Елена Долгопят

Хроники забытых сновидений

Я не жалею о том, что поленилась записать.

Что не записано – забыто.

О записанном тоже не жалею.

Не верится, что это было. И правильно.

Было другое.

Эти записи не будят прошлое.

Они будят воспоминание о прошлом.

© Долгопят Е.О., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Часть I

Хроники Музея кино

Я сидела в номере отеля на берегу Средиземного моря, которое здесь называют Белым. За окном виднелись пальмы.

Я смотрела телевизор. «Улицы разбитых фонарей». Снег. Холодный питерский воздух. Сквозняки в арках и подъездах.

За окном гудели цикады. Гудели, как электрическая подстанция. Этот звук не прекращался.

Солнце скрылось за горами, и наступили сумерки. В Питере кто-то открыл створку, чтоб вдохнуть северный воздух. И вдруг экран погас.

Я переключилась на другой канал. Реклама. Французская. На третьем канале поляки крутили черно-белый фильм. Турки, немцы, итальянцы, все оставались, все дружно присутствовали в эфире, и только на месте русского канала зияла черная, точнее, серая, дыра. Я тут же подумала, что, наверное, больше нашей страны не существует.

Точнее, она существует, но только для себя самой, а для всех остальных стран и народов исчезла. Не ловятся сигналы ее спутников, молчат радиостанции, и из космоса на ее месте виднеется большое серое облако. Как будто ее проглотил огромный Бермудский треугольник.

И я подумала, что ведь это может быть надолго. И что тут, на турецком берегу, придется жить всю оставшуюся жизнь. Придется привыкать. Придется учить язык. Искать какую-то работу. Еще дня три покормят в отеле, а потом скажут – освобождайте номер.

России нет, думала я. И что мы сможем о ней рассказать нашим детям?

Я выключила телевизор. Гудели цикады. Звучали с улицы голоса. Люди неторопливо шли с пляжа и говорили по-русски. Следовало идти ужинать. Я вновь включила телевизор. Русский канал. Заключительные титры «Разбитых фонарей».

Россия исчезла не больше чем на минуту.

Когда через три дня я вернулась домой и наконец-то уселась пить чай на родной кухне, я услышала по радио о деле ЮКОСа. И с ужасом поняла, что за неделю совершенно о нем забыла. И не только о нем, я полагаю.

18 ноября 1998

В электричке я услышала, как старуха сказала, что в ноябре Бог Землю не видит.

Я смотрела в окно. Осеннее золото давно было смыто дождями. Земля лежала черная под низким небом. И Богу, с его высоты, конечно, она была не видна, сливаясь с чернотой космоса. И любое преступление оставалось безнаказанным в ноябре.

Академик Вернадский думал, что Земля из космоса зеленая, а я в детстве, как древний человек, думала, что Солнце не больше моей ладони.

29 ноября 1998

«Иван Грозный». Вторая серия (режиссер Сергей Эйзенштейн, 1945, вышла на экраны в 1958).

Вторая серия меня завораживает. Почему? Мне жаль – больше самой себя – этого мальчишку, которого толкает на трон безумная мать. Они оба безумны, но ее безумие – умного, расчетливого человека, пожираемого страстью, – конечно, страшнее, жутче. Она жаждет власти, так ей кажется, но мертвый сын ее пробуждает от морока, она видит, что власть – это мертвый сын. Глупый мальчишка сыграл царя в шутку, шут, но погиб-то он за-вместо царя по-настоящему. Так он и был настоящий царь?

Что мне до них? До власти мне нет дела. Меня трогает шут, идущий на гибель. Меня трогает одиночество – безмерное – несчастного царя (я думаю, как же одинок Бог?). Меня трогает мать, в ослеплении убившая своего сына. Я не задумываюсь, не слишком задумываюсь, как все это сделано, как выстроено действие. Его сжигает огнем цветной эпизод, герои остаются на пепелище. И я вместе с ними.

Я, такая-то, тогда-то рожденная, сижу на диване у себя в комнате, идут титры на черном экране… Я, кто – я?

20 января 1999

«Токио-га» (режиссер Вим Вендерс, 1985). Фильм о режиссере Ясудзиро Одзу (1903–1963) и о его Токио.

В Музее была пресс-конференция перед ретроспективой Одзу. О нем давали документальный фильм Вендерса. Журналистов было мало. Фильм – путешествие по Токио. Одзу любил Токио и снимал, но фокус в том, что нет уже не только Одзу, но и запечатленного им города. Как-то летним вечером я с родителями сидела в Муроме, в бабушкином саду. Прекрасный тихий вечер, относительно, конечно, тихий (слышен был ход маневровых, переговоры диспетчеров…) и относительно, как водится, прекрасный. Относительно и в том смысле, что относит его от меня все дальше и дальше… Мы сидели на скамейке под старой яблоней, на тропинке за забором появилась женщина. Забор у нас не глухой, доски к поперечным перекладинам прибиты редко, и всё насквозь видно. Женщина шла медленно, как сомнамбула из «Кабинета доктора Калигари». Уж не знаю, кто ей управлял. Она с нами поздоровалась и спросила о соседях. Мы сказали, что их уже нет давно. Она сказала: Боже мой, никого нет, никого не осталось. Она приехала в город, в котором ее не было много лет, в котором ее больше не было.

Фильм Вендерса – об утрате, о невозможности вернуть утраченное.

Современный Токио: приготовление (именно так!) муляжной еды для витрин ресторанов. Игра в гольф на крышах, без лунок; весь смысл в ударе, а не в попадании (не во что попадать). Игровые автоматы. Современные поезда. Чтобы показать далекое будущее, необязательно строить фантастические декорации, можно показать современный город (Тарковский, Годар). Будущее уже наступило. Дальнейшее – молчание в саду под яблоней, и голоса диспетчеров приносит ветер, или – голоса отзвучавшие, ушедшие и вернувшиеся, совершившие круг. Мы – свидетели замыкания круга.

Плакал, вспоминая Одзу, бывший его оператор, старик…

После пресс-конференции был фуршет, который мы, собственно, и готовили перед началом. Наша еда была съедобная, но тоже муляжная в своем роде, витринная.

31 января 1999

«Пора созревания пшеницы» (режиссер Ясудзиро Одзу, 1951).

В фильмах Одзу движение может потрясти. Как если бы дом, на который я сейчас смотрю из окна, вдруг тронулся; движение как предзнаменование катастрофы.

Объектив его камеры не движется практически никогда. И то, на что он смотрит, тоже почти не движется. Почти. Когда вдруг наклоняется трава под ветром, или падает на пол журнал, или вьется тонкой стружкой кожура яблока под острым лезвием – это незначительное, в общем-то, движение становится грандиозным событием, невероятным, значительным.

О чем он рассказывает? Дочь выросла, ей пора замуж, но она не хочет бросать отца одного. Ничего не происходит. Только проходит жизнь.

13 февраля 1999

«Машенька» (режиссер Юлий Райзман, 1942). В главной роли – Валентина Караваева.

После смерти Караваевой мы приехали забирать архив. Нас сопровождал милиционер. В ее однокомнатной квартире было мягко ходить, пол был устлан толстым слоем вонючих тряпок, бумаг, каких-то раздавленных коробок, вещей. Мы копались, выбирали документы, письма, обрезки пленок… Все это хранится сейчас в Музее, можно прийти и посмотреть, почитать: в письме от матери – листок отрывного календаря. «…в глазах твоих – небесный свет», – написано на листке.

Лет пятнадцать назад, когда я знать ничего не знала ни о Караваевой, ни о Музее кино, не помышляла даже о писательстве, моя подружка вышла замуж. Они сняли малюсенькую квартирку. Меня позвали помочь убраться. Человек, который недавно здесь жил, старик, умер, остались от него документы, записные книжки, письма, фотографии. Они никому не были нужны, абсолютно. Мы их собрали и снесли на помойку. Эти выброшенные бумаги наворожили мне мою жизнь. Я ничего из них не помню, ни строчки, ни лица (взгляда).

Валентина Караваева не забыта. Старика – как будто его и не было! Он исчез без следа. Он – трава, земля, никто, он – мой герой, человек без имени, человек без лица, без следов, без отпечатков пальцев. Никакой Шерлок Холмс его бы не вычислил! Он смотрит, но его никто не видит. Что страшнее – трагедия «Машеньки», всем известная, или невидимая, старика? Кто ж знает. Старик – зритель, зритель и должен быть невидим, «Машенька» была для него, для него одного предназначалась.

«Машенька» – фильм странный. Люди живут в казармах. Учебные военные тревоги. Любовь без поцелуев. Ждут войны. Дождались. Война все и поправила, все недоразумения разрешила. На самом деле все разрешила любовь, она – в Машеньке, в ней одной сосредоточена, сконцентрирована. Машенька – Караваева – сгусток любви, шаровая молния, небесный свет («в глазах твоих…»), осветивший углы и закоулки, темные и глухие без нее. Она, как это ни странно, вновь явившийся на землю, вновь – и иначе – воплотившийся образ Кроткой Достоевского; она – из «Дороги» Феллини. Кстати, Валентина Караваева родилась с Джульеттой Мазиной в один год, 1921‑й.

25 марта 1999

«Стеклянный зверинец» (режиссер Пол Ньюман, 1987).

Сегодня, 28 сентября 2006 года, когда я перечитываю (и переписываю) свой дневник, я ничего не помню из этого фильма. Ничего внятного, вразумительного. Он действительно превратился в сон, смутно вижу лицо мужчины, но удержать, рассмотреть не могу, оно распадается, и я остаюсь в полном недоумении – да было ли? Смотрела ли я на самом деле «Стеклянный зверинец» 24 марта 1999 года? Да было ли оно вообще, 24 марта? Не знаю.

Кстати, пьесу я тоже не помню. Искать и перечитывать сейчас нет охоты. Можно догадаться, что в фильме действуют стеклянные звери, их и сейчас делают во множестве, крохотные фигурки из разноцветного стекла, гладкие и холодные на ощупь, что-то вроде нетающего, вечного льда. Лед-то вечный, но фигурки из него – бьются.

Наверно, пришла пора объяснить, что для меня значит поход в кино.

Это событие, к которому я готовлюсь, на которое настраиваюсь, в каком-то смысле – обрекаю себя. Фильмы в Музее, а больше я никуда и не хожу, заканчиваются в девять-одиннадцать вечера. На электричку успеть можно, но автобуса от станции уже не будет. Приходится оставаться ночевать в Москве, у знакомых. Слава богу, дом, где меня примут, всегда, или почти всегда, находится; правда, ночевать в гостях я не люблю, стесняюсь. Такое вот бытовое обстоятельство, которое определяет мое душевное состояние. На поход в кино я должна настроиться заранее, собраться, как в путешествие, взять с собой зубную щетку… Мне рассказывали об одном художнике, его я не видела, его уже нет на свете, но я видела его работы, по-моему – замечательные; он был бродяга по натуре, когда на него находило, срывался и уезжал куда-нибудь. Зубная щетка всегда лежала в кармане его старенького пальто. Денег у него с собой, может быть, не было ни копейки, а зубная щетка была. Что-то вроде спасательного круга в прозрачном мире его грез. Когда-то, вдохновившись его печальным образом (еще не зная о его настоящем земном воплощении!), я написала о нем рассказ. Узнав об этом человеке, узнав подробности его существования, я к рассказу вернулась. В кармане моего героя тоже появилась зубная щетка.

Мир, в котором путешествую я, тоже вполне прозрачен, что-то я сквозь него прозреваю иногда. И даже если фильм оказывается так себе, поход в кино все равно остается событием. Видимо, моя жизнь так же неподвижна, бессобытийна, как фильмы Одзу, и малейшее в ней перемещение (пусть призрачное) отдается грохотом в моем сознании.

9 апреля 1999

«Шоу Трумана» (режиссер Питер Уир, 1998).

Герои живут в мире, которого на самом деле нет. Нет солнца, в реальности которого они так уверены, нет друзей, нет их самих. Почему нам порой кажется, что наш мир – это сон, мираж, морок? И все, что с нами происходит, неправда? Но что же тогда есть на самом деле? Что стоит за всем этим зримым и слышимым?

И меня не раз охватывало чувство иллюзорности происходящего, и мне хотелось разглядеть настоящее за мнимым, и даже казалось иногда, что я вижу. Но дело не в этом. Сомнение как таковое меня занимает.

Последние дни бабьего лета, летят сухие листья, трава еще зеленая, лежат в траве яблоки, яблони посадил когда-то Александр Довженко; мы выбираем яблоки из травы, это «Мосфильм», фабрика наших грез, тихий прозрачный воздух, неподвижная вода в пруду… Покой, вечный покой, мне представляется таким вот осенним днем, тихим, пустым, и вечер не наступит никогда. А в павильонах снимают драки, драмы, страсти, смерти. Действие будет разворачиваться на экране. За стенами кинотеатра пахнет прелыми листьями, хочется присесть на скамейку и никуда не двигаться, паутина покрыта росой, паука не видно. Я с изумлением слышу разговор:

– Я решила покончить собой.

– Не глупи, смотри, какая погода хорошая.

Может быть, кто-то репетирует? Впрочем, это ведь уже не «Мосфильм», это лесок возле станции Зеленоградская, жизнь, чья-то жизнь, не моя. Жизнь есть сон, так?

25 апреля 1999

«Фауст. Народная сага» (режиссер Фридрих Мурнау, 1926).

Фильм немой, черно-белый, давали под живую музыку.

Кричит женщина, огромное лицо, рот, в который летит все – дороги, горы, города. На экране любая травинка может оказаться равной по величине – значению – человеку. Или небоскребу, или молекуле; экран все может сделать равновеликим. Телевидение устанавливает другое тождество. Квартирная кража, военные действия, цунами, авария на железной дороге, открытие выставки… На телевизионном экране события равны, и всё – событие.

У Мефистофеля шпага приподнимает сзади плащ; шпага – хвост. Он – нечистый – человечнее всех в этом фильме. Крутит шашни с тетушкой, выпивает с удовольствием, вообще живет с удовольствием. Интересно, для него земной мир тоже сон? Чей? Его черные крылья закрывают город черной ночной тенью.

Музыка, которую в подобных случаях называют живой, то есть реальной, происходящей в реальном времени, неповторимой, мне мешала. Она не имела никакого отношения к фильму, жила сама по себе. Кстати, когда еще ничего не началось и в полумраке пятого зала музыканты настраивали инструменты, одному из них, в шелковой переливчатой рубашке, кто-то сказал:

– Какая рубашка! Сама по себе живет!

На этот раз я ночевала у Светы, у меня был ключ от квартиры, а в квартире ждала меня маленькая собака Терка (ее уже нет на свете). Это была интеллигентная собака, немногословная, умная, вежливая. При ней невозможно было сказать грубое слово, даже в мыслях. Вообще, жить с существом, которому открыты твои мысли, невыносимо (так же, как и быть таким существом). Но Терке, очевидно, не было дела до моих мыслей, они ее не трогали, разве что грубость могла ее покоробить. В таких случаях собака просто выходила из комнаты.

17 мая 1999

«Последнее метро» (режиссер Франсуа Трюффо, 1980).

Почему этот фильм ассоциируется у меня с Музеем?

Я окончила ВГИК в 1993 году. Никому мои сценарии не были нужны, работы не было, денег не было, жила я за счет родителей. Во ВГИКе я дружила с сокурсником, мексиканцем, он носил яркие свитера, неплохо говорил по-русски, писал значительно хуже, я перепечатывала его тексты на машинке «Любава», фактически переводила с подстрочника, мне это нравилось. Мы бродили по Москве, болтали, целовались, смотрели кино. Я даже не думала, что он возьмет меня с собой в Мексику. Он тоже об этом не думал. Первое время мы переписывались, но все заглохло, как тропинка, по которой никто не ходит. Я осталась одна в 1993‑м. Надо было как-то устраиваться. Москва казалась чужой, темной, я в ней – ничтожной, никто меня не видел и не слышал, люди проходили сквозь меня. Я пыталась утвердиться, стать хотя бы кем-то. Впрочем, это хроническая моя болезнь – неполнота собственного существования, неопределенность собственной личности. Иногда болезнь затихает, и мне кажется, я тоже что-то значу (и тому старику, исчезнувшему без следа, канувшему в никуда, так, наверно, казалось). Время все усугубляло, закрывались предприятия, многие остались без работы, моя приятельница по МИИТу, программистка, окончила курсы по рисованию матрешек, она жила под Загорском. Мы ездили с ней на рынок в Измайлово. Иностранцы подходили к матрешкам, раскрывали, рассматривали. Покупали редко. Было сыро и холодно, золотые листья лежали в грязи. Мы улыбались прохожим, пересчитывали мелочь ледяными пальцами. Много смеялись. В электричке сидели тихо, устало.

Мой давний знакомый, тоже по МИИТу, дал мне телефон Высшей школы телевидения. Он занимался философией и кино, в институте у него была своя компания, они ходили в «Иллюзион», я с ними общалась мало, я жила сама по себе.

В Высшей школе меня попросили написать заявку на телепередачу об инвалидах. Заявка понравилась, под нее даже дали время на Первом канале. Денег мне за заявку не заплатили ни копейки, но предложили поработать редактором. Мама получила зарплату и купила мне сапоги.

Мы сидели в серой машине, что-то вроде «газели», машина была старая, продувалась сквозь щели, был вечер, режиссер рассуждал о литературе, о том, что это невозможное по нынешним временам занятие, в том смысле, что все уже написано, освоено, за что ни возьмешься, уже было-было. Я думала: но ведь никто еще не сидел в этой раздолбанной машине в этот именно миг, никто не проживал за меня мою жизнь и жизнь этого пожилого, усталого человека, который считает, что невозможно описать вечер в ноябре и любой другой вечер описать невозможно, но зачем тогда жить, тогда нужно лечь прямо здесь, в машине, сложить руки на груди, закрыть глаза и уснуть под шорох ветра. Лечь, правда, особенно негде, не развернешься.

Не было еще ничего, не было и не будет, если ты не возьмешь ручку и не попытаешься описать, остановить, как бедный Фауст, мгновение. Глядишь, и не канет в небытие этот человек в сером коротком, как будто он из него вырос за это лето, плаще. И шофер с папиросой в пальцах – останется, и сама дымящаяся папироса, умирающая на глазах.

Общество глухонемых располагалось в подвале кирпичной пятиэтажки. У них было чисто и тихо. Тишина казалась сама собой разумеющейся. Многие понимали, что мы говорим, по губам. Некоторые отвечали механическими голосами без интонаций, они себя не могли слышать. У них был небольшой буфет, по вечерам там устраивались танцы. Глухонемые чувствовали музыку как вибрацию воздуха, пола, собственного тела. У них был свой театр, свой часовой мастер, свой сапожник. Многие работали на заводе, там стоял чудовищный грохот, они его не слышали. Я записывала имена и фамилии тех, кого мы снимали, должности, страшно боялась напутать. Расшифровывала видеозаписи (диалоги, описание видеоряда). На той же серой машине мы ездили под Рузу, в санаторий для инвалидов-афганцев. Санаторий был пуст: то ли его только что построили, то ли отремонтировали. Директор водил нас безлюдными коридорами. Режиссер тосковал, что некого снимать. Стоял октябрь, чудесный, светлый; из автобуса – он вез меня ранним утром на станцию – я видела поле, вся трава была в белом инее, хотелось спать; набитый людьми автобус тащился медленно по узкой дороге, за речкой Скалбой начинался лесок, из него выходили прямо на обочину старые дачи, на веревках в облетевших садах висело белье, на застекленных верандах кто-то пил чай и смотрел на наш автобус, который скоро исчезал за поворотом.

Возвращалась я часто автобусом от ВДНХ. Он шел по Ярославке прямо до нашего поселка. В этом вечернем автобусе я услышала – кто-то говорил в толпе – о новом перевороте, о захвате Телецентра. Услышанное меня не взволновало. К счастью, толпа меня притиснула к ветровому стеклу, и я видела, как дорога бежит нам навстречу, дорога меня завораживала; и голоса, и все, что происходило в автобусе, не имело ко мне отношения, было где-то далеко, в другом каком-то измерении. Я и себя не чувствовала.

Передачу монтировали ночью. Там был сюжет с Гердтом, мы снимали в его квартире в «красных домах»; дома, действительно красные, стоят огромным замкнутым прямоугольником, внутри – чудесный зеленый двор, с фонтаном, аллеями, детским городком, баскетбольными площадками; на улицы из двора ведут арки, и кажется, что на ночь опускаются решетки, поднимаются на цепях мосты, выходят с алебардами караульные… Через этот чудесный зеленый двор я потом – очень потом, в другой жизни – ходила от метро к Свете ночевать после сеанса в Музее. Гердт говорил печально, что государство, которому не нужны инвалиды и старики, – плохое государство. Я тоже не чувствовала себя особенно нужной. И я видела таких людей, таких же, как я, узнавала по глазам, по мгновенному взгляду в толпе, по походке, по манере держаться и разговаривать. Мы были не лишние люди, мы были ненужные люди, новый тип, который я пыталась описать, который один мне описать удается. Моя приятельница, все по тому же МИИТу, прочитав мою первую книжку, сказала: «У меня даже снег падает по-другому». Она окончила бухгалтерские курсы, курсы по ценным бумагам, сейчас трудится финансовым директором, бог его знает, как у нее, за ее окном, падает снег, может быть, его вообще не бывает, вечно цветут розы, вечно поют соловьи, и молодые люди – серенады.

Передачу смонтировали без особого моего участия. За редакторские труды заплатили; сапоги, которые купила мне мама, стоили дороже. Философ спросил: «Ты не хочешь поработать в Музее кино?» К стыду своему, я не знала, что он существует, мы с моим мексиканцем как-то его проворонили.

В «Последнем метро» герой вынужден скрываться в подвале собственного театра. Идет война, он еврей. Жена его готовит ему побег из оккупированной фашистами Франции, но, главное, становится посредником – медиумом своего рода – между ним и труппой: она ставит спектакль, следуя советам и указаниям мужа. Очевидно, театр, игра, любовь – для них всех убежище от войны. Как для меня Музей – убежище от мира, что-то вроде монастыря, только не надо забывать, что это Музей кино, Музей иллюзий, Музей иллюзорный, что и будет впоследствии прояснено.

Мне близки все герои Трюффо, не только из «Последнего метро», мне кажется, они, как и я, пытаются воплотиться.

Я работаю в Музее двенадцать лет. Он для меня – ненужного человека – как для глухонемых их клуб. Они – там – среди своих, в крепости, защищенные от шума и грохота своей глухотой, я – здесь.

29 мая 1999

«Виридиана» (режиссер Луис Бунюэль, 1961).

Крупно, во весь экран, ноги девочки. Она прыгает через скакалку.

Ноги ее дяди на пыльной тропинке.

Босые ноги девочки.

Ноги дяди словно парящие над землей. И если ноги девочки оказывались над землей лишь на секунду, во время прыжка, то ноги дяди так и остаются над землей и обратно на нее не опускаются. Дядя повесился.

Выходит, пока ты на земле, пока жив, оторваться от земли, воспарить – не можешь. А если воспаришь, то это верный признак того, что ты мертв.

По-моему, это формула фильма. Невозможно быть живым и святым одновременно. Виридиана пытается. Для нее, с ее точки зрения, ее жизнь – цепь трагических несоответствий. Для зрителя эти несоответствия комичны.

Возможно, если бы Виридиана не была столь привлекательна и желанна, жить ей было бы проще. Но это на первый взгляд. И нежеланные желают.

Помнится, мы сидели в Музее, на шестом этаже, наверное, была зима, падал снег, крупный, в сиреневых сумерках. И вдруг Б.Д. запел по-французски: «Tombe la neige…» («Падает снег…») Сальвадора Адамо. Мы все смотрели за окно, снег падал, песня была про него, про нас, про колокольный перезвон, он доносился из переулка. Бог его знает, как все совмещается, наверно, в церкви стояли люди в полумраке, шипели маленькие свечи, женщины в платочках, мужчины без головных уборов, зрители уже ехали в Музей, уже брали билеты в кассе, и все они брели под снегом – в церковь, в Музей, в метро, в магазин… Мне нравится, как поет Адамо, и как поет эту песню Гарик Сукачев, мне нравится, но песня Б.Д. была мне ближе, в ней снег падал совсем уже по-моему.

Еще посмотрела «Мы и наши горы» Мамуляна, кино шестидесятых. В нем есть что-то вроде пролога: хроника безумного западного мира, затем – спокойствие (наверно, вечное) гор, иной мир, иной взгляд на мир, иная философия.

Почему-то у многих до сих пор не вызывает сомнения, что близость к природе дарует человеку спокойствие и гармонию. Я люблю тишину, но она не всегда успокаивает. «Природный» человек так же нелеп, как и цивилизованный. Человек вообще существо неправильное, «символическое животное», как сказал один знаменитый философ. Мы ищем смысл, значение, во всем: в горах, в тишине, в реве машин за окном, в трещине на потолке, в снеге, в тенях на экране. Самое смешное, что мы его находим. Находим то, чего нет.

22 июля 1999

Фильм о женщине, с которой ничего особенного не происходит, которая живет самой обыкновенной жизнью. За одним исключением. Ей кажется, что за ней кто-то наблюдает. С первого кадра.

Ей кажется, что за ней наблюдают даже ночью, когда она спит, даже когда она сидит в туалете.

Врач спрашивает:

– Это постоянное ощущение?

– Да. С недавнего времени.

– И сейчас?

– И сейчас наблюдают.

– Откуда?

Она указывает рукой – на зрительный зал. И зрители догадываются, что это их взгляды чувствует женщина на экране, от их взглядов она не знает, куда спрятаться, куда сбежать, и пытается покончить с жизнью.

1 августа 1999

В Музее закончился сезон, настали каникулы, и я, как водится, собралась на родину, в Муром, старинный город над Окой, в котором живут мои боги, вполне языческие, в котором ничего не меняется – для меня. Мне даже кажется, что я там есть, когда меня нет. И, когда возвращаюсь туда, возвращаюсь к себе. То есть мое местоположение, несмотря на ежедневные перемещения в поездах-электричках, определенно, устойчиво, несомненно. Я возвращаюсь, чтобы вспомнить, как паук ползет по рассохшемуся серебристо-серому дереву, какое низкое, близкое небо над рынком, как звучит в воздухе слово «Казанка» и как грязно на этой Казанке; грусть во всем, почти что небытие. И все, что было старинного, полустерто. Это вроде древней многослойной картины, по старому слою пишут новый, иные детали проступают; до прошлого, ушедшего в глубину слоя можно добраться, лишь уничтожив слои близкие, истребив настоящее.

В Музее, на фестиваль, давали старые фильмы. Я посмотрела довольно много (потому что дневные сеансы).

Фильм Кулешова про электрификацию (электрификацию с мультипликацией); монтеры накидывают провода на столбы, как ковбои, половиной лошадиной силы оказывается жеребенок, пропасть – буквальная – между городом и деревней успешно преодолевается, выпрямляется покосившаяся изба. Так что пафос этого фильма противоположен пафосу «Наших гор». Здесь лучшая жизнь – цивилизованная.

Хроника «Вскрытие мощей Сергия Радонежского». Земля не разверзлась, и гром не грянул. Именно это – неслучившееся – смысл и цель вскрытия и хроники.

«Поездка ВЦИК по Тверской губернии». Хроника, но постановочная. На самом деле, разница небольшая. Ставили то, что могли представить.

«Лесные люди» и «Экспедиция по Амуру» Литвинова. Первое гораздо интереснее, так как – про людей. Они – соответственно названию – живут в лесу, хижины строят из коры (огромные куски, видимо снятые с очень мощных деревьев, первобытных; почему-то первобытное для цивилизованного человека – это всегда мощь, сила, недоступная ему, но как будто исчезающая, тающая под его взглядом, не выдерживающая его взгляда, взгляда из будущего). Роженице ставят отдельную хижину, и никто туда не входит. Женщины, даже не заглядывая, ставят внутрь еду. (Увидеть – помешать!) На лодках плавают по рекам, лодки выдалбливают из стволов, рыбу бьют острогой, лакомство – сырая. Женщины и мужчины – все курят папиросы и трубочки. Шаман показан незначительным лицом, как фокусник, развлекатель. Припасы хранят в доме на сваях. Пушнину продают государству. В их цельную жизнь проникает цивилизация (она смотрит на них глазами зрителей в кинозале). В конце фильма один из племени видит себя на экране. Это его потрясает. Он вскакивает, смеется, оглядывается, показывает на себя и на другого себя, экранного.

«Лесные люди» – фильм тридцатых. В шестидесятые снимали документальный фильм о женщине, ветеране войны. Она смотрела военную хронику, и в это время ее снимали скрытой камерой, затем ей показали саму себя. И реакция женщины была не менее острой и непосредственной, чем реакция «лесного» человека.

Они увидели обретшие свободу собственные тени.

Этих людей давно нет, а их тени живут себе – на экране. Тени не главнее «хозяев» (и даже не всегда долговечнее), но они независимы и отдельны. Это пугает.

Фильм «Мотря» Габая, тоже шестидесятых. Входил в альманах «Начало неведомого века» с «Родиной электричества» Шепитько и «Ангелом» Смирнова. Мотре нужна семья, дом, а тут – бесконечная война, одни войска сменяют другие. И мне, зрителю, неважно, кто в конце концов возьмет власть, белые, зеленые, красные… Летит пестрый клубок, лишь бы остановился, и Мотря бы наконец нашла свое счастье.

Любовь в «Ледоломе» Барнета. В начале – река, песчаный берег, белый песок, на котором в обнимку он и она; бакенщик плывет по реке и зажигает огни. Поэзия, одним словом. Мираж.

«К счастливой гавани» Владимира Ерофеева (1930) о тогдашней жизни Германии.

Берлин – город из фантастического романа (так что будущее началось давным-давно). Транспорт перемещается и по земле и по небу; сложное переплетение мостов; воздушная дорога, по которой поезда идут как бы вверх ногами; дорога над ними, колеса на крыше, внизу – пустота, за пустотой мерещится город. Фантастика – это цивилизация. Впрочем, первобытная жизнь – это тоже фантастика. Во многих современных фильмах, где показывают далекое будущее, это далекое будущее весьма смахивает на далекое прошлое; люди ходят в каких-то домотканых рубахах, плавают на утлых деревянных суденышках, космические корабли похожи на избушки-развалюхи, ученые – на алхимиков и колдунов. Так что будущее и прошлое смыкаются (как город с деревней) в нашем простодушном сознании. И время – не спираль, а круг. И не выбраться из этого круга.

«Три дня Виктора Чернышева», 1967‑й. Я уже была на свете, четыре года как. Мы жили в Чите (перед тем как папу перевели в Забайкальск, а затем снова в Читу), на улице Бутина, и я помню, родители ходили иногда в кино, в кинотеатр «Родина». Оставить меня было не с кем, меня брали с собой, я соскучивалась в темноте, черно-белые события на экране меня не увлекали, я выбиралась из зала, торчала в коридоре, глазела из окна на улицу… Видели они тогда «Чернышева»?

Главный герой – молодой человек. Беспокойный, неуютный, никак не вписывающийся, выбивающийся. Он мало похож на героев из «Трех товарищей» Хуциева (то есть – «Мне двадцать лет»). Они там, прости господи, элементарны (чего не скажешь о людях из «Июльского дождя»). Характер Чернышева не поддается классификации. Может быть, это и не характер. Человеческая сущность? Состояние души?

Он не плохой, не хороший, и мир вокруг него не плохой и не хороший, равнодушный, скорее.

Я помню, мы шли втроем по улице, кажется, был светло-серый вечер, пыльный асфальт под ногами, мама поссорилась с папой, и мы шли молча, я от них отстала, я шла и старалась не наступить на трещину в асфальте, в Чите весь асфальт был в трещинах – не выдерживал разницы между жарким летом и суровой зимой, растрескивался. Вдруг низко пролетел-налетел сизый тяжелый голубь, он задел крылом мамину шляпку, мама вскрикнула. Шляпка была черная, круглая, с маленькими полями. Родители заговорили, ссора забылась.

Можно, конечно, считать этого голубя голубем мира, но вряд ли он сбился с курса, чтобы нарушить наше молчание. Впрочем, кто знает?

5 сентября 1999

«Ноль за поведение» (режиссер Жан Виго, 1933).

Директор – бородатый мальчик. Люди в черных похоронных костюмах, Чаплин и свобода решать, что означают вещи. Чаплина изображает новый надзиратель. Он же изображает покойника. Он же стоит на голове – свобода решать, где верх, где низ. Революция – по Виго – это когда люди отказываются играть свои роли: мальчик выходит из роли тихого и покорного. Революция – это мир кверху ногами. В «Виридиане» ноги в воздухе означали смерть; ноги в воздухе – попытка оторваться от земли, воспарить; у Виго ноги в воздухе – это свобода, ее миг длится чуть дольше мига святости. Нельзя быть святым и нельзя быть свободным – на земле. А чего там, на небе, кроме облаков и космонавтов, мы не знаем.

23 сентября 1999

«Хрусталев, машину!» (режиссер Алексей Герман, 1998).

Наваждение, от которого хочется освободиться.

Легко дать одновременное звучание: радио, воды из крана, криков за окном, разговора в комнате, разговора в соседней комнате, внутреннего монолога немого человека… И так далее и тому подобное. Мало ли что звучит одновременно на этом свете. Наша черепная коробка не раскалывается, так как мы улавливаем из этого хаоса самую малость. Можно, конечно, провести эксперимент и дать нам хотя бы часть этих звуков в их одновременности. Проверить нас на прочность. Но сможем ли мы это осмыслить? (Если выживем.)

Одновременно происходит множество разных событий. Нет другого способа их представить, кроме как представить их последовательно. Выбор последовательности и есть самый главный выбор. Показать их одновременно невозможно (полиэкран проблему не решает, мы все равно не смотрим на все эти маленькие экранчики одновременно). Можно дать изображение одного события, а звуки другого и третьего.

Мне подумалось, что зрителя «Хрусталева» раздавливает не столько содержание, смысл происходящих событий, сколько одновременность их. Все они разом на тебя обрушиваются.

Как если бы небо на тебя обрушилось, но не «крылатыми кусочками мрамора», а огненным ливнем. Неизбежная гибель.

Как если бы житель глухой деревни, чуть ли не единственный ее житель, оказался бы вдруг в переходе под Пушкинской площадью в час пик. С одной стороны, пространство очень ограничено (стены, потолок), с другой, перенасыщено – лицами, звуками, товарами за светящимися окошками витрин. И не выбраться из этого узкого коридора-лабиринта.

Особенно во время взрыва.

Я неизменно помню об этом взрыве, когда иду по переходу под Пушкинской площадью, вглядываясь в тесные расцвеченные витрины.

8 октября 1999

«Как зелена была моя долина» (режиссер Джон Форд, 1941).

Очень старая копия, трофейная. Титры – черные полосы с белыми буквами – чуть не в пол-экрана.

Со временем иллюзия становится материальной, так как пленка, на которой она запечатлена, материализуется, приобретает, так сказать, индивидуальность. По идее, конечно, носитель иллюзии никак не должен на эту иллюзию влиять, вмешиваться в нее, он сам должен быть иллюзорным, он должен быть невидимым и неслышимым, только носителем и ничем больше; но со временем он покрывается царапинами, пятнами, как старческое лицо – морщинами. В конце концов иллюзию уже и не разглядеть за сетью трещин, за черными полосами титров. Пленка сама по себе становится чуть ли не главнее изображения. Во всяком случае, она становится его автором (по крайней мере, соавтором), она переписывает сюжет, меняет интонацию актеров, от ее дряхлого старческого дыхания невозможно отмахнуться.

Реставрированная копия теряет индивидуальность, как теряет ее лицо старой актрисы после пластической операции. Достойнее хрип, и морщины, и постепенное угасание, погружение в небытие.

23 октября 1999

«Доктор Мабузе, игрок» (режиссер Фриц Ланг, 1922).

Доктор Мабузе – часовщик. Его мир отлажен, все действия в этом мире согласованы, колесики вертятся, стрелки бегут, портфель, выброшенный из поезда, попадает прямо в бегущую машину, две машины сталкиваются, господину предлагают пересесть; всё точно, всё вовремя, по плану. Он сверхчеловек, потому что управляет не людьми, а колесиками в часовом механизме.

От Калигари – через Мабузе – к Гитлеру.

Кто выбрал этот маршрут? И был ли выбор?

Заведенный механизм тикал-тикал и взорвался, точно по расписанию.

Кто его составлял?

16 января 2000

«Корабль дураков» (режиссер Стэнли Крамер, 1965).

В 1933 году плывет по морю немецкий корабль, на нем – немцы, евреи, карлик, американцы, испанцы, цыгане, собака, она ест за одним столом с людьми.

Насколько я поняла, все пассажиры (наверно, исключая собаку и карлика) больше всего на свете, больше смерти, страшатся выйти дураками, показаться глупцами в глазах других людей, показаться не такими, как они, не как все, выбиться из ряда.

Люди толпы.

У Эдгара По есть потрясающий рассказ «Человек толпы», в нем эпиграф: «Ужасное несчастье – не иметь возможности остаться наедине с самим собой».

Герой рассказа мешается с толпой, ищет толпу, чтобы исчезнуть в ней, раствориться, успокоиться тем самым. Для него «ужасное несчастье» – остаться наедине с собой. Он себя не вынесет. Душа его отягощена.

Так что не винтиками управлял Калигари-Мабузе-Гитлер, а людьми, не выносящими одиночества.

У По человек не мог остаться с собой, так как на душе его была неимоверная тяжесть, что-то такое, чем нельзя даже поделиться, что и вымолвить невозможно. Но ведь большинство самых обыкновенных людей не терпит одиночества! Какое страшное зло таят их сердца? Скорее всего, на их сердцах пусто. И боятся они именно этой пустоты.

Все измеряется временем: путь, ожидание, болезнь, жизнь, любовь… Чем измеряется время? Жизнью, любовью, болезнью…

Мне приснилась смешная фраза: «Вирус горячей воды столкнулся с железной дорогой».

12 февраля 2000

«Витгенштейн» (режиссер Дерек Джармен, 1993).

Из полной темноты, из небытия выходят лица и предметы. И существуют в этой темноте сами по себе, без связи с другими предметами и лицами.

Философы – люди ущербные в восприятии мира, инвалиды. Они как будто лишены какого-то чувства. Они это понимают и жаждут почувствовать то, чего не могут. Выясняют механизм чувства, пытаются чувство заменить этим механизмом (протез безногого). Но не только философы лишенцы.

Не все понимают, что они лишенцы, и не все понимающие этим мучаются.

Говорят, что Россия покоряла не народы, а пространство. Что значит покорить пространство? Пройти как можно дальше? Заселить? Изменить ландшафт? Уменьшить? Но пространство не уменьшается, полет на самолете – иллюзия, такая же, как киносеанс. Когда летишь на самолете, пространство становится сном, ты открываешь глаза – и сон исчезает. Ты просыпаешься, выходишь из темноты на свет, вдыхаешь непривычный воздух. Пространства нет, оно исчезло вместе со временем. Когда-нибудь оно отомстит и вновь материализуется, станет явью, станет непреодолимым, понадобится больше жизни, чтобы дойти до границы. Оно потребует всю твою жизнь и не насытится.

8 октября 2000

Боевик по-американски и по-русски.

Американский герой побеждает врагов, остается жив, здоров, с любимой женщиной, деньгами, славой. Русский герой врагов победить не может, он погибнет. Но на его месте тут же появится другой. И продолжит борьбу. И тоже погибнет. Но встанет третий. Русский герой – как трава. И потому тоже неистребим.

7 августа 2009

Красивые пухлые кресла, этакие губы, которые тебя прихватывают. Очень неудобно из них выбираться. К тому же проходы между сиденьями узкие.

Это я описываю зал в Доме кино – там во время Московского международного фестиваля я смотрела последний фильм Киры Муратовой «Мелодия для шарманки», антирождественскую историю. Зал был полон, но люди стали его покидать, поглядев начало. Впрочем, как ни странно, совсем немногие. История все-таки затянула.

Брат и сестра ищут своих отцов. Мать у них общая. Она умерла, их распределили в разные детские дома, мальчика – в спецучреждение для детей с замедленным развитием.

Они не хотят жить друг без друга, сбегают, добираются до большого города под Рождество. Город алчный, равнодушный, спешащий, заснеженный, елки нарядные за окнами, там тепло, светло и сытно, а на улице холодно, голодно и бесприютно. Взрослые персонажи фантастические, феерические, гротескные и – абсолютно узнаваемые, реальные. Каждый персонаж – отдельная история, трагикомическая, как правило. Я очень ценю это у Муратовой – живых, полнокровных героев даже на самой обочине основного сюжета. Впрочем, у нее все основное.

Дети здесь – существа невинные и беспорочные. Не все дети, а главные герои, мальчик и девочка. Надо сказать, это понимаешь не сразу. Постепенно, по ходу истории, ты убеждаешься, что они не могут взять чужое, украсть, органически не могут. Не могут, не умеют солгать. И это не по наивности, а по чистоте душевной. Эти дети – агнцы. Таких вот невинных и приносили в жертву. И принесут.

Взрослый мир над ними. Они в него опустились с высоты и идут по его дну. Снято с их точки зрения, снизу вверх, детскими глазами – во взрослый мир. Дети не могут выбраться со дна, всплыть, подняться.

Нельзя сказать, чтобы взрослые были злы к этим детям (но все равнодушны по большому счету). И случай на их стороне (то деньги найдутся, то тетка пожалеет на секунду и яйцо даст). Случай на их стороне. Случай, но не судьба. И деньгами они не умеют распорядиться, и яйцо не возьмут, и до нужной улицы не дойдут двух шагов, потому что не судьба им жить-выжить в этом мире.

Они слишком хороши, их место не здесь внизу, а на небесах. (Недаром у замерзшего мальчика в руке – связка воздушных шаров.)

Так что наше кино про несудьбу.

А вот индийское – про судьбу.

«Миллионер из трущоб» снят западными людьми, но в Индии, с индийскими актерами, по книжке индийского автора, под музыку индийского композитора. Западное восточное кино, что-то в этом роде.

Здесь герой тоже из невинных, с чистой душой. Но ему удается и повзрослеть, и выжить, и с незапятнанной душой. Хотя чуть не весь мир против него. Но ему – судьба.

Он выигрывает свой миллион по случайности. На самом деле – по судьбе.

Быть может, в этом фильме совпадают Запад и Восток? В том, что судьба на стороне невинных.

А в нашей стороне нет им такой судьбы. Мы не Запад и не Восток, мы между ними пропасть. Так, что ли?

18 августа 2009

От Мытищ мы въехали в грозу. И я вспомнила одну женщину, она уверяла, что может уговорить тучи, остановить дождь, – что-то в этом роде. Уговаривала она, правда, давно, в 1990‑м, это надо учитывать. Время было специфическое, тучи поддавались уговорам. Я серьезно. Бывают времена, когда стихии разного рода поддаются. Но это очень недолго, надо ловить момент. А сейчас, сколько ни проси, так и будет лить, а зонтик в сумке куцый, и башмаки протекают, правда, дома есть коньяк, и я переоденусь и выпью коньяку. Всё к лучшему в этом лучшем из миров.

С женщиной, повелительницей туч, я познакомилась в Томске. В 1990 году, как уже было сказано. Я туда приехала на практику на местное телевидение. Места в общежитии не нашлось, и меня пристроили к знакомым. Дом недалеко от вокзала (деревянные крашеные половицы, скрипучие конечно). Хозяйка дома, кроме того что управляла погодой, торговала в палатке музыкой. Магазины были пусты, люди отоваривались по талонам, я привезла с собой в рюкзаке тушенку и пакеты с манной «Гурьевской» кашей, завариваешь и ешь. Хозяйка была довольна. Если бы я ничего не привезла, она бы тоже не обиделась. Она была добрая. Вечером, уже после трудового дня, мы отправились в местный видеосалон. Я, хозяйка и двое ее ребят-подростков.

Комната, телевизор с видеоплеером, стулья. Кому места не досталось, сидит на полу.

Мы смотрели фильм ужасов. Названия не помню. Сюжет – смутно. Вроде бы человек превращается в муху. Или (и?) растение, которое пожирает мух и прочих насекомых, начинает пожирать людей и разрастаться с бешеной скоростью.

Нам очень понравилось. И ей, и мне, и ее ребятам. Мы просто-таки остались на второй сеанс. И возвращались домой прекрасной летней ночью. И ничуть не было страшно, и казалось, что мир прекрасен и движется под звездами в самом наилучшем направлении. (Мне помнится, на местной телестудии в одной из комнат висел на стене плакатик, с него смотрели на нас ребята из «Взгляда».)

Мне сейчас подумалось, что в тридцатые, сороковые и до середины пятидесятых годов в советском кино не было детективов. Зато шпионские фильмы процветали. В них, разумеется, показывали расследование (разоблачение), но расследование само по себе еще не детектив. Детектив – это прежде всего тайна. Тайна для зрителя. Не только для сыщика.

В советских шпионских фильмах зритель всегда был в курсе, кто шпион. Сыщик не знал, а зритель знал. Знал, переживал за героев, отсюда и напряжение (саспенс). Приведу известный пример. Фильм 1939 года «Ошибка инженера Кочина» (режиссер Александр Мачерет). «На одном из авиационных заводов инженер-конструктор Кочин получает разрешение начальника отдела Мурзина взять домой на ночь секретные чертежи и внести последние исправления. Этим обстоятельством пользуется агент иностранной разведки Тривош…»[1] Зрителю ясно, кто виноват. Не тайна держит его у экрана.

Но главное отличие от детектива (в классическом его виде) даже не в этом. Главное, что преступление в шпионском фильме совершается против государства, а не против частного лица (люди страдают лишь потому, что оказываются помехой к главной цели – ничего личного). Судьба частного лица по большому счету мало интересна.

И вот 8 марта 1956-го (через три года после смерти вождя) на экраны выходит фильм «Дети Румянцева» (режиссер Иосиф Хейфиц). Тоже не совсем детектив – мы знаем, кто преступник; но основное внимание (основной интерес) зрителя направлено не на судьбы государства (или коллектива), а на судьбу обычного парня – шофера Румянцева. Люди становятся важны. Становятся объемны (обретают внутренний мир). 22 мая того же 1956 года выходит на экраны уже классический детектив «Дело № 306» (режиссер Анатолий Рыбаков); классический детектив со шпионскими корнями.

Мир движется под звездным небом.

21 августа 2009

«Сын коматозника» («Доктор Хаус». Сезон 3. Эпизод 7, режиссер Дэниэл Аттиас, 2006).

Эпизод называется «Сын…». Но мне кажется, что это про сон.

В сказке царевна спала мертвым сном. Ее разбудил принц, поцелуем. Коматозника разбудил Хаус – уколом. Хаус в роли принца.

Пробудил он коматозника не к жизни, а к смерти в конечном счете. Препроводил из сна временного в сон вечный.

Мне в этой серии все нравится, начиная с этого фантастического укола-поцелуя.

Но больше всего мне нравится дорога к вечному сну, дорога, по которой Хаус ведет коматозника. Правда, коматознику кажется, что это он руководит движением, задает цель. И машина едет, повинуясь его указаниям. Ну, да мало ли что нам всем кажется.

В дороге сказочный мотив продолжает звучать. Он в вопросах-ответах, загадках-разгадках. От правильного ответа зависит жизнь. На самом деле, жизнь зависит от правильного вопроса. Если Хаус сумеет поставить правильный вопрос, сын коматозника останется жить.

С другой стороны, если коматознику удастся задать правильный вопрос, мы узнаем про Хауса что-то очень-очень важное.

Дорога и отель.

Отель как место действия – прекрасный выбор. В отеле нет ничего привычного, твоего, нет фотографии на стене (лицо на снимке одно, быть может, смогло бы тебя удержать по эту сторону). Отель – безликое место, никакое, самое замечательное место для перехода из мира живых в царство мертвых. Не хуже больничной палаты в этом смысле.

Хаус пытается восстановить прошлое коматозника, чтобы у его сына возникло будущее.

Коматозник пытается узнать прошлое Хауса… Зачем? Зачем ему это? Зрителю (мне, к примеру) это интересно очень. Уилсону интересно. Но коматознику? Что ему Хаус…

На этот вопрос у меня ответа нет.

Правильный вопрос коматозник нашел: «Почему (как) вы решили стать врачом?»

Долгое время ответ Хауса мне не нравился. Казался слишком экзотическим, слишком… японским. Я была неправа (что случается часто, и я с этим давно смирилась).

Я вдумалась в историю, которую рассказал Хаус. О том парне-уборщике, отверженном, изгое, который знал врачебную науку лучше всех дипломированных и уважаемых врачей в больнице. До меня дошло, чем этот парень так приглянулся Хаусу-подростку. Далеко не только тем, что знал врачебную науку лучше всех и каждого. Это важно, но это лишь половина дела. Вторая половина – отверженность. Парень был лучше всех, будучи хуже всех.

Это точно самоощущение Хауса: я лучше всех, будучи хуже всех. Это ключ к нему. Скорее всего, не единственный и не все дверцы открывающий.

Хаус тоже задал свой правильный вопрос. Сын был спасен (надолго ли?), отец обречен.

Меня потрясла сцена в узком коридоре отеля. Хаус сидит у стены, вытянув ноги в проход. Он прислушивается к тому, что происходит за стеной, в номере. Хаус ждет. Слышит стук тела – коматозник покончил с собой. И взгляд Хауса меняется. Он точно сам уходит из жизни на секунду. Не знаю, как это вышло у Хью Лори, как ему это удалось.

И еще. Хаус сам похож на заколдованного принца. Иногда кажется, что чей-нибудь поцелуй способен его пробудить.

8 сентября 2009

«К северу через северо-запад» (режиссер Альфред Хичкок, 1959).

Человек на пустынном шоссе. Желтая ослепительная земля. Серая ослепительная дорога. И он – черная мишень.

Черная точка – пулевое отверстие.

Приближается машина. Человек настораживается, напружинивается, ждет. Машина пролетает.

Ожидание затягивается. С боковой дороги выруливает автомобиль. Он останавливается на той стороне шоссе. Уезжает, оставив на обочине мужчину. Теперь их двое. Стоят друг против друга, только шоссе их разделяет. Второго подбирает автобус. Первый остается. У него здесь свидание. Он только не знает с кем.

Ждет.

Мы-то знаем, что смерти.

Удивительно, но она валится на него с неба.

Поначалу это кажется абсурдом. Человек на пустынной дороге – легкая мишень. Спокойно можно застрелить его из машины. Зачем поднимать в воздух самолет? Зачем гнать человека по полю?

Небеса обрушились на него. Кара небесная. Вот в чем дело. Вот что олицетворяет самолет. Гнев Божий.

За что?

Человек этот не должен был существовать. Он – фантом, вымысел. У него есть имя и биография, есть номер в отеле, в шкафу висят его рубашки и костюмы. У него есть привычки и особые приметы. Но самого его нет. Его придумали спецслужбы. Он призрачная пешка в настоящей игре. Но призрачная пешка вдруг материализуется. Выходит из-под контроля. Играет против своих создателей. Так что фильм Хичкока своего рода экранизация мифа. Спецслужбы – Пигмалион. Главный герой – его ожившая статуя, забравшая над создателем власть.

19 сентября 2009

Здесь мальчик живет во вселенной. С заглавной буквы, пожалуй, – Вселенная. Это как у Бунина в «Жизни Арсеньева»: герой никак не может начать писать, все думает, с чего бы начать, то есть на самом деле он думает о собственном начале, о том, с чего же начался он. Я родился тогда-то, в таком-то месте, в таком-то году. Он думает, что надо бы описать то захолустье (или столицу – неважно), в котором он появился на свет, тот угол. Затем он думает, что надо начать не с угла, а со страны, описать Россию. Описать ее историю. Чтобы было понятно, откуда он – такой – произошел. В конце концов он решает написать: я родился во Вселенной.

У Платонова это само собой разумеется: прежде всего его герой родился и живет во Вселенной. И устройство этой Вселенной известно: степь, переезд, поезд, дом на переезде, сарай, корова, школа за семь километров. Африка и Австралия в этом мире тоже присутствуют. На уроке географии.

Герой Платонова пытается вместить в себя Вселенную целиком, без остатка. Вместе с Африкой, Австралией, звездами, ветром, коровой, теленком… и с самим собой – ее частью.

Но Вселенная – это не просто перечень или список (кораблей, паровозов или элементов, которые все умещаются в таблицу Менделеева). Есть что-то еще, кроме таблицы Менделеева, из элементов которой составлено все на свете.

Рассказ называется «Корова», а не «Вселенная». Корова пахала вместо лошади, давала людям молоко, родила теленка, люди его сдали на мясо, она затосковала и попала под поезд… Корова состояла из мяса, костей, шкуры, молока, теленка. На самом деле состав коровы неисчислим. Как неисчислим состав Вселенной (ни в какую таблицу ее не запихнуть). «Она была доброй» – напишет о корове мальчик. И еще: «Корова отдала нам все». В глаголе «отдала» и заключается неисчислимая компонента ее состава. Во Вселенной – каждый – отдает. Пашет, ведет паровоз, рожает. Умирает – и тело (тело коровы, растения или человека) тоже не пропадает впустую, тоже идет в дело.

Мальчик, герой рассказа, прекрасно знает устройство паровоза и понимает его работу. Он и сам принимает участие в этой работе. В общей работе Вселенной.

Вселенной движет отдача, деятельность – добро.

Так – по Платонову.

27 сентября 2009

Мама уверяет, что кукла была выше меня ростом, но я ее никому не отдавала и тащила из магазина сама по читинскому морозу. Белокурая немочка с голубыми прозрачными глазами. Кукла-младенец, она умела только проплакать «ма-ма».

Я звала ее Наташкой, шила одежду из лоскутов, подстригала волосы (пока были), мыла в ванне. После одного из купаний она онемела.

У меня были солдатики. Пластмассовые рыбки. Кубики. Конструктор. Пупс. Собака с отрывающимся носом. Но я могла играть и с шариковой ручкой, и с коробком спичек. Со стеклянным осколком. С флаконом из-под духов.

Неодушевленные предметы во время игры становятся вполне одушевленными. Ребенок, как Бог, вдыхает в них душу. И? Они есть образ его и подобие? Кукла Наташка была моим образом и подобием в тот момент, когда я с ней говорила?

Был сериал на ТВ, давно, то ли бразильский, то ли мексиканский, в нем старуха тоже разговаривала с куклой. У старухи не было детей, кажется. Или они были, но жили своей жизнью. И в ее жизни не осталось никого, и она завела себе не собаку, не живое существо, а мертвый предмет, куклу. И вдохнула в нее душу. И кукла ожила и стала ей другом. Они даже ссорились.

Прекрасная статуя, в которую влюбился создатель, это про другое. В прекрасную статую может влюбиться и случайный прохожий. Не он ее создавал, не он вкладывал в нее свою душу, но он влюбился. Потому что статуя действительно прекрасна. Она практически идеальна. Или напоминает об идеале. О том, что он все-таки существует. Возможен по крайней мере. Эта встреча с возможным идеалом может перевернуть жизнь.

В куклу Наташку никто не влюбится. Ничего в ней прекрасного нет и не было. Пластмассовые прозрачные глаза. Толстые щеки. Таких Наташек тридцать тысяч было по всему Советскому Союзу, их на фабрике производили. В ГДР.

Зеркало само по себе пусто. Все, что в нем, в нем не существует. Зеркало отражает мир, но в самом зеркале этого мира нет. Хотя иногда кажется, что это не так. И тогда рождаются истории про зазеркалье, параллельный мир, ожившее отражение… Но нет – отражение – всего лишь тень. Зеркальная наша тень. И без нас она не существует.

Кукла Наташка – вроде этой тени. Точнее, зеркала, в котором отражена тень – моя. Я разговариваю с Наташкой – разговариваю сама с собой. Но не совсем. Я разговариваю с проекцией себя, так скажем. С некоей своей частью. Ведь я человек, существо хотя и простое, но сложное, хотя и цельное, но дробное. Во мне много «я». Так говорят психологи. Да я и без них это знаю. Во мне много «я». С некоторыми я незнакома. И слава богу. То есть могла бы познакомиться в каких-то обстоятельствах, но очень надеюсь, что таких обстоятельств не случится и это мое «я» так и останется в тени, на самом дне. Так и умрет, не родившись.

Кукла Наташка, оловянный солдатик, шариковая ручка, текст, который я пишу, – это всего лишь зеркала, в которых я отражаюсь. Человеку нужно посмотреть на себя со стороны. Увидеть себя со стороны. Не только как он выглядит. Но и что из себя представляет. Кукла очень удобное зеркало в этом смысле. Для ребенка. Хотя он этого не понимает. Рассказ, который я сочиняю, подходящее зеркало для меня взрослой. И я это понимаю.

Наташка лежит на антресолях. Один глаз уже не открывается. На щеке вмятина. Наташка приобрела индивидуальность. Я давно с ней не разговаривала. Даже не знаю, о чем бы мы с ней могли поговорить.

В старости темы найдутся.

4 октября 2009

В прекрасном школьном детстве я думала, что «утопия» и «утопленник» одного корня.

Страна Утопия была подводным царством, где утопленник, мертвец, продолжал себя осознавать. Не дышал, не пускал пузыри и прекрасно себя чувствовал. Русалки пели в подводных дворцах грустные песни.

Возможно, он скучал по оставленной земле. Но вернуться никакой возможности не было. В конце концов, русалки пели прекрасно, на морском дне лежали корабли с золотом, оно ничего здесь не стоило, золото или камень – разницы уже не было. Утопленник заплывал в кают-компанию, находил чашку, совершенно целую, белую, из нее выскальзывала рыбка, она не могла исполнить его желаний, ни одного. У него и было одно только желание – выпить из этой чашки горячего чаю. Или сигарету выкурить на вечерней улице.

Утопленник поднимал зеркальный осколок и не видел в нем своего отражения. Он проводил осколком по руке – ни следа.

Вот что такое Утопия – страна, где ты не оставляешь следов, где ты – бесследен. И все, что вокруг, не может тебя отметить, заметить, запомнить. Даже русалки тебя не видят. И разницы нет между золотом, камнем и тобой.

Утопия – вера в прекрасное будущее. То ли люди в нем будут летать, то ли жить без смерти, проводя время в мирных беседах о древних стихах. Ночью, на веранде, покачиваться в кресле-качалке и взирать на звезды. Или стеклянная капсула лифта вознесет их на 112 этаж. Но и там будет сад и веранда, и кресло-качалка, и звездное небо над головой. Куда же без него в прекрасном будущем.

Как-то раз мне пришла на ум странная фантазия о будущем. В моем прекрасном далёке были и грабители, и убийцы. Но если убийцу находили и – согласно закону! – казнили, то воскресали все, им убитые. Воздаяние. Торжество справедливости. Следователю не следовало ошибаться. За ошибку он расплачивался жизнью.

В таком прекрасно устроенном обществе люди должны себя вести крайне осторожно. Так мне это представлялось.

Затем я представила чудесно воскресшего лет так через двадцать после своей насильственной смерти. Возвращается он домой, а там все чужие и всё чужое. Друзья состарились или умерли – своей смертью, и, значит, их не воскресить. Жена давно нашла себе другого. Мир ушел вперед. Он вернулся, но куда? Где его улица, где его дом? Никто его не ждет.

Я даже рассказ написала на эту тему, но он мне не нравится. Идея все еще кажется занятной.

Утопию от антиутопии отличает самая малость. Антиутопия – это пристальный взгляд на утопию. Это подробности жизни, превращающие утопию в кошмар. Неизменно.

18 октября 2009

«Черный Петр» (режиссер Милош Форман, 1964).

Черные мысли. Черный человек. Черный день. Черная полоса. Черный юмор.

Черный Петр (Černý Petr) работает в магазине самообслуживания шпионом. Он должен ходить по залу и наблюдать за покупателями. Ловить воришек. Ему семнадцать лет.

Ситуация великолепная для сюжетного кино.

У нас магазины такого рода появились значительно позже, лет на десять мы точно отставали. Я помню жуткую историю про такой магазин. Девочка-школьница расплатилась на кассе, но кассирша залезла ей в сумку и нашла неоплаченный товар. Девочка уверяла, что просто забыла его оплатить. Кассирша устроила скандал, девочка дома повесилась. Но мальчик из фильма ничего не предпринимает, когда замечает воришку (пожилую женщину). Он просто наблюдает, как она торопливо запихивает в сумку пакетики со сладостями. Он не поднимает тревоги, он дает ей уйти. Он ее отпускает. Это кажется самым мудрым шагом.

Не хочется никакого сюжета. Он и не развивается.

В одной из сцен мальчик идет по дороге вдоль реки. Пейзаж идиллический, он как будто украден из музея, как будто не раз уже виден и пережит, и заново пережить его невозможно. Но мальчик вдруг пинает землю – и поднимается столб белой пыли, и пейзаж становится живым, словно заново рожденным.

В магазин присылают картины, репродукции. Действительно музейные, сто раз виденные картинки, даже если, как я, не помнишь авторов. Обнаженная женщина на одной из них. В рамке под стеклом. Ее поставили на возвышение, прислонили к стене. Мальчик ее рассматривает издалека. Картина вдруг обрушивается, стекло разбивается. Пару сцен спустя мальчик сидит на берегу реки и разглядывает мятый, продранный лист. Мы даже не видим, что на нем изображено, только догадываемся. Женщина упала, разбилась и ожила. Для мальчика. И для нас.

Собственно кража случается уже под конец фильма. Почему герой ее пропускает и не исполняет свой долг? Что его останавливает?

«Жил певчий дрозд» (режиссер Отар Иоселиани, 1971).

Музыкант Гия постарше Черного Петра. Он живет странной жизнью. Она кажется нелепой и бессмысленной, она как будто не имеет отношения к реальности. Не может к реальности прирасти. Герой пропускает реальность мимо себя. Или она его пропускает. Реальность ведь всех и все пожирает и переламывает, но только не этого героя. Он не может начать жить как все, вставать ровно в семь, пить кофе, успевать на трамвай, ехать в толпе на работу, в обеденный перерыв обсуждать футбол… Ничего страшного в такой жизни нет, ведем же мы ее. Беда в том, что мы этой жизни не замечаем. Мы и себя не замечаем. Жизнь захватывает тебя, усыпляет и уносит. Ее течение однообразно. Это не жизнь, это механический процесс. Но герой Иоселиани в этот процесс не вступает. Он не может стать элементом жизненного конвейера. Не потому, что он лучше или хуже нас. Он другой, он никогда не состарится. Потому и погибает.

Говорят, что фильм не об этом. Говорят, музыкант Гия слишком рассеян и подвержен соблазнам и никуда не успевает, хотя все время торопится. Он не исполняет своего предназначения в этом мире. Но мне так не кажется.

Черный Петр дает уйти вору.

Музыкант Гия дает уйти времени.

У человека есть предназначение?

И в чем оно?

27 октября 2009

«Седьмая встреча» (выдуманный мной эпизод сериала «Доктор Хаус»).

Хаус берет в магазине пиво, чипсы, арахисовое масло, хлеб. Бросает все в тележку для покупок.

Женщина (пусть ее играет приглашенная звезда Эмма Т.) степенно загружает в свою тележку молоко, торт, шоколад, туалетную бумагу…

Две тележки едут в узком проходе навстречу друг другу.

Хаус сдвигает свою, чтобы дама проехала свободно. Но дама, завидев его и рассмотрев, останавливается (тележка толкает тележку) и восклицает:

– Майкл! Зачем ты взял тележку? Нам что, одной не хватит?

– Что? – изумляется Хаус.

Она вдруг начинает перекладывать покупки Хауса в свою тележку. Он наблюдает с возрастающим любопытством. Женщина явно не в себе. Дождавшись, когда дама закончит, Хаус спокойно забирает свои покупки из ее тележки и – перекладывает в свою.

– Майкл, что с тобой? – пугается дама.

– Ничего, – отвечает Хаус.

– Что ты делаешь?

– Хочу оплатить покупки.

– Каким образом?

– Наверное, суну кассирше кредитку. Пистолет я забыл дома.

Женщина качает головой:

– Твоя кредитка у меня, Майкл.

– Да? – говорит он и смотрит на нее все с тем же холодным любопытством.

Хаус толкает тележку к кассе, женщина со своей тележкой растерянно спешит за ним.

С тревогой женщина следит, как кассирша сканирует штрихкоды с покупок Хауса (аппарат пикает очень тревожно), как берет его кредитку (женщина даже на цыпочки становится в этот момент).

Хаус проходит кассу. Женщина бросает свою тележку и бежит за ним. Нагоняет, хватает за руку:

– Майкл! Майкл! Это же я, Дженни! Почему ты меня игнорируешь? Что я сделала тебе плохого?

Посетители оглядываются на шум. У женщины истерика. Она падает.

И, разумеется, оказывается в тихой палате со стеклянными стенами (все-таки фантастическая находка, эти стеклянные стены).

Кэмерон (да простят меня любители новой команды, но у меня действует старая, так как К. посадили в тюрьму за мошенничество, Т. уехал на Аляску, а Тринадцатая вылечилась и ушла работать моделью)… В общем, старушка Кэм говорит, что у пациентки психическое заболевание. Дама никак не может осознать, что ее муж Майкл умер, и время от времени «видит» его в ком-то. Причем, как ни странно, внешность не имеет значения. Шесть самых разных мужчин она принимала за своего мужа, разговаривала с ними как со своим мужем. Хаус оказался седьмым. Кроме того, у бедной женщины еще целый букет физических недугов, ее состояние ухудшается, но что именно с ней происходит, непонятно, данные противоречат друг другу.

Команда проводит тесты, Хаус относится к этому несколько отстраненно. Состояние больной тем временем резко ухудшается, и все диагностические идеи ведут в тупик. Кэм злится на Хауса, что он не участвует в диагностике.

Хаус отсылает команду проводить очередные лабораторные исследования. Оставшись один, о чем-то думает, что-то про себя решает. И не то чтобы решив, но решившись, выходит из кабинета.

Он подходит к палате, смотрит на лежащую за стеклянной стеной пациентку и – открывает стеклянную дверь.

Хаус входит в палату, садится рядом с пациенткой, смотрит на нее, спящую, трогает за плечо. Женщина просыпается, смотрит на него тревожно. Вдруг тревога ее отпускает. Она говорит с облегчением:

– Майкл, это ты, привет.

– Привет, – отвечает Хаус.

– Как ты?

– Нормально.

Она рассматривает Хауса.

– У тебя усталый вид, Майкл. Тебе надо отдохнуть. Я вылечусь, и мы обязательно съездим в Европу… Ты же всегда мечтал в Европе побывать.

– Лететь долго. (Хаус отвечает осторожно, боясь попасть не в тон, сказать что-то такое, что встревожит женщину, разрушит ее иллюзию, – он хочет эту иллюзию сохранить…)

День за днем он играет роль Майкла. Иногда возникают каверзные ситуации: речь заходит о работе Майкла, а Хаус понятия не имеет, кем работал этот Майкл, Форману и Чейзу приходится узнавать.

И Кэм, и Кадди возмущены поведением Хауса:

– Человек умирает, а ты проводишь над ним психологические эксперименты, эгоист, засранец, для тебя люди – пешки!

– Идиотки, – отвечает им Хаус (может он сказать женщине «идиотка»? – я не помню). В общем, он говорит, что просто успокаивает пациентку, снимает душевное напряжение, смятение, ведь именно это смятение воздействует на ее физическое состояние, путает симптомы… (С медицинской точки зрения всё туфта – сорри.)

Как бы то ни было, пациентка действительно успокаивается, картина проясняется, и диагноз удается поставить. Он оказывается убийственным. Увы, женщина обречена. И осталось ей совсем недолго.

Странно, что Хаус продолжает ходить к ней. Она говорит с ним как с Майклом. И он ей отвечает как Майкл. Болтают о всякой всячине, о том, как познакомились, о том, как Майкл подрался из-за нее… Женщина умирает в полной уверенности, что это муж держит ее за руку.

Занавес. Все рыдают. Кэм уверена, что Хаус совершил жертвенный подвиг, говорит ему, что тронута чрезвычайно… Но Хаус охлаждает ее пыл. Он объясняет, что ему просто было любопытно пожить жизнью другого человека. Ведь каждому дана только его жизнь, а тут такая возможность побыть кем-то другим, отдохнуть от себя любимого.

Кэм возмущена таким цинизмом.

– Я пережил смерть жены, – говорит Хаус, – а у тебя ни слова сочувствия. Какой эгоизм.

Титры и музыка.

29 октября 2009

Сухая трава, сухой воздух, далекие горы. Ливень. Пирамидальные тополя.

Нет ничего, что бы могло меня туда вернуть. Да я и не хочу.

По чему я хоть немного скучаю? По черному винограду? Он рос во дворе. По черешне? По твердым и сладким яблокам? По внезапному ливню? По деревянному столу под черным небом? По треску цикад? Или это кузнечики стрекотали в траве? – а мне казалось, что трава горит и не сгорает.

По чему я скучаю? По стуку плашек домино в беседке возле гаражей? По себе двенадцатилетней?

По самой себе – всего меньше. Нет, нет и нет.

Ни по чему я не скучаю, все, что было, при мне и осталось. Я оживляю картинку, это легко. Я вспоминаю мальчика с коричневыми от загара руками. Он говорит, что ловит ящериц в горах. Мы сидим в комнате и пьем компот. Родители на работе. У нас впереди куча времени, целая жизнь.

Олеша – человек, который без часов знал, сколько времени.

Человек-часы или человек-время?

22 ноября 2009

Роберто Росселлини с 1960‑х годов стал работать в основном на ТВ.

В аннотации к фильму «Германия, год нулевой» сказано, что Росселлини ушел на ТВ, так как «кино, по его мнению, утратило всякое чувство реальности».

«Германия, год нулевой» вышел в 1948 году, значит, снимали его в 1946–1947‑м. В разрушенном Берлине. Разрушенном, впрочем, не до конца, не до основания. В развалинах живут люди и пытаются жить, как люди.

(Мой отец родом из Бердичева, его отец, мой дед, погиб под Харьковом, точнее пропал без вести; его мать, моя бабушка, с четырьмя детьми бежала в Среднюю Азию, эшелон бомбили, старший сын потерялся, после войны нашелся. Ничего экстраординарного во всех этих событиях нет. Типичная история. Я ее так, к слову, рассказываю, к слову о том, что в Бердичеве не осталось ни одного целого строения, все было сметено.)

И самое страшное в Берлине не развалины, это только поначалу кажется, что это самое страшное. Невыносимо жить в чужом доме, полуразрушенном, на птичьих правах, впроголодь, с больным отцом на руках, с братом, скрывающимся от властей. Но нет, самое страшное не это. Самое страшное то, что происходит у людей в голове. Идеи – вот что главное. Идеи, которые управляют людьми. «Чувство реальности».

Я сюжет не буду пересказывать. Если кто не видел, очень советую посмотреть. Антифашистское кино. Такой, кажется, обладает этот фильм силой, что может остановить войну. Остановить время и начать все с начала. С нуля.

Но нет. Почему-то – нет.

Чувство реальности. Разве ТВ его не утратило? Разве литература имеет к реальности хотя бы какое-то отношение?

Реальность ускользает сквозь пальцы не как песок даже, но как что-то совершенно неуловимое, что-то вроде воздуха.

22 декабря 2009

Если помните, действие в фильме «Гараж» развивается в помещении. В замкнутом пространстве. Почему-то мне это мешало, когда я видела фильм впервые. Я буквально чувствовала замкнутость. Мне безумно хотелось, чтобы действие вырвалось за стены здания. Свежего воздуха хотелось, неба. Я почти задыхалась.

В сериале «Хаус» действие в основном также замкнуто в помещении. И когда герой выходит на воздух, в открытое пространство, становится легче дышать. Порой больница воспринимается как тюрьма, и хочется, чтобы герой ее покинул.

В фильме «Догвилль» герои существуют в условном мире. Нет ни городка, ни домов, ни стен, ни гор. Все только обозначено, задано. Место действия (условие существования) – сценическая площадка. То есть в конечном счете тоже замкнутое пространство. Но, как ни странно, этой замкнутости не чувствуется. Дело в том, что я, как зритель, принимаю условия игры режиссера. И буквально вижу горы. Которых на самом деле нет, а есть камни на сцене.

Что там говорить, когда я смотрю на реальное вроде бы небо в «Хаусе» или в очень неплохом фильме «Коктебель», я ведь тоже всего лишь принимаю условия игры. Никакого неба на самом деле нет. На самом деле я сижу в комнате и смотрю в экран телевизора. Воображения достаточно, оказывается.

У меня нет клаустрофобии. Я не боюсь спускаться в метро. Не боюсь лифта. Так что, по-видимому, замкнутое пространство в больших дозах подавляет и здорового человека. И объясняется это, наверно, просто. Страхом смерти. Замкнутое пространство – это склеп, могила. Это особенно верно, если знаешь, что неба уже не будет.

Быть заживо погребенным – ужас Гоголя. Кажется, сбывшийся. Герой одного из рассказов Эдгара По боится того же. По и Гоголь родились в один год, 1809‑й. По умер в 1849‑м, Гоголь – в 1852‑м, на три года дольше видел небо. Или уже не видел.

14 февраля 2010

Я не знаю почему, но тема двойников – это моя тема. Она мне как будто на роду написана.

Каждый второй рассказ так или иначе с ней связан.

Надо заметить, что в моих фантазиях речь не идет о расщеплении личности на добрую и злую составляющие, как в «Джекилле и Хайде» Стивенсона или в «Скандале» современного японского писателя Сюсаку Эндо. У меня – расщепление судьбы, а не личности. Другой вариант жизни того же самого человека. И, конечно, это ближе к «Саду расходящихся тропок». К Борхесу.

Другое дело, что перемена судьбы – это тоже перемена личности в своем роде.

Разве нет?

Разве да?

Но больше я люблю не Борхеса, а другого мастера раздвоений и отражений, чаще всего перевернутых, обратных и необратимых. Эдгара Аллана По.

И самый завораживающий рассказ – это, конечно, «Вильям Вильсон».

Действие разворачивается в Англии. Видимо, Америка для такого рода истории не годилась. Нужна была фантастическая древность, древность рода, домов, деревьев, тумана, сумрака. Древность как вечность.

В пансионе, где учится Вильям Вильсон, появляется новый ученик. Зовут его ровно так же – Вильям Вильсон. И родились оба Вильяма Вильсона в один день – 19 января 1813 года. Кстати, автор рассказа тоже родился 19 января, но года 1809‑го.

Новый ученик ни в чем не уступает герою. Он даже подвергает сомнению его суждения. Он становится его соперником. И вот какие вызывает в герое (он же рассказчик) чувства: «…доля раздражительной враждебности, которая еще не стала ненавистью, доля уважения, большая доля почтения, немало страха и бездна тревожного любопытства».

Всего помаленьку и помножку, но тревожного любопытства – бездна.

Отражение Вильсона – его близнец, его точная копия.

У Вильяма Вильсона была возможность увидеть себя со стороны, в большом зеркале. Увидеть и ужаснуться – самому себе.

Вильям Вильсон убил своего двойника.

«Мною ты был жив» – так сказал умирающий.

Пересказывать бессмысленно.

В моем сознании этот рассказ По перекликается с «Выстрелом» Пушкина.

Сильвио отложил выстрел. Отложенный выстрел – это как возможность выбора другой судьбы. В самом деле! На дуэль Сильвио вызвал своего двойника – соперника, точно такого же повесу, как он.

Но выстрел отложен, и точно такой же становится совсем другим. Он как бы оставляет Сильвио на развилке и идет другой дорогой.

Другого Сильвио не убивает, хотя всю жизнь положил на точный выстрел! Но другой оказался ему не нужен.

Повесть Пушкина написана в 1830 году. Рассказ По опубликован в 1839‑м. Можно добавить, что «Вильям Вильсон» основан на рассказе Вашингтона Ирвинга и вообще европейский романтизм. Что у всего и всех есть предшественники и корни.

Не мы первые живем на этой земле, были и до нас люди. Но что-то мы видим и свое в вечных сюжетах. Свое собственное в них отражение. Свое лицо.

26 февраля 2010

Книга не живет сама по себе, в безвоздушном пространстве.

К примеру, Гайдар, «Чук и Гек».

Это значит поздний вечер, я дома одна, родители на работе, книга освещена желтоватым светом настольной лампы, окно не занавешено, в черном стекле мое отражение, а на белой странице с почти что живыми буквами – капля варенья. Скорей всего, брусничного. Я таскала варенье из банки.

Я отлично помню и Чука, и Гека, и всю их историю. Но эта история как будто отчасти и мной сочинена: в ней черное окно, сладкие пальцы и темные углы в квартире.

Кстати, также в одиночестве под настольной лампой я читала истории о Шерлоке Холмсе. И без того одиночества, и без той лампы их невозможно перечитывать – это уже другие истории, гораздо более пресные. Мои, с темными углами, были страшные, настоящие, а эти – как будто картонные.

Обстоятельства – великая вещь!

Диккенса, «Пиквикский клуб», я читала зимой у бабушки, прямо перед печкой. Дрова прогорали, бабушка приоткрывала дверцу и разбивала их кочергой. Сыпались красные искры, было тепло у печки, а за черными окнами стоял зимний сад. Другой Диккенс мне и не нужен, ей-богу.

В первый раз я читала «Войну и мир» в шестнадцать, летом, у бабушки. Приходила подружка, я откладывала книгу, мы болтали, роман перемежался ее историями, смешивался с горьковатым вкусом лесной земляники, с вопросами, куда я решила все-таки поступать и пойти ли вечером в клуб им. Ленина в кино. Долгие летние вечера. Когда убили Петю Ростова, я спряталась ото всех в сарай и там ревела.

Я перечитывала «Войну и мир» несколько раз, чаще всего кусками. В последний раз в больнице, от корки до корки. Тусклый, бледный свет. Больничные разговоры. Иконка над столом дежурной медсестры. Очередь за уколами. И совсем другой роман. В огромных окнах были огромные щели. Мы их затыкали газетами, но дуло все равно. Так вот, в тексте романа как будто появился этот ночной воздух из щелей, из космоса морозной ночи. Примерно так.

Post Scriptum

Я когда-то готовила публикацию писем Гладкова (по его пьесе «Давным-давно» Рязанов снял фильм, наверно, все помнят). Гладков (он, кстати, мой земляк, из Мурома) вспоминал, что мать читала ему «Войну и мир» в детстве вслух. И он помнил роман как что-то реально пережитое, видел краски, слышал звуки и запахи. И мне думается, это ощущение романа помогло ему написать пьесу.

18 марта 2011

Как делается кино (глазами волка)

Начало этой истории – в 1993 году. Я заканчивала ВГИК и уже написала дипломный сценарий. Образовалась пустота, которая всегда образуется, когда завершаешь работу, когда она тебя отпускает, и ты остаешься как будто сиротой, не знаешь, куда себя деть, чем занять. Звонишь людям, которым сто лет не звонила, и говоришь, давай встретимся. Бродишь по городу, как после болезни, город кажется новым, а ты в нем – бессмысленной и ненужной. Читаешь книги и не можешь сосредоточиться. Вдруг приходит в голову мысль: а что, если. Что, если идет снег, человек сидит в доме, ночь, дом деревянный, с печкой, как у нас в Муроме, дрова прогорают и потрескивают, сыплются красные искры на жестяной лист под приоткрытой дверцей. Старый дом, огонь, печь, кошка, старик, метель метет. И это будущее, и космические корабли стали обыденностью.

Вот с этого началась история, с этой буквально сцены, и вышел в конце концов текст, фантастика и триллер, всё вместе. Текст я показала друзьям, они одобрили.

Я защитила диплом, поработала на съемках телепередачи про инвалидов, устроилась в Музей, напечатала в «Юности» рассказы, затем рассказ, затем еще рассказ, вспомнила про сочиненную во ВГИКе фантастику, достала, перечитала – а что, подумала, ничего, отнесла в ту же «Юность», и они напечатали. И это уже был, дай Бог памяти, 1997 год. Как бежит время! Я подарила журнал даме, которая заведовала Центральной сценарной студией, я думала, что вполне можно сделать из этого рассказа кино, хотя и не так просто это, как может показаться на первый взгляд.

Прошло года три. Я работала в Музее, в дверь постучали, и в комнату вошел молодой человек с чудесной рыжей шевелюрой. Он сказал, что хочет купить у меня этот рассказ. В смысле – права на экранизацию этого рассказа. И готов заплатить мне 10 тысяч баксов. Но не прямо сейчас, а когда найдет деньги на постановку. Он был очень-очень молодой, с розовыми пухлыми щеками.

– Удивительно, – сказала я, – откуда вы вообще про этот рассказ знаете.

Оказалось, что он сын заведующей сценарной студии, что подаренный мной журнал попал прямиком в его руки, что рассказ его зацепил, что он перечитывал его много раз и давным-давно мечтает снять по нему фильм.

Я растаяла.

Договор был маленький, уместился на страничку или на полторы. Я его подписала не глядя. Молодой человек исчез.

Он появился года через два. Сказал, что вместо кино решил заняться политикой и потому передал права на мой рассказ другим людям. Молодая женщина и молодой мужчина, с которыми он меня тут же познакомил, сказали, что уже нашли режиссера, что рассказ гениальный и им даже непонятно, как он пришел мне в голову. Прямо так и сказали:

– Непонятно, как он пришел вам в голову.

– Не знаю.

– А не желаете сами написать сценарий? – спросили они. – Но только надо переменить финал, он у вас пессимистичный, а надо, чтобы был оптимистичный.

Я сказала, что финал оптимальный. Что в каком-то смысле он даже оптимистичный. Потому что он лучший из всех возможных вариантов, которые только можно представить.

– Нет, финал надо переделать.

– Не согласна.

– Ну что ж. Думаю, мы найдем сценариста.

Они ушли, я расстроилась. Нашла дома договор, перечитала, поняла, что все права у них и будет большая удача, если они заплатят хотя бы что-нибудь.

Про финал попробую объяснить.

Главный герой, семнадцатилетний мальчик, был поэт. Стихов он не писал и даже читать их не любил, он был поэт по мироощущению. Поэт в моем тогдашнем понимании. Он был настолько чуток к миру, к состоянию мира, что предвидел смерть. Его невозможно было убить, невозможно было застать врасплох, он уклонялся от пули. Но выходило так, что вместо мальчика погибал другой человек. Мальчик уклонялся от пули, но пуля убивала другого. Не одного, многих, – на мальчика охотились, так уж развивался сюжет. И решено было – на самом высшем уровне, – что мальчика нужно убить, чтобы предотвратить гибель других. Чтобы предотвратить саму возможность их гибели. Потому что назревала паника.

Но как убить того, кого убить невозможно?

Старик, который слушал метель, нашел выход. Мальчика отправили в космическом корабле в далекое путешествие. Он вернется лет через десять, но на Земле пройдет пять сотен лет. И пусть с ним в будущем разбираются. После нас – хоть потоп.

Примерно так.

Прошла пара лет (на Земле). Я получила письмо по электронной почте: «Здравствуйте, Елена, мы нашли деньги, режиссер уже написал сценарий, скоро съемки, не могли бы Вы прочитать сценарий, сказать свое мнение».

К письму был приложен сценарий. В двадцать страниц.

Двадцать страниц, из-за которых я потеряла сон и едва не схватила инфаркт или инсульт.

Я много чего написала в ответ. И что двадцать убогих страниц – это двадцать минут действия – в лучшем случае. И что это самый дерьмовый сценарий из всех возможных. И что герой не может остаться в живых в финале. В живых и на Земле. Либо в живых и далеко от Земли. Либо на Земле и мертвый. Иначе – история теряет всякий смысл. Просто не нужна.

Ответа не было.

Через год они появились, молодая женщина и молодой мужчина. Сказали, что съемки должны начаться через четыре дня. Но сценария у них нет. И если я не напишу сценарий за эти четыре дня, они просто не знают, что делать.

Но договор, но деньги?

Обязательно! И договор! И деньги! Но сценарий. Сначала – сценарий.

Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что легко переделать рассказ в сценарий. Даже если в рассказе все очень зримо описано. Эта «зримость» достигается чисто литературными средствами. В кино литературные средства не очень-то работают. Надо придумать действие, которое передавало бы то, что рождается сочетанием слов. Или не надо. Возможно, нужно ввести нового героя. Или новый сюжетный поворот. И при этом не потерять смысл истории. Постараться его донести чисто драматургическими средствами. И чтобы старик так же смотрел на огонь, как в рассказе, и так же сыпались бы на жестяной лист красные искры. И маленькая девочка стояла бы точно так же на картофельном поле, как стоит она в рассказе. И чтобы невозможно было не поверить, что так оно все и было на самом деле. В альтернативной реальности.

Я написала сценарий. За четыре дня. Сейчас бы не рискнула перечитать.

Написала, отправила.

Ответа не было.

Примерно через год…

На самом деле, это смешно.

Жизнь – смешная штука. Хотя и смахивает на плохую литературу.

Примерно через год они позвонили и сказали, что фильм в принципе готов. Режиссера, правда, они выгнали, он снял одну только сцену, а все остальное доснимал лично он, продюсер. Они же были продюсеры, этот молодой человек и эта молодая женщина.

Завтра у них начинается озвучка. Ночные смены. И было бы классно, если бы я приехала. Потому что там понадобится моя помощь как сценариста.

Я спросила про деньги.

– Да-да, – они сказали.

– И за сценарий?

– Конечно.

Актеры были неплохими, Тихонов, Филозов, Санаева. Фильм – ужасным. От сценария остались ошметки. Какие-то куски моих диалогов вдруг звучали. Перемежались невнятным бредом. Финал был, конечно, оптимистичным. Радостным и бессмысленным. Просто тупым.

Надо сказать, что услышать, как актеры произносят придуманные тобой слова, это очень круто. И странно. И страшно. И те вроде бы слова, но звучат иначе. И меняется смысл. Иногда к лучшему. Актеры живут чужой жизнью. Они вдыхают жизнь в придуманных героев. Порой в плохо придуманных. Удивительные, волшебные существа.

Выяснилось, что переозвучивать надо практически весь фильм. Настолько плохо записали звук. Дело происходило по ночам на студии имени Горького, которая тогда очень походила на зону из «Сталкера».

На экране идет сцена, актер стоит за стеклянной стеной в наушниках, он говорит то, что произносит в данный момент его персонаж. Говорит в том же ритме, с теми же паузами и придыханиями, так, чтобы записанная фраза «легла» персонажу в губы. Процесс долгий и утомительный. Особенно на старой технике.

Но ведь не только затем, чтобы поручкаться с самим Штирлицем, меня туда позвали?

Дело в том, что режиссер (он же продюсер) снял несколько сцен, как бы это сказать, сам не зная о чем. Мальчишки куда-то идут. Куда? Зачем? Неизвестно. Режиссер не знает. Лезут через забор. О чем-то говорят. Вроде бы спорят. Лезут в подвал. Для чего? Кому нужна эта сцена? Отвратительно снятая, бессмысленная, пустая.

– Придумайте им реплики, – говорит режиссер. – Придумайте, куда они лезут и зачем. Эта сцена должна быть в фильме.

Актеры со своими родителями уже в студии, надо писать срочно. Так что я беру ручку и пишу. Они встают к микрофону и говорят мои слова с бумажки. Что-то более или менее ясно становится с этой сценой. Правда, лучше она от этого не становится.

Иногда актеру не удается выговорить слово. И я придумываю новое взамен.

Какой там огонь, какие искры, какая метель! Хоть что-то выстроить.

После смены меня ждет серая «Волга». Водитель-чеченец везет меня домой по Ярославскому шоссе. Шоссе ночное, свободное, мы летим, как во сне, водитель рассказывает, что сегодня подвозил Штирлица, рассказывает о жене и детях. Мы проскакиваем поворот на поселок.

– А что? – смеется водитель. – Рванули до Ярославля?

– Рванули.

Мы пятимся по Ярославке до поворота, он подвозит меня к подъезду.

Удивительно, но деньги мне заплатили. Правда, не за сценарий. За рассказ, за право экранизации. Компьютер, на котором я пишу сейчас этот текст, куплен именно на эти деньги. И за границу я съездила на эти деньги и жила потом на остатки.

Но это еще не конец истории.

Примерно год назад мне написал в личку один из моих виртуальных френдов.

«Вы знаете, – написал он, – а я ведь тот самый человек, который пришел к Вам когда-то покупать рассказ. Я теперь живу в Израиле. И не занимаюсь политикой. А не могли бы Вы выслать мне текст этого рассказа? Очень надо».

Примерно такое письмо.

Рассказ я выслала.

Виртуальный френд испарился.

11 мая 2011

Вообще, конечно, совершенно непонятно, куда все это исчезает. Жизнь. Была – и нету.

Не умещается в голове. Куда?

Вчерашний день, где ты, ау?

Нет, правда, что остается от вчерашнего дня? Запись в дневнике? Может быть. Конфетная бумажка? Автобусный билет? Огрызок от яблока? Растаявший снег? Выпитый чай? Усталость? Вы помните, что было вчера? Я – с трудом. Электричка, работа, за обедом чего-то говорили. Да, придумала, как сделать сцену, завтра попробую записать. И то спасибо.

Но день, вчерашний день, он был велик и полон смысла, и были секунды, когда я это чувствовала.

Но я его не разгадала, вчерашний день. Он был мне дан, а я его профукала.

18 июля 2011

Вообще говоря, есть два вида кино.

Первый, это когда сидишь у окна (скажем, на кухне), пьешь чай и глядишь, что за окном происходит. Ты сидишь, а мир за окном-кадром движется. Хотя порой и кажется, что движения нет. Или же оно столь микроскопично, что ты не придаешь ему значения. Но чем дольше сидишь, тем больше значения обретает любая перемена. Смещение тени, к примеру.

Другое кино, это тоже сидение у окна, но у окна поезда. Причем идущего. Так что все перемены за окном – за счет движения поезда, а что там происходит с миром, ты замечать не успеваешь.

Тут вспоминается одно наблюдение Газданова (из романа «Ночные дороги») о специфическом взгляде таксиста. Таксист успевает за мгновенье заметить кучу подробностей. Картинка едва промелькнула перед глазами, а он заметил и женщину, и шляпку, и папиросу, и дым от папиросы, и пепел. И даже узор платья. Примерно так.

Выходит, что когда ты едешь, то видишь остановленный мир.

А когда стоишь, то видишь движение мира.

4 декабря 2011

Электричка шла ровно, старики разговаривали. Наверно, они давно не виделись.

– А Константин Михайлов, помнишь? Как он?

– Умер весной.

– А Леша Никонов?

– Какой Леша?

– Никонов. Он в детстве под машину попал. С палкой ходил.

– Умер, год назад. Погоди, сейчас декабрь? Нет, уже полтора года. Что-то с сердцем.

– Да, жалко. Ну а твои как?

– Ничего, нормально. Сын работает. Кредит взял. Не знаю, не нравится мне, как он живет, как-то глупо. Какой-то человек к нему пристал, уговорил деньги вложить, так легко уговорил, удивительно.

– Ничего удивительного. Как сказал Абдулов в этом фильме, как его, сказал, что Россия – страна непуганых идиотов.

– Абдулов тоже умер, – помолчав, вспомнил собеседник.

10 января 2012

Однажды я подошла к окну на кухне, выглянула и увидела гроб. И в гробу – покойника.

Совершенно неожиданно.

Его несли к автобусу. Очень близко ко мне (мы живем на втором этаже).

Я уже не помню, играл ли оркестр. Наверно. Но я его не слышала.

Ошеломленная, отступила от окна.

Вернулась к окну.

Гроб уже увезли.

По тротуару шла тетка и несла трехлитровую банку с солеными помидорами. И очень было приятно смотреть на эту толстую колышущуюся тетку, на красные помидоры в прозрачном рассоле. Очень было приятно чувствовать себя живой, не менее живой, чем эта тетка с помидорами. Счастье.

Однажды подошла к окну и увидела мальчишку. Лет, наверно, десяти. Не такой уж и маленький.

У него в руках была палка, он воображал, что это автомат, и «строчил» из него.

Поднял дуло, прямо на мое окно. И дал очередь.

Лицо у него было сосредоточенное.

Мне было очень несложно представить, что это лицо – последнее, что я видела на этом свете.

9 июня 2012

Понятно, что на «Мосфильме» можно и бояр встретить с мобильными телефонами. И бояр, и крестьян, и солдат. И привыкнуть к этому невозможно, не мне. Каждый раз кажется чудом. Как будто они и в самом деле могут появиться в этом месте, люди из разных времен. И появляются.

Я понимаю, разумеется, что это актер в костюме или человек из массовки, человек толпы. Но неизменно преследует меня чувство, что рядом с актером, болтающим, закуривающим, пьющим кофе из пластикового стаканчика, сидящим на лавке на солнечной стороне, появляется кто-то еще. Призрак, дух. Дух того, кого ряженые изображают. Того, кого и не существовало никогда вовсе.

Они же выдуманы, их герои. Они – точки пересечения размышлений, фантазий, снов. Они – из воображаемого мира, но они жаждут воплотиться. Тени, которые жаждут воплощения. Они заглядывают в глаза этих людей. С надеждой?

Но кто их замечает? Мало кто. Но если уж заметит, то и воплотит.

По правде сказать, такое случается редко. По большей части чуда не происходит, роли не удаются, и невоплощенные тени остаются бродить по «Мосфильму», между жизнью и смертью, потерянные навсегда.

Я прохожу сквозь них и заражаюсь их печалью.

12 июня 2012

Вспомнила (и чего вдруг?), как мы ехали в электричке: я, Наум, Вера, Максим и Володя; ехали от Москвы до Мытищ; не так уж и холодно было, что-то около нуля, но сыро и от этого зябко. Ну еще оттого, что мы ехали на поминки. Мать Вадика нас позвала в ту небольшую его квартиру; не его на самом деле квартиру, а его покойного друга; так что нас там ждали две матери; мать друга Вадим тоже называл своей и ездил к ней на Север, помогал что-то по хозяйству. Мы ехали и подавали всем попрошайкам – за Вадима. Никакого особо грустного настроения у нас тогда не было, мы болтали и даже смеялись. Моим спутникам было почти в диковинку в электричке, я смотрела их глазами, и мне тоже казалось все в диковинку. В какой-то момент нашей общей, наступившей вдруг тишины я представила, что это не Вадима нет, а меня нет. И было очень странно, что мир существует без меня, а я это, несомненно, вижу.

1 ноября 2012

Некоторое событие настигает тебя, в какую бы сторону ты ни бежал, с какой бы скоростью ни рвался. Это похоже на сон, но это и есть реальность. Это и есть самая большая правда сна.

И как бы медленно ни продвигалась очередь, и даже если бы она не продвигалась вовсе, и даже если бы ты встала и ушла из нее, ты все-таки окажешься в этом кабинете в то самое время, которое уже помечено чернильной точкой. Тем время и отличается, что от него не уйдешь. Каждая точка времени тебя настигает. Время – убийца из сна. У времени молекулярное строение – твои молекулы в его составе – в пространстве четырех измерений. В нем умещается вся твоя жизнь от зародыша, нет, от двух клеток, – до мертвого тела. Смерти нет, потому что ты – частица времени, как твоя рука или твоя мысль – часть тебя и часть мира; время бессмертно, каждая его частица – раз и навсегда. Раз и навсегда ты, и каждый человек в этой очереди, и старческая дрожащая рука, берущаяся за ручку двери. И сама дверь. И здание. И воздух внутри и снаружи. И мысли всех. Вот почему иногда можно понять, что думает незнакомец, сидящий рядом в метро: он – это ты. Да, с таким лицом, с таким взглядом. С таким.

Посмотри на себя. Ты не будешь по ту сторону времени, той стороны у времени не бывает, у него нет изнанки, и тебе не дано из него выскользнуть, никогда.

10 января 2013

Порой мне удается мгновенно перенестись в пространстве. Скажем, с Театральной площади – в собственную мою квартиру, минуя метро, электричку и автобус, минуя все двери и затворы. Оказаться вдруг прямо в теплой кухне, где тикают мирно часы и одним поворотом газовой горелки можно зажечь под чайником синее пламя. И ничто не успевает шелохнуться в этом мире.

Так было два раза в моей жизни.

Впервые это и вправду случилось на Театральной.

На спектакле мне было скучно, но не тягостно. Я не томилась ожиданием финала, не мечтала пробираться к выходу, тревожить публику и людей на сцене. Я знала, что опаздываю на последнюю электричку, что придется ночевать на вокзале, но душа моя была безмятежна. Я рассматривала лицо главного актера. Представляла его сегодняшним вечером дома, с женой и двумя детьми. Я понятия не имела, женат ли он вообще. Но картинка, нарисованная воображением, казалась подлинной. Я рассматривала огромный резной буфет. Он занимал на сцене центральное место. Представляла этот буфет в большом старинном доме. Представляла, что за верхней правой дверцей, на нижней полке, стоит банка с земляничным вареньем. Земляника из того леса, где и я бродила когда-то и лежала в траве под летящей тенью белого облака.

Спектакль закончился, я похлопала актерам и отправилась за пальто. В фойе пахло холодом, гудели голоса. Я стояла в очереди и видела себя в зеркале. И я поняла, что в этот вечер все и всех вижу, как в зеркале, – со стороны. По-настоящему меня ничто не касалось в этот вечер. Ни спектакль, ни холод, ни перспектива ночевки под вокзальный гул. Мне кажется, если бы в тот момент в меня выстрелили, пуля прошла бы мимо. Даже если бы стреляли в упор.

Я вышла на площадь. Косо летел снег. Я представила, как сейчас темно у меня в кухне. Тепло и темно. И тикает невидимый будильник.

За моим окном косо летел снег. Тикал невидимый будильник. Я стояла в кухне, в тепле, у себя дома.

Я даже не очень удивилась.

Что это было за состояние равновесия и отрешенности, отрешенности и свободы? Отчего оно так вышло? Не знаю.

О втором моем путешествии расскажу как-нибудь в другой раз.

11 мая 2013

Начало шестидесятых. Электричка. Сиденья из светлых деревянных плашек. Деревянные рамы в окнах. Сейчас таких вагонов нет.

Поезд отправляется от Москвы. На платформе продают мороженое, белый пломбир. Дым над сухим льдом. По вагону идет женщина, она едва успела заскочить, еще не отдышалась. Электричка постепенно набирает ход, а у женщины выравнивается дыхание. Она идет медленно, выбирает, куда сесть. Окно открыто, она проходит мимо. Солнце слепит. Мужчина шелестит газетой. Мимо них. Подростки. Бренчит гитара. Мимо, дальше. Женщина садится к старушке с тихим, каким-то безветренным, лицом. На лавке возле старушки – небольшая корзина, из корзины торчит залатанный валенок. Один. «Почему один валенок?» – задумывается женщина. Детский валенок, маленькой, с латкой. Зачем она его везет? Да еще август такой солнечный, ясный. И так странно смотреть на валенок, так нелепо он торчит из корзины.

Женщина думает, а все ее мысли слышит мужчина, мимо которого она прошла. Шелестящий газетой, большой, широкий, потный, хмурый. Он не столько читает, сколько слушает. Все мысли пассажиров ему открыты. Он промокает пот большим клетчатым платком, смотрит в окно и слышит их мысли. Как Мессинг. Он ведь в те годы был еще жив, Мессинг. Но мужчина не Мессинг, он не выступает перед публикой, он хранит свой дар в тайне.

Он обрел этот дар ребенком.

Мать его вдруг замолчала тогда. Даже не пыталась отвечать на вопросы, даже письменно. И никто не знал, в чем причина. Несчастная любовь? Болезнь? Никто не знал. Факт в том, что мальчик вдруг стал жить с немой матерью. Оказался в тишине, без отклика. Она его кормила, одевала. Слышала, но не откликалась. Или не слышала. Бывало, что он смотрел на нее и пытался заглянуть ей мысленно в душу, понять, что она думает. Думает – надо рассматривать широко. Не просто мысли, которые переводятся в слова. Но и чувства. Состояние. То есть он хотел понять ее. Услышать. И как-то раз ему это удалось. Он оказался там же, где она. Ее глазами увидел комнату, в которой они сидели. Внезапно ему повезло. Он как будто сумел настроиться на нужную волну. Увидел ее глазами, и это едва не убило его. Настолько увиденное оказалось мрачно. Тяжелый, мрачный мир. В котором и правда нельзя было отворить уста. Потому что ты в этом мире был уже мертвым. Мальчик так и не узнал причины, но понял состояние. И больше никогда не пытался стать на место матери. Зато на место других людей ему случалось заступить. Он научился проникать в мысли и чувства любого. Настраиваться на любую волну. Некоторые волны он помнил и мог, даже не видя человека, даже вдалеке от него, настроиться и услышать. Как будто он был приемник со светящейся шкалой, на которой вместо городов были написаны имена. При желании он отключался и становился обычным, слышащим только явное, а не тайное.

Поначалу он не собирался никого слушать в этом вагоне. Развернул газету, читал спортивные новости.

Она прошла по вагону, он даже лица ее не увидел. Только остриженный затылок. Чуть сутулую спину. Правое плечо выше левого. Он видел, как она идет, как садится. Отвлекся опять на газету, опять посмотрел на эту женщину. И рванул в ее мысли. Вот так, как, бывает, воды захочется, ему захотелось узнать ее. И он слушал, глотал эти ее мысли про валенок. И почувствовал боль – от натертой ноги. И усталость. Про валенок же она думала еще вот что: «Наверно, старуха везет в нем что-то. Что-то хрупкое».

Он как будто смотрел на мир глазами женщины. Видел ее глазами. Платформу за окном. Девушку в развевающемся платье.

Поезд уже промчался, уже давно оставил платформу с девушкой позади, а женщина в электричке все видела эту платформу, точнее, девушку на платформе, точнее, развевающееся платье. Ткань, ткань в горошек. Видела и представляла, что шьет себе блузку из такой же ткани. С отложным воротником. Себя представляла в этой блузке. И вдруг услышала мужской голос: «Лучше синяя. Просто синяя ткань, без рисунка».

Услышала и оглянулась. Привстала, чтобы всех видеть в вагоне. Всматривалась в каждого встревоженными глазами. И вслушивалась.

Она тоже умела слышать мысли других. Такое вот совпадение. В одном вагоне оказались два читателя чужих мыслей. Встретились глазами друг с другом. Карие глаза и серые.

«Вы слышите, что я говорю?»

Глаза вглядываются. Губы сомкнуты.

«Да, слышу».

«Идите к черту».

«Хорошо».

Она отвернулась, села на место, а он все-таки не пошел к черту, продолжал слушать ее, подслушивать, только сам молчал, боялся уже спугнуть.

Скоро она вышла. На далекой, заброшенной платформе. По заросшей тропинке отправилась к поселку. И он, сидя в вагоне и глядя в синеющее окно, видел эту узенькую тропинку и чувствовал, как тяжело идти в натирающих туфлях.

Он вышел на конечной, там была у него большая дача с темной елью у самых окон. Жена его ждала с ужином, и дети ждали, чтобы рассказать, что было сегодня днем, так что он и позабыл о женщине в электричке. Вечером, перед сном, вышел на крыльцо покурить. Смотрел, как шевелятся в темноте листья, и вдруг услышал: «Значит, синий?»

Помедлил и ответил мысленно: «Только с оттенком осторожней. Синий, но не очень густой».

«А вы курите», – услышал.

«Ну да», – ответил.

«Сидите на крыльце и курите».

«А вы перед телевизором сидите».

«Ну да».

Скрипнула за спиной дверь, его сын вышел на крыльцо, сел рядышком.

– Не спишь? – спросил он мальчика.

– Не сплю.

– Мама ругаться будет.

– Мама спит.

И так они сидели вдвоем и смотрели в темноту. Женщина из электрички от него ушла, чтобы не мешать.

В общем и целом ничего в их жизнях не поменялось. Они и не встретились больше ни разу. Только иногда, совсем редко, разговаривали друг с другом. И разговаривали о пустяках. До самой глубокой старости. До смерти.

1 июня 2013

«Городской романс» (режиссер Петр Тодоровский, 1971).

Свет и сумерки в фильме – как перебор гитарных струн.

Три основных «мелодических» луча рисуют картину: ясный зимний; невидимый рентгеновский; электрический – в одиноком окне.

Горящее окно – как последняя звезда, во всей громаде спящего дома единственное живое окно. И точно такое же – в другой громаде, в другой галактике, последнее и единственное. Мы не видим людей за окнами, но слышим их голоса, их телефонный ночной разговор – едва ли не лучшее, что есть в фильме.

Рентгеновский невидимый свет выявляет скрытое. С изумлением, почти как персонаж «Волшебной горы», разглядывает свой скелет на снимке героиня. Она видит то, что обнажит в свое время смерть. Тема смерти одна из самых важных в фильме. Хотя звучит приглушенно, почти нечаянно.

Действие начинается с вечера пятницы, с момента свободы, – впереди выходные.

Главный герой с друзьями намеревается выехать из города, вырваться из плена одинаковых улиц, домов, окон. В этом городе ты сам себе кажешься отражением прохожего, ты не существуешь в полной мере.

Но в последний момент герой отказывается от поездки. Ему наскучили друзья, он заранее знает все, что будет: каждый взгляд, каждую реплику. Поездка – все тот же зеркальный лабиринт. Позже мы узнаем, что поездка не состоялась, машина сломалась. Этот сюжетный ход – как будто из «Шоу Трумана», еще не снятого фильма про выдуманный для телесериала город, в котором живет реальный человек; он не может из города выбраться, все дороги обращаются вспять.

Быть может, любовь – единственный выход. Понимание этого приходит к герою в конце концов.

В самом начале отношений влюбленные оказываются у постели больного фронтовика. Врач-рентгенолог и детсадовская воспитательница. Больному стало легче, он ушел от смерти, он поет сатирические куплеты, которые исполнял на фронте. Именно тогда и полюбила его будущая жена. Любовь – это так очевидно – поддерживает, спасает.

В самом финале картины героиня идет по улице и вдруг видит, как из дверей подъезда выносят гроб. Она узнаёт во вдове, следующей за гробом, жену того самого больного. Смерть его настигла. Смерть его украла. И встреча со смертью, ясное ощущение краткости, малости отпущенного нам света перед лицом вечной тьмы как будто разбивает колдовское ледяное стекло, и девушка, вырвавшись из плена, летит к своему избраннику.

Мне думается, что иначе девушка не смогла бы его простить.

Перед финальным рывком героиня совершает путешествие: она выезжает из симметричного города и попадает в другой мир.

К этому времени зимы нет, и героиня со своим спутником и его маленькой дочерью гуляют по старому, совсем не похожему на их городу. Выросший в царстве холодной симметрии ребенок догадывается, что тело каменного льва, чье каменное лицо украшает фасад, прячется за стеной. Что лев таким образом – сквозь стену – выглядывает наружу. Это сказочный город, в нем все возможно. Город из сна. Его дома таинственны, а их дома слишком ясны. Их дома просвечены насквозь – как на рентгеновском снимке. Их дома – скелеты, а эти – живая плоть.

Они возвращаются в свой симметричный город. Так просто его не покинешь. Только влюбленные неподвластны его мороку. А мертвым уже все равно.

14 ноября 2013

– Бонд. Джеймс Бонд.

– Снег. Мокрый снег.

15 декабря 2013

Стоишь, к примеру, на остановке и наблюдаешь, как в освещенном окне ходят люди, или как осторожная кошка пересекает дорогу, или как снег лежит и отсвечивает молочным светом и пахнет молоком. И не скучно. Не скучно наблюдать за тенями в окне, за идущей и замирающей кошкой, за светлыми в темном небе облаками, наблюдать за всякой всячиной, коротая время на остановке. Но если все то же самое покажут в кино: долгий-долгий кадр с освещенным окном, томительно долгий взгляд камеры на облака в предутреннем небе, – соскучишься. Почему-то в кино неинтересно смотреть долго, неинтересно задерживать взгляд. Даже если прекрасно снято, даже если кадр живой и передает молочную белизну снега и легкость кошачьего шага, все равно не то, что смотреть вживую. Что-то теряется.

Должно быть совпадение во времени? Твое время в зале не совпадает с экранным, тебя твое время уносит быстрее или медленнее, относит в сторону от картинки на экране, от движущейся картинки, но движущейся совсем по другим временным законам, чем ты в зале.

Картину в музее или на репродукции в альбоме тоже можно наблюдать долго и не скучать, та же картина на экране – во время фильма – не выдерживает долгого внимания.

Это как остановившийся надолго поезд. Томительное ожидание толчка и сдвига картинки за окном. Тоска по движению. По жизни.

12 февраля 2014

Когда-то я подумала (придумала, точнее говоря), что кино – это равенство больших и малых.

А что же становится равновеликим в интернете?

Любое высказывание любого.

Текст графомана, текст выдающегося ученого, любительская фотка, пошлый стишок, дебильный стишок, хороший стих. Ничто не лучше другого. Все равны.

17 марта 2014

…и никто никуда не берет, разве что полы мыть, и тебе жалко твоих сорока прожитых лет, хорошего воспитания, высшего образования, умных книжек и кинофильмов, походов в консерваторию, коллекцию грампластинок, библиотеку, разговоров о высоком. Дело не в работе. Ты в растерянности, потому что тебе не на что опереться. Что-то в тебе рухнуло. Свод твоей личности оказался непрочен. И рухнул он не под тяжестью бытия. Пустоты – вот чего он не вынес.

Вроде бы как раньше мир был нарисован на холсте, полон художественного вымысла и смысла. И нарисовано было разное: уютное, вроде купчихи за чаем, ужасное, вроде бараков Дахау, величественное – четыре всадника Апокалипсиса. Каков бы этот мир ни был, он был изображен, уловлен, так сказать, и осмыслен.

Но холст содрали. Почему, зачем? Говорили, что он закрывает что-то прекрасное, настоящее, говорили, что холст врет, что за ним – правда, он ее скрывает. Но оказалось, что за холстом нет совершенно ничего. Пустота. И даже нельзя сказать о ней, что это пустые глаза Бога, никакого Бога. И восстановить утраченный мир невозможно, даже по памяти, потому что внутри тоже пусто. Черный колодец без дна. «Открылась бездна, звезд полна…» Ничего подобного. Никаких звезд. Звезды были на холсте, над очагом в папином доме. Очаг, впрочем, тоже был нарисован. И дом. И счастливое детство. И кефир в стеклянных бутылках.

2 апреля 2014

На нашем направлении есть станция Заветы Ильича.

Подумалось, что могла бы существовать ветка с такими станциями:

Жёны Ильича;

Любовницы Ильича;

Мечты Ильича;

Сны Ильича…

…

площадь «Пуговица Ильича»;

станция метро «Карман Ильича»;

отделение полиции «Кулак Ильича»;

роддом «Нежность Ильича».

17 июля 2014

Один из киноштампов: герой идет по улице, на душе погано или пусто, кажется, что жизнь кончилась, и вдруг музыка звучит из окна, кто-то играет на фортепиано или на скрипке, или поставили запись, но лучше – живое исполнение. Исполнитель ни в коем случае не показан, он за кадром, а в кадре музыка, она действующее лицо, она зрима. Герой ее видит. Как сошествие с Небес ангела, что-то вроде. Когда невидимое вдруг является тебе в полном блеске.

И вот герой стоит под окном в своих дырявых ботинках, всеми покинутый, лицезрит музыку, душевные раны излечиваются, текут слезы просветления. Очевидно, исполнение может быть слабым, а музыка непритязательной. Она отражение небесной музыки, ее земное воплощение; в ее слабости – сила.

Она скромна, и слушателю найдется в ней место.

16 июля 2015

Музей – это что-то вроде тихоокеанской глубоководной впадины. Жизнь сюда не проникнет никогда, только обломки, обрывки, черепки, черепа. Их никто не видит. Некому. Живых здесь нет. Смотрители – глубоководные рыбы, светят в темноте фосфорными глазами. Они хранят осколки и ничего не знают о людях, которые пили из глиняных кувшинов вино, кричали, молчали, любили, рожали, убивали, боялись, гордились, верили. Они угадывают по фрагменту рисунок древней вазы, но жизнь они не угадывают. Никто не угадывает.

Но соблазн велик. Потому музеи и существуют.

Ходите, смотрите, пытайтесь. Всплывайте осторожно.

1 февраля 2016

Возможно, Шаламов после возвращения видел окружающих людей в обстоятельствах лагеря. Людей обычных, даже хороших, представлял там. И в этом его представлении они неизменно (и неизбежно) переставали быть хорошими, переставали быть людьми. Никогда там не побывав, они там были – в его воображении. Все равно что смотреть на живых, но видеть разлагающуюся мертвую плоть. Всегда распадающийся мир. (А может, он ничего такого и не представлял.)

5 ноября 2016

Британские ученые зафиксировали, что отражение появляется в зеркале чуть раньше. То есть человек (или кот) еще не подошел к зеркалу, еще, как сказали бы кинематографисты, не вошел в кадр, а его отражение уже на месте. Как будто торопится прийти раньше – и приходит. Раньше на чуть. Человеческий глаз это чуть (рифмуется с «жуть») различить не способен, но фотообъектив британских ученых улавливает.

С тех пор как научно доказана некоторая автономность (самостоятельность) отражения, люди стали относиться к зеркалам и к собственным в них лицам с почтением едва ли не религиозным. В зеркала заглядывают осторожно, многие робко здороваются. Стараются улыбаться, а не хмуриться. Прежде чем отойти от зеркала, говорят «всего доброго» и «до свиданья».

По общему мнению, открытие способствовало смягчению нравов.

(Сведения из американского журнала Science; номер утрачен.)

7 января 2017

Старый многоэтажный дом похож на каталожный

шкаф,

каждая квартира – каталожный ящик,

где много карточек, под завязку, а где всего ничего,

одна или две.

На каждой карточке фотография (если не отклеилась

и не отвалилась),

имя и отчество, и фамилия, и годы жизни;

во всяком случае, год рождения, если известен.

14 октября 2018

Во всяком уважающем себя музее есть отдел связи с потусторонним миром. Толку, впрочем, от него для ученых людей немного. Почившие странно помнят прошедшую жизнь. Рассказать им о себе прежних, живших когда-то, нечего. Им интересно о себе прежних и живших послушать. Сотрудники отдела рассказывают им о найденных документах, о свидетельствах современников, болтают и о нынешних временах. Не то чтобы ушедшие позабыли всё напрочь, но память их искажена, спутана, и они это осознают. Работают в отделах, как правило, пожилые и сердобольные женщины. Покойные выходят на связь не всегда охотно, порой капризничают, сердятся. Сотрудницы терпеливы. Они не видят своих подопечных. Слышат их голоса из черной трубки старинного прибора. Голоса искажены, как будто с трещиной.

«Все там будем», – говорят меж собой женщины. И вздыхают легко.

31 марта 2019

«Застава Ильича» и «Асса». Сравнение.

«Застава Ильича» (режиссер Марлен Хуциев, 1964).

Москва. Круглая. Летняя, когда патефон на подоконнике, когда танцуют в подворотне и жизнь кажется легкой. Зимняя, когда мысли тяжелые, когда тоска и предчувствие смерти. Осенняя, когда стелется по земле дым от костров и сами собой бормочутся, бормочут себя стихи. Весенняя, когда бьет капель, и бьют по жестяным водостокам, жестяным трубам, и мир гудит. Мир отзывается. Москва круглая, вроде каменного шара, которым разбивают ее старые дома. Каменный шар – каменная бомба, каменная баба.

Поэты стихи бормочут сами себе, как уже было сказано. Вечер. В Политехническом. Айда в кино. Если бы не Хуциев, ничего бы этого мы не увидели собственными глазами. И не услышали. Стихи – это голоса.

Сюжет: «Три товарища». И второй: «Отцы и дети». Отцы живые и отцы мертвые.

«Асса» (режиссер Сергей Соловьев, 1987).

Ялта. Зимняя. Почти черно-белая. Почти ненастоящая. Город у зимнего моря. Город на самом краю мира. Южный, холодный. Спящий под снегом. Застывший. Мертвый.

Стихи здесь не бормочут себя, нет. Их читают. Мертвецы читают мертвые стихи. Великие, но мертвые – из мертвых уст. Эти стихи не действуют, не исцеляют, не вдохновляют. Они утратили силу. Мертвые по-прежнему мертвы.

Поэты: дети, не знающие своих отцов, ни живых, ни мертвых. Их стихи не бормочут себя, их стихи себя кричат. Кровь времени. Уже смытая. Уже прошедшего.

Сюжет: блатной романс. И второй: «Отцы и дети». Отцы воткнут детям нож в сердце, упрячут на дно морское. На жизнь вечную.

Странная мода тех лет, мода тех молодых. Одежда как будто на вырост, как будто бы не своя. Они донашивают одежду старших, отцов и братьев, рукава длинны, худые шеи торчат из огромных воротов. Одежда на вырост. Из старой жизни прорастает новая. Тонкие стебли.

26 апреля 2019

Читаю «Галлюцинации» Оливера Сакса. В главе про фантомные боли в ампутированных конечностях, в сноске, он пишет, что Нельсон считал существование фантомных болей доказательством существования бессмертной души (руки нет, а фантом есть; тела нет, а душа – есть).

Получается, что душа – фантом тела. Но фантом чей?

Фантом руки – фантом Нельсона. Это он, Нельсон, чувствует свою уже не существующую руку как живую.

А кто почувствует умершего как живого? Родственник? Друг?

Да, можно так сказать; в особенности первое время. Но это же никакое не доказательство бессмертной души. Разве что живое тело человека – что-то вроде части живого тела какого-то верховного существа, которое чувствует тебя живым, даже когда тебя нет. Впрочем, когда ты есть – тоже.

30 апреля 2019

Нет скучнее работы, чем та, которой я занимаюсь с понедельника по четверг с восьми утра до двух часов пополудни. Не знаю, стоит ли включать в рабочие часы дорогу (два часа с хвостиком в одну сторону и два часа с хвостиком в другую). Все же в пути я не измеряю количество миллиметров в длину и ширину, а за рабочим столом именно это я и делаю – измеряю. Большой прозрачной линейкой. Прикладываю ее к документу (к письму режиссера Александра Медведкина, например, режиссеру Крису Маркеру) по вертикали и по горизонтали. И записываю: «28,8 х 16». Смотрю дату. Или пытаюсь угадать. Порой автор любезно подсказывает: пишет, что накануне отмечал собственное семидесятилетие и нынче у него болит голова. Спасибо, автор.

Место создания. Или указано, или угадываю. Сохранность. Бумага, как правило, окислена. Заломы. Следы сгибов. Все следует описать точно, как место преступления. Да, я отчасти сыщик. Точнее, писарь при нем.

Работа скучная и требует смирения. Вот потому я на нее и гожусь. Акакий Акакиевич – мой предок. Я унаследовала его черты. Я увлекаюсь однообразной работой и забываю о себе. Чужой почерк важнее собственного. Я лучше его понимаю.

Я пишу аннотацию. Я сканирую первую страницу. Я ставлю чайник. Я подхожу к окну.

Иногда мне кажется, что я понапрасну трачу свою жизнь. Но по большей части я к своей жизни равнодушна.

27 марта 2020

«Двадцать дней без войны» (режиссер Алексей Герман, 1976).

Название – обман.

Война не отпускает и вдалеке от передовой, от бомбежек, налетов, обстрелов.

Военный корреспондент Василий Николаевич Лопатин едет из фронтового Сталинграда в глубокий тыл, в Ташкент. Он везет вещи погибшего друга его вдове. Едет поездом, едет семь дней. Через огромную страну.

«Огромную» – важное слово.

Военные и гражданские, старые и молодые, мужчины, женщины, дети, русские, казахи. Едут, добираются этим поездом.

Черный паровоз с красной звездой. (Нет, фильм черно-белый, и звезда не покрашена в красный цвет, как покрашен был в красный цвет флаг, поднятый на броненосце «Потемкин» в фильме Сергея Эйзенштейна.)

Черный паровоз, черный дым, серая земля, то холмы, то степь, то пустыня. Переезды, домишки, дали. Вдруг освещается чье-то лицо в вагоне. Чьи-то лица. Не солнечным светом и не электрическим. Небесным?

Тесное купе. Тесное, темное купе. Освещен лишь маленький стол. Стол – как сцена в темном зале, и зал этот полон зрителей. Молчаливых, затаивших дыхание. Зрители – мы. Мы присутствуем в этом купе. Незримо. Мы все здесь помещаемся.

Проводник приносит чай.

«Спать не могу, есть не могу», – говорит Лопахину летчик, герой Алексея Петренко.

Он рассказывает об измене жены, о встрече с ней; она умоляет о прощении, но он неумолим. Мука, смертная мука, когда не можешь простить.

«Спать не могу, есть не могу».

Тесное купе, перестук колес. Люди говорят. Поезд идет. Мы смотрим на них.

«Напишите моей жене письмо».

«Как жить дальше, не знаю».

Бедный, бедный летчик. Боевой офицер. Громадный. Беспомощный.

Алексей Герман показывает (предъявляет) правду о войне. Его фильм достоверен. Кажется, что реальность фильма плотнее, весомее той, в которой нахожусь сейчас я. Иллюзорная реальность фильма незыблема.

Контрастом к ней дана война фальшивая, театральная и киношная. В ней всё не так – лица, одежда, предметы, слова, интонации. Всё ложь.

Однако и эта фальшивая реальность правдива. Она, фальшивая, была!

В театре. В кино.

И люди ходили, и люди смотрели. Отчего-то у них была потребность в этом фальшивом мире. Они отвлекались от правды, отвлекались от настоящей войны. От настоящей жизни. От нищеты, от одиночества.

Новый 1943 год. Ташкент. Далеко от военных действий. От Сталинграда. Далеко до победы (два года и пять месяцев).

Мы видим заводской митинг. Громадная толпа. Множество лиц, глаз. Много детей, мальчишек, они заменили у станков ушедших на фронт отцов.

Пятитысячная массовка! Как ею управлять? Как создать нужную атмосферу? Как добиться желанной правды?

Алексей Герман вспоминал: «…я попросил включить через все динамики запись песни “Вставай, страна огромная…”. Ударила музыка, и случилось чудо…»

В фильме мы не слышим слов этой песни, но слышим мелодию. Исполняет духовой оркестр. Оркестранты – женщины.

«Вставай, страна огромная!»

Да, фильм Алексея Германа об этом.

2 апреля 2020

«Проверка на дорогах» (режиссер Алексей Герман). Фильм снят в 1970 году, лег на полку, вышел на экраны лишь в 1985‑м.

Пятнадцать лет небытия. И воскресение.

Герой фильма, бывший военнопленный Александр Лазарев, служил фашистам, раскаялся и перешел к партизанам. Ох как легко сказать: перешел. Легко сказать, да нелегко сделать.

Переход от чужих. Переход от врагов. Переход от нечисти.

Переход с того света на этот. Из царства мертвых к живым.

К своим.

Ключевой сценой (хотя в фильмах Германа каждая сцена кажется ключевой) мне видится разговор майора Игоря Леонидовича Петушкова, командира партизанского отряда Ивана Егоровича Локоткова и рядового партизана. Партизан свидетельствует:

– Лазарев выдержал испытание.

Они только что вернулись с задания, добыли легковую машину врагов. Но потеряли товарища, его убил очнувшийся фашист. Выстрелил в спину.

Майор не верит, что стрелял фашист. Он не сомневается – стрелял Лазарев.

– Ты видел, что стрелял немец?

– Нет, – вынужден признать партизан. – Не видел.

Майор ненавидит Лазарева. Для него Лазарев мертв навсегда. Расстрелять мертвеца – уничтожить нечисть, нежить. Майор не может дышать рядом с Лазаревым. Он не верит ему ни на секунду.

– Вы видели, что стрелял именно немец, – майор говорит ровно, как машина.

– Не надо так, товарищ майор, – останавливает его человечный Локотков. – Не по-человечески это, скотство это.

Локотков и партизан остаются наедине.

– Уступи ты его майору, он и успокоится, – советует партизан.

– Мы что, в шашки играем?

Библейский Лазарь был воскрешен Христом. Александр Лазарев также будет возвращен в мир живых людей. В мир своих. Погибнув за други своя. Смертию смерть поправ.

Нельзя, никак нельзя не вспомнить знаменитую летнюю сцену с баржей. В огромной барже теснятся молчаливые, потерянные наши солдаты. Пленные. Их лица точно засвечены солнцем. Баржа плывет медленно. «И кто его знает?..» – поет голос с черной граммофонной пластинки. Черные фигуры немцев держат пленных под прицелом. Баржа идет по реке. Тихо, томительно. И мы видим надпись на борту: А. ПУШКИН.

Пушкин. Он милость к падшим призывал. Помните?

Фильм и об этом.

22 апреля 2020

«Дама с собачкой». Чехов против Хейфица.

Фильм снят с предельным вниманием к литературному первоисточнику. Он рассказывает ту же самую историю – историю курортного романа, короткой, ни к чему не обязывающей связи, вдруг обернувшейся настоящей мучительной любовью.

Герои совершают те же поступки, говорят те же (или почти те же) слова. И все же фильм, к слову сказать прекрасно снятый, по достоинству оцененный критикой, отличается от рассказа кардинально.

Начало фильма – набережная Ялты и ее обитатели. Комические, яркие, выпуклые фигуры (сродни героям немых комических лент раннего кино):

Толстяк и его жена взвешиваются.

Отдыхающие скучают и, как зрители в театре, наблюдают идущую по набережной пару.

Отдыхающий потешно бежит за шляпой, которую уносит ветер.

Персонажи этих сценок чрезмерно смешны. На их фоне главные герои выделяются своей тонкостью, почти прозрачностью. Они появляются словно бы в романтическом ореоле – на фоне пошлых, обыденных фигур.

Ничего подобного в рассказе нет. Нет комических фигур. Нет романтического ореола. Всё обыденно. Ничто и никто не выделяется. Всё как будто впроброс, ровно: «Прошла неделя после знакомства. Был праздничный день. В комнатах было душно, а на улицах вихрем носилась пыль, срывало шляпы».

Вот и всё. Душно, пыль. Никто не бежит за своей шляпой. На этом вообще не акцентируется внимание. Оно ни на чем не акцентируется. Это важно.

«И вот однажды под вечер он обедал в саду, а дама в берете подходила не спеша, чтобы занять соседний стол. Ее выражение, походка, платье, прическа говорили ему, что она из порядочного общества, замужем, в Ялте в первый раз и одна, что ей скучно здесь…»

Романтики нет и тени. Необязательность, незначительность, спонтанность происходящего. Роман от скуки. От серости жизни.

«“Что-то в ней есть жалкое все-таки”, – подумал он и стал засыпать».

Не красивое, не привлекательное, но – жалкое.

Восклицательный знак, символ в фильме – чернильница со всадником в саратовском гостиничном номере Гурова. Камера задерживает на ней свой (наш) взгляд. Чернильница становится значимой деталью. Герой чуть не говорит с ней.

У Чехова это невозможно. Чернильница в повести «тонет» в ряду других подробностей. Она нисколько не выбивается из общего ряда: «Приехал он в С. утром и занял в гостинице лучший номер, где весь пол был обтянут серым солдатским сукном, и была на столе чернильница, серая от пыли, со всадником на лошади, у которого была поднята рука со шляпой, а голова отбита. Швейцар дал ему нужные сведения: фон Дидериц живет на Старо-Гончарной улице, в собственном доме, – это недалеко от гостиницы, живет хорошо, богато, имеет своих лошадей, его все знают в городе. Швейцар выговаривал так: Дрыдыриц».

Всё в одном абзаце, почти без пауз, слитно.

У Чехова всё пресно. Ничто, никто не выпячивается.

Любовь выделяет героев. Как будто кто-то повернул на них прожектор. И высветил. Вне этого луча они никто, они как все, невидимы.

21 мая 2020

«Осень» (режиссер Андрей Смирнов, 1974).

Тихий фильм. Ровный. Но тишина натянута. Вот-вот лопнет. И рвется время от времени. И тогда гремит музыка – в самом начале, после прибытия поезда, с которого только что сошли двое. Мужчина и женщина.

Станция маленькая, задворки мира. Потому и тишина, что задворки. Потому и покой, что некуда больше спешить. Почти не жизнь.

Так почему сюда стремятся герои, в северную осень, в октябрьские дожди?

Им готовят кровать. Центр их нового мира. Сирого и убогого. Темного, тесного и простого. Белые простыни. Белые наволочки. Белый пододеяльник. Железная кровать с панцирной металлической сеткой. В ней друг от друга не отлепишься. В ней можно лежать, лишь тесно прижавшись, обнявшись, дыша друг другом.

Зачем они, ленинградские жители, здесь, у холодного дальнего озера? Чтобы погреться у чужого огня, у чужого семейного очага?

Нищета мира.

Им здесь не за что зацепиться. Нет привычных связей, обыденной скуки, неизбежных дел. Они здесь никто, обнажены. Наедине с собой и друг с другом. Это им и было необходимо: тишина, одиночество, возможность понять себя и понять другого. Разобраться.

Они чужаки всем здешним. Не враги, но другие. Их хозяйка полна жизненной силы. Возле нее тепло. Душа ее – открытая книга. А гостья, она существо с другой планеты. Худая, бледная, вся – боль и мука. С ней неспокойно, тревожно. Ей самой с собой не сладить.

Любит – не любит, любит – разлюбит.

Люблю – не люблю, опять разлюблю.

Ей надо решать со своей жизнью. И ему надо решать.

Шесть дней они проводят в этой глуши, вслушиваясь в себя. Шесть прекрасных дней и ночей. Прекрасных, даже когда льет беспросветный дождь. Они плывут по озеру, плывут по реке (рев лодочного мотора и вновь молчание). Они сидят на берегу, дымит костерок. Они идут в высокой сухой траве. Их едва видно. Они молчат. Разговаривают. Ссорятся. Вспоминают.

День седьмой. День отъезда. За ночь лег снег. Мир преобразился. Мир стал бел и светел. Автобус увозит их по узкой дороге. Куда?

Ленинград. Вновь ссора. Разрыв.

Она одна. Одна в своей привычной комнате, в своем привычном мире, с привычной собой. Ничего не изменилось. Невыносимо! Она сбегает к подруге. Погреться у чужого огня, у чужого семейного очага. Чужой муж, чужие дети, чужой уют. Она остается ночевать (только бы не остаться одной). Среди ночи вскакивает, бросается к двери. Бегом, медлить нельзя!

Она возвращается домой. Видит свет в своей комнате.

Он здесь. Он ждет ее.

Тихий фильм. Прекрасный.

16 июня 2020

«Тема» (режиссер Глеб Панфилов, 1979).

Я пытаюсь себе объяснить, сейчас, сегодня, что нас тогда так взволновало в этом фильме, до дрожи. Год был 1986‑й, я только что окончила МИИТ, работала по распределению в области, в Москве мы снимали квартиру. Мелкие личные обстоятельства, они важны. Они многое определяют. Особенно восприятие.

Мы курили в сумерках после сеанса на холодном московском ветру. Мы твердо знали, что увидели что-то важное. Фильм касался непосредственно нас. Хотя мы и не были его героями. Никто там на нас не походил, ни старые, ни молодые. Они походили скорее на героев чеховской пьесы, живущих, впрочем, в наше время. И время это было на исходе.

Вот. Вот что мы почувствовали в этом фильме тогда, в 1986 году. Время героев и наше время, оно заканчивается, оно уходит, рвется – на наших глазах. И что явится за ним, следом?

Мы понятия не имели, что фильм снят значительно раньше, в 1979‑м. Но вот он вышел на экраны в 1986 году, и это оказалось как нельзя кстати. Как нельзя вовремя.

Фильм не только про творческий и человеческий крах драматурга со странным именем Ким и с еще более странной фамилией Есенин (Ким Алексеевич родился в день смерти Есенина; очевидно, Есенин – его псевдоним). И не только про отъезд героя Любшина за рубеж, в Америку. А ведь уехать в Америку – это равно концу жизни. Не только потому, что тогда уезжали навсегда, безвозвратно. Вспомните Свидригайлова; литературоцентричные герои фильма уж точно всё помнили про Свидригайлова и его Америку. Фильм еще и про конец времени. Про дыхание новой эпохи. Нежное? Легкое? Ледяное?

Мы курили и дрожали. Две девчонки, две подружки. Фильм обострил наши чувства.

Сегодня я пересмотрела «Тему» Панфилова.

Я глаз не могла отвести от зимнего сумеречного пейзажа. От пустынной ночной дороги и летящей по ней машины, такой маленькой в этом немом пространстве. От светящихся в темноте окон старого дома. От занесенного снегом кладбища. От стола в круге света. От нескольких длинных сцен. Особенно от сцены в убогой, нищей квартире героини. Саши нет дома, но дверь не заперта. Ким Есенин входит в ночной дом. Как будто заглядывает без спросу в душу. Он остается невидим. Невидимый свидетель чужой драмы. Человек-невидимка. Он ведь тоже был жив когда-то. Был, да весь вышел.

Фильм о мертвом. Мертвом духовно, по определению Саши. Мертвец ходит с ней по кладбищу, она читает ему эпитафии, когда-то сочиненные наивным поэтом. В этих словах об умерших – живая жизнь. А в Киме Есенине жизни нет. Он ходит, ест, пьет, вожделеет, страдает, наконец. Но не живет.

Но это не главное (для меня).

Главное – сумерки, дорога, огни. Уходящее время.

22 июня 2020

«Сон смешного человека» (режиссер Александр Петров, 1992). Мультипликационный фильм по мотивам рассказа Ф.М. Достоевского.

Человек хочет застрелиться.

Он застрелится во сне и во сне попадет в рай, на другую планету.

Фильм начинается со свечи. Свеча тает, оплывает, пламя ее колеблется, освещает она немногое, в углах копится тьма.

Это XIX век. До электричества. Город Санкт-Петербург. Мокрая мостовая. Ночь. Газовый свет уличного фонаря. («Мне вдруг представилось, что если б потух везде газ, то стало бы отраднее, а с газом грустнее сердцу, потому что он все это освещает».) Несчастный ребенок умоляет о помощи. Толпа. Черная лестница многоквартирного дома. Из открывшейся двери вываливается человек в красной маске с длинным носом-клювом. Маска еще появится. Во сне героя, в беспечном его раю.

Рай этот – золотой век человечества, все его обитатели невинны, все влюблены друг в друга.

Герой появляется в раю черной тенью. Он признаётся (за кадром):

– Я развратил их.

«Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю. Они научились лгать и полюбили ложь и познали красоту лжи. О, это, может быть, началось невинно, с шутки, с кокетства, с любовной игры, в самом деле, может быть, с атома, но этот атом лжи проник в их сердца и понравился им…»

Что такое «атом лжи»? Как его показать (в фильме за слова не спрячешься)?

Оказавшись в раю, герой фильма наблюдает невиданные превращения: малыш, подобно мелкому жуку, копошится на ладони героя. Ладонь велика, ребенок ползает по ней, пытается встать и пойти, падает. Голый человечек, личинка, он вдруг обращается в птичку. Птичка вспархивает с ладони, улетает. Ладонь оказалась гнездом, началом.

Птичка, наверное, душа.

Человечек оборачивается птицей, пальцы – стволами деревьев, одно перетекает в другое, одно и есть другое, всё связано, все связаны – любовью.

Но герой, темная петербургская тень, демонстрирует иное превращение. Он надевает маску. Он прячется под ней. Его – под маской – принимают за другого. Он вводит в заблуждение, он насмехается.

Атом лжи – маска, личина. За которой лица не видно, а подчас и нет никакого лица, пусто.

Обман, смех. Дурной пример оказывается заразителен, все прячутся под масками (и та, красная, длинноносая, тут как тут), все оказываются не собой. Доверие утрачено, любовь невозможна. Вражда, ненависть, война, гибель.

В фильме герой едет в поезде, мы слышим его ход. У Достоевского поезда нет; в рассказе он лишний, в фильме – необходим. Поезд – вот что связывает сон и реальность, жизнь и смерть, настоящее, прошлое и, вероятно, будущее. Вагон, ночь, ребенок, которого отыскал и пригрел наш герой. И об этом не надо нам, зрителям, говорить, пояснять, ведь зрители словам не верят, а только собственным глазам.

Зрительный образ подкрепляется, поддерживается образом звуковым – голосом рассказчика-героя за кадром, голосом Александра Кайдановского.

29 июня 2020

«Белорусский вокзал» (режиссер Андрей Смирнов, 1970).

Черный фон, белые буквы. Титры. За кадром обыденные звуки города: голоса, машины.

Поначалу все кажется слишком простым, элементарным. Слишком неторопливым. Затянутым. Кажется, этот фильм не для тебя.

Кладбище. Начало осени. Тишина. Вдруг выстрелы, музыка. Стреляют солдаты. Значит, провожают в последний путь военного. Стреляют, понятно, в небо.

Толпа постепенно рассеивается. Остаются они, главные герои, фронтовики. Их четверо. Кажутся стариками.

Сюжет нередкий. Точнее, ситуация. Собираются вместе бывшие фронтовики, война давно закончилась, четверть века прошло, настала другая жизнь, в кафе подают коктейли, играет смешной ансамбль, мальчики с тонкими голосами. Эстрада, гитары. Огромное светлое, все стеклянное, открытое небу (мирному небу, спешим заметить) кафе. Современное. Нынешнее. Текущее. Но я-то, я-то смотрю на них из далекого будущего, в котором уже всё не так. Ты можешь сколько угодно наклоняться к экрану, ты туда не попадешь. Исчезли их тонкие голоса, и хрупкие стеклянные стены, и хамоватые официантки. И вот что странно. Герои-старики мне кажутся ближе молодых. В этом фильме. В этом мире.

Москва. Осень. Они давно отвоевали. Они встретились на похоронах. Они пришли помянуть друга. Вот только поминки не состоялись. У вдовы истерика. Сын просит разойтись.

Действие (экшен) в фильме есть: герои перекрывают газ в подземном лабиринте, спасают мальчишку-рабочего (его в этом подземелье ударило током), попадают в милицию. Как на фронте, как в бою, как прежде. Но эта линия не главная.

Поминки – вот цель и сюжет. Поминки, которые все-таки, в конце концов, состоялись. В доме сестры милосердия Раи. В простом ее, скромном и бедном раю. Где тепло и светло. Где их всех, ребят, умоют, оденут, накормят, где залечат их раны.

У Раи фотография на стене: она там рядом с военным. Его и хоронили этим тихим осенним утром. Его и провожали выстрелами. Рая не знала. Ей скажут.

Вот они впятером и помянут своего товарища Вальку: Рая, Иван, Николай, Леша, Витя. Раю попросят спеть. «Нашу. Десятого непромокаемого батальона, любимую».

Самая известная сцена.

А кульминация – хроника. Черно-белые кадры. Встреча победителей. Их поезд пришел на Белорусский вокзал в сорок пятом. Люди обнимаются. Плачут.

Поминки – память.

6 июля 2020

«Горизонт» (режиссер Иосиф Хейфиц, 1961).

На целину приезжают вчерашние школьники, одноклассники. Горожане. Приезжают работать, собирать хлеб. Приезжают нарядной (романтической) лунной ночью. Да и все ночи в этом фильме нарядные, таинственные, театральные. Чуть-чуть бутафорские.

[Летом 1957 года студенты муромского пединститута тоже отправились на целину. Они только что окончили второй курс, сдали экзамены. Моя мама была в их числе. Она помнит: «Ночью темень страшенная, ни дорог, ничего».]

Киношные одноклассники, отработав день, шагают по ночной степи и поют «Дежурного по апрелю» Окуджавы. Возле степной каменной бабы находят череп лошади и разыгрывают пародийную гамлетовскую сцену. Девочки нарядные, в красивых платьях.

[Мама помнит: «Мы ходили как чурки. Шаровары сатиновые. Какие там платьица.

Пели вечером. “Вот кто-то с горочки спустился…”.

На комбайне помогать, такие места разбирались, лучше оплачивались.

Ночевали – типа вагончики, кровати двухъярусные, стол небольшой. Одеяло свое. Это обязательно, свое везли.

Кухня – полевая (армейская), девчонки дежурили по два человека. Макароны отварят. Кукурузу варили. Хлеб привозили из центральной усадьбы, не было вкусней ничего.

Денег не было, только в конце деньги получили. Я себе брошку купила.

Привозили продукты нам. Иногда с центральной усадьбы приезжала повариха и девчонкам помогала.

Работали все время, с утра до вечера, с утра до вечера.

Где мылись? На центральной усадьбе. Баня. Небольшой промежуток. Печка. Вода грелась. По несколько человек входили и мылись. Раз в десять дней, наверное.

А потом стали холода. Штаны начали рваться. Мы их закатывали (штанины). Зерно переворачивали, а его вовремя не увозили, оно горело, а мы туда ложились, чтобы согреться.

Еще сено. Они (местные) косили, трава высыхала, и мы в стога собирали.

Местные дети не знали, что такое ситро, мороженое, и паровоза не видели – далеко от железной дороги.

Все местные держали коров, свиней. Свое хозяйство. Тракторист привозил (на работу, в поле) сливки, угощал.

Хлеб пекли на центральной усадьбе, мы с таким наслаждением его ели, что и не надо ничего было».]

В фильме никто не ест с наслаждением! Только что прибывшие ребята, голодные с дороги, вдруг во время трапезы начинают бросаться хлебными корками.

Надуманная, назидательная сцена.

Постепенно герои фильма привыкают к новой жизни, втягиваются, не хотят уезжать, строят себе дом. Даже собравшийся бежать с целины парень возвращается. Его как будто сносит с платформы поток, вал новоприбывших молодых ребят-энтузиастов. Их увозят в степь грузовики, он шагает за ними пешком, и это финал фильма, вялого и красивого.

Дело не в том, что в реальности было не всегда так, как в фильме (а как мама рассказывает). Мир велик. Могло быть по-всякому. Ошибка, сбой – в неясности посыла. Или в его мелкости. В отсутствии настоящей драмы.

Глубины нет. Мира (великого) нет. Ночи (темной) нет. Горизонта (недостижимого) нет.

Post Scriptum

Мое прошлое – единственная доступная мне глубина. То есть, моя единственная глубина. Другой похвастаться не могу. Расстояние от нуля до пятидесяти пяти (да хоть бы и до ста). Ерунда, ничто. На фоне вечности – ноль. Но все мое путешествие от нуля до нуля, от небытия до небытия, весь мой путь (пешком, на поезде, во сне) мне кажется бесконечным. Я не могу его постигнуть. Да что там, полностью вспомнить. И то, что помнится, кажется не настоящим, а выдуманным. До настоящего мне не добраться, отсюда и глубина, темная и непостижимая, моей маленькой, невесомой жизни.

4 августа 2020

Пустота (эссе об изоляции весной 2020)

Джим говорил, что если он выберется на свободу, то больше ни за какое жалованье в узники не пойдет [2].

Марк Твен. Приключения Гекльберри Финна

Меня заворожили и напугали телепередачи (самые обычные «домохозяйские», к примеру, «Модный приговор»), лишившиеся вдруг зрителей. Не тех зрителей, которые сидят дома у экранов, а тех, которые должны быть в студии: хлопать, ахать, реагировать. Их нет.

В студии образовалась пустота, которую я, зритель домашний, не могу заполнить. Мне неуютно в пустоте (как будто она не там, а здесь, в моей комнате). Мне темно, я почти задыхаюсь. И кажется, что ведущие и пара участников шоу тоже чувствуют пустоту и не могут ее заполнить. Точно они последние жители планеты Земля, и у них (у нас) нет будущего.

Конечно, остались передачи, снятые до вируса, до конца света. Я смотрела шоу с Галкиным. Люди собираются за большим столом и вспоминают о своем эстрадном прошлом, о молодости (я застала выпуск о пародистах и сатириках). По большей части я не помню или никогда не знала этих номеров. Исполнители мне знакомы, но, как правило, смутно. Однако степень моего вовлечения, моего, я бы сказала, присутствия за их веселым, дружеским столом удивила меня. Я действительно оказалась там с ними. Я понимала (или думала, что понимаю) все оттенки и тонкости их взаимоотношений. Я чувствовала настроение, состояние каждого, «считывала» намеки.

Мне нашлось место в их компании. И не хотелось возвращаться в мою комнату, в мое время, в мое состояние оторванности. В пустоту.

Из нашего окна виден детский сад. Светлое кирпичное здание в два этажа, большие окна. Площадка с весело раскрашенными горками, домиками, качелями.

Дети бегают во время прогулки. Звенят их голоса. Обычно. Раньше. До.

Сейчас они исчезли. Дети, голоса. То есть они наверняка есть, но где-то в другом месте: у себя дома к примеру. Их вынули из моего мира, они исчезли с моих радаров, сошли с моей орбиты. И, несомненно, траектория моего движения тоже изменилась. Я потеряла еще одну точку опоры.

Я иду в тишине по тропинке вдоль ограды детского сада, как по тропинке над пропастью. Или мимо кладбища. Да, так вернее. Кладбище – памятник небытию. Пустоте.

Их там нет. И, значит, меня там нет тоже. Меня всё меньше.

Иногда я с недоумением воображаю опустевший музей. Точнее, свой кабинет. Я вспоминаю, что и как оставила на столе.

Жилет. Висит на спинке моего кресла.

Цветы. Несомненно, погибли.

Яркий солнечный свет. Утром он освещает комнату. Гаснет во второй половине дня. Наступает ночь.

Лес. Подступает к музею почти вплотную. Белки, птицы, деревья заглядывают в большие окна и видят (смутно) собственные отражения.

Мыши. Забираются в здание, позабыв страх. Находят старые бумаги. Остатки печенья. Башмаки под моим столом.

Воображаю «Массимо Дутти». Магазин на Кузнецком Мосту. Почему-то именно он. Два этажа. Стеклянные двери, они, конечно, заперты.

Магазины похожи на музеи. Но их экспонаты можно хотя бы потрогать. Это я люблю. Прикоснуться, потрогать, подержать в руках, примерить, увидеть на себе в зеркале. Купить (приобрести).

Это желание – потрогать-примерить-купить – исчезло. Я с недоумением смотрю на одежду в своем шкафу. Сколько лишнего, ненужного. В нынешние времена я ношу очень немногое, пропала охота менять наряды. Как отрезало.

Я как будто стала невидимой. В каком-то новом для меня смысле. А невидимке неважно что надеть.

И в самом деле, редкие прохожие и посетители продуктовых магазинов не только стараются держать дистанцию, не дышать друг на друга, но и не смотреть. Мы отступаем и отводим глаза.

Место, которое занимает невидимка, равно нулю. Пусто.

Я никогда не любила толпу, толкотню, шум. Я обожала прогулки по Москве ранним утром. В семь утра приходила моя электричка на Ярославский вокзал, я шла пешком от Комсомольской площади (Орликов переулок, Мясницкая – к примеру, такой маршрут). Редкие прохожие, только что открывшиеся (тоже редкие) кофейни. Я наслаждалась прогулками даже промозглой зимой.

Но я не шарахалась от прохожих, я не боялась их дыхания (их взгляда). Город тогда не был пуст, даже такой ранний, не совсем проснувшийся, даже в совершенно безлюдном в такой час его уголке – над железной дорогой по пути от Казанского к Курской, так я тоже ходила.

Я напоминаю себе негра Джима из «Гекльберри Финна». «Когда его крыса кусала, он вылезал из постели и записывал что-нибудь в дневник…» (Крыс у нас, слава богу, нет, а кусают меня то мысли, то воспоминания, то сны.)

Относительное мое заключение, невозможность свободно передвигаться и прочие условия моего нынешнего существования, на которых мне останавливаться нет охоты, оставили меня наедине с собой, слишком меня к себе приблизили, и я нашла себя пустой. Я не могу заполнить эту пустоту. Ни чтением, ни смотрением, ни даже сочинительством.

В эти дни мне расхотелось писать. Не для кого. (Как будто человечество уже вымерло.)

Для меня сочинительство всегда было (и остается) единственной верной защитой, способом жить, способом чувствовать себя полной. Это что-то вроде смысла моего собственного маленького существования. Я боюсь смерти. Исчезновения. Но я и не существую. Если только не пишу. Я пишу смысл собственной жизни. И вот не могу даже этого. Оказавшись в пустоте. Бесчеловечной. Без-человечной. А один человек пустоты заполнить не в состоянии. Одному нужен другой. Слово должно быть услышано. Пусть и не понято.

Что и говорить, всё, о чем я пишу сейчас, точнее, пытаюсь писать, мои чувства (в большей степени, чем мысли) уже не так остры. Человечество погибнет не сейчас. Мир – мой мир – почти восстановлен. Все забудется.

Я чертовски устала. Хочется сидеть с пустой, бездумной головой. Светит майское солнце, зеленеет трава, переговариваются птицы, на детской площадке никого, слишком рано.

Пустота – это когда не на что, не на кого опереться. В себе, в мире. Примерно так.

Изоляция во время эпидемии коронавируса отчасти напоминает ситуацию в «Солярисе» Тарковского. Мы находимся в относительном заключении в своих домах, герои фильма – на космической станции.

Мы оставлены наедине с самими собой, с собственными воспоминаниями, иногда – мучительными.

Я развлекаюсь фильмами.

23 декабря 2021

Судьба.

1 января 1976 года по телевидению впервые показали «Иронию судьбы, или С легким паром!» Эльдара Рязанова. За четыре дня до этого мне исполнилось двенадцать лет. Встретила я тот Новый год у бабушки в городе Муроме.

Телевизор стоял в углу маленькой комнаты, его жемчужно-серый экран можно было видеть из-за стола в большой комнате, которую мы еще называли кухней, так как в ней мы завтракали, обедали, ужинали, пили чай, встречали Новый год. В кухне стояла печь, на которой зимой мы грели чайник. У стены располагался буфет. Он походил на дом со стеклянными оконцами во втором этаже. В буфете хранилась посуда, хранился сахар, хранилась крупа. В полу кухни под цветастым половиком был люк, его бабушка поднимала и спускалась в подпол. Брала с полки банку соленых огурцов или банку соленых помидоров.

Все эти подробности мне кажутся важными.

Большинство людей в округе жили в таких же домах. Сидели в натопленных комнатах у черно-белых (жемчужно-серых) экранов и смотрели 1 января нового года, в выходной день (а 2-го уже на работу) новую комедию любимого режиссера Эльдара Рязанова. Лирическую комедию, как принято было тогда определять.

Ее герои живут в столицах (он в Москве, она в Ленинграде), в новых микрорайонах, в новых многоэтажных домах. Типовые районы, типовые дома, типовые квартиры. И мебель типовая. И посуда. И еда. И песни.

Но нам-то, жителям муромской рабочей окраины, все это виделось нетиповым, нетипичным, оригинальным, удивительным, далеким, недоступным. И еще добавлю словечко: недостижимым.

Герои фильма обитали как бы на Марсе. (Как говорил герой другой новогодней комедии Рязанова: «Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе, науке это неизвестно».) На обитаемом Марсе. Они летали (перемещались в пространстве) на самолетах (многие ли из нас тогда на них летали?). Чудесные, интеллигентные люди. Они даже пьяными были нетипичными (стекол не били, прохожих не задевали, матерно не ругались, пели душевно).

После каникул мы говорила о фильме с нашей классной руководительницей Ольгой Николаевной. (Зворыкиной, между прочим, дальней родственницей уроженца Мурома, Владимира Козьмича Зворыкина, изобретателя телевидения, которое мерцало в углах наших маленьких домов жемчужно-серым, неземным, светом.) Ольге Николаевне фильм показался надуманным, не верила она в такие совпадения. Мы верили, безоговорочно.

Мне нынешней (пожившей, повидавшей, полетавшей) этот старый фильм по-прежнему мил. Мне кажется, что он о чуде. Не о надуманном (неестественном) повороте судьбы, а о чуде.

Люди толкутся, как муравьи, ходят одними и теми же путями («каждый год 31 декабря мы с друзьями ходим в баню»). Как можно встретиться со своей суженой, если шагаешь одним и тем же путем? Никак. Если только кто-то высший не вмешается, не схватит тебя за вихор, не впихнет в железную птицу, не переправит на другую планету. А там уж ты сам. Смотри. Действуй.

Post Scriptum

Вот что подумала: не на другую планету перетаскивает героя высшая сила, а в тот же дом, тот же, но иной. Инвариант.

Часть II

Хроники сновидений

Ночь

В ночь выходить нельзя, не вернешься. Об этом все знали, и все по ночам сидели дома; в домах, по крайней мере.

Ночь поднималась от земли, из земли, подобно воде. Затапливала скамейки, ограды, деревья, заглядывала в окна (все закрытые), достигала крыш, достигала неба, смыкалась с космическим пространством, с бесконечностью.

Кто не успевал до темноты в дом, тот исчезал на веки вечные. «Ночь, не смотри в мои глаза» – была такая песенка.

Сказку о ночи Саша услышал в раннем детстве. Родная тетка придумала, материна сестра, гостила у них три дня; мать говорила: весь чай выпила. Ела мало, а пила черный чай с сахаром.

Саше она не полюбилась, он ее дичился. Она и конфетку ему подаст, а он не берет.

– Глаза у тебя кошачьи, – объясняла мать сестре, – вот он и боится.

Сестра смеялась:

– Мал он еще меня бояться.

Мать ушла на работу, а Саша с теткой остались вдвоем. Настал вечер. Следовало зажечь свет, Саша уже не различал, что у него нарисовано на листке, где дом, а где дерево.

– Не включай, – велела тетка, – зачем тебе различать, пусть оно так, как хочет, посидим в темноте, а я тебе сказку про нее расскажу, про темноту.

И рассказала. А после чиркнула спичкой и поднесла к сигарете огонек.

Мать вернулась с работы, поморщилась от прокуренного воздуха и отворила форточку проветрить.

Саша попросил закрыть. Оттого что ночь.

– Нюня он у тебя, – рассмеялась тетка и пошла курить в сад, в ночь.

Саша почти поверил, что она не вернется, что ночь ее съест.

Но она вернулась, а Саша подумал, что это не она, какой-то другой человек в ее облике. И даже глаза были не светящиеся кошачьи, а заплаканные человечьи. Хотя ведь и кошки плачут.

* * *

Доктор сказал, что ночь эту Саша не переживет. В голове гематомы. Кости переломаны. Едва дышит. Мать сидела возле него.

Ночь темная. Ноябрь. Санитарка тогда дежурила, мать ей по трешке давала ежедневно, не жалела. Старенькая, чистенькая. Она чаю принесла.

– Выпей, Клава, сладкий чай, крепкий.

Мать попросила посидеть с ними, пока чай. Санитарка сказала:

– Посижу.

Сбивший Сашу водитель помирал на соседней койке. Клава смачивала водителю водой губы, а жена его рожала в эту ночь.

И вот Клава ждала, пока чай остынет, а санитарка посмотрела в окно и сказала, что в ноябре Бог Землю не видит.

– Листья опали, трава пожухла, до первого снега далеко. Темна земля, – так объяснила.

Еще добавила:

– И дел никаких наших в ноябре Бог не видит, ни добрых, ни злых. И слезы скрыты от Него, и вздохи, и радость тоже скрыта. Ноябрь, ноябрь, черная нора.

Мать не поверила:

– Да ведь Он же Бог. Что Ему Тьма, он и есть Свет.

– Отпуск берет, – придумала санитарка. – Отдыхает.

На это мать ничего не нашла возразить.

– Знаешь у нас над рекой церковь? – спросила санитарка.

– Знаю, – отвечала мать.

Церковь звалась Николой на Набережной. До пятьдесят шестого держали в ней военный склад от летного училища, но училище перевели в Рязань, и склад переехал туда же, а церковь осталась ничьей. Ребятишки в ней лазали, мужики вино распивали и не боялись. А может, и боялись.

– Поди туда, – велела санитарка, – а я здесь покараулю.

– Да зачем же так?

– Ступай, ничего, авось уговоришь за сына своего.

– Что же ты мне раньше не сказала?

– Раньше надежда была.

И мать надела туфли, надела пальто, шапку самосвязанную, поцеловала сына в горячий лоб и отправилась. А год был 1983‑й, Саше минуло двенадцать лет.

Час поздний, город спал. Мать шла, тень ее появлялась, исчезала, то с одной стороны, а то с другой. Иногда в каком-нибудь окне тлел свет, и мать думала, что вот и здесь люди не спят. А может, просто позабыли выключить и понапрасну жгут электричество.

Мать шагала по Жданова до парка Пятидесятилетия, затем через пути до рубероидного и по Московской до Парка культуры. Спустилась по лесенке в самый глубокий овраг, там, где родник, и поднялась на другую сторону.

Церковь возвышалась на взгорке. От реки дул студеный ветер.

Мать недолго думала и вступила в черное нутро.

В церкви ей показалось холоднее, чем снаружи. Она не решалась двинуться с места, даже пальцем пошевельнуть не решалась в полной беспросветной тьме. Кружилась голова, и чудилось, вот-вот потеряешь равновесие, полетишь и бог весть куда полетишь, не самый ли ад разверзнется под ногами.

Вдруг вспыхнул свет, ослепил. Мать зажмурилась и услышала голос сына:

– Мам.

Она открыла глаза и увидела себя в собственном доме, в узком их коридоре, с рукомойником, с приставной лестницей на чердак. Сынок ее стоял тут же. Теплый, родной, живой.

Она бросилась его обнимать. Он, конечно, вывернулся.

– Ты чего так поздно?

– Я? Да вот. Ты ужинал?

– Не. Я тебя ждал.

– Ну, бегом тогда, ставь чайник, макароны разогревай.

– А с чем макароны?

– Тушенку открывай.

– Ух ты! Ура!

Она слышала, как он возится в чулане (там у них стояла газовая плита, красный газовый баллон), чиркает спичкой, гремит посудой, чертыхается. Как бы не поранился с открывалкой.

– Мам! Щас чайник закипит.

Она заторопилась, сняла пальто, повесила на крючок. Скинула туфли. Вымыла руки. Посмотрела на себя в зеркале.

– Подурнела ты, Клава, – сказала отражению.

– Мам! Дверь придержи! Я чайник несу! И макароны!

В доме тепло, печь натоплена. Часы на буфете молчали. Клава попыталась завести. Штырек застопорился.

– Сломались, – сказала мать. – Хорошие часы. Войну помнят.

Сказать сказала, но поняла про себя, что времени здесь нет.

По радио пел детский хор. Мать подумала, что, наверное, это ангелы. Сынок ее сосредоточенно наворачивал макароны.

– Мне-то оставь, оглоед.

Ели они прямо со сковородки, как и всегда. Черная сковородка, чугунная, долго держала тепло. Сынок подобрал остатки хлебной корочкой. Он все ел с хлебом, даже мороженое. Спросил буднично:

– Мам, ты умерла?

– Нет.

– А как ты сюда попала?

– Так. Пропустили.

– Почему?

– Потому что и ты не умер.

– Почти умер.

– Почти не считается.

Она провела ладонью по его коротко остриженной голове:

– Пойдем домой, Саша, чего мы здесь.

– Здесь тоже дом.

– Тоже, да не совсем. У нас веселее, милый. И часы стрекочут заместо сверчка. Бабка моя старая говорила: «Часы стрекочут, время точут».

– Как это?

– Да вот так. Время – оно твердое, каменное. И день у нас скоро наступит, на солнышко поглядим.

– И здесь наступит.

– Здесь не наступит. Здесь не жизнь, здесь ты навсегда такой будешь – и не ребенок, и не взрослый.

– Я чай хочу.

– Наливай. И мне наливай, покрепче. Сахару много не клади. Вредно.

Он рассмеялся:

– Вредно. Здесь, мам, уже ничего не вредно.

И сахару положил пять ложек.

– А вкус чувствуешь?

– Чувствую. Хотя уже не так, как вначале. Все как-то становится. Ну. Как будто издалека смотрю. Как будто это не совсем я чай пью.

– Сынок, Сашенька, вернемся, пока не поздно. Скучно здесь.

– Везде скучно. А здесь я не навсегда, когда совсем умру, в рай попаду, потому что грехов у меня пока нет тяжелых.

– Откуда ты знаешь, как будет?

– Ниоткуда. Знаю. Само собой как-то.

– Не будет рая после смерти. И ада не будет. Смерть – это ничто. Я когда-то, до твоего рождения, три часа без малого лежала под наркозом, от желудка кусок отрезали. Пришла в себя и поняла, что меня не было в эти три часа. Нигде. Смерть – это когда тебя нет. Ни в аду, ни в раю, ни на грешной земле. Нигде.

– Я посуду помою, – решил сынок.

Налил в таз горячей воды, принялся перемывать чашки. Он любил хозяйничать, любил порядок в доме.

– Оставь ты посуду. Пойдем. Пойдем, пока не поздно.

– Наркоз – это не смерть.

Мать взяла полотенце и принялась вытирать вилки да чашки.

– Не смерть, но близко к ней. А еще ближе не хочется. Успеется.

Он не отвечал. Тер сковородку обрывком лыковой мочалки.

– Саша. Оставь. Посмотри на меня. Так.

Посмотрел. Глаза серые, как у отца были в точности.

– Хочешь мопед?

Вот так она его и уговорила.

Они проверили, всё ли в порядке в доме: погашен ли свет, не горит ли газ, закрыты ли форточки. Оделись, обулись, ключей не нашли, отворили дверь. Шагнули за порог.

Санитарка трясла ее за плечо:

– Клава, Клавдия, очнулся твой парень, пить просит.

Мопед она ему купила весной, когда сошел снег, львовского производства, подержанный. Саша гонял на нем до одури. Пропах бензином, горелым маслом, куревом (пристрастился). Светился мальчишеским счастьем.

Этой весной Клава познакомилась с мужчиной. В кинотеатре. Пошла с Валентиной на последний сеанс, народу полно, фильм французский, страшный, с убийствами. И после фильма, когда медленной толпой вытекали из зала в прохладную ночь, этот мужчина к ней обратился:

– Как у них все красиво, у французов, даже кровавое убийство. Эстеты.

Она удивилась слову «эстеты», подумала, что, наверное, интеллигентный человек. Сказала:

– Не могу судить. Я закрывала глаза, когда кровь.

Мужчина улыбнулся приятной, располагающей улыбкой:

– Позвольте мне вас проводить?

– Я не одна, – отвечала мать – и взяла Валентину под руку.

– Прекрасно, я провожу вас обеих. Где вы живете? – спросил у Валентины.

Она растерялась, переспросила:

– Я? Я в красных домах. У Стрелочного.

Мужчина представился (Алексей), спросил имена подруг (Валентина, Клавдия). Сказал, что очень приятно. Вел себя культурно (так говаривала когда-то мать Клавдии, Царствие ей небесное), осторожно. «Как будто спугнуть боится», – так подумалось Клавдии.

Пока провожали Валентину, говорили мало. Валентина стеснялась, чувствовала себя лишней, шагала быстро.

– Ну, – сказала с облегчением у подъезда, – я дома.

Взглянула на темное окно.

– Ну, спасибо, что проводили. Ты это, Клав. Ну. До завтра.

– Да, – сказала Клавдия, – да.

Дверь за Валентиной закрылась, они всё стояли.

– Вы кто по профессии? – полюбопытствовал Алексей.

– Бухгалтер.

– Чудесно. А я инженер. Могу ли я взять вас под руку и увести от этого подъезда в любом указанном вами направлении?

«Могу ли». «В любом указанном». Как церемонно. Клавдия усмехнулась и сама взяла его под руку. И повела. Мирной рабочей окраиной.

Послышался дальний ход поезда.

– На Москву идет, – сказал Алексей.

– Откуда вы знаете?

– Ездил.

– А я не бывала в Москве.

– Никогда? Ни разу? И Кремль, значит, не видели. И в ГУМе очередь не занимали. Ехать-то всего ничего, шесть часов.

– Может, еще съезжу. С сыном.

– Сколько ему?

– Тринадцать минуло в апреле.

– Поторопитесь, еще немного – и он с вами никуда не поедет, даже в Москву.

– Ну, значит, без меня. Было б желание.

– А муж, простите за любопытство, имеет место быть?

– Не имеет. А вы, женаты?

– Да.

– Поругались?

– В командировку уехала. Я один, мне скучно.

– Вот моя улица. И дом виден. И свет в окне. Ждет сынок.

– Яблони у вас.

– Апорт. Китайка. Антоновка. Спасибо, что проводили.

– Были бы мы с вами в том французском Париже, который нам в кино показывали, я бы пригласил вас в бар. Но у нас ни бара, ни кафе, и ресторан на станции уже закрыт. Могу лишь позвать вас к себе.

– Меня сын ждет.

– Вы могли бы забежать домой и сказать сыну, что переночуете у подруги.

«Что же я, каменная?» – подумала Клавдия.

– А кем работает твоя жена? – спросила она потом, в постели, когда договорились они быть на «ты».

– Инженер. Мы здесь познакомились. По распределению приехали, я из Москвы, она из Ленинграда.

– А дети?

– Дочь. Студентка. В МГУ на математика учится. Умная до невозможности. Я ее иногда боюсь. Знаешь, бывает такой ум, слишком острый.

Электричество они не включали. Все окна смотрели на станцию, свет прожектора пробивался сквозь шторы. Казалось, что за окном день.

– Как вы тут спите?

– Привыкли.

Поздний вечер, лето, июнь.

Клавдия поливала сад. Отцветали пионы. Она бросила черный холодный шланг, перекрыла воду и замерла. Ей почудилось на миг, что сад (мир) забыл о ней, а она, Клавдия, расслышала тихий ход жизни, как тогда, весной, ход дальнего поезда. Алексей знал, что поезд идет на Москву, а она не знала, и в ее маленьком мире он мог бы идти куда угодно.

Они продолжали встречаться. Валентина уступала им квартиру на пару часов. Ей это нравилось, участие в чьей-то жизни (судьбе), своей у нее не было.

«Что Валентина делала эти два часа?» – впервые подумала Клавдия. Подумала и ничего не придумала. Лень было думать в такой тихий безмятежный вечер.

Сынок ее был дома, смотрел телевизор, черно-белый (серо-голубой) «Рекорд». Телевизор стоял в углу на тумбочке, а Саша устроился в раскладном кресле. Свет он не включал. И Клаве было покойно оттого, что сын ее здесь рядом, в родном доме. Она стояла в саду, дышала прохладой. И вдруг услышала, даже не услышала – ощутила, шорох, движение. Обернулась. Вскрикнула.

Саша смотрел фильм про разведчика, место действия – на немецкой подводной лодке. Наш разведчик был один из матросов, он готовился отправить лодку на дно со всеми ее торпедами и людьми (и с собой в их числе). Он дружил с некоторыми ребятами, они выручали друг друга, смешили, они сроднились. Срослись душами – так выразился один из фрицев, сентиментальный Ганс. И вот Ганс вдруг понял, что его подводный дружок Дитрих, самый справедливый и самый веселый человек на свете, – советский разведчик.

Сынок увлекся фильмом, позабыл себя и вскрика матери не услышал. Но почувствовал вдруг тревогу. Вскочил, бросился к окну.

Незнакомая женщина со всей силы воткнула в горло матери нож. Вырвала. Из раны в горле хлынула кровь.

Саша ринулся из дома; на ходу, в терраске, схватил топор.

Женщина с ножом в руке стояла над окровавленным трупом. Обернулась на шум, навстречу выскочившему из дома мальчишке. Лицо ее было спокойно. Саша поднял топор обеими руками. Женщина и не думала защищаться, бежать. Саша рубанул со всего маху, он думал, что раскроит ее. Но топор ушел в пустоту, женщина исчезла. Исчезла навсегда. Никто на этом свете ее уже не увидел.

Мать растерянно сидела на земле. Никакой раны на ее шее не было. Она изумленно смотрела на сына с топором в руке, на окровавленное свое платье.

– Что это? – спросила она. – Что?

– Не знаю, – тихо отвечал Саша, – я услышал шум и выскочил. Подумал, грабитель. А ты лежишь.

– Кровь на платье, смотри.

– Наверное, из носа кровь пошла и ты сознание потеряла.

Мать потрогала нос и испачкала его кровью.

– О господи. Помоги встать. Да убери топор, смотреть страшно.

Она умывалась в саду под краном, с которого сняла шланг, и приговаривала:

– Сроду я не теряла сознания.

Очевидно, свою убийцу она не помнила, а сын не сказал.

Пока мать замачивала в холодной воде с мылом окровавленное платье, он отмывал топор. Саше мнился на нем темный след чужой крови (чужой жизни, чужой смерти).

В эту ночь прошла над городом гроза. Мать не могла уснуть, трогала отчего-то заболевшую шею, при громовых раскатах крестилась. Наутро за завтраком говорила сыну:

– Ну и ночка. И для чего я поливала вчера? Такой ливень был страшный. Ты слышал?

Об этом, первом, случае Саша никому не рассказал. Рассказал о втором. Но всё в свое время.

Видимо, стоит пояснить, что Клава и Алексей после пропажи его жены свидания прекратили. Бог его знает почему. Возможно, им чудилось, что она вот-вот появится, и даже мнилось, что она сейчас здесь и смотрит из угла. А может быть, они оказались не нужны друг другу по-настоящему. Случалось, они сталкивались где-нибудь в булочной или на улице, но даже не здоровались. Смотрели мимо.

Действие наше прерывается и возобновляется вновь через десять лет, в 1993‑м.

Саше минуло двадцать три. Жил он в Москве, работал после армии в милиции, заочно учился на юридическом. Как писал в характеристике его начальник: надежный, спокойный, внимательный. В отпуск Саша приезжал в родной город, помогал матери по хозяйству (чинил крышу, поправлял забор, колол дрова, да мало ли дел в доме, где всех удобств электричество да летний водопровод в огороде).

Саша встречался с друзьями, их осталось немного: кто-то погиб, кто-то разбогател, многие пили, многие сидели. Сашу любили все. Он не был весельчаком, разговаривал мало, но слушал внимательно, никогда и никого не осуждал, советами не донимал.

В девяносто третьем он приехал домой в начале осени. Привез матери конфет, растворимого кофе, шерстяную кофту, копченой колбасы. Все это он купил в Москве (мать так и не побывала) на рынке. Кажется, на Черкизовском.

Поезд пришел рано утром, до света. Саша шел к дому знакомой раздолбанной дорогой вдоль заводских корпусов (стекла выбиты в цехах, ворота в стене заржавели). Уличные псы бежали за ним. Но не тронули. Саша закурил на ходу.

Он шагал и думал о всякой всячине, о том, что дорога становится помаленьку чужой (но все еще помнит его) и что дом его теперь не только здесь. Он думал, что в настоящем всегда имеются щели, сквозь них прошлое и выходит наружу серой тенью забора, дымом сожженной ботвы, гудком маневрового. Он был еще очень молод, но чувствовал, что прошлое всегда больше настоящего, даже прошлое совсем маленького мальчика, который едва научился себя осознавать. А будущего не существует, будущее – ничто.

За серым штакетником тянулся деревянный барак, в нем, в одной из комнат, доживал свой век сбивший Сашу водитель. Он выжил, но стал молчалив, так люди говорили. Жена уехала от него куда-то на юг, к яркому солнцу, ребенка увезла с собой. А он жил, разгружал вагоны, смотрел телевизор, курил едкие папиросы, женился на парикмахерше, и она говорила подруге, что иногда он сидит перед выключенным телевизором и смотрит, смотрит в него.

– Я его окликаю: Петя. Не слышит.

В поезде Саша ехал ночь. Вагон был плацкартный. За компанию с новоиспеченным лейтенантом Саша выпил стакан теплой водки. Спать не хотелось. Выкурил в тамбуре сигарету и пошел не спеша по составу, из вагона в вагон через лязгающие переходы. В плацкартных во всех было душно, а в узком коридоре купейного прохладно. У глядящего в ночь окна стоял поп в черной рясе.

Саша встал у соседнего окна.

Ростом поп был невелик, лицо заросло черным волосом, как у разбойника из учебника русской истории.

– Здравствуй, отец, – сказал Саша.

И получил ответ:

– Здравствуй.

– Ты давно в Бога веришь? Ну, то есть вот в школе учился, верил?

– Нет.

– Нет, – повторил Саша. – Нет. А когда поверил? И почему?

– Я на подлодке служил, – отвечал поп.

И мгновенно Саша вспомнил Ганса и Дитриха, для которых подводная лодка стала подводным гробом. Вспомнил и сказал:

– Ага, – как будто уже начал догадываться. – Там и поверил. А почему?

– Не знаю. Понял.

– А как? Что случилось?

– Да ничего.

Саша не уходил, поп не прогонял.

– Там, говорят, вам красное вино давали сколько влезет.

– Давали. Но не особо влезало.

– Тяжело было?

– Тяжело.

– И вот ты проснулся ночью в этом братском железном гробу на глубине километр и поверил, и тебе легче стало?

Поп рассмеялся:

– Ну, почти. Почти угадал.

– Но чудес ты никаких не увидел?

– Увидел. Палец на моей руке – и то чудо.

– Палец. А человек?

– Несомненно.

– Любой?

– Любой.

– И даже убийца детей?

– И даже.

– Нет. Врешь. Не чудо. Чудо-юдо. Чудовище. Вот я тебе расскажу про убийцу. Будешь слушать? Ну вот. Мы с Витькой поехали в лес. Грибы собирать. Витька мой друг. Недавно. В конце августа. Помнишь, какой был август тихий? Нежняк. Так моя девушка говорит. Нежняк. Рано-рано утром. Ну вот, ходим, молчим, разошлись в стороны, то видим друг друга, то нет, перекликаемся иногда. Я кричу: «Вить!» Он: «Я!» Грибов не так чтобы много, но есть. Подосиновики. Опята, конечно. Я думаю: насолю на зиму. Девушка моя не по этой части, я сам. Лес тихий, дышит. Я стою, не двигаюсь, думаю, так и раствориться можно. И вдруг грохот. Выстрел. Я аж присел: что, где? Кричу: «Витька! Витька!» Не откликается. Думаю: так, спокойно, с какой стороны грохнуло? Да Бог его разберет. В одну сторону бегу, в другую шарахаюсь, заплутал, кричу: «Витька, Витька!» Вышел в конце концов на просеку. Куда, думаю, идти? Налево посмотрел. Направо посмотрел. И увидел – стоит вдалеке человек с ружьем. В камуфляже. Патронташ на поясе. Охотник. Стоит и стоит. Не двигается. Я иду к нему со своей корзиной. Он смотрит на меня. Я думаю: выстрелит. Но иду. Витьку вижу. Лежит неподвижно. И человек этот с ружьем над ним. Вроде как сторожит. И тихо-тихо в лесу. Листья под ногами шур-шур. Свет слабый. Нежняк. Я иду, а охотник на меня смотрит. Лицо бледное, мокрое. Ружье в правой руке. Я не знаю, выстрелит или нет. Шагаю ровно, боюсь, что если рвану, то ахнет в меня. Подступил я совсем близко, ничего ему не сказал, не посмотрел, как будто и не знаю, что он здесь. Витька лежал на боку, лоб пробит, кровь натекла. Я опустился на колени, потрогал шею, вот здесь, вдруг пульс; нет, ничего, утекла жизнь. Я посмотрел на охотника. Взгляды наши встретились. Он уронил ружье и заплакал. Плачет, лепечет: «Я не нарочно, я не нарочно, я в зайца». Поднял его ружье. «Патроны, – говорю, – давай». Он: «Что?» – «Патроны». Он понял, заторопился, патронташ отстегнул и на землю уронил. Стоит смотрит. Я взял два патрона, ружье. Зарядил спокойно и выстрелил. В упор. И тут же охотник исчез. Пф. Как не было. А Витька мой приподнялся на локте и посмотрел ошалело. «Саш, – говорит, – это чего?» – «Что?» – «Ружье у тебя». – «А черт его знает. Валялось тут рядом с тобой». – «А чего оно тут валялось? А я чего тут?» Он потрогал лоб (целый). Я ему говорю: «У тебя руки в крови». Он удивился: «Точно. Я что, ранен?» – «Вставай, посмотрим. Кажется, нет. Но сознание точно потерял». Я спрашиваю: «Что ты последнее помнишь?» – «Выстрел». – «Ну вот оно, ружье». – «А кто же стрелял?» – «Не знаю». Кровь мы стерли кое-как, я футболку снял из-под рубашки, ею и стерли. И потопали к платформе. Ружье, конечно, захватили. Ну чтоб узнать насчет хозяина. Нам это не сложно, мы же милиция. Вот так вот оно все было, хочешь верь, а хочешь нет.

Поп молчал. Поезд замедлил ход и пошел тише.

– И что, узнали, кто был охотник?

– Завьялов Михаил Алексеевич. 1963 года рождения. Программист. Живет с матерью. Не женат. Мать его родила поздно, ей уже за семьдесят, надеется, что он вернется. Я к ней заезжаю иногда. Кран вот недавно сменил. Она говорит: спасибо, спасибо, сынок, добрая душа. Мне ее жалко.

– Ты знал, когда стрелял, что друг твой воскреснет?

– Предполагал. Надеялся.

– И на чем же твоя надежда держалась?

– Был еще случай. В детстве.

Проезжали переезд. За шлагбаумом стоял грузовик. Одна фара у него светила теплым желтым светом, а другая холодным белым.

– И что же это все значит? – спросил поп.

– Ну ты даешь, отец. Это я тебя хотел спросить: что же это все значит.

– Я не знаю.

– И что, никаких предположений?

– Нет.

– Никогда ни о чем подобном не слыхал?

– Никогда прежде.

– Ну да. Понятно. Я-то думал.

Саша замолчал. Он обиделся на попа, который совершенно равнодушно (так чудилось Саше) воспринял его историю.

– Ты мне не поверил, – догадался Саша.

– Поверил.

– Но не удивился.

– Меня все удивляет. Вот поезд наш идет. Удивительно. Ночь. Мы с тобой. Удивительно.

– Ну я-то поудивительнее тебя буду.

– Чем же?

– Ты если убийцу убьешь, то он ведь никуда не исчезнет, так и останется лежать мертвым. Да?

– Наверняка.

– А те, кого этот убийца убивал, они ведь не воскреснут. Так?

– Несомненно.

– Ну вот. А я могу. Знаешь, почему? Потому, что я был мертвым. То есть не совсем мертвым и не совсем живым. Между. Мать меня вымолила у Бога. Или кто там заправляет. Я между тем миром и этим. Мне дано.

– Это искушение, – помолчав, решил поп.

– Ну так я и думал, – разочарованно сказал Саша.

– А что же ты хотел от меня услышать? На что надеялся? Думал, скажу: давай, сын мой, убивай?

– Давай, сын мой, воскрешай.

– Это не твое дело, воскрешать.

– Мое. Раз такой дар.

– А ты не задумывался, что убийца тоже может быть спасен? А ты его спасения лишаешь, отправляешь в небытие, в ничто.

– Думаешь, он весь исчезает, не только тело с одёжей, но и душа?

– Не знаю.

– А говоришь. Ни хрена не знаешь.

– Не знаю. Но понимаю, что дар твой от лукавого. И ты это тоже понимаешь. Иначе не стал бы мне рассказывать. Рассказать – поделиться, разделить ношу. А ноша твоя тяжела.

– Всё, отец, всё. Не твоего ума дела, сам разберусь. Будь здоров.

– Погоди, – остановил поп шагнувшего от окна Сашу. – Послушай меня. Искушение велико. Но ты ему не поддавайся. Молись.

– Лучше уж ты, отец, помолись.

– Погоди. Постой.

– Моя станция, – сказал Саша.

Проводница Галина слышала их разговор. В маленьком купе было душно, дверь приоткрыта, сменщица похрапывала на верхней полке. Станция приближалась.

Галина вышла в тамбур.

Стояла, смотрела в дверное оконце. Тусклое стекло, наверняка оно виновато в этой грусти. В этой нечеткости линий, размытости красок. Мир за оконцем расплывался, разваливался, а что за ним, что дальше? Поезд замедлял ход. Большой тяжелый состав шел едва не крадучись, давал разглядеть весь этот предутренний мир.

Покосившийся забор.

Огонек тлеет в чьем-то окне.

Тепловоз.

Депо.

Багажное отделение.

Вокзал.

Никто за ее спиной не томился, никто не ждал станции, не собирался выходить. Но Галина по всем железнодорожным правилам отворила дверь, подняла и откинула тяжеленную крышку-люк над ступенями. Протерла поручень и спустилась на низкую платформу.

Из одного только вагона вышли пассажиры. Двое. Один из них, молодой, закурил. Мужчину постарше встречала женщина. Поцеловала его в щеку. И он ее поцеловал.

Галина последовала за молодым. Уже объявляли отправление. Ей было все равно. Она шла за убийцей. За воскрешающим.

Галина. Галина Ивановна. По мужу Лацис.

Сергей Лакшин «Возвращение» (газета «Заря» от 02.02.1994)

Галина. Галина Ивановна. По мужу Лацис, не прожили вместе и полугода.

Фамилию Галина Ивановна менять не стала. Она поясняет:

– Ничего, пусть, Лацис мне нравится, был такой латышский стрелок. Да и неплохой человек был мой Лацис, сдержанный. Он к нам сюда по распределению приехал после Института связи, а здесь у нас заскучал, мечтал вернуться домой, а мне не захотелось туда к нему, вот и разошлись. Любви особой между нами не случилось. А девичья моя фамилия Рожкова. Я сразу после школы в проводницы пошла. Мы с Лацисом в поезде познакомились. Ему понравилось, что у меня стаканы все чистые. Он когда уехал, а я одна осталась, я вдруг подумала: как хорошо, одна. Хотя мы ведь ладили. В кино ходили вместе. И в театр. У нас есть драматический. Да все у нас в порядке было, все. Мне подружки завидовали. Дура, говорили, чего осталась в нашей дыре. А у меня тут могилы.

Галина Ивановна плачет.

– Знала бы, бегом бы за ним побежала, за Лацисом.

Я прошу рассказать про 1 января.

– Я Новый год сейчас не люблю. В детстве слаще не было, чем Новый год. Ночь. Что-то таинственное происходит. В Деда Мороза я и малышкой не верила. Но что-то происходит под Новый год. С Лацисом мы встречали чинно. Пару друзей он приглашал с женами. Серегиных и Криворученко. Всё обычно. Ели, пили, телевизор смотрели. А после Лациса я их никогда не приглашала. Его друзья, не мои. А мои все как-то рассеялись. Ну и не до них мне стало потом. А последние три года я всегда одна. Никого не хотела видеть. Разговаривала то сама с собой, то с радиоприемником. Ну вот, значит, пришел этот новый год, девяносто четвертый. Я телевизор посмотрела. Разносолов никаких. Картошку на рынке взяла. И банку тушенки достала. Но даже не открыла, аппетита не было. Водки выпила стопку. Пожевала картошки и думаю, как же я устала. Легла на диван и уснула. Разбудил меня звонок в дверь. Такой короткий: дринь. Дринь, и всё, без продолжения. Я глаза открыла, темно еще. Часы показывают четыре. И так тихо во всем нашем большом доме, и во дворе, и во всем городе, наверное, тихо. Угомонились под утро. А мне так тревожно, тревожно и сладко в то же время. Я вскочила и бегом к двери, даже смотреть не стала в глазок, кто там. Дверь распахнула, а там, на площадке, Митенька, живой и невредимый. Сладкий мой мальчик. Одет не по погоде, одет по-летнему, в точности как в тот проклятый день. Заплакал и бросился ко мне. И я плачу. Я скорей ванну горячую. Купайся, сынок, согревайся. А я чаю, а я картошки, а я тушенки. Вот так вот и вернулся ко мне мой сынок, мой Митенька, через три года после того, как его убили.

Галина рассказывает мне о чуде, ее сын корпит над арифметикой, он пошел в первый класс, его приятели уже закачивают четвертый, они-то не умирали на три года.

– Да как же такое возможно? – спросите вы.

Я отвечу:

– Не знаю.

– Да правда ли это? – спросите вы.

Я отвечу:

– Правда.

Я подсказываю упорному Мите: трижды семь – двадцать один. И ответ сходится.

Митин нечаянный убийца Геннадий Софьин вышел на свободу осенью прошлого, 1993 года.

Нечаянный, так как убивать не хотел. Говорил следователю – убил не я, теща. Следователь удивлялся – да как же так? разве не ты сбросил фикус с балкона?

Геннадий объяснял, что фикус был не его, тещин, теща умерла, а фикус остался. Жена не хотела расставаться. Память о маме. Геннадий хотел снести на помойку, а жена не пускала. И слово с него взяла, что не снесет. И Геннадий дал, из жалости. Но фикус этот казался ему живым, как будто смотрел из угла тещиными глазами и шевелил листьями. А у тещи была привычка пальцами шевелить. И вот для него фикус стал тещей.

Как-то вечером, в выходной день, пока жена готовила ужин, Геннадий выволок кадку с фикусом-тещей на балкон и перевалил через перила. Не видел и не слышал, что мальца придавил, жена обнаружила, когда прибежала туда, к фикусу.

Геннадий отсидел три неполных года и вернулся домой. Жена его дождалась. Фикуса в доме не было, фикус она похоронила (закопала). И даже фотографию материну жена сняла со стены и спрятала в комод от греха подальше. Зажили обычной жизнью, а ранним утром 1 января Геннадий исчез. Вышел на треклятый балкон покурить и не вернулся. Окурок нашли. Четыре утра было, тихо.

Погибший мальчик вернулся, а убийца его исчез в то же самое время.

Такая арифметика.

Все читали эту статью, весь город, и все норовили подобраться к чудесно воскресшему ребенку, коснуться если не руки, то хотя бы одежды. Считали, это снимает сглаз и порчу.

Несмотря на ударивший мороз, власти дали команду раскопать (раздолбить) могилу погибшего три года назад Мити. Ничего в ней не нашли, ни единой косточки.

Да ведь хоронили?

Хоронили.

В гробу лежал?

Лежал.

Священник над ним читал?

Читал.

Мать над ним рыдала?

Мать над ним молчала.

И нет его там, в земле, мертвого, но есть он на земле живой.

Журналист Сергей Лакшин был человек молодой, дотошный. Он добыл свидетеля – старуху из соседнего с убийцей дома. Старухина панельная пятиэтажка стояла вдоль дороги, а панельная девятиэтажка, в которой жил Геннадий (с женой; а прежде с женой, тещей и фикусом), стояла от дороги подальше, так что старуха из своего окна все видела. Видела, как вышел убийца на балкон, закурил и вдруг исчез. Балкон был не застеклен, в девяносто четвертом такой моды не знали – стеклить балконы.

– А сигарета, – говорила старуха, – повисла в воздухе и упала. И я еще подумала, как бы пожара не стряслось или взрыва, вдруг там, на балконе, какие петарды лежат. Все как бешеные на Новый год – стреляют, палят, жгут. В честь чего салют, сами не знают.

Журналист Лакшин не поленился и обошел весь старухин дом, все квартиры, глядевшие окнами на девятиэтажку. В иные ходил по несколько раз, чтобы застать хозяев, и только в одной никак не заставал, пока соседи не объяснили, что квартира пустая, что дети забрали родительницу к себе в Ленинград, а квартиру будут то ли продавать, то ли сдавать, то ли так оставят – приезжать на лето, ходить на речку.

Упорный Лакшин дозвонился в Ленинград (телефон дала соседка, она и присматривала за пустой квартирой), спросил, кто мог быть в их квартире в новогоднюю ночь.

– Мы не знаем, – отвечали хозяева. – Никто не мог.

И чего он так прицепился в этой квартире, вы спросите.

Жена исчезнувшего убийцы обратила внимание, что в пятиэтажке было открыто в ту морозную ночь одно окно. Правда, она не помнила, на каком этаже. Журналисту чудилось: за этим открытым окном – разгадка. Он уговорил хозяев, и они отбили соседке телеграмму: «ТЕТЯ ПАША ПУСТЬ ЖУРНАЛИСТ ПОСМОТРИТ КВАРТИРУ».

Тетя Паша ходила медленно, да он бы и сам не спешил; скоро ходишь – мало заметишь, ничего не поймешь, это он знал. Многие журналисты, многие, почти все, гонят, бегут, летят, хватают, боятся упустить и упускают, но только не знают об этом, не горюют. Сергею Лакшину, чтобы узнать, надо было почувствовать, а чтобы почувствовать, надо было стать незаметным, стать никем, пустым, медленным, неподвижным. И тогда пространство само тебя заполнит, и ты услышишь его. Доморощенная медитация, что-то вроде.

К тете Паше он не входил (она и не звала), ждал на площадке. И само это ожидание было ему нужно.

Кафельный пол. Темно-зеленые облупленные стены. Электрический свет. Жестянка с окурками (из-под растворимого индийского кофе, прикручена проволокой к перилам). Всё мирно. Обыденно.

Лакшин ждал, разглядывал дверь пустой квартиры, точно картину великого мастера, шедевр. Разглядывал подробно, до последней царапины.

Обычная старая дверь. Деревянная. Обита черным дерматином. Черным, потертым, потрескавшимся.

Тетя Паша появилась. Прошаркала к заветной квартире. Вставила в замочную скважину ключ. Повернула. Простой английский замок, ключ подобрать – плевое дело.

Лакшин попросил не включать свет (а день был темный, оттепельный). Постоял в прихожей, вступил в комнату.

Едва слышно доносится откуда-то музыка, гитарный перебор. Часы стоят. Времени здесь нет. Сонно. Как в тихом провинциальном музее. Тетя Паша дышит. Ждет.

Лакшин приблизился к окну. Щели заклеены пожелтелой бумагой. Никто его не открывал, давным-давно. Балкон, с которого исчез убийца, виден прекрасно. Полотенце висит на веревке, наволочка.

«Ходил я, ходил, – написал Лакшин в записной книжке, – да ничего не выходил.

Ну, мало ли кто и где отворил окно в новогоднюю ночь. Отворил да и затворил. И чего я зациклился на этом окне, что надеюсь отыскать, кого? Свидетеля исчезновения я нашел, можно еще статейку тиснуть.

Я бы хотел понять, что там взаправду произошло. Мать этого воскресшего Мити определенно знает правду. Я чувствую. Галина Лацис. Вот была бы у нее другая фамилия, была бы она помягче.

Может быть, чердак?

А что чердак, я и сам не знаю. Был бы труп с пулей в голове, тогда понятно. Тогда и милиция бы сподобилась отправить сотрудника на чердак, проверить, не оттуда ли стреляли. Нет ли каких следов. Но не было никакого стрелка, разве что волшебная пуля».

Близок был Сергей Лакшин к разгадке, в двух шагах. Да поди догадайся сделать эти два шага, да хотя бы посмотреть в нужную сторону.

На чердак добросовестный журналист забирался, выглядывал из слухового окна, дышал холодным воздухом, старался забыть себя, не отвлекаться на собственные мысли: «Вера меня не любит, кого-то другого во мне видит, а я пытаюсь соответствовать, Канта взялся читать, боже мой, зачем мне Кант? Нет! Нет никакой Веры, и Канта нет, и меня нет, а есть только этот чердак и холодный воздух из всех щелей. И я знаю, что кто-то смотрел из этого окна, смотрел на этот балкон. Утро нового года. Дом спит. Выходит на балкон мужчина. Закуривает».

Так оно, собственно, и было.

Дом спал. Вышел на балкон мужчина, закурил. Саша прицелился. Оптический прицел, винтовка «Винторез» (поражение противника в бронежилетах 6Б2 на дальности 400 м, разбирается на три узла: ствол с глушителем, ствольная коробка с ударно-спусковым механизмом и приклад; упаковывается в чемоданчик типа «дипломат»).

Саша прицелился в голову. Мужчина выдохнул сигаретный дым. Он стоял, облокотившись на перила. Смотрел рассеянно.

Саша нажал на спусковой крючок. Мужчина исчез.

Сигарета упала.

Саша испугался: а где же ребенок? Высунулся из слухового окна и увидел мальчика. Он стоял внизу, под тем самым балконом, в той своей летней одежонке.

«А, – догадался Саша, – значит, они появляются ровно на том месте, где их убили. Это хорошо, что здесь дерево никакое не выросло за три года. А то как бы оно было тогда? Или ничего?»

Так примерно он думал. И смотрел, смотрел вниз.

Мальчуган, пропеченный летним солнцем (для него оно светило миг назад), потерянно оглядывался. Замерзнуть он еще не успел. Голые руки торчали из коротких рукавов футболки.

Мальчик потрогал заснеженную ветку и заплакал. Саша опомнился и бросился с чердака. Скорей, туда, к нему, схватить, обогреть (своей курткой), утешить, доставить к маме, благо недалеко, улицу перебежать.

Но мальчика уже не было. Следы маленьких сандалий на недавно выпавшем снегу привели Сашу к дому на другой стороне улицы, к подъезду Галины Лацис, матери ребенка.

– Он дома, – произнес Саша. Вслух.

Стоял внизу и смотрел на освещенное окно.

– Я воскресил тебя, парень.

Саша рассмеялся. Какая ночь!

Он шагал к станции.

Город большой, областной центр, три театра, четыре музея, парки, заводы, магазины. Нет, в их заштатном городишке тоже были парки и магазины, но меньше, беднее, скромнее.

Саша шел через центр, разобранную на части винтовку нес в обычной дорожной сумке (не в дипломате же, в самом деле), закинув ее на плечо. Кто-то крикнул ему с балкона: «С Новым годом!»

Саша свернул на боковую улицу (ответвлялась от центральной), она должна была привести его к станции. Саша словно глотнул какого-то особенно веселого шампанского. Все ему казалось прекрасным: морозный воздух, запах печного дыма.

На дальней от центра окраине стояли деревянные дома. В точности как у них, в махоньком их древнем городишке. И деревянный барак, вот он. И заводская бетонная стена. Привет! Да не вернулся ли я чудесным мигом в родное захолустье? Саша почти поверил.

Однако дорога повернула к большой, совсем не тихой станции со множеством платформ, с длинным мостом над железнодорожными путями.

В зале ожидания народу оказалось немного. Солдат спал, откинувшись на покатую спинку кресла из гнутой фанеры. Тетка лузгала семечки. Саша направился в ресторан, он, конечно, был уже закрыт.

Сергей Лакшин «Надежда» (газета «Заря» от 02.04.1994)

Галина Ивановна Лацис дождалась, Тамара Михайловна Сергиенко не теряет надежды. Тамара Михайловна говорит, что, когда муж сидел за непредумышленное убийство невинного ребенка, ждать было легче.

– Хотя все нас тогда ненавидели. Я и на свидания к нему ездила, и письма мы друг другу писали.

С разрешения Тамары Михайловны мы приведем фрагмент одного ее послания.

«…А я виню себя. Надо было тебя послушать и не жить нам с матерью вместе. Лучше бы уехали на Север, как ты хотел. И денег бы заработали. Хотя что они сейчас стоят, все эти деньги, нет ничего, пыль.

Не хотела тебе писать, но раз уж ты знаешь (кто донес? Костик доложил, гаденыш?). Пришлось мне уйти из воспитательниц, да. Мамаши жалобу накатали заведующей: не желаем, чтобы жена детоубийцы нашим ангелочкам зады подтирала. Я на мамаш не в обиде. В строительную бригаду взяли маляром. Нормально. Устаю, но ничего. Заработок есть, недавно попался дом одной из мамаш. Ничего, стерпела меня. А дочурка ее так прямо на шею мне кинулась. Ручонками обвила, растрогала. Пока так…»

– Ночами было тяжело, – рассказывает Тамара Михайловна, – без радио уснуть не могла, непременно надо, чтоб оно бубнило. Вроде как человек живой рядом. А сейчас мне совсем пусто. И других никого особо ни видеть не могу, ни слышать. Издали ничего, а близко никого не хочу.

Я спрашиваю, надеется ли она дождаться мужа.

– Когда надеюсь, а когда нет. Иногда мне кажется, чего я дома торчу, в окошко гляжу, нет его здесь нигде. Иду в город. Все равно куда, лишь бы на люди. Лишь бы не дома, дома стены давят. То в магазин зайду и смотрю, чего там есть. То в парикмахерской очередь займу, разговоры послушаю и уйду. Как-то раз в церковь зашла, стоит заброшенная над рекой. Темно, сыро. Склеп, а не церковь. И вот я стою в этом склепе и вдруг забылась, и как будто я дома на кухне и мой Толик здесь, шелестит газетой. Я шагнула к нему и вдруг вижу, что стою на кухне одна, Толика нет, а радио бормочет про погоду.

Статей этих Саша не увидел, не прочитал.

Если бы Саше довелось писать объяснительную, то вышло бы примерно так:

Я был пьян без вина, весело пьян, легко. Как будто глотнул какого-то особенного шампанского. Мне казалось, я до Москвы могу дошагать в таком состоянии. Но далековато, конечно, до Москвы (семь сотен километров с лишком). Так что я направился на вокзал ждать свой поезд.

Сумку с винтовкой я спрятал в автоматическую камеру хранения, от греха подальше. В зале было душно, народу полно, и все спали, дети, взрослые. Даже собачонка. Приблудная или чья-то. Как моя тетка говаривала: и куда они все едут? И чего им дома не сидится?

Я нашел местечко, устроился, ноги вытянул. И меня тоже сморило в духоте, развезло. Глаза слипались, я только и успел подумать, как бы мне поезд не проворонить, и начался сон.

Как будто я сидел в ресторане и ждал, когда мне принесут заказ. За столом были еще трое, какие-то незнакомцы. Они уже ели. Наворачивали. Пельмени. Я смотрел-смотрел и от голодной слабости сполз на пол. И вдруг понял, что лежу в поле убитый.

Старуха подходит, наклоняется надо мной. Ее дыхание мне противно, но я не могу отвернуться, я умер. Костлявой рукой она шарит по мне, забирается в карман. Копошится, копошится в кармане сухими твердыми пальцами. Мне щекотно, смешно, я прихожу в себя.

Надо мной не старуха, а парень, его быстрые пальцы шарят во внутреннем кармане моей куртки. Я пытаюсь схватить его за запястье, но парень ловчее, он выхватывает мой бумажник и летит к выходу. Я бегу следом, на перрон.

Я вот-вот его настигну, он прыгает в сторону, я за ним. Мы гоним через пути, проскакиваем перед маневровым, тепловоз гудит. Мы бежим за путями, через двор, между сараями.

Глухой забор.

Парень становится к нему спиной. Я бью его в кадык. Парень сползает вниз.

Он сидит на снегу, привалившись к забору.

Я наклоняюсь. Он мертв. Лицо молодое, нежное, как у девчонки, а брови строгие, темные, срослись у переносицы. Неподвижные светлые глаза.

Я обшариваю его карманы. Бумажника нет, наверное, выкинул по дороге. В бумажнике билет на поезд, удостоверение.

С ветки над нами вспорхнула птица, посыпался снег. На мертвеца, на меня.

Я выбрался из тупика во двор, вернулся через пути к вокзалу. Уже объявляли прибытие, пассажиры выходили на платформу.

Я стоял со всеми, наблюдал, как приближается поезд. Он подкатывал медленно, ровно. Люди бежали к вагонам. Через несколько минут поезд ушел, все стихло.

Светили над станцией прожектора. Я стоял на перроне один.

Я побрел вдоль путей. До самой реки. До моста. Я достиг середины и взобрался на перила. «Долгая зимняя ночь идет к концу, – подумал я. – Люди встают, завтракают, собираются на работу».

Смотрел на город, на его предутренние огни. Большой город, незнакомый. Мне чудилось, что мой дальний городок, моя родина, скрывается в этом большом, точно орешек в скорлупе.

Под мостом я видел сизую мглу. Ничего там внизу не было, ни реки, ни земли, ни даже космического пространства. Голова закружилась, я рухнул вниз.

Саша упал на лед и в тот же миг исчез, как исчезали все убийцы, которых он казнил. И в тот же миг воскрес молодой вор. Он поднялся, держась за щелястый забор. Огляделся растерянно. Потрогал горло, сглотнул. Выбрался из-за гаражей во двор.

Мать надеялась, что Саша вернется. Часами сидела у окна. Плакала, перечитывала его прежние скупые письма (мама, у меня всё хорошо).

В ночь на 29 февраля ей стало невмоготу. Она оделась и вышла. Ключ оставила под кирпичом в саду, сын знал это место. Час был поздний, глухой. Мать прошла безлюдными улицами до заброшенной церкви над рекой. Вступила в темное, промозглое нутро. Постояла. Шагнула вперед и наткнулась на стену. Нащупала выключатель.

Это был ее дом.

Теплая еще печь. Часы молчат на буфете. На столе лежит Сашина школьная тетрадь по математике. Листы пожелтели.

– Саша, – позвала мать.

Никто не отозвался.

Колесо

Глаша уезжала на два месяца и обещала присылать письма.

– Когда вернусь, составлю по ним отчет о производственной практике.

– Очень удобно, – заметила бабушка.

05.07.1990

Здравствуй, моя дорогая бабушка.

Пишу письмо, завтра отправлю, почтовый ящик рядом с домом, по дороге на студию. Все устроилось как нельзя лучше, хотя поначалу я думала, придется вертать назад, никто ведь меня не ждал.

С вокзала я сразу поехала на студию, а они говорят, какой ВГИК, какая практика, нам ничего не приходило, никаких бумаг. Такая сердитая тетка меня встретила, секретарша. Сидит за пишущей машинкой, стучит какую-то бумагу, а я стою со своим рюкзачищем. На окошке на подоконнике цветет в горшке фиалка. В точности, как у нас с тобой фиалка, кудрявая, темно-фиолетовая, с двумя золотыми крапинами в середине каждого цветка. Она самая, наша, а не какая-то чужая фиалка, встречает меня, тянется всеми кудрявыми цветами. Ну ты помнишь мою идею про то, что мы все (сущие) умеем быть в разных местах в одно и то же время, только не знаем этого.

На этом месте письма бабка вздохнула, идею Глашину она понять не могла, она во всех Глашиных идеях винила пьяный, возбуждающий воздух этих лет. Не воздух, а морок, отрава, сладкий яд.

– Вы ее поливаете? – спросила я секретаршу.

– Жара, как не поливать.

– Да, не то, что у нас, дожди, дожди. Простуда, насморк, три платка с собой, по всем карманам. А приехала к вам и забыла про насморк.

Вдруг секретарша ко мне расположилась, включила в розетку чайник, достала пряники, позвала редакторшу из отдела телепередач.

В отделе на стене афишка с ребятами из «Взгляда». Так что я в хорошее место попала, в правильное. И главное, что вовремя. Ни днем раньше, ни днем позже.

Редакторша на меня посмотрела, спросила, чего я такая худенькая, сказала, надо питаться. И еще:

– Не знаю, как там у вас, а у нас в магазинах ничего нет, всё по талонам, но талоны вам дадут, в нашу столовую, а насчет жилья я вот вам что хочу предложить: я в отпуск ухожу с завтрашнего дня, уезжаю с мужем на все лето, а вы живите у нас. Если, конечно, вы не против за нашей собачкой присмотреть.

Бабушка ничуть не удивилась, она всегда знала, что ее Глаша внушает людям доверие. Свойство это природное, Богом данное.

И вот сейчас я пишу тебе письмо на большой и несколько запущенной кухне, а маленькая серая дворняжка по имени Райка тычется мне в коленки и просит погладить, а глаза у нее престранные, огненные, и огонь этот не красный, не желтый, а коричневый, самый темный. Кухня большая, комнаты большие, книг полно, рядом река, мы с Райкой в раю.

Тушенка, которую ты мне сунула, конечно, пригодилась, ела с гречкой. Крупы хозяйка велела брать, не стесняться. И крупы, и сахар, и муку. Они хранятся в берестяных туесах. Если вдруг такие увижу, куплю нам.

Ну вот мой самый первый отчет. Завтра на работу. Я рада.

Целую крепко, крепко.

Твоя Глаша

14.07.1990

Здравствуй, моя дорогая бабушка!

Пишу вечером, нашла силы, уж очень хочется с тобой поговорить.

А уж мне-то как хочется! – думала бабушка, сидя кухне. Громко и одиноко стучали за ее спиной часы.

Ты не думай, всё хорошо, люди прекрасные, живу я в самом лучшем месте. На другой стороне реки парк и колесо обозрения, вечером оно освещается маленькими огоньками и медленно, медленно, медленно поворачивается.

На той стороне я еще не бывала, нужно искать мост и нужно найти время, а его совсем нет, занята плотно, не продохнуть.

Будит меня Райка, стягивает одеяло. Мелкая коварная собачонка. Я плетусь на кухню. Какая же чудесная большая квартира, нам бы с тобой такую! Запущенная, конечно, я все даю себе слово помыть хотя бы полы, но хватает меня только на посуду и то не каждый день. Конечно, я привыкла, что ты дома и обо всем печешься. Ангел ты мой хранитель. Райка вертится под ногами и скулит, и стонет, просится на волю, я наскоро умываюсь и беру поводок, она пляшет у двери.

На набережной я спускаю Райку с поводка, она нарезает вокруг меня круги. Здесь просторно и пустынно. Дни стоят жаркие, яркие, а утром прохладно, людей никого на набережной нет. Из трещин в асфальте растет трава. Река большая, и смотреть на нее с высоты, с парапета, боязно.

Завтракаю на студии, в буфете, чаем и бутербродами с сыром. Смотрим вчерашний материал, монтируем, едем на съемки, возвращаемся.

Наши передачи выходят в эфир в семь часов вечера, в самое наилучшее время.

Люди смотрят. Звонят, пишут, наводят на сюжеты. Например, про инвалидов-колясочников. На местном заводе умельцы мастерят им на коляски моторы, и ребята устраивают гонки на старом шоссе, ночью. Шоссе ведет на кладбище, и это повод для шуток. Еще мы снимали один день хирурга. И один день патологоанатома. В милиции говорят, что нарушений меньше с семи до восьми, когда наш эфир.

Время такое настало, интересное.

Это молодость твоя, Глаша, настала.

Как будто открылась даль.

Мне бы на правнуков посмотреть, вот и вся моя даль.

В постскриптуме Глаша сообщала, что жить ей стало легче и веселее, так как теперь они с Райкой в большой квартире не одни, к ним напросилась жить Надя.

Мы вместе работаем на передаче, она журналист.

Она напросилась, а вы, дурочки пустили, а что за человек, и как так можно без хозяйского позволения?

Надя всех и всё в городе знает, у нас кран протек, она тут же вызвонила знакомого парня, он прокладку новую поставил, и стало отлично.

Еще и парень какой-то! А что он, кто? Водопроводчик? Еще не хватало! Они пьющие все.

С Надей наш быт наладился. У нее на пыль аллергия, так что я враз всё вымыла, пока Надя варила грибной суп. Оказывается, в шкафчике лежали сухие белые в полотняном мешочке.

Так что всё у меня хорошо, и не скучно, теперь и ем по всем правилам, и поговорить с Надей интересно: про город, про людей и вообще про жизнь.

Целую тебя крепко-крепко.

Твоя Глаша

21.07.1990

Здравствуй, моя дорогая бабушка!

Я не могу уснуть, думаю о прошедшем дне и мучаюсь, что вот он прошел, а я все упустила, самого важного так и не заметила. И не только я, все мы. День проходит, мы за ним гонимся на нашей студийной машине (о, я тебе ее еще опишу, непременно!), гонимся через весь город. Вот как вчера мчались на станцию, всю смену проходили с ребятами-путейцами, проверяли колесные пары, пробирались под вагонами, испачкались в мазуте.

Снимали: вот они работают, а вот они курят; пьют чай из термоса, нарезают громадными ломтями хлеб.

Славные ребята, один почти совсем без зубов, и делать не хочет, так, говорит, проживу, в естестве, и хохочет, не стесняется. Ему говорят:

– Ты с зубами хоть мяса поешь вволю.

– И где оно, мясо, его, считай, и нету нигде, даже на рынке в очередь. А когда достану, мне моя Валентина котлеток накрутит.

Они смеются, и мы все смеемся. А один, маленький, как мальчик, и весь черный, смуглый, он без мата совсем говорить не может, но так говорит, как будто это самые обыкновенные слова, самые даже необходимые.

Мы много всего сняли, много, а сюжет только на пять минут (это прямо роскошь, пять минут). Сколько же мы всего повыкинем при монтаже! В пять минут много не втиснешь. Мне жалко всего, что не попадает. Что не попадает, то пропадает.

Мне ужасно хотелось снять что-нибудь по-своему. И Надя договорилась, что я сниму заставку к нашей передаче. На шесть секунд. Это ого как много. Ты вот отсчитай до шести медленно, и поймешь.

Бабушка отсчитала:

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Поняла.

Заставка дело серьезное, это как первый вздох. Заставка – затравка. Чтобы человек не ушел, а смотрел бы дальше. Чтобы по этой заставке все передачу узнавали, как человека узнают по походке. Велели придумать новое название (у нас пока унылые «Новости дня»). Такое же точное, как «Взгляд». Задачка!

Наш оператор Саша согласился со мной работать. В свободное время.

Воскресным вечером мы встретились. Я решила снять колесо за рекой, когда сгущаются сумерки и загораются огоньки.

Саша молчаливый, спокойный, никаких объяснений не требует и снимает всегда наилучшим образом в любых условиях. Но мне захотелось объяснить, и он терпеливо выслушал. Примерно вот это:

– Когда я вижу это колесо, его медленное движение, я не могу оторвать от него глаз. Знаю, что огоньки – кабинки, а в них, наверное, сидят люди. Летний вечер, парк отдыха, иногда ветер доносит оттуда музыку. Люди в кабинках навряд ли видят меня, мы далеко друг от друга, да и сумерки, но я знаю, предполагаю, что они там есть, медленно поднимаются над городом.

Я боялась, что Саша станет возражать или спрашивать, зачем это.

Он сказал:

– Хорошо.

Поставил камеру на набережной; место выбирал долго, примеривался. Я держалась в стороне, чтобы не мешать. Камеру он привез свою, какую-то иностранную, доведенную до ума, как он говорит. Привез на собственной «Волге». Она, старая, замызганная, а на капоте маленький олень.

Снимал долго, не жалея пленки, от ранних сумерек до ночной тьмы.

В этот вечер похолодало. Я забиралась в Сашину машину и грелась. Машина пропахла папиросным дымом, Саша курит только папиросы. Я грелась и наблюдала, как он передвигает треногу с камерой, как наклоняется к видоискателю.

В ранних сумерках колесо было видно, затем сумерки сгустились, и колесо пропало. Через миг на нем зажглись огоньки. В студии (нам дали ночную смену) мы продлили миг «небытия» колеса.

Сумерки, сумерки, ты смотришь в них, смотришь, голова начинает кружиться, ты становишься невесомой и валишься в эти сумерки, а дна в них, конечно, нет. И вдруг загораются огоньки. Они видятся дальними, дальними. Ты замечаешь, что огоньки движутся. По кругу. Медленно, медленно, медленно.

Скучно будет смотреть, подумала бабушка.

Саша сказал, что попробует совместить с колесом другие изображения, например, долго идущий товарный состав. Или пешехода, который, останавливается, закуривает и тут же исчезает. Затем появляется собака. И уходит в сумерки сквозь вращающееся безостановочно-ровно колесо.

Мы попробовали так и эдак, получалось здорово. Выпили кофе. В монтажной чудесная кофеварка, засыпаешь кофе в бумажный фильтр, через него в стеклянный кувшин просачивается кипяток, кувшин стоит на круглой металлической подставке, она подогревается.

Мы открыли форточку, Саша выкурил папиросу. И вот пока он курил, я поняла, что ничего не нужно, ни поезда, ни прохожего, ни собаки, а только сумерки, движущиеся огни, а название самое простое: «Город». В самом уже конце пресловутых шести секунд. Во весь экран. Строгие светлые буквы: ГОРОД. Саша мгновенно согласился.

Заставку и название не приняли.

Следовало ожидать.

Такие дела, моя дорогая бабушка. Или, как ты любишь говорить, такие пироги. Юрку Солдатова жалко, он был добрый.

Юрка Солдатов был их сосед, бабушка написала Глаше, что он умер. Жалкий. Пьющий.

Целую тебя крепко, крепко. Глаша

Post Scriptum

Я вновь вспоминаю нашу фиалку. Впервые она расцвела у нас белыми цветами. Помнишь? Блеклый белый. Я была разочарована. Я так ей и сказала: «Эх, какая ты бледная, сестра». Фиалка отцвела и зацвела вновь, на этот раз (и навсегда) темно-фиолетовым цветом. Как будто потянулась ко мне, хотела, чтобы я ее полюбила.

Мне приснился сон, как будто наша фиалка – это Саша. Смотрит фиолетовыми глазами.

На самом деле, глаза у него серые.

Саши нам только не хватало!

Целую. Глаша

24.07.1990 [Письмо не отправлено.]

Здравствуй, дорогая бабушка!

Позавчера в конце утренней летучки (многие уже поднимались со своих мест) Саша вдруг произнес (вдруг, потому что он крайне редко высказывается):

– Шел сегодня мусор вынести, наткнулся на фотографии, валялись под ногами, старые, черно-белые, я подобрал. Смотрю, картонная коробка, разодранная, а в ней еще фотографии и конверты с письмами, я к себе отнес. Посмотрел, ничего особенного, люди на снимках, взрослые, дети, из ателье снимки, но в основном любительские, ну и письма, мы все такие пишем: как дела, с днем рождения, погода хорошая, достали холодильник. Всё ерунда, обычное, но как-то цепляет. Потому что это целая жизнь на помойку. И я знаю, чья жизнь. Старик из нашего дома умер, из соседнего подъезда, новые жильцы въехали в квартиру, и куда им все это девать, в музей не сдашь, он же не народный артист. Такая, не особо замечательная жизнь, как у всех нас.

Саша замолчал.

– И что ты предлагаешь? – спросил наш режиссер Петр.

– Не знаю. Ничего.

– Ну, тогда по коням.

– Погодите, погодите, – это Надя. – Притормозите, народ. У меня идея. Пусть Саша раскопает эту историю.

– Как? – удивился Саша.

– Ну как, лопатой, конечно, – съязвил режиссер.

– Петя, нет, не зубоскаль. Я серьезно. Это ведь сюжет. Что остается после человека.

– Грустный сюжет, – произнес кто-то.

– Нет. Мы ведь расскажем об этом человеке, о самом обычном человеке, о его жизни. Мы его воскресим. Не народный артист, но станет известным. Станет видимым. Саша?

– Нет-нет, я не смогу, это ведь с людьми говорить, я не смогу, мне тяжело с чужими.

– А мы с тобой Глашу командируем, она девочка бойкая, умная, ей хочется чего-то этакого, своего. Саша?

– Да нет. Ну. Можно. Ну. Попробовать.

– Ты что творишь, Надежда, когда это они копать будут? Нам кучу материала сегодня надо отснять, где я оператора возьму?

– А это они будут сами время искать. Вечера. Выходные. Нет, я не настаиваю.

Нас отпустили сразу после съемок, подбросили на студийной машине к Сашиному дому.

Я обещала тебе рассказать про эту студийную машину. «Уазик». Наш корабль. Крохотный, побитый жизнью. В нем имеется лопата, топор, запас сухарей, аптечка, мало ли что может стрястись в дороге. Пара огромных и навечно грязных резиновых сапог, телогрейка с прожженным рукавом.

Капитан корабля – наш режиссер Петр. Его назвали в честь царя Петра Первого из книжки А.Н. Толстого.

Как-то раз мы ехали за город, в большое село над рекой, в нем издавна жили ссыльные. Мы ехали, ехали, я задремала и вдруг услышала, как наш капитан рассуждает про город, который выдумал его тезка:

– И вот нельзя ли считать весь этот гранитный и каменный город, весь не только в пространстве, но и во времени, весь, со всеми его домами, мостами, каналами, статуями и прочими обитателями, как живыми, так и мертвыми, всего лишь (всего лишь?) видением Петра? И Пушкин, и Бродский, и Блок, и грузчик из вино-водочного, и все, кто были, и все, кто будет, все они вымысел русского царя, его вечная греза.

Все молчали. Машину подбросило на колдобине.

Утро еще не начиналось, мы выехали из города в ночь.

Я отвлеклась. Вернусь к Сашиному дому и к нам, стоящим во дворе.

В окнах умершего старика горел свет. Я чуть было не ляпнула: он вернулся за своими письмами.

Саша знал номер его квартиры из адресов на конвертах и открытках. Мы поднялись на третий этаж и позвонили. Женский голос спросил из-за двери:

– Кто?

Саша заранее приготовил трешку. Сказал, что с неделю назад занял у старика, обещал с зарплаты вернуть и вот.

– Я знаю, что он умер, я вам тогда отдам, а то неспокойно на душе.

Женщина приоткрыла дверь, посмотрела на Сашу (трешка в руке), на меня.

– Я в соседнем подъезде, – сказал Саша. – Я похороны не застал, на работе был. Возьмите, пожалуйста.

– Я не могу взять, – сказала женщина, – я ему никто. В глаза не видела. Мы по очереди квартиру получили, пятнадцать лет стояли, в жутком состоянии квартира, ремонтируем.

– А родственники? Были у него родственники? Ну, вещи забирал кто-то?

– Самим пришлось на помойку выволакивать, польститься не на что, диван-развалюха да стол колченогий. Телевизор на запчасти, правда, разобрали.

И вдруг мужской голос из коридора:

– Чайник мы себе оставили.

– Да, чайник прям новый был, мы оставили.

– Ясно, спасибо.

Мужской голос:

– И газету мы его берем из ящика. «Известия».

– Писем не было?

– Пока нет.

Мы позвонили к соседям, никто не открыл.

На скамейке у подъезда сидела тетка. Мы поздоровались. Саша вновь предъявил трешку. Тетка сказала:

– Делать тебе нечего, оставь себе, вина купи, помяни деда. Про родных ничего не знаю, он жил тихо. Мы в семьдесят пятом году въехали, он уже был, уже тогда пенсионер. Раз только заговорил со мной, чтобы мы телевизор так громко не включали. А как тут не включишь громко, если Вася не слышит.

– Кто его хоронил?

– Не знаю. В больницу увезли и всё, дальше не знаю. Если родных нет, за государственный счет хоронят. Так что не переживай за свою трешку.

Юрий Иванович Терещенко, так писали на конвертах имя адресата.

Саша раскладывал фотографии и письма на полу. В хронологическом порядке, слева направо и сверху вниз. Матрица времени, так мы ее назвали. С письмами и открытками проще, на почтовом штемпеле почти всегда можно разглядеть дату. На фотографиях, на обороте, дату писали изредка. «Июль 1957. Сережа». И кто такой этот Сережа в военной форме с маленькими звездочками на погонах? Наверное, только что из училища. Птенец. Тридцать пятого, скажем, года рождения.

На те фотографии, где мы угадали Юрия Ивановича (мальчиком-дошкольником: подростком, юношей, мужчиной, стариком), мы положили по клочку белой бумаги. Их оказалось немного, фотографий с белой меткой.

– Вот, – сказал Саша, – вся жизнь человеческая.

– Это не жизнь, это ее тень.

Последнее (по почтовому штемпелю) письмо пришло 10 июня из города Арзамаса. Вот оно, от слова до слова: «Здравствуй, дорогой Юра, живем мы потихоньку, Митя в этом году пойдет в десятый класс, росту большого, а ума крохотного, поступать никуда не собирается, заберут в армию, лишь бы войны не было».

– Ну и что нам может рассказать это письмо о Юрии Ивановиче? – спросил меня Саша. – Или вот эта фотография, наверное, на паспорт. Или вот эта открытка из того же города Арзамаса с пожеланиями счастливого нового, 1970 года. А? И даже вот это пожелтелое письмецо (конверт не сохранился) от матери. «Сыночек мой дорогой ненаглядный, вспоминаю тебя каждый день, на рынке беру иногда говядину, а в магазинах ничего нет, только кости». Кто все эти люди? Их имена ничем не примечательны. Их жизнь бесцветна.

– Ты не прав, не прав! Их жизнь может быть любого цвета. Они могут быть кем угодно. Понимаешь, информации так мало, что можно домыслить все что угодно. Любые обстоятельства. Мы можем дополнять эту картину, эту нашу матрицу, мы можем вообразить еще кучу писем, самых разнообразных и удивительных (от любовницы-француженки, например, познакомились в Москве, она выучила русский, встречались в Москве, она нарочно приезжала каждый год с туристической группой; у нее муж в Лионе, трое детей).

– Да где же все эти письма?

– Сгорели. Юрий Иванович сжег. Не хотел, чтобы кто-то посторонний увидел.

– Можно, конечно, все что угодно придумать: любовницу-француженку, инопланетян, шпионов. Но к жизни Юрия Ивановича этот бред никак не прилепляется. Так мне кажется.

– Ага. Значит, все-таки что-то ты про его жизнь сказать можешь.

– Ну. Предположительно.

– У Борхеса есть рассказ: человек пишет «Дон Кихота». «Дон Кихот» уже написан Сервантесом. Человек не читал, но многое слышал. И он решает, что сможет так настроить себя, что напишет заново роман. Напишет точно, слово в слово, буква в букву, как у Сервантеса. И написал. На меня это произвело большое впечатление, я решила повторить. Не читала к экзамену «Красное и черное». Пыталась сосредоточиться и угадать. Ну и схватила пару, пришлось пересдавать, слава богу, стипендии не лишили, а то бы мы с бабушкой поджали хвосты. Но я все-таки думаю, что Борхес прав и угадать можно, и даже буква в букву.

– С жизнью не очень-то угадаешь, – сказал Саша, обдумав мои слова, – даже если знаешь кучу обстоятельств, миллиард подробностей. Но что за ними стоит? Я и про свою жизнь не особенно понимаю. Родился-учился-влюбился-женился-развелся. И что? Это могу быть я, а может быть и другой человек. Понимаешь, все эти детали, подробности, сколько бы их ни было, они не обо мне. То есть я всегда больше. Или всегда в стороне. Я – это самый простой, обыкновенный тип, отслуживший в танковых войсках.

Мне стало его ужасно жалко.

Он догадался, нахмурился.

– Поздно. Я тебя подброшу до дома.

Город безлюден, дороги пустынны, но мы терпеливо встаем на светофоре. Ждем.

– Ты держишься правил, – говорю я. – Как будто, если отступишь, мир рухнет.

– А вдруг.

С темного неба медленно опускается к нам на капот желтый лист.

– До осени еще далеко, – говорю я.

Зажигается зеленый. Машина трогается с места плавно, но мелкий березовый лист не удерживается, соскальзывает.

– Почему вы развелись?

– Она. Она со мной развелась.

– Почему?

– Потому что я скучный.

– Дура.

– Нет.

Машина набирает скорость.

– Уехать бы от нее подальше, оторваться, не видеть, забыть. Не могу.

Я вдруг догадываюсь:

– Это Надя?

– А ты не знала?

Поворот, набережная. Большой дом. Подъезд. Мы останавливаемся.

– Свет у вас. Не спит.

Я, молча, выбираюсь из машины. Захлопываю дверцу

Саша разворачивается, уезжает. Я смотрю вслед.

Я иду от дома к набережной. На той стороне горят в небе огоньки карусели.

Мост оказался долгим, я шагала, шагала. Карусель – мой маяк.

Огоньки вдруг погасли. Маяк исчез. Я растерялась, остановилась. Река текла подо мной.

Не возвращаться же? И я двинулась дальше. К чужому берегу.

От моста дорога вела в гору, мимо старых деревянных домишек с палисадниками. За мной увязалась собачонка. Бежала, бежала и отстала.

Парк оказался, конечно, заперт. И колесо стояло темное, мертвое.

Но бар возле парка был открыт, и я решила зайти.

Бар и бар. Молодежь, выпивка, шар из зеркальных осколков, ребята на сцене, то из «Битлов» что-то медленное, то из «Аквариума», то из Цоя, то еще что-то. Я тянула из соломинки коктейль. В высоком стакане. У барной стойки. Как в западном фильме. Здоровенный парень сидел рядом, смотрел угрюмо. Спросил меня:

– Что?

– Потанцуем?

Он посмотрел на меня (косметики ноль, нос конопатый).

– Ну пойдем.

Мы топтались друг перед другом под глухую барабанную дробь. Не знаю, что это была за композиция; барабаны гудели, рокотали, то как будто приближались, то как будто уходили дальше.

– Выпьем? – я предложила.

Мы вернулись к стойке.

– Как тебя зовут? – я спросила.

– Серега.

– Глаша.

Он рассмеялся.

– Что? Что смешного?

Он повторял мое имя на все лады, переиначивал. Глаша. Лаша. Глафира. Графиня. Графиня ему понравилась.

– Так что, – он говорил, – Графиня, махнем водочки?

Я не отказывалась.

– Ты подозрительно трезвая, – он говорил.

– Ты подозрительно пьяный.

– Так точно, Графиня, мне много не надо.

– Счастье в своем роде.

– Да, я везунчик. Махнем?

– А закусить? – спрашивал бармен.

– Иди в жопу, Димон, – отвечал Серега, – от твоей закуски живот пучит. Махнем?

– По последней, ребятушки, мы закрываемся.

– Жаль. Жаль. Давно я так хорошо не сидел. Так душевно. А всё Графиня. Маленькая, да удаленькая. Пошли, Графиня, ко мне, тут недалеко домик.

– А в домике печка, а у печки кошка.

– Ха. Точняк. И печка, и кошка, а больше никого нет в наличии. Пойдешь?

Официантка убирала со столов посуду. Бармен погасил свет над стойкой, и все стаканы, и все цветные бутылки погасли.

Серега передвигался неверными шагами, хватался за мое плечо. Говорил: «Графиня» и хохотал.

Упал, отполз в кусты. Его вырвало несколько раз. Он встал на колени и посмотрел на меня. Лицо бледное, мокрое. Поднялся, пошатнулся.

– Держись за меня. Пошли.

Мы тащились по тропинке, всё в гору, вдоль оврага.

– Ничего, Графиня, ничего. Здесь не стреляют.

Ухватился за калитку.

– Твоя?

– Она. Родимая.

Я повернула щеколду.

Он сел на крыльцо, привалился спиной к двери и мгновенно уснул.

Светила полная луна. Я смотрела на нее, а она смотрела на меня. На меня, на Серегу, на его дом, на траву, и на каждый дом, и на каждую травинку. Смотрела, все видела круглым, мертвым глазом. Но можно ли что-то увидеть мертвым глазом?

Я добралась до моста и направилась на ту сторону.

Через несколько дней Надя посадила меня в поезд, и он повез меня домой. Далеко, далеко, далеко.

Прощание с городом

Считаю этот дневник письмами самой себе в будущее – в 2015 год.

Пишу себе в будущее: привет, Танечка.

Нет.

Привет, Татьяна Алексеевна.

Ты на тридцать лет меня старше. Ты умнее, ты знаешь, что со мной станет.

Надеюсь, что всё в порядке. Ты здорова. Муж прекрасен. Дети радуют. Внуки? Так хочется увидеть тебя прямо сейчас, ты не представляешь! Хоть краешком глаза. Наверное, это от одиночества. Я здесь никого еще не знаю. Хотя нет, вру. Ольга Владимировна из гороно. Комендантша в общаге. Уже двое. Как быстро все меняется! Час назад я была новым лицом в этом городе. Посторонним человеком. Никому до меня не было дела.

Ты, наверное, уже забыла этот вечер, а я все еще в нем, он длится. Солнце недавно зашло. Я включила настольную лампу. Сижу за небольшим столом. Я в комнате одна. Завтра приедут еще две девчонки, тоже из педа, только не из нашего. Может быть, станем ходить в одну школу.

Ты живешь в Москве? В самом-самом центре?

Устала. Хочу спать. До завтра, моя дорогая Татьяна Алексеевна. Будем с тобой здоровы. Жаль, что никогда не встретимся.

Ах, моя милая, жаль, что ты меня не слышишь. Ах, как жаль.

Я помню этот твой вечер, помню. Я до сих пор в нем нахожусь. А может быть, я его выдумала. Дорогу от вокзала. Потемнелый закатный свет. Серый штакетник. Поленницу под навесом.

Я подумала: какой маленький город.

Я подумала: какой древний.

Я подумала: иду по обочине, и все времена смотрят на меня, и глаза у каждого времени синие, как у цикория. Он тут повсюду.

Встретился светловолосый мальчик. Встретилась старуха.

Я подумала: я здесь ненадолго, они навсегда. Всегда были, всегда будут.

Танечка, отчего ты не написала об этом?

Отчего я так помню?

А вдруг не было ни старухи, ни мальчика, ни заходящего солнца, ни дальнего поезда, ни этого города, ни меня?

Считаю этот дневник письмами самой себе в будущее…

Единственная ее дневниковая запись. Единственное ее ко мне обращение. Единственная ее мечта обо мне.

Конечно, я понимаю, то был миг одиночества, почти полного. Одинокий человек потерян. Он ищет, с кем бы связаться. Хотя бы с будущим. Хотя бы со мной.

Ответ мой будет долгим.

Ах, милая Танечка, времена не исчезают, не уходят, не уступают место новым. Напротив, новые едва видны, полупрозрачны. Но чем дальше (чем дольше), тем ярче их свет. Удивительный феномен. Впрочем, навряд ли ты знаешь это слово, навряд ли и понимаешь меня, грешную. Я грешная, а ты невинна. И мне хочется плакать, глядя на тебя (на твой маленький фотографический снимок, слепок, след). И хочется все рассказать, исповедаться. Но ты не услышишь.

Почувствуй мое присутствие там, у себя, и мне станет легче.

Я расскажу тебе о будущем. Шаг за шагом. И это не ты к нему идешь, это оно наступает. Доходит до щиколоток, до колен, медлит.

Ты уже в будущем по горло. По самые ноздри. Ты в нем захлебываешься. Оно поднимается выше, дальше, а ты оседаешь на дно. Будущее уже недостижимо.

Но в тот одинокий вечер, в августе 1985‑го, твое будущее – лишь предчувствие. Ты слышишь его шаги, одна в маленькой комнате, в чужом городе. И, добавлю, в чужом мире. Ты бы хотела стать своей и в этом городе, и в этом мире. Но это невозможно.

Школа. Тебе досталась старая, на самой окраине, на границе миров. Каменное оштукатуренное одноэтажное здание. В классах сохранились печи. Правда, они уже никого не согревали. А когда-то, мы с тобой это время не застали, приходил истопник, прямо во время урока, отвлекал учеников, закладывал в печь поленья и щепки. Огонь занимался.

Прошли те времена, погас огонь, провели центральное отопление, а печи остались. Но скоро их разберут, ты увидишь.

Высокие потолки, парты с откидными крышками; из пятидесятых, наверное, годов. Пол деревянный, дощатый, выкрашен темной коричневой краской. Увидишь. Удивишься. Привыкнешь.

Ты думала, что же надеть на первый свой урок. Белая рубашка и узкая черная юбка до колен?

Ты смотришь на свое отражение.

Нет, не то. Как будто она, в зеркале, служит в гестапо. Тощая, длинная, белобрысая.

А что же тогда? Есть прекрасные джинсы, настоящий «ливайс», но джинсы в школу не наденешь.

В платье как старуха. Лучше гестапо.

А что же надели девочки? Не помню. Ведь тоже наверняка думали, примеряли, вертелись перед зеркалом.

Люба из Калуги. Она привезла из дома варенье, и мы пили с ним чай. Вишневое. Это я помню. Вещей тогда у нас у всех было немного, и носили мы изо дня в день одно и то же (за исключением праздников). Юбка и какой-нибудь свитер или кофточка. Люба вязала сама. И меня учила, я даже осилила шарф, лет семь мне прослужил верой и правдой. Сначала тебе, затем мне.

В какой момент ты вдруг стала мной?

Ты, конечно, боялась 1 сентября. Войти в класс, сказать: здравствуйте, меня зовут Татьяна Алексеевна, я буду учить вас физике. Боялась, что кто-нибудь в классе засмеется, что не станут слушать. Боялась сорваться, повысить голос, стать как географичка (прозвище Крыса), Крыса срывалась на визг и топала ногами, а Гаврилов тяжелым спокойным басом просил: потише. И все ржали, и она, дурочка, вместе со всеми. Не дай бог, спаси и сохрани.

Под утро 1 сентября ты лежала без сна и думала: надо им рассказать о себе, кто я, откуда. А вдруг спросят насчет физики? Признаться, что никакой склонности к физике не было? Да и ни к чему не было склонности. Училась легко, не трудилась, само давалось. Пятерки по всем предметам. А куда идти, кем стать, не знала. Не знаешь – иди в пед. Как водится. На какой факультет? Написала на бумажках: физика, математика, география, литература, история, химия, биология. Скрутила бумажки в трубочки, бросила в вазу. Закрыла глаза, вынула из вазы физику. Чешская ваза, красивая, темно-сиреневое стекло.

Признаться? Нет уж. Обойдутся. Скажу, что физика… Что физика? Что? Электричество, преломление света, пар. Интересно же, отчего пароход идет по воде и не тонет.

Ничего не пришлось объяснять.

Сидели спокойно, вежливо.

Представилась. Открыла журнал.

– Аверьянов Геннадий. Напомните нам второй закон Ньютона.

Я тебе честно скажу, милая моя Танечка: я в своем далеке позабыла второй закон Ньютона. Выветрился без следа. Представляешь?

Аверьянов тоже позабыл (лето было долгим) или не знал никогда. Молчал. Вздыхал. Кто-то поднял руку:

– Татьяна Алексеевна, можно я!

Рука помощи.

И урок покатился, как будто по давней колее.

В точности я не расскажу тебе твое будущее. Твое будущее – мое прошлое. Память своенравна. Оставляет немногое. Да и можно ли этому немногому доверять? На что же нам опереться? Несколько черно-белых фотографий. Несколько цветных (и все цвета на них закатные, потемнелые, таково уж качество тогдашней пленки).

Вот я (ты) у окна в учительской. Кто фотограф? Не знаю. Лицо на снимке кажется детским. Свитер с высоким воротом. Его мне связала мама. Подарок на день рождения. Пришел в посылке. В фанерном ящике. Что там еще лежало? Душистая курага?

Кажется, за окном снег. Наверное, скоро Новый год. Мой первый Новый год в этом городе. Я помню. Что же я помню?

Очередь за мандаринами. Винный магазин. Я спрашиваю шампанское. Продавщица не верит, что мне уже восемнадцать.

– Мне двадцать два!

Она просит предъявить паспорт. Паспорта при себе нет.

Низенький смуглый дядька покупает мне бутылку. Он напрашивается в гости. Я спрашиваю, сколько ему лет. Тридцать один. Он смеется. Разница в возрасте (одиннадцать лет) кажется непреодолимой. Он провожает меня до остановки. Просит разрешения и целует меня в щеку. Дома я мою ее с мылом. Шампанское лежит в холодильнике. Мы втроем недавно сняли квартиру. Улица носит имя Жданова. Дом старый, кирпичный, в четыре этажа. Высокие потолки, большое зеркало в темной прихожей. У каждой из нас есть ключ.

В последний рабочий день уходящего года, после уроков, в учительской собрали стол. Из форточки пахло оттепелью, географичка Ольга Николаевна курила. Анюта, математичка, притащила громадный «Наполеон».

«Да как ты его дотащила! Он же тебя больше. Неужто сама пекла? Ты гигант. А крем, крем, это со сгущенкой крем? Боже, какой вкусный. Ну, Анька! Да не смущайся. Бросай школу, иди в кондитеры».

Пили коньяк. Обсуждали новый фильм. Сплетничали. После семи начали расходиться, мне не хотелось, я медлила. И вот нас осталось трое: я, географичка и учитель труда Артур Иваныч.

– Что, – сказала географичка, – нас дома никто не ждет?

– Кот, – сказал Артур Иваныч.

– Девчонки, – сказала я.

– А меня телевизор, – сказала географичка. – Ждет, когда включу. А то стоит в углу мертвый.

Она курила едкие папиросы. Я попросила одну.

– А ты умеешь?

– В институте курила.

– Ну и будет с тебя института.

Бог его знает, отчего мне запомнился этот именно миг. Предновогодний вечер. Трое одиноких людей в одной комнате. Серый дым. Нежелание уходить. Нежелание расставаться?

– Чайник остыл, – говорит кто-то; может быть, я.

Крошки от торта и хлеба. Пустые бутылки на полу. Остатки салата в глубокой миске.

Третья четверть самая тяжелая. Длинная, почти три месяца, два зимних и март; март – это сон о весне; ты уже чувствуешь, что она будет; но когда? Время замедляется, почти останавливается. Хочется спать. В утреннем полумраке бредешь в школу и мечтаешь: прогулять бы. Дошагать до рынка, взять горячий пирожок с повидлом, спуститься к реке, посмотреть, как по мосту идет поезд, забыть спрашивать, кто ты и зачем.

В сырой и холодный мартовский день я повела класс в краеведческий музей. Мы разглядывали ржавые наконечники стрел, непревзойденной четкости снимки столетней давности. Не помню, говорила ли я тебе, моя дорогая Танечка, о том, что время нашей молодости оказалось нестойким, XIX век сохранился значительно лучше. По крайней мере, на фотоснимках.

Один из них показался мне знакомым. Точнее, знакомым показался запечатленный на снимке дом (палисадник, калитка, свет в окне). И я решила удостовериться. Дети после экскурсии разошлись, а я направилась к станции. Автобус дожидаться не стала: когда еще он придет, да и прогуляться хотелось.

Пятиэтажные дома, мужик курит на балконе. До вокзала еще топать и топать, а уже слышны переговоры диспетчеров и короткий гудок маневрового. Пахнет печным дымом. Ветер принес.

Комендатура, привокзальная площадь, сквер, пельменная. Поворот.

Дорога, по которой я шла. По которой шла ты. Наш первый вечер в незнакомом чужом городе. Помнишь закатный свет?

И вот я вновь иду по ней. Март. Снег еще не тает. Ворона кричит свое кар-р-р. Светят фонари. Я иду медленно, боюсь пропустить этот дом, боюсь не узнать.

Палисадник. Рябина. Калитка. Свет за высоким окном.

Казалось. Нет, я была уверена, что видела это прежде. Не на отчетливом снимке, не в день приезда, а раньше. Я была уверена, что, если поверну щеколду, отворю калитку, пройду за ограду, перейду таинственную черту, окажусь там, в прошлом. Меня окликнут:

– Где тебя черти носили? Принеси воду.

И я схвачу ведро и побегу на колонку. И год будет давний, дальний, довоенный.

Я родилась в этом городе.

Я в нем расту.

Я проживу в нем до старости.

В восемьдесят пятом году, в августе, на закате дня, я буду шагать по обочине и встречу тебя, Танюша. И пройду мимо, не узнав, не оглянувшись.

Нет, я не повернула щеколду, не отворила калитку, не перешла.

Ты отработаешь три положенных года и уедешь. И более никогда не вернешься в этот город.

Но я. Иногда я возвращаюсь. Точнее, он возвращается ко мне. Это может произойти где угодно. Вдруг. Синий цветок цикория на обочине. Лицо старухи. Голос диспетчера. Запах мазута. Март. Августовский вечерний свет.

Post Scriptum

Я стою в промозглом тамбуре у самой двери, у маленького окна, поезд идет томительно медленно, переваливается со стрелки на стрелку, где-то, совсем близко, кричит тепловоз, и кажется, что ему здесь тесно, тошно среди товарных составов, пристанционных домишек, заводских корпусов, слепящих прожекторов, он рад бы вырваться на простор, там его крик станет вольным, там ему будет место, а здесь он задыхается, и крик его ужасен. Я чувствую свою малость, ничтожность и перед этим криком, и перед этим светом, и перед этим городом, к которому мы так медленно и осторожно приближаемся.

Приземистое кирпичное здание с надписью «Багажное отделение».

Низкая платформа.

Вокзал.

Проводница откидывает люк в полу, и открываются ажурные металлические ступени. Я спускаюсь и спрыгиваю с нижней ступени на платформу, на старенький, потрескавшийся асфальт.

Поезд стоит, никто из него не выходил, остановка маленькая, меньше не бывает, одна минута. Я перебираюсь через пути.

Здание вокзала с башенкой.

Газетный киоск.

Скамейка.

Мужчина курит.

Проходят путейцы с фонарями. Дозор.

Я оглядываюсь.

Поезд. Отчего он задерживается, почему не говорят: «…со второго пути отправляется…»?

Минута протекает, исчезает. Я жду. Зачем? Не все ли мне равно, отчего стоит и стоит поезд. Он уже не мой. Покинут. Прожит. И я заставляю себя сдвинуться с места, шагать и не оглядываться.

Через несколько лет привиделся, явился ко мне в самом глубоком сне этот поезд. И была во сне осень. Не правда ли, сон рифмуется и с осенью, и с весной, входит в состав этих слов, только в ином, сумеречном порядке, и от порядка зависит смысл, направление, как направление поезда зависит от порядка вагонов, так, во всяком случае, чудилось мне во сне.

Зачем-то я оказываюсь на станции и вижу поезд. Я знаю, что стоит он с того давнего вечера, как доставил меня сюда. Мое место в вагоне пустует. Поезд стоит. Ждет.

Сон этот меня встревожил, и к вечеру я не выдержала, поехала на станцию.

Первый путь был занят скорым поездом на Москву. Пассажиры прохаживались, дышали тихим провинциальным вечерним воздухом, он пах мазутом, черным каменным углем, сожженными листьями, печным дымом. Путейцы стучали молоточками по железным колесам.

«Отправляется», – сказал голос.

Пассажиры забрались в теплые свои вагоны, проводники встали в дверях, поезд тронулся и покатил.

Открылся второй путь. На нем стоял товарный. Черные цистерны.

Сон не сбылся.

Открытка

Нина еще не привыкла жить так далеко от земли, под самым небом. Она смотрела вниз, и ей казалось, что дом колеблется, едва держит равновесие. Она отступала от окна, задергивала занавески. И слышала, как ворчит громадный город, чудище, поглотившее их всех.

Коля обещал, что Нина привыкнет и полюбит высоту. Он уверял, что чувствует себя хозяином всех этих огней, дальних и близких, движущихся, мигающих, разноцветных. Утром огни гасли, утром город становился другим, из галактики с дальними звездами превращался в муравейник, и Коля превращался из космического странника в муравья.

В конце июня они собирались в Италию, к Тирренскому морю, и Коля сказал, что дни будут долгие, жаркие, соленые, что небо будет синее, а камни на берегу древние.

Поздним вечером 16 июня 2000 года они ждали такси в аэропорт. Дул холодный северный ветер, но они оделись по-летнему: шорты, футболки, сандалии. Нина обошла квартиру, проверила краны, выключатели, плиту.

– Ну, – сказала, – пока, фатерочка.

– Это что еще за фатерочка? – удивился Коля.

– Квартира. Мама моя так говорила.

– Запомню. Фатерочка. Эй, не скучай тут без нас.

Перед отъездом Нина квартиру прибрала, вымыла. Коля шутил, что боится вдохнуть и боится выдохнуть.

– Мавзолей, не дом.

Машину вызвали на десять вечера. Собрались без четверти. Погасили свет и вышли за порог.

Лифт бережно доставил их на первый этаж. Коля подхватил чемоданы и направился к такси, а Нина задержалась проверить почтовый ящик. Все перед отъездом необходимо было привести в порядок, все-все.

Машина уже стояла у подъезда. Водитель открыл багажное отделение, Коля погрузил чемоданы. Нина не появлялась.

– Минутку, – сказал Коля.

– Ради бога, – отвечал водитель.

Коля стоял возле машины, ждал.

Нина вышла. Лицо у нее было растерянное.

– Что? – испугался Коля.

Нина протянула ему открытку.

Снеговик с морковным носом. Надпись над снеговиком: «С новым 1976 годом!»

– Ха, – сказал Коля, – а я уже был на свете.

– Я тоже. Мне в семьдесят шестом исполнился год.

Открытка была адресована Нине и, если верить почтовому штемпелю, отправлена шесть дней назад, 10.06.2000, со станции Бор. Обратным же адресом значился поселок Макарово.

«Пос. Макарово, ул. Гастелло, д. 3, Казьмина Александра Ивановна».

– Почерк не ее, – заметила Нина.

– Зато разборчивый, – и Коля прочел вслух: – «Дорогая Нина, приезжай прощаться. У Лампии полно клубники. Жду тебя. Привези московских конфет, а больше ничего. Жду. Твоя баба Саша. Записал с моих слов Вася Сотников, он тебя будет ждать на станции, дай телеграмму».

– «Прощаться»! – воскликнула Нина. – Ужас какой!

– Кто этот Вася?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нет.

Она забрала у Коли открытку, перечитала.

– Чего прощаться, почему? Не понимаю.

– Да, не очень внятно написано

– Болеет, наверное. Боится, что умрет. Придется мне вместо Италии в Макарово.

– Зачем вместо? После. Через две недели. Я с тобой поеду, если хочешь.

– А вдруг она умрет, пока я у моря буду расслабляться?

– Не умрет. Конфеты просит привезти, клубникой приманивает, нет, вряд ли дело так плохо.

– А почему тогда этот Вася пишет, а не она? И почерк детский. Дурацкий почерк. Что за черт.

– Нина, птичка моя, должно быть, она очки потеряла или разбила, только и всего. Садись в такси, в дороге поговорим. Смотри, как славно, ветер стих, это к добру. Ты же веришь в приметы? А?

И он погладил ее по голове, как маленькую, и поцеловал в холодные губы, и отворил перед ней дверь.

Машина выехала на шоссе. Нина и Коля молчали на заднем сиденье.

– Тепло здесь, – радовался Коля. – Хорошо. А то я продрог, пока мы на улице стояли.

Нина его не слушала.

– Я сейчас посчитала, – сказала она, – я бабушку в последний раз видела знаешь когда? В восемьдесят пятом году. Пятнадцать лет назад. Всё. С тех пор ни разу. Как мать меня увезла оттуда в десять лет, так с тех пор и не виделись. У моря отпуска проводили. Я думала, вырасту, съезжу. Выросла. Не поехала. Все что-то мешало или манило. И писала я бабушке, прямо скажем, по великим праздникам.

– Ну и она тебе – на день рождения открытку, да в Новый год. Насколько я успел заметить.

– Да все мы не любители письма сочинять. – Нина беспомощно посмотрела на Колю: – Что же делать?

– В аэропорту отбей телеграмму, что ты в отъезде, будешь через две недели.

– А есть в аэропорту почта?

Водитель подал голос:

– Есть.

– Видишь!

– Только уже не работает. В шесть или в семь закрывают.

– Ну вот! – Нина чуть не плакала.

– Не паникуй, я Витьке позвоню из аэропорта, он с утра сгоняет и отобьет.

Машина катила ровно, без пробок, без задержек, и Коля стал уже задремывать. Вдруг Нина воскликнула:

– Но «прощаться»! Что это за слово такое – «прощаться»! Тревожное.

– Да Вася этот перепутал, может, она сказала «повидаться», а он – «прощаться».

– Знать бы наверняка.

– Не волнуйся.

– Я стараюсь.

Водитель иногда посматривал на них в зеркало. Молодые. Почти дети.

Аэропорт гудел, как морская раковина. Нина растерялась. Куда идти, по каким указателям? Она читала, но смысл ускользал. Она следовала за Колей. Он оглядывался, улыбался ободряюще. Нина удивлялась, отчего у него такое праздничное лицо.

Сдали багаж, получили посадочные талоны.

– Будешь смотреть в иллюминатор, – обещал Коля, – наблюдать землю и облака. Пойдем, пойдем, не тормози.

– Куда?

– Второй этаж, дьюти-фри, кофе, все дела.

Нина впервые летела за границу, и все ей было внове.

И так она ждала это путешествие, так готовилась! Про страну читала, про древних богов. Карту побережья наизусть выучила.

Он взял ее за руку, повел к движущейся лестнице. Нина вдруг остановилась.

– Что? – спросил Коля.

Она смотрела на уходящие вверх ступени.

– Что? – Коля переспросил с некоторым уже раздражением. – Нина! Ты меня слышишь?

– Я слышу. И ты меня послушай. Коля, милый, я не могу, я должна к бабушке, извини.

– Мы багаж сдали.

– Бог с ним.

– Нина, ты помнишь, сколько я заплатил за эту поездку?

– Бог с ними, с деньгами.

– Я ведь не Абрамович.

– Да, конечно, и хорошо, что не Абрамович. Мы же справимся, заработаем.

– Нина.

– Коля.

– Ты прекрасно знаешь, как я мечтал об этой поездке.

– А я!

– И всё к черту из-за дурацкой открытки?

– Я чувствую, что открытка не дурацкая.

Коля молчал. Нина смотрела на него виновато. Люди в летних одеждах поднимались наверх. У них все было хорошо, они свои беды оставили за стеклянными стенами аэропорта и поднимались налегке.

Коля молчал. Нина ждала, не торопила. Аэропорт гудел.

– Дело твое, – произнес Коля холодно.

– Колечка, ты меня сейчас не понимаешь, но после поймешь.

Коля ее не слушал.

– Вот тебе деньги, – он ткнул ей в руки бумажник. – Можешь ехать куда пожелаешь, а я полечу к морю. Если передумаешь, буду рад.

И он ступил на лестницу.

Нина потрясенно смотрела ему в спину.

Позвонила Витьке, чтобы рванул на Главпочтампт и отбил телеграмму.

Домой после аэропорта она не заехала, сразу отправилась на вокзал. Билет достался на верхнюю полку, в плацкартный вагон.

Душно. Синий ночной свет. Неспокойный, дорожный. Дыхание спящих. Окно зашторено наглухо. Негромкий женский голос бормочет:

– Я бы добавила майонез…

Женский голос бормочет, Нина согревается под теплым одеялом и засыпает.

На вторые сутки, под утро, ее растолкала проводница:

– Станция Бор.

– Что? А? Сейчас, сейчас, я мигом.

Поезд сбрасывал скорость. Нина и проводница стояли в тамбуре. Оконце в дверях запотело.

– Холодно, – сказала проводница. И взглянула на голые Нинины ноги.

Поезд шел совсем тихо. Проводница отворила дверь, подняла железный люк над лесенкой.

Поезд встал.

Последняя ступенька оказалась над землей высоко. Нина спрыгнула. Крикнула снизу:

– Спасибо!

И тут же состав тронулся. Медленно, сонно.

– Удачи.

Шел, шел и ушел, оставил ее одну.

Нина огляделась. Горел единственный фонарь. Нина встала под его свет, чтобы Вася увидел наверняка. Если он, конечно, получил телеграмму, не заболел, не наплевал. Если он существует.

Нина ждала.

Она услышала шаги, не быстрые и не медленные, ровные. Она смотрела в ту сторону, откуда, как ей казалось, они доносились. Шаги вдруг смолкли. Тишина.

Невыносимо.

Нина крикнула:

– Вася!

И тут же отозвался низкий мужской голос:

– Я.

Тишина.

Шаги.

В круг света вступил худощавый подросток. Никак не более четырнадцати лет. Он объяснил:

– У меня шнурок распустился, я завязывал.

Нина молчала.

– Здравствуйте. У вас только сумка?

– Здравствуй. Как видишь. Был еще чемодан, да сплыл. Улетел.

Вася посмотрел недоуменно.

– Как бабушка?

– Потихоньку.

Они пересекли железнодорожные пути и оказались на небольшой площади при станционном домишке с темными ночными окнами. Под навесом теплилась лампочка, скудно освещала старенькие «жигули».

Домишко, тусклый свет лампы, машина. Все это чудилось кадром из давно позабытого фильма.

– Вы впереди сядете?

– Сзади.

Вася отворил дверцу. Забрался на водительское сиденье. Оглянулся:

– Всё нормально?

– Тесновато. Стекло можно поднять?

– Конечно.

– А права у тебя есть?

– Конечно.

– Покажи.

– Я не захватил.

– Удивительно.

– У меня в другой куртке, в кармане. Я забыл.

Вася отвечал простодушно-искренно. Нина более вопросов не задавала.

Мотор забормотал, фары осветили дорогу. Машина мягко тронулась.

В прежние времена Нина бывала на станции только днем. Толпа томилась, ждала автобус. Тетки бежали к поезду, соблазняли пассажиров отварной картошкой, малосольными огурцами, пирожками с повидлом. В пристанционном домике располагались билетная касса и зал ожидания. Уборщица гремела ведром.

Машина катила медленно. Переваливалась через ямы и вновь выравнивала ход.

Автобус ходил к ним от станции по этой самой дороге. Нина помнила, что он был небольшой, помнила, как все стихали, когда он наконец отправлялся в путь.

Нина узнала мост (мосток).

Вспомнила речушку (они бегали сюда купаться, золотые песчинки прилипали к коже).

Взгорок (зимой катание на лыжах, кто дальше, кто до реки; лыжи у нее были короткие, скользкие, злые, долго она их приручала).

Дерево (старшие ребята подсаживали на толстую ветку).

Все казалось и чужим, и своим; почти исчезнувшим.

Забор.

Низкий Васин голос:

– Приехали.

Машина уже стояла. Фары освещали тропинку, она вела к калитке.

Вася обернулся. Предупредил негромко:

– Баба Саша спит.

– Не ждет?

– Я не говорил ей, что вы приедете. Чтоб не переживала. А то вдруг поезд опоздает или у нас какая поломка.

Нина ничего на это не сказала. Отворила дверцу и выбралась из машины.

– Погодите. Я с вами.

Вася отворил калитку и пропустил Нину вперед.

Все окна в доме были темные.

Дверь Вася отворил своим ключом. Прошептал:

– Будить не станем, а то напугается спросонья. Утром зато будет радость.

Нина медлила на пороге.

– Очень уж там темно, – сказала.

– Это так кажется. На улице фонарь светит. Прямо в окна.

– А ты тоже со мной пойдешь?

– Нет, не пойду, зачем?

– А ключ?

Он смотрел непонимающе.

– Зачем тебе ключ от нашего дома, отдай мне.

– Конечно.

Он положил ей на ладонь старый, абсолютно прежний ключ.

– Я вам постель постелил. На диване.

– Спасибо. Не стоило. Спасибо еще раз. Всего доброго. Спокойной ночи.

– И вам. Вы постарайтесь, не будите ее.

– Я поняла.

– А то она всполошится, если вдруг, да еще посреди ночи.

– Я поняла.

Нина смотрела на него отстраненно, холодно.

– Да, – спохватился он. – Да.

Он уехал. Нина дождалась тишины.

Она вошла в дом. Привычно заложила засовом дверь.

Терраска. На столе россыпью золотая китайка. Так и помнилось. Коридор. Дверь в чулан чуть приоткрыта. Темно за ней, черно. Там на стене у плиты, над красным газовым баллоном, должна висеть картинка: белый ствол березы на фоне безоблачной синевы.

Дверь в комнату. Обита по-прежнему клеенкой.

Нина нащупала ручку, потянула на себя. Дверь подалась. Не заскрипела, как прежде, наверно, заботливый Вася смазал петли машинным маслом.

Кухня.

Фонарь светил сквозь ветви яблонь, сквозь листву. На диване белела постель. На буфете тикали часы. Все знакомо, каждая мелочь. Занавеска на печи. Запах пудры. Стул возле окна, между диваном и столом. Холодильник включился.

«Привет, старичок. Громко стучит твой мотор, кажется, громче прежнего, аж чашки в буфете дребезжат».

Нина приблизилась к черному дверному проему, ведущему в комнату. Дверь сняли в стародавние времена, до Нининого рождения.

Комната. Нина помнила. Серебряные узоры на зеленых обоях. Шифоньер с полированными дверцами. Телевизор на тумбочке в углу. На подоконнике цветок декабрист. У стены металлическая кровать с шишечками.

Нина переступила порог. Плотные шторы скудно процеживали свет. Нина слышала стук часов из кухни. Слышала шорох. Наверное, мышь в подполе или крыса. Но никто не дышал в темноте. Да жива ли она?!

Нина нашарила выключатель, подняла рычажок. Свет вспыхнул. И Нина увидела на прежнем месте койку (не такая уж она оказалась высокая). На койке лежала под одеялом бабушка. Как же она постарела! Дышит?

Нина шагнула, бабушка вдруг сказала:

– Да выключи ты свет! – и перевернулась на бок, к стене.

Нина поспешно опустила рычажок. Постояла в темноте, как будто сгустившейся, и тихо вернулась на кухню. Душа ее успокоилась.

Нина разделась, забралась под одеяло. Хотела подумать о Коле и уснула.

Утром ей не хотелось вставать, не хотелось двигаться. Пахло молочной кашей, и Нине чудилось, что она проснулась ребенком. Что рука у нее вновь стала маленькой, детской, с коротко остриженными ногтями. Она бы не удивилась. Но лень было выпрастывать из-под одеяла руку и смотреть.

– Это что это, – услышала Нина совсем близко родной голос, – спит!

Нина разлепила веки и увидела солнечные пятна на побеленной известью печи.

– Наконец-то, – сказала бабушка. – Она держала в руке дышащий паром чайник (ручка обмотана кухонным полотенцем). – Подымайся, лежебока, завтрак готов.

«Ах, мерзавец, – подумала Нина про Васю, – обманул, напугал, выманил».

Впрочем, она не особенно на него злилась.

Нина собрала постель и спрятала в ящик под диван. Умылась под рукомойником в коридоре (все знакомо, все прежнее, детское: и цинковое корыто на гвозде под высоким, обшитым потемневшими досками потолком, и голая лампочка на витом шнуре, и половичок, и дребезг воды, и прохладный запах летнего утра, и бормотание радио).

Когда вернулась на кухню, стол уже был накрыт, бабушка раскладывала по тарелкам дымящуюся кашу.

– Ах, – воскликнула Нина, – как хорошо.

– Да, – сказала бабушка, – ты всегда кашу любила, не то что Нина. Другое поколение! Другое время им досталось, сытное, не то что тебе. Помнишь, как мы с тобой в шестьдесят третьем в очереди за хлебом насмерть стояли? Восемь лет тебе исполнилось, а все уже понимала. Нина в твоем возрасте чуть что, в слезы, а ты – кремень.

Нина уж догадалась, что бабушка принимает ее за маму, за Валентину, это ей в шестьдесят третьем исполнилось восемь.

– Из-за Хрущева голодали, чтоб ему пусто было; все целину раскапывал да в Америку ездил.

Разумеется, Нина и не подумала доказывать, что она не Валя, что год ее рождения 1975‑й, что календарь на стене врет и на дворе сейчас не восьмидесятый, а двухтысячный. Новый век. Не для бабушки, ее время остановилось.

Нина ела кашу, бабушка подкладывала варенье, прошлогоднее, смородиновое.

– Но ведь не скажешь, что зиму зимовало! Дух какой!

Нина подумала, и так велик был соблазн, что рискнула спросить:

– А где же Нина?

– Господь с тобой, неужто забыла? Не шутишь? И что с тобой дальше будет? У Громовых девка наша ночевала, спозаранку в лес поехали.

И Нина вдруг вспомнила этот летний день, не восьмидесятого, впрочем (врет календарь), а восемьдесят третьего года. Она и в самом деле ночевала тогда у Громовых, чтобы вместе с ними встать засветло, в четыре утра, выпить чаю с белыми булками, успеть на первый автобус до станции, сесть на рабочий поезд и доехать на нем до Кондакова.

Земляники набрали, Ритка Громова нашла ручей, пили из него воду. Высокая трава на поляне, дальний-дальний ход поезда. Ночевали в какой-то деревне, утром кричал петух, Ритка говорила, что черти от его кукареку бегут в ад, ночью возвращаются на землю. Нина потом уговаривала бабушку завести петуха, но не уговорила.

– Стучит кто, – вдруг воскликнула бабушка.

Нина очнулась и тоже услышала стук. Выглянула в окно, увидела тощего подростка. Он приветственно махнул ей рукой.

– Кто это? – спросила бабушка. – Ты знаешь, Валя?

– А вот сейчас я спрошу, – сказала Нина и поднялась из-за стола.

Она распахнула дверь и сердито уставилась на Васю.

– Привет, – сказал он, – я Вася.

– Вижу.

– Я думал, вы меня не признали, темно было вчера.

– Я-то ничего, я признала, а вот бабушка моя тебя, судя по всему, первый раз в жизни видит.

– Это ей кажется.

– Она тебя не помнит.

– Она не помнит вчерашний день.

– Ну, если на то пошло, она примерно лет двадцать последних не помнит.

– Кто это, Валя? – Бабушка выступила из кухни в коридор.

– Здравствуйте, баба Саша, я Вася, Лампии Яковлевны племянник, я вам клубнику принес.

И он поднял небольшую корзинку с клубникой, чтобы бабушка могла ее видеть.

– Племянник?

– Вчера приехал.

– А сама-то она что, постеснялась зайти?

– Она после зайдет.

– Ну вот пусть после и приносит свою клубнику, а мы поглядим. Иди, племянник, с богом.

Вася не уходил, и бабушка вернулась на кухню. Обитую потрескавшейся клеенкой дверь закрыла за собой плотно.

– Поссорились они с Лампией, – объяснил Вася, – все хочу помирить.

Нина смотрела на него пристально.

– Ладно, – сказал он, – пока.

– Не спеши.

Он вздохнул.

– Не вздыхай. Зачем открытку писал?

– Чтоб вы приехали.

– Ну вот, я здесь. Что дальше?

Вася молчал, смотрел в сторону.

– Я ведь из аэропорта сорвалась, парня своего обидела.

– Я объясню.

– Объясняй.

– После.

– Когда?

– Сегодня.

– Ты, Вася, наверное, шутник.

– Нет.

– Значит, дурачок.

Он не отвечал.

– Ладно, вали.

Мгновенно сорвался; корзину с клубникой оставил. Пахло от нее упоительно. Нина выбрала ягоду, съела. Сладкая, нежная, прохладная.

Нина вступила в кухню с корзиной в руке. Бабушка мыла посуду в большой эмалированной миске. Оттирала содой чашки.

– Валя! – воскликнула. – Ты? А я смотрю, сумка. Чья, думаю. Я последнее время забывать стала. Надо циннаризин попить. Клубника откуда?

– Наша.

– Что ты говоришь? Надо же. У нас обычно мелкая, потому что мы в низине. Это у Лампии, на взгорке, на солнце, такая роскошь родится.

Бабушка подлила в таз горячей воды из чайника и принялась ополаскивать чашки.

– Как тетя Лампия поживает? – спросила Нина.

– Поживает. Что ей сделается.

Нина взяла полотенце. Убрали посуду, поели клубники.

– Что ты за штаны носишь? Все ноги голые. Смотреть неловко.

– Так ведь лето. Солнце. К тому же я на море собиралась.

– На море хорошо, я была на море, в Одессе. Мы с Митей ездили, в бархатный сезон.

Дедушку Митю Нина помнила по фотографии.

Он стоял у тепловоза. Он эту громадину водил. Он был машинист.

– Пойдем в сад, – предложила Нина. – Посидим на солнышке.

– Ступай, а я полежу чуток, подремлю. Устала.

– Может, сделать что? Полить? Прополоть? Хлеба купить?

– Сходи в клуб Ленина, в библиотеку, возьми книжку. Только не современное.

– Я знаю.

– Да что ты знаешь? Мне обычно Нина книжки берет, как она там по лесу сейчас бегает, уморилась, деточка моя.

– Наша. Наша деточка. Тебе внучка, мне дочь.

– Видишь ты свою дочь, прямо скажем, нечасто. Три дня в году.

Нина молчала. Она знала, что ответила бы ее мать, слышала не раз. Но говорить ей это не хотелось.

– Я Толстого возьму. Про детство Николеньки.

– Хорошо. И послушай мать, юбку надень вместо этих оборвышей, соседей неловко.

– Я не взяла с собой. Забыла.

Была бы Нина прежней Ниной (которая сейчас в лесу, по крайней мере, в бабушкином воображении), она бы чмокнула бабушку в щеку, обняла, рассмешила. Валя мать не целовала, не обнимала. И Нина как будто уже не могла быть собой. Играла чужую роль. Чёрт-те что!

Нина захватила с собой бумажник и новенькую «Нокию», которая ничего в доме не ловила. У Коли была точно такая же, только не серебристая, а черного цвета, Коля считал его мужским. Вместе покупали, выбирали. Нина хотела проверить, не было ли от кого (от кого – ха – от Коли) звонков или сообщений.

Цвела картошка. От когда-то стоявшего у забора тополя остался широкий пень.

Солнце, тишина. Ни звяка, ни голосов.

Белый след от пролетевшего самолета.

Летят, наверное, в Москву люди.

Асфальт на дороге растрескался.

«Совсем запустили поселок», – подумала Нина.

И заметила, что в доме напротив выбиты стекла, что за покосившимся штакетником разросся бурьян. В доме этом жила когда-то семья, Нина смутно помнила играющих в мяч детей. Совсем маленьких, светловолосых. Их отец как-то раз остановил ее и спросил:

– Как там Валентина? Письма пишет?

Примерно так.

Нина ничего о нем не знала. Смутная тень. Тени.

Нина медленно шла когда-то привычной, живой улицей.

Чья-то калитка распахнута. Забор повален. Заросли. Тишина. Жужжание насекомых. Птичьи голоса. Антенны торчат покосившимися крестами. Кладбище.

Нина прибавила шаг. Она надеялась выбраться к людям, надеялась услышать живые голоса, шум машин. Чтоб кто-то окликнул: «Нинка, ты?»

Тихая заброшенная дорога. Душные заросли. Площадь перед клубом. На месте клуба – развалины. Нина к ним приблизилась, постояла. Обошла кругом. Что-то сверкнуло под ногами. Нина нагнулась. Стеклышко.

Черной шумной стаей поднялись птицы. Нина смотрела снизу, как они кружат в небе.

Улетели. На какую-нибудь помойку. Или в заброшенный сад клевать ягоды, насекомых. Солнце-то, господи!

В наступившей после птичьего гама тишине Нина вдруг различила дальний голос. Как будто бы мужской. Как будто бы он пел. Нина осторожно направилась на голос. От клуба, от наглухо заросшего парка – к домам.

Чем ближе к домам, тем слышнее. И даже различались уже слова, на непонятном, впрочем, языке. И Нина впервые поняла, что значит по отношению к голосу «надтреснутый». Не ровный, не гладкий, он спотыкается вдруг на крошечное мгновенье (удар пульса). Выравнивается. Но не до гладкости. Чуть дребезжит.

Нина заторопилась, но голос вдруг отдалился. Нина остановилась, прислушалась. Осторожными шагами, как будто боялась спугнуть, вернулась к перекрестку. Вновь расслышала голос.

Она свернула на Физкультурную. Голос становился яснее.

Нина пробежала несколько шагов, голос оборвался. Она застыла, недоуменно оглядываясь.

Улицу она узнавала. От нее ответвлялась тропинка, вела мимо гаража в проходной двор, в нем росла изумрудная трава. Две рыжие девочки-близняшки сидели на крыльце, лузгали семечки. А вот сейчас войдешь, ни крыльца, ни близняшек. Запустение, тлен. Только паукам хорошо, да жукам, да птицам, да растениям. Пока солнце, пока лето, спешат жить.

– Эй, – произнесла Нина.

Помолчала и возвысила голос:

– Эй!

Никто не откликнулся. Все дома вокруг были нежилые, неживые. Все.

По тропинке Нина пробралась мимо проржавевшего гаража. Кошка вылетела под ноги. Нина вскрикнула. Кошка сиганула в заросли. Нина перевела дух.

Трава во дворе по-прежнему изумрудная. Крыльцо перекосилось. В окнах кое-где отсвечивают еще целые стекла. Тишина, запустение. Паутина дрожит на сквозняке. Нина хотела было уже уходить, как голос грянул. Близко, громко, во всю мощь. И тут же оборвался.

Нина пристально смотрела в приоткрытое окно. За ним что-то шевельнулось.

– Эй, – сказала Нина ровно. – Ты где?

И тут же услышала:

– Я здесь.

Вася показался в окне:

– Я пластинки слушаю.

* * *

Он объяснил:

– Здесь Анна Захаровна жила.

Они стояли в старом доме, и казалось, что хозяйка его где-то рядом. Вот-вот вернется. В доме пахло отварной картошкой, она и лежала на столе, в глубокой миске. Пластинка крутилась вхолостую, иглодержатель был поднят.

– А сама она? Где?

– На кладбище.

– В смысле? Умерла?

– Ну да. Прошлым летом. Мы с Лампией и с бабой Сашей ее похоронили, помянули. Она хорошая была. Из Ленинграда. В эвакуацию приехали. Родители ее приехали. С заводом. И остались с заводом, его не стали обратно перевозить. Химзавод.

– Я знаю.

– Баба Саша там работала, в столовой.

– Я в курсе.

– Да, конечно.

Они помолчали. Птицы переговаривались за окном.

– А скажи мне, пожалуйста, как это так получается, что Анна Захаровна в могиле, а ты в ее доме хозяйничаешь?

– Так ведь не нужно это никому! – Вася обвел рукой комнату. – А плохого я ничего не делаю, я и полы здесь мою, и печь зимой протоплю, и подпол вот проветрил.

– Интересно, как Лампия Яковлевна к этому относится?

– Так ведь и тетя Лампия умерла. Здесь уже никого людей не осталось, кроме бабы Саши и меня. И вы приехали, спасибо. А у тети Лампии я тоже убираюсь, вы не думайте. Я то там ночую, то здесь. Еще у Громовых. Там у них видеокассеты разные, я смотрю. Боевики. – Он вдруг смутился и добавил: – Я аккуратно.

– Между прочим, я сейчас с ними в лесу, с Громовыми. Собираю землянику. По бабушкиному «сейчас», не по нашему.

– Я понял.

– Где они все, Громовы? Кто из них тебе в наследство боевики оставил?

– Артур Иваныч.

– Ишь ты.

– А ему от внука перешло.

– Так он смотрел? Артур Иванович?

– Ну да. А что? Мы с ним вместе. Сядем. Он закурит. Смотрим. Потом еще поговорим, чаю выпьем.

– Давно он умер?

– Три года четыре месяца и шесть дней.

– Точность какая удивительная.

– У меня память цепкая.

– А где остальные прочие Громовы? Где Ритка?

– В городе. Она там замуж вышла. Потом развелась и обратно свою фамилию взяла. Она в больнице работает окулистом.

– Я с ней за одной партой четыре года сидела, вместе двойки получали.

– Не получали, не врите.

– Ты, что ли, знаешь?

– Знаю.

Нина вдруг разозлилась на него, точно он всех украл у нее: и Громовых, и близняшек, и Лампию Яковлевну, и Анну Захаровну – всех, кого она помнила, или забыла, или не видела никогда.

– У тебя картошка остыла.

– Что? А. Я холодную съем.

– Ну так садись ешь.

– А вы?

– А я пойду. Поручение, жалко, не исполнила.

– Книжку просила?

– И это знает! С ума сойти.

– Она не вспомнит про книжку.

– Надеюсь. Ладно. Сиди, ешь, странный человек.

– Я вас провожу.

– Сама доберусь.

– Я приду еще к вам.

– Кто бы сомневался.

Нина ждала его. Посматривала в окно до самых сумерек. Злилась сама на себя.

К вечеру бабушка надела обрезанные, подшитые валенки.

– И летом ноги стынут, – пожаловалась.

Она сидела у окошка и, не зажигая свет, вслепую вязала ей, Нине, теплые носки.

«Неужто такая маленькая была у меня нога», – думала Нина без умиления.

Грустно было Нине. И от сумерек, и оттого, что бабушка ее не видела, а видела вместо нее Валю. И Валю расспрашивала о каком-то Германе, Герке, который приезжал недавно (да уж) в красивой форме и ходил по их улице и заглядывал через забор. Кто такой был этот Герман, Герка, Нина знать не знала, ведать не ведала, и оттого становилось ей еще грустнее.

– А помнишь, как вы пели вместе? – спросила бабушка.

«Пели? Вместе? Где? Что? Спросить бы надо мать, обязательно спрошу».

В доме стемнело, спицы постукивали, странный человек Вася не показывался, хотя обещал.

Нина вышла на крыльцо, постояла, посмотрела в ночное уже небо. Одиночество томило ее. Одиночество, которого прежде она никогда не чувствовала. Одиночество не только свое, но и каждого человека, и каждого города, и любой планеты, и дальних звезд, и пассажиров, летящих там, высоко, в невидимом ей самолете.

«Вот есть телефон, – думала Нина, – а не дозвонишься никому».

О Коле Нина, как ей казалось, не думала.

Этой ночью ей привиделся сон.

Как будто она идет с Колей плечом к плечу по узкой, мощенной круглым камнем улице. Тихо, безлюдно. По обеим сторонам высятся каменные дома с каменными же драконами на углах, с потемнелыми гербами над запертыми наглухо дверьми (иногда блеснет золотая крапина, не вымытая еще дождями). Улица подобна расщелине в скале.

Вдруг их нагоняет трамвай и пролетает мимо (как-то он умещается в эту тесную улицу). Большой, быстрый, неслышный, он освещен изнутри тревожным светом.

– Нина! – окликает Коля.

Она оборачивается. Коли нет. Она в темной каменной щели.

Нина проснулась.

Утро. Вася сидит и смотрит на нее. Смотрит, но вряд ли видит, взгляд у него отсутствующий.

– Эй. Вася. Ты где?

Моргнул, очнулся:

– Здравствуйте.

– И ты здравствуй. Что ты здесь делаешь?

– Сон ваш досматривал.

– Чего?

– Шучу.

Шутил он без улыбки.

– Что ты здесь делаешь? – повторила Нина вопрос.

– Я в город собрался, подумал, вдруг вы тоже хотите.

– Кто тебя в дом пустил? Где бабушка?

– В чулан пошла.

– Она тебя видела?

– Конечно. Спросила: «Ты кто?» И я ответил: «Лампии Яковлевны племянник, в город еду, не надо ли вам чего?» А баба Саша, как про Лампию Яковлевну услышала, так и рассердилась: «Ничего мне не надо ни от нее, ни от ейного племянника. Хочет мира, пусть сама придет, извинится».

Говорил он так похоже на бабушку, что Нина прыснула.

– А я вот что придумал ответить: «Она и хотела прийти, да только ноги у нее отнялись». И баба Саша смягчилась, аспирин попросила привезти из города и чаю. И еще сказала: «Я и сама тяжело ходить стала. Устаю. По дому еще ничего». Велела ждать денег, а я в дом прямиком протопал. Не сердитесь.

Нина не отвечала. Он смотрел виновато.

– Поедете со мной?

– Боюсь я с тобой ехать. Тем более в город. Вдруг не справишься с управлением. Или права у тебя гаишник спросит, а ты скажешь, что в куртке забыл, и придется нам дальше пешком тащиться.

Вася вынул из внутреннего кармана пиджака (явно с чужого широкого плеча пиджак) удостоверение.

– О! – только и воскликнула Нина.

Взяла удостоверение, развернула.

Написано было, что права выданы Василию Ивановичу Сотникову 1978 года рождения. То есть подросток Вася, написавший детским почерком дикое письмо, оказался младше Нины на три жалких года. Да и лицо Васино на черно-белом фотографическом снимке казалось старше.

– А на машину у меня доверенность, – сообщил Вася. – Это дяди Миши Казьмина была машина, он на нее пять лет копил. Даже пить бросил.

– Тоже умер?

– В подпол упал. В прошлом году. Я его там на другой день нашел, уже холодным.

– Родным сообщил?

– Внучке написал, но она не ответила.

Нина вернула удостоверение и спросила сердито:

– Долго еще будешь меня караулить?

– Ох, простите.

Он спохватился, ушел, а Нина подумала, чем же, в самом деле, кончился ее сон. Что же она не досмотрела?

Нина села впереди. Ей хотелось видеть дорогу. Говорить ей ничего не хотелось. И Вася поначалу молчал. Вел машину аккуратно, не гнал. Выбрались из поселка на шоссе. Их обогнал грузовик. Нина смотрела, как он уходит от них все дальше и дальше, и вдруг услышала Васин голос:

– Когда дядя Миша возил тетю Свету в город, она гордая сидела; все говорили, боярыня Морозова.

– Почему?

– Не знаю.

– Боярыню Морозову в ссылку везли. Или на казнь.

– Так говорили. Я не виноват.

– Я эту картину очень хорошо помню, мы ее разбирали на уроке рисования, здесь, в школе, в пятом моем классе. У Роман Борисыча огромные были репродукции, он их на доску приладит, указку в руки возьмет. Спросит: знаете, почему сани с боярыней едут, а не на месте стоят?

– Почему?

– Ты картину помнишь?

– Нет. Не видел.

– У вас, значит, не Роман Борисыч рисование вел?

– Он. Но ничего такого не показывал и не спрашивал.

– А что ж вы делали на уроке?

– Кубы рисовали.

– Странно.

– Его жена бросила.

– А.

– И он потерял интерес к жизни.

– Это он тебе так сказал?

– Все говорили.

Заводские корпуса, переезд через узкоколейку.

Город приближался.

Нина посмотрела на Васю:

– Так ты, значит, и вправду племянник Лампии Яковлевны? А где же твои родители?

– Отец от нас ушел, а мать отвезла меня к тете Лампии, сказала, что на одно лето. Обещала приезжать, но не приезжала.

– Какая печальная история. Как похожа на мою. Хотя моя мать приезжала. Да и забрала меня, в конце концов, не оставила.

– Моя совсем сгинула. Но я не особо скучал. Мне здесь больше понравилось, чем дома.

Пятиэтажные дома. Ребятишки носятся. Дядька ждет на обочине, когда они проедут. Мамаша качает в коляске младенца. Парень закуривает. Из булочной выходит тетка. Солнце светит ей в лицо. Люди!

«А я-то думала, что уже никого нигде, поумирали, пропали, только мы на земле, ты да я» – так примерно хотела сказать Нина Васе, и уже повернулась к нему, но не вымолвила ни звука.

Она вдруг увидела, что Вася и в самом деле не мальчик, не подросток, что лицо у него в точности как на фотографии в правах, взрослое. Усталое.

Уже центр. Уже.

Кинотеатр «Луч». Афиш нет. Ничего не показывают.

Парк. Газировка из автоматов. Колесо обозрения. Качели. Голос из репродуктора: «Лето, ах, лето…»

Вася свернул на улицу Ленина и встал у сберкассы.

Очередь толпилась. Одно только окошечко и было открыто, все в него. Пять минут простояли, а ни на шаг не продвинулись.

– Часа на два, – сказала Нина.

– Больше, – откликнулась тетка, за которой они заняли очередь. – До перерыва не успеем.

– Обычно я раньше выезжаю, – сказал Вася. – Чтобы прямо к открытию.

– Так это я виновата?

– Нет, конечно.

Еще пять минут (Нина смотрела по часам), ни на полшага.

– А кстати, что мы тут делаем?

– Деньги будем снимать. Во-первых, бабы Саши пенсию.

– У тебя доверенность?

– Ну да, конечно. Тети Лампии тоже пенсию снимем.

– Мертвым пенсию не начисляют.

– А кто знает, что она мертвая?

– Я знаю.

– Ты пенсию не начисляешь.

Тетка обернулась, посмотрела на них долгим взглядом.

– Мы шутим, – сказала Нина.

– Мне-то что, – ответила тетка. И отвернулась.

– Я же не себе беру, – объяснил Вася. – Я за ними смотрю.

– И за мертвыми?

– А ты думала? Камень заказать на могилу, с надписью, с фотографией. Заказать, привезти. Все денег стоит.

– А вот башмаки у тебя прохудятся, купишь новые?

– Прохудятся, куплю. Это моя рабочая обувь потому что. Кто еще дров привезет? Кто снег раскидает? Кто крышу залатает? Это сейчас никого нет, кроме бабы Саши. А то ведь были еще люди. И все на мне.

– Их пенсии тоже получаешь?

– Уже нет. Доверенность срок годности имеет.

– Признайся, Вася, зачем ты мне это письмо написал?

– Сон мне приснился. Как будто вхожу я в бабы-Сашин дом, а дом нежилой. Часы стоят, печь холодная, окно разбито, ветер бумажку шебуршит. Страшно. Пусто. И я подумал, что недолго бабе Саше осталось.

На шажок. Продвинулись.

– Знаешь что, Вася, мне тут стоять два часа нет охоты, я пойду проветрюсь. Встретимся, не знаю, когда скажешь.

– Конечно, погуляйте. Я тут потом еще в магазин, лампочки надо купить, хлеба, скумбрию баба Саша любит холодного копчения. Аспирин не буду брать, он у нее и так есть, хотя она и не помнит.

– Когда встречаемся? – нетерпеливо прервала его Нина.

– В четыре часа. Думаю, управлюсь. Вот здесь же и буду ждать вас в машине. У сберкассы.

На улице Нина пошла отчего-то скорым шагом, как будто была у нее забота, спешное какое-то дело. У парка остановилась.

Нина знала, что увидит, если пройдет через облупившуюся арку. Автоматы с газировкой. Аллею голубых елей. Портреты героев войны. Летнюю эстраду. Если только время не унесло все это безвозвратно.

Дети выбежали из парка с мороженым. Пел что-то извечный репродуктор. Все было живо, и все было мертво. Нину парализовало это чувство: все живое мертво, но знать не знает об этом. Ничего и никого нет, ни голосов, ни мороженого, ни ребятишек. И Нины тоже нет.

Мужчина на ходу говорил по телефону:

– Я прекрасно тебя слышу. Не вопи.

Нина вспомнила о новенькой «Нокии», вынула из кармана. Связь была. Нина вернулась к жизни. Она позвонила Коле. «Вне зоны действия», – сообщил оператор. Нина растерялась. Связь была, но звонить ей было решительно некому.

У рынка торговали семечками, пирожками с повидлом. Торговали, покупали, торопились, медлили, разговаривали, улыбались, хмурились. Что все это значит? Что за дикий вопрос? Ничего это не значит. Нина спросила у прохожего дорогу и отправилась в поликлинику.

Окулист Маргарита Громова. 23-й кабинет.

– Второй этаж, – подсказали. – Лестница правее регистратуры. Талончиков уже нет, это надо к открытию приезжать.

Нина поднялась на второй этаж, села у кабинета. Время не торопила. Смотрела в окно на тополиную ветку.

Листья пропускают зеленый летний свет. Форточка приоткрыта, слышно, как дети перекликаются. Мужчина в очереди посматривает на часы. Дверь отворяется, выглядывает сестра, точно кукушка из старых часов. «Следующий».

Нина вошла через два часа, последней.

– Я вашей карты не вижу, – сердито сказала сестра.

– Неудивительно, – отвечала Нина, – ведь ее нет.

Обе уставились на Нину: и сестра, и врачиха.

– Что за хамство? Покиньте кабинет. Прием закончен, – голос у врачихи чеканный. Командный голос.

– Ритка, – Нина шагнула к ней, – ты меня не узнаёшь? Да? Я бы тебя точно не узнала. Еще этот халат белый на тебе. И губы поджимать выучилась.

Растерялась врачиха. Всмотрелась. Не узнала.

– Я Нина. Нинок. Бабы-Сашина внучка.

Мгновенно лицо врачихи переменилось, осветилось, ожило. Не врачиха уже – Ритка.

По дороге взяли сладкого вина.

– Коньяк у меня есть. И шоколад. Коньяк и шоколад – вечные спутники врача. Вечные ему дары. Но у меня и колбаса есть. Сырокопченая!

Останавливались, смотрели друг на друга, заглядывали в глаза, улыбались.

– Как хорошо, что мы еще молодые! – воскликнула Ритка. – Еще можем узнать друг друга.

– А мне кажется, что я уже состарилась.

– Ах, Нинок, что ты такое несешь, личико у тебя детское, гладкое. Это я обабилась. У тебя есть парень?

– Нет, – твердо ответила Нина.

– А! – воскликнула Ритка. И задержала взгляд. – Так пригласим? У меня есть знакомый.

– Чужих не хочу. Никого.

– Всё, поняла, чужих не будет. Никого.

И время они провели отлично, и даже позабыли о времени. За едой, за питьем, за разговорами, ставшими вдруг откровенными, даже слишком, с признаниями, чуть-чуть надуманными. И в кухне горел свет, а они всё сидели, всё подливали в стеклянные сосуды то коричневую жидкость, то цвета соломы. А когда подливать стало нечего, Ритка огорчилась:

– В магаз не сбегаешь, закрыто уже.

Вот тогда Нина и спохватилась, и увидела время – 10 часов 20 минут. Темно за окном.

Ритка предложила ночевать, Нина согласилась. Постелили (диван, раскладушка), легли, погасили свет.

– Нет, – заговорила Нина, – не могу, душа не на месте. Ведь ждет.

Встала, оделась. Ритка вызвалась провожать.

– Хочу своими глазами Васю твоего увидеть. Если, конечно, он ждет.

И он, точно, ждал. Сидел в темной машине. Ни полсловом не упрекнул.

– Бедный оловянный солдатик, – сказала Ритка.

Довезли ее до дома и покатили из города. Вася молчал, Нина молчала. Дорога усыпляла. И усыпила.

* * *

День походил один на другой. Нина просыпалась, бабушка говорила ей:

– Валя. Ты приехала.

Являлся Вася. Уговаривал простить Лампию. Завтракали. Копались в саду и на огороде. Убирали в доме, стирали. Обычные житейские заботы. Обычные житейские разговоры.

В один из вечеров играли с бабушкой в дурака (Вася ушел, забыт). Карта не шла, Нина проигрывала.

– Сыграем на желание? – предложила бабушка.

Сыграли. Бабушка выиграла и сказала желание:

– Валя, оставь мне Нину. Она тебя не знает. У нас школа хорошая. Мне радость.

– Ладно, – согласилась Нина.

– Не врешь?

– Не вру.

Бабушка заплакала. Больше Нина с ней в карты играть не садилась.

В середине июля закончился отпуск, и Нина сказала Васе, что возвращается домой. Взяла с него слово, что даст телеграмму в случае чего. Вася просил писать им в город на почту, до востребования.

Довез до станции, посадил в поезд.

В четыре утра Нина добралась до дома. Дверь открыла своим ключом. Вошла.

Коля спал. Нина смотрела на него.

Он открыл глаза. Увидел. Лежал неподвижно. И вдруг всхлипнул. Уткнулся в подушку, затрясся. Нина испугалась, бросилась к нему, обхватила, шептала:

– Всё хорошо, всё хорошо.

– Прости меня, прости.

– Простила, простила.

Телеграмма пришла зимой.

Коля никак не хотел отпускать Нину одну, умолял, уговаривал, вновь и вновь просил прощения, просил забыть тот дурацкий страшный июнь.

– Коля, милый, прощено и забыто.

– Как будто ржавчина разъедает вот здесь, – Коля показал на свою грудь.

– Бедный мой железный человек. Я должна одна, я чувствую. С Васей я в безопасности. Он странный. Но он меня не обидит. Я знаю. Просто знаю. Ну всё, всё.

На этот раз Вася подошел прямо к вагону, помог спуститься на заснеженную платформу.

Он как будто постарел.

Нина устроилась на заднем сиденье. В машине было тепло, сонно. Вася вел осторожно по обледенелой дороге.

– Я вчера тракториста из Александровки уломал за пару бутылок. Он расчистил дорогу. А то не проехать. Снега много в этом году. У Лампии в терраске крыша просела.

– У Лампии ночуешь?

– У вас. Евангелие читаю над бабой Сашей. Она хотела.

Мост. Поле. Поворот. Огонек. Почти дома.

Вася отворил дверь. Предупредил:

– Там не топлено.

И пропустил в терраску, в темноту.

Нина помедлила. Прошептала:

– Она где?

– У себя.

– На столе?

Откуда-то Нина знала, что тело должно быть на столе.

– На кровати.

– Под одеялом?

– Ну что вы.

Нина прошла коридором. Половики все были сняты.

В комнате Вася потянулся к выключателю.

– Погоди, – остановила Нина.

Свет фонаря из окна, как будто процежен сквозь марлю.

Нина приблизилась к кровати. Бабушка лежала на покрывале в темном длинном платье.

– Я помню это платье. Она его не носила. Берегла, но не носила. Говорила, что надевала как-то раз в театр. С белым кружевным воротником.

– Воротник я не стал надевать. Она говорила, что воротник не надо.

– А туфли я не помню.

– Туфли я новые купил. И колготки.

– Она носила чулки.

– Я купил колготки.

– Да какая уже разница.

Нина наклонилась к бабушкиному лицу и выпрямилась.

Вернулась из комнаты на кухню, села к столу. Вася встал у притолоки.

– Я у Лампии натопил. И постель чистую постелил. Проводить?

– Как ты Евангелие читаешь?

– Сажусь рядом с ней на стул и читаю. Свет не зажигаю, свет мешает.

– Темно.

– Я не по книге, я по памяти.

– Я послушаю.

Нина сидела у стены, в пальто, в сапогах. Вася читал, бормотал. Нина задремывала, голос пропадал. И вновь появлялся, и Нина по голосу, как по лучу, выбиралась из сна наружу.

Забрезжил утренний свет.

– Прости меня, баба Саша, – сказал Вася и поцеловал ее в лоб.

– Прощайтесь и вы, – сказал Нине.

И ушел.

Нина ничего не могла сказать мертвой.

Вася вернулся.

Он принес из сарая сколоченный из ошкуренных досок длинный ящик и положил в него тело. Опустил на ящик дощатую крышку и взял молоток.

Ящик он вез на кладбище на санках. Как ребенка. Чтобы ящик не соскользнул, Вася примотал его веревкой. Нина несла на плече лопату.

Яма была уже выдолблена. Снег в нее налетел, чуть забелил.

Вася распутал веревку, поставил ящик; часть его висела над краем. Спуск в яму Вася оставил покатым. Вася подтолкнул ящик, и он плавно соскользнул по скату, как по горке. Вася спрыгнул в яму, выправил ящик.

Выбрался наружу, отер потное лицо рукавом.

– Что теперь? – спросила Нина.

Вася взял горсть припорошенной снегом земли. Бросил на ящик. И Нина бросила. Вася прочитал из Евангелия, ухватил лопату и закидал яму.

Посмотрели на холмик.

– Крест я завтра поставлю, – пообещал Вася.

Он передал Нине ключ от дома, сказал, что сделал дубликат.

– Вдруг пригодится.

* * *

В конце июня 2001 года Нина и Коля взяли билеты и сели на скорый ночной поезд.

В вагоне они разговаривали между собой мало и тихо.

Ночь проспали. Днем пили чай, выходили на больших остановках, обедали в ресторане. Смотрели в окно на заходящее солнце.

Стемнело. Они не ложились. Собрали постели, свернули матрацы. Сидели рядом на полке. Вагон спал, вздыхал, похрапывал.

– Вот она, – прошептала Нина.

Поезд проходил станцию.

Одинокая платформа. Свет фонаря. Пристанционный домишко. Ночная тьма.

Через полчаса они сошли с поезда в райцентре. На привокзальной площади взяли такси. Не торговались. Через час с небольшим (казалось, что слишком быстро) подъезжали к поселку.

Горели редкие фонари.

– Теперь направо, – тихо говорила Нина. – Прямо. Налево. У этой калитки. Да. Спасибо.

Они дождались, когда стихнет шум мотора. Повернули щеколду.

Дом был заперт. Нина вынула ключ.

Терраска. Коридор. Дверь в чулан. Дверь в комнату.

Переступили порог, услышали шорох, включили свет. Крыса прыгнула со стола.

Нина отмыла стол, отскребла. Коля завел часы на буфете. Притащил из сарая дрова.

Июнь был холодным, дождливым, отсыревшие дрова дымили. Коля нашел в этажерке старый «Квант», отрывал страницу за страницей, заталкивал между поленьями.

– Гори, закон действия и противодействия, закон относительности и закон сохранения, гори ярко, грей жарко, – так он говорил.

Пламя занялось. Нина поставила на шесток чайник.

Выпили сладкого чаю, легли вдвоем на узкий диван, обнялись, переплелись, согрелись.

На другой день они обошли поселок. Пробивались через заросли, заглядывали в оконные провалы; небольшой дождь шептал: спи-спи-спи.

Над кладбищем поднялась трава.

Бабушкина могила виднелась издалека, такой высокий крест поставил Вася. Крест был из антенны, Вася снял ее с бабушкиной крыши. И Нине казалось, что антенна передает сейчас какой-нибудь сериал про богатых и бедных и бабушке там, в глубине, не скучно.

Вернулись в дом. Обсушились, погрелись у печки, съели привезенные из Москвы консервы.

– Интересно, где сейчас Вася? – спросил Коля.

– Где-нибудь, – ответила Нина.

Таксист приехал к шести, сдержал слово.

Обломки

1999. Осень

Музей Люба считала обителью, себя – служителем. Хранила обломки прошлого. Да и сама она обломок, ее бы тоже в стеклянную витрину, и пояснительную надпись наклеить: так, мол, и так, на свету не держать, в холодильник и к батарее не ставить, хранить в осторожном полумраке.

Конечно, была она живой человек, таскала продукты из магазина, копейки считала до зарплаты, переживала за внуков, таращилась в телевизор, теряла чувство времени в метро (метро располагает). Жила, цеплялась, смотрела на часы. Как все, как мы. Но она знала про себя, что обломок, что самое ей место – музейный фондовый отдел. Ушла с передовой в запас. И хотела бы вернуться, а некуда. Так бывает. Время вышло, а Бог забыл о тебе.

Вот она и разбирала, кто кому и зачем писал письмо в далеком 1900‑м, к примеру, году. Разбирала, да не всегда разбиралась. Почерк уж больно прихотливый, да и чаю пора вскипятить. Или покурить на площадке. Полумрак. И сигарета мерцает красным тревожным огоньком.

И задавала Люба себе вопросы: зачем ты здесь? Чего ищешь, от чего бежишь? Почему не выходишь на свет, на сцену, в люди, в настоящее? Зачем тебе прятаться между временами, между бытием и небытием? Зачем тебе бумажный мир, останки мертвецов?

И разделяется плод на добро и зло, и разделяется человек на мужчину и женщину, и разделяется вечность на мгновения, и рассыпаются они по всему свету, и уже не собрать, не нанизать по порядку, все спутано, и прошлое, и настоящее, и будущее. И есть люди времени, и есть люди вечности, и все они живут, и все они умирают.

А ты? Ты ходишь к мертвым, и ты ходишь к живым.

Так примерно она себе говорила, пока сон не приходил.

* * *

Встала по будильнику. Потащилась на кухню.

Вскипятила чайник, выкурила сигарету. Кухня большая. Высокие потолки. Темные, из давних времен, иконы, темная, в самом углу, картина. Иногда случалось Любе увидеть ее в солнечном свете, в солнечном луче, и тогда, только тогда, удавалось разглядеть дорогу, цепочку фонарей, силуэты пятиэтажек.

Был хлеб, было масло. Она намазала ломоть тонким прозрачным слоем. Посыпала белой сахарной крупой. И это был ее ранний завтрак. Как будто до сотворения мира. За окнами пустота, ничего еще нет, ни старого московского двора, ни тополя. С ним она обнималась и разговаривала, когда возвращалась поздно, выпив лишнего в какой-нибудь пивной или пельменной со случайными, вдруг образовавшимися знакомыми. От которых она всегда умела вовремя уйти.

Люба останавливалась во дворе возле старого тополя, задирала голову и смотрела в свои окна. Видела свет и не спешила домой. Прислонялась к стволу и ждала, когда свет погаснет, когда все в доме лягут наконец спать. Ждала, когда уснут так крепко, что уже и не услышат ее, а если услышат, то сквозь толщу глубокого сна, и не захотят выплывать из глубины. Она вступит в прихожую, расшнурует и скинет ботинки, и никто не появится, не задержит взгляд, не спросит, не принюхается, не поморщится, не посмотрит с укоризной, неодобрением, превосходством.

Дерево шумело над головой или молчало.

Она любила сына и внучку, терпела невестку, но говорить не хотелось ни с кем.

* * *

Утро, кухня. Чай, хлеб, сигарета.

Подкрасить губы. Собрать рюкзак.

В ларьке возле метро взяла несколько пакетиков кофе «3 в 1» (растворимый кофе, сухое молоко и сахар, сахар, сахар). Она обожала эту отраву. Всыпать в большую кружку, залить кипятком, перемешать. Дуть, остужать. Отпивать. На кружке оставался красный след от ее губ.

Иногда случалось ей забыться. К примеру, в вагоне метро. Как будто проваливалась на секунду в небытие. Очнувшись, не сразу вспомнила себя. Вдруг оказывалась никем и нигде.

Растерянно смотрела на людей в вагоне. На черное стекло.

НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ

Поезд грохотал. Люди все были незнакомы. Все казались спящими с открытыми глазами. Она не помнила ничего о себе, ни прошлого, ни настоящего. Она не понимала, где находится, на какой планете. И зачем она здесь, и куда направляется в этом грохочущем поезде, она тоже не понимала. Длилось это недолго. Один миг. Полсекунды. Точно ее отключали на эти полсекунды, а потом вдруг включали. И ей было страшно. Ей казалось, что в следующий раз позабудут включить и она останется никем и нигде на веки вечные.

Обыденные житейские заботы, хлопоты, впечатления заслоняли краткую пустоту, крохотное небытие, оно оседало на дно памяти и не тревожило.

* * *

Поезд стоял в тоннеле. Старик смотрел на нее снизу вверх.

– Давно стоим? – спросила она.

Он не отвечал.

– Пару минут, – откликнулся мужчина с круглым значком «Хочешь похудеть? Спроси меня как» на лацкане пиджака.

Пиджак, брюки, белая рубашка. Он походил на комсомольского активиста. Или на серийного убийцу. Оттого ли, что рубашка была застегнута на все пуговицы? Бог его знает.

Голоса:

– Хоть бы уж объявил машинист, чего стоим.

– Сейчас поедем, здесь вечно остановка.

– Где здесь?

– Перед «Белорусской». У них здесь это, депо. У поездов.

Пока они говорили, она постепенно осознавала, куда направляется и зачем. Все обстоятельства времени и места. Точно проявлялась картинка из мути, из ничего. Всё яснее и четче.

Поезд тронулся.

Она ехала в хвостовом вагоне. На Кольцевой всегда надо садиться либо в хвостовой вагон, либо в первый. Народу меньше.

Она думала об этом. И думала не забыть купить сигареты. Думала о картине, которую никогда не напишет.

Такая должна быть. Масляными красками. Коричневые тона. Светлые до белизны и темные до черноты, но не до черной черноты, до коричневой, она более страшная, в ней отблеск недоброго пламени. А свет должен быть легким, влажным, напоминать о свежем дыхании снега. А сюжет? Он там есть. А как же. Она любит сюжеты. Или, по крайне мере, фигуры. Или хотя бы предметы. Иначе пусто, пусто. Арлекин в колпаке. И темная большая фигура за ним. Возможно, тень. Чья? Арлекина? Кого-то еще?

Поезд приближался к «Краснопресненской». Она направилась к выходу и вдруг увидела Дашку. Та напоминала ей пеструю райскую птичку, птенца, вернее. Крошечная, худенькая, в широченном пальто, в ярком разноцветном шарфе. Она стояла у самых дверей, спиной к поручню, и читала книгу.

Люба осторожно наклонилась и заглянула Дашке в лицо.

Серьезное. Сосредоточенное. Таинственное. Не от слова «тайна», от слова «таинство».

Дашка не почувствовала ее взгляда, впрочем, короткого.

Люба поспешила выпрямиться. Ей показалось, она сделала что-то предосудительное, немыслимое, неприличное. Нельзя вот так. Заглядывать.

Она не посмела потревожить Дашку, сказать: привет, не спи, выходим, наша станция. Не посмела, как будто боялась себя выдать, боялась, что Дашка увидит ее и догадается о вторжении, о незаконном вторжении, как говорят в американских детективах.

Поезд остановился, двери открылись, Дашка переступила черную щель между вагоном и платформой. На лестнице вновь читала. Подъем долгий на «Краснопресненской».

У метро Люба задержалась, закурила. Не спешила. Пусть Дашка откроет все двери, пусть вскипятит чайник. Зашуршал дождь. Поплыли над толпой зонты. Люба стояла под деревом, курила.

Она расписалась в амбарной книге, обозначила время прихода. Поднялась в лифте с зеркальной, увеличивающей пространство стеной.

Первый этаж, затем сразу четвертый. На втором и третьем располагались другие организации, с отдельным входом, и лифт пропускал эти этажи. Поднимался он медленно и бесшумно, и казалось, что он не движется.

Четвертый этаж, полутемное фойе с фотопортретами давно почивших актеров и актрис, прокуренная лестница, коридор за обитой дерматином дверью. Светильники под низким потолком. Как будто отсек подводной лодки, так думалось, хотя никогда она в подводной лодке не бывала.

За окном дождь. Чайника нет. Наверное, Дашка наливает в него воду (слышно, как шумит кран в туалете в торце коридора). На Дашкином столе лежит ее книга, окропленная дождем.

Не заглянула. Не посмела.

2000. Зима

Ты мне объяснишь, что со мной происходит. Я бы к незнакомому не пошла, еще упрячут. Тебе я верю. Ты же врач. Был. И хорошо, что в прошлом. В прошедшем времени. Но ты же помнишь, как там и что, и специфика как раз твоя. Это у меня давно. Со школы. Или всегда. В детстве я думала, так у всех. Я очень удивилась, когда узнала, что не у всех. Не испугалась. Решила, что я особенная. Что это дар. Связан со смертью. Временная короткая смерть. Без обмороков и падений. Микросекунда. Тебя выключают и тут же включают. Но ты не сразу включаешься. Требуется время осознать, кто ты, где и зачем. Микросекунда. Смотришь на собственную руку, как на чужую. Даже слова такого не помнишь – «рука». Но почти сразу вспоминаешь.

Но был случай. Я тебе расскажу. Еще по пиву? Да? Закуривай.

В начале этого года.

Хотя нет, это неправильно. Ты не поймешь, если я тебе время скажу и место. Никаких координат. Ни единой точки опоры. Понимаешь?

Представь, ты видишь себя. Нет, не себя. Видишь комнату. Вдруг. Это всегда вдруг.

Ты (ты – кто?) стоишь в этой комнате. В ней очень душно. Затхлый, застоявшийся воздух. Наводит на мысль о склепе. Удивительно, что слова и значения слов, они при тебе. Но вспомнить комнату ты (кто?) не можешь.

Полированный стол посерел от пыли. Такая давность, полированный стол. Сейчас таких не делают. Ты знаешь, помнишь про стол. Про время. Но только не про себя.

Часы на книжной полке. Круглый циферблат. Девять часов. Утра? Вечера? Круг замкнут.

Окна занавешены. Темные глухие портьеры.

Я. Нет, никакого я еще нет. Меня еще нет. И мир еще не создан. Еще не весь. Ты. Ты ходишь. Ты смотришь. Ты смотришь на свои ноги. Ты в ботинках. Зачем ты не сняла ботинки? На них проступают соляные разводы. Зима? Там, за окном, – зима? Отчего-то страшно заглянуть за портьеру (а вдруг за ней зрительный зал и множество глаз смотрят на тебя из темноты?). Ты решаешься и осторожно выглядываешь в щель. Бог мой (создай меня поскорее), как высоко! Над городом. Что там? Огни, сумерки. Утро или вечер? То и другое? Их еще не отделили друг от друга. Утро и вечер – сиамские близнецы.

Ты отступаешь от окна. Стеллаж с книгами. Диккенс. Собрание сочинений.

Фотография на стене. В пыльной рамке за пыльным стеклом. Женщина в маленькой шляпке. Похожа на «Незнакомку» Крамского. Почему ты помнишь «Незнакомку»? Почему ты помнишь Крамского? Почему они уже есть, а тебя все еще нет?

Диван. На нем – обувная коробка. Ты снимаешь крышку. Письма. Ты вынимаешь из конверта пожелтелый лист. Встаешь под люстру.

«Здравствуй, Валечка, я оторвала листок календаря, а за ним открылся новый листок, новый день, и начался он стихами на новом листке, вот такими: в глазах твоих небесный свет. Это в твоих глазах, доченька, небесный свет. Я поплакала и написала тебе, чтобы меньше скучать. Сейчас пойду за водой, принесу ледяной и поставлю на лавку у двери».

Ты берешь конверт. Письмо отправлено в Москву из Вышнего Волочка. Почтовый штемпель. Год 1940‑й. Ты подходишь к зеркалу. У тебя карие глаза. Карие. Нет в них небесного света. Письмо адресовано не тебе. Ты еще не родилась в сороковом году. Ты и сейчас еще не родилась. Лицо круглое. Губы широкие, почти негритянские. Ты (кто?).

Амнезия. Сюжет, изъеденный молью.

Рюкзак на полу. Ты открываешь молнию, выуживаешь потрепанную записную книжку, она вся исписана. Имена, фамилии, номера телефонов. Все незнакомы. Ты откладываешь книжку. Забираешься в рюкзак, вскрикиваешь.

Люба замолкает. Она сидит в пивной за одним столом со старым уже человеком, бывшим психиатром, так он, во всяком случае, говорит.

Пиво, сигареты. Соленый арахис.

– Это я пальцем в иголку воткнулась. Там у меня нитки, иголка в нитках. Черт его знает, зачем я таскаю с собой нитки с иголкой. Как будто Кощей. Как будто в этой иголке моя смерть. Или жизнь.

– И ты себя вспомнила?

– Еще как. Там жила актриса, она умерла, наследники разрешили забрать архив. Они старые мои знакомые. Из прежних времен. Когда я еще не работала в музее.

– А кем ты была?

Люба щелкнула зажигалкой, полюбовалась на пламя.

Сообщения с планеты

Шестнадцать часов по местному времени. Плюс четырнадцать с половиной по Цельсию. Ветер умеренный, юго-восточный. Солнце еще не зашло.

Они называют это бабьим летом. Последнее тепло, вот почему. Баба вот-вот превратится в старую ведьму, почернеет, застынет, ее занесет снегом, который недаром зовут белым саваном. Впрочем, зовут и скатертью, но с пищей это, по-моему, никак не связано.

Еще говорят: скатертью дорога. Речь о гладкости. Да.

Я подключился к первому встречному. Первым встречным оказалась первая встречная. Зовут Ксения. Также Ксюша. Также Ксения Ивановна. Также Ксюша-хрюша. Также Ксенька. Также Милая. Также Эта Тварь. Также Я.

Слышу каждую ее мысль. Скучаю.

Искала ключ. Едва сдержался, чтобы не подсказать, в каком отделении он лежит. Сама его туда сунула. Какое беспамятство!

Ужас в том, что я чувствую то же, что она: голод прежде всего. Я бы на ее месте (я и есть на ее месте, ха) ринулся на кухню и схватил бы что-нибудь пожевать. Куда там. Включила в прихожей свет и уставилась на себя в зеркало. Личико бледное. Синие тени под глазами. Высунула язык.

Ну да, белый налет. Есть надо нормально днем и не курить натощак.

А спать она хочет еще больше, чем есть, бедняжка.

Руки вымыла с мылом, молодец.

Яйцо поджарила с колбасой, вот чем мы себя напитали. Вы спросите, неужели она не слыхала о канцерогенах? Отвечаю: слыхала!

Яичницу, кстати (некстати), пересолила. Фу.

Посуду не вымыла, но сложила в раковину. Стол протерла. Вывалила на него гору тетрадей (да, сумка у нее была неподъемная), села проверять. Исправлять ошибки красной шариковой ручкой, оставлять кровавые следы.

Еще витают запахи еды.

На работе она сосредоточиться не может. Выкурила сигарету. Зависла в фейсбуке[3]. Лайкнула котика. Вскипятила чайник. Выхлебала громадную кружку кофе. Растворимого. Три чайные ложки с верхом. Две чайные ложки сахара. Я в ужасе. Я почти кричу. Еле сдерживаюсь. Но в голове у нее прояснело, и она сосредоточилась на работе.

Контрольные по математике.

Пятерок поставила две. Одну несправедливую четверку с длинным минусом. Парень выбрал нестандартное решение. Кривой путь. Но ведь добрался до цели, не промахнулся? Он ей несимпатичен. Он не слушает ее уроки. Смотрит рассеянно и равнодушно. Мне не терпится его увидеть. Впрочем, терпится. Это так по-человечески – не терпеть.

Девочке с фамилией Козина (кличка Зина) начертала: неряшливый почерк. Нельзя не согласиться. У моей учителки он тоже неряшливый, вот беда.

Пялилась в телевизор. И я, куда ж деваться. Чуть не сдох (вот бы она носила мой невидимый легкий труп).

Песня со словами «ты вся в белом». Ей нравится.

Древние развалины. Скучно.

Дядька побывал у инопланетян. Врет. Моя внимает. Верит и не верит.

Погода на завтра. Без осадков. Как же.

Зубы почистила, молодец. Посуду мыть не собралась. Я шептал ей, что надо вымыть, что приползут тараканы. Колебалась, но плюнула и оставила немытой. Завтра. Завтра. Ну-ну.

Видел ее сон. Раннее беззвучное утро. Она идет по тихой улице, за ней следует мужчина. Она прибавляет шаг, он не отстает. Всё без звука. Она бежит, он не отстает. Она останавливается, он не приближается. Она смотрит на него. Лица не разглядеть, бледное пятно на месте лица.

Сон она забыла, едва проснувшись. Раньше будильника.

Она недоуменно смотрела на светящиеся цифры. Уснула вновь. Будильник надрывался, не слышала. Я заорал: «Вставай!» Очнулась. Очухалась. (Это синонимы.)

Конечно же, опаздывала. Неслась через дворы. Ветер переменился, дышал в лицо хладом (словечко уже не в ходу). Она отворачивалась. Сумку повесила через плечо; заработает сколиоз.

Успели. Успели даже покурить. За гаражами. Автобус продребезжал, полнехонек. На станцию. Все в Москву. В столицу. Надеюсь побывать.

В учительскую не зашла, нырнула в класс. Девятый «А». Есть еще девятый «Вэ». Девятый «Ах». Девятый «Вах». Учителя прозвали. «Ах» поприличнее «Вах». Потише. Повежливей.

– Здрасьте, Ксень Иванна.

– Здравствуйте. Почему доска грязная? Кто дежурный? Где мел? Сколько можно просить готовиться к уроку заранее? Кто отсутствует? Хорошо. Ваши контрольные. Без двоек на этот раз. Ура? Вы сказали «ура», Лапиков? Я просто вас пожалела.

Нет, милая, ты себя пожалела. Нет охоты возиться с этим козлом. И ему нет охоты возиться с этой фигней. Взаимный неинтерес. Выгода обеих сторон.

Новая тема (функции чего-то там). Нормально объясняет, даже я понимаю. Голос, правда, слабоват. Громкости не хватает. Накала.

Взгляд Лапикова блуждает. Окно. Ухо Семеновой. Ухо нежно розовеет.

Ксения злится. Он уставился ей в переносицу. Ей тошно от его взгляда. Она отворачивается к доске, долбит мелом и чувствует затылком – смотрит.

Милая, он уже отвернулся. Строчит записульку Семеновой. Предлагает положить на химию, соблазняет мороженым. Надо было мне подключиться к Лапикову, с ним не соскучишься. Даже если очень захочешь. А моя все долдонит у доски свои функции, не собьется. Уморила меня. Отрубился. Уснул. Снов не помню.

Холодно. Мы на улице. Сумерки. Дождь. Я предупреждал. Мелкий, слабый, ровный, безвольный. Моя тоже без воли, без сил. Скорей бы домой, дома никого, можно помолчать, можно будет встать под веселый горячий душ, плевать на счетчики.

Зашла в «Пятёрочку».

Ну конечно, чем нам еще соблазниться, только колбаса, только докторская. Название для умалишенных. Возьми хоть йогурт. Без сахара! Без сахара!

И чего я, собственно, надрываюсь?

Курица. Бульон? Славная мысль, молодец. Морковь к нему возьми. Лук. Слышит. Внемлет.

Мороженое. Роскошная жизнь у моей учителки.

– Здрасьте, Ксеня Ванна!

– Здрасьте.

Стемнело как быстро. Идет задворками.

Псина увязалась за нами. Бежит неслышно. Не нагоняет, не обгоняет. Я боюсь, моя думает. О чем?

Курицу поставит варить сразу, дождется, пока закипит, снимет пенку, убавит огонь, и тогда уже колбаса, мороженое. Сигарета после, никак до.

Насчет сигареты не исполнила. Караулила курицу и дымила. Ей нравится процесс: пепел нарастает, дым тает, огонек тлеет. Я тоже засмотрелся. А псина проводила до подъезда и свалила. Что хотела, не знаю, я к ней не подключался.

От мороженого замерзла, отогревалась кофе, три с верхом ложки, ну я уже описывал. Тетрадей не проверяла, планов не писала, завтра выходной день, сегодня выходной вечер, пустой. Или, может быть, полный – тишиной. Или покоем. Как будто выбралась на берег из штормящего моря. Выплыла. И ничего не слышит, оглохла. Мозг дремлет.

Она пьет свой кофе по чуть-чуть, смакует, помнит себя и не помнит, и вдруг ставит кружку на стол. Смотрит остановившимся взглядом на окурок в блюдце (вместо пепельницы у нее синее блюдце с золотым отбитым краем). Ей пришла мысль, идея. Заказать собственный портрет. У настоящего художника, мастера. Большой холст масляными красками. Никаких треугольников, пятен и прочих абстракций. Человеческий облик, человеческий образ. Сходство внешнее и внутреннее, чтобы душа глядела.

Батюшки светы, с чего вдруг? Я открыл рот и закрыть не могу.

Вечер. Кофе стынет. Время идет. А моя сидит и думает: портрет. И глаза у нее блестят, как будто влюбилась. Или цель жизни увидела. Дела.

Я затаился, боюсь спугнуть. Я тоже хочу ее портрет. Я бы и на свой посмотрел. А что? Остранение, как говорится. Или отстранение. То и другое.

Картинок в интернете тьма; предложений – до фига и больше. Хочешь, так тебя изобразят, в чем мама родила, хочешь, в образе: в официантку нарядят, или в стюардессу, или в королеву Елизавету, или в женщину-кошку, или в мужчину-пожарного. Да хоть в виде стула изобразят. Упаси бог.

И вот моя старая дева сидит на убогой своей кухне, не то что кофе, бульон уже остыл, а она все пялится в экран, портит глаза, наживает геморрой. Не нравятся ей современные картинки. «Мона Лиза» ей по сердцу, но художника ведь не воскресишь. Моей хочется настоящее, чтобы в портрете жизнь была, как в повести писателя Гоголя (моя не читала). Ну и ну.

Всё, милая, хорош, тошнит от картинок, айда спать. Утро вечера мудренее.

Зубы почистила (умница), свет погасила, легла, смежила (полузабытое словцо) веки, и я шепнул: «Замуж тебе надо». И она ответила: «За кого?»

Воскресенье.

Проснулась в боевом расположении духа, чувствую, будет движуха. Одобряю. Приняла душ. Глазки накрасила, губки подвела. Колготки прозрачные, юбочка до колен, блузка белая в синий горох, курточка на пуху, невесомая, приятная, можно и нараспашку, будет солнце, носом чую (фигурально выражаясь).

Надела туфли, каблук средний, лучше бы на шпильке. Ладно, сойдет. Личико свежее. Персик! Вперед, моя девочка! Свет не забудь в кухне погасить.

Москва большая. Я потрясен. До метро на автобусе. Полчаса, и это без пробок. Воскресенье, утро, народу немного, моя засмотрелась в окно. Она глядит в окно, а старик на нее. Любуется. Видит око, да зуб неймет (поговорка; вышла из широкого употребления). Душа жива, что ж.

Называется это торговый центр. ТЦ.

Подземные этажи и наземные. Магазины, кафе, салон красоты, кинотеатр, аптека, стеклянный купол. Громадина. Город в городе. Кит. Можно жить, не выбираясь из чрева. Были б деньги.

Моя выкурила сигарету у входа, внутри не закуришь, не забалуешь.

Толпа текла из метро во чрево. И все они там уместятся свободно. Четвертое измерение, не иначе.

Туалеты роскошные, зеркала во всю стену, смотри, моя девочка, любуйся. Руки-то помой. Вот так.

Бродила одна. Взяла кофе, громадную кружку (ну хоть не растворюха), сидела в удобном кресле, наблюдала. Для нее это что-то вроде поездки за границу. Вояж на тот свет, пара часов в раю. Больше не вынести. Больше – ад. Так оно там все и устроено, я полагаю. Зависит от дозы.

Хороший кофе, милая официантка, заботы забыты. Разве что сигарету не выкуришь. Что касается дозы. Моей нужна лошадиная. Два битых часа по магазинам (битых, хм, сейчас так не говорят, пора бы уж обновить базу данных). То блузку примерит, то джинсы, то босоножки. Зима на носу, возьми лучше свитер. Примерила и свитер.

Вновь кафе. Народу прибыло, столики заняты.

Спросила у молодого человека: «Можно?»

«Да. Конечно».

Не садись к нему, он женат, у него двое детей, они все здесь рядом, меряют башмаки, скоро появятся. Он занят, понимаешь? Не трать время. Да, кольца у него нет, но оно есть, спит в серванте, в темноте и покое. Стало мало. Но оно есть. Он окольцован, на привязи. Слышишь?

А, вот и они, милости просим.

– Ах, простите, я уже всё.

– Нет-нет, мы уходим. Саша, возьми пакет. Генка, завяжи шнурки.

Их голоса удаляются, а ты сидишь одна и смотришь на оставленную им чашку. Бог мой, во что я вляпался!

Посмотрели кино. Я бы запретил долби-стерео. Каждый шорох как гром небесный. Голова раскалывается. Фигурально выражаясь. А Ксюша ничего, норм (новое словцо). Дожевала попкорн, отряхнулась.

Народ потянулся к выходу, моя все сидит, пялится на погасший экран. Прохладно в зале, кондиционеры морозят. Адов ад.

В метро моя прислонилась к надписи «не прислоняться».

Пассажиров немного. Перегон долгий.

Я шепчу: «Парень уставился в схему метро, да, он, конопатый, да; хороший парень, между прочим, не москвич, квартиру снимает с приятелем, программист, свободен, непьющий и сигаретами себя не травит и тебя приучит к здоровому образу жизни, зарабатывает, чуток занудный, стерпишь, посуду, кстати, вымоет за тебя, золото, а не парень. Смотрит на тебя. Улыбнись. К морю летом поедете. Куда, куда, в Турцию. Родишь ему близнецов. Вова его зовут. Вовчик. Вован. Владимир Андреевич. Красивое русское имя. Ты же нерусских не одобряешь? Что ты мычишь “нет”, я-то знаю. А он русский, рязанский. А у тебя прадед, между прочим, немец. Фриц. Прабабушка согрешила. Тоже конопатый был. Убили его, милая, в неравном бою. Все бои неравные. Кости его в нашей земле лежат, а плоть растворилась. Плоть его и есть земля. Наша. Так что и он русский. Нет?

Улыбнись Володе. Он улыбнется в ответ! Имя твое спросит».

«Отвяжись».

«Что?»

«Заткнись».

«Что?»

Вечером дома. Переоделась в затрапез (футболка, треники), выкурила на кухне сигарету, перемыла посуду, воду завернула и спросила: «Доволен?»

Спросила!

«Доволен?»

«Да».

Ответил.

Позвонила подружке.

Маникюрша дура, Хорватия дорогая, на бедрах уже не носят. Милый, милый трёп.

Варя? Развелась? Вот так да. Быстренько она. А. Понятно. И правильно. Туда и дорога. Я тоже так думаю. Точно.

Я позеленел от скуки. Вдруг моя спрашивает, так, мимоходом, впроброс:

– Есть у тебя знакомый психиатр?

– Чего?

– Голоса слышу.

– Иди ты.

– Голос, если быть точной.

– Попей успокоительное. Конечно. Ты просто устала. Пустырник на ночь.

Да, я понял, что должен заткнуться. Понял. Всё. Рот на замке (фигурально выражаясь). Молчу. Не звучу. Пустырник поможет. Голос как рукой снимет. Обещаю.

Октябрь уж наступил.

Моя едет на дачу. Чужая дача, незнакомая. Учителки зазвали.

Вечер. Она едет. Везет бутылку мартини.

Вагон полупустой, старый, вечерний. Сквозняки, последнее солнце.

Станция.

Моя смотрит в окно. На безлюдную серую платформу.

Загорается фонарь. Вечерний свет.

И ведь знает, что ее станция, что бежать надо, пока двери открыты. Знает, но не бежит. Смотрит в окно.

Крикнуть бы: эй!

Не кричу. Молчу. Тсс.

Двери закрываются.

Моя смотрит в окно, как уходит назад платформа. Лицо спокойное, взгляд отрешенный, пустой.

Перегон долгий, вечный.

Если вы еще живы

На холодном ветру трепещут обрывки, клочки.

Сдаю…

Покупаю…

Сниму…

Работа…

Если вы еще живы…

Боря удивился и принялся читать. Светофор глядел красным немигающим глазом.

Если вы еще живы, значит, Бог милостив, милостив, но печален, вы не слышите Его. А Бог вас не оставляет, указывает путь, указывает поворот, указывает и остановку в пути.

Светофор дал зеленый свет, но Боря не видел. Он читал объявление на фонарном столбе:

Шум и гул, хохот и грохот заглушают глас Божий, а если тишина и вы слышите ясно, то всё же не слушаете. И лишь потом, после, думаете: ах, если бы.

Научу вас слышать и слушать. Практики и приемы. Адрес и время занятий…

Где-то в переулке за Красными Воротами в осеннем промозглом дворе флигелек.

Если вы еще живы…

День был 30 ноября, год 1997‑й.

Борю тогда уволили, и домой он не торопился. Денег выписали под расчет, есть чем заплатить за урок. Вдруг поможет.

Бог милостив…

А какой Бог, христианский, языческий, иудейский? Кто-то, может, и разберет, но не я, не Боря; мы люди маленькие, крохотные, обрывки старых объявлений на фонарном столбе.

Девяностые – новое средневековье. Все может быть, все.

Темная низкая арка, маленький двор. На двери в подъезд то же самое объявление:

Если вы еще…

Мы еще, да.

Поздним вечером Боря рассказывал жене про объявление, про холодный ветер, про маленький двор. Рассказывал, не торопясь и не горюя (так велел учитель) по утраченной работе; по теплому месту в закутке, по заведенному, как хронометр, порядку.

Боря наслаждался домашним уютом, тешил себя вниманием доброй жены (вот с кем ему повезло!). Учитель не велел и уютом наслаждаться, но Боря не умел себе в этом отказать.

– Да что же это за учитель такой? – спрашивала Лида (имя жены казалось Боре сладким и прозрачным, как леденец).

– Я тебе для начала опишу место. Обыкновенная квартира в старом московском доме, я уж не знаю, когда выстроенном, до Наполеона или сразу после. И потолки там, и окна. Но квартира коммунальная, комната небольшая. Диван вдоль стены, мне на нем места недостало, я сел так, на полу.

– Холодно! – обеспокоилась жена.

– А я пальто догадался подстелить.

Учитель наблюдал за ними из кресла. Поднимался, прохаживался, останавливался подолгу у окна, которое выходило во двор. Он спросил Борю, что же он хочет, за чем пришел. И Боря все пытался объяснить и в конце концов объяснил, что надеется научиться оказываться в нужном месте и в нужное время, но для начала не попадать не в то время и не туда.

– Вот как, например, потерял я работу? – объяснял Боря жене. – Спешил очень утром, летел к лифту. Мне бы остановиться, пусть едет без меня, но нет, рванул. И оказался лицом к лицу с директором. Один на один. И поднимались мы долго, время как будто стало вязким. И все это долгое вязкое время директор меня разглядывал. А у меня нос красный, замерзший, губы потрескались.

– А я тебе говорила насчет помады.

– Я не женщина.

– Да ей все равно, женщина ты или мужчина, она бесцветная, гигиеническая, питает и увлажняет.

– Ладно, что уж. Мы ехали, он смотрел и молчал, молчал, а вечером пришла тетка из кадров и сказала, что начальник все обо мне выспрашивал: и какую должность занимаю, и как долго, и кто меня рекомендовал, и как часто болею и не страдаю ли алкогольной зависимостью.

– Выходит, он твое имя помнил.

– Никак нет, этим он свою память не отягощал. Спросил кадровичку, кто это у нас такой маленький, чернявый, лысый, с большим носом, в глаза не смотрит, грязь натащил в лифт. Полистал дело и велел сократить мою должность вместе со мной.

– Дурак какой.

– Зарплату хорошую платил.

– Ничего, перебьемся.

– Что бы я без тебя делал? Пропал бы.

– Точно, – согласилась жена.

– Я так и сказал учителю, что без тебя пропал бы совсем, а он ответил, что, значит, Бог меня бережет и направляет. «Вам надо настроить слух», – так он сказал. И дальше мы упражнялись в отрешении от всяческих мыслей и забот. И на какую-то секунду мне удалось оказаться в полной тишине и забвении себя.

Такими ли точно словами объяснялся Боря с женой, не могу поручиться.

Боря занимался три месяца (два раза в неделю по три часа). Отрешиться от себя, стать прозрачным получилось только раз, на первом занятии (об этой секунде он и говорил жене). Ему мечталось секунду повторить, а то и продлить, он выполнял упражнения, запоминал наставления, практиковался дома, но всё безуспешно. Правда, Лида уверяла, что Боря стал спокойнее.

– Ты, как начал учиться, ни одной чашки не разбил, так что не переживай, не напрасно платим за уроки.

Общим счетом вышло восемь занятий, девятое (уже оплаченное) не состоялось.

Боря ждал долго; товарищи его разошлись, а он все стоял у заветной двери, надеялся. Ему казалось, чувствовалось, надо подождать, потерпеть. И он дотерпел.

Явился громадный мужик и попросил отвалить от двери:

– Это моя квартира.

– А вот комната …

– И все комнаты в ней мои. И кухня. И сортир.

– А вот учитель …

– Что? Кто? Учитель? Что ты говоришь! А я думал, он жулик. Не знаю. Смылся. Не знаю куда. Он мне не доложил, а я не спросил.

Мужик посмотрел на Борю насмешливо, но без раздражения. И Боря вдруг спросил:

– Вам бухгалтер нужен?

Бог его знает почему, ничто к этому вопросу не располагало.

Мужик не удивился. Поинтересовался:

– Образование какое?

– Высшее. МИИТ. Прикладная математика.

– О.

– Красный диплом. И бухгалтерские курсы. И опыт работы есть. Два года.

На обратном пути Боря приблизился к столбу, нашел обрывок заветного объявления.

Бог милостив…

Да.

Настала в Бориной жизни счастливая полоса. Работа, зарплата, здоровье, жена, дети (а их народилось у Бори сразу двое в декабре девяносто седьмого) – все было в порядке. И Боря похорошел, выпрямился, выправился, глаза научился без нужды не отводить. Научился смеяться без стеснения, отказывать с твердостью, не суетиться и не пугаться перемен.

Работал Боря размеренно, по графику, с девяти до шести. Вечером с радостью спешил домой. Ему нравился родной семейный дух. Нравилось целовать жену в мягкие губы. Переодеваться в домашнее, свободное. С нарочитой опаской брать на руки детей. Ужинать. Слышать голос жены. Нравилось выходить с ней в люди (он умел уговорить тещу посидеть с близнецами, у него вообще наладились с ней отношения).

Друзья спрашивали, как Боре удалось так счастливо перемениться. Боря охотно рассказывал про объявление (помнил каждое слово), про занятия.

– Я не особо преуспевал, но как действовать, понял. И как не действовать. Если коротко – меньше шума. Меньше говори, даже и с самим собой. Слушай. Доверяй чувству. Элементарно.

Год прошел, и второй уже подходил к концу. Боря возвращался домой в прекрасном расположении духа. Он воображал новогоднюю ночь. Она на исходе. Гости разошлись. Близнецы спят. Он подходит к жене со спины, целует в шею. Мягкие, чуть влажные волосы щекочут нос.

Боря был один на остановке. Забыл мысли, фантазии, шум. Стоял пустой, прозрачный, как бы и не существующий. Боря был отрешен, но замечал огни, прохожих, искрящийся снежными кристаллами воздух.

Женщина приблизилась, спросила время. И Боря знал: нельзя отвечать, нельзя смотреть ей в глаза. Нельзя.

– Шесть часов тридцать пять минут.

– Боже мой, я опоздала.

Боря спросил куда.

Он знал, что вся его жизнь рушится. Знал, но не мог удержать себя.

Рука. Триптих

I

29 декабря, раннее зимнее утро, сумерки. Вы бережетесь, но все-таки наступаете на ледяной накат и летите прямиком в 7-ю палату травматологии (второй корпус, третий этаж), койка вдоль окна.

30 декабря. Вы просыпаетесь в четыре утра, как обычно. Окно занавешено вертикальными жалюзи. Планки разомкнуты. Темные спящие окна дальних домов. Вертолетная площадка. Больничный корпус. Из давнишних, с высокими окнами (все темны). Фасад украшен гирляндами, они светятся выморочным фиолетовым светом. Свет глубокой ночи в купе дальнего поезда.

Рука только что отболела, утихла. Вы берете с тумбочки телефон и, тихо ступая, выбираетесь в маленький коридор. Надеваете маску. Таковы здешние правила. В палате можно без маски. В коридоре никого нет, но вам удобно по правилам. Они вас поддерживают. Ваше пошатнувшееся равновесие.

Каталка у стены. Несколько кресел на колесиках. Дежурной медсестры нет на месте. Светится экран ее компьютера. Дверь в мужскую палату открыта настежь.

Что-то вроде прихожей перед отсеком с платными палатами. Самое тихое, самое надежное место. Удобная скамья. Вы проверяете почту (несколько соболезнующих посланий), проверяете записи в фейсбуке[4]. Спрашивают, какая сломана рука. Левая. Повезло. Да, и голова на месте. Впрочем, не совсем. Вы не помните, как, почему оказались вдруг ранним зимним утром на этой улице недалеко от станции МЦК «Ростокино».

Куда вы направлялись? Откуда? К кому? От кого? Вы не помните.

Вы не ночевали дома?

Странная точечная амнезия. Точка разрыва в непрерывном ходе вашего времени. (Функция с точкой разрыва. Кажется, есть и такие. Можно спросить Яндекс. Точно, есть.)

Открываете карту. Находите улицу, на которой упали.

Панорама. Милый старый район. Пятиэтажки. Рябина. Тихая заветная Москва.

Валя, так ее звали. Худенькая, женственная.

Как только оказалась в палате 29-го, присела на койку, перевела дух, первым делом позвонила Мите. Так, мол, и так, прости, милый, Новый год без меня.

– Ох, – сказал Митя.

– Да. Именно. Ох.

– А я икру достал. Такую. Настоящую. Не магазинную.

– Ну, потом съедим, что же делать. Ты мне вот что скажи, только не пугайся, я ночью дома была?

– Э. Ты чего это, ты головой тоже ударилась?

– Нет. Кажется, нет.

– Ты попроси, чтобы проверили.

– На вопрос ответь.

– Дома, дома.

– Встала во сколько?

– Не представляю. Ты же знаешь, как я сплю под утро. Или забыла?

– Помню, помню. А ты встал во сколько?

– В девять.

– И меня уже не было дома?

– И тебя уже не было дома.

Он спросил, чего принести.

– Хоть посмотрю на тебя.

– Не посмотришь. Карантин. Сумку передашь там внизу, и всё. Записку напиши. Травматология. 7‑я палата. Валентина Иващенко. Здесь над каждой койкой висит листок А4, а на нем жирными буквами пропечатано имя, отчество, фамилия и год рождения, почти как на кладбище, только что года смерти пока нет.

– Шуточки у тебя.

– А что еще мне остается?

– Болит рука?

– Нет. В приемном дядька такие уколы врубил, все онемело.

– Пальцы шевелятся?

– Шевелятся. Кланяются. Привет тебе передают.

Операцию назначили на 31-е. Утром привезли каталку, помогли раздеться, лечь, накрыли по шею простыней, повезли. Тележку вели бойко, поворачивали круто, только держись.

В тамбуре перед операционной лежала бок о бок (борт о борт) с каким-то дедом. Молчали. А вдруг умер? Посмотрела на него. Дышит. Смотрит в потолок.

Долго. Как долго ждать.

Валю увезли первой. Парень (ординатор?) привинчивал что-то сбоку. Анестезиолог колола в подмышку. Пальцы дергало.

Кажется, что рука отдельно от тебя. Подвешена в воздухе вертикально. За большой палец. Определенно кто-то держит руку за большой палец. Что-то они с ней делают в воздухе. Валя ничего не чувствует, кроме этого большого пальца. Ничего.

– Пластинка иностранная, – говорит хирург, – винт легко идет.

Говорит об ординаторе, что он молодец, где-то еще подрабатывает, на шее у родителей не сидит.

Пластинку перевинчивают два раза.

– Зашивай, – командует хирург.

Вот и всё, вот и всё.

Привезли в палату. Очухалась, позвонила Мите.

– Нормально. Всё нормально. Ну что делать, встретите без меня. Салаты Нюрка нарежет. Костик мясо запечет, он умеет. Матвей с Машей тортик принесут. Встретите Новый год, мимо не пропустите, ничего. Нет, Мить, не звони, бесполезно, я этот год просплю. Прилетят феи сна, вот почему. Я не шучу. Всем на ночь обезболивающие вколют, у кого операция была. Так что у вас Дед Мороз, а у нас фея.

Митя молчал.

– Мить. Ты где?

– Дома. Я чего-то не помню, где у нас рюмки. Такие. Чешские.

– В буфете.

– Не вижу.

– Наверху. Вторая полка.

– Не вижу.

– Конечно, не видишь, их кастрюля загораживает.

– А. Точно!

– Мить.

– А.

– Второго меня уже выпишут.

– Во сколько? Я тебя встречу.

– К часу примерно. Плюс-минус.

– К двенадцати буду. Может, тебе что-нибудь вкусненькое сегодня привезти? Я прям щас, мигом.

– Не хочу.

– Валя.

– А.

– Ты не поверишь, но я еще никогда в жизни не ночевал один дома.

– И как оно?

– Так себе.

– Ну. В эту ночь вас много будет. А второго меня выпишут.

– Да. Скорей бы.

– Да. Народ? Ничего народ. Старуха все кричит, что вода течет из стиральной машинки. Бредит наяву.

Проснулась в четыре. Как обычно.

1 января 2021 года. Спасибо, смартфон, вижу.

За окном сумерки. Флаг колеблется над вертолетной площадкой. В дальних и ближних окнах темно. Химическим фиолетовым светом мерцают гирлянды. Рука побаливает.

Да к черту всё!

Валентина с трудом одевается. Уговаривает покалеченную руку: спокойно, не волнуйся, мы аккуратно. Вот.

И молнию застегнула на джинсах. И свитер надела. Благо модный, широкий. Пальто и сапоги забрали в приемном отделении. Да плевать. Потом, после. Выбралась в маленький коридор. Маску да, надела.

Мерцает экран компьютера. Дежурной медсестры нет, спит где-нибудь в закутке.

Валентина спускалась медленно, со ступени на ступень. На счет раз-два. Раз. Два. Раз. Два. Вышла из боковой двери. Удивилась громадному пространству. Вызвала такси.

В квартире было тихо. Всё. Отшумели. Угомонились.

На столе в большой кухне громоздится неубранная посуда. Порожние бутылки стояли на полу. Не так уж много и выпили. Салат не доели и в холодильник не убрали. На выброс. Понюхала. Да нет, вроде ничего. Нашла чистую ложку. Доела. Салат – классика, оливье.

Майонезу многовато. Нет, рука, молчи. Не мучай меня. Таблеточку хочешь? Нурофенчик. Тебе понравится.

Проглотила таблеточку. Водой из чайника запила.

Елка посреди комнаты, настоящая, большая, под потолок. В блестящей мишуре. Шар стеклянный угробили, осколки на полу. Телевизор включен. Но без звука. Что там такое? Ирония, что ли, судьбы?

Митя, конечно, спал сладким сном. Уткнувшись в мягкое Нюркино плечо.

Валентина посмотрела на спящих и тихо вышла из спальни. Посмотрела на елку. Включила гирлянды, и они засветились разноцветными огоньками. Больше задерживаться не стала.

В лифте смотрела на свою руку, кровь проступила на повязке, небольшое пятно, ничего страшного. «Держись», – сказала Валентина руке.

Следует напомнить, что был первый день нового года, утро, пустынные улицы.

Подморозило, и Валентина ступала осторожно и шептала: «Спаси и сохрани». О чудо, кафе у метро работало. Валентина взяла чай. Девчонка за прилавком сонно посмотрела на окровавленную повязку и сказала:

– С Новым годом.

Валентина выпила чай. Спросила Яндекс, нашла подходящую квартиру, позвонила риелтору. К вечеру она сняла тихую (окна во двор) однокомнатную квартиру в старой пятиэтажке.

Рябина. Снегирь на ветке. Кошка дремлет на капоте машины. Как будто и не Москва, провинция. Слышны поезда. И это тоже кажется провинциальным: ход невидимого дальнего поезда.

Что она здесь делала ранним утром 29 декабря? На этой улице, возле этого дома? Валентина не могла вспомнить. Ходила по округе, всматривалась в окна, в лица. Ничто не пробуждало ее память. Взяла в аптеке нурофен, бинт, послеоперационный пластырь, мирамистин.

– У вас телефон звонит, – сказала аптекарша.

– Слышу.

Вышла на улицу, ответила:

– Митя. Привет. Нормально. Сижу. Лежу. В окно гляжу. Старуха? Кричит. И я скучаю. Завтра увидимся. До завтра. Да.

Тошно вечером одной в незнакомом доме. Углы все темные. Одиноко. Поговорить не с кем. С рукой только:

– Хватит болеть. Давай повязку менять. Не бойся. Я справлюсь. Я осторожно. Я бережно. Поверь. Мы тебя любим. Мы, это кто? Вторая рука, правая, ноги, голова, глаза, живот, грудь. Все мы. Любим. И желаем скорейшего выздоровления.

Утром проснулась, подумала: «Где я?» Услышала поезд и тотчас вспомнила.

Квартирка ничего. Старенькая, но чистая. Газовая плита с черными допотопными ручками. Без спичек не зажжешь. Предусмотрительно оставлен коробок. С одной действующей рукой не знаешь, как и быть. Ладно. Обойдусь пока. Чайник есть электрический, и на том спасибо. Воды налить и кнопочку нажать – вся забота. Удобная современная жизнь. В доме ее немного, современной.

Радиоточка на кухне. Надо же. Сейчас как сообщит, что сегодня второй день нового, семьдесят третьего, к примеру, года, и, значит, родители мои живы, а я не существую, но отчего-то вижу улицу за окном.

Прочь отсюда, прочь. На свежий морозный воздух.

Кто-то поспешил, выставил на помойку елку в обрывках сверкающей мишуры. Еще живую.

Ресторан. Небольшой, тихий в этот день и в этот час. Валентина заказала картошку с грибами, кофе. Митя позвонил в двенадцать:

– Привет, Валюша, я здесь.

– Хорошо.

– Ты как?

– Нормально.

– Голос у тебя какой-то.

– Это я в очереди сижу. Рентген надо сделать. Для выписки.

– Рука болит?

– Нет. Уже нет. Ну пока. Меня вызывают.

Перезвонил через час:

– Привет. Ты как там, скоро? Тут уже выходит народ. Уже многих выписали.

– Мне пальто еще не принесли. Со склада. И сапоги.

– Рука-то как?

– Спит. Отдыхает.

Через час:

– Валь, не принесли еще пальто?

– Не знаю.

– В смысле? Валь? Ты чего? Ты где?

– Я? Дома.

Заблокировала номер. Больше ты меня не потревожишь.

Митю заблокировала, а ее нет. Почему? Митю возненавидела, а ее пожалела. Почему? И на звонок ее ответила, не сбросила звонок:

– Да. Хорошо. Я не против. Мне удобно. Я тебе скину адрес.

И вот они сидят с Нюркой в небольшом ресторане (тихо, сонно, мигают новогодние огоньки). Официантка ждет, не торопит.

– Что ты хочешь?

– Да я не знаю. Я так.

Нюрка растеряна. Ее тревожит (пугает) спокойствие Валентины. Даже не спокойствие, благодушие.

– Закажи плов. Великолепный. Я угощаю.

– Что ты, Валь, я сама.

– Нет и нет. Я. Плов. Два. И шампанское. Новый год, Рождество. Ты любишь восточные сладости? Чай непременно зеленый.

Официантка ушла.

– Совсем еще девочка. – Валентина смотрела ей вслед. – Как наша Машка. Тоже официанткой подрабатывает в своей Германии. Они многие там и учатся, и работают, молодцы.

– Валь.

– Что?

– Я ведь. Я хотела. Прости-прости-прости. Это один только раз единственный, бес попутал. Выпили. От этого. Все уже разошлись, а мы сидим вдвоем, как сироты. Ему неохота одному, и мне туда к себе в одиночку неохота. Сидели просто, даже не думали.

– Нюрка.

– А.

– Угомонись. Я все это знаю.

– Знаешь?

– Как будто сама видела. Можешь не трудиться рассказывать. Нам шампанское несут.

– Откуда ты знаешь? Ты с Митей встречалась?

– Нет, подруга, нет. Митю я бы слушать не стала. И слышать его не хочу, и видеть его не хочу, и обонять не желаю, и осязать тем более.

– Он любит тебя.

– А я его не люблю. Уже нет.

– А Маша?!

– Маша. Когда она по-немецки трындит, я теряюсь. Совсем чужой человек.

– Валя, что ты такое говоришь.

– А когда по-русски лопочет, тут же родная. Главное, чтобы без акцента, чтобы мелодию не забыла, понимаешь?

– Да. Наверное.

– Маша взрослая. Переживет.

– А Митя? Прости его, Валечка.

– Не могу. Тебя могу, а его не могу. Так и передай. А еще передай, я вспомнила, отчего вдруг оказалась здесь, в этом тишайшем районе тогда, двадцать девятого. Я ведь всегда мимо него проезжала-пролетала, мимо, по МЦК на «Ласточке», и часто-часто смотрела из окна на эти дома, на крыши, на старые деревья, смотрела и думала, что вот никогда там не побываю, что всегда мимо. И эти дома, крыши, деревья, они вроде картинки ко всей моей жизни. К любой жизни. Ты ходишь одной и той же маленькой дорогой и никуда не сворачиваешь. И вот утром 29 декабря я подумала: а куда я спешу, выйду и посмотрю, что там. Как молодежь нынче говорит, закрою гештальт.

II

В этот же день 29 декабря упала женщина и попала в ту же палату номер семь. Тоже левая рука, нерабочая. Перелом сложный, и лучевая кость, и локтевая. Телефона у нее с собой не было. Выскочила наскоро, до магазина.

Она по телефону не горевала, звонить ей особо было некому, жила одиноко, разве что на работу доложиться. Да и то не к спеху. Начальница разрешала по три дня в году пропускать без больничного. Как раз получалось три рабочих дня: 29‑е, 30‑е, 31‑е, а потом праздники.

Лера, так ее звали, сидела на койке вдоль стены и уже тому была рада, что рука перестала ныть. Да и чего ныть? В тепле, под присмотром, беспокоиться не о чем. К вечеру привезли в палату ужин, и Лера съела жиденькое картофельное пюре и кусок отварной колбасы. Выпила компот, улеглась и уснула. Ночью рука вновь разболелась, но к утру успокоилась.

Все шло своим чередом. Анализы. Завтрак. Терапевт. Разговоры соседок. Один рассказ запомнился Лере, про кладбище возле Мытищ.

Тетка когда-то давно ходила через него на работу и обратно, кладбище было старое, все заросшее.

– Там кошечка жила, – говорила тетка, – иногда выходила ко мне и всегда из одного места, там такие заросли, не пробьешься, да я и не думала, шла себе мимо по тропинке. Иногда возле какой-нибудь могилки остановлюсь и почитаю, кто там лежит. И дальше пойду. Я кошечке всегда колбаску припасала, нарочно у нас в гастрономе брала. Молодая была, совсем девчонка, ничего не боялась. Могла, конечно, и улицей ходить, но дольше в три раза, а мне хотелось быстрей. И не боялась. Мне казалось, что кошечка меня бережет. Была она вся серая, дымчатая, а глаза золотые. Как-то по осени она перестала ко мне выходить. Я решила продраться через заросли, посмотреть, вдруг она там лежит, болеет. Не нашла. Могилки старые посмотрела. Сто лет назад жили люди, а то и больше. Какая-то Ирина Африкановна. И так люди прозывались. Стою я возле старого камня в тишине, солнце тихое, я голову поднимаю, смотрю в небо, а там самолет летит. Махонький. А в нем, значит, люди.

И замолчала тетка. Задумалась.

– Дальше-то что? – спросили ее.

– Ничего. Вернулась на тропинку и домой. Потом дожди полили, похолодало, темно и утром, и вечером, и стала я улицей ходить.

– А кошка?

– Не знаю. Мы в Лосинку переехали.

– Я думала, мистика.

– Да нет. Без мистики.

Отчего-то Лере теткин рассказ понравился. Ирина Африкановна в земле. Самолетик в небе. И живой маленький человек. Маленькая живая душа.

31-го сделали операцию, ночь прошла в глубоком сне. Выписали 2-го. Принесли куртку, сапоги. Всё в целости и сохранности, и рука в целости, починили, спасибо доктору, пожилой, подтянутый, спокойный.

Дома открыла холодильник. Взяла красную рыбку (к Новому году берегла), отварила к ней картошки, стопочку налила. За Новый год. Чтобы лучше старого.

11-го сняли швы, открыли больничный. Хирург посоветовал мазь (название написал на бумажке). Лера втирала три раза в день, всё по инструкции. На четвертый день она заметила, что рука окрепла и обросла темным, совсем мужским волосом. Лера испугалась, выкинула мазь, а руке сказала: «Ты что?»

Стоит пояснить, что Лера мужской ласки не знала и даже боялась. Порой она оказывалась близко к мужчине, в лифте или в общественном транспорте, и ей чудилось, что она попала в логово зверя, зверь делает вид, что не замечает ее, но вот он повернет голову, посмотрит невероятными своими глазами, темными или светлыми, с черными дырами зрачков, посмотрит, раздвинет губы в улыбке и съест. Съест и забудет, что была такая Лера, в небо смотрела (самолет летел), чай пила. Была да вся вышла. И даже не насытится, как будто не человека съел, а пустой воздух.

Лера сидела на девичьей (в сорок-то пять годков) кухне и смотрела на руку зверя, вышедшую из собственного ее тела и как будто смирную, тихую, с красным длинным шрамом на нежной, детской стороне. Кисть широкая, пальцы длинные, сильные. Шевелятся. Слушаются. И эта покорность чужих сильных пальцев Леру вдруг растрогала, до слез.

Крепкая мужская рука взяла салфетку и промокнула Лерины слезы. Лера наклонилась и поцеловала руку. В шрам. В ладонь (ах, какая длинная, дивная линия жизни). Лера положила слабую женскую ладонь в мужскую. Пальцы левой сомкнулись и сжали правую. Крепко, до боли, и боль эта оказалась Лере приятна.

– Мы приготовим ужин, – сказала Лера левой руке. – Ты будешь помогать. Наточишь нож. Я совсем не умею точить ножи. Они у меня все тупые.

И левая рука взяла нож и наточила его.

Через десять дней рука ослабла, волосы посветлели. Лера бросилась в аптеку, схватила мазь. Увы, воздействие не повторилось.

III

Один писатель говорил про свою правую руку, что она пишет за него. И когда он умер, его безумный поклонник пробрался в больничный морг, отрезал правую писательскую руку, завернул в тряпицу и унес. Хранил он руку в особом растворе. С наступлением ночи вынимал, обтирал чистой салфеткой и бережно клал на письменный стол. На нем все уже было приготовлено: и бумага, и остро отточенные мягкие карандаши разных цветов. Едва оказавшись на письменном столе, рука оживала, хватала карандаш и бросалась писать.

Все было устроено, как писатель любил: ночь, цветные карандаши, стопка листов, крепкий горячий чай в простом граненом стакане, золотистый, как бы закатный, свет настольной лампы. Время от времени рука откладывала карандаш и бралась за стакан. И тут же отставляла. Рука словно вспоминала, что нет рта, к которому следовало бы поднести чай.

Однажды Илья, так звали поклонника, расхрабрился и сел за стол, в то время как рука правила уже написанный текст. Рука отложила карандаш (строгий, темно-синий).

Она лежала спокойно, лишь пальцы слегка подрагивали. Крепкое запястье. Широкая кисть. Бледная. Давным-давно не видевшая солнца. Навсегда лишенная дневного света. Рука, казалось, нервничала из-за незваного соглядатая.

Илья смущенно поднялся и отступил от священного стола на несколько шагов.

Надо сказать, что стол был из писательского кабинета, неподдельный. Огромный, тяжелый, старый, скрипучий. Он представлялся романтическому Илье кораблем, на котором Андрей Николаевич (так звали писателя) путешествовал в своих грезах.

Наследники распродавали папину рухлядь. Архив сдали, разумеется, в РГАЛИ; весь, до последней бумажки. Мелочь, вроде старой мыльницы, стоптанных туфель, допотопного хрипатого приемника, снесли на помойку. Илья подбирал всё. Стол предлагался задаром, лишь бы вывезли. Таким образом Илья побывал в писательском кабинете. Увидел стену, в которую упирался стол (упирался писательский взгляд). Спросил разрешения и сфотографировал стену. Сфотографировал потолок, пол, вытертый восточный ковер, кресло, лампу. Кресло и лампу ему разрешили забрать вместе со столом, за компанию.

В ящике стола Илья обнаружил мятный леденец в бумажной обертке. Сладкий и прохладный запах держался стойко. Иногда Илья открывал ящик, смотрел на леденец (там ли) и вдыхал запах. Вспоминал строки Андрея Николаевича о липкой сладости, о военном (сгоревшем) детстве и взрослых (несладких) радостях. Впрочем, стихов Андрея Николаевича Илья не полюбил. И роман не дочитал. А вот рассказы все знал наизусть. Рассказы, казалось Илье, указывали на смысл нашей всеобщей жизни. На то, что смысл все-таки есть.

Перескажем (мы наизусть не помним) один из милых сердцу Ильи рассказов: «Андрей Николаевич любил выехать на самой ранней электричке как можно дальше от Москвы, сойти на какой-нибудь заброшенной платформе и побродить по окрестностям. Лес то будет, поле или, может быть, поселок городского типа с маленьким, выкрашенным серебряной краской Лениным на постаменте.

Скучная площадь, в точности как у нас в поселке (вот в Петербурге есть Сенная площадь, а у нас – Скучная). Крохотный рынок. Деревянный прилавок под навесом. Картошка. Соленые огурцы. Семечки жареные. Автобус разворачивается, подымает пыль. Времена давние, глухие, советские.

Как-то раз писатель бродил по осеннему лесу, наслаждался одиночеством, забывал себя. Он вышел на поляну и увидел на старом почернелом пне семейство опят. День стоял тихий, мирный, блеклый. Лес не дышал за спиной. Как будто не существовал. Ничего не происходило. Писатель подступил к пню (хрустнула под ногой сухая ветка), срезал один гриб и второй и вдруг услышал за спиной негромкий голос:

– Я бы не советовал.

Писатель обернулся. Совсем рядом, на поваленном стволе, сидел мужчина (как он мог его не заметить прежде?), одет он был в пиджачную пару (поношенную), в штиблеты (нечищеные). В руке у мужчины белела незажженная сигарета.

– Я бы закурил, – сказал мужчина, – но лес сухой, опасаюсь поджечь.

Писатель стоял растерянно.

– Хорошо, – проговорил мужчина. – Светло.

И закрыл глаза.

Лицо у него было бледное, нездоровое, вероятно, он много времени провел то ли в больничной палате, то ли в камере, то ли в другом закрытом от солнечного света месте и вот выбрался на осенний воздух.

Тихо, стараясь не потревожить сидящего, писатель отступил с поляны в лес. Он долго шагал на голос железной дороги, пока не вышел к платформе. Два срезанных гриба он выбросил, оставил в лесу, оставил умирать, так ему подумалось. А еще подумалось, что все они там, в лесу, ждут смерти, не временной зимней, а вечной».

Такой примерно рассказ (в нашей, не совсем ловкой, передаче).

В 1986 году двадцати лет от роду Илья угодил в больницу с аппендицитом. После срочной операции его привезли в большую прохладную палату, пролежал он в ней несколько дней. Спал, ел больничную кашу, пялился в старинный высокий потолок, слушал чей-то приемник (футбол, трансляция; го-о-ол, а-а-а-а).

Бабушка навестила, жаловалась, что давно не бывала в метро, отвыкла, голова закружилась от долгого спуска в подземелье.

– А ну как остановится электричество – и не выберешься на свет божий из тоннеля, как заживо погребен.

Принесла она отварной картошки и паровых котлет, медлила уходить, боялась назад под землю, и думали всей палатой, как ей добраться до Таганки верхним транспортом. Записали на бумажку маршрут, номера автобусов и названия остановок.

Она не разобрала цифры и заехала не туда.

– Но такой хороший район, зеленый, и даже петух откуда-то голос подавал. Не то что у нас на Таганке.

Квартира их в старом доме смотрела в узкий двор, солнца не знала, и всегда в ней было холодно. Даже в самое пекло, когда плавился в городе асфальт, бабушка ходила по дому в коротко обрезанных валенках и в шали на пояснице.

Скоро Илья выписался и позабыл о скучной палате, о ночных вскриках рыхлого толстяка (он говорил, что плавал когда-то матросом на большом корабле). О боли Илья тоже позабыл.

Как-то раз поздним уже вечером они ужинали на кухне. По обыкновению, работал приемник, старинный знакомец.

Подводный зеленый свет за стеклянной шкалой, прохладный мужской голос.

Илья слышал и не слышал. Ел, смотрел в темное окно, за которым стояла уже зима, заглядывала с той стороны. Затрещал телефон, бабушка вышла в коридор, заговорила громко:

– Алё, кто это, Сима, ты?

Илья прикрыл дверь, повернулся к приемнику, и голос сказал ему в лицо:

– А вдруг электричество кончится, и все погаснет, и поезд встанет в тоннеле, не выбраться, как заживо погребен.

Голос, хорошо поставленный, актерский, рассказывал с чуть насмешливой интонацией (совершенно здесь неуместной), как всей палатой придумывали старухе путь, чтобы не спускаться ей в страшное подземелье, как вспоминали автобусные маршруты, и рассказчик (голос бы еще актеру попроще, чтоб не мешал рассказчика слышать и понимать, не путал бы акценты) что-то свое вспоминал об этом маршруте, как в самом раннем детстве один, без взрослых, покатил вместо школы до самой конечной остановки, там стояли новые дома прямо в поле и дул ветер.

Илья тоже попал в рассказ. Он тихо лежал у стены, смотрел в потолок, как в небо. И, кажется, ему было все равно, где он, кто он, зачем.

«Мне не все равно», – хотелось Илье возразить рассказчику.

Актера же хотелось попросить говорить ровнее, не возвышать так голос и не снижать; не американские горки этот рассказ, он что-то совсем другое, от него, как прелыми листьями, пахнет грустью.

Илья был потрясен. Человек увидел Илью, запомнил, запечатлел. Навсегда? Пусть не его, пусть только его тень.

Илья пытался припомнить ту палату и ее обитателей, но рассказчик как будто подменил его память своей. А сам остался в глубокой тени, как в омуте. Сколько туда ни вглядывался Илья, не мог никого разглядеть.

Ушел после первой лекции, не вынес – и так ничего не слышал, не понимал. Рванул на Калининский проспект в самый большой московский книжный.

Имени писателя он не знал. Листал одну за другой книги современных авторов, и все было не то, другие какие-то слова, интонации, голоса. Не то, не то. Илья устал, опустил руки, стоял потерянно.

Смирный маленький старик вдруг обратился к Илье:

– Простите, ради Бога (с большой, несомненно, с большой буквы), за беспокойство, давно наблюдаю (наблюдаю!) за вами.

Все хорошо было в старичке, и даже старое вытертое пальто не портило впечатление, умиляло. Всё хорошо: и голос, и манеры, и течение речи, и смысл ее – но запах! Немытый, запущенный, одинокий, стоял возле Ильи человек, и в другое время он бы не стерпел, сбежал, но не в этот миг отчаяния и надежды.

– Вы что-то ищете и не находите. Но что?

– Я ищу одного автора. Его книгу. Я слышал его рассказ по радио. Вчера.

– Надо позвонить в радиокомитет и все выяснить, – легко и просто нашел выход старик.

– А как туда позвонить?

– Телефон мы узнаем в справочной. У вас есть деньги?

Я уже не помню, сколько тогда стоила справка: чуть больше рубля или чуть меньше.

В стеклянном киоске возле ЦУМа и Малого театра им дали номер. Тут же нашли телефон-автомат, опустили медную денежку.

– Алё, – отозвался голос. Женский. – Алё, я вас слушаю.

– Здравствуйте! – крикнул Илья. – Это радиокомитет? Подскажите насчет вчерашней передачи, там читали рассказ, но имя автора…

Короткие гудки. Разговор оборвался (гудки-обрывки, клочки).

– Трубку бросила! – рассердился Илья. – Дура.

– Нехорошо, – огорчился старичок. – И разговор прерывать нехорошо, и дурой обзываться. Никуда не годится.

– Что же делать?

– Надо подумать. К несчастью, на голодный желудок думается неважно.

Стояли они в центре большого и прекрасного города, не мороз, около нуля, но холодно, серо, скучно, ветрено. Кто-то уже кричал в трубку:

– Я сегодня! Сегодня!

– На что нам чужие разговоры подслушивать, – сказал старичок.

Он повел Илью на небольшую улицу, которая носила тогда имя Пушкинской. Кафе в полуподвале.

– Я могу одолжить у вас рубль? – вежливо спросил старичок, когда они уже взяли подносы.

– Угощаю, – великодушно (или равнодушно?) сказал Илья.

– Благодарю, – старичок даже поклонился, – благодарю от всего сердца. Я чаю выпью и каши поем.

Я в этом кафе на Пушкинской улице бывала, сиживала за квадратным столом, едала сладкое желе, запивала горьким кофе.

Они устроились в самом удобном углу. К стариковскому запаху Илья принюхался и стал нечувствителен, а вот две девчонки пошептались и пересели от них как можно дальше. Но всё же услышали, как старик воскликнул, насытившись горячей овсянкой:

– Нам нужна библиотека!

Одна из девчонок прыснула, она была смешлива.

Из кафе Илья со стариком направились вверх по улице к Пушкинской площади. Затем по бульварам спускались к Арбатской. Свернули в небольшой двор, посреди которого на каменном постаменте тосковал Гоголь. Библиотека носила его имя.

Старика в читальном зале знали. Выдали вчерашнюю «Советскую культуру», старик вынул лупу из потайного кармана засаленного пиджака (верхнюю одежду, разумеется, сдали в гардероб), изучил программу радиопередач и указал Илье на строчку: «Рассказ “В больнице” А.Н. Ковалова читает заслуженный артист РСФСР В.Р. Голубев».

– Так себе актер, – прошептал Илья (в читальном зале все шептали, и все перемещались бесшумно, казалось, что по воздуху).

– Увы, – согласился старик.

Им принесли рассказ (его напечатали в уважаемом литературном журнале). Илья открыл нужную страницу и прочитал название: «В больнице».

И самым тихим шепотом промолвил:

– Вы меня простите, Иван Петрович, но я бы хотел один.

Старичок мгновенно понял:

– Конечно. Вы меня простите. Мог бы догадаться.

Илья не вернулся к тексту, пока высокая дверь читального зала не закрылась за ним.

Это было интимное чтение, без свидетелей, без соглядатаев, один на один (библиотекарша, другие читатели не в счет, они посторонние, незаинтересованные, им дела нет друг до друга, с ними одиночество надежно, прочно).

Не будем утомлять читателя новым пересказом. Лишь постараемся дать представление об одном абзаце, который Илья запомнил мгновенно: «Уснуть я не мог, лежать устал и решил выбраться из палаты – покурить на лестничной площадке. Я пробирался между спящими и вдруг остановился над одним. Мне почудилось, что он не дышит. Я наклонился и коснулся его руки. И тут же он вздохнул. Мне до сих пор кажется, что мое прикосновение вернуло его к жизни».

Бог его знает, отчего Илье так полюбился этот фрагмент. Это волшебное воскрешение. Скорее всего, он вообразил воскрешенным себя.

В том же номере был опубликован еще один рассказ А.Н. Ковалова. Он назывался «Ока», по имени небольшой приземистой гостиницы в маленьком русском городе.

Начало осени, тихое прозрачное небо, гудки тепловозов с далекой станции, переговоры диспетчеров (на 6-й путь, на 6-й путь) казались близкими (все далекое ранней осенью кажется близким, а близкое – далеким). Гостиницу населяла съемочная группа из Москвы. Разговоры, ночные посиделки, утреннее похмелье, съемки, любовь, страсть, ненависть, сожаление, меланхолия.

Сценарий писателя разыгрывали перед холодным глазом кинокамеры. История была о войне, о летящих над городом немецких бомбардировщиках (на Горький, на Горький они летели), о тыловой голодной жизни, о работе станции, об эшелонах с военным грузом: живая (живая!) сила и техника; об эшелонах с эвакуированными, о потерявшемся, отставшем от своих ребенке. Черные дымные паровозы вели машинисты (выспишься после жизни).

Удивляло, как много от тех времен сохранилось в городе: вагоны на запасных путях, комоды в домах под железными крышами. Время здесь не спешило. Настоящее теряло вес, значимость.

Писатель присутствовал на съемках. Если требовалось, правил диалог, сцену, искал и находил подходящее слово. В ночных посиделках, застольях участвовал мало, уходил к себе в номер, шагал по скрипучему, рассохшемуся деревянному полу, наблюдал свое отражение в старом зеркале, курил у открытой форточки, читал. Писал только по сценарию, ничего другого не шло в голову. Его сосед по номеру, актер, ночевать приходил редко. Было он молод, легок, весел. Уговаривал писателя написать ему большую-большую роль.

– Чтобы любовь, чтобы смерть. Чтобы женщины плакали и писали письма. Чтобы целые мешки писем.

– Что ты с ними будешь делать?

– Читать. В старости. А потом я умру, и мой взрослый сын сожжет их все к чертовой матери, как осенние листья.

– Ты сначала роди сына.

Съемки закончились, группа уехала, и вся гостиница вздохнула с облегчением. Открыли окна в номерах (в уходящее тепло), выбросили мусор, вымыли полы, протерли тумбочки, сменили белье. Тихо. Спокойно. Слышен далекий голос диспетчера: на 6-й путь.

Илье казалось, что писатель знает что-то важное о жизни, хотя и не говорит об этом прямо. Вероятно, это и невозможно сказать прямо. А только так: на 6-й путь.

Илья прочел и перечел (многократно) все изданные рассказы писателя (и только роман, как мы уже говорили, недотянул). В читальном зале с ним здоровались как со старым знакомым, почти родственником, немного помешанным и оттого жалким.

В начале синего холодного апреля он сидел на привычном месте у окна и перечитывал рассказ о самом длинном дне в году (а герой ждал темноты, ночи, одиночества). Он читал, когда девушка-библиотекарша бесшумно подошла, прошептала:

– Вы должны знать.

И ушла, оставив перед ним газету (кажется, это была «Вечерняя Москва»).

Илья растерялся. Он не понимал, зачем ему эта дурацкая газета, начинал и бросал какие-то статьи, смотрел в черно-белые с неразличимыми глазами лица на снимках. И наконец увидел крохотное объявление в траурной рамке. Сообщалось, что прощание с писателем Андреем Николаевичем Коваловым, скончавшимся после болезни, состоится в больничном морге. И номер больницы, и время прощания были указаны.

Народу собралось немного. Все незнакомцы, кроме старика. Посмотрели друг на друга, но не подошли. Илья послушал речи, приблизился, как все, к гробу, посмотрел на белый лоб и торопливо отступил в сторону.

Писатель и в самом деле сказал в одном из интервью, что за него пишет его правая рука. Про то, как эта отрезанная от мертвого рука оживает по ночам и пишет, Илья придумал себе в утешение.

В конце лета он женился и зажил взрослой жизнью. Рассказы писателя не перечитывал, но некоторые совсем незначащие строки иногда вспоминал.

М

В Москву, в Москву; дома и поговорить не с кем. Нужны коллеги, учителя, среда. Нужны лаборатории. Химия и биология – вот его интересы, его сфера, его магический кристалл, его башня, его броня, его жизнь. Но время от времени хотелось отвлечься, выбраться наружу, в космос, в хаос, забыть, оставить себя, стать не ученым, никем, безымянной молекулой.

Женщин он любил простых. Чтобы ни биологии, ни химии, ни математики, ни литературы. Чтобы только житейское. Раздатчица в столовой, к примеру. Недалеко от трамвайного парка. Он туда забрел вечером.

Народу немного. Из еды почти ничего. А что попало он не мог, язва.

– Ну что вы застряли, выбирайте уже, мы закрываемся.

Она раздражена, устала. Он отвечал вежливо, смотрел с пониманием. Почудилось (ей), он все про нее знает, все ее беды и радости, все ее грехи, знает и прощает.

– Ну, – сказал он, – не судьба поесть.

Но не уходил, смотрел ласково и грустно. И она растерялась, смутилась. Невысокая, коренастая, лицо круглое, лоб небольшой. Порезанный палец (указательный) заклеен пластырем.

Он смотрел на нее как на самого родного, самого близкого человека. И она вдруг поняла, что так оно и есть, что она ему родная, близкая. Спросила (сама от себя не ожидала такой прыти):

– Подождете меня?

– Конечно. На улице постою, покурю.

– Это кто, кто это? – любопытствовала кассирша. – Ты его знаешь?

– Нет.

– Чудной, вдруг плохой человек, вдруг маньяк, какой ему в тебе интерес, ты что?

– А ты видала маньяка? Нет. А я видала. Я еще в пятом классе училась, как познакомилась. Вернулась из школы днем после первой смены. Зашла в подъезд, иду по лестнице, а на площадке стоит мужчина. На нашей площадке, где наша квартира. Стоит и глядит. Я думаю: нет, не буду при нем дверь открывать. Иду выше. Оглядываюсь, а он следом. Призраком шагает, бесшумно. А я уже на самом верху. На площадке четыре квартиры. Звоню в одну, звоню во вторую, звоню в третью, стучу в четвертую (там звонка нет, вырван), никакого даже шороха, никого, все на работе, а если есть какая старуха, то затаилась, боится. А он уже здесь, за спиной дышит. Я поворачиваюсь, смотрю на него, он берет меня за руку, наклоняется и целует вот сюда. Я до сих пор этим местом его губы помню. Поцеловал, в глаза мне посмотрел, прошептал, как прошелестел: какая у вас кожа нежная. На «вы», да. Оставил мою руку и ушел. Шагов не слышно. А я все стою наверху и боюсь вздохнуть. Вдруг услышала знакомый голос. Соседка наша, тетя Нюра, с песиком своим милуется: сейчас, маленький, сейчас, мое золотце. С прогулки его тащит. Ну я крикнула: «Теть Нюр!» При ней дверь открыла – и в дом. И на оба замка.

– И что? И почему ты думаешь, что маньяк?

– А кто же?

– Маньяк бы не ушел. Кожа нежная, девочка юная, свежая, подъезд пустой, немой.

– Может, почуял, может, кто смотрел в глазок, следил.

– Ты прям жалеешь.

– О чем?

– О том, что не было ничего.

– Как же не было? Было.

Они говорили, собирали домой сумки, что для себя из продуктов придержали – укладывали (а как иначе, иначе никак не могло быть, все так делали). Картошка, говядина, майонез, венгерский горошек. И вдруг она спохватилась:

– Нет, не потащу сегодня сумку, не с руки.

Кассирша рассмеялась:

– Ну да, ты ж с кавалером сегодня, налегке. Тогда я возьму, а то что добру пропадать.

Он курил у дверей, ждал. Время не торопил, не волновался.

Увидел ее, отбросил сигарету.

Шел с ней рядом. Ни слова не произнес. Молчание не тяготило. Казалось (ей), уже сто раз они вот так шагали вместе. Спокойно, неторопливо. Улица освещена была скудно, в трамвайный парк медленно закатывал трамвай. Они пережидали. Смотрели на него снизу вверх. Пахло тополиными почками. Вдалеке гудел проспект.

До проспекта они не дошли, свернули на боковую улочку. В детском саду, в нижнем этаже, горел свет. Ее туда водили, она помнила. Пол деревянный. Молоко на кухне вечно подгорало. За детским садом, в темном сквере, кто-то вдруг рассмеялся.

Он так уверенно, спокойно шел с ней, как будто знал дорогу.

Арка. Двор. Подъезд. Дом старый, в пять этажей, без лифта, ступени исхожены, помнят подошвы ее детских сандалий.

Поднялись на третий этаж. Вынула из кармана плаща ключи. Упустила, уронила. Дзынь. Он поднял, подал. Без улыбки, серьезно. Открыла. Вошла первой. Хотела включить свет, но он перехватил ее руку. Сжал. Притиснул ее к стене. Жарко, темно, тесно.

– Погоди, постой, щас.

Она вывернулась, бросилась в туалет. Он слышал все звуки, журчание, шорох. Стянул башмаки, неслышно ступая прошел в комнату, различил в полумраке диван. Телевизор в углу накрыт вязаной салфеткой. Воздух затхлый. Он приблизился к окну. Отворил форточку. Укололся о кактус. Почувствовал ее близкий запах, обернулся. Она стояла голая, теплая, беззащитная, покорная. Он шагнул к ней, взял в рот темный сосок. Обнял.

– Пальто, – прошептала она, – колется.

Он отпустил ее, сбросил на пол пальто. Толкнул ее на диван.

– Давай разложим, а то узко.

«А-ах-а-ах» – это она. Он: «Ммм-ммм». Волосы мокрые, весь мокрый, горит в жару. И она с ним, в одном огне. Он весь ее, и телом, и душой (а есть ли в нем душа), и мыслями (ей навсегда неведомыми).

Лег на спину. Глаза прикрыл. Отдыхает. Наготы своей не стесняется, не помнит. Так и простыть недолго, из форточки тянет ночным холодом. Она вынула из шифоньера свежую простыню. Набросила на него. Халатик накинула – и бегом на кухню.

Ах, чем его накормить, чтобы и вкусно, и язву не пробудить? Он там лежит отдыхает, а она ставит чайник. Чай у нее китайский, он такой сроду не пробовал, а джем собственного приготовления, нежный, ароматный, клубничный. Яйцо сварить. Яйцо всем можно. Хлеб вчерашний, подогреть на сковородке, на желтом топленом масле, на самом медленном огне. От такого сытного запаха мертвый встанет и пойдет.

Появился в трусах, в рубашке на голое тело, совсем домашний, теплый, прирученный (так ей хотелось думать). Ел не жадно. Не торопился.

– Как тебя зовут? – решилась спросить.

– Вадим.

– Ты ешь, Вадим (приятно было обращаться к нему по имени), ешь, пока хлеб не остыл, а я чай заварю. А к чаю сливки. Любишь чай со сливками? По-английски.

Он улыбнулся.

Она разглядывала его в желтом электрическом свете. Свет этот давал глубокие тени, старил.

– Работаешь, учишься? – спросила.

– Всё вместе.

Улыбнулся вновь. Улыбался он легко, ласково, как ребенку.

– А я только неполное среднее осилила. Кому что дано. Не помню (помнила), я сказала тебе, что меня Зиной зовут?

– Прекрасный чай, Зина.

Век бы слушала его голос.

– Яичко съешь. В мешочек. Самое полезное. Деревенское, на рынке беру, магазинные рыбой пахнут, и желток белый, как рыбий глаз.

Он рассмеялся. И она рассмеялась. Эхом.

– И кур я только на рынке беру. Полтора часа варю бульон на тихом огне. Как-нибудь попробуешь. Коньячку хочешь? Грамм пятьдесят всем можно.

Уснули в обнимку. А проснулась Зина (прежде будильника), нет никого в руках, улетела птичка. Как будто и не держала. Запах остался, да следы в прихожей. Где-то в грязь наступил, уже засохла.

Вечером он ждал у служебного входа, сигарета тлела в пальцах.

Она как чувствовала – торопилась, но сумку на этот раз прихватила, уже не стеснялась, воображала, что приготовит к ужину. Мясо по-французски? Лук, говядина (прекрасная вырезка), сыр (советский), майонез, духовка. И картошечки отварит. Милое дело.

Каким-то чудом она всегда знала, когда можно тащить сумку, а когда лучше оставить, так как он позовет гулять и они дойдут до проспекта, сядут в троллейбус и покатят в центр. В троллейбусе он возьмет ее за руку, как маленькую, и будет держать.

Иногда он водил ее в кино на странные немые фильмы (один из них назывался «М»), всегда черно-белые, как будто их снимали в тревожном лунном свете. Она всегда засыпала. Он будил ее поцелуем (в ухо), как принц спящую красавицу. Но чаще всего они бродили по городу, из одной улицы в другую (она и не пробовала запоминать). В дальних переулках всегда было тихо, и город различал их шаги.

Она никогда, ни единого раза, не слышала, как он встает (под утро?), собирается и уходит. В миг самого сладкого, самого глубокого ее сна.

Жизнь ее наполнилась.

– Ты прям помолодела, – завидовала кассирша.

Ей хотелось побольше выведать про Зинкиного ухажера (еще она говорила: прихехешника), но Зинка не могла утолить ее любопытство, так как ничего толком не знала. То ли учится, то ли работает, то ли всё вместе.

– Староват он уже для учения. Не знаешь, сколько ему лет? Спроси. Поинтересуйся.

Но рядом с ним Зинка забывала все вопросы.

Весь июнь они встречались и начало июля, а 7‑го числа утром Зинка проснулась в ужасе от предчувствия (знания), что ни сегодня, ни завтра и, может быть, никогда его не увидит. Он не придет. А где его искать, она не имела ни малейшего представления.

И так ей было без него скучно, тесно, что невозможно терпеть, и она принялась его искать. Но как искать в таком большом городе человека, про которого ничего не знаешь (хотя кажется, все, все знаешь), кроме имени, и очень может быть, что это его имя придумано только для тебя, что все другие зовут его иначе.

Зинка не брала продукты; кассирша поначалу радовалась, семейство у нее было большое, прожорливое, но скоро начала обезумевшую Зинку жалеть и уговаривать забыть Этого (такое кассирша присвоила ему имя – Этот) и взять с собой хоть рыбку.

– Лосось копченый, когда у нас был копченый лосось? Ты понюхай, а. Дома. С картошечкой. Да под водочку. Девчонок своих позови в гости. Расслабитесь.

Нет. Конечно, нет. Видеть их (любопытных, жадных до чужой боли) никак не хотелось. И Зинка моталась после работы по Москве.

Начало пути всегда было одно, всегда то, с ним общее. Пешком мимо трамвайного парка (узкая улица, старые, повидавшие жизнь тополя), проспект, остановка, троллейбус. Она высматривала его в каждом пассажире, в каждом прохожем. Иногда ей слышался его голос, и она не могла сообразить, откуда он раздается. Оглядывалась потерянно. Троллейбус пересекал Садовое кольцо, пассажиров оставалось немного, Зинка выходила, оглядывалась и брела куда глаза глядят. По большим шумным улицам они не ходили, и Зинка выбирала глушь, переулки с корявыми тротуарами, с вросшими в древнюю землю домами, иногда по самые окна. Московские переулки путали, кружили, шли то вверх, то вниз (то покажут церковку с синим куполом, а то спрячут). Были они здесь, не были, Зинка не знала, не помнила. Останавливалась, ждала, вдруг он выйдет из-за угла. Появится.

Как-то раз она забрела на крохотную площадь, и площадь как будто ей подмигнула. Зинка была здесь. С ним! Не единожды видела Зинка этот дом со львами (каменные их лица смотрели с фасада не меньше сотни лет, почти вечность).

Зинка осторожно пересекла тихую улочку. За углом стенд, а на стенде афиша. Человек изображен, он оглядывается, а на черной его спине намалевана страшная буква. М. Отчего она страшная? Оттого ли, что он эту букву не видит? Оттого ли, что он в смятении, как будто слышит за собой шаги, оборачивается в пустоту? Ужас на круглом лице.

Билет недорогой, 35 копеек, на последний вечерний сеанс. В буфете подают кофе в маленьких чашках. Ей досталась с трещиной. Едва заметная трещина, с паутинку толщиной. Кофе горячий, пить невозможно. Стоит чашка перед ней на столике, а столик в углу, за фикусом, все мизерное фойе оттуда видно. Нет его, нет.

Три раза ходила она смотреть этот фильм, как в засаду, как будто ловила на живца, и на четвертый раз молитвы ее были услышаны. Сидела она не так удачно, столик за фикусом оказался занят, пришлось устроиться на виду, возле стеклянной витрины, так что он увидел ее мгновенно. Не смутился, не поздоровался, не кивнул. Конечно, он был не один. Спутница его густо намазала губы, и Зинка ничего не видела, кроме ее кровавого рта. Вампирша, так сразу окрестила. И еще почему-то: парикмахерша. Он взял вампирше-парикмахерше лимонад. Та оставила на краю стакана багровый след.

– Приглашаем в зрительный зал, – сообщил всегдашний приятный ровный голос.

Сидели они в одном ряду, тут Зинка не прогадала. Он брал билеты исключительно на последний ряд в середину. Через кресло от него Зинка сидела. Через пустое кресло. Через пробел (через прочерк; ничего белого не было в этом промежутке, только черное). Можно было протянуть руку и коснуться его руки. Но Зинка сидела смирно. Не сводила невидящих глаз с экрана.

Весь город охотился на М, охотился на убийцу, на Крысолова, змеиным свистом приманивающего детей. Дети обречены. Город обречен (город без детей). Нет, обречен М.

Сеанс окончен. Зажегся, ослепил, пробудил свет. Они поднялись. Начали пробираться к выходу. Зинка смотрела вслед. Она сидела, пока не осталась в зрительном зале одна. Пока кто-то не заглянул и не сказал:

– Ночевать собралась?

Она знала, больше его не отыщет. И в кинотеатре этом он никогда уже не появится. Москва большая, найдет, где смотреть свое лунное кино.

Но почему, почему так, она не могла взять в толк. Чем она хуже этой парикмахерши с бешеными губами? Разве та накормит так сладко? Разве сумеет любить так полно, без оглядки, забыв себя, время, место? Да никогда. Никто.

– Всем ты хороша, – утешала кассирша, – а мужики – сволочи, тем более Этот. Наскучила. Разнообразия ищет. И первая красотка наскучит. Да Этому и не нужна красотка, от красотки он сам бы рванул куда подальше. Ему чтоб без претензий была.

Раскусила она его, что и говорить. Пожалела (Зинка похудела, подурнела) и подсказала, что есть такая баба Феня в Сокольниках, может помочь.

– А любит колбаску полукопченую, селедочку любит, а из сладкого простые конфеты «Мечта».

Конец августа, неподвижный прозрачный воздух, время замедляет свой ход.

Маленький пруд в окружении больших домов, а в пруду, в неподвижной воде, белый лебедь. Зинка поклонилась лебедю и направилась к дому. Восьмой подъезд, двенадцатый этаж.

Русый волос его. Черный волос Зинкин. Баба Феня сожгла их вместе, пепел стряхнула в чашку с простой водой, пошептала над чашкой и велела Зинке выпить в три глотка.

В тот же миг он захотел ее видеть. Быть с ней. Немедленно. Бросить все и бежать к ней, уткнуться ей в колени, заплакать, засмеяться. Во рту пересохло. Только Зинка могла утолить эту жажду.

Он стоял в лаборатории перед холодильной камерой с химикатами, стоял, позабыв, зачем он подошел сюда, что хотел достать. Какую-то стеклянную колбу. На ней должно быть написано А‑378. А что это значит? Он не мог сосредоточиться.

– Что с тобой? – спросил кто-то.

Он обернулся на голос. Увидел красивую женщину в белом халате. Как ее зовут?

– Что с тобой?

– Не знаю.

– Заболел?

Приблизилась. От запаха ее духов затошнило.

– Ты побледнел. Иди домой.

Что за дикий раздробленный звук? Телефон.

Она взяла трубку, отвернулась. Он мгновенно отворил камеру, достал стеклянную колбу А‑378, опустил в карман. Он вспомнил, что там внутри. Спасение.

Вечером он ждал Зинку у столовой. Курил. Пахло неизбежной осенью.

Зинка вышла, остановилась. Он отбросил сигарету, шагнул. Обнял, прижал к себе, дышал ее сладким запахом. Не мог надышаться, не мог отпустить.

– Ты мне кости переломаешь, дурачок.

Узкая улица, шорох сухих обессилевших листьев. Трамвайный парк, печальный голос трамвая. Он держал ее за руку, как будто боялся потерять, здесь, на маленькой улице.

Диван уже был разложен, застелен свежим крахмальным бельем. Она знала, что он будет сегодня.

– Не могу без тебя, не могу без тебя, – шептали, кричали, молчали.

За ужином сидели притихшие, оглушенные, точно выплыли из глубины, точно их вынесло на эту кухню тяжелой волной. После ужина легли спать. Он наблюдал, как она погружается в сон. Сон был, наверное, приятный, она улыбалась.

Проснулась одна. Болели, ныли ноги. Во рту горело. На душе лежала тяжесть. Откинула одеяло и увидела свою руку. Иссохшую, похожую на странную (слишком большую) птичью лапу. Она бросилась (поползла, ноги еле передвигались) к зеркалу. Из темного стекла смотрела на нее старуха.

Зинка оделась (все велико, странно), нашла ключ (не могла вспомнить, куда сунула вчера). Руки дрожали. Долго запирала дверь (не могла попасть в замочную скважину), с трудом, цепляясь за перила, спустилась.

Села на скамейку у подъезда перевести дух.

Двор жил. Проходили люди, проезжали машины, ворковали голуби, кошка выбралась из травы. Зинка все пыталась понять, куда же исчезла вся ее долгая жизнь, отчего так мало хранит память, почти ничего. Разбитый стакан. Очередь на раздаче, кто-то возмущается: суп холодный! И это всё? Запах подгорелого молока. Кто-то берет ее руку в свою. Целует. Она чувствует его губы до сих пор, через пропасть лет.

Время комом стояло в горле, как невыплаканные слезы.

Белая буква М на черной спине, испуганный взгляд обернувшегося человека.

Где жизнь? Где?

Старуху нашли на скамейке через несколько часов мертвой. Опознать не смогли.

В лаборатории провели расследование. Молодой ученый признался, что разбил ампулу с А‑378. Осколки выбросил в утилизатор.

– Вы должны были доложить немедленно.

– Я растерялся.

Коллега подтвердила:

– Он был сам не свой в этот день.

Хотели его отстранить, уволить, посадить, но заступников нашлось много. Писали в характеристиках: предан науке, честен, увлечен, А‑378 – его личная разработка, прорыв.

– А в чем суть разработки? – интересовался следователь.

– Ускоряет время. Личное время субъекта. Потрясающие результаты. Пока на крысах. Невиданное биологическое оружие. Гуманное в некотором смысле.

Отделался строгим выговором. Оставили в институте. (Такого лучше держать вблизи, под присмотром.)

Мертвая безымянная старуха удивила патологоанатомов. Она оказалась беременна крохотным сморщенным старичком.

Печальный герой

Одним из самых печальных героев той страны, которая звалась Союзом Советских Социалистических Республик, мне представляется Геннадий Шпаликов, поэт, сценарист и режиссер. Талантливый, подтянутый, легкий, обрюзгший, погасший, постаревший. Он покончил с собой в 1974‑м, тридцати семи лет от роду.

Мне казалось и кажется, что после смерти он осужден был скитаться по Москве, которая давно стала ему чужой, которая давно стала ему пустой, а когда-то была полной света, когда-то любой ее прохожий был ему брат.

Я приехала в Москву в 1981 году, поступила в институт, училась, влюблялась, бродила по ветреным улицам. Как-то раз в позднем и синем, как в песне Булата Окуджавы, троллейбусе я увидела мужчину в сером пальто; из воротника торчала тонкая шея. Мужчина сидел у окна, щетина проступала на его опухшем нездоровом лице.

Водитель объявила:

– Конечная.

И отворила двери.

Я поспешила к выходу. Мужчина не двигался.

Я спрыгнула на асфальт и обернулась. Мужчина по-прежнему сидел во все еще освещенном троллейбусе. Водитель не кричала ему, как следовало бы: «Конечная! Выходите! Троллейбус идет в парк!»

Нет, не кричала, не вызывала милицию.

Закрыла двери и укатила, увезла.

«Она его не видела», – так я подумала.

«Он для нее – призрак», – так я догадалась.

И значительно позже, в другой Москве, в другой стране, в другом времени, я вдруг поняла, что этот призрак был Шпаликов. И отчего-то мне привиделась очередь в кафе «Прага» все в том же 1981 году, в середине ноября, после шести вечера, после рабочего дня.

Наполовину застекленные двери, большие окна, яркий свет. Ожидание, толпа ожидающих на сером асфальте, в асфальтовой чаше перед «Прагой». Кто-то выходит, и, значит, столик свободен, скоро швейцар отворит дверь и впустит несколько человек в тепло и свет.

За один столик сажали и незнакомцев, заполняли все места, уплотняли. И, конечно, пройти без очереди было невозможно, не пустят. Но перед молодым человеком в сером расстегнутом пальто, без шарфа, без головного убора, очередь расступилась. Никто не возмутился, не воспрепятствовал. И он отворил тяжелую солидную дверь и вошел в предбанник. И швейцар скользнул по нему равнодушным взглядом, не сказал: «Куда вы, к кому?»

И не сказал: «Здравствуйте, приятно вас видеть».

Ничего не сказал, пропустил мимо, не заметил.

Молодой человек приблизился к гардеробу, но пальто не снял. Постоял тихо (да он и возле очереди стоял так же точно – тихо), разглядывая всех с печальным любопытством, как будто что-то грустное знал про всех, что-то предстоящее каждому невеселое. Или то, что ему казалось невеселым. А ему, пожалуй, все казалось невеселым, этому молодому человеку. И никуда он не спешил, не торопился.

Он долго смотрел, как люди подают номерки и берут пальто, как одеваются перед зеркалом, уставившись сурово на свои лица в зеркальном стекле. Расправляют шарфы, застегиваются на все пуговицы, надевают мохнатые шапки. И, уже сытые, пахнущие едой и теплом, направляются к дверям, на выход, в серый ноябрьский вечер с промозглым ветром. Как будто из преисподней явился этот ветер, мигом выстудит, выудит тепло и воспоминания о тепле. И точно не было этого вечера в уютном кафе, изучения меню, карандашика официантки, чиркающего в книжечку. (Кто и когда еще за вами записывал? Только здесь.)

Молодой человек стоял и смотрел.

Кто-то только что вошел и расстегивал пуговицы негнущимися промерзшими пальцами. Шапку заталкивал в рукав пальто, а во второй рукав заталкивал шарф, и это пальто с толстыми набитыми рукавами как будто и не пальто, а кукла, еще не до конца готовая.

Пальто сдавали, гляделись испуганно в зеркало, приглаживали наэлектризованные волосы и робко шли в зал.

Молодой человек, соскучившись, видимо, стоять, тоже направился в зал. Его никто не остановил и не спросил, отчего он идет в пальто. Посторонилась официантка, давая ему дорогу, но, если бы ее спросили через секунду, видела ли она его, она бы не вспомнила. Что бы он ни делал, этот молодой человек, внимания он к себе не привлекал.

Он и в зале постоял, располагая, видимо, неограниченным временем. Сунул руки в карманы. И не жарко ему было, и не холодно. Тонкая голая шея торчала из колючего серого ворота.

В центре зала на особом возвышении, на огромном серебряном блюде стояла «Прага» – знаменитый шоколадный торт, нарезанный уже на куски. И каждый кусок – в прозрачной бумажке, каждый – с острым носом, как шоколадный корабль.

Брали «Прагу». Брали прозрачные бульоны, а к ним горячие слоеные пирожки с мясом. И лангет брали, и омлет, и ели, и беседовали, и знакомились с незнакомцами, и всё тихо, чинно, под шорох шагов и стук ложек и вилок, а музыки никакой не звучало в кафе «Прага» в этот еще не поздний час в те давние времена.

Молодой человек приблизился к одному столику, приблизился к другому, увидел свободное место и сел. Никто не обратил на него внимания. Разговор продолжался. Интимный разговор, тихий. О том, что надо уже решать вопрос. Либо разводиться с той, либо расставаться с этой, что уже невозможно всё вместе.

Двое мужчин разговаривали между собой. Третьей, сама по себе, сидела с ними старушка в розовом берете на седых кудрях, ела «Прагу» алым ртом. И маленькая чашка с черным, как черная ночь, кофе стояла рядом, маленькая белая чашка с золотым ободком. Мужчины разговаривали негромко.

Разводиться – расставаться.

Белые кудри старухи и черные отверстия ее зрачков.

Сидят за столиком люди, отстояв очередь в серой асфальтовой чаше на промозглом ветру. Мужчина неуверенно берет нож и вилку, режет лангет на куски, сочный лангет, горячий, а разговор даже не по кругу, а так – из угла в угол.

Старушка допивает кофе и сидит смирно, слушает ли чужой разговор – неизвестно. Черные отверстия зрачков смотрят.

Мужчина жует мясо.

Разводиться – расставаться.

Молодой человек смотрит на них всех с грустью. Подбирает кусочек хлеба с белой скатерти и жует. Столик у самого окна, у большого стекла. Ночная улица за стеклом, Арбатская площадь. Кинотеатр «Художественный», он не виден, но он есть, он рядом.

Молодой человек сидит на стуле, сгорбившись, чуть отодвинувшись от стола, чуть в стороне.

Мужчины высматривают официантку, машут ей, вынимают бумажные деньги.

– Я расплачусь.

– Я расплачусь.

Каждый готов. Официантка кладет счет. И старушка просит свой счет и вынимает из ридикюля маленький мягкий кошелек.

– Платим по счетам, – кто-то из них это говорит – в шутку.

Все они уходят, и молодой человек остается за столиком один.

Никто его не гонит, никто не спрашивает, зачем он здесь.

Официантка уносит приборы, стелет новую скатерть, разглаживает складки. К столику подходят четверо, и молодой человек поднимается, уступает место.

Он подсаживается к кому-то еще, он переводит взгляд с одного лица на другое. Никого его взгляд, порой долгий, не тяготит. У него вообще долгий взгляд. Он любит его задерживать; на лице, на хлебной крошке, на стеклянном блике. Времени у него много, не убывает.

Столики стоят пустые, народу все меньше, ночь близится, скоро закрытие, «Прага» съедена. Он один в зале, официантки ушли.

Он шагает освещенным коридором в кухню. Посудомойки домывают посуду. Он останавливается и смотрит на сверкающие капли.

– Снег-снег-снег, – говорят посудомойки.

Он увязывается за ними до метро.

Они спешат в подземелье к последнему поезду. Он смотрит им вслед.

Снег-снег-снег.

Он бредет по ночному городу.

Женщина его обгоняет. Он прибавляет шаг, она оглядывается, равнодушно скользит взглядом. Она не боится его, она его не видит.

Он идет с ней рядом, заглядывает ей в лицо.

Она долго ищет ключ в большой сумке. У сумки надорван ремень. Женщина говорит вслух:

– Уже рвется.

Молодой человек стоит у стены и смотрит в подъездное окно. Снег на их обуви тает.

Он проскальзывает вслед за женщиной в отворенную дверь.

Она устала. Стягивает сапоги, проходит в комнату. Опускается на диван. Старый, продавленный, пружины вздыхают. Она расстегивает на пальто пуговицу за пуговицей; пальцы у нее опухшие, красные.

Сидит на диване под жидким электрическим светом. Молодой человек шагает по квартире. Рассохшийся паркет скрипит под его ногами. Но женщина не слышит.

Молодой человек останавливается возле серванта, смотрит на хрустальную вазу за стеклом. Смотрит на фотографию, приставленную с той стороны стекла; мужчина и женщина на снимке.

Молодой человек трогает занавеску; на занавеске рисунок – серебряные круги.

Молодой человек стоит у темно-зеленой стены и смотрит, как женщина снимает юбку и колготки.

Она берет со спинки стула пестрый домашний халат. Одной пуговицы у халата недостает.

Женщина уходит на кухню. Молодой человек остается в комнате. Времени у него вагон, вагоны, огромный состав, не пройти из конца в конец, не дождаться, когда проедет. Он слышит, как женщина чиркает на кухне спичкой, и, опустив голову, смотрит себе под ноги.

Он выбирается на площадку, захлопывает за собой дверь.

В переулке замирает вдруг у окна, в котором вспыхивает свет. Смотрит на движущихся в светящемся квадрате людей.

Мужчина в военной форме направляется к машине. Ладонью в кожаной перчатке стряхивает с капота снег.

Молодой человек подходит к его машине, отворяет заднюю дверцу и забирается в холодное нутро, оно согреется очень скоро.

Машина увезет молодого человека далеко за город. Он заночует на старой, заброшенной даче, которая знавала лучшие дни. Он помнит. Он слышит на старой даче прежние голоса. И свой собственный прежний голос он тоже слышит.

Примечания

1

Советские художественные фильмы. Т. 2. 1930–1957. М.: Искусство, 1961. С. 205.

2

Пер. с англ. С. Ильина.

3

Facebook – продукт компании Meta, признанной в России экстремистской организацией.

4

Facebook – продукт компании Meta, признанной в России экстремистской организацией.

Content

Елена Долгопят
Хроники забытых сновидений

Часть I Хроники Музея кино

Часть II Хроники сновидений

Ночь

Колесо

Прощание с городом

Открытка

Обломки

Сообщения с планеты

Если вы еще живы

Рука. Триптих

М

Печальный герой

Примечания