Кирилл Рябов

Фашисты

© К. Рябов, 2022

© ИД «Городец», 2022

© П. Лосев, оформление, 2022

Отец ждёт

В свой последний запой Селиванов уходил тяжело и отрешённо. Он не пил четырнадцать месяцев. Жена в очередной раз наивно поверила, что теперь так будет всегда.

Ночью он плохо спал. Сны были короткие, тревожные и безумные. Снился покойный брат. Будто пришёл грязный, прямо из могилы, и попытался залезть в окно. Потом приснилась бывшая любовница. Селиванов собирался ей отлизать, но вдруг увидел, что вместо влагалища у неё гигантский кузнечик с головой воробья. Каждый раз он вздрагивал и просыпался. Вставал, шёл на кухню, курил, пил воду и смотрел в окно на пустую улицу. Тревога не отпускала. И странное ощущение физического неудобства. Как будто его сложили надвое, затолкали в чемодан и закрыли. Селиванов возвращался в постель. Жена тихо сопела, повернувшись спиной. Тёплая, мягкая и нежная. Ему хотелось прижаться к ней. Но он боялся её разбудить. У него были холодные руки и ледяные ноги.

Утром, выбравшись из очередного муторного кошмара, Селиванов понял, что опять обманул и себя, и жену. Она уже встала. С кухни доносился приглушённый звук работающего телевизора. Лиля готовила завтрак. На часах было ровно десять. Селиванов вышел из комнаты. На сковородке жарилась яичница с помидорами. Чайник выдувал струю пара, готовый засвистеть.

– А ты хорошо спал? – спросила Лиля, вытирая полотенцем руки.

– Ну, да, – ответил Селиванов, глядя в окно.

Улица была пуста, как и ночью.

– Просто я смотрю, в пепельнице окурков полно. Я вчера, когда ложилась, вытряхнула.

– Вставал несколько раз, потом засыпал. Какая-то чертовщина снилась.

– Какая? – спросила Лиля.

Чайник засвистел. Она погасила огонь.

– Да я толком и не помню уже.

– Надо было пустырник выпить.

– Он же на спирту, – сказал Селиванов рассеянно.

– Таблетки. Настойку я и не покупаю.

– А. Ладно, пойду умоюсь.

Он заметил тревогу в глазах жены и ушёл в ванную. Долго чистил зубы, умывался, причёсывался. Собственное лицо казалось ему отвратительным. Селиванов подумал об отце. Потом о настойке пустырника, точнее, о спирте, который там содержался. Его бросило в жар.

– Идёшь завтракать? – позвала Лиля.

– Иду, – пробормотал он в полотенце, которое с силой прижимал к лицу.

Аппетита, конечно, не было. Жидкий яичный желток одним своим видом вызвал тошноту. Селиванов, почти не жуя, проглотил завтрак. Лиля налила ему чашку чая и стала что-то рассказывать. Он кивал, поглядывая в окно. Слова жены пролетали мимо. По улице прошёл одинокий старик с седой бородой.

– Смотри, – сказал Селиванов. – На Толстого похож.

– Кто? Где?

Она посмотрела на экран телевизора, где человек с лицом уголовника рассказывал о народной медицине, потом повернулась к окну. Старик уже свернул в арку.

– Там дед был, на Толстого похож, – сказал Селиванов. И уточнил: – На Льва.

– Ты не хочешь ещё поспать? – спросила Лиля.

– Нет. Зачем?

– Ты ведь плохо спал ночью.

– Нормально я спал, не переживай.

Он заметил, что жена смотрит на него почти с отчаянием. Она всё поняла. Но ему вдруг стало это безразлично.

Селиванов закурил и сказал:

– Погода какая хорошая. Я, наверное, прогуляюсь.

– Перестань.

– Что? Почему?

– Не ходи. Я тебя прошу. Давай дома побудем сегодня.

Он рассмеялся.

– Мы и так никуда не выходим. В магазин и обратно. С ума же можно сойти.

– Пока не сошли, – сказала Лиля.

– Это пока.

Она ушла в комнату. Селиванов курил и смотрел в окно. Он заметил, что стекло слегка засрано мухами. Вспомнил, что Лиля уже несколько раз просила его вымыть окна. Она боялась высоты.

Он стал одеваться. Скинул спортивки и натянул джинсы. Футболку оставил домашнюю, с дыркой от сигареты на животе. Надел ветровку и заметил, что вся его обувь исчезла.

– Лиля, выйди, – позвал Селиванов.

Она выглянула из комнаты.

– Где мои кроссовки?

– Я их спрятала, – сказала она.

– Ладно.

Он открыл шкафчик, где стояли зимние ботинки, старые кеды и дешёвые туфли, подаренные тёщей. Селиванов надевал их всего раз. Внутри было пусто. Лиля внимательно на него смотрела.

– Прекрати, – сказал он.

– Это ты прекрати! – закричала она.

Селиванов заглянул на антресоли, потом под ванну. Продолжать поиски ему расхотелось. Лиля могла просто вышвырнуть всё в окно. Такое уже случалось.

Некоторое время он обдумывал ситуацию.

– Знаешь что? Мне плевать! Я и так пойду.

Он застегнул куртку и вышел из квартиры в носках.

* * *

Лиля позвонила минут через пять. Селиванов шёл по пустой улице. В соседнем дворе нелегально работала рюмочная с провокационным, особенно для жён алкоголиков, названием «Главная пристань». Туда он и направлялся.

– Я дам тебе один шанс вернуться, – сказала Лиля.

Она плакала.

– Так ведь я же вернусь, – ответил Селиванов.

– Сейчас! – заорала она.

– Скоро. Хочу встретиться с отцом.

– Миш, ты чего? Ты когда его видел вообще последний раз?

– Ну, вот, значит, пришло время.

– Да ты даже не знаешь, где он живёт, дурак.

– Это не так сложно узнать.

Селиванов остановился у входа в рюмочную.

– Я поняла, – сказала Лиля. – Поняла. Дура! Дура! Дура! Тупая дура!

Он вдруг представил, что жена бьёт себя кулаком по голове.

– Лиль, не надо.

– Дура! Ненавижу себя! И тебя ненавижу!

Он нажал отбой и зашёл в рюмочную. Посетителей не было. Придут позже, никуда не денутся. Вечером свободных мест не будет. За стойкой женщина в медицинской маске смотрела телевизор, установленный на кронштейн.

– Здравствуйте, – сказал Селиванов, чувствуя лёгкую дрожь. – «Народной» сто пятьдесят грамм и томатный сок.

Он выбрал самую дешёвую водку. Это не имело значения. Вся водка здесь была одинаковая. Раздатчица налила. Селиванов расплатился, тут же выпил залпом и со стаканчиком сока переместился за столик. Внутри раскручивался маленький сияющий моторчик и набирал силу. Возникло дурацкое желание найти где-нибудь подкову и разогнуть её на глазах изумлённой раздатчицы.

Зашёл мужик в маске, заказал и подсел к Селиванову с графинчиком водки и бутербродами на тарелке. Это был Витя Ерёменко, бывший хирург детской больницы. Пару лет назад его уволили. Витя спивался. Когда-то у него была красивая жена.

– Здорово! – сказал Витя и выпил полстакана. – Развязал?

– Вышел прогуляться, – ответил Селиванов. – К отцу хочу.

Витя вытер маской взмокшее лицо и сунул её в карман.

– В метро без намордников не пускают. У тебя есть?

Селиванов сходил к стойке и вернулся с полным стаканом.

– А башмаки где? – спросил Витя.

– Я йог, – ответил Селиванов. – Сплю на гвоздях, ем толчёное стекло, умываюсь огнём.

– Самое время это сделать. – Витя поднял стакан.

Они выпили. Курить в рюмочной не запрещалось, и они достали сигареты.

– Ты знаешь, что тайное правительство – это гигантские насекомые? – спросил Витя. – Вроде бы шершни.

Потом он несколько раз чихнул. Селиванов достал телефон. Пропущенных вызовов не было. Эсэмэс тоже никто не прислал. Он поискал в контактах номер.

– У тебя знакомые бляди есть? – подал голос Витя. – Я одну знаю. Можем сходить к ней. Она беззубая.

– Подожди.

Селиванов вышел на улицу и нажал вызов. Ответил пожилой мужчина.

– Здравствуй, дядя Петя.

– Кто говорит?

– Миша.

– Миша? Ах, Миша! Доброе утро, Миша. Давно не виделись.

– У меня к вам дело.

– Хочешь денег занять?

– С чего вы решили?

– В прошлый раз так и было. Ты звонил занять денег.

– Сколько взял? – спросил Селиванов.

– Нисколько. Ты приехал ночью на такси. Потом уснул у меня в прихожей на диване. А утром ушёл.

– И всё?

– Забыл полбутылки коньяка. Если хочешь, можешь забрать. Я поставил в сервант.

– Могли бы выпить.

– С моей-то поджелудочной? – сказал дядя Петя.

– А чего с ней не так? – спросил Селиванов.

– Она каменная.

– В каком смысле?

– Не знаю. Врач так сказал. Я делал УЗИ. И врач сказал, что у меня поджелудочная как камень. А ещё желчный пузырь кривой. В общем, мне лучше не пить.

– Ладно, может, заберу.

– После карантина. Хорошо? Сейчас я тебя не пущу.

Вышел Витя.

– Так что, Миша? Ты хочешь занять денег? – спросил дядя Петя.

– Нет. Хочу встретиться с отцом. Вы знаете, где он?

– Конечно. Недалеко от Спасо-Парголовской церкви.

– Давно туда переехал?

– Ты же знаешь, он на месте не сидит.

– Какой адрес? – спросил Селиванов.

Дядя Петя продиктовал.

– Записал?

– Я запомнил. Спасибо, дядя Петя, до свидания.

– До свидания, Миша.

– Слышишь, – сказал Витя. – Если ты застудишь ноги, у тебя вены вылезут размером с канаты. Идём к Шурику, он тебе даст какие-нибудь штиблеты.

Шурик занимался ремонтом обуви. Последний раз Селиванов видел его года три назад.

– А он жив?

– Конечно. Только в магазин зайдём. У тебя есть деньги?

Они прошли полквартала, встретив всего пару прохожих. Было прохладно. Время от времени из-за туч выглядывало солнце, но тут же снова пряталось.

– Менты, – сказал Витя.

Навстречу им медленно ехал патрульный автомобиль. Витя достал из кармана маску, уронил, наступил на неё, подобрал и торопливо натянул на опухшее, небритое лицо. Селиванов прикрыл лицо ладонью. Но полицейские даже не посмотрели в их сторону.

В магазине Селиванов взял три бутылки водки. Еду покупать не стал. Витя сказал, что у Шурика полно закуски.

* * *

Дверь открылась, и проём заслонила гора. Селиванов с трудом узнал Шурика. Теперь он весил под триста килограммов. Стоял, опираясь на металлические костыли, и тяжело дышал.

– Привет, ребята, – сказал Шурик неожиданно тонким голосом. – Проходите.

Они вошли. Селиванов машинально наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках.

– Помнишь Мишу? – спросил Витя.

– Да, конечно.

– Давно не виделись, – сказал Селиванов смущённо.

– Это неудивительно. Я редко выхожу, – ответил Шурик.

В комнате он сразу лёг на двуспальную кровать без ножек, заняв её целиком. Витя принёс три стакана.

– Я не буду пить, ребята. Но вы не стесняйтесь.

– Точно?

– Да, да, пейте. Поговорим. Мне ужасно одиноко.

Шурик рассказал, что жена бросила его два года назад. Она забрала детей, двух дочерей-школьниц. Это было ужасно. Он обожал их. Как-то раз Шурик попытался встретиться с ними, дождался у школы. Но дочери убежали, увидев отёчного монстра.

– Всё наладится, старик, – сказал Витя и похлопал Шурика по спине. Тот лежал на животе.

– Не думаю, – вздохнул Шурик. – Мне кажется, я скоро умру. Вряд ли доживу до конца года.

Селиванов попытался представить, как будет выглядеть гроб, в который положат Шурика. И сколько понадобится людей, чтобы его дотащить.

– Тебе нужна операция. Откачать жир. И зашить в желудок специальный баллон. Как у Соловьёва.

– Но у меня нет денег. Я не работаю. Клиентов мало. Пенсия по инвалидности копеечная. А ещё алименты.

Это было невыносимо – смотреть на огромную кучу человеческих страданий.

– Мы тебе поможем, – сказал Витя. – Не знаю только как.

– Спасибо, друзья, я тронут. Выпивайте, не обращайте на меня внимания.

– У тебя ведь даже бабы не было давно, правда?

– Да, конечно. Ни одна женщина не захочет даже просто посидеть со мной рядом и подержать за руку.

Шурик раскачался и перевернулся на бок. Кровать затрещала. Он был похож на морского слона. Селиванову пришла в голову дурацкая картинка. Он подбрасывает кусок морковки, и Шурик ловит её в воздухе своим огромным ртом.

Витя разлил водку в стаканы.

– За тебя, Санёк! За твоё счастье.

– Спасибо, ребята.

– Кстати, у тебя нет каких-нибудь ненужных ботинок?

– Посмотрите в кладовке. Но там хлам, рвань.

– В кладовке, – сказал Витя.

– Потом, – махнул рукой Селиванов.

Они выпили.

– Слушай, а закусить есть? – спросил Витя.

– Конечно. В холодильнике. Мне мама приносит продукты.

– За твою маму!

Витя сходил на кухню и вернулся с яблоком и сыром.

Они продолжили пить и разговаривать. Селиванов не заметил, как уснул, сидя в старом советском кресле. Ему приснилось, что он тореадор, а вместо быка на него выпустили неуклюжего морского слона. Надо было проткнуть его саблей. У Селиванова не поднималась рука это сделать. Морской слон был жирный, жалкий и беззащитный. Толпа требовала крови. Им нужно было убийство. Селиванов уронил саблю и заплакал. На этом сон прервался. Он проснулся и увидел в полумраке голую тощую морщинистую женщину. Она ползала по туше Шурика. Рядом стоял Витя и давал указания.

– Ищи, ищи.

– Да ищу я, ищу, – отвечала она шепеляво.

– Не надо, ребята, просто отдыхайте, развлекайтесь, – отвечал Шурик.

– Санёк, это же живая баба. Она всё сделает.

Селиванов сходил в ванную, умылся. Вернувшись, он увидел, что женщина сидит на его месте и пьёт пиво из литровой пластиковой бутылки.

– Маринка, ты такая дура, – бормотал Витя. Он сидел на полу. Голова свесилась на грудь.

Маринка лягнула его ногой. Витя лязгнул зубами и повалился на спину. Шурик молча смотрел на происходящее.

– Я пойду, – сказал Селиванов.

– Оставайся. Уже ночь, – ответил Шурик. – Если хочешь лечь, на кухне есть диванчик.

– Спасибо.

Он вышел на кухню и лёг. За окном что-то шелестело. Кажется, шёл дождь. Пришла Марина и стала рыться в холодильнике, отклячив голый зад. Селиванов подумал, что эта шалава сожрёт продукты, которые несчастному Шурику принесла старенькая мама. И заплакал.

– Ты чего? – спросила Марина. Она жевала.

– Ничего, – сказал Селиванов.

– А я паштет ем.

Она ушла. Селиванов почувствовал, что трезвеет. Ему стало страшно. Он сходил в комнату, взял бутылку водки. Марина сидела в кресле, раздвинув дряблые ноги. Витя спал на полу. Печальный Шурик смотрел телевизор. Селиванов хотел сказать ему что-то доброе и ободряющее, но ничего не смог придумать. Он вернулся на кухню и стал пить в темноте. Дождь прекратился. Проехала машина, шурша шинами по асфальту. Потом запела ночная птица. То есть не запела, конечно, а просто зачирикала, причём довольно противно.

* * *

Его разбудил Витя. Селиванов открыл глаза, зажмурился, застонал от головной боли и тошноты. Рядом лежало тёплое и мягкое тело. На секунду он сдуру решил, что Лиля нашла его ночью, но не смогла разбудить и увести домой, поэтому устроилась рядом. Он поднял голову. Рядом лежала Марина. Одну ногу она закинула Селиванову на бок. Он столкнул её.

– Который час?

– Неважно, – махнул рукой Витя. – Шурик умер.

– Да ты что! – сказал Селиванов. – Погоди. Точно?

– Я же врач.

– А от чего?

– Да откуда мне знать? От сердца, наверное.

Селиванов схватился за голову.

– А выпивка есть?

– Нет ничего. Всё вылакали. Эта манда всё допила.

Марина не шевелилась. Селиванову стало страшно. Может, и она умерла? Шурик решил, что одному скучно будет, и забрал её с собой.

– Эй! – Витя потряс её за руку.

– Отъебись, – простонала она.

Селиванов с трудом встал, обошёл Витю и заглянул в комнату. Работал телевизор. Шурик лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Селиванов медленно протянул руку и тронул его за плечо. Потом потряс. Кажется, наступало окоченение. Все эти сотни килограммов жира стали непривычно твёрдыми.

– Иди сюда, – позвал Витя.

– Чего?

– Посмотри там в кладовке, он говорил, есть башмаки. И пошли отсюда.

– А Шурик?

– Ох, – сказал Витя.

Он ушёл в ванную. Селиванов услышал, как его рвёт. Марина открыла глаза.

– Выпить есть?

– Нет. Шурик умер, – сказал Селиванов.

– Да ладно!

Он пожал плечами. Достал из кармана телефон. Половина восьмого. Никто не звонил. И не писал. Стало немножко не по себе. Раньше, когда он так же уходил, Лиля без конца доставала звонками. С другой стороны, так даже лучше. Меньше ругани.

– Я пошла отсюда, – сказала Марина.

– Надо вызвать кого-то, – пробормотал Селиванов. – Ментов или скорую.

– Флаг в руки, барабан на плечи. Хоть пожарных. Я сваливаю.

Она ушла в комнату, тут же появилась с охапкой одежды в руках. Из ванной вывалился Витя.

– Правильно, идём отсюда.

Селиванов сел, достал сигареты.

– Надо позвонить, – сказал он.

– Без нас позвонят. Мать его придёт и позвонит куда надо. Дверь оставим открытой.

Марина оделась и вышла на кухню. Открыла холодильник и стала выгребать продукты.

– А ты чего вообще делаешь? – спросил Селиванов.

Она не ответила. В мятый пакет сложила яблоки, колбасу, консервы, какие-то нарезки. Из морозилки достала две пачки пельменей, курицу.

– Идёшь? – позвал Витя.

Селиванов не ответил.

– Ну, смотри.

Они ушли. Он покурил. Потом умылся. Вернулся на кухню. Вспомнил почему-то, как в детстве гулял по парку и увидел за кустами в канаве мёртвую собаку. Сначала Селиванову показалось, что она живая. Он пролез сквозь ветки и чуть не свалился в обморок от вони. Потом этот запах часто ему мерещился. Селиванов представил, как будет пахнуть Шурик, если его вовремя не найдут. Мама его обнаружит, вот кто. Старушку такое зрелище убьёт на месте. Нужно было похмелиться и принять решение. Он порылся в кухонных шкафчиках. Заглянул в разорённый холодильник. Там одиноко стояла ополовиненная банка горчицы. Трясучка уже подступила. Пока слабая. Сильной она станет через несколько дней пьянства.

Селиванов вернулся в комнату и собрал пустые бутылки, три водочные и две пивные. Сначала слил остатки водки, набралось около двадцати граммов. Пива не осталось ни капли. Он закинул в рот этот маленький глоток водки. Слишком мало. Даже знакомый, любимый отвратительный вкус не почувствовал. Скрипнула кровать. Селиванов вздрогнул и выронил стакан. Шурик лежал в той же позе. Бедняга. Вряд ли бывшая жена и дети придут к нему на похороны. Селиванов заглянул в шкаф, где была аккуратно развешана одежда гигантских размеров. Где он только её доставал? На заказ, что ли, шил? Потом он опустил дверцу советского серванта. Вся верхняя и нижняя полка были заставлены миниатюрными бутылочками разного алкоголя: водка, виски, коньяк, джин, ром. У Селиванова сильнее затряслись руки. Видимо, Шурик привозил из отпусков, когда ещё ездил куда-то. Коллекционировал. Наверное, его сожгут. Это дёшево и просто. Не понадобится копать огромную могилу. Останется от него килограммов десять пепла.

Селиванов выпил подряд четыре бутылочки водки. Немного подождал и добавил ещё две. Стало легко и спокойно. Он вышел на кухню, покурил. Потом набрал 112.

Дверь в квартиру была открыта. Вскоре пришёл полицейский в медицинской маске.

– Вы звонили? – спросил он, заглядывая в комнату. – Что это, что?!

– Это Шурик, – ответил Селиванов. – Он был крупный парень.

– Вижу, вижу.

Полицейский вышел на кухню.

– Я участковый. Старший лейтенант Кривенко. Маску наденьте.

– У меня нет, – развёл руками Селиванов.

– А друг ваш, он, это самое, не болел? Не чихал? Не кашлял?

– Нет, ничего такого.

– Выпил много?

– Он вообще не пил, – сказал Селиванов.

– Ладно. Ясно. А вы в гости зашли, правильно?

– Да, зашёл.

– Родственники у него есть?

– Вроде мама, говорят.

– Не уходите пока. Я паспорт поищу.

Он ушёл в комнату. Селиванов достал из кармана маленькую бутылочку и быстро высосал.

* * *

Квартира быстро наполнилась людьми. Пришли соседи. Потом прибежала пожилая женщина, завыла и упала посреди коридора. Остро запахло корвалолом. Санитары труповозки топтались в прихожей. Селиванов услышал, как один из них сказал:

– Мы его и до лифта не дотащим, даже волоком.

– Не дотащим, – подтвердил второй.

Маму Шурика соседи пытались увести к себе. Она вырывалась, захлёбываясь слезами. Селиванов представил, как она падает на громадное тело сына, бьёт его кулаками. Стало жутко. Он достал второй бутылёк, присосался. За этим его застал Кривенко.

– Ваше имя, телефон и адрес, пожалуйста, – сказал он, странно моргая левым глазом.

Селиванов задумался, потом назвал.

– Кто-то ещё тут был? – спросил участковый.

– Был мой приятель Витя Ерёменко и ещё одна баба. Не знаю её. Марина зовут. Беззубая.

– А, это Хлеборезка, – сказал Кривенко.

Он сел рядом с Селивановым, сдвинул маску на подбородок и закурил.

– Криминала, похоже, нет. У него даже кошелёк на месте. Кольцо ещё обручальное. Оно, правда, вросло. Его и не снять.

– От него жена ушла, – сказал Селиванов. – И детей забрала.

– Неудивительно. Бабы часто бросают в беде.

– Все?

– Ну, нет, конечно. Не все.

Из комнаты раздался истошный вопль. Участковый поморщился.

– Маму жалко.

– Я думал, она старуха, – признался Селиванов. Он допил, но хотел ещё.

– Не, ей шестьдесят всего.

– А Шурику?

Кривенко заглянул в паспорт.

– Сорок. Ровно сорок дней назад исполнилось. Это мистика или не мистика?

– Не знаю, – пожал плечами Селиванов.

Участковый снял целлофановую перчатку и почесал глаз.

– Слушай. А ты прилично выглядишь.

– Да? Спасибо.

– На здоровье. Я вот к чему. Хлеборезка – шалава и пьянь. Бывшая проститутка. Две судимости. Я хорошо её знаю. Ерёменко – алкаш. Два месяца назад из дурки вышел. А ты-то с ними чего делал? И зачем вы сюда пришли?

Селиванов немного смутился.

– У меня запой.

– А.

Пришёл санитар.

– Мужики, надо помочь. Нам вдвоём его не вытащить.

– Сейчас.

Кривенко докурил, бросил окурок в пустую бутылку.

– Идём.

Шурика свалили с кровати на брезентовые носилки и почти волоком потащили к выходу. Селиванов быстро выдохся. Кривенко от натуги стал пунцовым. Санитары выглядели бодрее. Сзади шла мама Шурика и выла так, что леденела кожа.

«Почему её никто не увёл и не запер?» – подумал Селиванов.

Тело кое-как запихали в лифт, и оно заняло всё пространство. Селиванов отвернулся, чтобы не смотреть на мёртвое лицо. Один из санитаров быстро нажал кнопку первого этажа.

– Живо!

Они побежали вниз по лестнице. Впереди санитары, за ними участковый, в хвосте плёлся Селиванов. Когда он добрался до первого этажа, Шурика уже выволокли из кабины.

– Ну, понесли?

Сверху на них сыпались рыдания.

Микроавтобус стоял у парадной. Задние двери были открыты. Водитель помог затолкать тело в кузов.

– Это пиздец! – выдохнул Кривенко, согнулся и закашлял.

Селиванов сел на влажный поребрик. Ему будто выдрали лёгкие. Он достал бутылёк и вылакал в два глотка.

– Иди домой, – сказал участковый.

– Ага.

– Я серьёзно.

– Иду, иду.

Он поднялся и вышел со двора. Дом был справа. Он повернул влево. Витя Ерёменко сидел на ступеньке рюмочной и сворачивал самокрутку из выпотрошенных хабариков.

– Позвонил? – спросил он.

– Позвонил.

– Забрали?

– Забрали.

– Что сказали?

– Кому?

– Про Шурика.

Витя поджёг самокрутку спичкой, и она тут же развалилась и осыпалась угольками ему на штаны. Он подскочил, стал стряхивать.

– Уй, сука!

Селиванов достал бутылёк и вылил в рот. Швырнул в урну. Это был последний.

– Миш, пойдём, помянем Санька?

Они зашли, выпили по сотке. Потом ещё.

– А ты чего, никакие башмаки не взял себе? – спросил Витя. – Я говорил, ноги застудишь, придётся вены вырезать.

– Да мне наплевать, – пробормотал Селиванов.

Всё уже плыло перед глазами. Он доковылял к столику и обмяк.

– Ко мне пойдём, – сказал Витя. – У тебя деньги остались?

* * *

Селиванову приснился короткий и душный сон, в котором он отдирал с большого пальца заусенец, но тот не отрывался, только вытягивался, удлинялся, как струна, и распарывал кожу. В конце концов он его выдрал вместе с ногтём и осмотрел обезображенный палец. На месте ногтя Селиванов увидел маленькую свастику. Стало страшно, что на него заведут дело и посадят в тюрьму. Нужно было избавиться от пальца, отсечь его. Но не было ножа. Селиванов нашёл в кармане кусок старой обёрточной бумаги и обмотал палец.

Его разбудил голос. Селиванов открыл глаза и увидел потолок. Он повернулся на бок и обнаружил, что лежит на раскладушке поверх каких-то тряпок. Рядом сидел Витя со стаканом в руке.

– Что? – спросил Селиванов.

– Тебе кто-то звонил.

– А, ладно.

Голова была тяжёлая. Опьянение ещё не прошло. Селиванов решил пока не двигаться. Витина комната была маленькая и неряшливая. Повсюду стояли пустые бутылки. На подоконнике стояли горшки с мёртвыми растениями.

– Миш, ты как думаешь, дети могут в ад попасть? – спросил Витя.

– Для детей там, кажется, есть отдельное место, – сказал Селиванов.

– Да, я знаю. Лимб. Но туда попадают невинные души, младенцы. А если ребёнок большой и успел натворить чего-то? Животных мучил, воровал, обманывал бабушку.

– Не знаю, Вить. Откуда мне знать? Ты сам как считаешь?

Витя пожал плечами.

– Надо сходить в церковь, у попа спросить.

– Да, это правильно.

Потом они напились и немного поругались. Селиванов сидел на раскладушке. Витя развалился на диване.

– Идиот, зачем ты сказал мусору, что я был у Шурика?

– Но ты ведь был. А потом ухилял. Мне пришлось выгребать. И Шурика тащить в катафалк. У меня чуть ноги в обратную сторону не сломались.

– Вместе надо было валить.

– Неправильно так делать. Он же нас в гости пустил.

– И помер. Ему без разницы.

– Всё равно хреново так поступать. Не по-людски.

– Ой, блядь, ещё одна совесть вылезла.

Витя помолчал, а потом рассказал, как его выгнали из больницы. Во время операции умер ребёнок. Витя был в этом не виноват. Анестезиолог ошибся. Но его мамаша оказалась какой-то чиновницей в здравоохранении.

– Мамаша чиновница, а сын простой анестезиолог? – спросил Селиванов. – Пиздёж это всё.

– Никакой не пиздёж! Он нормальный парень. Хотел людям помогать. Но когда эта херня случилась, он сразу и поплыл, испугался. Мамаша за него вписалась. Меня чуть не посадили. Говорили, что я с похмелья пришёл на операцию.

– А нет?

– Да это мелочи. Я всё как надо сделал.

– Ну, не переживай тогда.

– Да мне вообще всё равно.

Селиванов вспомнил про звонок и достал телефон. Звонил дядя Петя.

– Алло, да, дядя Петя, что хотел? – скороговоркой спросил Селиванов.

– А я хотел спросить, дошёл ли ты к отцу.

– Ну, нет, ещё нет. Дела были. Тут мой друг умер внезапно…

– Я живой! – слабо выкрикнул Витя.

– Ясно, – сказал дядя Петя. – Ну ты бы поспешил, Миша.

– Я спешу.

– Да, да, поспеши. А то так и не повидаешь его.

– Повидаю, повидаю.

– Ну, я надеюсь, надеюсь.

Селиванов нажал отбой. Налил водки.

– Кому ты звонил?

– Да так.

– Бабе?

– Нет.

Витя с трудом сел.

– Позвони жене.

– Не-не-не. Она расстроилась. Орать будет.

– Моей позвони. Хочу послушать её голос.

– Так ты сам позвони.

– Она меня заблокировала, – сказал Витя, тараща глаза.

– И зачем она тебе? Бросила – значит, не любила.

– Набери. Жалко, что ли?

Селиванов набрал и включил громкую связь.

Вспомнил, что бывшую жену Вити зовут Ольга.

«И титьки у неё как дыни», – подумал он пьяно.

Она ответила после первого гудка.

– Алло, я слушаю.

У Вити потекли слёзы.

– Говорите! Алло! Костя, это ты? Алло!

Витя кусал ладонь. Селиванов обратил внимание на его тонкие, как у пианиста, пальцы. Но с грязными, обкусанными ногтями.

– Вы что, мой голос записываете? – спросила Ольга. – Ну, слушайте! Вы хуесосы, твари и пидоры! Чтоб вы сдохли от рака! Чтоб вы говно жрали!

Она долго материлась и проклинала их. Потом отключилась.

– Спасибо, – сказал Витя.

– Пожалуйста, – ответил Селиванов.

* * *

Он собирался уйти следующим утром. Немного опохмелиться, может, попробовать принять душ в грязной Витиной ванной и отправиться к отцу. Но утром они опять пили, потом легли спать. Проснувшись днём, Селиванов не смог встать, его трясло. Витя сходил в магазин и принёс водки. Выпил сам, потом зажал голову Селиванова борцовским захватом и влил в рот полстакана. Минут через десять трясучка прошла. Они продолжили пить. Мир исказился. День и ночь перепутались. Действительность встала с ног на голову. Селиванов просыпался, пил, засыпал, опять просыпался, опять пил, опять засыпал. Снов не было. Выходить из квартиры не хотелось. Он давал Вите банковскую карту, и тот ходил в магазин. В комнате почти не осталось свободного от пустых бутылок места. Селиванов курил и читал названия этикеток. Начинали они с «Русского стандарта», а последние дни Витя приносил палёнку за шестьдесят рублей из павильона «24 часа». Деньги заканчивались. Никто не звонил. Стало казаться, что кто-то сидит в шкафу и тяжко вздыхает.

– Вить, какой день недели? – спросил Селиванов однажды.

– Не знаю. Среда. Слушай, денег сколько осталось?

– Сейчас.

Он достал телефон, открыл приложение.

– 122 рубля.

«Всё пропил», – мелькнула равнодушная мысль. – Как раз две бутылки, – сказал Витя. – Сползаю?

– Давай. Но возьми одну. Надо оставить на проезд.

– Какой проезд?

– К отцу. Я к отцу собирался.

– А, точно.

Витя ушёл. Селиванов, перебарывая тряску, выбрал в пепельнице хабарик и закурил. Шкаф продолжал его беспокоить. Он докурил и ушёл на кухню. Бросил окурок в раковину с горой посуды. Тревога не отпускала. Селиванов отчётливо услышал тяжёлый вздох. Теперь оно пряталось под столом. Он заглянул. Никого. Проверил ванную и туалет. Всё было чисто, в переносном смысле, конечно. Значит, шкаф. Селиванов вооружился кухонным ножом, подкрался и распахнул дверь. Завоняло старой, слежавшейся одеждой. Внутри никто не прятался. Он и сам это понимал. Но ничего не мог с собой поделать. Бросив нож, он доковылял до раскладушки и лёг. И вдруг понял: чудовище сидит на лоджии. В этот раз оно слишком большое. Больше Шурика. Селиванов натянул на голову покрывало.

Пришёл Витя с двумя бутылками водки и толстой женщиной непонятного возраста. Она с трудом стояла на ногах.

– Это Зоя, – сказал Витя.

– Жизнь, – ответила она и тяжело опустилась на кровать.

– Налей мне скорее, – попросил Селиванов.

Витя шустро разлил в три стакана. Выпили. Зоя половину вылила на грудь. Селиванов немного успокоился. Выглянул на лоджию. Она была завалена хламом: лыжи, ящики, рваный ботинок, чучело белки.

– Вить.

– Чего?

– Я же просил оставить на проезд.

Витя махнул рукой.

– Да всё равно бы пропили завтра.

Селиванов подумал, что он прав. Зоя храпела, раскинувшись на спине. Витя налил в два стакана.

– Знаешь что? – сказал он. – Я понял: нет никакого рая и ада. Мёртвое навсегда останется мёртвым. Никакого продолжения потом не будет.

Селиванов выпил и лёг на раскладушку.

– И ладно, – пробормотал он, засыпая.

Ему приснился странный сон. Будто он весь с головы до ног оброс овечьей шерстью. Какие-то мужики в сапогах связали его верёвкой и бросили на грязный пол. Селиванову было очень страшно. Он пытался спросить, что с ним будут делать, но только блеял. Мужики протянули мозолистые руки и стали выдирать из него эту шерсть огромными клоками. Он заорал от дикой боли, заплакал и проснулся.

В комнате было темно. Он слышал храп Вити. Селиванов ощупал себя и сел. Опять его трясло. Но боли не было. На кухне горел свет. Он вышел. Там сидела голая Зоя.

– Есть выпивка? – спросил Селиванов.

Она достала из-под стола бутылку. Посуды не нашлось. Селиванов глотнул из горла.

– Зоя в переводе с греческого означает «жизнь», – сказала Зоя.

Она была грязная, толстая, с опухшим землистым лицом, свалявшимися волосами, обветренными губами, отвисшими до пупка титьками, с татуировкой на руке в виде купидончика.

– Да уж, – сказал он.

– А ты во сне плакал.

Он выглянул в окно. Начинало светать. Улица была пуста.

– Пора мне уходить. Отец ждёт.

– Ну, раз пора, значит, пора.

– Пока.

– Счастливого пути.

Селиванов посмотрел на неё, передёрнулся от отвращения и пошёл по коридору к выходу.

Фашисты

Восторг был такой, что хотелось выбежать из собственного тела.

Придя домой, Наташа переодела и умыла Ирочку, включила ей мультики на планшете, поставила разогреваться кастрюлю с супом и задумалась, кому позвонить в первую очередь. Вариантов было не так много, и она выбрала маму.

– Наталья, что случилось? – сказала мама вместо приветствия. – Что-то с Ирой?

– Нет-нет. Почему ты так решила? – спросила Наташа, расхаживая по кухне. Усидеть на месте было невозможно.

– Взгляни на часы, – строго сказала мама. – Обычно мы созваниваемся в шесть. А сейчас сколько?

– Ничего не случилось, успокойся. То есть нет, случилось! Ещё как случилось!

– Господи, помилуй!

– Случилась удивительная вещь. Сядь.

– Я лежу.

– Ой, тогда лежи. А почему ты лежишь? Тебе плохо?

– Нет, мне хорошо. Я поела и смотрю «Мужское и женское». Гордон обозвал гостя гнидой и пообещал оторвать ему яйца. Как ты считаешь, это нормально?

– Нет, это не очень нормально, – сказала Наташа. – Это как-то даже слишком. Зачем они такое показывают? И зачем ты это смотришь?

– Но другого-то ничего нет, – сказала мама. – Ладно. Ты скажи лучше, что там у тебя произошло.

– Я сейчас взорвусь.

– В каком смысле?

– Меня пригласили сниматься в кино, – сказала Наташа и замерла с приоткрытым ртом.

Мама молчала.

– Ты слышишь?

– Слышу, конечно. А кто пригласил?

– Я гуляла с Ирочкой в парке. Подошёл мужчина, сказал, что он ассистент режиссёра и пригласил на съёмки.

– Он извращенец! – сказала мама. – Не вздумай никуда ходить.

– Нет. Он с «Ленфильма».

– Можно подумать, на «Ленфильме» нет извращенцев, – сказала мама.

– Почему ты так говоришь? Я его погуглила. Он есть на «Кинопоиске».

– Как его фамилия?

– Кузин. А главный режиссёр фильма какой-то Панкрашов.

– Не знаю таких. И когда ты идёшь?

– Завтра утром. Кстати, он пригласил нас с Ирочкой. Сказал, что нужна женщина с ребёнком.

– Мне это всё очень не нравится.

– Но почему?

– Я уже объяснила. И потом, ты ведь не актриса, Наталья. Почему они тебя выбрали?

– Он сказал, что у меня подходящее лицо. Да и роль ведь не главная…

Наташа вздохнула и представила сценку. Режиссёр Панкрашов разглядывает на экране ноутбука фотографии актрис, задерживается на Наташиной, поворачивается к ассистенту и говорит: «Слушай, старик, а она ничего, давай на главную роль попробуем?» Правда, дальше в фантазию влезли мамины страхи, и ассистент Кузин ответил: «А можно я её потом высеку? Надо у реквизиторов кнут попросить». Панкрашов проворчал: «Только не как в прошлый раз! Пол не отмыть было».

– Такие вот новости, – сказала Наташа, чувствуя, что весь восторг куда-то улетучился.

– А гонорар тебе полагается? – спросила мама.

– Наверное.

– Ты не спросила?

– Я немного растерялась. Когда он подошёл, я испугалась, даже газовый баллончик приготовила.

– Кстати! – сказала мама. – Если всё-таки пойдёшь на эти пробы, баллончик держи при себе. Мало ли что.

– Обязательно!

– И про деньги спроси. А вдруг хорошо заплатят?

– Конечно, спрошу.

Они ещё немного поболтали. Вернее, говорила в основном мама. Она пожаловалась на чирей, рассказала про знакомую, заболевшую раком, назвала Гордона марамоем, а губернатора города старым маразматиком. Наташа сидела у окна, смотрела на улицу, слушала и время от времени повторяла:

– Ага. Ага. Ага. Ага.

Наконец, мама попрощалась.

Суп потихоньку выкипал. Наташа погасила огонь, налила в две тарелки, подождала, пока он немного остынет, и привела Ирочку.

– Мама, а когда мы будем в кино сниматься? – спросила дочь.

– Завтра всё узнаем, – сказала Наташа.

– А папе расскажешь?

– Посмотрим. Ешь.

– А можно я ему позвоню и расскажу?

– Давай мы сначала снимемся, а потом, когда уже фильм будет готов, ты ему расскажешь, сделаешь сюрприз. Договорились?

– Папа узнает, что мы в кино снимались, и сразу захочет вернуться, – заключила Ирочка.

Наташа промолчала.

Утром они пришли на «Ленфильм». С погодой не повезло, моросил холодный октябрьский дождик. Ирочка капризничала. Наташа плохо себя чувствовала. Она нервничала и толком не спала ночью. Задремать удалось лишь под утро. Почти сразу зазвонил будильник. Встала с тяжёлой, неповоротливой головой. Возник соблазн никуда не идти. Но не хотелось расстраивать Ирочку. Дочь весь вечер говорила о съёмках.

В прохладном вестибюле «Ленфильма» толпился народ. Десяток обветшалых старух и несколько стариков, похожих на алкашей. Наташе показалось, что все на неё смотрят. Смутившись, она вывела Ирочку на улицу и набрала номер Кузина. Из трубки раздался протяжный женский стон. И тут же заиграло что-то скрежещущее, видимо, какой-то хеви-метал. Или как он там называется? Наташа в этом не разбиралась.

– Слушаю вас, – ответил усталый мужской голос.

– Валерий Александрович? – спросила Наташа. От волнения её голос слегка взвизгнул.

– Кто это?

– Наталья Попова. Вы вчера нас пригласили на пробы в кино. Помните, в парке? Мы с Ирочкой приехали.

– А, ну здорово, – сказал Кузин. – Вы внизу?

– Мы на улице стоим.

– Заходите внутрь.

И отключился.

– Мама, кому ты звонила? – спросила Ирочка.

– Режиссёру, – ответила Наташа.

– А что он сказал?

– Сказал зайти.

Они вернулись в вестибюль. К ним тут же подошла старуха с опухшим лицом, наклонилась к Ирочке и начала сюсюкать:

– А кьто тють у няс? Кьто? А как няс завуть?

Наташе стало противно. Ирочке, кажется, тоже. От старухи пахло пылью, паутиной и, возможно, могилой. Она достала из кармана конфету и чуть ли не силой запихала Ирочке в руку.

– Утю-тю-тю-тю. Какая миленькая, какая розовенькая.

– Простите, – сказала Наташа. – А вы тоже на пробы?

Старуха выпрямилась.

– Куда? – спросила она.

Из длинного коридора вышла полная женщина лет пятидесяти, стриженная под машинку.

– Так-так, – сказала она басом. – Все в сборе? Идёмте переодеваться.

Народ потянулся в коридор. Наташа стояла на месте. Заметила, что Ирочка разворачивает конфету, отобрала и сунула в карман. Дочь выпятила нижнюю губу и прослезилась.

– Это плохая конфета, – сказала Наташа. – Её нельзя кушать.

– Почему?

– Бабушка носила её в попе.

Ирочка сморщилась и высунула язык.

– Я тебе куплю хорошую конфету.

– Мамочка, а можно мне «Баунти»? Я так её люблю.

Женщина, стриженная под машинку, подошла к ним.

– Вы на съёмки «Фашистов» пришли?

– А я даже не знаю, – ответила Наташа, зачем-то достала телефон и зажгла экран, будто там была подсказка. – Нас пригласил Валерий Александрович Кузин.

– Идёмте переодеваться.

– А Кузин?

– Я за него, – сказала женщина.

– А что сейчас будет? Пробы? – спросила Наташа, шагая за женщиной.

– Зачем пробы? Сейчас переоденетесь и поедете на съёмки.

– Так сразу? А текст? Я не знаю, что говорить. И не репетировала.

– Ничего страшного, – сказала женщина насмешливо. – Тебя как зовут?

Она наклонилась к Ирочке.

– Иришенька солнышко, – ответила та важно.

– Ишь ты!

– А вас? – спросила Ирочка.

– Галина Антоновна, – произнесла женщина медленно и громко.

– А я думала, будут пробы, – продолжала Наташа.

– Да чего время тратить.

Они поднялись на второй этаж и зашли в костюмерную. Большое помещение было заставлено вешалками. Вестибюльные старики получали одежду для съёмок и уходили за ширмы.

– Наталья! – крикнула Галина Антоновна.

– Что? – дёрнулась Наташа.

– Это я не вам.

Пришла девушка лет двадцати с усталым лицом.

«Она тоже Наташа, – подумала Наташа. – Как я».

– У нас тут мать-героиня, – сказала Галина Антоновна. – Переодень.

– Сделаем.

Наталья привела Наташу с Ирочкой в закуток. Забрала паспорт и принесла одежду: старое платье, телогрейку и бомжеватого вида ботинки. Ирочке досталось чуть более симпатичное платьице и сандалики.

– Переодевайтесь, – сказала Наталья, закрыв закуток шторкой.

– А нижнее бельё оставлять? – спросила Наташа.

– Ну, это уж как хотите.

Сначала она переодела Ирочку, потом переоделась сама. Нижнее бельё оставила. Ботинки оказались твёрдые, как дерево, и очень узкие. Наташа с трудом втиснула в них ноги.

– А нет ли у вас другой обуви?

– Эти самого большого размера, – ответила Наталья, разглядывая Наташины лодыжки.

Наташа смутилась и попыталась их втянуть.

– Мама, мне холодно, – сообщила Ирочка.

В этом дешёвом сером платьице дочь выглядела жалко, как ощипанный цыплёнок. У Наташи сжалось сердце.

– Да вы пока курточку наденьте, на съёмках снимете, – сказала Наталья.

– А вы не знаете, долго будут снимать?

– Сегодня снимают короткую сценку, быстро справитесь.

«Значит, и роль будет малюсенькая», – подумала Наташа печально.

Они вернулись в вестибюль. Там уже собрался переодетый народ. В старых платьях, сарафанах, телогрейках, широких штанах и пиджаках они выглядели как оборванцы. Ирочка тихонько заскулила.

– Что ты? – спросила Наташа.

– Мне жалко их, – сказала дочь.

– Почему тебе жалко их?

– Не знаю. Жалко и всё.

Появилась Галина Антоновна.

– Ну что, все готовы?

– Готовы, мамулька, – ответил бодрый старикан в огромной кепке с длинным козырьком.

– Тогда за мной, – сказала она и ухмыльнулась.

Они прошли толпой по гулким коридорам «Ленфильма» и вышли во двор. Там стоял автобус с открытыми дверями.

– Грузимся, грузимся, – скомандовала Галина Антоновна.

У Наташи ломило ступни. Она последней заковыляла в салон, усадила Ирочку к окну и сразу стащила ботинки. Расправив сплющенные пальцы, достала смартфон и написала маме эсэмэс: «Едем сниматься».

Тяжело вздохнув, автобус тронулся с места.

Дорога заняла полтора часа. Их привезли за город. Автобус остановился, Галина Антоновна, кряхтя, распрямила спину и громко объявила:

– Ох, жопу отсидела.

Дремавшая Ирочка легонько вздрогнула и открыла глаза.

– Всё, мы приехали, – сказала Наташа.

– Куда? – спросила дочь.

– В кино сниматься. Ты что, расхотела?

– Не знаю пока.

Наташа дождалась, пока все выйдут из салона, натянула садистские башмаки на озябшие ноги и выбралась следом. Здесь оказалось гораздо холоднее, чем в городе. И дождь шёл сильнее. Повсюду была слякоть. Наташа застегнула телогрейку и взяла Ирочку на руки.

Съёмочная группа расположилась на краю огромного изрытого поля. Громко тарахтел генератор. Рядом с большой палаткой стоял человек в дождевике и что-то объяснял солдатам вермахта. Офицер, важно кивая, курил айкос.

– Массовка приехала! – крикнула какая-то женщина.

– А Кобелева где? – крикнул в ответ мужчина.

Человек в дождевике закончил объясняться с солдатами вермахта, огляделся и зашагал к Наташе. Это был Кузин.

– Здрасьте-здрасьте, – сказал он. – Как добрались?

– Хорошо, – ответила Наташа. – А я думала, будут пробы.

– Вы нам без проб подходите. Идёмте, режиссёр на вас посмотрит.

Наташа пошла следом, прижимая к себе Ирочку.

В палатке сидел небритый мужик лет сорока пяти. С брезгливым выражением лица он смотрел на монитор. Наташа узнала кинорежиссёра Панкрашова. На экране солдаты вермахта шли через поле.

– Хуёво идут, – сказал Панкрашов. – Как-то слишком в ногу. И рожи наши. Ну, видно же, что рожи наши. Немцы, а носы картошкой. Вон, как у тебя прям.

Он оглянулся, увидел Наташу с Ирочкой, икнул и поздоровался.

– А вот и наша мать-героиня, – сказал Кузин.

Панкрашов погладил живот.

– Хорошее лицо, мне нравится.

– Спасибо, – смутилась Наташа.

– Немного глуповатое, миленькое, простенькое. И ребёнок ничего.

– Я же говорил, – сказал Кузин.

– Ладно, тогда сейчас начнём снимать. Яма готова?

– Готова.

– А навоз?

– Водитель звонил, приедет минут через сорок.

– Хорошо. Навоз – это хорошо.

Панкрашов снова повернулся к монитору.

– Ну, что ты думаешь, Серёжа?

– Да нормально, – пожал плечами Кузин.

– Тебе всё нормально. Пусть Галя готовит массовку.

Кузин вывел Наташу из палатки. Подозвал Галину Антоновну.

– Сейчас начинаем. Объясни всё Наде.

– Я Наташа, – сказала Наташа.

– Правда? – почему-то сильно удивился Кузин. – А я думал, Надя.

Галина Антоновна закурила.

– Завтра снег обещали.

– Жаль, не сегодня, хорошо бы смотрелось. Снег, грязь, кровь.

– Кровь? – спросила Ирочка и сжалась.

Наташа перехватила её удобнее. Руки уже потихоньку отнимались.

– Это понарошку, – сказала Галина Антоновна. – Идём.

Они зашагали через поле. Наташа с трудом переставляла ноги в приросших ботинках. Впереди она увидела глубокую яму в форме воронки, на краю которой уже собралась массовка, солдаты вермахта и члены съёмочной группы.

– Значит, Наташ, тут всё просто. Кино о войне. Сцена расстрела. Вы сейчас все лезете в яму, фашисты в вас стреляют, вы падаете, конец сцены.

– И всё? – сказала Наташа.

– Ага. Но ты будешь стоять впереди. Тебя хорошо будет видно.

– А меня? – спросила Ирочка.

– И тебя, конечно.

– А я думала, надо будет что-то говорить.

– Нет, говорить ничего не надо.

– Может, кулаком погрозить фашистам?

– Зачем? Просто стойте.

– А стрелять будут холостыми?

Галина Антоновна посмотрела на неё как на дурочку.

– Ну, если пиротехники не накосячат… Я шучу, шучу!

Наташа натянуто улыбнулась. Ирочка вдруг прижалась к ней и прошептала:

– Мама, давай уйдём, мне страшно.

– Ну, что ты, что ты, – пробормотала Наташа.

Фашисты в ожидании съёмки копались в своих смартфонах. Оператор зевал, ёжился и пил кофе из большого картонного стакана. Дождь пошёл сильнее. Наташа опустила Ирочку на землю. Та стала поджимать ножки. «Заболеет ещё, не дай бог. Права была мама, зря пошли», – подумала Наташа.

– Ну, что, лезем в яму, – сказала Галина Антоновна.

Сама, конечно, не полезла. Артисты массовки, поскальзываясь, стали спускаться. Наташа снова подняла Ирочку и пошла следом. Почти сразу провалилась по щиколотку в жидкую грязь. Ноги моментально промокли.

Галина Антоновна, скрестив руки на груди, стояла на краю.

– Строимся, строимся, – командовала она. – Ты, носатенький, встань сзади. Бабулька, ну-ка, иди сюда. Да не наверх, просто на передний план. Подальше, подальше…

«Скорей бы расстреляли уже», – подумала Наташа. От тесноты и холода ноги болели так, что хотелось скулить.

Пришёл Кузин, посмотрел сверху вниз и скривился.

– А почему ребёнок в куртке? С ума сошли?

– Ой, точно, Наташ, давай сюда куртку.

Наташа никак не могла выбраться. Грязь была скользкая, как гололёд. Ирочка весила, наверное, килограмм сто. Все вокруг молча ждали, когда она справится. Ей хотелось крикнуть что-нибудь обидное, даже оскорбительное этим людям, уставившимся на неё, но она стеснялась. Наконец, Кузин спустился на несколько шагов и протянул какую-то грязную палку. Наташа вцепилась в неё и потянула на себя.

– Нет-нет, отпусти! – заорал Кузин. Он стал медленно съезжать вниз. – Куртку на неё повесь.

Ирочка съёжилась и тихонько заплакала. Наташа расстегнула телогрейку, прижала к себе дочь и немножко прикрыла полами.

– Ребёнок плачет, – сказала Галина Антоновна.

Кузин выбрался из ямы, достал рацию и поднёс к губам:

– Андрей, ребёнок плачет.

– Да хуй с ней, пусть плачет, – ответила рация голосом Панкрашова. – Пусть сильнее плачет. Их же сейчас расстреливать будут.

– А можно, чтобы девочка ваша сильнее плакала? – спросил Кузин, лапая грязными руками Ирочкину розовую куртку. – Может, ущипнёте её?

Наташа молча посмотрела на него и поцеловала Ирочку за ушком.

– Или скажите, что в детдом её завтра сдадите, – пошутил один из фашистов.

Остальные дружно заржали.

«Гады!» – подумала Наташа.

– Мамочка, мне страшно и холодно, пойдём домой, – сказала Ирочка.

– Сейчас пойдём, миленькая.

«Расстреляют, и пойдём».

– Внимание, – сказала Галина Антоновна. – В камеру не смотрим, стоим ровно. И не зеваем! По команде «начали» – «выстрел». Массовка всё поняла? Стрельба, и сразу падаете.

На краю ямы выстроились фашисты с винтовками. У одного в руках был ручной пулемёт. Из-за их спин плавно взмыл вверх оператор, сидящий на стреле крана. Ирочка, увидев такое чудо, перестала плакать. Тощая девушка в широких джинсах щёлкнула хлопушкой и протараторила:

– Фашисты, четырнадцать, один.

– Начали! Выстрел!

На их головы обрушился разрывающий уши грохот, огонь, дым и удушающая вонь сгоревшего пороха. Перед глазами у Наташи всё перевернулось с ног на голову. Она рухнула в грязь от ужаса и шока, забыв про сценарий, про то, где находится, даже про Ирочку. Фашисты продолжали палить в лежащие тела. Но звуки выстрелов были едва слышны. Потом издалека донёс ся голос:

– Стоп! Снято!

Массовка зашевелилась. Люди оживали и поднимались из грязи. Наташа открыла глаза и увидела перекошенное от страха лицо дочери. Ирочку мелко трясло. Выглядело так, будто она подавилась. Казалось, вот-вот закатит глаза и перестанет дышать. Надо было что-то срочно сделать. И Наташа дала ей лёгкую, почти незаметную пощёчину. Это сработало. Ирочка взвыла. Наташа прижала её к себе и подумала: «Ну, суки, вы мне за это ответите».

Пока другие выбирались из ямы медленно, то и дело поскальзываясь, злая Наташа выбежала быстрее всех. Кузин о чём-то докладывал в рацию.

– Я оглохла! – заорала Наташа.

Ирочка взвыла ещё громче.

Кузин поморщился и опустил рацию.

– Галь, а ты чего, беруши не раздала?

Галина Антоновна пожала плечами.

– Так я чего… У меня и нет. Мне никто не сказал вообще, что надо.

Кузин кивнул.

– Если мой ребёнок станет заикой, я вас поубиваю! – сказала Наташа, прислушиваясь к собственному голосу. Было ощущение, что слова выходят из головы с большой задержкой.

– Да не станет он никем, – сказал Кузин раздражённо. – Никаким заикой. Успокойтесь уже. И не орите тут. Сами согласились сниматься. Вас никто насильно не тянул.

– Куртку отдайте. И отвезите нас в город.

– Съёмка ещё не закончена.

– Вы издеваетесь?

– Мне больше делать нечего? – устало спросил Кузин. – Да не волнуйтесь, сцену расстрела сняли. Больше стрелять не будем. Только снимем, как вас закапывают. Это быстро.

– Там холодно. Мой ребёнок заболеет. И я заболею.

– Не заболеете. Ещё никто не болел.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, и всё. Тем более, сейчас можете погреться, чаю попить. Можно и покрепче. Можно даже растереться. У нас спирт есть.

– Я не пью.

– Зря.

– Идите к чёрту!

Наташа пошла прочь, покачивая Ирочку, которая продолжала реветь. От злости она даже забыла про больные ноги. Кузин что-то крикнул в спину. Потом её догнала Галина Антоновна и приобняла за талию.

– Натусик, ну, ты чего? Это же кино! Волшебный мир кино! Ты в кино снялась! Представь, сколько народу тебя увидит. А вдруг тебе предложат ещё сниматься. Может, роль со словами даже.

– Отстаньте, – сказала Наташа.

В горле у неё стоял комок.

– Ну, прекрати, сейчас погреемся, передохнём, быстренько снимемся и всё, поедешь домой, к мужу.

Наташа разрыдалась. Теперь Ирочка её успокаивала, гладила по щекам и говорила:

– Мамочка, успокойся, не плачь, пожалуйста, очень прошу, умоляю, не плачь, мамочка, пожалуйста…

– Какая добрая, милая девочка, – сказала Галина Антоновна и всхлипнула.

В автобусе Наташа немного успокоилась. Села подальше от всех с пластиковым стаканчиком чая, который принесла Галина Антоновна. Слух потихоньку восстанавливался. Другие актёры массовки жрали бутерброды и обсуждали съёмку.

– Громко было, да, – сказал бодрый старикан. – Я думал, может, просто ружьями потрясут, а потом на компьютере выстрелы пририсуют. Ан нет. Всё натурально. Как в жизни.

Наташе неприятно было находиться рядом с этими людьми. Никто из них ей не помог, не поддержал и не утешил. Только смотрели. И наверняка ухмылялись, злорадствовали. Сволочи. Враги.

С улицы раздался крик:

– Говно привезли!

– О! – сказал тип, похожий на алкаша, и поднял вверх указательный палец.

Пришла Галина Антоновна.

– Ну, что, готовьтесь потихоньку. Навоз выгрузили. Сейчас начинаем.

Наташа вышла из автобуса последней.

– Вы гарантируете, что стрелять больше не будут?

– Да не будут, не будут. С одного дубля сняли нормально. К тому же патронов нет. Бюджета, если честно, хватило на один расстрел. Сейчас закопают вас слегка, и поедем переодеваться.

– Скажите, а вот зачем навоз? Только и слышу: навоз, навоз.

– Ну, как. Вас будут в навоз закапывать.

– Что?!

– Мамочка, что такое навоз? – спросила Ирочка.

– Вы сейчас шутите?

– Нет. Это Андрей Адольфович придумал.

– Адольфович?

– Да, Панкрашов наш, в смысле. Для него это какая-то важная метафора. Я, правда, не очень поняла, но не суть. Он – умный. Я – дура.

– Это же просто безумие и издевательство, – прошептала Наташа.

– Вовсе нет. Идём, Наташ, быстро снимемся и отдыхать.

– Да-да, идите, я догоню, сейчас.

Наташа дождалась, пока Галина Антоновна отойдёт подальше, обошла автобус и прижалась к нему спиной. До опушки леса было метров тридцать. Двигаясь вдоль просёлочной дороги, километров через пять, кажется, можно выйти к шоссе. Какая-нибудь машина наверняка их подберёт.

– Иришенька, солнышко, сейчас ни звука!

– А я молчу, – ответила Ирочка.

– Умница.

Наташа побежала к лесу, остро чувствуя, какая у неё беззащитная спина. Одного выстрела хватит, чтобы перебить эту спину. Ирочка на руках подпрыгивала и немножко похрюкивала. Показалось, что сзади их окликнули. Она побежала на пределе сил, не думая о ногах, которые, казалось, медленно пропускали через мясорубку. Забежав на опушку, она успела поставить Ирочку и повалилась на землю, скуля от боли.

– Мама, что с тобой? – спросила дочь.

– Ничего страшного, зайчик, – простонала Наташа. – Мама ножки натёрла.

Она кое-как стянула эти чудовищные ботинки и злобно швырнула их в кусты. Ноги были испачканы грязью и кровью. Наташа представила себя лежащей на операционном столе, отчётливо пахло лекарствами, она разглядела хирурга, который выбирал пилу для ампутации ступней. Почему-то он выглядел точь-в-точь как её бывший муж.

– Скотина, – прошептала Наташа в адрес хирурга, бывшего мужа, Панкрашова, Кузина, Галины Антоновны и каждого члена съёмочной группы.

– Мамочка, давай на машинке поедем, – сказала Ирочка.

– Конечно, поедем. Надо только выйти к дороге.

– А как ты пойдёшь голыми ножками?

– Они у меня крепкие.

– У тебя есть денежки?

– Есть. А что?

– Заплатить за машинку.

Наташа обняла Ирочку.

– Прости меня, я не знала, что так получится.

Дочь молчала.

– Больше я тебя никогда никому не дам в обиду.

Идти оказалось тяжело и больно. Она подумала, что в ботинках всё-таки было лучше. По крайней мере, там имелась толстая подошва. Прошло совсем немного времени, и Наташа услышала голоса. Она огляделась, но никого не увидела. Наверное, преследователи идут по просёлку. Рано или поздно они её схватят. С такими ногами ей не скрыться. К тому же она толком не знала, в какую сторону идти. Шла почти наугад.

Проковыляв ещё примерно полкилометра, Наташа увидела кривой, покосившийся сарай. Он стоял неподалёку от опушки.

– Иришенька, надо будет передохнуть чуть-чуть, мама устала.

– Хорошо, мамочка, – сонно ответила Ирочка.

Петли оказались насквозь ржавыми, дверь пришлось открывать двумя руками. Внутри всё было завалено старым влажным сеном. Наташа тяжело повалилась на него, не обращая внимания на запах гнили. Ноги пульсировали. Глаза закрывались. Наташа равнодушно подумала, что если умрёт тут, то ничего страшного. Потом вспомнила про Ирочку. Нет, надо выбираться. Как угодно. Сделать из сена обувь и хоть пешком идти до города. Она представила, как плетёт себе лапти. Можно ободрать бересту, а сено использовать как стельки. Жаль, она не умеет летать. Это было бы здорово. Почему у людей нет такой способности? У глупых птиц есть. А у умных людей нет.

Всхрапнув, Наташа проснулась и услышала голоса. Совсем рядом. Они окружали сарай.

– Ириша, – прошептала Наташа. – Ты слышишь?

Она стала яростно рыть нору в вонючем сене. Сначала закопала Ирочку. Потом зарылась сама. Кто-то подошёл к двери и потянул. Петли заскулили.

– Наталья, выходите, – раздался голос Кузина. – Что вы устроили, а? Не делайте больше глупостей.

Слышно было, как он топчется совсем рядом.

– Не хотите сниматься, отказываетесь? Никто насильно заставлять не будет. Снимем и без вас. Только нам уже пора в город возвращаться. Мы вас тут бросить не можем, сами понимаете.

Наташа не дышала.

– Ну, что вы дурака валяете, Наталья? Думаете, я вас не вижу? Давайте выходите. Там люди, между прочим, ждут.

Она высунула из сена голову.

– Хоть бы дочь пожалели, – сказал он неприязненно.

Выкопав Ирочку, Наташа взяла её на руки и вышла из сарая. На улице она увидела Галину Антоновну, актёров массовки и солдат вермахта. Все смотрели на неё брезгливо. Один из фашистов вдруг вскинул винтовку и, скалясь как идиот, заорал:

– Хенде хох!

Хуже героина

Складным ножом Шилкин вырезал на руке имя жены. Четыре буквы: Р И Т А. Он и сам не до конца понимал, зачем это сделал. Лезвие было тупое, надпись получилась кривоватая, как почерк первоклассника.

– Дурачок, – сказала жена, когда увидела. – Но знаешь, я поняла. Ты действительно меня любишь. И я тебя люблю сильно-сильно. Никогда тебя не брошу. Никогда не предам. Буду любить до конца своей жизни.

Рана заживала плохо. Стала гноиться. Пришлось принимать антибиотики. Но в конце концов порезы затянулись. Надпись осталась в виде шрамов.

Через два года всё закончилось. Рита ушла к другому мужику. Расстались плохо, с руганью. Уходя, она швырнула в Шилкина его любимую кружку, но промахнулась и разбила окно на кухне. Пришлось вызывать стекольщика. Весна выдалась холодная. То и дело сыпал снег.

Шилкин был школьным учителем и первое время немного отвлекался работой. Учебный год заканчивался. Приближались экзамены. Страдать было некогда. Хотя спал он плохо. Почти не спал. То и дело хватал телефон и смотрел страницы Риты в соцсетях: «ВКонтакте», «Инстаграм», «Фейсбук». Она его не заблокировала. Но это ничего ему не давало. Рита не обновляла информацию, не писала посты, не добавляла новые фотографии. Наверное, слишком была занята своими новыми отношениями. Так думал Шилкин. И от этих мыслей было ощущение, что его медленно раздирают крюками. Ночи были адские. Днём становилось полегче. Один раз он даже над чем-то засмеялся.

В первый день отпуска Шилкин слонялся по квартире, не находя себе места. Вспомнил, как ровно год назад они с Ритой собирали чемоданы. Их ждал Кипр. Две чудесных недели. Было ли это на самом деле? Или ему всё приснилось?

Он не выдержал и позвонил ей. Неожиданно она ответила.

– Послушай, – сказал Шилкин. – Мы плохо расстались. Мне кажется, это неправильно. Давай по-человечески попрощаемся. Без обид, злобы и прочего.

Рита молча повесила трубку.

Ничего не соображая, Шилкин глядел на телефон. Может, она как-то случайно нажала ухом отбой? Или у неё разрядился аккумулятор? Или в этот момент случился конец света, и всё сгинуло? Он посмотрел в окно. Мир был на месте. Светило солнце. Через двор шёл мужчина с псом на поводке. Проехала машина. Так почему же она ничего не сказала? И зачем ответила? Ведь она видела, что это он ей звонит. Или не видела, потому что ослепла. Бог наказал её за измену, поразил молнией, и у неё вытекли глаза. Такое может быть? Он чуть было не перезвонил. Но в голову вдруг пришла простая мысль, которая его немного успокоила. У неё мелкая, трусливая душонка, вот и всё.

Но оставить в покое соцсети никак не получалось. Это перешло в навязчивое состояние – регулярно проверять, когда она была онлайн. И мелкая её душонка никак тому не мешала. Каждый раз, видя новое сообщение, Шилкин начинал ужасно волноваться. Сразу не решался посмотреть, от кого оно пришло. А вдруг она раскаялась, просит прощения, умоляет принять назад и всё такое прочее. Понимал, что глупо, глупее не придумать, но ничего не мог с собой поделать. Он немножко свихнулся. Как в тот раз, когда резал руку.

Пить Шилкин не собирался. Знал, что пьянствовать из-за бабского предательства – самоубийство. Он искал какое-нибудь занятие. Один приятель посоветовал купить абонемент в спортзал.

– Тебе надо привести себя в форму. Подкачаться. А то ты выглядишь так, будто вчера освободился из Бухенвальда. Сделай себе хороший пресс, ноги, руки и шею. Бабам нравятся крепкие, накачанные шеи.

– Ага, – сказал Шилкин. – Так и сделаю.

Вместо этого он опять стал курить. Три с половиной года не прикасался к сигаретам. И вот снова каждое утро начинал с затяжки. В течение дня сжигал примерно полторы пачки. Рита терпеть не могла табачный дым. Она его и заставила в своё время бросить. Теперь никто не мешал ему травиться. Хоть какая-то радость.

Прошёл месяц. Он был похож на один бесконечный день. Шилкин по-прежнему плохо спал. Ел через силу. Курил всё больше. Надо было как-то выбираться из этого состояния. Он записался к психиатру, который вёл приём в районной поликлинике. Это стоило четыреста пятьдесят рублей. И давало крохотную надежду на улучшение.

В назначенное время Шилкин зашёл в кабинет. За столом сидел пожилой дядька в белом халате с усталым и брезгливым выражением лица.

– Как часто мочитесь во сне? – сразу спросил он. – Какова регулярность?

– Я вообще почти не сплю, – ответил Шилкин.

– Так, ага. Значит, не спите, чтобы не мочиться?

– Нет. Просто у меня бессонница. Мне нужно снотворное или антидепрессанты. Вам виднее, наверное.

Врач открыл ящик стола, достал упаковку жёлтого «Холлс», кинул в рот леденец и немного почавкал.

– Вы ошиблись кабинетом. Вам туда, – сказал он и показал большим пальцем себе за спину.

Психиатром оказалась симпатичная женщина лет тридцати. На её лице читалась скука. Перед ней лежал смартфон, время от времени издающий булькающие звуки. Она отвлекалась, чтобы кому-то написать.

Шилкин коротко рассказал свою историю.

– Депрессии у вас нет, – сказала психиатр. – Да и вообще я не очень уважаю антидепрессанты. Выпишу вам феназепам на полгода. Но вы им не увлекайтесь. Лучше гуляйте побольше. Запишитесь в спортзал.

– Я гуляю. И я записался как раз, – соврал Шилкин.

– Умница! Если улучшений не будет, советую обратиться в ПНД. Там хорошие специалисты. Но я думаю, скоро вас отпустит. В сущности, ничего сверхъестественного не случилось. Знаете статистику разводов?

– Нет. Не интересовался.

– Восемьдесят пять процентов.

– А вы замужем? – спросил Шилкин.

Она дежурно улыбнулась.

– Это вас не касается.

– Как вы считаете, почему она мне не ответила, почему не захотела проститься по-человечески?

– Ну, понимаете, чужая душа – потёмки. Вы ведь вашу жену лучше знаете.

– Я теперь думаю, что совсем её не знал.

– Может, в этом всё дело?

По пути домой он зашёл в аптеку. Фармацевт вернула ему рецепт.

– Я не могу это принять. Там ошибка. Вот, видите, в латинском названии. Оно неправильно написано.

– Ничего в этом не понимаю, – сказал Шилкин.

– Вернитесь к врачу, пусть она перепишет. В таком виде я рецепт не возьму.

– Ладно.

Выйдя из аптеки, Шилкин смял рецепт и кинул в урну.

Вечером во «ВКонтакте» пришло сообщение от незнакомки.

«Здравствуйте, Антон. Меня зовут Людмила. Нам нужно встретиться и поговорить. Это касается вашей жены».

Он заглянул в её профиль. Там ничего не было: ни фотографий, ни друзей, ни музыки. Кажется, страницу создали только что.

«О чём конкретно речь?» – спросил Шилкин.

«Расскажу при встрече», – ответила она.

«Хоть что-нибудь скажите. Мне важно знать».

«Я понимаю. Но сейчас я ничего сказать не могу. Надо лично. Когда вам удобно? И где?»

Шилкин задумался. Получалось плохо. Хотя он и понимал, что глупо переживать из-за женщины, предавшей его, ставшей для него чужой. Правильнее было бы ответить этой Людмиле так: «Меня это не касается». И забыть. Но побороть себя не смог. И написал:

«Завтра я свободен весь день. Можно в центре встретиться».

«Прекрасно. Как насчёт полудня? Знаете, есть такое кафе „Счастье“? Напротив Исаакия. Предлагаю там».

«Договорились».

Потом Шилкин расхаживал по квартире. В голову лезли мысли. Что происходит? Что случилось с Ритой? Она в беде? Может, она тяжело заболела? А я чем могу помочь? Зачем мне написали? Кто эта баба? Её подруга? Может, какая-то мошенница?

Он не мог успокоиться. Выкурил полпачки сигарет. Не заметил, как наступила ночь. Хотелось кому-нибудь позвонить или написать, спросить мнение. Но звонить и писать было некому.

Сон долго не шёл. Шилкин ворочался, ворочался, ворочался, вставал, курил, снова ворочался. Простыня свернулась в трубочку. Он скинул её на пол. Ближе к утру получилось зыбко подремать. От этого стало только хуже. Шилкин проснулся слабым, разбитым, с ощущением, что тело набили ватой. Особенно голову. По пути в ванную он споткнулся о простыню и чуть не упал.

– Ёбаный в рот! – заорал Шилкин.

Внезапно он решил никуда не ехать. Зачем ему это надо? Совершенно незачем. Лучше вернуться в кровать и проспать весь день. А может, и жизнь. Чем бегать за сплетнями и слухами о бывшей бабе. Только последний идиот станет этим заниматься. Точно не он. Он – мужик. У него есть хребет. Пусть эта подлая сука сквозь землю провалится. Вместе с хахалем. И всеми, кто захочет что-нибудь о ней рассказать. Его это больше не касается. Каким же он был жалким дураком, что звонил ей, сходил с ума, не спал, не ел, даже пару раз немножко поплакал. Омерзительно. И стыдно.

Он закурил, лёг на кровать и взял смартфон. От Людмилы пришло новое сообщение.

«Доброе утро, Антон. Всё в силе?»

Шилкин сильно затянулся сигаретой, столбик пепла отвалился и упал ему на грудь.

Всю дорогу он повторял: «Ты проиграл. Слабак. Тебя убили. Куда идут твои ноги? В плен, вот куда». Но остановиться не мог. На встречу он пришёл без десяти двенадцать. Людей в кафе было немного. Слышалась иностранная речь. Он сел за первый попавшийся свободный столик, достал сигареты. Подошла официантка с меню.

– Извините, курить у нас запрещено.

– Хорошо, я не буду.

Шилкин полистал меню, чтобы чем-то себя занять. Потом проверил соцсети. Сообщений не было. Он решил, что подождёт пять минут и уйдёт. В кафе вошла высокая, стройная блондинка в чёрном узком платье и белых кроссовках. Шилкин подумал, что это и есть Людмила. Он развернулся к ней вполоборота. Она двинулась в его сторону и прошла мимо. Следом появилась женщина-лилипут. Спросила что-то у официантки, та кивнула и куда-то её увела. Шилкин посмотрел на часы. Ровно полдень. На Петропавловке, наверное, как раз выстрелили из пушки. Здесь, конечно, не было слышно.

К столику подошла женщина.

– Здравствуйте, – сказала она. – Это я вам писала.

На вид ей было лет сорок, очень худая, с усталым, неприметным лицом.

– Рад познакомиться, – пробормотал Шилкин.

Она села напротив, достала из сумочки круглое зеркальце, посмотрела на себя и вздохнула.

– Сплю плохо. А вы тоже?

Шилкин не ответил. Явилась официантка с новым меню.

– Этого не надо, – сказала Людмила. – Чёрный кофе без сахара.

– Мне тоже, – подал голос Шилкин.

Когда официантка ушла, он спросил:

– А вы кто?

– Вам, наверное, это странным покажется. Только не убегайте сразу.

– Да чего мне убегать, – пожал он плечами. – Вы писали, что хотите что-то про мою жену рассказать.

– Не совсем. Я писала, что это её касается. И вас. И меня. Всех.

– И что там? – спросил Шилкин как можно небрежнее.

– Ну, дело в том, что я жена того мужчины, с которым ваша жена сейчас живёт.

– Ого!

– Да, вот так. Мы с ним прожили семь лет, а сейчас он к вашей жене сбежал, меня бросил.

Шилкин испугался, что она расплачется. Надо было что-нибудь сказать, чтобы её отвлечь. Но в голову ничего не пришло. И он пробормотал:

– Интересно, интересно.

Людмила посмотрела на него. Похоже, она и не собиралась лить слёзы. Сейчас, по крайней мере.

– Согласна. Всё это интересно.

– А как вы про меня узнали? – спросил Шилкин.

– Я на днях зашла в его профиль «ВКонтакте» и почитала переписку с вашей женой.

– Вы хакер, что ли?

– Я просто подобрала пароль. И читала всю ночь. Знаете, это было так увлекательно. Меня ни одна книга так не продирала, как их переписка. И там было про вас. Она ему рассказывала.

– А что рассказывала? – спросил Шилкин, поджав пальцы на ногах.

– Да ничего особенного. Просто представила вас ему. Кинула ссылку на страницу. Там другого было больше. Например, как он проебёт ей жопу, оттрахает между сисек.

– Что? Что?

Показалось, что стул из-под него куда-то поехал. Шилкин испуганно привстал.

– Ага, – сказала Людмила. – Ещё она его просила кончить ей на лицо. А он обещал ей в гланды зарядить. Смешно звучит, да? Это в самом начале, она ещё, наверное, с вами жила. Ну, а он со мной, соответственно. Она всё время просила пожёстче её трахать.

– Перестаньте.

Пришла официантка с подносом. Долго ставила чашки на стол. Шилкину захотелось вылить кофе ей за шиворот и дать пинка.

– Неприятно? – спросила Людмила. – Мне тоже.

Он дождался, пока официантка уйдёт, и спросил.

– А что вам от меня надо? Вы чего хотите?

– Вы ведь учитель английского?

– Да. А что?

– Скажите что-нибудь по-английски.

– Зачем?

– Ну, скажите. Жалко, что ли?

Он ничего не мог придумать. В голове крутились порнографические сцены с участием Риты и её хахаля. Очень яркие.

– Антон, – окликнула Людмила. – Вы тут?

– Что? Май нейм ис Антон. Ай эм э тичер. Чего вы пристали?

– Не злитесь. Я хотела вас отвлечь. А то у вас лицо сползло, когда я сказала, чего они там друг другу писали.

Он молчал.

– А вот видите, за вами англичане сидят? О чём они говорят?

Шилкин оглянулся. Два обрюзгших мужика, обоим лет по пятьдесят, пили пиво и негромко переговаривались.

– Это американцы, а не англичане. Один другому рассказывает, как ходил вчера в русский подпольный бордель. Проклятая русская шлюха отказалась сунуть ему ногу в жопу.

– Вы шутите?

Шилкин откинулся на спинку и немного сполз.

– Мне вообще не до шуток. Они и правда про это говорят. А второй говорит, что в Таиланде обычно таких проблем не возникает.

– Как вы поняли, что это американцы?

– Ну, язык у них отличается. Понимаете? Язык отличается. Произношение у них другое. Будто у них рот набит. Понимаете? Они будто бы жуют и говорят одновременно.

Он схватил свою чашку, хлебнул и чуть не заорал. Кофе был очень горячий. Шилкин с трудом проглотил и зажал рот рукой. Людмила смотрела на него с жалостью.

– Антон, простите, что я вам это рассказала. Думала, вы и сами понимаете, что к чему.

– В общих чертах.

– Я не могла в себе это держать.

– Что вы от меня хотите? – спросил Шилкин устало.

– Мне кажется, я за какую-то соломинку хватаюсь, – ответила Людмила, постукивая ногтями по своей чашке. – Меня предали. Вы это хорошо понимаете. А перед этим я тяжело болела, лечилась. Всё одно к одному. Тут меня чёрт дёрнул заняться шпионажем. И это меня совсем прибило. Я хотела умереть. А потом подумала, что вот есть ещё один человек, которому, наверное, так же плохо, как мне. Вам ведь плохо.

Шилкин молчал. Он закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди.

– И мне показалось, что мы можем друг другу как-то помочь, – закончила Людмила.

* * *

Они шли по улице. Шилкин курил на ходу, рассеянно смотрел по сторонам и мысленно проговаривал увиденное: дом, небо, машина, машина, машина, а222 см.78, окурок, стена, засохшая моча.

– Сколько вы прожили? – спросила Людмила.

– Четыре года.

– А мы семь. До этого год встречались и всё такое. Ничто не предвещало. Жили мирно, спокойно, даже скучно. И вдруг… Вы уже развелись?

– Мы не расписывались, – сказал Шилкин.

– Почему?

– Это так важно, что ли?

– То есть она не носила вашу фамилию?

– Нет. А это так важно? – повторил Шилкин.

– Для женщины – важно, – сказала Людмила.

– А у вас сейчас фамилия мужа?

– Да.

– Оставите её после развода?

Она промолчала.

– Думаю, это всё не имеет значения, – сказал Шилкин.

Дохлый голубь, пивная банка, флаер, старик, окно, продукты 24 часа.

– Для женщины – имеет.

«Тебе сильно помогло?» – подумал он злобно.

А вслух сказал:

– Все эти церемонии и любовь никак не связаны.

– А что такое любовь? – спросила Людмила.

Шилкин остановился, кинул окурок в направлении урны, но промазал.

– Не знаю. Раньше думал, что знаю. Но оказалось, что не знаю.

– А жена вам говорила, что любит вас?

– Ну, конечно, говорила.

– Муж мне тоже говорил, что любит.

– Она мне говорила, что любит, буквально за пару дней до того, как ушла. Зачем?! Слушайте, а когда у них это началось?

– Примерно полгода назад. Сначала они были просто любовниками, а потом решили съехаться. Мой дурак снял квартиру. Совсем голову потерял.

– Сколько ему лет? – спросил Шилкин.

– Тридцать один. А что?

– Подумал, может, он какой-то старый пердун, лысый, пузатый, уродливый козёл.

Людмила нервно хихикнула.

– Нет, он не такой. Он красавец. Рост метр девяносто, широкие плечи, сильные руки, идеальный пресс, мощная шея, глаза невероятные. Вы бы видели!

– Меня не интересуют мужские глаза, – сказал Шилкин. – Я не пидорас.

– Не злитесь. Мне тоже плохо и тошно.

Они вышли на набережную.

Машины, машины, машины, люди, люди, люди…

– Пойдёмте назад, – сказала Людмила. – Я рядом с кафе припарковалась, не хочу далеко уходить.

На обратном пути разговаривали мало. Им встретилась женщина-лилипут. Она ела мороженое в вафельном стаканчике.

– Сначала я подумал, что это вы, – сказал Шилкин.

– В каком смысле?

– Она зашла в кафе как раз перед вами, и я решил, что она и есть вы.

Людмила промолчала.

– Но перед ней была блондинка, сплошной секс ходячий, и я тоже подумал, что это вы.

Она издала тихий булькающий звук. Шилкин покосился и увидел, что Людмила тихонько плачет. Лицо почти ничего не выражало, но по щекам текли слёзы. Он остановился, отыскал в кармане носовой платок. Тот выглядел ужасно, весь в каких-то жёлтых разводах и пятнах. Шилкин сунул его обратно. Людмила уткнулась лицом в его плечо и завыла.

– Ну, ну. – Шилкин осторожно погладил её по спине. – Ну, ну. Ну, ну. Ну, ну. Ну, ну.

«Заткнись уже», – сказал ему внутренний голос. Но он ещё раз пробормотал:

– Ну, ну.

Прохожие смотрели на них.

«Решат, что она моя баба, и я довёл её до слёз», – подумал Шилкин.

– Это невыносимо, – сказала Людмила. – Я хочу стать тигрицей. Пойти и загрызть их. И валяться в их крови.

– Ну, ну.

– Что же делать, Антон?

– Хотел бы и я знать. Да вот не знаю.

Она немного поплакала, потом вытерла лицо бумажной салфеткой и высморкалась в неё.

– Извините, накатило что-то.

– Я понимаю, – сказал Шилкин.

– Реву, реву, а легче не становится. Вы плакали?

– Нет, я не плакал, – соврал он.

– Пьёте?

– Совсем не пью.

Мимо них, держась за руки, прошла парочка. Девушка смеялась, а парень что-то нашёптывал ей на ухо.

– Потом он её бросит ради жирных сисек, – сказала Людмила.

– Или она его, – ответил Шилкин.

– Вы антидепрессанты принимаете?

– Нет. А что?

– Думаю, может, мне начать.

– Это надо с врачом консультироваться.

– Погодите-ка, я кое-что придумала. Стойте тут.

Людмила зашла в «Продукты 24 часа». Шилкин подумал, что выйдет она с бутылкой. Но Людмила вернулась с двумя стаканчиками мороженого.

– Держите.

– Спасибо.

Он испытывал отвращение к любым молочным продуктам. Однажды в детстве Шилкин тяжело заболел гриппом. Бабушка напоила его тёплым молоком. Шилкина вырвало творогом.

– Сахар успокаивает, – сказала Людмила.

– Ага.

Он откусывал мороженое большими кусками, хотел поскорее сожрать его, чтобы не мучиться.

– Надо было вам два взять, правда? – спросила Людмила.

– Нет, одного хватит.

Его замутило. А от холода свело челюсть и затылок. Выждав момент, когда Людмила отвернётся, он выкинул остатки в урну. Они подошли к кафе. Шилкин посмотрел на вывеску – «Счастье».

«Ага, счастье», – подумал он.

Из кафе вышли американцы. Один вяло чесал яйца сквозь шорты. Второй пытался прикурить.

Людмила открыла дверь красной «шкоды».

– Хотите, покажу кое-что интересное?

– Что? – спросил Шилкин.

– Залезайте, прокатимся кое-куда.

– Далеко?

– А вы спешите?

– Нет. Куда мне спешить?

Шилкин сел в салон и пристегнулся.

Они приехали в спальный район на северной окраине города. Людмила остановила машину во дворе панельной девятиэтажки.

– Видите окна на пятом этаже? – Она показала пальцем.

– Да. А что там? – спросил Шилкин.

– Там живут они.

Он молча уставился. Потом отвёл взгляд.

– Откуда вы узнали?

– Тоже из переписки. Откуда же ещё? Они обсуждали варианты съёмной квартиры. Он ей посылал адреса. Потом вместе ездили смотреть. Это ещё тогда, когда они с нами жили.

Шилкин опять посмотрел на окна. Представил, что Рита прямо сейчас там. И хахаль с ней. В голову полезла порнография.

– Давайте уедем.

– Не волнуйтесь, Антон. Там сейчас никого нет. Они улетели на Кипр шесть дней назад.

– На Кипр?

– Да, на Кипр. А что? Вы с ней тоже ездили на Кипр?

Шилкин промолчал.

– Вижу, ездили. Я с ним на Кипре не бывала. Но мы много где отдыхали. В Турции, Вьетнаме, Таи ланде, Крыму, Сочи, Анапе, по Европе поездили. В Австрии мне понравилось.

«Значит, это она ему Кипр предложила», – подумал Шилкин.

– Зачем вы меня сюда привезли? – спросил он.

– А вам неинтересно было увидеть?

– Что тут интересного? Всё равно что в бочку с говном провалиться.

– Считаете? А я сюда одно время приезжала постоянно. Как на работу. Машину оставляла в соседнем дворе, чтобы он не увидел. А сама в беседке сидела. С утра до вечера. Со мной уже местные собачники здороваться стали, как со знакомой.

– А зачем вы это делали? – спросил Шилкин. – Это же мазохизм.

– Я уверена, что если бы вы знали, где они живут, вы бы и сами сюда приезжали.

Шилкин вылез из машины и закурил. Прошла старушка с таксой на поводке. Потом женщина с коляской. Он смотрел на окна. Ему хотелось подняться и посмотреть на дверь их квартиры.

«Увёл Риту мою, сучий ёбарь», – подумал он горько.

Людмила наклонилась к пассажирскому сиденью и открыла дверь.

– Антон, я что-то не могу телефон свой найти. Вы не могли бы мне позвонить?

– Да, конечно.

Она продиктовала номер. Шилкин набрал. Где-то в салоне тихо заиграла классическая музыка. То ли Моцарт, то ли Бетховен. Шилкин в этом не разбирался. Он залез назад. Людмила держала в руке красный айфон.

– А можно я положу вам голову на плечо и сфотографирую нас? – спросила Людмила.

– Зачем?

– Выложу в «Инстаграм». В сторис. Я уверена, он их смотрит анонимно. Пусть видит, что у меня всё хорошо, что я счастлива.

– Да это же глупости всё. Им обоим наплевать. Ей на меня. А ему на вас.

– Как от вас неприятно пахнет табаком, – сказала Людмила.

Она сунула телефон в сумочку и вырулила со двора.

– Тут метро есть поблизости? – спросил Шилкин. – Высадите меня там, пожалуйста.

– Поедете домой?

– Да. А куда же?

– Что делать будете?

– Придумаю что-нибудь.

– Ну-ну. А тяжело найти себе занятие, когда тебя выкинули, как старую газету, правда? – сказала Людмила. – По себе знаю.

– Лягу спать. Я не спал ночью. Голова как чугун.

Людмила проскочила перекрёсток на красный свет. Сзади возмущённо сигналили.

– Теперь повсюду камеры стоят, штраф за нарушения прямо по почте присылают, – сказал Шилкин.

Она злобно хохотнула.

– А то я не знаю! Думаете, мне не пофигу?

Он отвернулся и стал смотреть в окно.

Дома, дома, дома…

«Как же скучно», – подумал Шилкин.

Через несколько кварталов Людмила остановила машину у перекрёстка.

– Метро там.

– А, спасибо.

Больше они ничего друг другу не сказали. Шилкин вылез, закурил и перешёл дорогу. «На хрен я вообще с ней встречался?» – подумал он.

Дома было тоскливо и пусто. Шилкин заварил чай, но понял, что не хочет его пить. Вылил в раковину, вымыл чашку и немного побродил по квартире. Спать не хотелось, но он лёг. Ему вдруг почудилось, что прямо сейчас случится что-то плохое. Например, взорвётся дом. Или кто-то выбьет дверь, забежит в квартиру и изрубит его топором прямо на кровати. Мысли были отстранённые, спокойные. Он незаметно уснул и увидел сон, в котором сидел на диване и смотрел, как Риту трахает её новый хахаль. Тот понемногу ускорял темп и разогнался так, что расплылся.

«Ебёт её со скоростью света, гадина», – подумал Шилкин.

Проснувшись, он увидел, что наступила ночь. Под окнами, гремя музыкой, проехала машина. В форточку сквозил ветерок. Пахло осенью. Шилкин подумал, что отпуск скоро закончится.

Через пару недель позвонила Людмила. Был вечер. Шилкин варил макароны на ужин. Есть ему не хотелось. Но он решил, что голодать из-за бабского предательства так же глупо, как и пьянствовать. И аккуратно съедал завтрак, обед и ужин. В промежутках между приёмом пищи он пытался читать, пытался спать, пытался смотреть кино и порнографию, пытался жить обычной никчёмной жизнью. Людмила была первым человеком, позвонившим ему за последнее время. Шилкин обрадовался ей.

– Простите, что беспокою, – сказала она. – Просто не знаю, кому позвонить.

– Всё нормально, – ответил Шилкин. – Что-то случилось?

– Мне плохо, Антон. Мне невыносимо. Я сижу и смотрю на ножи.

– Какие ещё ножи?

– Японские кухонные ножи. Их купил муж. Он любил готовить, знаете.

– Зачем вы на них смотрите? Не смотрите.

– А вы любите готовить?

Шилкин помешал столовой ложкой плавающие в кипящей воде макароны, белые и толстые, похожие на дождевых червей.

– Я как раз сейчас этим занят.

– А я не могу есть. Сил ни на что нет. Всё идёт прахом.

– Ну, ну, – сказал Шилкин. И одёрнул себя. Но в голову больше ничего не пришло.

– Приезжайте. Мне очень страшно и одиноко. Я закажу вам такси. Побудьте со мной немного. Вам ведь тоже страшно и одиноко, правда?

– Где вы живёте? – спросил Шилкин.

– А вы приедете?

– Да.

– Сейчас?

– Да.

Она назвала адрес.

– Вы не обманете?

– Нет, конечно.

– Я жду вас.

Он погасил огонь, вода перестала кипеть, и макароны медленно опустились на дно кастрюли. Шилкин переоделся и вызвал такси. Спускаясь в лифте, он подумал: «Может, всё это не просто так, а судьба? Предопределение какое-то. Может, вообще всё, что происходит, не зря?»

Такси подъехало минут через пять. Шилкин успел выкурить сигарету. Водитель уточнил адрес и дал по газам. Ехал он очень быстро, перестраиваясь из ряда в ряд, игнорируя предупреждения навигатора о дорожных видеокамерах. Наверное, машина была чужая. Или ему тоже было пофигу.

Когда заехали во двор, Шилкин увидел Людмилу. Она стояла рядом с подъездом.

– Туда, – сказал он.

– Жена встречает? Как хорошо, – ответил таксист.

Шилкин расплатился и вылез. Ему вдруг захотелось обнять эту женщину, но он не решился и просто сказал:

– Не стоило выходить. Я бы не заблудился.

– Решила немного подышать, – ответила она. – Из дома толком не выхожу сейчас.

Она жила в трёхкомнатной квартире на втором этаже.

– Если хотите, можете тут курить, – сказала Людмила. – А вы поели? А то у меня только пакет мандаринов и какой-то старый сельдерей. Кофе хотите? Или чаю?

Людмила заметно нервничала и суетилась.

– А вина? У меня есть пино гриджо, есть кагор. Или вы совсем-совсем не пьёте ничего?

– В винах я ничего не понимаю, – сказал Шилкин. – Но, наверное, можно немного выпить.

Он подумал, что бухать из-за бабского предательства и выпивать в компании милой женщины совсем не одно и то же.

Они устроились на кухне. Людмила принесла бутылку и бокал.

– Вы не будете? – спросил Шилкин.

– Нет-нет. Мне сейчас нельзя. На завтра одно дело наметила, голова должна быть ясная.

Он выдернул штопором пробку и налил половину бокала. Людмила внимательно смотрела, как он пьёт.

– Как вам? Нравится?

– Ну, да, – сказал Шилкин. – Хорошее вино.

– Ага. Его любимое.

– Что? Кого? – спросил он. И тут же догадался. – А.

– Нет, он много не пьёт. Но любит иногда вечером пару бокальчиков выпить. Именно вот это вино.

– Хорошее вино, – повторил Шилкин.

Он быстро допил и решил больше не наливать.

– А ваша пьёт?

– Моя? А, нет. Мы с ней оба не пили.

– Совсем, что ли?

– Она вела здоровый образ жизни.

– Почему вела?

– Ну, и сейчас ведёт.

– Говорите так, будто она умерла.

Людмила стала расхаживать по кухне. Шилкина это немного нервировало.

– Она моложе вас или старше?

– Мы почти ровесники.

– Так кто моложе?

– Она моложе на два месяца.

– А кто она по гороскопу? – спросила Людмила.

– Я в этом совсем не разбираюсь. Кажется, лебедь или что-то такое.

– Кто-кто?

Она засмеялась. Потом захохотала.

– А вы кто? Гусь?

– Да вроде нет.

– Извините. Глупость сказала. Когда она родилась?

– В августе.

– Лев или дева?

– 6 августа. А я 11 июля.

– Лев и рак?

– Вам виднее.

– Муж мой – телец. А я рыбы.

«Зверинец», – подумал Шилкин.

– Замечательно, – сказала Людмила. – Львы с тельцами плохо уживаются.

– А вы в этом разбираетесь?

– Немного.

Наконец, она села.

– Как вы считаете, зачем она это сделала?

– Рита? – спросил Шилкин.

У Людмилы немного скривилось лицо.

– Да-да, она.

– А что сделала?

– Ушла от вас. И увела моего мужа.

– Вы уверены, что это она увела, а не он её увёл?

– Я ведь читала переписку. Она в него вцепилась, как удав.

– Он сильно упирался? – спросил Шилкин.

Людмила вздохнула.

– Он голову потерял. У нас был сложный этап. Я заболела. Мне делали операцию. Лежала в больнице. Почему вы не пьёте вино? Он много сил потратил, это правда. Я думаю, ему хотелось сделать какую-то перезагрузку, что ли. А ваша? Почему она от вас ушла?

– Мне кажется, тут всё просто. Влюбилась в другого мужика, меня бросила. Заурядная история.

– Гнилая история.

– Вы правы, наверное.

Людмила взяла бутылку и налила ему полный бокал.

– Они сегодня вернулись с Кипра.

Шилкина кольнуло.

– Откуда вы знаете?

– Я его «Инстаграм» смотрю.

– Ну, что ж, – пробормотал Шилкин и выпил половину бокала.

– Я сегодня опять туда ездила, – сказала Людмила. – Я опять сорвалась. Ненавижу себя.

Она размахнулась и отвесила себе увесистую пощёчину. Шилкин вздрогнул.

– Ведь он клялся любить меня до конца жизни.

– Я понимаю, – сказал Шилкин. – Рита мне тоже такое говорила.

– Вы не могли бы при мне не упоминать её имя?

– Может быть, мы и вовсе тему сменим?

– Прекрасно. О чём поговорим?

– Ну, не знаю. Какой у вас любимый фильм?

Людмила посмотрела на него.

– Любимый фильм? «Вечное сияние чистого разума». Обожаю. А у вас?

– Так сразу и не вспомнить.

– А у вашей?

– Она Тарантино любила.

– Любила? Почему вы о ней всё время в прошедшем времени?

– Не знаю. Непроизвольно.

– Мой любит советские комедии: «Любовь и голуби», «Приключения итальянцев в России» и всё в таком духе.

Шилкин не знал, что сказать.

– Сволочь, – сказала Людмила. – Не вы. Он. Я его ненавижу. А вы?

– Его?

– Нет, не его. Её.

– Ненависти у меня к ней нет, – сказал Шилкин.

– Врёте.

– Толку-то мне её ненавидеть? Что от этого изменится?

– Врёте, врёте, – сказала Людмила. И добавила: – Врёте.

Она встала и вышла. Шилкин допил из бокала и подумал, что засиживаться, наверное, не стоит. Людмила вернулась с бутылкой кагора и бокалом.

– Я всё-таки решила выпить немного. В хорошей компании грех не выпить, правда?

– Согласен.

Первый бокал она выпила почти залпом. Сразу же налила себе второй.

– Я всё время думаю, думаю и думаю только об одном. Не знаю, как остановиться. В голове будто радио. Так ведь свихнуться можно. Я не понимаю, как это случилось. Почему это случилось. Чем я провинилась. Может, меня сглазили? Но это я скоро узнаю. А ещё сны. Когда удаётся уснуть, сразу начинает сниться он. Вам ваша мадам снится?

– Нет, ни разу, – соврал Шилкин.

– А вы её точно любили?

– Любил.

– Она вам раньше изменяла?

– Не думаю.

– А я думаю, изменяла. Порочная баба. Такие семьи рушат.

«Хули тебе надо?» – подумал Шилкин.

С непривычки он опьянел после двух бокалов.

– Значит, и ваш изменял вам.

– Нет! – крикнула Людмила. – Это я точно знаю. Она во всём виновата. Не появись она, он бы никуда не делся. Вы что, не могли её посадить на цепь? Или отлупить? Или манду ей зашить?

Людмила наливала себе третий бокал и прилично плеснула на стол.

Шилкин встал.

– Ладно, я пойду.

– Куда? Домой? А что вы там будете делать один?

– Хотя бы не буду всё это слушать.

– А в чём я не права?

– Права, не права, а слушать этого я больше не собираюсь. Я не за этим сюда ехал.

– Ого! – Людмила открыла рот. – А зачем? Думал, я на тебя запрыгну, чтобы утешиться?

Шилкин постарался посмотреть на неё презрительно, не понял, получилось ли, и пошёл к выходу. На двери было два замка. Он не мог сообразить, какой из них заперт и как они вообще открываются. С кухни раздался вой. Немного постояв, он вернулся. Людмила плакала, навалившись на стол. У неё было красное, сморщенное, распухшее лицо. Она вскочила и повисла на Шилкине.

– Ну, ну, – сказал он. – Ну, ну.

– Простите меня!

– Ничего, я понимаю.

– Я не в себе.

– Может, покурить хотите?

– Да.

Шилкин дал ей сигарету.

– Я раньше курила, – сказала она. – Потом бросила.

– Он заставил?

– Нет. Это для ребёнка. Я планировала ребёнка родить.

Он не стал спрашивать, почему она не родила. Может, хахаль оказался бесплодным. Было бы здорово.

– Я заболела, по-женски, – сказала Людмила. – А вдруг он из-за этого ушёл? Хочет детей. Хотя он говорил, что это не главное. Как вы думаете?

– А сам он что сказал?

– Что мне без него будет лучше. Самая тупая в мире отмазка. А ваша что сказала?

– Наоборот. Что ей без меня будет лучше.

– Он очень хороший. Ей с ним будет хорошо.

Шилкин затянулся и налил себе вина.

– А она его сожрёт, – сказала Людмила. – Я это в переписке увидела. Эта стерва его сразу стала гнуть. Вас она гнула?

– Покажите мне их переписку.

– Не смогу. И хорошо. Это слишком жёстко.

– Почему не сможете?

– Потому что, когда он утром увидел оповещение, что в его профиль зашли, он сразу сменил пароль. И меня выкинуло. Тоже хорошо. А то бы я, наверное, неделю это читала не отрываясь и умерла с голоду.

– Я думаю, – сказал Шилкин, – надо как-то попробовать забыть о них и устроить личную жизнь. Мы довольно молоды ещё…

– На что это вы намекаете? – спросила Людмила.

– Да я не намекаю. Я не про то, что нам надо сойтись. Это глупо, конечно. Ну, не глупо, но странно, наверное.

– Погодите-погодите. А вы что, не хотите её вернуть?

– Кого? Риту?

– Да, Риту, Риту, Риту. Риту!

– А вы хотите вернуть вашего, что ли?

– Конечно, – сказала Людмила. – Безусловно. Знаю, будет сложно, но я всё для этого сделаю. И верну его. Завтра я собираюсь поехать к одной ведьме, она, говорят, возвращает мужей.

– Вы серьёзно?

– Я серьёзно, да. Она живёт за городом. Я с ней связалась вчера. Она меня позвала. Сказала, он в кровавых слезах приползёт. Нужна его фотография, волосы. У меня всё это есть.

– Ну, повезло, что он не лысый, – сказал Шилкин.

– И, кстати, держите кулаки, как только он бросит её, она к вам вернётся. Не говорите, что вам этого не надо. Думаете, я не заметила, что вы себе на руке вырезали?

– Это давно было, – сказал Шилкин.

Людмила, не вставая, кинула окурок в раковину.

– Вас это никогда не отпустит. Это хуже героина.

– Поживём – увидим, – сказал Шилкин.

Надо же было что-то сказать.

Они сидели до глубокой ночи, выпили обе бутылки вина. Людмила сильно опьянела. Шилкин подумал, что пора домой.

– Откроете мне дверь? Я там с замками не смог разобраться.

– Да-да, – сказала Людмила. – Могли бы и остаться. Но не хотите – как хотите. Вообще правильно. Я замужняя женщина и не должна ночевать с посторонними мужчинами.

– Доброй ночи, – сказал Шилкин. – Берегите себя.

Он вышел на улицу, закурил и посмотрел на небо. Мерцали далёкие звёзды. Голова вдруг закружилась, и космос полетел ему навстречу. Шилкин покачнулся, но устоял.

Людмила уснула поперёк кровати и захрапела. Ей снился бывший муж. Маленький, как гном, в костюме обезьянки он ловко танцевал посреди гостиной, а она неудержимо смеялась, глядя, как подпрыгивает его облезлый плюшевый хвост.

Полина

Полина хорошо помнила, как умер её отец. Это случилось в последний день весны пятнадцать лет назад. Она возвращалась из школы, сдав учебники за пятый класс. Погода выдалась паршивая, моросил тёплый дождик, и вдалеке слышались раскаты грома. Полина вышла на мост через широкую реку, делившую город на две части, и увидела очень толстую, всклокоченную женщину в самодельном сарафане. Та бежала навстречу, размахивая крупными, как у борца, руками.

– Полька! – закричала женщина издалека. – Быстрей, быстрей! Началось! Бежим, надо успеть попрощаться…

Это была тётя Люся, старшая сестра матери. Она схватила Полину за руку и потащила за собой. В груди у тёти Люси клокотало и хлюпало. Через тридцать шагов она остановилась, согнулась и уперлась руками в колени.

– Ой, не могу, Полька, – сказала она.

Вся красная и мокрая. От её головы шёл пар.

– Беги, Полька, беги скорее, надо успеть попрощаться.

Полина побежала, хотя ей было страшно и не хотелось никуда бежать, а тётя Люся кричала в спину:

– Беги, Полечка, торопись, я тоже сейчас догоню…

Отец лежал в комнате на кровати, рядом стояли его родители, брат, мать Полины, двое друзей, ещё какие-то люди. Умирал он тяжело и беспокойно. Пытался встать, бормотал что-то бессвязное. Полина стояла у двери и смотрела. Отец заболел в начале зимы. Перед Новым годом его положили в больницу. В конце апреля привезли домой и в квартиру завели под руки. Он ничего не говорил, только часто дышал, как пёс на жаре. Его уложили на кровать. И с тех пор он ни разу не встал. Но за несколько минут до смерти стал куда-то рваться. Его держали, пока не затих. По-слоновьи топоча, прибежала тётя Люся, повалилась на четвереньки посреди комнаты и завыла.

– Ещё нет, – сказал кто-то.

А спустя короткое время:

– Всё.

Этого Полина не видела. Только слышала. Она закрыла глаза. Тётя Люся выла, но, кажется, больше от усталости, чем от горя. Плакали бабушка и дедушка. Кто-то вздыхал, будто ему не хватало воздуха. Раздался голос матери:

– Полина, подойди.

Она не могла пошевелиться.

Мать крепко взяла её за руку и подвела к телу. Не выдержав, Полина открыла глаза. И вдруг поняла, что ничего страшного нет. Перед ней лежал всего лишь пустой и бездушный манекен.

– Прощайся, – сказала мать строгим голосом.

– Прощайте, папа, – пробормотала Полина.

И сама не поняла, почему назвала отца на «вы». Но назвать покойника на «ты» язык не повернулся.

– Поцеловать надо, – сказала какая-то сволочь.

– Поцелуй, – сказала мать. – В лоб. Не в губы.

Полина замерла. Она испугалась, что сейчас мать схватит её за шею и начнёт пригибать к мёртвому лбу, но та не стала этого делать.

– Ладно, иди к себе.

Потом были похороны. И поминки с большим количеством водки. Тётя Люся сняла тапок и стала бить себя по лицу. Её никто не останавливал. Мать не плакала. Но смотреть на неё было жутко.

Лето в тот год так и не наступило. Сразу после весны пришла осень. Дожди не прекращались. Полина почти не выходила из дома. Сидела у окна и смотрела на дорогу с большими лужами цвета какао. Тётя Люся зачем-то переехала к ним жить. Она и споила мать окончательно.

Через полтора года из захламлённой, провонявшей перегаром и табачным дымом квартиры Полину забрали к себе бабушка и дедушка, родители отца. Они жили в большом городе с миллионным населением. Там Полина окончила школу, потом университет. Устроилась работать, переехала от стариков в съёмную однушку на окраине. Вскоре с ней поселился симпатичный, но глуповатый парень по имени Артём. Бывший однокурсник. И, возможно, будущий муж. Он был неплохой, разве что храпел. Правда, Полина и сама храпела.

Она ни разу не навестила родной город после отъезда. Вся её жизнь теперь была здесь: дом, работа, вечный недосып. Бабушка и дедушка часто болели, звали Полину вернуться к ним, пусть и с прицепом в виде сожителя. Артём не хотел.

– Это всё равно что в коммуналку переехать, – сказал он.

– Не совсем, – ответила Полина. – В коммуналке живёшь с чужими людьми. А там мои близкие родственники.

– Твои. Но не мои.

– И что, сожрут они тебя, что ли?

– Не исключено, – сказал он и ушёл в комнату.

Отношения потихоньку портились. Но пока не так быстро, чтобы думать о расставании. Во всяком случае, Полина об этом не думала. А что на уме у Артёма, она знала не всегда. Он был скрытный. И умел избегать скандалов. Однажды Полина пыталась спровоцировать его на ругань, чтобы посмотреть, как он будет себя вести. Он моментально отстранился, будто выстроил невидимую стену, отвечал сухо и односложно. Ночевать остался на кухонном диванчике, хотя она его туда не выгоняла. У Полины было ощущение, что её обыграли в два хода. И при этом откуда-то вылезло чувство вины. Чтобы избавиться от него, пришлось к Артёму подлизываться.

Она понимала, почему выбрала его. Артём был чем-то похож на отца. Немного внешне, чуть-чуть характером. Отец тоже никогда ни с кем не ругался, насколько она помнила. По крайней мере, при дочери. Часто бывал задумчивым. Постоянно что-то писал в блокнот. Интересно что? Дневник? Роман? Или какие-то рабочие записи? А где он работал? Полина не помнила. Иногда казалось, что дома он вообще не жил. Рано уходил, поздно возвращался. Уезжал в какие-то командировки. Кажется, даже ни разу не отвёл её в детский садик или школу. Но однажды вдвоём они сходили в краеведческий музей. Там было скучно, пыльно и душно. И всё, что Полина запомнила, – двух мух, спаривающихся между оконными рамами. Странно, и почему эта ерунда так отчётливо врезалась в память?

На десятую годовщину Полина решила съездить на кладбище. Отец ей часто снился в последнее время. Сны были похожи на обрывки воспоминаний. Но один ей запомнился хорошо. Будто отец везёт её на тележке через пшеничное поле. Она видит только его сутулую спину. Он не оглядывается. Вскоре Полина замечает, что они двигаются навстречу грозовому фронту. Небо на горизонте чернеет. Становится душно. И нечем дышать. Полина пытается окликнуть отца, сказать, что туда нельзя идти. Но, конечно, ничего не получается. Рот не открывается. Она вдруг понимает, что тот, кто тащит тележку, не её отец, только притворяется им. Может быть, он даже не человек.

Полина проснулась посреди ночи с тяжёлым ощущением, словно пришла в себя после долгой болезни.

– Ты стонала, – пробормотал Артём.

– Кошмар приснился.

– Я так и понял.

У неё не получилось опять уснуть. Полина ворочалась, несколько раз вставала и курила на кухне. Смотрела в окно на ночную улицу и своё размытое отражение на стекле. Под утро она задремала. Но будильник тут же заиграл и вытянул её из забытья, как рыбину из воды. Чашка растворимого кофе немножко взбодрила. А от сигареты стало тошно. На кухню вышел Артём, выпил стакан воды и скривился от табачного дыма.

– Что-то я так толком и не уснула, – сказала Полина.

– А я нормально. Пойду в душ схожу.

Она налила себе ещё одну чашку кофе. Из ванной послышался вопль. Потом Артём закричал:

– Не включай там воду, меня сейчас ошпарило.

– Я и не включаю! – крикнула она.

Выкурив ещё одну сигарету, Полина зашла в ванную. За душевой занавеской лилась вода и шевелилась тень.

– Я тебя отвлеку, – сказала Полина. – Помнишь, ночью мне снился страшный сон?

– Ну, – недовольно отозвался Артём.

– Мне приснился отец. Я думаю, это неспроста.

– О.

– Скоро годовщина. А я ни разу не была у него. Я хочу навестить его.

– Ага.

– Мне неспокойно. Плохо, что я к нему не ездила ни разу. Он был хороший человек. Я любила его.

Тень странно двигалась. Выглядело так, будто Артём яростно намыливает пах. Полина подняла руку, чтобы откинуть занавеску. Но не решилась.

– Ты слышишь, что я говорю?

– Конечно. Прекрасно слышу.

– И что скажешь?

– Ну, ничего. Нормально.

– Хорошо. Я рада.

Полина вышла на кухню и включила сначала холодную, а затем горячую воду. Артём завопил.

Когда он вернулся из душа, Полина спросила:

– Ты не хочешь со мной съездить?

– Куда?

– На кладбище. Я же говорила только что.

Артём почесал макушку, потом, будто вспомнив, зажёг конфорку и поставил чайник на огонь.

– А это когда?

– Через две недели. Как раз на воскресенье выпало.

– Ну, не знаю даже. Я ведь не люблю кладбища. Ты же знаешь.

– Нет, я этого не знала.

– Не люблю, да. Честно говоря, я не понимаю, зачем туда ходить. Живое должно жить, мёртвое должно…

Артём замолчал, чтобы подобрать правильное слово. И кое-как подобрал:

– …умереть.

– Ладно, ты не хочешь, – сказала Полина. – Я и одна съезжу.

– А чего, может, деда с бабкой возьмёшь?

– Нет, не возьму. И даже не буду говорить, что поеду. Потом, может, скажу.

– Почему?

– Они старые и больные люди. Бабушка с давлением всё время. У дедушки был инфаркт. Он ещё не отошёл до конца. Какое им кладбище? Бабушка вообще не может спокойно отца вспоминать.

– А чего с её отцом? – спросил Артём.

– Моего отца! Её сына. Как вспомнит, сразу плачет.

– Ага, понял. Слушай, может, и ты не поедешь?

Закипел чайник. Артём стал готовить пуэр.

– Я поеду, – сказала Полина.

* * *

Через две недели субботним вечером она села в поезд и ранним воскресным утром вышла на перроне маленького вокзала. Никаких особых чувств Полина не испытывала. Хотелось спать. Ночь была бессонной. Она лежала на верхней боковой полке в тошнотворной полудрёме, слыша ровный стук колёсных пар и храп соседа снизу. Потом мимо поезда с воем пролетел встречный и снёс всю сонливость. Полина достала смартфон и стала без особого интереса смотреть ленты соцсетей.

В здании вокзала она нашла круглосуточную кофейню и купила большой американо в стакане. Кофе оказался вполне сносным. Полина немного посидела за столиком. Кажется, за прошедшие годы вокзал не изменился. Впрочем, как он выглядел раньше, Полина помнила смутно.

Написав Артёму сообщение, что приехала, она вышла на привокзальную площадь. Закурила и выпустила дым в пасмурное небо. Подошёл неприятный мужик с большим безгубым, рыбьим ртом и спросил:

– Такси? Работа? Жильё?

– Нет, спасибо, – сказала Полина.

– Сама откуда?

– Из Гондураса.

Он хмыкнул и отошёл.

Кладбище открывалось через три часа. Дойти до него пешком можно было за полтора. Неспешным шагом. Просто шляться, чтобы убить время, ей не хотелось. Но и торчать на вокзале не хотелось тоже. Полина заметила, что безгубый стоял неподалёку и время от времени на неё посматривал. Она его не боялась. В сумочке лежал небольшой нож с выкидным лезвием. И Полина могла бы без колебаний воткнуть его в живот, пах или ляжку любого, кто станет ей угрожать. Так ей, по крайней мере, казалось.

Докурив, она пересекла пустынную площадь и свернула на одну из улиц. Оглянулась. Сзади никто не шёл. Улица была ей не знакома. Полина её не помнила. Но это не имело значения. В этом маленьком городе заблудиться было сложно. Так или иначе, через короткое время выйдешь на главный проспект. И по нему дошагаешь из одного конца города в другой. Полина вышла. И дошла до центра, почти не встречая прохожих. На крохотной главной площади стоял фонтан. Раньше он не работал. Не работал и сейчас. За гранитным кольцом, в центре которого стояла чаша, валялись окурки, пластиковые бутылки, банановая кожура, мятые упаковки от мороженого. Полина по кругу обошла фонтан. Почему-то вспомнила ту ссору с Артёмом, когда он остался ночевать на кухне. И вдруг догадалась, что никакой хитрости, продуманной стратегии в его поведении не было. Просто он глупый и трусоватый. А ещё лентяй и эгоист. Вот и сюда с ней не поехал. Хотя ему ничего не стоило это сделать. И теперь он спит в тёплой кровати, а она шатается по этому полумёртвому городку, дожидаясь, пока откроется кладбище. А поезд назад будет поздним вечером, почти ночью. И после кладбища опять придётся шляться, убивая время, или торчать на вокзале. К тому же ужасно хотелось спать.

Она достала смартфон, хотела написать Артёму что-нибудь обидное, даже придумала короткий и увесистый текст. Но потом подумала, что он вряд ли что-то поймёт. Надо было сразу высказать ему, когда он отказался ехать с ней. Сейчас – без толку. Впрочем, этого она ему всё равно не забудет. И в нужный момент выскажет.

Она покурила и немного успокоилась. Правда, от сигареты сонливость стала совсем невыносимой. Полина бросила окурок в дохлый фонтан, пересекла площадь, прошла мимо продуктового магазина – он был закрыт. Прошла мимо кафе – оно было закрыто. Дальше по улице Полина увидела вывеску «Табак 24 часа». Но и здесь дверь оказалась заперта. Может, тут все вымерли от скуки?

Пройдя пару кварталов, она села на лавочку автобусной остановки. Народу не было. Подъехал полупустой маршрутный ПАЗ и выпустил из салона очень толстого мужчину, одетого в коротковатые спортивные штаны и полиэтиленовый дождевик поверх белой футболки. Потоптавшись, он присел на лавочку, пошуршал и достал газету из сумки. Полина услышала шёпот. Толстяк читал, шевеля губами. От него неприятно пахло. И, казалось, запах становился сильнее.

– Смешно-то смешно, а ничего смешного, – сказал он вслух. – Простите.

Он немножко подвинулся.

– Простите, а вы на правом берегу живёте или на левом?

Полина отодвинулась.

– На правом или левом? – повторил он.

– На правом, – ответила она. – А что?

Толстяк захихикал. Выглядело это так, будто он подавился.

– Простите, – сказал он в третий раз. – Просто мне в голову пришла дурацкая шутка. Сказать?

– Необязательно.

– Но я скажу. Живёте вы на правом берегу, а оттуда ходите налево. Понимаете?

Полина посмотрела на него и отодвинулась на край лавочки. Лицо толстяка напоминало огромный шмат теста, к которому приделали маленькие смеющиеся глаза.

– Я работаю на мясокомбинате.

«Свиньёй», – злобно подумала Полина.

– А вы? – спросил он.

– Какое вам дело?

– Что, так сложно ответить?

– Просто я не хочу с вами разговаривать.

– Почему?

– Я вас не знаю.

– Подумаешь, препятствие. Меня зовут Игорь. А вас?

К остановке подъехал автобус. Полина быстро пробормотала, что её ждёт муж, и заскочила в пустой салон. Двери, шипя, закрылись. Толстяк вдруг сполз с лавочки и неуклюже припустил вдогонку. Полина удивлённо смотрела в окно, как он бежит, перебирая толстыми короткими ножками и колыхая гигантским животом. Метров через десять он ожидаемо выдохся и, прихрамывая, побрёл назад, подёргивая плечом. Полина вспомнила тётю Люсю. И почувствовала неприязнь.

Подошёл кондуктор, старик, похожий на грача. Купив билет, Полина рассеянно посчитала цифры на номере. Несчастливый.

– Простите, а я до кладбища доеду? – спросила она.

– А? – каркнул кондуктор. – Нет, нет. До кладбища? Нет. Девятка ездит на кладбище. Да, девятка.

Он вернулся на своё место и уткнулся в газету. Полина достала смартфон. Артём не прочитал сообщение. Спит и не волнуется, как она доехала. Опять вспомнилась тётя Люся. Она говорила: «Дрыхнет, как хорёк». А про кого? Старик-кондуктор вдруг встал со своего места, решительно подошёл к ней, наклонился и сказал:

– Я требую, требую, чтобы вы меня поцеловали.

И вытянул сизые, мокрые губы.

Вздрогнув, она проснулась. Автобус подъезжал к зданию вокзала. «Ну, отлично», – хмыкнула про себя Полина.

– Конечная, – объявил водитель и открыл двери.

Она вернулась в кофейню, купила маленький стакан американо и села за столик. Почти сразу появился мужик с рыбьим ртом, взял себе точно такой же кофе и подошёл к ней.

– Скучаешь?

– Нет, – ответила Полина.

– А что, веселишься?

– Вы чего хотите?

Он сел напротив, закинул ногу на ногу. Полина обратила внимание на его обувь – поношенные казаки. Выглядело омерзительно.

– Я тебя вспомнил.

– Поздравляю. Работа, жильё и что там ещё мне по-прежнему не нужны.

– Да я не о том. Ты в глазной больнице лежала с моей дочерью. На соседней койке. Я ей как-то «Киевский» торт принёс. А ты была после операции, с заклеенными глазами. И я тебя кормил тортом с ложечки.

Полина немного удивилась, что у этого неприятного мужика может быть дочь.

– Вы ошиблись. Я ни в какой глазной больнице никогда не лежала.

– Ты просто забыла, – сказал мужик ласково. – У тебя на глазах должны быть шрамы. Это легко проверить. Посмотри вверх.

Полина резко встала и вышла вон. Пройдя немного, оглянулась. Он не преследовал её. Стакан с кофе остался на столе. И чёрт с ним! Кладбище откроется через два часа. Шляться по городу было невыносимо. Полина перебежала привокзальную площадь, на ходу закурила и достала смартфон. Поискала гостиницу. Их было две. Ближайшая в пяти минутах ходьбы. Судя по фотографиям и отзывам, там была жуткая дыра с подтекающей сантехникой, несвежим бельём и хамской обслугой. Это не имело значения. Полине хотелось просто где-нибудь запереться и спокойно подождать, пока откроется кладбище.

В вестибюле было пусто. За стойкой сидела пожилая женщина и вязала, сонно шевеля спицами. Перед ней стоял планшет, из которого доносились голоса:

– На месте убийства мы обнаружили частицы вашей кожи. Перестаньте отпираться! Вы должны во всём признаться!

– Похоже, у меня нет выбора. Я признаюсь. Это я её убил.

Послышался фальшивый плач.

– Ах, – сказала пожилая женщина и причмокнула губами.

– Мне нужен номер до вечера, – сказала Полина.

– А бронь? Бронь была?

– Нет. Без этого никак?

– Можно и без брони. Но только не до вечера. Минимум сутки.

– Ладно, оформляйте сутки.

Забрав ключ, Полина поднялась на третий этаж, отыскала номер. Комнатка была маленькая и узкая, как обособленный кусок коридора. У двери стоял шкаф. Чтобы пройти к кровати и не задеть его, пришлось поджать плечо. Всё это было неважно. Она повалилась на кровать и некоторое время просто лежала, разглядывая потолок. Потом у неё стало чесаться в ухе.

«Первый и последний раз я сюда приехала. Первый и последний раз», – подумала Полина. Уснула она незаметно. Будто свет погас.

* * *

Проснувшись, она испугалась, что уже ночь, кладбище закрылось и поезд ушёл. Но за окном было светло. Полина схватила смартфон: полдень. Кто-то шагал по коридору, громко топая подошвами. Остановился. Пошёл дальше. Полина проверила соцсети. Артём прислал короткое и бездушное: «ок». Ну, ладно. Ну, ладно!

Она умылась тёплой, мутной от хлорки водой, наклонилась к зеркалу и попыталась рассмотреть белки глаз. За стенкой шумно смыли воду. Полина отшатнулась. Она спустилась в вестибюль, по-прежнему пустой. У выхода её остановил испуганный крик:

– Ключ! Ключ не уносите!

Из-за стойки выглядывала администратор. Полина порылась в сумке, вернулась и протянула ключ.

– А то потеряете, – сказала администратор. – И придётся штраф платить. Смотрите.

Она показала Полине совершенно заурядный носок из серой шерсти.

– Ну, как?

– Прелесть, – сказала Полина.

– Да. И я так считаю, – с гордостью сообщила администратор.

На улице моросил зыбкий осенний дождик. Через приложение Полина вызвала такси, закурила и стала ждать под козырьком. Минуты через три подкатила чёрная «шкода». За рулём сидел жирный черноволосый мужик; он был похож на итальянского мафиози из криминального сериала.

– Здрсть, – выронил он. – Кладбище?

– Да, кладбище.

Он странно выпрямился, как будто собираясь встать в полный рост, но вовремя вспомнил про крышу над головой и остался на месте.

– Едем, – вздохнул таксист и приглушил радио.

Всю дорогу он молчал. Вылезая из салона напротив кладбищенских ворот, Полина сказала ему за это спасибо. Мафиози кивнул и уехал. Из сторожевой будки вышла полная пожилая женщина в чёрной униформе. На рукаве желтел шеврон «Охрана». Она сняла форменную кепку и сунула в карман штанов. Волосы её были коротко острижены и покрашены в странный цвет, какой-то мутно-розовый. Полина уже собиралась подойти к ней, но в этот момент женщина достала смартфон и стала себя снимать на фронтальную камеру.

– Гарри! – сказала она ласково. – Гарри, послушай. Я простая русская женщина, зовут меня Каляева Антонина Васильевна. Я знаю жизнь, Гарри. Я схоронила двух мужей, я видела две войны, я голодала. Я хочу сказать тебе несколько важных слов. Выслушай. Зачем ты пошёл против своей семьи, Гарри? Ведь это твоя кровь, твой род. И для кого ты сделал это? Для вертихвостки, для натуральной шалавы. Тебе это слышать, конечно, неприятно. Да, правда всегда неприятна. Правда глаза колет. Я прошу тебя, досмотри до конца моё послание. Она бросит тебя, выкинет, как тряпку. Она тебе никто. А родители твои, бабушка, дедушка, они тебя всегда примут, любого. Ведь ты же их кровиночка. Мой сын, когда вышел из тюрьмы, никому нужен не был. А я приняла. Мать приняла! Родной человек всегда примет. Эта шалава тебя бросит. И обдерёт, как Сидорову козу. Куда тебе идти? К семье своей только и идти. А ты в них плюёшь. Не делай этого, Гарри, не делай, не плюй в семью, не плюй в кровь. Зачем ты эти интервью раздаёшь? Это тебя твоя шалава заставила, кто же ещё! На деньги позарилась, гадина. А ты и побежал за ней. А ей только деньги и нужны. Ты ей не нужен. А семье своей нужен. Всегда нужен будешь семье своей. Когда сына моего парализовало, я за ним горшки выносила, а не бабы его. Мать выносила! Я его с ложки кормила. А не дружки, не бабы. Мать! А ты что наделал? Что же ты наделал? Бросай эту ведьму, беги к семье, падай в ноги, проси прощения у них. Семья простит и примет. Семья всегда простит и примет. Сын мой, когда у меня украл двести тысяч, а потом пришёл виниться, я его простила, я его приняла. Мать простила и приняла! Гарри, ну послушай, поверь мне. Я жизнь видела. И с моста меня кидали. И дом поджигали. Всего навидалась. Вот уже на пенсии. Но работаю. Всю жизнь работаю.

Она на секунду умолкла.

– Значит, Гарри, делай, что я тебе сказала. Прекращай ты уже дурака-то валять. Погулял и хватит. Домой пора. Семья примет. Родная кровь никогда не оттолкнёт. Всё ведь можно исправить, дорогой мой. Не поздно ещё. Вот что я сказать хотела. А ты на пенсионерку не обижайся. На правду обижаться грешно. Гуд бай, майн френд! Ариведерчи! Чао-чао!

Немножко улыбаясь, она потыкала напряжённым указательным пальцем в экран и сунула смартфон в нагрудный карман куртки. Потом заметила Полину и спросила:

– Ищешь чего, дочка? Может, я подскажу?

Полина подошла к ней. Её ужасно смутило увиденное зрелище. И от этого мысли слегка путались.

– Мне нужна могила. Но я не знаю номер участка. И не помню, где она. Думала, может, у администрации узнать.

– Это вполне можно, – кивнула простая русская женщина Антонина Васильевна Каляева. – Только нет никого. Воскресенье же. А чья могила? Родственник?

– Да, отец.

Полина достала сигареты и закурила.

– У меня вот тоже один муж лежит на Украине, другой в Казахстане. Отец в Сибири. Матушка в Кишинёве. Поехала навестить сестру и там и умерла. В семьдесят четвёртом году. Хорошо хоть сынок мой тут рядом лежит. Хожу вот к нему сутки через трое.

Что на это ответить, Полина не знала.

– Ну, пойдём, поищем. Вдруг вспомнишь что-то. Ты же бывала тут раньше?

– Была только на похоронах, – сказала Полина.

Они медленно двинулись по главной аллее.

– Давно приехала? – спросила Антонина Васильевна.

– Сегодня.

– И сразу на кладбище?

– Дело в том, что я сегодня же и уеду.

– Погостила бы, чего бежать.

– Работа.

– Слушай, у тебя же есть родня, правильно? Кто-то знает, где папка твой похоронен?

– С этим сложно.

– Чего тут сложного?

Сигарета догорела до фильтра и обжигала пальцы. Полина высматривала, куда выбросить окурок. Но урн не было.

– Не хочу никого беспокоить.

Охранница резковато остановилась.

– Да как это беспокоить-то? – закричала она. – Родня же! Родная кровь! Они же тебя любую примут. Какое беспокойство? Тут кто у тебя живёт? Мать живёт? Бабка с дедом живы? Тут живут? Кто ещё? Тёти и дяди тут живут?

– Всё очень сложно, – пробормотала Полина.

– Да ты объясни, что сложного? Ой, дочка, послушай ты меня, простую русскую женщину. Не дури. Иди к родным.

– Так вот я и пришла. К отцу.

Антонина Васильевна задумалась.

– Это верно. Ну, идём, поищем папку твоего. Тут налево или направо, не помнишь?

– Не помню.

– Давай налево. Пойдём по часовой стрелке. Ты знаешь, что ворьё так квартиры грабит? Это способ такой. Они ходят по часовой стрелке и роются в вещах. Сынок мне рассказывал. Ой, какой дурак, какой дурак! Мог жить и жить. А теперь чего?

– М-да, – сказала Полина.

– Лежит теперь мёртвый. И разве я его для этого рожала? Вот скажи. Для этого?

– Нет, наверное.

– У тебя дети есть?

– Нет, детей у меня нет.

– Как так, детей нет? А тебе сколько лет?

– Двадцать шесть.

– И нет детей! – ахнула охранница. – Послушай меня. Время-то не цемент, время-то вода. Понимаешь?

Полина тискала в пальцах погасший окурок.

– А вас на посту не хватятся? Может, я одна похожу?

– Замужем? – спросила Антонина Васильевна.

– Нет.

– И не замужем! Да как же так, дочка?! А семья? Семья? Как без семьи-то? Я вон и то с одним дедом перезваниваюсь вечерами. Конечно, замуж я за него не пойду уже. И не позовёт он. Да и пьёт, сволочь. Но от одиночества сердце болит. Знаешь, как от одиночества сердце болит?

– Я понимаю.

– Всё у вас неправильно, у молодых, – сказала отрешённо Антонина Васильевна. – И нас не слушаете. Учишь вас, учишь, говоришь вам, говоришь.

Она ещё что-то говорила, но Полина уже не слышала. Это было невыносимо. В голове стоял сплошной гул. Снова чесалось в ухе. Тошнило. Ей захотелось немедленно умереть. Полина даже представила, как падает, будто срубленное дерево, охраннице под ноги, но та почему-то переступает через тело, не торопясь идёт дальше и говорит, говорит, говорит свою никому не нужную правду.

– Нашла, – сказала Полина тихо.

– Что? Кого? Где?

– Вот.

Она показала пальцем.

– Ну, слава богу! Ступай к нему. Я не буду вам мешать.

Охранница смахнула невидимую слезинку, а может, соринку из глаза и встала в стороне. Полина немного потопталась и подошла к могиле. С фотографии на кресте равнодушно смотрел мужчина. Умер он семь лет назад в возрасте сорока четырёх лет. Звали его Николай Петрович Шубин. Ей стало грустно. Но заплакать не получилось. Впрочем, она и не старалась. Полина села на скамеечку, огляделась, достала сигареты, потом убрала назад. Где-то близко чирикал зяблик. Он ненадолго замолкал и тут же начинал сначала.

«Зяблик, сколько я проживу?» – подумала Полина. Он молчал, молчал, а затем выдал длинную трель. Подошла Антонина Васильевна.

– Ну, вот, дочка. И повидала папку. Пойдём, провожу тебя. А отец какой молодой умер, надо же. Сердце?

– Сердце.

– Тут на днях одного военного хоронили. Дали залп боевыми пулями и подстрелили птичку. Она рядом с гробом шлёпнулась. Но дворник убрал, конечно. Так вот, говорили, мужик этот, полковник, тоже умер от сердца.

Она проводила Полину за ворота, обняла и неуклюже поцеловала в ухо. Стало влажно и неприятно.

Полина возвращалась пешком. Хотелось есть. Её даже слегка потряхивало от голода. Она зашла в магазин, купила пачку овсяного печенья и бутылку воды. Вдруг навалилась ужасная усталость. Полина вызвала такси. Приехала белая Kia. За рулём сидел симпатичный блондин с рыжеватой щетиной. Всю дорогу он разговаривал с кем-то по телефону.

– Я поздно приехал. Но долго не мог уснуть. Переутомился. Потом всё-таки уснул. Снилась бредятина какая-то. Мёртвые птицы мне снились. И они летали, представляешь? Такая жуть! Утром встал, выпил кофе, съел бутерброд с сыром, две сосиски и яйцо всмятку. Но без аппетита. У соседей квартиру затопило. Лифт не работает. Я лодыжку подвернул между вторым и третьим этажом. Но терпимо. Слегка хромаю. Люба приедет в четверг. Конечно, я встречу.

В гостиничном номере Полина неуклюже села на край табурета, стала поедать печенье и запивать водой. Она вдруг подумала, что её ночной поезд не приедет. И придётся торчать здесь неизвестно сколько времени.

Но ночной поезд приехал точно по расписанию.

Проигрыш

Матч был проигран к двадцатой минуте. Три пропущенных гола, удаление опорного полузащитника и ни одного удара по воротам соперника. Дальше можно было не смотреть. Ткачёв выключил телевизор, снял трубку и набрал номер приятеля.

– Видал, что эти козлы делают?

– Какие козлы? – спросил приятель. Его звали Миша.

– Ты футбол смотришь, олух?

– А, да. Погоди-ка… О, четыре – ноль уже.

– Выключай, – сказал Ткачёв. – Это мазохизм.

Миша вздохнул.

Команда плелась на последнем месте. До конца сезона оставалось семь туров. Вылет был практически обеспечен. Единственное утешение – игры за кубок страны. Неожиданно для всех команда дошла до полуфинала, попутно обыграв в гостях московский «Спартак». В этих матчах футболисты словно перерождались, забывали, какие они неудачники, в действиях появлялись злость и упорство, которые напрочь исчезали в играх регулярки. Болельщики поверили в чудо. И вот к ним в город приехал петербургский «Зенит». Сказка закончилась в середине первого тайма.

– Я заеду к тебе, – сказал Ткачёв.

– Сейчас? – спросил Миша.

– Нет, через полгода, твою мать! Есть одно дело. Буду ждать в машине.

Ткачёв повесил трубку и стал собираться. Из ванной вышла жена Юля с намотанным на голову полотенцем.

– Посмотрел свой футбол? – спросила Юля.

– Посмотрел, – ответил сквозь зубы Ткачёв.

– Что-то быстро сегодня.

– Слушай, мне надо кое-куда съездить.

– Надолго?

– Не знаю. Как получится.

– Пить будешь?

– Я за рулём.

Он надел ботинки, повесил на плечо спортивную сумку.

– Что там у тебя? – спросила Юля.

– Инструменты, что ещё.

Ткачёв поцеловал жену в уголок рта и вышел из квартиры. Его старенькая «девятка» стояла у подъезда. Кто-то прилепил к лобовому стеклу листок бумаги. Ткачёв прочитал, что там написано: «Козёл, ты перекрываешь въезд, ты будешь наказан!» Он скомкал листок и кинул через плечо. Бред какой-то! Наказан? Ткачёв бросил сумку на заднее сиденье, забрался в салон и выехал со двора.

Миша ждал его рядом с автобусной остановкой. Ткачёв распахнул дверь.

– Залезай.

Приятель сел на пассажирское сиденье.

– Чего там? – спросил Ткачёв.

– Счёт? Пять – ноль. Сейчас перерыв.

– Уроды!

– Да брось, первый раз, что ли? Слушай, ты мне инструмент когда дашь?

– Надо так подставить! – продолжал Ткачёв. – Твари!

– А куда едем-то? – спросил Миша.

– Есть одно дело.

– Заработать есть маза?

Ткачёв посмотрел на приятеля.

– Ещё как, брат, ещё как!

– Ладно. Так вот, я про инструмент спрашивал…

– Дам, дам. Тебе горит, что ли?

– Ну, вообще-то есть немного.

– Завтра завезу.

Ткачёв включил магнитолу, погонял волну и остановился на спорте.

– Шесть – ноль, – сказал комментатор. – Азмун вышел к воротам один на один и элегантно перекинул кожаного дружка через вратаря.

– Кожаного дружка, – сказал Ткачёв. – Ты слышал этого кретина?

– Ты и сам мазохист, – ответил Миша.

– До конца матча несколько минут, – продолжал комментатор. – И у нас тут эпохальное событие! Первый удар по воротам «Зенита». Мяч пролетел мимо.

Они выехали на загородное шоссе. Движение здесь было плотное. Ткачёв сбросил скорость, посмотрел на часы.

– Должны успеть.

– Это хорошо. Но едем-то куда?

– В гости.

Пока они ползли в автомобильном потоке, матч закончился. Шесть – ноль. Было слышно, как свистят трибуны.

– Облом, – сказал Ткачёв. – Меня так даже бабы не кидали никогда.

– Просто ты слишком серьёзно относишься к этому, – ответил Миша. – Так нельзя. Вредно для сердечной мышцы.

– Мне уже всё похрену!

Миша поёрзал на сиденье.

– Вить, может, ко мне поедем? Водочки выпьем, в карты сыграем…

– Я уже наигрался, аж тошно!

Ткачёв свернул с шоссе на двухполосную дорогу, уходящую в парк, проехал два километра и остановился у высоких раздвижных ворот, перекрыв въезд.

– Что дальше? – спросил Миша.

– Будем ждать.

– Ой, зря, зря мы сюда приехали!

– Посмотрим.

– Слушай, глупо это всё. Нас в ментовку сдадут.

– Хочу им в глаза посмотреть.

– Им на твои глаза плевать. Они в месяц зарабатывают больше, чем ты в год.

– Ага.

– Хочешь помучить себя?

– Хочу.

Миша сложил руки на груди.

– Ладно, хорошо. Меня-то зачем притащил сюда? Я им в глаза смотреть не собираюсь.

– Тоскливо одному, – сказал Ткачёв.

Автобус с футболистами появился примерно через час. Ткачёв достал из сумки двустволку, быстро собрал и зарядил.

– Ох, ети твою мать! – выдохнул Миша.

– Я вчера на этих козлов двести пятьдесят тысяч поставил, – сказал Ткачёв, засовывая в карман патроны. И повторил, разделяя слова: – Двести. Пятьдесят. Тысяч.

Автобус остановился у въезда. Водитель стал давить клаксон. Миша вылез из салона и резво побежал прочь. Ткачёв опустил стекло, положил ружьё на дверь и выстрелил сразу из двух стволов. Ружьё грохнуло, подпрыгнуло, и в салоне завоняло горелым порохом. Пули пролетели мимо. Водитель продолжал гудеть. Когда Ткачёв, перезаряжая, вылез из машины, тот опомнился и начал медленно сдавать назад. Места было мало, не развернуться. Автобус въехал задними колёсами в кювет и встал, загородив дорогу. Ткачёв тщательно прицелился и выстрелил дуплетом. Посыпались стёкла. По салону бегали люди. Ткачёв почувствовал азарт охотника. «По полю бы так носились», – подумал он, заходя сбоку. Увидел в окне всклокоченную голову и выстрелил. Голова исчезла, но тут же появилась снова. Ткачёв перезарядил, обежал автобус и стал палить по задним сиденьям. Он расстрелял половину имевшихся патронов, когда услышал вой сирены. Напоследок он выстрелил в бензобак, но промазал. Бросил ружьё и пошёл по обочине в сторону шоссе. Мимо проскочила машина УВО. Видимо, кто-то на базе нажал тревожную кнопку. Ткачёв свернул с дороги и зашагал через парк. Он был спокоен. Шёл и слушал пение птиц. В кармане заиграла мелодия Блантера. Ткачёв достал мобильник.

– Картошки купишь? – спросила Юля.

– Нет, – ответил Ткачёв.

Корыто

Оргазм был слабый, какой-то притуплённый, видимо, сказалось долгое воздержание. В последний момент Шуйский сдавленно, немного фальшиво застонал, не от удовольствия, а от желания себя подхлестнуть, чтобы как-нибудь обострить ощущения. Лера успела выскочить из-под него и сползти на пол. Шуйский, стоя враскорячку, выстреливал спермой на коричневый плед, которым был застелен диван. Он не мог отдышаться, сердце колотилось с перебоями. Лера надела трусы и выдохнула. Шуйский повернул к ней кипящее лицо.

– Извини.

– За что? – спросила она беззаботно.

На диван запрыгнула собачонка и стала слизывать сперму.

– Фу, – сказала Лера, раздражённо поправляя юбку. – Зоофилия какая-то. Ты так и будешь стоять?

Кряхтя, он выпрямился, встал и тоже натянул трусы. Его мятые штаны валялись посреди комнаты.

– Извини, что так быстро, – сказал Шуйский, потирая грудь в области сердца.

Лера опустилась в кресло, закинула ногу на ногу так, что юбка задралась, и закурила. Она была молода, но курила обычные мужские крепкие сигареты. Морщась, Шуйский натянул брюки. В промежности было влажно и прохладно. «Может, дать собаке вылизать», – подумал он равнодушно.

– Брось, – сказала Лера, выпуская дым кольцами. – Я и не собиралась кончать.

– Почему? – спросил он, глядя на её колени.

Шуйскому хотелось, чтобы желание вернулось, но его не было.

– Потому что не хотела.

– Тебе плохо со мной? – спросил он. Голос его не подвёл, не дрогнул.

– Нормально, – дёрнула плечом Лера. – Не загоняйся. Ты хороший человек.

– Но? – сказал Шуйский.

– Что – но? – спросила Лера.

– Я хороший человек, но… Мне показалось, ты не закончила фразу.

– Без всяких «но». Ты хороший человек.

– По-моему, я говно, – сказал Шуйский, жалковато хмыкнув.

Лера поёжилась.

– Холодно. Батареи чуть тёплые.

За окном темнело. Проехала снегоуборочная машина.

– Ты мне на юбку кончил, – сказала Лера. – Будет пятно теперь.

– Я постираю, – сказал он глупость.

Лера вдруг захохотала низким, блядским смехом. От этого смеха ему стало не по себе. Умолкла она резко, и Шуйский услышал, как за стенкой кто-то весьма умело начал играть на пианино.

– Давай выпьем, – сказал Шуйский. – Коньячку, а?

– Голова болит, – сказала Лера.

– Так вот как раз…

Он взял со стола бутылку и налил в два стакана.

– Меня тошнить будет, – скривилась Лера. – От коньяка давление понижается почему-то.

Он растерянно пожал плечами, смутился и залпом выпил оба стакана. Впрочем, там было мало, пришлось подливать.

– Иди сюда, – сказала Лера ласково.

Шуйский дёрнулся, но увидел, что она подозвала собачонку. Та запрыгнула Лере на колени, принюхалась и стала лизать юбку.

– Дурак ты, – сказала Лера весело.

Шуйский стыдливо поправил штаны в паху.

– Это я собаке, – уточнила она.

– Какой она породы? – зачем-то спросил Шуйский и прислушался. Пианино молчало.

– Кажется, гриффон.

Он выпил третью порцию коньяка. Сердце успокоилось. В голове прояснилось. Шуйский опустился на корточки и погладил Леру по ноге.

– У тебя руки холодные, – сказала она. И правда, её кожа покрылась мурашками.

– Я тебя люблю, – прошептал Шуйский.

– Я рада.

– Хорошо, что ты рада.

Стараясь не задевать кожу, он поднял юбку. У Леры были широкие белые трусы, под тканью треугольничком темнели лобковые волосы. Шуйский уткнулся в них носом. Вспомнил вдруг детский сад. Там был мальчик. Дурачок. Иногда он ни к селу ни к городу говорил: «Мамина пися пахнет селёдочкой». У Леры там ничем не пахло.

– Ты коньяк в «Пятёрочке» брал? – спросила Лера неожиданно.

– А что? – он поднял голову.

– Спиртом несёт.

Шуйский вернулся к её промежности. Что-то холодное ткнулось ему в ухо. «Собачий нос», – догадался он. Потом прозвенел колокольчик.

– Принеси мне мобильник, – сказала Лера. Ему показалось, что облегчённо.

Он принёс.

– Наташка написала, – сказала Лера и бросила телефон на диван. Собачка стремительно сорвалась с места, схватила мобильник маленьким ртом и притащила назад.

Лера вытерла собачьи слюни об обивку кресла.

– Через два часа вернётся. В кино пошла. Будет смотреть фильм. Про коварство и любовь.

Она ухмыльнулась.

– Два часа, – сказал Шуйский. – Чем займёмся?

Он прислушался к собственным ощущениям. Желание вроде бы возвращалось. Но это не имело значения. Шуйскому достаточно было провести эти два часа просто сидя у Леры в ногах.

– Расходиться пора, – сказала она устало. Затем подмигнула и высунула язык.

– Почему? – спросил Шуйский, вновь опускаясь к её промежности.

– Потому что поздно уже. Тебя жена ждёт. А мне завтра к первой паре.

Она одёрнула юбку.

– Ладно, – согласился Шуйский. – Когда увидимся?

– После сессии. Дашь мне денег?

– А, да…

Он засуетился, убежал в прихожую, где висело пальто, вернулся с кошельком и отдал Лере почти все деньги, что у него были. Она не стала считать.

В кармане зажужжал телефон. Это была Алла. Жена.

– Я скоро, – сказал он смущённо.

– Бумаги купи туалетной! – успела крикнуть она.

Лера засмеялась.

– Говорю же, жена ждёт.

– Да чтоб ей провалиться! – процедил Шуйский.

– Иди, я тут приберусь, – сказала Лера после долгого молчания. – Я сама позвоню.

Он надел пальто, повертел в руках шляпу и нахлобучил на голову.

– Только не переживай, – крикнула Лера из комнаты. – Я же говорю, ты хороший человек. Правда-правда.

– Правда-правда, – повторил он тихо.

На улице порыв ветра с дождём и снегом сорвал шляпу с его головы. Шуйский неловко подпрыгнул, схватил её, смял, подержал в руках и отбросил в сторону.

* * *

– Бумагу купил? – спросила Алла.

Он стащил грязные ботинки.

– А шляпа где? Украли?

Её узкое лицо было облеплено какими-то серыми ошмётками. Шуйский присмотрелся.

– Маска, – сказала Алла. – Чего вылупился? Из яблошной мякоти.

– Яблочной, – поправил Шуйский.

– Яблочной-хуяблочной. Бумагу, говорю, купил?

Он достал из сумки два рулона «54 метра». Однажды жена измерила рулон линейкой и выяснила, что не хватает полутора метров. Стала писать жалобы. Куда? Кому?

Шуйский заглянул в комнату Павлика. Сын, дёргаясь своим жирным телом, убивал людей на экране компьютера.

– Здравствуй, сын. Как дела в школе?

– Погоди-погоди, зажали меня, зажали! – крикнул Павлик.

Потом Шуйский сидел на кухне и ел свой ужин. Пюре, биточки, капустный салат. Пришла Алла.

– Ты лысеешь, – сказала она. – Я сейчас увидела со спины.

– Да? – Шуйский потрогал макушку. – Как жаль.

– Приезжал Денис. Смотрел трубы. Замена примерно двенадцать тысяч. Без ремонта.

– Что? Какие трубы?

– В ванной же, в ванной! Вода ведь текёт на пол. Ты забыл? Вторую неделю нормально не помыться.

– Ах, да, в ванной.

– Ну, а чего спрашиваешь?

– Я устал. Устал ужасно.

– Так вот. Стену надо долбить. Там весь кафель отвалится. Потом ещё ремонт надо будет делать. Денис, между прочим, готов и ремонт сделать. Позже.

– Позже, – повторил Шуйский, глядя на биточек. – Позже.

– Он готов завтра приехать.

– Завтра.

– В пятницу поведу Павлика в клинику, показывать его фимоз.

– Фимоз, фимоз, – пробормотал Шуйский.

– Я не знаю пока, сколько будет стоить операция. Но примерно пятнадцать тысяч. Там ещё надо будет исправлять искривление.

– Исправление, искривление.

– Любаша ещё написала. Приедет во второй половине декабря. Тебе надо к Павлику в комнату переехать, пока она у нас живёт. А я буду с ней. Потому что это не дело, если здоровая баба будет при парне переодеваться.

– Алла, мне плохо, – сказал Шуйский.

– Любаша хочет в какой-то музей сходить. Сводишь её.

– Мне так плохо, ты бы только знала.

– Ей надо отвлечься, развеяться. Выбросить из головы этого козла.

– Мне жить не хочется, – сказал Шуйский. – Жить, понимаешь, не хочется.

Из комнаты раздался вопль Павлика. Алла выбежала. Шуйский взял биточек в руку, оглядел и запихал в рот; жевал, сопя носом. Вернулась Алла.

– Он там убил кого-то и радуется.

– Жаль, не меня.

– Ну, вот, вроде я всё рассказала. Ой, да, Борису химию всё-таки назначили.

«Какому ещё Борису?» – подумал Шуйский.

– Ладно. Я пойду «Битву экстрасенсов» смотреть. Башаров-то совсем спился.

Она ушла. Шуйский отодвинул тарелку и достал из кармана смартфон. Открыл «ватсап» и написал сообщение: «Я тебя очень люблю. Ты даже не представляешь как. Я без тебя умираю. Мне без тебя жить не хочется. Моя жизнь без тебя – какое-то грязное корыто».

Лера ответила: «Наташка собирается продавать квартиру. Так что встречаться нам скоро будет негде».

Шуйский заперся в ванной и включил воду. Бритвы у него не было, и он решил воспользоваться швейцарским складным ножом. Раздеваться не стал. Представил, как санитары будут доставать его белое, обескровленное, хилое тело и подумал, что лучше умереть в одежде. Может, костюм надеть? Он ждал, когда ванна наполнится, но она всё никак не набиралась. Внезапно ему хлынуло на ноги. Весь пол оказался залит водой. Проматерившись, он закрыл кран и схватил махровое полотенце. Ползая на карачках, Шуйский собирал воду.

В дверь позвонили, длинно и злобно. Послышались встревоженные голоса. Потом Алла закричала:

– Что ты наделал, идиот?! Что ты наделал?! У соседей потолок сейчас обвалится! У них потоп!

– Ничего! – ответил Шуйский, продолжая возить по полу полотенцем.

– Открой дверь немедленно, я тебя сейчас убью, сволочь!

Шуйский тяжело выпрямился и открыл дверь. Но Алла его, конечно, не убила.

Пудельмудель

Снилось что-то интересное, однако досмотреть не удалось. Его разбудили. Не грубо, но настойчиво. Свечников открыл глаза. Перед ним стояли три девушки с бокалами в руках.

– Простите, – сказала симпатичная брюнетка с каре. – Но вы тут просто спите за столиком, а мы хотели бы сесть.

Свечников хотел предложить сесть к нему на колени. И поленился. Фраза показалась слишком длинной. К тому же после крепкого пьяного сна у него наверняка воняло изо рта.

– Милости просим, – пробормотал он в сторону и выбрался из-за столика.

Зал немного покачнулся. Свечников постоял несколько секунд, удерживая равновесие, вдохнул, выдохнул и подошёл к барной стойке. Поднял руку.

– Гарсон!

К нему повернулся бородатый блондин лет тридцати с насмешливым выражением лица.

– Гарсон – это официант, – сказал он. – Что вы хотите?

Свечников посмотрел на него в упор.

– Как тебя зовут, сынок?

И сам не понял, зачем так сказал. Они были примерно одного возраста.

– Зовут меня Володя, – сказал бородатый блондин. – Можно Владимир. Но никак не Вован.

– И меня зовут Володя, – обрадовался Свечников. – Налей мне водочки грамм сто и сока томатного.

– Томатный закончился. Остался яблочный.

– Ненавижу его. Но налей. Я сейчас вернусь.

Пока бармен занимался заказом, Свечников вышел на улицу и закурил. Воздух был сухой, прохладный. Дышалось легко и приятно. Лето заканчивалось. Отчётливо пахло осенью: водой, дымком, листьями. Свечников выпустил в ночное небо облако дыма, которое тут же испарилось, выкинул окурок и вернулся в бар. Заказ уже ждал. Забросив водку в рот, он запил соком и скривился.

– Володя, друг, а ты не знаешь, как я сюда попал? – спросил Свечников.

– Как и все, через дверь, – ответил бармен. – Но вроде ты на такси приехал.

– Ага, на такси, понятно. А знаешь что?

– Что?

– Сегодня я отдыхаю, – сказал Свечников и стукнул себя кулаком в грудь.

Получилось сильно. Он даже немного задохнулся от боли.

– Это прекрасно, что в понедельник вечером человек может гулять и не думать о том, что будет во вторник утром, – сообщил Володя.

– Ясен хуй, – пробормотал Свечников, потирая грудь. – Денег у меня полно. Я актёр. Недавно закончил съёмки в одном крутом фильме. Налей-ка мне ещё сто. Без сока.

Рядом встала стройная блондинка и заказала портвейн.

– Меня зовут Владимир, – сказал Свечников. – А вас?

Она не оглянулась. Взяла бокал и ушла.

– Володя, ты обратил внимание, как много вокруг глухих?

Бармен ухмыльнулся и поставил перед Свечниковым рюмку. Он приложил к терминалу карту. Тот издал писк, но какой-то неправильный, тревожный.

– Недостаточно средств, – сказал Володя.

– Блядь! – Свечников поднёс карту к глазам так близко, словно хотел прилепить её на переносицу. – Сука, блядь! Это не та карта. Я взял не ту карту!

Карта, впрочем, была та.

– Сочувствую, – сказал бармен и убрал рюмку.

– Вот же обидно! Я только начал отдыхать. Я вспомнил. Карта дома лежит. У вас в кредит наливают?

Володя медленно покачал головой.

– Слушай, друган, а в туалет можно сходить?

– Конечно. Только не у стойки. Там в соседнем зале уборная.

Свечников зашёл в кабинку, помочился, потом умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Пригладил волосы. Потёр мокрым пальцем серые зубы. Выдавил маленький прыщик на подбородке. Высморкался в бумажное полотенце. Ещё раз умылся. Подумал, у кого из знакомых можно попросить, чтобы кинули денег на карту. Быстро понял, что ни у кого. Но уходить просто так не хотелось.

Он вернулся к стойке и заметил женщину за столиком неподалёку от входа. Она сидела в одиночестве и пила красное вино.

– Володя, – горячо зашептал Свечников. – Знаешь ли ты вон ту красавицу?

– Лично не знаком, – ответил бармен. – Но она сюда часто заходит.

– А как зовут?

– Не знаю. Но почему-то кажется, что Анжелика.

– Вполне возможно, – кивнул Свечников и стал расстёгивать ремешок часов. – Послушай, Володя. Эти часы мне вручил лично…

– Стоп, – сказал бармен. – Этого не надо.

– Хорошие же часы!

– Верю. Вот и оставь их себе. Я тебе кое-что хочу предложить, тёзка. Налью бесплатно. А ты кое-что сделаешь.

Свечников подумал, что бармен предложит ему изнасиловать «Анжелину», и почувствовал, как лицо в идиотском восторге плывёт куда-то вверх.

– Что же ты предлагаешь сделать, брат мой?

– Очень просто. Если скажешь без запинки одно слово, я тебе налью.

– Всего-то?

– Всего-то, – радостно кивнул Володя.

– И что же это за слово такое?

– Эйяфьятлайокудль.

– Что, блядь?

– Эйяфьятлайокудль. Я даже дам тебе две попытки.

– Я не запомнил. Повтори несколько раз.

– Эйяфьятлайокудль, Эйяфьятлайокудль, Эйяфьятлайокудль, Эйяфьятлайокудль. Достаточно?

Свечников сглотнул и мрачно произнёс:

– Эйяйкокудель.

– Неправильно.

– И хрен с тобой!

Он развернулся и, злобно печатая шаг, двинулся к выходу. Но почему-то пришёл к столику с одинокой женщиной, сел рядом и спросил:

– Анжелина? Анжелика?

Она посмотрела на него и медленно качнула головой.

– Ни то ни другое.

– Простите, кажется, я обознался. Но вы очень похожи кое на кого.

– Правда?

– Вы похожи на женщину из моих фантазий. Я хотел сказать, из приличных фантазий. Как это слово? Грёзы? Вы из моих грёз.

– Надо же.

– Как вас зовут?

Она внимательно посмотрела на него большими зелёными глазами и чуть-чуть улыбнулась.

– Меня зовут Алина.

– Божественное имя!

– Как скажете, незнакомец.

– Почему же незнакомец? Меня зовут Владимир.

– Как бармена?

– Да ну его! Он никто. Я писатель. Недавно у меня вышло собрание всех сочинений. Я отдыхаю, отмечаю. Это такая радость!

– О чём вы пишете? – спросила Алина.

– Всякое пишу. Фантастика, детективы, любовные романы. Знаете что? Я хочу написать о вас книгу.

– Какой же вы быстрый.

– Не во всём, Алина, не во всём, – сказал Свечников, ухмыляясь, как олигофрен. – А что вы пьёте?

– Красное сухое вино.

– Я хочу вас угостить!

Тут он вспомнил про пустую карту. Но Алина, к счастью, отказалась.

– Мне уже пора идти.

– Так рано?

– Уже ночь всё-таки.

– Подумаешь, ночь! – сказал Свечников. – Ночь – это ничто!

– В каком смысле?

– Во всех. Я хочу вас проводить.

Алина взглянула на него сквозь бокал.

– А я рядом живу.

– Сколько идти?

– Минут пять.

– Боже мой! – сказал Свечников. – Целых пять минут с богиней! У вас есть нож?

– Нет. А зачем?

– А газовый баллончик? Или шокер?

– Вы что, хотите меня изнасиловать?

– Конечно, нет, – сказал Свечников. Немножко соврал. – Просто вы не вооружены. А на улице опасно. Я хочу убедиться, что вы добрались в сохранности. Я стану вашим рыцарем.

– Я могу за себя постоять.

– Серьёзно?

Свечников замер, приоткрыв рот.

– Слушайте, я сейчас кое-что вспомнил. Мне тут снился очень странный сон. Но я его забыл. А теперь вспомнил.

– Ну-ка!

– Будто мы с братом идём по улице, а у него на голове огромный шлем, слепленный из говна.

Алина удивлённо кашлянула.

– Понимаете, – сказал Свечников, – ведь никакого брата у меня в жизни нет. А во сне был.

– Да уж. Поразительно!

Она допила вино и встала.

– Мне пора.

Свечников выбежал следом за ней на улицу и пошёл рядом.

– А ночь-то какая!

– Да, неплохая, – сказала Алина.

– А что это за улица, кстати? – Он огляделся, высматривая табличку.

– Улица Некрасова. Вы что, приезжий?

– Нет, просто рядом с вами я вообще ничего вокруг не вижу.

– Любопытный вы, – сказала Алина. – Правда, что ли, писатель?

– Зачем мне врать?

– И что же, серьёзно хотите написать про меня книгу?

– Не просто хочу. Но и напишу!

– Так вы же ничего про меня не знаете.

– А вы расскажите.

Она засмеялась.

– Очень оригинальный подкат.

– Клянусь, Алина, мне от вас ничего не надо. Просто пройтись с вами рядом – уже счастье.

– Спасибо, мне приятно.

– Давайте ещё немного посидим где-нибудь. Может, у вас?

– Ко мне нельзя.

– Ясно. Муж? Дети?

– Ладно. Вот ещё бар. Полчасика можем посидеть.

Они зашли. Свечников опять вспомнил про пустую карту.

– А может, ко мне? Не так уж далеко. Прогуляемся. У меня хорошо. И собака. Русский спаниель. Зовут Иван.

– Звучит, конечно, волшебно. Но к вам я не поеду. Останемся тут.

Они встали в очередь. Свечников сыпал комплиментами и в какой-то момент почувствовал, что задыхается от потока слов. Когда приблизилась их очередь, он сказал:

– Извините, я сейчас.

Быстро пересёк зал и заперся в туалете. Сердце колотилось. Кажется, всё складывалось удачно. Только с выпивкой получилось некрасиво. Но это не страшно. Он её угостит потом. А вдруг она заказала и ждёт, что он вернётся и заплатит? Сказать, что случайно уронил карту в унитаз?

Умывшись, он вернулся в зал. Алина сидела за столиком. Перед ней стояла бутылка вина и два бокала.

– Вы что, заплатили?

– Ну да.

– Ладно. В следующий раз угощаю я.

– Уверены, что он будет?

«Злится, что заплатила», – подумал он.

– Вообще не сомневаюсь.

– Ну, посмотрим, посмотрим.

Алина ухмыльнулась. Это его взбодрило. Свечников разлил вино. Себе поменьше.

– За вас!

Он сделал три маленьких глотка, внимательно глядя, как Алина опустошает свой бокал.

– Вино тут не очень, – сказала она. – Надо было остаться в том баре.

– Можем допить и вернуться туда.

– Я железная, что ли? Боюсь, меня и с этого унесёт. Вы пейте больше, а я буду пить меньше. И следите, чтобы я не потеряла самообладание, раз уж хотели стать моим рыцарем.

– Я ваш рыцарь, – сказал Свечников.

Выпоить ей почти всю бутылку оказалось делом несложным. Алина, похоже, была женщиной без тормозов. Когда вино закончилось, она, покачиваясь, сходила к бару и вернулась с новой бутылкой.

– Выпиваем эту и останавливаемся, – сказал Свечников.

От возбуждения его потряхивало.

– Ты строгий, как папочка прям, – скривилась она.

– Я могу быть и более строгим.

– Вот как? А-ха-ха…

– По праву мужика! – сказал Свечников. – Слушай, а ты не знаешь, что такое эйкудельпудель?

– Первый раз слышу.

Вскоре она стала немного клевать носом. Свечников мял ей ногу под столом, скользя ладонью от колена к бедру.

– Вова, что ты делаешь? Это массаж?

– Я не Вова! Я Владимир! Я мужик!

Свечников подскочил, издал обезьяний крик и стукнул себя кулаком в грудь. От удара он плюхнулся на стул.

– Дикое животное, – сказала Алина, морща носик.

– Но тебе нравится?

– Всё-то тебе надо рассказать.

Свечников встал.

– Идём. На воздух. Ночь – ничто. Но она зовёт.

– Кто зовёт? Куда? Я не поняла.

– Ночь, говорю.

Он взял Алину за руку и вывел на улицу. Недопитую бутылку вина Свечников сунул в боковой карман пиджака. Алина с трудом держала равновесие. Свечников завёл её в подворотню, прижал к стене и стал целовать, машинально прикрывая рукой пах. Но колено Алины туда не прилетело. Он залез ей под юбку, просунул руку в трусы.

– А разве рыцари так делают? – захохотала Алина.

Она текла.

– Мы идём к тебе, – сказал Свечников.

– Нет. Нельзя. Говорю же.

– А ко мне?

– Далеко?

– Не очень. Минут тридцать пешком.

– Далеко. Я боюсь.

– Я не опасен. Я, по сути, маленький беззащитный щеночек.

– А хуй как у коня торчит.

Свечников снова прижал её, целовал лицо, шею, попробовал достать титьку. Хотелось целиком засунуть её себе в рот.

– Стой, – сказала Алина. – Ладно, рыцарь. Идём. Только я предупредила. Это опасно. Но рискнём. А вдруг в этот раз всё получится?

Они двинулись по улице в обратную сторону. Прошли мимо бара с идиотом барменом. Перебежали перекрёсток. Бутылка приятно оттягивала карман. Рука Алины была тёплая и мягкая. Кажется, и шаг её стал более уверенным. Свечников пытался придумать, как срезать дорогу до дома, но голова плохо соображала. С деньгами всё-таки вышла подстава. Куда всё спустил? Хотя понятно куда. Он решил, что без такси не обойтись. Заплатит Алина. А он ей потом вернёт. А то, пока идут, она совсем протрезвеет.

– Слушай, – сказал Свечников. – У меня предложение…

Он повернулся к ней и застыл с открытым ртом. Никакой Алины не было. Он вёл за руку хмурого усатого мужика, стриженного под машинку. Голова его была похожа на картофелину, к которой приделали боксёрский нос, маленькие злые глаза и безгубый рот.

– Сука, блядь! – заорал Свечников. – Кто ты?

Мужик моргнул. Попытался что-то ответить и даже зачем-то, будто извиняясь, прижал руки к груди. Свечников не стал его слушать. Он побежал назад. Надо было разыскать Алину. Но он вдруг забыл её имя и просто выкрикивал разные гласные звуки. Быстро сорвал голос. Крик превратился в воронье карканье.

Свечников добежал до бара и остановился. Достал бутылку, быстро выпил вино и кинул её в урну. Получилось громко. Соображал он медленно, но верно. Это был фокус. Довольно ловкий и оригинальный. Баба слила его. Пока он мечтал, как будет её до утра насаживать, она каким-то образом совершила подмену. Подсунула вместо себя какое-то чучело. Кто он? Может, её брат? Она его как-то вызвала, правильно? Свечников вспомнил свой сон и решил, что всё сходится.

Отдышавшись, он вошёл в бар. Володя улыбнулся ему, но не слишком дружелюбно.

– Решил использовать вторую попытку?

– Какую ещё попытку?

– Говоришь слово – получаешь рюмку водки. Потом будет другое слово. Ещё одна рюмка.

– А что за слово? Напомни.

– Эйяфьятлайокудль.

– Можешь написать на бумажке? Мне надо выучить.

– Э, нет. Так не годится, друг.

– Ладно. Слушай, я сейчас влип в историю. Может, ты мне и так нальёшь, когда выслушаешь, без всяких пудельмуделей.

– Удиви.

Кто-то тронул Свечникова за плечо. Он оглянулся и увидел Алину. Волосы у неё были всклокочены. Она тяжело дышала.

– Ты куда пропала? Слушай, там какой-то мужик был. Он вместо тебя ко мне пристроился. Наверно, пидорас. Тут же есть клубы для пидорасов?

Свечников повернулся к Володе.

– Есть один закрытый, – кивнул тот. – Он в квартире находится. Могу дать адрес. Но вход стоит дорого. Зато внутри реальный содом и гоморра. Говорят, туда запись на месяц вперёд.

– Нахуй мне это надо?

– Ты же сам спросил только что.

Алина потянула Свечникова за рукав.

– Надо поговорить.

Они вышли на улицу. Свечников прикурил сигарету со стороны фильтра, затянулся гарью и закашлял.

– Послушай, я хочу объяснить, – сказала Алина.

– Этот мужик – твой брат? Или кто?

– Да какой брат? Можешь выслушать? Ты мне понравился. Это первое. Ты интересный. Так меня заболтал. Мужчины обычно скучные, почти сразу начинают ныть про бывших жён или спрашивать, сколько у меня было ёбарей. Ах, если бы… Я хотела рискнуть. Но видишь, как получилось?

– Ничего не понимаю. Нет, кое-что понимаю. Я тебе нравлюсь. Остальное не понимаю.

– Это вроде болезни. Хотя не болезнь. Но так тебе будет понятнее. Ты что-нибудь слышал про смену пола?

– Конечно. Это когда мужику отрезают хуй с яйцами. Или наоборот. Бабе пришивают хуй.

– Ну в общих чертах так и есть. Это происходит со мной. Непроизвольно. Само по себе. Бывает, когда сильно волнуюсь, происходит перевоплощение. Сам видел в кого.

– Бред, – сказал Свечников.

Алина пожала плечами.

– Ну, не хочешь – не верь. Твоё дело. Я тогда домой пошла.

Она двинулась по улице. Свечников догнал.

– Постой. Но изначально ты баба?

– Женщина.

– Ну да, женщина. А как это вообще возможно? Ты у врача была?

– Откуда я знаю, как это возможно? Просто происходит, и всё. Особенно когда я встречаюсь с мужчиной. Так-то бывает и по несколько месяцев всё нормально. Главное, далеко от дома не уходить.

– Почему?

– Это как-то связано с моей квартирой. Пока я тут, на этой улице, всё в порядке. Как только ухожу дальше, происходит перевоплощение. А насчёт врача… Была. И меня отправили к психиатру. Жалею, что вообще пошла. Но я была в отчаянии. У меня не было секса… Легче сказать, сколько раз он у меня был.

– Сколько?

– Два раза. В парадной на подоконнике. Ужасно. Там гвозди торчат. Я себе всю жопу исцарапала.

– А дома у тебя? Почему нельзя?

– Аномальная зона. Говорят, раньше там жила ведьма.

Свечников закурил новую сигарету.

– Всё-таки я тебе не верю. Это розыгрыш. Или жульничество? Но денег у меня нет, если что.

– Дурак! – сказала Алина. – Идём! Сам увидишь, как это происходит.

Она схватила его за руку и потащила в обратную сторону. Снова мимо бара, перекрёстка. Свернув на соседнюю улицу, они прошли полквартала. Свечников внимательно смотрел на неё. Ничего не менялось.

– Всё, – сказал он. – Это уже Маяковская. А ты всё ещё баба.

– Женщина.

– Ну да, женщина.

– Обзови меня.

– Как?

– Как угодно. Давай. Обзывай меня.

– Ну как-то я не могу так, – пожал плечами Свечников. – Я, вообще, джентльмен по натуре.

– Обзывай, тебе говорят. Импотент.

– Чего?

– Козёл с маленьким членом.

– Слышь, рот закрой!

– Хорошо, продолжай.

– Тупая пизда!

– Прекрасно.

– Блядина! Гнида! На подоконнике, значит, еблась? Шалава! Сука! Прошмандовка!

Алину стало потряхивать.

– Теперь ударь меня. Дай мне пощёчину. Дай мне пощёчину, урод!

Свечников отвесил ей средней силы оплеуху. Показалось, мигнул свет. Перед ним стояло усатое чучело в одежде Алины.

– Убедился? – спросил он голосом Алины.

– Охуеть! Это феномен!

– Ты же писатель-фантаст, чего ты удивляешься?

– Даже я бы до такого не додумался.

– Всё, идём назад. Меня эти усы бесят ужасно. И член с яйцами. Очень неудобно. Как вы ходите вообще? Там ведь болтается всё постоянно.

Они вернулись к бару. Свечников упустил момент, когда Алина снова стала собой.

– Может, тебе в церковь сходить?

– Была. Не помогло.

– А к другой ведьме?

– Тоже не помогло.

– Я тогда даже не знаю.

– Ну что тут поделать? Да я уже привыкла более-менее. Стараюсь особо с этой улицы не ходить. Работаю я из дома. Вот жаль только, что не могу путешествовать. Боюсь, меня схватят и посадят в клетку. Или разрежут, чтобы исследовать.

Она прослезилась. Свечников обнял её.

– Я хочу как-нибудь тебе помочь.

– Боюсь, это невозможно.

– А может, тебе переехать и стать навсегда мужиком?

– Нет. Это ужас. Я пыталась. Сняла квартиру на другом конце города и стала жить как мужик. Но чуть с ума не сошла. Всё тело чешется от шерсти. Усы эти дурацкие. Выдержала неделю и вернулась обратно.

– Слушай, если пойдём к тебе домой, что там произойдёт? – спросил Свечников.

– Может произойти всё что угодно.

– Я умру?

– Нет. Ещё никто не умирал.

– Тогда не страшно. Думаю, я смогу это побороть. Помнишь, как в сказках? Рыцарь трахнул Спящую красавицу, и заклятие спало.

– Поцеловал, а не трахнул.

– Да это почти одно и то же.

– Можно, конечно, рискнуть, – сказала Алина.

Они зашли в парадную с широкой лестницей и привычным запахом болота. Поднялись на третий этаж. Алина открыла дверь квартиры.

– Ничего не чувствую. Кажется, на меня это всё не действует.

– Если так, можешь у меня жить.

Он прижался к ней и поцеловал в губы.

– Я уверен, что сильнее заклятия.

В спальне Свечникову понравилась широкая кровать. Ещё ему понравился большой плюшевый медведь, сидящий между подушками. Захотелось уснуть с ним в обнимку. «Интересно, а у неё есть другие игрушки?» – подумал Свечников и тут же спохватился. Зачем он сюда пришёл? Эта большая тётя его заманила! Она злая колдунья. Свечников посмотрел на неё снизу вверх и бросился бежать, путаясь в огромных брючинах. Рукава пиджака волочились по полу. Он споткнулся, упал и заревел.

– Мама! Где моя мама?

Алина тяжело вздохнула, подняла на руки маленького мальчика и стала гладить по спине.

– Ну тихо, тихо. Не плачь, малыш. Ничего страшного. Всё будет хорошо. Мама тебя ждёт внизу, на улице.

– Отпусти меня!

Она отвела его вниз и выпроводила из парадной. Свечников побежал по улице, плача, размазывая по лицу сопли и слёзы. Но через несколько домов он замедлил шаг, перестал всхлипывать. По дороге к бару он снова вырос и повзрослел. Кажется, даже на несколько лишних лет.

– А мы уже закрываемся, друг, – сказал Володя.

– Ты говорил, у меня есть ещё одна попытка.

– Рискнёшь?

– Рискну.

– Но попытка всего одна.

– Да в курсе я. Эйяфьятлайокудль, – сказал Свечников.

Бармен уважительно покивал и налил рюмку водки. – Ты, между прочим, первый, кто справился.

Свечников выпил залпом и занюхал рукавом.

– А что это за слово такое? Какое-то блядское заклинание, что ли?

Новый счастливый человек

Ведьма жила на окраине посёлка в двухэтажном кирпичном доме. Его окружал высокий кованый забор с навершиями в виде кинжалов. Людмила припарковалась напротив калитки и некоторое время сидела в машине, борясь с волнением и похмельем. По дороге она пару раз останавливалась у обочины. Один раз, чтобы поблевать в придорожных кустах, другой раз – унять трясучку и сердцебиение. Но легче не стало. Людмила никогда не похмелялась, да и напивалась она нечасто. Но сейчас мысли о спасительном бокале красного сухого становились всё назойливее.

Из дома вышел мужчина, расставил ноги, пару раз странно дёрнул задом и направился к калитке. Двигался он легко и плавно, будто леопард. Людмила суетливо вылезла из машины.

– Здравствуйте! – сказал он. – Вы приехали на приём?

– Да, я на одиннадцать часов записывалась, – нервно выкрикнула Людмила. И торопливо добавила: – Здравствуйте!

Он открыл калитку.

– Входите. Великая Мать ждёт.

И проводил Людмилу к дому по вымощенной булыжниками дорожке. Участок был небольшой, аккуратный и скучный, как в частном пансионате для престарелых. В таком жила её мать. Вспомнив о ней, Людмила ощутила небольшой укол совести. Но тут же стала себя успокаивать. В конце концов, за мамой там ухаживают по высшему разряду. У неё отдельная комната с телевизором и интернетом, которым, правда, старушка не пользуется. И Людмила её навещает регулярно. Хотя последний раз была почти полтора месяца назад. Но так уж сложились обстоятельства. Зато звонит каждый день. Ну не каждый, но через день точно.

Они зашли в дом. Внутри он напоминал скорее небольшой пригородный отель. Или приёмную частной клиники. Вестибюль был просторный, светлый. На стене висела плазменная панель. Стояли два кожаных диванчика.

– Присаживайтесь, ожидайте, – сказал леопард, снова странно дёрнул задом и ушёл по коридору.

Людмила села на край дивана. Её вдруг сильно затошнило. Рядом стояла кадка с пальмой, и Людмила с ужасом подумала, как будет в неё блевать. Но вернулся леопард, и она кое-как взяла себя в руки, то и дело сглатывая жидкую слюну и тяжело дыша.

– Вас ждут! – сказал он торжественно. И добавил обычным тоном: – Прямо по коридору, в самом конце чёрная дверь.

– Чёрная?

– Именно!

Людмила шла почти не дыша. Трогала горящие щёки и боролась с тошнотой. В какой-то момент ей почудилось, что всё происходящее с ней сейчас нереально. Будто сон. Может, она сошла с ума от горя? Иначе как объяснить, что она – взрослая, самостоятельная женщина, живущая в большом городе, – прикатила в эту глухомань на встречу с ведьмой? Но, увидев чёрную дверь, Людмила прогнала сомнения и слабо постучала. Немного подождала и постучала ещё раз, уже громче.

– Да заходите уже, наконец! – ответили из-за двери.

Людмила вошла в просторную комнату. Окна были занавешены. Горели свечи в канделябрах. Сильно воняло сладостью тлеющих ароматических палочек. За круглым деревянным столом сидела очень худая женщина в чёрном платье. На вид ей было не больше сорока лет. Людмила обратила внимание на её скошенный подбородок, длинный нос с горбинкой и глаза, подведённые чёрным карандашом.

– Садитесь передо мной, – сказала Великая Мать.

Голос у неё был низкий, с хрипотцой. Такие голоса Людмила называла блядовитыми. Ведьма перебирала чётки и внимательно её разглядывала. Потом закрыла глаза и очень медленно вдохнула и выдохнула.

– Вы приехали насчёт мужа. Я вижу.

– Да, – сказала Людмила. – Я ведь писала.

Великая Мать открыла глаза.

– Думаете, я всех помню? Положите руки на стол и разверните ладонями вверх. Муж ушёл к молодой любовнице, так вижу, – сказала ведьма, даже не взглянув на руки Людмилы.

– Не сам ушёл. Она его увела. Мне сказали, с помощью магии.

– Кто сказал?

– Одна женщина на форуме написала. Имя не помню. Что-то по-английски. Wetpussy. Как-то так.

Ведьма взяла кожаный мешочек и высыпала на стол крупу. Людмила пригляделась. Это была гречка. Забавно, бывший муж ненавидел гречку. Людмила ощутила странную силу и уверенность.

– В имени вашего мужа есть буква А?

– Да. Его зовут Альберт.

– Он еврей, что ли?

– Кажется, нет. А что?

– С евреями работать сложнее. У них сильная защита, – прошептала Великая Мать и вдруг громко каркнула.

Людмила вздрогнула.

– Альберт, Альберт, призываю твою сущность, выйди на связь с Великой Матерью, – бормотала ведьма, закатив глаза. – О Альберт! Не противься моей силе. Он противится! Противится!

– Да, он очень сильный, – сказала Людмила.

– Молчите же! Ага, я чувствую его! Срочно! Вы принесли его волосы? Давайте. Почему они такие кучерявые? Он точно не еврей?

– Почти точно.

– Вытрите этими волосами себе лицо.

Людмила, морщась, поводила клочком по щекам, носу и лбу. Ведьма взяла волосы и поднесла к глазам.

– Боже, как он силён!

– Да, он бывший волейболист. Мы познакомились…

– Молчите же! Молчите! Альберт, ты не можешь сопротивляться силе Великой Матери! Откройся мне! Повернись ко мне! Ниже, ниже, ещё ниже!

Людмила поджала пальцы на ногах.

– О да, да! – закричала Великая Мать, вращая глазами. – Я чувствую его! Он открылся мне!

– Правда? Удивительно. Он по натуре скрытный человек. Я бы никогда не узнала, что у него есть любовница, если бы не обнаружила переписку…

– Нельзя терять время!

Ведьма положила клок волос в блюдце, посыпала сверху порошком, похожим на детскую присыпку, и поднесла горящую спичку. Волосы вспыхнули зелёным огнём. Любимый цвет бывшего мужа. Это, наверное, хорошо. Людмила часто задышала, забыв про похмелье и волнение. Ведьма взяла блюдце и сунула ей под нос.

– Вдыхайте дым, вдыхайте! Пока он не выветрился. Иначе шансов нет.

Людмила послушно втянула ноздрями. В горле и носоглотке стало нестерпимо щипать от горечи. Она как могла сдерживала кашель.

– Больше, больше, сильнее, – шептала ведьма.

И заржала как лошадь. Людмила разразилась оглушительным кашлем. Кажется, тлеющие волосы разлетелись по столу. Она не видела. Глаза заплыли от слёз и ужасно чесались. Нос заложило. Людмила лишь слышала, как Великая Мать каркает, ржёт, визжит, будто свинья на скотобойне, бормочет непонятные слова и время от времени издаёт звуки, похожие на истошную икоту.

Нащупав в кармане платок, Людмила вытерла глаза и высморкалась. Ведьма сидела сложив руки на груди и строго смотрела исподлобья.

– Теперь фото.

– Альберта? – спросила Людмила гнусаво. Нос заложило.

– Ну, конечно. А кого же ещё? Вы ведь хотите вернуть вашего мужа Альберта?

Людмила положила на стол фотографию. Она была сделана четыре года назад в Риме. Альберт немножко театрально позировал, сложив на груди сильные руки и глядя вдаль. Но как он был хорош собой! Особенно на фоне знаменитых древних развалин. Людмила задержала дыхание, чтобы не заплакать, и с трудом проглотила всплывший в горле больной комок. Ей в очередной раз захотелось немедленно умереть.

Великая Мать делала пассы руками над фотографией и издавала звуки, похожие на кудахтанье. У неё были длинные тонкие, как веточки деревьев, пальцы. Глаза она снова закатила. Но вскоре вернула их на место, взяла свечу и капнула воском прямо на лицо Альберту. Людмила ощутила непонятное злорадство и одновременно жалость. А ещё испуг, что это может как-то навредить ему в жизни.

– Он ведь любит свинину? – спросила ведьма.

«Одну точно любит», – подумала Людмила. И ответила:

– Вообще-то, он вегетарианец. Но ест рыбу.

– Это хорошо.

– Ради него я тоже стала вегетарианкой. Он так хотел. Я согласилась. Это ведь не такая уж большая жертва ради любви. Правда, я хотела родить ему ребёночка и боялась, что отказ от животной пищи как-то плохо повлияет на беременность. Но так и не смогла забеременеть. Я думаю, а вдруг это тоже повлияло на его уход? Может, он хотел иметь детей?

– Вам – можно, – сказала Великая Мать.

– Что? Иметь детей? Я была у врача. Мы оба были. Врач сказал, мы здоровы.

– Вам можно есть мясо. Ему нежелательно.

– А вдруг эта гадина, которая его забрала, будет кормить его мясом?

«Своим уже накормила», – подумала Людмила и отвесила себе слабую пощёчину.

Ведьма внимательно на неё посмотрела.

– Мне нужно кое-что проверить. Это серьёзно.

– Мне выйти? – спросила Людмила.

– Зачем?

– Чтобы вы могли проверить.

– Нет. Не надо никуда выходить. Я собираюсь проверить вас. Готовы? Закройте глаза. Не открывать! И не шевелиться.

Людмила закрыла глаза. От сладкого запаха, волнения и впечатлений у неё случились лёгкие «вертолётики». Ведьма резко дунула ей в лицо. Изо рта у неё плохо пахло. Потом она снова закудахтала, пару раз икнула, издала слабый вой и сама закашляла.

– Глаза не открывайте! – пробормотала она.

Слышно было, как ведьма вышла из-за стола и встала за спиной. Людмила стиснула веки. Глаза её дрожали. Великая Мать стояла у неё за спиной и, кажется, делала пассы руками. Из её подмышек тоже завоняло – кисло и затхло.

«Трудовой пот», – подумала Людмила рассеянно.

Великая Мать слабо пискнула, будто больной котёнок, и вдруг заорала прямо в ухо:

– А-а-а-а-а!

Людмила вздрогнула, подскочила. Ведьма схватила её за плечи и усадила на место.

– Откройте глаза.

Людмила открыла.

– Как вы себя чувствуете?

«Ужасно. Меня предали. У меня похмелье. Мне не хочется жить. Я хочу взорваться и чтобы этим взрывом всех уничтожило».

– Нормально.

– Людмила, вы облеплены энергетическими паразитами. Они вас всю высосали.

– Серьёзно?

Она посмотрела на Великую Мать снизу вверх. Та в свою очередь строго смотрела сверху вниз.

– Сил у вас почти не осталось.

– Это правда. Я чувствую.

– Но ваш Альберт, он другой. Я вижу. Он полон энергии. Поэтому он не с вами сейчас.

– Почему? Я не поняла.

– Паразиты. Они мешают вам быть вместе. Пока вы в паразитах, он не вернётся.

– А что делать? Их можно как-то убрать?

Ведьма вернулась на своё место.

– Безусловно. Это будет непросто. Но я попытаюсь.

– Когда?

– Сейчас. Это будет стоить ещё сорок тысяч. Вы готовы? Вы хотите вернуть своё счастье? Тогда вы должны решиться на этот шаг.

– Деньги не проблема, – сказала Людмила.

Показалось, что Великая Мать слегка ухмыльнулась.

– Деньги не имеют значения. Мне они не нужны, – сказала она. – Между прочим, большую часть я отдаю в благотворительные фонды. Но к делу. Не будем тянуть. Нам предстоит совершить тяжёлый и сложный ритуал. Когда он начнётся, отказаться вы уже не сможете. А если откажетесь, вам конец. И Альберт никогда к вам не вернётся. Я не пугаю. Я предупреждаю.

– Я здесь, и я готова.

– Тогда раздевайтесь ниже пояса.

– Как?

– Пожалуйста, не задавайте ненужных вопросов и не переспрашивайте. Не надо тратить время и энергию. Разденьтесь полностью ниже пояса. Времени мало. Альберт хочет вернуться, но пока не может. Вы должны помочь ему.

Людмила скинула кеды, стащила юбку, трусики и прикрыла руками лобок. Ведьма равнодушно оглядела её белые гладкие ноги.

– Наклонитесь и обопритесь руками о спинку стула.

– Зачем?

– Людмила, я же просила не переспрашивать и не задавать ненужных вопросов. Если вам ничего не надо, я вас не задерживаю. Можете забрать фотографию и идти подобру-поздорову.

– Извините.

Людмила наклонилась и положила руки на спинку стула.

– Стойте так, я скоро приду.

Ведьма вышла. И вернулась с розгами.

– Помоги нам, о великий! – сказала она и со всей дури хлестнула Людмилу по попке.

– Ай!

– Прочь, паразиты! Альберт, возвратись!

– Ой!

– Прочь, паразиты! Альберт, возвратись! Повторяйте за мной!

– Прочь, – выдавила Людмила.

Великая Мать лупила её безо всякой жалости. Боль была нестерпимая, колючая. Людмила сжимала и втягивала ягодицы, повторяя про себя: «Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!»

– Прочь, паразиты! Альберт, возвратись! Прочь, паразиты! Альберт, возвратись! Повторяйте за мной, ну же!

– Прочь, паразиты! Альберт, возвратись!

– Громче, ради всего святого, громче! – закричала она.

И Людмила тоже закричала вместе с ней. Их крики слились в один бессмысленный и страшный вопль, от которого у Людмилы кожа на руках покрылась льдом.

Когда боль стала такой сильной, что практически перестала ощущаться, Великая Мать бросила розги и тяжело рухнула на своё место. Глаза её, впрочем, радостно сияли.

– Людмила, всё получилось! Вы чисты! Скоро силы восстановятся.

– Спасибо, – ответила Людмила.

– Одевайтесь поскорее и возвращайтесь домой. У вас начинается новая жизнь. Вы открыты для счастья. Были закрыты. Но я вас открыла.

Трясущимися руками Людмила натянула мятного цвета трусики, юбку и втиснула в кеды дрожащие ступни. Садиться она не стала.

– Вы не представляете, что произошло. Господи, вы даже не представляете! Эти твари вылетали из вас одна за другой.

– А что с ними стало? – тихо спросила Людмила, копаясь в сумочке.

– Разумеется, они сдохли. Теперь важное. У вас там небольшие ранки. Обработайте их. Поешьте сегодня побольше мяса. Алкоголь не пейте. И думайте только о хорошем. Если будете думать о плохом, ничего не получится.

– Я поняла. А когда он вернётся?

– Скоро, – сказала Великая Мать. – Всего через три года.

– Через три года?!

– Через три года, – повторила ведьма, прикрыв глаза. – Если сделать так, чтобы он вернулся раньше, счастья вам не будет. Многое должно прийти в равновесие.

Людмила положила на стол пачку денег. Великая Мать предпочитала наличные. Но посмотрела на деньги как будто бы даже брезгливо.

– Ступайте домой, о новый счастливый человек!

Переступив через розги, Людмила вышла.

Дорога к шоссе по просёлкам выдалась долгой и мучительной. Машину потряхивало, Людмила сжимала зубы и стонала от боли. Но думать о плохом было нельзя, и она улыбалась сквозь слёзы.

Вырулив на трассу, она дала по газам. Через несколько километров Людмила увидела бредущую по обочине сгорбленную старуху в белом платочке и с авоськой в руке. Затормозив, Людмила открыла пассажирскую дверь. Старуха проворно уселась рядом.

– Вы в город? Или в соседнюю деревню? – спросила Людмила. – А у вас тут автобусы не ходят? Никогда здесь раньше не была. Приезжала по делам.

Старуха беззубо улыбнулась и покивала.

Ехали молча. Людмила с трудом сдерживалась, чтобы не рассказать обо всём, что с ней случилось. В горле опять вырос этот дурацкий больной комок, от которого невыносимо хотелось реветь.

– Знаете, – сказала Людмила и прерывисто вздохнула. – Когда ты любишь кого-то, кто не любит тебя, то начинаешь себя ненавидеть. Почему, как вы думаете?

Старуха не ответила, потом задёргалась, стала мычать и показывать пальцем вперёд. Людмила увидела на обочине бетонную плиту, столб с жёлтой табличкой и остановилась.

– У-у-у, – выдала старуха.

Вылезла из салона и поклонилась.

«Три года, всего-то. Не так уж и долго», – подумала Людмила, разгоняясь.

Стрелка спидометра приблизилась к ста сорока. Навигатор бездушным голосом сообщил, что впереди крутой поворот. И Людмила сбросила скорость, чтобы безопасно в него вписаться.

Женщина

Игорь встал у окна, спиной к ней.

– Пора тебе идти уже, – сказал он и посмотрел на часы. Её подарок на прошлый Новый год.

– У меня нет денег на такси, – ответила Вероника.

Он взял с подоконника портсигар. Её подарок на 23 февраля. Вытащил из него сигарету, долго чиркал одноразовой китайской зажигалкой, но прикурить не смог. Хорошую зажигалку Вероника так и не успела ему подарить.

– Через десять минут последний трамвай пойдёт, – сказал Игорь. – Успеешь.

– Ладно.

Она вышла в прихожую, сунула ноги в туфли и стащила с вешалки плащ. Медленно надевала, медленно застёгивала пуговицы. Ждала. Игорь так и не вышел. Вероника огляделась. Может, вешалку уронить перед уходом?

– Ладно, – повторила Вероника и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв дверь.

Хотелось, конечно, шарахнуть от души. Но что это изменит? Ничего. Разве только у престарелой соседки визгливо залает её глупая собачонка. Вот и всё.

Ночь пахла водой и прелыми листьями. Откуда-то сверху доносился пьяный женский смех. Небо сверкало всеми звёздами. Выходя со двора, Вероника резко остановилась. Сумочку забыла. Она вернулась, набрала номер его квартиры на домофоне. Игорь долго не отвечал. А когда наконец-то ответил, Вероника сообразила, что сумочка на месте, висит на плече под плащом.

– Да, – сказал Игорь.

Прозвучало как «м-да». Будто не догадался, кто это может быть. Но спасибо, что хотя бы ответил. Вероника не стала ничего говорить, пошла прочь, слыша, как он ещё два раза сказал «м-да» и отключился.

Трамвайная остановка находилась аккурат напротив его окон. Вероника села на лавочку под навесом, положила ногу на ногу. Асфальт был чистый, сухой, глазу не за что зацепиться. Она не выдержала и подняла голову. Свет горел в кухне и комнате. У окна он не стоял. Вероника посмотрела на часы. Почти полночь. Из-за поворота со скрипом вывернул трамвай. В этот момент Игорь погасил свет, сначала в кухне, потом в комнате. Вероника отвернулась.

Вагончик остановился и шумно распахнул двери. Кроме кондуктора, людей в салоне не было. Лампы горели тошнотворным жёлтым светом. Вероника приложила к валидатору карточку, села и сразу стащила туфли. Они были неудобные, но красивые. Нравились Игорю. Поэтому она их и надевала.

Пришёл кондуктор, высокий лохматый парень, и сел напротив.

– Женьщина, – сказал он шепеляво. – А женьщина.

Глаза у него были косые. А кончик длинного хрящеватого носа немножко раздваивался.

– Что? – спросила Вероника.

Порывшись в карманах, достала проездной. Кондуктор на него не взглянул.

– Давайте в карты сыграем, – сказал он. – На раздевание.

Вероника молча смотрела на его шелушащуюся переносицу. Она не боялась. Но чувствовала невыносимую усталость.

– Идите на своё место, – сказала она.

– Я плохо играю. Два раза в жизни играл. И оба раза проиграл.

– Уйдите. Я хочу спокойно доехать.

– А далеко вам? – спросил он.

– Вас это не касается.

– До метро?

– Дальше.

Кондуктор вытер смешной нос указательным пальцем и ушёл на своё место. Трамвай ехал по ночной улице, дребезжа и покачиваясь. За окном бесконечным караваном проплывали неотличимые друг от друга панельные дома. «Куда сбежать?» – подумала Вероника рассеянно. Посмотрела на своё отражение в оконном стекле и сразу же отвернулась.

На остановке у метро трамвай стоял чуть дольше обычного. Никто не вошёл и не вышел. Двери захлопнулись. Поехали дальше. И тут свет в салоне погас. Осталась гореть только одна лампа рядом с водительской кабиной.

– В чём дело? – крикнула Вероника.

– Трамвай идёт в парк, – скучающим тоном сообщил кондуктор.

– Я на следующей выхожу. Он остановит?

Ответа не последовало. Кажется, кондуктор в этот момент зевал.

– Вы слышите, что я говорю?

– Слышу, – ответил кондуктор из полумрака.

Трамвай разогнался и промчал остановку.

– Стойте, стойте!

Вероника вскочила с места и, хватаясь за поручни, двинулась к водительской кабине. Она чувствовала себя матросом, пробирающимся по палубе корабля, попавшего в шторм.

– Женьщина, ведите себя прилично, – сказал идиот кондуктор.

Добравшись до кабины, Вероника стала молотить кулачком в окошко, завешенное с той стороны старым календарём. Трамвай затормозил так резко, что её прилепило к дверце. Кондуктор слетел со своего места и, дёргая ногами, прокатился по полу. Раздался противный гул откуда-то из-под пола. Единственная лампа погасла, но почти сразу вспыхнул весь свет. Из кабины вышла испуганная пожилая женщина в форме вагоновожатой.

– Что случилось? – спросила она.

Её нижняя челюсть слегка дрожала.

– Мою остановку проехали, – ответила Вероника, отряхивая рукав, хотя он был чистый.

– Но мы едем в парк.

– Я сообщил, – подал голос кондуктор. – Сразу же сообщил.

Он лежал на полу.

– Выпустите меня, – попросила Вероника.

– Выпускаю, – сказала вагоновожатая, вернулась в кабину и открыла двери.

Вероника вернулась по трамвайным рельсам. У своей остановки свернула во дворы. Почему-то вспомнилось, как Игорь безуспешно пытался прикурить. Интересно, получилось ли у него? А если нет, что он стал делать? Поплёлся в ночи покупать новую зажигалку? Позвонил соседям и попросил огня? Или соседке? Кажется, этажом ниже живёт какая-то шалава. Вероника ощутила что-то вроде изжоги. Ужасно захотелось позвонить ему и долго кричать срывающимся голосом. Вероника представила, как он молча выслушает и отключится. Оставит её наедине с её криком. И станет только хуже.

Лифт не работал. Он застрял где-то на верхнем этаже и с грохотом сам по себе открывал и закрывал двери. Пришлось идти по лестнице. Жила она на четвёртом этаже, но сейчас ей казалось, что топать придётся как до луны.

Она зашла в прихожую, тихонько закрыла дверь и некоторое время не дыша стояла в темноте. Прислушивалась к ударам своего сердца. Дождалась, пока ритм выровняется, включила свет и бросила на тумбочку ключи от квартиры. Из комнаты вышел мужчина с сибирским котом на руках.

– Наконец-то, мы с Васенькой ужасно волновались, – сказал мужчина, перехватив кота поудобнее. – Я два раза звонил. И писал. А ты не отвечаешь.

Вероника махнула рукой.

– Не слышала. Дурацкий трамвай погнал в парк. И увёз. Еле вышла.

– Зачем трамвай? От метро ведь пять минут идти.

– Я устала, как собака, – сказала Вероника. – Сил вообще нет.

– Прими ванну.

– Не хочу я ванну.

– А что ты хочешь?

– Ничего я не хочу.

Вероника стащила плащ и, как тряпку, повесила на вешалку.

– Если так волновался, мог бы выйти и встретить.

– Я собирался. Я даже в полицию позвонил.

– Это ещё зачем? – удивилась Вероника.

– Ну как. Я ведь переживал. И сказал, что моя жена сильно задерживается.

– И что они ответили?

– Тебе лучше не знать.

– Тогда и не говори.

– Свиньи!

Вероника наклонилась и тут же выпрямилась. Мужчина жалковато улыбнулся и спросил:

– А где твои туфли?

Без огня

Впереди была долгая ночь, и Кучеров точно знал, что до рассвета уснуть не сможет. Побродив по квартире, он вышел на кухню и посмотрел в окно. Проехал последний трамвай и скрылся за соседним домом. Кучеров заглянул в холодильник. Там стояла початая бутылка «Столичной», лежал кусок подсохшего сыра «Российский. Красная цена» и зелёное яблоко, уже слегка сморщенное. Ни выпить, ни закусить желания не возникло. Кучеров достал из портсигара сигарету, снова попробовал прикурить. Зажигалка чиркала вхолостую, колёсико проворачивалось с трудом. Кажется, кремень весь вышел. Или вывалился. Кучеров кинул зажигалку в мусорное ведро. Достал бутылку, хлебнул водки, закусил сыром. Магазины закрыты. В соседнем дворе раньше был круглосуточный павильон, в прошлом месяце его снесли. Там продавали палёную водку по шестьдесят рублей и поддельные сигареты по семьдесят. Зажигалки тоже, конечно, продавали. И тоже поддельные. Как-то Кучеров купил китайский «Крикет» с кривым колёсиком. Удивительно, но зажигалка исправно работала, пока не закончился газ. Правда, пламя было зыбким. Зато высекалось без проблем.

Промелькнула дурацкая идея вызвать такси и сгонять к метро. Кучеров даже рассмеялся. Интересно, а можно ли заказать доставку зажигалки? Он представил курьера, мчащегося сквозь ночь на велосипеде, везущего ему какой-нибудь «Крикет» или «Бик» за пятьдесят рублей. Смешно, смешно, конечно, смешно.

Курить хотелось невыносимо. Соседи наверняка уже спят. Они все пожилые люди, потихоньку доживающие свой век. Наверняка не пьют, не курят, не заводят любовниц и любовников, не расходятся с ними. Никто из них не даст ему огня посреди ночи. Даже дверь не откроют. Но, впрочем, этажом ниже жила девушка лет двадцати. Иногда Кучеров встречал её у лифта или во дворе. Всякий раз они здоровались и кивали друг другу. Симпатичная. Имени её он не знал.

Кучеров вышел из квартиры, спустился и позвонил в дверь. Она открыла сразу. Будто ждала кого-то. От неожиданности Кучеров забыл заготовленную фразу, которая начиналась с извинения за поздний визит, и просто издал короткое мычание. Соседка смотрела на него, вопросительно приподняв брови и слегка приоткрыв рот. У неё были длинные светлые волосы и зелёные глаза. Цвет почти совпадал с яблоком из его холодильника.

– А вы даже не спросили, кто там, – пробормотал Кучеров смущённо.

– Кто там? – спросила она.

Он растерялся и ответил:

– Я.

Соседка окинула его взглядом с головы до ног.

– У вас нет огня? – спросил Кучеров. – Моя зажигалка сломалась. Ужасно хочется курить.

– Надо же, как вы вовремя, – сказала девушка. – Зайдите-ка.

Квартира была точной копией его собственной – одна планировка. Маленькая прихожая, маленький коридорчик, две маленькие комнаты, маленькая кухня.

– А у меня как раз сигареты закончились, – сказала соседка. – Магазины уже закрыты. Хоть доставку заказывай. Но вряд ли сигареты возят доставкой. Давайте меняться. Я вам дам огня. А вы мне несколько сигарет.

– Конечно, – сказал Кучеров. – Без проблем.

Он достал портсигар и раскрыл. Девушка взяла четыре сигареты и ушла в комнату. Кучеров ждал и рассматривал линолеум. В его квартире был постелен точно такой же, имитирующий деревянный паркет.

– Идите сюда, – крикнула девушка.

– А? – тихо отозвался Кучеров.

Он вдруг отчётливо увидел, как соседка разделась, легла на кровать и раздвинула ноги. Ему стало неловко. Кучеров медленно вошёл в комнату. Конечно, соседка не разделась, не легла на кровать и не раздвинула ноги. Она стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, и смотрела куда-то в угол.

– Проблема, – сказала она. – Это смешно, но я не могу найти свою зажигалку. Погодите…

Она вышла из комнаты, но быстро вернулась.

– В куртке тоже нет. Ну-ка…

Порылась в рюкзаке, висящем на спинке стула.

– Вот же тупость! Знаете, у меня есть знакомый. Он просто время от времени покупает коробку зажигалок и разбрасывает по всей квартире. Половина всегда теряется. Но другая половина остаётся. У него даже в холодильнике зажигалка лежит.

– Сделаю так же, когда магазины откроются. И вам занесу несколько штук.

– Спасибо, конечно, – сказала соседка. – Но курить хочется сейчас.

– Это точно. Но что поделать? Нелепая ситуация.

– Слушайте, а вы от плиты не пробовали прикурить?

– Ничего не получится. Три диска перегорели. А один оставшийся едва нагревается. Надо бы вызвать мастера, чтобы поменял, да руки не доходят.

– Как же вы еду готовите? – спросила соседка.

– Я не готовлю. Ем в кафе и столовках.

– Нравится?

– Да, нормальная еда, – сказал Кучеров. – А ваша плита? Может, тогда от неё прикурим?

– Не-а, не прикурим. Она индукционная.

– Ладно. Пойду тогда.

– Стойте, стойте. Минуточку подождите. Надо всё-таки придумать, где нам огня раздобыть. У вас идеи есть?

– Пойти по соседям?

– Бесполезняк. Время позднее. И потом тут одни пенсионеры живут. Ни у кого огня нет. А если у кого-то и есть, не дадут. И дверь не откроют.

– Вы правы, – сказал Кучеров.

– Ещё идеи?

– Даже не знаю. Попробовать заказать доставку на дом? Так можно, интересно?

– Чтобы курьер зажигалку привёз? – уточнила соседка.

– Ну да.

– Что-то я сомневаюсь.

– Может, заказать какую-нибудь еду и просто попросить у курьера прикурить?

– Сложно как-то. Да и вряд ли получится. Там же таджики и узбеки работают в основном. А они некурящие все, мне кажется.

Кучеров развёл руками.

– Больше идей нет.

Соседка смотрела на него, приподняв левую бровь.

– У меня есть. Вы мне её подали. Кое-кто привезёт мне зажигалку. Даже две. Мне и вам. Полчасика подождёте?

– Да. Но не знаю, удобно ли это.

– Что именно?

– Ждать тут. И просить кого-то.

– Можете у себя подождать, если вам неудобно. Мне норм. А просить вам никого не придётся. Да и мне не надо просить. Я просто скажу, и он привезёт.

Кучеров помялся.

– Ну ладно. Вам виднее.

– Не парьтесь, – сказала соседка. – Присядьте. Скоро будем курить, как два паровоза.

Он сел на краешек глубокого кресла с деревянными подлокотниками и сложил руки между коленями. Соседка подмигнула и вышла из комнаты. Спустя короткое время послышался её голос. Слова не различались. Но интонации были командные. Разговор получился короткий. Она вернулась и положила на стол смартфон.

– Готово. Ждём.

– Хорошо. Спасибо. Извините, что я так поздно вас побеспокоил…

Она засмеялась.

– Наверно, с этой фразы надо было начать. Но ничего страшного. Вы меня не побеспокоили. Да и сигареты, говорю же, закончились. Так что вы вовремя пришли.

Соседка взяла со стола одну из сигарет, немножко помяла пальцами, потом сунула в рот.

– Я так в детстве делала. Брала у папы сигарету и делала вид, что курю. Не зажигая. Не делали так?

Она затянулась сигаретой и выпустила воображаемый дым.

– Вот так. Выделывалась.

– Почему вы всё-таки не спросили, кто пришёл?

– Я в глазок посмотрела. Мы ведь знакомы. Вы вряд ли маньяк. Помните, как мы в лифте застряли?

– Когда? – удивился Кучеров.

– Прошлой зимой. Часа два прождали, пока нас выпустят.

– Не помню. А точно со мной?

– Точно. Вы мне анекдоты рассказывали, чтобы не скучно было.

– Я ни одного анекдота не помню.

– Ну тогда вы их много вспомнили. А один мне даже понравился.

– Я трезвый был? – спросил Кучеров.

– Вы всегда трезвый, когда я вас встречаю.

– Надо же. Не помню.

– Не страшно, – сказала соседка, затягиваясь. – Память – такая штука…

– Какая?

Она пожала плечами и немного скривила рот.

– Ну такая, странная.

– Верно говорите. Я недавно не мог вспомнить, сколько мне лет. Представляете?

– Вспомнили?

– Да, конечно.

Он подумал, что она спросит, сколько ему лет, но она не спросила. Отложила бесполезную сигарету и вздохнула.

– В детстве так делать было гораздо прикольнее.

– Тогда много чего было лучше.

– Небо голубее, а трава зеленее?

– Ещё родители были живы.

– Мои и сейчас живы, – сказала соседка. – И бабушка жива. Ей за восемьдесят. Но она ещё работает. Сорок лет была детским терапевтом. На выходе получила пенсию тысяч девять, что ли. Сейчас каких-то спиногрызов нянчит за деньги. Типа сиделка.

Её смартфон издал бульканье. Она посмотрела.

– Сейчас приедет. Такси взял.

Соседка хмыкнула.

– Молодец какой. Летом у меня под дверью сутки сидел. Как пёсик. А меня не было. Я в Крым ездила. Соседка рассказала. Я ему потом говорю, что уезжала. А он отвечает, типа, не важно.

– Ничего, что я тут? – спросил Кучеров.

– Не волнуйтесь, он на вас драться не полезет. Да я и не собираюсь его пускать. Заберу зажигалки и выставлю.

Она помолчала.

– Что думаете?

– В смысле?

– Обо мне думаете что-то?

Кучеров пожал плечами.

– Ничего плохого не думаю.

– Правда?

– Да. Вам важно моё мнение?

– Не-а. Я просто так спросила. Вы, по-моему, славный человек.

Минут через пять раздался звонок в дверь, прервав их тупой разговор. Соседка вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Кучеров встал. Потом снова сел. Из прихожей послышались голоса. Парень что-то быстро говорил извиняющимся тоном. Но это продолжалось недолго. Она вдруг заорала:

– Идиот!

И громко хлопнула дверью. Кучеров опять встал. Соседка пришла в комнату и показала ему какую-то жёлтую трубочку.

– Смотрите, что этот идиот привёз. Электронную сигарету. Я огня просила, а не это. Он говорит, мне надо бросать. Мудила! Может, вы хотите?

– Спасибо. Откажусь.

– Кретин! Ну не кретин ли?

Она распахнула окно и вышвырнула электронную сигарету. Немного отдышалась.

– Извините, разозлил своей тупостью.

– Я понимаю.

Кучеров представил, как соседка высовывается в окно и кричит во всё горло:

– Да неужели ни у кого нет огня, суки?

Он хмыкнул.

– Вы чего? – спросила соседка.

– Глупая ситуация.

– Да, вы говорили. Правда, вы сказали, что ситуация нелепая. Но теперь она стала глупой. Спасибо этому идиоту.

– Зря я вас дёрнул, конечно. Извините. Я пойду.

– Если вдруг что-то придумаете, возвращайтесь. Или вдруг огонь найдёте.

– Само собой.

– А если я что-то выдумаю, тогда я вам позвоню.

– По рукам.

На пороге Кучеров задержался и спросил:

– А тот анекдот, который вам понравился, он про что? Помните?

– Конечно. Лежат в кровати мужчина и женщина. И женщина говорит: «Мы встречаемся несколько лет, спим, гуляем, в кино ходим, потом расстаёмся. Может, поженимся?» А мужчина отвечает: «Да кому мы нужны?»

Кучеров поднялся к себе. Побродил по квартире. Несколько раз зажигал и гасил свет. Выпил ещё немного водки и закусил сыром. Потом залез под одеяло. От скуки пытался представить, как стаскивает с соседки трусы. И ничего не чувствовал.

Элегия

За сорок минут до окончания смены Феликс Кольцов задремал и увидел чудесный сон. Как будто он командир гусарского эскадрона, преследующего наполеоновскую армию. Верхом на белом мускулистом коне Феликс врывается в польскую деревню. Но французы бежали, и драться не с кем. Навстречу освободителям выходят местные жители. Среди них Феликс замечает молодую грудастую бабу. Она стоит в стороне и время от времени бросает на него кокетливые взгляды. Он подъезжает к ней, пришпоривает коня и соскакивает на землю, топнув сапогами.

– Как звать тебя, баба? По-русски понимаешь? – спрашивает Феликс, трогая рукоять своей большой грозной сабли.

– Не разумею, – говорит она, отворачивая раскрасневшееся круглое личико.

Феликс берёт её за руку и ведёт в укромное место. И вот они уже лежат на сеновале. Полька задрала юбку и раздвинула ноги. За стенами слышны крики и победная пальба из ружей и пистолетов. А у Феликса стоит так крепко, что даже немного больно. Ворча и обзывая бабу, он стаскивает шаровары, подштанники, путается и никак не может высвободиться. Полька уже не в силах ждать. Постанывая, она ласкает себя, облизывает пальцы и нетерпеливо дрожит. Феликс наваливается на неё, начинает вводить и тут откуда-то с небес раздаётся крик, который сметает весь этот восхитительный мир к чёртовой матери.

– Концов, подъём!

Феликс, испытывая муку, открыл глаза. Перед ним стоял сменщик, бывший сотрудник патрульно-постовой службы Капитоненко.

– Я же просил вас не коверкать мою фамилию, – отозвался Феликс, сдерживая зевок.

– Ну чего ты обижаешься, – сказал Капитоненко. – Я ж шутя, любовно. Знаешь, что с обиженными делают? Скажи, знаешь или не знаешь?

– Воду возят, – ответил Феликс.

– Не только. Их ещё… – и заорал: – … ебууууут!

– Перестаньте. Что за манеры у вас?

– Ты вообще шуток не понимаешь.

Капитоненко вытащил из ящика стола журнал обхода территории и быстро просмотрел.

– Ага, ага, всё верно. Ничего не забыл.

Первые смены Феликс забывал делать записи.

– Окна закрыты?

– Разумеется.

– Сигнализация не срабатывала?

– Нет.

– В пожарку отзвон делал?

– Безусловно.

Бывший пэпээсник задумчиво погладил пышные усы. И опять заорал:

– А чего стоишь тогда? Скачи домой.

– До свидания, – пробормотал Феликс, взял сумку и вышел.

Он стеснялся идти по улице в дурацкой форме охранника. Но переодеваться в присутствии неотесанного болвана Капитоненко Феликс стеснялся ещё больше.

«А нечего было дрыхнуть, теперь так и иди, позорься», – укорил он сам себя, ковыляя вдоль высокого фабричного забора к трамвайной остановке. Стояло позднее октябрьское утро выходного дня. На тёмном асфальте лежали жёлтые и красные листья. Навстречу шла женщина лет тридцати, с собачкой на поводке. Показалось, что незнакомка посмотрела на него насмешливо.

Он вспомнил сон и загрустил. Неделю назад ему исполнилось сорок. День рождения Феликс отмечал в одиночестве, выпив бутылку красного полусухого. Позвать в гости оказалось некого. Родители умерли. Близких друзей у него не было. С женой развёлся давным-давно. И после этого ничего о ней не слышал. Последний раз он был близок с женщиной в позапрошлом году. Звали её Ира. Она работала продавщицей в табачной лавке, где Феликс покупал сигареты. Время от времени они немного болтали. Всё зависело от её настроения. Иногда Ира была не в духе и даже не отвечала на приветствие. А в другие дни заливалась соловьём, много смеялась, прикрывая ладошкой рот с плохими зубами. Наверняка, в дни хорошего настроения она поддавала. Как-то вечером Феликс дождался, когда она закончит работу и вызвался провожать. На всякий случай прихватил с собой бутылку белого сухого.

– В квартиру не приглашу, – сказала Ира. – Ребятишек напугаешь.

Вино они выпили во дворе дома, где она жила. А потом на чёрной лестнице Ира позволила ему, как псу, пристроиться сзади. Она постанывала, но скорей от усталости. Феликс тоже не испытывал особого удовольствия. Он пытался нафантазировать какие-нибудь порнографические сцены, но вместо этого вспомнил про задолженность по квартплате и подтекающую фановую трубу. Член его обмяк. Ира тут же натянула джинсы.

– Завтра встретимся? – пробормотал он.

– Переучёт завтра, – ответила она. – Та ещё мозгоёбка.

Феликс зачем-то дал ей пятьсот рублей. Ира равнодушно сунула их в задний карман и ушла, вздыхая и хмыкая. Потом они виделись ещё раз шесть. Феликс заходил, как обычно, купить сигарет. Ира лишь однажды была в хорошем настроении. И даже подмигнула ему. Но в этот момент она болтала по телефону, поговорить не вышло. Вскоре табачная лавка закрылась, на её месте появился цветочный павильон.

По пути к трамвайной остановке он зашёл в не большой продуктовый магазин.

– Вы наш новый охранник? – спросила кассирша.

– Нет, – ответил Феликс. – Я просто зашёл купить молока к завтраку.

– А почему на вас форма охранника?

– Потому что я работаю охранником.

– А где же наш охранник? – спросила кассирша. – Почему он не пришёл на смену?

– Ну откуда мне знать? – сказал Феликс устало.

Его смартфон заиграл романс «О, где же вы, дни любви». Звонил Капитоненко.

– Эй, Феликс Эдмундович, ты ключ от кладовки утащил. Неси назад.

– Я не уносил, – ответил Феликс.

И тут же нащупал его в кармане мятых штанов.

– Сейчас.

– Это наш охранник звонил? – спросила кассирша.

– А что, у него есть мой номер телефона?

– Значит, не он?

Феликс вышел из магазина и поплёлся назад к фабрике. Капитоненко курил у входа.

– Хорошо, я вовремя заметил, – крикнул он издалека. – А то пришлось бы тебе из дома ехать.

В кладовке охранники спали по ночам. Феликс отдал ключ и сказал:

– Моё отчество Иванович, а не Эдмундович. Папу моего звали Иван. Поэтому не называйте меня, пожалуйста, Эдмундович.

Капитоненко небрежно махнул рукой, в которой держал сигарету.

– Да зануда ты и больше никто. Как тебя только бабы терпят!

Феликс развернулся и зашагал назад к магазину. Кассирша спросила:

– Вы вернулись?

– Да. Но я не ваш охранник.

Он взял бутылку молока, белый хлеб и яйца. Перед тем как оплатить, открыл банковское приложение и проверил счёт. Денег было мало. Правда, в понедельник должны привезти зарплату. Как раз в его смену. Настроение улучшилось. Феликс захотел сказать кассирше что-нибудь приятное, например, что она хорошо выглядит. Но кассирша была пожилой тёткой из Средней Азии с волосатыми пальцами. Выглядела она усталой, несчастной и немножко растерянной, видимо, из-за того, что к ним в магазин не пришёл охранник. Феликс смог издать лишь длинное «э-э-э», кашлянул и вышел.

Придя домой, он пожарил омлет, но забыл посолить. С трудом съел половину, разозлился и выбросил вместе с тарелкой. Вышел на лоджию и закурил. По улице трусцой бежала девушка в обтягивающих штанишках и олимпийке. Феликс проводил взглядом её круглую попку, затушил окурок и вернулся на кухню. Вывалив омлет, он достал из мусорного ведра тарелку и тщательно вымыл.

Было начало двенадцатого. Впереди маячил целый день. Феликс не знал, чем будет заниматься. Для начала он решил пару часов поспать. Может, увидит продолжение с участием грудастой полячки. И проснётся со счастливой улыбкой на губах. Но вместо полячки ему приснился цирк. Феликс сидел в первом ряду и ждал начала представления. Он был в опротивевшей форме охранника, а в руках держал тарелку с омлетом. Кулисы разлетелись, и на арену вылетела стая волков. Они были дикие, свирепые и совершенно неуправляемые. Следом выскочил пьяный дрессировщик с хлыстом. Он лупил им во все стороны и орал:

– Але-гоп! Але-гоп!

Ошалевшие волки стали разбегаться по трибунам, кусая зрителей. Феликс рванул через арену в сторону служебного выхода, споткнулся и медленно упал. Дрессировщик оказался прямо перед ним. Это был бывший сотрудник патрульно-постовой службы Капитоненко.

– Голос! – рявкнул он и стал бить Феликса хлыстом. – Голос, я сказал! Кричи! Пой! Смейся! Плачь! Голос, болван! Голос, мудила! Голос, скот!

Феликс издал сдавленный писк и проснулся. Голова была тяжёлая, как с похмелья. Он неуверенно шевельнулся, собираясь встать, но вместо этого взял с тумбочки пульт и включил телевизор. По спортивному каналу показывали боксёрский поединок. Два лысых негра расхаживали по рингу и колотили друг друга своими большими кулачищами. Между ними суетился тощий белый рефери. В какой-то момент один из боксёров свалил его наповал.

«Неплохой левый джеб», – сказал комментатор, сопя.

Феликс переключил. По другому каналу шла американская передача про мужика, который весил триста килограмм. Он лежал на кровати, ел из ведёрка куриные окорока и плакал.

«Боже, я так устал, я так не хочу этого. Где моя жена? Позовите мою жену».

«Джейк, она ушла, ты забыл? Она боялась, что ты её сожрёшь».

«Неееет, я так люблю мою Стефани, я умру без неё, Господи, помилуй».

Феликс валялся и переключал, не задерживаясь ни на одном канале дольше минуты. Так прошло почти два часа. Голова разболелась сильнее. Он погасил телевизор, взял смартфон и стал открывать приложения соцсетей. Сообщений не было нигде. Да и кто бы мог ему написать? Даже у трёхсоткилограммового мужика была группа поддержки, какие-то люди, которые его утешали и приносили вёдра с едой. Почему же он живёт словно человек-невидимка? Как-то это неправильно. Феликс подумал о смерти. Когда-нибудь, может быть, лет через десять, но может быть, и на следующей неделе, он умрёт в этой квартире и будет лежать, пока соседи не почувствуют неприятный запах. И кто его будет хоронить? Поминать? Нет таких людей. Не Капитоненко же.

От этих мыслей почему-то захотелось есть. Он вылез из-под одеяла и поплёлся на кухню. В этот момент в дверь позвонили. Феликс замер. Последний, кто приходил к нему, был сантехник, чинивший фановую трубу. В прошлом году, кажется. Потом он подумал об Ире. А вдруг она решила его отыскать?

Чувствуя лёгкий холодок в груди, Феликс открыл. На площадке стоял парень с бритой и круглой, как пушечное ядро, головой. А рядом переминалась с ножки на ножку карлица.

– Да?

– Чего да? – ответил круглоголовый. – Девушку заказывали?

– Её? – Феликс кивнул на карлицу.

Лицо у неё было немного смущённое, а глаза злые. Парень потеснил Феликса и зашёл в квартиру. Она проскользнула следом и закрыла дверь. Сутенёр заглянул в комнату, на кухню. Потом закрылся в туалете. В унитазе зажурчало. Феликс смотрел на девушку. Она была одета в платье, кожаную курточку и лакированные ботиночки.

«В детских товарах, наверное, покупает», – подумал он рассеянно.

– А если это ошибка? – спросил Феликс.

В этот момент сутенёр вышел из туалета, не смыв за собой.

– Вернусь через час.

– А если это ошибка? – повторил Феликс.

– Не думаю, – сказал сутенёр, заглянув в телефон. – Резвись. Но без садизма. А то я тебе сам БДСМ-сессию устрою.

И вышел.

– Сколько тебе лет? – спросил Феликс.

– Восемнадцать, – ответила она без запинки. – Зовут Лили.

У неё был детский скрипучий голос. Возраст она уменьшила, скорее всего, раза в два.

– Пойдём в комнату, на кухню или будем здесь? – спросила Лили.

Феликс отвёл её в комнату. Она запрыгнула на кровать, поболтала толстыми, кривыми ножками.

– А вам что, этот адрес указали? – спросил он куда-то в сторону.

– Хочешь минет? – сказала Лили.

Она спрыгнула с кровати и подошла к нему вплотную. Её рот находился как раз на уровне ширинки. Феликс почувствовал, как сжимаются, втягиваются и уменьшаются его гениталии. Лили расстегнула молнию. Штаны свалились на пол. Феликс сразу вспомнил, что у него тонкие смешные ноги и грязные трусы. Тем временем Лили массировала его член двумя руками и с явным отвращением щекотала языком головку. Всё было бесполезно.

– У тебя есть малиновое варенье? – спросила она неожиданно. – Я люблю малиновое варенье.

– Нет, – ответил Феликс смущённо. – У меня есть сгущёнка. И две банки шпрот.

– Лучше сгущёнку, – сказала карлица.

Со спущенными штанами он сходил на кухню к холодильнику и вернулся с банкой. Лили взяла член двумя пальцами, будто дохлую мышь, и под самый корень опустила в сгущёнку. Феликс немножко задохнулся от холода. Лили обсасывала его обвислую сардельку, макала и обсасывала, макала и обсасывала. Потом отвернулась и ушла в ванную. Феликс услышал, как её рвёт, и натянул штаны.

Через несколько минут Лили вернулась. У неё было мокрое несчастное лицо и красные глаза.

– Извини, – сказала она. – У меня похмелье.

– Если хочешь, иди, – ответил Феликс.

– Не могу. Я должна дождаться Андрюшу.

– Позвони ему.

– Я что, противна тебе?

– Да нет, – пожал плечами Феликс. – Просто это всё ошибка.

Она заплакала, растирая круглые глазки детскими пальчиками.

– Ну, перестань. Хочешь выпить?

– А что у тебя есть?

– Сейчас посмотрю.

Он вернулся к холодильнику, но нашёл в нём лишь банку дешёвого пива. Лили вышла следом. Она успокоилась. Но немножко всхлипывала.

– Будешь? – спросил Феликс.

– Да, конечно, – покорно ответила карлица.

Она пила из банки, держа её двумя руками и глядя замутнённым взглядом куда-то вдаль. Вылакав в один заход всё пиво, она пискляво рыгнула и сказала:

– Бесаме мучо.

– Это что означает? – спросил Феликс.

– Да какая, господи боже мой, разница. У тебя есть ещё что-нибудь?

Феликс обшарил холодильник.

– Есть молоко. И ряженка.

– Это всё не то, – вздохнула Лили.

– Даже не знаю, зачем я это купил. Ну, молоко – понятно. Я хотел сделать омлет. А ряженка мне зачем? Она похожа на блевотину.

Лили захихикала.

– Правда-правда. Хочешь, ещё раз попробуем? Только тебе надо там помыть.

– Не хочу, – сказал Феликс. – Мне сегодня приснилось…

Он умолк.

– Слушай, а тебя правда зовут Лили?

Она скривилась.

– Какой оригинальный вопрос. Спроси ещё, нравится ли мне этим заниматься.

Феликс вздохнул.

– Мне сегодня приснилось, что я гусар.

Лили промолчала.

– А я не гусар.

– Позвоню Андрюше, раз ты ничего не хочешь.

– Звони, – пожал он плечами.

Она достала из сумочки телефон.

– Алло, папочка? Можно приезжать.

Феликс спохватился.

– А денег-то у меня и нет. Говорю же, это ошибка.

– Всё оплачено, – сказала Лили.

– Как так?

– Ну, наверное, кто-то захотел тебе сделать приятное.

– А ты не знаешь, кто это мог быть?

– Вообще без понятия.

– Извини, что так получилось.

– Да мне-то нормально.

Феликс смотрел на её лицо девочки-старушки, и сердце его сжималось.

– Погоди, я сейчас.

Он убежал в комнату. Хватал какие-то вещи и тут же возвращал на место. Хотелось что-нибудь ей подарить. Но ничего подходящего не было. Феликс вернулся назад и сел напротив. Достал сигареты.

– Дай и мне, – попросила Лили.

Они молча покурили. Феликс подумал, что это всё сон. И ткнул окурком в тыльную сторону ладони.

– Ах, ёб твою…

Вскоре приехал сутенёр.

– Всё хорошо? – спросил он у Лили.

– Белиссимо, – ответила она.

– Послушайте, я хочу спросить, – вмешался Феликс. – Вы не знаете, кто сделал заказ?

– Не знаю, – сказал сутенёр. – Может, Дед Мороз?

Вечером Феликс сходил в магазин и купил четыре бутылки вина. Он пил до середины ночи, таращился в телевизор и думал о случившемся. Но мысли были вялые, отрешённые. На следующий день он снова посетил магазин, купил ещё четыре бутылки, и всё повторилось.

Потом была смена. Начальник привёз в конвертах зарплату. Для Феликса и Капитоненко.

– Ходят слухи, что нас отсюда уберут, – сказал начальник. – Эти пидорасы хотят нанять другую контору. Постов мало осталось. Придётся кого-то сократить.

Он глянул на Феликса.

– Но, может, всё это просто слухи.

Тому было всё равно. Вечером, когда ушёл последний работник, он запер дверь и лёг спать. А утром, как обычно, минута в минуту его сменил Капитоненко.

– Окна закрыты?

– Закрыты.

– Сигнализация не срабатывала?

– Не срабатывала.

– В пожарку отзвон делал?

– Делал.

– Заплату привезли?

Феликс протянул ему конверт.

– Ага, – похотливо сказал Капитоненко.

Он послюнил пальцы и стал считать, тихонько напевая:

– Ой, Вань, гляди, какие карлики, рот – хоть завязочки пришей…

Феликс достал пистолет и выстрелил ему в лицо. Мысленно, конечно. Потому что никакого пистолета у него не было.

Подскажите дорогу

Пётр зашёл в «Макдоналдс». Народу было мало. В зале, уткнувшись в смартфоны, поодиночке сидели несколько человек. Пахло хлоркой. За кассой стояла симпатичная темноволосая девушка. Чуть-чуть прыщавая, но это её не портило.

– Кофе средний, – сказал Пётр. – По карте.

– Пирожок к кофе?

– Нет, спасибо.

Он приложил карту. Девушка протянула чек с номером очереди. Ждать пришлось меньше минуты. Корявый паренёк в стариковских очках с толстыми линзами выдал большой стакан кофе.

– Я просил средний, – сказал Пётр.

– Ой, – ответил корявенький паренёк и беспомощно посмотрел на прыщавую симпатичную кассиршу. – Он просил средний.

Она подошла.

– Вы просили средний? Кажется, вы сказали большой.

– Средний, – сказал Пётр. – Но ладно, сойдёт и так. – Осторожно, кофе горячий, – сказал паренёк.

Пётр сел за столик. Снял крышку со стакана, высыпал в кофе три пакетика сахара, помешал и сделал осторожный глоток. Кто-то поблизости негромко разговаривал по телефону:

– Делишь на четыре части, потом каждую четвёртую часть делишь пополам, получится восемь частей. Нет, я не могу приехать прямо сейчас. Метро откроется минут через сорок. Какое такси? У меня нет денег на такси. Не надо платить, я подожду, пока метро откроется.

Пётр почувствовал, что кассирша на него смотрит, и повернул голову. Она сразу отвела взгляд, оглянулась в сторону кухни и спросила:

– Андрей сегодня в день или в ночь?

Ей ответили, что в день.

Пётр представил, как она моется в душе. У неё было ладное, крепкое тело и татуировка на бедре. Правда, он не мог придумать, какая именно. Птица? Или зверь? Или что-нибудь мифическое? Алконост или сирин? Незаметно Пётр задремал. Кассирша повернулась к нему голым телом, оттянула соски, выкрутила и оторвала. Он вздрогнул и проснулся. Поблизости продолжали разговаривать по телефону.

– Мы спали в разных комнатах, клянусь тебе.

Пётр посмотрел на кассиршу. Она снова успела отвести взгляд. Он глотнул кофе. Потом встал и подошёл. Она дежурно улыбнулась.

– Что-нибудь ещё хотите?

На бейджике было написано «Карина». Имя ему не понравилось. Какое-то ягодное. Он хотел спросить эту симпатичную прыщавую Карину, почему она на него смотрит. Но застеснялся и попросил пирожок с вишней. Карина крикнула в сторону кухни, что ей нужен один пирожок с вишней.

– По карте, – сказал Пётр.

– Прикладывайте.

Он приложил. Корявенький парень отдал ему пирожок в картонном футляре. Пётр вернулся за свой стол. Сел, тут же встал и вернулся к кассе.

– Что-нибудь ещё хотите?

– Вы всё время на меня смотрите.

– Всё время?

– Да. Я вот там сижу и чувствую, как вы на меня смотрите.

– Чувствуете?

– Ну да, да, чувствую. А когда я поворачиваюсь, вы тут же отводите взгляд.

– Вам показалось, – сказала Карина.

Пётр немного растерялся.

– Что-нибудь закажете?

– Нет, – ответил он. – И мне не показалось.

Она медленно пожала плечами.

– Ну, знаете, я не могу с вами спорить. Мне вообще нельзя впустую болтать с клиентами.

– Почему вы смотрели на меня? – спросил Пётр.

– Закажите что-нибудь, пожалуйста, тогда я вам скажу.

– Что заказать? – спросил Пётр.

– Не знаю. Подумайте.

– И вы мне скажете?

– Да. Тогда я скажу. Потому что впустую болтать мне нельзя.

– Не знаю. Дайте мне ещё один пирожок с вишней. По карте.

– Один пирожок с вишней, – крикнула Карина в сторону кухни. – Прикладывайте.

Пётр приложил. Она дала ему чек и номерок.

– Теперь скажите.

– Что? Почему я на вас смотрела?

– Да.

– Понимаете, на самом деле я на вас не смотрела. Вам показалось. Может, и посмотрела пару раз, но совершенно без всяких задних мыслей. Просто смотрела по сторонам, заодно и на вас.

Пётр вернулся за стол. Теперь у него было два пирожка с вишней. До открытия метро оставалось около получаса. Он отодвинул пирожки в сторону и стал пить кофе, глядя на Карину поверх стакана. Теперь она точно на него не смотрела. Блуждала взглядом по залу, но Петра тщательно обходила. Он понял, что был прав. Просто она постеснялась сказать, что он ей понравился.

К кассе подошёл высокий широкоплечий парень и стал что-то заказывать. Карина улыбалась. Пётр почувствовал ревность. Широкоплечий показал ей экран смартфона. Карина смотрела с явным интересом. Пётр встал и вышел на улицу. Накрапывал мелкий сентябрьский дождь. По пустой улице проехал грузовик с жёлтой надписью «хлеб» на синем борту фургона. Пётр закурил. У входа в метро стояли три человека, ждали, когда откроют, уткнувшись в смартфоны. Дождь пошёл сильнее. Пётр выбросил недокуренную сигарету и вернулся назад. За кассой стоял бледный парень с тонкой шеей.

Пётр подошёл.

– Здравствуйте, – сказал парень.

На бейджике было написано «Павел».

– А где Карина? – спросил Пётр.

– Что-нибудь закажете?

– Нет. Где Карина?

– Закажите, пожалуйста, что-нибудь, тогда скажу. Впустую мне болтать нельзя.

– Один пирожок с вишней. По карте.

– Один пирожок с вишней, – сообщил Павел кухне. – Прикладывайте.

Пётр приложил. Получил свой талон.

– Карина отошла в туалет, – сказал Павел.

– А, вот оно что. Спасибо.

Пётр сел за столик. Сложил из пирожков треугольник. Попил кофе. Потом попытался соорудить из пирожков пирамидку. Она рассыпалась. Минут через пять за кассу вернулась Карина. Пётр услышал, как она сказала подменщику:

– Спать хочу, не могу. С ног валюсь.

– Тебя вон тот мужик искал.

Карина посмотрела на Петра. Павел тоже его разглядывал. Пётр смутился. Он взял стакан и в один присест выпил кофе.

– Ладно, я пойду, – сказал Павел и свалил на кухню.

Пётр подошёл к кассе.

– Вы очень мне нравитесь, – сказал он.

Карина молчала.

– Я сразу обратил на вас внимание. И эти прыщи вам идут. Потом я чувствовал, что вы тоже на меня смотрите. Вы, конечно, возражаете, но я уверен, что смотрели. Может, я тоже вам понравился. Но вы стесняетесь об этом сказать. Это понятно. Вы, наверно, студентка?

– Извините, – сказала Карина. – Вы не будете ничего заказывать?

– Что? Нет.

– Вы задерживаете очередь.

Пётр оглянулся. Сзади стоял толстый мужик с длинными редкими волосами. Он недовольно сопел.

– Вы будете заказывать? – спросил он.

Пётр повернулся к Карине.

– Пирожок с вишней. По карте.

– Пирожок с вишней! – крикнула она в сторону кухни. – Прикладывайте.

Он приложил, забрал пирожок и вернулся за столик. Соорудил пирамидку. Всё это наваждение. Последствие бессонных ночей. Нервы. Много кофеина и никотина. Так и до психоза недолго.

Метро должны были открыть через несколько минут. Пётр сложил в карман пирожки и вышел на улицу. Дождь почти прекратился. У входа стояли семь человек и возились со смартфонами. В сторонке, расставив ноги в бесформенных говнодавах, сидел бомж. Он дремал, закрывшись от окружающего мира капюшоном и бородой. Пётр присел на корточки.

– Эй.

Бомж открыл глаза.

– Чего? – голос был испуганный.

Пётр протянул ему пирожок.

– Держи.

Бомж достал пирожок из картонного футляра и сожрал в два укуса.

Пётр протянул второй пирожок.

– Ешь.

Бомж слопал пирожок и рыгнул.

Пётр протянул третий пирожок.

– Держи. Ешь.

– Сейчас прямо?

– Да, давай.

Бомж не торопясь съел третий пирожок. Достал из кармана пластмассовую бутылочку и запил красно-коричневой бурдой.

Пётр протянул четвёртый пирожок.

– Налетай.

– А есть что-нибудь мясное, например? – спросил бомж.

– Нет. Трескай это.

– Как скажете.

Открылось метро. Бомж не спеша жевал. На бороде у него появились красные подтёки вишневого сиропа. Пётр встал.

– Всё? – спросил бомж.

– Всё.

– И от меня ничего не надо?

– Нет, ничего не надо.

Пётр спустился в метро. Народу на платформе было мало. Все уткнулись в смартфоны. Кроме одного старика. Тот листал бесплатную газету «Метро». Из тоннеля подул тёплый ветер, спустя несколько секунд показался поезд. Пассажиры расселись подальше друг от друга.

Через пару остановок ему приспичило в туалет. Большой стакан кофе быстро сделал своё дело. Мочевой пузырь разрывался. Пётр сжал колени и попытался отвлечься. Вспомнил похороны отца. Дело было поздней осенью. Шёл проливной дождь. Родственники вместо горсток прощальной земли шлёпали о крышку гроба кляксы грязи. На кладбищенской аллее Пётр заметил двух бродячих собак. Они сцепились при случке и никак не могли разъединиться. Мама погладила его по спине и сказала:

– Ну, вот, Петя, все там будем.

Сама она отправилась туда спустя два года. Когда гроб с ней опускали в яму, Пётр кусал руку, чтобы не расплакаться на глазах у всех. Тётя Марина, семейная подруга, сказала:

– Теперь встретятся Елизавета Николаевна и Андрей Васильевич.

Так звали родителей Петра. Он повернулся к тёте Марине и спросил:

– Где встретятся?

– В раю, – сказала она. – И будут ждать тебя.

Пётр в тот момент вспомнил один случай. Ему было лет десять. Праздновали отцовский юбилей. Сидели за столом в гостиной, ели салаты, поднимали рюмки за здоровье юбиляра. Пётр пил «Байкал» из фужера. Единственный ребёнок за столом. Взрослые то и дело спрашивали, гордится ли он папкой. И Пётр отвечал, что гордится. Рядом сидела тётя Марина. Она тоже несколько раз спросила Петра, гордится ли он папкой. И Пётр, как попугай, повторял, что гордится.

– Молодец! – сказала тётя Марина.

А потом опустила руку под стол, засунула ему в штаны и несколько раз сжала его десятилетнюю пипку. Пётр застыл с открытым ртом. Тётя Марина убрала руку и подняла ею тост за здоровье юбиляра.

Где она сейчас, тётя Марина?

Через пару станций Пётр понял, что больше не сможет терпеть, и вышел. Дождь прекратился. Пахло рекой и мокрыми листьями. У выхода из метро стояла кабинка платного туалета. Но на двери висел замок. Пётр огляделся и пошёл по улице. Это был старый район, скучный, застроенный серыми и бледно-жёлтыми хрущёвками. Ни единого приличного куста на всю округу. Ни одного закоулка. «Спаси меня, Господи», – подумал Пётр. Он заметил вывеску «Продукты 24 часа» и вошёл. Покупателей не было. За кассой сидела смуглая черноволосая женщина в синем переднике. Она разговаривала по мобильнику на незнакомом языке, с большим количеством согласных букв. На бейджике было написано «Лола».

– Где у вас туалет? – спросил Пётр.

Она испуганно посмотрела на него и убрала телефон. Потом шустро выскочила из-за кассы и взяла под руку.

– Есть туалет, есть, – сказала Лола и провела Петра через зал.

Они очутились в небольшом коридоре. Лола достала из кармана передника ключ и открыла ближайшую дверь. Там был маленький чистый сортир с белым унитазом.

– Вот, – сказала она. – Всё в порядке.

Пётр вошёл, задвинул шпингалет. Лола постучалась и сказала:

– Вентиляция работает, вода горячий и холодный. – Спасибо, – ответил Пётр.

Он чувствовал, что она стоит за дверью, и не мог расслабиться. Нужно было как-то отвлечься. Пётр вспомнил свою первую женитьбу. Тесть перебрал во время застолья и вызвал Петра на поединок.

– Хочу проверить, что ты за мужик, – сказал этот старый, лысый, брюхатый отставной подполковник.

Пётр без труда увернулся от неуклюжего джеба и легонько ткнул в ответ. Тесть, как подстреленный тюлень, повалился на бок. Его отнесли на диван.

– Мухтару позвонить? – крикнула Лола, постучав.

– Нет, – ответил Пётр, одновременно тужась и пытаясь расслабиться.

– Он сказал звонить, когда придут. Но сейчас ведь рано.

– Не надо звонить!

– Как скажете.

Через два года Пётр развёлся с женой. А тесть к тому времени уже умер. Похороны получились заурядными, если не считать почётного караула, присланного из военкомата. Трое солдат дали залп из карабинов.

– Жлобы военкоматские, – громко сказала Ирина, первая жена Петра. – Папа был танкист. Он хотел, чтобы на его похоронах стреляли из танков.

– Но если сюда заедут танки, они передавят все могилы, – ответил представитель военкомата, усатый тощий майор в очках с дымчатыми стёклами.

– Жлобы, – повторила Ирина. – И патроны у вас холостые.

Это глупое воспоминание помогло. Пётр застегнул ширинку, смыл воду, сполоснул руки и вышел.

– Хорошо? Порядок? – спросила Лола. – Пойдёмте.

Она открыла ещё одну дверь. Зажгла тусклый свет. В помещении стояли огромные, как шкафы, холодильники и громко шумели.

– Температуру проверите?

– Нет, я и так вижу, что всё хорошо, – сказал Пётр.

– Пожарный выход, – сказала она и потащила его за руку.

В конце коридора была дверь, запертая на щеколду.

– Открыть?

– Нет, спасибо.

– Я открываю.

Дверь вела в маленький тихий сквер.

– Сюда бежать, если пожар, – сказала Лола и улыбнулась золотыми зубами.

– Прекрасно!

– Правда? Кладовые теперь.

Она показала кладовые. Потом они спустились в подвал. В трубах шумела вода. Пахло болотом.

– Что ж, – сказал Пётр. – У вас тут всё образцово.

– Ой, хорошо!

Они вернулись в зал. Лола показала паспорт и какие-то документы.

– Разрешение на работу, тут все анализы – мазки, кал, яйцеглист…

– Передайте Махмуду, что я всем доволен, – сказал Пётр.

– Мухтару?

– Мухтару. Всего доброго!

– До свидания. – Она поклонилась.

Пётр вышел на улицу и побрёл мимо унылых домов.

«Осень, осень, опять осень», – подумал он, закуривая.

Пройдя квартал, Пётр сообразил, что метро в другой стороне. Но поворачивать и идти обратно было невыносимо тоскливо. Он заметил автобусную остановку. Женщина в светлом плаще с длинным зонтом под мышкой, будто усталый часовой, прогуливалась из стороны в сторону – три шага вправо, три шага влево.

– Вы не знаете, как доехать до метро? – сказал он. – Подскажите дорогу.

Женщина остановилась перед ним и заорала:

– ААААААААААААА!

Пётр отшатнулся.

– Что с вами?

Она смущённо потёрла бровь.

– Извините, это нервное. О чём вы спросили?

– Как до метро добраться.

– Метро, метро, – пробормотала женщина. – Ой, маршрутка!

К остановке подрулил микроавтобус и распахнул передние двери. Вышла девочка лет семи, с косичками и с ранцем за спиной.

«Могла бы быть моей дочерью», – подумал Пётр.

Вслед за женщиной он зашёл в салон, протянул водителю «подорожник». Тот взял его, приложил ко лбу и вернул. Было два свободных места. Женщина села к окну. Пётр устроился рядом. Она сцепила руки в замок и зажала между коленей. Лицо её было напряжённым и сосредоточенным. Пётр невольно ждал. Внутри у него всё замерло.

– АААААААААААААА!

Пассажиры стали оглядываться. Женщина смущённо опустила голову. Пётр хотел утешить её, сказать, что всё будет хорошо. Но промолчал. Врать он не любил.

Человеку плохо

– Вы пока раздевайтесь, я сейчас освобожусь. Пелёнку взяли?

Врач повернулась к нему спиной и стала что-то писать. На вид ей было лет тридцать. Симпатичная.

– Я взял пляжное полотенце, – ответил Вольский.

– Хорошо. Стелите на кушетку.

Он снял джемпер, рубашку и футболку, затем спустил штаны. Услышав, как звякнула пряжка ремня, врач повернула голову.

– Брюки можно не снимать.

– Просто я первый раз, – сказал он смущённо.

Натянув штаны, он постелил полотенце, лёг на спину и сложил руки, как покойник. Потом, спохватившись, вытянул их вдоль тела. Скрипя креслом, врач подкатилась к кушетке.

– Сейчас будет немного холодно, – ответила она и щедро выдавила Вольскому на живот гель из тюбика. – Вдохните и не дышите.

Он вдохнул и с трудом сдержал кашель. В очередной раз подумал, что надо бросать курить, и тут же об этом забыл.

– Не дышите, не дышите, не дышите, – бормотала врач.

Она водила датчиком по его животу, размазывая склизкий гель. Вольский закрыл глаза. Лицо его налилось кровью. Он чувствовал себя утопленником: холодно и воздуха нет.

– Всё, можете одеваться, – сказала врач спустя вечность.

Она откатилась в кресле к столу и опять стала что-то писать. Вольский подождал, пока в голове прояснится, слез с кушетки и вытерся полотенцем, на котором лежал. Потом он оделся, забыв заправить рубашку в брюки, так что края остались торчать из-под джемпера.

– У вас там камень, – сказала врач.

– Камень? – повторил Вольский.

– Ага. Большой камень.

– Один?

– Один, но хорошего мало. Вряд ли он сам выйдет. А если выйдет, я вам не завидую.

– Почему?

– Больно всё-таки. От такой боли можно сойти с ума.

Вольский свернул полотенце и сунул в пакет. Врач дописала заключение и встала.

– Это вашему терапевту.

– Спасибо, – сказал Вольский.

– Выше нос. Могло быть гораздо хуже. С нашей-то экологией.

– Да, ужас.

– А что за Саша? – спросила она неожиданно.

Вольский посмотрел на свою левую руку. Там была маленькая татуировка вдоль безымянного пальца: С А Ш А.

– Это жена.

– А я уж подумала про мужчину.

– Нет, это женщина, Александра, – смутился Вольский.

– А ещё можно подумать, что вас так зовут.

– Меня зовут Николай.

– Я знаю, в медкарте написано.

Они пару секунд помолчали. Потом Вольский попрощался и вышел из кабинета. У двери сидел старик. Его кожа напоминала пергамент.

– Свободно? Можно?

– Конечно, – ответил Вольский.

Он спустился в регистратуру и встал в очередь. К нему повернулась невысокая худенькая женщина лет сорока. У неё были большие карие глаза, чуть-чуть вздёрнутый нос и тёмные волосы, собранные в хвостик.

– Ой, здравствуйте, – сказала она, улыбаясь.

– Здравствуйте, – пробормотал Вольский.

– Не узнаёте? Вы у меня трубу чинили на прошлой неделе. Я Катя. Зефиром вас угостила.

– Вы обознались. Это не я трубу чинил.

– Напор воды был слабый. Вы фильтр чистили от грязи. Вспомнили?

– Я не сантехник вовсе.

– А вам зефир понравился?

– Нет.

– Нет?

Катя прикусила нижнюю губу и резко отвернулась. Когда подошла её очередь, она попросила талон к психиатру, покосилась на Вольского, тяжело вздохнула, покачала головой и сказала:

– Козёл!

Он смущённо прочистил горло и стал рассматривать плакат, посвящённый профилактике гриппа.

– Мужчина! – окликнула девушка из окошка. – Не спим! Вам талончик к кому?

– Извините, – спохватился Вольский. – Мне к психиатру. Тьфу! К терапевту, Кузнецову.

– Фёдору Андреевичу или Алексею Львовичу?

– А что, тут два терапевта Кузнецова?

– Иначе бы я не спрашивала, – сказала девушка-регистратор устало.

Похоже, ей регулярно приходилось объяснять насчёт однофамильцев-терапевтов.

– Тот, который сейчас принимает.

– Это Фёдор Андреевич.

Получив талон, Вольский поднялся на второй этаж. У двери кабинета собралась внушительная очередь, состоящая из старушек. Вольскому показалось, что они смотрят на него враждебно, как на самозванца или вора. Он уткнулся в смартфон и полистал неинтересные ленты соцсетей. Старушки слабыми голосами обсуждали свои болячки, тут же ставили друг другу диагнозы и назначали лечение. От них пахло микстурами, старостью, близкой смертью. Вольский жалел их. Он вспомнил свою старенькую маму, живущую в другом городе, и сердце его заныло.

Очередь подошла минут через сорок. Но Вольский пропустил вперёд дряхлую старушку с двумя палочками.

– Спасибо, мой мальчик, – проскрипела она и очень медленно встала.

Потом очень медленно подошла к двери кабинета. Очень медленно открыла её. Очень медленно вошла. И очень медленно закрыла за собой.

В правом боку резануло и сразу отпустило. Вольский замер и торопливо помассировал живот в районе печени. Камень. Откуда только взялся? Пиво он не пил. И вообще алкоголь не употреблял. Экология? Плохое питание? Ужасная петербургская вода? Всё вместе? Позапрошлой ночью Вольского скрутило так, что он плакал от боли. Сонная Саша испуганно бегала по комнате, разбрасывая лекарства из коробки. Из обезболивающих таблеток нашёлся только анальгин. Позеленевший Вольский лежал на полу в позе эмбриона и мечтал умереть. Смерть виделась ему в тот момент ласковым сном, избавлением, полётом. И не имело значения, как это переживут мама и Саша.

– Я вызываю неотложку, – сказала жена. – И даже не смей спорить.

Он и не собирался.

Скорая помощь приехала быстро. Вольскому сделали два укола. Боль постепенно ушла. Он уснул. Утром Саша позвонила в поликлинику. К вечеру пришёл усталый пожилой терапевт, выписал направление на УЗИ.

– Как вы думаете, – спросила Саша, – что это может быть?

– Не будем гадать, – ответил терапевт. – Скоро узнаем.

И вот узнали. Это было предсказуемо. Накануне вечером Вольский несколько часов читал медицинские статьи и форумы.

Старушка очень медленно вышла из кабинета и повторила:

– Спасибо, мой мальчик. Я очень вам благодарна.

«Мальчик. Хотя для неё, наверное, мальчик», – подумал Вольский.

Он зашёл в белый прохладный кабинет и протянул терапевту заключение. Кузнецов нацепил очки, слегка откинул голову и стал читать, шевеля губами. Поднял взгляд.

– Присаживайтесь, не стойте над душой.

Вольский сел.

– Так-так, – сказал Кузнецов, отложил заключение и тоскливо посмотрел в окно. – Так-так.

– Сказали, камень.

– Что? – повернулся терапевт. – Ну, да, ну, да. Камень. Если бы! Это похоже на камень. И это выглядит как камень. Человек с малым опытом действительно решит, что это камень. Но это не камень.

Вольский почувствовал жар в затылке.

– Олко… Окно…

От волнения он не мог выговорить нужное слово. Но сумел собраться и найти простой синоним.

– Рак?

– Да какой рак! – раздражённо сказал Кузнецов. – У вас там демон.

– Простите, Алексей Львович…

– Фёдор Андреевич, – процедил терапевт.

– Да, Фёдор Андреевич. Какой, вы говорите, у меня диагноз?

– Ну, это не совсем диагноз. Потому что болезни никакой нет. У вас внутри сидит демон.

– Просто сидит? – спросил Вольский. – А как он там оказался?

– Не знаю, как он туда попал. Да и неважно. Ну а сидит он не просто так. Демоны вообще ничего просто так не делают. Он будет вас мучить, причинять боль. Вам же было больно, когда вы скорую вызвали? Ну, вот. Это только начало. Он ещё в силу не вошёл. Не созрел. Как созреет, сами себе удивитесь.

– Ага, – сказал Вольский осторожно. – Понимаю. А может, есть какое-то лекарство?

– Не валяйте дурака! Какое лекарство? Ну, какое лекарство?!

Кузнецов привстал и надвинулся.

– Он вас будет пытать и требовать, чтобы вы творили всякое непотребство. Я с таким уже сталкивался.

– Значит, это не камень и не рак? – сказал Вольский.

– Вы что, глухой? Я же вам только что рассказал. Медицина тут, как мы часто говорим, бессильна. А вот хороший бесогон вам поможет.

– Бесогон? Это травы какие-то?

Кузнецов выдвинул ящик стола и быстро что-то написал на листке. Подвинул Вольскому. Тот увидел номер телефона и имя – отец Прокопий.

– Вот кто вам поможет. И не тяните с этим. Сегодня же свяжитесь с ним.

– Понятно, – сказал Вольский, вставая. – Большое спасибо. До свидания.

– Номер телефона забыли, – сказал Кузнецов брезгливо.

– Да, точно.

Вольский сунул листок в задний карман штанов.

– Не потеряйте. А то я завтра ухожу в отпуск и улетаю отдыхать. Месяц вы меня не отыщете.

– Нет-нет. Я не потеряю. И сегодня же свяжусь.

Кузнецов ухмыльнулся.

– Уж сделайте милость.

И резко добавил:

– Себе.

Выйдя из кабинета, Вольский, будто контуженый, шатался по коридорам второго этажа, не в силах сообразить, где находится лестница. Пришлось спрашивать уборщицу. Та оказалась глухая и лишь орала, приставляя ладонь к уху:

– А? Что? А? Громче, не слышу.

– Где выход? Как мне на первый этаж попасть? – кричал Вольский, чувствуя себя дураком.

– Кого? В больницу класть? Тут, мой хороший, поликлиника, тут не кладут.

– Дурдом тут, а не поликлиника, – отчётливо произнёс Вольский, надеясь, что уборщица прочтёт по губам. – Дурдом! Ясно?

Отыскав лестницу, он сбежал на первый этаж, промчался в гардероб, схватил куртку и вылетел на улицу. Прохладный октябрьский воздух был свеж. Вольский подышал полной грудью и немного опомнился. Бок не болел.

В кармане прожужжал смартфон. От Саши пришло сообщение: «Ты ещё у врача? Позвони, когда освободишься. Я волнуюсь». Он нажал вызов.

– Говори, – сказала Саша.

– Я как раз вышел на улицу.

– Что сказали?

– Всё хорошо. Кажется, я здоров.

– Погоди. А что это был за приступ? В чём причина? УЗИ что показало?

Вольский замялся.

– Ну, возможно, у меня там обычный камень. Но и это не точно.

Он пытался закурить, придерживая смартфон плечом.

– Ты можешь слово в слово передать, что тебе сказал врач? – спросила Саша.

– Давай я приеду и всё расскажу.

– Я ужасно переживаю. Ужасно. Ты меня не обманываешь?

– Ну, конечно, нет. Я скоро буду. Люблю тебя.

– И я тебя люблю, – вздохнула Саша.

Потом позвонила мама. Вольский как раз зашёл в трамвай.

– Коля, что сказал врач?

– Ничего страшного. Обычный спазм. Всё прошло.

– Не говори мне лжи. Шурочка рассказала, что ты выл от боли. Как волк. Ты просто не хочешь меня расстраивать.

– Я не вру. УЗИ ничего не показало. Врач меня осмо трел. Всё чисто. И сейчас я себя чувствую прекрасно.

Мама вздохнула.

– У меня сердце не на месте. Это рак?

– Совершенно точно не рак! – сказал Вольский смущённо.

Ему казалось, что другие пассажиры внимательно слушают, о чём он говорит.

– Материнское сердце не обманешь.

– Если ты не веришь, я сфотографирую заключение врача и пришлю тебе по почте.

Вольский имел в виду обычную фотографию и обычную почту. Мама не пользовалась интернетом. И телефон у неё был кнопочный.

– Сынок, если с тобой что-то случится, я отравлюсь.

– Перестань! – разозлился Вольский. – Как тебе не стыдно говорить мне такие вещи?

Мама тихонько заскулила. Пришлось успокаивать.

– Прошу тебя, не плачь. Всё ведь хорошо. Это, наверное, был спазм. Или колика.

– Ты кричал на меня, – прошептала мама. – Кричал на мать!

Голос звучал будто со дна колодца.

– Но ведь я не кричал. О чём ты говоришь?

– Закрой рот, говорил ты мне. Закрой рот!

– Мама, я такого не говорил.

– Я уже старая и больная, я тебе не нужна. Ну, ничего, мне уже недолго осталось.

Он вышел на ближайшей остановке.

– Пожалуйста, мама, успокойся. Я люблю тебя! Ты ведь знаешь.

– Жену ты больше любишь.

– Нет. Не больше. Я люблю вас одинаково. Просто по-разному.

– Ах, по-разному? Понятно.

– У тебя подскочит давление, если ты будешь волноваться.

– Кого это волнует?! Кого?!

– Это меня волнует. Ты принимала таблетки?

– Нет. И не стану. Мне уже всё равно.

Вольский тяжело вздохнул. Мама продолжала поскуливать. На остановку пришёл небритый хмырь в камуфляжных штанах и кожаной куртке. С неприятным звуком он вскрыл банку пива и надолго к ней присосался.

– Ты там? – спросил тихо Вольский.

– Да, – ответила мама.

– Молчишь.

– А что я должна говорить?

– Эй, сигарета есть? – окликнул хмырь.

– Да, сейчас.

– С кем ты разговариваешь? – спросила мама. – Алло! Ты у врача до сих пор?

– Нет, подожди… Тут это… Сейчас…

Он достал пачку и протянул хмырю. Тот вытряхнул одну сигарету, прикурил и сунул пачку в карман. Вольский вопросительно посмотрел на него.

– Почему ты молчишь? – спросила мама. – Где ты?

– Ну, я тут.

Вольский опустил смартфон.

– Это мои сигареты, – сказал он.

– Чего надо? – спросил хмырь нервно.

Мама что-то кричала. Пришлось вернуть смартфон к уху.

– Что там происходит? Куда ты пропал? С кем ты? Почему ты не отвечаешь мне?

– Всё хорошо, мама, – сказал Вольский.

Хмырь брезгливо и насмешливо смотрел на него, дымя сигаретой. Вольский пошёл прочь.

– Встретил знакомого, – сказал он.

– Какого знакомого? Где ты?

– Я иду по улице домой.

– Пешком? Почему ты не сел в трамвай или автобус?

– Я сел, а потом вышел, чтобы поговорить с тобой. Там шумно было.

– Коля, маленький, не сердись на маму. Я очень переживаю. И люблю тебя.

– И я, мама, переживаю и люблю тебя.

– Приезжай поскорее, я ужасно скучаю.

– На новогодние праздники приеду, как обещал.

– Так долго ждать.

– Время быстро пролетит.

– Это правда.

– Мама, прими, пожалуйста, таблетки.

– Я уже приняла утром. Теперь перед сном.

– Хорошо. Завтра созвонимся тогда.

– До завтра, сынок, целую.

– Целую, – сказал Вольский.

Он машинально сунул руку в карман за сигаретами. Но тут же вытащил и опустил болтаться вдоль тела. Через пару остановок Вольский увидел табачный павильон, купил пачку и успел покурить, прежде чем приехал следующий трамвай. Зайдя в салон, он вдруг подумал, что увидит сейчас хмыря, придётся ехать неподалёку от него и делать вид, что ничего не произошло. Потому что драться с ним глупо. А выходить – позорно. Но хмыря в трамвае не оказалось. Вольский приложил проездной к валидатору, сел и уста вился в окно. Мимо ползли бесконечные обветшалые панельные дома, построенные в восьмидесятых: серые, бледно-жёлтые, болотные. Вольский смотрел на них с тоской.

Незаметно он задремал, проехал свою остановку и проснулся от детского вопля. Кричала девочка лет пяти. Она махала ручками и топала ножками. Мамаша презрительно смотрела на неё сверху вниз.

– Не прекратишь верещать – оставлю тебя здесь. Слышала меня? Будешь в трамвае жить.

«Как так можно с ребёнком?» – подумал Вольский.

Он вышел из трамвая и поплёлся назад, куря на ходу.

Дома никого не было. На тумбочке в прихожей лежала записка: «Коля, я ушла по срочному делу. Но скоро вернусь. Надеюсь вернуться до того, как ты вернёшься. Если не вернусь до того, как ты вернёшься, пожалуйста, поешь суп. Я сварила. Кастрюля на плите. Суп куриный, с вермишелью. Если ты себя плохо чувствуешь, обязательно ляг. Возьми подносик и поешь лёжа. Только не ошпарься. Люблю тебя. Саша. П. С. В холодильнике есть свежее масло. Намажь на хлеб. Так вкуснее».

Вольский читал и немножко улыбался.

«Вот оно, счастье».

Есть, впрочем, не хотелось.

Он налил чаю, включил ноутбук и проверил заказы на бирже контента. Ничего стоящего. Предложений в личке тоже не было. Последнее время дела шли плохо. Цены упали дальше некуда, и всё равно статьи почти не покупали. Видимо, информации стало слишком много. И рынок потихоньку умирал. Либо перерождался. Но во что? Вольский понять не мог. Он проверил ещё несколько бирж. Везде одно и то же. Кажется, пришло время искать обычную работу. Вопрос в том, кому нужен разменявший четвёртый десяток филолог-недоучка. Ответ, в принципе, есть. И не один. Можно устроиться разносчиком еды, охранником, раскладчиком товара в сетевом маркете. Может быть, трамвайным кондуктором. Беда в том, что Вольскому эти ответы сильно не нравились. От этих ответов у него во рту появлялся привкус хозяйственного мыла.

Щёлкнул дверной замок, потянуло сквозняком.

– Коля, я пришла! – крикнула из прихожей Саша и несколько раз громко хрюкнула. – Извини, задержалась. Сейчас хрю-хрю-хрю расскажу.

– Я тут, – осторожно отозвался Вольский. – Заказы смотрю на бирже.

– Постой, а ты ел? Хрю. И как ты вообще себя чувствуешь? Хрю-хрю-хрю.

Он выбрался из-за стола и выглянул в прихожую. Саша пыталась стащить ботинок, упираясь пальцами ноги в его задник. На руках у неё сидел мопс желтоватого окраса, с коричневой сморщенной мордочкой.

– Ну, вот, ты увидел, – сказала Саша смущённо. – А это Принц Альберт. Познакомься!

Она немножко приподняла пса.

– Здравствуйте, – пробормотал Вольский. – Погоди, а где ты его взяла?

– Сейчас расскажу.

Саша поставила Принца на пол, и он тут же умчался в сторону кухни.

– Так вот, ты же помнишь Ольгу Сергеевну?

– Смутно.

– Это старинная подруга моей мамы. Ты её видел несколько раз. Прелестная старушка, очень интеллигентная. Завтра она улетает в Оренбург на свадьбу внука.

– А Принца оставить некому, – догадался Вольский. Это было несложно.

– Вот-вот, – кивнула Саша.

Она сняла ботинки, куртку и миленькую вязаную шапку с помпоном. Обняла Вольского. От её щеки свежо пахло улицей.

– Попросила приютить его на недельку. Деньги на корм я, конечно, не взяла.

– Ну, правильно.

– Принц Альберт очень благородный и воспитанный пёс, я тебя уверяю. Неудобств он нам не создаст.

– Да я же не против. Пусть живёт. Тем более, недолго.

– Не больше недели, – сказала Саша, поцеловала его и пошла умываться.

Мопс выглядывал из кухни. Вольский наклонился и похлопал по колену. Принц не шелохнулся. «Какой же ты страшный, братец». Пёс хрюкнул и спрятался. Саша вышла из ванной, шмыгая носом.

– Так. Теперь. – Она огляделась. – Повтори, что врач сказал.

– Ну, он сказал, что ничего страшного. Я, в общем, здоров.

– А камень? Ты говорил по телефону, что это вроде бы камень. Хотя не точно.

– Врач сказал, это был просто очень сильный спазм. Давай чаю попьём.

– Давай, но что там с камнем? Он есть или нет?

– Кажется, нет. Терапевт так сказал.

– А кто сказал, что есть?

– Та, которая делала УЗИ. Она сказала, что подозревает камень. Но не уверена. А терапевт говорит, что точно никакого камня нет. И это просто спазм.

Вольский налил воды в чайник и поставил его на огонь.

– Это поразительно, – сказала Саша с нервным смехом. – Впрочем, чему я удивляюсь? В этих районных поликлиниках сидят одни неучи. Да и в больницах ничуть не лучше. Зря, что ли, в народе нашу больницу прозвали «Третья истребительная»?

– М-да.

– И что теперь? Лечение тебе никакое не назначили, правильно?

Вольский покачал головой.

– Так лечение не нужно. Я здоров. И чувствую себя хорошо.

– Надеюсь. А если приступ повторится?

– Маловероятно.

– Но вероятно?

– Мало.

– И что делать, если всё-таки…

– Вызывать скорую.

– Логично, – пожала плечами Саша. – Не пожарных же.

И вышла из кухни.

– Ты на меня злишься? – позвал Вольский.

Она вернулась.

– Нет, конечно, Коля. На тебя я не злюсь.

– На врачей злишься?

– Да, я злюсь на врачей. Правда, врачами их назвать сложно. Человек чуть не умер от боли, а ему говорят, что он здоров. Знаешь, так и я могу лечить. И ты. И он.

Саша показала на мопса, сидящего в ногах.

– Кажется, он есть хочет, – сказал Вольский.

– Вряд ли. Ольга Сергеевна его кормила перед дорогой.

– А чем он питается, кстати?

– Сухим кормом. Я принесла небольшой пакет. Потом ещё куплю. Нет, вообще Принц Альберт не прожорлив, Ольга Сергеевна сказала.

Засвистел чайник. Пока Вольский разливал по чашкам, Саша вспоминала врачей.

– Двоюродный брат моего отца умер от банального аппендицита. Казалось бы, что сложного – удалить аппендикс? Был случай, один врач сам себе его вырезал. Но нет. С этим они не справились. Другая история. Моей однокласснице делали обычное переливание крови. Что думаешь? Конечно, её заразили ВИЧ. Моему дедушке диагностировали хронический бронхит. А у него был рак лёгких.

Вольский вспомнил слова Чехова про то, что все юристы грабители, а врачи – грабители и убийцы. Но решил эту тему не развивать.

– Саш, давай о чём-нибудь другом уже. Я себя замечательно чувствую, но от таких разговоров, боюсь, меня опять скрутит.

Жена обняла его, сунув за ухо прохладный нос.

– Я очень переживаю, Коля.

– Всё будет хорошо. Я уверен.

– Дай-то бог.

Потом они пили чай с сушками, халвой и печеньем. Принц Альберт сидел в ногах.

– Видишь, – сказала Саша, – как он грустит?

Пёс прерывисто вздохнул и виновато посмотрел снизу вверх.

– Эх, бедолага! – сказал Вольский. – Ну, ничего, скоро хозяйка вернётся.

– А ты знаешь, что у собак нет ощущения времени? – спросила Саша. – Для него эта неделя будет длиться вечность. Это с одной стороны. А с другой стороны, ему будет казаться, что он расстался с хозяйкой всего минуту назад. Представляешь, какое это мучение?

«Зарезать его надо, чтобы не мучился», – произнёс в голове голос.

Вольский поперхнулся чаем и закашлял.

– Коля, что ты?

Саша стала бить его кулачком между лопаток.

– Не в то горло попало, – прошептал он.

– Бок не болит?

– Нет, – покачал головой Вольский. – Бок не болит.

Пёс исчез. Видимо, испугался кашля и убежал в комнату. Или прочитал его мысли? Но с чего такое вообще в голову пришло? Вольский нервно глотнул чаю и достал сигареты.

– Курить тебе надо бросать, – сказала Саша в очередной раз. – На позапрошлый Новый год я загадала желание, чтобы ты бросил курить. Но почему-то оно не сбылось.

– Ну, может, ещё сбудется, – ответил рассеянно Вольский.

– Ладно хоть не пьёшь. И не гуляешь. Курение я могу терпеть. Но меня ужасает мысль о том, какой вред ты наносишь своим лёгким. Кстати, когда ты делал флюорографию последний раз? Года два назад?

– Да. Всё было нормально.

– Но прошло много времени. Надо сделать новую.

– Я сделаю, – пообещал Вольский. – Обязательно сделаю.

– Коля, а ты помнишь, что загадал на Новый год?

– Конечно.

– Только не говори, а то не сбудется, – перебила Саша.

– Ладно.

Он отложил сигареты, сунул в рот сушку и разгрыз её, представив на секунду, что это кусок стекла. И опять чуть не подавился.

– Я знаю, что ты загадал, – сказала Саша, глядя поверх чашки.

– Да?

– Ты загадал, чтобы мы всегда были счастливы.

– Ты права.

Она была права.

После чая Вольский вымыл чашки и прибрал на столе. Саша ушла в комнату. Он открыл форточку и закурил. Девятиэтажки за окном плыли сквозь изморось. Сквозняк принёс запах мокрых листьев. «Будем ли мы счастливы?» – подумал он.

Они прожили с Сашей девять лет. Но Вольский знал, что никакой срок не имеет значения. С предыдущей женой он прожил семь лет. Саша со своим бывшим мужем прожила, кажется, шесть.

Вечером Вольский записал в дневник:

«Имеют ли значение внешние обстоятельства? Или всё зависит от нас?»

Саша расчесала волосы и залезла под одеяло.

– Ты чего такой смурной?

– Разве?

– Я же вижу. Иди сюда.

Он снял одежду и забрался к ней под одеяло. Саша стащила ночнушку и швырнула в ноги. Вольский гладил и целовал её грудь. Саша гладила его макушку, потом стала толкать вниз. Вольский сполз. Он всегда возбуждался, видя её желание. Саша постанывала, сжимая ногами его голову. Потом где-то рядом тявкнул Принц Альберт, и жена засмеялась.

– А говоришь, воспитанный пёс, – проворчал Вольский.

– Интересно, как это выглядит со стороны, глазами собаки? – задумалась Саша.

– Думаю, очень странно.

Он слез с кровати, погасил свет и вернулся. Саша приняла его. Она была мокрая, горячая и мягкая.

«Отличная шахна», – сказал голос в голове.

Вольский замер.

– Ну что, что? – захныкала Саша. – Ты чего остановился?

Он таращился в темноту.

– Коля, бок?

– Нет-нет.

Вольский продолжил. Саша кончила и выматерилась. Он понял, что не сможет, немножко полежал, обнимая её, и слез.

– Коленька, милый, – прошептала она. – Бок точно не болит?

– Точно.

– Ты не будешь?

– Что-то я устал. День был тяжёлый.

– Давай спать тогда?

– Покурю только.

Он вышел на кухню, сунул в рот сигарету и не мигая уставился в окно. Там была ночь. Фонари почему-то не горели. Пришла Саша и тоже взяла сигарету. Иногда она курила после секса. Не затягиваясь.

– А ты не знаешь, что такое «шахна»? – спросил Вольский.

– Нет. Но что-то знакомое. Кажется, какая-то река в Китае или Монголии. А почему ты спросил?

– Да просто вдруг всплыло в голове.

– Ты ведь филолог. Должен знать, – сказала Саша.

– Я плохой филолог.

– Зато ты самый лучший мужчина на свете.

Вольский не стал спорить. Хоть и сомневался.

Они вернулись в кровать и некоторое время тихо разговаривали. Из темноты доносилось сопение Принца Альберта. Оно убаюкивало.

– Утром я с ним погуляю, – сказала Саша. – И днём. Завтра у меня занятия до двух.

Она преподавала спортивную гимнастику детишкам.

– Днём и я могу погулять, – сказал Вольский. – Поводок есть?

– Я погуляю. Ничего страшного. Ты пиши спокойно, не отвлекайся.

– Да я пишу, пишу…

Он хотел добавить, что толку от этого всё меньше, но промолчал.

– А когда ты напишешь книгу? – спросила Саша.

– Мне надо всё хорошо обдумать.

– Было бы здорово.

– Я не очень понимаю, о чём писать.

– А о чём все пишут?

– Не знаю. Я ведь не читаю современных писателей.

– Почему?

– Ну, вряд ли среди них есть новые Толстые, Достоевские и Чеховы. Это, конечно, предубеждение. И всё-таки. Может, поэтому я ничего и не пишу, что из меня тоже не выйдет новый Толстой, Достоевский и Чехов.

– Да зачем вообще про это думать? – сказала Саша, зевнув. – Садись да пиши.

– Может, ты и права.

– Коля, знаешь, иногда надо проще смотреть на вещи.

– Ты права, – повторил Вольский, хотя не был уверен.

Он уже засыпал, когда послышался голос Саши.

– Слушай, я кое-что вспомнила.

– Да?

– Про шахну. У нас в коммуналке жил старичок один, его звали Шахна Самуилович.

– Чем он занимался?

– Кажется, был обычным пенсионером.

– Да и бог с ним.

– Он, наверное, давно умер.

Закрыв глаза, Вольский увидел этого старичка, седого, скрюченного, беззубого. Он ковылял по коридору коммунальной квартиры, опираясь на две палочки. Голова у него тряслась. Нижняя губа отвисла, изо рта капала слюна. Он кряхтел и что-то бормотал под нос. Вольский не мог разобрать ни слова. У одной из дверей старичок остановился, наклонил голову и прислушался. Потом отбросил свои палочки и стал тихонько скоблиться. Вольский вдруг заметил, что из пальцев у старичка торчат кривые желтоватые когти. Он замахнулся и с силой ударил ими в дверь. Полетели щепки. Старичок зарычал, и Вольского парализовало от ужаса. Он вдруг понял, что за этой дверью прячется Саша. Она в опасности. Но пошевелиться не мог и лишь тихонько хныкал. Дверь развалилась, старичок юркнул в комнату. Оттуда послышались крики.

– Мама, – простонал Вольский.

Коридор перевернулся вверх тормашками, Вольский сильно вздрогнул и проснулся.

– Коля, – прошептала Саша. – Что такое? Бок?

– Нет, кошмар приснился. Всё хорошо.

– А что снилось?

– Твой бывший сосед, старик.

– А что он делал? Почему ты стонал?

– Да просто он был очень страшный. Старость не радость.

Саша хихикнула и поцеловала его в плечо.

Вольский уснул сразу. В этот раз он голышом лежал на большой круглой кровати. Член у него стоял. Вошла женщина в обтягивающем чёрном платье. Она села на краешек, закинула ногу на ногу и что-то сказала. Вольский не слышал. Он бросился на неё, вцепился и потащил на кровать. Женщина не сопротивлялась, она была как тряпичная кукла. Он ощущал невероятную силу и ярость. Схватив её за волосы, он стал отвешивать ей пощёчины, потом укусил за ключицу. Она не реагировала. Вольский прижался к её мягкому телу и резко в неё вошёл. Веки женщины дрогнули, и это его раззадорило. Он трахал её предельно жестоко, будто бил ножом. Оргазм был близок, но ускользал, не хватало какой-то малости. Вольский замер и сжал женщине горло. Её рот открылся, и оттуда потекла коричневая кровь. Потом всё исчезло и стало темно.

Он долго выплывал из сна, будто утопленник, сумевший собрать остатки сил и вынырнуть на поверхность. Было позднее серое утро. По оконному стеклу чуть слышно постукивали капли дождя. Вольский сел на кровати и обхватил тяжёлую голову. Волосы были влажные, а тело липкое. Простыня смялась. Подушка превратилась в бесформенный ком. Кто-то скрёбся в дверь. Вольский открыл. Там стоял Принц Альберт. Мордочка у него была всё такая же уродливая и несчастная.

– Ну, заходи.

Но пёс убежал на кухню.

В ванной Вольский нашёл Сашину записку, приклеенную к зеркалу.

«Коля, милый, я пошла на работу, будить тебя не стала. Ты очень хорошо, крепко спал. И немножко мурлыкал…»

Вольский улыбнулся, но, вспомнив сон, скривился.

«…как сытый котик. Вчера ты так и не поел суп. Обязательно поешь. Я приду после трёх и погуляю с Принцем. Ты не ходи. Занимайся своими делами. Пиши. Если бок заболит, хоть сколько-то, сразу вызывай скорую помощь. Люблю тебя и скучаю. Твоя Саша».

Он поцеловал записку, заметил своё отражение и почему-то смутился.

Потом он курил на кухне и ждал, когда закипит чайник. В ногах сидел Принц Альберт и легонько дрожал. Вольский вспоминал вчерашний разговор насчёт книги. Может, попробовать? Ещё раз. Саша не знала, что в отдельной папке у него хранится больше десятка текстовых файлов – планы, наброски, черновики, отдельные сцены, подробные биографии персонажей. Вот только ни во что цельное вся эта писанина никак не складывалась, несмотря на его многочисленные попытки. Чего-то не хватало. Таланта? Вольский горько хмыкнул.

Пёс вдруг жалобно заскулил и пополз вон из кухни.

– Ты чего? – спросил Вольский. – Чего испугался?

Принц Альберт резво подскочил и убежал по коридору.

– Дурак, глупый пёс.

Засвистел чайник. Вольский затушил окурок и погасил конфорку. Он успел подумать о том, что чай заканчивается и сигарет осталось мало, всё-таки придётся сегодня выйти из дома под дождь. Потом из комнаты раздался жалобный вой. А голос в голове произнёс:

«Иди и прибей эту тварь».

И тут же его скрутило от дикой боли. Казалось, в бок всадили гарпун и вырвали печень. Вольский ползал по полу, бился лбом и выл в унисон Принцу Альберту.

«Коль, – сказал голос. – Не томи. Делай. Боль исчезнет».

И вдруг громко запел:

Вот стоит шарманщик грустно за селом,

И рукой озябшей вертит он с трудом,

Топчется на месте, жалок, бос и сед.

Тщетно ждёт бедняга – денег в чашке нет.

Пел он изумительно. Но облегчения это, конечно, не принесло. Стало тошно. От боли на голове шевелились волосы.

«Хочешь в оригинале? Послушай…

Drüben hinterm Dorfe

steht ein Leiermann,

und mit starren Fingern

dreht er, was er kann.

Barfuß auf dem Eise

wankt er hin und her,

und sein kleiner Teller

bleibt ihm immer leer.

Нравится? Тенор я замечательный. Когда-то даже выступал в Маркграфском театре».

Вольский свернулся калачиком и заткнул уши.

«Брось, дурак. Иди уже, кончи пса и отдыхай. Пиши свои писульки, или чего ты там делаешь, я тебя больше не побеспокою».

«Если я убью собаку, Саша мне не простит», – подумал Вольский.

«Бабе своей скажешь, что он сбежал, когда ты мусор выносил. Врать, что ли, не умеешь? А труп на помойку. Делов-то на три копейки».

Вольский повернул голову и увидел мопса. Тот стоял в коридоре и дрожал.

«На ловца, как говорится», – сказал голос.

«Нет, не могу. Лучше сам умру».

«Да что за идиот! Ладно, не убивай. Пиздани его хорошенько, вломи с ноги как следует. Ну? Или палец ему в жопу засунь. Начни! Аппетит придёт во время еды».

Вольский вдруг понял, что сошёл с ума. Стало даже немножко легче. На одну миллиардную.

«Коля, один майор у меня в женском платье и туфлях на службу пришёл. Он, конечно, мент, но всё-таки. Я ведь всё равно тебя побежу».

Голос вдруг стал сонным. И боль начала понемножку отпускать.

«Или победю? Как правильно? Скажи, филолог».

И умолк. Вольский лежал, затаив дыхание. Принц Альберт как ни в чём не бывало выбежал на кухню и пристроился к миске с кормом, стоящей в углу. Вольский поднялся с пола, задрал футболку и зачем-то осмотрел живот. Никаких следов, конечно, не было. Он пощупал бок. Потом ткнул в него пальцем.

– Безумие, – пробормотал Вольский.

Он отыскал в шкафу зимний шарф, обвязался им и почувствовал себя чуть увереннее. На всякий случай проглотил две таблетки кетанова, бесцельно побродил по квартире, не обращая внимания на путающегося под ногами Принца Альберта, выкурил сигарету и стал одеваться. В лифте Вольский достал смартфон и написал Саше сообщение: «Санёчек, у меня возникли срочные дела. Надеюсь, ненадолго. Не волнуйся. Если что, звони. Я постараюсь…»

Он не знал, что написать дальше. Постараюсь вернуться? Лифт остановился. Вольский постоял у почтовых ящиков, глядя на своё сообщение. В парадную вошёл невысокий чернявый парень с густыми бровями.

– Здравствуйте, брат, – сказал он смущённо.

– Здравствуйте, – пробормотал Вольский.

Парень достал из сумки пачку розовых листов и налепил несколько на информационный стенд.

«Мухаббат», – прочитал Вольский.

– Извините, а что это означает? – спросил он.

– Это любовь, дорогой брат, – сказал парень и широко улыбнулся.

Вольский рассеянно покивал, стёр «Я постараюсь» и дописал: «Я тебя очень сильно люблю».

На улице моросил слабый дождь. Сильно пахло опавшими листьями, водой, мокрой травой, землёй и гнилыми овощами. Вольский поднял ворот плаща и по чёрному асфальту зашагал через двор. Из-за мусорных баков вышел рыжий кот, уселся и стал намывать мордочку.

«Коль, надо его прибить», – сказал голос.

Вольский остановился и машинально положил руку на бок.

«Что-то я задремал. А ты куда намылился? Ладно, лови кота. Нож у тебя есть?»

Вольский не двигался. Бок стало тянуть, пока слабо, но было понятно, что в любой момент туда ударит молния. Он огляделся, заметил камень и подобрал его. Замахнулся и швырнул в сторону кота. Тот юркнул в кусты.

«Мазила! Но за попытку хвалю», – сказал голос.

Боль, однако, стала сильнее. И тут закричала какая-то женщина:

– Подонок, ты что делаешь? Сволочь! Я полицию вызову! Живодёр проклятый! Гнида! Гнида!

Вольский огляделся, но никого не увидел.

– Скотина, мразь! Что он тебе сделал? Что?! Взрослый человек… Нашёл под силу… Урод! Урод! Козёл!

Вольский беспомощно крутил головой, но двор был пуст. Он не выдержал:

– Да где вы орёте?

«Скажи ей, чтобы на хуй шла, ведьма».

– Стой на месте, тварь, полиция уже едет.

«Ну, чего молчишь?»

В боку прострелило. Вольский согнулся и слабо выкрикнул:

– Отстаньте от меня!

«Нет, неправильно, Коля».

Заболело гораздо сильнее. Он с трудом удержался, чтобы не упасть на колени.

– Идите на хуй, ведьма! – сказал он тихо.

«Громче!»

– Идите на хуй, ведьма!

– Я тебе покажу ведьму! Сейчас муж придёт, он тебе покажет ведьму!

Боль прошла. Вольский даже улыбнулся. Но женщину он так и не увидел. Может, в кустах сидит? Или в мусорном баке? Он не стал проверять и выбежал со двора.

«Я же говорил, что тебе против меня не выстоять», – хохотнул голос.

Вольский увидел трамвай, подъезжающий к остановке, и побежал, громко топая ботинками. Вагоновожатый его дождался.

«А хорошо, когда ничего не болит, правда?»

И тут же в боку сильно резануло. Вольский схватился за поручень. Свободных мест не было. Постанывая, он проковылял в конец вагона и встал у окна.

«Вон там бабка сидит, стащи её за волосы и садись».

Подошёл кондуктор, опухший мужик, со слезящимися глазами и сальными волосами, зачёсанными назад.

– Проезд оплачиваем, – пробормотал он. – У вас проездной? Приложите к валидатору.

Вольский достал пластиковую карточку, но сдвинуться с места не мог.

– Приложите, пожалуйста, – сказал он.

– Нет, вы сами, – ответил кондуктор.

– Вы что, не видите, я не могу этого сделать.

Кондуктор шмыгнул носом.

«Врежь ему по яйцам. Он издевается!»

– Уйдите, – простонал Вольский. – Уйдите, прошу вас.

– Куда уйти? – удивился кондуктор. – Вы карточку к валидатору не приложили.

«Давай! В домик! Трёхочковый!»

Вольскому казалось, что его выкручивают, как мокрое полотенце.

– Я вас ударю.

– За что?

– Я себя не контролирую.

– Ты псих?

Кондуктор поднял кулаки.

«Ну вот, сейчас он тебе ёбнет!»

– Прекратите, разве вы не видите, что мне плохо? – сказал Вольский.

Кондуктор больно ткнул его в грудь и закричал:

– Ты чего, а? Ты чего?

Пассажиры зашевелились, стали оглядываться. Вольский стоял согнувшись и таращился в пол, устланный резиновыми ковриками. Трамвай резковато затормозил напротив остановки и шумно распахнул двери. Вольский из последних сил ринулся к выходу, кое-как пробрался через лезущих в вагон пассажиров и рухнул на скамеечку под навесом. Бок горел и пульсировал. Голос молчал.

Подошла симпатичная светловолосая женщина в плаще.

– Мужчина, вам плохо?

– Дыа, – выдавил он.

– Вызвать скорую?

– Я не знаю.

– Но вам же плохо. Вы весь зелёный. Я вызываю…

Она достала смартфон и скривилась.

– Ну, здрасьте, батарея села.

– Не волнуйтесь, сейчас отпустит, – прошептал Вольский.

– Ой, давайте я вам но-шпу дам, у меня есть.

Порывшись в сумочке, она достала пузырёк, вытряхнула на ладонь таблетку и приложила к губам Вольского. Он стащил таблетку языком.

– Спасибо.

– Вы весь мокрый. Что же с вами такое?

Вольский не успел ответить. Подошёл мрачный мужик в короткой кожаной куртке и светло-голубых джинсах. Он отодвинул женщину и навис.

– Это кто? Кто это?

– Лёня, человеку плохо…

– На минутку отвернулся, ты уже ёбаря нашла.

– Что ты такое говоришь?!

Но судя по тону, она привыкла.

– Ты кто, ёбарь? – спросил мужик и несильно пнул Вольского под колено.

«Может, у него тоже голоса и что-то болит?» – подумал тот вяло.

– Встань, когда с тобой разговаривают!

– Лёня, пойдём, прошу тебя.

Женщина тянула его за руку. Он вырвался.

– Нет, погоди, я хочу знать.

Вольский вдруг увидел, что это никакой не мужик, а тоже женщина, просто выглядящая как мужик. Он не выдержал и, несмотря на боль, засмеялся. Хохот разгорался в нём, набирал силу, как пожар. И вырвался на волю:

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

– Ты чего? – удивилась Лёня. – Чего ты ржёшь, идиот?

Вольский не мог остановиться. Боль прошла. Ему понравилось смеяться. И хотелось петь.

– Идём отсюда, это наркоман какой-то.

Лёня схватила свою подругу за руку и потащила прочь. Та бросила на Вольского прощальный удивлённый взгляд. Он отдышался, умолк, выпрямился и достал сигареты. Почти сразу покатил трамвай. Вольский легко запрыгнул в салон, как бегун, перепрыгивающий планку.

У входа в поликлинику он остановился покурить и достал смартфон. От Саши было сообщение: «Костя, я еду домой уже. Что-то случилось? Я волнуюсь». Он написал: «Какой ещё Костя? Почему Костя? Саша, ты кому пишешь? Тут нет никакого Кости». Его стало слегка потряхивать от злости и ревности. Он смял недокуренную сигарету и швырнул в урну, наполненную синими бахилами и одноразовыми масками.

Очередь в регистратуре была небольшая и прошла быстро. Вольский наклонился к окошку.

– Здравствуйте, есть свободные талончики к психиатру на сегодня?

– Полно, – сказала регистраторша. – Но приём к психиатру платный.

Вольский купил талончик и разыскал нужный кабинет. Тот находился на первом этаже, в конце коридора. У двери сидел пожилой мужчина с печальными глазами.

– Вы к психиатру? Я за вами, – сказал Вольский. Мужчина внимательно посмотрел на него и сказал:

– У меня жена умерла.

– Сочувствую.

Он вспомнил про Костю и опять разозлился.

– Семнадцать лет назад. Отравилась пельменями. Что странно. Мы ведь вместе их ели. Я потом ещё добавку брал. В первой порции было двадцать четыре пельменя. А во второй порции ровно двадцать. А жена съела пятнадцать пельменей. Может, дело в том, что я съел чётное количество, а она нечётное?

Вольский осторожно пожал плечами.

– Сложно так сразу сказать.

– Я сам покупал фарш. Фарш «Фирменный», смесь говядины и свинины. Очень сочный. Он стоил сорок рублей. У меня было сто. Продавец дал мне шестьдесят рублей сдачи. Я купил помидоры и огурцы, по две штуки. Потом я купил две бутылки тёмного пива. Одну выпил по пути домой. Вторую оставил на вечер. Дома обнаружилось, что муки мало. И я опять пошёл в магазин. Жена провожала меня песней Майи Кристалинской…

Мужчина кашлянул и запел:

– Ах, аист, здравствуй, аист, мы наконец тебя дождались, спасибо, аист, спасибо, птица, так и должно было случиться…

«Господи», – подумал Вольский и поджал пальцы на ногах.

– Олег Александрович, – протянул руку мужчина.

– Николай Алексеевич, – ответил Вольский.

– Надо же, вы тоже Александрович?

– Нет, я Алексеевич.

– Удивительно. Мы почти тёзки.

От психиатра вышла женщина.

– Следующий, заходите.

Олег Александрович юркнул в кабинет. Женщина посмотрела на Вольского и широко, злорадно улыбнулась.

– Здрасьте, здрасьте. И вы тут?!

У неё было знакомое лицо.

– Значит, не понравился мой зефир?

– Зефир? – пробормотал Вольский.

– Зефир!

– Очень понравился!

– Правда?

– Да.

– Но вы вчера сказали, что не понравился. Так понравился или нет?

– Я перепутал. Мне в другом месте тоже дали зефир. И вот тот мне не понравился. А ваш зефир очень вкусный.

Она села рядом, ласково улыбаясь.

– Ну, вот, значит, всё хорошо.

– Конечно.

Порывшись в сумочке, она достала маленький свёрток.

– Вам.

Вольский развернул целлофан. Внутри лежал раздавленный подсохший зефир.

– Спасибо.

– Кушайте. Он без шоколада, но кушайте.

– Я потом.

– Вы забудете.

– Нет. Съем дома, с чаем.

Она счастливо улыбнулась и прослезилась.

– Дайте мне свой номер телефона. Я позвоню и напомню.

– Я забыл.

– А вы мне сейчас позвоните, и ваш номер отобразится. Телефон при вас?

Вольский послушно достал смартфон. Увидел сообщение от Саши: «Коля, это автозамена дурацкая. Ты разве не понял? Где ты сейчас?»

«На встрече. Это по работе. Скоро приеду».

– Звоните мне, – сказала женщина и положила руку ему на колено.

– Да-да.

Она продиктовала. Вольский послушно набрал. Заиграл старинный романс. Женщина нажала отбой.

– Зафиксировано, – сказала она, встала и быстро ушла.

Вольский откинулся на спинку, вытянул ноги, посмотрел на свои ботинки, пару раз свёл и развёл носки.

«Придёшь сюда вменяемым, уйдёшь чокнутым», – подумал он.

Минут через двадцать Олег Александрович вышел. Хитро подмигнул Вольскому и сказал:

– Не вешайте, нос, тёзка! И сами не вешайтесь, охахохахахоха…

Вольский зашёл в кабинет. За столом сидела старуха в круглых очках.

– Здравствуйте, – сказала она странным низко-высоким голосом. – Проходите, пожалуйста, присаживайтесь.

Вольский сел.

– Меня зовут Прохорова Людмила Ивановна. Как зовут вас?

– Николай Александрович Вольский. То есть Алексеевич.

– У вас написано «Саша» на пальце.

– Это имя жены.

– Я понимаю. Это любовь, – сказала старуха и мечтательно улыбнулась.

– Да, любовь.

– Что вас беспокоит? Расскажите, Николай Алексеевич.

Её голос взлетал до невыносимого фальцета и тут же опускался, становясь басом.

– Это сложно и непонятно.

– Смелее. Уверена, всё не так страшно. Мы во всём разберёмся.

– А бывает так, что симптомом психического заболевания могут быть сильные боли?

– Что у вас болит?

– Живот. Точнее правый бок.

– Выпиваете?

– Нет. Совсем не пью.

– Наркотические препараты?

– Нет-нет, что вы! Я даже таблетки стараюсь лишний раз не пить. Только в крайнем случае.

– Расскажите, что вас беспокоит кроме боли. Возможно, тут нет связи. И вам придётся обратиться к терапевту.

– Уже был.

– Что он сказал?

– Они сами толком не знают. Возможно, камень.

– Ну, вот, значит, камень. Предположим, так и есть. А кроме камня?

– Кошмарные сны. В одном из них я убил и изнасиловал женщину.

– Именно в таком порядке?

– Кажется, да.

– Какая-то ваша знакомая?

– Нет. Не уверен.

– Было приятно?

– Было страшно.

– Николай Алексеевич, кошмарные сны – это, в общем, нормально.

– Потом появился голос, – сказал Вольский.

– Расскажите.

– Это, конечно, всё будет звучать безумно.

– Ой, как страшно!

– Голос в голове требует, чтобы я совершал всякие плохие поступки, а если я их не совершаю, он меня пытает. Начинаются невыносимые боли.

– А голос мужской или женский? Он вам знаком?

– Не знаком. Голос мужской. Обычный.

– Что он конкретно требует?

– Например, чтобы я убил Принца Альберта или хотя бы засунул палец ему в задницу. Ещё требовал, чтобы я убил кота. Избил кондуктора. Оттаскал за волосы старуху в трамвае.

– А принц Альберт, он же, кажется, живёт в Бельгии. Или Англии? К сожалению, не помню. Но всё равно, сложно осуществить требование голоса.

– Принц Альберт – это собака, мопс.

– Вот оно что! Как же вы ведёте себя в эти моменты?

– Я держусь. Зла никому не делаю. Терплю боль. К счастью, она быстро проходит. Этот голос, он как будто засыпает постоянно. Но ненадолго.

– Хм, – сказала Людмила Ивановна. – А чем вы занимаетесь, Николай Алексеевич?

– Ну, разным.

– Это понятно. Где вы работаете?

– Официально я безработный. Но вообще я писатель.

– Вы пишете романы?

– Я пишу в основном всякие статьи в интернет. За деньги, понимаете?

– То есть вы копирайтер, – сказала старуха, улыбнувшись.

Вольский подумал, что зубы у неё вставные.

– Если угодно, копирайтер. Я предпочитаю – технический писатель.

– Николай Алексеевич, я не хотела вас обидеть.

– Ничего страшного. Вы не обидели.

«А, вон ты куда пришёл», – сказал голос.

Вольский замер.

– У вас дети есть? – спросила Людмила Ивановна.

– Что? Нет. А что?

– А супруга ваша чем занимается?

– Она… Это… Она бывшая гимнастка.

«Откуси старухе нос».

– Я его прямо сейчас слышу, – сказал Вольский.

– Вы сейчас слышите голос? А что он говорит?

– Не могу передать.

– Почему?

– Это страшно.

– Он требует, чтобы вы меня изнасиловали? – сказала старуха, поправляя очки.

– Вроде того.

– Точнее.

– Он требует, чтобы я откусил вам нос.

Она немножко отодвинулась.

– А живот болит?

– Пока нет.

«Einen Moment», – сказал голос почти ласково.

На этот раз боль была другой. Как будто ему распороли живот и насыпали туда раскалённых камней. Вольский закричал и грохнулся на колени.

– Держите себя в руках, Николай!

Людмила Ивановна выбежала из-за стола и встала на безопасном расстоянии, поближе к двери.

– Ооооооо!

– Контролируйте голос! Заставьте его молчать!

«На четвереньки, собачка! Цапни её за ногу!»

– Ааааааа!

– Прикажите, чтобы он замолчал! Вы – хозяин!

Вольский свернулся в позу эмбриона. Перед глазами всё плыло. Голос старухи был едва слышен. В отличие от того, что звучал в голове. В какой-то момент Вольскому показалось, что он лежит не на полу, а на потолке. Старуха суетилась и кричала где-то далеко внизу. «Вот бы сейчас умереть», – слабо подумал Вольский. Потом он ненадолго отключился и увидел себя плывущим в каноэ по широкой прозрачной реке, текущей среди леса. На берегу росли высокие, мощные клёны. «А, это, наверное, Канада», – догадался Вольский. Вспомнил, что в Монреале живёт его бывшая любовница, эмигрировавшая лет десять назад. Или в Ванкувере?

Но видение быстро исчезло. Вольский открыл глаза. Старуха лила ему на голову воду из чайника. Он зажмурился, закашлял и сел.

– Николай, что вы намерены сейчас сделать? – спросила Людмила Ивановна, отступая.

– Ничего, – пробормотал он, вытирая лицо. – Пойду, наверное.

– А боль? Голос? Что он сейчас говорит?

Голос молчал. И боли не было.

– Ничего. Наверное, уснул.

– Вы меня не обманываете?

– Что со мной происходит? – спросил Вольский. – А может, это и правда демон?

– Какой такой демон? – прищурилась Людмила Ивановна.

– Мне сказали, что во мне сидит демон. А вдруг это правда?

– Кто вам такое сказал?

Она поставила чайник на стол и снова встала поближе к двери.

– Терапевт ваш, Кузнецов.

– Фёдор Андреевич или Алексей Львович?

– Я уже даже и не помню, – вздохнул Вольский.

– Вероятно, Фёдор Андреевич.

– Что мне делать? – спросил Вольский. – Голос и боль точно связаны. Но вы сказали, что при психических заболеваниях больно не бывает.

– Возможно, боль фантомная. Ясно одно. Вам нужно пройти серьёзное обследование.

– Где? У кого? Мне делали УЗИ. Сказали, там камень. Терапевт говорит, демон. Кстати, он к вам никогда не обращался за помощью?

– Я выпишу вам направление в ПНД, – сказала Людмила Ивановна. – Начнём с этого.

– Как скажете.

– Подождите, пожалуйста, за дверью.

Он вышел в коридор. Сел. Ноги и руки дрожали. От слабости клонило в сон. Эти приступы отняли все силы. И ведь ещё не вечер. А что будет ночью? А завтра? Саше может грозить опасность. Хотя, конечно, Сашу он не тронет. Вот даже старуху не тронул. Никому зла не сделал. Кинул камнем в кота, но специально целился мимо. Обозвал какую-то женщину ведьмой. Нехорошо. Но не так уж страшно.

Людмила Ивановна выглянула из кабинета и протянула листок.

– Вот, Николай, держите. Я вам советую пойти туда как можно скорее.

– Спасибо.

Вольский сунул направление в задний карман.

– Это очень хороший специалист. Настоящее светило. Он бы мог в Москве работать. Его сам Марк Бурно приглашал. Но он выбрал работу в районном ПНД. Хочет помогать простым людям бесплатно. Его фамилия Кузнецов.

– Ещё один?

– Что значит ещё один? А, да. Ну, всё-таки очень распространённая русская фамилия. Николай, если случится новый приступ, советую вызвать скорую психиатрическую помощь.

«Если», – подумал Вольский горько. А вслух сказал:

– Спасибо. Извините, что напугал вас.

– Вы обязательно поправитесь. Я уверена.

– А если нет?

– Главное – верить.

– Это сложно.

– Не раскисайте. Вы же мужчина! Ну-ка, расправьте плечи, поднимите голову, втяните живот.

Вольский выпрямился.

– Ступайте.

И закрыла дверь.

Он снова ссутулился, вышел на улицу и понял, что не выдержит поездку в лязгающем переполненном трамвае. Идти домой пешком тем более не сможет. Ноги были ватные. Вольский достал смартфон. От Саши висело сообщение: «Какая ещё работа? Где ты? Я ужасно волнуюсь. Почему ты не скажешь правду?»

У него сжалось сердце.

«Миленькая, любимая, всё хорошо, я уже еду домой, скоро буду», – написал Вольский.

Потом он вызвал такси. Не успел докурить сигарету, как подкатила чёрная Kia. За рулём сидел широколицый киргиз в джинсовой куртке. Вольский залез на заднее сиденье.

– Радио не мешает?

– Нет-нет, нисколько.

По радио крутили женский стендап. Вольский невольно прислушался.

«Знаете, что смешно? Аборты. Моя сестра сделала два аборта. И оба раза чуть не умерла. Сейчас она опять залетела. Я спрашиваю, как она ребёнка назовёт. А она мне отвечает: „Бог любит троицу“».

«Господи, что это?» – подумал Вольский и устало закрыл глаза.

Саша ждала его дома. Она сидела за столом на кухне и резала морковь.

– Ну, вот, я пришёл, – сказал он.

– Где ты был? – спросила она. – Не ври мне, пожалуйста. Враньё меня убивает.

– Прости. Я не хотел тебя расстраивать.

– Ты был у женщины?

– Ну, что ты говоришь?! Какая женщина?!

– Я не знаю. А зачем врать? Мужчины врут только тогда, когда есть другая женщина.

Вольский сел напротив и всё рассказал.

– Я так и знала, – сказала Саша. – Я чувствовала. Сердце моё чувствовало, что болезнь не прошла.

– Завтра пойду в ПНД.

– Тебе надо сделать томографию головы. Первым делом. Это может быть рак мозга.

– Я сделаю.

– Мой дедушка умер от рака мозга.

– Ты говорила, у него был рак лёгких.

Саша отложила нож, посмотрела на свою руку и стала загибать пальцы.

– Рак мозга, рак лёгких и рак ушей. У него было три рака.

– Три рака? Рак ушей? Это как? – спросил Вольский.

Саша хихикнула.

– Так бывает, Костя. А рак ушей у него случился, потому что он любил слушать всякую хуйню…

Она взяла нож и сказала:

– Я съем тебя!

Вольский закричал. И проснулся. Побледневший таксист смотрел на него, приоткрыв рот.

– Приехали, – сказал он чуть слышно.

– Спасибо.

– Что с вами, уважаемый?

– Я болен. Но это не заразно.

– Идите к врачу.

– Да, конечно. Спасибо. Счастливого вам пути.

Вольский вылез из машины. Шатаясь, прошёл через двор. В голове был сплошной туман. У двери парадной на него снова обрушился крик:

– Вот он! Вот он! Вернулся, живодёр вернулся! Караул! Звоните в полицию!

И опять было непонятно, откуда орут. Но Вольский странным образом взбодрился от этих воплей. Он огляделся, достал сигареты, понял, что курить не хочется, немного потоптался и зашёл в парадную.

Саша встретила его в прихожей и обняла.

– Где ты был, скажи.

– Ты давно пришла? – спросил Вольский.

– Вот только перед тобой. Я переживала. Какая работа? Ты ведь никуда не собирался.

Вольский снял плащ и ботинки.

– Такой вопрос. Как меня зовут? Коля или Костя?

– А ты что, забыл? – спросила Саша.

– Нет. А ты?

– Я ведь сказала, что виновата автозамена. Причём не первый раз. Но раньше тебя это не беспокоило.

– Не помню.

– Ты думаешь, я завела любовника по имени Костя и случайно тебя назвала его именем?

Вольский пожал плечами. Хотя именно так и подумал. Он зашёл в комнату и переоделся. Принц Альберт посапывал на кровати.

– Ты уже гуляла с собакой? – крикнул Вольский.

– Нет, я же говорю, только пришла! – крикнула Саша с кухни.

И тут же заглянула в комнату.

– Думаю, гулять он сейчас не захочет. Он свои дела сделал под столом. Я убрала.

– Свинья, – сказал Вольский.

– У него стресс.

– У всех стресс. Вся страна в стрессе. Но под стол никто не гадит.

– Он ведь собака, а не человек, – сказала Саша. – Идём обедать.

Потом они ели суп.

– Так что за работа? – спросила Саша.

– Дела идут неважно, – ответил Вольский. – Биржи загибаются, все друг у друга воруют тексты, цены падают.

– И что? Куда ты решил пойти?

– Пока ничего конкретного. Присматриваюсь.

– Но ты ведь куда-то ездил?

– Да, в одно место.

– Это какое-то секретное место? – спросила Саша.

«Надень ей тарелку на голову. Что-то баба слишком много пиздит», – сказал голос в голове. Но звучал он тихо, вяло.

И бок тянуло несильно. Эту боль можно было терпеть.

– Коля, ты слышишь?

– Да. Это не секретное место.

– Я не про то. У тебя телефон звонит.

Стараясь держаться легко, Вольский вышел в прихожую и достал из кармана плаща смартфон. Звонила мама.

– Сынок, как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, мама. А ты?

– И у меня хорошо. Ну, то есть…

– Что такое?

– Помнишь соседку, Ирину Павловну? Она живёт в соседней квартире.

– Смутно. Она умерла?

– Нет, она не умерла. Она сошла с ума. И напи́сала мне на дверь.

– Почему ты думаешь на неё?

– Есть свидетели. Вера Петровна видела.

– Ты ей веришь?

– А зачем ей врать?

– Не знаю. Но, может, это она как раз написала тебе на дверь?

«Господи, что я говорю! О чём я говорю?!» – подумал Вольский.

– Коля, суп остынет, – позвала Саша.

– Мама, извини, я обедаю. Давай созвонимся попозже.

– Хорошо, милый. Завтра. Я сейчас буду смотреть сериалы. Кушай. Люблю тебя, Костя.

– И я тебя люблю, мама, – сказал Вольский. – Что? Как ты сказала?

Но мама уже отключилась. Он вернулся на кухню.

– Всё хорошо? – спросила Саша.

– Да. Это была мама. И она тоже назвала меня Костей.

– Садись есть.

Вольский осторожно сел. Бок болел слабо.

«Убивать», – пробормотал голос в голове.

И умолк.

– Я был в школе, – сказал Вольский. – Недалеко тут. Вроде бы им требуется учитель русского языка и литературы. Там учительница в декрет собралась. Я, наверное, её заменю.

– Ну, смотри сам, – сказала Саша. – А то я испугалась, что ты пошёл грузчиком устраиваться. Не дай бог опять прихватит.

– Бок прошёл.

– Но выяснить, почему он болел, всё-таки надо. Сходи в частную клинику, сделай нормальное УЗИ.

– Завтра.

– Правда?

– Конечно.

Вечером он записал в дневнике: «День безумный. Приступ, голос, поликлиника, психи. Надо бы подробно описать, да сил уже нет. Но, кажется, дело пошло на поправку. Посмотрим. Приходится врать Саше. Скажу правду – она будет волноваться».

Потом залез в постель и обнял её. Они недолго целовались. Потом она спустилась вниз. Вольский кончил быстро и бурно, с подвыванием и хныканьем.

– Вот теперь я вижу, что ты был не у бабы, – сказала Саша и ушла в ванную мыть руки и полоскать рот.

Ночью Вольскому приснилось, что он большая волосатая обезьяна, причём синего цвета. Он весело мчал сквозь джунгли, прыгая с ветки на ветку, цеплялся за лианы длинными ручищами. От этого захватывало дух. Потом очутился на краю обрыва и, не задерживаясь, сиганул в море. Вода была прозрачная, тёплая. Он купался и смеялся. Его переполняло чувство счастья.

«Пусть я дикая горилла, это даже лучше, чем человек», – подумал Вольский.

Затем вода почернела. Из глубины выплыла гигантская акула и вцепилась своими острыми зубами ему в бок. Вольский заскулил и проснулся. Он лежал в кромешной темноте, на краю постели, свернувшись калачиком. Боль снова была невыносимая. И на этот раз напоминала сильнейший укус.

«Хайль Гитлер», – сказал голос бодро.

Саша тихонько сопела. Вольский слез на пол и на четвереньках покинул комнату. Он заполз в ванную, задвинул слабой рукой шпингалет и включил воду, чтобы замаскировать стоны, сдерживать которые было уже невозможно.

Голос пел:

Ein Heller und ein Batzen

Die waren beide mein, ja mein

Der Heller ward zu Wasser

Der Batzen ward zu Wein, ja Wein

Der Heller ward zu Wasser

Der Batzen ward zu Wein

Heidi heido heida

Heidi heido heida

Heidi heido heida,

ha ha ha ha ha ha ha

Heidi heido heida

Heidi heido heida

Heidi heido heida.

Вольский лежал на полу и мелко трясся. На него летели холодные брызги. Он скоблил ногтями пол и тихонько скулил. Заметил под ванной Сашины трусики, свёрнутые в комочек.

«Положи на лицо, легче станет».

Он вдруг понял, что нужно делать. Держась за край ванны, Вольский поднялся и открыл шкафчик. Станок «Жиллет» лежал с краю. Он схватил его и несколько раз крепко чиркнул по запястью. Ощущение было такое, будто его поцарапал маленький, слабый котёнок.

В дверь постучали.

– Я занят, – отозвался Вольский.

– Коля, немедленно открой! Что ты там делаешь?

Он открыл. У Саши было сонное, припухшее лицо. Очень милое. Она сразу всё поняла.

– В кровать, живо! Я вызываю скорую.

«Бей её, по почкам бей! Как мусора!»

Вольский зашёл в комнату и повалился на кровать. Саша ходила из угла в угол и кричала в смартфон:

– Нет, это не аппендицит. Да, я не врач. Температуры, кажется, нет. Зачем вы это всё спрашиваете? Пришлите врача уже. Человеку плохо. Он кричит от боли!

– Я не кричу, – выдавил Вольский.

И тут же застонал. Боль стала другой, щекочущей, словно в животе бегали муравьи.

– Вы слышите? Слышите?

Она села рядом и положила ладошку Вольскому на лоб.

– Сейчас приедут. Ты холодный. Коль, почему ты не сказал, что ничего не прошло?

– Не хотел расстраивать.

– А сейчас я радуюсь, что ли?

Он вцепился зубами в уголок одеяла. Саша гладила его по голове и лицу. Руки у неё были тёплые и мягкие.

– Коля, если ты умрёшь, я отравлюсь. Я не смогу без тебя жить.

Вольский выплюнул одеяло изо рта и простонал:

– Ну, что ты такое говоришь?!

Потом он представил себя в гробу, Сашу в трауре, рыдающую маму и тихонько заплакал. Кажется, Саша тоже плакала. Он не видел, не было сил открыть глаза.

Минут через сорок боль отступила. Вольский осторожно сел. Саша обняла его. В этот момент в дверь длинно и недружелюбно позвонили.

– Ложись, я открою, – сказала Саша.

Вошёл врач, толстый, розовощёкий парень лет тридцати. Обувь снимать не стал. Поставил на кровать чемоданчик и спросил:

– Что принимали?

– Ничего не принимал.

– Когда пили последний раз?

– Я непьющий.

– Доктор, руки можно помыть в ванной, – вмешалась Саша.

– Минуточку. Лягте и покажите мне ваш живот.

Вольский лёг и вытянул руки по швам.

– Покажите, где болит.

Он показал. Врач потрогал холодными пальцами. Потом надавил и постучал.

– Больно?

– Нет, – сказал Вольский.

– А так?

И сильно ткнул указательным пальцем, как шилом. Вольскому стало неприятно.

– И так.

– Сейчас сильно болит? – спросил врач, сдерживая зевок.

– Почти не болит. Проходит уже.

– Вот как?

– Да.

– Это замечательно. Это прекрасно.

Врач подхватил чемоданчик.

– Погодите, – сказала Саша. – Вы куда?

– Так не болит же. Если заболит, звоните. Приедем.

И вышел.

– Что это было? – спросила Саша.

Вольский пожал плечами.

– Ладно. Прошло же.

– Но как так можно? Коль…

– Санечка, ты как будто вчера родилась.

– Сволочи, какие же сволочи!

– А ты замечала, что если в слове «врач» заменить одну букву, то получится «враг»? – спросил Вольский.

Саша невесело усмехнулась.

– Понадобятся деньги – я продам украшения.

– Брось. Даже не думай.

– И медаль.

Когда-то она выиграла серебро на юношеском чемпионате Европы. Потом получила травму. И ушла из спорта.

– Всё будет хорошо, – сказал Вольский.

И сам к себе прислушался. Не слишком ли фальшиво прозвучало.

Он спал без снов. Снова не слышал, как Саша ушла на работу. Записку она оставила на своей подушке:

«Коля, милый. Мне очень тревожно. Если сможешь, сходи и сделай УЗИ. Поищи в интернете, какие есть клиники поблизости. Читай отзывы. И будь на связи. Люблю тебя. Твоя Саша».

Вместо завтрака он выпил стакан воды и начал собираться. Голос молчал. И бок не болел. Вольский хотел успеть попасть в ПНД до того, как случится новый приступ. Он оделся, вызвал такси и вышел из квартиры. У лифта стояла соседка, поддающая женщина лет сорока по имени Тамара. Кажется, и сейчас она была слегка под мухой.

– Николай, ночью к вам скорая приезжала? – спросила Тамара, щурясь.

– А вы не заметили, в какую квартиру врач зашёл? – ответил Вольский.

– Так в вашу и зашёл. Я видела в глазок.

– Ну, а чего тогда спрашиваете?

Соседка обиженно засопела. Лязгая, приползла кабина лифта и со скрипом раскрыла двери.

– Извините, – сказал Вольский.

– Да ничего, – пожала плечами Тамара.

– У меня сердце прихватило ночью.

– Ой, божечки. Вот и у меня в груди третий день давит. На погоду, может?

– Вероятно.

Они спустились.

– Николай, а вы не знаете, что это слово означает? – спросила Тамара, показывая на объявления.

– Любовь.

– Нет никакой любви, – ответила она и стала их сдирать.

Вольский вышел из парадной. Такси ожидало. Он открыл дверь. В этот момент опять неизвестно откуда раздался крик:

– Живодёр вышел, живодёр! Куда это ты собрался? Я слежу за тобой, слежу!

Он ввалился в салон и захлопнул дверь. За рулём сидел смуглый подросток.

– Радио не мешает? – спросил он ломким голосом.

– А сколько вам лет?

– Начинается, – вздохнул таксист и дал по газам.

Из магнитолы звучала восточная песня. Подросток слегка раскачивался, будто кобра под дудочку факира, и закладывал крутые виражи. Вольского мотало по всему сиденью. Кое-как он написал Саше сообщение: «Поехал обследоваться. Люблю тебя».

– В моей машине человек умер, – сказал таксист. – Неделю назад. Врачи сказали, у него сердце взорвалось.

Вольский промолчал. Его мутило.

– От большой любви сердца взрываются, брат, – продолжал таксист. – Только от большой любви.

Он остановился у входа в ПНД. Повертел головой.

– Это что, психическая больница?

– Да, – сказал Вольский и вылез из машины.

В регистратуре была большая очередь. Люди выглядели обычно, никто не лаял, не кукарекал и не пытался помочиться на соседа. Вольский вспомнил вчерашний поход в поликлинику и подумал:

«Просто тут лечат, а там нет».

Он простоял не меньше получаса и, когда подошла его очередь, чувствовал сильное раздражение. Не здороваясь, Вольский протянул направление.

– Что это? – спросила регистратор.

– Это направление к доктору Кузнецову, – сказал он. – Вы разве не видите?

– Читайте.

Она вернула листок. Вольский увидел номер телефона и чуть ниже имя – «отец Прокопий».

«Решит, я псих», – подумал он.

– Это не то.

– Я вижу.

Вольский отыскал направление и взял талончик. Нужный кабинет находился на втором этаже. У двери сидел толстенький лысый мужчина с куцей бородкой в виде эспаньолки и жадно нюхал правую руку.

«Ну вот, началось», – подумал Вольский, садясь рядом.

– Вы к Кузнецову? – спросил он.

Мужчина опустил руку и сказал испуганным голосом:

– Мы проиграли войну.

И опять прилепил ладонь к носу. Кажется, он готов был засосать её целиком. Он постанывал и закатывал глаза.

– Мы проиграли войну.

– Я слышал, – ответил Вольский.

– Мы проиграли войну.

– Ага.

– Мы проиграли войну.

– Кому?

– Мы проиграли войну.

Вольский пересел на край. Мужчина подвинулся. Рука у него была тонкая, обветренная, неприятная.

– Мы проиграли войну.

– Оставьте меня в покое.

Мужик сунул в ноздри указательный и средний палец и втягивал, втягивал, втягивал воздух.

– Бы проиграли войду.

Вольский посмотрел на часы.

– Бы проиграли войду.

Мужчина вытащил влажные пальцы.

– Мы проиграли войну.

Вольский хотел уйти в конец коридора и ждать там. Но не успел. Боль врезалась в бок резко, стремительно, будто скорый поезд. Он завыл и согнулся. Мужчина стонал и сучил ножками.

– Мы проиграли войну. Мы проиграли войну. – Жадные вдохи. – Мы проиграли войну.

– Заткнись, – выдавил Вольский.

– Нюф, нюф, нюф. Мы проиграли войну.

– Закрой рот, скотина!

– Мы проиграли войну.

Вольский схватился за лицо. Вцепился зубами в ладонь. Выгнулся. Потом упал на колени.

– Мы проиграли войну. Мы проиграли войну. Мы проиграли войну.

С огромным трудом Вольский смог встать и влепил психу пощёчину. Тот умолк лишь на секунду и снова взялся причитать. Вольский отвесил ему вторую пощёчину. Потом третью. Он хлестал его по сальной роже, пока не заболела рука. И не сразу заметил, что бок прошёл. По животу разливалось нежнейшее тепло. Как после оргазма. Мужчина хлюпал разбитым носом и скулил. Лицо его было перепачкано жиденькой кровью.

– Я сдаюсь, – прошептал он и поднял руки.

Вольский наклонился.

– Пошёл отсюда вон, пока я тебя не пристрелил, как бешеную собаку.

Псих опустил правую руку к носу и тяжело задышал. Из кабинета вышла бледная и очень худая женщина. Она скользнула взглядом по Вольскому, по его «военнопленному» и сказала:

– Проходите, кто там из вас следующий.

Вольский зашёл. Кабинет был пуст. Оглядевшись, он сел за стол. Кашлянул. Прошло несколько минут. Потом тяжёлая портьера, закрывающая окно, шевельнулась, и появился мужчина лет сорока пяти в белом халате, с аккуратно причёсанными волосами и редкими, как у старшеклассника, усами.

– Я к доктору Кузнецову, – сказал Вольский. – У меня направление из поликлиники.

– Кузнецов Игорь Игоревич, – отозвался врач и прошёл к столу.

Вольский протянул направление.

– На вашей руке кровь, – заметил Кузнецов.

– Она не моя.

– Чья же?

– Там в коридоре сидит мужик, я надавал ему пощёчин.

– Вот как? Любопытно.

Он выбрался из-за стола, выглянул в коридор и вернулся.

– Там никого нет.

– Сбежал.

– Вы плохо поступили.

– Знаю. Я уже не мог терпеть его причитаний.

– Что он говорил?

– Он говорил, что мы проиграли войну.

Кузнецов вздохнул.

– Но ведь он прав. Мы проиграли войну.

Вольский внимательно посмотрел на врача.

– Игорь Игоревич?

– Да, любезный?

– Можно мне помыть руки?

– Считаю, сделать это необходимо, – сказал Кузнецов.

– А где?

– В коридоре есть туалет.

– Спасибо.

Вольский вышел из кабинета, быстро прошагал по коридору, спустился на первый этаж и кинулся к выходу. На улице он, озираясь, закурил. Кровь на руке засохла и неприятно пахла железом. Его потряхивало от возбуждения. И в голове, как молот, стучала мысль: «Мы проиграли войну. Мы проиграли войну. Мы проиграли войну». Он зашёл в «Пятёрочку», купил бутылку воды и вымыл руки. В кармане запел смартфон. Номер был незнакомый.

– Слушаю, – сказал Вольский осторожно.

– Это я, – ответил женский голос. – Простите, что вчера не позвонила. Наелась макарон по-флотски и уснула.

– Вы кто?

– Катя. Вы скушали зефир? Хотела поинтересоваться.

– Зефир? Нет. Я его спустил в унитаз.

Она издала вопль раненой волчицы. Вольский нажал отбой и занёс номер в чёрный список. Этой чокнутой бабе также не повредила бы порция крепких, отрезвляющих оплеух. И Кузнецову. Вольский представил, как лупит психиатра по роже. Тот выставляет перед собой белые ладони и просит одуматься. Но ярость и неприязнь лишь крепнут от этих жалких причитаний. Он хватает Кузнецова за шиворот и тащит к окну. Его головой выбивает стекло. А потом, сграбастав, как богомол муху, вышвыривает со второго этажа. Кувырнувшись в воздухе, тот шлёпается об асфальт. Сверху на Кузнецова сыплются осколки стекла и врезаются в живот. Он корчится и елозит ногами.

Чувствуя странное, щекочущее возбуждение, от которого перехватывало дыхание и крутило в животе, Вольский спустился в метро и зашёл в полупустой вагон. В голову продолжали лезть дикие фантазии. Вспомнив быдлана, забравшего сигареты, он представил, как протыкает ему горло ножом. Тот, скуля, ползает на карачках, пытаясь удержать кровь. Она ручейком течёт сквозь пальцы и крупными каплями падает на асфальт.

Размечтавшись, Вольский чуть не проехал свою остановку. Он выскочил из вагона и врезался в сотрудницу метро. С головы у неё свалилась красная пилотка.

– Извините, – сказал он и поднял пилотку.

– Вы что, с ума сошли? – спросила испуганно сотрудница.

Это была симпатичная женщина лет тридцати пяти в синей униформе.

– Я не знаю, – отозвался Вольский и бросился бежать.

На эскалаторе он заметил, что по-прежнему держит пилотку в руке. Сунул её в карман и подумал, что наверху его, наверное, встретят менты. Но ментов наверху не было. Там стоял бородатый парень с букетом ромашек в руке и широко зевал, не прикрыв рта. Вольский вышел под дождь, поднял ворот плаща и двинулся к трамвайной остановке. В голове было пусто. И внутри.

«Какая скука», – подумал Вольский и посмотрел на небо мышиного цвета.

Дома его встретил Принц Альберт. Он выбежал из комнаты, посмотрел снизу вверх и коротко, визгливо тявкнул.

– Закрой рот, – пробормотал Вольский, снимая ботинки.

Возникло странное ощущение, будто он отсутствовал несколько дней. А может, и месяцев. Вспомнив о Саше, достал из кармана смартфон, подержал и убрал назад. Что ей написать? Надо бы позвонить маме. Но и ей сказать нечего. Может, друзьям? Каким друзьям?

Вольский зашёл в комнату, повалился на кровать и мгновенно отключился. Он увидел яркий, обжигающий сон с участием сотрудницы метро. Она лежала на платформе, задрав юбку, а он насиловал её французским батоном. Время от времени сотрудница тяжело вздрагивала всем телом и шарила по полу руками. На лице у неё лежала красная пилотка. Вольский вдруг вспомнил, что пилотку он случайно забрал с собой, и проснулся. Голова была тяжёлая. Лицо как будто обвисло. Вольский сел.

– Саша, – позвал он.

В ответ тявкнул Принц Альберт. Вольский посмотрел на часы. Спал он всего двадцать минут. Но было ощущение, будто прошло часов десять. Он вспомнил сон. И неожиданно возбудился.

Пёс снова залаял.

– Заткнись, – поморщился Вольский.

Но Принц Альберт разошёлся не на шутку. От его визгливого гавканья моментально разболелась голова.

– Если ты не заткнёшься, скотина, ты будешь распят! – заорал Вольский, слезая с кровати.

В кармане запел и зашевелился смартфон. Звонила мама. Говорить с ней не хотелось, но он пересилил себя и ответил.

– Коля, здравствуй! Как ты себя чувствуешь?

– Привет, мама, – отозвался Вольский, морщась от собачьего лая, головной боли и скрипучего материнского голоса.

– Коля, это ты?

– Конечно, а кто же ещё?

– Я тебя не узнала. Голос странный. Как будто бы не твой.

– А кто, кроме меня, может ответить по моему телефону? – спросил он.

– Саша.

– Она женщина. И голос у неё, соответственно, женский. Правильно?

Мама пару секунд молчала.

– Коля, почему ты так со мной разговариваешь? Ты заболел?

– Здоров, – сказал Вольский. – Извини. Голова болит. И этот лай меня бесит ужасно.

– Какой ещё лай?

– Собачий. Я не говорил, что Саша принесла пса? И вот он теперь гавкает, как свинья.

– Ты не говорил, – сказала мама очень осторожно. – И я не слышу никакого лая.

Вольский высунул руку со смартфоном в коридор и немного подержал.

– Слышала?

– Коля, я волнуюсь. Ты был у врача?

– Как раз хожу по врачам. Пока ничего непонятно. Они тупые и бесполезные дегенераты, вот что я думаю. Сами не знают, что с человеком и от чего его лечить.

– Бок болел?

– Нет. Бок меня не беспокоит.

– А почему болит голова?

– Не знаю. Из-за погоды, может быть.

– Саша сейчас дома?

– На работе.

– Мне бы хотелось с ней поговорить.

– Ну, позвони и поговори, – сказал Вольский.

– Коля, ты продолжаешь грубить. Ты никогда мне не грубил.

– Я не грублю, – отозвался он вяло.

– Не понимаю, чем я заслужила такое отношение. Разве я сделала тебе что-то плохое? – крикнула мама, готовая заплакать.

Вольский закатил глаза.

– Мне надо работать.

– Ну прости, что отвлекла тебя.

– Ничего, – сказал он.

– До свидания, Николай.

– Пока.

Он сунул смартфон в карман, достал красную пилотку и заметил на ней длинный светлый волос. Опять вспомнился сон. Вольский прижал пилотку к лицу и замер, немножко дрожа. От неё едва уловимо пахло цветочным шампунем. Эта женщина утром, перед тем как выйти на смену, вымыла голову. И, конечно, тело. Своё крепкое, мясистое тело с большими мягкими сиськами. Вольский задыхался от возбуждения. Он расстегнул ширинку. Но тут проклятый пёс гавкнул особенно громко. Прямо в ухо. Вольский застегнулся и выглянул на кухню. Мопса там не было. Где же эта сволочь спряталась? И почему никак не затыкается? Он вернулся в комнату и стал звать:

– Принц Альберт, Принц Альберт, Принц Альберт. Это было сложновато.

– Алик! Алик! Алик!

Пёс лишь лаял в ответ. Всё громче и истошнее.

– Где ты, пидорас? Где ты находишься, свинья? – заорал Вольский? – Ты что, невидимый стал?

Он вышел на кухню и закрыл дверь. Но лай не утих. Вольский заглянул в духовку. Пса там, конечно, не было. Возбуждение не проходило. Он достал смартфон, позвонил Саше. Она ответила мгновенно.

– Коля?

– Да.

– Что с тобой?

– Ничего. Хотел спросить, когда ты будешь дома.

– Я ещё не кончила. Ты где? Ты был у врача?

– Да, был. Потом расскажу. А почему ты сказала «я не кончила»?

– Я ещё на работе. Осталось одно занятие. Так что буду дома часа через два. Может, чуть раньше. Зависит от транспорта.

– Ладно. Но почему ты сказала именно «не кончила»?

– Не знаю. А что не так?

– Странно прозвучало.

– А что странного?

– Если бы ты сказала «я ещё не закончила», это звучало бы нормально. А «я ещё не кончила» прозвучало странно.

– Ты дома сейчас?

– Да.

– Как себя чувствуешь?

– Прекрасно. Бок не болит.

– Это хорошо. Поспать не хочешь?

– Нет.

– А поесть?

– Не особо.

– Надо поесть.

– Дождусь тебя.

– Хорошо. Но если проголодаешься, меня не жди.

– Хочу прогуляться.

– Куда? Зачем?

– Башка. Что-то. Трещит. И собака. Лает без остановки.

В голове у него крутилось «не кончила, не кончила, не кончила, кончила, не кончила, кончила, не кончила».

– Коля, милый, я постараюсь пораньше приехать. Не хочу, чтобы ты куда-то ходил. Но если пойдёшь, не задерживайся, пожалуйста. Я очень волнуюсь за тебя.

– Не задержусь, – тяжело выговорил Вольский.

– Голос у тебя странный.

– Я спал. И голова. Я пойду на воздух.

– Я тебя люблю, Коля.

– И я.

Сунув смартфон в карман, он вышел из квартиры. Кто-то вызвал лифт, и кабина, дребезжа, уползла. Вольский спустился на несколько ступенек вниз, остановился и посмотрел в лестничный пролёт. Он не знал, куда идти. И это не имело смысла. Собачий лай звучал в его голове. Спрятаться от него было негде. Он вернулся и позвонил в соседнюю дверь. Тамара открыла. На ней был спортивный костюм фисташкового цвета. Она разговаривала с кем-то по телефону и пила из банки квас.

– Можно войти? – спросил Вольский шёпотом.

Она кивнула и сказала:

– Это всё полная хрень, дорогая. Его полгода не было, где-то шлялся. И вдруг пришёл, здрасьте, любите. Не потому что соскучился. А потому что никому больше не нужен.

Вольский стаскивал ботинки, стоя посреди прихожей. Он чувствовал, что Тамара удивлённо смотрит на него.

– Я что тебе, зла желаю? – спросила она. – Раз так считаешь, зачем звонишь тогда? Я звоню? Да какая разница!

Он выпрямился. Тамара смотрела на него равнодушно. Она кивнула в сторону кухни. Вольский вышел и сел за стол, покрытый белой скатертью. Он немного удивился чистоте. Почему-то всегда думал, что соседка поддаёт без продыху и в квартире у неё свинарник. Впрочем, в мойке он заметил грязную тарелку и чашку. Зато плита сверкала белизной.

Из коридора доносился голос Тамары:

– Выход один, понимаешь? Не два и не три. Гнать!

Вольский заткнул уши. И голос исчез. Зато пёс продолжал гавкать во всё горло. И от лая вздрагивал затылок.

Вскоре Тамара закончила разговор и вышла с какими-то бумажками в руках.

– Я ещё не все заполнила, – сказала она. – Завтра вечером зайдите. Отдам остальные.

– Что это? – спросил Вольский.

– А вы разве не за квитанциями пришли?

– Нет.

– У вас ко мне какое-то дело, Николай?

– Я хочу вас изнасиловать, – сказал Вольский. – Желательно французским батоном.

Тамара невозмутимо отпила из банки.

– Вы вроде трезвый…

– Трезвый.

– Та скорая, она из дурдома приезжала?

Вольский покачал головой.

– У меня был приступ. Я же рассказывал. Почему сразу дурдом? В дурдоме я, кстати, был. Знаете, кто там настоящие психи? Врачи!

– Уходите по-хорошему. Вы мне даже никогда не нравились. Мне нравится Митрофанов с четвёртого этажа. Знаете его?

– Не помню такого.

– Он, к сожалению, женат. А ещё дети. Ужасные. Его дочь постоянно визжит. Вы вообще замечали, что современные дети постоянно орут и визжат? Раньше такого не было. Может, виноват вай-фай?

«Заговаривает меня», – подумал Вольский.

Он расстегнул ширинку и высвободил набрякший член.

– О господи! – сказала Тамара устало и вышла в прихожую.

Открыв дверь, она выкинула на площадку его ботинки. Один и следом второй. Вольский представлял, как отвешивает ей пощёчины. Голова её безвольно болтается. Он раздирает на ней кофту, стаскивает спортивные штаны.

– Я сейчас вызову полицию, идиот! – крикнула Тамара.

– Иди сюда и посмотри на меня, – отозвался он визгливым голосом.

Потом, не сдерживаясь, застонал и кончил. Стало хорошо, спокойно и тихо. Вольский откинулся на спинку стула и несколько секунд сидел, прикрыв блаженные глаза. Через пару минут он опомнился, достал из кармана метрополитеновскую пилотку, тщательно вытерся и бросил в мусорное ведро поверх картофельной кожуры и плесневелой горбушки.

Тамара стояла в дверях. Когда Вольский выходил, она сказала:

– Ширинку застегни, мудозвон.

Он посмотрел вниз и застегнулся.

– Если кому-то расскажешь, я тебя придушу, как…

Пока Вольский пытался придумать сравнение, соседка захлопнула дверь. Та остановилась в сантиметре от носа.

– Как крысу, – пробормотал он.

Подобрав ботинки, Вольский вернулся домой и некоторое время стоял посреди прихожей, представляя, как душит Тамару. У неё была крысиная голова и крысиные ручки. Выглядело омерзительно. Он разделся и залез под одеяло. Некоторое время лежал, глядя перед собой. В голове бродили невнятные мысли. Мёрзли ноги. Вольский свернулся калачиком и задремал. Снов не было. Лишь ощущение, будто провалился в глубокую, тёмную яму, а потом одним стремительным прыжком выскочил из неё.

Рядом сидела Саша и держала руку у него на лбу. – Коля, как ты себя чувствуешь? – спросила она. – Нормально, – ответил Вольский. – Я долго спал?

– Не знаю, я только что пришла. Испугалась, что тебе плохо.

– Мне хорошо.

Он сел и потёр ладонями лицо.

– Ты был у врача?

– Конечно. Всё сделал. Томографию мозга, УЗИ. Всё!

– А зачем томографию мозга? – спросила Саша.

– Так ведь ты сама сказала.

– Я такого не говорила.

Вольский вспомнил, что это было во сне.

– Да, я перепутал. Это мама посоветовала.

– Какие результаты?

– Всё в порядке. Всё чисто, – сказал Вольский, слезая с кровати. – Очень странно я спал. Будто и не спал. И сейчас ощущение непонятное. То ли проснулся, то ли нет.

– Коля, а можно мне посмотреть заключение врача? – сказала Саша.

– Заключение врача, заключение врача, – повторил Вольский. – Да. Но потом. Я ужасно хочу есть. Ты не могла бы что-нибудь приготовить?

– Конечно. Я разогрею суп.

Саша вышла из комнаты. Есть ему не хотелось. Он чувствовал невыносимую скуку. Следовало придумать какую-то отговорку про заключение врача. Но ему было лень. Он открыл окно. В лицо подул прохладный ветерок. По улице шёл старик в плаще и шляпе хомбург. Вольский нащупал на подоконнике горшок с геранью, выждал, когда дед окажется под окном, и бросил. Горшок разбился в нескольких метрах позади старика, разметав землю. Тот беспомощно огляделся. Вольский кинул в него сигарету, но её мгновенно сдуло и унесло прочь.

– Везучий старый пидорас, – пробормотал Вольский и закрыл окно.

Саша крикнула с кухни:

– Коля, а салат сделать? Хочешь?

Он вышел. Жена стояла у плиты, повернувшись спиной. Вольский задумчиво смотрел на её тонкую, нежную, белую шею. Волосы Саша убрала в хвостик. Она что-то тихо напевала, а потом снова крикнула:

– Коль, так ты будешь салат? Делать?

– Я тут, – ответил Вольский.

Саша вздрогнула.

– Господи, я думала, ты в комнате.

– Я так и понял.

Она обиженно посмотрела на него.

– Мог бы сказать, что вышел. Хоть бы покашлял.

– Не бойся, милая, тебе я зла не сделаю, – сказал Вольский.

– А что, кому-то сделаешь? – хмыкнула Саша. – Между прочим, кто-то повесил нам на дверь красную пилотку. Помнишь, такие были у пионеров?

– Вот как? – засмеялся Вольский. – А куда ты её дела?

– Кинула в мусоропровод. Интересно, что это означает?

– Проделки психа, – сказал Вольский. – Мама жаловалась, что соседка мочится ей на дверь. Вокруг полно сумасшедших. Вчера я видел двоих в поликлинике. Страшное дело. Почему им дают свободу? Их надо держать под тремя замками.

– Многие ведь безобидны, – пожала плечами Саша. – У нас в команде была девочка. Совершенно обычная. Однажды на соревнованиях ей взбрело в голову, что её маму убили. У неё была жуткая истерика. Она бегала по коридору гостиницы, звала на помощь, стучала в двери. Никто ничего не мог понять. Все ужасно перепугались.

– А мама её была жива? – спросил Вольский.

– Конечно, жива.

– И что потом стало с этой девочкой?

– Вызвали врача, дали успокоительное. Потом отправили домой. Больше я её не видела. Говорят, она потом лежала в психушке.

– Давай поедим, – сказал Вольский.

– А салат делать?

– Не надо.

– Только суп?

– Только суп.

– Может, всё-таки и салат?

– Вечером.

– Так ведь уже вечер.

– Да? Тогда завтра.

– Бок не болит?

– Нет. Всё хорошо.

– Не обманываешь?

– Ты же видишь, я себя прекрасно чувствую.

Они сели есть.

– Коля, а заключение мне покажешь потом? – вспомнила Саша.

– Какое?

– То, что врач написал. Кстати, сколько всё это стоило?

Вольский отложил ложку.

– Суп прокис, – сказал он.

– Я не чувствую.

Саша торопливо понюхала ложку, зачерпнула и отправила в рот.

– Нет, Коля, хороший суп. Тебе показалось. Может, у тебя нарушение вкуса?

– Суп прокис, – повторил Вольский и столкнул тарелку на пол.

Она не разбилась, а опрокинулась, расплескав по полу бульон и раскидав кусочки картофеля, курицы и вермишель, напоминающую червячков. Прибежал Принц Альберт и, громко чавкая, стал всё это слизывать.

– О, нашёлся! – сказал Вольский.

Саша замерла с приоткрытым ртом, в котором была видна разжёванная еда.

– Зачем ты это сделал? – выговорила она. – Коля…

– Говорю же, суп испорчен. А ты споришь.

Он ушёл в комнату и лёг на кровать, скрестив руки на груди. Прислушался. Плачет? Кажется, нет. Он немного подождал и вернулся. Саша плакала беззвучно. Слёзы капали в суп. Вольский протянул руку и стал двигать тарелку к краю стола. Саша провожала её испуганными глазами.

– Коля, – сказала она.

Тарелка раскололась на две части, и Принцу Альберту досталась новая порция объедков.

– На счастье, – сказал Вольский.

Саша посмотрела на него снизу вверх.

– Коля, ты болен. Мне страшно.

– Пойду-ка я прогуляюсь, – ответил он.

Жена продолжала сидеть в ступоре. Она опомнилась, когда Вольский надевал ботинки, и выбежала в прихожую.

– Я тебя прошу, умоляю, не ходи никуда. Я боюсь. Николай!

Вольский застёгивал плащ.

– Николай, Нидворай, – пробормотал он.

Потом погладил Сашу по щеке. Она отшатнулась.

– Ну, что ты, – сказал Вольский ласково.

И вышел.

Вызвав лифт, он подкрался к соседской двери, прикрыл пальцем глазок и длинно позвонил.

– Кто там? – спросила Тамара.

– Митрофанов.

Она открыла, и Вольский харкнул ей в лицо. Плевок угодил точно в глаз. Тамара вскрикнула и попятилась.

– Жжёт, жжёт! – заскулила она.

Вольский хохотнул, захлопнул дверь и юркнул в лифт.

На улице стемнело. Но фонари почему-то не зажглись. Слегка пританцовывая, Вольский шагал по двору. Он чувствовал блаженный трепет во всём теле. Будто вместо внутренностей, всех этих вонючих и грязных кишок, его наполнили нежными светлячками и красивыми бабочками. Хотелось петь. И он запел во всё горло:

Ein Heller und ein Batzen

Die waren beide mein, ja mein

Der Heller ward zu Wasser

Der Batzen ward zu Wein, ja Wein

Der Heller ward zu Wasser

Der Batzen ward zu Wein

Heidi heido heida

Heidi heido heida

Heidi heido heida, ha ha ha ha ha ha ha

Heidi heido heida

Heidi heido heida

Heidi heido heida.

Соседняя улица была освещена. И Вольский замолчал. Не стоило привлекать к себе лишнее внимание. Он прошёл несколько кварталов и внезапно почувствовал сильный голод. Вспомнил суп и немного пожалел, что не сожрал его. Подумал о Саше. Внутри что-то шевельнулось и возникло ощущение, будто проглотил мятный леденец. Но ощущение было смутное, как воспоминание о чём-то давно прошедшем. И холодок в груди быстро исчез.

Заметив вывеску «Продукты 24 часа», Вольский зашёл в магазин. Покупателей не было. За кассой сидела толстая женщина в красном фартуке и водила пальцем по экрану смартфона. Вольский взял пачку чипсов, копчёную колбасу, хлеб, бутылку «Нарзана», несколько шоколадок и направился к выходу.

– Эй, мужчина! – крикнула кассирша в спину. – А платить Путин будет?

Вольский резко развернулся и подошёл.

– Ты что, милый, забылся? – спросила она.

– Денег у меня нет, – ответил он задумчиво. – Точнее, есть, но мало.

– Ну, так иди и заработай! А потом возвращайся. Денег у него нет, умный какой. Люди вон за копейки пашут, как рабы…

– Бабка, а у тебя в кассе много денег? – спросил Вольский вкрадчивым голосом.

Кассирша медленно встала.

– Какая я тебе бабка? – спросила она, тараща глаза. – Ты где тут бабку увидел, козёл вонючий?

– Открывай кассу, – сказал Вольский.

– Валееерааа! – заорала кассирша.

Из подсобки вышел заспанный верзила в мятой чёрной униформе, с перхотью на вороте и плечах. Он почёсывался и зевал.

– Чего случилось?

– Валера, нас грабят.

– Этот? – спросил охранник лениво.

Вольский коротко замахнулся и швырнул бутылку. Она врезалась Валере в лоб, срикошетила и разбилась о стену. Охранник схватился за лицо, покачнулся и упал на колени. По рукам текла кровь.

– Жми кнопку, – простонал он, повалился и издал бульканье.

Но кассирша лишь скулила.

Вольский сложил рядом с кассой продукты, разыскал глазами камеру наблюдения и послал ей несколько воздушных поцелуев.

– Она не работает, – хныча, простонала кассирша.

– А касса работает?

– Я не могу, не могу, мне придётся отдавать, у меня дети, кредит…

– Бедняжка, – сказал Вольский, склонив голову набок. – Покушай…

И протянул колбасу.

Она испуганно взяла её двумя руками, медленно поднесла ко рту и откусила.

– Ешь, ешь, – сказал Вольский. – Можно, можно. Я подожду.

Кассирша что-то сказала, прожевала, проглотила и повторила:

– Она невкусная. Тряпками воняет.

– А зачем вы людям продаёте колбасу, которая воняет тряпками? – захохотал Вольский. – Людям, значит, можно это жрать?! Ешь!

– Слушаюсь.

Застонал охранник, тяжело перевернулся на живот и пополз к подсобке.

– Крепкий, – сказал Вольский. – Башка, наверное, деревянная.

– Ага.

– А хуй?! – заорал Вольский ей в лицо.

– Я не знаю, не знаю. Пожалуйста, можно я доем, а потом вы уйдёте?

– Конечно.

Она откусывала большие куски и глотала, почти не жуя.

– Хлеб бери.

– Я не ем хлеб.

– Надо, надо.

Он разорвал упаковку, достал горбушку и стал запихивать ей в рот. По пухленьким щекам кассирши катились слёзы. Зашёл мужик и стал разглядывать стеллаж с вином. Вольский покосился на него. Подумал было подкрасться сзади и дать по башке. Но мужик выглядел крепким и мог легко навалять в ответ.

– Ты знаешь его? – спросил Вольский шёпотом. – Нет.

– Похож на боксёра.

– Я не знаю, кто это.

Выбрав бутылку, он подошёл. Кассирша, тяжело жуя, задыхаясь и плача, пробила вино.

– Ещё две пачки стиков.

– Стики? – не сдержался Вольский. – Они же воняют немытой жопой.

Мужик нервно дёрнул плечом и ответил, не поворачивая голову:

– Не знаю. Никогда не нюхал немытые жопы.

– Хочешь попробовать? – спросил Вольский, наклонился и плюнул ему в ухо.

Мужик заорал, попятился, задирая куртку, и выхватил из-за пояса пистолет. Вольский бросил ему в лицо хлеб и выскочил из магазина. Он бежал по улице, петляя, пригибаясь, но вдогонку не стреляли. Промчавшись полквартала, он присел на лавочку передохнуть. Его душили кашель и истерический смех. Он дрожал от возбуждения. Хватался за плечи, чтобы немного успокоиться. Отвесил себе несколько пощёчин. Подошла припозднившаяся старушка с маленькой мохнатой собачкой на руках.

– Милый, – сказала она странным, плаксивым голосом. – Ты больной, что ли? Чего ты тут трясёшься, хохочешь и ножками сучишь? Тебе, может, психиатрическую службу вызвать?

Вольский закинул ногу на ногу и закурил.

– Себе вызови, старуха, – сказал он.

– Иди-ка ты в церковь, родной. Вижу, совсем тебе худо.

Затянувшись, он кинул в старушку сигарету, но промазал. Собачка возмущённо затявкала.

– Чёрт проклятый! – закричала старушка. В её голосе вдруг прорезались едва уловимые кавказские нотки.

– Вали, вали, – отмахнулся Вольский и достал смартфон.

От Саши было несколько пропущенных вызовов. Звук он выключил. В «Телеграме» висело её, похожее на крик, сообщение: «Коля, вернись! Если ты не вернёшься, я не знаю, что я сделаю». Он ответил: «Напиши, когда узнаешь». И поставил смайлик. Сунул смарт фон в карман, но снова вытащил, открыл чёрный список и, убрав оттуда последний номер, набрал его.

Катя ответила сразу. Голос у неё был сонный.

– Слушаю вас.

– Узнала? – спросил Вольский.

– Паша?

– Какой ещё Паша?!

– Олег?

– Нет, не Олег.

– Юрий Иванович?

– Дальше.

– Стасик?

– Хуясик! Дальше говори!

– Почему вы матюгаетесь? А, это Константин?

– Никакой не Константин.

– Михаил Геннадьевич?

Вольский сообразил, что она не знает его имени.

– Я хочу твой зефир! Вспомнила?

Катя захныкала.

– Все хотят мой зефир. Сожрут, а потом ищи-свищи.

– Но ты же сама его всем раздаёшь! – сказал Вольский. – Короче, это…

Он замер. Собственное имя вылетело из головы.

– Ёб твою мать! Неважно. Ты мне дала зефир. В поликлинике. Помнишь? Я сказал, что спустил его в унитаз. Вспомнила?

– Ах, негодяй! Я узнала!

– Это была шутка. Я хочу приехать и поесть зефир.

– Больше ты мой зефир не получишь!

– Но послушай, я обожаю твой зефир!

– Мне-то что с того?

– Разве тебе неприятно, когда едят твой зефир?

– Даже не знаю…

– Я ведь не сделаю тебе ничего плохого. Просто немного поем зефира. А то он засохнет.

– Я себя не очень хорошо чувствую. Я приняла таблетки. Мне страшно. Я хочу спать.

– Ты ведь рядом живёшь?

– Ну, смотря с чем рядом. Недалеко от меня туберкулёзная больница. А чуть дальше строят дом. Вот уже семь лет четыре месяца двенадцать дней.

– Рядом с тем местом, где нахожусь я.

– А где ты?

– Кажется, вижу туберкулёзную больницу.

– Значит, ты хочешь зайти?

– Да, хочу. К тебе, конечно, а не в больницу.

– Ладно. Зайди. Но ненадолго. Я дам тебе земляничный зефир. И потом ты уйдёшь.

– А шоколадный у тебя есть?

– Есть. Но его надо заслужить.

– Я постараюсь.

– Ну, хорошо. Поднимайся.

– Куда? Я же не знаю ни улицу, ни номер дома, ни номер квартиры.

Она продиктовала свой адрес.

– Жди, я уже еду!

Он нажал отбой и вызвал такси. Минут через пять подкатила белая «шкода». Вольский сел на заднее сиденье.

– Как дела у вас? – спросил водитель, трогаясь.

– Прекрасно.

– А у меня кот умер.

– Старый? – спросил Вольский.

– Коту было примерно семнадцать лет. Но я слышал, что они могут и до тридцати дожить. Были такие случаи.

– Что же с ним случилось, с вашим котом?

– Даже не знаю. Сердце остановилось.

– Это от любви, – сказал Вольский. – Я слышал, сердца останавливаются от большой любви.

Водитель немного помолчал.

– Какие-то вы глупости говорите.

– А где сейчас ваш кот?

– Надеюсь, на небесах. А тело я закопал в парке.

– Зря, конечно.

– Почему?

– Собаки откопают и растерзают.

– Но я очень глубоко закопал.

– Это не имеет значения. Собаки будут рыть, пока не докопаются до сути.

Водитель оглянулся.

– Что с вами?

– Ничего. А с вами?

– И со мной ничего. Вы трезвый?

– Трезвый, как младенец. Но есть одна проблема.

– У кого?

– У меня. Я забыл своё имя.

– Шутите?

– Да какие могут быть шутки?

– И чем я могу помочь?

– Давайте вы будете называть мне имена, а я попытаюсь вспомнить.

– Мне это не нравится. Какой-то идиотизм.

– Слушайте, – сказал Вольский. – Если вы мне поможете, я вам скажу одну важную вещь, которая изменит всю вашу жизнь.

– Что за вещь?

– Узнаете, если поможете.

– Это что-то действительно важное?

– Возможно, самое важное, что вы когда-либо слышали.

– Ладно, – сказал водитель. – Попробуем. Вас зовут Александр?

– Нет.

– Алексей?

– Неа.

– Андрей?

– Вы по алфавиту, что ли, шпарите?

– Ну да.

– Надо говорить первое, что в голову придёт.

– Семён?

– А я похож на Семёна?

– Да откуда мне знать, – пожал плечами водитель. – Были бы вы бабой…

– Ещё варианты?

– Владимир?

– Нет.

– Иван?

– Не чувствую, что я Иван.

Таксист молчал.

– Есть ещё предположения? – спросил Вольский.

– Да вот что-то ничего в голову не идёт.

– А вас как зовут?

– Вообще-то Костя.

Они заехали во двор панельной многоэтажки и остановились.

– Мы на месте.

– Давайте ещё три попытки, – сказал Вольский.

– Ох, дайте подумать. Павел?

– Никакой не Павел.

– Дмитрий?

– Совсем не то.

– Евгений?

– Что-то вроде… Как будто знакомо… Но я не уверен.

– Значит, Евгений, – сказал водитель.

– Ну хорошо, пусть.

Вольский вылез из машины и зашагал к парадной.

– Подождите, Евгений! – крикнул Костя, высунув голову в окно.

– Чего?

Вольский уже звонил в домофон. Громкая трель сменилась шуршанием. И женский голос спросил:

– Кто там?

– Это я.

– Вы мне хотели сказать что-то важное, – напомнил таксист.

– Ах, да, – ответил Вольский, открыв дверь. – Ты мудак. Иди и удавись. От тебя нет совершенно никакого толку! Даже кота не смог уберечь, пидорас.

Он проскользнул в парадную и быстро вбежал по ступенькам на четвёртый этаж. Катя открыла.

– Я смотрела в окно, – сказала она. – Я видела, как вы приехали.

Вольский зашёл в тесную прихожую и снял плащ. Катя стояла в сторонке, обхватив себя руками. Будто замёрзла.

– Ты замёрзла? – спросил Вольский.

– Нет. А что?

– Выглядишь, будто тебе холодно.

– Мне не холодно.

У неё был сонный вид. Она слегка растягивала слова. И лицо не выражало никаких эмоций. Вольский догадался, что всё дело в таблетках.

– Напомните ваше имя, – сказала Катя.

– Кажется, Евгений.

– Кажется?

– Таксист так сказал. Возможно, он прав.

– Вы сейчас надо мной издеваетесь? – спросила она.

– Ну, вот ещё.

Он снял ботинки.

– Тапки у тебя есть?

– Нет. Но здесь чисто. Я каждый день делаю влажную уборку. Чувствуете, хлоркой пахнет?

Вольский принюхался.

– Ничем не пахнет.

– Я вымыла пол водой с хлорной таблеткой перед вашим приходом.

– Ты случайно не уборщицей работаешь? – спросил Вольский.

– Нет. Сейчас я нигде не работаю. А раньше я была актрисой.

– Серьёзно?

– Да. Но из театра пришлось уйти. Однажды на сцене у меня случилась истерика.

– Чего вдруг? – спросил Вольский.

– Долгая история.

– Тогда не рассказывай. Куда идти?

– Наверное, в комнату, – сказала Катя.

Они зашли в маленькую гостиную. Вольский сел на диван, широко расставив ноги и закинув руки на спинку. Катя стояла перед ним в нерешительности.

– Тут мило, уютно, – сказал он. – Хорошо, что я приехал. Неси зефир.

– Вот так, сразу?

– А чего тянуть?

– Давайте, может, посидим немного, поговорим.

– О господи! – Вольский откинул голову назад и тут же вернул её на место. – Потом поговорим.

– Потом вы сразу уйдёте.

– Почему так думаешь?

– Богатый жизненный опыт, – делая паузы между словами, произнесла Катя.

– Ты и правда, что ли, актриса? – прищурился Вольский.

– Зачем мне врать? Семнадцать лет я служила в театре. А потом пришлось уйти. Я играла Аню в «Вишнёвом саде». И как-то во время спектакля артист Борщевиков, игравший Гаева, спрашивает: «От кого это селёдкой пахнет?»

Вольский захохотал.

– Какой юморист.

– Да это же из роли. Вы что, не видели никогда «Вишнёвый сад»? Вот, значит, произносит он свою реплику, и вдруг на сцену выбегает мышка.

– И ты её испугалась, – догадался Вольский.

– Нет. Но Гаев, то есть Борщевиков, изловчился и просто раздавил её ботинком. И у меня случилась истерика. Я так кричала, так плакала. Я кинулась на Борщевикова и стала его бить. Меня с трудом увели.

– А потом выгнали?

– Нет. Наш худрук меня простил. Но я больше не могла выйти на сцену. А Борщевиков распускал про меня грязные сплетни. Будто я его домогалась, а он мне отказал. Никто меня не защитил.

– Эх! – сказал Вольский. – Ладно. Поговорили. Неси зефир.

Катя принесла на белом блюдце три пышных зефира.

– Но знаете, справедливость восторжествовала.

– А?

– Борщевиков играл Медведенко в «Чайке». Точнее, репетировал. А на премьере он не смог выговорить слово «индифферентизм». Его будто заклинило. Он восемь раз пытался. В зале уже смеялись. И тут свалился прожектор, и его голова лопнула. Просто лопнула. Весь первый ряд забрызгало кровью, мозгами и что там ещё в голове…

– Прекрасная история, – сказал Вольский и засунул в рот зефир.

Катя тихонько застонала и заворожённо уставилась на его жующий рот.

– Как жадно вы кушаете, – сказала она тихо.

Вольский оскалился; жёваный зефир полез сквозь зубы. Он взял ещё один, лизнул и немножко откусил.

– Вкусно? – спросила Катя.

– У меня давно такого не было. То есть никогда не было.

Не торопясь он сожрал всё, что она принесла, отдышался и достал сигареты. Катя сидела, отвернув раскрасневшееся лицо. Кажется, она слегка дрожала. Вольский погладил её по спине.

– Ну, ну. Что ты?

– Не знаю, – пискнула она. – Ой, не курите тут, пожалуйста. Или идите на лоджию.

– Принеси шоколадный.

– Ненасытный какой. Может, два обычных?

– Шоколадный, – повторил Вольский.

– Один.

– Ладно уж, один.

Она принесла один шоколадный зефир, и Вольский стал жадно его пожирать, чавкая и тараща глаза.

– Вы животное! Дикое животное! – крикнула Катя.

Впрочем, с явным восторгом.

– Но тебе понравилось.

– Я не скажу.

– Хочешь, спою тебе песню?

– А вы певец?

– Именно.

Он прочистил горло и запел:

Drüben hinterm Dorfe

steht ein Leiermann,

und mit starren Fingern

dreht er, was er kann.

Barfuß auf dem Eise

wankt er hin und her,

und sein kleiner Teller

bleibt ihm immer leer.

– Молчите! – закричала Катя.

– Что такое? Не любишь классику?!

– Борщевиков это пел, мерзавец.

– Борщевиков мерзавец или я?

– Борщевиков.

– Ему правда башку расплющило?

Катя засопела.

– Нет. Я соврала. И про то, что он не мог слово выговорить. Я это выдумала, чтобы утешиться.

– А что с ним стало?

– Я не знаю. Не выясняла. Мне от этого всего очень больно. Я всё потеряла. Только и осталось, что кормить зефиром случайных мужчин. Но долго ли ещё я смогу это делать? Как вы думаете?

– Да мне похуй, – ответил Вольский, вставая с дивана.

Он вышел в прихожую, надел ботинки и плащ. Застегнулся, разглядывая в зеркало своё лицо. Из комнаты доносились рыдания. Вольский подумал, не поджечь ли квартиру перед уходом, но лень было возиться. Плюнув на пол, он погасил свет и вышел.

Спускаясь по лестнице, Вольский громко насвистывал всё того же «Шарманщика». Между третьим и вторым этажом на корточках сидел очень худой морщинистый мужик в чёрных трениках и белой футболке с надписью «ЛДПР» на груди. Он курил папиросу и щурился от дыма.

– Знакомые лица, – сказал мужик.

Его собственное тонуло в желтовато-сизых клубах.

– У кого? – спросил Вольский.

Элдэпээровец медленно выпрямился. Его колени противно щёлкнули. Он отряхнул со штанов пепел и протянул корявую ладонь.

– Ну, здравствуй, Валет. А говорили, тебя в Ростове чёрные на пику посадили и в Дон кинули. И не выплыл ты. А оказывается, выплыл. Какими судьбами? Не меня ли искал?

Он продолжал держать ладонь протянутой. Вольский крепко ухватил его за средний палец и нажал, как на рычаг. Раздался негромкий хруст. Мужик удивлённо заскулил и выронил изо рта папиросу. Продолжая выкручивать ему палец, Вольский звонко запел:

– Всё покорно сносит, терпит всё старик, не прервётся песня и на краткий миг…

– Больно, сука, блядь! – крикнул мужик.

– Ах, краткий миг…

– Что творишь, беспредельщик сраный?!

Вольский пнул его в мошонку и побежал дальше, продолжая напевать. Выйдя из парадной, он с наслаждением вдохнул холодный ночной воздух и достал смартфон. Были пропущенные вызовы от Саши и мамы. Ей-то что понадобилось? Вольский открыл «Телеграм» и прочитал новое Сашино сообщение: «Коля, мне очень больно. И страшно». «Обычные бабские манипуляции», – догадался он.

И написал:

«Я-то тут при чём? Я тебя не бил и не пугал».

Не дожидаясь ответа, Вольский сунул смартфон в карман, прошагал через дворы и вышел на проспект. Минут за сорок можно было дойти домой. Но он поленился. И вызвал такси. Машина прикатила быстро. Вольский не успел докурить сигарету. Эффектно отщёлкнув её на десяток метров, он сел на заднее сиденье.

– Как дела у вас? – спросил водитель, трогаясь.

– Прекрасно.

– А у меня кот умер.

– Смешно, – сказал Вольский. – Сегодня что, у всех таксистов коты умирают?

Водитель посмотрел в зеркальце и съехал к обочине.

– Ага, – сказал он, повернувшись. – Вот ты мне и попался, гад. Быстро, однако.

– В чём дело? – спросил надменно Вольский. – Будьте любезны продолжить движение.

– Хуй тебе!

Костя схватил его за горло. Руки у него были крепкие и горячие. Почему-то Вольский представил, как таксист этими руками держит голову Саши, пока она сосёт ему на заднем сиденье.

– Это ошибка, ошибка, – прохрипел Вольский.

– Хуй тебе! – повторил таксист.

– Вы обознались, я не он…

– Это ты мне говорил, что я пидорас, чтоб я умер, ты над котом моим смеялся, – кричал Костя, рыдая. – Что я тебе плохого сделал, мразь?! Чем оскорбил?!

– Убийство – грех, – сумел выдавить Вольский, перед тем как отключиться.

Очнулся он быстро. И обнаружил себя лежащим на обочине рядом с тихо урчащей машиной. Над ним стоял Костя с бейсбольной битой в руках.

– Ты чёрт! – сказал он и больно ткнул концом биты в грудь.

– Не бейте меня, – простонал Вольский. – У меня слабое сердце. Я болен. Я состою на учёте у психиатра. Всё, что произошло, – ошибка. Жена отравится, если вы меня убьёте.

– Вставай на карачки и уёбывай отсюда.

Вольский послушно встал на четвереньки и припустил прочь, больно стукаясь коленями об асфальт. Через два десятка метров он остановился, собираясь подняться, но увидел, что Костя медленно едет сзади.

– На карачках, я сказал! Встанешь – башку расшибу, – закричал таксист, высунувшись в окно.

– Я устал, мне больно. Вы не имеете права издеваться, – отозвался Вольский, стараясь, чтобы голос звучал как можно жальче.

– Заткнись, козёл! Куда тебе там надо было ехать? Вот туда и двинем. Ну-ка, пошёл!

Вольский побежал дальше. Редкие прохожие проходили мимо, даже не оглядываясь. Он не понимал, почему никто не вступится за него. Разве не очевидно, что здесь творится издевательство?

Вскоре ему встретилась симпатичная пьяная женщина. В руке она держала бутылку вина. Плащ её распахнулся, и Вольский увидел, что под ним надето лишь чёрное нижнее бельё. Несмотря на ужасную боль от изодранных коленей и ладоней, он возбудился. Женщина наклонилась и, смеясь, стала хлопать себя по белой ляжке.

– Собачка, ко мне, собачка!

Она попыталась свистнуть, но смогла издать лишь неприличный звук.

– Не останавливаться, гнида! – крикнул сзади Костя и посигналил.

– А это твой раб, что ли? – крикнула женщина. – Подари его мне. Он мне будет ножки между пальчиков вылизывать.

– Это чертила! – строго сказал Костя. – Но я его проучу. Выбью из него всё говно.

– А можно мне посмотреть? – спросила она. – Это так интересно.

– На здоровье.

Она увязалась следом, попивая вино и расплёскивая под ноги.

– Это издевательство над человеком, – сказал Вольский. – Разве вы не видите?

– Молчи, пёс, – ответила она.

– Можешь дать ему поджопник! – крикнул Костя.

– Ой, правда?

Она от души врезала тяжёлым ботинком. Вольский охнул от резкой боли в копчике и рухнул ничком.

– Встать! – скомандовала она.

– Слышал, что дама сказала?

– Гады, – прошептал Вольский в асфальт. – Проклинаю вас.

– Он нас проклинает, – захохотала женщина.

Он кое-как выпрямился и поковылял дальше. На перекрёстке у светофора, горящего красным, Вольский немного передохнул, лёжа на животе и тяжело дыша. Женщина ходила вокруг него. Плащ её развевался.

– Онанист, кто тебе разрешил лежать? Кто тебе разрешил смотреть на мои сиськи и жопу?

Вольский мстительно представил, как насилует её, намотав на кулак волосы, но никакой радости ему это не доставило. Хотелось спрятаться. И уснуть, жалея себя.

За перекрёстком к нему прицепилась бездомная собака. Сначала пёс бежал рядом, потом зарычал и попытался пристроиться сзади.

– Трахни, трахни его! – вопила чёртова баба, хлопая в ладоши.

– Правильно! – подхватил Костя. – Звери тоже имеют право. Нет такого закона, чтобы было нельзя.

Пёс скакал, визжал и хватал зубами одежду. От него ужасно воняло. Вольский не сдержался и коротко, жарко блеванул.

– Фууу, какой слабый!

– Все они такие, чертилы.

Женщина снова пнула его под зад. Вольский заплакал. Слёзы и сопли падали на асфальт. Спустя вечность откуда-то издалека, как сквозь вату, донёсся голос Кости:

– Кажись, почти на месте…

Вольский издал протяжный стон и рухнул.

– Чего это с ним? – спросила женщина.

Пёс наконец пристроился где-то в районе поясницы, быстро справил половую нужду и убежал, радостно скуля.

– Хрен его знает. Неважно. Тебя подвезти?

– Конечно.

– Куда?

– Да пофигу куда. Только у меня денег нет.

– Разберёмся.

Она залезла в машину, и таксист тут же рассказал ей про умершего кота.

– Животные страдать и умирать не должны, – ответила она. – Только люди! Только люди!

– Согласен.

Потом они уехали.

Вольский лежал и смотрел на свой дом. Он видел окна квартиры, в которой жил. В комнате горел свет. Встать не было сил. Ладони горели. Разбитые колени пульсировали. Вольский нащупал смартфон, с трудом извлёк его, перевернулся на живот и стал трясущимся пальцем водить по экрану. Сперва он по ошибке позвонил Кате.

– Фашист! – сказала она и отключилась.

Саша долго не отвечала. Вольскому стало страшно. Наконец она отозвалась слабым, почти неживым голосом.

– Коля, где ты?

– Я прямо у дома. А ты пьяная, что ли?

– Нет. Я выпила таблетки и уснула.

– Ты пыталась отравиться? – спросил Вольский.

– Просто приняла успокоительное. Приходи. Почему ты не приходишь?

– Не могу. Мне плохо и больно.

– А где ты?

– Говорю же, у дома. Но не во дворе. Напротив.

– Голос у тебя странный.

– Я лежу на земле. И не могу встать. Я покалечен весь. Алло, ты слышишь? Алло, алло!

Саша не отвечала. Вольский попытался ползти, скуля и причитая. Залез в лужу и не смог уже выбраться. Показалось вдруг, что это огромное болото и он в нём увяз. Вольский перевернулся на бок, нащупал сигареты, долго возился, пытаясь достать из пачки, ронял, искал зажигалку, слабо крутил колёсико. Покурить так и не получилось. Он услышал быстрый топот и повернул голову. Из подворотни выбежала Саша. Её шатало.

– Коля! – заорала она. – Коля! Вставай!

– Я не могу.

Она схватила его за шиворот и поволокла по земле. Вольский удивился её силе. Его ноги в драных штанах беспомощно волочились по земле. К носку ботинка прилип кусок целлофанового пакета. Вольский закрыл глаза. Издавая громкие стоны, Саша доволокла его до парадной, открыла дверь и втащила внутрь.

– Мне плохо, – прошептала она, задыхаясь. – Сейчас сердце выскочит.

– Отдохни, – сказал Вольский.

Саша легла рядом с ним на грязный пол. Он равнодушно вспомнил, как однажды ночью они лежали на вьетнамском пляже и смотрели на великое звёздное небо. Это было лет пять назад. Сейчас над ними висел шелушащийся потолок.

– Коля, что с тобой случилось? – прошептала Саша.

– Подрался с таксистами, – ответил Вольский. – Они пытались затащить в машину женщину, я заступился. Меня поколотили. Но им от меня тоже досталось. Одному я сломал палец. Другому разбил мошонку. Он рыдал и жаловался, что у него умер кот.

– Коля!

– Что?

– Это какой-то бред!

– Но так всё и было.

– Бред, – повторила Саша. – Ты болен. Это психоз? Или что?

– Я здоров, – сказал Вольский, разглядывая окровавленные руки.

– Ты даже не похож на себя. Ты чужой. Я не чувствую тепла от тебя. Мне страшно.

«Бабское нытьё», – подумал он.

– Я тебя люблю.

– Нет, – сказала Саша. – Я не чувствую. Ты это таким тоном говоришь…

– Каким?

– Не знаю. Таким тоном сообщают, что идут в магазин или в ванную. Звучит пусто. Фальшиво. Никак.

– Зачем же ты прибежала меня выручать? – спросил Вольский.

– Я-то тебя по-настоящему люблю, – сказала Саша.

Вольский наклонился и сильно укусил её за ключицу. Саша взвизгнула и отшатнулась. Потом вскочила. Брезгливо, будто дохлое насекомое, стряхнула с ладони окурок.

– Коля, ты что творишь?!

Плача, она убежала к лифту.

– Не бросай меня, я в беде, – проскулил он.

Кажется, получилось не очень фальшиво.

Она вернулась, снова схватила его за шиворот и заволокла в кабину. Вольский сидел на полу, поджав ноги, улыбался и смотрел на Сашу снизу вверх.

– Зачем ты меня укусил? – спросила она.

– Это от любви. Я сейчас вспоминал, как мы лежали на пляже…

– Коля, тебе надо сходить к психиатру. Дело серьёзное. Ты сделаешь это ради меня?

– Для тебя я сделаю всё.

Он представил, как надевает на неё собачий ошейник с поводком и таскает голую по квартире.

– Вот что ты улыбаешься? – спросила она устало.

– Я ведь действительно тебя люблю. Сейчас правдиво прозвучало?

– Нет.

Они выбрались из лифта. Вольский вспомнил про соседку и испугался, что она выйдет, увидит его в этом жалком виде, посмеётся и заодно расскажет Саше, как он онанировал на её кухне, а потом грозил убийством.

– Но ты и правда в беде, – сказала Саша.

Она открыла дверь и затащила его в квартиру. Он сел на пол. Из комнаты примчался Принц Альберт и стал обнюхивать плащ. Потом заскулил и умчался назад.

– Снимай с себя всё. Запах ужасный.

Вольский стащил одежду и остался в одних трусах.

– Брюки на выброс. А плащ можно отстирать, – сказала Саша, проверяя карманы.

Она достала бумажку, развернула и прочитала.

– А что за отец Прокопий?

– Понятия не имею, – сказал Вольский.

– Как это понятия не имеешь? А откуда у тебя тогда его номер телефона?

– Может, подбросили?

– Зачем? Кому это нужно?

Он сморщился и заскулил.

– Мне больно. И холодно. Я хочу в ванную. Смыть с себя гровь и крязь.

– Гровь и крязь, – повторила Саша растерянно. – Пойдём, горе моё.

Потом он сидел в ванной, а Саша поливала его из душевой лейки тёплой водой. Вольский смотрел на ручейки из грязи и крови, утекающие в сливное отверстие.

– Позвони завтра маме, она за тебя переживает.

– Какой маме?

– Что значит «какой маме»? Твоей, конечно. Не моей же.

– Если хочешь, я и твоей могу позвонить, – сказал Вольский.

– Моя мама умерла четырнадцать лет назад. Ты забыл, видимо. Или решил пошутить? Если так, то это очень глупо и жестоко.

– Я забыл, – соврал Вольский. – Хочешь, я спою тебе песенку?

– Не надо.

– Тебе понравится.

Он прочистил горло и запел:

Drüben hinterm Dorfe

steht ein Leiermann,

und mit starren Fingern

dreht er, was er kann.

– Ужасно. Замолчи.

– Я люблю тебя.

– Ты всё ещё фальшивишь, Коля. Вылезай.

Саша вытерла его, достала из шкафчика флакон перекиси и щедро полила ссадины. Они пузырились и текли розовым. Вольский тихонько постанывал.

– Иди ложись, – сказала она. – Я умоюсь и тоже приду.

Он взял её за лицо мокрыми руками, стиснул и крепко поцеловал в губы. Саша, не ответив, отшатнулась. На щеках её остались кровяные разводы.

– Мне неприятно.

– Я вижу, – ухмыльнулся Вольский и вышел.

Саша долго не приходила. Он даже подумал, что, может быть, жена повесилась на полотенцесушителе. И немного возбудился, представляя, как она елозит по полу ногами и цепляется пальцами за синее горло. Потом отвлёкся на мысли о возможных неприятностях, которые доставит ему Сашино самоубийство. Объяснение с полицией, бюрократическая возня, похороны – они обойдутся недёшево. Правда, можно кремировать, это менее затратно.

Пришла Саша и стала переодеваться. Вольский разглядывал её тело. Она погасила свет.

– Двигайся к стенке, я хочу лечь с краю, – сказала Саша.

Он отодвинулся.

– Надеюсь, получится уснуть. А завтра надо что-то решать.

– Ага, – зевнул Вольский. – Решать.

Уснул он моментально. И спал будто меньше минуты. В дверь звонили долго, настойчиво. Казалось, ещё немного, и начнут стучать. Вольский вылез из-под одеяла, натянул штаны и открыл. Пришёл полицейский, с чёрной папкой в руках.

– Вольский Николай Алексеевич?

– Допустим.

– Я ваш участковый. Моя фамилия Митрофанов. Я зайду.

Не снимая ботинки, Митрофанов прошёл на кухню. На полу остались коричневатые нечёткие следы.

– Вы, кажется, где-то наступили в говно, – сказал Вольский.

– Так и есть, – согласился участковый. – По пути к вам я поскользнулся на говне и чуть не упал.

Вольский посмотрел в окно. По улице шла похоронная процессия. Впереди несли гроб, обшитый красной тканью. Покойником был светловолосый юноша с длинными тонкими руками, сложенными на груди.

– Чистый ангел, – сказал Вольский восхищённо.

Митрофанов коротко зевнул.

– Ко мне обратилась ваша соседка Тамара Васильевна Зуева. Пока неофициально. Попросила объяснить вам, что нехорошо приходить домой к людям и дрочить у них на кухне.

– А вы тот самый Митрофанов, в которого она тайно влюблена? Кстати, вы знаете, что она ненавидит ваших детей? Она даже хотела отравить их крысиным ядом.

– Заткнись, – сказал участковый. – Я тебе хуй оторву.

Вольский проводил взглядом похоронную процессию.

– Прямо сейчас?

– Нет. Я не захватил перчатки. А делать это голыми руками я не собираюсь. Но если ты ещё раз…

– Погодите, – перебил Вольский. – Как ваши имя-отчество?

– Леонид Александрович.

– То есть наши отцы были тёзками?

– Ты же Алексеевич. А я Александрович.

Митрофанов приблизился.

– Хватит! Не заговаривай мне зубы, извращенец.

– Если вы будете меня оскорблять, я напишу жалобу высшему руководству.

– Ха! У тебя нет свидетелей, онанист!

Вольский заметил Принца Альберта и указал на него пальцем.

– Вот мой свидетель.

– Этот? – прищурился Митрофанов.

Он расстегнул кобуру, достал пистолет, снял с предохранителя, передёрнул затвор, прицелился и выстрелил в пса. Принца Альберта разорвало на ошмётки.

– Зараза, – сказал участковый, разглядывая пистолет. – Теперь за патрон придётся отчитываться.

– Убийство – смертный грех, – напомнил Вольский.

– Да. И это тоже, – вздохнул Митрофанов. – Но только не тебе об этом судить.

– Я никого не убил.

– Пока.

– Пока?

– Время пришло.

Он отдал Вольскому пистолет. Тот приставил дуло к груди участкового, но вдруг увидел, что сжимает в руке окровавленную куриную лапу.

– Пиф-паф, – сказал Митрофанов и по-детски моргнул.

Вольский проснулся. За окном потихоньку светлело. Он посмотрел на Сашу. Лёжа на спине, с запавшими глазами и приоткрытым ртом, она напоминала покойницу. Вольский надавил ей на подбородок. Саша странно чавкнула, хрюкнула и проснулась.

– Доброе утро, любимая, – сказал Вольский.

– Доброе, – ответила она осторожно.

– Мне приснился волшебный сон.

– Ты поэтому меня разбудил?

– Не совсем. Мне показалось, ты уже неживая.

Саша молчала.

– Ты живая или притворяешься? Ответь, пошевели губами. Может быть, ты вообще всё время только притворялась живой?

Вольский сходил в прихожую и принёс поводок с ошейником. Принц Альберт увидел знакомые предметы и, радостно виляя изогнутым хвостиком, стал крутиться под ногами. Вольский пинком отшвырнул его в угол. Пёсик заплакал. А Саша молчала. Только очень внимательно смотрела, будто зверь из норы. Вольский швырнул ей поводок.

– Одевай.

– Одевай? – сказала она. – Правильно – «надевай». Коля, ты же филолог. Что с тобой?

– Закрой рот, дура, и одевай.

– На кого?

– Напяливай на себя. Пойдём гулять. Будешь хорошо себя вести, я даже разрешу какому-нибудь кобелю на тебя запрыгнуть.

Саша медленно вылезла из-под одеяла. Она была в ночнушке. Вольский указал на поводок.

– Это одевай, а это снимай. Пойдёшь голая. Трусы есть? В рот засунешь.

– Коля, ты болен, – сказала Саша. – Но я тебя вылечу.

Он успел обдумать её слова и даже приготовил ответную ухмылку. Но что-то промелькнуло в воздухе, и его левый глаз вспыхнул пульсирующей болью. Вольский попятился, оступился и рухнул на задницу. Саша надвигалась, потирая кулак и немножко морщась.

– Ты охуела? – сказал Вольский.

– Вставай, Коля.

Он неуклюже, по-лягушачьи прыгнул на неё, собираясь повалить, но Саша легко увернулась. Вольский пролетел мимо и тяжело грохнулся.

– Сука, – простонал он. – Лучше расскажи, как сосала у таксиста на заднем сиденье!

– Поднимайся, Николай.

Вольский подскочил, пошатнулся, попытался схватить её за волосы, но получил по зубам и отступил к окну. Рот наполнился кровью. Он выплюнул её вместе с передним верхним зубом.

– Фука, фто ты творис?

Саша шла на него, похожая на воительницу. Вольский забился в угол. От возбуждения и страха его слегка колотило. Левый глаз почти не видел. Его будто стиснули. Вольский подумал о ноже. Будь у него нож, эта сука… Что? Что бы он сделал? Зарезал её? Просто пригрозил? Додумать он не успел. Саша обрушилась как ураган, выбрасывая удары руками и ногами. Он будто попал под камнепад. Но закончилось всё быстро. Кто-то стучал по батарее и грозил вызвать полицию. Саша остановилась, оттащила Вольского на середину комнаты и поводком привязала его руки к ногам. Он смог приподнять ушибленную голову и простонать:

– Вы все против меня. Все меня ненавидите.

Саша с жалостью посмотрела на него и вышла из комнаты. Вольский представил, как она выбирает нож из кухонного набора, пробует большим пальцем режущую кромку, достаточно ли остра, и возвращается назад. Потом пилит ему горло, а Принц Альберт безумно визжит и лакает горячую кровь. Но Саша не возвращалась.

Через пару минут Вольский услышал её плач. Он становился всё громче. Потом Саша выла, как волчица, и ревела, как медведица. Вольский подёргивался, пытаясь развязаться. Пока у бабы истерика, он справится с ней, даже избитый. Но освободиться не получалось. Саша связала его на совесть. Пришёл испуганный мопс и стал осторожно лизать ему лицо. Вольский зашипел, оскалился и попытался его укусить. Пёс ловко отпрыгнул.

– Свинья! – сказал Вольский. – Перегрызи верёвку. У тебя же есть зубы!

Он вспомнил о своём выбитом и загрустил. Вернулась Саша и стала чем-то шуршать у него за спиной. Вольский выворачивал шею, чтобы посмотреть. Он ждал, что сейчас она схватит его за волосы, оттянет голову назад и чиркнет по горлу лезвием.

– Хочешь убить меня? – не выдержал он.

Саша не ответила.

– Тогда развяжи. Мне больно, холодно.

Вольский попробовал скулить.

– Я в туалет хочу.

– Ты и так уже обосрался, Коля, – ответила она.

И вышла. Но тут же заглянула обратно.

– Я помогу тебе. Я тебя в беде не оставлю.

– Сними верёвку, блядюга! Мне плохо!

Он заметил в руке у Саши смартфон.

– Ментов хочешь вызвать? Пойми, они тебя же и заберут. Это ведь ты меня избила. Кстати, почему ты такая сильная?

– Была бы слабая, лежала бы сейчас на твоём месте. «Это верно», – подумал Вольский с удовольствием. Саша ушла на кухню. Чтобы отвлечься, он закрыл уцелевший глаз и стал представлять разнообразные порносцены с её участием. Получалось плохо. Вольский отвлекался на Сашин голос. Слова не различались, но, судя по тону, она кого-то о чём-то просила. И опять плакала. Может, мамаше его позвонила? А может, своей? На тот свет. «Мама, забери меня отсюда, Коля меня обижает». – «Доченька, всё просто, открываешь окно, делаешь шаг. И конец обидам, страданиям и боли».

Вольский хрипло захихикал. Но быстро умолк. Пришла Саша и села на кровать.

– С кем болтала? – спросил Вольский.

– Нам помогут, – ответила она.

– В МЧС, что ли, звонила?

Саша взяла его сигареты и неумело закурила.

– Свои надо иметь, – сказал он.

– Нам помогут, – повторила Саша.

– Развяжи меня.

Она промолчала.

– Тогда раздвинь ноги.

– Замолчи.

– Мне плохо, больно, я умираю. Мне нужен врач. Аааааааааааа!

Саша поморщилась. Вольский коротко передохнул и снова заорал, но осёкся и закашлял.

– Ты выбила мне зуб. И глаз.

– Глаз на месте. Синяк пройдёт. И зуб вставишь.

– А платить кто будет? Ты выбила, ты и плати.

– Бедный Коля, – вздохнула Саша.

– Я не бедный. Но тратить свои деньги я не собираюсь. Ты виновата – ты и плати.

– Бедный Коля. Бедный, бедный. Потерпи, тебе помогут.

– Сука, я никогда тебя пальцем не тронул. Я даже никогда тебе не изменял. А ты? Расскажи, с кем ты еблась втихаря от меня. Кто такой Костя? Таксист? Я видел, как ты сосала у него!

Саша взяла домашнюю одежду и вышла.

– Я брошу тебя! – крикнул Вольский. – Уйду. Останешься одна. Ну, кому ты нужна? Детей рожать не можешь…

Он услышал её топот и трусливо сжался. Но Саша остановилась и, даже не заглянув, вернулась на кухню. Снова послышался её плач. Вольский немного подёргался, но шансов не было. Он опять закрыл глаз и включил порнографию. На этот раз в сцене кроме Саши присутствовали Тамара, Катя и Принц Альберт. Правда, мопс стал огромной гиеной. Голые бабы ласкали друг друга посреди комнаты, а он ходил кругами, тихонько смеялся и махал пушистым хвостом. Потом оскалил огромные клыки, схватил Тамару за голову, оттащил и стал рвать на части. Саша и Катя продолжали ласкаться под брызжущей кровью.

Вольский возбудился, перевернулся на живот и стал тереться набрякшим членом о пол. И тут в дверь позвонили. Фантазию сдуло. Он услышал, как Саша открывает, затем раздались голоса: её и мужской, незнакомый. Вольский заорал:

– Кого ты там, блядь, привела? Пошли вон отсюда! Суки, я вам головы отрежу!

Голоса стихли. Саша заглянула и показала на Вольского пальцем.

– Вот он.

В комнату вошёл высокий мужчина лет сорока пяти, с тонкими усиками. В руках у него был небольшой рюкзачок.

– Кто ты, ёбарь? – сказал Вольский. – К жене моей пришёл?

– Ну, что? – спросила Саша.

– Вы правы, – сказал мужчина.

– Эта тупая пизда права быть не может. Прав тут только я. Поэтому сейчас ты развязываешь меня, потом разворачиваешь жопу и парадным шагом идёшь на хуй.

Гость ухмыльнулся.

– Назови своё имя.

– Его Коля зовут, Николай, – подсказала Саша.

Мужчина скривился.

– Идите, пожалуйста, на кухню. Или лучше погуляйте.

– Я буду на кухне.

Она ушла.

– Назови своё имя, – повторил он.

– Старая, разъёбанная лохань твоей бабки, – сказал Вольский.

– Ага. Знакомо.

– Правда?

– Ничего оригинального. Ты должен назвать имя.

– Сначала развяжи.

Гость достал из кармана брюк нож, выщелкнул лезвие и ловко срезал поводок.

– Ох, блядь! – простонал Вольский, растирая запястья.

Он залез на кровать и лёг на бок, подперев голову кулаком.

– Имя.

– Евгений, – сказал Вольский. И добавил детским голосом: – Мама с папой меня так назвали в честь дедушки. Он был лётчиком на Северном флоте. Однажды меня наказали за краденую клубнику, в бане заперли на ночь. Страшно было. Когда утром за мной пришли, я уже неживой был. Замёрз совсем. А вас как зовут, дядя?

– Прокопий, – ответил тот.

– А выглядишь как гондон.

– Сам уйдёшь? Или помочь?

Вольский перевернулся на спину, стащил трусы и швырнул ему в лицо. Прокопий лениво увернулся.

– Ладно.

Он расстегнул рюкзачок и достал крест.

– Убери акробата, – сказал Вольский, готовясь к прыжку.

– Ну, а как без него? – сказал Прокопий задумчиво.

Он схватил Вольского борцовским хватом за шею, прижал крест к голове и громко запел:

– Заклинаю тя, злоначальника хульнаго, начальника сопротивнаго восстания. И самодетеля лукавства, заклинаю тя, низверженнаго от горняго светоношения и во тьму глубины низведенного возношения ради, заклинаю тя, и всю ниспадшую силу последовательную твоего произволения. Заклинаю тя, душе нечистый, Богом Саваофом и всем воинством Ангел Божих, Адона Элои, Бога Вседержителя, изыди и разлучися от раба Божия Николая: заклинаю тя Богом, словом вся создавшим, и Господом Нашим Иисусом Христом, единородным Сыном его, прежде век неизреченно, и бесстрастно от него рожденным, видимую же и невидимую тварь соделавшим, по образу своему человека создавшим, законом первое естественно сея детоводившим, и ангельским приставлением сохраншим, водою согрешение выше потопившим, и поднебесныя бездны разустившим, и гиганты нечествовавшия растлевшим. И столп скверных разстрясшим, и землю Содома и Гоморры огнем жупельным испепелившим, его же свидетель дым неугасимый курится: жезлом море раздельшим, и люди ногами немокрыми проведшим, и мучителя фараона, и воинство богоборное, во веки волнами нечестия брань потопившим: в последняя от Девы чистыя воплотившимся неизреченно, и целы печати чистоты сохранившим: омыти крещением древнюю нашу скверну благо изволившим, ею же мы преступлением осквернихомся…

– Педерастическая обезьяна! – кричал Вольский в ответ. – Разъёбанная псина! Сука, блядь, больно, больно, сука, блядь. Schwein! Scheißidiot! Du Arschloch, du Scheiße, verpiss dich! Geh zum Teufel! Fick dich!

– Заклинаю тя крестившимся во Иордане, и образ нам нетления в воде по благодати подавшим: его же ангелы и вся силы небесныя удивишася, воплощенна Бога смирившагося зряще: егда безначальный Отец, безначальное рождество сыновнее откры, и Святаго Духа схождение, троическое единство свидетельствова. Заклинаю тя оным, ветру запретившим, и бурю морскую укротившим, полк демонский отгнавшим, и зеницы очныя от утробы лишенныя, брением слепые прозрети соделавшим и древнее рода нашего создание обновившим, и немыя глаголати исправившим, струпы проказ очистившим, и мертвыя от гробов воскресившим, даже до погребения человеком беседовавшим, и аде восстанием пленившим, и все человечество необъято смертию устроившим.

Но Вольский ничего не видел и не слышал. Он крепко и долго спал. А когда проснулся, обнаружил, что лежит голый на кровати. За окном было темно. С кухни доносились голоса. Всё тело болело. Сильнее всего – глаз и зубы. Вольский слез с кровати, завернулся в одеяло и, шаркая, вышел на кухню. За столом сидели Саша и Прокопий. Они пили чай и тихо разговаривали.

– Господи, Коля! – сказала Саша.

– Как себя чувствуете?

– Больно, – ответил Вольский.

Голос из себя пришлось доставать.

– Больно, – вздохнул Прокопий. – Но пострадать надо. Как же без этого?!

– Коля, сядь, не стой в дверях.

Вольский доковылял до стола и сел. Увидев своё отражение в оконном стекле, он отшатнулся.

– Ну, ничего, ничего, заживёт, – сказал Прокопий. – Я изгнал демона. Больше он власти не имеет. Помучиться, правда, ещё придётся.

– Долго? – спросила Саша.

– Может, до самой смерти.

– Он вернётся? – спросила Саша шёпотом.

– Тут сложно сказать. Всё от вас зависит.

– И что же делать, если вернётся?

– Терпеть, быть сильным, оставаться человеком. Вы ведь так и делали, но где-то дали слабину, поддались и чуть не пропали.

– Помню, я был в дурдоме и там избил больного человека, – сказал Вольский. – А потом всё очень смутно. Ощущение, будто я в своём теле как пассажир в машине.

Прокопий допил чай и встал.

– Мне пора идти. Устал ужасно.

Саша пошла провожать его. Вольский тоже поднялся и прошаркал следом.

– А вы чем, кстати, занимаетесь? – спросил Прокопий, надевая ботинки.

– Официально я безработный. Но вообще я писатель.

– Пишете романы?

– В основном всякие статьи в интернет.

– То есть вы копирайтер?

– Да. Но скоро сяду писать роман.

– О чём?

– Ну, это будет история одной семьи, её судьба, показанная через судьбу страны в двадцатом и двадцать первом веке, – сказал Вольский застенчиво.

– Ясно, – поскучнел Прокопий. – Счастливо оставаться.

Саша закрыла за ним дверь.

– Коля, ты сейчас понимаешь, что происходит?

– Да. Я проснулся голый и сначала подумал, что нахожусь в психушке. Потом услышал голоса. А этот человек выгнал из меня демона.

– Правильно.

– А избила меня ты?

– Да, так было надо.

– Ладно.

– Пойдём ляжем. День был ужасно тяжёлый. Я сидела на кухне с самого утра и слушала вопли из комнаты. А ещё потом отмывала пол от крови, блевотины и кое-чего другого.

Вольский смущённо кашлянул.

– Надо было оставить, я бы убрал.

– Принц Альберт бы всё сожрал.

Когда легли, Саша погладила его по щеке и сказала:

– Спи, Коля. Всё прошло.

Она легла к стенке.

Вольский проспал до следующего вечера. Саша разбудила его, чтобы покормить. Она сварила суп. Аппетита не было, но Вольский съел полную тарелку.

– Мама очень волнуется за тебя, – сказала Саша. – Твоя.

– Я понял, – ответил он.

– Позвони ей завтра. Она была в истерике. Я с трудом успокоила.

– Я позвоню утром, – ответил Вольский.

После еды его сморило. Саша помогла лечь и укрыла одеялом.

– Прости меня, – пробормотал он, засыпая.

– Всё хорошо, Коля.

Вольский моментально провалился. Снов не было. Он будто плыл через космическую пустошь. Но потом в темноте замерцал лучик света, послышались прерывистые звуки музыки. Вся вселенная закрутилась, полетела и вынесла Вольского в первый ряд концертного зала. Он оказался перед сценой. Посередине стояло фортепиано. Вышел человек во фраке и маске зайчика. Откинув фалды, он сел, тронул клавиши и фальшиво, мимо нот запел скрипучим голосом:

Drüben hinterm Dorfe

steht ein Leiermann,

und mit starren Fingern

dreht er, was er kann.

Barfuß auf dem Eise

wankt er hin und her,

und sein kleiner Teller

bleibt ihm immer leer.

Заскулив, Вольский проснулся, мокрый и вонючий. Его трясло крупной дрожью. И омерзительный голос в голове продолжал петь, повторяя одно и то же, как заевшая пластинка. Но постепенно он затих. Вольский выбрался из-под отяжелевшего одеяла, опустил ноги на пол и встал в холодную лужу. Что-то мокрое шлёпнулось ему на загривок. С потолка крупными каплями падала вода.

– Саша, Сашенька! – крикнул Вольский. – Мы протекаем. Где ты?

Вошла Саша. На ней было надето чёрное обтягивающее платье.

– Не верещи, – сказала она. – Хватит уже!

– Вода течёт, – пробормотал он.

– Безмозглый, бесполезный идиот. Der arme Idiot! Как же ты мне надоел!

Вольский сделал шаг. Саша отшатнулась.

– Почему ты так говоришь? – спросил он. – Что я тебе сделал?

– Ахахаха! Он ещё спрашивает! Смотри, что ты сделал!

Саша стянула платье через голову и швырнула в лужу. Всё её тело было покрыто крупными синяками, ссадинами и порезами.

– Всё это сделал ты!

– Это не я, – сказал Вольский слабым голосом. – Это ведь демон.

– А ты и есть демон.

– Неправда. Ты ведь знаешь…

– Ненавижу тебя. Желаю, чтобы ты сдох! Ты обуза. Я хочу жить нормальной, человеческой жизнью.

Вольский замёрз. Его трясло. Саша подобрала платье, напоминающее теперь половую тряпку, и наотмашь съездила ему по лицу.

– Вспоминай, гад! Вспоминай всё, что наделал! – кричала она и лупила его.

Вольский, зажмурившись, терпел.

«Это правильно. Это я заслужил», – подумал он и заплакал.

– Червяк, – сказала Саша.

Она накинула платье ему на голову и стала душить.

Вольский проснулся в слезах, громко всхрапнув, и некоторое время продолжал немножко хныкать. Он всё вспомнил и стал звать Сашу.

– Сашенька, Саша, Саша! – верещал он. – Милая, где ты?

Наконец она прибежала.

– Где ты была?

– В туалете. Господи! Ну что ещё случилось?

– Ты ненавидишь меня, – прошептал он, держась за трясущееся лицо.

– Не говори глупостей.

– Я знаю. Я всё вспомнил, – сказал Вольский.

– Что именно?

– Я хотел надеть на тебя поводок и таскать по улице голую. Я хотел издеваться. Я говорил ужасные вещи. Я мог тебя убить.

– И что теперь? – спросила Саша устало.

– Как теперь жить с этим?

– Забудь.

– Как забыть?

– Возьми себя в руки, Коля. Поспи ещё. Тебе надо прийти в себя. Просто ты ещё не до конца оправился. Хочешь, я позвоню отцу Прокопию?

– Не надо. Всё, что мог, он сделал.

– Коль, я ужасно устала. Пожалей меня.

– Я жалею.

– Тогда, пожалуйста, не скули. Всё наладится.

– А если не наладится?

Саша устало пожала плечами.

– Тогда не знаю. Поживём – увидим.

– Прости меня, – сказал Вольский и противно заплакал, пуская сопли и слюни.

– Я простила, Коля. Отдыхай.

И вышла.

Вольский встал с кровати, предварительно потрогав пол большим пальцем ноги. Там было сухо. За окном разлилась серая хмарь. Он бесцельно побродил из угла в угол, время от времени стукая себя кулаком по голове. Из кухни послышался Сашин голос. Вольский открыл окно. В комнату ворвался мелкий, как манная крупа, снег. На секунду зажмурившись, Вольский ухватился за створку и влез на подоконник.

– Коооооляяяяяя! – услышал он крик.

Попытался зацепиться и не смог.

Он грохнулся на покатую крышу застеклённой лоджии этажом ниже. Стал медленно сползать, но вцепился ногтями в мокрую кровлю, подтянул ноги и сел. Из окна высунулась всклокоченная голова Саши.

– Коля, ёб твою мать! – заорала она. – Не двигайся. Залезай обратно. Я сама тебя убью!

– Правда? – спросил Вольский.

– Тебе сейчас мама звонила. Не двигайся.

– Я не двигаюсь.

Саша вытянула руку и осторожно выпустила смарт фон. Он поймал, покачнулся, но удержал равновесие.

– Позвони маме. Я скручу простыню.

– Хорошо, – сказал Вольский.

«Какой же ты ёбаный мудак!» – раздался голос в голове. Его собственный.

Вольский нажал вызов.

Мама закричала:

– Коленька, Коля, где ты пропадал?!

– Я тут, мама, – сказал он, ёжась от холода.

Вольский заметил, что несколько человек внизу остановились и показывают на него.

– Твой голос! – закричала мама. – Я узнаю твой голос, мальчик мой! До этого был не твой голос! Господи! Боже!

– Мама, успокойся, прошу тебя.

– Что с тобой случилось?

– Я болел, – сказал Вольский. – Мне было плохо. Но теперь мне уже лучше. Я выздоравливаю.

Content

Кирилл Рябов
Фашисты

Отец ждёт

Фашисты

Хуже героина

Полина

Проигрыш

Корыто

Пудельмудель

Новый счастливый человек

Женщина

Без огня

Элегия

Подскажите дорогу

Человеку плохо