Кейт Стюарт

Финиш

Copyright © 2021 by Kate Stewart

© Cover design by Okay Creations

© Конова Варвара, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Примечание для читателей

Вау, вот это путешествие!

Небольшой «бонусный эпилог» неожиданно стал самым длинным романом в моей карьере! Многие из вас, кто следил в соцсетях за процессом его написания, знают, что эта серия не задумывалась как трилогия. Но, закончив книгу, я уверилась в том, что завершающей части было суждено появиться на свет, оставалось только ее придумать. Я очень рада, что мне удалось.

Чтобы написать правильный финал, пришлось внести несколько изменений в предыдущие тексты. Но это не должно вас тревожить! Изменения состоят из незначительных деталей, которые большинство из вас наверняка не заметит. Они были необходимы, чтобы сохранить хронологию событий. Если вы любите подробности, то, пожалуйста, знайте: мы старались исправить их корректно, насколько это возможно.

Вместе с тем минимальные правки ни в коем случае не должны повлиять на радость от чтения книги, завершающей трилогию.

Работа над «Братством ворона» стала для меня честью и одним из самых запоминающихся моментов в карьере.

Очень надеюсь, что вам понравится «Финиш», и благодарю за то, что отправились в это путешествие вместе со мной.

С любовью,

Кейт.

Посвящается Майвенн, mon trésor,

и читателям, которые прошли со мной этот путь.

Merci.

Пролог

Тобиас

Сен-Жан-де-Люз, Франция

Сорок три года

– Viens ici, Ezekiel[1].

Я подхожу к нему. Он стоит, опустив ладонь, на которой лежит круглая плоская морская ракушка коричневого цвета. Тянусь за ней, но он отдергивает руку.

– Qu’est-ce que c’est?[2]

– Un clypéastre, un dollar de sable. Lorsque tu en trouveras un, garde-le. Et lorsque tu seras prêt, alors tu le casseras. Mais tu dois le faire bien au milieu pour pouvoir en récupérer son trésor[3].

– Quand serai-je prêt?[4]

Он ерошит мне волосы.

– Tu le sauras[5].

Стоя на морском берегу, бросаю камни «блинчиком» вдоль пенящихся волн, растекающихся у ног. Я ни разу не вспоминал разговор, что состоялся в тот день. Помнил лишь море, песок, отблеск утреннего солнца за его спиной и странную ракушку в ладони. Во время последнего визита в психиатрическую больницу отец в один из редких моментов просветления вспомнил нашу беседу. С удивительной точностью повторил наш разговор в тот день и поведал о сыне Иезекиле, а после попросил его разыскать.

Было это знаком свыше, провидением или чем-то еще, не знаю, но начав строительство дома, я в тот же день нашел на пляже песочный доллар[6]. И хотя отец оживил мои воспоминания только спустя годы, я понял, что побудило сохранить найденную ракушку. Мне каким-то образом удалось понять ее важность, не зная всех тонкостей.

Как же забавно и безжалостно устроен человеческий разум, в особенности мой. Некоторые воспоминания я постоянно проживаю заново, хотя с радостью предпочел бы забыть. Помню все нюансы в мельчайших подробностях, они так прочно укоренились в сознании, что причиняют муки. А воспоминания, которыми дорожу, порой ускользают. Но побудили меня спрятать эту ракушку интуиция и переменчивая память, закрепившая в сознании тот день, что придало воспоминанию особый смысл. И только посмотрев значение слова «сокровище», я понял, что душевное состояние отца в тот день очень похоже на мое сейчас.

Мы никогда не были близки – мать сбежала от него из-за его трудного характера и психического расстройства (у него диагностировали шизофрению), но сейчас я чувствую с ним необъяснимую связь. И все же с того дня, когда спустя несколько десятилетий нашел отца на улицах Парижа, испачканного собственными фекалиями и бормочущего на французском бессвязный бред, меня неизменно сопровождал страх. Увидев родителя в таком состоянии, я волновался, что однажды меня постигнет та же участь, а все, кому, по их словам, я был дорог, в итоге бросят меня из-за психического заболевания и невозможности контролировать свои действия. Этот страх на протяжении многих лет подавлял меня и мешал проникнуться к людям, доверять им.

Любовь для меня всегда была условной. До нее.

Мать никогда не понимала всей серьезности болезни отца. Теперь я убежден: она пришла к выводу, что он просто сошел с ума. И хотя отчасти это правда, болезнь не была осознанным решением. Дело не в том, что отец позволил возобладать своей темной стороне, как, полагаю, считала мать до самого последнего дня. Его жизнью завладела болезнь, и меня очень долго изводил страх, что я унаследую недуг.

Но на данном этапе разница между нами и мой возраст говорят в пользу того, что я никогда не повторю его судьбу.

Достав выгоревший на солнце камень оттуда, где спрятал его в другой жизни, направляюсь к извилистой лестнице вдоль утеса, которая ведет к финишной черте. Сейчас как никогда становится ясно, что моей целью был не дом. И озарило меня сегодня – в день, когда разум и сердце больше не вступают в противоречия.

Если бы мне пришлось одним словом подвести итог жизненного пути, то я бы сделал это сегодня. Провернул бы все ради этого мгновения. Ирония заключается в том, что я даже не подозревал, что для меня, вопреки замыслам и планам, может наступить такой день. Судьба подкинула мне карты, а карма сплутовала. Никогда не рассчитывал на везение, но иногда оно выручало даже такого беспринципного типа, как я: порой мне способствовала удача, но в иных случаях покидала.

Принято к сведению, удача. Пошла ты на хрен.

Но если я вынужден сравнивать жизнь с неудержимыми силами, которые в любой момент могут либо посодействовать, либо помешать, то придется их отмести. Придется выбрать иной способ оценить жизнь, совсем другую сущность – вселенскую силу, которая превзойдет всех. Ее.

Без нее цель, как и этот день, не имели бы смысла.

Потому что она была права. Мы, все, что у нас есть и что мы нашли друг в друге, – это самое главное. Пройденный путь не дал бы результата без женщины, которая подвергала сомнениям мои замыслы. И нет повествователя, критика способностей лучше, чем взгляд женщины, которая разделила со мной это странствие и помогла миновать худшие годы.

Она – мое зеркало, мой судья и, как оказалось, моя единственная цель. Она оживила мою омертвевшую душу, когда я сбился с пути, и продолжает вести. Она – самая яркая звезда, и все внимание было обращено на нее, даже когда я плутал.

Нет в жизни большей силы, чем предназначение человека. Я много лет считал, что жизнь была чем-то совершенно иным, пока она не показала истину. Я всегда считал себя одиноким странником, пока она не встала на пути как противник, возлюбленная, учитель, партнер и лучший друг. Итог каждого дня, что я провел на этой грешной земле, всегда будет сведен к ней.

Если бы я сумел отказаться от цели, если бы сорвал планы, то не познал бы, что такое чувство возможно. Никогда бы не обрел такого покоя в душе. Мной бы давным-давно овладела тревога и довела до точки невозврата.

Перешагнув через порог дома, я никогда не вспомню, каким безжалостным вышел путь, сколько шагов пришлось проделать в одиночку. Буду дорожить каждым виражом на этом пути, кроме одного нещадного удара судьбы. Его не удастся забыть. Никогда. Потеря настолько мучительна, что до самой смерти будет причинять страдания.

Мой брат.

Ее спаситель.

Неустранимый шрам, который никогда не зарубцуется полностью и является доказательством утомительных странствий. Я уже почти на вершине утеса, когда в кармане вибрирует телефон.

«Леди Пташка в гнезде».

Однако я уже почувствовал ее близость. Слышу, как она зовет меня, бегая по дому. От отчетливо слышимых в ее голосе паники и волнения в груди заходится сердце, и я начинаю перепрыгивать через ступеньки.

– Я слышу тебя, mon trésor, – отвечаю я, ускоряя шаг. Держа в руке хрупкое подношение, чувствую, как гулко бьется сердце.

Я всегда тебя слышу.

Задыхаясь от эмоций, иду по задворкам частной собственности и, кивнув двум Воронам, стоящим на посту, вхожу в дом с черного хода. Бо приветствует, привычно окинув придирчивым взглядом, прежде чем разрешает почесать за ушами. Со временем я научился терпеть его несмотря на то, что он по-прежнему нелепо пытается встать между мной и нашей женщиной.

– И тебе bonjour, жадный паршивец.

Из всех планов этой идеей я был одержим больше всего. Но если здесь Бо, значит, она не только получила мое сообщение, но и поняла заложенный в нем двойной смысл.

«Встретимся на финише».

Я ни разу не бывал в этом доме и отказывался жить здесь без нее, но меня это мало волнует, когда иду мимо кованой железной лестницы, прекрасно зная, где ее найду. За годы я мечтал об этом тысячу раз, сердце и разум прекрасно знают дорогу.

Легкий бриз сопровождает по длинному коридору, выложенному испанской плиткой, мимо стен карамельного цвета с песчаной текстурой. Это не особняк, комнат тут меньше, но дом достоин королевы.

Идя по коридору, не любуюсь тонкостями отделки, потому что интерес вызывает только одна цель. В грохочущем сердце, которое бьется так же сильно, как и в прошлый раз, когда я пришел к ней с просьбой, лишь жар и потребность. Но тогда я был в ужасе. В ужасе, что она откажется меня принять. В ужасе, что она поверила в мою ложь. В ужасе, что я сам так долго верил в эту ложь, что убедил себя в ее правоте.

Двенадцать лет назад я выставил ее из своей жизни. И тем самым потерял себя, цель, предназначение и рассудок.

Половина срока, что я провел без нее, проистекала из чувства вины, страха и самобичевания.

Сегодня я пришел к ней изменившимся из-за тех лет, что мы провели порознь, и лет, что привели нас сюда. Возможно, она не верила в мою ложь, но я всегда верил в ее правду, в ее любовь, в верность ее сердца.

Потому что она спасла меня.

Мое величайшее достижение – она и ее любовь, ставшие самым ценным достоянием.

Сокровищем, которое попытается украсть любой порядочный вор.

Сокровищем, которое многие пытались забрать и потерпели неудачу. Потому что я в этом, черт возьми, убедился. Раньше я бы ни за что не стал торжествовать из-за того, что завоевал ее, поскольку цена была слишком высока. Раньше делать подобные заявления мешало чувство вины.

Раньше… было слишком, черт побери, мучительно.

Тогда, как и сейчас, с ней, я был эгоистом без оправданий, потому что чаще всего потребность перевешивала чувство вины.

Прожив сорок три года, я убежден, что она – единственное, без чего я не смогу существовать.

И что в следующие сорок три года больше никого не полюблю.

Она любила многих. Такова ее особенность. Она определяла ее сущность, но я в отношении своего сердца жаден, и у него только одна владелица. Ничто и никогда не сравнится с теми чувствами, что она во мне пробуждает.

Эгоизм, честолюбие, ревность и алчность едва не лишили меня будущего, едва не лишили меня ее.

Когда она приняла меня обратно, я каждую минуту пытался искупить грехи и тянул время ради этого дня.

Приговор отбыт.

Мое время истекло, и отныне я свободный человек.

Вот почему я обязан ее найти. Сию же. Чертову. Минуту.

Жгучее желание вкупе с тоской в сердце побуждают поторопиться к ней. Бо самодовольно идет рядом, твердо вознамерившись стать первым, кого она осыпет любовью.

– Отвали, пес, до конца ночи она моя.

Бо, не обращая внимания на мой приказ, продолжает идти рядом с важным видом. Для перевозки его сюда понадобился месяц и шесть недель карантина, чтобы впустить в дом. Теперь, кажется, он уже заявил права на дом как его хозяин.

– Уходи. Сейчас же. Или я больше никогда не приготовлю тебе стейк.

Он приподнимает уши, словно понимая подтекст угрозы, останавливается вместе со мной и встает впереди. Щелкаю пальцами, но он невозмутимо смотрит мне в глаза, после чего уходит.

Ублюдок.

Добравшись до цели, вижу ее ровно там, где и рассчитывал застать. Она стоит на балконе, длинные волосы развеваются на ветру. Руки лежат на толстом глиняном выступе, она смотрит на сверкающее море. На ней белый шелковистый наряд с глубоким V-образным вырезом на спине. Кожа загорела под солнцем, но меня возбуждают утонченные крылья вдоль ее плеч. Обвожу ее алчным взглядом, испытывая желание и облегчение.

Встретившись с ней здесь, я довершил последнюю задачу из великого множества.

Жду, когда она поймет, что я рядом, и через мгновение вижу, как она настораживается. Смотрит на меня полными слез темно-голубыми глазами, в которых читается гнев, и от чувств дыхание перехватывает в горле.

Мы очень многое пережили с того дня на парковке в Вирджинии, когда все, что у меня было – футболка, мольбы о прощении, которых всегда будет мало, и непреодолимое стремление завоевать ее, удержать, вернуть все, что украл.

Мы зашли так далеко.

Очень, черт возьми, далеко.

Кажется, что с той поры минула целая жизнь.

В некотором смысле я ждал… но теперь все кончено.

Через несколько мгновений я воплощу в жизнь все намерения. Однако, когда прохожу через двери и бросаюсь к ней, в мыслях всплывают воспоминания о первом дне наказания. Я заново проживаю его за эти несколько секунд.

Глава 1

«Я никогда не был по-настоящему сумасшедшим, кроме тех случаев, когда было затронуто мое сердце».

Эдгар Аллан По

Тобиас

Тридцать семь лет

Ад, день первый.

Меня резко будит неожиданная тяжесть на груди, а через секунду чувствую на лице горячее гнилостное дыхание. Открыв глаза, вижу легко узнаваемую тень четвероногого гребаного демона. Этот бешеный пес величаво стоит на моей груди, из рычащей пасти мне на подбородок капает слюна, а в ушах звенит от его хриплого лая.

– Psychopathe[7], – ворчу, отгоняя полоумного французского бульдога, который рычит еще громче, когда привстаю и пытаюсь его спихнуть. Он не такой уж и тяжелый, но лай указывает на то, что пес о себе очень лестного мнения.

Этот придурок рычит на меня со вчерашнего дня, когда я вошел в дом, и Сесилия считает его поведение очень забавным.

А вот я – нет.

Приподнявшись в темной комнате, провожу рукой по пустой половине кровати. Бо, названный в честь дорогого человека, щелкает клыками, сидя на постели, где всего несколько часов назад она спала рядом со мной. Пес лает, вознамерившись вызвать у меня ненависть к нему.

Спустя всего несколько часов после нашего знакомства решаю, что это ему удалось.

Насторожившись из-за ее исчезновения, смотрю в окно и вижу, что еще темно, как будто сейчас полночь.

Тру лицо рукой, чувствуя, как подступает тревога.

Я нарисовался спустя восемь месяцев, пообещал целый мир, объяснения, завтрак и поклялся ее заслужить. Взамен мне быстро показали дом, после чего я встал под душ и отрубился к чертям. Почти ничего не помню после того, как оказался под горячим паром, который расслабил настолько, что я прочувствовал облегчение, которого не испытывал много лет.

И после всех данных обещаний спустя час из-за усталости не выполнил ни одного. Когда прошел запал, я отрубился и отрубился крепко.

Какого черта, Тобиас?

Скинув одеяло, переодеваюсь в одежду, в которой приехал сюда, и просовываю ноги в ботинки.

Обыскивая комнату, замечаю на одной из книжных полок небольшие часы из золота с колокольчиками наверху, и пытаюсь разглядеть, сколько времени.

Четыре утра.

Временная метка, обозначающая первый день в аду.

Более того, почти уверен, что Сесилия запаниковала.

Merde[8].

Надеялся, что она проспит всю ночь, но нужно было думать головой. Устав из-за разницы в часовых поясах и тридцатишестичасового полета, я отключился, не обсудив с ней все всерьез. Я был почти без чувств и не смог дать ей ни одного объяснения, что меня сдерживало. Резко вспоминаю, как она переоделась в фланелевую пижаму, пока я вытирался после душа. Это помню точно, поскольку счел забавным, что она надела такую одежду, и осознал, что она не вознаградит своим телом за возвращение. Однако это не помешало ей украдкой поедать меня взглядом.

Знаю, что обычно Сесилия просыпается ни свет ни заря, чтобы открыть кафе, но сейчас еще слишком рано, и она явно не выспалась. А вот я проспал как убитый – лучше, чем за последние годы, потому что ночевал в ее постели. Знаю, что по той же причине она не выспалась.

Из-за меня и моего эффектного возвращения в ее жизнь.

Может, мне и удалось поставить ногу на порог ее дома, но она все еще держит ладонь на дверной ручке, и стоит облажаться, как Сесилия захлопнет дверь перед моим носом. А начал я просто потрясающе.

Расстроенно вздыхаю, а Бо продолжает на меня гавкать, что напоминает собачье объявление территориальной войны, пока я наконец не гаркаю:

– Putain, tais-toi![9]

Внезапно Бо замолкает и, наклонив голову, смотрит черными, как бусинки, глазами, явственно ставя под сомнение мой авторитарный тон.

– Couché[10].

Бо безропотно выполняет команду. Простые команды он выполняет в совершенстве. Команды, которые хорошо понимает по-французски.

Остроухий пес прыгает у ног, пока пытаюсь привыкнуть к темноте. И хотя безумно хочется побыстрее направиться к Сесилии, где бы она ни была, ничего не могу с собой поделать и из любопытства оглядываю ее спальню. Эта комната значительно отличается от той, к которой мы привыкли – от комнаты в доме ее отца, где я манипулировал ею, трахал и разрушал, а потом начал боготворить и любить.

Она сказала, что дом у нее небольшой, но каждый уголок отмечен цветом, вдохновением и таит в себе уют.

Сесилия словно тщательно продумала каждую комнату в доме, сделав его святилищем и доказательством своего роста. Я вижу это по утонченным произведениям искусства, по ее выбору.

Включив настольную лампу, выполненную в мозаичном стиле «Тиффани», просматриваю книги в твердом переплете, которые она еще не поставила на полку, и замечаю сделанные от руки пометки со списком дел, лежащие рядом со стопкой счетов.

Организовать благотворительный сбор продуктов ко Дню благодарения (отвезти к «У Мэгги»).

Вступить в торговую палату.

Взять кулинарный мастер-класс?

«Горячая» йога?

Девичник с Мариссой?

Книжный клуб?

Угостить мистера Красавчика?

Обуздываю подступающий гнев и решаю не начинать утренний разговор с вопроса «Кто, черт возьми, такой этот мистер Красавчик?»

Оказавшись в затруднительном положении и попав в немилость, понимаю, что должен подавить врожденную склонность доминировать, чтобы помириться с ней перед тем, как объявить войну за территорию. И под войной имею в виду полноценную битву, во время которой мы сделаем все возможное, чтобы вернуть то, что покоится под руинами последнего сражения.

Взвинченный из-за найденного, иду в поисках нее на кухню. Здесь пусто, и меня охватывает волнение, но расплываюсь в улыбке, увидев лежащую на стойке французскую прессу. И в то же мгновение в груди становится больно от того, что ситуацию, в которой оказался, можно истолковать по-разному.

Да, может, я тут, с ней, но не в том качестве, в котором хотелось бы.

Чтобы вернуть ее, необходимо терпение, но в этом я никогда не был силен.

Прошло очень много времени с тех пор, как мы по-настоящему были вместе. Несколько беспощадных лет с тех пор, как мы признались в любви на заднем дворе поместья Романа, а потом нас разлучили ужасные события. События, причиной которых стал я.

С того момента и по сей день все препятствия, с которыми я столкнулся за последние восемь месяцев, преграды, которые преодолел с таким трудом, чтобы оказаться здесь, войти в ее дом, кажется, окупились.

Но даже будучи рядом, она не со мной. Пока нет.

В нерешительности оглядываюсь на кухне, ищу место, где она могла бы оставить записку, но не нахожу. Инстинктивно понимаю, что ее нет в доме. Когда открываю заднюю дверь для Бо, в лицо бьет холодный ветер, и вот тогда впадаю в панику.

Она ушла?

На лбу выступает пот. Смотрю на ее пса, комплекцией напоминающего Наполеона. Он справляет нужду, не переставая на меня рычать. Да, похоже, у нас будут трудности, но от самой главной проблемы в висках стучит кровь.

Имею ли право ее винить, если она все же ушла?

Вчерашний день был серьезным шагом, но чувствую, что как только радость от моего внезапного появления развеялась и наступила реальность, Сесилия от меня отгородилась.

Присматривая с крыльца за Бо, дую на руки. «Бабье лето» пролетело, и кажется, что холод наступил за одну ночь, без предупреждения, как и мое появление. Осенний холод пробирает до самых костей, когда спускаюсь с крыльца и с облегчением замечаю ее во дворе. В свете фонарей Сесилия склонилась над садиком и копает землю в фланелевой пижаме и черных уггах.

Меня пронзает желание прикоснуться, вкусить, трахнуть, укротить. Низменная потребность, которой не собираюсь потворствовать, хотя весь изнываю. Знаю, что и она чувствует то же желание.

Так уж мы устроены.

Для нас взгляды – это любовь, ссоры – это любовь, секс – это любовь, и даже сейчас, пока мы продираемся через наши общие, но совершенно разные страхи, это любовь.

Истина, которую она не позволила отринуть. Истина, которую со временем я принял. Топливо, которое необходимо для будущей борьбы. «Неважно, как между нами все зарождалось, этого не изменишь. Ты украл мое сердце, позволил ему любить тебя и показал, где его дом».

Мне нужно в это поверить. Я должен. Ее слова – мой стимул. Возможно, прошло восемь месяцев, но возвращение к ней по ощущениям заняло вечность.

Все между нами всегда сводилось к любви, она бесстрашно об этом напоминала, пока у меня не осталось иного выбора, кроме как смириться с ее словами и уступить правде.

Правде, заключающейся в том, что я люблю ее так сильно, что, кажется, не перенесу, если это затянется еще на один день – черт возьми, даже на один час. Но я перенесу. Ради нее проявлю терпение.

И пожеланий у меня будет всего несколько.

По пути домой она держалась настороженно и смотрела на меня как на незнакомца, которого пыталась понять. Такой же настороженной она кажется и сейчас, когда вонзает в землю маленькую лопатку. Сесилия перешла в наступление.

Направившись к ней, понимаю, что рано или поздно она почувствует мое приближение. Она всегда его чувствовала, как и я – ее.

Бо, этот жадный ублюдок, подходит к ней первым.

– Привет, малыш, – хрипло шепчет Сесилия псу, сняв испачканную садовую перчатку и погладив его по спине. Обращаясь ко мне, она не удостаивает даже взглядом. – Он тебя разбудил?

– Не важно. На улице очень холодно. Я принесу тебе пальто.

– Мне не холодно. – Она надевает перчатку и возвращается к работе, откинув в сторону ком земли, прежде чем взять контейнер с хризантемами.

– Тебе приснился сон? – спрашиваю, понимая, что ее что-то беспокоит.

– Разве они не снятся мне всегда? – колко отвечает она.

Опускаюсь на колени рядом с ней, пока она продолжает вскапывать землю.

– Помочь?

– Нет, сама справлюсь.

– Поговори со мной, – уговариваю, пытливо смотря на нее в теплом свете.

Она копает и вонзает в землю лопатку, а ее молчание проделывает то же самое с моим сердцем, но все же не предпринимаю никаких попыток ее остановить. Она нервничает или обижена – или и то и другое, а я хочу этого меньше всего.

День первый, Тобиас.

– Поговори со мной, Сесилия.

– Может, я не хочу, – тихо отвечает она. Так тихо, что возникает ощущение, будто не хочет, чтобы я услышал. Но я не собираюсь обороняться. Она уже победила. Сегодняшний день не предназначен для перебранок. Это день, когда я готов покориться. Я чертовски сильно скучал по ней. За прошедшие годы и месяцы порой задавался вопросом, не придумал ли эту потребность, привязанность к ней. Это предположение развеялось как дым в ту же минуту, как спустя долгую разлуку вошел в конференц-зал и встретился с ней лицом к лицу. То была очередная ложь, в которой убеждал себя на протяжении нескольких месяцев после того, как прогнал ее из Трипл-Фоллс. Попытки оспорить любовь бесполезны. Ей плевать на ваши доводы – и веские, и не очень. Любовь не обращает внимания на обстоятельства, ей насрать на то, в какое состояние она вас вгоняет. Любовь – неумолимое и беспощадное чувство, которое никогда не позволит лгать самому себе.

Устремив все внимание на нее в отчаянной потребности увидеть голубые, как океан, глаза, раскачиваюсь на пятках, приготовившись к первой битве из многих.

– Почему сейчас? – спрашивает она, доставая из контейнера хризантему и сажая в подготовленную почву. – Дождался, когда я привыкну к новой жизни. К новой жизни, в которой нет места тебе. Она не имеет с тобой ничего общего. Почему?

– Мне пришлось… – Устало вздыхаю, и Сесилия бросает на меня косой взгляд. – Что бы я сейчас ни сказал, это прозвучит как оправдание, но у меня были причины и не одна. И я все их тебе назову.

На миг она замирает, приминая землю вокруг растения.

– Слушаю.

– Прости, что уснул. Мне совсем этого не хотелось. Это все разница во времени.

Сесилия не утруждается расспросами, где я был. Она слишком привыкла находиться в неведении. Или, что еще хуже, возможно, ей все равно.

– Я был в Дубае по делам «Исхода». Мы только что приобрели компанию. Это мое последнее рабочее задание в качестве действующего владельца, после чего бразды правления перейдут к Шелли. Я не спал несколько дней, а когда все уладил, направился прямиком к тебе и…

– Прямиком ко мне? – Она фыркает. – Знаешь, Тобиас, ты прав. Все, что ты сейчас скажешь, прозвучит как оправдание. Наверное, тебе лучше снова лечь спать.

– Позволь объяснить.

– Не уверена, что мне нужны сейчас твои объяснения.

– Ты их заслужила, а еще тут чертовски холодно. Пойдем в дом и поговорим.

Она игнорирует мою просьбу и продолжает заниматься своими делами.

– Я не уйду, – нежно шепчу, зная, что все напрасно. Сесилия не хочет меня слушать. Не сейчас. Встаю и делаю все ровно наоборот – вхожу в дом и иду в ее спальню. Достаю из ящика толстовку и возвращаюсь на улицу, пока она опустошает следующий контейнер. Когда сую ей толстую кофту, Сесилия смеряет меня взглядом.

– Мне нормально.

– Сесилия, здесь холодно.

Она поднимается, снимает перчатки и вырывает из моих рук толстовку. Натягивает ее через голову, и я вижу логотип с названием университета – яркое напоминание о том, как скучал по ней четыре года ее учебы в колледже и во время летних каникул, которые она провела во Франции, и последующие годы. Мучительное напоминание о том, сколько всего она познала в жизни без меня. Даже с ежедневными докладами о ее благополучии и деталях личной жизни, которые мог вынести, большинство интимных подробностей мне неизвестно. Зная их, я бы не справился, хотя меня не раз одолевало любопытство, и я напивался до беспамятства, отбросив назад свой прогресс. Сейчас она стоит напротив и настороженно смотрит, но даже так по венам пробегает ток. Наше притяжение осязаемо, с первого дня знакомства оно неизменно присутствует между нами. Даже в тусклом желтом свете вижу на ее носу веснушки. Она – симметричное совершенство, начиная с формы лица и заканчивая крошечной ямочкой на подбородке. Тянусь к ней, и она отходит.

Сесилия снова замахивается, и чувствую каждый удар лопаткой. Засунув руки в карманы джинсов, пинаю ботинком отвалившийся с ограды камень, возвращая его на место.

– Что тебе снилось?

Сесилия кусает губу и рассеянно смотрит на меня.

– Думаю, Фрейд интерпретировал бы этот сон так, что я на самом деле тебя не знаю. – Она снова становится на колени. – Я не знаю марку твоей зубной пасты.

– Это легко исправить. Что еще случилось?

– Не помню.

– Врешь. Готов поспорить, из-за этого сна ты вышла на улицу. Потому что уж я тебя знаю.

Она резко вздыхает.

– Мне нужно тут закончить.

– Это называется многозадачностью. – Снова встаю на колени и отпихиваю ее, чтобы тоже приняться за работу. Беру лопатку из старого деревянного ящика с инструментами, стоящего на каменистой дорожке.

– Еще рано, ты устал, и мне не нужна твоя помощь.

– Мы будем вместе. Сегодня, завтра и послезавтра, Сесилия.

– Просто… отстань, Тобиас. – Дрожь в голосе Сесилии выдает все, что мне нужно знать. Она встает и подходит к большому мешку с почвенной смесью, а потом тащит его ко мне. Не порываюсь помочь, поскольку почти уверен, что она вонзит в меня лопатку, если попытаюсь к ней приблизиться.

Она злится. Я это предвидел, но все равно больно. Вчера я вторгся в ее личное пространство так же, как делал это все то время, что мы были вместе, и больше того не желаю, но это выше моих сил.

Словно почувствовав мою борьбу с самим собой, хотя я и видом того не показываю, она опускает голову.

– Тобиас, я не хочу спорить.

– С каких это пор ты боишься конфликтов?

– Я не боюсь. – Моя очень сердитая садовница без особый усилий разрывает плотный пакет. – Просто сейчас мне нечего тебе сказать.

– Мы снова начинаем со лжи?

Выражение ее темно-голубых глаз становится холодным.

– Я устроила здесь жизнь. Пусть даже временную, но я не откажусь от нее ради тебя. Этого не повторится.

– Ну, мне ясна причина. Ты ускоренными темпами движешься к интересной жизни. «Горячая» йога? Торговая палата? – Сжимаю руки в кулак. Сейчас не время и не место для этого спора.

– Ну разумеется, ты снова сунул нос в чужие дела. Как же это в твоем стиле – ворваться в мою личную жизнь спустя столько лет.

– Ты знала, кого полюбила.

– Но вовсе не значит, что я этого хотела.

– Когда дело касается нас, разлука не главное. Теперь я это понял.

– Нет, это не так. Это важно. Важно для меня. Знаю, я согласилась попробовать, но чего ты ждал? Что я, не задавая лишних вопросов, вернусь домой, раздвину ноги и распахну сердце? Тобиас, я уже не та девочка и уж точно не та женщина.

– Мы говорим о тебе, а уж тебя я, черт возьми, знаю. Если бы ты изменилась, перестала быть той женщиной, которая умеет прощать и любить только как умеешь ты, то прошлой ночью я бы не спал в твоей постели. А вот насчет твоих планов не знаю, потому что мы еще не обсудили все, что нужно, и не составили ни одного гребаного плана вместе. Мы сейчас ведем переговоры. Что. Тебе. Снилось?

– А что еще мне могло сниться?

– Я тебя не оставлю. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Скорее ад замерзнет. Скорее я съем бургер.

А вот этого не надо было говорить.

– Думаешь, это смешно? – Испачканная землей Сесилия испепеляет меня взглядом. В ее глазах горят обвинение и оставшийся гнев.

– Думаю, чувство юмора придает нашему разговору не такой кровожадный тон, но, судя по выражению твоего лица, ты не разделяешь эту точку зрения.

– Ты жил с ней, – еле слышно звучит признание.

– Так тебе приснилась Алисия?

– Она тебя знала. Ты позволил ей узнать тебя. Она знала марку твоей зубной пасты. Наверное, и чертовы галстуки по утрам тебе подбирала. С ней ты поделился этими деталями.

– Не надо, – качаю головой, переживая из-за того, куда зашел разговор. – Не говори так.

– От меня ты отказался, а с ней жил. Мне даже не довелось увидеть, где ты жил.

– Нет, ты видела. Ты видела единственное место, которое я считал домом. Гадюшник на окраине города, где жила моя тетя. Это место было единственным моим домом в Трипл-Фоллс. В остальных я просто отдыхал между деловыми поездками. У меня не было настоящего дома с тех пор, как умерли родители, а с ней я не жил.

– С ее слов создалось иное впечатление.

– И я позволил тебе так думать.

– Безусловно! – У Сесилии вырывается сердитый смешок.

Мне удается скрыть обиду в голосе:

– Забыла поговорку про стеклянные дома, Сесилия? Забыла, что, когда вернулась в Трипл-Фоллс, бросив жениха, с которым все это время жила, на твоем пальце было кольцо с камнем в два чертовых карата? Или ты еще держишь его на всякий случай? – Остынь, Тобиас. Сию же, мать твою, минуту.

Закрываю глаза, боясь увидеть последствия своего резкого комментария.

– Как ты смеешь? – хриплым голосом говорит она едва слышно. – Выходит, это я виновата? Мне пришлось забыть о прошлом. Ты ведь не предоставил мне выбора.

– Знаю. – Глотаю подступивший к горлу ком. – Извини. Ревность взыграла. Спрашивай, о чем хочешь.

Она отводит глаза, и от ее молчания боль только усиливается.

– Нам надо это обсудить. Мы впустую потратили до хрена времени.

– Мы?

– Ладно, я. Merde! – Сжимаю кулаки. – Если хочешь переложить на меня ответственность, приму все обвинения. В плане жилищных условий у меня… у нас многоквартирный дом в Шарлотт, таунхаус в Париже, квартира в Испании и небольшой особняк в Германии.

– У тебя и Алисии?

– Черт возьми, ты смеешься? У нас – это у тебя и меня. Сесилия, она никогда не была моим будущим.

Сесилия обдумывает мои слова.

– А финишная черта?

– Там же, – киваю я. – И шагу туда не ступал. А мы с тобой фактически жили в доме Романа.

– Это другое. Да и все равно то время было иллюзией.

– Ты не права. Но то, что ты видела, всего лишь сон. Я помню, что тебе они кажутся реальностью, но это только сон.

– Или предостережение, которое я должна воспринимать всерьез.

Острая боль. Чую ее во всем теле. Но позволю Сесилии выиграть этот спор и тысячи последующих.

– Мы с Алисией недолго встречались, – признаюсь и чувствую досаду, когда вижу, что мои слова ни хрена не помогают.

– Как и я с тобой, если вести счет. И если хочешь назвать это отношениями.

– Мы с тобой не встречались – не принижай значимость того, что нас свело. Мы полюбили друг друга, и наша любовь уничтожила нас и всех вокруг. Мы разрушили и чужие жизни, и свои. Винить в этом нужно меня. Но вот мы здесь и еще любим друг друга – теперь даже сильнее, потому что благоразумны и понимаем, что потеряли. Чтобы оправиться от моих слов, поступков, лжи, дня, несомненно, будет мало. Как и для того, чтобы пережить то дерьмо. Но я знаю, что меня ждет, сделаю, как ты меня просила, буду тем, в ком ты нуждаешься. И надеюсь лишь, что ты попросишь у меня то, что тебе нужно, чтобы смог сладить и с этим, и мы не потратили еще больше времени.

Она садится на пятки и опускает взгляд.

– Отлично. Тогда начни с того, что обещал. С правды. Почему ты вернулся сейчас?

– Во многом из-за планов, которые составил больше двадцати лет назад – особенно с положением Тайлера в Белом доме. Не думал, что понадобится столько времени. Чем дальше, тем больше был уверен, что обязан скинуть с себя ответственность, чтобы сделать все правильно. Пришлось подвергнуть тщательной проверке некоторых доверенных, чтобы отдать им место Шона, чтобы мы с тобой могли… – С досадой издаю стон. – Меньше всего я хотел поехать за тобой, чтобы снова уехать прежде, чем мы все утрясли бы… – Когда вспоминаю все те мучения, что пережил после ее отъезда, меня охватывает гнев. – А ты исчезла на семь чертовых недель.

– У меня были на то веские основания.

– Я семь недель сходил с ума, потому что ты не оставила ни единой зацепки. – Сжимаю руки в кулак, чтобы унять гнев. – Ты уж об этом позаботилась.

– Наличка, – добавляет Сесилия. – Как тебе хорошо известно, она играет важную роль. Вот почему этот дом и кафе по закону принадлежат моей матери. – Она перестает копать. – Возможно, я не хотела, чтобы меня нашли.

– Я чуть не свихнулся от беспокойства.

– Я уже не твоя, так что ни к чему беспокоиться. Ты об этом позаботился.

– Ты всегда была моей. Я следил за тобой с тех пор, как тебе исполнилось одиннадцать, Сесилия. И не важно, что тогда к тебе чувствовал. Возможно, я по заслугам провел эти несколько недель в аду неведения, но ты всю жизнь будешь находиться под моей защитой. Однажды я уже подвел тебя и сделаю все, что в моих чертовых силах, чтобы не подвести снова. Поверь, когда вчера я приехал к тебе, то удостоверился, что никто не придет за тобой, кроме меня.

Глава 2

Тобиас

Она бледнеет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ровно то, о чем ты подумала. Еще одна причина, почему так долго к тебе ехал. Чтобы добраться сюда, пришлось запустить много событий, а еще найти и предать забвению нескольких людей. – Моей единственной целью был прежний деловой партнер Романа, ублюдок, который натравил Майами и превратил конфликт в кровавую бойню.

Изумленно вытаращившись на меня, Сесилия приоткрывает рот.

– Джерри? Ты его преследовал?

Киваю и замечаю, как ее передергивает.

– Тобиас, что ты натворил?

– Убедился, что он больше никогда не станет тебе угрожать.

– Ты говорил, что доверяешь мне.

– Тебе – да. А ему не доверял. Он сраный коррупционер. Возмездие назрело. Я сам это видел, поскольку тщательно следил за его перепиской и звонками. Он всегда был для тебя угрозой. Если бы я держал все под контролем, когда должен был… – Прочищаю горло, чтобы взять паузу. – То принял бы меры насчет него намного раньше.

Она переводит на меня пытливый взгляд.

– О чем ты?

Еще рано. Она пока не готова, Тобиас. Не все сразу.

– Перед тем, как закопать его, я выбил признание. Это он отправил Майами. Хочешь узнать подробности?

Сесилия глотает и отводит взгляд в сторону.

– Нет.

– Больше ты от меня не спрячешься.

Мыслями она очень далеко отсюда, но, когда наконец поворачивается ко мне, в ее глазах виднеется урон, нанесенный моими первыми признаниями.

Заговариваю более спокойным тоном в надежде, что она услышит меня, несмотря на злость. Сесилия упрямится и знает, что ее ждет, если возникнет подобная ситуация.

– Я убью любого, кто будет представлять для тебя опасность. Любого. Я прикончу их к чертовой матери, Сесилия. Убью, не моргнув глазом, и не стану видеть из-за этого кошмары.

Она прикусывает губу, обводит меня взглядом, а потом снова смотрит на клумбу. Сажусь рядом с ней на корточки и вижу, как ветер подхватывает ее распущенные по плечам волосы и ее лицо открывается полностью.

– Тебя это пугает?

– Нет.

– Потому что ты знаешь, кто я такой. Мы не чужие друг другу, Сесилия. Отнюдь.

Она не пытается оспорить мои слова.

– И все же ты уже должен знать, что я не выношу приказы.

– На это мне плевать. Наказывай меня, но не таким способом. Не сбегай от моей защиты. Однажды я заставлю тебя дать мне это обещание и приберегу его на случай другой ссоры, которая рано или поздно произойдет. Я не могу рисковать… – Сопротивляюсь соблазну рывком поднять ее с земли, встряхнуть и потребовать это обещание сейчас, но прекрасно понимаю, что так нельзя. Того требуют моя эгоистичная потребность и мои эмоции. Не говоря уже о том, что приручить Сесилию невозможно. Отчасти поэтому меня и влечет к ней, даже если это чертовски пугает.

Помолчав, она спрашивает:

– Так как ты меня нашел?

– Через Шона. Все это время он знал, где ты живешь. Исчерпав иные возможности, я обратился к нему за помощью. Он того и ждал. – Выжидаю, заметив, как она сопоставляет факты.

– В «Камаро» стоит отслеживающее устройство.

– Шон установил его до того, как подарил тебе. Он следил за тобой и, как только ты здесь обосновалась, приставил к тебе двух парней. Он знал, что я слетаю с катушек, но хотел, чтобы меня осенило. Попросив его о помощи, я пронюхал, что он врет, а когда поделился с ним планом, самодовольный поганец наконец избавил меня от страданий.

– Что это за план?

– Ты.

Она вздрагивает от холода.

– Продолжим разговор в доме. У тебя уже губы синие.

– Я в порядке. – Сесилия хмыкает, вытирая с перчаток рыхлую землю. – Даже когда я выполнила ваши требования и сохранила все секреты, вы, ублюдки, все равно не поверили, что я могу о себе позаботиться.

– Он был искренен, даря тебе машину, Сесилия. Дом хотел, чтобы она осталась у тебя, но что бы между нами ни происходило, мы всегда будем тебя защищать. Всегда. Это не обсуждается.

– Да? Тогда кто защитит меня от тебя? – Удар под дых.

Глотаю ком в горле.

– Тебе не нужна защита от меня. Я в твоей власти.

– До каких пор?

Сидя на корточках рядом с ней, обхватываю большим пальцем ее подбородок и поворачиваю лицом к себе.

– Я с тобой, Сесилия. Я бы все отдал, чтобы повернуть время вспять, изменить свои решения. Чтобы стать мужчиной, который был тебе нужен, но мне всегда было непросто принять свои чувства к тебе. Да и сейчас ничуть не легче. После случившегося, после всего, что тебе пришлось перенести, я был обязан дать тебе пожить нормальной жизнью, чтобы избежать этой. – Она хмурится сильнее, когда я поднимаю ее голову. – И спустя столько лет ты и впрямь начала вести другую жизнь. Держалась поодаль. Намеренно не приезжала в Трипл-Фоллс, даже имея все основания вернуться после смерти отца. Поступила в колледж, окончила его, обручилась с другим мужчиной. На твоем пальце было кольцо. Вернувшись, решила продать компанию. Обрывала все связи с Трипл-Фоллс и со мной. Мне пришлось уважать твое решение. У тебя все было хорошо. Во всяком случае, так я думал сначала.

– А потом?

– Я уже объяснял. То была основная причина из многих, и я все тебе расскажу. – Качаю головой. – Но для этого нужно время. Не очень много, но, клянусь, я все тебе расскажу.

– Думаешь, я не справлюсь?

– Думаю, что ты справишься с чем угодно, – искренне признаюсь я. – Просто сейчас со стольким нужно разобраться. Ты не спала. Сомневаюсь, что даже ела.

Сесилия встает и стряхивает с пижамы землю, а я делаю шаг вперед, но она отходит, мотая головой.

– Нет.

– Почему? Потому что отдаешь себе отчет, чем все кончится, как только позволишь к тебе прикоснуться?

– Любовью и сексом ничего не решишь, помнишь?

Провожу рукой по волосам, а она скрещивает на груди руки, и в ее глазах видно удовлетворение. Она ни секунды не сомневалась, что рано или поздно я сдамся. Это обратная сторона прогресса, и Сесилия оглашает это вслух.

– Уже сдаешься?

– Хватит! – резко отвечаю я. – Это был просто сон. Разве мое признание вчера вечером не имело значения?

– И да, и нет… – Она трет красный нос. – Просто… ты сюда не вписываешься.

– А где ты меня представляешь?

– Да ты даже чертов чемодан не взял! – Сесилия сжимает руки в кулаки. – Где ты сейчас живешь? Где твои вещи, Тобиас?

– Лежат запакованными в грузовике, водитель которого ждет моей команды. Большая половина из них – костюмы, которые я не планирую носить в ближайшем будущем. А живу я здесь. Мой дом там, где ты, и вчера я ясно выразился по этому поводу. Я знаю, что мы не можем начать с того момента, на котором закончили… – Шагаю к ней, Сесилия отступает, и начинается наше привычное танго. Она мечется как раненое животное.

– Сесилия, тебе здесь одиноко. И виноват в этом я. Из-за меня ты опять одинока. Думаешь, я этого не знаю? Черт возьми, ради меня ты пожертвовала прежней жизнью, поэтому я поступаю так же. Я сделал единственное, что было в моих силах, потому как хотел, чтобы ты восприняла мои слова всерьез, когда я приеду к тебе с одной лишь одеждой.

Сесилия кусает нижнюю губу, окинув меня взором.

– Я пожертвовал жизнью, которую вел больше двадцати лет, и всем, что было с ней хоть как-то связано, чтобы приехать сюда только ради шанса снова быть с тобой.

– Ты пожертвовал одеждой.

– Я отказался от власти, – возражаю я. – А для человека вроде меня это чертовски сложно. – Делаю шаг вперед, и на этот раз она не отступает. Обхватываю ее холодные щеки руками. – Потому что я больше всего на свете хочу этого. Хочу тебя, хочу нас.

– Просто… – Подняв руки, Сесилия обхватывает мои запястья, чтобы отвести их. – Вернись в постель. Мне нужно подумать.

– Нет.

– Тобиас…

– Черта с два. Я не дам тебе придумать причины таить на меня обиду. – Наклоняюсь к ней. – Что ранит тебя, ранит и меня. Нам еще многое надо обсудить.

– Не сегодня. – Она опускает взгляд и, покачав головой, пытается оттолкнуть меня, чтобы пройти к дому. И вот тогда я теряю над собой контроль, бросаюсь вслед за ней и сжимаю в объятиях.

– Отпусти меня.

– Нет, – шепчу, уткнувшись носом ей в шею и вдыхая аромат – такой нежный, что возникает ощущение, будто вернулся домой. Но оно быстро проходит, поскольку я чувствую, как она напрягается в моих объятиях.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать, но Сесилия уворачивается.

– Посмотри на меня, пожалуйста, – умоляю ее я.

– Я так тебя ненавижу, – шепчет она.

– Знаю.

Она смотрит мне в глаза, а затем переводит взгляд на губы.

– Plus rien ne nous séparera. Jamais[11].

Измученная по моей вине, Сесилия опускает голову мне на плечо, и я несу ее в дом. Бо не отстает ни на шаг, пока я не захлопываю дверь в спальню прямо перед его носом.

– Не срывайся на моем щеночке, – попрекает Сесилия, когда вхожу в ванную и осторожно ставлю ее перед душем.

– Ты хоть немного поспала? – спрашиваю я, включив кран.

Она понуро молчит.

– Прости, что мне потребовалось столько времени. – Снимаю с нее толстовку вместе с верхом от пижамы, а потом нежно распускаю волосы. Они рассыпаются по плечам, и от одного этого вида у меня встает.

Сесилия не выспалась, потрясена до глубины души, разбита, и я это ненавижу. Я хочу, чтобы она сопротивлялась, но сейчас не в состоянии это сделать. И виноват в этом только я.

– Сесилия, мне пришлось подготовиться, чтобы вернуться к тебе. Пришлось. Слишком многие на меня рассчитывают. Я должен был уладить несколько дел. Должен был обдумать стратегию ухода и собраться с мыслями. Обещаю, как-нибудь я заставлю тебя понять.

– Я в этом сомневаюсь.

– Когда ты так отчаянно боролась за меня, я соврал тебе в последний раз, – шепчу и, приложившись поцелуем к ее виску, расстегиваю на ней лифчик. Не в силах устоять, наклоняюсь и обхватываю ртом сосок. Сесилия зарывается пальцами мне в волосы. С ее губ срывается вздох, когда она тянет за пряди, выказывая сопротивление.

Борясь с ней, беру в рот другой сосок и посасываю его, щелкнув языком по шелковистой плоти, а потом перевожу взгляд на ее лицо. Сесилия рвано и часто дышит, наблюдая за мной, охваченная желанием и возмущением.

– Ты нужна мне, – шепчу я и снова обхватываю ртом ее грудь, отчего она тихонько вскрикивает. Когда я отпускаю ее, ее грудь блестит, а тело обмякает, но я крепко держу ее в объятиях. – Ты нужна мне, Сесилия. Хочу доставить тебе удовольствие. Хочу почувствовать, как ты обхватываешь мой член. Хочу слышать свое имя из твоих уст. Но ты сама мне нужна сильнее.

Встав на колени, снимаю с нее пижамные штаны, а после медленно стягиваю и нижнее белье, скинув его на пол. Смотря на ее киску, прижимаюсь к ней губами и вдыхаю аромат. Член пульсирует, готовый присоединиться к действу.

Не в силах устоять перед желанием вкусить ее, провожу языком по ее лону, а Сесилия, порывисто простонав, впивается ноготками мне в кожу головы. Упиваюсь болезненными ощущениями, потому что Сесилия сражается, но не слишком усердно. Отстраняюсь и смотрю ей в глаза. Она мечет взглядом молнии.

Мы не в силах подавить влечение друг к другу и никогда не сможем, сколько бы разногласий между нами ни было. Но для того, чтобы действовать, мне нужна гораздо большая покорность ее тела.

Встав, глажу большими пальцами ее подбородок, а затем целую. Сесилия дрожит от желания. Ее взгляд умоляет, но она молчит, не собираясь просить об утолении своих нужд, и мне чертовски мучительно от нее отстраняться.

– Прими душ. Я приготовлю завтрак. И мы все обсудим.

Она кивает, рассеянно на меня глядя, вернувшись в те времена, когда я, несомненно, причинил ей боль, потому что в прошлом только это и делал.

– За то, как я с тобой поступил, никто не ненавидит меня сильнее, чем я сам, – признаюсь, после чего выпускаю ее из объятий и оставляю в комнате, полной пара.

* * *

Выйдя из ванной, Сесилия действовала на автопилоте, отрешенно потягивая кофе и скармливая Бо бекон. Не так я представлял наш завтрак. Но все равно возлагаю большие надежды.

– Спрашивай, о чем хочешь, – убеждаю ее, сидя на четырехместной кухоньке. Сесилия откусывает французский тост и запивает его кофе, а я запихиваю в рот еду.

Когда я давлюсь куском, мы встречаемся взглядами, и ее губы трогает едва заметная улыбка.

– Putain[12]. – Беру ее и свою тарелки и отношу их в раковину, безостановочно пытаясь прокашляться.

Сесилия произносит позади меня повеселевшим тоном:

– Это была неплохая попытка.

– Никогда не готовил с корицей. – Заталкиваю хрустящий хлебец в измельчитель для мусора и включаю его. Слышу, как Сесилия отодвигает стул, и понимаю, что это было неизбежно. Выключив кран, поворачиваюсь и сжимаю пальцами столешницу. – Ты не можешь взять выходной?

Она медленно качает головой, и я делаю вид, что поверил.

– Ладно, тогда дай мне пять минут.

– Что? – Она хмурится, недовольно поджав пухлые губы, и я чувствую, будто в сердце вонзили нож.

– Поеду с тобой.

– В мое кафе?

– Мне нужно одолжить «Камаро».

– Куда ты собрался?

– Есть пара дел.

Сесилия кивает на лежащие на столе ключи и берет сумку.

– Подожду на улице. Запри дверь.

Наклонившись, она гладит Бо и громко его чмокает, а я тут же начинаю ревновать.

Глава 3

Тобиас

Одиннадцать лет

Когда хлопает входная дверь, смотрю на часы, и через мгновение Дельфина выключает музыку. Раздающийся на кухне звон стеклянной бутылки подсказывает, что она не повезет нас через несколько часов в школу. Выходит, задача успеть на учебу ложится на мои плечи. За прогулом последует проверка, а наш дом в таком состоянии, что лучше не привлекать лишнее внимание социальной службы. Как и раньше, убирать придется мне. Прошло всего несколько месяцев со смерти родителей – худшее время в моей жизни. Дому не становится лучше. Счастливый ребенок, которым он всегда был, исчез из-за равнодушия и жестокости нашей тети. У Дельфины нет материнского инстинкта, и она каждый день четко и ясно дает понять, что мы – обуза. Вот только если посторонние заподозрят, что она непутевый опекун – а так и есть, – то нас заберут, а я этого не вынесу. Не хочу, чтобы меня разлучили с братом.

Решив прикорнуть, завожу дешевый будильник в надежде, что батарейки не сели, и ложусь, как вдруг слышу с другого конца коридора безошибочно узнаваемые сдавленные рыдания брата. Скинув тонкую колючую простыню, иду в комнату Доминика и вижу, что он лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить плач, а его плечи трясутся. Включив пластмассовую лампу, сажусь на край кровати, и брат от страха замирает, пока не замечает меня.

– Дом, все в порядке. Они ушли. Вечеринка закончилась. Засыпай. – Кладу ладонь ему на плечо и через тонкую пижаму чувствую, какая горячая у него кожа. Перевернув брата, задираю рубашку и понимаю, что он весь в ветряночной сыпи.

Доминик испуганно смотрит на грудь и живот.

– Оно само появилось.

– Все в порядке. У тебя ветрянка.

– Я умру, как папа и мама?

От боли в груди сжимаю зубы.

– Нет. Будет чесаться, но ею болеют только один раз.

– Ты тоже болел?

– Да, и стал сильнее. Я принесу тебе лекарство, чтобы к утру перестало чесаться.

Внезапно распахивается дверь, и на пороге появляется Дельфина.

– Почему вы не спите?

Закатываю глаза.

– Как можно уснуть при таком шуме?

– Не лезь в дела взрослых. Возвращайся в постель.

– У него температура и сыпь.

Дельфина настороженно смотрит на Доминика, когда я задираю на нем рубашку и показываю ей.

– Ему нельзя в школу. Все равно домой отправят.

– Ну а я не могу отпрашиваться с работы, – фыркает она. – Нам это не по карману.

– Тогда я остаюсь дома, – возражаю я. – Он не останется один.

– Тебе нельзя пропускать школу.

– Я его одного не оставлю. И точка. – Так обычно говорил папа, когда был серьезен. Надеюсь, мои слова прозвучали так же убедительно.

Она злобно зыркает на нас, после чего поворачивается и хлопает дверью.

– Ненавижу ее, – шепчет Доминик, боясь, что Дельфина его услышит.

– Когда-нибудь мы отсюда уедем.

– Она выкинула мои машинки, потому что наступила на одну из них.

– Я же говорил их убирать. Принесу тебе другие.

– Но у тебя же нет денег.

– Это уже моя забота. – Вытащу у нее из сумки еще одну двадцатку. Дельфина частенько понятия не имеет, что лежит у нее в кошельке, и слишком пьяна, чтобы заметить, куда пропадают деньги. Снова прижимаю ладонь к его шее и встаю. У Доминика лихорадка.

– Ты куда?

– Поищу лекарство, чтобы сбить температуру.

– Ты вернешься?

– Я быстро.

Иду по коридору к комнате Дельфины и замираю в дверях, услышав знакомые всхлипы. Заглянув в комнату, вижу, как она с красными глазами разглядывает разложенные на кровати фотографии, на которых изображены она и ее муж, бросивший Дельфину за несколько месяцев до смерти мамы и папы. Дельфина водит по ним пальцами, а потом, почувствовав мое появление, угрюмо на меня смотрит.

– Я не хочу быть матерью.

– И не нужно. Я буду его кормить. Купать. Водить в школу. Не прикасайся к нему и не ори на него. Я все сделаю сам.

Она фыркает.

– Ты всего лишь ребенок.

– Plus adulte que toi[13].

– Surveille ton langage, petit con[14].

Решив не начинать очередной бессмысленный спор, меняю тему:

– Ему нужно сбить температуру.

Дельфина открывает ящик прикроватной тумбочки и вытаскивает пакетик с порошком, который кладет на язык каждое утро с похмелья, и я встревоженно смотрю на него.

– Что это?

– То же самое, что «Тайленол». Только действует быстрее. Разведи его в соке.

– У нас нет сока.

Она вздыхает и, собрав с кровати фотографии, с любовью кладет их в старую коробку из-под сигар, что стоит на тумбе. Иду к комоду, выуживаю из ее сумки кошелек и достаю двадцатку.

– Какого хрена ты делаешь?

– Иду за нужным Дому лекарством и новой машинкой, с которой он будет играть, пока болеет. – Своим тоном подзадориваю ее. К этой стычке я готов.

Она открывает было рот, чтобы возразить, но опускается на кровать.

– Ладно, как хочешь.

– Мы тоже не хотим такую мать. – Сминаю купюру и закидываю кошелек обратно в сумку. – Просто держись от него подальше. Я сам о нем позабочусь.

– Ну и ладно, мальчишка. Закрой дверь. – Дельфина закатывает глаза и выключает лампу. Комната погружается в кромешную темноту. Через пару секунд тетка отрубится. Пробираясь на ощупь из ее спальни, в тусклом свете от лампы, горящей в комнате Доминика, иду на кухню за водой. Высыпаю в чашку полпакетика, который дала Дельфина, и размешиваю, смотря в окно на луну, пока по стеклу проползает таракан. Приношу лекарство Доминику, который разделся до белья и яростно чешет руки.

– Оденься, чтобы не чесаться.

– Но очень сильно чешется!

– Нельзя. Будет хуже и останутся шрамы.

Доминик перестает чесаться и, тяжело вздохнув, надевает пижаму. Пижаму, из которой уже вырос. До сих пор помню тот день, когда мы с мамой привезли ее домой. Пижаму выбрал я. Да и родители еще не так давно были живы.

Доминик хмуро косится на стакан.

– От этого я стану сильнее?

– Да. Когда заболеваешь, тело само понимает, как тебе стать сильнее, чтобы в следующий раз ты не заболел. Оно борется с возбудителем инфекции и вырабатывает к ней антитела.

– Что такое инфекция?

– Это причина, почему ты заболел.

– Что такое антидела?

– Антитела. Они в тебе живут. Создают войско, которое помогает победить болезнь.

– Откуда ты это знаешь? – спрашивает брат и наклоняет голову, как наш папа.

– Читаю книги. Книги делают умнее.

– Тогда я буду читать книги, – говорит он. – Много книг. Стану сильным и умным, тогда больше никто не посмеет меня обидеть.

– Хорошо. А теперь пей.

Доминик отпивает из стакана и морщится.

– Не хочу.

– Там лекарство. Тебе оно нужно.

– Гадость.

– Пей, Дом. А завтра я куплю тебе лекарство вкуснее.

Вскоре он допивает лекарство и засыпает, а я, проверив, спала ли у него температура, ложусь рядом и отключаюсь.

Когда через несколько часов хлопает входная дверь, приподнимаюсь и осторожно трясу Дома, чтобы его разбудить.

– Я иду в магазин. Лежи в постели, пока я не вернусь.

– Я сплю, – хныкает он.

– Если проснешься, то до туалета и снова в кровать. Не выходи из комнаты, пока я не вернусь, и никому не открывай.

– Я же сплю.

– Пообещай мне.

– Ох, обещаю, – пыхтит Доминик и накрывается с головой простыней.

С дурным предчувствием запираю за собой дверь. Иду по дороге, но возвращаюсь и, поднявшись на крыльцо, поворачиваю в замке ключ. Один раз, второй, третий.

Успокоившись после подсчета, бегу сломя голову по проезжей части к аптеке. Не успев далеко отойти от дома, замечаю, что припаркованный напротив седан медленно едет за мной. Останавливаюсь и поворачиваюсь к машине, и она тут же замирает. Готовый высказать недовольство, с удивлением замечаю сидящую за рулем женщину. Она пристально на меня смотрит, а потом опускает окно, и я вижу ее красные и припухшие глаза.

– Привет. Извини, если напугала. Хотела узнать, могу ли я тебя подвезти?

– Нет. – Я отворачиваюсь и снова бегу.

Некоторое время она молча едет за мной, но снова заговаривает:

– Я тебя не обижу.

– Меня не нужно подвозить, спасибо. – Упрямо смотрю вперед, пот капает в глаза. В ночь смерти родителей я нашел одно интересное место и развил выносливость благодаря ночным пробежкам туда, но сегодня офигеть как жарко, и футболка уже насквозь мокрая.

– Я еду в город, если ты тоже туда направляешься, мне бы не помешала компания.

Недовольно останавливаюсь и смотрю на женщину. Она красивая и кажется ненамного старше меня. Приблизившись наконец к машине, замечаю выпирающий из-за руля большой живот. Женщина беременна – очень беременна, – и чутье подсказывает, что совершенно безобидна.

– Ты еще маловат, чтобы бегать по округе одному, тебе так не кажется?

– Через несколько месяцев мне исполнится двенадцать. А вот вы почему преследуете детей и предлагаете подвезти?

Она вымученно улыбается.

– Да, я здорово тебя напугала, но не хотела, чтобы так вышло. Проезжала мимо, когда увидела тебя и подумала, что могу подвезти. Здесь очень жарко.

– Вы знаете Перкинсов?

– Перкинсов?

– Дом, возле которого вы припарковались. – Я скрещиваю на груди руки.

– О, нет. Я свернула не в ту сторону. А куда ты шел?

– У меня брат заболел. Ему нужно лекарство.

Когда она говорит, у нее дрожит подбородок:

– Серьезно заболел?

– Нет. Обычная ветрянка.

– Залезай. Я тебя отвезу. И обещаю, что не представляю для тебя угрозы.

Стиснув ручку машины, нерешительно мнусь и смотрю на простирающуюся впереди дорогу, а потом обратно на дом. Я провернул ключ три раза. Доминик уснул, но долго ли проспит? Несколько дней назад, пройдя ночью половину дороги до тайного места, я не мог вспомнить, запер ли дверь. Побежал домой, и сердце гулко стучало в груди не от бега, а от страха и неуверенности. Три щелчка замка, три поворота ручки. Три раза проверял его перед тем, как уйти. Только так могу быть уверенным.

– Я должен к нему вернуться.

– Мы по-быстрому, – заверяет она.

Снова смотрю на дом, а по виску стекает пот. Сложно представить, что эта женщина попытается причинить мне вред.

Да к черту все.

Залезаю и пристегиваюсь. Машина у нее старая, немножко побитая, но кондиционер работает, и я этому рад. Женщина поворачивает ко мне клапан вентиляции, и пот на коже начинает высыхать.

– Вы не могли бы подбросить меня до аптеки?

– Конечно.

По дороге немного успокаиваюсь. У женщины огромный живот, и она с трудом помещается за рулем.

– Так ты живешь в том доме?

– Это дом моей тети. Мы поживем у нее какое-то время.

– И тебе там нравится?

Пожимаю плечами, чтобы женщина решила, что все хорошо, но, по правде, чертовски ненавижу этот дом и уже почти ненавижу Дельфину.

– Она, ты… – Голос у женщины дрожит, и мне становится не по себе. Поглядываю в зеркало заднего вида.

Три раза. Ты провернул замок три раза.

– Так твой брат…

– Доминик.

– Доминик, – с трудом произносит она. – Ему очень б-больно?

Поворачиваюсь в ее сторону, а она – в мою, словно боится меня, боится моего ответа.

– Он поправится. У меня в его возрасте тоже была ветрянка. Все ей болеют, ведь так?

– Нет, вообще-то я не болела. Так что точно заболею вместе с ребенком. Но лучше переболеть в детстве. Я читала об этом в одной из книг про детей.

– А кто у вас? – Такого странного разговора у меня еще не бывало. Я знать не знаю, кто эта женщина и почему везет меня в аптеку, но меня это мало волнует, потому что у нее в машине есть кондиционер.

– Девочка. Я подумывала назвать ее Лиэнн.

Морщу нос, и женщина замечает, а потом заливисто смеется.

– Не нравится, да? А ведь так звали мою мать.

– Извините. – Оглядываюсь в сторону дома, молясь, чтобы Доминик все еще спал.

– Да ничего. У меня все равно к этому имени сердце не лежит. Может, это будет ее второе имя.

Когда через несколько минут женщина подъезжает к аптеке, поворачиваюсь к ней, положив ладонь на дверную ручку.

– Спасибо, что подвезли.

– Не против, если я пойду с тобой? Помогу найти, что тебе нужно.

Я хмурюсь.

– Мешать не буду, – тихо говорит она.

– Я… хорошо, если хотите.

Женщина кивает и вылезает из машины, а я иду вразвалочку к двери и открываю перед ней.

– Спасибо, – рассеянно говорит она. Лицо у нее все в пятнах – совсем как у Дельфины после одной из ее ночных истерик. Мы бредем по проходам и находим нужное лекарство. Женщина берет бутылочку лосьона от зуда, который стоит восемь долларов, и тут я понимаю, что влип.

– Спасибо, – благодарю я, когда женщина достает коробку детского «Парацетамола», и вижу цену на полке.

Одиннадцать долларов.

После оплаты у меня останется совсем мало денег.

– Что еще тебе нужно?

– Ничего. – Кусаю губу и, увидев «Парацетамол» аптечного бренда, хватаю его с полки. – Лучше этот.

С красным от смущения лицом она берет другую упаковку «Парацетамола» и кидает в корзину.

– Давай я его тебе куплю.

– Что? – Мы почти одного роста. Может, я даже на пару сантиметров ее выше. – Зачем это вам?

– Просто хочу, чтобы твой брат поправился.

– Но я… я не…

– Это будет нашим секретом. – Она едва заметно улыбается мне.

Киваю, потому что выбора у меня нет. Если бы она не предложила, то денег бы мне не хватило и лекарства пришлось бы украсть. В последнее время мне частенько это сходит с рук, и ничего приятного в этом нет. Но я начал воровать, только когда деваться уже было некуда. Поскольку денежной компенсации за смерть родителей придется ждать до шестнадцати лет, то приходится красть, пока не смогу заработать. А до наступления этого момента нужно ухищряться, и есть неприятное чувство, что подворовывать буду частенько. Но я хожу по тонкой грани. Если меня поймают, я привлеку внимание к Дельфине и Дому. Нужно быть осторожнее, в два раза быстрее и умнее обычного вора. От этого зависят моя жизнь и жизнь Дома. На меня снова давит знакомое чувство стыда, и я мысленно даю клятву, что однажды заработаю столько денег, что больше никогда не испытаю подобных ощущений.

Словно услышав мои мысли, женщина спрашивает:

– Подумай, может, ему еще что-нибудь нужно?

– Я хотел найти ему машинку и книгу.

– Да? – оживляется она. – Я помогу.

– Вы правда не…

– Позволь мне, – просит женщина. Ее голос снова дрожит, и в нем слышно волнение. – У меня д-день не задался, – говорит она. – У тебя бывает такое?

– Постоянно.

Мои слова ее, похоже, расстраивают, и женщина отворачивается, вытирая лицо рукой.

– Извините. Не огорчайтесь. Да, вы можете помочь. – Я лишь хочу уйти от этой странной дамы и вернуться к брату, но когда она так на меня смотрит, у меня щемит в груди.

– Не извиняйся передо мной, не нужно. Прости. В последнее время из-за беременности я чересчур эмоциональна. Не хочу тебя смущать.

– Это избыток гормонов, – повторяю слова мистера Белина, сказанные на одном из уроков естествознания. – Вы растите в себе другого человека. Все в порядке.

Женщина улыбается.

– А ты умный, да? – Она толкает тележку, и я иду за ней.

– У меня очень хорошая память.

– Это здорово. Хотела бы, чтобы у меня была похуже, – посмеиваясь, говорит она.

Мы идем в отдел игрушек, и я сопоставляю в уме цену за несколько машинок с деньгами, что лежат в кармане, но женщина вдруг берет с полки набор.

– Это набор. У твоего брата будут все машинки.

– Я не могу… – С красным от стыда лицом отворачиваюсь. – У меня нет денег на набор.

– Я оплачу. Пожалуйста, мне будет только в радость.

Когда я опускаю взгляд на ее выпирающий живот, мне кажется неправильным соглашаться. У нее и самой не очень много денег, судя по машине, на которой она ездит, и одежде. Оттягиваю воротник футболки, почувствовав, как горит шея.

– Вы не обязаны.

– Но я хочу. Позволь мне, пожалуйста.

– Ладно. – Соглашаюсь, потому что иного не остается. Я должен вернуться к брату. В животе снова бурлит, и я постукиваю пальцами по бедру.

Ты провернул замок три раза. Три.

Женщина проводит пальцами по упаковке, словно в ней таится ответ, и добавляет в стремительно заполняющуюся тележку небольшое одеяло с рисунком в виде машин.

– Ему понравится. Он очень любит машины.

Похоже, мои слова доставляют ей радость.

– Что ему еще нужно?

Все. Новая одежда и обувь. Родители. Отвожу взгляд, чувствуя, как горит в горле.

– Только книга. Чтение поднимает ему настроение. – Не знаю, почему чувствую потребность сообщить ей об этом, но, кажется, ей интересно, а я хочу, чтобы кто-нибудь – да кто угодно, кроме меня, – желал об этом знать. С собраний почти никто больше не приходит. Я понял, что через несколько месяцев после смерти родителей их знакомых перестало интересовать наше благополучие.

– Хорошо, книга, – улыбается женщина, хотя глаза у нее снова слезятся, и я откашливаюсь, из-за ее впечатлительности чувствуя себя не в своей тарелке. Эта дама мучается из-за гормонов. Я потакаю ей, не зная, почему она помогает, и задаюсь вопросом, сможет ли она оплатить все, что накидала в тележку. Мы идем в книжный отдел, и я выбираю две книги. Она выхватывает их из моих рук и добавляет еще семь. А когда мы оказываемся в продуктовом отделе, женщина сметает с полки суп, положив его в корзинку вместе с соком, сладостями и шоколадом.

– Он не ест шоколад, – сообщаю я.

– А ты?

– Да, я люблю шоколад.

– Тогда он для тебя.

– Вы действительно не должны столько всего покупать, – говорю я, настороженно пробегая взглядом по переполненной тележке.

– Должна.

– Вы живете в Трипл-Фоллс? – Мне нужно отвлечься. Он проснулся. Я чувствую.

Три раза. Дверь заперта, заперта.

Не удержавшись, смотрю на пластмассовые часы, висящие над аптекой. Половина восьмого. Шон уже, наверное, идет в школу. Если Доминик спит, то Шон его скоро разбудит. У меня осталось несколько минут.

– Нет, я жила тут раньше, но недавно переехала. Вернулась сегодня, чтобы повидаться с одним человеком… но я… – Она качает головой. – Неважно.

Снова смотрю на часы, почти не слушая ее, потому что сердце начинает колотиться в груди. Если Доминик проголодался, то может сотворить какую-нибудь глупость – например, попытаться приготовить яичницу.

Вот только чертовых яиц-то у нас дома и нет. Ладошки начинают зудеть, и я поворачиваюсь к женщине.

– Мне пора возвращаться к брату. Мне нужно идти. Сейчас.

Она округляет глаза.

– Он один?

Киваю.

Похоже, она снова расстраивается.

– Когда я уходил, он спал. Не хотел тащить его с собой по такой жаре. А тетя не могла отпроситься с работы. Я сижу с ним дома. Я ведь уже взрослый. – В моем голосе слышна злость, да и ляпнул я уже слишком много лишнего.

– Я никому не скажу, если ты так думаешь. Ты не виноват, – заверяет она. – Ты хороший брат.

Женщина торопится пробить покупки, а я смотрю на кучу пакетов и гадаю, как поволоку их домой, но радуюсь при мысли, как воодушевится Дом, увидев, что лежит внутри.

– Пойдем отнесем покупки в машину, и я отвезу тебя домой.

С облегчением смотрю на нее.

– Уверены?

– Конечно. Ты же не думал, что я заставлю тебя идти почти пять километров с этими сумками?

Кассир называет общую сумму, и я, вытаращив глаза, смотрю на экран. Двести двенадцать долларов. Женщина, не моргнув глазом, протягивает триста долларов и кидает сдачу в один из пакетов. Смотрю на нее круглыми глазами.

– Если ему будут нужны еще лекарства, – говорит она, но я понимаю, что это жалость. И меня это бесит.

Сглотнув ком в горле, киваю, потому как говорить трудно. Собираю пакеты и тащусь к машине, пока женщина поворачивает ключ зажигания и включает кондиционер. Домой мы едем молча, и я поглядываю то на заваленное пакетами заднее сиденье, то на женщину, которая побелевшими костяшками сжимает руль. Чувствую жалость к ней, к этой печальной беременной женщине, которая настолько одинока, что ей приходится шататься со мной по магазину, чтобы поднять себе настроение.

Когда она подъезжает к дому, отказываюсь от ее помощи. Какой бы милой она ни была, в дом ее приглашать не стану. Я редко подпускаю к Доминику взрослых. Не доверяю им. Никому здесь не доверяю. Дотащив пакеты до крыльца, возвращаюсь к машине и захлопываю заднюю дверь, а женщина опускает окно со стороны пассажирского сиденья.

– Спасибо вам.

– О, прошу, не нужно благодарностей, мне было в удовольствие. – Она качает головой и снова выглядит так, будто вот-вот заплачет.

– Меня зовут Тобиас, – сообщаю ей, словно это имеет значение.

– Спасибо, что составил компанию, Тобиас.

– Надеюсь, день у вас станет лучше.

Женщина кусает нижнюю губу, словно она на грани нервного срыва, и говорит:

– Ты сделал его гораздо лучше. Спасибо, что доставил такое удовольствие. – Она качает головой. – Ты наверняка считаешь меня сумасшедшей.

– Вы сказали, что у вас был плохой день. У меня тоже. Мой вы точно сделали лучше.

– Ты хороший ребенок. Ты заслуживаешь… – Она переводит взгляд на дом. – Ты заслуживаешь гораздо большего, чем плохие дни.

– У всех они бывают, – пожимаю плечами.

– Спасибо, Тобиас.

В шоке от событий последних тридцати минут, прощаюсь и взбегаю по ступенькам, затаскиваю пакеты в дом, захлопываю дверь и поворачиваю замок три раза.

Выглядываю через отогнутые жалюзи и вижу, что ее машина еще стоит у дома, а женщина склонилась над рулем и дрожит всем телом.

Она плачет. Часть меня хочет подойти к ней. Мама всегда говорила не оставлять плачущую женщину одной и никогда не становиться причиной ее слез, но я все равно не знаю, что сказать. Потому только наблюдаю за ней несколько минут, пока она не вытирает лицо и не уезжает. Пока разбираю покупки, в груди остается щемящее чувство. Дом еще спит, когда заглядываю к нему в спальню. Расставив банки в пустой узкой кладовке, чувствую облегчение, смотря на количество еды. Больше не придется голодать и ждать, когда Дельфина решит, что пришло время ужина. Ест она редко, поэтому эти припасы прокормят нас несколько недель. И тут я слышу, как Доминик подает голос за моей спиной, и его слова доставляют мне радость.

– Это все мне?!

Через несколько минут пакеты валяются на полу его спальни, а я пытаюсь нанести ему на кожу розовый лосьон, пока Доминик въезжает новыми машинками мне в бедро. Набив живот, думаю о женщине, которая мне помогла, и жалею, что не поблагодарил ее как следует. Справившись с Домиником и намазав его лосьоном, тащу брата в постель и переношу свой небольшой телевизор в его комнату. Дом уже почти засыпает, когда окно внезапно распахивается и появляются растрепанные светлые волосы. Шон поднимает голову и улыбается, увидев, что мы расположились на кровати Доминика. Он залезает через окно, одетый в свою любимую футболку с Бэтменом и джинсы. После лазанья по деревьям его одежда покрыта грязью.

– Вы не идете в школу? – спрашивает он.

– Нет. Доминик заболел.

– Не похож он на больного. – Шон смотрит на нас и чешет руки, и в тот миг я подмечаю на его руках, лице и шее пузырьки. Открываю было рот, когда Дом вскакивает с кровати и показывает на него пальцем.

– Шон! Переносчик инфекции – это ты!

* * *

– Сэр? – доносится до меня незнакомый голос. – У вас семь пакетов. – Звук пробивающегося товара медленно возвращает в реальность, и я забираю у протягивающей руку женщины сдачу и чек. С ноющим ощущением в груди беру пакеты за ручки и выхожу из магазина к «Камаро» Дома.

Глава 4

Сесилия

Безучастно глядя через большое окно на парковку, отметаю мысль, что ищу хоть какой-то намек на «Камаро» и его появление. Бросив еще один взгляд на часы, сержусь, что лгу самой себе. Он подвез меня три часа назад. Я знаю, что он не передумал и вернется.

Он вернулся ради меня.

Он бросил свою жизнь ради меня.

Он снова убил ради меня.

– Да где ты сегодня витаешь, женщина? – спрашивает Марисса, подкравшись ко мне за стойкой.

– Просто… отвлеклась. – Понимаю, что, наверное, нужно предупредить ее, что или, вернее, кто к нам скоро нагрянет, но понятия не имею, замышляет ли Тобиас вторгнуться в мое рабочее пространство, как вторгся в мой дом и новую жизнь. Понятия не имею, замышляет ли он оставаться здесь инкогнито, как делал это в прошлом. Пока остается только гадать – особенно мне.

Марисса, пожалуй, единственная, кого могу считать здесь подругой, и я немало рассказала ей про Тобиаса, так что она понимает, почему я не интересуюсь мужчинами. Подробностями не делюсь, поскольку верить сейчас во что-то слишком поспешно. Тобиас может пропасть без вести так же быстро, как и появился.

Но в это я не верю вопреки стремлению придерживаться скептицизма.

Меня бесит, что я по большей части верю ему, верю в искренность его слов и поступков. Но если поверю ему, если приму его обещания близко к сердцу, останусь ли навеки в дурочках?

Пока так и есть. И не могу позволить ему это сделать. Он должен снова завоевать мое доверие независимо от чувств, которые к нему испытываю.

– Отвлеклась? Это точно! Ты уже десять минут натираешь держатель для салфеток.

– Что? Ох. – Осматриваю кафе, в котором царит тишина после утренней суеты. – Я тебе нужна?

– Нет, просто беспокоюсь. Ты ведешь себя странно после вчерашнего обращения президента. Хочешь, обсудим?

– Нет, все хорошо, честное слово. – Поворачиваюсь к ней и заставляю себя улыбнуться, а Марисса приподнимает бровь.

– Мы были не разлей вода с тех пор, как ты меня наняла. Думаешь, я не вижу, когда ты обманываешь?

– Ты права, извини. Кое-что случилось, и, если честно, пытаюсь привести мысли в порядок. Потом все объясню.

– Да, объяснишь, но это обождет, потому что он вернулся. – Она заговорщицки подмигивает.

– Что? – Опешив, оглядываюсь и, проследив за ее взглядом, вижу, как заходит мистер Красавчик. Через мгновение понимаю, что Марисса говорила о нем, и испытываю облегчение, которое быстро сменяется тревогой.

– Весь твой, подруга. И, если тебе интересно, сообщаю: не такие уж и вкусные у нас омлеты.

Одетый с иголочки, явно чтобы произвести впечатление, он садится на стул и обращает внимание на меня. Я же беру кофейник, выдергиваю из-под стойки оказавшуюся под рукой кружку, переворачиваю ее и наливаю кофе, избегая его любопытного взгляда.

– Доброе утро. Омлет по-ковбойски[15], без перца и сыра, верно?

– Меня чаще зовут Грегом, – отпускает он шутку. – Но да, пожалуйста.

Улыбаюсь ему в ответ, пробиваю чек и удираю на кухню, пресекая на корню любую возможность завязать разговор. За сегодня я и без того уже насыпала в солонку сахар, разбила три тарелки и в спешке врезалась в дверь своего кабинета.

Мерзавец.

Из-за нехватки сна усталость меня все же одолела – в основном потому, что я поедала глазами гребаного французского Адониса, который ночью в одних черных боксерах оккупировал половину моей двуспальной кровати. Он – опасное искушение, его профиль и мускулистое телосложение даже в полутьме могут вскружить голову. У него такая же потрясающая конституция, как и в те времена, когда мы были вместе. И сейчас, возможно, даже лучше. Его невероятная наружность, как всегда, сбивает с толку, предвещая сменить возмущение желанием. Пробудившись от сна, вынудившего изнывать от желания, я первым же делом испытала порыв притянуть Тобиаса в объятия и никогда не отпускать. О, как же я хотела к нему прикоснуться. Так сильно, что пришлось вылезти из своей же кровати и сбежать от него. От его пряно-цитрусового аромата. От близости, которая могла бы даровать утешение.

Потому что черта с два я облегчу ему задачу.

Тобиас хочет второй шанс, но у него была возможность вернуться ко мне не один год. В Трипл-Фоллс он отвергал меня при каждом удобном случае, требовал его отпустить. Намеренно выгнал меня из своего кабинета и своей жизни.

И он прав. Какими бы обоснованными ни были у него причины так поступить, сейчас для меня это лишь оправдания.

Я достойна большего.

Каким бы ослепительно красивым ни был Тобиас, я не отступлю от желаемого. И неважно, сколько раз на протяжении этих лет снилось, как он возвращается ко мне и говорит те слова, что я от него услышала. Из головы не выходит сказанное им вчера.

«Я не мог отвести взгляд».

Независимо от того, как много значат эти слова, я уже не подросток и не двадцатилетняя девушка, которой впервые доставил умопомрачительный оргазм красивый сладкоречивый мужчина. Я уже через это проходила, и доказательством служат залитая слезами подушка да запятнанная кровью одежда.

– Сесилия, – кричит повар из окошка кухни в стальной раме, и я подскакиваю на месте.

Недовольно смотрю на него, и он кривится.

– Извини, ты не слышала. Заказ готов.

– Остынь. – Марисса берет тарелку с линии раздачи и идет к Грегу. Поставив перед ним заказ, с любопытством поглядывает на меня, и Грег тоже. Недовольная таким пристальным вниманием, стараюсь больше не смотреть на парковку и ухожу на перерыв через двойные двери на кухне в свой кабинет, впервые за несколько месяцев желая выкурить косячок.

Через несколько минут, когда я сижу за столом, в кабинет влетает Марисса, и неподдельное удивление на ее лице дает понять, что так легко я не отделаюсь. Марисса, запыхавшись, обводит кабинет взволнованным взглядом и бросается к своей сумочке.

– Боже правый, – произносит она, стоя на пороге, и намазывает губы помадой недельного количества. – Молю, скажи, что мужчина, который только что вышел из твоего «Камаро», – твой сводный брат. – Питая отвращение к накатившему облегчению, отодвигаю стул. Меня снова охватывает решимость, когда Марисса смотрит на меня вытаращенными глазами, в которых видна надежда, а Тревис что-то неразборчиво бурчит у нее за спиной.

– Все сложно.

– Мне это ни о чем не говорит. – Она не отстает от меня ни на шаг, когда я расправляю плечи и выхожу из кабинета.

Глава 5

Тобиас

Подхватываю несколько пакетов, которые понадобятся для дела, и иду к кафе. А когда вхожу, вижу вовсе не то, на что рассчитывал. «У Мэгги» располагается в ветхом здании старого торгового центра, но внутри все новое, включая штукатурку и меблировку, и во всем этом отчетливо видна рука Сесилии. Кафе разительно отличается от парковки, полной колдобин, и облупившегося, выцветшего здания. Здесь уютно. Стены выкрашены в цвета жженой сиены и лазури. Повсюду висят черно-белые фотографии, а рядом прикреплены дощечки с указанием цен. Бесспорно, это Сесилия проявила инициативу, чтобы поддержать местных художников. У дальней стены высокие книжные полки и большие кресла, воссоздающие уголок для чтения. Еще здесь интернет-кафе, а вдоль окон от пола до потолка стулья. Посреди кафе уютные кабинки и столики, обозначающие обеденную зону.

Доминику бы здесь очень понравилось.

Та же мысль посетила меня вчера, когда вошел в ее дом. На краткий миг все затмевает чувство вины, и я пытаюсь отвлечься, когда замечаю Сесилию, которая наливает кофе за барной стойкой и переводит на меня взгляд.

Ощущение, будто грудь пронзает стрела и оставляет огромную рану.

Черт, как же я по ней скучал.

Разорвав зрительный контакт, она расхаживает вдоль стойки и доливает по чашкам кофе, а потом останавливается перед мужчиной, рядом с которым сажусь. Вынимаю из коробки новый ноутбук и включаю его, а Сесилия ставит передо мной чашку кофе и меню.

– Думала, ты в отпуске, – бурчит она и отдает чек сидящему рядом мужчине в костюме.

– Это мой отпускной ноутбук, – объясняю ей и, открыв меню, изучаю варианты.

– Вот именно, – сухим тоном говорит она и уходит.

Смотря ей вслед, чувствую, что не одинок и, бросив взгляд в сторону соседа, замечаю, куда направлен его взгляд. Пластик на меню скрипит, когда стискиваю его в руках от ослепляющей ярости. Он привлек мое внимание. Приятной наружности, примерно мой ровесник и приходит сюда явно не ради гребаного кофе.

Сраный мистер Красавчик.

Я никогда не убивал человека из ревности. Что-то мне подсказывает, сегодня не тот день, когда я должен вычеркнуть это из списка.

– Красавица, да? – спрашиваю, подключив ноутбук к розетке под стойкой.

– Неужели у меня на лбу все написано? На этой неделе я сюда каждый день заходил.

– Да что вы?

Он кивает и салютует мне чашкой.

– Грег.

– Тобиас.

– У тебя французский акцент? Далеко ж ты забрался от дома.

Сесилия смотрит в нашу сторону, замечает, как мы общаемся, переводит взгляд на меня, после чего снова отворачивается.

– На самом деле я ровно там, где и должен быть. Только переехал. – Я, как чертов подросток, из-за отсутствия иных вариантов одетый в толстовку и джинсы, купленные в дисконт-магазине, поворачиваюсь к Грегу. Сам-то он ловелас в костюме.

– Что-то в ней меня привлекает. – Он улыбается шире. – Чувствую себя извращенцем из-за того, что возвращаюсь сюда каждый день, но она… – Слышу в его голосе любопытство. Каждое произнесенное им слово способно воспламенить меня, как жидкость для розжига. – Хочу рискнуть.

Сесилия использует этот момент, чтобы подойти к нам и искренне улыбается этому говнюку, а потом обращается ко мне:

– Голоден?

– Зверски, – выдавливаю сквозь зубы. – Завтрак был дерьмовым.

Первый день, Тобиас. Первый. Давай-ка обойдемся в первый день без трупов.

Она совершенно не осознает, сколько внимания привлекает. Или я ошибаюсь? Список задач, составленный Сесилией, превращает эту теорию в пшик, но, чтоб меня черт побрал, с Грегом у нее ничего не будет. Я этого не допущу.

– Просто дай знать, когда будешь готов.

– Сесилия, – нацепив на лицо чересчур самонадеянную улыбочку, обращается к ней хрен в костюме. Он встает и вытаскивает двадцатку, чтобы оплатить чек. Дешевый трюк. Я знаю, что будет дальше. Вижу в глазах Сесилии тревогу, а уже через мгновение она берет себя в руки. Сейчас она блефует гораздо лучше, чем в прошлом, но я мастерски распознаю ложь. Сесилия не хочет ни Грега, ни предложения, которое он готов озвучить, но это не ослабляет желания впечатать яблочный логотип нового ноутбука ему в черепушку.

– Я хотел узнать, можно ли пригласить тебя на ужин?

Войдя в только что заведенную почту, кликаю на иконку нового письма и стараюсь говорить ровным тоном:

– Когда я впервые ее увидел, ей было одиннадцать. – Они вдвоем поворачиваются ко мне, но я продолжаю печатать, не удостоив их взглядом. – Она была маленькой девочкой, но защищать ее от этого прогнившего мира было моей обязанностью. Я присматривал за ней. Берег ее.

– Тобиас, – предупреждая, шикает Сесилия.

– Позже она решительно ворвалась в мою жизнь и стерла образ маленькой девочки, которую я помнил. Я заявил на нее права, и с тех пор она только моя. Только я могу прикасаться к ней, обладать ей. Она, черт возьми, моя.

Сесилия зажмуривается, сжимая лежащие на стойке руки.

Перевожу взгляд на Грега, который выглядит так, словно вот-вот обделается в свои шелковые боксеры.

– И потому я был бы очень признателен, если бы ты перестал таращиться на мою будущую супругу так, словно она может стать твоей. Отвечу за нее, Грег: нет, она не станет с тобой ужинать.

Грег кивает.

– Прошу прощения, я понятия не имел. У нее на пальце нет кольца.

Щелкаю мышкой и открываю новое письмо.

– Оставь адрес, и мы вышлем тебе официальное приглашение.

– Довольно, Тобиас, – выговаривает Сесилия. – Извини, Грег.

– Все в порядке. – Он берет со стоящего рядом стула твидовый пиджак и обращается ко мне. Слабак. – Ты счастливчик, Тобиас. До встречи, Сесилия.

– Приходи еще, Грег, – убедительно просит она, задержав на нем взгляд еще на добрых десять секунд, когда он выходит за дверь, насвистывая как кретин.

Крышка ноутбука захлопывается, ударив по пальцам, и я смотрю в свирепые темно-голубые омуты.

Все верно, детка, сразись со мной.

– Если и дальше планируешь вести себя как дикарь, то можешь уходить. Со мной это не прокатит.

– Три момента, – бормочу я себе под нос и поднимаю крышку, чтобы допечатать письмо. – Я бы хотел клаб-сэндвич, картошку фри и твой номер телефона.

– Ну ты и ублюдок.

– Твой ублюдок, – напоминаю ей, снимаю с телефона блокировку и толкаю к ней. – А он сколько угодно может заказывать чертову яичницу и кофе, но так откровенно пялиться на тебя не имеет права.

Сесилия недовольно уходит на кухню через двойные двери. Спустя секунду ко мне фланирует миниатюрная блондинка с копной кудрявых волос. И тогда я понимаю, что Сесилия снова решила спрятаться.

– Это вас обслуживала Сесилия? – спрашивает она приторно елейным голосом.

– Буквально схватила за яйца, – бурчу я, отправляя письмо.

– Что, простите?

– У меня уже приняли заказ, спасибо. – Я наклоняюсь и тихонько ей говорю: – Проверьте, пожалуйста, чтобы она не вернулась с коробкой крысиного яда.

Блондинка заливисто смеется и тоже наклоняется, демонстрируя мне декольте, которое меня уж точно не интересует.

– А с чего бы ей так сделать?

– Бывший парень, – морщусь я. – Она от меня не в восторге.

У блондинки отвисает челюсть.

– Так тот мерзавец – это вы?

– Собственной персоной. А вы обо мне наслышаны?

Отлично.

Она грозно щурится. Да, она в курсе.

А вот это уже плохо.

– О, мы и впрямь хорошо вас обслужим.

Так, лучше тут больше не есть.

* * *

– Ты неместный?

Взгромоздившись на стул, стучу по клавиатуре, а рядом стоит нетронутый сэндвич. Вопрос задал пожилой мужчина, который с самого прихода сверлил меня взглядом. После нашей беседы Сесилия ко мне почти не подходила. Когда она поняла, что я не ушел, у нее не осталось иного выбора, кроме как вернуться к работе. Она в пятнадцатый раз останавливается, вытирая в третий раз стойку, и явно издевается надо мной в ожидании моей реакции.

– Только переехал, – отвечаю, смотря на него поверх крышки ноутбука. Мужчина намного старше меня, но у него почти идеальная выправка, грива седых волос, выглядит очень холеным. Бывший военный.

– Откуда переехал?

– Да здесь рядом.

– Зачем?

– Думаю, можно сказать, что я просто сменил работу.

– Чем занимаешься? – спрашивает мужчина громче, чем это принято в общественном месте, – видимо, немного потерял слух.

– Да всяким-разным. В основном, нес службу.

Сесилия фыркает.

– Военную? – орет он на весь бар. – А, я тебя понял. Я служил во Вьетнаме. Так ты первую неделю на гражданке?

Сесилия смотрит на меня, и я ухмыляюсь.

– Именно.

– Вначале трудно, но потом привыкнешь. У ветеранов свои привилегии.

Окидываю взглядом фигуру Сесилии, она это замечает.

– Надеюсь, так и будет. – Когда ее губы слегка приоткрываются, в паху становится тесно. На языке еще осталось немного ее вкуса. – К гражданской жизни еще нужно приспособиться, – добавляю для убедительности. У меня появится новая цель – убедить ее слушать и верить моей правде. Руки так и чешутся прикоснуться к Сесилии, но воздерживаюсь и закрываю несколько окошек.

– Что привело в этот уголок Вирджинии?

– То, без чего не могу жить, – непринужденно признаюсь и чувствую, как Сесилия вся подбирается, но тут повар подает сигнал, что заказ готов.

– Ты не похож на того, кто хочет жить в провинции.

– Вообще-то я вырос в городе, похожем на этот. Отсюда на машине часов десять.

– Ну, и Вашингтон недалеко, если вдруг приспичит пожить в большом городе.

– Спасибо за информацию.

– Меня зовут Билли.

– Приятно познакомиться, Билли. Я Тобиас, парень Сесилии.

Сесилия кашляет, а Билли улыбается, показав идеальную для его возраста улыбку. Добрая половина завсегдатаев Сесилии носят зубные протезы. Этот городок не из тех хипстерских мест, где из-за всплеска популяции как на дрожжах растут пивоварни. На самом деле этот город – один из тех, о которых наверняка не знают в остальной части Америки. И чертовски отличное место, чтобы укрыться.

– Ты ни разу не упоминала о парне, – говорит Билли Сесилии.

– Я – самая сокровенная тайна, – подмигнув ему, встреваю.

Билли катает во рту зубочистку.

– Не обольщайся, сынок. Все мужчины, которые частенько сюда захаживают, считают себя ее парнем. – Он расплывается в улыбке. – Будь я лет на тридцать моложе…

– Скорее на сорок, Билли, и не заканчивай это предложение, – предупреждаю я, и Сесилия, наконец-то улыбнувшись, идет ко мне. Берет мой сэндвич и смачно от него откусывает. Это редкое проявление доброты с момента моего приезда, и мои плечи немного расслабляются.

Она медленно жует, и мы неотрывно смотрим друг другу в глаза. В ее взгляде я вижу девушку, что встретил, и женщину, которую полюбил, так, словно это было вчера. Возможно, ее гнев из-за сна прошел.

– Ты закончил? – спрашивает она, выхватив тарелку, как только я тянусь за второй половинкой сэндвича.

Нет, похоже, еще злится.

– Это правда, Билли. Он мой бывший, – ехидничает Сесилия таким выразительным тоном, что становится ясно: грядет беда. – Приехал сюда, пытаясь меня вернуть. Но я подумываю отказаться.

Билли приподнимает брови.

– А что с ним не так, кроме манеры одеваться?

Билли: 1, Тобиас: 0.

Она скрещивает на груди руки и улыбается.

– Причин достаточно.

– Он всегда так одевается? В таком прикиде он мог бы сняться в одном из рэп-клипов.

Билли: 2, Тобиас: 0.

– Это всего лишь часть его маскарада. Он профессиональный лжец.

Черт, опять началось. Она явно собирается устроить мне публичную порку.

Вперед, детка.

– Это не к добру, – говорит Билли, смерив меня взглядом, а Сесилия начинает пересчитывать на пальцах мои проступки.

– Он вор, лжец, а еще не спросил разрешения, когда впервые меня поцеловал, так что джентльменом его точно назвать нельзя.

– Безобразие, – нахмурившись, изучающе смотрит на меня Билли. – У дам всегда нужно спрашивать разрешение.

– А еще он меня предал, – добавляет Сесилия, и в ее голосе нет ни капли веселья. Удар такой сильный, что я хмыкаю.

Больно тебе – больно мне. Взгляни на меня.

Но Сесилия не смотрит, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не перепрыгнуть через стойку.

– И это все натворил ты? – хмуро спрашивает Билли.

Я киваю.

– Я.

– И даже защищаться не будешь?

– Нет, – отвечаю я, и Сесилия переводит на меня взгляд. – Все это правда.

– Тогда есть хоть одна причина, почему ей стоит тебя простить? – За моей спиной стоит Марисса, и я чувствую, как все люди в кафе слушают, затаив дыхание.

Гребаная провинция.

Сесилия собирает грязные тарелки, когда я наконец заговариваю в сраной попытке защититься.

– Вчера я перестал лгать. – Я едва успеваю закончить, прежде чем она исчезает за двойными дверями.

Глава 6

Тобиас

Вскоре после ухода Билли Сесилия с головой уходит в уборку и разговоры с посетителями. Я стараюсь не светиться, надеясь, что до конца рабочего дня обойдется без происшествий и еще одной прилюдной пытки. Чем больше пытаюсь сосредоточиться на цели завершить дела с «Исходом», тем сильнее отвлекает присутствие Сесилии.

Дело в тоске по ней. В нужде стереть границы между нами – не только физически, но и эмоционально. Но с физической стороны мне удается утолить желание, которое неизменно ощущал с того самого дня, когда впервые оказался в ее постели.

Сесилия всегда была красавицей. Ее лицо – сочетание невинности и несравненной естественной красоты. В этом плане она затмевает обычных женщин. А еще дело в уверенности, которую излучает, в сияющей улыбке, в осторожно подобранных словах, которые выражают доброту, сочувствие и ум. Я еще вижу в ней ту юную девушку, которая проявляла любопытство к окружающему миру. Она всегда будет пытливой, и я нахожу эту черту притягательной. Другие женщины, достигнув определенного возраста, уверены, что стали во всем специалистами, но Сесилия всегда ищет способы познать мир, набраться опыта и стать более зрелой.

За несколько часов пребывания становится ясно, что она пользуется уважением и восхищением работников и постоянных клиентов.

Ее невозможно не любить.

И чем старше она становится, тем больше напоминает ту женщину – роковую и неотразимую, которая достойна каждой толики обожания, которым ее осыпают.

Мужчины влюблялись в нее задолго до того, как я ее встретил.

Она никогда не использовала привлекательность в качестве оружия и не включала ее в полную силу. Если бы Сесилия это сделала, то за ней бы тянулась дорожка из разбитых сердец.

А мне бы пришел конец.

Сегодня я едва могу оторвать от нее взгляд после того, как долго ее отвергал. Только ее тело я познал до мельчайших подробностей, так затейливо вытравив из памяти.

Инстинктивно я до сих пор его помню.

Но она не знает, какой ее видят мужчины, те еще хищники. В основном из-за того, что большую часть своей жизни Сесилия чувствовала, будто недостойна любви. Когда я был предельно слаб, то подпитывал это нелепое представление, чтобы мы не сожрали друг друга заживо, но и в этом знатно облажался.

Я отвергал ее сердце, когда она умоляла меня его вернуть, вернуть к жизни.

Я не привык иметь дело с ревностью. Женщины в моей жизни не задерживались, в приоритете всегда была миссия. Пока из-за одной-единственной женщины не стало невозможным сбрасывать со счетов то, что в груди у меня таится сердце, желания которого могла утолить только она.

Эту жгучую ревность я познал только в день, когда стал свидетелем того, как сильно любили Сесилию Шон и Дом. И прочувствовав ее, я потерял контроль.

Через секунду я закрываю глаза и захлопываю крышку ноутбука.

Я сам подписался на сложности.

Я приехал сюда готовым к трудностям, готовым столкнуться и разобраться с невозможным, но усложняет все чувство вины.

Сейчас меня убивает напряженность. Ее нежелание даже взглянуть на меня.

Вспоминаю обрывки нашей вчерашней беседы на парковке. Черта с два примирюсь с обычным финалом. Этого мало. Хочу, чтобы она была счастлива. Хочу, чтобы мы обрели наш счастливый финал. К такому выводу прихожу, наблюдая за ее общением с посетителями кафе. Хочу, чтобы она улыбалась, думая о нас, прежде чем поприветствовать незнакомца.

Пойду на все, на что угодно, чтобы наш финал был безоблачным.

Мне мало просто быть вместе. Мы не станем этим довольствоваться.

И если Сесилия потеряла терпение, я дерзну ради нас.

В доме ее отца мы купались в блаженстве, были довольны жизнью вопреки обстоятельствам и подспудным угрозам мирному существованию. Вопреки пониманию, что мы были бомбой замедленного действия. Вопреки решениям.

Удовольствие даровалось нам легко. Тогда она могла на меня смотреть. А теперь избегает.

Резко встав, чтобы размять ноги, полный неисчерпаемой энергии, ем с салфетки и быстро отправляю сообщение с нового телефона.

«Это я».

Шон: «Кто „я”?»

«Смешно».

Шон: «Я передам этот номер команде».

Он начинает печатать сообщение и останавливается. Я замираю, прочитав эсэмэску от него.

Шон: «Как успехи?»

«А тебе не плевать?»

Шон: «Конечно, не плевать. Выкладывай».

«Она в порядке. У нее все хорошо. Действительно хорошо. Она купила кафе. Там мило. Как и у нее дома. Она занимается повседневной рутиной».

Шон: «Это я и так знаю. А ты?»

Снова читаю сообщение. Этого вопроса я не ожидал. Когда он – поправочка – когда Тесса пригласила меня к ним на свадьбу, я решил, что, возможно, мы сможем восстановить наши отношения, но даже тогда все было по-старому. В день похорон Дома он смотрел на меня так, словно ненавидел. И я знал, что Шон меня ненавидит. Примирение, которое он предлагал, казалось таким же чуждым, как и мое положение в новой жизни. Я завишу от людей, которым причинил боль.

И я хочу тут быть.

Но это охренеть как отстойно.

Когда я обратился к Шону, чтобы помог отыскать Сесилию, то почувствовал с его стороны небольшую уступку. Все эти годы я остро ощущал его отсутствие. Убедил себя, что наше общее дело – единственная причина, почему мы еще принимаем участие в жизни друг друга вопреки нашему прошлому. Но сейчас чувствую надежду. Возможно, все изменилось.

«Тебе и впрямь интересно?»

Шон: «Иначе я бы не спросил, мужик. Насколько все плохо?»

«Приоритеты Сесилии: собака, кафе, еще много всего… и только потом я. И пошел ты – я знаю, что ты смеешься».

Снова точки. Я решаю, что ненавижу точки так же сильно, как ненавижу горошек.

«Черт, нет, конечно».

Шон: «Она уже схватила тебя за яйца, да?»

«И не только».

Шон: «Если бы не было больно, тогда оно бы того не стоило. Ты привык, что тебе все само плывет в руки. Куда без трудностей? Они окупятся».

Испытывая отвращение, что мне так скоро понадобилось утешение, да еще и от Шона, меняю тему.

«Все хорошо?»

Шон: «И дня продержаться не можешь?»

«Не томи. Я тут беспомощен».

Шон: «Еще сутки не прошли, как ты приехал. Дай ей время».

«Дам. Дам ей время. Я не жалуюсь».

Чувствую и свою нерешительность, и Шона. Через минуту получаю еще одно сообщение.

Шон: «Как все странно, да?»

«Ты понятия не имеешь насколько».

Шон: «Имею. Погоди, пока не превратишься из волка-одиночки в женатика с тремя детьми».

«С двумя».

Шон: «С тремя. Узнал сегодня утром».

«Поздравляю, друг».

Шон: «А ты когда своих заведешь?»

«Я полдня голодал, чтобы убедиться, что она не отравила мой сэндвич. Думаю, разговор о детях отложу до лучших времен».

Точки появляются и исчезают.

«Хватит смеяться. Козел».

Шон: «Ты действительно понятия не имеешь, что делать?»

«Я хочу быть здесь. Это я знаю точно».

Шон: «Доверься интуиции».

«Знакомый совет».

Шон: «Все получится. День первый».

«День первый».

Обдумываю ответ и решаю написать правду.

«Спасибо, мужик».

Шон: «Можешь писать в любое время».

«Ты серьезно?»

Точки появляются и исчезают, а через минуту приходит ответ.

Шон: «Да».

В горле встает ком от внезапно нахлынувших чувств, но в плечах немного ослабевает напряжение. Подняв голову, вижу, как настороженно смотрит на меня Сесилия, после чего толкает двери руками, полными грязных тарелок.

Снова сажусь на стул, когда она возвращается, и раздается звонок. Спустя секунду передо мной стоит тарелка.

– Ешь, пока не остыло, – тихо говорит она.

Успеваю схватить ее за руку и подношу ее к губам. Сесилия опускает взгляд на свою руку, а потом я ее отпускаю.

– Спасибо.

Глава 7

Сесилия

Тобиас настоял на том, чтобы сесть за руль, и я ему за это благодарна: из-за недосыпа перед глазами все расплывается, а тело ноет после целого дня головокружительных эмоций. В голове вертится очень много вопросов, но пока не могу заставить себя их озвучить, потому что так буду выглядеть уязвимой и обидчивой.

Я слышала, как Тобиас сказал, что перестал лгать, и этот ответ пришелся мне по душе. Все зависит от меня, верить ему или нет. Еще несколько месяцев назад я была готова к любой правде, к любому объяснению, которое он был готов дать, а когда уехала, то примирилась с мыслью, что никогда не получу ответы. До сих пор от всех признаний Тобиаса мне становилось не по себе, вот почему держаться за злобу становится только сложнее. Я еще не оправилась от его вторжения в мою жизнь и хочу дать понять, что ему не сойдет с рук очередной враждебный захват.

– Хватит себя накручивать, – мягким тоном говорит Тобиас. Положив руку на руль, он непринужденно едет по направлению к дому в лучах заходящего солнца. Я не привыкла видеть Тобиаса в таком виде. Толстовка, джинсы, дешевые кеды, растрепанные волосы без укладки, ниспадающие на лоб. Он все тот же мужчина… и вместе с тем изменился настолько, что в голове не укладывается. Возможно, дело в его откровенности, в рвении открыть секреты и стороны своей жизни, которые постоянно скрывал. В то же самое время я до сих пор чувствую, что он что-то утаивает, что-то я упускаю. И до сих пор потрясена, что он в Вирджинии, сидит за рулем «Камаро» Доминика и собирается снова спать в моей постели – более того, хочет жить вместе.

Все это еще пару дней назад я считала невозможным. Я так хочу просто быть счастливой, принять его и свыкнуться с мыслью, что так все и будет, но меня терзают отголоски прошлого. По моему опыту, как только я приму любовь, приму счастье, его отнимут у меня самым беспощадным способом. Я обвинила Тобиаса в трусости, а теперь сама позволяю страхам затмевать все остальное.

– Спрашивай, о чем хочешь, – говорит он, бросив на меня взгляд.

А я, наоборот, откидываюсь на спинку, в глазах сухо, тело ноет. Мне не дает покоя недоверие. Сегодня явно что-то было не так, никак не могу понять, что, но решаю пока этот вопрос отложить.

Никогда в жизни не чувствовала себя такой уставшей, но не могу отвести от Тобиаса взгляд. В голове не укладывается, что он здесь. Ни разу не тешила себя мыслью, как мы живем с ним тут вместе, потому что намеревалась его забыть. Сегодня утром откровения Тобиаса несколько изменили суждения, и, возможно, отсюда и проистекает нерешительность. Если все обретет смысл, я перестану так злиться. Когда Тобиас подъезжает к дому, с трудом открываю тяжелую дверь, а он забирает с заднего сиденья несколько пакетов и овощной суп, завернутый в бумагу, который заказал перед уходом из кафе.

Он дожидается меня у капота и, положив свободную руку мне на талию, приглашает пройти. Мы подходим к двери. Тобиас перебирает ключи и, найдя нужный, вставляет его в замочную скважину. Стоя справа от него, замечаю, как его плечи поникают, а потом он тяжко вздыхает. Тобиас ставит пакеты и поворачивается ко мне, и я непонимающе смотрю на него. Положив ладонь мне на живот и смотря знакомым хищным взглядом, отводит меня к краю крыльца и прижимает к стене дома.

Он неотрывно смотрит на меня, а потом запускает пальцы в мои волосы, стискивает их и набрасывается на мой рот. Я охаю, и Тобиас пользуется моим удивлением, побуждая открыть рот шире, а потом пылко вторгается в него языком. Прижимается ко мне, не оставляя между нашими телами ни одного свободного миллиметра. В живот мне упирается его член, пока он пленяет поцелуем, и в это мгновение я забываюсь. Забываю о претензиях к нему и целую в ответ. Обхватив его за плечи, приникаю к его мощному телу и обвиваю его. Подсознание протестующе кричит, напоминая, что я добровольно принимаю в этом участие. Но это не переход власти, а поцелуй возлюбленного, напоминание.

Сердце грохочет в груди; возбудившись, сминаю ткань его толстовки, чтобы притянуть к себе. Тобиас потворствует, закинув мою ногу себе на талию и вжимаясь, пока мы оба не растворяемся в обжигающем поцелуе, создавая новое воспоминание, которое я нескоро смогу забыть. У Тобиаса вырывается вымученный стон, когда он отстраняется и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах я вижу потребность, желание, страсть, надежду.

– Целый день мечтал об этом, и если бы поцеловал тебя, войдя в дом, то не уверен, что смог бы вовремя остановиться. Я был бы рад перестать вести себя как джентльмен, потому что это противоречит моей натуре, да и ты полюбила другого меня. Чтобы я просил разрешения тебя поцеловать? Да ни за что на свете.

Я ищу смысл в его поступках и намерениях, а Тобиас отходит и подбирает пакеты, после чего открывает дверь. Он старается. Старается с уважением относиться к очерченным мною границам, старается подстроиться под мой темп, хотя всегда был нетерпимым человеком.

Войдя в дом, отводит взгляд, словно ему больно даже смотреть на меня.

– Иди в душ. Я выгуляю Бо и разогрею суп.

– Ты не обязан это делать.

Повернувшись ко мне спиной, он замирает на пороге гостиной, его плечи напряжены.

– Просто позволь сегодня вечером за тобой поухаживать. Завтра можешь испепелять взглядом, орать и посылать куда вздумается – да что угодно, лишь бы тебе стало проще впускать меня в свой дом. Но ты не ела и не спала с тех пор, как я сюда заявился, а я не хочу так начинать.

Не дожидаясь ответа, Тобиас идет на кухню, а я смотрю, как он удаляется, понуро опустив плечи, и вожу пальцем по припухшим губам. Всем своим естеством хочу пойти за ним, снова его поцеловать, ощутить вес его тела, поддаться чувствам, но здравый смысл побеждает, и вместо этого иду в душ.

* * *

Помывшись и переодевшись во фланелевую пижаму, иду на кухню и вижу тарелку разогретого супа и лежащую рядом записку.

Вышел на пробежку.

Отсутствие Тобиаса не приносит ни капли утешения. Никогда не думала, что после всего пережитого будет так сложно наладить с ним общение. Сейчас, несмотря на то, как хорошо мы когда-то понимали друг друга, я и Тобиас словно близкие друг другу незнакомцы. Наши отношения совершенно изменились. Впервые он не проникает в мою спальню под неусыпным оком Романа, и мы можем быть откровенными друг с другом, открыто признать наши отношения без потенциальных последствий. Сажусь за стол, чувствуя себя, как ни странно, виноватой из-за того, что держу его на расстоянии, потому как не могу постичь, чем все кончится или, что еще хуже, не прикончит ли меня снова чувство… Это просто вопрос времени: когда и как.

Он встанет и уйдет, как только Братство столкнется с серьезной угрозой? А если этот маленький городок и простая жизнь наскучат ему до такой степени, что он решит: приезд сюда был ошибкой? Меня бесит, что страх произрастает из того, что я снова погружусь в чувства к нему, а потом мне останется только наблюдать, как он уходит. Бесит, что так чертовски боюсь примириться с мыслью, что теперь мы всегда будем вместе. Но он вынудил меня забыть об этом. Вынудил представлять жизнь без подобной возможности. Но больше всего меня бесит, что все опять на его условиях. Надо стать бесчувственной, тут же решаю я. Бесчувственной. Ради собственной же безопасности.

Съев половину тарелки супа, решаю лечь пораньше. Раздражает, что я чувствую себя неуютно в собственном доме из-за рассуждений о нем и о том, чего он, возможно, от меня хочет. Успеваю прочесть только главу новой книги, после чего мысли улетучиваются из головы и меня одолевает сон.

Глава 8

Тобиас

Шестнадцать лет

– Выметайся! – визжит Виктория.

Я вытираюсь полотенцем и, выглянув из ванной, вижу стоящего на пороге спальни Доминика, который во все глаза таращится на мою голую девушку. Ухмыляясь, он и ухом не ведет на ее возмущения.

– Пошел вон, маленький извращенец! – Она крепко стискивает простынь, натягивая ее до шеи.

– Доминик, выйди, – рявкаю я.

Доминик продолжает стоять в дверях, из-за его плеча показываются въерошенные светлые волосы. Шон тоже с удовольствием ее рассматривает.

– Пошли прочь. – Повязав на талии полотенце, подхожу к парням и выталкиваю из комнаты, захлопнув дверь перед их носами. Поворачиваюсь к Виктории. – Извини, они юные любопытные идиоты.

– Врежь в дверь чертов замок, – набрасывается она на меня с упреками, скидывает простынь и поднимает с пола лифчик.

– Без надобности. Через неделю я уезжаю.

– Что? – Виктория смотрит на меня, вытаращив глаза. – Куда?

Прислонившись к двери, настраиваюсь на крайне неприятный разговор.

– Во Францию. В частную школу. Я же рассказывал тебе, что подал заявление.

– Ты уезжаешь через неделю, а говоришь мне об этом только сейчас?

Собираюсь с духом, прекрасно понимая, что сам виноват. Надо было думать, прежде чем заводить летние отношения.

– Я думала, Франция под вопросом.

Именно так и было, но французское происхождение отлично подсобило приему. Забавно, что именно французские корни в первую очередь побудили меня поставить такую цель.

А вот Виктория, кажется, считала, что у меня нет шансов.

– Да, думаю, такому парню, как я, иного и не светило, – язвительно отвечаю я.

– Я имела в виду другое.

– Да нет, именно это.

– Извини, – шепчет Виктория.

Подавляю гнев, зная, что эта шпилька в мою сторону прозвучала только потому, что Виктории самой было больно.

– Я не намеревался тебя обидеть.

– Хорошие парни так не поступают.

– Не смей винить меня в этом.

– Теперь не буду. Меня предупреждали.

– Пойду с ними разберусь. – Вытаскиваю из почти развалившегося комода штаны. – Скоро вернусь.

– Не утруждайся. – Виктория натягивает сарафан. – Я должна быть дома пораньше из-за того, что вчера задержалась у тебя. – У нее дрожит голос, и меня это не устраивает.

– Виктория. – Она смотрит на меня со слезами на глазах. – Я предупреждал тебя, что ничего серьезного между нами быть не может, потому что я могу уехать.

– Знаю. – Ее огорчение вызвано надеждой, что она станет исключением из правил. Но наши отношения были поверхностными, потому что я ничего ей не рассказывал. Виктория была идеальной кандидатурой для того, чтобы скоротать лето. Богатая и порой немного требовательная, но с добрым сердцем. Она хмыкает, застегивая босоножки. – Я считала себя счастливицей, встречаясь с тобой. Теперь желаю забыть об этом.

– Я позвоню тебе.

Она молчит.

– Я обязательно тебе позвоню.

– А зачем? Не вижу смысла, – качает она головой. – Удачи во Франции.

Виктория встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня, отвечаю на ее поцелуй и выпускаю из объятий, когда она, отстранившись, нерешительно замирает, после чего открывает дверь.

– Мне нравится, что ты отсюда уедешь. Ты слишком хорош для этого города.

Смотрю, как она удаляется по коридору. Вскоре слышу, как хлопает входная дверь. Меня терзает вина, но, одеваясь, подавляю это чувство. Начиная с этого момента, все, хоть отдаленно напоминающее отношения, будет только мешать моим успехам. И это еще одна жертва с моей стороны, если хочу довести планы до конца. Я позволил себе отношения с Викторией, потому что в обозримом будущем она была моей последней девушкой. Одевшись, сердито иду по коридору и резко распахиваю дверь в комнату Доминика. На его кровати сидит Шон и переливает во фляжку водку Дельфины, возместив выпивку водой из бутылки. Пойманный с поличным, он лукаво улыбается и пожимает плечами.

– А что? Я уже несколько месяцев так делаю. Зато она не такая пьяная и меньше страдает от обезвоживания.

– Я запрещал вам соваться в мою комнату, когда она здесь.

– Да она всегда здесь, – говорит увлеченный игрой Дом, сидя в кресле-мешке, из которого уже вырос, и щелкает пультом. – Но сиськи красивые, я успел заценить.

Выбиваю из его руки пульт, и брат поднимает голову, приготовившись к моему гневу.

– Какого хрена с тобой творится? У тебя же есть мозги, – бурчу я.

– А еще, брат, у меня есть член. Я тоже кое-что подмечаю, – насмешливо парирует он на показуху – в основном для Шона, который подбирает пульт.

– Оставшуюся неделю проведешь, уединившись с ней в комнате? Мне нужно записываться на прием, чтобы постучать в твою дверь? – разражается он гневной тирадой, и в этом нет ничего странного.

– Сегодня вечером я собирался устроить вам поход, но теперь можете об этом забыть.

Дом едва заметно вздрагивает, но я знаю, что мои слова его задели. Шон вскакивает, откинув пульт в сторону и тут же забыв об игре.

– Я готов.

– Не готов, если так себя ведешь. – Поворачиваюсь к брату. – А ты веди себя с ней уважительно.

– Ты что, ее любишь? – спрашивает Дом скорее из любопытства, но нам нет нужды это обсуждать. В этом плане, как и во многом другом, он опережает сверстников. Хотя я уверен, что Дом еще невинен и повернут на том, чтобы изменить этот статус. Судя по вниманию со стороны женского пола, долго ждать не придется.

– Я рассказывал тебе, что говорил папа?

– Когда любишь кого-то, то никогда не должен в этом сомневаться.

Я киваю.

– Но даже если не любишь, относись к ним хорошо. Не нужно вести себя как гондон, даже если хочешь этого.

– Мудрый совет, брат. Буду рад, если на неделю закончишь с нотациями. – Дом смотрит на Шона. – Мы оба будем рады.

– Хочешь наглядный пример того, что может сотворить с женщиной дурной мужчина? – Я киваю в сторону спальни Дельфины. – Взгляни, черт возьми, на тетю.

Оглядываю мальчишек и вижу, что мои слова приводят их в чувство. Доминик закатывает глаза.

– Хочешь, чтобы я ее пожалел?

– Нет, хочу, чтобы понял, почему она так себя ведет.

– Это ее выбор.

– Точно так же, как ты сейчас решил вести себя как маленький невежественный ублюдок.

Дом в свои одиннадцать в два раза умнее меня, когда я был в его возрасте, и с ним в три раза труднее сладить. Отчасти виноват в этом я, ведь сам поделился с ним почти всем, что знаю.

– Всегда относись к женщинам с уважением. Они намного более развиты, чем большинство мужчин. Не отыгрывайся на них. Это признак слабости, а женщины не груша для битья. Они – святыня, и тебе нужно как можно скорее это уразуметь.

– Сколько их у тебя было в последнее время? – встревает Шон.

– Слушай меня внимательно.

– А у нас есть выбор? – умничает Дом, и я толкаю его на матрац, который стал ему мал. Последние несколько недель брат особенно вспыльчив, и теперь ясно почему.

– Брат, я уезжаю. Извини, что оставляю тебя с ней, но для нас так будет лучше. Ты должен мне довериться.

– Ага, нам будет гораздо лучше, когда ты окажешься за тысячи километров отсюда, – сухо констатирует он.

Обхватываю ладонью шею, чувствуя, как в груди разрастается боль.

– Вскоре ты поймешь причину.

– Да ни хрена я не обязан понимать!

Рывком поворачиваю его к себе, и Шон тут же вскакивает. Я редко даю брату затрещину, но реакция Шона показывает, как мы оба к этому относимся. Чувствую облегчение от того, что Шон вскидывается, готовый не мешкая встать на защиту Дома. Меня переполняет гордость, но я продолжаю говорить напористым тоном, смотря на Доминика.

– Думаешь, если бы я мог, то не взял бы тебя с собой?

– Нет, ты всего лишь уезжаешь на шесть-семь лет, потому что так для нас, видите ли, будет лучше.

– И шести недель не пройдет без встречи с тобой. Я уже тебе объяснял.

– Посмотрим, – бурчит Дом с явной обидой в глазах. Его, как и меня, пугает предстоящая разлука. Шон тоже как на иголках, но прикидывается дурачком и немного рисуется, чтобы скрыть обеспокоенность из-за моего отъезда. Единственное, что утешает, – они будут друг за другом приглядывать.

– Почему Париж? Почему так далеко? – спрашивает Шон, пока я перевожу взгляд с одного мальчишки на другого. Последние дни дома истекают, и это явно отражается на наших отношениях, что сейчас ставит меня в тупик.

– Верните ее бутылки и сразу же собирайтесь. Пора вам узнать.

– Что узнать? – спрашивает Дом.

– Что я все делаю ради тебя.

– Не вижу тут никакой логики, брат.

– А когда увидишь, запихну эти слова тебе в глотку. – Поворачиваюсь к Шону. – Иди за Тайлером и своим инвентарем и через полчаса возвращайтесь.

Шон открывает окно.

– Есть!

– Шон, – окликаю, и он замирает, перекинув одну ногу за окно, – почему не пользуешься входной дверью?

Он одаривает меня ухмылкой.

– Разве ж это весело?

Покачав головой, перевожу взгляд на брата, который с интересом за мной наблюдает.

– Куда идем?

– К моему месту.

Он замолкает. Дом годами умолял меня взять его с собой, но до сегодняшнего вечера я всегда отказывал. Один раз он за мной проследил, но на полпути я его засек и отволок обратно домой. Только в том месте я мог найти немного покоя, там хаотичные мысли и паника преображались во что-то более определенное. Там я мог осмыслить то, что подвергал сомнению. И до сих пор ни с кем не делился этим местом.

Меня переполняет страх при мысли, что я оставлю Дома на милость Дельфины в этой дыре, но он достаточно толстокожий, чтобы это вытерпеть, а его уверенность с лихвой покрывает другие недостатки – я в этом убедился. Возможно, тут я немного хватил лишнего из-за его поведения.

Запихиваю в сумку одежду на несколько дней, как раз в тот момент, когда со смены возвращается Дельфина, смотрит на нас обоих из коридора, а потом решает войти в мою комнату.

– Куда вы?

– В поход. Вернемся через несколько дней. Тебе что-то нужно?

– Ничего. – Она стоит в дверях, скрестив руки, и смотрит, как я собираюсь. – Спасибо, что оплатил счет за электричество.

Получив компенсацию в связи со смертью родителей, я договорился первый год во Франции оплачивать некоторые ее счета, но ни за что ей об этом не скажу. Для Дельфины это станет поводом уйти в загул, а она в последнее время пыталась держаться трезвой – во всяком случае, ведет себя чуть разумнее и уже меньше вспоминает о пагубных привычках.

– Ты справишься до конца месяца? – В третий раз складываю футболку.

С ним все будет хорошо. С ним все будет хорошо.

С досадой снова разворачиваю и начинаю заново, чувствуя на себе ее взгляд.

– Что?

– Даже если бы не справлялась, все равно не хочу ни цента из этих паршивых денег. Да я лучше помру от голода.

– Да, но меня это не устраивает. Не позволяй моему брату страдать из-за твоих предрассудков, – предупреждаю ее я. – Он достаточно настрадался.

– Зачем вам идти в поход?

– Нужно многое обсудить.

Она прикусывает губу, заходит в комнату и закрывает дверь.

– Ты уверен, что хочешь этого?

– Мы же уже все решили.

– И сообщаешь им только сейчас? Думаешь, они когда-нибудь поймут?

– Они присутствовали на нескольких собраниях. Я должен рискнуть. Им нужно начать уделять этому внимание. Они либо останутся в игре, либо выступят, но готов поставить на последнее. Дом гениален, но пока он еще просто ребенок.

Дельфина смеется.

– Как и ты.

Она не двигается с места, и это раздражает. Разворачиваю футболку, не в силах сосредоточиться на счете, пока за мной наблюдают. На висках скапливается пот, и меня жутко возмущает, что Дельфина стоит тут и следит за каждым моим движением. Чувствую, как начинает стучать в виске, когда подступает тревога.

– Что?

– Ваши родители бы гордились. – Я смотрю ей в глаза, в которых стоят слезы. За годы Дельфина стала мягче, скорее чувствительной алкоголичкой, чем злобной. – Я опозорила их тем, как справилась с их смертью.

Она редко признает свою вину. Что-то тут неладно.

Я подхожу к ней. Тетя – одна из самых красивых женщин, что я видел, но ее красота потускнела из-за жизни, которая лишила ее многих прекрасных черт. Она никогда не выстоит перед невзгодами, да и брата я никогда ей полностью не доверю из-за того, как она с собой обращается. Потому буду приезжать домой через каждые шесть недель и проводить все праздники и лето в Трипл-Фоллс. Ни за что не позволю Дельфине слепить из Дома свое подобие.

– Хочешь загладить вину?

– Я уже не жду искупления, племянник, – признается она, не смотря мне в глаза.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но, если ты говоришь искренне, – я понижаю голос, – traite-le bien[16].

– Я пыталась с ним поговорить. – В ее голосе звучит надежда, и моя тревога немного стихает.

– Ему не нужен еще один друг. Сейчас ему как никогда нужен авторитет. Но ты должна заслужить его уважение, чтобы он к тебе прислушивался. Расскажи ему свои истории. Расскажи то, что рассказывала мне. Расскажи о своем прошлом. Это хороший способ заслужить его уважение. Sois ferme. Mais traite-le bien. Il te résiste maintenant. Les choses ne changeront pas du jour au lendemain, mais si tu restes ferme, il s’y fera. Fais cela et tu auras gagné ma confiance[17].

– Ты стал намного лучше говорить по-французски, – замечает она.

– Знаю. – На какое-то время я подзабыл французский и подвел Доминика, не упражняясь с ним в родном языке.

– Самоуверенный засранец, – бормочет Дельфина, а потом с беспокойством на меня смотрит. Я перегнал ее по росту еще несколько лет назад. – Ты в этом уверен? Ты знаешь, с кем там связаться?

– Знаю. Знал уже давным-давно.

– Ладно. – Она забирает у меня футболку и вместо того, чтобы сложить ее, сворачивает и засовывает в мою сумку. – Так не помнется. Тебе все равно, но… – Дельфина пожимает плечами.

Перевожу взгляд с футболки на тетю, а потом вынимаю все вещи и скатываю их, как она показала.

– Мистер Всезнайка еще не все знает, – смеется она. – Это уважит твоего папу. Он много говорил…

– Разговоры. – Я раздраженно качаю головой. – Довольно разговоров. Я устал от разговоров, и если парни станут частью этого, – киваю в сторону комнаты Доминика, – то они должны узнать, что происходит. Он думает, я уезжаю подальше от этого места, от него. – Мне больно даже от этих слов.

– Я думала, ты уезжаешь подальше от меня, – ее самоуничижительный смешок говорит сам за себя. Это отдаленно напоминает извинение, но на большее рассчитывать не стоит.

– Мы долго продержались. – А это самые приятные слова, что я могу сказать по этому поводу. После жаркой ссоры между нами Дельфина стала стабильнее и начала снова проводить встречи. Сколь бы ни претили некоторые ее привычки, я немного восхищаюсь тем, как она себя ведет, насколько незыблемы ее убеждения, насколько бескомпромиссно звучит ее речь.

– Остальных ты не уведомишь? – Она имеет в виду основных членов собрания.

– Пока нет.

– Считаешь это разумным?

– Думаю, что, если провалю эту попытку, станет только хуже, если они будут об этом знать.

– Просто будь осторожен. Лучше не шути с теми людьми, которых ищешь, Иезекиль. Людьми вроде твоего отца…

– Дельфина, осторожнее, а то в твоем голосе прорежутся материнские нотки.

– Боже упаси, – шутит она, но в ее голосе и выражении лица есть искреннее беспокойство.

Дельфина не из тех, кто склонен к сентиментальщине, и потому уходит, но перед тем, как закрыть дверь, просовывает голову.

– Тобиас, у тебя все получится. Я знаю.

– Да, у меня получится. И у них тоже, – киваю на комнату Доминика. – Помяни мои слова. Они для этого рождены.

* * *

Сидя перед камином в кресле с высокой спинкой и занеся пальцы над клавиатурой, блуждаю по воспоминаниям о той ночи у костра, когда раскрыл намерения. Спустя почти неделю я крепко прижимал к себе младшего брата, едва сдерживая слезы, пока он пытался вырваться из моих объятий. Расчувствовавшись, я смутил его у всех на виду. Вспоминая тот день, стискиваю бархатные подлокотники кресла. Прихожу в себя, когда лежащий у моих ног Бо оживляется, навострив уши, а потом снова кладет морду на лапы. Когда пес снова приподнимается, слышу доносящийся из спальни слабый всхлип. В груди сжимается сердце, закрываю глаза и чертыхаюсь, когда ее отчаянный стон становится громче. Закрываю ноутбук и вскакиваю на ноги. Бо крадется следом, и мы быстро направляемся в спальню. Войдя в комнату, включаю лампу и смотрю на ее перекошенное от боли лицо, лоб, покрытый испариной, и подергивающуюся руку. Ночной кошмар? В любом случае я не в силах вынести эту картину. Когда мы были вместе, Сесилия будила меня легкими касаниями или тихим смехом, а я наблюдал за ней, гадая, что же ей снится, и ждал утра, чтобы об этом услышать. Сейчас совершенно иная ситуация, да и сны отличаются.

Когда с ее губ срывается всхлип, сжимаю кулаки, твердо вознамерившись снять это бремя.

В этом виноват я. Я же все и исправлю.

Сев на край кровати, наклоняюсь и целую Сесилию в висок, и она просыпается, но потом снова проваливается в сон.

– Dis-moi contre qui me battre, et je me battrai jusqu’à ce qu’ils disparaissent[18].

Когда по ее щекам текут слезы, осторожно приподнимаю ее и прижимаю к своей груди, а ее руки безвольно висят по бокам.

– Dis-moi comment réparer cela. Dis-moi, mon amour. Je ferai n’importe quoi[19].

У нее вырывается еще один всхлип, и она шевелится, а я крепко прижимаю ее к себе, пытаясь помочь.

– Ce n’est qu’un rêve, trésor. Je suis là. Je suis là[20].

Сесилия истошно кричит во сне мое имя, и сердце сжимается, когда она начинает рыдать. Ее трясет, а по щекам текут слезы. Сцеловываю каждую из них, пока Сесилия пытается заговорить, но вместо того кричит и цепляется за меня.

– Все хорошо, Сесилия. Все хорошо. – От беззвучного крика ее тело дрожит, она царапает мне спину, а я целую ее лицо, губы, нос, висок, после чего шепчу ей на ухо.

– Я здесь. – Я не могу пообещать ей, что не случится ничего дурного, что в темноте не рыскают монстры, потому что это не так. Могу только попытаться защитить ее от них и от вреда, что может нанести дремлющее во мне чудовище. Наконец, придя в себя, Сесилия напрягается и всхлипывает, я отпускаю ее, и она смотрит на меня опухшими глазами.

– Расскажи мне.

– Не сейчас, – отвечает она хриплым голосом и отводит взгляд. – Видимо, я тебя разбудила?

– Нет, я работал за компьютером в гостиной.

– Не можешь уснуть?

– Отхожу от смены часовых поясов. Уверена, что не хочешь мне рассказать?

– Это просто сон. – Ее слова и поза лишают это мгновение интимности. Сесилия снова отгородилась от меня стеной. Пытаюсь прижать ее к себе, надеясь услышать признание, но отпускаю, когда она отстраняется, ерзает и встает. – Я в порядке.

Хватаю ее за руку, пока она не успела уйти.

– Не лги мне.

Сесилия напрягается и смотрит на меня через плечо. Возмущение. Оно ощущается так явственно, и она говорит холодным тоном.

– Как нагло просить меня о таком.

– Я в курсе.

– Хочешь честный ответ? – Она выдергивает руку. – На протяжении нескольких лет я переживала эти сны без тебя.

Ее заявление, дополненное резким хлопком двери, ведущей в ванную, дает мне понять мое место.

Я ей не нужен, но это я и так знал. Она стала независимой, самостоятельной, очень упорной и чертовски сильной. Она во мне не нуждается. С этим фактом придется жить и уважать ее за это.

Просто нужно снова заставить ее желать меня.

Когда несколько минут спустя она выходит из ванной, глаза ее сухие, а поза решительная, она смотрит на меня.

С вызовом.

Моя воительница.

Сесилия подзадоривает меня надавить на нее, но сегодня я этого делать не стану. Стягиваю через голову футболку и бросаю на пол. Сесилия смотрит, как я снимаю штаны и перешагиваю через них. Между нами несколько месяцев – по правде, лет – не было интимной связи, потому что я никогда не смогу себя простить за то, что от подпитанной джином ярости взял ее на столе. Больше всего на свете хочу стереть из памяти, как брал ее в последний раз, забыть это воспоминание, заменить ее протяжные мучительные крики стонами удовольствия. Но даже если бы Сесилия сняла закрытую фланелевую пижаму, я бы не стал с ней спать. Не когда вижу в ее глазах страх, настороженность, нерешительность. Но все равно в ней нуждаюсь и возбуждаюсь при виде чудесно сложенной и равной мне женщины, которой она стала. Сесилия подбирается, когда я подхожу к ней, сердитой, запутавшейся в чувствах, мучимой прошлым, которое не могу изменить, и ошибками, которые не могу исправить.

– Я тоже не знаю, что будет дальше, – шепчу я. – Не знаю, сколько понадобится времени, какие слова нужно говорить, какие поступки совершать. Сесилия, у меня нет планов, ни одного. – Хватаю ее за руку и веду обратно в постель. Сесилия молча ложится ко мне спиной, и я притягиваю ее к своей груди, обхватив руками.

Ее аромат, утешение от осознания того, что она в безопасности, немного затмевают боль от ее криков. Жду, надеясь получить объяснение, надеясь, что не стал причиной ее слез, но она молчит.

Время. Мой треклятый враг, невидимая сила, которую мне никак не сразить. Секунды для спасения брата, а теперь годы между мной и любимой женщиной из-за моих выводов и ошибок. Даже сейчас время показывает свою неприглядную сущность, издевается надо мной. Оно – главная причина возникшего между нами отчуждения.

Сесилия прожила без меня целую жизнь.

И что смешнее всего? Придется примириться со своим заклятым врагом, потому что время – единственное, что может нас исцелить.

– Ce rêve dans lequel nous sommes tous les deux. Emmène-moi avec toi[21].

Сесилия берет меня за руку – ту, что лежит у нее на животе, и вскоре засыпает, взяв меня с собой. Просыпаюсь я в одиночестве.

Глава 9

Тобиас

Восемнадцать лет

Слышу громкий стук в дверь, а за ним:

– Открывай, Кинг, я знаю, что ты там.

Застонав, закрываю книгу. Только одному человеку известен адрес хостела, где я снимаю комнату.

Приоткрыв дверь на пару сантиметров, вижу ослепительную улыбку. Престон как обычно одет с иголочки, словно только что сошел с обложки журнала. И все же ему абсолютно неведом реальный мир, и из-за этого я ему завидую.

– Ну-ну, так я и думал: сегодня наш последний вечер, а ты собираешься его потратить – дай угадаю – на чтение? Ты был бы для меня бесполезен, если бы каждая школьница не хотела тобой полакомиться. Так уж вышло, что сегодня мне нужен мой сводник. – Это ложь. Престон знаменит среди студенток своей репутацией, вызывая интерес индивидуальностью и похождениями. Даже я сразу проникся к нему симпатией вопреки намерениям держаться ото всех подальше. В отличие от меня он ищет внимания. Престон достает из дорогого на вид пальто небольшую бутылку джина и показывает мне. – Хотя бы разок хочу стереть хмурое выражение с твоего лица. Одевайся, а остальное дело за мной.

– Я занят.

– Чушь собачья, тебе так же скучно, как мне. У тебя есть одна минута, пока я не начал петь сопрано святочный гимн, а если и это не поможет, то придумаю что-нибудь поизощреннее.

Знаю, что он подкрепит свою угрозу действием, и потому с раздражением отхожу от двери, не обращая внимания на его самодовольную торжествующую ухмылку. Подойдя к вешалке, стоящей посреди комнаты, перебираю одежду и снимаю лучшую рубашку. Я крайне ограничен в средствах из-за того, что предпочел одноместную комнату, и сейчас практически питаюсь воздухом. Новая одежда – роскошь, которую в ближайшем будущем не смогу себе позволить, а когда в последний раз менял ценники на понравившемся свитере, меня чуть не поймали. Париж – город, полный отменных воров, и с самого первого дня я внимательно наблюдал за теми, кто попадался на моем пути. Мое просвещение выходило за рамки обучения в колледже и распространялось на тренировку ловкости рук.

Престон оглядывает комнату, а потом смотрит на меня, и я благодарен, что в его взгляде нет ни капли жалости. Я бы его за это возненавидел.

– Уныло. – Прямота – одно из качеств, которые ценю в нем больше всего, и я согласен с ним.

В моей комнате нет ничего, кроме одноместной кровати, напольной вешалки и небольшого стола со встроенной лампой, который купил на уличном базаре и протащил десять кварталов.

– Непритязательный ты парень. Мне нравится.

Застегнув рубашку, подхожу к кровати и достаю поношенные лакированные туфли, а Престон ставит бутылку на стол, подходит к вешалке и ищет что-то более подходящее. Когда его поиски оказываются провальными, он поворачивается ко мне и смотрит, как я завязываю шнурки.

– Мужик, на улице дубак. Возьми пальто. А еще лучше – у меня в машине есть запасное, возьми мое. – Он снимает пиджак и протягивает мне. Решив не спорить, что чаще всего совершенно бессмысленно, запихиваю руки в рукава. Пальто подогнано идеально.

– Признавайся, Кинг, ты будешь по мне скучать.

– И почему я должен скучать? Ты шумный, надоедливый, заносчивый и вздорный.

– О, друг, так мы похожи.

Улыбнувшись, Престон берет со стола джин, откупоривает бутылку и, сделав глоток, протягивает ее мне. Беру протянутую бутылку, залпом выпиваю холодную жидкость, прежде чем задать пугающий вопрос.

– Куда мы идем?

– В загул.

– Мне не нравится эта идея.

– Пока не нравится. Глотни-ка еще разок.

Сделав еще один глоток, отдаю ему бутылку и сопровождаю на выход.

– У тебя что, замок сломан? – Он внимательно смотрит на то, как я судорожно вожусь с замком. И тогда понимаю, что отсчитываю в третий раз. Охватывает невыносимое желание возобновить все сначала. Однако вытаскиваю ключи и кладу их в карман его пальто. Не удержавшись, провожу пальцами по дорогой подкладке.

– Старая привычка, – пожимаю плечами. – Дома с замком были проблемы.

Престон ничего не говорит на мое оправдание, и мы идем по коридору на выход. Оказавшись на улице, он ведет меня к тонированному лимузину, из которого выскакивает водитель и открывает перед нами дверь.

– Почему ты выбрал джин? – спрашиваю я у Престона, усевшись на кожаное сиденье.

– Эта коричневая жидкость выявляет худшее в людях. – Он садится напротив. – Так говорит мой папа – ну, точнее, говорил.

Престон, как и я, сирота. Его отец был конгрессменом, который скончался от сердечного приступа в довольно молодом возрасте. Вскоре умерла и мать, которую не спасла двойная мастэктомия. Разница между нами в том, что его кормили с платиновой ложечки, и он является распорядителем не только того состояния, что досталось от родителей, но и нескольких предшествующих поколений. Наследства у него в избытке. Ему и дня в жизни не придется работать, что делает его существование бесцельным и, как я понял, безрассудным. Ему девятнадцать, и он воплощение американской мечты. И все же, каким бы он ни был, я не могу его за это ненавидеть. Престон не видит во мне объект благотворительности, но в едва заметных проявлениях доброты и поведанных им историях чувствую его сочувствие, и порой это действует на нервы. Даже если всячески скрывать бедность, она может быть до боли очевидной.

– Меня отправили во Францию по совету наставника и учебно-просветительного организатора, чтобы я расширил свой кругозор и получил реальный опыт. Семестр окончен, дружище. Завтра я отправлюсь домой, совершенно неудовлетворенный своим кругозором. – Улыбкой Престон намекает, какие у него намерения. – Сегодня мы это изменим.

– Да что вообще может случиться?

Престон постукивает пальцем по кожаному сиденью, а я стискиваю пальцы, и он одаривает меня еще одной самодовольной ухмылкой.

– Отвали, – бурчу я.

– Расслабься. – Он берет с сиденья запасное пальто, и у меня не остается сомнений, что то, которое на мне, Престон принес для меня. Престон достает из внутреннего кармана серебряный портсигар, открывает и, выудив косячок, поджигает его.

– Начнем с ужина, – выдохнув дым, говорит он, когда мы отъезжаем. – Минимум пять блюд. Устроим себе джентльменский вечер. – Он вынимает из другого кармана галстук и бросает его мне на колени. – Там дресс-код.

Поглаживая шелковую ткань, киваю и смотрю на галстук, чувствуя, как жар поднимается по шее.

– Я…

– Ни слова больше, мой друг. – За считаные секунды Престон ловко завязывает на галстуке подвижный узел и снова бросает его мне.

Накинув его на шею, стягиваю узел у горла и смотрю на Престона. Он одобрительно кивает. Унизительно и оскорбительно сколько всего мне нужно узнать, и я ежедневно получаю напоминания, сколько еще предстоит изучить. Общество таких парней, как Престон, снова и снова это подтверждает, что временами может приводить в бешенство. Ученье – свет и залог успеха, как и жизненный опыт.

И Престон обладал этим преимуществом. До шестнадцати лет отец был ему наставником. Мне же не так повезло. При мысли, что Роман Хорнер безбоязненно живет в богатстве, пока я извожу себя из-за галстука, в жилах вскипает кровь. Когда придет время, я не хочу, чтобы за Романом было хоть какое-то преимущество. Я сторонний наблюдатель, пока мой гнев растет, но однажды перестану им быть. Я живу ради дня расплаты и алчно познаю все, что только могу. У Романа козыри в виде знаний, возраста и опыта, а я из книг почерпнуть могу не так много. Но, более того, Престон, как и Роман, похоже, уже знает, кем станет.

– Кинг, я хочу, чтобы ты в кои-то веки позволил мне рулить. Я не дам тебе терять даром драгоценные секунды юности.

Этим заявлением он дико заливает, и мы оба это знаем. Престон со своей неотразимой выдающейся личностью налетел как цунами, схватил меня за руку и в этом семестре таскал меня за собой. Последние пару месяцев мы были силой, с которой приходилось считаться, – в основном из-за интереса студенток, что привлекло к нам еще больше внимания и довело до парочки драк, больше Престона, поскольку он любит, когда ему бросают вызов.

Отчего-то я ему доверяю и доверяю себе в его обществе. В глазах Престона нет провокации – он влезает во все это сугубо ради развлечения, а не саморазрушения, и это мне импонирует.

Я несколько раз отклонял его приглашения из-за учебы, потому что нужно было сохранить средний балл, или из-за необходимости лететь домой. Но мы с лихвой наверстывали упущенное совместным похмельем. С Престоном легко и непринужденно. С ним я позволял себе свободу, которой у меня не было дома. И точно знаю, что, как только он уедет, вернусь к прежнему затворническому образу жизни.

– Последний вечер, Кинг, – говорит Престон, вытащив из полного бара два стакана со льдом, и разливает по ним оставшийся джин. – Давай оторвемся.

Престон протягивает стакан, и я чокаюсь с ним.

Последние несколько недель я был… не в своей тарелке. Хотя оценки были безупречными, высокий средний балл стоял под вопросом, и мне буквально силком приходилось заставлять себя готовиться к вступительному экзамену следующей осенью. Пока что об этом и речи не было, потому что попытки найти давних знакомых родителей ради помощи и наставлений оказались тщетными. Похоже, биологический отец своим поведением лишил меня всяческих шансов. Никто не хотел иметь дело с сыном Абиджи Бэрана. На данном этапе мой список почти исчерпан. Чем чаще перед моим носом захлопывают дверь, тем больше думаю, что приезд во Францию был ошибкой. Дорогой ошибкой. У меня ничего не получается, а из-за стресса, вызванного тревогой за брата, его безопасность, и убывающих финансов, к чему прибавляется отсутствие прогресса, мне нужно как можно чаще отвлекаться.

– Я в деле.

* * *

Luniz читает «I Got 5 On It», а пол под ногами дребезжит от тяжелых басов. Вид заслоняют ангельски светлые волосы, щекоча мне нос, а перед глазами стоит попка в форме сердца.

– Tu me vexes[22].

Возвращаю внимание на девушку и в ответ получаю искреннюю улыбку на полных ярко-розовых губах.

– Te voilà[23].

– Pardonne-moi[24].

Одобрив ее движения, засовываю одну купюру за полоску ее стрингов.

– On ne touche pas[25].

– Pardon. – Поднимаю руки, когда стоящий на стреме возле нашей кабинки вышибала угрожающе приближается. В свою защиту отмечу, что пилон и сцена на возвышении располагаются в жалком метре от нашего столика, что делает ее особенно желанным объектом, а для меня – уважительной причиной пялиться во все глаза.

– Est-ce ta première fois dans un endroit comme celui-ci?[26]

От очевидного факта краснею и решаю не врать.

– Oui.

– Ah, mais un homme comme toi ne devrait pas avoir besoin d’être ici[27].

Ее голос источает секс, тело – настоящий дар, но я всячески стараюсь сохранять ясность ума, хоть и влил в себя примерно литр вина и джина. Однако своим предположением танцовщица попала в точку. Никогда не был в подобном месте, но даже мне известно, что этот клуб элитный и единственный в своем роде. И поскольку мы забрели сюда чуть позже полуночи, набив брюхо изысканными французскими блюдами и дорогим вином, к которому я тут же пристрастился, то привлекли к себе внимание большинства танцовщиц. Особенно когда Престон, не испытывая недостатка в деньгах, начал сыпать ими направо и налево. Женщина покачивает бедрами, намеренно пытаясь меня отвлечь и умышленно провоцируя, и я снова перевожу взгляд на сидящего в ВИП-зоне мужчину. Он здесь явно не впервые. Секция, которую он облюбовал, прямо напротив нашей кабинки и располагается на возвышении, четко указывая на место, которое мы занимаем в иерархии.

Нас разделяют бархатная веревка и несметное количество влияния и денег. Однако я уверен, что если бы Престон выставил напоказ свой банковский счет, то с легкостью посоперничал бы за звание самого азартного игрока.

Я не зациклен на деньгах. Знаю, сколько зла они могут принести, но сегодня вечером не раз получал оплеуху от реальности своего положения. Думаю о Доме, который с пяти лет спит на старой кровати, о крыше, которая протекает в углу его спальни, и плесени, выросшей в шкафу. Мой унылый номер в хостеле – дворец в сравнении с комнатой Доминика.

– Je pourrais te permettre de me toucher. Mais pas si tu continues à m’insulter en détournant ton regard[28].

Недовольно смотря на меня светло-карими глазами, танцовщица у пилона прогибается в талии, снова пытаясь вызвать мой интерес. Предложение заманчивое, но я слишком рассеян. С каждой секундой доводы остаться в Париже утрачивают значимость. Сейчас я мог бы все прекратить, покончить с целями. Мог бы вернуться домой, поступить в университет Лиги плюща и найти способ оплатить учебу. Через четыре-пять лет устроиться на работу с шестизначной зарплатой, с помощью которой вывез бы Доминика из гадюшника Дельфины и обеспечил ему будущее.

Но с мыслей снова сбивает интуитивное чувство вкупе с настороженностью. Ощутимое напряжение не ослабевало с той самой минуты, как полчаса назад сюда вошли трое мужчин в костюмах. Сотрудники клуба разбежались как крысы. Судя по тому, что я увидел, причиной тому стали страх или уважение, а это навело на мысли, что эти люди – важные персоны или работают на какую-то важную персону, и я намерен узнать, на кого.

– Dis-moi sur quelle chanson danser. Tu vas voir, ça en vaudra la peine[29].

Больше остальных интерес вызывает мужчина, притулившийся в угловой кабинке. Он даже не смотрит в сторону танцовщиц. Его манера вести себя так и кричит о том, что этот человек подчиняется определенному порядку. Он не первой молодости и очень обеспечен, судя по костюму, дорогущим бутылкам, которые каждые несколько минут ставят на стол, и сигаре, что он задумчиво грызет. Типичный гангстер, омерзительный и бросающийся в глаза. Вполне вероятно, что таких людей скорее пьянит впечатление или внимание, которые они привлекают, чем спиртное, что вливают себе в глотки.

– Arrête de regarder, si tu ne veux pas qu’il te remarque[30].

– Qui est-il?[31]

– Un homme qui n’aime pas qu’on pose des questions à son sujet[32].

Когда кладу одну из крупных купюр к ее туфлям, танцовщица смотрит на нее, а потом переводит взгляд на меня и едва заметно качает головой.

– Je ne sais rien. Personne ne sait rien ici. Et personne ne te dira quoi que ce soit. Mais tout ce que je sais, c’est que si tu poses trop de questions, si tu suscites le moindre soupçon, tu disparaitras, ou tu le souhaiteras fortement[33].

Смотрю на пачку денег, которую Престон еще в машине перед приездом сюда сунул мне в руку, и понимаю: если прикарманю хотя бы часть, это несколько облегчит жизнь. Разозлившись и устыдившись подобных мыслей, выкладываю все деньги у ног танцовщицы.

– Quelqu’un sait quelque chose. Et si ce quelqu’un c’est toi, je serai très reconnaissant[34].

Как только мужчина встречается со мной взглядом, девушка загораживает мне вид, водя сосками по моим губам. Ее шарм и джин берут свое, и я изо всех сил стараюсь не возбуждаться. Не то время и место, и хотя танцовщица красива, она не та девушка, с которой можно удовлетворить желания.

Она обхватывает меня за плечи и поворачивает лицом к Престону, который сидит в нашей кабинке с двумя открытыми бутылками, пот с него течет ручьем. У него на коленях подпрыгивает темноволосая красотка. Сейчас он в полубессознательном состоянии, единственный признак жизни – осоловелая улыбка от того, что к нему прижимается девушка. Танцовщица, обнимая сзади, проводит ладонями от моих плеч к груди. Ухо обжигает ее дыхание, а потом она резко впивается ногтями в ткань. Мой член не может не отреагировать. Издав шипение, радуюсь, что на мне пальто.

– Si tu ne croyais pas aux fantômes avant de venir ici ce soir, il en est la preuve. Il a un intérêt dans ce club. Une danseuse. Elle ne parle à personne ici. Jamais. Elle est escortée partout où elle va. Un des videurs les a suivis une fois et a disparu. Ce ne sont pas les hommes avec qui plaisanter[35].

– Merci[36].

Сразу же после нашего разговора прекращаю пить и, вежливо отклонив несколько подкупающих предложений от танцовщицы, отрываю Престона от брюнетки. Закинув его руку себе на шею, начинаю тащить приятеля из клуба, но он сопротивляется, шепча признания в любви оставленной им танцовщице.

– Je te retrouverai, mon amour[37]. – Приложив ладонь к груди, он улыбается девушке. – Наконец-то я нашел истинную любовь в городе для влюбленных. А теперь вынужден уходить. Au revoir, ma chérie.

– Готов поспорить, она тебя быстро забудет, – фыркаю, пока он вырывается из моих рук и заплетающимся языком шамкает чувственное прощание.

Престон поворачивается ко мне, очень недовольный тем, что я прервал нашу ночную вылазку на этой ноте.

– Да что ты знаешь о любви, мужик?

– Что она отвлекает тебя от ходьбы. Окажи мне услугу и постарайся вспомнить, для чего тебе нужны ноги.

– Та блондинка на тебя запала. Почему ты этим не воспользовался?

– Она не в моем вкусе.

– А кто в твоем вкусе? Тебе нравятся игры с хлыстом и связыванием? Те, кому нравятся подобные игры, обычно тихони. Скажи, Кинг, я прав?

– Ногами шевели, – бурчу, почти волоча его по залу.

– Уверен, злобненькие тебе нравятся, – говорит он, остановив меня посреди клуба. – Мне нужно поссать.

Вечность жду его возле уборной, и мы наконец добираемся до выхода, возле которого теперь пусто – время позднее, да и быстро холодает.

– Где машина?

– Я позвонил водителю, пока отливал. Он рядом.

Престон прислоняется к зданию и закрывает глаза.

– Не нужно было пить последний стакан. На воздухе получше. Через минуту приду в себя. Мне просто нужно второе дыхание. Ночь только началась, Кинг.

– С тебя хватит.

– А ведь так и есть. – Он медленно открывает глаза, но в голосе не слышно веселье. – Во многих отношениях.

– О чем ты?

– Даже притом, что мои родители лежат в могиле, от меня все чего-то ждут. Семья, в которой все добились успеха упорным трудом, рассчитывают, что, вернувшись домой, я оправдаю их надежды. Как только сойду с самолета, они до конца жизни будут следить за каждым моим шагом. – Престон вздыхает, и на фоне сияющей неоновой подсветки клуба вижу, как из его рта вырывается пар. – Для тебя это был просто пятничный вечер, а для меня… ну, это моя последняя гулянка.

– Ты еще поступишь в колледж.

– Нет. – Престон кивает в сторону клуба. – Не в обиду работающим дамам, но меня не интересуют стриптизерши. Я просто хотел вычеркнуть этот пункт из списка, чтобы сказать, что познал его на своем опыте. В моем будущем нет места стриптиз-клубам. Черт, да в моем будущем вообще нет ни черта веселого.

– А что есть в твоем будущем?

– Скука. До хрена скуки, а потом снова скука. Знаю, проблемы богатеньких мальчишек. – Он обхватывает рукой затылок. Танцовщица хорошенько взлохматила его уложенные каштановые локоны. – Деньги принадлежат мне, но за это приходится платить. Я должен достичь большего, а не быть обычным избалованным миллионером. Хочешь, расскажу, что хуже всего? Меня не привлекает мое будущее. И побрякушки эти не нужны.

– Вынужден сказать, что ты бредишь.

– Нет, тут другое. Скажу честно, друг, меня не интересовала и половина той фигни, которой мы занимались в этом семестре.

Я посмеиваюсь.

– Меня тоже.

Престон усмехается.

– Я так и думал. И, признаюсь, мне это понравилось. Думаю, проблема заключается в том, что я просто хочу свободу выбора. Ты понимаешь, о чем я?

Мне не дают возможности ответить, поскольку в следующую минуту Престона прижимают к кирпичной стене. Вытаращив глаза, он смотрит на внезапно появившегося между нами мужчину.

– Vide tes poches. Maintenant[38].

Я его не заметил. Совсем. Он был фоновой помехой, пешеходом посреди оживленной парижской улицы. Я вообще не задумывался о приближающемся к нам мужчине, поскольку был полностью погружен в наш разговор. Похоже, Престон так же удивлен, однако мужчина смотрит на нас, достает нож и бросается с ним на меня. Отпрыгнув на край тротуара, едва успеваю увернуться.

Удовлетворившись тем, что ему ничто не мешает, мужчина хватает Престона за воротник и прижимает к его горлу кончик лезвия. Я примерно в трех метрах от них и понимаю, что Престон умрет, если напавший надавит чуть сильнее или резко дернет рукой.

Когда я вижу выражение лица Престона, что-то во мне надламывается. Бросаюсь вперед, хватаю мужчину за волосы и вдалбливаю его лицо в кирпич рядом с плечом Престона. Меня захватывает кураж, безостановочно бью его кулаком в голову, он обмякает, а нож падает на тротуар. Когда мужчина валится на землю, пинаю его каблуком до тех пор, пока он больше не может поднять руки, защищаясь.

Быстро оглянувшись по сторонам, вижу, что мы все еще одни, и поднимаю вора за руки, глянув на Престона. Он стоит, привалившись к стене и смотрит на меня круглыми глазами. Замечаю над входом в клуб камеру и с облегчением понимаю, что мы вне поля зрения.

– Хватай его за ноги, – выпаливаю в панике, когда перед глазами встает лицо Доминика. Ни за что. Эта ошибка не может вывести меня из игры. – Престон, я не могу сесть за решетку. – Не озвучиваю самый потаенный страх: есть сомнения, что этот человек жив. Я еще никогда не применял столько силы.

Престон спохватывается, и мы несем мужчину в соседний переулок, бросив его за мусорным баком. Наклонившись, прижимаю пальцы к его шее, чтобы проверить пульс.

– Он жив?

Киваю и выпрямляюсь.

– Пойдем.

Престон останавливает меня, схватив за плечо.

– Забери его деньги.

– Что?

Кивнув, он показывает на лежащего без сознания вора и уверенно на меня смотрит.

– Это, черт возьми, справедливо. Забери у него деньги.

Повернувшись, наклоняюсь над мужчиной и смотрю на нанесенные мной увечья. Лицо расквашено до неузнаваемости, а из уха вытекает кровь.

– Ну же, Кинг.

Распахнув куртку на мужчине, шарю по его карманам и достаю стопку денег: некоторые купюры порваны, какие-то выглядят поновее. Понимаю, что вор ни цента не заработал из этих денег.

– А вот и куш. Он всю ночь этим промышлял.

Положив деньги в карман, подхожу к Престону, и мы молча покидаем переулок, ускорив шаг, когда замечаем дожидающийся у входа в клуб лимузин. Открыв нам дверь, водитель садится за руль.

– Куда едем, мистер Монро?

Мы смотрим друг на друга, и Престон говорит:

– Я проголодался. А ты?

Киваю.

– Отвези нас позавтракать. Сам выбери куда.

Водитель отъезжает от клуба.

– Да, сэр.

Престон кивает в мою сторону.

– Тебе придется избавиться от пальто.

Осмотревшись в свете фонарей, замечаю на пальто капли крови. Чересчур заметно. Стаскивая с себя пальто, наклоняюсь к Престону и шепчу:

– Никогда раньше не делал ничего подобного.

– Что ты почувствовал?

Пожимаю плечом.

– Плакать не стану.

– Я тоже. – Престон наклоняется и тихо говорит, зажав коленями руки. – И не суди себя за содеянное. Тот мужчина в любом случае прикончил бы меня ради наживы. Я понял это по его взгляду. Он был под кайфом. – Престон с задумчивым выражением лица откидывается на спинку сиденья. – Я в отца не только внешностью пошел, но и перенял его проницательность. Знаю, кому можно доверять, а кому нет. Обычно понимаю это за первую минуту после встречи. – Вытащив из кармана портсигар, он закуривает косяк, который положил туда несколько часов назад, и говорит, сплюнув немного выпавшей травки. – На мой взгляд, есть плохие люди, которые совершают плохие поступки, а есть хорошие люди, которые поступают плохо по чертовски хорошим причинам. – Престон выразительно на меня смотрит. – Ты из таких.

– А ты?

– Я не в состоянии быть ни тем, ни другим. Когда-нибудь я стану человеком, которому будут нужны парни вроде тебя.

Престон отвозит меня домой к рассвету. Я ложусь спать, а когда через несколько часов собираюсь лететь домой, открываю дверь, то вижу, что проход перегородили шесть больших коробок. На самой верхней лежит записка.

Спасибо, что уберег меня от тягомотных сборов, сводник.

П.

* * *

Той ночью между нами что-то изменилось. Мы оба это осознавали. Просто не совсем поняли, что именно изменилось. Мне было неведомо, насколько важную роль та ночь сыграет для моего будущего, но сейчас, вспоминая ее, знаю, что это было истинное начало.

Перед глазами встает недавнее воспоминание. Я стою у шкафа Сесилии, пот стекает по моей спине после очередной долгой пробежки с Бо. С интересом рассматриваю ее одежду. Сесилия не падка на бренды. В ее гардеробе нет дизайнерской одежды. В некоторых моментах мы с ней очень похожи, а в иных – полные противоположности. Даже став миллионершей, Сесилия непритязательна в одежде. Ей плевать на деньги, что она ясно дала понять, вручив мне унаследованную ею компанию вместе с доходом, полученным от нашей сделки.

Сесилии не нужны были деньги отца. Она хотела его любви.

Только ее она искала у мужчин, которых повстречала в жизни.

Глажу ткань одного из ее платьев.

– Я заглажу свою вину, mon trésor.

Никогда не жил с женщиной – а в зрелом возрасте вообще, в принципе ни с кем не жил, и на удивление нахожу приятным, что мой первый опыт станет последним. Если позволят время и жизнь. Время, как и любовь, само по себе чертовски безжалостно и не предполагает границ или перемирия. Оно враг. И с тех пор, как я вернулся, мы с Сесилией так и не восстановили прежние взаимоотношения.

Но ей нужно время – время и границы, – и мне придется уступить. Но верно ли будет не напирать на нее? Не отношусь ли я к ней как к слабой?

Она привыкла к другому отношению с моей стороны. Мы не такие по своей сути.

Схватив часть своей одежды, бросаю ее на кровать и подхожу к книжной полке, перебираю книги, пока не нахожу знакомую. Новый библиотечный экземпляр «Поющих в терновнике», похожий на тот, что несколько месяцев назад сгорел в ресторане.

«Полагаю, я навсегда останусь девушкой, желающей несбыточного».

Открыв книгу, перелистываю несколько страниц и хватаюсь за голову, когда вижу имя главной героини.

– Почему «У Мэгги»?

– Долгая история.

– Я ее знаю?

– До мелочей и как сторонний наблюдатель.

– Кинг, ты чертов идиот, – бормочу я.

Пару раз из любопытства пролистывал эту книгу, но не запомнил имена персонажей. Был слишком захвачен Сесилией, чтобы увидеть истинное значение этой книги, а спустя столько лет остался таким же невеждой.

Сесилия назвала свое кафе именем главной героини «Поющих в терновнике», истории, близкой ее сердцу. Украв этот роман из городской библиотеки, Сесилия предопределила нашу судьбу. Теперь ясно, что она сравнивала себя с Мэгги, а нашу историю – с той, что разворачивалась на страницах. Черт побери, да я выучу этот роман наизусть, раз он значит для нее так много. Но пока совершенно не понимаю, как поступить.

Впервые веду игру, не имея стратегии, а Сесилия продолжает жить так, словно я – помеха, которую ей приходится обходить. Сегодня утром она оставила меня дома намеренно, чтобы я больше ее не отвлекал.

Расстроенный, иду в ванную, открываю шкафчик для лекарств и с радостью вижу противозачаточные.

Это мы еще обсудим. Беру стоящую рядом бутылочку лосьона, снимаю крышку и делаю вдох.

В нос тут же ударяет знакомый аромат – ее аромат. Один из пусковых факторов зависимости от нее. Когда читаю на этикетке название, понимаю причину.

Можжевельник.

Неудивительно, что я пристрастился к аромату Сесилии. Каждую ночь упиваюсь ее ароматом… в своем чертовом джине.

– Отлично сыграно, королева, – задумчиво бормочу, закупориваю лосьон и закрываю шкафчик.

Порывшись в ящиках, понимаю, что веду себя, как настоящий сталкер, который знать не знает, что ищет. Озарение? Средство, которое поможет снова ее завоевать? С досадой захлопываю ящик, зная, что не найду ничего полезного, пересчитав ватные палочки. В кармане вибрирует телефон, и я, обрадовавшись поводу отвлечься, достаю его.

Входящий от Тайлера.

Через минуту я отвечаю:

– Тобиас.

– Тебе обязательно было ставить меня на место, ответив после двух гудков?

– Добрый день, мистер Президент. Как вам в Белом доме?

– Кровать очень удобная, мистер Кинг, – парирует он тем же жизнерадостным голосом. – Звоню вам, чтобы выразить благодарность за помощь и вклад в предвыборную кампанию.

– Считаю, деньги потрачены не напрасно. Похоже, мы разделяем мнение относительно политики и перемен.

– А это вторая причина моего звонка. Хотел заверить тебя, что буду без устали работать на благо страны.

– Я в вас не сомневаюсь, сэр.

Он перестает ходить вокруг да около.

– Сколько лет минуло с колледжа, да, Кинг?

– Очень много. Удивлен, что вы меня помните. Вы проучились во Франции всего один семестр.

Это ложь. Не срок, который он проучился в колледже, а обсуждение нашего знакомства. Разговоры всегда прослушиваются, и нам лучше не рисковать. С той поры, как двадцать лет назад, слегка подшофе и жаждущие наесться до отвала, зашли позавтракать в то кафе, мы стали близки благодаря зародившимся между нами доверию и уважению.

Впервые я раскрыл постороннему планы на Романа, а Престон поделился стремлениями. Мы вместе продумали наши цели, вместе мы их и осуществили.

Если бы я только знал, что из нас выйдут отличные союзники. Выслушав его желания, понял, что Престон был идеальным кандидатом в подсадные президенты. Сирота, но из хорошей семьи, безумно богатый, с приятной внешностью, но умеющий контролировать низменные порывы и относиться к девушкам с должным уважением, даже вдали от посторонних глаз. Престон стал одним из первых моих рекрутов, и с моей стороны это было чертовски верным решением. Финансовое вложение в его предвыборную кампанию было смехотворным, но замкнуло круг.

Татуировка Престона все там же, хоть и не видна, а он, один из основоположников Братства, теперь занимал самое влиятельное место в мире.

– Молли просила передать приглашение на ужин.

– В скором времени я приму ваше предложение. – С самого начала мы условились, что наш союз должен оставаться сугубо деловым, пока мы не закончим работу или хотя бы не случится непредвиденная ситуация. Мой вклад в его кампанию и несколько месяцев учебы в одной школе – единственное, что нас связывало на первый взгляд. Престон – один из немногих порядочных людей во власти, и в ближайшие семь лет еще многое нужно довести до конца, потому наши взаимоотношения не должны бросать тень на его репутацию, если меня когда-нибудь привлекут к ответственности за совершенные преступления.

Престону Монро не нужно микроуправление, а Тайлер готовился к этому посту с тех пор, как стал морпехом.

– Как жизнь, Тобиас?

– Сэр, в последнее время меня заинтересовала Вирджиния.

– О. Рад слышать, что ты расположился по соседству. С кем-то, кого я знаю?

– Рано или поздно вы с ней познакомитесь.

– Я заинтригован. Полагаю, поэтому уйдешь из политики?

– Временно, – заверяю я его. – Я не играю в гольф.

– Что ж, удачи. Буду на связи.

– Я признателен за ваш звонок, мистер Президент.

– Жду встречи с тобой в Белом доме.

– Вы достойны этого поста, – искренне говорю я.

– Без тебя, мужик, у меня бы ничего не вышло.

Закончив разговор, выглядываю в окно из спальни Сесилии и отправляю сообщение.

«Ожидаемая дата прибытия?»

Расселл: «Птенец только что припарковал «Ауди» на подъездной дорожке, ключи в козырьке. Я отправил недавно вылупившихся Воронов. Нужно подкрепление?»

«Пришли еще четырех. Район не внушает доверия. И смени прежних. Они устали, им скучно – теперь они бесполезны. Хочу круглосуточное наблюдение. Принял?»

Расселл: «Принял. Прибудут завтра. Как Си?»

«Хорошо».

Расселл: «Какой грубый ответ. А она не так легко прощает, да?☺»

Я не отвечаю, и телефон снова вибрирует.

Расселл: «Она задала тебе жару? Боже, обожаю эту девчонку. Береги ее».

«Займись чертовой работой».

Расселл: «Разве ты не ушел в отставку?»

«Я в отпуске. Большая разница».

Расселл: «Понял, дружище. Уверен, забот у тебя хватает.»

Глава 10

Сесилия

Подъехав, вижу припаркованную у дома «Ауди», вид которой для меня как гром среди ясного неба. Я оставила ее в прошлом. Похоже, мои попытки убежать от жизни, которую вела год назад, безуспешны.

Сегодня в кафе я уморила заботой и заговорила до смерти каждого посетителя, задавшись целью вернуться к прежней рутине. Когда клиентов стало поменьше, выдраила каждый уголок в ресторане, чтобы отвертеться от Мариссы и ее расспросов. Сегодня утром я почти сбежала, оставив Тобиаса без машины, на произвол судьбы, чтобы попытаться разложить мысли по полочкам.

Выхожу из «Камаро» и, обозрев «Ауди», смотрю на дом, в котором стоит мертвенная тишина, задаваясь вопросом, чем Тобиас занимается.

– Ты как будто не рада ее видеть. – Душа уходит в пятки, и я поворачиваюсь, увидев стоящего в метре от меня Тобиаса. Черная футболка облегает сильный торс, по вискам стекают капли пота.

– А может, ты не хотела заходить в дом, думая, что я там. – Он наклоняет голову, смотря на меня со скепсисом. Его привлекательная внешность так и манит. – Так в чем дело, Сесилия? – От слышимого в его голосе огорчения зарубцевавшиеся раны на сердце снова готовы открыться. – Перестань поедать меня глазами и скажи, в чем дело? Ты не рада машине или перспективе встретиться со мной в этом доме?

– Что?

– Ты меня слышала. – Рванув вперед, Тобиас останавливается передо мной, вторгаясь в мое личное пространство. Я никогда не умела ему противостоять, а уж делать вид, что меня не влечет к нему, и вовсе смешно. Он и сам это прекрасно понимает.

– Я дважды за сегодняшний день выходил на пробежку. Ты не единственная, кто испытывает эти чувства. – Тобиас смотрит на машину. – Мы можем от нее избавиться, но это я отобрал у тебя эту машину, так что подумал, что мне же и стоит ее вернуть.

– Я просто удивилась – и только. Не рассчитывала снова ее увидеть.

– Верно, – печально бурчит он.

Тобиас обходит меня, и я хватаю его за руку. Насторожившись, он останавливается и смотрит на меня янтарными глазами.

– Я люблю эту машину, – честно признаюсь, но мы оба понимаем, что я говорю вовсе не о машине. – Просто я… – Начинаю злиться, и Тобиас с легкостью замечает охватившее меня возмущение.

– Готова поговорить? – Он поворачивается и придвигается, вынуждая меня сделать шаг назад. – Поругаться? – Еще один шаг. По Тобиасу вообще не видно, что он устал, хотя только что пробежал несколько километров. Он наклоняется ко мне, как истинный хищник, и все мои органы чувств захватывает едва уловимый пряно-цитрусовый аромат. – Потрахаться?

Я молчу, и он понуро опускает плечи. Целует меня в висок, а потом, наклонившись, шепчет:

– Значит, дам тебе время. Это все, что у нас есть, Сесилия. – Напомнив, он уходит в дом.

Глава 11

Сесилия

– Выглядит клево, – стоя у меня за спиной, делится мнением Марисса, когда прикрепляю искусственную паутину скотчем в углу окна. Отхожу назад и любуюсь результатом, а потом, довольная ходом работы, оглядываю кафе. Покончив с утренней суматохой, нам с Мариссой удалось преобразить кафе с помощью украшений к Хэллоуину. Несколько преждевременно, ведь до праздника еще несколько недель, но мне нужно было отвлечься.

– Вроде симпатично, – соглашаюсь я.

Я и представить не могла, что стану владелицей ресторана, но, признаюсь, управлять подобным заведением приятно. Я бы и сама стала завсегдатаем такого местечка. В читательском уголке вокруг уютно горящего камина расположились люди. Погода сейчас стоит неизменно прохладная, а листья на древних дубах на другом конце парковки стремительно меняют цвет на тыквенно-оранжевый и красно-желтый, предвещая скорый приход осени. Сезона, к которому я раньше испытывала отвращение, потому как не хотела, чтобы заканчивалось судьбоносное лето.

– Итак, – резко говорит Марисса. – Я сделаю нам по латте, а ты расскажешь, какого черта тут происходит. Я и так долго терпела.

Стоит ей произнести эти слова, как на парковку въезжает школьный автобус, и к кафе бежит толпа детишек.

– Вот черт, – замечает Марисса. – Ты знала, что они приедут?

– Понятия не имела, – отвечаю, захваченная врасплох, как и Тобиас, который тоже заезжает на парковку и переводит внимание с меня на целый автобус детей, гурьбой идущих к нам. Когда Тобиас подходит к двери, рукава у него уже закатаны. Он подмигивает Мариссе, а потом наклоняется ко мне и быстро целует в губы.

– Просто скажи, чем помочь.

Хаос. Самый настоящий хаос – вот как я бы описала следующий час. За каждым столиком сидят школьники, а за ними присматривают несколько учителей, у которых, кажется, вот-вот лопнет терпение. После утренней суеты я отпустила третью официантку, шум стоит оглушительный, но мне, Мариссе и неожиданному помощнику – Тобиасу вполне неплохо удается быстро управляться с заказами. Тобиас носится по залу с корзиной, собирает тарелки так, словно работа превыше всего, убирает, если что-то проливают, и принимает заказы у пары запоздавших клиентов, которые заходят отобедать.

– Треклятая рвань выставляет нас в плохом свете! – ругается Билли, смотря что-то по телевизору, и я подскакиваю, начиная пробивать чеки, чтобы школьники, которых прибыл целый автобус, побыстрее покинули кафе.

– Билли, – выговариваю ему я, – здесь дети. Следи, пожалуйста, за языком.

– Извини. – Он смотрит на оскорбленную женщину в ближайшей кабинке. – Прошу прощения, мэм.

В ответ на его извинение она презрительно фыркает, и Билли незамедлительно обижается:

– Леди, поживете лет семьдесят и можете говорить все, что, черт возьми, захотите.

С оскорбленной миной она бросает взгляд на меня, давая понять, что поведение Билли на моей совести.

– Я хочу получить счет.

Женщина подхватывает сумочку и начинает выводить своего мальчика из кабинки.

– Мэм, мне так жаль, – встреваю в разговор, протягивая ей чек. – Вы почти ничего не съели. Я бы с радостью компенсировала вам неудобства ужином.

– Мы не вернемся, – огрызается женщина, с намеком протягивая чек обратно.

У ее столика появляется Тобиас, и я тут же замечаю, как меняется ее поза, когда она окидывает его взглядом.

– Хотите, я упакую ваш обед?

Она бесстыдно раздевает его глазами и отвечает:

– Это… мило с вашей стороны. Спасибо?..

– Тобиас. Avec plaisir, salope[39].

Я давлюсь смехом.

– О, как красиво звучит. Это на французском?

– Да. Извините, иногда забываю английский, – медленно произносит он, прикидываясь невинным иностранцем. Пару секунд любуюсь им, стоящим посреди кафе в простой одежде. Когда Трэвис звонит, Тобиас, вздернув подбородок и понимающе улыбнувшись, кивает за мое плечо.

– Заказ готов, босс.

Прищурившись, смотрю на Тобиаса.

– Я в курсе, Француз. Когда закончишь тут, нужно будет убрать с третьего и шестого столиков.

– Как пожелаешь, – уступает он.

Отворачиваюсь, чтобы принять очередной заказ, но останавливаюсь, услышав его пылкое:

– О, Сесилия?

Оглядываюсь и вижу в его глазах теплящийся огонь посреди надоедливого смеха и шума в кафе.

– Да?

– Je n’aime pas me réveiller sans toi. Je préférerais de loin me réveiller en toi[40].

– Вы опять перешли на французский, – ворчит женщина. – Знаете, очень грубо говорить на языке, который остальные не понимают.

Тобиас продолжает смотреть на меня, не обращая внимания на эту важничающую стерву.

– Tu as l’air un peu stressée. Je peux t’aider à te détendre. Avec ma langue, et ta chatte[41].

Открыв рот, пытаюсь скрыть потрясение.

– As-tu perdu la tête?[42]

– Pas ce que tu avais en tête? Après tu décideras où ira ma langue[43].

– Обсудим это до…

– Так вы упакуете нашу еду? – вмешивается женщина, разозлившись, что я отвлекла на себя все внимание.

Ее мальчик, которому на вид лет семь-восемь, выкарабкивается из кабинки и с интересом наблюдает за нашим разговором. Тобиас наклоняется и что-то ему шепчет, а мальчик хихикает и с идеальной точностью повторяет за ним.

– Le pleck, le spit.

Запрокидываю голову и смеюсь. Неужели я столь давно так же поддразнивала Тобиаса у бассейна в доме отца? Тогда мы с Тобиасом были не в ладах, противились нашему влечению, отрицали, что нас тянет друг к другу и чувствовали между нами накал. Когда мы были порознь, казалось, что прошла целая вечность с того момента, но теперь Тобиас стоит так близко, и все представляется совсем иначе.

– Tu m’as manqué, mon trésor[44].

От искренности в его голосе и выразительности взгляда сердце в груди бешено стучит, а перед глазами мелькают картинки из прошлого: как Тобиас подъезжает к дому отца, и я оказываюсь в его объятиях, жарко целуя. Дни и недели, когда мы крали мгновения, время, когда выпустили свои желания на волю и не таясь любили друг друга, не признаваясь в чувствах вслух. За спиной кто-то разбивает тарелку, и чары между нами развеиваются.

– Вы только что научили моего сына какому-то французскому ругательству?

Терпение Тобиаса на исходе, и он молча берет с ее стола полную тарелку.

– Я этим займусь.

Когда он уходит, женщина смотрит на меня с подозрением.

– Похоже, английский ему дается очень неплохо.

– Как забавно устроен наш мозг, – соглашаюсь и неторопливо иду за Тобиасом, уставившись на его зад и заметив лейбл на джинсах.

– «Wrangler»? – смеясь, спрашиваю я. – Собираешься в ближайшее время оседлать быка?

– Моего размера были только эти, – по пути на кухню объясняет он, защищаясь. – Выбор здесь скуден.

– Так нельзя делать, – меняю я тему.

– А зачем нам пускать коту под хвост весь французский, что ты выучила?

– Не смешно.

– Не соглашусь, – холодно заявляет он, скидывая содержимое тарелки женщины в ланч-бокс.

– Знаешь, ты не обязан помогать.

Тобиас наклоняет голову.

– Тебе прекрасно известно, что я злюсь не из-за того, что помогаю. Я сам этого хотел.

– Ну, тогда не нужно хитрить, чтобы поговорить со мной.

– Уверена? Потому что с тех пор, как я приехал, мы ни разу не поговорили всерьез.

– И сейчас тоже неподходящее время.

– А когда оно будет подходящим?

Мое молчание только сильнее злит Тобиаса, и он, схватив пластиковый пакет, запихивает в него ланч-бокс.

– Тобиас, я еще привыкаю и очень благодарна за помощь, но вынуждена напомнить: ты миллионер, а не помощник официанта.

– И ты тоже не официантка, а миллионерша. В чем, черт возьми, разница? Я буду тем, кого ты захочешь во мне видеть. – Тобиас внимательно смотрит на меня, а потом закрывает глаза и кладет руки на металлический стол, похоже, чтобы набраться терпения. Когда он наконец заговаривает, его тихий голос полон разочарования: – Когда закончу в зале, больше не стану тебе мешать. – Он подхватывает пакет и, не говоря больше ни слова, выходит за дверь.

* * *

– Презерватив или нож? – легонько подталкивает меня примостившаяся рядом Марисса, пока я наблюдаю за Тобиасом, который рисует с маленькой девочкой в читательском уголке и ведет разговор с ее бабушкой. После того как школьников увезли, у нас снова начался ажиотаж, что было редкостью. Несмотря на тот разговор, Тобиас остался нам помочь, молча убирая со столиков и наматывая круги вокруг нас с Мариссой.

– Что?

– Презерватив или нож. Дилемма насчет бывших. Когда возвращается бывший, ты не знаешь, трахнуть его или убить, я права?

– В яблочко, – фыркаю от смеха, убирая со стойки тарелки. – Если бы ты только знала. – Но Марисса не знает и совершенно точно никогда не узнает. Вот в чем суть проблемы отношений с мужчиной вроде Тобиаса.

Прошлую ночь я, не находя себе места, провела в саду, где сажала весенние луковицы, пока Тобиас, сидя на садовом стуле, что-то печатал на ноутбуке. Время от времени ловила на себе его взгляд и отвечала ему тем же. Приняв душ и переодевшись ко сну, обнаружила, что Тобиас ждет меня в спальне. Когда выключила лампу, он без слов притянул меня к груди. Я знала, что Тобиас пришел помочь противостоять снам, которые подкидывало воображение. С тех пор, как он приехал, я каждую ночь видела сны.

– Никогда не видела такого красавца в реальной жизни. Такое чувство, что он вообще не человек.

– Уж поверь, из плоти и крови. – Я одна из немногих, кто знает, где скрываются его шрамы.

– Так ты рада, что он вернулся?

– Хотела бы, но у нас все очень сложно.

– Боишься, что снова будет больно?

Нет, Тобиас не причиняет боль. Боль он убивает, придает ей сходство с поездкой на карусели, а я сошла с нее восемь месяцев назад.

Пополнив подставку салфетками, перевожу взгляд на Тобиаса и вижу, что он по-прежнему болтает с пожилой женщиной.

– Почти год назад я выдвинула ему ультиматум, и только теперь он изменил свое мнение.

– С ними всегда так, да? – Открыв кассу, Марисса меняет часть чаевых на купюру покрупнее и кладет деньги в карман фартука. Одно простое движение возвращает меня в прошлое. Трипл-Фоллс, улыбающаяся Сельма и ее тортилья. Целая жизнь минула с того дня.

– Ты о чем?

– Ты наконец-то собираешься с силами, чтобы забыть бывшего, жить без него, – и бам! – он снова заявляется на порог твоего дома в ожидании, что ты испытываешь те же чувства. Моя мама всегда говорила: не рассчитывай, что мужчина поймет свои ошибки по твоей эмоциональной шкале, потому что им всегда нужно больше времени, чтобы прийти в себя и разобраться с чувствами. Мужчины – существа эмоционально незрелые.

– Слов правдивее не найти. – Моему незрелому Французу понадобилось непростительно много лет, чтобы прийти в себя. Вот с чем мне сложнее всего примириться. Мало того, не уверена, что мое сердце выдержит еще одно вращение на его карусели.

– Ну, лучше поздно, чем никогда, правда? Честное слово, никогда не видела таких глаз. Не знаю, как ты с этим справляешься.

– Перестань пялиться на него, или он поймет, что мы его обсуждаем.

И секунды не проходит, как Тобиас смотрит в нашу сторону и ухмыляется.

Ублюдок.

Мы резво возвращаемся к делам, отчего наверняка выглядим еще нелепее.

– Так ты прикидываешься мышкой рядом с этим львом? Не обижайся, но, судя по всему, он сожрет тебя заживо.

Бросаю на подругу сердитый взгляд.

– Извини, но это правда. Я чувствую между вами напряжение: ты похожа на гейзер, который вот-вот взорвется, а он… эх, если бы на меня так смотрел мужчина, то я бы, наверное, не раздумывая скинула с себя одежду.

Она подталкивает меня локтем, и я пихаю ее в ответ. С силой.

– О, задира. Да, ты точно от него бегаешь. Не похоже, что тебя недавно трахали. Ты выглядишь… неудовлетворенной. – Марисса хихикает, а я свирепо смотрю на нее, после чего замахиваюсь и ударяю полотенцем.

– Ой!

– Скажи, почему я взяла тебя на работу?

– Из-за моей яркой честной индивидуальности?

– Ага, ладно, раз уж мы заговорили о честности: когда ты собираешься положить конец страданиям нашего повара?

Она оглядывается на Трэвиса и морщит нос.

– На это я не подпишусь. В школе встречалась с его братом.

Когда я вздрагиваю, она неверно меня понимает.

– Вот именно. Разве можно встречаться с братом мужчины и…

– Марисса, заказ готов, – зовет Трэвис, и я рада его вмешательству.

Смотрю на Тобиаса, и он понимает, о чем я думаю. Когда ухожу в свой кабинет, он идет следом прежде, чем успеваю захлопнуть дверь.

– Что случилось?

– Ничего. Слушай, наша… драма отвлекает сотрудников.

– Наша драма отвлекает тебя, – поправляет Тобиас, прижимает меня к двери, и мне приходится посмотреть ему в глаза.

– Тобиас, ты мешаешь работать. – И спать. И думать.

Он кивает.

– Это мы уже поняли. Я как раз собирался уходить. Просто хотел тебя предупредить.

– Извини. Я просто… не знаю, что со мной.

– Ты чувствуешь себя пойманной в западню. Нам во многом нужно разобраться, но до тех пор я рядом, если понадоблюсь. И… – Тобиас наклоняется, заключает меня в объятия и ласково водит руками по крыльям на моей спине. – Нас столько всего ждет впереди. – Он касается губами моих губ. – Увидимся дома.

Дома.

– Ладно. И еще раз спасибо за то, что помог сегодня.

Ответом становится быстрый поцелуй в губы. Отпустив меня, Тобиас засовывает руки в карманы джинсов и, вытащив пачку денег, кладет ее мне в руку.

– Для Мариссы.

* * *

Днем я возвращаюсь домой и вижу записку от Тобиаса – он ушел на пробежку. Приняв горячий душ, встаю перед зеркалом и вытираю конденсат. Резко подскакиваю на месте, когда за спиной появляется Тобиас. Его взгляд скользит по моему голому телу, а потом он смотрит мне в глаза. Волосы у него влажные и растрепанные, футболка мокрая. Тобиас наклоняется и целует в плечо, а потом обхватывает рукой за талию и притягивает к себе. Положив подбородок мне на плечо, он водит подушечками пальцев по моему животу.

– Праздные беседы такая глупость, согласна? Тем более когда должен состояться важный разговор.

Он откидывает мои мокрые волосы на другое плечо и прижимается губами к обнаженной шее, слизав языком капельки воды. От этого зрелища, такого знакомого и интимного, что подкашиваются коленки, я возвращаюсь в прошлое.

Вновь проживаю первый раз, когда он так сделал, так меня поцеловал. Это была первая ночь, когда между нами случилась близость. Прикусываю губу, вспоминая, как смотрела на его член, когда он впервые в меня вошел, силу, размер, яркость этого мгновения, и признание в его глазах.

Но это было не просто ощущение. Оно было связано с чувствами – чувствами, которые мы оба не хотели признавать.

– Но я знаю, почему мы не говорим, Сесилия. Я могу подождать, – шепчет Тобиас, смотря мне в глаза через отражение. – Потому что не собираюсь слоняться без дела и болтать о чертовой погоде или кафе – бизнесе, которым ты можешь управлять с закрытыми глазами. И о том, что ты сажаешь в своем саду, потому что мне насрать на него – лишь бы это делало тебя счастливой. Я могу подождать. – Он перестает меня целовать. – Но я не позволю тебе отвергать мысль, что я здесь надолго. – Мне в спину упирается возбужденный член. Тобиас снова наклоняется, прикусывает шею, а потом ласкает место укуса языком и губами. Изнывая от желания, стараюсь сдержаться, чтобы не потереть бедра друг о друга. – Я буду говорить с тобой о чем захочешь. Но я также слышу все, о чем ты не говоришь вслух. Всегда буду тебя слышать. – Тобиас внимательно смотрит на меня, подмечая, как я реагирую на его слова и действия. Мое тело распускается, как цветок, под его прикосновениями, а потом Тобиас закрывает глаза и с его губ срывается ругательство. У него страдальческое выражение лица, словно он только что увидел то, с чем не в силах сладить. Тобиас резко выпускает меня из объятий и хлопает за собой дверью.

Сердце так и рвется к нему, но разум не дает даже двинуться с места. Впервые с его приезда у меня возникает мысль…

Что, если я не смогу его простить?

Глава 12

Тобиас

Двадцать лет

Я прохожу сквозь облака сигаретного дыма, а из клуба справа бьют тяжелые басы. Миную клубы дыма, обратив внимание, как какой-то парень трахает языком брюнетку, прижав ее к стене, и двигает рукой под ее юбкой. Меня пожирает зависть, когда девушка запрокидывает голову и кусает своего пленителя за плечо. Открыв глаза и уставившись на меня, она приоткрывает губы. Ее дерзкий взгляд – истинное искушение.

Подойди и возьми меня.

Оставив без внимания откровенную провокацию, прохожу мимо клуба, раздраженный тем, что не могу себе этого позволить. Не помню, когда в последний раз меня удовлетворяла девушка или я делал что-нибудь относительно нормальное. Ничего ведь не случится, если проведу одну субботнюю ночь в клубе? Вознагражу себя неспешным, хорошим сексом, чтобы снять напряжение?

И в этот момент я узнаю сокурсника по одному из семинаров. Упираюсь взглядом в землю, чтобы он меня не остановил – да он и не станет этого делать. Поступив в бизнес-школу, я первым же делом ясно дал понять поведением, чтобы никто и не помышлял ко мне приближаться. Если не брать в расчет нового соседа-разгильдяя Клода, с которым я был вынужден съехаться из-за стесненных финансовых обстоятельств, – в новой школе я ни с кем не общался. Молчаливостью и невербальными сигналами я убедил Клода меня остерегаться. Он много учится и часто уезжает на выходные, оставляя меня одного вкалывать с утра до вечера.

Впереди несколько лет учебы, и я не планировал менять взгляды. Никому не позволю со мной сблизиться. Но иногда мне, как и многим студентам, хотелось, чтобы единственными проблемами были экзамены и решения, на какую вечеринку пойти или с какой девушкой переспать. Со времен учебы в частной школе я поставил задачу оставаться инкогнито, и до сих пор лишь паре студенток хватило смелости бросить мне вызов. Наградой им стало жесткое предупреждение, поскольку я намеревался остаться еще одним безликим студентом, имени которого никто и не вспомнит. Но когда столько лет живешь за границей, даже в таком большом городе, как Париж, мир становится тесноват.

Выудив новый мобильник, который прислал Доминик, слушаю гудки, обходя очередную толпу, выстроившуюся на тротуаре. Брат отвечает после второго гудка.

– Ты должен сидеть в самолете.

– У меня экзамены, – вру я.

– Лжешь, – возражает Доминик. – И как, по-твоему, я тебе помогу, если ты не рассказываешь, что происходит?

Еще не так давно почти шестилетняя разница в возрасте между нами казалась целой вечностью. Хотя после последнего приезда в Трипл-Фоллс стало ясно, что я сильно недооценивал парней, особенно Дома, потому как утаить от него что-то почти невозможно. Шесть недель назад при свете костра я понял, как хорошо он подготовлен.

– Как дела во Франции? – спрашивает Шон, сидя на походном стуле.

– Учусь, – резко отвечаю я.

– Это не совсем так, да, брат? – высказывается Доминик, переводя взгляд с Тайлера на Шона. – Он уехал, чтобы найти подмогу. На собраниях все перепугались, когда убили родителей, а теперь все ноют. – Он откидывается на спинку стула. – Родители были революционерами, а Тобиас хочет завербовать людей, которые, черт возьми, знают свое дело. – Дом переводит взгляд на меня. – Я прав, брат?

Дом знает гораздо больше, чем мне бы хотелось. Обескураживает, что он так долго прикидывался несведущим. Он хорош в притворстве, слишком хорош.

– Почему ты все это время делал вид, что ничего не знаешь?

Его освещаемое огнем лицо остается бесстрастным.

– Считаю, что полезно быть в курсе, не посвящая в это остальных.

Гениальное жульничество. Манипуляция, которой он одурачил даже меня, прикидываясь незаинтересованным, а иногда и невежественным.

– Не понимаю, – говорит Тайлер, переводя взгляд с меня на брата.

Шон тоже смотрит на брата, вмешиваясь:

– По-моему, если не вдаваться в подробности, Доминик перестал изображать из себя идиота.

Внимательно разглядываю брата, а потом Шона.

– Ничего не получится, если мы будем хранить секреты.

– Кто бы говорил, – едко подмечает Дом.

Пока я был за границей, Дом обо всем догадался. Моя скрытность разожгла в нем любопытство, и сейчас он, уведомив, что раскусил меня, дал понять, что больше не спустит подобное с рук.

– Пока нечего рассказывать. И в одночасье все не получится.

– Да дело уже не только в разговорах, – решительно заявляет Доминик. – И ты это знаешь. Мы не можем тебе помочь, если ты не рассказываешь, что там происходит.

– И что, по-твоему, вы можете сделать?

Ответом служит молчание.

– Вот именно. Так что не лезьте в это дело, пока не придет время.

– Ты живешь в чертовой Франции. Один. Думаешь, это разумно?

– А чего ты от меня хочешь?

Дом не мешкает с ответом:

– Возьми меня с собой.

– Черта с два. Ты знаешь, почему я там живу, так что спорить нет смысла. Нам нужно сосредоточить силы на важном аспекте, а сейчас это деньги.

Дом отводит взгляд в сторону, снова смотря на огонь.

– Есть у меня одна идея, но тебе она не понравится.

Мне она не понравилась и не нравится по сей день, потому что я не желал ставить Доминика под удар, пока не придет его время. Хочу, чтобы он как можно дальше держался от того, что пытаюсь осуществить здесь, во Франции.

– Я сейчас занят тем, что не хочу обсуждать. – Крепко стиснув рюкзак, наклоняю голову, прижав плечом телефон к уху, пока за открытой дверью рядом грохочет музыка. – Давай потом поругаемся на эту тему? Мне нужно по делам. Просто хотел сообщить, что все в порядке.

– Да и пофиг. – Слышу в его голосе уныние и понимаю, что дело не только в том, что я пропустил рейс. До сих пор я сдерживал обещание прилетать домой каждые шесть недель, но дела сейчас начали двигаться в нужном направлении, и потому я просто не мог тратить время – в прямом смысле этого слова. Перелеты с каждым разом обходятся все дороже.

– Что случилось?

– Забей. Значит, как-нибудь увидимся.

– Дом, у меня терпения не хватит ненавязчиво вытягивать из тебя информацию. Выкладывай.

– Мы на мели.

Остановившись на тротуаре, провожу рукой по лицу. Во время последней поездки в Трипл-Фоллс я научил их «одалживать» у тех, кто скопил богатство, обманывая и отбирая деньги у менее удачливых людей. Этот кодекс я внедрил сразу же после схватки с тем размахивающим ножом вором. Парни придерживались его, но Дом, будучи Домом, придумал пару идей, как приумножить наш улов.

– Пора внести некоторые изменения.

Под изменениями он имел в виду то, что пора возложить на себя ответственность за то, что нельзя будет изменить, если его поймают. Мой урок по мелкому воровству обернулся тем, что младший брат натаскивает меня, как более эффективным способом быстро словить куш. Это одновременно поразительно и пугающе, ведь он так много знает в свои пятнадцать лет.

– Я что-нибудь придумаю, – предлагаю я.

– На это нет времени. – Его тон серьезен, но Дом еще юн и изо дня в день становится заносчивее, особенно с его врожденными навыками в области технологий.

– Если ты облажаешься…

– Верь в меня хоть немного, брат. – Его взбудораженный голос сильно настораживает. Но меня успокаивает, что Доминик ждал, когда я дам добро. Я должен ему доверять. Должен верить, что они смогут нести этот крест, пока я не исполню во Франции задуманное.

– Валяй. И не думай, черт возьми, что я не лишу тебя игрушки, если сваляешь дурака.

– Можно подумать, тебе это по силам. Я тебя перерос.

– Может, и так, – с гордостью говорю я, – но давай не будем забывать правила.

– Свяжусь с тобой, когда закончу.

– Уж будь добр и не лезь на рожон.

– Верь мне, брат.

– Верю.

Мы завершаем разговор, и я сворачиваю за угол, обходя парня, стоящего в начале переулка.

– Auriez-vous une cigarette[45]?

– Non[46], – отвечаю, даже не глянув в его сторону.

– Уверен?

– Что, простите?

– Американец?

– Non.

– Но ведь это ложь, не так ли, Иезекиль?

Срываюсь с места, но уже слишком поздно. Через несколько секунд оказываюсь в фургоне с мешком на голове. Ни слова не говорю, когда со всех сторон меня засыпают шквалом вопросов на английском и местами на французском, а из рук вырывают рюкзак и расстегивают молнию, но знаю, что там они ничего не найдут. Я избавился от всего, что указывало бы на то, что я не только студент колледжа, но эти парни не тупые. Я сунул нос куда не следовало, и сегодня либо поплачусь за это жизнью, либо получу предостережение, которое мне не понравится.

– Сидел бы ты в Америке, – бурчит один из мужчин, а я продолжаю счет, отстукивая пальцем по бедру.

– Как американский сосунок? – выпаливает тот, что сидит слева. За свое молчание получаю разбитую губу, но продолжаю отсчитывать, стараясь на них не отвлекаться.

Как я понял, вместе с водителем их трое. Не обращая внимания на шум, постукиваю пальцами по кожаному сиденью.

Тук. Тук. Тук.

Через какое-то время машина замедляет ход, подмечаю слева гул стройки, хотя на дворе ночь. Когда один из мужчин выпрыгивает из фургона, слышу отчетливый лязг железных ворот, и через секунду мы въезжаем за них. В следующее мгновение меня выводят и тащат по посыпанной гравием парковке, через двери и спускают по крутой лестнице. Когда сзади закрывается дверь, в нос бьет одуряющий запах мочи, а с головы срывают мешок. Моргаю, чтобы привыкнуть к свету, и передо мной возникает мужчина лет пятидесяти. Волосы с проседью аккуратно подстрижены, вид невозмутимый, а взгляд безучастный. За ним стоит Пало – мужчина, о котором прошлой зимой я выведывал информацию в стрип-клубе, и, судя по выражению его лица, он меня не узнает. Мое внимание возвращается на стоящего передо мной мужчину, который пристально меня рассматривает.

– Ты симпатичнее своего отца.

Могу только предположить, что он говорит об Абидже. Бо придерживался менее радикальных взглядов, и у меня в голове не укладывается, как он мог быть связан с этим человеком.

– Говори.

– Я не помню Абиджу.

– Он был хорошим солдатом. Обидно, что его подвел разум.

– Мать его ненавидела. Я верен ей.

– Я был очень огорчен, узнав о кончине Селин. Такая трагичная смерть. Она была красавицей.

– Ее убили.

Выражение его лица остается невозмутимым, но взгляд меняется.

Одежда на нем безупречна, вкус утонченный. У меня никогда не было костюма, но я тоже обязательно себе такой приобрету, если все пойдет гладко и эта ночь не станет последней в моей жизни. На краткий миг мыслями возвращаюсь к Доминику, разговор с которым, возможно, был последним. Соединяю вместе указательный и большой пальцы.

Тук. Тук. Тук.

– Pourquoi es-tu en France?[47]

– Приехал сюда по учебе. Я обычный студент.

– Скажи, для чего студенту вербовать моих людей?

Тук. Тук. Тук.

– Я не знал, что это твои люди.

– Незнание не освобождает от ответственности.

– Je ne fais pas la même erreur deux fois[48].

Он задумывается над моими словами так, словно решает, какой прожарки желает стейк, но на кону моя жизнь. Однако такие признаки, как язык его тела, способность излучать уверенность одним своим присутствием, задумчивый вид перед тем, как что-то сказать, даже тон голоса, завладевают моим вниманием. А еще его чертов костюм – безукоризненно пошитый двубортный костюм.

Он не дал мне никакой подсказки, кроме того, что был знаком с родителями. Готов поспорить, он проявляет такую выдержку в любой ситуации независимо от того, несет она угрозу или нет.

– Нет. Не просто студент. Судя по тому, что мне рассказали, у тебя есть планы…

– Но ты в них не входишь. – Резкая боль в виске от грубого удара пистолетом говорит о том, что перебивать собеседника было ошибкой, и повторять ее я не рискну. Из раны льется кровь, но я упрямо смотрю на похитителя, приберегая гнев для мудака, стоящего за моей спиной.

– То есть ты считаешь, что места хватит для всех нас?

– Я не настолько амбициозен.

– Думаю, мы оба понимаем, что это ложь.

– La France n’est pas le pays où mes projets se réaliseront[49].

Задумываюсь над своим заявлением и прихожу к выводу, что терять нечего, если скажу правду:

– Человек, который убил моих родителей, управляет городом и полицией. Из-за него я прилетел во Францию, чтобы заручиться помощью семьи.

– У тебя же не осталось здесь родственников.

– Теперь я это знаю.

Мужчина вытаскивает пачку сигарет из отороченного шелком кармана пиджака, поджигает сигарету и выпускает дым в мою сторону. Не отвожу от него взгляда, чувствуя, как по шее течет кровь.

– Ты до сих пор не спросил, кто я. – Он наклоняет голову. – Чувствую, ты скорее сын Абиджи, чем Селин.

Не удостаиваю его ответом, но на мгновение задумываюсь, может ли в его словах быть толика правды.

– Если хочешь моей помощи, ты должен посвятить меня в свои планы.

– Я не хочу твоей помощи. Это дело семьи.

– Все хотят помощи от меня, – задумчиво произносит он и смотрит на стоящего за мной мужчину так, словно принял решение насчет моей участи, но я его не понимаю.

Тук. Тук. Тук.

Я снова думаю о Доме и о том, с каким воинственным настроем он приедет за мной в Париж, чтобы узнать правду, почему я вдруг исчез, и окажется в точно такой же ситуации. Неужели мы так и умрем? От рук всесильных людей, которые решают наши судьбы? Или нам по силам стать такими же, научиться менять судьбу, брать ситуацию под контроль?

– Как я уже сказал, меня не интересует твоя помощь, но я хотел бы узнать фамилию твоего портного.

* * *

– Притормози, – взмаливается Клод, когда я разрезаю воздух ладонью, чтобы заставить его замолчать. После нашего разговора и пространного предупреждения меня отпустили только потому, что я – сын Селин. Когда я надоел тому человеку, на голову мне снова нацепили мешок и выкинули в двух кварталах от Эйфелевой башни. На рассвете я пробежал десять километров до квартиры и разбудил Клода, потребовав его машину. Он уперся, что поедет со мной, и я, решив не терять времени даром, разрешил ему сесть на пассажирское сиденье, помчав обратно к тому переулку, из которого всего несколько часов назад меня увезли силой. Прибыв на место, я заставил Клода сесть за руль и, велев ему замолчать, закрыл глаза, начиная медленно отстукивать пальцами, когда он нажал на газ.

– Droite. Deux lampadaires. Gauche[50].

– Où allons-nous? Que s’est-il passé?[51]

Не отвечая на его непрекращающиеся вопросы, я сосредотачиваюсь.

Тук. Тук. Тук.

– Droite.

Тук. Тук. Тук.

– Tourne à droite ici![52]

На узкой дороге он снижает скорость, а я открываю глаза и ищу хоть какую-то зацепку, молясь, что не пропустил поворот. Комментарии Клода звучат где-то далеко, пока тщательно, шаг за шагом, вспоминаю дорогу, которая нас сюда привела.

– Tu es complètement taré. Tu le sais?[53]

– Tais-toi! Arrête-toi ici[54].

Увидев в паре метров строительный участок, а рядом с ним ворота, воодушевляюсь, выхожу из машины и киваю на дорогу.

– Уезжай.

Он оглядывает пустынную улицу.

– Nous sommes au milieu de nulle part![55]

Если вы не верили в призраков до приезда сюда, то он тому доказательство.

На секунду представляю, что видит Клод. Пустынная дорога и ни одного здания в поле зрения.

– Уезжай, сейчас же. – Он испуганно смотрит на мою залитую кровью футболку и шишку на виске.

– Moins tu poseras de questions et plus tôt tu partiras, plus tu seras en sécurité[56].

Когда дело касается инстинкта самосохранения, таких, как Клод, не нужно уговаривать, он необычайно зациклен на себе.

– Je déménage![57]

Захлопываю дверь, и он уносится прочь. Набираю Доминика, который отвечает после первого же гудка.

– Ну что?

Выпаливаю на одном дыхании адрес.

– Мне нужны подробности что это и кому принадлежит, нужны сию же минуту. Дом, найди всю информацию.

– Понял. Я тебе напишу.

– Что ты сделаешь?

– Господи. – Доминик отключается, и я медленно иду к воротам, желая, чтобы зазвонил телефон. Если они заметят меня раньше, чем Дом снова со мной свяжется, то времени может не хватить.

С каждой минутой меня все больше охватывает нехорошее предчувствие. Смотря с отчаянием на телефон, который он прислал за несколько часов до этого, начинаю отступать, зная, что без информации я – легкая мишень. Но телефон в руке не звонит, а вибрирует. Нажимаю кнопку, и на экране появляется сообщение.

Когда я, вооруженный необходимой информацией, смотрю на ворота, меня переполняет облегчение. Подхожу ко входу и смотрю в камеру, угол зрения которой направлен на верхнюю часть ворот, поднимаю руки. Первое присланное сообщение, возможно, только что спасло мне жизнь… или покончило с ней. Время покажет, а у меня его не так уж и много, потому что через несколько секунд за воротами показываются красные от злости мужчины, которые грозили мне физической расправой. Они приближаются ко мне, и их голоса разносятся по всей округе.

– C’est quoi ce bordel?![58]

– Tu viens de signer ton arrêt de mort, imbécile![59]

Как только меня уводят за ворота, понимаю, что внешность обманчива. Перед моими глазами еще одна огороженная территория, на которой стоят одноэтажные кирпичные здания, когда-то явно процветавшие. Эта задумка кажется мне разумной, напоминающей игры уличных торговцев, когда переставляют стаканчики и пытаются отыскать красный мячик. Подобная тактика даст достаточно времени, чтобы сбежать, но я вижу ее изъяны. Мысленно прикидываю разные варианты событий, пока меня ведут к одному из трех зданий, стоящих в сорока шести метрах от ворот, и на сей раз поднимаюсь по лестнице, а не оказываюсь на коленях в кабинете, куда меня впихнули.

За дубовым столом сидит тот безукоризненно одетый мужчина. Он внимательно меня изучает, как и я его. Он явно измотан после долгой ночи, а я изо всех сил стараюсь не злорадствовать при виде легкого удивления, промелькнувшего в его глазах. До него начинает доходить, что прошлой ночью я специально сделал так, чтобы меня поймали. Почти целый год я пытался привлечь внимание этого человека, и это было легко в сравнении с выведыванием информации о том, кто он такой, потому как до недавнего времени я не мог узнать ничего, кроме того, что он известен своей неизвестностью, но репутация у него такая, что никто не осмеливается его разыскать. Подобные навыки мне пригодятся, чтобы воплотить намерения в жизнь и стать достойным противником. О нем и его организации ходят лишь слухи да толки, но никто на самом деле не знает, кто ее возглавляет, а если увидят его лицо, то это будет последнее зрелище в их жизни.

Прижатый к моему виску пистолет явно об этом свидетельствует.

Мать, приветствуй меня. Отец, храни меня.

С минуту он оценивающе разглядывает меня, после чего зажигает сигарету и, глубоко затянувшись, выдыхает дым мне в лицо.

– Ладно, Иезекиль. Ты нашел меня. Как?

– Первый промах: они усадили меня по ходу движения. После я перестал обращать на них внимание и считал повороты, светофоры, временные промежутки между ними, и скорость.

– Как и ты, я не совершаю одну и ту же ошибку дважды. – Он гневно смотрит на стоящих рядом со мной мужчин, и я понимаю, что, возможно, дорого им обошелся. Мужчина расправляет плечи, но я вижу в его глазах обиду и толику неприязни, которую заработал своей выходкой. – Самолюбие может быть опасным. Возможно, это мне стоило спросить, кто ты такой.

Он кивает, и его люди поднимают меня на ноги, а потом выходят, закрыв за собой дверь.

Оставшись наедине, мы несколько секунд смотрим друг на друга, и я понимаю, что время у меня ограничено.

– Меня побудила разыскать тебя твоя репутация. Я не торгую людьми, наркотиками и оружием и никогда не стану. Кто я? В данную минуту сирота и вор без гроша в кармане, а мои амбиции не схожи с твоими. И все же, думаю, мы можем друг другу пригодиться, Антуан.

* * *

Нажав на газ, мчу по безлюдным улицам к дому Сесилии, анализируя каждое событие того дня и решения, которые принимал годы спустя. Той ночью я испортил будущее всем нам? Это был мой первый ход, и он дал прочувствовать истинный вкус новой игры.

Стало ли это началом конца?

Тогда я пребывал в таком отчаянии, что нашел себе очень опасных союзников, но не осознавал истинной опасности. Побочного эффекта.

Те, кто в прошлом мне доверял, кто разделял мои взгляды, по прошествии времени перестали быть мне преданными, и в этом нет ничего странного. Сейчас я не могу винить их за пошатнувшуюся верность или Сесилию за ее недоверие. Могу лишь попытаться поверить женщине, которая вернулась ко мне, которая когда-то сама в меня верила. Женщине, которая еще не так давно спорила со мной, бросала вызов, чтобы я стал тем мужчиной, которым оказался теперь. Но тот мужчина был коварным, пагубно влиял на людей, которых любил, и подвергал их опасности. А когда потерял их, разрешил себе выйти из-под контроля. Теперь, когда я снова выбит из колени перспективами иной жизни, мне приходится противостоять своим демонам.

Переключаю передачу на низкую, стрелка на спидометре «Камаро» переваливает за сотку, и пытаюсь убежать от боли, бремени ошибок. Перед глазами стоят озаренные огнем лица Шона, Дома и Тайлера, когда той ночью рассказал им про Романа, правду о том, что случилось с родителями, и планах его покарать. По мере того как их доверчивые лица становятся все более отчетливыми, понимаю, что, даже превысив скорость, не смогу стереть это воспоминание.

Глава 13

Сесилия

После очередной рабочей смены подъезжаю к дому и вижу, как на дорожке Тобиас моет «Камаро» Дома. Зачарованно смотрю на его голый торс, подтянутое и фактурное тело. Тобиас сидит на корточках у машины и смывает с нее грязь, а услышав меня, поднимает голову и улыбается. Судя по виду, он выжал из тачки по максимуму. Но все мысли о его увеселительной поездке улетучиваются из головы, как только он выпрямляется в полный рост под полуденным солнцем. Его кожа блестит и манит, потертые темно-синие джинсы низко сидят на бедрах, демонстрируя ярко выраженные косые мышцы живота. Выхожу из машины и приближаюсь к нему, полностью сосредоточенному на работе.

– Привет, – здоровается Тобиас сиплым голосом, словно почти весь день кричал во всю глотку.

– И тебе привет, – смотря на машину, отвечаю я. – Вижу, ты отправлялся покататься.

– Да, давненько не выпускал пар.

Что-то случилось. Это заметно по морщинкам вокруг его глаз, поникшим плечам.

– Все хорошо?

– Да. – Тобиас бросает губку в ведро и целует меня в висок. Подняв шланг, выключает струю и, задумавшись, качает головой. – Нет, на самом деле не очень. Но давай отложим этот разговор?

– Конечно, – охотно соглашаюсь и поворачиваюсь, но Тобиас хватает меня за запястье и притягивает к себе. Прижав к машине, внимательно смотрит в глаза. А потом наклоняется и целует, я поддаюсь, чувствуя, как колотится сердце в груди. Тело умоляет ослабить эту боль, но разум запрещает поддаваться чувствам, что часто позволяла себе в прошлом. И дело не в чувствах, а в том, чтобы теперь приземлиться без риска для жизни. Бессмысленно отрицать, что я люблю Тобиаса – по-прежнему его люблю. Сложно будет отрицать, что он здесь и искренне хочет все исправить. Но если прощу его, это затормозит наш прогресс. Но процесс прощения все тормозит. Еще слишком рано принимать ситуацию – принимать его. И все же за эти несколько секунд Тобиас раскрывает языком мои губы и пробует меня на вкус, а я ничего не могу с собой поделать, кроме как утолить алчность. Несколько минут он целует меня, и я роняю сумочку, а когда Тобиас отстраняется и прижимается своим лбом к моему, я жажду продлить этот момент еще хотя бы на минуту.

– Я говорил, что ничего не буду от тебя скрывать, и выполню обещание. Но иногда и у меня бывают плохие деньки.

– И что в них плохого?

Тобиас убирает мою руку со своей шеи и целует ее, а потом прикладывает мои пальцы к своему виску.

– Это.

– Это как-то связано с Домиником?

– Большую часть времени да. Сидя за рулем его машины… не знаю, я немного потерял голову.

– Извини. Просто я думала, что ты захочешь ездить на «Камаро», а не на моей «Ауди».

Тобиас качает головой.

– Не извиняйся. Может, мне это пошло на пользу.

– Не похоже.

В это мгновение чувствую только боль, которая его терзает, и инстинктивно желаю утешить.

– Иногда я желаю… – Он вздыхает. – Иногда я желаю, чтобы мне снились такие же яркие сны, как тебе, чтобы я мог выкинуть мысли из головы, и, возможно, тогда у меня не было бы плохих дней.

– Нет, не желаешь. Уж поверь. – Я отвожу глаза. – Мне нужно выпустить из дома Бо. А потом в душ.

Тобиас кивает и отпускает меня. Закрыв за собой входную дверь, тяжко вздыхаю. Снова оказавшись с ним в одном пространстве, не могу отрицать то, какой силой обладает его близость. Не могу отдышаться после его поцелуев, между ног горячо от пульсирующего между нами желания, но все это затмевает его боль. Мне так хочется поддаться Тобиасу, услышать его слова, впустить их в сердце и искренне отпустить все обиды, чтобы мы могли начать лечить свои раны вместе – так, чтобы это нас сблизило.

Я должна попытаться. Должна уступить, рано или поздно пойти ему навстречу.

И без того ясно, что реальность прямо противоположна тому, что мы вообразили с Тобиасом после воссоединения на парковке, явственно чувствую сквозящее в нас разочарование каждый раз, как мы встречаемся взглядами.

Я почти не давала ему прикоснуться ко мне или шанса объясниться. Но не могу снова раствориться в нем, по крайней мере, не полностью. Телесный контакт с Тобиасом – это не просто секс, скорее таинство. Я не настолько впала в отрицание, чтобы не понимать, что препятствую процессу прощения.

Подхожу к холодильнику, чтобы взять бутылку воды, но решаю выпить что-то покрепче. Может, алкоголь поможет снять напряжение, чтобы начать разговор. Потянувшись за стаканом для виски, открываю морозилку и вижу, что Тобиас уже сходил в магазин и, мало того, разложил для меня по пакетам красный виноград и заморозил его. В памяти всплывают воспоминания, как я нежилась у бассейна в отцовском особняке и посасывала виноград, пока Тобиас нарезал круги по воде. И хотя наш роман был мимолетным, мы на протяжении нескольких недель проводили вместе круглые сутки: изучали привычки друг друга, познавали телесно, были безумно влюблены. Тогда он пользовался моей маркой зубной пасты. И, несмотря на мое полное обиды замечание, я знаю Тобиаса, его привычки, улавливаю расположение духа, а в обратном меня убеждала ревность, которую я испытывала во сне.

Дьявол кроется в деталях, а я своего дьявола помню прекрасно. Подобные жесты возвращают меня в те времена, когда он сдувал с меня пылинки. Ужины, которые он для меня готовил, совместная нега в ванной и наши долгие разговоры. Долгие часы игры в шахматы, времяпрепровождение на поляне, где мы созерцали звезды и распивали вино „Louis Latour”. Сплетались телами, до изнеможения занимаясь любовью, смотря друг другу в глаза, а после засыпали мертвецким сном, чтобы утром проснуться и все проделать заново.

Закрыв глаза, борюсь с желанием пойти к нему, уладить наши разногласия. Каждую ночь мы словно объявляем перемирие, и Тобиас притягивает меня к себе, обхватив руками, ждет, что я начну задавать вопросы, заведу разговор, но этого не делаю. До сих пытаюсь разрешить себе быть радующейся его возвращению, перестать отгораживаться, окончательно принять, что он здесь.

– Только один, ладно?

От неожиданности подпрыгиваю.

– Может, перестанешь ко мне подкрадываться?

– Я и не подкрадывался. Ты пялилась на холодильник с тех пор, как я сюда вошел.

Захлопываю дверцу. Тобиас смотрит на замороженный виноград, который я неосознанно вытащила из пакета.

– Ты сводила меня с ума, когда посасывала его во время чтения.

Бросаю в стакан несколько виноградинок вместе с льдом и отворачиваюсь к столу, чтобы налить виски.

– Почему только один?

– Вечером у нас планы, а ты мне нужна трезвой. – Тобиас открывает боковую дверь и выпускает Бо. – Мне нужно кое-куда тебя отвезти.

– Куда?

– На собрание, – без обиняков заявляет он.

Я накидываюсь на него:

– Черт возьми, ты издеваешься надо мной?

– Просто хочу познакомить с теми, кто здесь, в Вирджинии, за нами присматривает.

Едва сдерживаясь, выпиваю залпом виски.

– Ты вроде говорил, что меня никто не ищет.

– Они ищут не тебя, – отвечает Тобиас, взглядом поведав невысказанное вслух. От мысли, что ему нужна защита, мне должно стать страшно, но страха я не чувствую. – Пойду по-быстрому приму душ.

– Тогда я быстренько приму ванну.

Когда я допиваю виски, Тобиас уже в душе – без сомнения, пытается мне не мешать. Раздевшись, вижу, как он смотрит на меня в отражении зеркала, намыливая тело. Не отрывая от него взгляда, снимаю футболку и лифчик. Кожа покрывается румянцем до шеи. Тобиас ухмыляется, а я поднимаю голову и неторопливо наклоняюсь, снимая джинсы вместе с трусиками. Не оглядываюсь, потому что знаю, как жестоко бы это было. Услышав сквозь шум воды проклятие, не могу сдержаться и кусаю губы. Шагнув в ванную, заглядываюсь на Тобиаса через стеклянную дверь душевой кабины, смотрю, как он водит мочалкой по телу. Ванная – единственная комната, которую я полностью переделала, когда купила дом, потому что размером она была с кладовку. И хотя места здесь теперь в два раза больше, кажется, будто от присутствия Тобиаса она снова стала тесной.

Иезекиль Тобиас Кинг – дьявольски таинственное совершенство, особенно когда мокрый.

И он заявляет, что принадлежит мне. Навсегда.

Сев в ванну, беспардонно наблюдаю за тем, как он откидывает мочалку и наносит пригоршню шампуня на темную шевелюру, а потом смотрит на меня горящими глазами.

Мокрые ресницы подчеркивают бесподобный цвет его глаз. Даже через струю воды вижу их очень отчетливо. Мне снова двадцать, и я тянусь к Тобиасу, а он встречает меня на полпути в душ, после чего безрассудно целует, насаживая на член. Член, который теперь пробудился к жизни, пока мы смотрели друг на друга, поглощенные воспоминаниями и потерявшие самообладание от желания. Толстый, усеянный венами член налился кровью, и у меня слюнки текут, когда смотрю на головку. Жестоко, но Тобиас отворачивается, и вода брызжет на его вытатуированные вдоль лопаток крылья. И тогда я вижу повреждения кожи, явное вмешательство в рисунок, по которому не раз водила губами. Выходные отверстия раны. Одно – четко под правой лопаткой, а другое – над правым бедром.

При виде них и их значения на глаза тут же наворачиваются слезы. Тобиаса серьезно ранили, пока мы были в разлуке. Перед глазами всплывают туманные воспоминания о той ночи, когда он неумолимо брал меня в отцовском особняке, и не припоминаю, чтобы чувствовала их, но они могли там быть.

– Тобиас, – похолодев, хрипло шепчу, но он меня не слышит. Невероятных трудов стоит не подойти к нему и не потребовать ответы, но стена между нами толще стекла и фарфора. Тобиас не хочет давить на меня, и я тоже не хочу, чтобы на меня давили. В это мгновение кажется, будто он сопротивляется желанию прикоснуться ко мне, но не могу понять почему и не знаю, что сейчас чувствую. Словно услышав мои мысли, Тобиас поворачивается ко мне, внимательно смотрит, а потом отводит взгляд. С его губ срывается еще одно ругательство, он выключает душ, хватает полотенце и выходит из ванной.

Глава 14

Тобиас

Страх.

Это все, что я видел через стеклянную дверь душевой кабины.

Этого страха вкупе с тем, что Сесилия, черт возьми, не доверяет мне, хватает, чтобы я начал ставить под сомнение возвращение в ее жизнь. Обратная сторона медали, которая заставляет меня нервничать. А еще мне тошно от осознания правды, которая беспрестанно бурлит в груди и обжигает кислотой. В глазах Сесилии страх не потому, что она боится меня. Сесилия боится того, как наш союз может на ней отразиться и отразился в прошлом. И тем не менее высоко держит голову, вытянув изящную шею, пока мы едем на машине на встречу. Сесилия красит губы помадой, а потом приглаживает влажные волосы и завязывает их в хвост. Молча смотрит в окно, и я беру ее за руку, подношу к губам, поцеловав тыльную сторону.

– Мы должны это сделать, Сесилия. Но, надеюсь, это не сильно повлияет на нашу жизнь здесь.

– Знаю.

– Это не подлежит обсуждению.

– Знаю.

– Я обещал, что ты будешь в курсе каждого моего шага.

– Я этого и хочу.

На миг оторвав взгляд от дороги, смотрю на Сесилию.

– Уверена?

– Да, – холодно отвечает она. – Знание – это роскошь, за которую я давным-давно расплатилась.

– И ты его получишь, но оно не принесет тех плодов, которых желаешь, – во всяком случае, сначала.

Она снова отворачивается к окну, а я останавливаю машину на обочине, потому что хочу, чтобы Сесилия меня услышала. Она заперта в машине и разговора ей не избежать, именно здесь я хочу ей признаться. Хочу быть готовым к любой ее реакции. Сесилия хмурится, когда я вытаскиваю телефон и набираю сообщение, откладывая встречу. Отправляю смс и поворачиваюсь к Сесилии, которая вопросительно на меня смотрит.

– Сейчас нам нужно кое-что обсудить.

– Тобиас… – качает она головой. – Я понимаю, почему нам нужна охрана.

– Все не так просто.

Сесилия сердится:

– Проклятье, да у тебя всегда все не просто, не так ли?

– Да, и я о том же. Всегда все будет непросто. Всегда. Независимо от обстоятельств. И ты должна решить: стоят ли отношения со мной непрестанной головной боли и, что важнее, твоей жизни. Твоей жизни, Сесилия, потому что, как только ты примешь это решение, пути назад не будет.

– Я приняла это решение еще несколько лет назад, пока ты не решил за меня, помнишь?

– Да чтоб тебя, перестань быть такой легкомысленной! – рявкаю в ответ. – А может, я думаю, что ты до сих пор не приняла решение, потому что твои чувства изменились.

– Я не веду себя легкомысленно. Я приспосабливаюсь. О чем еще ты мне не рассказал?

– Обо всем, потому что ты не предоставила такой возможности! – Сжимаю руки в кулаки, изо всех сил пытаясь сдерживать гнев. – И я понимаю, ладно? Понимаю, но все действительно очень серьезно.

Сесилия облизывает нижнюю губу, смотря на меня полным сожаления взглядом.

– Я стараюсь.

– Знаю. Тело Дома даже в землю опустить не успели, как Майами приняли ответные меры.

Она смотрит на меня круглыми глазами.

– Что?

– Они приехали из Флориды с пушками наперевес и объявили тотальную войну, как только мы закончили зачищать следы заварушки в доме Романа. Мы были совершенно не готовы.

– Господи.

Поворачиваюсь к ней и смотрю прямо в глаза.

– За неделю они ударили по южным филиалам Братства и убили в каждом по Ворону, включая брата Алисии. Так мы и познакомились – на его похоронах. Я был там в день, когда его хоронили.

С мрачным лицом Сесилия кивает.

– Но мы с ней сошлись не тогда. После твоего отъезда я побывал еще на дюжине похорон, включая похороны Доминика.

Сесилия пытается осмыслить то, что я рассказываю, ее глаза полны сочувствия – это реакция истинной королевы, а не ревнивой бывшей.

– Они все прибывали и прибывали, Сесилия, и цель у них была только одна. Моя голова. Ты наверняка помнишь, что лишь несколько учредителей знали о моей связи с Братством. Как только Майами меня разоблачили, я стал врагом номер один. Мы с Шоном поделили филиалы, усилили меры безопасности, хотя на самом деле были в плохих отношениях. Тогда мы вообще не разговаривали, но наша преданность была незыблема. Потому мы трудились сообща и добились успехов. Та война продлилась шесть месяцев, пока наконец не начала стихать. И только подтвердила мое решение держать тебя как можно дальше от всего этого.

– Но… разве все отступники в Майами не были убиты той ночью?

– Некоторые сбежали, и, вооружившись, вернулись с желанием отомстить. Майами неспроста были одной из наших лучших команд. Они были самой крупной шайкой с большим количеством полезных знакомств. А некоторые – даже связаны с мафией, а те не ходили вокруг да около. Они отправились прямиком за главой Братства – за мной, и все пошло насмарку. Когда после того бардака в доме твоего отца разлетелись новости, мои авторитет и руководство были поставлены Братством под сомнение. Кто-то решил, что я отошел от дел по личным причинам. Новости всех сбили с толку, а слухи распространились быстро. Да и то, что мы повсеместно теряли братьев, тоже не помогало. Семьи разозлились и все возложили вину на меня. Это был мой самый худший кошмар. Я был уверен, что нас раскроют, и каждый раз, столкнувшись с новой угрозой, предполагал, что все кончено. Чем дольше это продолжалось, тем больше похорон мне предстояло посетить, тем сильнее я пытался восстановить разрушенный мир, пока не вмешалось правительство и не схватило меня. Первый год я был уверен, что все кончено.

– Но ничего не случилось? Власти не пронюхали?

– Война охватила несколько штатов. К счастью, мы прикормили достаточно федералов с крыльями, чтобы уничтожить обнародованную в СМИ связь между метками, но, несмотря на предосторожность, нам не удалось замести все следы, потому что к тому моменту разразилась тотальная уличная война.

Сесилия сглатывает.

– Сколько человек погибло?

– Слишком много. – Глажу по щеке большим пальцем. – Чертовски много с обеих сторон.

– Шрамы у тебя на спине. Они от огнестрельного ранения?

Я киваю.

– Когда?

– Ровно год с того дня, как отправил тебя прочь, с того дня, как умер Дом. Это не совпадение. Я заканчивал пробежку в квартале от офиса в Шарлотт, когда меня, черт возьми, подстрелили прямо посреди улицы. Еще одно доказательство, что война не закончилась, и оно лишний раз убедило меня, что я был дураком, думая, что когда-нибудь смогу вернуться за тобой.

– Ты… – У нее срывается голос. – Ты…

– Чуть не умер? Да. Я был на волосок от гибели примерно неделю, судя по рассказам Тайлера. И, откровенно говоря, тогда мне было насрать, умру я или нет. Смерть принесла бы успокоение.

Глаза Сесилии наполняются слезами. Она нерешительно протягивает руку и обхватывает мой подбородок. Я накрываю ее руку своей.

– Мы не смогли справиться с последствиями той ночи. Я не имел права тащить тебя в эту заварушку, как бы ни хотелось тебя вернуть. За тобой всюду приглядывали. И твой отец тоже до самой смерти. То было негласное товарищество между моими птицами и его охраной.

Она вздрагивает.

– Я говорю это не для того, чтобы пробудить в тебе чувство вины, Сесилия. Просто знай, что мои слова могут прозвучать как отговорка, но для меня это было веской причиной – причиной, по которой я не мог с тобой связаться, не мог к тебе приехать. Первые несколько лет это было чертовски опасно. Братья, что еще носили крылья, были преданы нашему правому делу, прошли строгую проверку. Сомневающихся мы убедили, что Братство распалось, кануло в прошлое. Как только развернулся настоящий ад, наша численность сократилась, и в итоге мы с Шоном решили, что так будет лучше. Мы были уверены в своих действиях в отношении тебя. Для нас наиболее благоразумным вариантом было разбить тебе сердце, и ты нас за это возненавидела. Чем сильнее ты нас ненавидела и держалась в стороне, тем лучше было для тебя.

Сесилия проводит языком по нижней губе, заглядывая мне в глаза, а потом убирает руку.

– После стольких лет вы с Шоном так и… не разговариваете?

– Я пытался, – признаюсь я. – Разумеется, пытался. Когда у него родился сын, пытался уговорить его заняться бизнесом, чтобы они с Тессой были в безопасности. Но, после того как Шон с Домом вернулись из Франции и увидели нас вместе, отношения между нами изменились.

Она говорит задумчивым тоном:

– Все это время я полагала, что, по крайней мере, вы были друг у друга.

Качаю головой.

– У меня был только драгоценный чертов клуб, но и он день за днем распадался. Все мои труды пошли прахом в ночь, когда умер Доминик. И тогда мне было наплевать на это, но на меня, на нас, рассчитывали другие люди, и это подстегивало продолжать дело. Когда туман войны наконец развеялся, я был не в себе. Запутался в своих мыслях. И, думаю, ты заметила, что я в каком-то смысле немного сошел с ума.

– Мне…

– Жаль? Не стоит. Я впервые пожинал то, что посеял. Еще несколько лет назад я говорил тебе, что однажды мои действия отразятся на мне. Просто не рассчитывал, что это случится так скоро. Это не все, но нам пора, нас уже ждут.

Сесилия кивает, и я завожу машину, глянув на свисающее с зеркала заднего вида ожерелье. Протягиваю руку и сжимаю пальцами крылья из металла.

– Когда я добрался сюда, Шон прислал сообщение с вопросами о тебе и впервые со смерти Дома спросил, как у меня дела. Думаю, он наконец-то пытается меня простить.

Отпускаю ожерелье, и оно раскачивается.

– Мы никогда не будем прежними, но я знал это, когда предпочел ему тебя, да и это уже в прошлом, – вздыхаю, а когда сообщаю остальное, меня охватывает сильный страх. – Сесилия, они всегда будут меня искать, и я использую это слово в очень широком смысле, потому что «они» всегда меняются. Помнишь ту ночь, когда пришел к тебе с раной на голове? Тогда произошло еще одно покушение, которого я, черт возьми, не предвидел. Я выпустил в него пуль больше необходимого, чтобы навсегда устранить угрозу, но вместо того, чтобы довести дело до конца и устранить еще больше угроз, залег на дно и той ночью заявился к тебе домой.

– Кто это был?

– Враг, которого я нажил во Франции в первые дни службы на него в качестве помощника. И велика вероятность, что это не последний реванш. В этой игре слишком много следов из прошлого.

Она обдумывает мои слова.

– С тобой я постоянно нарушал свое главное правило. С тобой я не думал, как должно. После того как мы сошлись, ни разу этого не делал, но не хотел жить без тебя.

Перевожу взгляд на дорогу.

– Если мы решимся, всерьез решимся на это, то тебе нужно знать: если они когда-нибудь доберутся до тебя, до самого дорогого мне человека в этой чертовой жизни, то игра для меня окончена, Сесилия. И точка. Я с трудом справляюсь с риском тебя потерять. Я слишком долго живу без Доминика и, лишившись тебя, Шона, уважения, замысла, просто потерял интерес ко всему, что для меня было важным. Перестал себя узнавать, и никто не сможет остановить меня от…

На мгновение перед глазами пролетают ночи, когда давал волю порокам, и они затмевают оставшийся во тьме свет. Окунаюсь в эти воспоминания, пытаясь описать свое душевное состояние.

– Мне стало лучше, когда перестал тревожиться, когда впервые в жизни раскрепостился, потому что мне нечего было терять. У меня более не было близких, о ком можно было бы переживать, и я испытал облегчение. В голове перестал крутиться бесконечный поток мыслей, и я… – Качаю головой. – Если они до тебя доберутся, то отнимут у меня все. – Скрежещу зубами. – Потому эта встреча крайне необходима. Но мы можем закончить здесь и сейчас. Я больше не смогу тебя покинуть, больше не смогу тебя отталкивать, да и никогда не стану этого делать. Но ты можешь велеть мне уйти. Если таково твое решение, я отнесусь к нему с уважением, Сесилия, потому как очень высока вероятность, что ты можешь погибнуть из-за своей любви ко мне. А я лишь могу пообещать, что постараюсь тебя защитить.

Сесилии хватает секунды, чтобы принять решение. Она кивает и устраивается на сиденье поудобнее.

– Я уже сказала, что давно приняла решение, Тобиас. Поехали.

Глава 15

Тобиас

Двадцать один год

Прохаживаясь в спокойном темпе под тенистой кроной деревьев у входа в парк, засовываю руки в карманы джинсов. С неба пикирует птица и пролетает над головой, привлекая мое внимание, а потом садится на одну из низко висящих веток. Не отрывая глаз от птицы, прохожу мимо, чувствуя на себе пристальный взгляд. В голове рой мыслей от того, какое значение несет появление ворона, а интуиция пытается понять, является ли это предупреждением или знаком идти до конца. Останавливаю выбор на последнем и продолжаю идти по окраине парка. Вскоре замечаю компанию мужчин, разделившихся на пары возле столов. Большинство из них пожилого возраста, примерно 65–70 лет. Мужчины сидят напротив друг друга, между ними шахматные доски. Только один человек сидит отдельно, фигуры на его доске разбросаны, словно он находится в середине игры, но стул напротив него пустует. Сердце стучит сильнее, и преодолев расстояние в последние несколько шагов, сажусь на свободный стул. Мужчины рядом и взглядом меня не удостаивают, настолько поглощены игрой.

Человек, напротив которого сижу, не обращает на меня ни малейшего внимания. Окидываю его взором и вижу, что на лице этого мужчины отпечатались годы: на лбу и вокруг губ залегли глубокие морщины. Густые седые волосы давно не видели стрижки, а поношенная одежда слегка помята, словно он совсем не подумал о своем облике, а просто вылез из постели. Он бережно расставляет фигуры на доске, нежно поглаживая каждую, а потом возвращает на исходное место на потертой доске.

Похоже, довольный своим ритуалом, он наконец поднимает глаза – такого же цвета, как мои, чтобы окинуть меня внимательным взглядом. Заметив, как я изменился в лице при виде нашего сходства, очевидной родственной связи, он подергивает губы в веселье.

После приезда во Францию, услышав, какие слухи ходят о биологическом отце, я стал проявлять еще больший интерес к тому, каким он был прежде, чем его захватила болезнь. Несколько маловразумительных подробностей узнал от Антуана, который, как я понял, какое-то время, когда родители еще были вместе, являлся компаньоном отца. Отец, по сути, исполнял приказы тех, кто предлагал самую высокую цену. Многие боялись Абиджу. Кто-то его уважал. На языке вертится тысяча вопросов, но не осмеливаюсь их задать. Я здесь по приглашению и не собираюсь все портить из-за своего любопытства, пока не выясню, почему это приглашение вообще пришло.

Этого человека не было в длинном списке контактов, который для меня обстоятельно составила Дельфина. В основном список состоял из родственников матери, бывших общественных активистов, но было в нем и несколько родственников со стороны биологического отца. Чего греха таить, союзником мне этот мужчина вряд ли станет. Его мотив познакомиться встречаю со скепсисом, но точно знаю, что сейчас смотрю на отца Абиджи, своего деда. Человека, к которому и не подумывал обратиться за какой-либо помощью. Этот страх прочно во мне укоренился еще в юности. Мать убедила меня в том, что Абиджа – тот человек, к которому я ни при каких обстоятельствах не должен проявлять интерес или искать с ним встречи. Из-за этого я редко, если вообще такое бывало, раздумывал о его многочисленной родне.

Пока мы пристально друг на друга смотрим, я отчасти признаю возможность того, что мать, сбежав из Франции, забрав единственного сына Абиджи и бросив его ради другого мужчины, косвенно могла вызвать неприязнь ко всем сопричастным, включая меня.

Внимательно наблюдаю за мужчиной, ища признаки неприязни или возмущения. Но замечаю в его глазах что-то, напоминающее радость, словно он все эти годы жаждал встречи со мной.

Однако, возможно, он видит не меня, а призрак моего биологического отца – сына, которого много лет назад потерял из-за душевной болезни. Сейчас, смотря в глаза этого мужчины, чувствую связь. Связь, что когда-то была у меня с мужчиной, который меня вырастил, и связь, которая теперь есть у меня с братом.

Когда утренние облака расходятся, весеннее солнце начинает припекать головы и бросает на доску лучи.

– Se voir accorder le premier déplacement est perçu par certains comme un avantage. Je considère que c’est mon avantage. Avec ce seul coup, je peux souvent dire si mon adversaire est agressif ou non. Fais le premier pas, Ezekiel, je suis assez curieux de voir[60].

– Je n’ai jamais joué[61].

Уголки его губ снова приподнимаются, а в глазах сияет то, что расцениваю как гордость.

– La plupart répondraient, „Je ne peux pas jouer.” Je préfère ta réponse[62].

Он берет пешку и передвигает ее на две клетки по диагонали, а потом возвращает на исходное место.

– Tu ne peux avancer ton pion de deux cases que la première fois, une fois qu’il est en jeu, le pion ne peut se déplacer qu’une fois par tour. Lorsque tu retires tes doigts du pion, c’est joué, tu ne peux plus revenir en arrière[63].

Он вопросительно приподнимает брови, и я медленно киваю ему в ответ. Следующие слова он произносит на чистом английском:

– Я был очень недоволен, услышав про твой первый ход.

Антуан.

Единственный вывод, к которому прихожу.

Едва успеваю осмыслить сказанное им, как он снова кивает на доску.

– Будь очень внимателен, Иезекиль.

Он двигает фигуры по доске, показывая правила горизонтального и вертикального перемещения каждой, пока я не улавливаю суть. Несколько минут он молча этим занимается, а я с восхищением смотрю, внимательно наблюдая за тем, как он разглядывает каждую фигуру.

– Vous considérez le pion comme le plus important?[64]

– Cela dépend de la connaissance du pion et de sa position. Et puis, l’union fait la force, n’est-ce pas?[65]

Этим вопросом он явно интересуется, почему я решил искать помощи во Франции. Я понимаю, что он давно в курсе о моем приезде и поисках, как и понимаю, какие большие у него связи. Подавив гордость, признаю правду, которую собрал за долгие годы изоляции, и киваю. Дома, в обществе братьев, я более всего чувствую себя в гармонии с миром.

– Mais tu vois, s’il est correctement positionné, le pion seul peut devenir l’une des pièces les plus puissantes du plateau, et a la capacité de mettre le Roi en échec[66].

Он берет пешку и очень бережно вертит ее в руках, а я увлеченно наблюдаю за ним. Вскоре он возвращает фигуру на доску.

От сегодняшнего утра я ждал вовсе не урока по шахматам. Парадокс в том, что сколько бы я ни сравнивал свои ходы во Франции с этой игрой, знаю только ее основы, суть и главную цель.

На меня снисходит озарение, с готовностью его привечаю, радуясь, что доверился инстинктам, когда направился в этот парк. Случались в моей жизни моменты, когда я был уверен в том, какой избрать путь, и понимал это по вспыхнувшей во мне искре, подсказывающей, что я ровно там, где и должен находиться. Впервые это произошло на поляне в ночь гибели родителей. Второй раз – во время последней ночной вылазки с Престоном, когда мы сидели в закусочной. И сейчас я чувствую ту же искру, посмотрев на мужчину, что сидит напротив.

– Tu m’as dévoilé ton handicap avec tes premiers mots, ce qui n’est pas une sage décision dans un jeu de tactique. Je sais déjà que je peux et que je vais te battre, mais ton avantage est maintenant le premier coup[67].

Он жестом велит начинать, и я, доверяясь чутью, ввожу в игру первую фигуру. Он удивленно приподнимает брови и неспешно кивает.

– Вы часто играете?

Он откидывается на спинку стула, и металлические ножки легонько скрипят по асфальту. Мы оба понимаем, что мой вопрос никак не связан с шахматами.

– Я давно отошел от дел, но иногда принимаю участие, если на то есть веские основания.

Мы ведем немой диалог, а потом он опускает взгляд и делает первый ход.

Глава 16

Сесилия

Затащив на кухню пакет с покупками, ставлю его на стол и удивляюсь, почему Бо как обычно не накинулся на меня со слюнявыми приветствиями. Оглядев из окна задний дворик, не нахожу своих французов и начинаю осматривать дом. Оказывается, они оккупировали кабинет. Бо стоит, положив передние лапы на бедра Тобиаса, и подталкивает его руку, чтобы тот накормил его чипсами, а сам Тобиас крепко спит в громоздком круглом кресле. На нем лишь черные спортивные брюки и шерстяные носки, а из приоткрытого рта раздается тихий храп. Вокруг валяется куча пакетиков с закусками и сладостями, а на приставном столике стоит недоеденная банка мороженого. Когда Бо начинает искать у Тобиаса остатки пропитанных маслом закусок, мой смех заглушает ревущий рядом телевизор.

Картина забавная и печальная: видимо, мое постоянное отсутствие и отстраненность поспособствовали тому, что Тобиас превратился во французского домоседа. Судя по тому, как он спит, Тобиас съел огромное количество углеводов, которыми раньше запрещал мне баловаться.

Его ноги перекинуты через подлокотник, а рука покоится на груди. Другую руку старательно вылизывает Бо.

Он явно не ожидал, что я вернусь домой пораньше. Изнывая от желания подойти к нему, смахнуть крошки с лица и слизать с нижней губы остатки шоколада, смотрю, как он спит. Купив этот дом, я никогда не представляла в нем Тобиаса, и, если уж откровенно, никогда не представляла его в домашней обстановке. Да, я жила с ним в доме отца, но тогда у нас были изысканные блюда, дегустация вин, ночные игры в шахматы у камина и секс, после которого мы, покрытые потом, с трудом переводили дыхание.

Эта же модель отношений была совсем нам чуждой. Чувствую смутное беспокойство от того, что Тобиасу уже осточертело целыми днями поедать всякую гадость и запоем смотреть телевизор.

Это гложущее чувство вины и мысль о том, что вот так он теперь проводит здесь время, лишний раз убеждают: Тобиасу не подходит провинциальная жизнь, она наскучит ему до такой степени, что он будет как на иголках.

Даже в таком неряшливом виде Тобиас все равно самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. И если бы захотела, то могла подойти к нему сейчас, смахнуть крошки и раствориться в нем. Меня бесит быть такой твердолобой, но того требует моя совесть. Да и Тобиас сам подбил меня на это тем, как вел себя в прошлом. Прошло чуть больше недели с его приезда, и я полна решимости придерживаться своей цели. Каждый раз, как он огорчается из-за того, что я не иду на сближение, он должен понимать, что я чувствовала себя в тысячу – нет, в миллион крат – хуже, если он отталкивал меня, прогонял и обесценивал наши отношения. Я долгое время умоляла его признать наши чувства. Да, возможно, с моей стороны не стоило таить обиду, но я слишком многое сносила по его вине, чтобы просто взять и уступить. И я не пойду ему навстречу, пока не удостоверюсь, что Тобиас понял: отныне я не потерплю такого отношения.

И дело не только в допущенных им прегрешениях или лжи, которой он пичкал меня, когда мы были вместе, и за которую так и не ответил, а в том, что несколько месяцев назад, когда я выставила себя круглой дурой, он безжалостно мне отказал. Все это уже служит достаточным основанием.

Но чем дольше смотрю на Тобиаса, тем сильнее меня влечет к нему, тем сильнее становлюсь беспомощной перед этим притяжением, извечной потребностью в нем и только в нем.

Когда я смотрю на него, воспоминания о нашем прошлом словно провоцируют. Перед глазами возникает образ, как я стою перед ним на коленях в одних трусиках, а он, намотав мои волосы на кулак, толкает большой член мне в рот и приказывает сосать. Я повинуюсь, а наградой становится… огонь в его глазах, довольство от того, что я перестала сдерживаться, его стоны и полушепот, а после – грубый секс. Я в любой момент могу потворствовать этому адскому огню и получить такое же удовольствие, но не позволю сексуальной неудовлетворенности меня сломить. Не она вынудит меня признать поражение.

Откровенно говоря, я не знаю, что заставит меня это сделать, но верю, что пойму, когда почувствую.

Я всегда буду его желать. Это факт. Мое тело, сердце и душа – все, что меня составляет, – будут вечно стремиться к нему, где бы он ни находился. Этот исход мое сердце приняло еще давным-давно. Мое по-прежнему зависимое сердце, которому отказываюсь подчиняться. Но пока к черту сердце, мне нужен душевный покой.

Бо наконец заканчивает трапезу, хорошенько облизав Тобиаса, а потом спрыгивает с кресла, чтобы меня поприветствовать. Наклоняюсь и чешу его за ушками, пока он радостно прыгает передо мной и гавкает.

Когда по телевизору начинает орать заставка новой серии «Хватай не глядя», Тобиас просыпается и резко садится, шальным и настороженным взглядом осматривает комнату и удивленно округляет глаза, заметив меня стоящей в дверях. Его покрытое щетиной лицо расплывается в сонной, чертовски сексуальной улыбке, а потом он осознает, что его застукали за едой, которую он когда-то запрещал мне есть. Тобиас быстро сгребает пакетики в кулак, опускает голову и застенчиво улыбается.

– Ты меня осуждаешь.

– Чертовски сильно. – Для выразительности качаю головой.

– Ты вернулась раньше.

– Всего на полчаса. – Бо скулит у моих ног. – Наверное, я должна поблагодарить тебя за то, что накормил пса.

Тобиас ухмыляется, и я приподнимаю бровь.

– Мне очень стыдно.

– Угу. – Принимаю серьезный вид и придвигаюсь к нему, желая понять, о чем он думает. – У тебя был еще один плохой день?

– На самом деле нет. – Кажется, Тобиас пытается собраться с мыслями и вдруг оживляется. – Ты знала, что есть шоу об охотниках за сокровищами, которые делают ставки на кладовках незнакомцев? Какие невероятные вещи они там находят! – Он хлопает себя по бедру, в его глазах неподдельное восхищение. – Такое шоу мы можем запоем смотреть вместе. – Он искренне радуется такой перспективе, и я еле сдерживаюсь, чтобы не покатиться со смеху.

– Мистер Кинг, вы и впрямь жили на другой планете.

Обведя мою фигуру пылающим взглядом, Тобиас протягивает руку, а когда я беру ее, тянет на себя, и я сажусь ему на колени.

– Чертовски далеко от тебя, – тихо шепчет он, стаскивает с моей головы шапку и проводит пальцами по волосам. – Ты замерзла. – Тобиас берет в ладони мое лицо, а потом растирает мне руки, чтобы согреть. Наклонившись, на мгновение прижимается губами к моему рту, а потом утыкается носом в шею.

Льну к нему и чувствую, как голова идет кругом от его гладкой загорелой кожи, напряженных очерченных мышц плеч.

– У тебя вырастет пузо, и ты свалишь вину на меня.

– Да и плевать, – отвечает Тобиас и сжимает мою руку, когда я провожу ей по его распухшему от углеводов животу.

– А еще скоро у тебя появится седина. – Улыбаясь, наклоняюсь к нему и прижимаюсь холодным носом к его носу. – Ты стареешь.

– Я еще в самом расцвете сил, – фыркает он и пересаживает меня, чтобы я почувствовала его возбуждение. – И когда появится седина, я дам себе волю. Буду есть жареную курицу и пить цельное молоко.

– О, отлично, то есть я права голоса не имею? Мне придется мириться с толстым французом, любящим жареную курицу?

– Ты все равно будешь меня любить, – говорит Тобиас с присущим ему резким акцентом и снова прижимается к моей шее. – Даже жирного и седого.

Я тяну за растрепанные черные волосы, чтобы снова посмотреть в янтарные глаза, и, не удержавшись, легонько двигаю бедрами на его члене. Мои слова противоречат желанию большего.

– Предпочту, чтобы мы еще немного подождали, когда проблемой станут волосы в ушах.

Тобиас толкается бедрами навстречу, держа меня на коленях.

– О, давай съедим на ужин жареную курицу.

Прищурившись, смотрю на приставной столик и приподнимаю бровь, увидев небольшую антикварную коробочку.

– Ты взял мою травку из неприкосновенного запаса.

– Возможно. – Тобиас виновато смотрит, и, хотя он шутит, меня тяготит резкое осознание правды, вытеснившей вездесущую сексуальную энергию.

– Тебе здесь скучно.

Его короткая заминка только подтверждает мои слова. Когда разжимаю пальцы, он хватается за меня еще крепче.

– Мне не скучно.

– Тобиас, ты не обязан бросать свое дело. Когда ты приехал сюда, я тебе об этом сказала. Я не позволю тебе так поступить. Ты проделываешь слишком важную работу для тех, кто на тебя полагается, да и для тебя это важно.

– Ты для меня самое важное, и у меня отпуск, – настаивает Тобиас, водя руками по моей спине, где нанесены крылья. Когда в его глазах вспыхивает огонь и он начинает распускать руки, я толкаю его в плечи.

– Мне нужно разобрать покупки. – Поганый предлог, чтобы разрушить интимный момент, но все же им пользуюсь и тут же чувствую, с какой нерешительностью он выпускает меня из объятий. Встаю и поднимаю мусор, а Тобиас хватает меня за запястье, но я продолжаю держать в руке банку с растаявшим мороженым.

– Trésor, я сам за собой уберу, и день не был плохим, – убеждает он, после чего отпускает меня и встает, чтобы прибрать беспорядок.

– Но и не хорошим. Что потом: Xbox и игровая гарнитура? Станешь одним из тех парней?

– Черт возьми, почему бы и нет? Я это заслужил. – Тобиас идет за мной на кухню, держа в руке мусор, и выкидывает его в ведро.

– Я и не говорю, что ты этого не заслужил.

– Почему ты просто не произнесешь то, что хочешь сказать?

Тобиас скрещивает руки на груди, волосы у него влажные и легонько завиваются у ушей.

– Это не ты.

– Нет? Ладно, что тебе угодит?

– Мне не нужно угождать.

– Разве? У тебя вроде есть предвзятое представление обо мне и жизни с тобой. Думаю, я ему не соответствую.

– У меня нет представления. В этом и суть.

– А я говорю тебе, что сейчас ровно там, где и хочу быть, черт возьми.

– Ну, прошу прощения, если не верю, потому что я тебя знаю.

– Да, прошу прощения, если думаю о тебе то же самое.

Замираю, наполовину вытащив из пакета коробку с мюсли.

– И как это понимать?

Тобиас со злым огоньком в глазах теснит меня к кухонному столу.

– Это не ты. Это жизнь Сесилии Хорнер, которой ты могла бы стать до того, как узнала, что значит жить полноценной жизнью. Ты живешь не так, как та женщина, которая восемь месяцев назад провела встречу с правлением в чертовых сапогах с шипами, а в свободное от работы время сшибала спесь с противников.

– Ты утверждаешь, что я лицемерка?

Тобиас напирает:

– Да. Я тебя видел. Видел торжество в твоих глазах, когда ты ловила добычу. Я не виню тебя за жизнь, которую выбрала, но она не совсем подходит истинной тебе, не согласна?

– Я знаю, кто я такая.

– Правда? Потому что женщина, которая ушла от меня восемь месяцев назад, была намного отважнее той, которую я обнимаю по ночам.

Бросаю коробку с пастой на стол, и Тобиас раздраженно вздыхает. Он начинает отступать, но, передумав, разворачивается и бросается ко мне.

– Я не собираюсь вести себя так, словно мне, черт возьми, легко перестать все контролировать или быть во всем осведомленным, но и ты хотя бы признай и скажи, что не видишь для себя такой жизни. Ты прячешься, потому что я причинил тебе боль. Твоя уверенность пошатнулась, потому что я опять разбил тебе сердце.

– Не льсти себе, думая, что из-за тебя я выбрала такую жизнь в ту минуту, как вышла из твоего кабинета. У тебя больше нет влияния на меня. Ты потерял это право, – срываюсь я.

Стиснув зубы, вижу в его глазах боль, которую причинила своими словами, но отвожу взгляд и снова принимаюсь разбирать покупки. Тобиас не сводит с меня взора, пока я молча доделываю начатое, отказывая ему в ссоре, которую он хочет. Чувствую, насколько он разочарован, когда не принимаю его вызов. Между нами повисает тишина, вдруг Тобиас поворачивается и вылетает из кухни. Через несколько минут хлопает входная дверь, и я понимаю, что он ушел на очередную пробежку.

Тем же вечером, позднее, ощущаю, как Тобиас ложится на кровать и крепко прижимает меня к своей груди. Лежа в его объятиях, чувствую по его сильному биению сердца просьбу простить, желание все исправить, но молчу из-за высказанной им жгучей правды. Если после его срыва я тоже сделала верные выводы, то, выходит, мы оба сейчас плывем по течению.

Глава 17

Тобиас

Двадцать один год

– Чувак, да что с тобой сегодня? – сев на стул, спрашивает Тайлер, когда я подкидываю в огонь еще одно полено. Солнце заходит за деревья, а Шон и Доминик заканчивают ставить палатки.

После перелета я еще не отошел от смены часовых поясов, и реалии, в которых теперь живу между мирами, расплываются, пока осматриваю поляну. Меня начинает тяготить обязанность сохранять роли в каждом из миров, но не позволю этой обузе меня сдерживать. Тем более после сегодняшнего дня. Десять лет назад в этом самом месте я встал на путь мести за убийство родителей, и мое присутствие на поляне успокаивает, напоминает о том, на что я готов пойти, чтобы добиться этого возмездия. Однако пребывание здесь, в этом священном месте, вместе с тем позволяет понять, чего я уже добился и насколько близко к цели нахожусь.

– Позже скажу, – отвечаю я, смотря на Доминика, который садится на стул и встречает мой задумчивый взгляд. Прихлопываю присосавшегося к предплечью москита, а Шон откупоривает пиво. Вернувшийся с первого школьного собрания, подающий надежды квотербек Трипл-Фоллс еще одет в спортивную футболку.

– Я говорил тебе, что сегодня мы не пьем. – Пытаюсь выхватить у него бутылку, когда он подносит ее ко рту.

Шон сверлит меня взглядом.

– Переживи двухдневную футбольную тренировку, а потом говори, заслужил ли я бутылку пива. И для справки: родители у меня вообще-то имеются. Они живут через несколько улиц от твоего дома и научили меня отличать хорошее от плохого.

– И много пользы это тебе принесло? – подкалывает Тайлер.

– Это важно, – отрезаю я.

Шон пробегает взглядом по конфискованной бутылке, после чего я бросаю ее в огонь. Этим летом я должен был воссоединиться с братьями, но часто летал во Францию – в основном по приказам Антуана. Сейчас он мне еще нужен, поэтому я вынужден служить у него мальчиком на побегушках, пока не найду способ меньше от него зависеть. В Антуане я нашел нужное средство для достижения цели, он снабжал меня почти всем необходимым, но был жадным до богатства, поэтому этот человек – единственный, на кого сейчас могу положиться. С его стороны держать меня под контролем, сделать зависимым от него – верное решение, но это тормозит процесс настолько, что приходится предпринимать определенные действия, чтобы, если понадобится, суметь его превзойти.

– Может, уже закончим на этом? – говорит Тайлер, отвлекая меня от созерцания огня.

– Спешишь куда-то?

– Да, вообще-то, – отводит он взгляд.

– Он часто пропадает, – сообщает Шон. – И никому не говорит, кто она.

– Потому что нет никакой «она», – рявкает Тайлер.

Шон улыбается.

– Сдается мне, эта дама чересчур сопротивляется.

– Сдается мне, ты молочных зубов не досчитаешься, если не захлопнешь пасть.

Не обращаю внимания на их перепалку, смотря на Тайлера.

– Мне нужно что-нибудь знать?

В ответ он дергает подбородком. Тайлер явно что-то скрывает, и, судя по резкому ответу, это личное. Тут точно замешана какая-то женщина, и отчасти поэтому я созвал сегодня собрание.

Шон откидывается на спинку складного стула, а Дом резко вскакивает со своего и, пихнув Шона в грудь, опрокидывает его навзничь. Дом с Тайлером хохочут, а Шон чертыхается и встает, стряхивая со штанов грязь, а потом выуживает из джинсов пачку сигарет.

– Придурок, ты мне чертовы сигареты сломал.

– Курить все равно вредно, – отвечает Дом и достает из рюкзака косячок.

Приподнимаю бровь.

– Охренеть, ты сейчас серьезно?

– Еще как, брат, – обхватив губами косяк, шамкает он, а Шон зажигает «Зиппо».

– Повремени пока, – приказываю я.

Дом понимающе кивает и засовывает косяк за ухо.

– Как дела в гараже? – спрашиваю я, смотря на всех троих. – Есть успехи?

– Все готово. Как только получу денежную компенсацию, – говорит Дом. – Других предложений не поступало, потому что здесь ни у кого нет денег его купить.

Нахмурив брови, Тайлер подхватывает:

– А зачем нам гараж при всех прочих наших делах? Это просто прикрытие?

– Нет, – отвечаю я, снова переводя взгляд на костер. – Это будет законным бизнесом. Мы будем чинить тачки и брать за это плату. По законам этого штата механиком можно стать в шестнадцать. Но нам нужны еще люди, чтобы прибыль была приличной и покрыла расходы.

– Я знаю одного парня, – добавляет Тайлер, – его зовут Рассел, он учил нас работать над классическими тачками, которые нам оставил дядя Шона. Подходит по возрасту. И чертовски хорош.

– Доверяешь ему?

– Да, – кивает Тайлер. – Он хороший человек и не имеет приводов.

По понятным причинам, вербуя новых Воронов, мы соблюдали негласное четкое правило. Нам вовсе не нужно, чтобы на любого, кто будет с нами связан, в базе данных хранились отпечатки пальцев, даже полученные в юношестве, потому находить нужных рекрутов было сложнее. Нам необходимы умные воры и хорошие люди, но в наших краях и с притоком амфетамина таких найти все труднее.

– Приведи его. Хочу с ним познакомиться.

Тайлер кивает.

– Посмотрим, может, он еще кого-нибудь знает.

Перевожу взгляд на пламя и в ту же секунду меня выбивает из колеи мысль о родителях, как они оказались запертыми в помещении, объятом таким же пламенем, и кричали, умоляя о помощи. Нет ничего удивительного в том, что эта картина не выходит у меня из головы.

Подняв хворост, подбрасываю его в огонь.

– Сегодня я впервые увидел Романа вблизи.

– Где? – спрашивает Шон.

– В библиотеке, – поясняет Доминик, – когда приехал за мной.

Бросаю взгляд на брата, слегка удивленный. Дом сидел в дальнем углу библиотеки, поглощенный книгой, когда туда вошел Роман. Он выглядел совершенно спокойным, словно не был ответственен за то, что разрушил чужие жизни. Но, думаю, его бы никогда не стало обременять чувство вины. Люди вроде него считали моих родителей прислугой, всего лишь обузой, убийство которых наверняка не причинило особых неудобств. Роман никогда не узнает, что моя мать была единственной женщиной, умевшей парой слов поднять настроение, успокоить гнев, заставить улыбнуться не мимикой, а всем своим естеством. Он никогда не поймет представление моего отчима об американской мечте. Что родители выбрали город, который он присвоил себе, чтобы устроить лучшую жизнь нам, женщине, которую он спас от безумного мужа, и ее сыну-ублюдку. Даже если бы Роман был в курсе, сомневаюсь, что его бы это волновало. Потому что, судя по тому, как он обращался сегодня с собственной дочерью, у него нет слабых мест.

Дом раздраженно смотрит на меня.

– Думал, я не замечу человека, который убил родителей? – фыркает он. – Думаешь, меня до сих пор интересуют лишь видеоигры и дрочка? – Его взгляд – взгляд взрослого мужчины, а не ребенка шестнадцати лет.

– Мы не знаем, было ли это предумышленным убийством. И прежде, чем предпринимать действия, я хочу найти веские доказательства.

– Двух чертовых надгробий на кладбище тебе мало? – огрызается Дом с затаенной яростью в голосе. Он злится, но сдерживается, а это значит, что брат завелся из-за этого сам по себе. Оглядев поляну, замечаю, что земля за ней вскопана.

– Что здесь происходит?

– Помяни дьявола – и он тут как тут. – Дом кивает в сторону опустевшей территории. – Роман решил обосноваться по соседству с нами. Там, где стоят грузовики, он строит себе хренов особняк.

Рассвирепев от мысли, что он будет жить так близко с нами – с нашим домом, – сжимаю руки в кулаки.

– Не может, черт побери, быть.

– Уж поверь. Я сам видел чертежи.

Смотрю на брата.

– Стоит ли мне знать, как ты нарыл эту информацию?

– Разрешение на строительство. Он получил его на прошлой неделе. Теперь Роману принадлежит здесь все, вплоть до этого флагштока.

Прихожу в ярость от того, что не видел, что творится под носом, пока занимался делами Антуана. Я был так измотан, исполняя его приказы, что допустил грубую ошибку. Теперь мое пребывание в Париже только мешает подвижкам здесь. Осознавая это, чувствую исходящее от Дома возмущение. Проблемы в Трипл-Фоллс нужно решать в первую очередь, я должен быть здесь, а не разыгрывать из себя «шестерку» у французского гангстера. Но, даже желая выбить Романа из игры, думаю только о маленькой девочке, которая плелась сегодня за ним к парковке. Открытое неповиновение в ее глазах во время их разговора почти вызывает у меня желание улыбнуться. Ее вызывающее поведение заключалось в словах и позе, но она пошла за ним, а я последовал за ней. Я уже несколько лет был в курсе о его дочери, но до сегодняшнего дня даже не думал о ней.

В мои планы погубить Романа я не собирался вводить посторонних. Видел, до какой кровавой бойни доходят подобные войны, в основном за территорию, и ни за что не позволю невинному ребенку отдуваться за прегрешения ее отца. В играх с высокими ставками, устроенных преступниками-психопатами, большинство ни в грош не ставит ни в чем не повинных людей, особенно на войне. Но я никогда не стану таким человеком, ибо и сам был безучастным наблюдателем.

Я не был уверен, заметил ли Доминик Романа и наводил ли о нем справки, как сделал это я, но и без того ясно, что он знает намного больше, чем признается.

Кажется, парни даже в этом возрасте, будучи незрелыми юнцами с шутками ниже пояса, понимают, как важно утрясти все детали. После затянувшегося молчания наконец говорю:

– Будем придерживаться первоначальной стратегии.

– То есть? – спрашивает Тайлер.

– Нужно провернуть все по уму. Единственный способ раздавить такого человека, как Роман, – не показывать нашего истинного размаха.

– Вспомните Елену Троянскую, – подхватывает Дом, поняв ход моих мыслей, а потом смотрит на Шона и Тайлера. – Вот только, похоже, придется разбираться с неприятностями, а ведь можно просто устранить проблему.

От тревоги по спине пробегают мурашки, когда обдумываю его слова.

– Ты же не предлагаешь убить этого человека голыми…

– Око за око. – Дом пожимает плечами. – Наши родители сгорели заживо. Ты не считаешь, что это призыв к активной агрессии? Ты сам говорил Дельфине, что тебе надоело только и делать, что болтать. Собрания – это же настоящее посмешище, куда приходят только слабаки, которым нравится ныть, пока она разливает им кофе. Толку не больше, чем от книжного клуба. – Дом смотрит мне в глаза. – Знаешь, если мы распарим табак и нанесем нужное количество на ручку его долбаной машины, через несколько минут концентрат впитается в кожу, и все – его песенка спета. Вскрытие покажет: сердечный приступ. И следа не останется, если представится подходящая возможность.

Я холодею.

– Он не курит, так что это первый пробел в твоем тупом плане. И мы не занимаемся такими вещами, – скрипнув зубами, проговариваю, оторопев от того, какие мысли посещают его голову. – И никогда не будем ими заниматься, Дом. Не этого хотели мама с папой. Есть более дипломатичный способ с ним разобраться, не такой милосердный, как смерть. – Решительно трясу головой. – Нет, мы изменим ситуацию к лучшему. – Я думаю про Антуана и про то, как он представляет собой все, что я презираю. Антуан, как и Роман, считает себя несокрушимым. Но за прошедший год я многое узнал. Более того, узнал, чего не стоит делать. – Как только мы уничтожим Романа, сотни таких же, как он, займут его место. Они пользуются людьми, как пользовались нашими родителями, и списывают их в утиль, как только те становятся помехой. – Я попеременно смотрю на всех троих парней. – Как мы поступим с ними?

Шон пожимает плечами.

– Это не наша проблема.

– Но мы сделаем это нашей проблемой. В этом и заключается смысл. Отныне дело не только в нашей семье или этом городе. – Засовываю руки в карманы. – Мы сделаем это в знак уважения к ним.

Шон достает еще одну бутылку пива и откручивает крышку.

– Звучит честолюбиво. Да брось, мужик, оглянись – мы же в жопе мира.

– О том и речь, – рявкает Доминик. – Хочешь закончить еще одним поваром на раздаче в папочкином ресторане? А что будет, когда банк потребует кредит? – Он смотрит на Тайлера. – Хочешь стать кадровым военным?

– Мы здесь именно для этого, – вмешиваюсь я. – Чтобы четко расставить приоритеты.

– У меня с приоритетами все в порядке. – Шон поднимает руки и начинает считать на пальцах. – Киска, киска, киска, киска и… – Он держит оттопыренным большой палец. – Ага, снова киска.

Тайлер и Дом смеются, и я выхожу из себя, накинувшись на всех троих:

– Вот вам еще одна причина, почему я созвал это собрание. Хотите девушек? Заводите, но разговоры по душам и этот чертов клуб неразрывно связаны. Меня не интересует, чем занимаются остальные Вороны, но что касается нас: женщинам не место у этого костра. Пока нет. И не раньше, чем будут лично мною одобрены. И точка.

– Ты вроде утверждал, что женщины – святыня, – слышу от Шона, который испытывает мое терпение, подняв очередную бутылку пива и ухмыльнувшись.

– Да, так и есть. Если они не вмешиваются в дела. Личные привязанности – огромнейшая ответственность. И первого, кто в этом напортачит, ждут тяжелые последствия. – Многозначительно смотрю на каждого. – И никаких, вашу мать, исключений. – Снова выхватываю у Шона бутылку, как только он подносит ее ко рту. – И я не собираюсь валандаться с еще одним сраным алкоголиком.

Улыбка Шона меркнет.

– С каких это пор чувство юмора стало преступлением? Я считаю это необходимостью. И кто, по-твоему, последние пять лет смывал чертову блевотину с лица твоей тетушки?

Тайлер вытягивается в струнку, бросив на Шона угрюмый взгляд.

– Не только ты за ней приглядывал.

– Да, все мы. – Он кивает в мою сторону. – Кроме него, черт побери.

Услышав это признание, оглядываю парней и напрягаю мозги, пытаясь подобрать подходящие слова, но они все покажутся оправданием. Сейчас у меня нет ни одного веского довода в свою пользу. Я не могу восполнить то, что пропустил и буду пропускать в будущем. Они в один миг из детей стали подростками, которые вскоре станут мужчинами. Но если ради них мне удастся остаться в живых, то, возможно, появится шанс и на искупление. Шанс, что они сочтут мою жертву стоящей. Во имя этого я и стараюсь. А парни тем временем лишь остро ощущают мое отсутствие, а когда я приезжаю и предъявляю требования – злобу.

Им нужно смеяться, им нужны эти крупицы счастья, нужно познавать свою юность так, как не довелось это сделать мне.

– Ты прав, – признаю и отдаю Шону бутылку. – Просто будь осторожен, ладно?

Шон кивает и с легким удивлением опасливо забирает у меня пиво.

Тайлер встает и поднимает с земли несколько бревен. Когда он подкидывает их в огонь, его поза выражает враждебность. С ним что-то происходит, обязательно отведу его в сторонку и попробую узнать, в чем дело.

– Итак, если я правильно понял, – цедит Тайлер, – то нам нужна деревянная лошадь, чтобы спрятать в ней найденных рекрутов и проникнуть в город.

Мы втроем смотрим на огонь, а Тайлер продолжает:

– Я стану морским пехотинцем в третьем колене, это само собой разумеется, и если что-то да умею, так это собирать армию.

Следующим заговаривает Шон:

– Мы с Домом займемся гаражом, и как только он заработает, разузнаю, как нам пробиться через ворота. – Он лохматит Дому волосы. – И все мы знаем, что этот засранец поступит в Гарвард или Йель.

– Выходит, конь у нас ты, – смотря на меня, сквозь зубы произносит Доминик. Но на самом деле его раздражение вызвано нашей сегодняшней ссорой и моим отказом брать его с собой во Францию. Он месяцами умолял меня, уговаривал, что тоже поступит в частную школу, в которой учился я. И я бы не мешкая взял его с собой, если бы не Антуан. Не хочу, чтобы он и на пушечный выстрел приближался к брату.

– Нет, братишка, – говорю я, в мыслях мелькают обрывки замысла, и я раскрываю истинную причину, почему Дом нужен здесь. – Конь – это ты. – Выразительно на всех смотрю. – И с этого момента меня больше не существует.

Все трое смотрят на меня с нескрываемым удивлением. Но за их недовольством и легким недоумением я вижу лишь слепую веру.

– С этой минуты ни один новый рекрут не узнает, кто ключевые фигуры в Братстве. Вы можете дать им некое представление, но наша цель – их запутать.

– Нам надо путать людей, которые с нами работают? – не понимая логики, спрашивает Шон.

– Это единственный способ, – настаиваю я и оглядываюсь на возвышающуюся на фоне темнеющего неба постройку. – Предоставьте Романа мне. С ним придется выждать время, и вы должны мне довериться.

– А как же Елена? – спрашивает Дом, встав рядом со мной. Несколько томительно тянущихся секунд мы смотрим вдаль.

– Елену мы в это дело не впутываем.

* * *

Но мы все равно ее впутали, и все сложилось ровно так, как и должно было случиться. Все полетело к чертям собачьим. И хотя я пытался ее защитить, Елена не перестает меня за это наказывать.

Одиннадцать дней.

Черт возьми, одиннадцать дней фланелевой пижамы.

И, чтобы подсыпать соли на мой тоскующий член, Сесилия оставляет дверь открытой, когда принимает душ, когда переодевается, когда смазывает стройное тело ароматом, столь соблазняющим, что я возбуждаюсь просто, когда она проходит мимо.

Отлично сыграно, королева.

Чаще всего я просыпаюсь один и чаще меня оставляют в ожидании без единого намека, как между нами все сложится. С той самой минуты, как приехал сюда, я увяз в размышлениях – размышлениях, которые на протяжении нескольких лет каким-то образом удавалось задавить неизменными последствиями.

Сейчас, в этом безмолвном мире, без планов и приказов я беспомощен перед всеми всплывающими в голове мыслями, что привел в строгий порядок. Особенно в последние годы – мучительные годы, когда вынудил себя выживать без нее.

Сесилия не ошиблась, но скука – не то слово, которым я бы описал свое нынешнее состояние. Это скорее беспокойство, граничащее с паранойей каждый день, когда добровольно отказываюсь быть осведомленным во всем, чтобы разобраться в отношениях с Сесилией. Она пыталась убедить меня, что не против, если я вернусь к делам, но знаю, что не смогу заниматься ими вполсилы.

Я – человек, который придерживается принципа «все или ничего», и не умею вести себя иначе.

Меня не оставляет надежда, что эмоции Сесилии подключатся и помогут преодолеть разногласия, но, похоже, ее уязвленное самолюбие пересиливает. Это я обучил ее этому навыку: для беспристрастного игрока чувства недопустимы – и этим уроком она явно прониклась и взяла его в оборот против меня. В ее испытующем взгляде, в голосе – да во всем, что делает еще ее еще привлекательнее, – есть жесткость, которой раньше не наблюдалось, но достучаться до Сесилии теперь намного сложнее.

Иногда, когда у меня получается перехватить ее и поцеловать до того, как она убегает в кафе, Сесилия открыта и весела, но в ее глазах все равно виден страх, которого я не выношу. Одним своим взором она дает понять, что ждет очередного подвоха. Видимо, ей мало заверений, что до конца своих дней нам придется жить с оглядкой.

Я восхищаюсь и безмерно уважаю ее за это, учитывая бойню, при которой она присутствовала, прожив большую часть жизни под защитой.

За минувшие годы, пока я восстанавливал себя и все, что осталось от моего войска, Сесилия преобразилась и сама стала войском, вооруженным до зубов. Но мне бы не хотелось, чтобы где-нибудь поблизости со мной лежало ее неопровержимое оружие. Мне нужно лишь черпать ее силу, ее любовь и немного покорности.

Дохлый номер.

Сесилия без особых усилий дразнила меня с первой минуты приезда. Прошло восемь адских месяцев с тех пор, как мы занимались сексом, а до этого годы, и никогда еще в жизни я не был так голоден.

В последний раз я взял ее так, что теперь и вспоминать об этом тошно.

Я глумился над Сесилией за ее любовь ко мне.

Той ночью пристыдил ее за то, что она была солдатом, которым перестал быть я.

Приложил максимум усилий, чтобы задеть ее гордость, уберечь от такого образа жизни, в эгоистичных порывах уберечь и самого себя от волнений, но она этого не потерпела.

Ушел, испытывая благоговейный страх перед тем, какой она стала без меня.

Более того – повинным в том, что не смог сделать к ней шаг.

Сесилия говорила мне, что любовь делает опасность оправданной.

Мне лишь остается продолжать ей верить. Даже если мой самый сильный страх снова претворится в жизнь, на этот раз, с ней, я восприму случившееся как искупительную жертву.

Рано или поздно мы снова схлестнемся, но для этого должно наступить подходящее время. Я хочу, чтобы в ее глазах не было страха, когда раз и навсегда заявлю права на нее как на свою королеву. Хочу, чтобы она нанесла ответный удар, и еще сильнее желаю, чтобы была уверена во мне, как раньше – в том, что мое место рядом с ней, в ее сердце.

Чертову фланелевую пижаму она использует как броню.

Взявшись за недавно доставленные гантели, делаю еще один подход, чтобы выпустить бурлящую во мне энергию. Стоя в спальне лицом к окну, замечаю, сколько усилий приложила Сесилия, чтобы воссоздать сад ее отца. Между живыми изгородями и голыми вьющимися стеблями расположен уголок для чтения. Над деревянным куполом свисают ветви густой глицинии.

Вид этого сада возвращает меня к утру в саду Романа, когда я без обиняков признался ей в любви. Опустив гантели, подхожу к окну и вижу в отражении наше прошлое.

Это был не первый раз, когда я брал ее таким образом, передавая телом свои чувства, но именно в то утро понял, что бесповоротно влюблен в дочь своего врага. Увидев ответный взгляд и услышав признание, которое проникло до самого нутра, я нарушил свои принципы и поддался затаенному в самой глубине души желанию. Вспомнив те мгновения, через несколько минут уступаю охватившему тело жару. Упершись рукой в подоконник, другой сжимаю член через шорты.

Вверх.

Ее обнаженная шея.

Вниз.

Ее хриплые стоны.

Вверх.

Нескрываемая любовь в ее взгляде.

Вниз.

Ее безупречно загорелые бедра раздвигаются, и я вижу узкое розовое лоно.

Вверх.

Жар и влага на кончиках пальцев.

Вниз.

Ее напряженные персиковые соски.

Вверх.

Мое первое отчаянное погружение в ее тело.

Сжав челюсти и чувствуя пробирающий до костей жар, я уже готов прохрипеть ее имя, когда дверь в спальню внезапно распахивается, и в комнату входит Бо, а за ним Сесилия. Она таращит глаза, увидев меня.

– Оу, – шепчет Сесилия, отведя взгляд, а потом кладет ладонь на ручку, чтобы закрыть дверь.

– Не смей, черт возьми, – сквозь зубы проговариваю я, и Сесилия замирает. Перестаю сжимать член и подлетаю к ней, не вытаскивая его из дешевых спортивных шорт, а глаза у Сесилии с каждым моим шагом все сильнее распахиваются. Приблизившись к ней, прижимаю ее к двери, беру за руку и кладу на свой член.

– Ты, – заставляю ее обхватить член, сжимаю ее руку и провожу по всей длине, – вот о чем я думаю. О тебе. – Наклоняюсь, смотря Сесилии в глаза, она начинает часто дышать, и ее темно-голубые глаза округляются. – Я увидел глицинию в твоем саду, и она напомнила мне о том дне. Ты помнишь тот день, Сесилия? – Член дергается в ее руке. Вожу ее пальцами по стояку, и она приоткрывает свои пухлые губы. Провожу языком по нижней. – Ты.

– Тобиас… – Она пытается вырваться, но я резко качаю головой и еще сильнее сжимаю ее руку.

– Я приехал сюда не для того, чтобы играть в гребаных соседей.

Вдохнув ее аромат, продолжаю водить ее рукой по пенису, оборачиваю ее ладошкой головку, а потом веду вверх. У меня вырывается хриплое от удовольствия ругательство, пока я показываю ей свою потребность.

– Я знаю, – хрипит она.

– Ты помнишь тот день?

– Конечно, помню.

– Ты кончала, думая о том дне?

– Да, – отвечает она.

– Тогда ты помнишь, как хорошо было, когда я в тебя вошел.

– Тобиас, – шепчет она, а я провожу языком по ее губам и захватываю их в поцелуе, на который она с готовностью откликается. Сесилия сжимает член еще крепче, и у меня вырывается глубокий стон, пока мы блуждаем по прошлому, воскрешая то утро в ее спальне. В венах гудит от жажды заявить на нее права, овладеть и покончить с ее сомнениями. С трудом отрываюсь от Сесилии и вижу, как она тяжело дышит, после чего снова окидываю ее взором.

– Милый наряд, – выдавливаю, пока она без подсказки ласкает меня. На плече у нее еще висит сумочка. Подцепив ремешок пальцем, снимаю его, еле сдерживая ревущего внутреннего зверя. – Чудесно выглядишь.

– С-спасибо.

Меня подмывает рассмеяться над ее ответом, но я слишком возбужден, слишком требователен и вот-вот выставлю себя дураком. Я годами сдерживал желание, потребность, похоть, привязанность и любовь, и они вполне могут меня захватить. Я слишком сильно ее хочу – всегда хотел, – и сейчас хочу наказать Сесилию в той же мере, в которой она наказывала меня, но это будет непросто. Однако, когда Сесилия размазывает смазку по головке члена, срываюсь:

– Извини, я сейчас все испорчу.

Прежде, чем она успевает ответить на мою угрозу, поднимаю ее на руки. Сесилия ведет руками по моим мокрым после тренировки плечам и прижимается лбом к бицепсу, пока я несу ее к кровати.

– Я слишком многого требую, когда прошу не торопиться?

Прижимаюсь губами к ее шее и прикусываю кожу.

– Сейчас да.

Когда я кладу Сесилию на кровать, и ее волосы ореолом окружают голову, член в шортах предупредительно дергается. Она смотрит на меня, выжидая, и больше не протестует.

Задрав юбку до бедер, стону, увидев, что на ней легинсы. Слишком много одежды. Взбесившись, рывком поднимаю свитер и вижу обтянутую кружевом грудь. Тяну вниз за ткань телесного цвета, и груди сдвигаются друг к другу. Снова схватившись за член, поглаживаю его, пока Сесилия с восхищением за мной наблюдает.

Смотря на ее набухшие соски, ускоряюсь и, еще несколько раз раздраженно проведя по члену рукой, со стоном кончаю, излившись на ее грудь, голый живот и легинсы.

На ее лице мелькает разочарование, и она опускает взгляд темно-голубых глаз.

Отлично.

– Ты играешь на наших слабостях, trésor. – Подняв ее ногу, стягиваю с нее поочередно угги и откидываю их за через плечо. Когда зверь на миг становится довольным, встаю на колени у подножия кровати и снимаю с Сесилии легинсы и белье. Развалившись на матраце, она зачарованно смотрит, как я вожу руками по ее обнаженной плоти, и переводит на меня взгляд, только когда я заговариваю.

– Хочешь медленно? – Провожу пальцем по ее влажным губам, и в ответ она приподнимает бедра. – Хорошо, будем действовать медленно, хотя не вижу смысла, ведь я не единственный, кого ты наказываешь. Но поскольку мы установили правило… – Прижимаю большой палец к клитору и легонько его массирую, прежде чем убрать. Сесилия шипит сквозь зубы, а в ее глазах вспыхивает желание.

– Любовник, бойфренд. – Неспешно вожу кончиком пальца по ее лону, а потом медленно и глубоко ввожу его. Самообладание под угрозой при виде этой картины и аккуратно выбритой полоски волос. Когда она, горячая и мокрая, сжимает мышцами мой палец, член завистливо каменеет. Сесилия закрывает глаза, чувствуя, как я двигаю пальцем, слегка задевая точку удовольствия.

– Тобиас.

– Так тоже сойдет, – говорю я и, легонько подув, кончиком пальца хорошенько ее подготавливаю. – Я не какой-то гребаный сосед. – Провожу языком по ее лону, легонько посасывая клитор, и по комнате разносится первая мольба. – Мужчина твоей жизни, твой партнер, твоя родственная душа, твоя вторая половинка. – Снова погружаю язык туда, где Сесилия нуждается во мне сильнее всего. А когда отстраняюсь, она протестующе хнычет.

– Тобиас. – В ее голосе звучит сдерживаемое годами желание, и я чувствую каждый день нашей разлуки.

Сердце выстукивает мольбу, а я снова возбуждаюсь, лишь попробовав ее на вкус, но подавляю потребности, потому что кое-чего хочу намного сильнее.

– Я думал, что больше никогда этого не услышу, dis mon nom[68]. – Опустив голову, провожу носом по ее клитору, и Сесилия выгибается на кровати дугой. Ей нужно это так же сильно, как мне. Щелкнув языком, снова ласкаю ее и отстраняюсь.

От возбуждения запрокинув голову, она зажмуривается, когда ввожу второй палец, а потом прикусываю клитор.

– Кто я?

Она приподнимает бедра, желая продолжения. Я же закидываю ее ноги себе на плечи, не обращая внимания на жадно пульсирующий член, которой словно требует участия. Но я одолеваю ненасытность, нуждаясь в пиршестве.

– Кто любит тебя, Сесилия? – чеканю каждое слово, зная, что так верну Сесилию мыслями в ту первую ночь, когда грубо поцеловал ее на поляне, в месте, ставшем священным для нас обоих. Хочу, чтобы она знала: даже тогда я хотел, чтобы была моей. Как хочу ее и сейчас. Я изголодался по ней. Но перед тем, как мы окунемся в настоящее, я должен искупить грехи за то, что было тогда.

Мои нужды ничего не значат.

Пока нет.

– Пожалуйста! – вскрикивает Сесилия, пока продолжаю водить пальцем вдоль ее точки G. Сесилия хватает меня за волосы, сжимая дрожащими бедрами мою голову. Поощряю ее, еще раз потянув губами клитор. Отстранившись, смотрю на нее, и она мстительно вонзает ногти в кожу голову.

– Медленно, – напоминаю я. – Я могу медленно. Это требует выдержки. Думаешь, я не страдал, извлекая урок терпимости, пока ждал подходящего времени, чтобы вернуться к тебе? Столько месяцев ждал дня, когда могу наконец полностью отдаться своим чувствам к тебе? Все, что у меня сейчас есть, – это время. – Смакую бурлящий в ее глазах гнев, напряженные соски, румянец кожи, податливое тело.

Привстав, снимаю с Сесилии топик, пока она возмущенно бьет меня в грудь, пытаясь заставить вернуться к прежнему занятию. Всю ее терпимость как рукой сняло, когда поглотило желание. Нависаю над ней, пока Сесилия, покрытая доказательством моего удовольствия, зло на меня смотрит.

– Ты не хочешь торопиться, trésor? Это то, чего ты хочешь? Несколько лет разлуки тебе мало? Если я кажусь тебе нетерпеливым… – Позволяю ей расслышать в моем голосе нотки ревности и поднимаю руку, размазывая по ее груди сперму, а после провожу ладонью по животу. – Если я кажусь нетерпеливым, то потому что хочу стереть чужие прикосновения. – Веду рукой по ее телу и оставляю семя между ее бедер. В эту минуту я во всех смыслах нахожусь в ее власти, даже в спальне. Однако пришло время напомнить Сесилии, что я по-прежнему плохой парень и навеки останусь деспотом, с которым она трахалась и в которого влюбилась. И на этом игровом поле мы равны. Вот только ее поблажка дает мне право доминировать – дар, который не позволю у меня отнять. Во взгляде Сесилии беззащитность, испытываемые эмоции, толика беспомощности, которые мне нужны исключительно ради того, чтобы дать ей понять на физическом уровне: она по-прежнему может мне доверять, как доверяла не раз в прошлом. Ее удовольствие – мое удовольствие, а без этого я уже не тот человек.

Продолжая вводить в нее пальцы, прижимаюсь к ней телом, а потом смотрю, изнывая от тоски, которую, надеюсь, она заметит.

– Я люблю тебя, – шепчу и тут же вижу, как ее взгляд становится мягче. – Я чертовски сильно скучал по тебе. – Меня вот-вот охватят эмоции, пока я думаю о секундах, часах, минутах, днях и годах, когда заставлял себя верить, что Сесилия, возможно, больше никогда не будет мне принадлежать. О том, как однажды понял, что обладал ею, что она была моей, и ее потеря обошлась мне гораздо дороже разбитого сердца. Она стоила здравого ума и души. – Я могу не торопиться, но не отказывай мне в моем законном месте.

Обхватив рукой мой затылок, Сесилия тянет к себе и целует, даруя молчаливое признание. Сцепив ноги у меня за спиной, она полностью меня принимает. Наши языки сплетаются в поединке, несколько долгих минут мы целуемся, а я вожу членом по ее лону и останавливаюсь, только когда она приподнимает бедра, готовая принять меня. Отодвинувшись, качаю головой.

– Я буду ждать тебя, trésor, сколько нужно.

Снова опустившись перед ней на колени, погружаю в нее пальцы и с напором посасываю клитор. Вскоре Сесилия кричит мое имя, стискивая в кулаках простыни. Выгибает спину на кровати, взрываясь от оргазма, и полностью замолкает. Чувствую языком, как пульсирует ее клитор от каждой волны удовольствия, как легче скользят пальцы, пока влага наполняет мой рот. Когда по телу Сесилии пробегает еще одна судорога удовольствия, с ее губ срывается мое имя, и от силы этого мгновения у меня горит в горле.

Сесилия шумно и часто дышит, пока я довожу ее до оргазма, одновременно с этим упиваясь ее вкусом и чувствуя, как распирает сердце от чувств. Выходит, мои действия оказались эгоистичными, ведь я жду большего, подпитываясь этим экстазом. Только Сесилия может вознести меня на такую высоту. Только она может вызвать у меня такие чувства. Только она может утолить боль, причиной которой сама же и становится.

Я безмерно люблю Сесилию, потому что она любила меня вопреки всем мукам, которым я ее подверг. Она любила меня, хотя я сделал так, что между нами ничего не могло быть.

Это я заставил наши звезды промчаться мимо друг друга. Это мой гнев сделал губительным наш путь.

И она любила и до сих пор любит меня, несмотря ни на что.

Но, какой бы крепкой ни была эта любовь, я добьюсь доверия и прощения.

Когда Сесилия обмякает, снова принимаюсь за дело, но она сжимает бедрами мою голову, пытаясь оттолкнуть. Раздвигаю их, и в ее темно-голубых глазах мгновенно блестит покорность, когда я склоняю голову и возобновляю акт поклонения.

Еще несколько раз целенаправленно провожу языком, и Сесилия снова извивается, и тогда тогда уступаю и вынимаю мокрые пальцы, слизав с губ сладкий терпкий аромат. Чувствуя, как пульсирует в паху, смотрю, как она, раскрасневшаяся, приходит в себя, едва дыша и наблюдает затуманившимся взглядом, как я наклоняюсь и целую ее лобок, нежную кожу бедер, провожу напоследок языком по лону, чтобы утолить алчность. Когда приподнимаюсь и нависаю над ней, от одного вида перехватывает дыхание. Сесилия – воплощение сияющей красоты, и я переворачиваю ее на живот, ласково обводя крылья на спине. Впервые с тех пор, как отметил ее, могу в полной мере оценить то, что они представляют. Обхватив ее шею рукой, вожу пульсирующим членом по ее лону, а потом опускаюсь и ласкаю губами и языком очертания татуировки.

– Faite pour moi[69].

Сжимаю ее шею, целуя каждый сантиметр отмеченной кожи, а потом падаю на кровать, отказывая себе в шансе превратить свои слова в ложь. Медленно.

Звездам вновь удалось проложить нам путь, и я не упущу еще одну возможность с ней столкнуться.

Понадобилось несколько лет, чтобы признать: то, что я стремился побороть сильнее всего, приносит больше умиротворения – столько, сколько может быть умиротворения у человека вроде меня.

Повернув голову, Сесилия смотрит на меня взглядом, в котором таится тщательно сдерживаемая любовь, и я знаю, что принял верное решение, остановившись.

– Я не буду притворяться, что понимаю, как сильно тебя ранил или каково тебе пришлось, Сесилия. Но знаю, как сильно это ранило меня, а потому понимаю, почему ты злишься и остерегаешься. Но сейчас, когда ты прямо передо мной, мне чертовски сложно держаться в стороне. Ты, если тебе интересно, моя гребаная вторая половинка. Я сожалею о своих поступках, но пора показать, как сильно раскаиваюсь.

Сесилия неспешно кивает, и по ее щеке стекает слезинка. Она злится на себя, что поддалась мне, и я твердо решаю, что более не стану давить на нее, как бы мне ни претило находиться поодаль.

В том и суть неспешности.

Мы молча лежим несколько минут, прежде чем я снова заговариваю.

– Спрашивай, о чем хочешь, – шепчу я, и она внимательно смотрит на меня, задумавшись, а потом наконец отвечает:

– Фургон… с твоими вещами еще стоит без дела?

Я киваю.

– Тогда перевози их сюда.

Замираю над ней, обхватив рукой ее щеку, и смотрю в глаза, гадая, искренна ли она.

– Ты уверена?

– Я уверена.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Тобиас, я, безусловно, напугана и не прикидываюсь невозмутимой, но мне хотелось бы считать, что я давным-давно распрощалась с наивностью. Сейчас я прекрасно осознаю, кем стала. И в следующий раз, поверь, – в ее глазах вспыхивает гнев, оставшийся с той ночи, когда ее по-настоящему лишили наивности, а в голосе слышны резкие нотки, – я медлить не буду.

Сесилия наконец-то держится настороже, чего я от нее и ждал, и это отчасти успокаивает. Наклонившись, захватываю ее губы в поцелуе. Она вырывается, и я слышу в ее холодном голосе предостережение:

– Я жду чертовски огромных дивидендов от своих инвестиций, мистер Кинг, большой отдачи. Если снова нарушишь мое доверие и разобьешь сердце, я лично всажу в тебя пулю. Я все еще злюсь. Все еще пытаюсь привыкнуть к мысли, что ты здесь. Мы еще не уладили разногласия, но факт остается фактом: мы во всем разберемся вместе, несмотря ни на что. Есть кое-что, что не изменилось и никогда не изменится. Печально, но я тоже тебя люблю.

Не удержавшись, хмыкаю и снова ее целую – на сей раз напористо, и Сесилия отвечает на поцелуй, потому что мы оба знаем: время не на нашей стороне и никогда не было. Эти мгновения драгоценны, и она позволяет мне целовать ее, сколько хочу, потому как Сесилия чувствует ровно то же. Нам всегда близится конец, наши противники безлики, поле для игры совершенно новое, но теперь мы сделаем все ходы вместе. Когда Сесилия наконец отстраняется, держась на грани потери контроля, что позволяла себе каждый раз, когда нас захлестывали чувства, даю ей отступить. Она замирает на пороге спальни и со знакомым желанием смотрит на меня несколько долгих секунд, и в этот момент я чувствую, что между нами произошли перемены. Небольшие, но они есть.

И этого достаточно.

Наконец-то.

Прогресс.

Глава 18

Тобиас

Двадцать четыре года

Ставка.

Я где-то прочел, что для того, чтобы стать богатым, нужно три источника устойчивого дохода и шесть источников для того, чтобы упрочить богатство. За последние несколько лет, что я веду онлайн-счет при помощи Дома, нашего обучающегося букмекера, от легальных деловых сделок Антуана получаю сущие гроши. Моя доля в экономических преступлениях, инициируемых братом, и нестабильная прибыль от гаража – итого четыре источника.

Я отнюдь не богат. А мне нужно упрочить свое богатство.

В последнее время, чтобы очистить совесть и удержать верность, мы тратим ровно столько же, сколько зарабатываем. Численно мы набрали силу, но этого мало. Деньги и престиж – последнее препятствие, которое необходимо устранить, чтобы занять лидирующую позицию и уничтожить Романа.

Получив диплом в одной из лучших бизнес-школ в мире и заполучив капитал, чтобы основать компанию, я смогу объявить войну ничего не подозревающему заклятому врагу.

Так что пришло время для ставок.

Момент настал, а я в этой игре уже слишком давно.

Все зависит от самой высокой ставки. Авантюры, которая либо освободит меня, либо превратит в раба или жертву прихоти другого человека.

Сейчас, заплатив за информацию, которую придется поставить на карту, я могу потерять столько же, сколько и заполучу, но такова природа зверя. Для меня деньги всегда были помехой, необходимым средством для достижения цели. И пока некоторые позволяют богатству управлять ими, позволяют избытку или нехватке денег развращать их или уничтожать, я никогда не соглашусь стать рабом. Наоборот, у меня будет столько состояния, что я воспользуюсь его силой, властью, чтобы открыть возможности и помочь уравнять шансы людям вроде меня и братьев, родителей и тех, чьей судьбой повелевают подобные Роману Хорнеру.

Слышу щелчок ножниц, которыми отрезают ценник, и мне помогают надеть пиджак – последний штрих к картине, которую я намерен нарисовать. Оглядев себя в зеркале, сохраняю невозмутимое выражение, скрывая радость, пока за мной наблюдает портной, расправляя плечи пиджака.

– Неплохо для бедного метиса из захиревшей глухомани в Северной Каролине.

Судя по хмурому выражению портного, который почти не говорит по-английски, он не понимает мою фразу, но, чтобы польстить, согласно кивает.

– Cela vous va très bien[70].

Вытащив из кармана купюры, добавляю чаевые и собираюсь сойти с подиума. Портной останавливает меня, встав на колени и проведя слегка загрязненной салфеткой по моим ботинкам. Когда в знак благодарности вытаскиваю еще одну купюру, он отмахивается, и я, выражая признательность, киваю.

– Merci.

Выйдя на улицу к дожидающейся машине, подкуриваю сигарету и затягиваюсь, выдыхая вместе с дымом нависший сегодня утром эмоциональный стресс. Осмотрев заревое небо, замечаю низко летящую в молочно-белых облаках стаю птиц. Они парят идеальным косяком, повторяя друг за другом траекторию полета, и безмолвно передают сообщения на ветру. От этого вида меня пробирает зависть.

Вот. Вот какой слаженности нам не хватало.

Frères du Corbeau (Братья Ворона) были несбыточной мечтой отчима. Мечтой возглавить восстание против алчных предводителей деловой Америки, а именно – против Романа Хорнера, и сразиться ради блага простого человека.

Затея хорошая, но среди людей было чересчур много недопонимания, равно как и полярных принципов и представлений о том, как его уничтожить. И ни у кого, включая отца, не хватило силы мужества что-нибудь предпринять. Им так и не удалось достичь консенсуса и произвести хоть какие-нибудь перемены или принять меры против тех, кто постоянно их обманывал, в частности Романа. Дельфина была единственной в той группировке, кому хватало смекалки, чтобы привести задуманное в исполнение, но и ее бравада со временем притупилась из-за алкоголя.

Теперь все зависит от братьев и меня.

Я ни за что не стану баловаться ядом, который затупит острие моего оружия.

Я решительно настроен воздерживаться от любого опасного порока, будь то выпивка или женщина. Не позволю личному или легкомысленному желанию сделать меня слабее. И когда думаю о перспективах, становится гораздо проще придерживаться принципов.

Я могу воплотить в жизнь мечту отца, одновременно с этим расправляясь с Романом, а могу, как и оставшиеся первые члены Братства, стать еще одним бесполезным голосом, кричащим в пустоту.

За те годы, что я жил во Франции, не единожды считал, что потерплю неудачу. Что все мои старания тщетны. Но сомнение порождает неуверенность, неуверенность сводит на нет доверие, а в моей жизни этому нет места. Пришло время для смелых поступков. Пришло время привести приговор в исполнение.

После того как позаимствованный мною водитель открывает дверь, я со столь необходимой ясностью ума сажусь на заднее сиденье и несколько удивляюсь, увидев ждущего меня босса. Водитель, Луи, бросает в мою сторону виноватый взгляд, а после оставляет с Антуаном, который и не старается скрыть самодовольное выражение.

Я должен был это предвидеть.

– Allais-tu m’informer de tes projets aujourd’hui, Ezekiel?[71]

Дергаю за манжету.

– Ты в мои сегодняшние планы не входил.

– Я мог бы помочь.

– Как я уже неоднократно говорил: мне не нужна твоя помощь.

– Но берешь взаймы мою машину и водителя?

– Ты сам предложил на случай необходимости. И, пожалуйста, не наноси мне оскорбление, делая вид, будто я не заслужил немного любезности за те годы, что на тебя проработал.

Я фактически с нуля сформировал его армию головорезов, воспользовавшись здравомыслием, которого им отчаянно не хватало, и реализовав тактику, которую изучал много лет. Втайне от Антуана я ставил опыты на его организации, чтобы проработать любые будущие загвоздки в собственной.

– Un tel manque de respect. Tu pensais qu’un costume cher ferait de toi un homme digne?[72]

Бросаю оценивающий взгляд на его костюм.

– Вот уж точно нет.

И, пока до него не дошла моя беспардонная издевка, киваю Луи, который ждет за рулем.

– В Лоншан. Merci.

Антуан замирает, не донеся сигарету до рта, и мы отъезжаем.

– Что у тебя за дела на конных скачках?

Пожимаю плечами, наслаждаясь ощущением дорогой рубашки на коже.

– Может, меня интересует спорт.

Он щурит бездушные черные глаза.

– Дела, которые тебя не касаются и не имеют ничего общего с нашей договоренностью.

Он тычет в меня указательным пальцем, зажав тлеющую сигарету.

– Ты испытываешь мое терпение, Иезекиль.

– Я не отчитываюсь перед тобой.

– Tu le feras si cela affecte mon business[73].

– Сообщи, когда я не выполнил свою часть нашего соглашения, и я с удовольствием объяснюсь.

Я не один год прикидывался пастухом, пользуясь его подпольной славой, чтобы взрастить и обучить его армию, сгруппировать все имеющиеся данные и переманить к себе в рекруты как минимум четверть людей.

То, что Антуану неизвестно, ни в малейшей степени не принесло ему вреда, но это весьма помогло мне подняться до желаемого положения. Однако чем больше я для него делаю, тем менее довольным он кажется. Мое пребывание во Франции подходит к концу, и он давно ищет способы подцепить меня на крючок. Антуан хочет, чтобы я был у него на побегушках, а я с этим ни хрена не согласен.

– Я же выручал тебя, Иезекиль, разве нет?

– Мы оба друг друга выручали.

– Почему же ты чувствуешь необходимость не включать меня в прибыльное дело?

– С чего ты это взял?

– Черт возьми, ты меня дураком считаешь?

– Я считаю тебя партнером.

Протянув руку к его небольшому бару, наливаю себе немного джина. Я уже весь взмок, а мне нужно освободить разум. Еще не хватало срываться в столь ранний час.

Антуан внимательно на меня смотрит. В Пигаль, рядом с его портным, у него живет любовница, и я знаю, что он приехал от нее. От него разит дешевыми цветочными духами. А его жена – одна из самых красивых женщин, что я видел в жизни. Невооруженным глазом видно, что она с ним глубоко несчастна. Несмотря на ее попытки привлечь мое внимание, я пальцем ее не тронул, и не собирался.

Частенько, особенно когда бываю у них дома на Монмартре, замечаю на себе ее взгляды. Это притяжение взаимно, но оно никому не пойдет на пользу. Его жене около тридцати, и она отчаянно нуждается в мужчине, который увел бы ее от сидящего напротив меня подонка. Увы, но я не стану этим мужчиной, но замечал, как Пало, самый верный помощник Антуана, смотрит на нее тем же взглядом. Возможно, однажды мне удастся воспользоваться этим против него.

Чувства, а если конкретнее любовь, даже самого сильного человека могут сделать слабым, дать преимущество его противникам. Преимущество, которое я не предоставлю никому против меня.

– Но партнеры делятся информацией.

– Ладно. Найду себе машину, чтобы уберечь тебя от лишних хлопот в будущем.

– А, так ты намерен жадничать?

– Это ты изводишь меня жадностью.

– Я-то с тобой делился.

– Ты дал мне объедки, жалкие гроши.

– Только потому, что ты отказываешься от участия в настоящих делах. – Несмотря на свой горячий темперамент, Антуан говорит ровным голосом, но я привык к этой характерной для него черте.

– Потому что твои истинные дела пагубны. И это я тоже не раз объяснял. Я скоро перестану приезжать во Францию на полный рабочий день.

Он фыркает.

– Вернешься домой работать на заводе Романа?

С трудом стараясь не показывать растущую ненависть к нему и к тому, что слишком рано раскрыл свое затруднительное положение, подавляю эмоции, допиваю джин и говорю:

– Не утруждайся. Я найду свое призвание.

Когда машина останавливается, собираюсь выйти. Дверь открывается, и Антуан хватает меня за запястье. Глядя на него, я бросаю ему вызов.

Через час я стану финансово независимым человеком, а это сведет на нет мою полезность для него. И я не позволю ему отнять это у меня. Наклонив голову, смотрю на пистолет в его кобуре.

Я стал для него бесценным. За годы работы неоднократно доказывал свою надежность. Антуан хочет сделать меня своей собственностью, но у него ничего не выходит, а риска потерять меня уже достаточно, чтобы разрушить мою жизнь. Пока что преимущество за ним. Играя со мной, он взвешивает «за» и «против» того, чтобы избавиться от меня, а потом разжимает пальцы.

– Ты начинаешь мне надоедать своим нелепым благородством, – бормочет Антуан, отводя взгляд в сторону. Он откидывается на спинку и поправляет пиджак. – Ты ничем не лучше меня.

– Всегда рад, Антуан.

* * *

Тук, тук, тук.

Тук, тук, тук.

Сидящий за экранированной конторкой мужчина замирает, недвусмысленно смотря на мои суетливые пальцы. Отводя взгляд, убираю руку, когда он достает лист бумаги, который скоро изменит мою жизнь. Хватаю его и удаляюсь, чувствуя, как собирается на шее пот.

Подхожу к бару и делаю заказ. Когда передо мной ставят джин, смотрю в стакан и чувствую, как начинает закрадываться знакомое беспокойство. Один. Два. Три. Один. Два. Три.

Сделав большой глоток, смотрю в зеркало за баром и любуюсь своим костюмом, а потом поднимаю взгляд на часы, висящие над зеркалом. Пять минут. Женщина, сидящая в одиночестве, встречается со мной взглядом в отражении, и я смотрю вправо, увидев, как она улыбается. Темные волосы, лукавые карие глаза, а под ее облегающим платьем тело, созданное для наказания. Пока я рассматриваю ее, уголки ее накрашенных губ приподнимаются в улыбке, и она отвечает взаимностью, проводя взглядом от моего рта до итальянской пары туфель. На мгновение представляю, как занимаюсь этим наказанием, но вместо этого беру со стойки стакан и вижу, как тускнеет ее взгляд, когда она понимает мои намерения.

– Vous allez laisser une femme boire seule?[74]

– Veuillez accepter mes excuses, je vous assure que si c’était un autre jour…[75]

Она окидывает меня решительным взглядом.

– Je garderai la dernière gorgée pour la fin de cette course. Peut – être qu’alors vous vous joindrez à moi[76].

Вытаскиваю из кармана деньги и киваю бармену, чтобы тот принес ей еще.

Женщина улыбается пухлыми губами, и вижу в ее глазах обещание, что она дождется.

Отхожу от отвлекающего меня фактора и сосредотачиваю внимание на бумаге, надежно спрятанной во внутреннем кармане пиджака, а после неторопливо покидаю бар. Отделившись от основной толпы, занимаю свободное место и осматриваю ипподром, чувствуя, как учащается пульс, а в голове бесконтрольно начинают роиться мысли.

Тобиас, сохраняй спокойствие.

И пока изо всех сил пытаюсь взять себя в руки, мной овладевает подавляющее и знакомое ощущение.

Две минуты.

Оглядев толпу людей, прекрасно понимаю, какое за мной преимущество, ведь мне известно, какой племенной скакун пересечет финишную черту. Упрямо смотря вперед, пытаюсь не думать о тех, кто мог сделать похожие ставки не на ту лошадь, – возможно, они оказались в такой же безвыходной ситуации, что и я, – но заглушаю чувство вины.

Один. Два. Три.

На виске собирается пот, а я обозреваю ипподром и отчаянно ищу то, что сможет отвлечь и избавить от посторонних мыслей. Но, как ни крути, попытки проваливаются, поскольку прекрасно знаю, что мне необходимо. Больше не в силах бороться с самим собой, вытаскиваю телефон и, уже готовый взорваться, нажимаю кнопку. Он отвечает после второго гудка.

– Привет, брат.

– Дом, – вырывается у меня полным эмоций шепотом. Прочищаю горло и все равно не нахожу в себе сил, чтобы заговорить.

Я чертовски напуган.

– Что случилось?

– Мне просто нужен… – Ты. Мне нужен ты. Мне нужно напоминание, зачем я все это делаю. Ради мамы и папы, ради нас, ради нашего будущего.

– Поговори со мной, брат. – Если забыть про всю хренотень, то Дом всегда был со мной – и в радости, и в горе, на каждом этапе доверял и верил в меня. Рискнув, я могу потерять все. Даже с залогом, за который заплатил, вариантов тьма. Чертова тьма.

Паника завладевает мной сполна, я останавливаю пальцы и двумя глотками допиваю содержимое стакана.

Может, я должен поделиться этой тайной с Домом. Может, должен признаться в причастности к делам Антуана и в своих страхах, что наши узы не смогут быть разорваны без печальных последствий.

Может, я крупно просчитался и предпринял слишком много рискованных ходов в самом начале игры. Но я не хочу, чтобы этот страх довлел над Домом. Я буду в одиночку нести это бремя и отвечать за последствия, которые оно может за собой потянуть.

– Просто хочу поговорить. – Вокруг начинается суматоха, когда комментатор извещает о начале скачек.

– Хрень собачья. Скажи, что происходит. – По звону инструментов понимаю, что Доминик сейчас в мастерской. Ему доставляет огромное удовольствие работа механиком, и я рад, даже если это просто еще один способ сводить концы с концами. С такими умственными способностями Дома ждет светлое будущее со мной или без меня. Он и без моего наставничества далеко пойдет. Я безмерно уважаю его за то, каким мужчиной он становится, а ведь он не использует свой потенциал и наполовину.

– Дом, просто… – Закрываю глаза. – Повиси на телефоне.

– Что ты натворил?

Когда открываются ворота, меня тут же охватывает паника, и в грудь вонзаются тысячи иголок. Больно, но джин, циркулирующий в крови, немного притупляет эти ощущения. Не свожу взгляда с номера на боку своей лошади, Дом продолжает молчать, потому что прислушивается к окружающему меня гвалту, ищет подсказки. И спустя несколько секунд заговаривает.

– Под каким номером наша? – тихо спрашивает он.

– Семь, – отвечаю я. Столько лет я провел вдали от того, что было для меня главнее всего. Столько лет вел двойную жизнь. Годы голода и покорности, годы преобразования, которые превратили меня из одержимого местью сироты в обычного вора, менялу, брата, наставника, студента, учителя, а теперь?..

– Что на кону?

– Наше будущее.

Весь подбираюсь, но в ответ ничего. Ни одного недовольного слова, даже раздраженного вздоха. Это полное доверие, и оно наполняет меня неслыханным чувством и чертовски сильной виной. Я уже готов прошептать просьбу о прощении за превышение полномочий, как вдруг вижу, что наша лошадь немного отстала. От силы бурлящих эмоций я едва могу дышать.

– Тоб…

– Пожалуйста, всего раз. Мне, черт возьми, нужен мой брат, – шепчу, стискивая телефон.

– Я с тобой, – хрипло отвечает Дом с редким страхом в голосе. Но то страх не за свое благосостояние, и это терзает меня еще больше.

Сглотнув, проклинаю свои эмоции, когда в дело вступают угрызения совести за то, как я недооценивал Дома. За то, что бросил его на произвол судьбы в том кишащем тараканами доме с ненадежной опекуншей, за то, что он раньше времени стал взрослым. Хочу, чтобы жертва окупилась хотя бы раз. Хочу, чтобы и Дом почувствовал, что жертва того стоила.

На последних четырестах метрах наша лошадь вырывается вперед, и я чувствую, как по рукам бегут мурашки.

– Братья превыше всего, – шепчу я.

– Братья навсегда, – тихо отвечает он за секунду до того, как наша лошадь пересекает финишную черту.

Меня охватывает потрясение, и шумно вздыхаю, а Дом спрашивает:

– Что мы выиграли?

Через несколько секунд паника уступает приятному возбуждению. Когда я иду за выигрышем, позабыв о дожидающейся в баре спутнице, каждый мой шаг наполнен легкостью.

– Исход.

* * *

– Да ты только взгляни на себя, Кинг. Простой парень, который выполняет обыденную хрень, – бурчу, бросив в корзину два удлинителя, а потом толкаю ее по проходу. – Никакой охоты за плохими парнями, ни костюма на примете, в котором можно было бы обсудить миллиардные сделки.

Пускай я стал миллионером путем ловких ухищрений и не единожды сумел отмазаться от верной смерти, завоевать доверие дочери бывшего врага может оказаться самым трудновыполнимым делом.

Изменения между нами очень незначительные, потому что Сесилия день за днем, постепенно меня убивает.

Двадцать один день держится в стороне и не подпускает к себе.

Двадцать один день отказывается впустить обратно в свое сердце.

Двадцать один день трахаю свой кулак.

Двадцать один день изнываю от желания, обнимая ее по ночам, пока она спит в фланелевой пижаме.

Двадцать один чертов день.

Будучи расчетливым человеком, я решил, что настало время продумать план.

Обычный план обычного человека. Ничего такого.

Вино, ужин, соблазнение, связь.

Сесилии удается обломать меня при каждом удобном случае. Но так или иначе у меня получится прижать ее и в некотором смысле подчинить.

С трудом удержавшись, чтобы не врезать беззаботному придурку, который проходит мимо меня, бросаю в корзину двойную упаковку туалетной бумаги.

Все, что нам нужно, это подходящая обстановка, чтобы провести одну идеальную ночь, а для этого я должен быть во всеоружии.

Все это неправильно, ее отстраненность, с которой она держится… нам нужно что-то, что вернет нас к прежним отношениям. Когда в кармане вибрирует телефон, сразу же достаю его, надеясь, что это какой-то знак свыше, который поможет преодолеть этот переломный момент.

– Поговори со мной, – хрипло произношу, глазея на очередного счастливого супруга, которому хватает одного взгляда на меня, чтобы ринуться в обратном направлении.

Шон фыркает со смеху.

– Просто звоню узнать, все ли в порядке, мужик. Как дела?

– Как дела? – слышу в своем ответе негодование. – Как. Дела? – скрежещу зубами. – Ну, в данный момент я прохожусь по списку, услужливо оставленному моей миссис, и выбираю туалетную бумагу. А вечером, после того как вычерпну гору собачьего дерьма, в конце очередного бесцельно прожитого дня она, возможно, поцелует меня на ночь.

На том конце трубки слышен коллективный смех, а я прижимаю телефон к уху и выдавливаю сквозь зубы:

– Ты поставил меня на громкую связь?

– Извини, мужик, не смог устоять.

– Да идите вы на хрен, – рявкаю, а в ответ слышу раскатистый хохот потешающихся надо мной друзей.

– Не вешай трубку. Мы с тобой, друг, – горланит Рассел, приглушая смех. – И не покупай дешевую, телочки ее терпеть не могут.

Смотрю на марку бумаги и с сомнением озвучиваю свой выбор:

– Это «Charmin».

– А ты молоток, – подает голос Шон, а потом слышу, как закрывается гаражная дверь.

– Я вышел, поговори со мной.

– Она выпила из меня все соки, Шон. Испытывает мое терпение, мое спокойствие!

– Прошло всего несколько недель. Держись!

– Понятия не имею, куда себя деть. Понятия не имею, как быть… нормальным.

– Нет такого понятия, и тебе это известно.

– О, но оно есть. – По-быстрому осматриваюсь и говорю тише: – И я живу среди них. Но не волнуйся. – Беру коробку и, тщательно изучив ее, кидаю шесть таких в корзину. – К полуночи я планирую отвоевать свое место. – Снова слышу в трубке смех. – Очень рад тебя повеселить.

– Я беспокоюсь за вас. Просто сделай себе одолжение и выметайся с общественного места. Другим там опасно сейчас быть. А тебе просто нужно время привыкнуть.

– Привыкнуть, – от одного этого слова кисло во рту. – Именно это она и повторяла не раз. – Кассир поглядывает на меня, пробивая покупки, и я бросаю на ленту два шоколадных батончика, а потом запихиваю половину одного из них в рот и медленно пережевываю, подбивая ее публично меня осудить.

– А ты во всем был с ней честен?

Отвернувшись от кассира, понижаю голос:

– Мне даже не удалось рассказать ей о том, что случилось после того, как она уехала из Трипл-Фоллс. Она… невозможна.

– Просто дай ей время и постарайся не думать о том, что у нас происходит. Сделай одолжение: угомони свой мозг и не думай о делах. У нас все под контролем. Сосредоточься на ней.

У меня вырывается мученический стон.

– Если я сосредоточусь хоть чуточку сильнее…

– Знаю, мужик, знаю. Тессу тоже охрененно трудно уломать, когда она на меня злится. Просто делай все, что в твоих силах. Скоро перезвоню.

– Когда?

– Что «когда»?

– Когда ты перезвонишь? – огрызаюсь и пережевываю еще один огромный кусок шоколада.

Слышу в его голосе веселые нотки.

– Тебе нужно знать когда?

Снова отворачиваюсь от кассирши, которой хреново удается скрыть ухмылку.

– Да, Шон, мне нужно знать это чертово «когда».

– Завтра.

Заканчиваю разговор и поворачиваюсь к кассирше, чтобы оплатить покупки.

– Цветы? – предлагает она и кивает на ведерки, в которых стоят перевязанные стебли. И хотя это банальный знак внимания, но идея не так уж и плоха. Сесилия любит сад и кучу времени проводит в нем, окружая заботой. Вытащив все цветы из ведерка, протягиваю кассиру карту, и она одобрительно кивает.

– Спасибо.

– Если четыре дюжины роз не помогут, милый, то подумай о чем-нибудь блестящем.

– Приму к сведению.

Везу груду покупок к «Камаро», колеса тележки скрипят на неровном асфальте. Выложив пакеты в багажник, захлопываю его и застываю, заметив припаркованную через несколько рядов знакомую машину. Ту самую арендованную машину, которую заметил на заправке.

И это не совпадение.

Оглянувшись в сторону магазина, вижу мужчину, который ждет сбоку от входа и отводит взгляд.

В кармане вибрирует телефон, достаю его, увидев запоздалое предупреждение.

«Мы следим за ним».

Быстро печатаю ответ.

«Сам улажу».

Толкая корзину обратно, набираю Сесилию.

– Привет.

– Как проходит твой день?

– Ну, учитывая, что приехала в кафе всего час назад, то пока все хорошо. А что такое?

– Я звоню по хорошей причине. – В моем голосе слышны раздраженные нотки из-за ее замечания и появления нового сталкера, с досадой тяну себя за волосы, а потом говорю как можно непринужденнее: – По очень хорошей причине.

– Да?

Мужчина неспешно отходит от магазина, собираясь зайти за угол, но я не тороплюсь, иду медленным и будничным шагом. Разговор по телефону помогает создать видимость непринужденности. Только толкнув тележку в сторону других, изменив курс и направившись ему навстречу, понимаю, что он редкостный салага. И меня дико уязвляет, что за мной приставили следить человека с такими-то навыками.

– Романтический вечер, – отвечаю, ускорив шаг.

– Романтический вечер?

– Да, романтический вечер, – скрипнув зубами, подтверждаю. – Еженедельный обычай среди пар, чтобы сохранить близость. Есть такая штука.

Слышу в ее голосе веселье.

– Я в курсе.

– О, я бы сходила с ним на свидание, – слышу, как на заднем фоне выражает свое мнение Марисса.

– Значит, мы можем его устроить?

– Что ты задумал?

– Я обо всем позабочусь.

Ублюдок сворачивает за угол и вытягивается в струнку, словно готовый рвать когти. Это было бы смешно, не будь я так разъярен.

– Ne me fais pas te courir après. Tu ne vas pas aimer quand je te rattraperai[77].

Он останавливается. Слушает. Слушает, потому что понимает.

Француз.

Дьявол!

– Тобиас, за кем ты гонишься?

– За кретином, который спер у меня тележку.

– В провинции, Француз, важно первое впечатление. Ты только приехал сюда, так что не прикидывайся грозой всей округи.

– Возьму на заметку.

Чувствуя, что ему наступают на пятки, мужчина подрывается и бежит, и я несусь за ним.

– Романтическое свидание пройдет дома. До встречи, trésor.

Повесив трубку, быстро его догоняю – за это стоит благодарить длительные пробежки, – хватаю ублюдка за капюшон и одним рывком отбрасываю его к зданию. Пролетев, он вскрикивает, с глухим стуком упав на бетон. Нейтрализовав противника, внимательно наблюдаю, не проезжают ли мимо машины, и тащу его за собой, в этом всячески содействует скользкая ткань его дождевика.

К превеликой радости, в городе с населением меньше двух тысяч есть преимущество – машин нет вообще. Когда захожу за магазин, таща за собой придурка, который недовольно кряхтит, стоит мне споткнуться о колдобину на неровном асфальте, мои Вороны уже ждут в работающем на холостом ходу седане.

– Je t’ai dit de ne pas courir[78].

Как только мы скрываемся из виду, встаю на колени и, поискав его удостоверение личности, воздаю парню должное за то, что ему хватило мозгов оставить его в дыре, в которой он обосновался. Однако мне улыбается удача, когда выуживаю из его джинсов телефон.

– А теперь поговорим по-английски.

Молчит.

– Я знаю, кто тебя прислал. Мне все уже известно. Назови причину, почему мне не стоит сейчас тебя убивать.

Все равно молчит.

Взвожу курок, а потом приставляю к его виску его же пистолет.

– Еще один шанс дать ответ.

– У меня сообщение от Пало.

– Нет, это не правда. – И вот теперь понимаю, как он меня нашел.

И что Пало, скорее всего, мертв.

Черт подери.

Страх, от которого сжимает в груди, расползается по венам, но я сохраняю невозмутимое выражение лица, хотя на меня обрушиваются последствия того, что произойдет после.

Заставив мужчину встать, наваливаюсь на него всем своим весом. От боли он стонет.

– У тебя хватает наглости следить за мной средь бела дня? Ты что, не знал, кого преследуешь? – цокаю языком.

– Ты не должен был знать, что я здесь.

– Passons au français parce que tu ne peux pas être aussi stupide. Tu devrais travailler ton anglais[79].

– Je déteste l’Amérique. Je ne reviendrai pas[80].

– Tu seras enterré ici si tu ne coopères pas[81].

– Je devais signaler où tu étais et avec qui[82].

– Et tu l’as fait?[83]

В глазах недалекого преследователя вспыхивает страх. Слишком, мать вашу, поздно.

И в этом вся суть. Так было всегда. Если бы я оставался один, то и докладывать было бы не о чем. В прежней жизни это был бы еще один обычный день в офисе, но теперь обстоятельства изменились, и ставки стали еще выше. Сегодня утром времени у меня было навалом. Времени, чтобы попытаться помочь Сесилии понять мотивацию принятых решений, которые привели меня к этой ситуации. И последние три недели свободу быть обычным парнем я воспринимал как должное.

– Ты отправлял снимки?

Снова кивает, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сломать ему шею, но вместо этого крепко держу и поднимаю его телефон.

– Quel est le mot de passe?[84]

Он выпаливает четырехзначный код, и я просматриваю сообщения, увидев переписку со знакомым телефонным кодом. Он отчитался за последние два дня, а последнее сообщение было отправлено две минуты назад, но ответ пока не пришел. Подмечаю интервал между переписками и засовываю его телефон в карман. От фотографии Сесилии перед входом в кафе меня охватывает злость.

Вырубаю его ударом локтя, чтобы на костяшках пальцев не осталось царапин, которые непременно заметила бы Сесилия. Пока парень валяется без сознания, два Ворона, которым я доверил дежурство, быстро затаскивают его на заднее сиденье. Пристально наблюдаю за ними, когда они погружают преследователя в машину, нервно поглядывая на меня. Оба поджарые, одеты в обычную одежду, но у Оза ирокез, который привлекает внимание и узнаваем в этом городе – да и в любом другом городе тоже, черт возьми.

И это самые неоценимые рекруты Рассела?

Пусть поищет лучше.

Как только они закрывают дверь за своим лежащим в глубоком обмороке пассажиром, подхожу к ним и, закипая от злости, спрашиваю:

– Почему так поздно написали?

Оз отвечает первым:

– Мы не были уверены…

– Вы не были уверены? – Сжимаю руки в кулак, чтобы не разразиться гневной тирадой. – Капитан Очевидность был здесь два сраных дня. – Смотрю на Воронов. – Я не даю вторых шансов. Не на таком посту. Установите его личность и вытяните информацию, пока не убедитесь, что он работает тут один. Позвоните Расселу, приведите сюда еще шесть Воронов, двое из которых заменят вас. Я хочу, чтобы они были здесь сегодня. Мне насрать, как вы это провернете. Теперь за него ответственны вы, пока я не скажу обратное. Подведете меня еще раз, – рявкаю я, – и вылетите на хрен.

Я нечасто угрожаю подрезать крылья, тем более тем, кто заслужил право на татуировку, но косяк они допустили знатный, а мои люди с меткой права на это не имеют.

Они кивают, не предпринимая попыток оправдаться, поскольку видят убийственную угрозу в моих глазах. Как только Вороны садятся в машину, оглядываюсь в поисках ненужных свидетелей, а потом возвращаюсь к «Камаро». Сев за руль, чувствую, как в груди покалывает, и тру рукой подбородок.

Сквозь дождевую тучу пробивается луч солнца, а у входа в магазин покупатель хватает тележку. Наверное, этот малый приехал купить электроинструмент и скоротать оставшуюся часть дня.

Когда он безмятежно заходит в магазин, меня пронзает зависть.

Впервые в жизни у меня появилось ощущение нормальности, а я пустил его по ветру, жалея себя. У меня появилась возможность жить как обычный человек, даже если только на время, но я не осознавал ее ценности, пока буквально минуту назад у меня не отняли это право. Было бы так просто еще немного не замечать отвлекающего маневра, надвигающейся угрозы, опасности, пытаясь вернуть Сесилию. Но теперь время на исходе.

Пытаясь собрать мысли в кучу, сосредотачиваюсь на задаче, которая не требует отлагательств.

Романтический вечер.

Сесилия достойна усилий с моей стороны, да я и сам ей обещал – более того, мне самому это нужно, чтобы перейти к следующему этапу. Прежде чем переходить к большему, нам нужно вернуться к прежнему подобию себя. Больше ничему и никому не позволю испортить мне прогресс. Одна последняя тайна исключительно ради того, чтобы выиграть время и завоевать ее снова, а потом мы переживем очередной шторм. Терзаемый яростью и волнением, беру телефон, услышав, как он завибрировал от сообщения.

Рассел: Мужик, я понимаю, что извинений будет мало. Пришлю двоих от Тайлера.

Не отвечаю, потому что извинений и правда мало. Мы больше не можем позволить себе подобные ошибки. Не когда игра зашла так далеко.

Решение не в первый раз принято за меня из-за неподдающихся контролю обстоятельств. Завожу машину, прижимаюсь головой к рулю и громко дышу.

Разберусь с угрозами по мере их поступления. У меня есть день-другой, чтобы во всем признаться, и я воспользуюсь каждой секундой, чтобы загладить вину.

– Putain de fils de pute![85]

Бью кулаком по приборной панели и тут же об этом жалею, поглаживая руку и радуясь, что не осталось следов.

Чувствуя, как жмет в груди, медленно выдыхаю.

Мне нужно прочитать книгу и приготовить ужин. Ради нее я смогу. Когда завожу машину и вжимаю педаль газа, выезжая с парковки, в груди ноет. Для начала мне понадобится джин.

Глава 19

Сесилия

Подсчитывая на столе дневную выручку, вытаскиваю телефон из лежащего рядом фартука и вижу несколько пропущенных сообщений от Тобиаса.

Тобиас: «Ненавижу эту чертову книгу, и мою голень скоро обрюхатят. Бо нужно кастрировать».

Тобиас: «Я бы ни за что не предпочел тебе Господа, как ты не понимаешь?»

Тобиас никогда не был в сообщениях таким откровенно эмоциональным, а в прошлом уж точно не раскрывал своих чувств. Что-то неладно, и за последнюю неделю по его долгим пробежкам и возросшему интересу к выпивке стало очевидно, что оторванность от прежней жизни стала его угнетать. Вечером Тобиас обходит дом с оружием, запирает все двери на замки, часто смотрит в окна, думая, что я не вижу, а на его лице появляется расслабленное выражение, только когда он получает сообщения от Воронов, стоящих на посту у нашего дома. Сейчас его явно что-то тревожит. Не знаю, то ли Тобиас ведет себя как загнанный в клетку лев из-за стремления защитить нас, то ли это просто паранойя, но могу лишь предполагать, что оба варианта верны. Ясно как день, что от волнения он потерял сон. Позавчера ночью Тобиас сгреб меня в объятия и, дыхнув джином, прошептал «вернись ко мне». Я сделала вид, что не расслышала, и до сих пор в этом раскаиваюсь. А сейчас он дома один и читает роман, который когда-то считала пророчеством, обрушившимся на персонажа, с которым его отождествляю, чем Тобиас, несомненно, обижен и оскорблен. Когда я читаю другие его сообщения, меня грызет чувство вины.

Тобиас: «Это не наша история, Сесилия. Черт возьми, не наша!»

Отправляю ответ, надеясь хоть как-то исправить ситуацию.

«Скоро буду дома. Сейчас обналичиваю кассу. Тобиас, это всего лишь книга».

«Тобиас?»

«Тобиас?»

Не получив ответ, набираю его номер и попадаю на голосовую почту. Запаниковав, беру наличку и бегу к «Ауди», страшась того, что меня ждет. Я придавала слишком большое значение книге, которая описывала его как эгоистичного и самовлюбленного злодея, но ведь таким его и считала. Почти все свое пребывание здесь Тобиас явно сражался с какими-то затаенными чувствами, которые не мог выразить словами, поскольку я отказывалась обсуждать с ним прошлое. Похоже, плохие дни у Тобиаса случаются все чаще, и я уверена, что причина тому – его оторванность от прежней жизни. Да и к тому же он бросил Братство, отказался от своей цели, своей сущности, чтобы играть со мной в семью. Теперь Тобиас живет только ради меня, а я ему даже навстречу не пошла. Каким бы сильным человеком он ни был, переходный период его пугает. Я говорила Тобиасу, что хочу короля, а не труса, но вдруг это требование мешает ему быть со мной честным?

Меня задевает, когда вижу уязвимым этого некогда неприступного мужчину, с которым мне пришлось сражаться за меру своего наказания, за что-то отличное от жестокого безразличия. И дело не в его внешности или сексуальном притяжении между нами, хотя оно ни капли не угасло, а в том, что он позволил мне заглянуть в прошлое, увидеть романтика, с которым я тогда сидела на поляне, наши отношения, которые после этого зародились. Любовь к его братьям, самоотверженность в своем деле – вот что изо дня в день подтачивает мою железную волю.

Его сострадание, сочувствие, пороки и мое осознание, что мне, женщине, которой он доверял настолько, что решил открыть эту свою сторону, только приумножают чувство вины.

Но я затребовала мужчину, которого знала в прошлом, тогда как сама во многом изменилась. Не лицемерно ли с моей стороны полагать, что прошедшие годы не изменили его? Потому что сейчас чертовски уверена, что не могу сказать того же. Тобиас почти признался, что после смерти Доминика закрылся в себе. Но сейчас искренность, которой он осыпает меня так часто, дает понять, что Тобиаса что-то гнетет сильнее, чем он показывает.

Еду к дому в тревоге, превышая скорость, и делаю последний поворот, как вдруг вижу бегущего в джинсах Тобиаса, и… о боже.

– Какого черта? – замедлившись, опускаю окно.

Тобиас бежит в моем ярко-розовом кухонном фартуке так, словно за ним гонятся черти. Он весь мокрый и выглядит так, словно… половина его лица и волосы покрыты мукой.

– Какого черта ты делаешь?

Когда я снова окликаю Тобиаса, он останавливается, словно находясь в ступоре, сосредоточенный на чем-то своем. Подъезжаю к нему и выхожу из машины, ветер бьет мне в лицо. Подхожу к Тобиасу и вижу, как сильно он замерз: его загорелая кожа покраснела от холода, и от него разит джином.

– Ты пьяный, что ли? У нас разве не романтический вечер намечается?

– Я… trésor… – Он понуро опускает голову и, притянув меня к себе, прижимается лицом к шее. – Я не смог там быть.

– В моем доме? Поэтому ты пьян?

– Я не пьян… ну… чуточку. Неважно.

– Лезь в машину, Француз, ты холодный как лед.

Он пропускает мимо ушей приказ и выпускает меня из объятий.

– Ты сравниваешь меня с этим… Ральфом, – с отвращением выплевывает он.

– Тобиас, это всего лишь книга.

– Это не мы.

– Я знаю.

– J’ai été égoïste, mais j’avais mes raisons. Il y a une raison à tout ce que je fais. Et si c’est notre histoire, sache que je suis ici pour te donner, pour nous donner, une meilleure fin[86].

Надувшись, он подходит к «Ауди», плюхается на пассажирское сиденье и хлопает дверью. Поджимаю губы, чтобы удержаться от смеха над его редкой эмоциональной вспышкой, сажусь за руль и включаю печку на максимум, повернув вентиляционные дефлекторы в сторону Тобиаса. Оскорбленный в лучших чувствах, он сидит, как наказанный ребенок, и, играя желваками, смотрит в сторону. Еле сдерживая смех, завожу машину, и тут он заговаривает:

– Я неспроста, черт возьми, не втягивал в свои дела женщину. Во-первых, просить об этом в долгосрочной перспективе было бы чересчур. То, что сейчас происходит между нами, обида, которую ты на меня затаила, – вот причина. Одна из причин, почему я так жестоко наказал их за то, что они втянули тебя в это.

– Ты раздуваешь из мухи слона и принимаешь все близко к сердцу.

– У меня нет выбора. – Он молчит, пока я проезжаю оставшиеся несколько километров до дома, чувствуя, какая битва происходит у него в душе. Атмосфера в салоне накалилась, подпитываемая джином. Когда мы подъезжаем к дому, я хочу выйти из машины, но Тобиас останавливает меня, положив руку на бедро и смотря измученным взглядом.

– Ты – единственная причина, почему я верю в существование Господа. Я так часто хотел приехать за тобой…

– Не хочу этого слышать! – выпаливаю и сама удивляюсь, откуда во мне столько злобы.

– Я говорил тебе, почему не мог!

– Лучше от этого не становится!

Тобиас резко меняет тему, словно в голове у него вертится слишком много мыслей.

– Колин был твоим Люком? В книге Мэгги выходит за нелюбимого мужчину. Алисия была моим Люком. Я ее не любил. Не смог.

– В каком-то смысле он был им, но нельзя так обобщать отношения.

– Да что я знаю про отношения? – брезгливо бросает он. – Что большую часть своей гребаной жизни пытался их избегать? Я знаю, как обращаться с женщиной… знаю на практике, как их трахать, но еще ни к одной женщине не позволял себе прочувствовать что-то настоящее… до тебя. – Тобиас сглатывает и насмешливо качает головой. – Инстинктивно я всегда знал… если позволю себе влюбиться в женщину, это навредит всем членам Братства, и был прав. Черт возьми, я был прав. – Он стискивает рукой мое бедро. – А потом я потерял тебя.

Жгучая боль и наслаждение от его признания пробуждают мои запутанные чувства. Боль все же побеждает, и я борюсь с желанием вспылить, но Тобиас говорит правду. Такие уж мы по своей природе: так мы начали, сопротивляясь и ведя сражение с желанием и растущей потребностью друг в друге. Но все же обида одерживает победу.

– Ты не потерял меня. Ты намеренно, жестоко меня отверг, – напоминаю ему я. – Ты вынудил меня уехать.

– Мне пришлось! Я даже себя не мог защитить! – Тобиас внимательно смотрит на меня и чертыхается на французском и английском. – Я опоздал? – Он внимательно смотрит на меня покрасневшими глазами, а потом, выйдя из себя, бьет кулаком по приборной панели.

– Сколько ты выпил?

– Слишком мало!

Вздрагиваю, и он качает головой.

– Черт, извини. Не бойся меня. Господи боже, да перестань меня бояться! – Тобиас выскакивает из машины, обходит ее, вытаскивает меня, и я едва успеваю схватить сумку. Он с надеждой смотрит на меня, водя руками по моему телу. – У меня сюрприз.

А у меня, черт возьми, сердечный приступ!

Чувствую исходящую от него боль, отчаянное желание изменить все сейчас и ни секундой позже. Тобиас в стельку пьян, но все, что он чувствует, я чую нутром. Чувствую его боль, вину, тревогу из-за нашей ситуации и моего отказа принять его.

И по этой причине мой вернувшийся король[87] теряет рассудок.

Он ведет меня в дом и тут же прижимает к двери, повернув замок.

Один раз, второй, третий.

Тобиас стыдливо опускает взгляд в пол, увидев, что я обратила внимание на его действия.

– Это началось после смерти родителей, когда мне приходилось запирать Доминика в доме. Я должен был убедиться, что ему ничто не угрожает. Ложное ощущение безопасности, и умом я это понимаю, но что еще я мог поделать? Счет почему-то помогает. Когда его мало, пробежки помогают остановить мысли. А курение выручает в промежутках между пробежкой и первым глотком джина.

Сердце готово вырваться из груди, когда Тобиас смотрит на меня беспокойным взглядом.

– Ты понимаешь?

Киваю, не дрогнув.

– Это нервозность, и ее не нужно стыдиться. Извини, если когда-нибудь расстраивала тебя разговорами о ней.

– Она… – Тобиас обреченно вздыхает, – иногда берет верх.

Обхватываю ладонью его подбородок, и он накрывает мою руку своей, будто отчаянно нуждаясь в физическом контакте, и от этого жеста сжимается сердце.

– Это тревога, которая возникла в очень тяжелом и болезненном периоде твоей жизни. Когда я испытываю сильный стресс, оживают худшие из снов.

– Все стало… намного хуже, когда я выслал тебя из города, – признается Тобиас и закрывает глаза. – Бег, курение, джин – сегодня ничего не помогает. Идем. – Он берет меня за руку и ведет на раскуроченную кухню. На стойке сгоревшая телятина, пустая бутылка джина и две бутылки «Louis Latour». В ряд выставлены миски для смешивания и столовые приборы. Судя по всему, Тобиас дрался с пакетом муки и проиграл. Морщусь, обозревая нанесенный кухне урон.

– Ты курил на моей кухне?

– Было дело. – И показывает два пальца.

– Не кури в моем доме.

– В твоем доме, – повторяет он, и я чувствую, как обидно ему от замечания. Тобиас смотрит на плиту. – Я приготовил тебе ужин. – Затем хмурится. – Ну, ужин я вообще-то спалил, но нашел это! – Он протягивает руку за пустой бутылкой вина и цедит три капли в бокал, после чего толкает его мне. – Оставил тебе чуть-чуть.

Смотрю на бокал и кусаю губы, чтобы сдержать смех, а Тобиас поверженно опускает голову.

– Все должно было быть по-другому. Совсем не так. Прости меня.

Перевожу взгляд на порванную книгу, лежащую под свежей царапиной на стене. Тобиас замечает, куда я смотрю.

– Еще один поверженный на поле боя, – вздохнув, замечаю я.

– Нет, – трясет он головой. – Это не мы. Мы никогда ими не станем. Мне совсем не нравится твое восприятие.

– Сейчас я вижу только очень пьяного, уставшего, измотанного Француза, у которого был плохой день и которому нужно хорошенько проспаться. – Тут я замечаю отсутствие в своей жизни еще одного француза. – Ты оставил Бо в доме, когда вышел на пробежку?

Тобиас в страхе таращит глаза и вылетает с кухни. Через минуту слышу громкий протест Бо из-за того, что к нему неожиданно пристали. В следующую секунду Тобиас вносит пса на кухню и протягивает мне как трофей.

– Вот он.

Беру Бо на руки, и озадаченный пес облизывает мои губы. Шепотом здороваюсь с ним, и Тобиас огрызается на нас:

– Я ревную. К собаке.

Качаю головой не в силах сдержать улыбку и оглядываю кухню.

– Похоже, день у тебя выдался продуктивный. Ценю твою заботу.

– Мне не скучно, – тихо отвечает он. – Я… приспосабливаюсь.

Тобиас встает передо мной и обводит костяшками пальцев линию моего подбородка.

– Я даже не подозревал, что можно скучать по тебе сильнее, чем до приезда сюда. А еще ужасно хочу тебя трахнуть. – Меня смешат слышимая в его заявлении тоска и тон, но основной посыл бьет по больному.

– Ого. Ладно. Получаешь дополнительные очки за честность.

Тобиас сжимает мою руку, и Бо рычит у наших ног. Тобиас рычит в ответ.

– Я был у нее первым, говнюк.

Положив палец ему на подбородок, заставляю посмотреть на меня, и Тобиас на время забывает про петушиный бой с моим псом.

– Может, поспишь, а утром поговорим?

Он переплетает наши пальцы.

– Сесилия, я не хочу быть твоим шипом.

– Знаю.

– Я твой.

– Да, – задумчиво произношу посреди разрушенной кухни, – во всем своем великолепии.

Тобиас хмурится.

– Я очень сильно облажался. Хотел напоить тебя вином, угостить ужином, довести до оргазма, – шепчет он, и даже в таком состоянии его пухлые губы меня манят. – Хотел заставить тебя вспомнить, как хорошо нам вместе. Хочу сделать для тебя все, как раньше. Ты раньше мне разрешала.

– Я бы сказала, что для одного дня ты уже наворотил достаточно дел.

– Это должно прекратиться. Ты должна встретиться со мной лицом к лицу.

– Я стою напротив тебя.

Тобиас прикладывает ладонь к груди, где кроется его сердце, решительно смотрит на меня и говорит взволнованным голосом:

– Мне жаль.

– Знаю. – Опускаю взгляд на его мускулистую грудь, частично закрытую моим ярко-розовым фартуком с принтом губ, и, увидев серьезный ожог на руке, берусь за нее. – Больно?

– Перестань, взгляни на меня.

Смотрю и в его глазах вижу одну лишь тоску.

– Я хочу здесь жить.

– Ты и живешь.

– Я здесь существую, но мы можем построить тут жизнь, если ты этого хочешь. Я дам тебе все, что пожелаешь. Мечтай вместе со мной, Сесилия. Придумай вместе со мной еще тысячу грез, и я сделаю все, чтобы они сбылись. Я могу поклясться тебе. Поклясться, как прежде не мог.

– Тобиас…

– Я не хочу быть твоим чертовым шипом или несбыточной мечтой!

Когда я подскакиваю от его внезапного выплеска эмоций, Тобиас закрывает глаза и проводит покрытыми мукой пальцами по волосам, испачкав белым черные пряди.

Раздумывая над его словами, поступками, отчаянием, я щурюсь.

– Дело не только в книге. Что ты от меня утаиваешь?

Испуганный. Вот как он выглядит – испуганным. Даже в ярком кухонном свете вижу, как к нему подбираются коварные призраки прошлого.

– Сесилия, скажи, что это еще возможно. Скажи, что я не опоздал.

– Проспись. Поговорим, когда протрезвеешь.

– Чтобы ты понимала, мне трудно понять смысл своей жизни.

– Ты говоришь предельно ясно.

Он качает головой, словно никак не может до меня достучаться. Убирает руку и сползает по шкафу на пол.

– Я хочу… столько тебе рассказать.

– Я слушаю.

– Ты закрыла от меня свое сердце и потому не услышишь меня по-настоящему. – Тобиас замолкает и закрывает глаза. С минуту думаю, что он, возможно, вырубился, как вдруг он заговаривает, приоткрыв глаза. – В то утро в доме Романа, когда я тебе признался, ты сказала… что Дом кое-что упомянул про нас – про тебя и меня. – Тобиас смотрит на меня блестящими от слез глазами.

Я киваю, чувствуя, как на мои глаза тоже наворачиваются слезы.

– Расскажу тебе завтра, когда вспомнишь.

– Я ничего не забуду, не смогу. Как ты не понимаешь? – Тобиас с мученическим выражением лица тянет себя за волосы. – Это мой разум проделывает со мной такие шутки. – Он задыхается от эмоций. – Завтра я не смогу тебя спросить, – хрипло шепчет Тобиас. – Пожалуйста, пойми: я не смогу снова задать тебе этот вопрос.

– Хорошо. – Сажусь перед ним на колени и осматриваю его лицо. Лицо человека, обреченного на муки, а не того смелого мужчины, с которым когда-то повстречалась. – Тогда я расскажу тебе сама. Но ты должен знать: Дом хотел, чтобы ты был счастлив.

– Считаешь это возможным?

– Считаю, сейчас ты расстроен, и время неподходящее для разговора, – отвечаю я. Снова сжимаю его руку и целую обожженную, покрытую пузырями кожу.

– Ты все еще меня любишь, – шепчет он, внимательно изучая мое лицо. – Но больше не хочешь любить, – сокрушенно произносит Тобиас и проводит большим пальцем по моим губам. – Tu es si belle[88]. Я не рассчитывал тебя найти, а когда нашел, ты уже не была моей.

Я качаю головой.

– Ненавижу в этом признаваться и хотела бы, чтобы ты перестал меня к этому принуждать, но я всегда была твоей.

– Но их ты действительно любила.

Я киваю.

– Скажи все, что хочешь сказать, Тобиас.

– Признаться, о чем я думаю? Уж поверь, лучше тебе не знать.

– Ты обещал. – В моем голосе звучит предупреждение.

– Какое признание ты хочешь услышать? – Между бровями у него залегает глубокая складка. – Что я каждый день боялся просыпаться рядом с тобой, трахать или заниматься любовью, чувствуя вину? Что каждый день, который проживаю с тобой, ненавижу себя еще сильнее?

– Ты не можешь…

– Чем чаще пытаюсь выкинуть все из головы, тем сильнее разум этому противится. Ты столько всего не знаешь. Большую часть жизни я жил без тебя. Я прожил без тебя тридцать один год, а мой брат… брат, – Тобиас судорожно глотает, – почти всегда был рядом… я не смогу от этого оправиться. Дом… – Он задыхается, произнося его имя, и это разбивает мне сердце. Тобиас до сих пор скорбит так, словно только недавно его потерял. – От этого не убежать.

– О чем ты?

– Насколько иначе сложилась бы жизнь, если бы я, черт подери, их послушал? – говорит он измученным тоном. – Ты и сама наверняка об этом думаешь. Я знаю. О будущем, которое могла бы обрести с одним или с обоими, если бы я не вмешался. Меня убивает, что, возможно, ты до сих пор об этом размышляешь. Мечтаешь об этом. Я не могу… это чувство, боже всемилостивый, эта ревность, что я порой ощущаю… Она пожирает меня заживо. Я видел, как ты их любила, и все равно это сделал. Сознательно вторгся в твою жизнь, потому что безумно тебя желал. Послал к черту братьев, послал всех. И к чему это привело? Это погубило всех, включая нас.

Он с вызовом поднимает голову, и в моих глазах явно видит отражение своего заклятого врага.

– Возможно, я не имею права желать твоего прощения. Возможно, мне нужно, чтобы ты продолжала меня наказывать. Потому что я не достоин прощения, Сесилия. Черт возьми, неправильно, что я получаю тебя, а мой брат гниет в земле. – Свободной рукой он подбирает с пола несколько вырванных страниц и трясет ими. – Возможно, я ненавижу эту книгу, – сминает бумагу, – потому что в ней правда.

– Ты ее дочитал?

– Да, – качает он головой. – Я хочу подарить тебе историю лучше. Хочу иметь возможность стать лучше. Мой брат был как раз таким.

– Тобиас…

– Просто скажи, если я слишком опоздал, скажи правду.

– Правду? И к чему признание правды привело меня в прошлом? – огрызаюсь я.

– Оно привело меня сюда! – орет Тобиас. – Привело меня сюда. Но я хочу услышать самую уродливую правду, Сесилия. Мне это необходимо. Просто скажи, я хочу знать, есть ли у меня шанс.

– Ты всегда плохо переносил честность, Тобиас.

– Мне нужна правда!

– Ты пьян.

– Я несчастен! Ты упрекала меня, что я был трусом. Уж кто бы говорил, Сесилия. Перестань прятаться от правды.

– Ты непростительный эгоист! Это ты хочешь услышать? И, возможно, я не хочу прощать тебя за те годы, что плакала по тебе, видела сны о тебе, за те муки, что пережила восемь месяцев назад, умоляя тебя понять то, что было чертовски очевидно нам обоим. Ты прогнал меня, чтобы облегчить чувство вины, боль и страхи, не учитывая, что я страдала в одиночестве – а может, учитывая, но тебе этого было мало, чтобы ты перестал причинять мне боль. И за это нет тебе прощения. И то, что ты сейчас делаешь, так же эгоистично.

– Я знаю, Сесилия, но для этого не найти волшебных слов. Нет широких жестов или поступков, которыми можно исправить то, что я совершил по отношению к нему, к тебе, к Шону. Я и тогда не мог понять, как с этим справиться, чтобы вернуться за тобой, и не могу понять сейчас. Так что, возможно, нужно, чтобы ты продолжала меня наказывать, – сдавленно произносит он. – Возможно, только так я смогу жить с самим собой. Каждый день до конца своей гребаной жизни буду мириться с этим ради того, чтобы просто быть с тобой. Я сделаю все, – снова задыхается Тобиас – и когда-нибудь мы будем шутить, вспоминая прошлое, но сейчас для меня это настоящий ад. Я люблю тебя, Сесилия, но это чертовски больно. – Он опускает взгляд и тяжело вздыхает. Слова, которые он подобрал с таким трудом, не имеют значения. Мне совершенно нечего сказать, когда Тобиас смотрит на мою руку, поглаживая ее большим пальцем, а потом прижимается к ней губами. – Ты повернешь замок три раза, если я засну?

– Да.

От облегчения его плечи опускаются, и Тобиас приваливается к шкафу, выпустив страницы, которые рассыпаются по полу.

– Спасибо. – Он начинает засыпать, склонив голову набок и сползая по дверце.

– Тобиас. – Я пихаю его, и он открывает глаза, но взгляд у него рассеянный. – О нет, не спи. Господи боже, сумасшедший французский ублюдок, помоги мне хотя бы дотащить тебя до кровати.

Приложив нечеловеческие усилия, довожу до спальни сонного, что-то неразборчиво бормочущего на французском Тобиаса, у которого вырываются пугающие рвотные позывы, и укладываю его лицом вниз, после чего ухожу наводить порядок на кухне.

Выйдя из спальни, замечаю в гостиной возле камина новую шахматную доску. Повсюду расставлены розы в стеклянных банках и вазах. Ясно, что замышлял сегодня ночью Тобиас. Он хочет вернуть нас в прошлое. И жжение в горле подсказывает, что это чувство взаимно, однако после стольких лет разлуки, длиной, можно сказать, в целую жизнь, я пока не могу открыться ему полностью, ведь он так легко позволил мне уехать, когда мы расстались в последний раз. Стоя над доской, внимательно рассматриваю шахматные фигуры, которые почти идентичны тем, что остались в доме отца. Поставив короля обратно, с тяжелым сердцем иду на кухню.

Почти заканчиваю уборку, когда Бо начинает скулить, прося его выпустить. Открываю заднюю дверь, и у меня перехватывает дыхание, а сердце ухает в пятки. Над садом по всему дворику висят затейливо переплетенные гирлянды, закрепленные на деревянных столбах. И это не просто обычные огоньки. Они загораются и гаснут, создавая мерцание желтовато-зеленого цвета.

Светлячки.

Тобиас пытался воссоздать священное для нас место.

Однако из-за роя мыслей, джина и чрезмерно большого количества вина, «Поющих в терновнике» его планы на романтический вечер расстроились. Из-за книги, которую я слишком долго лелеяла, которая, как мне казалось, напоминала мою жизнь и наши отношения. Но он прав: это не наша история, и впервые с тех пор, как Тобиас снова появился в моей жизни, я готова поделиться своим требовательным сердцем ради возможности переписать нашу историю.

Мерцающие огоньки на фоне звездного неба наполняют меня надеждой. И хотя мы с Тобиасом только обрисовали наши проблемы, правда заключается в том, что нас прервали на полуслове, наши ненаписанные страницы вырвали еще до того, как нам представилась возможность их прожить.

Вопреки всему, что мы потеряли, Тобиас до сих пор верит в нас, в магию, потому что об этом просила его я.

Его чувства отзываются в моем сердце, а глаза наполняются слезами. Выхожу на ночной мороз и рисую в воображении свой первый сон. Сон, который давно запретила представлять своему сердцу. Плеск морских волн у наших ног, пока мы гуляем по берегу, в далекой стране, которую могу вообразить так явно, словно уже ее видела. Именно тогда наконец отвечаю вслух на его вопрос.

– Это возможно, Тобиас. Возможно.

Загнав Бо в дом и бросив последний взгляд на огоньки, закрываю дверь и поворачиваю замок три раза.

Глава 20

Тобиас

Двадцать четыре года

Я слышу эхо несносного рева двигателя, сопровождаемого характерным гулом клаксона, и Дом со свистом влетает на парковку терминала. Почти расплываюсь в улыбке, но мне удается подавить ее хмурым взглядом, когда перед глазами показывается блестящая спортивная тачка. Дом почти два года восстанавливал ее с нуля. Он останавливается в метре от меня, и за опущенными тонированными стеклами вижу зловещую ухмылку. От одного лишь взгляда на него волнение развеивается как дым. Подхватываю с тротуара спортивную сумку, а Дом поднимает руку, держа табличку, на которой написано «Джорджио Армани».

– Обхохочешься, – огрызаюсь я. – И ты опоздал на двадцать минут. – Схожу с тротуара и, открыв дверь, кидаю сумку между сиденьями, а потом сажусь и окидываю взглядом салон, не в силах скрыть восторг.

– Выглядит… чертовски классно.

В его глазах читается гордость.

– Только что забрал из покрасочной. Потому и опоздал. Ты – первый пассажир. В этом даже не сомневайся.

Обхватив его рукой за шею, притягиваю брата к себе и прижимаюсь своим лбом к его.

– Массачусетский технологический институт. Охренеть, я горжусь тобой, братишка.

Дом расплывается в редкой, но широкой улыбке, обняв в ответ, а потом отстраняется.

– Я прочитал много книг. Они сделали меня умным.

Отвечаю ему такой же широкой улыбкой.

– Ты помнишь тот разговор?

– Я помню все.

– Я все еще злюсь, что услышал о твоем поступлении от Шона. – Дом, как и я, не раскрывает своих карт, показывая их только когда заставляют. У нас не раз из-за этого случались ссоры, но все же мы одного поля ягоды.

– Не такое уж это грандиозное событие.

– Давай каждый останется при своем мнении.

Он усаживается поудобнее и отъезжает от тротуара, попутно подрезав такси.

Услышав его мрачный смешок, качаю головой.

– Да эту тачку у тебя через неделю конфискуют.

– Шон ставит на то, что через несколько дней.

– Ставлю на Шона.

Дом смотрит на меня, его темные волосы развеваются на летнем ветру.

– И кого ты пытаешься впечатлить нелепыми дорогими костюмами?

– Это называется «быть взрослым». Тебе тоже стоит попробовать.

– Нам нельзя носить костюмы – твои правила.

И это правда, поскольку наряжать гангстеров в костюмы – устаревшая традиция, которая, может, и вызывает уважение, но вместе с тем и привлекает внимание. Это униформа для людей другого пошиба с совершенно отличной от нашей целью. Мы, черт побери, не головорезы, хотя регулярно совершаем бандитские действия. Просто мотив у нас совсем другой. Деловые сделки, которые я проворачиваю, дают повод одеваться так, как я хочу, а еще они часть создаваемого мной представления.

– Без своих маленьких черных ботинок ты бы пропал, – подкалываю я, – и у меня есть на примете кое-что получше.

Дом приподнимает бровь и подрезает еще одну машину, переключив скорости и вжав в пол педаль газа.

– Что ты задумал?

– Скоро узнаешь.

– Ты пробудешь тут до конца лета? – От надежды в его голосе в груди сжимается сердце.

– Обязательно.

– Хорошо, потому что через три месяца я сам уеду на чужбину, – бормочет он.

– Бостон не чужбина.

– Для меня – чужбина, – задумчиво отвечает Дом. – Я никогда не выезжал за пределы Трипл-Фоллс.

Меня гложет эта правда, но Дому нужно было здесь находиться, да и, думаю, его обида стихла, потому что он сам это понимает. Без него нам бы не удалось так быстро добиться успеха. Похоже, брат читает мои мысли.

– Я могу обойтись, – спокойно, слишком спокойно предлагает он. – Ты же знаешь, что могу. Обучение дорогое и…

– Нет. Если ты останешься в Трипл-Фоллс, то точно станешь провинциальным философом. Учеба для тебя – отправная точка, и сначала будет не по себе, но потом начнет приносить пользу. Да ты и сам в глубине души хочешь уехать. Шон выдержит без тебя несколько лет. И не волнуйся об оплате, предоставь это мне.

Он еле заметно кивает.

– Посмотри на меня, Дом.

Он отрывает взгляд от дороги.

– Теперь твой черед.

В его глазах мелькает радостное предвкушение, после чего он снова переводит взгляд на дорогу.

– В Бостоне закруглишься немного со своей подработкой, и это, мать твою, приказ.

– В этом плане я думаю головой. И должен признать, – он ухмыляется, – то, чем мы занимаемся, приятно. Чистый кайф.

– Самый лучший кайф, – с улыбкой соглашаюсь. – Просто сбавь немного обороты и сосредоточься на учебе.

– Есть, капитан! – Дом шутливо отдает мне честь. – Как в Париже?

– Ничего нового.

Как только мы выезжаем на шоссе, Дом вдавливает педаль в пол, выжимая из двигателя все лошадиные силы. Воздерживаюсь от родительского упрека, готового сорваться с языка, и уступаю брату, получая удовольствие от поездки. За прошедший год, с тех пор, как я стал чаще приезжать в Трипл-Фоллс, мы сблизились с Домом, упрочив позицию клуба и прорабатывая стратегию.

Дом, как Шон и Тайлер, стал вольной птицей, мужчиной, которого я уважаю и которым восхищаюсь – возможно, даже больше, чем остальными двумя. Меня бесит, что я до сих пор каждые шесть недель вынужден возвращаться во Францию, чтобы угодить Антуану и сдерживать его, но у меня были и свои причины туда приезжать. С помощью парочки найденных родственников, которые доказали свою ценность, мы начинаем развивать первый международный филиал.

Да и дела с «Исходом» пошли в гору.

Изучая профиль брата, поражаюсь переменам в его телосложении. И следа не осталось от мальчишки, который когда-то испугался ветрянки. Дом стал смелым, бесстрашным, ушлым и таким наглым, что теперь это стало его отличительной особенностью. Он прекрасно понимает, кто он такой, и это наполняет меня гордостью, ведь когда я был в его возрасте, не знал, с кем себя отождествлять. Дом чувствует на себе пристальный взгляд и смотрит в мою сторону. Его следующий вопрос больше похож на требование.

– Расскажи о Франции.

– Не о чем рассказывать. Не любопытствуй. И не трать время.

– Что у него на тебя есть? – Дом не раз поднимал эту тему, но я не собираюсь ее обсуждать. Однако должен дать ему какой-то ответ, иначе он не отстанет.

– Моя молодость. Он – всего лишь средство для достижения цели, которое в будущем может нам пригодиться. Я взял его под контроль, но хочу прояснить: мои с ним дела никак не связаны с нами. Никак. С этой хренью я сам разберусь, а ты не лезь. Если вмешаешься, у нас появится огромная проблема. Оставь это, черт подери.

Дом недовольно пыхтит, а меня бесит, что мы уже разошлись во мнениях. Но я понимаю, почему он лезет в это дело, и был бы так же решителен, если бы полагал, что ему что-то угрожает. Он хочет меня прикрыть, но я не дам ему это сделать. Сажусь удобнее и меняю тему, потому как не хочу, чтобы Дом знал, как меня тяготит эта авантюра. Антуан становится все более предсказуемым, отчего его присутствие в моей жизни уже не вызывает такой тревоги, как раньше.

– Чем займешься вечером?

Дом морщится и смотрит на меня.

– Что?

– У нас с Шоном планы.

– С кем?

– С девушкой, с которой мы встречаемся…

– Черт, с одной девушкой?

– Мы хорошо с ней обращаемся.

– Вас действительно заводит это дерьмо?

Дом сжимает челюсти, и я понимаю, что в этом вопросе мы никогда не сойдемся. Когда дело касается женщин, мы совершенно разные. Для меня они – отдушина, кратковременное утешение. А для него… понятия не имею. Но сейчас у меня складывается впечатление, что он относится к девушкам как к игрушкам, а я не так его воспитывал.

– Поступай, как знаешь, брат, но помяни мои слова: однажды ты пожалеешь. Как дела у Тайлера?

– Морпех приедет вечером потусоваться. Нам повезло, что его распределили так близко.

– Да, повезло, но мне не нужна нянька, пока ты цепляешь девчонок.

Дом ухмыляется.

– А чем тогда займешься?

– Встречусь с Эдди в баре. Проверим ценники.

– Новый клуб?

– Типа того.

Он качает головой.

– Одна сплошная работа. А как же развлечения? Ты чертовски нудный. Может, тебе самому пора найти Елену.

Мы внимательно смотрим друг на друга.

– Елены для меня не существует.

Он пожимает плечами.

– Как скажешь. А что потом?

– Купим набережную, парковку и какую-нибудь земельную собственность, которую еще не застолбил Роман. Пора вкладывать деньги в недвижимость.

– Мы и впрямь это делаем, – с неудержимым восторгом заявляет Дом, на мгновение его маска спадает. За последние несколько лет он свыкся с пугающей и таинственной атмосферой, пусть даже и необходимой во имя нашей цели.

– Да, – соглашаюсь, чувствуя, как меня распирает от радости. – Главное, проследи, чтобы к полуночи вы с Шоном и Тайлером были свободны.

– Чем займемся в полночь?

* * *

Когда Тайлер снимает футболку и садится на стул рядом с Шоном, снова раздается жужжание тату-машинки. Дом подходит ко мне, его рука жирно намазана мазью, а через прозрачную пленку проглядывают темные крылья с капельками крови. Вместе с Шоном и Тайлером он попросил сделать татуировку побольше. На губах у него играет легкая улыбка, и он с нескрываемой гордостью смотрит на руку.

– Шелковые галстуки оставь себе, брат, а меня, черт возьми, устраивает и это. – Дом ухмыляется, окинув взглядом мой новый костюм. – Обидно, что ты не можешь приобщиться…

– Тобиас, дружище, твоя очередь, – говорит Джимми, хозяин салона, и показывает на стол, который только что продезинфицировал. Дом смотрит, как я снимаю пиджак и развязываю галстук.

– Я думал, татуировки не приветствуются в загородном клубе? – спрашивает Дом, когда я вытаскиваю рубашку из-за пояса брюк и начинаю ее расстегивать. Джимми вешает под настольной лампой эскиз, я внимательно его осматриваю, после чего одобрительно киваю и отвечаю Дому.

– Только если они ее увидят. А я терпеть не могу гольф.

Дом пытливо смотрит на ворона с распростертыми крыльями, и радость на его лице исчезает, пока он вглядывается в совершенно иную татуировку. Другие Вороны могли бы расценить разницу как неофициальную иерархию, знак моего положения в Братстве, но Дом чертовски умен и понимает, что самолюбие здесь совершенно ни при чем. Я надеялся, что смогу утаить это от него, пока нам не закончат делать татуировки.

Опасаясь неизбежного, матерюсь под нос, когда Шон и Тайлер чувствуют, что настрой изменился, и перестают болтать, обратив внимание на нас с Домом, которого начинает трясти от злости.

– Не начинай, – прикрикиваю на Дома, когда он принимается расхаживать передо мной взад-вперед.

– Это будет твоя татуха, мужик? – разглядывая эскиз, спрашивает Тайлер. – Охренительная милота.

– Охренительный компромат – вот это что, – говорит Дом, не собираясь сдаваться.

Тайлер и Шон хмуро смотрят на меня, а я обращаюсь к брату:

– Это не обсуждается.

Дом непреклонно качает головой.

– Брат, ни за что, мы же заодно.

Вздохнув, киваю двум парням, которые делают татуировки Шону и Тайлеру, и жужжание стихает, а потом они выходят из комнаты. Когда они, закурив, оказываются по ту сторону двери, Шон передвигает стул и тоже поджигает сигарету, готовый развести нас с Домом по разным углам, если понадобится.

– Ладно, какого хрена происходит?

Дом смотрит на меня темными глазами и кивает в мою сторону.

– Похоже, брат пытается нас облапошить этим широким жестом.

– Это не обман. – Беру протянутую Тайлером бутылку, которую мы откупорили час назад, когда я объявил о наших планах. – Это праздник, братишка, – наклоняю горлышко бутылки в его сторону, – а ты его портишь.

– Хрень собачья, – со злости огрызается он. – Так ты заверяешь, кто будет платить по счетам.

– Дело сделано, – рассекаю я воздух рукой. – И точка.

– Вот уж хрена с два. – Дом качает головой, а Тайлер снова смотрит на эскиз моей татуировки, пытаясь понять ее значение. Это не занимает много времени.

– Нет, мужик, это хрень собачья. Если падет один, то падем мы все.

Шон наклоняется, тоже осознав, что происходит на самом деле, и награждает меня тем же порицающим взглядом.

– Какого хрена, друг?

– Ты специально сделал такой эскиз, – рычит Дом. – Все продумал заранее.

Молча отпиваю из бутылки.

– На чье имя вы сегодня открыли бар? – интересуется он, не собираясь оставлять это дело в покое.

– На мое, – отвечает Шон таким же осуждающим тоном. – Он позвал меня подписать бумаги, а Тайлеру теперь принадлежит земля, где мы собираемся.

– На прошлой неделе получил документы по почте, – добавляет Тайлер.

Дом за секунду складывает дважды два.

– Ты используешь «Исход» как прикрытие, а весь легальный бизнес записываешь на нас на случай, если тебя арестуют.

– И это разумное деловое решение, – возражаю я. – Если со мной что-нибудь случится…

– Еще чего! – Он срывает висящий эскиз моей татуировки. – С тем же успехом можно повесить мишень тебе на спину. Если начнут копать, все улики укажут на тебя.

– Что делает тебя легкой добычей, если мы оплошаем и привлечем внимание, – замечает Тайлер.

– Не говоря уже о том, что ты отсидишь за наши аферы, – подхватывает Шон, и я слышу в его голосе злость. – Вот почему ты не дал нам доступ к «Исходу».

Следом поддакивает Тайлер:

– Ну уж нет, брат. Ни хрена подобного, Тобиас. Мы принимаем решения сообща.

– Кроме этого, потому как он знал, что мы ни за что не согласимся, – вмешивается Шон вне себя от ярости.

– Дело сделано, – огрызаюсь я. – Спорить бессмысленно.

– Нахрен. Ты не станешь жертвовать собой, – спорит Дом убийственным тоном. Он ненавидит находиться в неведении, но больше всего ненавидит то, что не смог понять раньше. – Если мы облажаемся, то отвечать будем вместе, – категорично заявляет он.

– Мы задумывали иначе, и тебе это известно, – напоминаю я. – И ты должен помнить, что мы отвечаем за жизнь остальных. – Я смотрю на брата. – Я помню, что значит голодать, а ты? – Мой довод вынуждает его замолчать, и я продолжаю, намереваясь доказать им свою точку зрения. – Мы должны поступать разумно, скоро ситуация накалится, и нам нужно подготовиться к любого рода трудностям.

– Твою мать! – взрывается Дом, опрокинув поднос с краской, и свирепо на меня смотрит.

Я не могу сдержать улыбки.

– Чтобы быть на шаг впереди меня, брат, тебе предстоит трудиться усерднее. Ты еще не готов. – Смотрю на парней, задержав взгляд на каждом на несколько секунд. – И это всего лишь предположение. Занимайтесь своим делом, не теряйте голову и не лажайте.

От джина становится тепло, из-за легкого опьянения губы растягиваются в улыбке.

– Выпейте и перестаньте дуться так, словно я только что сказал, что Санты не существует.

– А это так? – язвит Шон, но выпад неудачный, и никто не смеется.

Я решаю не нянчиться с ними. Эти дни уже давно в прошлом.

– Я вам доверяю, – решительно говорю я, и все трое понуро смотрят на меня. Я понимаю, что для них это заявление так же важно, как и для меня. – Так что не подведите. – Киваю дожидающимся татуировщикам, они приминают ботинками сигареты и возвращаются в комнату. Усевшись за стол, не удостаиваю взглядом Шона, Дома и Тайлера. Сегодня – праздник, и я не позволю их страху уничтожить мою веру в них. Ощущаю лишь приятное возбуждение, когда пистолет начинает жужжать и чувствую первый укол иглы.

Через несколько минут музыка становится громче, настроение улучшается, парни передают по кругу бутылку, и мы возвращаемся к празднованию.

Собравшись вокруг костра, мы, пьяные в дупель, допиваем остатки, а будущее висит над нами тяжким грузом. Смотрю на них, и в душу закрадывается знакомое подозрение. Оно бьет наотмашь, по спине пробегают мурашки, несмотря на опьянение, а после приходит понимание, что сейчас мы ровно там, где и должны находиться. И пора сделать наш первый ход.

Прошло чертовски много времени.

Но впервые за несколько лет, сидя в компании братьев, начинаю ценить настоящее. Когда разговоры стихают, и парни начинают засыпать, смотрю на ночное небо и вспоминаю стаю, которая когда-то меня вдохновила. В непроглядной темноте вижу ее так отчетливо. Повернувшись к недавно построенному особняку, замечаю горящий в доме свет и на миг задаюсь вопросом, какие мысли посещают по ночам такого человека, как Роман Хорнер. Вскоре мне не придется гадать об этом. Мало-помалу я разберу по кирпичику его королевство, пока оно не начнет разрушаться. И тогда – только тогда – раскрою себя как ответственного за это вора.

– Я иду за тобой, мерзавец, – запальчиво шепчу, подкидывая полено в костер, и в ту же минуту свет в его доме гаснет.

* * *

Когда воспоминание о той ночи меркнет и я просыпаюсь, голова раскалывается и начинает пульсировать с новой силой. Приоткрыв один глаз, вижу, как рядом крепко спит Сесилия, и морщусь от вторгнувшегося в комнату луча утреннего солнца. Бо заходит в спальню, клацая когтями по паркету, и подталкивает мою свисающую с кровати руку, приказывая своему новому рабу вывести его на прогулку. Встаю слишком быстро, и голова тут же отзывается новой нестерпимой болью, а потом выгоняю пса через черный ход на улицу, чтобы он справил нужду. Дрожа на холоде, резко просыпаюсь от одной мысли.

На шаг впереди, Тобиас.

От страха по телу пробегает дрожь, и я несусь в дом, хватаю оба телефона и иду в ванную, чтобы прочитать пропущенные сообщения.

Рассел: «Новые птицы в гнезде».

Сообщение пришло вчера в восемь вечера. Немного успокаиваюсь, зная, что нас прикрывают натасканные Тайлером Вороны, особенно с тех пор, что я был в невменяемом состоянии. Я нечасто слепо кому-то доверяю, но со временем изо всех сил старался ответить тем же. И все же теперь, когда мне есть что терять и я стараюсь, не зная, что ждет меня впереди, сложно представить ситуацию хуже. Я уже ничего не контролирую и не принимаю решений, как и не в курсе предпринятых ходов, и с каждым днем с этим мириться все невыносимее. Я должен слепо доверять своим, чтобы наладить отношения с Сесилией. Но теперь? Не уверен, что смогу. Тем более когда Антуан что-то задумал. Я не знаю, что им руководит или какие цели он преследует, ведя за мной слежку. Но если он нашел время прислать подручного вместо того, чтобы просто, черт возьми, позвонить, то, скорее всего, что-то назревает.

Ткнув на историю сообщений в одноразовом телефоне, вижу смс от одного из Воронов, от которых избавился после вчерашней пробежки.

Оз: «Он работает один. Его цель – просто докладывать».

«Уверен?»

Оз: «Абсолютно. Он показал нам свой маршрут, и мы прошерстили каждого пассажира на рейсе, в том числе все прочие рейсы в течение нескольких дней после его приезда. Пока что все сходится. Теперь прочесываем окрестности».

«Жди от меня указаний».

Оз: «Понял».

Разозлившись на себя из-за того, что вчера позволил эмоциям и тревоге захватить меня настолько, что напился до потери пульса, беру телефон этого придурка и вижу требование об отчете. Хорошо, что сообщение отправлено всего пару минут назад. Приказ короткий и по существу.

«Quelle est la situation?[89]»

Я копирую предыдущее сообщение.

«Pas de changement[90]».

Когда отправляю ответ, меня пронзает чувство тревоги. Этот ответ выгадает мне еще немного времени, чтобы устранить разногласия с Сесилией.

Жду, затаив дыхание, чувствуя, как зашкаливает тревога, и вижу, что Антуан обычно отвечает с интервалом от часа до пяти. Еще слишком рано предполагать, что он меня раскусил, поэтому отправлю смс Тайлеру.

«Хочу, чтобы с воздуха тоже приглядывали птицы. Сейчас же».

Он тут же отвечает.

Тайлер: «Принято. Нужно поговорить?»

«Я дам тебе знать».

Проклиная сложившуюся ситуацию и чертово бедствие, что учинил вместо романтического вечера, загоняю Бо в дом, а потом крадусь через спальню в ванную и тихо закрываю за собой дверь. Посмотрев в зеркало воспаленными глазами, умываюсь, чищу зубы и прополаскиваю рот, после чего глотаю две таблетки обезболивающего, найденного в шкафчике с лекарствами. Когда бросаю последний взгляд в зеркало, на меня обрушивается правда вчерашней ночи.

– Спасайся бегством, trésor.

Держа телефоны в руках, тихо открываю дверь и кладу их в спортивную сумку, а после снова ложусь в постель. Сесилия шевелится, когда кровать прогибается под моим весом, и с облегчением выдыхаю, вернувшись в постель и не разбудив ее.

Сегодня она специально проспала дольше обычного. Это успокаивает и ужасает одновременно, поскольку не помню ничего, кроме того, что дочитал книгу и вылакал попавшуюся под руку бутылку.

В голове мелькают обрывки случившегося после того рокового глотка и словесного извержения. Точно знаю, что извинения не помешают.

Сесилия видела огоньки? Надо думать, что да – спасибо этому псу, мистеру Зассыхе.

Хотелось бы надеяться, что это было некой отрадой для конченого идиота, коим я себя выставил. Но я знаю Сесилию и знаю ее сердце. Чего не знаю, так это, может ли ее сердце снова меня простить – особенно теперь. Я пригласил Сесилию на свидание, а она вернулась домой и увидела чертов бардак. Испачканный, смотрю на нее, а потом осторожно убираю волосы от ее лица, чтобы рассмотреть лучше. Не увидев ни припухших глаз, ни дорожек слез, радуюсь. От меня, несомненно, разит джином и отчаянием, но я хочу посмотреть, как она отреагирует, когда наконец проснется. Ее поведение скажет все, что мне нужно знать. Долго ждать не приходится, поскольку стоит мне ласково провести ладонью по ее телу, как Сесилия улыбается и распахивает глаза.

Слава богу.

– Как себя чувствуешь?

Я хмурюсь.

– Будто пробежал марафон с капельницей из джина и вина.

Она улыбается еще шире, и это стирает все мои тревоги.

– Примерно это и произошло.

– Извини, я не хотел…

Она закрывает мне рот ладонью.

– Ты много извинялся. Много кричал. Многое рассказал. И отчасти избавился от груза прошлого. Жаль, что ты не умеешь делиться переживаниями, – она поджимает припухшие со сна губы. Взволнованно нахмурившись, кладет руку на мою раскалывающуюся голову и нежно водит пальцами по волосам. – Ты что-нибудь помнишь?

– Немного.

– Ну, для начала, ты дал негативный отзыв книге, – говорит она, и в спальне раздается ее тихий смех.

Я морщусь – скорее из-за боли в голове, но отчасти и от унизительного положения.

– У меня был план, но, похоже, я не очень хорошо его исполняю.

– Ну, у тебя же отпуск. – Сесилия кладет подбородок на подушку и придвигается ко мне. Хорошо, что я почистил зубы. На виске выступают капельки пота, пока изо всех сил пытаюсь вспомнить детали своего загула.

– Прости меня, trésor. Я не по…

Ее лучезарная улыбка лишает дара речи.

– Помнишь, что твою голень поимел Бо, и через четыре-шесть недель тебя ждет прибавление?

Падаю лицом на подушку, а потом поворачиваюсь к ней и, приоткрыв один глаз, улыбаюсь. Сесилия перебирает мои спутанные, слипшиеся от муки волосы, а я успокаиваюсь под ее прикосновениями, и во мне загорается надежда на то, по чему я изголодался.

Сесилия медленно обводит взглядом мое лицо, но в ее голосе прорезается беспокойство.

– Ты был предельно честным.

– Я не понимаю, как все исправить.

– Я видела, каких усилий тебе это стоило, пока убирала на раскуроченной кухне. – Она широко распахивает глаза. – Больше никакой готовки, пока ты пьян, хорошо?

– Нужно было оставить уборку на меня. Простишь?

– За вчерашний вечер? Подумаю. – Сесилия ведет рукой по моему бицепсу, сжимает его, а потом переплетает наши пальцы. – Огоньки, Тобиас… так красиво.

– Я не хотел, чтобы ты увидела их одна.

– Думаю, мне это было нужно.

– Ты о чем?

– Нужно было самой увидеть то, о чем ты не рассказывал мне за годы разлуки. Ты… порой мне сложно находиться с тобой в одной комнате. Я не хочу сказать ничего плохого, но ты отвлекаешь. А твоя вина… она снедает тебя заживо. Тобиас, прошло несколько лет. Неужели ты хоть немного не примирился с прошлым?

– Насчет Романа – да, но… в остальном нет. – Я закрываю глаза. – И не знаю, как прекратить.

– Мы справимся. – Она ложится на меня, и если бы не пульсирующая голова, то я бы попытался заняться с ней любовью, пока она не забудет, каким засранцем я вчера был, и не вспомнит мужчину из своего прошлого. Мужчину, который умеет держать себя в руках.

– Je suis un putain d’idiot[91], – прикусив губу, бурчу я.

– Мой идиот. – Сесилия обхватывает мой подбородок и, положив большой палец на губу, заставляет меня ее выпустить. Впервые с тех пор, как вернулся к ней, она проявляет инициативу в поцелуе. Сердце в груди делает кульбит, а я обхватываю ее за затылок и, прижав к себе, целую, не обращая внимания на протесты в гудящей голове.

– Тобиас, – стонет Сесилия, и я представляю, как рву фланелевую пижаму, слышу громкие стоны и вхожу в нее.

Нависнув над ней, вижу в ее глазах то, что так отчаянно жду, – разрешение.

Да пошла ты, головная боль!

Чувствуя, как разрывает грудь от эмоций, набрасываюсь на ее губы и, схватив за волосы, наклоняю голову, а потом погружаю язык ей в рот. Наш поцелуй распаляет нас обоих, и мы поддаемся желанию. Я сразу же уступаю порыву, обретая свободу, которую не имел долгие годы, и начинаю касаться Сесилии, ласкать ее шею, вдыхать аромат. Теряюсь в ней, срывая с ее губ стоны и вынуждая хватать ртом воздух.

– Черт, как же я скучал, – шепчу, жадно приподнимая ее рубашку, и в ту же секунду лает Бо. Мы отрываемся друг от друга в ответ на его предупреждение и вдруг слышим, как к дому подъезжает машина. Сесилия смотрит на меня и хмурится.

– Ждешь кого-то? – чувствуя, как изнывает член, спрашиваю, готовый прибить любого, кто нам помешает. Никто бы не смог подобраться к входной двери, не вспугнув моих Воронов. Выходит, кто бы это ни был, его уже проверили и установили личность. Уверен, что в телефоне меня уже ждет сообщение о прибытии.

Замерев над Сесилией и чувствуя, как стучит в висках, продолжаю вжиматься в нее бедрами и задаю полный надежды вопрос, когда она охает.

– Почтальон? – спрашиваю я, и Сесилия качает головой.

– Почту приносят после полудня.

Разочарованно простонав, вскакиваю и хватаю пушку. Вооружившись, вижу в руках Сесилии «беретту» и рукой махнуть не успеваю, чтобы загородить ей путь. Натягивая штаны, спотыкаясь, мчу за ней.

– Проклятье, Сесилия!

– Остынь, Француз, – направляясь в гостиную, огрызается она на ходу.

Я почти догоняю ее, когда Сесилия вдруг отворачивается от окна и несется ко мне, с каждым шагом становясь бледнее. Обеспокоенный, протягиваю руку, чтобы спрятать Сесилию за спину, но она останавливается и толкает мне в руки пистолет. Стиснув его и понимая, что она прекрасно знает, кто стоит у ее дома, внимательно смотрю ей в лицо, а тревога отступает, сменившись беспокойством.

– Что случилось?

– Иди в душ, ладно? Я отделаюсь от них, а потом мы позавтракаем.

– От кого отделаешься?

– Тобиас, прошу, дай мне самой разобраться.

Пытаюсь обойти ее, но дверь открывается и закрывается, а на лице Сесилии появляется паника.

– Пожалуйста! – умоляет она, прыгнув передо мной и положив ладонь на грудь. – Тобиас, дай мне разобраться. Пожалуйста.

От закрадывающейся ревности я щурюсь.

– Да кто там, черт возьми, Сесилия?

Она заламывает руки, как девчонка-подросток.

– Тобиас, когда ты приехал, я совсем об этом забыла. Мы давно составили планы. Просто из головы вылетело.

– В телефоне меня ждет сообщение, где будет сказано, кто приехал, и я с места, черт возьми, не сдвинусь, пока не узнаю, так что выкладывай.

Сесилия смотрит на меня испуганным взглядом.

– Это моя мать.

Глава 21

Тобиас

На миг опешив от своего же признания, Сесилия подрывается с места прежде, чем успеваю опомниться и помешать ей распсиховаться. За считаные секунды она выскакивает за дверь, пока я отбрасываю пушки и одеваюсь. Рванув в спальню, кладу пистолеты в сумку, не удосужившись проверить телефон – оплошность, которую более не повторю. Забивать на любую потенциальную угрозу – рискованно и беспечно. Нацепив толстовку, надеваю кеды и бросаюсь за Сесилией. Выбегаю на крыльцо в сопровождении скулящего Бо, и слышу за огромным трейлером резкий разговор на пониженных тонах.

– Мам, пожалуйста, просто уезжайте. Потом тебе позвоню и все объясню.

– Это просто смешно. Мы только приехали, и ты уже несколько месяцев знала о наших планах. Что изменилось?

– Все, мам. Пожалуйста, уезжайте, я тебе позвоню, – умоляет Сесилия в попытке защитить меня, отчего моя любовь к ней становится только сильнее.

– Ни к чему, – вмешиваюсь и подхожу к женщинам, которые, раскрыв от удивления рты, поворачиваются ко мне.

– Тобиас, – с грустью произносит Сесилия и закрывает глаза, тогда как у ее матери глаза лезут на лоб.

Ее мать резко бледнеет и судорожно переводит с меня на Сесилию взгляд, по которому я понимаю, что Сесилия ей про нас не рассказывала.

Я всегда предполагал, что Сесилия хранит тайну о нас даже от самых близких людей, и доказательство тому стоит передо мной на грани обморока. Сесилия скрывала от матери связь со мной даже после случившейся между ними ссоры восемь месяцев назад. Я ни разу не просил поделиться подробностями, потому что был слишком занят, пытаясь смириться с ее прощанием.

Сесилия смотрит на меня, и в ее глазах видна паника, когда она видит, как я иду поздороваться с ее матерью.

– Здравствуйте, Диана, – говорю я, медленно подходя к ней.

Она задерживает взгляд на дочери, после чего с ужасом смотрит на меня.

– Сесилия, так вот что ты так долго скрывала?

Сейчас ее выбивает из колеи не столько вопрос, сколько правда. Сесилия пытается помешать мне подойти к матери, но я хватаю ее за руки и сжимаю, желая успокоить.

– Тобиас, я предлагал ей уехать. – Из трейлера выходит Тимоти, парень Дианы, о котором я только читал в уведомительных письмах, и, осмотрев нас, сосредотачивает внимание на мне. Странно, на протяжении многих лет я так пристально следил за жизнью этих людей, что теперь чувствую, будто знаю их, и в какой-то степени так и есть.

Диана поворачивается к Тимоти и говорит дрожащим от страха голосом:

– Тимоти, милый, не принесешь пачку сигарет из чемодана? Мои кончились.

– Для начала обниму эту маленькую леди. – Он подходит к нам и прижимает к себе Сесилию, а потом с любопытством косится на меня. – Привет, я Тим.

– Тобиас Кинг, – отвечаю я и протягиваю руку. Тимоти выпускает Сесилию из объятий и с энтузиазмом жмет мне руку.

– Полагаю, это мистер Кинг помешал тебе вчера вечером ответить на наши звонки? – интересуется у Сесилии Тимоти, растерянно улыбнувшись.

– Тим, пожалуйста, принеси сигареты, – хриплым голосом произносит Диана, не отрывая от меня взгляда.

– Хорошо, милая. – Он многозначительно смотрит на меня, словно говоря «О, женщины!», и отходит.

– Я забыла, – говорит Сесилия, и я смотрю на нее. – Клянусь, Тобиас, совсем выскочило из головы. Извини.

– Все хорошо, trésor, – искренне шепчу и целую ее в висок. Обхожу ее, чтобы подойти к Диане, которую теперь откровенно потряхивает.

– Давно не виделись, – тихо говорю я, и Диана прикусывает губу, а в ее глазах появляется испуг.

– После того дня я столько раз хотела связаться с вами.

Киваю, а Сесилия вмешивается:

– Ты знаком с ней? Знаком с моей матерью? С каких пор?

– Мне было одиннадцать. Дом заболел ветрянкой, а твоя мать подвезла меня до аптеки. – Поворачиваюсь к Сесилии. – Она была беременна тобой. И чуть не назвала тебя Лиэнн. – Перевожу взгляд на Диану. – Похоже, я несколько повлиял на ваш выбор?

Диана кивает, и по ее лицу от чувства вины стекает слеза.

– Ты ни разу не рассказывал, – хрипло говорит Сесилия. Услышав в ее голосе обиду, тут же пытаюсь загладить вину.

– Возможности не представилось, когда… в тот день в моем кабинете перед твоим отъездом, – отвечаю, давая понять, на какой именно день ссылаюсь. – Нам не довелось это обсудить. – Эти подробности и откровения не имели существенного значения, потому что Сесилия избавлялась от меня навсегда. Тогда, как и сейчас, мы многое не успели друг другу рассказать. Да и я из-за своих же заморочек не смог дать ей должных объяснений.

Сесилия задумывается над новостью, свалившейся на нее, как гром среди ясного неба, и поворачивается к матери, глядя на нее с сомнением.

– И ты тоже не рассказывала мне, что виделась с ним.

Диана смотрит на меня таким пугающим взглядом, что я чувствую, как ей неприятно. Она передает свои чувства взглядом и выражением лица – в точности как и ее дочь.

– Это было всего раз, и я не думала упоминать о нашей встрече, поскольку понятия не имела, что вы… О боже. – Она ведет рукой по своим подстриженным каштановым волосам. – Я уеду. Мы уедем. Сейчас же. – Диана смотрит на меня поверх плеча Сесилии. – Мне очень жаль.

– Заходите в дом, – предлагаю я, и обе женщины резко поворачивают головы ко мне. Непостижимое сходство, как и смирение на лицах обеих. – Пожалуйста, Диана, проходите.

– Твои сигареты, – говорит Тимоти, выходя из трейлера с пачкой. – С трудом нашел их в ловушке, которую ты называешь чемоданом, – шутит он, внимательно смотрит на женщин, а потом на меня, чтобы я поддержал его инициативой.

– Могу сходить за блинчиками и беконом, Тим. Как вам?

Он рад, что я нашел легкий выход из положения, переводит взгляд с матери на дочь, а потом неуверенно улыбается.

– Наш человек.

Смотрю на Диану, которая сворачивает шею, изучая меня, пока я веду ее к дому.

– Как насчет завтрака?

Она ошеломленно кивает, когда мы подходим к двери, и оглядывается через плечо на Сесилию.

* * *

– В жизни не пил кофе вкуснее, – хвалит Тимоти, смотря на френч-пресс у меня в руке.

– Тобиас – сноб в отношении кофе, и меня заразил, – стоя у плиты, машинально отвечает Сесилия. Она настояла, что приготовит сама, хотя с самого начала пребывала в ступоре и настороженно поглядывала в мою сторону. Я всячески стараюсь передать ей взглядом, что меня все устраивает, но все равно вижу в ее глазах только просьбу о прощении. В ее лежащем на стойке переднике вибрирует телефон, и Сесилия отвлекается. Вытаскивает мобильник, читает сообщение и начинает печатать ответ.

Я же просто хочу прижать ее к себе и заверить, что со мной все в порядке – удивительно, но так и есть. Я не раз спрашивал себя, что бы почувствовал, столкнувшись лицом к лицу с женщиной, виновной в том, что мы с братом стали сиротами. Для меня неожиданно, что я чувствую по отношению к ней лишь легкую неприязнь, но уже давно с этим смирился. Сейчас, смотря на Диану, вижу лишь ту измученную и беременную девушку-подростка. Я и по сей день помню, какое опустошение читалось в ее лице в тот день и как она постоянно сдерживала слезы. Этого воспоминания вкупе с любовью, которую я испытываю к ее дочери, хватает, чтобы не таить злобу. Неловко, но только потому, что эти две женщины заряжаются эмоциями друг друга.

Сев, Диана почти окаменела, а я изо всех стараюсь не задерживать на ней взгляд, понимая, что ее, как и тогда, раздирают чувства. Отчасти меня тянет ее утешить, но понятия не имею, как это сделать, учитывая то, как она держится в моем присутствии. Тимоти, болтая о погоде и новеньком прицепе, словно находится в полнейшем неведении, будто не понимая, в какой жутко неловкой ситуации мы очутились.

Время от времени кивая, внимательно наблюдаю за Сесилией: ее поза становится напряженной, когда она пишет сообщение. Ей с минуты на минуту пора на работу, она ни дня не пропустила с тех пор, как я приехал.

– В «У Мэгги» все хорошо? – спрашиваю я, и она еле заметно кивает.

Тимоти пытается вовлечь ее в разговор.

– Сесилия, после нашего последнего визита ты провернула с кафе что-то невероятное.

– Спасибо, – тусклым голосом отвечает она, позабыв про блинчики и печатая со скоростью тысяча знаков в минуту. От следующей эсэмэски она кидает телефон на стол. Встав из-за внезапной перемены в ее поведении, я подхожу к ней, и Сесилия долго смотрит на меня, после чего бросает хмурый взгляд на мать.

– Что случилось? Что-то с Мариссой?

– Все в порядке, – холодно отвечает она. – Одна из официанток не пришла на работу.

– Хочешь, съезжу и помогу?

Она прикусывает губу и качает головой.

– Нет. Они справятся. Сядь, – кивает она на стул. – Я разберусь.

– Уверена?

– Тобиас, – вздыхает она, и я обвиваю ее талию руками и кладу подбородок на плечо.

– Все в порядке. И я тоже, – шепчу я.

– Ну, а я черт возьми, не в порядке, – шипит она, напрягаясь в моих объятиях.

Хватает со стойки лопатку и переворачивает идеально круглый блинчик, пока я вожу пальцами по ее животу.

– Посмотри на меня, trésor.

Она злобно косится на меня, и я оказываюсь в замешательстве. Не могу понять ее чувства. Прижимаюсь своим лбом к ее.

– Рано или поздно это все равно бы произошло.

Она задумчиво кусает губу, а потом ее взгляд становится мягче, когда сосредотачивается на мне.

– Я прошу у тебя слишком многого.

– Нет, отнюдь. Если ты смогла простить меня, то все возможно, верно?

Она отстраняется и, резко дернув подбородком, вырывается из моих объятий. Подчинившись ее невысказанным приказам, сажусь за стол, недоумевая, что происходит у нее в голове. С матерью у Сесилии явно натянутые отношения, и присутствие нас обоих в одной комнате делает только хуже.

Тимоти настороженно обводит всех взглядом и, почувствовав всеобщее напряжение, ерзает, но не изменяет себе, решив не грузить вопросами. После его очередной попытки растопить лед Диана заговаривает.

– И давно? – нерешительно спрашивает она, и я перевожу взгляд с Сесилии на нее. – Давно вы встречаетесь?

– Вопрос сложный, но если коротко: мы сошлись незадолго до того, как Сесилия поступила в колледж, и возобновили отношения три недели назад.

– Сложный, – фыркает Сесилия. – Еще бы! – Очень-очень сердитая, она переворачивает блинчик, а я хмуро смотрю на ее спину. Сесилия поворачивается и обращается ко мне: – Ей лучше не знать. – Она бросает лопатку и скрещивает руки на груди. Похоже, Сесилия вышла на тропу войны и мы все под угрозой. Тимоти, не донеся до рта чашку с кофе, громко глотает.

– А я бы хотела, – парирует Диана, переводя взгляд с Сесилии на меня.

– Уж в этом я не сомневаюсь, – издевательски бросает Сесилия, с грохотом поставив молоко в холодильник и хлопнув дверцей.

– Теперь самое важное, – играю я роль миротворца, – что мы снова вместе.

Сесилия выключает конфорку, выложив оставшиеся блинчики на тарелку, и ставит ее на стол рядом с беконом.

– Кто хочет апельсиновый сок? – рявкает она, словно в чем-то обвиняя нас, и мы дружно качаем головой.

Тимоти набрасывается на еду, воспользовавшись этим в качестве предлога, чтобы не смотреть на нас и не вмешиваться в разговор. Диана забывает о завтраке, смотря на меня и дочь, а я выкладываю блинчики себе на тарелку и принимаюсь с аппетитом их уплетать, надеясь, что в животе перестанет бурлить. Сесилия, подкармливая беконом Бо, продолжает смотреть на меня.

– Это твой бекон, – упрекаю ее я. – Ешь.

– Я не голодная. – Не могу сдержать улыбку, увидев упрямую девятнадцатилетнюю девчонку, после которой я забыл о существовании других женщин.

– Trésor…

– Сам ешь, – огрызается она, но ее взгляд снова смягчается, когда она переводит взгляд с меня на мать.

– Пожалуйста, – прошу я и легонько подталкиваю ее, воспользовавшись в своих интересах ее заботой. Она щурит глаза, показывая, что раскусила меня, но все равно запихивает в рот кусок.

– Предполагаю, раз у тебя самой гости, теперь ты с нами не поедешь? – спрашивает Тимоти, привыкнув к обстановке за столом.

– А куда вы собирались? – спрашиваю, пока мать и дочь продолжают играть в гляделки.

– Сесилия хотела отправиться с нами в поход на несколько дней, а потом мы собирались на запад: Колорадо, Аризона, Юта и Нью-Мексико.

– Собрались объехать «Четыре угла»?[92]

Тим наставляет на меня вилку.

– Именно. Побывать в четырех штатах за раз. Это мечта любого туриста.

Сесилия качает головой, когда я смотрю в ее сторону. И хотя два дня могут выгадать мне нужное время, чтобы разобраться с проблемой, при мысли о разлуке с ней становится горько. Но если есть шанс разобраться, то эта путаница может стать даром свыше, если смогу отпустить Сесилию.

– Если хочешь поехать…

Шлепнув ладонью по столу, она тычет ножом в мою сторону.

– Только посмей закончить фразу, Кинг, и я проткну тебя этим ножом для масла.

Не удержавшись, хихикаю.

– Тогда ладно. – Смотрю на гостей. – Оставайтесь. Хотя бы на ночь. Ни к чему урезать ваш и без того короткий визит, – обращаюсь к Диане, которая не сводит заблестевших глаз с Сесилии, пытаясь взять себя в руки.

– Тобиас… – начинает Сесилия.

– Это же твои родители, – решительно заявляю я, всячески стараясь облегчить ее страдания, но вместо этого получаю еще один уничижительный взор. Хмуро смотрю на Сесилию, которая испепеляет меня взглядом, а потом поднимает руки и угрожающе расправляет манжеты рубашки.

Она ухмыляется, заметив, что я умолк, поскольку прекрасно знает, как на меня действует эта чертова пижама.

Какого. Хрена?

Тимоти прочищает горло и высказывается относительно повысившегося градуса напряженности.

– Если мы навязываемся, то нет проблем. Можем отправиться в поход чуть пораньше.

– Вы не навязываетесь, – возражаю, четко высказывая свое мнение, а Сесилия сползает по стулу.

– Ты уверен, что это лучший вариант? – интересуется Сесилия, делая недвусмысленные намеки. Похоже, она готовится к войне, пока я всеми силами пытаюсь установить мир. Не могу дождаться, когда утащу ее и отшлепаю.

– Да, – киваю и для пущей убедительности делаю резкое движение рукой. – И точка.

Она прищуривается.

– Не смей…

– Сесилия, – голосом терпеливой матери произносит Диана, – почему ты…

– С меня довольно, – отрезает она и встает, кинув тарелку в раковину, а потом смотрит на Диану. – А еще довольно притворства. Ты же не рассказывала ему, да, мам? Своему новому мужу.

– Мужу? – спрашиваю я, удивленный новостью, и замечаю кольца на их пальцах. Наверняка об этом упоминалось в недавних докладах. В свою защиту скажу, что последние восемь месяцев был очень занят.

– Да, мужу, – подтверждает Сесилия, смотря на мать. Судя по ее поведению, я жду, что в любую секунду ее глаза станут кроваво-красного цвета, а вокруг головы появится змеиный клубок. Мысленно подмечаю, что надо посмотреть, нет ли в ее противозачаточных таблеток-пустышек и не ПМС ли у нее.

– Ты так ничему и не научилась? Как ты планируешь прожить с ним жизнь, если будешь хранить такое в тайне?

Тимоти спокойно откладывает столовые приборы и смотрит на меня.

– Может, кто-нибудь уже объяснит, что здесь происходит?

– К сожалению, меня и вашу жену объединяет одна трагическая история.

По щеке Дианы стекает слеза, а Сесилия делает вид, что ей все равно, но я-то знаю, что напряжение в отношениях с матерью причиняет ей боль – да такую сильную, что принимает опасную форму неконтролируемого гнева.

– Он знает. – Диана виновато смотрит на дочь. – Когда мы приезжали сюда в последний раз, по пути домой я рассказала ему после того, как подписала документы на ресторан и дом, хотя ты отказалась признаваться, для чего я это делаю. – Она смотрит на меня. – А еще после того, как ты отказалась рассказать, почему похудела на семь килограммов, которые тебе нельзя было терять.

Намек ясен, и этот неожиданный удар приходится к месту, вот только Сесилия выпаливает в ответ:

– Не прикидывайся заботливой мамочкой. Тебе не кажется, что для этого уже поздновато?

– Нет, ты всегда будешь моим ребенком. И я не знала о твоих страданиях, потому что ты никогда ими со мной не делилась.

– У всех нас есть секреты, – говорит она, и этот выпад задевает всех присутствующих.

– Взгляни на меня, родная. – Сесилия смотрит на меня негодующим взглядом, и в ее глазах столько боли, что мне хочется укрыть ее от всех невзгод. – Что ранит тебя – ранит меня.

Она смахивает слезу.

– Тобиас, это чересчур.

– Нет. Обещаю тебе, trésor, нет.

Ножки стула, на котором сидит Диана, скользят по полу, и мы поворачиваемся к ней, но она выдавливает едва слышное «извините», а потом, схватив со стойки сигареты, вылетает с кухни в заднюю дверь.

Тимоти встает, чтобы пойти за ней, но я останавливаю его, положив ему на плечо руку. Он настороженно смотрит на меня.

– Выходит, ты…

– Да. Но, что важнее всего, я – человек, который любит ее дочь. Пожалуйста, позвольте мне.

Тимоти внимательно смотрит на меня и медленно кивает. Не дав Сесилии возможности возразить, иду на задний двор.

* * *

Нахожу Диану посреди двора, где она сражается с зажигалкой и, управившись, с закрытыми глазами делает первую глубокую затяжку. На ее щеках видны дорожки от слез. Почувствовав мое приближение, она открывает глаза и смотрит, как я подхожу к ней, засунув руки в карманы штанов.

– Вы не против, если я угощусь?

Она кивает и протягивает открытую пачку. Вытаскиваю сигарету, и Диана поджигает ее, не сводя с меня мрачного взгляда. Я отступаю.

– Спасибо.

– Даже вообразить не могу, как это случилось.

Затягиваюсь сигаретой и выдыхаю струйку дыма, радуясь легкому успокоительному эффекту никотина.

– Это очень запутанная история.

– Ты связался с ней, чтобы причинить боль, из-за нас, из-за того, что сделала я?

– Нет. На самом деле я приложил все усилия, чтобы ее в это не впутывали, но оплошал.

Она говорит резким тоном:

– Наверное, я не имею права задавать вопросы, но мне плевать, если дело касается моей дочери. Что ты хочешь сказать, Тобиас? У тебя были планы поквитаться с Романом из-за того, что сделала я?

– Первоначально да. Роман был моей целью, пока я не узнал правду о случившемся. Но у меня и в мыслях не было навредить Сесилии. Ее защита всегда была моим главным приоритетом.

– С каких это пор?

– С тех пор, как я впервые ее увидел.

– И когда это случилось?

– Когда ей было одиннадцать.

– Господи. – Диану трясет, она делает затяжку и настороженно на меня смотрит. – Ты любишь ее, это очевидно.

– Люблю.

– Роман никогда не рассказывал мне про ваши отношения. Господи, что за человек!

– Он умел хранить секреты. Но за несколько лет до своей смерти, когда мы с Сесилией разошлись, он прекрасно знал, что между нами все кончено. Мы сообща старались защитить Сесилию.

– Думаю, мне остается просто тебе поверить.

– Надеюсь, вы и правда верите. Я бы никогда ее не обидел.

– Но ты обидел.

Киваю, поскольку это печальная правда.

– Я сделал это для того, чтобы ее защитить.

Взгляд Дианы становится рассеянным, она сутулится, а потом говорит:

– Я очень часто хотела связаться с вами, признаться тебе, Доминику, умолять вас о прощении, но ты исчез. А однажды исчез и он.

И вот теперь я понимаю, что мое предположение было верным.

– Наверное, трудно было обеспечивать троих детей каждый месяц.

Диана опускает взгляд.

– Я не хотела, чтобы вы голодали. Я и так столько у вас отняла и видела, каким несчастным ты был в том доме с Дельфиной.

Выдыхаю и стряхиваю с сигареты пепел.

– Много лет я думал, что коробки без обратного адреса присылали нам друзья и родственники родителей. Коробки с кучей одежды, подарочных карт, игрушками и обувью. Но вряд ли люди бывают так щедры, правда, Диана?

Она шмыгает носом.

– Дельфина меня ненавидела, и я понимала, что она меня прогонит, но просто не могла оставить вас на произвол судьбы. Я знаю, что это не исправит того, что я натворила.

– Вы совершили ошибку, – многозначительно говорю я, когда ее глаза наполняются слезами. – Эти коробки выручали нас иногда по нескольку месяцев. Я могу смело утверждать, что это доброе дело во многом вдохновило меня делиться полученным опытом.

Она всхлипывает, а я снова затягиваюсь сигаретой, держа дистанцию, чтобы ей было комфортно, но стоя рядом, чтобы подхватить ее, если она сломается, что кажется вполне вероятным. С самой первой встречи с этой женщиной я видел лишь мучительное чувство вины, и, зная, что все эти годы она прожила с такой виной, мне хочется убедить ее освободить себя.

– Знаете, у нас с вами много общего, – признаюсь я. – Мы оба страдаем от страшной пытки – вины выжившего.

– Н-не могу передать словами, как я сожалею о том, что тогда произошло.

Откинув сигарету, хватаю Диану за плечи, видя в ней сходство с женщиной, которую люблю, поскольку уверен, что Сесилии досталось сердце ее матери.

– Какая прискорбная ирония, что я познал вашу боль, поскольку если бы этого не произошло, то не смог бы смотреть на вас сейчас и сказать, что давным-давно вас простил. Это был несчастный случай. В тот день, когда мы встретились, я чувствовал, что вы всем сердцем жалеете о случившемся. Ваша ошибка безвозвратно изменила мою жизнь, но еще и сделала из меня человека, которым я стал, – к счастью или к сожалению, но я люблю вашу дочь. Уму непостижимо, что вопреки всему вы с Романом подарили единственного в мире человека, который может любить меня и дарить покой. Сесилия – мой дом и причина попытаться простить себя, и ей нужно быть вашей причиной тоже. Насколько я знаю, вы довольно давно себя наказываете, и это отразилось на ваших отношениях с дочерью. Диана, для нас еще не поздно. Сесилия заставила меня в это поверить.

За изгородью слышно красноречивое шмыганье, и я расплываюсь в улыбке.

– Выходи, mon trésor, я знаю, что ты подслушивала.

Сесилия смотрит на меня покрасневшими глазами, а потом подходит к матери.

– Так вот почему ты так много работала, а нам все равно не хватало денег?

Диана кивает.

– Я не могла оставить их без помощи, а ты из-за этого страдала.

– Роман не знал?

Диана качает головой.

– Господи, нет. Он был бы в ярости, потому что это выглядело бы как признание вины. Он же был параноиком. Но я не жалею о том, что сделала это. Жалею лишь о том, что это сказалось на тебе.

– Мам, – громче произносит Сесилия и обнимает мать, – мы справились. Боже, жаль, что ты мне не рассказала.

Они начинают перешептываться, а я поворачиваюсь и иду обратно к дому, дав им время побыть наедине.

Я не верю, что слова могут исцелить в той же мере, в которой причиняют боль. Но очень хочу верить, что для нас еще не слишком поздно и удастся вернуться к жизни без боли. Оглянувшись на женщин и увидев на лице Дианы успокоение, я чувствую, как расцветает надежда, и прикрываю за собой дверь.

Глава 22

Тобиас

Тим подготавливает их трейлер на ночь, настояв, что спать они будут в нем, и причина тому – разыгравшаяся сегодня драма. Помогаю ему разбить лагерь, и пока Сесилия занята матерью, убегаю проверить оба телефона.

Оз установил личность следившего за нами ублюдка и по моему приказу копается в его прошлом.

Тайлер исполнил мою просьбу обеспечить защиту с воздуха, и предполагаемый срок прибытия подкрепления – полчаса.

А начальник пойманного мной идиота приказал тому продолжать наблюдение и не забывать докладывать. Сняв напряжение под душем, весь оставшийся день довольствуюсь выгаданным временем, намереваясь выяснить, какие у Антуана мотивы и намерения.

Я должен буду разумно воспользоваться этим временем, чтобы добиться прогресса в отношениях с Сесилией, и собираюсь провернуть это сразу же, как уедут неожиданные гости.

После ужина мы собираемся вокруг импровизированного костра, который нам с Тимом удалось собрать возле их домика на колесах.

Я, Сесилия и Диана пьем вино, а Тим держит бутылку пива из запасов в его холодильнике. Мы все уже немного подшофе, когда заговаривает Диана, неминуемо положив конец всем достигнутым за день успехам.

– Вы ни словом не обмолвились про Доминика. – Она переводит взгляд с Сесилии на меня и спрашивает: – Где он сейчас?

Замираю с бокалом у рта, а у Сесилии вытягивается лицо, и она вопросительно на меня смотрит. Нам ни разу не приходилось отвечать на этот вопрос вместе, и, как бы я ни старался, ответ понятен по нашим лицам.

Диана смотрит на нас, и в ее глазах появляется страх.

– Пожалуйста, скажите, что с ним все хорошо! – молит она, и Тим сжимает ее руку.

– Он умер шесть лет назад, – одновременно отвечаем с Сесилией.

– Думаю, пришло время узнать вам правду. – Сесилия смотрит на меня, и я заканчиваю: – Всю правду.

– Тобиас…

– Пора, – мягко настаиваю я и смотрю на костер.

– Тобиас, – зовет меня Сесилия, и я перевожу взгляд на нее. Она молча смотрит на меня, а ее темно-русые волосы в свете огня переливаются красным.

– Пора.

Через несколько напряженных секунд Сесилия угрюмо кивает. И следующие несколько часов мы по очереди рассказываем о прошлом. Я раскрываю бо́льшую половину своей истории, все, что пережил, когда оказался в Вирджинии, пользуясь возможностью наладить отношения с Сесилией.

Я не упоминаю о своей истории с Антуаном, о тайне, которую хранил двадцать лет. Пока мы с Сесилией вспоминаем подробности нашего совместного прошлого, взгляд Дианы мечется между нами, а Тимоти время от времени задает вопрос или восклицает: «охренеть!»

В какой-то момент правды становится слишком много, что приводит Диану в ужас, и ее охватывают эмоции – особенно когда мы делимся событиями ночи, когда умер Доминик, и ее последствиями. К счастью, ей хватает выдержки, чтобы пережить воспоминания Сесилии о возвращении в Трипл-Фоллс, которое привело меня сюда три недели назад.

– А теперь… – Диана смотрит на меня и хрипло спрашивает: – Как вы поступите?

– Оставлю это на усмотрение вашей дочери, – честно отвечаю я. – Ей решать.

От страха Сесилию пробирает дрожь, она глотает подступивший к горлу ком и отказывается отвечать на вопрос матери. Она уязвима и выжата как лимон, поскольку весь день разбиралась с нашим прошлым и впервые поведала свою историю полностью. Самое печальное то, что мне еще многое предстоит рассказать.

В сущности, я совсем не волнуюсь из-за того, что на тайны Братства или наши секреты прольется свет. Диана заботилась о нас с самого детства. Зная это, я чувствую себя в безопасности, да и ей лучше знать правду о реальности, в которой мы живем.

– Такой жизни ты хочешь? – спрашивает она у Сесилии. – Даже после всего, что случилось, разве это не опасно?

Он опасен, хочет она сказать, но я не смею ее винить.

– Это мое решение, и я его уже приняла.

Диана несколько секунд кусает губы, а потом переводит взгляд на меня. Тимоти прочищает горло.

– Мужик, я в восторге. Правда. Это… поразительная история. – Он качает головой и смотрит на меня. – Я восхищен тем, что ты учился в одной школе с президентом и все это спланировал. – Делает глоток пива. – Охренеть как круто.

– Трудностей было немало.

– Этого я и сама не знала, – говорит Сесилия, и в ее голосе слышны обида и подспудный гнев.

– Ты не знаешь много деталей, – тихо признаюсь я, зная, что еще за это получу.

– Да, не знаю, – соглашается она, и в ее голосе появляются гневные нотки.

– Спрашивай, о чем хочешь, – напоминаю я ей, сколько раз за последние несколько недель пытался ей раскрыться. Ее глаза вспыхивают, а потом она отводит взгляд в сторону.

– Если только это не… – кротко говорит Диана. – Это не выдумка, да, Тобиас?

– Нет. – Я допиваю вино. – Не выдумка.

Диана поворачивается к Сесилии и безучастно смотрит на огонь.

– Что…

– Не надо, мам, ладно? – вздыхает она. – Просто не надо.

– Ничего не могу с собой поделать!

– Что ж, тебе придется мне довериться. Теперь не тебе меня защищать.

– Это… чушь, ребенок. Я всегда буду твоей мамой.

– Дело не в этом, и ты это знаешь. – Сесилия встает и смотрит на меня. – Я устала. Уже поздно. – Она обходит костер, чтобы поцеловать мать в щеку, а потом треплет Тима по плечу. – Мы можем продолжить разговор завтра.

Диана кивает, почти не обратив внимания на дочь, и я вмешиваюсь, пытаясь ее успокоить.

– Нас защищают девять человек, наблюдая за домом. Двое постоянно охраняют Сесилию, некоторые прочесывают улицы в поисках любых возможных угроз. Прямо сейчас два дрона сканируют каждый квадратный метр этой земли и смежной.

– Господи боже, – вздыхает Диана.

– Здесь вам ничто не угрожает. Но если вам будет спокойнее уехать, я пойму. – Я кусаю губу, страшась следующего своего признания. – А когда вы приедете домой, я попрошу представиться двух Воронов, которые присматривали за вами последние два года.

Они обе резко поворачивают головы ко мне, и я пожимаю плечами.

– Извините, это было необходимо.

В глазах Дианы читается шок вперемешку с восхищением.

– Ты все это время защищал меня?

– Я обещал Роману, что буду защищать его дочь, а значит и вас. У меня есть веские причины тоже быть заинтересованным в вашем благополучии.

Диана смотрит на меня.

– Познакомившись с тобой, я сразу поняла, что ты особенный, но ты превзошел все ожидания. – Это первая ее шутка за день, и я рад ее слышать.

– Я буду защищать ее всем своим естеством.

– Получается, Сесилия сделает то же самое ради тебя. Кстати, этот ген крутости ей достался от меня. – Еще одна улыбка, еще одна шутка, и я убежден, что в этом замешано вино.

– Безусловно.

– Тобиас… – снова начинает она, и ее взгляд заметно смягчается.

– Больше никаких слез и извинений, Диана. Хорошо?

Она кивает.

– Попробую.

– Спокойной ночи.

Они хором желают мне спокойной ночи, и я захожу в темный дом, где свет горит только в спальне. Понятия не имею, что меня ждет, но, проходя через гостиную, немного замедляю шаг.

Какого хрена, Кинг? Будь мужиком.

Быстро направившись в спальню, вижу, что Сесилия смотрит на одеяло так, словно оно ее приворожило. Обхватываю ее руками за талию и прижимаюсь сзади.

– Я знаю, что хватанул лишнего.

Она вырывается из моих объятий и накидывается с упреками, меча глазами молнии.

– Что?

– Твое знакомство с моей матерью – одна из тысячи недомолвок, о которых ты случайно забыл упомянуть. Или как насчет этой? Знаешь, я идейный вдохновитель тайного сообщества народных мстителей, и Президент тоже является его участником!

– Я не…

– У тебя было несколько месяцев, чтобы сообщить мне об этом, когда мы. Были. Вместе!

– Ну в те месяцы меньше всего я хотел говорить с тобой о чертовом клубе, ведь мог провести с тобой всего несколько украденных часов. До нашей встречи вся моя жизнь состояла из работы. С тобой я стал эгоистом. Это я уже говорил. Я признался в этом и попросил прощения. Но тогда, в те годы с тобой я был просто… собой, Тобиасом. Обычным мужчиной, влюбленным в женщину и свободу, которую мне даровала эта любовь. – Я вздыхаю. – Я не мог рисковать, рассказывая тебе о Престоне, Сесилия. Я и без того вручил тебе свою жизнь. И отношения между нами не имели статуса вплоть до того дня, пока мы не потерпели крах.

– Престон, – хмыкает она. – Даже так, ты до сих пор ничего не понял? Тайны и недомолвки разлучили нас в прошлом и сделают это снова. – Всей своей позой Сесилия выражает ярость, а я пытаюсь предотвратить беду прежде, чем она случится.

– Я этого не допущу.

– Ой ли?

– Я пытаюсь, Сесилия, охренеть как пытаюсь. – Стянув толстовку, провожу рукой по волосам и, схватившись за воротник футболки, откидываю ее в сторону. Сесилия тут же опускает взгляд в пол, уничтожив все мои надежды на возобновление близости, которая начала зарождаться между нами сегодня утром.

Искушаемый желанием пробить стену из гипсокартона, сжимаю кулак, чувствуя, как готово выплеснуться наружу разочарование.

– То, что ты сегодня сделал ради моей матери, – тихо говорит Сесилия, – было… неописуемо, так… бескорыстно. Один из самых невероятных поступков, с которыми я сталкивалась, и оттого люблю тебя только сильнее.

Делаю шаг вперед, и она вскидывает голову, смотря на меня уничижительным взглядом.

– Но ты все испортил! Испортил, потому что вел себя как мудак, каким и был всегда!

– Будучи честным?!

Шагнув вперед, жаждущий ссоры, вторгаюсь в ее пространство. Потому что сейчас она ведет борьбу со своими чувствами, и они побеждают, а для меня важнее они, чем причина их появления.

– Ты все испортил, держа меня в неведении. Да если бы я знала даже половину, то лучше бы тебя понимала, ты, чертов придурок!

– Ты и так меня понимаешь! Ты видела, что творится у меня в душе, была там, куда я никого не впускал.

– Может, и так, но то, что ты считаешь мелочью, для меня жизненно важно, Тобиас.

– У тебя что, скоро месячные?

– Что?!

– Ничего. Говори потише. На улице твои родители. – В голове начинает пульсировать.

Добро пожаловать в безмятежную семейную жизнь, Тобиас.

Но я слышу не свой голос, а голос Шона.

– Мне не хватило времени…

– И снова отговорки вместо доводов. – Сесилия качает головой и фыркает. – Неужели ты ни разу в жизни не ляпнул лишнего? Никогда?

– Пару раз, но только во время ссор с тобой. И тебе прекрасно известно, я приучил себя этого никогда не делать, так что ты должна знать…

– О, я знаю! Уж поверь, глупый французский дикарь!

Прикусив губу, отвожу глаза.

– Не смей надо мной смеяться! Тут нет ни черта смешного! В этом-то и причина, Тобиас. Вот почему у нас появляется куча проблем – из-за твоей долбаной скрытности! – Она бьет себя рукой в грудь. – Ты хочешь быть здесь?

– Да, – гаркаю я, чувствуя, как закипает в жилах кровь.

– Ты хочешь сюда вернуться? – снова спрашивает Сесилия.

– Проклятье, да, это все, чего я хочу!

Она обходит кровать и встает напротив, а потом тыкает меня пальцем в голову.

– Тогда впусти меня сюда! – Оторопев, смотрю, как она отходит и бросает через плечо: – А пока ты только зря тратишь время.

– Сегодня вечером я был с тобой честен!

Сесилия отшатывается так, словно я ее ударил, а после отворачивается.

– Всего хотя бы раз, – она шумно шагает к ванной и включает свет, – всего раз хотелось бы заставить тебя прочувствовать на собственной шкуре, каково это.

– Думаю, когда я узнал, что тебя привели в мой клуб, что ты завела отношения не с одним, а двумя самыми близкими мне людьми, я решил: одного хренового сюрприза мне хватит до конца жизни. – Я стою у двери в ванную, и Сесилия замирает с зубной щеткой во рту. Она вытаскивает ее и выплескивает на меня оставшийся гнев.

– Это другое, и ты поклялся, что больше никогда не затронешь эту тему.

– Не для того, чтобы попрекать тебя, а чтобы выразить свою точку зрения!

– Принципиальную точку зрения!

– Ладно, извини, – ворчу, чувствуя, как меня потряхивает от злости и расстройства. – Просто хочу сказать, что меня это удивило. И сразу хочу прояснить: когда дело касается тебя, я и после смерти не буду готов к чертовым неожиданностям.

– А по мне, никакой неожиданности тут не было!

– Неважно. Ты исчерпала лимит.

– То было в прошлом, – возражает Сесилия. – А я говорю о настоящем. Об этом моменте. – Отбрасываю идею признаться в своей связи с Антуаном, поскольку и так вляпался по самое некуда.

В любом случае теперь мне каюк. Если честно расскажу, какая нам может грозить опасность, Сесилия только сильнее отстранится.

По ссоре за раз, Тобиас.

– Я говорю о том, что ничего не знала, а у тебя было время рассказать мне правду!

Как же ты просчитался. Пакуй шмотки и целуй ее на прощание.

Моя вторая ипостась – мужчина, который до отчаяния хочет наладить отношения и не собирается сдаваться. Он хочет накинуться на нее с поцелуями, языком заставить молчать и строго наказать членом. Однако это противоречит прогрессу, и, боюсь, все мои старания за последние три недели не окупились – судя по тому, как она сейчас со мной общается, что только распаляет меня пуще прежнего.

– У меня было время? Было время? Putain! – Она проносится мимо меня, избегая взгляда, но я не отступаю. – У меня было время, да, пока я убирал со столов, таскался за тобой, как потерянный щенок, а в ответ перед моим носом хлопали дверью?

– Не смей! Никогда я не захлопывала дверь перед твоим носом!

Сесилия схлестывается со мной в поединке, стоя по другую сторону кровати, а я расстегиваю часы и бросаю их на тумбочку, выворачиваю всю свою подноготную.

– Но с тем же успехом могла бы. Веришь или нет, trésor, но с тобой не так легко разговаривать. Если бы всплыла та тема…

Она срывает с себя свитер, и я смотрю на ее идеальную грудь.

– В глаза мне смотри, и уж извини, если я неправильно задаю вопросы по поводу тайн, которые ты тогда хранил. – Она всплескивает руками. – Черт тебя знает!

– Сесилия, чего ты на самом деле от меня хочешь? Ты рассчитывала, что я вернусь к тебе полностью исправившимся человеком с кучей ответов? Человеком, который никогда не ошибается? Я все тот же мужчина – ублюдок. Я всегда буду вести нечестные игры, чтобы защитить тебя и уберечь. Я постараюсь принять во внимание твои нужды, чтобы у нас все получилось, но ты, мать твою, ошиблась, решив, что я буду стыдиться безжалостного, неумолимого и отчасти жестокого человека, которым до сих пор становлюсь, когда возникает необходимость. Ты просила мужчину, в которого влюбилась шесть лет назад, но у него две ипостаси, и останутся обе. – Я рассекаю рукой воздух. – И точка.

Честное слово, вижу, как у нее из ушей валит дым, и жду ответного огня. Сесилия прищуривается, молниеносно стягивает с себя джинсы и расстегивает лифчик, а потом выдвигает ящик комода.

– Не смей, черт тебя побери! – громыхаю я. – А лучше вытащи из своей сумочки хренову «беретту» и прострели мне член!

– Не искушай меня, Кинг! – Сесилия поворачивается и бросает на кровать чистую фланелевую голубую пижаму с тем же сраным рисунком, и я никогда еще не испытывал такой ненависти к неодушевленному предмету. Сесилия кидает поверх пижамы пушистые носки, а я обхватываю рукой затылок и смотрю в потолок.

– Ты просто хочешь и дальше держаться за эту обиду, – огрызаюсь я. – Сегодня утром мы стали ближе, а ты решила все испоганить. Ты снова от меня отгородилась.

Мы молчим под тиканье небольших часов возле ее головы, а через секунду она бросает их в меня и промахивается буквально на сантиметр.

Делаю шаг к Сесилии, которая резкими движениями натягивает через голову пижаму, и чувствую, будто в грудь вонзили нож. И без того понятно, что не только я веду нечестную игру.

– Тобиас, мы только что заново прожили все плохое, что между нами случилось. Думаю, будет лучше пока просто помолчать.

– Да, потому что до сих пор нам это помогало. И это опровергает все твои аргументы. Ты считаешь, что молчание должно помочь.

Когда она протягивает руку за штанами, я уже на пределе.

– Если ты влезешь в эти клятые штаны, то объявишь войну, и все ставки отменятся!

Она запихивает ногу в штанину, и у меня лопается терпение.

– Merde. Bon sang, femme. Tu me testes au-delà de mes limites![93]

Она запихивает вторую ногу и завязывает шнурки, присыпав мое кровоточащее сердце солью.

– Что ж, добро пожаловать в чертов клуб, Француз!

Отрадно видеть, что мы наконец-то на одной волне.

– Как раз и нет. Мы не то что не на одной волне – мы даже не в одной плоскости.

– Меня устраивает. – Сесилия показывает на дверь. – Ты знаешь, где выход.

Сесилия резко втягивает воздух, и я вижу, что она тут же жалеет о сказанном. Вряд ли можно унять боль, разрывающую грудь, но я опускаю взгляд и беру подушку со своей половины кровати.

– Тогда, мое сокровище, избавлю тебя от неудобства дважды указывать мне на дверь.

Глава 23

Сесилия

Я маюсь и ворочаюсь почти всю ночь, зная, что могу с легкостью унять до боли знакомую тоску по Тобиасу, просто взяв его за руку и приведя обратно в постель. И как только он обнял бы меня, забрала бы сказанные слова, которые не хотела произносить вслух. Однако о многом вчера я говорила всерьез.

Меня поразило, что он поведал матери нашу историю, – теперь многое стало ясно. Именно этого я и хотела, но Тобиас был прав. Почти при каждом удобном случае я отказывала ему, не давая пояснить причины его поступков. Черт возьми, я почти лишила Тобиаса возможности сделать признание, избегая и его, и его слов.

Пока он рассказывал нашу историю, я вспоминала, что нам пришлось вынести, но вместе с тем вспомнила причину, почему мы не сможем полностью излечиться – из-за всей этой чертовой скрытности.

Тобиас не сможет в одночасье измениться. Все его привычки, включая дурные пристрастия, глубоко укоренились и со временем стали частью его личности.

Он создан из тайн и секретов, потому что сам долгое время существовал в тайне.

Если я хочу, чтобы у нас все получилось, то должна это помнить и не обижаться из-за тех тайн, что он хранит до сих пор.

Сознательно или нет, но он все равно оберегает эти тайны. Выборочно.

Впустив Бо в дом, тихонько прохожу через гостиную, а потом опускаюсь перед Тобиасом на одну из брошенных на пол подушек. Он шумно дышит и полностью беззащитен, густые черные ресницы бросают тень на острые скулы. Тобиас завернулся в одно из лоскутных одеял, которое я купила в антикварном магазине, когда сюда переехала. Тобиас не помещается на коротком диване, который выглядит крошечным на фоне его спящего тела. Пальцы так и чешутся к нему прикоснуться, но Бо опережает меня, облизав ему лицо. Тобиас брезгливо ворчит и натягивает одеяло на голову, а я давлюсь смехом. Жду, что он снова продолжит дремать, но из-под толстого одеяла раздается его голос.

– Va te faire voir, connard. Je sais que tu as dormi avec elle[94].

Прыснув, глажу Тобиаса по голове, и он спускает одеяло, бросив недовольный взгляд на мою пижаму, а потом смотрит на меня янтарными глазами, полными раскаяния.

– Привет.

– Привет, – шепчет он, вытянув длинные ноги на подлокотник, а потом поворачивается ко мне. – Ты наконец-то стала давать отпор. Означает ли это, что ты начинаешь меня прощать?

Водя пальцами по его густым черным волосам, наклоняюсь, вдыхаю пряно-цитрусовый аромат, который наполняет меня воспоминаниями.

– Почему мы не можем просто ненавидеть друг друга?

– Все просто, – шепчет Тобиас. – Мы чертовски сильно друг друга любим.

– Мы пережили нашу первую паршивую ссору. – Я киваю на дверь за спиной. – Пока мои родители спали в трейлере на улице.

Его брови сходятся на переносице.

– Это хорошо?

– Думаю, да.

Он опускает одеяло и обхватывает рукой мой подбородок, сжимая мне губы так же, как много лет назад на кухне Романа.

– Mon trésor, я всего-то хочу… развести костер размером с Техас и сжечь все эти дурацкие пижамы. Буквально живу ради этого.

Смеюсь, и он опускает руку, а потом с легкостью поднимает меня с пола и усаживает себе на колени. Смотря испытующим взглядом, Тобиас убирает волосы с моих плеч.

– Мне нужно многое тебе рассказать, и кое-что может тебя разозлить, но я прожил столько жизней и так долго скрывал тайны, что трудно распознать, какие секреты хранил, а какую ложь в какой из этих жизней поведал.

– Тогда расскажи мне все. – Укрываю его своим телом, положив голову на грудь, и Тобиас обхватывает меня руками, упираясь подбородком в макушку.

– Я собираюсь, Сесилия, но это…

– Понимаю: это трудно. Но я постараюсь быть терпеливой – в разумных пределах. – Прижимаюсь губами к его груди. – Я хочу, чтобы ты жил здесь, Тобиас. Правда хочу, – шепчу я и, чтобы почувствовать, как бьется его сердце, кладу ладонь ему на грудь, куда его только что поцеловала. – Если тебе станет легче, Бо получал только поцелуйчики. – Я еще сильнее льну к Тобиасу, пока тот водит руками по моей спине, согревая в утренней прохладе.

– Это едва ли можно назвать справедливостью. У него есть преимущество – он на своей территории.

– Верно, но это и твой дом тоже.

Услышав мои слова, он расслабляется и приподнимает меня, повернув к себе лицом. Чувствую бедром, как твердеет его член, и по телу пробегает волна желания. Наклоняюсь поцеловать Тобиаса, и он тянется мне навстречу. Поцелуй выходит чувственным и неспешным: обхватив рукой и крепко прижимая меня к своей груди, он ласкает своим языком мой. Он просит у меня прощения, а я отвечаю взаимностью, издавая стоны ему в рот. Обиды прошлой ночи медленно растворяются, когда мы отрываемся друг от друга и смотрим в глаза.

– Помнишь, когда…

– Все, – нежно говорит он, поглаживая меня по волосам. – Я помню все о тебе, Сесилия. Каждое слово, что говорила, каждый взгляд, которым на меня смотрела. Три вида смеха, все детали снов, негодующий вид, когда начинаешь злиться. Колкость пощечин, соль слез, то, как ощущается грудь у меня в руках. Вкус губ и лона, – шепчет он, скользя большим пальцем по моему подбородку. – Так о чем я должен напомнить тебе?

Водя ладонями по его рукам, растворяюсь в его ласках, когда Тобиас снова тянется к моим губам. Чувствую робкие прикосновения его теплых рук, пока он проводит дорожку поцелуев от подбородка к моей шее. Возбудившись, спускаюсь рукой по его груди и животу, накрываю ладонью член. Его внушительный пенис пульсирует, когда я сжимаю его через ткань. С моих губ срывается мучительный стон, а после я шепчу его имя, уже готовая попросить о большем, как вдруг в дверь стучат.

Тобиас привстает, держа меня в объятиях, и выдает череду ругательств на французском. Я, тоже возмущенная, отстраняюсь и не могу сдержать смех.

– Похоже, они ранние пташки?

Встаю и, схватив с дивана подушку и одеяло, протягиваю их Тобиасу. Он встает с недовольным выражением лица, и я вижу по его боксерам, как он возбудился. Киваю на его налившийся кровью член.

– Разберись с этим, ладно?

– О, в этом не сомневайся, – угрожающе произносит Тобиас голосом, полным похоти и ярости.

Резко вздохнув, обводит взглядом мое тело, а потом уходит в спальню и захлопывает дверь ногой.

* * *

Пообещав матери писать и звонить каждый день до конца жизни, я вместе с Тобиасом провожаю родителей. Ее беспокойство оправдано, но защищать ее от правды, которая все еще может всплыть, – теперь моя задача. Такова обязанность посвященного в тайну.

Тобиас долго смотрит вслед их машине, а я изучаю его лицо в лучах восходящего солнца.

– О чем задумался?

– О Романе. – Он в одежде для пробежки – спортивные штаны, термофутболка и поношенные кроссовки – отходит от меня и обхватывает ногу сзади, потягивая ее. Благодаря энергичным пробежкам тело Тобиаса становится более поджарым и рельефным, и я, не удержавшись, окидываю взором его успехи.

– Что именно?

– О том, каким он был дураком и что упустил. – Довольный разминкой, Тобиас шагает ко мне и кладет ладони на мои крылья. Опускаю взгляд на его полные губы, когда он продолжает: – О том, как бы я хотел познакомить тебя со своими родителями. Но если бы они не погибли, то я бы, скорее всего, не обрел тебя. – Он наклоняется и осторожно выдыхает: – О том, как я ненавижу некоторые твои представления обо мне и собираюсь их изменить.

– Слишком много размышлений для семи утра.

Когда он опускает взгляд, я тут же чувствую себя виноватой, но меня можно понять – я выдохлась после насыщенного событиями дня. Тобиас понуро отходит, достает из карманов наушники и вставляет их в уши, запустив в телефоне плейлист, а потом говорит:

– Так уж устроен мой разум. – Он смотрит на меня. – Я думал, ты хотела того же.

– Хотела. Хочу. Извини.

Он хватает меня за шею и рывком притягивает к себе, целуя так, что у меня захватывает дух. А потом слышу в его наушниках начало до боли знакомой песни “Again” группы Archives.

– Увидимся после работы.

Через мгновение он бежит трусцой по дороге в ту сторону, куда уехала моя мать, а мое сердце рвется к нему.

Глава 24

Тобиас

Двадцать восемь лет

Вегас. Любимое место развлечения дьявола.

А раз дело касается дьяволов, то я взял с собой всех своих любимчиков. И сегодня позволю им править бал.

Наша цель?

Элайджа Розенбаум, тридцатишестилетний вице-президент, которому принадлежит небольшая, но запутанная сеть честолюбивых воров. Он грабит свою же фирму ради спортивного интереса, а в свободное время тиранит женщин. Сейчас рядом с ним сидит его последняя жертва – Амелия, бывшая официантка двадцати трех лет, которая бросила бар в Бостоне, думая, что Элайджа станет ее сказочным принцем. И теперь она прекрасно осознает, что ей нужен рыцарь на белом коне, однако придется довольствоваться парочкой жуликоватых Воронов.

С каждой секундой она все яснее понимает, что совершила катастрофическую ошибку, отказавшись от прежней жизни. Новая пленница со страхом бегает взглядом по сторонам, занимая место в первом ряду у ринга – место, которое Элайджа вряд ли сможет себе позволить после того, как рассчитается с нами по долгам.

Мы с Домом с первого же раунда зорко бдили за ними, искали при нем охрану, которую могли пропустить. Но теперь очевидно, что Элайдже слишком долго сходили с рук его злодеяния, и он забыл о мерах предосторожности. Теперь он считает себя неуязвимым. И это заметно не только по его поведению – он упивается тем, что пробуждает страх у своей спутницы. Стоит ей поднять глаза, как Элайджа усмиряет ее рукоприкладством. Он дважды ударил ее, а она расплакалась и тут же получила грозный приказ сидеть смирно и не реагировать на его систематические издевательства.

– Сукин сын, – рычит рядом Дом. – Если он ударит еще хоть раз, я его прикончу нахрен.

– Спокойно, – отрезаю я и смотрю на напряженного Дома, который сжимает пальцы от желания наброситься на Элайджу.

С недавних пор мы часто конфликтуем из-за его горячего нрава и применения крайних мер. Он свирепый и опасный отступник. За последние несколько лет Дом стал жестче, менее терпеливым и вспыхивает как спичка. В свои двадцать два он почти одного со мной роста, но не такой крупный, однако, когда ввязывается в драку, наносит сильнейшую боль. Я вижу в нем многое от себя, но мы сильно расходимся во мнениях относительно методов, что усложнило несколько последних заданий.

– Брат, хочу заключить с тобой сделку.

– Слушаю. – Он не сводит взгляда с Амелии, которая лихорадочно ищет способы удрать от плохой компании.

– Ты держишь себя в руках, пока мы не останемся с ним один на один, а я позволю тебе преподать ему урок этикета, как нужно обращаться с дамами. Сегодня вечером дело за тобой.

По сути, эту работенку все равно нашел Дом по наводке от одной из жертв Элайджи, которая со слезами на глазах поделилась с другом в университетской библиотеке. Девушка не только поведала о жестоком обращении, но и несколько минут кряду излагала, как Элайджа необдуманно хвастал своими корпоративными завоеваниями и богатством, отчего Дом очень оживился. Благодаря этому разговору объект сам попал нам в руки. Тщательно все проверив, мы поняли, что госпожа удача на нашей стороне. Вот почему мы с Шоном встретились в Бостоне с Домом, провели с ним несколько дней, а потом отправились за Элайджей в Вегас. Места лучше и сыскать было нельзя – отдаленный город посреди пустыни, и никаких связующих нитей с жизнью Дома в Бостоне. Элайджа не догадается, кому отомстить, да и вряд ли ему такое по зубам.

Всего пятнадцать минут в гостиничном номере – и мы обогатимся на полмиллиона. Что еще круче? Если нас поймают, то отвечать, где запрятаны деньги или на что они были потрачены, будет Элайджа. Вот такой вот бонус, когда грабишь воров.

Именно таких уродов, как Элайджа, мы и берем на прицел. Из-за своей алчности и преступлений он стал для нас легкой наживой и работенкой, из-за выполнения, которой мы не лишимся сна. Помимо денег, мы получим список контактов и сообщников, а это, в свою очередь, даст нам новый перечень целей.

Дом сидит рядом со мной и дрожит от гнева. Его взгляд прикован к нашей жертве, а вокруг то и дело раздаются громкие крики в адрес мужчин, вышедших на ринг. Действующий чемпион немного крупнее своего соперника, Ланса Прескотта, перспективного боксера с впечатляющими результатами – безбашенного типа с явной затаенной злобой, который, похоже, любит играть с огнем. И в которого я вбухал немалые деньги. Оглядев место действия, замечаю Шона: он направляется к нам со стаканом пива и садится справа от меня.

– Готово, – говорит он и отпивает из стакана, смотря на другой конец ринга. Ключ-карта от номера Элайджи надежно спрятана у него в кармане. – Он до сих пор над ней измывается?

Вид загораживают две проходящие мимо женщины на высоких каблуках с шипами; незнакомки с откровенным интересом смотрят на нас. Я переключаю внимание на бой, когда Ланс использует против противника жутковатый прием и оглушает его.

– Проклятье, мужик, – пихнув меня локтем, говорит Шон. – Тебя вообще секс теперь не интересует, что ли? Я не видел тебя с девушкой с тех пор… – Он щелкает пальцами. – Как там ее звали?

– Грудастая Виктория, – ухмыльнувшись, подсказывает Дом.

Шон закрывает глаза.

– Ага, друг. Те сиськи я прекрасно помню.

Я закатываю глаза, а Шон толкает меня, чуть не пролив пену от пива на мой костюм.

– Сколько тебе было, шестнадцать? – подзуживает Шон. – Серьезно, мужик, пора хотя бы встряхнуться.

– Есть у него пара девиц во Франции, которых он иногда потрахивает, – рассказывает Дом и, увидев мой свирепый взгляд, наклоняет голову, чтобы через меня обратиться к Шону. – Ты забываешь, что здесь Кристиан Лабутен – двойной агент. Может, Тобиас предпочитает французских женщин.

– Может, я предпочитаю право на личную жизнь, – огрызаюсь я. – И точка. – Поворачиваюсь к Шону: – А ты меня бесишь.

– Это удел младших братьев, – саркастично бросает Шон. Не ответив, смотрю на Элайджу, который внимательно следит за боем, и успокаиваюсь, что мне не придется сейчас отрывать от него брата. Элайджа, конечно, – наша цель, но Дом долго не продержится.

Шон преувеличенно громко вздыхает и ерзает, пока я не бросаю в его сторону взгляд.

– Что?

– Мы в Вегасе уже девять часов, а ты до сих пор ни капли не попробовал из той низкосортной девчачьей бурды, которую называешь напитком.

– Я не пью на работе. – Многозначительно смотрю на его пиво. – Тебе тоже стоит как-нибудь попробовать.

– Поживи немного, мужик. Неужели мы этого не заслужили?

– У меня есть планы на потом.

– О, да? Ты внес в расписание, когда впервые улыбнешься?

Испепеляю его взглядом, а Шон прячет ухмылку в стакане, смачно хлебнув пива.

– М-м-м, вкуснотища. – Он болтает стаканчиком. – Я бы предложил тебе отхлебнуть, но у тебя, наверное, аллергия, потому что на вкус это как веселье.

Дом хмыкает и качает головой.

Проводить время с Шоном и Домом совсем не то, что работать с Антуаном в его логове, полном гадюк. Как бы непринужденно ни чувствовал я себя рядом с братьями, порой мне трудно приспособиться, переключившись с одной роли на другую.

Здесь, в Штатах, я не нахожусь начеку постоянно, как во Франции, но ставки столь же высоки.

Шон кладет локоть на колено и смотрит на меня, подперев голову рукой и хлопая ресницами.

– Я все в толк взять не могу, как ты еще не поразил дам своей блистательной личностью. Погоди, Дом. – Шон кладет ладонь мне на грудь, задевает большим пальцем сосок, и я скидываю его руку. – По-моему, у него уголки губ дернулись. – Шон театрально вздыхает.

Забираю у него пиво и выпиваю его, улыбаясь в стакан, а вот у Шона улыбка меркнет.

– Кто-нибудь еще заметил закономерность? – Он смотрит на нас с Домом, пока я допиваю пиво, и прищуривается. – Каждый чертов раз, когда я сижу с алкоголем, ты его отнимаешь, – недовольно бурчит он, и я передаю ему пустой стакан. – Придурок, ты знаешь, сколько я простоял в очереди за пивом?

– Признателен тебе за старания.

Дом смеется, и я смотрю на брата, подметив редкую для него улыбку. Теперь, когда ему стукнуло двадцать два, его будущее намного светлее моего, беспокойств гораздо меньше, так что мои усилия окупились.

Наблюдая за успехами брата, понимаю, что оно того стоило. Дом смотрит на меня и хмурится.

– Что?

Я качаю головой, а Шон снова кладет ладонь на мою грудь.

– Повернись на девяносто градусов, Tобиас. Мускулистая брюнетка. Черт, а она сексуальная и смотрит только на тебя. – Он поворачивается ко мне. – Она не отказалась бы от злобной мужичатинки. – Шон хохочет и сводит брови. – Ты что, даже не взглянешь на нее?

– Робертс! – гаркает Дом.

– Да?

– Захлопнись нахрен.

Шон, как обычно суетливый, откидывается на спинку сиденья, являя собой отражение Тарзана, которого заставили расчесаться и сидеть смирно.

– Есть идея, – говорю я. – Можешь посмотреть борьбу в тяжелом весе, которая разворачивается у тебя перед носом.

– Да у меня походы к парикмахеру веселее, чем это зрелище, – ноет он. – Скучища, пока они в третьем или четвертом раунде не перестанут гарцевать и не начнут нормально друг друга мутузить. Я вообще не понимаю, чего мы сюда пришли. У нас уже все готово, черт возьми. Зачем тратить бабки на эту лажу?

– Потому что это наша работа, – бурчит Дом, который тоже успел разозлиться. – А если будешь хорошим мальчиком, куплю тебе после боя леденец на палочке.

– Можно его прилепить к этой заднице? – Шон показывает на проходящую мимо женщину – красотку с длинными ногами. – Мы тысячу раз это обсуждали. Серьезно, часто нам удается собраться? Да никогда. Мы в Вегасе, вместе, и смотрим офигенно скучный боксерский матч.

Он долго треплется ни о чем, и я прижимаюсь плечом к Дому.

– Какого хрена с ним происходит?

Он присматривается к Шону, а потом переводит взгляд на меня.

– Его чувства задеты.

– Я говорил тебе, что та хрень обернется против нас.

– Знаешь, необоснованные предположения превращают тебя в ублюдка, – парирует он. – Мы делились-то ими всего несколько раз, а сейчас я живу в Бостоне, помнишь?

– Он мне не рассказывал.

– А с чего бы? – Дом окидывает меня взором. – Сам-то ты так не откровенничаешь.

Я вникаю в слова брата и, отвернувшись, снова смотрю бой, но уже с бо́льшим терпением, чем минутой ранее. Несмотря на то, что Шон – типичный бабник и отпускает много шуток, в глубине души он вдумчивый парень и воспринимает жизнь гораздо серьезнее, чем показывает. Дом учится в колледже, Тайлер служит, и я провожу время с Шоном и остальными из филиала в Трипл-Фоллс, если не нахожусь в Шарлотт или во Франции. За это время мы сблизились, обсуждаем все подряд – в основном, жизнь и общую идеологию. Шон выделывается, потому что страдает, считая, что не может этим со мной поделиться, что глубоко меня ранит. Но винить его не могу – я никогда не разговариваю на тему отношений. Самое печальное то, что на самом деле чаще всего я не могу вписать себя в их реальность. Бросаю взгляд на Шона и смотрю на него внимательнее. Теперь явственно вижу в его глазах обиду и чувствую его боль.

Улыбка Шона исчезает с лица, когда он смотрит на меня.

– Что?

– Ты в порядке?

Он сурово смотрит на сидящего за мной Дома, потому что тот настучал, и медленно переводит взгляд на меня.

– Нельзя усадить льва на кувшинки и ждать, что он будет рычать так же, правда?

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а потом он отводит взгляд. И тогда я понимаю: причиной стали клуб и мои правила, а еще ожидания, что они будут такими же собранными и не станут ни к кому привязываться.

Меня охватывает чувство вины, и, понаблюдав за броском Ланса, толкаю колено Шона своим.

– Можно обсудить правила. Может быть, внесем пару изменений.

Шон качает головой.

– Другим, может, и будет полезно, а вот для меня уже слишком поздно. – Он неосознанно ведет рукой по плечу, где нанесена татуировка. – Так будет лучше. Я все равно пока не готов вить гнездышко. Но она была… – Шон качает головой. – Я в порядке, мужик. Говорю как есть.

Как и предрекал Шон, бой набирает темп, когда Ланс начинает доминировать в раунде. Я снова обращаю внимание на Элайджу, который бранит униженную Амелию, она в ужасе оглядывается по сторонам, а через мгновение морщится от боли.

– На хрен все это. – Шон внезапно встает. – Схожу еще за пивом.

Постукиваю по запястью, напоминая ему о времени.

– Да, да, – выдавливает он улыбку. – Работа без продыха делает Тобиаса очень скучным мальчиком. – Он в шутку бьет меня по подбородку, держа пустой стакан, и уходит в зону торговли.

– Черт, куда он пошел? – спрашивает Дом, и мы подмечаем, как с каждым шагом более расхлябанной становится его походка.

– Он под кайфом? – спрашиваю я.

Дом пожимает плечами и с беспокойством следит за Шоном.

– Не больше обычного.

С недоумением наблюдаю за тем, как Шон начинает врезаться в сидящих вокруг ринга зрителей, а когда парочка людей его отталкивает, пошатывается и, извиняясь, поднимает руки, а потом бредет за угол. Увидев, как он приближается к Элайдже, понимаю, что Шон задумал.

Дом чертыхается, тоже заметив, вытаскивает из кармана телефон и яростно строчит сообщение Шону. Шон, спотыкаясь, обходит ринг, и его шатающаяся походка производит впечатление, особенно когда он прямо посреди своего выступления похлопывает по карману, давая понять, что проигнорирует сообщения от Дома, и незаметно показывает нам средний палец.

– Скажи мне, что это не то, чем кажется. – Сжимаю руки в кулаки, когда Шон ковыляет к нашей жертве.

– Черт возьми, боюсь, это так, брат.

– Я убью его! – рычу я, а Шон выходит на позицию и ставит приманку в метре от Амелии. Он смотрит на нее и ждет с фирменной ухмылкой.

– Говнюк, – бурчу я. – Напиши ему еще раз.

– Слишком поздно. – Стоит Дому произнести эти слова, как Амелия замечает Шона и непроизвольно ему улыбается, а Элайджа просекает их переглядывания. Чертыхаюсь, когда Амелия бледнеет и начинает рыдать.

Дом порывается встать, но я хватаю его за руку и рывком заставляю сесть. Он поворачивается ко мне: его поза становится напряженной, а взгляд – злым и мрачным.

– Он только что пихнул ее локтем в живот. Почему никто не пытается ей помочь или вмешаться?

Шон качается, словно не чувствует пола под ногами. Он начинает привлекать к себе внимание. Сидящие в первом ряду косятся на него, так что вскоре он привлечет внимание и охраны.

– Как ни печально, но такова человеческая натура, брат, а ты должен держать себя в узде и ждать подходящего времени, чтобы напасть, иначе станешь еще одним тупым бандитом, который нарывается на то, чтобы его поймали, – говорю я ему, а Амелия тем временем закрывает лицо руками и рыдает.

Шон бездействует, пока я еле сдерживаюсь, чтобы не присоединиться к нему. И все же его авантюра себя оправдывает, когда все на арене вскакивают на ноги. Лансу удалось загнать своего соперника к канатам ринга и в отместку нанести серию ударов. Он обрушивается на противника, и мы еле успеваем замечать движения его кулаков. Пока все смотрят на ринг, Шон начинает действовать. Шатающейся походкой он направляется к ним, а потом делает вид, что споткнулся и приземляется головой прямо в промежность Элайджи. Элайджа хватает Шона за руки, пытаясь его отпихнуть, но Шон поднимается и с такой силой бьет того головой, что у Элайджи отвисает челюсть и он падает на сиденье. Пока Элайджа очухивается, Шон выпрямляется, искусно спотыкается и приземляется лицом прямо в декольте Амелии. От неожиданности она округляет глаза, а Шон на секунду прижимается к ней носом, после чего встает, извиняется и неспешно уходит. Амелия улыбается, глядя вслед Шону, а Элайджа тем временем медленно приходит в себя и начинает искать громилу, который только что в него врезался.

Дом трясется, рыдая от смеха, Шон исчезает в толпе, и я теряю его из виду. Дом громко хохочет, а это случается так редко, что я поворачиваюсь к брату и сам невольно улыбаюсь, поскольку от его реакции весь гнев как рукой снимает.

– Черт, это было смешно. – Дом перестает смеяться и хлопает меня по плечу. – Наш парень – молодец, – гордо заявляет он и расплывается в улыбке. – Одна эта хрень стоила тех денег, что мы отвалили за эти места. – У нас обоих в карманах вибрируют телефоны, и мы видим сообщения от Шона. Он прислал только что сделанную фотографию, на которой Дом смеется, а я улыбаюсь брату.

– Хитрый ублюдок, – задумчиво говорит Дом, отправляя ответ, а я смотрю на снимок, пытаясь понять, откуда он его сделал. Осмотрев толпу, замечаю, что Шон сидит в нескольких рядах от Амелии и Элайджи и гордо улыбается. Ухмыльнувшись, киваю Шону, когда Элайджа и Амелия проходят мимо него к выходу, а он встает и следует за ними.

– За дело, – говорю я Дому, когда он поднимается с сиденья. Дом останавливает меня, положив руку на плечо.

– Оставь это ему.

Через полчаса, выбив сладости и избавившись от масок Майкла и резиновых перчаток, мы становимся на полмиллиона богаче и получаем новый список целей. Благодаря Шону и Дому Элайджа стал жалким неудачником, а Амелия получила свободу, дарованную ей для того, чтобы она научилась делать правильный выбор в жизни. На следующее утро Шон забывает о своем разбитом сердце. А когда Дом возвращается из колледжа, мы устанавливаем новые правила для Воронов с парой. Особый знак, предназначенный для их защиты. Метка, которую сейчас носит Сесилия.

Нарезая кубиками лук, оглядываюсь на груду купленной фигни на вечер и морщусь, подумав, что, возможно, немного хватил лишнего. Меня заверили, что Сесилии понравится. Мне не терпится выпить еще один стакан джина, но я воздерживаюсь. Когда начинает заходить солнце, смотрю на время. Кафе закрылось час назад. Она уже должна быть дома. Я отправляю сообщение новым Воронам, стоящим в дозоре.

«Где она?»

«В кафе».

Подавляю неприятную мысль, что, возможно, она меня избегает, и продолжаю резать лук.

Глава 25

Сесилия

Размяв шею, чтобы немного снять напряжение, сажусь на один из диванов и смотрю на огонь, пока заряжается телефон.

Включив, вижу пропущенное сообщение от Кристи. Снимок ее мальчишек в костюмах на Хэллоуин, над которыми она работала несколько месяцев. Ставлю под фото «сердечко» и отправляю ответную эсэмэску.

«Класс. Люблю тебя».

Кристи начинает печатать сообщение, но останавливается, и я понимаю причину. Я не звонила ей с тех пор, как приехал Тобиас, и знаю, что она на меня злится. Поселившись в Вирджинии, я звонила ей каждый день, а она, как настоящая подруга, объяснила, как начать новую жизнь, когда мне снова только что разбили сердце.

Как обычно, черт возьми.

В последнее время ее сообщения стали короче, более обрывочными, потому что я не писала ей. Кристи не один год терпела мое дерьмовое поведение, а она этого не заслужила. Как раз наоборот – она достойна подруги лучше, а я злоупотребляла нашей дружбой так часто, что Кристи, похоже, всерьез на меня разозлилась. Если честно, я устала врать.

Я так долго ей вру, что это отразилось на нашей дружбе.

Она – моя опора, моя семья и заслуживает лучшего отношения, но такова цена любви к Тобиасу. Если я признаюсь ей, что снова вернулась к нему, то она не поддержит меня. Хуже того, если он снова разобьет мне сердце, не уверена, что выдержу, услышав от нее «Я же тебе говорила». Поэтому пока я не вру, а просто скрываю от нее правду.

Сегодня утром я была готова поддаться чувствам, но вскоре после того, как нас прервали, меня охватило дурное предчувствие, что, сделав это, вернусь к исходной точке, к которой в прошлом и без того слишком часто возвращалась.

Но я люблю Тобиаса. И очень его хочу. Сложно побороть это желание. Около месяца мы спим в одной постели, но я ни разу не позволила себе поддаться чувствам к нему.

– Сесилия, хватит витать в облаках.

Поднимаю голову и вижу, как Марисса качает головой. И тогда понимаю, что она стояла напротив меня, держа залог, а я все это время ее игнорировала, пока она пыталась привлечь мое внимание.

– Что, извини?

– Я сказала, что отнесу деньги в банк, если хочешь пойти домой. – Она вешает на плечо сумку и улыбается. – Босс, кое-что тебе сейчас скажу, просто знай, что я пекусь о твоих интересах.

– Хорошо…

– Кончай уже со страданиями и трахни этого мужика. – Марисса выгибает бровь в ответ на мое удивление. – Для начала, я его видела, так что даже сам Мессия не станет винить тебя, если будешь прелюбодействовать с Тобиасом, и часто. Можешь размышлять над этим, сколько влезет, но объедини сексуальное напряжение, старые обиды, противоречивые чувства и размышления о будущем – и на какое-то время вы станете как те хомяки на роликовых коньках.

– Разве хомяки не в колесе бегают?

– А по-твоему, что хомяку труднее дается?

Смеюсь и качаю головой.

– Ты чокнутая.

– А ты продолжаешь его наказывать.

– Уж поверь, у меня есть на то причина. Но я… хочу об этом забыть.

– Иди, – подталкивает меня Марисса и улыбается. – Иди домой и оседлай этого гребаного льва, мышонок.

– Я не мышонок, и в этом мне нужно его убедить.

Она кивает.

– Тогда будь убедительнее. Борись с ним, если придется, но делай это в кружевных стрингах. – Марисса берет наши чашки. – Пойду вымою чашки и домой.

Поднимаюсь с дивана.

– Я с тобой.

Ставлю кафе на сигнализацию, и она начинает пищать, когда мы идем к двери.

– Знаешь, ты можешь взять выходной, – добавляет она. – Мы тут как-нибудь управимся.

– Выходной у меня был вчера, так что завтра мы точно увидимся.

Марисса болтает о планах на Хэллоуин, пока я запираю дверь и замечаю в отдалении седан с двумя Воронами. Киваю в знак приветствия и благодарности, пока Марисса обходит свой внедорожник.

– Не думала, что снова его увижу после того дня, но у него есть потенциал. Не знаю, посмотрим, как дальше будет.

Марисса открывает дверь и перестает щебетать.

– Господи, женщина, я как будто со стеной разговариваю.

Морщусь и смотрю на нее.

– Извини, я просто…

– Отвлеклась. Бывает, подруга, – терпеливо отвечает она и в качестве поддержки подмигивает. – До завтра, босс. – Марисса заводит джип и уезжает.

Из небольшого магазинчика неподалеку выходит мать двоих детей и, достав из пакета только что купленные контейнеры с рисунком оранжевых тыкв, протягивает их двум нетерпеливым малышам. Она замечает, как я смотрю на них, и улыбается. Машу им рукой, а она усаживает детей на заднее сиденье и пристегивает их. Мне представляется, что ее жизнь похожа на жизнь Кристи своей семейственностью, и это видно по тому, как проходит их вечер. Ужин на скорую руку, сбор сладостей, попытки запихнуть двух ошалевших от сахара детей в пижамы, а потом крепкий победный сон.

Нормальная жизнь.

И у меня могла быть такая. У меня были все шансы на нормальную жизнь. Но с Тобиасом, вполне вероятно, нормальная жизнь никогда не станет частью этого уравнения. И, откровенно говоря, я отвергала норму, когда она у меня была, противилась ей всем своим естеством. Я хотела Тобиаса, хотела жизнь с ним. И он здесь. Он здесь, потому что тоже меня хочет, а все остальное просто не имеет значения.

Меня мучают угрызения совести, когда вспоминаю выходное отверстие от раны на спине Тобиаса, которое увидела, когда он принимал душ.

«Что ты творишь, Сесилия?» – браню себя, чувствуя, как наворачиваются на глаза слезы.

Сердце разбивается от понимания, сколько уже времени потратила впустую, обижаясь на него за те ошибки, за которые он уже раз десять расплатился. Тобиас продолжает каждый день себя наказывать, в его сердце навеки осталась трещина. И вместо того, чтобы простить его и попытаться исцелить, я лишаю нас возможности обрести второй шанс. Пока Тобиас ведет борьбу, стремясь вернуть то, что у нас было в прошлом, я давлю на него своими ожиданиями.

На счету каждая минута, каждая секунда с ним – это дар, а я спускаю их на ветер.

«Я помню все о тебе, Сесилия. Каждое слово, что говорила, каждый взгляд, которым на меня смотрела. Три вида смеха, все детали снов, негодующий вид, когда начинаешь злиться. Колкость пощечин, соль слез, то, как ощущается грудь у меня в руках. Вкус губ и лона. Так о чем я должен напомнить тебе?»

– Черт. – В глазах жжет, нечем дышать. Отпираю дверь, сажусь за руль, завожу машину и быстро выезжаю с парковки навстречу своему сломленному королю.

* * *

Когда через пятнадцать минут захожу в дом, мой мир меняется, стоит увидеть дюжины мерцающих чайных свечей. Прислушиваюсь, пытаясь узнать доносящуюся музыку – старую, мелодичную и медленную.

Бо приветствует, лизнув в руку, и я наклоняюсь, чтобы почесать его за ушами, а потом несусь через гостиную, услышав бренчание на кухне. Там меня встречает Тобиас, который готовит, выставив на обозрение мускулистые предплечья и наливая оливковое масло на сковороду. Он смотрит на меня глазами цвета вечерней зари и в знак приветствия улыбается.

– Задержалась на работе?

Глаза наполняются слезами, когда вспоминаю, как Тобиас готовил на кухне Романа.

– Да, извини, т-телефон разрядился, а я не люблю ехать домой по темноте без работающего телефона. В «Ауди» есть зарядник, но я привыкла ездить на «Камаро».

Тобиас хмурится на мое сбивчивое объяснение, а мое сердце заходится в груди от восторга, как несколько недель назад, когда я увидела его на парковке. На вид совершенно спокойный, он внимательно смотрит на меня, а рядом с ним стоит нетронутый бокал. Тобиас подходит ко мне и снимает с моего плеча сумку, бросив ее на столешницу, а потом встает еще ближе и поворачивает к себе спиной, чтобы развязать передник.

– Подожди, – говорю я и вытаскиваю из передника пухлый пакет с конфетами. Покраснев, поворачиваюсь к нему и пихаю пакет ему в руки. – С Хэллоуином тебя.

Тобиас с улыбкой смотрит на пакет.

– Спасибо.

– Знаю, это глупо.

– Не глупо. – Он кивает, тоже робко улыбаясь, и я смотрю на кухонный стол… где есть все, что только можно себе представить, – и в первую очередь две спелые тыквы для резьбы.

– Хочешь отпраздновать со мной Хэллоуин?

Тобиас решительно кивает, поворачивается ко мне и хмурится, заметив в моих глазах слезы.

– Что-то случилось?

– Я тебя люблю, – выпаливаю я. – Прости, что так тебе все усложнила.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Нет, trésor, я заслуж…

– Ты заслуживаешь счастья. Мы оба.

Он с облегчением в глазах обхватывает руками мое лицо, и я обнимаю его и целую. У Тобиаса вырывается удивленный стон, когда я целую его, показывая, как сильно его хочу, и он наклоняет голову, поддавшись моему порыву. Мы стоим посреди кухни и целуемся. У меня вырывается хриплый стон, когда у Тобиаса сдают нервы и он хватает меня за рубашку, а после крепко прижимает к груди. Он прерывает поцелуй прежде, чем я готова продолжить, и разворачивает лицом к спальне.

– Сходи в душ. У нас еще много дел, а для начала – шахматы. Скорее!

Следуя его указанию и получив легкий шлепок по попе, иду через гостиную, легонько покачиваясь на каблуках, и вижу, что Тобиас хорошенько прибрался в доме и пропылесосил. Огонь в камине согревает меня, а атмосфера успокаивает. Встаю в дверях спальни и замечаю, что на столе тоже навели порядок, книги на полке стоят по ранжиру. На столе лежит блокнот в кожаном переплете с новыми на вид записями, а рядом ручка.

Дорогой дневник,

В двадцать один год в парижском парке я познакомился со своим дедом, отцом Абиджи. Он прислал мне курьером приглашение присоединиться к нему за игрой. Дед несколько лет следил за мной, пока я жил в Париже, что постфактум меня успокаивало. До нашей встречи я несколько лет искал помощников среди родственников матери, но каждый раз перед моим носом захлопывали дверь из-за того, что моим отцом был Абиджа. Абель ни за что бы так не поступил.

Дед всегда относился ко мне как к любимому внуку. И ни разу не выразил недовольство из-за того, что моя мать бросила Абиджу. После нашей первой встречи он на протяжении нескольких месяцев проводил со мной каждую субботу, обучал дорогой его сердцу игре и рассказывал все, что знал о жизни и стратегиях в шахматах. Я всегда верил присказке «слушай старших», и хотя дед соответствовал критериям, он был намного мудрее остальных, с кем я сталкивался до и после встречи с ним, за одним-единственным исключением – мой брат.

С Абелем я всегда ощущал родство, близкое к тем узам, что были у меня с Бо – возможно, из-за кровного родства.

И всегда чувствовал себя виноватым из-за этого.

Но, пережив годы одиночества в этом городе, я обрел друга благодаря семье.

Дед был эксцентричным человеком и часто смеялся над тем, чего я порой не понимал, пока он не давал объяснение. Он жил на диете, состоящей из французского хлеба, сыра, яблок и самого крепкого кофе, а еще частенько требовал принести все это к нашей игре.

Осенью того года я пришел в парк с пакетом его любимых продуктов и увидел, что наши шахматные фигуры стоят на том же месте, что и неделей ранее.

И я понял, что Абеля больше нет.

Но он оставил мне ощущение семейной общности, которое я чувствовал после смерти родителей только с Домом. Я дорожу тем временем, что мы провели вместе. Зачастую мне казалось, что в определенный момент своей жизни он был главным игроком. Дед частенько упоминал об этом, не вдаваясь в подробности, хотя открыто ни разу не признался. Однако мне стало ясно, что за многие события в его жизни ему было очень стыдно. Сильнее всего врезалось в память, что он был суровым отцом. Может, я был единственным способом справиться с горем от потери сына, а мое общество немного уняло эту боль. По какой бы причине он ни вышел со мной на связь, я ценил и то, что даже просто знаком с ним.

Я не помню, что он сказал мне в последний раз. Этот забавный и жестокий факт ставит меня, человека с отличной памятью, в тупик. Уверен, его прощание, прозвучавшее в тот день, было преисполнено теплом и ненавязчивым советом. Потому что, как бы то ни было, мой дед умер славным человеком – тем, кем я восхищался, кого полюбил как члена семьи.

Когда я оказался единственным родственником на его похоронах, то почувствовал силу этой лжи и решил, что однажды отыщу биологического отца, чтобы обеспечить ему столь нужный уход, почту память Абеля. Не знаю, верю ли в жизнь после смерти, но хочу, поскольку у меня не осталось ни одного близкого родственника, и меня утешает мысль, что все они где-то собрались и ждут.

Мне нравится думать, что, если жизнь после смерти существует, то Абель теперь, когда я наконец отыскал Абиджу, покоится с миром, зная, что и после его смерти за сыном присматривают. Возможно, теперь они оба обрели покой.

Но после смерти родителей меня часто изводит вопрос, существует ли загробная жизнь. С этим вопросом я каждый день веду борьбу – по большей части из-за чувства вины.

Потому что если за нами и впрямь присматривают, а умершие могут нас слышать, то признаюсь…

Я ни разу не обмолвился словом с братом, с тех пор как он умер.

Каждый день задаюсь вопросом, ждет ли Дом от меня весточки.

И, испытывая вину за то, чыто он, возможно, ждет, не могу подобрать нужных слов. И не знаю, смогу ли в будущем.

Чувствуя, как к горлу подкатывает ком, всхлипываю и краем глаза замечаю движение. Поворачиваюсь и вижу, как Тобиас, прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки, за мной наблюдает.

– Этого ты хочешь?

Ему кажется, что я просила об этом.

– Да, – киваю я.

– Тогда я смогу.

– Мне очень жаль.

– Это было давным-давно.

– Мне показалось, что не так уж и давно, когда я читала. Ты когда-нибудь спрашивал об Абидже?

– Нет, не смог набраться смелости – думал, ему слишком горько об этом говорить.

Поворачиваюсь и провожу рукой по странице дневника.

– Спасибо.

– Сегодня первый и единственный раз, когда я смотрю, как ты его читаешь. Захочешь ли ты прочитать мои признания или нет, зависит только от тебя. О, и да. «Сенсодин».

– Что?

– Марка зубной пасты, которая мне нравится, – пожимает Тобиас плечами. – У меня чувствительные десны.

Шмыгая носом, не могу сдержать смех.

– Я люблю тебя.

– Знаю. – Тобиас засовывает руки в карманы. – Извини, что это очень трудно.

– Не так уж и трудно. – Подхожу к нему, и Тобиас обхватывает руками мое лицо, его глаза светятся от любви.

– Хочешь еще одно признание?

Оказавшись в плену его рук, киваю.

– До тебя у меня никогда не было настоящих отношений с девушками. Ты – моя первая и единственная. – Взгляд у него серьезный, а слова рвут мне сердце. – Флирт, ужины, секс, но не более того, а Алисия… отвлекающий маневр. Она была доброй и пыталась заботиться обо мне, как бы сильно я ни сопротивлялся. Но наши отношения не были настоящими, мы даже не жили вместе. – Тобиас проводит большими пальцами под моим подбородком. – Мы не вырезали вместе тыкву, не готовили индейку, не выбирали елку на Рождество, я не был знаком с ее родителями. И вообще этого не хотел, но теперь хочу. Хочу всего этого с тобой.

– Ты хочешь обычной жизни со мной? – спрашиваю я и не могу сдержать слезы.

– Хочу, – шепчет он и стирает их. – Почему ты снова плачешь, trésor?

– Потому что я не против быть мышкой… иногда.

Он хмурится.

– Что?

– Ты и не должен этого понимать.

– Тогда ладно. Я тоже люблю тебя, мышка. – Тобиас наклоняется и снова меня целует. Чувствую силу этого поцелуя кончиками пальцев, но он отстраняется, и на его прекрасном лице возникает неуверенность. – Не знаю, смогу ли я быть хорошим парнем.

– Когда мы жили вместе, ты им и был, если не брать в расчет ложь и попытки манипулировать. Но ты до сих пор очень-очень хорош.

– Trésor, я хочу проводить с тобой Хэллоуини, День благодарения и Рождество, но…

Не удержавшись, я хихикаю.

– Хэллоуини?

– Да, с тобой.

– Хэллоуин-ни. Так ты сказал, да?

– Да, – морщит он лоб, – так я и сказал.

– Тобиас, нет никакого Хэллоуини.

– Нет, есть, – настаивает он. – Моя мать постоянно так говорила.

Я прыскаю со смеху.

– Тобиас, правильно говорить «Хэллоуин».

Он смотрит на меня так, словно я невежественна.

– Это праздник, ну, знаешь, день, когда ты делаешь… – Тобиас отпускает меня и взмахивает рукой, объясняя. – Его рождественские гимны и колядки. Хэллоуин и Хэллоуини… – Он хмурится, будто понимая, что звучит странно.

У меня вырывается смешок, и я обхватываю руками его лицо.

– О, бедный ты человек, думаю, твоя мать перепутала при переводе. Вы только приехали тогда из Франции, да?

Он медленно кивает.

– Тебе тридцать семь! Как же так вышло, что ты до сих пор веришь, что есть такое слово?

– Я не отмечаю праздники, так что мы редко это обсуждали, – сухо говорит он. – И женщина в магазине меня сегодня не поправила.

– Может, потому что ты грозный, пугающий иностранец, а они этого боятся?

Честное слово, я вижу, как по его загорелой коже расползается румянец.

– Тобиас, любовь моя, извини, но нет никакого Хэллоуини.

– Да пофиг, – фыркает он. – Ты дашь мне договорить?

Киваю, чувствуя, как подрагивают губы от желания рассмеяться.

– Я хочу временное перемирие.

– То есть?

– Никаких разговоров о Братстве, только ты и я. Только мы, Сесилия. Для этого я и приехал сюда – ради нас. Дело ведь не в чертовом клубе или роли, которую он сыграл в наших жизнях. Но похоже, забыть о нем нам сложно.

– Надолго?

– Время покажет.

– От Хэллоуини до Хэллоуини?

Тобиас рычит, а я смеюсь.

– Извини, но это забавно.

– Так держать! Может, придушу тебя вечером.

– О, возрождение Хэллоуини. – Я игриво двигаю бровями. – А мы переоденемся?

– Да, – монотонно тянет он. – Ты будешь лесорубом, обламывать – твой конек.

– Что?

Он отводит глаза, смотря на лежащую на кровати пижаму.

– Ха-ха, как смешно.

– Так что? Согласна на прекращение огня? – Выражение его лица меняется, и в глазах читается мольба.

– Временное перемирие вполне меня устраивает.

– Хорошо. Иди в душ. У нас куча дел. Список праздничных обычаев, и я готовлю индейку в соусе чили. Динна сказала, это хорошее блюдо на Хэлл… – Тобиас замолкает, а я поджимаю губы. – На Хэллоуин.

– Кто такая Динна?

– Мой кассир.

– У тебя есть кассир?

– Ну, я встаю к ней в очередь на кассе. – Он кусает губу. – Всегда.

Я приподнимаю бровь.

– Правда?

Он кивает:

– Я ей доверяю.

– Мне начать волноваться?

Он закатывает глаза.

– Она совсем юная.

– Вот теперь я точно волнуюсь.

– Ее парень Рики работает в винном магазине, и у них двое детей.

– Ты как-то слишком много про нее знаешь.

– Она мне помогает, – уклончиво объясняет Тобиас.

– Помогает с чем?

– С тобой, – тихо говорит он, и у меня сжимается сердце при мысли, что он берет советы по отношениям у девушки на кассе.

– Тебе стоит ей доверять. Отличный результат. – Встаю на цыпочки и касаюсь губами его губ. – Ты уже затмил все первые свидания, что у меня были.

Мой настрой его трогает, и Тобиас целует меня – целует по-настоящему, но вскоре выпускает из объятий. Обводит меня взглядом, поворачивается и уходит на кухню, а я кусаю губы и смотрю ему вслед, пока он не исчезает из виду в сопровождении Бо.

Глава 26

Сесилия

По лицу Тобиаса стекает вода, когда он ликующе поднимает зубами яблоко. В его глазах пляшет торжество, а я хлопаю в ладоши, пока он стряхивает воду с волос.

– Отлично, Кинг! Достал яблочко, – смеясь, говорю я. – Но необязательно было лезть туда с головой.

Он вытирает лицо досуха кухонным полотенцем.

– Не вижу в этом смысла.

– Вообще-то я тоже. Это просто традиция.

– Думаю, в следующем году мы ее пропустим, – говорит Тобиас и проводит полотенцем по шее, а у меня в груди разливается тепло при мысли о следующем годе. Тобиас бросает яблоко на газету, которую мы расстелили на полу, а мой любознательный пес тут же вклинивается между нами и опускает морду в огромную кастрюлю с яблоками.

– Non, – ругается Тобиас, и Бо отпрыгивает, набрав когтями горстку тыквенных спагетти, и утаскивает их с собой.

– О, ну уж нет! – вскрикиваю я, и Бо пытается сбежать. Тобиас ловит его, вытирает псу лапы и выпускает на улицу через заднюю дверь. Выкидываю газету, а Тобиас зажигает свечи в доделанных нами тыквах. Пока он накрывает мою тыкву верхушкой, выключаю свет на кухне, подхожу к нему, и мы осматриваем наши труды, лежащие на столе.

– Ну, похоже, ты победил, – говорю я, восхитившись его тыквой с вырезанным вороном. – Классно вышло.

– А вот твоя ужасна, – парирует он, смотря на моего щербатого Джека.

Оценив его серьезное выражение лица, заливаюсь смехом.

– Ладно, урок для начинающих бойфрендов: ври, даже если я буду выглядеть толстой в джинсах или дам промашку.

– А теперь ты хочешь, чтобы я врал?

– Нет, ну какой же ты дурак.

– Идем, – велит он и берет тыкву. – Надо поставить их на крыльце, чтобы отпугнуть злых духов.

Улыбаясь во весь рот, хватаю свою ужасную тыкву и выхожу за Тобиасом на крыльцо в холодную звездную ночь. Мы садимся бок о бок. Обхватив руками, Тобиас притягивает меня к себе, и мы смотрим на дворик. Листва у растущих вдоль подъездной дорожки деревьев почти облетела, но из-за размеров двора и луны над полем через дорогу картина вырисовывается красочная.

– Здесь очень спокойно, Сесилия.

– Но?

– Никаких «но», я приспособился. Вставай, холодно.

Стоит повернуться к дому, как замечаю стремительно летящий на нас темный предмет и кричу, пока он не опускается на уровне глаз и не зависает всего в паре метров.

– Не бойся, – смеется Тобиас. – Это Тайлер, решил поздороваться. – Он поднимает руку и показывает средний палец.

– Это дрон.

– Да.

Да, Сесилия, это обычный, нормальный, непримечательный Хэллоуин. Но я не возражаю.

– С каких это пор у нас есть дроны?

– Я же тебе рассказывал.

– Нет. Я бы точно запомнила, если бы ты мне рассказал, что у нас есть дроны.

– А, – вспоминает он, – я рассказал твоим родителям.

– Ну, это существенно меняет дело, раз уж они знают. – Смотрю на Тобиаса, и он бросает на меня взгляд, полный раскаяния.

– Извини.

– Вот тебе наглядный пример, почему ты всегда будешь в опале, Кинг. – Поворачиваюсь к дрону и радостно машу рукой Тайлеру, а потом начинаю посылать воздушные поцелуи.

Тобиас недовольно бурчит за моей спиной, утаскивает меня в дом и прижимает спиной к двери. Поворачивает замок три раза, упирается руками в дверь у моей головы и прищуривается.

– Ты не будешь раздавать поцелуи всем подряд.

– Нет?

Он кивает.

– Нет. Не обсуждается.

– Какой ревнивец. Хорошо, что я не хочу целовать никого, кроме тебя.

– Non?

– Non, – шепчу и в предвкушении прикусываю губу. Тобиас подносит палец, побуждая меня выпустить ее, и проводит им по губам, сосредоточив на них внимание. Он наклоняется и быстро целует меня, окидывает взором мою пижаму и отходит назад.

И вот теперь я сама начинаю ненавидеть свою пижаму.

– Что дальше? – спрашиваю и иду за ним на кухню.

Через двадцать минут мы раскуриваем косячок, берем яблоки, покрытые карамелью, ставим «Хэллоуин» и по очереди бросаем друг другу в рот попкорн. Удивленная окончанием этого дня, внимательно смотрю на Тобиаса в свете чайных свечей и экрана телевизора. Наблюдаю за тем, как впервые Тобиас смотрит фильм ужасов.

Я – его первая девушка и единственная любовь, осознаю это, поглаживая его грудь через термофутболку.

Никогда не устану делить с ним его первый опыт, серьезный или не очень. Мне больно принять, что он многое упустил в жизни. Есть в Тобиасе некоторая наивность, несмотря на его возраст и образ жизни, что он вел до сегодняшнего дня. Это произошло само по себе. Просто так. И осознание этого так пленяет, что не могу удержаться и еще сильнее к нему прижимаюсь.

Тобиас заслужил этот отпуск просто ради возможности хоть немного пожить, забыв о намерениях Братства. Как в те быстро пролетевшие месяцы, когда мы были вместе, хотя и тогда он работал. Теперь он стал свободным человеком, и я намереваюсь сделать эту свободу приятной для него. От меня ему нужно всего ничего. Ему нужно, чтобы я заверила его в том, что жить для себя, ради своего счастья – это нормально, потому как он не знает, как жить, не заботясь о нуждах других. Мне будет сложно помочь ему избавиться от этой привычки, хотя это его качество потрясающее. Однако он достаточно из-за этого настрадался. И, откровенно говоря, эта привычка кажется неискоренимой, поскольку он провел с ней большую часть жизни.

Любая маломальская победа для меня станет приятным проигрышем для него. Однако со временем я заставлю его принимать решения, продиктованные тем, чего хочет он. Научу немного быть эгоистом и делать выбор в пользу своих желаний. Тобиас проводит рукой по крыльям на моей спине, и я целую его в шею. Он смотрит на меня, обхватывая своими сильными руками, но, когда начинает играть музыка, предвещающая появление маньяка-убийцы, Тобиас переводит внимание на экран и рассеянно водит пальцами по моей спине. Лучший Хэллоуини на свете.

Глава 27

Сесилия

Чуть позже полуночи выглядываю из ванной и замечаю, что Тобиас сидит на кровати в черных боксерах, прислонившись к изголовью. После того, как мы вернулись домой, выгуляв Бо, Тобиас ушел в спальню и принялся работать за ноутбуком. Притворив дверь, открываю кран и достаю из-под шкафчика коробку, которую заблаговременно там припрятала. Потянув за бант, вынимаю нужную вещь и запихиваю коробку обратно под раковину. Скинув одежду, наношу на кожу лосьон с запахом можжевельника; пока переодеваюсь, от предвкушения твердеют соски. В довершение выдавливаю на зубную щетку пасту и чищу зубы.

Когда прополаскиваю рот и провожу пальцами по волосам, по телу пробегает дрожь. Кинув напоследок взгляд на свое отражение, выключаю свет и открываю дверь. Жадно пожирая Тобиаса взглядом, любуюсь его мускулистым телом и чувствую, как зачастил пульс. Его черные волосы взлохмачены. Точеное лицо сосредоточенно хмурится, пока он печатает. Согнув предплечье, он приподнимает подушку, и я мельком замечаю резко очерченные косые мышцы живота. Замерев в дверном проеме, чувствую, как между ног становится жарко, и с каждой секундой это желание только усиливается. Лишь когда встаю у изножья кровати, Тобиас перестает печатать и медленно переводит взгляд с экрана на меня. В его горящих глазах пролетают сотни чувств, пока он пылко осматривает пеньюар, купленный им для меня несколько лет назад.

Внутри что-то екает, когда Тобиас неспешно закрывает крышку ноутбука. Я стою и жду, кожа зудит, сердце колотится в груди, а Тобиас, упершись кулаками в матрац, подползает к краю. Через несколько секунд я оказываюсь у него между ног, а сам он прижимается лбом к моему животу и трется им о шелк.

– Сесилия, – сдавленно произносит он мое имя и смотрит в глаза, отчего меня бросает в жар. Запрокинув голову и прижавшись подбородком к моему животу, нежно гладит мои икры, медленно скользя ладонями вверх.

– У меня столько раз руки чесались его выбросить, – шепотом признаюсь я. – Один или два раза порывалась – на бантике есть пятно от кетчупа, – хриплым голосом добавляю. От его прикосновений по телу пробегают мурашки. – Но так и не смогла заставить себя избавиться от пеньюара. – Перебираю волосы Тобиаса, пока он смотрит на меня и медленно ведет руками вверх, задевая пальцами заднюю поверхность бедер. – Когда по ночам становилось плохо, я спала в нем и убеждала себя, что, возможно, если надену его… – Пытаюсь совладать с воспоминаниями. – Возможно, ты вернешься за мной. Глупо, знаю… но я ужасно по тебе скучала.

– Не глупо, – сипло шепчет он, обхватывает меня за попу и понимает, что я не надела белье.

С его губ срывается тихое ругательство, пока он ласково водит руками по моему телу, и меня охватывает пламя.

– Нежная, – шепчет он и задирает ткань, обнажив меня. – Чувственная, – наклоняется и проводит языком по моему лону. – Утонченная, – продолжает Тобиас, повторяя слова, которыми впервые меня соблазнил. – Красивая, очень красивая. – Он притягивает меня к себе и, наклонив, пылко ласкает. Темные ресницы с трепетом опускаются, когда он раздвигает языком половые губы и шепчет, не касаясь пульсирующего клитора:

– Тобиас.

Услышав мой страстный стон, он не выдерживает, встав, обхватывает мое лицо руками и прижимается губами к моим губам. Он запускает язык мне в рот, а я веду ладонью по его подтянутому животу. Вторю его алчным поцелуям, запускаю руку в боксеры и сжимаю толстый член, большим пальцем растирая по головке смазку.

Тобиас стонет мне в рот, когда я, сжав руку, веду ею по всей длине. Меня захватывает желание, прерываю поцелуй и падаю на колени, попутно стянув с Тобиаса боксеры. Крепко сжимаю член, вонзаю ноготки в задницу Тобиаса и, посмотрев ему в глаза, облизываю губы и полностью беру в рот.

– Putain. – Тобиас наматывает мои волосы на кулак, пытаясь взять надо мной контроль, пока я неистовствую, принимая его глубже, и давлюсь так, что с губ капает слюна.

– Сесилия, – со свистом вырывается у него, пока я ласкаю его жилистый член до толстой головки и снова беру в рот до основания, не отрывая от Тобиаса взгляда. Когда начинаю неторопливо облизывать внушительный пенис, Тобиас не выдерживает и рывком поднимает меня с пола. В два счета оказываюсь прижатой к кровати, а он целует меня, запускает пальцы между бедер и вводит их, подготавливая. Не переводя дыхание, Тобиас переворачивается на спину и располагает над своим лицом. Схватив меня за запястья и прижав их к моим бедрам, погружает язык между ног и тщательно вылизывает.

Похоть одерживает верх, когда он жадно ласкает меня, набрасываясь языком и удерживая в своей власти. Чувствую каждое движение его языка, а от его стона по нижней части тела пробегает дрожь. Вскоре он все же отпускает мои руки.

– Приподнимись, – приказывает Тобиас, и я подчиняюсь, наклонившись вперед и упираясь руками в матрац. Он заставляет меня неподвижно зависнуть над кроватью, пальцами и языком доводя до исступления. Без остановки ласкает клитор языком, не переставая растягивать и трахать меня пальцами. Желание заполняет меня настолько, что я начинаю что-то бессвязно бормотать, умоляя и прерывисто дыша. Тобиас поднимает голову, чтобы погрузиться языком еще глубже, и его черные волосы щекочут мне бедра. Он накрывает ртом мою промежность, целуя ее так же рьяно, как и мой рот, приговаривая меня к томительным, неспешным ласкам языком.

– Dois-je te laisser aller?[95]

Его дыхание обжигает клитор, и он проводит по нему языком, оторвавшись, как только я почти достигаю пика.

– Тобиас, – молю, теснее прижимаясь к его губам, поскольку чувствую первую волну оргазма. Он смотрит на меня, подол пеньюара касается его лица и шеи, и я приподнимаю, чтобы лучше его видеть. Тобиас закрывает глаза, кружа пальцем вокруг клитора и прикусывая его, а потом отстраняется.

– Dois-je être indulgent?[96]

Еще разок коварно проведя языком, он умело задевает пальцем «точку G», и я разочарованно вскрикиваю, когда Тобиас замедляет темп.

– Tu n’en as pas fait preuve envers moi[97].

– Дай мне кончить, – со злостью произношу, потягивая его за волосы, и Тобиас заменяет палец языком, обхватив меня руками за задницу.

– Пожалуйста, – умоляю я. Он накрывает ладонью мою прикрытую шелком грудь, сжимает ее и ртом доводит до исступления, пока я не возбуждаюсь до такой степени, что почти не могу сделать вдох.

Слышу рычание, а через мгновение он смыкает губы вокруг клитора и посасывает его, а я по мановению его пальца начинаю дрожать от экстаза. Тобиас сжимает руками мои бедра, пока я прихожу в себя, и двигает своим божественным ртом так, что я почти кричу его имя. Мокрая, дрожу, отходя от оргазма, а Тобиас продолжает ласкать меня ртом, пока я понемногу прихожу в себя.

А потом я оказываюсь на спине, Тобиас стонет мне в рот и требовательно смотрит в глаза. Нависнув надо мной, раздвигает мои бедра, высоко поднимает ноги и, намеренно провоцируя, проводит головкой между половыми губами.

– Пожалуйста.

Я вся изнываю от острого желания, а Тобиас дразнит меня, водя головкой по клитору, пока я не начинаю под ним извиваться.

– Смотри на меня, – приказывает он.

Я смотрю в его пылающие глаза, и он входит в меня одним невероятным толчком. Выгнувшись дугой, смотрю на него, приоткрыв рот и шумно дыша, и Тобиас прикрывает глаза.

– Putain. Mon Dieu[98].

Задыхаюсь от резкого проникновения, а между ног пульсирует от боли, мышцы растягиваются, принимая его, и вдруг Тобиас резко распахивает глаза.

– Прости меня. – Он сжимает мне горло, приподнимается и снова безжалостно входит. Я кричу, пока он, не сдерживаясь, вторгается в мое тело. У меня даже ноги трясутся, когда он двигает бедрами и трахает меня так, словно я вот-вот исчезну.

Движения столь неумолимы, что я вонзаю ему в грудь ногти. Тобиас встает на колени, еще шире раздвинув мои ноги, и опускает взгляд туда, где сливаются наши тела. Я смотрю так же зачарованно, как и он.

– Ma chatte. Mon corps. Ma femme. Mon cœur. Ma vie[99].

Его слова отправляют меня в свободное падение, а еще один оргазм парализует, подавляет, и я начинаю учащенно дышать от удовольствия. Дрожу от оргазма, а Тобиас опускает голову и неистово целует меня. Его пухлые губы касаются каждого миллиметра оголенной кожи, а потом он обхватывает ртом покрытую шелком грудь и отпускает ткань, чтобы проделать то же самое со второй. Его начинает трясти, поцелуи становятся безрассуднее, а темп такой торопливый, будто наше время на исходе.

Его грудь блестит от пота, он неумолимо берет меня, и вскоре я чувствую, что его движения становятся неуверенными. Целую его в адамово яблоко, и Тобиас сдавленно рычит, подхватывает меня под мышками и кладет ладони на крылья, прижимаясь ко мне грудью.

– Прости, – тихо хрипит он, замедлив темп и мягко входя в меня. Тобиас захватывает мои губы в поцелуе и просовывает в рот язык. И тогда я чувствую в его поцелуе соль и слышу, как из его груди рвутся звуки отчаяния. В глазах щиплет, и я всеми силами стараюсь его успокоить.

– Тобиас, – шепчу, и он опускается, покрывая мою шею виноватыми поцелуями.

– Je t’ai perdue[100], – хриплым голосом произносит он и поднимает голову. Его ранимый взгляд вцепляется в меня мертвой хваткой, с такой силой сжимая сердце, что я всхлипываю из-за того, что потеряла последнюю броню, которой так дорожила. Это не секс и не занятие любовью. Это воссоединение двух душ, разлученных на пике открытия. И я знаю, что теперь он тоже это чувствует, когда мы снова становимся единым целым.

Мы свободно двигаемся навстречу друг другу. Тобиас дрожит, хватаясь за край матраца и входя в меня глубокими толчками. Снова и снова заполняя меня, он шепчет признания в любви, преданности, просит прощения. Я вожу пальцами по его груди, а потом по плечам. Он уже не ищет меня взглядом, а с легкостью проникает в саму душу, куда может пробраться лишь он один.

Возродившееся между нами единение ощущается на молекулярном уровне, и оно причиняет боль, и исцеляет одновременно. Уверена, что, если бы Бог даровал мне всего одну минуту жизни на этой земле, то я хотела бы, чтобы это была эта минута, это мгновение с Тобиасом, когда я точно знаю, почему я живу и ради кого.

Глядя на любовь всей своей жизни, наконец принимаю его на законном месте в своем сердце, уступая в одном, над чем не властна и никогда не буду властна, пока бьется его сердце. Потому что оно принадлежит мне.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

Услышав мои слова и войдя в меня последний раз, он кончает.

Глава 28

Сесилия

Через несколько часов самого чувственного секса в моей жизни Тобиас в ванной бережно прижимает меня к груди. Он снова возбужден, несмотря на последний изнурительный раз, когда единственное, что было слышно в комнате, – признания в любви между стонами, рыками и отчаянными попытками перевести дыхание. Мы выдохлись от нашей же жадности, пытаясь исцелить друг друга ласками, губами и ищущими руками. Когда Тобиас берет теплую мокрую салфетку и проводит ею по моим плечам, наклоняюсь вперед и упираюсь руками в его мускулистые бедра.

– Думаешь, мы прокляты? – спрашиваю я, и он, задумавшись над моим вопросом, замирает с салфеткой в руках, а потом проводит ею по моей спине.

– Думаю, порой мы становимся себе злейшими врагами и позволяем внешним силам разносить нас в пух и прах. Особенно я.

– Рожденный под несчастливой звездой, – шепчу я. – Я не согласна.

– А что насчет других внешних сил? Где, черт возьми, прятались наши феи-крестные, когда были так нам нужны?

Тобиас хмыкает, соглашаясь.

– Они не справились с задачей.

– Купидон? – спрашиваю я.

– В тебя выпустил слишком много стрел.

– Ну, значит и он чертовски устал. Никто ради нас не явился?

– Non.

– Святые?

– Ни одного, – шепчет Тобиас, лаская пальцами мой живот, и я откидываюсь ему на грудь.

– Ни Госпожа Удача, ни Отец Время.

– Сволочи, – хмыкаю я. – Кто же еще должен за нами приглядывать?

– Ну, есть Господь. Правда, думаю, я разозлил его еще до своего рождения.

Его заявление западает прямо в сердце.

– Нет, это не так, Тобиас. Вспомни: Иов был его любимцем, и Господь отнял у него все: богатства, семью, все, что у него было. Он поразил его болезнью, чтобы доказать свою правоту Сатане. Обрек его на муки, так что, возможно, это не так уж и здорово – быть любимцем Господа.

– Возможно, в таком случае я и есть любимец.

Провожу ногтями по его ногам.

– Ты – мой любимец и лучший человек, что я встречала в жизни.

Его пальцы замирают.

– После всего, что тебе пришлось пережить по моей вине, ты веришь, что я хороший человек?

Поворачиваюсь и устраиваюсь на нем верхом, а Тобиас хмурится и, положив пальцы мне на поясницу, переплетает их.

– Ты невероятный человек. Ты раскрыл свой истинный облик, когда мы были вместе. В последние годы твои поступки в основном были продиктованы болью, и тебе до сих пор больно, любовь моя. Я не собираюсь указывать тебе на твои недостатки – да к черту их, я сама не без греха, но душа у тебя золотая, и ни твои слова, ни действия не убедят меня в обратном.

Не говоря ни слова, Тобиас обхватывает рукой мой затылок и гладит по мокрым волосам.

– Француз, тебе не нравится то, как я тебя представляю, но мое восприятие не искажено. Я люблю в тебе все: все твои стороны – и плохие, и хорошие. То, что между нами сейчас происходит, еще ново. У нас не сразу все будет идеально. Но ты получишь меня целиком и навсегда, мой упрямый король.

Тобиас проводит взглядом по моему телу, и я чувствую, как меня наполняет тепло.

– Может, мы и не идеальны, но ты – да.

– О нет, но я смирилась с тем, что с тобой я иногда не могу добиться своего. Когда-нибудь вспышкам гнева придется сойти на нет ради того, что важно.

Он прикусывает губу.

– Прозвучит странно, если я скажу, что ты говоришь, как Шон?

Пожимаю плечами.

– А странно, что Шон говорит, как ты?

Тобиас опускает взгляд.

– Странно, что люди, сидящие в ванне, полной грязи, думают, что могут так отмыться? Я вижу, как на воде появилась пленка.

– Да нет же, французский сноб: ванна полезна для женщины, которую только что нагибали во всевозможных позах, пока она не вырубилась от усталости. И не надо ругать мои навыки ведения быта.

– Я и не ругаю, trésor. – Он потирает большой и указательный пальцы, проверяя. – У тебя их вообще нет.

– Или, может, ты слишком прихотливый.

Тобиас приподнимает бедра, водя членом по моей промежности и задевая клитор… просто так.

– Прихоти я очень люблю. – В его глазах вспыхивает огонек, и я, улыбаясь, качаю головой, пока Тобиас водит пальцем вокруг моего соска, превращая его в твердую горошину.

– Уж мне ли не знать, Француз.

– Что ты хочешь узнать?

– Все, чего не знаю, – выходит, много чего.

Он убирает мои волосы с плеча и, прикусив его, ласкает губами.

– Рассказывай, Кинг. А иначе завтра на работе буду выглядеть разбитой.

– Завтра ты на работу не пойдешь.

– Посмотрим.

– Всего день. Ты не пропустила ни одного гребаного дня с тех пор, как я приехал.

– И чем мы займемся?

Он снова тянет меня за бедра, и у меня вырывается стон.

– Тобиас, я не могу.

– Тогда позволь мне.

Даже сидя в воде, чувствую, как возбуждаюсь, когда Тобиас задевает пальцем клитор, а потом вводит его в меня.

– Мы не пользовались презервативом, – напоминаю я. – Все четыре раза.

Он замирает и вытаскивает палец, положив обе руки на бортики ванны.

– Ты регулярно принимаешь таблетки. Я видел их в шкафчике.

Я киваю.

– Выходит, в этом разговоре нет необходимости?

– Разве?

Он клацает челюстями, но в его вопросе звучит обида.

– Ты спала с кем-нибудь после меня?

Я качаю головой.

– Нет, Тобиас, конечно, нет.

Молча спрашиваю у него о том же.

– Сесилия, – вздыхает он. – Черт, нет, нет. Той ночью я взял тебя так грубо… а после того, как ты уехала, еще несколько недель не мог даже в зеркало посмотреть.

– Я так и думала, но…

Тобиас качает головой, перебивая меня.

– Даже будучи один, я не особо давал себе волю с женщинами, – признается он. – А возможностей было предостаточно.

– С моделями нижнего белья, – сухо добавляю я.

– И одной французской кинозвездой, – подмигнув, вторит он.

– Да пошел ты, Кинг. – Порываюсь встать с его коленей, но он с легкостью ловит меня, и с его губ срывается довольный смешок.

– А вот и моя ревнивая bébé.

Морщу нос.

– Не самое разумное поведение для нас.

– Такие уж мы по натуре, так мы чувствуем. И потому на самом деле нам ведь наплевать, да?

Опускаю голову.

– Однажды мы окажемся на сеансе семейной терапии – с нашими характерами она нам точно понадобится.

Тобиас сжимает мой подбородок и поднимает его.

– Я зависим от тебя с той самой минуты, как впервые прикоснулся. В прошлом… иногда… у меня подолгу не было контактов. Я был так сосредоточен на цели, что для меня это не являлось приоритетом – до тебя. Одна доза тебя – и я стал одержим. Сейчас я уверен, что просто ждал подходящую женщину, тебя. И хорошо, что приберег немного терпения, а иначе пиши пропало.

– Ха-ха. Думаешь, с тобой так легко ужиться?

– Non. Я дьявол, которого ты выбрала сама.

– А кто тогда я?

– Ангел, который постоянно тычет меня в задницу моими же вилами.

– Ладно, ты слишком долго уворачивался от моего вопроса. Расскажи мне, – настаиваю, поглаживая его крепкие руки. Потому что могу. Потому что он мой.

– Чего ты не знаешь? – Огонек в его глазах гаснет. – Шелли чуть не довела меня до самоубийства, и тут нет ничего смешного. Когда ты уехала, когда я отпустил тебя, то свихнулся окончательно.

– Я хотела тебя ненавидеть.

– Я изо всех сил старался вызвать у тебя ненависть, но ты раскусила меня, упрямая женщина.

Мы не улыбаемся, потому что эта истина причиняет слишком сильную боль.

– В той жизни тебе было намного безопаснее, Сесилия.

– Я была несчастна. И не чувствовала бы удовлетворения от такой жизни.

– Я тоже. Когда ты покинула мой кабинет, меня, Трипл-Фоллс, я разбил в хлам свой «Ягуар».

– Что? – Я дергаюсь в его объятиях, а Тобиас зачерпывает воду и выливает ее мне на плечи.

– Когда они потеряли тебя… – Он качает головой. – Чертовы идиоты. Я знал, что ты сделала это нарочно, не хотела, чтобы тебя нашли. У меня не было зацепок. Ты выбросила свой телефон, все. Даже оставила «Ауди» на штрафстоянке. Я понял, как сильно облажался, как только они позвонили. Думаю, я просто отключился, потому что не помню, как случилась авария. Я просто… слетел с катушек.

– И разбил машину?

Он кивает.

– Жаль.

– Ты предоставила мне все шансы тебя остановить. – Тобиас кладет голову на бортик и смотрит в потолок. – Боже, Сесилия. Никогда еще я так не портачил. Даже думать неприятно о том звонке. – Он поднимает голову и требовательно, даже умоляя, смотрит на меня. – Пообещай, что больше никогда так не сделаешь.

– Тобиас…

– Умоляю, Сесилия. Если мы поссоримся, если у нас наступят ужасные времена, как бы ты ни злилась, но это все, о чем я тебя прошу. Все наши самые крупные ссоры будут касаться мер безопасности, это я знаю. Но, прошу, просто позволь мне защитить тебя ради моего же спокойствия, моего психического здоровья, даже если чувствуешь, что в том нет необходимости. Я не вынесу. Я, черт возьми, просто не вынесу этого.

Этот красивый мужчина выглядит таким измученным, черты его лица искажены болью, а ресницы кажутся темнее из-за стекающей воды. Если эта жизнь и правда моя, если Тобиас докажет, что его намерения искренние, то не могу представить себе жизни лучше.

Прижимаюсь своим лбом к его.

– Обещаю.

Тобиас сжимает мой подбородок и чуть отстраняется, намереваясь добиться своего.

– Всегда?

– Да, упрямый ты сукин сын.

– Это обещание превыше всех остальных, – настаивает он. – Превыше всего.

– Я обещаю, Тобиас.

– Merci. – В его голосе слышится облегчение.

– А как насчет того, чтобы я защищала тебя?

Тобиас сводит брови на переносице, и я фыркаю.

– Может, мне не нравится твое представление обо мне. Иногда я вижу отражение в твоих глазах и знаю, что ты по-прежнему видишь ту девятнадцатилетнюю девушку. Ты явно забыл, к кому вернулся. – Он прикусывает губу, когда я сжимаю рукой его член и впиваюсь ногтями в шелковистую кожу. – Давно пора тебе напомнить.

С горящим взором он смотрит, как я привстаю и медленно на него опускаюсь.

Глава 29

Тобиас

Тридцать один год

Некомпетентность. Если и существует то, что я на дух не переношу, так это то, что в моем распоряжении есть и деньги, и источники информации, но я готов все это послать на хрен за все хорошее, чем сейчас мне услужили.

Поиски Абиджи оказались безрезультатными. Мне доложили, что последний раз он был именно на той улице, по которой я сейчас иду. Но этот человек редко бывает дважды в одном и том же месте. Он на редкость, черт возьми, неуловим, и меня напрягает, что ему так долго удавалось от нас скрываться.

В кармане вибрирует телефон, когда меняю направление и иду к бару в конце улицы, намереваясь выпить, а потом отправиться в душ, чтобы смыть очередной провал.

– Oui? – коротко отвечаю на звонок и чувствую нерешительность собеседника.

– Тобиас, это Мэтт из Вирджинии.

– Слушаю.

– Неприятно сообщать тебе, мужик, но ты был прав.

– То есть?

– Недавно они приводили девушку на собрание, и я, честно решил, что тут нет ничего такого.

Твою ж мать.

Дом и Шон уже несколько месяцев стали подозрительно отстраненными, докладывали мало, а уже как пару недель с ними и вовсе стало сложно связаться. Я решил, что они опять взялись за старое и занялись новой игрушкой, и оказался совершенно прав.

– Моя сестра познакомилась с ней в тот вечер. Сказала, что девушка вроде хорошая, но явно не для клуба.

Провожу рукой по слипшимся от пота волосам и напоследок осматриваю улицу, чувствуя, как растет раздражение. Разрешил братьям втягивать в дела невинную девушку, и ради чего? Она для них просто игрушка. Они явно не собираются остепеняться, что только сильнее злит, поскольку так в пользу их рассеянности хотя бы был достойный довод.

– Она сказала, что ее зовут Сесилия.

Резко останавливаюсь, глаза застилает красная пелена, а Мэтт продолжает:

– Но больше она ничего не смогла узнать.

Мне требуется вся выдержка, чтобы не швырнуть телефон в ближайшую стену.

– Можешь повторить?

– Она сказала, что девушка ей показалась неплохой…

– Нет, имя. Ты уверен, что ее зовут Сесилия?

– Да. Сесилия, верно? – обращается он к сестре. – Да, мужик, так ее и звали. Говорит, что она даже выпить или курнуть не хотела. Точно для клуба не подходит.

Подавив желание сказать ему, что для того, чтобы состоять в моем клубе, необязательно быть любителем травки или алкоголиком с низкими нравственными принципами, решаю задать наводящий вопрос.

– Когда было это собрание?

– Месяца полтора назад или два.

– Сколько?

Он отводит телефон от уха, советуясь с сестрой, выдавшей полезную информацию.

– Алисия, моя сестра, говорит, что два месяца назад. Мы с тех пор не были на собраниях, но могу попробовать узнать, присутствовала ли она на остальных.

– У тебя не должно быть возможности это выяснить, не так ли, Мэтт?

Вся идея клуба основана на анонимности: чтобы знать, что происходило на собраниях, нужно на них присутствовать. Болтливость неприемлема, а его нерешительность подсказывает мне: он понимает, что болтать не стоит.

– Эта просьба и моя заинтересованность в информации останутся строго между нами, я ясно выражаюсь?

– Кристально.

Два месяца.

Два месяца. Два летних месяца, когда я уволился и остался в Париже, доверив Дому и Шону управление клубом, а сам все свободное время занимался поисками биологического отца. Два месяца я заключал сделки, чтобы братьям больше не пришлось волноваться из-за финансового положения. Два месяца рисковал, расписываясь на документах своим именем, ставил на карту свою жизнь. Два месяца приходилось уклоняться от неприемлемых действий, чтобы Антуан не лишил меня оставшейся человечности.

Что меня добило? Дом не раз исчезал, когда мне отчаянно нужна была его помощь, отчего я становился слаб и уязвим. Брат никогда раньше так не делал, потому-то я и начал подозревать, что происходит что-то неладное, и обратился за подмогой к одному из первых членов Братства.

– Хочешь, я съезжу туда?

– Нет, сам разберусь. Спасибо, Мэтт.

Закончив разговор, вызываю водителя и через пару секунд оказываюсь на заднем сиденье своей машины. Открыв ноутбук, читаю доклады от Ворона, отвечающего за наблюдение за Сесилией Лиэнн Хорнер.

– Où allons-nous, monsieur?[101]

Захожу в электронную почту и качаю головой.

– Je ne sais pas encore[102].

Отчеты, как по расписанию, приходили каждую неделю в одно и то же время, но, к сожалению, последние несколько месяцев я не прочел ни одного. По правде, у меня не было повода. Сесилия и Роман не общались с тех пор, как я видел ее в последний раз десять лет назад.

Открыв письмо месячной давности, чувствую потрясение из-за обмана Шона и Дома. Месяц назад мне сообщили, что Сесилия по-прежнему живет в Пичтри-Сити.

Дом.

Он с легкостью подтасовал факты, как неоднократно делал это и раньше. Для него это пара пустяков.

«А как же Елена?»

«Елену мы в это дело не впутываем».

Чертова. Дочь. Романа.

Кто угодно, только не она. Кто угодно, только не гребаная дочь Романа Хорнера.

Я бы стерпел любую женщину, кроме нее.

Хуже всего, что они предпочли ее мне.

Если бы тем самым они хотели быстрее свергнуть Романа, то точно бы мне рассказали. Но Дом… если он верил мне и был предан, то почему они скрыли?

От предательства в грудь словно вонзается тысяча иголок. Откупорив бутылку, дрожащими руками наливаю джин под взглядом водителя, снимаю пиджак и ослабляю узел галстука, чувствуя, как не хватает воздуха.

Почему? Почему они так поступили? Я уже почти уничтожил Романа. Годы ожиданий, годы тактических ходов. Они знают обо всем. Они знают, как близко мы были к успеху. Шон оставил гараж, чтобы вернуться на завод и накопать информацию, узнать, не упустили ли мы что-то из виду перед тем, как сделать ход.

Спустя годы ожиданий нужно было подождать всего несколько месяцев.

В этом нет смысла.

Противясь желанию позвонить кому-нибудь из них, чтобы услышать еще больше лжи, кладу ладонь на грудь, по спине стекает пот.

– Tout va bien, boss? Avez-vous besoin d’aller à l’hôpital?[103]

Качаю головой, а потом выпиваю еще один стакан джина, но в голове вертится только один вопрос: почему?

Есть только один способ это выяснить. И я до смерти его боюсь, потому что нутром чую, что уже все кончено. Отправляю сообщение Пало, чтобы тот уведомил Антуана о моем отъезде.

«Еду домой, в Штаты».

Он почти сразу присылает ответ:

«Сам ему и скажи».

Хотя за последние несколько лет отношения между нами изменились к лучшему, Пало все тот же ублюдок со скверным характером, но немного непредсказуем. Однако часто меня прикрывал. Не могу винить Пало в том, что он такой злобный подонок, учитывая, в каком окружении он вертится. Его ненависть и неприязнь к Антуану становятся только сильнее, и я уже пользуюсь этим в своих интересах. Пало годами сох по жене Антуана и теперь наконец сблизился с ней, а это точно станет финальным шагом к закреплению нашего союза. Мне просто нужно выждать.

Из-за отца, которого невозможно найти, братьев, занявшихся самодеятельностью, чувствую, как во мне копится гнев, какого прежде не испытывал. Они использовали против меня мои же приемы, сделали сторонним наблюдателем, вытолкнули из круга, в который я всех нас заключил. Уже и не знаю, смогу ли снова когда-нибудь доверять братьям, какие бы аргументы они ни привели. От этой мысли становится так больно, что я тру рукой грудь.

Тук. Тук. Тук.

После всех жертв, на которые я пошел, чтобы призвать Романа к ответу? После возможностей, что я им предоставил? Я просил лишь о верности и доверии, а они и этого не смогли мне дать.

Родной брат предал меня из-за женщины – из-за дочери нашего врага.

Подобное я и представить не мог.

«Знаешь, необоснованные предположения превращают тебя в ублюдка», – всплывают в памяти слова Дома, но во что мне теперь верить? Они врали, но, что еще хуже, сознательно обманывали меня минимум два месяца.

Дом хочет все контролировать? Из-за этого он готов причинить мне боль? Это какая-то рокировка, чтобы выбить меня из игры в попытке получить власть?

Если так, то я не стану с ним бороться. Пусть забирает. Я живу только ради того, что мы создали сообща, ради возможности поделиться тем, что у нас будет в будущем. Для меня этого довольно. Я амбициозен, но мне бы хватило и этого.

Я был недостаточно щедрым? Оказывал им мало поддержки? Был скорее начальником, чем братом? Поэтому он так легко меня предал? Предал родителей?

– О господи. – Сорвав галстук, расстегиваю воротник и рявкаю водителю: – À la maison[104].

Смотрю через тонированное стекло на новый мир – тот, где чувствую себя еще более одиноким, чем раньше, когда на моей стороне нет союзников. Лихорадочно ищу на улице доброе лицо, знак, чертову птицу – все, что дало бы мне понять: мои рассуждения абсурдны. И тогда замечаю знакомое лицо, одного из первых рекрутов в Трипл-Фоллс. Он заворачивает за угол, опустив подбородок, и берет телефон, пока я проезжаю мимо.

Дом следит за мной?

Только он всегда в курсе, где я нахожусь.

Мой брат. Моя кровь.

Сколько лет я сносил трудности, отказывал себе во всем, жертвовал жизнью, забывая о своих нуждах, желаниях. Сколько лет провел в стороне и смотрел, как братья живут полной жизнью, пока я без устали трудился, чтобы претворить мечту в жизнь рядом с ними.

И ради чего?

Ради чего?

Звонит телефон, и я чертыхаюсь. Ответив, слышу, как он злобно шипит:

– Ты никуда не едешь, Иезекиль.

– Антуан, мне не нравится твой тон.

– А мне насрать, – рявкает он. – У нас дело.

– Я введу Пало в курс дела. Он разберется.

– Не испытывай мое терпение, Иезекиль. Твои планы придется отложить.

* * *

Мне понадобилось три недели, чтобы вернуться домой. Три недели, чтобы Антуан от меня отвязался, а я вырвался из его цепких когтей и все уладил. Три недели разбирался с ложью и обманом, которыми меня пичкали самые доверенные люди.

И теперь я собрал нужное количество информации, чтобы понять: все это было спланировано. Они зашли так далеко, что публично унизили ее на глазах у нескольких филиалов, чтобы это дошло до меня и сбило со следа. Слабая попытка, от которой так и разит отчаянием. Выходит, они знают, что я в курсе. С тех пор я оборвал с братьями общение, надеясь пробудить в них страх.

И судя по многочисленным сообщениям, получилось.

Таких мужчин, как я, как Роман и даже чертов Антуан, всегда подводит сердце, и только по одной этой причине я избегал отношений.

Сердце всегда превращает незыблемые статуи в пешки, которых легко сбить с доски. Любовь и чувства всегда равны слабости. И они это знали, когда предпочли, выбрали ее. В этом я убедился. Постоянно отговаривал их, но знал, что однажды, когда они освоятся, придется проявить снисхождение к их избранницам.

Я был готов к этому. Это должно было случиться.

Но такое?

К этому невозможно подготовиться.

Теперь мною правит гнев, который не могу контролировать, когда направляюсь из аэропорта на поляну. Впервые с тех пор, как стал взрослым, руки чешутся ударить брата, но знаю, что не прощу себя, если поддамся эмоциям.

Хорошо, что мое сердце разлетелось на осколки еще в Париже, потому что здесь я бы обязательно выставил себя на посмешище. Но гнева такой силы я никогда еще не испытывал. Это сочетание безграничной ярости и освободительной силы, которое снимает с меня всяческую ответственность за вред, который могу учинить. И эти чувства пугающе приятны.

Перед встречей с ними мне нужно что угодно – какие-нибудь светлые воспоминания, чтобы не наброситься на них с беспощадной жестокостью. Прошло несколько недель с того звонка, но даже сейчас рана еще свежая и так болит, что не уверен, получится ли ее залечить.

Мой единственный брат.

Мои друзья.

Черт возьми, кто бы мог подумать, но даже Тайлер принимал участие в этом обмане.

Все они. Мой клуб, мои птицы, мои братья.

Первые члены Братства. Люди, которым я доверял тайны, жизнь, чертову судьбу.

Они все меня предали.

Без исключения.

Я совершенно один в этом мире.

Хлопнув дверью машины, иду к поляне, чувствуя, как от ярости бурлит кровь в венах. Если я лгал им или иногда о чем-то умалчивал, то делал это исключительно ради их безопасности, чтобы они не увидели на моих руках кровь.

Миновав кромку леса, останавливаюсь, услышав гитарную музыку. Замерев, оглядываюсь и прислушиваюсь, пытаясь определить, откуда идет звук, и снова направляюсь к поляне. Когда приближаюсь к просвету между деревьями, мелодия, разносящаяся в лесу, становится громче. Добравшись до пустого поля, замечаю отсутствие признаков жизни, исчезли даже столы. Стою в полном замешательстве, как вдруг песня снова начинает играть, и, вслушавшись в слова, чувствую, как меня терзает этот повтор. Музыка доносится из дома Романа, это точно. В тени деревьев начинаю идти к особняку, на ходу отправляя сообщение Воронам, отвечающим за наблюдение, и интересуясь местоположением Романа.

Что может означать только одно.

Музыку включила Сесилия – она дома.

Идя по траве и зная, что мои птицы контролируют камеры, налетаю на пару огромных динамиков, повернутых в сторону поляны.

Либо они ей рассказали, либо она нашла сама, и мое место было поставлено под угрозу. Мое, черт возьми, место.

И тогда понимаю, почему играет музыка. Это зов Сесилии.

Вызов Шону и Доминику.

И становится ясно, что они ее бросили.

Поздно, слишком поздно.

– Дьявол!

Вне себя от злости мчусь в своих итальянских ботинках по скользкой траве, миновав последние сорок шесть метров по идеально подстриженной лужайке Романа. Никогда не оказывался так близко к его дворцу и клянусь, что больше не подойду.

Летнее солнце припекает голову, только усилив раздражение, пока несусь через сад. Текст песни оглушительный, но ясно передает заложенный в нем смысл.

Эта девчонка зашла слишком, мать ее, далеко.

Щурясь от солнца и изнывая в костюме, добираюсь до помоста и застываю, заметив ее лежащей топлес на шезлонге.

В бешенстве иду к ней, не узнавая ту маленькую девочку, которую видел в библиотеке десять лет назад. Вместо нескладной девчонки лежит женщина в одном бикини, ее загорелая кожа блестит, на безупречном лице безмятежное выражение. Почувствовав мое приближение, она приподнимает пухлые губы в манящей улыбке, проводит рукой по идеальной груди, кладет ладонь на живот и спускается к трусикам бикини. Слежу за ее движениями, как и было задумано, а потом она поднимает руку и прикрывает глаза. Несмотря на жару, по телу пробегают мурашки, и я тут же впадаю в панику, когда меня охватывает знакомое чувство. Нет. Нет. Нет. Нет.

От осознания меня ударяет током с такой силой, что я становлюсь беспомощным, не могу выдавить ни слова и совершенно неспособен побороть зарождающееся ощущение, когда она говорит:

– Язык проглотил?

Когда я продолжаю молчать, она медленно открывает глаза и удивленно смотрит на меня. И тогда меня снова ударяет током.

Годами я получал доклады о ее успехах – успехах, за которыми следил так же внимательно, как и за любой другой целью. Годами узнавал ее историю, видел на бумаге, как она растет. Годами отказывался смотреть на снимки и, видимо, не зря. Когда я увидел ее, она была всего лишь девочкой, но сейчас, когда повзрослела и лежит так близко, стоит руку протянуть, – ее трудно назвать ребенком. Годами отказывался углубляться в эту информацию, но подробности, которых избегал, теперь приводят меня в ужас, пока я смотрю на причину своего падения. Сжимаю руки в кулаки, слыша, как в голове беспрестанно крутится единственное имя, и пытаюсь прогнать эти мысли.

Елена.

И стоит свыкнуться с этой мыслью, как Сесилия с тем же удивлением понимает, кто я такой.

– Выходит, Француз – это ты.

* * *

Опустошив бутылку джина, отпускаю ее, и она разбивается об асфальт. Ее содержимое было необходимо, чтобы укротить гнев; только благодаря адреналину я еще могу держаться на ногах. Прислоняюсь к «Ягуару» и вижу фары машины Доминика, въезжающей на парковку. Опустив глаза и затянувшись сигаретой, жду, когда хлопнут двери и в поле зрения появятся их ботинки.

– Прежде, чем произнесете хоть одно чертово слово, позвольте изъяснить, как я хочу услышать ваши объяснения. – Пока не могу заставить себя посмотреть на них и чувствую их страх и напряжение, что несколько успокаивает.

Они не намеревались свергнуть меня или занять мое место. После стычки с Сесилией и сопутствующего этой встрече неоспоримого желания, мне пришлось напиться – особенно когда услышал, как она за них просит.

Но правда заключается в том, что облегчения я не чувствую.

Потому что меня надломила не только ее преданность им, но и сам факт, что она вообще возникла.

Их любит прекрасная женщина – женщина, которая всем рискнет ради них. Я полагал, что они преданны мне точно так же, но и ее они обманули столь же жестоко. Опорочили, подвергая опасности и передавая друг другу как бутылку, которую я только что вылакал. И тем самым они уничтожили для меня нечто сокровенное. Часом ранее я откупорил эту бутылку, и мне пришлось признать, что Сесилия была воплощением невинности, которую я оберегал.

– Хочу, чтобы вы рассказали, когда именно решили меня предать и уничтожить мое доверие. А потом хочу, чтобы вы поведали подробности, как это провернули, шаг за шагом. Но для начала хочу узнать, как долго вы это вытворяете.

Сперва я смотрю на брата и вижу в его глазах редкий страх.

– Три месяца.

Киваю и, шагнув вперед, почти спотыкаюсь, но успеваю сохранить вертикальное положение. Три месяца.

Три.

Столько раз я запирал дверь, чтобы убедиться, что тебе ничто не угрожает.

Не могу сдержать улыбку от этого забавного совпадения.

– Это число всегда было моим.

– Тоб…

– Три брата, которым я доверял, и три шанса, чтобы кто-нибудь из вас признался. Три месяца. – Глотаю ком в горле и отвожу взгляд от Дома, уставившись на Шона. Он также сгорает от стыда, как и Дом, но меня это ни капли не утешает.

– Что ж, позвольте сообщить, что ваше наказание будет длиться в три раза дольше. Девять месяцев. И давайте добавим еще один для ровного счета.

– Тоб…

Свирепо смотрю на них, и они умолкают.

– Еще хоть одно чертово слово, только одно – и все кончено! Все! У меня еще есть на то все полномочия, хотя вы, видимо, считаете меня бесполезным. Я в считаные дни распущу гребаный клуб. Навсегда перееду во Францию и проживу там всю чертову жизнь. Потому что, выходит, все, ради чего я жил здесь, – ложь.

– Мы не хотели…

– Я слышу три слова? – спрашиваю, смотря на них. – Или мне послышалось? – Провожу рукой по волосам, пытаюсь прийти в себя и говорю срывающимся голосом: – Никаких исключений. Таковы правила. Сейчас самое время. Смиритесь и заслужите мое доверие, или оба будете исключены. И это я еще щедр. Выбора нет.

– Куда? – спрашивает Доминик, и я слышу в его голосе раскаяние. Этого мало. Очень мало.

– Куда, спрашиваешь, дорогой брат? Куда же еще? Туда, где я родился. Ты всегда хотел побывать во Франции. Лови момент!

С несчастным видом он садится на капот машины.

– А где будешь ты?

– Черт возьми, да где пожелаю.

– Охренеть, ты серьезно? – спрашивает Шон, и я резко смотрю на него.

– Ты поставил под угрозу все, ради чего я трудился, ради чего мы трудились целых пятнадцать лет, чтобы трахнуть девчонку. Так скажи мне, Шон, серьезно ли я настроен?

– Это не…

– Хочешь прочесть мне лекцию о любви, Шон? – В два счета мы оказываемся нос к носу, и я сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, чтобы не накинуться на брата. – Потому что если ты к этому клонишь, то ты ни хрена не знаешь о любви.

– Мы любим ее, – вмешивается Доминик, и его слова сродни удару под дых.

– А мне насрать, – равнодушно произношу я. – Для меня сейчас все это неважно, а вы должны убедить меня, что снова заинтересованы в нашем деле, если хотите сохранить то, чего мы добились. Потому что сейчас я, черт возьми, не хочу. Мне правда, – у меня срывается голос, – правда плевать.

– Я понимаю, ты обижен, мужик, – говорит Шон, и я отхожу. Его лицо освещают приближающиеся фары, когда Тайлер подъезжает к нам и выпрыгивает из пикапа, оглядывает нас и останавливается взглядом на мне.

– И ты? Ты туда же, Тайлер? – хрипло спрашиваю я, сердце разрывается на части, когда я смотрю на троих братьев. – После всего, через что мы прошли? – Снова и снова глотаю подступающий к горлу ком и гоню слабость, от которой все расплывается, когда смотрю на Дома, в чьих глазах стоят слезы. Он отводит взгляд в сторону. – Да чтоб тебя! Смотри на меня. – Дом смотрит мне в глаза. – Это было задумано ради мамы и папы, Дом. Мы были так близки, брат. Почему? – хриплю я, а Дом с болью вздыхает и плачет.

Тайлер подходит ко мне, но я качаю головой, останавливая его.

– Братья, перескажите дословно, как обманывали меня эти три месяца. Расскажите о каждом поступке, каждой преднамеренной лжи, каждом шаге, которым вы предали меня, держали в неведении, а потом, – все тем же хриплым голосом говорю я, – расскажите о своей любви. – Голос снова дрожит, когда я смотрю на Дома. – Расскажите, как вы любите меня.

Пошатнувшись, закрываю лицо руками, а Тайлер хватает меня за руку и просовывает под нее голову, чтобы помочь мне устоять. Откинув сигарету в сторону, смотрю на братьев.

– Предлагаю вам закончить с оставшимися в клубе делами, и по-быстрому, потому что отсчет времени начнется, только когда вы приземлитесь в Париже. И не волнуйтесь, я мягко сообщил Сесилии, что в ближайшем будущем вы не станете ей звонить. А если вы хотя бы попробуете с ней связаться, с нами покончено.

– Тоб…

– Мне даже смотреть на вас противно!

Дом от изумления открывает рот, когда я протискиваюсь мимо него и тут же спотыкаюсь. Меня подхватывает Тайлер, и я перестаю держать лицо, показываю истинные чувства. В грудь словно вонзаются иглы. Тайлеру удается дотащить меня до пикапа и усадить в него. Мы уезжаем, а я отрубаюсь.

После этого я восемь месяцев чувствовал себя чужаком в своем же клубе, единственном месте, которое когда-то казалось мне домом. Восемь месяцев оставшиеся члены Братства, которым доверял, которых любил как родных братьев, отводили глаза, если я проходил мимо. Они были разочарованы во мне, в моем решении выслать Шона и Дома так, словно это я всех подвел.

И на протяжении восьми месяцев, постоянно справляясь о их благополучии и успехах во Франции, а также защищая женщину, с которой они обвели меня вокруг пальца, я сопротивлялся искушению раскрыть тайну, что же они в ней такого нашли. Оказывается, они скрывали истинную Елену Троянскую, способную уничтожить королевство, которое я воздвиг голыми руками.

Восемь месяцев я подбирался к ее отцу и делал последние ходы, проследив за тем, чтобы по возвращении братья помогли мне уничтожить Романа с целью вернуть мое доверие.

Я совершенно не собирался снова с ней видеться. Но, больше не в силах оставаться изгоем в образованном мной клубе, вернулся на то место, где все началось. Хотел вспомнить, для чего мы все это начали, хотел попытаться их простить, примириться с их ошибкой и отвоевать свое место.

Пробираясь через деревья, чтобы взглянуть на ситуацию с иного ракурса, я услышал, как она зовет их, и тут же понял: если Бог и правда существует, то я его чем-то прогневал, не посоветовавшись с Ним относительно своих планов. Но самым жестоким ударом стала картина, в которой Сесилия, залитая лунным светом, отчаянно звала моих братьев. В тот же миг я понял, что искупления от Господа мне не видать.

Как только я снова взглянул на искушение, на меня снизошло озарение. Ее невинность провоцировала меня, лишив последних крупиц порядочности; мне захотелось стереть их в порошок и спалить дотла ее любовь к ним. Потому что Сесилия не была невинной, она собственноручно все уничтожила одним своим существованием, и доказательство этого переливалось у нее на шее.

Стоило ей дать отпор моему гневу с такой же яростью в широко раскрытых глазах, как я понял, что меня наказывают тем, в чем я всегда себе отказывал. Много лет я сопротивлялся искушению, гасил влечение ради них – ради нас, подавлял слабости, которым был подвержен, но теперь больше ни одной гребаной минуты не собирался отказываться от своих желаний. И, вкусив ее один лишь раз, обрел свободу.

* * *

Ту же самую свободу, которую чувствую теперь, открыв глаза и увидев, как она берет его в рот, смотря голубыми, как океан, глазами, в которых безмолвно читается настойчивая просьба.

Мое самое сильное искушение и моя погибель. Единственная женщина, сумевшая меня удовлетворить. Равная мне соперница, мое наказание и любовь.

Терять рассудок с ней еще никогда не было так приятно.

Намотав на кулак ее волосы, наслаждаюсь тем, как она обхватывает губами мой член, а из ее горла вырывается стон.

Мое сокровище нелегко удовлетворить, как бы часто я ни старался. Она невозмутимо давится моим членом и водит губами, решительно обхватив его, отчего у меня вырывается стон. Упиваюсь этим ощущением, ее влажным ртом, и облокачиваюсь, чтобы лучше ее видеть. Сесилия отпускает меня, как только я приподнимаю бедра, и похотливо улыбается, сжимая член.

– Доброе утро, мистер Кинг.

Не могу удержаться и улыбаюсь в ответ.

– И правда доброе.

Она впивает ноготки мне в бедра и берет глубже, а я откидываюсь на подушку, с трудом сдерживаясь, чтобы не задвигать бедрами.

– Putain.

Сесилия снова опускает голову, и я, обхватив ее руками, смотрю на нее. От одного этого вида я чудом не кончаю. Она голая сидит у меня на бедрах, и я, увидев ее идеальную грудь с упругими сосками, провожу по ним рукой, а потом и губами.

– Tellement sexy[105].

Мы занялись сексом, как раньше, и я так долго не продержусь. Сесилия проводит губами до самого кончика, выпускает член изо рта и снова ласкает ладошкой, выжидающе смотря.

– Что-то задумала, mon trésor?

– Трахни меня, – говорит она охрипшим от желания голосом. Провожу пальцами по ее шелковистым волосам и не могу сдержать ухмылку.

– Собираешь дивиденды?

– Именно, и у меня нет настроения на разговоры, Кинг.

Хохотнув, прижимаю ее к груди и целую в жадные губы. Когда наши языки сплетаются, у меня из горла вырывается рык.

Наши поцелуи всегда были идеальны, какие бы чувства за ними ни таились. Сесилия целует меня ровно так, как я того и хочу, и не нужны для этого подсказки или приглашения. Мы досконально изучили тела друг друга, и последние два дня, пока заново их познавали, находились в гребаном раю. Усадив Сесилию на себя, я вожу руками по ее крыльям, а она трется о мой член, а потом медленно опускается на него.

В венах стучит от всепоглощающего желания, но я передаю контроль Сесилии, которая скачет на мне в таком идеальном ритме, что стоит мне приподнять бедра, и я буду вознагражден самым лучшим способом.

– Тобиас. – Сесилия облизывает губы, кладет руки мне на грудь и ускоряет темп. Когда она запрокидывает голову, длинные волосы щекочут меня. Вид передо мной открывается невообразимый. Схватившись за ее бедра, погружаюсь в узкое влажное лоно и уже ни секунды более терпеть не могу.

Перевернув ее на спину, замечаю довольный огонек в ее глазах оттого, что она одержала надо мной верх, а потом закидываю ее ногу себе на талию.

Но она всегда одерживала надо мной верх.

Жизнь, какой я ее знал, кончилась в ту же секунду, как я увидел Сесилию. Я полностью изменился, когда сменил ненависть на любовь. Мне было бы намного проще ее ненавидеть. И когда-то я испытывал это чувство, а иногда и сейчас от того, какой властью она обладает надо мной. Но мою жизнь изменило смирение, оно сделало меня другим человеком, развеяло мои страхи и наполнило сердце любовью.

Любовь к Сесилии уничтожила меня, ранила так, что в голове не укладывается.

Любовь к ней изменила мое представление о том, что по-настоящему важно, об опасности, о моей личной правде и, как бы там ни было, помогла стать тем, кем являюсь сейчас.

И точка.

Я начинаю медленно погружаться в нее, ее стоны меня распаляют, губы чтят, в ее глазах нет страха, а в груди, которую покрываю поцелуями, гулко стучит сердце.

Между нами больше не остается ни малейших преград. Я не чувствую отстраненности – только полную благодарность. Благодарность за свою погибель, за сердце, что гулко бьется подо мной, за то, что дышать легче; напряжение развеялось и высвобождает меня из ловушки собственного разума. Прижимаясь к Сесилии грудью, вхожу в нее, а она стонет мое имя, потянув за волосы и не сводя с меня взгляда. Мое сердце бьется в унисон с ее и больше не умоляет снова его принять. Дверь и без того уже открыта. Когда она снова кричит мое имя, я кончаю в нее и чувствую, как оказался наконец там, куда больше не рассчитывал попасть, – дома.

Глава 30

Тобиас

Бо скулит, лежа у моих ног, и в лицо ударяет порыв ледяного воздуха. Похлопав рукой по матрацу, не нахожу Сесилию, а по комнате гуляет холодный ветер, отчего я резко просыпаюсь. Открыв глаза и увидев, что окно в спальне открыто, резво сажусь и ставлю ноги на холодный паркет, потянувшись за «глоком». А в следующую секунду в меня что-то летит, чувствую оставшееся на подбородке жжение и понимаю, в чем дело.

Снег.

На меня накатывает облегчение, и я кладу пистолет обратно в ящик, но потом прищуриваюсь, когда за наружным карнизом мелькает рука в варежке. Спустя мгновение в окно влетает еще один снежок и ударяется о мою грудь, а следом за этой провокацией раздается заливистый смех моего сокровища.

– Ты до чертиков меня напугала, спасибо огромное. Ну я тебе задам!

– Извини, – слышу ее ответ.

– Извинений недостаточно.

Смотрю на Бо, который начинает слизывать снег с пола.

– Никакой от тебя пользы, – ругаюсь я, – иди и съешь ее!

По комнате разносится смех Сесилии, подхожу к окну, увидев за рамой сияющие глубокие голубые глаза. Она улыбается, я отвечаю ей тем же, а потом захлопываю окно прямо у нее перед носом, перебив ее протестующее «хей», и возвращаюсь в постель.

Жду.

Вскоре в доме слышу скрип задней двери и тихий топот ее обутых в сапоги ног. Бо бежит к Сесилии, которая в полном боевом настрое появляется в дверях спальни.

– Извини, – искренне говорит она. – Я не подумала.

– А должна бы, – выговариваю я ей, – всегда. Ты сама знаешь, и на сегодня я тебя прощаю, но, честно предупреждаю, бросишь в меня еще один снежок, и я расценю это как объявление…

Едва успеваю уклониться от трех стремительно летящих в меня один за другим снежков. Тут же вскакиваю с кровати, и Сесилия кричит, истратив весь запас снарядов, резко поворачивается и бросается за дверь, взвизгнув от смеха. Я сам смеюсь и бегу за ней через весь дом, догоняю в гостиной и, схватив, заваливаю на диван. Сесилия вскрикивает, упав на спину, и пытается от меня отбиться, а ее глаза озорно блестят.

– Ты за это дорого заплатишь, – говорю я и не могу не улыбаться, смотря на нее сверху вниз.

– Я и так дала тебе поспать.

– Ты не идешь на работу?

– Как человек, росший на юге, ты должен знать, что эта белая штука, – говорит она и кивает в сторону окна, – дает южным городам возможность прикинуться несведущими в том, из чего сделан снег, и закрыть предприятия.

– Правда?

– Правда, – кивает она, ее фарфоровая кожа раскраснелась от холода. От красоты Сесилии на мгновение лишаюсь дара речи и прижимаюсь к ней, а она обхватывает меня холодными варежками. Когда я вздрагиваю от неприятных ощущений, она хихикает.

– Француз, у нас будет самый настоящий снежный день. Устроим битву снежками, слепим снеговика, а если будешь хорошим мальчиком, то я приготовлю тебе снежное мороженое.

Я морщусь.

– Что это такое?

– Угощение для послушных мальчиков.

– А как ведут себя послушные мальчики? – Наклоняюсь и прижимаюсь губами к коже, которая не скрыта под слоями одежды. – Ты ведь отдаешь предпочтение умелому языку? Тебе ведь известно, что ты слишком многого просишь.

– Придется тогда выложиться по полной, Француз.

– Всецело готов, – шепчу ей в шею и вжимаюсь в теплую плотную ткань, в которую она завернулась.

– Полегче, ковбой, – говорит она, водит по моим бокам варежками с налипшим снегом, и меня передергивает.

– Хочешь сразиться со мной? Флаг тебе в руки.

В ответ на мой вызов Сесилия щурит глаза.

– Я тебя одолею в два счета, – провоцирует она.

– Думаешь?

– Знаю.

Отбросив попытки добраться до ее кожи, встаю с нее и дивана и киваю, принимая ее приглашение к битве.

– Пять минут, trésor. И советую получше спрятаться.

* * *

Мой четвероногий помощник находит ее в саду по запаху за первую же минуту, и Сесилия визжит как банши, бросив в меня запас плохо слепленных снежков, а потом бежит за дом во двор. Догоняю ее, когда она делает всего два шага по снегу, теряет равновесие и падает.

Не могу не рассмеяться, видя, как она лежит на снегу и трясется от смеха и поражения. Подбегаю к ней и переворачиваю на спину, увидев, что на снегу остался отпечаток ее тела.

– Самая короткая война в мировой истории продлилась тридцать восемь минут, trésor. Не представляешь, как я в тебе разочарован.

Отряхиваю ее от снега, а Сесилия хихикает.

– Да, и что это была за война?

– Англо-занзибарская война в тысяча восемьсот девяносто шестом году.

– Ну какой же ты ботан, Кинг, – воркует она, лежа подо мной. – Я-то решила, что ты обрадуешься, ведь война кончилась.

– Если ты про нашу войну, то я несказанно счастлив. На самом деле я готов удовлетворить все требования ради твоей капитуляции. Но нам нужно поработать над твоей тактикой. Не смогла улизнуть даже от моего помощника. – Киваю на Бо, который поднимает лапу и украшает белый снег желтой лужицей.

– Бо! – выговаривает Сесилия, и пес смотрит на нас, словно говоря: «Чего?» Она качает головой и переводит взгляд на меня. – Похоже, ему не нравится снег.

– А какому мужчине понравится вязнуть в снегу по самые яйца? А эти яйца нам нужно отрезать – и поскорее, – говорю я и поднимаю Сесилию с земли. – Слишком уж ему нравится моя голень.

– Ш-ш-ш, он может тебя услышать.

Честное слово, слышу, как Бо согласно скулит, а потом, когда любопытство одерживает верх, убегает от нас. Сесилия поворачивается и цепляется своей ногой за мою, пытаясь повалить. Сопротивляюсь ее дурацкой попытке уложить меня на спину, но вскоре сдаюсь и подыгрываю.

– Ты поддался, – дуется она и приземляется сверху, положив руки мне на грудь и радостно улыбаясь, пока пытаюсь перевести дух. Убираю с ее шеи пряди мокрых и спутавшихся волос и перекидываю через плечо.

– Считаю, что иногда лучше поддаться. Мне так жить проще. А тебе нужен урок самозащиты, – добавляю я.

Сесилия вскидывает бровь и демонстративно снимает варежку.

– Серьезно?

– Серьезно.

А в следующее секунду у меня вырывается ругательство, когда она крепко стискивает мой член через джинсы.

– Что ты там сказал?

– Что с тобой лучше не связываться, – выдавливаю я, и она ослабляет хватку, а потом и вовсе меня отпускает.

– Обидно, что теперь мужчины так уязвимы. – Сесилия хлопает ресницами. – А я сражаюсь не по правилам.

– Как и я, – напоминаю, поднимаю ее и осматриваю белую пелену.

– Правда красиво?

Киваю:

– Думал, просто слегка присыплет.

– Холодный воздушный фронт, так что снега выпало больше ожидаемого.

Снова киваю.

– Мы заслужили хороший снежный день после последнего пережитого снегопада, – тихо говорит она, возвращая меня в тот день, когда я во всем признался на заднем дворе ее отца. Представляю ее замерзшей и со слезами на глазах, умоляющей признать наши чувства, признать правду, которую мы оба понимали, и снова чувствую вину. Я отказал ей, пока сам все это время разрывался на части, понимая, что не переживу эту правду или то воспоминание.

– Извини, – заметив мою реакцию, говорит она. – Я не хотела вести нечестную игру.

– Все то время, что мы были в разлуке, я думал про тот день. – Медленно приподнимаю край ее шапки и прижимаюсь поцелуем к ее лбу, а потом поправляю шапку. – Этот день мы сделаем более запоминающимся, чтобы тебе не пришлось снова вспоминать прошлое.

Сесилия кивает, тучи в ее глазах медленно расходятся. Она приседает с улыбкой на пухлых губах и собирает рукой снег.

– Месть – это блюдо, которое подают холодным, верно?

– Даже не думай…

Сесилия швыряет снег мне в лицо, поворачивается и делает вид, что пытается убежать. И на сей раз делает пять шагов.

Глава 31

Сесилия

Тобиас крутит носом, когда я открываю консервным ножом банку сгущенного молока. Он с пристрастием рассматривает этикетку, а я тем временем делю снег по двум мискам, поливаю его молоком и достаю из ближайшего ящика две ложки.

– Trésor, повторю еще раз: я не стану это есть. – Он с отвращением морщит нас. – Это не… гигиенично.

– Верхний слой чистый.

– Нет уж, спасибо. – Тобиас хочет отойти, но я останавливаю его и разворачиваю, прижав к столу.

– Да ты только попробуй, – убеждаю я, но он тут же качает головой.

– Нет. Merci, но нет.

– Это не обсуждается, Кинг, – говорю я и подношу к его рту ложку.

Он отворачивается.

– Я не стану это есть.

Качаю головой.

– Честное слово, у меня перед глазами только что промелькнула картинка из будущего, где я пытаюсь накормить французского проказника, твою маленькую копию.

Тобиас тут же опускает взгляд на мой живот и, медленно приподняв свитер, кладет руку, а потом вопросительно смотрит на меня. В его глазах видна глубокая печаль, и я, забеспокоившись, кладу ложку, которой ему угрожала, обратно в миску.

– Что такое?

– Ты хочешь детей?

От его настороженности мне становится тревожно.

– Я не особо об этом задумывалась. Признаюсь… есть что-то сексуальное и весьма заманчивое в идее родить от тебя ребенка и стать матерью… То есть я не против однажды стать матерью. И все же не знаю, осчастливит это меня или сломит. А почему ты спрашиваешь?

Вместо ответа Тобиас опускает взор на мой живот и проводит по нему пальцами.

– А ты хочешь детей?

– Я никогда не рассчитывал, что они у меня будут… но представив, как ты ждешь от меня ребенка… черт. – Он облизывает губы, и в его глазах полыхает желание. – С тобой – возможно. Только с тобой.

От его ответа становится тепло, но я осторожно интересуюсь:

– Хорошо, тогда что не так?

– Ничего.

– Не лги мне, Тобиас. Это опасно?

– Отчасти да.

– Ладно, тогда обсудим это, когда придет время. Мы же не спешим, правда?

– Правда.

Слишком быстро он ответил. Я напираю.

– Что ты не договариваешь? У тебя… проблемы с… – Я опускаю глаза.

Он резко дергает головой.

– Нет. Я могу подарить тебе детей, trésor.

– Хорошо, – вздыхаю я. – Тогда скажи хоть что-то.

Он кивает в сторону мисок.

– У тебя снежное мороженое тает.

От досады у меня вырывается стон, но решаю, что с этим спором можно обождать. Я не спешу, да и выуживать у него подробности того, чем он делиться не хочет, слишком трудно.

Зачерпнув мороженое, подношу ложку ко рту и издаю стон, когда сладкий крем тает на языке. В глазах Тобиаса вспыхивает любопытство.

– Один разок, ради меня?

Он кивает, ласково водя костяшками пальцев по моему животу, а потом опускает свитер. Когда я подношу ложку к его губам, Тобиас открывает рот и от удивления округляет глаза. Не удержавшись, торжествующе улыбаюсь.

– Я же говорила!

Тобиас не мешкая берет свою миску, и мы идем к дивану. Наши пальто и перчатки висят на вешалке возле горящего камина.

Пытаюсь не злорадствовать, когда он зачерпывает снежное мороженое и что-то говорит с набитым ртом, но его сложно понять.

– Что ты там сказал, Кинг? Я вроде слышала «ням-ням, как вкусно»?

Он прищуривает глаза.

– Мне нуфно встретиться с Мафком, – прожевывая, бубнит он и жестом поторапливает меня есть свою порцию, как будто это не мне пришлось силком пихнуть ему в рот ложку.

– Тебе нужно встретиться с Марком?

Он кивает.

– Кто такой Марк?

Тобиас кивает и снова зачерпывает мороженое.

– Он работает в строительном магазине. Где припасы к снегопаду продаются. Он мой кассир.

Поджимаю губы, пока он вылизывает миску дочиста.

– В последнее время ты довольно часто там вертишься, да?

Тобиас кивает.

– Он согласился дать мне пять процентов скидки.

У меня вырывается смех.

– А Динна не будет ревновать?

Он пожимает плечами.

– Она в другом магазине работает.

– Ах ты кобель, – ехидничаю я. Тобиас доедает мороженое и жестом просит поделиться с ним. Когда он выжидающе открывает рот, я размазываю остатки липкого молока со своей ложки. Отставляю миску, и он сердито смотрит на меня, тоскливо глянув на оставшееся мороженое. Хватаю Тобиаса за плечи и толкаю на диван, а потом тщательно облизываю ему губы. Через пару мгновений он забывает о снежном мороженом и сам меня вылизывает. С припухшими от поцелуев губами отодвигаюсь и смотрю на него.

– Я люблю одомашненного Тобиаса.

– Правда?

– Не пойми меня превратно – я люблю дерзкого, властного Француза в костюме, но и эту твою версию тоже. – Прикладываюсь губами к его подбородку и чувствую, как он ложится, обхватив меня руками. – Может, даже сильнее.

Несколько часов спустя, опьянев от вина после долгой игры в шахматы, мы оказываемся на диване и смотрим на огонь в камине, а на заднем фоне гудит прогноз погоды во время вечерних новостей. Тобиас сидит на другом конце дивана, а я лежу перед ним, и он массирует мои одетые в шерстяные носки ступни. По телевизору сообщают, что завтра снега не будет, и эта новость погружает меня в легкое уныние. Внимание моего сонного Француза привлекает следующая новостная рубрика, и он резко прекращает растирать мне ноги. Когда показывают короткий, но зловещий видеоряд, который резюмирует ведущий, мы выходим из ступора, и Тобиас прибавляет громкость. Звезды новостей с гордостью объявляют себя преступниками, новой террористической организацией, и, судя по тому, как реагирует Тобиас, это может стать сигналом бедствия. Он замирает и клацает челюстями. У меня по шее бегут мурашки, когда Тобиас, сидя рядом со мной, свирепеет. Его реакция все такая же. Он до мозга костей скрытный эмпат.

Он инстинктивно тянется за мобильным, что несколько лет назад мне показалось бы странным. Его целевой направленностью всегда были корпоративные войны, но после того, как мы несколько месяцев назад расстались, его участие, место, мнение и любой возможный в будущем ход будут переходом на следующий уровень. Намеренное преимущество, но я не уверена, что он уже может его задействовать.

Когда он, бросив на меня взгляд, прячет в руке телефон и одумывается, а потом и вовсе его откладывает, я понимаю это еще отчетливее.

– Они уже этим занимаются. Тайлер и Престон, – уточняет Тобиас.

Я киваю.

– Не сомневаюсь. Но если хочешь, позвони, Тобиас, я не буду тебя останавливать. И я не просила тебя отказываться от дела.

Он выключает телевизор и устремляет взгляд на огонь, продолжив рассеянно растирать мне ноги. Я хоть и пыталась убедить его, что не против, если он будет в курсе, Тобиас отказался, доказав, что для него важнее наши отношения. И я понимаю, что с ним жизнь будет по принципу «все или ничего». Он не из тех, кто решит оставаться сторонним наблюдателем. Я приняла его решение. Смотрю в окно, любуясь нашим идеальным, но безликим снеговиком, и улыбаюсь. Когда дошли до лица, мы отвлеклись. Этот снежный день точно превзошел все остальные, что лелею в памяти, и это вселяет надежду.

– Я не понимаю таких людей, – говорит он, и я перевожу внимание на него. – Тех, которые убивают ни в чем не повинных, чтобы доказать, на какое злодеяние готовы пойти. – Тобиас откидывается на спинку. – Это не ново, и все же, чем чаще такое происходит, тем отчаяннее они пытаются превзойти своих предшественников.

– Ты не обязан их понимать. Ты и так стараешься, пытаясь им помешать.

Тобиас качает головой.

– Я должен попытаться понять их, чтобы остановить и поймать.

Протягиваю руку и провожу пальцами по его спутавшимся волосам.

– Радуйся, что ты их не понимаешь, Тобиас.

– Я совершал ужасные поступки, – признается он. – Но, всегда защищая любимых, защищая наше дело, никогда не терял из-за этого сон.

– Ты и не должен.

– Может, и должен. Может, во мне гораздо больше от Абиджи, чем… – Тобиас качает головой. – Я слышал истории о безжалостном человеке, благодаря которому появился на свет. Плохие истории, Сесилия.

– Каким он был, когда ты его нашел?

– Чаще всего он был не в себе. – Тобиас говорит с отсутствующим взглядом. – В мои редкие визиты к нему, пару раз, он казался вменяемым. Странно, тогда он показался добрым, но когда был не в себе, то большинство его рассказов были банальной чепухой. А характер у него был… злым.

– Тобиас, только ты решаешь, каким будешь человеком, и тебе это известно. Ты сам меня этому научил.

Тобиас окидывает меня взглядом.

– Однажды я увидел тебя в Париже. Когда ты училась на втором курсе. Я тогда убил человека.

Потрясение. От сильного потрясения я замолкаю, а Тобиас продолжает:

– Он был мерзким ублюдком, распускал руки с детьми, был жесток с семьей – ужасный человек. Один из Ант… – Он осекается, распаляясь от боли и гнева. – Я ни секунды не сомневался, нажимая на курок. Ни секунды, – шепчет Тобиас. – Посмотрев, как он умирает, я пошел в бар, где был завсегдатаем. Выпил первый стакан джина и, получив сообщение, что ты едешь в мою сторону, понял, что направляешься ко мне. Я успел отойти лишь на квартал и вдруг увидел, как ты выходишь из-за угла. Волосы развевались вокруг твоего лица, загораживая мне обзор. – Он смотрит мне в глаза. – Я понял, что ты в Париже. Всегда знал, что ты была там, но, когда увидел тебя, это стало казаться более интимным. Знал, что ты скучаешь по мне, потому что часто бывала в местах, о которых мы говорили, когда были вместе. Надеялся, что однажды ты там побываешь. Понимал, что ты в каком-то смысле ищешь меня. – Он печально улыбается, увидев, как по моей щеке стекает слеза. – И ты почти со мной столкнулась, – шепчет он, и его рука замирает на моей ноге. – Такое ощущение, будто ты преследовала меня и вот – нашла.

Когда Тобиас внимательно смотрит на меня, пытаясь понять, как я воспринимаю его признание, я закрываю глаза.

– Не расстраивайся, пожалуйста.

– Да разве я могу не расстраиваться? Ты видел меня и ни черта… – Качаю головой, когда боль становится невыносимой. – Как…

– Я не мог, Сесилия, не мог. Я только оправился от ранения, и болезненное ощущение в груди лишний раз напоминало, как опасно втягивать тебя в мою жизнь. Если бы ты только знала, как это было нестерпимо. Я без колебаний мог убить человека, но уйти от тебя было гораздо тяжелее. Господи, если бы ты только знала, как я хотел войти в тот бар, просто взглянуть на тебя через окно! Но я чувствовал себя чудовищем. И тогда я был скорее чудовищем, чем человеком. – Тобиас качает головой. – Зная, что ты так близко, черт возьми, я задавался вопросом, чувствуешь ли ты, что я рядом. Я ужасно хотел подойти к тебе, коснуться – даже руками, обагренными кровью. Чувствовал, будто меня… наказывают. Наказывают по полной. Я был сбит с толку, почему почти ничего не чувствовал из-за того, что отнял жизнь, но жутко мучился, нуждаясь в тебе. Я погрузился в хаос: обе мои стороны вели борьбу за господство и обе хотели одного – тебя. А потом я сбежал, сбежал от тебя, прогнал этого монстра, чтобы он не смог коснуться тебя окровавленными руками. – Он морщится от боли. – После этого я начал ненавидеть Париж, буквально все в нем возненавидел. Находиться там – все равно что предавать будущее, которого у нас быть не могло. – Он закрывает глаза. – Мне с огромным трудом удалось уйти из того бара. Приложил все силы, черт возьми, а их на тот момент почти не осталось. Я был скорее воплощением мести, чем человеком, но в тот день ты напомнила мне, что я все еще состою из плоти и крови… Ты напомнила мне. Это была одна из худших ночей в жизни, потому что никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.

От его признания по моим щекам текут горячие слезы. От злости на то, сколько времени мы потеряли, и на успокоение, которые могли бы обрести друг в друге, но так и не нашли из-за его чертовой всепоглощающей потребности меня защитить.

– Из-за работы я всегда тебя терял. Всегда была виновата работа. Я должен быть монстром, который ловит других монстров, а моя работа в принципе это борьба за проигранное дело. В основном потому, что такие люди ни перед чем не остановятся. – Тобиас смотрит на меня со всей серьезностью. – Но есть только ты… и… – В его глазах мелькают эмоции. – Всю свою проклятую жизнь я был одинок. И больше не хочу быть один.

Я бросаюсь ему на шею, так крепко стиснув в объятиях, что он не может сделать вдох. Шепчу, уткнувшись носом в его кожу с пряным ароматом, накрываю своим телом, и Тобиас сжимает меня так же крепко.

– Ты не одинок, Тобиас, – тихо говорю я. – Я никуда не уйду, еще чего.

Он обхватывает руками мою голову и смотрит мне в глаза. Грусть, которую я видела несколько секунд назад, сменяется спокойствием. Тобиас прижимается к моим губам и нежно раздвигает их языком. Приникнув к нему, целую его в ответ, чувствую в его поцелуе каждую толику любви и делюсь с ним своей.

Вскоре мы теряем голову. Тобиас подхватывает меня с дивана, держа в объятиях, и молча несет в спальню. И с каждым шагом чувствую незыблемость его решения.

Они подождут. Они смогут подождать еще немного, черт подери.

Глава 32

Сесилия

После очередного утомительного дня на работе подъезжаю к дому и вижу Тобиаса во дворе вместе с Бо. Он улыбается, когда пес прыгает у его ног и пытается что-то достать из руки. Выходя из «Ауди», слышу окончание их разговора.

– Devrions-nous montrer à maman sur quoi nous travaillons?[106]

– Oui, – отвечаю я.

Тобиас тянется над скачущим Бо, стискивает меня в объятиях и страстно целует.

– Salut maman[107].

– Bonjour Frenchman[108]. Что вы задумали?

Тобиас окидывает меня взглядом, и в его глазах появляется веселый огонек.

– У меня сюрприз. – Он строго смотрит на Бо и выкрикивает первую команду: – Assis[109]. – Бо тут же садится.

– Не присваивай себе заслуги, этому я его научила, – провоцирую я.

– Roule[110]. – Бо переворачивается, я радостно хлопаю в ладоши, а Тобиас дает псу в награду лакомство.

Бо дышит, высунув язык в ожидании следующей команды, и Тобиас показывает ему угощение.

– Pattes en l’air[111].

Я смеюсь, когда Бо встает на задние лапы и покорно поднимает передние.

– Да, вот так. – Тобиас заставляет его стоять на двух лапах, а потом наставляет воображаемый пистолет. – Пиф-паф.

Бо театрально падает на землю.

– О господи! – восклицаю я и порывисто целую обоих, а потом осыпаю похвалой.

– И долго ты с ним упражнялся? – спрашиваю я, когда Тобиас ведет нас в дом.

– Несколько недель.

– Ты мог бы стать дрессировщиком собак.

– Да я с трудом его выношу, – фыркает Тобиас и чванливо на меня косится.

– Ты его любишь.

– Он трахнул меня из милосердия, а ты нет, – пожимает Тобиас плечами, а я шлепаю ладошкой по его груди. Он улыбается и быстро достает из холодильника продукты.

– Как прошел день, trésor?

– День как день, – говорю я и бросаю взгляд в сторону спальни, с нетерпением дожидаясь, когда прочту еще одну заметку в его дневнике. За последние несколько недель Тобиас предоставил мне огромную возможность заглянуть в его жизнь, воскрешая в воспоминаниях годы, что я пропустила. Иногда за ужином он подробно излагает, что написал, а иногда отказывается обсуждать что-то глубоко личное. Но его история – одна из самых захватывающих, что я читала. Тот день на ипподроме, когда он поставил все, что у него было, чтобы основать «Исход», стал одним из моих любимых. В каждом абзаце вижу обрывки его прошлого, прошлого Дома и Шона, и таинственность, которая их всегда окружала, понемногу меркнет, но в то же самое время делает их жизнь еще более захватывающей. Смакую каждую деталь, а моя любовь и благодарность становятся только сильнее.

– Я в душ, – говорю я. Тобиас закрывает холодильник и, схватив меня за руку, притягивает к себе.

– Почему ты такая нетерпеливая?

– Не глупи, ты знаешь почему.

У него подергиваются уголки губ.

– Тебе нравятся мои истории, trésor?

– Я их обожаю. – Обхватываю его лицо руками. – И тебя.

Он видит в моем лице нетерпение и хмурится.

– Боюсь, сегодня я тебя разочарую.

– Мне все равно.

Он целует меня в губы.

– Trésor, та запись тебя расстроит.

Последние несколько недель пролетели просто невероятно, отчасти напоминая медовый месяц. Мы не особо… спорили. Словно вернулись в Трипл-Фоллс. Редкие печальные взгляды, которыми мы иногда обмениваемся, вспоминая прошлое, с легкостью затмевает торжество новой реальности, которую мы создаем.

Каждое утро мы трахаемся как животные и каждую ночь занимаемся любовью. Кошмары мне снятся реже, а когда я просыпаюсь, Тобиас рядом, целует и входит в меня, прогоняя отголоски дурных снов. К сожалению, он так и не избавился от тревожности, и я знаю, что причина тому – тайны, которые он держит при себе. Тобиас день за днем продолжает раскрывать свое прошлое, что приносит мне временное утешение.

Однажды я почти победила его в шахматах и так долго злорадствовала, что той ночью он наказывал меня добрых полчаса, не давая кончить. Наши прежние привычки вроде созерцания звезд и распития любимого вина объединяются с новыми, которые мы приобрели здесь, в Вирджинии, и в наших отношениях быстро наметился прогресс, который я считала невозможным в этом новом союзе. До Дня благодарения осталась неделя, и, похоже, худшие из наших ссор остались в прошлом.

– Что бы там ни было, мы разберемся, – говорю я, полностью в этом уверенная.

Тобиас кивает и возвращается к готовке – он каждый день с нетерпением этого ждет и прилагает неимоверные усилия, а я пожинаю плоды.

Заверив его поцелуем, бегу в спальню, кидаю сумочку на кровать и сажусь за стол.

Дорогой дневник,

За последние несколько недель мы стали ближе – ближе, чем в прошлом, – но между нами еще чувствуется отчуждение, и мы оба знаем причину.

Я кое-что от нее скрываю, и она это знает. Но я хранил это признание много лет, и, боюсь, когда все же поведаю ей, она не поймет. Я очень хочу ей рассказать, но чем больше проходит времени, тем сильнее становится наш союз. Если я поделюсь с ней, это может снова все изменить между нами. Никто из нас этого не хочет, но мне нужно убедить ее в том, что я неспроста жду, когда смогу ей рассказать. Эта причина очень эгоистична, потому что впервые за годы бесконечной войны между разумом и сердцем я близок к согласию. Не хочу, чтобы ей передались мои страхи. Потому мне нужно, чтобы она подождала еще немного. Могу лишь надеяться, что она поймет.

Я и без того давно знала, что Тобиас от меня что-то скрывает, и мне не нужно подтверждение этому в виде его ежедневных признаний.

Перечитав запись и захлопнув дневник, чувствую, как меня охватывает злость. Если у меня и остались обиды или недовольства, то только из-за этого.

Понимая, что готова к ссоре и совершенно не могу от этого абстрагироваться, встаю и забываю про душ. Иду обратно на кухню, но вижу, что Тобиаса там нет, а на столе валяются нарезанные овощи. Открыв заднюю дверь, замираю, услышав приглушенный разговор, пока Бо лает где-то в саду.

– Просто так это не пройдет. Ты пропустил два звонка от меня, – женский голос.

Он разговаривает по «Фейстайму», и я подхожу, чтобы взглянуть на нее. Меня опаляет ревность, когда женщина появляется в поле зрения – и, разумеется, она чертовски красива. На вид ей около тридцати, с темными волосами и глазами, а в голосе слышен мелодичный французский акцент.

– Соня, я в курсе. Я был занят.

– Я не могу прилагать столько усилий, если не будешь со мной разговаривать или отвечать на мои звонки.

– Понимаю. Скоро свяжусь с тобой.

– Призываю тебя сделать меня своим приоритетом, как сделала я.

Он кивает.

– Даю слово.

Она смотрит на меня и жестом показывает Тобиасу, который оглядывается назад, либо уже осознав, либо подозревая, что я стою у него за спиной. Точно сказать не могу. Они заканчивают разговор, а я жду объяснений, стоя за ним и чувствуя, как вскипает в венах кровь.

– Это по делам «Исхода», – заявляет он и поворачивается ко мне лицом. Ложь видна невооруженным глазом.

– Конечно, – говорю я, разворачиваюсь и хлопаю дверью.

– Сесилия, – сквозь зубы произносит Тобиас и идет за мной в дом. У него вырывается тихое ругательство, когда я резко поворачиваюсь к нему.

– Ты думал, что я в душе, – зло произношу я.

– Я ничего не скрываю.

– Ты только солгал мне прямо в лицо, – фыркаю я.

– Сесилия, – он хватает меня за руку, – я призна́юсь позже.

– Ты ее трахаешь? Ты ее трахал?

– Господи, нет. – Тобиас отпускает мою руку. – Поверь, рано или поздно ты узнаешь. Мы объявили перемирие, помнишь?

– К черту твое перемирие, – огрызаюсь я, ревность затмевает логику. Тобиас не смутился, когда я его застукала, но этого мало.

– Она – часть того, что ты от меня скрываешь?

– Да, но не делай поспешных выводов, trésor. – В его голосе больше печали, чем страха. – Это не то, о чем ты подумала. Я объясню тебе все в мельчайших подробностях. Она хочет с тобой поговорить.

– Хорошо, тогда набери ей, Кинг. Я вся внимание.

– Еще рано.

– Только когда тебе удобно, да? Не хочешь рассказать, почему по ночам бродишь по дому, вместо того чтобы спать, и проверяешь своих подчиненных чаще, чем это необходимо? Или почему иногда такой задумчивый, что смотришь на меня, не замечая? Может расскажешь, или сбежишь, как тогда в Париже, от объяснений, которых я заслуживала? Ты хочешь, чтобы я доверяла тебе? Доверяла. Тебе. Как ты смеешь просить меня об этом, если сам ничего не рассказываешь?

Ухожу в спальню и хлопаю дверью. Той ночью он молча меня обнимает. Его молчание изводит меня, не давая уснуть.

* * *

Дорогой дневник,

Сегодня утром мы поругались, и ссора вышла неприятной. Она думает, что я «заносчивый, надменный дикарь с манией величия, которому нужно немного ослабить поводья». Я накричал на нее на английском и два часа мысленно распекал по-французски, после чего вылетел из дома и бежал, бежал до тех пор, пока не подкосились ноги. Я не уверен, что она понимает: меня вынуждает так поступать страх. Не уверен, что она поняла меня, когда я сказал, что не переживу, если ее потеряю. Может, я эгоист, но хочу большего от жизни с ней. Я очень боюсь, что один неверный шаг положит всему конец. Мне нужно, чтобы она прислушалась ко мне, потому как мой страх реален. И я не могу побороть его, как бы ни пытался.

Я так хочу, чтобы она хоть на несколько секунд испытала тот же страх, если только это поможет ей понять. Чтобы она лично познала, какая битва постоянно происходит у меня в голове, как я задыхаюсь от того, что тысячи иголок вонзаются в грудь. Если бы она только знала, каково это, тогда, возможно, я не был бы таким «непробиваемым болваном». Или, возможно, мне просто нужно собраться с духом и извиниться. Но даже так я знаю, что ничего не изменю. Неважно, как сильно хочу доверять ее чутью или начинаю бояться «беретты» в ее сумочке, потому что во время ссоры видел в ее глазах, что она в шаге от того, чтобы меня прикончить.

Итак, мое признание таково: я всегда буду так себя вести, буду так чувствовать, настаивать на своем, когда вопрос касается ее защиты, и не позволю чувствам победить. Чтобы сохранить ее.

Я снова перечитываю его запись и отправляю сообщение.

«Ты тоже меня извини. Еду домой. Люблю тебя».

* * *

«Вышел на пробежку».

Тобиас увеличил количество пробежек в день до трех. Всю неделю он держался настороже. В хорошие дни, вернувшись домой с работы, обычно нахожу его на кухне с бутылкой для дыхательных практик, и он целует меня так, что дыхание перехватывает. После ужина мы часто допоздна играем в шахматы, болтаем, смеемся и ласками доводим друг друга до изнеможения. В День благодарения мы ужинали вдвоем, наевшись до отказа и сломав косточку от индейки[112]. Он победил, и стрельба по мишеням придала совсем другое значение охоте на индеек.

И хотя скрытностью меня не удивить, после его признания она неизменно терзала меня, и я терпеливо ждала, когда Тобиас раскроет свои карты. Я часто замечаю, как он сидит, погрузившись в размышления: на его лице мука, взгляд затравленный. И даю ему время выложить все начистоту.

А он продолжает меня подводить.

Не раз лично лицезрела, как он напивался до беспамятства, а когда мне удавалось уложить его в постель, шепотом просил прощения. Меня выводит из себя мысль, что даже алкоголь, в прошлом развязавший ему язык, совсем не поспособствовал его признанию.

Его пьянство беспокоило бы меня сильнее, если бы Тобиас не ухаживал так внимательно за своим телом. Пока я ему позволяю из-за признания. Алкоголь дает ему забыть о том, что его мучает, успокаивает и помогает уснуть, что в последнее время он делает все реже и реже.

Если бы Тобиас все рассказал, я бы смогла облегчить его страдания. Он бы сдержал данные мне обещания, но он не рассказывает и, скорее всего, не сделает этого вовсе.

Теперь наши зоркие птицы становятся неугомоннее, часто обедают в кафе, провожают до машины, а несколько дней назад начали сопровождать меня, пока я бегаю по всяким делам. Они в режиме повышенной готовности, и я знаю причину. Они взволнованы так же сильно, как их начальник.

Меня это раздражает, а Тобиас продолжает прятаться за нашим перемирием, чтобы не говорить правду.

Вовсе нетрудно держаться отстраненной, когда обман становится настолько беспардонным.

Тайны нас разлучили, и я не сомневаюсь, что это произойдет снова, если я им позволю.

Но пока он готовит свою Стаю, натаскивает их, принимаю пару решений. Я должна заставить его покориться, чтобы у нас больше не осталось недомолвок.

Только это полностью нас исцелит.

А до тех пор я не перестану добиваться от него правды.

Уж в этом я не дам слабину. Не дрогну, как бы он ни умолял меня поцелуями и взглядами.

Несмотря на то, что наше перемирие в силе, что мы становимся ближе, чем раньше, ситуация патовая.

Я не дам ему доступа к тому, чего он так отчаянно хочет, пока Тобиас не восстановит мое доверие полностью.

Это война. Я больше не борюсь за правду – я устанавливаю границы на будущее. Сейчас я полна решимости сломить своего короля прежде, чем он сломит меня.

Глава 33

Тобиас

Тридцать три года

Она нависает надо мной, смотря голубыми, как океан, глазами. У окружающей нас высокой травы кружат светлячки, а в просвете между деревьями видна луна. По рукам расползается тепло, и они становятся настолько тяжелыми, что я не могу пошевелить ни пальцем. От этого убаюкивающего ощущения я готов снова провалиться во тьму, но все же изо всех сил пытаюсь оставаться в сознании, потому что она здесь, со мной: что-то шепчет, целует меня. Ее присутствие успокаивает, приносит утешение, какого я прежде никогда не испытывал. Сделав над собой усилие и пытаясь оставаться с ней, все равно не слышу ее шепота. Луна за ее спиной светит ярче, высоко поднявшись над деревьями. Сесилия снова шевелит губами, потянувшись ко мне, но я не могу разобрать слов. Теперь над нами висит зловещий шар ослепительнее солнца и грозит забрать ее с собой.

Бип. Бип. Бип.

– Не уходи, – умоляю, противясь этому теплу, и протягиваю руку, чтобы ласково провести по ее лицу. Она недоуменно наклоняет голову, на миг исчезнув, когда всепоглощающий свет снова заслоняет мне обзор.

Бип. Бип. Бип.

Вдалеке из-за деревьев раздается голос, но он принадлежит не ей.

– Крепись, мужик. Ну же, Ти.

Здесь, рядом с ней, мне ничто не угрожает, ее темно-голубые глаза уговаривают меня остаться, совсем ненадолго. Но надо мной зловеще висит луна, и теперь ее облик меркнет, хотя она все так же улыбается и что-то мне шепчет. Зову ее, умоляя еще о нескольких минутах, но мужчина издевательски улыбается и предательски лишает меня возможности смотреть на нее. Потеряв ее из виду, кричу, а луна сияет все ярче и ярче, ослепив так, что перед глазами стоит только одно светило.

Внезапно лунный свет окутывает меня, обжигая глаза, и меня охватывает боль. Боль из-за ее потери затмевает собой все.

Ее больше нет.

– Очнулся. – Лицо молодой женщины загораживает яркий свет, но это не ее лицо.

– Се… – хрипло умоляю я, но в горле так пересохло, что не могу произнести ни слова.

– С ней все хорошо, мужик. – Я узнаю этот голос, и мое плечо сжимает мужская рука. – Клянусь. Мы ее защитим. С ней все в порядке. – Тайлер. Когда он встает надо мной, его находящееся в тени лицо становится четче, и я вижу в его глазах беспокойство. – Не сопротивляйся. Не сопротивляйся, друг. Пусть они занимаются своим делом. – Он резко переводит взгляд на женщину, которая не является ею. Она не Сесилия.

Разозлившись, борюсь с ним. Мне нужно вернуться к ней.

– Tres… – На языке привкус меди, не могу выдавить ни слова. У Тайлера вырывается ругательство, а в голове у меня мелькает воспоминание: я бегу по тротуару, а Эдди Веддер поет о солнце на чужом небе. Я только что потерял все, что было важно на моем небосводе. Солнце, луну, каждую чертову звезду. Я хочу вернуть луну, даже если она глумится надо мной, но для меня это неважно, потому что так хотя бы буду рядом с ней. Но я не с ней…

Я бежал. Бежал, когда…

Резко прихожу в себя, чувствуя, будто в меня врезался грузовой поезд, и возвращаюсь в реальность. Тайлер стоит надо мной, пригвождая рукой к койке, а девушка пытается успокоить. Но она не Сесилия.

Сесилии здесь не было.

Ее здесь никогда и не было.

От этой истины жжет в глазах, и я закрываю их, чувствуя, как из меня струится безумный гнев. Беззвучно кричу.

Эти пули меня подвели.

– Господи, мужик, – хрипит Тайлер. – Пожалуйста, брат. Пожалуйста, не надо. – Тайлер нависает надо мной, его покрасневшие глаза наполняются слезами, когда он видит в моем взгляде правду.

Я не хочу здесь находиться.

Где угодно, только не здесь. Отныне нет. Без Дома – не хочу. И без нее тоже.

Сесилия.

Я находился на улице, когда меня окружила толпа незнакомцев. Их лица были размыты, когда я с облегчением уставился на голубое небо, затянутое облаками. Потому что, истекая кровью на тротуаре, я больше не должен заставлять себя жить во лжи. Меня ждало освобождение. Может, меня встретит Дом. А может, родители.

Но, черт возьми, эти пули меня подвели. Подвели, вашу мать. И я снова здесь, но без нее. Снова дышу, не имея на то ни одной весомой причины. Я не хочу такой жизни. Не хочу жить вообще. В глазах щиплет от слез ярости, и я, полностью повергнутый, перестаю сопротивляться, когда Тайлер прижимает меня к койке.

– Черт, – хрипло выдыхает он и резко смотрит в сторону, где сидит Шон, который глядит на меня с той же жалостью в глазах. Кошусь в сторону, потому как знаю, что они видят правду. Я уже не тот человек, что прежде. Я вообще не знаю, кто я такой. И мне плевать. Эти клятые пули меня подвели.

* * *

”Black“, песня рок-группы Pearl Jam’s, становится тише, когда я вытаскиваю наушники и иду по дорожке к дому, вспоминая тот день, когда очнулся в больнице. Выдыхаю и упираюсь руками в колени, пытаясь проветрить голову, а по виску стекает пот. Пульс выравнивается после очередной попытки предстать перед тем, что преследовало меня в кошмарах. Когда меня подстрелили, я слушал эту песню. Иногда я заставляю себя заново проживать это воспоминание, надеясь, что в итоге оно потеряет силу. Чаще всего так и бывает. Парадокс в том, что эти мои попытки не убавляют воспоминания о тех душевных страданиях, что я пережил, когда пришел в себя в больнице.

Но теперь луна светит для меня благосклонно. Теперь я могу протянуть руку и прикоснуться к Сесилии, и для этого мне не нужен морфий или утрата иллюзий. Она каждую гребаную ночь со мной, в моих объятиях. Отныне это не сон, а реальность.

В кармане вибрирует телефон Жюльена, прерывая размышления. Чувствую подступающую тревогу, когда вытаскиваю его и вижу то же сообщение, что получал последние три с половиной недели.

«Quelle est la situation?»[113].

Выжидаю необходимый интервал по времени и отвечаю.

«Pas de changement»[114].

Прикрепляю две сделанные мной фотографии, похожие на те, что отправлял Жюльен. На одном снимке Сесилия, работающая в кафе, а на другом, снятом с высоты птичьего полета, я выхожу из хозяйственного магазина. Надеюсь, он будет ими доволен, но чертовски все это ненавижу.

Ответ приходит всего через несколько минут. Когда читаю его, меня тут же охватывает ужас: время и номер рейса. Антуан хочет, чтобы он вернулся домой.

Возможность контролировать ситуацию ускользает сквозь пальцы. Контроль – это все, что было мне нужно, чтобы оставаться в строю, чтобы сохранить рассудок, чтобы защитить ее.

Усадив Жюльена в самолет, я должен буду трудиться вслепую, не имея ни малейшего представления о планах Антуана и о том, как действовать дальше.

Какое бы решение ни принял Антуан, он явно не позволит мне прожить остаток жизни в семейном блаженстве с Сесилией. Однажды подобное я уже чувствовал, в ночь перед смертью Дома, через несколько часов после того, как Дом и Шон узнали о нас с Сесилией. В ту ночь братья стали сторониться и в итоге отвернулись от меня.

Пока я расхаживаю по поляне, совершенно не понимая, что теперь делать, среди деревьев играет песня Джорджа Майкла «Фигура отца» – очевидное послание для меня. С тех пор, как час назад я пришел сюда, пытаясь подобрать подходящие слова, чтобы дать объяснения своему обману, Сесилия поставила эту песню на повтор, выставив на балкон огромные колонки. Она знает, что я выслал Шона и Дома и постоянно ей врал, но не совсем понимает, почему пошел на столь крайние меры. Она так разозлилась на мои действия, что не сможет понять, что меня побудило это сделать, или понять, чем я жертвовал столько лет – отчасти для того, чтобы ей ничто не угрожало.

Судя по тому, как она смотрела на меня после случившегося, сомневаюсь, что смогу до нее достучаться. Я потерял все шансы завоевать ее доверие, и теперь единственное, чего мне хочется, – это схватить ее в охапку и сбежать. Укрыть от всего, что может нас разлучить. Сесилия уже собирает вещи, желая убежать от меня, от этой ситуации, и беспрерывно убеждает себя, что все, что мы пережили, – просто еще одна ложь. Каждая минута моей нерешительности – еще одна потерянная минута.

Неужели я уже ее потерял?

Как она отреагирует, когда проснется и обнаружит, что помечена?

Возможно, еще сегодня утром она бы согласилась, если бы я ее попросил. Но Сесилия слишком юна, и правда в том, что она еще может отсюда выбраться.

Она может жить, как и планировала, жить так, словно проведенное со мной время было всего лишь пустяком на пути к более безопасной жизни.

Я мог бы ее прогнать, вынудить сбежать. Возможно, когда она уедет, я смогу спасти отношения с братьями и восстановить клуб.

С деловой точки зрения было бы гораздо проще ее отпустить. Однако даже на секунду не могу представить, как буду без нее жить. У меня ушло столько времени, чтобы ее найти.

Отвинтив крышку бутылки, рад тому, как опалил горло джин, и молюсь, чтобы он утихомирил неустанные мысли и помог найти правильное решение.

Мы можем уехать, сбежать, пока все не устаканится. Я могу дать им время справиться со своим гневом, а потом вернуться и прощупать почву. Но отвергаю эту идею, как только она приходит в голову. Я никогда не бросал братьев и теперь не стану усугублять свое предательство, как бы ни манила мысль увезти Сесилию и оставить ее себе.

Именно из-за своего эгоизма я и оказался в этой ситуации.

Дом увидит логичность ее татуировки, которая сделана лишь с одной целью – ради ее защиты. Шон увидит в этом лишь мою попытку сделать ее своей.

И они оба будут правы.

Но моя ли она на самом деле?

Сегодня утром она взглядом показала мне, что да, это правда, и я до сих пор это чувствую. Сесилия – моя. Она создана для меня, единственная душа на этой земле, рядом с которой я чувствовал себя полноценным, чувствовал себя в безопасности, дома. Когда еще всего несколько часов назад я взял ее, а она прошептала мое имя, опьянев от похоти и вина, и посмотрела на меня полным любви взглядом, сжимая внутренними мышцами, я убедился, что это самая настоящая правда.

Она моя. Я до сих пор чувствую это всеми фибрами души, хотя сердце ее, несомненно, разбилось, когда она снова увидела Дома и Шона. Разбилось и от предательства, оттого что полюбила своего врага и поняла, что принадлежит ему.

Все зашло слишком далеко.

Подкурив сигарету, затягиваюсь и выдыхаю дым, а потом делаю еще один глоток джина.

Тик-так.

Каждая секунда напоминает удар в самое сердце. Я уже отдал приказ сделать ей татуировку. Как только Сесилия уснет, ей сделают клеймо – она будет моей.

С самого детства я совершал смелые и взвешенные поступки, но никогда еще ставки не были так высоки. Сердце-то мое, может, и приняло решение, а вот разум еще в полном раздрае. Я разрываюсь и понятия не имею, что выбрать.

Выражение лица Дома, ярость в его позе, боль в глазах, а Шон… Закрываю глаза и представляю его опустошенное выражение лица и слезы – он плакал, совершенно того не стесняясь, чего я никак не мог предугадать.

Из-за характера их отношений я всячески отвергал силу их чувств. Но мне открылась сегодня неприглядная истина. Она любит их. Ее взгляд, когда они узнали о нас, и бурлящие между всеми тремя эмоции разрывают мне сердце.

В прошлом все мои авантюры окупались. Но, когда действие уже запущено, отменить его нельзя.

Я не смогу. Не смогу это сделать.

Вытащив телефон, быстро набираю текст, чтобы привести приказ в исполнение, и мой палец замирает на кнопке «отправить».

Ей нужна эта метка. Все, кто видел ее на собрании, знают, насколько Сесилия важна. Связавшись с Шоном и Домом, она стала орудием возмездия для любого врага клуба. Мне удалось узнать, что Шон рисовался с ней по всему Трипл-Фоллс. Черт возьми, до сих пор не могу понять, чем они оба думали, но вместо того, чтобы дать им возможность объясниться, просто взял и вынес приговор. Они, не сопротивляясь, отбыли наказание, чтобы меня задобрить.

А в ответ… я нас уничтожил.

Мне бы хотелось жалеть о содеянном, но я не могу. Что бы между нами ни произошло, любовь Сесилии – самое чистое чувство, что я познал в жизни.

И за это я планирую ее наказать.

Опускаю голову, когда слова песни проникают в самое сердце и вселяют отчаянную надежду. «Фигура отца». Так она меня видит? Текст песни режет мое и без того уже растерзанное сердце, пока пытаюсь придумать способ до нее достучаться.

Если я сию же минуту пойду к ней и поведаю о своих доводах, расскажу всю правду, поверит ли она мне? Или окажусь в ее немилости, и она не станет слушать то, что для меня важно?

– Проклятье! – Сорвав с себя пиджак, кидаю его на землю и смотрю в ночное небо. Сюда я прихожу с самого детства, чтобы найти ответы, и находил их в лучах лунного света. Но луны не видно. И лунного света, когда он нужен мне сильнее, чем раньше, тоже нет. Этот дар, которым меня наделили, будто знает, что, влюбившись, я предал свой путь.

Боль в груди становится сильнее, пока пытаюсь представить жизнь без нее. Я всегда все воспринимал в черно-белом цвете, не учитывая чувства.

Нет чувств – нет ошибок.

Когда песня снова начинает играть, смотрю на телефон, занеся палец над кнопкой «отправить», но звонок прерывает мое действие.

– У меня нет времени на разговоры, – огрызаюсь я.

– В чем заключалось наше соглашение, Тобиас? – шипит в ответ Антуан.

– Я выполнил твой гребаный приказ. Я просто уехал из Парижа. И удостоверился, что сделка действительна…

– Сам расскажешь моей сестре, что сегодня ночью умер ее единственный сын?

– Я же говорил тебе дождаться меня, – выплескиваю я гнев. – Говорил тебе не посылать его. Говорил, что он не готов.

– Я не подчиняюсь твоим приказам, – огрызается он в ответ. – А теперь мой племянник мертв, а ты слишком дорого мне обошелся. Это была твоя сделка.

– Я же предупреждал, что вернусь через несколько…

– Ты нарушил наше соглашение.

– Я говорил тебе дождаться меня! – рычу в телефон, чувствуя, как намокают ладони, а в грудь вонзаются тысячи иголок.

– Своим домашним отпуском ты потратил слишком много моего времени, – ровным тоном говорит Антуан, и тогда я понимаю, что у него есть какой-то план. – Боюсь, эта оплошность обойдется тебе гораздо дороже, Иезекиль.

Я молчу, а доносящаяся из дома музыка резко обрывается. И тут я понимаю, что у меня в запасе всего несколько минут, чтобы отправить сообщение и отменить приказ, освободить ее от моей метки, избавить ее от этой жизни. Тем более когда знаю, что, находясь с ней и удовлетворяя свои потребности, только увеличиваю долг перед Антуаном.

– Нам предстоит долгий разговор о нашем будущем.

Ему насрать на своего племянника. И, вполне возможно, он подрывает свою сделку, чтобы заполучить от меня желаемое – мою преданность. Меня утешает, что ему плевать на мой клуб. Антуана интересует только власть, которую я могу ему дать, чтобы обуздать меня.

– Я поеду в Шарлотт и переведу тебе деньги. Лично позабочусь о том, чтобы твоя сестра получила мои самые искренние соболезнования.

– Боюсь, этого будет недостаточно.

Опускаю голову, понимая, что он загнал меня в угол. Я ни разу еще не потерпел неудачу, но своим отсутствием дал ему возможность заманить меня в ловушку. И его следующие слова только подтверждают мои подозрения.

– Жду тебя дома на этой неделе.

– Франция мне не дом, черт возьми.

– Тогда найдем компромисс. Я человек рациональный, и мне всегда было любопытно, какое место ты считаешь своим домом, Тобиас.

Тобиас.

Он никогда не называл меня этим именем.

Оно само по себе угроза. Антуан нашел лазейку в моем так называемом провале и не спустит мне этого с рук.

На протяжении нескольких лет я мало-помалу снабжал его информацией о клубе через Пало и тем самым создавал для Антуана видимость, что он в курсе событий, однако, похоже, эта тактика начала давать обратный эффект. Не могу позволить, чтобы он вмешивался в мою жизнь здесь, – особенно сейчас.

– Ты переходишь все чертовы границы. – Чувствую, как кровь стучит в виске.

– Меня тоже обижает твое равнодушие. Он был моим единственным племянником.

Иду к дому Романа, желая просто взглянуть на нее одним глазком, немного успокоиться от ее присутствия, хотя, несомненно, меня ждет враждебный прием. Делаю всего несколько шагов, и в ее спальне выключается свет. Застыв между поляной и особняком Романа, стою в полнейшей нерешительности и чувствую крушение своих надежд. От Антуана мне никуда не деться, но теперь мои приоритеты должны измениться, если хочу его обскакать и держать подальше от того, что для меня важнее всего.

– Позвоню тебе через несколько часов, когда вернусь в офис, и мы обсудим наше будущее.

Я должен добраться до братьев, чтобы предотвратить катастрофу, которая может произойти. Мне нужны их смекалка и собранность, если Антуан осуществит свою угрозу. Осознав это, останавливаюсь, находясь совсем рядом с Сесилией, поворачиваюсь и иду к «Ягуару».

Каждая секунда, когда позволяю эмоциям принимать решения, – секунда, которую мы не имеем права терять.

Слышу в голосе этого больного ублюдка удовольствие, когда на прощание он говорит:

– Не вынуждай меня ждать, Иезекиль.

Он кладет трубку, и в воздухе повисает его угроза. Я бегу вдоль деревьев, чувствуя парализующий страх. Тщательно продумываю каждое свое действие, но понимаю, что напортачил по всем фронтам.

Сев за руль, пишу сообщение, на несколько секунд замираю, а потом медленно стираю его и удаляю.

Решение было принято за меня.

В будущем Сесилии понадобится защита клуба. Она проснется с татуировкой и возненавидит меня за это. Еще один непростительный обман, с которым мне придется жить.

Несколько часов спустя швыряю телефон на стол и падаю на стул в своем офисе в Шарлотт, где нахожусь с тех пор, как вышел из «Гаража Кингов», пытаясь уладить конфликт с Домом и Шоном. Почти весь день я вел переговоры с гребаным безумцем, к которому отправился много лет назад по собственной воле. Чтобы сдержать своего притеснителя, не подпускать и на пушечный выстрел к братьям, клубу и любимой женщине, перевожу огромную сумму денег на его счет.

И тем самым соглашаюсь на новый договор, благодаря которому еще некоторое время буду у Антуана под каблуком. Но меня гложет не моя принудительная верность ему. Если я смогу контролировать клуб и отношения, тогда у меня получится разобраться с Антуаном, даже если за этим грядет объявление войны и его свержение. Из-за случившейся несколько часов назад ссоры между мной и братьями чувствую себя побежденным, чего, в принципе, не мог себе и представить.

С этого момента что бы я ни делал, чувствую, что потерял все.

Несколько часов назад она проснулась и, несомненно, почувствовала себя попранной самым непостижимым образом. А меня рядом не было. Я мог бы попытаться объясниться, привести доводы в пользу своих решений, но меня там не было. И я понимаю, что теперь аргументы не возымеют должного эффекта.

Подавив чувство вины, обвожу взглядом небо над Шарлотт, зная, что у меня связаны руки. Та беспомощность, что я ощущаю, неминуема, мои судьба и будущее уже предопределены, но в кабинет входит Шелли с чашкой кофе.

– Дорогой, выглядишь ужасно. Выпей. – Она ставит чашку на стол.

В голове крутятся осуждающие слова Шона и Дома, челюсть болит от удара, нанесенного Шоном, а изнутри меня разрывает от их последних слов. Шелли стоит возле стола, и я чувствую ее беспокойство и сомнение. Наконец она говорит:

– Знаю, сейчас неподходящее время, но тебе зво…

– Прими сообщение.

– Он сказал, это срочно, дело касается некой Сесилии.

Волосы на затылке встают дыбом, я иду прямиком к мигающей лампочке на столе и поднимаю трубку.

– Он представился?

Она кивает.

– Роман Хорнер.

Тот телефонный звонок и происходившее на протяжении нескольких часов после него я столько раз проигрывал в памяти, что теперь словно проживаю все заново. Сначала встреча с Романом, изменившая мое представление о нем, а потом ужасные два часа, что я провел за рулем на пути в Трипл-Фоллс, намереваясь ее перехватить. С той самой минуты, когда Дом лежал у нее на руках, умирая, и до того мгновения, когда после этого мы посмотрели друг другу в глаза и я наказал ей больше сюда не возвращаться. Моя жизнь была уничтожена за двадцать четыре часа, и началась война.

В ту ночь я действительно потерял все. Контроль, брата, Сесилию, клуб – все, что было мне дорого, – потому что сомневался, принимая решения, руководствуясь своими чувствами. Я не имею права снова повторять эту ошибку. Не имею права сомневаться. Не могу ее потерять из-за этого. Если хочу одолеть Антуана, то должен позволить бесчувственному солдату – тому монстру, что живет во мне, – взять верх.

Не могу позволить любви принять за меня ни единого гребаного решения.

Надвигается буря, и я ее не вижу, но чувствую – как чувствовал много лет назад. Черт возьми, я обязан разгадать его намерения, его игру. И – самое главное – должен просчитать все на несколько ходов вперед.

Без Пало я легкая мишень. И телефонный разговор с Антуаном не убедит меня в обратном. За последний месяц, не получив от него весточки, знаю, что рано или поздно он все же позвонит. Но тогда я буду готов. Последние шесть лет я выполнял его приказы, параллельно с этим пытаясь навести собственный гребаный порядок. Мои намерения избавиться от него отходят на второй план, восстановление клуба важнее. Пока мы заново воссоздавали его, я намеревался держать Антуана под контролем, но с внезапным появлением Сесилии и моими попытками вернуться к ней прождал слишком долго, чтобы нанести ему удар.

Я никогда не повторю одну и ту же ошибку дважды.

Из-за любви я сделал это заявление ложью.

Я, черт возьми, люблю.

Если этот подонок хочет войны, то я уже давно перестал пытаться поддерживать мир.

Приняв решение, бегу к дому и через двадцать минут выезжаю с подъездной дорожки на «Камаро».

Глава 34

Сесилия

– Заказ готов, – слышу я Трэвиса, отправляя сообщение Тобиасу. Сегодня утром он был особенно молчалив, что несколько меня тревожит. Я осторожно вылезла из постели, быстро поцеловав в губы, а он, не просыпаясь, попытался притянуть меня к себе.

– Я заберу, босс, – заявляет Алена, новая сотрудница.

С парковки слышится громкий звук знакомого двигателя, привлекая внимание всех собравшихся в кафе. Через секунду машина Тобиаса с визгом подлетает к дверям, и меня охватывает паника, а по рукам ползет холодок. Моя «беретта» слишком далеко, и я оглядываю кафе, ищу любого, кто может показаться угрозой. Через мгновение Тобиас выходит из «Камаро». Одетый в потертые джинсы, черную футболку и такого же цвета шерстяную кофту, подчеркивающую каждый мускул напряженных плеч, он выглядит измученным и морально опустошенным. Но меня вынуждают насторожиться выражение его лица и стремительная походка. Когда он влетает в кафе, все резко смолкают. Я чуть не отбрасываю коньки, услышав за спиной голос Мариссы:

– Черт, подружка, что ты натворила?

Он – воплощение угрозы. Тобиас смотрит на меня горящим взором, в котором бушует адское пламя, и подбирается ко мне, стиснув зубы. Обходит стойку, откровенно начхав на устроенный им спектакль. Сглотнув, готовлюсь к ссоре, но, когда Тобиас подходит, в его глазах мелькают эмоции, которых мне не понять. Тяжело дыша, он выглядит так, словно вот-вот взорвется, и смотрит на меня, явно дожидаясь объяснений, но не требуя их. Когда он протягивает руку, я чудом не вздрагиваю.

– Пойдем со мной. – Голос у него хриплый, словно Тобиас всю дорогу сюда кричал.

– Тобиас, я на работе.

Он кивает стоящей за мной Мариссе, и я поворачиваюсь, увидев, что она улыбается, как душевнобольная.

Предательница.

– Ее не будет до конца дня.

– Тобиас, – начинаю было возражать, но он хватает меня за затылок и наклоняется, смотря прямо в глаза. Его взволнованный взгляд пробивает брешь в моей решимости. Это уже не тот мужчина, которого я поцеловала на прощание сегодня утром. Это мужчина, который во вторую нашу встречу разорвал мою душу одним поцелуем.

– Не обсуждается.

Он подхватывает меня с пола, и я снова начинаю возражать. Вокруг нас все смеются. Я едва успеваю передать заказ, и Марисса заверяет, что управится, пока Тобиас выносит меня из кафе. Непринужденно открыв дверь машины, он сажает меня в «Камаро», и через секунду мы выезжаем с парковки. Вжавшись в сиденье из-за скорости, с которой мы едем, восхищенно любуюсь его профилем и силой, которую он излучает, легко переключая передачи.

– Что, черт возьми, происходит? – В моих словах слышится страх и претензия.

Тобиас резко дергает головой, пресекая на корню мои возражения. Он сурово сжимает челюсти, а в глазах видна решимость. Несмотря на ощущение, будто он полностью контролирует себя, чувствую, что он буквально разваливается на части.

Он делает поворот на бешеной скорости, а затем резко сворачивает направо на дорогу, ведущую к моему дому. Тобиас продолжает молчать, а у меня в голове проносится почти тысяча возможных причин, почему он так расстроен. Он резко останавливается у дома и, не успеваю я моргнуть, вытаскивает меня из машины и тащит в дом, держа за запястье. Я пытаюсь выдавить из себя, когда он отпирает дверь:

– Тобиас…

Когда мы оказываемся в доме, Тобиас прижимает меня к двери и сурово смотрит.

– Кинг, может, ты объяснишь, что случилось?

– Что случилось? – Голос у него хриплый. – Я потерял тебя. Я, черт возьми, тебя потерял. А я на это не подписывался!

Внимательно смотрю ему в лицо в поисках ответа, и вдруг мое внимание привлекает собранная спортивная сумка, лежащая буквально в паре метров. Тобиас замечает, куда я смотрю, и поворачивается ко мне, его намерения ясны.

Он готов к этой ссоре.

– НЕ СМЕЙ МЕНЯ БРОСАТЬ! – Мольба исходит от меня, но кричит не мое сердце. Кричит моя душа.

– Я должен. Всего на несколько дней. Я вернусь…

– Нет! – Яростно качаю головой. – Нет!

– Trésor, – голос у него немного дрожит, – пожалуйста, посмотри на меня.

Он явно намерен меня оставить. Поворачиваю голову, чувствуя боль в груди такой силы, что не могу дышать. Но внутри что-то надламывается, тело горит от злости, и мой боевой дух возвращается.

– Ты обещал, что мы будем принимать решения вместе. Ты обещал никогда меня не покидать!

– А ты обещала позволить мне тебя защищать. И это обещание важнее остальных.

– Нет! Это обещание важнее тех, что дала я, а не тех, что дал ты. Тебе это с рук не сойдет. Если выйдешь за дверь, между нами все кончено. Если выйдешь из дома, я больше никогда не пущу тебя обратно. Никогда.

– Я должен. Должен это сделать. А ты должна мне доверять.

Не веря своим ушам, качаю головой.

– Ты никогда не перестанешь разбивать мне сердце, да? Никогда не перестанешь мне лгать! – Я понимаю, что снова закрываюсь от него, и Тобиас тоже чувствует, поскольку слышу, как у него вырывается мучительный стон, когда он напирает, пытаясь получить желаемый ответ.

– Послушай, у меня нет выбора, – это приказ. Приказ мужчины, который много лет назад ворвался в мое сердце. Это говорит мой воскресший король. Это он сейчас просит его выслушать – мужчина, который распланировал всю свою жизнь. Мужчина, с которым я познакомилась много лет назад, и мужчина, которого я сейчас испепеляю взглядом. Вот только он уже принял решение.

– Мне надоело слушать, раз эта сумка еще существует. Иди на хрен, Тобиас.

– Перестань, Сесилия, – возражает он, но я этого не потерплю. Ни в этот раз, ни в любой другой.

– Если ты уедешь, между нами все кончено. Все легко и просто.

Исходящие от него рвение и эмоции слишком сильны, чтобы я могла отвести взгляд. Облегчение приносит только пощечина, гнев высвобождает боль, которую я ему причиняю. Я хочу разорвать его на куски. На глаза наворачиваются жгучие слезы, когда Тобиас сжимает мои волосы в кулаке и наклоняется, смотря мне в глаза.

– Ты должна мне доверять. Я делаю это для того, чтобы мы прожили эту жизнь намного дольше.

– Ну а я тебе не доверяю. Ты мое доверие еще не заслужил. Даже близко. И если выйдешь за эту дверь, никогда не получишь ни моего доверия, ни меня. Никогда, мать твою!

Схватив меня за подбородок, он заставляет смотреть ему в глаза, но я закрываю их и начинаю постепенно от него отгораживаться, пока по щеке катится слеза.

– Не делай этого, – предупреждаю я. – Если уйдешь, ты убьешь нас. Я не блефую, Тобиас. Я дам тебе все что угодно, кроме этого.

В его глазах появляется понимание, и теперь он знает, что я не шучу.

– Это ты должен мне доверять, Тобиас. Ты должен доверять мне, но не можешь, правда? После всего, что мы пережили, ты до сих пор не веришь в нас. Что бы с нами ни произошло, что бы ни встретилось на нашем пути, с какой бы опасностью мы ни столкнулись, мы сможем противостоять ей вместе, но ты отказываешься в это верить. Ты как будто запрограммировал себя. Но послушай меня: я слабину не дам. Я тебя не прощу. Если ты вот так нас сломишь, я больше никогда тебя не прощу.

– Сесилия, посмотри на меня.

– Тобиас, лучше не стоит, потому что сейчас я вижу только гребаного лжеца, который постоянно разбивает мне сердце и нарушает свои обещания. Еще десять минут назад я видела человека, ради которого готова была жить в вечном аду. Это единственное, что ты можешь сделать, если хочешь покончить с нами навсегда.

Хлопаю ладонями по его груди.

– Так близко. Я была чертовски близка. Похоже, бог любит троицу?

– Сесилия…

Он действительно собирается уйти. Он меня бросает.

– Вот и все, Тобиас. Это единственное из твоих решений, которое приведет нас к миру или сломает окончательно. И это твой выбор. Я свой сделала. Тебе только нужно довериться мне. Другого не дано. Я не жду, что ты сделаешь верное заключение, твое время уже на исходе. Ты, черт возьми, дал мне обещание. И первые два уже нарушил, отказавшись сообщить, что происходит. Думаешь, я не понимаю, что ты что-то скрываешь? Думаешь, я так плохо тебя знаю? Ты ничего не сможешь от меня скрыть!

– Я не знаю, что происходит, – взрывается он, – и это не ложь! Я не могу рассказать тебе правду, если я ее не знаю! Я не знаю, что происходит, и не смогу защитить нас, если буду и дальше находиться в неведении.

– Но что-то ты все же знаешь, верно? Достаточно, если понимаешь, где нужно искать эту правду, так? – возражаю я и снова плачу, когда Тобиас опускает взгляд в пол. – Ты все рушишь. Мы только что вернулись к тому, что у нас было, а ты все портишь, потому что, черт возьми, не хочешь мне довериться!

Тобиас прижимает меня к двери, и в его глазах вспыхивает огонь. Я толком не уверена, кто кого удерживает, но мое проклятое сердце еще борется, тогда как надежда угасает. И я не сомневаюсь в каждом сказанном мной слове. Этого простить я не смогу. И не хочу.

У него вырывается болезненный стон, Тобиас накидывается на меня с обжигающим поцелуем, но я отстраняюсь, укусив его за губу, на что он только довольно стонет. Я толкаю его в грудь.

– Больной ублюдок, прощального поцелуя ты от меня не получишь. Тебе всегда нравился вкус слез, причиной которых становился ты сам.

– О да, верно, я чертовски болен. И мне надоело бояться того, чего я не вижу. Я ничего не смогу сделать, если не знаю, что происходит! Не смогу защитить тебя, если не знаю, что грядет! – Он качает головой так, словно я круглая дура, и, развернув меня, наваливается всем телом и прижимает к двери. Я с досадой кричу, разозлившись из-за того, что не могу даже пошевелиться, что он силой меня удерживает. Тобиас слишком силен, и я против него беспомощна.

– Ненавижу тебя, – вырывается из недр души, когда он наваливается на меня всем весом, и гнев покидает его тело.

– Je t’aime[115], – говорит Тобиас, прижавшись грудью к моей спине, а лбом – к плечу. – Не отталкивай меня, Сесилия. Дождись меня.

– Нет!

– Не отгораживайся от меня. Прошу. Я вернусь. Мне нужно два дня. Два дня. Неужели ты не можешь дать мне всего два дня?

– Даже двух минут не дождешься. Если задержишься дольше, между нами все кончено, и меня не волнует, останешься ты или нет.

– Сесилия…

– Нет!

Он придавливает меня грудью, пытаясь навязать свою волю. Чувствую, как его сердце лихорадочно бьется возле моей лопатки, а потом Тобиас обвивает рукой мою талию и, расстегнув на мне джинсы, стягивает вниз.

– Перестань! – кричу я, когда он стаскивает с меня кроссовки и носки. Брыкаюсь, но Тобиас одной рукой прижимает меня к двери.

Он хватает меня за рубашку, и я скрещиваю на груди руки.

– Прекрати! Ты не заставишь меня раздеться!

Он ударяет кулаком в дверь, и рама сотрясается.

– Ты мне обещала, Сесилия!

– А ты обещал мне!

– Да как ты не понимаешь? Я могу украсть твое время, внимание и даже твое тело, но не могу забрать то, за чем возвращался!

– Вот именно, и этого ты как раз не поймешь. Не поймешь, если снова так со мной поступишь! Если выйдешь из дома – назад не приму.

Он издает утробный рык и поворачивает меня, сорвав рубашку, а я вонзаю ногти ему в плечи, пытаясь оттолкнуть.

– Хватит, Кинг! Какого черта ты творишь?

Ничуть не смутившись, он раздевает меня, потому что терпение у него кончилось, стягивает лифчик и трусики, пока я не оказываюсь перед ним полностью обнаженной.

– Нельзя так поступать и снова пытаться со мной переспать. – Я пытаюсь обойти его, но Тобиас с легкостью меня поднимает. Царапаю его, пока он не укладывает меня рядом с диваном. Тобиас дергает меня за руку, повернув лицом к спинке дивана, а потом, схватив кистью обе мои руки, сжимает их у меня за спиной. Сопротивляюсь, брыкаясь в его хватке, но он крепко меня держит.

– Какое же ты чудовище!

Он невозмутимо отвечает:

– Только когда приходится, и им я становлюсь ради тебя.

Пытаюсь вырваться, но тщетно, поскольку Тобиас обездвиживает своей силой. От его предательства меня захлестывает гнев, какого я прежде не чувствовала.

– Если планируешь провернуть эту хрень, тогда смотри мне в лицо, трус!

– К чему утруждаться? Ты ведь ненавидишь меня за то, кто я есть.

– Я ненавижу тебя за то, что ты скрываешь!

– Но сейчас-то я не скрываюсь. – Он наклоняется, накрыв меня своим телом, и шепчет на ухо, а в глазах у меня стоят слезы.

Тобиас говорит полным злобы голосом:

– Эта ярость, беспомощность, которую ты сейчас чувствуешь, страх от незнания, что тебя ждет, унизительная уязвимость, которая чертовски тебя бесит, лишает сил. – Он рычит, и каждое слово ранит сильнее предыдущего. – Ровно то же самое, что чувствую я каждый раз, как тебе что-то угрожает. И я не знаю, кто это или что, но ты все равно отказываешься от моей гребаной защиты.

Его слова проникают в мое сознание, и когда Тобиас меня отпускает, я разворачиваюсь и бью его по груди, лицу, шее, вымещая всю свою злость. Он принимает каждый удар, даже не дрогнув, но в его глазах сверкает ярость, пока я не довожу себя до изнеможения. Мой боевой дух дает слабину, и я едва слышу Тобиаса, в глазах которого появляется отчаяние, положив конец моей злости. И все же набрасываюсь на него с кулаками, а он часто дышит.

– Я лишь хотел, чтобы ты понимала, как дорого мне обходятся твои победы. – Он сглатывает, в голосе еще слышна ярость, но в глазах сияет поражение. – Ты выиграла, Сесилия. Черт возьми, я дам тебе выиграть, хоть и не знаю, что это значит.

– Я тебя ненавижу, – сиплым голосом говорю я. Силы покидают меня, но в глазах читается гнев.

– У меня есть обоснование для каждого поступка в прошлом и будущем. И мне жаль, что этого тебе мало, но плевать – лишь бы твое сердце продолжало биться и оставался маломальский шанс, что ты простишь меня за усилия. – Его голос срывается на каждом слове. – Но если ты лишишь меня и этого, у меня ничего не останется. Ты оставишь меня ни с чем.

Когда я осознаю силу его жертвы, то перестаю злиться и обхватываю его лицо руками. Тобиас в ярости вырывается из моих рук.

– Я твоя, – заверяю его я и сжимаю еще крепче, но Тобиас отводит взгляд. Целую его в подбородок, в шею, чувствуя, как он весь дрожит от злости и несколько раз сглатывает. Схватив его за рубашку, встаю на цыпочки и провожу языком по его шее. – Ты получишь мое доверие. Получишь мою преданность. Ты получишь меня всю.

– Любовь нас не спасет, – огрызается он.

– Может, и нет. Но любовь и доверие – единственное, что может спасти тебя и меня. Ты должен мне доверять, Тобиас.

Он чертыхается, как загнанный в клетку зверь, а я всячески стараюсь усмирить его гнев, прижимаюсь всем телом, вожу рукой по его груди, а потом обхватываю ладонью член. Тобиас хватает меня за запястье, останавливая, и я морщусь. Он обрушивает на меня яростный взгляд.

– Тобиас, я с тобой, – шепчу я и прижимаюсь к нему. Он вздергивает подбородок в знак отказа и отступает, воздвигая между нами стену, которую я не принимаю.

Решительно делаю шаг вперед, водя руками по его телу, и Тобиас презрительно смотрит на меня, но я чувствую, как грань между ненавистью и любовью становится тоньше. Мне знакома эта грань, мы и раньше находились под ее властью, и я знаю, что победит в нашем случае – что всегда побеждает.

Тобиас шарит взглядом по моему телу, часто дыша, его гложет ярость, и между нами вспыхивает знакомое сильное желание.

– Будь ты проклята, – цедит он сквозь зубы. От злости его голос становится хриплым, Тобиас отталкивает мои руки, а в его глазах пылает обещание устроить мне мучения другого рода.

Сделав шаг назад, он начинает снимать кофту, воспламенив меня одним только взглядом, и свитер падает на пол. Тобиас хватается за кромку футболки, она скользит по его точеному торсу и тоже падает в груду одежды. Сверкая янтарными глазами, он снимает ботинки и расстегивает джинсы, а я завороженно наблюдаю за тем, как он скидывает их вместе с боксерами и носками. Налившийся кровью член покачивается, и при виде него рот у меня наполняется слюной. Голые, мы упиваемся видом друг друга, тяжело дыша и обнажая наши души и сердца. А через мгновение Тобиас прижимает меня к себе, не дав его поцеловать, снова отворачивает и ставит коленями на край дивана.

Больно схватив меня за волосы, он медленно ведет свободной ладонью по животу, просовывает два пальца между ног, и у меня вырывается тихий стон. Слышу за спиной стон Тобиаса, когда он чувствует, какая я мокрая, а потом начинает безжалостно трахать меня пальцами. Задыхаясь от резких движений, раздвигаю ноги шире, чувствуя, как между ними скапливается влага.

– Ненавидишь меня? Что ж, тогда я тоже тебя ненавижу, – язвительно шепчет он, и я начинаю дрожать от приближения оргазма, как вдруг Тобиас вытаскивает пальцы. Это наказание за мою победу, но я была к этому готова.

– Тогда ненавидь меня.

Он хватает меня за задницу, раздвигая ноги и коснувшись членом ягодиц. Тобиас снова погружает пальцы в мое влажное лоно, и из его горла вырывается мучительный стон. Он растягивает меня, и сердце заходится в бешеном ритме, клитор пульсирует. Тобиас ведет ладонью вверх по моей спине, хватает за горло и сжимает его, а я прогибаюсь в пояснице, когда он вводит в меня головку члена, прижимает затылком к своей груди и, полностью вторгнувшись в меня, смотрит в глаза. Мы замираем, и Тобиас закрывает глаза.

– Putain.

После нескольких первых толчков сжимаюсь вокруг него. Когда Тобиас снова смыкает пальцы на моем горле, у меня неудержимо дрожат бедра. Он пристально смотрит на меня сверху вниз горящими глазами.

Нападая.

Заявляя права.

Негодуя.

Схватив его сзади за шею, я прижимаюсь к нему, пока он трахает меня сильными толчками. Его глаза вспыхивают, когда я замираю, чувствуя, как разливается по всему телу экстаз, а Тобиас, не сводя глаз, вторгается в меня, разрывая на части.

От следующего толчка я кончаю, и тело безудержно дрожит, пока Тобиас продолжает решительно брать меня в темпе, доводящем до исступления. Никогда еще меня не трахали так свирепо, но я не могу насытиться.

Вскоре я опять возбуждаюсь и, прогнувшись еще сильнее, снова кончаю – снова, снова и снова. Тобиас смотрит на меня, как одержимый, говорит за него только желание в его глазах, тогда как лицо искажается в ярости. Намерения Тобиаса становятся ясны.

Наказание.

Снова спустившись с волны экстаза в знакомый пепел, обмякаю в объятиях Тобиаса и тут же получаю сильный шлепок по заднице.

Всем телом цепляюсь за эту боль, когда удовольствие наполняет меня без остатка. Тобиас приоткрывает рот, на мгновение потеряв власть над собой, и я прогибаюсь под его огненным взглядом еще сильнее, приподняв попу. Через несколько секунд снова кончаю, оргазм захлестывает волна за волной, а Тобиас яростно трахает меня, вложив во фрикции весь свой гнев.

– Я получу все? – издевательски подтрунивает он, пальцем вторгаясь в запретную зону, и в воздухе повисает угроза.

– Да-а-а, – со свистом вырывается у меня, а через секунду я сжимаю его внутренними мышцами. Ноги подкашиваются, Тобиас набирает темп, смыкая пальцы вокруг моего горла, словно находясь в нерешительности. Вижу удовольствие в его глазах, когда он на пару секунд лишает меня возможности дышать, подводя к новому оргазму – на сей раз еще более сильному.

Когда я почти падаю от экстаза, Тобиас чертыхается и стаскивает меня с дивана. В следующее мгновение ударяюсь коленями о деревянный пол, а Тобиас хватает меня за волосы и толкает в рот толстый член, пока я не начинаю им давиться. Сделав несколько движений бедрами, он рычит и кончает мне в рот, почти доставая до задней стенки глотки. Принимаю его удовольствие, наслаждаясь каждой секундой, и чувствую, как снова пробуждается желание, пока вылизываю член от основания до кончика. Тобиас с восторгом наблюдает за этим, и в его глазах вспыхивает легкое удивление. Наконец выпустив его член, я облизываю губы, произнося только одну просьбу:

– Еще.

Тобиас так же сурово поднимает меня с пола, несет в кровать и дает ровно то, о чем я просила.

Глава 35

Тобиас

Тридцать один год

Я подъезжаю к гаражу и в ту же минуту вижу, как Шон срывается с места на своей «Нове», не удостоив меня и взглядом, однако все равно чувствую его гнев. Когда паркуюсь возле «Камаро», в гараже загорается лампочка, и я успокаиваюсь, увидев, что Дом один. Но знаю, что это никак не повлияет на ход нашей беседы – итог будет одинаков, даже если бы я говорил с обоими братьями. У меня и в мыслях не было раскрывать им тайну о нас с Сесилией таким образом. В голове роится куча мыслей, в груди ноет при воспоминании о том, с какими лицами Шон и Дом смотрели на нас на заднем дворе Романа, но меня побуждают выйти на поле боя признания в любви, которыми мы почти обменялись с Сесилией. Дом стоит посреди гаража и смотрит невидящим взглядом. Проходят долгие, трудные секунды, я готов ко всему. Когда подхожу к брату, он поворачивается и смотрит на меня глазами человека, которого я почти не узнаю, словно узы между нами разорваны.

– Если рассчитываешь, что я тебя ударю, стану с тобой драться, то ты жалок. – Он качает головой и смотрит на меня потемневшими от злости глазами. – Ты никогда не относился ко мне как к брату. Один чертов раз мне было нужно, чтобы ты увидел меня, выслушал как брат, но и тогда ты не смог перестать разыгрывать из себя отца. Ты не воспринимаешь меня всерьез. Решил, что я валяю дурака. Тоже мне новость. Это же Доминик! Но ты все же поверил мне, правда, произошло это не десять месяцев назад, когда я тебя об этом просил, а когда ты понял, что стало слишком поздно. Это открытие сильнее любого моего удара. Так что иди ты на хрен. Убирайся отсюда.

Я молчу, потому что мне нечего сказать в свою защиту, а после его слов и не хочу. Хочу видеть его гнев – это лучше равнодушия. Если Дом дает мне отпор, значит для нас еще есть шанс.

– Пошел на хрен отсюда, – повторяет он, сжимая руки в кулаки.

– Не могу.

– Теперь ты ничего для меня не значишь, – говорит он, подходит к ящику для инструментов и открывает его. – И уже довольно давно. Теперь ты сам себе хозяин.

– Нет, ты никогда не видел во мне хозяина. Я был нужен тебе в качестве надзирателя. Я сам это все наблюдал, Доминик, с самого первого дня. Я видел…

– Ты мне не отец, черт возьми! – Выпрямившись в полный рост, он идет ко мне, оскалившись и сверкая глазами. – Мы даже родственники лишь наполовину. Убирайся! И это не просьба.

– Я не могу.

– Отпускать тебе грехи я не собираюсь.

– Знаю.

– Тогда о чем, нахрен, еще разговаривать? Иди к ней. Может, она сегодня и послушает твою чертову ложь, а меня – уволь!

– Дом, я люблю ее.

– Звучит знакомо. – И вот тогда он налетает на меня, толкая обеими руками к пикапу. Я не оказываю Дому сопротивления, пока у него в голове бушует война. Та же самая война, в которой и я сражался несколько месяцев назад, а после выслал его из города, отказавшись выслушать, поверить в то, что его чувства к Сесилии были настоящими. А в следующее мгновение слышу визг тормозов и хруст гравия.

Вот черт.

Доминик смотрит на меня взглядом, полным презрения и осуждения. И тогда я начинаю сомневаться, что после случившегося брат сможет смотреть на меня как раньше – с уважением и восхищением. Я чувствую в нем надлом, как только он понимает, что произошло.

– Я даже спросить у тебя не могу, стоит ли она того. Потому как знаю, что стоит. Ты получил, что хотел. Она твоя. Ты прекрасно понимал, какими будут последствия, как это сломит нас, Шона, ее, так какого хрена тебе от меня надо?

– Я приказал нанести ей татуировку сегодня. Хотел, чтобы ты узнал первым.

Доминик смотрит на Шона поверх моего плеча.

– Что ты сделал?! – выплевывает Шон, и, обернувшись, я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки, стоя на пороге гаража. Шон хочет убить меня на месте. Тут и говорить нечего – в ближайшем будущем он меня не простит, а когда я сообщу о своих намерениях, не простит никогда.

– В силу очевидных причин я сделал Сесилии татуировку ради ее безопасности. Приказ отдан. Уже слишком поздно.

– Хрена с два! – Шон бросается в мою сторону, но Доминик встает между нами и наклоняет голову так, словно плохо меня расслышал.

– Неужели ты так далеко зайдешь? – убийственным голосом говорит он, и я чувствую, как сильно его задело второе мое предательство.

– У меня нет выбора.

– Есть у тебя выбор, черт возьми, – кричит Шон, – и у нее тоже!

Доминик внимательно оглядывает меня, поняв мои намерения, и кивает.

– Ну давай, сделай это. Заклейми ее. И как можно заметнее, а иначе не переживешь.

– Дом! – не веря своим ушам, гаркает Шон. Дом качает головой и поворачивается к Шону. Он понимает ход моих мыслей, а Шон для того слишком расстроен.

Шон встает между нами, всей позой выражая враждебность.

– Мать твою, ты зашел слишком далеко, доказывая свою правоту. Тебе мало того, что ты нагнул нас всех?

– Не для меня, – возражаю я. Дом поворачивается ко мне с такой чертовски коварной улыбкой, что я понимаю: отчасти я заслужил его ненависть. Мой брат меня ненавидит, и заслуженно.

Я возненавижу, покалечу и, черт возьми, убью любого, кто попытается отнять ее у меня. Любого, кроме своих братьев, которые любят ее так же неистово. Но убивает их то, что конкуренция уже нечестная.

– Несколько месяцев после вашего отъезда я и пальцем ее не тронул, а потом вернулись вы, – говорю я им, потому что стоит повторить, хоть это и не оправдание вовсе.

Шон кидается на меня, но останавливается примерно в полуметре и замирает. Взгляд у него свирепый, а под маской ярости сложно разглядеть, какой в нем произошел слом, но я знаю, что это уже случилось.

– Да, ты же лишил нас возможности сражаться за нее, заткнув рот в своем чертовом дурдоме! Готов поспорить, что мы смогли бы вернуть ее, если бы не вмешался ты!

– Мои приказы не помешали вам оставить ожерелье. – Я смотрю на братьев: оба молчат, но и не кажутся удивленными тем, что я в курсе. – Черт, я извинюсь за то, что люблю ее, как только это сделаете вы. Но я люблю ее. – Я качаю головой. – Я не жду, что вы простите меня.

– Прощения ты не получишь. И ее ты тоже не заслуживаешь, – грубо заявляет Шон.

– А ты заслуживаешь? Вы, идиоты, выпендриваетесь, строя из себя мужчин, солдат, хотя ни хрена не понимаете, что значит жертвовать. И с ней вы ничем не пожертвовали! Ни хрена! Пока не узнаете, каково это, вам не стать мужчинами, которые ей нужны. – Меня распаляет ревность, пока я распекаю Шона и Дома. – И вы, черт возьми, прекрасно знаете, что потеряли Сесилию в ту же минуту, как решили ее поделить. – Я смотрю на Доминика. – И предпочли ей эту жизнь.

– А ты, значит, совсем ею не манипулировал? – Шон брезгливо качает головой. – Единственное, о чем я жалею, так это о том, что верил в хрень, которую ты рассказывал! – Он сплевывает на пол в паре сантиметров от моего ботинка.

– Я все ей рассказал – всю чертову правду, потому что так для нее было безопаснее, хотя знал, что она может уничтожить меня, уничтожить всех нас! Сейчас дело не во мне, вас или нашей сраной цели. Дело в ней. – Я делаю шаг к Шону и чувствую, как нарастает напряжение. От него исходит невиданная ярость. Он не может решиться наброситься на меня, своего брата, тем самым объявив своим врагом.

– Ты выходишь из клуба, Шон? Если так, то оставь у двери свои крылья. Сегодня я здесь по делу.

Шон проделывает во мне взглядом дыру.

– Да как у тебя язык поворачивается говорить мне подобную хрень?

– Ну, такой уж я. Мне нужно знать, что ты теперь собираешься делать.

– Да кем ты, твою мать, себя возомнил? – Голос его хрипит от боли.

– Я – тот, кто ради любого из вас без лишних вопросов встал бы под пулю, а еще тот, кто держал вас за чертовы ладони, а потом сжал их в кулаки. А еще я тот, кто до встречи с ней ставил вас превыше всего остального. Но кем я стал? Я – человек, который так ее любит, что не позволит никому и ничему стать помехой.

– Ты аргументируешь тем, что увидел ее первым?

– Да. И, думаю, ты знал, какую грань вы переступаете, а иначе не стали бы скрывать ее от меня.

Шон замахивается и почти успевает вмазать по челюсти, но Дом толкает меня назад, снизив силу удара. Доминик приводит меня в порядок, бросает свирепый взгляд на Шона, а потом поворачивается ко мне.

– Ты мне не верил, брат, а вот я теперь тебе верю. Сесилия может быть твоей, но филиал в Трипл-Фоллс мой, пока она здесь и под моей защитой. Я рулю тут с тех пор, как ты начал странствовать по миру, так что если мы соблюдаем правила и бизнес есть бизнес, то, надеюсь, ты клеймишь ее только по этой причине, черт тебя подери. С этого момента, если тебе от нас что-то понадобится, ты будешь должен вежливо попросить. А до тех пор мы с тобой оба закончили. Слышишь, старший брат? С этой минуты мы общаемся исключительно по делу. Пошел. К черту!

Жесткость и категоричность его тона необратимо надламывают что-то во мне. Еще год назад я бы ни за что не усомнился в отношениях с братом. Только с ним я обрел умиротворение, сплоченность, единство, но своими же руками все испортил. Однако среди обломков нашел иное место, хоть и не верил, что подобное возможно для такого человека, как я.

Выдохнув, прижимаю ладонь к затылку и понимаю, что в каком-то смысле оказался на месте Доминика, умоляя меня выслушать. Я сражаюсь за внимание брата, преодолевая его гнев и ненависть и не представляя, что мне придется торговаться с единственной родней. С мальчишкой, которого воспитывал, и с мужчиной, которого вылепил. Но я чувствую разницу, и она парализует. Пару секунд я смотрю на них, а потом заговариваю:

– Я никогда ни о чем вас не просил и тем более не прошу сейчас меня прощать, однако считаю, что дал вам достаточно и могу просить об одном. Ради нее. Не ради меня, а ради Сесилии. Вы оба привели ее в наш мир, и я оберегаю Сесилию ради ее же безопасности и во имя своей алчности. Я люблю ее. И что бы ни ждало нас в будущем, мне нужно, чтобы вы пообещали: когда придет время, Сесилия будет на первом месте. И не заблуждайтесь: я знаю, какую роль во всем это сыграл, но правда в том, что нас всех интересовало не только дело. – Поворачиваюсь к Доминику, зная правду о том дне в библиотеке и прекрасно понимая, что он видел тогда Сесилию и все о ней знал. – Вы втянули ее в это, хотя я приказывал не подпускать ее. Я говорил вам, что так и будет. Просто не знал, чем все обернется. Мы все виноваты. Все.

Дом бросается к задней двери и вылетает из гаража. Смотрю ему вслед и тру рукой подбородок, чувствуя, какую дыру он оставил в моем сердце. Созданный нами мир словно ускользает из моих рук, а желание вернуться к Сесилии возрастает в десятикратном размере.

Теряю ли я ее в эту минуту по тем же причинам? Из-за своей алчности, потребности в ней, в чем-то для самого себя? Впервые в своей гребаной жизни – и с Сесилией, в те драгоценные недели, когда стены между нами рухнули, – я почувствовал себя освобожденным, каким мог бы стать, если бы выбрал другой путь. А сейчас я лишь хочу оставить все, чтобы улучить время и быть с Сесилией. Осознав это, четко понимаю, почему заслуживаю гнев братьев. Возможно, для них Сесилия создала такое же убежище.

Возможно, с ней Дом и Шон стали более желанной версией самих себя. Ради такой жизни мы все чем-то пожертвовали. Возможно, Сесилия стала их убежищем. И меня мучает, если тут есть толика правды. Если они нашли то же удовольствие, ту же связь, что я. Я не воспринял всерьез их чувства, потому что не мог свыкнуться с мыслью, что они делят женщину, ради нескольких безоблачных недель с которой я горы свернул. Что Шон и Дом передавали ее по кругу и забрали частичку моего сокровища, частичку, которую не смогу вернуть никогда.

Такова цена и покаяние за то, что решил стать вором. За то, что влюбился и украл ее.

За то, что единственный раз решил пожить для себя.

Но мне еще предстоит столкнуться с последствиями, которые усложнят ситуацию сильнее, чем то, что происходит сейчас.

Смирившись с тем, что это всего лишь начало, я предстаю перед человеком, которого любил как брата с той минуты, как он ворвался в нашу жизнь. Через несколько секунд моя боль стихает, и я горюю по мальчишке, которым он был, и по мужчине, что стал мне дороже жизни. Мы уже не вернем то, что было. Ни он, ни я. Мне требуется немало выдержки, чтобы не выплеснуть гнев, хотя я всем нутром жажду плоти и крови. Но мне не видать этой крови, и жажда никогда не будет удовлетворена.

От этой мучительной правды меня охватывает ярость. Шон подходит ко мне, в его глазах злость и та же мука.

– Почему?

– Ты знаешь почему. Ты сам все видел! Но черта с два я буду ею делиться с тобой или с братом – проклятье, да ни за что! Вот где вы дали промашку, Шон, и ты это знаешь. Ей суждено быть со мной. И точка.

– Правда? – От его снисходительной ухмылки у меня кровь вскипает. – Я бы на твоем месте не был так уверен. Я знаю, что сегодня видел, и, возможно, сражаться за нее уже не имеет смысла. Таков уж мой крест. Но еще я знаю, что в том дворе ты тоже кое-что заметил. Я видел в твоих глазах страх. Страх, что не сможешь обладать ей полностью. Потому что отчасти она принадлежит мне, а отчасти – твоему брату. Заявляй на нее права, если хочешь, клейми – да хоть пометь всю территорию вокруг нее, но сполна ее ты не получишь. Никогда. Ты всегда будешь делить ее с нами, как бы ни старался разрушить эту связь, черт возьми. Ты никогда не овладеешь ею так, как требует того твоя вороватая натура. И тебе с этим жить. Нам всем с этим жить. – Он отталкивает меня с дороги, и я бью кулаком по капоту пикапа.

– Шон! – Я глотаю ком, от жжения в горле голос становится хриплым и неузнаваемым. Как же мучительно знать, что сказанное им – правда, но я подавляю эту боль ради того, что важно. – Ради нее. Ради нее. Не ради себя я прошу об этом. Она превыше всего.

– Господи, мужик, – фыркает Шон, – ты жалок, если тебе до сих пор нужны гарантии. Использование ее в качестве приманки – отговорка, которую я придумал для тебя через несколько дней после встречи с ней. Все и всегда сводилось к ней. – Время идет, а двери в гараже сотрясаются под натиском завывающего на улице ветра.

– Почему вы не заявили на нее права?

Его глаза превращаются в узкие щелочки.

– Потому что ни один из нас не был этого достоин, пока между нами витала ложь. А эта ложь существовала, потому что мы прикрывали тебя. Потому что верили в тебя и наше дело. А когда она узнала всю правду… – Шон качает головой. – Теперь это уже не важно, согласен?

– Ни один из нас ее не достоин, – искренне заявляю я. – Ни один.

– И ты, эгоистичный ублюдок, меньше всех.

Он громко хлопает на прощание дверью, и этот звук я чувствую до мозга костей.

* * *

После полуночной пробежки пот градом льется со лба, и я достаю бутылку из багажника «Камаро». Решив не идти в дом, бреду к заднем крыльцу и без сил падаю на шезлонг, чувствуя, как разрывается сердце от тех воспоминаний, что ежедневно проживаю заново.

Глядя на бутылку, знаю, что, когда открою ее, не сотру из памяти ни единого слова, которыми мы обменялись в ту ночь, и не залечу душевную боль.

Вот что такое безумие.

Даже утомившись после ссор и примирительного секса с Сесилией, даже осознав, что вернул ее любовь, близость между нами, о которой мечтал с тех пор, как вернулся, даже залатав дыру в сердце, бывшую там больше пяти лет, не могу от него избавиться.

И я знал, что так и будет.

Знал, что, как бы ни был счастлив с ней, это воспоминание будет преследовать меня вечно. Моя долгая и жестокая память лишила меня уверенности в себе. Сегодня ночью мне не давали покоя мысли о нашей ссоре в ночь перед смертью Дома. После того, как Сесилия уснула, голой растянувшись на моей груди и закинув на меня ногу, я несколько часов пялился в потолок. Я дал ей поспать, хотя ужасно хотел отвлечься с помощью ее тела, чтобы унять боль. Но не она должна бороться с моими демонами.

В этот бой я вступаю каждый день и еще ни разу не победил.

Но я еще слаб от желания направиться к ней сию же минуту. Чтобы разбудить, трахнуть и раствориться в ней, наслаждаясь ее любовью, ее объятиями, своим убежищем. Смотрю на голубую бутылку с джином и понимаю, что это чертовски дурацкий выход.

Сегодня я сам не свой от беспокойства.

Может, дело в битве, которую я сегодня проиграл, но даже при таком исходе все равно отчасти чувствую облегчение. Я вовсе не хотел ее оставлять, но у меня не было запасного плана.

И меня ничуть не успокаивает другой план, который я придумал несколько часов спустя, лежа с ней в постели, а потом отправил сообщение Тайлеру.

В ночной прохладе пот высыхает на коже, а дыхание выравнивается. Задняя дверь внезапно распахивается, из дома выбегает Бо, облизывает мне колено и сваливает, а через секунду я вижу Сесилию с покрасневшими глазами. И в то же мгновение понимаю, как сильно облажался.

– Я не оставил записку.

По ее щеке стекает слеза, с губ срывается всхлип, и эта картина меня убивает. Потянувшись, хватаю Сесилию за руку и усаживаю себе на колени. В ее глазах появляется настолько явное облегчение, что от этого мое сердце разбивается вдребезги.

Прижимаюсь лицом к ее шее и вдыхаю аромат.

– Извини, детка. Прости, черт возьми. Я не подумал. – Впервые с моего приезда Сесилию нужно утешать из-за страха – страха, который внушил я сам.

Обхватываю ее лицо ладонями, а она трясется в моих объятиях, по щекам стекают новые дорожки слез. Успокоив Сесилию долгим поцелуем в подрагивающие губы, большим пальцем стираю ее слезы. Какой бы сильной она ни стала, я непростительно сильно ее напугал, с головой уйдя в свои гребаные проблемы.

Провожу большим пальцем по ямочке на ее подбородке.

– Я столько раз врал тебе и нарушал обещания, что теперь ты мне не веришь. Хотел бы я, чтобы ты поверила, что я больше никогда не смогу так с тобой поступить. Вот почему ты победила, trésor. Я сдаюсь. И отдаю тебе свой белый флаг.

– Я ж-жуть как… н-н-ненавижу тебя, Кинг, – говорит Сесилия, захлебываясь слезами.

– И совершенно заслуженно. Мне очень жаль, trésor. Я не уйду. Это уж я тебе обещаю.

Она раздраженно вздыхает, а я жду, когда она оттает в моих объятиях. Что бы я сейчас ни сказал, убедить ее не удастся, но со временем докажу искренность своих слов. Прижимаюсь лицом к ее шее и вдыхаю.

– Прости, что я не могу прекратить. Это мои заморочки. Но ради тебя постараюсь.

Вдыхая ее можжевеловый аромат, смотрю на позабытую на столе бутылку. Может, Сесилия – все, что мне нужно.

Она будто читает мои мысли.

– Не надо. – Она умоляет меня голубыми глазами. – Лучше поговори со мной.

– Алкоголь не станет для нас проблемой, этого я не допущу. Я не пущу свою жизнь под откос. В этом я уверен.

Она смотрит на меня полными слез глазами.

– Ну, может, ты и обойдешься без джина, а вот я, благодаря твоей ночной пробежке, – нет. – Сесилия берет бутылку со стола и, отвинтив крышку, делает большой глоток, а потом наклоняется и целует меня. Смакую вкус алкоголя на ее языке и слышу ответный стон – правда, она быстро прерывает поцелуй. – Поговори со мной, пожалуйста. Расскажи, что тебя так мучает.

Киваю, кусая губы.

– После того, как я оставил тебя в тот день, когда нас застукали Дом и Шон, я дал им несколько часов, чтобы они остыли, а потом направился к ним. Да нет, я дал им много времени. Я вернулся и ходил по твоему заднему двору. Слышал, как ты включила для меня «Образ отца». Эта песня причиняла адскую боль. Я знал, как тебе больно. В конце концов, я вернулся к ним, потом хотел поехать к тебе, но, как ты знаешь, так и не добрался.

– Почему?

– По той же причине я сейчас сдаюсь. Я принимал столько дурных решений, что подверг риску дорогих людей. Стал чрезмерно подозрительным ко всему и порой не понимал, когда интуиция права, а когда говорит паранойя. Различить становилось все сложнее. Этот хренов отпуск мне реально был нужен.

Она кивает и проводит пальцами по моим волосам, терпеливо дожидаясь продолжения. Хочу поделиться с ней и уже не раз вырывал страницы из дневника, вспоминая ту ночь, но у меня не вышло. Делаю еще один глоток джина и ставлю бутылку на стол, уделяя все внимание Сесилии и рассказывая ей детали той ночи, кроме звонка Антуана. Она внимательно слушает, с каждым словом приникая ко мне. Когда я заканчиваю, она крепко обнимает меня, а в ее глазах виднеется сочувствие.

Помолчав, она устраивается у меня на коленях и, повернувшись, говорит:

– Ты в курсе, что судья оглашает приговоры за преступления по возрастанию степени тяжести? Сколько ты планируешь отсидеть, Тобиас?

– Все не так просто.

– Да, не просто, но думаешь, Дом хотел, чтобы всю оставшуюся жизнь ты провел, мучаясь от чувства вины? Вины за поступки, о которых сожалеешь всем сердцем и душой? Ты знаешь ответ. Мы знали Доминика как человека сурового, но его сердце не такое. Он был совсем не таким человеком. Он был непробиваемым, руководствовался любовью, был полной противоположностью тебя.

Когда Сесилия обхватывает ладонями мой подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза, я прикусываю губу.

– Я никогда не чувствовал, будто потерял брата, и это звучит странно, понимаю. Но я чувствовал…

– Что потерял сына, – шепчет она. – В этом нет ничего странного. Ты взвалил на себя эту роль. Вы оба.

Я киваю.

– Мне знакома эта любовь, Сесилия, – признаюсь. – Я познал отцовскую любовь. Несмотря на свою должность, чаще всего я был Доминику отцом. – Снова качаю головой, не видя Сесилию за пеленой боли. – И за день до его смерти я отнял у него то, чего он хотел больше всего на свете. Он умер, любя тебя. Я украл у него эту любовь и разбил ему сердце, подорвал его доверие. Так была ли у него причина не вставать под пули?

Сесилия округляет глаза и яростно трясет головой.

– Как ты можешь так думать! Я знаю, ты так не считаешь.

– Может, и считаю.

– Тобиас, ты самому себе врешь. – Сесилия решительно смотрит на меня голубыми глазами. – Frères pour toujours[116].

Она повторяет последние слова Дома, сказанные мне, но с тем же успехом могла бы ударить меня кувалдой в грудь.

– Ради тебя он встал под пулю. Он спас нас обоих тем, что спас тебя.

– Не надо. – Я начинаю терять над собой контроль, от боли в груди пересыхает горло. Беру бутылку, но Сесилия ее отбирает.

– Не поступай так со мной, – качаю головой, – пожалуйста.

– «Никогда не видел, чтобы он так светился с женщиной, как это было с тобой». Вот что он сказал мне в ту ночь. Вот что ты хотел узнать, когда был трезвым.

Я отвожу взгляд, но Сесилия не отступает.

– Тобиас, он говорил эти слова с улыбкой. Как бы я хотела, чтобы ты видел эту улыбку, потому что сразу бы понял: Дом хотел, чтобы ты был счастлив, даже если тем самым он терял меня. Случившееся между нами было прекрасным опытом, но ты придаешь слишком большое значение недопустимым отношениям. По твоим глазам вижу: ты знаешь, что это правда, но если признаешь ее, то признаешь, что он погиб ради тебя. И спасал, Тобиас, он тоже тебя.

– Сесилия, – умоляю я, чувствуя такое жжение в горле, что начинаю задыхаться.

– Он любил тебя так же неистово и беззаветно, как и ты его. Он был зол, но все же защищал тебя и твое счастье, и потому тебя спас.

– Проклятье! – вырывается у меня, но Сесилия утихомиривает меня и продолжает напирать.

– Правда заключается в том, что той ночью он сначала оттолкнул тебя, а после принял пулю, чтобы защитить меня. Он отдал свою жизнь ради твоей. Ты отказываешься принимать эту правду, и она причиняет тебе самую сильную боль. – Когда я начинаю дрожать, а с губ срывается стон, Сесилия притягивает меня к груди. Она обхватывает меня руками, не желая отпускать, и шепчет правду – правду, которую я всячески силился забыть. – Тебе давно пора посмотреть правде в глаза и принять ее. Я не единственная, кого он той ночью спас, Тобиас. Ты обязан принять его жертву. Даже если злишься на его решение, ты обязан принять, что Дом любил тебя так же сильно, как ты его. Ты обязан принять, что он простил тебя и желал, чтобы ты был счастлив. Ты должен освободиться от оков этой вины, иначе не сможешь принять тот дар, что он тебе оставил.

Прижимаюсь лицом к ее груди и дрожу от напора правды, от которой уклонялся с тех пор, как свет в глазах Дома померк. Я знал, что он мой, как только взял его младенцем на руки, и до того дня, когда он взглянул на меня перед смертью.

– Je suis désolé, Je suis désolé, je suis vraiment désolé, Je suis vraiment désolé[117].

– Ты должен отблагодарить его жизнью, – шепчет Сесилия, пока я довожу себя до изнеможения, чувствуя, как меня охватывает раскаяние. Это не похоже на наказание. Оно гораздо сильнее. Это кровопускание, взрыв и вместе с тем невиданное успокоение. Я ужасно не хочу, чтобы оно наступало, потому как, если это случится, если забуду мельчайший нюанс любого воспоминания, то не смогу его вернуть.

Рассыпаюсь в объятиях Сесилии на части и слышу, как она что-то мне шепчет и водит пальцами по моей коже, по волосам, по спине. Толком не знаю, сколько мы сидим в кресле, но когда наконец прихожу в себя, она не перестает шептать, заливая меня слезами. Я возвращаюсь в настоящее, снова становясь собой – измученным, но вовсе не опустошенным. Это не облегчение, но переломный момент, дарующий толику освобождения.

Потрясенный тем, что мне сейчас открылось, прижимаюсь лицом к ее шее и вдыхаю. Аромат Сесилии успокаивает меня, и я наконец-то могу дышать полной грудью. Смотрю на нее и открываю было рот, чтобы поделиться чувствами, с которыми едва могу справиться, но она качает головой.

– Не смей передо мной извиняться, – нежно говорит Сесилия.

– Не знаю, остался ли я тем, кого ты тогда полюбила, – признаюсь я. – И не знаю, смогу ли когда-нибудь снова им стать.

– Знаю.

– Я никогда не был королем, Сесилия.

– Тут мы с тобой расходимся во мнениях. Ты не видишь того, что вижу я. Может, ты никогда не видел. У тебя перед глазами лишь твои ошибки, и я намерена это изменить. Но для меня ты – все.

Мне становится не по себе, но я не обращаю внимания на это чувство, зная, что сейчас уязвим как никогда. Но с ней я всегда был таким, будь то из-за необузданного желания, которое она у меня вызывает, моей самой темной правды или неослабевающей потребности в Сесилии. У нее всегда получалось проникать в мою душу и ломать стены, чтобы увидеть то, что не удавалось другим.

Из маленькой девочки со шкодливым взглядом она превратилась в женщину с огнем в сердце. Она украла меня первой, и в моем сердце, в сердце истинного вора, это истиная правда.

Несколько минут мы сидим, молча слушая звуки ночи. Пот на моей коже высох, я снова вдыхаю аромат Сесилии и смотрю ей в глаза.

– Можжевельник, – улыбаюсь, от усталости прикрыв веки. – Trésor, ты курсе, что джин делают из можжевельника?

– Не льсти себе, Француз, это чистое совпадение. Я пользуюсь этим лосьоном с шестнадцати лет.

– Это не совпадение. – Провожу рукой по ее крыльям, и от удовольствия ее глаза немного закрываются. – В наших отношениях никогда не было совпадений, и ты должна была уже это понять. Возможно, у жизни извращенное чувство юмора, раз она свела нас вместе, а все внешние силы словно кинули нас. Но, если и существует доказательство того, что двум людям суждено быть вместе, обречены они на то или нет, то это мы.

Несколько минут мы молчим, почти засыпая, как вдруг на подъездной дорожке раздается хруст гравия. Сесилия оживляется, а я обнимаю ее крепче, чтобы она не спрыгнула с моих колен.

– Все нормально. У нас гости.

– Почти три часа ночи. Кто это?

Я кусаю ее губы, и Сесилия толкает меня в грудь, сгорая от любопытства.

– Наш водитель.

Глава 36

Сесилия

Тобиас надевает недавно пошитый костюм от «Том Форд», который привез Ворон на побегушках, когда я уснула, специально по этому случаю. Тобиас потягивает за манжету рубашки, чтобы застегнуть ее, и с ухмылкой смотрит на меня в отражении зеркала. Я немыслимо возбуждаюсь, когда Тобиас рассматривает меня в черном кружевном комплекте белья, пока я выпрямляю утюжком волосы. Я еще не решила, хочу трахнуть или убить его, но точно знаю, что, пока мы вместе, эта дилемма станет обыденным делом.

Но причина моих истерзанных нервов сейчас заключается в том, что я готовлюсь к поездке в Вашингтон и встрече с самим президентом.

Тобиас снова обставил меня своими заговорами и интригами, планами, о которых я даже не подозревала, и преподнес это как «сюрприз».

– Я не обманывал, – заверяет он ровным голосом. – Это мой запасной план, моя Аве Мария.

– Скорее, манипуляция. И ты еще должен рассказать мне, что происходит.

– Ты заперла перед моим носом дверь, – говорит он и берет запонки, – потому я открываю окно.

– Не поняла.

– Скоро узнаешь.

Опускаю взгляд на его пальцы, смотря, как он застегивает запонки, а потом приподнимает бровь.

– А волосы должны дымиться?

Отдергиваю утюжок и с облегчением замечаю, что с волосами все в порядке.

– Хватит меня отвлекать! – возмущаюсь я.

Тобиас сдерживает улыбку.

– Trésor такая капризная, когда не получает полноценный восьмичасовой сон.

– Француз, не пеняй все на недосып. Я уже несколько недель плохо сплю по ночам.

– Тебе не давали уснуть стоны, а не возражения.

– Самодовольный мерзавец.

– Ton salaud[118].

Тобиас направляется ко мне, и от одного только кроя его костюма я пускаю слюни. Пусть отрицает, если хочет, но он по-прежнему тот высокомерный король, в которого я влюбилась много лет назад. Меня будоражит не от джина или бесконечных оргазмов, полученных несколько часов назад.

А от него.

Причина этому приятному возбуждению – он, мы.

В два шага он уверенно подходит ко мне, медленно снимает с вешалки выбранное мной обтягивающее платье и расстегивает его для меня. Я натягиваю его, а Тобиас застегивает молнию и, приподняв мне волосы, целует в шею.

– Это всего лишь визит домой. Не парься. Объясню по дороге. – Он поворачивает меня и прижимает спиной к комоду, опустив взгляд.

– Даже не думай, – предупреждаю я.

– Тебе решать, у этого комода или на заднем сиденье того лимузина.

– Мечтать не вредно, приятель. Возвращайся в свою каморку.

– Это сюрприз, – напоминает Тобиас, и я беру сумочку. Он выходит из спальни вслед за мной и кивком показывает на Ворона, которому поручили присматривать за Бо. Его походка выглядит непринужденной и, если честно, моя тоже, но я стараюсь не показывать ему свое воодушевление, потому что опять не имею понятия, что он замышляет.

Заперев дверь, поворачиваюсь к стоящему за спиной Тобиасу и собираюсь направиться к лимузину, как вдруг он останавливает меня, перегородив дорогу, и смотрит пронизывающим взглядом.

– Ты ее заперла.

– И? – с недоумением смотрю на него.

– Ты повернула замок три раза, – хрипло говорит он с горящим взором. – Ты повернула замок три раза, trésor. Ты этого даже не осознавала, да? – Тобиас толкает меня к двери и прижимается лбом к моему лбу, а потом вздыхает и смотрит, судорожно глотая.

– Тобиас.

Он еле уловимо качает головой и водит своим носом вдоль моего.

– Я… черт, Сесилия. Я спросил у тебя, считаешь ли ты, что для меня возможно обрести счастье, но это был нечестный вопрос, и ты не смогла на него ответить, – тихо говорит он. – Но я могу. Могу. Ты сделала меня счастливым.

От звучащих в его голосе эмоций у меня к глазам подступают слезы.

– Если бы мог, я сейчас встал бы на колени и попросил твоей руки.

Изумленно смотрю на него, а он берет мои руки в свои.

– Иногда я жалею, что не могу стать рядом с тобой таким же эгоистом, каким был раньше.

– Ты о чем?

– Ни о чем, – тихо говорит он. – Но хочу кое-что сказать. Вообще никогда не рассчитывал произнести это. – Тобиас протяжно вздыхает и пристально смотрит на меня. – Я рад, что ты любила Дома, и рад, что он познал, каково быть любимым тобой, потому что любовь твоя необыкновенна, Сесилия.

– Тобиас… – Он набрасывается на мои губы и целует так, что мне не хватает воздуха, а потом отстраняется.

– Ты превыше всего остального, – заверяет он, смотря мне в глаза, хватает за руку и ведет к лимузину, а у меня кружится голова от его признаний. Когда водитель открывает дверь, из машины выходит Тайлер и с ослепительной улыбкой осматривает нас с Тобиасом.

– Боже, ты все это время сидел здесь?

– Привет, красавица, – говорит Тайлер, и я прыгаю в его распростертые объятия. – Какого черта так долго? – спрашивает он, уткнувшись подбородком мне в плечо, а потом отпускает. – Я так разозлился, что не смог нормально тебя удивить.

Я киваю за плечо.

– Это он виноват. Наряжался целых полчаса.

Тобиас косится на меня.

– Пятнадцать минут я потратил на то, чтобы написать свое имя языком – фамилию и имя, – без тени смущения заявляет он, и мои щеки обжигает румянцем.

Тайлер со смешком качает головой, а я испепеляю Тобиаса взглядом.

– Тебе что, пятнадцать?

– Чудилы, вы собираетесь сесть в лимузин? Мы опаздываем.

Тобиас подгоняет меня, я сажусь и слышу их приглушенный разговор.

– Похоже, у вас все наладилось? – задает вопрос Тайлер.

– Хвала Господу. Я почти отрастил пивной живот и начал подыскивать газонокосилку.

– Я все слышала, – огрызаюсь, и они оба засовывают голову в лимузин, увидев мой недовольный взгляд. Не могу сдержать смех при виде их застигнутых врасплох лиц. Мужчины садятся, и я радуюсь, что сижу напротив Тобиаса и могу любоваться им в костюме. Мало того, я смотрю и на Тайлера, который с возрастом стал только красивее. Огонек в его теплых карих глазах, обрамленных морщинками, немного потух от тягот жизни, но это ни капли не умаляет его привлекательности. Мальчишеская миловидность исчезла, сменившись точеными чертами, но всякий раз, как Тайлер улыбается, видны ямочки на щеках. И я этому рада. С нашей последней встречи в его выдержке чувствовалась усталость.

Мне непривычно видеть Тобиаса и Тайлера вместе. А зная, кто они, как познакомились, чего вместе достигли, я восхищаюсь ими.

Если бы мир узнал их историю, то в нее бы никто не поверил. Даже мне до сих пор трудно в нее поверить.

– Не нервничай, – говорит Тайлер, заметив, что я не нахожу себе места. – Престон тебя полюбит. И Молли. Она хороший человек. Кстати, прекрасно выглядишь, Си.

– То же самое хотела сказать о тебе. Выглядишь просто потрясающе. Встречаешься с кем-нибудь?

Проигнорировав пылающий ревностью взгляд, которым меня удостоили за этот вопрос и комплимент, упрямо смотрю на Тайлера. Он едва заметно качает головой, и взгляд его тускнеет от боли.

– Сейчас не до этого.

Тайлер не готов. Даже спустя столько времени. Со смерти Дельфины прошло несколько лет, а он пока и не пытается ее забыть. К сожалению, я понимаю его чувства, потому что сама испытала похожее. Он потерял женщину, которую считал своей настоящей любовью, и не по собственному выбору, не из-за эгоизма, страха или иной идиотской причины, которая разлучает возлюбленных. Повисает долгое молчание. Мы с Тобиасом переглядываемся и явно думаем об одном и том же.

– А вы наконец-то осознали, какими были идиотами? – подхватывает Тайлер. – Потому что я реально из-за этого на вас в обиде.

– Осознали, – признается Тобиас, не сводя с меня взора.

– Пока пытаемся понять, кто из нас больше идиот, – многозначительно произношу я.

– Рад видеть вас такими счастливыми, – замечает Тайлер. – Вы это заслужили. – Он бросает на меня многозначительный взгляд. – Мне поручали временами проверять, как ты. Я был зол, что ты не вернулась раньше, чтобы устроить ему головомойку.

– Ты должен был сообщить, что у меня были веские причины вернуться.

– Не мог. У меня начальник – псих.

– Да? Ну что поделать, – пожимаю я плечами, и мы печально улыбаемся. – Но не только мы заслуживаем счастья.

Тайлер подмигивает, но я вижу в его глазах мольбу не продолжать этот разговор. Не хочу, чтобы в будущем он жил без любви, это я точно знаю. Мне горько даже при мысли об этом.

Поболтав с нами о том о сем, Тайлер поднимает перегородку и смотрит на часы.

– Приедем примерно через восемьдесят минут.

– Можешь рассказать, – убеждает Тобиас, и Тайлер кивает.

– Я могу рассказать почти все, но Престон лучше объяснит, чтобы не пришлось слушать дважды.

– Прошу, не томите, – умоляю их, заметив, что Тайлер зовет Президента по имени. Я и впрямь еду на встречу с лидером свободного мира. С Президентом, которому мой великолепный любовник и вторая половинка помог заполучить эту должность, воспользовавшись планом, придуманным ими еще в юности. И, боюсь, что как только приеду туда, не смогу уделить должного внимания подробностям. Я нечасто поддаюсь тревоге, но это то еще, черт возьми, событие. Переводя взгляд с Тобиаса на Тайлера и обратно, замечаю их нерешительность.

– Я хочу нас узаконить, – без обиняков заявляет Тобиас.

– Что? – этого я от него никак не ожидала.

– В каком-то смысле, – добавляет Тайлер.

– То есть?

– То есть нам больше не придется скрываться от «Большого брата» и нам не будет грозить тюремный срок.

Я смотрю на них.

– Вы серьезно?

Оба кивают.

Тобиас наклоняется вперед и берет меня за руку, а я говорю:

– Это твой запасной план, твое окно?

– Trésor, это все равно произойдет.

– Но… это противоречит всему, за что ты ратуешь. Зачем тебе… – Я качаю головой. – О, нет, черт возьми, нет, не смей использовать меня в качестве предлога.

– Я пойду на все, чтобы ты была в безопасности.

– Но это… Тобиас, это конформизм! – кричу я. – Нет, – гаркаю я на Тобиаса и поворачиваюсь к Тайлеру, еще раз решительно рявкнув: – Нет.

– Говорил же, что ей не понравится, – с едва заметной улыбкой говорит Тобиас.

– Монро пробудет на своем посту самое большее семь лет, – напоминаю я ему. – А потом что?

Тобиас пожимает плечами.

– Тогда за это время нам предстоит очень много всего провернуть. Так не может продолжаться вечность.

– А как же остальные, что по поводу…

– Они согласятся или могут валить на все четыре стороны, – говорит Тайлер. – Сесилия, это не ликвидация, а переход на следующий уровень. Никакого ЦРУ или чего-то в этом роде. Не делай поспешных выводов. Но раз у нас есть возможность развернуться без лишнего риска, то оно того стоит. Мы хотим поменяться и работать с правительством, которому доверяем. В этом и заключался весь смысл. Если это временно, а история убеждает, что так и будет, то мы воспользуемся возможностью, пока она у нас есть. Если бы я не считал эту затею путной, то не стал бы ее обсуждать. Сейчас мы в состоянии прописать собственные правила.

– Я не понимаю. Почему сейчас? – Но ответ знаю. Смотрю на Тайлера, вытаращив глаза, и беззвучно произношу: – Какого черта?

Смотря на меня в ответ, он остается бесстрастным.

– Дело выгорит. Уж поверь.

Качаю головой и смотрю на Тобиаса.

– Не делай этого. Ты не обязан.

– На самом деле обязан, trésor.

– Я, черт подери, не сокровище, не нежная роза, не увядающая фиалка, не девица в беде и не гребаная мышь! И тоже способна на многое, так что, как только представится возможность, уж я вам устрою!

Они разражаются смехом, когда я в ярости скрещиваю руки на груди.

– Говоришь как истинная королева, – задумчиво произносит Тобиас.

– Не делай это ради меня, пожалуйста, – умоляю, чувствуя, как наворачиваются на глаза слезы от злости. – Из-за этого вы не станете для меня героями.

– Повторю еще раз. – Тобиас бьет себя в грудь. – Злодей.

– Да, ужасный ты человек. Что еще ты потеряешь ради меня?

– Все, – не сомневаясь, говорит он. – Но смысл не в потере.

– Не делай меня крайней, пожалуйста.

– Хорошо, не буду.

Во мне загорается надежда.

– Я пойду на это ради Шона. Скоро у него родится еще один ребенок.

Умолкаю со своими претензиями. Тобиас сообщил мне эту новость не для того, чтобы сделать больно, но, переглянувшись с ним, понимаю: он боится того, что может произойти.

– Сесилия, – говорит Тайлер, отвлекая меня. – Я обещаю. Все будет хорошо.

Глотаю подступивший к горлу ком и смотрю на Тобиаса с Тайлером, прекрасно понимая, что они все равно осуществят свои замыслы – с моей поддержкой или без нее.

– Ты всю жизнь положил на то…

– Чтобы поменять правила, – заявляет Тобиас. – Мы те, кто мы есть.

Пока мы едем в комфортной тишине, задумываюсь над его словами. Тайлер говорит:

– Ты совсем взрослая, Си.

Смотрю на него и встречаюсь с его теплым взглядом.

– Просто ты… – Он качает головой. – Когда я с тобой познакомился, ты была… ты сильно изменилась.

– То же самое могу сказать о тебе.

Он поворачивается к Тобиасу.

– Ты окольцуешь эту женщину или нет?

Тобиас внимательно на меня смотрит – молча и безо всяких намерений отвечать на этот вопрос. Он спрашивал, хочу ли я детей, а примерно час назад признался, что женился бы на мне, если бы был эгоистом, что еще сильнее сбило меня столку. Отвожу взгляд и смотрю в окно.

– Тайлер, он еле пережил шесть недель домашнего быта, – ухмыляюсь я. – Будь к нему милостив.

Глава 37

Сесилия

Застегнув пиджак и вставив в ухо наушник, Тайлер выходит из лимузина и ведет нас к подземному входу.

Мы идем по длинному пустому коридору и заходим в лифт, а через несколько минут оказываемся в Овальном кабинете, где президент нависает над своей женой, которая сидит на диване и, похоже, устраивает ему взбучку.

– …упрямый ты засранец.

– Родная, не будь такой грубой. – Он смотрит на нас с улыбкой истинного политика. – У нас гости.

Первая леди замечает нас и встает, а на ее сердитом лице появляется лукавая улыбка. Президент останавливает взгляд на Тобиасе, а через секунду они кидаются друг другу навстречу, хлопают по спине и обнимаются.

– Давно не виделись, – говорит президент, когда они размыкают объятия и несколько секунд смотрят друг на друга, а потом проводит по Тобиасу оценивающим взглядом. – Отличный костюм. Хорошо выглядишь, брат.

– А вот ты – погано, – острит Тобиас.

– Спасибо работе. По прогнозам, к концу первого срока буду выглядеть на сорок с небольшим.

Его жена подает голос:

– Тысячу раз я убеждала тебя не обращать внимания на эту чушь.

Президент обращает взгляд сверкающих глаз на меня, а я так взволнована, что сильно краснею.

– Теперь понимаю, почему ты проявил такой интерес к Вирджинии.

Тобиас поворачивается и, с гордостью посмотрев на меня, протягивает руку, представляя меня.

– Господин президент…

– Прекрати так обращаться, Кинг, – говорит первая леди.

– Это Сесилия Хорнер.

– Очень приятно с вами познакомиться, сэр, – пожимая ему руку, дрожащим голосом говорю я, не веря в то, что сейчас происходит. Еще несколько часов назад я находилась в Вирджинии, ругалась в гардеробе с Тобиасом, пока он срывал с меня белье и, безрассудно вылизывая, требовал, чтобы я надела платье. А теперь стою в Овальном кабинете.

– Зови меня Престон.

– А я Молли, – вторит ему жена и окидывает меня взглядом. – Выходит, это ты наша беглянка.

– Видимо, я сбежала недостаточно далеко.

В ее глазах появляется веселый огонек.

– Надеюсь, ты устроила ему веселенькую жизнь.

– Еще какую, – вклинивается Тобиас.

– Для меня и правда огромная честь познакомиться с вами, – говорю я, воспользовавшись моментом. Еще со времен предвыборной кампании Молли Монро стала для меня своего рода кумиром. И на камеру, и за кадром она не несла чушь и держала в узде СМИ. Она – человек прямолинейный и привыкла говорить в лицо все, что думает. У меня сложилось впечатление, что она искренне ратует за свое дело, плюет на мнение посторонних, а еще обладает потрясающим чувством стиля.

– Прошу простить меня за такой выплеск эмоций. Мой муж-болван, похоже, считает, что подловить меня на вранье о времени окончания рабочего дня – хорошая идея. Он почему-то решил, что это он тут начальник.

Престон настороженно смотрит на нас.

– Я мог выбрать дебютантку из любого штата, а выбрал самую несносную, самую упрямую женщину на свете, чтобы она изводила меня до самой смерти.

– Да, и смерть наступит раньше, если продолжишь и дальше так сжимать челюсти, – говорит Молли, не удостоив его и взглядом, и я, не выдержав, смеюсь. Тайлер показывает, что еще вернется, и, подмигнув мне, закрывает дверь.

– Для нас, девочек, я запланировала вертолетную прогулку, небольшую экскурсию по Вашингтону, пока мальчики будут обсуждать дела.

Мешкаю, потому как не хочу выходить из комнаты, но это не заседание клуба, а правительство Соединенных Штатов, потому просто придется поверить, что мои ребята поделятся потом информацией.

– Ну ничего себе, – искренне говорю я.

– Не уводи ее сразу же, – говорит Престон и садится на диван.

– Вы не возражаете против «Мимозы»? – спрашивает Молли и берет с подноса два бокала. – Престон рано вас разбудил, но предстоит чертовски скучный день, потому мне не помешало бы немного алкоголя.

– Конечно, – говорю я и оглядываюсь на Тобиаса, который смотрит на меня так, словно я самый важный человек в этой комнате. В его глазах я вижу очевидное признание в любви и отвожу взгляд, когда обстановка слишком накаляется, а это сейчас не к месту.

– Ого, как непривычно такое видеть. Правда, Прес? – спрашивает Молли, и в ее голосе проскальзывает бостонский акцент, когда я забираю протянутый ею бокал.

– Конечно. Не забудь законспектировать, – подтрунивает он и берет ее за запястье, когда она подносит к губам бокал. – Только один, – дает он наказ и переводит взгляд с Тобиаса на меня. – Мы готовимся к ЭКО. Вот почему в последнее время она немного свихнулась. Думаю, скоро примется бросать вызов нашим парням в армрестлинге.

Они не скрывали от СМИ свое стремление создать семью, но я восхищена тем, как открыто они об этом говорят. Видно, как сильно они хотят стать родителями, чтобы соответствовать истинному определению первой семьи, и я всем сердцем надеюсь, что их желание осуществится.

– Если я и свихнулась, – язвит Молли, – то потому, что вышла замуж за человека, который может управлять страной, но работает без продыха.

– Который в последнее время не дает тебе продыха, – многозначительно поправляет он. – Не принижай сегодня мою мужественность, тигренок. И не сомневайся: вечером я сделаю тебе ребенка, – горячо выпаливает в ответ Престон. – А потом еще пять, чтобы тебе каждый день приходилось мириться с шестью моими копиями.

Они смотрят друг на друга с надеждой, и когда Молли ко мне поворачивается, я замечаю в ее глазах грусть.

– Это наша четвертая попытка. Но сейчас все пройдет успешно, – шепчет она. – Я это чувствую. – Молли хватает с подноса еще одну «Мимозу», осмелившись возразить Престону. Он ободряюще сжимает ее колено, откидывается на спинку дивана и закидывает ногу на ногу. Я восхищена тем, что в жизни он еще красивее.

Камера не передает его истинной красоты.

– Поверить не могу, что вы учились вместе.

– Хорошее было время, – говорит Престон. – Держу пари, он не рассказывал тебе о той ночи, когда спас мне жизнь.

– Ты преувеличиваешь, – замечает Тобиас.

– Черта с два, – парирует Престон.

– Похоже, я у тебя в долгу, Тобиас, – пожимает плечами Молли. – Хотя в долгу ли?

– Так держать, женщина, – улыбается жене Престон и бросает на нее пылкий взгляд, позволив нам с Тобиасом заглянуть в их личную жизнь. Тобиас берет меня за руку, Престон прочищает горло, и тут в комнату входит Тайлер.

– Готов? – спрашивает Престон и встает.

– К черту, сначала съешь завтрак, а потом дела.

– Молли…

Она поворачивается и грозно на него смотрит, а он прикусывает кулак, а потом грозит им ей в ответ. И я в ту же минуту в них влюбляюсь.

* * *

Сидя напротив Престона, Тобиас разражается смехом, и от этого звука я прерываю разговор с Молли. Уже много лет не слышала, чтобы он так хохотал, если вообще когда-нибудь слышала. Несколько опешив, смотрю на мужчин.

– Нам повезло, согласна? – спрашивает Молли, отпивая апельсиновый сок, на который перешла после второго бокала. Она наблюдает за разговаривающими мужчинами. – Мы сидим с двумя самыми могущественными мужчинами в мире, но не это делает их особенными. Как раз наоборот, так их труднее любить. Не уважать, а именно любить.

Я киваю, соглашаясь.

– Но это делает особенными нас, – продолжает Молли. – Это не просто ухаживание, когда парень встречает девушку, и они влюбляются. Это пожизненная верность мужчинам, которых не устраивает обычная жизнь. Иногда это скорее напоминает навязчивую идею, чем миссию, которая проверяет женщину на предмет того, насколько далеко она готова зайти. – Она улыбается мне. – Но ради этого мужчины я готова на все. Буду рядом, когда он так напортачит, что не сможет оценить свои достоинства и успехи. Буду рядом, когда он начнет в себе сомневаться и это начнет сказываться на наших отношениях. Буду рядом в самые его темные дни, накрасив губы, уложив волосы и надев самые высокие каблуки, потому что ему это нужно. Я не хочу, чтобы он менялся. Не хочу, чтобы он перестал быть собой – ни ради меня, ни ради будущего ребенка. – Она переводит взгляд на меня. – Но я прижму его железные яйца этими самыми каблуками, если он перестанет давать то, что нужно мне. – Она подмигивает и отпивает сока, а я по блеску в ее глазах понимаю, что, возможно, в стакане у нее не только сок. Мне становится жарко, и я понимаю, что Тобиас наблюдает за мной, заинтересовавшись, о чем мы тихонько шепчемся.

Молли с улыбкой смотрит на Тобиаса, а после поворачивается ко мне.

– Сесилия, у тебя есть туфли на каблуке?

– Я уже их надела, – заверяю я ее и, чокнувшись с ней стаканом, отпиваю из него.

Через два часа, стоя в Парадной столовой Белого дома, смотрю на висящий над каминной полкой портрет Линкольна, написанного Джорджем Хили, и диву даюсь, как мне повезло тут оказаться. Я устала, но держусь, потому что день был волнительный, а еще у меня теперь есть личный номер первой леди. Смотрю на честного Эйба и задаюсь вопросом, был ли он честен на самом деле, приходилось ли ему пачкать руки и был ли у него демон, подобный тому, с каким сражается Тобиас.

Зачарованно смотрю на портрет и вдруг чувствую, как другой мужчина, более напористый в стремлении добиться справедливости, обнимает меня за талию и тычется носом в шею.

– Как все прошло?

– Вполне неплохо.

– Ты серьезно?

– Я удивлен тем, насколько сейчас счастлив.

– Хорошо, скоро я вытяну из тебя подробности.

– Я расскажу тебе после того, как немного поспим. Ты будешь присутствовать на следующей встрече. Я договорился.

Киваю и поворачиваюсь к нему.

– Знаешь, это нечестно, – тихо говорю я.

– Что именно?

– Ты достоин признания за все свои заслуги, как и остальные участники. Я знаю, что все пачкали руки, возможно, у них тоже есть свои демоны. Безгрешных среди них нет. Ты достоин… большего. Достоин признания за все, что сделал, Тобиас.

– Я добился этого нечестным путем, – непринужденно признает он. – А даже если бы они не запачкали руки, то мнение сложилось бы обратное. Многие из них были хорошими людьми, на которых давили другие. И мне плевать на дурную славу.

– Знала, что ты так скажешь.

– Потому что это правда. Единственный человек, чье мнение и порицание меня волнует, стоит передо мной. И пока она так на меня смотрит, я буду считать себя признанным и оцененным.

– Я вижу тебя. Даже то, что ты скрываешь.

Тобиас молчит, а потом быстро меня целует и смотрит на Эйба.

– Trésor, как бы ни манила меня мысль окрестить Белый дом, а мгновение я и впрямь об этом думал, все же здесь слишком много мертвецов с зоркими глазами.

Смеюсь и обнимаю его, а он нежно шепчет мне на ухо:

– Поехали домой.

– Веди, мой король.

Глава 38

Тобиас

Припарковавшись возле мотеля, оглядываюсь и вижу несколько проезжающих мимо машин, а потом подхожу к двери. Она распахивается, не успеваю я даже поднять руку. Оз кивает, поздоровавшись, а я сосредотачиваюсь на подонке, который сидит за столом. Перед ним выложена гора закусок из торгового автомата. Он смотрит на меня, и в его глазах я совсем не вижу страха, однако по его осанке, по тому, как лежат на столе его руки, становится ясно, что он не знает, какая участь ему уготована. Сев на заляпанный стул напротив него, кладу «глок» на стол, киваю Озу и Дэйву, и они тут же выходят из номера.

– Quels sont ses projets?[119]

Жюльен пожимает плечами. Он напряжен, в его глазах видно презрение из-за того, что ему пришлось отсиживаться здесь несколько недель. Он бы, наверняка, предпочел умереть, чем стать узником в обветшалом отеле.

– Ладно, Жюльен, пора заканчивать с этой хренью. Ты прекрасно понимаешь, что я знаю, кто ты такой. Француз из богатой семьи, живший на Французской Ривьере и ставший лучшим учеником в классе, а потом прошедший службу в армии. Вскоре после этого тебя завербовал Антуан, что, откровенно говоря, возможно, и моя вина, ведь это я подсказал ему, где искать. Ты свободно владеешь английским, итальянским и испанским. У тебя был шанс на достойное будущее, пока ты не примкнул к его рядам, вплоть до этой минуты. Но мне любопытно, зачем ты прикидывался, что не понимаешь английский.

Он снова пожимает плечами.

– Выходит, ты ненавидишь Америку? – спрашиваю я, положив ладони на стол.

Он кивает.

– Что конкретно? И, ради бога, не говори про нашу надменность, потому что французы тоже ею славятся. Уж я-то знаю.

Молчание.

– Тогда я поделюсь, что мне не нравится в Америке: алчность. Эту страну украли и основали материалисты. Алчность, эта болезнь отравляет нас на протяжении нескольких сотен лет, создавая иллюзию возможностей и свободы. Так и есть, но лишь для тех, кому хватает смелости забрать то, что им, черт возьми, не принадлежит. Таким все дается задарма. Ты слышал об Аль Капоне?

Он кивает.

– Один из самых знаменитых гангстеров в истории. Когда он правил, от одного упоминания его имени людей охватывал ужас. Многие знают, как он жил, но известно ли тебе, как он умер?

Быстро качает головой.

– В изгаженном подгузнике из-за нейросифилиса. Думаю, ты согласишься, что финал у него вышел унизительный.

Жюльен слегка округляет глаза.

– Меня тоже это удивило. Я мог бы привести еще сотню примеров таких же подонков, как он, но все они плохо кончили. Мало кто умер во сне со спокойной душой. – Я ухмыляюсь, глядя на него.

– Можешь вообразить, каково иметь такой злой разум? Я не хочу. Я не такой, как он. Я просто учился на его ошибках и ошибках подобных ему, потому что все же никто не хочет быть таким мерзавцем. – Вытаскиваю из кармана обратный билет на самолет. Он даже не смотрит.

– Но алчность заразила не только Америку. Вся наша планета ею заражена. И Франция – не исключение. Помнится, велась столетняя война, изувечившая юношей, потому что они целыми днями отрабатывали навыки с луками и стрелами, готовясь к битве, для которой были слишком молоды. Сто шестнадцать лет шла эта война. Спустя еще пару сотен лет один чересчур амбициозный французский ублюдок объявил другую войну. Знаешь, как его звали?

– Наполеон, – отвечает Жюльен так, словно ему противно произносить это имя вслух.

– Еще один алчный человек. Думаю, ты понял мою точку зрения. В итоге все мы делаем то, что до́лжно, согласен? Потому что даже если я, черт возьми, захочу поделиться честно нажитым, этого будет мало. Алчность не понимает такое слово как «хватит». Но эти отвратительные поступки, что мы совершаем, необходимы, потому как, решив вступить в эту игру, мы в ту же минуту решили, на что готовы пойти. От показного благочестия толку мало, но если бы не лез своими делами в подноготную, то не смог бы добиться таких успехов. Это и есть бизнес.

Наклоняюсь, глядя ему в глаза.

– Но тебе приказали вмешаться в мою личную жизнь, и, выполнив поручение, ты только что потерял свое будущее. Уверяю тебя, в какой бы глуши ты ни спрятался, вернувшись во Францию, я, созданный Америкой, найду тебя. Так у тебя хотя бы будет веская причина ненавидеть Америку. Гарантирую: когда я тебя найду, ты умрешь от рук такого же француза, как ты.

Меня так и тянет прикончить его сейчас, но если сделаю это, то мое послание не дойдет до адресата.

Сейчас я готов сразиться со всей армией Антуана. Будь я проклят, если позволю этому гребаному душегубу лишить меня даже капли душевного спокойствия. Этот фарс тянется уже слишком долго. Если он хочет войны, я пойду на все, чтобы ее выиграть. Хоть и страшит эта мысль, отчасти я жажду вернуться в строй.

– Tu veux mourir? Et laisse-moi être clair, si tu hausses les épaules encore une fois, tu le seras[120].

– Je t’ai dit tout ce que je sais[121].

Знаю, что он говорит правду. Текст сообщений слишком расплывчатый – выходит, этот подонок не может быть доверенным лицом Антуана.

– Tu n’es rien de plus qu’un putain de chien de garde, et tu n’es même pas bon à ça[122].

В его глазах вспыхивает гнев, но он молчит, подавив злость. А поскольку я тоже тот еще ублюдок, на этом не останавливаюсь.

– Знаешь, ты напрасно так стараешься себя проявить. Предъявил бы к себе больше требований. – С отвращением окинув его фигуру взглядом, провоцирую Жюльена, подбивая выплеснуть гнев. – Tu n’es même pas digne d’être français[123].

Его презрительная ухмылка почти незаметна, но этого мне хватает. Схватив «глок», отшвыриваю стол и нависаю над Жюльеном, прижав к его лбу пистолет. Надо отдать ему должное, даже глазом не моргнул. Схватив его за горло, впиваюсь пальцами в его кадык и наклоняюсь так, что наши лица оказываются напротив.

– Dis-lui que le temps ici est parfait[124].

Наклоняюсь, пока он пытается перевести дух, и бросаю взгляд на дверь.

– Et que l’eau est prête[125].

Подавив желание размозжить ему череп «глоком», вылетаю из мотеля и киваю дожидающемуся на улице Озу.

– Посади его на рейс.

* * *

Двадцать четыре часа. Тайлер пришлет своих лучших сотрудников через двадцать четыре часа, и нас будут охранять мои Вороны и Секретная служба. Этого времени хватит. Я между тем должен посвятить Сесилию во все нюансы, начав со своего прошлого с Антуаном. У меня в запасе десять часов до возвращения Жюльена во Францию, после этого время и впрямь начнет обратный отсчет. Совершенно не сомневаюсь, что мы снова поссоримся с Сесилией, но это не разрушит наши отношения. Не знаю, что ждет нас в будущем, даже с учетом того, что подкрепление уже едет. Одна эта мысль побуждает торопиться к ней, оказаться рядом. Мое признание снова может вбить между нами клин, но не меньшим кошмаром для нее станет то, что с этой минуты я никогда не оставлю ее одну. Она хочет моего доверия, но если я не могу чего-то предугадать, то потворствовать ей в этом не стану и не пойду на компромисс.

Подъехав к кафе, не вижу ее «Ауди» и хмурюсь, отправляя сообщение.

«Где ты?»

Не получив ответ, стараюсь отнестись к этому с пониманием и успокоиться.

Остынь, Тобиас, она, наверное, поехала в банк.

Обычно Сесилия ездит туда после работы и, когда возвращается домой, в кармане ее фартука лежит кошелек с банковской квитанцией. Захожу в кафе и вижу, как Марисса хвастает декольте, сдувая пылинки с посетителя. Она поднимает голову и смотрит на меня сияющими глазами, а мужчина, сидящий за стойкой, повторяет ее движение и, встретившись со мной взглядом, рассеянно улыбается.

Хренов мистер Красавчик.

– Привет, Тобиас – боязливо вклинивается Марисса, отвлекая от него мое внимание. – Сесилия только что уехала в банк.

– Она вернется?

– Не говорила.

– Я подожду.

– Хочешь кофе?

– Спасибо, не нужно.

Бросив взгляд на телефон, не вижу от нее сообщения, но стараюсь не поддаваться панике. Стоя в дверях кафе, отправляю сообщение Воронам, а Грег тем временем встает и вытаскивает несколько купюр.

– Сейчас принесу сдачу, – тянет Марисса тоном, больше подходящим для спальни.

– Не нужно.

– Освобожусь через несколько часов, – говорит она, и Грег кивает. У них явно что-то намечается. Сесилия упоминала, что видела Грега в кафе несколько раз, и заверила меня, что он больше не ищет ее внимания. Его новая жертва снова наклоняется над стойкой, а я возвращаюсь к телефону и отправляю Сесилии еще одно сообщение.

Тобиас, она наверняка сейчас за рулем.

Краем глаза замечаю, что мистер Красавчик наклоняется и что-то невозмутимо шепчет Мариссе, но мне удается уловить только конец фразы: «…о том, с кем ты общаешься».

Нахмурившись, перевожу на него взгляд. Он перекидывает через руку пальто и, насвистывая себе под нос, идет к двери. Останавливается возле меня, подмигивает, словно говоря «я уже ее трахнул», и кивает.

– Тобиас.

Демонстративно его проигнорировав, снова смотрю на экран телефона.

– Наверное, она уже поехала домой, – предполагает Марисса. – Обычно после банка она сразу едет домой.

– Хорошо, тогда до встречи, – киваю я.

– До скорой встречи. – Она расплывается в улыбке и смотрит на Грега, который идет к своему «БМВ». Марисса начинает вытирать стойку и, как новый член его гребаного фан-клуба, насвистывает ту же мелодию.

Раздраженно касаюсь дверной ручки и замираю, увидев перед глазами гостиничный номер в Париже. Картинка вырисовывается четкая: опрокинутая на тумбе полупустая бутылка джина, я хватаюсь за пульт. Меня разбудило пение, и я узнаю певицу – Энн-Маргрет, снявшуюся в фильме Элвиса, который мы в детстве смотрели с Бо. Но это воспоминание засело у меня в голове из-за песни, которую пела Энн.

«Пока, пташка».

Глава 39

Тобиас

Вылетев из кафе, успеваю заметить машину Грега, но он уезжает, опустив окно и не сводя с меня взгляда. На сей раз в его глазах читается вызов, а губы самодовольно поджаты.

– Увидимся дома, пташка.

В две секунды наставляю на него пистолет, но он вжимает педаль в пол, и я чертыхаюсь, поскольку вынужден броситься в погоню. Лихорадочно набираю номер, заводя машину, но ответа не получаю, и меня охватывает паника, которой еще никогда не испытывал.

Откинув телефон, чтобы сосредоточиться, замечаю машину Грега и переключаю передачу на пониженную, выжимая из машины все до последнего. А потом меня тормозит старая «Хонда», и Грег пропадает из поля зрения. Потеряв его, сворачиваю с дороги и срываюсь с места, не жалея шин, чтобы догнать Грега. Вспоминая маршруты, которыми ездил последние несколько месяцев, понимаю, что нет пути, чтобы быстрее добраться до дома. А потом он несколько раз сворачивает в сторону дома Сесилии, страх захлестывает меня с головой, и я несусь, не видя дороги. Мистер Красавчик сегодня умрет – это я знаю точно. Что бы ни случилось со мной, он умрет.

И как я этого не предвидел?

Он действовал в одиночку? Что его вообще связывает с тем французским недоноском, которого я только что посадил в самолет?

Проигрываю в памяти наш разговор в первую встречу.

– Красавица, да? – спрашиваю, подключив ноутбук к розетке под стойкой.

– Неужели у меня на лбу все написано? На этой неделе я тут каждый день бывал.

– Да что вы?

Он кивает и салютует мне чашкой.

– Грег.

– Тобиас.

– Я слышу французский акцент? Далеко ж ты забрался от дома.

– Черт! – Сердце рвется из груди, надежда гаснет. Всеми силами стараюсь догнать Грега, но он меня обскакал – во всех смыслах. Выгадывая время, выжимаю все из двигателя машины Дома, но этого мало. Когда Грег выезжает к дому Сесилии, между нами расстояние в шесть машин.

– Trésor, пожалуйста, будь жива, проклятье! – Беру телефон, но ни от нее, ни от Воронов нет сообщений, и вот тогда меня охватывает самый настоящий страх. Я точно знаю, что еду прямиком в западню, но у меня нет выбора, черт побери. Если они куда-то ее увезли, чтобы разобраться со мной, то у меня нет ни единого шанса ее спасти. Однако я заметил по взгляду Грега, что он монстр другого рода – он голоден и хочет доставить боль. И знает, что она – моя слабость. – Будь дома, детка, пожалуйста, будь там! Господи, только не снова, не снова!

Когда Грег выезжает на длинную дорогу к ее дому, солнце уже село, и у меня замирает сердце, потому что в доме не горит свет. Уличного фонаря во дворе мало, чтобы увидеть, есть ли кто-то в доме, но становится немного спокойнее, как только замечаю ее машину.

Вполне вероятно, она еще жива.

Господи, пожалуйста, молю тебя только об одном. Об одном. Мне больше ничего не надо.

Решив не ехать по дороге, которую выбрал этот говнюк, мчу через деревья, чтобы наверстать упущенное время, и гублю на корню ее дворик. Резко торможу в паре метров от двери, успешно прижав Грега, и в лобовое стекло со стороны пассажирского сиденья влетает первая пуля. Он недоуменно смотрит, когда в стекле появляется неглубокое отверстие, и я улыбаюсь ему, потому что мой брат был чертовски умен.

– Стекло пуленепробиваемое, козел.

По кромешной темноте и полной тишине в доме я уже знаю, что у Грега есть сообщники. Ему каким-то образом удалось разогнать или, в крайнем случае, отвлечь моих Воронов. Надеюсь лишь на то, что Тайлер смотрит и видит, какое представление я устроил машиной Дома. А судя по тому, что Грег только что поймал меня на крючок, похоже, он хочет сам со мной поквитаться. Он еще не сбежал в дом, где его прикроют, а это о многом говорит. Или он ужасный стрелок, или играет со мной.

Иди сюда, говнюк.

Не заглушив двигатель, открываю обе двери и, посмотрев вперед, вижу, как он пытается понять, откуда я выйду. Вместо этого нажимаю на сцепление, сдаю назад и жму на газ. Машина резко трогается с места, дверь со стороны пассажира эффектно закрывается, а я поворачиваюсь к нему лицом и занимаю отличную позицию для стрельбы. Грег перепрыгивает через капот, когда я разряжаю обойму и заставляю его отбежать от входной двери. Увести его совсем я пока не могу. Жму на газ, крутанув руль, и Грег несется в другую сторону дома к воротам, но там я снова его прижимаю. Он поворачивается назад и стреляет вслепую, но я посмеиваюсь, пока он не запрыгивает на капот как какой-то сраный спецназовец и не начинает палить в лобовое стекло. От проделанных в стекле дыр теряю точку обзора.

Мы смотрим друг другу в глаза, он стреляет последний раз, достает из брюк новую обойму, а я опускаю окно.

– У тебя охрененно плохой портной.

Не успеваю выставить руку, чтобы выстрелить и нейтрализовать его, потому что он запрыгивает на машину, и над головой раздаются его шаги. Выбора у меня нет, времени тоже, и я выскакиваю из «Камаро», подняв «глок», но в ту же секунду он заряжает мне в челюсть ботинком.

Когда черные точки перед глазами меркнут, тут же понимаю, что кое-кто прислал в захолустье Вирджинии неудачливого гребаного Джеки Чана, одетого в масс-маркете, по мою душу.

К счастью, я прихожу в себя и смотрю прямо, а Грег, почти пританцовывая, спрыгивает с багажника. Примериваюсь к нему на глаз, он делает то же самое, не забывая ухмыляться.

Этот ублюдок полагает, что я ему по зубам. Откидываю в нескольких метрах от него один из своих «глоков», и он делает то же самое, а потом выкидываю второй. И понимаю, что принял правильное решение, когда он, готовясь, встряхивает руками.

Меня так и тянет подыграть ему и поманить к себе в стиле Брюса Ли, но Грег бросается на меня, и я бью его локтем в живот, выбив дух. От удара он взлетает в воздух, и я успеваю нанести ему еще один удар в живот, а затем ниже пояса, и Грег начинает задыхаться от боли.

Он рассчитывал на доблестную драку, начатую с удара кулаком, от которого можно было бы уклониться.

Грег зажимает руками пах, морщась от боли, пока я иду к нему.

– Ты напал первым, скотина. Где она?

Знаю я таких типов: с детства избалованный – совсем как те сопляки, которые потешались над моим акцентом на школьной площадке. Испорченные сосунки, запуганные тем, чего не знали. Такие скорее затеют словесную или физическую расправу, чем протянут руку помощи новенькому. Нечасто встречал людей, которые были бы на это способны. Грег из той породы мужчин, которым бы стал Престон, если бы у него не было доброго сердца и порядочности. Однако, думаю, мне стоит быть благодарным, что на моем пути оказались такие подонки. Благодаря им и их численному превосходству, я быстро научился уличным дракам – безжалостным, чертовски нечестным и не подчиняющимся правилам.

Он как-то слишком быстро приходит в себя и поднимает голову.

– Здесь только мы с тобой, птичник. – Он сгибает пальцы, и я несусь на него. Грег успевает еще раз ударить меня, но я хватаю его за воротник и так сильно бью головой, что он почти заваливается на меня. Из носа у него хлещет кровь, а ноги подкашиваются.

С досадой простонав, он приходит в себя, рыщет взглядом по земле в поисках пистолета, но безуспешно.

– У тебя был только один шанс, сволочь, и ты его упустил. – Зная, что Грег наверняка использует уловки, ударяю его кулаками в лицо. И пока разбираюсь с этим недоноском, теряю время, чтобы добраться до Сесилии. Едва успеваю увернуться от его апперкота и впадаю в ярость. Временно поддаюсь этому гневу, пока Грег не валится мне под ноги, задыхаясь от боли и крови. Но приходится остановиться, поскольку не знаю, кто или что ждет меня в доме.

Недоносок, валяющийся в крови у моих ног, – единственный шанс узнать, с чем мне предстоит столкнуться.

Поискав во дворе Воронов, которые уже должны были оказаться здесь, начинаю по-настоящему бояться.

Где они, мать вашу? Подкрепление уже должно было появиться.

Рядом вообще никого нет, даже дронов. Ломая голову, понимаю, что облажался, поскольку оставил телефон в машине. Я не могу сообщить о случившемся или узнать, кто и когда прибудет.

Грег хнычет, а я засовываю его пистолет в задний карман джинсов под толстовку и поднимаю свои «глоки».

Когда я смотрю на Грега, то вижу, что он уже начинает терять сознание.

– Нет, нет. – Бью его по щекам, а когда он не приходит в себя, прижимаю палец к сломанному носу. От боли он кричит, стонет, а я тащу его к водостоку, где храню еще один пистолет и несколько запасных обойм. Запихиваю их в джинсы и толстовку.

– Грег, кто в доме?

Грег кашляет и сплевывает на землю, а я снова нажимаю на его нос, впившись пальцем в хрящ через глубокий порез. Грег кричит, и я зажимаю ему рот, понимая, что тот, кто ждет в доме, его услышал.

– Спрашиваю еще раз, придурок.

Из его горла вырывается возмущенный звук, больше похожий на смех, а потом я чувствую у затылка дуло.

Вот черт.

Через несколько секунд у меня из рук вырывают пистолеты, нас обоих поднимают с земли и ведут в дом. От тишины в доме сердце стучит о ребра. Если ее больше нет, то я этого не чувствую. Она должна быть здесь.

Незнание меня убивает, я противлюсь желанию окликнуть ее, показать, как она важна для меня, скрыть в голосе страх. А потом волосы на затылке встают дыбом, когда понимаю, что меня, черт возьми, провели.

Спустя мгновение мои подозрения подтверждаются – из гостиной раздается голос Антуана.

– И долго еще я буду ждать, Иезекиль?

Глава 40

Тобиас

Меня затаскивают в дом, и я замечаю в прихожей две затененные фигуры и еще несколько человек на кухне, когда меня отпускают на пороге гостиной. Я тут же нахожу взглядом Сесилию, которая стоит у двери, ведущей в спальню. Она одета в пижаму и держит свою «беретту», а волосы у нее еще не высохли после душа. Рядом лежит мертвый мужчина, и, судя по виду, скончался он от ее руки.

– Она очень настаивала, чтобы ей оставили пистолет, – задумчиво произносит Антуан, сидя напротив нее в кресле с высокой спинкой, стоящем у камина, в котором горит огонь – единственный источник света в комнате. Антуан сидит совершенно невозмутимо, словно Сесилия с пистолетом не представляет угрозы. Похоже, это действительно так, потому что по обеим сторонам от него стоят двое знакомых вооруженных мужчин.

Пало и Жюльен.

Дэвид и Оз мертвы? Они смогли добраться до аэропорта?

Встаю рядом с Сесилией, чтобы лучше видеть всех троих, и замечаю на себе пристальный и пустой взгляд Пало. Выходит, он снова переметнулся в стан врага. А я-то надеялся, что он еще за меня. Впрочем, он не связывался со мной уже несколько недель, что довольно показательно, на чьей он стороне.

Когда покупаешь чью-то верность, проблема заключается в том, что ее слишком легко переманить.

Они разрешили Сесилии оставить при себе чертов пистолет, потому что им это кажется смешным. Внимательно смотрю на Сесилию, и на ее лице ни один мускул не дергается, когда она с облегчением окидывает меня взором, пока я делаю то же самое.

Она жива. Цела-невредима и вооружена. О большем я и не мечтал, но нам все равно крышка.

Рано. Еще слишком рано нам расставаться с жизнью. Мы провели слишком мало времени вместе. Нас с самого начала этого лишили. В груди свербит от этого осознания, и, оплакивая нас, произношу беззвучно:

– Прости.

Она едва заметно качает головой, а я поворачиваюсь к Антуану.

Черт побери, где мои Вороны?

Быть такого не может. Это не может повториться.

Смотрю на безупречно одетого Антуана: с нашей последней встречи он сильно похудел в силу возраста. Грег подходит к нему, держа залитое кровью полотенце, достает из кармана пузырек и откупоривает его, поддев крышку большим пальцем.

Кокаин.

Что многое объясняет. Этот человек ни хрена не умеет драться, но наркотик придал ему уверенности. Улыбаюсь, радуясь, что обломал ему кайф, а он испепеляет меня взглядом, опрокинув в себя пузырек.

– Я предупреждал тебя, – покосившись на Грега, говорит Антуан, – что дело не выгорит.

– Ну он же здесь, не так ли? – огрызается Грег, переводя взгляд с меня на Сесилию, которая не сводит с него глаз.

– Пасынок Джерри, – довольно громко поясняет для меня Сесилия, чтобы все в комнате ее слышали. – Он приехал за мной, потому что из-за меня лишился наследства. Упс.

Смотрю на нее и закипаю от злости. Она все поняла, а я прошляпил его из-за ревности. Всадив пулю в бывшего делового партнера Романа, я запустил цепочку событий, которую уже было не остановить. Торопясь вернуться к Сесилии, оставил проблему нерешенной.

Чересчур много косяков.

Грег тут же подхватывает разговор.

– Наверное, я должен поблагодарить тебя за то, что ты застрелил этого жирного борова, – говорит он мне, а потом смотрит на Сесилию. – Или должен поблагодарить тебя за то, что теперь моя мать живет в психушке? А знаете, что еще круче? В наследство мне досталась империя-пустышка. – Он кусает губу, смотря на Сесилию, не скрывая намерений. – Мы могли бы немного повеселиться, пока не появился твой долбаный парень-головорез и не поведал мне вашу историю любви. К счастью, мой дражайший отчим не утруждался прятать концы в воду. Когда я нашел список его деловых знакомств, мы с Антуаном немного поболтали… и поняли, что так гораздо проще добиться желаемого. – Он зловеще выходит вперед, и Сесилия делает то же самое, уверенно держа палец на курке.

Грег усмехается:

– Милая, ты что, пристрелишь меня?

– Да, – не мешкая, отвечает Сесилия.

– А потом-то что? – Грег оглядывает комнату, зная, что деваться нам некуда.

Сесилия пожимает плечами, не скрывая намерений, когда выходит вперед, крепко держа пистолет.

Из каждой смежной комнаты, кроме ее спальни, откуда она, похоже, и вышла с револьвером наперевес, на нас наставляют пушки.

Один чертов день. Нам нужен был один чертов день, чтобы прибыло подкрепление для нашей защиты.

Думай, Тобиас.

– Сесилия, – предупреждаю я, но она даже не смотрит на меня.

Антуан взмахивает рукой, и Грег отступает назад, но Сесилия не сходит с места, и я подхожу к ней.

– Общие враги, Тобиас, ты сам мне советовал, – глумится Антуан. – Я бы сказал, что из вас двоих у тебя собрался довольно неплохой список – ну, пока ты не начал вычеркивать их перед тем, как приехать сюда…

Сесилия его перебивает:

– Какой-то незнакомый мерзавец с симпатичным личиком четыре дня подряд заявляется в мое кафе и проявляет ко мне особый интерес? Так по-дилетантски, – цокает она языком, глядя на Грега. – Я заподозрила тебя на второй день, а к четвертому уже была уверена, – говорит она и обращается ко мне: – Спасибо Райану.

– Черт, Райану ты сказала, а мне нет? – стиснув зубы проговариваю я.

– Он мой давний сообщник и на раз-два разоблачает всяких паразитов, а у нас с тобой в этом вопросе было недопонимание. Но не волнуйся, твой прежний деловой партнер представился сам.

– Ты хорошо ее спрятал, Тобиас. – Антуан обводит взглядом Сесилию, которая невозмутимо стоит рядом со мной, готовая ринуться в атаку. Она смотрит на Грега, вызывающе вздернув подбородок. Антуан переводит взор на меня.

– Давайте сэкономим друг другу время и констатируем очевидное. Ты меня ждал.

– Знал, что этот час настанет, но надеялся, ты избавишь меня от этой мороки. Однако думал, что заявишь о себе, когда узнаешь о подходящем козыре.

– Козырь у меня очень красив. – Он бросает на Сесилию омерзительно оценивающий взгляд, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не накинуться на него.

– Она не имеет отношения к нашему соглашению.

– О, вот тут ты ошибаешься. Может, тело меня и предало, но разум нет, Тобиас. Я прекрасно помню наш разговор. Ты давно нарушил наше соглашение и подорвал мое доверие.

– Наши дела уже давным-давно закончены. Ты здесь не из-за подорванного доверия.

– Нет? Тогда просвети меня. Для чего я здесь?

– Потому что близится твой срок. Потому что ты живешь теперь только ради горьких обид, которые себе напридумывал.

В его глазах вспыхивает ярость, и Сесилия рядом со мной подбирается, злобно глядя на Грега, который лишь ухмыляется.

– Антуан, я в тебе разочарован… после всего, что я сделал, – смотрю на стоящих за ним мужчин, – это все, на что ты способен?

– Не будь таким самодовольным. Проникнуть в твой дом оказалось слишком просто, а Сесилия показала себя радушной хозяйкой, если не брать в расчет первые минуты. – Он опускает взгляд на лежащего у ее ног мертвеца. – Ты так долго скрывал ее от меня, и мне все стало понятно. – Антуан цокает языком. – Дочь твоего заклятого врага. Ты отринул все, во что верил.

– Оно того стоило. – Глотаю ком в горле. – И ты можешь покончить со мной. Покончить со мной сразу же, забрав ее. Я этого и не отрицаю.

– Кажется, наказание соответствует преступлению.

– Какому преступлению? Ты всегда питал иллюзии, потому и не заполучил моей верности. Я не нарушал соглашение. Я ничего тебе не должен. Почему именно Сесилия так тебя задела?

– Потому что мой племянник и мои люди погибли, пока ты наслаждался ею. Мне было интересно, что тебя тогда задержало. Теперь я знаю.

– Да тебе плевать на племянника и своих людей. Я никогда тебя не разочаровывал. Ты прожил долгую жизнь, а твоя безопасность никогда не стояла у меня в приоритете. Но ты здесь, живой, благодаря мне. И тебе должно быть этого достаточно.

– Ты так торопишься напомнить, как натренировал меня и моих людей, и все же позволяешь члену принимать за тебя решения. А это чертовски убого, если верить твоим же словам.

– И ради чего бы я жил, если бы последовал своему же совету? Я осознал свои заблуждения. Но никогда в жизни не собирался становиться твоей точной копией. Чтобы никто меня не вспомнил? Чтобы некому было передать наследие? Жить во имя одной игры? Прозябать в одиночестве и вспоминать свои злодеяния? Я выбрал иной путь. Ты лишишь меня этого, а что потом? На кого будешь охотиться? Ты искренне этого хочешь?

– Не оскорбляй меня своим сочувствием, Тобиас. Ты знаешь, что меня невозможно переубедить.

– Хочешь, чтобы ради нее я встал на колени? Потому что меня это не унизит.

– Тобиас, не надо, – тихо шепчет Сесилия, а Грег хищно улыбается.

Вытаскиваю из заднего кармана джинсов пистолет Грега, который они не удосужились найти, когда забрали у меня «глоки», и знаю, в нас целятся минимум шесть человек. Четверо на кухне и еще двое в прихожей. Даже если мы успеем несколько раз выстрелить, этот бой нам не удастся выиграть. Меня захлестывает ярость при мысли о том, что именно так все закончится. Меня перехитрил подлый человек, которого я презираю, и он хочет лишить меня единственного, без чего я не смогу жить.

– Ради нее я отдам все до центра. Я отдам тебе все. Забери мои деньги, забери мою жизнь, но ее отпусти.

Антуан хмыкает.

– Вот так благородство. Боюсь, на сей раз это обойдется тебе гораздо дороже.

Сдерживаю готовое сорваться с языка оскорбление, надеясь, что хотя бы договорюсь о ее безопасности. Если смогу увезти ее из этого дома, то Сесилия успеет добраться до моих Воронов, но иного варианта, иных возможностей не вижу.

Антуан славился своей жестокостью при раздаче наказаний, и это единственное, чем он мог мне угрожать.

Надежда меркнет, и меня охватывает решимость. У меня ничего нет – ни хрена. При любом варианте развития событий умрем либо мы оба, либо кто-то один.

– Если ты убьешь ее, то мой гнев тебя обрадует, ведь так? Последнее острое ощущение перед смертью, да, старик? – Прижимаю дуло к виску, и Сесилия изумленно выдыхает мое имя. – Я не доставлю тебе такого удовольствия, а если еще хоть раз так на нее посмотришь, – умру, и ты не получишь того, за чем пришел. Хочешь, черт возьми, проверить?

В его глазах появляется удивление. Так и должно было случиться. Всегда. Как бы ни старался разграничить прошлое и настоящее, Антуан всегда был связующей нитью между ними.

Я стал бесполезен для него, для его игр, когда впервые в жизни поддался своим желаниям, когда украл эти несколько месяцев с ней. Тогда я осознал, что лишился преимущества над любым своим врагом из прошлого, настоящего и будущего.

Все же я был прав в том, что эмоциональные хитросплетения станут моей погибелью. Хотел бы я ошибиться хотя бы раз в жизни.

Антуана до такой пресной жизни довели алчность и зависть.

Когда-то я считал его настоящее своим будущим. Будущим, на которое подписался, когда все это начал, с которым смирился, пока она не вернулась в мою жизнь и не напомнила, что у меня есть выбор. Я снова и снова жертвовал нашим счастьем, чтобы миновать подобного конфликта. Но нам с Сесилией всегда не везло, мы родились под несчастливой звездой. И все же выбрал ее, вместо того чтобы страдать в ожидании смерти без нее. К горлу подступает ком, ярость захлестывает, я прижимаю пистолет к виску, а Антуан не сводит с меня взора.

– Просто отпусти ее.

Антуан фыркает.

– Как предсказуемо. И кто теперь жалок, Иезекиль?

Я видел будущее Сесилии, когда она несколько месяцев назад умоляла меня любить ее, умоляла принять, что у нас еще есть шанс, но представлял, какой бы была ее жизнь, вспоминая красные глаза Дельфины. Если мы пожертвуем нашими сердцами, то и жизнь наша не будет иметь смысла. Я стану бесчувственным и пустым, а она проживет жизнь без любви. Но даже сейчас знаю, что, если бы представилась возможность, Сесилия сказала бы, что любовь того стоила.

Приставив к виску пистолет, я бросаю вызов Антуану, смело глядя ему в глаза. Он хочет заполучить меня, а значит, несмотря на его угрозы, я – истинная разменная монета. Остается лишь надеяться, что он отговорит меня и пощадит ее. У меня есть право только одного хода.

– Trésor, оно того стоило. Правда стоило, – говорю я, надавливая на курок, и Антуан, не сводя с меня глаз, хватается за подлокотники кресла. Теперь-то он мне верит.

– Светлячки, – тихо говорит Сесилия, и я обращаю внимание на нее.

– Вот наша внешняя сила, Тобиас. Это они присматривали за нами. – В ее глазах стоят слезы, когда она смотрит на прижатый к моей голове пистолет. – Ты согласен?

Киваю, чувствую, как щиплет в глазах от значимости ее слов.

– Тобиас, мы никогда не были одиноки, – шепчет она, и от тона ее голоса сжимается сердце. По ее глазам вижу, что она приняла решение. Мы приближаемся к краю утеса, на который сами же и поднялись. Даже сейчас, оказавшись на краю пропасти, чувствую убедительность этой правды. Оно того стоило.

– На тебя слишком много всего навалилось, любовь моя, – шепчет она так, словно мы одни. – Так позволь хоть раз избавить тебя от этого бремени.

Сесилия смотрит на мистера Красавчика, я делаю то же самое, а когда в каждом окне появляются красные лазерные лучи, понимаю, что она хочет сделать.

– Сесилия, нет! – Я бросаюсь на нее, и в ту же секунду она нажимает на курок.

Глава 41

Сесилия

Когда стекла разлетаются вдребезги от немереного количества выстрелов, а обе двери распахиваются и в дом врываются люди, Тобиас прижимает меня к полу за диваном. Поднимается шум и гвалт, а Тобиас чертыхается, чередуя французский и английский, лихорадочно шаря по мне руками и глазами, и пытается понять, не ранена ли я.

– Trésor, – хриплым голосом шепчет он, ощупав меня и поняв, что я цела и невредима. Оглянувшись, вижу, что мертвенно-бледный Антуан сидит в каминном кресле, которое я намереваюсь теперь сжечь, а с головы до ног на него наведены лазерные лучи. На кухне и в смежных комнатах включается свет, и подельников Антуана, тех, кто выжил, связывают и поднимают с пола. Их полные страха глаза мечутся. Мистер Красавчик замертво лежит рядом с нами с потухшим взглядом. Поерзав, смотрю на Тобиаса и обхватываю его лицо руками, пока он в панике что-то лихорадочно шепчет и водит ладонями по моему телу.

От страха и растерянности на его лице у меня щемит сердце, а любовь крепнет и превращается во что-то неописуемое. Невозможно подобрать слова, чтобы передать мои к нему чувства. Увидев, что я не пострадала, Тобиас неподвижно замирает и переводит взгляд на Пало и Жюльена.

– Какого хрена этих не заковали в наручники? – орет он на мужчин, связывающих тех, кто остался на кухне. Лежа под Тобиасом, обхватываю его лицо ладонями.

– Любовь моя, все кончилось, – сообщаю я, он тут же смотрит на меня и снова сжимает свой «глок». Пытаясь до него достучаться, крепко держу его лицо, пока он пытается вырваться из моих рук.

– Тобиас, взгляни на меня, – приказываю, и ему ничего не остается, кроме как подчиниться, – все кончено.

Он смотрит на меня, открыв рот и не совсем осознавая случившееся.

– Тобиас Иезекиль Кинг, я чертовски сильно люблю тебя, – шепчу я, – даже если ты снова и снова вынуждаешь меня доказывать, на что я способна. Черт побери, я говорила тебе, что не буду мешкать, и говорила совершенно серьезно. – Между его бровями залегает глубокая складка. – Ты сделал меня Вороном. Ты подарил мне крылья, поэтому я взяла на себя смелость ими воспользоваться.

– Что?

Я зову стоящего рядом с Пало мужчину.

– Жюльен, s’il te plait[126].

Жюльен выходит вперед, опускается на колени, смотря Тобиасу в глаза, и кидает на ковер свой «глок». Тобиас ощетинивается, пока Жюльен расстегивает рубашку и медленно закатывает ее наверх, показав недавно нанесенную татуировку.

Тобиас удивленно открывает рот, оказавшись перед одним из своих людей, и осознает, каким мукам его подверг.

– Он сделал ее вчера вечером, – улыбаясь, говорю я. – Это самая малость, чем я могла отплатить ему после той заварушки, что ты ему устроил. Жюльен почти шесть лет был Вороном.

Антуан чертыхается и взглядом кидает молнии в Жюльена, губы которого приподнимаются в улыбке. Пало молчит, но я вижу в его глазах веселье. Тобиас некоторое время внимательно смотрит на них, а потом переводит взгляд на меня.

– Спасибо, Жюльен, – отпускаю я его, кивнув, он поднимает пистолет и возвращается на место. Тобиас хочет что-то сказать, но я прижимаю пальцы к его губам. – Наверное, я люблю тебя больше всего на свете отчасти потому, что ты постоянно бросаешь мне вызов. Мои понимание и любовь к тебе помогли мне стать женщиной, которой являюсь сейчас.

Он громко глотает и внимает, пораженный моим эмоциональным настроем.

– Несколько недель, – объясняю я. – Несколько недель я знала, что тебя что-то беспокоит. И не могла понять, что именно. Грега я уже раскусила, а мой прежний напарник Райан прозондировал почву, и мы решили, что он слабый игрок. – Продолжаю уже шепотом: – Но я должна был выяснить, из-за кого или чего ты стал держаться настороже. Я должна была знать, какая затаенная опасность тебя беспокоила – опасность, о которой ты не раз отказывался рассказать, даже после всех данных тобой обещаний. Я так на тебя разозлилась, потому что понимала: ты снова вернулся к прежним привычкам, держа меня в неведении. Поэтому я позвонила Шону.

– Шон тоже в этом замешан?

– Он подозревал, но мы послали Жюльена убедиться, что он прав.

Тобиас таращит глаза.

– Ты меня… подловила?

Когда вокруг нас поднимается суматоха, понижаю голос:

– Да. Антуан вообще обо мне не знал. Никогда. Ты отлично замел следы, наши следы. Он бы никогда нас не нашел. Но в тот момент мне было все равно, представлял ли Антуан для нас угрозу. Я хотела от него избавиться из-за того, каким ты стал. Итак, узнав про Грега, я мало-помалу дала ему наводки, чтобы он передал их Антуану. Но Антуан приехал по моему приглашению. Я его сюда заманила.

Тобиас изумленно смотрит на меня.

– Твою мать, что ты сделала?

– Убила двух пташек одним выстрелом. – Наклоняю голову, когда до него доходит. – Это было неизбежно. Я просто по-своему ускорила процесс.

– Ты заманила его сюда? – сиплым голосом спрашивает Тобиас, поменявшись в лице от злости.

– Да. А ты чуть не испортил мне планы, узаконив нас и обеспечив защитой Секретной службы. Я действительно хотела справиться своими силами, чтобы показать тебе мощь твоего клуба, но, к счастью, знала одного парня. Мы нашли способ это обойти.

– Все это чертово время ты знала? – Он понимает, что к чему, и прищуривается, смотря на меня пылким взглядом. – Вот почему ты чуть не кастрировала меня, когда приехала твоя мать… ты знала, что у меня есть секреты. Это случилось на следующий день… – Он поворачивается к Жюльену, а потом снова ко мне.

Я киваю.

– Я так разозлилась, когда ты не рассказал мне о своей встрече с Жюльеном, который все это время докладывал мне о происходящем, а когда ты не признался, просто впала в ярость. Снимки, кстати, отличные. Поэтому я использовала твои тайны прошлого и наши проблемы в качестве предлога, чтобы на тебя наорать. Я не притворялась в своем гневе. И чем дольше ты молчал, тем сильнее я злилась. Потому что…

– Я обещал тебе: больше никаких секретов, – заканчивает Тобиас и опускает голову, а когда поднимает, взглядом умоляет простить его. – Сесилия…

– Заткнись, Кинг. И слушай внимательно, – браню его я и провожу рукой по его подбородку. – Моим следующим шагом было выбрать размер ложки.

– Ложки?

Глажу его по лицу и, приподнявшись, быстро прикладываюсь к его губам поцелуем, а потом смотрю прямо в глаза.

– Чтобы ты отведал своего же лекарства. Шах и мат, любовь моя.

Полное неверие. У Тобиаса такой вид, что эта бесценная картина на все сто оправдывает затраченные усилия.

– Значит, Пало?..

– Жив, – отвечает тот, находясь в паре метров от меня, и я, не удержавшись, смеюсь.

– Видно, – огрызается Тобиас и смотрит на него, заметив, как тот ухмыляется.

– Шон умеет убеждать, – пожимает он плечами, быстро улыбнувшись.

Тобиас прищуривается, глядя на Пало.

– А тебе-то что с этого?

– Жена. Если точнее, жена Антуана, – отвечаю я за него.

Антуан багровеет как рак, еле сдерживаясь из-за наставленного на него оружия.

Люди Антуана пытаются вырваться, чертыхаясь на французском и обещая возмездие, но им связывают руки кабельными стяжками и уводят, в доме становится тихо. Тобиас смотрит на меня, его прежний мир сходит со своей оси и сменяется новым.

– Ты меня измучил, знаешь? Тайно встречаясь с Дэвидом, Озом и Жюльеном, связываясь с Шоном и Тайлером, пытаясь заставить Грега заманить сюда Антуана и убеждая остальных присоединиться к нам, чтобы им не пришлось противостоять твоему гневу, я едва успевала перевести дух, чтобы убедиться, что ты получил долгожданный отпуск.

– Тайлер, Рассел – все знали?

– Мы сообща решили, что только так я смогу добиться твоего безоговорочного доверия.

– Так все было подстроено?

– Совершенно все, кроме Грега. Мы даже предугадали, что ты уволишь тех Воронов, когда Жюльен нарочно попался тебе на глаза и прикинулся невежей. У Тайлера были уже наготове Вороны. Он знал, что ты больше не допустишь такого провала.

– Как ты узнала об Антуане?

– Спроси Шона.

Задумавшись, он качает головой.

– Так вот почему ты ходила на работу каждый гребаный день?

– О, работы у меня было немерено. Я должна была отвлекать тебя, прикидываясь обиженной, обозлившейся, измотанной бывшей, что, откровенно говоря, было несложно провернуть. Пару раз я думала, ты меня раскусил, – особенно когда ворвался тогда в кафе, решив поиграть в Рэмбо. Только в кафе я могла связаться с парнями незаметно для тебя. Впервые в жизни я была у руля, а ты – нет. Мой замысел, мой план. – Не сдержавшись, гордо улыбаюсь. – Прочувствуй вкус своего лекарства, Кинг, и привыкай.

Спустя несколько томительно тянущихся секунд он упирается предплечьями в пол и приподнимает мою голову.

– Боже мой, женщина. – Качает головой, с восторгом на меня глядя. – Это было блестяще.

– Я училась у лучших. Но напомню: ты забыл, к кому вернулся. Я знаю себя, Тобиас, и тебе пора вспомнить, что ты – человек, который собрал достойное войско, но слишком часто сражался в одиночку. Мы с тобой. Мы были с тобой, – тихо говорю я. – Пришло время доверять мне и верить в нас.

Мои слова попадают прямо в яблочко.

– Мой король, ты защитник. Ты всегда им был, ты им родился, и, похоже, я не смогу больше злиться на тебя из-за этого. Но, любовь моя, теперь я тоже защищаю нас, и ты должен это понять.

Он прижимается лицом к моей шее, напряжение покидает его плечи, а грудь начинает трястись, и я понимаю, что Тобиас смеется.

– Ты не злишься? – спрашиваю я.

Тобиас поднимает голову и лучезарно улыбается.

– Да я, черт возьми, в бешенстве.

– Иезекиль? – хрипло зовет Антуан, сидя в другом конце гостиной, и в его голосе слышно отчаяние.

Тобиас даже взглядом его не удостаивает, неспешно водя большими пальцами по моим щекам, а потом его лицо озаряет еще одна улыбка.

– Ты провела меня через чертовски быстрый сеанс семейной терапии.

– И очень нужный, – шепчу я. – Без сожалений.

Он смотрит на меня янтарными глазами, и я вижу в них искреннюю любовь.

– Я больше никогда не буду скрывать от тебя правду. Никогда.

Хмыкаю и закатываю глаза.

– Это я уже слышала.

Он морщится.

– Я просто… хотел…

– Я знаю, почему ты так поступил. И ты все равно ошибаешься. Мне понадобится немало времени, чтобы сделать из тебя путного бойфренда.

– Больше никогда, никогда, – заверяет меня Тобиас.

– Ага-ага, – поджимаю я губы. – До следующего раза.

Он улыбается.

– И как же мне тебя убедить?

– Придется постараться. Хорошо, что у меня есть терпение, которого тебе явно не хватает. – Меня охватывает трепет, когда провожу руками по его плечам, и странно… но я завожусь так, что словами не описать. Тобиас замечает мое выражение лица и расплывается в улыбке, лаская мой подбородок и даря взглядом пылкое обещание.

– Как только представится гребаная возможность.

Как только он произносит эти слова, у входной двери нас окликают.

Перед глазами появляются заляпанные машинным маслом желтые ботинки и потертая джинсовая ткань, а следом рядом с нами на корточки садится Шон.

– Господи, да вы сейчас серьезно?

– Еще как, – хохмит Тобиас.

Мы оба смотрим на Шона, лицо которого покрывается красными пятнами. Одной рукой он ерошит свою золотую шевелюру, а другой держит «глок».

– Кто-нибудь расскажет, какого хрена здесь делает Секретная служба?

– Тайлер не предупредил тебя? – вытаращив глаза, спрашиваю я.

– Нет, и у меня чуть хренов сердечный приступ не случился, когда они остановили меня, а потом представились. Я думал, что не успею сюда добраться. С каких это пор мы дружим с правительством?

– Уже минут десять как, – вмешивается в разговор Тайлер, из ниоткуда возникнув в комнате.

– И давно ты тут? – бурчит Тобиас, встав и помогая мне подняться с пола.

– Намного раньше светлячков и как раз вовремя – успел увидеть, как ты принимаешь свое лекарство. – Он подмигивает мне, и я торжествующе улыбаюсь. Тайлер ведет нас в мою спальню, закрывает дверь и обращается к Шону: – Бро, извини, но эту роль я взял на себя. И поскольку несколько лет вынашивал этот план, я решил, что и мне открывать шампанское.

Шон смотрит на него так, словно готов придушить на месте.

– Может, в следующий раз хоть предупредишь не стрелять в чертову Секретную службу?

– Пробный пуск, этого больше не повторится, – заверяет он. – Хорошо, что ты ужасно стреляешь.

– Пошел ты. У меня жена и трое детей, мне только тюрьмы не хватало.

– Ты никогда не увидишь камеру изнутри, – обещает Тайлер и хлопает друга по плечу. Шон тут же округляет глаза и смотрит на Тобиаса; тот неспешно кивает.

– Что вы натворили? – Он переводит взгляд с одного на другого и понимает. – Тобиас…

– Амнистия для всех нас, тебя и твоего сына, – с гордостью заявляет Тайлер. – Если Дом когда-нибудь решит нанести татуировку.

Шон опускает взгляд, и я понимаю, что он пытается обуздать свои чувства, но они захлестывают его с головой. Он переводит взгляд на Тобиаса, и они долго друг на друга смотрят.

– Видишь, стоило подождать, – шепчет Тобиасу Тайлер, еле заметно приподняв губы в улыбке. – Хотя бы ради выражения его лица.

– Черт, – резко выдыхает Шон и проводит ладонью по подбородку. Я вижу по его позе, что Шон успокаивается. Его, как человека семейного, это явно мучило не один год. Он готовился, что когда-нибудь такое может произойти, а теперь ему больше не о чем волноваться. Он снова смотрит карими глазами на Тобиаса, а Тайлер говорит:

– Ну, подробности обсудим позже.

Шон кивает, не сводя взгляда с Тобиаса, а он несколько раз качает головой.

– А теперь что? – спрашиваю я, повернувшись к Тобиасу.

Тобиас пожимает плечами и улыбается.

– Не меня спрашивай. Не я здесь главный.

Тайлер ухмыляется.

– Как ты себя чувствуешь?

Тобиас улыбается в ответ.

– Чертовски страшно. – Он притягивает меня к себе и переплетает наши пальцы. – Но я… привыкну.

Шон смотрит на меня, и в его глазах читается гордость.

– Отлично справилась, Щеночек.

Легонько вздрагиваю от того, что он называет меня прежним прозвищем, и смотрю на Тобиаса, который крепко сжимает мои пальцы. Все это время мы с Шоном поддерживали тесный контакт, потому что так было нужно, но между тем нам удалось завязать дружбу, напоминающую ту, что была несколько лет назад. И мы были удивлены тем, как легко это случилось. Между нами возникла дружба, от которой мне было немного не по себе. Не из-за того, что я лелеяла чувства к Шону, а из-за того, как это отразится на Тобиасе.

Тобиас хранит молчание с неуловимым выражением лица, а я смотрю на Шона.

– Без тебя у меня бы ничего не вышло.

– Да, было нелегко. – Он ухмыляется и кивает на Тобиаса. – Несколько раз в неделю мне приходилось отвлекать его разговорами по душам. Кстати, он такой нытик, что ты, возможно, теперь призадумаешься.

Тобиас хмурится, из горла у него вырывается низкий рык, и мы втроем смеемся. Я кладу ладонь на его грудь.

– Посмотрим, что можно с этим сделать.

Шон смотрит на Тобиаса, и я чувствую перемену в их отношениях, словно они впервые за много лет видят друг друга в истинном свете. Шон окидывает нас с Тобиасом взглядом и кивает, в его карих глазах появляется принятие.

– Однако, похоже, теперь все хорошо.

Не дождавшись ответа, он обращается к Тайлеру.

– Рад тебя видеть, мужик. – Обнимает его одной рукой. Они хлопают друг друга по спине и отстраняются.

– Нужно наверстать упущенное, – соглашается Тайлер, и Шон кивает.

– Сейчас самое время. Я бы не отказался от пива, черт меня подери.

Я прочищаю горло, когда все начинают говорить одновременно, совершенно позабыв, что в гостиной сидит французский мудак.

– Ребят, – говорю я, но они продолжают галдеть. – Ребят, – повторяю я и, встав между ними, киваю на дверь.

Мы выходим из спальни, Шон приближается к Антуану и смотрит на него сверху вниз.

– А теперь, – одаривая Антуана маниакальной ухмылкой, говорит он, – я вынесу мусор.

Тайлер подходит к окну, и по одному щелчку его пальцев лазерные лучи исчезают с лица и груди Антуана.

Шон наклоняется, оказавшись с ним почти нос к носу и выражая всей своей позой жажду расправы.

– Надеюсь, ублюдок, ты сегодня хорошо поел, потому что это был твой последний прием пищи.

Антуан отворачивается от Шона и обращается к Тобиасу:

– Мои компаньоны не обрадуются, если я вдруг исчезну.

– На твоем месте я бы не был так уверен, – заявляет Шон, чем снова привлекает к себе внимание Антуана. – Они продали тебя с потрохами, и обошелся ты чертовски дешево.

Антуан резко бледнеет, а Шон раскрывает свой козырь:

– Придурок, деньги решают все, и мы воспользовались твоими, чтобы с ними рассчитаться. Пока подумай над этим, мы скоро к тебе вернемся. – Для выразительности Шон ударяет его по виску пистолетом.

Антуан смотрит черными глазами на Тобиаса, который с яростью смотрит на него в ответ, но молчит. Пока Тайлеру коротко излагают события, Шон кивает в сторону кухни и обращается к нам с Тобиасом.

– Мы уже отменили его запасной план, так что, если наготове есть другой, нужно выяснить и разобраться с этим. Но Пало несколько недель не отлипал от него, так что сомневаюсь, что Антуан что-то замышляет. – Шон смотрит на Тобиаса. – Мы даем Пало добро, но он согласился пометить крыльями своих людей, так что дело наше.

Тобиас, задумавшись, кивает, и Шон продолжает:

– В дальнейшем нам предстоит много работы, и мы ею займемся, но поскольку теперь нас прикрывает правительство, почему бы вам не отправиться куда-нибудь отдохнуть, пока я разбираю этот бардак?

Тобиас без возражений поворачивается ко мне, и я вижу, что он до сих пор пытается во всем разобраться.

– Есть идеи?

Он прищуривается, когда я улыбаюсь.

– Есть у меня одно местечко на примете.

Глава 42

Тобиас

Бросив последний чемодан в работающую вхолостую «Ауди», я смотрю на Сесилию. Она разговаривает с Райаном по одноразовому телефону и выгуливает Бо перед тем, как мы отправимся в путь.

Будь проклят этот Райан, который помогал ей накопать информацию на Грега. Я не успел даже добраться до Вирджинии, а Сесилия уже его разоблачила.

До сих пор не могу поверить в то, что сейчас произошло – нет, черт возьми, я в шоке и переживаю еще кучу всевозможных эмоций, с которыми постоянно приходится вести бой, чтобы удержать себя в руках. Уму непостижимо, что ей удалось провернуть такое прямо у меня под носом. И хотя я очень горжусь Сесилией, мне все же чертовски хочется отшлепать ее или трахнуть. А может и то и другое сразу. Проблема в том, что она слишком любит, когда ее наказывают.

Но по большей части я просто ею восторгаюсь: ее силой и талантом, какой она стала женщиной – пылкой, храброй, потрясающей, сильной и бесстрашной.

Не могу стереть с лица глупую улыбку, смотря, как Сесилия журит своего пса, словно это привычное дело, и болтает по телефону, будто не она только что спасла нам жизнь и обеспечила будущее, сняв с моих плеч тяжеленную ношу и предотвратив войну.

Меня только что проучила моя королева.

Черт, даже не верится.

Она обставила меня как истинный профи.

Шон подходит ко мне, но я не свожу взгляда с женщины, которая вернула мне сердце, исцелила мою душу и тысячу раз спасла мне жизнь.

Чувствую на себе пристальный взгляд Шона, а потом он произносит:

– Все готово.

Я киваю.

– Только усажу ее в машину.

Между нами повисает неловкое молчание, а я пытаюсь осознать, что Шон здесь, как и причину его приезда. Что он сам прошел через многое, доказывая мне то же самое.

– Тебе понадобится несколько недель, чтобы во всем разобраться, – читая мои мысли, говорит он.

Скрещиваю на груди руки.

– Думаю, она будет так злорадствовать, что не даст мне ни единой возможности разобраться во всем самому.

– Замечу, что она заслужила это право. – Шон поворачивается к ней, и Сесилия оглядывается и боязливо смотрит на нас.

Шон снова заговаривает:

– Как считаешь, наступят ли времена, когда отношения между нами не будут казаться такими чертовски странными?

– Не знаю, – честно говорю я.

– Или ты не чувствуешь неловкости, когда я на нее смотрю?

Наблюдаю за Шоном: скрестив на груди руки, он прислоняется к капоту и не сводит взгляда с Сесилии.

– Тобиас, я люблю свою жену. – Он поворачивается ко мне, и я вижу, что Шон говорит искренне. – Я на собственном опыте познал, что можно полюбить не только раз в жизни. И, откровенно говоря, после того как она уехала из Трипл-Фоллс, я вообще не рассчитывал ее снова увидеть.

– Я тоже.

– Почему ты все же отправился за ней?

– Потому что тебе удалось полюбить снова, а мне нет. Для меня не существует никого, кроме нее. Ни до нее, ни после.

– Понимаю. – Снова молчит. – Она более чем готова.

– Да, но оставлю это на ее усмотрение. Не знаю, сколько пройдет времени, да и плевать. Решать ей, и время у нее не ограничено.

Шон кивает, а я смотрю на нее и пока не могу отойти от того, что несколько минут назад мы были на волосок от гибели. Как бы удачно все ни сложилось, я никогда не буду чувствовать себя спокойно, если ей будет грозить опасность.

– Дом рассказал тебе про Антуана, – повернувшись к нему, говорю я.

– Давным-давно, целая жизнь минула. До сих пор оберегает тебя, даже из могилы. – Шон качает головой. – Только Дом на такое способен.

Меня осеняет.

– Единственное приятное воспоминание из нашей поездки по Францию.

Я даже не скрываю свое удивление.

– Да, друг, конечно, мы заинтересовались им, пока были там. Все это время мы тебя прикрывали. Всегда. И разобрались мы с этим гораздо раньше, но из тебя слова не вытянуть было. Когда ты отослал нас, мы выследили его по той информации, которую Дом собирал несколько лет. Мы разведали все о принципах его работы и сразу же поняли, что это ты научил их всему, что знал.

– Почти всему.

Он кивает.

– Сбей их с толку, да? Сначала мы выведали по путанным сообщениям, что Пало уже у тебя в кармане, но нам было нужно подкрепление, поэтому со временем мы отправили к нему нескольких наших парней без татуировки. В его армии гораздо больше Воронов, чем ты можешь себе представить. Вопрос заключается в следующем: почему этого не сделал ты?

– Не хотел, чтобы на меня работали люди, которые выполняли для Антуана грязную работу. Они другого пошиба. Но теперь я понимаю, что это была ошибка и необходимое зло. Шон, я совершал ошибки. Много ошибок.

– Жаль, что ты не попросил о помощи.

– Я не хотел, чтобы вы знали. Он…

– Он был достойным противником только потому, что таким его сделал ты.

– Я каждый день об этом жалею.

– Больше не нужно. Он наш, – говорит Шон, достает из кармана джинсов сигарету и поджигает «Зиппо». Захлопывает ее и выпускает ровную струйку дыма. Снова наступает молчание, и я поворачиваюсь к нему, увидев, что он внимательно на меня смотрит.

– Худшим днем в моей жизни стал тот, когда мы разбили тебе сердце.

От его слов, поразивших меня до глубины души, теряю дар речи. Мы поворачиваемся и впервые с той ночи, которая нас разделила, смотрим друг другу в глаза.

– Если ты решил, что мы ушли добровольно, по своему желанию оставили ее ради дела, то ты, черт возьми, ошибался. Разумеется, она была нам дорога, и мы не хотели ее терять, но мы ушли. – Шон снова выдыхает дым, а у меня в груди нестерпимо ноет. – Мы ушли по собственной воле и временно отказались от нее из-за всего, чем ты пожертвовал ради нас, Тобиас. Из-за того, сколько лет старался ради нас, рисковал жизнью, потому что научил нас быть такими людьми. – Голос у него дрожит, а взгляд устремлен в землю. – И нам стало не хватать твоей любви и верности с той же минуты, как мы их потеряли. – Выдыхает струйку дыма и смотрит на меня мокрыми от слез глазами. – Второй худший день в нашей жизни – тот, когда ты разбил нам сердце. – Шон прочищает горло и обхватывает затылок, а мое горло обжигает ком.

– Сукин сын. – Он качает головой, у меня разрывается сердце, и я чувствую годы нашей разлуки, порыв вернуть прежние отношения, не имея ни малейшего представления, как это сделать.

– Но разбив нам сердце, ты в тот же день показал нам, как выглядит истинная любовь. Ты нашел ее, пожертвовав всем ради нее – нами, нашим делом. – Он смотрит на Сесилию, а потом снова на меня. – Мы в этом облажались. А вот ты ее любовь заслужил и достоин ее. – Шон громко глотает. – Когда ты приводил доводы в свою пользу, мы поняли, что ты прав, но были так обижены, что даже не захотели тебя выслушать. Потому что, потеряв ее, получили веский повод на тебя злиться. Если бы ты тоже был виноват, то наши руки не были бы так запачканы.

Он шумно вздыхает.

– Но мы знали, что ты прав. Думаю, в глубине души мы оба знали, что наше с ней время ограничено. И, черт, как же мы ненавидели тебя за это. – Шон снова вздыхает и сутулится. – Дом понял это в ту ночь, потому что был намного смышленее. Он понял. А я не хотел, черт возьми. Но он всегда видел ситуацию такой, какая она есть, даже если это было больно. Мне понадобилось больше времени, чтобы во всем разобраться. А Тесса, эта женщина, хлебнула горя, показывая мне, где я ошибся. Ты должен знать, что я простил тебя намного раньше, чем ты думаешь.

В горле так горит, а глаза начинает щипать, что я еле сдерживаюсь.

– Но теперь правда заключается в том… – хрипло признается Шон и смотрит на меня со слезами на глазах, – что я просто хочу вернуть своего гребаного брата.

В следующий миг я обхватываю его за затылок, и мы прижимаемся друг к другу лбами.

У нас обоих вырывается мучительный стон, и Шон с силой хватает меня за плечи. Бремя нестерпимо, но я его наконец скидываю. Эмоции захлестывают меня, и я судорожно глотаю, пытаясь заговорить. Шон сжимает мои плечи, и мы стоим так бесконечно долго.

– Братья навек, – шепчу я, задыхаясь, и мы крепко обнимаем друг друга, восстанавливая узы, которые были разорваны много лет назад. Несколько секунд мы оба задыхаемся от нахлынувших чувств.

– Мы чертовски хорошо скрывали тайны, даже друг от друга, – сжимая зубы, признаюсь я. – Прости, брат.

Шон качает головой, и мы отодвигаемся друг от друга, стирая годы боли.

– Тобиас, мы все совершали ужасные ошибки, но ты только взгляни, чего мы добились, – это во многом твоя заслуга. Прими это уже как данность, черт возьми, и позволь ошибкам отойти на второй план. Пора уже себя простить. – Он вздыхает, проводит рукой по лицу. Его глаза снова блестят, а в голосе звучит мольба. – Но ты должен его отпустить. Он бы не хотел, чтобы ты так себя осуждал. Мы все достойны увидеть, какой нас ждет финал, особенно ты. Ты должен его отпустить, друг.

Я с трудом выдавливаю из себя:

– Я стараюсь.

– Старайся сильнее. – Шон хватает меня за плечо и сжимает его, а я несколько раз киваю. – Ты нам нужен.

Когда он меня отпускает, я оглядываюсь и вижу, что Сесилия стоит посреди дворика и смотрит на нас. Я киваю ей, показав, что у нас все хорошо, и она идет в нашу сторону.

Проходит минута-другая, Шон закуривает еще одну сигарету и протягивает ее мне. Я затягиваюсь и чувствую легкость, какую не испытывал почти десять лет.

– Он не давал мне повода его подозревать, но теперь все стало понятным. Шон, это же очевидно, черт возьми. От Джерри я получил признание, что он отправил Майами, а потом я всадил в него пулю, но так и не спросил, кто был его информатором. Мне так не терпелось вернуться к Сесилии, что я не стал напирать. Я даже не думал, что Антуан был настолько осведомлен. Он здорово меня обставил, отвлек своей драмой, но кто еще, черт возьми, мог знать о спорах по поводу верности в нашем клубе? Кто стал бы копать так глубоко, чтобы это узнать? – От злости кровь закипает в венах при мысли, что человеку, бросившему гранату, которая привела к ужасным событиям, все почти сошло с рук.

– В таких играх не бывает совпадений. Нам всем это известно, но потому у тебя и есть мы.

– Черт, слава богу.

– А то, что ты сделал для меня, для моей семьи…

– Шон, не начинай, было бы за что. Ты примкнул к крестовому походу, чтобы отомстить за мою семью, не имея…

– Брат, я все получил, все. И снова, не думая, пошел бы на это. Эта жуткая пустынная дорога того стоила, мужик. Хотелось бы только, чтобы он еще был с нами.

Я киваю. Сесилия медленно идет к нам в сопровождении Бо. Ее безмятежное лицо освещает одинокий уличный фонарь в конце длинной подъездной дорожки.

– Она и впрямь повысила планку, – задумчиво произносит Шон. – Я был потрясен тем, как она все разрулила.

– Шон, я всецело ей доверяю. Всецело. Надеюсь, ты не против, если в будущем она будет принимать решения ради клуба.

– Я полностью за. Думаю, мы все увидели в ней задатки. – Он поворачивается ко мне. – А когда вы будете готовы, мы вернемся к работе. – Он бросает сигарету на землю и приминает ее ботинком, а потом кивает на дом. – Увидимся там.

Шон отходит, остановив Сесилию в нескольких метрах от меня. Я заставляю себя смотреть, как они о чем-то перешептываются. Сесилия быстро обнимает его, он отвечает ей тем же, а потом отпускает. Меня не терзает их тесная дружба, как я ожидал, и не мучает ее улыбка или их взгляды, когда они расходятся. Сесилия задумчиво смотрит на меня, усаживает Бо на заднее сиденье, и я чувствую повисшее между нами напряжение.

Когда она захлопывает дверь, хватаю ее за бедра и разворачиваю к себе.

– Не чувствуй себя виноватой.

– Ничего не могу с собой поделать.

– «Угостить мистера Красавчика»? Тебе нравится вызывать у меня ревность.

Она улыбается, зная, что я до сих пор пытаюсь во всем разобраться.

– Ты оставила список дел в очень подходящем месте, trésor. Но этот пункт был последним.

Она поджимает губы.

– Я оставила его, чтобы сбить тебя со следа. Я сама должна была с ним разобраться. Просто не знала, что сегодня вечером он собирался устроить тебе западню. Антуан дал ему добро в последнюю минуту, но я знала, что ты с ним справишься.

– Господи, я породил чудовище.

– Да, мой король.

Я качаю головой.

– Я еще не король.

– Не согласна.

– Я не против, если ты… – Смотрю в ту сторону, куда ушел Шон. – Если вы снова станете дружить.

– Учитывая, что я разговаривала с ним каждый день у тебя за спиной, это много для меня значит. Но меня больше волнуют твои с ним отношения. На секунду я подумала, что вы деретесь, пока не поняла, что этим объятием вы старались не тереться друг о друга грудью.

Я закатываю глаза, а она улыбается, но беспокойство берет верх.

– Так… у вас все хорошо?

– Да, – киваю я. – Все хорошо.

– Правда?

– Стал бы я тебе врать?

Сесилия щурится, и я, не сдержавшись, смеюсь, а потом хватаю ее лицо и языком раздвигаю поджатые губы. Член оживляется, и я отрываюсь от нее, пытаясь сосредоточиться на деле.

– Сегодня вечером мы далеко не уедем, – хриплым голосом говорю я. – Я тебя трахну, и скоро.

– И не услышишь от меня ни одной жалобы.

– Дивиденды?

– Я их обналичу, Кинг, – заверяет она. – Будь готов вывернуть карманы.

– Все мое – твое, – обещаю я. – Уверена, что хочешь поехать именно туда?

– Абсолютно.

Ищу на ее лице сомнения, особенно после случившегося, и не нахожу.

– Я в порядке, – убеждает она, поняв, о чем я думаю. Сесилия только что убила двоих мужчин. Одного, чтобы сохранить пистолет, а другого, чтобы устранить реальную угрозу в той комнате. Но не вижу ни сожалений, ни угрызений совести. Однако знаю ее сердце, и совершенный ею поступок вскоре может начать есть ее поедом.

Но сейчас вижу перед собой лишь женщину, которая пошла на крайние меры, чтобы меня защитить.

– Я забыл кое-что в доме, – киваю на него.

– Нет, не забыл, – спокойно говорит она. Поискав в выражении ее лица намек на осуждение, не вижу его.

– Закончи это дело, – тихо шепчет она и целует меня в губы.

– Скоро вернусь.

Сесилия кивает и пристегивает ремень безопасности, а я закрываю дверь и слышу, как Бо гавкает на меня с заднего сиденья.

И тогда мне в голову приходит мысль, что вся моя жизнь заключена в ее машине – небольшая, но подающая надежды семья. Если это все, на что я могу рассчитывать, то большего мне и не нужно.

Обуздав свои чувства, выпрямляюсь и киваю стоящим на страже людям, а потом иду в дом.

Глава 43

Тобиас

Обстановка резко меняется, когда Шон встречает меня у входной двери, держа заряженный пистолет. Подбираю в гостиной все, что мне нужно, а потом захожу на кухню, пол которой застелен полиэтиленом.

– Тобиас…

– Знаешь, Антуан, это поистине жалкое зрелище, – перебиваю я его. – За эти годы я столькому тебя обучил, но, видимо, ты не внимал моим урокам.

– Ты так быстро забыл, что это ты обратился ко мне за помощью.

– Мне никогда не нужна была помощь. Я тебе это говорил. Мне нужны были ресурсы, рабочая сила, деньги – все, чем я не смог обзавестись за время, которое меня устраивало. Моим недостатком всегда была нетерпеливость. А разыскав тебя, я совершил самую большую ошибку в жизни. Я – вор и говорил тебе об этом. Но ты отнесся к этому слишком равнодушно, стараясь играть для меня роль наставника. Можно было пойти иным путем, гораздо лучшим, но мой выбор окупился сполна, поскольку я с первой же недели начал у тебя воровать. Спасибо за деньги на обучение.

В глазах Антуана вспыхивает ярость.

– Для начала хочу, чтобы ты признался в том, что все подстроил.

Он сразу же отвечает, горя желанием позлорадствовать.

– Я позвонил Джерри и рассказал ему о Майами, чтобы они решили твою проблему. Я оказал тебе услугу, Иезекиль. Ты слишком мешкал с расправой над Романом.

Антуан так и не понял, что я влюбился в дочь Романа и узнал правду о смерти родителей, что обесценило мою кровную месть. Он предположил, что я зациклился на Романе, и только это помешало мне вернуться к нему во Францию.

– Выходит, ты думал, что, если уберешь Романа, то я прибегу к тебе во Францию и останусь твоей шестеркой?

Антуан пожимает плечами.

– Не я стрелял в твоего брата.

Шон кидается на него, я поворачиваюсь и сдерживаю его. Он оказывает сопротивление, едва не уложив на лопатки, но я хватаю Шона за руки.

– Брат, посмотри на меня, – настойчиво прошу, когда он сжимает мои запястья, пытаясь вырваться. – Шон, посмотри на меня.

Шон смотрит разъяренным взглядом.

– Давай покончим с этим – ради нас, ради Дома.

Шон с мрачным лицом кивает, выражая доверие, и отходит назад, снова испепеляя Антуана взглядом.

Меня охватывает дикая злоба, а на висках собирается пот, когда пытаюсь вернуть самообладание. Я с трудом прикидываюсь сдержанным и говорю спокойным голосом, глядя на человека, виновного в худших годах моей жизни.

Вместо того, чтобы убрать Романа и вернуть меня во Францию, он использовал мой клуб в своих интересах, пытаясь преподать мне урок, притом решив не пачкать руки, чтобы и дальше меня эксплуатировать. Развеяв сомнения относительно правды, смиряюсь с ней. Все кончится здесь. Сегодня.

– Ты умеешь играть в шахматы?

– Тобиас, избавь меня от этого пафоса. Я открыт для переговоров.

– Буду иметь в виду, но, думаю, ты найдешь эту игру интересной.

Шон ухмыляется, когда Антуан переводит взгляд с него на меня.

Достаю из кармана шахматную фигуру и вожу ею у него перед глазами.

– Первый урок от моего деда был о пешке.

Когда Антуан опускает взгляд, я бью его наотмашь. Голова у него запрокидывается, и он смотрит на меня, разинув рот, из которого сочится кровь. По моим венам разливается удовольствие, я снова машу пешкой у него перед носом и выпускаю поиграть своего дьявола.

– Ты видишь пешку… – Когда взгляд у него становится осмысленным, впечатываю кулак ему в нос и наслаждаюсь хрустом. У него из глаз брызжут слезы, и, чертыхнувшись, Антуан сплевывает сгусток крови на пластик.

– Антуан, ты внимательно слушаешь? Не хочется, чтобы ты что-то упустил. – Как только он снова фокусирует взгляд, я опять бью его в лицо; он кричит от боли и что-то бормочет, когда из носа фонтаном бьет кровь.

– Так что? – подзуживаю я.

– Слушаю, – хрипит он.

Я смотрю на Шона.

– На чем я остановился?

– На пешке.

– Ах да. Как я уже сказал, пешка может стать самой сильной фигурой в игре. Если вести партию правильно, пешка может объявить шах королю. – Я сжимаю пальцами фигуру. – Пешка прикидывается пешкой. Я слишком рано раскрыл тебе слабую сторону, признавшись на нашей первой встрече, кто я такой. То была ошибка новичка, надо было прикинуться фигурой покрупнее. – Бью его по роже, и теперь он кричит, захлебываясь кровью. Дав ему несколько секунд, чтобы прийти в себя, хватаю за волосы и рывком поворачиваю к себе лицом.

– Ты как, еще слушаешь?

– Да-а-а, – сипит он, и в его глазах появляется редкий страх.

– Но в ту ночь ты сделал то же самое. Показал свою слабость, потому что не воспринимал меня в качестве угрозы ни тогда, ни в будущем. Буквально парой слов ты дал все, что мне было нужно. И тогда стало ясно – мы играли в разные игры.

Он хмурится.

– Иллюзии – мощная штука, Антуан. Они многое могут скрыть. Но ты ни разу не проверил мой козырь, ни разу, ведь если бы ты это сделал, то избавил бы себя от подобного унижения.

Качаю головой и вздыхаю.

– Думаю, нужно воздать тебе должное, ведь ты напомнил мне, кто я такой, напомнил о моей цели. Но не стоило тебе шутить с моими слабостями. Ты всегда был для меня второстепенным героем и никогда не входил в мои планы. Если уж на то пошло, ты стал моей первой целью, а не достойным наставником, черт возьми. И никогда не пользовался моим уважением, да я тебя и не слушал. Ты охрененно сильно хочешь быть мной, но истинные лидеры должны усмирять свои порывы, чтобы достичь успеха. Должны признавать свои слабости и использовать их, чтобы развить свою силу. – Перевожу взгляд на Шона, чувствуя на языке послевкусие собственной же пилюли. – И они должны знать, когда стоит просить о помощи.

Смотря на Шона, мирюсь с этой правдой. Возможно, однажды мы все были фениксами, крещенными своим же огнем, а потом восстали из пепла наших ошибок. Но, переродившись, мы объявили себя иными птицами и сумели найти дорогу друг к другу. И эта правда утешает сильнее любой другой. Я никогда, ни одной минуты в жизни, не был одинок, и теперь это не подлежит сомнению. Когда кто-нибудь из нас дает маху, когда крылья нас подводят и мы сбиваемся с курса, всегда найдется тот, кто укажет нам путь.

И хотя я несколько лет плыл по течению, пытаясь в одиночку найти путь, чтобы уберечь близких от своего разрушительного пути, они не позволили мне лететь одному.

Взаимопомощь снова в силе. Я чувствую ее между нами, пока мы, широко раскинув крылья, летим по ветру. Рубцы от нашей разлуки одной формы, глубины и цвета. Шон кивает, подтвердив ход моих мыслей, потому что мы чувствуем отсутствие того, кого никогда не сможем забыть. И тогда я позволяю гневу захватить меня полностью.

– Это иллюзия, Антуан. Готов? Смотри внимательно. – Я обхватываю ладонью короля и ловко переставляю фигуры. – Вот кем я стал. – Зажимаю пальцами пешку и подношу ее к его брызжущему кровью носу. – Вот кем я был всегда, и я смирился с этим с самого начала.

Схватив его за затылок, прижимаю фигуру к окровавленному носу, и Антуан вопит от боли, неудержимо задрожав всем телом. Наклоняюсь и шепотом чеканю каждое слово:

– Повторюсь: я никогда не совершаю одну и ту же ошибку дважды. И потому ты умрешь трусом, поскольку показал свою слабость в первую же нашу встречу – самовлюбленность.

Смотрю на Шона и передаю ему короля.

– Может, нам утолить его алчность?

Шон кивает, забрав его, а Антуан яростно пытается вырваться из его хватки. Шон запихивает ему в рот шахматную фигуру, ломая попутно несколько зубов, и прижимает ее к задней стенке глотки. Антуан давится, а его лицо багровеет.

Шон дает ему глотнуть воздуха, и когда Антуан пытается выплюнуть фигуру, из его рта льется кровь.

– Шон, может, перейдем к списку задач?

– Давай, – соглашается он, железной хваткой удерживая Антуана.

– Мы воровали у него деньги?

– Да.

– Пало увел у него жену? – Кивок.

– Мы испортили ему репутацию?

– Он – долбаное посмешище, но, если честно, над этим он сам постарался.

– Мы украли у него королевство, передали ключи верному помощнику, который трахал его жену, а потом переманили его на свою сторону?

Шон зловеще улыбается и кивает.

– У Пало впереди чертовски приятный год.

– Я что-нибудь упустил?

– Его любовница только что сбежала из Франции. – Он пожимает плечами. – Наверное, что-то ее спугнуло.

Антуан смотрит на нас, на его лице поверженное выражение. Я подхожу к нему и прижимаю дуло пистолета к центру лба.

– И я даже пальцем не пошевелил, потому что я всего лишь пешка, которой посчастливилось найти королеву и влюбить ее в себя. Но что хорошего в пешке, если она может сделать шах без мата?

Прижимаю пистолет к его черепу, запрокидываю ему голову, заставляя посмотреть мне в глаза, и нажимаю на чертов курок.

Глава 44

Сесилия

– Нет, нет, нет. Нет уж, чувак, нет! – почти визгливо кричит Эдди, как только мы входим в его бар. Тобиас хмуро смотрит на Эдди, а я не могу сдержать смех. Когда мы были здесь в последний раз, Тобиас из-за наших разногласий устроил настоящий погром. Судя по обстановке, Эдди потратил на ремонт всю компенсацию, что я ему оставила. Оглядевшись, тихонько присвистываю.

– Как же тут классно. Новое освещение.

Эдди вытирает стакан полотенцем.

– Интересно, надолго ли.

За нами раздается голос:

– Остынь, Эдди, дай хоть разок покачаться на люстре.

Поворачиваюсь и вижу стоящего в дверях Джереми. Бросаюсь к нему, а он расплывается в улыбке и ловит меня на лету.

– Черт возьми, девочка, ты стала еще красивее, – шепчет он, сжимая меня в объятиях так, что кости трещат, а потом хватает за руки. – Как у тебя дела?

Показываю пальцем за плечо и приподнимаю брови.

– Да, понимаю тебя. Терпеть его не так уж легко.

– Осторожнее, – огрызается Тобиас, и мы смотрим на него. Он совершенно расслаблен, держит в руке стакан с джином и одет в новенький костюм от „Armani”. На мгновение я поддаюсь влечению, а Джереми обхватывает меня рукой за плечи.

– Сыграем в бильярд?

– Я тебя уделаю, – обещаю я.

– Или так, или она кием проткнет тебе яйца. Такая вот подлянка. – Услышав голос Рассела, выскальзываю из рук Джереми, а уже через секунду Рассел заключает меня в объятия.

– Ах ты засранец, я всего раз так сделала.

– Два раза – мои яйца считали.

– Да они все равно тебе ни к чему. Ты никогда не остепенишься, – говорю я, и Рассел переводит внимание на Тобиаса.

– Ну, если он не собирается вступить с тобой в долгосро…

– Заканчивай это предложение, – невозмутимо говорит Тобиас. – Нет, прошу тебя, заканчивай.

Рассел закатывает глаза.

– Не хочу, чтобы ты помял костюм, Хьюго.

Тобиас ставит стакан на барную стойку и, скинув пиджак, закатывает рукава, а я любуюсь его сексуальными руками. Вспоминаю, как проводила тут время, вспоминаю дела давно минувших дней и чувствую, как начинает жечь в горле. Эдди приносит кувшин пива, пока Джереми гоняет бильярдные шары. Держа в руке кий, Тобиас смотрит на меня и вопросительно дергает подбородком, и я киваю в ответ, чувствуя, как меня переполняют эмоции, когда из музыкального автомата звучит песня„Wish You Were Here”.

Это не совсем то идеальное воссоединение, на которое я рассчитывала. Но что было, то прошло. В глазах своего возлюбленного я вижу ту же нотку печали, и мы пристально смотрим друг на друга, пока не набираемся сил, чтобы отвести взгляд. Весь следующий час я смотрю, как они втроем напиваются и несут всякую чушь, перебивая друг друга. Получаю удовольствие, наблюдая за их братанием, которое породила дружба длиною в жизнь, взросление бок о бок, устой, сложившийся задолго до моего появления. И хотя кое-что меняется, их любовь друг к другу незыблема. И мы пьем за это. Празднуем новую обычную жизнь, за разговором осторожно обходя стороной некоторых незаменимых Воронов – тех, что покинули нас и оказались в ином настоящем, где и мы будем, когда придет наше время. А наше время рано или поздно тоже придет.

Но сегодня у нас есть этот вечер, и его вполне хватает.

* * *

Опьянев после того, как несколько часов распивала пиво с ребятами, поджигаю бенгальский огонь. Мимо нас проходят люди, распевающие рождественские песни, и я, стоя на обочине, замечаю, как Тобиас в сотый раз внимательно осматривает толпу. Когда искры тухнут, подхожу к нему.

– Если тебе не по себе, можем уйти.

– Мы в безопасности, – завернувшись в одеяло со снеговиком, заверяет меня он и напряженно откидывается на спинку шезлонга, который мы прихватили с собой в дорогу.

– Так вот почему у тебя такое лицо, как будто у тебя запор?

– Да, – рассеянно говорит он, и я заливаюсь смехом. Сажусь к нему на шезлонг и целую, надеясь стереть с его лица эту растерянность. Тобиас наклоняет голову, отвечая на поцелуй, но продолжает наблюдать за толпой одним глазом. Смеюсь ему в рот, а он отстраняется и застенчиво улыбается.

– Тобиас, нельзя же так жить.

– Просто дай мне немного времени, чтобы привыкнуть, – обещает он.

– Сколько?

– Лет семьдесят, – сухо говорит он, а я качаю головой и улыбаюсь. Тобиас постукивает по пластиковому подлокотнику, и я беру его руку и целую пальцы, пытаясь немного унять его беспокойство.

– Да за нами отовсюду присматривают, тогда что же тебя так тревожит?

– Сесилия, я хочу на тебе жениться.

Поворачиваюсь у него на коленях и вижу его серьезное выражение лица.

– Француз, возможно, я чего-то не понимаю, но в твоем голосе не слышно особой радости.

– Все должно кончиться сейчас. Я больше не собираюсь откладывать на потом важные события и хотел признаться гораздо раньше. Нам нужно это обсудить.

– Тобиас, все это может обождать. Я не… то есть… скажем так, мои биологические часы пока совсем молчат.

– Я вроде как надеюсь, что ты сориентируешься по другому мерилу времени. – Он глотает. – Прежде, чем мы примем решение на всю жизнь.

Я хмурюсь.

– Что?

– Я… – Он качает головой, по его лицу пробегает тень. – Я бы женился на тебе сию же минуту, Сесилия. Не сходя с этого места, подарил бы тебе кольцо, свадьбу – пышную или скромную, – поклялся бы в вечной любви, но не могу дать тебе такие обещания, поскольку, вполне вероятно, не смогу их сдержать.

– Если мы сейчас верность обсуждаем, то, вполне вероятно, я тебя просто-напросто застрелю.

– Вдруг я болен?

От страха меня передергивает, и я с трудом произношу следующие слова:

– Что ты хочешь сказать?

– Ты знаешь. Всегда знала.

За две секунды он взглядом сообщает мне правду.

«Всем моим поступкам есть причина».

Многие его поступки объяснял стыд, который сейчас омрачает лицо Тобиаса – его истинная слабость, страх, который мучает его сильнее всего.

Моя любовь.

Моя гребаная любовь.

Как же я была слепа. Как ошибалась, предположив, что знаю все его страхи, особенно в тот день у него в кабинете, когда он позволил мне уйти из его жизни. Я всегда верила, что его вынуждала отталкивать меня опасность, но не та опасность, которую он может представлять для меня. На протяжении нескольких лет из-за его уклончивых ответов я была вынуждена верить в большинство его аргументов, и в этом виноват Тобиас, но я устала обвинять его, ведь ошибались мы оба.

С этой минуты я заканчиваю с догадками, потому что с этим мужчиной все кажется не таким, как оно есть на самом деле. И только так смогу понять причину некоторых его поступков в прошлом.

– Ты боишься шизофрении? Боишься, что заболеешь, как твой отец? – Мои глаза наполняются слезами.

– Женщина, с которой я разговаривал… Соня, – выдавливает он из себя, словно боится этих слов, – была психотерапевтом моего отца. Пока он находился на лечении, она начала вести со мной беседы. По ее мнению, моей главной проблемой был страх. Порой, когда разум меня предавал, она помогала мне сосредоточиться. Для этого нет генетических тестов… но кое-что в моем поведении указывает на то, что я могу заболеть.

– Это тревога и обсессивно-компульсивное расстройство. Огромная разница. Когда твоему отцу поставили диагноз, ему было двадцать восемь. Ты уже на десять лет старше.

– Я еще могу заболеть. – Тобиас испуганно смотрит на меня. – Еще целых семь лет рискую, что болезнь проявится, но даже после истечения этого срока шанс еще есть. Сесилия, это реально может случится. И иногда я и впрямь теряю контроль над собой. Особенно когда захлестывает страх.

– Немудрено, при твоей-то работе.

– Вот и она так говорит. – Взгляд Тобиаса направлен вниз, и меня печалит, что он так сильно стыдится возможной болезни. – Но она смотрит на ситуацию чуть реалистичнее, чем ты. Вероятность есть, Сесилия. Мне нужно, чтобы ты это признала.

– Ладно. – Закрываю глаза и ненавижу себя за то, что несколько месяцев назад обозвала его трусом, потому что битва, в которой он сражается каждый день, делает его истинным героем.

Он пересаживает меня на колени и проводит костяшками пальцев по моему подбородку.

– Тебе известны мои… привычки. Ты видела, как в Вирджинии я сходил с ума. Меня постоянно терзало сомнительное состояние, похожее на такое, как… – Когда он, совершенно растерянный, смотрит на меня, в его глазах виден страх. – Я не смогу себя контролировать, если это со мной случится. Я не хочу, чтобы ты оказалась в такой же ситуации, что моя мать, которая одна растила ребенка, пока ее муж сходил с ума.

– По этой причине ты отказал мне, когда я к тебе пришла?

– Отчасти. Ты молода, Сесилия, но я уже лишил тебя многого. Чего еще я тебя лишу? Я не настолько жаден.

От его заявления мое сердце разлетается на миллион осколков.

– Можешь забрать все, Тобиас, потому что я больше никому не подхожу. И никогда не смогу. Для меня существуешь лишь ты один. И я знаю, о чем ты думаешь. Ты прав, я не смогу. Я никогда тебя не брошу. Уж точно не по этой причине. Никогда. Так что даже не проси.

Тобиас молчит, потупив взор, и я снова заставляю его на меня посмотреть.

– Проклятье, Француз, ты больше не сможешь от меня прятаться. Понимаешь? Скажи, что веришь мне, Тобиас. Я никогда не оставлю тебя из-за этого. Что ранит тебя – ранит меня. Что пугает тебя – пугает меня, – шепчу я, пока он водит носом по моему подбородку. – Если мы падем, – заверяю я его, – то падем вместе. Ты больше никогда не останешься один. Никогда.

Он смотрит на меня покрасневшими глазами.

– Если наступит время, когда я не смогу…

– Хватит. Мы не будем это обсуждать.

– Вот теперь позволь мне быть реалистом.

Уступаю, видя исключительное упорство в его взгляде.

– Мы сделаем это вместе, если только я не стану недееспособным, что подводит меня к следующему вопросу. Решать тебе.

– Что решать?

– Когда мы вернемся к нашему делу, если вообще на это пойдем.

– А что насчет твоих желаний? Чего желает мой король?

Он тычется в меня носом.

– Еще решаю. А пока игру ведет королева.

Глава 45

Тобиас

Открыв дверь гостиничного номера, замираю, услышав знакомую мелодию “K” группы Cigarettes After Sex. Моя женщина в хорошем настроении. Улыбаясь, закрываю дверь и иду в гостиную на ее поиски. На антикварной барной тележке стоит недавно поданный джин, и, взяв стакан, делаю из него большой глоток.

– Trésor?

Как и ожидалось, ответа я не получаю. Захожу в спальню и вижу, что здесь тоже пусто, разве что на кровати лежит чехол для одежды, а к нему прикреплена записка:

Сшито специально для короля.

С Рождеством. Целую.

Поставив стакан на комод, подхожу к кровати, расстегиваю чехол, и моему взору предстает классический костюм от “Armani” с узким галстуком и накрахмаленным белым уголком.

– Trésor, – вздыхаю и, в знак признательности поглаживая ткань, не могу сдержать улыбку.

Черт возьми, костюм идеален.

Эта женщина знает меня, начало и середину жизни, недостатки, историю шрамов, сильные и слабые стороны. Она единственная смогла пробиться сквозь стены, которыми я себя окружил, проникла через плоть и кровь и добралась до моего сердца. Я отдал ей эту силу, чтобы она поступала с ней, как заблагорассудится. Даже обладая этой силой и зная, что она может со мной сделать, Сесилия продолжает любить, взвалив на себя это бремя, и остается верной.

Она принимает меня таким, какой я есть, и эта свобода – то, что я, сам того не сознавая, в ней искал. В эти драгоценные секунды упиваюсь мыслью, что наконец-то нашел партнера, возлюбленную, наперсницу и друга. Ее любовь – все, что мне нужно.

Под воротником лежит небольшая кожаная коробочка. Беру ее и, открыв, вижу две изготовленные на заказ запонки, отлитые в мельчайших деталях. Ворон, расправивший крылья. Все сомнения, что у меня были по поводу ее послания, меркнут, и я скидываю с себя одежду.

Сесилия

Меня переполняет предвкушение, когда провожу карточкой и открываю дверь. В номере звучит та же мелодия, что я включила несколько часов назад. Сегодня я злоупотребила своими полномочиями, как в прошлом часто делал Тобиас, и осуществила свои замыслы. Последние несколько часов с помощью Воронов отслеживала его перемещения и знала, когда он прибудет.

Уверенно вхожу в гостиную и вижу, что тут никого нет. Однако почуяв стойкий пряный аромат, меняю курс. Кожа покрывается мурашками, а между ног становится жарко. В спальне тоже пусто, но я вижу, что открыта балконная дверь. Выйдя на балкон, замечаю Тобиаса в самом дальнем конце и тут же останавливаюсь. Он стоит ко мне спиной, одну руку положив на перила, а другой сжимает бокал, и от одного этого вида я сразу же возбуждаюсь. Волосы у него зачесаны назад, а кончики слегка завиваются возле ушей. Когда он поворачивается ко мне всем корпусом, я оказываюсь полностью вознаграждена.

Господи помилуй.

Неподвластная времени, пугающая, грозная и блестящая опасность. Невероятное зрелище, вызывающее смятение. Меня охватывает пламя, пляшущее в его глазах. Он самый притягательный мужчина и самый беспощадный. Не выдерживаю накала между нами. Он может обжечь меня одним прикосновением, и я тянусь к нему, готовая нырнуть в это пламя. Целый день наводила марафет специально для того, чтобы меня вознаградили таким взглядом. Едва заметно дернув подбородком, он приказывает мне подойти, и я повинуюсь, по пути скидывая пиджак. Он обводит взглядом мою фигуру, остановившись на шипастых сапогах, поднимается вверх, глядя на облегающее платье-футляр. Я получаю награду за свои усилия, когда он запускает руку мне в волосы и тянет за них так, что чувствую легкое жжение.

Он, мой сломленный король, вернулся. И хотя шрамы его вечны, он снова цел и полностью принадлежит мне.

– Этого ты хочешь?

– Да. Время пришло.

– Уверена?

Он чуть ослабляет хватку на моих волосах и наклоняется, коснувшись теплым дыханием моих губ. Прожигает меня взглядом – единственным отражением его чувств на невозмутимом лице. Только этот мужчина придает идее умереть некую романтику. Но сейчас он ищет намек на страх. Страх, которого отныне, если мы вместе, не существует.

– Абсолютно.

В ответ он медленно кивает, опустив взгляд, а свободной рукой тянется к разрезу на платье, скользит пальцем по бедру. Шумно дышит, поняв, что я без белья, и собирает подушечками пальцев доказательство моего желания.

– Надеюсь, ты не планируешь в ближайшем времени покидать этот номер, trésor.

Он вводит в меня пальцы, а когда чувствует, как сильно я его хочу, хватка на моих волосах становится сильнее. Наклоняется и касается языком моей нижней губы, и я открываю рот. Трепеща, провожу рукой по шелковому галстуку, а потом накрываю ладонью член, который дергается в ответ на мое жадное прикосновение. Запутавшись пальцами в моих волосах, он запрокидывает мне голову и прижимается полными губами к моей шее. От моего стона резче двигает пальцем, и через несколько секунд я шепчу его имя.

Он неторопливо покрывает поцелуями каждый миллиметр моей обнаженной плоти, а потом с довольным выражением смотрит на меня. Мужчина, объятый пламенем, настолько цельный, насколько может быть человек после всего, что он пережил. Наконец я шепчу слова, которых он так долго ждал:

– Давай вернемся к работе.

Глава 46

Тобиас

Тиканье старинных часов и пристальный взгляд женщины, сидящей напротив, доведут меня до ручки. Мы сидим в этой неловкой тишине уже целую минуту. Она берет чашку, не сводя с меня подозрительного взгляда, и я прочищаю горло. Мы ненадолго покинули Трипл-Фоллс, приехав в эту преисподнюю, и эта поездка – часть моего искупления и одно из условий Сесилии для возвращения в Братство. Мне в мельчайших подробностях поведали, что я должен исправить ошибки прошлого и объяснить свое поведение людям, которые были ей дороже всего на свете за пределами нашего замкнутого мира. Один из этих людей сейчас смотрит на меня так, словно продумывает мою медленную, но мучительную смерть.

Сидящая рядом Сесилия негодует, а потом разражается смехом.

– Кристи, не дави на него так! Никогда не видела, чтобы этот мужчина так потел!

Я не свожу взгляда с Кристи, еще одной оплошности и самой лучшей подруги моего будущего. Подруги, которой на протяжении многих лет приходилось приводить Сесилию в чувство из-за характера наших взаимоотношений. Когда мы приехали в Атланту и Кристи открыла дверь своего дома в колониальном стиле, мне стало понятно, что, несмотря на предостережение Сесилии, я плохо подготовился. После нашего приезда Кристи выгнала своего супруга и двоих детей в магазин стройматериалов, который, как думается, находится на безопасном расстоянии от их дома, где скоро появится ядерное облако.

Для меня – это искупление и жертва ради Сесилии, а для Кристи – день расплаты.

Прихлебывая из чашки и переводя на меня возмущенный взгляд, она, похоже, вот-вот взорвется от негодования.

– Я слушаю.

Сесилия смотрит на меня.

– Тебе слово.

Я открываю было рот и тут же его захлопываю, не понимая, почему согласился объяснить мотивы своих поступков жутковатой домохозяйке из Атланты. Ну, понимаю, но не слишком-то этому рад.

– Мы теперь вместе, – рассекаю рукой воздух, – и точка.

– Тобиас, – с явным предупреждением шикает на меня Сесилия.

Я практически вижу, как из ушей Кристи валит пар, и потому уступаю, а потом перевожу дух, чтобы успокоиться.

– Почему бы тебе не спросить, о чем захочешь?

И она тут же накидывается на меня с вопросом:

– Ты перестал наказывать ее за то, что она спала с твоим братом?

Сесилия охает, и я быстро смотрю на нее, а потом обращаюсь к Кристи:

– Мне не за что ее прощать.

– Чушь, ты годами ее мучил.

– Кристи, ты многого не знаешь, – вмешивается Сесилия. – Очень многого.

– Да? И что, например? Разве этот подонок не заявлял, что любит тебя, а потом не выгнал из города? Разве не он год назад во второй раз разбил тебе сердце, а потом, для пущей убедительности, растоптал его? – Кристи резко встает, отставив чайную пару на стол, и упирается руками в бедра. – Я понимаю, что ты оплакивал брата, и искренне соболезную, но это не оправдывает того, как ты обращался со своей женщиной. Это непростительно! И ради чего ты приехал теперь? Чтобы мое благословение получить? Еще чего! Скорее ад замерзнет. Сесилия столько лет беззаветно любила тебя, но ты-то ее любил? Интересовался хоть раз ее жизнью или ее близкими? Ты хоть удосужился познакомиться с ее матерью? – После Кристи обрушивает свой гнев на Сесилию. – И ты привела его сюда, думая, что я буду не против? Так я против!

Сесилия не единожды врала подруге, чтобы меня уберечь и не желая портить отношения с самыми близкими людьми, а между делом отдалилась от них. И все это время была одна – осталась одна со своей осведомленностью, правдой, дистанцировалась от всего, последовав моему дурному примеру.

– Кристи, – обращаюсь я к ее подруге, и та медленно поворачивается ко мне. – Прошу ради нее, не ради себя. Ради нее послушай, что я должен сказать.

– А, теперь тебе есть что сказать?

– И очень многое. Ты права: я плохой парень и ужасно с ней обращался. Я ее не достоин.

– Да ты что! А, может, я не хочу слушать твои оправдания. – Кристи встает и начинает собирать с ковра игрушки. Судя по испепеляющему взгляду, который она бросает на меня в перерыве между уборкой, уверяюсь, что она с трудом сдерживается, чтобы не швырнуть их в меня. Несколько минут наблюдая за ней, встаю и, подойдя, поднимаю зубное кольцо. Она выхватывает его у меня, и я вижу в ее глазах страх.

– Я люблю ее.

– И это у тебя ужасно выходит.

– Я буду стараться лучше.

– Этого мало. Неужели ты и впрямь винишь ее в том, что после тебя она снова…

– Его брат не в автокатастрофе погиб, – тихо говорит Сесилия, и Кристи вздрагивает в ответ на это признание. – Он умер от нескольких огнестрельных ранений в особняке моего отца, когда спас нас обоих.

Кристи открывает от изумления рот, держа в руках пластмассовые ключи, и я веду ее на подкашивающихся ногах обратно к стулу.

Не веря своим ушам, она смотрит на Сесилию, потом переводит взгляд на меня, и я шучу, пытаясь немного снять напряжение.

– А еще мы знаем, кто стрелял в Кеннеди.

Глава 47

Сесилия

– Охренеть, – в сотый раз произносит Кристи, пока Тобиас бегает за ее двухлетним сынишкой по детской площадке, а Джош занят грилем.

Посреди нашей исповеди она поменяла чай на вино. Вскоре после того, как подруга прикончила первую бутылку, домой вернулся Джош и решил в разгар зимы пожарить мясо. В результате мы свернулись калачиком на ее заднем крыльце, пока наши мужчины возятся и с грилем, и с одним из ее малышей.

– Безумие, знаю. И, серьезно, не думаю, что нужно рассказывать об этом Джошу. Во всяком случае, не все.

Распереживавшись из-за тысячи раскрытых тайн, она смотрит на меня и почти кричит:

– Да разве ж я могу не поделиться с ним?!

– Нет, ты, конечно, можешь, но сомневаюсь, что после этого он пустит нас в дом. Я этого не хочу.

– Ты бы не подвергла меня опасности, – уверенно заявляет она.

– Никогда. Теперь нас защищает Секретная служба, и ты права – я бы не подвергла вас опасности.

– Полное безумие. Не знаю, злиться, восхищаться или радоваться, но, господи боже, из-за этого мужчины я хочу родить еще одного ребенка.

Тобиас стоит с малышом на руках, и мальчишка показывает на горку.

– Не пойми меня превратно, я люблю Джоша. – Она смотрит на мужа, который повязал поверх толстовки фартук с надписью «съешь мое мясцо». – Но твой просто услада для глаз.

– Мой – эгоист, вставший на путь исправления, и тот еще козел, с которым я буду ругаться каждый день до конца жизни.

– Сексуально, – говорит она, поглядывая на Тобиаса, ничуть не смутившись от моих слов, а потом смотрит на меня. – Знаешь, даже если бы я и рассказала Джошу, он бы все равно не поверил.

– А ты веришь?

Яростно кивает.

– Каждому слову. В других твоих историях было слишком много нестыковок. А теперь все встало на свои места. Какое-то время я думала, что ты сошла с ума, а потом ты вроде как стала встречаться с Колином, поэтому я предположила, что у тебя просто случилось наваждение.

Я не слышала про Колина с тех пор, как мы расстались, что отчасти смягчило чувство вины. От одного упоминания о нем меня мучают жуткие угрызения совести. Убитая горем и желающая начать новую жизнь, я переключилась с одной скорби на другую, но теперь истинная сила моего решения показывает свою неприглядную сущность.

Кристи понимает, о чем я думаю.

– Знаешь, у него все хорошо. Он кое с кем встречается.

– Откуда ты знаешь?

– Видела его с девушкой в одном роскошном ресторане в городе.

– Правда? И как? Он счастлив?

– Да, похоже на то.

– Почему ты мне не написала?

– Потому что после твоего отъезда в глухомань Вирджинии ты сама не слишком-то часто мне писала.

– Я снова увязла в своих мыслях, и мне надоело тебя этим обременять.

– Дело не в этом, – огрызается она. – В дружбе нет ограничений, друзей всегда нужно поддерживать.

– Прости, если мое отчуждение тебя обидело.

– Обидело.

– Прости. Этого больше не повторится, клянусь. Я больше никогда тебе не совру. Не хочу, чтобы мы отдалились друг от друга.

– Я тоже, но понимаю, почему ты так поступила. Теперь понимаю. И я всегда тебя прикрою. Но боже мой, Сесилия… я до сих пор в шоке. Такое что, реально может быть?

– На все сто, и в основном из-за него.

Тобиас, откупорив пиво, которое ему предложил Джон, смотрит в нашу сторону. К нам подбегает Такер, закутанный в зимнее пальто.

– Мамочка, горка, пожалста, пожалста, мамочка!

Джош тут же подхватывает его и сажает себе на плечи. Он виновато смотрит на нас своим милым взглядом. Джош – внимательный супруг и знает, что время у нас с Кристи ограничено.

– Папочка справится. – Джош наклоняется и целует Кристи, и я замечаю, как она млеет. Она счастлива, искренне счастлива, и на мгновение я задаюсь вопросом, будет ли однажды моя жизнь похожа на ее. Но правда заключается в том, что мне все равно, если они оба будут со мной. Если рядом будет мужчина, который сейчас смотрит на меня с таким же горящим от восхищения взглядом и, без сомнений, задается тем же вопросом, глядя на Джоша, который спорит с сынишкой. Тобиас переводит взор снова на меня.

Я пытаюсь представить нас на их месте, живущих в пригороде, но эта картинка совершенно не укладывается у меня в голове. И я точно знаю, что в ближайшее время с нами такого не будет.

– Так чем теперь вы займетесь?

– Мы возвращаемся. – Я отпиваю вина.

– Серьезно?

– При поддержке и защите правительства мы устроим облаву – на всех. Пока Монро занимает пост, мы доберемся до всех. Не станем злить зверя, а сотрем его с лица земли.

– Это… безумие.

– Знаю. Мне самой понадобилось несколько лет, чтобы осознать, куда я попала.

– Мне и впрямь нужно было забить и самой к тебе приехать.

– Кристи, я должна была тебя защитить.

– Понимаю. Я попробую не обижаться, но это займет какое-то время. Однако у нас все будет хорошо. У нас с тобой всегда все будет гладко. Я на все сто тебя поддерживаю. Однако, – она внимательно смотрит на меня, и ее тон становится серьезным, – разве у этого соглашения не должны быть какие-то привилегии?

– Например?

– Как думаешь, сможешь освободить нас от уплаты налогов?

Мы громко хохочем, и мужчины с любопытством поворачиваются к нам. Тобиас замечает выражение моего лица и, едва заметно улыбнувшись, возвращается к разговору с Джошем.

– Да о чем они там вообще болтают? – наблюдая за их общением, задумывается Кристи. – Что у них может быть общего?

Внимательно смотрю на Тобиаса, который чувствует себя совершенно непринужденно, ведя беседу с практически незнакомцем в пригороде. Он приехал сюда ради меня, потому что эта семья, эти люди дороги мне. Потому что он меня любит. И, надеюсь, наше совместное будущее состоит из множества подобных мероприятий, хотя оно совершенно не похоже на будущее Болдуинов.

– Ты видишь интеллигентного, почти неприступного мужчину в дорогом костюме. И он действительно такой, вот только я теперь вижу его иначе. Вижу мальчика, ставшего сиротой и стойко защищающего своего брата. Бедного ребенка, живущего в ужасных условиях, запуганного миром, которого он не понимал, и полного решимости изменить этот мир для себя, брата и нас. Вижу мужчину, которым он стал, который никогда не забывал, откуда он родом, вижу, как это на него повлияло, как бы сильно он ни изменился.

– Это достойно восхищения… Он правда… настоящий мужчина.

Тобиас снова скользит по мне взглядом, и между нами проскакивает искра.

– О да, – соглашаюсь я.

Истинный король.

Я поворачиваюсь к Кристи.

– Знаю, я и так завалила тебя сегодня просьбами, но мне нужна услуга.

* * *

Еле сдерживая слезы, я чешу Бо за ушами. Тобиас наклоняется, повторяя за мной, и его пиджак касается замерзшей травы.

– Нам не обязательно оставлять его здесь. Мы можем…

– Здесь безопаснее всего. Ничего. Я в порядке.

Он приподнимает мой подбородок и пальцами стирает доказательство моей лжи.

– Что ранит тебя – ранит меня.

Я смеюсь сквозь слезы.

– Ты же не будешь по нему скучать.

По выражению его лица понимаю, что, возможно, теперь это не совсем правда. Мой песик прикипел к нему. И, может, однажды мы сможем подарить ему дом, но пока ему не место в нашем мире. Тобиас гладит Бо по спинке.

– Ты уверена?

– Мы не знаем, где в итоге окажемся. Ему нужен хороший дом, пока мы во всем не разберемся.

Кристи стоит чуть поодаль и наблюдает за нами, и я на поводке подвожу Бо к ней.

– Он хороший мальчик. Не доставит много хлопот. – Меня выдает дрожь в голосе, и Тобиас позади чертыхается, чувствуя за собой вину. Но это мое решение, и я его уже приняла. Собираюсь с силами, а через пару секунд оказываюсь у Кристи в объятиях.

– Когда мы снова увидимся? – спрашивает она, когда я крепко прижимаю ее к себе.

– Не знаю, но позвоню тебе сразу же, как мы доберемся до места.

– Люблю тебя.

– И я тебя.

Мы обнимаемся, и к тротуару подъезжает тонированный «Мерседес», намекая на завершение жизни, которую знаю.

Кристи выпускает меня из объятий и умоляюще смотрит на Тобиаса.

– Не давай мне повода тебя искать.

Он кивает в ответ и подгоняет меня сесть в стоящий на холостом ходу внедорожник.

Закрыв двери, мы отъезжаем. Чувствую на себе взгляд Тобиаса, а через мгновение он кричит водителю:

– Arrêtez![127]

Водитель хмурится, на что Тобиас качает головой и отдает приказ на английском:

– Остановитесь!

Недоумевая из-за его внезапного выпада, поворачиваюсь к Тобиасу, а через секунду он выпрыгивает из внедорожника. Водитель тоже непонимающе оглядывается на меня, а я осматриваю улицу, ищу опасность, которую, возможно, не заметила, и вытаскиваю из сумки «глок». Через минуту Тобиас открывает дверь, держа на руке второго моего француза. Оба тяжело дышат, когда Тобиас залезает обратно в машину. Он крепко держит пса, а Бо облизывает ему подбородок. Тобиас бросает на меня взгляд, подзадоривая начать с ним спор, а потом улыбается и говорит:

– Я могу научить его стрелять.

У меня вырывается смешок, а Бо устраивается у нас на коленях и кладет голову на бедро Тобиаса, пока тот нежно гладит его по ушам.

– Ты размяк, Кинг.

– Плевать.

– Я знала, что ты его любишь, – уверенно произношу я и целую Тобиаса в губы, которые трогает легкая улыбка.

В предвкушении мы переплетаем наши пальцы, отъезжаем от дома Кристи и мчим в неизвестность. Сердца гулко стучат, а радостное волнение между нами становится сильнее, пока мы летим навстречу нашему будущему.

Эпилог

«Мы любили любовью, что была сильнее любви».

Эдгар Аллан По

Тобиас

Сорок три года. Сен-Жан-де-Люз

«Встретимся на финише».

Влетаем друг в друга посреди балкона, и я подхватываю ее на руки.

– Будь ты проклят, ублюдок! – плачет она, уткнувшись мне в шею. – Пожалуйста, скажи, что мы здесь по той самой причине.

Она дрожит в моих объятиях, и я со слезами на глазах вдыхаю ее аромат. Опасность была близка, очень близка, и оба это знаем. Последние семь лет воплощали в жизнь тысячи грез – в основном мои, – и ни разу она не выразила недовольство. Ссорились так же часто, как и занимались любовью. Переезжали двенадцать раз, уворачивались от пуль, теряли друзей, боролись за правое дело вместе, бок о бок – и то была самая крупная битва из многих. Сталкивались с немалыми трудностями, чувствовали себя поверженными, приходили в себя и с триумфом возвращались. Напропалую пользовались нашим положением, устраивая очные ставки самым опасным целям – чаще всего это были коррумпированные корпорации и конгломераты СМИ, контролируемые силовыми ведомствами. С помощью Сесилии Молли внедрила несколько программ и приняла законопроекты, направленные на предоставление помощи тем, кому повезло меньше нашего.

Мы сражались, и битва велась не на жизнь, а на смерть. Однако мы многого достигли и – самое главное – остались невредимы. Престон правил оба срока, проявив железную волю, и при поддержке правительства и народа нам удалось избавиться от большого количества всякого отребья. Последние семь лет я задался целью уничтожить террористов, которые приобрели дурную славу во второй год правления Престона. Врагов, которые заявили о себе несколько лет назад, когда я сидел на диване в Вирджинии во время снегопада. Когда по коже пробежал холодок, и меня, будто ударом молнии, захватил знакомый запал, я понял, понял, черт возьми, что поставлю себе цель избавить мир от этих подонков, даже если мне самому придется выслеживать их и уничтожать.

И два дня назад с помощью военного ведомства США мы убили пять главарей, ответственных за террористическое движение, а потом обезвредили и упрятали в тюрьму остальных ключевых игроков. И когда эта война официально закончилась, когда угроза была устранена и мы с братьями, поднявшись в воздух, переглянулись и с облегчением выдохнули, мы пришли к выводу, что война, которую мы начали много лет назад, завершилась и для нас.

Мы выполнили задачу, рисковали своими жизнями и жизнями тех, кого любили так сильно, что приняли решение вернуть контроль над коррумпированным правительством. Мы выиграли столько битв, что наши старания вряд ли можно считать провальными. И мы сражались за тех людей, которыми когда-то были сами и станем снова: Сесилию, дочь матери-одиночки, с трудом сводящей концы с концами, и меня, мальчика, ставшего сиротой из-за жадного бизнесмена, у которого, как оказалось, сердце такое же большое, как у меня. Наши миры схлестнулись, и мы обнаружили иную реальность. Ту, ради которой трудились всю свою жизнь.

Еще есть Вороны, которые могут либо продолжить наше наследие, либо дать ему исчезнуть – выбор за ними.

Горькая правда заключается в том, что уже надвигается новая и невидимая угроза, потому что они никогда не закончатся. Никто не сможет править миром. В противостоянии добра и зла всегда будут две стороны, два оппонента.

– Тобиас, я правильно тебя поняла? – Сесилия смотрит на меня своими голубыми глазами, ищет ответ, для чего мы здесь, и он ей известен, но я понимаю, что ей нужно самой это услышать.

– Это значит, что мы ведем переговоры, – хрипло шепчу я. – Извини, trésor. Прости, что напугал тебя. – Она отстраняется, и по синякам у нее под глазами четко вижу, как сильно заставил ее волноваться.

– Шон? – спрашивает она дрожащим голосом, страшась ответа, и водит ладонями по моей груди.

– Он жив. Через несколько часов приземлится в Шарлотт. Он полностью оправится. Все живы.

Она кивает и заметно успокаивается, продолжая водить руками.

– Хорошо, – кивает Сесилия. – Хорошо.

– Я же говорил, что все будет…

– Не успокаивай меня! Я теряю рассудок после семи гребаных лет! Тобиас, однажды наше везение кончится – ты еле выкарабкался. Сколько раз тебе придется рисковать жизнью, чтобы довести до конца свои безумные планы? – кричит она, глядя на меня так, словно я только что упал с игрового комплекса на школьной площадке. Сесилия проводит пальцем по порезу у меня под глазом, и я хватаю ее за руку, запечатлев поцелуй на кисти.

– Сесилия, мы их взяли. Взяли. У нас все получилось, родная.

Она пристально смотрит на меня, приоткрыв рот от моего признания.

– Правда, все кончилось?

– Да, все кончилось.

Она громко выдыхает от облегчения.

– По пути к летной полосе мы потеряли сигнал. Черт, мы бежали к самолету, когда я отправил тебе то сообщение. Нас задержали на границе на целый, мать его, день, пока Тайлер не разобрался. А когда я смог с тобой связаться, ты уже была в самолете.

– Француз, если бы ты хотел со мной связаться, тогда, возможно, не выставил бы себя каким-то глупым Рэмбо! Ты слишком стар, чтобы так рисковать!

Не удержавшись, запрокидываю голову и смеюсь так сильно, что в ответ получаю два сердитых удара кулачком. Хватаю ее за руки, чтобы пресечь эту атаку, и Сесилия нехотя улыбается.

– Господи, я тебя ненавижу.

– Я тоже тебя люблю. И сколько еще раз мне наглядно показывать, что я нихрена не старый?

Она обхватывает меня руками за шею, встает на цыпочки и прижимается ко мне идеальной грудью.

– Может, еще один разок.

– Всего один?

– Или два. – С нее слетает притворство, и, она положив голову мне на грудь, еще крепче прижимает к себе.

– Боже, я так волновалась.

Запрокидываю ее голову.

– Знаю. Извини. Извини. Клянусь, больше никогда, trésor.

– Да, это я уже слыша…

Крепко целую ее, пресекая на корню язвительный ответ, и Сесилия притягивает меня к себе, громко простонав. На миг поддаюсь желанию и ласкаю ее сладкий рот языком, но потом прерываю поцелуй, сосредоточившись на своей цели.

– К этому мы еще вернемся.

– Хорошо. – Сесилия бросает взгляд мне за плечо. – Тобиас, этот дом – мечта.

– Правда?

– Ты его хотя бы видел?

– Нет, с пляжа сразу к тебе. Я ждал тебя.

Ее взгляд смягчается.

– Пойдем посмотрим. Ты так долго ждал этого дня. – Она тянется взять меня за руку, но я успеваю ее отдернуть.

– Это тоже может подождать. Как я уже сказал, у нас переговоры.

Нахмурившись, она непонимающе смотрит на меня.

– О чем?

У меня внутри все дрожит, и я прижимаю Сесилию к себе. В ее глазах я вижу все, даже свое искупление.

– О жизни?

– Мы ведем переговоры о жизни? – Она обхватывает мое лицо ладонями, когда меня переполняют эмоции, готовые выплеснуться наружу. Делаю несколько судорожных вдохов, чтобы успокоиться.

– Тобиас, в чем дело?

– Я люблю тебя.

– Знаю. Пожалуйста, скажи, что происходит. Ты меня пугаешь.

– Не бойся. Я хочу попросить тебя об одолжении.

Заметив, как сильно изменилось мое настроение, Сесилия тут же становится серьезной.

– Хорошо, слушаю.

– Мне надоело тебя пугать. Все, баста. Надоело доставлять тебе беспокойство. Надоело строить планы. Да и в целом надоело отдавать приказы.

– Ты серьезно?

– Мы никогда не сможем выйти из дела полностью. Ты это знаешь. Но я покончил с тяжелой работой.

Она сглатывает.

– Ладно.

Поднимаю ее руку и целую тыльную поверхность. Она устремляет взгляд на свою руку, где губами ласкаю ее кожу, а потом переворачиваю ладонью вверх и кладу на нее песочный доллар.

– Я приберег его для тебя. Для сегодняшнего дня.

– Как красиво. – Она гладит пальцем раковину.

– Когда я виделся с отцом в последний раз, он пробудил в моей памяти воспоминание. Я вспомнил день на пляже – единственное воспоминание, связанное у меня с ним. Разломай ее пополам. Точно посередине. – Подставляю руки, чтобы поймать трофей.

Она ломает доллар пополам, и его содержимое падает мне на ладонь. Я киваю удаче, когда у меня в руках оказываются пять пластинок в форме голубей. Сесилия внимательно разглядывает улики и подносит одну к глазам.

– Они похожи на птичек.

– Забавно, да? Еще задолго до того, как я узнал, какова моя судьба, ее вручил мне человек, которого я совсем не знал. Еще забавнее то, что эти «птицы» представляют нас пятерых. – Поочередно поднимаю одну за другой. – Меня, Шона, Тайлера, Дома и тебя. Начало и конец – пускай формально они зовутся голубями, – в религиозном смысле они олицетворяют жертвенность и мир.

– Я не знала, – тихо говорит Сесилия, рассматривая их. – Это… очень красиво. – Она смотрит на меня своими бездонными, как океан, глазами.

– Пришло время сменить наши крылья, Сесилия.

У нее начинают дрожать губы, и я понимаю, что она заряжается моими эмоциями. В нашем союзе мы достигли той стадии, когда друг от друга ничего не утаишь. Мы уже очень давно единое целое.

Вытаскиваю из раковины птиц и кладу их на балкон.

– Ты, – с трудом проговариваю я из-за комка в горле, – ты сделала это со мной. Я требовал жертвы, но ты, Сесилия, вернула мне спокойствие.

Глаза у нее блестят, а на губах играет двусмысленная улыбка.

– Ты что, выпил?

– Ни капли.

– Извини, просто ты не склонен к сентиментальщине…

– Не в этот раз. – Закрываю глаза и опускаю голову, чувствуя, как рвутся из меня эмоции. Все мои чувства к ней бурлят в голове и груди и больше ни секунды не желают сдерживаться. – Мне не нужен алкоголь и не нужно ничего от тебя скрывать.

– Тобиас, о чем ты?

– Куда я, туда и ты?

– Я последую за тобой куда угодно, – без промедления заверяет она. – Ты это знаешь.

– Как и я за тобой. И с этого дня я более ни шага не ступлю без тебя. Сесилия, я очень тебя люблю.

Она обхватывает мой подбородок ладонью, и доказательство моего краха падает ей на руку.

– Тобиас, я тоже тебя люблю, но ты все равно меня пугаешь.

– Не бойся. Я-то больше ничего не боюсь. Благодаря тебе. Сесилия, для нас нет сильного соперника. Теперь ты должна в это поверить.

– Я верю.

– Боже, и я, – киваю я. – Мне столько всего нужно тебе рассказать, но, боюсь, не выдержу… простишь ли ты меня за это?

Я опускаюсь на колено, и Сесилия тут же понимает мои намерения. Передо мной открывается самое прекрасное зрелище. Запечатлеваю в памяти выражение ее лица и глаза, сияющие любовью.

– Я… – Я опускаю голову. – Черт. – Вытираю лицо рукавом рубашки и вижу, что Сесилия тоже распереживалась.

– Ни один мужчина на земле не любил женщину сильнее, чем я люблю тебя. Я до конца нашей жизни буду доказывать тебе свою любовь. Я люблю тебя сильнее любого своего дела, любых амбиций. Твое лицо затмевает все остальное. – Задыхаюсь на каждом втором слове, расстроившись, что не могу осуществить свой план сполна, но так расчувствовался, что мне в общем-то плевать. Я миллион раз готов к унижениям, потому что Сесилия вновь и вновь обнажает передо мной свое сердце. – Я твой. С тобой я чертовски счастлив. Ты – мой смысл жизни сейчас и навек.

Глаза у нее блестят, а потом она начинает плакать, когда я снимаю с мизинца кольцо и показываю ей бриллиант. На миг у нее перехватывает дыхание, Сесилия переводит взгляд с кольца на меня, а я смотрю на нее и моргаю, пока пелена не пропадает перед глазами.

Я совсем спятил.

– Я его не крал, – легонько улыбаясь, произношу я.

У нее дрожат губы.

– Non?

– Non. Я заслужил его честным трудом.

Она медленно опускает подбородок.

– А твое доверие я заслужил?

– Да.

– Твою верность?

– Да.

– Твою преданность?

– Да.

– Твое сердце?

– Всецело.

– Твое тело принадлежит мне?

– Тебе. Только тебе, – клянется она.

Я надеваю кольцо ей на палец.

– Сделаешь меня королем?

Сесилия

Месяц спустя

Я вешаю любимую фотографию с нашей свадьбы и протираю тряпкой для пыли матовую белую рамку. Она висит совсем рядом у окна, простирающегося от пола до потолка, откуда открывается бесподобный вид на море. На снимке изображено, как Тобиас целует мой палец, а я смотрю на него взглядом беззаветно влюбленной женщины.

Мы стояли перед арочным проемом небольшой церквушки, где и обменялись клятвами. На свадьбе присутствовали только мы, наш священник и назначенные им свидетели, и все прошло идеально. Медовый месяц провели дома, а потом сообщили о событии семье и друзьям, большая часть из которых завтра приедет на отложенный фуршет. Взяв последнюю из коробок, наконец доставленных из-за океана, приступаю к работе. Примерно месяц я пребывала в состоянии, похожем на сон, и не раз щипала себя за руку. Не только из-за дворца, в котором мы теперь живем, но и из-за переливающегося на моем пальце бриллианта в три карата и заложенного в нем смысла – это лекарство, положившее конец болезни, которой я была очень долго заражена.

За последние несколько недель наша жизнь приобрела будничный ритм: мы долго гуляем по пляжу, ездим в город, ужинаем на берегу моря, знакомимся с нашей новой жизнью. Я полагала, что сложнее всего будет адаптироваться – полностью отключиться от жизни, которую мы оставили в Вирджинии. Жизни, где мы с головой были погружены в дела Братства, просчитывая все наперед и воплощая задумки Тобиаса. Мне никогда не удастся осмыслить, как же он смог все это продумать, но пусть его гениальность останется тайной.

Оглянувшись в прошлое спустя несколько лет кропотливой работы, я вижу главное, каждую ноту, которую он выбрал, чтобы сочинить эту поразительную симфонию. Я вышла замуж за короля и легенду, а он в отражении видит только свои недостатки.

Вернувшись домой, он проспал несколько дней. Словно наконец-то почувствовал облегчение и позволил своему телу и разуму отдохнуть. Сейчас в его душе, в пылающих глазах царит покой, а я, если честно, не думала, что это мгновение когда-нибудь наступит – во всяком случае, не так скоро. Чувствую то же удовольствие, зная, что в большинстве случаев Тобиас выигрывает битву с чувством вины, которое годами его томило. Это утро стало еще одним переломным моментом. Я проснулась, увидев, как он голый, обмотанный белой хлопковой простыней, жадно блуждает взглядом по моему лицу и телу, и приподнялась, повернувшись к нему лицом.

– Puis-je demander une faveur de plus?[128]

– Чего ты хочешь теперь, мой жадный Француз?

– Un autre trésor[129].

Опешив, изумленно хохочу.

– Мы поженились пять минут назад, а ты уже хочешь ребенка? Не хочешь для начала испытать наш брак?

– Нет, – тихо говорит он, хватает меня за запястья и устраивается между моих ног, обводит взглядом мою грудь, а потом снова смотрит в глаза.

– Я еще пью таблетки.

Он наклоняется и целует меня.

– Так перестань их принимать.

– Серьезно?

Тобиас кивает, его глаза полны надежды.

– Tu apprendras à notre bébé à aimer comme toi[130].

– Тобиас, ты любишь так же неистово.

Когда я привстала и поцеловала его в лоб, чтобы стереть беспокойную морщинку, наша беседа кончилась небольшой тренировкой по зачатию ребенка. Тобиас кончил в меня, а через несколько минут я пришла к нему в ванную, где он принимал душ, открыла ящик туалетного столика, вытащила противозачаточные таблетки и выкинула их в мусорное ведро. Никогда не забуду, как просияли его глаза, как радостно он улыбнулся, а взгляд, которым мы посмотрели друг на друга… Нисколько не боюсь, что мы торопим события. Мы и так долго откладывали нашу совместную жизнь, но время больше не представляет для нас угрозы. Мы многого достигли, проделали долгий путь, и теперь пришел черед праздновать, чем и собираемся заняться.

И сейчас, распаковывая наши вещи во дворце, где я и не мечтала жить, в месте, настолько далеком от квартиры с одной спальней, которую делила со своей матерью в Джорджии, я благодарна за путь, который привел нас сюда. Эта признательность стала еще приятнее из-за смысла, заложенного в проделанной нами дороге. Когда умерла Дельфина, Тобиас собрал ее пожитки, сохранив вещи из трех жизней, две из которых оборвались слишком рано. Я и вообразить не могу, сколько испытаний он перенес в одиночку, пытаясь быть сильным для близких, тогда как в действительности в его жизни не было ничего постоянного. Судя по виду и тяжести коробок, похоже, он не смог выбросить ни одной вещи.

Открыв коробку из-под сигар, перебираю фотографии и останавливаюсь на снимке, где изображены юная Дельфина и мужчина, по-видимому, ее муж. Они сидят на заднем сиденье машины, Дельфина расположилась у него на коленях, и они влюбленными глазами смотрят друг на друга, улыбаясь.

Это отображение любви, которая сломала ее, и я могу лишь испытывать благодарность, что меня не постигла та же участь.

Я была к ней очень близка.

Я знаю большую часть ее истории, но не ее подробности, и меня печалит, что она лишила себя и свою жизнь возможностей, которые он ей оставил. Я всегда буду испытывать к ней смешанные чувства, к роли, которую сыграла в моей жизни, к угрозе, которую для меня представляла. Но в каком-то смысле из-за верности ее сердца я отождествляю себя с ней. Если бы я не взяла себя в руки, то могла бы стать ее подобием, позволив потерянной любви безвозвратно уничтожить меня. Путь Дельфины – доказательство того, что даже самые сильные женщины могут пасть жертвой этой любви. Радуясь времени, что она провела с Тайлером, исцелению, которое им даровалось, кладу фотографии обратно в коробку, чтобы спрятать их от любопытных глаз. Подняв крышку от коробки из-под обуви, замираю, увидев машинку размером со спичечный коробок, лежащую поверх сложенных рисунков. Когда беру машинку, сердце обливается кровью.

«Я знаю, что у меня в руках, знаю ее ценность».

Этот отголосок, звучащий в моем сердце, – отголосок жизни, которую я прожила давным-давно, и человека, которого любила, с которым коротала дождливые дни. Моя любовь к нему ничуть не угасла, и я этому рада. Несколько лет назад Тобиас сказал мне в Вирджинии, как он счастлив тому, что я была женщиной, которая любила его брата. И я чувствую, какой великой чести удостоилась, как бы эгоистично это ни звучало. Проведя пальцем по капоту машинки, вспоминаю наши звездные ночи, когда мы перешептывались, и не признаю вину, которую вызывают эти воспоминания. Я не могу забыть свою вторую любовь и никогда не захочу. Я все еще храню ее в своем сердце, даже спустя годы.

– Его любимая, – тихо говорит Тобиас, появившись у меня за спиной. Повернувшись, вижу, что он стоит в дверях и не сводит глаз с машинки, которую держу в руке. – Даже в детстве он знал, чего хочет. Словно видел свое будущее. Вспоминая прошлое, я верю, что он знал свое будущее, как бы безумно это ни звучало.

– Я тоже в это верю, – говорю я, глядя на машинку. – Было в нем что-то такое… чего нельзя описать словами.

Тобиас подходит ко мне, бросив взгляд на коробку, и я чувствую, как больно ему смотреть на нее, но он не идет на попятную.

– Я хотела разобрать вещи, пока не приехали гости. Отнесу ее в другую комнату. – Собираюсь закрыть коробку, но Тобиас меня останавливает.

– Не надо, trésor. Я столько времени провел, вспоминая… не то, что нужно. – Он аккуратно забирает машинку, а потом целует мой безымянный палец. Чувствую, какая боль от него исходит, тоска по своей половине, которую он не сможет вернуть назад. Тобиас никогда не перестанет оплакивать своего брата, а я никогда не попрошу его об этом, потому что, честно говоря, сомневаюсь, что кому-нибудь из нас это удастся.

– Ты можешь поделиться со мной, – нежно говорю я. – Что бы ни пришло тебе в голову.

Он сжимает машину в руке и кивает.

– Знаю, – еле слышно говорит Тобиас. – Я вспоминаю его дерзким мальчишкой в пижаме. – Печально мне улыбается. – Хочу прогуляться.

– Надвигается гроза. – Киваю в сторону окна.

– Я быстро, супруга.

Расплываюсь в улыбке от того, как он меня назвал, а Тобиас целует меня в губы и выходит из комнаты, оставив после себя грусть. С тяжелым сердцем смотрю, как он спускается по лестнице, а потом снова гляжу на коробку. Любопытство побеждает желание вернуть покой, который ощущала еще совсем недавно.

Открываю первый сложенный лист плотной бумаги и вижу рисунок. Внизу страницы подпись, сделанная почерком учителя: «Моя семья», Доминик Кинг, шесть лет. В правом верхнем углу расположилось лимонно-желтое солнце, венчающее темно-синее небо. Внутри одного из пухлых облаков по центру две фигурки из палочек, подписанные «мама» и «папа». Внизу посреди гор светло-коричневого цвета стоят Тобиас и Доминик. Тобиас намного-намного выше. В сравнении с тем, как изобразил себя Доминик, Тобиас вполне бы мог показаться великаном.

Они держатся за руки, и я вижу, какие были между ними отношения, сколько было доверия, любви и обожания. Доминик уделил больше времени Тобиасу, чем любому иному элементу рисунка. Потому что любил и боготворил, ведь Тобиас был его миром, братом, учителем, наставником и, по сути, отцом. Глаза щиплет, когда я смотрю на наглядное доказательство преданности одного брата другому.

Сколько бы всего я ни знала об этих мужчинах, как бы сильно ни любила их и ни понимала, когда вошла в их жизнь, Тобиас был прав: задолго до меня произошел прорыв, который не имел ко мне никакого отношения. И по тем мгновениям Тобиас скорбит сильнее всего, по отношениям, которые я увидела лишь мельком до того, как произошла трагедия. Конец истории, в которую меня так и не посвятили. Тобиас рассказывал мне истории, но до этой минуты я не совсем их понимала, не понимала смысл каждого поступка, нюансы, потому что сейчас держу в руке изначальный план.

Это не только моя история любви. Она никогда ею и не была.

Аккуратно сложив рисунок, кладу его обратно в коробку и подхожу к окну, заметив, что Тобиас выходит на пляж.

Под намеренно сконструированной им броней скрывается чуткое сердце осиротевшего мальчишки, которого слишком рано вынудили стать взрослым. Сердце, годами страдающее от пренебрежения, непринятия – даже своего собственного. Тобиас прятал его, чтобы защитить себя и своих близких, пока я не открыла. И он позволил мне найти его сердце, зная, что так станет еще более уязвимым.

Однажды Тобиас сказал, что восхищается мной потому, что я всегда без стеснения выражала свои чувства, пока он тщательно скрывал свои, чтобы защитить тех, кого любит. И здесь, со мной, он наконец освободился от обязательств быть таким самоотверженным. Именно здесь, со мной, он освободил себя и стал любить так, как было ему предначертано. Я кладу ладонь на оконное стекло.

– Ты больше никогда не будешь одинок. Никогда. Я обещаю. Мое сердце никогда не принадлежало мне, Тобиас. Оно принадлежало тебе.

Тобиас

Одиннадцать лет

– Поторопись, Доминик, бери свой рюкзак. Нам нужно идти. – Доминик не сходит с места. Он сидит на коленях на вытертом ковре и толкает машинку по дорожке, которую сделал из изоленты. – Ты меня слышал? Вставай, а то опоздаем.

– Ну и что?

– А то, что я надеру тебе задницу, если и дальше будешь мне перечить.

– Почему мы должны ходить в школу целых пять дней?

– Потому что такие правила, – огрызаюсь я и пытаюсь забрать у него машинку.

– Кто придумывает эти правила?

– Люди.

– Какие люди?

– Дом, – вздыхаю я, когда он отнимает машинку. – У нас нет времени на эту хрень.

– Тогда скажи, кто придумывает правила.

– Я же уже сказал: люди.

– А почему мы должны их слушаться?

– Потому что они устанавливают правила.

– Мы можем сами устанавливать правила. Так папа говорил.

Я замираю. В последнее время он редко разговаривал о родителях, редко их вспоминал, а когда заговаривал о них, я старался поддерживать беседу, чтобы воспоминания о них не померкли.

– Папа говорил, что мы должны сами придумывать правила, а иначе плохие парни победят.

– Так он сказал?

– Да. Мы должны ходить в школу два дня.

– Доминик, так не положено.

– Почему?

– Дом, – сквозь зубы говорю я и выхватываю машинку. Губы у него дрожат от злости, и он смотрит на меня.

– Мы же люди. Мы можем придумывать правила, чтобы плохие парни не победили.

Несколько секунд он смотрит на меня с такой уверенностью, что я ему верю. Я поверю всему, что он скажет.

– Возможно, однажды мы сможем их изменить.

– Обещаешь?

– Обещаю.

* * *

Когда грозовые тучи заслоняют вдалеке солнце, по спине пробегает холодок. Море внизу свирепствует, а своенравные волны накатывают на шелковистый песок, создавая прочную и подходящую аналогию с тем, что тогда произошло. Той ночью я стоял на своей поляне, а в голове крутились слова Доминика. В их простоте и гениальности таился смысл решения всех проблем.

Изменить правила.

Его слова запустили необратимый процесс и породили мои первые заметки, первые образы для составления плана, и винтики пришли в движение.

После его смерти я ни слова ему не сказал, даже бывая на его могиле, потому что слова всегда подводили, я и сам чувствовал, как сильно его подвел.

Но на протяжении нескольких лет я молчал из-за других слов. Слова, сказанные Домиником в ночь его смерти, изводили сильнее остальных. Указывали на его размышления по поводу себя, своей судьбы. Даже те, кто не понимал его (а таких было немного), признавали, что в нем было нечто большее.

Я пока не знаю, верю ли в жизнь после смерти. Надеюсь, что для тех, кого люблю, существует место, в котором можно признаться во всем, что мы не смогли сказать тем, кого потеряли, – потому что мне многое нужно сказать.

Провожу руками по волосам, унимая жжение в груди.

– С прискорбием сообщаю, что в школе по-прежнему учатся пять дней в неделю. – Качаю головой и, прочистив горло, улыбаюсь. – Ты заставил меня приписать себе все заслуги как человеку, стоявшему за всем этим, но вспомни, как все началось, Дом. Сомневаюсь, что кто-нибудь поверит в то, что это предложил пятилетний мальчик, который увидел мир таким, какой он есть.

Задыхаюсь, когда в голове мелькают воспоминания о нем, закрываю глаза и сжимаю ладонью машинку.

– Я дал обещание, Дом, но, сдержав его, потерял тебя. И, вспоминая прошлое, не чувствую, что оно того стоило. Как бы эгоистично ни звучали мои слова, но я бы пожертвовал всеми нашими заслугами, просто чтобы тебя вернуть.

Братья навек.

Я так отчетливо слышу, как он произносит эти слова, что падаю в песок на колени. Словно Дом прошептал мне их на ухо. Закрыв глаза, молюсь, чтобы он побыл со мной еще немного, чувствуя, как по телу пробегают мурашки.

– Ты обладал такой интуицией, но… ты действительно знал? – Подавив комок в горле, не вытираю катящиеся по лицу слезы горя. – Я чертовски сильно скучаю по тебе. Каждый божий день. Каждый чертов день. И если мне суждено прожить без тебя долгую жизнь, думаю, меньшее, что я могу для тебя сделать, – это поблагодарить. Спасибо, Доминик. Спасибо. Черт. – Открыв глаза, смотрю в быстро темнеющее небо. – Д-думаю, если ты меня слышишь, оставь мне место на пассажирском сиденье. – Вспоминаю родителей, думаю о том, что они существовали словно вечность назад и совсем в иной жизни. – Надеюсь, ты с ними. Надеюсь, ты… – Позволяю горю охватить меня полностью, когда поднимается ветер. Разжимаю руку и вижу, как по ладони перекатывается машинка, и белые вспененные волны набегают на берег и отступают. Следом налетает сильный ветер, словно призывающий меня встать. Отряхиваю штаны, подхожу к волнорезу и ставлю на него голубя, олицетворяющего Дома.

– Я устал, Дом, так что ты присматривай за нами, хорошо?

Когда поднимаюсь на утес, дождь начинает хлестать в лицо, а за спиной гремит гром. От очередного порыва ветра ускоряю шаг навстречу будущему, но по-прежнему чувствую его рядом, поэтому говорю еще раз:

– У нас получилось, брат.

Благодарности

Спасибо вам, дорогие читатели. Без вас эта история не появилась бы на свет. Вы по-настоящему меня осчастливили, и я очень вам благодарна.

Майвенн, которой посвящена эта книга. Я безумно благодарна, что ты в суматохе жизни нашла время так скрупулезно перевести каждое слово на французский, чтобы книга стала еще лучше, насколько это возможно. Наша дружба – самое большое благословение, но меня поразила твоя преданность этому проекту. Я очень тебе благодарна, cherie[131], ты – редкое сокровище.

Донна, ты поддерживала меня с самого первого дня и продолжаешь это делать. Благодарю Господа за тебя. Ты великолепный человек, и я счастлива, что ты присутствуешь в моей жизни. Спасибо за безумно долгие часы, которые ты потратила на эти книги. Я никогда не забуду, скольким ты жертвовала, сколько недосыпала. Мы снова справились, mon bébé[132].

Грей, спасибо за помощь с вдохновением, за то, что придаешь сил, когда их совсем не остается. Ты обладаешь даром любви и умением жонглировать словами, и я безумно благодарна тебе за самоотверженность. Обожаю тебя.

Отем, наши разговоры, особенно шутливые, значат для меня все. Наша дружба остается одним из величайших благословений. Еще один повод благодарить каждый прожитый день. Твои телефонные звонки и фразы «я так тобой горжусь» очень много для меня значат. Без тебя я бы не справилась.

Хочу поблагодарить своих замечательных бет: Кристи, Майвенн, Марию, Мариссу, Кэти, Мэлин и Ронду, еще раз спасибо за критику и поддержку. Люблю вас, дамы.

Спасибо моему дорогому помощнику Бекс Кеттнер за то, что снова терпела меня с моими придирками, чудаковатыми шутками, неся службу на этом посту. Ты одна на миллиард, моя дорогая подруга.

Спасибо любимой помощнице Кристи за незабываемое присутствие в этой серии. Спасибо, что стала невыдуманной второй половинкой. Моя дорогая, другой такой больше нет, и я счастлива знать тебя лично. Двадцать четвертая книга, детка!

Марриса, благодарю за звонки, которыми мы обменивались до и после, за твою помощь, когда ты снимала мою головную боль и помогала побороть волнение, помогая продумать сюжет. Я люблю тебя, родная. Ни один мой персонаж не смог бы воздать тебе по заслугам, как должно.

Моим корректорам – Бетани и Джой – большое спасибо за то, что разбирались с Кейтизмами, отшлифовывали писанину и приводили меня в чувство. Я вас просто обожаю. Без вас мои книги не стали бы такими. Целую.

ОГРОМНОЕ спасибо моей сестре Анджеле за телефонный звонок, который спас буквально ВСЕ, и за все предыдущие звонки. Моя опора, лучший друг и сестра, я тебя люблю.

ОГРОМНОЕ спасибо еще одной моей опоре, мишке Крисси, за то, что заставляла меня смеяться, договаривалась обо всем и иногда хлопала меня по руке. Ты чудо и яркий лучик. Мне повезло называть тебя сестрой, и я безумно тебя люблю.

Спасибо моей замечательной группе „ASSKICKERS”, вы каждый день продолжаете меня восхищать своей поддержкой и вдохновением. Огромная благодарность тем, кто состоит в группе„Recovery Room”, кто каждый день публикует посты, выражающие любовь к этим персонажам – благодаря вам моя работа на все сто стоила затраченных усилий. В светлые промежутки безумных моментов вы дарили мне радость.

Спасибо за неослабевающую поддержку моей семье, которая меня оберегает и веселит. Люблю вас.

Спасибо моему верному супругу Нику, который вытерпел все это и все равно меня любит. Ты невероятный мужчина и муж.

Примечания

1

Подойди, Иезекиль (фр.)

2

Что это? (фр.)

3

Песочный доллар. Если найдешь, сохрани. И только когда будешь готов, открой. Но нужно сделать это точно посередине, чтобы добыть сокровище (фр.)

4

Когда я буду готов? (фр.)

5

Ты поймешь (фр.)

6

Песочным долларом называют плоских морских ежей.

7

Психопат (фр.)

8

Дерьмо (фр.)

9

Заткнись, черт возьми! (фр.)

10

Слезай (фр.)

11

Больше ничто не встанет между нами. Никогда (фр.)

12

Черт (фр.)

13

Да я взрослее тебя буду (фр.)

14

Следи за языком, маленький засранец (фр.)

15

Омлет со сладким зеленым перцем, ветчиной и луком, подаваемый на куске белого хлеба или тосте.

16

Хорошо с ним обращайся (фр.)

17

Стой на своем. Но хорошо к нему относись. Сейчас он тебя не уважает. За одну ночь его отношение не изменится, но, если останешься прежней, он прислушается. Сделай это, и я стану тебе доверять (фр.)

18

Скажи, с кем мне сразиться. Я буду сражаться, пока они не исчезнут (фр.)

19

Скажи, как мне все исправить. Скажи, любовь моя. Я пойду на все (фр.)

20

Это просто сон, сокровище. Я здесь. Я рядом (фр.)

21

Давай окунемся в этот сон вместе. Забери меня с собой (фр.)

22

Обижаешь (фр.)

23

То, что нужно (фр.)

24

Извини (фр.)

25

Не трогай (фр.)

26

Ты впервые в подобном месте? (фр.)

27

О, мужчине с такой внешностью нет нужды сюда приходить (фр.)

28

Разрешу тебе ко мне прикоснуться. Но только если перестанешь унижать меня, смотря в другую сторону (фр.)

29

Скажи, под какую песню мне станцевать. Вот увидишь, оно того сто́ит (фр.)

30

Прекрати пялиться, если не хочешь, чтобы он тебя заметил (фр.)

31

Кто? (фр.)

32

Человек, которому не нравится, когда люди задают о нем вопросы (фр.)

33

Я ничего не знаю. Здесь никто не знает. И ничего тебе не расскажут. Но зато я знаю, что если ты спросишь, если вызовешь у него подозрения, то вскоре исчезнешь. Или пожелаешь этого (фр.)

34

Кто-нибудь обязательно что-то знает. И если знаешь ты, то я был бы очень признателен (фр.)

35

Если до того, как прийти сюда, ты не верил в призраков, то он – живое тому доказательство. Его интересует в этом клубе только одно. Танцовщица. Она здесь ни с кем не разговаривает. Никогда. И всегда ходит в сопровождении. Однажды один из наших вышибал пошел за ними и пропал. С этими людьми лучше не связываться (фр.)

36

Спасибо (фр.)

37

Я найду тебя, любовь моя (фр.)

38

Выворачивайте карманы. Сейчас же (фр.)

39

С удовольствием, стерва (фр.)

40

Мне не нравится просыпаться без тебя. Я бы предпочел просыпаться в твоих объятиях (фр.)

41

Ты кажешься несколько напряженной. Я могу помочь тебе расслабиться. Языком у тебя между ног (фр.)

42

Из ума выжил? (фр.)

43

А ты не это имела в виду? Тогда сама решишь, куда отправится мой язык (фр.)

44

Я скучал по тебе, мое сокровище (фр.)

45

Не найдется сигаретки? (фр.)

46

Нет (фр.)

47

Что ты делаешь во Франции? (фр.)

48

Я не повторю эту ошибку (фр.)

49

Франция не та страна, где я хочу претворить свои планы в жизнь (фр.)

50

Направо. Два светофора. Налево (фр.)

51

Куда мы едем? Что случилось? (фр.)

52

Здесь направо (фр.)

53

Тебе известно, что ты чертов безумец? (фр.)

54

Заткнись! Остановись тут (фр.)

55

Да мы же никуда не приехали! (фр.)

56

Чем меньше задаешь вопросов и чем скорее уедешь, тем безопаснее для тебя (фр.)

57

Я уезжаю! (фр.)

58

Какого хрена?! (фр.)

59

Кретин, ты только что подписал себе смертный приговор! (фр.)

60

Некоторые воспринимают свое право первого хода как преимущество. Я же считаю его своим преимуществом. За один такой ход я могу понять, напористый у меня противник или нет. Делай первый ход, Иезекиль. Мне очень любопытно (фр.)

61

Я ни разу не играл (фр.)

62

Большинство бы ответило: «Я не умею играть». Твой ответ мне нравится (фр.)

63

Только в первый раз ты можешь передвинуть пешку на две клетки. Как только пешка оказывается в игре, ее можно двигать только на одну клетку за ход. Как только убираешь пальцы от пешки, ход сделан и передумать нельзя (фр.)

64

Считаете пешку самой главной фигурой? (фр.)

65

Зависит от того, понимаешь ли ты, что такое пешка и где ее место. Да и счет несколько успокаивает, разве нет? (фр.)

66

Но, видишь ли, если правильно расположить пешку, она может стать самой сильной фигурой на доске и объявить мат королю (фр.)

67

Ты лишился форы первой сказанной фразой – не самое мудрое решение в игровой тактике. Я уже знаю, что смогу и обязательно тебя обыграю, но сейчас твое преимущество – первый ход (фр.)

68

Как ты называешь меня по имени (фр.)

69

Создана для меня (фр.)

70

Вам идет (фр.)

71

Ты вообще собирался уведомить меня о своих планах, Иезекиль? (фр.)

72

Какое неуважение. Думаешь, дорогой костюм делает тебя достойным мужчиной? (фр.)

73

Твои действия могут отразиться на моем бизнесе (фр.)

74

Оставите даму пить в одиночестве? (фр.)

75

Пожалуйста, примите мои извинения. Уверяю, в любой другой день… (фр.)

76

Приберегу последний глоток до окончания скачек. Может, тогда вы ко мне присоединитесь (фр.)

77

Не вынуждай меня гнаться за тобой, тебе не понравится, когда я тебя поймаю (фр.)

78

А я говорил тебе не убегать (фр.)

79

Давай-ка перейдем на французский, потому что нельзя же быть настолько тупым. Английский тебе надо подтянуть (фр.)

80

Я ненавижу Америку. И не вернусь (фр.)

81

Тебя похоронят тут, если не станешь сотрудничать (фр.)

82

Мне велели докладывать, где ты и с кем (фр.)

83

И ты это сделал? (фр.)

84

Пароль? (фр.)

85

Треклятый сукин сын! (фр.)

86

Я вел себя как эгоист, но у меня были на то причины. Всем моим поступкам всегда есть причина. И если это наша история, то знай, что я приехал сюда, чтобы даровать тебе – нам – лучший финал (фр.)

87

King, фамилия Тобиаса в переводе с английского означает «король»

88

Ты такая красивая (фр.)

89

Как обстановка? (фр.)

90

Никаких изменений (фр.)

91

Я чертов идиот (фр.)

92

Регион США, занимающий территорию юго-запада штата Колорадо, северо-запад Нью-Мексико, северо-восток Аризоны и юго-восток Юты.

93

Черт! Проклятье, женщина. Ты испытываешь мое терпение (фр.)

94

Отвали, придурок. Я знаю, что ты спал с ней (фр.)

95

Мне тебя отпустить? (фр.)

96

Стоит ли мне проявить к тебе милосердие? (фр.)

97

Ты ко мне его не проявляла (фр.)

98

Черт. О боже (фр.)

99

Моя. Мое тело. Моя женщина. Мое сердце. Моя жизнь (фр.)

100

Я потерял тебя (фр.)

101

Куда едем, сэр? (фр.)

102

Еще не знаю (фр.)

103

Босс, вы как? Нужно в больницу? (фр.)

104

Домой (фр.)

105

Чертовски сексуальная (фр.)

106

Покажем маме, чему мы научились? (фр.)

107

Привет, мам (фр.)

108

Привет, Француз (фр.)

109

Сидеть (фр.)

110

Кувырок (фр.)

111

Лапы вверх (фр.)

112

В День благодарения традиционно два человека берут косточку и, загадав желание, ломают ее. Сбывается желание у того, у кого останется большая часть.

113

Как обстановка? (фр.)

114

Пока без изменений (фр.)

115

Я люблю тебя (фр.)

116

Братья навек (фр.)

117

Мне жаль. Мне жаль. Мне так жаль. Мне чертовски жаль (фр.)

118

Твой мерзавец (фр.)

119

Что он замышляет? (фр.)

120

Хочешь умереть? И сразу проясню: если еще раз пожмешь плечами, сочту за утвердительный ответ (фр.)

121

Я рассказал тебе все, что мне известно (фр.)

122

Ты всего лишь сторожевой пес, но даже в этом не добился успеха (фр.)

123

Ты не достоин быть французом (фр.)

124

Передай ему, что погода здесь идеальна (фр.)

125

И почва подготовлена (фр.)

126

Жюльен, пожалуйста (фр.)

127

Остановитесь! (фр.)

128

Могу я попросить о еще одном одолжении? (фр.)

129

Еще одно сокровище (фр.)

130

Ты научишь нашего ребенка любить, как умеешь только ты (фр.)

131

Дорогая (фр.)

132

Малыш (фр.)

Content

Кейт Стюарт
Финиш

Примечание для читателей

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Эпилог

Благодарности

Примечания