Виктор Поротников

ГЛАДИАТОР ИЗ БУДУЩЕГО

Спартак-победитель

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

Раздался сигнал трубы, протяжный и гулкий. Этот звук резанул меня по ушам, как бритвой. В мозгу толкнулась мысль с каким-то обреченно-паническим оттенком: «Вот, началось!»

Двадцать красных прямоугольных щитов, застывших плотной шеренгой напротив нашего отряда, пришли в движение, двадцать крепких глоток издали громкий воинственный клич, двадцать острых клинков взметнулись кверху, сверкнув на солнце. Гладиаторы-самниты все разом ринулись на нашу шеренгу.

То ли от волнения, то ли от растерянности, но я не издал ни звука в тот миг, когда стоящие со мной в одном строю гладиаторы-фракийцы тоже прокричали устрашающий клич, желая перекричать гладиаторов-самнитов.

Прикрыв лицо и грудь небольшим круглым щитом, я бросился вперед, как и вся наша шеренга, подчиняясь зычной команде Спартака.

Вокруг на каменных, вздымавшихся уступами трибунах гудят, свистят, орут многие тысячи зрителей в разноцветных туниках, тогах и плащах. Жадная до кровавых зрелищ капуанская толпа!

«Эх, мне бы сейчас в руки автомат Калашникова, а лучше ручной пулемет! — со злостью думаю я, окидывая быстрым взглядом гудящий людской муравейник на высоких кольцеобразных рядах амфитеатра. — Я показал бы этим патрициям и плебеям кузькину мать!»

До чего же хреново ощущать себя скотиной, отправленной на бойню!

Боевой строй гладиаторов-самнитов столкнулся на желтом песке круглой арены с шеренгой гладиаторов-фракийцев, двадцать бойцов против двадцати.

«Ну, держись, старик! — мысленно говорю себе, стараясь унять предательскую дрожь в ногах. — Гляди в оба и не зарывайся!»

Бросившийся на меня гладиатор-самнит оказался могуч и проворен. Этот загорелый крепыш сразу начинает теснить меня, раз за разом ударяя своим щитом в мой щит, а его короткий прямой меч, сверкая, как молния, то и дело лязгает острием по краю моего щита. Мне пока хватает сноровки пресекать быстрые выпады самнита. В моей правой руке фракийский меч с изогнутым на конце лезвием, таким мечом можно наносить только рубящие удары. Я пытаюсь рубануть своего ловкого противника по шлему с высоким гребнем и широкими металлическими полями, чем-то схожими с полями ковбойской шляпы. Однако самнит мастерски парирует мои удары клинком и щитом, его глаза внимательно следят за мной из-за металлической сетки с мелкими ячейками, которая закрывает его лицо от лба до подбородка.

«Ну, погоди, ковбой!» — думаю я, резко меняя тактику боя.

Стремительно пятясь назад, я выпадаю из звенящего железом скопища сражающихся гладиаторов. Теперь у меня появляется свобода для маневра. Мой противник не отстает от меня, продолжая наносить колющие удары мечом то по моим ногам, то целя мне в голову. Если мои ноги надежно прикрыты до колен бронзовыми поножами, то лицо у меня не защищено забралом. Стоит мне зазеваться, и острый клинок моего противника мигом рассечет мне челюсть или выколет глаз. С таким ранением я утрачу зоркость и неминуемо буду убит!

Я начинаю кружить вокруг самнита, стараясь зацепить своим мечом его не защищенную поножей правую ногу или выбить меч из его руки. Шлем и щит у меня гораздо легче по весу, поэтому мне удается двигаться быстрее при смене боевых позиций и обманных финтов, нежели моему противнику. Мой «ковбой», понимая, что при такой тактике он теряет почти все свои преимущества передо мной, изо всех сил старается ранить меня в ногу и тем самым лишить подвижности.

Боевые шеренги самнитов и фракийцев уже рассыпались и перемешались в сумятице яростной схватки. По сути дела, сражение разбилось на поединки двадцати пар гладиаторов. Самниты были в красных набедренных повязках, напоминавших шорты, с широким кожаным поясом на талии. Их большие красные щиты были украшены серебряными узорами в виде молний Юпитера. На гладиаторах-фракийцах набедренные повязки были синего цвета, такого же цвета были их круглые щиты. Легкие шлемы фракийцев были украшены белыми перьями. Помимо широкого кожаного пояса и бронзовых понож фракийцы еще имели защитный кожаный рукав на правой руке, покрытый маленькими металлическими чешуйками и крепившийся ремнем к туловищу гладиатора.

Этот жесткий тяжелый рукав поначалу сильно стеснял движения моей правой руки. Однако когда я прозевал довольно опасный выпад моего противника и его меч лязгнул по чешуйчатой броне защитного рукава, я сразу оценил практическую пользу от этого массивного нарукавника.

Продолжая метаться вокруг своего мощного «ковбоя», я отражаю колющие удары его меча и всячески стараюсь дотянуться своим мечом до его правого плеча или шеи. Боковым зрением я вижу, что самниты одолевают наш отряд. Не прошло и десяти минут схватки, а уже двое фракийцев лежат бездыханные на истоптанном окровавленном песке, еще трое фракийцев сильно изранены и явно долго не протянут. Правда, могучий Спартак быстро одолел своего противника-самнита, вспоров ему живот кинжалом. Теперь Спартак отвлекает на себя сразу двоих самнитов, уложивших своих противников-фракийцев в поединках один на один.

Звон мечей, хрипы, выкрики, гул множества зрителей — все это звучит со всех сторон. Меня от этого бьет сильнейший мандраж, от страха получить предательский удар в спину я обливаюсь холодным потом и трясусь, как в лихорадке.

«Двигаться! Надо постоянно двигаться! — мысленно твержу я себе, вспоминая наставления ланисты перед этой схваткой. — Ловкость и быстрота есть залог успеха против сильного и напористого врага!»

Солнце палит немилосердно. Ветра совсем нет.

Я задыхаюсь, сердце у меня готово выскочить из груди. На зубах скрипит мелкий песок.

Вдруг сзади раздался чей-то жуткий предсмертный вопль, резко оборвавшийся на самой высокой ноте. По рядам зрителей прокатилась волна восхищенных рукоплесканий. Краем глаза я успел заметить, что это опять отличился Спартак, мастерским ударом сразивший еще одного самнита. На арене в разных позах лежат уже восемь или девять мертвых гладиаторов, повсюду алеют большие пятна крови, валяются щиты и мечи.

Я отбиваю удар за ударом, как меня учили в гладиаторской школе, стараясь то и дело смещаться чуть вправо, чтобы при первой же возможности рубануть своего противника по шее или предплечью. Силы мои стремительно тают, я это чувствую почти с животным ужасом в душе. Судя по напору моего «ковбоя», совершенно не ощущается, что он начинает выдыхаться. Этот крепыш даже ничуть не запыхался, в отличие от меня!

Рядом падает еще один фракиец, хрипя и обливаясь кровью. С его левой руки соскакивает круглый щит и катится мне прямо под ноги. Я спотыкаюсь и валюсь на спину, как подрубленное молодое деревцо. Мой противник бросается ко мне с занесенным для удара мечом. Я в ужасе заслоняюсь щитом, пытаясь одновременно нащупать меч, выпавший из моей правой руки при падении. Все, конец! Теперь мне не спастись!

Меча рядом нет, как назло. Я хватаюсь за кинжал, что висит у меня на поясе.

Самнит, нависая надо мной, наносит колющий удар, целя мне в горло. Я отбиваю этот удар щитом. Самнит отводит свой меч назад для другого удара, на этот раз целя мне в грудь. Закричав от страха, я с силой вонзаю кинжал моему противнику между ребер, острый клинок входит в живую плоть по самую рукоятку. Самнит негромко вскрикнул, ноги его подломились. Из последних сил он успел нанести еще один удар мечом, резанув меня острым лезвием по скуле до самого уха. В следующий миг умирающий гладиатор свалился прямо на меня с глухим утробным стоном.

Выбравшись из-под мертвеца, я трясущейся рукой выдернул кинжал из мертвой плоти. Кровь из рассеченной скулы заливает мне шею, от боли и подступившей дурноты у меня закружилась голова. Я сидел на песке возле убитого мною человека, не веря в то, что смог это сделать. Вокруг меня продолжают перемещаться по арене, наскакивая друг на друга, гладиаторы в красных и синих набедренных повязках, громыхают мечи по щитам, раздаются выкрики и стоны.

Я пытаюсь встать на ноги, сознавая, что битва еще не окончена и мне нужно спешить на помощь к своим фракийцам. От совершенного мною усилия внутри меня словно что-то переворачивается, стоя на четвереньках, я извергаю из себя обильную рвоту.

«Вот так-то, старик, — проносится у меня в голове, — это тебе не игра в пейнтбол!»

Неимоверным усилием воли я заставляю себя встать на ноги, убираю окровавленный кинжал обратно в ножны, беру в левую руку круглый фракийский щит, в правую — прямой самнитский меч. Отыскиваю глазами Спартака. Он храбро бьется сразу с двумя самнитами. Невдалеке еще один фракиец с трудом отбивается от наседающих на него двоих гладиаторов-самнитов. Какой-то самнит, лежа в луже крови, агонизируя, испускает жуткие тягучие стоны…

Я пробегаю мимо этого несчастного, перескакиваю через лежащие в беспорядке трупы. Я спешу на подмогу к молодому фракийцу, изнемогающему в схватке с двумя самнитами. Я понимаю, что этот израненный юноша более нуждается в моей помощи, нежели Спартак, пока еще не получивший ни царапины в этом кровавом побоище. В душе я сознаю, что наконец-то переступил ту незримую черту, своей рукой только что прикончив человека. Как это ни ужасно сознавать, но теперь мне будет легче проливать чужую кровь.

Я громко кричу, вызывая на поединок жилистого гладиатора-самнита с глубокой раной на правом бедре. Самнит поворачивается ко мне, оставив своего товарища один на один с израненным юным фракийцем. Хромая, самнит делает два шага мне навстречу. Он держит верхний край своего щита на уровне подбородка, а свой короткий меч прячет за щитом, чтобы я не мог видеть его приготовления для внезапного колющего удара.

Я смело приближаюсь к своему новому противнику, выставив щит перед собой. Тень от козырька шлема и защитная сетка скрывают от меня лицо самнита, но я знаю, что этот хромой гладиатор внимательно следит за каждым моим движением, поскольку он желает победить в этой схватке. И цена этой победы — жизнь: его или моя…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РОКОВОЙ ЗВОНОК

Я познакомился с Региной в читальном зале публичной библиотеки. Она тогда училась заочно на психолога и собирала материал для диссертации. Я влюбился в Регину, как мальчишка, сразу и наповал.

Регина внешне была совершенно в моем вкусе. У нее были самые красивые плечи, руки и шея, какие мне когда-либо приходилось видеть, — полные, округлые, изящные и гибкие. Лицо у нее было чуть смуглое, нос прямой и тонкий; когда она улыбалась, то за ее свежими пухлыми губами влажно сверкали два ряда ослепительно-белых зубов. В ее больших прекрасных светло-карих глазах светилась чувственность. Она была довольно высока ростом, вся налитая приятной мужскому глазу полнотой, которая совсем не портила ее, благодаря гибкой талии, подчеркивавшей линию бедер и груди. В ней была непринужденная грация и некая естественная спокойная величавость, которая дается лишь природой.

Наше случайное знакомство как-то сразу и без долгих прелюдий перешло в близкие интимные отношения. Так обычно бывает, когда встречаются родственные по духу люди. И мне поначалу казалось, что мы с Региной идеально подходим друг другу. У нас никогда не бывало ни споров, ни размолвок, благодаря нашей внутренней готовности всегда и во всем идти навстречу друг другу. Перебравшись на мою съемную квартиру, Регина нисколько не нарушила мой упорядоченный хаос, царящий там. Она лишь внесла в этот бытовой хаос элементы практической целесообразности, благодаря своей хозяйственной жилке и привычке видеть во всем логический смысл. Регина была не только очень остроумной собеседницей и изумительной любовницей в постели, она также могла дать очень правильный совет в любом деле, могла подсказать наиболее верный выход из любого затруднения. Мне порой казалось, что в этой очаровательной двадцатичетырехлетней девушке обитает разум умудренной жизненным опытом женщины.

Единственно, что меня настораживало в Регине, это ее довольно резкие суждения о людях богемы и шоу-бизнеса, которых она ненавидела всей душой за их постоянное мелькание на телеэкране и в желтой прессе и которым она неизменно завидовала, видя их богатство и успешность. Регина приехала в Москву из провинции и, подобно многим провинциалкам, начинала свое обустройство в столице с посещения различных кастингов, смотров и творческих конкурсов. Она неплохо пела, умела танцевать, играла на гитаре и фортепьяно. Регине поначалу открывались весьма радужные перспективы от шоу-балета до актрисы мюзикла, но по какой-то причине все это закончилось ничем. В подробности этой истории Регина никогда не вдавалась. Она по натуре была довольно скрытна и замкнута. А я никогда не позволял себе что-то выпытывать у нее, если видел, что ей неприятно об этом говорить.

Не любила Регина рассказывать мне и о своих родителях, как и о периоде своей провинциальной жизни. Прожив с Региной полтора года в одной квартире, я так и не узнал никаких подробностей о ее родителях, кроме того, что они развелись довольно рано; отец Регины был отставной военный, а ее мать преподавала игру на фортепьяно в музыкальной школе. Ни братьев, ни сестер у Регины не было, как не было у нее и близких подруг.

Зато в Москве у Регины имелся довольно широкий круг приятелей и подружек, отношения с которыми она выстраивала по принципу определенной выгоды. Если от человека не было какой-либо практической пользы, то Регина просто не поддерживала с ним отношений. Этот циничный расчет в вопросах дружбы, коего придерживалась Регина, мне очень не нравился в ней.

Иногда я полушутя спрашивал у Регины, мол, какая ей польза от меня, ведь я не богат и не стремлюсь разбогатеть.

«А тебя я просто люблю!» — с неизменной улыбкой отвечала мне Регина, не пряча от меня своих прекрасных глаз.

Со временем Регина стала увлекаться игрой на бильярде. Одна из ее подруг была заядлой любительницей кия, благодаря ей Регина стала по вечерам пропадать в различных клубах, где имелись бильярдные столы. Поскольку в таких заведениях игра идет только на деньги, Регина частенько возвращалась домой, как говорится, без гроша в кармане.

Сначала я смотрел на это увлечение Регины как на некую блажь, надеясь, что рано или поздно она охладеет к этому. Однако блажь превратилась в некую патологическую зависимость после того, как Регина раза два или три пришла домой с крупным выигрышем. В этих злачных заведениях Регина пристрастилась к спиртному, стала курить и вульгарно выражаться.

Кроме этого, я почувствовал, что Регина стала хуже ко мне относиться. В ней пропала тяга к тому, чтобы при расставании или мимоходом всего на мгновение крепко прижаться ко мне, так, чтобы ее щека прижалась к моей. Регина уже не произносила тех ласковых слов, которые в прежние времена всегда вертелись у нее на языке и которыми она осыпала меня вместе с поцелуями. У нее изменилась даже манера целоваться со мной, теперь Регина не стремилась к поцелую, а просто покорно подставляла мне губы, идя навстречу моему желанию. Как человек, внезапно очутившийся на краю бездны, я ощутил нечто вроде щемящей тоски при мысли о том, что на смену нашей любви неизвестно почему пришла отчужденность.

Видя все возраставшую холодность ко мне со стороны Регины, я однажды решился на откровенный разговор с ней.

В тот день я не пошел на кафедру, поскольку встреча с профессором Егоровым была отменена по причине его болезни. Я стремился к выяснению отношений с Региной еще и потому, что этой ночью она вдруг не пожелала спать со мной на кровати, а перебралась на диван. Утром мы проснулись, как чужие люди: я — на кровати, Регина — на диване. Пока Регина в полудреме курила сигарету, лежа на диване, я умылся и почистил зубы.

Я думал о неизбежности объяснения с Региной с решимостью отчаяния, в глубине души не веря, что она меня больше не любит, как не был уверен, что найду в себе силы расстаться с ней и вернуться к холостяцкой жизни. Сердцем я отказывался принять то, что мой разум считал бесспорным, и эта двойственность была для меня крайне мучительна.

Зайдя на кухню, я включил электроплиту, наполнил чайник водой из-под крана. Потом я стал мыть грязную посуду, оставшуюся после вчерашнего ужина. И все это лишь для того, чтобы оттянуть минуту решительного объяснения, которой я ждал и боялся.

Между тем Регина сходила в душевую, где она пробыла довольно долго, приводя себя в порядок и смывая с себя остатки хмельного состояния. Возвращаться из клуба сильно навеселе стало для нее неким правилом.

Я находился в спальне, когда Регина вышла из душевой. На ней была только черная шелковая ночная рубашка, кружевная и очень короткая. Я смотрел на Регину, на ее холодное спокойное лицо, не зная, с чего начать этот непростой разговор. Мой взгляд соскользнул на тело Регины, очертания которого легко проглядывались сквозь ночную рубашку. Одновременно меня пронзила мучительная мысль, что самым верным доказательством охлаждения ко мне Регины является ее нежелание делить со мной постель.

В этот миг Регина проходила мимо меня, направляясь к телевизору.

Я схватил ее за руку и сказал:

— Сядь… Мне надо поговорить с тобой.

Регина покорно присела на край кровати рядом со мной.

— Поговорить? — Она глядела на меня удивленно и ожидающе. — О чем поговорить?

— Надо поговорить, — повторил я. — Мне кажется, между нами что-то изменилось.

— По-моему, ничего не изменилось, — твердо промолвила Регина, продолжая смотреть на меня прямым взглядом. — А то, что я легла спать отдельно от тебя, так от меня вчера несло перегаром, как из винной бочки! — Регина усмехнулась. — Извини, но вчера я вернулась в дым пьяная!

— Я это заметил, — сухо обронил я. — И долго это будет продолжаться?

— Что именно, дорогой? — Регина изобразила недоумение.

— Твои пьянки по кабакам и бильярдные баталии, — ответил я. — Ты уже забросила учебу, перестала заниматься французским языком…

— Зачем мне эта психология? И тем более французский? — Регина пренебрежительно передернула плечами. — Какой мне с этого будет доход?.. В бильярдном клубе я за один вечер могу выиграть две-три тысячи баксов. Могу и больше, как повезет!

— Бывало, что ты совсем ничего не выигрывала, а как раз наоборот, — язвительно заметил я. — Или ты забыла, как еще недавно ходила по уши в долгах из-за своего бильярда!

— С долгами я уже расплатилась, между прочим, — уязвленно воскликнула Регина. — И даже внесла плату за нашу квартиру за три месяца вперед. Один мой выигрыш больше, чем десять твоих жалких аспирантских зарплат! И ты еще смеешь меня упрекать?! Научись сначала деньги зарабатывать, милый.

Регина раздраженно вырвала свою руку из моих пальцев, отошла к зеркалу и стала нервными движениями причесывать свои густые темные волосы, еще влажные после душа, благоухающие ароматом дорогого шампуня.

Я почувствовал, как кровь у меня прилила к лицу, после упоминания Региной моей действительно нищенской аспирантской стипендии, которой не хватает даже на месячный взнос по оплате за нашу квартиру. Дабы хоть как-то сводить концы с концами, я вынужден подрабатывать репетиторством и написанием дипломов для студентов-историков, имеющих средства, чтобы жить на широкую ногу.

«Все ясно! — обреченно подумал я. — Авантюристка из провинции почуяла запах крупных доступных денег, поэтому все прочие жизненные планы отныне ей не интересны. В том числе не интересен ей и я, нищий аспирант с истфака. Этого и следовало ожидать!»

Видимо, у меня был такой убитый вид, что в сердце Регины невольно шевельнулась жалость ко мне. Она вновь села рядом, взяв мою руку в свою и слегка толкнув меня своим обнаженным мягким плечом.

— Брось хандрить… Ничего не изменилось. — Регина нежно поцеловала меня в щеку, как закапризничавшего ребенка. — Я по-прежнему люблю тебя.

Я был рад этим словам Регины, хотя меня переполняли горькие сомнения относительно ее искренности. Я ведь еще не забыл тех дней, когда Регина была по-настоящему правдива со мной.

Возможно, желая окончательно рассеять мои сомнения, Регина грациозно сняла с себя ночную сорочку и взобралась на постель, взглядом и улыбкой говоря мне: «Ну же, возьми меня! Я хочу этого! Разве я не желанна тебе?»

Со стороны Регины это был беспроигрышный ход!

При виде соблазнительной наготы Регины я всегда вспыхивал, как порох. Так было и на этот раз.

Но едва я стиснул Регину в объятиях, как зазвонил мой мобильник. Мне пришлось взять трубку, поскольку это мог быть профессор Егоров, мой научный руководитель. Он мог пригласить меня и к себе домой, чтобы ознакомиться с тем, как продвигается моя диссертация.

Однако оказалось, что мне позвонил мой бывший сокурсник Максим Белкин.

Я услышал его радостно-ироничный голос:

— Дружище, держись за стул, а то сейчас упадешь на пол!.. Я хочу сообщить тебе потрясающую новость! Тебя разыскивают итальянские археологи из Неаполитанского университета. Итальянцы ознакомились с твоими научными статьями о кризисе рабовладельческого поместья времен поздней Римской республики и хотят предложить тебе принять участие в археологических раскопках в Кампании. Помимо раскопок на месте двух древнеримских латифундий, у тебя еще будет возможность поучаствовать в раскопках древнеримского амфитеатра в городе Стабии.

От изумления и нахлынувшей на меня радости я поначалу просто лишился дара речи. Потом, немного придя в себя, я сказал Белкину, что если это розыгрыш, то он тогда просто задница с ушами.

Белкин сугубо деловым тоном повелел мне без промедления ехать в университет на кафедру, где меня ожидает очаровательная сотрудница из итальянской научной делегации, чтобы обсудить со мной условия моего участия в раскопках на юге Италии.

— Кто звонил? Что-то случилось? — озабоченно спросила Регина, видя мои лихорадочные сборы.

— Случилось, дорогая!.. — ответил я, прыгая на одной ноге и стараясь угодить другой ногой в штанину брюк. — Кажется, я скоро поеду на раскопки в Италию!.. Если это, конечно, не сон и не розыгрыш!..

— А кто звонил? — вновь спросила Регина.

— Макс, — коротко бросил я, ибо Регина прекрасно знала Белкина, который частенько заглядывал к нам в гости.

— Тогда это вполне может оказаться дурацкой шуткой! — усмехнулась Регина, набросив на себя длинный цветастый халат.

* * *

Всю дорогу до университета я терзался мыслью, что звонок Белкина — это всего лишь розыгрыш, что чудес на свете не бывает и все такое. Однако чудо все-таки свершилось! На кафедре меня и впрямь дожидалась жгучая брюнетка с голубыми глазами, стройная и миловидная. Брюнетку звали Мелинда. Она свободно говорила по-русски, без малейшего акцента.

Моя беседа с Мелиндой происходила в присутствии кафедральной секретарши Зои Михайловны, завистливой обидчивой особы, которая в свои тридцать лет успела трижды побывать замужем. Тут же вертелся Белкин, сгоравший от любопытства и от сильнейшего желания привлечь к себе внимание очаровательной итальянки. Из преподавателей на кафедре никого не было, поскольку в данное время шли лекции для студентов дневного отделения.

Мелинда показала мне свои документы, цветной буклет с изображениями памятников античности на юге Италии, раскопанными археологами из Неаполитанского университета, образец договора в случае моего согласия поехать на раскопки в Италию, фотографии итальянской археологической группы. Я говорил мало, зато часто кивал головой, соглашаясь с тем, что предлагала мне Мелинда от лица своего руководства. О таких условиях я не мог и мечтать! Мало того, что мне предстояло поучаствовать в археологических изысканиях в солнечной Италии, за эту экспедицию мне еще причитались деньги — десять тысяч евро.

«Итальянские археологи неплохо зарабатывают по сравнению с нашими археологами!» — промелькнуло у меня в голове.

Дабы утрясти все формальности и подписать договор в присутствии итальянского профессора Пазетти, я и Мелинда договорились встретиться завтра утром на Павелецкой площади. Как выяснилось, группа итальянских ученых облюбовала для проживания особняк одного местного мецената на окраине Москвы. Мелинда собиралась отвезти меня туда на автомобиле.

Прощаясь с Белкиным в университетском коридоре, я поблагодарил его за то, что он посодействовал моей встрече с Мелиндой. У Зои Михайловны, как выяснилось, не оказалось под рукой номера моего мобильного, зато у нее был записан в блокноте номер мобильного Белкина. Вот секретарша и позвонила Белкину с тем, чтобы он позвонил мне.

Однако по лицу Белкина было видно, что ему мало от меня одной устной благодарности.

— Услуга за услугу, старичок! — заговорил Белкин, понизив голос и отведя меня в сторонку. — Поговори завтра с профессором Пазетти обо мне. Я ведь тоже античник, как никак. Скажи ему, что я занимаюсь древнегреческой колонизацией, бывал на раскопках в Крыму и Турции. На юге Апеннинского полуострова полно греческих колоний. Думаю, и для меня в Кампании найдется работенка.

— Ты же слышал, Макс, что профессор Пазетти занимается аграрными вопросами времен поздней Римской республики, — неуверенно возразил я. — Его интересуют древнеримские латифундии, а не греческие колонии на юге Италии. Боюсь, твоя просьба будет не к месту.

— Кто знает, что взбредет в голову этому профессору Пазетти, — стоял на своем Белкин. — Сегодня он занимается латифундиями, а завтра может заинтересоваться греческими колониями. Андрюха, ты главное упомяни обо мне в беседе с Пазетти. Представь меня в наиболее выгодном свете, только и всего.

— Ладно, уговорил! — согласился я, желая поскорее отделаться от назойливого Макса. — Ну, бывай! Мне пора.

Я протянул Белкину руку для прощального рукопожатия, но тот явно не спешил расставаться со мной.

— Не могу умолчать об этом, приятель, но твоя Регина, похоже, наставила тебе рога, — тоном заговорщика обронил Белкин, изобразив фальшивое сочувствие на своем лице. — Позавчера я случайно застукал ее в одном клубешнике на пару с каким-то длинноволосым мачо. Регина меня не заметила, а я успел заснять ее на свой мобильник. Судя по тому, как они обнимались, отношения у Регины с этим мачо далеко не платонические!

Мне нестерпимо захотелось двинуть Белкина кулаком по физиономии, но я сдержал себя. Даже со смехом изобразил недоверие, мол, Макс явно спутал Регину с другой похожей на нее девушкой.

— Твою Регину ни с какой другой не спутаешь! — уверенно заявил Белкин. — Такая красотка одна-единственная на всю Москву. Гляди!

Белкин включил экран своего мобильника, настроив опции на видеозапись. Я жадно впился глазами в светящийся экран, на котором замелькали девицы в вызывающих нарядах, с очень броским макияжем на лице, шумные и смеющиеся. Среди девиц находилось немало молодых мужчин, стильно одетых, бритоголовых и волосатых. Громкие мужские голоса заглушали женский визг и смех; где-то играла попсовая музыка, вливаясь в этот беспорядочный шум неким навязчивым рефреном.

— Вот Регина! Видишь? — прозвучал над моим ухом голос Белкина. — Ну, узнаешь ее?

Я промолчал, стиснув зубы. Конечно, я узнал ее в этом фиолетовом платье! Судя по всему, Белкин производил съемку откуда-то сбоку, поэтому на экране мобильника Регина предстала в профиль и то не очень четко. Она сидела у барной стойки и о чем-то оживленно беседовала с юношей аристократического вида, длинные черные волосы которого блестели, смазанные каким-то гелем. Регина и ее собеседник потягивали вино из бокалов, поглядывая друг на друга с откровенной симпатией. Длинноволосый юноша то брал Регину за руку, чуть наклоняясь к ее уху, то мягко касался пальцами ее обнаженного плеча. Наконец он осмелился поцеловать Регину в мочку уха. И она позволила ему это с нескрываемым удовольствием!

Во мне все закипело от бешенства. И в этот момент Белкин выключил свой мобильник.

Поскольку я хранил угрюмое молчание, Белкин заговорил первым:

— Ты главное не расстраивайся, старина. Регина приехала в Москву из провинциальной глуши. Она молода, весьма недурна внешне, поэтому ей хочется блеснуть, оторваться, привлечь к себе внимание кого-нибудь из золотой молодежи. Обычное дело!

Сочувствие Белкина показалось мне похожим на издевку. Это меня разозлило.

— Я и не думал расстраиваться, — пожав плечами, проговорил я как можно безразличнее. — Не вижу причины. Ты ошибся, Макс. Это вовсе не Регина.

— Да ты что, старичок?! — опешил Белкин. — Разуй глаза! Ты же…

— Все, окончен разговор! — оборвал я Белкина. — Гуд бай, мистер папарацци!

Я ехал домой, переполняемый желанием припереть Регину к стенке, любой ценой добиться от нее признания в неверности, в шашнях на стороне. Собственно, в ветрености Регины я никогда не сомневался. Желание нравиться мужчинам проступало в характере Регины особенно выпукло. Наделенная красотой и страстностью, Регина часто шла на поводу у своих желаний, порой вульгарных и безнравственных. Но и в ее порочности было какое-то колдовское очарование, сводившее меня с ума и вынуждавшее закрывать глаза на все ее капризы. Однако на этот раз чаша моего терпения переполнилась!

«Нужно выяснить отношения с Региной еще до моей поездки в Италию, — мысленно сказал я себе. — Если дело идет к разрыву, то надо ускорить этот разрыв. Душевные терзания будут меня только отвлекать от работы в археологической экспедиции».

Я был готов с ходу вступить в бой, настрой моих мыслей был схож со взведенным курком пистолета.

Регина открыла мне дверь и с улыбкой сообщила, что у нас гостья. Это означало, что объяснение придется отложить. Поневоле я был вынужден улыбаться и излучать приветливость, присоединившись к чаепитию по случаю прихода Майи. Из всех московских приятельниц Регины Майя была самая экзальтированная и непредсказуемая. Майя была старше Регины на три года, поэтому она считала своим долгом опекать ее, предостерегая от жизненных ошибок. Регина воспринимала эту опеку Майи с известной долей снисходительности, поскольку та сама зачастую нуждалась в советах и помощи.

— Я рассказывала Майе про твое увлечение пейнтболом, — промолвила Регина, наливая мне чай в чашку. — Майя находит это забавным и не прочь поучаствовать в этом для снятия накопившегося стресса. Милый, ты не мог бы взять Майю в свою команду. Когда у вас планируются очередные стрелялки и догонялки?

— Не знаю, — соврал я. — Макс должен позвонить на днях и сообщить.

Затем разговор переключился на итальянских археологов, заинтересовавшихся моей скромной персоной, благодаря двум публикациям моих научных статей во французском археологическом альманахе за прошлый год.

— Раскопки в Италии — это же великолепно! — с восторгом воскликнула Майя. — Да еще за такие деньги! Регина, ты уже купила себе купальник для поездки в Италию?

Регина замялась и бросила на меня вопрошающий взгляд.

— А разве я могу поехать? — пробормотала она. — Итальянцы приглашают на раскопки Андрея, но не меня. Я же не археолог и не историк.

— Ты невеста Андрея, — с вызовом заявила Майя слегка оторопевшей Регине. — Да что там, ты ему практически жена! Вы живете вместе уже полтора года, вы семья.

— Но мы с Региной официально не зарегистрированы в загсе, — несмело произнес я, — поэтому вряд ли…

— Чушь! Вздор! — прервала меня Майя. — Пол-Европы живет ныне в гражданском браке, это ни для кого не новость. Андрей, тебе нужно все объяснить итальянским археологам. Я думаю, они пойдут тебе навстречу и позволят Регине поехать с тобой в Италию.

«А что, это неплохая мысль! — обрадовался я. — Если я увезу Регину с собой в Италию на двухмесячные раскопки, таким образом я отвлеку ее от пристрастия к бильярду и привычки шляться по клубам».

— Решено, завтра на встрече с профессором Пазетти я постараюсь договориться о поездке Регины в Италию, — твердым голосом сказал я. — Действительно, у европейцев жены археологов часто ездят в экспедиции вместе с мужьями.

Увидев, как просияло лицо Регины после сказанного мною, я сам возрадовался в душе. Желание Регины поехать со мной на раскопки было столь очевидно, что во мне мигом пропало желание выяснять с ней отношения. Я решил, что будь у Регины какая-то серьезная любовная интрига на стороне, она вряд ли загорелась бы желанием поехать со мной в Италию. Это означало, что ее чувства ко мне еще не угасли.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ

Когда человек счастлив, то весь окружающий мир кажется ему прекрасным. В таком же состоянии пребывал и я после бурной ночи, проведенной в объятиях Регины. Отчуждение, возникшее между нами в последние дни, исчезло без следа. Я ехал в метро в утренний час пик, не обращая внимания на духоту и толчею, не реагируя ни на чью-то грубость, не замечая прочих неудобств, неизбежных при огромном скоплении людей в замкнутом пространстве.

При всей моей спешке на встречу с Мелиндой я все же опоздал на целых полчаса. Выслушав мои извинения, Мелинда великодушно улыбнулась и подвела меня к новому черному «Ауди». Она сама села за руль. Я уселся на переднее сиденье рядом с ней.

— Пристегнись! — сказала Мелинда, включая зажигание. — Поедем с ветерком.

Мелинда была одета в голубые джинсы и черный бархатный жакет с длинными рукавами, застегивающийся спереди на две большие перламутровые пуговицы. Между отворотами жакета виднелась шифоновая сиреневая блузка с глубоким вырезом. Тонкую гибкую шею Мелинды украшала золотая цепочка с золотым кулоном в виде сердечка. Ее черные волосы были растрепаны ветром.

Апрель ныне выдался ветреный и прохладный.

Глядя на то, как уверенно Мелинда ведет автомобиль, смело идя на обгон и перестраиваясь из ряда в ряд, я проникся к ней невольным уважением.

— Давно водишь? — поинтересовался я у Мелинды, одновременно стараясь незаметно перейти с ней на «ты».

— Всю жизнь, — коротко ответила Мелинда, сосредоточенно глядя вперед.

Миновав забитое потоком машин Садовое кольцо, мы выехали на Люсиновскую улицу и далее по Большой Тульской улице добрались до широченного Варшавского шоссе.

Когда Мелинда свернула на Каширское шоссе, я осмелился заговорить с ней о том, что хочу взять с собой на раскопки свою гражданскую жену. Не будет ли профессор Пазетти против этого?

— Для Регины поездка в Италию стала бы чем-то вроде свадебного путешествия, — сказал я.

— Думаю, сеньор Пазетти не станет возражать, если Регина наравне со всеми будет трудиться на раскопе, — проговорила Мелинда, бросив на меня немного странный взгляд.

Мне показалось, что Мелинда посчитала меня пронырой, который старается совместить полезное с приятным, и из-за этого ее мнение обо мне резко ухудшилось. Весь дальнейший путь я не открывал рта, созерцая размеченную белыми полосами ленту широкой автострады, обгоняемые нами авто и пейзажи по сторонам от шоссе.

— Вот мы и приехали, — сказала Мелинда, повернув на Шипиловский проезд и заметно сбавив скорость.

Увидев слева от дороги голубую водную гладь, густые березовые рощи и кирпичные двухэтажные особняки, вытянувшиеся в ряд на границе воды и леса, я спросил у Мелинды, куда мы приехали. Она не ответила мне, поскольку зазвонил ее мобильник. Мелинда быстро затараторила по-итальянски, поднеся мобильник к уху и продолжая вести автомобиль вдоль заборов и различных строений, за которыми голубело обширное озеро, блестевшее на солнце. Мы въехали на мост, перед которым на столбе висела табличка с надписью «Борисовский пруд».

«Так, ясно! — подумал я. — Это Орехово-Борисово».

Оставив позади мост, Мелинда свернула с асфальтированного тракта на грунтовую проселочную дорогу, идущую по берегу пруда мимо роскошных дач из камня и кирпича. Эта улица так и называлась — Дачная. Мелинда затормозила возле двухэтажного кирпичного дома со стрельчатыми окнами и крышей, покрытой красным кровельным железом. Дом был окружен высоким кирпичным забором, поэтому из окна автомобиля мне был виден только второй этаж и кровля.

Черные железные ворота распахнулись внутрь просторного двора после того, как Мелинда просигналила автомобильным клаксоном: два раза коротко и один раз длинно. Выйдя из машины, я увидел двух охранников, одетых в крапчатые камуфляжные куртки и такие же кепки. Закрывая ворота, охранники перебросились парой шуток с Мелиндой, с которой они, судя по всему, были на короткой ноге. Внешность у охранников была типично славянская, и разговаривали они на чистом русском языке.

«Эти братки, видимо, состоят на службе у хозяина дома», — подумал я, направляясь к высокому каменному крыльцу следом за Мелиндой.

В прихожей на первом этаже меня и Мелинду встретил крепкосложенный загорелый мужчина с обритой наголо головой. Он был в белых брюках и белой рубашке с короткими рукавами. На ученого бритоголовый не походил совершенно, и он тоже свободно изъяснялся по-русски. Обращаясь к бритоголовому, Мелинда называла его Иваном.

— Шеф уже ожидает вас, — негромко и с некой многозначительностью произнес Иван, жестом указав Мелинде на лестничный пролет, ведущий на второй этаж.

— Все ли готово к отправке? — таким же негромким голосом осведомилась Мелинда, посмотрев в глаза Ивану.

Тот сделал выразительный кивок, промолвив:

— Все будет готово через минуту-другую.

Реплики, которыми обменялись Мелинда и Иван, насторожили меня. Я не стал задавать вопросов Мелинде, полагая, что меня их дела не касаются. Поднимаясь по ступеням на второй этаж, я мысленно настраивался на беседу с профессором Пазетти. Мелинда, поднимавшаяся по этой же лестнице чуть впереди меня, раза два улыбнулась мне, не произнеся ни слова. В этих улыбках Мелинды промелькнуло что-то напускное и фальшивое, словно она была вынуждена играть какую-то роль, навязанную ей кем-то.

Одолеваемый каким-то смутным беспокойством, я вступил в большую светлую комнату, обставленную дорогой современной мебелью. Мелинда ненадолго оставила меня одного. Я прохаживался от окна к окну, оглядывая кресла со светло-коричневой обивкой в форме раковины, на черных металлических ножках, широкий диван, книжные шкафы с застекленными высокими дверцами, светло-зеленый палас на полу возле кровати, низкий овальный стол. Между книжными шкафами стояла большая вытянутая керамическая ваза, темно-коричневая, блестящая, и в ней — высушенные стебли тростника. Вся комната, включая потолок, была отделана светлым деревом — в стиле роскошного бунгало.

Дверь скрипнула и отворилась. В комнату вошли двое мужчин, старый и молодой, и вместе с ними — Мелинда. Старому на вид было лет шестьдесят с небольшим, волосы с проседью, небольшая бородка, высокий морщинистый лоб и глаза с прищуром придавали ему строгости и солидности. Молодому было около тридцати, от него так и веяло физическим здоровьем, а его коротко подстриженные светлые волосы не могли скрыть длинный багровый шрам на лбу. Оба были одеты в светлые твидовые костюмы, различаясь только цветом сорочек и галстуков.

— Здравствуйте, Андрей Валентинович, — по-русски сказал седовласый мужчина, протянув мне руку. — Я профессор Пазетти. А это бакалавр Паоло Пикарди. — Профессор кивнул на своего спутника со шрамом.

Тот тоже протянул мне свою широкую пятерню для рукопожатия, причем так сильно сдавил мне кисть руки, что я чуть не вскрикнул от боли.

— С нашей ассистенткой Мелиндой Запаченари вы уже знакомы и, надеюсь, успели подружиться. — Профессор Пазетти с отеческой улыбкой взглянул сначала на меня, потом на Мелинду. — Теперь давайте сядем и поговорим.

Мы уселись в кресла вокруг овального стола. Мелинде кресла не хватило, поэтому она села на стул. В руках у Мелинды появился блокнот и авторучка.

Я пребывал в растерянности. Если Мелинда еще смахивала на итальянку, то профессор Пазетти и бакалавр Пикарди имели совершенно несредиземноморскую внешность. К тому же оба свободно говорили по-русски!

«Что за спектакль, черт возьми! — недоумевал я, ерзая в кресле. — Это явно не итальянцы! Это явно не археологи, судя по их атлетическим фигурам! Куда же я попал?»

— Прошу вас, Андрей Валентинович, выслушать меня очень внимательно, — заговорил профессор Пазетти, чуть подавшись вперед и глядя мне в глаза. — Я и группа моих товарищей выполняем особую миссию…

Внезапно где-то во дворе прозвучал громкий хлопок, потом раздался взрыв такой силы, что каменный дом вздрогнул, из окон со звоном посыпались разлетевшиеся стекла, откуда-то потянуло едким дымом… Я едва не слетел с кресла, мои уши будто заложило ватными пробками. По лицам моих собеседников я понял, что они не только не растерялись, но мигом сообразили, что нужно делать.

— Укрой его! — профессор Пазетти, вскочив, кивнул Мелинде на меня. — Машина уже запущена. Придется отправлять его по ускоренной схеме.

— А как же вводный инструктаж? Он же ничего не знает! — растерянно проговорила Мелинда, схватив меня за руку, как маленького мальчика.

— Ничего, не пропадет! — ворчливо обронил бакалавр Пикарди, метнувшись к разбитому окну. — Он же античник!

— Вот именно! — поддакнул профессор Пазетти. — Мы же не зря отобрали именно его. Пусть проявит смекалку и сноровку! В конце концов, ставки сделаны, и ставки эти очень и очень высоки!..

В следующий миг где-то за стенами дома загремели частые выстрелы, отчетливо можно было расслышать пистолетную стрельбу и короткие автоматные очереди.

Профессор Пазетти и бакалавр Пикарди опрометью выскочили из комнаты, их торопливые шаги застучали вниз по ступеням.

— Что это? Что происходит? — крикнул я Мелинде, когда раздался еще один взрыв, тряхнувший дом от фундамента до крыши.

Не отвечая, Мелинда тащила меня за собой по узкому полутемному коридору. В этом полумраке к Мелинде подбежал какой-то незнакомец в белом халате и белой медицинской шапочке. Сначала он заговорил по-итальянски, затем перешел на русский.

— Ну что, отправляем его? — Незнакомец в халате кивнул на меня. — Что сказал шеф?

— Отправляем! — ответила Мелинда, подкрепив свою реплику решительным жестом. — Шеф дал «добро».

Взяв меня под руки, Мелинда и человек в белом халате вбежали в какое-то необычное помещение со множеством мигающих разноцветных лампочек. У меня в голове гудело после взрыва, поэтому я соображал с трудом. Человек, похожий на врача, дал мне выпить какое-то снадобье, сказав, что это меня взбодрит. Однако вместо этого я стал стремительно проваливаться в какое-то полузабытье. Еще сознавая происходящее вокруг, я, тем не менее, совершенно утратил волю ко всякому сопротивлению. Меня удивило и встревожило то, что Мелинда и этот странный доктор принялись торопливо снимать с меня всю одежду. Однако владеющая мною тревога не пробудила во мне рефлекса к сопротивлению. Сидя на мягкой кушетке, я более походил на некоего манекена, бездушного и безропотного.

Когда я остался совершенно голый, Мелинда села рядом со мной, стиснув мою руку в своих горячих ладонях. Она глядела на меня такими выразительными глазами, словно прощалась со мной навеки, при этом не скрывая своего сострадания ко мне.

— Послушай, Андрей, — быстро проговорила Мелинда, — времени очень мало, поэтому я постараюсь предельно кратко ввести тебя в курс дела. Сейчас ты перенесешься в древнюю Италию не во сне, а наяву. Понимаешь?

Видя мой отсутствующий взгляд, Мелинда слегка встряхнула меня за плечи.

— Оставь его, это бесполезно! — сказал человек в белом, щелкая тумблерами за спиной у Мелинды. — Он находится под действием препарата. Сейчас я начну обратный отсчет. Тащи его в телепортационную камеру!

Мелинда подхватила меня с неженской силой и втолкнула в какое-то темное узкое пространство, похожее на внутренность большого пустотелого яйца. Я услышал щелчок и шипение герметично закрывающейся двери, затем ноги мои подломились, и я мешком осел на пол, обитый чем-то мягким и эластичным. Меня окутывал бледный зеленоватый свет, струившийся откуда-то сверху.

Вскоре мои уши заполнило странное негромкое гудение, тональность которого постепенно понижалась. Вокруг меня завертелись какие-то невидимые вихри, от воздействия которых волосы на моей голове встали дыбом. Я почувствовал головокружение и сильную слабость во всем теле, которое вдруг оторвалось от пола и повисло в пространстве. Теряя сознание, я ощутил состояние стремительного полета в кромешном мраке, пронизанном короткими вспышками света. Я летел, как копье, запущенное могучей неведомой силой. Я был свободен и невесом. Меня окутывали облака каких-то мельчайших частиц, которые щекотали мне лицо, плечи, спину и грудь. Потом ярко полыхнула какая-то вспышка, и мое сознание погасло.

Придя в себя, я почувствовал такой сильный жар, какого не испытывал даже в финской сауне, нагретой до температуры девяносто градусов. У меня было ощущение, что я угодил в доменную печь и вот-вот сгорю заживо! От ужаса и отчаяния я заорал диким звериным воплем. Мой крик не успел достичь наибольшей громкости, как мое тело, подобно пуле, пробив некую невидимую пленку, вдруг вырвалось из темноты и страшного пекла на свет и в прохладу. С невольным испуганным вскриком я бултыхнулся в соленую морскую воду, погрузившись с головой.

Этот столь резкий переход от потрясшего мое воображение полета в непонятном темном пространстве, наполненном роем мельчайших частиц, в привычную мне земную среду вызвал во мне не меньшее потрясение. Я вынырнул на поверхность неспокойной морской глади, по которой ветер гнал довольно высокие волны, обрамленные взлохмаченными белыми барашками пены.

Я увидел невдалеке низкий зеленый берег, густо поросший пальмами и кипарисами, людей, помогавших множеству пловцов выбираться на сушу через бурную линию прибоя. Еще я увидел большой деревянный корабль, лежащий на боку на мели примерно в полусотне метров от берега. Все пловцы были явно с этого потерпевшего крушение старинного судна, напоминавшего галеру.

«Кажется, я очутился где-то на Черноморском побережье! — мелькнуло у меня в голове. — Но каким образом?! И как это вообще возможно?! Ох, и влип я, черт возьми!»

Я не мог и представить, что мне теперь делать в такой дали от дома без одежды, денег и документов. Для начала я решил выбраться на берег.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЛЕНТУЛ БАТИАТ

Плаваю я хорошо, поэтому быстро доплыл до полосы прибоя. Бредя по мелководью к берегу, я со смешанным чувством растерянности и удивления уставился на встречающих меня людей. То, что это были люди не из двадцать первого века, было совершенно очевидно. Во-первых, все они были одеты, как актеры в фильме «Гладиатор». Во-вторых, все они тараторили на латыни! Не могу сказать, что я, благодаря своим университетским лингвистическим познаниям, живо постиг смысл долетевших до моего слуха латинских фраз, но кое-что я все же понял.

Коренастый темноволосый человек в серой мокрой тунике, протянув мне руку, спросил, как меня зовут.

Я назвал ему свое имя.

— Андреас! Так ты грек? — не то с удивлением, не то с радостью воскликнул незнакомец, выводя меня из линии прибоя.

Я молча кивнул, стыдясь своей наготы и не зная, чем ее прикрыть.

На берегу было много людей. Кто-то подошел ко мне и протянул светло-коричневый плащ из мягкой шерстяной ткани. Я торопливо обернул плащ вокруг своего тела, даже не успев поблагодарить незнакомого дарителя, который в следующий миг затерялся в толпе.

Незнакомец, спросивший, как меня зовут, дружески похлопал меня по плечу, продолжая что-то быстро говорить на латыни. Я машинально кивал ему головой, хотя почти ничего не понял из всего сказанного им. Оказывается, разговорная латынь древних римлян заметно отличается от той латыни, какую нам преподавали в университете.

«Сюда бы нашу дотошную Маргариту Павловну, любительницу Горация! — подумал я. — Интересно было бы посмотреть, как она стала бы вникать в эту весьма прозаическую латынь, которая срывается с уст всех этих людей. Как бы наша Марго смогла отличить в этой тарабарщине систему времен индикатива и образование времен конъюктива!»

Я направился к дереву, похожему на сосну, под которым сидели и лежали на траве два десятка пловцов, выбравшихся из бурного моря. Кто-то из них был в насквозь промокшей короткой тунике, кто-то — лишь в набедренной повязке. Я сел на траву чуть в сторонке от всех, стараясь унять волнение и незаметно озираясь вокруг. Мне вдруг вспомнились слова Мелинды, произнесенные как напутствие. Мелинда сказала, что я совсем скоро, не во сне, а наяву, перенесусь в древнюю Италию. Мелинда произнесла это совершенно серьезным голосом. Значит, это все-таки случилось! У аферистов, в гости к которым я угодил, имеется самая настоящая машина времени! Я на своей шкуре испытал принцип ее действия. Теперь мне надо думать, как выруливать из этой сложнейшей ситуации.

«Господи, неужели это не сон, а явь! — подумал я, ущипнув себя несколько раз. — Неужели такое возможно?!»

Мое внимание привлек довольно грузный человек в красной тунике и в роскошных сапожках, сплетенных из множества тонких ремешков. Он тоже выплыл на берег из бурного моря, но держался от всех особняком. По его надменному лицу и властным жестам можно было понять, что это весьма важная птица! Этот знатный римлянин что-то сердито выговаривал окружавшей его свите из слуг и моряков, видимо, сваливая на них вину за случившееся кораблекрушение.

Еще меня насторожило то, что вокруг сидящих и лежащих на траве людей расхаживают с палками в руках пятеро плечистых молодцев, которые тоже были явно из свиты римлянина в красной тунике.

«Надсмотрщики! — догадался я. — А эта группа людей под сосной, видимо, рабы, принадлежащие толстяку в красном. Но я-то здесь посторонний человек!»

Я хотел было отделиться от группы рабов, но сразу двое надсмотрщиков с резкими возгласами преградили мне путь, угрожающе замахнувшись палками. Фразу одного из них я понял слово в слово.

«Куда ты собрался, раб? — сказал надсмотрщик. — Сиди, где сидишь!»

Мне пришлось подчиниться, так как я не владел латынью в той мере, чтобы растолковать этому мужиковатому на вид надсмотрщику, кто я есть на самом деле и как здесь очутился. Я покорно сел на траву в тени под деревом, продолжая прислушиваться и приглядываться к происходящему вокруг.

Не прошло и часа, как римлянин в красной тунике отдал приказ своим слугам поднимать рабов и следовать за ним по широкой тропе, ведущей вверх по склону холма, утопающего в зелени деревьев. Подчиняясь окрикам надсмотрщиков, невольники и я вместе с ними гурьбой зашагали по каменистой тропе. Рабы все время помалкивали, было видно, что плавание на судне их сильно вымотало. У некоторых невольников виднелись кровавые рубцы от плети на руках и плечах. Все рабы были темно-коричневые от загара, с лицами, заросшими бородой, с длинными спутанными волосами. И только я смотрелся на их фоне эдакой бледной поганкой. К тому же я был тщательно выбрит, а мои короткие волосы не слипались от грязи.

Ходить босиком я не привык, поэтому постоянно смотрел себе под ноги, чтобы не наступить на камень или колючку. Мои навостренные уши ловили каждую реплику из уст надсмотрщиков и прочих слуг знатного римлянина, идущих впереди и позади группы невольников. Далеко не все из услышанного я смог понять, но кое-что все-таки уразумел. Так, один из селян, показывая дорогу знатному римлянину и его людям, сказал, что за холмом лежит селение Нойя, от которого до города Кумы всего десять миль.

«Выходит, я все же оказался в Кампании! — мысленно усмехнулся я. — Правда, итальянцами и археологами здесь совсем не пахнет!»

Как античник, я неплохо знал топографию древней Италии. Кумы — это один из кампанских городов, бывшая греческая колония. Древнеримская миля равняется полутора километрам, стало быть, путь до Кум составляет добрых пятнадцать километров.

Это меня сильно расстроило. Для такого испытания мои босые нежные ступни были совсем не готовы.

Однако вскоре выяснилось, что я расстраиваюсь напрасно. В деревне, куда мы пришли, перевалив через холм, толстяк в красном потребовал у тамошних жителей повозки и лошадей. При этом римлянин назвал селянам свое имя, горделиво приподняв мясистый подбородок. Оказалось, что этого римлянина зовут Лентул Батиат.

Осознав, кто стоит перед ними, селяне безропотно повиновались, выкатив на деревенскую площадь четыре повозки и пригнав больше десятка лошадей и мулов. По всей видимости, жителям Нойи этот надменный вельможа был хорошо известен, и угодить к нему в немилость они не хотели.

Услышав имя римлянина в красном, я обомлел.

«Неужели это тот самый Лентул Батиат, владелец лучшей в Капуе гладиаторской школы! — вертелось у меня в голове. — Если это так, значит я угодил из двадцать первого века в первый век до нашей эры! Интересно, до или после восстания Спартака?»

Лентул Батиат и пятеро его надсмотрщиков сели верхом на лошадей. Рабы, прочие слуги и моряки с севшего на мель судна разместились в четырех повозках, в каждую из которых была впряжена пара мулов. Мулами правили четверо селян из Нойи, сидя на облучке.

По дороге в Кумы у меня появилась возможность полюбоваться окружающим сельским ландшафтом. Это был поистине благословенный край! По обе стороны от дороги, на сколько хватало глаз, расстилались пшеничные поля, оливковые рощи и виноградники; на дальних холмах и взгорьях, подернутых призрачной дымкой, виднелся густой лес. Среди полей и садов тут и там были разбросаны небольшие деревушки с домами, крытыми соломой. Попадались и роскошные усадьбы местной знати, возведенные из белого камня, с портиками, балюстрадами и черепичными крышами. Все усадьбы неизменно стояли на возвышенном месте где-нибудь возле реки или у пруда.

Судя по всему, в здешних краях стояла поздняя весна, поскольку весь первоцвет на плодовых деревьях уже осыпался на землю.

«Ты мечтал о загранпоездке, вот тебе, приятель, древняя, экологически чистая Италия! — мысленно разговаривал я сам с собой. — Рядом с тобой живые древние римляне, а ты сам уже успел угодить в рабство к самому ланисте Лентулу Батиату! Совершенно бесплатно ты можешь глазеть на сельские виды древней Кампании. И совсем скоро увидишь воочию Кумы, древнейший очаг эллинской культуры среди этрусско-самнитских племен! Мог ли ты мечтать об этом?»

* * *

Я не мог и предположить, что мои познания в древнегреческом окажутся как нельзя кстати в теперешнем моем положении. В пути рабы, сидевшие со мной в одной повозке, изредка обменивались репликами на греческом языке, вернее, на том из его диалектов, получившем у лингвистов двадцать первого века название новоаттического. Сами же древние греки называли этот диалект — койнэ.

Если знаменитый древнегреческий историк Геродот писал свои сочинения на древнеаттическом диалекте ионийского языка, трагик Еврипид создавал свои бессмертные драмы на среднеаттическом диалекте, то такие прославленные анналисты, как Полибий и Плутарх, творили уже на койнэ, этой своеобразной смеси из ионийского, эолийского и дорийского языков. К первому веку до нашей эры диалект койнэ был повсеместно распространен среди грекоязычного населения как на Западе, так и на Востоке Средиземноморья.

«Слава богу, что мне в свое время довелось изрядно покорпеть над текстами Плутарха в оригинале, сдавая зачеты по-древнегреческому!» — подумал я, радуясь тому, что понимаю многое из того, о чем переговариваются невольники.

Из разговоров невольников я узнал, что судно, севшее на мель у побережья Кампании, вчера утром вышло из города Мессаны, что на острове Сицилия. Судно было греческое, зафрахтованное Лентулом Батиатом для перевозки рабов, купленных им на рабском рынке в Мессане. Лентул Батиат купил тридцать рабов-мужчин, но из них семеро утонули в бурном море, так и не добравшись до берега. Эти несчастные совершенно не умели плавать, работорговцы привезли их откуда-то из глубин Азии. Вместе с этими азиатами утонул и помощник Лентула Батиата, по имени Цетег. По случаю выгодной сделки, Цетег накануне изрядно напился вина. Он спал в своей каюте под палубой, когда корабль наскочил на мель и завалился набок. По-видимому, пьяный Цетег захлебнулся в морской воде, так и не проснувшись.

Неожиданно на землю опустились густые сумерки, как это всегда бывает в южных странах. Мне доводилось видеть такое в Крыму.

Караван Лентула Батиата остановился на ночлег в поместье на окраине Кум.

Хозяин поместья, вельможа в длинной белой тоге, по-дружески обнялся с Лентулом Батиатом. Из этого можно было сделать вывод, что эти двое — давние приятели.

Лентул Батиат самолично пересчитал своих невольников. После чего надсмотрщики загнали всю партию рабов в просторное каменное помещение, пристроенное к конюшне. Там, на каменном полу, были свалены вороха соломы, поверх которых оказалось какое-то тряпье и несколько дырявых одеял. В полнейшей темноте на ощупь рабы, и я вместе с ними, стали укладываться спать.

«Как мне с моей латынью растолковать Лентулу Батиату, что я вовсе не его раб? — сердито думал я, устраивая себе лежанку на колючей соломе. — Как мне объяснить здешним людям, что я — человек из далекого будущего? Как?!»

Перспектива быть чьим-то рабом меня совсем не устраивала.

С такими же невеселыми мыслями я встретил утро следующего дня.

Рабов подняли очень рано и выгнали на широкий двор виллы, мощенный белыми известняковыми плитами. В тени портика, идущего по всему периметру двора, для невольников было приготовлено скромное угощение. Служанки хозяина виллы раздали всем рабам Лентула Батиата по ячменной лепешке и по деревянной миске просяной каши. К моему сильнейшему неудовольствию, кашу приходилось отправлять в рот руками, поскольку ложек невольникам не выдали.

Я был невыспавшийся и злой. Свалившаяся на меня действительность сильно действовала мне на нервы. Грубость, с какой надсмотрщики обращались с рабами, выводила меня из себя. Выступать в роли говорящей двуногой скотины я вовсе не собирался! Когда один из надсмотрщиков толкнул меня так, что я выронил лепешку, и она упала в пыль у моих ног, это привело меня в бешенство. Я бросился на этого верзилу, который уже замахнулся палкой на другого раба, сбил его с ног с помощью подсечки, которой меня обучил приятель-дзюдоист. Затем я с таким остервенением принялся дубасить кулаком правой руки поверженного наземь надсмотрщика, что всего за несколько секунд разбил в кровь и свой кулак, и его широкую загорелую физиономию. Двое подбежавших слуг хотели как следует взгреть меня палками, но я вовремя увернулся и даже успел схватить дубинку, которой так любил размахивать избитый мною верзила. Действуя дубинкой так, как управлялся с палкой Стивен Сигал в своих боевиках, я сумел повредить одному из слуг колено, а другому расквасил нос.

Тогда меня окружили посреди двора сразу четверо надсмотрщиков с палками и хлыстами. По их злобным репликам я понял, что мне сейчас не поздоровится. Меня спасло то, что во дворе появился Лентул Батиат вместе с владельцем поместья. Ланиста подозвал к себе одного из надсмотрщиков и расспросил его о том, что здесь произошло. Затем двое знатных римлян направились ко мне.

Остановившись в двух шагах от меня, Лентул Батиат и хозяин виллы принялись разглядывать меня как какую-то диковинку. Я тяжело дышал после стремительной потасовки, переминаясь с ноги на ногу и по-прежнему сжимая в руках длинную дубинку.

— Что скажешь, дружище Марк? — обратился Лентул Батиат к владельцу виллы, сделав жест в мою сторону. — По-моему, этот юноша весьма ловок и быстр, не труслив и умеет постоять за себя. Хотя внешне он довольно хиловат.

— Да, заметно, что этот малый еще совсем недавно вел изнеженный образ жизни, — закивал грузный Марк, окинув меня взглядом с ног до головы. — Скорее всего, он из знатного сословия. Кто он, эллин или варвар?

— Не знаю, — пожал плечами Лентул Батиат. — Откровенно говоря, я не могу понять, как этот бледный юноша оказался среди моих рабов. Я точно помню, что не покупал его.

— Значит, этого юношу купил Цетег, твой помощник, — сказал Марк.

— Зачем Цетег купил его, он же тщедушен и слаб! Ну, какой из него гладиатор?! — Лентул Батиат шагнул ко мне, отнял у меня дубинку и быстро ощупал мышцы на моих руках и ногах. Потом он жестом велел мне открыть рот и осмотрел мои зубы. — Хорошо, хоть зубы у этого раба крепкие и здоровые. Стало быть, и кости у него тоже прочные, — обронил при этом ланиста.

Я внимательно вслушивался в разговор двух знатных римлян, сознавая с отчаянием в душе, что мне при всем желании не удастся убедить их в том, что я не просто свободный человек, но свободный человек из другой эпохи. Отвечая на вопросы Лентула Батиата, я перескакивал с латыни на древнегреческий, таким образом восполняя недостаток слов для разговорной речи. К счастью, Лентул Батиат свободно изъяснялся и на койнэ.

Назвав Лентулу Батиату свое настоящее имя, я вдобавок наплел ему о том, что моей родиной является отнюдь не Греция и не Галлия, а далекая страна, раскинувшаяся к северо-востоку от Дуная.

— Я так и думал, что этот малый выходец из какого-то германского племени, — сделал вывод пузатый Марк, выслушав мою сбивчивую болтовню. — Только у германцев такая белая кожа и такой цвет волос.

— Похоже, ты прав, друг мой, — согласился с Марком Лентул Батиат.

— Скорее всего, этот молодой германец является сыном какого-нибудь вождя, — заметил Марк, многозначительно поведя бровью. — Друг Лентул, ты на всякий случай побереги его. Ты же знаешь, знатные германцы и галлы частенько выкупают из неволи своих близких родственников.

Лентул Батиат в раздумье почесал свой массивный подбородок, после чего строгим голосом приказал своим слугам, чтобы те не смели даже пальцем прикасаться ко мне.

Мне поневоле пришлось отдаться тому течению обстоятельств, благодаря которым я угодил в невольники к Лентулу Батиату.

В дальнейший путь Лентул Батиат, его слуги и рабы выехали уже на повозках и верхом на конях, предоставленных хозяином виллы Марком Генуцием. Селяне из Нойи отправились назад к родным очагам со своими лошадьми и повозками, получив от Лентула Батиата несколько серебряных монет как плату за оказанную услугу. Моряки с севшего на мель судна пешком двинулись в Кумы с намерением отыскать там земляков-сицилийцев, чтобы с их помощью стащить с мели свой корабль.

От виллы Марка Генуция небольшой караван Лентула Батиата продвигался по мощенной камнем дороге в сторону Капуи, самого крупного и богатого из городов Кампании.

Все слуги Лентула Батиата были родом из Капуи, как и он сам. Переговариваясь с возницами с виллы Генуция, управлявшими запряженными в повозки лошадьми, люди из свиты ланисты Батиата вели с ними шутливый спор о том, какой из двух городов обширнее и красивее: Кумы или Капуя?

Этот спор не утихал довольно долго и стал для меня своеобразным практикумом по овладению разговорной латынью. Не все из рабов, находившихся со мной в одной повозке, понимали латынь, поэтому кое-кто из них просил меня разъяснять им по-гречески смысл жарких словопрений между надсмотрщиками Батиата и возницами Генуция. Многие невольники посматривали на меня с уважением, восхищаясь тем, что я в одиночку вступил в схватку со слугами Лентула Батиата, дав им достойный отпор. Обычно, как мне шепотом сообщили рабы, за такую дерзость виновника бьют плетьми до потери сознания. Меня же пощадили, как видно, из-за моей знатности.

«Ланиста Батиат надеется получить за тебя выкуп, Андреас, — молвили мне рабы. — Вот он и бережет тебя, как породистого коня!»

День выдался жаркий, поэтому путь от Кум до Капуи показался мне очень долгим.

Сначала далеко впереди над лугами, полями и холмами замаячила зеленая горная гряда с одинокой темной вершиной, смотревшейся довольно мрачно на фоне безоблачных синих небес. Потом показалась серебристая лента реки, извивавшаяся по долине, утопающей в зелени фруктовых и оливковых рощ. Из реплики одного из надсмотрщиков я узнал, что эта река называется Волтурн. Переехав реку по каменному мосту, караван Лентула Батиата оказался в местности, густо застроенной виллами богатых рабовладельцев. Вскоре показалось предместье Капуи, а затем взору открылся и сам город, обнесенный каменной крепостной стеной с высокими башнями.

Не доезжая до городских ворот, караван Лентула Батиата свернул с мощенной камнем дороги куда-то в сторону на укатанную грунтовую дорогу. Узкий проселочный тракт, петляя среди садов и усадеб, снова вышел к речному берегу, на котором стояла огромная белокаменная вилла, окруженная стеной тоже из белого камня.

— Хвала Юпитеру! — услышал я радостно-облегченный возглас Лентула Батиата. — Наконец-то я дома!

Повозки и всадники через закругленную арку ворот въехали на широкий двор, перегороженный точно посередине длинной высокой железной решеткой, прутья которой были заострены наверху, как наконечники копий. Справа от решетки возвышалось двухэтажное здание с колоннами, портиком и крытой галереей на втором этаже. Это, собственно, и была вилла Лентула Батиата.

Слева от решетки были расположены небольшие квадратные дворики, также отгороженные железными прутьями один от другого, всего этих двориков было пять или шесть. За двориками виднелось длинное каменное здание с тремя входными дверями, очень узкими окнами и с двускатной черепичной крышей. К этому зданию с одного крыла, под прямым утлом к нему, примыкал приземистый каменный флигель, с другого крыла тоже под прямым углом примыкала крытая колоннада.

Во двориках и на площадке перед длинным домом находились люди, их было больше сотни. Если возле дома и у флигеля люди просто прогуливались или сидели в тени на скамейках, то во двориках, обнесенных решетками, люди сражались друг с другом, разбитые на пары. У кого-то из сражающихся в руке имелся деревянный меч, у кого-то длинная палка, у кого-то трезубец… Одни из этих загорелых мускулистых атлетов упражнялись в нанесении ударов мечом по соломенному чучелу, другие кидали дротики в красный круг размером с яблоко, нарисованный на дощатом щите, третьи учились набрасывать петлю на вкопанный в землю короткий столб… Все упражняющиеся атлеты имели очень короткую стрижку, из одежды на них имелись лишь набедренные повязки, на ногах — грубые сандалии. За поединками бойцов наблюдали наставники, одетые в короткие коричневые туники, перетянутые в талии широким кожаным поясом. Волосы у наставников были заметно длиннее, в руках они держали кто плеть, кто палку. Время от времени раздавался короткий свисток, это кто-то из наставников останавливал поединок, чтобы указать на ошибку кому-то из атлетов.

«Ну вот, я угодил в гладиаторскую школу Лентула Батиата! — с отчаянием обреченного подумал я, озираясь вокруг. — Это явно не кино, и Рассела Кроу я здесь, конечно, не увижу!»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЗНАКОМСТВО СО СПАРТАКОМ

Всех вновь прибывших невольников первым делом отправили в баню, там же всех нас остригли наголо. Древнеримская баня произвела на меня весьма благоприятное впечатление. Правда, в отличие от русской парной бани, тазами там не пользовались при омовении, а мыло заменяла какая-то жирная белая глина. Смывать с себя пот и грязь можно было либо в бассейне с теплой водой, либо стоя под струей довольно горячей воды, бьющей из медного раструба в виде льва, раскрывшего пасть. Этот своеобразный горячий водяной кран был установлен чуть выше человеческого роста, его можно было открывать и закрывать при помощи небольшого медного рычага. Всего в душевой было четыре таких львиноподобных крана, по два у противоположных стен. Пол в душевой комнате имел заметный наклон к самому центру, где находилось небольшое зарешеченное отверстие для стока воды.

После омовения в бане всех новичков осмотрел врач. Тут же находился один из помощников хозяина школы, который записывал острой костяной палочкой на навощенной дощечке имя каждого невольника, его возраст и откуда тот родом.

Когда очередь дошла до меня, то я сказал, что родился в Галлии.

Писарь окинул меня подозрительным взглядом и спросил, почему у меня имя греческое?

Я ответил, мол, мать у меня гречанка, она-то и нарекла меня греческим именем.

В бане же всем вновь прибывшим рабам выдали туники, сандалии и пояса.

Потом был обед, довольно обильный и сытный. Нас угощали мясной похлебкой, свежеиспеченным хлебом, сыром и сладким медовым напитком.

После обеда младший ланиста с густыми черными бровями, по имени Меттий, ознакомил нас, новичков, с распорядком дня в гладиаторской школе Лентула Батиата. При этом Меттий говорил не только на латыни, но и на греческом, видя, что не все из новичков хорошо знают латынь. После инструктажа всех нас распределили по комнатам, где нам предстояло жить все время обучения в школе Батиата.

Комнаты были расположены по коридорному типу в длинном каменном здании, похожем на казарму. Почти все ученики этой школы проживали в комнатах по двое. Комнаты на одного человека имели право занимать римские граждане, добровольно записавшиеся в гладиаторы, бойцы-ветераны и рудиарии, то есть гладиаторы, получившие свободу и занимавшиеся обучением новичков. Всех новичков в гладиаторской школе называют тиронами.

Меня поселили в комнату, на дубовой двери которой был прибит овальный медный жетон с латинской цифрой 45.

В этом помещении у противоположных стен стояли два ложа, ножки которых были прикреплены к деревянному полу. Кровати были застелены грубыми матрацами, льняными простынями и шерстяными одеялами, имелись на них и подушки в виде продолговатых валиков. Ни стола, ни стульев в комнате не было. Стены комнаты были выкрашены желтой краской, потолок был окрашен в красный цвет. По сторонам от двери имелись полки и вбитые в стену крючки для одежды. В стене, что напротив входа, имелось узкое окно почти под самым потолком, в которое было вставлено мутно-зеленое толстое стекло. В потолке зияло квадратное отверстие около метра шириной, закрытое толстой железной решеткой.

Я поначалу решил, что это просто вентиляционный люк, но вскоре понял, что ошибся. Ночью, когда всех воспитанников школы развели и заперли по комнатам, стражники до самого утра, сменяясь, расхаживали по длинному коридору и по двум верхним проходам, устроенным так, чтобы надзиратели могли через зарешеченные отверстия наблюдать за спящими гладиаторами.

Моим соседом по комнате оказался грек с острова Кифера, по имени Диомед. Ему, как и мне, было двадцать пять лет. Это был статный прекрасно сложенный атлет, с правильными благородными чертами лица и светлыми вьющимися волосами. Общаясь с Диомедом на своеобразной смеси из латыни и греческого, я узнал от него немало полезного и удивительного. К примеру, мне стало известно, что в этой школе действительно имеется гладиатор-фракиец, которого зовут Спартак. Диомед не мог взять в толк, почему я так сильно интересуюсь именно Спартаком.

Я не стал рассказывать Диомеду о романе Джованьоли «Спартак», прочитанном мною еще в шестом классе, умолчал я и о фильмах про Спартака, ставших классикой Голливуда. Разве в состоянии гладиатор Диомед, сын своей рабовладельческой эпохи, понять восторг человека из грядущей атомно-электронной цивилизации, имеющего возможность узреть своими глазами настоящего живого Спартака!

Распорядок дня в школе Лентула Батиата был довольно жесткий. Утром гладиаторов поднимали с первым лучом солнца. Сразу после завтрака начинались занятия в палестре по рукопашному бою без оружия, потом шла тренировка в гимнастическом зале по укреплению мышц и связок, после которой воспитанники переходили во дворики для отработки навыков схватки в паре. Около полудня был второй завтрак, после которого помощники ланисты Меттия распределяли гладиаторов на группы с таким расчетом, чтобы новички оказывались вместе с ветеранами. Опытные гладиаторы начинали биться один на один с учебным оружием в руках, а тироны, сидя неподалеку, наблюдали за поединками. При этом наставники по фехтованию комментировали новичкам каждый опасный выпад деревянным мечом, каждое обманное движение, каждый прием при отражении удара…

После показательных учебных боев ветеранов в пары становились тироны, начиная отрабатывать приемы по владению мечом и щитом. Это продолжалось до обеда.

После обеда гладиаторы получали примерно час на отдых, затем до самого ужина шли, чередуясь, занятия на выносливость, на ловкость и гибкость, на умение обращаться с мечом, кинжалом, дротиком и трезубцем. Помощники Меттия и он сам зорко следили за тем, чтобы никто из воспитанников во время тренировок не отлынивал и не расслаблялся. Любой из гладиаторов за нерасторопность и неуклюжесть мог получить удар палкой по спине. Впрочем, до кровавых истязаний в школе Лентула Батиата не доходило. Даже небольшое увечье не позволяло гладиатору полноценно участвовать в тренировках, это было недопустимо, поскольку владелец школы не мог растягивать обучение каждого гладиатора на срок больше года. Востребованность гладиаторов для выступлений на аренах амфитеатров была очень велика, а хорошо обученный гладиатор стоил немалых денег.

После ужина, едва опускалась ночная мгла, воспитанники мылись в бане и затем расходились по своим комнатушкам.

В первые дни пребывания в школе Лентула Батиата я выматывался до такой степени, что, едва добравшись до постели, мгновенно засыпал мертвым сном. Мой изнеженный организм с трудом переносил свалившиеся на него нагрузки, поэтому мне частенько приходилось терпеть палочные удары. Я постоянно ходил невыспавшийся и в синяках.

Всю первую неделю я с мучительным нетерпением ждал того момента, когда машина времени, наконец, вернет меня в двадцать первый век. Я непрерывно думал об этом, и засыпая на жестком ложе и просыпаясь на заре. Эта мысль не покидала меня ни в трапезной, ни в палестре, ни в бане. Я неоднократно пытался представить, каким образом произойдет мое обратное перемещение в будущее. Я грезил этим, как Робинзон Крузо грезил далеким парусом в морской дали, оказавшись в одиночестве на необитаемом острове.

Поскольку мое возвращение в будущее не случилось ни через неделю, ни через две, ни через три, в душе моей поселился страх от мысли, что лжеитальянцы вовсе не собираются извлекать меня из глубокой древности. Тем более что там у них началась какая-то стрельба, когда меня как подопытного кролика запихали в машину времени. Может, никого из этих аферистов уже нет в живых! Может, и машина времени просто-напросто уничтожена взрывом! При таком печальном раскладе ни полиция, ни ФСБ, ни прочие спецслужбы не в состоянии мне помочь! Ведь я не просто похищен, я затерян в немыслимой глубине прошедших веков!

Преодолевая собственное уныние, я волей-неволей начал вживаться в окружающую меня среду, ибо иного выхода у меня не было. Чем-то вся эта история должна закончиться, размышлял я. Не могу же я просто сгинуть! Там, в будущем, меня наверняка уже ищут, следователи и прокуратура, быть может, уже завели уголовное дело на Мелинду и всю ее компанию. Мне надо просто терпеть и ждать. Через месяц или через год, но меня должны отсюда вызволить люди из будущего в погонах или без погон. Ведь и Робинзон Крузо дождался-таки спасительного корабля, несмотря на то что судно это оказалось пиратским.

Приглядываясь к другим новичкам, я заметил, что многие из них не меньше моего терзаются и переживают, сознавая свою грядущую судьбу. Ведь, как ни поверни, все воспитанники этой школы неизбежно окажутся на арене амфитеатра, кто-то из них найдет свою смерть уже в первом поединке, кто-то — во втором или третьем… Кому повезет, тот сможет выжить в десяти-пятнадцати схватках, а значит, проживет год или два, окончив обучение в гладиаторской школе. Со слов бойцов-ветеранов выходило, что лишь один выпускник школы из десяти может пройти через двадцать поединков и уцелеть. Получить свободу за храбрость на арене выпадает и вовсе одному гладиатору из сотни.

Главной причиной гибели гладиаторов на арене остается неопытность в защите, это ведет к ранам и увечьям. Восстанавливаясь после ранений, всякий гладиатор невольно утрачивает былую ловкость и быстроту движений. Это происходит не сразу, а постепенно от поединка к поединку. Гладиатор обретает опыт, но, к сожалению, лишается гибкости и сноровки. В какой-то момент более молодой и более сноровистый противник наносит ветерану-гладиатору смертельную рану в поединке, и тот испускает дух, корчась на песке у его ног.

Об этом постоянно твердил чернобровый мрачный Меттий, наставляя новичков во время учебных боев. О том же при всяком удобном случае вспоминали помощники Меттия, показывая тиронам способы защиты от меча, копья и трезубца. Все наставники гладиаторов в школе Лентула Батиата в прошлом сами были гладиаторами, получив свободу за доблесть на арене. Младший наставник в школе гладиаторов назывался доктором. Этих докторов было несколько. Старший наставник, коим являлся Меттий, назывался корникуларием. Корникуларий был один на всю школу, его также называли младшим ланистой, так как он являлся правой рукой владельца школы.

Уныние новичков со временем сменялось их неистовым стремлением обрести невиданную сноровку и мастерство во владении оружием, поскольку в этом был единственный залог выживания в грядущих кровавых схватках. В первый месяц обучения новички брали уроки по владению всеми видами гладиаторского оружия. Доктора при этом смотрели, кто из тиронов более ловок с мечом, кто — с копьем, а кто — с трезубцем. В дальнейшем новичков распределяли по группам и по родам оружия. Тех, кто имел мощное телосложение, зачисляли в крупелларии, то есть в латники. Основным оружием крупеллариев были мечи, кинжалы и булавы. Крупелларии выходили на поединок, облаченные в доспехи с головы до ног.

Мускулистых и выносливых тиронов зачисляли в секуторы, так назывались гладиаторы, выходившие на арену с мечом и щитом, в шлеме и поножах до колен. Эта группа гладиаторов была самая многочисленная, поскольку поединки между ними были самыми кровавыми. Поглазеть на такое зрелище всегда собиралось множество зрителей.

Гибких и худощавых тиронов обучали владению трезубцем и сетью, таких гладиаторов называли ретиариями. В эту же группу входили гладиаторы, вооружение которых составляли трезубец и веревочная петля. Этих гладиаторов называли лаквеаторами.

При распределении новичков на группы мрачноглазый Меттий зачислил меня в лаквеаторы, хотя я более стремился к тому, чтобы стать секутором. Трезубец казался мне каким-то допотопным оружием по сравнению с мечом. Однако мне пришлось покориться, ибо спорить с корникуларием было бесполезно.

Диомед, видя, что я расстроен тем, что оказался в группе лаквеаторов, постарался утешить меня. Он сказал, мол, лаквеаторы и ретиарии сходятся в поединках с секуторами один на один, а в таких схватках легче выжить. Секуторов же довольно часто выпускают на арену для групповых поединков, которые превращаются в кровавую резню. Даже опытный боец оказывается бессилен, если вдруг все его товарищи пали в схватке и он остался один против трех или четырех противников.

Приглядываясь к гладиаторам, окружавшим меня изо дня в день, я подметил существующую среди них негласную иерархию. Молодые гладиаторы и новички беспрекословно уступали место в трапезной или в раздевалке гладиаторам-ветеранам, а также любимцам Лентула Батиата, которые приносили ему немалый денежный доход, выходя на арену по нескольку раз в месяц и оставаясь в живых, пройдя через множество поединков. Также существовало разделение гладиаторов по этническому принципу. Гладиаторы-фракийцы старались держаться вместе, как и гладиаторы-галлы. Самыми многочисленными в школе Лентула Батиата были гладиаторы-греки. Вторыми по численности шли гладиаторы, вышедшие из местных италийских племен, прежде всего из самнитов и луканцев.

Особняком держались люди из свободного сословия, добровольно записавшиеся в гладиаторы, кто на два года, кто на три и дольше. Все эти люди подписывали особый документ, лишавший их гражданских прав. Каждому из них Лентул Батиат заплатил кругленькую сумму вперед, принимая этих добровольцев в свою школу. Вольнонаемные гладиаторы пользовались некоторыми привилегиями, в отличие от гладиаторов-рабов. К примеру, их отпускали на прогулки по Капуе. Ланиста Батиат давал им деньги для посещения цирюльника, таберны и притонов, где обслуживали клиентов проститутки. Ланиста мог не опасаться, что вольнонаемный гладиатор сбежит от него, ведь в таком случае отвечать перед законом придется жене или родителям этого человека.

Попадались среди гладиаторов из бывших римских граждан и такие, кого держали строго под запором и никуда не выпускали. Таких людей обрекал на участь гладиаторов римский суд за особо тяжкие преступления. Один из таких преступников, по имени Эмилий Варин, оказался в одной группе со мной среди ретиариев. Как мне поведал Диомед, этот Эмилий Варин в пьяном угаре зарезал отца и мать.

В качестве поощрения гладиаторам иногда разрешали встречаться с женщинами легкого поведения, которых специально для этого приглашали в школу Лентула Батиата. Среди капуанских куртизанок имелась целая гильдия любительниц торговать своим телом именно среди гладиаторов, так как подобные услуги щедро оплачивались ланистами. К тому же куртизанки, встречаясь с гладиаторами, могли не опасаться подцепить какую-нибудь заразу, ведь гладиаторы пребывали под постоянным врачебным присмотром.

Помимо городских куртизанок для интимных утех гладиаторам предоставлялись рабыни, живущие при школе Лентула Батиата, их было не меньше тридцати. Рабыни были заняты в поварне и в прачечной, они же занимались уборкой всех помещений в школе и на вилле Лентула Батиата.

Однажды я спросил у Диомеда, сколько всего в Капуе гладиаторских школ и какая из них лучшая?

Диомед без раздумий ответил, что лучшие гладиаторские школы в Капуе, это школа Лентула Батиата и школа ланисты Марка Понциана. Всего же в Капуе находятся семь гладиаторских школ, больше только в Риме, там их около дюжины.

Еще я узнал от Диомеда, что одна из местных гладиаторских школ совершенно особенная. При этих словах Диомед многозначительно усмехнулся, намеренно сделав паузу.

— Что же в ней особенного? — Я загорелся любопытством.

— Есть в Капуе один чудаковатый ланиста Тит Карнул, который помешан на женщинах-гладиаторах, — сказал Диомед. — В школе Карнула гладиаторскому мастерству обучаются только девушки и молодые женщины, которых там натаскивают так, что не всякий гладиатор-мужчина сможет одолеть в схватке такую амазонку. Устроители зрелищ в Риме и Капуе платят Титу Карнулу бешеные деньги, дабы вывести на арену его беспощадных длинноволосых воительниц, зная, что толпа жаждет увидеть нечто особенное. Общеизвестно, что гладиаторы-женщины по свирепости намного превосходят гладиаторов-мужчин.

— Ну и ну! — Я изумленно покачал головой. — До какой гнусности доходят ланисты из-за своей алчности! Не хотел бы я встретиться на арене с женщиной, пусть владеющей оружием и в доспехах. У меня просто не поднимется рука на нее.

— Ну, на арене ты с этими амазонками вряд ли столкнешься, друг мой, — с таинственной полуулыбкой проговорил Диомед, — а вот в повседневной жизни очень даже сможешь повидаться с какой-нибудь из них.

— Это как же? — слегка опешил я.

— Все очень просто, — пояснил Диомед. — Амазонкам из школы Тита Карнула тоже нужны мужчины для любовных утех. Этих воительниц частенько приводят в нашу школу, здесь они сами выбирают, с кем из гладиаторов разделить ложе. Я пребываю в школе Лентула Батиата всего полгода, приятель, — Диомед хитро подмигнул мне, — но за это время я уже несколько раз встречался с одной весьма привлекательной амазонкой, по имени Лоллия.

Диомед добавил при этом, что он, пожалуй, сможет познакомить меня с подругой Лоллии, тоже очень симпатичной девицей.

Полтора месяца, проведенные в школе Лентула Батиата, не прошли для меня даром. Я заметно окреп физически и неплохо поднаторел в овладении латынью и греческим. Яркие впечатления от процесса обучения владению холодным оружием и от быта древних римлян понемногу приглушили мою хандру. Этому же способствовало обретение мною друзей среди воспитанников школы. Помимо Диомеда, моего соседа по комнате, я сдружился с молодым самнитом Арезием и фракийцем Ресом.

Однако самым волнительным и запоминающимся моментом для меня стало знакомство со Спартаком, это случилось на исходе четвертой недели моего пребывания в школе Лентула Батиата. В тот день Спартак был приглашен корникуларием Меттием во дворик, где упражнялись лаквеаторы и ретиарии. Оказалось, что Спартак сам был когда-то ретиарием, выйдя победителем из всех поединков. Потом Спартака перевели в секуторы, поскольку фракийским мечом он владел еще лучше, чем трезубцем. До того как оказаться у Лентула Батиата, Спартак успел побывать еще в двух гладиаторских школах, одна из которых находится в Неаполе, другая — в Риме.

Спартак поделился с нами, новичками, своим опытом, приобретенным в схватках на арене. Спартак показал нам, как лучше всего держать трезубец в руке, как наносить им отвлекающие удары, что делать, если вдруг сломается древко трезубца или если его зубья застрянут в щите противника. По совету Спартака, сеть следовало набрасывать на соперника сверху, а петлю он рекомендовал бросать под ноги противнику, чтобы таким образом зацепить его и свалить с ног. Все эти приемы Спартак показал нам на деле.

Я смотрел на Спартака — живого и реального! — так, как смотрят на чудо, свершившееся наяву. В эти минуты я не только не сожалел, что очутился в древней Италии помимо своей воли, но был даже благодарен судьбе за то, что это свершилось! Легендарный Спартак, именем которого в далеком будущем назовут спортивные клубы, политические партии, стадионы, корабли, улицы городов, о котором снимут художественные фильмы, напишут книги, поставят театральные пьесы и даже балетную постановку, этот знаменитый человек не только демонстрировал мне свою поразительную ловкость в обращении с трезубцем, он запросто разговаривал со мной, делясь своим гладиаторским опытом.

На вид Спартаку было чуть больше тридцати лет. Он был довольно высокого роста, с очень развитой телесной мускулатурой, темно-коричневый от густого загара. Его продолговатое лицо имело правильные черты. У него были темно-синие проницательные глаза, над которыми низко нависали густые рыжеватые брови. Довольно длинные волосы Спартака имели темно-рыжий цвет. Усов Спартак не носил, но имел короткую бородку. На левой скуле у Спартака виднелся длинный розоватый шрам, то был след от удара кинжалом. Еще один серповидный шрам имелся у Спартака на левом плече. Прямой крупный нос, пухлые губы и мягко закругленный подбородок придавали Спартаку некоторое сходство с изваянным в мраморе Аполлоном, статуя которого была установлена при входе на виллу Лентула Батиата.

Видя, что ланиста Меттий не смеет покрикивать на Спартака, обращаясь к нему, как к равному, я нисколько не удивился этому. В голосе и во взгляде Спартака явственно чувствовалось, что этот могучий фракиец силен не только телом, но и духом. Все одержанные Спартаком победы на арене снискали ему славу непревзойденного бойца, и не считаться с этим не мог ни Меттий, ни его помощники.

Зная, что Меттий и доктора частенько идут навстречу Спартаку, выполняя многие его просьбы, я осмелился обратиться к мужественному фракийцу, попросив его посодействовать мне в переводе из лаквеаторов в секуторы.

Спартак с добродушной усмешкой потрепал меня по шее своей сильной рукой, сказав, что он-то готов замолвить за меня слово перед ланистой Меттием, но важно, чтобы я сам не пожалел об этом впоследствии. Я заверил Спартака, что мое намерение перейти в секуторы давно и хорошо обдумано. Мне было ведомо, что тренировки у секуторов гораздо жестче, чем у лаквеаторов. Однако я был полон желания выучиться владению мечом и кинжалом, понимая, что это мне весьма пригодится, если придется участвовать в восстании гладиаторов. В том, что это восстание неизбежно случится, я был твердо уверен, так как уже успел вызнать у помощников Меттия, какой ныне год по римскому летоисчислению.

Оказывается, машина времени забросила меня в 680 год от основания Рима. В переводе на летоисчисление, принятое в античной историографии в двадцать первом веке, ныне был 73 год до нашей эры. Именно в этом году и произошло восстание гладиаторов в школе Лентула Батиата. Таким образом, я невольно оказался на пороге самого грандиозного восстания рабов античной эпохи. Как бы ни повернулись грядущие события, для себя я твердо решил быть подле Спартака, чтобы всячески содействовать успеху его дела.

ГЛАВА ПЯТАЯ

АМАЗОНКИ

Не знаю, чем я расположил к себе Спартака, только благодаря его хлопотам меня вскоре перевели из группы лаквеаторов в группу секуторов. В этой же группе находился и Спартак, являвшийся бесспорным лидером среди гладиаторов. Помимо Спартака, в группе секуторов также выделялись галлы Крикс и Эномай. Оба, как и Спартак, уже сменили три школы, прошли через множество поединков, всегда выходя победителями и без серьезных ранений.

Эномаю было около сорока лет, из них он более десяти лет находился в гладиаторах. Эномай был вынослив и неимоверно силен. Когда-то в драке ему сломали нос, который сросся не очень удачно, поэтому нос у Эномая имел заметную кривизну и небольшой горб на переносице. Несмотря на свой грозный вид, Эномай имел спокойный нрав и никогда не повышал голоса.

Криксу еще не было и тридцати. Он тоже был очень крепкого сложения, высок и статен. Свои длинные белокурые волосы Крикс заплетал на висках в две маленькие косички, по обычаю своего племени. Крикс происходил из галльского племени воконтиев. В отличие от Спартака и Эномая, Крикс был довольно вспыльчив, и под его горячую руку было лучше не попадаться.

Крикс и Эномай были дружны со Спартаком, благодаря этой дружбе между гладиаторами-галлами и гладиаторами-фракийцами не происходило никаких ссор. Чего нельзя было сказать про гладиаторов-греков и гладиаторов-италиков, между которыми постоянно случались какие-то склоки.

Для секуторов физическая сила и выносливость имели не меньшее значение, чем умение владеть оружием, поскольку поединки гладиаторов зачастую происходили на солнцепеке и могли продолжаться по времени от получаса до двух часов. Во время схватки секутор должен был нападать и защищаться, применяя уловки и отскоки, не обращая внимания на тяжесть оружия и доспехов. Медлительных гладиаторов зрители могли освистать, а специальные надсмотрщики начинали подгонять их, используя раскаленные на огне железные прутья. Тяжелораненый гладиатор, не проявивший в схватке храбрости и прыти, был обречен на смерть. Толпа никогда не щадила таких гладиаторов, неизменно требуя добить их.

Поэтому тренировки секуторов всегда начинались с физических упражнений. Каждый день мне приходилось приседать помногу раз, держа на плечах мешок с песком, приходилось подтягиваться на перекладине со свинцовым поясом на талии. Для укрепления мускулатуры рук гладиаторы использовали гири и гантели разной тяжести.

Отжиматься от пола приходилось по полсотни раз за один подход.

Секуторов обучали обращаться как с прямым самнитским мечом, так и с фракийским мечом, закругленным на конце на манер персидской сабли. Еще на вооружении у секуторов имелся очень короткий испанский меч, более похожий на кинжал.

С испанскими мечами выходили на поединок андабаты, так назывались гладиаторы, облаченные в кольчужные рубашки и массивные неудобные шлемы с очень маленькими отверстиями для глаз. Эти несчастные были вынуждены сражаться друг с другом почти вслепую. Щитов им не выдавали, поэтому андабаты старались в ближнем бою нанести противнику как можно больше ран, чтобы тот истек кровью и ослаб.

С прямыми самнитскими мечами выходили на арену гладиаторы-мирмиллоны, названные так из-за бронзовой рыбки на шлеме. Эта рыбка по-латыни называется «мормиллос». Также самнитские мечи выдавали гладиаторам-самнитам, имеющим шлем с пышным гребнем, большой овальный или прямоугольный щит и бронзовую поножу на левой ноге. «Самниты» в гладиаторских поединках имели чисто нарицательное значение, ибо с самнитским вооружением ланиста мог выпустить на арену хоть грека, хоть галла, хоть азиата…

То же самое можно было сказать и про «фракийцев». На гладиатора надевали фракийский шлем, давали ему небольшой круглый щит, изогнутый фракийский меч, и этот человек выходил на поединок, объявленный глашатаем как «фракиец». Хотя этнически этот гладиатор мог быть и самнитом, и луканцем, и кем угодно.

Я с таким рвением начал осваивать приемы по владению мечом, что очень скоро стал лучшим по фехтованию среди новичков, к изумлению ланисты Меттия. По этой причине мне было позволено в ближайшие нундины, то есть в выходной день, провести ночь с женщиной.

Так совпало, что именно в эти нундины в школу Лентула Батиата в очередной раз были приглашены амазонки из школы Тита Карнула.

Древнеримская неделя равняется девяти дням, последний девятый день недели считается днем отдыха. Соблюдалось это негласное правило и в гладиаторских школах. В нундины кое-кого из гладиаторов отпускали погулять по Капуе. Все прочие воспитанники в этот день наслаждались отдыхом в стенах школы. Выходных дней с нетерпением ожидали и местные куртизанки, которых пропускали в обиталище гладиаторов на одну ночь, и плата за эту ночь никогда не была мизерной.

Обычно блудниц предоставляли лишь тем из гладиаторов, кто имел явные успехи в обращении с оружием, кто не нарушал внутренний распорядок и заслужил похвалу от корникулария Меттия. Имена всех отличившихся за неделю гладиаторов объявляли на вечернем построении в день, предшествующий нундинам.

Поскольку в древнеримском лунном календаре месяц состоял из трех девятидневных недель, то и на отдых у гладиаторов выпадало всего три дня в месяц.

За время моего пребывания в школе Лентула Батиата я успел приглядеться не только к особенностям быта людей, живущих в первом веке до нашей эры, но и к здешним женщинам. Я всегда был падок на женские прелести, а долгое воздержание от секса вызывало во мне бурное кипение половых гормонов, что порой толкало меня на необдуманные поступки и пробуждало во мне очень непристойные мысли. Первое, что мне сразу понравилось в здешних женщинах, это их одежда и прически. Древнеримская мода не признавала коротких стрижек у женщин, будь то свободная матрона или рабыня. У всех женщин волосы были длинные и очень длинные.

Невольницы в школе Лентула Батиата чаще всего заплетали свои волосы в косы или собирали их в пучок на затылке. Каждое утро делать себе красивую прическу у рабынь просто не было времени.

Знатные капуанские матроны частенько приезжали на виллу Лентула Батиата, чтобы поглазеть на тренировки гладиаторов. Эти высокородные дамы, сидя в тени портика, блистали своей прекрасной внешностью, и главным их украшением, без сомнения, являлись изысканные прически.

Стиль и покрой одежд здешних женщин пришелся бы по душе всякому модельеру и тем более ловеласу. В основе древнеримского стиля было длинное свободное одеяние из мягкой легкой ткани, крепившееся на плечах застежками и стянутое в талии тонким поясом. Впрочем, пояс мог находиться и прямо под грудью, если женщине так нравилось. Некоторые из матрон носили сразу два пояса: один на талии, другой под грудью. Такое одеяние называлось стола. Главной особенностью столы было наличие множества складок, которые каждая модница старалась уложить на своей фигуре таким образом, чтобы подчеркнуть все ее достоинства. Под столой знатные женщины носили длинную тонкую тунику. Женщины победнее надевали столу прямо на голое тело. Иногда к столе пришивали рукава для выхода из дома в прохладную погоду.

Поверх столы римлянки накидывали паллу, это широкое одеяние служило им плащом.

Куртизанки и женщины из простонародья ходили повсюду в одних туниках из шерстяной ткани. Туника непременно имела пояс, благодаря которому фигура женщины выглядела стройнее. Длинная повседневная туника небогатой горожанки имела разрезы по бокам примерно до середины бедра, иначе женщине было бы затруднительно подниматься по ступеням, приседать и делать широкие шаги при ходьбе.

Туники куртизанок были очень короткие, иногда с бахромой, иногда с короткими рукавами, но непременно самых ярких расцветок, чтобы издали привлекать внимание мужчин. Плащи у блудниц были такие же яркие, даже свои сандалии эти служительницы разврата окрашивали пурпуром или киноварью.

Столы и паллы при всей своей длине все же не могли скрыть прелестные округлые формы здешних красавиц, поскольку при ходьбе и при малейшем дуновении ветерка легкие ткани этих одежд, плотно облегая женский стан, выдавали все его соблазнительные изгибы. Стола представляла собой просто широкий прямоугольный отрез ткани, который женщина набрасывала на себя, закрепляя его фибулами на плечах. При этом ее левый бок оставался совершенно открытым для нескромных мужских взглядов.

Если среди рабынь Лентула Батиата симпатичных было немного, то среди гражданок Капуи, приходивших поглядеть на учебные схватки гладиаторов, практически каждая вторая отличалась изумительной красотой. Некоторые из матрон имели столь совершенные черты лица и такую великолепную фигуру, что от них было невозможно оторвать взгляд. Частенько во время передышек, сидя где-нибудь во дворике на скамье, я пожирал глазами этих прекрасных женщин, которые казались мне античными богинями! Кровь закипала во мне от одной мысли об обладании на ложе любой из этих красавиц!

Воительниц из школы Тита Карнула привезли на виллу Лентула Батиата перед самым ужином. Амазонок было больше двадцати. Как правило, они сами выбирали себе любовников из числа гладиаторов во всех школах Капуи. Одни из этих молодых женщин, обреченных на кровавое ремесло, находили себе постоянного возлюбленного. Другие — и таких было большинство — встречались с разными любовниками, желая с головой окунуться в разврат, дабы хоть как-то отвлечься от безрадостной действительности, не сулившей амазонкам ничего хорошего.

Кроме моего приятеля Диомеда, встречавшегося с одной и той же любовницей-амазонкой, еще несколько гладиаторов нашей школы имели постоянных возлюбленных из числа амазонок. Одним из этих гладиаторов был Спартак. Возлюбленную Спартака звали Ифесой. Она, как и Спартак, была родом из фракийского племени одрисов.

Лет десять тому назад римляне завоевали царство одрисов в Родопских горах. С той поры на рабских рынках Италии появилось довольно много рабов-фракийцев мужчин и женщин.

В нундины ужин гладиаторов, заслуживших поощрение от ланисты Меттия, был особенно обильный, поскольку вместе с этими счастливчиками трапезничали и приехавшие в гости женщины-воительницы из школы Тита Карнула. На этом ужине и завязывались предварительные знакомства между гладиаторами и амазонками. С какой завистью еще совсем недавно я смотрел на тех воспитанников, кому выпала удача отужинать за одним столом с молодыми женщинами. И вот я сам вдруг оказался в этой особой трапезной, стены которой были расписаны фигурами совокупляющихся фавнов и нимф.

От волнения кусок не лез мне в горло. Воительницы из школы Тита Карнула оказались все, как на подбор, очень хороши собой. Это были крепкие гибкие молодые женщины, самой старшей из которых было чуть больше двадцати пяти лет, а самой младшей еще не исполнилось и двадцати.

Я жевал мясную отбивную, то и дело прикладываясь к кружке с виноградным вином, а сам неприметным оком разглядывал юных амазонок, быстро тараторивших на латыни и весело смеющихся над грубоватыми шутками моих товарищей по оружию. Мой взгляд невольно приковывался к Спартаку и к сидевшей рядом с ним красивой фракиянке с тонким прямым носом, серо-голубыми очами, чувственными устами и копной распущенных по плечам волос цвета спелой пшеницы. Спартак и Ифеса негромко беседовали о чем-то своем, не обращая внимания на царящий вокруг шум и гам.

— А это мой друг Андреас! — Сидевший рядом со мной Диомед похлопал меня по плечу. Затем, наклонившись к моему уху, Диомед негромко шепнул: — Очнись, глупец! Напротив нас сидят моя Лоллия и ее подруга Фотида.

Я перевел взгляд на девушек и постарался улыбнуться им.

Светловолосая голубоглазая Лоллия была прелестна и женственна, а ее белозубая улыбка могла очаровать кого угодно. Фотида имела оливковый цвет кожи и темно-каштановые вьющиеся волосы. Чертами овального лица, формой носа и глаз Фотида поразительно походила на Регину. Даже цвет волос Фотиды был точно такой же, как у Регины. Хотя полного сходства между этими двумя женщинами, разделенными временным пространством в двадцать веков, все же не было. Прямой нос Фотиды был заметно крупнее, чем у Регины, ее губы были пухлее, особенно нижняя, а лоб был более выпуклым. Глаза у Фотиды были темно-синего оттенка, а у Регины цвет глаз был светло-карий. Длинные завитые локоны свисали у Фотиды с висков, обрамляя ее красивое непроницаемое лицо, на котором не было заметно и тени улыбки.

— Твой друг всегда так молчалив? — с улыбкой обратилась Лоллия к Диомеду.

— Андреас впервые на таком застолье, — ответил Диомед, — поэтому… э-э… он слегка смущается при виде стольких красавиц! Андреас и в школе-то у нас пребывает всего два месяца.

— Мне нравится этот молчун, — громко заявила Фотида, не спускавшая с меня своих пристальных глаз. — Я хочу трахаться с ним! Это можно устроить, Диомед?

Я едва не поперхнулся вином после сказанного Фотидой. Что и говорить, нравы у этих амазонок просты и непосредственны!

— Конечно, можно! — Диомед снова похлопал меня по плечу. — Андреас — жеребец, что надо! Фотида, тебе нужно лишь раздвинуть ноги пошире, а уж Андреас отымеет тебя так, что останешься довольна!

— Надеюсь, член у него большой? — с серьезной миной на лице поинтересовалась Фотида.

— С этим орудием у Андреаса все в порядке, — заверил Диомед Фотиду, — если он вгонит в тебя свою дубину…

— Давай обойдемся без этих подробностей, милый, — прервала Диомеда Лоллия. — Пусть Андреас расскажет нам о себе. Откуда он родом?

Пришлось мне напрягать свои мозги, чтобы вступить в беседу с двумя подругами-амазонками. Если со склонениями и спряжениями в латинских фразах у меня все уже было в порядке, то с местоименными прилагательными и функциями латинского аблатива я еще то и дело путался. К тому же мне порой не хватало выученных латинских слов, чтобы полнее выразить какую-нибудь свою мысль. К счастью, Диомед оказывал мне поддержку, весьма кстати дополняя мою речь нужными словами при каждой долгой паузе.

Я наговорил Лоллии и Фотиде, будто моей родиной является Заальпийская Галлия, что мой отец взял в жены гречанку, поэтому у меня греческое имя и мне знаком греческий язык. Далее я наплел, что в рабство к римлянам угодил, приехав в город Массилию в ту пору, когда тамошние греки затеяли войну с галлами из племени катуригов. Римляне же помогали массалиотам победить катуригов. Для греков, как и для римлян, все галлы одинаковы, поэтому меня обратили в рабство, едва я появился в Массилии с торговым караваном отцовского брата.

— Андреаса должны выкупить из неволи, ведь его отец видный человек у галлов, — вставил Диомед, повторяя байку обо мне, которая ходила среди гладиаторов с первого дня моего пребывания в школе Лентула Батиата.

Благодаря Фотиде, которой не терпелось совокупиться со мной, моя беседа за столом получилась очень непродолжительной. Впрочем, я был не в обиде на Фотиду за это. Меня самого сжигало сильнейшее желание соития с нею, ведь по сути дела я видел перед собой не Фотиду, а Регину. Мы с Фотидой удалились из трапезной в числе первых. Вместе с нами это вечернее застолье покинули здоровяк Эномай и с ним темнокудрая атлетически сложенная амазонка в такой полупрозрачной тунике, что все ее интимные прелести можно было разглядеть без особого труда.

— Как ее зовут? — спросил я у Фотиды, кивнув при этом на спутницу Эномая.

— Эмболария, — ответила Фотида и слегка усмехнулась. — Что, мальчик, и тебе приглянулась эта геркулесоподобная самнитка? Андреас, в руках Эмболарии столько силы, что ты просто задохнешься в ее объятиях! К тому же Эмболария по уши влюблена в Эномая и, кажется, взаимно.

Для интимных утех гладиаторам предоставлялись комнаты в каменном флигеле, примыкавшем под прямым углом к нашей длинной мрачной казарме. В этом же флигеле находилась баня для женской прислуги. В каждый выходной день баню прогревали, поскольку нундины считались прежде всего банным днем.

Прежде чем уединиться в отдельном помещении с широкой кроватью, я и Фотида отправились в баню. Наше совместное с ней омовение в бассейне с теплой водой завершилось сначала объятиями и поцелуями, а затем и самым неистовым совокуплением, на какое способны двое изголодавшихся по этому людей.

Добравшись до постели, мы продолжили начатое в бане, но уже без суеты и спешки. Здоровая пища, физические упражнения и ежедневное долгое пребывание на свежем воздухе напитали меня такой неиссякаемой силой, какой у меня не бывало в моей обычной московской жизни даже в период летних каникул. Конечно, меня еще подстегивало и то, что Фотида имела необычайное сходство с Региной.

В минуты отдыха я расспрашивал Фотиду о том, как живется женщинам-гладиаторам в школе Тита Карнула.

Выяснилось, что Фотида занимается кровавым ремеслом уже четвертый год и по любым меркам считается опытной воительницей. Фотида показала мне шрамы на своем теле, оставленные оружием и когтями хищных зверей. Еще Фотида призналась мне, что уже трижды лежала поверженная на песке арены, но всякий раз ее спасало от смерти милосердие зрителей.

«Бесконечного везенья быть не может, — хмуро молвила Фотида, лежа рядом со мной и положив руку на мою грудь. — Рано или поздно более ловкий гладиатор сразит меня в схватке, или я умру, лишившись однажды милости толпы. Поэтому я не понимаю Ифесу и Эмболарию, которые строят какие-то жизненные планы, встречаясь здесь со своими возлюбленными, которые точно так же постоянно рискуют жизнью на арене. У гладиатора нет будущего. Точку в нашем недолгом жизненном пути ставит меч или трезубец».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

МЕЧ ИЛИ ТРЕЗУБЕЦ

Едва я успел отметить свое двухмесячное пребывание в школе Лентула Батиата, как на меня нежданно-негаданно свалилась напасть, грозящая мне смертью. В Капуе умер от болезни какой-то богатый патриций, сыновья которого решили почтить умершего родителя священным жертвоприношением, то есть поединком гладиаторов в день похорон. Этот старинный обычай римляне переняли от этрусков еще на заре своей истории. По прошествии нескольких веков священный обряд пролития крови в честь подземных богов превратился в публичное увеселительное зрелище, на которое приглашались все желающие.

Обычно родственники умершего сами организовывали схватки гладиаторов на тризне, если им позволяли средства. Но бывало и так, что поединки бойцов обговаривались в завещаниях, тогда их проведение требовало от родственников точного соблюдения последней воли покойного.

Так случилось и на этот раз. Умерший патриций Тит Цезоний Приск славился необузданным распутством, и больше всего он любил созерцать поединки обнаженных молодых женщин. В своем завещании Тит Цезоний Приск особо отметил, чтобы на его похоронах сошлись в поединке две молодые женщины против двоих юношей. Причем в этом же завещании обоим сыновьям Цезония Приска было предписано заключить пари. Одному из сыновей надлежало выбрать для схватки двух амазонок, другому подыскать двоих юношей-гладиаторов. Огромное состояние Цезония Приска, по завещанию, должно было перейти к тому из его сыновей, чья пара гладиаторов победит в погребальной схватке.

Старший из сыновей Цезония Приска поспешил в школу Тита Карнула, где имелся широкий выбор опытных в обращении с оружием женщин. Младший из наследников объявился в школе Лентула Батиата, обратившись за содействием к нему самому. Поскольку, по завещанию, против двух амазонок должны были сражаться не зрелые мужи, а юноши, то Лентул Батиат порекомендовал наследнику выбрать для погребального поединка меня и Диомеда. Мы оба были еще новичками, но в то же время, по мнению ланисты, по ловкости мы превосходили всех остальных тиронов.

Публий Цезоний Приск пожелал взглянуть на нас с Диомедом. Я и Диомед сразились на глазах у гостя в учебном поединке сначала на мечах, затем как лаквеатор и секутор. Причем с трезубцем и петлей пришлось выйти мне против тяжеловооруженного Диомеда, так пожелал Лентул Батиат. Мы с Диомедом показали все свои навыки по владению оружием. Гость остался доволен увиденным и выбрал нас двоих для священной схватки у могильного холма.

Поскольку эта схватка должна была состояться уже завтра, меня и Диомеда освободили от всех тренировок. Лентул Батиат велел нам получше выспаться, чтобы во время поединка у нас не дрожали руки и реакция была быстрой.

«Не робейте, удальцы! — ободряюще сказал нам Лентул Батиат. — Вы уже всему обучены, а опыт — дело наживное. Завтра прикончите двух бабенок и вернетесь в школу победителями! После первой же схватки насмерть тирон становится настоящим гладиатором!»

Если днем мне удалось поспать до обеда, то ночью я никак не мог уснуть. Мысль о том, что, быть может, уже завтра я буду убит в схватке, повергала меня в уныние и напрочь отгоняла всякий сон. Я ворочался с боку на бок на своей жесткой постели и не мог понять, как Диомед может дрыхнуть и сладко похрапывать накануне смертельного поединка. Мысленно я молил провидение о том, чтобы завтра утром Спартак организовал мятеж в школе Лентула Батиата, ведь по ходу древней истории это должно было случиться в этом году! Мне казалось, что от неминуемой смерти в поединке меня может спасти только восстание гладиаторов. В собственные силы и сноровку я не верил, ибо совсем недавно сидел за столом с женщинами-воительницами, физическая крепость которых сразу бросилась мне в глаза. Можно было не сомневаться в том, что старший брат Публия Цезония Приска отберет для завтрашней схватки самых сильных и опытных амазонок в школе Тита Карнула.

Утром меня и Диомеда разбудили раньше, чем всех остальных воспитанников школы. Нас накормили сытным завтраком, нарядили в серые шерстяные туники. После чего в скрипучей двухколесной повозке, запряженной парой мулов, нас повезли с виллы Лентула Батиата навстречу неизвестности. Вместе с нами отправились верхом на конях ланиста Меттий и трое стражников, вооруженных мечами и копьями. На облучке повозки сидел молодой слуга Лентула Батиата, по имени Прокул.

Лето уже началось, и дни стояли очень жаркие. Однако этот наступивший день выдался ветреным и прохладным.

Шуршали под порывами ветра кусты терновника и барбариса, густо росшие вдоль дороги; шелестели частой дрожью листья буков и платанов, а острые темно-зеленые верхушки кипарисов гнулись и качались на ветру с ровным тягучим шумом.

Меня колотила сильная дрожь, поэтому я то и дело прижимался к теплому боку Диомеда. Дно возка было выстлано сухим сеном, которое неприятно кололо мне голые ноги. Живя среди древних римлян, я никак не мог привыкнуть к их одежде, тоскуя по брюкам и джинсам.

Мы проехали не более трех миль и остановились на лужайке, окруженной невысокими холмиками, в которых с первого взгляда можно было распознать давние захоронения. Лужайка была полна народу, мужчин и женщин, одетых в темные траурные одежды. В центре лужайки возвышалась конусообразная пирамида из жердей и брусьев, на вершине которой покоилось завернутое в белый саван тело мертвого патриция Цезония Приска.

Наше появление было встречено заметным оживлением в многочисленной людской толпе, которая разом прихлынула к тому месту, где остановилась наша повозка. Нас разглядывали как каких-то диковинных зверей в клетке. Звучали мужские и женские голоса, шумно обсуждавшие меня и Диомеда, высказывались различные предположения относительно исхода предстоящего погребального поединка, делались ставки.

Не прошло и двадцати минут, как на поляну въехала другая повозка, тоже двухколесная, но запряженная рыжей мосластой кобылой. В повозке сидели две молодые женщины в коротких туниках, с волосами, убранными на затылке в длинный хвост. Это прибыли наши соперницы из школы Тита Карнула. Их тоже сопровождали четверо стражников верхом на конях.

Любопытные из толпы чуть ли не бегом устремились к этому возку, желая получше рассмотреть прибывших амазонок. При этом граждане толкались и наступали друг другу на ноги, знатные матроны громко взвизгивали, когда какую-нибудь из них ненароком сбивали с ног. Над всем этим скопищем людей витали нетерпение, азарт и радостное предвкушение созерцания любимого зрелища.

Я услышал, как возница Прокул сказал ланисте Меттию, глянув на затянутое тучами небо:

— Если начнется дождь, то погребальный костер может и не разгореться. Не зря ли мы приехали сюда?

— Погребальный костер, может, и не разгорится, коль хлынет дождь, — ответил Меттий, спрыгнув с коня, — но священная схватка состоится в любом случае. Ты думаешь, эти полтыщи горожан пришли сюда в такую рань, дабы почтить умершего Цезония Приска? Как бы не так! — Меттий криво усмехнулся. — Толпа этих патрициев и торговцев сбежалась сюда с единственным желанием поглазеть на поединки гладиаторов.

Оружие для поединков такого рода обычно предоставляют родственники умершего, так было и на этот раз.

Меттий придирчиво осмотрел доспехи и оружие, принесенные слугами Публия Цезония Приска, потом он велел нам с Диомедом начинать готовиться к смертельной схватке. Мне предстояло сражаться с оружием лаквеатора в руках. Диомед должен был выйти на поединок, снаряженный как секутор.

Помогая нам облачаться в боевые доспехи, Меттий спокойным голосом наставлял каждого из нас, напоминая о приемах и уловках, которые мы отрабатывали в школе на изнурительных тренировках. Меттий вновь заострял наше внимание на способах защиты при получении серьезной раны, а также указывал нам, в какие точки тела надлежит разить наших соперниц, чтобы покончить с ними без долгой борьбы.

Я слушал Меттия, молча кивая головой, а у самого поджилки тряслись от страха. И было отчего, ведь мне предстояло своей рукой убить женщину-гладиатора, чтобы самому выйти живым из схватки. Мне предстояло впервые попытаться самому убить человека!

Едва я рассмотрел двух амазонок, против которых предстояло выйти мне и Диомеду, как сердце мое от ужаса и отчаяния сжалось в груди. Невдалеке от нас стояли с оружием в руках, широко расставив мускулистые ноги, две рослые женщины-воительницы. Это были Фотида и Эмболария. Первая была вооружена прямым самнитским мечом и большим прямоугольным щитом, вторая была с трезубцем и сетью в руках.

«Ну, здравствуй, Фотида! — с тоскливой обреченностью подумал я, мысленно простившись с жизнью. — Довелось-таки опять нам встретиться с тобой!»

Сомнений в том, что мне придется биться в паре с Фотидой, у меня не было никаких. Поскольку Эмболария имеет легкое вооружение, как и я, значит, ее противником будет Диомед. Если двух секуторов вполне могут поставить в пару для поединка, то двух гладиаторов, вооруженных трезубцами, в пару никогда не ставят. Неизменным противником легковооруженного гладиатора является секутор.

Фотида тоже узнала меня с первого взгляда. Прежде чем надеть на голову самнитский шлем, она поприветствовала меня быстрым жестом.

По жребию, первыми выпало сражаться Диомеду и Эмболарии.

Толпа зрителей сгрудилась возле погребального костра, образовав широкий полукруг. Перед зрителями цепью встали вооруженные стражники. В центр этого полукруга вступили Диомед и Эмболария.

Глашатай зычным голосом зачитал завещание покойного Цезония Приска, воздав хвалу его сыновьям, выполняющим волю умершего родителя со скрупулезной точностью, не считаясь с денежными затратами.

Едва глашатай умолк, как тут же прозвучал двойной свисток, — это был сигнал к началу поединка.

Диомед и Эмболария, разведенные ланистами в разные стороны, после сигнала начали сходиться, взяв оружие на изготовку.

Эмболария, несмотря на свое могучее телосложение, двигалась легко и быстро, как пантера. Из одежды на ней была лишь темная набедренная повязка и широкий кожаный пояс, на котором висел кинжал в ножнах. Ноги самнитки были защищены бронзовыми поножами, а ее левая рука была закрыта от кисти до плеча кожаным нарукавником с металлическими бляхами. В правой руке Эмболария держала трезубец, то и дело совершая им обманные выпады вперед. В левой руке у нее была сеть с широкими ячейками, развернутая для броска.

Диомед отбивал щитом удары трезубцем, двигаясь по кругу и внимательно следя за сетью в руке самнитки. Диомед знал, что Эмболария очень опытный боец. За три года выступлений на арене Эмболария ни разу не была серьезно ранена, неизменно выходя победительницей из всех поединков.

Затаив дыхание, я следил за действиями Диомеда и за стремительными перемещениями его соперницы. Стоявший рядом со мной ланиста Меттий вполголоса комментировал мне каждый шаг и каждую уловку Эмболарии, наглядно поучая меня на примере ее тактических действий, как нужно сбивать противника с толку, как вернее погасить его наступательный порыв.

Кружа вокруг Диомеда, Эмболария уловила-таки удобный момент и накинула на него свою сеть. Диомед забился под сетью, как птица в силке. Ему удалось высвободить голову и правую руку, разрезав сеть мечом. Теперь Диомед мог защищаться, хотя сеть, опутавшая его стан и ноги, мешала ему двигаться. Эмболария смело сблизилась с Диомедом, приняв на зубья своего трезубца удар его меча. В следующий миг самнитка сделала подножку Диомеду, и когда тот упал на траву, она выхватила кинжал и одним быстрым движением перерезала ему горло. Диомед захрипел, выпуская изо рта кровавую пену. Через минуту он испустил дух.

Подняв трезубец над головой, Эмболария горделиво прошлась по кругу под приветственные крики зрителей, сделавших на нее свои ставки. Затем самнитка удалилась с лужайки. Два раба из свиты сыновей покойного патриция, схватив за ноги мертвого Диомеда, уволокли его куда-то с глаз долой.

— Пора, дружок! — Меттий встряхнул меня за плечи своими сильными руками. — Не суетись понапрасну. И не робей! Помни, пока трезубец в твоих руках, ты неодолим.

Я проглотил подступивший к горлу комок и на негнущихся ногах зашагал к тому месту на поляне, где до меня стоял Диомед в ожидании свистка ланисты.

На другую сторону зеленой лужайки через расступившуюся толпу вышла Фотида в шлеме с глухим забралом, с поножей на левой ноге, со щитом на левой руке. На ней также были лишь набедренная повязка и кожаный пояс. В ее опущенной вдоль бедра правой руке поблескивал холодным блеском прямой самнитский меч.

Несколько долгих мгновений я и Фотида стояли друг против друга, разделенные расстоянием примерно в двадцать шагов. Я мысленно умолял Господа Бога, чтобы машина времени сейчас же выдернула меня из этой безжалостной эпохи в милый моему сердцу двадцать первый век! Однако в окружающей меня действительности ничего не изменилось, если не считать прозвучавшего двойного свистка, после которого Фотида уверенно двинулась ко мне, слегка поигрывая мечом.

Чувствуя себя зверем, загнанным в угол, я решил драться за свою жизнь до последней возможности. Привычным движением расправив веревочную петлю, я стал раскручивать ее левой рукой, чтобы в подходящий момент заарканить свою противницу. При этом я начал движение по кругу, делая обманные выпады трезубцем, как учил меня Меттий. Я, пожалуй, слишком суетился, норовя поранить трезубцем правую незащищенную ногу Фотиды. В свои удары трезубцем и в стремительные хаотичные броски я вкладывал много сил, поэтому быстро запыхался. Фотида без особого труда сдерживала мой натиск, изредка совершая контрвыпады. Она явно не собиралась растрачивать силы впустую, ведь на ней было тяжелое вооружение.

Раз за разом я бросал петлю, норовя зацепить ногу или правую руку Фотиды, но мне не хватало ловкости для этого. К тому же я действовал с неудобной левой руки. Когда Фотида перешла в наступление, то мне пришлось бросить веревку, ставшую лишь обузой.

Не имея щита и доспехов, я старался все время выдерживать дистанцию. Фотида же, наоборот, постоянно шла на сближение, умело парируя мечом неловкие удары моего трезубца. На какой-то миг утратив бдительность, я тут же получил легкую резаную рану в бедро. Ощутив резкую боль и струйки крови на коже, я запаниковал в душе. Печальная участь Диомеда маячила перед моим мысленным взором, мешая мне сосредоточиться на схватке.

Между тем Фотида теснила меня все увереннее. Острие ее быстрого меча еще дважды нанесло мне колотые раны в предплечье правой руки и в грудь пониже ключицы. Боль и страх совершенно парализовали мой разум. Я беспорядочно размахивал трезубцем, стараясь отогнать от себя неуязвимую и ловкую Фотиду. Уворачиваясь от сверкающего клинка Фотиды, я носился по лужайке взад-вперед под негодующий гул толпы. Зрители ожидали от меня доблестного сопротивления, а не трусливой беготни. Несмотря на свое тяжелое вооружение, Фотида не отставала от меня. Она действовала, как опытный старый волк, загоняющий молодого оленя.

Удары меча Фотиды сыпались на меня один за другим. Я отражал их трезубцем, то и дело пятясь назад. Превосходство Фотиды надо мной было столь подавляющим, что я не видел никаких шансов на спасение. Смерть уже смотрела мне в глаза! Толпа шумела и неистовствовала, подгоняя Фотиду и требуя от нее поскорее покончить со мной!

Настигнув меня в очередной раз, Фотида сделала обманный замах мечом, а сама с силой толкнула меня щитом в грудь. Я оказался лежащим на истоптанной траве, трезубец выпал из моих рук. Я так обессилел от этой беготни, что быстро вскочить на ноги уже не смог. Стоя на коленях и с трудом переводя дыхание, я потянулся к трезубцу… В этот миг на мою голову обрушилась какая-то тяжесть, и я провалился в темноту.

Очнулся я уже в казарме гладиаторов в той комнате, что была моим жилищем в последние два месяца. Рядом со мной находились лекарь и ланиста Меттий. Они что-то оживленно обсуждали, но, увидев, что я открыл глаза, мигом прекратили свой разговор.

— Хвала Марсу, очухался! — радостно произнес Меттий и легонько похлопал меня по щеке. — Повезло тебе, дружок. Ты выжил в безнадежном поединке! Благодари за это Фотиду. Она оглушила тебя щитом, а потом сделала вид, будто перерезала тебе горло.

Я коснулся рукой своей шеи, нащупав на ней тугую повязку из длинных лоскутов тонкой ткани.

— Не беспокойся, дружок, — улыбнулся Меттий, заметив испуг на моем лице, — рана на твоей шее не опасная. Фотида знала, как надо резать, чтобы не убить, а лишь вызвать кровотечение.

— Похоже, Фотида не равнодушна к этому молодцу, — с усмешкой заметил лекарь, складывая в небольшой сундучок какие-то склянки и баночки со снадобьями. — Удивительное дело! Я-то думал, что у Фотиды в груди не сердце, а камень.

— Это хорошо, что Фотида влюбилась в Андреаса, — сказал Меттий. — Благодаря этому Лентул Батиат получил двойной прибыток. Ему заплатили две тысячи сестерциев за участие Андреаса в погребальном поединке. Поскольку счастливчик Андреас остался жив, то он со временем опять сможет выйти на поединок и снова принесет денежный доход Лентулу Батиату.

— Такие фокусы возможны только на погребальных схватках, — заметил лекарь. — На арене амфитеатра любого павшего гладиатора перед тем, как уволочь его в мертвецкую, лорарии прижигают раскаленным железом. И тех, кто подает признаки жизни, тут же добивают.

— Ну, мне-то ты можешь об этом не рассказывать! — беззлобно проворчал Меттий, грубовато подталкивая лекаря к выходу из комнаты. — Я сам восемь лет был гладиатором, покуда не получил свободу за храбрость на арене. Собак-лорариев я всегда ненавидел и ненавижу!

Меттий и лекарь вышли в коридор, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Я услышал, как снаружи лязгнули запоры. Удаляясь по гулкому коридору, эти двое продолжали вести неспешную беседу. Постепенно их голоса затерялись в отдалении.

Я лежал на постели под теплым одеялом в тишине и полумраке. В голове моей, словно заноза, засела нудная тупая боль. Во всем моем теле была такая слабость, что я с трудом смог пошевелить руками, поправляя на себе одеяло. Итак, я вышел живым из первого смертельного поединка, хотя по всем раскладам должен был умереть, подобно бедняге Диомеду. Я уцелел, поскольку Фотида пощадила меня. Отныне я был в долгу перед Фотидой.

При мысли о Диомеде из моих глаз потекли обильные горячие слезы. Я сознавал, как теперь мне будет одиноко без него. Еще я понимал, что рано или поздно со мной случится то же самое, что и с Диомедом. Когда-нибудь и моя жизнь оборвется от удара мечом или трезубцем.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

СХВАТКА НА АРЕНЕ

Видя, что мои раны быстро заживают, ланиста Меттий уже через неделю заставил меня выходить на учебные поединки.

Дни проходили за днями, но тоска по погибшему Диомеду по-прежнему терзала мою душу. Вскоре ко мне подселили молодого фракийца Реса, с которым у меня были приятельские отношения. Рес уже почти год находился в школе Лентула Батиата. Ему довелось поучаствовать в двух смертельных поединках, и оба раза его уносили с арены чуть живого.

Лекари и массажисты в нашей школе узнавали Реса где угодно. В свое время они потратили немало времени и сил, чтобы поставить его на ноги. Ланиста Меттий благоволил к Ресу, поскольку тот был самым способным из гладиаторов, владеющих трезубцем. Рес считался одним из близких друзей Спартака, сплотившего вокруг себя всех земляков-фракийцев.

Начало лета каждый год знаменовалось в Капуе праздником местных коллегий мельников и пекарей. Городские магистраты по этому поводу устраивали любимое народное зрелище — бои гладиаторов. Все капуанские гладиаторские школы выставляли бойцов на деньги из городской казны и на взносы от мельников и пекарей. Схватки гладиаторов чередовались с травлями хищных зверей и ристаниями колесниц. Эти зрелища обычно продолжались три-четыре дня.

По разнарядке, поступившей от городских эдилов, школа Лентула Батиата должна была выставить две группы секуторов по двадцать человек в каждой. Одна группа гладиаторов должна была иметь самнитское вооружение, другая должна была выйти на арену с фракийским вооружением. Битва между секуторами-самнитами и секуторами-фракийцами была излюбленным зрелищем здешнего плебса. В Капуе среди зрителей имелись даже своеобразные партии поклонников «самнитов» и «фракийцев».

Я совсем не обрадовался, узнав от ланисты Меттия, что по воле Лентула Батиата меня зачислили в отряд секуторов-фракийцев, в составе которого мне предстояло выйти на арену с оружием в руках. Мне служило утешением лишь то, что в этом же отряде «фракийцев» оказался и Спартак.

«В схватке буду держаться поближе к Спартаку, тогда, может, и уцелею», — решил для себя я.

Два дня, остававшиеся до сражения в амфитеатре, были наполнены приготовлениями к этому кровавому представлению. Лекари вновь и вновь осматривали гладиаторов, отобранных на групповой бой, давали им советы, как не потянуть сухожилия при занятиях борьбой, врачевали давние затянувшиеся раны, еще отдающие ноющей болью при непогоде.

В школу Лентула Батиата на двух повозках привезли новенькое оружие и пахнущие свежевыделанной кожей ремни и доспехи. Все это было куплено устроителями праздника. Осмотр оружия и примерка шлемов и доспехов заняли у гладиаторов добрых полдня. После чего мечи и кинжалы передали маникариусу для заточки. Маникариус и его помощники занимались починкой оружия и доспехов в школе Лентула Батиата. Их работа была столь же важна, как и труд лекарей, докторов и корникулариев.

Все эти люди содействовали тому, чтобы гладиаторы смогли доставить удовольствие толпе, убивая и калеча друг друга на арене.

Когда наступил праздничный день, то я воспринимал все происходящее вокруг, как в тумане. Гладиаторские бои обычно всегда начинались во второй половине дня, поэтому сорок секуторов из школы Лентула Батиата выехали к амфитеатру сразу после обеда. Нас везли под стражей в четырех повозках с высокими бортами. В этот солнечный июньский день я впервые увидел Капую, вернее, широкую и красивую Альбанскую улицу, которая протянулась от Флувиальских ворот до амфитеатра.

По обеим сторонам Альбанской улицы возвышались высокие роскошные дома из белого и розового камня, с портиками и двускатными черепичными крышами. Фасады домов были украшены причудливой резьбой и лепниной; фронтоны зданий с венчающим карнизом повсюду были заполнены рельефными изображениями воинов, всадников, девушек в длинных складчатых одеяниях.

Улица была вымощена камнем. Над высокими каменными изгородями вздымались раскидистые пинии, ясени и платаны.

Из узких боковых переулков валом валили на Альбанскую улицу мужчины и женщины, люди разного возраста и положения. Все направлялись в одну сторону — к амфитеатру. При виде наших повозок из толпы раздавались громкие подвыпившие голоса: кто-то приветствовал нас, кто-то злорадствовал, что нас везут на убой, кто-то пытался нас пересчитать…

Гладиаторы мрачно помалкивали, сидя на соломе и опираясь спиной на дощатые борта повозок.

Конные стражники грубо отпихивали по сторонам всех любопытных, награждая некоторых из них ударами тупыми концами копий. Шум, порождаемый многочисленной толпой, заглушал цокот копыт по мостовой, всхрапывания лошадей и сердитые возгласы стражников.

В этот день я впервые увидел здание амфитеатра. Эта гигантская каменная чаша смотрелась довольно нелепо на фоне окружавших ее великолепных мраморных зданий с массивными колоннами и изящными статуями на коньке крыш. Повозки с гладиаторами въехали в широкий полутемный тоннель, глубоко уходивший во чрево амфитеатра. Стражники, спешившись, образовали живой коридор, по которому гладиаторы и я вместе с ними, сойдя с повозок, прошли в специальное полуподвальное помещение. Здесь нам предстояло ожидать своего выхода на арену, который для многих из нас станет последним.

Это ожидание было похоже на долгую томительную пытку. Я незаметно стал приглядываться к окружавшим меня гладиаторам. Многие из них бледны, но держатся спокойно. Кто-то сидит с закрытыми глазами, привалившись спиной к стене. Кто-то тупо глядит в одну точку неподвижным, остановившимся взглядом. Спартак, сидевший на скамье почти напротив меня, подняв голову, вслушивается в смутный рев толпы, доносившийся в наше подземелье откуда-то сверху.

Внезапно скрипнула железная решетчатая дверь.

Из душного полумрака прозвучал хрипловатый голос ланисты Меттия:

— Пора, друзья мои! Пришло время облачаться в доспехи.

* * *

…Мой меч раз за разом с лязгом скрещивается с мечом секутора-самнита. Я действую в ближнем бою, как меня учили. Отбиваю щитом вражеский удар, нацеленный мне в голову. Делаю шаг вправо, бью самнита колющим ударом, целя ему в шею. Затем делаю шаг назад. Снова бросаюсь на самнита и наношу удар мечом с замаха. Делаю шаг влево. Вновь бью противника колющим ударом. Отскакиваю, уворачиваясь от вражеского меча. Снова делаю шаг вперед, атакуя самнита. Бью противника мечом. Ухожу вправо. Отражаю вражеский удар. Опять бью мечом. Прыжок назад. Вновь в позицию. Удар мечом…

Мой противник вдруг зашатался и упал навзничь. Я растерянно стою над ним, пошатываясь от усталости и тяжело переводя дыхание. Оказалось, что мой меч пробил металлическую защитную сетку на шлеме самнита. Сам того не ожидая, я подарил своему сопернику быструю смерть.

Я огляделся вокруг. Вся арена завалена телами мертвых и умирающих гладиаторов. Неподалеку Спартак храбро бьется с двумя секуторами-самнитами. Увиденное поразило меня, за какой-то час из сорока бойцов уцелело всего четверо, и один из этих четверых — я! Однако медлить нельзя, надо спешить на подмогу к Спартаку.

Собрав последние силы, я снова бросаюсь в схватку.

Доставшийся мне секутор-самнит оказался на удивление ловок. Я только и делал, что отражал его удары и выпады то щитом, то мечом. Безжалостное палящее солнце обливало меня своим зноем, горячий пот стекал по моему лицу, смешиваясь с кровью, сочившейся из моей рассеченной скулы. Мне приходилось постоянно отступать под градом вражеских ударов. У меня уже совсем не осталось ни сил, ни сноровки. Любое движение или шаг при смене позиции давались мне с неимоверным трудом, из моей груди непроизвольно вырывались тягучие выдохи, скорее напоминавшие стоны умирающего. Дважды споткнувшись о мертвые тела, я каким-то чудом сумел удержаться на ногах.

При отражении очередного вражеского выпада я вдруг остался без меча, который был выбит из моей ослабевшей руки. Пятясь и заслоняясь щитом, я бросал суетливые взгляды по сторонам, выискивая меч или кинжал среди лежащих вокруг трупов. Мой противник, осмелев, бросился на меня и сорвал щит с моей левой руки. Свой щит он тоже бросил наземь, видимо, посчитав его ненужной обузой в эти последние минуты боя.

Я кинулся бежать, но запнулся и упал.

Самнит ринулся ко мне с торжествующим победным воплем, нацелив на меня острие своего клинка. Я заслонился рукой, закричав от переполняющего меня ужаса.

В следующий миг мой противник как-то безжизненно обмяк, всей своей тяжестью свалившись на меня. Ничего не понимая, я сбросил с себя мертвого самнита, схватил трясущейся рукой его меч. И тут я увидел Спартака, протянувшего мне руку.

— Подымайся, Андреас, — тяжело дыша, проговорил могучий фракиец. — Кажется, я подоспел вовремя. Ты не ранен?

Я поднялся с нагретого солнцем песка, устало переводя дух и глядя на сраженного Спартаком секутора-самнита, меч которого едва не лишил меня жизни.

— Благодарю тебя, Спартак! — сплевывая песок, вымолвил я на латыни. И сам того не сознавая, добавил по-русски: — Вовек этого не забуду!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЗАГОВОР

Этот жестокий кровавый бой на капуанской арене в июньские иды (13 июня) не только возвел меня в ранг настоящего гладиатора, но и сильно сблизил со Спартаком. Всякому гладиатору, вышедшему живым из поединка, его владелец предоставляет довольно продолжительный отдых. Нас со Спартаком целых десять дней не принуждали к тренировкам в палестре и во двориках. Наши раны и царапины, полученные в схватке, лекари осматривали и врачевали каждый день.

В эти дни Спартак выглядел печальным и задумчивым.

Я поначалу решил, что Спартака терзает то, что ему пришлось своей рукой заколоть в поединке фракийца Гебра, своего близкого друга. К несчастью, Гебра зачислили в отряд секуторов-самнитов.

Однажды вечером, укладываясь спать, мой новый сосед-фракиец поведал мне по секрету истинную причину глубокой печали Спартака.

— Конечно, Спартак никогда не простит себе того, что Гебр пал от его руки, — шепотом молвил Рес, сидя рядом со мной на ложе. — Смерть Гебра тяжким камнем лежит на сердце Спартака! Но, помимо этого, Спартак сильно обеспокоен судьбой своей возлюбленной Ифесы.

— Что с ней случилось? — насторожился я.

— Из разговора стражников стало известно, что три дня тому назад в соседний город Нолу были отправлены пять амазонок из школы Тита Карнула, — ответил Рес. — В Ноле намечались какие-то торжества, и тамошние власти надумали порадовать ноланцев схваткой амазонок с мужчинами-бойцами. По дороге амазонки выскочили из повозки и убежали в лес. Стражники пытались их догнать, но сами заплутали в лесной чаще. Говорят, близ Нолы леса такие густые, что там может спрятаться целое войско!

— Ну и… — нетерпеливо промолвил я. — Что было дальше? Их поймали?

— Да какое там! — Рес с усмешкой махнул рукой. — Тит Карнул послал на поиски беглянок около двухсот человек с оружием и собаками. Из Нолы тоже вышел большой отряд граждан со слугами, чтобы прочесать окрестности. Беглых амазонок до сих пор ищут по лесам и долинам, но покуда все без толку.

— Чего же печалится Спартак? — сказал я. — Ведь Ифеса на свободе!

— Спартак потому и печалится, что Ифеса на воле, а он нет, — пояснил Рес. — К тому же Спартак понимает, что, как бы долго беглянки ни скрывались в лесу, рано или поздно голод приведет их к жилью. А там их наверняка будет ждать западня. Ты знаешь, как поступают римляне с беглыми рабами. Их клеймят раскаленным железом или же обрекают на мучительную смерть на кресте.

На другой вечер перед сном Рес подсел ко мне с таинственным видом и шепотом сообщил, что Спартак, Крикс и Эномай задумали бежать из школы Лентула Батиата. Вместе со Спартаком согласны на побег все гладиаторы-фракийцы. Готовы бежать из неволи и все гладиаторы-галлы.

— Я замолвил за тебя слово перед Спартаком, — шепнул мне на ухо Рес. — Ты согласен бежать с нами?

— Конечно, согласен! — без колебаний ответил я, схватив Реса за руку. — Когда намечен побег?

— В ближайшие дни, — тихо проговорил Рес, дыша мне прямо в лицо. — Скоро Лентул Батиат уедет в Рим на какой-то праздник. Школа останется на попечении ланисты Меттия. Тогда-то мы и вырвемся на свободу!

— Как вырвемся? С голыми руками?! — недоумевающе прошипел я, сунув свои ладони Ресу под нос. — Стража изрубит нас на куски!

— Тихо! Спартак все продумал! — Рес прижал палец к моим губам. — Не беспокойся, у нас будет оружие!

Лежа под одеялом на своей постели и прислушиваясь к неторопливым шагам стражников за дверью, я старался унять бурную радость, полыхавшую в моем сердце. Наконец-то я дождался события, которое избавит меня от постылой участи гладиатора! Об этом восстании рабов будут помнить в веках, а в далеком будущем про это будет написано во всех учебниках по истории!

«Уж я постараюсь, внесу свою лепту в этот известнейший эпизод античной истории! — злорадно думал я. — Я отомщу этим чванливым римлянам за каждую каплю моей пролитой крови! Пусть только попадется мне Лентул Батиат, я убью его своей рукой, благо убивать меня здесь обучили превосходно!»

Разговоры о побеге пятерых амазонок ходили по школе Батиата как среди прислуги и гладиаторов, так и среди стражников. Всем уже были известны имена и возраст беглянок и то, что заводилой у них, скорее всего, была самнитка Эмболария. В связи с этим припоминались побеги рабов и гладиаторов, случавшиеся в прошлом. Беглецов почти всегда ловили. Кого-то ловили через неделю, а кого-то — через полгода. Беглецы, ускользнувшие от властей, чаще всего прибивались к разбойничьим шайкам, шныряющим по Апулии и Лукании. В тех краях для разбойников настоящее раздолье, ибо повсюду леса и горы, а по дорогам, проложенным от морского побережья в глубь Италии, постоянно двигаются торговые караваны.

Недаром кто-то из мудрых сказал, что известно одному, то никому не ведомо, а что ведомо двоим, то известно многим.

Несмотря на все меры предосторожности, слух о заговоре среди гладиаторов полз по школе Лентула Батиата, подобно тонкой струйке дыма, пробивающейся в верхние помещения дома из подвала, где начал тлеть сваленный там торф. Полсотни заговорщиков стали неким магнитом для тех воспитанников школы, кому не хотелось рисковать жизнью на арене и кто был готов на любой отчаянный шаг ради того, чтобы вырваться на свободу. То, что фракийцы и галлы что-то затевают, не могло укрыться от трех сотен гладиаторов, скученных вместе с ними на небольшом пространстве школы. Поскольку приятельские отношения связывали многих гладиаторов, невзирая на их этническую принадлежность, число заговорщиков стало быстро увеличиваться.

Однажды Рес радостным шепотом сообщил мне, что в заговор уже вовлечено полторы сотни гладиаторов. Причем, наряду с рабами-гладиаторами, к заговорщикам примкнули и некоторые из бывших римских граждан, добровольно пошедшие в гладиаторы.

— А я не доверял бы этим людям! — недовольно обронил я. — Среди них запросто может оказаться доносчик.

Рес поведал мне, что вольнонаемные гладиаторы нужны заговорщикам, поскольку они могут достать оружие.

— Ты же знаешь, что гладиаторов-добровольцев отпускают из школы на прогулки по Капуе, — сказал Рес. — Им даже деньги дают для разных покупок и на развлечения. Крикс подговорил двоих таких добровольцев, чтобы те покупали на рынке небольшие кинжалы, запекали их в хлебцы и таким образом проносили в школу.

Я тут же вспомнил, что «вольные» гладиаторы действительно частенько возвращаются с прогулок по Капуе с различными покупками. Довольно часто они приносят продолговатые хлебцы с маком и тмином, а также медовые пирожки, изюм, орехи и прочие сладости.

— Одно дело купить несколько кинжалов на рынке, это несложно, — сказал я. — Другое дело спрятать эти кинжалы в хлеб, как это возможно?

— У одного из вольнонаемных гладиаторов есть любовница в Капуе, которая выпекает хлеб прямо у себя дома, — ответил Рес. — Когда Крикс случайно узнал об этом, то он сразу смекнул, что к чему! У Крикса голова соображает быстро. Он-то и втянул в заговор Пракса, чтобы с выгодой использовать пекарню его любовницы. Не правда ли хитро, а?

— Согласен, хитро задумано, — промолвил я. — Однако этот Пракс не внушает мне доверия. Он же болтун и размазня, да еще и пьяница.

— Не такой уж Пракс и размазня, — возразил Рес. — В прошлые нундины ему хватило смелости и сноровки, чтобы пронести в школу три хлебца с запеченными в них кинжалами.

На следующий день Лентул Батиат уехал в Рим.

Это был сигнал для заговорщиков, что момент для побега наступил.

Отправляясь в Рим, Лентул Батиат взял с собой десять гладиаторов, которым предстояло выступить на арене. Еще Лентул Батиат забрал с собой двадцать стражников. Таким образом, в школе осталось шестьдесят стражников, не считая ланисту Меттия и его семерых помощников-докторов.

Мне, как временно отстраненному от тренировок, было позволено с утра вставать не по общей побудке, а чуть позднее. И на завтрак в трапезную я отправлялся, когда все прочие гладиаторы, насытившись, уже расходились на занятия — кто в палестру, кто во дворики…

Так было и в этот день.

Я сидел за грубо сколоченным длинным столом под навесом, уплетая бобовую похлебку с чесноком, когда сюда ворвались гурьбой гладиаторы-фракийцы, среди которых оказался и Рес.

Рабыни, подметавшие пол в трапезной, испуганно сбились в кучку, глядя на то, как фракийцы хватают ножи и деревянные молотки для отбивания мяса. Судя по решительным лицам фракийцев, было понятно, что они намерены с кем-то сражаться.

— Началось! — воскликнул подбежавший ко мне Рес. — Оставь свою похлебку, приятель. Идем с нами! Крикс зарезал Меттия, а Эномай убил двоих надсмотрщиков. Пора прорываться отсюда, покуда стража не очухалась!

— Но ведь мятеж был намечен на вечернее время, что случилось? — Я вскочил из-за стола. — К чему такая спешка?

— Кто-то донес Меттию о заговоре, — сказал Рес, воинственно сверкая глазами. — Меттий приказал своим помощникам схватить Крикса и посадить его в подвал. Поскольку у Крикса под туникой был спрятан кинжал, он без раздумий прикончил Меттия ударом в сердце. Эномай и еще несколько гладиаторов тоже пустили в ход спрятанные под одеждой ножи, заколов троих стражников, пришедших за Криксом. — Рес положил руку мне на плечо. — Пора действовать, Андреас. Иного выбора нет! Спартак уже призвал гладиаторов к восстанию. Слышишь, шум во дворах?

До меня донесся гул многих голосов, крики, свистки надсмотрщиков, созывавших стражу. Еще раздавался грохот железных решетчатых дверей, сотрясаемых какими-то тяжелыми предметами. Эти двери вели во внутренние дворики, их всегда запирали на замок, когда во дворах тренировались гладиаторы.

Я поспешил следом за Ресом в поварню. Там уже хозяйничали около двадцати гладиаторов, которые расторопно вооружались ножами, вертелами, топорами, отломанными от столов ножками. От раскаленных печей в поварне было очень жарко. Над большими закопченными котлами с супом и кашей вился густой аппетитный запах. Невольницы-кухарки, забившись по углам, тряслись от страха, хотя никто из гладиаторов не обращал на них внимания.

Рес схватил большую медную крышку с одного из котлов, дабы использовать ее на манер щита. Я подобрал с полу длинный бронзовый черпак, измазанный овсяной кашей.

Все происходило в спешке, но без лишней суеты. Вооруженные чем попало гладиаторы скопом устремились к казарме, широкий двор перед которой напоминал поле после битвы. Я увидел мертвого Меттия с выпученными неживыми глазами и оскаленными зубами. Тут же лежали еще пять бездыханных тел: два доктора и три стражника из дневного караула. Несколько стражников заперлись в казарме изнутри, еще около десятка надсмотрщиков укрылись в бане, заперев дверь на засов. Одного из помощников Меттия гладиаторы забили насмерть кулаками в самом крайнем из внутренних двориков, другого утопили, окунув вниз головой в бочку с дождевой водой. Какому-то стражнику гладиаторы свернули шею, а его безжизненное тело, раскачав, забросили на верхние острия решетчатой изгороди, отделявшей учебные дворы от собственно виллы Лентула Батиата. Мертвец висел на трехметровой высоте, пронзенный насквозь остриями длинных железных пик. Частокол из этих пик был теперь единственной надежной защитой для слуг и стражников Лентула Батиата от трех сотен разъяренных гладиаторов, которые вырвались из внутренних двориков, явно собираясь взломать и эту последнюю преграду.

Около полусотни новичков-тиронов оказались запертыми в казарме, еще около тридцати гладиаторов стражники успели запереть во флигеле, где была женская баня и комнаты для утех с блудницами. Оттуда имелся запасной выход к вилле Лентула Батиата, им воспользовались надсмотрщики и стражники, сумевшие избежать кровавой расправы от рук гладиаторов.

Собранные по тревоге стражи были облачены в доспехи и шлемы, какие носят римские легионеры, у них имелись большие щиты, мечи и дротики-пилумы. Видя, что гладиаторы, как обезьяны, карабкаются вверх по железным прутьям заградительной решетки, стражники с близкого расстояния принялись забрасывать их дротиками. Гладиаторы лезли на решетку гурьбой, мешая и помогая друг другу, поэтому ни один из дротиков не пролетал мимо цели. Сраженные насмерть и тяжело раненные гладиаторы падали вниз, подобно гроздьям перезревших фиг, мигом образовав на песке с внутренней стороны решетки большую кучу из окровавленных, утыканных дротиками тел. Воздух был наполнен хрипами и стонами умирающих и покалеченных людей, которые сливались с воинственным звериным воплем галлов и фракийцев, продолжавших штурмовать высокую решетку.

Я здорово перетрусил, оказавшись перед этой высоченной преградой да еще под градом метких дротиков. Если бы не Рес, который без колебаний полез наверх, выдернув дротик из какого-то поверженного гладиатора, то я скорее всего улизнул бы куда-нибудь в сторону. Мне не хотелось показаться трусом в глазах Реса, поэтому я последовал его примеру. Взбираясь по толстым металлическим прутьям к верхушке изгороди, я, как мог, уворачивался от летящих дротиков и от падающих сверху гладиаторов, убитых и раненых. Иначе как бойней это нельзя было назвать!

Полсотни стражников, выстроившись в две шеренги по другую сторону решетки, прицельно и методично кидали короткие копья в не защищенных ничем гладиаторов, карабкавшихся по прутьям наверх и представлявших собой прекрасные мишени.

На меня свалился-таки какой-то пронзенный дротиком здоровяк-галл, и я вместе с ним рухнул вниз прямо на груду убитых и издыхающих гладиаторов. При этом я так сильно ударился головой о чей-то локоть, что у меня от боли потемнело в глазах. Я кое-как выбрался из-под придавившего меня мертвеца, обеими руками держась за голову.

— Живой? — услышал я рядом знакомый голос.

Распрямившись, я увидел перед собой Спартака с дротиком в руке.

Подбежавший Эномай подставил Спартаку свою широченную спину. Спартак одним прыжком вскочил на плечи Эномая, затем он стал ловко взбираться наверх. Я без раздумий последовал за Спартаком, тоже воспользовавшись плечом Эномая, как высокой надежной ступенькой. Меня толкали и обгоняли более сильные гладиаторы. Все они, как одержимые, рвались вверх по прутьям за Спартаком. От скопища повисших на ней людей часть решетки не выдержала и обрушилась прямо на стражников, которые с испуганными возгласами подняли щиты над головой. Многие из стражников бросились наутек к высоким белокаменным ступеням, ведущим к крытой колоннаде портика, ограждавшего с трех сторон двухэтажное здание виллы Лентула Батиата.

Падение решетки сыграло на руку восставшим гладиаторам. Больше двадцати стражников оказались придавленными решеткой. Гладиаторы без труда прикончили их всех, умело действуя дротиками. Щиты и мечи убитых стражей гладиаторы взяли себе. По образовавшемуся в ограждении широкому проходу больше сотни гладиаторов вырвались из своего ненавистного заточения. Со свирепыми лицами, сжимая в руках мечи и копья, эти люди с такой неистовой яростью набросились на уцелевших стражников, что с первого же натиска оттеснили их со двора во внутренние покои просторной виллы. Там, среди тонких колонн, кисейных занавесок и беломраморных статуй разыгралось кровавое побоище. Служанки Лентула Батиата с визгом разбегались кто куда, видя поверженных стражников и лужи крови на мозаичном полу, слыша отовсюду звон мечей и грохот переворачиваемой мебели. Некоторые из стражников дорого продали свою жизнь, большинство же из них предпочли просто спастись бегством.

Опьяненные победой гладиаторы крушили и ломали на вилле все, что попадало им под руку. Одни из них кричали, что надо отыскать, где Лентул Батиат прячет свое золото, нажитое на их крови. Другие предлагали спуститься в подвал и угоститься славным кампанским вином. Кто-то заявил, что нужно взломать дверь казармы и вызволить из неволи своих собратьев-тиронов.

Я слушал эти споры, безучастно сидя в стороне. Моя голова по-прежнему раскалывалась от боли. Рес, желая хоть как-то мне помочь, намочил в бассейне тряпку и приложил ее к моему темени.

Наконец в споры гладиаторов вмешался Спартак. Он высказался за то, чтобы немедленно покинуть виллу Лентула Батиата, уйти подальше от Капуи и затеряться в лесах. Спартака поддержали Крикс и Эномай. Никто из гладиаторов не осмелился воспротивиться решению, принятому тремя вождями заговора. Взяв из кладовых на вилле съестных припасов на дорогу, отряд гладиаторов двинулся в путь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ПУТЬ К ВЕЗУВИЮ

Покинув виллу Лентула Батиата, обретшие свободу гладиаторы зашагали по дороге, ведущей к мосту через реку Волтурн. Они шли, то напевая, то громко переговариваясь, ни от кого не таясь. При виде этой большой группы вооруженных, измазанных кровью людей все встречные путники торопливо сворачивали с дороги в сторону, прячась за деревьями и заборами. По краям от дороги тянулись фруктовые сады, среди которых виднелись усадьбы местной знати. Вокруг были разлиты покой и благоденствие, с которыми никак не вязался вид шумной ватаги вооруженных рабов, уверенно шагающих по дороге.

Возле моста через реку гладиаторы остановили повозку какого-то торговца, выпрягли из нее двух мулов, посадив на них двоих своих товарищей, ослабевших от потери крови. Бледный от страха торговец безропотно отдал гладиаторам все свои деньги, а также плащ и широкополую шляпу. Слуга торговца был напуган столь же сильно, как и его хозяин. На призыв гладиаторов присоединиться к ним юноша-раб отрицательно замотал головой, бормоча, что он вовсе не тяготится своей рабской долей.

— Еще бы! Тебя же не принуждают убивать людей на арене! — с мрачной язвительностью проговорил Рес, забирая у слуги его шерстяной плащ. — Извини, дружок. Твой господин о тебе позаботится, а обо мне заботиться некому.

Уже за рекой Волтурном гладиаторы наткнулись на обоз из четырех повозок, запряженных лошадьми. Возницы и сопровождавшие обоз конные стражники при виде отряда вооруженных оборванцев, идущих к ним навстречу, дружно кинулись наутек. Всадники умчались галопом назад по дороге, скрывшись за поворотом, а возницы поспешили укрыться в ближайшем тенистом лесу, до которого было совсем недалеко. Впрочем, одного из возниц гладиаторы все же догнали и привели его к Спартаку.

— Вредно бегать столь резво на солнцепеке, друг мой, — сказал Спартак, оглядев запыхавшегося возницу с головы до ног. — Как твое имя? Куда направляется ваш обоз?

— Меня зовут Харикл. Я вольноотпущенник, — ответил возница, испуганно озираясь на обступивших его мускулистых людей с дротиками в руках. — Я служу ланисте Марку Понциану. Наш обоз направляется в Капую. Мы везем оружие для гладиаторов, изготовленное в Кумах на заказ.

Гладиаторы бросились к повозкам и обнаружили на них под грубой холщовой тканью связки трезубцев, мечи разной длины и формы, кинжалы, круглые и прямоугольные щиты, всевозможные гладиаторские шлемы…

— Ого! — радостно воскликнул Эномай, примеряя на левую руку самнитский щит. — Какой роскошный подарок сделал нам ланиста Понциан. Эй, Харикл, поблагодари его от нашего имени!

Бледный Харикл суетливо закивал головой, переводя взгляд с Эномая на Спартака.

— Так вы… отпустите меня? — пролепетал он.

— Ты свободен, — проговорил Спартак. — Только до Капуи тебе придется идти пешком, лошадей мы забираем.

Обратив внимание, что я шатаюсь из стороны в сторону, Спартак велел Ресу посадить меня на лошадь. Состояние мое и впрямь было не ахти: тошнота и головная боль донимали меня так сильно, что мне хотелось свалиться где-нибудь в тени и отключиться от всего.

Краем уха я слышал, как яростно спорят между собой Спартак и Крикс. Первый желал поскорее выйти к дороге на Нолу, чтобы отыскать в тамошних лесах свою возлюбленную Ифесу. Второй настаивал на том, что гладиаторам следует идти на юго-запад к горе Везувий. В этом споре Эномай встал на сторону Крикса. Вдвоем они убедили Спартака вести отряд гладиаторов туда, где их будет труднее всего отыскать и тем более застать врасплох.

Желая подкрепить свои силы пищей, гладиаторы свернули с дороги в буковую рощу. Расположившись на небольшой лужайке, они с жадностью набросились на сыр, копченое мясо и сушеную рыбу, запивая все это виноградным вином. Только теперь эти отчаянные люди смогли до конца осознать меру содеянного и цену своей победы. Из трех сотен гладиаторов, поднявшихся на мятеж в школе Лентула Батиата, живыми вырвались на свободу всего семьдесят девять человек.

«Начало великому делу положено! — думал я, лежа на траве под деревом, в густой листве которого щебетали птицы. — Из ненавистной гладиаторской школы мне удалось вырваться, теперь бы еще добраться живым до Везувия».

Как выяснилось, укрыться на горе Везувий предложил самнит Клувиан, выросший в этих местах. Клувиан рассказал Криксу и Эномаю, что во времена Марсийской войны пятнадцать лет тому назад, когда легионы Суллы разбили войско самнитов на реке Сарн, то разбежавшиеся по окрестностям воины-самниты в большинстве своем были пленены или перебиты римлянами. Спаслись лишь те из самнитов, кто ушел на вершину Везувия. До них римляне добраться не смогли.

«Я бывал на Везувии еще подростком, там несложно держать оборону даже горстке смельчаков против целого войска, — рассказывал Клувиан своим собратьям по оружию. — На вершину горы ведет единственная узкая тропа, по сторонам от которой возвышаются отвесные скалы и зияют глубокие пропасти. Вдобавок, с высоты Везувия далеко видны все окрестные города и дороги, поэтому можно загодя обнаружить приближение неприятеля».

Переждав под деревьями самые знойные полуденные часы, гладиаторы двинулись в дальнейший путь, ведомые самнитом Клувианом. Какое-то время наш небольшой отряд двигался по Куманской дороге, затем, свернув в сторону, мы довольно долго петляли среди полей и оливковых рощ, переходя с одной тропы на другую. Наш проводник все время старался держаться в стороне от вилл и селений.

Наконец Клувиан вывел наш отряд на Ателланскую дорогу, которая начиналась у городка Ателлы и вела к Неаполитанскому заливу. Чтобы замести следы, Спартак приказал гладиаторам больше не грабить встречные караваны и вообще не показываться на глаза случайным путникам. Едва идущие впереди дозорные условным свистом давали сигнал, что нам навстречу двигаются всадники или едет повозка, весь наш отряд быстро скрывался в придорожных зарослях. Так мы продвигались по Ателланской дороге до наступления сумерек, преодолев за день больше десяти римских миль.

На ночь было решено остановиться в первой попавшейся вилле.

Я был так измотан этим долгим переходом, так измучен жаждой, что почти ничего не соображал. К тому же от головной боли мне просто хотелось выть волком. По полю из цветущих маков гладиаторы вышли к большой богатой усадьбе, обнесенной высоким каменным забором. Заскрипели отворяемые решетчатые ворота. Я услышал, что кто-то из гладиаторов вступил в гневную перепалку со сторожами. Потом остервенело залаяли собаки. Крикс раздраженно крикнул что-то на галльском языке. В следующий миг собачий лай перешел в предсмертный визг.

Рес заботливо помог мне сойти с коня и повел меня в дом через широкий двор, на котором длинными рядами были расставлены большие корзины и пустые бочки.

Несколько расторопных галлов выволокли из усадьбы на двор управляющего-вилика, его жену и еще каких-то слуг.

— Тихо! — прикрикнул Крикс на тучного управляющего, возмущенного тем, что галлы порвали на нем одежду. — Придержи язык, иначе умрешь!

Вилик замолк, ощутив острие кинжала у своего горла.

— Крикс, лучше обойтись без лишней крови, — заметил проходивший мимо Спартак.

Он тоже направлялся в дом, рядом с ним шел могучий Эномай.

— Кто вы такие? — спросил управляющий.

— Мы гладиаторы, — ответил Крикс. — Еще мы отныне свободные люди.

Дальнейшую беседу Крикса с виликом я не услышал. Поддерживаемый Ресом я вошел в просторный атриум, где находился небольшой бассейн для дождевой воды, расположенный под прямоугольным отверстием в потолке. Вошедшие сюда гурьбой гладиаторы столпились у бассейна, зачерпывая пригоршнями воду и жадно утоляя жажду.

Я не стал толкаться возле бассейна, прошел в глубь атриума и лег на широкую скамью у стены, расписанной фигурами женщин в длинных разноцветных одеяниях, с тщательно прибранными волосами, со снопами и сосудами в руках. Невольно я стал свидетелем сцены, которая разыгралась в атриуме, когда здесь появились Спартак и Эномай.

На шум из внутренних покоев дома вышла статная красивая матрона в длинном свободном пеплосе до пят. Ее сопровождали две молодые служанки в длинных туниках, с накидками на плечах.

— Во имя всех богов, что здесь происходит? — громкий возглас матроны, в котором не слышалось ни тени испуга, заставил гладиаторов умолкнуть.

Взоры всех устремились на черноволосую красавицу с гордым прямым носом и большими темно-карими глазами, в которых сверкало недоумение и недовольство столь поздним внезапным вторжением.

— Где вилик? — сердито вопрошала матрона. — Кто впустил вас сюда?

— Мы пришли сюда сами, госпожа, — насмешливо проговорил Эномай, сложив на груди мускулистые руки. — Мы намерены остаться здесь на ночь.

— Тебе лучше удалиться в свою спальню, госпожа, — сказал Спартак, — и не выходить оттуда до утра. А на рассвете мы уйдем.

— Так вы — беглые рабы! — вскричала матрона, и ее прекрасное лицо передернула гримаса отвращения. — Вам нет места в моем доме! Убирайтесь отсюда, мерзавцы!

— Ого! — Брови Эномая подскочили кверху. Он бросил взгляд на Спартака. — Проучить, что ли, эту надменную гарпию?

Толпившиеся вокруг гладиаторы поддержали Эномая гневными возгласами. По их лицам было видно, что они готовы растерзать гордую матрону!

— Остынь! — Спартак взял Эномая за руку. — Разве может истинная римлянка говорить иначе при виде беглых рабов. Она же так воспитана.

Эномай понимающе покивал лохматой головой и жестом повелел остальным гладиаторам угомониться.

Повинуясь приказу Спартака, служанки схватили свою красивую госпожу за руки и чуть ли не силой увели ее на женскую половину дома.

Появившийся в атриуме Крикс заговорил со Спартаком и Эномаем возбужденно-злорадным голосом:

— Друзья, знаете, кому принадлежит эта вилла? — Крикс торжествующе усмехнулся. — От вилика я узнал, что этой виллой владеет сенатор Гней Корнелий Долабелла.

— Надо же, лучший друг Лентула Батиата! — изумился Эномай. — Поразительный случай!

— Но главная удача состоит в том, что сейчас на вилле находится жена сенатора Долабеллы, Фабия! — Крикс рассмеялся, сверкнув крепкими белыми зубами. — Вилик сказал мне, что Фабия остановилась здесь на несколько дней по пути в Байи. Надо поскорее схватить эту патрицианку, пока она ни о чем не догадывается!

— Мы уже видели Фабию, дружище. — Спартак мягко тронул Крикса за плечо. — Фабия приходила сюда с видом разгневанной Гекаты. Я велел ей успокоиться и идти почивать. Ни к чему нам слушать ее сердитые вопли. Не правда ли, Эномай? — Спартак взглянул на Эномая.

Эномай согласно закивал головой, проговорив:

— Да, ни к чему нам эти бабьи крики. Слушай, Крикс, надо накормить людей, позаботиться о раненых, найти чистую одежду. Где этот вилик?

— Сейчас придет, — ответил Крикс. — Я приказал ему выпустить из эргастула всех невольников, угодивших туда за какие-либо провинности. А Фабию вы напрасно пощадили, друзья! — недовольно добавил Крикс. — Я сорвал бы с нее одежды и отдал бы ее на потеху рабам, прозябающим в цепях в здешнем подземелье. Ваше милосердие мне непонятно, братья.

Вилик собрал слуг и поваров, которые приготовили для проголодавшихся гладиаторов обильный ужин, накрыв на столы в триклинии. Вино развязало гладиаторам языки, они сыпали скабрезными шутками, похваляясь друг перед другом. Кое-кто из них то и дело награждал шлепками пониже спины служанок, подносивших им новые горячие кушанья.

На это застолье были приглашены и рабы, освобожденные из темницы. Их было трое. Исхудавшие от постоянного недоедания, почерневшие на солнце, со следами от розги на спине и плечах, они с жадностью набросились на еду. Глядеть без сострадания на этих изможденных людей было невозможно. Один из них, по имени Никанор, выкладывал гладиаторам все свои накопившиеся обиды на управляющего, который, по его словам, истязает невольников не только за малейшие провинности, но даже за брошенный искоса взгляд.

Крикс повелел привести вилика в триклиний, чтобы немедленно судить его за жестокость.

Вилик с бесстрастным лицом и трясущимися руками выслушал свой смертный приговор. Крикс махнул рукой, и кто-то из длинноволосых галлов тут же заколол управляющего ударом ножа в сердце. Мертвое тело вилика галлы выволокли во двор.

Крикс хотел было осудить на смерть и троих надсмотрщиков, избивавших рабов по приказу вилика, но, как выяснилось, те успели сбежать с виллы, воспользовавшись темнотой и суматохой. Вместе с надсмотрщиками сбежали куда-то в поля два сторожа, конюх, жена и сын вилика.

После ужина гладиаторы разошлись по разным комнатам, устраиваясь на ночлег. Спартак перед тем, как лечь спать, выставил двух дозорных и отобрал еще двоих, которым предстояло сменить их через три часа.

Я лег спать в атриуме на скамье, поскольку здесь было не так душно. Рядом на другой скамье устроился Рес, завернувшись в плащ.

Посреди ночи я проснулся от какого-то смутного шума. Мне показалось, что кто-то торопливо прошел через атриум к выходу во двор. Открыв глаза и подняв голову, я услышал чьи-то удаляющиеся шаги и успел заметить в полумраке два мужских силуэта, которые исчезли в дверях, выходивших на двор. До меня донеслись приглушенные мужские голоса, среди которых я сразу узнал голос Крикса. Еще я услышал тихий вскрик женщины, прерванный так, словно ей силой закрыли рот ладонью.

Я сел, свесив ноги на холодный каменный пол. Первая мысль, мелькнувшая у меня в голове, была о патрицианке Фабии. Похоже, Крикс вознамерился учинить над ней самосуд! Что же мне делать? Бежать, разбудить Спартака или самому попытаться помешать Криксу?

Я кинулся к спящему Ресу и растолкал его.

Выслушав мои сбивчивые объяснения и видя мое намерение помочь Фабии, Рес велел мне поспешить, мол, Крикс долго церемониться не станет.

— Беги вслед за Криксом, — сказал мне Рес, — а я сбегаю за Спартаком. Только Спартак может остановить Крикса.

Не надевая сандалий, я выбежал из атриума, освещенного пламенем двух масляных светильников, на темный двор. Ночной мрак уже начал рассеиваться. Небо на востоке порозовело, первые робкие лучи утреннего солнца пронзили причудливые перистые облака, прозрачные, как вуаль невесты.

Виллу окутывала тишина. Только из конюшни доносились какие-то непонятные звуки.

Перешагнув через бездыханное тело вилика, я почти бегом устремился к конюшне, стараясь не шлепать по камням босыми ногами. Я сильно трусил, так как знал, каков бывает Крикс в гневе. Однако желание спасти от смерти прекрасную Фабию перебороло мой страх.

Приоткрыв ворота конюшни, я тихо проскользнул внутрь.

Конюшня была не очень большая, с пятью деревянными стойлами. Четыре стойла были заняты лошадьми гнедой масти. Хотя было видно, что пол недавно был вымыт, решетки и кормушки содержатся в чистоте, в воздухе тем не менее стоял резкий запах конского навоза и конской мочи. Здесь было жарко и сыро, почти как в бане. Бледный утренний свет, проникая через три узких окна, тремя косыми лучами пронизывал сгустившийся сумрак под высоким потолком. На подставке у стены стоял горящий светильник, озаряя неверным желтоватым светом вороха сена и двух гладиаторов, Крикса и Брезовира. У их ног на раскиданных по полу охапках сена лежала обнаженная Фабия со связанными за спиной руками.

Притаившись за деревянным столбом, поддерживавшим потолочную балку, я немного успокоился, увидев, что Фабии грозит насилие, а не смерть. Чего еще следовало ожидать от похотливого Крикса, подумал я.

Крикс уже снял с себя тунику, собираясь насытить свою похоть, когда в конюшне появился Спартак, заспанный и недовольный. Вместе с ним пришел Рес.

Намерение Крикса и Брезовира надругаться над Фабией не вызвало у Спартака никаких отрицательных эмоций. Спартак отчитал меня и Реса за то, что мы побеспокоили его из-за пустяка. Крикс же заверил Спартака, что у него и в мыслях нет убивать Фабию, он просто потискает ее немного.

«Клянусь богами, эта гордячка должна вкусить унижений!» — злобно обронил при этом Крикс.

Утром, когда наш отряд собрался выступить в дальнейший путь, между Криксом и Спартаком вспыхнула нешуточная перепалка. Крикс заявил, что возьмет Фабию с собой на Везувий, мол, отныне она будет его рабыней. Эта затея Крикса понравилась Брезовиру и прочим гладиаторам-галлам.

— Супруг Фабии весьма влиятельный человек в Риме, — молвил Спартак Криксу. — Сенатор Долабелла сделает все, чтобы отнять у нас свою жену, ради этого он организует за нами погоню и будет идти за нами по пятам. Сами по себе мы просто беглые рабы, и ловить нас входит в обязанность властей Капуи. Если мы прихватим с собой жену сенатора, то тем самым ополчим против себя уже римские власти, а это чревато для нас самыми худшими последствиями.

— Ты можешь не задерживаться на Везувии, если боишься мести Долабеллы, — ответил Крикс Спартаку. — Ты волен укрыться в Луканских горах или податься в леса близ Нолы и искать там свою Ифесу, брат. Я не боюсь ни Долабеллы, ни Лентула Батиата! Мне плевать и на весь римский сенат! Фабия будет мыть мне ноги и ублажать меня на ложе по ночам. Римляне могут убить меня, но перед тем, как умереть, я своей рукой зарежу Фабию.

Эномаю с трудом удалось уговорить Спартака закрыть глаза на эту внезапную прихоть Крикса.

— Если мы перессоримся и разбежимся в разные стороны, так нас будет легче переловить, — сказал Эномай. — Можете не сомневаться, друзья, капуанцы уже приняли меры для нашей поимки. Нам надо поскорее добраться до Везувия.

Вместе с отрядом гладиаторов к Везувию решили идти семеро рабов с виллы сенатора Долабеллы. Спартак велел забрать всех лошадей из конюшни и нагрузить их корзинами с провизией. Гладиаторы также взяли на вилле всю теплую одежду, ножи, топоры и косы.

Наш отряд продвигался по извилистым дорогам, местами пересекая пшеничные поля и живописные холмы, обходя стороной любое жилье. К концу дня мы, наконец, добрались до подножия Везувия и оказались на дороге, которая тянулась через лес по склону горы в сторону города Помпеи. Пройдя по этой дороге около двух миль, наш проводник Клувиан свернул на тропу, уходившую вверх по склону среди густых зарослей орешника, мирта и дикой вишни. Тропа то начинала петлять между нагромождениями из белых скал, то углублялась в тенистые дебри — лавровые деревья, вязы и дикие маслины росли здесь на каждом шагу, увитые плющом и цветущими плетями ползучего левкоя.

Вдалеке, над лиловыми вершинами Апеннин, катилось по голубому небу раскаленное солнце, его горячие лучи, прорываясь сквозь густую завесу из ветвей, жгли нам лица и плечи, слепили глаза. Подъем становился все круче, а обступавшие нас скалы все мрачнее. Духота сменилась прохладой, царящей на вершине Везувия.

Преодолев за полтора часа трудности подъема, наш отряд, обремененный лошадьми с поклажей, добрался до широкой площадки, образованной застывшей вулканической лавой. Рядом возвышались, уходя в небесную синь, три острых заснеженных пика. Еще один снежный пик, самый высокий и величественный, вздымался за глубокой пропастью, заслоняя от нас свет солнца. Эта вулканическая площадка была расположена примерно на двести метров ниже главных вершин Везувия. С одной стороны от нее шла вниз по довольно крутому склону извилистая тропа. С другой стороны высились неприступные скалы. С третьей и четвертой сторон зияли обрывы, обрамленные бурыми, белыми и пепельно-серыми каменными пластами. С кромки обрыва открывался завораживающий вид на лесистые склоны Везувия, на залитые солнцем поля, луга, оливковые рощи и виноградники. Это были цветущие области Нолы и Нуцерии, тянувшиеся до зеленых склонов Апеннинских гор, видневшихся на горизонте.

Среди скал был обнаружен узкий и довольно глубокий грот, пройдя по которому можно было оказаться в пещере. Свет в эту пещеру проникал через расщелины, образовавшиеся в каменном своде. Через пещеру можно было выйти к обрыву на южной стороне верхней площадки, откуда были видны зеленые дали приморской равнины, стекающая с холмов река Сарн, город Помпеи на берегу реки и другой городок Стабии на морском побережье. Ультрамариновая гладь обширного Неаполитанского залива, замыкая горизонт на юго-западе, радовала глаз своей безбрежностью и простором, на котором изумрудными осколками выделялись острова близ дугообразного мыса Сиренусс.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

СТАН НА ВЕЗУВИИ

Самнит Клувиан оказался прав: лучшего места для обороны, чем вершина Везувия, вряд ли можно было найти. Но сначала гладиаторам пришлось изрядно потрудиться, чтобы возвести на тропе вал из камней, примерно в трехстах шагах вниз по склону. Место для защитного вала было выбрано с учетом того, что именно с этой точки на склоне тропа просматривается лучше всего. Идти в наступление здесь можно было только в лоб, поскольку для обходного маневра не было никакой возможности. Справа и слева громоздились отвесные утесы, изрезанные трещинами. Пробивавшаяся среди камней зелень не могла скрыть темные широкие расселины, перескочить через которые даже человеку налегке было не так-то просто.

В то время как одни из гладиаторов возводили вал на тропе, другие обустраивали свою стоянку на вершине. Первым делом из жердей был сооружен загон для коней. Для Фабии и двух ее служанок была поставлена палатка, взятая на вилле сенатора Долабеллы. Всю имевшуюся провизию и вино гладиаторы сложили в пещере.

По ночам на горе становилось довольно прохладно, поэтому приходилось жечь костры, возле которых гладиаторы спали вповалку на охапках из травы. За дровами для костров каждый день приходилось спускаться к подножию Везувия, где в лесной чаще было много засохших поваленных ветром деревьев.

Если воду на вершине мог заменить растопленный на огне снег и лед, то для добычи пропитания у гладиаторов имелся единственный выход. Им нужно было спускаться в долину и добывать провиант в окрестных селах и усадьбах путем грабежа. После первых же вылазок за пищей и вином наш отряд увеличился в три раза. Врываясь на усадьбы знатных римлян, гладиаторы убивали виликов и их помощников, отпускали на волю рабов, многие из которых уходили с ними на Везувий. Все наши попытки заготовить впрок хлеб, масло, сушеные фрукты, сыр и вино заканчивались тем, что число едоков в стане на горе постоянно возрастало, а еды на всех все время не хватало.

Вольная жизнь на Везувии очень скоро утратила в моих глазах все романтическо-героические краски. Бесчинства гладиаторов и освобожденных ими рабов, творимые над знатными и незнатными обитателями здешних вилл и деревень, вызывали возмущение в моей душе. Гладиаторы не просто убивали римских граждан и вольноотпущенников, угодивших к ним в руки, но еще и всячески глумились над ними, кого-то подвергая пыткам, кого-то безжалостно унижая. Жен и дочерей римских вельмож, застигнутых в пути или на виллах, восставшие рабы избивали и насиловали, остригали им волосы, отрубали пальцы на руках, выжигали клеймо на лбу, подражая своим бывшим господам, творившим такое с беглыми или дерзкими невольниками. Не менее беспощадны к римским матронам и их дочерям были и рабыни, примкнувшие к гладиаторам. Причем эта женская жестокость отличалась особой изощренностью, у меня просто не было сил смотреть на эти зверства.

Присутствие среди восставших Спартака до какой-то степени еще сдерживало гладиаторов в их бесчинствах. Но когда Спартак ушел к городу Ноле на поиски Ифесы, оставив главенство Криксу и Эномаю, то разнузданность рабов уже не имела границ. Хуже всего было то, что Крикс сам подавал пример бессердечия по отношению ко всем свободным римлянам, будь то мужчины или женщины и дети.

Крикс установил в нашем отряде следующую иерархию.

Главенствовали над всеми восставшими он и Эномай. Этих двоих постоянно окружали и повсюду сопровождали гладиаторы-галлы, вроде личной охраны. Наш отряд был разделен на сотни и десятки. Во главе сотен Криксом были поставлены галлы. Во главе десятков — галлы и фракийцы. Меня Крикс назначил посыльным, мстя мне таким образом за то, что я посмел вступиться за Фабию на вилле сенатора Долабеллы.

Фабия была наложницей Крикса, а две ее молодые служанки стали наложницами сотников Ганника и Брезовира. Во время вылазок с Везувия рабы захватили еще несколько знатных римлянок, которые были обречены ублажать на ложе телохранителей Крикса и Эномая.

Для Крикса был поставлен отдельный шатер, сшитый из пурпурной ткани, раздобытый на одной из вилл в долине. Другой шатер был поставлен рядом, в нем обосновался Эномай. Для галлов и фракийцев были поставлены холщовые палатки с кожаным верхом. Все остальные рабы и гладиаторы размещались в шалашах из жердей и веток.

В шалашах же ютились и около сорока рабынь, ушедших на Везувий из разоренных усадеб. Эти женщины занимались приготовлением пищи, ходили за водой к роднику у подножия Везувия и в лес за хворостом. Для оказавшихся в неволе римлянок были поставлены две палатки рядом с палаткой Фабии.

Вместе со Спартаком к городу Ноле ушли несколько гладиаторов-фракийцев. Ушел со Спартаком и Рес.

Моим жилищем на Везувии стал большой шалаш, сплетенный из ветвей, с конусообразной кровлей из веток. В этом нехитром жилище со мной соседствовали еще девять беглых рабов разного возраста и гладиатор-самнит Арезий, поставленный десятником над нами.

В эти дни меня снедала тоска от томительной безысходности. Каждодневно общаясь с окружавшими меня людьми, я все явственнее понимал, насколько неинтересны мне — человеку из будущего! — гладиаторы и рабы, вырвавшиеся на свободу и, в общем-то, не знавшие, что им с этой свободой делать. Разум этих ожесточившихся в неволе людей толкал их на путь мести римлянам. Никто из них не выдвигал никакой программы дальнейших действий, никто не задумывался о перспективах выживания на территории Римского государства, власти которого рано или поздно должны принять меры для подавления этого мятежа. Восставшие рабы сознавали, что столкновения с римским войском им не избежать, однако они уповали на то, что отвесные скалы Везувия спасут их от римских мечей и копий. О том же, что вершина Везувия пригодна для проживания лишь в теплую пору года, ибо зимой здесь лежит снег и царит холод, никто из восставших не задумывался.

Я уже начал сожалеть о том, что не ушел вместе со Спартаком в рискованный рейд к городу Ноле.

Однажды утром меня разбудили радостные громкие голоса и топот ног. Разлепив глаза, я поспешно выбрался из шалаша вместе с прочими его обитателями. Возле шатра Крикса прозвучал сигнал медного рожка, призывающий к общему построению. Этот рожок гладиаторы отыскали в какой-то усадьбе.

Толкаясь и гомоня, рабы выстроились в центре стана, разбившись на сотни и десятки. Перед каждой сотней стоял гладиатор-центурион. В голове каждого десятка стоял гладиатор-декан.

Мне, как ординарцу Крикса, надлежало находиться подле него, поэтому я бегом устремился к пурпурному шатру. Вбежав в шатер, я изумленно застыл на месте. Я увидел Крикса, обнимающегося со Спартаком, и Эномая, заключившего в объятия Эмболарию.

После порыва объятий и бурной радости Спартак заговорил тревожным голосом о том, что к Везувию по Ателланской дороге со стороны Капуи двигаются две когорты легионеров во главе с военным трибуном Титом Сервилианом.

— Нам удалось неприметно обогнать отряд Сервилиана и добраться до Везувия раньше римлян, — сказал Спартак. — Через несколько часов когорты подойдут к Везувию. Друзья, пришла пора готовиться к битве!

— Как ты узнал, что когорты возглавляет Тит Сервилиан? — спросил Крикс у Спартака.

— Об этом мне сообщила Эмболария, — ответил Спартак. — Мы случайно наткнулись на нее, когда рыскали по лесам вокруг Нолы.

— Оглядывая окрестности, я взбиралась на деревья, — вступила в разговор Эмболария. — Так, с дерева, я и заметила вдалеке на дороге римское войско, много красных щитов и блестящих копий. Когда римляне расположились на отдых у городка Ателлы, я подкралась очень близко к часовым. Слушая, как переговариваются легионеры при смене караула, я узнала, что их военачальника зовут Тит Сервилиан.

— Еще один приятель Лентула Батиата! — усмехнулся Эномай, нежно обнимая Эмболарию за талию своей могучей рукой.

— Где остальные беглянки? — Крикс взглянул на Эмболарию.

— Не знаю, — печально вздохнула Эмболария. — Уходя от погони, мы разбежались по лесу в разные стороны. За семь дней скитаний по лесам и полям я не встретила ни одну из своих подруг. Хорошо, хоть мне посчастливилось наткнуться на Спартака и его людей.

— Я вижу, вы зря время не теряли, вызволили из неволи множество рабов, — похвалил Спартак Крикса и Эномая. — Сколько у нас бойцов?

— Пять сотен, не считая женщин, — сказал Крикс. — Хотя швырять камни с горы на головы римлян по силам и женщинам. Ведь в случае нашего поражения беглых рабынь римляне тоже не пощадят.

— После наших бесчинств в долине римляне не пощадят никого из укрывшихся на Везувии, — набравшись смелости, заявил я. — Поэтому нам нужно любой ценой разбить капуанские когорты! Нужно разбить отряд Сервилиана еще до подхода Клодия Глабра…

Я тут же прикусил язык, сообразив, что невольно сболтнул лишнее. Мне следует сначала думать, а уж потом говорить, когда дело касается исторических событий. Ведь то, что ведомо мне, прилетевшему сюда из будущего, совершенно неведомо людям здешней эпохи!

Трое гладиаторов и самнитка Эмболария удивленно и настороженно уставились на меня.

Повисла долгая пауза, которую нарушил Крикс, спросивший:

— Кто такой этот Клодий Глабр? Откуда он тебе известен?

Я принялся выкручиваться из этой щекотливой ситуации, наговорив, мол, краем уха услышал о патриции Глабре еще в школе Лентула Батиата.

Этот Клодий Глабр тоже дружен с ланистой Батиатом, который чем-то ему обязан. Поскольку Лентул Батиат отправился в Рим, там он наверняка обратится за помощью к Клодию Глабру, ведь тот занимает должность претора.

— А ты не такой простак, Андреас, — проговорил Крикс, пристально глядя на меня. — Башка у тебя соображает и уши, как у кошки.

Не прошло и двух часов, как восставшие, разобрав все имевшееся у них оружие, расположились за возведенным из камней валом. К мужчинам присоединились и многие из беглых невольниц, пожелавшие поучаствовать в сражении с римлянами.

Я носился по склону Везувия, выполняя различные поручения Спартака и Крикса, в основном это были приказы сотникам, чтобы те поддерживали дисциплину среди своих подчиненных в момент появления римлян перед заграждением из камней.

В самый разгар приготовлений к встрече с врагом, когда дозорные уже сообщили о движении римлян вверх по тропе, Крикс неожиданно подозвал к себе меня и Пракса. Он приказал нам вернуться обратно в стан и находиться там до окончания битвы с капуанскими когортами.

— Будете присматривать за римлянками, дабы у них не возникло соблазна к побегу или еще к чему-нибудь, — сказал Крикс. — От этих гордых матрон можно ожидать чего угодно!

— Разве в стане не осталось женщин, готовых приглядывать за пленницами? — возмутился я. — Мы с Праксом нужнее в битве!

— Довольно, Андреас! — повысил голос Крикс. — Ослушанья я не потерплю! Как я сказал, так и будет. Ступайте в лагерь!

Пракс потянул меня за собой, видя, что от обиды я готов наговорить лишнего.

Шагая по крутой тропинке в сторону лагеря, Пракс проговорил с кривой усмешкой:

— Не доверяет нам Крикс. Опасается, что мы перебежим к римлянам. Ну, со мной-то все понятно. Я добровольно пошел в гладиаторы. А к тебе-то Крикс почему относится с подозрением?

В ответ я лишь пожал плечами. Однако в моей голове мелькнула догадка.

«Зря я ляпнул, не подумав, про Клодия Глабра! Крикс ведь не дурак, он сразу заподозрил неладное! Теперь Крикс станет исподтишка следить за каждым моим шагом, за каждым моим словом!»

Добравшись до лагеря, мы с Праксом первым делом пересчитали всех пленниц. Пракс предложил мне не спускать глаз с Фабии и ее служанок. Сам же вызвался приглядывать за остальными пленницами.

Кроме нас, в стане находилось больше десятка бывших невольниц, каждая из которых имела при себе нож или дубинку. Эти женщины принялись подначивать меня и Пракса насмешливыми замечаниями, делая свою повседневную работу, а именно: поддерживая пламя костров, на которых в больших почерневших котлах варилась похлебка, стряпая хлебцы и лепешки из ячменной муки.

Фабия сидела в своей палатке. Но едва со стороны тропы, уходившей вниз по склону, раздался грозный боевой клич римских легионеров, слившись с выкриками восставших и грохотом камней, падающих на щиты, Фабия выбежала наружу, застыв на месте с прижатыми к груди руками. Вскинув голову в ореоле из густых небрежно прибранных волос, Фабия вслушивалась в эти грозные звуки сражения, рождавшие протяжное эхо на каменистых склонах Везувия. Благодаря эху, усиливавшему многократно любой шум, создавалось впечатление, что недалеко отсюда на склоне горы сошлись в битве не пять сотен беглых рабов и двенадцать сотен римлян, но два больших войска.

Сидя на вязанке хвороста, я рассеянно ковырял палкой раскаленные уголья потухающего костра, разложенного возле шатра Крикса. С появлением Фабии мое внимание переключилось на нее. Мне всегда доставляло удовольствие глядеть на эту красивую, прекрасно сложенную женщину, которая даже в изодранной грязной столе смотрелась, как богиня. В лице этой матроны было столько благородного очарования, а во взгляде ее больших темных очей было столько прямодушной смелости, что даже Крикс в хмельном угаре не смел ударить Фабию. Взгляд Фабии мог очаровать и обезоружить кого угодно.

Заметив, что я с откровенным мужским любопытством таращусь на нее, Фабия снова удалилась в палатку, перед этим поманив меня за собой.

После некоторого колебания я вошел в палатку, держа ладонь правой руки на рукояти кинжала, висевшего у меня на поясе.

Обе служанки Фабии крепко спали на постели из сухой травы. Поскольку каждую ночь служанкам Фабии приходилось обслуживать в постели грубых соплеменников Крикса, то отсыпаться им удавалось только в дневное время.

Фабия сидела на раскладном стуле, чуть изогнув свой красивый гибкий стан и положив ногу на ногу. Ее обнаженные руки пребывали в постоянном движении, то касаясь колена, то скользя вдоль бедра, то оправляя платье на груди… В этих движениях не было суеты, в них было лишь стыдливое желание хоть как-то прикрыть наготу своего тела, которое без труда просматривалось сквозь дыры на ее истрепавшейся одежде.

— Я слушаю тебя, госпожа, — промолвил я, взирая на Фабию.

Я всегда называл Фабию «госпожой», хотя Крикс ругал меня за это. Я всегда старался хоть в чем-то облегчить тяжкую участь Фабии, угодившую в неволю и терпевшую постоянные унижения. Фабия была благодарна мне за это, хотя ни разу не произнесла этого вслух.

— Андреас, — сказала Фабия, — ты должен помочь мне выжить. В знак благодарности за это, я заступлюсь за тебя перед римским военачальником, когда мятежные рабы будут разбиты. Мой муж может даже взять тебя к себе на службу, даровав тебе свободу по римскому закону.

Фабия посмотрела мне в глаза. Она ожидала моего ответа.

— Капуанцам не одолеть гладиаторов, госпожа, — проговорил я без всякого злорадства в голосе. — Но я помогу тебе бежать, как только рабы спустятся с Везувия в долину. Потерпи, это случится скоро.

Выйдя из палатки Фабии, я прислушался. Шум сражения стал заметно глуше, отдаляясь куда-то вниз по склону горы. Потревоженные птицы большими стаями вились над Везувием. Постепенно крики сражающихся и звон оружия переместились в лесные дебри, к самой подошве Везувия.

Наконец все стихло.

Примерно через час на верхнюю площадку Везувия небольшими группами стали прибывать победители, неся в руках щиты и копья поверженных капуанцев. Кто-то из рабов был в римской кольчуге, кто-то — в римском шлеме, кто-то — в римском военном плаще… Среди восставших было много раненых. Всем им женщины поспешно оказывали помощь.

Увидев Эмболарию, устало идущую с римским дротиком на плече, я подбежал к ней, желая узнать подробности сражения и наши потери. Эмболария с горделивым видом поведала мне, что римляне побежали к лесу, не выдержав летящего в них града камней.

— Наших храбрецов погибло немного, около тридцати человек. Римлян же пало не меньше трех сотен, вся тропа усеяна их телами! — молвила Эмболария, опираясь на дротик. — Нашел свою смерть и Тит Сервилиан, ему камнем размозжило голову.

— Где Спартак и Эномай? — спросил я. — Где Крикс?

— Они продолжают преследовать бегущих капуанцев, которым сегодня придется изрядно побегать! — Эмболария громко рассмеялась. — Каким позором покрыли свои знамена вояки Сервилиана, их обратили в бегство жалкие беглые рабы, вооруженные камнями!

В том, что разгром отряда капуанцев был полным, меня убедили трофеи восставших рабов, среди которых оказались знамена обеих когорт, боевые сигнальные трубы, украшенные серебряной чеканкой панцири и шлемы с убитых центурионов и оптионов. Главным же трофеем восставших стали оружие и красный плащ-полудамент военного трибуна Тита Сервилиана, павшего в самом начале этой скоротечной битвы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГАЙ КЛОДИЙ ГЛАБР

Узнав, что Спартак намерен вновь отправиться на поиски Ифесы, я при первой же возможности принялся отговаривать его от этого. Поскольку моя латинская речь в минуты волнения была не слишком связная, поэтому я взял в помощники Реса, который завел со Спартаком речь о том же.

Я сказал Спартаку то, что беспокоило не только меня одного. Прежде всего, я прямо заявил Спартаку, что главенство Крикса действует разлагающе на наших людей. Крикс погряз в распутстве и пьянстве. Глядя на Крикса и гладиаторов-галлов, наши люди стремятся к грабежам и удовольствиям, совсем не помышляя о воинской выучке, а ведь римляне не оставят нас в покое. Наша недавняя победа над капуанцами преисполнила Крикса и многих наших соратников излишней самоуверенностью, хотя с римскими легионами, закаленными в битвах и походах, мы еще не сталкивались.

Этот разговор происходил в шатре Эномая. Эмболария и Эномай присутствовали при этом. Они горячо согласились с моими доводами, считая, что Спартаку не следует покидать стан на Везувии именно теперь, когда отряд восставших рабов увеличивается с каждым днем. Вместе с ростом численности восставших должна повышаться и их боеспособность. Спартак, некогда служивший в римском войске, вполне может создать из рабов, сбросивших цепи, сильное войско, по римскому образцу.

«Оставайся на Везувии, брат, — сказал Эномай Спартаку. — Ты здесь необходим, как никто из нас! На поиски Ифесы отправлюсь я с несколькими пастухами-самнитами, хорошо знающими здешнюю округу. Мы поедем верхом на лошадях, это ускорит наши поиски. За два-три дня мы обшарим все окрестности Нолы!»

Спартак прислушался к мнению Эномая и остался в лагере восставших.

В тот же день Эномай и пятеро самнитов покинули Везувий, взяв с собой оружие и провизию на три дня. Эмболарию, несмотря на все ее просьбы, Эномай с собой не взял.

Спартак деятельно взялся за обучение рабов военному делу. Теперь, помимо вылазок в долину за провиантом и оружием, нашим людям приходилось ежедневно упражняться в боевых перестроениях, наступать строем, различать сигналы труб. Помимо этого гладиаторы обучали рабов владеть копьем, мечом и щитом. Излишнее употребление вина было запрещено. Всякого в нашем воинстве могли подвергнуть бичеванию за игру в кости, за воровство, за нахождение на посту в пьяном виде.

Такое ужесточение дисциплины понравилось далеко не всем из бывших невольников, однако громко роптать никто не осмелился. Все сознавали, что самые трудные битвы с римлянами еще впереди, и к этому нужно готовиться заранее.

В вечернее время, когда наш стан постепенно затихал, готовясь ко сну, я любил бродить в одиночестве у скал, там, где круто обрываются вниз отвесные пропасти. Безбрежная ширь далекого моря и темная зелень лесов, раскинутая, подобно мантии, от морского побережья до склонов Везувия, завораживали мой взгляд и пробуждали немой восторг в моей душе. Но одна из моих прогулок завершилась как-то раз самым неожиданным образом.

В тот вечер я даже не успел толком полюбоваться на простиравшиеся далеко внизу голубые дали. Чей-то угрюмый голос, прозвучавший за моей спиной, заставил меня резко обернуться.

Передо мной стоял Крикс, от которого несло винным перегаром.

— Что ты здесь высматриваешь, Андреас? — пробурчал Крикс, сверля меня недобрым взглядом. — Ты не первый раз приходишь сюда. И всегда в одиночку.

— Просто я любуюсь долиной и морем… — Пожав плечами, я постарался улыбнуться.

— То, что ты не падок на вино и женщин, это я уже заметил, — продолжил Крикс тем же недружелюбным тоном. — Я также подметил, что ты сторонишься не только гладиаторов, но и прочих невольников, прибившихся к нам в последнее время. Держась особняком, ты постоянно подмазываешься к Спартаку, плетешь интриги против меня и Брезовира. С твоих слов выходит, что галлы только и могут, что упиваться вином сверх меры! О том же, что галлы и я находились в первых рядах, сражаясь с капуанцами, об этом ты почему-то не вспоминаешь, выслуживаясь перед Спартаком.

— Крикс, послушай… — начал было я, желая перевести разговор в более миролюбивое русло.

При этом я сделал шаг навстречу к Криксу и протянул ему руку в знак миролюбия.

Однако вспыльчивый Крикс, видимо, расценил мой жест по-своему. Он с такой силой двинул меня кулаком в челюсть, что я свалился наземь.

— Что ты тянешь руку к моему кинжалу, негодяй! Меня не проведешь! — Крикс поправил кинжал на своем поясе. — И не смей меня перебивать, наглец! Ты, я вижу, много о себе возомнил, приятель! Хочешь опорочить меня в глазах Спартака, чтобы занять мое место. Не выйдет, мерзавец!

Едва я встал на ноги, Крикс ударил меня снова, а потом еще и еще раз, пока я вновь не упал.

Я корчился на камнях, беззвучно ловя воздух ртом, а Крикс возвышался надо мной, обливая меня потоком бранных слов и пиная меня ногой в живот при малейшей попытке подняться. По тону голоса Крикса можно было понять, что его просто распирает от бешенства.

— Кто ты такой?! — рычал Крикс, склонившись надо мной с занесенным для удара кулаком. — Что ты суешь свой нос куда не надо! Как ты смеешь чернить меня перед Спартаком и Эномаем! Ты — мразь! За твои неприглядные дела я сейчас сброшу тебя с обрыва, негодяй! Ты жил никем и никем умрешь…

Я попытался схватить Крикса за ногу, но он нанес мне тяжелый удар своим железным кулаком, от которого у меня зазвенело в ушах.

Схватив меня за тунику, Крикс рывком подтащил меня к краю обрыва.

Я сплюнул кровавую пену, собираясь позвать на помощь.

В этот миг рядом раздался холодно-язвительный женский голос:

— А меня ты тоже скинешь со скалы, храбрый Крикс? Я же буду свидетельницей твоего злодеяния.

Крикс резко оглянулся.

— Эмболария?! — слегка растерявшись, воскликнул он. — Что ты здесь делаешь?

— Гуляю, а что? — с вызовом ответила самнитка. — Это запрещено?

— Тебе лучше уйти отсюда, женщина! — угрожающе произнес Крикс. — У меня счеты с Андреасом. Обид я никому не прощаю! Убирайся!

— И не подумаю! — без малейшего страха промолвила Эмболария. — Отпусти Андреаса!

— Не забывайся, женщина! — повысил голос Крикс. — Если ты делишь ложе с Эномаем, это не дает тебе права вмешиваться в мои дела! Знай свое место, толстозадая!

— В сражении с капуанцами мое место было в общем строю с прочими гладиаторами, — горделиво сказала Эмболария. — Мой меч разил легионеров не хуже, чем твой меч, Крикс. Это ты забываешься, путая меня с куртизанкой. Оставь Андреаса в покое и проваливай отсюда!

Изрыгая брань, Крикс ринулся на Эмболарию с таким свирепым видом, что я не на шутку испугался за самнитку. Ведь Крикс был не только очень силен физически, он еще был отменным кулачным бойцом. Прийти на помощь к Эмболарии я не мог, так как от боли в печени меня перегибало пополам.

Впрочем, Эмболария не растерялась и дала достойный отпор пьяному Криксу. Эмболария с поразительной ловкостью уворачивалась от кулаков Крикса, которые то и дело попадали в пустоту. При этом Эмболария то ловила Крикса на борцовский захват, то делала ему подсечку. Всякий раз падая наземь, Крикс свирепел еще сильнее. Однако все его усилия задать трепку могучей самнитке с помощью кулаков оканчивались тем, что Крикс сам оказывался сбитым с ног.

Тогда Крикс выхватил из ножен кинжал.

— Ну, давай убей меня, храбрец! — воскликнула Эмболария, у которой не было при себе никакого оружия. — Эномай за это задушит тебя своими руками. Эномай любит меня! Ну же, рази!..

Эмболария стояла перед Криксом, выпятив колесом свою роскошную грудь и раскинув руки в стороны, словно собираясь взлететь. На ней была короткая серая туника, у которой в пылу борьбы оборвалась бретелька на правом плече.

Крикс враз протрезвел. Повернувшись, он зашагал к лагерю, что-то негромко ворча себе под нос. Связываться с Эномаем ему явно не хотелось.

Эмболария помогла мне встать на ноги и осторожно усадила меня на большой камень.

— Бла… благодарю тебя, — с трудом выдохнул я. — Если бы не ты… не быть бы мне в живых…

— Верно, — участливо обронила Эмболария. — Опоздай я на несколько мгновений, и полоумный Крикс сбросил бы тебя со скалы. Будь теперь начеку, Андреас. От Крикса всего можно ожидать.

Уже на следующее утро Эмболария рассказала обо всем Спартаку.

Спартак не стал поднимать шум, зная популярность Крикса среди рабов и гладиаторов. Спартак сделал меня своим порученцем, а в ординарцы к Криксу был назначен гладиатор Эмилий Варин.

Таких порученцев в римском войске называют тессерариями.

* * *

Я пробудился от того, что кто-то потряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел Реса.

— Что, уже утро? — зевая, спросил я.

— Уже давно утро, приятель, — улыбнулся Рес.

Я окинул внутреннее пространство шалаша быстрым взглядом, все соседние лежанки были пусты.

— О боги, я проспал утреннюю побудку! — вырвалось у меня. — Ох, и влетит мне от Спартака!

— Не беспокойся, у Спартака сегодня отличное настроение! — с широкой улыбкой промолвил Рес. — Наконец-то нашлась Ифеса и не только она одна…

Рес сделал многозначительную паузу.

— Эномай и его люди вернулись? — Я схватил Реса за руку. — Им удалось разыскать наших беглянок?

— Удалось, — Рес покивал головой. — Идем. Спартак зовет тебя.

Надев на себя кожаный пояс с кинжалом, а на ноги сандалии, я выбрался из шалаша вслед за Ресом. Наскоро умывшись и пригладив взлохмаченные после сна волосы, я зашагал к шатру Спартака, стараясь не отставать от своего приятеля-фракийца.

В шатре Спартака было довольно многолюдно. Вокруг стола на стульях и табуретах восседали пирующие. Яства на столе были самые обычные — хлеб, сыр, соленые оливки, вино — однако по сияющим лицам сидящих за столом людей было видно, что на этом пире важны не кушанья, а сама встреча. Во главе стола сидел Спартак в короткой темной тунике, с широким кожаным поясом на талии. Рядом с ним сидела юная прекрасная Ифеса в длинном розовом одеянии со множеством складок. Ее густые длинные волосы были заплетены в две косы.

По правую руку от Спартака сидели рядышком Эномай и Эмболария, по левую руку — Лоллия и Фотида. За этим же столом расположились Крикс, Брезовир и самнит Клувиан.

Оказалось, что для меня и Реса заранее были оставлены места. Мы уселись на табуреты рядом с Эномаем и Эмболарией, оказавшись напротив Лоллии и Фотиды.

Мое негромкое приветствие потонуло в шумном говоре и смехе, царящем на этом скромном пиршестве. Эномай и Клувиан, перебивая друг друга, рассказывали Спартаку, как им удалось разыскать беглянок, как им сопутствовала в этом деле целая череда удачных обстоятельств. Оказалось, что Ифеса, Лоллия и Фотида сами держали путь к Везувию, узнав от окрестных селян об отряде гладиаторов, укрепившихся на горе и сумевших разбить две когорты капуанцев.

Я жевал соленые оливки в прикуску с лепешками, то и дело встречаясь взглядом с Фотидой. Она сидела, облокотившись на край стола, ее обнаженные загорелые руки были покрыты засохшими кровавыми царапинами, оставленными острыми колючками терновника. На ней была длинная белая туника. Фотида лениво потягивала вино из глиняной кружки, погруженная в какие-то свои думы. Ее растрепанные черные волосы были собраны в пышный хвост на макушке.

Когда я сел за стол, то Фотида ответила на мое приветствие молчаливым кивком головы.

Взгляд Фотиды пробуждал во мне трепетное волнение, схожее с тем состоянием, какое владело мною при моей первой встрече с Фотидой в школе Лентула Батиата. Во взгляде Фотиды явственно можно было прочесть, что она и в разлуке часто вспоминала обо мне.

Светловолосая прелестная Лоллия обменивалась улыбками с Ресом. Она была одета в длинное платье голубого цвета, а ее волосы были уложены в красивую прическу и перехвачены алой лентой.

Застолье продлилось недолго. Я не успел еще толком насытиться, а Спартак уже объявил, что прекрасным амазонкам нужно отдохнуть после трудного пути, да и славным мужам пора бы приступить к своим насущным делам.

Едва Эмболария и три ее подруги удалились из шатра, как Спартак объявил всем оставшимся, что Эномай при возвращении к Везувию видел на Ателланской дороге римское войско.

— Это войско выслано против нас, — сказал Спартак.

— Римлян не меньше трех тысяч, а может и больше, — вставил Эномай. — Сегодня к полудню римляне подступят к Везувию.

— Что будем делать, братья? — спросил Спартак.

— Как что — сражаться! — решительно произнес Крикс. — Наш отряд увеличился до тысячи человек, теперь мы — сила!

— Не забывай, брат, у нас только половина людей вооружены щитами и копьями, — заметил Криксу Эномай. — С ножами, топорами и косами выходить против римлян бессмысленно.

— Кто командует римским войском? — поинтересовался Брезовир.

— Претор Клодий Глабр, — ответил Клувиан.

При этих словах Клувиана Крикс слегка вздрогнул и бросил на меня нахмуренный взгляд.

— Откуда это стало известно? — спросил он.

— Мы проезжали через селение, где легионеры брали у местных жителей овес для лошадей, — сказал Клувиан. — Кто-то из легионеров сказал селянам, что их полководца зовут Клодием Глабром.

В разгоревшемся споре Крикс и Брезовир стояли на том, что восставшим нужно спуститься с горы и напасть на римлян из засады. Эномай и Клувиан настаивали на том, что самое лучшее для восставших — это держать оборону на Везувии, не ввязываясь в большое сражение с римлянами. Мы с Ресом помалкивали, поскольку по рангу мы оба были всего лишь посыльными при Спартаке.

Спартак, внимая спорщикам, делал весьма резонные замечания тем и другим, доказывая им, что в обоих случаях у римлян будет явное превосходство.

— Если Клодий Глабр окажется здравомыслящим военачальником, то он не погонит своих легионеров на штурм наших укреплений, — молвил Спартак. — Претору Глабру достаточно перекрыть спуск с горы, и тогда наш отряд окажется в ловушке. Провизии у нас всего на три-четыре дня. А что дальше?.. Голодная смерть или сдача в плен.

— Потому-то надо напасть на римлян, едва они вступят в лес у склонов Везувия! — заявил Крикс, грозно сверкая глазами. — В лесной чаще римляне не смогут действовать в плотном боевом строю.

— Верно! — поддержал Крикса Брезовир. — Наша храбрость заменит нам тяжелое вооружение. Победим или умрем!

— Нет, братья, нужно скорее уходить с Везувия, — сказал Эномай. — Подыхать здесь ни от голода, ни от римских мечей я не собираюсь!

— Куда уходить? — Спартак взглянул на Эномая. — Римляне уже близко. Клодий Глабр устремится за нами в погоню, благо в долине у него будут все преимущества над нами. Ввяжемся в бой с легионерами — поляжем все поголовно!

— Братья, надо держаться на Везувии! — промолвил Клувиан. — Здесь римляне нас не одолеют. А коль подступит голод, можно будет забить лошадей и мулов, их мяса нам хватит дней на десять-пятнадцать.

— И что потом? — Спартак повернулся к Клувиану. — Дальше-то что?

Клувиан молчал, нервно кусая губы.

— Выход один — ударить на римлян, покуда они не заперли нас на горе, — сказал Крикс, встряхнув Спартака за плечо. — Решайся, брат! Навяжем римлянам сражение на лесной дороге. Уверен, Клодий Глабр не ждет от нас такой дерзости!

— Хорошо, Крикс, — после краткого раздумья произнес Спартак, — попытаем счастья в битве. Вдруг Беллона будет милостива к нам. Выступаем немедля!

Трубач дал сигнал к выступлению.

Среди шалашей и палаток замелькали, забегали люди, вооруженные кто чем, спеша на общее построение в центр стана.

Мне Спартак повелел остаться в лагере, сказав, чтобы я заранее приготовил лошадей для Ифесы и ее подруг.

— Если римляне разобьют нас наголову, поможешь Ифесе и другим амазонкам затеряться в лесах, — промолвил Спартак, глядя мне в глаза. — Я на тебя рассчитываю, Андреас. Помни, ты обязан мне жизнью.

— Я помню об этом, Спартак, — сказал я, почувствовав, как от сильного волнения у меня защипало в глазах.

Эномай, облачаясь в боевое снаряжение, наставлял меня и Эмболарию.

— Будьте чуть позади нашего отряда, — молвил он своим невозмутимым голосом. — Когда начнется сражение, расположитесь где-нибудь на склоне горы, вблизи от тропы, ведущей наверх. Коль увидите, что дело наше дрянь, сразу мчитесь во весь дух к становищу, хватайте лошадей, собирайте всех женщин и уходите с Везувия в леса.

До полудня оставалось совсем немного, когда отряд восставших, разбившись на сотни, длинной густой колонной, сверкая на солнце остриями копий, спустился по тропе с вершины Везувия на лесную дорогу.

Стояла удушливая жара, предвещавшая грозу. Небесный свод из темно-синего превратился в бледно-голубой. Солнце палило безжалостно.

Я укрыл попонами и взнуздал пять лошадей. Вдвоем с Эмболарией мы вывели этих взнузданных коней из загона и привязали в тени под соснами неподалеку от заградительного вала из камней. Затем мы с Эмболарией двинулись вниз по тропе, ведя между собой неспешную беседу. Я шел, опираясь на палку, так как у меня сильно ныла ушибленная Криксом левая нога. По этой причине я все время отставал от широко шагающей Эмболарии, которой не терпелось догнать арьергард нашего отряда.

От быстрой ходьбы и от духоты Эмболария быстро вспотела и разрумянилась. Короткая легкая туника, намокнув от пота, прилипла к широкой спине самнитки. Висевший у нее на поясе короткий меч при каждом шаге ударялся о мощное бедро Эмболарии. Ее темно-каштановые вьющиеся волосы, перехваченные тесемкой на затылке, то подрагивали при торопливой ходьбе, то метались из стороны в сторону, когда Эмболария озиралась по сторонам. Эмболария то и дело оборачивалась ко мне, поджидая и подбадривая меня.

Почувствовав, что боль в ноге усилилась, я сел на теплый шершавый камень, над которым нависали ветви молодого вяза.

— Извини, я что-то совсем занемог, — пробормотал я, не решаясь встретиться глазами с неутомимой Эмболарией. — Сейчас передохну чуть-чуть и…

Присев на корточки, Эмболария осмотрела большой синяк на моей лодыжке.

— Оставайся здесь, Андреас, — сказала она. — В случае опасности тебе не убежать от врагов. Я одна понаблюдаю за сражением издали. Жди меня тут!

Пожав мою правую руку повыше кисти, как было принято у греков и римлян при встрече и прощании, Эмболария бегом устремилась вниз по тропе и вскоре исчезла за деревьями.

Прислонившись спиной к стволу вяза, я закрыл глаза, чувствуя болезненные толчки крови в висках; усталость и жажда окутывали мое взмокшее от пота тело неким невидимым покрывалом. Я не заметил, как заснул.

Громкие грозовые раскаты пробудили меня от тяжелого сна. Сначала я замер от непонятного ужаса, слыша, как в потемневших небесах с сухим пронзительным треском неистовствуют ослепительные молнии. Начал накрапывать крупный дождь, заметно усиливаясь. Сильный ветер, налетая порывами, с шумом трепал и ломал ветви деревьев.

Я вскочил и заковылял вверх по тропе, стуча палкой по камням. Я беспокоился, что лошади, испугавшись грозы, оборвут поводья и умчатся в лес.

По небесам, окутанным лиловой мглой, прокатывалось ужасающее грохотание, яркие зигзаги молний слепили глаза. Дождь превратился в ливень, который изливался с небес теплыми потоками, напитав все вокруг всепоглощающей прохладой. Мои ноги скользили почти на каждом шагу. Мне приходилось опираться на палку или хвататься рукой за тонкие стволы деревьев. Про боль в ноге я совсем забыл.

Перебравшись через вал из камней, я обшарил весь сосняк, но лошадей так и не нашел, они все-таки убежали.

Я поспешил в лагерь на вершине горы, собираясь взнуздать других коней, а заодно предупредить женщин, что им возможно скоро придется спасаться бегством из этого укромного места.

Ослепленный сильным дождем, я больше смотрел себе под ноги, поэтому невольно вскрикнул, неожиданно столкнувшись с кем-то, бегущим сверху мне навстречу. При новой вспышке молнии я увидел перед собой Фабию, вымокшую до нитки. Рваная стола облегала ее красивую статную фигуру длинными тяжелыми складками, сквозь дыры просвечивало нежное белое тело патрицианки. Намокшие длинные волосы Фабии висели, подобно мочалам, придавая ей несколько дикий вид.

Фабия выглядела очень испуганной, ее колотила сильная дрожь то ли от страха, то ли от холода. Благодаря вспышке молнии, она узнала меня и обрадованно бросилась к моим ногам, упав на колени.

— Андреас, умоляю, помоги мне бежать отсюда! — исступленно молвила Фабия, глядя на меня снизу вверх. Струи дождя хлестали по ее прекрасному бледному лицу, напоминавшему в эти мгновения дивную трагическую маску. — Никто не видел, как я выбралась из лагеря. Дозорные попрятались в палатки. Но когда дождь прекратится, меня непременно хватятся и станут искать. Римское войско где-то неподалеку… Андреас, заклинаю тебя бессмертными богами, вызволи меня из этой ужасной беды!

Я недолго колебался, желание отомстить Криксу взяло во мне верх. Подняв Фабию с колен, я взял ее за руку, и мы вместе двинулись вниз по тропе, скользя и запинаясь, невольно вздрагивая при каждом очередном раскате грома. На ходу я лихорадочно соображал, каким образом помочь Фабии добраться до римского войска и не угодить в руки римлян самому. Ведь с беглыми рабами римляне не церемонятся.

Спустившись к подножию Везувия, мы с Фабией шли сначала по дороге, потом свернули в лес, заслышав какой-то шум впереди. Усталая и продрогшая Фабия висела на мне тяжким грузом, ноги почти не держали ее. Фабия была босиком, ее нежные ступни были не привычны к таким пробежкам в непогоду. Притаившись за толстым буком, мы с Фабией увидели, как по дороге валом валят рабы и гладиаторы, спеша к тропе, ведущей на вершину Везувия. Ливень и громовые раскаты заглушали топот множества ног, бряцанье оружия и тревожные выкрики гладиаторов, поторапливающих тех, кто отстал. За густой завесой из дождя я не мог различить ни одной отдельной фигуры; бегущие рабы промчались мимо сплошной массой примерно в сорока шагах от нас.

— Похоже, легионеры разбили гладиаторов, — сказал я, присев на землю рядом с Фабией.

— Я не сомневалась, что так и будет, — торжествующе обронила патрицианка.

Нам пришлось выждать еще некоторое время, поскольку по лесной дороге продолжали прибывать разрозненные группы рабов из войска Спартака. Рабы пребывали в смятении и торопились укрыться на вершине Везувия. Мы с Фабией сидели на ковре из мокрой прошлогодней травы, тесно прижавшись друг к другу. Нас обоих пробирал озноб.

Гроза постепенно затихала, откатываясь к отрогам Апеннин; дождь почти прекратился.

Услышав со стороны дороги лязг железа и громкие голоса, отдающие приказы на латыни, я выглянул из-за дерева. По дороге сомкнутым строем двигался большой отряд легионеров, поблескивая мокрыми железными шлемами и красными прямоугольными щитами. Над римским боевым строем топорщились копья и покачивалось знамя манипула в виде древка, увенчанного серебряной раскрытой ладонью, под которой были помещены, один над другим, позолоченные чеканные кружки, серебряный полумесяц и небольшая медная дощечка с номером манипула.

Увидев легионеров, Фабия закричала так пронзительно, что мне невольно захотелось зажать ей рот. Выскочив из-за дерева, Фабия бегом устремилась к дороге, отчаянно размахивая руками.

Я остался за деревом, полагая, что моя миссия на этом закончилась. Фабия теперь в безопасности, и мне можно вернуться обратно в стан восставших. Однако уйти далеко мне не удалось. Добежав до отряда легионеров, Фабия выдала мое местонахождение командиру манипула. Несколько велитов с дротиками и луками в руках настигли меня в лесу. Связанного меня приволокли к двум немолодым центурионам. Несмотря на заступничество Фабии, от веревок меня так и не освободили.

Фабию я вскоре потерял из виду. В сопровождении двух легионеров я дошел до того места, где произошло сражение между восставшими и отрядом Клодия Глабра. В этом месте сходятся две дороги, вблизи от которых удобно сделать засаду среди деревьев и нагромождений камней. Судя по множеству убитых, можно было понять, что легионеры Глабра взяли верх над восставшими рабами лишь после упорнейшей битвы.

Вскоре я увидел самого Клодия Глабра.

На поляне неподалеку от побоища римляне поставили палатки, расположив по всему периметру лагеря обозные повозки как защитное заграждение.

Меня привели в шатер претора.

Претор Глабр оказался довольно высоким худощавым мужчиной с прямым носом, низкими бровями и проседью на висках. На вид ему было около сорока пяти лет. Он был гладко выбрит и довольно коротко подстрижен. На преторе был кожаный панцирь, украшенный чеканными серебряными пластинами в виде дубовых листьев, лавровых венков и медальонов. Из-под короткой юбки в виде широких кожаных полос виднелся нижний край красной преторской туники. Ноги Глабра были закрыты до колен металлическими поножами, его плечи были укрыты красным плащом.

Допрашивая меня, Клодий Глабр восседал на стуле с подлокотниками. За его спиной стояли двое телохранителей-ликторов, опиравшихся на связки розог с воткнутыми в них топорами. Тут же находились два легата, оба были гораздо моложе Клодия Глабра. Судя по всему, эти юноши происходили из знатных патрицианских семей.

У Клодия Глабра оказался довольно гнусавый неприятный голос. Претор не сводил с меня своих бледно-голубых, чуть прищуренных глаз, задавая мне вопросы и выслушивая мои сбивчивые ответы. Увидев, как легионеры добивают раненых рабов, я в глубине души трясся от страха, ожидая, что после допроса меня тоже прирежут, как жертвенную овцу.

Клодий Глабр похвалил меня за то, что я помог бежать из стана мятежников знатной патрицианке.

— По просьбе Фабии, я сохраню тебе жизнь, раб, — сказал претор. — Однако не думай, что ты легко отделался. Тебе придется содействовать нам в поимке зачинщиков этого восстания, их имена уже известны. Сейчас тебя проводят к месту битвы. Там ты должен будешь опознать среди убитых рабов тех, кто главенствовал над ними.

Мне развязали руки, после чего в окружении четверых легионеров я долго бродил среди множества окровавленных трупов, лежавших на дороге и по сторонам от нее среди деревьев и камней. Я опознал среди павших рабов двух сотников-галлов и шестерых десятников, все они были гладиаторами из школы Лентула Батиата.

Среди легионеров прошел слух, что на поле битвы обнаружено тело Спартака. Какой-то центурион отвел меня в сторону и показал мне убитого гладиатора-гиганта, вокруг которого толпилось не меньше полусотни римлян. Я с первого взгляда узнал Эномая, несмотря на то, что его лицо было обезображено ударом копья между глаз. С убитого Эномая легионеры уже сняли шлем, поножи и панцирь.

Узнав от меня, что Эномай был одним из вождей восставших, центурион приказал своим воинам положить его мертвое тело на древки копий и отнести к шатру претора Глабра.

Затем мне показали пленных мятежников, коих было чуть больше двадцати человек. Спартака среди них не оказалось, как не оказалось и Крикса. Не было среди пленников и других гладиаторов, бежавших из школы Лентула Батиата.

В последующие два дня легионеры сжигали на кострах своих павших. Убитых в сражении рабов римляне тоже сожгли, а обгорелые кости закопали в огромной яме.

Меня поразила разница в потерях. У римлян пало в битве и умерло от ран всего тридцать пять человек, рабов же полегло почти две сотни. Спартак был прав, говоря, что у римлян над восставшими имеется превосходство в вооружении и выучке, думал я. К тому же у претора Глабра — подавляющий численный перевес над войском Спартака.

Клодий Глабр оказался военачальником опытным и осторожным. Пустив вверх по тропе легкую пехоту, он разведал расположение оборонительного вала из камней, за которым восставшие ожидали лобовой атаки легионеров. Понимая, что загнанные в угол рабы будут сражаться отчаянно и без больших потерь римлянам не пробиться на вершину горы, претор Глабр решил одолеть воинство Спартака голодом.

По приказу Клодия Глабра, легионеры воздвигли частокол в том месте, где тропа, ведущая с вершины, выходит к дороге. У частокола днем и ночью несли дозор римские воины, сменяясь через каждые три часа. В полумиле от частокола, у развилки дорог, был разбит основной лагерь римлян, окруженный рвом и валом. Это была ставка Клодия Глабра.

Другой лагерь, поменьше, римляне разбили возле южного склона Везувия, где проходила дорога к городу Помпеи, что на реке Сарн. С этой стороны при известной ловкости и сноровке можно было спуститься с горы на веревках, используя при спуске скалистые уступы, идущие ступенями один над другим. В этом меньшем лагере расположились две когорты под началом военного трибуна Гнея Либеона.

С северной и западной сторон склоны Везувия представляли собой отвесные обрывы высотой не меньше восьмисот локтей. Для спуска здесь у людей Спартака просто-напросто не хватит веревок, решил Клодий Глабр и не оставил у этих склонов римских дозоров.

Отправляясь к своему мужу в Капую, Фабия предложила мне поехать с ней. Прекрасная матрона обещала сделать меня вольноотпущенником, обеспечить мне неплохое будущее. Но меня сильнее волновала судьба Спартака, поэтому я ответил Фабии отказом.

Проведав, что всех угодивших в плен мятежников, и меня вместе с ними, должны отправить в школу Лентула Батиата, я пустился на хитрость. При очередном допросе на вопрос Клодия Глабра, ладят ли между собой вожди мятежников, я наплел претору бредней о том, что полного единства среди восставших нет, мол, гладиаторы-фракийцы и гладиаторы-галлы постоянно грызутся между собой. В случае безысходной ситуации ради сохранения жизни большинство рабов конечно же предпочтут сдаться в плен, выдав своих вожаков римлянам на расправу.

Отряд Клодия Глабра уже пять дней стоял под Везувием, держа восставших в осаде. За это время не произошло ни одной стычки, рабы сидели на горе, не предпринимая никаких попыток вырваться из ловушки.

Я возликовал в душе, когда претор Глабр предложил мне пробраться на гору и от его лица сообщить людям Спартака, что в случае добровольной сдачи им всем будет дарована жизнь. На казнь на кресте будут обречены только зачинщики мятежа. Если я сделаю все, как надо, то в качестве награды Клодий Глабр пообещал мне двести серебряных монет, колпак вольноотпущенника и разрешение на жительство в Капуе.

Изобразив тягостные долгие раздумья, я дал, наконец, свое согласие отправиться в лагерь восставших рабов.

ГЛАВА ВТОРАЯ

НОЧНАЯ РЕЗНЯ

— А, вернулся, изменник! — криво усмехаясь, проговорил Крикс, увидев меня.

Рес, вошедший в шатер вместе со мной, обратился к Спартаку, не беря во внимание реплику Крикса:

— Андреас объявился! Он угодил в плен к римлянам, но сумел сбежать от них.

Рес дружески подтолкнул меня вперед.

Спартак поднялся из-за стола и шагнул мне навстречу. В его глазах были удивление и радость.

— Здравствуй, Андреас! — сказал он, взяв меня за плечи. — А мы потеряли тебя. Кто-то решил, что ты сбежал к римлянам вместе с Фабией. — При этом Спартак взглянул на хмурого Крикса. — Кто-то подумал, что римляне настигли тебя и убили на тропе в лесу. — Спартак бросил взгляд на сидевшую у стола Эмболарию. — Я же и вовсе не знал, что подумать. Теперь, друг мой, ты сам расскажешь нам, что с тобой приключилось.

Меня усадили за стол, налили воды в медную чашу.

— Извини, брат, — сказал Рес, — у нас на горе, кроме воды, ничего нет. Остается только жевать кожаные ремни.

Я спокойным голосом изложил свою заранее продуманную версию моего пленения римлянами, не запинаясь и не пряча глаз. Мол, в тот злополучный день была сильная гроза с дождем. Я ожидал на тропе Эмболарию, ушедшую на разведку, когда разыгралась жуткая непогода. Я устремился к лошадям, которых мы с Эмболарией вывели из лагеря на случай бегства с Везувия, но их в сосняке не оказалось. Я принялся рыскать по склону горы в поисках разбежавшихся лошадей и наткнулся на велитов из войска претора Глабра. Велиты взяли меня в плен и привели в римский стан. Римляне сначала держали меня в цепях, но потом цепи с моих рук были сняты. Всех пленных из войска Спартака римляне заставляли носить воду из ручья и собирать хворост в лесу. Отправившись однажды за водой, я сумел затеряться в лесу и добрался до тропы, ведущей на вершину Везувия.

— Как ты проскочил мимо римского дозора на склоне горы? — спросил недоверчивый Крикс. — Почему удалось сбежать лишь тебе одному?

Я сказал на это, что римский частокол с трудом, но возможно обойти, если взобраться выше по склону, там, где сплошные оползни и камни. А то, что сбежать удалось только мне одному, это просто чистое везение и ничего больше.

— Мои люди пытались обойти римский частокол, но не отыскали ни одной обходной лазейки, — проворчал Крикс. — Я не доверяю Андреасу. Скорее всего, он римский лазутчик!

— Довольно, Крикс! — вступилась за меня Эмболария. — Ты злобствуешь, поскольку во время грозы из нашего стана сбежала Фабия. Но Андреас тут ни при чем.

— Это Андреас помог Фабии сбежать! — разъярился Крикс. — Он же у нас самый жалостливый! Сколько раз я замечал, как Андреас лебезил перед Фабией, дарил ей всякие безделушки, называл ее «госпожой». Наверняка у него с Фабией был сговор к побегу.

— Андреас, ты видел Фабию в римском лагере? — обратился ко мне Спартак.

Я ответил, что не только видел Фабию, но и разговаривал с ней.

— Ничего, скоро я снова завладею Фабией, и тогда я выбью из нее признание в том, кто помогал ей удрать от меня! — с угрозой проговорил Крикс.

Заметив, как после этой реплики Крикса переглянулись между собой Спартак и Рес, я живо сообразил, что запертые на Везувии рабы зря время не теряли. Наверняка они уже соорудили длинную лестницу из виноградных лоз, чтобы по ней спуститься с горы в том месте, где нет римских дозоров.

Желая произвести впечатление на всех присутствующих в шатре, я промолвил:

— Кому из вас пришла в голову мысль смастерить длинную лестницу из лоз дикого винограда? Вы уже опробовали эту лестницу?

После этих моих слов Крикс изумленно открыл рот.

Не меньше Крикса были удивлены Спартак и Эмболария.

— Откуда тебе известно об этом? — воскликнул Рес, схватив меня за руку. — Неужели ты провидец?

— Да, я провидец! — Я многозначительно поднял кверху указательный палец. — Моя мать зачала меня от связи не со смертным человеком, но с богом. Поэтому я обладаю кое-какими способностями, унаследованными мною от бога-отца.

— Да ты прямо новый Дионис, друг мой! — рассмеялся Спартак, потрепав меня по шее. — С тобой нам не страшны все легионы римлян!

Тут же выяснилось, что это Эмболария и Фотида предложили сплести лестницу из лоз дикого винограда, видя, что веревок для этого явно не хватает. Дикий виноград произрастает повсюду на склонах Везувия. Рабы за полдня нарезали большую кучу из длинных гибких лоз. Плести из лоз веревки поручили женщинам. Когда лестница была готова, то ее прочность восставшие проверили тем, что привязали на конце тяжелый камень и спустили его в пропасть. Лестница не разорвалась, хотя камень по весу был тяжелее двух взрослых мужчин.

— Ты вовремя появился, приятель. — Рес похлопал меня по плечу. — Прошлой ночью мы уже спустили с горы в пропасть восьмерых наших людей во главе с Арезием. Они разведали расположение римских лагерей. Сегодня ночью весь наш отряд спустится с горы, чтобы потревожить крепкий сон претора Глабра.

Рес негромко засмеялся, вновь переглянувшись со Спартаком.

Поскольку из провианта у восставших не осталось ни крошки, а впереди их ожидал ночной бой с римлянами, поэтому для подкрепления сил в лагере был объявлен ранний отбой. Все воинство Спартака разошлось по шалашам и палаткам, отойдя ко сну. Только караульные, как всегда, дежурили у вала на тропе и у южного обрыва, ведя наблюдение за римлянами.

День еще не угас, поэтому мне совсем не спалось. Я вышел из шатра и сел у догорающего костра. Здесь же с печально-задумчивым видом сидела Эмболария, глядя на раскаленные уголья, по которым прыгали маленькие язычки пламени. Остро пахло смолистой сосной и сгоревшим можжевельником.

Какое-то время я и Эмболария сидели молча.

Наконец Эмболария негромко спросила:

— Ты видел мертвого Эномая? Как он умер?

— Эномай погиб от удара копьем в лицо, — ответил я, стараясь не встречаться взглядом с Эмболарией. — Римляне погребли его в общей могиле вместе с прочими павшими из нашего отряда. Я запомнил это место на лесной опушке.

Между нами опять повисла долгая томительная пауза.

Неожиданно Эмболария промолвила:

— Андреас, напрасно ты искал лошадей на склонах Везувия. Напуганные грозой кони примчались обратно в свой загон на вершине горы.

— Почему наши люди не забили ни одной лошади на мясо? — спросил я. — Ведь в нашем отряде уже два дня нет никакой еды. Почему же?

— Спартак запретил забивать лошадей, — ответила Эмболария. — Спартак сказал, что кони — это наши соратники. И мулы тоже. К тому же мы быстро нашли выход из этого трудного положения, смастерив лестницу из виноградных лоз. Совсем скоро мы поквитаемся с римлянами за наших погибших братьев, а я жестоко отомщу легионерам за смерть Эномая!

При последних словах Эмболария рывком обнажила меч до половины, затем с лязгом загнала клинок обратно в ножны.

* * *

На землю опустилась ночь, жаркая и душная, на ясном небе высыпали мерцающие звезды.

Подобно рыжим светлячкам, далеко внизу в долине светились огни римского стана.

Рес осторожно тронул меня за плечо, прошептав:

— Пора, Андреас! В пропасть спускается последняя сотня. Спартак и Крикс уже внизу.

Оторвав взор от далеких лагерных огней римлян, я отошел от края обрыва и двинулся вслед за Ресом к узкой сквозной пещере в скале. Поскольку зажигать факелы было запрещено, нам пришлось продвигаться почти в кромешной темноте, цепляясь руками за неровные выступы на холодных стенах пещеры.

Замыкающую сотню возглавлял Ганник. Он был из галльского племени аллоброгов, как и погибший Эномай. Это был рослый длинноволосый детина, немного развязный и падкий на вино. Из всех гладиаторов-галлов Ганник, как и Брезовир, пользовался особым расположением Крикса.

Подходя к тому месту на горе, где была закреплена длинная лестница из виноградных лоз, спущенная в пропасть, мы с Ресом услышали негромкую перепалку Ганника с Эмболарией. Самнитка напирала на сотника, требуя, чтобы тот позволил ей спуститься с горы вместе с его воинами. Ганник возражал ей, ссылаясь на приказ Спартака.

— Пойми, глупая, тебе незачем участвовать в этой вылазке и рисковать головой, — молвил Ганник. — Спартак приказал всем женщинам оставаться на горе. И это правильно! Ни к чему вам путаться у нас под ногами в ночной схватке с римлянами.

— Не удерживай меня, Ганник, — стояла на своем упрямая Эмболария. — Я должна отомстить римлянам за смерть Эномая! Должна, понимаешь!

Могучая Эмболария схватила Ганника за плечи и встряхнула его так, что тот еле устоял на ногах.

— Уступи ей, Ганник, — сказал Рес. — Уж Эмболария-то под ногами путаться не станет! Ты же знаешь, как она владеет мечом!

— Но Спартак запретил… — начал было Ганник, сердито отпихнув от себя самнитку.

— Э, пустое! — небрежно обронил Рес. — После победы над римлянами Спартак закроет на это глаза.

— Такой боец, как Эмболария, нам явно не помешает, — вставил я, переглянувшись с Ресом.

— Ну, ладно, — проворчал Ганник, легонько подтолкнув Эмболарию к лестнице. — Спускайся, воительница, но только не попадайся на глаза Спартаку.

Спуск с горы осуществлялся следующим образом. Все наши люди спускались по лестнице в пропасть по одному и без оружия. Когда спустились первые сто человек, то последний из этой сотни опустил на дно пропасти с помощью длинной веревки уложенные в мешки щиты, мечи, топоры и дротики. Каждая следующая сотня проделывала такой же маневр: все спускались безоружными налегке, а замыкающий воин спускал на веревке связки с оружием.

Замыкающими в сотне Ганника оказались Рес и я.

Перед тем как начать спуск, я придирчиво оглядел и ощупал толстые жерди, вбитые в расселины на скале. К этим жердям был прикреплен верхний конец веревочной лестницы.

— Не робей, дружище! — подбодрил меня Рес, сматывая длинную веревку, с помощью которой мы только что опустили в пропасть связки с оружием. — Эта лестница закреплена намертво! Она выдержала восемь сотен человек, спустившихся по ней вниз, выдержит и нас с тобой.

Замирая от страха, я начал спускаться по колеблющейся лестнице, нащупывая дрожащими ногами ступеньки из толстых лоз. С каждым шагом вниз меня охватывал сильнейший ужас от осознания того, что подо мной разверзлась темная бездна свыше трехсот метров глубиной. Я обливался холодным липким потом при каждом порыве ветра, колеблющем легкую лестницу, волнообразные движения которой сильно замедляли мой спуск.

Взглянув вверх, я увидел, что Рес тоже начал спускаться по лестнице, делая это гораздо ловчее меня. От проворных движений Реса лестница стала раскачиваться, едва не ударяясь о каменную стену отвесного обрыва, уходящего вниз в густой мрак.

Три или четыре минуты, потраченные мною на спуск, показались мне вечностью.

Ущелье, в таинственном мраке которого столпились восемь сотен отчаянных людей, спустившихся сюда с высокой кручи, стало местом последнего краткого совещания вождей восставших.

После чего отряд рабов разделился надвое. Пять сотен воинов во главе со Спартаком двинулись по ущелью на северо-запад, туда, где находился лагерь претора Глабра. Три сотни бойцов во главе с Криксом устремились по ущелью к южному склону Везувия, где был раскинут меньший римский лагерь.

Эмболария, Рес и я присоединились к отряду Спартака. Проводником в этом отряде был самнит Арезий, спустившийся с горы в числе группы разведчиков еще прошлой ночью.

Ущелье, заросшее кустарником и молодыми деревьями, увитыми плющом, давило на меня своей мрачностью. Нависающие у нас над головой причудливые скалы напоминали мне застывших в неподвижности великанов. Воздух в ущелье, пропитанный влажными испарениями, оставался недвижен. Здесь было душно, поскольку прохладный ветер гулял на высоте, а сюда, в мрачные теснины, не проникало даже слабое дуновение.

Мне мучительно хотелось присесть на камни, чтобы отдышаться, хотелось сбросить башмак, который жал и тер мою левую ногу. Но остановиться я не мог, рядом со мной шагали Рес и Эмболария, впереди и позади нас шли в полном молчании наши вооруженные соратники. Лишь шорох кустов, бряцанье оружия и тяжелое дыхание растянувшейся людской колонны нарушали душную тишину ночного ущелья.

Брезгливо ощущая липкий пот, источаемый моим усталым телом, запинаясь о камни и торчащие корни низких пиний и акаций, я радовался в душе, что на мне нет шлема и у меня нет щита, как у других. Еще я поражался неутомимости Реса и Эмболарии, которые, в отличие от меня, за прошедшие два дня не съели ни кусочка, довольствуясь лишь водой.

Выбравшись из ущелья, отряд Спартака углубился в лес, где царил мрак еще более густой, чем в горной теснине. Зато в лесу было гораздо прохладнее. Шорох прошлогодней листвы под ногами пяти сотен человек растекался среди деревьев, в кронах которых начинали хлопать крыльями потревоженные птицы.

Выйдя на дорогу, воинство Спартака сделало краткую передышку, чтобы дождаться своих отставших. Затем полсотни воинов во главе с Арезием выдвинулись вперед, чтобы без лишнего шума перебить римский дозор у частокола на тропе. Когда от Арезия прибежал гонец с известием, что римский дозор уничтожен, Спартак сразу же повел свой отряд дальше. Теперь восставшие старались идти как можно тише, так как каждый шаг приближал их к спящему римскому лагерю.

По причине своей хромоты, я тащился в самом хвосте колонны. Рес по-прежнему был рядом со мной, а нетерпеливая Эмболария оторвалась от нас, уйдя в голову отряда.

От усталости я валился с ног, а впереди меня ожидала главная развязка этого ночного приключения — штурм римского лагеря. Картины из моей московской цивилизованной жизни возникали явно некстати в моей памяти, навевая на меня непреодолимую тоску и осознание невозможности изменить что-либо в теперешней моей судьбе. Мне казалось диким абсурдом то, что я — человек из грядущей эпохи! — принимаю участие в противоборстве римлян с восставшими рабами, да к тому же на стороне последних. Вот я иду слитый воедино с безмолвной толпой потных, дурно пахнущих, вооруженных чем попало людей, хотя по своему мировоззрению и воспитанию мне более пристало бы находиться среди римлян. Рок или чья-то злая воля растворила меня в скопище восставших невольников, крадущихся под платанами и дубами этой звездной ночью к чадящим кострам римского стана. И этот злой рок тоже казался мне абсурдным! Я был готов сопереживать Спартаку и его сподвижникам, помогать им по мере сил, однако умирать в этой ночной вылазке мне совсем не хотелось.

Высыпав из темного леса на широкий луг, восставшие с быстрого шага перешли на бег, подчиняясь негромким командам гладиаторов-сотников. До белеющих в темноте палаток римского лагеря оставалось не более ста метров. Я бежал так медленно, припадая на больную ногу, что быстро отстал от основной массы воинов Спартака объятых свирепой решимостью убивать ненавистных римлян. Оставил меня и Рес, стремительно умчавшийся вперед.

Я услышал, как римские часовые на земляном валу закричали во весь голос, поднимая тревогу. Но их крики потонули в боевом кличе наступающих рабов, в едином порыве перемахнувших через ров и вал. В римском стане тут и там тревожно загудели трубы. Из стоявших длинными ровными рядами палаток выбегали легионеры и их командиры босые, в наспех наброшенных туниках; кто-то был в шлеме, но без панциря, кто-то с мечом в руке, но без шлема и без щита… Большинство же римлян метались в проходах между палатками, испуганные и безоружные.

Поднявшись на земляной вал, я какое-то время созерцал избиение рабами застигнутых врасплох легионеров, не решаясь принять в этом участие. Ожесточение, владевшее рабами, было вполне объяснимо. Однако меня одолевала не ненависть к римлянам, но усталость и боль в натертой ноге. Я спустился с вала лишь затем, чтобы поискать в палатках подходящую мне по размеру обувь. Очень скоро я нашел то, что искал. Две пары отличных прочных калиг попались мне на глаза в одной из палаток. Владельцы этих воинских сандалий, судя по всему, куда-то удрали, спасая свою жизнь. В палатке оказалось немало и других брошенных в спешке вещей.

Примерив обе пары калиг, я взял себе ту пару, которая оказалась впору для моих ног.

Довольный своей находкой я принялся шарить в других палатках, прихватив в одной красный военный плащ, в другой — кожаный пояс с коротким мечом, в третьей — кошель с серебряными монетами…

Заглянув в следующую палатку, я неожиданно столкнулся нос к носу с двумя молодыми легионерами, которые, по-видимому, укрывались здесь от мятежников, рассыпавшихся по всему лагерю. Несмотря на молодость, эти двое легионеров совсем не растерялись, увидев меня. Один из них выхватил из ножен меч, другой хотел поразить меня дротиком в сердце. Я успел увернуться от этого смертельного удара, благодаря выучке, полученной мною в школе Лентула Батиата.

Я пулей вылетел из палатки, привычным движением обнажая меч и скинув с себя плащ. Молодцы-легионеры выскочили из палатки следом за мной с явным намерением прикончить меня без лишнего шума. Двое против одного! К счастью, в гладиаторской школе мне преподали навык по противоборству с двумя и тремя противниками сразу. Не знаю, как у меня это получилось, только я с маху отбил мечом два выпада дротиком, направленным мне в лицо. Затем я без колебаний нанес юному легионеру укол мечом в живот из глубокого полуприседа, то была обычная гладиаторская уловка. Отразить такой коварный удар мечом снизу возможно только щитом, но у юного римлянина щита не было. Вскрикнув от боли, юноша рухнул на колени, выронив дротик из рук.

В этот миг на меня набросился товарищ тяжелораненого легионера, довольно умело орудуя мечом. Правда, этот мой противник делал слишком широкие замахи при каждом ударе, совершенно не заботясь о защите. Я применил против него другой прием, отскочив на шаг вправо и нанеся рьяному римлянину укол мечом сверху вниз точно под ключицу. Бедняга умер мгновенно, свалившись мешком к моим ногам.

Видя, что легионер с пропоротым животом вынул меч из ножен и пытается встать на ноги, я подскочил к нему и умертвил его таким же ударом под левую ключицу.

Вытирая свой окровавленный меч какой-то подвернувшейся под руку тряпкой, я с душевной болью взирал на двух юных мертвецов, которым наверняка не было еще и двадцати лет. Я удивлялся самому себе, с какой ловкостью и хладнокровием моя рука лишила жизни двух крепких вооруженных юношей! Выходит, что гладиаторская выучка вполне может мне пригодиться для выживания в этой жестокой эпохе.

Оглядевшись, я обратил внимание, что ночной мрак рассеялся, а бледные небеса озарились радостным светом пробуждающегося на востоке солнца.

Между тем битва среди палаток римского лагеря продолжалась. Несмотря на то что большая часть воинов претора Глабра почти без сопротивления обратилась в бегство, среди римлян нашлись храбрые военачальники и легионеры, не пожелавшие постыдно бежать от плохо вооруженных рабов. Этих храбрецов было немного, не более трех сотен, но и с этой горстью стойких римлян воинам Спартака пришлось изрядно повозиться, окружив их на центральной площади лагеря. Эта площадь называется преторием, на ней находится шатер полководца.

Наблюдая за побоищем на претории, я старался разглядеть среди окруженных гладиаторами римлян Клодия Глабра. Однако претора не было среди сражавшихся легионеров, не было его и среди павших римлян, чьи тела лежали по всему стану.

После двухчасового сражения восставшие перебили всех римлян, окруженных на претории. Пребывая в озлоблении от понесенных потерь, воины Спартака зарезали всех пленных легионеров, числом около ста человек. Кого-то из пленников гладиаторы убивали быстро, красуясь своим умением умерщвлять человека одним ударом меча или копья. Знатных римлян, а также центурионов и оптионов, рабы перед тем, как убить их, подвергали различным истязаниям.

Я всегда был против бессмысленной жестокости, поэтому удалился в шатер претора, чтобы не видеть мучений пленников, которым гладиаторы выкалывали глаза или вспарывали живот, насыпая во внутренности раскаленные уголья.

Сюда же в преторский шатер вскоре пришел Спартак в сопровождении Арезия и Реса. Все трое были забрызганы кровью, а их разговор шел о преторе Глабре, который, судя по всему, сумел каким-то образом улизнуть.

— Андреас, ты видел Клодия Глабра в лицо, — обратился ко мне Спартак. — Осмотри всех убитых римлян, может Глабр нацепил на себя одежду простого воина, поэтому наши люди до сих пор не отыскали его тело.

— Это бесполезно, Спартак, — сказал Рес, устало опустившись в преторское кресло. — Я уже провел по всему лагерю одного римского пленника, он не обнаружил Глабра среди павших римлян.

— Все равно, пусть Андреас оглядит убитых римлян еще раз, — промолвил Спартак. — Надо также заглянуть во все палатки, может, Глабр испустил дух в одной из них, получив смертельную рану. Может, претор где-то прячется буквально у нас под носом!

Я не стал возражать и направился к выходу из шатра.

В этот миг в шатер вбежала вспотевшая взлохмаченная Эмболария с сияющим лицом, едва не налетев на меня. В правой руке самнитка сжимала окровавленный меч, в левой руке она держала отрубленную голову. Короткая туника на могучей самнитке была залита кровью, как и бронзовые поножи на ее крепких загорелых ногах.

— Радуйтесь! — вскричала Эмболария. — Я убила претора Глабра!

С этими словами храбрая амазонка водрузила мертвую голову на стол, стоявший рядом с преторским креслом.

Спартак, Арезий, Рес и я, окружив стол, несколько мгновений разглядывали отсеченную голову римлянина. В суровых чертах этого неживого лица было что-то стоическое. Плотно сжатые бледные губы, узкий волевой подбородок, прямой нос, высокий лоб с двумя поперечными морщинами, низкие густые брови, короткие волосы с проседью…

Спартак, Арезий и Рес посмотрели на меня, ожидая, что я скажу. С таким же ожиданием взирала на меня и Эмболария, грудь которой тяжело вздымалась после недавних ратных трудов и быстрого бега.

— Ну, Андреас, что скажешь? — нетерпеливо спросил Рес.

Превозмогая отвращение, я шагнул поближе к столу и кончиками пальцев осторожно повернул отрубленную голову так, чтобы рассмотреть ее в фас. Никаких сомнений не оставалось: меч Эмболарии сразил самого Клодия Глабра!

— Да, это претор Глабр, — сказал я и отвернулся, так как к моему горлу вдруг подкатила тошнота.

Спартак и Арезий кинулись обнимать Эмболарию. Рес, потрясая мечом, на радостях издал громкий боевой клич фракийцев.

Мне стало дурно. Я выбежал из шатра.

Полной победой завершилось и ночное нападение отряда Крикса на другой римский лагерь у южного склона Везувия. Воины Крикса перебили около двух сотен римлян, всех остальных обратив в бегство.

По приказу Спартака, восставшие перетащили палатки и брошенное римлянами оружие из малого лагеря в большой. Сюда же прибыли наши женщины из стана на Везувии, которые привели с собой всех наших лошадей и мулов. Поскольку доспехов и оружия имелось теперь в достатке, Спартак объявил на военном совете, что он намерен создать из рабов большое войско равное по выучке римскому войску.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПРЕТОР ВАРИНИЙ

В полуденные часы, когда солнце безжалостно припекает и в лагере все прячутся в тени полотняных навесов и в палатках, я старался выбираться в лес, до которого было совсем рядом, и подолгу бродил там в одиночестве.

После разгрома отряда претора Глабра в стан Спартака всего за несколько дней сбежалось около двух тысяч невольников со всей округи. В основном это были люди, достаточно настрадавшиеся в неволе, загрубевшие от тяжелой работы и частых побоев, накопившие в своем сердце столько мстительной злобы, что порой звериные замашки подавляли в них жалость и сострадание. Получив в руки оружие, эти люди стремились поскорее пустить его в ход, они рвались убивать римских граждан, свободных италиков, вольноотпущенников… Многим из них казалось, что наступают времена Сатурнова царства, о котором так любят рассуждать оборванцы-философы, и скоро на всей земле не останется знатных и богатых людей, поскольку все это сословие будет поголовно вырезано восставшими рабами.

В нашем стане обожал разглагольствовать об этом гладиатор Эмилий Варин, назначенный сотником.

Мне были неприятны такие разговоры и настроения. А скопище вооруженных озлобленных рабов, собравшихся в стане Спартака, и вовсе внушало мне опасение. Я не мог себе представить, каким образом Спартак и его ближайшие сподвижники будут управлять этой свирепой оравой, когда численность восставших возрастет до десятков тысяч. Беглые рабы шли и шли к Спартаку ежедневно группами и в одиночку. Среди них были женщины, дети и старики, но все же в большинстве своем это были юноши и зрелые мужчины, как раз годные для военного дела.

Гладиаторы, ставшие сотниками, были обязаны утром и в вечернее время, когда не палит зной, заниматься обучением вверенных им людей владению оружием и сложным маневрам в боевом строю. Военная наука весьма трудна в освоении, и тех, кто был нерадив или выказывал свой строптивый нрав, по приказу Спартака, отправляли в лес заготовлять тонкие бревна для лагерного частокола. Судя по тому, что в лесу каждый день не умолкал перестук топоров и треск веток падающих деревьев, нерадивых воинов в рати Спартака было предостаточно.

Сегодня на прогулку по лесу со мной увязалась Фотида. Одета она была просто и в то же время нарядно, в короткую голубую тунику из тонкого египетского виссона. Когда я и Фотида вышли из ворот лагеря, то двое дозорных на сторожевой вышке из толстых жердей проводили нас многозначительными ухмылками. Мол, ясно, за какой надобностью эта парочка направляется в лес!

Беглых рабынь в нашем стане было много, и любовные истории здесь вспыхивали постоянно. Немало парочек уединялось в чаще леса и днем, и в темное время суток, тайны из этого тут никто не делал. Я уже успел обратить внимание на то, что нравы этой рабовладельческой эпохи совершенно лишены ханжеского налета. Блуд и любовные ухаживания никем не порицались, хотя и высмеивались при случае, особенно среди сельского населения.

Какое-то время мы с Фотидой шли молча, пройдя озаренный жарким солнцем луг и углубившись в лес. Я молчал — не потому, что хотел. Просто не знал, о чем говорить. В стане на вершине Везувия я часто виделся с Фотидой. По ее взгляду и прикосновениям ко мне я сознавал, что желанен ей как мужчина. Но для интимного уединения на горе не имелось никакой возможности. К тому же в условиях постоянных трудностей и опасностей меня совершенно не занимали мысли о женских прелестях. Теперь условия жизни восставших рабов резко поменялись в лучшую сторону. И неистовый плотский жар, снедавший Фотиду, с некоторых пор стал одолевать и меня. Особенно я чувствовал это, когда Фотида случайно или намеренно соприкасалась со мной плечом или рукой при наших встречах в лагере.

Отправившись со мной на эту прогулку, Фотида не скрывала от меня, что надеется на нечто большее, чем просто гуляние под сенью деревьев.

Это чувствовалось в тех взглядах, какие она бросала на меня.

Когда мы углубились уже довольно далеко в лес, а я продолжал хранить молчание, глядя себе под ноги, Фотида решилась, наконец, заговорить первой.

— Вот мы и одни, вдали от посторонних глаз, — негромко сказала она, мягко тронув меня за руку. — Это же замечательно, Андреас! Здесь нам никто не помешает наслаждаться взаимными ласками…

Я остановился и повернулся к Фотиде. В этот миг она показалась мне необыкновенно красивой. В ней было столько гибкости и грации! Ее большие темные глаза глядели на меня с нескрываемым вожделением.

Стиснув пальцами ее упругие груди сквозь мягкую ткань виссона, я промолвил, сам не зная зачем:

— Помнишь, как мы сражались у могильного холма. Ты тогда чуть не убила меня.

— Глупый, я тогда спасла тебя от смерти, — прошептала Фотида, потянувшись ко мне губами.

Я крепко обнял Фотиду, наши уста соединились.

Где-то в глубине леса раздавался дробный стук дятла. С другой стороны вдалеке слышались глухие удары топоров по стволам деревьев, пробуждавшие отголоски далекого эха на лесистых склонах Везувия. Лес обдавал прохладой наши обнаженные тела, сплетенные воедино, вспотевшие от торопливых жадных движений, пробуждающих сладостную истому в груди и чреслах. Земля, покрытая редкой травой и сухими листьями, согревала нас своим теплом.

Затем, лежа рядышком на спине, нагие и умиротворенные, мы смотрели на сочную колышущуюся от ветра листву ясеней и платанов, в которой запутались яркие солнечные зайчики. Птицы, пролетая над нами, казалось, совсем не пугались нас.

— Андреас, сегодня ты наполнил меня своим семенем, — сказала Фотида, — а я сейчас в таком состоянии, что легко могу забеременеть.

Погруженный в свои мысли, я не сразу уловил смысл сказанного Фотидой.

— Мы теперь свободные люди, — продолжила Фотида чуть погромче, — значит, и наши дети тоже будут свободными людьми.

— Где же мы будем жить, Фотида? — спросил я. — Эта земля принадлежит римлянам, за нее они станут драться отчаянно! Войск и полководцев у римлян много.

— Спартак не горит желанием оставаться в Италии, — промолвила Фотида. — Спартак намерен вывести всех примкнувших к нему рабов через Альпийские горные проходы в Иллирию или Нарбонскую Галлию. Об этом мне поведала Ифеса.

— Что ж, это самое верное решение, — проговорил я, обняв за талию прильнувшую ко мне Фотиду. — Пойдем за Спартаком и мы с тобой, поселимся где-нибудь за пределами Италии.

В моей голове возникла тоскливая мысль: «Неужели мне суждено мыкаться в этой эпохе до конца своих дней! Если такой исход для меня неизбежен, то лучше мне взять в жены Фотиду, которая умеет за себя постоять. Да и внешне Фотида почти точь-в-точь вылитая Регина. Помня о Регине, оставшейся в будущем, я буду любить Фотиду здесь, в далеком прошлом!»

* * *

Едва мы с Фотидой вернулись в лагерь, ко мне тут же подбежал Рес с нетерпеливым возгласом:

— Ну, где ты ходишь? Спартак созвал военный совет, тебе необходимо на нем присутствовать.

— Что случилось? — спросил я, поцеловав Фотиду и тем самым давая ей понять, что вынужден сейчас расстаться с ней.

— На нас надвигается новое римское войско, — ответил Рес.

Фотида направилась к своей палатке, в которой она соседствовала с прочими амазонками.

Мы с Ресом торопливо зашагали к белому преторскому шатру с высоким пурпурным верхом, где отныне находилась ставка Спартака.

На этом совете, кроме самого Спартака, присутствовали гладиаторы-галлы Крикс, Брезовир, Ганник и Каст. Тут же находились гладиаторы-самниты Арезий и Клувиан. Из гладиаторов-фракийцев здесь присутствовали Армодий и Тимандр, не считая пришедшего со мной Реса. Из гладиаторов-италиков на этом собрании пребывали Пракс и Эмилий Варин. Тут же была и Эмболария, которая стала пользоваться среди восставших особой популярностью, своей рукой убив Клодия Глабра. Спартак удостоил Эмболарию чести возглавлять отряд своих конных телохранителей.

При моем появлении в шатре разноголосый спор военачальников разом стих, взоры всех участников совета устремились на меня. Мое негромкое приветствие прозвучало среди полнейшей настороженной тишины.

— Привет тебе, Андреас! — сказал Спартак и поманил меня к себе рукой. — Подойди-ка сюда.

Я приблизился к столу, на котором была расстелена карта Италии, нарисованная разноцветными красками на широком листе папируса. На этой карте весьма скурпулезно были нанесены красными линиями все главные дороги, синей краской были нарисованы реки, коричневой краской были изображены горные хребты, зеленой краской — леса. Города были обозначены маленькими черными квадратиками и кружками, рядом с которыми на латыни мелкими буквами были написаны их названия. Эту великолепную карту воины Спартака обнаружили в шатре претора Глабра среди его личных вещей.

— Римское войско двигается на нас по Аппиевой дороге, — произнес Спартак, проведя ножнами от кинжала по тонкой красной линии, прочерченной на карте от Рима до Капуи. — Не сегодня завтра римляне перейдут реку Волтурн и вступят в Капую. Нам пока неведомо, кто возглавляет это войско и какова его численность. Мы хотели спросить об этом у тебя, Андреас, — добавил Спартак, — ведь ты обладаешь даром божественного предвидения.

Я склонился над картой, разглядывая отмеченный на ней красной линией путь из Рима в Кампанию. Меня вдруг охватило сильное волнение, ибо, как человек из будущего, я отлично знал, чем завершится это восстание рабов. Через два года войско восставших будет уничтожено, а всех уцелевших участников восстания римляне распнут на крестах вдоль Аппиевой дороги от Капуи до Рима. Сказать об этом сейчас Спартаку и его ближайшим сподвижникам?

Одолеваемый мысленными терзаниями, я какое-то время хранил молчание, продолжая разглядывать карту, словно читая по ней ход ближайших событий. Наконец я решил не говорить участникам этого совета о той трагической развязке, какая ожидает их всех по окончании двухлетней героической войны с Римом. Поскольку судьбой мне уготовано сражаться против римлян на стороне восставших рабов, я решил не повергать в уныние своих соратников накануне нового испытания.

— Идущее на нас римское войско состоит примерно из двух легионов, — промолвил я, отрывая свой взор от карты. — Во главе этого войска стоит претор Публий Вариний, родом из плебеев. В войске Вариния преобладают новобранцы, испытанных воинов у него мало.

Все это было мне известно из исторических трудов Плутарха и Саллюстия, прочитанных мною еще на втором курсе университета.

Я сел на скамью рядом с Ресом, всем своим видом показывая, что не претендую на какое-то особое к себе отношение и готов подчиниться любому приказу Спартака.

— Два легиона — это не меньше восьми-девяти тысяч воинов, — заметил Брезовир, переглянувшись с Кастом, — а у нас не наберется и пяти тысяч бойцов.

— Зато все наши люди хорошо вооружены, благодаря нашим победам, — сказал Ганник с неким вызовом в голосе. — Беглые рабы и поденщики стекаются к нам ежедневно. Покуда римское войско дошагает до Везувия, наш отряд увеличится до шести-семи тысяч человек.

— Для открытого сражения с римлянами сил у нас все равно маловато, — обронил крепыш Армодий. — К тому же нашим людям не хватает военной выучки.

— Вступим в битву с Варинием, и если не будет нам удачи, то отступим на вершину Везувия, — сказал фракиец Тимандр. — На гору вслед за нами Вариний не полезет, побоится!

— Нет, брат Тимандр, — возразил Спартак, — вновь возвращаться на Везувий нам никак нельзя. Это для нас верная гибель! Вариний, наученный печальной участью Глабра, не допустит роковой оплошности, уж можете мне поверить, друзья. Выход у нас ныне один — разбить Вариния в открытом поле.

На совете было принято решение свернуть лагерь у Везувия и выступить к городу Ателлы. Крикс предложил не стоять бесцельно на одном месте, но двигаться от города к городу, повсюду освобождая рабов и принуждая ремесленников-оружейников изготовлять доспехи и оружие. Спартак согласился с Криксом, понимая, что в походе их люди скорее свыкнутся с дисциплиной и военным бытом. К тому же в сложившихся обстоятельствах войско восставших от поражения могли спасти хорошо налаженная разведка и своевременный удачный маневр.

Все виллы вокруг Везувия давно были опустошены восставшими рабами, поэтому городок Ателлы выглядел эдаким цветущим нетронутым островком посреди разоренной сельской округи. Воины Спартака, рыская по Кампании, не раз оказывались вблизи от Ателл, однако в город они не заходили, видя готовность его жителей дать отпор любым непрошеным гостям. В Ателлах проживало немало зажиточных ростовщиков и торговцев, которые создали из своих слуг, клиентов и родственников большой вооруженный отряд для защиты от мятежников. Эта ателланская когорта, действительно, отпугивала от города рыскавшие вокруг шайки беглых рабов.

Однако выстоять против всего войска восставших ателланской когорте оказалось не под силу. После ожесточенной битвы на окраине Ателл восставшие рабы ворвались на улицы города. Немедленно все погрузилось в дикий хаос, состоявший из зверских убийств и жестоких насилий. Рабам, пришедшим сюда с оружием в руках, помогали убивать и истязать граждан этого городка здешние невольники, вдруг обретшие свободу и безнаказанность. Несчастным ателланцам ничего не оставалось, как биться с рабами до последнего вздоха, используя любое оружие, превращая в очаг сопротивления каждый дом, каждый узкий переулок. Не имея крепостных стен, городок очень быстро стал добычей свирепого воинства восставших невольников, которые ворвались в Ателлы сразу с трех сторон. Ни Спартак, ни прочие вожди восставших ничего не могли поделать, дабы предотвратить эту безжалостную резню.

Все свободное население Ателл, примерно полторы тысячи человек, было поголовно перебито восставшими, не щадившими ни стариков, ни женщин, ни детей… В кровавом угаре воины Спартака истребили и всех местных кузнецов, хотя им был дан приказ не убивать ремесленников-оружейников. Впрочем, восставшие рабы разжились тем оружием, с которым вышли на свой последний бой несчастные ателланцы. Этим оружием были вооружены шесть сотен невольников из Ателл, пожелавших присоединиться к войску Спартака.

Еще около четырех сотен невольников, обретя свободу и обагрив руки кровью своих господ, рассеялись по окрестностям, горя безрассудным желанием творить дальнейшие насилия. Этих разрозненных неуправляемых шаек, состоящих из беглых рабов, было так много, что всякое движение отдельных путников, повозок и караванов между городами Кампании совершенно прекратилось из-за постоянных убийств и грабежей на дорогах. Из-за разгула бесчинств и кровопролитий никто в Кампании не занимался сбором урожая, хотя пшеница на полях давно заколосилась, во фруктовых садах спелые плоды осыпались на землю, а виноградные гроздья налились соком.

Страх, порождаемый слухами о жестокостях, творимых беглыми рабами, распространился по всей Кампании с удивительной быстротой. После кровавой вакханалии, устроенной воинством Спартака в Ателлах, жители городов, где не было крепостных стен, толпами устремились в Капую, Кумы, Нолу, Нуцерию и в другие кампанские города, имеющие защитные укрепления.

Войско Спартака в определенной мере тоже страдало от бесчинств рассеявшихся по всей Кампании разбойных шаек, из-за которых затруднялось снабжение воинов Спартака продовольствием. К тому же в эти грабительские группы перебегали тайно и открыто те из людей Спартака, кому надоедала дисциплина и постоянная военная муштра на палящем солнце.

Единственная выгода для войска Спартака от разрозненных разбойничьих шаек заключалась в том, что эти мелкие группы грабителей, проникая везде и всюду, могли быстро обнаружить любой крупный отряд римских войск, направляющийся в Кампанию из Лация. Так было и в случае с войском претора Вариния. Легионы Вариния еще только подходили к Капуе, а Спартак и его соратники уже заранее были осведомлены об этом.

Взятие Ателл опьянило людей Спартака настолько, что никто из них и не помышлял об отступлении — всем хотелось поскорее сойтись в битве с легионами Вариния. Спартак разбил лагерь на равнине в двух милях от Ателл, поскольку стоять станом в непосредственной близости от разоренного городка было невозможно из-за тяжелого смрада, источаемого множеством разлагавшихся на жаре трупов.

В эти дни я пребывал в мрачном настроении после всего увиденного при взятии Ателл. Я был удручен не столько кровавой расправой восставших над ателланцами, сколько бессилием Спартака прекратить это дикое безумство. Мое настроение разделяли Рес, Эмболария и прочие амазонки. Упадок дисциплины в войске восставших был на руку Криксу и гладиаторам-галлам. Они открыто вели разговоры о том, что римлян нужно истреблять всех поголовно, как крыс или саранчу. По словам Крикса, не оружие гладиаторов и не толпы восставших рабов, а запах гниющих трупов заставит римлян по-настоящему испугаться! А с испуганным врагом справиться намного легче.

И вот наступил день, когда напротив нашего укрепленного стана вырос лагерь римского войска. Расстояние между лагерем Вариния и станом Спартака не превышало одной мили. С первого взгляда было заметно, что римский лагерь значительно обширнее нашего.

На очередном военном совете мне отвели почетное место, так как обозные рабы, сбежавшие из римского лагеря, подтвердили все ранее сказанное мною о римском полководце и его легионах. Римлян действительно было восемь тысяч, из них больше половины новобранцы. Возглавляет римское войско претор Публий Вариний, опытный вояка сорока восьми лет от роду.

Спартак предложил не вступать в открытое сражение с Варинием здесь на равнине, но отступить к лесистым холмам, где можно было бы заманить римлян в засаду. Тимандр, Рес и Эмболария поддержали Спартака, открыто высказавшись по этому поводу. Я хоть и промолчал, но тоже был согласен со Спартаком, высказав ему свое мнение еще перед советом.

Крикс и его сторонники, воодушевленные тем, что за последние несколько дней наше воинство увеличилось до шести тысяч человек, не хотели и слышать об отступлении. Их громкие воинственные речи звучали одна за другой, повторяя на разные лады основной довод Крикса, мол, римских новобранцев будет нетрудно обратить в бегство. Зачем заманивать легионы Вариния в западню, когда можно покончить с ними в одной решительной битве!

Спартак после недолгих колебаний уступил Криксу и его сторонникам. Было решено завтра на рассвете вызвать римлян на сражение, дабы одним ударом покончить с Варинием.

Когда военачальники стали расходиться, Крикс развязно окликнул меня:

— Эй, провидец, чем закончится завтрашняя битва? Победим ли мы римлян?

— Ты же уверен в победе, Крикс, — ответил я. — К чему эти вопросы?

Крикс бросил мне какую-то грубую реплику, явно желая задеть меня за живое. Дабы между мной и Криксом не вспыхнула перепалка, Рес и Эмболария схватили меня за руки и почти силой вывели из шатра.

* * *

На следующее утро спозаранку войско восставших в строгом порядке вышло из стана на равнину подернутую полупрозрачной туманной дымкой, образованной влажными испарениями низменных лугов. Спартак, знакомый с военной тактикой римлян, построил свои отряды в три боевые линии.

Находясь подле Спартака, я услышал, как он спорит с Криксом о том, кого поставить в первую линию, опытных бойцов или всех тех, кто примкнул к восставшим в последние дни. Крикс рвался в бой, поэтому он хотел вместе со своими галлами занять место в передней боевой шеренге. Все же Спартак настоял на своем, выдвинув вперед всех наших новичков, коих было больше тысячи. У римлян было так принято, бывалые воины находятся в задних шеренгах, а новобранцы — впереди.

Дабы раздразнить легионеров Вариния, к римскому лагерю с громким боевым кличем подлетели тридцать всадников во главе с Эмболарией. Это был личный эскорт Спартака. Проносясь быстрым аллюром вдоль рва и вала, ограждавших лагерь Вариния, конные фракийцы обстреливали из луков и забрасывали дротиками римских часовых, стоявших на валу.

Трубы в римском лагере заиграли боевую тревогу.

Войско восставших, услышав сигналы римских труб, медленно двинулось вперед. Чтобы воины шагали нога в ногу, не нарушая строя, в каждой шеренге имелся барабанщик, отбивающий такт ударами колотушки в большие кожаные литавры, захваченные в лагере Клодия Глабра.

Спартак гарцевал на красивом белом коне. Рядом с ним ехал Рес на гнедом скакуне, взятом на вилле сенатора Долабеллы. Я тоже был верхом на коне, держась позади Спартака.

При взгляде на наше грозное воинство, укрытое длинными рядами красных прямоугольных щитов и ощетинившееся копьями, меня наполняла спокойная уверенность в нашей победе. При свете солнца исчезли все мои недобрые предчувствия, угнетавшие меня ночью. Я подумал, что небольшой численный перевес римлян над войском Спартака вряд ли станет решающим фактором в этом сражении, ведь больше половины войска Вариния составляют неопытные новобранцы. Причем римские новобранцы — это юнцы семнадцати-восемнадцати лет, в отличие от наших новичков, среди которых было немало зрелых мужчин.

Вскоре вернулись конные фракийцы довольные тем, что им удалось расшевелить римлян. Эмболария, подъехав к Спартаку на разгоряченном рыжем коне, бодро сообщила ему, что легионеры Вариния выходят из лагеря в поле и строятся для битвы.

По сигналу трубы войско восставших застыло на месте. По рядам воинов стали передавать пароль. Поскольку воины Спартака своим вооружением и доспехами почти не отличались от легионеров Вариния, поэтому пароль был необходим, чтобы в сумятице битвы можно было распознать кто свой, а кто чужой.

То, что я когда-то видел в исторических фильмах, ныне предстало предо мной наяву. Эта реальная действительность произвела на меня сильнейшее впечатление! Римские трубы гудели все громче и громче по мере того, как сокращалось расстояние между плотными шеренгами легионеров и войском Спартака. Грозная поступь римских легионов порождала глухой гул и лязг, эти звуки, растекаясь окрест, наполняли тишину хмурого утра ощущением опасности и тревоги.

Видя, что Спартак сошел с коня, собираясь сражаться пешим, его конные телохранители сделали то же самое. Я и Рес тоже соскочили с коней.

Когда расстояние до нашего войска сократилось примерно до полусотни шагов, легионеры Вариния принялись метать дротики. Смертоносный дождь из пилумов загрохотал по поднятым щитам наших воинов. Я тоже закрылся щитом. И сделал это вовремя — сразу два дротика вонзились в мой щит. Промедли я пару секунд, и римские пилумы сразили бы меня наповал!

Из рядов восставших тоже полетели дротики и стрелы, с дробным шумом обрушиваясь на поднятые щиты легионеров.

Какое-то время дротики, камни и стрелы сыпались и сыпались как на римлян со стороны воинов Спартака, так и на восставших со стороны римлян. Среди шума и грохота то и дело раздавались с обеих сторон вскрики и стоны раненых. К счастью, я не получил ни царапины. Рядом со мной кому-то из воинов пущенным из пращи камнем выбило несколько зубов, кому-то навылет пробило руку стрелой, кому-то острый наконечник дротика пронзил бедро…

Но самое страшное началось, когда римляне и рабы сошлись вплотную. Упираясь копьями в щиты, и те и другие с яростным ревом налегали, давили, теснили неприятелей изо всех сил. Где-то копья ломались, подрубленные топорами, и тогда воины Спартака и легионеры налегали друг на друга, сталкиваясь щитами в щиты. Эта ужасная давка длилась недолго, поскольку боевой строй римлян и восставших рабов продавливался и разрывался под напором то в одном месте, то в другом. Воины хватались за мечи, поспешно нанося колющие удары, так как в тесноте не было возможности сделать замах. Убитых и раненых топтали ногами, не разбирая, кто свой, а кто чужой.

Оказавшись в этой лязгающей железом кровавой круговерти, я очень скоро потерял из виду Спартака, Реса и Эмболарию. Я только и делал, что успевал закрываться щитом и отбивать мечом удары вражеских клинков и копий. Я поражался воинскому умению и стойкости легионеров Вариния, которые совсем не походили на новобранцев. Меня пробирала холодная дрожь всякий раз, когда рядом со мной вдруг раздавался чей-то предсмертный вопль. Чаще это были стоны и крики новичков из войска Спартака, составлявших костяк нашей передовой боевой линии. Сраженные в сече римляне падали наземь гораздо реже.

Римские пилумы изготавливались с такой хитрой задумкой, что вонзившись в щит, они намертво застревали в нем, благодаря длинному и тонкому наконечнику, сгибавшемуся под тяжестью древка. В моем щите торчали, а вернее свисали с него, два пилума. Поэтому я не мог действовать щитом с нужным проворством и вскоре поплатился за это. Какой-то легионер дотянулся до меня своим копьем, поразив меня в грудь с такой силой, что у копья обломился наконечник. И хотя мой панцирь выдержал этот удар, я упал, потеряв равновесие. Об меня запинались сражающиеся бойцы, меня топтали чьи-то ноги… Сбросив с левой руки ставший мне обузой щит, я попытался встать на ноги. В этот миг наскочивший на меня римлянин с перекошенным от ярости лицом рубанул мечом по моему шлему.

Мне показалось, что в моей голове взорвалась горячая бомба, искры от которой обожгли все мое тело. Шум сражения внезапно стал расплываться у меня в ушах и куда-то стремительно отдаляться, словно я провалился в какую-то бездну. Перед моими глазами проплывали красные круги, а мои руки начали судорожно дергаться. Мысли мои смешались. Затем сознание мое и вовсе погасло.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

МЕРТВЕЦЫ НА СТРАЖЕ

В себя я пришел некоторое время спустя. Вероятно, было уже поздно. Я не отдавал себе отчета, сколько времени прошло с тех пор, как я потерял сознание. Запах дыма и подгорелого мяса щекотал мне ноздри. Я попытался вспомнить, где я и как давно здесь. И не мог ничего вспомнить. Меня охватил страх. Некоторое время я лежал неподвижно. Затем собрался с духом, открыл глаза и, словно в тумане, увидел, что лежу на жестком ложе в палатке, груботканый потолок которой образует некое подобие двускатной кровли. Рядом на подставке излучает неяркий свет масляный светильник.

Возле меня стоит Эмболария. Склонившись, она осторожно растирает мне виски клочком овечьей шерсти, смоченным в уксусе. Вот Эмболария заметила, что я часто заморгал. Услышала, как я всхлипнул.

— Хвала богам! Очнулся! — тихо сказала самнитка. — Я уж думала, что ты собрался в гости к старику Харону.

Я ничего ей не ответил. Я тоже услышал всхлип, вырвавшийся у меня из груди. И ужаснулся. Так слабо и жалко всхлипывает новорожденный младенец или старик на смертном одре.

Эмболария вышла из палатки.

Я попытался было крикнуть, попросить ее не оставлять меня одного. Но слова вдруг сбились в ком и застряли в горле. Меня снова охватил страх.

Вскоре Эмболария вернулась с большой глиняной чашкой, в которой дымилась какая-то темная жидкость. Я успокоился и затих.

Прочистив горло кашлем, я спросил:

— Что это?

— Травяной отвар с бычьей кровью и с золой, — ответила Эмболария.

— Кровь и зола? Зачем? — удивился я.

— Так надо. Пей. — Эмболария помогла мне приподняться и подала чашу с зельем.

Я осторожно отхлебнул довольно горячее очень терпкое питье. Подождал, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Потом отхлебнул еще. Перевел дух. И выпил все до дна. К моему изумлению, память быстро прояснилась, все встало на свои места. Мне вспомнилась битва, летящие в меня дротики, лязг и сверкание вражеских мечей, тела павших и раненых воинов у меня под ногами… Меня вдруг переполнила жалость к самому себе. Я закрыл лицо руками и зарыдал.

Эмболария взяла пустую чашу и тихонько удалилась, оставив меня одного.

Горячие слезы, омывшие мое лицо, облегчили мои душевные страдания. Я почувствовал какую-то легкость в теле и вновь улегся на ложе.

Входной полог колыхнулся. Передо мной опять предстала Эмболария. Она присела с краю на мою постель, мягко взяла мои руки в свои сильные ладони, погладила их. Мне было совестно смотреть ей в глаза.

— Ничего страшного, Андреас. Бывает! — участливо промолвила Эмболария. — Человек есть человек. У меня такое тоже бывало, где кровь, там и слезы.

Слова самнитки и тон, каким они были произнесены, наполнили меня признательностью и нежностью к этой могучей молодой женщине. Я взглянул в ее глаза, хоть и несмело. Глаза Эмболарии были большие и полные глубокой грусти. Ее круглое лицо с упрямым лбом и прямым носом выглядело усталым и печальным. Я неожиданно обратил внимание на уста Эмболарии, такие пухлые, яркие и соблазнительные. Раньше я как-то не замечал красоты этих сочных губ. Да и черты лица самнитки, обрамленные темными вьющимися локонами, вдруг показались мне самыми дивными на свете.

Я спросил у Эмболарии, кто вынес меня с поля битвы и чем закончилось сражение?

— Сначала тебя тащил на себе Рес, а когда его ранили копьем в ногу, пришлось мне взвалить тебя на плечи, — промолвила Эмболария. — Римляне разбили наше войско, смяв наш центр и левое крыло. Благодаря Спартаку и Криксу, которые сражались, как львы, удалось избежать повального бегства наших людей. Войско наше отошло за лагерный частокол в относительном порядке, нанеся римлянам ощутимый урон. Однако и у нас полегло около тысячи человек.

— А как там Рес? Как его рана? — забеспокоился я. — Где он сейчас?

— Рану на ноге Реса я прижгла раскаленным железом, — спокойно ответила Эмболария. — Рана у него не опасная. Рес теперь в шатре у Спартака. Там сейчас идут споры о том, что делать дальше. Вновь сражаться с Варинием или отступать?

— Сейчас вечер или утро? — спросил я.

— Сейчас ночь, но скоро уже рассветет, — ответила Эмболария, подавив зевок тыльной стороной ладони.

— Ляг, милая. Поспи. — Я погладил самнитку по обнаженному загорелому колену. — Ты же еле на ногах стоишь от усталости.

— Сейчас лягу. У меня уже постелено. — Эмболария кивком головы указала на другое ложе у противоположной холщовой стенки палатки. — Ты тоже засыпай, Андреас. Скоро силы тебе понадобятся.

Эмболария чуть отодвинулась от меня, собираясь встать, но в следующий миг в ее лице что-то дрогнуло. Она быстро наклонилась ко мне и на краткий миг соединила свои сочные уста с моими пересохшими губами. Я хоть и пребывал в растерянности, однако непроизвольным движением стиснул пальцами обнаженные плечи самнитки, желая продлить такой неожиданный и сладостный поцелуй.

Улегшись на ложе, Эмболария мгновенно заснула мертвым сном. А я еще долго лежал с открытыми глазами, глядя на маленький колыхающийся язычок пламени светильника. Мой слух терзали громкие стоны раненых, долетавшие из соседних палаток.

При тех способах врачевания, какие применялись в эту суровую эпоху холодного оружия, при полном отсутствии обезболивающих препаратов, страдания тяжелораненых воинов казались мне нечеловеческой пыткой. Я предпочел бы сразу умереть в битве от удара мечом или копьем, чем сходить с ума от жуткой изматывающей боли. Закрывшись одеялом с головой, я уткнулся в подушку и постарался отрешиться от всего. К счастью, сон одолел меня быстро и незаметно.

Разбудил меня Рес, пришедший справиться о моем самочувствии. Эмболария сначала не хотела его пропускать ко мне, но, увидев, что я открыл глаза, она все же позволила Ресу войти в палатку.

— Какое решение принято на совете? — сразу спросил я, пытаясь подняться с ложа.

— Лежи! — Рес заставил меня снова лечь. — Ничего путного на совете так и не решили. — Рес уселся на раскладной дифрос. Эти легкие табуреты из дубовых реек и холщового сиденья использовались римлянами в походных условиях. — Крикс опять мутил воду, настаивая на новом сражении с Варинием. С ним заодно были Ганник и Брезовир. Однако Спартак настоял на том, что в ближайшие три-четыре дня наше войско в битву не вступит. У нас очень много раненых, многие наши люди подавлены. Если новобранцы Вариния вчера задали нам такую трепку, то что будет, если мы сойдемся в сече с римскими ветеранами. — Рес невесело усмехнулся, поглаживая свою забинтованную ниже колена ногу.

— Мы бились вчера не с новобранцами, а с ветеранами, — сказала Эмболария, подойдя к моей постели с чашей в руке. — В передней линии у римлян находились явно не юнцы, но опытные воины. Вы разве не заметили этого?

Эмболария взглянула на меня, потом на Реса.

— Я тоже обратил на это внимание, — проговорил я, беря чашу с целебным настоем из рук самнитки.

— Значит Вариний не решился пустить впереди своих новобранцев, расположив их позади ветеранов, — задумчиво произнес Рес. — Хитрый лис этот Вариний! Арезий и Клувиан тоже утверждают, что наша передняя шеренга оказалась под ударом опытных легионеров. И Спартак говорит о том же, а Крикс с ним спорит.

— Каковы же доводы Крикса? — спросила Эмболария.

— Галлы, находившиеся на правом крыле, отрубили головы у нескольких павших в битве легионеров, — ответил Рес, — так все эти головы принадлежали юношам не старше двадцати лет.

— Ну и что с того? — пожала плечами Эмболария. — Вполне может быть, что против нашего правого крыла Вариний выставил новобранцев. Я этого не оспариваю. Однако в центре у римлян находились ветераны. В этом я твердо уверена, так как сама вчера сражалась с ними лицом к лицу. Какие у нас потери на правом крыле? Ничтожные. А сколько воинов у нас полегло в центре нашего боевого строя? Около шестисот, и это за неполные два часа.

— На нашем левом крыле тоже большие потери, не меньше трехсот убитых, — хмуро заметил Рес. — Плохо то, что при отступлении мы не смогли вынести с поля битвы всех наших раненых. Римляне добили их, ведь на войне с восставшими рабами они не берут пленных.

После того как Рес ушел, я проспал почти полдня. Потом, отведав пресной каши из полбы, я пытался ходить по палатке от одного опорного шеста до другого. Слабость не оставляла меня. Мне казалось, что мои руки и ноги набиты ватой.

Ближе к вечеру меня навестила Фотида. У нее был усталый вид. Оказалось, что она не спала всю ночь, ухаживая за ранеными вместе с Ифесой, Лоллией и другими женщинами. Фотида выглядела подавленной от того, что, несмотря на все заботы, раненые умирают один за другим.

— До рассвета не дожили семнадцать человек из-за большой потери крови, — устало молвила Фотида, сидя на табурете, где до нее сидел Рес. — И сегодня уже скончалось тринадцать человек… Сил нет смотреть на муки этих несчастных.

— Выпей вина, подруга. — Эмболария протянула Фотиде чашу с хмельным напитком темно-янтарного цвета. — И живо в постель! Тебе надо отдохнуть.

Фотида с покорным видом взяла чашу и залпом осушила ее. Затем Фотида отправилась в свою палатку. Эмболария ушла вместе с ней.

Прошло двое суток, прежде чем я смог твердо держаться на ногах.

Все это время я узнавал от Реса и Эмболарии о тех яростных спорах и раздорах, кипевших на советах вождей восставших. Крикс и его галлы, вопреки запрету Спартака, каждый день совершали вылазки к римскому лагерю, забрасывая римских дозорных камнями и дротиками. Легионеры без особого труда отгоняли гладиаторов от своего вала, но сами не предпринимали попыток взять штурмом лагерь Спартака. Видимо, Вариний понимал, что выкопанный восставшими ров и установленный вокруг их стана частокол весьма серьезное препятствие, преодолеть которое без больших потерь не удастся. Впрочем, истинная причина бездействия претора Вариния вскоре открылась Спартаку и его ближайшим сподвижникам.

Однажды галлы совершили нападение на легионеров, вышедших из лагеря за водой, взяв в плен одного из них. На допросе пленник рассказал, что Вариний отправил в Рим гонца, требуя у сената вспомогательных войск. В Риме был спешно собран отряд в две тысячи легионеров, который возглавил квестор Гай Тораний. Это свежее войско было уже на пути в Кампанию.

— Вот почему Вариний не двигается с места, — молвил Спартак, собрав военачальников. — Вот почему Вариний не тревожит нас ничем. Этот хитрец желает действовать наверняка. С приходом квестора Торания у Вариния будет подавляющий перевес над нашим войском. Тогда-то Вариний и начнет штурмовать наш стан.

На этот раз Крикс не стал спорить со Спартаком, когда тот заявил, что этой же ночью войско восставших двинется в горы.

— В горах мы залечим раны и соберемся с силами, — сказал Спартак. — В горах нам будет легче путать следы и устраивать засады.

Кто-то из гладиаторов-галлов бросил мне упрек, мол, почему я не предупредил Спартака о том, что из Рима в Кампанию идет квестор Тораний с отрядом легионеров.

Я растерялся, не зная, что сказать.

Мне на помощь пришел Спартак, который заявил, не моргнув глазом, что якобы он еще позавчера услышал от меня про отряд Торания, но не придал этому значения, приняв мои слова за горячечный бред. Всем было известно, что я лишь сегодня поднялся с постели после тяжкого удара по голове, полученного мною в битве с римлянами.

Военачальники принялись обсуждать, каким образом им обмануть бдительного Вариния, не допустить, чтобы его легионы настигли войско восставших на марше.

Почувствовав головокружение, я удалился с совета. Добравшись до своей палатки, я бессильно повалился на ложе, не снимая плаща и сандалий. Мне хотелось принять цитрамон или анальгин от головной боли, однако таких лекарств у здешних лекарей не было и в помине. Я почувствовал себя одиноким и несчастным, заброшенным в глубь прошедших веков, обреченным на страдания среди чуждых мне людей и нравов.

В палатку вошла Фотида и негромко окликнула меня.

Я притворился спящим.

Фотида осторожно сняла с меня сандалии и ушла. Я слышал, как Фотида разговаривает с кем-то неподалеку, спрашивая, куда сносить умерших от ран воинов, которых набралось уже полсотни, не считая тех, кого уже похоронили. Чей-то мужской голос с едва заметной хрипотцой бубнил что-то неразборчивое на латыни с сильным азиатским акцентом.

«Вот почему на арене амфитеатра тяжелораненых гладиаторов чаще всего добивают, чтобы не возиться с ними потом, — вдруг промелькнуло у меня в голове. — При мастерстве здешних эскулапов лечить тяжкие увечья — дело безнадежное! Действительно, гуманнее просто добить страдальца!»

Эмболария, придя с совета, напоила меня каким-то сонным зельем. Я быстро уснул и проспал до глубокого вечера.

Мне снились картины и образы из той грядущей эпохи, где я родился и жил, где для меня все было знакомо и привычно. В своих сновидениях я настолько реально ощутил себя в университетских коридорах, в библиотеке, среди своих приятелей-однокурсников, что проснувшись от громкого сигнала трубы, я совершенно растерялся, узрев внутреннее пространство палатки, озаренное огоньком светильника. На соседнем ложе сидела Эмболария, расчесывая гребнем свои густые вьющиеся волосы. На ней была неизменная короткая туника из шерстяной ткани.

— Во сне ты разговаривал на каком-то непонятном языке, — сказала Эмболария, увидев, что я проснулся. — Очень странный язык, не похожий ни на галльский, ни на фракийский, ни на иллирийский… Не схожий ни с одним из италийских наречий. Андреас, что за племя разговаривает на таком диковинном языке? Где это племя обитает?

— Народ сей обитает в далекой северной стране, где полгода лежит снег, — с нескрываемой грустью ответил я. — Называется это племя — славяне.

— Неужели ты побывал в той далекой стране? — удивилась Эмболария.

— Не только побывал, но и мечтаю туда снова вернуться, — с тоскливым вздохом промолвил я.

В палатку вошел Рес и сообщил нам, что наши отряды начали скрытно покидать лагерь.

— Спартак приказал разжечь побольше костров и не убирать палатки на той стороне нашего стана, которая хорошо просматривается из римского лагеря, — сказал Рес. — Когда все наше войско уйдет отсюда, здесь до утра останется трубач, который будет подавать обычные сигналы, как бы при смене караулов. Вместе с трубачом останутся несколько гладиаторов, которые станут поддерживать пламя костров и перекликаться громкими голосами. Таким образом мы введем римлян в заблуждение.

Рес поведал также, что Спартак поручил ему возглавить остающихся в нашем стане людей.

— Я тоже останусь здесь до рассвета, — решительно заявил я.

— Как хочешь! — пожал плечами Рес.

При этом он не мог скрыть того, что ему явно по душе мое желание делить с ним труды и опасности.

— Ну и я останусь с вами, — сказала Эмболария, привычными движениями рук укладывая в незамысловатую прическу свои расчесанные длинные волосы.

Отряды восставших выходили из стана длинными вереницами, стараясь не шуметь и не бряцать оружием. У каждой сотни был свой конный проводник, знающий местность и умеющий ориентироваться в темноте. Все было проделано так тихо и слаженно, что я и Эмболария, сидевшие в палатке и точившие свои мечи, не сразу поняли, что наш лагерь опустел. Мы догадались об этом, только когда утихли привычные для нашего становища звуки: шаги между палатками, стоны раненых, всхрапывание лошадей в загонах, стук молотков в походной кузнице…

Мы с Эмболарией вышли из палатки. Вокруг не было ни души; исчезли лошади из загона, не было и обозных повозок. На одной половине нашего стана все было объято тишиной и ночным мраком. На другой половине горели костры, среди которых неспешно прохаживались редкие фигуры оставшихся здесь воинов. Они рубили топорами толстый хворост, подбрасывая его в огонь. При этом воины переговаривались друг с другом намеренно громкими веселыми голосами. Время от времени эти голоса тонули во взрывах хохота.

Мы с Эмболарией направились к шатру Спартака, надеясь найти там Реса. Однако в шатре оказался один трубач — миловидный, как девушка, юноша-грек. Он полулежал в кресле с подлокотниками, борясь с дремотой. Рядом на столе лежала его медная изогнутая труба и возвышалась бронзовая клепсидра, водяные часы. Трубачу надлежало подавать сигналы через каждые два часа.

Я решил подняться на лагерный вал, чтобы взглянуть на огни римского стана, озарявшие ночной горизонт примерно в миле к западу от нашего становища. За мной увязалась и Эмболария. Последнее время могучая самнитка с каким-то излишним усердием опекала меня. Я заметил, что это не слишком-то нравится Фотиде, которая пытается закрывать глаза на это, не желая ссориться со своей лучшей подругой. Мне же опека Эмболарии была совсем не в тягость, скорее наоборот.

Перебрасываясь редкими репликами, я и Эмболария прошли по главной широкой улице нашего палаточного городка, озаренной пламенем костров. Выйдя к лагерному валу, мы с Эмболарией по ступенькам из дерна поднялись на его гребень, где был вкопан частокол. Увидев на валу неподвижную прямостоящую фигуру часового в плаще, римском шлеме, с копьем в правой руке, Эмболария и я двинулись к нему.

Подходя к часовому, я окликнул его. Воин никак не отреагировал на мой голос, застыв истуканом на месте. Он даже не повернул голову в мою сторону.

— Эй, приятель… — вновь произнес я и невольно осекся, остановившись в шаге от часового.

Передо мной был мертвец, привязанный веревками ко вкопанному в землю шесту, это был один из наших умерших раненых. Синевато-бледное бородатое лицо неживого человека было искажено гримасой агонии, погасившей последнюю искру жизни в этом крепком теле. Глаза мертвеца были закрыты. Рот был приоткрыт, из него торчал кончик фиолетового языка. Шлем, надвинутый на самые брови, отбрасывал тень на верхнюю часть этого мертвого лица. Копье было привязано лыковой веревкой к правой руке мертвеца.

— Хитро придумано! — заметила Эмболария, оглядев привязанный к шесту труп. — Издали на фоне зарева из горящих костров этот мертвец будет смотреться как недремлющий страж.

Ничего не сказав на это, я зашагал дальше по валу, увидев примерно в тридцати шагах другого часового, а еще чуть дальше — третьего. Эти двое тоже оказались поставленными стоймя мертвецами, силуэты которых на лагерном валу должны были на какое-то время убедить римлян в том, что восставшие рабы по-прежнему пребывают в своем стане.

От этой военной хитрости мне почему-то стало мерзко на душе. Я представил, что и меня, убитого в сражении или умершего от ран, мои соратники могут использовать точно так же, как чучело, прикрывая такой уловкой свое ночное отступление.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ОТ ПОБЕДЫ К ПОБЕДЕ

Отряды восставших во время ночного марша пересекли Ателланскую дорогу, обошли стороной город Нолу и напрямик по бездорожью устремились к Эбуринским горам, за которыми лежала Лукания, край холмов, лугов и лесистых гор. Луканцы были прирожденными пастухами и охотниками. Во время недавней Союзнической войны луканцы наравне с самнитами дольше всех прочих италиков не складывали оружие в противостоянии с римлянами. Спартак рассчитывал привлечь в свое мятежное войско вольнолюбивых луканцев, зная о том, как жестоко обошлись с ними римляне, победив италиков в Союзнической войне.

За ночь войско Спартака продвинулось к востоку на двадцать миль и на следующий день — еще на столько же. Этот бросок позволил войску рабов оторваться от легионов Вариния, которые двинулись вслед за отрядами Спартака с опозданием на целые сутки.

С приходом в Кампанию римского войска закончилась вольготная жизнь многочисленных шаек беглых рабов. Спасаясь от римской конницы, эти разбойные шайки прибивались к воинству Спартака, ища у него защиты. Несколько сотен беглых невольников, вооруженных и вдоволь вкусивших грабежей и насилий, с одной стороны, усилили войско восставших, но с другой, привнесли в его ряды дух вседозволенности и неповиновения. Распределенные по сотням и когортам, эти бывшие разбойники поначалу подчинялись суровой дисциплине, введенной Спартаком. Этому способствовала опасность со стороны Вариния, который двигался по пятам за восставшими.

Но едва войско Спартака, перевалив через невысокие Эбуринские горы, спустилось в Луканию, дисциплина среди восставших стала быстро падать. Дорвавшись до местного вина, воины Спартака напивались сверх меры, заступали в караул во хмелю, засыпали в дозоре или вовсе покидали посты. Многим из восставших казалось, что угрозы со стороны римских легионов больше нет, так как стало известно, что Вариний решил не соваться в Эбуринские горы, опасаясь засады со стороны мятежников.

В луканском городке Нар, куда Спартак привел свое уставшее войско после утомительного перехода по горам, местные жители в ужасе стали разбегаться кто куда, поскольку бывшие невольники принялись грабить дома и насиловать женщин. Ни приказы военачальников, ни увещевания самого Спартака не действовали на этих людей, враз утративших всяческое достоинство и милосердие. Не довольствуясь отнятым вином, хлебом и одеждой, рабы пытали местных горожан, требуя от них золото и серебро.

Спартак, видя, что его воинство на глазах превращается в банду мародеров, решает увести свои отряды в местность, где нет ни сел, ни городов. Узнав от местного пастуха, что неподалеку находятся пастбища, на которых пасутся тысячи коров и лошадей, Спартак повел свое войско туда. Этими стадами владела кучка римских патрициев. Лошади были нужны Спартаку для создания конницы, а молоком и мясом коров он надеялся прокормить своих людей в ближайшие две-три недели.

На беду на пути у восставших оказался другой луканский город — Анниев Форум.

Этот город разросся и разбогател, благодаря торговле скотом и овечьей шерстью. Сюда каждые весну и осень съезжались торговцы и заводчики коней с севера Италии и с приморских южноиталийских равнин.

Войско восставших свалилось на Анниев Форум, как стая прожорливой саранчи на заколосившуюся хлебную ниву. Бесчинства и насилия начались сразу, едва воины Спартака рассыпались по городским улицам, площадям и переулкам. Крики насилуемых женщин и стоны их мужей и отцов, умиравших под мечами распоясавшихся рабов, звучали отовсюду, заглушая жалобный плач детей, треск выламываемых дверей, топот многих сотен ног и цокот копыт… Рабы пили вино и пели победные песни кто на галльском, кто на греческом, кто на фракийском языке… Местные невольники, присоединившись к восставшим, тащили из тайников скрытые их господами ценности, извлекали из потайных убежищ самих господ, раздевая их донага и подвергая пыткам.

Обесчещенных матрон и их дочерей мятежники волокли в голом виде по улицам, упиваясь беспомощностью тех, кому еще вчера они должны были кланяться. В жестокости невольникам не уступали и рабыни, которых тоже оказалось немало в Анниевом Форуме, где несчастных невольниц принуждали ублажать в лупанарах приезжих вельмож и купцов. Кого-то из владельцев притонов рабыни изрубили топорами на куски; кого-то насадили на копья и живьем поджарили на костре.

После ночевки в Анниевом Форуме Спартак повел свое буйное войско к Латинской дороге, протянувшейся от Рима до Беневента, самого крупного из луканских городов. Латинская дорога была проложена по предгорьям Апеннин и шла параллельно Аппиевой дороге, проложенной по приморской низменности. Войску Спартака нужно было пересечь Латинскую дорогу, чтобы добраться до пастбищ богатых скотом и табунами коней. Выйдя на Латинскую дорогу, Спартак вдруг узнает от сбегающихся к нему со всей окрути рабов, что со стороны Беневента на него наступает Гней Фурий, один из легатов претора Вариния. Другой легат Коссиний занял городок Аллифы всего в одном переходе от войска Спартака, собираясь идти навстречу Гнею Фурию.

«Римляне хотят взять наше войско в клещи, — сказал Спартак своим ближайшим соратникам на военном совете. — Если легаты Вариния двигаются на нас с севера и юга по Латинской дороге, значит сам Вариний тоже где-то недалеко. Этот лис очень умело расставляет сети! Еще день-два и мы окажемся в окружении!»

Военачальники восставших заговорили о том, что надо немедленно уходить с Латинской дороги на восток, в горы. Всем казалось, что это единственно верный выход. Пути на север и юг уже перекрыты, а если повернуть на запад в Кампанию, то можно напороться на войско Вариния.

Спартак заявил, что уйдя в Луканские горы, восставшие обрекают себя на полуголодное существование. Римляне, двигаясь по дорогам, проложенным среди гор, тактически будут неизменно переигрывать отряды восставших, которые будут идти по бездорожью. В конце концов, претор Вариний и его легаты навяжут измотанным рабам сражение в невыгодных для них условиях.

«Я полагаю, самый верный выход для нас, это разбить римлян по частям, — сказал Спартак. — Сначала следует победить легатов Вариния, а затем и его самого. Таким образом мы отвоюем дороги и обретем возможность для быстрого маневра!»

Сразу после совета Спартак отдал приказ сниматься с лагеря, невзирая на опустившийся вечер и зарядивший дождь. Войско Спартака двинулось по Латинской дороге навстречу отряду легата Гнея Фурия.

Меня поразила резкая перемена в людях, которые еще два дня тому назад представляли собой неуправляемую толпу насильников и грабителей. Короткая речь Спартака перед выступлением на врага до такой степени воодушевила рабов, что они без ропота быстро свернули палатки и построились в походную колонну. Перед Спартаком вновь стояло дисциплинированное войско, разбитое на когорты с опытными гладиаторами во главе.

Меня и Реса Спартак поставил во главе двух десятков конных разведчиков, повелев нам быть постоянно впереди. Нашему быстрому конному отряду надлежало загодя и по возможности незаметно обнаружить войско легата Гнея Фурия.

Наш дозорный отряд наткнулся на римлян ранним утром, когда они снимались с лагеря, собираясь двигаться дальше на север по Латинской дороге. Я с пятью конниками остался в лесу у дороги, чтобы продолжать наблюдение за врагом. Рес с остальными всадниками помчался к Спартаку, дабы известить его о примерной численности войска легата Фурия и о том расстоянии, какое разделяет войско восставших и римский отряд.

Ночная скачка под дождем сильно меня вымотала. К тому же я совершенно не привык ездить верхом на коне без седла и стремян. У меня имелся кое-какой опыт обращения с лошадьми, но этот опыт был связан с экипировкой коня и всадника времен двадцать первого века. В эпоху же, куда я угодил, конники еще не знали ни седел, ни стремян, ни шенкелей… Во времена античности всадник покрывал спину коня не седлом, а попоной. Если конь попадался норовистый, то совладать с ним, сидя на попоне и без стремян, было очень непросто. Поначалу мне довелось несколько раз кувыркнуться с лошади на землю под смех бывалых наездников.

Взобравшись на высокую гору, поросшую лесом, я имел возможность понаблюдать за тем, как Спартак навязал легату Фурию встречный бой. Восставшие рабы и легионеры Фурия столкнулись лоб в лоб на узкой дороге, стесненной с двух сторон отвесными меловыми и известняковыми утесами. На этот раз превосходство в численности было на стороне восставших. Под началом у Спартака находилось больше пяти тысяч воинов.

У Гнея Фурия имелось чуть больше двух тысяч легионеров. Битва с самого начала разворачивалась неблагоприятно для римлян, которые были вынуждены сражаться с восставшими находясь под градом камней. Это легковооруженные воины Спартака сбрасывали камни на головы легионеров с вершин придорожных утесов.

Головная римская когорта была смята и расстроена в первые же минуты сражения. Бегущие в панике легионеры привели в расстройство когорту, идущую в затылок головной. Затем, по принципу падающего домино, были смяты и обращены в повальное бегство все пять римских когорт. Убитыми легионерами был усеян участок Латинской дороги почти в полмили длиной. Около двухсот римлян были взяты в плен.

Крикс, не советуясь со Спартаком, приказал своим людям перебить всех пленников до одного.

Кое-кто из ближайших соратников Спартака, окрыленный таким успехом, предлагал двинуться на Беневент, до которого было рукой подать. Укрепленный стенами Беневент мог стать надежным убежищем для восставших. Однако Спартак не прислушался к мнению этих военачальников. Он без промедления погнал свое войско по Латинской дороге обратно на север, чтобы напасть на легата Коссиния еще до того, как тот узнает о разгроме Гнея Фурия. Спартак был суров и непреклонен. Никто из вождей восставших не осмелился спорить с ним, полагаясь на его полководческий талант.

Повинуясь воле Спартака, Рес и я со своими конниками умчались далеко вперед — нам надлежало выследить отряд легата Коссиния. Уступая просьбам Фотиды и Лоллии, Спартак разрешил этим отчаянным амазонкам вступить в наш дозорный отряд. Если Фотида имела виды на меня, то Лоллия была явно неравнодушна к Ресу.

«И здесь, как и в любые другие времена, любовь соседствует рядом со смертью! — думал я, погоняя своего скакуна и поглядывая краем глаза на Фотиду, уверенно сидящую на резвом рыжем коне. — Меняется мир, но не меняются человеческие чувства! Значит, прав был библейский пророк Екклесиаст, сказавший, что было прежде, то будет и в будущем; что делалось, то и будет делаться. И нет ничего нового под солнцем!»

* * *

Август уже закончился, наступила осень.

В Аллифах римского войска не оказалось. Какой-то горожанин, остановленный нами на городской улице, испуганно лепетал, указывая рукой в сторону городка Салины, расположенного примерно в трех милях на юго-восток отсюда. Испуг горожанина был вполне объясним. Какие-то неизвестные люди на взмыленных лошадях, одетые по-военному и увешанные оружием, пристают к нему с расспросами на грубой исковерканной латыни. Конечно, горожанин догадался, что перед ним лазутчики из воинства мятежников.

— Ладно, ступай! — Рес устало махнул рукой на горожанина. — Да не вздумай поднять тревогу!

Горожанин торопливо засеменил прочь, шлепая сандалиями по камням, и юркнул в ближайший переулок.

— Ну что, поскачем в Салины? — сказала Лоллия, разминая ноги после долгой дороги верхом на лошади.

Лоллия посмотрела сначала на Реса, потом на меня.

— У меня больше нет сил! — честно признался я.

Рес поправил шлем у себя на голове и усмехнулся.

— Так и быть, останешься с десятком воинов в Аллифах, — сказал он без тени недовольства в голосе. — А я наведаюсь в Салины. Если римляне, действительно, там, то я отправлю двух гонцов с этим известием к Спартаку, а сам с остальными людьми вернусь в Аллифы. Может, здесь мне удастся выспаться.

Рес дружески хлопнул меня по плечу и вскочил на своего усталого коня.

— Ты тоже останешься здесь, моя нимфа. Это приказ! — решительно добавил Рес, увидев, что Лоллия намерена последовать за ним. В следующий миг Рес с улыбкой подмигнул Лоллии: — Приготовь мне горячую ванну, голубка. Когда я вернусь сюда, то мы вместе искупаемся в ней!

Десяток всадников на гнедых конях во главе с Ресом рысью проскакали по узкой улице задремавшего городка и скрылись за поворотом.

Фотида молча обняла за талию погрустневшую Лоллию.

Сумеречная теплая дымка окутывала все вокруг.

Мои мысли кружились вокруг каких-то мелочных желаний. Я жаждал отдыха, питья и сытной пищи.

Жителей в Аллифах было совсем мало. Как мы выяснили у рабов, не пожелавших уехать отсюда вместе со своими господами, большая часть населения городка еще месяц тому назад перебралась в Капую.

Я со своими людьми расположился в большом доме с конюшней, бассейном и садом. Этот роскошный дом стоял на главной улице Аллиф. Хозяева дома, семья богатого ростовщика, уехали в город Норбу, что близ Рима, оставив свое здешнее имущество на попечение нескольких рабов. В кладовых имелось вдоволь всяческих припасов. Слуги, узнав, кто мы такие, с радостью принялись выставлять на столы в триклинии всевозможные яства и сосуды с добротным местным вином.

Искупавшись в бассейне, я с наслаждением облекся в новые чистые одежды, позаимствованные мною из сундука хозяина дома. Придя в трапезную, где мои воины уже вовсю угощались обильным ужином, я развалился у стола на стуле с удобной спинкой.

Фотида подала мне чашу с темным виноградным вином. Сама взяла другую и, подмигнув мне, произнесла:

— За нашу победу! И за здоровье Спартака!

Я одним духом осушил чашу и потребовал еще вина.

Фотида вновь наполнила мою чашу нектаром Диониса.

Кто-то из моих воинов предложил выпить за здоровье Крикса.

Все поддержали этот тост. Поддержал и я, хотя мне сейчас было все равно за что пить.

Набивая рот горячими мясными биточками с чесноком, я чувствовал, как по моему телу разливается тепло от выпитого мною вина. Я жадно жевал жирное мясо, запивая вином. От жевательных усилий у меня заныли скулы. Я давился и глотал плохо прожеванное мясо, набивая свое изголодавшееся чрево такой вкусной и сытной пищей. Рядом происходил какой-то разговор, это мои воины расспрашивали повара и служанку, подносивших им яства, о римлянах, еще вчера стоявших здесь. Много ли легионеров у легата Коссиния? И где сейчас претор Вариний?

Видя, что я увлечен чревоугодием и забыл о своих обязанностях десятника, Фотида принялась командовать вместо меня. Двоих воинов она отправила нести дозор, еще двоим велела позаботиться о лошадях, напоить и накормить их.

Насытившись, я еще выпил вина, чтобы утолить сильную жажду. Потом я с трудом добрался до спальни, где с помощью Фотиды разделся и разулся. С блаженным вздохом повалившись на мягкое ложе, я закрыл глаза и через несколько мгновений погрузился в глубокий сон.

Мне показалось, что я спал всего ничего, а меня уже будят, толкают, трясут за плечо. Я с трудом открываю глаза и отрываю голову от подушки.

— Вставай, засоня! — Надо мной возвышается Фотида в панцире и с коротким мечом на поясе. — Прибыл гонец от Реса. Спартак обрушился со всей силой на отряд легата Коссиния. Сейчас у Салин идет битва. Нам нужно спешить туда! Если Вариний подоспеет на помощь Коссинию, то нашим братьям придется туго. Вставай же!

Фотида сдернула с меня одеяло.

Одеваясь, я вдруг с удивлением осознал, что латинская речь уже не кажется мне чужой. Я слушал Фотиду, которая рассказывала мне, что Рес так и не появился в Аллифах и Лоллия всю ночь провела в беспокойстве.

— Разве уже утро? — зевая, спросил я.

— Уже давно утро! — сказала Фотида. — Иди, окунись в бассейн, это тебя взбодрит.

Лишь погрузив голову в прохладную воду бассейна, я смог окончательно проснуться.

Отдохнувшие кони резво мчались по узкой проселочной дороге мимо опустевших вилл и селений. Сбиться с пути было невозможно, так как через каждую милю на обочине попадался очередной шестигранный короткий каменный столбик, на котором стрелками было указано, в какой стороне лежат Аллифы и где расположен городок Салины. На этих же столбиках было обозначено расстояние до каждого из этих городов.

Когда наш маленький отряд домчался до Салин, сражение там уже закончилось. Воины Спартака наголову разбили римлян, захватив и вражеский стан.

Рес с горящими от восторга глазами поведал мне о том, как происходила эта битва. Войско Спартака, преодолев за сутки тридцать миль, навалилось на римлян с такой яростью, что легионеры и часа не выстояли в сече. В битве полегло больше тысячи легионеров. Остальные разбежались по окрестным полям и рощам.

Нашел свою гибель в этом сражении и легат Лелий Коссиний.

Положив бездыханное тело легата на скрещенные копья, гладиаторы принесли его к Спартаку.

Множество воинов Спартака сбежалось посмотреть на убитого римского полководца. С таким же торжествующим любопытством эти люди, уставшие и забрызганные кровью, разглядывали отрубленную голову Клодия Глабра во время удачной ночной вылазки с Везувия.

Я тоже не удержался и протолкался к тому месту, где на примятой траве лежал мертвый легат Коссиний, которому, в отличие от легата Фурия, не удалось ускользнуть от разящих мечей восставших рабов.

Мертвый Коссиний был прекрасен. Это был еще совсем молодой человек, статный и широкоплечий, с белокурыми вьющимися волосами, которые были растрепаны и измазаны кровью. Рот мертвеца был открыт, обнажая два ряда великолепных белых зубов. Видимо, всего за миг до смерти Коссиний что-то яростно выкрикивал то ли отдавая приказ, то ли осыпая кого-то свирепой бранью. Необузданная храбрость, несгибаемая сила духа застыли в прекрасных чертах этого молодого римлянина, обратившихся в бледную маску смерти. С убитого легата были сняты доспехи и одежда. Нагой мускулистый торс мертвеца, его раскинутые ноги, неловко согнутые могучие руки — все это складывалось в мужественный образ пусть поверженного, но тем не менее сильного и отважного врага.

Спартак приказал завернуть тело Коссиния в пурпурный плащ и предать погребению со всеми почестями.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

БЕГСТВО ВАРИНИЯ

К концу сентября войско восставших увеличилось до пятнадцати тысяч человек. Большая часть этих людей была вооружена оружием, захваченным в римских лагерях и на полях сражений.

Разбив отряды двух легатов Вариния, Спартак очень скоро отыскал войско и самого претора, который после понесенных потерь всячески уклонялся от сражения с многочисленной армией мятежников. Вариний метался по Кампании от города к городу, лихорадочно набирая добровольцев в свои поредевшие легионы. Поскольку мало кто из свободных граждан желал рисковать жизнью в битвах с отрядами неодолимого Спартака, Вариний был вынужден насильно ставить под свои знамена неимущих бродяг, совсем зеленых юнцов и вольноотпущенников, вооружая их за счет государства. Однако все эти отчаянные меры, предпринятые Варинием для усиления римского войска, оказались напрасными.

В сражении у городка Сульмон легионы Вариния были обращены в бегство авангардом восставших под началом Крикса. Причем при отступлении Вариний потерял больше воинов, чем в битве. Его легионеры попросту разбегались, бросая оружие, щиты и знамена. Военные трибуны и центурионы были бессильны перед этим повальным трусливым бегством. Хуже всего было то, что многие из бродяг и вольноотпущенников, силой привлеченных Варинием на военную службу, перебегали в войско Спартака, распространяя там слухи об упадке воинского духа среди римлян.

Близ города Ауфидены Варинию пришлось вступить в битву со всем войском Спартака, который преследуя римлян по пятам, сумел прижать их к горной гряде. Проявив мужество и находчивость, Вариний вырвался из окружения всего с четырьмя тысячами легионеров. На поле битвы осталось лежать полторы тысячи римлян, около восьмисот римлян сдались в плен.

Спартак проявил к пленникам свойственное ему великодушие, даровав всем свободу. Почти половина пленных легионеров, из числа бедняков и вольноотпущенников, остались в войске Спартака.

Слава о непобедимости Спартака с поразительной быстротой распространилась по Кампании, Лукании и Самнию. Беднота и беглые рабы толпами шли в лагерь восставших, разбитый под Ауфиденами. Это был первый римский город, жители которого не испытали на себе грабежей и насилий со стороны восставших рабов.

Власть Спартака в эти дни, наполненные победами и быстрыми переходами, была сильна и непререкаема. Для укрепления дисциплины в своем воинстве Спартак ввел обязательные наказания вплоть до смертной казни для насильников и мародеров. Теперь, помимо отряда конных телохранителей, подле Спартака постоянно находился отряд экзекуторов из числа бывших римских легионеров, не понаслышке знакомых со способами наказания за различные провинности.

Это нововведение Спартака не понравилось многим вождям восставших. Сильнее всех были недовольны этим гладиаторы-галлы во главе с Криксом, а также кое-кто из самнитов и луканцев, не забывших жестокостей римлян по отношению к их соплеменникам во времена Союзнической войны. Эти люди жаждали мести, считая, что у них есть на это полное право.

В середине октября на одном из военных советов по этому поводу среди вождей восставших разгорелся нешуточный спор. Все началось с того, что Спартак приказал отпустить на свободу всех римлянок, плененных восставшими в разных городах Кампании. Эти пленницы являлись наложницами гладиаторов, выдвинутых в командиры сотен и когорт. Римлянки находились в обозе, где за ними присматривали рабыни, сбежавшие от своих господ. Нельзя сказать, что эти пленницы были большой обузой для войска восставших. Однако Спартаку не нравилось, что бывшие невольницы устроили в обозе своеобразный притон, уступая за деньги плененных римлянок всем желающим утолить свою похоть. Это не только развращало воинов, но и толкало их на грабежи, ведь для оплаты интимных услуг с них требовали золото и серебро. В конечном итоге, это опять-таки подрывало воинскую дисциплину.

Об этом и заговорил Спартак, собрав военачальников в своем шатре.

Первым Спартаку возразил Крикс.

— Брат мой, всем нам понятно, что ты радеешь о боеспособности нашего войска, как никто из нас, — молвил Крикс. — Однако тебе не следует забывать, что наши воины — обычные люди, которым порой хочется женских ласк, пусть даже и за деньги. Ты запретил грабежи и насилия во время движения нашего войска мимо кампанских городов. Что ж, эта мера, пожалуй, оправданная, если исходить из череды наших недавних побед. Но этот запрет все-таки не может уничтожить плотские желания наших воинов, сдерживать которые очень нелегко. Наличие наложниц в нашем обозе в какой-то мере позволяет нашим воинам вкусить наслаждений, коих они были лишены, влача рабскую участь. Лишившись этих наслаждений, наши люди озлобятся, ударятся в пьянство, а то и вовсе начнут разбегаться.

С Криксом согласились все военачальники-галлы, имевшие не по одной наложнице. Их общее мнение выразил Брезовир.

— Римляне, в отличие от нас, имеют дом и семью. Всякий римлянин также может в любом городе пойти в лупанар и купить себе на ночь блудницу, — сказал он. — Богатые римляне могут позволить себе иметь сколько угодно красивых рабынь для ублажения своей похоти. Мы же, обретя свободу и сражаясь за нее с римскими легионами, лишены семей и крова. Дом и семью нам, бывшим рабам, заменяет наш походный лагерь. Свобода без обычных жизненных удовольствий превращается в некое безрадостное и бессмысленное существование. Нельзя требовать от наших воинов соблюдения дисциплины, ничем не поощряя их за это. Если римляне, вступая в войско, присягают своему государству, которое и карает их за мародерство, то мы, гладиаторы, никому не присягали. Наша война с Римом есть просто способ выживания в этой враждебной для нас стране.

— К чему приведет наше милосердие, Спартак? — вторил Брезовиру Ганник. — Если римляне все же разобьют наше войско, то всех нас ожидает смерть на поле битвы или на кресте. Римлянам будет совершенно неважно щадили мы женщин в захваченных городах или насиловали всех подряд. Мы беглые рабы, поэтому считаемся для римлян людьми вне закона!

Кто-то из военачальников, поддерживая Спартака, упомянул про беглых невольниц, занятых приготовлением пищи и врачеванием раненых. Среди этих женщин немало таких, кто имеет любовную связь с кем-то из воинов Спартака. Эти отношения не предосудительны, ибо создают хоть какое-то подобие семей в гладиаторском войске. Поэтому беглых рабынь следует и впредь принимать в войско восставших, а для плененных римлянок здесь совсем не место, поскольку издевательства над ними развращают воинов.

— Любая безнаказанность порождает бессмысленную жестокость и неповиновение начальникам, — сказал самнит Арезий. — Я полагаю, нам еще рано думать об удовольствиях, так как сегодня мы воюем с бездарным претором Варинием, а какой римский полководец придет ему на смену — неизвестно. Одна-единственная проигранная нами битва может обратить в ничто все наши прошлые успехи.

Соглашаясь с Арезием и теми вождями, кто разделял его мнение, Крикс все же продолжал стоять на своем.

— Беглых невольниц в нашем обозе конечно много, но не настолько, чтобы все наши воины смогли подыскать себе супругу среди них, — молвил Крикс. — Я рад за тех наших братьев, и за Спартака в том числе, кому посчастливилось обрести любимую женщину среди этих опасностей и тревог. А как быть мне? Как быть тем из наших воинов, кто до сих пор не познал любви с той единственной и желанной?.. Кто-то из этих людей, а может, и я сам, в скором времени, возможно, будет убит в сражении. Зная об этом, многие наши люди и отваживаются на бесчинства, спеша мстить рабовладельцам и вкусить недоступных доселе наслаждений. Разве они виноваты в этом? Но даже если и виноваты, то разве они не заслуживают снисхождения?

— Нельзя лишать людей, сбросивших рабские цепи, тех немногих удовольствий, коих они заслуживают своим мужеством и кровью, — заявил Каст, взявший слово после Крикса. — Наши воины, в отличие от римлян, не получают жалованье и награды за доблесть. Так неужели мы лишим их возможности обладать пленницами, объявив это преступлением. Я вот, к примеру, не ищу взаимной любви, мне просто хочется спать с наложницами. Так, значит, я преступник, что ли?

Не желая накалять страсти, Спартак решил прибегнуть к голосованию, дабы мнение большинства стало определяющим в этом споре. Тридцать военачальников проголосовали поднятием рук. Перевес оказался на стороне тех, кто не желал удаления пленных римлянок из обоза.

Спартак был вынужден смириться с мнением большинства, хотя и сделал это неохотно.

Совет еще не закончился, когда в шатер вбежал самнит Клувиан. Ему было велено Спартаком осуществлять скрытное наблюдение за войском Вариния, укрывшемся в Капуе.

— Легионы Вариния вышли из Капуи и двигаются прямиком на Ауфидены, — сообщил Клувиан. — Вариний осмелел, пополнив свое войско капуанцами. Из Кум и Неаполя к Варинию пришли конные отряды.

Спартак принял решение без промедления выступить навстречу Варинию.

* * *

Конный дозорный отряд, в котором находились я, Рес и Фотида, двинулся в путь, едва прозвучал сигнал сниматься с лагеря. Лоллия приболела, поэтому Рес не взял ее с собой. Наш путь лежал к верховьям реки Вольтурн. Оставив в стороне городок Аллифы, наш отряд перешел вброд реку Вольтурн и оказался на дороге, идущей в Самний через Ауфидены. По сообщению Клувиана, легионы Вариния устремились из Капуи на восток именно этим путем.

В этой части Кампании было относительно спокойно, поскольку восставшие рабы сюда еще не добрались. Жители деревень, мимо которых мы проезжали, не скрывали того, что здесь недавно прошло римское войско по направлению к Аллифам. Рес и я пребывали в недоумении, ибо, двигаясь от Аллиф, наш отряд не встретил ни одного легионера.

Добравшись до городка Калес, мы выяснили, что войско Вариния, оказывается, стояло здесь на отдыхе и ушло отсюда двумя колоннами часа четыре тому назад. Пехота и обоз римлян ушли по дороге на Казин, а конница ускакала по дороге на Аллифы.

«Зачем Вариний разделил свое и без того небольшое войско на два отряда? — недоумевал я. — И как мы смогли разминуться с римской конницей на Аллифской дороге среди бела дня?»

Рес высказал довольно верное предположение. На Аллифской дороге мы видели две отходившие от нее проселочные дороги. Скорее всего, римская конница свернула на один из этих боковых путей. Рес вызвался отыскать конный римский отряд, а мне предстояло скакать к Казину, чтобы держать легионы Вариния в поле зрения днем и ночью.

Я был благодарен Ресу, который, как всегда, взялся за более трудное дело.

Опустившаяся ночь замедлила бег наших коней. К тому же пошел сильный дождь, а с северо-запада задул пронизывающий ветер. Мои всадники шагом тащились по дороге мощенной камнем, шум ливня заглушал цокот копыт. Заметив в ночи далекие огоньки какого-то жилья, я велел двум воинам отправиться на разведку. Это был явно не Казин, до которого было гораздо дальше.

Разведчики, вернувшись, сообщили мне, что у нас на пути лежит городок Приверн, рядом с которым протекает одноименная река. Римского войска в Приверне нет. Колонна легионеров Вариния миновала этот городок едва начало смеркаться.

«Значит, легионы Вариния еще не добрались до Казина, — подумал я. — Непогода вынудит претора сделать остановку в пути. Что ж, тогда и нам нету смысла спешить!»

Я решил переждать ливень в Приверне где-нибудь на окраине, а утром выступить вдогонку за Варинием.

Мои воины, усталые и продрогшие, постучались в первый попавшийся дом у дороги, обсаженный стройными кипарисами. Хозяином дома оказался какой-то стеклодув, семья которого уехала в Кумы подальше от опасностей войны.

Оказавшись в тепле под надежной крышей, я с удовольствием ощутил, что меня уже не хлещет дождь и холодный вихрь не пронизывает насквозь мое измученное тело. Мои люди поставили лошадей под навес, осмотрели весь дом. Кроме толстяка-стеклодува и его немолодой служанки, здесь больше никого не было. Я и мои воины расположились возле пылающего очага.

Служанка принесла амфору с вином, ее хозяин принес для нас чаши и корзину фруктов.

Я пил вино и ел сладкие сочные груши, наслаждаясь теплом и покоем.

Стеклодув конечно же догадался, кто мы такие и зачем следуем по пятам за римским войском. Однако он ни в малейшей степени не проявил к нам неприязни или недовольства нашим визитом. Вежливо улыбаясь, этот совершенно безобидный на вид толстячок отвечал на все наши вопросы и старался угождать каждому из нас.

Я велел запереть входную дверь на засов, а стеклодува и его служанку приказал посадить под замок в одной из дальних комнат до утра. Один из моих воинов заступил на стражу, а все остальные легли спать в помещении, где горел очаг.

Мы с Фотидой уединились на женской половине в спальне, стены которой были украшены изумительной цветной мозаикой. Разгоряченные вином, мы разделись донага, сплетаясь телами на мягкой постели, соединяясь жадными губами и пожирая друг друга вожделенными взглядами при свете двух масляных светильников. Растворяясь в наслаждении, я погружал свой взор в темно-синие очи прелестной гречанки, обвивающей меня своими гибкими руками и покорно принявшей в свое влажное нежное лоно вязкие струи моих жизненных соков, рожденных в глубинах моего мужского естества. Сладкая истома растекалась по моему телу, приводя в сонное состояние мысли и чувства. Погас один из светильников — в нем закончилось оливковое масло. Фотида что-то ласково прошептала мне на ухо, заботливо укрывая меня одеялом, что-то про нашего будущего ребенка…

Потом крепкий сон будто отключил мое сознание. Все исчезло во мраке. Но вот из этого мрака вдруг выступили какие-то зловещие сновидения. Душа моя затрепетала от страха. Мне казалось, будто я мчусь верхом на коне, ухожу от погони куда-то в ночь по бездорожью и при этом мои руки почему-то связаны за спиной. Конь несется во весь опор, перемахивая через ухабы. Я теряю равновесие и лечу вниз, падаю с криком наземь. Сильно ударяюсь головой и… пробуждаюсь ото сна.

Я обнаруживаю, что лежу голый на полу в спальне со связанными руками. В голове у меня гудит, как после сильного удара кулаком. До меня доносятся мужские крики из атриума и триклиния, звон мечей, грохот переворачиваемых столов и кресел. Рядом со мной суетятся какие-то вооруженные люди в красных туниках, в металлических пластинчатых панцирях, в блестящих шлемах с широкими нащечниками, закрывающими пол-лица. Звучат голоса на латыни без акцента.

— Этот очнулся! Куда его? — слышу я чей-то гнусавый голос над собой.

— Тащи его во двор, Муций, — ответил другой голос с командирскими нотками.

— А девку эту куда? — спросил еще один голос, молодой и звонкий.

— Тоже во двор! Декурион решит, что с ней делать.

Две пары сильных рук поставили меня на ноги. Кто-то закутал меня в плащ. Я увидел связанную Фотиду нагую, с растрепанными волосами, с заспанным лицом. Ее тоже укрыли плащом и повели вместе со мной во внутренний дворик.

«Это римские конники! — лихорадочно соображал я. — Откуда они здесь? Неужели Вариний повернул обратно в Капую?»

Проходя через атриум, я вижу окровавленные тела своих соратников, лежащие на мозаичном полу вокруг небольшого бассейна для дождевой воды. Из триклиния доносятся громкие веселые голоса легионеров. Проходя мимо дверного проема, успеваю заметить в триклинии хозяина дома, который с тем же радушием угощает вином римских воинов, с каким до этого угощал нас, разведчиков Спартака.

В коридоре, ведущем из атриума в вестибул, мне под ноги попадается бездыханное тело еще одного из моих воинов. Я едва не запнулся об него. Два легионера, идущие бок о бок со мной, поддержали меня за руки с двух сторон.

Во дворе на мокрых после недавнего дождя плитах лицом вниз лежит еще один разведчик из моего десятка с перерубленной шеей. Двор полон лошадей и легионеров одетых по-походному.

Меня подвели к декуриону, плечистому верзиле с суровым лицом. Доспехи и шлем смотрятся на нем так, словно этот могучий человек создан именно для войны. Декурион разговаривал с деканом, пленившим меня и Фотиду, в его речи звучит недовольство тем, что легионеры долго копаются в доме, пьют вино и чешут языки с хозяином дома.

— Пора в путь! — сказал декурион. Он кивнул на меня и Фотиду: — Эту парочку забираем с собой. Они наверняка кое-что знают про войско мятежников. Пусть Вариний сам допрашивает их.

Легионеры развязали руки мне и Фотиде, разрешили нам одеться. Потом нас с Фотидой посадили вдвоем на одного коня. Я сел впереди, взяв в руки поводья. Фотида устроилась позади, обняв меня за пояс. Конный римский отряд трогается в путь. Наших лошадей легионеры забрали с собой, как и наше оружие.

Я незаметно разглядываю римских всадников, их не меньше полусотни. Похоже, это один из дальних дозоров Вариния. Из Приверна римские конники поскакали по дороге на Казин. Стало быть, Вариний по-прежнему двигается к Казину. Мысленно я ругаю себя последними словами за проявленную беспечность, которая погубила всех моих воинов и поставила на край гибели Фотиду и меня самого.

Римский отряд двигается по дороге то рысью, то шагом.

Вдали виднеются голубые Апеннины. Оттуда веет теплым ветром и запахом померанцевых деревьев.

К концу дня моему взору открылся Казин, расположенный на холмах и обнесенный каменной стеной. На равнине в полумиле от города широко раскинулся римский лагерь, окруженный рвом и валом. Судя по тому, что легионеры еще не закончили земляные работы, можно было догадаться — войско Вариния подошло сюда совсем недавно. Конный римский отряд въехал в лагерь через главные преторианские ворота, укрепленные частоколом и двумя деревянными башенками.

Не прошло и двадцати минут, как я и Фотида были приведены под стражей в шатер претора Вариния.

Это был второй римский полководец, к которому я угодил на допрос в качестве пленника. По сравнению с Клодием Глабром, Публий Вариний произвел на меня отталкивающее впечатление. Это был приземистый, широкоплечий и кривоногий человек с прыщавым обрюзгшим лицом желтоватого нездорового цвета. Редкие светлые волосы не могли скрыть неровностей черепа Вариния. У претора был низкий, изрезанный морщинами лоб. Его крючковатый нос нависал над широким подбородком и тонкими бесцветными губами. Прищуренные глаза Вариния излучали недовольство и подозрительность. Легкий кожаный панцирь с юбкой из узких кожаных полос смотрелся на Варинии несколько мешковато, поскольку у него был большой живот, тонкие руки и гусиная шея. Ни меч, висевший на поясе у Вариния, ни кожаные наручи на его запястьях нисколько не добавляли претору мужественности. В сравнении с погибшим легатом Коссинием, Вариний и вовсе смотрелся жалко и уродливо.

Зато голос у Вариния оказался грозным и громким.

— Это что за ублюдок? — рявкнул Вариний, ткнув в меня кривым пальцем. — Где ты его взял, Вибиний?

Декурион Вибиний кратко поведал претору о том, как его конный отряд совершенно случайно наткнулся в городке Приверне на лазутчиков из войска мятежников.

— Мы проехали бы мимо, так и не обнаружив этих негодяев, но хозяин дома, в котором беглые рабы остановились на ночлег, сумел предупредить нас, — сказал Вибиний. — Этот достойный гражданин помог своей служанке вылезти в окно. Служанка выбежала на дорогу и остановила наш отряд. Лазутчики Спартака перепились и крепко спали, когда мои воины набросились на них. Лишь четверо из этих негодяев успели проснуться и схватиться за оружие, но это их не спасло. — Вибиний слегка усмехнулся. — Этот гусь дрых вместе с этой красоткой на женской половине дома. — Вибиний кивнул на меня. — Он явно возглавлял перебитых нами рабов-лазутчиков.

Вариний остановился передо мной, уперев в бока свои худые бледные руки. Он выкрикнул мне прямо в лицо:

— Выкладывай, выродок, все, что знаешь про войско Спартака! Где главный стан мятежников? Какова их численность? Куда Спартак намерен двигаться? Отвечай, мерзавец! И не пялься на меня, ибо я — римский гражданин, а ты — грязный варвар!

Вариний влепил мне сильную пощечину.

Я опустил глаза и заговорил негромким ровным голосом. Отвечая на вопросы претора, я намеренно завысил численность войска восставших, наврал и о том, что свою ставку Спартак перенес к Аллифам. Еще я наплел Варинию, будто в ближайшие замыслы Спартака входит захват Капуи. Мол, Спартак желает освободить всех капуанских рабов.

Потом Вариний спросил у меня, как случилось, что Спартак сумел так быстро разбить отряды легатов Фурия и Коссиния.

Я пожал плечами, сказав, что сам поражаюсь этому. Хотя, наверно, все дело в том, что войско Спартака гораздо стремительнее на переходах и разведка у него поставлена лучше, чем у римлян.

Вариний спросил у меня, что сталось с легатом Коссинием.

Я ответил, что Коссиний пал в сражении.

— Ты лжешь, гнусный раб! — заорал Вариний, раскрасневшись от гнева. — Коссиний могуч, как Геркулес! И бесстрашен, как лев. Он не мог погибнуть от рук такого жалкого отребья. Не мог! Не мог!..

Вариний принялся хлестать меня по лицу рукой. Я заслонялся руками и пятился назад, но стоявшие у меня за спиной стражи грубо пихали меня в спину, подталкивая к Варинию.

— Этого ублюдка пока не убивайте, — немного остынув, сказал Вариний, кивнув на меня. — Распните его на кресте, но используйте веревки, а не гвозди. Не давайте ему ни пищи, ни воды.

Вариний громко рыгнул, взял со стола чашу и отпил из нее. Недобрый взгляд претора метнулся к Фотиде.

— Эта шлюха тоже убивала римских граждан? — Вариний взглянул на декуриона Вибиния, ткнув пальцем в Фотиду.

— Не знаю, — ответил тот. — Хотя у этой девки имелось вооружение, шлем и панцирь, как и у прочих рабов-лазутчиков, перебитых мною в Приверне.

— Ясно! — изрек Вариний, с хищным прищуром разглядывая Фотиду. — Уверен, на ее руках кровь многих римских граждан. Отдать ее на потеху легионерам из пренестийской когорты в знак благодарности за их заслуги.

Фотида побледнела, но не произнесла ни слова.

Я бросился на колени перед Варинием, умоляя его пощадить Фотиду. Я говорил ему, что очень много знаю о войске восставших и о замыслах Спартака, что готов все это выложить Варинию, только пусть он отпустит Фотиду на свободу. Я был готов разрыдаться от отчаяния, но если бы двое стражей не держали меня за одежду, то у меня хватило бы силы и сноровки одним прыжком добраться до Вариния и свернуть ему тонкую шею.

— Гляди-ка, Вибиний, — рассмеялся претор, обнажив редкие кривые зубы, — а этот ублюдок, похоже, сильно влюблен в эту кудрявую шлюху. Вздерните его на кресте там, где стоят палатки пренестийской когорты. Пусть он увидит, как мои легионеры будут поочередно насиловать его подружку. Ха-ха!

Мое отчаяние сменилось бешенством. Я вырвался из державших меня рук и бросился на Вариния, даже успел вцепиться пальцами ему в волосы и подбородок. И вдруг — удар по голове сзади. Свет погас в моих глазах, ноги мои подломились…

Очнулся я от боли в суставах рук и еще от холода. С ужасом я обнаружил, что руки мои прикручены ремнями к перекладине, прибитой к столбу, вкопанному в землю. К этому столбу были привязаны за щиколотки мои ноги. На мне не было ни клочка одежды. Струи ветра обдували меня, пронизывая насквозь каждую клеточку моего организма.

Трое легионеров только-только закончили свою работу, утрамбовывая ногами глинистую землю вокруг вкопанного креста, рядом на траве валялись три лопаты. Легионеры перекидывались какими-то шутками, смысл которых совершенно не доходил до меня, продрогшего и беспомощного, распятого на трехметровой высоте.

Однако мои телесные страдания были ничем по сравнению с душевными муками. Перед моим взором открылась страшная картина. В загоне для мулов, огражденном жердями, позади длинного ряда походных палаток, на ворохе сена какой-то легионер насиловал обнаженную связанную Фотиду. У входа в загон толпилось не меньше сорока легионеров в коротких серых туниках и красных плащах, слышался гомон и смех. Воины, толкаясь и споря, бросали жребий, кому из них быть следующим. Всем хотелось поскорее насладиться прелестями красивой мятежницы.

Вот один насильник встал с распростертой на сене Фотиды, отошел в сторону, оправляя на себе одежду, а его тут же сменил другой, навалившись на беспомощное женское тело с раскинутыми в стороны длинными полными ногами, отливающими нежной белизной внутренних поверхностей бедер. Кто-то из легионеров утолял свою похоть быстро, всего за несколько минут. Кто-то занимался этим долго, выпивая по капле из этой чаши наслаждения. В загоне успело побывать не меньше пятнадцати человек, когда вдруг заморосил дождь. Толпа легионеров подхватила на руки полубесчувственную Фотиду и унесла ее в ближайшую палатку.

Трясущимися от холода губами я просил Бога и Сатану послать мне скорейшую смерть. Я то умолял, то требовал смерти, перемежая свои просьбы бранными словами. Я вглядывался в проплывающие по небу мрачные облака, ища в просветах между ними Божественный лик или крылатого ангела. Дождь все усиливался. Из меня прорвались рыдания, вызванные не столько отчаянием, сколько бессильной злостью. Мое физическое существование казалось мне нестерпимой мукой, тело мое сотрясалось от дрожи, от боли в растянутых суставах у меня темнело в глазах. Смерть казалась мне лучшим избавлением от этого мучительного кошмара! Во мне не было ни тени страха перед дыханием Смерти. Не было никакого страха, но и смерти не было тоже. Сознание мое мутилось. Я уже не чувствовал пальцев на руках и ногах.

Под хлещущим дождем во мраке мигают огни факелов — это римские дозорные обходят лагерь по всему периметру.

Но что это? Движение, суматоха. Темная масса людей, переливаясь через ров и вал, врывается в римский стан. Беготня легионеров между палатками. Где-то с грохотом падают щиты. Раздаются сигналы боевых труб. Тревога! Опасность! К оружию!..

Раздается чей-то отчаянный крик:

— Спасайтесь! Гладиаторы в лагере!

И вот уже весь римский стан объят смятением, наполнен топотом ног, лязгом оружия и воплями умирающих. Дождь не утихает. В свете факелов блестят металлические шлемы легионеров и щиты воинов Спартака облитые небесной влагой. Сверкают мечи, топоры, острия копий… Кругом хаос! Неразбериха! Смерть!

Я созерцаю происходящее, вознесенный по воле злого рока выше всех. Слезы текут у меня по щекам — слезы радости. Вот она награда за мои страдания! Вот оно возмездие претору Варинию за его жестокость!

Прямо подо мной по проходу между стоявшими рядами палаток гурьбой бегут легионеры, отбиваясь от наседающих на них гладиаторов. Я слышу голоса воинов Спартака. Они начинают раскачивать вкопанный в землю гигантский крест, крича мне, что мое спасение пришло вовремя. Крест был вкопан на совесть и не поддавался усилиям человеческих рук. Тогда гладиаторы встают на плечи друг другу, перерезают ножами путы на моих руках и ногах. Меня, посиневшего от холода, осторожно опускают на землю и укутывают плащами.

Надо мной склонился Брезовир:

— Андреас, дружище! А мы тебя потеряли. Рес просто места себе не находит!

— Фотида… — шепчу я, приподняв голову. — Брезовир, найди ее. Она здесь, в лагере. В какой-то из палаток пренестийской когорты, тут рядом.

Я пытаюсь подняться и теряю сознание.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«СИЛЕНЦИУМ!..»

Снедаемый жаром, я лежал в постели укрытый овчинными шкурами. Подле меня суетилась Эмболария, приготовляя целебные снадобья. В школе гладиаторов Эмболария научилась не только владеть оружием, но и познала кое-какие секреты врачевания.

Я то и дело порывался встать, чтобы пойти навестить Фотиду, которая находилась в соседней палатке.

— Лежи тихо! Успокойся! — ворчала на меня Эмболария, не позволяя мне покинуть ложе. — Фотида все равно сейчас без сознания. Ты не сможешь поговорить с ней. К тому же у Фотиды сейчас лекарь, не нужно мешать ему.

— Ты же видела Фотиду, — слабым голосом промолвил я. — Скажи, как она?

— Что тут скажешь, Фотида в ужасном состоянии! — мрачно обронила Эмболария, не глядя на меня. — Смотреть страшно! На, пей! — Эмболария подала мне чашу с лекарством.

Я залпом выпил целебное зелье и сморщился от его неприятного вкуса.

— Надеюсь, ты не из навоза приготовила это? — бросил я самнитке.

— Не из навоза, — ответила Эмболария, забирая у меня чашу. — Теперь постарайся заснуть, так ты сможешь победить жар.

Я закрыл глаза.

Но тут в палатку вошел Рес в панцире и шлеме, с мечом у пояса.

— Вот ты где! — радостно воскликнул фракиец. — Я обежал пол-лагеря, разыскивая тебя!

Эмболария принялась выталкивать Реса прочь, говоря, что мне нужен покой и крепкий сон.

— Где Вариний? — спросил я. — Он убит или пленен?

— Вариний бежал, — с досадой в голосе поведал мне Рес. — Он ускакал из лагеря на коне, но возле леса бросил коня и скрылся в дебрях. Ночная мгла была ему в помощь. Наши конники не смогли его догнать. Зато мы взяли в плен всех ликторов Вариния, а также его конюха и цирюльника.

— Значит, этот мерзавец ушел! — сердито прошептал я, откинувшись на подушку.

— Войско Вариния разбито, — промолвил Рес. — Вариний теперь просто беглец. Если он и доберется до Рима, то униженный и опозоренный. Удирая, Вариний забыл в шатре свой меч и полководческий плащ.

— Оставь Андреаса в покое! — Эмболария стала оттеснять Реса к выходу из палатки. — Ему сейчас нужен покой. Приходи завтра.

Фракиец удалился.

Я проспал весь день до вечера. Жар оставил меня, но слабость по-прежнему владела моим телом.

Эмболария поила меня мясным бульоном, когда ко мне в палатку вошли Рес и Лоллия. Они уселись на скамью и завели разговор о том, что Спартак намерен увести войско из Кампании, поскольку здесь становится все труднее добывать пропитание.

— Куда же хочет Спартак увести наше войско? — поинтересовалась Эмболария.

— На юг, к морскому побережью, — ответил Рес. — Там зимы мягче и земли не опустошены войной. Скоро зима с холодными дождями и ветрами. Нашим людям нужны теплые зимние квартиры.

— Спартак, как всегда, мыслит разумно, — заметил я.

— Вы навещали сегодня Фотиду? — Эмболария взглянула на Лоллию и Реса. — Она пришла в сознание?

Увидев, как странно переглянулись между собой Рес и Лоллия, а затем опустили глаза, Эмболария насторожилась.

— Выкладывайте, что с Фотидой? — потребовала самнитка, отступив от моего ложа. — Говорите же! Ну!

— Фотиды больше нет, — дрогнувшим голосом проговорил Рес. — Она скончалась, не приходя в сознание.

— Это случилось два часа тому назад, — тихо добавила Лоллия. — Сейчас тело Фотиды готовят к погребению.

Прах Фотиды был сожжен на костре по обычаю римлян и греков.

В тот день на других кострах были сожжены воины Спартака, павшие в ночном бою при захвате римского лагеря.

* * *

После победы под Казином Спартак со своими главными силами преследовал разбитых римлян до города Аквина, дабы рассеять их окончательно. Кроме этого, воины Спартака искали повсюду, в селениях и на дорогах, претора Вариния, но поиски эти ни к чему не привели. Вариний как сквозь землю провалился!

Из адъютантов Спартака я возвысился до командира конной сотни. Моим непосредственным начальником стал Рес, возглавивший конных фракийцев и греков. Под началом у Реса находилось пятьсот всадников. Другой конный отряд, состоявший из галлов и италиков, возглавил гладиатор Пракс. В этом отряде тоже было пятьсот конников. Третий конный отряд, разросшийся до двухсот воинов, возглавляла Эмболария. Это были телохранители Спартака, тоже в основном фракийцы и иллирийцы.

В начале ноября войско восставших двинулось к Капуе по двум дорогам, чтобы выйти к городу сразу с севера и востока. Римских войск в Кампании больше не осталось, поэтому восставшие рабы стали теперь хозяевами положения.

Я со своей конной сотней находился в авангарде пеших колонн войска Спартака, двигавшихся на Капую через Приверн и Калес. Объятый жаждой мести я примчался в Приверн рано утром и сразу же отыскал дом стеклодува, гостеприимство которого обернулось бедой для меня и моих соратников, заночевавших здесь несколько дней тому назад.

С сильно бьющимся сердцем я загрохотал кулаком в дверь дома. Мысленно я молил богов, чтобы стеклодув никуда не скрылся, ибо мне нестерпимо хотелось насытить свою месть его кровью здесь и сейчас.

Дверь отворила служанка, та самая, что угощала моих воинов вином. Она не сразу узнала меня, поскольку на мне было облачение римского военачальника.

— Где твой хозяин? — спросил я, грубо оттолкнув служанку и войдя в дом. — Где он? Отвечай!

Служанка упала передо мной на колени, трясясь, как в лихорадке.

— О господин, я одна в доме, — испуганно лепетала она. — Мой хозяин три дня тому назад уехал в Нолу. Мне он велел стеречь дом.

— Как зовут твоего хозяина? — Я вынул меч из ножен и приставил его острие к горлу служанки. — Почему он уехал в Нолу, ведь его семья пребывает в Кумах? Или он солгал мне в ту ночь?

— Тит Лувений, так зовут моего хозяина, — ответила служанка, зажмурив глаза. — Отряд воинов, охранявший Кумы, ушел в Неаполь, поскольку там стены прочнее. По этой причине семья моего хозяина переехала из Кум в Нолу. Там у Лувения живет брат его жены. К тому же Нола сильно укреплена.

Поигрывая мечом, я несколько мгновений разглядывал коленопреклоненную грузную немолодую рабыню у своих ног. Ее голова, повязанная куском синей ткани, была низко опущена, руки были прижаты к груди. У нее был жалкий и испуганный вид. Однако в моем сердце отныне не было ни капли жалости. Перехватив меч поудобнее, я с коротким выдохом рубанул заученным движением служанку по шее. Голова рабыни, отделившись от тела, упала на пол и покатилась по коридору. Безголовое тело в длинном женском платье свалилось на бок, дернулось один раз и замерло. Из рассеченной шеи сильной струей била темная кровь, заливая мозаичный пол вестибула.

Я смотрел на свой блестящий короткий меч, на мертвое тело у своих ног, стараясь разобраться в своих ощущениях. Только что я своей рукой убил беззащитную женщину, но во мне не было угрызений совести. Во мне царила пустота, как в опорожненной винной бочке. Более того, я хотел и дальше убивать! Я хотел добраться до стеклодува Лувения, до его семьи, до претора Вариния, до декуриона Вибиния… Безжалостная месть за умершую Фотиду, принявшую муки и унижения перед смертью, стала смыслом моей жизни.

Под Капуей Спартак устроил общий смотр своему войску на равнине перед городом. Перед этим вожди восставших отправили в Капую своего посланца с требованием выпустить из города всех рабов-мужчин и всех гладиаторов. В обмен на это Спартак обещал капуанцам выдать их сограждан, угодивших в плен в ночной битве под Казином. Капуанский сенат после трехдневных споров и размышлений решил выполнить требование восставших ради спасения капуанцев, оказавшихся в неволе у мятежников.

Таким образом, граждане Капуи отпустили на свободу восемь тысяч рабов, в числе которых оказалось около тысячи гладиаторов.

Войско восставших теперь насчитывало тридцать тысяч бойцов.

Перед Спартаком и его ближайшими сподвижниками вновь появилась забота о снабжении армии рабов оружием. Трофеев, взятых в римских лагерях и на полях сражений, хватило лишь на то, чтобы вооружить около пятнадцати тысяч человек. Вся остальная масса рабов и бедноты была вооружена заостренными кольями, обожженными на огне для большей прочности, дубинами, ножами, топорами и вилами. Остро не хватало настоящих боевых щитов. Им на замену восставшие мастерили щиты из гибких прутьев, обтянутых выделанной кожей.

На военном совете Спартак заявил, что пришла пора брать штурмом большие города, где имеются умелые кузнецы и оружейники. Спартак полагал, что восставшим нужно самим наладить изготовление оружия и доспехов, а не полагаться только на военные трофеи. Спартак был уверен, что римский сенат в скором времени направит против бунтующих рабов новое войско, которое, вне всякого сомнения, будет гораздо сильнее разбитых легионов Вариния. Поэтому восставшим надо с наибольшей пользой употребить это временное затишье и приготовиться к грядущим сражениям со свежими римскими легионами.

Самыми большими городами в Кампании были Капуя и Нола. В этих городах имелись целые кварталы, заселенные оружейниками. В маленьких городках оружейников, как правило, не было совсем. Там, в лучшем случае, имелся один или несколько кузнецов, способных подковать лошадь, изготовить гвозди, починить серп или лопату. Маленькие городки не имели стен, поэтому многие из них давно были опустошены воинами Спартака и шайками разбойников. Все захваченные в сельской глубинке кузнецы трудились не покладая рук в лагере восставших, выпрямляя погнутые мечи и наконечники пилумов, приводя в порядок помятые в бою шлемы, изготовляя наконечники для стрел и копий… Работы у наших лагерных кузнецов было очень много, и они с ней явно не справлялись в походных условиях.

Спартак давно настаивал на том, что восставшим нужно обустроить где-нибудь в надежном месте постоянный лагерь или крепость. Там можно было бы хранить запасы провианта, изготовлять оружие и оставлять под присмотром лекарей изувеченных в битвах соратников. Там же можно было бы разместить и беглых невольниц, которые следуют в обозе за войском восставших, а ведь среди них немало беременных.

Крикс и гладиаторы-галлы настаивали на том, что лучшей крепостью для восставших может стать Капуя. Это огромный город с мощными стенами, где запросто можно разместить не тридцать, а шестьдесят тысяч воинов. В Капуе восставшие могли бы не просто удобно разместиться, но жить в роскоши! Ведь в этом городе множество прекрасных домов, бань, амбаров, конюшен, постоялых дворов и всевозможных торговых лавок. В Капуе живут самые красивые проститутки и самые богатые торговцы благовониями. Римское войско, подступив к Капуе, не сможет взять ее с налету, ибо стены и башни кампанской столицы в отличном состоянии.

Спартак резонно замечал галлам, что прежде, чем разместиться в Капуе со всеми удобствами, восставшим сначала придется взять эту твердыню приступом. Имеется ли у Крикса план взятия Капуи без долгой осады?

Поскольку Крикс не мог сказать ничего дельного по этому поводу, возобладало мнение Спартака, предложившего отступить в Луканию, где местное население настроено менее дружелюбно к Риму. К тому же Лукания лежит дальше от Рима, нежели Кампания, значит римским легионам не удастся с прежней быстротой добраться до войска восставших, как это было раньше.

Криксу и его галлам очень не хотелось уходить из Кампании, где было вдоволь вина, фруктов и оливкового масла, где они чувствовали себя как дома после всех побед над римскими полководцами. Крикс считал, что восставшим рабам следует копить силы, пребывая в Кампании, чтобы затем по Аппиевой дороге выступить прямиком на Рим.

Тайком от Спартака Крикс вел разговоры об этом с начальниками сотен и когорт, убеждая их в том, что если Капуя восставшим не по зубам, то взять приступом Нолу им явно по силам. Нола лежит в труднодоступной местности неподалеку от Везувия и от горных проходов, ведущих в Луканию. Этот город мог бы стать неплохим убежищем для восставших. Главным же доводом Крикса было то, что именно в Кампании их войску будет обеспечено постоянное пополнение, ибо основная масса рабов сосредоточена здесь и в соседнем Лации.

Встретился Крикс и со мной, зная, что Спартак благоволит ко мне и частенько прислушивается к моим словам. Крикс очень удивился, узнав, что я только и думаю о том, как бы ворваться в Нолу и вырезать все ее население поголовно. Я сказал Криксу, что сам обследую крепостные стены Нолы, постараюсь отыскать в них слабое место. Мой конный отряд постоянно совершал рейды по Кампании, отыскивая неубранные хлебные нивы и разбредшихся по лесам коров, поэтому мне не составило особого труда в один из таких рейдов очутиться поблизости от Нолы.

Нарядившись пастухом, я целый день шнырял по лугам и холмам вокруг Нолы, взбирался на деревья и горные утесы, изучая с высоты все подходы к городу. Ни единого слабого места в укреплениях Нолы я так и не обнаружил. Мне было известно, что в Ноле стоит гарнизон из двух когорт пехоты и двух сотен всадников, что это небольшое войско возглавляет военный трибун Авл Тибуртин.

Об этом рассказали рабы, бежавшие из Нолы в лагерь Спартака.

Я уже утратил было надежду на то, чтобы проникнуть в Нолу вместе с отрядами восставших. Однако случай свел меня с человеком, которого снедала жажда мести, как и меня. Я столкнулся с этим человеком в городке Ацерры, лежавшем в трех милях от Нолы. Это был беглый раб, в полной мере испытавший на себе изуверскую жестокость своего господина. Лицо и тело этого человека было покрыто ужасными глубокими шрамами. Выяснилось, что разгневанный хозяин натравил на него собак, желая таким образом наказать его за какую-то провинность. Звали этого человека Марон. Он был старше меня года на четыре.

Мои воины поили лошадей у колодца в Ацеррах, когда к ним подошел Марон и спросил, кто у них главный. Познакомившись со мной, Марон завел речь о том, что воевать с римлянами ему неохота, но одному римскому гражданину он просто обязан воздать по заслугам.

«Зовут этого римлянина Марк Веллений, — сказал Марон в беседе со мной. — Однажды я засмотрелся на его жену, подметая двор его виллы, так этот благородный патриций чуть не затравил меня насмерть собаками. Не знаю, как я выжил тогда. Я сбежал от своего хозяина-деспота в горы, когда по всей Кампании заполыхало восстание рабов. Я примкнул к шайке таких же беглых рабов, которые нападали на виллы патрициев. Однажды мы совершили нападение на усадьбу Марка Велления, это неподалеку от Ацерр. К сожалению, негодяй вместе со своей семьей укрылся в Ноле, и я не смог с ним расквитаться».

Затем Марон поведал мне, каким образом можно ночью незаметно пробраться в Нолу.

Я сказал ему, что мало проникнуть за городскую стену Нолы, надо еще перебить стражу и открыть городские ворота.

«Что ж, — промолвил на это Марон, — давай договоримся так, приятель. Я покажу тебе лазейку на стене, по которой ты со своими воинами проберешься в город. Потом твои люди перебьют ноланскую стражу и откроют ворота войску Спартака. А я со своими людьми отправлюсь на поиски мерзавца Велления и его домочадцев».

Марон и я ударили по рукам, заключив эту необычную сделку.

Крикс очень обрадовался, когда я по возвращении в наш лагерь под Капуей известил его о том, что Нола практически у нас в руках.

На спешно созванном совете Крикс убедил Спартака без промедления выступить к Ноле, отправив в авангарде всю конницу и пешие галльские когорты.

«Брат, я преподнесу тебе Нолу, как сорванное спелое яблоко!» — хвастливо заявил Крикс Спартаку.

Через два дня головной отряд восставших под началом Крикса подошел к Ноле и до поры до времени укрылся в лесу возле дороги на Ацерры.

В полночь Марон и я во главе двадцати человек, молодых и ловких, подкрались к крепостной стене Нолы. В том месте, куда мы подкрались, городская стена и четыре башни возвышались на широком горном выступе. При свете луны Марон указал мне на одну из башен, вернее, на нижнюю бойницу в ее стене, расположенную примерно на высоте четырех метров от скалистой поверхности.

— Вот она, лазейка! — прошептал мне Марон. — С этой стороны только в этой башне имеется такое оконце. Взрослый мужчина в него, конечно, не пролезет, зато мальчишка вполне сумеет там протиснуться.

Мне сразу стало понятно, зачем Марон взял с собой на это опасное дело худенького мальчика лет тринадцати, с густой вьющейся шевелюрой и дерзкими черными глазами. Мальчишку звали Агет.

Замысел Марона был прост. При помощи шеста мы помогли Агету забраться в бойницу. Затем Агет по ступенькам внутри башни выбрался на верхнюю площадку, дождавшись, когда часовой уйдет отсюда по проходу на стене к другой башне. Сбросив вниз веревку, Агет закрепил ее наверху посредством железного крюка. По этой веревке быстро и почти бесшумно на крепостную башню поднялись Марон, я и все наши люди. Мечи и кинжалы находились при нас, а дротики и щиты мы подняли наверх опять же с помощью веревки.

Дальнейшие наши действия разворачивались, как в крутом боевике.

Марон раньше не раз бывал в Ноле, поэтому он знал расположение улиц и переулков. Марон убедил меня, спустившись с башни, вести наших людей не сразу к ближайшим городским воротам, но углубиться в спящие городские кварталы и дождаться в засаде сменного караула. Этот караул нам надлежало перебить без лишнего шума, потом облачиться в доспехи и шлемы убитых римлян, чтобы без опасения приблизиться к главным воротам.

В этом деле особая роль отводилась Агету. Ему предстояло убрать с башни веревку и затаиться внизу у крепостной стены, чтобы при смене часовых на стене подслушать пароль. После этого Агет должен был передать этот пароль нам, готовым выступить к воротам.

Замысел Марона показался мне слишком сложным и трудновыполнимым, но я не стал с ним спорить, уповая на удачу.

Сменный отряд караульных вышел из ноланской цитадели точно по ночному расписанию, принятому в римском войске. В этом отряде было десять легионеров и один центурион. Мы напали на римлян на перекрестке двух главных улиц, распределившись таким образом, чтобы на каждого римлянина приходилось по двое наших воинов. Один затыкал рот легионеру, другой вонзал ему кинжал в горло. Это нападение на сменную стражу прошло быстро и гладко, лишь с силачом центурионом мне и Марону пришлось повозиться, нанеся ему вместо одного удара кинжалом пять или шесть.

Облачившись в панцири и шлемы вышедших на смену караульных, мы смело прошагали до ноланского форума, где какое-то время ожидали появления Агета. Мальчишка вынырнул из одного из ближайших переулков и, подбежав к нам, назвал пароль.

Я был занят тем, что смывал кровь с рук, стоя у небольшого фонтана, поэтому не сразу заметил в темноте появление Агета. Тем более, я не сразу понял смысл слова, которое произнес вполголоса Марон, жестом руки делая мне знак, мол, все идет отлично!

Когда я переспросил у Марона, каков же пароль, то он таким же тихим голосом промолвил: «Силенциум!»

«Тише!» — прозвучал у меня в мозгу русский перевод этого латинского слова.

«Зачем Марон это сказал? Разве я громко разговариваю? — в недоумении подумал я. — Я же про пароль у него спросил!»

Видя мои недоумевающие глаза, Марон с дружеской улыбкой пояснил мне, что это слово и есть пароль.

Хитрость Марона удалась на славу. Римские стражи у главных городских ворот купились на обман, увидев нас в облачении легионеров и услышав пароль из моих уст. Римляне ничего не поняли, когда мы обнажили мечи и бросились на них. Так с растерянностью на лице часовые у ворот встретили свою смерть, даже не успев поднять тревогу.

Открыв ворота и впустив в город отряд Крикса, мои люди поспешили к ноланской цитадели и с помощью того же обмана сумели расправиться с тамошним римским караулом у ворот.

В короткой беспощадной схватке галлы перебили застигнутый врасплох ноланский гарнизон. Пал в этом неравном бою и военный трибун Авл Тибуртин.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

МЕСТЬ

Цитадель Нолы возвышалась на скалистом холме. Городские кварталы, раскинувшиеся вокруг, лежали на склонах этого холма. По этой причине улицы Нолы имели заметный уклон. Дома и храмы в городе были возведены из белого и серого известняка.

Горожане крепко спали, поэтому далеко не сразу поняли, что Нола захвачена восставшими рабами.

Едва взошло солнце, воины из отряда Крикса начали врываться в дома в поисках оружия и золота. При этом гладиаторы убивали мужчин и насиловали женщин. Повсюду раздавались вопли о помощи, женский и детский плач. Окровавленные тела ноланских граждан лежали почти на каждом шагу во внутренних двориках, на улицах и площадях. Длинноволосые галлы со смехом вытаскивали из домов обнаженных рыдающих женщин, набивали кожаные мешки серебряной посудой, монетами, золотыми украшениями, статуэтками из слоновой кости. Кто-то тащил на плече свернутый в трубку ковер; кто-то прихватил целый ворох богатых одежд; кому-то приглянулись подушки и одеяла с чьего-то ложа…

Я метался по городу в этой шумной толчее, объятый злостью и отчаянием. Забегая в дома и внутренние дворы, я повсюду искал Тита Лувения. Сцены насилия, тут и там мелькающие перед моими глазами, не только не возмущали меня, но пробуждали во мне какое-то мстительное торжество. Мне казалось, что эти бесчинства галлов есть достойное возмездие римлянам за мои страдания на кресте, за смерть Фотиды, за ужасные шрамы на теле Марона, оставленные собачьими клыками.

«Кровь за кровь! — звучал мстительный призыв в моем мозгу. — Смерть за смерть!»

В одном из домов я неожиданно наткнулся на Марона и его разбойную шайку. Тут же был и храбрый мальчишка Агет. Вся эта компания сидела вокруг стола в триклинии, угощаясь копчеными колбасами, сыром, пшеничными хлебцами с маком, сушеными фигами, медом и виноградом. В центре стола на подносе лежала отрубленная голова немолодого мужчины с прямым носом и седыми волосами; глаза мертвеца были закрыты, бледные губы плотно сжаты.

Пирующих обслуживали две нагие женщины, судя по их прическам, это были знатные матроны. Их заплаканные скорбные лица не выражали ничего, кроме душевной муки и терпеливой покорности. В руках у женщин были сосуды с вином, они то и дело подливали хмельной напиток в чашу кому-нибудь из людей Марона. При этом руки у знатных матрон заметно тряслись.

— Эге, дружище! Привет! — весело воскликнул подвыпивший Марон, увидев меня в дверях. — Заходи! Выпей с нами за нашу блестящую победу. Эй, милашка, — Марон хлопнул по округлым ягодицам нагую белокурую красавицу лет тридцати пяти, проходившую мимо него, — налей-ка вина моему другу Андреасу. Живо!

Женщина взяла с полки серебряную чашу, наполнила вином и протянула мне с покорно-печальным видом. При этом матрона не смотрела на меня, опустив к полу свои прекрасные заплаканные глаза.

— Гляди, Андреас! — с торжествующей усмешкой проговорил Марон, указав острием ножа на отрубленную мужскую голову. — Это и есть мой бывший господин Марк Веллений. А это его жена и сестра. — Марон указал ножом на обеих обнаженных женщин. — Теперь я их господин, а они мои служанки. По-моему, это справедливо!

— По-моему, тоже, — сказал я и залпом осушил чашу с вином.

— А как твои дела, приятель? — спросил Марон. — Нашел ли ты своего стеклодува?

— Ищу! — коротко ответил я, поставив пустую чашу на стол.

Видя, что я не намерен здесь задерживаться, Марон крикнул мне вслед:

— Андреас, теперь ты знаешь, где меня искать. Приходи сюда, когда убьешь своего стеклодува. Можешь затащить в постель любую из моих служанок. Я не жадный и ценю своих друзей!

Рыская по улицам Нолы, я неожиданно очутился возле здешнего амфитеатра, возведенного из белого камня. Амфитеатр был полон людей. Сюда воины Крикса сгоняли уцелевших граждан Нолы, их жен и детей. Еще предстояло решить, что делать с несколькими тысячами ноланцев, ведь Крикс надеялся уговорить Спартака разместить в Ноле войско восставших на зимнее время.

Близ амфитеатра я столкнулся с Лоллией, которая с торжествующим видом указала мне на пузатого римлянина в белой тоге, расшитой золотыми желудями. Бледного от страха толстяка держали за руки два воина-фракийца из конного отряда Реса.

— Знаешь, кто это? — обратилась ко мне Лоллия. — Это ланиста Тит Карнул, владелец школы, где обучали женщин владению оружием для боев на арене. Наконец-то негодяй попался к нам в руки!

Лоллия со смехом потрепала испуганного ланисту по жирной обвислой щеке.

— Что ты с ним сделаешь? — спросил я.

— Заставлю его самого биться на арене в паре со мной, — ответила Лоллия. Она подмигнула ланисте: — Ну что, негодяй, какое оружие выбираешь, меч или трезубец?

— Я не буду биться! — возмущенно взвизгнул Тит Карнул. — Я не гладиатор!

Среди толпившихся вокруг галлов и фракийцев раздался гневный гул.

Сразу несколько воинов грубо схватили Тита Карнула и поволокли его на арену амфитеатра. Толпа восставших устремилась туда же. Мне тоже захотелось взглянуть на это зрелище.

Согнанных в амфитеатр ноланцев воины Крикса оттеснили от арены на верхние зрительские ряды. На нижних рядах поближе к арене расположились люди Крикса и воины Реса.

Титу Карнулу дали в руки меч и небольшой круглый щит, а чтобы он не упорствовал в своем нежелании биться на арене, за спиной у ланисты стоял гладиатор-галл с пылающим факелом в руке. Получив несколько сильных ожогов, Тит Карнул рассвирепел. Скинув с себя длинную тогу и оставшись в короткой тунике, он бросился на Лоллию.

Лоллия вышла на этот поединок в короткой серой тунике, поверх которой был надет черный кожаный панцирь с юбкой из кожаных полос. На ногах у нее были металлические поножи до колен. Голова Лоллии была покрыта греческим шлемом с султаном из черных конских волос. Дабы показать, что разгневанный Тит Карнул ей совсем не страшен, Лоллия сняла щит с левой руки. В правой у нее был тяжелый меч-махера.

Отбивая неумелые удары Тита Карнула, Лоллия легко перебегала по арене из стороны в сторону, тем самым дразня ланисту. Гоняясь за гибкой и быстрой Лоллией, Тит Карнул очень скоро выдохся. По его раскрасневшемуся потному лицу пробегали все оттенки испуга, когда Лоллия перешла в наступление, выказывая блестящие навыки владения клинком. Тит Карнул не продержался в этом поединке и трех минут. Сначала Лоллия мастерским ударом обезоружила Тита Карнула. Потом она с жестокой улыбкой на устах вонзила меч в ланисту, вспоров его от живота до горла. Над ареной взлетел дикий предсмертный вопль ланисты, перешедший в булькающий хрип. Тит Карнул еще несколько секунд корчился в агонии на песке арены в луже собственной крови, затем испустил дух.

Лоллия что-то негромко обронила, глядя в безжизненные выпученные глаза ланисты, затем она удалилась с арены. Ее провожали восторженные крики галлов и фракийцев.

Направившись следом за Лоллией к полукруглой арке, образующей главные врата амфитеатра, я вдруг узрел в очередной группе ноланцев, пригнанных сюда галлами, стеклодува Лувения. Я бросился к нему, как голодный тигр на добычу. Галлы, узнав меня, расступились.

Лувений побелел, как мел, когда я схватил его за плечо.

— Узнаешь меня? — мрачно произнес я, выдернув из ножен меч. — За тобой должок, приятель.

Лувений шарахнулся от меня с истошным испуганным криком, размахивая руками, как безумный. Вместе с ним от меня отпрянули в страхе прочие пленники, мужчины и женщины. Люди спотыкались и падали, налетая друг на друга. Я удержал Лувения за край его плаща и одним ударом меча отсек ему по локоть правую руку, которой он заслонялся от меня. Вторым ударом я надрубил стеклодува в плече, выведя из строя его левую руку. Я действовал хладнокровно, как мясник. Упав на колени, Лувений орал истошным воплем. Из него хлестала кровь. Стиснув зубы, я вонзил острие меча Лувению в живот, потом в грудь, вновь в живот и опять в грудь… Тот уже затих, распластавшись у моих ног, но я продолжал вонзать меч в тело этого ненавистного мне человека.

Галлы что-то говорили мне, пытались меня успокоить. Но я никого не слушал. Вокруг меня толпились рыдающие женщины, растрепанные и полуодетые. Сбившись в кучу, они взирали на меня глазами полными ужаса. Некоторые из них прижимали к себе плачущих детей.

— Где жена этого мерзавца? Где она? — выкрикивал я, указывая мечом на окровавленный труп стеклодува. — Где его жена и дети? Где они?..

Галлы в недоумении пожимали плечами, переглядываясь между собой. Они кивали мне на ноланцев, мол, спрашивай у них.

Однако все мои расспросы остались без ответа. Пленники-мужчины подавленно молчали, женщины рыдали в голос, прячась от меня друг за дружку.

Я почему-то был уверен, что жена и дети Лувения находятся среди этих пленников. Иначе и не может быть. Ведь Лувения не могли пленить отдельно от его семьи, подумал я. Лувений и его семья не могли ночевать порознь. Значит, семья стеклодува где-то тут, среди этих обливающихся слезами ноланок и их детей. Я стал выхватывать из толпы пленников одну женщину за другой, хватая их то за одежду, то за волосы. Я свирепо требовал у каждой из пленниц признания, что именно она и есть супруга Лувения. Не слыша этого признания, я убивал пленниц одну за другой. Я пронзал мечом трепещущие женские тела, действуя с таким беспощадным неистовством, что через несколько минут у моих ног лежала целая груда мертвых и умирающих женщин. Я топтался в крови и не замечал этого.

Вдруг меня кто-то схватил сзади за плащ и силой выволок из арочного прохода на площадку перед ареной, огражденную решетками с трех сторон. Я увидел перед собой разгневанного Реса.

— Ты что, совсем спятил, безумец! — выкрикивал Рес, отняв у меня меч. — Что ты творишь?! Это же не поле битвы, перед тобой беззащитные люди! Перед тобой женщины и дети! Опомнись, Андреас!

Рес хлестал меня по щекам и тряс за плечи, как грушу.

Меня это разозлило. Я двинул Реса кулаком в челюсть. Тот отлетел в сторону.

— Куда ты лезешь! — орал я на Реса. — Разве ты висел на кресте, как я, жалкий и беспомощный! У меня на глазах толпа легионеров надругалась над Фотидой, которая в конце концов умерла из-за этого! И ты будешь говорить мне о жалости! — Я свирепо бил себя кулаком в грудь. — Ты будешь талдычить мне о милосердии! Мне, пережившему такое! Я не знаю этого слова!

Рес кинулся на меня, видя, что я снова схватился за меч и полон решимости и дальше проливать кровь беззащитных ноланцев. Мы сцепились с ним, как два злобных цепных пса. Однако нас тут же растащили в стороны. Между нами встали галлы и фракийцы. К Ресу приблизилась Лоллия, что-то говоря ему негромким строгим голосом. Меня окружили воины Крикса. Оказавшиеся рядом Каст и Брезовир увещевали меня, хлопая по плечу.

— Конечно, римских собак надо уничтожать, но не так, — молвил мне Брезовир. — Твоя месть священна и справедлива, друг мой. Но ты же знаешь, Спартак наложил запрет на излишнюю жестокость. Не нужно злить Спартака, иначе останешься без головы!

* * *

Замять мою кровавую выходку в ноланском амфитеатре не удалось. Спартак узнал об этом в тот же день. Войско восставших разбило лагерь под Нолой. Меня и еще восьмерых воинов приговорили к наказанию плетьми за бессмысленные убийства в уже захваченной Ноле. Всем нам было назначено разное число ударов плетью: кому-то — двадцать, кому-то — тридцать. И лишь меня приговорили к сорока ударам. Всех нас было решено бичевать на глазах у войска.

Перед началом экзекуции ко мне в палатку пришел Спартак.

По его холодному суровому лицу я догадался, что Спартак не просто огорчен тем, что я проявил такую необузданную жестокость, но его гнетет чувство разочарования во мне.

— Я доверял тебе, Андреас, — сказал Спартак, сев на стул напротив меня, полулежащего на ложе. — Ты был моим контуберналом. Затем я назначил тебя начальником дозорного отряда. Ныне ты — сотник в отряде кавалерии. Мне всегда было по душе твое здравомыслие, Андреас. Что с тобой случилось? Как ты мог превратиться в зверя?

Поскольку я молчал, отрешенно глядя перед собой, Спартак продолжил уже без суровых ноток в голосе:

— Я понимаю, Андреас, ты казнишь себя за гибель своих разведчиков и за жуткую смерть Фотиды. Твои душевные страдания ожесточили тебя. И все же, друг мой, никакая душевная боль не должна превращать тебя в чудовище. Пойми, если мстить смертью за смерть, то можно весь мир залить кровью! И зачастую — кровью невинных!

— Зачем же заливать кровью весь мир, достаточно залить кровью Рим, и эта война закончится, — промолвил я безразличным голосом, не глядя на Спартака. — Падение Рима станет для всех рабов всеобщим отмщением за все их обиды и страдания!

— Я вижу, ты наслушался бредней Крикса, — проворчал Спартак, встав со стула. — Крикс, как и все галлы, жаждет похода на Рим, забывая при этом, что даже такие прославленные полководцы прошлого, как Пирр и Ганнибал, не отважились в свое время штурмовать город Ромула. Хотя и тот и другой имели войско, не раз разбивавшее римлян на поле битвы.

— Спартак, а что мешает тебе создать войско подобное карфагенскому? — спросил я.

— Не что, а кто, — ответил Спартак. И тут же пояснил: — Причина этого кроется в людях, которые ставят свои удовольствия и жажду мести выше дисциплины. Можно научить рабов владеть оружием, но без дисциплины даже сто тысяч бойцов превратятся просто в вооруженную толпу.

Разумом я понимал, что Спартак прав, но душа моя была переполнена ненавистью к римлянам, и эта ненависть порождала во мне жажду мести.

После экзекуции я не смог сам встать на ноги. Меня на руках отнесли в палатку и оставили на попечение Лоллии и Эмболарии. Обе амазонки, к моему удивлению, не только не осуждали меня за проявленную жестокость, но и сами были готовы мстить за Фотиду таким же образом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЗНАМЕНА СВОБОДЫ

Во время стоянки войска восставших под Нолой Спартак сделал еще один важный шаг для укрепления дисциплины и боеспособности в своих отрядах. Спартак повелел ноланским ремесленникам изготовить знамена для восставших рабов по образцу римских знамен.

Поскольку основным боевым подразделением восставших являлась когорта, прежде всего были изготовлены знамена когорт. В отличие от аналогичных римских стягов, представлявших собой длинное древко с прикрепленной наверху перекладиной, на которой находилась серебряная фигурка волка, кабана или дятла, знамена восставших были увенчаны лавровым венком и фригийским колпаком с загнутым верхом. Венок и колпак были отлиты из чистого серебра.

Фригийский колпак для всех невольников являлся символом свободы, поскольку каждый раб в Римском государстве, законным путем отпускаемый на волю, обязательно покрывает свою голову таким колпаком. Живущие в Риме и других городах вольноотпущенники были обязаны повседневно носить такие колпаки, чтобы цензоры и эдилы могли отличить их от истинных граждан в многолюдных местах.

Когорта состояла из трех манипулов, по двести воинов в каждом. У римлян на знамени манипула красовалась раскрытая ладонь из бронзы или серебра. По-латыни «манус» значит «рука». Отсюда и название воинского подразделения. У восставших рабов на знаменах манипулов тоже была серебряная рука, только эта рука сжимала короткий гладиаторский меч.

Манипул состоял из двух центурий, то есть сотен. В римском войске центурия не имела своего военного значка. Спартак ввел знамена и для центурий, дабы и эти подразделения ощущали себя неким боевым братством. Значок центурии в гладиаторском войске венчала бронзовая фигурка дрозда. Эти птицы, расселяясь небольшими колониями, всегда способны дать отпор даже таким крупным пернатым хищникам, как коршун или ястреб. Сделав дрозда эмблемой центурии восставших, Спартак намекал тем самым, что римлян можно победить лишь сплоченным и дисциплинированным войском.

Кроме знамен Спартак ввел и знаки отличия для военачальников различных рангов, опять же по примеру римлян. Командиры когорт в войске Спартака теперь имели на панцире и поножах чеканное серебряное изображение Ники, крылатой богини победы. Военачальники более высокого ранга носили на панцире золотую бляху в виде головы льва, а также перевязь на поясе, обшитую золотыми нитками.

Командиры манипулов — центурионы — имели панцири, украшенные спереди несколькими серебряными медальонами-фалерами. На поножах центурионов имелись чеканные узоры в виде дубовых листьев. Помощники центурионов — оптионы — имели украшения на панцире в виде серебряных лавровых листьев, а также носили на пальце золотое кольцо с выбитым на нем номером своего подразделения. Помощники оптионов — деканы — носили на груди на панцире серебряный значок в виде трезубца, а на шее — ожерелье из серебряной витой проволоки.

У Спартака появился свой личный штандарт. Это было широкое пурпурное полотнище с золотой бахромой и золотым солнцем в самом центре знамени. Штандарт крепился к перекладине, венчавшей собой длинный гладкий шест с металлическим заостренным штырем на нижнем конце, благодаря которому знамя можно было воткнуть в землю.

Похожие штандарты, только небольшого размера, появились у конных отрядов восставших. Военачальники конницы получили знаки отличия, выделявшие их от военачальников пехоты.

Отныне, помимо сигналов труб, вводилось управление войсками с помощью манипуляций знаменами. Каждый воинский отряд, большой или маленький, обучался тому, чтобы уметь маневрировать и изменять боевой строй как по сигналу трубы, так и при взгляде на знаменосца. На марше и при сближении с неприятелем воинские значки должны были находиться в передней линии своих отрядов, а во время сражения в замыкающей линии. На стоянке знамена различных подразделений втыкались в землю возле палаток начальников когорт или возле шатра верховного полководца.

За потерю знамени Спартак объявил следующее наказание. Знаменосцу и командиру подразделения — смерть, всех прочих воинов надлежало распределить по другим центуриям и когортам, возложив на них как на покрывших себя позором все тяжелые работы в лагере.

При каждом командире когорты теперь обязательно находились посыльные-тессерарии, а при более высших военачальниках — адъютанты-контуберналы. И посыльные и адъютанты также получили свои знаки отличия.

Пребывание под Нолой очень сильно изменило войско восставших, которое отныне приобрело весьма заметное сходство с прославленными римскими легионами. Численность восставших возросла до пятидесяти тысяч человек. Прокормить такое большое войско в разоренной войной Кампании было затруднительно, поэтому Спартак приказал выступить на юг в Луканию.

Двигаясь от Нолы к морскому побережью, отряды Спартака прошли мимо Везувия, на седой вершине которого затлели искры этого огромного пожара, названного древнеримскими анналистами Спартаковской войной.

Все города, оказавшиеся на пути у восставших, покорно открывали ворота, сдаваясь на милость Спартака. Таким образом, восставшие без боя взяли Нуцерию, Помпеи, Стабии, Сиррент, Пикенцию, Салерн, Маркину и Посидонию. Слава о непобедимости Спартака шла рука об руку со слухом о его великодушии. Запрещая своим воинам грабежи и насилия, Спартак сумел добиться больших успехов в снабжении своего войска оружием и провиантом, нежели действуя силой и проливая кровь.

Такие действия Спартака нравились не всем вождям восставших, и прежде всего Криксу. Все недовольные собирались вокруг Крикса, который являлся по популярности вторым человеком после Спартака. Крикс, словно магнитом, притягивал к себе всех тех, кому были в тягость нововведения Спартака, кто желал двигаться на Рим, а не удаляться от него.

Примкнул к окружению Крикса и я, едва оправившись после публичного бичевания. Я сам пришел к Спартаку и прямо заявил, что больше не хочу служить сотником в коннице под началом Реса, что перехожу в отряд Крикса. Спартак не стал мне препятствовать в этом. Рес попытался было отговорить меня от этого шага, но я был непреклонен. Обида переполняла мое сердце! Еще не вполне зажившие рубцы от плети жгли мою спину! Я постарался забыть, что обязан Спартаку жизнью, что когда-то дал себе слово всегда находиться рядом с ним и всячески содействовать успеху его дела. Оправданием для себя я считал то, что Крикс, как и Спартак, стоит во главе восстания рабов с самого его начала. То, что я переметнулся к Криксу, не может навредить Спартаку и тем более помешать его замыслам.

Мысли о том, что я — человек из будущего — по воле судьбы принимаю участие в этом мятеже рабов, уже почти не посещали меня. С того момента, когда я овладел, наконец, разговорной латынью, прожив полгода среди гладиаторов, во мне вдруг притупилась ностальгия по тому образу жизни, к какому я привык, живя в двадцать первом веке. Моей привычной жизнью теперь стали события, происходящие вокруг меня среди гор и долин древней Италии, среди античных селений и городов, не знающих электричества и телефонной связи. Чаяния восставших рабов стали моими чаяниями. Я почти вжился в этот суровый мир рабовладельческой эпохи, став своим для людей, пошедших за Спартаком и бросивших вызов грозному и великому Риму.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГОНЕЦ ИЗ БУДУЩЕГО

С наступлением зимы войско восставших пересекло Луканию с севера на юг, выйдя на побережье Ионийского моря. Здесь на морском берегу стоял большой греческий город Метапонт, утопающий в пальмовых и кипарисовых рощах. В этом богатом городе и его окрестностях Спартак решил разместить свои отряды на зимовку. Граждан Метапонта совсем не обрадовала вынужденная обязанность оказывать гостеприимство войску мятежников, поэтому многие из них вместе с семьями сели на корабли и поспешили перебраться в соседние города Тарент и Гераклею. Те из граждан, что остались в Метапонте, старались во всем угождать Спартаку и его соратникам, понимая, что в ближайшие два-три месяца на помощь из Рима уповать не приходится.

Метапонт мне сразу приглянулся. Я подолгу бродил в лабиринтах узких тенистых улиц и переулков, пересекал небольшие площади, задерживался у храмов с рядами стройных колонн и возле мраморных статуй на агоре. Греческая архитектура здесь соседствовала с италийской, органично сливаясь с ней. Население Метапонта наполовину состояло из греков, поэтому греческая речь звучала тут на каждом шагу наравне с латынью.

Отряд Крикса разместился в предместье Эгионе, где было много роскошных домов. Почти вся здешняя знать в спешке покинула Метапонт, поэтому многие усадьбы в Эгионе пустовали. Галлы охотно разместились на постой в богатых жилищах местных богатеев.

Однажды мне захотелось искупаться в море, невзирая на то, что в зимнюю пору даже на юге Италии никто не купается. Я шел знакомой дорогой через агору и центральные широкие улицы Метапонта, многолюдные в этот полуденный час. Поскольку воины Спартака не позволяли себе ни грабежей, ни насилий, жизнь в городе текла своим чередом.

Я шагал, кутаясь в плащ и лавируя в толпе. Было солнечно, и все же холодный пронизывающий ветер давал о себе знать. Внезапно меня словно ударило электрическим разрядом. В разноголосице толпы я отчетливо различил русскую речь и не просто речь, но громкое пение под аккомпанемент какого-то струнного инструмента. Сначала я застыл на месте, не веря своим ушам и не обращая внимания, что меня толкают кто плечом, кто локтем снующие туда-сюда прохожие. Затем я устремился на этот голос сквозь толпу, кого-то отпихивая, с кем-то сталкиваясь. Я был в сильнейшем волнении, ибо это казалось мне наваждением, слуховой галлюцинацией.

Певец был где-то совсем недалеко. Он пел до боли знакомую мне песню Виктора Цоя:

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна,

И не вижу ни одной знакомой звезды.

Я ходил по всем дорогам и туда и сюда,

Обернулся и не смог разглядеть следы.

Я пробирался сквозь людскую толчею, яростно работая локтями. Так измученный жаждой конь рвется напролом через заросли к живительной влаге озера или реки.

Голос певца звучит уже совсем близко:

Но если есть в кармане пачка сигарет,

Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день.

И билет на самолет с серебристым крылом,

Что, взлетая, оставляет земле лишь тень.

Пробившись сквозь толпу, я очутился на перекрестке. В боковом переулке под черепичной кровлей портика углового дома я увидел молодого стройного человека в греческом гиматии. Он сидел на скамье, играл на кифаре и пел по-русски песню Цоя. Его лицо было скрыто краем широкополой шляпы, какие носят греческие пастухи. Однако я был убежден, что уже слышал где-то этот голос раньше.

Я подбежал к певцу и сдернул шляпу с его головы.

— Макс?! Ты здесь? — невольно вскричал я, облапав своего однокурсника за плечи. — Черт возьми, как ты здесь оказался?! Глазам не верю!

Со стороны Макса радость от встречи со мной была не менее бурной. Отбросив кифару, Макс заключил меня в объятия.

Мне хотелось смеяться и плакать одновременно.

— Ну, здравствуй, старик! — Макс тряс меня за руку, оглядывая с головы до ног. — Тебя и не узнать — вылитый эллин! Я ведь уже три дня кукую в Метапонте, все тебя разыскиваю. Купил кифару и распеваю русские песни, думал, если ты в городе, то непременно должен пройти по главной улице. Как видишь, я не ошибся!

— Ты молоток, Макс! — воскликнул я, вытирая набежавшие слезы. — Ты все верно рассчитал. Но какая нелегкая тебя сюда занесла?

— Сядь, Андрюха! — Макс усадил меня на скамью. Сам сел рядом. — Сейчас я все тебе расскажу.

Выяснилось, что Максим Белкин, случайно столкнувшись с Мелиндой на ступенях университета, завел с ней речь обо мне, мол, куда запропал аспирант Андрей Валентинович Калугин, уехавший два дня тому назад на встречу с группой итальянских археологов. Мелинда заверила Белкина, что волноваться не стоит, с аспирантом Калугиным ничего страшного не случилось. Мелинда предложила Белкину немедленно поехать вместе с ней и убедиться в этом собственными глазами.

— Не знаю, что меня подкупило в этом предложении Мелинды, — молвил Макс, теребя края войлочной шляпы. — Я ей не поверил, что с тобой все в порядке, старик, но все равно повелся на ее болтовню. Эта голубоглазая бестия меня словно загипнотизировала! Пока мы ехали в ее тачке до Орехово-Борисова, говорила в основном Мелинда, а я внимал ей, развесив уши. Конечно, Мелинда еще при первой нашей встрече сразу догадалась, что мне до жути хочется поехать на раскопки в Италию. Вот она и наплела мне о том, что ей удастся уговорить профессора Пазетти взять меня на раскопки вместе с тобой, старик.

— Нет никаких итальянских археологов, все это обман и подстава! — невольно вырвалось у меня.

— Я знаю, Андрюха! — сказал Макс, посмотрев мне в глаза. — Я все уже знаю. Вот почему я очутился здесь.

Со слов Белкина выходило, что люди, выдававшие себя за итальянских археологов, на самом деле посланцы из будущего. Все они сотрудники ФСБ, перемещенные из 2031 года в 2011 с помощью машины времени.

— Дело в том, старик, что в 2031 году случится глобальный катаклизм, Россия подвергнется ядерному удару со стороны НАТО, — продолжил Белкин, подавив тяжелый вздох. — Последствия этой ракетной атаки для России будут самыми ужасными. К счастью, российские ученые к тому времени успеют запустить в действие машину времени. Замысел прибывших из будущего фээсбэшников состоит в том, чтобы предотвратить ядерную катастрофу путем изменения событий в далеком прошлом. Вот почему этим лжеитальянцам понадобился именно ты, Андрей. По их замыслу, тебе, как аспиранту-античнику, будет гораздо сподручнее внедриться в окружение Спартака. Твоей главной задачей, старик, является доведение восстания рабов до полной победы над Римом. Этот сбой в древней истории неминуемо приведет к похожему пароксизму в новейшей истории человечества, то есть план вашингтонских ястребов по расчленению России может не сработать. Усекаешь суть, старик?

Я молча покивал головой, пребывая в легком потрясении от всего услышанного. Значит, на меня грешного возлагается задача ни много ни мало спасти Россию от ядерной катастрофы! Да еще таким необычным способом!

— Макс, я не уверен, что мне по плечу такое дело, — уныло проговорил я. — Я же в конце концов не Джеймс Бонд! В этой заварухе я сам могу запросто остаться без головы. Я так понимаю, Макс, ты теперь мой связной. Когда ты вернешься назад в будущее, объясни, пожалуйста, этим лжеитальянцам, что они напрасно делают ставку на меня. Для такого дела им нужно подыскать человека из спецслужб, а не аспиранта-античника. — Я схватил Белкина за руку, так утопающий хватается за соломинку. — Макс, умоляю, вытащи меня отсюда! Убеди этих фээсбэшников заменить меня на кого-нибудь другого, иначе мне полнейший каюк! За семь месяцев моих мытарств здесь я уже трижды был на волосок от смерти. Понимаешь, трижды!..

— Постой, какие семь месяцев? — Белкин сделал удивленное лицо. — Ты пропал всего на два дня.

— Может, у вас, в будущем, минуло всего два дня, как я исчез, но тут, в прошлом, пролетело уже семь месяцев! — сердито отчеканил я. — Поверь, Макс, это были труднейшие семь месяцев в моей жизни!

— Я сделаю, что смогу, дружище, — сказал Макс, ободряюще потрепав меня по плечу. — Кстати, Регина сильно переживает за тебя, она обзвонила всех твоих друзей и родственников, приходила на кафедру, обращалась в полицию. Перед отправкой сюда я встречался с Региной и был вынужден наговорить ей, будто ты совершенно спонтанно уехал в Италию на раскопки. Я сделал это по поручению Мелинды и ее компании. — В голосе Белкина прозвучали извиняющиеся нотки. — Эти люди втянули меня в свою игру, поэтому отступать мне было некуда. Честно говоря, Андрюха, мне до чертиков хотелось увидеть машину времени в действии. Теперь я полон впечатлений от всего случившегося со мной! И понимаю, что это очень серьезная игра!

— Так может, ты поработаешь здесь вместо меня, а? — проговорил я и вновь схватил Белкина за руку. — Ты же рвался в Италию. Живая древняя эпоха, это не камни и черепки на раскопе! Для твоей авантюрной натуры, Макс, участие в восстании Спартака поистине самый выигрышный билет в твоей судьбе! Ну, что скажешь?

Белкин помолчал, потирая нос, потом произнес, пряча глаза:

— Извини, старик, мое желание роли не играет. Ты идешь первым номером в этом заезде, на тебя сделана главная ставка. Я могу быть лишь на подхвате. Так объяснил мне профессор Пазетти.

— Стало быть, дело мое дрянь! — мрачно промолвил я.

— Ну, не все так плохо, старичок… — с улыбкой заговорил Белкин, потянувшись рукой к лежавшей у его ног кифаре.

Не договорив свою фразу, Белкин вдруг исчез прямо у меня на глазах, словно испарился. Голос Белкина еще звучал в моих ушах, а его самого уже не было рядом со мной. На скамье осталась лежать только его войлочная шляпа. Я сразу сообразил, что мой связник выхвачен силовым полем машины времени из данной временной проекции и вскоре окажется в двадцать первом веке в апрельской слякотной Москве.

Я вышел из тенистого портика и зашагал по узкому боковому переулку, стараясь уйти подальше от шумной людской толчеи, царящей на главной улице Метапонта. Мне нужно было привести в порядок свои мысли и чувства.

«Значит, Регина полагает, что я сбежал от нее в Италию, — размышлял я, глядя себе под ноги. — Что ж, по сути дела, это так и есть. Только здесь мне явно не до раскопок! Итак, на меня возложена непосильная задача сделать так, чтобы восставшие рабы сокрушили Рим. Иначе… А что иначе? Иначе Россию ожидает глобальная катастрофа! Штирлиц, как говорится, отдыхает!»

Content

Виктор Поротников
ГЛАДИАТОР ИЗ БУДУЩЕГО
Спартак-победитель

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ РОКОВОЙ ЗВОНОК

ГЛАВА ВТОРАЯ ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ЛЕНТУЛ БАТИАТ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ЗНАКОМСТВО СО СПАРТАКОМ

ГЛАВА ПЯТАЯ АМАЗОНКИ

ГЛАВА ШЕСТАЯ МЕЧ ИЛИ ТРЕЗУБЕЦ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ СХВАТКА НА АРЕНЕ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ЗАГОВОР

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ПУТЬ К ВЕЗУВИЮ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ СТАН НА ВЕЗУВИИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ ГАЙ КЛОДИЙ ГЛАБР

ГЛАВА ВТОРАЯ НОЧНАЯ РЕЗНЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ПРЕТОР ВАРИНИЙ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ МЕРТВЕЦЫ НА СТРАЖЕ

ГЛАВА ПЯТАЯ ОТ ПОБЕДЫ К ПОБЕДЕ

ГЛАВА ШЕСТАЯ БЕГСТВО ВАРИНИЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ «СИЛЕНЦИУМ!..»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ МЕСТЬ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ЗНАМЕНА СВОБОДЫ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ГОНЕЦ ИЗ БУДУЩЕГО