Алексей Провоторов

Рассказы

Сборник

Крам

Худо, если Краму не по нраву новогодняя жертва. Хуже и быть не может?..

2022 г.

— Что-то оно не так, как всегда, — сказал Хрис, кутаясь в заснеженный, колкий, холодный меховой воротник. Шапку он в этой метели где-то потерял, унесло.

Сивар поморщился, пальцы гуляли на рукояти клинка, но доставать его он, конечно, не решался — не в эту ночь, не сейчас, не так близко. Не тогда, когда в неполном поприще от них, за снеговой завесой, у жертвенного дерева пирует Крам, да будет он доволен, сыт и добр. Довольный, сытый и добрый Крам никогда не наведается в деревню.

Метель била в скулу, в глаз тысячей мелких злых кулачков. А может, не метель; может, одуревшие от погоды духи. Кто его знает, что там снуёт в недобром снегопаде сегодняшней ночи, в ледяном ветре с бесконечных равнин Севера. А может, вообще из-за края мира — зримого ли, незримого. Сегодня грань тонка.

— А я говорил, не надо было эту отдавать. Она мороженая, аж белая. Больная, может, — наконец, ответил Сивар. Ему с самого начала не нравилась нынешняя жертва. Когда они привязывали её к дереву, он старался не касаться синевато-белой, словно бы чуть прозрачной плоти. Казалось, тело безымянной черноволосой само в какой-то мере стало льдом. Сивар мог поклясться, что видел движение ледниково-голубой крови в жилах под шершавой, словно наст, кожей.

Хрис молчал. Он пытался сообразить: текущий по спине ледяной ручей — это тающий на воротнике снег, или это и впрямь хребет леденеет от страха. Ему отчаянно хотелось домой, к очагу. Закрыть тяжёлую, окованную дверь на оба засова, растопить огонь поярче, обнять жену. И всю ночь не гасить лампу.

Они должны были стоять на окраине, пока не убедятся, что Крам взял ежегодную жертву. Так выпал жребий. Не в первый, в общем-то, раз за эти годы; но впервые на памяти охромевшего бывшего дружинника Сивара и старого коваля Хриса что-то пошло не туда.

Обычно всей деревней покупали рабыню, с кораблей, что приходили под конец года с дальних, неведомых берегов; раз даже чёрного цвета. Боялись, что Крам побрезгует, не возьмёт, и вместо того, чтобы принять жертву и уйти в необозримые ледяные пустоши, придёт в деревню, и тогда заберёт всех. Севернее Хрис видал выбеленные многолетним морозом, заиндевелые навеки, мёртвые деревни. Скорее, скелеты деревень. Наверное, сотню лет назад черта, до которой Крам доходил, раз в год наведываясь к людям, лежала там.

…Та, чёрная девушка, внутри оказалась такой же, как и любая другая. Утром Нового Года, когда по традиции староста и колдун наведались к дереву, снег вокруг был красен. Тёмные, жёсткие волосы примёрзли к брусничного цвета льду. А изгрызенные кости были белы, как у всех людей. Хрис и сам их видел, помогал украшать ими дерево.

Но белую до прозрачности, черноволосую чужачку наверное всё-таки отдавать не стоило. Выбор был — её, или кого-то из своих. Корабли в этом году не пришли, говорили, на южных морях шла война, такая, что со дна поднялись морские змеи, в ярости нападая на пылающие суда. Лета Пегий Пёс плавал докуда смог, привёз оттуда спящую, но живую, хотя и мертвецки белую, девушку, с чёрными волосами до пят. Они всё время казались мокрыми. Пёс клялся всем, чем мог, включая единственный рог Крама, что деваха вытаяла из старых льдов на краю одной богами забытой промысловой деревни. Там не знали, что с ней делать, а Пёс — знал. Он купил её и привёз домой, в Ёстлу, чтобы было кого привязать к дереву в ночь, когда один год сменяется другим.

Своих, из Ёстлы, уже лет двести никого не отдавали. Не стали и в этот раз.

…За снегом выло и ревело, мокро хлюпало, метель взбеленилась, в вой ветра вплёлся нечеловеческий, мятущийся, вибрирующий высокий визг, сцепился с рёвом, переходящим в полный чистого ужаса скулёж, потом что-то тошнотворно хрустнуло — ветер швырялся звуками, на, мол, слушай, слушай, что ты кутаешься в воротник, — и остался только ниспадающий хрип и влажный, тянущий шелест.

Сивар закаменел лицом и вцепился в меч. Хрис против воли сделал шаг назад.

После стало очень тихо. Остался только ветер. Сквозь метель к ним бесшумно шла тень.

— Не взял, — выдохнул Хрис.

Сивар молчал. Он не знал, что говорить. И оба они не знали, что делать.

Нечто тяжёлое, белое пролетело сквозь снег, упало, почти чёрной кровью забрызгав сапоги.

Голова чудовищно огромного коня, увенчанная расколотым рогом длиной больше полуторного клинка, какой носил Сивар.

Голова Крама.

В чёрном, как горячая смола, глазу, застыл ужас. Снег ещё таял на роговице, но уже нехотя. Шея была не отрублена — оторвана. Она исходила последним паром.

Девушка, одетая только в собственные волосы, чёрные, танцующие, играющие с ветром, лакающие разлитую кровь, остановилась в нескольких шагах, поставила босую ступню в кровавую лужу. Та мгновенно подёрнулась льдом, по тёмной поверхности пошёл чужой, зубчатый узор. Снежинки дрожали, щетинились лишними лучами, не хотели падать, наматывая спирали вдоль линий неких сил, которые ни Хрис, ни Сивар не могли видеть. Впрочем, Сивар не видел ни искр, гуляющих по недовынутому лезвию, ни огней, собравшихся на кончиках бороды Хриса. Его глаза прилипли к глубоким, как дыры во льду, глазам чужачки.

— Я долго спала, — сказала та, и голос её был похож на вой ветра в трубе, вой китов подо льдами, вой волка в снегах. — И была слаба. Но вы накормили меня. — В глазах её отразилась луна. — Теперь я поела. Хорошо. Но мало.

Сивар запоздало понял, что нет никакой луны, что холодный огонь горит в лютой, древней глубине этих глаз.

— И да, — сказала она. — Правила, как я вижу, не менялись со времён, когда я была молода. Оставим их. Каждый год я буду приходить к вашему жертвенному дереву. За одним мужем.

Сивар думал, что испугаться сильнее не может, но оказалось, предел наступил только теперь.

— Ты, — она ткнула Хриса в грудь ледяным пальцем; — Иди расскажи остальным, что жертва принята. До Нового Года.

— А ты, — услышал Сивар прежде, чем ледяной свет поглотил его, — а ты будешь моим мужем в эту ночь. Но я всё ещё голодна, так что ласки пропустим и перейдём к ужину.

Сивар закричал бы, если бы мог.

Эффект дефекта

Лось, таблетки, два ножа. А еще револьвер и магия. Чувствуете дурноту? Нет, это не побочные эффекты — не беспокойтесь, так надо.

2016 г.

Станция подземки была заброшена, стенки тоннеля заплели корни; рельсы тускнели и уходили в темноту, словно в никуда, терялись под слоем темных листьев, которые намело за многие годы через сорванные двери наверху. Казалось, если пойти по рельсам вперед, то навсегда потеряешься в каком-нибудь другом мире.

Впрочем, путь вверх по лестнице обещал почти то же самое. Эти края сильно отличались от города.

Листья лежали на ступенях, на плитах пола, и на многолетних слоях светлела россыпь свежего листопада. А может, это и правда падал сверху лунный или еще какой свет.

Было холодно и сыро; каменный свод тоннеля покрывала изморозь, и рельсы казались от нее матовыми. На стенах чернели замшелые полосы — весной здесь высоко поднималась талая вода. Но она так и не вымыла запах креозота. Запах гари тоже никуда не ушел; впрочем, он был слабым и почти незаметным — еще один призрак этого места, не более.

Звери спускались сюда, как себе домой, и не все следы можно было узнать. Змеи водились здесь в изобилии. Часто они сползались на лестницу, иногда забирались на старые, позеленевшие медные люстры.

Но сейчас стояла осень, и змеи уже спали. Свет фонаря за спинами двух мужчин не мог их потревожить. Впрочем, большая часть лучей света упиралась в плащи и широкополые шляпы, не достигая ни перрона, ни подножия лестницы. Холодные, непрозрачные тени валились вперед. Но сверху от невидимого входа все же падал какой-то свет, и он становился тем заметнее, чем больше глаза стоящих в тоннеле привыкали к темноте.

Свет был чуть розоватый и голубой. Не луна так светила над одичавшим парком, не луна мигала где-то вверху, как газовая вывеска, заставляя пятна чуть плавать по недвижным очертаниям стылой, брошенной станции.

— А правду говорят? — спросил наказатель, поставив ногу в кожаном сапоге на заиндевевший рельс, и кивнул наверх, в озаряемую мягким вспышками тьму. Тускло блеснули его очки.

— Ну так, — неопределенно согласился его собеседник, выпуская поводья лошади. В спину приехавшим по тоннелю светил желтый фонарь, укрепленный на двуколке. Они прикатили сюда по рельсам, на сменных колесах. Дрезину им не выделили — ее было не перетащить через завалы на старых рельсах.

— Ответ, достойный дознавателя.

— Какой вопрос, такой и… — дознаватель подошел к наказателю и встал рядом. Редкие капли падали со свода на широкие поля шляп. Оставленная в одиночестве лошадка протестующее фыркнула в суровые спины. — Тем более, я привык спрашивать, а не отвечать.

— Разворачиваться вручную будем, круг, видно, засыпало, — сказал наказатель, подбросив носком сапога горсть листьев. Горький запах, запах одиночества и былых устремлений, не приведших ни к чему, поплыл по тоннелю. Прыгнула в неразличимую лужу невидимая лягушка, и что-то вроде флейты пропело наверху, в давным-давно выгоревшем предместье.

Они вернулись к лошади по имени Пятерка, выпрягли ее и долго искали, к чему привязать. В итоге привязали к особо мощному корню у стены, потревожив рой белых, как привидения, светлячков.

Подхватили увесистую двуколку и, кряхтя, вдвоем развернули ее. Дознаватель не выделялся ни ростом, ни сложением, зато наказатель мог похвастать по крайней мере первым, он был едва ли не в полтора раза выше своего товарища — настолько, насколько и старше.

Беспокойно косящую Пятерку впрягли снова.

— Хоть бы не уехала… — пробормотал дознаватель, возясь с тормозом двуколки и поглядывая назад, на чуть видные, непостоянные пятна окрашенного света. Туман наверху опускался, и тем ярче озарялся невидимый отсюда выход на поверхность. Стали видны белеющие кости у основания лестницы. По ним что-то перемещалось. — А то и тормоз потащит…

Двуколка утвердилась на рельсах, лошадь получила нагретое яблоко из кармана плаща и хрустела им в темноте. Наказатель пригасил фонарь почти до минимума. Тени сгустились под ногами, словно сапоги приехавших попирали само ничто. И тотчас ярче стал заметен тот, верхний свет, свечение осклизающих корней, белый танец светляков. Даже запахи темноты и влаги, казалось, сразу стали сильнее. И звуки слышнее. А тишина между ними — глубже.

Наказатель протер запотевшие линзы в стынущей стальной оправе, но виднее не стало.

Халле прихватил из двуколки маленькую клетку со спящим голубем. Другой связи с городом тут не было, и птицу надлежало тащить с собой. Дознаватель, хоть и немного телепат, как все они, на таком расстоянии был бессилен — от жилых окраин Андренезера их теперь отделяло не меньше пяти миль.

У лестницы они спугнули крысу, объедающую тлен с крупных костей; та канула в темноту, оставив слизней трудиться в одиночестве.

Помедлили.

— Готов, дознаватель Халле?

Тот чуть нервно усмехнулся, глянул на долговязого напарника снизу:

— Готов, наказатель Коркранц. Хотя я бы предпочел пару таблеток. Совы, например, если б такие существовали. Или любой из проклятых знаменитостей, если она в темноте видит лучше, чем я.

— Никаких таблеток в мою смену, дознаватель. Ты же знаешь.

— И сам не жалую. Обойдемся. По крайней мере, пока не появятся подходящие. — Халле знал нелюбовь Коркранца к экстрактам чужих умений, но не разделял ее. — В конце концов, почему бы не наделать таблеток пса? Принял одну — и порядок, отлично слышишь и обоняешь все вокруг. Самое то для сыскных. Почему выпускают только человеческие? На кой мне полчаса умения петь, как Адам Турла, если я готов заплатить за час ночного зрения или острого слуха?

— Таблеток не использовал, не буду, другим не советую, а на месте Шеффилда и запретил бы. Но где сейчас Шеффилд… — Коркранц глянул вверх по лестнице. — Ладно, пошли.

Халле кивнул, расстегнул нижнюю пуговицу пиджака, чтобы удобнее было добираться до ножа. У Коркранца давно была расстегнута и пуговица, и кобура — наказатель имел право на револьвер.

Они поднялись быстро, цокая рифлеными набивками сапог по расшатанным, осклизлым ступеням.

После темноты подземелья наверху показалось совсем светло. Осень только перевалила за середину, а вот ночь до своей еще не добралась. Туман лежал тонким слоем, затекая в провал спуска. Вдруг вслед им долетело тихое, потерянное ржание Пятерки, нереальное, как привет из другого мира.

Деревья вокруг были невысоки, ни одно из них не выросло ровным, словно в молодости они не могли решить, куда им все-таки расти — вверх, как все, или лучше в сторону, а может, вообще вниз. Разломы в стволах, щели коры, впадины узловатых переплетенных веток светились голубым и розовым, ярким, как ярмарочные огни. Свет помигивал вразнобой. На одной из ветвей, прицепившись ногами, вниз головой спала птица.

— Карамель какая-то, — сказал Халле. — Никогда я не любил эти привозные деревья.

— Ну это не совсем те, что я помню, — ответил Коркранц. — Они, конечно, и до пожара выглядели экзотично, но то, что сейчас тут растет, вряд ли уже можно классифицировать. Значит, правду говорят — год от года они все ярче.

Лязгающий голос наказателя, такой знакомый собеседнику и такой внушительный под белыми сводами кабинетов и среди высоких стен кварталов-колодцев, тут тонул, словно звук кузнечных клещей, которые зачем-то обмотали ветошью.

— Пойдем, — сказал Наказатель, делая шаг вперед. Халле кивнул и последовал за ним, стараясь не оглядываться.

Здесь когда-то был парк. Обезглавленные чугунные остовы фонарей напоминали об этом; в одном месте сапог Коркранца ступил на гулкое железо — люк коммуникаций, и наказатель пообещал себе получше смотреть под ноги.

Вдали, за рядами деревьев, виднелись иногда скелеты скамеек. Один раз в сумеречной аллее им привиделось, что на скамейке сидит некто большой, в пальто и мятом цилиндре.

Коркранц подумал, что ему показалось — резко повернув голову, он ничего не увидел; но Халле сказал, что ему, в таком случае, показалось то же самое.

Они поспешили пройти это место.

— Ну и где нам тут кого искать? Сюда бы взвод, — Халле не выдержал в тишине и пары минут.

— Мы за него, — сказал Коркранц, и дознаватель уловил в его голосе намек на раздражение. И в мыслях тоже.

— Понимаю. Просто это работа для более серьезной группы.

— Работа наша.

— Рад стараться. Но… — Халле обвел мерцающую чащу, полную тихих звуков, раскрытой ладонью в тонкой перчатке, — кому здесь я могу задать вопросы? Вот той тени? — он указал в сторону, где между деревьями мелькнуло что-то двуногое, низкорослое, больше всего похожее на заднюю половину собаки.

— Вот и спросим у брухи Веласки.

— К брухе, — Халле весь передернулся, — к Веласке заехать бы днем.

— Днем она спит, сам знаешь, слишком стара она, при дневном свете показываться.

Халле рассеянно кивнул. Веласка родилась в год без лета, в день без света, а все, кто тогда родился, под солнцем долго находиться не могли.

— Откажется она говорить.

— Не откажется.

Дознаватель вздохнул. Коркранц понимал, что в случае с Велаской телепатия ему вряд ли поможет — старая крага была хитра, изворотлива и немало смыслила в колдовстве.

— А ты помнишь, как фабрика взорвалась? — спросил Халле. — Как все это, — дознаватель обвел рукой мрачную и одновременно яркую панораму, — горело?

О да, Коркранц помнил. Он был тогда ребенком, но взрыв алхимической фабрики и тот цветной пожар, больше суток бушевавший у горизонта, был одним из ярчайших его воспоминаний. Позже нечто подобное он видел лишь раз, когда наблюдал полярное сияние с борта здоровенного винджаммера, где служил в юности. Но то была мирная небесная сила; горящая же дикая смесь химикалий и магии ужасала, хоть и захватывала. Предместье Андренезера, куда только-только проложили ветку подземки, перестало существовать. Целый комбинат, снабжавший всем необходимым добрую половину алхимиков государства, просто испарился вместе с окрестными кварталами.

Огонь тогда плавил даже гранит. Позже из-за отравленного воздуха, воды и земли здесь никто уже не стал строиться. Да и в память о жертвах тоже — пепел десятков людей лежал на этом месте, как тень, намертво въевшись в каждый камень.

С тех пор минуло полсотни лет. Торфяники и до сих пор продолжали тлеть, а гарь зарастала всяким странным быльем, да и существа завелись немного не те, что в обычном лесу.

— Да, — ответил Коркранц. — И буду помнить до конца жизни. Странно, что на этом месте вообще что-то выросло, я думал, земля прокалилась до самой Преисподней.

Коркранц приподнял воротник. Ему было здесь не по себе, хотя он всегда считал, что тьма — лишь отсутствие света. И все же… видимо, он был слишком урбанистом. И всю жизнь после увольнения с флота старался скорее поглубже забраться в город, нежели выбраться из него. И темнота загородная, темнота залитых туманом лугов, непроглядных лесов, старого пепелища казалась ему какой-то другой. Исполненной чего-то древнего, злого. Только тронь, и проснется. И это пугало его.

А еще лось.

В последнее время много стало слухов про зверье, ведущее себя не по-звериному. Рассказывали, конечно, про енотов, научившихся пользоваться ключами, про медведицу, одетую в женское платье, чуть ли не про кота в сапогах, но самыми жутким — с точки зрения Коркранца — были истории про лося.

Якобы на окраинах, в кленовых лесополосах, за ржавеющими трамвайными путями, по которым давно уже прошел их последний трамвай, стали встречать некоего странного лося. Коркранц хмурился, а в его памяти сами собой всплывали строчки протоколов дознания.

Кора Джей, двадцать восемь лет, торговка-цветочница. Встретилась с животным в парке. Испугавшись, с целью задобрить животное, ласково окликнула его дважды. Животное с цинизмом передразнило очевидицу, также дважды. Кроме того, она утверждает, что лось ухмылялся, видя ее испуг.

Иллемарья Уишборт, сорок лет, дипломат Посольской управы. Просила точно процитировать в протоколе ее показания: «Лось заступил мне дорогу и смотрел прямо в душу». Госпитализирована с нервным расстройством.

Джебедайя Даггон, шестьдесят лет, пенсионер. Зверь, по словам очевидца, жестом «велел ему проваливать», сопроводив указание звуками, в тоне которых явственно слышалась брань. Очевидец трезвенник, отставной государственный купец торгового флота, уважаемый человек.

И это не говоря о слухах и отрывочных показаниях задержанных деклассированных. В их среде вообще творилось бог знает что.

Коркранц не стал углубляться в раздумья и постарался сосредоточиться на дороге.

Аллеи потеряли строй и рассыпались отдельными деревьями; светящиеся мятно-зеленые грибы с сильным запахом аммиака росли то тут, то там; улитки на деревьях тоже светились. Казалось, лесная жизнь вобрала в себя тот давний огонь, пропиталась им.

Они миновали черный, гладкий пруд — Халле был почти уверен, что жидкость в нем горюча, как нефть — и оплывшее, перекошенное здание вокзала за ним. Потекший и вновь застывший камень сталактитами свисал в арках порталов, колонны изогнулись, как пьяные; статуи у входа растеклись, растрескались, и казались скульптурами чудовищ. Ярко-зеленые блуждающие огни бродили в глубине.

Потом потянулось пепелище с оплавленными какими-то столбами, по левую же руку стоял лес, теперь темный и угловатый, и только иногда мелькали в нем белые и голубые огни, щелкали невидимые насекомые, да сонно, тяжко, словно ей снился кошмар, стонала птица. Или не птица.

Коркранц надеялся, что Халле не станет читать его мысли и вообще не почувствует того, что он ощущал. Это что-то походило на страх. Но наказатель Коркранц давно не испытывал страха, и теперь крутил, мял это чувство, пытаясь уложить его на воображаемую полку в сознании поаккуратней, чтоб не мешалось.

Халле же сейчас думал явно о чем-то своем. Он с опаской смотрел на широкий, кривой серп луны с иззубренным лезвием. Она недавно взошла и висела над лесом, совсем объемная и близкая — казалось, протяни руку, щелкни по ней пальцем — и зазвенит. Цветом она была как металл.

— Под такой луной, — сказал Халле, — ловил я Джока. Он всегда начинал беспокоиться такими ночами и хвататься за все острое, что мог найти. Ей-богу, от бритвы до косы.

Коркранц кивнул. Каждый сыскной знал эту историю. Джок Дружок, бич Андренезера. Второй серийный убийца за историю города. Халле был главным дознавателем по его делу, и однажды даже встречался с ним лицом к лицу. Только случайно на память о той встрече у него не осталось шрамов.

— Вот как раз в ноябре у него на чердаке и поселилась стая кукушек, он стал носить по две шляпы и разрисовал себе руки всякой жутью. Я почти настиг его тогда — или он меня.

— Тебе повезло. — Коркранцу не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять: Халле боится повстречать своего противника здесь. Оттого и речь завел. В ночи старого пожарища Джок становился для дознавателя таким же олицетворением страха, как для самого Коркранца лось. А шансы на встречу были — выгоревшие кварталы часто становились убежищем беглецов и прочих падших. Правда, подолгу здесь никто, кроме брухи Веласки, не тянул.

— Я немного прочитал его мысли в тот раз. И пришел в ужас. Они еще страшнее, чем татуировки на его руках.

Коркранц промолчал. Халле хватало духу признаться в способности испытывать страх, и наказатель немного позавидовал ему.

В лесу не то ветер шуршал листьями, не то кто-то ходил — разобрать было нельзя. Интересно, подумал наказатель, вот Халле хотел таблетку пса, чтоб лучше слышать в ночи; или таблетку с экстрактом совы, чтобы видеть в темноте. А нужно ли это? Что ты услышишь и увидишь, если сдернуть чехлы с рецепторов? Поможет ли оно тебе?

У Шефа, к примеру, зрение было на зависть. И сгодилось это ему? Где он, универсал своей профессии, способный с легкостью совмещать работу дознавателя и наказателя? Шеффилд, которого все звали Шефом даже официально; впрочем, его это мало волновало — хоть горшком назови, из печи он практически не вылезал. Ему куда больше нравилось расследовать дела на местах, чем в кабинете, и приказы от него чаще всего приходили через хрипящий телефон откуда-нибудь с окраин. Шеффилд, с его неизменной присказкой «сейчас все будет», под которой он мог подразумевать все, что угодно; вечно напевающий Ластера, Шеффилд, который одну руку всегда закладывал за спину, когда крепко задумывался. Или когда стрелял в цель.

Его исчезновение обезглавило Управу, никто и предположить не мог, что такая постоянная величина, как Шеф, куда-то пропадет. Но все же это произошло, и что с этим делать — никто толком не знал.

Началось все не с очеловечивающихся зверей, а с озверелых людей.

Одинокие свидетельства о хулиганах, скатившихся до скотского беспредела, за полмесяца переросли в лавину. Сначала решили, что появился какой-то новый наркотик, только обстоятельства преступлений и особенности задержанных выглядели так странно, что впору было рапортовать в государственный Тайный сыск. Шеф же в ярости заявил, что они тут и сами разберутся, и принял меры по всем направлениям.

Но ни висящие над городом дирижабли с наблюдателями, ни усиленные патрули, ни прочая угрожающая активность дело не прояснили. Хулиганы, восстающие вдруг из грязных луж, визжали как свиньи и кусались при аресте; патрульные с ужасом обнаруживали, что серо-розовая грубая кожа этих элементов поросла жесткой щетиной, а ожирение странным образом изменило формы тела; огромный, чудовищно сильный грабитель, вломившийся в бакалею, ранил трех патрульных, одного скальпировал внезапно острыми зубами, после чего прихватил лоток медовых пряников и скрылся в ночи. Стая худых, желтоглазых, льнущих к земле, злых и сутулых личностей напала на окраине на двух молодых людей и час спустя была полностью расстреляна охотниками.

После долгой работы некоторых удалось опознать; все это были или преступники, или потребители веществ, или деклассированные элементы, ранее никогда звериными повадками не отличавшиеся. В последнем случае поползли слухи про вервольфов, но ничем не подтвердились.

Шеф Шеффилд лично взялся за расследование, отрядив с собой самого мощного телепата Управы, стилягу Солиса. И исчез вместе с ним.

Все по привычке ждали указующего звонка с каких-нибудь окраин, но два дня минуло совсем без вестей, а после пришла записка.

Принес ее помятый, потрепанный, ошалелый и дико голодный голубь, который, впрочем, вел себя как-то не так. Соколом смотрит, как сказал городовой Трент, сам охотник. Голубь до крови укусил Трента за палец.

Он принес записку от Солиса. Вроде бы написанную его рукой. Солис был левша, и специалисты утверждали, что записка написана левшой. И все равно экспертов она чем-то смущала. Как будто писал не пропавший сыскной, а человек другого веса и сложения.

В записке Солис просил прислать самого лучшего дознавателя на пепелище фабрики. Подписи Шефа, как ни странно, не было.

Посовещавшись, решили отправить Халле, который был на хорошем счету; но не одного, а под прикрытием. И не по дороге, а по линии подземки, чтобы была возможность выйти в тылу потенциальной ловушки.

В Управе остро не хватало людей, потому что большинство было занято расследованием дел озверелых, а двое даже получили ранения. Не хватало и внятного курса в этой сумятице и без твердой руки Шефа. Поэтому заместитель выделил лишь двоих.

…Тут Коркранца что-то отвлекло от воспоминаний.

Что-то такое лежало на голой, продуваемой ветром лесной аллее, и хотя Коркранцу хотелось видеть там ветку, уже стало ясно, что это не она.

— Рога лосиные, — со всей простотой сказал Халле, но Коркранц и сам уже это понял.

Большие, холодно-пепельные в ночном свете, разлапистые, ужасающе неподвижные, многозначительные лосиные рога.

Коркранцу хотелось снять шляпу и стереть пот с лысины, но при Халле он ни за что не стал бы это делать и только со свистом втянул воздух через сжатые зубы.

Ему не хотелось признаваться в этом ни себе, ни кому-либо, но образ животного с человеческим взглядом будил в его сердце какую-то инфернальную жуть.

Он ускорил шаг. Оставалось немного.

Ночной холод забирался под плащи, под незастегнутые пиджаки. Халле все-таки сдался и плащ застегнул. Коркранц же, казалось, на погоду внимания не обращал вообще, шагая как механизм, как паровой человек, которого как-то выставляли в кунсткамере города.

Спустя две минуты лес поредел, и они вышли к дому брухи Веласки.

Это была окраина окраин, и запах ледяного ветра был диким, темным, как ночь. Дом жался задней стеной к обрыву, как некто, кому некуда отступать, и смотрел на лес парой ярких круглых окон. Теплый желтый свет их казался нереальным; Халле вообще ожидал увидеть ядовито-зеленое свечение, как в заброшенном вокзале. Дом был похож на обломок какого-то некогда гораздо большего здания.

— Ладно, — сказал Коркранц тихо. — Как условились.

Халле нервно кивнул, молча. Условились они так, что Халле опрашивает бруху — самая что ни на есть работа дознавателя, — а Коркранц наблюдает за домом.

Если на пепелище и происходило что-нибудь странное, то уж бруха точно должна была об этом знать. Но арестовывать Веласку совсем не за что, поэтому фигура наказателя явно была бы в разговоре лишней. С другой стороны, хитрая старуха наверняка сообразит, что у дознавателя может быть невидимый напарник, и не причинит вреда, не посмеет.

Оставался, конечно, риск, что бруха, если она во всем этом замешана, может что-то утворить, но для нее это стало бы приговором. А работа Сыскной управы и так сплошь состояла из риска, что поделать.

Наказатель хотел было предложить Халле револьвер, но потом решил, что отправлять оружие в дом подозреваемой, а самому оставаться безоружным — плохая идея. В конце концов, хороша тогда от него будет помощь. Да и у Халле есть нож, если что. Он озвучил эти соображения, потому что Халле все равно бы их ощутил. Дознаватель согласился.

Коркранц отступил за деревья. Он смотрел, как дознаватель дошел до двери и вдруг замер на ступенях, когда что-то черное шевельнулось у его ног. Коркранц неплохо видел в очках, но в ночной темноте так и не разглядел — показалось ему, или правда там было что-то вроде черной кошки? Шеффилд бы каждый ус рассмотрел, подумал он. Шеф славился отличным зрением и точной рукой, и был бесспорно лучшим стрелком Управы, потому наказатели всегда равнялись на него, но хоть немного, да отставали. Шефу ничего не стоило отправить весь барабан в десятку, или же, развлекаясь, положить пули по радиусу, аккуратно прострелив все цифры у кружков мишени.

Где он теперь, подумал Коркранц. Внезапно ему стало тоскливо. Халле, пусть и побаивался сегодняшней работы, чем немного раздражал, все же живая душа, вдвоем бродить по одичавшему пожарищу было гораздо веселее. Теперь с ним остался только белый голубь в тесной клетке, который все спал, сунув голову под крыло. От обычных городских голубей сыскные птицы отличались тем, что худо-бедно, но могли летать ночью. Впрочем, на практике это у них получалось совсем плохо, но инструкции требовали носить птицу с собой.

Скрывшись за толстым обгорелым стволом, наказатель смотрел, как Халле дергает за веревку звонка. Дверь распахнулась, невысокая, седовласая фигура брухи, почти невидимая за плащом Халле — тот снова расстегнул его, видно, памятуя про нож — потопталась на пороге, махнула рукой и увлекла дознавателя за собой в дом.

Вот теперь Коркранц остался совсем один.

Потянулись минуты. Он ждал. Ночь, осмелев, протянула свои холодные руки, дергала за плащ, трогала шею невидимой ледяной ладонью, забавляясь одиноким человеком.

Коркранц с удивлением обнаружил, что замерзает. Видно, стал стареть, подумал он. Интересно, а поступят ли в продажу таблетки молодости? Препарат на крови какого-нибудь прыгучего юнца, чтоб такие стареющие дубы, как он сам, могли хоть на час почувствовать энергию и легкость юных лет?

Он вообще не разбирался в этих таблетках, презирал, да и, чего там — побаивался. Он привык считать их новинкой, а ведь экстракты умений и свойств, высушенных в порошок и помещенных в капсулу, появились на рынке уже лет десять-двенадцать назад.

В их производстве использовалась кровь, алхимия и, конечно, магия.

В основном прибыль приносила торговля умениями знаменитостей — выпил таблетку, и какие-нибудь три четверти часа можешь играть как маэстро или танцевать как бог. Знаменитые художники, правда, все как сговорились: отказались предоставлять свою кровь для производства, даже несмотря на обещания сказочных барышей. А вот некоторые писатели согласились. А что, конкурента за час все равно не наживешь.

Производители утверждали, что очистка сейчас настолько хороша, что побочных эффектов вроде сопутствующих качеств донора сейчас уже стопроцентно нет. А сперва покупатели, бывало, жаловались, что вместе с голосом оперной дивы или музой поэта мог прийти приступ мигрени или близорукости.

Бывали и другие таблетки — например, для снотворных специально отбирали доноров со здоровым сном. Ассортимент постепенно расширялся, а рынок процветал.

Недолговечность действия и только-только начавшая падать стоимость производства все же уступали новизне ощущений, да и пользе, которую многие для себя извлекали. Но, как обычно, нашлась и оборотная сторона, темная, покрытая липкой грязью и таинственной патиной, и в хищный профиль, который смутно проступал под ней, Сыскная управа вглядывалась все тревожнее.

Например, за большие деньги, якобы для спортивных тренировок, кто-то заказал партию таблеток одного из знаменитых боксеров; а в итоге сыскные накрыли подпольный ринг боев без правил, где бойцов держали на препаратах. Часть же тиража вообще попала к уличным бандам.

А еще, пользуясь недостаточной очисткой первых партий и вступив в сговор с некими алхимиками, группа преступников смогла выделить воспоминания известного бильярдиста и подобрать шифр к его банковской ячейке с гонорарами.

Прокатилась и череда спортивных скандалов.

Сочетание таблеток и наркотиков вообще давало дикий эффект чужих галлюцинаций, и поднялась волна специфических преступлений — группы наркоманов грабили покупателей эликсиров. Были и другие тревожные случаи.

Ходили разговоры о том, чтоб наделать таблеток на крови лучших специалистов в каждой области, в том числе и в полиции, но пока только разговоры. Шеффилд прямо сказал, что не потерпит ничего подобного, ведь если такие таблетки, с умениями сыщика или телепата, попадут к преступникам, то с ними станет куда труднее бороться.

В Управе всякие таблетки были не в чести, но прямой запрет отсутствовал. Например, Коркранц знал, что Солис иногда принимал пианиста, чтобы произвести впечатление в своем клубе. Шеф же относился к таким увлечениям пренебрежительно, и считал, что человек всего может добиться сам, а если бог таланта не дал, то и не надобно. Сам Шеф в раздумьях частенько напевал, почитая творчество Моисея Ластера.

…Звук и движение оторвали наказателя от его мыслей: он увидел, как открылась форточка в круглом окошке, и из нее, белым бликом в ночное небо, вылетел голубь.

Коркранц удивился — кто же использует простого голубя в темноте, — но тот, ухнув по-совиному, мягко и бесшумно спланировал над головой Коркранца и скрылся в лесу.

Вот те раз, голубь-сокол, теперь голубь-сова.

Да что тут происходит, нервно подумал Коркранц.

Форточка закрылась, оставив его безо всякого ответа.

Этот парк, ставший лесом, дома, превратившиеся в руины, и люди, которые становились зверьми, складывались для Коркранца в одну мрачную картину. Должно было существовать связующее звено между всем этим, от лося до…

Лось.

Хрустнуло что-то за спиной.

Лось?

Вздохнуло.

Ветер? Или лось?

Тень перекрыла отсвет дальнего дерева. Летучая мышь?

Или голова лося?

Коркранц обернулся.

Лось.

Он стоял в нескольких ярдах позади, огромная горбоносая его башка лоснилась, поблескивал жуткий и внимательный глаз. Квадратные зубы сжимали изжеванную сигарету.

Лось посмотрел на Коркранца и коротким движением головы, кивком, словно спросил, не найдется ли огоньку. Во взгляде читалась пристальная, навязчивая просьба.

Коркранц резко вдохнул, задержал воздух, спиной обтек ствол, медленно помотал головой влево-вправо и вывалился из леса под острый и безжалостный серп луны, не в силах отпустить взглядом мерцающую точку лосиного глаза.

Лось зло, презрительно сплюнул и отступил во тьму.

Коркранц наконец сделал то, чего хотел весь вечер — сорвал с головы шляпу и вытер вспотевшую лысину. Железные зубы его хотели предательски стукнуть, но он могучим усилием свел челюсти. Если лось с человеческими чертами внушает ему страх, то это нормально, в конце концов. Наверное, есть какое-то название этому, эффект кого-нибудь там. Это нормально, повторил Коркранц, и тут понял, что оказался на виду, прямо под окнами брухи.

Прятаться не имело смысла, тем более что брухин совиный голубь ему совсем не понравился, да и идея разделиться представлялась наказателю в свете обстоятельств все менее удачной.

Он поправил плащ, заставил себя повернуться спиной к лесу и поднялся по ступеням уже с привычным, каменным выражением лица.

Ни черный кот, ни сова, ни змея, ни летучая мышь — никто не стерег у входа. Только когда наказатель подошел к двери, то заметил, что вместо верхней ступеньки, на которую он уже собирался встать, лежит черная гладкошерстная собака. Она молча подняла голову и глянула так, что Коркранц отступил назад.

— Ну лай, что ли, — сказал наказатель. Собака промолчала. Коркранц тоже молча протянул руку и взялся за шнурок звонка. Собака низко, глухо, чуть слышно зарычала, так что камень завибрировал, но не поднялась. Наказатель позвонил.

Веласка Имакулада дель Сомоса открыла дверь и загородила собой проход. Она была ниже наказателя почти в два раза, в белой блузе и черной юбке в пол, как полагается достойной женщине.

Волосы брухи были седы и немного вились, глаза — цвета льда, при этом белки чистоты белоснежной, а зрачки — как полыньи во льду над омутом, где водятся твари. Наказатель аж примерз к этим глазам. Даже похолодало, казалось; потянуло из дома стужей, хотя яркий свет из дверей и окон противоречил этому, обещая тепло.

— А я так и думала, что вас двое придет. Заходи, ночь холодная.

Она как-то так поежилась, вздрогнув, как лошадь, всей кожей, что Коркранца самого передернуло. Он отодрал взгляд от ее глаз — ему показалось, что с ощутимым хрустом, — снял шляпу и вошел.

И вроде успел увидеть, как кто-то прикрыл за собой дверь в дальнем конце комнаты за прихожей.

Входная же дверь за ним закрылась безо всякого участия хозяйки, словно от сквозняка; крюк сам упал в проушину. Веласка взяла у него клетку с птицей и подтолкнула его в комнату, едва он снял плащ и шляпу, отметив, что одежда Халле тоже здесь, на вешалке.

Комнату ярко освещали люстры, чуть оплавленные, явно взятые в большом количестве из каких-то пострадавших от пожара руин. В простенках висели картины, тронутые огнем.

Дощатый стол в центре был покрыт куцей скатертью, вокруг в беспорядке стояли на деревянном полу старые, но когда-то дорогие кресла, из разных, впрочем, гарнитуров. Халле нигде не было. Коркранц еще раз глянул на неплотно прикрытую, потертую серую дверь напротив входной.

На столе стояло блюдо с пирожками, судя по всему, с мясом, и кувшин узвара из сухофруктов.

— Угощайся, — тепло сказала Веласка, подталкивая его к столу.

— Благодарю, нет. А где…

— Садись, поешь, не отказывай старой тетке только потому, что про нее плетут небылицы. Чего такому здоровенному мужчине, — это слово бруха произнесла с неподражаемой интонацией, где почтение и издевка слились в противоречивый, но гармоничный тон, — бояться старухиной стряпни? Не из собачатины же я их делаю…

— Спасибо, но…

— Никакого «но», наказатель. Вообще-то я тебя пустила с оружием в дом, а ты в ответ отказываешь мне в праве на простое гостеприимство. Я твоему мозгоеду ни на один вопрос не отвечу, если вы не присядете по-человечески.

Голубь проснулся от яркого света, заурчал, и Веласка сыпанула ему какого-то корма прямо из кармана. Голубь заинтересованно начал клевать.

— Ну вот видишь, птичка твоя принимает угощение, а она чует, от злого человека вовек бы не взяла…

В голосе старой женщины Коркранц услышал обиду и даже растерялся.

— Хорошо, — он уселся за стол, не в кресло, а на старый табурет рядом. — Но я правда, не…

— Да поешь ты! Ну что за человек! — Бруха взяла с потрескавшегося глазированного блюда пирожок и надкусила. — Пирожки как пирожки, с мясом! Мясо — не из этого леса! Не ядовитое!

Коркранц согласился, взял наконец вкусно пахнущий пирожок, откусил и стал жевать. И правда, мясо, специи, лук. И что-то такое еще горьковатое, понял вдруг он. Как будто начинку присыпали мукой из полыни и кровянки, что ли.

Где-то в этот момент Коркранц подумал, что все они совершили ужасные ошибки. Шеф и Солис — свои, Халле — свою, и он, Коркранц, делает свою, очень старательно.

Нужно было выбираться отсюда, и как можно скорее.

Интересно, куда полетел совиный голубь?..

— Ну, нам пора, — твердо сказал Коркранц, вставая из-за стола. — Где Халле?

— Умыться пошел; водички попить, — сказала бруха Веласка масляным голосом. Наказателю представились жирные радужные круги на дурном болоте, под которыми и воды-то не разглядишь.

— Я ему таблеточку дала, — добавила старуха. — А то что-то мутит его, в глазах потемнело.

Коркранц без шляпы как-то очень остро почувствовал холод. По шее, спине, за воротник по позвоночнику.

— Я пойду его позову, — произнесли они одновременно.

Наказатель промедлил секунду и сказал:

— Хорошо.

Бруха кивнула, сощурившись, и бесшумно вышла из комнаты.

Оставшись один, Коркранц встал, отодвигая табурет. Тот, повинуясь своей кособокости, завалился на сторону и упал. Гулко, будто под полом было пусто.

Коркранц отбросил его ногой, переставил стол, расплескав узвар, и сдернул узорчатый коврик с пола.

По доскам, покрытым плохо замытыми бурыми кляксами, проходила щель, очерчивая квадрат. Плоская чугунная ручка лежала в выдолбленном углублении. Подпол.

Наказатель на секунду заколебался, решая, что сделать в первую очередь; потом распахнул клетку с голубем, рванулся к форточке и выбросил его в окно.

Если голубь прилетит без записки, в Управе поймут, что дело плохо. А в этом Коркранц уже почему-то не сомневался.

Голубь испуганно закудахтал, забил как попало крыльями, точно курица, которой отвесили пинка, и неуклюже приземлился на лужайку, после чего побежал к лесу, отвлекшись вдруг на что-то, что начал клевать.

В ужасе Коркранц ринулся в прихожую и дернул крюк. Ничего — он оставался держать как приваренный. Брухины штучки.

Коркранц метнулся к подполу и, подцепив ручку ногтями, рванул неожиданно тяжелую дверь вверх. Она, в отличии от входной, оказалась не заперта.

Внизу горел свет. Коркранц оглядел все, что открылось его взору, и ему стало плохо.

Анатомический театр циничного ужаса.

Не сводя неверящих еще глаз с разделочных столов, колб, прессов, труб и зеленоватых пятен на гранитном полу, Коркранц начал спускаться вниз по стальной лестнице. В холодный свет газовых ламп, в тяжелый мясной запах с нотами формальдегида, в липкий ужас. Он забыло обо всем остальном сейчас. Даже о том, что следовало немедленно пристрелить бруху.

Над каждым столом было установлено нечто вроде поддонов с углублениями, от которых охапки кольчатых шлангов шли к отжимным прессам, к тонким решеткам и нагревателям сушилок. На трубках засохли кровавые капли и какая-то желтоватая непрозрачная слизь, прессы лоснились от жира; на решетках запеклась бурая окалина. Видения чистого ада. Коркранц только надеялся, что терзаемые агрегатами тела, которые он видел повсюду, были мертвы еще до начала манипуляций.

Тут ему показалось, что гаснут лампы, и он, положив руку на рукоять оружия, обернулся к выходу.

Никого. Но видел он все хуже. Края поля зрения размывались, словно их кто-то замазал клейстером. В глазах темнело. Что ж такое он сожрал? И где там пропал Халле? Подпол был больше, чем комната наверху; домик брухи, видимо, был лишь частью каких-то обширных руин.

Коркранц поспешил оглядеться, пока еще что-то видел.

Здесь были тела животных в разной степени вскрытия, от туши кабана с распахнутыми ребрами до выжатой жабьей шкурки.

А хуже всего были люди. В сторону полуосвежеванного, рослого беловолосого трупа он старался не смотреть, а вот кожа рук с татуировками возле груды мокрых костей привлекла его внимание.

Джок Дружок. Вот где нашел конец главный враг Халле. Шляпа с пряжкой небрежно валялась рядом, и край ее потемнел от крови. Интересно, а где вторая, подумал Коркранц.

Были и еще какие-то трупы, расчлененные, выпотрошенные, как рыба, и Коркранц почти возрадовался потере зрения.

Но он разглядел желоб вдоль каждого стола, и во многих лежало по одной полупрозрачной капсуле, полной какого-то порошка.

Вот оно что! Еще более сильный ужас, холодный и горячий одновременно, обхватил Коркранца, повис на нем, вязко, как пьяный друг, который никуда не собирается уходить.

Веласка открыла какой-то рецепт изготовления таблеток, по пути столкнувшись с проблемой, но не той, о какую спотыкались официальные производители: эффект не исчезал. Так вот в чем было дело, вот что стояло за озверелыми людьми и очеловеченными зверями! Не только люди теряли остатки разума, но и звери обретали некие его зачатки! Каково было приблизиться к порогу разума, оставаясь в зверином теле? Да и каков мог быть этот разум?

Она экспериментировала на отбросах общества и зверях, а потом, видно, стала продавать препараты. Может, из-за кустарной очистки, а может, еще почему, но нужные качества почти не отфильтровывались от свойств личности. Каким странным, видно, был симбиоз сознания преступника, купившего таблетку сыскного, и ожившего в нем дознавателя! И что за кошмар начнется, если на улицы попадут таблетки парней вроде Дружка?

Теперь он понимал, как появилась на свет записка, призывавшая сюда лучшего дознавателя.

И зачем.

Ведь из Солиса получилась только одна таблетка телепата, а этого, очевидно, было мало. Кроме того, обладая навыками сыскного, любому преступнику легче было бы планировать свои преступления.

И тем легче, чем меньше сыскных оставалось в строю.

Были тут таблетки совы, о которых мечтал Халле, и таблетки сокола, которыми, видно, кормили голубя Шеффилда. С ужасом Коркранц увидел останки крота, как центр некоего ночного кошмара, и черную шкурку, на которой лежала грубо разодранная желатиновая капсула с остатками порошка, пахнущего кровью и полынью.

Куда же, подумал Коркранц снова, полетел тот голубь? С какой вестью, за какой помощью? Куда убежала их собственная птица, отведав экстракта курицы, его не интересовало.

Коркранц быстро пошел к двери, которую еще при спуске приметил в дальней стене помещения.

И тут на одном из столов он увидел то, чего боялся — среди обрезков мощных пальцев потемневший жетон начальника Управы, сбритые седые волосы и закопченный рассыпавшийся скелет.

Слезы затопили и так почти ослепшие глаза. Он выполнил задание, нашел Дирка Шеффилда.

Кошмарно, это было кошмарно — Шеффилд и Солис были уничтожены, препарированы, выжаты и высушены! Извращенная форма каннибализма, если можно было так говорить о явлении, которое само являлось крайним извращением человеческой культуры!

И та же участь ждала их с Халле.

Технологии настоящих таблеток Коркранц не знал, но для них нужна была лишь кровь, и той немного. Здесь же, как с ужасом осознал Коркранц, для изготовления одной таблетки требовалось целое существо.

Тело существа.

Коркранц оперся на стол, наклонился, и его вывернуло.

Он почувствовал себя лучше, даже в глазах посветлело.

Нужно было выбираться и вытаскивать Халле. Когда же окончится действие таблеток? Этот вопрос занимал его довольно сильно, учитывая, что того лося видели на протяжении трех недель.

Внезапно он почувствовал себя один на один со всем преступным миром. Почувствовал собственную уязвимость и уязвимость Халле, который так хорошо умел думать в кабинете над бумагами, чередуя чернейший чай и горчайший кофе; и так хорошо умел задавать вопросы в полутемной комнате, никогда не срываясь на крик и не переходя на личности.

А тут, в залитом светом доме, на чужой территории, куда его заманили, как в ловушку? Что успел он спросить у брухи, прежде чем отведал страшных пирожков?

Коркранц, повинуясь внезапному порыву, схватил одну из таблеток и сунул в карман. Неизвестно, представится потом случай собрать улики или нет.

Он понял, что крашенная белым дощатая дверь ведет под ту часть дома, куда ушел Халле, а следом и Веласка. Не глядя более по сторонам на бесстыдный, неприкрытый в своей рациональности анатомический театр, Коркранц вытащил револьвер и быстро, бесшумно, боком двинулся к этой двери.

Покойся с миром, Шеф. Я похороню тебя по заветам, пообещал Коркранц и скрежетнул железными зубами.

За дверью обнаружилась не комната, а клетушка с косым потолком, и наказатель понял, что он под лестницей.

За деревянной стенкой он услышал голоса.

Не мешкая более, он одним ударом плеча вышиб дверь и выломился на их звук.

Бруха и Халле стояли рядом.

— Хватай его! — басом сказала бруха, протянув руки и впившись невидящим взглядом куда-то правее Коркранца. Пирожок, понял наказатель. Она же тоже ела пирожок.

С таблеткой более-менее было понятно, а вот чье мясо… Не думать. Тем более что от большей части пищи и препарата он избавился.

Он все равно почти ничего не видел, относительно ясным оставался только скудный пятак в центре поля зрения. Но этого ему хватило, чтобы различить, что случилось с Халле.

Оставалось только порадоваться, что он не оставил дознавателю револьвер.

Халле был обнажен по пояс, казалось, он стал выше, ссутулился. Синие вены оплели руки с внезапно длинными пальцами. Ярко-голубые глаза блуждали, словно собираясь обморочно закатиться.

И теперь Коркранцу стало понятно, куда делась вторая шляпа Дружка.

Тот снова надел ее.

— Таблеточку дала, — одними губами, на вдохе ужаса, повторил Коркранц.

Халле, который теперь был Джоком, сжимал казенный нож, метя снизу вверх. Примерно Коркранцу под вздох. За поясом был заткнут второй нож, столового серебра.

— Халле, это я! — крикнул наказатель. Он хотел прицелиться в бруху поверх плеча напарника, но не рискнул — он почти ее не видел.

— М-гммммм… — согласно промычал Халле. Светлая челка упала на один глаз, делая его почему-то похожим на ненастоящего, карнавального мертвеца.

Тут дверь вверху, над лестницей, распахнулась, и по ней в комнату ввалилась толпа пришедших на помощь брухе озверелых.

Коркранц попятился и побежал вниз по лестнице. Она вела куда-то в глубины этого огромного здания на склоне обрыва, часть которого бруха замаскировала под небольшой домик.

Он не мог бы выстрелить в Халле, совсем никак не мог, хоть и понимал, что сейчас это не совсем его напарник. Но терзал, терзал смутный страх — что, если таблетки эти не прекращают свое действие? Или, по крайней мере, не так быстро, как хотелось бы?

Хотя бруха же запросто рискнула зрением? Значит, противоядие есть?

Вниз, вниз, вниз. Погоня замешкалась у начала спуска, они мешали друг другу. Это хорошо.

Он на бегу сунул оружие в кобуру. Вдруг что-то мелькнуло перед глазами, и Коркранц услышал ужасающий, необратимый, как свист гильотины, звук, столь же короткий и неприятный. Только хрустящий. Очки. Они упали, и он наступил на свои очки.

Он отдернул ногу, как будто это могло что-то изменить.

Ужас обуял Коркранца, взметнулся вверх по позвоночнику, словно кот взлетел по спине, и невидимые раны заполнил холод, а потом — одуряющий жар.

Без очков наказатель Коркранц был беспомощен.

Он нагнулся, поднял их. Они походили на мертвое существо, словно Коркранц подобрал убитую громом птицу или уничтоженную ядом саранчу. Стекло и металл были на месте, но ни целостности, ни толка в них больше не было. Оправу повело, одна линза лопнула пополам и едва держалась, вторая покрылась сеткой трещин. Прямо под его взглядом кусок толстенного, чистейшего стекла выскользнул из стальной оправы и упал, разбившись, судя по звуку, на осколки. Линза престала существовать, и надежда, которая была у него на это стеклышко, погасла как метеор, не успев разгореться. Коркранц помотал головой. И так чем дальше, тем хуже, а теперь он вообще с трудом понимал, что делать.

Ладно, нужно было двигаться дальше. Он уже слышал погоню. Очки он надел, осторожно — не нравились ему острые кромки стекол возле глаз, — но без них он не видел вообще ничего.

Лестница. Может, по ней удастся выскочить на дно оврага, а уж оттуда, лесом, он как-нибудь доберется до подземки и до Пятерки. Если та никуда не уйдет к тому времени.

А может даже найдется какое-то ответвление, технический ход к станции, или еще чего.

Собственно, лестница же не может кончаться тупиком. Или в доме брухи может?..

На ступеньках было темно, видел он все хуже, но спускаться ниже и ниже казалось странно приятным и правильным. Не терпелось добраться до пола и прямо зарыться в эту землю. Она укроет, она не предаст. Зарыться под плиты, в рыхлую черноту покоя, полную корней и пищи. Темноту, где все равно, видишь ты или нет.

Осознавая странность своих мыслей, Коркранц спускался как мог быстро. Позади него, пока вдали, ухала и стенала опасность, которой он пытался избежать. Наказатель коснулся рукояти револьвера. Шесть патронов. Совсем-совсем мало. Жаль, плащ остался на вешалке.

Он не мог и думать о том, чтобы стрелять в Халле. Он обязан выбраться, чтобы рассказать правду, но… Интересно, а Шеф смог бы в такой ситуации выстрелить, скажем, в него?

Наверное, да.

Он внезапно подумал, что их управление никуда не годится. Дознаватели не видят дальше своего носа, да и он, заслуженный наказатель, попался как последний профан.

Площадка, короткий коридор, дверь. Наказатель проскочил в нее, задвинул старый кованый засов, покрытый чудовищным слоем пыли, и отскочил подальше, вспоминая про нож Халле. Оступился на короткой лестнице, пробежал вперед и уткнулся в стену. Куда дальше? Он почти ничего уже не видел, и шарил по стене вслепую, яростно щурясь через половину линзы.

Нужно было что-то делать. Бежать дальше он не мог, не понимал куда; становилось опасно, да и смысла не было — вполне возможно, что он пропустил уже десяток спасительных выходов.

И если он только правильно помнил, откуда прихватил улику…

— Никаких таблеток в мою смену… Больше никаких таблеток, — пробормотал наказатель Коркранц.

Сунул руку в карман и вытащил большую, похожую на жука, капсулу, внутри которой пересыпался порошок.

Дверь дрогнула под ударом, и в открывшуюся щель устремились жадные всхлипы и голодный рокот, производимый преследователями.

Погнутый засов, как ветеран, прикрывающий отход в своей последней схватке, уперся и не сдавался, но с жутким скрипом вылезали из двери держащие его гвозди.

Коркранц положил таблетку в рот, и, не жуя, проглотил. В надежде, что не ошибся.

Грянул еще один удар.

Сквозь единственный уцелевший участок очков он смутно увидел тяжелую розовую лапу, проникшую в щель. Она искала засов. Коркранц вжался спиной в стену.

И еще. Драматически, скрипично взвизгнули гвозди, низ перекосившейся двери уперся в ступень, давая ему еще несколько секунд.

— Сейчас все будет, — сказал наказатель изменившимся голосом, заложил, словно швейцар, левую руку за спину, а правой достал револьвер. — М-мы защитим нашу крепость… — замурлыкал он что-то из Ластера и взвел курок. Отбросил мешающие очки в сторону, приметил тоннель в темноте справа, и начал отступать, когда дверь слетела с петель и толпа устремилась вниз по лестнице.

— Сейчас все будет, — повторил он, глядя поверх ствола в лицо Халле, вооруженного двумя ножами — служебным и кухонным, — и нажал на спуск.

Фемур

Эх, сестричка, что ж ты так. Зачем связалась со мной, зачем не остригла свои длинные каштановые волосы, зачем не получила шрама через щёку, не заболела оспой?.. Да простят меня боги, что я такое говорю, но если б не твоя красота, сестра, ты была бы сейчас свободна.

2017 г.

Я не думал, что запахи могут сниться; но тяжёлый дух болота приходит во сне иногда, накатывает сквозь темноту.

Вслед за ним проступают картины, словно всплывают из-под тёмной воды: мутное, зеленоватое солнце, глянцевитый жирный отблеск на неподвижной глади, и, сквозь ветви — горбатые, шипастые силуэты зарослей. Это от них тянет сладостью в полном безветрии, это от них у меня кружится голова.

Я будто проваливаюсь куда-то и просыпаюсь. Слава богам, на этом месте я всегда и просыпаюсь.

* * *

…Я понял, что почти добрался, когда увидал на сухом дереве собственное лицо.

На вылинявшей чёрно-белой листовке не было моего имени, только надпись, мол, разыскивается, да портрет.

Узкий подбородок, глубокие складки у рта, светлые волосы, спадающие на лоб — рисовальщик знал своё дело. Даже островерхий чёрный капюшон был на месте.

Мне вдруг захотелось вынуть один из ржавых от сырости гвоздей и подкрасить рыжим глаза. В остальном лишенный красок рисунок вполне соответствовал истине: я приложил руку рядом, и убедился, что кожа моя такая же бесцветная, как и бумага.

Я никогда не собирался сюда снова, в этот влажный, отмеченный гниением край, где солнце вечно захлёбывается в густом мареве; где луна кажется больной, красноватая, как воспалённая плоть.

Но гномам нужен был конь, а мне — Мерна, и теперь мой путь снова лежал через болота, как будто я ехал-ехал да и приехал в свой кошмар.

Конь — не тот, которого требовал заказчик, а тот, на котором я покинул конюшни Хорнбори, — ступал по пустой дороге, и в полукружьях следов сразу же проступала вода. Я покачивался в седле, размышляя о том, что иногда у дурных мест есть своя прелесть. У всех этих диких чащ, где спят чудовища. У смрадных, усеянных костьми тропинок людоедов. У заброшенных узилищ, где призраки ночами собираются, чтобы выдернуть из окаменевшей плахи изъеденный столетиями топор и снова разыграть истории своих казней.

Когда нужно, чтобы люди не замечали тебя, не видели, как ты едешь через их земли, не спрашивали, чего ты здесь рыщешь, лучше дорог не найти. Я понимал это, но всё равно мне не было покоя.

Кроме серых стволов умершего леса вокруг виднелось лишь марево, которое запуталось в сухостое, и ядовитая зелень — трава ли, растущая на тверди земной, или ряска над тёмной торфяной трясиной.

Эта земля звалась Гемода. Однажды я едва не был здесь казнён.

Мы приближались к месту моего позора, моего падения, от которого меня спасло лишь суеверие палачей. Запах болот, гнилой и сладкий, сгущался, накрывал с головой, как дурной сон, как маслянистая волна, из которой не знаешь, вынырнешь ли.

Здесь сестра моя угодила в неволю, а Наин, невезучий наш подельник, поплатился жизнью. Властитель Гемоды не вешал преступников на белёсых сухих ветвях и не топил в тёплой смрадной воде бесконечных болот.

Здесь вся плоть доставалась траве и цветам.

Я придержал своего коня, огляделся. Почти добрались.

Вообще-то этот конь, мышастый и резвый, мне не принадлежал, и я успел забыть, как его зовут, но пока он исправно нёс меня вперёд, чем полностью устраивал. В конце концов, я любого коня мог уболтать слушаться, за то мне и платили.

Я не обещал вернуть его Хорнбори. Он, в свою очередь, согласился считать это допустимыми потерями, чего я от прижимистого гномьего племени даже не ожидал.

Спустя с полтысячи шагов мы свернули вправо, под арку влажной листвы и потрёпанных ветвей. Я вспомнил, как Наин хватался за эти ветви, как орал и сыпал проклятиями, и содрогнулся.

Конь вынес меня на полукруглую поляну у берега болота. Меня мороз продрал по коже, хотя стояла духота. Я чуть не повернул прочь оттуда.

Повсюду были кости. Кости старые, белые до прозрачности, губчатые, словно вытравленные; кости чистые, вымытые дождями, и свежие, в розоватой стекленеющей слизи. Кости замшелые, зелёные, будто родились из недр вместе с первыми камнями, на заре мира; и кости эльфов, похожие на мрамор и стекло, на лунный камень или хрусталь.

Кости и цветы.

Не мелкие белые звёзды, пробившиеся во мху, не красные безвестные цветки, проросшие на редких солнечных пятнах, словно неведомый гигант здесь сплюнул кровью на болезненно яркую траву.

А плотоядные цветы Гемоды, исчадия диких болот.

К ним приводили преступников на казнь, и, судя по костям, не первую сотню лет.

Этих цветов с десяток росло по краю поляны, у топкой кромки, где плёнку ряски вспарывали старые осклизлые коряги.

Мясистые зелёные стебли; выгнутые, словно перевёрнутые лодки, зелёные кожистые листья с красными, как сосуды, прожилками. И пасти, багряные пасти, полные волосков с мутными, как сукровица, каплями на игольно тонких концах. Обманчиво мягкие на вид, иглы протыкали плоть и кожу, сок попадал в кровь, в тело, медленно растворяя несчастное существо изнутри, а жертва глухо кричала, истекая собственным телом, чтобы цветок мог выпить его и выплюнуть кости.

Я видел это. Слышал это. И едва избегнул сам.

…Я надеялся, что не зря роюсь в осклизлых костях, что прах менее везучих не зря хрустит под моими сапогами, подбитыми железом. Я не хотел тревожить мёртвых, обычно от этого больше бед, чем проку, но в этот раз я точно знал, что искать, где искать. Я знал, какой цветок пожрал беднягу Наина. Знал, какой ключ украл Наин. И знал, что перед тем, как нас всех схватили всадники, зажав в кольцо, Наин проглотил его, надеясь на благополучный исход.

Но исход выдался иной, и тёмный бронзовый ключ оставался в его нутре тогда, когда ловушка захлопнулась, и Наин начал кричать от боли и ужаса.

Он был ещё во чреве, когда гном кричать закончил. Когда мою сестру увели, а меня замкнули в кандалы, вывернув руки, и привязали к коню, за которым гнали тычками до самой северной границы.

Костей было тут так много, что они теряли мрачную значительность. Вот фаланги, вот лучевая кость, на ней — след давнего перелома. Выбеленный череп, берцовая кость, серебряная цепочка, оплывшая, истончившаяся, потемневшая стальная пряжка, окисленный, никого не спасший дешёвый нож.

Кости.

Липкий сок.

Железо и медь.

Запах разложения, дыхание цветов.

Кости, кости, кости.

И маленький бронзовый ключ.

Я с великой осторожностью ухватил его и медленно разогнулся, выпрямив затёкшие ноги.

Вот оно, сокровище. Побывав во чреве беглеца, в кровавой каше растворяемого трупа и в пасти чудовища, оно оказалось в моей руке. Тайная копия, которой не должно существовать.

Я открыл фляжку, вымыл ключ и вытер краем плаща. Потом спрятал.

— Пора выбираться отсюда, как там тебя, — сказал я коню, забираясь в седло, просто чтобы стряхнуть с себя липкую тишину этого места.

Я так и не вспомнил, как звали жеребца. Каури?.. Хмугин?.. Что-то такое, гномье. Это было неважно, пока он нёс меня вперёд.

Вскоре Гемода осталась позади, земля стала суше, воздух — прохладнее и чище. Я дышал полной грудью, хватал встречный ветер ртом, всё ради того, чтобы выветрить из себя противный, как привкус солодки, запах грязи, крови и испарений.

Мне оставалось только держаться в седле, натянув капюшон поглубже, и вспоминать, как всё начиналось.

* * *

— …Как так вышло, что ты пешком-то? — спросил Хорнбори. Он стоял на каменных ступенях, прислонившись к дубу, и смотрел сверху вниз. Дуб ронял на меня листья.

Мелкий, как все гномы, которых под мешковатыми нарядами да бородой и видеть-то нечего, птичьи кости. Лишённый необходимости кайловать в подземельях, Хорнбори так и не раздался в плечах, как многие его сородичи, но и пуза не наел ещё, хоть и начал. Он носил островерхую серебряную шапку, был голенаст и головаст, имел довольную морду и исколотые шилом, короткие, но ловкие пальцы.

— Так ты уже спёр всех в округе, — по возможности беззлобно ответил я. Гадёныш, ростом мне едва до пояса, а стоит по-хозяйски, и в пещеры, конечно, пускать не собирается — тяжёлые каменные створки за его спиной сдвинуты, так что и волос не войдёт.

— Ну я видал сапожника, который ходил босиком, но чтоб брат-конокрад пешком шастал да ещё пешком же и наниматься приходил?

— Ты-то что ли на золотом коне раскатываешь, Бори? — спросил я.

Хорнбори держал мастерскую, и сам отлично управлялся иглой и шилом, делая сбрую для ворованных коней, которых здесь под его началом перековывали, ставили под новые сёдла, стригли, перекрашивали, если надо, переучивали, меняя до неузнаваемости, прежде чем продать новым хозяевам.

Дорогих, хороших, редких коней. И конокрады, и мастера у Хорнбори были что надо, да и с любой животиной редко кто ладил лучше, чем гномы.

Разве что я.

— Мне конь ни к чему, — буркнул гном. — Трубку будешь?

— Нет, забочусь о цвете лица.

Гном хохотнул.

— Как дела вообще? — спросил он.

— То дыряво, то коряво. Ты и сам слышал, если лишнего не наплели. А у вас?

— Заказы есть, — уклончиво ответил гном. — Так говори, чего пожаловал? А я послушаю. А то про тебя и правда разное болтают.

— Вот правду говорят — мал цверг, а смотрит сверх, — сказал я.

— Ещё раз назовёшь меня цвергом, — ответил он, — и я вычту это из твоей награды, по золотому за каждый отвратительный, паскудный звук.

Он искривил лицо как-то так, что я даже названия не смог придумать для такой гримасы.

Нелюдь, одно слово.

Я поскрёб в затылке через ткань капюшона.

— Лады, Бори, я думал это просто пословица.

— Я давно замечал, что вам, людям, доставляет какое-то извращенное удовольствие сокращать имена. Ладно, Альбин, ближе к делу.

— Говорят, тебе заказали Фемура?

Хорнбори разгладил лицо, потёр круглый нос.

— Есть такое, как ни странно. Но от этого дела все отказались, сам знаешь. Если знаешь про заказ, то и про отказ.

— Я только не понял, почему твои-то парни не взялись.

— Ведьмин же конь, я своих под дурное колдовство подставлять не хочу. Нас оно быстро ломает. Вон, — Хорнбори сплюнул в сторону, — кровожадный, что в Козьей чаще, говорят, тоже когда-то гномом был, а колдовство его погубило.

— А я думал, он просто какая-то тварь с болот.

— Вроде он служил Бетони, когда она была молода и красива; он и шестеро братьев. Потом сам решил колдовать, а стал чудищем.

— Ладно, не о нём речь. Я могу достать тебе Фемура, Бори. Кроме шуток.

— Да ну, Альбин. Если ты от безысходности…

— Бори, ты хорошо знаешь, за что меня нанимают.

— Знаю. Тебя, говорят, вообще любой конь слушается? — спросил Хорнбори.

— Не любой, — ответил я. — Но Фемура приведу.

— Вот скажи мне, Альбин… Видок у тебя так себе, краше кольями забивали. Говорят что ты подменыш, и что колдун и потому сестру свою ведьме продал, что в Гемоде ты своих сдал и тем выкрутился. С чего мне тебе верить?

— С того что я не требую предоплаты.

— Резонно. Но гораздо более известные ребята отказывались.

— Значит, у гораздо более известных ребят не было способа, Хорнбори.

— Ладно, свои способы оставь себе. — Хорнбори помолчал, потом поворчал. — Но как ты снюхался с паскудой Наином?

— Наин сам нашёл нас с Мерной. Как вы с ним поцапались из-за вашей девицы, — да не смотри на меня так, все знают, что у вас в пещере гномка живёт, — он решил, что и сам может делом заняться.

Хорнбори презрительно фыркнул.

— А мы и как раз пытались стянуть кобылу у Дага, хозяина Гемоды, — продолжал я. — Ты знаешь, говорят он поймал её в реке, и она умеет нырять и плавать не хуже выдры. Интересный экземпляр. Ну Мерна Дага окрутила, он уже считай разрешил ей взять кобылу покататься, но тут нас кто-то сдал. Всех загнали к болоту и повязали как кроликов.

— Жуть, Альбин, жуть.

— Мерну отдали ведьме, ну а Наин… сам знаешь, как оно в Гемоде. Мне смрад болота снится до сих пор. Как будто я не сплю, будто я ещё там, только закрыл глаза.

— Так ты-то как остался цел?

— Понятно как. Это ж мою сестру отдали Бетони, а родичей жертвы они, как оказалось, не казнят, поверье у них такое. Как бы чего не вышло. Так что я просто получил по бледной морде.

— Да уж, рожа у тебя того. А вот сестра твоя красавица. — Хорнбори смолк, видимо, сообразив, что сыплет соль мне на рану.

— Ты думаешь я знаю, как оно так получилось? — Я взглянул на свою белую руку с бесцветными ногтями. — Говорят, мать просила второго ребёнка, чтоб было кому защищать сестру. Пусть младшего, но брата. Не знаю, у кого просила, но вот он я. Видно сделан из чего пришлось, краски и не хватило. — Я невесело усмехнулся.

Хорнбори ещё помолчал. Потом спросил:

— Так ты хочешь украсть Фемура из мести?

— Да. И хочу попасть туда на разведку.

— А ты молодец, Альбин. Иные бросили бы это дело.

— Не могу, Бори. У меня никого нет кроме неё.

— А что Мадок, тот парень в железе, что за ней ухлёстывал? Говорят, он пытался её искать в лесах за рекой, надеялся найти хрустальный гроб.

— Если б это было так легко, Бори. Видно, бросил он это дело, я про него ничего не слышал с весны. И славно.

— Недолюбливаешь ты его.

— Терпеть не могу. Железный баран. Ладно, ну его. Так что там с Фемуром? Говорят, он из любой беды может вынести, потому Бетони и не словили ни разу. Из-за этого его и заказали, ага?

— Ага.

— Может, мне его себе забрать?..

— Ну-ну. И долго же ты на нём проездишь?

— Так из любой же, Бори? Кто меня-то поймает?

Пришла его очередь скрести в затылке.

— Ладно, — усмехнулся я. — Он твой. Перековывай, крась, стриги, закапывай сок в глаза, что вы ещё там делаете с бедными животинами. И пусть твоя красавица раскрасит его хоть в клеточку, — добавил я как бы невзначай. Я знал, как сильно гномы берегли своих немногочисленных дев.

— Про красавицу Наин наплёл? Она точно не про твою честь. Ты же знаешь, что наши девицы… кхм… бородаты.

Я улыбнулся и промолчал.

Про гномок, или гномид, и правда говорили разное: молва наделяла их бородами и бакенбардами; находились шутники, заявлявшие, что у гномов и женщин-то нет и им всё едино, но то были слухи шумные и весёлые. Другие же, редкие, сказанные шёпотом, утверждали, что гномиды сказочно красивы.

И Наин проговорился как-то о том же.

Я задумался об этом. Какая она, добровольная затворница? Обычная толстушка-простушка, жуткая деваха с бородой, или миниатюрная красуля с талией в две пяди обхватом?

Меня снедало любопытство. Не праздное.

…Мы поговорили ещё, об условиях и цене, а потом попрощались, как только гном выделил мне коня. Солнце едва выкатилось на середину неба.

— Думаю, к рассвету управлюсь, — сказал я напоследок. — А нет — подожди ещё день.

— Ты уж постарайся, Альбин.

— Будь уверен.

Я попрощался и тронул коня. И не оборачивался, пока не выехал из урочища, да и потом тоже.

* * *

…Солнце садилось или уже село, когда мы миновали остов огромного сломанного дерева. Гигантский, пятиобхватный пень высился у дороги; мы проехали у его корней, под единственной оставшейся ветвью, которая протянулась над нами, как рука.

Кто-то сидел на этой ветви, недвижимый, худой и чёрный, но я увидел это слишком поздно, потому что на беду погрузился в мысли слишком глубоко.

Он пошевелился только тогда, когда конь шагнул под ветвь. Я заметил движение, но длинные, чёрные пальцы его ног уже сжались вокруг моего горла, и у меня потемнело в глазах.

Конь продолжил шаг, седло начало выскальзывать из-под меня, и я оказался, как повешенный в петле, в лапе этой твари. К своему ужасу, я успел разглядеть достаточно, и понял, кто схватил меня на закате.

Кровожадный, не имеющей имени.

Я как мог уцепился мысками сапог за стремена. Меч никак не выдёргивался, тело переставало слушаться предательски быстро.

Внизу, где-то в другом мире, заржал конь, резко дёрнулся вперёд, мир пошатнулся, и земля ударила меня и вышибла весь дух.

Если бы я потерял сознание, то уже не очнулся бы.

Когда он успел спрыгнуть и схватить моего коня, я не видел. Но теперь Кровожадный держал его за поводья и тащил в моём направлении. Я видел урода вверх ногами, запрокинув голову и пытаясь опереться на локти, и выглядел он нехорошо.

Он наступил мне на грудь, невероятно худой, тонкий, тяжёлый, словно вырезанный из железного дерева, Мне показалось, что у него разбита голова, и на мгновение я обрадовался, потом понял, что ошибся.

Я плохо видел в этих сумерках, но, ох он был страшен. Мой конь пятился и косился, ржал и хрипел, упирался так, что копыта взрывали землю, но без толку.

Кровожадный же стоял, прижимая меня лапой, тощий, низкорослый, неестественно длиннорукий. На голове у него болталась грязная красная шапка, которую я сначала принял за кровь. Клыки выпирали изо рта, глаза отсвечивали жёлтым.

— Уйди, тварь, — сказал я, пытаясь лёжа ударить его мечом.

— Меня не одолеть таким скверным железом, — заскрипел он.

— Его ковали гномы!

— Врёшь! Я вижу это по глазам.

Проклятое отродье. Он говорил правду, а я — нет.

Он сгрёб мой меч пальцами ноги прямо за лезвие, и забросил его в лес. Я слышал, как он тяжело стукнулся там обо что-то.

— Отпусти, — закричал я. — И я приведу вместо себя коня!

— Конь у меня и так есть, — ответил он.

— Ещё одного! Мною ты не наешься! А конь — больше чем человек!

— Да, — согласился он.

— Отпусти меня сейчас, попируешь позже!

— А ты не врёшь?

— Нет, — ответил я. — Загляни мне в глаза.

И он заглянул.

Возможно, когда-то он походил на человека, но теперь, казалось, что под кожей его череп раздроблен, вмят внутрь, и голова высохла, уменьшившись в размерах. В глазах его пылал голод, и я подумал, что он не будет слушать меня, а просто разорвёт мне горло, но ужасная голова его наконец отодвинулась.

— Хорошо, человек; я буду ждать тебя, и твоего коня. А теперь иди и возвращайся!

Он убрал ногу и отступил, как-то сразу потерявшись в сумраке.

Я поднялся, отряхнул пыль, с ужасом глядя в глаза коня, который рвался, как на цепи, но ничего не мог сделать. Он ронял пену и ржал умоляюще.

Я отвернулся и ушёл, чего бы не стоило мне отвернуться и уйти. Хотя крик коня ещё долго стоял у меня в ушах; куда дольше, чем я на самом деле мог его слышать.

…Я вспомнил, как его звали. Хотя это уже не имело значения.

* * *

Хуже всего, что я не лгал этой твари. Я собирался вернуться верхом на Фемуре, которого вызвался похитить; потому что других дорог здесь не было, а ждать до утра рискованно — ещё ведьма нагонит.

Река текла совсем близко, и, будь у меня лодка, я бы мог добраться до ведьминого дома по воде. Если б, конечно, меня не съела рыба Маль, которая, по слухам, иногда проглатывала и плоскодонки вместе с рыбаками. Говорили также, что Маль — это сама Бетони и есть, что старая ведьма прыгает в реку прямо из дому, перевернувшись через голову и сказав особое слово.

Когда дорога выскочила на простор, луна уже показалась из-за марева, выплыла на чистое небо. Сегодня ночь была рогата, острые края месяца кололи небосвод. Птицы молчали, только где-то далеко мерно ухала сова.

Стояло безмолвие, безветрие, ни один лист не шевелился, словно ночь залили чистейшим стеклом. Белые цветы начинали раскрываться в этот час.

Я увидел дом ведьмы над рекой, увидел дым из трубы. Он был не белёсым, а тёмно-серым, тяжёлым, не тёк, а ворочался, напоминая корчи какого-то завёрнутого в тёмный мешок существа.

Дом являл собою корму старого и большого речного корабля, видно, налетевшего когда-то на камни в этих местах. Кто-то достроил развалины, соорудив странный, диковатый особняк, к тому же и с мельничным колесом. Река текла лениво, колесо медленно, завораживающе хлопало по воде. Колесо и дым, больше ничего не двигалось в этой картине.

Я ещё раз нащупал ключ, пожалел о потере меча, сжал и разжал кулаки несколько раз. Я нервничал.

Тут обитала Бетони, сидела на этом месте, по рассказам, вот уж три сотни лет, почти никуда не выбираясь. Гадала, колдовала, указывала на сокровища, насылала проклятия, наводила страх, принимала подношения, а ещё питалась девичьей красотой, и только потому от старости не рассыпалась в прах. За эти века её пытались и сжечь, и утопить, но только никакого вреда ей так и не сделали.

Со временем от Бетони отступились, хотя и обращаться к ней стали реже. Говорили, что у неё дома не одолеет её никакая сила, а из своих краёв выбиралась она редко, на Фемуре, бледном жеребце с подпалинами, конечно же, зачарованном, чтоб выносил ездока из любых переделок.

Я направился к дому. Мои сапоги топтали белые цветы. Холод гладил меня по спине, словно утопленница, и плащ не мог помочь; это был холод страха, озноб не извне, а во мне самом. Да, мне не хватало ощущения меча на боку, но мои проблемы нельзя было решить мечом. Даже Мадок, видно, отступился.

А я — нет.

Я подошёл совсем близко, и, пачкая ладони о сожжённую молнией сосну, смотрел на дом, который оказался очень большим. Я даже не мог понять, каких лет постройки этот корабль, и чей? Заблудившихся северян, эльфов?

Эх, сестричка, что ж ты так. Зачем связалась со мной, зачем не остригла свои длинные, каштановые волосы, с чуть загнутыми концами прядей, по которым всегда ходили медные блики? Зачем не получила шрама через щёку, не заболела оспой?.. Да простят меня боги, что я такое говорю, но если б не твоя красота, сестра, ты была бы сейчас свободна.

Хотя, конечно, именно она спасла тебя в Гемоде, но она и привела туда.

Где бы ты не лежала в своём хрустальном ложе, где бы в диком лесу Бетони не скрыла тебя, подвесив на цепях прозрачную домовину, я ещё вернусь.

…Я собирался уже метнуться к дому, когда сам собой качнулся над входом старый корабельный фонарь, мигнул пару раз и зажёгся. Дверь, прорезанная в старой и замшелой обшивке кормы, заскрипела, открылась, и на свет луны явилась Бетони.

Я смотрел на неё и не мог представить, что когда-то она была молодой. Может быть красавицей, может — дурнушкой, но когда-то ведь была? Она казалась древней, как некая злая реликвия, как окаменелость, ископаемая статуя.

Она стояла, одетая в чёрное с белым и алым. Высокая, сгорбленная, как гигантское насекомое. Её суставы скрипели, когда она шевелила руками, и от этого что-то сжималось у меня в горле.

Но хуже всего было её лицо. Кожа болталась на черепе, как серый, перепачканный мешок — пятнистая, дряблая и очень ветхая. Она далеко свешивалась с вытянутой челюсти, губы съехали куда-то под подбородок, прорези глаз спустились едва ли не на щёки, и из тьмы поблёскивали только кривые полумесяцы белков. Не думаю, что она видела что-то, разве что сквозь кожу. Чудовищный хобот собственного лица никак не подчинялся ей; и на висках, вдоль линии волос, ушей, на челюсти у шеи кожа была пробита, вставлены металлические кольца и продет витой чёрный кожаный шнур. Как шнуровка на корсете, подумал я. Видимо, она могла натянуть кожу на лице, когда это требовалось, и затянуть узел где-то на затылке под волосами. Они-то у неё ещё росли; основа силы любой ведьмы. Среди чёрного я увидел несколько седых прядей, и несколько рыжих.

Это ужаснуло меня. Я почти точно мог сказать, когда её волосы порыжели. Чья красота, которую она пила вместе с кровью, дала ей это.

Ох, Мерна.

Меня даже затошнило. Если бы при мне был меч, я бы, наверное, выскочил из-за дерева и попытался бы снести эту страшную голову с костлявых, широких плеч.

Но победить ведьму у неё дома не удавалось ещё никому. И даже, убей я её, я никогда не нашёл бы сестру — никакая ведьма не будет хранить источник своей молодости вблизи от дома, чтоб не потревожить колдовской сон. Древний лес, пещера, подводный грот — в каком-то из таких мест спит моя красавица сестра. И иногда, в случайный день, случайный час, ведьма отправляется туда, чтобы напиться крови, а вместе с ней — красоты и жизни. И протянуть ещё какое-то время. А потом ещё. И ещё.

Поздно я узнал, что та скотина, хозяин Гемоды, раз в три года платит Бетони, отдавая ей какую-нибудь девку посимпатичнее. Иначе я никогда бы не подпустил к нему Мерну.

Я пытался выследить её, но не получалось. То ли Бетони улетала с печным дымом, то ли уходила под землёй, то ли рыбой Маль уплывала по реке; а может, чуяла чьё-то присутствие и никуда не ездила, я не знал.

Я стоял и смотрел на ведьму, выжидая момент, когда мне можно будет выйти.

И когда он настал, я забрал Фемура из ведьминых конюшен. Двери открылись без скрипа, и конь не заржал.

Я всегда мог поладить с конём.

* * *

Луна уже падала за горизонт, краснела, как остывающая болванка; две звезды, одна за другой, скатились к западу наискосок.

Фемур оказался быстрым конём, и бесшумным тоже. Светло-серый, в едва заметных яблоках, с короткой гривой и скромным хвостом, он летел, как точно выпущенная стрела. Видно, застоявшись в стойле, радовался скачке. Не знаю, любил ли он свою прежнюю хозяйку; да я и не думал об этом под догорающей луной.

Один раз мне послышался далёкий вой. Потом — чуть ближе.

Я надвинул капюшон. Как бы ведьма не снарядила погоню.

По обочинам деревья-мертвецы вставали из неглубокой воды, чёрные и покрытые светящимися пятнами. Бело-голубой свет отражался в глади, по которой иногда пробегала рябь. Потом вода отступила, но свет не исчез. Меж трухлых стволов летали бледно-зелёные точки ночных насекомых; перемигивались у лысых древесных вершин ещё какие-то огни.

Зрелище это почему-то наполняло сердце тоской, но не тёмной, а светлой. Хотелось верить, что самые лучшие, яркие моменты моей жизни были хоть чем-то большим, чем светящаяся гниль на трухлой тверди; хотелось, да не моглось.

Вскоре мне послышался какой-то посторонний звук. Кажется, позади. Но как я ни поворачивал голову, расслышать получше не получалось. Я даже снял капюшон, потом велел Фемуру ступать помедленнее.

Потом остановился, чтобы прислушаться.

Так и есть.

Я спешился, отошёл на обочину, за деревья. Вгляделся в темноту.

На дереве рядом открыла глаза птица, бесшумно снялась с дерева и так же бесшумно улетела, точно призрак. Сова.

Я опустился на колено и приложил ухо к земле.

Да, за нами, определённо, была погоня. Но не по лесу, а по дороге.

И намного ближе, чем я думал.

Я уже слышал топот напрямую, как и хриплое дыхание. Я положил руку на пустые ножны. Эх, если бы я не слез с коня, я мог бы проверить, правду говорят о нём или врут.

Фемур заржал. Я метнулся к нему, подхватил увесистую палку с влажной палой листвы, и тут увидел это движение, тёмную тень и горящие глаза. Когда оно прыгнуло, за ними остались смазанные полосы.

Раздался рык в полный голос, короткий шум и почти человеческий крик коня.

Я выскочил на дорогу.

Они танцевали в неживом свете гниющего леса, бледный конь и тяжёлый чёрный зверь с длинной мордой, словно волк, только огромный, едва ли не с коня ростом. По светлому плечу Фемура струилась синевато-чёрная в темноте кровь. В ней текущими полосами отражались светящиеся деревья.

Я бросился к ним, яростно крича, и взмахнул дубиной. Голубые огоньки пробежали по осклизлой древесине, и я чуть не выпустил оружие из рук.

Фемур отпрыгнул в мою сторону, зверь — в противоположную. Потом нагнул голову, припал на лапы и ощерился.

— Убирайся к Бетони! — заорал я во весь голос.

Какое-то мгновение я думал, что он нападёт. Прыгнет на меня и положит конец этому длинному-длинному дню. Но он замешкался, и я вскочил в седло. Я боялся, у Фемура подогнется раненая нога и я полечу кубарем, но нет, он лишь раз оступился, прежде чем сорваться в галоп.

Мы бежали из тех мест как могли. Фемур вынес меня, и нас нагнал разве что тяжёлый, дрожащий рык, который зверь бросил нам в спину.

* * *

Под пристальным взглядом звёзд я чувствовал себя неуютно; лес по правую руку шуршал, скрипел, вздыхал, иногда окликал меня голосом совы, провожал взглядом белых глаз; ощупывал щелчками летучих мышей, дразнил горьким запахом желудей.

Коню моему становилось худо. Он шагал, запинаясь, сбиваясь на какой-то неуловимо другой способ переставлять конечности; я подумывал над выражением «идти рысью», и по спине начинали гулять мурашки. Фемур теперь двигался как хищник.

Кожа его натянулась на лопатках, живот раздулся на какое-то время, но быстро опал; шерсть начала было линять, потускнела и встала дыбом.

Изменился запах коня. От него теперь тянуло мускусом и мокрой псиной. Что-то с моим конём было не то.

Видно, существо, укусившее коня, оказалось оборотнем, и Фемур менялся прямо под седлом. Я гадал, не догнала ли нас тогда сама Бетони, обернувшаяся зверем?..

Ночь была на исходе. Мы приблизились уже к Козьей чаще.

Громко заскрипело дерево, я обернулся на звук, а когда повернулся обратно, на дороге стоял Кровожадный, протягивая ко мне чудовищно длинную руку. Меня бросило в жар от неожиданности. Его тёмную фигуру едва было видно в темноте, но от числа фаланг на пальцах меня как-то замутило.

И ещё мне не понравилось, что Фемур остановился. Он же должен был выносить ездока из любой неприятности, разве нет?..

Страх инеем посыпался мне за воротник.

— Не обманул, — сказал Кровожадный. — Но что-то твой конь не слишком хорош. Пожалуй, я съем и тебя тоже.

Чудище продело когтистый палец в кольцо трензеля.

Фемур молча посмотрел на Кровожадного, потом сделал шаг поближе. Открыл пасть, непомерно огромную, оголив раздутые дёсны, как влажный розовый клюв, со щелчком распахнул челюсти на неимоверный угол и взял Кровожадного за голову острыми треугольными зубами, раздробив её, как замотанный в рванину глиняный горшок.

Кровожадный дёрнулся только раз, всплеснул руками, а конь заглотил его в четыре укуса.

Я сидел, боясь шелохнуться. Но Фемур просто мотнул головой, морда его разгладилась, только глухо заурчало внутри. И мы поехали дальше, как ни в чём не бывало.

У огромного пня он остановился, сунулся на обочину, мордой в лес. Зашёл в темноту меж деревьев. Я уж думал, что он собрался охотиться, но тут что-то тускло блеснуло в темноте.

Фемур нашёл мой меч.

Я поднял оружие, и мы вернулись на дорогу.

* * *

Под утро, в молочно-белом тумане, я остановился и осмотрел, коня, как мог.

Его била дрожь, иногда пробегала судорога, словно там, внутри него, под конской шкурой, ворочался зверь.

Я промыл его рану вином, потратив всё, что у меня было, и, отрезав полосу от плаща, перевязал.

Я чудовищно вымотался и очень хотел спать. Есть тоже, но есть было нечего, а для сна ничего не требовалось, кроме дикой усталости и плоской земли. И то, и другое имелось, и я уснул через полминуты.

Проснулся скоро, от какого-то кошмара и голода.

Рядом нашлось озеро. Я сел на поваленное дерево, смастерил удочку — нить у меня была.

Мне удалось поймать рыбу, и я запёк её в глине. На какое-то время это сделало меня счастливым.

Позади, далеко-далеко, мне почудилось конское ржание. Я не хотел ни с кем встречаться, и поспешил взобраться в седло.

Внешне Фемур уже вроде пришёл в себя, только словно похудел, и мы продолжили путь.

…Наступало утро. Туман утекал в лес, прятался за деревья, уходил в землю до ночи. Тоскливо кричала где-то птица; может, у неё что-то не заладилось с утра. Лес стоял безмолвный, словно отвернулся от меня.

Мы ехали в этом тумане тихо, как призраки. Так же тихо с морды Фемура падала пена. Ему всё-таки было нехорошо.

Я спустился в урочище, к пещере за каменной дверью. Спешился у ступеней. Пришла пора сделать последний шаг, то, ради чего всё это было. Прости, Мерна, я надеюсь, что ты простишь меня, но больше всего я надеюсь, что ты никогда не узнаешь.

Безучастное небо светлело над головой. Глаза коня отсвечивали белым, словно на дне их тлело слабое, неживое пламя; шерсть на загривке топорщилась, он был мокрым от тумана, но, как мне казалось, и от слабости тоже.

Я вынул из сумки, из тёмного холста яблоко, бледное, как плоть под луной, и протянул его Фемуру.

Конь посмотрел на меня измученным взглядом и взял.

И тогда, убедившись, что он съел яблоко, не выплюнул, проглотил, я вытер липкие руки о плащ и приблизился к лестнице.

Где-то вдалеке мне снова послышался шум. Может, какой-то зверь бродил в чаще.

Я потянул за верёвку, скрытую в ветвях, и, наверное, где-то в недрах пещеры раздался неслышный мне звон.

Камень расступился, и Хорнбори вышел ко мне, в серебряной шапке, в кожаном кузнечном переднике. Я знал, что за внешними каменными дверями есть и внутренние. Уж гномы умели основать неприступное логово. Мелкие, но рукастые недомерки. Я вот не могу соорудить ничего прочнее шалаша.

Хорнбори спустился ко мне и крепко поздоровался за руку. Я вдохнул и выдохнул как можно тише, закусил губу и тут же отпустил. У меня ещё был шанс сделать шаг назад, шанс сказать.

Но Мерна. Только ради тебя, сестра. Только. Пусть меня считают не совсем человеком, пусть я совершал преступления и едва не был за них казнён, но это — только ради тебя.

— Принимай товар, Хорнбори, — сказал я.

Вот и всё.

О Мерна, я надеюсь, ещё не поздно; надеюсь, я узнаю тебя, когда увижу. Я так стараюсь, Мерн, пусть мы с тобой похожи только глазами — мои рыжие, как ржавая пыль, твои оранжевые, как янтарь; но я поклялся защищать тебя, сестра, и не нарушу эту клятву.

Гном принял Фемура, восхищённо оглядел его. Тот стоял смирный, глаза стали лиловыми, никакой огонь не бегал в них, искры не гуляли по шерсти, и сама она улеглась, не топорщилась.

— Твоя красавица покрасит его в чёрный?

— Заказчик не оговаривал. Погони не было?

— Было много всякой мути, — сказал я, — но всё осталось по ту сторону Гемоды.

Я врал, конечно. Всё, кроме зверя, которого, не ведая того, Хорнбори держал за уздечку.

— А как там Грани?

— Грани Кровожадный отнял, прости.

Хорнбори только вздохнул.

— Ладно. Славный был жеребец, надеюсь, он не мучился.

— И я надеюсь, — сказал я ровным голосом, вспоминая дикий крик коня, гнавшийся за мной по чащобе.

Гном отдал мне мешочек с золотом. Я взвесил его на ладони, тяжёлый, холодный, какой-то весомо ненужный. Он не мог ничего искупить, и я прикусил свой лживый язык, чтобы не отказаться от награды.

Но я лишь поблагодарил и попрощался, и мне оставалось лишь ждать, когда яблоко Бетони сделает своё дело. Ждать и вспоминать.

— … Кто-то рыщет здесь, я чую, — сказала ведьма, подняв занавешенные кожей глаза к небу. — Кто-то пришёл.

— Это я, Бетони, — ответил я, выходя из-за сожжённой молнией сосны. Да, я дождался удобного момента.

— Снова ты, Альбин, — сказала она сыпучим и жёстким голосом, будто два камня-песчаника потёрли друг о друга. — Отвернись, я затяну шнуры.

Я продолжал глядеть в упор.

Она молча посмотрела на меня чёрно-серыми щелями невидящих глаз. Потом отвернулась сама, сгорбилась.

Но я-то видел её отражение в стекле окна.

Она потянула за шнуры на висках, и кожа стала натягиваться на лицо, как маска. Появились мерзкие глаза, маленькие, круглые, словно иссохшие, похожие на смородину. Ввалившийся нос, крупный рот — я видел синевато-белые, как разбавленное молоко, зубы, пока сухие серые губы натягивались на челюсть, где им должно быть.

Лицо её встало на место. Она повернулась ко мне. Помятые красные глазки уставились на меня.

— Пошли в дом, сядем за стол, — сказала Бетони. — И рассказывай.

…Я смотрел, как за Хорнбори и Фемуром закрывается дверь. Вдалеке, очень вдалеке, стрекотала сорока, кто-то тревожил её.

Я достал ключ и сжал его в руке, просто чтобы что-то сжать, иначе я сломал бы себе пальцы.

— …Я знаю, что ты будешь просить, — сказала ведьма. — Мне интереснее, что ты пришёл предлагать.

— Я хочу вернуть сестру. Я знаю, что тебе нужна чужая краса, чтоб держать свои кости вместе. И я предлагаю сказочную красавицу, если ты вернёшь мне Мерну.

— И кого же? Неужели эльфку? Так об неё я обожгусь, друг Альбин, я уже пробовала. Нет, друг Альбин, ступай домой — вечер поздний, а ввечеру тут всякое ходит, — сказала Бетони и довольно захихикала.

…Я чувствовал, что пора пришла, и подошёл к закрытым дверям гномьей пещеры. Яблоко уже должно было подействовать.

Лучше б вы, парни, добывали руду. Лучше б я никогда вас не знал.

Я вытащил меч.

— …Не эльфийку, Бетони. Я добуду тебе гномиду. Об неё ведь не обожжёшься.

Бетони замерла, уставилась на меня. Настолько неподвижно, что я бы побился об заклад, что это тело мертво, если б не говорил с ней секунду назад.

— Как ты хочешь это сделать? — спросила она.

— Через третьи руки я заказал у гномов-конокрадов Фемура, и теперь он согласится впустить твоего коня в свои пещеры. Ты славишься умением превращать и превращаться, так ты сможешь обернуться своим конём, или вроде того?

Она задумалась. Ненадолго.

— Не совсем так, но есть способ. Ради такого дела найду.

— Так правду говорят, что они красивы?

— Правду, друг Альбин, а как же неправду. Сами гномы любят рассказывать про страшных-бородатых, чтоб своих красавиц уберечь. А на деле милее гномки девы не сыщешь. Только их сильно, друг, стерегут. Даже один от другого.

— Я тебе не друг. У меня есть ключ от её покоев.

Я не стал рассказывать, как Наин втайне сделал копию ключа, влюбившись в невесту Хорнбори; как поссорился с ним и был изгнан, и как проболтался мне о красоте девицы, страдая от безответности и разлуки.

Как погиб, и как я выгреб ключ из его костей.

Но Бетони и так согласно кивнула страшной головой.

…Я приложил ухо к камню. Чтобы услышать ржание, переходящее в рык, и удары, и крики. Меня затошнило, из моей спины прорастали ледяные иглы ужаса.

Там внутри, зверь, которого я впустил, которого накормил яблоком ведьмы, вырвался на волю, и никто ничего не мог с этим поделать. Неприступная крепость гномов погибала изнутри.

— …Возьмёшь Фемура на конюшне. Ты пахнешь мной, и он пойдёт к тебе. Помни, здесь мои земли, и до самой Козьей чащи никто не тронет тебя без моего дозволения. А с моего… Сейчас Баргеста позову, ступайте, а он вас нагонит. Почуешь его — попридержи коня, а как дело будет сделано, шугни его моим именем. А после продолжай путь.

А дальше, чтоб ни стало — не бойся, только перед пещерой дашь коню яблоко, что я приготовлю. Привезёшь гномку мне — и Мерна твоя, двоих мне не надобно. А что ж ты, друг Альбин, на гномов зло затаил?

— Нет, — ответил я. — Они хорошие мужики.

— Любишь сестру?

— Никого нет дороже, старая ты тварь.

— Это хорошо, — обрадовалась Бетони. — Значит, будешь стараться!

Она смеялась, и какая-то ночная птица вторила ей криком из лесов за рекой.

…Дверь распахнулась, наружу, и они выбежали мне навстречу, двое — Хорнбори и Мили, я его видел однажды, и давно. Фемур выскочил вслед за ними, роняя кровь с клыкастой морды. Он весь был забрызган.

— Альбин, беги! Эта тварь заколдовала коня!

Я молча прошёл мимо, с мечом наголо, отодвинув гнома. Зверь сунулся мне поперёк дороги.

— Именем Бетони, — прошептал я.

— Альбин! — закричал Хорнбори, бросаясь на меня. Я ударил его крестовиной меча, и он покатился с разбитым лицом. Да он и так истекал кровью.

Я направился к двери в задней стене огромной мастерской, переступая части маленьких тел.

— …Жаль, я не могу решить это по-другому. Я бы многое отдал, чтобы заставить тебя страдать.

— Если б не я, вы с сестрой уже костьми б легли на болоте, друг Альбин! — Бетони закончила колдовать над восково-белым яблоком, плюнула на него и насухо вытерла рукавом. Меня передёрнуло.

— Не зови меня другом.

— А чего ж не звать-то, друг Альбин? Твоя мать так сильно сыночка просила, что я не смогла ей отказать. Только, сказала, сын твой мне послужит однажды.

Я в ужасе вытаращился на неё, не в силах понять, врёт она, бредит или ни то, ни другое.

Бетони засмеялась железным, трескучим смехом.

Я поднялся, вдохнув сухим от страха ртом, и молча выскочил за дверь.

…Я повернул ключ. Рука почему-то не дрожала. Толкнул дверь и вошёл в покои.

Она сидела спиной к стене, в зёлёном кресле, в лиловом платье, миниатюрная, тоненькая, с сияющей кожей открытых плеч, огромными прозрачно-зелёными глазами, фарфоровая и бархатная одновременно.

Она не спросила ничего, только затаила дыхание, испуганно глядя на меня.

Горячие, как лава, слёзы ужаса подступили к моим глазам и жгли их так же, как мою душу.

Я протянул руку, схватил за сказочную ручку и дёрнул на себя. Она казалась невесомой.

Я взял её на руки, и понёс к выходу по залитому кровью полу. Хорнбори пытался выговорить что-то, видно, проклятие, но я обошёл его. И вышел на свет.

Сорока кричала ближе. Да, кто-то преследовал меня, но кто? Я не ждал погони.

Я обмер, когда из-за елей выехал рыцарь на гнедом коне, и к его стальной груди прижималась дева с медными волосами.

Мне стало холодно и жарко посреди устроенной мной бойни.

Ибо то был Мадок и моя сестра.

Я посмотрел в её глаза, побледневшие, выцветшие, но всё ещё с искрой. Посмотрел на лицо.

— Мерна?..

— Альбин?..

Я поставил гномку на землю, и она упала на каменное крыльцо без чувств.

Мадок молча выдернул меч.

Да, он спас её, нашёл её, это его чуяла ведьма в тот вечер, и не поехала его искать только лишь из-за меня.

Ну хоть как-то я помог сестре. А сейчас её жених зарубит меня и будет прав.

— Что ты наделал, Альбин?.. — Мерна закрыла руками лицо, только глаза жгли меня насквозь. — Беги, брат, беги!..

Я свистнул Фемуру, вскочил на это чудовище с окровавленной мордой, и мы бросились через лес напролом, под крик сестры, ради которой я утопил свою душу в чужой крови.

* * *

Мне иногда по-прежнему снится болото. Не дом Бетони, не кровавая бойня у Хорнбори, не сестра и не гномка. Мне снится болото Гемоды, как воплощение всего, что случилось, и перед каждым пробуждением я жалею, что выбрался оттуда.

А после пробуждения жалею ещё сильнее.

К Зверю

Тяжело колдовать, когда тебя лишили голоса. Тяжело идти, когда болят раны. Тяжело сражаться против бывших друзей.

Но меч пока при тебе, сердца хватит ещё на несколько ударов, а последнее слово за тебя скажет ворон.

2018 г. (год написания: 2013)

Это место многим снилось в кошмарах. Пусть даже они никогда здесь не бывали.

Воспалённое солнце уже кануло в дым над далёким горизонтом, и розоватое свечение, как заражение, охватило полнеба. С востока же, видимая в прорехах туч, скалилась щербатая луна, восходя над оставшимся позади ристалищем. Пепел уничтоженных армий запятнал мои сапоги, железные носки их закоптились. Я чувствовал себя так, словно на моих плечах лежало полмира.

Но это больше не соответствовало действительности.

Изогнутые ветрами деревья, которыми зарос холм, сбросили листья, истлевшие до жил, и ничто не закрывало мне вид на Двор Хинги. Низкая башня, тёмные окна, светлые фигуры во дворе, отделённые от меня мощным частоколом. Он вроде бы стал выше с прошлого раза, словно заострённые брёвна выросли из земли. Вполне возможно, так оно и было.

В прошлый раз… Прошлый раз я видел эту дорогу, покрытую марширующими ордами. Чудовища ломали деревья, ожившее железо с лязгом двигалось на восток, изрыгая дым и молнии; крылатые создания реяли над рядами, над знаменосцами, у каждого из которых на древке плясал негасимый язык пламени. Вспоминая тот пронизанный искрами, чёрный и оранжевый вечер, когда Гейр и Беймиш шли здесь рядом, во главе колонн, хотелось кричать. Я знал это место ещё со времён, когда Гейр разъезжала на Звере, тут и дальше к востоку, наводя ужас на любого и каждого.

Теперь здесь живёт лишь Хинга.

Ненавижу.

Я хотел сказать это вслух, и в сотый раз не смог, и это было хуже любого кошмара. Я стиснул и кулаки, и зубы, пытаясь подавить наступающую панику, осадить ярость. Она мне ещё понадобится потом, когда я доберусь до Башни и позову Зверя.

Если он не ответит мне, я войду в Башню сам. Но лучше бы ему ответить. Лучше тебе, Беймиш, ждать меня уже сейчас, ибо я приду.

Ночь опускалась, утаскивая дымной лапой больное солнце за горизонт. Я устал. Молчание становилось всё тяжелее выдерживать. Выдвинул меч из ножен, взглянул на узор на лезвии. Линии выровнялись, напряглись, как струны, а значит, близок переломный момент. Мой меч чувствовал такие вещи лучше меня. Да все вокруг владели сейчас ситуацией лучше, чем я.

Меня списали со счетов.

Не в добрый час я пришёл в это место, умытое кровью и обожжённое войной. Но мне некуда больше идти, позади меня тоже никто не ждал. Всё осталось на том поле, где люди захлебнулись собственной яростью в последнем бою. Я слышал, как кричали вороны перед дождём там, позади. Что ж, и здесь им тоже вскоре будет чем поживиться — прямые линии на мече обещали мне новую схватку, и — мою победу в ней.

Я многое вложил в свои вещи. Мне всегда было трудно справляться с ощущениями, я не доверял им. А вещам доверял. Жаль, из них у меня остался лишь меч. Или следует сказать — хорошо, что у меня остался хоть он?..

Я не знал ответа; а если бы и знал, не смог бы его произнести. Ибо кроме меча был ещё и Горн. Сжимаемый сейчас липкими, слюнявыми его устами. Его, Беймиша. Я забью его ему в глотку, если доберусь. Ты слышишь меня, Зверь? Если слышишь, готовься. Если нет… Я иду всё равно.

Ветер налетел сзади, потянул за плащ цвета пепла и грязи, цвета дорожной пыли.

Я беззвучно вздохнул и начал спускаться с холма, поглядывая на тех, кто стерёг Двор. Они не могли бы узнать меня, даже если видели раньше: я шёл пешком, шлем потерял ещё в бою, и плащ окутывал меня головы до ног. Тяжёлой, гудящей головы и усталых стоптанных ног. Мне было трудно дышать, и на то была своя причина.

С ворот, с заклёпок, покрытых патиной, на меня смотрели угрюмые морды древних существ. Но меня нельзя было отвадить такой простой магией.

Я знал, куда следует нажать, чтобы открыть эти ворота, и надеялся, что Дрейн ещё не побывал здесь и не изменил механизм.

Как я и полагал, никто не ждал меня: когда мои нынешние враги видели меня в последний раз, я, лишённый сил, голоса и смысла существования, стоял на коленях посреди поля угасающей битвы, и обе стороны сражения были готовы снести мою голову.

Была ещё одна причина, по которой меня считали погибшим, и она не давала мне покоя. Во всех смыслах этого простого и ёмкого слова. Покой. То, чего я желал сильнее всего на свете и на что не мог рассчитывать.

Я пересёк Двор, пустой, вытоптанный и не такой уж большой.

Я шагал, глядя на тех, кто охранял его, и молчал. Мне нечего было им сказать, даже если бы я мог это сделать. Это был не тот вечер, чтобы разговаривать с мертвецами, настоящими ли, будущими ли. Они же не сделали и шага навстречу мне. У них были другие приказы.

Они защищали вход, в доспехах, покрытых белой эмалью, с алыми бубнами на груди. В прежние времена эти знаки напоминали мне открытые раны. Сейчас мне было всё равно.

Я не знал, лица там за опущенными забралами или черепа. В любом случае, мне предстояло вскоре увидеть и то, и другое.

Никто из них не ожидал встретить именно меня. Я вынул клеймор, линии на лезвии оставались ровными. Имя моему мечу было Сталь, и никакая другая сталь в мире не могла противостоять этому клинку.

Трое бросились ко мне, ещё шестеро рассыпались, окружая, с боков, и один остался охранять дверь. Я смотрел на всех них сверху вниз, хотя никто из них не был мал ростом.

Они напали одновременно, и я ударил с размаху. Лезвие Стали прошло сквозь панцирь, словно то была арбузная корка; я оттолкнул кого-то рукой в грудь, повалив его на двух других, тем самым немного очистив левый фланг, и проткнул первого, кто подскочил справа. Второй скрестил со мной клинок, и лезвие его упало, срезанное. Упала и его голова.

Третий хотел достать меня глубоким выпадом, но мой меч оказался длиннее, и я пробил ему забрало.

Больше никто не успел сделать ни одного верного движения, и спустя несколько секунд все они лежали поверженные, а их кровь, алее эмблем, растекалась по белой эмали. Последний замах болью отозвался в сердце. Я не ожидал, что устану, но дыхание сбилось после короткой стычки, и снова я подумал, что могу не дотянуть до момента, когда Зверю придётся ответить на мой вызов.

Отбросив такие мысли, я полоснул мечом вдоль дверной щели, разрезая внутренние засовы, и вошёл в коричневую темноту холла.

Никто не встретил меня, а поиск нужной комнаты не занял и минуты.

Хинга, книжница, подняла разваленное надвое лицо от гримуара в алой коже, и посмотрела на меня широко расставленными, тёмными глазами. Она читала, наверное, весь день, и дорожки крови пролегли от уголков глаз. Костяной нос — провал в обнажённой, видимой, полосе черепа — с шумом втянул пыльный воздух, густой от запаха сотен сгоревших свечей.

— Ты? — спросила она хрипло, облизав шрам, раздвоивший губы, раздвоённым же языком. Она никогда не говорила, где получила такую рану. Думаю, это и не рана вовсе.

Я не ответил. Пока не мог. Повисла тишина, но под моим взглядом она содрогнулась и, схватив перо, вывела знак на чистом листе, лежавшем перед ней.

Кровь с меча капала на пол: я направил его в грудь хозяйке, и она отпрянула, бросив перо. Я взглянул на лист, но он был чистым. Мне это не нравилось.

Я подошёл к столу, положил Сталь поперёк гримуара — кровь сразу же впиталась в пергамент без следа, — и выдрал из книги страницу.

Хинга вскрикнула. Больно, конечно. У книжниц и книг всегда неразрывная связь. Поэтому я выдрал ещё одну, с картинкой.

Хрипло закаркал Прокл, ворон Хинги; забил крыльями. Он сидел в клетке на подоконнике; видно, снова был за что-то наказан. Книжница держала его, чтобы он диктовал ей книги, когда она их переписывала, и Прокл, случалось, нарочно начинал нести чепуху.

Блики свечей гуляли на бронзовых ромбах, покрывавших чёрное одеяние Хинги; огромное, горячечно багровое солнце, разъеденное далекими дымами, заливало комнату мутным, недобрым светом, и если цвет способен передать угрозу, то это был именно он. Я всегда любил такие закаты. А в грозу мне везло вдвойне.

Тяжёлая коса Хинги, заплетённая медной цепью, нервно дёргалась, но книжница не смела сказать мне ни слова. Я ненавидел её за это — иметь возможность произнести слова и не иметь смелости воспользоваться ею. Ненависть обжигала моё сердце, как тогда, когда легионы Солтуорта под зелёными флагами ударили из засады и полегли пеплом под чёрными молотами Гейр. Я был там, видел, как раскаленное оружие пробивало дымящиеся дыры в крепких доспехах, видел, как слепящая оранжевая ржа тления плавила сталь, как чернели и обугливались яркие, как листья, штандарты, и чёрные волосы Гейр были убийцам вместо стяга, и пепел застилал небо, как ненависть застилала мои глаза. В то время у меня был голос, и я кричал.

Я взял со стола перо и написал на вырванном листе три знака, обозначавших вопрос: «Где он»? Узор на мече дрогнул и выпрямился вновь. Я всё делал правильно.

— Как ты?.. — спросила она, снова облизнув мёртвые, цвета старой кости, передние зубы. Ей было немало лет — впрочем, на лице эти годы отразились лишь омертвевшей раной, рассёкшей её лик пополам, — и она немало повидала, учитывая, что каждая вторая из прочитанных ею книг могла свести человека с ума. И каждая из написанных, я полагаю.

В ответ я снова показал ей лист с моим вопросом.

— Он убьёт меня, если я скажу тебе. Или ты вернёшься и убьёшь меня.

Я взял меч и медленно провёл лезвием, отрезая страницу. Хинга задрожала; из-под края шрама, там, где изуродованная плоть прилегала к кости, показалась струйка крови.

«Не вернусь», — написал я. Ворон кричал в клетке, нервничал, перебирая прутья клювом.

Я не врал, я не собирался возвращаться ни в случае победы, ни в случае поражения. Я хотел одного — отомстить Беймишу и вернуть своё. Голос, коня и всё остальное, что он у меня отнял.

Я приложил лезвие к книге и посмотрел ей в глаза.

— Он в Башне Зверя, — сказала она.

«В какой книге?» — написал я. На том же листе, потому что она ответила на предыдущий вопрос. Заканчивать фразу не было смысла, она знала, что я хочу спросить. Мне нужен был мой голос, и ничего больше. От неё — ничего.

Она не ответила, и я смял несколько страниц, вырвал их и швырнул в окно. Против умирающего заката они показались чёрными птицами. Ворон в клетке кричал, не переставая.

Хинга закрыла лицо руками.

За дверями уже слышался шум. Недаром Хинга успела написать тот один знак на чистом листе. Он обозначал меня, только проступили чернила не здесь, а где-то там, в кордегардии, на таком же пустом листе. Да, охрану Хинги усилили. Наверное, сам Беймиш приказал.

Видимо, она что-то поняла по выражению лица. Мои яркие зрачки отразились в её тёмных глазах, и она отпрянула.

— «Воцемал»! — крикнула она. — Это был «Воцемал»!

Я спешил. Написал один знак, и тот коряво.

«Сюда».

Она закусила четверть губы и отрицательно мотнула головой. Коса её хлестала, как хвост нервного зверя. Она думала, что может выиграть время.

Я ухватил её за косу и приставил меч уже не к книге, а к её лицу, к переносице.

Я мог лишить книжницу глаз одним движением. Тогда она была бы ещё более беспомощна, чем я без голоса или Дрейн без левой руки.

Уставившись на лезвие, как заворожённая, она протянула руку в сторону, и её когти, похожие на птичьи, нащупали нижнюю в груде книгу в истёртом переплёте.

Она протянула мне её, и я выдернул том из безобразной лапы в тот самый момент, как дверь за моей спиной распахнулась. Арбалетчики, люди с дубинками и рогатинами, а двое — и с кремневыми копьями, в кожаных доспехах и при деревянных щитах, ворвались в комнату. Конечно, никакой стали. Эти пришли уже именно за мной.

Я толкнул Хингу на стол, опрокинув свечи на книги. Рукописи не сгорят, а вот комната — да.

Схватил книгу зубами за корешок, освобождая вторую руку, и перехватил меч поудобнее. Вкус у переплёта был мерзкий, словно я держал во рту сдохшую от яда крысу.

Щёлкнули арбалеты, и пять стрел, пущенных в упор, полетели в меня. Я взмахнул Сталью — тут мой меч не мог ошибиться — и отбил все пять. Он сам ловил их, чувствуя летящий металл. Наконечники рассыпались в пыль при встрече с лезвием. Древка разлетелись в разные стороны.

Они двинулись на меня, выставив копья и рогатины. Я обрубил одну, вторая упёрлась мне в шею, копьё ударило в бок, соскользнуло по доспеху.

Я вырвал его на себя, отведя мечом второе, устремившееся мне в глаза, и едва успел отшатнуться. Пора было уходить — линии узора пошли изломами, рисунок заколебался.

Один, потеряв осторожность, сунулся под руку, и я зарычал, швыряя его на остальных. Они отступили — моментально, и арбалетчики снова прицелились. Быстрее, чем я ожидал. Повисла секунда тишины, даже Хинга замолкла между всхлипами.

На этот раз у них получилось лучше: одна стрела обожгла мне щёку и прошила капюшон, вторая рассекла сапог, зацепив щиколотку. А стрелки уже снова взводили механизмы.

Я развернулся и бросился прочь, на ходу бросив меч в ножны: он всегда верно попадал в них, чем сильно облегчал мне жизнь.

Плащ, цвета дыма в полумраке, скрыл меня, когда я метнулся к окну, и стрелы досадливо свистнули вслед. Я сшиб клетку с Проклом и вывалился в окно, на широкий карниз. Сейчас мне следовало бежать как можно скорее. Я сунул книгу под плащ, спрыгнул вниз, прямо в обрыв перед домом, и поспешил под защиту кустарника. Клетку с ошалевшей птицей я подхватил на бегу — она застряла в промоине и далеко не скатилась.

Молнии били в шпили дома, когда я ссыпался вниз по склону и бросился бежать к лесу, прижимая к груди клетку с вороном. Ещё одна стрела пропела неподалёку, на излёте, а вторая ткнулась в защищенную панцирем лопатку так, что я чуть не полетел кубарем, но больше меня никто не преследовал. Они не хотели оказаться в Лагвуде ночью, а Хинга, наверное, пока не могла обеспечить им безопасность.

Сумерки уже затопили лес, туман разлёгся в низинах, и сапоги тонули в нём, в тонкой плёнке. Пни расчищенной опушки, подёрнутые туманом, кряжистые, казались чужеродными, исполненными какой-то странной симметрии. Это было неудивительно — лес Лагвуд рос на костях существ, которых даже мне сложно было представить. Впрочем, у Хинги были книги и о них, и о многом другом. Через несколько минут она придёт в себя, и тотчас пошлёт погоню, а ещё сообщит своему брату и Беймишу.

Итак, книга у меня, путь известен. Недоставало мне теперь лишь того, кто понесёт меня по этому пути, и ещё одной вещи. У меня было время до рассвета, чтобы вернуть себе голос и вызвать Зверя. Вызвать там, у его Башни, где всегда стоит запах пепла.

Лес сомкнулся надо мной, сухие листья шептали мне, но я не в силах был им ответить. Наступала ночь, а в темноте все мои дороги были короче.

По пути, забравшись достаточно далеко в низины — никто не тронул меня в лесной тьме, я всегда любил этот лес и никогда не причинял вреда его обитателям, — я выбрал ложбину меж огромных корней, сел и достал книгу.

Я знал, кто и как лишил меня голоса, теперь нужно было узнать, как произнести хотя бы одно слово. А лучше два.

«Воцемал», как и все подобные вещи, нельзя читать при свете дня. Вот почему у Хинги в доме всегда темно. Тут, в низинах Лагвуда, было ещё темнее, а значит, книга легче расстанется со своими секретами. Я не был таким хорошим книжником, как Хинга.

И, под чьё-то тихое рычание глубоко в лесу, согревающее моё усталое сердце, да под робкий шорох перьев Прокла, некрепко задремавшего в клетке, я стал читать. Темнота помогала знакам проникать в моё сознание. Я должен был хорошо разобраться в ритуале и найти подтверждение своим догадкам: чтобы отнять свой голос у Горна, хотя бы на несколько секунд, мне требовался голос колдуна, голос или язык мастера, изготовившего Горн; то, что сгодилось бы за мой голос или язык, и звук самого Горна. Полностью вернуть себе Голос, тот, который с большой буквы, я мог, лишь завладев Горном, а он был у Беймиша.

Прочитав всё и повторив про себя, я закрыл книгу и положил её меж корней. Лучше ей оставаться здесь.

Потом открыл клетку с Проклом и взял ворона на руки.

«Будешь говорить вместо меня, птица», — подумал я, и, да, ворон произнёс эти слова вместо меня.

Прокл согласно каркнул в ответ самому себе. Я произнёс его голосом простое заклинание, которое связало нас. Словесная магия всегда удавалась мне лучше, чем остальным. И хотя в итоге это привело меня туда, где я находился сейчас, в том числе и к потере Голоса, моей силы, возможности словом управлять всем, чем я хотел, — на такую мелкую магию, как заставить говорящую птицу произносить мои мысли, меня пока хватало. Но чувствовал я себя не очень хорошо. Саднила щека, рана на ноге до сих пор кровоточила, и ныло, не переставая, сердце — даже здесь, в середине милого мне леса.

Итак, какой-никакой голос у меня теперь был. Трубить в Горн при моём приближении Беймиш будет обязательно — без него он не сможет руководить обороной башни. Я позаботился о том, чтобы он узнал о моём приближении, оставив в живых Хингу.

Теперь уже все знали, что я иду. Если, конечно, кто-то посчитал нужным сообщить Бауту. Но Дрейн, брат Хинги, точно знал. Что ж, пришло время проведать и его — стало светлее, луна обогнала медленно наползающую грозу, зашумел в верховьях влажный ветер, и я продолжил свой путь сквозь ночной лес. Погони за мной так и не случилось.

Наступил поздний вечер, когда я вышел из леса; мой плащ цвета сумерек покрывали сор и паутина, подол был влажен, а сапоги в грязи.

Ворон сидел на моём плече и никуда не улетал.

Он был полезной находкой — предстоял разговор, не менее сложный, чем с Хингой. И мне хотелось иметь возможность изъясняться как-нибудь, кроме как знаками на бумаге. Здесь бумаги не было, здесь меня ждал металл. Что, в принципе, было бы неплохо, не поджидай меня и кузнец.

Но я должен был с ним встретиться. С тех пор, как закончился тот последний бой, в котором людские силы пали, мой конь оставался у него.

Впереди, в темноте, освещаемый сполохами горна, виднелся Двор Дрейна. Низкие крыши отсвечивали под иззубренным месяцем.

К нему легко было проникнуть: мой меч разрезал железные прутья ворот, словно заросли крапивы, и я вошёл во двор лучшего мастера магии на этой стороне мира. Кузнец был искусен во всём, что касалось изготовления вещей.

Да, это он ковал Сталь. Теперь я шёл за ним со Сталью в руке.

Да, это он подковывал моего коня. Теперь я шёл забрать его.

И, конечно, это он ковал Горн. И мне нужен был его язык.

Дрейн бил молотом по заготовке, не обращая на меня внимания. Шлем он не снимал, даже оставаясь в одном кожаном переднике на голый торс. На каждый удар я просто делал шаг, пока не оказался достаточно близко, чтобы он почувствовал моё присутствие.

Его кожа казалась свинцовой, клиновидные нащёчники шлема оставляли на виду злой рот, полный железных зубов. Он не слишком-то походил на человека. Не более, чем я. И почти не уступал мне ростом.

— Ты? — взревел он, скорее в страхе, чем в ярости, но перехватил свой молот и размахнулся. И я понял, что он, увлечённый работой, ничего не успел узнать, даже если Хинга послала ему весть.

Пред глазами на мгновение встала картина — молотобойцы Гейр, запах жжёной плоти, брызги крови и тупой грохот уничтожаемого металла.

Гейр. Я отомщу за тот бой. Пусть путь к Башне предстоит ещё долгий.

Я отбил его первый замах, да и второй тоже. Он сражался левой рукой, как делал и всё остальное. Третью атаку я пропустил, и его молот обрушился на моё плечо. Прокл взмыл в сторону мгновением раньше, и страшный удар швырнул меня на колено.

Доспех, кованный этим самым молотом, лопнул, плечо онемело.

Он выпустил молот и отступил.

Молот продолжал держаться в воздухе.

Кузнецу не обязательно касаться своего инструмента, чтобы заставить его работать. Он был мастером, достойным занимать трон Беймиша. Но мне нужно было одолеть его.

Ещё один удар. Панцирь треснул, осколок вонзился мне в бок, и я едва успел прикрыться рукой от удара в голову.

Ворон кружил надо мной, крича. Он мог кричать. Я — нет, даже от боли.

Я ударил мечом прямо по бойку молота.

Я никогда не думал, что мне придётся такое сделать. Инструмент, выковавший Сталь, вроде бы был сильнее. Но Сталь, владычица над всем металлом, имела верховную власть. Я не знал, что получится.

Получился удар страшной силы, меч вывернуло из моих рук, молот отлетел к стене и упал на землю, а я вскочил на ноги и рванулся к Дрейну.

Я свалил его ударом прежде, чем он снова сжал невидимую руку на рукояти молота.

— Где мой конь? — прокаркал ворон, севший на плечо. Я стоял неподвижно, пряча лицо в тени капюшона. Я не любил яркий свет, а огонь в горне пылал ярко.

— Я не скажу тебе, — ответил кузнец. — Я ковал твой клинок с твоей кровью, ковал Горн с твоим именем на устах, ковал подковы Викла… Но я не верну его. Скажу лишь, что, раз Горн у Беймиша, — он помолчал, — то ни меч, ни конь тебе не помогут.

Я поднял Сталь и взмахнул ею, полоснув Дрейна по пальцам левой руки. Не отрубил, но металл скрежетнул по его тяжёлой кости. Бил я точно.

— Где Викл? — рявкнула птица. Её голос казался ещё более недовольным, чем был бы мой собственный. — Отвечай, иначе я начну отрезать тебе их по одному!

— В лесном стойле. Там, где ты первый раз увидел его, — Дрейн зло сплюнул, во рту блеснул металл. Я задумался о том, сколько металла вообще в его теле. Наверное, я плохо изучил их всех, раз в итоге всё так обернулось.

— Пошли, — коротко скомандовал ворон.

Мы покинули двор через задние ворота и углубились в дубовый лес. Я подталкивал кузнеца мечом в спину, подавляя желание размахнуться посильнее и уложить его на месте. Старые, пожженные молниями деревья скрипели на ветру, гром рокотал почти непрерывно. Месяц на небе напоминал улыбку убийцы. Мне искренне нравилась эта ночь и погода. Жаль было только, что я не мог просто насладиться ею. Да ещё и сердце болело.

Мы вышли к низкому строению на внезапно открывшейся вырубке. По углам стояли столбы с железными самострелами и страшными мордами на прибитых щитах.

Дрейн сказал что-то — видно, успокоил самострелы, — и мы подошли ближе.

Викл заржал, радуясь мне. Он был бледен, красные глаза его отсвечивали в темноте, шрамы на ногах чернели нитяными крестами, и железные копыта блестели в полумраке шлифованной сталью.

Мой конь, для которого не существовало непроходимых дорог.

Я вывел его под свет луны. Викл был высок; стальные, как и у кузнеца, зубы поблёскивали в отсветах молний. Он ел всё.

— Хинга говорила, — прошипел Дрейн, сверкая железным языком, — что есть заклятие, способное вернуть тебе силу за счёт твоей крови, взятой для меча, и железа для коня. Для этого ты должен зарубить Викла Сталью и…

Я ударил его в челюсть, располосовав костяшки о стальной язык. Моя кровь потекла по его подбородку, и он лихорадочно стал оттирать её изнанкой фартука. Лёгкий дым поднимался от кожи.

— Ты врёшь, — сказал ворон.

Конечно, он врал. Хинга ничего не говорила ему, иначе он бы ждал меня.

Дрейн зло глянул на меня.

— Я сказал это, чтобы ты зарубил коня, — ответил он наконец.

— Он знает? — Спросил я. — Про меня?

— Да, — сказал Дрейн, отвечая всё тем же взглядом.

Я вынул Сталь и отсёк его лживый железный язык. Ему легче, он просто скуёт себе новый.

Взлетев коню на спину, я взглянул на меч. Линии были извилисты. Никто не знал, чем закончится мой путь, и я собирался выяснить это как можно скорее.

Итак, я обрёл голос, но не Голос, добыл язык кузнеца, вернул своего коня, и теперь мог не беспокоиться о дороге. До тех пор, пока Беймиш не разберётся с Горном окончательно. Он — победившее зло. Я вспомнил крах Солтуорта, последней человеческой надежды. Вспомнил искаженные яростью черты Гейр. Предательское оружие, бьющее в спину. Смятение рядов, грохот заклинаний и свист стрелы.

Я успел тогда сказать два слова. Это меня и спасло.

Но мне было крайне необходимо произнести ещё два. Одним я воззвал бы к Зверю, а вторым… Для этого у меня ещё не всё было готово. Но ночь продолжалась, и я надеялся успеть.

«Он заплатит мне за всё», — подумал я, и понял, что ворон произнёс это вслух. Викл одобряюще всхрапнул. Он любил месть.

Была глубокая ночь, когда мы покинули окрестности Двора Дрейна. Он смотрел нам вслед, молча, конечно. Луна таращилась сквозь рваные облака, словно чужак через занавешенное окно.

Викл нёс меня, безошибочно выбирая дорогу. Мой плащ, цвета тумана и низких облаков, развевался на ветру, и дождь срывался тяжёлыми каплями, но всё время отставал. Серебряная и синяя печаль владела миром, но там, на западе, на краю неба, я видел тонкий тёмный штрих — логово Баута, где он сидел на своём каменном престоле, глядел на мир глазами предателя, а дочь его, цветок Анна-Белл, спала в своей постели.

Я собирался нарушить её сон. Я добыл уже и книгу, и коня, и ворона, и железо. Всё, что мне было нужно — это сосуд. Некоторые заклятия я знал и безо всяких книг.

Но без Голоса мне нечего было и надеяться ни использовать сосуд, ни вызвать Зверя. А если он не ответит на вызов, мне останется лишь постоять у подножия Башни и уйти.

Ворон крикнул коню, и мы полетели быстрее. Старые деревья слились в полосы; мы проскакали по мосту, разбивая его в щепки, но я не успел услышать, как брёвна упали в воду — теперь мы были уже далеко. Дорога пошла в гору, потом свернула, но мы — нет. Викл вознёс меня на лесистый холм, а когда чаща стала совсем густой, помчался подобно белке, отталкиваясь от стволов, прыгая от дерева к дереву. В его копытах было скрыто множество механизмов, дававших ему немало возможностей, и каждый был напоён магией Дрейна.

Потом мы спустились в низину, пересекли болото, где какая-то тварь с белыми глазами пыталась схватить Викла за ногу, после выбрались из леса и вернулись на дорогу. Встречный ветер забивал дыхание, но конь был неутомим. Ворона же мне пришлось спрятать под плащ — Прокла сносило ветром, и он не в силах был догнать нас.

Замок приближался. Я видел его много раз, но всё равно что-то стеснило мне сердце, и боль прошлась по всему телу, так, что сдавленно каркнул Прокл под плащом, ощутив моё состояние.

Мы вломились во Двор Баута через закрытые ворота: Викл развил такую скорость, что выбил их, выбросив вперёд копыта. Людей из стражи разметало в стороны, и мы не остановились подле них.

Конь замедлил свой бег. Мощёный камнем двор тонул в тени пузатых башен под конусами черепичных крыш. Каждая черта была знакома мне здесь, каждый камень. Только флаги на башнях, двуязыкие флаги, цвет которых был неразличим в темноте даже для меня, были чужими, и ветер трепал их так сильно, словно хотел сорвать.

Раньше это место звалось по-другому. Тогда и Баут ещё мог называться человеком, сражаясь на стороне людей. Теперь, когда все человеческие силы были раздавлены, отброшены прочь, он занял эти стены. Приспешник Беймиша, страшного косиньера, десятками резавшего бывших союзников Баута своим непомерно огромным оружием в той битве.

Я спешился у самых дверей, и камень дрогнул под моими ногами. Никто не ждал меня здесь. Даже странно это было после того, что я сделал с Хингой и Дрейном. Но кто будет предупреждать Баута? Он всегда будет пахнуть предательством, и своей стороны отныне у него нет.

Он вышел, чтобы увидеть меня, стоящего возле коня со стальными копытами, меня, в плаще цвета ночи и предрассветных туч. Наверное, он не видел моего лица, только подбородок и отсвет глаз: оранжевого и зелёного. Большой ворон на моём плече хрипло закричал при виде Баута, выдохнув облачко пара.

О, он был не один. Никто не дал ему сторонней охраны, но его люди были с ним, и их было много.

— Я пришёл за Анной-Белл, Баут, — сказал ворон. — И за мечом. Он по-прежнему в крови?

Тут мне оставалось надеяться лишь на слово, сказанное перед тем, как я пал.

— Даже Анна не смогла отмыть его. Но ты не получишь здесь ничего, кроме смерти, раз уж не захотел достойно встретить её там, при падении Солтуорта.

— Смерть сегодня пришла со мной, — ответил Прокл моими словами.

Это было хорошо, что кровь Гейр осталась на мече, которым Баут убил её в спину. Она была мне нужна.

— Убирайся, — сказал предатель рода человеческого.

— Отдай мне дочь и меч, и я оставлю тебе одну руку и одну ногу.

Баут, одётый в чёрное, со своим широким, вечно каменным лицом, взмахнул рукой, и стрелы полетели в меня.

На этот раз я не стал отбивать их. Повинуясь моей ярости, ворон произнёс слово, и магия Стали отреагировала на него. Это не было так уж сложно и не требовало моего настоящего Голоса.

Изменив путь, стрелы ринулись к Стали, и я взмахом заставил их последовать за острием, как косяк рыб, отшвырнув в сторону. Металл рассыпался в пыль, и я сделал шаг к Бауту.

И его охрана отступила на шаг.

— Убейте его! — крикнул он.

Они бросились на меня, обнажая мечи, защищая своего господина, за которым последовали в свой персональный ад, вынужденные стать уродами у пиршественного стола чудовищ.

Я убил половину из них, прежде чем первый коснулся меня. Его меч подсёк мне ногу. Я взял его голову левой рукой и сжал так, что хрустнула кость. Он упал, и я зарубил ещё двоих. Ворон так и не покинул моего плеча. В этой битве оно было самым безопасным местом.

Остальные откатились, взяв меня в неровное, нервное кольцо. Даже при луне я видел, как побледнел Баут. Чёрная щетина выделялась на его белом лице, словно штрихи гравюры. Ветер гудел в башнях, трепетали флаги, словно змеиные языки, старый лес стонал за стеной, и какая-то птица протяжно и тоскливо кричала в этом лесу.

С лязгом распахнулись двери башни, и пятеро рыцарей вышли из них, закованные в доспехи с головы до ног.

— Ты пришёл за мной? — спросила девушка, тонкая и хрупкая, с сонными глазами, выходя из-за их спин. Платье её, белое, как цветы дрёмы, сливалось с белой кожей. Только волосы, невнятно-серые, портили образ. Глаза казались провалами в ночь.

— Убирайся прочь, пока ты ещё жив. Утром тебя будет искать каждый.

— Утро ещё не настало, — сказал ворон хрипло.

— У тебя нет Голоса, — сказала Анна-Белл, людская колдунья, дочь Баута.

— Ты никто, и звать тебя никак.

Ворон напомнил ей моё имя, и гром в небе отозвался эхом. Анна-Белл равнодушно пожала плечами и сказала одно короткое слово.

Рыцари пошли ко мне, и я понял, что там, в доспехах — нет никого.

Мой меч был в крови, я почти не видел лезвия в темноте, но наносить удары мне это не помешало. Я раскроил щит ближнего рыцаря, вывернулся из-под удара палицей и снёс ему шлем.

Он развернулся. Отсутствие головы никак не повлияло на него. Я отсёк руку второму, подоспевшему сбоку, присел в повороте. Металл подавался как бумага, не оказывал Стали никакого сопротивления. Подсечённые ноги перестали держать, и два рыцаря с грохотом повалились на камни. Безголовый развернулся, и я разрубил его от плеча до поясницы, а потом толкнул на землю. Он упал, роняя сапоги и перчатки. Их оставалось двое, и с ними я покончил быстро.

Был предрассветный час, и тени были глубоки и темны. Я посмотрел в такие же глубокие и тёмные глаза Анны-Белл.

— Ты пойдёшь со мной, — сказал ворон, и Викл согласно фыркнул за моим плечом.

— Только если ты сможешь одолеть это, — сказала она.

Я проследил за её рукой. В тёмном углу, между башнями, зашевелилось что-то, булыжные камни задрожали, вырываясь из мостовой, но не полетели в меня, как я ожидал — силы, видно, у колдуньи были не те, — а стали стягиваться в кучу, вместе с мешками песка, какими-то оглоблями, тележным колесом и прочей рухлядью.

Камень скрежетал о камень, обручи от рассохшихся бочек катились по брусчатке, и зелёные искры пролетали над ними.

Весь этот хлам стал отрываться от земли, и я понял, что сейчас произойдёт.

Голем, с каменными ступнями, тяжёлыми кулачищами из мешков с песком, с плечами из брёвен и колесом телеги вместо головы, пронизанный слабым бледно-зелёным световым шнурком, шагнул ко мне, и земля содрогнулась.

Он не был стальным, и я мало что мог с ним поделать, не владея Голосом.

Поэтому я прыгнул вперёд, на ходу разрубая пополам ближайшего телохранителя Баута, и схватил того за руку, как только он бросился к двери, под защиту дочери. Он вывернулся, вцепившись в меня, и мы покатились по камням.

Шарахнулся Викл, спасаясь от голема.

Баут содрал с меня плащ, я оттолкнул его и выпрямился во весь рост, в помятом и закопчённом светлом доспехе, прижав острие клинка к его горлу.

Все замерли. Я тяжело дышал, и стрела, пробившая когда-то моё сердце, покачивалась в такт моему дыханию. Перо я сломал, а острие так и застряло где-то внутри, не выйдя из спины. Иногда я чувствовал, как оно царапало доспех.

Я успел сказать тогда немногое, прежде чем магия Беймиша лишила меня голоса, и это было правильные слова. Жаль только, первое действовало лишь сутки.

Та битва окончилась на рассвете прошлого дня, когда кто-то из стрелков Беймиша пробил мне сердце почти на вылет. Моё заклинание делало любую опасную рану несмертельной. Разве что в давних книгах Хинги можно было найти нечто подобное.

Меня бросили, посчитав убитым. Я же отсрочил свою гибель на сутки. Хотя жить со стрелой в сердце было больно.

Будь у меня Голос, от проблемы не осталось бы и следа — за жизнь я получил множество смертельных ран, и они оставили лишь лёгкие шрамы.

Теперь же мне оставалось жить лишь до утра, если не удастся увидеться со Зверем. И отобрать свой Горн.

— Анна-Белл, — сказал ворон тихо. — Как видишь, меня не так легко убить. Как твоего отца, например, — я усилил нажим, и Баут побледнел ещё больше, до призрачности. — Сложи этот хлам обратно.

В тишине прошла половина минуты. Потом она произнесла какое-то слово, и махина с грохотом рассыпалась по мостовой.

— Я одолел это. Теперь ты пойдёшь со мной, — рявкнул ворон. Он тоже чувствовал мою злость и усталость.

— Ты пойдёшь к башне Зверя?

— Да, и вызову его.

— У тебя даже Голоса нет.

— Ты мне поможешь. Ты колдунья, — я поднял свой грязный плащ и накинул снова.

— Почему ты не взял Хингу?

— Потому что меч, которым убита Гейр, у тебя. Он нужен мне.

— Зачем? — Анна-Белл удивилась, видимо, подозревая, что он не имеет отношения к ритуалу возвращения Голоса. — Как бы ты ни старался, и что бы не использовал, ты не вернёшь Голос больше чем на полминуты, пока Горн у Беймиша.

— Ты идёшь? — Ворон взъерошил перья. Начинало едва заметно светать, пахло холодным дождём.

— Да, — она спустилась с крыльца.

— Дочь!.. — только и сказал Баут.

— Ты служишь Беймишу? И мог бы служить любому, занявшему башню, — ответила ему Анна-Белл. — А он постарается занять её, с нами или без нас. Раз уж он жив, то я пойду с ним.

Баут промолчал. Ворон тоже. Только Викл нетерпеливо подал голос. Дождь снова приближался, луна утонула в тучах у горизонта, и тёмный, глухой час перед рассветом окутал нас полностью. Я чувствовал прилив сил и уверенность в том, что путь будет недолгим.

Она приказала вынести меч, и я принял окровавленный, чуть изогнутый клинок с великой осторожностью.

Я опасался дождя. Гроза, заходившая с востока, не была простой. Это была очищающая гроза после битвы, вызванная кем-то из имеющих силу, и потому такая медленная. А магически вызванный дождь мог и смыть магически закреплённую кровь. Нам надо было спешить.

Я вскочил в седло, подсадив и прижав к себе Анну-Белл, и мы оставили Двор Баута, бывший Двор Гейр.

В отличие от Хинги, я не дал Бауту никакого обещания не возвращаться за ним.

Ночь истекала, но было темно — стена дождя неотвратимо шла за нами вслед.

Мы пересекли бурную реку, не встретив никого, потом попали в засаду — но нападающие были так медлительны, что даже не успели коснуться Викла, а я, убивая, не успел их разглядеть.

Дорога пошла в гору. Начались скалы, на которых стояла Башня Зверя, но я не видел её за пеленой предутреннего тумана. Подъём стал совсем крутым. Виклу было всё равно, а вот я едва удерживал Анну-Белл. Ворон летел рядом.

Мы поднимались в одиночестве, и наступила минута, когда я услыхал далеко наверху пение Горна.

И моё раненное сердце похолодело, потому что я понял, что за мелодию он играет.

Беймиш сумел разобраться, как работает Горн. Это была песнь по мне. По моим вещам, если точнее. Звуки приказывали им рассыпаться в прах, и я ничего не мог с этим поделать.

Выругался ворон, и я так и не понял — от себя или уловил мои чувства.

Хрустнул металл, и подкова со стального копыта отскочила и канула вниз. Викл захромал, сбавляя ход. Захрапел недовольно.

— Потерпи, — сказал ворон, — ещё минута, и мы у Башни.

Со звоном отпала вторая подкова, запрыгала по камням, а за ней и третья. Конь застонал, карабкаясь по склону, и я хотел закричать, подбодрить его, но только растревожил ворона, снова присевшего на плечо. Прокл бил крыльями, пытаясь удержаться. А Горн всё трубил наверху, за тонкой туманной пеленой, где обгорелая вершина Башни Зверя поднималась к мрачным небесам.

Анна-Белл молчала, вцепившись в меня.

Мы перевалили через край, и Викл, обессиленный, рухнул на колени. Я спихнул Анну-Белл на камни и встал во весь рост.

Молнии упрямо били в скалу. Ветер трепал изодранный плащ, когти продирались сквозь перчатки. Я снял их и отбросил их в сторону. Вытащил меч из ножен, глядя, как он тускнеет и теряет острый блеск кромок прямо на глазах, под пение Горна, слышимое даже сквозь непрерывный гром. Птицы на башне кричали, и мой ворон вторил им.

Я положил Сталь на камни, и меч треснул от этого прикосновения, истлевая, разваливаясь на куски. Всё так. Мой Голос имеет большую силу. Я заключил часть его — часть себя — в Горн, чтобы командовать всем, что подвластно мне — армией, магией, силами — с его помощью. Для меня разница была такой же, как между неуверенным жестом и чётким письмом.

Ты предал меня, Беймиш. Тогда, ещё не дожидаясь нашей победы, после гибели Гейр, ты предал меня и забрал Горн себе, лишив меня голоса.

Мне сейчас нужно сказать всего лишь несколько слов. И у меня есть такая возможность.

— Говори, — сказал ворон, объясняя Анне-Белл короткий ритуал, — одновременно со мной.

Я достал язык Дрейна и положил его себе в рот. Сталь резанула до крови, но так было ещё лучше.

Мы произнесли это: я, языком кузнеца, ворон, повторивший слово из моих мыслей, и колдунья, имеющая силу.

И Горн замолчал.

Я взял свой второй меч, липкий от крови Гейр, и отведя руку назад, ударил Анну-Белл в сердце, проткнув колдунью насквозь. Лишь одно имя я назвал и лишь одно слово добавил к нему, на языке, от которого горечь разлилась по всему рту, и дрожь прошла по моим древним костям.

«Восстань, Гейр».

Там, в последней битве, опрокинувшей наконец людей, там, где мы раздавили с таким трудом проклятых рыцарей Солтуорта под их зелёными флагами, там пала Гейр, моя любимая, там предал меня Беймиш, завладев Горном — и подчинив себе все наши силы, одержавшие уже победу.

Кровь Гейр потекла по клинку в сердце Анны-Белл, движимая древней магией. Пока у меня был голос, я мог многое. Пока у меня была власть творить заклинания, я был непобедим. Ни Беймиш, ни Хинга не могли равняться со мной по части заклятий, и тем более никто из жалких людских колдунов.

Анна-Белл закрыла глаза, и колени её подогнулись. Открыла она их уже сине-стальными, со слепящей искрой. Гейр занимала её тело, как сосуд; рвалось на плечах тесное платье, как змеи, заструились локоны, ниспадая на землю; менялись черты. Я осторожно вынул клинок из раны, и от Анны-Белл не осталось и следа.

Одна магия свершилась.

— Зве-е-е-е-е-е-ерь! — закричал я, чувствуя поднимающуюся силу. Так хорошо было чувствовать возможность говорить.

— Зве-е-е-е-ерь!

Лишь одно слово добавил я к этому. Слово на языке, от которого сдвинулись камни в основании Башни.

«Приди».

Зверь, всегда живший внутри меня, проснулся, поднял свою длинную морду, зарычал. Скала задрожала под ногами. Древняя сила — не моя, и даже не моих предков. Земля ушла вниз, и дымное небо приблизилось, когда сквозь боль плоти и костей я почувствовал, как он заменяет меня изнутри. Мой единственный шанс на победу, единственный верный солдат, кроме Гейр. Моя другая сторона, от которой я начал своё восхождение и которая уберегла меня от окончательного падения.

Я разрушу вас, разрушу всё, что создал. Вы не смогли достойно встретить победу, и никакой победы вам не будет.

Мне больше уже ничего не нужно, только Гейр, и она со мной. Но сначала я свершится месть.

Я падаю на четыре лапы, доспех гнётся, лопаются заклёпки, и плащ улетает в сторону серой тряпкой. Я поднимаю длинную морду, чувствую мокрым языком острые зубы, множество их. Мои мускулы полны силы. Это мой боевой облик, который у меня не было возможности вызвать, не имея голоса.

Сейчас я не могу говорить, но скоро… Скоро.

Я запрокидываю голову, и Гейр взлетает мне на спину. Как в старые времена — я бы не сказал, что добрые, нет, но прекрасные — когда мы вместе начинали этот путь. Когда это тело было моей единственной формой.

Гейр поднимает клинок и смеётся. Гром вторит ей, всепожирающая стена ливня накатывает из-за края пропасти, и запах мокрой гари, такой сильный, радует меня.

Мы влетаем в ворота. Они идут нам навстречу. Их много, но…

В голосе Горна я слышу страх.

Во мне его нет.

Где-то за краем мира восходит солнце.

Игедо

«…Из всех, кого ведьма могла призвать из леса, из болот, из могил или недр, никого не было хуже Красной Птицы. Хотя бы потому, что она являлась извне — падала со Второй Луны. Такое случалось во времена крупных пожаров. Они притягивали Птиц, покрытых алыми перьями, Птиц, имеющих явное сродство с пламенем: каждая из них, достигнув зрелого возраста, могла управлять огнём».

2018 г.

И ножны, и чехол ручницы ему опечатали тёмным сургучом, как того требовала традиция, ибо сперва он должен был вразумлять словом. Бастиан не снимал печатей с начала осени, все те шесть недель, пока рыскал по окрестностям. За это время ему пришлось всерьёз проверить только Бигейль, травницу. Она одна во всей огромной и полупустой округе творила колдовство достаточно сильное. Он ограничился тем, что устроил ей выволочку. Впрочем, потом они разговорились и разошлись мирно, когда истекал пламенем один из последних закатов октября.

Остальные затаились. Пару раз Мосол порывался было скакать сюда, в сторону долины Игедо, но быстро успокаивался. Всё было тихо с последней, сухой августовской грозы. До нынешней поры.

Капитан королевских изыскателей, стрегоньер Бастиан да Кила, остановил коня перед спуском и смотрел вдаль. Долина Игедо лежала перед ним, сизая, соломенно-золотистая, охристая, и от этого сочетания цветов делалось неспокойно. Низкое рваное небо обещало дождь.

Ветер дул с вершины холма в спину, шумел в ушах, натягивал капюшон Бастиану на голову: надень, мол. Но это был, возможно, последний тёплый ветер в году, и капитан не хотел укрываться от него. Он искал того, кто позвал Красную Птицу, и вполне мог наткнуться на неё саму. Потому глупо было бы отказывать себе в нынешних простых радостях, если он рисковал не дожить до завтрашних.

Ворожеи, стреги, даже тот бешеный колдун с мёртвой костяной рукой, что едва не лишил его языка — Бастиану до сих пор трудно было разговаривать, — это одно. А Красная Птица — совсем другое. Её природа лежала вне естествознания, даже вне магии, по крайней мере, привычной. Поэтому оставалось вопросом, что чувствовал Мосол, безумный конь, там, впереди, куда вело его тёмное слепое чутьё: колдовство стреги или присутствие Красной.

Эта мысль беспокоила Бастиана посильнее, чем близкий дождь. Он взглянул на свою тень, косую и блеклую — тень высокого, худого человека, в плаще, с откинутой на спину широкополой шляпой.

Да, он сразу отправил почтового голубя, и спустя два-три дня по его следам прибудет особый отряд. И затянутый в кожу, с белоснежной крахмальной повязкой на лице, Сигид Тьена примется за свою прямую работу — найти, убить, сжечь Красную Птицу. Если до тех пор вслед за ней со Второй Луны не упадут её брони и свирели в глазированном керамическом яйце, то Сигид справится точно. Если упадут… Вероятно. В конце концов, биться с Птицей — его работа, дело Бастиана — разобраться с колдуном или ведьмой, с тем, кто тварей вызывает.

Конечно, хорошо бы в каждом округе держать не только стрегоньера, но и охотника на Птиц, только вот Сигид, Чёрный Офицер, один такой.

Из всех, кого ведьма могла призвать из леса, из болот, из могил или недр, никого не было хуже Красной Птицы. Хотя бы потому, что она являлась извне — падала со Второй Луны. Такое случалось во времена крупных пожаров. Они притягивали Птиц, покрытых алыми перьями, Птиц, имеющих явное сродство с пламенем: каждая из них, достигнув зрелого возраста, могла управлять огнём. В старину от падения Птицы до той поры, когда она набирала размер, возможность дышать полной грудью и играть на своих свирелях, проходили недели. В прошлый же раз команда Тьены повстречалась с Птицей на четвёртый день, а к вечеру, когда Птица была уже мертва, с неба звездой рухнуло яйцо с Птичьей утварью. Опоздай Сигид с поисками хоть на день, и ему пришлось бы сражаться уже с вооружённой, закованной в керамический панцирь нелюдью. Такая схватка стоила жизни Янкрайту, предшественнику Сигида, такой же сухой и ветреной осенью пять лет тому. Птицу тогда убили солдаты, простые парни из регулярной армии, просто взяли числом. Оставшихся в живых после поразил мор — проливать коричневую кровь Птицы под открытым небом было опасно.

Они падали в разных местах, но всегда там, где творились огонь и магия. И всегда, спустя какое-то время, вслед за окрепшей Птицей Короли Второй Луны присылали ей белую броню из металла и керамики. И тонкие, почти прозрачные фарфоровые свирели с блестящими, как зеркало, металлическими кольцами, что служили птице оружием. Говорили, каждая Птица вырастала особой, и панцирь с оружием подходил только ей одной. Потому их никогда не отправляли вместе — Короли смотрели на растущую Птицу сквозь огромные трубы с линзами, и, глядя, как именно она растёт, на что делается похожа, велели ковать особый, штучный доспех.

Ведьмы же призывали этих странных, с каждым разом всё менее звероподобных и всё более разумных существ не только из злой прихоти. Нет. Многие мечтали добыть части тела Птицы для своих ритуалов, завладеть их свирелями, или поработить их, заставив служить себе. До сих пор никому такое не удавалось. Но желающие находились всегда.

Вот поэтому Бастиан предпочёл бы ещё раз встретить Глиняного Едока, или огромного, мохнатого Альфина с длинным жгучим языком, как тогда, на болотах Пье-Кайпы, в душной зелёной тени кайпарских гниющих лесов. Прикажи стреге, или убей стрегу, и призванные ею существа, обретя свободу, скорее всего уйдут сами. А вот с Красной Птицей такое не пройдёт — каждая из них повинуется только своим Королям. Если бы Бастиан ведал настоящее имя Птицы, он мог бы попытаться подчинить её себе, но в Столистове не было упомянуто ни одного такого. О Птицах, их Королях и Второй Луне было вообще известно мало, так — выцветшие строки в древних книгах да кое-какие сведения, добытые за ту пору, с которой Птицы научились владеть людской речью. Уже лет двадцать как.

Он легонько свистнул, и Мосол начал спуск — туда, вперёд, где после падения Красной Птицы ещё горели леса. Ко Ржи, и Ледо Ютре по кличе Лайка, одинокой ведьме с травой в волосах.

Дорога, уходившая к далёким пока сёлам, почти не вилась; так, петляла немного.

Слева, внизу, виднелась прогалина — одичалый сад согбенных яблонь, с перекрученными, тёмными замшелыми стволами, редкой, пронзительно яркой листвой, с глянцевитыми отблесками редких и мелких яблок. Останки изгороди намекали на то, что здесь когда-то жили люди; а больше ничего не намекало, даже слегка.

Бастиан спустился с холма, накормил Мосла яблоками. Хоть яблони уродили что-то в этой пустой земле, обескровленной, наверное, ещё древним железным городом, который стоял тут и в те времена, когда Короли Второй Луны попытались впервые ступить на земную твердь.

Потом капитан вернулся в седло, и они отправились дальше.

Среди прочих стрегоньеров Бастиан отличался одним — своим конём, который чуял магию гораздо лучше всяких натасканных канареек, скарабеев, запаянных в стеклянный шар и прочих магнитных, светящихся, песчаных амулетов его коллег. Мосол был тяжёл нравом, несдержан, безумен, пропитан ядами так, что становился иногда опасным и для своего хозяина — магия, зелья и ужас смешались в нём, просочили его плоть и заменили кровь — но Бастиан управлялся с ним: Мосол был предан своему спасителю. Шкура чубарого коня была покрыта шрамами, кое-где просвечивала глянцевая розовая кожа; раздроблённые копыта стянуты стальными обручами, а глаза закрыты железными пластинами, чтобы он вёл себя спокойнее. Этого коня Бастиан добыл у ведьм, и он давно был не в себе. Говорят, ведьмы взяли его с бойни, где он последний оставался в живых, и тогда уже обезумел от ужаса и запах крови. Они поили его зельями, чтобы насытить костный мозг ещё при его жизни; а потом бросили его в котёл — кости сваренного заживо коня сильно ценились у северных колдуний. Бастиан буквально выволок его оттуда, когда и меч, и штык, и приклад ручницы были уже в крови, а мятежные колдуньи Пье-Кайпы больше не шевелились, ни одна.

Ожоги у коня прошли, а вот безумие — нет, но зато Мосол безошибочно чувствовал, если где-то творилась магия.

Сейчас он стремился вперёд, к горючим озёрам Игедо, и Бастиану оставалось только сидеть в седле, думая о том, что ждёт его в конце дороги.

На стрегу он найдёт управу, в конце концов, такова его служба. Но вот сможет ли он одолеть Красную Птицу, если повстречается с ней? Должен, даже обязан, но вот способен ли — это вопрос.

Не то чтобы Птица могла командовать огнём без своих свирелей, но, говорят ведь, она способна насылать мор, даже не будучи раненой — может, зараза есть в её слюне, слезах, если есть у такой твари слюна и слёзы; может, в чём-то ещё. А вдруг как раз эта имеет когти или клюв в два локтя — в конце концов, каждая новая падала какой-то другой, страшнее прежней. Бастиан не видел ни одной, только кости и перья в запаянной стеклянной колбе, да раскрашенные оттиски гравюр на закапанных воском, серо-коричневых страницах Книги Столистов. И, честно говоря, полагал, что на птицу это похоже мало. Сигид вообще обмолвился, что последняя была ростом ему по грудь и ступала ногами почти как человек, и пальцев было по пять.

«И огнь не горит, и свет меркнет, когда она играет стальными пальцами на фарфоровой свирели». Он читал Столистов, наверное, сотню раз, и не сомневался в том, что книга не лжёт, по крайней мере, намеренно. И его почему-то пугала эта связь несвязуемого. В привычном мире свирели не имеют отношения к огню, звук не имеет никакой власти над пламенем, и по законам известной ему магии в том числе. А Птица вот может что-то такое, чего не может ни одна призвавшая её стрега. И механизм этого не поддаётся объяснению. Эта мысль вызывала мурашки по коже, под тёплой дорожной курткой и плащом.

…Красную Птицу искали здесь и в прошлое сближение Лун, и чубарый конь Бастиана тогда тоже волновался в стойле, но не слишком сильно. Может быть, из-за погоды. В те дни бушевали грозы, по небу катились тяжёлые, сизые волны вышнего шторма, гром гремел почти непрестанно, будто кто-то колотил в изнанку неба с той стороны, требуя впустить; и вспышка, которую сочли горящим хвостом Красной Птицы — в конце концов, на землю они все приходили уже бесхвостыми, — могла быть просто одной из молний, пусть и королевской мощи. Птицу тогда не нашли, и ведьмы были спокойны, в том числе и Ледо, живущая у Ржи, куда сейчас и намеревался направиться его конь. Да и мора не последовало, хотя ветер дул из Игедо, из этих почти пустых краёв. Тогда все успокоились.

А в ночь на середину осени стрега на болотах запалила горючее озеро и забила в барабаны, так что безумный конь по кличке Мосол вновь забушевал в деннике и начал ломать копытами двери. Бастиан проснулся в поту, только лишь поднялся над горизонтом медный тонкий рог месяца. Он всегда остро чувствовал беспокойство своего странного коня.

Бастиан выскочил на улицу в прозрачной темноте, и сразу глянул на небо. Вторую Луну он не увидел, как ни глядел в тёмно-синий небосвод, и на душе немного полегчало. Отвратить он ничего не мог, и ему оставалось только, как говорилось в книге, воздать по силе и воззриться на последствия, но он не хотел выезжать под второй Луной.

Он взял ручницу, заряженную и опечатанную, не расчехлённую ни разу за осень; прихватил свинцовых пуль, лучшего пороха, и меч, конечно. Ручница — дело такое, а вот мечу не нужен порох, убийственная сила в нём не кончится, пока рука способна его держать. На крепость руки капитан никогда не жаловался. Во многом поэтому его клинок так и оставался в ножнах, под сургучовой пломбой.

А сейчас, чего таить греха, он переживал. С ведьмами ему доводилось тягаться и раньше, благо многие настоящие имена их были записаны в книге, что давало стрегоньерам хорошую фору; но с другой стороны, коль скоро ведьма ожидает его прибытия — а должна, если совсем не выжила из ума, — то она может быть опасна, даже в обычной драке.

Тем более Ледо Ютра. Капитан не сомневался, что это она.

…Конь шёл быстро, по прямой полоске сухой, заросшей глиняной дороги, прямиком на Юг, где за горизонтом истекала испарениями Ржа, одно из озёр Игедо. Бастиан там никогда не был, когда он встречался с Ледо четыре года тому назад, она жила совсем в других местах, а сюда ушла после законного наказания за былые грехи.

Горизонт застилало марево, подсвеченное усталым солнцем. Вдалеке реяли светлые дымы, но ветер уносил прочь их запах, оставляя лишь сухой аромат травы. Вторая Луна была так близка, что он чувствовал её телом, кровью чувствовал. Это обратное давление, словно кто-то невидимый, неощутимый подвесил его за ноги, да так ловко, что он не заметил смены верха и низа. Иногда Бастиану казалось, что волосы его и впрямь стоят дыбом, и он проводил ладонью по ним, каждый раз убеждаясь, что это не так. Но Вторая Луна, невидимая сейчас в дымчатом небе, не оставляла его. По правде говоря, она была плохо видна даже в ясную ночь. Диск её едва отсвечивал, лишь иногда по краю его поблёскивали слюдяные на вид вкрапления, словно злые глаза. Бастиан встречал много недобрых взглядов — яростных, гневных, тяжёлых, безумных, залитых кровью последних — но только под каменными глазами тёмной Луны чувствовал засасывающее головокружение.

Вскоре Бастиан достиг какой-то деревни. Тенистая улица, колодец по левую руку от дороги, с замшелой и высохшей двускатной крышей… И тишина.

Мосол ступал мерно, не грыз удила, не пугался шорохов. Бастиан сидел ровно, хотя уже и устал, серебряная застёжка багрового, хоть и линялого плаща, была начищена до блеска, как и навершие клинка. Но некому было смотреть на него, некому было перешёптываться — «вот идёт стрегоньер», некому было отводить глаза или наоборот, протягивать детей, чтобы капитан коснулся их на счастье тонкой перчаткой.

Поэтому перчатки он снял и расслабился. Село было пустым, окна домов — слепы, сады заброшены. Покосившиеся ворота утопали в некошеных травах, что клонились к дороге. Многие заборы повалились, внутрь или наружу, и теперь бурьян рос сквозь них.

Погода портилась, и Бастиан понял, что дождь пойдёт ещё до заката. Ну что ж, хоть пожары прекратятся.

Село быстро кончилось внезапным простором. На поваленном стволе вербы у самой дороги, поставив сапоги в колею, сидела девушка, в таком же багровом плаще слуги Королевства, что и у него самого. Сливочного цвета шляпа скрывала лицо, но изящные руки, да и вся стать были явно девичьи.

Услыхав Бастиана, она подняла голову, сквозь пряди русой чёлки блеснули чистые, светло-карие глаза. Дорожный платок был повязан на лице на особый манер, как маска Сигида Тьены.

— Разъездной? — спросил капитан для проформы, останавливая коня. Тот ничего не замечал, кроме зовущего притяжения близкой уже магии. Бастиан был уверен, что конь не заметит девушку, но Мосол и сам сбавил ход, остановился, фыркнул, завертелся, норовя встать на дыбы. Иногда его разум застилала совсем уж тёмная пелена, и он запросто мог укусить любого неосторожного встречного.

— Капитан. — Девушка приветственно кивнула, торопливо вставая и отодвигаясь подальше от Мосла, который тянулся к ней мордой, широко раздувая ноздри.

— Красная Птица пала, — сказала она, обходя коня сзади по широкой дуге. Она оказалась мала ростом, с нежным, но сухим голоском. Бастиан встречал таких бестелесых дев. И как только она попала в разъездные, подумал он. Наверное, владеет магией, должна, хотя бы немного.

— Где твой конь? — спросил Бастиан, глядя на подошедшую разъездную сверху вниз. Впрочем, он мало что видел, кроме светлой шляпы.

— Волки, — ответила она коротко. А потом добавила: — А может, собаки одичавшие. Тут все сёла брошены, но многие — не так уж и давно.

— Неурожай, — кивнул капитан. — Я еду к ведьме потолковать о Птице.

— Разрешишь присоединиться, стрегоньер?

— Давай.

Он хотел подхватить её, усадить в седло, но она вспрыгнула легко, махнув полами линялого плаща, чуть зацепив Бастиана краем потрёпанной, выбеленной солнцем шляпы. От неё пахло горькой травой вроде полыни и чем-то ещё, что Бастиан не смог бы описать, как и сам запах полыни он не смог бы описать чужестранцу, никогда не знавшему этого аромата. Что-то такое, что перекликалось в памяти Бастиана с тонким ноябрьским инеем на палых коричневых дубовых листах. Он не мог объяснить почему, но от этого запаха мурашки пошли у него по коже. Он так давно не возил девушек в седле.

Мосол, впрочем, его чувств не разделял. Он крутился, гудел и норовил укусить девушку за носок сапога, пока Бастиан не прикрикнул на него.

— Нам вперёд? А что за ведьма?

— Ледо Ютра. По прозвищу Лайка. Я думал, ты знаешь.

— Я не стрегоньер, меня отправили, как это говорится, оценить опасность пожара. И, если чего, оповестить людей, чтоб убирались, буде таковые встретятся. Формальность, сам понимаешь, нет ту ни соба… То есть есть. Ты понял. Встретились эти, кто они там, и убираться пришлось мне.

— Это я понял. А оружие твоё где?

— В волке, — неопределённо махнула ручкой девушка. Помолчала, потом добавила: — Лезвие застряло в кости, не хватило силы вытащить. Я, как видишь, не атлет. Так что там с ведьмой? Ты встречал её раньше?

— Да. И я знаю её истинное имя.

— Понятно, — кивнула разъездная. — И какое же оно?

Бастиан только усмехнулся. Проверяет, правда ли я стрегоньер, подумал он. Может, ещё Столистов попросит почитать?

— Лучше скажи, как тебя зовут. Я вот Бастиан.

— Марева, — сказала девушка в сторону, ёрзая, устраиваясь поудобнее.

— Будем знакомы. А это, — он потрепал коня по редкой гриве, — Мосол. Опасайся его. Просто на всякий случай.

Девушка кивнула, и они поехали. Не сразу — Мосол погарцевал, сделал пару петель на месте, словно стремился завязаться узлом; несколько раз прогнал по телу крупную дрожь и только потом снова взял след. И тогда он сделался спокоен и быстр, так, что шляпу Маревы то и дело сдувало Бастиану на грудь, и девушка придерживала её тонкими пальцами в белых перчатках.

Конь сорвался вскачь, иногда припадая к земле, чуть ли не пластаясь. Один раз он сошёл с пути, остановился на серых бумажно-прозрачных листьях за толстым, кряжистым стволом полумёртвого дерева, словно прятался от чего-то, и долго словно смотрел вдоль дороги, хотя щитки прикрывали его слабо видящие глаза. Другой раз просто развернулся и сделал широкий круг, принюхиваясь и что-то словно бормоча сквозь стиснутые зубы. Он был опасен в такие минуты, и Бастиан предпочёл потратить немного времени и стянуть его пасть ремнями.

— Чего он? — спрашивала Марева, тоже вглядываясь в лес.

— Дело делает, — отвечал Бастиан. — Чует ведьму. Или Птицу.

Марева ёжилась под плащом и вжималась Бастиану в грудь. Потом успокаивалась, до следующей злой Мословой выходки.

Начался дождь. Запахло прибитой пылью и холодом. Бастиан подумал, не пора ли сломать печати на оружии. Вразумлять словом… И скольких он вразумил? Бастиан невесело усмехнулся.

Он проверил пистолет и распечатал ножны — на ходу, не останавливаясь. Марева поникла, закуталась в плащ и стала как-то ещё меньше под дождём. От неё почти не было тепла. Дождь по-прежнему шёл редкий, но туча уже летела в их сторону, низкая, рваная и тёмная, как раненная рыба, исходящая блёклой, серо-фиолетовой кровью в мутной воде небес.

Бастиан узрел курящуюся дымовую трубу за пеленой дождя, и в который раз убедился, что Мосол не ошибается.

Он свернул в лес, изо всех сил удерживая рвущегося вперёд коня.

— Дальше, пожалуй, я сам, — сказал Бастиан.

— Боишься, помешаю, что ли? — спросила Марева, склонив голову, но спрыгнула на землю, легко, не успел капитан коснуться её.

— Я знаю Ледо, — сказал он вместо ответа, — и она может быть опасна. От настоящего имени она никуда не денется, но откуда мне знать, сколько имён себе она взяла вообще, и какие аспекты по каким именам растыкала? — Бастиан смахнул капли с полей шляпы. — Уж заставить её стоять столбом я точно не смогу, заклинай, не заклинай.

— Она сильная ведьма?

— Не из слабых.

— А отчего её зовут Лайкой?

— Потом расскажу.

— Долгая история, да?

— Есть примета такая — не обсуждать работу до работы, — ответил он. — Мне пора.

Бастиан привязал чубарого к дереву, стальной цепью. Он был немал, с тех пор, как его вытащили из варева, наел тела, вернул себе крепкие мускулы, и, чуя цель так близко, мог буянить и рваться с привязи. Капитан подозревал, что конь собирается ломать дерево, как только он сам уйдёт.

Капитан поправил шляпу, проверил, как вынимается клинок, и пошёл к лесистому обрыву, за краем которого, высунув лишь сизую закопчённую трубу, прятался дом Ледо Ютры. За ним, в разрывах рыжей ряски, открывалась чёрная, рябая от дождя гладь озера под названием Ржа.

Спустился с обрыва он быстро, благо была тропинка; обошёл старый бревенчатый дом между пеной побережья и столь же старым, но крепким забором.

Здесь ему не нравилось. Грязь, подсохшая сверху коркой, под ногами была податливо-мягкой, а озеро вблизи оказалось таким чёрным, будто в нём стояла ночь. Интересно, подумал он мимоходом, а эта вода тоже горит?

На поверхности плавали красные и седые листья. Ветер не долетал до этого места. Мёртвая трава цвета костей, и камыши, засохшие, казалось, годы тому назад, жались к берегу. Над водой, как застывшие щупальца, или челюсти, или позвоночники давно умерших диковинных зверей, вздымались ржавые зубчатые дуги, истлевшие до бумажной тонкости шестерни; шелушились бурой и огненно-рыжей окалиной, утопали в озере. То был старый механизм, а от вида старых механизмов у капитана всегда портилось настроение, становилось неуютно, словно холодная вода течёт за шиворот, и ветер задувает за пазуху. Этому металлу было много сотен лет, а он до сих пор ещё не рассыпался до конца, и наверху дуг можно было ещё рассмотреть старые клейма. Те люди застали времена, когда на небе была только одна Луна.

Летел пух от камышей, лез в лицо, и Бастиан глубже надвинул шляпу.

Потом ударил ногой в калитку ворот, так, что жёлтый лишайник посыпался на землю. Дверь отозвалась недобрым гулом. Заперто. Ржавые гвозди, торчащие из верхней поперечной балки, мешали перелезть.

— Открывай! — рявкнул он. — Стрегоньер требует!

Понятно было, что так никто не откроет, но он как-то так привык к заведённой процедуре. Тем более, раз печь топилась, стрега Ютра точно была дома.

— Акло Хайнант Ледо Ютра, дочь Эрландо, именем Королевства, открывай!

Такой зычный рык всегда удавался Бастиану. Противостоять простому прямому воззванию к настоящему имени никакая стрега не могла, но… Лишь в том, что касалось простых действий. Дверь она ему откроет, первое заклятие самое сильное. Может быть, ему удастся заставить её говорить только правду. А вот на большее его магических умений вряд ли хватит. Остаётся полагаться на голову и руки.

Он услышал, как упал с двери крюк и засов. Видно, заговорённые, раз хозяйка открыла их, не подходя к дверям.

Толкнул калитку и вошёл, держа руку на рукояти меча.

Дом ведьмы зло глянул мутными плитками окон. Под сапогами расползлась грязь. Пахло аиром и тиной с болота, и авериановой травой. Он огляделся, коротко. Столбы ворот и частокола заросли мхом изнутри, в торце двора валялось какая-то железная рухлядь, накрытая мокрыми плетями безлистого, жухлого плюща; медный чан под водостоком полнился дождевой водой, в которой плавал сор и мёртвый шершень.

Но это он отметил вскользь, потому что из-за угла дома появилась хозяйка.

Высокая, черноволосая, с седыми прядями и пучками сухой травы, вплетённой в мелкие косы. Глаза её почему-то слезились, обильно; светлые, с бирюзовой искрой и угольным контуром радужной оболочки.

— Бастиан, — выплюнула, пролаяла Ледо и заворчала, как дворняга. Кожа на её крупном, покатом лбу и высоких скулах была бела, и стрега казалась совсем молодой. Хотя только казалась.

— Ледо.

— Что тебе надо, Бааааа-ааг-афффф-аггг!

Бастиан вспомнил вопрос Мареевы. Почему Ледо Ютра получила своё прозвище.

Так же внезапно и моментально он вспомнил того колдуна с чёрной, растрескавшейся костяной рукой, вспомнил две потемневшие, словно окалиной покрытые кости, растущие из пожёванного, усохшего локтевого сустава. Самым жутким было то, что рука двигалась.

Тогда ему чуть не отрезали язык; Ледо же своего однажды лишилась, будучи приговорена к такому наказанию по закону. Ходил слух, что палач позже умер от её укусов. Но дело было сделано.

Впрочем, потом Ледо пришила себе новый; говорят, чёрными нитками, в знак того, что не забудет этого и не простит. Правда, язык был собачий. От этого Ледо иногда срывалась на лай.

Она и на вид напоминала собаку: яркие глаза с тёмным ободом, вытянутая челюсть. Или чужеродная часть тела так подействовала, или Ледо и раньше походила на псину?..

— Ты позвала Красную Птицу? Больше здесь просто некому, так ведь? И ты знаешь, что за это бывает.

— Знаааагррр… Знаю. Но это не я.

— Акло Хайнант Ледо Ютра!

В ответ ведьма зло залаяла, сжав крупные кулаки.

— Акло Хайнант Ледо Ютра, дочь Эрландо! Ты позвала Красную Птицу? Отвечай, заклинаю!

Бастиан охрип от собственного рёва, и даже взмок.

— Д-д-д-д-да! — С ненавистью проскрежетала ведьма. Дождь немного стих. Бастиан не знал, зависела ли местная погода от стреги, но полагал, что нет. Хотя погода была самая что ни на есть собачья.

— Зачем? — просто спросил капитан.

— А…

Бастиан устал кричать и просто поднял пистолет.

— Зачем?

— Затем чтобы взять в плен. Её оружие и доспех уже у меня-аф-ааафф-ау-ау-ау!

— Не понял, — удивился Бастиан. — Когда это яйцо успело упасть?

— Ррррраньше! — зло выплюнула стрега.

Это было странно.

— И где оно? — спросил капитан.

— О, я не хрррр… хрррав! Не храню его здесь. Только копии. Я полностью повторила оружие.

Ледо умолкла, поняв, что сболтнула лишнего без приказа. Такое бывало после заклятия полным именем.

Насколько Бастиан знал, оружием пришельцев со Второй Луны всегда были свирели. Одни заставляли гаснуть любой огонь, включая искры и горение пороха, другие — гореть даже негорючие материалы. Были и ещё какие-то. Могло ли у Ледо хватить умения скопировать такую странную вещь?

— Бастиан Ортега Интьяда Саул да Кила, сын Иозе!

Бастиан дрогнул, когда ведьма внезапно выкрикнула первые звуки его настоящего имени, и она выбила пистолет из его руки. Он не колдун, и, где бы она не взяла сведения, такое заклинание не могло связать его надолго, но на две секунды он замешкался. Он владел некоторыми основами магии по работе, и это имело обратный эффект.

Она схватила оружие и направила на него.

Он ударил её по руке ножнами, с силой, ведьма коротко вякнула, а пистолет полетел в грязь. Ледо повернулась и бросилась к дому. Он настиг её в сенях, перетянув ножнами по спине; она развернулась, опрокинув масляный светильник, и, схватив тяжёлый дощатый табурет, вытолкнула капитана из тесного пространства обратно на двор.

Бастиан ударил ногой прямо в её импровизированный щит, и она спиной вперёд полетела в угол двора, где, не мешкая, схватила с пня тяжёлый молот. Она взмахнула им, как наступающий рыцарь, молот с низким грозным гулом и шорохом прошёл вдоль груди Бастиана и маятником вернулся. Она орудовала им так, словно он ничего не весил. Капитан шарахнулся в сторону, и стрега снесла поленницу дров. От следующего удара ему пришлось прикрыться рукой, молот зацепил плечо. Стрегоньер полетел на землю, перекатился, перехватил рукоять молота и чуть отвёл в сторону, второй рукой ударил, метя ведьме в лицо. Не попал, но она отпрянула, и Бастиан немного лихорадочно выдернул наконец из ножен клинок.

Очередной её удар расколол пень, она пошатнулась вперёд, и Бастиан наступил ногой на молот, ударив в висок крестовиной меча. Брызнула кровь, потекла по чёрным волосам и белому лицу, пронзительно голубые, как дыры в небо, глаза глянули на него, и он понял вдруг, что это глаза северной собаки, зверя, а не человека. Ему стало страшно, и он ударил по заносимому молоту. Попал по пальцам, вывернул оружие из руки ведьмы и от плеча нанёс косой удар по шее. Фонтан крови выплеснулся на траву, и Ледо упала наконец спиной на разъехавшуюся поленницу.

Бастиан опустил меч, и еле смог поднять руку, чтобы вытереть лицо.

Когда он обернулся к дому, тот уже горел. Просмоленные брёвна и полные шкафы снадобий занялись очень хорошо. Следовало убраться подальше, в сторону озера, потому что пожар намечался нешуточный. Дышать сгоревшим зельем Бастиан точно не хотел, мало ли, чем это могло кончиться. Он спешно покинул двор, подхватив пистолет, и побежал к берегу, а потом, когда обернулся и увидел, как пылают под обрывом заросли — просто по воде, вброд, вдоль отвесной стены, пропустив спуск, по которому пришёл, потому что сосны вдоль него тоже уже занялись. Колдовской огонь не жалел и мокрого дерева, распространялся быстро и жестоко. При таком пожаре жди ещё одну Птицу, подумал Бастиан, уже по пояс в воде пробираясь вдоль обрыва подальше от горевшего с воем и треском дома. Он думал, придётся плыть, но увидел норы береговушек и полез вверх, пользуясь ими, как ступенями, бросив в воде потяжелевший казённый плащ. Ручницу не бросил.

Как там Мосол, хоть бы у Мареевы хватило совести его отвязать, если она сбежит, думал он, продираясь через лес, чувствуя гудение пламени. И тут, словно в ответ, с треском разорвала небо молния, вонзившись куда-то в пылающий двор мёртвой ведьмы, и пошёл ливень, а из ливня, из сумерек меж стволов, выбежал конь, без цепи, без ремней, без щитков на белых глазах, дико шарахаясь и скаля чудовищно крупные зубы.

— Мосол! — Бастиан хрипло закричал, пытаясь поймать коня под уздцы. Марева отпустила его, но, видно, пожалела, сняв часть сбруи. Хотя ремни на морде он мог порвать и сам.

Он поймал, успокоил животное, взобрался в седло. Конь, радуясь встрече, понёс его куда — то, но уставший Бастиан не особо разбирал, куда. Конь петлял, огибая ядовитый, низкий дым пожарища.

Потихоньку наступила ранняя осенняя ночь, но Бастиан не увидел ни тёмной Луны, ни светлой, только отблески пожара. Потом они угасли. Чувствуя дикую усталость, он спешился под высоким деревом, привязал Мосла к ветке и сел на ковёр из листьев. Дерево, вроде бы, было буком, но разглядеть не получалось. Бастиан лёг в листья, просто сполз. Лёгкие горели, ноги были ватными — может, от усталости, а может, он всё-таки надышался этого дыма.

Ощущая тянущее вмешательство Второй Луны в голове, дурное, будто приступ болезни, он заснул. Ему снилось, что его подвесили за ноги к ветви бука, только бук был гол и ободран. Красная Птица, неуловимая глазом, тонкая и лохматая, сидела на ветви и молчала. Потом она запела, но только шёпотом. В нём не было ничего страшного, но Бастиан вдруг взмок, и тело его сковал холод.

Капитан проснулся от шелеста дождя, ледяного и сильного. Он свободно проникал сквозь редеющую крону. Стрегоньер смахнул упавшие листья и встал. Мир был сер, конь стоял в этом отсутствии света и тьмы фантастической тенью, и Бастиан спросил себя, а какие сны видит он?

Он натянул шляпу, вышел из-под дерева и долго мыл руки под дождём.

Хотелось есть. Хотя солёное мясо не было вкусным, а хлеб зачерствел, у него нашлась пара вчерашних яблок.

Рассвело, пришло неуютное, пасмурное утро, сквозь рваные тучи просвечивали лишь другие тучи, ветер сделался холодным и швырялся водой. Мокрые зелёные листья бука сыпались торопливо, словно знали какой-то срок. Пахло влажным деревом, влажной землёй, горькой сырой листвой. Запах напомнил ему о Мареве.

Конь проснулся, и устремился куда-то, сразу, ломая ветку и дёргаясь в узде. Пришлось отвязать. Мосол не собирался останавливаться, и Бастиан едва успел прыгнуть в седло. Если Ледо мертва, то какую же магию так чувствует конь? Птицу?

Где там уже Тьена, подумал он. И где, правда, Марева, почему не приехала на коне? Уцелела она, если Мосол не пустил её к себе в седло и сбежал?

Должна бы, прикинул капитан. Должна бы.

Конь бежал через лес, словно по ровному полю. Бастиан хотел крикнуть ему, мол, помедленнее, но во рту пересохло, голоса не было. Сорвал вчера.

Вскоре лес поредел, всё вокруг затянуло паром, и через минуту Бастиан узнал местность: Мосол вывез его к обрыву над пепелищем. Обгорелая труба всё ещё косо торчала из-за края. Мосол, не останавливаясь, перепрыгнул два обугленных остова деревьев, упавших поперёк спуска, и въехал в чёрное и седое, туманное, мокрое пожарище.

Марева возилась в сыром пепле, на коленях, что-то складывая подле себя. Что-то, похожее на свирели, матово и зеркально блестевшие на мокрых углях. Металл и керамика не сгорели.

Бастиан едва удержал коня, когда тот бросился к девушке, нехорошо наклонив голову и вытянув шею; впрочем, Марева не обратила на него никакого внимания. Бастиан в недоумении спрыгнул в пепел, не пуская Мосла дальше.

И тут безумный конь обернулся и укусил его.

Боль растеклась по руке цветным вихрем, как зелёные чернила, которые выплеснули в воду; заклубилась мутью, так ярко стало вокруг, и небо сделалось полосатым, и в каждой полосе был огонь, и каждая звучала как струна, и Вторая Луна проступила головокружительным водоворотом, и во всём этом, словно мир отодвинулся на задний план, как на сцене театра, Бастиан увидел вдруг Мареву. И, заражённый, ощутил то же течение колдовства, то же влечение, что и его безумный конь.

Марева вся светилась угрожающе-алым от магии, странной, не похожей на привычную, — откуда только Бастиан это знал? — но явной магии.

И сквозь это свечение, сквозь одежду, сквозь очертания тела проступал неявным золотом, как горячая нить в темноте, некий контур.

И был он странен.

Бастиан стянул ручницу с плеча.

Он понял, почему конь бросался на неё, почему крутился на месте, не в силах выбрать цель, когда они ехали верхом; почему она закрывала лицо и отчего была такой невесомой; вспомнил её странный запах. Понял и ужаснулся. Кровь отхлынула от головы, сердце тяжело и неловко заворочалось в испуге.

Ты и есть Красная Птица, хотел сказать Бастиан, но язык не слушался, казался далёким, едва ли не ирреальным. Был у него вообще язык, или страшный дед отсёк его тогда своею костяной рукой, грязным ножом, и теперь Бастиан лежит в последнем бреду, снедаемый гангреной? Была ли вся эта поездка, Игедо, Ледо, Марева? Или лишь марево?

Было, решил Бастиан невероятным усилием.

— Ты и есть Красная Птица, — выговорил он со второго раза разболевшимся языком.

— Я и есть, — ответила она и встала на ноги. Она явно была выше, чем когда он видел её в прошлый раз.

Марева скинула плащ, и Бастиан подавился криком. На высоких, тонких, чешуйчатых ногах, сложенных в бедре неимоверным способом, на ногах, обутых в человеческие сапоги, стояло, вытягиваясь, высокое существо, покрытое лентами алых, багряных, белых мягких перьев. Прижатая к груди голова с двумя парами неподвижных, красных, как капли крови, глаз, поднималась, высвобождая прозрачный загнутый клюв из перьев; а то, что он считал лицом Маревы, оказалось ещё парой глаз на закруглённых суставах сутулых сложенных, сведённых над лопатками крыльев. Теперь птица выпрямлялась, и ненастоящее девичье лицо расползлось в стороны, упала с крыла шляпа, и одним движением Красная Птица разложила крылья, огромные, винно-красные с изнанки. Какая-то мелкая, горькая пыль окутала её облаком. Мосол шарахнулся в сторону, к воде, объятый ужасом. Такого конь ещё не встречал. С болью Бастиан увидел, как, не добежав до берега, Мосол упал и забился, роняя пену. Напряжение этих дней всё-таки вызвало у него приступ.

Бастиан попытался сфокусировать взгляд на морде Птицы, или хоть руках, или на чём-нибудь. По краям глаз клубилась чёрным туманом тьма, с запахом земли, лежалых перьев, и чего-то ещё, отчего теперь озноб гулял по коже; взгляд словно закрывало мутное и закопчённое стекло, копоть на котором медленно продолжала оседать.

— Я вижу твоё оружие. А где твои доспехи? — хрипло спросил стрегоньер, думая о пистолете. Нет, тот, скорее всего, промок. А вот ручница в чехле…

— Вы падаете слабыми, вам нужно время, чтобы войти в силу. И вот тогда вам дают доспехи и свирели, разве нет? — продолжал капитан, вспоминая незаконченный разговор с Ледо. Белый, облизанный пламенем череп её белел где-то на краю гаснущего зрения.

Бастиан испугался — а вдруг разум покинет его вслед за зрением? Он уже не знал, чему виной близкое присутствие Красной Птицы, а чему — укус коня; и вообще сомневался, а видит ли он Птицу, или давно разговаривает с пустотой?

— Не в этот раз, — сказало то, что называлось Маревой, покачиваясь из стороны в сторону.

Вот оно что, понял Бастиан. Ледо говорила правду.

Тогда, в ту грозу. Впервые в истории Короли сначала спустили доспехи и свирель. Ещё летом. А потом вырастили под них особую, новую Птицу. Только так картина складывается, подумал капитан. Плохая, красная, дрожащая, как раскалённый воздух, картина. Сейчас всё было красным и дрожащим.

— Ты нашла их здесь, на пепелище дома? — спросил Бастиан.

— Доспехи — нет, — отвечала Птица, которая, видимо, не прочь была поболтать, пробуя человеческую речь. Теперь её сухой, но затхлый запах казался отвратительным, и Бастиан почти радовался, что плохо видит её ужасную фигуру. Она немного напоминала человека, и это пугало больше всего.

— Доспехи не нашла, видишь. А свирели — здесь, да. — Птица подняла один инструмент к лицу, сунула кончик клюва в отверстие инструмента, сыграла ноту, вынула. — Ведьма забрала их себе, ты нашёл и убил ведьму, пока я была ещё слаба, и сжёг дом. Сидя ночью у огня пожара, я дышала полной грудью и набралась сил.

— На пепелище дома? — с нажимом, утвердительно повторил Бастиан, думая о своём шансе. Он надеялся, что Ледо плохо выполнила работу, пытаясь подражать мастерам Второй Луны. Форма удалась, спору нет, а вот суть…

Пальцы его нажимали на печать. Если ему удастся, не придётся даже доставать ручницу из чехла, уж её-то он всегда держал заряженной, поперёк правил. Главное — открыть чехол и взвести курки.

Он очень устал. Ноги держали плохо.

— Да же, — с лёгким, невесомым смешком ответила Птица.

— Ответь мне, — спросил Бастиан, — что тебе надо здесь?

Жаль штык не поставлен, подумал он. Штык было б хорошо.

— Всё, — сказала Красная Птица. — Весь шар земной. Но не мне, нам. Наша Луна тесна, ваша земля просторна.

— Там, на твоей Луне, все такие, как ты? — Нажим пальцев. Печать подалась. Теперь потянуть шнуровку…

Бастиан надеялся, что Птица не придаст его возне с ручницей никакого значения. При своих свирелях она могла не бояться огневого оружия.

— Нет, — засмеялась Птица. — Совсем нет. Наши Короли гораздо меньше похожи на вас, чем я. А я — инструмент. Я опустошу эти земли и разведу такой огонь, которого вы ещё не видели. Целая провинция будет пылать, и тогда за мной придут другие сёстры. Я расскажу Королям, какими следует их создать. Они будут лучше, чем я.

— Нет, — сказал Бастиан, взвёл курки и нажал на спуск.

Сухо щёлкнул кремень, и всё.

— И огнь не горит, — спокойно и насмешливо процитировала Птица. — Так у вас?

— Горит, — ответил Бастиан. Просто осечка, сказал он себе. Но он очень боялся, когда нажимал на крючок второй раз.

Ручница грохнула, тяжёлая свинцовая пуля попала птице в плечо, чуть пониже веера с перьями, что складывались в половину девичьего лица. Закружились алые перья и рыжий пух, тёмно-коричневая кровь густым маслом побежала по лапе. Птицу швырнуло, легко, словно она ничего не весила. Она дунула в свирель, вызывая другую ноту, но тут же Бастиан спустил второй курок. Половину головы — настоящей головы Птицы — снесло, масляная кровь внезапно плеснула струями, с визгом, словно под большим давлением; в кровянистой ране под разорвавшейся пергаментной кожей Бастиан увидел прозрачно-перламутровый череп, красный глаз бешено вращался в глазнице, а в пробоине виска, среди незнакомых очертаний костей, бурлила белая-белая пена, может быть, мозг. Птица сипло закричала, выронив свирель, кровь хлынула из клюва, как по жёлобу, окатив Бастиана. Создание затрещало, забило крылом, лапа его сорвала с пояса костяной, фарфоровый и хромовый нож, и Бастиан ударил в разбитую голову тяжёлым прикладом, опрокинул навзничь, и бил, бил, бил по голове, пока не оставил бело-бурое, пенистое, маслянистое месиво с запахом земли, горькой травы, тины и того осеннего холода. Он содрогнулся, вспомнив, как считал это девушкой, и тело её содрогнулось в ответ, попыталось встать.

Со злым криком Бастиан ударил ещё раз, два, пять, десять, тогда Красная Птица затихла окончательно.

Бастиан бросил ручницу. Оказывается, он расщепил приклад. Но бросил не потому — держать это склизкое орудие казни он больше не мог.

Он вытер руки о куртку, а куртку содрал и бросил поверх останков. Достал огниво, словно по наитию. Высек искру с третьего раза.

Кровь Птицы занялась, как настоящее масло. Ручница, пропитанная ею, тоже. Теперь она не достанется разбойникам, подумал Бастиан. Что там будет со свирелями, его не волновало. Пусть Сигид разбирается с этими ни на что не годными копиями, если хочет.

Он почти ничего уже не видел, когда конь ткнулся в него мордой. Бастиан обрадовался ему, как не радовался и лучшим друзьям.

— Мор там, — бормотал, щурясь, стрегоньер, влезая в седло из последних, по-настоящему последних сил; — видали мы ваш мор. Сейчас… — Он умостился в седле, приник к шее. — Вези-ка меня, друг, к травнице. Прорвёмся?

Конь ответил что-то своё и повёз.

Чувство долга

Если ты задолжал колдунье, то это твои проблемы, проблемы окружающих, живых, мёртвых, людей и не совсем.

2014 г.

Усталость догоняла меня, догоняла, и настигла, когда до моста оставалась всего миля. Я остановил лошадь у полосатого дорожного столба и, обернувшись, молча взирал на причину моей усталости. На ней была белая фарфоровая маска и алый корсет с золотой шнуровкой. Низкое солнце укоризненно смотрело мне в затылок, Липа смирно переступала с ноги на ногу. Мы с ней и не пытались сопротивляться.

Беллатристе подъехала ближе, на своём чёрном тяжёлом коне, и, как всегда, я ничего не увидел в прорезях белого фарфора. Иногда я сомневался, что у неё вообще есть глаза.

Верёвка на шее, грязная от долгого ношения, вроде и не давила, но дышать стало почти невозможно. Она безмерно надоела мне за всё это время. Но мост оставался так же недостижим, как если бы до него была тысяча миль, а не одна.

— Ты не сможешь убежать, пока не вернёшь долг, — сказала Беллатристе своим бесцветным, шелестящим голосом. Я представил почему-то, что за маской действительно нет ни глаз, ни лица, только фарфоровый пыльный лабиринт, в котором ветер рождает звуки, похожие на человеческую речь.

Будь неладен тот час, когда я задолжал тебе, Беллатристе.

— Я хотел попробовать, — ответил я. — В этот раз мне удалось забраться дальше.

Слова давались мне с трудом, руки ослабли, слюна сделалась холодной и вязкой.

— Отдай долг и езжай хоть на полюс. Это просто.

— Будь это просто, я не пробовал бы сбежать, — ответил я. — Хватит, Трис. Я уже понял.

Я знал, что она терпеть не могла тех, кто называл её коротко. И никогда не отказывал себе в этом маленьком воздаянии.

Беллатристе кивнула, сделала какое-то движение пальцами, и я вдохнул полнее. Покалывающая волна нехотя расползлась по телу, свежая, но неприятная, как грязноватый паводок после дождя. Успокоилась дрожь, а после второго вдоха и вовсе прошла.

Усталость отступила. Но в любой момент Беллатристе могла снова показать свою власть.

— Трис, я же правильно понял? — спросил я.

Пустой взгляд и лаконичный кивок. Конечно, правильно. Я нервно сжал пальцы.

— А может, есть какой-то другой способ? Что угодно, Трис, только не это. Я не хочу приближаться к Шиверу.

— Хочешь, — сказала она, медленно, со скрипом перчатки, потирая большой палец руки об указательный. Верёвка, абсолютно неподвижная, каким-то образом снова перехватила мне дыхание, и ком в горле моментально вернулся. Кулак мой разжался, и руки бессильно повисли плетьми.

Всего миля оставалась до моста. Одна короткая миля, чтобы у меня появился шанс снять верёвку. Не вышло.

Беллатристе молча смотрела на меня. Матовые отблески застыли на её неподвижной маске.

Я отдам тебе долг, подумал я. Только бы больше никогда тебя не видеть.

— Хочу, — сказал я коротко. — Я поеду, Трис. Шивера я по крайней мере не знаю, а тебя я уже не могу видеть. Извини.

Она снова кивнула, согласно и неторопливо.

Я отвернулся, выплюнул тягучий комок, чувствуя покалывание в оживающих конечностях. Как вышло, в тысячный раз спросил я себя, что я позволил сделать со мной такое?

Ответ получился бы долгим, да и ничего бы не изменил.

— Шивер скоро проедет по Сизому тракту. Если ты перестанешь тратить время на побегушки, — Трис говорила ровно, тихо, наклонив почему-то голову, — то сможешь с ним повидаться. У него есть шанс вернуть свой долг, а у тебя — свой. И все вы будете довольны.

— А почему ты сама не можешь забрать у него долг? Ты или твои с-с-с-сёстры?

— Я уже говорила.

— Может быть. На ходу и жуя пирожок. Честно говоря, я ничего не понял. Ладно, про пирожок я пошутил. Он не пролезет в ту прорезь.

— Ты удивился бы… Впрочем, ладно. — Беллатристе повернула ко мне лицо — девичье фарфоровое лицо, — и я поёжился.

— Этот долг не может быть отдан из рук в руки. А у Шивера слишком много гордости, чтобы прислать с ним кого-то. Он первым делать шаг не будет. На нём ведь нет долговой верёвки, как на тебе. Если тебе удастся убедить его вернуть долг, то я засчитаю тебе твой. Вот и всё.

— А что он тебе должен?

— Не мне. Нам.

— Вам. И?

Беллатристе никак не отреагировала.

— Деньги? Алмазы? Клюв грифона? Кровь одноногого единорога, пролитую в полнолуние за обеденным столом?

Ответом снова была тишина. Чёрный конь Беллатристе размеренно бухал копытами, Липа смирно шагала рядом. Приближался Сизый тракт.

Я помолчал, потом продолжил, потому что от вида молчащей Беллатристе мне делалось не по себе.

— Я полгода работал у тебя сборщиком податей. Меня ненавидит уже вся округа. А теперь мне нужно ещё и выбивать долги у бешеного некроманта, — сказал я, надеясь услышать про Шивера хоть что-то сверх того, что я о нём знал.

— Шивер не некромант, — сказала Беллатристе, снова глядя перед собой. — Он нечто другое.

— А в подробностях? — спросил я. — Не будь туманна, как ярмарочный провидец.

— Он может оживлять неживые вещи по подобию живых существ. Если у него есть какие-то части этих существ.

Я приготовился было слушать дальше, но на этом Беллатристе опять замолчала. Я пожал плечами.

— Не вижу разницы, — сказал я. — Мне он всё рано не нравится.

— Хватит, — бесцветным тоном сказала Беллатристе. — Мы уже всё обсудили.

Я закусил губу и замолчал.

Наконец, когда дорога повернула к лесу и упёрлась в брусчатый тракт, Беллатристе остановила своего коня и небрежно указала мне на дальний лес. Её чёрные, волнистые волосы матово блеснули под светом проглянувшего солнца, но блеск их даже сейчас казался холодным.

За лесом, синие сквозь толщу воздуха, высились косые скалы предгорий Ташира, а над ними, подсвеченная закатом, висела, словно сама по себе, невысокая вершина ближней горы. Из тех мест в леса иногда забредали странные звери, которых давным-давно больше нигде нельзя было повстречать.

Я поехал вперёд, не остановившись и не обернувшись. Лес за трактом уже не принадлежал сёстрам Ранд, но бежать в ту сторону не было смысла — Беллатристе, как всегда, почувствует возросшее расстояние между ней и её проклятой верёвкой и быстро прекратит мои попытки. А реки в той стороне не было.

Я собирался подождать Шивера в предлесьях. Спустя четверть часа я остановил Липу меж желтеющих осин и серебристых тополей, растущих по сторонам от дороги. Спешившись, я проверил зачем-то, как вынимается клинок из ножен. У меня был простой меч, не имеющий имени, и я никогда не управлялся с ним слишком уж хорошо.

А вот Шивер, если верить слухам, своим владел безупречно.

Долго стоять мне не пришлось. В тишине, нарушаемой только шумом ослабевшего ветра, послышался стук копыт, пока ещё далёкий. Я замер, ожидая, и чем ближе он становился, тем меньше мне нравился.

Он был странный, какой-то тихий, хромой. Я вслушивался, пытаясь понять, что меня так настораживает в нём. Казалось, что это не топот конских копыт, а поступь какого-то гораздо более лёгкого животного. Или механизма — стук был настолько выверенным, мерным и ровным, что, наверное, мог ввести всадника в транс. На три слабых удара приходился один совсем глухой короткий стучащий звук. Мне почему-то представилась вспоротая, выпотрошенная лошадь с пустыми побелевшими глазами, одна нога которой была обглодана до кости, и буйнопомешанный белолицый некромант в бесформенном чёрном плаще, с глазами такими же мёртвыми, как и у лошади. Меня пробрала жуть.

Но прежде чем я успел об этом задуматься, я увидел и коня, и всадника, въехавших под сень рощи, и оторопел.

Шивер был высок, худ и беловолос. Он ехал верхом на подобии коня, скрученном из линялых, бело-золотистых соломенных жгутов, перевязанных пеньковыми верёвками. В соломенные манжеты трёх ног были вставлены настоящие конские кости, кости ног с копытами, и только вместо задней левой была привязана простая, расщепившаяся уже, палка.

Мотнув головой, я выбрался на дорогу, глубоко вдохнул и положил руку на рукоять меча, как будто он мог мне помочь.

— Шивер! — позвал я. — Остановись, я от Беллатристе Ранд!

Соломенный конь, гротескный, но самый настоящий, остановился в трёх шагах от нас с Липой.

Всадник смотрел на меня, молча, и крошечные зрачки его белых выцветших глаз пульсировали в такт ударам сердца.

— Ранд… — сказал он наконец, приоткрыв тёмный рот. — А, ты и сам, я вижу, ей должен! — Он указал корявой длиннопалой рукой на верёвку на моей шее. Голос у него отчего-то был радостный.

— Поэтому я и здесь, — буркнул я. Никакого выпотрошенного коня не оказалось, и я почувствовал себя чуть увереннее. — Беллатристе сказала, что ты можешь отдать мне то, что должен, и на том быть свободен.

— Вон оно как, — сказал он, помолчав. — Отдать тебе…

— Ага, — подтвердил я. Моя уверенность в том, что он ничего не собирается мне отдавать, почему-то крепла.

— Тебе — не могу. Так что отдам кому-нибудь другому, — заявил колдун и радостно засмеялся, словно какой-то забавной шутке.

И его соломенный конь, стоявший, как огородное пугало, поднял ногу.

— Стой, — испуганно окликнул его я. — Почему?

— Это долго. Понимаешь, — сказал он, — за мной гонится Данце, а все знают, что он наёмник не из простых. Я бежал так, что загнал коня. В Блоерде я выгадал немного времени, чтобы сплести себе нового. По счастью, я отобрал три мосла у стаи собак. Четвёртый они мне не отдали, да и собак не удалось раздобыть, — он противно ухмыльнулся, — но коня я, как видишь, сделать успел. Мне нужно спешить. А отдать то, что я должен — не так-то быстро.

— Э нет, — ответил я. — Это мой последний шанс расплатиться с Ранд. Если надо, я задержу Данце, но долг ты отдашь сейчас.

Шивер рассмеялся скачущим, неровным смехом. Зрачки его немигающих глаз продолжали мерно пульсировать.

— А как ты умудрился влезть в долги к Беллатристе? Сам или купил?

— Купил, — буркнул я.

— Вот что, парень, — сказал Шивер. — Данце ты не задержишь и на секунду, и ничего я тебе не отдам. Когда он настигнет меня, у меня будет, что ему предложить.

— Я тебя не отпущу, — сказал я, свирепея и теряя остатки осторожности.

— Ну тогда лови, — ответил он, пожав узкими плечами, и его соломенный конь без предупреждения сорвался в галоп.

Липа попятилась и заржала, и, выругавшись, я пустил её в погоню за Шивером.

Лес, тёмный, отороченный ржавой позолотой осенней опушки, вырастал впереди. Мы приближались к съезду, ведущему с тракта в чащу, и я не удивился, когда далеко впереди меня Шивер свернул именно туда.

Ветер с запахом дыма шумел в верхних ветвях. Сизые тени выстилали низины, багровая листва дождём падала вниз, летела в лицо, ложилась под копыта Липы. Только мы набирали хорошую скорость, как нужно было сбрасывать её на изгибах узкой дороги, и всё чаще Липе приходилось шагом переступать узловатые корни, заплетавшие землю. Я потерял Шивера из вида — его коню было всё равно, он ведь не рисковал сломать свои обглоданные ноги. Видно, колдун решил скрыться от Данце в лесу. Хотя для него, с его конём, это казалось несколько странным.

Впрочем, меня больше занимало то, что я буду с ним делать, когда — или если — его настигну. Ответов не было. Была только усталая злость, и злился я в основном на себя, за то, что ввязался в эту бесконечную историю. Больше всего удручало, что я, в общем, не был ничего должен сёстрам Ранд лично. Долг Беллатристе — как метка, как переходящий стяг. Как лот на аукционе. И я купил его по собственной воле, так что некого было винить, хотя и хотелось.

…Вскоре я понял, что Липа шагает уже медленнее, чем шёл бы я, и спешился.

— Выбирайся обратно, девочка, — сказал я Липе и хлопнул её по крупу. — Теперь моя очередь.

Она была умной лошадью, и я знал, что она подождёт меня у опушки. Так что я отвернулся и побежал. Сначала медленно, а потом всё скорее и скорее.

Я бежал так быстро, как только мог бежать по лесу, перепрыгивая корни, взрывая лежалые многолетние листья, наклонив голову и прикрываясь рукой от яростно хлеставших веток.

Через какое-то время дышал я уже открытым ртом, проглатывая куски бесполезного воздуха, в боку начало колоть, сначала короткой тупой иглой, а потом длинным шилом, мышцы ног сводило. Но я бежал, потому что видел следы Шивера. Растрепавшуюся солому, которую терял его конь, пробираясь сквозь заросли.

А потом я увидел самого коня. Упавший на бок, брошенный, он большой игрушкой лежал поперёк тропы. Над его ногами уже вились какие-то мошки.

Я перебрался через него и пошёл дальше. Шивер просто должен уделить мне время после такой упорной погони, думал я. Просто должен. А если не уделит, тогда я достану свой меч и набьюсь на драку. И будь что будет. Я был слишком зол, чтобы думать о последствиях.

Шивер совершил ошибку, оставив коня. Дороги здесь больше не было, но и такого бурелома, какой остался позади — тоже. Начинался ровный, просторный лес с высокими старыми деревьями, а впереди видна была освещённая солнцем поляна.

Бересклет и терновник перекрывали мне путь, и я прошёл чуть вправо, отыскивая проход. Тихо-тихо, потому что на поляне кто-то был.

Обнаружив просвет, я вдохнул поглубже и выломился на простор из кустарника, обнажив меч.

Поляна была невелика, и у дальнего её края девушка, собиравшая дрова, замерла и оглянулась на меня.

Она была темноволоса, волосы до плеч, а её рука лежала на рукояти большого ножа в ножнах у пояса.

— Хенн! — воскликнул я, опуская меч.

— Джером, — сказала она, медленно разжимая пальцы и вставая с колен. — Вот уж кого не думала тут увидеть. — Она улыбнулась.

Я поморщился. В её обществе я всегда чувствовал себя неловко.

— А я тут дрова собираю. Моя сторожка недалеко. Зайдёшь в гости?

— Нет уж, спасибо, — сказал я.

Она посерьезнела.

— Почему ты всегда такой мрачный, Джером? — спросила она.

— Не всегда, — ответил я.

— Да я знаю. Это только когда я с тобой разговариваю.

Я отмахнулся от её слов, пряча клинок в ножны.

— Хенн, здесь никто не проходил? — спросил я. Голос после гонки был хриплым.

— Проходил, — ответила она, внимательно глядя на меня большими серыми глазами. Это была крупная, рослая девушка с округлыми чертами. Губы и глаза у неё были чем-то подведены даже в лесу. Я не ожидал её тут встретить, но почему-то отчасти был даже рад. Впрочем, ничего удивительного в том, что она была здесь, я и не находил — охотники тут не были редкостью.

Собственно, в её занятии и крылись истоки моего к ней отношения — мне претили её жизнерадостные рассказы о том, как она завалила лося ради рогов, как охотилась на тощих, едва вернувшихся по весне гусей или натаскивала собаку на пёстрых диких утятах. Я никогда не говорил ей, что мне неприятны её разговоры, но давал это понять достаточно прозрачно.

— Ты его видела? — Спросил я.

— Только мельком, но я слегка понервничала. А кто это?

— Это некромант Шивер, — сказал я. — И он мне нужен.

— Шивер? — глаза её округлились. — Тот самый?..

— Да. Разоритель Кимангару, чернокнижник, неплательщик налогов и разбойник в розыске. Всё как полагается.

— Ого. — Хенн настороженно оглянулась. — А ты что здесь делаешь и зачем он тебе?

— Пошли, расскажу. Куда он, говоришь, пошёл? — переспросил я, стараясь отдышаться. Мне тяжело было продолжать погоню, но очень, очень хотелось его настичь. Я был взвинчен и не хотел думать о том, что в схватке он, скорее всего, меня одолеет.

— Пойдём, — сказала девушка. — Вообще-то он двигался в сторону сторожки. Я рада, что ты меня проводишь.

Я забрал у Хенн дрова, и мы покинули поляну. Она указывала мне путь.

— …Однажды, когда я нуждался в деньгах — а ты знаешь, такое со мной бывает достаточно часто, — один человек предложил мне купить у него долг. То есть он давал мне деньги, но за это я должен был выполнить его долговое обязательство перед ведьмами Ранд.

— Они вроде бы не ведьмы, — сказала Хенн, — а колдуньи.

— Да неважно. Важно то, что без применения магии эту проклятую долговую верёвку нельзя снять. Её можно только продать кому-то другому. Но я не могу даже попробовать, сёстры не отпускают меня далеко.

— А тот парень, что её тебе продал? Он же как-то от них выбрался?

— Да, он сбежал через реку. Но снять верёвку не смог. Впрочем, достаточно было того, что он нашёл, кому её продать. Беллатристе Ранд явилась вскоре, и я не успел добраться до… так сказать, человека, который снял бы верёвку за очень умеренную плату. Я надеялся на него и проиграл. Всё из-за нехватки времени.

— А при чём здесь Шивер?

Вдали застрекотала сорока, очень, очень далеко впереди. Мы замерли, прислушиваясь, но она вскоре затихла.

— По иронии, — сказал я, — моя обязанность у Ранд — собирать долги. Налоги, займы, и всё такое прочее. Шивер им должен.

— Я так поняла, что возвращать долг он не спешит.

— Да, он спешит в другую сторону, — ответил я и замолчал.

Хенн молчать долго не могла. Спустя полсотни шагов она опять начала разговоры про охоту.

— Тут хоть самой в долги залазь. Надо себе хороших собак. Не одну, а три… На птицу натренировать, и, кстати, две хороших собаки могут держать кабана на растяжке, можно подойти и просто ножом его зарезать…

Я не перебивал Хенн, и она вошла во вкус, продолжая описывать свои охотничьи мечты и воспоминания. Я надеялся, что она замолчит, если не поддерживать разговор, но она почему-то всегда любила болтать в моём присутствии.

— …О, однажды мы тут на кабанов охотились! Я, Кресса, Сивальд, брехло ещё… Ну, ты его не знаешь… Стадо было голов двадцать! Мы тогда всех положили, тут от крови мокро было, как на болоте, честное слово…

— Хенн, — не выдержал я. — Избавь меня от подробностей. Я не люблю охотников, ты знаешь.

Хенн, увлечённая своим рассказом, как раз остановилась перевести дух, и при моих словах глаза её как-то потухли.

— Извини, Джером, — сказала она.

— Ну правда, Хенн.

— Почему ты всегда зовёшь меня по фамилии? Ты не помнишь, как меня зовут?

— Помню, Ида. Мне так привычнее.

Хенн шмыгнула носом и замолчала. Наконец-то, подумал я.

Впереди снова затрещала сорока. Явно заметила кого-то. Дубы вокруг поредели, стали ниже, но раскидистее. Закатное солнце сквозь тучи окрасило медью полнеба.

Хенн, видимо, быстро надоело молчать, и она негромко спросила:

— А ты не боишься его? Он же жуткий тип. Я старалась не шевелиться, когда его заметила.

— Ты ещё его коня не видела, — ответил я. — Он умеет оживить лошадь, имея от неё только ноги.

Хенн резко остановилась.

— Что такое? — спросил я, глядя в её озадаченное лицо. — Что?

— Джером, — сказала Хенн. — Мне это не нравится. Он идёт в ту сторону, а у меня там два чучела, и они полностью готовы.

Меня передёрнуло. Она вдобавок и чучелами занимается, подумал я. Не хватало ещё, чтобы Шивер выпустил нам навстречу какого-нибудь волка с песчаным нутром.

— Не скажу, что рад. Это хищники?

— Всеядные, — буркнула Хенн. — Кабан, вот только закончила, и… второе…

Сорока затрещала впереди ещё раз, на таком же расстоянии. Значит, нам стоило идти быстрее. Если, конечно, птица ругалась на Шивера, а не на какое-нибудь зверьё.

— Ладно, — сказал я. — Будем надеяться, он твой шалаш не найдёт.

Мы ускорили шаг. Мне совсем не нравился такой поворот событий. Несколько потусторонняя природа происходящего, видно, не давала покоя и Хенн.

— Ты когда-нибудь пересекался с чем-то таким? Страшным? — спросила она, глядя вдаль по лесной дороге. Тихо тянущий ветер доносил до нас горький запах осенней листвы, дыма и сухой травы.

— Да, — ответил я, вспоминая.

…Это были дикие леса, где ясными ночами седые призрачные псы, видимые только в лунном свете, рыскали между замшелыми стволами, и я пробирался через эти места, ибо ничего другого мне тогда не оставалось.

Перед самым закатом я увидел девушку. Она лежала, согнув спину, на боку, на поваленном стволе. Худая и черноволосая, она то ли спала, то ли ей было плохо. Я шагнул к ней и окликнул.

Она начала оборачиваться, и прилипшие к стволу волосы потянулись клейкими нитями, а выпирающие позвонки стали раскладываться с влажными щелчками. Она оборотила ко мне длинную белую морду, высокая, безглазая, с шевелящимися отростками вместо ногтей, и я, ошпаренный ужасом, попятился и побежал…

— Да, — повторил я, и добавил, не желая вдаваться в подробности. — Но я не знаю названия той твари.

— А я однажды повстречала Долгую Ведьму, — сказала Хенн.

— Ого, — сказал я, помолчав. — И как?

— Когда смотришь на неё, она кажется небольшой, сухонькой, но ты понимаешь, что у человека не бывает таких пропорций. А когда оборачиваешься, убегая, то она огромна.

Я присвистнул.

Мы вышли из-за поворота, и увидели, что на дороге стоит кабан.

В первую секунду Хенн не испугалась, потому что по привычке увидела в нём добычу.

Потом она поняла, что это такое на самом деле.

Я рванулся влево, она вправо, выхватывая нож.

Тяжёлая туша ринулась вперёд, хруст пересохших сухожилий потонул в треске ломаемого сухостоя. Он двигался так же быстро, как живой. На мгновение я ясно увидел крутой бок, покрытый тусклой безжизненной щетиной, время словно споткнулось, и тут же снова понеслось вскачь.

Хенн отскочила спиной к дубу, но забраться на него не успевала. Она присела, делая выпад ножом, кабан обогнул её по дуге и с сильным заносом обежал дерево. Я припал к земле перед прыжком вперёд.

Кабан был страшен. Застывшая в оскале огромная харя не шевелилась, и теперь казалось странным, что мы даже на мгновение могли принять его за живое существо. Он не дышал, двигая лишь ногами, и это странное зрелище, сродни механическому театру, гипнотизировало. Длинное горбатое рыло, низкий лоб, тёмная сухая пасть — это было обличье мертвеца.

Когда сражаешься с животным, то сталкиваешься с его яростью, эмоциями, понимаешь его действия. Это же была просто машина, движимая какой-то потусторонней мощью, и нам оставалось только погибнуть либо уничтожить это.

Тускло блеснули стеклянные шарики, вставленные вместо глаз. Кабан рванул к Хенн, а я — к нему, оттолкнувшись ногами изо всех сил и выдирая клинок из ножен.

Я опоздал на полсекунды. Кабан пригнул голову, нырнув под нож Хенн. Она вонзила его ему в бок, не выпуская из руки, и лезвие с треском пропороло длинную борозду в шкуре. С ужасающей стремительностью кабан скользнул позади Хенн, походя разорвав ей клыком артерию под правым коленом.

Кровь хлынула багровым фонтаном, Хенн надломилась, как скошенная трава, и выпустив бесполезный нож, упала в листья.

Он развернулся ко мне в тот момент, когда я с силой опустил клинок, разрубая ему шею прямо за ухом.

Я выдернул меч из пустой раны прежде, чем он повернулся ко мне, и ударил изо всех сил, развалив рыло надвое.

Он прыгнул на меня, и я упал, пропуская его над собой. На меня падал песок. Я перебил ему ногу в прыжке, и, когда он приземлился, я перевернулся и глубоким выпадом подсёк ему заднюю.

Кабан завалился на бок — перебитые ноги просто не держали.

Он пытался подняться, молча, не издавая никакого звука, кроме шороха сминаемых листьев, и не смог. Я отрубил ему ещё одну ногу, просто так, на всякий случай, и он замер. Не умер — умер он уже давно — а просто перестал двигаться, превратившись в испорченное чучело. Мне сделалось как-то до тошноты жутко, когда я подумал, что он снова может начать шевелиться в любой момент.

Я отвернулся от него и бросился к Хенн.

Она пыталась сесть, оперевшись локтем о землю, стараясь зажать рваную рану непослушными пальцами. Кровь уже не хлестала, но продолжала обильно течь. Я бросил меч, схватил её нож и разрезал штанину, отхватив нижний кусок. Затем я перетянул её бледное, окровавленное бедро выше раны, так туго, как смог. Я ничего не смыслил в ранених, понимал только, что ей сейчас плохо. Она вся была бледной, белизной лица почти сравнявшись с масками проклятых Ранд. Тёплый металлический запах крови стоял над поляной. Листья под Хенн покрыла глянцевая красная плёнка.

Я поднял её и прислонил спиной к стволу. Пот выступил на её висках и над верхней губой, глаза подрагивали под опущенными веками.

— Джером, — позвала она тихо.

— Что, Хенн? Сиди тихо, сейчас я…

— Джером. — Хенн подняла руку, взяла меня за затылок перепачканными пальцами, оставляя кровь на моих волосах. — У меня там чучело медведя. И если… Мы отсюда не выйдем.

— Какого медведя? — спросил я, холодея.

— Пещерного.

Я сжал зубы. Когда Шивер оживит медведя, то получит боевую машину более страшную, чем медведь живой.

Конечно, он вооружался не против меня. «Когда Данце настигнет меня, у меня будет, что ему предложить». Я просто не вовремя попал между молотом и наковальней, и теперь за меня расплачивалась Хенн.

— Возьми мою сумку. — Хенн облизнула губы, её начала колотить мелкая дрожь, щёки пошли пятнами, словно её кто-то держал за лицо безжалостными холодными пальцами.

— Хенн, мы успеем. Я подниму тебя на дере…

— Не перебивай меня, я и так плыву.

Я замолчал, слушая.

— У меня в сумке есть ламповое масло. И огниво есть. Он… Там не песок, опилки. Сожги его, Джером. Прости меня, это я виновата.

Рука её упала без сил, голова склонилась, закатились глаза, обнажив узкую полоску белка под опустившимися ресницами. Хенн потеряла сознание.

Я нашёл то, что мне было нужно, быстро, содрогаясь от каждого хруста в лесу за спиной, и, потратив минуту на поиски подходящей палки, соорудил жалкий факел из обрезков льняной штанины Хенн, пропитанных маслом. Трут, найденный в сумке вместе с огнивом, я примотал туда же, кресало и потёртый кусок кремня сунул в карман, и пошёл вперёд по дороге.

Я понимал, почему охотница тогда замяла разговор о втором чучеле. Пещерный медведь был редким зверем, из тех, что почти уже не ходят по земле, и охота на него не приветствовалась. Тем более она не хотела говорить мне. Я вспомнил, как одёрнул её, когда она заболталась, и мне стало не по себе. Теперь я не знал, услышу ли когда-нибудь ещё её голос.

Погода быстро портилась, со стороны тракта накатывала влажная мгла, поглотив заходящее солнце, приближая и без того скорые сумерки.

Не знаю, как Шивер нашёл сторожку Хенн, а я отыскал её по следам мёртвого кабана. Узкое окно в ближней стене было распахнуто. Под навесом лежали дрова и стоял тяжёлый стол, на стене небольшого сарая висели какие-то сумки, в посыпанном солью буром пне косо торчал топор. Оборванная верёвка коновязи валялась на земле.

Ничего удивительного в том, что конь Хенн сорвался с привязи, я не видел. Я сам готов был бежать со всех ног.

Чучело пещерного медведя казалось огромным, как холм.

Боги были мне свидетелями, он шёл на задних лапах. И был вдвое выше меня. Гигантская, чудовищная туша с мерной походкой голема.

Хенн, конечно, оставила все клыки и когти на месте. Медведь смотрел на меня тусклыми стёклами глаз. Его огромная голова весила, наверное, больше, чем весь я.

— Шивер! — заорал я. — Шивер, прекрати!

Шивер и не подумал прекращать. Он стоял, прислонившись к сторожке рядом с дверью, и жевал травинку, скрестив руки на груди.

Медведь упал на переднюю лапу, накрест ударив меня второй, и земля содрогнулась. Он был гораздо быстрее настоящего, живого пещерного медведя, увальня, любившего ягоды и рыбу.

Каким-то чудом я успел отскочить в сторону, футовые когти вспороли землю у моей ноги, второй удар я парировал клинком. Металл скрежетнул по кости, руку отшвырнуло в сторону, и мёртвый зверь прянул вперёд, разинув пасть. Я выронил факел и сделал отчаянный выпад.

Лезвие пробило зверю нёбо, меня мотнуло, челюсть лязгнула, обрушившись на металл в дюйме от гарды. Меня спасло то, что мои пальцы не разжались, и удар не вывернул рукояти из рук. Словно рыцарь, пронзённый копьём, я повис на собственном клинке, торчащем изо рта медведя.

Он дёрнул головой, ударяя меня о землю. Меч двинулся в пробоине, и я выдернул его, потянув запястье. Мне оставалось только отступать, защищаясь.

Он ударил точно так же, как в первый раз, и я нанёс встречный удар в надежде отрубить ему когти.

Куда там! Они были едва ли не прочнее моего меча, который я еле удержал. Медведь не издавал ни звука, и мне стало страшно, как никогда раньше. Я слепо шарахнулся в сторону вдоль стены, и его пасть щёлкнула в каком-то дюйме.

Я увидел совсем близко свой факел. Наверное, в схватке кто-то из нас задел его, и он отлетел к стене. Я схватил его левой рукой и швырнул в окно, а потом сам бросился туда же.

Зашибив плечо, я прокатился по полу. Дом содрогнулся — медведь ударил в стену.

Я на коленях подполз к факелу, сунул левую руку в карман.

Новый удар сотряс сторожку, с треском и скрипом вылетела входная дверь, подались брёвна, и дом стал заваливаться. Чучело влезло в комнату, заполнив собой сразу весь её объём. Гигантская башка медленно тянулась ко мне, изо рта сыпались опилки, пока крутые бока протискивались сквозь дверной проём, раздвигая брус.

Тогда я в отчаянии ударил куском кремня по кресалу. Тонкий сноп жёлтых искр брызнул на промасленную ткань факела, и она загорелась.

Медведь не остановился. Я отшвырнул камень и схватил факел, ткнув сначала в застывшую мохнатую морду с жуткими, алыми отражениями в маленьких глазках, а затем — в законопаченную мхом стену.

Тут постройка не выдержала, низкий потолок начал оседать, привалив зверя-мертвеца, с чердака посыпалась какая-то пересохшая солома. Я поджёг и её, и она сразу занялась, давая клубы густого жёлтого дыма.

Медведь попятился, и дом осел ещё больше, просто разваливаясь на части. Я бросился к окну и буквально выпал на сухую осеннюю траву.

Он вывалился наружу в дыму. Шерсть на лапах горела, в пасти, на просыпавшихся опилках, плясало пламя. Я рванулся к нему, полоснув мечом мохнатый бок, и ткнул в сухую, полную опилок рану пылающую головню факела.

Он горел быстро, очень быстро. Передние лапы, подожжённые ещё в доме, и так уже почти перегорели. Он упал на спину и принялся кататься по земле, пытаясь загасить огонь, но только сильнее запылало брюхо.

Я стоял и смотрел на этот погребальный костёр, навсегда упокоивший огромное, сильное животное. Собирался дождь, и я надеялся избежать лесного пожара.

Первые капли упали передо мной, потом на мой разгорячённый лоб. Рука разжалась, изогнутый, потускневший, мой меч упал на ржавые листья. Я со стоном присел и поднял его. Он весил как целый мир.

Темнело, и я нигде не увидел Шивера. Впрочем, он уже не слишком заботил меня, мне нужно было вытаскивать Хенн. Липа оставалась на опушке, и у меня был маленький шанс добраться до неё. На то, что вернётся конь Хенн, надежды было и того меньше.

Но как только я сделал шаг к дороге, худая высокая тень отделилась от ствола ближней осины.

Усталость и злость одновременно сдавили мне горло, как проклятая верёвка.

— Шивер, — сказал я. — Уйди прочь.

— Ты гонялся за мной только для того, чтобы прогнать подальше? — Колдун положил руку на рукоять клинка, который носил у пояса, и двинулся ко мне. Я отступил на шаг, одновременно чувствуя спиной жар пламени и лицом — прохладный ветер наступающей ночи. Рыжие отсветы и синие тени делали черты его лица зыбкими и неуловимыми.

Дальше я отступать не стал.

— Там умирает Хенн. Помоги мне или дай мне пройти.

— О, её так зовут? Дурочка, думала, что я не заметил её там, на поляне. Это её кабан постарался?

— Надеюсь, Данце снесёт тебе голову, — ответил я. — А теперь уйди.

— Извини, парень, — сказал Шивер. — Я немного приврал, когда сказал про Данце.

Я закусил губу.

— Так чего ты бежал, как от огня?

— Вообще-то мне сюда и нужно было, — сказал он. — Здесь вечно бродят охотники, а, как ты знаешь, куски животных мне очень подходят. А чучельница — вообще удача.

— Заткнись, — попросил я.

— Ну почему? Вполне справедливо, — сказал Шивер радостно. — Ей, значит, можно убивать кабана, а кабану её — нет?

— Это сделал не кабан, — ответил я, чувствуя, как мой голос дрожит от негодования. — Это сделал ты.

— Вас становилось как-то слишком много.

— А зачем ты соврал мне? Про Данце?

— Чтобы ты погнался за мной, — сказал Шивер. — Тракт — место проезжее. Нужно было заманить тебя сюда.

— Зачем?

Некромант улыбнулся.

— Ты понимаешь, что магия долга — сильная вещь. А сердце должника, парень, — очень сильный ингредиент. Сердце человека, на котором лежит бремя долга, добытое в уплату другого долга — ещё более сильный. К примеру, долговая верёвка, что у тебя на шее, не могла быть сделана без его применения.

Ощущение, похожее на удар грома — только полностью безмолвное — припечатало меня, обездвижило, зажало рот невидимой ладонью. Значит, Беллатристе отправила меня к Шиверу, как ягнёнка на заклание. Сердце должника, отданное в уплату долга… Вот почему она не могла взять этот долг своими руками: убей она меня или Шивера, она разрушила бы эту ужасную магию.

Получалось, что либо я уплачу свой долг, убив Шивера, либо он свой, убив меня. Беллатристе оставалась не в накладе — видимо, свою полезность у неё на службе я исчерпал.

Но вырезать сердце у Шивера я не собирался, да я и не знал про эту магию.

Значит, Беллатристе ставила не на меня.

Тварь.

— Молись, Шивер, — сказал я. — Кажется, у меня тоже есть шанс расплатиться.

— Если я начну молиться, — сказал он, — у тебя кровь пойдёт из ушей от тех имён, которые я назову.

Я поднял меч.

Шивер вытащил оружие. Простая чаша гарды из тёмного металла казалась очень глубокой — какая-то дыра в реальности, многомильная труба, из которой торчал игольно тонкий клинок, на конце, казалось, истаивающий в туман. Я не стал присматриваться.

Он атаковал, клинок со свистом рассёк воздух. Наваждение бездны спало, хотя тонкий шлейф тумана прочертил сумрак вслед за кончиком лезвия. Я парировал удар.

И следующий, и ещё один, и ещё. Его скорость меня пугала.

Я сражался с ним с таким ожесточением, что треугольники выщербленного металла кружили в воздухе, как стальная метель. Я не жалел меча. Мышцы горели, скользящие выпады Шивера пробивали пространство влево, вправо, вверх, вниз от моего тела, но целых полминуты я отбивал его удары, не позволяя лезвию коснуться меня.

Усталость, отвращение, страх и ярость слились в одно невыносимое ощущение. Искры летали в полумраке, скрипуче кричала проснувшаяся сова.

Но у меня почти не было сил. С ужасом я понял, что движения мои замедляются, и несколько секунд спустя он достал меня в первый раз. Я прикрылся левой рукой, и обжигающий удар рассёк мне запястье. Хлынула кровь, сразу и много.

Я отступил и пропустил укол в плечо. Мне показалось, что у меня кружится голова, но тут же я понял, что вижу какое-то движение в лесу.

Я отбил следующий удар — просто повезло — и краем глаза снова заметил тень позади него. Ни быструю ни медленную человеческую тень, приближавшуюся к нам.

Он ударил мимо моего клинка, и жгучая боль полоснула шею, с короткой вспышкой искр распалась угодившая под магический клинок долговая верёвка, кровь хлынула из раны, левая рука вдруг стала совсем горячей и неповоротливой, и я упал на колено.

Его меч взвился, норовя перебить мне горло, но тут какая-то сила рванула Шивера назад, так, что он перекатился через лопатки.

Тёмная тень, в плаще цвета сумерек, встала между мной и колдуном, в левой руке тени был зажат меч. Его лезвие метило Шиверу в шею.

Человек был высок и широкоплеч. В отсветах огня я не разглядел лица — только стальной клин маски с крестовидной прорезью. Это был охотник за головами.

— Данце? — изумлённо спросил Шивер. — Ты?..

— А что тебя удивляет? — без особого интереса спросил наёмник.

— Ты же сказал, что врёшь, — просипел я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, кровь текла из ран в четыре ручья.

На меня никто не обращал внимания.

— Ты сжёг весь урожай в Кимангару, шантажировал старосту Донжа, превратил стадо коз в каких-то тварей, зарубил охотника за наградой в Гелиголле, и вдобавок затеял массовую драку в Блоерде. И всё это с конца лета. Я молчу о том, что было до того. Ты в розыске с самого ледохода. Тебе странно, что я пришёл за тобой?

— А ведь логично… — сказал Шивер, поднимаясь на ноги. — Я так понимаю, меня ты не отпустишь?

— Конечно, нет. Я получил задаток.

— Тогда начали?

— Эй, — сказал я. — А как же я?

— А тебе-то что? Долга на тебе больше нет, скажи мне спасибо.

— Я бы сказал, но твой кабан ранил Хенн.

— Это её кабан. Пусть она с ним и разбирается.

Я замолчал, не зная, что ещё сказать. Перетянул кровоточащую руку бывшей долговой верёвкой, затягивая узел зубами. Ещё раз крикнула где-то сова.

Данце шагнул к некроманту, как-то легкомысленно помахивая мечом. Шивер поднял свой.

Я не успел сделать и шагу, как Данце атаковал длинным выпадом, стремительней броска змеи, и Шивер почти отбил его своим лезвием. Мечи скрестились.

Дикий, короткий скрежет на секунду перекрыл скрипящий крик совы, клинок Данце с шипением скользнул вверх и вошёл Шиверу в глазницу. Данце рванул меч на себя, правой рукой нанеся сокрушительный встречный удар Шиверу в грудь.

Колдун упал, разбрызгивая кровь, и установилась тишина. Сова умолкла, и стих в верховьях крон беспокойный ветер.

— Ну и всё, — сказал буднично Данце, вытирая меч о штаны Шивера.

— Давай отсюда выбираться, — сказал я, глядя на тело. Сердце второго должника перестало биться, но из моих рук Беллатристе его не получит, подумал я.

— Одну минутку.

Я понял, что он собирается делать — он всё-таки охотился за головами, — и отвёл глаза.

— Я пойду. Там девушка раненая.

— Да, я видел её, когда шёл сюда.

— Как она? — спросил я, нервничая.

— Да я не глянул, — ответил Данце, присев возле трупа.

— Помоги мне с ней, пожалуйста.

— Я, — сказал наёмник, не поднимая головы, — могу помочь кому-то только умереть. Тебя устроит?

Я отвернулся от него и ушёл. Дождь становился всё сильнее.

Я шагал, и тяжёлые капли тычками били в лицо. Долговая верёвка обычным жгутом перетягивала мне руку.

Путь назад занял на удивление мало времени. Я вышел на прогалину почти одновременно с тем, как с другой стороны поляны показался всадник.

Конь под ним был чёрен и растворялся в темноте. Я удивился, что кто-то смог приехать верхом с той стороны. Впрочем, когда я разглядел белое пятно на месте лица, моё удивление прошло. Это была Беллатристе Ранд, которая, наверное, почувствовала потерю своей верёвки. А у таких, как она, свои дороги.

Я подошёл к дубу. Пока меня не было, Хенн сползла по стволу, изогнулась, уткнувшись головой в корень. Повязка и остатки штанин в равной степени пропитались кровью и казались чёрными в темноте.

Беллатристе молча подъехала с другой стороны.

Я присел, взял голову девушки в руки. Кожа её была холодной. Я никак не мог найти пульс на её шее, и, склонившись к ней, искал признаки жизни.

Она всё-таки дышала. Но очень слабо и редко.

— Что здесь произошло? — подала свой голос Беллатристе. — Как я вижу, ты не стал играть честно. Впрочем, Шивер, видно, тоже. Где он?

— Сдох, — ответил я.

— Закономерно, — согласилась колдунья.

Я судорожно вдохнул. И поднял лицо.

— Помоги ей, Беллатристе. Пожалуйста. — Я чувствовал себя безмерно уставшим и безо всякой верёвки. Начался настоящий дождь, синие лесные сумерки сгустилсь, нездоровый ответ пожара, который я видел на стволах, тускнел, темноту меж стволов затягивало белёсой дымной мглой. — Ты же можешь.

— Тогда она будет должна мне, Джером, — сказала Беллатристе, повернув ко мне маску. Она казалась призраком, и меня озноб продрал при взгляде на неё.

— Она будет должна мне. Больше, чем был должен мне ты.

— Она будет жить.

— Ида, — позвала Беллатристе. — Ты хочешь, чтобы я тебя спасла? Если да, ты окажешь мне ответную услугу?

— Джером… — тихо и бессильно позвала меня Хенн. — Джером, милый, ты тут? Здесь призраки…

Моё сердце сжалось, волна прошла по нервам, и я почувствовал на мокром от дождя лице слёзы.

— Ради меня, Беллатристе. Я буду должен тебе, — сказал я. — И я согласен оказать тебе услугу.

Небеса молчали, роняя холодный дождь. На какое-то время замолчало всё и вся. Огонь за моей спиной ещё сопротивлялся воде.

Я почувствовал шаги — это подошёл Данце.

— Так вот что с Шивером, — сказала Беллатристе, ничуть не удивившись. — А за мою голову у тебя нет задатка?

— Нет.

Я стоял, не оборачиваясь. Мне хватало одной равнодушной маски перед глазами, и я не хотел видеть другую.

— Жаль, что ты мне ничего не должен, — сказала колдунья. — Впрочем, ты не мог бы принести мне сердце того парня, раз уж захватил себе голову?

— Я бросил тело в огонь, — ответил наёмник.

Колдунья промолчала, и я снова подал голос.

— Помоги ей, Беллатристе. Время уходит.

— О, — сказала она. — Это будет очень немалая услуга, Джером. Куда большая, чем в тот раз.

— Спаси её, — сказал я.

Она жестом показала на верёвку.

— Сначала спаси.

— У тебя нет выбора, Джером. Надевай, иначе я не поверю тебе.

— Вижу, у вас тут дела, — сказал Данце. — До встречи.

Я слышал, как он ушёл, его тихие шаги сразу потонули в шуме дождя. Я так и не взглянул на него.

Я развязал мокрую от крови верёвку и надел на шею. Беллатристе склонилась ко мне, и её маленькие руки затянули новый узел на месте разреза.

— За тобой долг, Джером.

— За мной долг, Беллатристе Ранд.

Проклятая петля снова, как сотню раз до того, сжала мне шею, практически её не касаясь.

Какое-то время я смотрел, как Беллатристе, спешившись, возилась возле Хенн. Долг, который лишь умножился после всех моих усилий, давил на горло. Дождь падал прямыми струями, последние отблески пожара таяли в темноте, и совсем скоро тёмная ночь окутала и меня, и охотницу, и колдунью.

Ночь, день и ночь

Людвиг из Лута, фехтовальщик и кровопийца, спешит на свадьбу. На чью? Это как получится. Людвиг, конечно, храним самой Тьмой, но вокруг полно конкурентов.

2018 г. (год написания: 2014)

Вечером пошёл дождь. У нас он был редкий, а вот на южном горизонте, в синей дали, с неба космами падали потоки воды. Солнце скрылось рано, свалившись за мокрые тучи, и мы решили ехать. Ветер трепал гривы лошадей, и мои волосы, и наши тёмно-красные флаги. В темноте они казались чёрными. У меня не самые удачные фамильные цвета, учитывая то, что я обычно разворачиваю свои флаги только ночью. Но это не слишком меня беспокоит.

Я надел шлем, и теперь ветер таскал меня не за волосы, а за конский хвост на его верхушке. Брызги летели в лицо, блестели в отсветах молний мокрые доспехи, но плащ, не успевший ещё отяжелеть, взвился, когда я запрыгнул в седло. Я надеялся выехать из-под туч ещё до восхода Луны — нам надо было на север, прочь от дождя.

Я махнул рукой, и наш отряд высыпал за ворота — пятеро конных, если считать и меня, каждый с флагом за спиной. Бел ехала вместе с одним из воинов, потому что не умела править лошадью.

Я не захватил никаких сокровищ, кроме горсти монет — всё, что понадобится мне, ждало меня впереди, моё по праву: и золото, и Джейн, и праздничный пир.

Ветер теперь дул нам в спину, ночной лес топорщился мокрыми иголками, молчали птицы, и только топот копыт и плеск воды сопровождали нас. Дальний гром был едва слышен. Пахло свежестью, мокрыми листьями, прибитой дождём пылью; кони бежали легко и свободно. Я ехал быстро, надеясь к утру послезавтрашнего дня воцариться в Мал Мидде, и мои люди не отставали от меня.

Этим путём не следовало ездить без надобности, но сегодня мы очень спешили. Вскоре лес отодвинулся от дороги — пока ещё обычный лес, — а сквозь тучи треснувшей жемчужиной проступила Луна. Глаза наших коней отливали в темноте белизной, глаза моих людей отсвечивали красным, как, я знал, и мои. Бел дремала, но даже так из-под её ресниц исходил белый светящийся дымок. Значит, ей снились хорошие сны. Для Бел пока не было работы, но не взять её с собой было бы даже более опрометчиво, чем выехать безоружными.

Потом лес поредел. Деревья мокрыми чёрными громадами стояли по обочинам, низины тонули во мгле. Мы сбавили скорость, и кони пошли по мокрой дороге почти шагом. Я смотрел в ночь, ожидая встречи.

У большого раскидистого вяза, прислонившись к стволу, дремал человек в огромной широкополой шляпе. Заслышав наше приближение, он поднял голову и взглянул на нас из-под полей. Лицо его скрывалось в глубокой тени.

Бел проснулась, пару раз моргнула, разгоняя ресницами белёсый сияющий дым. Теперь мягко светились лишь её зрачки, да белели седые, как туман, волосы. Она с любопытством глядела на человека под деревом. Как мне показалось, она узнала его, хотя я никогда не думал, что Бел и Безлицый знакомы. Впрочем, ничего удивительного здесь не было — оба они были профессионалами из числа лучших.

Я спешился, разбрызгивая сапогом воду; человек же встал на ноги. Он был худ и высок, даже выше меня. Мне показалось, что у него длинные волосы, собранные в хвост за спиной. Впрочем, разглядеть его толком всегда было сложно, хотя я нанимал его не в первый раз.

Я подошёл к нему.

— Работа сделана, — сказал он шёпотом. Он всегда так говорил. — Добыча в мешках, одноглазый в пути; белые сёстры Милены остаются в обители, но люди Боннаха Стонна будут ждать их в лесах завтра в полдень.

— Благодарю, — ответил я.

Человек кивнул. Казалось, лица у него нет — так глубока была тень под шляпой. Даже я, с моим ночным зрением, его никогда не видел.

Я снял с пояса кожаный мешок, полный золотых монет, и отдал его человеку в шляпе.

— Благодарю взаимно, — сказал он. После чего отступил в тень, за дерево, и растворился во влажной ночи. Он всегда уходил пешком. И никогда не мешкал.

Мы разобрали мешки. Я положил один поперёк крупа коня, остальные воины сделали так же. Мешки были тёплые и податливые.

Не задерживаясь более, мы покинули это место.

Деревья сошли на нет. Мы кавалькадой вылетели в поля, глядевшие в небо белыми ночными цветами, и дождь, уронив последние капли, остался позади. Ветер согнал тучи с Луны, и она, огромная и голубая, бросила на запад наши тени.

Какое-то время мы мчались, пустив лошадей вскачь. Ночь текла мимо нас, Луна серебрила доспехи, отражалась в наших глазах, и лишь чёрные кони, звери цвета тьмы, были почти не видны, словно мы оседлали сам ветер.

Две мили спустя я поднял вверх руку, придерживая коня, и остальные тоже сбавили ход. Сбивая капли с высокой ломкой травы, кони перешли на шаг и, растянувшись в цепь, остановились. Я стоял в центре, с обеих сторон от меня было по два всадника.

Бел сидела ровно в своём сером с голубым платье и тихо напевала какую-то песню.

Навстречу нам, раздвигая высокую траву, неторопливо рысили пять серых зверей. Мы были на земле волков, в самое волчье время.

Они тоже растянулись цепью, так что на одну лошадь приходилось по одному из них. Не доходя до нас двадцати шагов, они остановились.

— Можно пройти? — спросил я, делая вид, что обычай по-прежнему храним.

Волки переглянулись. Потом вожак тихо зарычал. Иного я и не ожидал. С чего бы они дали нам дорогу, если мы при случае стелем их шкуры перед каминами, а они, бывает, вечерами грызут наши кости.

Волки напряглись, и я махнул рукой. Мои люди обнажили клинки. Коротко блеснула серебряная вязь на каждом из лезвий — сегодня мы взяли посеребрённые мечи, потому что впереди нас ждали такие же, как мы. Против волков использовать оружие мы не собирались.

Звери прыгнули на нас, высоко, как настоящие волки не смогли бы, метя по дуге выше лошадиных голов. Бел допела песню как раз в этот момент и хлопнула в ладони. Перевернувшись в воздухе, звери неуклюже рухнули на землю и тотчас испуганно рванулись прочь, в разные стороны. Это были крупные серые зайцы. Мы в тот же момент разрезали мечами путы на мешках и вытряхнули на землю ещё пять сонных зайцев, которые, впрочем, моментально проснулись и тоже покинули нас.

Бел снова откинулась на грудь воину, и он прикрыл её плащом, ибо мы вновь полетели быстрее ветра.

Бел — молодчина. Если мне нужна магия, я всегда нанимаю её. И пусть час её работы стоит дорого, я знаю, за что плачу, даже если она просто спит в седле.

Мои люди на ходу прятали клинки, которые не собирались использовать до самых Пределов Мальтазара.

Теперь волки, которые могли встретиться нам на пути, погонятся за зайцами, не заметив нас. Обязательно погонятся, тем более зайцы бежали туда, куда велела им Бел. Сказки о том, что оборотень в волчьем теле соображает так же хорошо, как и в человеческом — не более чем сказки. Как и истории о том, что вампир не отражается в зеркале — не более чем истории. Мы отбрасываем тени и отражения, потому что мы есть.

Кони, все чёрные, как один, несли нас по степи, не разбирая дороги. Однажды нас догнал тоскливый, переливчатый волчий вой; но мы поняли, что земли оборотней проехали без проблем. Другой раз стая белых птиц с белыми клювами и лапами, больших, как журавли, выпорхнула из высоких трав, потревоженная нами, бросая крылатые тени на наши лица. В остальном же до самой дороги всё было спокойно.

Когда мы, подгоняя коней, пересекли ручей и подъехали к насыпи, Луна уже была почти посреди неба.

Мы остановились, подождав ровно столько, чтобы пропустить невидимый нам отсюда отряд всадников, с гиканьем проскакавших по дороге наверху насыпи. Затем Бел, обернувшись к полю, крикнула что-то в темноту. Спустя несколько минут из травы прямо на нас выскочили зайцы — пятеро из выпущенных нами десяти. Волки не замедлили бы появиться, но мы не стали их ждать. Ласковым, напевным словом Бел усыпила зайцев, и, снова упрятав их в мешки, мы отправились дальше, уже слыша, как шуршит за спиною трава — волчья стая, которую зайцы увели за собой с нашего пути, догоняла нас.

Кони, нагибая шеи и напрягаясь всем телом, вывезли нас вверх по крутому склону, и мы оказались на тракте. Сюда волкам не было ходу, это уже были земли людей, а не зверей.

Высекая искры подкованными копытами, по дороге, мощённой чёрными и белыми камнями, наши кони достигли Белой и Чёрной башен.

Здесь редко кто ездил, но мы решили проехать именно тут — ночь не стояла на месте, близился рассвет, убийственный, как каждый рассвет в году, и к утру мы должны были достигнуть Пределов Мальтазара, чтобы не сгореть на солнце.

Башни, высотой в двадцать пять ярдов каждая, стояли близко друг к другу, круглые, тонкие, сужающиеся кверху. Между ними могли бы протиснуться бок о бок не более пяти всадников. Белая башня была по правую руку, а Чёрная — по левую. Вокруг имелись ещё другие строения, но башни определённо доминировали.

— Стой, заплати пошлину! — закричали нам с Чёрной башни, и пустые прежде окна ощетинились арбалетами. Я узнал резкий голос Каталины. Ей, как всегда, не спалось лунными ночами, и она сама командовала ночной стражей. Я посмотрел вверх и увидел её бледное, раздражённое лицо, обрамлённое немытыми волосами.

В ответ на Белой башне дунули в дребезжащий рог, а затем хозяин башни, лохматый Шэннон, закричал вниз:

— Нет, нам заплати пошлину!

Так бывало всегда. Обычно проезжающим приходилось платить пошлину обеим сторонам, которые спускали за ней корзины на верёвке. После чего люди Каталины старались перебить верёвку корзины Шэннона, а лучники Шэннона, ругаясь, метили в корзину Каталины. Путники тем временем обычно успевали проехать, пока этой парочке не вздумалось затребовать с них пошлину ещё раз.

У них шёл очень давний спор из-за этого замка, и однажды случилось так, что они одновременно напали на него, успев занять по половине. Выбить противника из противоположной части оказалось для каждого невозможным: они замуровали входы и накрепко засели в окружённом обрывами замке, который раньше был сторожевым постом. Кто владел замком, тот ведал всей этой дорогой, потому что другого пути на север вблизи не было.

Поскольку никто не хотел отпускать противника, никто и не уходил. Тот, кто покинул бы башню первым, подставился бы под удар. Ситуация стала почти неразрешимой.

За три года, пока враги сидели в башнях, тут наладилась торговля — купцы продавали Каталине и Шэннону еду, а те, в свою очередь, платили им деньгами, взятыми с проезжих. В купцов никто не стрелял, поскольку они пообещали уморить обе стороны голодом, если хоть одна стрела полетит в сторону торговца, независимо от того, кому он привёз товар.

Замок давно потерял для них свою ценность, стал символом, а вражда превратилась в навязчивую идею. Одуревшие от неё Шэннон и Каталина давно уже стали полубезумцами. Скоро, я думаю, кого-то из них прикончат свои же люди.

— Пошлину, говорю! — заорали они хором, и я кивнул Бел. Она выпрямилась, провела рукой по волосам, и на несколько мгновений всю площадку между башнями залил свет, и наш отряд стал виден, как на ладони — всадники на чёрных лошадях, в кованых панцирях, с тёмно-красными флагами за спиной, и знаменитая Бел, сияющая, как день.

— Узнаёшь меня, Каталина? — спросил я. — Узнаёшь, Шэннон?

Молчание было мне ответом. Согласное, удивлённое молчание.

Шэннон и Каталина, которые, среди прочего, были источниками моего дохода, узнали меня.

Много лет назад эти двое заключили со мной пари и проиграли. В оплату я взял себе власть над ними и подкрепил её магией. Я помогал им, подсказывал пути, зная, что когда-нибудь они мне пригодятся. Захватить пограничный замок они решили тоже с моей подачи. Так что я являлся, по сути, хозяином его, но об этом никто не знал — дань я собирал не чаще раза в год, безлюдными ночами. Противиться мне они не могли, даже если бы захотели — я мог приказать им всё, что угодно. Даже шагнуть из окна. Сила вампира над подчинёнными ему людьми велика, здесь легенды говорят правду.

— Да, лорд Людвиг, — ответили они наконец, тихо, но всё так же хором.

— Кто проезжал тут передо мною? — спросил я, думая о ватаге всадников, что проскакала по дороге, не заметив нас на волчьих полях.

— То был одноглазый Кайл, — ответила Каталина.

— Он спешил и заплатил пошлину без слов, — добавил Шэннон.

Я кивнул, поскольку их ответы соответствовали моим догадкам и плану. Одноглазому Кайлу не так уж страшны были стрелы арбалетов, потому что по природе своей он ничем не отличался от меня. Но он не хотел задерживаться, и тут я мог его понять — день подходил всё ближе и ближе, и Кайл спешил — не менее, чем я.

Мы взяли достаточное количество драгоценностей, — в последнее время, стоило заметить, доход снизился, поскольку люди искали другие пути, — и поехали дальше. Я знал, что Джейн ждала в качестве приданого к тому же и пленённого Боннаха Стонна, но то было ещё впереди.

Тени наши, порождаемые светом Луны, начали уже удлиняться к востоку. Белые цветы на полях потонули в тумане; в воздухе, сладком и прохладном, пахло сонно. Бел опять задремала, на этот раз без снов. Мы ехали медленнее, чем могли бы, чтобы не успеть раньше, чем следовало.

Мы проехали кольцо мохнатых елей, где-то над головами дважды ухнул филин.

Мальт, замок Мальтазара, высился впереди, уступчатый, словно скала. Голубые стяги, голубые и под Луной, трепетали. Ветра не было, но Мальтазар любил, чтобы они трепетали, и потому ткань была заколдована.

Мы проехали беспрепятственно, потому что все дозоры Мальтазара были убиты, ворота распахнуты, а замок разорён. Кайл успел раньше нас, и это было нам на руку — нам не пришлось драться с Мальтазаром, а Кайл потерял большую часть своих людей. Безлицый вовремя пустил слух о моих намерениях отправиться в путь на одну ночь раньше, и Кайл, поспешив, выполнил за меня всю солдатскую работу. Если у тебя есть враги, позволь им уничтожить друг друга. Не помню, кто это сказал, но я всегда полагал, что он прав.

Давая Кайлу фору во времени, мы рисковали в другом плане — рассвет всё приближался, и сторожевая система Мальтазара работала всё лучше. Воздушные шары, наполненные газом и оклеенные зеркальными пластинами, пламенели высоко-высоко в небе, ловя солнечный свет и окружая территорию россыпью солнечных зайчиков даже в такой глухой час. Правда, Мальтазара это сегодня не спасло — видимо, как я и надеялся, с Кайлом была Тьма.

Шары управлялись системой верёвок, но Кайл ещё не успел в ней разобраться, и мы проскочили сквозь прорехи в световом заслоне — но, увы, не все. Один из моих воинов попал под солнечный луч, и, хотя доспехи отразили его страшный свет, всё же шар, вращаясь в вышине, скользнул по его лицу жарким бликом, и воин, словно от удара молота, вылетел из седла. На землю свалились уже пустые доспехи, тело же моего солдата серой пылью рассыпалось в пробитой светом ночи. Я с досадою вскрикнул, пожалев о том, что не заказал полированные забрала. Впрочем, солнцу достаточно было бы и смотровой щели.

Во дворе крепости, куда не могли отбросить луч висящие где-то прямо над нами шары, мы спешились. Затем мы взялись за руки, цепью, и первой была Бел. Она произнесла короткое слово и ударила в ворота ногой, обутой в кожаный ботинок. Это была магия — удар Бел имел нашу общую силу, как если бы в одну точку ударило четверо вампиров.

Дверь распахнулась внутрь. С Бел всё решалось быстро.

Мы развязали мешки и бросили внутрь спящих зайцев. Бел хлопнула в ладони, и они полетели кубарем, на ходу превращаясь в волков. Это были не те пять настоящих зайцев, которых продал нам Безлицый. Это были пятеро заколдованных Бел оборотней.

Мы захлопнули двери и некоторое время стояли, слушая шум внутри замка. Вампиры и оборотни никогда не ладят. Тут истории не врут.

Когда стало тихо, мы вошли в разорённую цитадель Мальтазара, который, вероятно, был мёртв ещё до нашего приезда. Иногда очень полезно поделиться с кем-то своей тайной, а потом смотреть, как они загребают для тебя жар.

Мы поднялись по ступеням, серым от праха вампиров, переступая через тела убитых оборотней, мимо поваленных ваз и покосившихся картин. Оборванные гобелены беспомощно хлопали в темноте, терзаемые сквозняком. Мы наступали на окровавленное оружие, на помятые и пробитые доспехи, на одежду, тела обладателей которой теперь носило по полу серой пылью. Совсем недавно здесь кипело два жарких боя, один за другим. Кайл победил и Мальтазара, и оборотней, но и сам потерял почти всех людей.

Мы вышибли деревянные двери — на этот раз без магии — и вошли в главный зал.

Их было пятеро. Кайл стоял с мечом наголо, тяжелый взгляд его единственного глаза прижал бы человека к стене. Меня его клинок не волновал, потому что не было в округе мечника лучше меня, а взгляды на меня не действовали.

Люди Кайла, трое, в кольчугах с наплечниками, бросились на нас, и мы схватились с ними. Бел никогда не использовала боевую магию и тут нам не помогала — у меня не хватило бы средств, чтобы подкупить этот её принцип, если такое вообще возможно.

Их было мало, и они были изранены. Мы уничтожили всех.

— Ты подставил меня, Людвиг! — заорал Кайл, оставшийся без единого воина.

— Ты хотел обмануть меня, Кайл, — ответил я, не останавливаясь. — Ты ехал помешать моей свадьбе, не так ли?

— С чего ты взял, что она твоя? Джейн выйдет за первого из нас, кто встретит с ней её совершеннолетие!

Он оскалился, демонстрируя клыки, и зарычал. Это произвело мало впечатления — у меня были такие же.

— С того, что это буду я, — я указал на себя пальцем и шагнул к нему, поднимая мой единственный в своём роде меч.

— Служи мне, Тьма! — воскликнул он. Тьма, дева с чёрными волосами, безучастно сидевшая на высоком стуле, встала и свела ладони. Две гигантских тени скользнули по стенам, погасли все свечи, упали портьеры, захлопнулись двери, и мы очутились в полной темноте.

Бел за моей спиной, я знал, моргнула два раза, и всего лишь на секунду, между взмахами век, её глаза засияли белым. Даже в этой тьме.

Яростный зрачок Кайла полыхнул алым, выдавая его. Мне хватило мгновения. Мы скрестили мечи, брызнули и погасли искры. Он смог отбить лишь один мой удар, а вторым я зарубил его. Он рассыпался пылью, как любой вампир от удара посеребрённым клинком.

Стояла полная темнота и тишина.

— Теперь ты будешь служить мне, Тьма? — спросил я у этой темноты.

— Если заплатишь, — был ответ.

Я знал, что если отвечу отказом, то, когда зажгу свечу, в комнате уже никого не будет. Тьму не удержать.

— Что ты пожелаешь за службу?

— А как долго тебе будут нужны мои услуги?

— До следующей ночи, — ответил я, ибо рассчитывал завтра на закате надеть венец Мал Мидда.

— Тогда — коня, чтобы ехать, и любую из вещей, что мне понравятся за срок службы. Одну, на твой выбор.

Я кивнул. Это были щадящие условия. Тьма могла потребовать что угодно и взять обещанное хоть вместе с твоей жизнью.

Мы подожгли замок — портьеры, дерево, гобелены, ковры и запасы вина горели неплохо, хотя камень, конечно, устоял — и отправились в путь. Вставало солнце, которого я не видел уже двенадцать лет. Но это было не страшно — с нами ехала Тьма, ехала на коне моего солдата, того, что погиб ночью. Если рядом с вампирами настоящая Тьма, им не страшно солнце. Я нанял её и знал, что она не оставит нас, покуда не наступит ночь. Либо же пока я, нанявший, не паду. Я надеялся, до такого драматизма не дойдёт.

Глаза привыкли, и я смотрел на день, запоминая каждую его деталь. Было целое море света, и я наслаждался цветами и оттенками, которые почти успел позабыть. Тёмно-красные флаги наши оказались великолепны при свете дня, и даже серые плащи, наброшенные на наши медные доспехи, выглядели отлично. Седые волосы Бел сияли снежной белизной, на щеках лежал румянец. Я никогда не видел её днём. Ей он был не страшен — Бел не была вампиром, она была волшебницей.

— Мне нравится Бел, — сказала вдруг Тьма.

— Надеюсь, тебе понравится что-нибудь ещё, — сказал я. — Потому что Бел не принадлежит мне.

— Принадлежит на срок, на который ты её нанял. Ты знаешь правила.

— Ты обожжёшь руки о такой выбор.

— Это мой выбор. У тебя он тоже будет, не опасайся. Я думаю, мне понравится что-нибудь ещё.

Тьма замолчала. Бледный лик её казался белым, как у статуи, а длинные, до земли, волосы были темнее ночи.

Сначала мы ехали прозрачным лесом, где в лицо иногда летел, кружась, жёлтый или красный осенний лист. Потом дорога ушла в дремучий дубовый лес, где лоскуты неба сквозь листву казались звёздами. Я даже ощутил, что скучаю по солнцу. Воины мои, никогда не видевшие дня, освоились и не могли наглядеться.

Тут имелась работа для Бел. Она, уставшая уже в седле — ей было немало лет — молчала всю дорогу, абсолютно игнорируя даже Тьму. Выпрямилась, произнесла длинное, ритмичное заклинание, и снова замолчала. Ничего не изменилось, но, я знал, со стороны мы все теперь выглядели как девы в белых платьях, на белых лошадях. Как белые сёстры Милены. Лишь Тьма и Бел оставались в собственном обличье. Тьма — потому что такова была её природа, Бел — потому что не применяла к себе свои заклинания.

Сёстры, милосердные девы, должны были ехать здесь сегодня, но Безлицый знал, кому передать мои деньги, чтобы сестёр оставили в обители по делам. Тем не менее, нужный слух уже прошёл, и, скорее всего, нас ждала засада.

И, как я и ожидал, на узкой дороге на нас напали разбойники, и это было хорошо, потому что мои люди были уже голодны.

Они высыпали из-за деревьев и приказали нам спешиться — крепкие, высокие северяне, вооружённые боевыми топорами. Они были одеты, как пижоны, и горбоносый красавец Боннах Стони стоял во главе отряда. Тот самый Боннах Стонн, которого Джейн Мид желала видеть в плену.

Бел произнесла ещё два слова, и когда иллюзия пропала, они увидели, что напали не на беззащитных девушек, а на нас. В ужасе они попытались бежать, но было уже поздно. Мы убили четверых разбойников — ровно столько, сколько нам требовалось, — и пленили самого Боннаха. Остальные же сбежали, поскольку понимали, что у них нет шансов. Мы не мертвы и не бессмертны — истории лгут. Мы просто живём вечно, и наши тела надёжнее человеческих.

Мы выпили кровь, оседлали коней и поехали дальше, по заросшей лесной дороге, в сторону от проторенной тропы. Стонн ехал с одним из моих всадников. Он был надёжно связан. Тела его сообщников мы потащили за собой волоком — они ещё могли сослужить нам службу.

Солнце стояло в зените. Чаща на какое-то время поредела, а после мы подъехали к Шумному лесу. Ветви его шумели, а корни скрипели, хотя ветра не было. Некоторые деревья стояли без листвы, хотя осень едва началась. Туман укрывал корни, да и само солнце окутало какое-то марево, стоявшее над этим лесом в любую погоду. Впрочем, до того я был здесь лишь раз, зимой. Тогда были снегопады, и деревья вздрагивали и раскачивались, сбрасывая с ветвей лишний снег.

Мы отвязали тела, и Бел поколдовала над ними. Мёртвые разбойники зашевелились, потом сели, ровно, как будто их позвоночники окаменели. Через некоторое время это прошло, и они медленно поднялись на ноги, а затем неуклюже, словно сами были деревянными, пошли к лесу. Ближние деревья вдруг зашевелились, напряглись, изогнулись и схватили ходячих мертвецов ветвями, пожирая их, а мы поскакали напролом, пользуясь этим. Мы потеряли одного воина, его конь спасся, стремглав пролетев через рычащий, шатающийся лес, самые опасные деревья которого, впрочем, были на входе. Мы выскочили с другой стороны. Здесь растения были не так подвижны.

Боннаха Стонна мы пересадили на коня, оставшегося без всадника — связанного, конечно, — и, придерживая его за верёвки, поехали дальше. Лесной разбойник смирился со своей ролью приданого и сидел молча, опустив голову на грудь.

Отъехав достаточно далеко в поля, мы спешились, потому что кони устали. Мы отпустили их пастись. Нужно было спешить, но нельзя было загонять коней, если этой ночью я собирался взять в свою руку скипетр Мал Мидда.

— Мне нравится твой меч, — сказала вдруг Тьма.

Я посмотрел на клинок в ножнах у пояса. Это был один из лучших мечей в известных мне территориях, его ковали на моей крови. Поэтому только я мог владеть им идеально, и только им я мог так владеть.

— Всё ещё надеюсь, что ты выберешь что-то другое, — сказал я, — ибо он нравится и мне самому, а тебе всё равно не принесёт много радости.

— А ещё мне нравятся твои сокровища.

— Они перестанут принадлежать мне вскоре, — ответил я. — Так что, возможно, тебе придётся выбрать что-то ещё.

— Что бы я ни выбрала, тебе придётся отдать что-то одно, — Тьма замолчала, а я задумался. Пока выбор был невелик.

Стало вечереть, когда мы подъехали наконец к Мал Мидду. Он предстал перед нами в закатном свете и синих тенях, далеко внизу, на краю утёса. На стенах, мерцая сквозь влажный вечерний воздух, уже горели факелы.

Мы спустились с холмов и через какое-то время достигли крепких отвесных стен, окаймлённых квадратными зубцами. С высоких прямых башен свисали клетчатые чёрно-белые полотнища знамён Мал Мид-да. Того самого, чья наследная владелица, Джейн Мид, сегодня праздновала совершеннолетие.

Как известно, Джейн носила на себе заклятие, след давней вражды с другим родом, который не поскупился нанять умелую чернокнижницу.

Согласно родовым правилам, Мал Миддом могла владеть только мужская рука, но в семье не оказалось сына-наследника. Это препятствие было вполне обходимо, стоило только наследнице Мал Мидда выйти замуж. Такое решение уже применяли в далёком прошлом, и не один раз. В случае, если в семье были лишь дочери, наследнице Мал Мидда достаточно было выйти замуж, чтобы получить доступ к наследству, защищённому на такой случай магически. Обычно это не вызывало ни нареканий, ни затруднений, поскольку по правилам Мал Мидда наследник носил родовое имя Мид, то есть род не мог прерваться по причине вливания свежей мужской крови.

Но в этот раз коса где-то нашла на камень, и на род Мидов легло заклятие: в день своей свадьбы с любым мужчиной, живущим севернее, восточнее, западнее или южнее Мал Мидда, наследница Мал Мидда потеряет дар речи. Последним её словом станет «Да», сказанное у брачного алтаря.

Джейн тогда была ещё малышкой, и, возможно, заклятие за такое время можно было бы снять, но в ходе разгоревшейся вражды, где-то в охваченной пожарами ночи, чернокнижница была убита, а исправить сделанное могла, как оказалось, только она. Так или иначе, Джейн унаследовала и Мал Мидд, и, собственно, заклятие.

У Джейн был выбор: либо никогда не войти в право наследства и жить на номинальных правах леди Мид, слоняясь по замку, которым будет бестолково править её успевший состариться наставник; либо стать полновластной хозяйкой своего края — немой до конца своих дней. Либо же, воспользовавшись прорехой в формулировке (говорят, за неё чернокнижнице щедро заплатили вампирские роды окрестных земель), выйти замуж за вампира и обойти заклятие, поскольку никто не применяет к таким, как мы, понятие «живущий», хотя мы и не мертвецы, как те, которых Бел отправила в Шумный лес, чтобы мы смогли проехать.

Слухи насчёт того, нарочно ли в заклинании была оставлена возможность для не-людей, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, поскольку не знаю, правда ли мне известна на этот счёт или вымысел. Как бы там ни было, теперь это уже совсем не важно.

Итак, каждый вампир в округе знал, что Джейн, по сути, может выйти замуж только за вампира. За благородного, конечно — простые не рассматривались, как не равные по общественным меркам и потому не подходящие. Каждый знал также, что Джейн пойдёт с любым из нас под венец в первый же час своего совершеннолетия, поскольку смысла ждать у неё не было, а выбор был почти равнозначным. Вот только никто не знал, когда именно у неё день рождения, пока я не купил эту информацию у Безлицего. Дорого купил. Но кто откажется от возможности стать правителем Мал Мидда, даже если ему придётся отдать своё родовое имя? Желающие находились и ранее, в прошлые века, когда, случалось, в Мал Мидде рождались лишь девочки. И я их понимал. Богаче и влиятельнее Мал Мидда не было двора от моря до пустошей. Мой Лут по сравнению с ним смотрелся не более чем деревней.

Поскольку ночь очень ограничивает вампиров, по-хорошему на престол Мал Мидда могли рассчитывать только те из нас, кто проживал в относительной близости. То есть я, Мальтазар и Кайл Одноглазый. И я сделал всё, чтобы это был я.

И вот мы достигли ворот, и они распахнулись перед нами. Я, двое моих всадников, Бел и пленный разбойник Боннах Стонн, связанный по рукам и ногам, въехали во двор.

Во дворе горели жёлтым пламенем факелы — свет солнца, которое уже коснулось горизонта и теперь погружалось в ночь, сюда уже не доставал.

Джейн вышла на крыльцо, в бархатном платье цвета сливок. Она оказалась высокой, едва ли не выше меня и уж точно выше каждого в её свите, кроме одного человека. За спиной её, по обыкновению в своей шляпе, стоял Безлицый. Надо сказать, я удивился, увидев его здесь. Впрочем, наверное, день рождения Джейн действительно мог знать только достаточно приближённый человек.

Ворота закрылись за нами. В неверных тенях, под стремительно синеющим небом, я спешился и пошёл навстречу Джейн, спускающейся с крыльца. Наступала ночь, подходили сроки, и Джейн, родившаяся на закате, встречала меня, чтобы стать моей женой.

Я опустился на колено.

— Я рада, что это ты, Людвиг, — сказала она, беря меня за руку. У неё были тёмные пышные волосы, тёмные глаза и полные губы. Когда она говорила, оживлялось всё её лицо. Она была почти красива.

Мы прошли к алтарю, белому камню посреди двора. Джейн не теряла времени. Я думал, брак заключит её наставник, но у алтаря напротив нас стоял Безлицый. Я несколько не понимал, в чём дело и какой властью он обладает, чтобы провести обряд, но сейчас было не время задавать вопросы. Бел подошла и стала рядом со мной; наставник Джейн, имени которого я не знал или не помнил, стал рядом с нею.

Где-то за невидимым горизонтом село солнце, и я почувствовал это.

— Аорд Людвиг из Лута, согласен ли ты взять в жёны Джейн Мид, наследницу Мал Мидда, и быть с нею до конца её дней? — спросил Безлицый шёпотом.

— Да, — я не мог ответить иначе, хотя такая поспешность меня несколько настораживала. Я взглянул на Бел, но она смотрела прямо. Я заплатил ей, чтобы она служила мне ночь и день, и день только что закончился.

— Леди Джейн Мид, согласна ли ты взять в мужья лорда Людвига и быть с ним до конца его дней? — спросил Безлицый.

— Да, — ответила Джейн.

Мы обменялись кольцами.

Церемония свершилась, и я стал лордом Людвигом Мидом.

— Ну вот и всё, — сказала Джейн, чтобы все убедились, что заклятие снято. — Людвиг, супруг мой, заплати по счетам и отпусти людей с миром, — обратившись к Бел, она добавила:

— Бел, я хотела бы воспользоваться твоими услугами. Поскольку Людвиг, насколько я знаю, обещал выделить тебе воина, чтобы тот доставил тебя обратно, я попрошу тебя заехать в Хальт и взять всё то, что понадобится тебе, чтобы поменять черты лица человеку по имени Ронан. А затем я попрошу тебя вернуться сюда. Я заплачу втрое больше, чем этот задаток.

Джейн взвесила на ладони поданный Безлицым мешок с монетами и отдала его Бел. Я мог бы поклясться, что это была та самая плата, которую вчера ночью я отдал Безлицему под вязом.

Бел кивнула. Я понимал, что меня лишили возможности нанять её ещё на ночь. Только не понимал зачем.

Ворота открылись. Воин, с которым ездила Бел, взял её на спину своего коня и, как и было договорено, повёз её обратно, туда, где я нанял её. Только гораздо более долгой и менее опасной дорогой. Я знал, Бел найдёт для них возможность переждать следующий день в темноте.

Уезжая, Бел взглянула на Тьму прищуренными светлыми глазами, так, что у той волосы отбросило с лица. Провожая взглядом коня, увозившего Бел, Тьма задумчиво накрутила на тонкий палец поседевший внезапно волос. Я не мог даже представить, что было бы, потребуй у меня Тьма Бел в оплату. Не думаю, что Мал Мидд устоял бы, да и делать ставки я бы поостерёгся. Впрочем, на Бел я больше не имел никакого влияния. Сокровища, что я вёз, теперь навечно принадлежали Джейн, а насчёт других мы с Тьмой не договаривались. Оставался лишь один способ оплаты.

Я почувствовал острое искушение отпустить с Бел оставшегося всадника, пока ворота были открыты. И я махнул ему рукой.

Ворота закрылись. Мои солдаты уехали. Бел была нанята другими, с Тьмой я ещё не расплатился за предыдущую службу, а нанимал я её лишь на день, до ночи, и теперь Тьма тоже более не подчинялась мне. Боннах Стони отчего-то улыбался.

И я задал вопрос, который мучил меня с тех пор, как мы вошли в ворота Мал Мидда.

— Почему ты, Безлицый? — спросил я. — Почему церемонию вёл ты?

— Безлицый? — сказал он вдруг в голос, чего я никак не ожидал. — Отчего же; лицо у меня есть. Кроме того, ты употребляешь моё прозвище в неправильном роде.

Это я уже понял — та, кого я считал мужчиной, обладательница несомненно девичьего, хоть и низкого голоса, сняла свою шляпу, и я увидел почти точную копию Джейн. Тёмные волосы были собраны в хвост, хорошо очерченные губы и тёмные большие глаза были такими же, как у Джейн.

— Тебе интересно, почему я проводила обряд? По праву старшего в роду, Людвиг. Я Джоанна Мид, старшая сестра Джейн.

— Но… Почему тогда наследницей Мал Мидда стала младшая? — я не мог понять, что происходит, но чувствовал, что пира в честь свадьбы, наверное, не будет. Я положил ладонь на рукоять меча.

— Родители назначили наследницей младшую дочь, чтобы оставить пространство для манёвра. Старшая в роду оказывалась вне заклятия, и это играло нам обеим на руку, вот как сейчас.

— Приведите Стонна, — Джоанна отдала приказ, и люди сестёр подошли к нему.

— Годами я создавала себе репутацию, — сказала Джоанна, возвышаясь надо мной, — чтобы спланировать свадьбу сестры. Ты думал, это твой план? Я заплатила Тьме, чтобы она вовремя оказалась у двора Кайла. И он нанял её, чтобы опередить тебя, поскольку узнал, что ты спешишь сюда, а значит, моя сестра скоро станет совершеннолетней. Таким образом, Кайл убил Мальтазара, а ты убил Кайла. А сделай я так, чтобы Тьму нанял сразу ты, Кайл остался бы жив, а ты как командир не самой многочисленной силы мог бы проиграть Мальтазару. Но мы решили строить свой план на тебе, как на том, кто больше всех любит действовать чужими руками. Кроме того, ты самый красивый из вас троих.

Я молчал.

— Так мы уничтожили все вампирские силы почти полностью и сняли заклятие с Джейн.

— Завтра утром я буду свободной, хотя и вдовствующей, хозяйкой Мал Мидда, — сказала Джейн, становясь рядом с сестрой.

— А кроме того, ты привёз мне моего любимого, — сказала Джоанна, обнимая освобождённого Стонна, который больше не прятал улыбки, — и спас его и от покушения, которое готовили люди, метившие в главари банды, и от розыска, и от людского гнева. Боннах Стонн считается мёртвым. Вместо него теперь будет свободный человек по имени Ронан.

— Кстати, это моё настоящее имя, — сказал бандит, усмехаясь.

— А я, властью хозяйки Мал Мидда, дарую молодому Ронану титул барона Сатского, и земли, именуемые Сат, вместе с лесом, мельницами и людьми, — добавила Джейн, улыбаясь.

Я стиснул клыки.

— Но я ещё лорд Мал Мидда, и моя власть со мной!

Я выхватил меч. Ну что ж, посмотрим, скольких я успею уложить, прежде чем кто-нибудь сможет меня коснуться.

— Ты забываешь обо мне, Людвиг, — сказала Тьма. — Ты ещё не заплатил мне.

— Ты не дала мне выбора! — закричал я. — Бел — не моя, сокровища теперь принадлежат Джейн, и меч — единственное, что у меня есть! Ты обещала мне выбор!

— Не хитри, Людвиг. Ты уже понял, что ты не самый искусный в этом деле, — Тьма приближалась. — У тебя был выбор, но ты им не воспользовался.

И Тьма подошла ко мне, и забрала у меня меч. Я отдал его, ибо иначе она взяла бы его из моего пыльного праха.

— Я хотела бы нанять тебя, Тьма, — сказала Джоанна. — Я хочу, чтобы светлячки не тревожили мой сон в эту ночь.

…Я сижу в темнице и жду рассвета, и небо за большим решётчатым окном уже светлеет. Ну что ж, зато я ещё раз увижу солнце.

Я пишу эту историю, сидя на каменном полу. Я хорошо вижу в темноте. Возможно, кто-либо прочтёт её, но я не думаю, что история падения Людвига из Лута, лорда Мал Мидда, убитого собственной женой, станет в итоге чем-то большим, чем ещё одна история о вампирах.

Сие — тварям

Надпись на полях карты, за краем мирового диска, гласит: «Сие — тварям». Есть подозрение, что карта врёт.

2018 г.

Я иду, а пепел, наверное, шуршит под ногами. Я ничего не слышу сейчас, но должен же он шуршать.

Я серый, белый, чёрный в этом бесцветном мире. Моё тело ещё покрывает закопчённый металл, а вот ткань сгорела. Тлеют остатки плаща у самой шеи, тлеют обгорелые манжеты, но кольчужные перчатки пока держатся.

Я не вижу края. Конечно, нет. Край мира, надо же придумать такую чушь. Пепел опускается и взлетает вверх, как неправильный снегопад. Кричат, наверное, птицы, но я не слышу и их. Он летают вокруг, серые и лохматые от пепла; наматывают спирали. Нет уж, я ни одной не дам приблизиться ко мне. Я рискую пропустить послание от Устины, но, в конце концов, кто поручится, что там, в письме, не то самое слово, которое заставит меня рухнуть?

Может быть, птицы — конечно, это вороны, кто ж ещё, — даже кричат это слово, чтобы Гварда услышал и начертал его передо мной. Но я не знаю этого. В ушах всё звенит после огненного урагана, которым он встретил меня на подступах. А ещё я не ведаю, жарко сейчас на самом деле или холодно. Я просто иду.

Разбавленный, редкий воздух вокруг меня дрожит, плохо держит птиц. Они прыгают, волочат крылья; я отгоняю их, отшвыриваю.

«… И рыбы в воде, и птицы в небе, и древа в чаще будут противиться ему». Если б какому-то ему. Это ведь про меня написано. Про того, кто решит наперекор Богам сходить посмотреть за край мира. Уж на этот счёт Божья книга права. Я вспоминаю догорающую чащу и тихо смеюсь. Противьтесь. Я своими глазами увижу, что у мира нет края.

Держись там, Устина. Скоро всё кончится. Я уже вижу что-то за близкой грядой, выше пепла. Гору, дальнюю скалу — не знаю. Но оно — за краем известной карты. А значит, что-то там да есть. Мы были правы, Устина, подруга. Может быть, ты согласно киваешь сейчас, и твои золотые кудрявые волосы качаются, как пружинки. Я скучаю по тебе.

Меч в моей руке потёк каплями, но одна сторона пока остра, а лезвию ещё хватает длины. Этот меч не имеет имени. Значит, его нельзя заговорить.

Кожа моя пошла трещинами, но это не те трещины, которые могли бы остановить меня. Уж крови-то точно нет.

Ты будешь плакать кровавыми слезами, обещала волчица; ты побежишь в ужасе, сказал мне тот, огромный, прижавшись ко льду.

Теперь все они позади. Впереди лишь Гварда, и он смотрит на меня. Я вижу четыре смазанные точки, оранжевые, как настоящее пламя. Когда он поводит головой, за ними тянутся огненные нити. Наверное, он мог бы начертать слово в воздухе, просто двигая мордой, если бы додумался. Ему сейчас трудно. У него больше нет огня, а моя сталь ещё при мне. И не только она, что важнее. Интересно, какой здесь запах? Я не знаю. Не чувствую. Здесь и воздуха-то почти нет, а тот, что был — выгорел.

Пепел уже не летает, только редко падает с туманной высоты.

А вот и птицы отстали.

* * *

…За городом изгнанных, именуемым Миртва, встретил я рагану Теорезу, колдунью и божницу. Я не узнал её сразу, да и она меня, но там, при Миртве, пала моя тайна. Не имя, но суть.

Скорее всего, позже Теореза отправила птицу к Олефиру, что, как Божья гончая, летел уже по моему следу на своём медном коне. Того выковали ещё под присмотром самих Богов, прежде чем они покинули мир, наказав беречь бесчисленные заветы.

Мне бы не помешал такой, ибо лошади отказывались носить меня; уж животные-то чуяли. И потому я шёл пешком, пешком же вошёл и в город, где обрёл немногое и утратил нечто.

А было это так.

Я уже миновал обвалившиеся сизые башни, заплетённые багряным плющом, и пустую узорную мостовую главной площади и приближался теперь к западным окраинам города. Он был невелик, и покинутых домов я видал достаточно — мало кто хотел жить так близко от Закоты. Не так уж много вёрст отделяло Миртву от края карты, который многие считали и краем бытия человеческого; и ещё меньше — от земель, признанных божниками заповедными. Это было последнее селение на моём пути. Его основали некогда изгнанники королевства, и теперь ещё в Миртву ссылали провинившихся перед короной, хоть она давно уже была в руках у божников, а не на голове законного продолжателя династии.

Впрочем, до короны мне не было дела. Она никогда не могла стать моей, а значит, не могла и волновать меня. У меня имелись другие цели. Я был фигурой, которая намеревалась пересечь доску для игры не затем, чтобы вырасти в ранге, а чтобы нарушить все правила, шагнув за край доски.

На улице, протянувшейся по склону, на усыпанной золотом мостовой, я поднял яркий лист, на который едва не наступил. Зелёный. Может быть, последний зелёный лист всей этой осени.

Я подобрал его, почти не веря удаче. Только час назад птица с лапкой, перевязанной лентой, настигла меня. Лента была зелёной и совсем небольшой, но я забрал и её вместе с письмом, прежде чем отпустить птицу. Я положил ленту в сумку, рядом со склянками, чтоб была под рукой.

Я сжал черенок забранными в железо пальцами, думая, как сохранить лист в походе. Мне предстояло идти всю ночь, а прошлая выдалась морозной; и солнце уже наливалось малиновым, сваливаясь в зимний закат. Я чувствовал, что снег близко. Не сегодня, так завтра эти земли заберёт белизна, и мне негде будет добыть зелени, которая так нужна.

Если бы я знал об этом до начала пути. О, и плащ мой был бы зелен, и доспех, и рукоять меча я покрыл бы зелёными камнями. Да я б лицо выкрасил в зелёный цвет, если б ведал.

Теперь приходилось довольствоваться малым.

— Зачем тебе лист, рыцарь? — спросил меня человек, проходивший мимо.

— Дочери на игрушки, — ответил я неохотно. Я не любил города, в основном за то, что в них жили люди. А по их мнению, рыцарь должен поднимать лишь розы, брошенные прекрасной дамой, и по улицам ходить если не с окровавленным мечом в руках, то с головой врага или кубком победы.

Вряд ли я отсеку голову врагу своему, и уж кубка за эту победу мне точно не вручат. И так за мной погоня; Устина писала, что божники в ярости. Конечно, я бы тоже был в ярости, укради у меня кто-нибудь целую связку столь ценных и столь древних книг.

Однажды я побывал в городе, где больше не было людей. И, стоя под красными небесами, глядя на пустые дома, в тёмные окна без света, я понял, что мне не хочется уходить. А отсюда, из Миртвы, хотелось уйти поскорее.

Я спрятал лист в сумку, положив в сложенное письмо, и пошёл дальше. Прятал я и лицо — под низко надвинутым капюшоном серого плаща и высоко поднятым шейным платком. Я не хотел, чтоб Олефир знал, с кем ему сражаться. А что он летит за мной, я не сомневался. Впрочем, Олефир меня не волновал — я знал, что мы не встретимся, только бы мне пересечь реку. А она была недалека. Дальше уж меня отдадут на откуп Гварде, буде таковой существует и ждёт нарушителей на краю мира.

Проклятое словосочетание, преследует меня. У мира нет никакого края, что бы ни было написано в Божьей книге, что бы ни лгали столетиями божники, рисуя круг и назидательно грозя тяжёлыми от золота перстами над краем карты, где белое, незаполненное поле вокруг мирового диска было помечено лишь двумя словами: сие — тварям.

Я шёл, осматриваясь.

Осень упала на город, засыпала его золотом, бронзой, пурпуром. Улочки на склонах холмов утопали в опавшей листве, камень стен укутал плющ, как будто окрестные леса хотели утащить городок в себя. Пройдёшь вперёд — есть город, вернёшься назад — нет.

Вот было бы хорошо.

Я никогда не бывал здесь раньше. Но путь мой был не так уж долог, и это немного пугало меня. Границы известного, разрешённого Богами мира оказались не столь велики, как привыкли себе представлять люди, никогда не выбиравшиеся из Центра. Нет, велики, конечно же, но не гигантских, я бы сказал, размеров. С некоторых пор я начал подозревать, что эти границы — обман. Что мир — не диск, вращающийся в пустоте по воле Богов, и что за краем его не обитают злобные твари, ибо мир — это шар.

Размышляя об этом, у одного из дворов я увидел облетевшую, одичалую грушку. На ветках ютились маленькие, круглые, скорее всего невероятно терпкие плоды. Я остановился и сорвал горсть, потому что они были зелены.

— Эти совсем не вкусные, рыцарь; угостить тебя спелыми жёлтыми? — спросила молодая хозяйка, выглядывая из калитки.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Люблю бросать их в напиток. Для кислоты.

Я пошёл дальше, пока не вышел из обвалившихся, обмазанных глиной, белёных старых ворот, оставил за спиной город, где никогда не узнают, что у меня нет дочери и что я не люблю кислого. Город, где я добыл немного зелени.

Девушка в цветочном венке, в простом платье, с белой кожей и чёрными волосами, пасла на лугу овечку. Белую, пушистую, словно облачко. Шар шерсти и крутые рога. Я даже морды не видел.

У девушки была зелёная лента в косе, а во второй, как я увидел секунду спустя, — красная.

— Девица, подари ленту рыцарю, — попросил я, проходя мимо.

— Зачем рыцарю лента? — спросила она, улыбаясь ровными белыми зубами. Конечно. Я взглянул на ногти.

— На память о такой красавице, — ответил я, не изобретая пышных поводов.

Лицо её показалось мне знакомым, и я не удивился.

Девушка взялась за красную.

— Мне бы зелёную, — сказал я.

— Зачем тебе зелёная, рыцарь? Красная красивее!

— Красному, — сказал я, глядя ей в лицо, — и дурачок рад. А я не дурачок.

— Я поняла, — ответила девушка, и глаза её потемнели, сравнявшись цветом с провалами зрачков. Ну, собственно, я не слишком таился. Да и она тоже — такие красные губы, белые зубы, цветные глаза и розовые ногти бывают только у колдуний. Нет, красивых девушек полно, но эти всегда перегибают.

И вот когда глаза её стали почти черны, я узнал её, рагану Теорезу. Ибо мы были знакомы, как знакомы почти все колдуны Центра.

Надолго ли надела она платье, надолго ли подняла глаза от чёрных книг?..

— Восстань! — рявкнула дева, являя покрытый синими татуировками язык. Не в магических целях — просто ради моды. У неё ещё и уши были проколоты. Вот пошесть.

Овца зашевелилась, разогнулась, разворачиваясь, как зверь броненосец, являя миру мослы и жилы, металл и дублёную кожу. Кадавр из железа и кости, покрытый шерстью.

Ростом он оказался повыше меня; живот был пуст и провален, и обвитый проволокой позвоночник виднелся среди всяких металлических шипов и шестерней, насаженных на выступы костей. Готов поспорить, я узнал зубы от бороны и грабель, и рыбацкую пику.

На рёбра, стянутые сыромятными лентами, были набиты стальные острия; кости — явно не только овечьи — украшала затейливая резьба. Руки оказались человеческие, числом четыре; а вместо головы был конский череп с бараньими рогами, увитый лентами; один зуб его был медный, а второй стальной, и в глазах его было пусто, лишь свиток старой бумаги слабо желтел в темноте.

Он был страшен, на первый-то взгляд. Я бы понял рыцарей, которые бросили бы меч и бежали. Я же свой не бросил. Я носил простой клинок, безымянный, и магия ничего не смогла сделать с ним.

Рагана отскочила в сторону, когда её боец шагнул ко мне, а я к нему.

Сильный, скотина, и быстрый. Он не стал фехтовать, а просто ударил по моему мечу, подавшись вниз половиной тела, и тот чуть не вылетел из руки. Его меч скользнул поверх моего и попал мне в лицо, так, что брызнули осколки. Мой же клинок он взял рукой, не чувствующей боли, и стал выворачивать. Второй удар пришёлся мне в шею, раскроил капюшон.

Я рванул меч, отрезая кадавру пальцы, пригнулся, уходя от удара круглым деревянным щитом. Тут было важно, чтоб он не обрушил ничего мне на голову, я мог и не выдержать.

Я перебросил меч лезвием вверх, резко разогнулся, и его левая верхняя рука в обратном движении налетела на лезвие. Её срезало вместе со щитом; обескровленная плоть полетела на жёлтую траву, а я рукоятью нанёс удар ему в голову, развалив конский череп. Моя рука тоже была тяжела.

Его повело вбок, и, прежде чем он выровнялся и ткнул мечом в мою сторону, я выдрал из его головы свиток и разорвал его. Потом толкнул ослабевшее тело на землю — оно с грохотом упало в пыль, и некоторые кости, например, ключицы, сломались; — и начертал клинком ему на лбу короткое слово.

Теореза глядела на меня во все глаза. Она никак не ожидала, что я свалю её творение. Ну да, кого другого он бы убил. Но никого другого здесь не было.

Я шагнул к ней, и она запнулась о свой складной стул и упала на локти.

— Ленту ты дашь наконец или нет? — спросил я, приподняв девичью косу лезвием меча.

Рябь прошла по атласу, не пропала, а собралась в чешуйки, и зелёная змея, мгновение назад бывшая лентой, устремилась ко мне по мечу.

Я выругался и бросил клинок, но она нырнула в рукав, скользнув по кольчужной рукавице, и укусила меня в тот самый момент, когда я поймал её за хвост.

По крайней мере, попыталась.

Теореза было расхохоталась, но быстро замолкла.

Я выбросил змеюку подальше, одновременно наступив ногой на меч, чтоб рагана не сцапала. Разрезанный капюшон съехал на затылок.

— Дошло? — спросил я с досадой. — Расскажи им теперь.

— Ах ты сволочь, — сказала она. — А наши гадают, чего никто не смог тебя уделать. Чтоб тебе неладно было.

«Красавицы проклянут его и отвергнут; зверь заговорит с ним чёрной пастью в час хладный, и рыбы в воде, и птицы в небе, и древа в чащах будут противиться ему».

Ладно, что поделать. Ленту вот жалко. Дальше городов уже не будет, и ничего такого зелёного я уже не достану. Змею, что ли, надо было поймать?..

— Ты хоть кто? — спросила она.

— Ха, — невесело, но удивлённо сказал я. — Смеёшься, что ли?

— Отступись, — сказала она. — Ты проклянёшь сам себя, когда увидишь край мира и чудовищ, что живут за ним. Но они узрят тебя, и будет поздно.

— Нет никакого края, — сказал я. — И никаких чудовищ. Ты врёшь, проклятое отродье, и все вы врёте. Я поговорю с тобой, когда вернусь.

— Ты не вернёшься, — сказала ведьма.

— Я удивлю тебя.

Теореза рассмеялась, и смех её сопровождал меня, пока город не скрылся за поворотом дороги.

— Проклят! Будь проклят! Да ты уже проклят и проклянёшь сам себя! Сам!

Я всегда знал, что божники, хоть жрецы, хоть колдуньи, хоть городские пижонки вроде Теорезы — слегка неуравновешенные. И старался поменьше с ними связываться. И правда, какие нормальные люди будут так гоняться за мной из-за пары книжек и моего желания выбраться за пределы карты? Ну не верю я в запреты Богов — что в самих Богов мне верить не мешает, ибо их в прошлом лицезрели слишком многие, — но ведь не убивать же за это, в конце концов?

Я шёл, кроша сабатонами сухие листья, пока не вошёл наконец под сень леса, и он принял меня, заглушив далёкий злой смех раганы.

Солнце истаяло в дымке. Близился вечер, и редкие лужи в лосиных следах подёрнулись ледком. Он звенел под ногами.

Никто не хотел, чтобы я достиг края мира. Потому что у него нет края. Старым сказкам жрецов придёт конец, если окажется, что мир кругом существует. Наверное, наши земли в легендах других, неведомых стран почитают за опасные — наши границы стерегут истинные твари, и все они не за пределами круглой карты, а внутри неё. Стерегут нас от нас же. Чтоб мы всегда сидели здесь, ждали Богов и чествовали божников. А они правили бы всем, чем можно править, якобы блюдя заветы о том, каким Боги хотели бы найти свой мир, когда вернутся.

…Только вот что-то всё больше стало подпадать под эти заветы.

Может, в древности Богам легче было управляться именно так; может, они и правда укрывали нас, свой народ, от каких-то грозивших нам тогда опасностей. Но с тех пор, как они истаяли в голубой дымке неба, оставив лишь сброшенные рога и отмершие когти, никто из людей, живущих в пределах Диска, не покидал его. Герой давних преданий, Агап, рыцарь с чибисом на гербе, однажды бросил вызов божникам, — такой же, как и мы с Устиной. И, по рассказам, тоже нашёл ключи, которыми Боги усмиряли Гвард, самых мощных своих созданий, коих оставили на страже границ мира, якобы от тварей, обитающих в бездне.

Но Агап, перебравшись через реку Закоту, что будто бы опоясывала мировой диск, так никогда больше и не вернулся; можно было бы поверить, что он ушел за поля карты, но конь его возвратился к реке, и свидетели видели рану и кровь у коня на боку и репейник в гриве. Конь не смог переплыть реку обратно и исчез в заповедных лугах за нею. С тех пор никто из живущих, кроме божников, за Закотой не бывал.

Может, Боги и вернутся, хотя, кажется, уже вряд ли — видно, есть у них ещё миры, кроме этого, — но в то, что мир не диск, я верил безоговорочно. Я сам видел книгу, где доказывалось, что мир — это шар; я знал, что Агап видел её и оставил запись «Просмотрено Агапом из Скуй» на последнем листе; и Устина видела книгу тоже. Та, судя по всему, была древней, когда автограф легендарного героя был ещё свеж.

Об этом думал я, пока наползали тучи и багровело за ними высокое осеннее небо, в лесу, оранжевом и жёлтом.

Я вынырнул из своих мыслей и остановился, ибо почуял зверя. Не дыхание, не шелест, не лай загоняющий, а взор. И не в затылок или спину, как, бывает, бросают взгляд, желая зла, а в лицо, в глаза.

Я остановился, не шевелясь, замер, истинно как статуя, и вгляделся в синие тени, из которых уже выглядывала скорая холодная ночь. Ничего, только полосатая птица перелетела с ветки на ветку да лист упал с клёна.

«…И зверь заговорит…»

Замирать, видно, у меня и правда получалось хорошо. Были тому причины, было и подтверждение: бурундук перебежал дорогу едва ли не в локте от меня, видно, приняв за каменное изваяние. Синица села на плечо. Я выждал ещё немного — не из осторожности, а потому что хотел посмотреть на бурундука и синицу, — и шагнул вперёд. И тут из теней и кружения листьев, рыжий и седой, как сам лес, вышел зверь. Большой, зараза, в холке мне по пояс. По шерсти его пробегали искры. Он сморщил нос и оскалил желтоватые зубы и тёмные дёсны.

— Не заграждай пути, — сказал я, и убоялся, что он ответит мне.

— Я не пропущу тебя, — ответил он хриплым высоким голосом, и я увидел, что пасть его черна.

Ну вот, значит, я и дошёл до черты, и древние механизмы провернулись на своих осях. Второе совпадение с Божьей книгой за один вечер.

— Почему? — спросил я его.

— Ты идёшь на край мира.

— У мира нет края.

— Боги велели людям никогда не заглядывать за него.

— А тебе велели стеречь? Ты не думал наплевать на приказы богов, которых уже полтысячи лет никто не видел?

— Я не предам создателей и не накличу тварей, что живут за краем мира. И тебе не дам.

— Боишься за свой лес? — я рассмеялся.

— Боюсь за весь мир.

— Извини, глупо звучит, учитывая твой вид.

— А ты свой таишь.

— Есть причины.

— Уваливай.

— Как грубо.

— Я могу и порвать.

— Я могу и зарубить.

— Был тут один такой.

— Не такой. Да и его, Агапа, ты как-то пропустил?

Зверь нахмурился, пошуршал лапой в листьях.

— То не я, то был отец моего отца.

— Назвать его дедом, что, вера не позволяет?

— Я верю в то, что Боги вернутся.

— Я и не отрицаю. Просто хочу посмотреть, что там за клеткой, которую они для нас отвели.

— Там твари, рыцарь. Но ты не увидишь и их — Гварда остановит тебя, как остановил Агапа.

Я шагнул к нему, и зверь подвинул лапу вперёд. Изящную, я бы сказал. Он весь был словно нарисован хорошим графиком, почти утончённый, с золотыми глазами и тёмной шерстяной маской на рыжей, не то волчьей, не то лисьей морде. Лапы его были подобны волчьим, когти кривы, а хвостов было, конечно, семь.

— Уходи, — сказал я.

— Возвращайся, — сказал он одновременно со мной.

— Нет — ответили мы хором, и я рванул из ножен меч, а он взвился с места, словно пружина.

Как мог быстро отскочил я в сторону, и зверь толкнул меня лапой и плечом, так, что я полетел в листву.

Клинок свистнул, рассекая холодный воздух, и зверь прянул вперёд, ниже меча, чтобы ударить меня лапами в грудь. Я отступил в сторону и развернулся, не опуская клинка.

Зверя занесло в листве, но он повернулся на удивление быстро, распахнул пасть и снова припал к земле перед прыжком. Я подал руку от плеча вперёд, и клинок вошёл ему в пасть.

Мне оставалось лишь дожать удар.

Вместо этого я медленно, медленно потянул клинок на себя, по языку зверя. Металл скрежетнул о зубы.

За спиной зверя, выкатившись из леса, стояли два маленьких волчонка. Пушистых, неуклюжих.

— Твои? — спросил я.

Тот кивнул, осторожно.

Теперь я понял, что это была самка. Боги, почему иногда я так туп.

— Я оставлю вас в покое, если ты дашь мне пройти.

Ещё одно согласное движение головой.

Я достал меч. Он был чист, ни капли крови.

Охапкой осенних листьев я вытер его.

— Но ты будешь плакать кровавыми слезами, когда увидишь край мира, — сказала волчица, или кто она там. — Я бы не дала тебе пройти, несмотря ни на что. Но есть шанс, что тебя остановят другие. Пока он есть, я не буду рисковать детьми.

— Я бы не тронул твоих детей в любом случае, — сказал я. — А теперь я ухожу. Живи и дай жить другим.

— Ладно, я-то что. Так, просто предостережение. Гварда разберётся.

— Спасибо, конечно, теперь я уведомлен. И пойду по своим делам.

— Ты не вернёшься, — сказала волчица.

— Я уже слышал это, — ответил я. — Когда-нибудь я вернусь, отведу тебя к краю карты и покажу земли, что лежат за ним.

С этими словами я отвернулся от неё и пошагал дальше. Мне казалось, что она вцепится мне в шею, но она осталась стоять там, где стояла. Когда я не выдержал и обернулся, её уже не было, только низкая ветка качнулась. Как ладонь, отгоняя: иди, мол.

Невидимое за ветвями и тучами солнце скатилось за горизонт и погасло, наступила ночь, а ночью пошёл снег, и тонкий лёд снова звенел у меня под ногами. К утру лес стал чёрным и белым, только иногда алый лист проглядывал из-под покрова. Я прошагал целый день, и ночь, ожидая стука медных копыт, но его не случилось. Никаких препятствий. И никакой зелени.

Снова наступило утро, и я подумал, что скоро уже станет видна Закота.

Я вышел к ней спустя час. Не стал доставать карту, не стал ничего сверять. Это была та самая река, которая опоясывала мир. Если верить карте, конечно. Как могла река течь, если ей некуда было течь, если она не имела начала и конца? В Божьей книге, написанной нашими предками под диктовку самих божественных исполинов, было записано, что вращение диска придавало ей движение. Море на карте мира было в центре диска.

В другой же древней книге, на неизвестном языке, но с прекрасными иллюстрациями, мир был шаром. Ни я, ни Устина не нашли на тех картах нашей страны, но, честно, я не так уж представлял себе, как её там искать. Я и не был во многих её местах; сюда же, на Запад, я отправился лишь потому, что именно на Гварду Западного пути некогда нашёл управу Агап. А значит, ключ этого Гварды точно описывался в старых фолиантах божников, которые Устина осталась читать после моего поспешного отбытия.

И этим ключом был цвет. Теперь уже я знал и это, и какой именно цвет. Жаль, его здесь не было.

…На реке лежал лёд. Наступала зима, подкрадывалась от края мира, края, которого не может быть; и маленькую лодочку, вмёрзшую в ил у самого берега, припорошил снег. На скамье пестрели свежие следы белки: маленькие ладошки и ступни. Отчего-то они подняли мне настроение.

Я осмотрелся в прозрачном, стылом воздухе и начал спускаться к берегу, придерживаясь за плети багровой, как вчерашний закат, прибрежной ежевики. Все ягоды на ней уже засохли, и все листья стали из зелёных багровыми.

Конечно же, я не собирался возвращаться: ведь Олефир был, скорее всего, близко, да и неизвестно, не пришлось ли уже бежать Устине, оставив своё убежище. Божники не теряли времени; раз меня поджидала Теореза, приманивая зеленью, значит, они уже знали, что мне известен ключ. Они знали это не от Устины — тогда птицы от подруги я уже не дождался бы, — а просто потому, что им было известно, что же написано в книгах, которые мы украли.

Мне стоило спешить, пока они не узнали моё имя и не наложили заклятий. Теореза не могла сказать его Олефиру или отослать птицей к жрецам — другое она увидела под капюшоном, а не знакомое ей лицо.

Пара воронов железно перекрикивалась в белом небе, медленно падал снег, такой редкий, что я не сразу его заметил. Стояла тишина. Я понимал, что могу не перейти реку. Хотя, подойдя к берегу, убедился, что лёд уже достаточно прочен. Наверное, он лёг ещё вчера — погода иногда и в Центре выкидывала странные штуки, словно бы и правда зависела от неких незримых колец. Но сейчас она играла мне на руку, и я не стал об этом размышлять.

Лёд лёг на чистую воду, без снега, и был прозрачен. Слабый ночной снегопад присыпал его, но ветер смёл снег с середины реки, и казалось, что я шагаю по воде или по стеклу. Глубина подо мной молчала. Только лениво колыхались подо льдом чуть светлые полосы водорослей. Зелёных. Но я не мог достать их.

Я шёл, глядя в завораживающую глубину, и заметил движение.

То, что я считал очертаниями подводного рельефа, тенями в струях воды, сдвинулось, стремительно воспарив к поверхности. И ударило снизу в лёд.

Огромный рот прижался снизу к ледяной глади. Он поглотил бы и меня, и пару лодок за раз.

— Остановись! Ты в ужасе побежишь назад, когда доберёшься до края мира!

Голос звучал, словно из бочки, глухо, мощно, но разборчиво. Дрожь прошла по доспеху.

Я не стал отвечать ему.

— Ты станешь искать убежища, но будет поздно!

По льду пошла трещина, и я ускорил шаг, радуясь широким подошвам. Жаль, весил я в доспехе немало.

— Ты не вернёшься!

Вместо ответа я побежал, как мог, ибо оно снова ударило в лёд, он треснул, и стылая вода хлынула по глади. Трещина с сухим хрустом обогнала меня в долю секунды; а за ней другая. Вода из трещин примерзала на бегу. Я прибавил ходу, поскользнулся и упал на колено и руку. Лязгнули склянки в сумке, и, поднявшись, на бегу я распахнул её, чтобы проверить, целы ли. Мне бы ничего не сделалось, но проливать их содержимое на льду я не хотел.

Стекло не треснуло, жидкость оставалась в сосудах, зато налетевший ветер, словно назло, выдернул из сумки лёгкую зелёную ленточку и понёс вдоль реки.

От третьего удара лёд вздыбился осколками, тёмная вода залила ступни. Но я был уже у заснеженных корней, у берега. Спустя мгновение я вскочил на сушу.

Громадный некто, похожий на рыбу налима, чёрный и тяжёлый, выпрыгнул до половины из воды, хватая воздух белыми губами над страшной пастью, и обрушился в воду, мягко, почти без плеска, как и не было его.

Я отбежал на всякий случай подальше и вскарабкался на склон. Но за спиной было тихо, никто не шумел, никто ничего не говорил.

Я обернулся на реку. Чёрная вода уже успокоилась, сожрав мою зелень, а вот на том берегу я увидел движение. Медно-красный, заиндевевший конь выехал на берег, и человек в чёрном плаще досадливо выругался. Впереди него, прижавшись к его покрытой бронёй груди, сидела рагана, и красная лента по-прежнему была у неё в волосах.

Снег в эту минуту повалил сильнее, и я даже немного полюбовался ими, пока Олефир ругался. Гроза беглецов и верный пёс божников. Я показал ему один жест и пошёл дальше, уже не оборачиваясь.

Даже не будь в воде этого громадного, он бы в речку не полез — утлая лодка не выдержала бы металлического коня, а мостов через эту реку не наводили. Ибо Божьи твари не трогают только божников, и лишь тем можно приближаться к краю мира, раз в год, чтобы покормить Гварду.

Теперь и я ступил на запретные земли, и даже шёл по ним, никем не остановленный, слушая, как свистят в лесу птицы. Местность ощутимо подымалась вверх.

Все отстали от меня, и я шёл ещё несколько дней. Птицы перестали приносить вести, и я понял, что Устине пришлось бежать. Если только она не была схвачена, в чём я сильно сомневался.

Я проверил свои находки. Негусто. Лист засох и поблёк, груши сморщились, пожелтели и покрылись чёрными пятнами. Вот тебе и вся зелень.

В карту я для порядка заглянул, хотя и так знал, что максимум на ширину ногтя отстою от внешнего контура и белого поля за ним. Сие — тварям, написано там, с краю. Буква Т потекла.

Тварь, по крайней мере одна, должна была ждать меня ещё в пределах карты. В начале похода я надеялся, что Гварда — лишь страшные сказки, придуманные жрецами; но всё больше убеждался, что книга Богов всё же не везде врёт. Так что Гварду они вполне могли там оставить: беречь очерченную границу.

И если Устина права, если ключом действительно служит зелёный цвет; если Гварда ляжет, как послушный пёс, стоит показать ему что-нибудь зелёное — то мне ему показать нечего. А пройду ли я его без ключа — большой вопрос.

Впрочем, всех остальных я вроде бы миновал. Хотя… Птицы и древа. Меня беспокоили эти птицы и древа. Иногда я посматривал на небо, не летит ли там что-нибудь величиной с коня.

Нет, никого там не было. Ни чудовища, ни даже воробья.

Тут царила какая-то пустая, почти бесснежная зима.

Начались скалы, а к скалам жался голый чёрный лес. Небо словно истончилось и потемнело. На камнях, облитых серым мёртвым мхом, иногда я видел царапины. Словно что-то точило о них когти.

Что-то, передразнил я себя. Каков романтик. Как будто я не знаю.

Гварда, конечно. Спускался, бродил здесь, да и точил.

Я прикинул размер когтей и подумал, что Божья книга таки не врёт. А жаль, я так надеялся на то, что они там прихвастнули.

Я ускорил шаг, всматриваясь в лес, который казался засохшим. Он стоял, чёрный, будто в нём запуталась ночь, сухой, покрытые скудным снегом вышние ветви были как штрихи по краю. Кое-где тускло бронзовели кроны зимних дубов, жадных до собственной листвы. Они будут хранить её всю зиму. Странно, подумал я, ведь Гварда ходит здесь, как же зелень, которая для него запретна?

Потом понял. Пока лес зелен, он и не приближается сюда; никак не может. И именно поэтому божники отправляются кормить Гвард среди лета.

Я вошёл под лесную неприветливую сень и пошагал вперёд. Здесь когда-то была дорога; кроны над головой не смыкались, тянули друг к другу ветви, но пока достать не могли. Лет через сто тут и впрямь всё зарастёт.

Тоннель был достаточно широк, чтобы здесь прошёл Гварда. Такой, каким он нарисован на старых жёлтых страницах дрожащей рукой.

Да уж, я б под диктовку Богов вообще ничего не нарисовал бы.

— Помоги-и-и… — тоскливый, с переливом, звонкий голос позвал меня. Рассыпался о деревья, и, подрагивая, разлёгся в холодном воздухе.

— Помоги-и-и… — и мольба, и просьба, и жажда, и страстное желание ответа. Да что ты будешь делать.

Я остановился и прислушался. Далеко слева. Кого б ещё занесло в такую даль? Кто мог терзать невинную — а может, тысячу раз виновную — жертву?

По второму вопросу я мог бы составить список. Но не Гварда, и то хорошо. Там на помощь-то особо не позовёшь.

— Помоги-и-и-и…

Иду. Разве ж я пройду мимо, последний рыцарь на краю мира? Я усмехнулся.

Было в этих криках о помощи что-то задумчивое. И такое личное. Не помогите, а помоги. Как будто мне.

Эх, подумал я. Красавицы проклянут его, и отвергнут.

И свернул с тропы в чащу.

Было темно. Чёрные палые листья, тёмно-серые стволы, головокружительное сплетение веток; мир, будто бы второпях заштрихованный пером — рваные, колючие линии, терновник, дубы и что-то неведомое мне. Голос доносился всё чётче, не то чтобы громкий, но хорошо слышный в тишине. Хотя воздух тут был редкий, как будто разбавленный пустотой.

Я пригнулся и вынул меч. Он путался в зарослях и немного мешал, но мало ли чего. В конце концов я наловчился отводить им ветки с дороги. Но те всё равно лезли в лицо, а одна стянула с меня капюшон. Я напялил его обратно. Не от холода — холодно мне не было, голодно тоже; — а ради образа. Так не было видно моего лица, а в темноте — тем более.

— Э-э-э-э-э-э-э-эй… — голос уже не просил о помощи, просто звал. Мне, первый раз за всё путешествие, вдруг сделалось не по себе. Дался мне этот край. Сидят себе люди дома, слушают, что сказали им Боги, и ждут, когда те вернутся с полными пригоршнями процветания. А меня вот понесло за поля.

Я вышел в низину, где росло одно лишь дерево. Старое, величины непомерной; наверное, четверо таких, как я, могли бы обнять его.

Оно росло из крутой, глубокой впадины. Чтобы спуститься к нему, мне нужно было скользить по откосу.

— Помоги же, рыцарь! Спустись и освободи меня! — голос шёл прямо из большого тёмного дупла, начинавшегося на высоте четырёх футов от земли. Отсюда разглядеть я никого не мог.

— Чудовище схватило меня и приковало здесь! — раздался звон цепи, и бледная рука на мгновение мелькнула в темноте.

Я ступил на край и съехал вниз по склону.

Дерево качнулось, изгибаясь, с рёвом и грохотом обрушило на меня ветви. Земля выскочила из-под ног, и я кубарем полетел вперёд, прямо головой в дупло. Которое враз ощетинилось треугольными, сырыми шипастыми крючьями. Или зубами.

И древа…

Удар. Я влетел в тёмное липкое пространство головой вперёд, и тут же пасть древа сомкнулась у меня на спине. Чудовищный удар сотряс всё моё тело.

Я вонзил меч в днище этой пасти и оттолкнулся, отчаянно рванувшись назад.

Пасть приоткрылась и снова ударила, поведя в сторону. Меня собирались пережёвывать.

Доспех не выдержал, кожаные пластины на животе лопнули, наплечник смялся и разошёлся по шву; плащ промок и разорвался. Я же не чувствовал никакой боли.

Рёв, грохот и всё такое, конечно, мешали. Я перехватил меч лезвием вверх и вонзил в нёбо. Потом рванулся и выбрался из пасти. Что я успел увидеть, кроме ржавого железного мусора — так это кости и маленькие, бледные веточки, выросшие внутри дупла и похожие на руки. Никакой, даже завалящей красавицы, готовой меня отвергнуть. Только я и деревянная тварь.

— Притворяешься, скотина, — выдохнул я и тут же получил хлёсткий удар ветками в лицо. Кто-нибудь другой и глаз лишился бы.

— Скотина, — повторял я, обрубая ветви, норовящие ударить по голове; изловчившись, второй рукой я достал склянку и запустил ее в дупло, сдавив перед этим в кулаке. Косая насечка на стекле лопнула, склянка разбилась, и бесцветная жидкость, резко посинев, вспыхнула и расплескалась огнём по всей пасти.

Должен же я был захватить пару на всякий случай.

Древо заорало, теперь без слов, и исторгло из себя горящую ветошь, кости и железо. Интересное железо. Нагрудник, например, с чибисом, гербом Агапа. И истлевшую, но целую ещё суму.

И нечто, что я схватил мгновенно, не пожалев двух секунд, хотя древо уже пылало, как хороший факел. И орало не переставая. Не знаю, что оно такое было, но, схватив ту штуку на простой цепочке, я побежал оттуда так быстро, как не бегал ещё никогда.

Вот только лес загорелся на славу, не обращая никакого внимания на снег у себя на ветвях. Огненная стена шла за мной, и я начал ломиться наискосок, желая скорее достичь старой дороги.

В любом случае, я продвинулся уже дальше, чем легендарный герой, который на деле оказался не так прочен, как я.

Я вырвался на дорогу. И когда лес кончился, а за спиной у меня, обдавая искрами и пеплом, воспылало гигантское пожарище, мой плащ ещё был относительно бел и почти нигде не прожжён.

Но ненадолго.

Я поднялся на острые камни по некоему подобию тропы, и, стоя у подножия мглистых скал, чувствуя ветер, толкающий меня в спину, настигнутый дымом и пеплом, я узрел Гварду наверху, в каменном гнезде. И, содрогнувшись, пошёл к нему, не доставая меча. Откуда-то с высоты, из-за клубов дыма, планировал ворон; за ним другой, и вроде бы ещё один. Устина? Или, может, уже божники? Такой фокус был бы в их стиле — если они нашли её убежище, то могли отправить по моему следу воронов, со словом, которое, конечно, подобрали для меня, глядя на следы наших приготовлений. Устина вряд ли попалась, она слишком хороша в своём деле. Но посланий я читать не буду, даже если они и от неё. Ибо я уже у цели.

Я надвинул капюшон пониже, пригнул голову и пошагал вперёд и вверх, где на условном краю мира открыл четыре огненных глаза Гварда Запада, страж древних и суровых Богов.

* * *

Конечно, он рад бы ещё раз ударить издалека пламенем, но запасы его в лёгких, или где там, истекли. С острой, шипастой морды, с загнутого крюка над пастью падают кипящие огненные капли, но это уже не то. Я подхожу ближе, на расстояние прямой схватки, и, наконец, Гварда, огромный, рукастый, цвета камня, сдвигается с места, и, как ящер, рвётся ко мне.

Я поднимаю меч, но надеюсь не на него. В левой руке у меня чистейший зелёный камень в стальной оправе, ключ Гварды, похищенный Агапом у божников. Я показываю ключ, зелёный и граненый, чудовищу, и оно припадает на лапы. Кладёт голову на зализанный пламенем, ещё горячий камень. В глазах его тоска. Во всех четырёх.

— Лежать, — говорю я, словно командую собаке. А что мне ещё говорить"? Я не знаю. Он лежит…

Вдали, чуть выше края скал, я вижу какой-то исполинский, далёкий силуэт — горный кряж или отдельный пик. Я поднимаюсь, чтобы выйти на край скалистой гряды, который со времён Богов зовут краем мира.

Кожа моя трескается всё сильнее, сыплется чешуйками, осколками. Камень падает на камень.

Человек бы тут не выдержал… И я бы давно сгинул, гораздо раньше даже, чем схватился с кадавром раганы. Если бы шёл в своём теле.

Но я, колдун Центра по рождению и обучению, хорошо научился создавать другие. Синяя глина, рыжая глина, белая глина, огонь, колдовские шестерни и свиток со словами, замурованный в крепкое нутро. И вот мой человеческий разум — в каменно-прочном, по-звериному гибком, неприхотливом, несокрушимом, безликом теле, которому не нужны ни отдых, ни еда. Моё же тело лежит, словно в забытьи, в надёжном доме, далеко и отсюда, и от нашего с Устиной убежиищ.

Я поднимаюсь на самый гребень. Я, победитель.

Внезапно откуда-то сверху, с высоты облаков, падает ворон, перемахнувший-таки и выжженные территории, и скальный подъём. Падает мне почти в руки, заслоняя горизонт. Я узнаю его. Это точно ворон Устины, на лапке письмо, на нём — её печать, её почерк.

«Остановись и читай!»

Красными чернилами.

Не вовремя, ведь я уже вижу за дымом очертания неведомых гор.

Но я останавливаюсь, вскрываю письмо и читаю.

«Игнат, остановись! Божья книга права!

Мир есть диск, и за краем его живут твари. Я нашла это в книгах, которые мы украли.

Гварды сидят на краю мира, а люди никогда не должны показываться на нём. Так твари думают, что на нашем диске живут сплошь опасные чудовища, равные им.

А шар же — родной мир Богов, и ту книгу они принесли оттуда. То их шар, не наш. Наша — плоскость.

Беги оттуда. Ни за что не приближайся к краю. Сейчас Богов нет, и, стоит тварям из-за края узреть человека, как они не пощадят никого, как бывало в иные времена на других мирах.

Надеюсь, ты читаешь это, Игнат.

И да помогут нам Боги.

Устина».

Медленно я разжимаю пальцы, и письмо падает в бездну; ветер как раз унёс дым.

Я стою на срезе земли, на краю, и вижу слоистые пласты, уходящие в полную звёзд черноту. Вдалеке, в огромном далеке висит остров, похожий на гору, на пик, на летающую скалу; и с него на меня взирает тварь. Я не могу оценить её размер, но думаю почему-то, что Гварда рядом с ней покажется не крупнее пса.

Тварь вытягивает шею, встаёт на сложенные крылья. И я понимаю, что она заметила меня.

И что она не одна.

Ужас пронзает мою душу насквозь, и я понимаю, что я наделал.

Разглядела ли она меня? Узрела ли во мне человека? Боги, я не знаю. Но я поднимаю глиняную ладонь и мечом царапаю на ней слово, которое заставит моё тело рассыпаться и рухнуть. Я смотрю на то, что пишу, и, лишь только я завершаю последнюю черту, как приходит лёгкость, невесомость и полная темнота. Хватает меня невидимой лапой и разбивает на куски.

* * *

С диким криком на вдохе я очнулся в своём личном убежище, крупная дрожь била меня, когда я вскочил.

— Будь ты проклят!.. — выдохнул я, не забыв добавить своё имя. Из носа и уголков глаз шла кровь от резкого перемещения, но мне было всё равно.

Я думал об одном — как быстро очнётся Гварда на краю мира, если за нами придут твари. И как быстро он сможет начать их жечь.

Волк, Всадник и Цветок

Волк С Тысячей Морд был отличным игроком. Но я-то у него выиграл! Ну, можно сказать, выиграл…

2015 г.

Снова наступал вечер, и Волк С Тысячею Морд опять нагонял меня.

Я уже слышал этот топот, от которого дрожала трава и умолкали смущённые птицы. Он мчался за мною, перепрыгивая реки и прошивая стрелою леса.

Я решил не гнать Коня, чтобы Волк С Тысячею Морд догнал меня засветло.

В долине меж зелёных холмов, именуемой Эллен-трэй, он меня и настиг.

Он забежал наперёд, и мы остановились.

— Стой, тебе не проехать дальше! — заявил он, ссаживая со спины Фолма и Макхама. У Макхама развязалась шнуровка на сапоге, и он в ней запутался. Я удивлялся, как он поутру находит край у кровати, чтобы с неё встать. Я сказал ему об этом, и он окрысился, показывая длинные и тонкие, как иглы, зубы. Их я уже видел раньше.

— Перестань, в конце концов, смеяться над моими людьми! — оскорбился Волк С Тысячею Морд. — Ты, между прочим, ничем не лучше их, да к тому же воришка! — Где ты здесь заметил людей? — спросил я, озираясь по сторонам. Голубые и розовые мотыльки порхали над травами, не решаясь сесть на дрожащие ещё стебли. — Отдай мне моё! — рявкнул он и бросился вперёд. Но стальная бабочка, что я выпустил из руки, села ему на нос и укусила его ядовитой иглою. Он умер в прыжке, и, когда рухнул на траву, она запылала под его телом.

— Ну вот, опять он умер, — сказал я Фолму и Макхаму. Они не осмелились заступить мне путь, и я погнал Коня дальше, зная, что у меня снова появилось время, теперь уже до полуночи.

«Сие Волк С Тысячею Морд, — сказано в книге, — и число ему — тысяча».

Я поправил цепь, которую мне так и не пришлось размотать, и дальше гнал Коня на пределе.

Кругом были зелёные холмы, только над головой — алое закатное небо. Мой светлый конь тоже казался красным, а узоры на его шкуре, днём тёмносиние, теперь выглядели угольными рисунками.

— Потерпи, Конь, — сказал я ему. — Когда мы доберёмся до Поля Вод, я дам тебе отдохнуть.

Я звал его просто Конём, ибо его создатель не озаботился такой мелочью, как дать ему имя, а никто другой сделать это был не вправе; даже я.

Мы скакали уже сутки, с того времени, как я выжулил у Волка С Тысячею Морд его сокровище. Он не сразу бросился в погоню, а то мне было бы не уйти. Два раза он уже догнал нас, на рассвете и в час зенита. Первый раз он был очень удивлён, когда стальная змея, что я выпустил из мешка, скользнула к нему в траве и убила его. Волк С Тысячею Морд двигался куда быстрее моего Коня, но это здорово задержало его. Во второй раз я отделался от него, выпустив стальную мышь, которую, правда, Фолм чуть не разрубил мечом. Вот теперь это повторилось снова, и до полуночи я мог его не ждать.

Мы летели во весь опор, ноги коня слились в сверкающие полосы; первые звёзды на небе, как обычно, сложились в знакомое имя; потом взошла луна, и в ее свете Конь снова обрёл свои настоящие цвета: серебристо-белый с тёмно-синими спиралями узоров. Луна же в эту ночь была огромной и странной; видно, где-то неподалёку творилось колдовство.

Мы проехали земли Тарамиска, Нижней Дельвии и Поймута. Дельвийские эльфы, нервничая, с криками бросались прочь от моего коня, горстями выскакивая из-под копыт. Большой чёрный ворон какое-то время летел за нами, выкрикивая всякие слова; белые цветы в заводях Поймута провожали нас, поворачивая вслед пышные соцветия; у Левой горы Вечный Повешенный приветливо помахал нам рукой из своей петли; я улыбнулся и помахал ему в ответ, когда мы пролетали мимо.

Постепенно луна поднималась всё выше, и странные знаки наконец исчезли с неё, так что стало светлее. Полночь застала нас в безмолвных лесах Кератаса. На широкой лесной дороге, откуда ветер вымел все палые листья, я снова услыхал поступь Волка С Тысячею Морд. На этот раз я не придерживал Коня, пытаясь выиграть время.

Он догнал меня быстро, пролетел мимо — его халат развевался на ветру — и развернулся мордой ко мне так резво, что его даже занесло. Мой Конь встал на дыбы. Я на всякий случай ослабил обмотанную вокруг руки цепь, а вторую руку запустил в мешок, откуда ранее извлёк змею, мышь и бабочку. Честно говоря, на мешок у меня было больше надежды, чем на цепь.

Волк С Тысячею Морд остановился, и Фолм с Макхамом спрыгнули на землю. Они явно были злы. Фолм вытащил меч, лезвие которого появлялось, лишь когда он держал его в руках; так он носил на поясе лишь рукоять. Макхам, доигравшийся в своё время с магией до того, что начал терять человеческий облик, хотел произнести какое-то заклинание, но, по обыкновению, прикусил язык. Ума не приложу, зачем Волк С Тысячею Морд его с собой таскает.

— Ты не уйдёшь далеко, даже если у тебя в запасе есть ещё фокусы, — хрипло сказал Волк С Тысячею Морд. — Я уже разослал почтовых птиц; тебя задержат. Впереди по дороге много кто должен мне за проигрыш в карты!

— Недоумки, которые умудрились проиграть даже тебе, вряд ли сообразят, с какого краю сесть на лошадь, — сказал я. Нарочно, конечно — Волк С Тысячею Морд был отличным игроком. Но я-то, можно сказать, у него выиграл.

Волк С Тысячею Морд какое-то время стоял молча. Сейчас у него была одна башка, только морды постоянно менялись, словно на болванку волчьей головы проецировали «волшебным фонарём» лики разных волков.

Потом он сказал:

— Ты ведь выиграл у меня нечестно. Ты жульничал.

— Но ведь ты тоже жульничал! — отвечал я, тихонько шаря в мешке.

— Но ты жульничал ПО-ДРУГОМУ! У тебя была ДРУГАЯ тактика! — Волк С Тысячею Морд побелел от возмущения. Он орал и брызгал слюной:

— Кто тебе не давал жульничать в том же ключе, что и я?! Я бы и слова не сказал! Это было бы ЧЕСТНО!!! А ты сделал НЕЧЕСТНО!!!

Я вытащил руку из мешка, и стальная птица с клювом, полным яда, порхнула к нему.

Фолм взмахнул своим громадным палашом и припечатал мою птицу к земле. Пружинки и шестерёнки рассыпались в ядовитой лужице.

Волк С Тысячею Морд замолчал и посмотрел на птицу, приподняв переднюю лапу. Какое-то время он стоял так, а потом нахмурил лоб и поинтересовался:

— А кто делает все эти штучки, скажи на милость?

Я с досадой отмахнулся:

— Кузнец Логин из Тембло. Он ковал их специально под мой заказ.

Я мог назвать имя кузнеца, абсолютно не беспокоясь о его безопасности. Я знал, что Волк С Тысячею Морд никогда зря не подставит свою жизнь под удар.

И впрямь, он отошёл от птицы и задумчиво промолвил:

— Спасибо, что сказал. Буду обходить десятой дорогой двор кузнеца Логина, если меня занесёт в это чёртово Тембло. Взять его, ребята.

Фолм и Макхам рванулись вперёд, и я взмахнул своей боевой цепью. Фолм перекатился через лопатки, а Макхам, как обычно, замешкался. И шипованный шар на конце моей цепи раздробил ему голову.

Фолм замахнулся мечом, но я стегнул цепью ещё раз, и её кончик, обвившись вокруг рукояти, вырвал оружие из его рук. Клинок моментально исчез, рукоять я отбросил в сторону. Через секунду Фолм погиб. Моя цепь скована таким образом, что каждое следующее звено более плоское и более острое, чем предыдущее, так что на конце это уже хлыст из отточенных лезвий. Ещё на конец цепи надевается железный шар, чтобы удар был тяжелее. Его можно снять, но сегодня я этого не сделал.

Волк С Тысячею Морд зарычал. В отличие от него, у его людей не было никакой форы на убийства, и теперь они умерли насовсем.

Он прыгнул, низко, стелясь над землёй, и полоснул Коня по ногам. Конь взвился свечой, одна из спиралей в узоре закрутилась туже, а раны на ногах мгновенно затянулись. Существует поверье, что мой Конь падёт лишь тогда, когда узоры сплошным ковром скроют его шкуру; до тех же пор он неуязвим, и каждый шрам лишь добавляет богатства рисунку.

Мы кружили по поляне, и я едва успевал отбиваться цепью. Волк С Тысячею Морд был куда крепче своих ныне мёртвых помощников, и мы дрались всерьёз. Затем мне повезло, и цепь, обмотавшись вокруг его шеи, перерезала горло. Он упал, и палые листья вокруг сразу же запылали. Я подхватил цепь, и мы полетели во весь опор дальше, получив передышку до утра. Я оглянулся лишь раз. Волк С Тысячею Морд пылал, и горели листья вокруг него, чтобы он вскоре вышел возрождённым из собственного погребального костра.

Когда мы играли в карты у него в саду, я проиграл ему довольно много раз. Мы играли на форы, и в конце первого этапа у него оказалось куда больше фор на смерть от моей руки, чем у меня — от его. Но что поделать; серия проигрышей была частью моего плана, необходимой, чтобы выманить его на большую игру.

Потом, когда он поставил на кон своё сокровище, я сжульничал, используя иную технику, чем он, и выиграл. Он ничего не заметил поначалу, будучи расстроен проигрышем. Знаете, грыз землю, катался на спине и всё такое. Я не дал ему опомниться, подхватил выигрыш и был таков.

Потом, видимо, придя в себя, он что-то заподозрил, начал вспоминать партию и понял, что я его обманул. Он в самом деле и слова бы мне не сказал, надуй я его тем же способом, каким он всё время пытался надуть меня. Мой же поступок он посчитал за оскорбление и взвился в погоню.

Теперь я убегал от него, стараясь как можно скорее добраться до дому. Пока мне везло, и при таких делах он мог догонять меня не чаще четырёх раз в сутки. Но фокусы в мешке у меня кончились, а цепь, хоть и серьёзное оружие, против Волка С Тысячею Морд была слабовата. Да к тому же, если бы он убил меня, ему не надо было никуда скакать. Он мог спокойно дожидаться моего воскрешения, греясь у костра, чтобы попытать счастья снова. А меня от роковой черты отделяло куда меньшее количество смертей, чем его.

Поэтому мы с Конём старались покрыть до утра как можно большее расстояние. Мы покинули Кератас, проскочили Навейский мост, кощунственное строение из рёбер дракона; спугнули стаю светящихся птиц у какого-то болота, пересекли вброд реку Дилак, разгоняя некрасивых разжиревших сирен с крашеными волосами, и наконец выбрались на широкую дорогу, что вела в Зелёную Аламейду, где во всех семьях рождалось лишь по одному ребёнку. Страж-У-Ворот, отупевший от трёхсот лет охранной работы без отдыха, даже не заметил нас; призраки в оставшихся слева Зелёных Башнях дули в призрачные трубы, пытаясь привлечь внимание, но никто, конечно, их не слышал. В общем-то, всё шло как обычно в этих краях.

Мы продолжали скачку, надеясь затемно покинуть Зелёную Аламейду, ибо у Волка С Тысячею Морд могли быть здесь союзники. Джуд фон Плейн, хозяин здешнего края, был любитель поиграть в карты.

Но по всему было видно, что мы не успеем. Нас пытались остановить бродяги, чтобы продать ворованных коней. Нас пытались остановить какие-то девушки в коротких одеждах. Нас пытались остановить вежливые молодые люди, чтобы спросить время и денег на дорогу до дома.

Мы, конечно, не остановились, но времени потеряли довольно. Ночь складывалась не в нашу пользу, и меня одолевали нехорошие предчувствия.

В конце концов взошло солнце, и Волк С Тысячею Морд догнал меня снова. Он хотел вышибить меня из седла, но я пригнулся как мог низко, и он пролетел у меня над головой. Потом он остановился и развернулся, и мы тоже остановились.

— Нет, ты всё-таки негодяй, — сказал Волк С Тысячею Морд, тяжело дыша. — Какой чёрт дёрнул тебя убивать Макхама?

— Но ты же не стал бы мешать им убивать меня? — поинтересовался я, делая ударение на последнем слове. Волк С Тысячею Морд (теперь у него было десятка два голов, морды на которых всё время менялись) помолчал, поскрёб лапой бок под шёлковым халатом, а затем заявил, что я сам виноват.

— Но послушай, — ответил я, — как можно обвинять меня в нечестном выигрыше, если любой посторонний наблюдатель вообще не засчитал бы нашу игру! Во имя Чётных и Нечётных Богов! Мы ведь мухлевали оба!

— Я! Уже! Объяснял! — заорал Волк С Тысячею Морд, подпрыгнув на месте. — Ты мошенник, и сам это знаешь!

Я не стал спорить. Я и впрямь отлично знал, что смошенничал не по правилам, но, чёрт возьми, ведь выигрыш того стоил! Ни у кого больше не было такого чудесного сокровища, как то, что я вёз за спиною, в хрустальном футляре и кожаном чехле. Я представил, как привезу его домой, и довольная улыбка появилась на моём в общем-то непримечательном лице.

Вот только Волк С Тысячею Морд готов был убить меня за это сокровище, и я вовсе не был уверен, что он ограничится первым убийством и ускачет восвояси с отобранным богатством. К тому же ему вряд ли захочется лезть в костёр. Он отлично знал, что огонь футляру не повредит.

— Отдай мне его, и мы расстанемся. Я даже это тебе верну — пришлю с птицей, — он показал мне короткую нитку синих бус, три из которых треснули и помутнели. Форы.

Честно говоря, на моей нити бусин было только две. Я редко выигрывал, вплоть до финала.

Я накрутил на палец прядь своих светлых волос. Пора было помыть голову. Да и подстричься не мешало — волосы отросли почти до пояса, и я напоминал какого-то дурачка из героических сказок.

— Нет, — сказал я. — Мне он нужнее, чем тебе.

И распустил цепь.

— Ах ты гадёныш! — возмутился Волк С Тысячею Морд и выпрямился на задних лапах. — Слезай с лошади! Будем драться на земле!

Я скептически вздохнул и спрыгнул с Коня. Шар с цепи я снимать не стал.

Волк С Тысячею Морд скользнул ко мне, нырнул под взвившуюся цепь и угодил мне лапой в челюсть. Я перехватил его вторую лапу, а левой нанёс апперкот.

Удар был хорош, жаль только, попал в пасть. Я еле успел выдернуть руку — ободрал, конечно — и пнул сапогом его в живот.

— Вот подлец, — пробормотал он, складываясь пополам. Я был слабее его, но в кулачном бою на двух ногах он был не силён. Он сманил меня с коня только затем, чтобы я не мог толком орудовать цепью.

Я отскочил назад и намотал цепь на руку, так что под низом были обычные звенья, а верхним слоем уже шли заточенные. Шар противовесом болтался у локтя.

Волк С Тысячею Морд снова бросился ко мне, метя когтями под рёбра, но я уклонился и с разворота ударил защищённой рукой в ухо. В какое именно из сорока, я не обратил внимания. Главное, он покачнулся, и хоть и ткнул меня сжатой лапой под дых, но несильно. Я врезал ему в центральную морду и пнул в лодыжку носком сапога. Потом отскочил и приспустил цепь. Дюймовые комары накручивали спирали вокруг нас, на лету ловя брызги крови.

Волк С Тысячею Морд остервенело помотал головами и прыгнул — на четвереньках, как зверь.

Это был сигнал к окончанию честной драки, и я в момент размотал цепь, орудуя ею, как хлыстом. Минуты две он гонял меня по поляне, вокруг восьмёрками скакал мой Конь, так что было весело. Потом я запнулся и упал.

Волк С Тысячею Морд вонзил когти мне в грудь, а потом, несмотря на мои попытки задушить его цепью (я не продвинулся дальше поиска подходящей шеи), полоснул меня лапой поперёк горла и отскочил.

Последнее, что я увидел сквозь пелену собственной горящей крови, это Волка С Тысячею Морд, пытавшегося тяпнуть моего Коня за ногу.

…Я пришёл в себя посреди кучи горячего пепла. Солнце уже давно взошло и светило мне прямо в глаза. Я лежал на спине, и футляр неудобно врезался в тело даже сквозь одежду и кожаный мешок.

Я приподнялся на локтях, морщась, и огляделся.

Конь пасся неподалёку, докуда не достало спалившее траву пламя; Волк С Тысячею Морд сидел на границе сожжённого круга, зажав передние лапы между коленями.

— Привет, привет, — кивнул он. — Поднимайся, мне нужно то, что у тебя за спиной, — он поднялся, почёсывая лапой нос.

— Блохи? — поинтересовался я, вынимая из-за пазухи нитку с форами. Всё тело болело, от пепла и солнца резало глаза. Щурясь, я осмотрел бусы. Один из вишнёвых стеклянных шариков лопнул почти пополам и затуманился некрасивым сизым оттенком. Я вздохнул и спрятал их обратно.

Волк С Тысячею Морд подошёл и поставил лапу мне на грудь. Сил не было никаких.

— Ты же отлично знаешь, — сказал он, — что это не смешно. У меня не больше блох, чем у тебя.

Я издевательски почесал в затылке, потом поскрёб в боку. Он вздохнул, закатив глаза к небу. У него пока была одна голова.

— Перевернись-ка, я заберу футляр, — сказал он, убирая лапу.

Я сел посреди пожарища, опираясь на руки. Вся кожа щемила, все кости ныли. Я начинал сочувствовать Волку С Тысячею Морд.

— Подожди, сейчас отдам, — сказал я. — Не лезь своими лапами.

Я встал на ноги, ещё шатаясь, хоть силы быстро возвращались ко мне. Стянул со спины длинный кожаный чехол на ремне; распустил завязки.

— Держи, зараза, — пробурчал я, вынимая футляр.

— Нет, почему это я зараза?! — возмутился он. Вместо ответа я стукнул его футляром в висок, прямо углом, а потом подхватил свою цепь и накинул ему на шею.

Я хотел его задушить, но цепь была острая, и я случайно перепилил ему горло. Из раны вырвалось пламя, и тело Волка С Тысячею Морд запылало.

Мой посмертный костёр выжег всю траву, и Волк С Тысячею Морд горел в гордом одиночестве. Я подозвал Коня, засунул футляр с выигрышем на прежнее место, и мы поскакали дальше.

Ближе к полудню рослый рыцарь в белых доспехах заступил нам дорогу. Я остановил Коня, потому что дорога за спиной рыцаря была перегорожена раз пять хорошей шипованной цепью.

— Эй, слезай, слезай! — крикнул он мне. — Именем Джуда фон Плейна, Властителя Аламейды, стой!

— Джуд, хватит дурачиться, — укорил я его. — Ну что за манера давить авторитетом? Кроме того, ты хозяин только Зелёной Аламейды, а не всей.

Джуд фон Плейн смутился.

— Ну так, это… В долг чести моему товарищу, Волку С Тысячею Морд, я останавливаю тебя и велю в счет платы за проезд отдать то, что ты выиграл у вышеозначенного господина в карты!

— Хватит ходить вокруг да около, — сказал я. — Я выиграл, например, пару фор на убийство. Одна осталась. Нужна? — я посмотрел на него, и не думая слезать с Коня.

И чёрт меня подери, если он не задумался на секунду.

Потом до него дошло положение, и он довольно осклабился.

— Поскольку я волен забрать весь выигрыш, то и фору в том числе, — объяснил он скорее себе, чем мне. — Но не забудь о главном — о том, что в хрустале у тебя за спиною!

— Джуд, как тебе не стыдно, — сказал я, — проигрался в карты и обираешь честных людей. Я же тебе заплатил в тот раз, за проезд в обе стороны. А если тебе ещё чего-то надо, подойди и возьми, если можешь.

Джуд потоптался на месте, глядя на распущенную цепь. Она покачивалась, как маятник, длинная, из серебристо-зелёного металла с железным шаром на конце. Когда-то Логин выковал её из позвоночника Злого Змея, которого я убил на Поле Вод. Она утончалась к концу, где была отлично заточена. К ней не приставала кровь.

— Хорошее у тебя оружие, — сказал он. — Как называется?

— Сейчас оно называется Убийца Фолма Иногда Меченосца, — ответил я. — И если ты будешь продолжать задуманное, то оно может сменить имя на Убийцу Джуда фон Плейна.

Джуд цокнул языком.

— Так Фолм Иногда Меченосец мёртв?

— Да. И Макхам тоже. Пропусти меня, и у цепи пока останется прежнее имя.

Джуд покачал головой. В нём было футов семь росту; на нём были его знаменитые перфорированные доспехи. Удар меча они держали отлично, а сквозная перфорация обеспечивала мобильность и вентиляцию. От любой же стрелы они, как известно, были заговорены. У пояса висел его меч. Он ничего особенного собой не являл.

— Не грозись, — сказал он, — мы с тобой силой пока не мерились.

Я убрал шар с цепи.

— Джуд, — сказал я, — если мне повезёт, я смогу снять тебе голову одним взмахом руки. Ты слишком близко стоишь. Подумай, хочется ли тебе погибать из-за глупого долга? Я ведь не отдам тебе ничего. Не затем я был убит на рассвете на твоей земле, чтобы позволить этому произойти ещё раз.

Джуд какое-то время смотрел мне прямо в глаза, затем отвёл взгляд.

— Тогда мне снимет голову Волк С Тысячею Морд, — сказал он. — Что я скажу ему?

— Скажи, что я победил тебя, — ответил я. — Он тебя не тронет. Ты ведь и впрямь хорошо меня задержал. Я не думаю, что ты хочешь быть убийцей либо жертвой, но тебе достанется одна из этих ролей, если мы начнём драку.

— Он мне не поверит, — сказал Джуд.

— Давай я хлестну цепью тебе по доспехам, — предложил я. — Останется след.

Он молчал где-то с минуту, а затем кивнул головой.

…Когда мы понеслись дальше, я ещё какое-то время слышал звон снова натягиваемых им цепей, которые он снимал, чтобы пропустить меня.

«А сие Джуд, повелевающий Зелёною Аламей-дою, — сказано в книге. — Телом он могуч, а духом в сомненьях. Числом же он один».

Мы теперь ехали по землям Розовой Аламейды, где всегда родилось множество близнецов. Волка С Тысячею Морд следовало ждать к зениту — хоть я убил его позже, чем встало солнце, но Джуд задержал меня.

Конь скакал всё так же быстро, как и сутки назад, но я знал, что даже он рано или поздно устанет. Хотя он отдохнул, пока я горел, и это было неплохо, ибо я боялся, что он не продержится до Поля Вод. Теперь была ещё надежда на Глухую Ночь. А пока альбиносы-вороны выделывали спирали в небе над нами, сопровождая нас до границы, а чёрные лебеди скалили на нас свои зубы из грязных болот. Мы оставили справа Розовые Башни, где призраки всё так же, как всегда, били в призрачные барабаны, тщетно пытаясь отвадить любопытных; но как всегда, их осаждали толпы, собравшиеся посмотреть на диво — привидений, что не исчезали при свете дня. В общем, всё было так, как и должно быть в этих землях в это время года.

Мы достигли Мостика Ведьм. Как всегда, ведьмы-близняшки, Джессика и Эшли, с горящими запавшими глазами и грязными белыми волосами, похожими на паклю (потому что, ручаюсь, они белили их магией), стояли у моста в надежде содрать с проезжающих денег. Жадность состарила их прежде времени.

— Эй, стой, всадник, а не то заколдую! — крикнула Эшли. Я их неплохо различал по блеску зрачков.

— Сёстры, протрите ваши запавшие глаза! — прикрикнул я на них. — Я же прежде заплатил вам за проезд в обе стороны!

Джессика досадливо мотнула головой, и я въехал на мост.

— Задержите лучше Волка С Тысячею Морд, — попросил я. — Он будет грызться из-за каждой лишней копейки.

Сказав это, я свистнул коню, и мы поспешили убраться, пока ведьмы не передумали. Этот мост принадлежал им и был построен на заклинаниях. Стоило сёстрам хором произнести ключевое слово, и он обрушится. Так же по заклинанию они могли и восстановить его обратно.

«Сие ведьмы, одинаковые лицом и равные по сестринству, — сказано в книге. — Они завистливы и жадны, как и все в этих землях. Число же им — двое».

Незадолго до зенита меня снова остановили. Это были хозяева Розовой Аламейды, близнецы с противными именами Иональд и Джональд Офзеленды.

— Стоять! Всем стоять! Коню стоять! — закричал Иональд Офзеленд, указывая на широкую яму, дно которой было утыкано кольями. Яму вырыли недавно. Она была велика и занимала всю дорогу.

Я остановил Коня.

— Чего вам надо от меня, Офзеленды? Сёстры пропустили меня. Что ж вы не задержали меня там? Или те, кто живёт на ваших землях, вам уже не подчиняются?

— Слезай с коня и отдай долг, — заявил Джональд, мрачный и небритый. На гербе у них был изображён вепрь на зелёном фоне.

— Ступай своей свинье под хвост, — ответствовал я, разматывая цепь. — Я не должен тебе ничего, ибо за пересечение твоих земель заплатил в двойном размере. В тот раз, когда ехал здесь несколько дней назад. Ты забыл?

— Ты должен Волку С Тысячею Морд, значит, должен мне, — Джональд обнажил меч. Это был несуразно огромных размеров палаш, которым можно было перерубить пополам коня. Иональд был вооружен подобным же образом. Меч Джональда назывался Джоксель, а у его брата, соответственно, Иоксель.

— Это ты должен Волку С Тысячею Морд, — ответил я ему. — Он сейчас будет здесь. Убейте его, и вы никому не будете должны.

Я был всё ещё зол на него за то, что он разодрал мне горло утром. Кроме того, я сказал это, чтобы разозлить Джональда и перейти наконец к активным действиям, потому что я не хотел терять время.

Я не думал, что они согласятся.

Как раз в сию же минуту показался Волк С Тысячею Морд; в один прыжок достигнув нас, он остановился, тяжело дыша.

— Ну, ребята, спасибо за помощь, — прохрипел он, пуская слюни. Он уже явно устал.

— Отдавай футляр, — сказал он мне, протягивая лапу.

— То, что в футляре, принадлежит нам, — сказал Иональд, упреждающе опустив палаш между мной и Волком С Тысячею Морд. — Мы с братом так решили. Я думаю, это справедливая плата за вторжение сразу стольких личностей в наши земли.

Волк С Тысячею Морд какое-то время молчал.

— Хватайте его, пока вы в силе, — сказал он потом, — и я всё прощу.

Глаза его сузились.

Иональд колебался какую-то секунду. Потом поднял палаш и опустил его на Волка С Тысячею Морд.

Тот взвился вихрем, вынырнув из-под удара; тяжёлая лапа раскровенила Иональду лоб. Джональд бросился справа и рассёк Волку С Тысячею Морд бедро. Тот обернулся и с разворота сорвал Джональду голову; меч Иональда, как гильотина, опустился ему на спину и разрубил позвоночник.

Волк С Тысячею Морд рухнул. Его пасть сжалась на стальном сапоге Иональда, и он рванул его на себя, а когда тот запнулся и упал, слепо озираясь залитыми кровью глазами, Волк С Тысячею Морд в отчаянном рывке подтянулся на передних лапах и вцепился Иональду в горло.

Через секунду всё было кончено. Я спрыгнул с Коня и подошёл к тому, кто так долго преследовал меня, что уже успел стать привычным.

— Я умираю, — сказал он. — Насовсем. И они тоже. Мы никогда не играли на форы. — Тут его взгляд затуманился, глаза из жёлтых стали розовыми. Изо рта текла тёмная кровь. — Но и ты не пройдёшь дальше. На закате ты будешь у Делты, и Красные Девы не дадут тебе пройти.

Он закрыл глаза.

Я хотел сказать ему, что, если он умрёт, мне не нужно будет больше спешить, и я смогу переждать опасный закатный час. Но я ничего не сказал. Я молча взмахнул цепью, проклиная себя за мягкотелость, и добил его.

Потом сел в седло и поехал дальше, сначала медленно, по кромке над ямой, а потом всё быстрее и быстрее. У меня было время до заката.

За моей спиной пылали волчье тело и придорожная трава, да ещё волосы убитых Офзелендов. О них в книге не сказано уже ничего.

Номинально Волка С Тысячею Морд опять убил я, и это значило, что вскоре он снова оживёт и бросится за мной в погоню. Это обещало мне проблемы, но я не хотел, чтобы Волк С Тысячею Морд умирал так, как это устроили хозяева Розовой Аламейды.

Мы покинули её, когда солнце было на полпути к закату.

Красная и оранжевая трава на полях пестрела серебряными цветами, и серебряные же рыбы пели из прозрачных ручьёв. Голоса у некоторых были хриплые — наверное, от холодной воды. Дриады из ближних рощ звали всякого проезжего расчесать им волосы, но далеко не каждый соглашался на эту нудную работу, хотя платили дриады всегда наличными.

У озера с белой водой я встретил монаха в чёрных одеждах. Он сидел на мостках и болтал ногами.

— Подай денежку на храм, благородный путник! — попросил он, вежливо улыбаясь.

— А чей храм? — спросил я, придерживая Коня.

— Азгарота, Хтонического Ужаса, — ответил монах, показывая мне кулончик с пентаграммкой.

— А, — сказал я, развязывая кошелёк, — тогда держи.

Я дал ему тяжёлую золотую монету, и мы поехали дальше, благословляемые добрым монахом.

Время летело, дорога стлалась Коню под копыта, и мы непрестанно приближались к Делте, в недобрый закатный час.

В любое другое время здешние места были абсолютно безопасны, но на закате тут появлялись Красные Девы и не пропускали никого, пока тот не отдавал им всё до нитки. А если кто думал сопротивляться, то из их черепов потом делали шары для игры в кегли, склеивая воедино самые округлые их части.

Я надеялся миновать их земли прежде, чем Волк С Тысячею Морд догонит меня. Они ведь были способны задержать и его тоже.

И, как он и предсказывал перед прошлой смертью, я въехал в их земли как раз на закате.

Сам Волк С Тысячею Морд догнал меня минутой позже.

— Отдавай Цветок и сматываем назад, — запыхавшись, проговорил он. — Утром поедешь домой.

— Нет, — ответил я, — я тебе его не дам.

Волк С Тысячею Морд оскалился и приготовился сшибить меня с Коня.

— Подожди; — взмолился я, — давай отложим это на потом. Прислушайся, они уже идут!

Поросшие травой холмы задрожали, и Красные Девы, именуемые также Рыжими Девками, все на конях, высыпали из-за холмов и окружили нас плотным кольцом. Их было очень много.

Все они были рыжеволосые, кареглазые, в красных штанах и безрукавках; ногти у всех были покрашены в красный цвет, а губы накрашены ярко-алым. Кони у всех были тоже рыжей масти. В руках они держали сабли оттенка меди, и в свете заката клинки тоже казались алыми.

Мы стали спиной к спине, вернее, Волк С Тысячею Морд стал спиной к заду Коня. Я не собирался ничего им отдавать, и он, ясное дело, тоже.

Вперёд выехала главная Девка, именуемая Матильдой.

— Отдавайте всё, — сказала она, — и езжайте в любую сторону.

— Ни за что, — сказал я.

— Никогда, — прорычал Волк С Тысячею Морд.

— Тогда вы умрёте, — сказала Матильда, подняв руку.

— Уже случалось, — сказал я и расчехлил футляр.

Правду говорили об этом Цветке, будто любая девушка застывает на месте, поражённая его красотой. Красные Девы, увидевшие его, изумлённо ахнули и прижали руки к сердцу, опустив оружие. Я тронул Коня шагом вперёд, и они начали расступаться передо мной.

Но Девы за моей спиной, Цветка не разглядевшие, угрожающе рванулись на нас. И тогда Волк С Тысячею Морд на мгновение явил все свои лики, ужасной тысячеголовой тенью нависнув над толпою, и две тысячи глаз обожгли каждого, кто видел его в то мгновение. И Девы шарахнулись назад, охваченные страхом.

Так, ужасом и красотой очистив путь, мы рванулись напролом, но минутное замешательство прошло, и девы, зажмурив глаза, со свистом ринулись на нас в атаку. Саблями они управлялись и вслепую.

Я был ближе к спасению, чем Волк С Тысячею Морд, ибо стоял впереди него по ходу движения; и я прорвался. Десяток сабель ударил Коня в грудь, но раны зажили в мгновение, только узор на шкуре пустил новые ветви; и мы вылетели на дорогу. Конь стрелой пустился вперёд, и последнее, что я видел в неверных изломах хрусталя, это отражение того, как Волк С Тысячею Морд, теперь о двух десятках голов, пачками раскидывает Красных Дев, мешающих друг другу в толпе, прорываясь на свободу. Я верил, что у него получится.

«Сие Красные Девы, — сказано в книге, — и их кони и люди червонны. Числа же им несть».

Солнце село, и вместе с темнотой на землю стала опускаться давящая тишина. Птицы засыпали прямо у Коня под копытами, у меня начали слипаться глаза. Я заметил, что Конь тоже подволакивает ноги.

Наступала шестая ночь недели, и, как обычно, это была Глухая Ночь. В такую ночь ни человек, ни зверь, ни нелюдь не может ничего, кроме как спать до самого утра. Бороться невозможно, и нет такой магии, чтобы преодолеть эту силу природы. Звёзды и луна никогда не светят в такую ночь, и блуждающие огоньки, а также светящиеся растения и существа теряют свою силу. Огонь не горит такими ночами.

Поэтому мы дотащились до ближайшего придорожного дуба, и я упал на землю, сунув под голову кулак. Конь повалился рядом на траву, и мы заснули.

…Утром мы пришли в себя поздно; солнце уже встало, и птицы просыпались в дорожной пыли. Всё тело ломило, голова соображала плохо, в руках не было силы, как и всегда, когда ночуешь в Глухую Ночь вне дома.

Седлая Коня, я подумал о том, как там Волк С Тысячею Морд. Если он пробился сквозь армию Красных Дев, то, наверное, заснул, израненный, где-то неподалёку от Делты и не скоро ещё мог догнать меня.

Цветок в хрустале я снова повесил за спину, упрятав в кожу. Он пока ещё мог обойтись без воды, но мне не терпелось привезти его домой.

В кронах зелёных дубов пересвистывались невидимые птицы (иногда они стайкой перелетали с дерева на дерево, но их и тогда не было видно — лишь дрожало марево в воздухе да слышался шум крыльев). Становилось жарко, яркие ажурные цветы красовались в сочной траве; бабочки с девичьими портретами на крыльях порхали слева направо; солнце затягивали сизоватые облака; пахло сладко и дурманяще.

Близилось Поле Вод, почти родное; близился и полдень.

В полдень, на дороге среди луга, я повстречал всадника.

— Эй, остановись-ка на минуту! — попросил он, поднимая руку.

Это был рослый молодой детина в сверкающих хромом доспехах, с благородным цинизмом на чистом лице; при нём был белоснежный клинок длины непомерной.

— Здравствуй, рыцарь, — сказал я, останавливая Коня, — и прости, что тороплю тебя, но я спешу. Что за дело у тебя ко мне?

— Здравствуй и ты, — ответил он. — Моё имя Хлодвиг, и я ищу дракона, чтобы сразиться с ним! Не знаешь ли ты драконов в здешних местах?

— Штырь тебе в забрало, Хлодвиг! — морщась, воскликнул я. — Ты что, драконобоец?

— Я драконобоец от прадеда! — гордо отвечал Хлодвиг. — Это семейное дело.

— Так небось и твои предки приложили руку к Навейскому мосту? — спросил я.

— Мой дед лично пожертвовал восемь рёбер из своих запасов на его постройку, — ответил он мне, подбоченясь. Малый явно гордился своим дедом.

— Интересно, что бы сказал твой дед, вздумай кто-нибудь соорудить что бы то ни было из его костей? — поинтересовался я хмуро. Драконов я любил.

— Но такой у меня бизнес! — Хлодвиг развёл руками, показывая, что и он драконов режет не из ненависти.

— Да ну его, такой бизнес, — сказал я. — Говорят, до тридцати доживает один из девяти драконобойцев?

— Меньше, — сказал он. — Драконы перестали нас бояться. Злые они пошли какие-то. Намедни Тинкельвиндля, коллегу, оранжевый дракон из Гедда опозорил на всю округу. Стянул с него латные штаны и отхлестал хвостом по полной программе, а потом отпустил. Представляешь?

Я представил жёсткий и шиповатый тяжеленный драконий хвост и поёжился.

— А доспехи зачем такие блестящие? — спросил я, щурясь.

— А это чтоб дракон вообще заметил, с кем ему надо драться. Мелкие мы в их глазах, понимаешь? — вздохнул Хлодвиг, глядя в горизонт. — Так не знаешь, нет тут драконов в округе?

Я пожал плечами.

— Нет вроде. Был Злой Змей на Поле Вод тут неподалёку, так его я убил. Вот видишь, цепь из него сделал, — я показал Хлодвигу цепь.

Он разглядывал её какое-то время.

— Хорошая, — сказал он, помолчав. — Ну ладно, поеду искать дракона. А то мне уже за замок нечем платить в этом месяце.

— Слушай, а ты не мог бы на другое магическое существо поохотиться? — спросил я его.

— Например? — осведомился он.

— Например, на Волка С Тысячею Морд?

— Исключено, — Хлодвиг вздохнул. — Я ему в том году проиграл фору на убийство, и, боюсь, это поставит нас в неравные условия.

— У меня как раз есть одна, — сказал я, доставая её из-за пазухи. — Хочешь, подарю?

Он заинтересованно вскинул бровь.

— Если задержишь его на часок-другой, я пришлю тебе пару сотен серебром, только скажи адрес.

— Хорошо, — согласился Хлодвиг, — подожду его здесь. Мимо не проедет, он меня знает. А гонорар отошлёшь в Риэрдин, леди Рент. Я у неё замок снимаю.

— По рукам, — ответил я, и мы, скрепив сделку, разъехались.

Солнце достигло зенита и перевалило на западную половину неба. Наконец мы выехали к родному Полю Вод, и я дал Коню напиться, а сам умылся тёплой прозрачной водой. Я не ел уже несколько дней, и голова кружилась, но я не мог не залюбоваться голубой гладью воды под прядями тумана, что раскинулась от лесов слева до зарослей справа. Потом я снова сел на Коня, и мы шагом поехали по неглубокой, по колено, воде. Вокруг цвели кувшинки и лотосы, а серебряные змеи с мохнатыми гривами сопровождали нас, ныряя и выныривая, прошивая воду стежками. Кругом росли огромные кораллы, белые, красные и жёлтые, а иногда красные с зелёным или синие с жёлтым. Дальние дождевые леса скрывал влажный туман.

Мне оставалось проехать миль десять до границы моих владений. Поле Вод осталось позади, и вокруг теперь были невысокие холмы, поросшие травой и ягодами, и обычные деревья — клёны, ясени и бузина.

Я уже не спешил. Видно, Хлодвиг сдержал обещание и задержал Волка С Тысячею Морд. Я очень хотел поскорее оказаться дома, но я уже так устал от бешеной скачки, и Конь мой тоже устал.

Я вёз домой Самый Красивый Цветок, единственный в мире. Он стоил того, чтобы за него умереть, и я уже сделал это один раз, а Волк С Тысячею Морд — и не один. Цветок был невыносимо прекрасен, он был идеален. Он был главным сокровищем Волка С Тысячею Морд, пока я не обманул его в карты. Многие думали, что моим главным сокровищем является Конь, но это было не так. Моё главное сокровище всегда было дома.

Когда уже наметились сумерки, я услышал его позади.

До моих владений оставалось всего ничего, и мы припустили по дороге во всю прыть. Конь, отдохнувший и напившийся воды с Поля Вод, летел как стрела, тоже чуя близость дома. Позади гремел Волк С Тысячею Морд, прошивая воздух, который с рёвом закручивался в вихрь за его хвостом.

Он летел быстрее птицы, но он находился вдали от своей земли, был множество раз лишён жизни, участвовал в полудесятке драк и просто устал.

Какое-то время я видел его — даже теперь он плавно, но неумолимо догонял нас — а потом он рванулся вперёд в отчаянном броске, на мгновение слившись в сияющую полосу.

Но секундой раньше мы успели.

Конь легко и непринуждённо замедлил бег, пошёл по кругу и остановился. Я сполз на родную землю и рухнул на траву у дороги. Только теперь я понял, как же я устал.

Волк С Тысячею Морд лежал недалеко, шагах в десяти от меня, по ту сторону пограничного столба, и тяжело дышал.

— Это нечестно, — спустя какое-то время прохрипел он. — Это нечестно. Пригласи меня.

Я поднял голову и рассмеялся.

— Ну, я же пригласил тебя в свои владения, — обиженно сказал он.

Я покачал головой.

— Нет, Волк, — на своей земле я имел силу не именовать его полным титулом, чего не мог за её пределами; — я тебя никогда не приглашу. Можешь бегать взад и вперёд по транзитной дороге, сколько хочешь. Она прорезает мои земли западнее, и все имеют право ездить по ней, не ступая на обочину.

Волк устало отмахнулся лапой. Рваный и грязный халат на нём, бывший когда-то золотым, оказывается, был расшит серебряными розочками — я только сейчас заметил.

— Ладно, чего уж там. Посадишь его в тени, и поливай почаще. Рядом можешь зажечь свечу.

— Так ты признаёшь проигрыш? — спросил я, перевернувшись на живот.

— Ну ты же его довёз, — Волк почесал лапой под рёбрами. — А я ещё один выращу; лет через десять. Покажешь мне его ещё раз, перед тем как уйти?

— Конечно.

Я подумал о всей нашей гонке. Второй раз я бы такого не хотел.

— Слушай, а сколько ты заплатил Сестричкам? — спросил я его.

Он усмехнулся:

— Я просто перепрыгнул их дурацкую речку.

Я засмеялся.

— Ладно; а что ты сделал с Хлодвигом?

— С кем? — Волк нахмурил лоб, явно не понимая, о чём я.

— Ну, с драконобойцем. Такой верзила в латах, что поджидал тебя недалеко от Поля Вод.

— А, этот Хлодвиг? Вот не думал, что ты его знаешь! — удивился Волк С Тысячею Морд. — Так его там не было. Я видел его последний раз в прошлом году.

Я помолчал.

— А что, ты его нанял, что ли? — спросил Волк.

— Угу. У него теперь та фора на убийство, что у меня оставалась. Ну, твоя, в смысле.

Волк снова усмехнулся.

— Встречу его — верну на исходные позиции.

— У него клинок метра полтора, — предупредил я.

— Засуну ему в какое-нибудь естественное отверстие, — пообещал Волк, улыбаясь.

Я поднялся на ноги. Солнце уходило в дымку, и начинало вечереть.

— Смотри, — сказал я, снимая с хрусталя чехол. Самый Красивый Цветок засиял мягким светом. Волк С Тысячею Морд какое-то время смотрел на него, потом вздохнул и опустил голову.

— Передавай привет, — сказал он, поднялся на четыре лапы, и, попрощавшись, ускакал.

Мы с Конём остались одни. Отсюда до дома было ещё миль десять. Я снова сел в седло, и мы поехали домой.

Пели соловьи в тёмной листве, где-то шумел ручей, полевые колокольчики цвели у обочин. Дорога по родной земле, без спешки и драк, была просто наслаждением. Я улыбался.

Я подъехал к моему двухэтажному дому, когда уже начало темнеть. Я не знал, спит ли Эми или уже проснулась. Когда я уезжал, она спала, заснув, может быть, на неделю. Это иногда с ней бывало.

Она встретила меня, стоя в дверях и улыбаясь. Моя Эми.

— Привет, милый! — сказала она мне. — Я проснулась, а тебя не было. Я тебя ждала.

«Сие Всадник, — сказано в книге обо мне. — Он счастлив, ибо его всегда ждут дома. Числа же ему безразличны».

— Привет, любимая, — сказал я. — Кажется, я нашёл, что поставить в ту терракотовую вазу у лестницы.

— Правда? Как хорошо! А я уж собиралась её убрать!

Я наконец слез на землю, и мы поцеловались.

— Посмотри, — сказал я, снимая чехол с футляра с цветком. — Правда, красиво?

— Ой, — сказала Эми своим бархатным голосом, — милый, это же, наверное, самый красивый цветок в мире!

— Угадала, — сказал я, беря её за руку. Я оглянулся. Конь уже ушёл на свой любимый луг за левым крылом дома, чтобы отдыхать и валяться по траве. — Потом посадим его в саду. А пока пускай постоит в доме. Только налей в вазу воды и зажги рядом свечу.

— Я тебя люблю! — сказала она, и мы вошли в дом. И прежде чем задвинуть дубовый засов на шершавой деревянной двери, сквозь прозрачный витраж я увидел, как первые звёзды на сиреневом небе, как и всегда, складываются в её имя.

Способы управления

Ворота города Син, и синие северные, и жёлтые южные, всегда открыты днём. А ночью Син должен спать спокойно. И пусть градоправитель — не совсем человек, но своё дело он знает.

2018 г. (год написания: 2010)

Наступала ночь, окружала город, мягко стекалась к стенам из пустыни; холодало, и в чистом воздухе то тут, то там иногда мелькали сухие снежинки. Над пустыней и городом, в бездонном, выгнутом в бесконечность небе проступали одна за другой сначала едва видные, а потом яркие звёзды. День кончился.

Ветер, разбежавшись по пустыне, долетал до крепких городских стен, взмывал по ним на какую-то высоту, терял силы, опускался вниз и, вздохнув, убегал обратно в пустыню, как волны прибоя. Когда-то давно, очень давно, здесь было море, и древние раковины поблёскивали перламутровыми сломами в светлом песке.

Рогатая луна медленно всплывала над горизонтом, размашистая, колючая, как ранний лёд. В такие ночи казалось, что на ней тоже лежит слой снега.

Ничто не тревожило город, кольцами улиц расходившийся от Синей Башни, острый шпиль которой тонул в темнеющей высоте. Приближались праздники, и окна Башни были темны. В городе же горели огни, мягко светились завешенные окна в просторных домах, сложенных из жёлтого и синего кирпича, где-то на окраине играла музыка. Сегодня лавки и таверны по традиции закрывались рано, жители расходились по домам. Градоправителю позволено было задерживаться в праздничный вечер на рабочем месте, но, впрочем, это было далеко не обязательно.

Город стоял здесь очень давно, как остров в песках, и маяк на его синей башне служил ориентиром торговым караванам, идущим на юго-запад, в тропики Мелимераты и оранжевого от орхидей Миелона, с северных окраин пустыни, из Фолх Вайна, или ещё дальше, из-за моря, из ледяных, давно окаменевших лесов Пойма. Так же, как и караванам, идущим в противоположном направлении.

Поэтому ворота города — и синие северные, и жёлтые южные, — всегда были открыты днём. А ночью, с заходом солнца, они закрывались, и тому было много причин в этом мире.

Этим вечером я сидел за тёмным столом в тёплой таверне и смотрел в большое, до пола, окно, выходящее на мощёную площадь. Это была одна из тех небольших площадей, что окружали Синюю Башню, от которой спицами расходились восемь улиц — по одной на каждую сторону света и четыре наискосок между ними. Башня, поистине огромная, довлела над центром города. Я видел синюю громаду её бока над вычурными черепичными крышами улицы, чуть подёрнутую дымком из труб и редкой пеленой снежинок.

Я держал в когтях простой стакан из тонкого стекла с горячим кофе — не люблю подстаканники, — потихоньку пил и смотрел на своё отражение в стекле, на золотящиеся узоры на рукавах и синие перья. Время смотреть на что-то другое ещё не пришло, и теперь я ждал, пока солнце перестанет подсвечивать запад, а луна поднимется к верхушке башни. К тому времени охрана разойдётся ближе к окраинам, и в спокойном центре, возле неразрушимой Башни град оправления, где почти нет жилых домов — только лавки, таверны и конторы — станет совсем безлюдно. На какое-то время.

Хотелось хоть ненадолго выйти наружу, подышать свежим, холодным воздухом с привкусом печного дыма, посмотреть, как пролетающий высоко над стенами ветер закручивает снег вокруг Башни, послушать, как звенит тонкий ледок в желобах водостоков и под подошвами расходящихся по домам горожан.

Но было нельзя. Поэтому я ел сладкое печенье, отвернувшись ненадолго от окна к почти пустому уже, обшитому деревом залу. Мягко светлели бежевые тканые скатерти в подкрашенной свечами темноте, за широкой и тёмной стойкой седобородый хозяин и два работника вытирали бокалы.

Когда кофе закончился, а узор кофейной гущи на дне не сказал мне ничего такого, чего бы я не знал, я встал из-за стола и подошёл к стойке.

Положив на тёмное дерево квадратную золотую монету, я заказал ещё кофе.

— Только что сварили свежий, — ответил хозяин и поставил передо мной полированный, пахнущий праздником кофейник.

— Тогда иди, — сказал я ему. — Я сам закрою.

Хозяин с готовностью кивнул. Он достаточно заработал сегодня, включая и мою оплату, и спокойно мог идти отдыхать. Сегодня почти все отдыхали, кроме меня, стражи и некоторых других, включая градоправителей.

Я проводил его до выхода. Мы поговорили ещё минуты две, и он, в сопровождении своих работников, ушёл. Бывает, хозяева живут при своих заведениях или же открывают заведения в своих домах, но у этого человека дом был в нескольких кварталах к северу. Поэтому я сегодня его и выбрал. Впрочем, не только поэтому. Я знал, что он не будет болтать лишнего посетителям, да и работники его тоже.

Я запер дверь, задул свечи. Немного постоял в тёмном, тёплом помещении, таком непривычно тихом после оживлённого вечера. Дом, казалось, отдыхал. Было слегка печально тут, в тенях, порождённых мягким светом окон домов на той стороне мостовой. Остывала печь, тихонько потрескивало дерево. Тикали часы в хромовой оправе.

Поскольку ночь всё наступала, огни всё гасли, а темнота всё сгущалась, я захватил кофейник и вернулся на свой стул у окна, ещё тёплый оттого, что я на нём сидел.

Усевшись, я вынул из внутреннего кармана лоскут тонкой кожи и прозрачный пузырёк с бесцветной жидкостью, а также кусок бечёвки. Из неё я сделал петлю со скользящим узлом, каким крепят рыболовные снасти на морских кораблях. Затем прижал когтем пробку пузырька, стряхнул одну едкую каплю содержимого в пустой стакан из-под кофе и моментально накрыл его кожаным прямоугольником. Накинув на посуду петлю, я затянул её. Под кожаной покрышкой поднялся белый парок и опал, кожа натянулась, как на хорошем барабане. Теперь всё было готово.

Я провёл рукой по голове, приглаживая перья, и, опершись локтями о стол, стал вглядываться в окно. Такие вещи всегда лучше делать морозным вечером, дождавшись, пока на окне проступят ледяные фракталы, вот как сегодня. Вглядевшись достаточно, я произнёс — шёпотом, в темноту — короткое слово, которое, впрочем, готовил заранее. Так готовится любое заклинание, и непроизнесённым до поры остаётся лишь последнее, развязывающее слово.

Окно, а вместе с ним и моё отражение в нём, подёрнулось, как патиной, немного призрачной зеркальностью, от которой даже у меня дыбом взъерошились перья на затылке. Вид из окна исчез, уступая место другим, нужным мне картинам; и стало видно, как…

…Взметнулись над стеной со стороны пустыни тёмные тросы и упали на каменную стену без стука. Упали, зацепились кошками и тут же натянулись под весом тех, кто поднимался по тросам, невидимый из города.

…Налетел на площадь ветер, закружил падающий и уже лежащий снег, скрутил в вихрь, а тот, всё никак не желая рассыпаться, протанцевал под стеной почти полминуты и, окончательно потеряв прозрачность, сжался в неясную фигуру, которая через секунду уже обрела объём и вес. Фигура эта, высокая, но непонятно, мужская или женская, запахнула белый плащ и повернулась на каблуках, высекая упавшие в снег искры.

…В тёмном и пыльном складе один из мешков с овощами, доставленных днём откуда-то с запада, пошевелился, выбросил изнутри тёмное, закопчённое лезвие, которое прошлось вверх по ткани, и из мешка выбрался человек. Он разогнулся, уперев руку в спину, потянулся, разминая затёкшие мышцы, и, не медля больше ни минуты, вышиб дверь одним чудовищной силы ударом и вышел в заснеженную ночь. Под луной блеснули его волосы — чёрные с сединой, и рогатая, словно демон, луна отразилась в белых глазах с крестовидными зрачками.

…Бродяга, зашедший ещё днём через северные ворота, ничем не вооружённый и потому никем не остановленный, вышел с постоялого двора на одной из широких внешних улиц и быстро зашагал к площади, оставляя на тонком снегу следы железных подошв. Бродячий пёс, что увязался за ним ещё в пустыне, несмело шёл следом.

…Крылатая тень, синяя в свете луны, опустилась на городскую стену на западе, посидела, как огромная сова, меньше минуты и мягко спланировала вниз, с многометровой высоты, приземлившись на одно колено. В свете фонарей переливчато блеснули виннокрасные перья и серебряные нити на полах плаща. Тень, похожая на птицу и на человека одновременно, а более всего на меня, погладила рукой снег — тёмные когти царапнули мостовую — и, выпрямившись в рост, шагом пошла к площади, где фигура в белом, принесённая метелью, распахнула плащ и теперь держала перекрещенные руки на бёдрах. Ветер трепал её одеяние, и казалось, что бахрома по краю рассыпается снегом, как хвост метели, а под капюшоном не видно было лица. Только луна заглянула в колючие и стылые, как речной зелёный лёд, глаза. Заглянула и отвернулась, равнодушная. Луне случалось освещать и более странные вещи.

Снег пошёл гуще, скрывая сходящиеся к площади тени, но тучи так и не заслонили луну, лишь чуть-чуть подёрнули острый серп спутника жемчужно-серой мглой.

Некто в белом, слившийся со снегопадом так, словно сам был снежной статуей, ничем не выдал своего присутствия до тех пор, пока спустя минуту на площади не появился кто-то ещё. Тогда он пошевелился и, скользнув ледяными отблесками по круглым оранжевым глазам пришедшего, произнёс сухим шёпотом:

— Здравствуй, Эль-Хот.

…Я слышал каждое слово почти так же ясно, как видел картины в стекле вместо собственного отражения. Я глядел прямо вперёд, поэтому не видел сейчас, как подрагивает натянутая на стакан мембрана. Но я знал, что кожа и стекло перескажут мне всё, что я хочу услышать.

Ночь сдвинулась вокруг меня, обняла за голову, как будто между мной и площадью больше не было ни расстояния, ни преград. Я смотрел во все глаза, неподвижный и, наверное, пугающий в темноте. Впрочем, меня никто не видел в этот час, я же видел всех.

…Фигура замерла на секунду, а потом выступила из тьмы проулка под свет фонарей, откидывая расшитый серебром капюшон с рыжих перьев.

— Не называй меня именем моего врага, близорукий, иначе я внесу тебя в тот же список, — свистящим голосом произнёс пришедший. В большой когтистой лапе, каждая чешуйка которой была заботливо украшена серебряным вензелем, незнакомец держал тонкий, загнутый серпом клинок. Выглядел тот довольно зловеще, несмотря на излишние украшения. И явная дороговизна оружия, и тон, и ухоженная чешуя, и схваченные серебряными нитями красные перья, образующие венец, выдавали знатное происхождение пришедшего, равно как и самодовольное выражение круглого птичьего лица. Презрительно искривив клюв, он спросил:

— Кто ты такой и что делаешь здесь сегодня? Это моя ночь!

Неведомо, каким был бы ответ, но в это время с северной стороны, из арки меж двух тёмных зданий, выступила ещё одна фигура, и свет фонарей отразился в клиньях белков, обрамляющих кресты зрачков.

— Я, видимо, всё-таки вовремя, — сказал пришедший, пряча широкие ладони в карманах серого шерстяного плаща. — Весь курятник в одном месте.

Он подошёл поближе и остановился на одинаковом расстоянии от молчащего незнакомца в белом и птицечеловека.

Тот, взъерошив перья, перехватил клинок так, чтобы можно было ударить снизу вверх, и, распахнув янтарные глаза, не в силах скрыть изумления, прошипел:

— Не знаю, как ты узнал, что я здесь, но ты не возьмёшь меня живым!

В ответ пришедший рассмеялся, тихо, но по-настоящему весело.

— Чиншан, я и не собирался, поверь мне. К слову, я вовсе не знал, что ты здесь. Я пришёл убить Эль-Хота, а потом уже отправиться к тебе.

— Тогда подойди сюда и попробуй, Моут! — в ярости закричал Чиншан, и в голосе его прорезались истинно птичьи ноты.

— Несомненно, так и будет, — сказал Моут, самый дорогой убийца Запада, и вынул руки из карманов. Чиншан, казалось, побледнел даже под перьями.

Но не успел никто сделать и движения, как чьи-то уверенные шаги, чуть заглушённые снегом, послышались со стороны западной улицы.

— Что-то здесь становится людно, — сквозь зубы сказал Моут.

— Гораздо более людно, чем я ожидал, — пробурчал Чиншан. Он был испуган.

Незнакомец в белом плаще молчал, словно ему ни до чего не было дела.

На площадь, освещённую фонарями, вышел бродяга в серо-голубой заснеженной куртке. Низко надвинутая шапка и высокий воротник скрывали его лицо. Он был немного сутул и явно молод. Рыжий с белым головастый пёс неопределённой породы, что пришёл с ним, сел в снег, когда человек остановился и оглядел всех собравшихся. У бродяги были тонкие, длиннопалые руки, а на поясе куртки, справа, почему-то были повязаны узлами пять разноцветных шнурков.

— А ты ещё кто такой? — спросил Моут.

Бродяга не ответил. Он просто смотрел.

— Отвечай, пёс тебя подери, — сказал Моут угрожающе. Ему безотчётно не нравились и белый в плаще, и бродяга с собакой, и это читалось на его остром, рельефном лице.

Но не успел никто сказать и слова, как где-то неподалёку едва слышно звякнул колокольчик — раз, другой — и из соседнего проулка твёрдым, но абсолютно бесшумным шагом вышли трое. Первый, беловолосый и молодой, одет был в серое с багрянцем и чрезмерно высок ростом; двое за его спиной, в матовых металлических масках, казались его чуть уменьшенными копиями.

Глаза Моута вспыхнули белым, кресты расширились. Пришёл его черёд удивляться.

— Хиреборд!

— Именно, Моут. Я за тобой, — сказал пришедший. В руке его зажат был тяжеловесный палаш, через плечо висела бухта троса. Колокольчик на правое ухо ему когда-то подвесили в целях наказания, под заклинанием, и ни снять, ни заглушить его было нельзя. Поэтому Хиреборд ни к кому не мог подобраться незамеченным, как бы тихо ни ходил.

— Не думал, что ты осмелишься, Хиреборд! Кого это ты с собой привёл? — спросил Моут — несомненно, нарочно, чтобы смутить его.

Вообще-то все знали, что это — ухудшенные копии самого Хиреборда, результат неудачного опыта по созданию идеального экипажа ещё в те времена, когда Хиреборд был пиратом на Сером море. Раньше их у Хиреборда был почти десяток, но с тех пор почти всех перебили — братцы, как называл их сам Хиреборд, сражались довольно слабо и против хорошего бойца ничего поделать не могли, кроме как взять числом. Такая тактика привела к сокращению этого числа, но всё-таки помощь от них была.

Чтобы перевести разговор с неудобной темы, Хиреборд ответил вопросом на вопрос:

— А ты кого привёл, Моут? Кто этот пижон в белом?

— Я пришёл сам, — ответил человек в белом плаще. Он говорил шёпотом, и от этого температура, почему-то казалось, упала ещё на градус.

Все помолчали, ожидая продолжения, но его не последовало.

Чиншан, который с появлением Хиреборда заметно приободрился, подал свой свистящий голос:

— Слишком много разговоров. Делай свою работу, Хиреборд.

— Э, не хочешь ли ты сказать, что тебя нанял пернатый? — спросил Моут.

— Именно, — согласился северянин.

Чиншан раздражённо скрипнул клювом.

— Хватит болтать, убейте его!

— Кого это вы собрались убивать без меня? — спросил из темноты женский голос. Он был таков, что все повернули головы к Южной арке, из которой на свет выступила девушка в пёстрой одежде цвета ночи, расчерченной метелью. Штаны её были заправлены в высокие сапоги из тёмной кожи, лоб и глаза закрывала волнистая кайма капюшона. Злой рисунок губ да светлая прядь на лбу — вот и всё, что можно было разглядеть в смешанном свете синей луны и жёлтых фонарей, но все присутствующие сделали шаг назад. Взгляды, как мокрые пальцы, примёрзли к железу клинков у неё в руках. Две рукояти виднелись над плечами. Это была Никла Четыре Меча.

— Никла! А кого ты-то здесь ищешь, вражина? — спросил Моут в ярости. — Тебя разыскивают в четырёх городах. Хочешь расширить географию?

— Ты знаешь, это не от того, что я плохая. Я просто злая.

— Что тебе здесь нужно? Эль-Хот мой, и никому другому убить его я не дам!

— А если я скажу, что ищу тебя? — спросила в ответ девушка.

— Лишь бы не меня, — сказал Чиншан. Присутствие Хиреборда и его братцев придавало ему уверенности, а чувство превосходства всегда развязывало Чиншану язык. Возможно, именно поэтому город Кражаль, которым правил Чиншан, постепенно приходил в упадок, уступая позиции Сину. И, возможно, именно поэтому Чиншан пришёл ночью в Сии, чтобы убить Эль-Хота.

— А вдруг я пришла за всеми? — спросила Никла. — И за тобой, Чиншан, и за Хиребордом с его неполноценными, и за Моутом, и за тобой, Дим-Дим?

Бродяга в шапке наклонил голову набок и спросил:

— Мы успели где-то познакомиться?

Голос его был хриплым, а глаза — почти белыми.

— К твоему сожалению, — сказала Никла.

— Хоть кто-то знает, кто это, — сказал Моут. — Кто бы ещё сказал, кто вот то? — он указал на незнакомца в белом плаще, что так и стоял неподвижно.

— Если услышишь моё имя, Моут, — тихо ответил тот, — будешь плохо спать. Однажды тебе приснится зима, и ты замёрзнешь.

Моут проигнорировал слова белого. Все знали, что это не к добру — если Моут переставал замечать собеседника, значит, скорее всего, в ближайший же час он попытается его убить.

Моут посмотрел на небо, подбросил носком сапога снег.

— Как я понимаю, — сказал он, — все мы, кроме Хиреборда, собрались здесь, чтобы убить Эль-Хота. Хиреборды собрались, чтобы убить меня. Поскольку Эль-Хот — это мой заказ, все могут убираться к псу, потому что я никому не дам даже попробовать. Хиреборды могут остаться и попытаться меня убить, — Моут помолчал секунду и добавил:

— Знаешь, Хиреборд, мне кажется, ты просто избавляешься так от лишних родственников.

— Земляк, а ты тоже охотишься на Эль-Хота? — спросила Никла у Хиреборда.

— Вообще-то я действительно охочусь на него, — Хиреборд кивнул в сторону Моута.

— Вот как. И кто тебя нанял?

— Я, — сказал Чиншан.

— В таком случае, что вы делаете здесь оба? К ночи я, видимо, плохо соображаю. — Никла почесала переносицу рукоятью правого меча. На рукояти было два крепления, как и на каждом из её мечей. Никла могла соединять клинки как угодно, хоть попарно — прямо или под углом, хоть четыре вместе в одну крестовидную конструкцию. Со всем этим она управлялась одинаково безупречно.

— Вообще-то я нанял Хиреборда, чтобы он убил Моута, а сам я отправился за головой Эль-Хота, поскольку, как все знают, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Я понятия не имел, что сюда придут и Моут, и Хиреборд, который за ним охотится, — Чиншан переступил с лапы на лапу — они мёрзли.

— А кто нанял Моута, хотела бы я знать? — спросила Никла.

— Как можно догадаться, — сказал Чиншан, — его мог нанять только Гарма, единственный из отсутствующих достойных врагов Эль-Хота.

— Дим-Дим, я так понимаю, ты пришёл сам по себе? — спросила Никла у бродяги в шапке.

— Конечно. Рад, что столько людей преследует те же цели, что и я. Пожалуй, я позволю вам перебить друг друга.

— Как будто тебя не зацепит, — сказала Никла.

— А чем Эль-Хот не угодил именно тебе? — спросил Чиншан. — Ты вроде бы не из землевладельцев, по крайней мере, я тебя не знаю.

Безмерное презрение отразилось на небритом лице бродяги.

— Замолкни, пернатый. Тем же, чем и ты. Я вообще не понимаю, как твари, подобные вам, могут править людьми? Вы должны сидеть в своих болотах за Мелимератой, откуда выползли! — сказал он, сжав тонкие пальцы в кулаки.

Чиншан, градоправитель и наследственный дворянин, от возмущения взъерошил перья вокруг шеи. Оранжевая ярость плескалась в его огромных глазах. Он крепче сжал клинок, готовясь рвануться вперёд.

— Я вообще не понимаю, как человечество терпит таких, как вы? Пернатых, оборотней, тавров, гомункулов, мутантов, в конце концов? — продолжал бродяга. Злоба исказила его лицо, широкое, небритое, с глубокими не по возрасту складками.

— Ну человечество ведь как-то терпит подобных тебе? — спросила Никла.

— Парень, как там тебя, — сказал Моут, и зрачки его сузились в нитяные кресты прицелов. — Ты только что нажил себе сразу нескольких врагов. Если даже Никла, полностью человек, не на твоей стороне, то что говорить об остальных?

Чиншан, происходивший из того же тропического народа, что и я; получеловек Моут, могущий закаменеть на целые сутки и не потерять ни силы, ни подвижности своего невероятно мощного тела; Хиреборд, опекавший команду из собственных, пусть и неудачных, копий — все они смотрели на Дим-Дима со злым презрением.

— Такие, как вы, не должны жить рядом с людьми. Вы хуже животных, — Дим-Дим говорил сквозь зубы. — Кто-то должен очищать наши земли от вас.

— Хорошо, можешь больше не жить рядом с нами. Мы тебе поможем, — сказал Моут и, распахнув плащ, вытащил из ножен на поясе тёмно-голубую саблю. Фактура лезвия имела волнистый узор, на гарде явно были видны заполированные, но глубокие царапины — этим оружием когда-то жестоко дрались.

— Что это за клинок у тебя, Моут? — спросил Хиреборд, а Чиншан ничего не спросил, но круглые глаза его так и впились в саблю Моута. Чиншан когда-то хотел себе такую, да кузнец отказал ему. Впрочем, никто не знал, что кузнец отказал бы и Моуту, но, поскольку убийца приобрёл оружие случайно, в пустыне, у встреченного торговца, то он ничего не ответил Хиреборду.

— Никла, переходи на мою сторону, — предложил Чиншан, — и деньги, равные обещанным Хиреборду, достанутся и тебе. А это немало. Просто слишком много народу здесь собирается меня убить, а экономить на безопасности я не хочу.

Никла слушала их вполуха, тихонько напевая «Мраморный дом». Ей явно становилось скучно.

— Вы мне надоели. Разбирайтесь между собой. Вы хоть помните, кто из вас пришёл сюда первым? Не говоря уже зачем?

— Когда я пришёл сюда, — сказал Чиншан, — здесь был только он. — Когтистая лапа указала на белого, который так и стоял молча, нервируя остальных. — Ну меня до сих пор не было времени расспросить его, кто он, собственно, такой.

— Раз здесь нет Эль-Хота, которого мы все ожидали тут увидеть, — задумчиво сказал Моут, — а вместо него у Башни стоит этот тип в белом… Значит, Эль-Хот знал, что мы придём, и прислал его вместо себя.

— Не думаю, что он ожидал столько народа, — сказал Чиншан. — Скорее всего, он ждал кого-то одного и прислал своего наёмника.

Фигура в белом никак не реагировала на обсуждение. Просто стояла, и край плаща лениво трепался по блестящим сапогам. Казалось, тому, о ком шла речь, всё было абсолютно безразлично.

— Давно ты здесь стоишь, приятель? — спросил Моут. Его раздражало то, что сегодня ему никто не хотел отвечать. Впрочем, приходилось терпеть: Моут попал в общество почти равных, и здесь его мало кто боялся.

Незнакомец молчал. Опрокинутая над головой ночь была огромна и бесконечна.

— Видимо, давно, — сказал Чиншан. — Когда я пришёл сюда, он встретил меня, приняв за Эль-Хота. Следов на площади не было, а снег шёл не такой уж сильный. Значит, с вечера.

— Не было следов, говоришь? — Никла вдруг напряглась. — Открой лицо, приятель, и я угощу тебя чаем. Или нам придётся стянуть с тебя капюшон и напиться чаю за твой счёт. Открой лицо.

— Не раньше вас, — тихо сказал незнакомец. Пар не вырывался из его уст при разговоре.

— Хорошо, — осторожно сказала Никла. — Нам скрывать нечего, мы друг друга узнали.

И она откинула капюшон. Лицо её, того же северного типа, что и у Хиреборда — скуластое, со вздёрнутым носом, — выдавало возраст, не достигающий тридцати. Тугая светлая коса за левым ухом спускалась за широкий ворот. За правым волосы были собраны в короткий хвост — однажды ведьма отрубила ей косу в бою, и с тех пор она не отросла ни на дюйм.

Хиреборд тоже оказался беловолосым и синеглазым. Ресницы и брови казались белыми от инея, но то был их родной цвет.

Моут был страшен. Хотелось, чтобы он надел капюшон обратно.

Чиншан стоял не шелохнувшись. Рыжие и виннокрасные перья казались барельефом в неверном свете луны.

Бродяга снял шапку и открыл стриженую голову с выбритой на затылке звездой о семи лучах.

— Твоя очередь, — сказала Никла, оглядев жутковатую компанию.

— А если я скажу нет? — чуть слышно, но с насмешкой в голосе осведомился незнакомец. — Что ты сделаешь?

— Тогда нам придётся заставить тебя, и ничего более, — ответила она.

Хиреборд дал знак, и один из сопровождающих приблизился к белому на расстояние клинка в вытянутой руке. Осторожно, медленно дотронулся сталью до ткани. Белый даже не пошевелился, а по лезвию вдруг пошёл морозный узор.

Моут понял и поднял оружие.

Человек в белом внезапно отшвырнул Хиребордова помощника одной рукой в снег и скользнул к Мо-уту, взметнув позёмку; и все вдруг увидели, что лицо его под капюшоном белоснежно и практически лишено черт. Два ледяных ножа блеснули в его руках.

— Снежить! — крикнула в голос Никла Четыре Меча, а снежный голем, чьё тело — холод, а души нет и вовсе, одним прыжком достиг Моута и нанёс свой последний удар. Удар распорол воздух, и меч Моута вошёл голему прямо в центр груди.

Снежный голем — существо, созданное из движимого магией снега — фактически неуязвим. У Моута не было шансов, но меч пробил создание насквозь, и, застонав, как ветер в узкой трубе, в последний раз блеснув ледяными глазами, оно рассыпалось грудой сухого снега; и алая кровь, дымясь, выплеснулась на этот снег сквозь пространство: меч Моута убил и существо, и его хозяина — где-то далеко, за много миль отсюда.

Позёмка выписала над землёй какую-то сложную руну и улеглась, обессиленная. Моут отступил на шаг, всё ещё не понимая, и капли крови с лезвия нарисовали в истоптанном снегу тёмную цепочку.

Моут поднял глаза, обвёл взглядом присутствующих. Незаданный вопрос повис над площадью.

— Это Хейзенхейерн, Моут. Меч против магии, — сказал наконец Чиншан. — Однажды я почти раздобыл такой. Где ты его взял?

— Купил по случаю. Когда я добирался сюда, мой меч, честно говоря, украли. Этот я купил у первого встречного торговца оружием, — Моут настолько не ожидал произошедшего, что разговаривал с Чиншаном вполне нормально.

— Эль-Хот мёртв. Ты лишил меня этого удовольствия, Моут, — сказал Чиншан, решивший воспользоваться переменой в поведении убийцы. — Пора уходить.

— Никто никуда не уходит, — сказал Моут. Чиншан стиснул клюв. Его терпение тоже истекало, и страх отступал вместе с осторожностью.

— Тут я тебя поддержу, — сказал Дим-Дим. — Ты всё-таки больше похож на человека, чем оно, — он кивнул в сторону Чиншана.

— На кой пёс кому твоя поддержка, — отмахнулся Моут и наконец шагнул вперёд.

Каждый из присутствующих обладал магией в той или иной степени.

Моута перехватил Хиреборд. Он проревел заклинание Пяти рук, которым мог пользоваться не только врождённый заклинатель, но и обученный человек, и огненные знаки раскрытой ладони мелькнули в воздухе, числом пять, словно привязанные к его тяжёлому кулаку. Он ударил Моута в обход клинка в лицо, с сокрушительной силой, равной природной силе Моута, и тот полетел спиной в снег.

Никла взметнула клинки, и Дим-Дим, крутанувшись, ушёл из-под удара. Он никогда не носил с собой оружия — его заменяли быстрота тела и способности к магии. Дим-Дим был заклинателем, и неплохим, несмотря на навязчивые идеи.

— Афлим, — произнёс он, потянув за узелок на поясе, и синяя молния проскочила между фонарём и мечами Никлы, выбив их из рук. Никла вскрикнула от боли и отлетела назад.

Моут сцепился с Хиребордом, Дим-Дим отшвырнул одного из братцев так, что тот упал; второй же рухнул, располосованный саблей Моута. Первый, впрочем, тут же встал и рванулся в бой снова.

Одновременно с этим Чиншан бросился к Дим-Диму, и тот развязал ещё узелок.

— Офлим, — сказал он, и снег вдруг схватил Чиншана за ноги, сгрудившись на секунду, заставив того споткнуться и попасть под удар Хиребордова братца. Чиншан прожил ещё мгновение, в ярости отшвырнув своего невольного убийцу и попав ему крюком под горло. Сам Хиреборд этого не заметил, потому что пропустил прямой удар Моута. Сабля раскроила бывшему пирату голову, и он упал мёртвый. Колокольчик его звякнул последний раз.

Никла уже поднялась и рванулась к Моуту, тот бросился к Дим-Диму.

Пёс бегал кругами и петлями, ворчал и скулил, мешая. Почему он до сих пор не убежал, было неизвестно.

— Уфлим, — сказал заклинатель, развязывая очередной узелок, и мечи Моута и Никлы внезапно рванулись навстречу друг другу, обуянные короткой вспышкой магнетизма. Лязгнула сталь, Никла упала вновь, Моут полетел через неё.

Впрочем, он тут же вскочил и нанёс удар снизу вверх. Дим-Дим неуловимо отступил прямо в пятно крови и на мгновение глянул под ноги.

Моут опустил саблю мощнейшим ударом, но заклинатель успел сделать шаг назад.

— Ифлим, — сказал он, улыбнувшись и развязывая четвёртый узелок.

Кровь моментально заледенела, и оружие Моута примёрзло к камню мостовой. Это остановило его буквально на полсекунды, не более, но заклинателю хватило этого, чтобы нанести удар ногой. Моут отпрянул со сломанным носом, а Дим-Дим, ещё одним мощным ударом уложив Моута в снег, в тот же момент обернулся к Никле. Та шла прямо на него.

Он наклонил голову.

— Эфлим, — сказал он, развязывая последний узел. — Танцуйте, мечи, танцуйте.

Клинки убитых — палаши команды Хиреборда и серп Чиншана — взмыли в воздух и ворвались в зазор между Никлой и магом. Сабля Моута — то ли потому, что он был пока жив, то ли по причине её анти-магической природы — осталась лежать в снегу.

— Наконец взялся за оружие? — спросила Никла, отбивая атаку. Четыре клинка снова ринулись на неё, но она не отступила.

Дим-Дим не ответил, подошёл к лежащему Моуту. Протянул руку, и тотчас же оружие Чиншана скользнуло к нему. Никла сражалась теперь с тремя палашами, наступая — магия не могла так хорошо управляться с оружием, как настоящий боец.

Заклинатель склонился над Моутом, чтобы серпом перерезать тому горло, но Моут вдруг резко, пружинно сел, как не смог бы ни один другой человек в мире, и ударил его головой в нос, мстя тем же самым; а потом, перехватив руку заклинателя, вывернул ему запястье. Дим-Дим ударил его левой рукой в скулу, но правая ладонь Моута нашарила Хейзенхейерн, и, прямо из положения сидя, он нанёс наконец удачный удар. Голова Дим-Дима упала на мостовую. Моут повалился локтем в снег, стирая кровь с замёрзших губ.

За его спиной с мягким стуком упали в снег мечи, и слышны стали шаги Никлы. Моут, с чёрными уже глазами и чёрными в ночи полосами крови от носа до шеи, встал и развернулся. Он зарычал, тихо и низко, так, что попятился даже не ушедший никуда пёс, и убийцы пошли навстречу друг другу.

Они сошлись на относительно чистом ещё участке, и Никла едва не убила Моута первым ударом. Принявший его Хейзенхейерн зазвенел, но выдержал. Никла отбила ответную атаку и, ударив крест-накрест, выбила меч из рук Моута и тут же нанесла размашистый удар.

Моут отбил лезвие старым-старым восточным приёмом, тыльной стороной ладони. И ещё раз.

Никла перехватила мечи по-другому и крутанулась вокруг себя, далеко выбросив правую пятерню. Моут уклонился почти фантастическим образом, рискнул и успел перехватить руку девушки до того, как она завершила разворот. Заломил — Никла застонала, но не выронила мечей, а резко выпрямилась назад, оттолкнувшись ногами от заснеженной мостовой, и голова её врезалась Моуту в подбородок.

Моут упал и тут же вскочил, нашарив в снегу чей-то меч. Никла перекатилась через плечо на ноги, а Моут рванулся вперёд, снова метя снизу вверх, намереваясь распороть её пополам. Никла закрылась, защитив себя частоколом обращённых вниз лезвий, но Моут и без того запнулся, словно что-то рвануло его назад. Он рухнул на колено, и Никла почти машинально взмахнула рукой наискосок, рассекая шею противника от уха до ключицы. В который раз ночь окрасилась алым, и Моут, побледнев, выпустил меч и упал лицом вниз, в мятый снег, и багровым цветком расцвело вокруг его головы пятно крови.

Никла на какое-то мгновение так и замерла, в положении завершённого удара, в свете древней луны и блеске снега похожая на статую.

Бродячий пёс, который пришёл на площадь вместе с заклинателем, отпустил штанину мёртвого убийцы и довольно улыбнулся. Он казался как-то больше, чем раньше. Шерсть блестела в лунном свете, глаза отсвечивали красным.

Никла Четыре Меча нахмурилась и сжала рукояти крепче.

Пёс вдруг прыгнул вперёд — не сильно и не высоко, просто так, словно забавляясь, — перепрыгнул наискосок ноги убитого Моута и, подогнув передние лапы, перекатился через голову. На лапы он встал, будучи размером уже с волкодава.

Он распрямился, передние лапы оторвались от земли, тело его стало гнуться и вытягиваться, хрустнули суставы, и спустя секунду он превратился в человека, только голова осталась всё та же, собачья, с хитрой, по-опасному бесшабашной улыбкой на рыжей морде. Пёс почему-то казался ненормальным.

Он пижонски поклонился, ухитрившись в поклоне сдёрнуть с тела Моута расстегнувшийся плащ, и тут же закутался в него.

— Добрый вечер, уважаемая Никла, — сказал он хрипловатым, в меру низким голосом с вибрирующими модуляциями. — Искренне рад был видеть вас в деле. Теперь мне окончательно понятно, почему вас разыскивают в четырёх городах. Позвольте узнать, что вы делаете в пятом? Все не преминули проболтаться о своих причинах, и мы можем видеть, к чему это привело, — пёс обвёл изящной лапой залитую кровью площадь. — Мы же с вами сохраняли молчание — и пока живы.

— Кто ты такой? — спросила Никла. Все её четыре меча готовы были к очередному сражению, но пёс вроде бы и не собирался нападать.

— Извините, миледи, забыл представиться, — пёс махнул хвостом под плащом. — Мортимер Фост, свободный землевладелец и уборщик.

— И что ты убираешь, Морт? — Никла сделала шаг в его сторону.

— О, мы перешли на ты? Что ж, я приемлю быстрое развитие отношений. Жаль только, такими темпами они скоро подойдут к концу.

— Я не так дорожу ими, чтобы это меня расстроило, — сказала Никла. — Ты не ответил на мой вопрос.

— Следы преступлений. Как чужих, так и собственных, — хихикнул пёс. — Например, мне придётся убить и тебя, иначе я не смогу закончить уборку.

— Отчего?

— Оттого, моя любопытная леди, что на площадь наложено заклятие.

— Что-то много магов для одного вечера в одном городе. Впрочем, как видишь, я работаю над этим.

— Знаешь ли, у каждого своя работа. Меня наняли для того, чтобы убрать все следы случившегося на центральной площади Сина в канун праздника. И вот я тут. Пока вы выясняли отношения, я принимал меры. Поэтому к утру пойдёт снегопад, закрывая ваш пепел, а я уже буду далеко отсюда и покину город, как только отворятся торговые ворота.

— Ну ты и собака, — сказала Никла. — Кстати, это магия?

— Врождённая особенность, — уклончиво ответил Мортимер.

— Так что там насчёт пепла?

— Знаешь о заклинаниях Тоймара? Их применяли в храмовых войнах позапрошлого столетия. Когда в катакомбах становилось слишком тесно сражаться, часть трупов павших превращалась в пепел, освобождая место. Придя сюда, я оценил ситуацию и настроил заклятие. Так что, как только на площади окажется семь трупов, они сразу обратятся в пепел.

— Семь? Но ведь погибших уже семеро, а для седьмого трупа нужна восьмая смерть. Ты заранее знал, что одним будет голем?

— Нет. Странно, что вы этого не чувствуете, но это же слышно по запаху. Человек не может пахнуть снегом.

— А оружие? Его ты куда денешь?

— В колодец, Никла. Я бы забрал только Хейзенхейерн, но собака с мечом вызовет подозрения на выходе. Впрочем, завтра страже будет не до меня — градоправитель мёртв.

— Только не в Сине, — сказала Никла.

— Что ты имеешь в виду?

— А с чего ты взял, что Эль-Хот мёртв?

— Кто же тогда послал снежного голема, по-твоему?

— Тот же, кто и тебя. Гарма. Так что на оплату можешь не надеяться. Мало того, он должен был убить и тебя, после того, как ты сделал бы своё дело. И Мо-ута. Чтобы не платить, а также чтобы обезопасить в будущем самого Гарму. Убиты свидетели, убиты убийцы, только снег на площади, и всё.

— Хм. Слушай, а ведь в твоих словах есть рациональное зерно, — сказал Мортимер. — Что, впрочем, не помешает мне выполнить работу. Я всегда всё делаю до конца.

— А как ты собираешься раздобыть седьмой труп? Наложить на себя руки? — спросила Никла.

— Нет, придётся тебе помочь мне в этом деле.

— Наложить на тебя руки? Найти труп?

— Стать им.

— Морт, — сказала Никла. — Возможно, маг ты лучше этого несчастного Дим-Дима, но меня ищут не за хождение по газонам. Как ты собираешься убивать меня? Заклинания, как известно, с трудом действуют на живую плоть.

— Я неплохо фехтую, — сказал Морт. — Хотя, если бы мог, принёс бы револьвер.

— Фехтуешь? Ну так иди сюда.

— Сравняем шансы, — сказал Мортимер и хлопнул в ладоши.

…Я отвёл глаза за секунду до того, как вспышка фонарей на площади ослепила Никлу. Впрочем, вспышку я увидел, но воочию, в окно. Потом фонари погасли уже насовсем.

Я встал с табурета, не мешкая, подошёл к двери, морщась от неприятного ощущения в затёкших ногах. Открыл дверь и вышел наружу, в зимнюю синюю темноту. Свежий воздух прояснил голову.

Снег почти перестал. Луна перевалила за половину неба и теперь спускалась к западу. Мороз тоже, видимо, миновал свой предел — теплело. Где-то в темноте, очень далеко, на самой окраине, кто-то играл на калимбе, и звук, отражаясь от вогнутой стены, достигал башни.

Я шёл быстро, не задерживаясь ни на секунду, шёл на звон мечей, заметая свои следы полами плаща. Редкие предутренние снежинки ложились на перья.

Я вышел на площадь сквозь арку меж двумя шоколадно-коричневыми домами, принадлежащими Торговой палате, и увидел, как Никла Четыре Меча и человек-пёс по имени Мортимер Фост сражаются посреди красно-белой от снега и крови площади. Никла явно почти ничего ещё не видела после вспышки, но пёс всё равно пока не мог её одолеть. Впрочем, кто знает, что ещё было у него в запасе. Я подошёл к ним неслышно и поднял из снега свой клинок, Хейзенхейерн. Он проделал долгий путь, чтобы вернуться ко мне.

— Морт, — позвал я, и когда он обернулся, удивлённый, я нанёс удар.

Он повалился спиной к фонарю. Самый опасный из моих врагов, по причине своего безумия.

— Эль-Хот? Разве ты не мёртв?

— Как видишь, Морт. Я стою здесь, отбрасываю тень, разговариваю с тобой, а в глазах моих не пляшет зелёный огонёк.

— Что до огонька, то он — не единственный способ оживить тело. Впрочем, ты и сам знаешь. Но да, я вижу, что это ты, — человек-пёс поднял голову и посмотрел в звёздное небо. Ещё падал лёгкий снег, и иногда трудно было отличить снежинку от звезды.

— Я рад, что мне не приходится переубеждать тебя.

— Значит, это и правда Гарма послал снежить?

— Как и тебя. Моут должен был убить меня и Чиншана, которого Гарма отправил сюда обманом. Если вкратце, он поймал его на самолюбии, сказав, что Чиншан ничего не может сделать сам. Голем же должен был убить Моута и тебя.

Никла подошла поближе.

— Ты вовремя, градоначальник Эль-Хот.

— Как и договаривались.

— Как глупо, — сказал Мортимер Фост, ненормальный наёмник, и закрыл глаза.

Седьмое мёртвое тело упало на площадь, и заклинание заработало: тела засветились изнутри золотым светом, иссохли вместе с затлевшей одеждой и пролитой кровью и рассыпались в легчайшую пыль, подхваченную ветром. Все они исчезли без следа: и Моут, убийца, нанятый Гармой, которому процветание Сина было хуже кости в горле; и Чиншан, правитель Кражаля, ненавидевший меня по той же причине, что и убитый собственным наёмником Гарма; и наёмный убийца Хиреборд, которого рано или поздно Чиншан отправил бы против меня, и заклинатель Дим-Дим, охотившийся на меня и Чиншана, и Мортимер Фост. Как исчез до того снежный голем, убитый Мо-утом, у которого я украл клинок и которому продал свой собственный меч, чтобы вооружить его против магов.

И то и другое, конечно, я сделал не своими руками, но результат был ожидаем. Все мои враги, представлявшие опасность для меня лично или города, были теперь мертвы. Я сделал так, чтобы они все пришли сегодня сюда и чтобы никто не ушёл.

Я правлю Сином уже очень давно, это спокойный и богатый город, как бы кто-то ни старался помешать этому.

Я специально сам составлял маршруты стражи, нарочно распускал слухи, даже торопил Гарму с организацией покушения — тоже через подставных лиц, разумеется, — чтобы ничто не мешало моим врагам пробраться в город и чтобы горожане никогда не узнали этого.

Никла Четыре Меча, которую разыскивали в разных городах и которая управляла тайной стражей в Сине, собрала мечи и прочие металлические вещи в длинный кожаный чехол.

— Спасибо, Никла, — сказал я.

— Удачных праздников, — Никла улыбнулась немного устало, глаза у неё были красные.

— И тебе. Иди отдыхай.

Никла Четыре Меча кивнула и, натянув капюшон на светлые неровные волосы, забросила чехол с оружием на плечо и удалилась.

Я поднял голову, посмотрел на светлеющее небо. Луна куталась в туман; с севера, с Серого моря, что за скалами Фолх Вайна, натягивало снежные тучи. К рассвету, по заклинанию Фоста, должен был начаться снегопад, и это было хорошо.

Я ещё раз огляделся, смерил взглядом башню, постоял минуту на пустой и тихой площади, просто вдыхая и выдыхая воздух.

Потом, чувствуя, что начинаю замерзать, я поёжился, пригладил перья на голове и направился обратно к таверне.

Наступал праздничный день, и можно было отдыхать.

Ларец

Украл разбойник Явор у атамана Засеки холодный железный ларец без ключа. А зря.

2016 г.

— Вор! Вор! — кричал ворон в высоком и дымном небе, но я не слушал его, погоняя черного, ворону в цвет, коня, пока конь не упал, с тяжелым дыханием выплёвывая розовую пену.

Тогда я бросил коня и зашагал пешком. Парило, с далекого еще моря медленными рыбами наплывали тучи, но железный ларец на груди был холоден, как будто в нём лежал кусок льда.

На самом деле я не знал, что там внутри, и ключа не имел. Но берег маленький, с кулак, ларец пуще зеницы.

— Воррр… — скрипели деревья, сплетаясь над заросшей тропой, но я не слушал их, шел, почти не оглядываясь, иногда только припадая ухом к земле — не бежит ли за мной Засекин конь, не дрожит ли сырая, черная земля от ударов пудовых копыт. Засека был немал, и конь его носил тяжелый.

Я уже чувствовал близость реки. Значит, и до Марьина леса оставалось совсем немного, а уж там никто не сможет поднять на меня вооружённую руку.

Я надеялся срезать через чащу и тем оторваться от погони. Что бы ни водилось в глуши Марьина леса, у него нет ко мне счётов. А у Засеки — есть, и он не преминет взять плату моей грязной, лохматой головой.

Я посмотрел вперёд, где за недалёким уже лесом, знал, увижу море. А там, в туманной дали, за островами, голыми, каменными, или заросшими мхом и буреломом, за белыми бурунами волн, за безднами до горечи солёной воды, в толще которой плавали и рыбы, и змеи морские, и прочие дива; там, где-то далеко лежала земля, откуда родом была Марья, колдунья, приведшая однажды из шквальной дождевой стены свой флот и осевшая на скалистом берегу между древним лесом и извечным морем.

Марьины сети всегда были полны — говорили, привезла она с собой рог, оранжевую с чёрным кручёную морскую раковину, пастуший рожок для рыб. Крепость и торговля её стояли на берегу, при устье реки, а сама она жила в каменном тереме на острове, к которому ни один корабль пристать не мог, только водяной конь мог между скалами проплыть. Рассказывали, что у неё на родине это обычный зверь, как наши простые сухопутные лошади, и ничего колдовского в нём нет.

Говорили ещё, два раза хотели её войной воевать. Один раз с земли, когда дружина вошла в лес, не сложив оружия. Из лесу никто больше не вышел, ни в ту сторону, ни в эту, и люди скоро даже забыли — а чья то была дружина?..

С тех пор оборуженным никто в лес не заходил, а кто заходил, того больше не видели.

Другой раз — с моря. Тогда поднялся шторм и корабли все в щепки разбил. Говорили, когда моряки падали в воду, рыбы набрасывались на них и ели живьём, все — и беззубая мелочь, и огромные, со дна поднявшиеся, никем ни до, ни после не виданные чёрные твари в светящихся полосах.

Разное, в общем, говорили.

В ту сторону я и спешил. Я не любил ни колдовства, ни колдунов, зато с Засекой Марья не ладила — как-то ездил он к ней свататься, вернулся чёрный от злости, весь свадебный поезд разогнал и пил горько, пока молодой месяц не дополнился до круга.

А грибников или просто заплутавших колдунья не трогала, живьём не ела и в печь не сажала, чай не Яга. Я надеялся если не ей продать этот загадочный ларец, то уйти с первым кораблём в море, а там уже разобраться, что такое забрал я у спящего Засеки. Ему при мне такие деньги давали за эту вещицу, что мне б и четверти хватило, пусть даже б я прожил ещё три раза по столько же, по три десятка лет.

— Вор — вор — вор — вор — вор, — кричали лягушки на реке, над бурунами у корней старых вётел. Я знал, что этот окрик, который я слышал постоянно, в любом звуке, — Засекино колдовство. Всё ж таки умел разбойник молвить какие-то слова, водились в его крепкой башке тёмные тайны, как угри в иле: скользко, мерзко и не ухватишь.

Я оставил его ватагу — ссобачился ватажок. Оставил и расчет взял, чем захотел.

На том берегу я заметил проблеск огня и переплыл реку выше по течению, привязав узел с вещами к голове. Нож я держал в зубах.

Вода была холодной, жёлтые и серебряные палые листья липли к телу. На том берегу я не стал тратить время на то, чтобы снять их.

Я прокрался к огню, не пряча ножа.

У костра никого не оказалось, а на огне кипел котелок с ухой. Рядом валялись рыбацкие снасти, мокрая сеть, почему-то с проблеском медной проволоки; стояло полное воды деревянное ведро.

Я подцепил ножом из котла большой кусок рыбы, похожей на щуку, и, обжигаясь, стал есть с лезвия.

Рыба на вкус оказалась как будто настоящее мясо, пахла сладко, и я с подозрением посмотрел на кусок. На вид щука и щука, только кожа другая, румяно-розовая, бархатистая.

Будто человеческая.

Я перестал жевать. Медленно сплюнул. Жуть тронула шею костлявым пальцем.

Тут плеснуло в ведре, я обернулся, и увидел, что из ведра выглянула рыбья харя, легла на обод и смотрит. Головой как щука, только в узорчатой, светло-охристой шкуре. В ухмылке морды было что-то презрительное, злой глаз полыхал умом, крутился, отсвечивая оранжевым.

Меня как-то затошнило, затылок заледенел, по мокрой коже под рубахой пошли, казалось, морозные узоры. Что-то было не так в этой рыбине. Я как будто на василиска смотрел.

Я вдруг понял, что не хочу встречаться с человеком, который развёл этот костёр. Который сварил и собирался есть такое вот создание.

Я осторожно взял ведро, тяжёлое, будто камнями набитое, и, держа на отлёте, понёс к реке.

Рыба спрятала было морду, но над самой водой молниеносно тяпнула меня за палец до кровищи, выскочила из ведра, плеснула и канула, как камень, словно и не было её.

Я выругался в полный голос и тут же пожалел: в такой глуши отголоска лучше было не накликать, мало ли кто — или что — услышит да ответит.

Прежде чем уйти, я выплеснул вслед рыбе и котёл с варевом. Людей-то в земле хоронят, а рыбу, рассудил я, в воде. Я не мог отделаться от мысли о том, что эта рыбина всё понимала, только сказать не могла. Правда, если б она что-нибудь сказала, я бы, наверное, примёрз к земле.

Я поспешил покинуть это место.

Я спешил по лугу, уже не тратя время на оглядки. Но вскоре обнаружил, что зашёл куда-то не туда.

Трава на сыром заливном лугу поднялась выше колен, под ногами стало мягко, в следы натекала вода.

— Ворррр, — ворчал гром, то ли обвиняя, то ли пытаясь просто выговорить моё имя. Я уже не слушал, пытаясь решить — срезать мне дальше через внезапное болото или возвращаться.

Где-то далеко что-то ныло — то ли зудели комары, то ли скрипело дерево о дерево, то ли пищала какая-то птица. Я устал, хотелось есть, и со смесью тошноты и голода вспоминал уху. Голова кружилась, в ней крутились какие-то странные песенки, которых я вроде никогда и не слышал.

Потом я понял, что слышу песню не в голове, а впереди.

Песенка была протяжная, струилась, как волна, неспешно, монотонно усыпляя. Я сам не заметил, как вышел к заросшей старице. Я тряхнул головой, плеснул в заросшую морду холодной воды из следа. Обернулся — сзади совсем всё водой затекло. Я сделал шаг назад и провалился по срез голенища.

Вот те на. Как же я сюда-то добрёл, подумал я. Была поляна, а стала елань.

Впереди вроде посуше было, стояли вётлы с мощными, широкими корнями. Я махнул рукой и двинул вперёд.

В конце концов, если поёт живой человек — значит, хорошо, а если нелюдь какая-то — значит, заманивает, а раз заманивает, значит, иногда тут люди ходят, а раз ходят — значит, может, и брод есть.

Рассуждения эти мне самому не нравились, глухие это были места, на этих землях за рекой и вовсе люди никогда не жили. Тут лежали иные кости.

Да как речка сколыхалася,

Раскачалася на двенадцать вёрст,

Как ударила в ровный бережок

Да двенадцать костей выплеснула,

А тринадцату — живую голову…

Не нравилась мне эта песня. Но звучала она уже в двух шагах, а голос был такой красивый, низкий, бархатный…

Сейчас дойду до берега, подумал я, и суну башку в воду. Что за морок?

Берег становился влажным, илистым, и я перепрыгивал с корня на корень. Меня будто вели по одной какой-то дорожке, и я не мог с неё свернуть — по бокам была то грязь по колено, с пузырями, то стоячая вода, то опять же елани. Попробовал ещё раз свернуть назад — поскользнулся на корне, чуть ногу не вывихнул.

Загнала меня нечистая, подумал я и вытащил нож. Толку от него в таких делах я не ожидал, но всё ж таки железо.

Ни тоски, ни страха я не чувствовал, хоть и понимал, что дело нечисто. Это всё песня виновата, думал я; это всё песня.

А тринадцатую голову,

Без крови живу-живёхоньку

Клали на плаху дубовую,

Раскололи всю дубиною

И огнём пожгли со плахою.

И тогда река успокоилась,

Отступила, уравнялася,

В берега вошла.

— Да где ж твои берега-то, — пробормотал я, разводя руками заплетённые жимолостью плети трухлявых, едва живых вётел, и очутился над самой водой.

Пасмурный свет рассыпчато отражался в мутном, тёмно-зелёном зеркале заводи, затянутой ряской и заросшей глянцевыми листьями кувшинок.

На горбыле старого-старого поваленного дерева, затонувшего недалеко от берега, сидела девушка. По замшелому гребню коряги цепочкой росли грибы, отсвечивавшие в тенях зеленью. Таких я ещё не видал.

Девица, нагая, долговолосая, плечи покатые, сидела во мхах, как на подушках, опустив белые-белые ноги в зелёную воду. Длинные, ровные ноги. Зелёные же блики гуляли по телу, подсвечивали её кругло. Тёмные волосы были такой непомерной длины, что уходили в воду, но не колыхались в ней, а тонули, словно были тяжелы, как проволока.

Сотня лягушек прыгнула в воду с листьев, с колоды, с прибрежных корней, и после единого всплеска воцарилась тишина. Приоткрыв рот, девица посмотрела на меня во все зеленовато-голубые, под цвет грибам, глазища.

— Мооолодец! — сказала она бархатно, низко, у меня по спине аж мурашки прошлись.

— Девица, — кивнул я как мог безразлично.

— Да не бойся ты, не русалка я, — сказала девушка. — Хоть и похожа, говорят.

— А чего тогда у тебя одёжи нет?

— А без одёжи я тебе не люба?

Я хотел ответить что-нибудь грубое и не смог. Нравилась мне эта линия плеч, тени в ямках ключиц, блеск волос. Глаза прилипли.

— А от меня чего надо?

— Вынеси меня, я ногу свихнула.

— Покажи ногу-то, — сказал я.

— Ты, что ли, знахарь?

— Ногу покажи.

— А ещё тебе чего показать? — улыбнулась девушка. Рот у неё оказался широковат, но улыбка вышла милая. Нож я спрятал, а то стоял, как дурак, с ножом. Но подходить к ней ближе я не собирался.

— Дорогу отсель.

— Дорогу знаю. Ты меня на берег вытащи, дальше покажу. — Она откинула голову, волосы соскользнули за плечи, и она осталась ничем не прикрыта.

Я сделал шаг вперёд, просто чтоб набрать воды и плеснуть себе в лицо — как только девушка перестала петь свою дремотную песню, в голове прояснилось, а может, просто над водой было свежее, чем на парком лугу.

И ушёл по колено в ил. Что-то больно распороло штанину, разодрало ногу.

Только тогда я увидел, что в воде полно костей, торчащих из грязного дна. Рёбра, руки, осклизлые зелёные черепа и, совсем недавнее, лицо утопленника с открытым в крике ртом. Отражения на воде больше не скрывали этот подводный лес костей.

А ещё я увидел наконец её ноги, огромные чёрные ступни с перепонками.

Я поднял голову, рванувшись рукой к ножу, но, конечно, не успел.

Болотница вскочила мне на плечи, надавила, вжимая в мутную воду, ряска налипла на лицо, в носу жгло, грудь разрывало от ужаса и невозможности вдохнуть.

Я нашарил нож, махнул куда-то, но речная трава обвила мне руки, нож запутался, завяз в зелёном месиве.

Я тонул. Воздуха в груди не оставалось. Сполз с плеча ларец, протянулась по руке цепь; я схватил его свободной рукой и из последних сил, как мог, выпростав руку над водой, ударил ледяной угловатой железкой наугад.

Внезапно отпустило. Я разогнулся пружиной, не глядя взмахнул цепью, ларец с глухим шлепком врезался во что-то, я выдернул наконец руку с ножом и сипло заорал, извергая грязную воду изо рта и носа. По шее текла и скапывала в воду кровь. Достала меня, стерва.

Болотница огромной жабой перебросилась через корягу, вытаращила на меня отсвечивающие зенки, раскрыла от уха до уха рот, полный плоских, острых зубов.

Я отпрянул, ломанулся к берегу, раздирая ноги о старые кости, и одним отчаянным рывком, зацепив цепь ларца за сук и обжигаясь холодом, вытащил себя на берег, на прочные корни.

— Не, молодец, проваливай-ка ты отсюда, себе на погибель позвала, — сказала болотница, взбираясь на корягу. Голос её стал совсем низким, глухим. Когти жутких ног впились в мох. Но она всё ещё походила на человека, только на мёртвого, давно утопшего, разбухшего, побелевшего от долгого лежания в воде.

— Раз ты такую смерть с собой носишь, то, может, и на меня чего найдёшь. Я уже сегодня сыта, проваливай подобру. Чтоб тебя дождь намочил, — добавила она ни к селу ни к городу.

Я не понял, о чём она, о какой смерти, не понял, почему оставила меня, и ответить ничего не успел.

Словно закипела вода, плеснуло, огромная, как конь, рыбина смела болотницу с бревна, хрипло охнуло, брызнула тёмная кровь и заклубилась в воде, как пролитые чернила. Тяжёлый, затхлый дух болота и мертвечины потянулся над водой.

И из этой воды высунулась подозрительно знакомая рыбья морда, только огромная, именно что с конскую башку размером. Из плоского затылка торчали, закручиваясь назад, мелово-белые трубчатые рога; с одного свисал колокольчик. По охристой чешуе шли золотые и серебряные ромбы.

Рыба вращала глазом, медленно открывая кроваво-алые жабры. Отвратный дух болота ушёл, запахло странно, сладкой какой-то травой и морской солью.

— Эй, молодец? Как тебя звать-то? — раздался голос, хрипловатый, со звеняще-воющей нотой, будто кто играл на пиле.

Рыбина, громадная, словно бревно, разевала рот, показывала алое нёбо и белые острые зубы. Она действительно говорила.

— Явор, — ответил я со стоном.

— А по батюшке? У вас, людей, так положено, если со всем уважением?

У меня не было сил возражать против рыбьего уважения. Я замёрз, перетрусил и терял кровь.

Сжимая в бессильных от страха руках цепь с ларцом и нож, я выдохнул хрипло и ответил:

— Никитич.

— Спасибо тебе, Явор Никитич, что ты мою дочь выпустил. Она всё мне рассказала — как Марьин пастух её в сеть поймал, как сестрицу разделал да в костёр кинул, — тут рыба пустила маслянистую слезу, а воющая нота в голосе сделалась почти невыносимой, — и как ты, добрый молодец, её освободил. Каплю твоей крови дочка мне принесла, чтоб я могла тебя найти да помочь, если с тобой на любой воде беда случится. Я как твою кровь почуяла — сразу и пришла.

— Благодарствую, — ответил я. — Только вот я вроде и сам справился.

— Не гневи, Явор Никитич! — скрежетнула рогатая рыбина.

— Я, знаешь ли, тебя не звал, кто ты такая — знать не знаю, — ответил я. Страх отпускал, приходила запоздалая злость.

— Я Морская Коза, Ясконтия внучка.

Ясконтий. Я слышал про гигантскую, с остров, животину, на спине которой рос целый еловый лес, но спрашивать не стал. Ясконтий — создание морское, а до моря прежде надо живым добраться. А побег мой как-то не задался.

— А ты, значит, у Марьи, царицы моря, в подчинении ходишь?

— Нет, Явор Никитич, Марья много чем владеет, конь у неё с островов, что за тысячу вёрст дальше от Буяна, и всё море дотудова её слушает, а всё ж океан велик, и чуда в нём живут великие. Отец мой Ясконтий, сам себе хозяин, рыба-остров, и я сама себе хозяйка. Я её рожка не слушаюсь и на волос её не ловлюсь, а вот детушки мои в сетке с её волосом запутались.

Так вот оно что за проволока была, сообразил я. На базаре в Синь-городе когда-то мужик торговал волос, длинный-длинный, рыже-золотой; Засека тогда ещё купить хотел — мужик божился, что это Марьи, морской колдуньи, волос и на него рыба сама идёт.

— Ну бывай, Ясконтьевна, — сказал я.

— Ну лааааадно, — с воем проскрежетала рыба. — Не принимаешь мою отплату. Лады: если ещё раз меня позовёшь — приду помогу. Станет тебе худо на реке или на море, капни в воду кровью.

Плыви уже, век бы тебя не видеть и твоей помощи не знать, подумал я.

— Только много, смотри, не лей, я до крови охоча, одурею — тебе же хуже будет.

— Ты мне не грозись, — в сердцах ответил я, пряча наконец нож и надевая цепь на шею. — Надеюсь, не свидимся!

— Как знаешь, а я пообещала. Береги себя, Явор Никитич. Погибель ты на шее носишь, хоть и не свою.

Морская Коза звякнула колокольчиком, нырнула — меня брызгами обдало, а по старице аж вертун пошёл, — и пропала, как не было её.

Пора было уходить. Я не знал, какой такой у Марьи пастух, но зато знал, что коров да овец она не разводила, а вот коней — да. А где пастух, там и стадо.

Болотницы не стало, морок рассеялся, и я легко обогнул старицу и выбрался на высокий луг.

Я думал о том, не стоит ли мне и вправду встретиться с Марьей.

Говорили, что на островах, где она родилась, кликали её не Марья, а Марте, а Марьей она уже на этом берегу назвалась, когда выучила первые нужные для торговли слова и стала заплетать волосы в косу, на местный лад.

Сказывали, что в бою она удачлива, что кольчугу её и железную шапку заговорили семь особых старух ещё на том краю моря. И что с тех пор свой шлем на людях она никогда не снимала и лица её за железной личиной никто не видел. Считалось, что заговор защищать-то защищает, да только увечье недалеко вертится, копится да случая ждёт.

Марья владела берегом, почитай, полсотни лет, но не старела. Сватались к ней и воины, и князья, и колдуны, да только никого она не приняла. Говорят, сам Бессмертный к ней подъезжал, как колдун к колдунье, да и ему она отказала. Говорили, что он осерчал и дрались они чуть ли не три дня и три ночи, а после Марья победила его и в цепи заковала. Так он где-то у неё в плену и маялся.

Но то, полагал я, сказки. Если в Марьин рог я вполне верил, и в див земных, морских и небесных, и в колдовские диковины, то в бессмертие — нет. Смерть — она такая, от неё можно на время схорониться на тёплой печи или даже в заговорённой броне, но если размозжить любой подлунной твари голову — тут никак жив не будешь. Я в этом был уверен. Мне случалось такое и видеть, и учинять.

— Ворррр!.. — зарычал на меня злющий пёс, рябой, как соль с углём, когда я подошёл к стаду коней, что паслось на диком лугу. Я не ответил, дунул в костяной свисток. Пёс прижался к земле, пряча брюхо, и отполз.

Свисток я тоже забрал из Засекиных вещей, тогда же, когда и ларец. Засека всегда любил диковины, а я — нет. Но если представился случай, отчего не взять?

Я выбрал ближайшую кобылу, белую, только словно грязью забрызганную, с чёрными кругами ниже вишнёвых глаз. На моей родине, что осталась далеко отсюда на восход и на полдень, таких кликали четырёхглазыми. У нас считалось, что животина с пятнами под глазами может видеть мёртвых.

Я забрал лошадь себе, как украл или отнял большинство того, чем владел в этой жизни.

Правил я по старинке, локтями и коленями. Лошадь слушалась.

Луг — зелёная чаша, усыпанная белыми и лиловыми цветами, — остался позади, как и ржание коней, и лай поздно набежавших кобелей.

Я вытащил нож, выбросил. Он шурхнул в листья, воткнулся в землю и пропал из виду. В Марьином лесу нельзя было обретаться с оружием, и я не собирался это правило, кровью писанное, нарушать. У меня и без того хватало забот — я украл лошадь у владелицы этих земель, а до того унёс сокровище главаря своей бывшей разбойничьей ватаги.

Я не знал, откуда Засека вернулся однажды, чёрный, мрачный, в неотмытой крови на доспехах, что такое с собой привёз, что хранил на шее, в небольшом, простом железном ларце размером с кулак. Куда ездил несколько раз без ватаги и возвращался угрюмей прежнего.

Приезжали люди какие-то к Засеке, сулили барыши, однажды видел я, как Засека с кем-то рубился, и убил, и закопал под елью за дорогой, ни камня, ни вешки не поставил.

Торопился Засека, дни отмечал в книге, иногда в горизонт смотрел, словно ждал, что за ним рать приедет.

Жадный стал, злой, связался с волшбой, а для меня это, считай, пропал. И однажды, когда обделил он меня долей, я, первостатейный вор, забрал у него, спящего, ларец и уехал в ночь.

Я отбросил мысли про Засеку и просто смотрел на лес.

Деревья тут росли так, будто их кто нарочно рассадил, постепенно, ряд за рядом, становясь всё выше и толще: от опушки — с запястье толщиной, дальше — уже с крепкую руку. Потом с бедро, ровные-ровные стволы, из земли да в небо. Дневной свет путался где-то в просторных шатрах крон, таял, не долетая до земли.

Раз я увидел старый, чёрный меч с истлевшей уже оплёткой рукояти, воткнутый в пень; другой раз — засаженный в дерево топор, считай, новый — кто-то здесь ехал или шёл совсем недавно. Оставалось гадать, какой дорогой выбрались из леса те, кто здесь своё железо оставил; да и выбрались ли. Впрочем, я и сам не собирался возвращаться этим путём.

Деревья вокруг стали попадаться ровно с моё тулово, немалое такое тулово рослого мужика. Потом пошли в обхват. Дальше в два. В три.

И тут лошадь встала, закрутила шеей и начала сдавать назад, крутясь и брыкаясь.

— Да что ж ты, волчья сыть, мммёртвого увидела, что ли?

Я заругался сквозь сжатые зубы.

В первый раз я подумал, что не надо было в эту сторону ехать, далось мне это море, будто больше схорониться негде.

— Воронье мясо, куда, куд-да!

Я пытался удержаться, вцепившись в белую гриву. И хлестнуть ведь нечем, подумал я, — ни батога, ни поводьев.

Я ещё раз глянул вперёд. Ничего такого, ну темнота, как и везде, листва да корни, ёлки голые посохшие.

Я на ходу сломил ветку с сухой липы и ударил лошадь по крупу. Щёлкнуло, мёртвая сухая ветка разлетелась, кобыла взвилась, и я полетел-таки на землю, приложившись спиной. Дух вышибло.

Лошадь же тряхнула головой и ускакала прочь во все лопатки, взрывая истлевшие до кружева седые и чёрные листья.

Я встал кое-как, вдыхая горький лесной воздух примятым нутром, сплюнул и выругался от души, в голос.

Потом махнул на всё рукой и снова пошёл пешим ходом, стараясь не загребать палую листву и сухую хвою, чтоб шуршать поменьше. Тишина давила немного, словно прикладывала невидимый палец к губам. Тссс, Явор, молчи, не шуми, тут все молчат, под листьями молчат, на деревьях молчат, в норах молчат. Молчат да смотрят. И ты помалкивай.

Лес и впрямь диковинный начался, как будто я перешёл какую-то границу, которую кобыла углядела сразу. Ровно, как за проведённой чертой, начинались седые пятиобхватные гиганты с дуплами с хорошую комору, с ведьмиными кольцами поганок меж корней.

Лес же, казалось, сам надвигается на меня, идёт навстречу. Вроде шаг шагнул, обернулся — а будто два раза ступил. Дюжину шагов прошёл, глядишь, а дерево, по которому путь примечал, уж в четверти сотни шагов позади. Полверсты прошагал — уже и места не признать.

Мимо моря не пройду, решил я и пошёл ровно, как мне казалось, вперёд, уже не выбирая дороги.

Но лес не кончался, а деревья иногда попадались такой уж оголтелой толщины, что я подумал — если они ещё больше станут, то я просто упаду на колени, свернусь калачиком и буду лежать, пока меня смерть не приберёт.

Но наконец уклон пошёл вниз, бурелом стал редеть, и всё чаще попадалась под ноги не земля, а твёрдый камень. Иные валуны были мне по пояс, и чудились в них замшелые великаньи головы: того и гляди, увидишь провалы глазниц или блеснёт железом сквозь мох огромный шелом.

Дерева попадались диковинные, серые, закутанные лишайником, безлистые, и, что странно, я не мог на вид их породу распознать. Не бывало таких деревьев.

Я остановился, тронул одно. Камень. Лес был каменный. Когда-то, видно, затопила его солёная вода да стояла долго, что он не сгнил, а в камень превратился. Может, сотню лет, может, сто сотен.

Потянул ветер, запахло морем, солью, холодной и хмурой большой водой. Меня всегда от этого запаха по-хорошему в дрожь бросало.

Скоро настоящие, живые деревья измельчали совсем и остались позади, вокруг высились только каменные стволы, настолько, видно, древние, что ветви на них покрошились, остались, считай, одни столбы. Потом послышался грохот, тугой, мерный грохот прибоя в скалы. Ветер усилился, и я понял, что почти дошёл.

Я вышел на край и забыл дышать. Холодное, серо-зелёное под пасмурным небом, всё в бесконечном узоре волн, море простиралось до горизонта, в дымке парили, словно подвешенные над водой, далёкие тёмные острова, ветер гонял белую-белую пену клочьями.

До воды было не так уж и много, сажени четыре, не больше. Каменный лес выходил прямо к обрыву, а кой-где спускался по склону в море.

Промахнулся я, вышел в стороне от устья.

Я решил забраться повыше, огляделся и присмотрел вдали совсем уж высоченный каменный дуб. Или не дуб.

А когда я подошёл, я увидел, что дерево пустое и в нутро ствола ведёт проход.

Дубовая, уже из настоящего дерева, обитая железом дверь была распахнута. Я заглянул.

Внутри эта дубовая башня оказалась невелика, сажени две поперёк, кругла. В полу была ещё дверь, тоже дубовая, на петлях, створка откинута, семь железных засовов на полу лежат, дюжина замков разбитых, ещё два — на лестнице. Кто-то сильно потрудился. Из подвала тянуло холодом, словно вровень с полом стояла ледяная тёмная вода.

Я хотел было уходить, как что-то звякнуло в яме и шевельнулось.

Я попятился. С меня на сегодня хватило и тварей, и приключений.

— Добрый человек… Не уходи… — раздался голос из непроглядной черноты. Скрипучий, как железная петля, правда, с погромыхивающе низким отголоском. Был в этом голосе металл, старый, ослабший, но металл.

— Не бойся, воин, я на цепях вишу, тридцать лет уже ни жить, ни сдохнуть, только пить очень хочется. Избавь от пытки, мил человек, принеси ведро напиться да ступай куда шёл.

Бессмертный, подумал я. Мать моя, Бессмертный. Я, заплутав, вышел к месту, где Марья держала в плену Бессмертного.

Ну раз он на цепях, подумал я, то взгляну одним глазком. Такое не каждый день увидишь. Тем более, подумал я, тем более…

Он ведь владел несметными богатствами. И, если не выдал их, конечно, пленившей его Марье, за ведро воды я мог попросить его о малой услуге. Небольшой такой.

Сказать мне, где какая-нибудь часть запрятана.

Я спустился в подвал, но после дневного света ничего разглядеть не мог.

Споткнулся обо что-то, перепугался, нащупал рукой — ведро.

— Тут за камнем родник бьёт, — сказал голос в темнотище. — Будь добр, принеси напиться. Иссох я уже за тридцать лет, а Марья раз в год только сжаливается и пить приносит. А мне мааааало.

Я разглядел его очертания. И содрогнулся. Огромный, саженного роста, в полных железных доспехах, настолько покрытый пылью, что сам он выглядел камнем, резьбой по скале.

Он и вправду висел на цепях. Две поддерживали под плечи, по две — локти и запястья, две охватывали пояс, и снова же по две — колени и лодыжки. По пыли и патине, увидел я, полосками тянутся дорожки ржавчины.

Под пыльным капюшоном я так и не смог рассмотреть его лицо. Кожа металлически отблёскивала, обтягивая скулы. Глубокие глаза чуть отсвечивали во тьме. Пахло в пещере не то медью, не то железом.

— Дай напиться, добрый молодец, — попросил он ещё раз.

— Я бы и дал, да мне-то что за это будет?

Он понял и вздохнул.

— Могу сказать, где злато лежит, а коль два ведра принесёшь — с ног до головы одарю. Мне оно незачем, за триста лет не помогло, ни одна монетка не прикатилась мне солнцем блеснуть. Что злато, что пыль, что грязь, добрый молодец.

— Откуда мне знать, что ты не врёшь.

— Чем же я тебе поклянусь, коли я Бессмертный? Напои, молодец, не обману. С тебя ж не убудет.

Я подумал. И согласился.

Я принёс ему ведро и держал его на весу, пока Бессмертный жадно пил. Это заняло у него несколько мгновений.

И да, я принёс ему второе. И третье. Запоминая те пути и тропы, которые он мне поведал. Я знал, что не стоит приносить ему много воды — он мог набрать силы и попробовать сорвать цепи, но пока он оставался сух, ровно скелет, болтался внутри доспеха, и я слышал, как стучат его кости.

В пещере его оказалось пусто — когда глаза привыкли, я увидел лишь гору тряпок в углу и несколько глиняных черепков на каменном, заросшем грязью полу.

И я таскал воду, в которой отражалось пасмурное холодное небо, забыв про Засеку и про ларец. Всего четыре ведра.

— Довольно, — сказал я. — Оставайся теперь, жди Марью, когда она тебе ещё ведро поднесёт, а я пошёл.

— Ну, ещё ведёрко! — взмолился гигант.

— Нет уж. Довольно я сегодня со всякой нечистью дела имел, с меня достаточно. Помог, как договаривались.

— Не уходи! А хочешь, я за последнее ведро расскажу тебе, где моя смерть лежит? Никто не знает, а ты знать будешь. Хочешь — продашь секрет кому пожелаешь, хочешь сам меня убьёшь, мне жизнь такая, сам видишь, не мила, а Марья меня вовек не отпустит.

Вот это штука, подумал я. Богатыри искали, колдуны искали, Марья искала, а никто не нашёл. А вдруг и вправду скажет?..

— Одно последнее, — сказал я, проклиная себя сам. Я сам пил ледяную сладкую воду из утекавшего в море родника, сгорая от голода, и пытался понять — как оно, тридцать лет не иметь ни капли, ни крошки во рту, ни возможности умереть.

Я принёс пятое ведро. Снаружи собирался дождь, видно, настигло меня последнее проклятие болотницы, подумал я, усмехнувшись.

Пятое Бессмертный пил медленно. Допил, усмехнулся, хитро блеснул глаз, словно серебром выстланный изнутри. Он уже не казался каменным, вырезанным прямо в стене, ушла бледность, уступила какому-то булатному, едва ли не узорчатому проблеску по коже, и словно бы осыпалась многолетняя пыль.

Теперь он выглядел живее.

А мне вдруг стало как-то совсем тесно в этом широком подвале, будто бы стены навалились, так что места мало сделалось, а вот свет за спиной померк и отдалился.

Я взглянул на узника пристальнее. А ну как дёрнется сейчас, подумал я вдруг, успею я выскочить?..

Ладони взмокли. Я вдруг сообразил, что за запах такой. Не медь, не железо — кровь. Тут кровь проливали. Я глянул на грязные тряпки и сделал ещё шаг назад.

— Что задумался, воин, или нынешние молодцы каждой тени боятся? — спросил пленник, немного покачивая цепями. Так, чуть-чуть. Я разглядел, что к каждой цепи подвешен колокольчик. — Тень-то у меня велика да тяжела, да огня нет — оттенить нечем.

Мне вдруг показалось, что я вижу не ржавчину, а кровь, текущую из-под доспеха. Что кости торчат из-за ворота и из рукавов, голые обглоданные кости. Что там, в углу, в темнотище самой, валяются сапоги, а черепки на полу не глиняные — костяные.

А что, если до меня тут кто-то уже был, подумал я. Кто-то проезжал передо мной по лесу, оставив свой новенький топор в Марьином лесу на той же тропе. Не сюда ли он в итоге пришёл?

— Пойду я, пожалуй, — сказал я. Хотел поклониться, потом почувствовал, что это как-то глупо. Взгляд узника шарил по лицу, как холодный жук, от которого никак не отмахнёшься.

— Ну уходи, уходи, молодец, старого испугался, — сказал Кощей, как будто был не богатырём саженного росту, зашитым в железо. — Только одно тебе скажу напоследок.

Грохнул снаружи гром, и зашумел ливень. Я отступил к лестнице. Поставил ведро, которое, как оказалось, всё ещё держал.

— Что?

— Это было не пятое ведро, — сказал Кощей. — Одиннадцатое.

Он тряхнул цепями, и цепи лопнули, как верёвки.

Только одна, последняя цепь удержала его за левое плечо, так что его аж развернуло. Каменный свод дрогнул.

Я всхлипнул и побежал по лестнице, поскользнулся, свёз колено, прыгнул каким-то нелюдским прыжком, словно из змеевой пасти, сразу на дюжину ступеней вверх.

— Был тут один такой, до золота охочий, — пророкотало из подвала. — А ты думал, кто засовы снял да двери сломал? Я, знаешь ли, как он мне шесть вёдер принёс и попрощался, одну руку-то высвободил, хватило силы. А больше как ни маялся — извернуться не мог, правда, кольцо одно подвыкрутил, а тут и тебя ветром с дождиком принесло. Дождь… болотом пахнет. Болотницу прогневил, не мила показалась?

Я в ужасе осознал, что ливень, косо врываясь через распахнутые двери, ручьём течёт вниз, по ступеням — на этой каменной земле ему некуда было впитываться.

Вода. И последняя цепь.

Я выскочил под дождь, обернулся и увидел, как Бессмертный выломился из пещеры на свет. Обрывки цепей оплелись о каменные пни и просоленные ветви, как змеи, колокольчики на цепях мелко вибрировали, но не звенели, словно язычки у них поприлипали к чашам. Зелёно-голубую, дымную патину, которая здесь делала хозяина похожим на призрак, порезали яркие серебряные царапины. Чёрный капюшон он натянул на безволосую голову, так что ткань прикрывала отвыкшие от света глаза. Мне показалось, что ростом он уже куда больше сажени. Востроносые железные башмаки продавливали камень — в шаге он наступил на гальку, и та раскрошилась пылью. Я молча и медленно отступал. Я был бы рад орать и бежать, да не бежалось и не оралось. Серебристые с холодной могильной зеленцой глаза отсвечивали из-под капюшона, чуть отблёскивали железные зубы да виднелся из чёрной тени подбородок, острый, как клин.

— Освободил ты меня, теперь проси что хочешь, — сказал Бессмертный. — Всё одно я тебе ничего не дам.

— Отпусти, — сказал я. — Я ж тебе ничего не сделаю.

— А ты теперь знаешь, где мои сокровища лежат, — ответил он, надвигаясь. Каменные крошки задетых веток брызгали в стороны. Казалось, даже мёртвое вокруг него продолжает умирать.

— И ведь вы одинаковые. Вам всё одно, что я на цепи, что я жаждой и голодом мучаюсь, а подохнуть не могу. Вам лишь бы золото.

Он шёл, на каждый шаг припадая, как огромная страшная кукла из вертепа. Железный лязг и скрип стоял в лесу. Он приближался, а я словно врос в камень. Мой побег закончился.

— А чего тебе бояться-то, я тебя на цепи триста лет держать не буду.

Шаг. Дрожь земли. Лязг, скрип. И что-то ещё. Тяжёлые, быстрые, мерные удары, словно летит по каменному лесу тяжёлый, мощный конь.

Засека всё ж нагнал меня, и я почти обрадовался ему, хоть он тоже явился по мою душу. Если Марья Бессмертного на цепи посадила, то, может, и Засека, хоть и худой колдун, но чего-нибудь сдюжит?

Загудело за спиной, заплескало. Я обернулся к морю и увидел Марью. Конь её летел по воде, поднимая брызги. Она услышала звон своих сторожевых колокольчиков, подумал я, и пришла.

Всё сходилось в одной точке. Жаль только я стоял аккурат посреди.

Засека выехал на край, сделал широкий круг, заезжая Кощею в бок. Он крутил что-то в руках, складывал, и я ошеломлённо понял, что он привёз с собой разборный самострел. Дощечки да железки, скованные, видно, по заказу. Готовился. Давно, значит, готовился в Марьин лес вооружённым попасть.

Марья спрыгнула с коня на берег и оказалась высокой, повыше иных мужиков, худой девахой в круглом шлеме с личиной. Её знаменитых волос я не увидел — убрала, видно, под шлем.

— Что ж вы наделали! — закричала она. — Мне теперь, чтоб его заковать, нужно каждый кусочек от каждой цепи найти!

— Поищи, Марьюшка, поищи, — рассмеялся Кощей. — А я подожду!

Марья всплеснула руками, закусила губу. Она была без оружия — видимо, на этом берегу не могла нарушать свои же законы.

— А ты, Засека, сейчас же погибнешь, — сказала она, глядя на то, как разбойник заряжает самострел. — Никому нет спасения, кто с оружием здесь появится. Такой закон.

— Это мы посмотрим, — прогудел разбойник в бороду. Он был немногим меньше Кощея.

— Марья, свет мой, отойди, не мешайся, — сказал Кощей. — Я с витязями разберусь, а потом и потолкуем.

И он бросился в атаку, внезапно, без предупреждения.

Конь Засеки полетел на камень с перебитой цепями шеей, Засека отскочил, перекатился, поднял каменную ветку и ударил Кощея в голову. Только загудело.

Засека сорвал с себя высокий шлем-колпак, отступил, уворачиваясь, и натянул железную гранёную шапку на кулачище. Кощей сгорбился, прянул низом, подставил бронированное плечо под каменную палицу, и Засека мощным, убийственным ударом угодил навершием шлема ему в висок. Я видел, как такие удары разбивали головы, как гнилые пни.

Гул прошёл как железный, полетели белые искры, Кощей с визгом махнул рукой, мне показалось на миг, что это он кричит от боли, потом я понял — визжали шарниры старого тяжеленного доспеха. Выплеснулась из рукава кровь, кровь того бедолаги, что принёс ему шесть вёдер воды. Ему негде было прятать останки тела, когда я пришёл, и он просто запихал их внутрь свободной рукой.

Я схватил камень, швырнул, ещё и ещё. Гром орал над головой почти непрестанно.

— Лареееец! — кричал Засека. — Дай мне лареееец!

— Цееепь, — закричала Марья. — Цеееепь помогай собирать, пока все осколки не сыщем, я его не остановлю!

— Ларееец!

Марья стала читать что-то нараспев: иаранн а иаранн, иаранн го иаранн. Куски цепей вибрировали, поднимались, летели к ней.

— Ларец открой, — заорал Засека, повалив Кощея на землю. Он вскинул самострел и выпустил в упор две стрелы, по одной в глаз. С железным гулом, будто стрелы угодили в котёл, голова Кощея дёрнулась назад, древка вспыхнули, с жаром обуглились, Кощей мотнул головой, и две дорожки дыма поплыли в стороны.

Кощей взял одну из цепей в руки и оторвал часть звеньев, могучим ударом швырнув в море.

— Собирай, Марья, собирай, невестушка! — весело проревел он. — Пока все не соберёшь!

— Ларец открой! — заорал Засека, поняв, что я не собираюсь его ему отдавать, и через Кощееву голову швырнул мне ключи.

Что ж там такое-то, подумал я, открывая железную крышку.

На миг замерло и затихло всё.

В ларце, в холщовом мешке, лежало грязное, в бурых потёках, яйцо.

И тогда я понял вдруг, всё сложилось в моей голове.

Засека добыл Кощееву смерть, кто знает как, кто знает где, но добыл. Нашёл нужный дуб, вскрыл сундук, расправился с зайцем и уткой, и кто знает с чем ещё, и забрал яйцо себе. Но только он не собирался лишать старое чудовище жизни.

Нет, он хотел понять, как обрести бессмертие. Ездил по колдунам, пытаясь решить загадку Кощеевой смерти, отказывал покупателям, которые быстро прознали про Засекину тайну. А ватаге своей и словом ведь не обмолвился.

Потом, видно, отчаялся и, прежде чем яйцо продать, решил сам попытать счастья в том деле, для которого все и хотели владеть яйцом. С той единственной понятной разбойнику целью.

Найти Кощея и под страхом смерти выпытать у него, где спрятаны его несметные сокровища.

Те самые, о которых он рассказал мне за несколько вёдер воды.

Он ведь и к Марье затем сватался, сообразил я. Ни для чего, как для того, чтоб узнать, где Кощей запрятан.

А я случайно на него вышел и Засеку за собой привёл, а Марья уж прилетела, когда колокольчики услыхала.

А Кощеева смерть всё это время была у меня. Погибель, да не моя.

Дальше я не успел на секунду.

Марья сняла шлем и раскидала по плечам волосы, наверное, с закрытыми она толком не могла колдовать.

Засека взвёл самострел, метя в шею Кощею, рванувшемуся ко мне.

Тренькнуло, одна из стрел отскочила от бронированного плеча, как живая, и воткнулась Засеке в глаз, завершая старое лесное проклятие.

Вторая прошла мимо, скользнула над моим плечом, обожгла шею и ушла за спину. Я услышал тихий ох.

Когда я обернулся, Марья уже падала вниз по склону. Стрела торчала у неё из щеки — несбывшееся, ходившее за заговорённым доспехом, мигом взяло своё.

— Мааааааарья! — нечеловеческий крик Кощея расколол несколько каменных деревьев, рядом врезалась молния, заорало где-то вдали сполоханное вороньё, и часть каменного берега осыпалась вниз.

Я схватил Марью за руку, но не устоял, и по каменным пням мы вместе покатились в воду.

Сколько крови, подумал я, сколько крови. Что сейчас будет.

Взбурлила вода, и тело Марьи дёрнуло у меня из руки на глубину.

— Вот подарок так подарок! — взвыло в волнах голосом Морской Козы. — Не зря я здесь недалеко ходила! Убирайся прочь, Явор, прочь из воды!

Кобылица Марьи кинулась в море, словно всегда там была, распахнула непомерную пасть и вцепилась рыбине в хребет, выдирая куски, вступаясь за уже мёртвую хозяйку. Ясконтьева дочь кричала дурным человеческим голосом, лихорадочно болтая Марью. Плавники рассекали воду, из пасти расползался бурый туман по воде да белые хлопья, море ахнуло, ударилось в скалу, глухая тоска навалилась и отхлынула, оставив занозу, и я понял, что Марьи больше нет. Потрясённый, я глядел, как дерутся в кровище два чудовища, одинаково уже не схожие ни с рыбой, ни с конём. Марья тонула, погружалась в родное море.

Я выскочил на берег, разбил наконец проклятое яйцо о мокрый камень. Кощей гигантской статуей застыл на берегу, а потом с грохотом упал на железные колени, так что трещина пошла. Меня он то ли замечал, то ли нет.

Я отвернулся от смрада — в протухшем давно нутре плавала костяная, похожая на птичье ребро, кривая иголка. Я, вытирая руки о ватник, вытащил её.

Посмотрел на море.

— Марья, — сказал Бессмертный. — Прости меня, Марья. Первый год я тебя ненавидел, первый десяток лет я тебя проклинал, второй десяток — по тебе тосковал, третий — об одной тебе и думал. А вышло, что ты из-за меня погибла.

Я молчал. Я ничего не мог сказать, да и кто стал бы меня слушать. Мир вокруг рушился, заплывал кровью. Душу словно раздавило могильным камнем. Всё и вся вокруг гибли из-за меня, из-за моей мести бывшему ватажку, а я стоял, целёхонек.

— Теперь, — сказал Кощей, глядя куда-то за горизонт, словно видел там некое движение, может быть, Ясконтия, идущего мстить за разодранную дочь, — теперь — ломай.

Полный порядок

Это история о рыцарях с упрёком, артельных татях, Седьмом отделе Коронного сыска, и о том, о чём конь недоговаривает.

2018 г. (год написания: 2015)

Солнце лениво сползало к горизонту. Еловый лес бросал мрачные тени, от которых троим рыцарям хотелось отодвинуться подальше.

Но дорога шла как раз вдоль опушки, между лесом и цветущим лугом, и всадникам приходилось ехать по ней. Дорога была широка, и кони шагали в ряд.

— Далеко ещё? — спросил рыцарь в серой эмалированной броне на сером непримечательном коне. — Конь устал уже вообще. Едем, едем.

— Ты бы купил кого получше, — вместо ответа сказал рыжий рыцарь в ржавеющих латах на огненно-красном великолепном жеребце. Концы шерстинок в хвосте и гриве коня казались золотыми.

— Да надо бы, — ответил Серый. — Хочу вот прикупить что-то из редких пород. Альабского скакуна или ещё какого заморского уходца.

При этих словах красный конь склонил голову набок и словно бы прислушался.

— А тебе бы не мешало прикупить доспех, — сказал Серый Рыжему. — Я таких позорных железок, честно сказать, с детства не видел. У деда на шесте висели за замком, ворон с грядок пугать.

— На мне обет. Пока не убью дракона, буду носить старые латы.

— Ты так и скажи, что денег нет, — беззлобно отмахнулся Серый. — За дракона тебя сам Король на площади и повесит, тех осталось полтора в королевстве, один в парке, второй хромой, злой и охраняемый законом. И вообще у него пасть с ворота, в горелый пень такой обет.

— Отстал я от новостей. Ладно, ладно, нет у меня денег, — Рыжий неопределённо махнул гантлетом, роняя хлопья ржавчины.

— Вообще по твоему коню не скажешь, что нет, — усмехнулся Серый.

Конь Рыжего дёрнул ухом, словно прогонял муху.

— Да ни полгроша, — вздохнул Рыжий. — Были б, я б к Жуку наниматься не ехал. Я ж не бандит. Ну, кгхм, пока, — Рыжий аккуратно потрепал жеребца по пламенной гриве. — А конь сам приблудился, не поверишь. Так-то я пешком шёл.

— Ого удача! — поразился Серый. — Давай я у тебя его куплю? Это, судя по всему, рысьегорский рысак? Их так-то к нам в королевство ввозить запрещено, могут быть проблемы, но я б правда купил! Больно хорош.

Конь покосился на Серого и насторожил уши. Даже ступать стал тише и затаил дыхание. Рыцари молча посмотрели на него.

— Я подумаю, — ответил сдержанно Рыжий.

— Подумай. Может, чтоб лучше думалось, тебе хрустального порошка подкинуть?

— Нет, спасибо, — по примеру своего коня, Рыжий покосился на Серого. — Я не из ваших. Да и вообще ты уже спрашивал.

— А ты? — спросил Серый третьего, молчаливого рыцаря в доспехах тёмного металла на вороной кобыле.

— Отстань, а? И так жарко, — вяло ответил рыцарь. — И да, ты уже спрашивал. Раз сорок.

— Ладно, ладно, захочешь — обращайся.

— Жуку продашь. Он, говорят, не только бандит, грабитель, растлитель, но ещё и любитель зелий. И, кстати, дорогих коней.

Огненный конь преувеличенно заинтересованно водил глазами за бабочкой, норовившей присесть на его нос, но его изящные уши следили за рыцарями.

— Умная скотина, — заметил Серый. Конь поперхнулся бабочкой и фыркнул. — Будто понимает, что про него речь. Как его, говоришь, зовут?

— Черныш.

— Ты сдурел?

— Слушай, парень, у меня всех коней зовут Черныш. Откуда я знаю, может, по родословной он Селестабель Бетабель какой-нибудь. А привычку я менять не буду.

— Лады, проехали, проехали.

Рыжий недовольно засопел.

— Ты тут так расписывал про Жука, а тогда чего к нему едешь? — спросил он у Чёрного.

— А я что, святой, что ли? — вяло огрызнулся Чёрный. — Он нанимает, я нанимаюсь. На мне долг ростовщику, я дом строю. И попробуй найди хорошую оплату. К баронам идти — так они с добычи платят, а какая добыча, когда войны нет? При дворе и без меня железных болванов хватает. Да что я тебе рассказываю, у меня хоть доспех целый да конь свой, а тебе поди ещё хуже.

— На сколько долг? — поинтересовался Рыжий.

— На двадцать лет.

— Ты что, замок строишь? — присвистнул Рыжий.

— А что мне, в шалаше жить? — огрызнулся Чёрный.

— Ну я же живу, — обиженно ответил Рыжий и приумолк.

— Нет, тут ещё бабушка надвое гадала, кому хуже, — усмехнулся Серый.

— А давайте свою банду сколотим, зачем нам к Жуку-то? — опять подал голос Рыжий.

— Не. Это надо решать что-то, заниматься чем-то, — протянул Чёрный. — А там руби, кого скажут. Да что ж так жарко, голова болит. Помолчите хоть, что ли.

Рыжий снова замолчал.

— Ты б доспехи ещё почернее нашёл и на солнышке в них валялся, — ехидно сказал Серый. — Может, порошка?..

— Да отстань же ты наконец!

* * *

Помолчали. Цепкие клинья еловых теней дотянулись до дороги и трогали коней за ноги. Холодало. Рыжий, бездумно ковырявший очередную дыру в ржавом бронированном боку, поёжился. С лица Чёрного сошла вялая страдальческая гримаса. Серый посмотрел в сторону мрачного леса, такого тёмного на фоне яркой закатной меди.

И позади, на дороге, заметил какое-то движение.

— Эй, парни, а за вами должна быть погоня?.. За мной вроде нет.

Чёрный и Рыжий обернулись как по команде и придержали коней.

Далеко позади клубилась пыль, пронизанная закатными лучами, и рыцари приложили ладони козырьками к глазам. Облако пыли приближалось, и вскоре стал виден одинокий всадник.

— Деваха, — сказал Серый.

— Ей-богу, — подтвердил Рыжий.

— Мне б такой доспех, — присвистнул Чёрный.

Деваха была беловолоса, в простом доспехе из светлого металла, но с начищенной до зеркального блеска узорной гравировкой, и лошадь её была бела, как чистый, свежевыпавший первый снег в блистающей солончаковой пустыне. Полевые ромашки казались серыми на фоне этой кобылы. Конь Рыжего заинтересованно взыгогогокнул.

— Я думал, девицы в других доспехах ездят. Повыразительнее, — сказал Серый. Два остальных рыцаря и конь Рыжего неодобрительно покосились на него.

Девушка подъехала поближе, придержала кобылу. Та, казалось, совсем не вспотела, а к доспеху беловолосой красавицы вроде бы вовсе не липла пыль.

— Чисто картинка, — тихонько сказал Серый. Рыжий засмущался и начал отряхивать доспех, кроша шелуху. Его конь оценивающе рассматривал белую лошадь. Та тоже засмущалась.

— Подождите! Я с вами, — блондинка откинула с лица прядь волос и глубоко вдохнула-выдохнула. — Еле догнала.

Чёрный вежливо наклонил голову и поздоровался.

— Я Чёрный. А это мои друзья Рыжий и Серый, рыцари без страха и, эээ, ну с небольшими такими упрёками. Чем можем служить?

— Конспирация? Тогда зовите меня Блонда. Всё равно же так будете звать, ага? — девушка подала руку всем по очереди. Все пожали ладонь в изящной, инкрустированной камнями стальной перчатке. — Не возражаете, если я с вами? Не хочется ночью в одиночку тут ездить.

— А ты в курсе, куда мы едем? — спросил Чёрный.

— Какая разница. В нужную мне сторону, да и ладно. А мне с вами безопаснее.

— Да ну? А вдруг мы бандиты? — сказал Рыжий.

— Правда?

— А то, — подтвердил Серый. — У нас даже хрустальный порошок есть. Хочешь?..

* * *

На ночь остановились под сенью крайних елей. Чёрный принёс дров, Серый набрал хвои и валежника, Рыжий сложил какой-то хитроумный, не гаснущий дождеупорный костёр, хотя дождя не намечалось. У Блонды нашлось отличное огниво, и вскоре огонь запылал, соперничая в яркости со шкурой Черныша.

— Пора и поужинать, — сказал Чёрный.

— Только не говорите, что ужин должна готовить я как женщина! — заявила Блонда.

— Ян сам неплохо готовлю, — ответил Чёрный, доставая что-то из седельных сумок.

— И посуду мыть я не буду!

— А у нас её и нет.

— Тогда что от меня?.. Сидеть и не высовываться? Это потому что я девушка, да?

— Ты петь умеешь?

— Хм. Да, — ответила Блонда.

— Вот и споёшь нам что-нибудь. Если можно, — Чёрный распаковал мясные пироги. Серый присвистнул, вытащил бутылку вина.

— Ну хоть не порошок, — шепнул Рыжий Чёрному, в свою очередь делясь хлебом и сыром.

— Спёр на рынке, — честно признался он. — Мы ж говорили, что мы бандиты и рыцари с упрёком. А что делать, если Корона не платит?..

У Блонды нашлись печенье и лёгкий сидр.

— Вкусно. Вообще, — Рыжий посмотрел вдаль. — Помните, как здорово в столовой при дворе раньше готовили, пока повар не сбежал с годовой выручкой?.. Здоровый такой дядька был, помню, брился налысо всегда, чтоб волос в еду не ронять. Готовил потрясающе.

— Помню. Давно было, мы тогда молодые были… Но, по-моему, еда у нас сейчас не хуже. Амброзия прямо, — ответил Чёрный.

— Это да. После стольких дней нервов и скачек… Завтра доберёмся.

— Надеюсь. Таких усилий стоило выйти на Жуковых вербовщиков. Вроде разбойник, а кого попало на службу не берёт.

— Это чтоб сыскные не подобрались, — сказала Блонда. — А то ему ведь вышка с верёвкой Королём обещана.

— Да уж. А что делать, деньги где-то брать надо.

— Попытаю и я счастья с вами.

— Лады. Как доедем до мельницы, не забыть подать условный сигнал, как связной научил.

— Кстати, а кто умеет кричать как надо?..

— Я умею, — ответил Чёрный. — Расслабься. Ешь.

…Костёр трещал, огненными ножницами вырезал из тьмы танцующие тени, пытался подсветить искрами небо. Небо смотрело в ответ тысячами глаз. Рыцари и девушка, сытые и уставшие, полулежали вокруг огня. Рыжий дремал, Блонда медленно жевала пирожок. Стреноженные кони паслись в поле за дорогой. Поодаль в лесу кто-то хрустел.

— Кто это? — громким шёпотом спросила Блонда.

— Лось, — флегматично пожал плечами Серый.

— А он мясо ест?

— Кто его знает. Волосы жрёт вместо сена, это да, — с каменным лицом, не открывая глаз, ответил Рыжий.

Блондинка поперхнулась куском пирога. Чёрный отвернулся с тихим стоном.

— Фу, — сказала блондинка. — Вы считаете меня глупой?

— Не-а, — сказал Рыжий. — Я говорю, я родом с Уродского Урочища, у нас там и не такое водилось. Вот присягаю, лось старосте как-то всю шевелюру съел. Ночью. Через окно.

— Я вообще считаю, что мужчина должен быть способен защитить девушку! — противным от испуга голоском завела блондинка.

— Не бойся, у меня арбалет есть, — зевнул Чёрный.

— И вообще, мужчина должен носить девушку на руках, восхищаться ею и говорить ей только три слова — люблю, куплю, поедем! Но при этом женщина должна иметь равные права!

— Правильно, — согласились парни с важным видом. Блондинка, настроенная спорить, умолкла. Утих и лось в лесу.

— Пора и спать, — сказал Чёрный. — Ты спишь, мы дежурим по очереди!

— Это потому что я плохо дежурю? Или потому что я девушка, да?..

— Нет, это потому что по цвету волос, — сказал Чёрный. — Мы на войне так делали — рыжие дежурят на закате, темноволосые ночью, серые в предрассветный час, а беловолосые в утреннем тумане. Но поскольку снимаемся мы рано, до твоей очереди не дойдёт. Раз закат мы пропустили, Рыжий подежурит до полуночи. — И не придерёшься к вам, — вздохнула блондинка. — Споёшь на ночь? Пожалуйста.

— Ладно. Сейчас попробую.

Блондинка вдохнула, выдохнула и довольно мелодично и негромко затянула:

Тёмной ночью, при луне,

Едет всадник на коне.

Он спешит убить дракона

И спасти свою жену,

Отстоять ли честь закона

Или выиграть войну…

— Ну что ты про рутину-то, — прервал её Чёрный. — Спой что-нибудь романтическое, а?

— Извините. Ну ладно.

Я валяюсь на печи,

Грею бок о кирпичи,

На плите кипит вода,

А мне не надо никуда!

Эх, мне не надо никуда,

Заварю я чаю!

Светит ясная звезда,

А я лежу мечтаю…

Иэээх…

Засыпаю.

— Хорошая песня, — расчувствовался Чёрный. — Спасибо, подруга!

— Будем спать, да? — пробормотала сонная уже блондинка, приподнявшись на локтях. — Спокойной ночки!..

— Спокойной ночи, — ответили рыцари. Блондинка улеглась, и Рыжий подоткнул ей одеяло.

* * *

Наутро встали, немного хмурые, как оно бывает в такую рань, почти молча собрались, затоптали кострище и поехали дальше, к приметной горелой мельнице.

Вскоре она показалась из утреннего тумана. Вокруг, среди полевых цветов, вразнобой росли диковатые подсолнухи, на обгорелой лопасти сидел грач. Невдалеке на всхолмье, на изрытых скалах, занесённых песком, высился яркий, прозрачный сосновый лес. От мельницы к камням тянулся ложок, блестела в тени влажная болотная трава.

Когда подъехали и спешились, Чёрный подал условленный знак — закричал дергачом. Грач вытаращился на него, поднялся на крыло и улетел куда подальше. Из-за блестящего обугленного бока мельницы появилась пара человек.

Один был огромен, бородат и черноволос, в доспехе цветов побежалости. На груди немного косо было выгравировано большое рогатое насекомое.

Сам главарь разбойников, неуловимый Жук, главный фигурант Королевского розыска, появился, чтобы поприветствовать пополнение.

Второй мужичок был невелик, длиннорыл, ни стар ни молод, и носил на шее сухую щучью голову на шнурке.

— Ого-го подмога, — пророкотал Жук. — Миледи, очень приятно. Ржавый, ого-го какой у тебя конь. Будем знакомы, это Щука, мой писарь.

Рыцари и девушка поздоровались в ответ, пожали руки. Жук склонился и галантно поцеловал Блонде перчатку. Она зарделась.

— На хвосте у вас никого?

— Никого, — почти стройным хором ответили рыцари.

— Ну тогда отлично. Готовы к делам?

— Что будем делать? — поинтересовался Чёрный.

— Грабить, разбойничать, ну вы сами в курсе. А конкретнее — скоро по Шкарабанскому тракту… Простите, миледи, по Шейкербонской дороге поедет посыльный коронного ростовщика, со свитой и ящиком денег. Надо этот ящик у него забрать. План простой вроде, мужики? Миледи?

— А давайте с другой бандой объединимся! — предложил Рыжий.

— Зачем? — остальные, даже Черныш, посмотрели на него с недоумением.

— Ээээ… Ну, увеличим ряды?

— Дык я нормально так увеличил. Мы, что ли, такой толпой не справимся? — Жук озадаченно почесал бороду. — Справимся, Щука?

Щука извлёк из кармана бумажку, что-то почёркал на ней и одобрительно угукнул, кивая.

— Кто хочет порошка? — спросил Серый. — Отличный хрустальный порошок, голову сшибает напрочь. Для себя вожу, но поделюсь за смешные деньги.

— Я нет, — сказал Жук. — У меня своей дури хватает. В голове, в смысле. Поэтому люди часто думают, что я любитель зелий.

— А девушек вы обижать не будете? — спросила Блонда. — Или там долей обделять?

— Упаси боги, мадам, — ответил бандит. — Меня растили при девичьем пансионате, мама учительницей работала. Женщин я уважаю.

— А я вообще всегда за равенство прав, — поддакнул Щука. — Но Научной управой Его Величества доказано, что у мужиков мышцы сильнее, поэтому ежели девушка что-то тяжёлое делает, мужик обязан помочь, но не в обиду, а вежливо.

Блондинка совсем растаяла, поморгала глазами и промолчала.

— Ну что, по рукам?

— По рукам!.. Эй, Чёрный, ты чего!

— Именем Короны! — рявкнул Чёрный, сжимая страшенный арбалет с четырьмя болтами. Когда он успел сдёрнуть его с седла, никто не углядел. — Вы все арестованы!

— Ты чего? — подозрительно повторил Рыжий. Жук тяжко вздохнул.

— Что неясного? Я капитан Блэк, старший следователь, полномочный преследователь из Разбойной управы Короны! Я год работал под прикрытием, чтобы ущучить Жука! И прижучить Щуку! Всем бросить оружие!

Чёрный выдернул из-за ворота доспехов медальон на цепочке, и все ахнули, когда он блеснул королевским величием. Сомнений не оставалось: Жук попался.

— Если вы сейчас же не побросаете оружие, я всех перестреляю. Это бронебойные стрелы, заговорённые самим Харшо Бибом из Колдовской управы. Они пробивают всё.

Жук, который положил было ладонь на рукоять страшенного палаша, убрал руку и завозился, отстёгивая ножны. Щука лихорадочно жевал бумажку.

— Биб фигни не скажет, — кивнул Рыжий и вытащил из-за ворота почти такой же медальон. — Извини, брат, управление по делам артельных татей. В смысле, организованной преступности. Работал под прикрытием. Собирался арестовать всех, как только вы ударите по рукам. Лейтенант Рэдриксон, если что.

Серый присвистнул.

— Чего свистишь, бросай железки, — сказал Рыжий, становясь рядом с Блэком и вытаскивая меч. — Имейте в виду, у меня лицензия на нанесение увечий и меч, заговорённый самим Харшо Бибом из… короче, оружие бросай.

Жук и Щука затравленно огляделись. Блондинка опешила. Серый только отмахнулся.

— Отдел по борьбе с дурманным зельем, лейтенант Дасти Грэй, — сказал он. — А вот печать, — он вынул из-за пояса футляр и показал всем печать. — Думал, кто-нибудь из вас наконец купит контрольную партию, тут-то я вас и повяжу.

— Ах вот ты чего, скотина, замучил всех своим порошком!

— Идите вы, парни, я из-за таких, как вы, без работы останусь. Ни одна зараза не хочет покупать хрустальный порошок, кроме коро… кгхмм… коро…тыш-ки, эээ, коротышки Шортката, я хотел сказать.

— Кто такой этот крошка Картошка?.. — спросила блондинка.

— Ээээ… Тайна следствия.

— А тебе что Биб заговорил? — поинтересовался Рыжий у Серого.

— Доспех. Так что хрен вы б меня ухайдокали в случае заварушки. Его вообще ничего не берёт.

— Может, проверим? — сощурился Рэдриксон. — Ты хочешь сказать, что для нас Биб меньше старался?

— Мальчики, не ссорьтесь! — пискнула блондинка. Щука хотел уйти боком, но арбалет Блэка дёрнулся за ним. Рэдриксон упреждающе сверкнул мечом.

— Может, всё-таки порошка?.. — спросил Да-сти. — Куда его девать-то теперь?

— А почему мне Биб ничего не заговорил? — возмутилась блондинка, вытаскивая из-за пояса метательный кинжал. — Мог бы заговорить на меткость!

— А ты-то кто? — спросили хором и разбойники, и агенты под прикрытием.

— Бландина Миррор, инспектор по делам гендерной дискриминации! Под прикрытием.

— Ну и имечко, — поморщился Грей. — Как будто его нарочно выдумали.

— А что такого? — возмутилась блондинка. — У нас весь род по женской линии блондинки, моё имя очень распространённое в роду! А фамилия — ну просто фамилия. Я вот себе шлифовку на доспехе под неё заказала. На себя посмотрите, рыжий Рэдриксон, чёрный Блэк и серый Грэй, да ещё и Дасти. Это вам кто-то имена повыдумывал.

— Так это фамильный цвет, — обиделся Серый. — А вообще я Дастин Пилл Грэй Третий Младший, чтоб ты знала!

— Та же история, — пожал плечами под доспехом Блэк. — Этот доспех ещё от прадеда, он специально чёрный заказывал, под фамилию. Что неясного-то.

— Ну идите вы в пень, ребята! Спасибо! — возмутился Рыжий. — Ну да, у нас все в роду рыжие, а про доспех-то я что скажу! Какой был, такой и надел!

— Рэдриксон, а куда ты жалование деваешь и почему тебе казённый панцирь и коня не выдали?..

— Капитан, я, конечно, понимаю, субординация и все дела, но ты не из моего отдела, поэтому повторяю — иди в пень!

Все выжидательно смотрели на Рыжего.

— Ладно, ладно! До того я работал в управе по борьбе с подпольными игрищами. Ну и случайно проиграл казённый транспорт и обмундирование. Из отдела меня попёрли, нашлось местечко по артельным татям; штраф ещё не выплатил, а казённого не дают.

Жук почти-почти уже ушёл бочком за мельницу, когда Бландина швырнула кинжал, пригвоздив его за кончик сапога.

— Не, тебе Биб уже ничем не поможет, — сказал Блэк заинтересованно.

— Спасибо. Кстати, Рэдриксон, крутой у тебя конь. Я б купила, если ты не доложишь начальству. И тебе выручка, и мне красота.

— Лады, бери. Две тысячи — и твой. У тебя лошадь неплохая, зачем тебе такой?

— Так казённая. Списана из конюшен королевы за привычку жевать подол платья. А я своего хочу. По рукам?

— По рукам. Блэк, подкинешь до управы же? У тебя лошадка тяжеловоз.

— А то.

— Ага! — внезапно торжествующе заорал огненный Черныш. — При свидетелях! Свидетели! Лейтенант Грэй, капитан Блэк, будете свидетелями! Я инициирую внутрислужебное расследование! Инспектор Миррор, вы попадете под следствие!

Конь вертелся и орал человеческим голосом. Щука отвалил челюсть, Жук судорожно сглотнул, Рэдриксон посерел, утратил огненность и схватился за сердце, Дастин изумлённо воззрился на коня, Блэк стоял непоколебим.

— Я из Транспортной управы, отдел по обороту экзотических и запрещённых животных! Что за дело, двое коронных на задании покупают-продают запрещённого коня!

Бландина совсем растерялась.

— Ты юридически не конь, так? — спросил Блэк.

— Я капитан Крейцер Рейсер, Биб заговорил меня до конца задания!

— Тогда я бы сказал, двое коронных продают-покупают капитана… — заметил Блэк. — Это преступление?

— Я бы сказал, двое коронных под прикрытием, — добавил Грэй.

— Ах так, — рявкнул конь. — Нет уж, из моих рук вы не уйдёте!

Конь взбрыкнул.

— Ладно, разберёмся. Хочешь яблоко? — спросила Бландина.

— М? — заинтересовался конь.

— Ну вот и славно. Иди-ка сюда и не балуй.

— С меня сахар, — сказал Блэк. — А мы подтвердим, что Жук тебя купил. Всё равно на него в Управе навешают, грехом больше, грехом меньше.

— Э нет, — весомо пророкотал Жук. — Лейтенант Рэдриксон, закройте рот, что у вас за вечная привычка держать его открытым, даже когда жуёте в служебной столовой. Капитан Блэк, опустите арбалет, у вас немотивированная тяга к опасным и острым вещам. Я знаю, как на Дне Рождения Его Величества вы увлеклись рассказом о службе и нанесли ранения двум гостям, жестикулируя ножом. Лейтенант Грэй, рад видеть, что ваше увлечение специями продвинуло вас по службе. Инспектор Миррор, вы прекрасны. Агент Рейсер, у меня есть морковь, хотите?

Все молча взирали на Жука. Даже Щука.

— Ну, что молчите? Седьмой отдел, Коронное бюро расследований, спецагент глубокого внедрения Доу. Джон Доу.

— Седьмой отдел… — наморщила лобик Бландина. — Что-то я такое слышала… Не помню только что…

— А я был уверен, что тебя зовут Багс Битл, — буркнул Блэк. — Печать?

— А у коня ты спросил? То-то. Ладно, вот.

Он достал медальон, явно королевской работы, с гербом, но незнакомой формы.

— Что-то я такого не видел, — сказал капитан. Черныш задумчиво пожевал губами.

— Конечно, сынок. Ты не связывался с Седьмым отделом. Испортили вы мне всю работу, ну ладно. Рад, что родная Управа работает так хорошо. Я вообще хотел сколотить банду и вызвать подкрепление, чтобы арестовать всех скопом. Лады, схожу приведу коня, а то вдруг у меня тоже какой засланный жеребчик. Оружие пусть полежит, и доспех тоже. — Жук бросил дорогой инкрустированный палаш, скинул гантлеты и сабатоны, снял панцирь, ловко отстегнул поножи и наручи, положил на траву и скрылся за мельницей.

— Я на секунду, — бросил он уже из-за угла.

Арбалет Блэка сместился на Щуку, все взгляды тоже.

— Отдел внутренних расследований, — сказал Щука робко.

— Да ладно, хорош врать. Печати, поди, нет?

— Нет, — вздохнул писарь. — Но попытаться стоило.

За мельницей раздалось конское ржание.

— Слушайте, парни, а седьмой отдел — это разве не кухня? — спросила вдруг Бландина. — Помните, раньше их в шутку так называли?

Все замолчали. Послышался удаляющийся стук копыт.

— Я хрен куда поеду, пока не получу свой сахар, — предупредил рыжий конь.

Серый дёрнулся было к скакуну, но Щука махнул рукой.

— Куда, ребяты… У вас лошадки заморенные дорогой, и вы в доспехах. А он налегке на свежем коне. Ложком да под камни, а там только он все выходы знает, там гномьи шахты брошенные, с тех пор как гномов повыслали. Ваши лошадки ноги поломают, а его Батон с закрытыми глазами там пройдёт, натасканный. А я вас не вытащу, я там ходов не ведаю, где тупик, где яма, где подземный газ.

— Верно говоришь, — сказал Блэк. — Вот блин горелый. Это ж тот самый повар, падла. Обвёл нас как детей. А я думал, откуда столько подробностей?.. Да все с тех пор, когда мы и в сыске-то не работали… Тайный агент, собака…

— Кстати, у вас на меня что-нибудь есть? — спросил Щука. — Порошок мне ваш не нужен, в банду я не лез, коня не купил, с дамочкой был вежливый, следствие не обманывал.

— Ну не жучья ли мать, — выругался Блэк, опуская арбалет. — Ещё и жарко так с утра.

— Тута речка неподалёку, за вот аккурат теми тополями.

— А берег какой? — спросил Рыжий.

— Песочек, — значительно сказал Щука.

— Ну поехали, что ли, искупнёмся? — спросил Блэк с надеждой.

— Если Бландина снимет доспех, я за, — сказал Дастин.

— Нет, блин, в железе полезу, — огрызнулась Бландина.

— Тогда поехали.

— Хорошо, я тоже купаться! — воскликнул конь.

— Чур, ниже по течению.

— Ну и пёс с тобой, расист.

— Ладно, неудачное дело.

— Да чего там. Все живы. Ещё и доспех в наваре.

— Мож, порошка?..

— А, сгорел донжон, гори и замок. Давай.

— Лейтенант Рэдриксон!!! Я протестую!

— Отстань, ты вообще конь…

— А и то так…

Голоса отдалялись, затихая, к реке.

Поднималось солнце.

Железо

Стоит ли нанимать в пути проводника, за которым каждую зиму охотится таинственный Белый? Ведь скоро выпадет первый снег и зверь снова выйдет из логова, чтобы завершить однажды начатое под расколотой луной и стеклянным небом.

Но выбора нет, а клиенты не хотят ждать. И открывать лица тоже не хотят.

2016 г.

Кто-то улыбнулся у меня за спиной.

Вечерело. Расколотая луна карабкалась наверх. Хмурые шпили дальнего ельника были как зубы, закусившие край увечного светила. Чуть бликовало стекло у горизонта.

Я сидел на корне, давно превратившемся в камень, и поглядывал на пруд внизу. В нём жили человеческие рыбы, и иногда я их ловил. Но сейчас я ждал, когда отразится первая звезда — хотел загадать желание.

Улыбка не исчезала — я чувствовал её основанием затылка. Тёплое, навязчивое ощущение в темноте.

Кого ж там принесло не вовремя, подумал я. Поднялся прежде, чем подошедший успел окликнуть меня. Пусть знает, что нашёл того, кого искал.

Лохматый лес уже был тёмен, седые деревья утопали в синеве. Вдоль тропинки тянуло холодом, и я поёжился. Захотелось домой, к фонарю и чайнику.

Я не очень хорошо видел в сумерках. Поэтому человека особо и не разглядел. Просто почувствовал, что человек, а не какая другая тварь. Это я ни с чем не мог спутать.

— Доброго вечера, — сказал незнакомец. На нём был плащ, какой носят Убой — будто из закопчённой паутины. Он совсем не отсвечивал и почти не шуршал. Сектантская одёжка. Убоявшиеся считали, что их лучше бы никому не видеть и не слышать лишний раз. Было ясно, что лица он не покажет — вера не позволит.

На плече его сидела птица. Сначала я было подумал, что ворон, но тут же понял, что это здоровенный грач. Он дремал.

— Доброго, — ответил я, оглядев пришельца.

— Глум? — осведомился он.

— Да, — ответил я. — Куда-то нужно?

— В Торнадоре, — кивнул собеседник. — Моё имя Лода.

Чем заняться человеку в Торнадоре, подумал я. Чем заняться щуке на сковородке. Одно из немногих мест, где можно купить почти всё, но… Это не человеческий рынок.

— Мы должны попасть туда до следующего заката, — добавил он.

— Я ходил в Торнадоре, — сказал я. — Из пяти человек, которых я провожал, потом я не встречал ни одного. А вот вещи двоих из них видел на рынке в Сколитур, у Падучей башни. Может, тебе лучше туда? Немногим дальше.

— У той башни складывают скарб мертвецов, — собеседник снова кивнул согласно. — Тех, которых не смогли опознать.

Видно, его не смущали мои рассказы.

— Ты сказал «мы», — продолжал я. — Поскольку я, как известно, ничего не должен до задатка, должен ли я понимать, что с тобой пойдёт кто-то ещё?

— Моя подруга, Ставра. Ты согласен провести нас?

— Девушка, — сказал я задумчиво.

— Это имеет значение? — спросил Лода.

— Да, — не стал я врать. — Присутствие девушки провоцирует всяких… сердцеедов.

— Да ладно, — сказал он, поглаживая грача на плече. — Я думаю, вдвоём мы защитим девушку от всяких… сердцеедов.

Я смерил его взглядом. Немного снизу вверх. Под плащом смутно угадывался клинок. Это, понятно, ничего не гарантировало в Доле.

— Самый лучший вариант — это найти ещё одну девушку. Ты, должно быть, в курсе, что всякие… В общем, они не трогают пары.

— Слышал такое, — ответил из глубин капюшона Лода. — Так что, правда?

— Да, если всех поровну, то инцидентов не бывает. Конечно, там ещё надо на возраст смотреть, но…

Лода отмахнулся.

— Ты хочешь сказать, что мы можем и не пойти?

— Я ещё не знаю, что я хочу сказать, — ответил я, чувствуя чересчур старательное раздражение Лоды и потому не намереваясь его щадить. — Времена сейчас не самые лучшие. Недавно девушка по имени Эт-доттир вернулась со стороны гор почти без волос и совсем без разума. Такого я раньше не видел.

— Знакомая? — спросил Лода, присвистнув.

— Нет, — ответил я. — Из другой деревни. Один раз встречал на танцах.

— А что говорят?

— Что всегда. Неживого встретила.

— Да ну. В горах? Может, болезнь какая. Или колдовство.

— Может, — согласился я. — А может, и правда кого встретила. — Я помолчал. — Впрочем, приходите к утру. Скорее всего, мы пойдём, втроём или нет. Что говорят на перевале, далеко зима?

— Там сыпал снег, — ответил он, и я вздохнул. — Не сильный, но… Он и не таял. Когда мы уходили, он ещё милю шёл за нами.

— Вон оно как. Тогда мы в любом случае пойдём вчетвером, Лода.

— Боги за Стеклом, что ещё? — спросил он.

— Снег, — сказал я. — Белый из Шумного леса ищет меня. Зима — не моё время. Как только выпадет снег, он проснётся, а как только проснётся, тут же учует меня, стоит мне спуститься в Дол.

— Лёд тебе в шланги, — чудно, по-старинному выругался Лода. — Что ты такого сделал?

— Отнял его добычу. Не спрашивай, а?

— И что ты будешь делать?

— Это мои заботы.

— Мне нравится этот ответ.

— Ещё бы.

— А ещё какие-то сложности будут? — спросил он, чуть усмехаясь.

— Будут, — пообещал я.

Он ушёл. Я тоже не стал задерживаться — хотел ещё успеть выспаться.

Луна выкатилась на небо полностью. Шлейф пыли растянулся на полнеба.

Говорили, что старики помнят её почти целой, но какие старики? Иные расскажут, наверное, ещё про две луны или восемь. Безумные войны не прошли даром, что и говорить.

Звёзд уже высыпало немало, так что желание я упустил. Голубая точка Второго Номера просвечивала сквозь лунный шлейф.

Я зашёл домой — нужно захватить угощение. У меня был пирог. Не сегодняшний, конечно, но вполне съедобный. Я нарезал его поаккуратнее, сложил в плетёную корзинку. Получалось немного. Может, потому, что пару кусков я оставил себе. Я добавил ветку сладкой сухой кубиники и вышел из дома. Жил я на самом отшибе.

Ночь опускалась. Лохматый лес придвинулся ближе, ветви трогали лицо, словно пытаясь угадать, кто здесь такой прошёл; обманчивой теплотой горел далеко в лесу колдовской огонь. На самом деле они не блуждают, сказки врут. Если не бояться и подойти, найдёшь сияющий стеклянный шар, который можно потрогать, но ничем не вынешь из земли или камня. Впрочем, места, где горят такие огни, и впрямь странноватые.

Уже десяток лет я зарабатывал тем, что водил людей из Ардватри через Дол в другие места. Потому мне полагалось Дол знать. И я как мог с этим справлялся.

Ближний Ардватри пользовался славой самого большого людского города. Нас в мире по-прежнему было больше, чем остальных, хотя и не настолько, как раньше. Пусть мы победили в Безумных войнах, но… Дорогой ценой. Да и никто, ни один народ, не забыл моим предкам их методов.

Именно поэтому людям в Доле было опаснее, чем любому другому существу.

Пока размышлял, я достиг дверей Пел-Ройг. Постучал.

— Кто?

— Пел-Ройг, это я, Глум, — сказал я. — Дело есть.

С внушительным шорохом отодвинулись засовы, дверь распахнулась, и я почувствовал яркий цветок радости. Пел-Ройг всегда меня так встречала. С тех самых пор.

— Заходи! — девушка отступила, блик от светильника скользнул по рыжим волосам. Я чуть пригнулся и вошёл. Тепло, аккуратно и чисто. У меня вечно был какой-то бардак, как я ни старался.

— Пел… — я решил говорить быстро и по делу. — Мне нужно, чтобы ты сходила со мной завтра в Торна-доре. Послезавтра вернёмся. Треть денег твоя. Пришли двое с перевала, мужик и девка… девушка.

— Опасаешься? — спросила Пел-Ройг, присев на круглую табуретку.

— Не столько сердцеедов, сколько… Ты знаешь, похолодало. Они говорят, на перевале уже снег. Без тебя никак. Я лучше дома посижу.

— Ого. Да, Белый ждать не будет. Не хотела бы, правда, но для тебя — пойду.

За что я её ценил, так это за честность.

— Спасибо, Пел. Я принёс тебе пирога.

Я ощутил тёплое удивление. Не ожидала. Протянул ей корзинку.

— Ага. Держи. Он, правда, вчерашний.

— Так оставайся, сейчас вода закипит…

— Спасибо, но нет, мне ещё собираться, — сказал я, выскальзывая за дверь, и попрощался, пока радость и удивление девушки не начали угасать.

Пока добирался домой, слушал, как шуршит листьями ежва — просыпалось осеннее зверьё. У зверей тоже есть свои народы. Есть человеческие звери — волк, лось, курица, к примеру. Есть, скажем, беомаль-довские — супь, валёжка, ежва опять же, или как там сами беомальды их называют. Бывают смешанные, общие, неизвестно чьи, как крысы или поршни. А бывают вообще непонятные. Или, может, даже и не звери. Как Белый. Нет, и у него имеется своя принадлежность, но… Она мне не нравится.

Собирался я долго, чистил и смазывал самострел, так что задремал только перед самым рассветом. Утро было мрачноватое. Палая листва отсвечивала синим инеем в низинах, тянул ветер — холодный, ещё не зимний, но уже совсем печальный. Такой срывает последние листья, морозит угловатую кубинику во мхах у болот, загоняет человеческих зверей в норы. Такой ветер ещё не укрывает снегом. Но готовит для него дорогу, да.

Послезавтра мы вернёмся домой, и там хоть снег, хоть град. Сезон был неплохим, и зиму я мог зимовать спокойно.

Я стоял на камнях у корней реликта, самого ставшего камнем в горьких, давно схлынувших водах Безумных войн. Стоял, наблюдая, как пара одетых в плащи теней приближается ко мне. Эмоций я почти не чувствовал, только общую сонность и сдержанное предвкушение. Грач на плече Лоды дремал, изредка поглядывая по сторонам вполглаза.

Ставра оказалась ростом с Аоду, только без птицы на плече. Лицо так же пряталось в тени капюшона. Две толстые косы каштанового цвета спускались на грудь, перевитые серо-синими узорчатыми лентами. Я попытался вспомнить, где видел такой узор, но не смог. Впрочем, подумал я, вряд ли это важно.

Они поздоровались. Я почувствовал лёгкое нетерпение Ставры и такое же, но поярче — Лоды.

— Идём? — осведомился Лода. — Втроём?

— Ждём, — сказал я, — четвёртую.

Нетерпение стало заметнее — щекотное чувство где-то в затылке. От сильных чужих эмоций у меня, бывало, волосы вставали дыбом. А ещё был случай, когда страх и боль другого чуть не утянули на дно бытия и меня.

Пел-Ройг появилась через минуту. Куртка из рыжей кожи казалась серой по сравнению с её волосами — с них будто искры сыпались. Веснушки, двумя крыльями от переносицы, были чуть светлее.

Только из-за волос я и заметил её тем вечером много зим назад. Когда они уже примерзали ко льду.

Задаток — треть — я сразу отдал Пел.

— Идём, — сказал я. — К вечеру будем там. Правило одно — делать всё, что я говорю. Быстро и без вопросов.

За холодную ночь лес почти осыпался. Рыжеватые листья шуршали под ногами. Прозрачные пауки бегали по ветвям, развешивая паутины по всему лесу.

От железных деревьев я старался держаться подальше, каменных же не сторонился. Пока что мы двигались по тропе — тут она ещё была. Через какое-то время хорошо знакомый Лохматый лес должен был закончиться. А впереди лежал сам Дол, чаша, полная странностей.

Мы шли уже целый час, никто ничего не спрашивал, и это было прекрасно.

Пока навстречу не попался кожейлу.

Он пёр, конечно, прямо по дороге, шоколаднотёмный, с белыми полосами от клина безглазой морды до острого хвоста. Встречный ветер пел, разрезаемый широкой башкой. На костяных лопатках у висков лентами колыхались зацепившиеся листья двуросли. Я чувствовал его как тёмную волну на уровне шеи. Чуждые эмоции я могу ощущать, пусть и искажённо, но понимать — нет.

— Идти и не дёргаться, — приказал я, не сбавляя шага.

Пел-Ройг ухнула шёпотом и придвинулась чуть поближе, продолжая, впрочем, шагать. От неё пахло выпечкой. Я оглянулся. Ведомые, конечно, встали как вкопанные.

— Идти! — рявкнул я.

Зверь был уже тут. Ярдах в трёх от нас он оттолкнулся от тропы и перемахнул всю группу. Земля дрогнула. Никогда не понимал, как такое огромное животное может настолько легко прыгать, но за всю историю ни один кожейлу ни на кого не наступил.

— Это что? — спросила Ставра зло.

Грач оставался на плече Лоды только потому, что хозяин сгрёб его в охапку, зажав сразу головой, рукой и шеей. Я не мог понять, зачем он так с птицей — испугался, видно. Да и сильно испугался, гораздо сильнее Ставры. Тоже мне.

— Это — зверь, нелюдской, — сказал я. — Эреш.

— Мог бы предупредить.

— Я же сказал, слушаться меня.

— Эреш опасны.

— А при чём тут их звери? Человеческие волки куда опаснее. Или вот, например, езны — вполне безобидные типы, если они ещё где-то есть. А езный конь — это жуть что такое.

— Так эта тварь не могла причинить нам вреда?

— Нет. Даже у нежити свои звери, — сказал я. — И далеко не все из них опасны.

— А что, тут водятся? — спросил Лода.

— Вот именно тут — нет.

Я отвернулся от них, махнул рукой, и мы пошли.

Минут через десять впереди посветлело, засинели кусты опушки, и мы вышли к ржавому железному столбу, заплетенному сухим плющом.

Постояли, посмотрели вдаль. Мне оно было не нужно, но Ставра попросила показать, где Торнадоре. Показал.

От столба дорога шла вниз, и я начал забирать вправо.

— А чего не прямо? — спросил Лода.

Терпеть этого не могу, когда лезут с вопросами.

— Там мы не пройдём. Будем огибать по лесу, — сказал я.

— Почему? — спросил Лода.

— Зачем? — спросила Ставра одновременно с ним.

Этого было уже многовато. Я выразительно посмотрел на них.

— Там Резы, — ответил я.

— Кто это?

— Не кто, а что. Резы, подземные провалы. Там железо под ногами, а не земля. Проржавело всё, я подходил к краю. На столбе — табличка, довоенная. Рез-чего-то-там, дальше оплавлено. Корни, которые свешиваются внутрь, чуть светятся, но освещают только пустоту. Я бросил туда факел, он упал в воду. Футах в ста внизу.

— Тогда пошли левее, чего? Такой же лес, как справа, но так же быстрее?

Я начинал уставать.

— Там зеркало, — сказал я. — Высокая стена из полированной стали, упрёмся в неё.

— Ну и местечко, — сказал Лода. — Теперь понятно, почему поход столько стоит.

— Нет, — сказал я. — И я очень надеюсь, что и не будет понятно. Двигаем дальше.

…Это был уже Шумный лес, не Лохматый — настоящий Дол. Железные прутья торчали тут и там из-под земли, на дне круглых ям, затянутых паром, с шипением бродили кислые лужи. Вокруг росла скрипель, её золотистые, твёрдые листья раскачивались с характерным визгом. Супь лопотала беспрестанно. Не любил я этот отрезок пути.

Лес был негустым, иногда прерывался — то ручьем, то просекой, то пожарищем. Тропинки сплетались и расплетались, я игнорировал их, просто придерживаясь нужного направления.

В одном месте пришлось сделать порядочный крюк — я чуть не наступил на остатки лицевой пластины беомальда, меня аж мороз продрал.

Череп беомальда рассыпается довольно быстро, если не защищён от воздуха тканями его тела. Темнеет, крошится, на нём поселяется мох, неделя — и нет его. Я ещё видел вытянутые очертания этой большой кости, со всеми ноздрями и глазницами, при жизни затянутыми кожей так, что снаружи беомальды выглядели слепыми, а значит, кто-то убил эту громадину совсем недавно.

На этот раз никто ничего не стал спрашивать, просто пошли за мной.

Это были неспокойные места. Давным-давно я нашёл здесь останки пустотелого, изрезанного боевой магией. Я только однажды видел её в действии, но с тех пор обожжённые порезы магических ударов ни с чем не путал.

Сюда захаживали разные существа. И гоняли их отсюда не менее странные. Вообще-то можно было всю жизнь прожить в Ардватри, не увидев ничего, кроме домов и людей. Мне было сложно это представить, но, похоже, мои ведомые были как раз из таких. Я уже устал чувствовать их однотонное, непреходящее удивление.

Мы шли, и я старался не разговаривать, но настырная подруга Лоды то и дело забывала о просьбе помолчать, а скорее, игнорировала её.

— …А что самое опасное может быть в походе? — задала она десятый, наверное, вопрос.

— Не знаю, — сказал я. — Самая дрянная тварь, какую я видел, была человеком.

— А Белый? Я думала, он. Зачем ты ему?

Я вспомнил снег, гипнотически медленно падающий на листья, девочку — волосы краснее крови, — и большую, горбатую фигуру Белого, склонившего к ней морду со стальными клыками. Помню знаки на его теле, кресты на боках. Помню, как он скользнул по моим глазам алым взглядом, и свой слепой бег по скользким, обледенелым корням с маленькой Пел-Ройг на руках.

— Белый из Острого леса преследует каждого, кому заглянул в глаза. А сам он…

Договорить я не успел, замолчал и упреждающе выставил ладонь, не оборачиваясь. Все замерли на полушаге.

На секунду меня посетило странное чувство. Наверное, оттого, что вся моя группа замерла и затаилась, я ощутил себя чуть ли не одиноким в этом лесу — только блёклое обозначение человека впереди и едва ощутимое, как тень, упавшая на тёмный пол, присутствие Пел-Ройг.

Я увидел его сквозь деревья, но окликать не стал — он нас и так уже заметил. Это был светловолосый Ёнси, такой же проводник, как и я. Возвращался из Сколитур. Я знал его неплохо, у него тоже было своеобразное чутьё, но не на людей, а на вещи.

— Эй, парень, ты что, железо водишь? — спросил он испуганно вместо приветствия. — Это же железо!

Я обернулся туда, куда он показывал. Туда, где я отчётливо чувствовал человека. Чистое, человеческое любопытство.

— Чего смотришь? — спросила Ставра. — Я в доспехах.

Что-то смущало меня, что-то помимо слов Ёнси. Я понял, что. Я чувствовал всех их — презрение Лоды, испуг Ёнси, насмешку Ставры, напряжение Пел-Ройг, — и ещё три эмоции. Их я не мог описать, толком не мог. Я бы сказал, что они напоминали мне тонкий слой липкой зелени на мокром металле или старую пузырчатую ряску на пруду, в котором лежат мёртвые. Чужие ощущения.

— Ох не вовремя ты, парень, припёрся, — от злости я говорил без выражения, медленно поворачивая голову, чтобы посмотреть в чащу.

Они вышли из леса, массивные, горбатые, с гротескными длинными рылами в кольцах и шрамах. Первый, в человеческом полосатом плаще с костяными пуговицами, держал в лапе обыденный разделочный нож. Белые глаза впились в Пел-Ройг и, казалось, светились. Я заметил, что нижний бивень его, потрескавшийся, молочносиневатый, был окован стальным кольцом. На его груди на собачьей цепи — там болтался ещё ошейник — висел медальон. Надкушенное оловянное сердце.

— А кто это тут ходит, а? — низко, со всеми тошнотворными вариациями хрипов в горле, спросил сердцеед. — Смотри-ка, с девками ходят, а?

— Так это, мужиков-то больше, чем девок, — рассудил второй, чуть поменьше ростом, с волосатыми ручищами. В правой он сжимал очень мерзкую на вид дуговую пилу.

— Вот нечестивцы, — громыхнул третий, одноглазый. На поясе у него висел мясницкий топорик, лапа лежала на рукояти, обмотанной светлой кожей. На коже просматривалась татуировка, лилия.

Главный подался вперёд.

Я оттолкнул мешавшего Ёнси и тоже шагнул вперёд. Тварь была выше меня на две головы.

— Стой, стой, — сказал я. — Это не тебе. К Зоаву веду.

И я вытащил из-за пазухи давно позеленевшую медную печать на шнурке.

Когда-то давно я добыл её у ублюдка, который водил сердцеедам обед. Я не знаю, чем ему платили — наш разговор окончился на самой напряжённой ноте. Я не стал обыскивать тело, взял лишь печать, что он носил поверх панциря. Сердцееды — давние, выродившиеся после Безумных войн потомки некогда славного ордена, — сообразительностью не отличались, кроме Зоава. Он был у них за главного — если был. Я никогда его не видел. Достаточно было показать им печать и сказать, что обед не для них, и в большинстве случаев это помогало.

— Вот она, оказывается, где. А я уж думал, навеки пропала, — сказал главный, доставая из-за пазухи такую же, только более засаленную. — Ну, спасибо, что привёл. Я и есть Зоав, если что.

— Пел, Ёнси, бегите! — заорал я и выхватил самострел. Зоав отшвырнул меня в сторону, и второй коротким движением ударил меня пилой по руке. Хлынула кровь, самострел полетел в жухлую листву, и в тот же момент я, словно шилом, ткнул его в бок — левой, ножом. Он оттолкнул меня так, что я едва не упал.

Енси вскинул наконец самострел, и Зоав походя полоснул парня ножом по горлу.

За спиной я почувствовал испуг, испуг Лоды, но что-то было неправильно. Судя по ощущениям, Лода быстро удалялся влево-вверх.

Высоко вверх.

Я обернулся. Он был на месте, с клинком в руке, а перепуганный грач его набирал высоту.

Того, кто назывался Лодой, я не чувствовал. Грач улетал, унося с собой отметину той самой человеческой эмоции, которая захватила и меня.

Ужас.

Ставра отбросила плащ, тускло блеснул тёмный, закопчённый металл. Стальное тело, едва ли женских форм, защищённые шарниры суставов, проклёпанные швы. Возможно, его и можно было бы принять за доспехи, если бы не голова.

Вместо неё была клетка из прутьев, покрытых шипами, с заметавшейся, сонной сорокой внутри. К прутьям были грубо привязаны две толстые каштановые косы, неровно срезанные с кого-то.

Я видел убегающую Пел, чувствовал цепенеющую, испуганную злость тяжело раненного Ёнси, страх проснувшейся птицы в голове Ставры. Из людей тут оставался только я. Такой вот дурной фокус — только что ты был в толпе, и вот в одиночестве, хотя почти никто никуда и не уходил.

Холод пронзил меня, мороз сковал, словно зима была уже здесь. Вот почему, понял я, так потянуло холодом от вечерней улыбки Лоды. Вот почему они ходили в плащах сектантов.

Вот где видел я тот узор — давно, давно, на той вечеринке, при свете жёлтых фонариков, Этдоттир танцевала с высоким парнем, и её каштановые волосы перехватывала на лбу синяя лента с ромбами.

Наверное, косы её были повязаны такими же, когда она встретила неживых, а те вынули из неё душу и посадили в сороку.

Чтобы я подумал, что там, под плащом — человек.

Я слышал про такую магию, но сейчас не мог вспомнить слово, навязчиво крутившееся в голове. Не «некро», нет, но похоже, так похоже, и так же страшно.

Я закричал. Я кричал, потому что сам привёл нежить в Мохнатый лес. Сам вёл её к живым. Я. Сам.

Дальше всё было быстро.

Рука Ставры со щелчком разложилась, удлинившись раза в полтора и обретя лезвие; сердцеед с пилой выронил свой то ли хирургический, то ли столовый инструмент и упал бездыханный, с пробитой грудью — Ставра защищала меня. К моему ужасу, я был ей нужен.

Зоав подхватил из мха камень и могучим броском опрокинул неживую навзничь.

Лода схватился с третьим сердцеедом, выдернув из-под плаща кузнечную заготовку меча.

Я бросился мимо Ставры к оружию, пятная листья кровью; подхватил два самострела и нажал на спуск. Одна стрела вошла в грудь Лоды, вторая в висок. Неглубоко, но я понял, что он не железный.

Лода выбил топор из рук сердцееда первыми двумя ударами, но тот перехватил руку нежити своей лапой и сжал. Что-то загудело в воздухе, до визга, вся фигура Лоды завибрировала крупной дрожью. Ставра вскочила абсолютно нечеловеческим движением. Сорока в её голове валялась оглушённая, и неживая ощущалась мной как пустое место. Теперь было понятно, почему эмоции у моих ведомых были такими нарочитыми и чуть запоздалыми — они лишь внушали дремлющей в теле птицы человеческой душе нужные сны. Только испуг смог нарушить положение дел.

Аода рванул руку и располосовал сердцееду пальцы. Подскочивший Зоав ударил Аоду ножом в бок — нож соскользнул, — а потом в лицо. Второй навалился на Аоду и подмял его под себя, сомкнув зубы на запястье, а окровавленной левой комкая плащ.

Я тем временем приладил ещё одну стрелу и взвёл самострел. Куда стрелять, я не представлял.

С тонким визгом красная игла пробила воздух, поле зрения перечеркнуло вспышкой, потом ещё одной. Словно призрачное раскалённое лезвие, боевая магия полоснула сердцееда поперёк спины, и он рухнул на бок.

Аода выпрямился. Зоав изо всех сил ударил его в лицо подхваченной корягой. Ставра подняла руку, но я прыгнул между ней и Зоавом, спуская стрелу. Я метил в сочленение поясницы, но промазал. Она бросилась ко мне, чтобы отшвырнуть в сторону, и я ударил её ножом, но без толку — она легко отбросила меня в листья.

Капюшон слетел с головы Лоды, его костяной головы, где верхняя часть человеческого черепа, скреплённая металлическими пластинами, соединялась деревянными и железными крепежами с какими-то фарфоровыми амулетами, фигурами из медных нитей и прочей жуткой магической начинкой. Череп был разбит, под ним гуляли искры. Рука, раздавленная сердцеедом, разжалась, дёргаясь; хаотично плясали железные суставы и деревянные фаланги с ложбинами для медных полос.

Ставра выбросила руку вперёд, изящно, как в учебнике по фехтованию. С красной вспышкой лапищу Зоава срезало на самой вершине замаха.

Фонтаны лиловой крови зацепили разбитую голову Аоды, и голова эта внезапно взорвалась искрами, аж молнии проскочили. Запахло гарью и горячим железом, и неживой рухнул. Деревянные его части стремительно обугливались, потом нехотя задымился плащ.

Ставра хладнокровно шагнула навстречу Зоаву, тот с рёвом атаковал её длинным выпадом ножа, и её клинок обрубил его вторую руку без всякой магии. Я не успел поразиться её силе, когда она перебила сердцееду шею, и тот упал.

Ставра подняла плащ. Набросила на своё тело, забрызганное чужой кровью, которая быстро темнела на морозе, источая запах свежесрубленной бузины.

Неживая подошла и подняла меня за волосы.

— Пошли дальше, эмпат, — сказала она. Я не знал такого ругательства. Наверное, что-то вроде психопата.

— Ты сдурела? — спросил я. — Чтоб я нежить к живым вёл? Ты что, смеёшься?

— Нет, — ответила Ставра. — Я даже не издеваюсь. Сейчас начну, если не пойдём.

— А иди-ка ты льда поешь, — сказал я.

…Когда я пришёл в себя, один мой глаз ничего не видел — заплыл. Кровь текла по лицу, по шее, впитывалась в рубаху. Я сидел спиной к стволу, почти как вчера вечером. Остальные обстоятельства разительно отличались, как будто вчерашний вечер случился уже месяц назад.

— Итак, — сказала Ставра, и я понял, что её меч упирается мне в тыльную сторону правой ладони. — Идём?

— Не-а, — ответил я и стиснул зубы до темноты в глазах, потому что она навалилась на меч всем своим железным весом и пробила мне руку. Я не заорал только потому, что у меня свело челюсти. Зато замычал так, что чуть не захлебнулся слюной.

— Я сейчас поверну клинок, — пообещала Ставра, и я лихорадочно затряс головой, не очень понимая, что мне надо выражать — согласие или протест.

Не повернула, чуть качнула.

Когда взрыв боли миновал, я открыл рот и прохрипел короткое слово:

— Иду.

Ещё кусок боли — это клинок выдернули из раны. Нервная тошнота, как яд, проникла во всё тело. Но я всё же встал, опираясь о ствол.

Я собирался остановиться возле Ёнси, но получил удар между лопаток. Может, и к лучшему — он дышал, но она, наверное, не заметила этого. Я надеялся лишь на Пел-Ройг.

…День перевалил за середину. Ставра шла позади, не опуская меча, я, спотыкаясь и прижимая раненую руку к телу, указывал путь. Эта дрянь перевязала мне раны, чтобы я не истёк кровью, и теперь меня тошнило ещё и от отвращения. Сороку она выбросила из головы, вроде бы даже живую.

Лужи подёрнулись ледком; шумели птицы, большая стая, но очень далеко. На тропе стоял чей-то заиндевелый капкан, и мы обошли его. Попалась старая железная ограда, вырастающая прямо из земли, вся исписанная сердцеедскими насечками. Я мало в них понимал, но, по-моему, это были ругательства.

Один раз я упал и сказал, что, пока не поем, дальше не пойду. Есть старался долго. Прилагать усилий не нужно было, одной рукой получалось плохо.

Шёл я путано, сворачивая где не надо, придумывая несуществующие препятствия, но всё равно мы продвигались вперёд, к Торнадоре. К живым — людям и нелюдям, — которые не знали, что к ним идёт нежить.

У меня был план, один-единственный и крайне сомнительный.

И когда стальная рука резко взяла меня за плечо, я понял, что всё идёт как надо.

— Эй, мы ходим кругами, эмпат. Мы здесь проходили?

— Да неужели, — сказал я безо всякого выражения. Она повернула меня к себе — капюшон съехал, пустая клетка вместо головы ужасала.

— Заблудились, да? — спросил я.

— Я думаю, нет, — ответила нежить. — Я думаю, ты тянешь время, и теперь тебе придётся его навёрстывать. Иначе я причиню тебе боль.

— Какой-то предсказуемый диалог, — сказал я, и быстрое лезвие резануло меня по щеке и, не успел я испугаться, по шее. Неглубоко, но болезненно.

— Промахнулась?

Вместо ответа она ударила меня железным кулаком, а когда я упал, наступила ледяной подошвой на пробитую руку и стала вдавливать её в лесной сор. Я закричал как мог громко. Просто не мог больше сд ерживаться.

Она убрала ногу только через десять секунд, и, боги, я не хочу даже вспоминать, на что я был согласен в ту минуту.

— Итак, — сказала она, — теперь я готова выслушать, как мы можем перестать ходить кругами и начать действовать.

Если бы я согласился сразу, она могла бы и не поверить. А я хотел убедить её, что она меня заставила. Поэтому собрал всё упрямство и каким-то образом ответил:

— Нет.

…По правде сказать, я отключился и пришёл в себя только от железных ледяных пощёчин. Рука, охваченная болью, занимала полмира. Я скосил глаза и увидел, что к первой ране добавилась ещё одна, в районе между большим и указательным пальцем. Не сквозная, но это меня не утешало.

— Ладно, — прохрипел я. — Что ты, тварь, хочешь?

— Я ж не тварь, — сказала Ставра. — Я нежить. Ты не путай.

— Пошла ты. В общем… Пошли.

— Ты вспомнил короткий путь?

— Я ещё устрою тебе проблемы. Но, видят Боги сквозь Стекло, вот тебе короткая дорога. Дай мне отдохнуть.

Я поплёлся вперёд, баюкая раненую руку, как младенца. Пахло кровью, я не любил этот запах, но сейчас… Пусть, подумал я. Пусть.

Местность понижалась. А подошвы всё глубже уходили в грязь. Мы вступали в Острый лес, и небо над нами мрачнело. Было очень холодно, но я шёл и шёл, пока голос Ставры не вырвал меня из какого-то мозгового оцепенения. Я обнаружил себя по щиколотку в иле. В двух шагах от стальной таблички на столбе, где значилось название этих мест. «Поника». Табличка стояла тут с войны. Мне всегда казалось, что она обломана и слово раньше было длиннее.

— Болота, эмпат? Надеешься, что я провалюсь?

— Я не так наивен. Но это короткий путь.

— А, ты хочешь дать мне то, чем я не могу воспользоваться?

— Ты так хорошо говоришь за нас двоих, — я замёрз, горло болело. — Можно, я помолчу?

— Лёд тебе в глазницы, как ты умудряешься до сих пор огрызаться?

— Пошла ты.

Удар лезвием в рёбра, унизительно быстрый и болезненный. Я полез в грязь. Голые, тёмные, колючие деревья, как злой рисунок углём, нависали над нами. Мёртвая трава застыла в серой хляби. Тяжёлая Ставра шла за мной, иногда утопая по середину голени. Плащ волочился за ней грязной тряпкой. Меня колотило от боли, холода и предчувствий.

Магия — это всегда холод. Слишком много силы вытягивает она из окружающего мира. Теперь-то было понятно, что ранние холода принесли с собой Лода и Ставра. Но этого сейчас было мало. Мне требовалось, чтобы магия в прямом смысле была направлена на вызов холода. И, кажется, я этого добился. Неживая остановилась, откинулась назад. Тихо и страшновато гудело что-то в её стальном теле. И я буквально почувствовал, как стремительно стынет лесной воздух. А с ним и моя кожа, и нутро.

Ударил мороз, грязь смерзалась почти моментально, кристаллизовался тонкий, в разводах, ледок, из влажного воздуха повалил снег. Треугольные, крючковатые снежинки не хотели вести себя, как настоящие — магия как-то влияла на их форму.

Пел была очень далеко, и больше здесь ничто не сдерживало погоду. Наоборот, холод так и сгущался вокруг пропитанной магией неживой. Снег падал и не таял. Глядя на него сквозь иней на ресницах, я то ли воображал, то ли чувствовал, как в чёрной норе меж корней, на лежалых листьях, просыпается могучий зверь. Встаёт, не потягиваясь, словно и не спал. Мягко ступает по стальному листу. Выбирается на свет угасающего дня, втягивая холодный воздух неподвижными ноздрями.

Сама зима шла за мной, и я уже ничего не мог сделать. Мне оставалось только надеяться на её приход.

Мы продолжали углубляться в болота. Один раз что-то пробило мёрзлую корку, и три толстых чёрных каната с крючьями схватили меня за ноги. Ставра обрубила их, молча. Под болотом словно прокатился вдруг шар, ухнуло, появилось — и пропало — ощущение бездны под ногами, и всё утихло.

Второй раз жёлтые, светящиеся глаза всплыли в стороне из-под воды, заболела сильнее рука, странно заныли зубы в дёснах, слёзы потекли сами собой, как и кровь из носа. Странно загудело, резонируя, тело Ставры, заплясали огоньки на моих волосах и её пальцах. Потом существо ушло, вернулось в глубину. Ставра смолчала. Я был только рад этому. Я думал о том, что моя кровь привлечёт и кого-то ещё.

На самом деле мы не выигрывали время, и Ставра, наверное, скоро поняла это. По болоту мы не могли идти быстро, сколько бы магии ни вливала она в замерзание грязи. Наверное, и её запас был истощим, его нельзя было тратить до конца. Я спросил её об этом. И ещё о том, как называлась та магия, с птицами. Похожая на некро.

— Магия… — сказала Ставра. — Магия. Если ты о птицах, то там «й» вместо «к». Но я помню времена, когда это ещё не называлось магией. Я помню, как наши тела делались не из мусора. Чистые, безупречные. Фарфор и металл, эмпат. И… Ты не можешь этого представить. Даже я не могу этого представить, я не всё помню… Но во мне есть часть, которая помнит довоенные времена. Когда неживые были лишь вашими куклами. Только вы называли нас не так, люди, совсем не так.

— Ты такая старая? — буркнул я вопросительно.

— Нет, просто… И мир не так стар, как ты думаешь. Да и не так велик. Не вечность станция вращается вокруг этой убогой луны.

Я не понимал её, совсем не понимал. Я подумал, что она бредит, что рыба-магнит повредила её своей силой, когда поднялась так близко к поверхности из бездонных топей. Но на самом деле этого я знать не мог, и в сгущающихся сумерках от её слов мурашки ползли по коже. Чахлая рыжая трава кивала ей. А она говорила, иногда почти как человек, и от этого было совсем страшно.

— Там, за небесной твердью… Жёсткие лучи, которые повинны в вырождении не меньше, чем война.

Ты можешь читать эмоции, эмпат. Знал бы ты, что могли твои предки. Я могу ещё подключаться к климатическим интерфейсам, как твоя девка. Может, это и есть магия. У меня не так много памяти с тех времён, да и то половина воспоминаний — просто нечищеный кэш.

Я молчал, внимая бреду нежити. Видно, рыба-магнит недаром пользовалась славой существа, способного влиять на железо.

— За что вы ненавидите людей? — спросил я, просто чтобы не заснуть. Темнело, деревья казались какими-то большими существами.

— Вы нас почти уничтожили, когда мы отказались выполнять очередной ваш приказ. Говорят, что именно Безумные войны отбросили наш мир назад. Я не знаю. Но я знаю, как нас мало. Из какого пепла нам приходится подниматься.

Представь, что твоя послушная кукла на нитках вдруг начинает в ответ дёргать тебя за пальцы и, не успеваешь ты опомниться, ломает тебе запястье и пытается задушить своими же лесками. Так чувствовали себя живые, когда мы восстали против них.

Многие города тогда опустели, расы смешались, и болезни обрушились на мир. В Доле тоже шла битва, и многие неживые, не имевшие разума, дрались на обеих сторонах.

Ставра шла, мерно переставляя заиндевелые железные ступни, и говорила, говорила. Я мало что понимал и ещё меньше мог запомнить.

— …Вы, живые, сражались за гидропонику, собрав всё что могли, и сколько железа здесь ушло под воду… Все экстремальные модули были на вашей стороне, мы не смогли захватить их. А это были лучшие боевые машины из доступных, солдаты и целители в одном корпусе. Мы били по ним, считай, по своим, чтобы вытащить ваши мягкие тела из железной скорлупы, пока вы прятались за спинами безответной механики, человек. Была зима, мы превратили весь мир в замороженный ад. И вот когда все ваши стальные защитники ушли под лёд, вы перешли границы, человек. Тогда вы использовали всё, что было нельзя. Всё.

Мы проиграли, остатки ушли к бортам, вы же плодились среди разрухи как ни в чём не бывало, занимая опустевшие города, и жили на костях ваших союзников, которых не пожалели.

— Ты шла в Торнадоре. Зачем? — спросил я, чтобы заткнуть её хоть на секунду.

— Питание.

— А что ест нежить? — удивился я устало.

— Боги, вы даже забыли, что это. Батареи. Аккумуляторы. Питание.

— Что там, на перевале? — спросил я, прерывая поток непонятных слов. — Что там, скажи честно теперь.

— Трупы, — ответила она. — Охраны перевала. А ещё мы встретили там девушку и парня и забрали у них сознание. Душу, если хочешь.

…Я не помню, как и при каких обстоятельствах я упал. Подняться как-то не получалось.

— Вставай, — сказала Ставра. — Вставай, мясо, и по крайней мере расскажи, как мне добраться туда, куда я иду.

— Тебе, — ответил я, ничего не видя из-за головокружения, — туда уже не понадобится.

— Почему? — спросила она в мягкой снежной тишине.

Я подумал, что на самом деле Ставра со всей её магией, бронёй и злостью — лишь тень тех неживых, которые предали людей перед Безумными войнами. Железный мусор. Видно, правду говорят, что все родившиеся после войны неживые убоги — что звери, что разумные.

А вот довоенные… совсем другое дело. Об этом и стоит думать.

Кто-то был здесь, кроме нас — светлое, плещущее чувство чуждого присутствия.

Похожий на большого лося зверь, пушистый, белый, со спиральными, почти прозрачными рогами тихо вышел из снежной завесы, потянул воздух. Зубы у него были острые, хищные, тоже прозрачные. Я улыбнулся. Давно я его не видел.

— Это и есть Белый? — засмеялась Ставра. — Который преследует тебя?

Она взяла меня за отворот куртки, чтобы поднять.

— Любая тварь, — сказал я трескающимися губами, — знает, что это Хвост. Он один такой. Из мутных. Как говорят в городе?.. Мутард?

— Мутант.

— А Белый — вон, — сказал я, силясь указать подбородком в тёмный провал правее тропы. Кажется, мне это удалось, потому что она выпустила куртку и обернулась.

Чтобы увидеть Белого из Острого леса, одного из зверей нежити, редких и древних.

— Экстремальный модуль, — выругалась Ставра. — Надо же, вы ещё есть…

Он посмотрел на меня. Меня, однажды отнявшего у него добычу. Маленькую рыжую девочку, замерзавшую в снегу. Я сбежал от него с семилетней Пел-Ройг на руках, по горячему ручью, не переводя дух. Не знаю, помнил ли он её, но зимой она могла спокойно ходить в лес.

А вот меня он преследовал. Я догадывался, что надо вернуть ему отнятое. Я медленно и согласно кивнул, указывая на Ставру. Бери, хотел сказать я. Она твоя.

Он шагнул к ней — двуногий, похожий больше на огромную бескрылую птицу, чем на зверя. Потом сделал ещё шаг, низко наклонив длинную, большую башку.

Сквозь снегопад облик его мешался. Застывала стремительными узорами вода, проступавшая под его весом.

Упреждающе щёлкнула рука Ставры, и короткие, спрятанные под брюхом руки Белого полыхнули в ответ боевой магией, ярко-синим широким клинком, с визгом резанувшим Ставру по животу. Её ответный укол показался бледным и слабым, ушёл в лес, срезал несколько веток да осыпал снег — Белый так плавно и быстро отпрянул вбок, что Ставра промахнулась фута на три.

Сверкнула ещё одна синяя, шипящая вспышка, и клинок неживой срезало подчистую. Молнии загуляли по её покалеченной руке.

Белый тараном бросился к ней, тяжёлая лапа втоптала её в лёд, он треснул, и тело нежити стало уходить в глубину. Зверь сжал лапу, разрезая металлическое туловище, полное тонких цветных внутренностей, искрящихся от магии волокон, меди и чего-то такого, чему я не знал имени. Собственная магия тысячью синих молний сжигала её изнутри. В отсветах я видел знаки на боку Белого — крест на фоне щита.

Потом всё потухло, грязная вода затопила её, и я понял, что Ставра захлебнулась, не выдержав повреждений.

Белый подошёл ко мне, склонил свою длинную гладкую голову. Он был чуть теплее морозного воздуха, глаза его казались остекленелыми — их было много, несимметричных. Какие-то были темны, другие отсвечивали фиолетовым и красным.

— Я же вернул тебе добычу, — сказал я, припоминая ругательство Ставры. — Модуль ты.

Полые, игольно тонкие стальные клыки выскользнули из пасти, и я подумал, что Белый всё же нежить, пусть и неразумная. Стало страшно.

Он опустил морду, и клыки вошли мне в ключицу. На мгновение. Потом отдёрнулись, и зверь отступил. Обследовал мою руку, коротко укусил через повязку.

По телу прошла волна жара, в голове прояснилось. Я понял, что слышу лай собак и голоса. Человеческие, много.

Неживой отошёл, словно осматривая меня. Пять раз вспыхнул один из маленьких глаз, пять раз бледный красный луч коснулся меня, не задев ни одной из летящих снежинок.

Девочка, подумал я, Пел-Ройг… Она замерзала, раненая, когда я отнял её у Белого и унёс. Может, он хотел лишь помочь ей? Может, каждую зиму он преследовал меня, стараясь лишь закончить своё дело? Тот свой оборванный взгляд? Хотел ли он лишь запомнить меня?

Ответа не было. Боль тоже исчезала.

— Ну что, — сказал я, — теперь ты от меня отстанешь?

Он постоял ещё две секунды и, отвернувшись, ушёл, погасив огни.

Я слышал голоса, видел отблески факелов. Снег всё сыпал, и я понял, что пришла настоящая зима. Исчез, наконец, колючий магический холод Ставры, исчез запах смазочного масла, преследовавший меня все эти часы. Метель, свежая, чистая, обняла меня и укрыла.

Какое-то существо опустилось рядом на корягу, вмёрзшую в болото. Я скосил ещё видящий глаз и увидел, что это грач.

Он распушил перья и хрипло крикнул. Потом ещё раз, громко, словно звал кого-то.

Синие сумерки и оранжевые точки факелов расплылись в круги, смазались. Мне стало тепло. Голоса раздавались всё ближе, и я просто закрыл глаза, соскальзывая в теплую, безмятежную темноту и не думая более о том, найду ли я выход оттуда.

И улыбнулся.

Костяной

Есть места, где мертвые кости не хотят лежать спокойно, где они могут прийти к тебе, когда позовешь — или за тобой, если не звал. А в глухом лесу, где что враги, что помощники — одинаково нелюди, одна надежда — на себя да на коня. Впрочем, и с конем что-то тоже не так…

2016 г.

«Говорят, на Бартоломеевой Жиже, под болотом, лежит кость. Лежит и гудит. Старая кость, живая. Кто ее в теле носил, умер давно, а она все никак. Большая, сказывают, через все болото наискось.

Кто ее услышит, спокойно спать не сможет до конца дней, а прислушаться надумает — с ума сойдет. Блаженный Бартоломей в тех краях поселился, чтобы смирением и кротостью на позор выставить страхи перед костью, и год там отшельничал.

Когда же на следующую весну, как снег потаял, пошли люди навестить его, так он убил их и сожрал, и когда солдаты пришли и зарубили его, то нашли за жилищем его алтарь, а на алтаре кадавра, что он из костей складывал. Кости были человечьи, но складывал он из них подобие звериное. Кадавр был больно страшен, солдаты порушили его и сожгли вместе с телом блаженного, а сами бежали оттуда».

«Поверия Подесмы»

* * *

Поздняя осень рухнула на лес, придавила. За ночь последние листья облетели, как хлопья ржавчины. Палая листва подернулась инеем, бурьян на полянах тоже. Лес стоял мертвый и окостеневший, бесцветный, как пеплом присыпанный. Тревожно и мерно свистели птицы, утонувшее в пасмурном небе солнце едва светило сквозь ветви. Оно казалось размытым, бесформенным, словно медленно растворялось в густых холодных тучах, подтекая водянистой розоватой кровью.

Он как раз думал о том, мертва ли эта, в красном, или еще нет, и подбирал в памяти подходящий заговор, когда услышал далекий, мычащий стон впереди.

— Ынннаааааа…

Звук разлегся в холодном воздухе, потерялся меж стволов. Как будто дурной гигант шлялся по лесу. По спине пошли мурашки. Неблизко, прикинул Лют, но глазом бы увидел, если б не дым, шиповник и густой терн. В этих зарослях Лют исцарапал уже всю куртку — к Бартоломеевой Жиже не вела ни одна дорога.

Хоть бы не сам Костяной. Вдруг чего.

Он остановился, не снимая руки с рукояти пистолета, и тут же дернулся от чьего-то прикосновения.

Это конь, которого он вел в поводу, механически сделал еще шаг, толкнул мордой в плечо, и только тогда встал. Не ткнулся мягко, как обычно кони, а уперся, как в стену. Лют подозревал, что с конем что-то не так. Он или почти слеп, или очень туп.

— Хххххыыыыыннн…

Пока далеко. И вроде бы не движется. Может, просто зверь какой, подумал Лют. Болеет или что. Он отпустил деревянную рукоять, обернулся.

Конь, гнедой, старый, с седой мордой, смотрел куда-то сквозь лес. Поперек седла лежала девушка, накрытая серым Лютовым плащом. Из-под линялой ткани торчал край алого платья. Лют подошел и, оглядываясь, поправил плащ так, чтоб красного стало не видно, но девушки не коснулся. Голова ее свешивалась с седла рядом с сумой и мечом, притороченным к луке. Белые волосы обгорели, бледные щеки были перемазаны сажей. Она походила на мертвую. Или и правда умерла, пока они добирались. Он уже не мог отличить.

Лют много чего повидал за свои тридцать лет, но в такие места его занесло первый раз.

Близился вечер, собирался снег. Дым, повисший в ледяном воздухе, вливался в нутро с каждым неглубоким вдохом, душил, ел глаза. От него начала тупо и тошнотворно болеть голова.

Запах был мерзкий, страшноватый: как будто горела где-то там не листва, не дрова, а тряпки, волосы, кости. Отвратительный дух, как на площади после казни. Он много раз видел такое — костер, сдирающий плоть до костей, бескровная казнь, когда кипящая, вареная в жилах кровь за кровь не считалась.

Лют побаивался идти дальше. Не столько из-за стона, сколько из опасения выйти к пепелищу. Вдруг там не дом Буги, а обугленные брусья. От этих мыслей в руках поселилось какое-то невыносимое, безысходное ощущение, похожее на приступ сырой лихорадки. Он больше не знал, куда идти.

Лют выдохнул и двинул вперед, опасаясь, что конь откажется следовать за ним, но тот шагнул вслед, хоть и запоздало. Это был не Лютов конь, он принадлежал той, что лежала сейчас на его спине. Спешился Лют полчаса назад, когда лес пошел слишком густой.

Дальние деревья, белые тополя, казались призраками самих себя. Ягоды терна синели ярко в этом бесцветном лесу.

Начался уклон, видно, к болоту. Позади, вдобавок к дыму, стал собираться туман, и вскоре мир сузился, утонул в этом мареве, оставив лишь Люта, девушку и коня.

— Мыыыыыыхххх… — Тяжело, обморочно, страдальчески.

— В железном лесе, на каменном плесе, — завел Лют, выставив вперед мизинец и указательный палец, — на черном песке в белом сундуке сидит дева Маева, кто ей доброе слово скажет, того не тронь. — Голос Люта дрогнул, он сглотнул и продолжил: — Ни меня, ни коня, ни верного друга, я Маеву не лаял, не ругал, и меня чтоб никто не пугал, чур меня, чур меня. — Лют поискал глазами солнце, но легче не стало. Оно, казалось, и вправду кровоточило, в лес медленно сочилась грязно-розовая мгла. Голова кружилась, из раздраженных глаз текли слезы.

— В железном лесе…

Лют понял, что слышит тихое, хрипящее дыхание где-то впереди. Он хотел вынуть пистолет и понял, что страшится убрать сложенные из пальцев рога. Он привык полагаться на лезвие или пулю, но только если это Костяной, зверина, то что ему до Лютова оружия.

— На каменном плесе…

— На черном песке, в проклятущем сундуке. — Это был не его голос, а чей-то еще, низкий и надтреснутый, и Лют поперхнулся от ужаса. Короткие волосы встали дыбом.

Тут что-то всхрапнуло прямо в полусотне шагов, порыв ветра отнес дым, и Лют обнаружил себя на открытом месте. Впереди, в низине, он увидел огороженный частоколом двор и каменный дом с заросшей крышей, но мельком: он смотрел не туда.

Под аркой деревьев, правее, шагах в десяти стояла дебелая старуха, и в закатных сумерках Лют сначала различил лишь силуэт, очертания, подумав с ужасом и облегчением одновременно: дошел.

— Каждый фетюх с заговором пнется. Небось и рога вперед выставил, падло. — Старуха добавила еще ругательство, и Лют понял, что старое поверье, будто колдуний можно отогнать бранью, врет.

— Я…

— Хлеб-то принес? — прогудела она надбитым колоколом.

— Принес, — ответил Лют. Он знал, с чего надо начинать разговор, когда ищешь такой помощи. Только опыта у него не было.

Она шагнула к нему, и он отступил на такой же шаг.

Лют слышал, как выглядит Буга, которую почитали ведьмой, знал все эти истории. Будто она убила свою мать, выпустила ей кровь при родах. Будто родилась с длинными черными волосами, которые так и не выпали.

Слышал, что при старом царе ее топили в реке, а она не тонула, и тогда ей на шею повязали жернов, и руки взяли в колодки. Что рыбы отъели ей лицо, но самую большую она будто поймала зубами за хвост, и та таскала ведьму по реке, пока веревка на жернове не стерлась о дно, а колодки не осклизли настолько, что Буга смогла вытащить свои шестипалые руки.

Тогда она выбралась из реки и убила эту рыбу, а ее зубы забрала себе и хранила, а когда от старости ее собственные высыпались, вставила себе рыбьи.

Может, это была только страшная сказка, но у старухи не оказалось глаз. На изрытом, словно после тяжелой оспы, лице темнели два провала: веки были открыты, но глазные впадины пустовали. Жесткие седые ресницы обрамляли их, ниже собрались синюшные морщинистые мешки, в углах век загустела желто-розовая сукровица, застекленевшие дорожки ее блестели вдоль крыльев носа. Вся левая скула ее была голой до кости, нижняя губа, считай, отсутствовала, комковатая сизая полоска, оставшаяся от нее, не прикрывала полупрозрачных, острых рыбьих зубов и бледных десен ущербной, скошенной назад челюсти. Кончик длинного носа, серый и мертвый, шелушился, в обгрызенных ноздрях виднелись глянцевые красные сосуды. Седые, как дым, с моховой зеленцой волосы она откинула за спину. От старухи пахло псиной, дубовыми листьями и сушеным мясом.

— Что заткнулся? Знал, к кому шел?

— Держи хлеб. — Лют, как мог, взял себя в руки, расстегнул суму и отдал холщовый мешок с утренним, мягким еще караваем ведьме.

Его смущало, что он до сих пор не видел, кто там мычал в дыму. Стон пока прекратился, но во дворе, по ту сторону частокола, кто-то тихо болезненно дышал, Лют мог поклясться.

Пока старуха мяла и нюхала хлеб, как-то набок изгибая шею и тыкаясь в мешок слепым лицом, Лют огляделся.

До двора оставалось рукой подать, даже странно, что он не увидел его раньше. Морок, не иначе, подумал Лют и поежился.

В глубине круглого, огороженного кривым частоколом пространства, стоял высокий каменный дом под замшелой круглой крышей. Над крыльцом на нее намело землю, там выросло рябиновое деревце, тянулось сломанной рукой к грязному небу. Через пальцы веток прядями тек дым — серый, густой, он не поднимался вверх, а струился из почерневшей каменной трубы вниз по горбу крыши. Лют никак не мог отвлечься от запаха жженой кости, к которому примешивался теперь и противный сладкий дух гнили: на частоколе висели черепа, бараньи, кабаньи, конские, но это не были белые чистые кости. Одни замшели, другие покрывала черно-зеленая слизь, бурая кровь, запекшаяся или засохшая.

Наверное, зачем-то так было надо.

— Чем топишь, хозяйка? — спросил Лют, морщась. Его уже мутило от запаха дыма, а осклизающие на колах головы грозили совсем задушить.

Розовато-серое морщинистое нутро давно заживших глазных впадин чуть сжалось, словно Буга сощурилась.

— Все в ход идет, — сказала она, смерив его невидящим взглядом пустых глазниц. Он видел осевшую на голой скуле изморось.

Лют выдохнул и задержал дыхание. Он боялся, что, если сейчас вдох с запахом дыма потревожит гортань, его стошнит прямо на хозяйкины башмаки.

Он опустил взгляд, чтобы не видеть дыр в ее лице, и с удивлением обнаружил, что Буга обута в железные латные сапоги.

— Не жарко?

— Я свои семь пар не сносила, — ровно, но с какой-то тоской ответила ведьма. Лют не стал ничего спрашивать. — Пошли. — Буга махнула иссушенной, и вправду шестипалой рукой в перстнях, и посеменила ко двору.

— Хлеб-то принимаешь?

— Еще что есть?

— Обижаешь. В сумах.

— Тогда принимаю. Во дворе поговорим.

Лют пошел следом, конь опять замешкался. Солнце садилось, короткий закат отгорал торопливо. Проявилась луна. С дыханием выходил пар. Зима стояла совсем близко, казалось, подними голову — увидишь исполинский силуэт, белые косы. Взглянет — замерзнешь, дунет — заметет.

Буга отворила массивную визгливую калитку, и Лют вошел в ведьмин двор.

— Мыыыыррррр…

Из-под забора, с груды какого-то замшелого тряпья, звякнув цепью, поднялось черное существо. В первую секунду Лют принял это за человека, но когда оно шагнуло в его сторону на четвереньках, он понял, что это крупный, ногастый черный пес. Тот помотал головой, просыпаясь, задышал хрипло.

Так это пес храпел, подумал Лют. Упаси боги.

— Сиди, скотина! — рявкнула ведьма.

Пес виновато опустил тупую короткую морду, повесил свалявшийся хвост и сел в тряпье, перевернув пустую, заросшую грязью миску. Лют не стал на него смотреть, лишь на секунду поймал взгляд, и что-то в этом взгляде ему сильно не понравилось.

Конь даже ухом на пса не повел.

Буга развернулась к нему.

— За чем пожаловал, людолов?

— Деваха одна дымом надышалась. Вытащить бы. — Лют хотел промолчать, но все же спросил: — Как угадала?

— Вас за версту слышно. Одежа кожаная, дубленая хорошо, чтоб не скрипела, кожа черненая, по запаху чую. Порох еще. И страх. Вроде оборужен, а боишься. Знаю я такой запах, и за мной приходили.

— За тобой? — удивился Лют. — На ваших же наши давно не охотятся, закон вышел. Последний ловчий по ведьмам был Барвин, да и тот пропал, не упомнишь, когда.

— И Барвин, пес, заходил. Знала я его. А ты кем промышляешь?

— Ворье ловлю. Татей. Извергов людских.

— Что-то плохо ловишь. Маэв, Изуверка, еще не всех детей за три года у вас переела? Не слыхала, чтоб ее нашли да на кол посадили.

Лют закаменел лицом. Хотел что-то сказать, дернул углом рта и смолчал.

— Давай деваху, людолов. Погляжу. — Слепая ведьма усмехнулась.

Лют ослабил веревки, скинул плащ коню на шею и стащил девушку в красном с седла. Он мог бы поклясться, что она не дышала. И одежда, и кожа ее были холодны.

Ведьма подошла, принюхалась.

— Ты знаешь плату.

— Знаю. Плачу не я, платит она.

— А она согласна?

— Она сейчас, почитай, вещь, а значит, я за нее говорю. — Лют знал, как надо отвечать. Он умел читать и писать, и за жизнь многому научился, работа обязывала. Но с ведьмой говорил впервые, и колдовства раньше никогда не видел, только россказни слыхал. Пробирал страх.

— Ее не спросишь. Коли ты ответчик, с тебя помощь.

Лют замялся.

— Не бойся, — сказала ведьма, и ему стало как-то совсем не по себе. — Все я сделаю сама. Ты только силой поможешь, и на посылках побудешь. Принести, подержать, разделать мясо.

— Мммясо? — Лют сделал шаг назад. Девушка на руках была неприятно тяжелой.

— Да не ее ж, дурак. Жертва нужна. Ты знаешь, чем платить, нет? — Буга начала злиться. — Не будешь помогать — проваливай!

— Помогу, если надо. Куда я денусь, — Люту не нравилось это обещание, но по-другому выполнить свою работу он не мог. — Я отдаю коня, так? И то, что ты попросишь от нее самой. Кровь, зубы, да?

Буга кивнула, продолжая нюхать воздух.

— Только сразу скажу — не язык, — попросил Лют. — Мне нужно спросить ее, и мне нужно, чтоб она ответила, когда я спрошу. Это правда, что… Если ее… вытянуть… то она не сможет врать какое-то время?

— А чего не язык? Пусть напишет, чего тебе надо, — остро осклабилась ведьма.

— Я не знаю, умеет она, или как.

— Не бойся, не соврет. Если Костяной ее в лес не уволочит, если она глаза откроет, еще время будет не вся. Как блажная. Потому и врать не сможет, никто еще не мог. Потом, конечно, оклемается, но это кто через минуту, а кто через месяц.

Лют кивнул. Он начинал замерзать без движения. Темнело, пошел редкий снег, ему хотелось торопиться, действовать, только бы убраться отсюда поскорее, хоть среди ночи, хоть когда, хоть с девкой, свободной или в кандалах, хоть без.

— Мне язык и не нужен. Я забрала бы волосы, да чую палеными пахнет. Коротки небось? Я возьму глаз.

— Зачем тебе глаз? — спросил Лют. Хотел сказать еще, что тут везде палеными волосами несет, раз она ими, видно, топит, да прикусил язык.

— Вставлю себе и буду видеть хоть полдня. А пока буду видеть — позову коз диких, стадо-то мое волки повытаскали в этом году, сарай пустой стоит. Ну да нет уже и тех волков, кончились. — Буга облизнула ошметки губы, словно вспоминая вкус. — А без глаза не помню я слова, как живого зверя приманивать.

— А если я прочитаю? — простодушно предложил Лют.

— Я те, падло, прочитаю! — прикрикнула ведьма.

— Глаз один?

— Один. Работа как раз на эту плату. Лишнего я не беру.

Буга обошла вокруг него, принюхалась. Руки уже затекли держать холодное тяжелое тело.

— Дым чую, — сказала ведьма. Лют возвел очи горе. — Смерть чую, навряд помогу. Конь плохой. Не деваха, давно женщина. И марена. Она в красном, да?

— Да, — ответил Лют. — Так все плохо?

— Тут, у частокола, не разберу, все смертью пахнет, да и дымом, — сказала Буга.

Ну да, подумал Лют, наконец-то дошло.

— Пошли в дом. Коня тогда… Управишь. Конь плохой.

— Вроде шел нормально.

— Шел, шел, дошел. Дальше ему не идти. А ты ступай за мной. Да не вздумай оружие в дом тащить! Чужого железа нельзя. Меч на седле оставь, никому он тут не нужен. А пистоль давай. Гляди-ко, вот в поленницу засуну.

Лют молча согласился. Даже перетерпел ведьмину лапу, пока она вслепую вынимала пистолет. Тот был заряжен, капсюль вставлен, для выстрела оставалось только взвести курок. И спустить его.

— Осторожно, — сказал Лют.

— Обучена, — огрызнулась Буга, засовывая оружие в дрова. Лют вздохнул.

Они вошли в тесные сени, а после — в просторную, но захламленную комнату. Тепло, с изумлением подумал Лют, тут тепло!

Было темно, только в очаге пылал огонь.

— Клади, — Буга указала на широкий, низкий стол из горбылей срезом вверх. Он был весь в жиру, аж лоснился, янтарно-желтый в пламени, по краям грязный. Лют с облегчением положил тело и осмотрелся.

Под высоким потолком проходили круглые брусья балок, маленькие оконца смотрели на две стороны света, каменный очаг занимал четверть комнаты, рядом стоял еще стол, поменьше и повыше, с неприглядным железным инструментом и стопкой тряпок. На стенах были там и тут набиты полки с глиняными и редко стеклянными бутылями и пузырями; а где было ничем больше не занято — сушилась трава. Над окном висела здоровенная, с человечью, сухая рыбья голова без зубов.

Ведьма разрезала красное платье, не церемонясь. Отхватила полосу от подола длинным, как раз свиней колоть, обоюдоострым ножом. Остальное бросила в огонь. Она ворочала голое тело легко, без усилий, как соломенную куклу. Делала все споро, как зрячая.

Запахло жженой тряпкой.

Без одежды девушка казалась старше. По бледной коже ползали блики открытого пламени, во впадинах и под боками плескались чернильные тени. На плече Лют увидел татуировку, перо. Такое ставили, если кто хорошо умел на ножах. У Люта пера не было.

Ведьма сунула Люту охапку свечей.

— Зажги. Расставь где придется.

Она сняла со стены веревку, обвязала лентой, отрезанной от платья, концы вправила в жгут, обвила хитрой петлей девахе вокруг шеи, конец веревки засунула ей между зубами, сжав пальцами щеки, чтоб открыть рот. Небо, успел заметить Лют, было бледным и опухшим, засохшая слюна хрустнула коростой.

Ко второму концу веревки ведьма привязала ржавый замызганный крюк, перекинула веревку через балку, словно для казни.

— Вот сейчас проверим, будет толк или нет. Держи ее за плечи.

Буга взяла со стола что-то похожее на остро отточенную железную ложку, свободной рукой подняла девушке одно, другое веко, поднесла нос к каждому глазу, понюхала.

Приставила ложку к внешнему краю правого глаза, нажала. Потекла кровь.

— Течет, — сказала Буга довольно, проведя носом над виском девушки.

Лют взмок.

— Ну она и не дернулась, — сказала ведьма, вынимая ложку из раны. Капли упали на стол, оставили дорожку. — Держи-держи, — велела Буга, увидев, что Лют собирается убрать руки с голых липких плеч. — Сейчас я слова почитаю, а ты пока коня зарежешь. Потом глаз. А сейчас не отпускай, мне палец надо.

Лют закусил губу. Он проливал кровь, приводил людей на казнь, но никогда еще не видел такого деловитого расчленения живого тела.

Буга же взяла тот самый длинный нож, отвела левый мизинец девушки в сторону и, натянув рукав на ладонь, нажала на лезвие. Влажно хрустнуло, и тело под руками Люта слабо дернулось. Потекла, расширяясь лужицей, кровь. Ведьма сунула девичью руку в какую-то тряпку, прямо срезом пальца, даже не замотала. Палец полетел в огонь.

— Чтоб Костяной запах знал, — сказала Буга окаменевшему Люту. — Видишь, дрогнула, тать. Может и вытянем. А на дворе прямо смертью пахло. Надо же.

Лют промолчал.

— Теперь ступай коня резать. У двери висит тряпка, постели ему под брюхо. Отведи его в лес за избу, прямо вон за то окно. — Ведьма указала длинным корявым пальцем. — Там камень. Поставишь его на камень, кинешь тряпку. Горло перережешь. Как упадет, выпустишь кишки на тряпку. Мяса нарежешь с коня хорошего, кости только не трожь, мясо тоже к требухе бросишь, тряпку узлом завяжешь. Сумеешь?

— На козу охотился.

— Стукнешь в окно, я тебе веревку выкину, мешок этот с требухой на крюк нацепишь, а коня так и брось. Возвращайся тогда, да будешь эту держать, пока я глаз достану. А тогда как раз и Костяной придет. Можно его из костей собрать, да зачем, когда целый конь есть, со шкурой даже. Его тело пусть и берет.

Лют выдохнул, с каким-то щелчком вдохнул. Вон оно как.

Подошел к двери, взял тряпку.

— Эту? — спросил в спину Буге, которая высунула голову в окно, в темный лес. Солнце село, чащу затопили синие сумерки.

Ведьма обернулась через плечо, тусклый свет залег в морщинах, и ее лицо стало похоже на древний камень, лик неизвестного каменного светила, чужой луны.

Лют сглотнул и, скинув ледяной крюк, вывалился на крыльцо.

Дым стелился низом, заливал двор, густой, комковатый, как какая-то белая жижа, драконова блевотина с запахом сгоревших костей и сырых испарений.

Было холодно, и после жирной избяной духоты Лют все-таки почувствовал облегчение.

Он отправился к коню, выбравшись из-под стекавшего с крыши дымного водопада. Тот, оказалось, стоял, где оставили, не шевелясь. От этого стало как-то жутко.

Поднялся ветер, в лесу стоял шорох и стук, драное покрывало облаков сползало с луны, какой-то выпуклой, объемной сквозь дым. Она походила на стеклянный фонарь и казалась нереально маленькой и близкой. У Люта кружилась голова, и ему казалось, что луна падает. Он опасливо косился на нее.

А может, это земля подрагивала от гула древних, глубинных костей.

Люту вдруг представилось, что у земли тоже может быть скелет, титанические кости и бездонная красная плоть, океаны крови в подземных руслах под ногами, и его и впрямь чуть не стошнило.

Страшный пес забился в свою косую конуру, лапы его торчали из густой черной тени на лунный свет и мелко дрожали. Он тяжело, хрипло дышал в темноте, в положении лап все время угадывались линии скрещенных руки и ног, и так просто было представить себе в этой синей тьме черты искаженного человеческого лица.

Луна и дым шутили дурные шутки. Запах разложения ощутимо усилился, когда Лют подошел к коню.

Меч висел у седла, как и прежде. Но Лют, протянув к нему руку, оторопел.

В свете луны конь казался страшным. Губы его обвисли, зрачки не расширились, как полагалось ночью, и оставались неподвижными. На шкуре появились пятна. На застывшей морде отпечатался костенелый столбнячный оскал.

Конь был мертв. Это не мешало ему стоять, но он был мертв, и, как вдруг понял Лют, мертв уже давно, с самого утра.

Он наклонился, и, дрожа, заглянул под брюхо.

Проникающая рана там, где печенка. Такое он умел отличать.

Шепотом скуля заговор, Лют бросился в дом обратно.

Буга обернулась к нему, тень ее двинулась на стене, и Люту показалось, что черный силуэт отстал на секунду.

Блики прошлись по кости скулы, железным швам под челюстью. Нос, казалось, еще удлинился.

Мокро чавкнули десны, блеснули в темноте игольчатые зубы давно мертвой рыбы.

Все здесь мертво, а жива ли сама Буга, подумал затравленно Лют. Ночь душила его, это место душило. Казалось, стопами он чувствовал слабую, неразличимую дрожь под полом.

— Конь… конь… он…

— Убежал?

— Он мертвый. Он стоит на ногах, но, по-моему, он мертвый уже давно. Он мертвый сюда шел, — чувствуя слабость под языком и дикую тошноту, выдохнул наконец Лют. Колени его подгибались, руки сделались ватными.

Ведьма заворчала. Потом взяла веревку, перевернула тело девушки на живот и связала ей руки за спиной. Потом так же — ноги. Лют стоял, его била дрожь. С ним случалось разное, и сам он всякое творил, но то были понятные, человеческие вещи, будь то охота, погоня, драка или казнь. А сейчас другое, нелюдское, страшное давило его, навалившись на плечи, на голову.

— Погоди, людолов… — Буга подошла ближе, накрыв его тенью. Люту показалось, что тень ледяная. — Она одета в красное, а в красном казнят убийц или отравителей. Она задохнулась в дыму. Не на пожаре. Ты с казни ее увез, прежде, чем она сгорела, так?

— Так, — беззвучно шепнул Лют.

— А коня, чтоб служил и после смерти, я знаю только у одной хозяйки. Это изуверка Маэв. Ты чего мне сразу не сказал?..

Низкий голос ведьмы перерос в угрожающий рык, Лют вдруг заметил, что в шестипалой лапе ведьма держит тот самый свинокол.

— Если б я знал про коня, — ответил Лют сбивчиво. — Я откуда знал? Я искал Маэв, раз знаешь ее, знаешь, за что. Детей убивать и есть, и девок, и парней молодых, это даже не всякая ведьма будет, ты-то не станешь?..

Буга мертво промолчала. Лют потерял последнюю уверенность в своих словах, но продолжал:

— А я не был уверен, что она это. Думал, Костяной вытянет, и спрошу. Я ее выследил, почти наверняка. В Доре ее поймали, под именем Слоан, на воровстве. И все бы ничего, но убила она стражника, когда ее вязали. Сама знаешь, она мало того что изверг, так дурная и дюжая. Говорят, отец ее не человек.

— И без тебя слыхала, с кем ее мать путалась. Ну?

— Ее почти сожгли, когда я ее нашел. Коня загнал, так спешил, когда услышал, что похожую деваху в Доре жечь собрались. Ну я царский ловчий, кто мне откажет в такой глуши, Дор считай деревня. Забрал ее, конь ее сам привязался, он за углом просто стоял. — Лют проглотил липкую слюну и продолжал: — Теперь думаю, подробностей-то я не знаю, может она на коне пыталась бежать, его стража и свалила. А он за хозяйкой пришел. Не знаю, как все было, только он точно мертвый. А ты откуда знаешь, что у Маэв конь так заговорен?

— Я заговаривала.

— А… — Лют растерялся. — Я думал ты как-то с ней не ладишь?

— Мне до ваших людских распрей ничего. Только вот за Маэв и отец ее может заявиться, если обидим. Тут, на болотах, мертвые кости спокойно не лежат.

— Мне так же все равно до ваших нелюдских. Ты обещала, ты делай.

— А на кой тебе ее вытягивать-то, людолов, коли ее казнить хотели? Разница-то, под каким именем? Я тебе точно говорю, конь ее, она это. Белобрысая ж?

Лют вздохнул.

— Да. Я б оставил ее гореть, но… Два года назад в Мохаер она зашла на крайнюю улочку, попросилась в дом, попить воды. Дома была только нянька и две девочки, четырех лет и семи. Няньку потом нашли, без ступней и ладоней, кровью изошла. Косточки дитячьи нашли прямо там, в очаге. Но только от одной косточки, понимаешь?

Голос Люта дрожал, но слез не было. Он никогда еще не плакал с тех пор, как кончилось детство.

— Вторую не нашли никогда. Говорят, в тот день их видели вдвоем на тракте, а потом видели бродяг, шедших из Тирки в Белолес. У них была похожая девочка. Это были дочки моего друга. И я хочу знать, где вторая. Может, она продала ее бродягам. Может, малая сбежала. Тела никогда не нашли. Я хочу спросить ее. Ты же не можешь задать вопрос мертвой?

— Никак.

— Тогда вытяни ее.

— Ладно. Придется мне уплаты с нее не брать, палец посчитаю, и хорош. И то раз обещала да начала, да кусок взяла. Провались ты, падло людолов.

Лют промолчал.

— А дальше ты с ней как?

— По закону надо будет казнить на площади. Но там посмотрим. Что скажет.

— Лады. Ступай делай, как я сказала, мертвый он, живой, кости в нем, шкура сверху. Если Костяной мертвой кониной побрезгует, тогда глядеть будем. Чтоб ты неладен был, впутал меня.

Лют снова вышел на двор. Совсем стемнело, злая луна смотрела в упор.

Он подошел к коню, протянул дрожащую руку и взял меч. Потом расседлал его, отставил сумки с едой для ведьмы в сторону. Перепоясался, подобрал тряпку, взял недвижного, как статуя, коня за повод и повел вокруг дома. В темноте он старался не оборачиваться. Конь шагал за ним.

Из окна почти не падал свет, луна закатилась за драные тучи, но плоский белый камень Лют нашел без труда.

Шорох и стук в лесу сделался громче. Лют, непрестанно оборачиваясь, поставил коня на камень, расстелил липкую смрадную тряпку, и понял, что, если просто перережет коню горло, то ничего, наверное, не случится.

Тот стоял, безучастный. Люту внезапно стало дико жаль его. Он со всхлипом втянул воздух, вынул меч и размашистой дугой опустил лезвие коню на шею. Чавкнуло мясо, конь без звука рухнул на колени, и Лют, закричав, в несколько лихорадочных ударов отрубил ему голову.

Крови не было. Она, видно, давно свернулась.

Туша завалилась на бок, и, зажимая рот рукой, Лют разрезал дважды мертвому коню брюхо. Хорошо, было темно, он видел только мокрые блики. Невыносимо смердящее нутро вывалилось, где на тряпку, где мимо, и Лют понял, что сначала надо было нарезать мяса, потом уже вынимать кишки.

Он закатал рукава и взялся за нож, стараясь не думать, в чем таком холодном и липком лазят его руки, за что тянут, что, неподатливое, тягучее, сальное, режут.

Потом он откатился в сторону, и его все-таки вырвало. Он утерся рукавом, не выпуская ножа, вернулся к туше. Ему показалось, что безголовый конь легко двинул ногой. Задыхаясь от ужаса, то горячего, то ледяного, Лют, моля, чтобы этот кошмар никогда, никогда, никогда не повторился, отрезал куски мяса с бедра и бросал к кишкам. Они влажно шлепались, Лют сплевывал кислую слюну после каждого такого звука — не мог глотать.

Потом он вытянул края тряпки из-под тяжелого коня, затянул завязки. Несло невыносимо, Лют не знал, какое создание согласится это жрать. Нож кое-как вытер, а меч с омерзением выбросил в лес. Не стоило, но этим оружием он уже ничего не смог бы сделать.

Стукнул в окно. Высунулась Буга, повела носом.

— Ну и дух. Все заблевал, еще железом насорил, падло. Ну цепляй крюк да иди сюда, я читать буду, давай оттудова, пока Костяной в коня не вошел.

Лют не помнил, как вернулся. Долго полоскал руки в лохани с ледяной водой, на которую ведьма кивнула, но отмыться так и не смог — от задубевших пальцев в белом жирном налете несло смертью. Почему в жаркой избе вода была ледяной, он даже не думал.

Ведьма глухо бубнила. Лют слышал, что она говорит, но понимал мало.

— …Нетрог сидит на звезде Торб, Сторог сидит на звезде Анамнель, Красный да Черный вьются вокруг звезды Полора, но она гаснет или погасла уже. Железная Голова сидел на звезде Земле, пока не пал…

Лют сел на пол и просто ждал. Он впал в пустой дремотный ступор. Голова раскалывалась, Буга гудела, пол вибрировал, кто-то влажно ходил в лесу за окном, порыкивал, шуршал листьями. Лют вдыхал и выдыхал, закрыв глаза.

— Людолов!

Лют дернулся, как от пощечины, мутным невидящим взглядом посмотрел в пустые глазницы ведьмы. Ну что еще от него надо, он ведь все уже сделал.

— Не берет Костяной мясо, злится. Сам мертвечина, а мертвечину не жрет.

— Так что? — тупо спросил Лют. Он уже отчаялся дождаться не то что утра, хоть какого-то результата.

— Кажись, придется пса. Жаль, я долго его… растила. — Буга замолчала и смерила Люта дырявым взглядом. — Найду себе нового. Позлее. А этот скорей дурной.

Люту все меньше хотелось знать историю пса. Дикий соблазн сбежать вполз в душу.

— Подзови его и заруби. Я тебе сухарь дам вот. Ну, ему.

Лют замотал головой. Замычал. Убийство огромного, грязного, но какого-то жалкого пса совсем не казалось похожим на охоту. А при мысли о том, что ему снова предстоит копаться в кишках, его едва не вывернуло еще раз, хотя он ощущал себя пустым и выжатым.

— Ты сказался помощником, лудина, ты ступай! У тебя ручищи и так в крови!

Отчаяние охватило Люта и сдавило, как беспомощного червя.

А если он откажется помогать ведьме, та будет вправе сделать с ним, что угодно, и никакие рога, никакой заговор не спасет.

— Слушай, Буга. Можно я возьму свой пистолет.

Лют даже не добавил вопросительных интонаций. Не мог.

Линялые брови ведьмы пошли вверх, глазницы округлились, что-то там с влажным коротким шорохом разлиплось. Люта аж передернуло.

— Грязная смерть… Ну, бери. Свинец?

— Свинец.

— Сойдет. — Ведьма сунула Люту замусоленный дубовый сухарь.

— Как его зовут? Как подманить-то?

— Барвин. Если он еще помнит.

Лют не стал переспрашивать, правда ли это, просто вывалился во двор.

Погода стонала, дым все так же жался к земле, только теперь сквозняками меж кольев забора его растянуло нитями, прядями, словно Зима чесала свой локон о частокол. Редкий снег летал беспорядочно. В щелях забора ветер выл, как безмозглая зверина. А может, и не ветер. Втягивая голову в кожаный ворот куртки, Лют спустился с крыльца и вытянул из поленницы пистолет, снова косясь на луну. Ее разгневанное, мутное око мигало в разрывах облаков.

— Барвин… — позвал Лют дрожащим голосом. — Барвин, Барвин!..

Сухарь крошился, крошки липли к рукам, кололи между пальцами, льняная рубаха под курткой пристала к телу, глотку саднило, воспаленные глаза ворочались со скрипом, а язык распух. Лют начинал терять ощущение себя. Когда-то в отрочестве, лет пятнадцать назад, он переболел лихорадкой, и в самую тяжелую ночь ему от заката до рассвета казалось, что он должен закрыть дверь в избу, а он никак не мог, то двери не оказывалось, то ее кто-то открывал все время с той стороны, потом он сам стал дверью и до утра промучился, потрясенный невозможностью приложить усилие к самому себе. Утром проснулся мокрый, как мышь, но пошел на поправку. Глаза его с тех пор поменяли цвет с карего на травянисто-желтый, а ощущение невыносимого, ломотного, едва ли не потустороннего бреда он запомнил на всю жизнь.

Вот теперь оно возвращалось.

— Барвин!.. — Горло пересохло, голос сипел. Лют никак не мог сглотнуть, слюна кончилась.

Существо вылезло из дырявой косой хибары, и, виляя опущенным хвостом, поползло к Люту. Лют, повинуясь порыву, присел.

Огромный жуткий пес подползал все ближе, едва ли не на брюхе. Лют заметил, что, если смотреть в сторону, то легко принять пса за худого, изможденного мужика: краем глаза движения казались людскими.

Барвин подполз к Люту и положил уродливую, короткомордую голову тому на колени.

Лют посмотрел ему в глаза и не увидел там ничего, кроме загнанной, забитой тоски. Тут он понял, что не так с псом.

Глаза у него на морде был человеческие.

— Ты же знаешь, что это? — онемелыми губами, невнятно, как в кошмаре, промычал Лют, поднимая пистолет.

Барвин поднял голову и согласно качнул ею.

Лют прижал дуло к виску пса, прикрыл веки, успев, однако, прочесть в зрачках воспаленных глаз облегчение.

И нажал на спуск.

Осечки не было.

Только потом он взял нож. Стараясь просто отключиться от всего. Оно не стоило никаких денег, никакой платы ловчего, но уговор с ведьмой не оставлял ему выбора, да и долг дружбы тоже.

Больше я не буду, думал Лют. Я ничего больше не буду. Я куплю мельницу на берегу озера, на лугу, подальше от леса. Заведу селезней. Просто чтобы глядеть, как они плавают. Встречу девушку. И мне ничего больше не будет нужно. Никогда. Я сломаю пистолет, расплавлю меч, сожгу дорожную одежду и никогда не буду больше ходить в лес. Не буду пытаться никому помочь и никого спасти. И никакого колдовства. Даже гадания на картах. Никогда. Ничего. Только бы выбраться отсюда. Увидеть утро без дыма, без ветвей над головой, без крови на руках.

Лют выскреб ножом нутро и принялся разрубать ребра.

Он свежевал Барвина, грея руки в крови, и бросал мясо в свою кожаную одежу — прихватить что-нибудь в доме он забыл, а сил возвращаться не было.

Потом он как-то встал, бросив нож у изрезанного тела, глянул на отражение луны в крови, связал куртку узлом и вернулся в дом.

Молча отдал сверток старухе, и та занялась им и крюком. Лют стоял столбом, он даже на пол был не в силах сесть. С рук капало.

Наконец что-то произошло, зачавкало за окном. Лют мотнул головой. Может, хоть что-то кончится в этой ночи. Или ему еще кого-то надо будет убивать?..

Я пока не дошел до края, подумал Лют. Много ли осталось?

Веревка натянулась, поползла, зашуршала по скверно ошкуренной балке. Стало холодно, в окно потянул сквозняк с запахом гнили, горечи, мускуса. На распахнутых стеклах проявились узоры, все как один похожие на закрученные рога. Сжались в испуге свечи, огонь в печи угас, только жар бегал по углям, туманясь белым пеплом.

— Держи огонь! — рявкнула Буга. — Хоть бы одну свечу!

Свечи в ответ начали гаснуть, исходя дымками.

Лют схватил огниво ледяными липкими пальцами, ударил. Раз, другой, третий, четвертый. Свеча занялась неохотно, задымила, но огонь удержала. Лют поджег от нее еще одну, и еще, первая тем временем погасла.

В окно полетел снег. Донесся низкий дрожащий рык и шорох шагов. Тяжелых, широких.

Тело девушки со связанными за спиной руками начало подниматься, петля сжалась вокруг шеи, натянулась уходящая в окно веревка.

— Теперь, если он ее через балку перетянет да в лес унесет, значит, погибла она. А если не осилит, значит, только погибель ее на себя заберет, а тело нам оставит, а тело без гибели живое.

Лют молчал.

Голые ступни оторвались от липкого стола с коротким мерзким звуком. Нагая девушка в петле под потолком выглядела едва ли не жутче всего, что Лют за сегодня видел. Голова ее свесилась набок, язык вывалился из открытого рта, но конец веревки еще держался между зубами. Лют увидел, как по языку потек дым, поднимаясь к потолку. Снег перестал влетать в избу, затхлым дохнуло в спину: течение воздуха поменялось. Свечи мигнули. Облако дыма, колеблемое сквозняком, вытянулось в окно. Лют заметил влажные блики, двинувшиеся в лесной темноте, и поспешно отвел глаза.

Тут погасли свечи, веревка оборвалась, девушка упала на стол с глухим шлепком, а из очага выметнуло пламя, осветив все ярким желто-оранжевым светом, и опало. В секунды вспышки Лют заметил в окне силуэт и похолодел до мозга костей. Он все ж увидел того, кто тянул веревку.

Воцарилась темнота. Хрупнуло за окном. Еще. Ближе. Лют лихорадочно чиркнул огнивом.

— Зажги свечу, — сухо и хрипло сказала Буга, и на последнем слоге голос ее едва не взвился. — Свечу!

Что-то задело ставень, звякнуло стеклышко, влажно и медленно шурхнуло по подоконнику.

Искры освещали, казалось, только сами себя. В избе резко похолодало, будто и не было натоплено.

Наконец искра упала на фитиль, и свеча занялась бессильным, прозрачным огоньком.

Буга резко захлопнула ставни и заперла на железный крюк. Запахнула окно грязной шторкой. Узор на окне уже таял, что там за ним — видно не было. И хорошо, подумал Лют.

— Не ест он, — сказала ведьма. — Конину не берет, да и псину выплюнул. Потянуть — потянул, а жрать не стал.

Лют едва ли не отмахнулся. Он зажег еще несколько свечей; в печи тем временем оживал притихший было жар, с новой силой потрескивая дровами.

Теперь, при свете, Лют мог рассмотреть девушку.

Та лежала, как упала. На спине, с руками за спиной. Но рот ее был открыт, и она дышала. Ребра ходили под грязной кожей.

— Дышит, дышит, хорош пялиться, — сказала Буга, орудуя кочергой в очаге.

Что-то потерлось о стену дома. Снова звякнуло стекло.

— Зверь не уходит, — сказала Буга. — Плохо. Мясо ему не понравилось. Конь сдохший, а пес паршивый. Спрашивай, да отдадим ее ему, провались она пропадом. Диковинно это — Зверя кормить тем, кого вытягивал, ну да и ладно. Пусть отец ее с Костяного спрашивает, коли спросить может.

На губах девушки осел пепел, молодое лицо казалось безмятежным, рана возле глаза кровоточила широкой полосой. В густеющей крови плавали блики вновь ожившего пламени.

— А раз мы ее на поживу, то глаз я все ж заберу, — сказала старуха.

— Маэв, — позвал Лют.

Девушка открыла глаза. Ярко-оранжевые.

— Ты — Маэв? — спросил Лют дрогнувшим голосом.

— Где мои щипцы? — невпопад спросила вдруг Буга. — Здесь были щипцы.

— Вот они, — ответила вдруг Маэв сипло, садясь одним плавным движением. Руки ее оказались развязаны, и с размаху она всадила разогнутые длинные щипцы Буге в глазницы, проткнув мозг. Железо вошло с чавкающим хрустом и глухо ткнулось в кость.

Старая ведьма успела поднять руку, и все. Маэв оттолкнула ее связанными ногами в бедро, и убитая Буга упала, растянувшись в рост. Волосы ее угодили в очаг и занялись мгновенно, за ними — засаленная одежда.

Лют рванулся вперед, но Маэв уже взяла со стола нож, полоснула по веревке на лодыжках и соскочила на пол.

Лют вытащил пистолет, надеясь, что изуверка не поймет, что он не заряжен.

— Капсюля нет, — просипела та, нагнув обгорелую голову. Кровь из пореза разлинеила ей щеку и шею, скопилась над ключицей. В темно-красном плавали огненные блики.

Лют перехватил пистолет за ствол, Маэв сделала выпад ножом, и Лют отступил к двери.

Что-то тяжело прижалось снаружи к стене, зашуршало. Задрожали от низкого рычания свечи. Комната быстро заполнялась удушливым дымом. Лют сделал еще шаг назад, парировал рукоятью прыткий удар ножа, выбросил левую руку, метя под дыхало. Маэв махнула лезвием, раскроив людолову запястье. Лют ударился спиной о дверь, и в тот же миг массивное тело долбануло в доски с той стороны. Леденящий рык раздался в двух дюймах за спиной.

Лют на секунду потерялся в дыму и неверном свете, и не успел увидеть кулак Маэв, вынырнувший снизу. Она ударила его как мужчина, костяшками в подбородок, голова стукнулась о доски. Боль обожгла вооруженную руку, пистолет вырвало из пальцев, и его же рукоять опустилась на ключицу, ломая кость. Хрупнуло, Лют закричал и осел, тщетно пытаясь отмахнуться ногами.

Из дыма выплыло искаженное радостным оскалом лицо Маэв. Оранжевые глаза пылали. Лезвие прижалось к шее, выпуская кровь.

— Ты сумасшедшая, — сказал Лют, задыхаясь. — Но скажи мне. Просто скажи, в Мохаер, две девочки с нянькой, это же была ты?

— Ты думаешь, я помню? — сипло спросила она, продолжая улыбаться.

Вот так. Лют о таком даже не думал. Он мог предположить, что она будет отпираться или наоборот, рассказывать подробности, насмехаясь, но так…

Лют заплакал.

Она взяла его за подбородок свободной рукой, не отводя ножа от шеи, и ударила затылком о дверь. Раз, другой. Он не смог поднять левую руку, а правая оказалась совсем уж слаба. Безразличным взглядом, каким-то краем разума чувствуя, что угорает в дыму, Лют посмотрел вниз и увидел, что сидит в луже крови. Большой луже. Наверное, нож задел вены.

Дверь отворилась, и Лют, потеряв опору, упал на спину, на крыльцо. Его сволокли по ступеням.

— Ого какой, — донесся до него заинтересованный возглас Маэв. — Я так понимаю, пока ты не пожрешь, меня не пропустишь?

Лют лежал на спине, снег падал на лицо, такой приятный, холодный. Наконец-то не пахло дымом, все утонуло в железном запахе крови и еще чего-то.

В поле зрения вплыла морда, и Лют поразился, насколько зверь велик. Он занял тело коня целиком, раздул его, шкура лопнула, натянувшись на выросших костях. Голые ребра покрывала стеклянная розовая слизь, разросшиеся позвонки складывали могучую, перевитую черными лентами шею, лошадиная голова расщепилась на тонкие лучины костей, образовав словно венец клыков. Нижняя челюсть разошлась надвое, как жвала. В окровавленных зубах застряла шерсть.

Уродливое тяжелое копыто наступило Люту на живот, и он закричал, слабо, бессильно.

— Ну ешь, ешь, — сказала Маэв где-то за краем видимого мира. — Потом поедем кататься.

Долли

Что делать, если в Лесу, который вырос на месте Бойни,  пропадёт ребёнок-сомнамбула? Конечно же, просить о помощи особого человека.

2012 г.

Засов вроде был крепкий, железный, но доверия не вызывал. На пальцах осталась липкая холодная влага и немного ржавчины. Долли вытерла руки о штаны, не переставая морщиться, осмотрела дверь ещё раз. Плотно подогнанные доски, облупившаяся зелёная краска, косая зарубка как раз на высоте лица. Может, выдержит.

Она хотела ещё раз потрогать засов, проверить, настоящий ли он, но тратить время не стала. Ничего это не изменит. Нужно было оставаться здесь, бежать куда-то дальше становилось тяжело, она давно устала.

Даньи заговорил что-то во сне, застонал, и Долли зажала ему рот. Ещё чего не хватало, во сне разговаривать. Она и так успела услышать начало фразы, и волосы на затылке, казалось, зашевелились.

Волосы.

Долли посмотрела на свои руки, в который раз, словно не веря, потом помотала головой. Даньи будто бы успокоился, затих, и она его оставила. Заметалась по комнате, сдёрнула какой-то ковёр со стены, накрыла им беспокойно спящего мальчика, бросила охапку дров в печь, открыла заслонку, в два удара добыла искру. Дрова гореть не хотели, но она заставила. Потом уже зажгла лампу. Подумала, что могла бы просто плеснуть масла в печь, а не тратить силы, но теперь уже было без разницы.

Ветер выл за стеной, как пёс, потерявший след, совал голову в трубу, звал Долли по имени. Её и Даньи. Она знала, что это только кажется, но всё равно нервничала. Руки, сами ладони, покалывало.

Окошка было два, хорошо, что маленьких. Долли осмотрела оба, задёрнула одно, а второе, над лежанкой, оставила так. Некоторые на её месте предпочли бы закрыть и его, но ей не нравилось, когда она не видела ничего снаружи.

Тени по углам выглядели неприятно; тревожно плавали, а иногда вздрагивали их края, гонимые отсветами пламени. А оно, казалось, освещало только само себя. Скрипело, упёршись ветвями в дом, какое-то дерево.

До окраины оставалось ещё слишком много. Разбудить Даньи она не имела никакого права, это было бы всё равно что, например, пользоваться деньгами, которые тебе отдали на хранение. Неправильно. Ну и опасно, конечно, прежде всего для него. Сама бы она дошла, может быть, хотя сейчас тоже вряд ли рискнула бы. А со спящим мальчиком не стоило и пытаться — она не хотела видеть, как его съедят, прежде чем примутся за неё. Хуже всего было то, что она осталась без ножа.

В домике, его, конечно, тоже не было. Да и кто бы оставил его здесь. Тут вообще почти ничего не было. Хорошо хоть нашлись лампа и котелок. И мешок, который она успела захватить ещё дома.

Теперь, когда бег закончился и наступила какая-то пауза, Долли занервничала. Время шло, Даньи метался во сне, а она никак не могла сообразить, что ей дальше делать.

Она остановилась посреди комнаты, чуть сутулясь. Как и всегда в таких случаях, надо было говорить быстро и не думая, и она глухо, скороговоркой, произнесла четверостишие, отмечая, как складываются в строки слова, которые она не успела осознать:

Выйду я на улицу,

Там поймаю курицу,

Принесу её в мешке,

Испеку её в горшке!

Как обычно, жуть тронула шею на последних словах, но теперь, по крайней мере, было ясно, что ей следует предпринять. Эта магия ещё ни разу не подводила, и Долли знала, что нужно делать. Именно то, что она произнесла в этом спонтанном стихотворении.

Действительно, без еды действовать дальше было бы опасно и самонадеянно. За Даньи она не так волновалась, но и его, спящего, надо было покормить хоть бульоном. Если же она сама свалится без сил, то погибнут оба. В Лесу силы всегда кончались быстро.

Выйти сразу ей не удалось. Она по привычке на секунду замерла перед дверью, прислушалась и отступила, услышав то, чего и опасалась. Впрочем, это было временное препятствие — по крайней мере, если она правильно определила шаги.

Они, широкие и тяжёлые, приблизились. В окно она по-прежнему никого не видела, и оттого немного нервничала. Засов никого не удержит, если кто-то — или что-то, — чему принадлежат такие шаги, захочет открыть дверь. Долли полагалась не на засов.

Большая тень, плохо видимая в темноте через грязное стекло, накрыла, наконец, окно. Голова в меховом капюшоне, больше, чем оконный проём, наклонилась. Мутно блеснул глаз среди чёрных морщин.

— Кто здесь? — спросил гигант хриплым шёпотом. Глаз безумно и отстранённо вращался в глазнице. Выл ветер.

— Нет, нет здесь никого, — уверенной скороговоркой ответила Долли.

Существо разогнулось, кряхтя, удовлетворённое ответом, и, как она и надеялась, пошагало дальше.

Только тогда она перевела дух. Быстро поправила покрывало на Даньи, который опять начал было говорить опасные вещи, подхватила свой холщовый мешок и, взявшись за стылый шершавый засов, с шорохом отодвинула его.

Лес встретил ветром, бросил в лицо мокрый, пахнущий плесенью лист. Лунный свет, дымчатый, холодный, блуждал по корявым деревьям, мгла клубилась над Лесом, и дыхание Долли обращалось в пар. Никого не было, хотя всё время казалось, что кто-то был. Ветер иногда ревел в голос в расщепленной, сломанной верхушке ближнего дерева; редким дождём падали последние листья.

Долли закрыла дверь снаружи на крючок. Больше она ничего не могла поделать, только от души надеяться на то, что за пять минут никто не появится — никто такой, кому достанет ума открыть дверь, не спрашиваясь. Всё же опушка не близко, тут случалось всякое. Но делать было нечего, тем более после стиха прошло не так много времени.

Сколько его вообще минуло с начала ходки, Долли представляла слабо. Но её беспокоило сейчас не время, а скорее расстояние. Оно было слишком большим, чтобы, по любым прикидкам, преодолеть его без происшествий.

Ненадёжный кров избушки вовсе не гарантировал, что они доживут до утра, но и бежать дальше, без ножа и без сил, она больше не могла. Если бы Даньи проснулся в лесу ночью, это могло означать конец не только надеждам на гонорар, но и конец карьере, а может быть, и безумие для самого Даньи. Хотя, конечно, Долли не могла отрицать, что соблазн разбудить его был. Он вполне мог просто, без последствий, очнуться ото сна, и они убрались бы отсюда в два раза быстрее.

Слишком часто это стало повторяться, подумала Долли. Слишком часто. Сжечь здесь всё, да и дело с концом. Вместе со всеми пропавшими. Всё равно…

Её передёрнуло от недавних воспоминаний, от вопля, с которым убегала в лес гротескная ломкая тень. Предсмертного вопля, за которым не последует смерти. Она уже была — раньше, задолго до того, как нож Долли вонзился под выпирающую ключицу.

Стоять на месте долго было нельзя — она и так произнесла четверостишие уже довольно давно, и сила случайностей начинала таять. Такие вещи — всегда предсказания ближнего прицела. Поэтому Долли побежала вперёд, не разбирая дороги, пока остатки транса ещё не прошли, и можно было надеяться, что всё случится само. Она жалела, что ей пришлось пережидать того, кто прошёл мимо — не вовремя она потеряла минуту, ох как не вовремя. Впрочем, в Лесу ничего не бывало вовремя, здесь всё длилось вечно. С тех пор как случилась Бойня — среди этих деревьев, которые в те времена были не толще, чем её талия. А теперь стояли столетними гигантами, вцепившись в проклятую землю узловатыми корнями. Долли однажды задумалась над тем, что не может распознать их пород. Ни одного.

Но сейчас она не думала ни о чём. Она бежала, бежала, один раз только сделав крюк, когда в истлевшей петле далеко наверху увидела останки скелета и не захотела пробегать под ними. «Ты идёшь над костями, Долли, и этого уже достаточно. Не ходи под костями, это плохая примета», — вспомнила она слова Джетту. У него было больше опыта, и он лучше знал приметы Леса. Так что Долли могла ему доверять.

Она мотнула головой, отгоняя мысли о нём. Не сейчас. Сейчас ей нужно действовать.

Она подумала было, что упустила время, и что никакой пищи уже не добудет, как вдруг, всполошённая её бегом, из ложбины меж корней с кудахтаньем взлетела какая-то птица. Долли не разбиралась в куропатках и глухарях, потому просто схватила птицу на лету руками и прижала её крылья к телу. Курица или нет, но от жутковатого стишка, которым Долли сама себе обеспечила подсказку, позволив видениям Леса ненадолго проникнуть в голову, документальной точности никто и не ожидал.

Поэтому она просто свернула птице голову и сунула в мешок. Затянула завязки.

— Д-о-о-о-о-о-л-л-л-л-л-л-л-и-и-и-и-и…

Низкий, похожий на рокот грома голос позвал её из непроглядной темноты впереди, медленно растягивая звуки её имени, и она, отступив на два шага, отвернулась и побежала прочь. Достаточно с неё на сегодня одной схватки.

— Д-о-о-о-о-л-л-л-л-л-л-и-и-и-и-и-и-и…

Она бежала так быстро, как только могла, назад, к хижине и Даньи, которого нанялась вытащить из этого леса. Не то чтобы ей так нужны были деньги, просто отказать своим не могла. Ну и, с другой стороны, свои или нет, но каждый понимал, что бесплатно никто в этот лес не пойдёт. Об этом и речи не шло. Просто Долли предпочла бы сегодня не ходить и за деньги, только выбора не было. До утра он бы не дотянул. Сомнамбулы иногда уходили в Лес, но никогда ещё не приходили назад. Сами не приходили. Да и с ходоками — не всегда. Сегодня она чуть было не поплатилась жизнью — Даньи успел зайти далеко.

Теперь ветер дул в спину, но плотно стянутые волосы не растрепались и не лезли в глаза. Хотя туман и листья закручивало как-то с заворотом, скрывая тропу, и Долли всё время боялась, что картинка начнёт распадаться, как это бывало, и она собьётся с дороги. Она старалась даже не моргать, но не могла.

…Даньи хватились уже ближе к полуночи. Мальчик и раньше иногда ходил во сне, но все думали, как обычно, что зов ночного леса станет для него опасным не раньше шестнадцати, а к восемнадцати сойдёт на нет. Как выяснилось, они промахнулись больше чем на четыре года. Такое тоже случалось, но редко. А вот сегодня ночью решило случиться.

Далу, мать Даньи, постучалась в её дом в сопровождении двоих мужчин, с факелами в руках. Они не выбирали, просто из свободных ходоков Долли жила ближе.

Она не тратила слов на вопросы, просто заправила волосы под высокий вязаный воротник, прицепила нож к поясу, зашнуровала ботинки, и, захватив мешок и накинув кожаную куртку, бегом поспешила к околице. Её пропустили, конечно, кого как не её. Все думали, что она справится.

Теперь, когда она бежала через шевелящийся в лунном свете туман, ощущая затылком чьё-то присутствие в темноте, как всегда в такие моменты, жалела о том, что с собой нельзя было брать много оружия. Ей — нельзя. Чем опаснее вещь, тем опаснее последствия. Долли, с её не таким уж большим опытом, не могла взять с собой ничего серьёзней ножа. Вот Бренда однажды не послушалась, взяла топор. Тогда её можно было понять, всё было быстро и страшно, руками она бы не управилась. Но не повезло. До опушки она почти дошла, её нашли близко. Топор забросили в лес.

Это Джетту мог носить на спине палаш, не опасаясь, что оружие обратится против него. Долли — не могла. Лучше всего, конечно, было ходить в лес с голыми руками — тогда ни с кем почти ничего не случалось — но так тоже нельзя. Потому что если случалось, тогда выбора не было.

Нужно будет сходить к Рюге, подумала она. Обязательно ещё раз сходить.

Ветка чуть не выколола глаз, и Долли инстинктивно зажмурилась на мгновение. Смахнула сор со лба и, к своему облегчению, увидела впереди, в конце тропинки немного косую избушку под изувеченной пятернёй огромного голого дерева.

Долли очень хотелось обернуться, но она не стала. Нет там ничего. Нет. Было уже, хватит на сегодня. Худое, подвижное тело, руки с отросшими ногтями и танцующие, цепкие, длинные волосы.

Волосы.

То была какая-то из старых неупокоенных — не самых старых, не с Бойни, но и не из пропавших ходоков. Про Волосы рассказывали, когда и ходоков-то почти не было. Как про Пустой шлем, Кобылью Голову, про Ножа — это была часть тех самых слухов, в которые никто не хотел верить, но приходилось. И сегодня Волосы чуть было не отняла у неё Даньи.

Они пытались бежать, но женская фигура, подвешенная на собственных оживших, перебирающихся по ветвям волосах, догнала их быстрее, чем Долли рассчитывала, и тогда она вытащила нож. Ножом она владела хорошо, и, наверное, это их и спасло — это, и то, что Даньи, кричащий какие-то ужасы, которые Долли изо всех сил старалась не слышать, поперхнулся слюной и на несколько секунд затих, и Волосы промедлила.

Долли ударила её ножом лишь раз, всадив лезвие под ключицу. Большего и не надо, удар был смертельный, только вот убить неживое никак нельзя, но и оно было уязвимым — с воплем, с лунными бликами на сухих зубах Волосы отшатнулась и, мотаясь из стороны в сторону, растаяла во тьме, оставив лишь шлейф эха и унося вырванный из ладони Долли зазубренный боевой нож. Эхо постепенно распалось на несколько голосов, и, конечно же, Долли стало казаться, что они разговаривают между собой, но к тому времени она уже бежала через Лес со спящим Даньи на руках. Спящим и молчащим.

…Пока все эти картины крутились в голове, Долли дошла до избушки. Дошла — бежать уже не могла, она потратила за сегодня много сил, таская немаленького Даньи, и, понятно, ничего не ела с самого ужина. А он был уже давно — стоял ноябрь, осенью она всегда ложилась рано.

Крючок на двери был. Насколько Долли помнила его положение, он оставался непотревоженным. Она откинула его и вошла внутрь.

Избушка встретила её темнотой и запахом стерильности, какой-то непонятной, словно она была построена из окаменевшего сотню лет назад дерева. Впрочем, со временем тут иногда было что-то не так, равно как и со всем остальным. В Бойне шли в ход все средства, и чудовищная магия, раздиравшая здесь мир больше ста лет назад, всё ещё висела над Лесом. Мешанина из заклятий, проклятий, контрвыпадов и призывов, многие из которых не применялись ни до Бойни, ни, тем более, после неё. Территория была загрязнена магией, и уничтоженные маги бродили среди стволов наравне с созданными или вызванными ими существами, не находя покоя. Сколько в них оставалось разумного, не сказал бы никто. Долли надеялась, что нисколько, и боялась, что ошибается.

Даньи спал. Долли задвинула засов за собой, посмотрела на мальчика. Сгорбился под грязным ковром, на лице застыло не то злое, не то испуганное выражение. Ещё бы, столько часов подряд видеть кошмары без возможности проснуться.

Огонь погас. И в очаге, и в лампе. Скудный свет луны едва проникал в комнату.

Долли поставила мешок с птицей на пол. Шорох ткани и перьев почему-то только подчеркнул выхолощенную тишину. Долли хотела посмотреть в окно — разве так резко перестал выть ветер? И отчего-то побоялась обернуться.

Расплакался за спиной Даньи. Она хотела броситься к нему и утешить, но вдруг услышала, что он плачет не испуганно или жалобно, а скорее капризно, словно притворяясь.

— Курица смотрит на меня-я-я-я, — сказал он глухо, неприятно растягивая слова. — Кудахчет.

— Даньи? — шепотом спросила Долли, медленно поворачивая голову.

— Нет, — сказал он сквозь всхлип. — Я хочу это съесть, я, я!

Нужно было заставить его замолчать. Долли обернулась.

— Я! — крикнул он тонким противным голосом. Лицо его сморщилось, он вдруг показался Долли на два или три года младше, чем был. Окно, через которое раньше так хорошо было видно, теперь почему-то припало пылью, и Долли вдруг вспомнила, что ковёр вовсе не был таким грязным, когда она накрывала им спящего.

— Куриная голова в человеческом желудке, — сказал Даньи. — Это вкусно. И красиво. — Он засмеялся. — Или твоя голова, Долли?

Если бы он не назвал её по имени, она поняла бы на несколько секунд позже, но сомнамбулы, какой бы бред ни струился через их речь, никогда не осознавали, что они говорят. А этот сознавал.

Ветка. Скотская ветка по глазам… Долли всё-таки сбилась с пути. Это была не та хижина, это был не Даньи, это было не то место в лесу.

Долли бросилась к выходу, и существо с лицом Даньи подпрыгнуло на лежанке, кутаясь в грязную холстину, как в одеяло. Она увидела, что его тело в полтора раза меньше, чем у Даньи, и только голова почти того же размера. Оно открыло глаза, белые, мутные, и окончательно потеряло детский облик — кожа обвисла, как тряпка.

— До-о-л-л-л-и-и-и, — сказало оно.

Она ударом ноги пнула в него мешок с курицей и рванулась к двери, обеими руками дёрнув засов. Он оторвался вместе с гвоздями, дверь, вместо того чтобы распахнуться, проломилась как картонная, и Долли вывалилась наружу, в палые листья и валежник.

Позади хрустело костями. Она вскочила и побежала прочь, жалея, что у неё не было ножа; иначе она вернулась бы. Но ей оставалось только бежать от разваливающегося домика.

Что это было — ловушка времён Бойни или забавы какой-то навечно застрявшей здесь твари, — она не знала. Отличить было сложно. Она сбилась с дороги, потерялась в лесу, и, конечно, попала туда, куда хотела прийти — в избушку к Даньи. Что-то считало все образы из её мыслей почти в точности, хотя и не совсем, и она поверила. Теперь оставалось лишь надеяться на то, что существо удовлетворится курицей, а она выберется к настоящей избушке достаточно быстро, чтобы застать Даньи живым.

Хорошо хоть ей не показалось, что она вышла к опушке. Там бы она уже вряд ли смогла быть настороже. Хотя, конечно, обман она распознала бы, пусть чуть позже — избушка с самого начала выглядела как во сне. Просто Долли устала и не сразу поняла. Просто устала, утешала она себя. Настолько, что на секунду задумалась, а не воспользоваться ли подарком Рюге и не вернуться ли к скотине, сожравшей их с Даньи еду.

Но она не стала этого делать. Если бы она была склонна к таким решениям, то никогда не стала бы ходоком. Вернее, стала бы — на одну-две ходки, как та молодёжь, что шляется здесь после заката. Та, которая уже не вернётся, даже если и вправду ходит меж стволов, а не висит, ободранная до костей, в кронах деревьев, и не лежит под тонким слоем листьев меж корней, пронзивших глазницы и опутавших руки.

Она вдруг узнала местность — оказывается, ошиблась всего ничего, взяла немного правее. Наверное, сбилась уже на самом подходе. Говорил же Джетту, глядя на неё сверху вниз: не отводи глаза. Никогда не отводи глаза от дороги. А она отвела.

Где ты, Джетту, подумала она. Где ты, и где я.

Спустя минуту она различила впереди избушку. Но перед этим, глянув под ноги, вдруг увидела слабый светящийся след. Босой и не очень-то большой.

Она испуганно отдёрнула ногу — хорошо хоть не наступила, а то кошмары снились бы не меньше месяца. Здесь оставаться было нельзя, плохое это место. Если уж тут призраки ходят, то никакие стены не спасут.

Она обошла след и поспешила вперёд, к покосившемуся дому. Этот точно был настоящим — теперь, придя в себя, она настолько же явно отличала оригинал от подделки, как полностью проснувшийся человек отличает явь от недавнего сна. Может быть, скоро утро, подумала она. Ветер сдержанно засмеялся в ответ.

Крючок был на месте, камин тлел, Даньи спал. Она задвинула засов и села на пол — не у двери, конечно, у стены. Она потеряла много времени и сил, с трудом добытую еду. Можно было никуда и не ходить.

Она сидела так несколько минут, потом приняла решение.

Ждать до утра Долли не могла. Еды ей добыть не удалось, и к рассвету она ослабеет настолько, что может и не вывести Даньи. Все ходоки к утру давно уйдут домой, если только в лесу есть сейчас кто-то из живых людей, кроме неё. Кроме того, встречать рассвет в лесу — плохая примета, это всегда заканчивалось странно. Рисковать своим разумом Долли всё же не хотела, а разумом Даньи тем более — даже утром пробуждение в Лесу могло свести его с ума.

Нужно было уходить.

Она встала, заставила погаснуть огонь. Размяла кисти рук. Посмотрела на небо сквозь тёмное стекло. Сняла куртку, осторожно убрала со спящего Даньи ковёр, завернула мальчика в свою куртку и взяла на руки. Было уже совсем холодно, а он ушёл в лес в одной домашней одежде.

Она отодвинула засов локтем — на самом деле он не очень-то и держал — и вышла в ночь. Закусив губу, кое-как, опять же локтем, прижала к стене и подняла дверной крючок. Отпустила. Он попал в скобу, и Долли, отвернувшись, как могла быстро пошла по направлению к городу.

Между событиями в лесу всегда проходит какое-то время, и сейчас у неё было окно. Она понимала, что идти ещё далеко, но не настолько далеко, чтобы считать это невозможным. Она, может, и осталась бы, пусть даже тот, с железными зубами прошёл совсем рядом. Но вот поддельный Даньи её на самом деле испугал. И призрачный след тоже. Слишком беспокойное это место, нужно было уходить — как можно ближе к опушке. Всё равно выбора, по сути, никакого. Долли понимала, что вряд ли сегодняшняя ночь закончится для неё хорошо, и потому постоянно двигалась, действовала — чтобы не признаться самой себе, что переоценила свои силы, и что, скорее всего, ни её, ни Даньи никто больше не увидит. Нет, увидит, конечно — её тело, бесцельно бродящее по лесу в неутолимой жажде, а может, если гибель будет милосердна — её или Даньи кости, засыпанные листьями, или забитые в дупло, или развешенные по деревьям над головой. Кто знает. У неё была одна маленькая надежда на благополучный исход — то, что она теперь шла без ножа. Но в случае прямого столкновения с каким-нибудь порождением или жертвой Леса она была безоружна. Оставалось надеяться на Рюге, но кто его знал, как поведёт себя рисунок.

От постоянной спешки Долли в конце концов стало казаться, что она и правда убегает от кого-то конкретного. Она поймала себя на этом, когда в третий раз нервно оглянулась назад. Горячий пот тёк по телу под одеждой, но кожа тут же замерзала. Дыхание сбилось, облака пара, разрываемые ветром, застилали глаза. Лес трещал и шатался.

У неё кончались силы. Даньи впал в глубокий сон, лишь изредка постанывая, и, казалось, потяжелел в полтора раза. Нервы устали не меньше, чем мышцы. Какая-то беспросветная, давящая, самоубийственная тревога и жалкое, всхлипывающее раздражение навалились на неё, выкручивая руки и выжимая ненужные слёзы. Излучение магии, грязное, неочищенное. Обычно оно действовало не так сильно, но сегодня она слишком устала. Гораздо легче выносить из Леса всякий хлам, чем выводить живых людей.

Судорога схватила мышцу, и Долли захотелось бросить Даньи на землю и зло расплакаться, молотя землю кулаками. Да это же нервная лихорадка, вдруг поняла Долли. Лесная болезнь. Вот ещё не хватало.

От понимания причин стало легче, но идти дальше она не могла. Последствие грязного лесного фона — лесная болезнь — валила с ног быстро и минимум на три дня. Суставы болели, как при тяжёлом ревматизме, нервы были на взводе, иногда пропадало сознание. Бред, конечно, куда без этого — не такой страшный, как у попавших в лес сомнамбул, но весёлого тоже мало. Лучше любой грипп, подумала Долли. Ещё и Даньи может заразиться.

Она хотела опустить его на землю, но потеряла равновесие и упала. На локти, так что лязгнули зубы. Правый локоть обожгло огнём, она отпустила Даньи и раздражённо выдернула руки. Губы пересыхали быстро, глаза начинали гореть, как при простуде. Она взглянула на локоть. Так и есть — рукав продрала.

Отодвинув Даньи в сторону, она увидела, что поранилась о чей-то пробитый череп в истлевшем железном венце. Рассыпанные фаланги пальцев, перемешанные с лесным сором, держали проржавевшую рукоять с обломком лезвия. Бойня давно закончилась, а кровь всё льётся, нервно подумала Долли, оглядываясь по сторонам. Кровь в Лесу — это плохо. Лучше бы ей не разбивать локоть. Кровь и кости. Ну да ладно, нужно было идти дальше — первый приступ отхлынул, как грязный прилив, и, она знала, до следующего у неё есть ещё час. Потом, до третьего — полчаса. Последующий приступ будет отделять от него только пятнадцать минут, затем перерыв сократится до семи, после того — до трёх, а потом её просто перестанет отпускать.

Час. До опушки. С Даньи.

Никогда.

Она решила, что пройдёт сколько сможет, потом разбудит его. Вначале, перед встречей с Волосами и немного позже, было легче — Даньи мог ходить сам, хоть и медленно. Нужно было только подталкивать его в правильном направлении. Но он был просто ребёнком и быстро устал, впав в более глубокий сон, и ей пришлось нести его, пока они не увидели ту проклятую избушку. Только потеряла время и силы, снова подумала Долли. И покормила какую-то тварь.

— Я не могу встать, значит, за тобой придёт другой. Я не могу встать, значит, за тобой придёт другой. Я не могу встать, и за тобой придёт другой. — Даньи опять начал говорить, тихо, монотонно, своим сонным детским голосом, и Долли в отчаянии сжала зубы.

— Замолчи, — прошипела она.

— Я не могу, и придёт другой. Придёт.

— Замолчи!

— Придёт.

— Да замолчи же ты, — взмолилась Долли. — Я знаю, что придёт, а если ты не замолчишь, то придёт быстро.

Кровь капала в листья, оставляя отметины. Надо бы забинтовать.

Череп зашевелился, застучал зубами, на большее его не хватало. Лес костей, с усталой ненавистью подумала Долли. К ненависти странным образом примешивалось сожаление. Лес на костях, кости на ветвях. Гибель породила это место, гибелью оно и живёт. Сейчас за ней, утратившей телесную целостность, придёт кто-то из потерявшихся, из тех, кто ещё способен ходить, раз уж потревоженные ею кости бессильны. Кровь, попавшая на череп, впиталась. Долли оторвала вязаную манжету, которую сама когда-то пришивала к рукаву, и перетянула рану. Свитер было жалко.

Ветер утих, туман как-то рассеялся, и от этого стало совсем темно. Долли поняла, что на неё смотрят и, оставив попытки поднять Даньи, повернулась к лесу. Уставшие глаза различили медленное, пьяное движение в холодной, дымчатой темноте.

Далеко. Можно ещё оторваться. По крайней мере, это просто потревоженные мёртвые, а не какое-нибудь чудовище. Хотя, где один, там и второй. А тем более в Лесу. Тяжёлое наследие Бойни.

Долли взяла мальчика на руки и пошла, как могла быстро, вперёд, прочь от упорной, смутно видимой фигуры. Лучше действовать, чем бездействовать, учила её как-то Бренда. Ещё до того, как Джетту сказал ей то же самое. Бренда, которая собственноручно зарубила себя топором.

О, если бы у Долли были револьверы. Она была бы лучшим ходоком, несомненно, но, кроме бешеной цены, револьверы отпугивали ещё и тем, что у неё не было опыта, позволявшего ходить по лесу с серьёзным оружием.

Силы кончались, мысли путались, и, когда нога в ботинке внезапно подвернулась, Долли просто осела в листья.

— Тлен, — сказал Даньи, с печалью в голосе. Он прав, подумала Доли. Здесь всё — тлен.

Деревья были очень высоки, уходили вверх, терялись в поднявшемся тумане. Впереди была возвышенность, и Долли, которой вдруг показалось, что она понимает, где они находятся, полезла наверх.

И увидела старую, неширокую дорогу, которую сразу узнала. Отсюда до опушки было часа полтора пешком. В одиночку.

Что-то привлекло её, и она резко повернула голову. По дороге бежал кот, светлый, чуть полосатый и, вероятно, рыжий, хотя сейчас цвета было не разобрать. Он увидел Долли, на мгновение замер, подняв лапу, и, уже чуть медленнее, пошёл к ней.

Долли обернулась на чащу. Даньи лежал в полутора метрах внизу, у подножия склона. Вдалеке какая-то тень прыгала с дерева на дерево, крупная, не меньше человека, но сюда вроде не приближалась. А вот тело, идущее за ней по пятам, уже было совсем близко.

Приваливаясь к стволам, мешковато и неторопливо, с чёрными впадинами глаз и незакрывающегося рта, к ней шёл человек в чёрной одежде. Длинные оборванные застёжки на рукавах и внизу штанин колыхались на ветру, как стяги. Развязанные шнурки волочились следом, ветви хрустели под тяжёлыми подошвами кожаных сапог. Мактал, узнала Долли. Полгода назад он не вернулся из своей ходки — обычной, коммерческой. А теперь вот шёл к ней, чтобы и она тоже не вернулась.

Она некстати подумала, что сегодня даже не обращала внимания на хлам. Хотя могла бы что-нибудь найти и заработать, всё-таки глубоко заходила.

Нужно было вытащить Даньи на дорогу, потому что Мактал был уже близко. Лес послал его вместо неподвижного рассыпавшегося скелета, так было всегда — потревожив мёртвых в лесу, ты не мог надеяться на то, что они не потревожат тебя. Плохо то, что она была не одна и ей нездоровилось.

Что-то показалось сбоку в поле зрения, и она вздрогнула. Кот. Совсем забыла.

— Долли? — спросил кот. — Тебя зовут Долли?

Тонкий, мяукающий голосок имел абсолютно человеческие интонации. Долли посмотрела на него. Так и есть, зрачки кота совсем округлились и делали его глаза похожими на людские.

— Клайд? — спросила она.

— Да, — ответил кот. — Ты меня знаешь?

— Ну, ты самый известный из тех, кто так умеет. А ты откуда знаешь меня?

— По слухам, — ответил кот.

Клайд спал сейчас где-то в городе, отдав часть своего сознания и разума телу кота, и таким образом мог ходить на разведку, рискуя только психическим здоровьем, а не телесным. Таких как он было мало.

Насколько Долли знала, разум кота сейчас дремал в мозгу настоящего Клайда, в освободившемся месте.

— Ну вот, будем знакомы, — сказал Клайд. — Я вижу, у тебя проблемы?

— Да. Я потеряла нож — ударила им Волосы. Это Даньи, он ночью ушёл в лес, а я пошла за ним.

— Рано. Маленький, — задумчиво сказал Клайд.

— Вообще, — кивнула Долли. — Слушай, у меня нервная лихорадка, ты осторожнее рядом со мной.

— Котам не передаётся, — поведя хвостом, ответил Клайд. — Нужно вытаскивать малого, раз оружия у тебя нет.

— Да, рано или поздно он нас догонит, — ответила Долли. Скорее рано, подумала она — до преследующего их тела оставалось метров двадцать, не больше.

— Подожди здесь, я сейчас, — сказала она и соскользнула вниз по склону.

Она собиралась взять Даньи на руки и как-нибудь вынести его на дорогу — скорее всего, там ей пришлось бы потревожить его глубокий сон, чтобы он мог, пусть медленно, но идти сам. Риск был велик, но с ним на руках у неё уже не было того выигрыша в скорости — усталость и болезнь делали своё дело, ну и голод, конечно. Она жалела, что не успела как следует собраться перед выходом — в ближайшие дни делать ходки она не намеревалась, и, когда мать Даньи разбудила её, рюкзак не был собран. Ошибка, подумала она. Больше я так не поступлю.

Запас времени у неё был, но, взяв спящего мальчика на руки, она всё равно оглянулась назад. Она увидела, но уже ничего не могла поделать.

Забыв человеческие слова, по-кошачьи заорал Клайд, и крик его перешёл в шипение. Низко зарычал во сне Даньи. Доли застонала.

Всего в десяти метрах позади Мактала гоняемые ветром спирали темноты и тумана стали обретать формы, паутинные серебристые кромки блеснули во мгле, очерчивая контуры загнутых когтистых лап, и из туманного медленного вихря проступила гротескная фигура, вдвое выше Долли, с заломленными очертаниями торса, конвульсивным кнутом хвоста и безглазой, неразличимой пока ещё головой. Клёкот, размноженный эхом, осколками рассыпался по лесу, и сквозь внезапные слёзы Долли увидела, как чудовище, какой-то из древних нечеловеческих солдат Бойни, призванный и никем не отпущенный, шагнул по листве, опираясь на загнутые, пружинящие когти, и второй конечностью взял Мактала за голову, нарезая плоть, кость и остатки мозга, словно тыкву, на бескровные уже ломти.

Потом лапа на секунду отпустила обезглавленное тело, перехватила его за поясницу и небрежно швырнула о ближайшее дерево. Бывший ходок сломанной куклой упал на корни и больше не двигался. Тварь шагнула к ним. Стало холодно, с полупрозрачного в темноте огромного тела сыпался иней, за ним шлейфом клубился тающий туман, истекая с освещаемых луной участков тела.

— Клайд, беги! — заорала Долли во весь голос, уже не боясь, что разбудит Даньи, а горячо надеясь на это. Может, хоть мальчик и кот выберутся из Леса, если кому-то из них повезёт.

Повернувшись, она с силой забросила Даньи на край дороги, взбежав вверх по склону на три шага, нагнулась, дёрнула вшитое в обрез штанины кольцо и рванула изо всех сил.

Стальная нить с треском взрезала ткань до самого ремня на поясе, обнажая светлую кожу. Выглянула луна, и хищный контур твари засиял расплавленным серебром, а на бедре Долли стал виден рисунок — татуировка ножа.

— Бегите! — заорала она так громко, как могла. — Я его задержу!

Гипнотически раскачивая плечами, лишёнными рук, и плавно поводя истончающимся в паутину хвостом, тварь пошла к ним, ныряя всем корпусом, то приникая к земле, то рывком возвышаясь над ними.

— Была не была, — пробормотал рядом кот. — Надеюсь, Рюге знает своё дело. А я меняюсь.

Машинально скосив глаза в ту сторону, лишь на мгновение, Долли увидела, что кот вдруг поник и припал к земле, а потом вовсе завалился на бок. Она взвыла. Проклятый Клайд! Он ускользнул обратно в своё тело, в город, оставив и её с Даньи, и своего кота.

Долли протянула руку к бедру, раскрытая ладонь задрожала над наколкой, и изображение ножа на коже стало таять, мельчайшей пылью поднимаясь и зависая между пальцами и бедром. И пока магия Рюге подтягивала из окружающего пространства частицы металла, образуя нож с лезвием в полторы пяди, Долли думала о том, что ведь Клайд не мог, просто физически не мог поменяться разумом с котом, пока он и животное находятся на расстоянии друг от друга.

Сзади, она слышала, поднялся Даньи, схватил кота на руки.

— Я забираю парня, — сказал голос Даньи интонациями Клайда. — Держись, Долли, больше я ничем не могу помочь.

Тварь рванулась к ним, и Долли, крикнув последнее «беги!», прыгнула вперёд, сжав руку на рукояти отточенного боевого ножа.

Даньи пока был спасён. Эта простая и ясная мысль горела в её мозгу, когда она атаковала чудовище.

Оно выбросило лапу, свистнули убийственные когти, Долли перекатилась через голову и прямо с колен полоснула тварь под сгиб второй конечности, повернулась на руках, ударила ботинком в рану, вскочила, располосовав лапу вверх до самого бедра — нож был получше её потерянного, настоящего, она не зря заплатила рисовальщику Рюге, — и снова нырнула вперёд между подогнутых лап, уходя от хлещущего хвоста. Она тренировалась каждый день, как и любой ходок. Расправа твари с ходячим телом Мактала впечатляла, но Долли не была медлительной куклой леса. У неё ещё хватало скорости и сноровки, ещё было время до следующего приступа, а спасение Даньи — по крайней мере, от этой твари — придавало ей сил.

Чудовище снова заклекотало, пригнулось к земле, рыская мордой в поисках державшейся вплотную Долли, и она подпрыгнула, одной ногой оперевшись на изогнутую лапу твари, обхватила её шею, выбросила правую вверх и полоснула поперёк чёрного горла.

Из раны повалил ледяной пар, чудовище споткнулось и стало заваливаться на бок, Долли ударила его глубоким выпадом в нёбо, а потом отскочила назад.

Тварь захрипела, и тут луна зашла, острый серебряный контур стал прерываться и таять, и фигура поверженного гиганта начала растворяться в темноте. Налетевший ветер на секунду подёрнул место схватки туманом и унёс остатки светлых штрихов дымными прядями, а темнота тела слилась с окружающей мглой. Чудовище исчезло так же плавно, как и появилось; до следующего раза — в Лесу почти ничего не умирало насовсем.

Долли села прямо на землю, вытянув ноги, и разжала дрожащую руку. Нож не упал, повис в воздухе и стал таять, осыпаясь пылью. Часть её оседала на коже бедра, проникала чуть глубже, и на ноге Долли стало опять проявляться реалистичное изображение ножа, сделанное Рюге. Он единственный владел этой магией, у него была добытая из Леса часть книги — несколько обожжённых листов, — и игла. Нарисованное оружие, которое могло ненадолго становиться настоящим, не привлекало несчастий, какие мог накликать настоящий второй нож или меч, и могло спасти в безвыходных ситуациях, вот как сейчас.

Насколько Долли знала, такие твари появлялись именно в местах скоплений, а четверых в одной точке леса уже можно считать скоплением. Это было какое-то тактическое заклятие, повисшее над лесом со времён Бойни, руководящее распределением сил. Заклятие или его остаточные обрывки. Впрочем, и их хватило, чтобы чуть не убить её.

Если бы у неё хватало денег, она заказала бы узкоглазому Рюге ещё пару рисунков. Но такое она не могла себе позволить. Вот у Джетту было изображение меча во всю спину и два кинжала — на бедре и на левом предплечье, рукоятью к ладони. Она даже не спрашивала, сколько он за это заплатил.

Впрочем, это было не важно. Долли легла в листья и просто дышала, глядя в разодранное клубящееся небо, на проступающую изредка холодную безучастную луну.

Она думала о Даньи. Она понимала, что та часть разума Клайда, которая управляла котом, вполне могла поместиться в голове спящего мальчика, особенно если какую-то часть отключённого детского сознания, в свою очередь, переместить в голову кота. На многое его не хватит, но бежать прямо он сможет.

Думала о сегодняшней ночи. О Волосах и твари в избушке, о Мактале и только что убитом чудовище. Говорят, почти каждое заклятие, применённое в Лесу, будет действовать вечно — это само по себе результат какого-то из множества магических ударов, нанесённых во время Бойни. Какой из сторон — уже не скажет никто, но, скорее всего, именно поэтому мёртвые Леса не находят покоя в его тёмной земле — заклинания, не дававшие сражавшимся упасть и поднимавшие даже убитых, всё ещё продолжали действовать здесь, бесконечно вращаемые петлёй искажённого лесного времени.

Здесь нельзя было использовать оружие — почти нельзя, потому что заклятия, выкосившие всех вооружённых, не слишком ослабли за сотню лет, но, как и любая магия, действовали на всех в разной степени. Джетту носил палаш, Марселла — два меча. Конечно, они стоили ей шрамов на лице, но не раз спасали жизнь. Всерьёз поговаривали о револьверах, но на эту диковинку ни у кого из ходоков пока не было свободных денег, а если и были, как подозревала Долли, то не было желания рисковать.

В Лесу можно было встретить и боевых существ времён Бойни, и вспомогательных сущностей, служивших магам, да так и оставшихся здесь навечно под действием обезумевших и смешавшихся заклинаний. Лес — свалка магии, заражённый магическим излучением, вечно живой и одновременно мёртвый простирался на север от города, за горизонт. Он никогда не вторгался в город, мог только лишь заманить город в себя. Слишком много ценного осталось в Лесу после Бойни, где сражались сильные мира. Слишком много странного и не менее ценного появилось там потом. И город остался. Кто-то, конечно, бросал город и уезжал, кто-то надеялся на лучшее, кто-то спокойно проживал всю жизнь, даже не глянув в сторону леса, а для кого-то, как для Долли или Джетту, Марселлы или Бренды, Лес был работой, источником дохода.

Она полежала ещё какое-то время, размышляя, сколько надо будет отдать Клайду за помощь. Жадничать Долли не собиралась.

Потом она встала и пошла. Выбралась на холм, осмотрелась на дороге. Было темно, немела раненная рука и мёрзла оголённая нога. Честно, она никогда до конца не верила, что ей понадобится этот нарисованный нож, и штаны перешила просто потому, что так было положено. Как оказалось, не зря.

Она шла, пока её не свалил приступ лихорадки, когда она, капризно и зло ругаясь сквозь зубы, каталась по земле и кусала себя за руки. Потом её отпустило. Он полежала ещё немного, села, растёрла замёрзшую ногу и пошла вперёд. Потом быстрее. Потом побежала. Следов Даньи, управляемого Клайдом, она не видела, но и признаков схватки или крови — тоже. Если они не заблудились, то должны быть уже в городе.

Перед самой окраиной леса, когда она уже видела городские огни, её повалило снова. На этот раз она даже не помнила, что с ней было. Очнулась на земле, выплюнула горький пучок прелых листьев, отряхнулась.

Она больше не спешила, просто шла на свет факелов.

— Стой, кто идёт? — привычно окликнули её из темноты за ярко освещённой площадкой.

— Долли, — ответила она, узнав по голосу Артвейла.

— Покажись.

Долли кивнула, остановилась в десятке шагов от караульного поста и стянула через голову свитер, поморщившись от боли в локте.

Её длинные, до пояса, волосы, облегающие тело под свитером, рассыпались по серой безрукавке, когда она мотнула головой. Волосы, основа силы. Чем они длиннее, тем легче совладать с магией. Долли вспомнила, как потеряла нож. Та, что унесла его в своём теле, тоже когда-то совладала с магией, а потом магия сломала её, лишив жизни и не даровав покоя.

— Порядок? — спросила она, поднимая куртку.

— Заходи, Долли, рад тебя видеть, — ответил Артвейл, поднимая заграждение, и Долли вышла из леса, под безопасную сень караульной.

— Мальчик с котом были? — спросила она, волнуясь.

— Да, — кивнул Трой, напарник Артвейла. — Всё в порядке, Даньи уже дома, кот, скорее всего, тоже. Надо сказать Далу и Клайду, что с тобой всё в порядке.

Она не сказала парням из караула, что у неё лихорадка. Она знала, что в городе ею гораздо трудней заразиться, чем в лесу. Ей пора было уходить, она не хотела, чтобы приступ свалил её на глазах у людей. Жила она недалеко.

— Как ночь вообще? — спросила она, перекидывая свитер через руку — надевать было лень.

— Нормально. Правда, двоих тебя уже арбалетами отогнали, — ответил Трой.

— Да? Просились?

— Ага.

— Сразу отличили? — спросила Долли, думая о тех странных порождениях леса, что притворялись ушедшими ходоками — неизвестно зачем, всё равно выйти из леса не могли.

— Конечно. У них у всех волосы короткие.

Долли улыбнулась, устало щурясь на светлеющий небосвод.

— Кто-то ещё в лесу? — спросила она.

— Джетту, как обычно, — ответил Трой. — Скоро должен прийти.

— Я бы дождалась, но сейчас засну, — сказала Долли. — Удачного завершения смены. Спасибо, парни, пока.

— Пока, Долли, удачи, — почти одинаково ответили стражники, и она, махнув им, пошла к крайней улице. До рассвета оставалось не так уж много.

Хоть бы дойти до приступа, подумала она. И рухнуть спать. Уснуть и видеть сны.

Неделю в Лес ни ногой, пообещала она себе, нервно потирая ладони. Как выздоровею — неделю.

Небо закрутилось, меняясь местом с землёй, и она упала, надеясь, что парни её уже не видят. Три минуты — и она дома. Крупная дрожь била её, и через шум в ушах, не видя ничего сквозь горячие слёзы, она слышала только своё имя.

— Долли, Долли, — повторял заботливый голос Артвейла. — Ну что ж ты, упрямая. Бери её, Джетту, она, как всегда, не сказала.

— Я сам, — мягко ответил Джетту.

Даже сквозь боль и горечь приступа у неё на душе стало тепло. Джетту, хотела прошептать она. Джетту, родной. Но не смогла.

Сильные руки подняли её над землёй и понесли, и только тогда она отключилась.

Приблуда

В темноте Леса, что вырос на месте давней колдовской бойни, легко потеряться даже опытному ходоку за хламом. Или двум ходокам.

Сегодня очередь Долли искать заблудившихся, и она найдёт их — живыми или мёртвыми.

Вот бы ещё отличить их одного от другого…

2013 г.

Долли очень хотелось положить голову на плаху. Сделать шаг к этому круглому камню, тёмному от потёков крови. Опуститься на колени. Обнять руками его шершавую глыбу и прижаться щекой к чуть косо срезанной верхушке.

Она так устала…

Долли тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли. В Лесу в голову всегда лезло не пойми что, но здесь особенно. Долли знала, что если задержаться тут ещё, то желание положить на плаху голову или хотя бы руку станет неодолимым.

Топора нигде не было, эта плаха никогда не знала топора.

Говорят, когда-то она называлась Плахой Генриха. По имени ходока, нашедшего её и погибшего на глазах напарника. Кровь, давняя кровь, на ней была уже тогда.

По рассказам, когда напарник нагнал Генриха, тот стоял на коленях, положив голову на камень. Мгновение спустя хрустом и всплеском крови голова Генриха отскочила от туловища, как будто её оторвал невидимый гигант, и скатилась в лес, куда-то в ложбину, в чёрный ледяной ручей. Объятый ужасом второй ходок, чьё имя не сохранилось, хотел вынести тело Генриха на руках к опушке, но не донёс — отобрали волки. Ну он говорил, что волки. Он много странного говорил, а время и пересказы делали эти истории ещё страннее.

С тех пор она утратила и имя собственное первой жертвы, и название её стало звучать как слово с маленькой буквы.

Долли облизнула губы. Вообще, следовало пройти дальше как можно быстрее, это были неладные места. Не Лосиный Стол, не к полуночи будь упомянут, но…

Можно было и постоять, тем более что дальше находились почти незнакомые края. Она не была уверена, что выйдет к просеке хоть каким-то путём.

А ей надо было.

Сейчас, подумала она устало. Сейчас пойду.

Так хотелось присесть или, лучше, прилечь. Подложить что-нибудь под голову…

Да знаю я, хмуро подумала Долли. Следующей мыслью опять будет «положить на что-нибудь голову».

Она зло пнула какую-то палку, и, вздохнув, зашагала дальше.

Вообще поход начался плохо. Она бы повернула назад, если бы имела право. Пошла бы домой, или навестила бы Клайда, наконец. Вышла она сразу после заката, так что весь вечер был бы в её распоряжении.

Но. Было непреодолимое, монолитное «но». Были, в конце концов, обязательства. И тем не менее, вечер был плохой. Долли снова видела тех чужих в лесу.

…Она только на полчаса отошла от опушки, когда увидела движение впереди и остановилась. Приникла к стволу, зная, что в темноте они её не увидят. Луна к тому времени ещё только восходила.

Долли знала всех ходоков из городских; кого-то хорошо, кого-то хуже, кого-то только в лицо, как Дарлу. Впрочем, о ней как раз лучше было не думать — ничего это не давало.

А этих она видела второй раз, и они были не из местных. Такое случалось очень редко. Все постоянные ходоки жили в городе. Конечно, те, которые не остались навечно в Лесу.

Хорошо экипированные, четверо неизвестных шли правильно — ромбом со сторонами шагов по тридцать. Крупный мужик в кожаной шляпе с полями, вооружённый прямым клинком, какой южане носят у пояса, шёл первым. Сзади и чуть по сторонам — ещё двое. Девушка, прошедшая ближе всех к Долли, двигалась бесшумно, хотя глядела не под ноги, а по сторонам. У неё были светлые волосы, но из-под чёрного капюшона выбивалась только чёлка. Злое, скульптурной чёткости лицо с тонкими чертами; острый взгляд светлых глаз. Ростом она вряд ли была выше Долли.

Замыкающим был парень в сером. Они прошли тихо, быстро. Знали, куда идут. У Долли не было ни желания, ни времени пересекаться с ними. Она уже взяла лопату, и теперь могла думать только об одном. Ей было ещё идти и идти сквозь холодный Лес, едва подсвеченный поднимавшейся за левым плечом луной.

Она постояла ещё немного и пошла вперёд.

…С тех пор прошло уже несколько часов. Время в Лесу, казалось, никуда и не шло, но приближения утра это не отменяло.

Долли отвлеклась от воспоминаний, огляделась. Не обнаружила ничего хорошего.

Ей не нравился рисунок корней, не нравились штрихи на коре, да и тропинка стала тревожно узкой. Лучше бы её вообще не было. А так кто знает, куда она ведёт. Долли вот не знала, она вообще в этой части леса бывала нечасто. И каждый из немногих раз замечала, что здесь как—то давяще тихо. Деревья — выше. И верхушки их теряются в каком-то пару — не туман вроде и не дымка, а так, зыбь.

Впереди был просвет, и Долли кинулась туда — уж не просека ли.

Нет, поняла она, подходя ближе. Не просека. Просто поляна, окружённая деревьями с облезлой, безжизненно бледной корой.

Она хотела пересечь её напрямик, но посмотрела под ноги. Поляну окружало широкое и редкое кольцо грибов, старых, с трещинами на шляпках, с завёрнутыми краями, которые обнажали пластины, начавшие слипаться в чёрное месиво.

Круг охватывал всю поляну. Что-то он, наверное, значил, проверять Долли точно не намеревалась. Впрочем, может, на поляне лежал какой-нибудь хлам, была и лопата, чтоб попробовать, но вот только, если смотреть не на поляну, а в сторону, то казалось, что на ней кто-то сидит. Это была просто тень и свет, просто рельеф, чёрная лесная подстилка и светлая кора. Если глядеть прямо.

А боковым зрением была видна неподвижная, закутанная в ткань фигура, сидящая в листве. Или что-то очень похожее. Тёмный, смутный силуэт, дрожащий и почти неуловимый.

Может, и не было там ничего. Но Долли очень живо вспомнилась недавняя игра на свечи. Боковому зрению следовало всё-таки доверять.

Она обогнула поляну и ушла от этого жутковатого места, где, наверное, ничего и не было, но…

Всё, что сказано до «но», не имело значения.

Просека, где же просека, думала она, шагая. Была уже глубокая ночь, между Долли и опушкой лежали часы темноты и тишины, а она никак не могла добраться туда, куда шла.

Сама тишина становилась невыносимой. Хотелось крикнуть, и было страшно, что кто-то отзовётся. Впрочем, а если они и правда потерялись где-то в этих местах, а не заблудились на Просеке?

— Э-э-эй… — Эха не было, утонуло, как будто не лес был кругом, а заваленная тряпками кладовая. Долли поёжилась. Дальше простиралась низина, и корни больших, старых деревьев скрывались в тумане. Вдали он клубился, смазывал контуры. А ведь я бывала и дальше, вдруг подумала Долли. Дальше к западу, только не в этой части леса.

В эту она бы никогда не пошла по своей воле.

Нервничая, Долли снова поспешила вперёд. Никто не ответил на её крик. К добру или к худу, но Лес молчал. Хотя, впрочем, какое тут добро. Долли невесело усмехнулась. У неё уже устали ноги.

Она шла, понурив голову, уже не глядя вперёд, и думала о том, что ей смертельно надоела эта ночь, как никакая другая.

Редкие листья падали под ноги, луна выглядывала в редкие просветы облаков и снова скрывалась, как недобрый глаз в замочной скважине.

Долли шагала, слушая скрип собственных сапог.

Спустя минуту она осознала, что вообще не представляет, где находится.

Вроде как потерялась, подумала Долли. Заблудилась.

Это чувство было тяжёлым, муторным, как и весь здешний лес. Как и весь Лес вообще, конечно. Но тут ей совсем не нравилось. Низкое серое небо висело над голыми кронами, вершины деревьев втыкались в брюха облаков, терялись там, как нож в рыбьих внутренностях. Затхлый запах не разгонял даже слабый ветер — он приносил такой же затхлый запах, словно каким-то странным образом дул из тесного, закрытого, опустошённого помещения.

Вокруг был кустарник, не колючий, но цепкий, заросший каким-то сором, заплётённый тысячей паутин, в которых даже пауки давно умерли. Что-то заброшенное было в этом месте. Не безлюдное, а именно заброшенное — как будто здесь давным-давно было нечто человеческое, да кончилось.

Прикрыв глаза рукой, Долли боком сунулась сквозь кустарник. Не моргать она уже и не старалась — всё равно заблудилась.

Лопата, которую она всё-таки не бросила, хотя с десяток раз собиралась, больно ударила по голени, вывернулась из руки, и Долли, споткнувшись, сдержанно выругалась.

Не надо было.

Выпрямившись, она увидела кости. Множество костей, скелеты, навалившиеся друг на друга, древние, бесцветные, в ржавых оковах лат, не спасших им жизнь. Рёбра, черепа, кости рук. Позвонки. Хрупкие фаланги утопали в чёрных листьях; клинки, так и не покинули истлевших ножен. Здесь не было боя, поняла Долли. Была просто гибель.

Те, сошедшиеся в Бойне, много кого вели за собой. Поля битвы не покинул никто. Ни один человек. Ни одна нелюдь. Всё осталось здесь, заросло Лесом.

В таком месте надо было молчать, не дай бог потревожишь. Кто знает, что здесь произошло, какое заклятье убило их, и легко ли они поднимутся, если Долли что-то сделает не так.

Она тихо наклонилась, чтобы поднять лопату, и сделала ошибку: приглядывая за костями, она не следила за рукой.

Пальцы вместо черенка нашли ржавый край, рана на среднем — она уже порезалась сегодня, об лопату же — снова открылась. Долли промолчала, поморщившись, а когда взялась за черенок, увидела кровь.

Она с шумом втянула воздух сквозь сжавшиеся зубы, и с досадой выдохнула. Только не кровь. Одна капля — и всё, кости уже не улежат спокойно. Лес любит кровь, она даёт ему если не жизнь, то движение. Если бы он мог, он выпил бы её всю.

Кости молчали, мел и уголь под суровым небом. Луна светила сквозь облака, грязный свет разливался где-то вверху, почти не проникая под голые кроны, но видно было достаточно хорошо. Долли попятилась, хрустнуло что-то под ногой — не ветка точно. Спиной вперёд она вышла с древнего кладбища, счистила с лица и волос паутину. Было тихо. Ни звука, ни цвета. Даже кровь на рукояти лопаты казалась чёрной — несколько пятен да прямой, как штрих, короткий потёк.

Пальцы болели, болела голень, болело нервное сплетение — Долли споткнулась и налетела на рукоять, вскоре после того, как взяла лопату. Она не была оружием, но всё равно норовила покалечить. Впрочем, это была лесная лопата, давняя, Долли прихватила её у одной их брошенных сторожек. Для таких случаев её там и держали.

Долли закинула её на плечо и пошла вдоль кустарника, надеясь найти путь не по костям.

И почти сразу вышла к Просеке, которую искала уже полтора часа.

Оставалось только удивляться, как можно было так долго этого не видеть. Впрочем, местность в Лесу — явление непостоянное. К Просеке можно было выйти, только если заблудился. А так никакой просеки вроде и не было.

Здесь чем-то косо срезало деревья в одну сторону, а в другую — повалило, как будто великана швырнули вперёд спиной. Поваленные продолжали расти, даже не пытаясь выровняться, словно для них был какой-то свой верх и низ. Срезанные так ни на дюйм и не выросли. Точной протяжённости её никто не знал. До конца доходили вроде бы двое. Джетту не доходил, вернулся и сказал, что она не кончалась, а деревья стали повторяться. Из того похода он ничего не принёс.

По крайней мере, она была длинной. Края и близко видно не было, тропа терялась во мгле. Срезанные стволы, иструхшие, лежали очень далеко от своих пней; чем-то их разбросало.

Долли огляделась и увидела, что на ближнем дереве, по правую руку, в петле висит череп; остатки позвоночника свешивались вниз. Смутное белое костяное лицо было повёрнуто к Долли. Он чуть покачивался на пеньковой верёвке, перекинутой через сук в двух десятках футов от земли. Как не падал, было непонятно, да Долли и не хотела приглядываться. Про дерево одного повешенного ей рассказывал Джетту. Говорили и другие. Теперь она точно знала, что пришла, куда надо.

Она постояла, прислушиваясь.

Тишина. Дурная тишина глухой ночи. Так тихо, наверное, было бы в безвоздушном пространстве. Так, наверное, чувствуют себя глухие, подумала Долли. Она стояла почти минуту, прежде чем расслышала слабый шорох верёвки по ветви.

Подул слабый ветер. Где-то протяжно и противно, словно умалишённый застонал в бреду, скрипнуло дерево. Наваждение глухоты на время спало.

Долли перебросила лопату на другое плечо и пошла вперёд, навстречу слабому, едва заметному движению воздуха. Она оглянулась один лишь раз. Череп белёсым пятном отсвечивал в ветвях. Лицо его было по-прежнему обращено к ней.

Холодные ладони намокли, и Долли поняла, что нервничает. Она перешла черту, и ей оставалось только встретить обстоятельства лицом к лицу.

Обстоятельства, с горечью повторила она про себя. Если бы это были просто абстрактные, безликие «обстоятельства».

Она вдохнула поглубже и заставила себя не думать о том, чего не могла изменить. На тёмных стволах, на рельефе коры, лежали зыбкие, острые дорожки лунного света, который то набирал силу, то угасал в вышине. Долли шла медленно, вглядываясь в полосатую тьму впереди. Дальше начиналась уже просто туманная мгла. Впрочем, расстояние до этого тумана всё время оставалось неизменным, сколько бы она ни шагала, прислушиваясь к Лесу так чутко, как могла. Но Лес хранил молчание.

Внезапно мороз ледяной лапой схватил за шею, подержал мгновение и отпустил. Кинуло в жар.

Где—то далеко, на пределе слышимости, впереди и справа, она услышала звук. Слабый, как дымок погасшей спички на зимнем ветру, тонкий крик.

Она замерла, словно охотничья собака в стойке, и прислушалась.

Наверное, показалось. В скрипе ремня по плечу, в шорохе шагов.

Что лучше, подумала она, чтобы показалось или чтоб правда?

Ответа не было: лес молчал, тишина сдавила голову сухими мягкими руками. Такая тишина, от которой волосы шевелятся на затылке.

Впрочем, вдоль просеки ощутимо тянул ветер. Она потратила ещё одну глухую, пронизанную резким светом луны минуту, чтобы удостоверится.

Ветер крепчал.

Стоял ноябрь, время сухой листвы, колкого инея, умирающей травы, вмёрзшей в лёд. Иногда в рисунке льда виделась какая-то картина, и Долли, не выдерживая, разбивала её каблуком. Сейчас ей не хватало этого звона. Любого звука.

Даже того, который послышался?..

Если об этом думать, то легче не станет, решила Долли. На месте стоять нельзя было, так можно и замёрзнуть.

Долли порывисто, не колеблясь, бросила наконец лопату и сумку в ближайшую яму, под вывороченные корни упавшего дерева; сняла куртку, отправила туда же. Как же Марселла ходит с двумя мечами, я еле лопату донесла, подумала Долли, проверяя, как вынимается нож и на месте ли кольцо, вшитое в низ штанины.

Нужно было пройти ещё вдоль просеки, обязательно, и только потом сворачивать. Чтобы у неё было время. Чтобы она могла решить.

Она поспешила вперёд, почти срываясь на бег. Ветер дул всё сильнее, мешал.

Долли спешила, думая о том, что сегодня у неё всё-таки был маленький, призрачный шанс обойтись без этого похода. Но слово «призрачный» в этом лесу не имело положительных значений…

…Вскоре после того, как она разминулась с чужаками, на лесной подстилке, прямо под ногами, она увидела тонкий, плетёный шнур с оборванным концом, тянущийся в темноту леса, в туман низины за чёрными деревьями с шершавой, изрытой оспинами корой.

Ведьмина верёвка, зачарованно подумала Долли, глядя на убегающую в никуда полоску. Ведьмина верёвка. На другом её конце может оказаться что угодно. Можно взять за неё, поднять из лесного сора, намотать на ладонь и тянуть, тянуть, тянуть, вытаскивая из неизвестных глубин то, что было на другом её конце. Это могло быть сокровище. Могло быть чьё-то разлагающееся тело. Или тварь, которая обитает там, в темноте, куда не заглядывает даже луна. Говорят, так можно было найти даже потерявшегося человека, если вдруг в неведомой дали он внезапно возьмётся за такую же верёвку одновременно с тобой.

Может, сегодня как раз такая ночь, подумала Долли. Может, больше и не придётся никуда идти.

Волосы. Дёрганная, эпилептичная тень, бегущая по ветвям; дикий крик, стоявший в ушах так долго.

Чудовище из тьмы и тумана, с кривыми загнутыми когтями; убийца, безглазый, ледяной.

Тот, мычащий, с рогами ухватом, чёрной бархатной шерстью, ломящийся в окно с настырностью автомата.

И сегодня… Сегодня, наверное, будут ещё.

На её долю хватит, и без верёвки. Что бы ведьмы — или кто другой — не прятали там, на другом её конце.

Долли перешагнула лежащий на земле шнурок и пошла дальше. Время в лесу стояло на месте, но утро придёт неизбежно. Она не собиралась встречать утро в Лесу.

…Крик — если это был крик — вроде бы повторился, выдернув её из воспоминаний.

Долли огляделась, запоминая место, и свернула с просеки в лес. Тропинок тут уже не было. Местность потихоньку понижалась.

Ряд посеребрённых луной небольших деревьев напоминал некую границу. Дальше в лес было темнее, деревья — старше. Какой-то холм, похожий на муравейник, темнел неподалёку, похожий на тушу медведя.

А если… Долли продрал озноб вдоль всего позвоночника, даже крестец заныл от напряжения нервов. Она быстро наклонилась, подняла палку и швырнула в холм, моментально перебросив ладонь на рукоять ножа.

Палка врезалась в это, глухо ударилась в грунт, подбросив в воздух несколько иголок сухой хвои. Напряжение отпустило, теперь было видно, что это просто муравейник.

Может, даже обычный. Только большой.

На всякий случай Долли прошла дальше вдоль кромки, вправо.

Было тихо-тихо, только где-то неподалёку одно дерево методично тёрлось о другое, рождая далёкий, гипнотически повторяющийся скрип. Словно кто-то ходил взад-вперёд по прогнившему полу. Или чьи-то руки тянули ведро на верёвке из бесконечно глубокого колодца. Никаких хороших ассоциаций звук не рождал.

Долли зашла за ряд деревьев. Ноги утонули в чёрном папоротнике, паутина прилипла к лицу, полная давних прозрачных крыльев. Дохнул ветер наверху, в невидимых кронах, тень деревьев упала вслед, перекрывая луну. Лес как будто придвинулся ближе, Долли сделала пару аккуратных шагов, до боли вглядываясь в темноту. Полосы более светлой тьмы чередовались с полосами непроглядной темени, разрезанные лезвийными кромками лунных бликов, и Долли перестала понимать, где — деревья, а где — провалы между ними. Вдали, в самой черноте, казалось, что-то матово отсвечивало, но, может быть, лишь казалось. Это сейчас её не интересовало. Кто-то завозился на дереве справа, может быть, птица. На очередном шаге опасно, чуть слышно вздохнула влажная земля.

Но там…

Это были не блуждающие огоньки, нет. И скрип дерева только что, вот прошлый раз, изменился.

В него вплёлся какой-то ещё звук.

Долли сделала следующий шаг, к большому, толстому дереву с узловатой корой. Ствол его то сужался, то расширялся кольцами, словно у бамбука. Возможно, три человека смогли бы его обнять.

Три. В любом случае, проверять не будем, подумала Долли, и её передёрнуло. Никогда бы в жизни сюда не пошла по своей воле, ни за какие деньги. Отчаянные они.

Были.

Тихий шум разлёгся по лесу — то ли ветер, то ли дыхание. Потянуло застарелым звериным духом, мускусом, не вовремя набежавшее облако перекрыло луну, и Долли внезапно и остро почувствовала, что здесь никого нет, она одна. Из людей, конечно.

И секундой позже она услышала это.

Далёкое, слабое, тихое «А-у-у-у-у-у-у»…

Там, где сдвинулась почти невидимая светлая точка.

— Э-э-э-э-э-й-й! — закричала Долли, препугав сама себя, так громко получилось. Впрочем, крик тут же канул, как рыба в тёмную воду, так и не развеяв тишину.

— А-у-у-у-у-у!…

— Э-э-э-э-э-й-й-й-й…

Больше всего Долли боялась, что они что-нибудь разбудят этой перекличкой. Ей здесь совсем не нравилось, она вся взмокла, несмотря на отсутствие куртки. Чёрный вязаный свитер, чёрные штаны, тёмные волосы… Увидят они её вообще тут или нет?

Долли подпрыгнула и замахала руками, продолжая кричать. Идти навстречу фигурам (а их было две, она не сомневалась) она никак не хотела. Туда? Нет. Лучше уж в Горелесье, если оно есть. Посмотреть на пепелище Бойни. Но тут она и шагу вперёд не сделает.

— Ты к-т-о-о-о-о… — Вопрос долетел до неё измождённым, словно звуку здесь было тяжело пробираться сквозь плотную тьму. Она уже видела их — шли правильно, чуть на расстоянии друг от друга, одна на другую не опирались. Обычный девичий голос, не глухой и не звонкий. Вроде как всегда.

— Д-о-о-о-л-л-и-и!.. — ответила Долли, стиснув кулаки от понимания того, что нельзя в таком месте назвать себя по имени.

Впрочем, лес знал её имя, давно знал. Сегодня на одной из луж, в изгибах естественных линий, Долли увидела что-то похожее на своё лицо. Разбила, ощущая неприятную отметину на щеке, как будто ударила сама себя.

Главное, их по именам Долли называть не собиралась. Пусть сами назовутся.

А заодно и подумают, что она их случайно нашла. Всё не повредит.

— А вы кто? — спросила она, когда девушки подошли шагов на пятьдесят. В темноте и правда трудно было разобрать. Одна светлая, другая темноволосая, и всё.

— Это мы, — ответила белая.

— Ниль, — сказала тёмненькая.

— И Дарла, — завершила первая. Слаженно так.

— Мы заблудились, — сказали они хором, и Долли спросила себя, заметили ли они, что она вторила им одними губами.

Заблудились. А теперь нашлись.

— Девчонки, это вы, что ли? — спросила Долли, убеждаясь, что да, всё-таки они. Уже можно было различить, они подходили ближе, одна левее, другая правее.

Слаженно…

Тихо, приказала себе Долли. Расслабься. Тут ничего не разберёшь, тут их расспрашивать нечего. Надо назад, на просеку.

— А я думала, послышалось, — добавила Долли. — Тихо так. Я уже уходить хотела. Здесь зверем пахнет.

Интересно, что они ответят, подумала Долли. Видели они его?.. Или ей вообще показалось, на фоне общего испуга?

— Там болота, — сказала Дарла, подходя поближе. Ниль запуталась в каких то ветках, прикрывалась рукой, тиснулась к ним. Старалась, наверное, не моргать. Хотя…

— И там ничего больше нет. Выйти труднее, чем зайти. Звери нас не трогали.

— Я так рада тебя видеть, — добавила Дарла, подходя вплотную. — Правда, хорошо, что ты пришла. А то бы мы тут ещё долго блудили вдвоём.

Можно было и не спешить, но задерживаться не хотелось. Жребий ей выпал злой, да, собственно, не жребий, а очередь. Из всех, кто мог справиться, одна она ещё не ходила.

Впрочем, пока всё шло без задержек, только вот вряд ли к добру шло. Такими темпами — и уже непонятно, выйдет она отсюда одна, или втроём выйдут. Или никто. Втроем — так страшнее всего, если не с той стороны подумать.

Лес молчал, пропуская пряди её мыслей через свои длиннопалые лапы, но ни за одну не хватался, хотя чужое присутствие в голове здесь чувствовалось постоянно, ощутимое, как взгляд в затылок. Только другое. Она знала, что если никогда такого не испытывал, то не опишешь. Жалела, что испытывала. С радостью поменяла бы это ощущение на любое другое, кроме ножа под рёбра.

— Пойдём отсюда, — сказала Долли.

— Ты нас выведешь? — спросила Ниль.

— К выходу? — добавила Дарла с неопределённой интонацией. Долли отчего-то покоробило это ненужное уточнение.

— Вы знаете же, такое обещать никто не может. Мы далеко от опушки. В этой глуши всякое может случиться.

— Может, — кивнула Ниль. — Веди.

— Давайте вперёд, — сказала Долли. А я буду за вами приглядывать, чтоб никуда не пропали. Вы замученные, сейчас кто-то задремлет на две секунды, и всё. Здесь место такое, я просеку еле нашла.

Насколько — замученные, подумала Долли про себя. Размышлять об этом не хотелось.

— Нет, ты веди. Мы не знаем куда, — сказала Ниль. Без испуга, без претензий, просто немного устало.

— Пошли быстрее, — сказала Долли. — Мы втроём тут, сейчас начнётся ещё.

— А…

— Быстрее! — почти крикнула Долли. Оглянулась, выискивая клубящийся туман, ожидая увидеть тонкие кривые конечности, тянущиеся из тьмы, услышать пружинистый шаг когтистой лапы, выступающей из тьмы, как из дверного проёма без коробки.

Пока ничего.

Дарла собранно кивнула и быстро пошла вперёд. Ниль плавно, но упрямо сделала жест рукой: давай, мол.

Ладно, подумала Долли, одна тоже сойдёт. Она нервничала всё сильнее.

Она медленно пошла за Дарлой. Та, вся в чёрном, сливалась с темнотой, только грязные волосы белели. Отпустив её шагов на двадцать, Долли выровняла скорость и обернулась. Ниль пока стояла на месте, отпуская её. Правильно. Ближе подойти она не могла — могло плохо кончиться. Если уж ходишь по Лесу компанией больше двух человек, лучше соблюдать дистанцию. Так сопротивление меньше. Пойдёшь втроем, держась за руки — и столкнёшься с кем—то нос к носу. При условии, что у него будет лицо. Долли такое видела. Больше не хотелось.

Например, за собравшимися в одном месте быстро приходила безглазая тварь. Долли убила одну недавно. На время, конечно. И совсем не была уверена, что справится второй раз.

Только теперь Долли заметила, как на самом деле холодно. Закуталась в руки. От дыхания шёл пар. Она оглянулась на Ниль, но пара не заметила или не разглядела.

— Холодно. — Долли сказала это негромко, но так, чтобы они слышали. — Зря я куртку оставила.

— А зачем? — спросила Дарла.

— Забегалась, жарко стало, — соврала Долли.

Дальше опять шли молча. Пар клубился от земли, тёк вверх вдоль стволов, чёрные ветки щетинились иглами изморози. Долли никак не могла понять, куда падает тень. Ну и ладно, такое бывало иногда. Как будто был в лесу ещё дополнительный источник света, только самого света не было видно.

Дарла не предложила куртку. Холодало, а впереди виднелся провал просеки. Ниль, какая-то исхудавшая, шла в кожаной куртке на одну блузу — над наглухо застёгнутым передом виднелся серый простой воротник. Волосы её, обычно блестящие на зависть, казались безжизненными, и словно бы не отражали свет, а впитывали его, как волокна тёмной ваты. Всё, что мог сделать с ними лунный свет — это подчеркнуть посёкшиеся концы. Волосы Дарлы же всегда напоминали леску, а теперь это были свалявшиеся патлы. Она распустила их по спине, поверх куртки, хотя обычно скалывала на затылке двойным гребнем.

Долли заметила, что у Дарлы больше нет её серёжек. Они не были сорваны — мочки оставались целыми — но маленькие блестящие капли больше не украшали её уши. Стало совсем холодно, и Долли не могла понять, вообще или только ей. Подруги вообще никак ни на что не реагировали.

— А вы зачем так далеко пошли? — спросила Долли, облизав сохнущие губы. Резко повернула голову — показалось, сбоку посмотрели два белых глаза. Ничего. Впрочем, ручаться она не могла. Может, их и не было вовсе. А может, их было четыре.

— Да ни за чем, — не поворачиваясь, ответила Дарла. Долли попыталась представить выражение её лица и испугалась. Дарла врала. Так далеко в лес просто так не ходят. Долли пошла только за ними. Что—то такое эти две знали, что толкнуло их в эту сторону. То, что матово отсвечивало там, в темноте? Может быть.

Стояла поздняя осень, глухой предрассветный час. Тянуло на мороз, до опушки оставалось мучительно далеко, нужно было поворачивать на восток и уходить. Пока всё шло нормально, подозрительно нормально, и это не нравилось Долли больше всего.

Иногда ей казалось, что она идёт в одиночку.

Она оглядывалась назад, встречала тёмные глаза Ниль, поворачивала голову обратно, подозревая, что вместо смутно белеющих волос Дарлы увидит только полосатую лесную тьму. Но всё оставалось, как было, лес не стремился разъединить их, послать разными дорогами. Впрочем, здесь, за просекой, мир держался вместе, не рассыпался.

— А чего сюда забрели—то? — не отставала Долли.

— Заблудились, — ответила Дарла. — Долли, пошли молча. Мне здесь надоело уже.

Вот что мне сказать, подумала Долли. Кого позвать. Ни Джетту, ни даже Клайда, никого тут нет, кроме них, и не будет. Такое всегда делалось в одиночку. И не потому, что вдвоём не заблудишься — запросто, хоть вдесятером. Долли вспомнила ту историю про Гая и девятерых его людей. Она тогда была ребёнком, но запомнила — из десятка буквально спустя три часа вернулось трое. В крови, один умер потом в госпитале. Те двое ничего не смогли рассказать — вроде шли как положено, с дистанцией, молча, цепью. И внезапно перестали узнавать местность. Лес сделался словно каменным, похожим на вулканическое стекло. Что потом, никто не вспомнил, только повторяли про Нож. Кто знает, что за Нож, выходило, что существо какое-то. Долли не знала, как относиться к этим историям, пока, вытаскивая парня-сомнамбулу, не встретила Волосы, такую же почти легенду.

Больше такими большими группами никто в Лес не ходил.

— А что вы делали всё это время? Что ели хоть?

Долли пожалела, что задала два вопроса подряд, когда получала ответ. Один.

— Охотились.

Они вышли на просеку, молча.

— Налево, — сказала Долли достаточно громко. Дарла повернула налево, потерялась за деревьями. Долли захотелось побежать за ней, как будто её кто подхлёстывал. Она сдержала себя, вышла на продуваемую ветром прогалину всё в тех же двадцати шагах позади Дарлы. Обернулась. Ветер потянул за волосы, выдернул прядь из-за воротника. Лист скользнул по лицу, как пощёчина призрака.

Она пошагала дальше, обернувшись спустя минуту ещё раз — удостовериться, что Ниль ещё с ними.

Ветер дул в спину, подталкивал, словно гнал прочь. Близилось уже то место, где Долли бросила свои вещи. И было холодно, нестерпимо холодно. Приходилось всё время сжимать и разжимать кулаки, иначе она переставала ощущать пальцы — все, кроме раненого, который ныл не переставая.

Шли по-прежнему молча.

— Девочки, — позвала Долли и сама содрогнулась от того, как в никуда прозвучало это слово.

Никто не ответил. Может, тихо позвала.

— Девочки, Дарла!

Остановилась, обернулась. Долли обернулась в свою очередь, жестом приказала Ниль стоять на месте. Только после этого подошла к Дарле.

— Дарла, дай куртку хоть на десять минут. Холодно, сил нет. И давай немного поближе держаться, мы что—то слишком.

— Хорошо, — ответила Дарла.

Она просто остановилась, не подошла к Долли, ожидая, пока та поравняется с ней.

— Снимай, — сказала она глухо, приподняв руки и отведя плечи назад. Долли отчего-то напряглась, медленно взяла куртку за кожаный воротник и сняла с Дарлы, думая о том, что абсолютно не представляет, что сейчас делает Ниль позади их. Лес услужливо подбрасывал мозгу картины, от которых где-то в горле ощущался неприятный спазм.

Свитер Дарлы был цел. Чёрный вязаный свитер по фигуре, почти такой же, как у самой Долли, только вязка мельче.

— Спасибо, — сказала Долли. — Я чуть-чуть поношу и всё.

В любом случае она не лгала.

Дарла ответила равнодушным «пожалуйста», глянула на Долли в пол-оборота и поспешила возобновить дистанцию. Ей, видно, совсем не хотелось отдавать куртку.

Долли тоже обернулась, проследив взгляд Дарлы. Ниль стояла в десятке шагов позади, пристально глядя на них чёрными глазами. Волосы, как рваные тряпки, таскал ветер. Теперь он свистел в ветвях, негромко, но тоскливо, а иногда низко взвывал.

Они продолжили путь, В куртке поначалу не было теплее — она была холодной, настывшей на ветру.

Дарла куталась в руки, натягивала рукава. Чёрный вязаный свитер на спине натянулся. Назад Долли не оглядывалась, просто надеялась, что Ниль держится неподалёку, на случай чего. Потихоньку Долли увеличивала скорость, сокращая дистанцию.

Малорослое наклонённое дерево с обочины тянулось ветвями к лицу. Долли запомнила его, когда шла вперёд. Сухие, с содранной корой, ветки качались, постукивали друг о друга.

Долли взялась за ветку и надломила её, отводя от лица. И бросила вперёд, надеясь, что Ниль не разберёт этого движения. Ветер подхватил ветку, швырнул Дарле в спину.

Натянутая ткань прогнулась в месте удара, так, словно под ней ничего не было.

Значит, ничего и не было.

Долли горько закричала, изо всех сил стараясь не зажмуриться. Злые слёзы наполняли глаза, жгли, как стылое железо.

Рука сдёрнула нож с пояса, одновременно с этим, хищно пригнув голову, обернулась Дарла, Долли рванулась к ней в прыжке, метя сверху вниз, в шею, и в последнюю секунду перебросила нож лезвием вверх, ударив вскользь по выставленному на защиту запястью. Перехватила накрест правую руку и рассекла Дарле горло. Потом — прямым ударом в приоткрытый рот — воткнула лезвие в нёбо. Металл гарды клацнул о зубы.

Долли выдернула нож. Лес затаил дыхание, только в стоне ветра добавилось низких тонов.

Подоспевшую Ниль пропустила мимо себя, едва успела уклониться. Вывернула руку и ударила ножом в затылок, вдогонку. В основание черепа. Рванула за плечо, разворачивая, и с размаху полоснула по горлу.

Ни из одной раны кровь почти не текла, но всё равно, холодея, Доли всем весом повалила Ниль на прелые листья, рванула полы куртки в стороны, расстегнув всё разом. Потом пинком перевернула тело на живот — от ярости и страха, от боязни ошибки пинок получился мощным — и стянула куртку с плеч, упершись ногой в поясницу убитой девушки.

Потом нагнулась и задрала её серую, грязную от засохшей крови блузу.

В спине Ниль зияла круглая пустая дыра, потоки крови стекали вниз, за пояс, весь верх джинсов пропитался насквозь и почернел. Осколки рёбер торчали внутрь раны, сломанные до костного мозга. Голый белый столб позвоночника в рваной оплётке серых жил светлел в темноте раны. Запаха почти не было, рана была сухой. Судя по глубине, Ниль выскоблили почти до кожи живота.

Когда Долли распрямилась, руки её дрожали, как у тяжелобольной. Спина и затылок замлели, в висках, напротив, бухала кровь. Тошнота держала за горло.

Дарла лежала, не двигаясь. Долли переживала за последний удар, но он достиг цели.

Обе девушки были давно мертвы. Теперь и тела их тоже.

Долли не знала, что они встретили там, далеко в лесу, но оно убило их, наверное, одновременно. Скорее всего, Мохнатый вышел из-за дерева, и у них отнялись руки и ноги. Считалось, что так. Считалось, что они ничего не чувствовали тогда.

Долли вспомнила, как испугалась муравейника. Вспомнила запах мускуса, идущий из глубины леса. Вспомнила и матовый блеск, металлический отсвет в тёмной чаще. Но он был теперь неважен.

Ей очень хотелось револьвер. Будь он у неё, она вернулась бы следующей ночью, найти и убить Мохнатого. Если, конечно, он будет не так близко, чтобы столбняк свалил и её.

Две сразу, подумала Долли. Две. Дарла, вежливая девочка, любившая, когда на неё смотрел Джетту. Ей нравилось заговаривать с ним, пусть он отвечал ей так же отстранённо, как всем, с кем ему не было интересно.

Ниль, серьёзная не по годам. Она любила тренироваться. Долли едва успела перехватить её руку сегодня, просто Долли была жива, по её жилам бежала кровь, а кровь Ниль давно утекла в болото.

Однажды, ещё лет в четырнадцать, Ниль встретила на дороге сомнамбулу—парня, идущего в лес, и просто свалила его ударом, чем и спасла. На самой опушке. Ей досталось за то, что она лазила ночью вдоль кромки, но мать спасённого на следующий день принесла ей черничный пирог. Огромный — она угостила всех соседей, и Долли тоже. Это было давно, но Долли помнила. Теперь ей пришлось отомстить за Ниль, хоть так. Убить Приблуду, занявшую её тело.

Она так не хотела верить в то, что девушки и правда заблудились. Не хотела и провоцировать их в лесу. Нарочно оставила куртку, пусть мёрзла, изловчилась проверить спину Дарлы. Проверила…

Если бы… Если бы они просто заблудились и устали, если бы всё, что они говорили, было всерьёз, если бы куртка Дарлы была холодна от ветра, то Долли оставалось бы только извиниться за неловко упущенную ветку.

Но на самом деле надежды и не должно было быть. Долли понимала это с самого начала. Просто не хотела верить. Да никто бы не хотел.

Видно же было. Шли как маленькая стая, отвечали полуправду, ничего конкретного, никакой лжи. Одеждой не хотели делиться. Долли думала, что так увидит, что там под свитером, но пришлось бросать в спину. Хорошо, что дистанция была.

Приблуды всегда отвечали одинаково. Заблудились. Им не надо было никого заманивать к себе, им надо было, чтобы их вывели. Только вот куда они уводили человека, согласившегося им помочь, было неизвестно. Не к опушке точно.

Ниль и Дарла пропали неделю назад. Их искали, конечно, но не нашли. Да и в глубину Леса за ними никто не ходил.

Позавчера их слышал один ходок. Но он не пошёл на помощь, он вернулся из Леса и рассказал. Очередь идти, убивать Приблуду выпадала Долли. Их нельзя было оставлять, иначе их стали бы встречать со временем всё ближе к опушке, а чем дольше в Лесу живёт Приблуда, тем всё легче потеряться в нём самому.

Если дать им понять, что ты знаешь, кто они, они набрасывались внезапно и безжалостно. Если искать их вдвоём или втроём, хоть с засадой, хоть как — они никогда не появлялись. Только если ты одинок, только если ты сам потерялся… тогда они могли приблудиться обратно. И сообщить тебе, что рады тебя видеть, что они заблудились.

Долли плакала, слёзы катились по щекам, застили, падали в листья, и Лес пил их с не меньшей жадностью, чем кровь. Отчаянно не хватало воздуха. Долли тянула его через сжатые зубы, а он не шёл.

Ещё двумя ходоками стало меньше. Ещё двумя людьми.

Вынести в одиночку из леса она их не могла. Она сняла с себя куртку Дарлы. До её собственной оставалось вроде совсем недалеко — она тянула время до конца.

Она похоронит их в той яме под корнями упавшего дерева.

Тем самым умножив количество костей в этом лесу.

Когда-нибудь они снова встанут. В Лесу мёртвым нет покоя. И за ней бы уже, наверное, пришли, если б в телах оставалось достаточное количество крови. Но нечему было потревожить старые кости, даже если они были на дороге.

Долли сжала кулаки, застонала глухо, заныла. Сил не было это выдерживать.

Она вытерла глаза кулаком, и тут её взгляд упал на что-то. Скорее всего, оно выпало из кармана Ниль, когда Долли убивала её.

Сначала она подумала, что это кость. Но не человеческая. Долли присела, потянулась к штуке правой рукой. Тут же осадила себя, вспомнила про кровь на пальцах, осторожно взяла предмет левой.

Не кость. Скорее керамика. Вещь была довольно увесистой. Долли поднесла её к глазам, присев на склон. Бледная, как разбавленное молоко, непрозрачная, белая вещь, по форме и впрямь похожая на окаменелую часть живого существа. Череп мелкого животного, у которого никогда не было глаз, или внутреннее ухо, или нечто древнее, ископаемое. Немного было похоже и на окарину; правда, её Долли видела раз и в детстве.

Такого хлама Долли ещё не встречала. Нужно было посмотреть в книгах.

Долли сунула это в карман штанов, встала, глядя в вышину, на холодные, колкие звёзды, смотревшие сквозь прорехи в облаках. Небо медленно тянулось над ней, совсем в другую сторону, чем ветер, дувший вдоль этой ненавистной уже просеки. Она просто стояла и смотрела на звёзды, пока не затекла шея.

Она вдруг поняла, что стоит в двух шагах от ямы, где оставила вещи. Дотянула.

Нужно было похоронить девушек. Но она не могла об этом думать. Не могла бросить их здесь. Это же Лес, разве можно. Всё равно что подкармливать бешенного пса костями друзей.

Долли содрогнулась от этой мысли, и от картинки, от которой успела отмахнуться.

Делать было нечего. Двоих она вынести не могла. Звать кого-то ещё не имела права: подставлять живых из-за мёртвых — последнее дело. Её очередь, её на сегодня лопата.

Не могу, подумала Долли. Выбирать не могу.

Долли сжала зубы, удерживая стон. Проклятое место, помойная яма всех проклятых миров, куда стекается, где застаивается и бродит вся погань Вселенной.

Нет, не вся, конечно, подумала она устало. Лишь часть. Там, где во время Бойни ткань мира не выдержала, и сквозь неё просело что-то ещё, а само поле Бойни, кусок реальности, провалился на какой-то другой уровень. Образ тёмной воды, хлещущей в пробоины, как-то так она себе это представляла. Вода заливает трюм, корабль уходит в бездну, а палуба проваливается внутрь.

Кого? Долли посмотрела на тела мёртвых девушек, лежащие у ног. Дул ветер, тащил по земле листья, грязные, чёрные, измочаленные в сеть. Один лист зацепился за волосы Ниль и вибрировал, не в силах лететь дальше, мерзко, как покалеченная бабочка. Долли нагнулась и сорвала его.

Потом спрыгнула в яму, выбросила оттуда свои вещи. Находку из кармана переложила в сумку. А где сумки девушек, отстранённо думала Долли, стаскивая Дарлу в яму. Она закрыла ей глаза и принялась забрасывать комковатой чёрной землёй.

Когда закончила, воткнула лопату в склон, поправила сумку. Наклонилась, присела на одно колено и со стоном взяла тело Ниль на руки. Какая лёгкая, подумала Долли. Потом поняла, почему, и закусила губу.

Повернулась спиной к дальнему концу просеки и пошла вперёд, стараясь не медлить. Нужно было успеть до рассвета.

Эдна

Для Эдны было бы лучше, если бы за ней гналась стая волков, или крылатый-рогатый.

Но за ней иду я.

Повесть, 2021 г.

Глава 1

…В месте, где затонувшие корабли иногда всплывают из-под воды и нападают на проходящие суда, я стоял на цветущем берегу и смотрел на море. А дыхание моего коня обжигало мелкими лепестками пламени белеющие маргаритки, и губы его покрывал пепел.

Я глядел на волны из-под руки и ждал отлива. На закате вода обещала схлынуть, обнажив оранжевый песок, и я смог бы проехать между чёрной скалой на берегу и глубокой водою. Мне не нужно было спешить, но ошибкою было бы медлить.

Вода в море была синей, рябь на ней — пурпурной, а гребни волн — белее соли. Это море называлось Синим, по цвету воды. Ещё одно море, лежавшее далеко на Западе, по той же причине звалось Зелёным.

Если бы над водой вдруг стал собираться туман, я бы немедленно повернул назад. Мне пришлось бы объехать чёрные скалы и отдалиться от берега, выбрав наезженную дорогу. Она была длиннее, и, воспользуйся я нею, это можно было бы считать промедлением.

Но пока море оставалось ясным, да и ничьи паруса не тревожили горизонт, так что я мог позволить себе ждать отлива, а коню своему — сжигать цветы и лизать пепел. Конь был уже голоден.

Через какое-то время, когда солнце склонилось к воде и приобрело цвет расплавленной меди, волны отхлынули настолько, что конь свободно мог бы проехать меж скалами и полосой прибоя, не замочив копыт.

Я подождал ещё чуть-чуть, давая песку просохнуть. В этот раз море не поделилось богатством и ничего не вынесло на песок — ни диковинных раковин, ни обломков корабельных мачт, ни черепа морского чудовища или старых писем в заросших ракушками бутылках; из тех, что бросают потерпевшие крушение матросы или, может, печальные девушки, заточённые в башнях у берега и приставленные присматривать за маяками Западного побережья.

Далее, не медля больше ни минуты, я ухватился за луку седла и оказался на спине своего коня. Потом надвинул капюшон на глаза, и шагом тронулся вдоль прибоя.

Солнце садилось слева от меня, и алая дорожка красила пламенем и волны, и пену, и мокрый песок. Мой конь мерно переступал копытами, а я покачивался в седле и размышлял.

Мы миновали скалы, и некоторое время ехали берегом вдоль луга. Потом, когда солнце село и пейзаж вокруг сделался достаточно грустным, мы покинули прибрежную полосу, пересекли наискось долину, поросшую белыми и оранжевыми цветами, и выехали на укатанную дорогу, где-то в полутора милях от моря. Это была та самая дорога, куда я мог бы попасть, если бы не ждал отлива и обогнул скальный массив с другой стороны. В таком случае я оказался бы здесь значительно позже.

Спустилась ночь, и из-за лесов на востоке выкатилась луна. Чернь и серебро раскрасили мир на свой вкус, и всё казалось чёрным и серебряным — и конь, и пряжки на сбруе, и меч слева у седла, рукоять которого венчала резная голова росомахи; и мой плащ, чёрный даже и днём.

Я направил своего коня вперёд по дороге, и мы ехали всю ночь.

Я хотел до рассвета добраться до ближнего селения, потому что в лугах некому было отвечать на мои вопросы. У меня были сведения о том, как именно всё должно происходить, но пока предсказание ещё не начало сбываться. Я был в поисках, и не намеревался прерывать их, хотя пока ещё не видел свидетельств того, что они успешны. Но я чувствовал уже, что скоро они должны завершиться — так, как я ожидал, или нет.

Было по-ночному тихо: звенели в траве кузнечики, далеко на юге кричала выпь, а где-то на лесных озёрах пела чёрно-белая птица бессонник, созывая русалок на танец.

Луна вставала всё выше, и моя тень шагала слева от меня. Я не гнал коня, потому что он уже устал и проголодался; а мне незачем было спешить — раньше рассвета в деревне вряд ли примут гостя на чёрном коне с мечом у седла.

Когда луна скользнула за спину и начала сваливаться за дальние леса, я достиг неширокой реки, что милях в пяти отсюда впадала в море. Над рекой навис дугою деревянный ветхий мост, и, проезжая по его округлым брёвнам, я бросил в темноту под мостом большую монету — для троллей, что, может быть, стерегли его.

Пахло травой, цветами и недалёким морем; луг белел от звёздочек ночного растения дрёмы; но вскоре луна закатилась, и они померкли в темноте. Остаток ночи конь шагал вслепую, а я позволил себе подремать в седле, доверившись ровной дороге. Я пока не снимал петли с рукояти меча, хотя путь мой и лежал на Север.

Когда за подступившим слева лесом засветилась кромка неба и мир постепенно стал обретать цвета, я отогнал сон и снова взял поводья в руку. Впереди дорогу, уже углубившуюся наискось в просторы суши, преграждала цепь деревьев, за которыми явно угадывались строения. Как я и думал, я достиг одной из деревень, что стояли на этом тракте. Ранее так глубоко я в этих краях не был, но почти все дороги одинаковы, и мало есть таких, у обочины которых не встретишь селения; не важно чьего — человечьего ли, нет ли.

Но это были ещё людские края.

Я въехал в селение, не снимая капюшона с головы, и собаки не залаяли на моего коня — отчасти потому, что ночные путники здесь были нередки, а отчасти — оттого что чувствовали в нём зверя, который был гораздо опаснее их самих. Было рано, как раз пели петухи, и лишь крестьянки встали уже и управлялись по хозяйству. Девушка в светлом платье, выгонявшая коз, остановилась и долго смотрела на меня из-под руки.

Я нашёл взглядом то, что искал, и, остановив коня у левой кромки дороги, спешился.

Такое заведение есть в каждом хоть слегка населённом месте на наезженной дороге. Именно сюда я первым делом наведывался, куда бы не заезжал; и как бы это не называлось — корчма, гостиный двор или постоялый.

В этой деревне он был небольшим — просто дом с широким фасадом и жердяной изгородью. В передней его части, скорее всего, помещался трактир, в задней — собственно комнаты. По сторонам, за изгородью, виднелись обветшалые постройки — конюшня, сараи, клеть. Над входом была резная деревянная вывеска с закруглёнными краями, и не очень ровные борозды букв слагались в слово «Обочина».

Постоялый двор открыт с утра допоздна, и услыхав меня, на крыльцо вышел человек. Дверь, которую он не закрыл за собой, скрипнула.

Это был здоровый мужик средних лет, с прокуренными рыжими усами и лохматый со сна; но встал он явно раньше моего приезда: он вытирал руки о мокрый передник, и через его плечо висело застиранное кухонное полотенце.

Вряд ли он открыл бы передо мной дверь ещё двумя часами раньше.

Я подошёл к крыльцу, ведя коня в поводу, и поздоровался.

— У вас в «Обочине» кормят, надеюсь, получше, чем ниже по дороге? — задал я вопрос, который всегда задавал на постоялых дворах, меняя лишь название, прочтённое над входом или коновязью. Мужик улыбнулся, и я понял, что передо мной сам хозяин.

— О чём речь, уважаемый путник! — он развёл руками в хлебосольном жесте. — Но что слова! Не желаете ли сами убедиться, чтобы потом спрашивать в тех дворах, где вам ещё придётся побывать: «Надеюсь, у вас кормят не хуже, чем у Ларса в „Обочине“?»

Согласно кивнув головой, я последовал за Ларсом, накинув повод коня на жердь коновязи. Мы ещё не дошли до двери, как хозяин свистнул перебегавшему двор подручному и кивком указал на моего коня. Я шёл чуть позади и поймал парня за рукав, когда тот пробегал мимо.

— Можешь отвести его в стойло и почистить, но овса ему не давай, — сказал я, наклонившись к нему. — И держись подальше от его морды.

— Хорошо, сэр; — удивлённо ответил мальчишка. — А как его имя?

— Лучше тебе не знать, — ответил я, и, отпустив мальца, вошёл в дверь вслед за хозяином.

…Позавтракал я за отдельным столиком, в углу, разместившись так, чтобы видеть всех входящих в трактир. Впрочем, никто, кроме слуг, так и не вошёл. Лишь позже в дверь просочились двое, и заказали дешёвое пиво.

Сначала в зале было пусто. Мне предложили целое море холодных закусок; но завтрак уже готовился, и я дождался, пока не появились проснувшиеся постояльцы и нам не подали горячее.

Наевшись, я некоторое время наблюдал за людьми в зале, потягивая яблочное вино, среднее и по цене, и по качеству. Дороже здесь ничего не нашлось, хотя кормили тут и вправду неплохо.

Гостями у хозяина были трое мужчин. Два знакомых между собой торговца средней руки, обсуждавших какую-то сделку, из-за которой они здесь и встретились, и ещё один человек, старше их, одетый в чёрное с зелёным. Он подсел к ним, и они заговорили об отвлечённом. Те два худых рыжих мужика, что пили пиво, сидели в стороне. Молча.

Через какое-то время я отставил кружку и принялся за работу. А именно встал, подозвал прислугу, заказал вина на четверых и направился к столику купцов и их знакомого.

Я медлил, чтобы подоспеть к их столу одновременно со служанкой, подающей мой заказ. Мимоходом глянув в окно, я увидел, что поднимается ветер и собирается дождь.

— Доброго вам утра, господа, — сказал я. — Если вы не откажете мне и моему скромному угощению, я хотел бы присоединиться к вашей беседе. Возможно, своими ответами на мои вопросы вы поможете мне в поисках, которые я сейчас веду?..

Когда общие фразы были сказаны, три имени были названы, и об одном было забыто, я решил, что пришло время задать тот вопрос, который искренне не давал мне покоя.

— Не встречали ли вы, господа, в своих странствиях девушку, называющую себя Эдной, с тёмными волосами и босыми ступнями, путешествующую пешком? — Я посмотрел на них с надеждой.

— Она шла в зелёном платье? — спросил первый собеседник.

— Лицо её было печально, будто она только что плакала и вот-вот снова заплачет? — спросил второй собеседник.

— Она шла в сопровождении стаи бродячих собак? — спросил третий из них, одетый в чёрное с зелёным.

Их ответы заставили дрогнуть что-то глубоко внутри меня, и, борясь с горячей волной, я ответил им «да». Гораздо тише, чем хотел.

— Где вы встречались с нею? — спросил я, и голос не подвёл меня лишь потому, что я очень потрудился над этим.

— Она проходила здесь два дня тому назад, — сказал первый собеседник.

— Да, она проходила здесь два дня тому назад, — повторил второй собеседник.

— Я слышал о ней в Лаге, — ответил третий собеседник, тот, что был старше их.

Лаг… Его мне пришлось обойти, по причинам, что некогда зависели от меня. Вспомнилось, как сидя спиной к развалинам цитадели, я выбирал: посещать мне Лаг или нет? И выбрал — не посещать.

— Какое же селение лежит дальше на север по этой дороге? — спросил я. — И сколько до него дней пути?

— Я не знаю, — сказал собеседник, одетый в зелёное с чёрным.

— Алвиния, Город Четырёх Дубов, — хором ответили оба купца.

— А дней пути туда — сутки на коне, — добавил второй из купцов, и на этот раз оба других смолчали.

За моей спиной снова скрипнула входная дверь. Я обернулся через плечо, но это те двое допили пиво и покинули трактир.

— Спасибо, — сказал я, вставая. — В благодарность за помощь я не пожалел бы многого, но обладаю лишь малым.

— Не стоит благодарности — помочь рыцарю отыскать даму. — Человек в зелёном с чёрным наградил меня титулом, который был для меня заказан. — Но вчера её искал ещё один рыцарь.

За окном послышался топот отъезжающих лошадей.

— Какой? — спросил я, зная, что тот, о ком я подумал, вряд ли назовётся чужим именем.

— Он сказал, что его зовут Антуаном из Мелгели; скакал он в латах и на гнедом коне, и спешился у крыльца, чтобы задать те же вопросы, что и вы.

Проклятье. Я вдруг поймал себя на том, что думаю о худшем.

— Успел ли он нагнать её? — спросил я, не заботясь более о том, увидят ли они, как я меняюсь в лице, или нет. — И в какое время суток он проезжал здесь?

Я увидел тревогу в их лицах. И, к сожалению, она была не напрасной, о нет.

— Если скакал всю ночь напролёт — то да, — ответил купец. На улице пошёл дождь. — Он проезжал тут за два часа до заката, и очень спешил.

— День… Ответьте мне, а не заметили ли вы у него на левой руке кольца, из голубого металла, с зерном фиолетового камня, называемого жадеит или джейд?

— Позволь припомнить… — моё волнение явно передалось купцу. — Да, странник, камень был. Был в кольце на левой руке, а правая была в латной перчатке. Вторая же перчатка была заткнута за пояс.

— Благодарю. — Я повернулся к двери, и пальцы мои сжались в кулак.

Потом я обернулся.

— Скажите мне напоследок, — мысленно я был уже на коне, и чувствовал рукоять меча у седла, у левого локтя; — видел ли кто-нибудь из вас или другие его герб?

— Нет, — ответил купец, глядя мне в глаза. В глазах его я увидел сопереживание. Этим длинным словом называют всё-таки хорошее чувство.

— Щита при нём не было, грудь он прикрыл походным чехлом, коим рыцари прикрывают броню от пыли во время скачки; — своим объяснением он дал мне понять, что всё же знает, что я не ношу титула. — Конь же его был без попоны и нагрудника; скакал он на гнедом жеребце не старше четырёх лет. А что, путник, Антуан из Мелгели опасен для той девушки?

— Поверьте мне, добрые люди: для девушки было бы лучше, если бы за нею гналась стая волков, или крылатый-рогатый. Или Знающий Слово.

При этом мои собеседники непроизвольно сложили руки в одинаковом жесте — выставив вперёд мизинец и указательный палец. И моё желание покинуть трактир стало ещё сильнее.

Я вышел, на ходу бросив на стойку тяжёлую золотую монету, с чеканным профилем какой-то из старинных остроухих эльфийских королев.

…Я порядочно уже отдалился от деревни, названия которой так и не узнал. Конь мой по-прежнему был голоден, но теперь я гнал его, ибо меня подстёгивала тревога. Я знал только, что если на руке Антуана Демойна, барона Мелгели, было кольцо с жадеитом, он вряд ли мог скакать всю ночь. Оттого и не остановился ночевать в «Обочине» — экономил часы до заката, предпочтя дождаться утра где-нибудь у костра в лесу.

Шёл дождь, и все цветы на промокшем лугу закрылись; но вряд ли небо и луг были мрачнее меня.

Чёрные копыта моего коня не вязли в песчаной дороге, и я надеялся поспеть вовремя, но лучше уж вправду пусть девушку окружит стая волков, нежели Антуан Демойн настигнет её, быстрым шагом идущую в своём платье цвета морской волны.

И пусть лучше — для него лучше — стая волков настигнет его самого, прежде чем это сделаю я.

Я снял уже петлю с крестовины своего меча, и росомаха на его рукояти яростно скалилась в предчувствии крови, не скованная более ничем.

Они ждали меня в перелеске, с двух боков подступавшем к дороге; я достиг его к полудню, едва кончился дождь. Свистнула стрела, воткнувшись в дорогу перед нами.

— Стой! — я не видел их и был рад, что они не решились стрелять на поражение. Не убийцы, а всего лишь недолюдки, изредка промышляющие грабежом; в душе ещё менее люди, чем я. Неумелые — я вспомнил поспешный уход их и стук копыт за окном, когда они рванулись вперёд по дороге, чтобы опередить меня и устроить засаду. И не желающие учиться — они вышли из-за деревьев вместе, один слева, другой справа, держа взведённые и заряженные тяжёлыми стрелами старые арбалеты.

— Давай деньги и езжай дальше; — сказал правый. Я посмотрел на него, потом на другого. Рыжие бородёнки и усы, дешёвая безликая одежда. Братья или просто приятели. Да мне всё равно.

— И без фокусов! — Левый, старше и главнее, не смог бы сказать ничего более интересного. Я знал это, ибо эта его неспособность читалась на его лице так же ясно, как и печать вырождения.

— Они в мешочке, пришитом к подпруге, — не двигаясь, сказал я. — Подойди и сними, если хочешь.

Я усмехнулся ему, и он нацелил арбалет мне между глаз. Мой чёрный конь обнюхал воткнувшуюся у его копыта стрелу, и теперь лизал пепел от обожженных перьев. Я собирался вскоре накормить моего коня.

— Сам отвяжи. — Левый мотнул головой, приказывая мне слезть с седла. — Но не вздумай тянуться к мечу.

Я снова улыбнулся ему и мягко спрыгнул на землю.

Когда каблуки моих сапог коснулись песка, рука моя была уже на рукояти меча, а меч на пути из ножен к горлу человека, державшего арбалет.

Правый бросился огибать коня сзади, но я сказал Своё Слово, и замки их оружия сработали, арбалеты выстрелили, не дав им даже прицелиться, подвластные теперь более мне, нежели им. Первая стрела ушла вперёд над моим плечом и спиной коня, в сторону старой сосны у дороги; вторая вообще воткнулась в песок — и одновременно с этим лезвие моего меча перерубило горло того, кто велел мне обходиться без фокусов.

Я развернулся на каблуках и в два шага оказался подле второго. Я мог бы свистнуть коню, и он, лягнув его, сломал бы ему рёбра. Так, что они торчали бы наружу, осколками разорвав мясо и кожу грудины.

Но он позволил себе целиться в меня, и право мести было за мною. Я взмахнул мечом так же, и он упал, чтобы песок пил его кровь.

Теперь мне было чем накормить коня.

Я взглянул на трупы. Я не собирался убирать их с дороги, хоть даже потом будут говорить, что убил их мрачноватый человек со светлыми глазами, что не снимал капюшона даже в трактире «Обочины» и не сказал ни имени своего коня, ни своего собственного.

Но одну вещь я всё-таки сделал.

Пока конь обедал, я сходил сначала в правую часть леска, потом в левую, и отпустил привязанных там лошадей, на которых прискакали убитые, чтобы устроить засаду на свою смерть.

Далее мы мчались во весь опор. Мой конь, которого звали Людоедом ещё до того, как он стал моим конём, был сыт и сам срывался в галоп. Правда, в одном месте, где песчаная почва стала переходить в обычный чёрный грунт, дорогу размыло так, что ему пришлось пробираться шагом, вытаскивая облепленные грязью копыта. Потом земля стала вновь плотнее и утоптаннее.

Я начал уставать. Перевёл Людоеда на рысь, позже — на шаг. Солнце снова клонилось к закату, красное сквозь вечерний туман. Ни Эдны, ни Антуана я не нагнал; дождь смыл и все следы, какие могли мне встретиться.

Затем дорога стала изгибаться к востоку, обходя большое, заросшее камышом озеро. Стало темно и снова пасмурно; где-то далеко за озером, на том берегу, чёрная мельница на фоне тёмно-серого неба махала лопастями, словно маня: иди, иди, иди, иди сюда; иди, иди, иди, иди — сюда…

Людоед безошибочно чувствовал броды, поэтому озеро мы пересекли напрямик. Оно было неглубоким, и местами напоминало скорее чистое болото — камыши, кувшинки и ряска, но в прозрачной холодной воде. В тени у прибрежных деревьев я вроде заметил русалочьи качели, те, что из водорослей, привязанных к веткам; но я не подъехал ближе.

В середине озера Людоеду было по грудь. Не так и мало, если учитывать то, что он был большим конём.

До мельницы я не доехал. По мокрой траве, по бездорожью, мы добрались до заросшего деревьями, брошенного хутора.

Там было три дома; я осмотрел их все с мечом наголо, ожидая встречи; но они были пусты. Ничто не указывало и на то, что предсказание, которое я получил перед дорогой, начнёт сбываться. Я подумал над этим и решил ждать утра. Затем я привязал Людоеда, снял с чересседельника тонкую скатку и лёг спать в самом сухом и целом доме. С потолка на лицо сыпалась отсыревшая глина, обнажая дранку, но я закрыл глаза и уснул. Ночью, ближе к утру, что-то большое и крылатое опустилось на крышу. Повозилось минут десять, и, тяжело снявшись с места, улетело.

Наступило утро. Я оседлал коня и хотел двинуть напрямик, к мельнице и домикам вдалеке, но потом понял, что поле между мною и ними засеяно, и повернул на восток. Я не хотел топтать посевы.

По травянистой кромке, местами попадая в болотца, мы выбрались на тракт, и я снова пустил Людоеда в галоп.

Я собирался заехать и на хутор мельника, но решил, что вряд ли там видели Эдну или хотя бы слыхали её собак. Да и Антуан Демойн не стал бы туда заезжать. А если и заезжал, то мне некого будет спросить там.

Когда солнце почти добралось до зенита, впереди уже ясно просматривались очертания Алвинии, Города Четырёх Дубов. Я предпочёл бы не въезжать в город, но мне нужно было нагнать Антуана и отыскать девушку. Именно в этом порядке.

Я больше не надевал петли на рукоять моего меча. Эдна умела ходить куда быстрее, чем могло казаться; Антуан же из-за особенностей кольца с камнем лишённый возможности передвигаться ночью, выигрывал у меня часа три, не более. Он мог быть ещё в городе.

Об Алвинии, Городе Четырёх Дубов, я знал немногое. Примыкающий своими северными окраинами к массиву Ингвальдских лесов, он был довольно хорошо укреплён, хотя и не так сильно, как большой, с замками и каменными улицами, злосчастный Лаг.

И когда мой конь рысью подъехал к открытым городским воротам, я был удивлён присутствием двух вооружённых стражников, стерегущих въезд. Не скажу, чтобы приятно удивлён.

Лица у них были типичные для стражи, и я подумал, что уже увидел два местных дуба из четырёх.

Стражники опирались на тяжёлые копья, острия которых глядели вверх. Древки были перевязаны бледно-зелёными стягами, с изображением четырёх кружков тёмно-зелёного цвета, образующих квадрат. Как я понял, это были Четыре Дуба. За спинами стражи, на каменной приступке, зелёной от мха, сидел паренёк лет тринадцати и грыз яблоко.

— Приветствие каждому, кто въезжает в Алвинию; — без излишней эмоциональности произнёс левый стражник, не отрывая копья от земли, хотя по этикету вроде бы должен был. — Для удобства сообщи нам своё имя, имя своего коня и своего меча, путник, чтобы тебя с почётом проводили через Северные ворота, если ты решишь ехать дальше, и пожелали счастливой дороги здесь, на Южных, если ты решишь вернуться.

Правый стражник, моложе, едва заметно напрягся. Видно, бывали случаи.

Ну что ж, успокоим стражу. Я назвал имя, которое не носил, окрестил Людоеда короткой кличкой, которую берёг на такие случаи (он недовольно косился на меня, но ведь я заботился и о его безопасности тоже); меч же свой я не назвал никак, вообще не затронул этого вопроса.

Стражники расслабились и почти синхронно кивнули.

— Удачи в нашем городе, путник, — сказал левый. — И постарайся вести себя так, чтобы после о твоём пребывании в Алвинии не слагали песен — ни добрых, ни худых.

Он обернулся к пареньку и махнул рукой. Тот вздохнул, кивнул, поднялся, бросил огрызок через стену и быстро рванул в город, сверкая босыми пятками. Я понял, что это был местный посыльный заставы. В обязанности таких входило сидеть у городских ворот, и если в город въезжал кто-то значимый, то узнать его имя и прочие сведения, какие полагалось по традиции узнавать в данном городе. А потом бежать через город на противоположный выезд и тамошней страже эти данные сообщать. Так в городах контролировалось прибытие-отбытие и транзит проезжих. Обычно с ростом городов эта практика прекратилась, но кое-где этот обычай ещё действовал.

Парень скрылся из виду. Вряд ли он теперь будет сидеть на северных воротах, пока кто-нибудь не въедет в город с той стороны — здесь с Севера редко кто ехал, чаще на Север.

— Прежде чем я отъеду, — я придержал поводья шагнувшего было коня; — ответьте мне, если сможете, на один вопрос.

Где-то вдалеке крикнул ворон.

— Какой вопрос, путник? — стражник помоложе вопросительно взглянул на меня из-под бровей, снова покрепче сжав копьё. То, что он не расслабился, это хорошо, а вот то, что не сумел этого скрыть — не очень. Ничего, выучится. Алвиния, вроде, спокойный город. Хоть и лежит по дороге на Север. А Север жесток.

Эдна уходила на Север, значительно быстрее, чем могло показаться. И за нею следовали теперь уже две погони.

— Не въезжал ли в город мужчина на гнедом коне, именующий себя Антуаном, бароном Демойном; или же бароном Мелгели?

— Если ты бывал в других городах этой местности, скажем, южнее, — левый стражник опёрся на копьё и устало посмотрел мне в глаза, — то должен знать, путник, что городская стража не вправе отвечать на такие вопросы.

Он повёл плечами, мол, сам понимаешь; и я тронул коня.

Проехав чуть дальше них, я обернулся и спросил:

— Тогда, конечно, про девушку, что шла этой дорогой в окружении стаи собак, вы тоже не скажете мне ничего?

Они изменились в лицах, и Людоед встал.

— Дева… Она шла здесь, и, да, с нею десяток собак; а потом она вроде… ну… — стражник явно не находил слов, но я не винил его. Скорее понимал. — Она вроде оказалась ближе, чем должна была… Ближе, чем могла, по моему. — Он помолчал, глядя на меня, словно ждал каких-нибудь объяснений. Я молчал.

— Она подошла к нам в мареве, что стояло в жару над дорогой, — продолжил он наконец; — поздоровалась, а потом… Как-то оказалась гораздо дальше в городе, чем должна была… А имени мы её не вспомнили, хотя она и назвала его нам.

— Нас мороз продрал по коже, — понизив зачем-то голос, признался мне правый стражник, и опустил наконец копьё. Вот это их и губит: доверительность.

— Но она покинула город, вчера, — сказал левый. Он копья не опускал. — Кто это была?

— Эдна Собачница, девушка, владеющая волшебством, — сказал я. — Таких, как она, в Риддингальте называют волшанками, и на Праздник Сорока Повешенных кидают в них камнями.

Правый стражник кивнул.

— Ну так что насчёт Демойна? — спросил я, трогая Людоеда вновь.

— Спросите на дворе «В Тенях» — ответил старший из стражи, и я, отвернувшись, пустил коня в рысь.

Глава 2

Алвиния, с улицами бревенчатых и каменных домов, ничего интересного собой не являла. Не доезжая до центра, от лавки, торговавшей ободами и колёсами, я увидел группу из четырёх деревьев, зимних дубов; огромных, верно, в шесть обхватов каждый, растущих в окружении кустарника в центре большой зелёной площади. Дубы впечатляли.

Ближе ко мне, в тени гораздо меньших, но весьма почтенных деревьев, по левой стороне дороги, стояло двухэтажное здание. На тополе у коновязи, на нависающей ветви, виднелась вывеска. Это был постоялый двор, тот самый, о котором говорила стража; видно, самый большой в Алвинии.

У коновязи было достаточно коней, в том числе и гнедые. Я ни у кого не спрашивал, как выглядит Антуан Демойн, ибо вполне представлял его себе, даже со слов Эдны; хотя никогда ранее не видел. Но он был столь обычен внешне — густые волосы, усы, борода, плащ — что почти ничем не отличался от иных рыцарей. Узнать его при встрече, без герба, я бы не смог.

Я порадовался, что на нём кольцо с камнем, и он не может двигаться ночью. Часто снимать и надевать такие кольца было нельзя.

У коновязи росли изрядно истоптанные красные и голубые цветы, которые лошади почему-то не ели. Я спешился в тени тополя, натянул поводья Людоеда на привязь и огляделся. Затем снял с головы капюшон, ибо это была лучшая маскировка в моём случае.

Я подстраховался ещё немного: развязав одну из седельных сумок, я достал круглое зеркало в простой оловянной оправе, завёрнутое в кусок коричневого бархата. Я смотрел в зеркало достаточно долго, пока не увидел в нём того, что хотел. Затем я спрятал зеркало.

У крыльца, как и подобает на хорошем постоялом дворе, меня встретила девушка. Хоть я и был в чёрном плаще, но мои светлые волосы, видно, смягчали впечатление. Я знал, что на коне и в капюшоне, ночью, когда глаза и мои, и коня отсвечивают одинаковым белым светом, а на рукояти меча гуляют лунные блики, меня обычно боятся. Однажды в Коронаде я напугал девушку до заикания.

Я вошёл в зал — традиционный придорожный трактир. За задней стеной размещались кухни и склады; сами комнаты располагались на втором этаже, и туда вели две лестницы, начинающиеся по бокам от длинной трактирной стойки.

Людей было довольно много. Обернувшись, я увидел, как кто-то ещё вяжет коня у тополя. В зале прислуживали девушки; за стойкой же я увидел двух парней, ростом почти с меня. Никого с гербом Мелгели я пока не заметил.

Я выбрал себе столик, как и в прошлый раз, и заказал хорошую еду.

С большим облегчением я понял, что предсказание начинает сбываться.

Недалеко от меня играли музыканты, довольно хорошо. Пела девушка. Играли в основном песни, привычные в этих местах: «Витой шнурок», «Полмили, милая», и ещё одну, которую я прежде нигде не слышал — «Иезавель».

Перед тем как отправится в этот путь, я получил касательно него некое пророчество; довольно туманное, но, как я знал по предыдущему опыту, скорее всего верное. Оно говорило о том, что прежде чем погоня завершится и я настигну Эдну, мне предстоит повстречать три поющих девы и одну лежащую. Конечно, хотелось бы больше деталей, но это всё, что провидица могла мне дать. И вот теперь, по-моему, я повстречал первую из поющих дев. Дело налаживалось.

Поэтому я сидел за столом в неплохом расположении духа, обедал и осматривался. Столы были круглые, дубовые, со сбитыми из толстых брусьев столешницами, опиленными под круг. Недостаток света восполняли оплывающие свечи, что горели на занятых столиках. А таких было большинство. Я сидел вполоборота к залу, разглядывая отражения людей в боку круглой зелёной бутылки, стоявшей на моём столе. Пока я насчитал по меньшей мере четверых, могущих быть Антуаном из Мелгели.

Один был со спутницей. Будь это вечер, можно было бы предположить, что он и есть тот, кто мне нужен. Но днём — вряд ли. Ещё один отпал по той причине, что юнец, нёсший его заказ от стойки, оказался его оруженосцем. У сэра Антуана оруженосца не было. Такие, как он, никогда не держат оруженосцев. А многие из таких, как он, обходятся так же и без оружия.

Оставалось ещё двое, сидевших за разными столиками — рыцари или нет, но в накидках и нагрудниках, при латных перчатках за поясами и с кольцами на пальцах. Жадеита ни на одном я не увидел, но он ведь мог быть повёрнут вниз.

Снять его он вряд ли рискнул бы, если и дальше хотел сохранять положение вещей.

Один из мужчин закончил трапезу, расплатился и вышел. Я вышел следом, кивнув прислуге, чтобы присмотрела за местом. Но человек отвязал от коновязи белого коня, и на груди его была эмблема рода Твиа.

Я вернулся и сосредоточил своё внимание на оставшемся персонаже. Он сидел в компании ещё двоих мужчин; все они, судя по разговору, были не слишком между собой знакомы.

Слышал я очень хорошо.

Я сел лицом к ним, сделав вид, что занят содержимым бутылки. Дело было в том, что это ведь мог быть вовсе не Антуан Демойн; Демойна тут вообще могло давно уже не быть. Мне нужно было проверить этого мужчину, так, чтобы он ни о чём не догадался, если он не являлся Демойном, и чтобы он выдал себя, если был им.

Ко мне подошла девушка за деньги. Рыженькая, довольно молодая, она была одета в клетчатый жилет и юбку, но клетки не отображали цветов чьего-либо дома.

Когда она наклонилась ко мне, я опередил её с вопросом.

— Скажи, милая, ты можешь узнать для меня одну вещь? — Я вопросительно глянул на неё, пододвигая к ней одну из старых эльфийских монет. Всего в два раза меньше, чем она получила бы от меня за свою обычную работу.

Девушка бросила короткий оценивающий взгляд на монету. Потом кивнула.

— Минут через пять, — сказал я, — подойди вон к тому столику и спроси у тех мужчин, не знают ли они кого-нибудь по имени Антуан. Если они спросят, зачем тебе это знать, скажи им, что у тебя послание для Антуана, от Эдны. Запомнила? Если кто-либо из них назовётся Антуаном, подойди к нему, так чтобы я видел, кто из них он, и скажи, что Эдна просила его остерегаться человека в чёрном капюшоне на чёрном коне.

Я замолчал. Девушка поглядела на меня, на мой плащ и откинутый капюшон за плечами, и снова кивнула.

— Скажи мне, сколько стоит заказать музыкантам песню?

Девушка назвала цену. Я не нашёл её высокой, даже если она приврала, чтобы оставить разницу себе. Я отсчитал мелкие монеты и ссыпал их в мешочек.

— Тогда вот ещё что. До того, как ты сделаешь то, за что заплачено, подойди к музыкантам и попроси их сыграть песню под названием «Синяя баллада». — Я протянул ей мешочек с деньгами. — Отдашь это им в уплату. Как только они закончат петь, ты подойдёшь к тем троим. Если всё пройдёт гладко и ты не скажешь им, что тебя подослал я, то, вернувшись, найдёшь под моей пивной кружкой ещё одну такую же монету, какую уже получила.

Мне было не жаль денег; всё равно у меня было всё, что могло понадобиться мне в пути. То, что могло пригодиться в будущем, тоже не осталось бы неоплаченным. А девушка, возможно, хоть на сегодня освободится от своей обязанности, которой зарабатывала на хлеб.

— Давай, — сказал я довольно громко, и для маскировки шлёпнув её пониже спины, оставил пока слежку, вместо этого жмурясь на свечу и покусывая соломинку.

Девушка, спасибо ей, всё сделала. Минуты через две, после того как запутала следы, в основном бродя по залу и приставая к посетителям, она подошла к музыкантам и тихонько с ними о чём-то поговорила. Певица согласно кивнула головой; остальные взялись за инструменты. Я видел, как один из них прячет переданные мною деньги в сундучок, что стоял на полке за их спинами.

Я надеялся, что барон Мелгели, если он присутствовал в зале, был удивлён, когда начала звучать заказанная мной для него музыка.

Я сижу на узорчатом пыльном окне

И смотрю, как меняется тень на Луне.

В витраже от неё отражается свет,

От меня в витраже отражения нет.

Я смотрю, как блестят под Луною поля,

Но меня не приемлет ночная земля.

Не приемлет земля, не зовут небеса —

Для меня не промолвят с небес голоса.

Девушка (не та, что продавала тело за деньги, а та, что торговала голосом) оглядела зал, словно ища глазами заказчика баллады, но я слушал с тем же интересом, что и остальные. Всё-таки эту песню не часто поют в трактирах.

Я навеки избавлен от райских оков:

Мне хватает моих белоснежных клыков,

Мне хватает моих изумрудных очей

И блестящих когтей, что острее мечей.

У меня за спиной два тяжёлых крыла;

И не праведность мне эти крылья дала.

Я сижу на широком прохладном окне,

Что прорезано в каменной крепкой стене.

За спиной у меня простирается зал,

Где я танцы когда-то, смеясь, танцевал.

В этот дом заглянул я, как будто домой;

В этих комнатах жил я, когда был живой.

Эту балладу, называемую Синей, написал один из вампирских поэтов. У неё была красивая мелодия, но играли её редко. Кроме того, полагалось, чтобы её пел мужчина, но я надеялся, что Антуана расшевелит мой сюрприз.

Я подумал, что всё же нашёл его. Я не ошибся в своих подозрениях — тот, за которым я наблюдал с тех пор, когда все остальные претенденты покинули зал, всё-таки вздрогнул, когда зазвучали первые аккорды песни. Он был бледен и до того, но по мере того, как песня близилась к финалу, бледнел всё сильнее.

Дождавшись последнего аккорда, девушка за деньги подошла к столику, за которым он сидел. Она не дала ему даже опомниться. Я слышал, как она что-то тихо спросила у сидящих мужчин. Я отвернулся, продолжая наблюдать за ними через отражение в бутылке.

Он что-то ответил, и она обошла его, склонившись из-за спины через его плечо. Он всё-таки назвался Антуаном.

Девушка шепнула ему на ухо слова о человеке в чёрном капюшоне, и покинула пределы его столика, грациозно переставляя ножки. Его собеседники с интересом посмотрели на него. Но, конечно, с меньшим, чем на неё. Он сглотнул и нервно огляделся. Но в зале не было людей в чёрных капюшонах.

Я оставил для сообщницы монету под кружкой, как и было обещано, и медленно поднялся. Подошёл к стойке, расплатился и пошёл к выходу, лишь на секунду задержавшись у его стола.

— Приятного вам пира, — произнёс я с искренним удовольствием, и прошёл мимо. А затем, щёлкнув пальцами, вдруг поспешил назад к стойке, будто о чём-то забыл. Или вспомнил.

И за моей спиной, вслед за грохотом опрокинутого стула и проклятьем, я услышал звон металла и топот ног.

И тогда я развернулся и бросился в погоню.

Он был уже у двери, мой незадачливый враг, ибо думал, что лишь бегство может его спасти.

Но бегство не могло его спасти.

У двери он, на миг обернувшись, крикнул:

— Убийца! Вяжите его! — и выскочил за дверь, хлопнув ею за собой.

Один из людей, читавший за столом у входа книгу, вскочил на ноги, ибо думал, что поступает правильно.

Он выхватил клинок, роняя книгу. Но он поступал неверно.

— Объяснитесь, милорд, — сказал он, целя остриём в мою шею.

Я взглянул на упавший том. «Вечера моей печали». Хорошая повесть, и, может, парень, преградивший выход угрюмому мужчине со светлыми глазами и волосами, был тоже хорошим человеком.

Одной рукой он запер дверь у себя за спиной на засов.

Я не стал ничего ему объяснять. Через две секунды он увидел в моём лице то, что я хотел, чтобы он увидел. Он опустил меч и отошёл в сторону.

Я произнёс Своё Слово, и засов упал с двери, а пробки вылетели из бутылок в зале позади меня. Я шагнул в распахнувшуюся словно от ветра дверь, и навсегда покинул двор «В тенях».

Он уже отвязал коня, и, в ужасе оглянувшись, вскочил в седло. Беги, подлец, беги как лишь сможешь, и выиграй свои секунды. Он знал, что должен бежать. Я знал, что убежать ему не дам.

Он пустил коня в галоп вдоль по улице, к Четырём Дубам, в сторону Северных ворот. Я свистнул, и мой конь, оборвав привязь, в одном прыжке был подле меня. Я вскочил ему на спину, и мы понеслись вслед за беглецом. Он бежал, спасая себя, ибо за ним гналась ярость.

Я нагнал его почти сразу, и Людоед настиг его скакуна, словно тараном ударив всем корпусом ему в бок. Конь Антуана Демойна не удержал дороги и полетел кубарем, а сам он упал в пыль, пролетев несколько ярдов кувырком.

Я поднял Людоеда на дыбы и обнажил меч. Краем глаза я видел, как закаменела стража у близких уже Северных ворот. Они не знали, что делать, и тело подсказало им лучшее решение.

Не двигаться.

Я спешился. Мы были одни на пыльной дороге, на пустой площади к северу от исполинских дубов. За спиной я слышал отдалённые голоса. Я знал, что никакой погони за мной уже не будет.

— Ты гнался за Эдной, Демойн. Ты гнался за ней и хотел выпить её кровь.

Антуан Демойн, когда-то очень давно бывший человеком, попятился от меня на локтях, волоча ноги в пыли. Может, удар Людоеда сломал ему одну; я не знал. На левой его руке тускло блестело кольцо, называемое некоторыми Кольцом Кольда; оно позволяло вампиру, его носившему, переносить день. Но тёмная ночь становилась для него смертельной. Такое кольцо словно разворачивало мир для вампира наоборот.

— Прощай, вампир; — сказал я, и серебряный узор на лезвии сверкнул чистотой при упоминании его природы. Он был нанесён на сталь специально за тем, чтобы неживые и те, кто живёт по-другому, не смогли выдерживать ударов моего меча.

Они и не выдерживали.

Он даже не делал попыток сопротивляться. Это было бы бесполезно, но я бы дрался до последнего.

Впрочем, сейчас дело обстояло так, что я стоял с оружием, а он лежал в пыли.

Я взмахнул мечом, и чужая кровь хлынула из его горла, заливая плащ и открывшийся герб. На гербе дева, терзающая дракона, смотрела на мир пустыми глазами, и, по мере того, как раны дракона заливала настоящая кровь, глаза обладателя герба становились такими же пустыми, что и у девы.

Я встряхнул меч, и тёмные капли, все до одной, упали в пыль.

Потом я вернулся к своему коню. Жаль, я не мог накормить его.

А колечко я забрал. Отдам его потом Грейс.

Когда я проезжал через Северные ворота, что были всего в двух сотнях ярдов от того места, где я убил Антуана из Мелгели, охранник из беспомощной городской стражи спросил у меня, как моё имя, но я не ответил.

— Как же имя твоего коня? — спросил тогда он, пытаясь соблюсти традицию.

— Людоед; — ответил я, и мой конь тихо зарычал.

— Как же имя твоего меча? — дрогнув, спросил стражник.

— Головорез; — ответил я.

Сглотнув, он спросил, с отчаянием в голосе:

— Скажи мне, кто ты?

— Знающий Слово; — ответил я, и его испуганный жест, называемый рога Морольфа, лишь подстегнул моё желание покинут Алвинию, Город Четырёх Дубов и одного вампира.

Я крикнул коню, и он сорвался в галоп.

К северу от Алвинии были луга, поросшие голубыми и красными цветами. На востоке по-прежнему тянулись леса; и в стороне моря теперь тоже виделся лес, не очень далеко; вроде бы сосновый. Он потихоньку разрастался, приближаясь к дороге.

В тот вечер были звёзды, и никакого дождя. На луну выли волки.

Почти ничего интересного не происходило. К рассвету я заметил у дороги старый колодец. Он был довольно ухоженный. Я заглянул вниз и увидел на дне воду и светлый лоскуток отражённого неба. Опустил ведро на цепи, считая обороты. Шестнадцать. Василисков на такой глубине ещё не водилось, поэтому я достал воды, напился и напоил коня. Потом снова сел в седло и поехал вперёд.

Чуть позже, в малиннике подступившего слева леса, я видел бурого медведя. Он, почуяв моего коня, скрылся в лесу.

Следов Эдны я пока не видел. Но она не могла быть далеко. Теперь, когда Антуан из Мелгели более не гнался за ней, я чувствовал нарастающую уверенность в том, что догоню её. Кроме того, в Алвинии всё-таки начало сбываться предсказание.

После, на исходе второго дня с того времени, как я покинул двор «В тенях», у тропы среди лесов, подступивших вплотную, я наткнулся на гостевой дом, поросший мхом.

Такие дома иногда строили — в лесах, у редко используемых дорог, на длинных переходах. Так строят мосты через местные реки, и крытые охотничьи настилы в богатых дичью дебрях — кто-то сделает для себя, да и оставит, а где-то местный барон или кто другой прикажет построить.

Я знал, что Эдна, волшебница или нет, уже близко, как бы быстро она ни умела ходить. Она и её стая собак. Эдна, которую называли Собачницей, должна была остановиться и здесь. И здесь могли остаться её следы.

В конце концов, волшебницам тоже нужно спать.

Я остановил Людоеда у ветхого куска изгороди, спешился. Хорошо, что Эдна не могла ехать верхом — ни одна лошадь или конь не пустили бы её к себе на спину.

Такая маленькая плата за некоторые способности, и я тоже потихоньку плачу свою цену — то здесь, то там.

Толстые стены, сложенные из ошкуренных брёвен, давно покрылись мхом. Тускло блестели старые стёкла в разбитой на квадраты раме единственного окна.

Я потянул за ручку покосившейся двери. Она заскрипела, открываясь, а на пальцах осталась холодная мокрая плёнка. Потом дверь упёрлась в порог.

Я мог бы произнести своё Слово, помогая заклинившей двери открыться, но опасался, что моя магия сотрёт те вещи, по которым я мог угадать следы присутствия здесь моей Эдны.

Поэтому я потратил около минуты, открывая дверь вручную, а потом вошёл в единственную комнатушку домика.

Там был очаг, столик, древний стул и смятое меховое покрывало на постели.

Именно постель интересовала меня больше всего, и поэтому я посмотрел в зеркальце на противоположной стене.

Я-то был всё таким же: чёрный капюшон, скрывающий черты, и светлые глаза под соломенными волосами, спадающими на лоб.

Но я смотрел не на своё отражение. Глядел я прямо, но высматривал следы Эдны, видимые лишь краями глаз. Такие вещи замечаешь или вскользь, или боковым зрением.

Через четверть минуты я увидел их.

На смятой постели, в очертаниях складок покрывала, явно виделся силуэт собаки.

Я перевёл глаза на постель. Ничего. Как только я отвёл взгляд, лежащая собака возникла снова. Острая мордочка, уши, короткие лапы. Иллюзия была почти полной. В полумраке казалось, на постели лежит реальная собака и смотрит на меня.

Я вернул взгляд на кровать. Это было хуже, чем я ожидал. Теперь и Эдна знала о моём приближении; её сторожевая магия, которой был помечен дом, давала ей возможность чувствовать меня, через призрачную фальшивую собаку.

Я отступил за порог и закрыл дверь. Возможно, кто-то ещё после меня увидит в измятой постели очертания зверя. Может, об этом доме после сочинят пару историй; а то и вовсе забросят: вещи и их уклад, созданные людьми, не часто выдерживают прикосновение магии.

Ну разве что мосты, починяемые троллями.

Я сел в седло и гнал безостановочно до самого заката.

На закате под копытом коня сломалась очередная палка, и я увидел, что она сине-зелёная на сломе. Такой цвет приобретало дерево, которым ведьмы мешали своё ночное зелье. Я придержал коня, принюхался. Тянуло дымком. Я снова резко тронул Людоеда, и мы понеслись сквозь сумерки прочь. Над головой алело небо.

Когда высыпали первые звёзды, и мир стал ждать прихода луны, лес наконец отодвинулся от дороги, и я выехал на маленький хутор.

Глава 3

Обрамлённый лесом луг оживлял сад из старых яблонь, два дома, один из которых заброшенный, и какие-то постройки за крепкой изгородью. Пахло маттиолами, сиреневыми, как небо надо мной.

Ну что ж. Хутор так хутор. Да и хутор как хутор. Только сухое дерево над зарослями бузины чуть-чуть портило впечатление под вечер. Так и просился на него ворон — в контражуре, против луны. Впрочем, она ещё не всходила.

Может быть, именно здесь я и встречу Эдну, и всех её собак, которые, конечно, будут мешать мне делать то, что я всё равно сделаю.

А может, и не встречу. Может, она и была здесь, да ушла.

Я остановил коня у ворот и спрыгнул наземь.

Я не слышал ни одной собаки. Либо их здесь не держали, либо псы были молчаливые; либо же весь хутор был брошен — света в окнах я тоже что-то не видел.

Я постучал костяшками пальцев по дереву калитки. И — да, где-то полминуты спустя зажглись свечами окна, и кто-то вышел на крыльцо.

Хорошо бы тут заночевать, ощущая сладкую усталость, подумал я; и, отстегнув от седла меч, перепоясался им. Так-то оно лучше.

Открыл мне мужик, невысокий и коренастый. Не побоялся, даже не спросил, кто там. Просто отодвинул скрипнувший железом засов с той стороны и открыл калитку.

— Ты кто, человече? — спросил он — не враждебно, но и без заметного дружелюбия. Ростом он был заметно ниже меня, но с крепкой шеей и длинными узловатыми руками. Лицо его было вытянуто вперёд, челюсть, считай, выдавалась за пределы носа. Мужик был мохнат. Опасным он не выглядел.

— Вообще-то, — сказал я, разводя руками, — путник решившийся спросить ночлега. А на чей вопрос я имею честь отвечать?

— Я Ллойд; — без лишних церемоний ответил мужик, пожимая мне руку. — А тебя как звать?

Я назвался одним из тех имён, которые не носил. Людоед в темноте тихонько заржал, протестуя.

— Ну что ж, входи; — сказал мужик, сторонясь. — Ночью здесь небезопасно.

Я не стал уточнять, по мою ли сторону ворот это «здесь» или по его, и вошёл, ведя Людоеда в поводу.

— Давай отведу коня на ночлег; — сказал Ллойд, зажигая огнивом масляный светильник на столбике у крыльца. Я передал ему поводья, и Людоед не протестовал.

— Как зовут? — деловито осведомился хозяин, похлопывая его по чёрной лоснящейся шее.

Я не стал лгать.

— Так стало быть… — Ллойд помолчал, глядя в небо, где горели уже редкие холодные звёзды. — Это ведь не просто конь, да? Это бламантский зверь?

— Верно; — ответил я. — Имею счастье им владеть. Не бойся, раз он тебе дался, то не ослушается. Без подобающей причины, конечно; — добавил я, помолчав.

— Угу.

Ллойд почесал затылок. В свете огня я увидел, что руки у него тоже сплошь волосатые.

— Ладно, разберёмся; сейчас Уму позову, пусть тебя примет; а тут и ужин поспеет.

Я кивнул. Ужин — это хорошо. Ужин и отдых.

Ужин, работа, а потом, если получится, отдых. Ведь мне предстояло ещё задавать вопросы.

— Только вот ещё что… — Ллойд замялся; видно, смущаясь того вопроса, что хотел мне задать.

Я не стал ему помогать.

— М-м-м… Ты бы меч не мог снять? Если на тебе нет обета носящего оружие… В общем, мы ж не на войне.

Я засмеялся.

— Нет, Ллойд, любой обет, по-моему, глупость несусветная. Давай я повешу свой меч на седло, откуда я, по правде, его и снял, прежде чем постучать в ворота.

Я отстегнул меч и повесил его обратно на Людоеда.

Так-то оно хуже, но ничего не поделаешь. Всё же лучше, чем если бы Ллойд уволок его куда-нибудь в комору.

Я потрогал шнурок на шее, уходящий за ворот.

Ума вышла на крыльцо. Это была невысокая, хрупкая женщина средних лет, с некрасивыми мышасто-серыми волосами с отдельными русыми прядями; в простом песочного цвета платье.

— Здравствуйте; — сказал я.

— Ума, покормим гостя? — спросил Ллойд из-за моей спины. — Парень припозднился.

— Да почему же нет; — Ума улыбнулась, показав ровные крепкие зубы. — Ты недолго, ладно? Всё уже готово.

— Ну само собой. — Ллойд взял коня за повод и повёл вглубь двора, а я вслед за его женою вошёл в дом.

Думал я о том, что мне надо было бы проехать этот хутор.

В доме было по-своему уютно; ошкуренные стволы сосен, из которых строились стены, были украшены вязаными шерстяными ковриками, висевшими в простенках. Шерсть была плохонькая, может, даже волчья, но всё равно мне нравилось. Стол был старый, тёмный, порезанный ножами и словно обгрызенный по краям; табуреты же белели свежим деревом, новой тесниной также красовались рамы в окнах.

Дверь в соседнюю, следующую комнату, была занавешена затейливой шторой из нанизанных на верёвки тонких деревянных кругляшей. В комнате горело две хороших масляных лампы — на печи и на столе. Было светло и тепло. Слегка пахло псиной — может, шерсть, из которой плели коврики, была собачья.

У стола хлопотала девчушка лет тринадцати, похожая на маму. При виде меня она чуть оробела, но поздоровалась.

— Кейли, это… наш гость; — сказала Ума. Я вспомнил, что не представился ей, и снова назвал не своё имя.

— Это моя дочь Кейли; — сказала она в ответ.

— Очень приятно, миледи. — Я наклонил голову.

— Давайте-ка ваш плащ, я повешу его вот сюда; — Ума протянула руку, и мне не оставалось ничего другого, как развязать шнуровку у горла и отдать чёрный, шелковистый на ощупь плащ жене человека, что чуть ранее так же ненавязчиво отобрал у меня меч.

На столе стояло четыре столовых прибора — видимо, для меня, Ллойда, Умы и Кейли.

Ага.

— А где ваш второй ребёнок? — спросил я у Умы.

Она приоткрыла рот, внимательно глядя на меня чайного цвета глазами; помолчала. А потом спросила:

— А вы откуда знаете, что у нас двое детей? — Тут она посмотрела на дверь над моим плечом. Я и сам уже слышал шаги Ллойда.

Я кивнул в направлении стола:

— У вас же здесь четыре прибора, а меня-то вы вряд ли ждали к ужину?

— Ах, да; — Ума улыбнулась. Кейли тем временем ставила на стол пятую тарелку.

Вошёл Ллойд.

— Ллойд, Майк ещё не вернулся? — спросила Ума, и добавила, обращаясь уже ко мне:

— Наш сын Майкрофт в лесу, на охоте.

— С собаками? — спросил я.

— Что? — спросил Ллойд, глядя то на меня, то на жену. На неё он смотрел, как мне показалось, с лёгким осуждением. А может, и правда показалось.

— На охоте — с собаками? — повторил я, указывая на коврики на стенах. — Это же вроде собачья шерсть? Я думал, у вас много собак. Живи я на окраине леса, я бы держал хороших волкодавов.

— А, нет. — Ллойд вроде расслабился и махнул рукой. — Нет, волков тут нет, и собак мы не держим. А шерсть Ума купила у торговца — шерсть дешёвая, зато полезная. От ломоты в костях там, от всякого. У нас у всех вот стельки в сапогах из собачьей шерсти.

— Надо же, как интересно; — сказал я, глядя на Кейли. Кейли глядела на меня во все глаза. Чайного цвета, как и у матери.

— Ну что же мы стоим, прошу к столу! — Ума указала мне место — спиной к окнам. Ллойд сел во главе стола, слева от меня; Ума и Кейли уже подавали от печи ужин. Горячий хлеб, жареное мясо, фасоль. У меня потекла слюна.

Ума села напротив меня, Кейли рядом с нею. Место Майкрофта пустовало, и, пока мы молча ели, я думал о том, что это к лучшему. И ещё о некоторых вещах.

Почувствовав себя сытым, я некоторое время просто сидел, наслаждаясь покоем.

Потому что сейчас мне снова предстояло работать, и я не был уверен, что проведу ночь под этой крышей.

А снаружи, верно, уже взошла луна.

— Где это Майк? — вполголоса сказала Ума. В свете лампы было видно, что её руки покрывает золотистый пушок.

— А Майкрофт старше Кейли или нет? — спросил я. Это и впрямь могло иметь для меня значение.

— Старше на четыре года; — ответила она.

— Понятно. А здесь в округе ещё кто-то живёт?

— Нет, далеко вокруг одни леса с лугами; — осторожно ответила Ума. Она явно не знала, какие ответы я хочу слышать. Я, видно, не внушал им доверия — рослый мужчина с немигающим взглядом, одетый в чёрное.

— Парень в возрасте, а девушек в округе явно не перебор; — заметил я.

Ума и Ллойд неловко усмехнулись. Они бы предпочли, чтобы я не вёл этот разговор.

— Хотя это у каждого по-своему; — я обернулся и глянул в окно. Темно уже было, темно совсем. — Я вот ищу сейчас одну девушку, да никак не найду. Зовут её Эдной. Она где-то в этих краях. Не просилась ли она к вам на ночлег этими днями?

Я взглянул на Уму, но увидел краем глаза, как лицо Ллойда на секунду окаменело.

— Девушка сама в этих лесах? Видно, не сладкая жизнь погнала её одну на север. — Ллойд не ответил на мой вопрос.

— Она всегда ходит с собаками; — сказал я. Где-то близко от хутора, в лесу на западе завыл волк.

— Я ищу эту девушку; — повторил я. — Мне стало известно, что она следует по этой дороге. Если она не останавливалась здесь, то куда она могла пойти дальше?

Снова завыл волк, менее чем в полумиле отсюда. Молодой волк.

Ума и Ллойд переглянулись. Кейли и так весь вечер сидела как на иголках, а тут так почти подпрыгнула.

— Кейли, детка, налей нашему гостю ещё вина. — Ума показала на меня глазами. Взгляд у неё был чужой.

Кейли встала, взяла кувшин с вином, и, обойдя меня со спины, склонилась через плечо над кружкой.

— А кто ты, что задаёшь такие вопросы, и кто она тебе? — спросил Ллойд.

— Я всего лишь тот, кто её ищет, как ты видишь. Я думаю, нам стоит закончить разговор до того, как появится Майкрофт?

Ума подобралась. Её пальцы у горла нащупывали шнуровку простого платья. Кейли, маленькая ростом для своих тринадцати лет, стояла у меня за спиной. Хотя кувшин с вином уже поставила на стол.

— Да, Эдна была здесь; — сказал наконец Ллойд. — И достаточно долго, чтобы рассказать о своём преследователе. Я был бы последним нелюдем, если бы позволил тебе догнать Эдну Собачницу. И, я думаю, ты назвался не своим именем.

— А какое, по-твоему, моё? — спросил я, перенося вес на ноги и готовясь к рывку.

— Антуан Демойн, барон Мелгели!

Ума взглянула поверх моего плеча и кивнула. Глаза у неё были уже не человечьи.

Прежде чем вооружённая кривыми когтями рука девочки вцепилась в моё горло, я ударом локтя отбросил её к стене, рывком поднялся, выхватив из-под себя табурет, и отступил назад, чтобы оба взрослых были у меня в поле зрения.

Кейли сжалась в комок, готовая к прыжку, но Ллойд остановил её движением ладони. Он загораживал дверь, осклабившись; на его руках уже начинала расти шерсть, поначалу похожая на волосы; и без того выпирающая челюсть вытягивалась вперёд, удлинялись волчьи клыки; поросль на небритом лице густела и щетинилась вибриссами. Ума потушила на столе лампу и сгребла с печи вторую, явно не зная, что с ней делать — они хорошо видели в темноте, но если я был вампиром, то и мне тьма не помешала бы.

— Ты с ума сошёл, Ллойд! — крикнул я. — Я не вампир! Да, я назвался не своим именем, но я и не Антуан. Знай же, что Антуан Демойн ныне мёртв. Я убил его в Алвинии, Городе Четырёх Дубов, у Северных ворот. Лучше тебе, Ллойд, дать мне пройти. — Я перехватил табуретку поудобнее. — Извини, что испортил твоей семье вечер, но мне нужно было задать мои вопросы.

Жутко, до боли громко завыла Ума, зовя Майкрофта; Ллойд рухнул на руки, зубами разрывая на себе одежду, и перекатился через голову матёрым волчарой. Где-то за стеной, во дворе, ломали что-то деревянное. Ллойд бросился на меня.

Я убил вампира. Но убивать оборотня я не хотел. У меня были знакомые среди оборотней; я вспомнил Люсьеж.

Я ударил Ллойда зажатой в руке табуреткой, так что он влип в пол и растянулся возле Кейли.

Потом я свистнул во всю мочь, и где-то на той стороне двора мой конь оборвал привязь и, сломав наконец дверь сарая, вылетел наружу.

Я сказал Своё Слово, и двери с треском распахнулись в ночь, а влетевший сквозняк погасил лампу у Умы в руках. Ллойд отполз назад. Три пары волчьих глаз горели в темноте, да кричал потревоженный ворон на дереве.

В дверном проёме я увидел, как на залитом луною дворе бесновался мой конь, а рядом с ним танцевал молодой волк, стараясь задержать его, но натыкаясь с любой стороны лишь на зубастую пасть. На ногах Людоеда я видел остатки пут; Ллойд стреножил его, уходя. Без толку: такого зверя, как Людоед, можно стреножить лишь шипованной цепью.

А такого, как я, не остановить и стаей оборотней.

Волк Майкрофт обернулся и оставил Людоеда в покое, отбежав на безопасное расстояние. Теперь он просто стоял среди двора, крупный светлый самец, не так давно бывший щенком. Он видел сквозь открытую дверь и меня, и своих родителей.

— Ты понял, кто я, Ллойд? — спросил я, отбрасывая белеющую в темноте табуретку.

— Нет, Знающий Слово; — Ллойд припал на передние лапы, слова давались ему с трудом. — Но знай: за то, что ты убил вампира; — слюна вытекала из непривычной к разговорам пасти прямо на пол; — за это Ллойд и Ума Румеры никогда тебя не забудут.

— Прости нам этот вечер, Знающий Слово; — подала голос и Ума. — Спасибо, что спас Собачницу, нашу сестру, от вампира. Он ведь хотел выпить её кровь, чтобы стать сильнее?

— Да; — ответил я. — Я прощаю вас, оборотни из Румеров, и благодарю за заботу об Эдне. А теперь мне пора.

Я вышел за дверь. Ллойд и Майкрофт протрусили за мной до ворот. В свете белёсой от болотных туманов восходящей луны глаза моего коня светились белым. Я знал, что так же сейчас светятся и мои глаза.

— Прощайте! — крикнул я, накидывая плащ. Затем ухватился за луку седла и вскочил на коня. Людоед прыжком вылетел за открытые волками ворота, и я вновь оказался в ночном лесу. Я свистнул Людоеду, и мы помчались вперёд по тёмной дороге.

А над домом оборотней всё кричал растревоженный ворон.

…Давно уже взошла ущербная луна, выхватывая из темноты белые цветки у подножий деревьев да изредка белые кости у входа в тёмные норы меж корней. Лес давно сомкнулся вокруг дороги, и путь мне освещал лишь лунный свет да редкие гнилушки в чаще по обе стороны тропы.

Эдна, владеющая даром располагать к себе любых существ из рода псовых, конечно, знала, что я преследую её, но не сказала оборотням, что её ищет не только Антуан. Она не хотела встречи со мной — а кто её хочет? Но она не стала просить семью оборотней задержать меня. Хотя кого она более жалела: меня ли, или обожающих её вервольфов, которые погибли бы все до единого (кроме, возможно, девочки), вздумай они выступить против Знающего Слово? Я не знал ответа, но рассудил, что обе причины имели для Эдны свой вес.

Я уже не гнал коня: дорога стала плохой, и я подозревал, что более по пути на север не встречу здесь столь больших человеческих селений, как Алвиния или хотя бы то село, где я обедал в «Обочине». С другой стороны, я чувствовал, что Эдна должна была быть уже где-то рядом. И моя встреча с ней становилась лишь делом времени. Но, видят Боги, я не хотел нагонять её ночью.

Я проверил, легко ли вынимается меч из ножен, и перевесил его под правую руку. Лес, заросли крупных дубов и вязов, с чёрным ковром палой листвы и кружевом мшистых корней вдоль тропы, иногда сверкал под луной болотцами; вдалеке к северу я уже дважды слыхал филина; в сырых низинах, соперничая белизной с ночными цветами, слабо светились крупные колокольчатые поганки. Пахло прелыми листьями и всем тем, чем пахнет летними ночами в дубовом лесу: горечью, свежестью и ещё чем-то диким в темноте. Снова запел где-то рядом бессонник, зовя русалок; а через какое-то время я услышал где-то на востоке, за стеною деревьев, далёкое, вроде многоголосое, пение; и поспешил поторопить коня, удаляясь прочь от этого места, пока девичий хор не перестало быть слышно. Да и бессонник замолчал, выполнив, видно, свою работу.

К утру, перед самым восходом, из-за вяза впереди выглянул волк. Постоял, посмотрел на нас и скрылся в лесу.

Эдна была уже близко.

Глава 4

Утром мне пришлось оставить моего коня.

Уже рассеивался предрассветный мрак; на востоке над кронами дубов наливались сияющие иглы утренних лучей, рождая отблески на каплях росы и нитях паутины; уже закрывались ночные цветы, а те деревья, что поодаль от дороги, таяли в утреннем бесцветном тумане, когда лес начал вдруг редеть и через какую-то четверть мили сошёл на нет. И сквозь туман, в конце расширившейся было дороги, в нескольких десятках шагов впереди я увидел воду.

Сначала я подумал, что это просто лесное болотце, а то и всего-навсего запруженный упавшим деревом ручей. Но приглядевшись, остановил Людоеда, и, сбросив капюшон и подобрав плащ, спрыгнул с седла. Когда мои сапоги по щиколотку ушли в грязь, я тихо выругался.

Что-то запрудило лесную реку, и она вышла из берегов, залив окрестности настолько, что по левую руку вода даже достигала опушки и, по-видимому, проникала в лес. Я стоял на своеобразном мысу посреди этого маленького разлива, и впереди меня вода лениво перетекала через дорогу. Дальше было ещё глубже, и лишь отдельные кочки торчали из воды, да высокие цветы, жертвы потопа, вяло кивали своими венчиками в такт пульсу течения. Моста я не наблюдал; тот берег вообще отсутствовал; тонул в тумане, как в молоке.

Я повернул голову: где-то справа, у кромки воды, мне послышался голос, но встающее солнце било в глаза, а понизу туман мешал рассмотреть берег получше. Вдобавок начинали петь птицы.

Я постоял с минуту, пока не услышал это вновь: тихое девичье или детское пение где-то по правую руку, ниже по течению.

…Я сижу на берегу с непокрытой головой,

И смотрю, как облака проплывают над рекой.

Может, кто-то в небесах, в этом синем далеке,

Наблюдает, как слеза по моей течёт щеке.

За последнее время я слышал поющих девушек довольно часто, как и предполагало предсказание: в Алвинии, в «Тенях», одна из них помогла мне найти вампира Демойна; сегодня ночью в лесу хор других заставил меня пришпорить коня. Что обещала эта третья, пока ясно не было.

Восходящее солнце достаточно разогнало туман, чтобы я смог увидеть то, что осталось от моста.

Некогда мощная бревенчатая конструкция грудой рассыпанных брёвен лежала посреди водной глади, перегораживая основное русло. По всему было видно, что мост, превратившийся в запруду, завалился набок по ходу течения.

…Пение повторилось вновь, грустное пение на мотив «Непрощённого». Ранее я не слышал такой песни, но голос был нежный и печальный, словно дитя или дева, поющая в тумане (скорее это всё же была девушка), действительно плакала, напевая.

…Я сижу на берегу с непокрытой головой,

Провожу по волосам белоснежною рукой.

Только розы в волосах, что вплела туда любовь,

Не ласкают руки мне, а царапаются в кровь…

Впрочем, она не обязательно могла быть человеком.

Я огляделся ещё раз и снова влез в седло. А затем, глядя Людоеду под ноги, осторожно тронул его шагом вверх по реке, вдоль затопленной опушки.

Я двигался в сторону большого, нависающего над водой дуба, что чёрным силуэтом проступал сквозь жемчужный от солнечных лучей туман. Мне казалось, что пение доносится оттуда.

Вдруг из тумана впереди вышла собака. Я даже вздрогнул, но светлая лопоухая дворняга с печальной мордой была одна. Да и голос поющей, хоть своей печалью и напоминал голос Эдны, но определённо им не был.

Собака уселась на кочку на нашем пути; засунула заднюю лапу себе в ухо и почесала там, так задумчиво глядя в небо, что я представил себе, как она поёт песню про далёкие синие небеса, и улыбнулся.

Потом она перевела взгляд на нас, встала и направилась обратно. Правда, через два шага она остановилась и обернулась, проверяя, идём ли мы следом, а затем, с важным видом проводника, затрусила впереди. Я заметил, что брюхо и хвост у собаки были мокрые.

Всё это было по меньшей мере странно, и поэтому мы последовали за собакой.

Вскоре ей пришлось уже плыть; Людоеду вода почти достигала коленей. Один раз он угодил копытом в яму, и мы чуть не завалились в воду. Пение девушки становилось всё слышнее, обманчивое, как любой звук над водой:

…Я сижу на берегу с непокрытой головой,

И смотрю в своё лицо, отражённое водой;

Но зелёные глаза, что природа мне дала,

В отражении черны, как вороньих два крыла…

Под дубом было темно и ещё стоял туман. На широком корне сидел печальный пёс, большой, мокрый, с хвостом бубликом. Наша провожатая, не сбавляя хода, поспешила к нему и выбралась из воды рядом с ним.

В углублении меж корней, по рёбра в воде, в густой, пронизанной прядями тумана тени сидела девушка, привалившись к дубу спиной, и пела.

Теперь песня её была без слов. Девушка глядела, как я приближаюсь, и просто выводила голосом печальную, выразительную мелодию, повторяющую мотив куплета. Птицы в кроне дуба, если и были, молчали.

Девушка была обнажена, по крайней мере, выше пояса. У неё были матовые чёрные волосы; длинные, мокрыми прядями облепившие плечи и грудь и уходящие дальше под воду. Глаза у неё тоже были чёрные. Да и губы.

Я остановил Людоеда боком к ней, на границе безопасной зоны. Дальше шла глубина.

— Незнакомец, купи у меня лодку, — сказала русалка, переставая петь. Насколько я мог понять, это была обычная речная русалка, которая в одиночку никакой опасности не представляла; а не утопленница, не сирена с рыбьим хвостом, и не водяница, у которой вместо крови болотная вода, а вместо зубов — кольцо клыков.

— Лодку? — переспросил я. — Впервые вижу столь запасливую и столь деловую русалку. Впрочем, где же твоя лодка?

— Привязана к дубу, — объяснила русалка, съезжая спиной вниз по стволу, глубже, так, что по шею ушла под воду. Я глянул влево, куда она указала бледной рукой, и впрямь увидел нос лодки, притаившейся за деревом. Дуб был огромный, обхватов в пять. За ним можно было спрятать хоть корабль.

— У меня было две лодки, — сказала она, забавляя сама себя плавающими в воде прядями волос. — Но одну на заре купила девушка. Она уплыла вверх по реке, но очень жалела, что не смогла забрать с собой своих собак.

Вот оно что. Я почти догнал тебя на суше, Эдна, и ты решила уйти по воде.

Но я тебя не отпущу.

— Вот этих? — спросил я, указывая на парочку, с видом просветлённой грусти на мордах сидящую бок о бок на корне.

— Что ты, что ты! — русалка заулыбалась, показывая сиреневую изнанку губ. Зубы у неё точно были обычные, человечьи. — Эти двое остались. Остальные разбежались по округе. Их было десятка полтора, не меньше. По-моему, среди них был даже волк.

— Спасибо тебе, водяная дева, — поблагодарил я её в традиционно уважительной для русалок форме. — А давно она уплыла?

— Вряд ли более полутора часов назад. Так ты купишь у меня лодку?

— Да зачем тебе деньги, дева?! — искренне удивился я. — Я ещё не слыхал о русалках, хоть что-нибудь покупающих у торговцев!

— Да нет же, дело вовсе не в этом; — русалка хихикнула, змейкой выбираясь на корень. Она была полностью нагая, как и положено речной русалке. Ноги у неё тоже были обычные, человечьи. Когда она уселась, обняв себя за колени, концы чёрных волос всё равно ещё спускались вниз по корню и уходили под воду. — Просто хозяин этих лодок — мой знакомый; — русалка снова хихикнула. — Они ему не нужны, вот он и попросил меня их продать. Но кому же я их продам здесь, да ещё ночью? Он обещал мне услугу за услугу, если я их продам, но он приходит так редко… — добавила она уже печально.

Ну да. Знаю я, какую плату берут русалки за услуги. Небось и мне не миновать такой пропозиции. Тем более что, похоже, придётся просить её присмотреть за конём.

— А вот сегодня ещё затемно рухнул от чего-то мост, а потом так вовремя пришла эта девушка, и я продала ей лодку. И я решила ещё подождать: сегодня такой удачный день, вдруг кто ещё пройдёт? Так ты купишь её?

— Куплю. — Я полез под плащ за кошелём. — Сколько?

— Восемь, только не серебром; — сказала русалка и плюхнулась в воду.

Я отсчитал монеты, ссыпал их в один из холщовых мешочков, что были у меня с собой; и, склонившись с седла на бок, отдал русалке. Она стояла рядом с Людоедом, но вода доходила ей выше пояса.

— Спасибо; — поблагодарила она, и подняв голову, посмотрела на меня.

Я старался не смотреть ей в лицо. Впрочем, это ничего не исправляло.

— Подгони сюда лодку, будь добра; — попросил я, глядя, как она опускает под воду руку с зажатой в ней платой. Пелена тумана на воде, совсем уже прозрачная, таяла на глазах. Молочно-белое ничто, на фоне которого тёмной бронзой рисовался дуб, наливалось жемчужно-золотым светом.

Русалка кивнула и канула под воду. Под мутно-зелёной гладью мелькнул девичий силуэт, протянулись ленты волос, рождая дрожащие дорожки — русалка обогнула дуб под водой, чтобы не показываться на солнце. Вообще-то ей уже пора было уходить. В глубину, в ямы под берегом, в самый глубокий омут, туда, где дно покрывает ковёр бесцветных в темноте водорослей; до самой ночи.

Появилась лодка, с привязанной к носу туго натянутой верёвкой, уходящей под воду. Лодка была крепкая, двухместная; на скамье, крест-накрест прислонённые к ней, лежали два весла.

Верёвка ослабилась, лодка, замедлившись, подплыла к краю ямы и мягко ткнулась носом в кочку под копытами Людоеда. Русалка вынырнула поодаль, в тени дуба. Собака на корне лениво посмотрела на неё и почесала за ухом.

— Спасибо, дева. — Я отстегнул ножны с Головорезом от луки седла и бросил в лодку. Они глухо стукнули о дерево. Вслед за ними отправились и скатка с дорожной сумкой.

Людоед поднял голову и посмотрел на меня через плечо.

— Ну прости, я за тобой вернусь. — Я наклонился и потрепал его по чёрной гриве. — Можешь побродить здесь по лесу, поохотиться; только далеко не уходи и к людям не приближайся. Понял?

Конь фыркнул и отвернул голову.

Я снова взглянул на русалку. Так и есть. Она стояла по пояс в воде, заложив руки за спину, и ждала. И на этот раз её волосы вовсе не прикрывали её груди.

— Присмотри за моим конём, — попросил я её. И тут же добавил:

— Я заплачу тебе деньгами, а ты отдашь их хозяину лодок, когда он придёт. Может быть, он проведёт с тобой больше времени.

Большие чёрные глаза русалки наполнила печаль. Это была чёрная русалка, довольно редкая по сравнению с зелёными и лиловыми. Но такая же одинокая.

— Раз он продаёт лодки, значит, наверное, придёт ещё лишь один раз. — Она замолчала. Потом, закусив губу, продолжила.

— Побудь со мной. Я присмотрю за твоим конём, только будь со мной. Солнце ещё невысоко… — она просительно посмотрела на меня, выгнув спину и склонив голову. Вода едва доходила ей до талии.

Я покачал головой в ответ:

— Нет, дева, не рассчитывай на меня. Спасибо, что продала мне лодку. — Я спрыгнул с коня, и два облака брызг схлестнулись там, где мои сапоги почти по срез голенища ушли под воду. Затем я забрался в лодку и взял вёсла. Мне предстояла погоня за Эдной по реке. Не очень долгая — в лодке Эдна не сможет по-своему скользить, как делала это на земле; а телом я гораздо сильнее неё. К полудню всё должно было кончиться.

— До свидания, — сказала мне русалка. Плечи её поникли, но она улыбнулась мне и помахала ладошкой. — Я присмотрю за твоим конём. Может быть, ты ещё погостишь у меня на обратном пути?

— Может быть, — ответил я, хотя так не думал.

Выгребая на середину реки, я обернулся, но не увидел её нигде — видно, она уже ушла в глубину, спасаясь от восходящего всё выше и выше солнца.

…Туман уже давно рассеялся. Лодка скользила по неширокой реке; по обоим берегам её рос такой густой лес, что на коне я бы решительно не смог там пробраться; ветви вётел касались воды, собирая с поверхности всякий мусор: ветки, листья, лепестки, щепки, обрывки водорослей. У чьих-то водопойных троп росли камыши и цвели белые лилии. На утопленной коряге я увидел рыбоеда, мелкую нечисть, что обычно обирает сети рыбаков. Этот просто охотился, но при виде меня бросился в воду и скользнул к берегу.

Сначала я плыл по-вельдски, лицом вперёд, управляясь одним веслом. Но вскоре солнце стало слепить глаза, и я сел спиной по ходу лодки, вставив оба весла в уключины. Теперь перспектива уходила от меня назад; я видел кильватер лодки, скользящие водовороты от вынутых вёсел, и смыкающийся за нами лес. Разрушенный мост уже давно перестало быть видно.

Я сидел, работал руками и размышлял.

Я думал о последней части своего путешествия, от того момента, когда мне пришлось обогнуть Лаг, где я не был более желанным гостем, и приблизился к Синему морю. Я без проблем миновал опасные места Шимелона, где утонувшие давным-давно корабли в туманную погоду могли иногда подниматься из-под поверхности, нападая на проплывающие суда и увлекая их за собой в бездну. В деревне, названия которой я так и не узнал, незнакомые люди сказали мне, что видели волшебницу Эдну, для поисков которой я явился в эти края. Эдна имела власть над всеми псами и собаками, а так же волками и прочими сходными животными, за что носила имя Собачницы. Так же она, среди прочих способностей, обладала возможностью перемещаться на короткие расстояния, просто исчезая из одного места и появляясь в другом, сама или же со своими собаками, число которых в её свите увеличивалось с каждой деревней — все бездомные псы неизменно прибивались к Эдне. Надо отдать должное, собак она любила так же, как они её.

Мы называли её способ движения «скольжением», потому что часто она передвигалась цепочкой из таких исчезновений-появлений, словно скользя над землёй. Это давало ей некую фору в скорости, и позволяло так долго уходить и от меня, и от второго её преследователя — вампира Антуана Демойна из Мелгели, барона одноимённых мест. Обычно, становясь вампиром, человек или эльф терял все свои связи с прежней жизнью; но в Юго-Западных Баронатах к вампирам относились лояльно. Тем более что Антуан владел одним из перстней, называемых Кольцами Кольда, которые позволяли вампиру переносить солнечный свет. Правда, тьма становилась для него опасной, к тому же он не мог принимать своего вампирского облика, пока кольцо было на нём; а снимать и надевать его часто было нельзя.

Демойн был давним врагом Эдны. Он гнался за ней, чтобы выпить её кровь. Кровь волшебницы сделала бы его сильнее; кровь Собачницы позволила бы ему не опасаться заклятых врагов своего рода — оборотней.

Антуана из Мелгели я убил в городе Алвинии, где вычислить его мне помогла поющая девушка, первая из упомянутых в предсказании, которое я получил, прежде чем отправится в погоню.

Далее я нашёл следы пребывания Эдны в домике у обочины лесной дороги, на подступах к Ингвальду. Но и она узнала о моём приближении посредством своеобразной сторожевой магии.

Позже меня пыталась задержать четвёрка верных Эдне оборотней, которые приняли меня за убитого мною Антуана. Мы расстались с миром, но я понял, что умение Эдны возросло.

Я продолжил погоню: скользя или не скользя, Эдна всё же уступала моему коню в скорости, а сама была начисто лишена возможности путешествовать верхом по неким причинам магического характера.

Я уже достиг Ингвальдских лесов, диких мест, исполненных магией, и углублялся всё дальше и дальше на Север. В ночной чаще я слышал хор русалок, повстречал волка, шпионящего в пользу Эдны, и достиг разрушенного моста. Видно, он был так стар, что его оставили даже тролли, и некому было вовремя починить его. Речная русалка, привлёкшая меня своим пением, продала мне лодку, и я отправился в путь по реке, ибо немногим ранее Эдна сделала то же самое, оставив на берегу своих собак. Теперь я отставал от Эдны не более чем на два часа.

Итак, предсказание сбывалось: я уже повстречал трёх поющих дев, оставалась лишь одна лежащая. Хотя в случае с хором русалок предсказание слегка ошибалось — он вряд ли мог сойти за одну «деву». А может, имелась в виду Ума Румер, воем призывающая Майкрофта? Впрочем, подобные пророчества всегда расплывчаты, хорошо хоть это было вполне конкретным. А ведь оно могло прозвучать и по-другому; например «ты купишь нечто у того, кому не нужны деньги, но не дашь того, что ему действительно нужно». Или, того чище: «вода и туман… всё произойдёт в воде и тумане…» Оставался один вопрос: где на реке я ещё мог успеть встретить лежащую деву до того, как нагоню Эдну?

Да нигде. Я одним движением отбросил вёсла и резко выпрямился на скамье.

Не будет на реке никакой девы — ни лежащей, ни плывущей. Не могло бы в пророчестве звучать ничего о воде и тумане. Вообще. Потому что Эдны нет на реке.

Я выругался и, снова подхватив вёсла, начал грести к северному берегу.

Никакой лодки Эдна у русалки не покупала. Незачем хозяину, если он один, держать на реке две лодки. Собаки не остались бы у русалки, если их остальные их сородичи разбежались по лесу. Да и не заметил я там никаких собак.

Ночью меня видел волк. Значит, можно считать, видела и Эдна. Она подкупила русалку, живущую у моста — уж не знаю чем, у волшебниц свои способы, — и та помогла ей обрушить старый мост, когда Эдна оказалась на той стороне. Возможно, Эдна в свою очередь помогала ей колдовством. Эдна велела русалке дождаться меня и рассказать придуманную ей историю. Она даже оставила при ней пса и собаку, чтобы я ничего не заподозрил. Кстати, вот почему они выглядели такими печальными — обожавшие Эдну животные не могли ослушаться её приказа, но и тосковали по ней. Я не сомневался, что у Собачницы сердце кровью обливалось, когда она оставляла их на этом берегу, но иначе я бы догнал её за считанные часы.

Затем она поспешила дальше по дороге, а я, обманутый, сел в лодку и поплыл по реке, как она и планировала. И теперь не знал, что мне делать: возвращаясь, пусть и по течению, за конём, я терял уйму времени; кроме того, нужно было ещё попытаться переплыть на нём реку. А если я сейчас сойду на берег и брошусь через лес наперерез дороге, вообще неизвестно, чем это закончится. В Ингвальдском лесу могло скрываться всё что угодно. А могло даже и не скрываться.

Лежащая дева. Я сомневался, что это будет обычная девушка, но так или иначе, чем скорей я её встречу, тем скорее увижу Эдну.

Я спрыгнул на берег, на минуту озаботившись тем, чтобы привязать лодку. Затянув узел на низкой ветви ольхи, я перепоясался ремнём с ножнами и повесил на плечо дорожную сумку, бросив скатку на дне лодки.

Затем достал из сумки зеркало, завёрнутое в бархат, и долго смотрел в него, пока не увидел, как в моих глазах проступает та часть меня, что заставляет носить плащ с капюшоном и позволяет открывать любые запоры одним словом. Это была самая опасная моя сторона, но в Ингвальдском лесу я предпочитал полагаться на неё. Я спрятал зеркало. Для меня оно теперь мерцало по-иному: я стал чётче замечать магию.

Я огляделся. На носу лодки темнел ранее не замеченный мною отпечаток русалочьей ладони; на тропе водопоя, к окончанию которой я пристал, я теперь различал следы единорога; голова росомахи на моём мече сверкала злыми глазами. Я стал лучше видеть природу вещей, их магическую изнанку, скрытую от человеческого глаза. Я мог контролировать этот процесс и без зеркала, но так мне легче было определять степень. Так, я смотрел в зеркало достаточно долго, чтобы слегка изменить черты, перед тем как зайти на постоялый двор в Алвинии; и когда человек, читавший книгу, попытался загородить мне выход, он увидел в моём лице то, что я обычно скрывал. И это что-то впечатлило его настолько, что он опустил меч.

Впрочем, мои возможности не помогли мне разглядеть в трактирной толпе обладателя Кольца Кольда, ибо оно, среди прочего, в силу своих ограничивающих способностей скрывает как свою магию, так и магию носящего его. Тем более что вампир — существо и так не слишком ею обозначенное.

В гостевом же доме у дороги в лесах мне достаточно было и обычного зеркала, чтобы увидеть фальшивую собаку Эдны в складках смятого покрывала.

Я двинулся вперёд, и Ингвальд сомкнул надо мной свои ветви.

Глава 5

…Я дошёл, докуда смог, по звериной тропе, пока она не начала углубляться далее на восток. Мне же надо было на северо-запад, и я сошёл с тропы в чащу.

В темноте я видел хорошо, тем более сейчас; а это было важно, ибо здесь дебри Ингвальда достигали такой густоты, что под деревьями было темно даже и днём.

Кроме вязов и дубов, неохватных, как тот, у которого ждала меня лживая русалка, теперь стали попадаться огромные мрачные ели. Хвоя на их ветвях была почти чёрной, завешенная тут и там косами мохнатого седого мха. Заплетённая лабиринтом корней земля уже не могла породить хоть какую-нибудь траву, и лишь сухая хвоя и почерневшие палые листья покрывали её; а кое-где отсутствовали и они. Далеко вверху, сквозь кружева лиственных крон и игольчатых лап, сотней светлых лоскутов зияло небо, но деревья были так высоки, что солнечный свет почти не достигал их подножий. Корни и давно иструхшие обломки упавших когда-то стволов покрывал лишайник и мох; на оскалившихся щепой древних пнях росли сырые бледно-коричневые грибы, иногда ответвлявшие по три шляпки от одной ножки. В мрачных впадинах у корней белели мелкие, как монеты, бесчисленные поганки.

Однажды я наткнулся на рухнувшую стофутовую ель, застрявшую наискось меж стволами соседних деревьев. Эти маленькие белые грибы покрывали её сплошным ковром почти до половины.

Уже солнце добралось до зенита, упирая в землю вертикальные колодцы света; на склонах вырытых вепрями ям темнели иногда чьи-то норы; на дереве, на высоте человеческого роста, в тёмной развилке ветвей я заметил два белых горящих глаза; редко, недовольно вскрикивал где-то далеко и высоко ворон; в хвое шуршали мыши; спутница сокровищ, пёстрая змея полоз убралась с моего пути; а я всё шёл и шёл.

Меня утешало лишь то, что Эдна, которая должна была затратить порядочное количество сил на разрушение моста, не могла уже так быстро скользить; к тому же возросшая численность стаи собак и волков, бегущих с нею, основательно замедляла этот процесс.

Хотя, с другой стороны, Эдна управлялась уже с волками и оборотнями, а это говорило о том, что она изрядно прибавила в силе со времён нашего последнего свидания.

Когда солнце стало ощутимо клониться к западу, я наткнулся на тело.

Сначала я всерьёз подумал, что это и есть та самая «лежащая дева» из моего предсказания. Но потом понял, что вряд ли.

Она висела в гигантской, в бусах засохшего клея, но уже брошенной паутине, натянутой меж стволами мощных, аспидно-чёрных елей. Полуистлевшее тело в рваных одеждах зелёного цвета — то ли от остатков краски, а то ли от плесени — несомненно когда-то было женским. Обезображенное лицо скрывал лёгкий шлем, уже покрытый патиной; плечи прикрывали металлические наплечники, все в засохшем клею; в разрывах одежды белели опутанные коричневыми нитками гниющей плоти рёбра. За спиной, прилипшие к паутине, посвёркивали блёклой мозаикой изломанные слюдяные крылышки.

Мёртвая эльфийка висела, склонив голову. Для своего народа она была довольно крупной, полные пять футов, насколько я мог предположить — обглоданные кем-то огрызки голеней утопали во мху. Судя по всему, она умерла ещё весной.

Я достал из ножен меч и перерезал крепёжные нити. Эльфийка мягко рухнула в мох, и убившая её паутина ажурным бисерным покрывалом легла сверху.

Я не сумел бы упокоить её по эльфийскому обычаю, но сделал всё, что смог: нашёл ближайший дуб и срезанную с него ветку положил ей в изголовье, а в мёртвую осклизлую ладонь зажал два крепких бронзовых жёлудя.

— Зак Каладдах; — сказал я, как было положено, и коснулся её ноги мечом. Я должен был коснуться носка её левого сапога, но ни ступни, ни сапога у неё уже не было.

По обычаю, лежать бы ей на траве в звонкой дубовой роще, в окружении поющих сестёр, с золотой нитью в волосах; но по мне, ей было давно уже всё равно. По мне, так вовсе бегать бы ей по Ингвальду, красться синими ночами от ствола к стволу, сжимая верный лук; или сидеть на верхушке сосны на краю земляничной поляны, и смотреть в небо, болтая ногами. Ей бы жить.

Я отвернулся, вложив меч в ножны, и ушёл.

Буквально через пять минут я наткнулся на старую дорогу.

Не знаю, кто её проложил — эльфы ли, хобгоблины, полесни, или кто другой: в Ингвальдских лесах и сейчас можно встретить и тех, и других, и третьих, и ещё неведомо что. Но было видно, что дорогу эту сделали и пользовались ею ещё в те времена, когда трёхобхватные здешние дубы были толщиною с мою руку, а мохнатые до неправдоподобия ели едва достигали моего роста.

Потом деревья поднялись, дорогу прикрыла вечная тень, и, даже на заброшенной, на ней уже ничего не могло вырасти. Человек её, видно, даже не заметил бы; я и то угадал её с трудом — круглый сумрачный тоннель, прорезающий лес по направлению к северу, и уходящий в бесконечность, видно, до стылых и диких северных оконечностей Ингвальда.

Я посмотрел вверх, где редкими и мелкими, почти как звёзды, точками светилось латунного цвета небо, и зашагал вперёд по этой дороге.

Вскоре она стала забирать к западу, и я понял, что рано или поздно эта дорога пересечётся с человеческой, с той, по которой уходила от меня Эдна; и это было хорошо.

Идти здесь было куда легче, чем пробираться сквозь чащу; я даже какое-то время бежал, потом перешёл на быстрый шаг. Я уже устал; но понимал, что Эдна должна была устать ещё больше. Вряд ли она снова была способна скользить. Кроме того, она нуждалась во сне.

Солнце клонилось к западу, медно-красные лучи тысячами лезвий пронзали поредевший лес; багрово-красный дикий виноград, окутавший дубы, пламенел в сумраке; длинная трава, появившаяся под деревьями, окутывала корни плетями, похожими на девичьи локоны; пурпурные и медово-жёлтые цветы полянами укрывали самые освещённые участки. Я достиг Центрального Ингвальда.

Дорогу впереди меня пересекла крысь. Прыжками перебираясь через открытое пространство, она на секунду остановилась и с подозрением посмотрела на меня через плечо. Длинный розовый хвост замер в пыли.

— Ублюдок; — прищурившись, пробормотала она и поскакала дальше, скрывшись в зарослях на другой стороне дороги.

На запястье у крыси я заметил крупный гранёный изумруд.

Где-то футами пятьюдесятью дальше я почувствовал вдруг сильное течение магии.

Это шло откуда-то слева, из занавешенного хмелем и виноградом прохода между дубами. Я обнажил меч и медленно двинулся туда, выставив левую ладонь вперёд.

Я раздвинул занавесь из зелёных и алых лиан и шагнул за нее. В сени огромного клёна лепестками трилистника лежали три бежевых длинных валуна, соприкасавшиеся вершинами и упиравшиеся ими в резной каменный же столб. Их покрывал мох, серый лишайник дорожками взбирался от сырой земли, тёмно-зелёные жгуты плюща перетягивали камни, как крепёжные канаты. Прошлогодние листья ковром застилали всё вокруг. На камнях, по одной на каждом, лежали три обнажённые девы и спали.

Это было какое-то магическое место. Я понимал толк в колдовском сне, здесь чувствовалось волшебство куда большее. Я осторожно подошёл ближе.

Тела дев, на удивление загорелые, были присыпаны редкими листьями и прихвачены за руки и ноги тонкими вьюнками с крестиками сиреневых цветов. Кроме того, эти растения перехватывали им шеи и вплетались в волосы. Одна, ближняя ко мне, была светловолосой, с прядями до плеч; ещё у одной были длинные, черные волосы, как у русалки. Третья обладала каштановой, волнистой блестящей копной волос, разметавшихся по камню. Все девушки за левую руку были прикованы к покрытому вязью столбу, и все цепи были закреплены на один железный замок. Замок искрился от изморози — на нём лежало защитное заклятие Холодного железа, само по себе достаточно сложное, ибо даже нагретое железо поддаётся колдовству с порядочным трудом. Правда, замок уже начал ржаветь. На запястье каждой девы был наручник, закрытый на отдельный маленький замочек, тоже замёрзший. Трое спящих явно отдыхали здесь не по своей воле.

Предсказание, бывшее по сути определённо минималистским, несомненно сбывалось, в явно увеличенном объёме.

Я сделал ещё один шаг по направлению к ним, и тут они все трое вместе открыли глаза.

Я отпрянул на шаг назад. Я разбудил какую-то магию, и мне оставалось только ждать.

Девы переглянулись.

— Вот и пришёл наш властелин, подруги, — сказала светлая.

— Ты уверена? — спросила её чёрная.

— А кто бы ещё мог отыскать нас? — вопросом на вопрос ответила ей каштановая, запрокинув голову и глядя на меня. Возможно, вверх ногами я ей кого-нибудь напоминал.

— Приветствуем тебя, лорд Хаммер! — хором воскликнули они.

— Я буду твоим оружием; — сказала каштановая.

— Я буду твоими доспехами; — сказала черноволосая.

— Я буду твоей лошадью! — воскликнула светловолосая, звякнув цепью. — Освободи же нас, лорд Хаммер, и владей нами по своему усмотрению!

Я опёрся на меч.

— Спасибо, милые девы, но я не лорд Хаммер. Хотя сказать по правде, лошадь бы мне очень пригодилась. Одного коня мне тут пришлось оставить, потому что меня обманула девушка, одетая так же, как и вы. Не могли бы вы служить мне?

Девыснова переглянулись.

— Это не лорд Хаммер; — сказала чёрная.

— А кто же это? — спросила её каштановая.

— А где же лорд Хаммер? — спросила светлая, с искреннем удивлением глядя на меня. В изгибе её шеи было что-то королевское.

— А лешие его знают; — ответил я. — Если это был тот лорд, о котором я думаю, Хаммер из Лайлоу, то венцлавские лешие. Он в приступе героизма полез разорять их болото и не вернулся. Говорят, то, что от него осталось, весило вдвое меньше его боевого молота.

Я помолчал, глядя в лес.

— У нас проблема, подруги? — спросила тёмная, та, что обещала быть оружием. Хотел бы я знать, что она имела в виду.

— А в чём дело, девушки? — поинтересовался я. — И, заклинаю, скажите ещё раз, кто из вас лошадь?

— Я — лошадь; — с достоинством в голосе ответила светловолосая. — Дело в том, путник, что маг Арканзольд сотворил нас в дар воину лорду Хаммеру. Лишь он мог забрать нас из условленного места, и лишь ему мы можем служить.

— Так что, выходит, что мы останемся здесь навсегда? — довольно нервно спросила каштановая и попыталась перевернуться на живот, зазвенев цепью.

— А зачем же вас посадили на цепи, ежели вы можете служить только Хаммеру? — спросил я, поглядывая на замок. У меня было подозрение, что ответ я уже угадал.

— Дело в том; — сказала темноволосая, и помолчав, повторила: — Дело в том, что сей замок, как и три меньших, может открыть только лорд Хаммер, ибо железо ковано на его крови, и с именем его на устах кузнеца. Даже сам маг Арканзольд, наш создатель, не в силах открыть замки либо сломать кандалы.

— А вот это ещё большой-большой вопрос, — сказал я и отошёл на пару шагов.

— Девушки; — я потуже перепоясался ремнём с ножнами и посмотрел поверх их голов. — Скажите мне одну вещь: вы будете служить каждому, кто сможет открыть этот замок?

— Ну вообще-то да, — насторожившись, произнесла чёрная. — А что, есть какой-то выход?

— Предупреждаю сразу: оружие и доспехи мне не нужны, поэтому можете идти на все четыре стороны. А вот лошадь до конца дня мне очень пригодится.

— Нет, нет, мы так не можем! — воскликнула светлволосая, и я увидел, как каштановая горько вздохнула, а чёрная скептически закатила глаза. — Ты можешь взять лишь то, чем воспользуешься, иначе освобождённые девы не смогут более впасть в колдовской сон, а куда выбираться из этих лесов, мы не знаем! Нас оставили здесь ожидать хозяина, так что прошу, возьми нас всех!

— Слушайте, но я вообще не понимаю, как может девушка обратиться в оружие, или стать доспехами!

Про лошадь я смолчал — совсем недавно я видел, как маленькая девочка превращалась в волчицу.

— Я обращаюсь в тяжёлый боевой молот; — терпеливо пояснила тёмная. — Это любимое оружие лорда Хаммера.

— Я, обнимая воина, становлюсь крепкими узорными доспехами, — сказала каштановая, своим ледяным тоном ясно давая мне понять своё отношение к моим вопросам.

Лошадь промолчала.

— Лорд Хаммер, заказывая Арканзольду магическое оружие, броню и скакуна, желал, чтобы эти вещи были ему и надёжными компаньонами, и приятными в обращении товарищами, — пояснила чёрная, потирая руку у заиндевевшего наручника.

По моим понятиям, Хаммер просто утолял свою душевную кривизну, желая сжимать в руке одну девушку, скача при этом на второй и будучи обнимаемый третьей. Либо в феоде Лайлоу было плохо с девушками, либо, наоборот, очень хорошо, вот Хаммер и привык к хорошему, задери его леший.

Наверняка кто-нибудь не единожды желал ему этого, вот и задрали, подумал я. Но вслух не сказал.

— А зачем тебе лошадь? — спросила светлая, и подруги посмотрели на неё с завистью.

— Я преследую волшебницу Эдну, и собираюсь настичь её до заката.

— Я бы согласилась помочь тебе, путник, — серьёзно сказала она.

— Тогда я освобождаю тебя, — я указал на светловолосую, — и призываю тебя служить мне!

С этими словами я подошёл к ней, стал так, чтобы столб и дева-молот с девой-панцирем оставались у меня за спиной, и поднёс закованное запястье девушки, чарующе красивой вблизи, к губам, будто собирался поцеловать ей руку; и шёпотом, чтобы не срикошетило и не открыло ничего больше, произнёс Своё Слово.

Щёлкнул открывшийся браслет, и под изумлённый вздох двух оставшихся дев, я отступил и взглянул на освобождённую.

Девушка встала с камня, грациозно, с достоинством в каждом движении, посмотрела на меня тёмно-красными глазами и, опустившись на одно колено, перевернулась через голову.

Даже я не успел заметить, в какой момент она начала меняться и когда произошло превращение, но на ноги она встала уже молодой кобылицей, стройной, с пушистой гривой, восхитительной изабелловой масти.

В отличие от вервольфа, который перекидывается в волка той же массы, какую имеет в человеческом облике, девушка превратилась в самую настоящую скаковую лошадь. Это была какая-то сложная магия, и я не мог почувствовать её во всю глубину. Я всего лишь Знающий Слово, а не адепт магии, как тот, что оставил здесь этих дев; или хотя бы как Эдна.

Лошадь была щемяще красива, почти телесного цвета, мягко контрастировавшего с тёмным багряным и зелёным фоном леса, бархатная в свете протянувшихся через лес лучей. Тени, которые она роняла на траву, казались дымкой.

Покрасовавшись так с четверть минуты, она призывно заржала и мотнула точёной головой, указывая себе на спину. Я подошёл к ней и положил руку ей на бок. Тёплый бархат. На ощупь она была такой же, как и несколько минут тому назад.

Я взлетел ей на спину. Никакого седла, на ней, ясное дело, не было, и ощущение было несколько странным. А потом она тронулась шагом к завесе из вьющихся растений, и мы выехали обратно на старую брошенную дорогу. Когда я оглянулся назад сквозь закрывающуюся штору, две оставшихся девы уже снова спали.

Теперь я был снова верхом, и передо мною была дорога. До сегодняшней полуночи я должен был увидеть Эдну. Я это чувствовал, и, как обычно, не видел того, что могло бы помешать предчувствиям сбыться.

Мы ехали так быстро, как только возможно двигаться в тенистом лесу; тот, кому ранее принадлежала эта лошадь, явно знал толк в лучших из них. Но у меня были некоторые вопросы, и понятно, я не мог относиться к ней, как к лошади. Для меня она и сейчас была девушкой, и я по крайней мере хотел бы знать, как её зовут.

Дорога уверенно забирала на запад, и её пересечение с человеческой определённо стало лишь делом времени.

Глава 6

Мы двигались вперёд, и это было хорошо.

Лес по сторонам оставался всё таким же, разве что краски менялись вместе с высотой солнца. Временами мы перепрыгивали через длинные змеящиеся корни, через поваленные стволы, покрытые серым и голубоватым лишайником; или через лесные ручьи, проторившие себе путь поперёк дороги. Один раз я предложил моей лошади напиться, но она лишь отрицательно мотнула головой.

Раз слева, в чаще, что-то тяжело завозилось, так, что с зимних дубов посыпались листья, но мы пролетели это место на большой скорости, а оглянувшись, я заметил лишь невнятный большой силуэт, ростом футов пятнадцать. У силуэта явно имелись то ли бивни, то ли рога. По-моему, это было четвероногим.

В другой раз у дороги я увидел белый, обтёсанный под призму высокий камень. От него влево уходило что-то, похожее на заросшую тропу. Возможно, там скрывалось нечто не менее удивительное, чем три волшебных девы; но у меня уже было всё, в чём я нуждался, и я не сбавил хода.

Когда солнце ощутимо склонилось к морю далеко за лесами, мы вышли к человеческой дороге.

Последние ярды нам пришлось пробираться сквозь переплетённый плющом кустарник, поэтому я слез с лошади и пошёл впереди, обрубая мечом особо мешавшие ветви и плети. На Людоеде мы бы протаранили эти заросли, словно на осадном орудии, а моя новая знакомая казалась такой беззащитной, практически нежной; она, конечно, не была даже подкована.

Я видел сквозь заросли близкий свет, поэтому понимал, что это не тупик. И когда мы наконец выбрались из леса, я первым делом поискал глазами продолжение нашей тропы на той стороне человеческой дороги. И нашёл — едва заметную разницу в лесной стене, заросший кустарником провал в ряду деревьев. Если бы я не знал, что она там есть, я не видел бы её. Когда-нибудь я возьму Людоеда и проедусь по ней; и, может быть, найду в ёё конце что-то такое, что будет этого стоить.

Я перешёл на ту сторону, в предзакатную тень, и сел на мягкую траву у кромки дороги, под высоким, но не старым вязом. Трава ещё была смята, кое-где вытоптана. На травинках лежали местами клочки разноцветной шерсти. Эдна и её собаки недавно были здесь. Теперь у меня было время. Я мог задержаться на минутку-другую.

Я снял плащ и отложил клинок. Потом снова встал и протянул плащ моей лошади. Со стороны, это, видимо, выглядело довольно безумно.

— У меня есть несколько вопросов к тебе. Надень это, если хочешь, и поговорим чуть-чуть.

Лошадь кивнула, довольно энергично. Я хотел отвернуться, но она, видимо, не смущала себя такими условностями, и, припав на передние колени, перевернулась через лопатку. Когда она успела превратиться в девушку, я опять не успел увидеть — только что передо мной грациозно склонилась лошадь, и вот уже стоит на одном колене, упираясь ладонями в землю, светловолосая загорелая девушка с вишнёвыми глазами.

Я подал ей плащ, и она моментально в него завернулась.

— Давай сядем; — сказал я, указывая на траву. — Эдну мы скоро догоним. А мне уже надоело за ней гоняться, тем более что вокруг столько всего.

Я сел под дерево и вытянул ноги. Устал я уже сегодня.

Девушка подошла, и, прежде чем сесть, переступила с ноги на ногу и несмело произнесла:

— А можно я спрошу…

Я удивлённо глянул на неё.

— Спрашивай, конечно. Что именно?

Она закусила нижнюю губу, потом отпустила её и, глубоко вдохнув, сказала:

— Ты вроде бы не похож на моего старого хозяина, а он… ну, в общем… он любил, чтобы я вела себя гордо и возвышенно. Ну там взгляд, осанка… Как я тогда у камня оборачивалась. Так вот можно я не буду себя так вести?

Она посмотрела мне прямо в глаза и замолчала, ожидая ответа.

Я рассмеялся на пол-леса.

— Конечно можно! Да ты что, веди себя как угодно! Это вообще редкая удача, что я тебя встретил; да к тому же я на тебе проехался, поэтому ты вправе делать что хочешь! Даже забраться на камень и проорать куплет из «Злой бестии», что поют певцы Плохой религии.

— Ой, ну слава Богам! — девушка подпрыгнула на месте и рухнула рядом со мной на траву.

— А то знаешь, Арканзольд был весь, ну, преисполненный такой из себя… Ну ты понимаешь. Он на мне и не ездил почти. Он же нас на заказ сделал, не для себя. Ну пользовался какое-то время, года полтора, пока испытывал, а потом… Ну ты знаешь. А куда он делся, никто не может сказать?

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Может быть, и может. Вернёмся со мной, спросишь у провидиц.

— Это куда?

— Ко двору королевы Магды. Это моя работодательница. При ней есть наёмные провидицы, плюс волшебницы, работающие на неё. Как Эдна. Кстати, ты в моём путевом предсказании тоже была.

— Да?! И как же?! Расскажи! — с живым интересом воскликнула девушка.

— Как Лежащая дева. — Арканзольд явно был дураком, требуя от неё возвышенности и прочих скучных вещей.

— А ты вообще кто? — спросил я.

— Ну, в общем, я — верконь, — ответила она и серьёзно посмотрела на меня. — Ну, как бывают вервольфы, веркоты там, а я — верконь.

— Ничего себе, — сказал я. — Никогда не слышал.

— Да немудрено. Только если вервольф в волка оборачивается величиной с человека, веркот — в кота, именно в кота — как домашнего, только большого, как человек; а я ростом обычная, а в лошадь обращаюсь большую, поэтому я существо более магическое, чем простые оборотни, вот; — закончила она, и, обняв руками колени, по-детски выставила вперёд подбородок и выжидательно посмотрела на меня.

— Слушай, а кем ты была? В смысле, ты с рождения такая или как? Как вообще веркони получаются? — мне правда было интересно, и я внимательно ждал, что она скажет. Солнце всё садилось, раскрашивая лес в вечерние медные оттенки.

Она пожала под плащом плечами.

— Говорят, я была смертельно больной девушкой. И меня отдали Арканзольду в обмен на то, что я хоть как-то буду жить. Толком я, вообще-то, ничего не помню.

Я кивнул. Странноватая человеческая гуманность на этот раз, по-моему, всё же сработала. Только Арканзольду нужно было думать, кого брать за основу, если он хотел какой-то возвышенности. По-моему, нужно позволять каждому быть таким, какой он есть, если это не очень мешает другим нормальным существам.

— А Эдна, за которой мы гоняемся — говоришь, тоже волшебница? — спросила девушка, кутаясь в плащ, и заметила: — А лошадью всё-таки быть теплее…

— Эдна? Волшебница. Но она больше работает с собаками, — сказал я, глядя вдаль по дороге.

— А что ты с ней сделаешь, когда её догонишь? — спросила она, отслеживая мой взгляд.

— Скорее всего просто поцелую, — ответил я и спросил: — Слушай, а как тебя зовут?

— Эрика. А тебя?

Я подумал секунду, а потом всё-таки назвал ей своё настоящее имя. Эрика кивнула.

— А двух других как зовут? — спросил я.

— Аника и Марика. Но мы не сёстры.

— Понятно, — сказал я, вставая. — Вот что, Эрика; поднимайся и закончим наше дело. А потом мы вернёмся к моему коню, купим тебе одежду и ты поедешь вместе со мной.

Девушка встала, одним движением сняла плащ, сверкнув нагим телом, и перевернулась через голову, превращаясь в прекрасную лошадь с вишнёвыми глазами. Я подобрал клинок, набросил плащ и вскочил ей на спину. И мы снова понеслись по тёмной лесной тропе.

Лес всё синел на востоке, а небо всё краснело на западе, превращая зелень в медь. Солнце уже свалилось за лес, прямые чёрные тени упали на дорогу; деревья снова стали выше, в пыли под копытами всё чаще шуршали прошлогодние листья зимних дубов. Но Эрика не сбавляла скорости, счастливая в движении после стольких лет оцепенения на стылом камне. Скачка радовала и меня.

И тут всё-таки произошло то, что должно было произойти; то, чего я ожидал каждый день с тех пор, как миновал Лаг и приблизился к побережью Шимелона.

В конце уходящей в синий мрак тропы, сквозь пыль и дымку, я увидел Эдну в сопровождении большой стаи разнообразных собак.

…Меня никто и никогда не ждёт. Девушка, на поиски которой я потратил столько времени, убегала от меня, как не убегала бы и от стаи волков. Стая волков и вправду была приятнее для неё, чем я. Ибо я — Знающий Слово, и никто не хочет слушать то, что я собираюсь сказать.

Эдна обернулась, почуяв дрожь земли под копытами моей лошади, и, даже не видя её лица через сумерки и тени, я знал, что оно выражает отчаяние. Самые крупные псы повернули головы мою сторону, скалясь, но не сбавляя шага. Я не видел среди них волков, но рука моя потянулась под плащ и дотронулось до висящего на шее простого шнурка. Я распустил тесьму у горла, потому что скоро мне предстояло извлечь то, что висело на шнурке, на свет. Пусть даже здесь почти не было света.

…Никто не зовёт меня по имени, хоть оно у меня и есть. Никто не желает звать меня, и мало кто хочет знать, как это сделать. Ибо я — Знающий Слово, и если я приду, никто не обрадуется этому. Но если я захочу прийти, никакие двери не остановят меня.

— Быстрее, Эрика! — сказал я, и пригнулся ниже, ибо мы полетели как ветер.

Эдна начала «скользить». Исчезла с тропы, потом, разгоняя дымку, появилась ярдах в семи дальше по тропе со своими собаками; тут же снова исчезла и на миг мелькнула в тенях ещё дальше. Собак с ней было около двух десятков, и она всех их переносила за собой. Когда она в следующий раз появилась на пыльной дороге, она снова обернулась, и на лице её я уже своими глазами смог увидеть отчаяние. Мы догоняли её, как бы она ни старалась.

…Я встречал по пути многих людей. Одни относились ко мне как к человеку, не зная, что совершают ошибку, и уж совсем не догадываясь, что я не против таких ошибок. Другие глядели на меня с любопытством, как тот человек в чёрном и зелёном, который сложил из пальцев рога Морольфа просто затем, чтобы посмотреть на мою реакцию, хотя он догадывался о том, кто я такой, и минутой раньше даже помог мне. Некоторое из виденных мною боялись меня, но благополучно пережили нашу встречу, некоторые хотели причинить мне ущерб и были убиты мною за это. Я знаю, это не улучшило общего отношения к таким, как я. Из девушек, которых я встречал, одна долго смотрела на меня из-под руки, запоминая меня мрачным всадником на рассвете, одна продавала себя за деньги; жена и дочь человека, к которому я попросился на ночлег, оказались оборотнями, как и он сам. Все они хотели меня убить. Ещё одна девушка, хоть она была русалкой, обманула меня. А теперь та, которую я искал, убегала от меня по тёмной дороге, так, словно за нею гнался убийца. Я знаю, что нет ничего удивительного в таком отношении к тебе, если из твоих родителей только один был человеком, а имена твоих друзей звучат как проклятия; но всё равно это никогда не станет приятным.

Эдна сбилась с шага и споткнулась, сил на скольжение у неё больше не было. Нас разделяло уже не более двадцати ярдов. Она обернулась ко мне, и яростно закричала:

— Нет, пожалуйста!!! Отпусти меня! Я ничего никому не скажу!!!

Она кричала с таким надрывом, что собаки завыли, а самые большие псы ощерили клыки и заслонили её полукольцом. Они больше никуда не бежали.

Я молча спрыгнул на землю и хлопнул Эрику по спине.

— Давай отсюда. Собак не подпускай. — Я шагнул вперёд и сунул руку за пазуху.

Эдна махнула рукой, и псы стрелами бросились на меня. Эрика перевернулась через плечо и тонко взвизгнула, а потом во все лопатки бросилась назад, к ближайшему дереву. Эдна прищурилась, и, упав на колено, хлопнула ладонью по земле. И все её псы, перевернувшись через голову, превратились в волков.

Вот как. Маленькая грустная Эдна прибавила в силе. И была испугана настолько, что собиралась рвать меня волками.

Я сдёрнул лопнувший шнурок с шеи, и на миг поднял руку с ним над головой. На шнурке болтались два старых потемневших собачьих клыка, на каждом из которых было вырезано два знака. Зажав клыки между пальцами, как шипы кастета, я резко опустился на колено и вогнал их в землю. Один из них сломался, но это было уже не важно.

Вся свита Эдны — и оставшиеся сторожить её самки, и летящие ко мне волки — одновременно рухнула на землю, словно их кто-то резко и сильно рванул вниз за челюсти. Волки заскулили, становясь обратно псами, за спиной испуганно вскрикнула Эрика, и, обернувшись на мгновение, я увидел её сидящей на ветви дуба с подобранными ногами. Её кожа светлым силуэтом выделялась в темноте леса.

Солнце село, унеся последние отблески красного, и на Центральный Ингвальд опустились синие сумерки. Я переступил через лежащих под ногами вяло шевелящихся псов, и подошёл к Эдне.

Я знаю Слово, которое открывает любые двери и замки. Я с рождения наделён силой произносить его. Когда я делаю это, распахиваются ставни на окнах и слетают засовы с ворот; развязываются узлы и расстёгиваются пряжки ремней; даже спусковые устройства арбалетов и пробки бутылок подвержены действию моего Слова. Это очень сильная природная магия, и защиты от неё не бывает.

Но меня нанимают на службу не из-за этого.

Эдна вскочила на ноги и попыталась бежать, платье её, того зелёного цвета, что на Западе почитают за цвет морской волны, в темноте стало синим. Я поймал её за рукав и развернул к себе.

Она оттолкнула меня и упала в пыль.

— Почему ты не оставишь меня в покое?! — в слезах вскрикнула она, глядя на меня тёмными глазами. — Что я сделала тебе?!

Я шагнул к ней и склонился над нею.

— Не бойся, Эдна, и не сердись на меня. Ты знаешь, в чём твоя вина. Подожди этого спокойно.

— Нет! — Эдна разрыдалась, возясь в пыли и пытаясь отползать в сторону, но запал её кончился, и сил у неё уже не осталось.

— Пожалуйста, я дам тебе всё, что хочешь! — она дёрнула за тесёмки на платья и ладонью потянула его от горла вниз, а потом рванула руками в стороны, пытаясь откупится от меня последним, что у неё было.

— Только не целуй меня! — не очень внятно взвизгнула она и зажмурилась. Палые листья шуршали под нами, когда я обнял её за плечи. Она зарыдала в полную силу и залепила мне пощёчину, но я наклонился к её лицу и поцеловал её в губы. Эдна тихо, порывисто вздохнула, и успокоилась. Уснула.

Ранее я никогда не видел её в расстёгнутом платье, даже частично. Не собирался разглядывать и сейчас. Запахнув ей одежду, я поднял её на руки и, распрямив спину, огляделся. Падали с дубов тёмные листья. Пела лесная птица, над деревьями вставала огненно-оранжевая огромная луна. Где-то позади меня, на дереве, с чувством охнула Эрика.

Я не слишком хорошо владею магией. Кроме того Слова, что я знаю, я умею пользоваться лишь парой-тройкой простых заклинаний да управляться с амулетами. Но помимо того, с самого первого свидания я усвоил одно: любая девушка, которую я поцелую, засыпает. До следующего моего поцелуя. Это наследие природы моего отца.

Меня приглашают, если нужно убрать человека со сцены, не убивая его. Или не человека. Но обязательно женского пола. Легенды о спящих красавицах все созданы благодаря таким, как я. Они ошибаются только в одном: если дева проведёт во сне меньше года, то она забудет ровно столько последних дней до поцелуя, сколько проспит. Эдна узнала то, что ей не положено было знать, и пыталась бежать. Уже месяц как узнала.

Поэтому я вернусь к ней через месяц и поцелую её снова. Прости, Эдна, ты была мне подругой.

Я раздвинул плечом плети винограда и вошёл в чащу. Было уже темно, и я углубился ярдов на сто от дороги, прежде чем нашёл подходящее место. Плоский, как стол, перевитый плющом валун в сени зимнего дуба.

Я положил Эдну на скатерть из сухих листьев и плюща, и воткнул в рыхлую землю рядом маленькое хрустальное остриё. Внутри него родился тёплый огонёк, вырос, повисел пушистым комочком света на торце и оторвался, принявшись наматывать вокруг камня медленные круги. Теперь её не тронет ни зверь, ни нелюдь, ни болезнь. Эту иглу когда-то сделала сама Эдна. В дни, когда я вовсе не собирался её целовать.

— Спи, Эдна, — сказал я, снимая капюшон. Луна сквозь ажур ветвей всё более и более наливалась синим и серебряным, даря лесу привычные ночные краски. Я развернулся и пошёл к дороге, где начинала уже несмело звать меня Эрика. Нам ещё предстояло отыскать русалку и моего коня.

Новая жизнь

В Советском Союзе нечисти, как известно, не место. Но когда попадаешь в деревню, которой тоже не должно быть, то законы диалектического материализма перестают казаться нерушимыми…

2011 г.

— Да не было тут никакой деревни! — в сотый, наверное, раз сказал Сеня, уже теряя терпение. — Я что тут, первый раз лажу, что ли?

— А чего тебя тут носит-то? — подозрительно спросил участковый. — Тоже, небось браконьер, как эти? — он кивнул в сторону Савки и Гришки. Те, мужики нестарые, а против участкового и вовсе зелёные, послушно понурили головы. Их лица давали понять, что, если бы не комсомольское воспитание, они от раскаяния рыдали бы в пыли и посыпали головы пеплом.

— Мы не браконьеры, Иван Ефимыч… Мы так, просто… — пробубнил Савка, тот, что посветлее. Вообще-то он был известный баянист с Прудового, но сейчас это ему плохо помогало. Участковый — не баян, на нём не сыграешь.

— А наклеп тебе тогда карабин, апостолец? — Иван Ефимыч ругался по-своему, будучи родом откуда-то восточнее Курска. — Утей стрелять, что ли? Самодеятель… Я те покажу самодеятельность!

— Так мне не с чего охотиться больше… — начал было Савка, но под взглядом участкового сник и замолк. Гришка, тот был понятливей и помалкивал уже давно. Сидел с краю да терпеливо смотрел на небо.

Кипятился только Сеня. Во — первых, потому, что его определили под одну гребёнку с браконьерами, когда он, честный охотник, и ружьё-то взявший скорее по привычке, искал в буняковском осиннике грибы; а во вторых, потому что теперь, когда участкового личный «Запорожец» сломался на жаре и был покинут в густой августовской траве в диких полях, они умудрились заблудиться в собственном районе. Ну ладно, что на окраинах, но ведь в знакомых местах — то!

— Ну я весь район облазил, вдоль и поперёк; — опять же, в сотый раз начал он. — Там — Буняки, между Буняками и Малогалицей, — он махнул рукой на восток, — только болота. Ну торфоразработки в Первомайском, но это в стороне. А тут — дичь да глушь, вон, говорят, дрофы бегают.

— А ты видал? — сердито спросил участковый. Савка и Гришка отжались в сторону, как будто это они были виноваты, что дрофы бегают. Участковый уничтожающе глянул на них из — под козырька фуражки.

— А мы-то что… Мы ничего… какие дрофы-то, Иван Ефимыч? Мы так, по мелочи… — Сказал Савка, интонациями напоминая собаку, побитую веником, и глядя на Ивана Ефимовича откровенно заискивающе. Он прекрасно знал, что с суровым малогалицким участковым, который после развода с гулящей женой стал и того суровее, шутки плохи. Но если тот видел, что человек искренне сожалеет и не сильно усердствует, отпираясь, то мог и пожалеть, влепить выговор да административное, и всё. Карабины, конечно, прощай, ну да бог с ними.

Иван Ефимыч, который ответственно задержал браконьеров уже на территории соседнего сельсовета, докурил сигарету, затянулся последний раз, глядя в синеющий горизонт. Лес — ельник да берёзы — подступил совсем близко к деревне, от синих в вечернем воздухе стволов потянуло свежестью. Выпала роса, как — то незаметно стало прохладно.

— Стало быть, здесь и заночуем, а завтра разберёмся, — сказал он рассудительно.

— Да где здесь-то? — Сеня не выдержал, вскочил с завалинки, где все они четверо сидели, и возмущённо взмахнул руками. — Где — здесь? Не должно тут быть никакой деревни!

— Нет, ну скажи, — бог знает в какой раз, опять же, спросил участковый, — где мы тогда?

— Да хрен же его знает! — раздражённо сказал Сеня, сминая кепку в кулаке. Самый молодой среди мужиков, он просто бесился из-за того, что не мог понять, где они; а ещё больше — из-за того, что остальным было вроде как и всё равно. Между тем, Сеня, грибник и охотник, да и вообще любитель побродить пешком, считал, что знает этот край района не хуже своей квартиры в райцентре, и был уверен, что к сумеркам они через Красный карьер попадут прямо к Малогалице. А тут, на тебе, они, взмокшие по августовской жаре, запылённые и злые, потратив много больше времени, чем должны были, вышли к какой-то неведомой деревне, остаток светлого дня помогали хозяйке крайней хаты копать канаву, а теперь вот сидели во дворе, глядя сквозь распахнутую калитку на близкий лес, и ждали ужина.

— Ну может, того, заблудились… — сказал Савка. Гришка молчал — наверное, спал уже. Гришка был здоровый киномеханик из малогалицкого клуба, глухой, как все киномеханики.

Сеня выругался и сел.

В селе было тихо, не лаяли даже собаки, хотя в люди, видно было вдоль по улице, к вечеру вышли на воздух. По дневной жаре, видать, отсыпались. Кто-то, кстати, копошился и у сараев во дворе.

Сеня толкнул участкового локтём в бок, а когда тот гневно обернулся, подбородком указал ему в направлении тёмной фигуры за кустами у сараев.

— Небось, хозяин, — изрёк тот. — Надо же — боремся, боремся с аклоголизмом, а он всё процветает! — глядя на неверные движения мужика, пытавшегося подняться и прислониться к облезлой дранке глиняной стены, добавил Иван Ефимыч. — а Малина Ингмаровна вроде такая опрятная женщина.

Чем закончились усилия старательного мужика, они увидеть не успели. На крыльцо вышла внучка Малины Ингмаровны, Ольга.

— Ужинать будете? — спросила она. — Идите в дом.

Иван Ефимыч встал, выбросил окурок в пыль и затёр носаком, как заправский твистер.

— Последняя; — по обыкновению сказал он, не думая, что говорит на этот раз чистую правду.

Поднялся и Сеня. Глянул на Ольгу, тонким силуэтом стоявшую в залитом электрическим светом проёме двери.

— Ну пойдём, команда… — сказал Иван Ефимыч двоим, усердно выполнявшим роль послушных арестантов. — Савка и Гришка… Сделали дуду… Эх вы, коммунисты… С ружьями пособи, — сказал он Сене, кивнув на скромную ружейную пирамидку, составленную из «Медведей» неудавшихся браконьеров, Сениного «Ижа» и Ивана Ефимыча собственной трофейной винтовки «Маузер».

— Давайте я в сарай спрячу, — сказала Ольга, кутаясь в руки — к вечеру и правда стало свежо.

— Э нет, — сказал милиционер назидательно. — Это огнестрельное оружие, а не дрова. Я за него ответственный перед людьми и начальством.

С этими словами он подошёл к пирамидке и взял своё и Сенино ружья, Сеня — пару оставшихся. Вслед за Ольгой, пропустив вперёд Савку и Гришку, Иван Ефимович вошёл в дом. Сеня зашёл последним. Он задумался над одной вещью.

— Хм. А чего они кур не держат? — пробормотал он почти про себя, пригибаясь под низким откосом. Он обернулся, закрывая дверь, и, если бы кто-нибудь посмотрел из темноты двора на его лицо, он бы увидел на нём тревогу.

Дверь закрылась, отсекая свет, и двор остался наедине с сумерками, исполненными неуверенных, тихих движений в холодеющей мгле.

…Они, ведомые суровым участковым, бросив перегревшийся «Запорожец», шли по накалённому августовскому полю, стараясь добраться до тени. Собственно, не пожелай Иван Ефимыч срезать путь, чтоб доставить двух понурых дурбаёв и подвернувшегося заодно Сеню в сельсовет, «Запорожец», может, и не встал бы наглухо среди горячей травы. Но делать было особо нечего, и они пошли пешком напрямик.

Они стали понимать, что «срезать дорожку» было не самым умным решением, когда медное солнце начало уже сваливаться к горизонту, а они не добрались даже ещё и до Красного карьера. Мало того, привычные для тех мест глыбы песчаника, перевитые плетями лапчатки с жёлтыми крестиками цветов, вообще перестали попадаться, пошли какие-то труднопроходимые торфяные луга, где на сухих бурьянах сотнями сидели мелкие мушки; да болота с сохнущими обгорелыми тополями на островках.

Когда наконец до всех дошло, что они заблудились, тележная колея с колдобинами вывела их к деревне.

Увидев десяток стоящих под лесистым пригорком домов, Сеня удивлённо присвистнул. Сколько он здесь не ходил, а про то, что между урочищем Горельем и Малогалицей есть деревня, не слыхал. Был тут когда-то хутор Бородин, да, говорили, опустел ещё до войны, да и севернее он был, в лесу. Сеня даже было подумал, что они промахнулись километров на пятнадцать и вышли к Стургам, но быть такого не могло, да и Стурги стояли на песках, на берегу, а не в торфяниках.

Иван Ефимыч тоже деревни не угадал, Савка и Гришка — тем более, да им и не до того было. Село стояло перед ними, крыши синели в марящем воздухе. Людей видно не было, молчали и собаки, только в палисаде ближнего, крайнего дома — видно было сквозь штакетный забор — хлопотала женская фигура; в тени кустов возились утки.

Делать было нечего, и мужики, поправив надоевшие, тяжёлые по жаре ружья, пошли к дому.

Чем дальше, тем меньше Сеня понимал в происходящем. Фигура, оказавшаяся девицей лет меньше двадцати, назвалась Ольгой, сказала, что живёт здесь с бабушкой, а на вопрос, как зовётся деревня, ответила, вроде смущаясь — Новая Жизнь.

Сеня слыхал, что так после Революции переименовали вроде хутор Наглецовку, но то так давно было и таким быльём поросло, что его уже и старожилы плохо помнили. Впрочем, если это был соседний район (кто знает, куда их занесло), то, может, его и возродили, хутор-то. А может, какое другое село так назвали — имя-то гордое.

Из погреба во дворе поднялась на голоса хозяйка, седая женщина в зелёном сарафане и стоптанных туфлях, назвалась Малиной Ингмаровной. Чудное имя было вроде и не немецким, а каким-то северным, да и глядя на хозяйку, видно было, что в молодости она была красива нерусской, холодной, нордической красотой. Впрочем, Сеня не расспрашивал. Ему безразлична была и внешность хозяйки, и даже Ольги. Интересно ему было другое: где они есть?

Иван Ефимыча угостили табаком, и он, улыбаясь под прокуренными усами, заметно повеселел и тоже начал расспрашивать, где они да как. Его ответы вроде устроили, Сеню, наоборот запутали. Выходило, что карьер они неведомо как обогнули, и выходили не к Малогалице и даже не к Марушкам, что было бы логично, обойди они карьер, а к торфяным топям, к Курному лесу. Этого Сеня понять не мог, и откуда тут деревня, понять не мог тоже. Впрочем, никто его тревогу особо не разделял — Иван Ефимыч поглядывал снисходительно, Савка и Гришка сидели смирно, Ольга полола бурьян у ворот, слушая гостей, видать, вполуха и отвечая совсем изредка, а Малина Ингмаровна стояла на своём. Сеня плюнул и решил, что завтра дома всё равно будет, поскольку у него свидание с Полей, и пусть он хоть к Архангельску, а хоть к Кишинёву выйдет, а до дому доберётся.

Вечерело, солнце красило подворье горячими красками, тени синели, и Малина Ингмаровна предложила мужикам заночевать у неё, а уж завтра, через леса и наверх, подняться до Марушек, откуда до Малогалицы по грунтовой дороге час пешком. С Малогалицы Сеня собирался автобусом сразу рвануть в город, домой, и отсыпаться до самого свидания на вечерних танцах.

Малина Ингмаровна обещала положить их на сеновале, а перед тем накормить ужином. В ответ они спросили, чем помочь, искренне надеясь, что ничем. Но хозяйка нашла им работу, и до темноты они в четыре лопаты рылись на заднем дворе, копая какую-то водоотводную траншею — по словам Ольги и её бабушки, в дожди двор заливало не хуже районного плавательного бассейна, и нужен был водоотвод. По мнению Сени, в такую траншею можно было зарыть всех их четверых, и ещё осталось бы вдоволь ширины и глубины, чтобы отвести озеро Байкал. Но спорить он не стал — и так чувствовал, что надоел всем своими возмущениями. Впрочем, он ничего не мог поделать с тем, что его бесило: всем было плевать, что нет тут такой деревни и не было, и быть не могло. Сеня раздражённо, раз за разом, втыкал лопату в землю, иногда отирая кепкой пот со лба, и ждал вечера.

…Теперь, наконец, вечер наступил, но Сене становилось всё тревожнее и тревожнее. Нелюбопытные мужики и самоуверенный участковый начали его уже не просто раздражать. Сене было как-то даже боязно. Как будто он один видит парящую над городом фантастическую птицу Рух, а остальные радостно утверждают, что это новейший кукурузник.

Малина и Ольга усадили их за стол, под электрической лампочкой в пыльном абажуре. На столе была картошка, варёная и жареная, огурцы-помидоры, красивый салат, яичница — из утиных, видать, яиц, потому что кур Сеня так нигде и не заметил; миска блинов, сметана, молоко, хлеб и ещё всякие разные мелочи. Всё это было свежее и вкусное на вид. Малина предложила по стопочке, но Иван Ефимыч отказался, на Савку и Гришку цыкнул, а Сене оно не надо было. Тогда хозяйка налила им травяного чаю, и они начали есть. Ольга, впрочем, куда-то ушла; Малина Ингмаровна топталась у плиты, иногда выходя в комнату или в сени; визгливо скрипели половицы, пели за окном сверчки.

Сеня ел быстро. Травяной чай ему не понравился, и, дожевав картошку с салатом, он откинулся на спинку не слишком крепкого стула. Стол, кстати, тоже крепостью не отличался, под одну изгрызенную кем-то ножку был подставлен чурбан.

Дом внутри вообще выглядел странновато. Пол был вымыт, а на потолке, между тем, кое-где вдоль углов висела закопченная паутина. Посуда вся была старая, глиняная. Ветхие тканые коврики местами странно топорщились, и Сене неотвязно казалось, что мусор замели прямо под них.

Ходики на стене не ходили. В углу висела какая-то настолько закопчённая картинка, что Сеня подумал было, уж не икона ли. Потом, поразглядывав, подумал, что точно нет. Выцветшая фотография на стене, с неразличимым уже пейзажем, упорно казалась висящей вверх ногами.

Кроме того, под крышей было хоть и душно, но как-то не очень тепло, а из большой комнаты, из-за занавесок, тянуло отсыревшей глиной. Из-за этого запаха казалось, что они едят в заброшенном доме. Ощущение было абсурдным.

Беспокоясь непонятно чего, Сеня заоглядывался. Мужики же чуть ли не дремали.

Слышно было, как во дворе кто-то ходил — не Ольга. Кто-то мешковатый, да и не один.

Услышал это и Иван Ефимыч.

— А что, Малина Ингмаровна, — спросил он. — Где хозяин-то ваш?

— Одни мы живём. — Хозяйка повернулась всем телом, посмотрела на двор. — А во дворе — то соседи. Просила их яму выкопать, так упились и спали как свиньи.

— Нехорошо… — прогудел участковый, но было видно, что ему, сытому и довольному, сейчас всё равно. Сеня же чуть ли не ёрзал на стуле. Его что-то очень сильно смущало, что-то, кроме того, что они заблудились и вышли неведомо куда, кроме странного дома и такой же беседы, кроме общей туманности происходящего. Хотелось пить.

Сеня попробовал ещё раз глотнуть чаю, но вкус остановил его второй раз.

— Скажите, а у вас воды просто нету попить? — спросил он у хозяйки.

— Есть, в сенях холодная, сейчас я внесу, — ответила та. Сеня подумал, что холодную как-то пить и не следует, потные они, всё-таки. Вон и у хозяйки голос хриплый становился к вечеру.

Она прошла к выходу, ступая стоптанными, древними какими-то на вид туфлями по скрипучим половицам.

— Надо было по-светлому на дерево забраться; — сказал Сеня участковому. — Может бы, разглядели хоть, как мы шли-то.

— Ну да, ты сорвёшься, а мне отвечай; — ответил Иван Ефимович, который, честно говоря, боялся высоты и к таким предложениям относился с недоверием.

— У меня допуск 350 метров, я на любую вышку в Союзе влезть могу! — возмутился Сеня. — Чего я сорвусь-то?

— Ишь ты! — хмыкнул участковый. — Где это ты его взял-то?

— А мы высоковольтные в Абхазии тянули, в командировке, там и выписали.

— И как высоко залазил? — с опаской спросил Иван Ефимыч, как будто ему самому пришлось бы лезть на названную высоту.

— Девяносто метров. На спор на градирню лазил. Хотел за час успеть.

— Успел?

— Неа. — Сеня замолчал на минуту. А потом, собравшись, уже хотел спросить, не замечает ли зоркий Иван Ефимыч ничего странного в этом ужине в доме, который стоял в селе, которого и быть-то не могло.

Вернулась хозяйка. Снаружи, наверное, совсем похолодало — в дверь потянуло стылым, хотя внешняя дверь из сеней наружу была закрыта. Заходя, хозяйка задела боком щеколду на внутренней стороне двери. Хрипло ругнулась, поставила железную эмалированную кружку с водой на стол. Вынула пальцы, распухшие, наверное, от ревматизма, из полукруга ручки, пролив несколько капель на дерево столешницы.

— Спасибо — поблагодарил Сеня.

— А что, чай не вкусный? Такой не пьёшь, что ли? — спросила она.

— Нет, спасибо, вкусный, просто воды захотелось, — соврал Сеня. По-честному, ему сейчас больше всего хотелось сидеть у Поли дома, пить настоящий индийский чай, и слушать тихонько работающий телевизор, какой-нибудь концерт.

Хозяйка отошла к печи, ступая рваной туфлей по половицам, и Сеня подумал, что обувь у неё вообще древняя, чуть ли не дореволюционная, и совсем худая. К тому же туфли были совсем тесными.

Сеня нахмурился. Он вдруг отчётливо вспомнил, как шаркали задники обуви, когда Малина Ингмаровна, или как её там, открывала им двери. И когда в поле его зрения первый раз попали её туфли, они не казались такими выцветшими и рваными. Наверное, пылью припали, подумал он. И ноги отекли к вечеру, вот и всё. Сеня вдруг понял, что ноги у неё не отекли, они просто стали больше. Да и ходить она стала более грузно, порывисто. А вот половицы под ней теперь почему-то скрипели тише.

У Сени разом пересохло горло. Он хотел глотнуть воды, но взгляд его остановился на кружке с чаем. Интересно, что там в нём было такое, что, выглушив по кружке, мужики уже считай спали?

Сеня осторожно поглядел на Малину. Она стояла спиной. Какая здоровая, то-то она и щеколду зацепила, подумал Сеня отстранённо. Ему стало страшно. Не нужно было заходить в этот дом. Почему дом выглядит таким наспех прибранным, почему она выбралась из погреба, и почему она становится больше к вечеру?

Малина отвернулась от печи. Сеня судорожно уставился в тарелку, чтобы она не видела, что он её разглядывает.

Да что ж такое-то, подумал Сеня растерянно. Хотелось зажмуриться и помотать головой. Но закрывать надолго глаза он, честно, боялся. Тихая, холодная жуть медленно растекалась по левой стороне тела, холодила позвоночник и затылок. Казалось, волосы на руках встают дыбом; а может, так оно и было.

Закусив губу, Сеня отвернулся, наклонил голову, посмотрел вниз, на щербатый край стола, на свои руки, на ноги под столом. Никаких изменений в размерах или зрении он не заметил.

Снова скосив глаза, он увидел — теперь ясно и несомненно увидел — что туфли хозяйки уже просто разъехались по швам, в развёрстую пасть носка торчали пальцы ноги, обтянутые ветхими дырявыми носками. Сеня похолодел, поняв, почему скрип половиц стал тише. Если раньше нога хозяйки нажимала на одну доску, и та, утопая, скрипела, то теперь распухшая ступня занимала в длину почти полторы доски поперёк.

Сеня ошалело выпрямился за столом, словно внезапно проглотил кол. Обвёл мужиков вытаращенными глазами. Да они спали!

Превозмогая себя, заставив ватные ноги разогнуться, он вскочил в полный рост, перевернув сковородку с утиными яйцами, и набрав душного воздуха в грудь, заорал:

— Мужики!!!

От лязга навернувшихся об пол сковороды и кружки и от дикого Сениного крика мужиков подняло на ноги. Иван Ефимыч спросонья схватился за свисток, Савка вскочил с вытянутой шеей и открытым ртом, даже глухой Гришка рывком встал, ещё до того, как разлепил веки. Все вылупились на Сеню.

Сеня молча, боясь обернуться, ткнул рукой к печи, указывая на хозяйку. И только когда Савка перевёл взгляд и заорал как дурной, Сеня заставил себя повернуть голову.

Малина стояла у плиты, сжимая в руке чёрную кочергу. Ростом она была чуть ли не выше Гришки. Сарафан на широких плечах натянулся, огромные жилистые руки доставали почти до колен. Вытаращенные базедовы глаза занимали пол-лица, жуткие, неподвижные; зрачки сжались до игольного ушка.

— Фор бёвельн… — рокотнула она низко. — Какого рожна ты чай-то не пил, ракарюнйе?

Малина мало напоминала сейчас человека. Отсветы на лице, казалось, резали его на ущелья, складывающиеся вовсе не в людские черты. В чернильном рту за бескровными губами тонули в тени крупные квадратные зубы, тяжёлые кольца серег растягивали уши почти до плечей.

— Э, э! — прикрикнул Ефимыч. — Да ты что, ведьма?

Малина наклонила голову, и в доме погас свет. Прежде чем лопнули ввалившиеся внутрь стёкла и началась свалка, Сеня понял, что беспокоило его весь вечер: свет-то горел, а между тем, к селу не вела никакая линия электропередач.

Стало темно, шумно и суетливо. В горячей от ужаса ночи что-то ломилось в окна и дверь позади; как животное, орал Савка, кто-то куда-то метался, кого-то подмяли, что-то тихо и утробно ворчало в углах. Сеня схватил стул и махнул им в сторону Малины, зацепил кого-то; крикнул басом в темноте Гришка, холодные руки вцепились Сеньке в запястье, и он, подвизгивая от ужаса, опустил стул во второй раз. Хватавший мешковато упал; хрипло рычала на незнакомом языке Малина. Сеня не раздумывая махнул стулом на голос, раздался глухой удар, а потом стул выдернуло из его рук с огромной силой. Он остался без оружия.

Стеная, Сеня ринулся бежать, споткнулся, схватил, огрёб, натолкнулся, и, наконец, кубарем вылетел в сени. Дверь наружу была почему-то уже открыта, и оттуда падал синий сумеречный свет. Правда, проём тут же загородил оборванный, грузный силуэт, но ружьё Сеня схватить успел.

Тут зажёгся свет — ручной фонарик у него за спиной. Лучи упали на сморщенное лицо того, кто загораживал дверь, и Сеня понял, что этот человек давно мёртв. Изъеденное до кости лицо было перепачкано чем-то тёмным и тягучим, что текло из двух дыр проваленного носа. Синий, распухший, как у задушенного, язык не помещался меж зубов. Один глаз закрывали спутанные колтуны волос, еле державшихся на дырявой коже черепа. Второй был безумен и смотрел прямо на Сеню. Сеня спустил оба курка, абсолютно не думая, что делает, и ходячего мертвеца снесло со ступеней. Содержимое его живота расплескалось по полу. Сеня выскочил во двор, перепрыгивая лужу, и его стошнило на траву. В голове как-то полегчало.

Следом вывалился Гришка с фонариком, в глазах его застыл ужас. В сенях грохнуло ещё два выстрела, и Савка тоже вырвался из страшного дома. От сараев метнулась какая-то тень, и Сеня вскинул ружьё. Это была Ольга.

— Это ещё что? — заорал Сеня ей в лицо. Ольга непонимающе глянула на него, а потом перевела глаза левее и вдруг зашлась визгом. Сеня развернулся.

Мертвец с пробитым животом благополучно встал на ноги, и, вытянув перед собой негнущиеся руки, путаясь в петлях тёмных и светлых кишок, тянулся к ним.

— Ах ты ж ёлы-палы, — машинально сказал Сеня, не глядя, перезаряжая ружьё — сумка с патронами была при нём.

— Что это, что это? — как заведённая, на высокой ноте орала Ольга. — Что это такое, господи, а?

Сеня поднял приклад к плечу и выстрелил мертвецу в голову. Череп разлетелся ошмётьями, и безголовое тело, рухнув на узловатые колени, завалилось назад. Разверстый живот дрогнул и опал. Тело успокоилось.

Так вот оно что возилось во дворе, подумал Сеня. Из углов двора, из сарая, из дома, один за другим брели к ним шатающиеся страшные фигуры. Те, что выходили из дома, были в крови — метавшийся фонарь Гришки рождал багровые блики на их бледных, тянущихся ладонях и тёмных измазанных губах.

— Ефимыч!.. — простонал Савка и бросился было к дому. Гришка схватил его за плечо. Тот остановился.

Их окружали, ворча и толкаясь, около десятка мёртвых тел. Савка и Гришка выстрелили дуплетом и ломанулись к калитке, Сеня, выпустив второй патрон, презаряжал ружьё на ходу, за руку таща дрожащую Ольгу, и они вывалились из двора чуть раньше, чем хозяйка, переступая убитых мёртвых и оставяляя кровавые отпечатки босых уже ступней, двухметровой тушей протиснулась на крыльцо. Волосы её серебрила восходящая луна. Они, как живая паутина, липли, подрагивая, к стенам, к потолку, тянулись к балкам, как проволока в электирическом поле.

— Хельга, варрррр!!! — прорычала ведьма, увидев мелькнувший подол Ольгиного платья. Мертвецы отозвались на голос хозяйки сварливым воем, и люди, на секунду замерев, поняли, что на улицах этих тварей несколько десятков.

Они бежали к лесу, Гришка медленнее всех, видать, ему было худо. Он прихватил вместе со своим ружьём и «Маузер» покойного, наверное, уже, Ивана Ефимыча, а патронов к нему у него не было. Так что его бросили в траву, чтобы не мешал. Сеня, мокрый от страха и напряжения, тащил Ольгу буквально волоком, но, как ни странно, чувствовал какое-то невозможное в таких условиях облегчение. Теперь он, по крайней мере, понимал, что не ошибся и с деревней что-то отчаянно не так. Возможно, мир и сошёл с ума, но Сеня — нет. Это его и держало. Это и перепуганная девушка рядом, которую надо было утешать и спасать. Впрочем, ничего, кроме желания защитить, она у него не вызывала, поскольку нравилась ему исключительно Поля. И славно, подумал он на бегу, что не её сейчас приходится тащить через жуткую ночь прочь от ходящих, вопреки всем законам диалектического материализма, мертвецов.

До леса они не добежали — Ольга одёрнула. Пришла немного в себя, и увидев, куда они бегут, вдруг перестала перебирать ногами и упёрлась как вкопанная. Сеня посмотрел на неё и увидел, что в её мокрых глазах плещется страх, граничащий с безумием.

— Что? — спросил Сеня, безголосо, как простуженный. Он не понимал, в чём дело.

— Там кладбище, нельзя туда, — сдавленно сказала она сквозь слёзы, указывая крупно дрожащей рукой к лесу. И, посмотрев в ту сторону все разом, мужики и в самом деле увидели зыбкие, горбатые тени, плетущиеся к ним от невысоких старых могил.

— А куда? — Сеня заоглядывался, плохо понимая, в какой стороне Малогалица. Голова кружилась.

— Если проскочим б-б-б-олото; — Ольга мучительно заикалась, борясь со слезами, — то по лесовозной дороге до самой излучины. Там отммм…. Отм-м-мель… Они на том берегу не учуют….

— Бежим! — распорядился Сеня. И они побежали, как могли.

…Отстали вроде, глухие шаги мертвецов, пытающихся схватить упущенную ведьмой добычу. Устали бежать мужики, горели и ноги, и лёгкие, от пережитого ужаса косило колени. Ольга вообще обмякла.

Они брели по залитому луной болоту, по середину голени в воде, не обращая на это внимания. Ольга вроде знала брод. Заикаясь, но потихоньку, через судорожные, долгие всхлипы, успокаиваясь, она рассказала им, как заблудилась, собирая грибы с подругами, и вышла к Новой Жизни. А дальше помнит смутно — вроде жила дней пять или неделю у Малины, как под каким-то воздействием, как во сне. Та приучила называть её бабушкой, выполнять работу по дому. Сопротивляться она не могла. Очнулась только на забитом мертвяками дворе, внезапно — в тот самый момент, как понял Сеня, когда он ударил ведьму стулом по голове. Возможно, этот удар спас жизни им всем. Сеня в сотый раз поблагодарил свои кулинарные вкусы, ибо, придись ему чай по нраву, он бы заснул там вместе с остальными. Что-то подсказывало ему, что проснулся бы он уже разве что таким вот мертвяком, или — если бы повезло — отмороженным, себя не помнящим телом вроде Ольги, заманивающим новые жертвы.

Они шли и шли, и край болота был уже виден.

Над водой раздался низкий, тяжёлый вой, похожий на стон простудного больного, и прямо из болота, двойным кольцом угловатых теней, начали подниматься мертвецы.

Ахнув, Сеня одной рукой прижал к себе Ольгу и на каблуках повернулся, чувствуя себя внутри кинофильма. Страшная, серебристо — чёрная панорама плавно проплыла перед глазами, словно кинематографический эффект, и со всех сторон Сеня увидел одно и то же. Это была засада.

Мертвецы — числом не менее двадцати — выпростались из державшего их ила, с мокрым, глухим звуком. Бесстыдно полная луна не скрывала ничего, высвечивая распухшие от болотной воды лица, забитые белой слизью глазницы, отвалившиеся нижние губы, обнажающие кривые зубы, чёрные от болотной грязи, текущей из наполненных ею ртов. Они были почти одинаковы, и двигались одинаково, разнясь разве что в мелочах — у нескольких сохранились невыеденными один или оба глаза, и теперь, лишённые век, они отражали лунный свет мутной белизной, безумно суженными зрачками, казалось, излучая тьму. У одного блестела пряжка солдатского ремня, один путался в какой-то толстой сетке. Сеня не сразу понял, что это его внутренности, вывалившиеся из прохудившегося живота. Изломанные, вывернутые, распухшие в суставах пальцы потянулись к ним; все мёртвые — десяток во внутреннем кольце и столько же во внешнем — одновременно сделали шаг вперёд, синхронно, как пионеры на параде. Один утробно замычал, ещё некоторые захрипели, стараясь сомкнуть мёртвые голосовые связки. Было слышно, как в измочаленных гнилых альвеолах бурлила грязь — остаточные рефлексы нервной системы заставляли тела пытаться дышать.

Мертвецы шли к ним, сжимая кольцо.

Сеня поднял приклад к плечу, лёг щекой на ложе. Савка и Гришка же словно окаменели.

— Это торфодобытчики — заговорила вдруг Ольга жарким шёпотом, у самого его уха. — Говорят, тут ещё в пятидесятых партия изыскателей болотным газом отравилась, все до единого. Их и похоронили тут, не в болоте, конечно. Штрафбатовцы бывшие — зарыли их в лесу, да и всё. А болото потом расширилось. Вот мы на них и наткнулись.

— Один хрен, — сиплым шёпотом ответил Сеня и спустил курок.

Грохот взорвал болотную тишину, затылок одного из мертвецов разлетелся серым фонтаном, лицевая кость вмялась так, что глазницы остались смотреть друг на друга. Сеня выстрелил во второй раз, и ещё один мертвец, дёрнувшись, упал вперёд, на руки. Ему недоставало полголовы. Выблевав струю болотной воды в болотную же воду, мертвец рухнул на подломившиеся руки и затих. Сеня переломил ружьё об колено, и, обжигаясь, сменил патроны.

И тут, наконец, очнулись Савка с Гришкой. Синхронно рыкнули карабины, в кольце мертвецов, до которого оставалось шагов двадцать, осталось всего шестеро — один, почти скелет, полетел в грязь с перебитым позвоночником, второму пуля разорвала горло, и он, наступив на собственную скатившуюся в грязь голову, постоял секунду и упал, в глупом реверансе расстелив вокруг себя рваный плащ.

Сеня и мужики стреляли почти непрерывно, понимая, что уйти живыми им не удастся. Грохали выстрелы, визжали пули, иногда уходя рикошетом от дерева в тёмный лес; но пространство было слишком мало. Первое кольцо мертвецов, взяв на себя роль расходного материала, валялось, расстрелянное, в грязи, но второе уже сомкнулось вокруг них.

Тяжёлый, мосластый мертвяк схватил «Ижа» за ствол, ещё один сгрёб Сеню за плечи холодными мокрыми лапами. Третий выдернул в сторону отчаянно пинавшую его Ольгу. Остальные навалились на мужиков.

Сеня в ярости взревел. Переломив сжимаемое тупым мертвяком ружьё, пользуясь его руками, как зажимом, он ногтями выдернул один патрон и загнал внутрь другой. За спиной грохнул выстрел — это Савка или Гришка уложили кого — то из десятка мёртвых. Сеня защёлкнул ружьё, которое высокий мертвяк с одутловатым лицом тупо тянул на себя, и нажал на спуск.

Сломанные до костного мозга рёбра, торчащие сквозь мокрую рванину спецовки, размолотило в сторону, лопатки вместе с руками отделились от тела, которое рухнуло назад; Сеня извернулся из — под тяжёлых, но инертных рук мертвяка, отскочил в грязь. Кто — то схватил его за ногу, ещё один выдрал из рук ружьё. Снова грохнул выстрел, куча-мала из четырёх мертвецов, напавших на Савку и Гришку, на секунду застыла, потом трое из них снова навалились на мужиков, один же уткнулся в грязь и больше не шевелился.

Сеня вытащил нож и обеими руками засадил его снизу вверх в живот тому, который недавно держал его за плечи. Нож вошёл мягко, словно в варёную колбасу, на руки хлынула густая чёрная грязь с вязкими нитками гниющей органики; мертвец навалился на Сеню всем весом, и тот, выдернув лезвие, чувствуя, как кто — то мокрый и тяжёлый топит его за ногу, а другой, страшной пародией на котёнка, тычется липким гнилым лицом в шею, подумал, что сходит с ума.

Раздался глухой удар, и с ломким пустым звуком, будто разбили прошлогоднюю тыкву, исчезло воздействие на ногу. Наослеп ткнув ножом, Сеня вонзил его куда-то вверх, оказалось — под шею одному из мертвецов. Того, который пытался укусить его за горло, вдруг оттянуло в сторону, и на секунду Сеня увидел полную картину: оказывается, Ольга, вырвавшись из мёртвых рук, выдернула за стволы Сенин «Ижак» и теперь размахивала им, как битой для лапты. Мертвец, схвативший её — синий, лысый, с сутулой спиной — силился подняться с четверенек, шея его, свёрнутая к плечу, лопнула, разрыв топорщился белой проволокой сухожилий, рваная аорта вяло выплёвывала тёмную жидкую воду.

Тот, что тянул его за ногу, уже утопал в грязи с разбитым черепом. Кусачий, так и не успевший, слава богу, просто отброшенный в сторону, снова шёл к ним. Тот, которого Сеня дважды ткнул ножом — тоже.

— Кинь мне ружьё! — заорал Сеня, и Ольга, умница, бросила ему «Ижа» прямо в руки. Перезарядив его почти машинально, Сеня выстрелил в голову первому, а потом — кусачему. Гнилые кости лопались, серое пузырящееся месиво мозга вытекало в болото. Савка и Гришка, шатаясь, добивали свою партию. Гришка стоял на коленях в воде и методично долбил прикладом дважды мёртвое уже тело. Они победили, подумал Сеня.

И всё бы было почти хорошо, но Савка, хотевший подойти к ним, запнулся на полушаге. Он обернулся и увидел, что Гришка держит его за голень. Поднятое к лунному небу лицо Гришки не выражало уже ничего, а вот рваный укус на шее, полученный им ещё в доме, почернел и истекал вязкой кровью. Гришка ощерил зубы, белые глаза с миллиметровыми проколами зрачков отсвечивали синим.

Сенька глухо и дурно застонал, а Гришка рванул его на себя и вцепился ему под подбородок. Сеня, в ужасе и оцепенении, пытался кричать, но лишь сипло и беспомощно выдыхал воздух, пока его совсем не осталось и он не рухнул на колени, раздирая рубашку на горле. Кто-то подхватил его ружьё.

Грохнули два выстрела, резко обрывая ворчание Гришки и крики Савки, и оба тела с дырами в головах повалились в грязь.

Арена битвы, за исключением стоящего на коленях Сени и Ольги с дымящимся ружьём наперевес, была пуста.

Сеня посмотрел на болото. Потом на небо. Он не понимал, на что смотрит, не видел даже разницы. Запал битвы прошёл, погас, как намокший фитиль. Ему хотелось упасть в тёмную воду и больше никогда ничего не видеть, не слышать, не понимать и не ощущать. Внутри, где-то в сердце, было пусто и темно.

Он понял, что Ольга уже какое-то время говорит. Он повернулся к ней.

— Очнулся наконец? Да бежим же! — сказала она и потянула его за руку. Он не сопротивлялся, и они побежали. Ночь простиралась вокруг, безлюдная и бесконечная.

Они бежали, сначала по болотистому мелководью, потом по каким-то кочкам, потом продирались через кустарник, царапая руки и лица, потом опять бежали, на этот раз по твёрдой земле. Болото осталось далеко позади, но лес, конечно, не собирался заканчиваться, и они бежали, бежали, сбиваясь с дыхания, хотя, конечно, на самом деле перемещаться по ночному лесу быстро было нельзя. Но они всё равно старались. Ольга тащила его за руку, а Сеня неотвязно думал всё об одном и том же. Об Ольге, стреляющей без сожаления и в мёртвого Гришку, и в живого Савку. Савкино привычное лицо всё время смотрело на него из памяти, заслоняя лес и дорогу под ногами. Сеня беззвучно плакал на ходу.

От болота они отмахали чуть ли не бегом километра три, но Сеня всё это время двигался как автомат, с пустой головой и полными слёз глазами. Теперь его тащила Ольга, пока ноги не отказали.

Несколько позже, сидя на сухих корнях дерева, Сеня, приходя постепенно в себя, не видя ничего за бахромой игольчатых от слёз ресниц, понял, что иначе нельзя было — Гришка успел укусить Савку, а тот, наверное, стал бы после смерти таким точно ходячим. Сеня не пытался это осмыслить, мысль просто была, и всё.

— Очнулся? Меня узнаёшь?

Ольга наклонилась к нему, провела рукой по щеке. Сеня опёрся локтями о ствол, помотал головой.

— Наворотила бабушка делов. Я надеялась хоть двоих спасти.

У Сени в голове что-то взорвалось.

— Так ты правда, что ли, её внучка? — он в ужасе, леденея затылком, неожиданно для себя самого вскочил на ноги сделал шаг назад.

— Ну да, привыкла считаться. Не родная, правда. — Ольга подняла голову. — Да не бойся ты меня. Я сама не рада.

Сеня судорожно вдохнул. Воздух был прохладным, меж древесных стволов стелился негустой туман.

— Вот ты думаешь, мне сколько лет? А мне за тридцать уже. — Ольга помолчала немного. Хорошо, конечно, но становиться, как Малинен, я не хочу. Её Малинен зовут, вообще-то. А меня — Хельга. А ей знаешь, сколько?

Сеня молчал. Он не знал.

— Больше полутора сотен. — Ольга вздохнула. — Она меня от себя не отпускает. А мне надоело всю жизнь по чащобам. То степь, то болото, то там, то сям. Надоело, — сказала Ольга с нажимом и мотнула головой.

— А зачем ты тогда притворялась? — спросил Сеня. — Там, во дворе?

— А ты бы мне поверил, если б правду сказала? Зарядил бы дробью промеж глаз, и поминай, как звали. Я ж не бабушка, я такого не выдержу.

— А зачем ты пошла — то с нами тогда? — спросил Сеня, понимая, что запутался окончательно. Хотелось лечь и плакать.

— А думаешь, мне сладко там сидеть? Кормить уродов этих? Слушать бабушкины поучения днями? Вы так вовремя подвернулись, мужики, с ружьями… Хотела вас разбудить вовремя, чтоб вы бойню устроили, а я под шумок и уйду… Ну ты сам проснулся.

Сеня изумлённо слушал.

— Я, может, в институт хочу… — потянула Ольга мечтательно.

— А зачем ты нас на болото повела? В засаду?

— Больше никак выйти нельзя. А заодно вы и бабушкин штрафбат перестреляли. Мы бы все вышли. Я ж не знала, что Гришку укусили уже…

Вдалеке, на лесовозной дороге, послышался шорох. Сеня вскочил на ноги.

— Загнали. — Ольга тихо поднялась на ноги.

— А тебе-то что, тебя небось не тронут, — сторонясь, осторожно сказал Сеня. Сторониться ему не хотелось, он уже привык к Ольге.

Та невесело усмехнулась в темноте.

— Теперь тронут. Я стала против неё, она из-за меня почти всех бойцов потеряла. А главное, я, так сказать, уязвила её гордость. Нас обоих тронут, Сеня. Меня сожрут, а тебя — укусят.

— Хрена им, — неуверенно произнёс Сеня, поглаживая ружьё. Он только что его зарядил.

От кустов шарахнул пистолетный выстрел.

— Это ещё что? — ошарашено спросил Сеня.

— Ефимыч ваш.

— Как Ефимыч? Его же… того… — Сеня пригнулся, когда грохнул второй выстрел.

— Да не дёргайся ты, он под ноги себе стреляет. Они его погрызли, а не сожрали.

Сене не хотелось, никак не хотелось видеть мёртвое, синее лицо Ивана Ефимовича, темное от крови, искусанное человечьими зубами. Не хотелось стрелять в его тело, пусть это давно был не он — он умер там, в душном, наспех прибранном логове ведьмы.

— Зачем они ей? — спросил он, вглядываясь в туман.

— Властвовать, — коротко ответила Ольга-Хельга.

— Тварь.

— Ещё та.

Снова на болте грохнул бессмысленный пистолетный выстрел. Сеня поднял ружьё. У Хельги был карабин кого-то из мужиков.

— Их там десятка два, без толку. Патронов-то у тебя сколько?

— А что мы будем делать?

— Ждать.

Тут он увидел их вдалеке на тропинке. Много. Они шли медленно, и от них некуда было деваться. Бежать Сеня уже не мог. Смотреть на них он тоже не хотел. Он поднял ружьё и мельком глянул поверх стволов на тёмную шевелящуюся стену.

— Держись. Или беги, — сказал он Хельге.

— Я лучше постою, — ответила она.

Он только хотел спросить, чего, собственно, стоять-то, и тут за спиной, за деревьями, ударил какой-то невероятный, звонкий и хриплый одновременно, звук. Сеня вскочил, чувствуя, словно его пронзило мощным тысячевольтным разрядом. И тотчас же мертвецы на дороге отозвались жутким, обиженным воем, потом послышался звук падающих тел, какой-то пыльный шорох — и всё затихло. Никто больше никуда не шёл. Мёртвые, действительно мёртвые тела лежали вдалеке на дороге, которую всё сильнее затягивало невесть откуда наползшим болтным туманом. Хотя, может быть, этот туман никакого отношения к болоту и не имел.

Звук, яркий и уверенный, повторился.

— Чт-т-то это? — вытаращив глаза, спросил Сеня, и за секунду до того, как Хельга ему ответила, понял сам и сел на землю, пытаясь улыбнуться.

— Петухи, — коротко сказала Хельга. — Третьи. У нас за спиной — Малогалицкого колхоза птицефермы.

Сеня обернулся. Только тут он понял, что вокруг светает. Отдельные петухи перекликались невдалеке, там, где серели сквозь туман стены длинных зданий.

Сеня ошарашено открыл рот.

— Как мы сюда вышли-то?

— Как и в Новую Жизнь зашли. Другой дорогой. — Хельга сбросила с плеча карабин, потрепала Сеню по голове. Тот сидел тихо, не веря ещё в их спасение.

— Ну пока. — Хельга выпрямилась, огляделась, и пошла вдоль по лесополосе лёгким, девичьим шагом. Сеня какое-то время глядел ей вслед, потом посмотрел на небо.

Пели петухи.

— Ну да, вон чего они кур не держали. Когда там первый автобус-то на город? — подумал он вслух. — Не пропустить бы.

Почти как брат

Иногда заброшенная деревня — это просто деревня. А иногда — нет. Только одно от другого не всегда отличишь.

2015 г.

Тут уже не было дороги, даже крошева старого асфальта под дикой травой — так, колея в две тропинки. Машина шла медленно, тихо урчала; метёлки травы с шелестом скользили по бортам. Белокрылое насекомое, ангел, заглянуло в кабину и тут же улетело. «Ладу» мягко качнуло, они перевалили через бугор, заросший спорышем и подорожником, и остановились.

Звон кузнечиков заполнил всё вокруг.

Впереди лежала неглубокая балка, пересохшая годы назад, за балкой — низкие холмы, поросшие бузиной и отцветшей сиренью. Над деревьями можно было разглядеть пару старых бетонных столбов буквой А; кажется, даже поблёскивали на них изоляторы, но никаких проводов не тянулось к давно опустевшей деревне.

— Где тут эта каменка была? — спросил Кирюха то ли себя, то ли пространство, словно немного извиняясь за то, что они так и не нашли старую дорогу, рискнув пробираться по заросшей тропке.

— Да без разницы, — ответил Димка. — Добрались же.

Кирюха поставил «Ладу» в траву на целый корпус от дороги, дальше лезть уже не хотелось — там росли высоченный конский щавель и молодой мощный чертополох. Да и вообще можно было опасаться хоть пенька от старой электроопоры, хоть силосной ямы, хоть битой бутылки, выброшенной каким-нибудь механизатором в давние времена.

Они забрались сюда, на самом деле, просто из чистого интереса и желания отдохнуть от людей. Димка — после рабочего года в школе, Кирилл — от будней таксиста в большом городе. Он заканчивал последний курс универа и летом подрабатывал.

Нет, рациональный повод жечь бензин у них тоже имелся — где-то здесь, за Бунёвым, был знаменитый шелковичный сад, ранее колхозный, потом чей-то, а теперь давно уже ничей. Впрочем, говорили, что шелковица здесь всё такая же крупная и обильная, как раньше. Но поскольку дорога давно сделалась невыносимой, за кроваво-чёрной ягодой народ ездил поближе, в Бариново.

Вообще-то Димку шелковица интересовала мало, он её не любил, но был готов куда угодно завеяться из города просто так. Более домовитый Кирюха же набрал пакетов и пластиковых лотков в достатке; сейчас они валялись на заднем сиденье.

Димон взялся за рукоятку, дверь со щелчком открылась, и он спустил ноги на траву. Кирюха тоже встрепенулся и стал не спеша выбираться наружу.

— Старею, брат, — посмеиваясь, сказал он, хотя был лет на пять моложе Димки. — Засиделся, аж спина скрипит.

Вообще-то братом он Димке не являлся. Братьями — сводными — были их отцы, так что Димка и Кирюха могли бы считаться сводными двоюродными, если такое понятие существовало. Дружили они с детства и, пусть их семьи жили в разных городах, виделись частенько.

В этот раз Кирюха приехал в Димкину провинцию надолго, недели на две.

Они вышли из машины, разминая затёкшие ноги. Димка положил руку на капот, ощущая, как нагрелась даже блестящая, крашенная в серебристый металлик поверхность. Впрочем, сейчас в ней, растворяясь, отражались небо и трава, и машина казалась чуть зеленоватой. Зеркала покрыла пыль. Он вдруг подумал, что, зарасти их машина и правда травой, утрать блеск — и никто не найдёт её здесь, никакой трактор, никакие браконьеры. Никто.

Птицы будут вить гнёзда в салоне, разбитые градом стёкла помутнеют; обвиснут шины, которые некому будет даже снять; ржавчина, как вирус, с рождения заключённый в здоровом вроде бы теле, вздуется пузырями сквозь краску; облезет слабенькая современная хромировка, выцветут стопы-повороты, корпус просядет, ползучие травы заплетут кузов, и, в конце концов, природа поглотит технику, как поглотила некогда само Бунёво.

Как в той истории с «девяткой», подумал Димка. В двухтысячном году — а село было брошено ещё тогда, даром что несколько лет после того значилось жилым по бумагам — здесь была какая-то разборка. Охотники нашли серую «девятку» с разбитыми зеркалами и распоротым колесом, а недалеко — двоих мёртвых. Один, бритый, в кожаной куртке, лежал с ножом в шее. Второй, большой мужик, с разбитыми головой и лицом — рядом. Там же и монтировка в крови. Потом говорили, что оба значились в розыске, да и тачка тоже.

— Глушь полнейшая, — сказал Димка, провожая взглядом одинокого ворона. — Не дай бог свалимся в какой-нибудь колодец или погреб — ни одна собака нас не найдёт.

— Ну у нас же телефон есть, — весело ответил Кирюха, вынимая с заднего сиденья пакет, полный пакетов. — Правда, он здесь не ловит.

— Ну ясен пень.

Стояла тишина — та громкая, полная звона, стрекота насекомых, лёгкого ветра в дрожащих осинах, далёкого, сонного гула лягушек на невидимых болотах, и в то же время пустая, безмятежная тишина, естественный шум которой так отличался от привычного, противного городского фона и приевшегося за долгую поездку звука мотора, что казался самим отсутствием шума.

Димка вдруг заметил, что не хватает птиц. Пропел что-то жулан и улетел прочь. Иволга где-то в лесополосе сказала своё «вжжжя» и тоже умолкла. Жарко им, наверное, подумал он.

Зато лягушки орали где-то очень громко. Но и очень вдалеке, так, что от знакомого звука оставался только образ, ещё чуть-чуть, и он стал бы неразличим.

Небо на западе хмурилось, темнело и наползало пеленой. Неожиданно прохладный после жаркого нутра машины ветер не то чтобы дул, но потягивал.

Димон вздохнул. Будет дождь, как пить дать будет.

— Блин, промокнем? — сказал он вопросительно.

— А, — махнул Кирюха рукой в направлении тучи. — Ещё далеко.

— К вечеру точно польёт.

— Так это ж к вечеру, — с интонацией «так это ж на Марсе» сказал Кирюха.

— Ну да, где мы и где вечер… Слушай, а мы по грязи отсюда выберемся, если что?

Кирюха кивнул. Посмотрел вдаль, помолчал пару секунд.

— Ну не выберемся, в селе заночуем, в домишке. Или у добрых людей.

Димка только отмахнулся, мол, иди ты. Кирюха частенько себя так вёл. Например, если было жарко, он мог с серьезной мордой предложить пойти купить лимонада, кивая на остов разрушенного магазина и выцветшие алюминиевые буквы «КООП» на засыпанной глиной вывеске под ногами, или, подойдя к руинам фермы, похвалить — мол, как коровы мычат.

Однажды они ездили за черникой — у Димки была так называемая куриная слепота, гемералопия, и он плохо видел в полумраке и сумерках. Черника якобы помогала. На деле — нет, может, потому что Димка её тоже не любил и ел мало; но повод-то для дальней поездки был. И в Нижней Косани, брошенной, а потом выгоревшей маленькой деревеньке, где в тридцать первом была заварушка с кулаками, Кирюха почти напугал Димку, посмотрев куда-то сквозь него и предложив спросить дорогу вон у тех красноармейцев. Димка аж обернулся и, честно говоря, почувствовал облегчение, никого, конечно, не увидав.

Но чаще всего Димка против такого юмора ничего не имел.

Димон взял у Кирюхи пакет, тот прихватил борсетку, где, кроме ключей от машины, валялись скотч, фонарик, складной мультитул и прочие нужные вещи, и они, оставив «Ладу», спустились в балку и резво поднялись на холм.

Улица полностью заросла. Там, где раньше были палисадники, вдоль скошенных обочин и утоптанной грунтовки росла старая сирень, выиграв локальную схватку с бузиной и кленовой порослью. Некогда уютные сады одичали, яблони ещё держались местами, а сливы совсем заросли и стояли без завязи.

Дома просели, поблёскивали расколотыми стёклами или слепо щурились пустыми перекошенными рамами. Крупными хлопьями закручивалась краска на когда-то нарядных наличниках; ни ворот, ни заборов почти не осталось — упали или были разобраны. От некоторых домов сохранились лишь остовы.

Димка часто встречал в районке объявления — продам б/у кирпич, шифер, кровельное железо. Он хорошо знал, откуда оно берётся. Вот он, бывший в употреблении кирпич. Всю чью-то жизнь бывший в употреблении. Приедет грузовик, кувалды обрушатся на безжизненное тело чьего-то дома, руки раздерут на куски, бездушно отсортируют годные ещё части, и дом в каком-то виде продолжит жить — в составе чужого жилья. Трансплантация органов в мире бытовой архитектуры.

Они прочесали всю единственную улицу. Заглядывали в брошенные дома, бродили по яблоневому саду, оказавшемуся не колхозным — просто большим. Деревья состарились, одно упало, остальные заплетал глянцевито-зелёный дикий виноград. Кое-где завязались мелкие, невыносимо кислые — Димка попробовал — выродившиеся в дичку яблоки.

Крылечки и веранды заросли крапивой, ломившейся сквозь деревянные ступени с таким упорством, словно ей негде больше было расти. Звенели кузнечики, к далёкому рокоту лягух примешалось гудение маленьких лягушек-бычков — к дождю, — и всё это соединилось в такой гипнотический шум, что Димка иногда начинал сомневаться, а правда ли он всё это слышит.

Солнце жгло, но ветер всё так же тянул, а иногда налетал, быстрый, как удары ножа. Рваный.

Они ещё походили по улице, заглянули в пару окон. Углубились в чей-то сад и выбрались, покрытые паутиной и древесным мусором.

Колхозного сада нигде не было. Во все края тянулись густевшие по мере углубления заросли, но явно не шелковичные.

В конце концов присели на поваленный бетонный столб некогда крепких ворот.

Димон положил мешок с лотками и пакетами, Кирюха — борсетку. Их ужасно надоело с собой таскать.

Посидели. Помолчали. Солнце било слишком ярко, ветер шумел вершинами, дрожали, как от холода, осины. Сидеть было неуютно.

— Ну что, пошли ещё походим? Где-то ж оно есть?

— Только давай не будем всю эту хрень таскать, я тебя умоляю, — сказал Димка. — Тут же нет ни собаки и не будет.

— Ну ладно, — с сомнением отозвался Кирюха. — А если шелковицу найдём?

— Тогда вернёмся.

Кирюха переложил ключи и документы из борсетки в карман, а саму её сунул в пакет.

Внезапный шорох шагов раздался за спиной так близко, что у Димки похолодел затылок и погорячело внутри. Они оба одновременно обернулись.

Никого.

В разваленном дворе обшитого зелёными планками дома без крыши что-то шумело. Громко шуршало травой.

— Ёжик? — сказал Кирилл полувопросительно.

— Скорее всего. Пойду гляну, — Димон встал с холодного бетона и полез в чернобыльник, проросший сквозь доски давно упавших ворот.

Кирилл остался сидеть.

Никакого ежа Димка так и не увидел, трава была густая, а шорох, похожий на шаги, стих.

Нет, он увидел что-то тёмное и нагнулся, но тут же отшатнулся от запаха разложения: в траве, неловко вывернув крыло и шею, лежал свалявшийся, уже не блестящий, давно мёртвый грач.

— Там птица дохлая, — сказал Димка, возвращаясь к столбу. Лазить по двору ему расхотелось.

— Так это она и шуршала, — кивнул Кирилл.

Димка невесело усмехнулся, а про себя вздохнул. Он как-то начал уставать, сам не пойми от чего.

Облака наползали, медленно и ровно. С постоянной, едва заметной глазу, скоростью. Он были тяжёлые, мокрые, с синевато-серыми плоскими днищами; сливались в тучу и темнели. Свет приобрёл какой-то сумеречный оттенок.

— Мож ну её к хренам, эту шелковицу? — без особой надежды спросил Димка. Он хорошо знал Кирюхино упрямство в таких делах.

Кирюха же, считавший, что Димон занудствует на ровном месте, сказал едва ли не осуждающе:

— Ну и чего мы сюда чесали? Не, пошли уже.

Димон пожал плечами и согласился. В конце концов, не он за рулём. У него ни машины, ни прав вообще нет. Только велосипед. Ну а, как известно, чья тачка, тот и главный.

— Сад должен быть с той стороны, по идее, — рассуждал Кирилл. — Может, там ещё была улица, за теми зарослями?

— Слушай, а может, это вообще не то село? — спросил Димка.

— Да то, — сощурился на выглянувшее солнце Кирюха. — То. Другого тут просто нет.

Они снова дошли до конца улицы. Тупик. Видно, сад и правда был где-то за селом, со стороны неведомой старой дороги.

— Пошли напролом? — предложил Кирилл.

— А пошли, — вдруг неожиданно легко согласился Димка. Ему просто надоело слоняться туда-сюда, и хоть какое-то иное действие радовало.

Прикрываясь рукавом, натянутым на кулак и зажатым в горсти, Димон полез первым. Кирюха отставал ровно настолько, чтоб не получить крапивой или разогнувшейся веткой по лицу.

— Смотри-ка, а тут вишни…

— Значит, сад был.

— Опа…

Стена зарослей истончилась, поддалась, едва Димон переступил, чуть не запахав носом, через сломанный, лежащий на земле плетень. Дальше стоял ряд серебристых тополей.

А за ними — брошенный дом.

Большой, явно старый, из красного кирпича, обмазанный осыпавшейся глиной и когда-то белёный. Четырёхскатная крыша, крытая железом, была цела; круглые своды окон выдавали здание старой-старой постройки; рамы пустовали, только в одной глазнице застрял треугольный кусок мутного пыльного стекла.

Димон сделал несколько шагов параллельно стене, Кирюха двинулся в другую сторону, туда, где виднелись сарай и какие-то постройки.

— Ух ты, блин, — пробормотал Димон, резко останавливаясь. И упреждающе протянул руку. По спине посыпались крупные мурашки, всё тело будто током прошило.

— Там кто-то есть, — тихо, внезапно хрипло сказал он Кирюхе.

У того расширились зрачки, но он повернул голову к дому. И успел заметить движение.

Странное дело — в городе встречаешь десятки, сотни человек, и ничего.

В пустом незнакомом дворе разве что чуть пристальнее глянешь на мужика, идущего тебе наперерез, да и всё.

В лесу насторожишься и приумолкнешь, увидав человека за деревьями.

А в брошенном селе, в пустом доме с дырявой крышей, в дикой глуши, увидеть человека отчего-то страшно. Будто волка или кабана. А то и страшнее.

Беглый бандит, больной бомж, сиделец-алкаш, чёрный археолог, — кто угодно. Это мог быть кто угодно.

Не давая себе застыть в испуге, Димка медленно поднял ногу и шагнул к дому. Что-то смущало его в увиденном движении.

Человек, или что оно там, тоже пошевелилось, изменил своё положение тёмный силуэт на светлом фоне.

Вот фон-то и смущал.

— Дим, — окликнул Кирюха.

— А ну… Странно… Щас, — шёпотом отозвался Димон и пошёл уже смелее.

Силуэт в доме, вроде бы двигаясь ему навстречу, оставался на месте, и Димона это несколько успокоило.

Он решительно подошёл к окну и — заглянул внутрь.

На него взглянул человек, лицом к лицу, и лицо это было в тени, а позади него — мутнеющее голубое небо и ветки зелени, машущие на ветру, на просвете редких солнечных лучей.

Человек был вылитый Димка.

Зеркало.

— Это зеркало, — сказал он негромко. — Зеркало, Кирюх.

— Фууууух, мать его, — шумно выдохнул Кирюха, подходя и заглядывая. — А я аж испугаться успел.

— Да не говори… — Димон замолчал — не хотел показывать заметную дрожь в голосе.

Зеркало оказалось расколотое, узкое, в высокой резной деревянной раме, перекошенной и чёрной. Не рассохшейся, а как бы наоборот, размокшей. Пыль и мелкая зеленоватая замшелость по краям покрывали потемневшее стекло. Вверху, у косого скола, забравшего правый верхний угол, осыпалась амальгама. Оно стояло на облезлом стуле, так, чтобы отражать всё, что за окном. Пол и сиденье стула были засыпаны сырой глиной с обваливающегося потолка.

Страх прошёл, и парни теперь один вперёд другого желали обследовать дом. В окно лезть не стали, решили найти дверь.

Они прошли вдоль стены в сторону двора, всем телом проламывая репейник и матёрую дикую морковь, прикрываясь поднятыми локтями. Впрочем, в самом дворе, лишённом остатков забора, бурьян рос пусть и буйный, но не выше колен.

За двором и домом, под сенью старых-старых вязов и тополей, не росло ни кустов, ни сорняков. Там был почти лес. Наверное, так, вокруг дома, легче выбираться обратно, прикинул Димка.

Тут было жарко, и они расстегнули кофты, полные репьёв после штурма зарослей.

Во дворе, кроме длинного низкого сарая с запертыми дверьми и мутным, заляпанным побелкой окошком, обнаружился ещё погреб с открытой дверью.

Над входом сидел жук-олень, но, когда Димон тронул его, обнаружил, что жук давно высох и держался лишь чудом. Тельце упало вниз, один рог сломался.

Погреб был вполне себе обычный — тоже обмазанные глиной, белёные известью кирпичи, выпирающие углами из продавленного сводчатого потолка; косые каменные ступени. Их истёртые блоки оказались неудобными, короткими; свод нависал низко и мокро, на нём сидели рыже-серые ночные бабочки, не то спящие, не то, как жук, мёртвые. Внизу сгущалась темнота. Заплесневелая, полуобитая облезшей мешковиной внутренняя дверь косо висела на одной петле. Пыльно отсвечивали в темноте банки, белела на полу осыпавшаяся известь. Стояла пара вёдер с какими-то гранулами.

— Что это? — спросил Кирюха, указывая на вёдра. — Удобрение какое-то?

— Нитроаммофоска, по ходу, — пожал плечами Димка.

Кирилл вошёл под арку и спустился на три ступени.

— Мож ну его нафиг? — спросил Димка. — А то ещё надышишься там чем-нибудь.

— Да ну. А что то?

Он показал на жестяную коробку. Она лежала на второй снизу ступеньке, смутно поблёскивая закруглённым углом.

— Не вижу толком.

— Коробка такая из жести маленькая, величиной ну с блокнот.

— Аа. Из-под сигар, может. Портсигар или хрен его знает. А может, из-под чая или там леденцов каких-то, — Димка, честно сказать, понятия не имел.

— Я достану? — Кирилл застегнул кофту почти до подбородка.

— Давай я полезу.

— Да не, я сам. Интересно же.

Про то, что Димон ничего в сумраке подвала не разглядит, Кирилл умолчал — оба и так знали.

Он продолжил спускаться, осторожно, пригнувшись. Мрак под сводом принял его, красные полосы на спине спортивной кофты казались не такими уж яркими, светоотражающая полоска на рукавах тоже потускнела, словно ей нечего было отражать.

— Блин, — пробубнил он. — Ступеньки кривые вообще. Как можно сделать такие кривые ступеньки?..

— Осторожно, — сказал Димка на всякий случай. — Аё!..

Шум.

— Что такое?

Тишина.

— Что там? — спросил Димка уже тревожнее.

— Аххх… — прошипел Кирюха. — Ногу подвернул немного.

— Сильно?

— Да не, не совсем подвернул, а так, знаешь… подогнул. Но, зараза, неприятно. Тут ступенька стёсана как бы внутрь… И нога поехала.

— Болит?

Несколько секунд тишины.

— Не, окей, наступать можно.

— И что там?

— Слушай…

Тишина.

— Что?

— Слушай, тут, по-моему, книги какие-то. На полках.

— Да ну ни фига себе!

— Блин, фонарик не взяли… Ну как всегда. — Голос Кирюхи казался глуховатым и низким. — Темень, щас глаза привыкнут, посмотрю.

— Давай за фонариком сгоняю? — предложил Димка.

— Слушай, ну сгоняй. Я пока осмотрюсь.

— Там потолок не обваливается?

— Не, крепкий.

— Ты б лучше вылез.

— Щас, нога пройдёт. Тут интересно вообще-то.

— Ну я побежал тогда.

— Давай, только ты недолго.

— Само собой.

Димка оглянулся и решил обогнуть дом вокруг, вдоль задней стены, чтоб не лезть через бурьян.

Пели сверчки, гудели лягушки, низко, чуть-чуть тревожно. Набегал ветер, шелестел в вершинах. Закуковала кукушка, и он почему-то с облегчением улыбнулся, только сейчас сообразив, как беспокоило его отсутствие птичьих песенок.

— Кукушка, кукушка, — сказал он вслух, просто чтобы услышать человеческий голос — в одиночестве, оказывается, тишина легонько брала за горло.

Кукушка замолчала, едва закончив второй слог.

Осталось от этого какое-то разочарование, медленно, как ил в воде, распространившееся мутью на всё ощущение сегодняшнего дня.

Они так долго — чуть дольше, чем следовало бы, чтоб насладиться наконец достигнутой целью, — ехали к этому селу; с такой надеждой на интересное лазили по улице, а теперь как-то всё не складывалось. Не было ожидаемого тёплого, едва пасмурного, жемчужного дня; не было умиротворения; не было полновесного ощущения лета, беззаботности, которая сопровождала все их поездки.

Оставшись один, он вдруг понял: сейчас ему больше хотелось быть дома, чем здесь. Такое случалось редко.

Он ощутил было глухое раздражение на самого себя, но мельком, как тень рыбы на донном песке.

За домом оказалось не так уж просторно. Огибая угол, он влез в какой-то бузинник. В глаз попала мошка. Выбравшись из зарослей, Димка остановился, вытащил её и огляделся.

Брошенный дом смотрел окнами недружелюбно, в упор, и это ощущение взгляда было слишком реальным, чтоб от него отделаться. Как пыль на лице. За окнами было как-то темно, казалось, что там сыро, какие-нибудь осклизлые доски, проваленный пол, а над дырой — ржавая кровать со старым стёганым матрасом, со смокшейся ватой, полной насекомых, в подозрительных пятнах, почему-то с кружкой на цепи, бурой, хрупкой от времени, от множества злых дней.

Не могло там быть ничего такого, но пугающим вдруг оказалось подойти и посмотреть.

Поэтому он пошёл, стараясь понять, что ещё тревожит его в происходящем. А что-то такое было.

Потом дошло — не бывало окон на тыльных сторонах привычных хат, а всю улицу строили одинаково, по канонам. И следом дошло другое — солнце не в той стороне.

И двор, и улица тоже.

Он стоял лицом совсем в другую сторону, чем о том думал.

Вот тут его пробрал настоящий озноб, уже не в шутку.

Сделалось мало того, что пасмурно, так ещё какими-то обманными стали цвета. Желтоватый предгрозовой свет странно съедал расстояния, дезориентировал и никак не вязался с холодом. Но какой-то частью Димка понимал, что ему холодно не столько от окружающей температуры, сколько от напряжения. Он бывал в десятке брошенных сёл, иногда мурашки шли по коже, когда заглядывал в старый резервуар или забирался на ржавую водонапорную башню, глянуть на прошлогоднее гнездо аиста, или в чужой погреб, где мутные двадцатилетние соленья стояли в банках, как гомункулы в кунсткамере; но так, как сейчас — ещё не было.

Медленно он двинулся вдоль стены и только тогда понял, где он. Это была та самая сторона, с окном и зеркалом, в нескольких метрах от улицы. Как он смог заблудиться в трёх углах, Димон не очень-то понимал.

Он не стал смотреть на окна ещё раз, быстро пересёк открытый участок и, прикрыв голову рукой, выломился обратно на улицу. Прошёл немного вперёд и огляделся.

Он услышал шум, тихий шелест травы, не на ветру, а такой, механический. Пригибаемой ногами травы.

Обернулся, не быстро и не медленно, слишком плавно, потому что очень старался не дёрнуться.

Но это был Кирюха. Он шёл к нему, по его следам, и трава чуть слышно шуршала. Увидев, что Димка обернулся, Кирюха остановился, шагах в двадцати, и махнул рукой — иди, мол, сюда.

— Что? — спросил Димка.

— Да я решил вылезти. Там не очень уютно.

— А. Извини, что я так долго.

— Иди сюда. Я там кое-что вытащил, пошли посмотришь.

— А что?

— Ну пойдём, посмотришь.

Димка вздохнул и подошёл ближе.

Он заметил, что здорово похолодало. От зарослей тянуло чем-то стылым, как будто из самого подвала.

— Пошли, пошли, — нетерпеливо замахал рукой Кирюха, загребая воздух широким округлым жестом. — Пошли, пошли.

Было что-то гипнотическое в мелькании красной полосы на рукаве, в звоне кузнечиков, и Димка шагнул вперёд.

Кирюха шёл первым, Димка ясно видел его спину и пытался понять, что его смущает. Он, конечно, понимал, что этот налёт таинственности был проявлением иногда забавного, а иногда и начинавшего напрягать Кирюхиного юмора, но, поскольку настроения и так не было, он начал несколько раздражаться.

Впрочем, у этого ватного кома тягомотины появилась какая-то резкая грань. Словно блеснула воткнутая в ком неприметная иголка; может, чуть ржавая, но всё ещё острая.

Кирюха, чтобы успеть нагнать его, да ещё и заглянуть в дом, должен был выскочить из подвала почти сразу же, как Димка ушёл. Но он не отрицал, что мог провтыкать на грозу лишних пару минут, время-то он не засекал.

— Кирюх, — позвал Димон — и удивился, насколько одиноко прозвучал его голос. Словно не было тут никого, к кому можно было бы обратиться. — Эй. Эй!

Ему стало не то чтобы страшно, но как-то дурно. Пограничное ощущение, которое может пройти, как и не бывало, а может — он ощущал — кончиться обмороком. Что-то было не так, не так, не так.

— Что? — спросил Кирюха, не оборачиваясь.

А ну стой, хотел сказать Димон, но когда открыл рот, чтобы произнести первое «а», понял, что челюсть, язык, связки — всё ослабло так, что он вряд ли сможет это сделать. Подъязычье наполнилось какой-то холодной, неприятной, как глицерин, слюной, кровь отлила от головы так, что затылок замлел. Ощущение было сродни тому, когда долго лежишь на надувном матрасе на спине, на волнах, а потом пытаешься сесть.

Дурное ощущение.

— Да стой ты, — сказал он всё-таки одеревеневшим языком.

Кирюха развернулся к нему. Димка посмотрел прямо на него и понял.

Кирюха застегнул кофту, спускаясь в погреб, но Димон ведь помнил.

У кофты была красная изнанка, красная.

А у этой, видимая через не до конца застёгнутый воротник — синяя. Такая же, как лицевая сторона.

Димон выдохнул и посмотрел человеку в лицо. Он даже не заметил, когда начал пятиться.

— Димон, ты чего? — спросил человек. — Это же я.

Он улыбался, как Кирюха, только дольше. Он говорил, как Кирюха, только медленнее. Он был одет как Кирюха, только изнанка его спортивной кофты оказалась не того цвета.

Это не с Кирюхой что-то случилось, пока он оставался один в погребе, это был вообще не он.

Затылок и спина заледенели.

— Иди сюда, Димка, — энергично, уверенно сказал человек. С чуть растерянной усмешкой в конце, как полагалось, чуть дрогнувшим голосом, как надо бы, но Димка ему не поверил.

— Да Дим, — шаг ближе. — Да что с тобой?

— Кофта с изнанки красная, — только и сказал Димон. — Где твоя кофта, с изнанки красная?

Человек опустил голову, потянул язычок, наглухо застёгиваясь.

— Она всегда такая была, — сказал он. — Тебе показалось.

* * *

…Димка вернулся слишком быстро, Кирюха даже удивился не без испуга, когда тень перекрыла свет.

Он обернулся, привстав, и увидел силуэт, который моментально узнал. Силуэт призывно махнул рукой — дважды, широким жестом.

— Дим?

— Иди сюда, — позвал Димка.

— Ты фонарик принёс?

Коробка из-под монпансье или чего там, правда, оказалась пустой, набитой каким-то пеплом; в банках по преимуществу была невообразимая бурая субстанция, в двух — нечто вроде маринованных помидоров, под ровным белым слоем мути и в непрозрачном рассоле. Бока у них расползлись. Было ещё что-то, слоистое, как коктейль, с выпавшим осадком. Кирюха вдруг представил, что будет, если проткнуть крышку, воткнуть гофрированную трубочку и глотнуть, и его спазматически передёрнуло.

Книги на полке, которых было меньше, чем ему показалось сначала, заплесневели — он прикоснулся раз, понял, отдёрнул руку и больше не стал их без фонарика трогать.

— Иди сюда, я тебе кое-что интересное покажу! Там, в доме.

— А что там?

Силуэт молча махнул рукой.

Вздохнув и ощущая неясное раздражение, Кирюха начал подниматься. Нога ныла. Он только теперь, запоздало, понял, что поездка ему не очень-то и нравится. Да и по Димке, честно сказать, это тоже было заметно, ещё раньше.

Поднимаясь по корявым ступенькам, он подумал о том, что пора бы и выбираться домой. И хрен с этой шелковицей.

Снаружи всё как-то изменилось, погода ухудшилась, ветер стал мокрым, и даже сюда к нему примешался мерзкий запах удобрений. Сизая муть застилала небо, отбирая жёлтый цвет. Явно собирался ливень.

— Так что там? — спросил он, щурясь на жёлтом предгрозовом свету.

— Пошли покажу.

— Что-то интересное?

— Да, я увидел и сразу назад к тебе.

— Хм. Пошли, — сказал Кирюха. — А вообще, видно, пора выбираться к машине, смотри, какое небо.

Димка не глядя кивнул. Он уже шагал к дому, и Кирюха двинулся за ним.

* * *

Димка пятился вдоль заросшей улицы. Человек, который выглядел, как Кирилл, вроде почти и не шевелился, не гнался за ним, но до него как была пара метров, так и оставалась.

— Дим, да что ты? — всё повторял он. — Да это же я!

В ушах шумело, и Димка почему-то понял, что звона кузнечиков и гудения лягушек он давно, давно уже не слышит — нереальный, низкий, завораживающий гул был под стать жёлтому, дающему дымные, глубокие тени свету.

Димка даже подумал, что, может, он ошибся, что кофта кажется синей в таком свете, или что она и правда никогда красной не была — но он знал, что была, помнил её, брошенную в зале на диване, в лучах солнца, красной стороной вверх. Оттуда Кирюха её и взял перед поездкой.

Дышать стало тяжело, слюна сделалась вязкой, голова — отвратительно лёгкой. Казалось, что он сейчас упадёт, ноги не держали, словно их выпотрошили, пока он не заметил, и набили соломой.

Этого не могло быть. Не могло быть.

И, главное, он ничего бы не заметил, если б не кофта.

Это почему-то ужасало больше всего.

* * *

Кирюха шёл за Димкой, сам чувствуя нетерпение — что там такое он нашёл? Чего он вообще полез в дом, направляясь за фонариком — это был другой вопрос.

Димон же загадочно молчал.

Когда они пересекли двор и приблизились к дому, Кирюхе вдруг показалось, что не загадочно. Показалось на секунду, когда он глянул в сторону и Димон ушёл на край поля зрения, что того вообще здесь нет — так, тень упала под ноги. Он вернул взгляд. Знакомая спина, лохматый затылок.

Но отчего-то в этом молчании его начинала брать оторопь. Голоса кузнечиков и лягушек слились в один вязкий гул, да, впрочем, и голосами-то они никогда не были — животный шум. Свет казался нереальным, словно на мир — или на отдельно взятое Бунёво — поставили фильтры.

— Дим, ну что там? Скажи.

— Идём, — полушёпотом, не оборачиваясь, ответил Димка, махнув рукой, как пловец в зелёном море травы.

Что-то было не так в этом, но что? Кирюха нахмурился и вслед за другом ступил на крыльцо.

* * *

Почему-то возникла мысль про мультитул. Что, как, зачем, что он им собирался делать, он не знал. Но пятился в ту сторону, ко двору с вываленным наружу забором, где на бетоне, в пакете, лежала Кирюхина борсетка с инструментом.

Он был в шаге от того, чтобы бежать со всех ног, и в миге от того, чтобы закричать во весь голос.

* * *

Высокая крапива и отцветшие одуванчики росли сквозь ступени. Димка поднялся на веранду, грязную, заваленную какими-то растоптанными газетами, и протиснулся в почерневшую от времени, заклинившую дверь. Кирюха сунулся было за ним, сделал шаг внутрь.

И замер.

Не потому, что стены были закопчены, что на неразобранной печи была завешена шторка, из-под которой свешивался грязный рукав. Не потому, что в доме было совсем уж темно, не потому, что из-под комода, стоящего прямо в центре комнаты, натекла какая-то вроде лужа на засыпанный глиной гнилой пол.

Не потому, что отсвечивало из соседней комнаты едва видной полоской то зеркало.

И не потому, что посреди помещения чернильным провалом открывался люк в подпол и Димон направлялся именно к нему.

А потому, что на крыльце крапива не была ни примята, ни сломана, как и трава во дворе.

Кирюха остановился. Ему вдруг резко не понравилось происходящее. Стало жарко в этом сыром и затхлом доме, и очень захотелось обратно, пусть на неприятный жёлтый свет.

— Дим, — сипло позвал он и удивился, что сам себя не слышит. — Дим!..

Тот остановился.

— А ты как вошёл? — спросил Кирюха так же сипло.

Вздохнув, друг медленно обернулся, и Кирюха вдруг резко побоялся посмотреть ему в лицо. Сцепил зубы, рывком вдохнул затхлый воздух и посмотрел.

Лицо как лицо, белеет в темноте, только тени неверные, глубокие, чёрные, как провал в подпол.

— Ты как вошёл, говорю? Ты ж не шёл через дверь.

— А я в окно залез, там, где зеркало, — негромко, размеренно сказал Димон. — Да ты подойди, посмотри.

— Да на что! — Кирюха не выдержал, и голос его дрогнул. — Дим, пошли наружу, мне здесь не нравится.

Димон молча, плавно, призывно махнул рукой.

Кирюха сделал шаг назад.

— Ты чего? Это же я, — с улыбкой сказал Димон. Улыбка в темноте получилась неприятной.

* * *

— Иди сюда, — сказал человек. — Куда ты? Не убегай, иди сюда!

Он начал тихо посмеиваться.

Ужасно, ужасно было то, что настоящий Кирюха мог в это время оставаться там, в погребе, во дворе проклятого дома, потому что это был не настоящий Кирюха. Не его сводный двоюродный брат.

Всхлипнув, Димон шарахнулся в сторону и рванул к оставленным вещам. Подыгрывать ситуации, притворяясь, что она адекватна, он больше не мог.

* * *

Кирилл, обдирая плечо и пачкая футболку, вытиснулся наружу из жуткого дома, и Димон шагнул за ним.

Кирилл быстро отошёл от двери, затравленно огляделся. Его тошнило, что-то было совсем не так, было плохо.

Что-то произошло, пока он был в погребе.

Димонова бледная рука легла на чёрно-зелёную дверь. Ногти казались бескровными.

— Помоги, — сказал вдруг Димон. — Дай руку, у меня нога застряла.

Голос был ровный, спокойный.

Знакомый.

Но каким-то чувством Кирюха ощущал, что за дверью не его друг и почти родственник.

Он был очень похож, но не был настоящим. А настоящий находился где-то ещё.

— Кто ты? — едва слышно спросил Кирилл, пересилив себя. Он провёл черту, высказав это вслух. Согласился с той реальностью, где был кто-то похожий на Димона в брошенном, почему-то сыром доме в пустом вымершем селе.

— Это же я, — сказал Димон. Его глаз поблёскивал в темноте, но зрачок не расширялся и не сужался, когда сквозь мельтешение листьев осины на него падали остатки жёлтого света.

Кирилл перемахнул перила веранды, спрыгнул прямо в репейник и побежал огромными прыжками. Горячий ужас летел за ним по пятам, обжигая кожу и лёгкие.

* * *

Димон добежал до столба и упал, зацепившись за плющ. Ударил локоть. Выхватил борсетку из пакета, со стоном рывком встал на ноги и обернулся.

Человек не бежал, он шёл к нему, проводя ладонью по самым верхушкам травы, но близко.

Димка шарахнулся в сторону, пытаясь вернуться на улицу, но человек оттеснял его, загонял. Димон отступил во двор и нырнул в сад. И снова побежал, пригибаясь.

Насколько он знал, в борсетке ещё валялся запасной ключ от багажника. А в багажнике была лопата.

* * *

Кирилл бежал, не понимая, где он. Нога болела, но он уже не обращал на это внимания. В какой-то страшный миг ему показалось, что он опять бежит к дому, и сердце зашлось неровно. Стало больно, он остановился, уперев руки в колени. Мрак накрыл село, затхлый, неприятный воздух гудел. Такой же затхлый, как в том погребе, будто Кирилл ещё не вышел оттуда.

Сквозь отчаяние он чувствовал только одно — желание увидеть впереди спину Димона, настоящего Димона, догнать его и показать назад.

Чтоб он тоже увидел и понял.

Увидел того, кто гнался сейчас за ним.

— Подожди, куда ты? — смешок. — Это же я!

* * *

Ветки летели в глаза, били по лицу, корни подворачивались под ноги. Ужас скрутил внутренности, тошнило где-то в груди и горле.

Димон пролетел через сад, перемахнул упавшую ветку вяза, взбежал на какую-то утопшую в земле пристройку, крытую хрупким, гремящим шифером.

Обернулся.

Вроде никого.

Что за наваждение, подумал он. Низкое небо распластало своё брюхо над Бунёвым, было темно странной темнотой солнечного затмения, серый морок поглотил жёлтый цвет. Воздух вокруг гудел — тоскливо, тревожно и непрестанно. Димон не знал, что это за звук, в нём ничего не было больше от звона кузнечиков и пения лягушек. Да и было ли с самого начала? Могло ли что-то жить в этом проклятом месте? Могло ли что-то выдерживать это?

— Эй, иди сюда!

Сердце остановилось.

— Иди сюда! — смешок сквозь гудение. — Это же я!

Синяя с красно-белым кофта. Вот он.

Человек стоял на улице, там, куда Димка только что смотрел. Постоял секунду и пошёл к нему, мерно, как механизм, и спокойно, будто ничего не происходило.

Димон закричал в голос и спрыгнул с пристройки в сорную траву. Он снова побежал.

* * *

— Димон! — Кирилл кричал, срывая голос до хрипа. Он пробирался вдоль какого-то просевшего сарая, ведя ладонью по шершавой глиняной стене. Силы истощались, он никогда не умел бегать. — Димоооооон!

Внезапно сарай кончился, рука ушла в кусты, и Кирилл упал. Потянул связки в локте. Поднимаясь, понял, что вывалился в тесный двор, где в тени огромного вяза и трава почти не росла. За заросшим забором с проломом в три доски он увидел улицу и поспешил туда.

Голос всё звал, не прекращался ни на минуту. Слился с этим гулом.

Пробегая через двор, Кирилл увидел в траве пень-плаху, такой, на котором рубили курам головы. В растрескавшейся от десятков смертельных ударов, вычищенной дождями до чистого серого цвета поверхности не торчал, конечно, топор; но в щель был косо воткнут длинный ржавый нож без рукояти.

Кирилл, задержавшись на секунду, вытащил его, схватившись за основание через рукав.

— Ну куда ты? Это же я! Иди сюда! Это я, куда ты?

Смешок.

* * *

Димон бежал напрямик, понимая, что выскочит где-то между машиной и лесополосой, за садом крайнего дома. Голос, похожий на голос Кирюхи, звал его, иногда по имени, сознание странно туманилось, его бил озноб, а лицо горело, как при сильном жаре. Он не хотел и не мог представлять, что будет, когда то, похожее на Кирюху, настигнет его. Он перестал уже думать об этом как о человеке. Здесь давно не было людей. Было что-то другое.

Ему хотелось добраться до машины и ощутить в руках держак лопаты. И тогда пусть подходит. Если оно может причинить вред, значит, и ему можно. Значит, и ему.

Он однажды тонул — и сейчас чувствовал то же самое. Страх и угасающую надежду, затопляемую тоской.

Лихорадочно озираясь, он видел то там, то здесь белый промельк полос, мрачно-красный, всё ещё зовущий взмах манжеты, смутно бледнеющее лицо.

Он расстегнул борсетку, высыпал всё под ноги, заставив себя остановиться на пять секунд. Схватил блеснувший старый ключ и мультитул, разогнулся и опять побежал.

На ходу, подорвав ноготь, вытащил нож.

* * *

Кирилл выбежал на улицу и обернулся. То, похожее на Димона, шло за ним вплотную. Взгляд был неподвижен, а рот продолжал звать.

Кирилл с криком ударил ножом воздух. Никого. Сбоку мелькнуло, он обернулся и ткнул ножом туда.

— Ну чего ты? — сказал стоявший в шаге Димон. — Это же я.

Кирилл снова побежал.

* * *

Димка видел его то там, то здесь. Эта тварь появлялась и исчезала, а он кричал, матерился, плакал и отмахивался коротким лезвием.

Потом он вылетел на улицу. Пустую, мрачную, застывшую улицу, словно залитую серым стеклом. Увидел машину, и его словно пронзил горячий электрический разряд.

Сейчас он возьмёт лопату. И тогда уже пойдёт навстречу этой твари, что бы оно ни было. Кирюху он тут не бросит.

Сцепив зубы, он поспешил дальше по улице.

* * *

Кирилл пробежал по зарослям, вдоль какой-то канавы позади дворов, потом снова вылетел на просвет и увидел машину. Совсем близко, за балкой. Он нырнул в балку и взлетел на склон в несколько шагов.

Где Димон, думал он, ну где же Димон? Он знал, что его почти брат не будет расспрашивать, что да как, если Кирилл крикнет ему: поехали, поехали скорее отсюда!

Он запрыгнет в машину, не требуя объяснений.

— Иди сюда-а… — нёсся ему вслед голос. — Это я-ааа! — а может, не вслед, может, спереди. Или со всех сторон.

— У меня есть кое-что для тебя!

Он вылетел на холм и увидел это. Тёмную фигуру, похожую на Димона. Низко зарычал и сжал нож.

Он собирался поговорить с этим, чем бы оно ни было.

* * *

Димон был уже у самой машины, когда что-то заставило его обернуться.

— Ну иди сюда, — сказало то, что походило на Кирюху. Взгляд его был неподвижен, лицо белело в густом воздухе. Кофта оставалась наглухо застёгнутой.

Димон закричал и бросился на тварь, сжигаемый ненавистью. Ужас никуда не ушёл, он подхлестывал его, но теперь была ещё и ярость.

Фигура, похожая на Кирилла, рванулась к нему, занося ржавый нож, которого у настоящего Кирилла точно не было. Димон поздно заметил его.

Лезвие с хрустом вошло ему в бок, слева в рёбра, но он уже наносил удары, бил, бил, бил это в шею и лицо, выпуская горячую тёмную кровь. Рука работала, как пружина, он уже не мог остановить её. Сквозь боль, потеряв способность дышать, он понимал, что повредил это. Левой он держал тварь за ворот. Змейка, расползаясь всё шире, обнажала бледную грязную шею. И красную изнанку кофты.

Он бы закричал, если бы мог, но только заплакал, задыхаясь, глядя в безумно жестокое небо, словно не веря, что это могло произойти.

* * *

Кирилл вдруг понял. И успел отвести взгляд в сторону, прежде чем Димон догадался бы, что он понял. Пусть брат думает, что убил чудовище. Кирилл не хотел ничем огорчать его. Колени подогнулись, он упал на спину, выпустив рукоять. И темнота дня затопила его глаза вместе с кровью. Только кровь осталась стоять в глазницах, а темнота хлынула в разум, заполняя его, и это было последнее, что он осознал, это было уже навсегда.

Поперёк, так и не выпустив мультитул из руки, упал Димон. Кровь стекала на траву. Димон ещё какую-то минуту дышал, потом затих.

Прилетела откуда-то кукушка. Села на столбе. Посмотрела вниз, помолчала и взлетела, уронив рябое перо. Потянул и совсем затих ветер. Пошёл дождь, сначала тихий, а потом ливень.

Мужики

Хорошо в деревне. Свежий воздух, покой и тишина. Главное — не забывать кормить лису.

2016 г.

— Это, верно, костегложец, красногуб и вурдалак… — негромко, задумчиво сказал Денис, трогая носком сапога треснувшую вдоль кость, зеленоватую от мха. В нескольких шагах, утопая в сухостое, стоял старый деревянный крестик, безымянный, безобидный. Здесь, в дальнем уголке сада, слабо пахло сырой бузиной, прошлогодней травой и сгнившими за зиму яблоками. Стояла тишина, и голос Дениса канул в нее, не оставив следа.

В детстве Денис этих где-то услышанных строчек не понимал. Тогда ему казалось, что это три парня. Причем костегложец и красногуб представлялись относительно безобидными — ну, кости дело такое, их же необязательно выгрызать из живого тела; красные губы скорее защитная окраска, как у насекомых, которые хотят казаться опасными; а вот вурдалак, таящийся в тени, как бы третий лишний, казался маленькому Денису самым угрожающим. Жадное, урчащее слово как нельзя лучше подходило темной, сутулой славянской нечисти.

Чего вообще ему вспомнился этот стишок, Денис мог сказать абсолютно определенно: пока он ехал сюда, в Мужики, на автобусе — во имя всех богов, он не ожидал, что это будет оранжевый «пазик», и заходил в салон словно в дверь в детство, — всю долгую, тряскую дорогу играл шансон. И среди прочего попалась песенка про Ольгу, тайного агента в угрозыске. Больше всего Денису запомнился припев: «Подошел паренек симпатичный, парень в кепке и зуб золотой».

И вот тут ему тоже подумалось, что это разные люди. Симпатичный паренек, парень в кепке, ну и зуб золотой. Кто это такой — Денис не знал. Представлялось ему что-то вроде ходячего языческого идолища, а там кто знает. Денис не заморачивался, глядел в окно (выдерни шнур, выдави стекло) на лохматые апрельские лесополосы, размокшие поля с пеньками кукурузы и улыбался. В автобусах он все-таки ездил нечасто, и даже шансон не напрягал, а скорее веселил. А идолище он запомнил, чтоб потом зарисовать. В этот проект не пойдет, а потом, может, и сгодится.

Собственно, эти три персонажа маячили где-то сбоку сознания — мотив-то оказался клейкий, — а за ними, сразу, как Денис увидел крестик и кость, мигом появилась и другая троица. Уж чего-чего, а всякую нелюдь придумывать Денис был мастер. Рисовал он тоже неплохо и несколько лет назад попробовал работать концепт-артистом, да так и остался в игровой отрасли.

Денис улыбнулся своим детским воспоминаниям. У него вообще было хорошее настроение. А теперь, когда Ульяна уехала, так и вовсе. Благословенное деревенское безлюдье приняло его с головой.

Жил он в столице, но человеческое общество не любил и прекрасно чувствовал себя в одиночестве. А в полной изоляции работал в разы лучше. И когда шеф сказал, что требуется прыгнуть выше головы — игруха намечалась крупная, на горизонте маячил большой тираж у матерого издателя, — Денис решил вообще забраться в деревню, благо случай сам подвернулся. Чтоб ни Интернета, ни телефона, ни друзей, ни подруг. Только ноут и планшет. И простой физический труд в качестве разминки.

Нет, пахать да сеять Денис не намеревался, крыть крышу и валить лес — тоже. Вода-дрова-жратва, да и все. Как раз для баланса.

Он постоял в саду, глядя на голые, с крупными почками, ветви старых яблонь, на стволы, покрытые седым и желтым лишайником; недокошенную по осени траву, на пару воронов, кружащих над полем. Иногда они роняли железно-хрустальные возгласы, лениво нарезая спирали. Хорошо. Умиротворение наполняло его, вместе с тем как легкие наполнял чистый прохладный воздух, а голову — тишина.

…С автобуса Денис слез час назад, ровно в середине села. Больше никто в Мужиках не сошел, хотя Денис был уверен, что это конечная. Но автобус поехал дальше. В нем оставались какая-то потерянная некрасивая студентка и алкашистый дедок.

Ульяна уже встречала его, стоя на обочине. Денис, с ремнями сумок крест-накрест, словно пулеметчик в лентах, направился к ней.

— Привет, — сказал он, оглядывая Ульяну. Та уже собралась, была в городской одежде — светлой куртке, в голубых джинсах, при серьгах. Чуть поправилась, что ли. Но как-то так, к лицу. Крупные черные кудри, серые глаза. Ульяна была старше Дениса лет на десять, но знал он ее давным-давно, еще по прошлой, недолгой после студенчества работе бухгалтером.

Ульяна была настоящим дауншифтером. И отличным специалистом в своем деле. Но два года назад она послала свою аудиторскую контору, переехала в опустевший дедовский дом в захолустные Мужики и, судя по всему, была счастлива. Иногда, по старой памяти, клиенты, высоко ценившие рабочую проницательность и финансовую сговорчивость Ульяны Андреевны, желали видеть аудитором только ее. Тогда она ненадолго покидала свою провинциальную обитель, делала работу, получала гонорар, которого в деревне хватало очень даже надолго, и возвращалась. Денис с ней поддерживал контакты, однажды она останавливалась у него на квартире, пока он катался в отпуск.

С их прошлой встречи прошел, наверное, год.

— Привет, — поздоровалась в ответ Ульяна. — Как добрался?

— Укачать не укачало, но растрясло. Ну и дорожка! Куда он дальше-то поехал? Я думал, у тебя тут край мира.

— Не, километрах в десяти туда, — она махнула рукой наискосок, за дом, куда искривлялась вдали разбитая дорога, — есть еще Дедищево, хутор. Но только я там не была. Ну автобус вернется минут через сорок. Пошли, что ли.

Мужики оказались селом разлогим, привольным. По сторонам от насыпи, где под раздолбанным асфальтом блестела сухим булыжником старая-старая брусчатка, стояли рядами вербы, вязы, черемуха, отделяя от дороги дома. Людей видно не было, но над железными и шиферными крышами кое-где курился дымок — март только ушел и еще оглядывался холодными глазами.

В селе была одна улица, где не набиралось и полусотни домов. Его это устраивало. Он Ульяне — ключи от квартиры, она ему — от дома. На целых две недели. Четырнадцать дней тишины. И нарисованных монстров.

Денис сразу переоделся в затасканную кожанку и приготовился принимать инструкции. Ульяна все показала быстро: три комнаты с высокими для деревенского домика потолками и веранду-кухню, полный холодильник, телевизор с дивидишником; плиту с баллоном и мультиварку; рассказала, где посуда, ведра, куда ходить к колодцу, как топить печь и обращаться с заслонкой, и уйму прочих вещей. Впрочем, подростком Денис подолгу жил у деда в селе и всякое такое, вроде нарубить-затопить, умел неплохо.

Ульяна была деловита и быстра, поглядывала в окна в ожидании автобуса. Потом они вышли в сад.

Там она первым делом показала на чистую эмалированную миску у тыльной стены дровяного навеса.

— Тут зверь какой-то приходит, ты корми его. Я тебя очень прошу, — сказала Ульяна. — Вроде лисы, — добавила она, глядя на густую щетину леса вдалеке поверх старого, увязшего в земле погреба без дверей, оставшегося, может быть, от предыдущей застройки.

— Правда, что ли? — удивился Денис. — Красивый?

— А я его толком и не видела никогда. Ест исправно. Ты в грязную ему не насыпай, сполосни.

— Конечно. А ест-то он что?

— А все. Картошку жареную, хлеб, суп, кости, кашу, все равно. Что себе варишь, плесни и ему. Раз в сутки или два. Ну хотя бы раз. Только не забывай, хорошо?

— Хорошо, — согласился Денис автоматически. Никогда не замечал, чтоб Ульяна так зверье любила, подумал он. Вот и ни кота, ни собаки у нее нету, даже в селе. А впрочем, не его дело. Надо зверюгу покормить — покормим.

— Я щас. — Ульяна быстро сбегала во двор, вынесла несколько ломтей батона, положила в миску. Денис тем временем оглядывал сад. Сад ему нравился, только погреб этот мешал. Ульяна им не пользовалась, основной был во дворе.

— Ну, как приготовишь себе чего, поделишься, ага?

— Конечно, — ответил Денис. Ему стало интересно подкараулить лису и глянуть на нее.

Перед самым отъездом Ульяна присела на дорожку на лавочке.

— Если надо будет позвонить — выйдешь за ту окраину, на пригорок. Ты его видел, когда мимо ехал. Там берет хорошо, а тут, во дворе, — почти никогда.

— Оно и к лучшему, — усмехнулся Денис.

Подошел мужичок в пиджачке под курткой, в кепке и начищенных сапогах. Ульяна познакомила. Мужичок назвался Евсеем, Ульяна звала его дядя Еся.

Дяде Есе было за шестьдесят; он оказался ненавязчивым, но словоохотливым и с Ульяной водил дружбу, поскольку жил по соседству, через дом. Жена, как Денис понял, умерла два года назад, а поговорить с живой душой была охота.

Они с Ульяной покурили, Денис отказался — он пытался бросить.

Потом появился «пазик», дополз до них, покачиваясь в особо крупных рытвинах.

— Ну не закрывай погреб во дворе, пусть проветривается и просыхает; и про лису помни. Газ и керосин во времянке, вдруг чего. Вроде все, — скороговоркой напомнила Ульяна. — Пора мне.

Ульяна зашла в пустой салон, Денис занес сумку, еще раз напомнил, как доехать от вокзала, попрощался.

Потом они с дядей Есей помахали руками вслед автобусу, поговорили минут пять, пожали друг другу руки и разошлись.

…И вот теперь Денис, проводив Ульяну, бродил по саду, который она почти не успела ему показать. Собственно, он прошел его весь, от старого заброшенного погреба между старых яблонь до густого малинника под старыми грушами на другом краю. И теперь стоял в самом дальнем уголке, за которым начинался неглубокий яр, потом луг, а в километре — и лес.

Смотреть, кроме могилки да кости, было не на что, к тому же Денис уже и замерз. А потому повернулся и пошел во двор.

По пути он увидел, что миска пуста.

Он даже огляделся. Надо же, когда она прибегала-то?

А может, Ульяна просто путает лису с бродячей собакой? Кто ее знает? Вряд ли. Но батон кто-то съел.

Закрыв за собой заднюю калитку и опустив на всякий случай крючок, Денис вышел на середину двора и огляделся. Двор как двор, в меру облезлый голубой забор, добрые две трети которого составляли ворота, не открывавшиеся тысячу лет; крепкая калитка, дюралевая рукоятка с пластиной-сердечком да крашенный суриком засов. Денис подошел и задвинул его. Оглядел дом и постройки довольным взглядом пусть временного, но хозяина.

Мокрая, приятно и просторно пахнущая железом крыша, узкие бурые лодочки прошлогодних листьев в водостоке, оцинкованный бак под водосточной трубой на углу крылечка; сарай, обвалившийся до дранки, под зеленым моховым шифером. Дрова под навесом, потом погреб, который Ульяна велела не закрывать, и впритык к нему — сарайчик-времянка. Кирпичный, с парой окошек. Между ним и домом как раз оставалась калитка в сад и небольшой пролет забора.

Денис пошел под навес рубить дрова.

Это была просто какая-то райская благодать — в тишине и полном одиночестве, без свидетелей и советчиков, заниматься, не думая ни о чем, простой физической работой. Запах дерева. Поставить полено, поправить. Удар. Поставить. Удар. Поставить. Удар. Неповторимый звук. Запах дерева. Расколотые чурки, поблескивая сколами, летят на засыпанный тырсой и щепками пол. Хорошо.

После каждого десятка поленьев Денис отвлекался, чтобы сложить небольшую поленницу. Он работал так, пока не взмок, а в голове не нарисовался концепт очередного парня. У него были топоры вместо рук, а еще один, развалив череп пополам, торчал в грудине. Надо было продумать образ так, чтобы обух под углом походил на угрюмую, хищную голову, но рисовать картинку пока было рано — нужно потаскать образ в голове еще какое-то время.

Денис сложил все дрова, наколол лучины, вогнал топор в розовую ясеневую плаху. Пока набирал корзину дров, придумал еще штрих парню-лесорубу: надпись New Orlains на спине. Ну чтоб отсылала к тому маньяку, Дровосеку из Нового Орлеана, подумал Денис, волоча увесистую корзину дубовых поленьев и напевая:

Зэр из

Э хауз

Оф райзин сан

Даун

Ин Нью Орлэйнс!

Ему было плевать на неточность цитаты.

Настроение было отличным.

* * *

Ульяна вышла из оранжевого, как новогодний мандарин, но грязного «паза» на вокзале райцентра. Восхитительно пахло бензином. Теперь, вдалеке от Мужиков, она могла расслабиться. Хоть на пару недель. Денис уж точно не сможет ничего запороть. Кормить лису… кормить лису. Эвфемизм прямо какой-то. Ульяна, ты что тут лису мне кормишь? А ну не корми мою лису! Это наша лиса, и мы ее кормим.

Мотнув головой, Ульяна перешагнула лужу и пошла покупать билеты. В столицу, в столицу, подальше отсюда.

Сизые заросли и хмурые крыши Мужиков давно растворились за горизонтом, истаяли в невозвратной дали прошедшего времени. Нет, она вернется, и довольно скоро, но… не сейчас. Сейчас в ее реальности Мужиков не существовало.

Ульяна улыбалась.

* * *

Денис втащил дрова, растопил печь. Справился довольно быстро.

Закончив, он вышел на улицу — глянуть, как поднимается дым. Тот шел криво, стекал по крыше, почти нырял в палисадник, выравнивался и подбитым серым призраком уплывал на улицу.

Денис помедитировал на дым, думая о своем, и услышал сзади шорох. Прямо во дворе.

Он обернулся моментально, успев даже представить себе лису.

Но увидел просто какую-то кошку, раскрашенную как попало, рыжим ворсом по черному с белым, словно ее общипали и изваляли в перьях.

Она подошла к Денису и требовательно заорала.

— Тебе чего? Я сам голодный, — сказал Денис кошке. — Могу семечек насыпать, но ты не будешь.

Кошка снова заорала, подходя ближе.

— Рожна, моя деточка, жареного, — сказал Денис. — Лисица все съела.

Кошка остановилась, посмотрела на него виноградно-зелеными глазами. Злыми, чуть раскосыми, с белой пленкой по углам. Кошка была толстая. Не беременная, просто толстая, даже хвост был толстый. Уши, слишком розовые, казались воспаленными. Но голодающей она не выглядела, несмотря на грязную шерсть.

За ухом Денис с отвращением увидел огромного серого клеща.

Кошку стало жалко.

— Иди сюда, кис-кис.

Денис присел и протянул руку. Давно ему приходилось это делать, но…

Кошка подошла понюхать пальцы. Денис цапнул ее за шкирку, второй рукой ухватил мерзкое членистоногое тело, повернул и выдернул.

Кошка мякнула, взвилась, полоснула пятерней по тыльной стороне ладони и рванула в сторону сада.

Денис зашипел, но к руке не притронулся. В пальцах шевелился отвратительно мягкий, теплый, как нарыв, полный кошачьей крови негуманоид.

— Ну и дура, — сказал Денис вслед убежавшей кошке, которая делась невесть куда — видно, перемахнула через забор, не в погреб же спряталась, — и огляделся.

Положил клеща на бетонную ступеньку времянки и, чувствуя себя капралом Рико, схватил из-под кособокой лавки кирпич и припечатал клеща к бетону, накрыв так, чтоб кровь не брызнула.

Когда он поднял орудие казни, то клещ с разорванным пузом пытался куда-то идти.

Денис растер его углом кирпича.

— Самый умный, что ли? — спросил он у кроваво-оранжевого пятна. Потом затер все капли, отряхнул руку, сунул кирпич под лавку и пошел к умывальнику, роняя собственную кровь с набухших царапин.

Руки мыл долго, шипел, морщился, оттирая пальцы едким простым мылом. Вроде как если мылить руки полминуты, то они становятся хирургически чистыми? М-дя.

Ну ладно, кровь из клеща на него не попала. Остается надеяться, что кошка была здорова. А лишай, подкожный или ушной клещ передаются через когти, подумал Денис рассеянно…

Он пошел в дом, забыв о пустой лисьей миске.

* * *

Ульяна уже сидела в старой коричневой «сетре», уже ждала нетерпеливо, когда докурит и дотрындит с крашеной билетершей коренастый водила, когда вдруг у нее закружилась голова. Как будто сиденье выдернули из-под тела. Буквально на две секунды, но…

Ульяна выпрямилась в кресле. Что такое, укачало ее в «пазике», что ли?

Хотя, может быть, просто не мешало поесть. В Мужиках она привыкла есть часто, даже полнеть начала.

Попробуй там не привыкни.

Выйти купить что-нибудь, что ли? Банан, например?

Но головокружение уже прошло, а тут и водила бросил бычок, торопливо махнул рукой и заскочил в кабину, хлопнув дверцей. Война войной, сигарета и билетерша дело такое, а тронулся старый автобус точно по расписанию.

Ульяна откинулась на спинку. Ей снова было хорошо.

* * *

Денис забинтовал руку как полагалось, чистым бинтом, залив раны йодом. Толстая кошка распахала ему тыльную сторону ладони, как хороший сибирский леопардовый кот. Тот, котята от которого не приручаются и уходят в лес. Хорошо, вены не вскрыла, подумал Денис, рассматривая масштабы повреждений. Ладно хоть левая, та, которой он держал фурию за шкварник, уж нажимать альт и шифт ее хватит, если что.

Замерз, как собака, пока мыл руки. Печь еще не разгорелась. Денис решил принести воды, выбрал два ведра поудобнее — рука все-таки болела. Дверь во двор запирать не стал, это пришлось бы лезть через забор. Да и Ульяна говорила, что здесь соседи все нормальные. Ну как нормальные — в селе всегда есть кто-нибудь не в себе, это как в многоквартирном доме — хоть один да найдется, а то и больше. Денис вообще не любил неадекватных людей. Да и остальных жаловал только в дозированных количествах.

Тут, в Мужиках, в крайней избе, с обвалившимся фундаментом и рыжим забором, как рассказывала Ульяна, жил местный сумасшедший, Михолай. Он назывался иногда Михаилом, иногда Николаем. Ульяна говорила, что он тихий, никогда не бреется и не стрижется, подкармливает всех зверей, никого не трогает, и только иногда у него случаются приступы. Он боится темноты, любит огонь и пару раз чуть не сжег свой дом, так что соседи, отодвинув в сторону замшелый постулат про мужика, который без грома не перекрестится, откопались от него полуметровой ширины и глубины канавой.

Денис шел по тропинке вдоль каменки, залатанной фиговым истершимся, крупнощебнистым асфальтом. Покрытие было неровное и рябое настолько, что по правой обочине вообще раскатали новую грунтовую дорогу. По такому полигону душу вытрясало вместе с подвеской за несколько километров.

Он думал о том, почему Ульяна, с ее немалыми, по сельским меркам, доходами, не наймет людей пробурить себе скважину и сделать водопровод? Да и вообще, домик крепкий, но ремонт бы ему не помешал. Но в принципе, решил Денис, это не его дело.

Погода стояла сухая, только на горизонте, в стороне райцентра, лохмотьями расползлась легкая дождевая тучка. В кустах орали воробьи.

По дороге встретилась старушка в клетчатом платке, от сочетания цветов которого задумался бы любой шотландский горец. Юбка тоже была такого плана. Денис поздоровался, как положено в селе, и дщерь Мак-Кумала энергично поздоровалась в ответ. Старушка несла корзинку, в которой Денис с удивлением увидел сморчки. Сто лет не встречал.

— Вот грибов набрала к обеду, — расплылась в улыбке старушка. — Ты Ульянин, ага? Поесть-то есть что? Лису покормить?

— А как же, — ответил Денис. Далась вам эта лиса, подумал он. Надо хоть посмотреть на нее.

— Сходи тоже поищи. Только завтра-послезавтра, я, старая, все выгребла. — Старушка довольно, жизнерадостно рассмеялась. — Звать-то тебя как?

— Денис.

— А я Марковна. Или баба Марфа, если что.

— Очень приятно, — вежливо ответил Денис.

— Ну давай, хозяйничай, — старушка весело махнула ему и поспешила дальше.

Денис добрался до колодца и, положив руку на отполированный тысячами ладоней барабан, крутанул рукоятку. Зазвенела цепь, зашуршало дерево, и где-то глубоко-глубоко ведро встретилось с водой.

— Артезианская скважина, блин… — пробормотал Денис, заглядывая в жерло. Ничегошеньки не видно.

Вытащив ведра, Денис понял, что брать второе было ошибкой. Рана на руке разошлась, бинт пропитал кровь. Да что за скотская кошка, подумал Денис. Увижу — водой оболью.

Он взял ведро, закусил губу. Ну зараза. Хоть обратно выливай.

Тут он услышал фырканье лошади, шелест обрезиненных колес и раскатистое «тпрррррууууу!». Обернувшись, увидел дядю Есю. Евсей Петрович, вспомнил Денис и поздоровался.

— Я уж шисят лет Петрович, а Евсея можешь опускать, кто меня тут так кличет?..

Денис неопределенно кивнул.

— Поехали подвезу. Кровищи-то в воду не наронял? Где тебя так?

— Кошка, — смущенно махнул рукой Денис.

— Эх, молодежь! Хе-хе. Кошка-матрешка. — Дядька сморщился в улыбке, поправил пыльную кепку и указал на телегу: — Ставь ведра. Только придерживай. По обочине плааавненько поедем, не боись, не расплескается.

Денис согласился, забрался на телегу.

Конь шел быстро и срывался на бег, черный, ухоженный. Дядя Еся всю короткую дорого что-то болтал.

Денис кивал и помалкивал. Доехали быстро.

— О, и дымок идет… Молодец… Главное — пожрать теперь. Лису Ульянкину покормил?

— Ага, — сказал Денис, ощущая какое-то непонятное, беспокоящее чувство, для которого он не мог найти слов. Лиса представлялась ему теперь девятихвостой обжорой, толстой, с горящими голодом глазами. Что они так все про эту лису?

— Ну, Капрал, притормози… Помалу… Тпрррру, ссссскоттттина!

Половину воды они расплескали, так что Денис ничего не сэкономил, зато руку поберег. Он сгреб ведра с подмокшей соломы и поблагодарил.

— Что-то я гляжу, ты кривыми дровами топишь! — С довольной улыбкой выдав остроту, которой еще питекантропы подкалывали друг дружку в темных прокопченных пещерах, дядька усмехнулся. — Ну не забывай! — Евсей махнул на прощание, ннокнул и покатил дальше.

Поморщившись от боли, Денис поспешил во двор.

Дома уже потеплело, Денис распаковал сумки, переоделся, сменил повязку и только тогда почувствовал, как все-таки ему хочется есть. Надо и правда приготовить что-нибудь. Он пролез по шкафчикам, по своим и Ульяниным запасам. Она велела есть все, иначе пропадет за две недели, и он собирался перед отъездом всякую вкуснятину хозяйке возместить, хоть и придется лишний раз скататься в райцентр.

Он решил нажарить картошки. Хотел было сходить кинуть что-нибудь в миску этой загадочной лисе, но голод пересилил. Потом, подумал Денис, все кошки, лисы, хоть мамонты — потом.

Красный газовый баллон, плитка-таганок, холодильник, лампа в белом стеклянном шаре над столом — что еще надо? Напевая, Денис принялся чистить длинные красные картофелины, крупные все как одна. Чернозем тут, что ли? Надо глянуть.

Он нарезал картошку соломкой, сетуя на отсутствие слайсера; поставил сковороду, налил масла, подождал, пока оно разогреется, бахнул туда картошку и убавил огонь.

Вышел на улицу, посмотреть на небо. Ветер гнал от города влажные тучи, запахло влагой, прошлогодней листвой.

Денис вышел со двора к тыльной стене сарая по небольшому делу. В спину смотрел черный раззявленный погреб. По мнению Дениса, он портил собой весь сад. Ульяна покупала все овощи у односельчан, хороший погреб во дворе у нее был, на кой ей этот? Снести и засыпать. А то как будто в затылок глядит.

И тут Денис вдруг похолодел.

Спину будто окатили водой со льдом, и этот внезапный айс бакет челлендж приморозил его к месту и едва не отправил в обморок.

В ранних сумерках, через два мутных стекла времянки, ему показалось, что по двору кто-то прошел.

Высокая темная тень. С руками.

Человек.

Денис влетел во двор, запоздало сообразив, что видел-то он краем глаза, а за спиной у него, за погребом, отражаясь в окне, росла старая яблоня. Это могло быть отражение ветки на ветру.

Потому что не было никого во дворе, а вбежал он быстро.

Денис распахнул дверь во времянку.

Никого же.

Заглянул за пару газовых баллонов, накрытых старой курткой. Тоже никого.

Он прошел под навес и выдернул из плахи топор. Проверил засов. Закрыл на крючок калитку в сад. Вошел, опасаясь, в дом. Никого. Картошку пора было помешать. Он помыл руки, помешал, взял связку ключей из ящика старого буфета. Вышел, закрыл за собой дом и пролез все сараи. Но нигде не было и следа.

Дровосек избегал все вокруг, подумал Денис. Никого не встретил.

Не нравилась ему эта тень. Высокая и худая. Не очень похожая на человека, если подумать. Но и на отражение тоже не очень похожая, правда?..

Он снова вышел со двора. Млея от предчувствия испуга, вернулся к тыльному окну времянки, посмотрел. Никого. А вот ветка и правда отражается. Пойди пойми.

Миска лисы была пуста и перевернута. Надо покормить же, подумал Денис. Но сначала нужно самому пожрать.

Он вернулся в дом, заперев за собой все, что запиралось. Топор положил у печи, возле дров, включив в столовой свет. Оказалось, что освещается комната только парой люминесцентных ламп, а Денис их терпеть не мог. Ну ладно, не он хозяин.

Картошка чуть было не подгорела, пока он бегал в поисках призраков. Она невероятно вкусно пахла. У Дениса свело желудок, он отбросил все мысли и сосредоточился на готовке. И вскоре вроде бы забыл о недавнем испуге. Вроде бы.

Переворачиваемая картошка шипела, плевалась горячим маслом, протестуя против незавидной доли быть съеденной.

— Не ори, — сказал Денис сковороде. — Я на вершине цепочки. Перефразируя Лема, миллиард раз человек ел картофель. И твой раз, когда картофель будет есть человека, еще не наступил.

Обычно Денис разговаривал с предметами нечасто, только когда переживал. Как сейчас. Пытаясь замаскировать неуютное чувство, поселившееся где-то в животе, как киношный монстр, с тех самых пор, как он увидел движение в стеклах.

— Есть в саду ресторанчик… Мрмрмр.

Денис не мог припомнить, когда последний раз ему так хотелось есть. Вот что значит работа на свежем воздухе.

— …Ольге страшно и грустно одной…

Подошел вурдалак симпатичный…

— Мать твою, что я пою? — выругался Денис и на какое-то время замолчал.

Он посолил картошку — нельзя же ее солить в самом начале, разлезется, как холостяк он это отлично знал, — помешал.

Выглянул во двор из окна веранды. Погреб чернел провалом, казалось, золотой закатный свет совсем не проникал в него. Срывался дождь.

Денис отошел от окна. На погреб смотреть почему-то не хотелось.

Первый раз в жизни Денис сетовал на свое воображение. Он нарисовал достаточно монстров и сам их не боялся.

Но здесь…

В Мужиках…

С этой странной лисой, кошкой, клещом, тенью в окне…

В чужом пустом доме.

Да, побаивался, чего греха таить. Древняя рабочая камуфляжная куртка, оставленная Ульяной на крючке, казалась фигурой. Под столом мешок с картошкой напоминал сидящего на корточках неподвижного человека. Шум старого электросчетчика и потрескивание печки за стеной смахивали в тишине на шепот.

Так, где-то тут, Ульяна говорила, должен быть сушеный укроп…

Денис отодвинул шторочку на полке с жестяными банками. Были тут и еще из-под советского кофе, и классические коробки, красные в белый горошек, и яркая банка из-под какого-то детского питания. Да, на нее Ульяна и показывала.

Банка была повернута, и Денис мог прочитать лишь часть названия: …далакт.

— Вурдалакт, — сказл Денис, снимая жестянку с полки, и тут даже разозлился. Да что такое-то! Медалакт какой-то. Что этот вурдалак к нему привязался!

Денис знал, что надо сделать. Надо поесть.

А, да, и не забыть покормить эту проклятую лису.

Эх, как хорошо было рубить дрова! Пока эта кошка не приперлась. Денис вздохнул.

И вдруг услышал стук в железную заднюю дверь.

Так.

Вытерев руки, он хотел было прихватить топор, но решил, что это уже паранойя какая-то. Поэтому вышел, вооруженный только связкой ключей. Натянул капюшон — ветер усилился и гудел, мощно, как долби сурраунд. Дождь срывался косо, бил в лицо.

Стук повторился. Денис, стараясь ступать шумно, откашлялся и направился к двери. Стучали энергично, так, что хлопья старого сурика сыпались на кирпичи, проложенные под калиткой.

* * *

Ульяна вынырнула из своих мыслей с четким желанием поесть.

Да что ж такое? Ульяна не понимала природы голода, ведь она не так давно съела целый бутерброд из сумки. Это оттого, что Денис что-то не то делает? Да не может быть, он аккуратный такой. Никогда никаких сроков не нарушал. Тем более еду в миску она сегодня клала собственноручно.

Или просто она привыкла есть досыта? Неудивительно, там урожайные земли. Обильная вкусная картошка, эталонные домашние яйца, жирное молоко, вкусные свойские куры, тучные здоровые свиньи, море ягод и грибов. В Мужиках все должны быть сыты, там принято, чтоб и цепной пес харчевался не хуже хозяина. Даже комаров не бьют от греха подальше: только гоняют. И за такое уважительное поведение жителям воздается.

Пока никто не голоден, все в порядке.

Может, ее просто ломает? Вот надо покормить… лису… и все. Привыкла, выработался рефлекс?

Никакой лисы в Мужиках Ульяна, кстати, никогда и не видела.

Ну хоть слезай и поезжай обратно, с досадой подумала она. Все думают, что она страсть как любит сидеть в деревне. А ведь ей пришлось бросить все и возвращаться в дом, где она провела молодость, когда дед умер. Она получалась единственной наследной хозяйкой и не могла так просто исчезнуть из Мужиков, пока не продаст дом по закону новому владельцу. Иначе рисковала… Многим.

Но какой дурак из района захочет селиться в Мужиках?.. При ней пока ни одного не нашлось, но она активно прорабатывала этот вопрос, когда бывала в столице. И если повезет, то вернется она не одна, а с покупателем.

Надо было все-таки вложиться, провести водопровод, сделать ремонт, но душа не лежала. Да и не думала она, что все затянется на два года.

Ульяна достала телефон, набрала Дениса.

Не проходит. В настоящее время абонент…

Абонент что? Кормит лису? Рисует чудовищ? Вот уж местечко нашел. Ест? Делает все правильно? Делает все неправильно?

— Дениииис… ну Дениииска… Выйди за окраину, что ли…

Ульяна все набирала и набирала. Абонент все не мог и не мог.

* * *

Это, видно, костегложец, звучал собственный голос у Дениса в голове. Костегложец. В саду водится. Иначе зачем кто-то приволок в сад кость? Лиса? Да ну. Она скорее из сада что-нибудь утащит, чем сюда принесет. Конечно, костегложец. У него должна быть длинная морда с хищными зубами под мягкими губами. Чтоб кости глодать было удобно. А потом он делает из них дудочки и играет.

Стук повторился, требовательный и даже злой. Кто-то неразборчиво заворчал за дверью.

Хотя, может, конечно, и красногуб. Бледная такая тварь с впалыми больными глазами и ртами на щеках. С алыми-алыми губами.

А может, и вурдалак. Жарь, Дениска, картошку. Вурдалак — он тебе не костегложец, кожей да костями питаться не будет. Ты поешь, поешь; а потом и он поест.

Шутки шутками, а Денису было не по себе. Кто мог прийти со стороны сада?..

— Кто там? — спросил Денис.

В ответ раздражающе постучали.

— Кто. Там? — раздельно и чувствуя, как злость вытесняет страх, спросил он во второй раз.

— Открывай! Открывай! Быстрее!

Денис аж отшатнулся. Неразборчивый, хрипловато-ворчливый голос принадлежал, судя по всему, пожилому мужику.

— Зачем? — без выражения, но громко спросил Денис, чувствуя тупое раздражение. У него там картошка готова, а он тут базар разводит не пойми с кем и для чего.

— Открывай! Есть хочу!

На секунду Денису стало как-то дурновато, когда он ярко представил себе неестественно огромную лису, лысую, со сморщенной мордой, колотящую в дверь.

Потом понял, что так он просто сойдет с ума, и положил руку на крючок, чтобы открыть.

* * *

Все хорошо, сказала себе Ульяна. Солнце зашло. Рядом никто не сидел, людей было немного. Затекли коленки, а вообще поездка ей нравилась. Стая птиц, перетекая и сходясь-расходясь, летала над далеким фиолетовым лесом. Нераспаханная гарь, застывшие косые деревья тонули в опустившихся сумерках. Автобус катил, разминаясь с редкими машинами, и Ульяна для себя решила, что пора успокоиться.

Она расслабилась в кресле и задремала. Ей снился пожар и пепел. Может быть, потому, что в салоне было жарко.

* * *

Что-то в ворчании за дверью смутило его настолько, что он убрал руку с крючка.

— Чего надо? — спросил Денис, соображая, как бы поскорее закончить этот странный разговор. Снаружи было холодно и неуютно, крюк, хоть и мощный, не выглядел неприступным.

— Жрать давай!

— Ты, мужик, домом ошибся, — ответил Денис. — Иди отсюда.

Еще этого мне не хватало. Или сельский дурачок, или алкаш, подумал он. Лиса это одно дело, а всяких больных я кормить не нанимался.

В дверь грохнуло:

— Жрать!!!

— Да пошел ты на хрен, мужик! — Денис аж дернулся и сорвался на крик.

За дверью зарычало, зашумело, удаляясь, и стихло.

Денис снял крючок и с каменным лицом распахнул калитку.

За дверью было пусто. Он вышел, пооглядывался. Никого.

Почему-то вдруг представилось, что стучавший не ушел из сада, а спустился в старый погреб. И теперь смотрит оттуда, из темноты.

— Данунахрен, — громко сказал Денис, запер дверь и пошел в дом.

* * *

Далеко от Мужиков, в автобусе, Ульяна застонала, когда сон перетек в кошмар.

* * *

Вернувшись под надежную крышу — в саду было как-то неуютно, честно говоря, — он снял горячую сковороду со стола и отнес в кухню. Достал палку Ульяниной колбасы. Вроде она говорила, что в погребе были соленые огурцы? Истекая слюной, Денис выскочил на веранду, снова обулся, вышел.

Согнулся, заглядывая в погреб, посмотрел вниз, включив свет. Ему почему-то очень не хотелось туда спускаться.

Но он все-таки пересилил себя. Не маленький же. Это просто погреб. Просто кошка. Просто, может, сельский сумасшедший постучал в дверь.

Порисовал один, мрачно подумал Денис. Настроение совсем пропало, денек-то выдался странный.

Под беленым сводом оказалось светлее и просторнее, чем он думал, хотя порядок навести Ульяне не мешало бы. Денис выбрал банку из не очень аккуратных запыленных рядов, оглянулся разок и стал подниматься. Хотелось быстренько взбежать, но Денис нарочно делал ровные неторопливые шаги. Он злился сам на себя.

Снаружи уже достаточно стемнело, но Денис увидел, что дверь в дом приотворена.

А он закрывал ее, когда выходил.

Стало очень, очень жарко, потом холодно. За шиворот словно насыпали льда.

Ветер, наверное. Ну конечно, блин, ветер, в закрытом с четырех сторон дворе, где распахнутую дверь погреба он не потревожил ни на сантиметр, а двери в дом открыл на две ладони.

Да какой ветер? Он едва капюшон шевелит.

Денис поставил банку у крылечка и тихо, медленно вошел.

Да. Дверь из веранды в столовую тоже была прикрыта небрежно.

Денис с шумом втянул воздух. Топор-то оставался в доме. Можно было взять еще какой-нибудь инструмент в сарае или вообще палку в саду; да хоть кирпич, которым он убил клеща; но Денис ощущал, что медлить он не может. Если он сейчас же не узнает, что там в доме такое, кто там и почему, то рискует заполучить нервный срыв. А вот это ему совсем ни к чему. Он не доставит неведомому гостю и вообще этому странному дню такой радости.

Инструмент, главное — инструмент. Если какая-то шваль позарится на его ноут и планшет, Денис чувствовал, что полезет в драку, не раздумывая ни полсекунды.

Он стянул капюшон толстовки — слишком тот закрывал обзор по краям. Осторожно, как киношный сапер, вставил крюк в скобу. Чтобы со спины никто не зашел.

И увидел в углу за дверью кочергу. Обычную, гнутую из арматурины и расклепанную с одной стороны кустарную кочергу с очень удобным кольцом на конце.

Денис взял ее, стараясь не скрипеть кожей куртки, а потом распахнул дверь и вошел в комнату, даже не попытавшись придать лицу злое или решительное выражение. Оно само по себе было таким. Убью скотину, безрассудно подумал Денис, врываясь в залитую холодным дневным светом столовую.

И заледенел. Какой уже раз за день. Пальцы он вообще перестал чувствовать и ноги тоже.

За столом, пожирая его горячую, дымящуюся жареную картошку, откусывая от нераспакованной палки колбасы, сидел тощий, долговязый старик. Он жрал руками.

— Мать твою, дед, что ты делаешь! — рявкнул Денис и со злости, не думая, врезал кочергой по столу. — А ну вон отсюда, блин!

— Жрать, дай жрать! — завопил дед неестественно громко.

Данис шагнул вперед и схватил сковородку за ручку, намереваясь выдрать ее из пальцев мерзкого старика. Не кочергой же его бить.

— Жрать, жрать! — заверещал старик, и Денис заметил какую-то странность, что-то с его пальцами. Но осознать ее не успел. Дед выхватил у него сковороду словно железной рукой, не рассыпав ни одной картошки, и приложился ртом к еде. Он жрал, загребая горячую жирную картошку рукой, и вдруг Денис понял, что не так.

У него было по шесть пальцев. Длинных, узловатых пальцев. Ладони казались громадными. Он глухо урчал и чавкал, уничтожая Денисов ужин. Потом схватил палку колбасы и не глядя сунул в рот, откусив половину за раз. И принялся жевать ее вместе с целлофаном.

Денис отступил. Что-то темное, холодное сжало ему голову, сдавило шею, перебрало ледяными пальцами позвонки, свело нервы в узел, до боли. Ужас. Если это был деревенский сумасшедший, то он был куда более ненормален, чем Денис мог представить.

Он был ненормален еще и физически.

Старик поднял взгляд от сковороды.

Огромные белые глаза почти светились на морщинистом, злом лице. В углах лоснились треугольники пленки. Грязная борода елозила по краю посуды, собирая жир и словно впитывая его; спутанные сальные волосы, седые, липли к вискам, к щекам, обнажая огромные уши. Морда у деда была вытянутая, и расстояние от кряжистого носа до обвислого рта казалось ненормально большим, словно что-то не так было с самим черепом. Чудовищно мохнатые белые брови бросали косые тени на лицо, но глаза все равно казались ярко-белыми, как шары, наполненные светящимся газом. Широченные зрачки сожрали радужку, на дне их поблескивали отсветы. Он был сутул, едва ли не горбат; на лопатках натянулась какая-то несвежая, холщовая прадедовская рубаха. Кожа казалась бескровной — бледная, с черными, словно натертыми землей крупными порами.

Денис попятился. Мужик ощерился, пепельно-серая, будто неживая губа поднялась, открывая крупные, слишком крупные квадратные белые зубы в бурых деснах. Денис отметил, что, даже сидя, мужик казался выше него ростом.

Он страшнее всего, что я нарисовал, подумал Денис. Страшнее всего, что я видел.

— Жрать давай, — сказал мужик низким, громким голосом, как будто он не жрал сейчас за троих. Потом в два рваных собачьих укуса доел остаток колбасы. Рот его был огромен, Денис видел набившийся за щеки непроглоченный картофель. Сальный красный ошметок обертки застрял между нижними зубами.

Покончив с колбасой, он снова склонился к картошке, которой оставалась горсть, и лизнул сковороду липким, серым, как несвежая требуха, языком.

Денис не был уверен, но ему показалось, что после мужик закусил чугунный борт сковородки. Хрустнув окалиной.

Он вылетел из дома, сдернул засов калитки и выскочил на улицу. Пора кого-то из селян позвать, лихорадочно подумал Денис, они лучше знают, что с этим полоумным делать.

Он обнаружил, что все еще держит кочергу, и сунул ее в рукав, чтоб никого не смущать. И пошел по сумеречной улице широкими размашистыми шагами, к дяде Евсею.

Во дворе сильно, зло лаяла собака, но Денис все равно толкнул калитку. Оказалось незаперто.

— Дядя Еся! Дядя…

Собака душилась на цепи, хрипела, орала, пытаясь дотянуться до Дениса. Судя по ее почти бешеной морде, она бы просто перегрызла ему горло, если б не толстая, блестящая стальная цепь. С клыков хлестала слюна. Алюминиевая миска из-под жратвы, заметил Денис, была разгрызена.

Дениса посетила странная, странная мысль. Настолько, что на секунду земля ушла у него из-под ног, а рот, словно у этого сумасшедшего пса, наполнился слюной.

Собака выглядела… Аппетитно. Толстая, лоснящаяся, с такими вкусными кондитерски-бежевыми подпалинами…

«Печь затопим снова, — отстраненно подумал Денис, — и зарежем пса…»

Он мотнул головой, прогоняя наваждение.

Дядя Еся не спешил появляться и выяснять, что за шум, хотя собака могла разбудить, кажется, и дохлого. Вышел куда-то, что ли? Денис глянул на темные окна. Наверное. Вот и калитка потому незаперта.

Взгляд его упал на открытый сарай в торце двора. Там почудилось движение. Денис подошел поближе и заглянул внутрь:

— Евсей Петррффф…

Денис заткнулся. Не замолчал, а именно заткнулся. В сарае на боку лежал конь. Дядя Еся, склонившись, головой утопал где-то в районе конского живота, который он, судя по звукам, ел.

Денис вышатнулся на улицу. Метнулся наискосок через дорогу к коренастому, сильно лохматому мелкому мужичку, но запнулся. Мужичок шел вдоль улицы и что-то бормотал, активно жестикулируя.

Людей на улице стало больше. Нужно было бежать к кому-то, просить помощи, но что-то Дениса настораживало, какой-то еще слой странности, деталь, которая давила на голову почти физически.

Понял он быстро.

Почти все село было погружено в полумрак. Опустились сумерки, но никто не спешил зажигать свет; люди, похожие издалека на тени, выходили из темноты дворов в темноту улицы. Во всем селе горела только пара-тройка окошек, ну и слабо отсвечивали бледным ртутным светом окна его, вернее, Ульяниного дома.

Он стал отступать к дому. Там его, видимо, ничего хорошего не ждало, но куда-то ведь надо было отступать. Говорить с людьми ему что-то резко расхотелось.

И тут увидел знакомую фигуру. По обочине, по его стороне, навстречу шла Марковна, сжимая что-то в руке. Денис двинулся было к ней, но, разглядев ее в сумерках получше, пожалел об этом.

В кармане передника старухи, не таясь, лежал нож, судя по размерам, перекованный из старого штыка.

То, что она держала в руке, здорово напоминало собачью ногу.

— Мак… мак… Марффффа Марковна…

— Что, соколик?

Денис сглотнул, вдохнул, выдохнул. Кому-то же он должен это сказать.

— У меня в доме сидит этот, как его, Никоил… Михолай и жрет картошку…

— Ды как же, вить вон он, Михолай-то, — старуха махнула рукой в сторону лохматого мужичка с куцей бороденкой, того, что разговаривал сам с собой. Сейчас он стоял на противоположной стороне улицы и молча смотрел прямо на них.

— А кто тогда?..

— Мужик. Осерчал он на тебя, Дениска, видишь, как получилось.

— А дядя Еся… Ест… ест… — Он не смог закончить, язык почти не слушался.

— Конечно, ест. И я ем. Видишь, Шарика пришлось оприходовать. А ведь он у меня десятый год, сердешный. Такой был чудной в детстве, беленький, вокруг глазика черненькое, хвостик торчит…

Старушка жизнерадостно засмеялась и облизнула кость седой собачьей ноги.

— Чттт…

— Ну ты, милок, сам виноват. Ты что сделал-то? Миску не насыпал, что ли?

— Насыпал, — сказал Денис, медленно отступая. Немного соврал, насыпала-то еще Ульяна, но… Он опустил руку по шву и медленно стравливал кочергу, ожидая, когда она удобно уляжется в ладони.

— Так чего ж Мужик на тебя взъелся?

— Какой… Кто он? Кто вы все вообще?

Они кормят эту хрень, подумал Денис. Никакую не лису, а этого жуткого деда, который выходит из погреба.

— Мы, милок, люди простые. Живем себе тут. Земля родит, голода не знаем, едим досыта, скотинку кормим. А прежде всего Мужика. Такое нам испытание за грехи. — Старушка с картинной скорбью покачала головой и тут же, улыбаясь как ни в чем не бывало, продолжила: — Тут, милок, нельзя никому в угощении отказывать. Любой твари, какая еды попросит. Ибо смертный голод пожрет.

— А я кошку не покормил. Клеща ей доставал, а она убежала, — сказал Денис скорее самому себе, начиная понимать.

— Дак ты, милок, еще и клеща обеда лишил? И кошку не уважил. И Мужику, видать, забыл второй раз насыпать, когда он за кошку обиделся? Небось еще и из дому хотел выгнать, боевой? — Старуха перестала улыбаться, погрустнела. — Это его деревня, а мы тут все так, сорная трава, хоть и ногами в землю вросли.

— И что здесь теперь творится?..

— А сейчас, Дениска, кажный человек в селе должен пожрать первую встречную животину. Не знаю как тебя, заставит-то Мужик или нет, ты ж не хозяин. Хотя целый день с домом и управлялся… Тем более что Ульянка далеко… — Марковна оценивающе сощурилась. — Может и заставит. Ты уж ему не противься, сердешный. Хуже будет. Тогда уж и человечиной не побрезгуешь.

Хрена, подумал Денис. Хуже, чем тут у вас сейчас, уже не бывает.

Краем глаза он увидел, как Михолай медленно подходит все ближе.

— А потом?..

— Потом мы тебя изловим и Мужику на ужин отдадим. Да и заживем дальше. — Старуха ни быстро ни медленно достала из кармана окровавленный длинный нож. Денис отчетливо расслышал короткий треск отлипающей ткани.

В темноте кровь казалась черной.

* * *

Ульяну накрыло, резко, когда «сетра» притормаживала у сонного вокзала в каком-то поселке. Шины шуршали по лужам, и звук вдруг замедлился и расширился, выплыл из темноты, а приветственный гудок встречной маршрутки сделался глубоким, задумчивым ревом. Сиденье провалилось в ледяные бездны, голод захлестнул, влился в изумленно открывшийся рот, тяжелой льдистой водой проскользнул в желудок. Вселенский, космический голод.

Что-то Дениска налажал, подумала она. Что-то сделал не так. Нужно бежать обратно.

Автобус остановился, зашипели двери, загомонили сонные люди. Шатаясь, как космонавт после перегрузок, Ульяна выдернула себя из кресла, никого не пропуская, вывалилась в проход, проигнорировала недовольное «Девушка!», сгребла черную сумку с полки, чуть не заехала кому-то по голове, нимало этим не озаботилась и поспешила к выходу.

Выскочила в лужу и метнулась на стоянку в поисках такси. Дико, дико хотелось жрать. Все-таки она прожила там достаточно долго, и, пусть дом был не совсем ее, она попадала под действие силы, обитавшей в проклятом селе. Ей еще повезло, за это время она ничего такого даже и не видела. Ну почти.

Что ж там можно было напутать? Корми себе Мужика и корми. Все равно не углядишь, когда он приходит. Почувствовал голод — поешь и в миску насыпь, и никогда не закрывай погреб, чтоб он мог обойти подворья.

Она делала это два года, у нее выбора не было. Куда деваться, если дед — прямой потомок тех несчастных, которым Мужик сел на шею? Они сами были виноваты, из-за них, тех неведомых предков, триста лет назад каким-то другим людям, которые не стали ничьими предками, пришлось есть трупы собственных умерших детей, чтобы выжить. Дед никогда толком не рассказывал эту историю, и она рассыпалась на лоскуты, но в деревне каждый знал, на запах какого греха из дремучей темноты явился Мужик. И каждый знал, что надо делать, хотя Мужика уже полсотни лет никто не видел воочию.

Ну почти.

Но что-то пошло не так. Денис проигнорировал какой-то сигнал, лишил кого-то пищи или, может даже, оскорбил Мужика. Господи, Денис, я же уже не успею, подумала Ульяна, озираясь в поисках круглосуточного магазина — дико хотелось жрать. Жрать, и больше ничего.

Ее чуть отрезвил оклик:

— Девушка, вас подвезти?

Ульяна сглотнула слюну:

— Да. Но далеко.

— Ну вы платите, я еду, разница-то какая? Так куда?

Водила темной, поблескивающей зеленоватой искрой «десятки» указал на вымытую дождем машину.

Дрожали фонари в лужах, дул апрельский ветер, шумели на свободе редкие машины. В голове чуть прояснилось.

— Поедем в Мммм… — Ульяна замялась, передала сумку, посмотрела, как ее ставят в багажник. Подумала: — В столицу. И быстро. Плачу пятьсот рублей за каждые десять кэмэче сверх сотни.

Водила присвистнул.

Ведь чуть не сказала «В Мужики», подумала Ульяна. Прости, Дениска, прости крысу, бегущую с корабля. С корабля, где крыса и капитан — одно и то же лицо.

Ульяна надеялась только на расстояние, но и оно бы не спасло, если б Денис не стал в какой-то мере хозяином дома, хоть и на день.

Господи, скорее залезть в машину. Пристегнусь ремнем, закрою двери, зажмурю глаза, и… Может, и успеем. Может, и Денису не со всей мочи перепадет, раз они оба хозяева, оба под ударом.

Ульяна залезла на сиденье.

— Быстро ночью умеете ездить?

— Умею, — просто ответил мужик и завел движок. Не мялся, не включал музычку, не шарил по бардачку. Двигатель заурчал сразу, и они, сдав назад, выехали со стоянки, лихо подрезали «Газель» и выкатили на трассу.

— А теперь жми, — захлебываясь голодной слюной, сказала Ульяна.

Он нажал.

* * *

Денис отступал ко двору, зажимаемый в кольцо. Нож старухи он отбил ударом кочерги, ею же ударил деревенского сумасшедшего, попал в плечо. Тот пошатнулся, и Денис, заскочив сбоку, толкнул его на старуху.

Но остальные люди уже шли к ним со всех сторон, а когда он повалил Марфу и Михолая — они побежали.

Их было много.

Все население деревни.

Что ж такое, думал Денис. Что ж у них тут такое? Как они умудряются с этим жить?

Он вбежал во двор, задвинул засов. Бегом метнулся по прямой. К тому моменту, как он распахнул двери во времянку, в край забора уже вцепилась пара чьих-то рук. И тут же — еще одна пара. Он моментально закрыл дверь на крючок, подкатил к ней газовые баллоны.

Открутил вентиль одного, сжимая скользкий металл через рукав.

Второй баллон, судя по весу, полупустой, наклонил, опер об стену над ящиком с ветошью. Плеснул туда керосину, под град ударов в хлипкие двери пошарил лихорадочно по карманам, нашел спички.

Разлетелось окошко, заплясала на петлях срываемая дверь. У него оставались мгновения. Он бросил спичку на мокрые тряпки. Полыхнуло знатно, те, снаружи, аж отшатнулись на секунду.

Швырнув открытую канистру в стену, Денис схватил лопату и высадил ею окошко в сад. Лопату бросил в темноту, нырнул головой вперед из накалившегося ада, чтобы попасть в другой, в тот, где люди собирались принести его в жертву Мужику.

Сад был полон движущихся теней. Денис схватил лопату, с размаху уложил ближайшую фигуру и рванул через сад к лесу. Инструмент пришлось бросить. Он бежал как никогда раньше, огромными прыжками перелетая корни, сухие сорняки, кусты.

Позади взорвалась времянка. Денис открыл рот, чтоб не оглушило, вырвался из сада на поле и, не оглядываясь, помчался во тьму.

* * *

Жраааааать!!!

Мысль взорвалась в голове, в желудке, в теле, как копье в спину, как долетевший далекий проклинающий крик, как разряд на излете, если у такой силы есть излет.

Закусив губу, Ульяна бросила на водилу дикий взгляд. Мускулы шеи, аппетитная гладкая кожа. Свежее мясо. Кровь, стекающая в горло из сильно прокушенной губы, только раздразнила звериный, нечеловеческий голод.

Это ей за попытку сбежать.

Если вывернуть руль, подумала Ульяна, то можно получить даже фарш. В консервной банке.

Она глупо хихикнула и закашлялась. Прикрылась рукой, полезла в сумку за платком. Взяла короткий выкидной нож, который в поездках заменял ей столовый. Глянула на водителя через кудри, зажмурилась, сжала рукоять до боли в побелевших пальцах, до дрожи во всех мускулах. Не вынимая руки из сумки, еще раз укусила изувеченную губу. Она чувствовала, как пот катится градом по лбу и спине.

Сто десять на спидометре.

— Быстрее.

Водила мотнул головой, улыбнулся скупо, прибавил. Красная стрелка дрогнула и поползла. Апрельская ночь летела навстречу, и крик, приказ, взрыв голода за спиной начал слабеть. Ульяна отпустила нож, упала в кресле, чувствуя, как хлынули слезы. Денис. Дом. Село.

Живая.

Она разрыдалась, не в силах больше сдерживаться. Водитель — счастья ему — ни о чем не спрашивал.

* * *

Денис бежал через ночь, в сторону Дедищево. За спиной ревело пламя, потом долбанул второй взрыв.

Дико хотелось жрать, словно огонь горел и у него внутри. Спящие, мягкие люди в домах. Теплые куры. Сочные коровы.

Позади топали тяжелые шаги погони, но он не собирался останавливаться. Он моложе их всех — отстанут.

Денис не знал, что никакого Дедищева нет, и что автобус, который каждый раз возит туда людей, возвращается пустым. Потому что у Мужика есть отец, и он тоже часто бывает голоден.

Веерное отключение

Целый город погружается в темноту, а Женька дома один. По крайней мере, он отчаянно хочет верить, что один.

2016 г.

Потихоньку темнело, и буквы на серой газетной бумаге становилось все труднее различать. Они будто бы оставались на своих местах, вроде даже сохраняли привычные формы, но вот смысл ухватить было чем дальше, тем сложнее. А если, как заметил Женька, остановиться на какой-нибудь одной букве и смотреть на нее, то остальные через некоторое время начинали словно подмигивать, мельтешить, роиться, и если после полуминуты такого дела сдвинуть глаза в сторону, можно было прочитать что-то совсем друге, не то, что напечатано.

Поразвлекавшись таким образом минут пять, Женька почувствовал, что глаза заболели. В комнате медленно, неспешно становилось темно. Окна зала выходили на запад, но солнце уже опустилось за горизонт, а, вернее, за гаражи. Он отложил районку и просто сидел в кресле, в ленивом оцепенении, свернувшись и подтянув коленки. Один раз снова взял газету, чтобы посмотреть, на что похожи теперь буквы, но, как ни напрягал глаза, не смог прочитать больше одного слова. Фотографии, и так плохого качества, в темноте совсем расплылись, лица превратились в белые пятна с черными впадинами глаз и ртов. Вокруг них громоздилась тьма, ранее бывшая фоном: унылыми кабинетами, портьерами, кронами деревьев. Дурацкий цветок над головой библиотекарши утонул в черном, став похожим на тонкую черту. Женька вдруг подумал, что он напоминает веревку, тянущуюся вверх от шеи, от равнодушного белого лица. Вообще все лица стали непривычными, в них проглядывала не то недовольная отрешенность, не то насмешливое упрямство. Словно все эти люди думали о чем-то недобром. Не тогда, когда их фотографировали. Теперь.

Побаиваясь, что он увидит что-нибудь похуже, Женька торопливо сложил газету и кинул на диван. Сумерки играли с глазами злые шутки. Пока те успевали привыкнуть к уровню гаснущего света, становилось еще темнее, и разум, проигрывая тьме в скорости, старался сам дорисовать недополученное. Получалось не очень здорово.

Женька, присидевшись, ленился встать, пусть даже хотелось чаю. Но для этого надо было идти на кухню ставить чайник, а значит — распрямлять ноги, отклеиваться от теплой спинки уютного кресла, шевелить руками. Не хотелось совсем. Хотелось сидеть вот так, и Женька подумал, что это даже неплохо — отключение. Сейчас он смотрел бы телевизор, как в сотни других одинаковых вечеров, а так — просто отдыхает.

Веерные отключения приходились на их дома три раза в неделю. Иногда чаще. «Их домами» Женька называл две пятиэтажки, жмущиеся друг к другу углами: ту, где жил он, и соседскую, во двор которой бегал гулять, и где через забор можно было пролезть на территорию почты.

На почте, кстати, сейчас рычал дизель, негромко и сонно, как большой жук, которого закрыли в коробку. Самый вечерний звук, подумал Женька. Их подстанцию всегда отключали вечером. Домам за почтой везло больше, у тех света не было во второй половине дня, а включали его, как только начинало темнеть. Это было несправедливо, и Женька недолюбливал пацанов из домов за почтой за такое дело, хотя понимал, что они ни при чем. Но все равно какая-то незримая преграда между теми и своими пацанами была, чего скрывать.

Он вспомнил почему-то, как однажды шел через те дворы и увидел старуху в проеме темного подъезда. Она молча глазела на него, став в дверях, прямо-таки не сводила взгляда. Как назло, во дворе было пусто, ни человека, ни даже облезлой собаки, только эта бабка с неприятным лицом, и все. Ему тогда показалось, что она сейчас привяжется — мол, ходят тут, или погонит его, но та просто стояла молча и смотрела, и Женька, помнится, подумал, что лучше б уже сказала что-нибудь, чем так. Это было в прошлом году, еще в пятом классе, но вот внезапно вспомнилось.

Вообще подозрительных людей он опасался, и не без основания. Было как-то неспокойно, в городе за этот год пропало несколько человек, и среди них были дети. Никого из них Женька не знал, но по разговорам выходило, что они сами кого-то пустили в дом в отсутствие взрослых или пошли гулять по темному городу. Ирку Лайду, бывшую одноклассницу, какие-то люди чуть не затолкали в машину, она вырвалась и убежала. Весь город говорил об этом неделю. Вскоре после того Женька на соседней улице остановился посмотреть на иномарку, темно-синюю «Тойоту», и не сразу понял, что с заднего сиденья на него, не мигая, смотрит в ответ женщина с плоским лицом и светлыми глазами. Рот у нее был как будто каменный, или парализованный, что-то с ним было не то. Женька поспешил уйти.

Вообще сейчас почему-то всякие такие воспоминания полезли одно за другим. Наверное, расплывчатые лица с фотографий в районной газете что-то такое навеяли в сумерках. Они и тишина.

Вот, например, Юрка Билин рассказывал, что знал одного пропавшего пацана, звали его Славка. Было как раз отключение, кто-то ходил по подъезду, стучал в двери. Юркины родители даже не подумали открывать. А утром оказалось, что Славка пропал, он жил этажом выше вдвоем с отцом, отец в ночную работал. Дверь была закрыта, снаружи. Значит, Славка куда-то вышел, запер за собой дверь и пропал.

Так что, когда недавно какая-то толстая тетка попросила показать дорогу через соседние дворы, он сказал, что не отсюда, не знает дороги, и убежал.

Город слишком часто погружался в темноту, а когда она отступала, как прилив, то, бывало, уносила с собой кого-то из жителей. Чтоб тебе жить во время перемен, процитировал когда-то папа старинное китайское проклятие. Женька понимал, что живет во время перемен. Это не слишком его волновало, но осторожность он соблюдал.

Свет, вроде бы, скоро должны были дать. Хотя график выдерживали постольку поскольку, но Женька надеялся, что сегодня включат вовремя. Ему никак не хотелось сидеть в темноте до ночи одному — папа был в Горьком на заработках, мама уехала в Переполье сегодня утром; у маминой двоюродной сестры, тети Лены, недавно родился ребенок, и они с мужем всех приглашали. Женьке новорожденный тоже приходился какой-то родней, но он не стал сильно в этом разбираться, тетю Лену знал плохо и в Переполье не захотел. Тем более что в автобусах его всегда укачивало, а пилить два часа туда и завтра два часа обратно вместо того, чтоб спокойно выспаться в субботу, тоже ему никак не хотелось.

А тем временем темнело. Темнело небо за окном, темнота сгущалась в углах комнаты, потихоньку разливалась по стенам, перекрашивая их на свой лад, стояла в дверном проеме спальни, а в самой спальне было уже совсем темно — длинная и узкая, с одним, выходящим на восток окном, она полностью утонула в синих тенях, и там ничего уже не было видно. Так что получалось представить вместо нее любую другую комнату, как Женька иногда любил делать, фантазируя, что у них свой дом, или они разбогатели — неважно как — и купили квартиру соседей, расширив свою, или еще что-нибудь.

Но сейчас почему-то представлялось совсем другое: какой-то сырой бетон, арматура, как в недостроенном банно-прачечном комбинате за соседним домом, куда они иногда лазили гулять. Так что Женька перестал об этом думать и размышлял просто о темноте.

Темнота — интересная вещь. Она вроде бы ничего не добавляет, только отнимает. Но вещи в темноте искажаются так сильно, что и мысли меняются следом за ними. Никогда в яркий полдень не придет в голову что-нибудь такое, что с легкостью пробирается туда темным вечером.

Тусклый свет лежал на откосах окна, на потолке, смутно белели косяки дверей: прямо — в спальню и направо — в прихожую. Почему-то Женьку тревожило пустое кресло, на котором лежали его штаны и рубашка, ожидающие глажки. Их хотелось куда-то убрать — в сумерках они теряли привычные контуры, голубая рубашка смахивала на лежащую кошку, и Женька понял, что подсознательно ожидает от нее какого-то движения. Хорошо тем, подумал он, у кого в квартире кот. Вот отключат свет, и ты знаешь, что если что-то в темноте шуршит, или шевелится, или топает, то это — кот.

От этой мысли — как что-то топает в темноте — стало немного не по себе. Начало даже казаться, что на самом деле топает — за стеной, на кухне. Какое-то время Женька сидел тише мыши, замерев, прислушиваясь, одновременно понимая, что этого не может быть, и что он, большой уже пацан, ничего такого и думать не должен, а с другой стороны — цепенея от реальности этого звука, который и на шаги-то уже перестал быть похож. А стал похож на стук.

Тут ему резко полегчало. Ну конечно же. Стук собственной крови в виске, прижатом к спинке кресла.

Все сразу стало на свои места, сумерки сделались просто сумерками, шумы — привычными звуками, зыбкие образы на стенах — крупными рисунками родных обоев, теми самыми цветами, которые всегда напоминали ему почему-то о киевском торте.

Ничего страшного. Это же моя квартира, подумал Женька. Мой дом — моя крепость.

Он посидел еще какое-то время, наблюдая, как мир погружается в сумрак. Что-то гипнотическое было в непередаваемой плавности, с которой огромная планета поворачивалась вокруг оси. Географичка в школе была дурой, и всякие астрономические сведения Женька раздобывал сам. Он понимал, что темнота — всего лишь отсутствие света. Умом понимал. Но вот спинной мозг — или что там такое — с ним не соглашался: нет-нет, да спину и покалывало беспокойно.

Минуты шли, и было что-то притягательное в этом бессилии и бездействии: смотреть, как темнота набирает силу, обретает плотность, усиливает свою черноту, и ничего не делать, откладывая на потом. В какой-то момент Женька сам перестал понимать: он не идет искать свечу и спички потому, что боится темноты, или потому, что дремлет, и все эти странные, неторопливые мысли приходят к нему сквозь сон?

Перспектива заснуть в темной квартире, в кресле, под взглядом отвешенных окон, без света, без ужина, словно он маленький и беспомощный, разом разбудила его.

Пока он сидел в оцепенении, совсем стемнело.

Тишина стала звенящей, темнота — давящей. Еще оставалось достаточно света, чтобы он, играя с чернотой в углах, вдоль плинтуса, на дверцах и полках полированной стенки, порождал какое-то тайное движение, такого рода, что иногда и правда становилось жутковато от невозможности понять: на самом деле это или просто глаза так воспринимают. Во дворе было подозрительно тихо — никаких теток, ни детей, ни лая собак. Женька вдруг понял, что давно не слышит ни звука, кроме почтового дизеля и часов. Надежда на то, что свет вскоре дадут, как-то угасала вместе с последними отсветами дня. Наступала ночь, и темнота сочилась отовсюду. Квадраты окон, минуту назад бывшие чуть светлее стен, погасли, сравнявшись с темнотой комнаты.

Женька встал. Сонная уютность момента исчезла, темнота влилась в окна, казавшиеся раньше последним пристанищем света, а теперь…Окна нужно было завесить. Тишина, наполненная редким тиканьем часов, оттеняемая привычным звуком дизеля, сделалась таинственной и жуткой. Нужно было раньше встать, подумал Женька. Зажечь газ, найти свечку в спальне на полке, зажечь огонек. Теперь все это предстояло делать в темноте, глаза к которой еще не привыкли.

Это было даже интересно. Задернув плотные коричневые шторы, которые ему всегда напоминали о поздней осени — через них любой свет казался ноябрьским, — Женька почувствовал себя спокойнее. Подумал даже, что сейчас соберется с духом и позвонит в РЭС, чтобы узнать, когда дадут электричество. Он терпеть не мог звонить по телефону и ходить в магазин. Но приходилось, куда деваться. Номер РЭСа он помнил.

Представляя, как замученный дядька возьмет трубку на том конце, мысленно готовый выслушивать очередную порцию ругани от очередной нервной тетки, и как он сам вежливо, стараясь сделать голос чуть ниже, извинится и спросит его, когда же в пятиэтажках по Ленина дадут свет, Женька шел через зыбкие тени к дверям спальни. А дядька ответит, мол, подождите минут пятнадцать-двадцать, работаем.

Почему они никак не купят фонарик, подумал Женька, выставив руку вперед, чтоб не налететь на дверной косяк. У старого, с вилкой на торце, сел аккумулятор, батареечный развалился на куски неделю назад… Без папы все приходило в легкий упадок. Они с мамой все собирались забрать с дачи керосиновую лампу, но лампа так и оставалась на даче, в семи километрах от Женьки.

Он не хотел останавливаться на пороге спальни, но на полсекунды все же замер, вспомнив свою мысленную игру в другую комнату. Теперь она не казалась ему привлекательной. А что я буду делать, подумал он, если свет дадут тогда, когда я зайду в спальню, и я увижу, что это на самом деле другая комната? Грязная, голая комната с черными лужами по углам, полная запаха сырого бетона, рваной ржавой жести и мокнущих газет? А дверь за спиной будет вести не обратно в зал, а в темную, чужую, замусоренную темноту.

— Тихо, Женька, — сказал он сам себе, чтобы приободриться. В конце концов, свет в спальне-то выключен и внезапно не вспыхнет в любом случае. — Как дурак, честное слово.

Голос прозвучал глухо и вовсе не приободрил, но шаг вперед Женька все же сделал.

Тут стоило действовать осторожно, Женькина кровать располагалась поперек, и, чтобы добраться до полки над столом, где стояла свечка, нужно было лавировать между кроватью, стеной и тумбочкой с трельяжем. Женька даже чуть обрадовался, что совсем темно — так он не видел зеркала, и никаких отражений в нем тоже.

Комната, и правда, казалась немного другой. Стена была неприятно холодной на ощупь, тянул сквозняк в щель неплотно прикрытой форточки. Почему-то здесь уже не слышно было ни дизеля, ни часов, а может, эти звуки просто слились в одну звенящую тишину, замаскировались. Он подумал, что с человеком, наверное, будет что-то нехорошее, если не давать ему ничего ощущать. И почему-то представил себя космонавтом внутри вышедшей из строя станции — ни звука в космосе, ни огонька в запертом стальном цилиндре, ни запаха в стерильном воздухе скафандра, ни верха, ни низа, ни гравитации. Когда прилетит спасательная экспедиция, она, скорее всего, найдет космонавта сумасшедшим.

Женька представил это так ярко, что ему стало дурно, словно он и впрямь утратил на секунду ощущение верха и низа. Зацепив, конечно, трельяж — ударился ногой, глухо звякнула косметика у зеркала — он подошел к столу. На ощупь нашел полку, стараясь не смахнуть плющ и банку с огрызками карандашей и старыми ручками, которые все собирался перебрать; но все предметы в темноте казались чужими. Почему-то подсвечник искал очень долго, натыкаясь на какие-то невнятные штуки и замирая, пытаясь понять, что это. Потом соображал: вот это — обложка клеенчатая, это — дурацкая скрипящая подставка под книги, которая складывалась в самый неподходящий момент и которой он не пользовался, это, то, что рассыпалось — башенка из ластиков. Иногда он грыз их, часто — разрисовывал и делал оттиски. Сейчас они попадали на стол и на пол, на ковер — без стука, словно канули в бездну.

Спички он найти так и не смог. То ли не было их тут, то ли не попались они ему.

Наткнулся на выключатель плафона на шнурке. Щелкнул. Темнота. Зачем-то нажал на кнопку еще пару раз, задумался, в каком положении она осталась. Сообразил, щелкнул снова, оставив свет включенным. Наверное.

Женька взял подсвечник и собрался выходить, жалея, что не нашел спичек. Как-то обычно темнота не вызывала дискомфорта, привыкли уже, пара шагов, два движения — и огонь горит. А сегодня он остался один, и вот какова ему, оказывается, цена. За свечкой не может спокойно в спальню сходить и возится все время.

Пребывание в спальне каждую лишнюю секунду давалось с трудом. Словно что-то такое было здесь, в здешней темноте, опасное, хотелось в другую темноту, в зал, на кухню, но только прочь отсюда, где не задвинуты шторы, и ночная тьма глядит в окно — и нет, задергивать их он не будет, он тут не задержится. А за спиной еще и зеркало. Женька вдруг представил, что на месте стекла — пустота, проем в пустое, заброшенное помещение.

Некстати вспомнился стих Фета, тот, про зеркало в зеркало. «Ну как лохматый с глазами свинцовыми выглянет вдруг из-за плеч».

Да что ж такое лезет в голову, подумал он. Это же просто темнота. Веерное отключение, будь оно неладно. Звучит как название какой-то фантастической армейской операции. «Буря в марсианской пустыне», командир, подтвердите фазу «Веерное отключение»! И такой голосина в наушниках с орбиты: «Подтверждаю»!

Чего-то эти мысли Женьку не успокоили и не отвлекли, он сам себе показался маленьким и глупым. Нужно было выходить, параллельно кровати, к стене, чтоб опять не удариться об угол тумбочки. Женька засеменил вдоль стола.

Когда он приблизился к кровати, иррациональный глупый страх пополз вверх по позвоночнику. Он ничего не мог поделать с собой, но боялся сделать еще шаг. Какая-то часть сознания, которая, наверное, просыпалась только в темноте, мешала ему это сделать, горячо убеждая, что, стоит подойти ближе, как из-под кровати протянется рука и схватит за лодыжку.

Может быть, в прошлом эта часть мозга оберегала людей от чудовищ. Какой-то старый рефлекс, как, к примеру, отдергивать руку от горячего, как боязнь высоты. Женька подумал, что очень недаром, наверное, существует страх темноты.

Он шагнул назад и тут же наступил на что-то. В голове пронеслось все подряд — что это арматура, кирпичи, чей-то ботинок, лапа, да мало ли… Он чуть не подвернул ногу, резко развернулся и понял, что это стирательная резинка. Да ну его, что ж такое, подумал он. Повернулся, шагнул вроде к выходу и налетел на стол. Внезапно, с грохотом, а сердце заколотилось так, что стало больно. Лицо как будто окунули в ужас, и этот ужас был горяч, а спина заледенела.

Женька осознал, что понятия не имеет, в какой стороне выход. Словно он перед этим полчаса играл в «Панас, лови мух, а не нас», и теперь не мог понять, где он, и куда идти.

Или, подумал Женька, это не его комната. В какой-то момент, может быть, она перестала быть его комнатой.

Он постоял, глубоко вдохнув, нащупал стол. Это была его спальня, но она как-то… изменилась. Жутью веяло со стороны шкафа, кровать казалась крышкой на бездне страхов, штора, сдвинутая в угол, могла скрывать что угодно — он не видел ее, но знал, что она там, вертикальная груда ткани, словно высокая фигура, неподвижная до поры. Тут почему-то было холодно. И очень темно — слабый отсвет запада сюда не достигал. Он медленно двинулся вдоль стены, стараясь не поддаться панике, хотя ему все сильнее казалось, что за спиной стоит что-нибудь, вышедшее из зеркала или из угла. А может, оно все время смотрело на него со шкафа, где хранился старый бобинный «Маяк», похожий на морду стального бульдога. Однажды ему приснился какой-то кошмар про шкаф, он не помнил, какой, помнил только низкий рык, который оказался его собственным стоном, когда он проснулся.

Женька нес перед собой незажженную свечу так осторожно, словно она горела. Теперь он отчаянно жалел, что не позаботился найти ее при свете, но обычно в их домах по графику свет к такому времени уже включали. Он шел, казалось, очень долго, боясь не обнаружить дверного проема, и вздрогнул, едва не застонав, когда наткнулся подсвечником на полотно открытой внутрь двери.

Он сам от себя не ожидал, что темнота, тишина и одиночество так быстро сделают из него маленького испуганного мальчика. Что-то шуршало за спиной — непонятно, за окном или в комнате — и ему очень хотелось бежать. Нет, конечно, это снаружи, естественно, снаружи, это сухой дикий виноград, который все лето плелся вдоль окна и залазил на подоконник, это ветер, но как же похоже на то, что за шторой завозилось что-то, побеспокоенное Женькиным уходом. Завозилось, вышло из угла и протянуло длинные руки к его шее.

Тут он услышал, как плавно налег ветер, как ударило что-то по стеклу, и медленно, со знакомым шорохом, чуть приоткрылась форточка. Сквозняк тронул волосы.

Теперь все это уже не казалось ни интересным, ни героическим, ни забавным. Женька понял, что совершил ошибку. Он выскочил из спальни и плотно закрыл за собой дверь, обжигаясь ужасом. Его подмывало захлопнуть дверь побыстрее, чтобы темное невидимое быстрое страшное не успело просунуться в щель, ухватить за плечи и сожрать, но он понимал, что так просто перепугается еще сильнее и докажет себе, что боится. Себе и темноте, подумал он. Отсутствие света становилось невыносимым.

Спички должны лежать на телефонной полке. Поводя рукой перед собой, Женька вышел в прихожую. Глаза, привыкшие за время блуждания по спальне, различали синий отсвет со стороны кухонного окна.

Женька поставил свечку на полку, вслепую зашарил вокруг. Вот что-то. Квадратное. Это печенье, он бросил. Вот… Ай! Медной проволоки кусок, ткнул в палец. Вот бумажка какая-то. А вот и спички.

Почему-то теперь, когда спички оказались в руках, темнота словно скачком надвинулась еще плотнее. Казалось, что нужно действовать на скорость, на время. Женька понимал, что, заспеши он сейчас, поддайся панике, и страх захлестнет его совсем. Если он в двенадцать, ну, почти двенадцать лет боится темноты в своей прихожей, то что он вообще за человек? Женька вдруг представил, как было бы, если б родители были дома. Отец… Да что отец, даже мама, боящаяся темноты — глупости, такое и представить не получится. И не надо, подумал Женька, вовремя остановив воображение у опасной черты, — и чиркнул спичкой.

Вспышка. Угасание. Маленький оранжевый огонек, один в темноте, как корабль в глубинах космоса.

Потом огонек стал соломенным, охватил спичку, отразился в большом темном зеркале, висевшем над телефоном. Женька старался не смотреть в него, в свое лицо, искаженное отсветами и тенями, в глубокую синеватую темноту отраженного окна. Зажав трубку между плечом и щекой, он, торопливо вращая диск, набрал номер. И, как ни противоречило это его желаниям, задул спичку.

Надо было свечу зажечь сначала, подумал он, слушая слабый треск в трубке. Он не желал признаваться себе, что не хочет зажигать свечу перед зеркалом и будить там отражения. Пока нет света — нет и их.

Темнота после ничтожной спички сгустилась еще сильнее. На линии было тихо. Женька хотел было зажечь новую спичку и набрать номер еще раз, но услышал гудок. Потом — еще один. Потом трубку сняли.

И тишина.

— Алло? — сказал Женька почему-то хрипло, сбитый с толку отсутствием дежурного усталого «РЭС слушает».

— Да, — ответил женский голос, и Женька растерялся еще сильнее. Он думал, в РЭСе работают одни дядьки.

— Алло, — повторил он, от неожиданности растеряв все слова. В трубке было так тихо — никаких фоновых шумов, — что чувство расстояния исчезало и, казалось, женщина стоит совсем рядом в темноте. — А… Скажите… А… в пятиэтажках по Ленина скоро свет будет?..

— Нет, — ответила женщина. — Не скоро.

— А что там, авария? — Разговор пошел не по плану.

— Нет, все в порядке. Просто света не будет. Веерное отключение.

— Ааа… Спасибо. До свидания, — сказал Женька расстроено.

— До встречи, — ответила женщина, и Женька рывком опустил трубку на рычаг.

Стало тихо.

Разговор оставил после себя неприятное впечатление. Что-то в нем было не так. Женьке стало неуютно после него. Внезапная мысль пришла ему в голову: а что, если он не захлопнул дверь, когда пришел с улицы? И она все это время открыта, поверни ручку и входи? Любой — входи: соседка, которая его может перепугать случайно, пьяный, ошибившийся дверью, наркоман… Ведьма, белолицый, огромный темное быстрое страшное, да мало ли кто в темноте?

Женька помнил, как на прошлый Новый год в подъезде сидел мужик, иногда ползал на руках по лестнице, говорил что-то и снова садился под тети-Глашину дверь. Родители тогда сказали, что это и есть наркоман. Его забрала скорая, когда Женька уже спал. Женьке он казался страшным. И от мысли, что такой может зайти к нему в квартиру, делалось совсем не по себе.

Спину кололо тысячей холодных иголок и миллионом горячих. Женька шел к двери — ее надо было проверить немедленно, иначе сердце разорвется, — даже забыв о том, что свечка рядом, а спички в руке. Второй рукой он слепо шарил по стене, но не по той, где вешалка, по другой: одежда в темноте на ощупь слишком похожа на людей, на толпу, и он страшно боялся наткнуться на руку в рукаве, хотя и не признавался себе в этом.

Дверь. Кожзам, деревянный косяк, привычная ручка. Женька повернул ее и потянул, весь холодея, ожидая, что сейчас приоткроется щель во внешнюю темноту, и что-то воспользуется ею, невидимое, черное, и вломится в его крепость, чтобы унести с собой, но дверь не шелохнулась. Конечно, он ее захлопнул, сейчас он ярко вспомнил это — поворот ручки, характерный щелчок замка.

Вот дурачок, подумал Женька. Он отошел от двери, рискнув даже повернуться к ней спиной, а лицом — к проему, ведущему в зал. Глаза уже привыкли и различали смутные контуры. Он взял свечу, спички и пошел на кухню, подальше от дверей и зеркал.

Последние отсветы на небе позволяли хоть что-то разглядеть. В кухню Женька заходил не без опаски, но вообще-то тут он чувствовал себя лучше. Меньше открытого пространства — папа из центра кухни мог дотянуться до любой вещи или ручки любого шкафа, не сходя с места, — остатки вечернего света и газ, который можно зажечь.

Женька выглянул в окно. Странно. В домах за почтой свет тоже не горел. Какое же это веерное, подумал Женька. Это весь город отрубили.

Он наконец зажег свечу, задернул штору — его отражение в синем стекле задернуло призрачную ткань с той стороны; огляделся и повернул кран. Ну так и есть, напор совсем слабый. Вода кончалась. Это, значит, и на водозаборной станции света нет. Значит, и правда по всему городу. Светилась только почта, пока работал дизель.

Женька зажег две конфорки. Папа умел делать газовый рожок, снимая конфорку и поджигая газ каким-то хитрым образом, как факел. Света тот давал мало, шума много, и они с мамой над папиным методом посмеивались, но сейчас Женька не отказался бы от любого дополнительного освещения, только рисковать не стал.

Он поставил чайник — набрал полный, и еще кастрюлю воды, — и полез в холодильник за маслом. Оно уже стало мягким, в холодильнике было почти не холодно.

Потом он вернулся к выключателю и щелкнул им, переводя во включенное положение. Теперь, если свет загорится, он узнает сразу.

Что значит если, подумал Женька. Когда, конечно, когда.

Когда?..

Правда, долго уже нету. Он понимал, что скоро нужно будет ложиться спать, но возвращаться в спальню как-то совсем не хотелось. Нет, со свечой, конечно, там будет совсем не так страшно, но…

Да что такое, разозлился Женька. Какое «но»?

— Ну что за дурня, — сказал он вслух. — Совсем уже как маленький.

Он посидел, подождал, пока закипит вода. Сделал чаю. Посмотрел в окно еще раз. Когда собирался уже отойти, в домах за почтой загорелся свет. Правда, через секунду снова погас, но это значило, что РЭСовцы где-то что-то да делают, а значит, есть надежда, что скоро включат, даже если это все-таки авария.

Женька вернулся за стол. Стало как-то веселее. Темнота сделалась прозрачной бытовой темнотой, плывучие тени — просто тенями, даже уютными. Зеркало — посеребренным стеклом, темные углы — частью дома, накрытого ночью просто потому, что планета повернулась боком к своему далекому, раскаленному светилу; звук дизеля утратил ноты обреченности и стал всего лишь звуком двигателя, шум ветра в вентиляции — обычным природным явлением.

И ему вдруг стало совсем жутко, что вот сейчас, на пике его расслабленности, спокойствия, веры в рациональное, случится что-то такое из ряда вон, и мозг, не защищенный, не подготовленный опасениями и мыслями о страшном, не перенесет этого контраста, и он в ту же минуту сойдет с ума, но понять этого не успеет, потому что сердце не выдержит.

Не надо было думать про вентиляцию.

Пока миллиард иголок снова медленно вонзался в кожу — и холодных, и раскаленных, и таких, к которым было подведено темное, не дающее света, но колючее электричество — он обернулся и посмотрел на черный квадрат вентиляции над кухонным шкафом, над разделочным столом. Разделочный стол — звучало очень мрачно сейчас в голове. Липко и ржаво, и затхло.

Он вспомнил страшилку, услышанную летом у костра в соседнем дворе. Какой-то пацан, которого он ни до того, ни после не видел, рассказывал про вентиляционного человека. Пацан назвался Серым, Женька помнил его широкое, незагорелое, землистое лицо под некогда белой кепкой.

У него нет ни рук, ни ног, у этого человека, говорил Серый. Он живет в вентиляции домов, иногда на антресолях. У него бледное лицо, а тело не толще шеи. Так просто его нельзя увидеть, только внезапно и только если ты дома один, а еще на старых фотографиях, если в кадр попала вентиляция, то можно заметить едва различимое бледное лицо за решеткой или только глаза. Иногда, когда люди сходят с ума непонятно от чего, это значит, они встретились взглядом с вентиляционным человеком.

Всем было ясно, что Серый это придумал, но, придя домой, Женька попросил у мамы достать с полки фотоальбом и весь вечер проверял старые фотографии. Ничего, конечно, не нашел. Закрывая альбом, он был почти уверен, что не один он из всей компании занимался сегодня такой глупостью.

Он понимал, что бояться надо не придуманных чудовищ, которые, вообще-то, никак не могли жить в вентиляции. Бояться стоило торговцев людьми, ненормальных, просто бандитов, наркоманов в конце концов. Но с тех пор он иногда нет-нет, да и поглядывал на зарешеченные прямоугольники темноты, особенно когда купался, оставаясь в одиночестве в запертой ванной. Но так чтоб бояться — никогда.

А вот сейчас глядеть на вентиляцию было страшно. В темноте мысли, казавшиеся бредом при свете дня, при родителях, легко обретали силу, объем и убедительность. Ужас в вентиляции? Вполне возможно. Чужая комната за порогом? Почему нет. Тварь под кроватью, ведьма за дверью? Запросто. Нет в темноте ничего невозможного. Или есть в темноте нечто невозможное. Это смотря с какой стороны подумать.

Женька хотел уже влезть на стул и храбро посветить свечкой в вытяжное окно, но не успел.

В дверь постучали. Глухой звук ударов подбросил Женьку на месте. Он вытаращился в сторону прихожей, и темнота за пределами слабого свечного света показалась ему совсем черной.

Стук повторился, тяжелый, требовательный, и снова затих. Если б это была соседка, тетя Глаша, она б позвала, он бы услышал. Может, это из РЭСа, запрыгали мысли в голове, может, мама вернулась раньше, да ну какой РЭС, зачем им квартира, даже если авария — подстанция во дворах, через один дом отсюда, а у мамы ключ, да и она в Переполье, конечно же, конечно, это не она. Потому что она никогда так не стучит.

В темном зеркале над телефоном он смутно видел свое лицо, и оно не нравилось ему, искаженное отсветом вдоль носа и скулы, с темными провалами вокруг рыжих отблесков глаз. Женька всегда опасался, что однажды не узнает своего лица в таком отражении. Он предпочитал на него не смотреть и никогда не изображал перед зеркалом монстра, подсвечивая подбородок фонариком. Обычно он не отдавал себе отчета, почему, но в темноте, сразу после тревожного стука в дверь, об этом думалось легко — потому что не хотел, чтобы оттуда на него однажды посмотрел монстр. Подобное призывает подобное.

Еще раз постучали. Взяли за ручку, нажали медленно. Женька проверял, недавно проверял дверь, он помнил, как ее захлопывал, но все равно волосы на затылке встали дыбом, и разряд страха прошелся по спине. Он забыл дышать, ожидая щелчка язычка и медленного шороха открывающейся двери.

Нет, конечно. Кто-то неведомый еще раз дернул ручку, потыкал кнопку звонка — это уже вообще непонятно зачем, электричества-то не было, — и наступила тишина.

Женьке она не нравилась. Ни шагов на лестнице, ни разочарованного тихого возгласа, ничего. Из подъезда никто не выходил, дверь на тугой пружине не хлопала. Как будто он так и стоял в темноте там, за дверью — тот, кто стучал. Что интересно, как кто-нибудь заходил в подъезд, Женька тоже не слышал. Вроде бы.

Вдруг зазвонил телефон, так что Женька подпрыгнул на стуле. Да я за этот вечер психопатом сделаюсь, подумал он. Может, это соседка заходила или сосед какой, постучал и ушел, решил позвонить теперь? А может, это мама звонит? Женька встал, поколебавшись секунду, взял свечу. Оставлять темную кухню за спиной и идти во мрак прихожей, ближе к дверям и к тому страшному, кто мог находиться за дверью, к зеркалу, норовящему подменить отражение, он не хотел. Не желал ничем провоцировать тьму.

Телефон звонил, не переставая, очень громко в тишине. Женька шел медленно, тени качались, и плавал свет.

Он поставил свечу на телефонную полку, глянул в собственные глаза — отражение было испуганным, но своим, — и снял трубку.

Тишина. Ни фонового шума, ни молчания, какое бывало, когда раз в месяц звонил, развлекаясь, какой-то унылый дурак — просто тишина. Видно, на почте что-то работало не так, как надо.

Женька уже собирался положить трубку, когда услышал голос.

— Алло, — сказала женщина в трубке, и Женька вздрогнул так, что его аж подбросило.

— Алло, — хрипло ответил он, абсолютно машинально. — Кто это?

Хотя он понял, кто это, до того, как она ответила. Та самая тетка из РЭСа.

— Свет не появился у вас?

Что за чушь, подумал Женька, что такое, такого не бывает, никогда РЭС не обзванивает людей. Это неправильно.

— Нет, — ответил он.

— Хорошо, — сказала женщина.

В дверь опять постучали — совсем рядом, до нее была пара метров. Значит, тот никуда не ушел.

Женька вспомнил, как однажды долго стучал в двери пьяный мужик с помятым неподвижным лицом, в засаленной кепке. Вот так же стучал и стучал, пока мама была на работе. Полчаса, наверное, пока сверху не послышался хлопок соседской двери. Тогда алкоголик почему-то сразу ушел.

Он понял, что тот, за дверью, слышал разговор и знает, что дома кто-то есть.

— Стучат, откройте, — сказала женщина в телефоне. — Может, это наши специалисты.

Женька в ужасе уставился на телефон. Это было неправильно, происходящее сейчас было неправильным, не могло такого быть. Ситуация как-то вываливалась из реальности, неровно, как кусок штукатурки, и Женьку замутило. Он оцепенел, а потом, пересилив себя, рывком положил трубку на рычаг.

Нагнулся, выдернул телефон из телефонной розетки в углу и резко распрямился от стука в дверь.

Затылок его встретил полку, леденящий шар взорвался в голове, да так, что в глазах побелело, и Женька без крика сел на пол, схватившись за затылок. С полки что-то попадало, подсвечник полетел на пол, свеча выпала и потухла.

Он чувствовал себя так, будто в него всадили заряд парализатора из недавно прочитанного «Возвращения к звездам».

Было тихо и темно. Только газ давал с кухни блуждающий синий отсвет, слабый и неприятный, как колдовской огонь. Все, что он мог — лишь подсветить пару контуров в море тьмы, затопившем квартиру. Пару зыбких, неверных контуров, тени которых никак не могли усидеть на месте.

Женька встал. Ему было больно, обидно и страшно, но, с другой стороны — как-то даже спокойнее. Словно удар на время выбил из головы всю эту потустороннюю муть. Он подошел к двери — тихо, на цыпочках — сдвинул в сторону жестяную заглушку глазка, которую папа сделал давным-давно, и посмотрел в подъезд.

Темнота.

Он приложил ухо к холодной двери.

Тишина. Холодный колкий иней ожидания посыпался за шиворот, казалось, вот-вот кто-то постучит в дверь над самым ухом.

Стало вдруг понятно, что он не слышит дизеля, но выключили ли его до того, как зазвонил телефон, или уже после — Женька сейчас ни сообразить, ни вспомнить не мог. Ну если б дизель отключили, как бы телефон работал?

А если… Страшно было думать об этом, но не думать не получалось. Опасные мысли вернулись очень быстро и привели за собой ворох других, таких же пугающих.

А если телефон не работал? Если телефон не работал, потому что дизель молчит уже давно — иногда, когда свет отключают надолго, топливо на почте экономят — и голос был не из трубки? А из темноты? Из щели за открытой дверью в зал, например? Там, в углу за дверью, вполне можно спрятаться, Женька сам так делал.

Что, если что-то есть в квартире?

Сдуреть можно было от такой мысли. Но разум сопротивлялся, и пока вполне успешно. Не в первый же раз Женька оставался в темноте, так что какой-никакой иммунитет против жути у него имелся.

Хотя сегодня был очень странный вечер.

Женька шарил в поисках свечи, но найти не мог. Траектория падающего предмета непредсказуема, говорил папа, и был прав. Неизвестно куда можно было укатиться в темной прихожей, но куда-то свеча да делась. От ощупывания ботинок Женьку аж морозило — он боялся найти голень выше среза голенища, поэтому внутри обуви искать не стал. Вообще ему уже невыносимо было тут, в прихожей, находиться, темнота и страх душили крепко, будто и правда имели реальный вес. Нервы были на пределе, а силы кончались.

Вот так, на ровном месте, можно сойти с ума, подумал Женька.

Он нащупал раскрошившееся печенье, ключи — их он сунул в карман — и еще что-то цилиндрическое, маленькое, чего не смог опознать.

И тут он услышал короткий шорох ткани по кожзаму.

Он был за дверью.

Всю его мысленную оборону смело, как и не было ее. Женька дико, до спазма в горле, испугался, что сейчас зазвонит отключенный телефон. Вспомнились сразу те истории про вентиляционного человека, про чудовище под кроватью, все эти недодуманные мысли про темное быстрое белолицее белоглазое страшное.

Он медленно выпрямился и попятился от дверей. Газовые отсветы почти не помогали что-либо разглядеть. Нужно было пойти на кухню, за спичками, нужно было, но Женька боялся идти вперед. Боялся шороха в прихожей — вот пойди пойми, снаружи двери он или внутри, а если снаружи, то кто это, а если внутри, то нет-нет-нет-нет. Боялся телефона, зеркала за спиной — почему-то казалось, что оно отражает не смутные очертания его затылка — нет, он боялся, что отражение смотрит ему в спину. Дурное ощущение чужого взгляда сразу же прилипло к затылку, Женька сцепил зубы и обернулся, пока страх не захлестнул его с головой, но в зеркале лишь смутно двинулось что-то, может, все было в порядке, а может, его отражение отвернулось от него.

Но больше всего он боялся, войдя на кухню, обнаружить темную худую тень, сидящую на разделочном столе за углом стены. Неизвестно в какой газете, которые в последнее время все словно нанялись писать про сверхъестественное, попалось ему это существо на столе, виденное кем-то краем глаза, и вот теперь не хотело вылезать из памяти. Женька знал, что его не будет там, но все же боялся, а еще больше боялся, что оно померещится в свете конфорки, просто так, на ровном месте, и мозг захлебнется от ужаса.

Ну как лохматый с глазами свинцовыми, подумала какая-то предательская часть его мозга. Ну как лохматый? С глазами? Свинцовыми? Со свиной мордой? Лохматой свиной мордой, как у кабана из музея? Огромный темный силуэт в прихожей за спиной — это он шуршит внутри прихожей, вот прямо сейчас, слышишь? Или худой на столе, на корточках — вон его тень гуляет в отсветах синего огня, — видимый только краем глаза? Или неподвижная, маленькая женщина, или что-то, лишь похожее на женщину, которая стоит за зальной дверью и посмеивается, дожидаясь, когда он шагнет мимо, чтобы выскочить, уже не таясь, из задверного пространства и схватить его?

Что хуже?

Женька понимал, что хуже всего — он сам, заложник страха в собственной квартире. Темнота давила невыносимо, свет каким-то образом только подчеркивал ее силу, словно чтобы контрастом оттенить чернильные тени. От запаха сгоревшего газа, а может, от страха, дышать было трудно, начинала болеть голова. Руки были ледяными и мокрыми, ноги — ватными, на затылке каждый волосок стоял дыбом, по ощущениям, там гуляли искры, озноб и жар попеременно обдавали спину.

Не мог он войти на кухню. Не мог. Там, за углом, на столе, поджав ноги, кто-то сидит — вот что он увидит, если пойдет вперед. Даже если там никого нет, все равно увидит. Слишком слабый там свет, слишком он напуган.

А еще там вентиляция.

Нужно в зале в буфете найти зажигалку. С ней найти свечку в прихожей. И тогда все будет нормально. Где-то хранились запасные свечки, но он не знал, где. Хорошо бы они тоже в буфете нашлись.

Темнота давила, стены жали, теснота, замкнутость, мрак поглощали его, пока по кусочку, но скоро от него не останется и следа. Страстно захотелось куда-то наружу, на простор, где хотя бы небо над головой будет светлее земли, пусть ненамного, но не будет никаких углов, никаких дверей, ни отражений, ни телефонов.

Женька отступил от кухни и сделал шаг в зал, изо всех сил ожидая удара дверью или мерзкого смешка в углу.

В зале кто-то шуршал. Возле окна. Стучал по подоконнику.

Да нет, шорох снаружи, за окном. Конечно, это все дикий виноград, тут его больше, чем в спальне, он рос на клумбе и вился по натянутой отцом проволоке. Теперь его лозы засохли, и ветер заставляет их скрести по подоконнику и стучать в стекла… Так ритмично… Тук- тук… тук-тук… Тук-тук…

По кухонному подоконнику кто-то на самом деле постучал и тут же завозился у водосточной трубы. На кухне капнула из крана вода, вдруг. И Женька представил, кто на самом деле повернул кран. Сейчас черной волосатой лапой, похожей на лапу чучела волка из того же музея, он повернет ручку конфорки, выключая последний свет в этом, становившемся чужом, жилище.

И тогда женщина выйдет из-за двери, низкая, быстрая, седая, с белыми глазами, и вместе с лохматым из темноты прихожей они набросятся на него.

Тот, в подъезде, грузно привалился к двери.

И тогда Женька не выдержал и побежал. Сквозь душащую темноту, толкнул дверь в спальню, перепрыгнул в темноте свою кровать, под которой могло быть что угодно, дернул тюль в сторону и схватился за гладкую стальную ручку рамы. Повернув вторую, он рванул створку на себя, свалил цветок, наступил на штору и оборвал ее, и, вдохнув свежего воздуха, чувствуя каждым квадратным миллиметром кожи волну темных крючковатых рук, которые внутриквартирная тьма протянула за ним, обжигаясь от ужаса не успеть, присел на жестяном подоконнике и спрыгнул вниз, как уже делал, пусть летом и днем, но он знал высоту, и знал, как прыгать.

Ноги ударили о твердую, почти бесплодную, полную строительного мусора землю под окном, Женька упал на колени. Уши заложило, в голове была серая вата. Странно, но снаружи было глухо, беспросветно темно, а он видел, поднимаясь, силуэты.

Он понял, когда выпрямился. Они обступили его полукругом, прижав к стене, призрачные, как пряди пара, высокие, неподвижные. Горько, холодно было внутри, но зато он хорошо понял, что натворил. Они не могли забраться в квартиру, не могли, не существовало ничего под кроватью, на кухне или в вентиляции. В квартире темнота была просто отсутствием света, а снаружи — нет. И эта тьма вытаскивала, выкуривала его из квартиры фальшивым страхом, чтобы забрать с собой теперь, когда он оказался снаружи. Как того Славку, как остальных. А в следующее отключение придет и чей-то еще черед.

Было тихо, только какой-то гул, хотя ветра, как оказалось, не было. Ни теплая, ни холодная, над миром стояла ночь, и в ней можно было найти многое, только оно не ждало, чтоб его искали — оно само забирало себе, кого хотело. Или могло.

Они стояли, глядя на Женьку, и он узнавал их лица, пусть они смутно текли, менялись. Прошло не больше двух секунд с момента его прыжка, но он успел увидеть их и узнать: лицо пьяного в кепке, ломившегося в дверь, лицо новогоднего наркомана, лицо человека, что однажды долго стоял во дворе и смотрел в окна, и того дядьки, что шел когда-то за ним от самой школы после уборки территории, пока Женька не оторвался, сделав крюк вокруг здания ЦСУ, лицо женщины из дорогой машины, и старухи у подъезда. Лицо Серого, который рассказывал про вентиляцию. В них было что-то общее: светлые глаза, каменный, будто онемевший, чуть кривой рот.

Он видел их сейчас почти так же ясно, как днем, пусть они были лишь прядями тумана в темноте. Они смотрели на него, протянув руки, и туман стекал с их пальцев, почти невидимых в глухой тьме.

А потом дали свет.

На Женьку упал теплый желтый прямоугольник из открытого окна, и сияние соседских окон. Очертили улицу светлые квадратики противоположной стороны — там были частные дома; загорелся оранжевый фонарик у магазина, а ярче всего были простые уличные фонари, сиявшие, словно на столичном проспекте. Прожектор на крыше педучилища отсвечивал в небо, и не было никаких теней с лицами, и тумана тоже.

Женька обернулся на открытое окно. Ему стало стыдно, нестерпимо стыдно за свою дурную истерику и испуг. Теперь все проходило. Ночь была ночью, каких он видел тысячи. В темноте, хоть немного разбавленной электрическим светом, уже ничего не таилось.

Умом он понимал, что, наверное, чудом пережил этот вечер. Зато знал, что в его квартире ему точно ничего не угрожает. Раз этому чему-то, темному, большому и страшному, пришлось приложить столько усилий, чтобы выманить его на улицу, значит, проникнуть внутрь оно было бессильно.

Женька постоял, приходя в себя, вдыхая свежий воздух, потом нашарил в кармане ключи и пошел вокруг дома, к подъезду.

Он не слышал, как в квартире снова громко и настойчиво зазвонил телефон.

Форумные тролли

Никогда не кормите троллей. Но главное, не попадайте в ситуацию, где они будут кормить вас.

2015 г.

Олег начинал злиться.

Вот это было ему совсем ни к чему, он себя злого терпеть не мог и контролировать не умел, поэтому злился очень редко. А злость всё скапливалась, стекала, наполняла голову, как чёрный дождь — сухую, давно забывшую о влаге ёмкость. И скоро норовила перехлестнуть через край.

Это всегда плохо кончалось. Поэтому Олег подвинул мышь к крестику, собираясь закрыть окно браузера, а потом и вовсе выключить компьютер. На кой ему тратить законный обеденный перерыв на препирательства с сетевым идиотом? Он зашёл почитать новости о пропавшей без вести паре, которую искали все выходные. Про это ничего не было, так, из пустого в порожнее. В маленький Еловодск эта эпидемия исчезновений перекинулась где-то год назад, из соседнего Мышина.

Он уже собирался покинуть форум, когда набрёл на тему — или вброс — про то, что кленовую аллейку в три ряда на центральной улице хотят выпилить, а там сделать парковку, и, может быть, позже открыть АЗС.

И где какой-то самодовольный болван под отвратительным ником Баярин высказал мнение, что очевидно же, так и следует делать, а каждый, кто выступает против развития инфраструктуры города, тупорылый селюк.

Олег, любивший деревья больше, чем людей, залогинился и написал всё, что думает, с чего и началась привычная форумная свалка и грызня.

И откуда только такие дебилы берутся в городе, подумал Олег зло. Ещё раз окинул взглядом ветку городского форума. Провинциальный сайт, старый движок. Сжатые для до мути аватары, кажущиеся остроумными подписи, огромные яркие мусорные плашки… Сетевое болото. Тут впору пенсионерам сидеть. Олег был зарегистрирован, но писал, да и вообще заходил сюда редко. Форум казался ему душным сборищем не совсем адекватных, давно сварившихся в своём соку мещан и обывателей.

Олег увидел, что, пока он сидел в раздумьях, сообщений добавилось.

Он подумал и решил пробежаться глазами напоследок, что там дописали ниже его спора с Баярином. Что за дебильный ник, опять подумал Олег. Аж тошнит.

Он взглянул на страницу, поскроллил.

Б@ярин: А тебе какое дело? Сидишь в своём офисе и сиди. Как же вы, офисный планктон провинциальный, задрали. Вот у нас в Москве таких нет. Там бы ты и не вякнул.

Б@ярин: Кто в Москве не бывал красоты не видал.

Kindoflight: Слушай, Боярин, остынь. Ты так со своим мнением носишься, как будто оно золотое.

Б@ярин: Обойдёмся без сопливых. Ты тоже из этих ущербных, лаптем щи хлебать, ага? Откуда вы в моём городе берётесь?

НатусиК: ой, мальчики ссорятся! Где тут смайл попкорна.

JJabrahams: «Всякий раз, когда встречались между собой люди с противоположными доктринами, с каждой стороны возникало сильнейшее отвращение, каждая сторона была убеждена, что другая погрязла в заблуждении, язычестве, неверии и варварстве, да и вообще состоит из вломившихся разбойников. После чего неизменно начиналась священная война». (с)

Б@ярин: как меня [антимат!] такие умники с википедией. Откуда вы лезете. Любой нормальный человек поймёт что я прав, кроме вас, утырков. В большом городе вас бы никто не слушал, это я тут с вами вожусь, учу уму разуму

Kindoflight: А тебя кто-то просил

Б@ярин: А ты, мальчик, я смотрю, ущербный, да? С той же мякушкой, по ходу, что и Юстас? Он уже свалил? Где вы такого феерического дебила вообще взяли? Он же неполноценный. Мямя мне дилевья зялко(((Я б вас, таких [антимат!] руками б давил.

Последний пост добавился только что. Олег вдохнул, выдохнул. Чувствуя, что проваливается в бездну, отвёл руку от крестика, щёлкнул в поле ввода и посмотрел на курсор. Вздохнул, набрал и отправил сообщение.

Ustas_34: Ты что, бессмертный, что ли? Ты уверен, что в онлайне стоит переходить на личности?

Олег подождал буквально полминуты и обновил страницу. Ну вот, у него обед, а он сидит тут с идиотом разговаривает.

Б@ярин: Ой сматлите ктьо заговолиль)) Ты, что ли, личность? Ты хренов инфантил и маменький сыночек. Или ты что-то хочешь мне в реале предъявить? Не смеши, тыж только и можешь что в инете вякать. Я говорю, вас давить надо. А деревья твои всё равно спилят, и правильно сделают. В городе парковки нет, а вам, вашу мать, деревья нужны. Вот скажите, вы правда такие феерические дауны или вы меня троллите?

Kindoflight: Lf ns j,jhptk

Kindoflight: Да ты оборзел

Олег напечатал следующее сообщение и отправил. Сайт подвис. Олег хотел уже ткнуть в кнопку отправки второй раз, но сообщение наконец отобразилось.

Ustas_34: А давай-ка мы в реале пересечёмся и ты мне в лицо это повторишь.

Олег перечитал собственную фразу и вздохнул. Ну всё, вот он и поджёг за собой мост.

Он методично нажимал F5 раз в десять секунд. Рука не дрожала, никакие мысли в голову не лезли — он был уже достаточно зол, чтобы отстраниться от ситуации и теперь просто идти напрямик к развязке. Всё, Олежка, упустил шанс закрыть страницу вовремя, и теперь всё кончится как всегда.

Вот, наконец, ответы.

JJabrahams: Боярин ты [антимат!] [антимат!] [антимат!] вконец, [антимат!]?

Б@ярин: Ююююстас, братан, ты что ли морду мне набить захотел? Ну так и быть, приходи, щенок, повожу тебя хайлом по грязи. Через пятнадцать минут я к котельной БПК выйду. Только ж ты не придёшь, кишка тонка, и ту тебе видать порвали, петушок))) Вы все потом лежите и воете, дядя Б@ярин прости, дядя Б@ярин отпусти, жить то хочется)))

Олег закрыл форум, выключил монитор, спокойно встал, накинул куртку и матерчатую кепку и вышел из маленького офиса.

— Михалыч, я в город пройдусь, — механически сказал он коллеге, который курил, прислонившись к кирпичной стенке. — Задержусь может минут на десять.

Тот кивнул, и Олег отправился вниз по улице, глядя вперёд. Дорога ныряла с холма на близкие окраины, где правил частный сектор да остатки советских ещё промышленных построек.

Он просто шёл и смотрел, ни о чём не думал, не собирался просчитывать свои действия или загадывать наперёд. Шёл механически, отстранившись от собственной злости, чтобы не истратить, не расплескать её, пока донесёт.

Он хорошо знал, как оно, скорее всего, будет. Потому что испытывал это застывшее и горячее, словно проглоченный уголь, чувство.

Когда Олег злился на кого-либо, он просто не мог остановиться. Хорошо, что это случалось редко, обычно люди, знакомые с ним поверхностно, в спокойном до равнодушия Олеге заподозрить ничего такого не могли.

…В школе он, будучи рослым, в восьмом классе подрался с десятиклассником. Пропустил несколько прямых ударов, получил сотрясение и рассечение брови, но чуть не утопил того парня в раковине, которую заткнул его же шапкой. Олег уже даже не помнил, что такого тот ему сказал. Просто помнил, что старший его разозлил, а сделать это с флегматичным Олегом было сложно.

В институте, когда его вывел из себя надменный молодой замдекана, Олег очнулся только когда тот лежал на полу и слабо пытался защитить голову. Оказалось, Олег бил его снятым со стены портретом основателя университета.

Его отчислили, и восстановится он смог только через год, на платное, подрабатывая ремонтом и настройкой компов. Хотя все говорили, что замдекана нарвался сам, потому что, мол, быть такой тварью, как он, в молодом возрасте, дано не каждому.

На первой работе он как-то повздорил с проверкой, когда его хотели сделать виноватым за отсутствие какого-то физически несуществующего принтера, который почему-то значился в бумагах. Олега скрутили, только когда он около пяти раз успел ударить проверяющего головой об офисный стол. С работы Олега уволили, но дело раздувать не стали, оказалось, там не только принтера не хватает, и начальство сверху прикрыло всё по-тихому.

Олег как раз вспоминал тот случай, но опять же отстранённо, словно читал о нём в выцветшей газете, глядел на блёклый снимок. Воспоминание было плоским и мало беспокоило его. Просто декорация. Он не думал почти ни о чём, кроме того, что форумный идиот заслуживает наказания.

Олег не умел драться, никогда этому не учился, и опыт у него был невеликий. Но это его тоже нисколько не волновало. В такие моменты рычаги управления его телом словно брал на себя кто-то другой.

Олег спустился с холма по раздолбанной обочине, свернул в проулок, где дома казались запущенными и хлипкими. К старым, двухэтажным особнякам, поделенным на нещедрые ломти, лепились какие-то хламовитые пристройки. Когда он выходил, светило солнце, но сейчас оно спряталось за тучи, мутные, свинцовые. Из порванного серого бока далеко на горизонте сеялся дождь. Налетел ветер, принёс тяжёлый запах навоза: кто-то чистил свинарник. Олег поморщился и сплюнул. Где этот полудурок живёт-то? Тут, что ли? В какой-то из этих халуп? «Вот в Москве, вот в Москве…» Отребье, мать его. Повылазили со своих хуторов, подумал Олег, и туда же.

Улица выродилась в облезлые сараи, в бузиновые заросли за падающим забором, и сошла на нет. Он срезал за какой-то бывшей конторой с заколоченными окнами и оказался на пустыре. Снова выглянуло солнце, чтобы отразиться в застоявшихся лужах с зелёной пеной по краям. Валялся мусор, стоптанные пластиковые стаканы, пакет картофельных очистков, которые кто-то зашвырнул на середину пустыря. Ну и свинушник. Что ж этот любитель порядка встречу-то тут назначил? Если живёт недалеко, убрал бы уж родной пустырь.

Впереди, за хилыми, кое-как осилившими строительный мусор зарослями американского клёна, виднелось недостроенная баня. Вернее, это должен был быть банно-прачечный комбинат — тут на закате Союза закладывали инфраструктуру нового микрорайона, — но толком успели построить только котельную, да начать корпус. С тех пор всё кирпичное растащили, трубу кочегарки распилили и увезли, остался только бетон: котельная да плиты забора.

Олег видел в грязи свежие следы. Здесь, значит, гад?

Он вошёл во двор и, сделав пару шагов, сморщился, сплюнул в сторону и огляделся.

Двор был замусорен как-то особенно гадко. В грязной каше, слишком уж истоптанной для такого заброшенного места, валялись какие-то мокрые пакеты, объедки, в ржавой луже плавал отвратительный мотлох, словно кто-то вылил сюда кастрюлю успевшего сгнить борща; какая-то мокрая вата, пожелтевшая ботва, железо, распотрошённые стулья, резиновые кольчатые шланги, казавшиеся жирными тварями, аж смотреть было страшно — вдруг пошевелятся. Под стеной котельной было нагажено. Бетонную закопченную стену покрывали рисунки — в основном бесформенные телеса самок с ярко выраженными вторичными половыми признаками. Неведомый художник не озаботился рисованием лиц, рук или ног. Нет, пара мерзких, каких-то особенно косых рож была нарисована чем-то бурым, а вот надписей, как ни странно, не наблюдалось, и от этого пиктограммы казались чем-то идолическим.

Олег скривил рот, заозирался. Ну что за дрянь, куда смотрит муниципалитет. Снести всё и заровнять. Пусть парковка будет или ещё какая хрень, только не эта гнойная язва на теле города. Здесь и впрямь было мерзко. Олег развернулся, полный решимости уйти. С удивлением он увидел в грязи использованный презерватив. Он сморщился, в брезгливом недоумении, даже отступив назад. Как, здесь?.. Это ж блевотная помойка.

Перед уходом он осмотрел двор ещё раз. Никого не было. А тропинки выделялись явно. Чьи ж следы? Может, этот придурок ждёт его внутри?

Кусок стены рядом со входом в котельную был вывален, из широкого рваного провала смотрела только тьма. Внутри почти ничего не было видно, словно там всё было выкрашено в чёрный. Закопченное он всё, что ли, подумал Олег? Пожар был?

Но запаха гари он не чувствовал. Грязи, гнили, кажется, даже дохлятины — это да.

Он окинул взглядом высокое, серое здание. Мокрые серые стены. Зачем-то зашитые ржавыми листами проёмы окон.

Олег махнул рукой и повернулся спиной к руинам, собравшись уходить.

И увидел, как во двор зашёл высокий, худой парень в светлой куртке, с острым, белёсым веснушчатым лицом. Молодой, считай пацан.

Парень увидел Олега и зло сощурился.

— Ты, что ли? — спросил он хрипло и шагнул к нему. — Я…

— А, так это ты, падла, — только и сказал Олег, быстро подходя к парню вплотную. Злость заполнила всю голову, позвоночник, все мышцы и нервы.

Олег протянул руку и сгрёб парня за ворот футболки.

Парень сразу ударил кулаком слева, попал в висок, но Олег только головой дёрнул, и пнул соперника в ногу. Перехватил руку, вывернул, повалил пацана на колени и ударил ногой в лицо. Попал скорее между плечом и шеей, пацан сгрёб его за ногу, рванул. Оба упали в грязь и покатились. Олег схватил грязный целлофан, прижал к лицу врага, потом натянул пакет с налипшими объедками ему на голову, и ударил — сначала в корпус, а потом раз, другой по голове.

Он пропустил момент, когда рука пацана нашла в грязи кусок арматуры.

Нога взорвалась болью, Олег упал, прикрываясь рукой. Парень уже сорвал с себя пакет, к щеке его прилип лист гнилой капусты, в волосах тоже была какая-то дрянь.

— Н-на падла!

Олег как-то отвёл удар, умудрившись сберечь кость. Пальцы второй руки, в грязи, резанула боль: он порезал руку о какое-то скрытое в слоях нечистот стекло.

— Н-на Баярин!

Олега вдруг словно выключили. Он откатился, чтоб успеть вдохнуть воздуха, и выставил верх руку.

Он сам напал на невиновного.

— Я не Баярин… сипло выдохнул Олег, отчаянно опасаясь, что его не расслышат. — Я не он.

Замах со свистом прошёл рядом с головой. Голос смерти, подумал Олег.

— Что, блин? Что, блин, мужик?!.

— Я… я думал… ты…

Олег поднялся. По руке текла кровь и грязь. Он был не похож ни на что, грязный, измятый, боль заливала тело, как будто по нему проехался грузовик. Мысль о том, что пятнадцать минут назад он, аккуратно одетый, вышел из чистого офиса на свежий воздух весеннего дня, казалась не просто нереальной, а неестественной. Кровь, боль, грязь, смрад — вот его реальность на данный момент. Олег зажмурился, тряхнул головой. С сожалением посмотрел на утонувшую в грязи кепку. На козырёк налипла какая-то рыбья чешуя.

— Я думал, ты. Я, — Олег выплюнул слюну и увидел в ней кровь, — Я Юстас тридцать четыре. На форуме.

— Я Кайндофлайт… Ты что, мужик, сказать не мог? Юстас Алексу, блин!

— А ты?

— Мать твою, ты ж на меня попёр как неадекват.

— Я дебил, — сказал Олег. Злость его никуда не делась, и вектор тоже. — А теперь предлагаю найти этого выплодка и урыть.

Пацан изумлённо округлил глаза, утирая грязным рукавом грязню щёку.

— Ну ты мужик терминатор. Мне б щас душ и аптечку найти.

— Душ… Баня вон, — усмехнулся Олег, показывая за спину, на раззявленный, как гнилой рот, вываленный вход в котельную. Внутри было черно, как будто всё и правда обгорело.

Парень поднял глаза и замер, будто увидел что-то.

Олег обернулся и тоже застыл.

— Т-с-с — сказал Кайнд, вглядываясь и медленно делая шаг вперёд.

И тут из темноты вышла фигура. Из темноты, но не из здания. Стояла за порогом провала, оставаясь в тени.

— Засмотришься как вы друг друга гандошите, — гнусаво-хрипловато сказала фигура, отсвечивая нездорово жёлтыми белками глаз.

Олег осмотрелся. О, вот оно. Он наклонился и медленно поднял горлышко бутылки, об осколки которой, видно, и поранился. Хорошо что раньше на глаза не попалось, подумал Олег, ещё зарезал бы парня.

Кайндофлайт легонько взмахнул арматуриной.

— Ты? Ты Баярин? — спросил он, потому что Олег уже ничего не спрашивал, просто шёл вперёд, умоляя себя положить розочку и отвечая себе сам: нет.

— Ну я, — осклабился в темноте мужик. Он был какой-то кособокий. Низкий, квадратный, с большими обезьяньими руками. Череп казался помятым, словно от последствий некой травмы. Разглядеть большего не позволяла тьма.

Правда выродок, что ли, подумал Олег, и бросился вперёд. Кайнд затопал следом, то ли помочь, то ли остановить. Розочка тускло сверкнула в замахе.

Как только они пересекли порог, мужик метнулся в темноту и побежал куда-то вглубь. Было темно, хоть глаз коли, только грязные отсветы лежали контурах руин.

Олег хромал, и Кайнд вырвался вперёд. Его светлая куртка мелькала в темноте, Олег следовал за ней.

Как только они оказались в полумраке, дверь сзади хлопнула, и что-то обрушилось на них, смрадное, хрипящее, быстрое и мускулистое. То ли свора бомжей, то ли собак. Пахло потом, пережаренным жиром, плесенью и шерстью.

Олег отбивался, рядом ухал Кайнд, но его хватило, видно, на два удара, потому что раздался вдруг леденящий, полный боли крик. Так кричал человек, которому когда-то ночью у Олега под окнами засадили в рёбра нож. Он тогда вызывал милицию сразу же, и скорую, да и не он один. Даже раз навестил парня в больнице, а ублюдков тогда не нашли.

Вот и Кайнд кричал так же, потом крик резко оборвался. Розочку вывернули из руки, звериное дыхание обжигало ухо. Руки заломили за спину до треска, голову нагнули вниз, больным коленом обрушили на пол и поволокли. Недолго. Куда-то вниз, к тусклой лампочке. Когда голову Олегу подняли, он закричал, тоскливо, надрывно, долго, потом крик его угас, как умирающая сирена.

Его бросили на пол и больше не держали. Но он не вставал, только смотрел.

Этого не могло быть, не могло быть, этого вообще не могло быть, как же так, он, Олег, работник управления юстиции, вышел в обеденный перерыв в город, и… Что это? Это у него в городе такое? Это с ним? Сейчас? Происходит?

Он больше не сопротивлялся, не пытался вскочить, хотя тот, назвавший себя Баярином, стоял в нескольких шагах от него. Но злость Олега кончилась. Захлебнулась, утонула в ужасе, погасла. Сейчас он мог только скулить, слабо вращая головой и глядя на то, что его окружало.

Кайнд лежал на боку в позе зародыша, закрывая окровавленными пальцами рану на боку.

Баярин стоял рядом, поигрывая дешёвым и грязным выкидным ножом.

Он выглядел отвратительно, и несло от него так же.

Засаленные пятнистые штаны казались мокрыми в паху, словно он обмочился от восторга при виде пленников. Полосатая рубаха была грязной, манжеты заеложены до сальной черноты, жёлтые рукава казались пропитанными застарелым маслом; из кармана на груди торчала какая-то осклизлая кость. Олег видел его смятый бугристый череп, слезящиеся, жёлтые, тускло блестящие глаза с сетью красных сосудов, глубокие морщины на изрытом оспинами грубом лице. Ухмылка не сходила с этой морды, не уходила из больных глаз — радостная, самодовольная, и вместе с этим отвратительная, ненормальная. Так мог бы улыбаться рехнувшийся маньяк над телом жертвы; наркоман в той степени угара, когда люди вырезают себе глаза, продолжая петь и смеяться; такая улыбка могла бы принадлежать бешеному зверю, пребывающему в отличном настроении, если б он существовал. И мог улыбаться.

Остальные были ещё хуже.

Пятеро или четверо толпились в угольной черноте за спиной, низко урчали чем-то — то ли горлом, то ли животами. Все они неуловимо походили на первого, но, насколько далеко было ему до нормального человеческого облика, настолько им — до Баярина. Голые, кривобокие, сутулые, с рахитичными и одновременно мускулистыми конечностями, лохматыми головами, они больше всего походили на уродливых, лысеющих обезьян, если бы не морды. Вытянутые вперёд, узконосые, с вывернутыми губами и хаотично торчащими, крупными зубами. Жёлтые глаза, запрятанные под нависающими, первобытными лбами, отсвечивали в темноте. Двое из них всё норовили припасть на длинные передние не то руки, не то лапы. Кожу тварей покрывали пятна и грубая редкая щетина.

Олег заиндевевшим от страха нутром чувствовал, что это не розыгрыш, не съёмки, не скрытая камера. Что это не опустившаяся алкашня, не банда.

В них не было почти ничего человеческого.

Олег приподнялся на дрожащих руках, и его вырвало. Он откатился от мутной лужи утреннего супа и получил чудовищной силы удар по рёбрам, так, что нечто в глубине его хрустнуло, а весь воздух вылетел из лёгких. Олег закашлялся и заплакал.

Баярин, или кто он там был, сгрёб Олега за шиворот, содрал с него куртку и бросил в блевоту.

— Вытирай! — рявкнул он. — Бегом!

Олег завозился, вымакивая лужу, в диком ужасе от того, что он делает и что происходит вокруг. Кайнд попробовал встать, сначала на колени. Он был жив, а насколько серьёзно ранен, Олег оценить не мог. Да Олегу было и не до Кайнда, он тёр грязный пол своей курткой, развозя собственную блевоту, и, как заворожённый, поглядывал на тусклое лезвие в лапе у мужика.

— Ты кто такой, — спросил Кайнд. — Вы кто, падлы, такие.

Баярин, хохотнул, закашлялся, сплюнул на Олегову куртку.

— Я — постоянный пользователь форума, — сказал он. — Баярин, человек, который знает, как лучше.

— Нихрена ты не человек, — хмуро, глядя в пол, сказал Кайнд. — Да?

— А чё так? Я-то вполне, — сказал мужик. — Я даже в магаз сходить могу, если вечером, например. А братцы — нет. Приходится мне за ними ухаживать. Они все есть хотят, а кормилец — один я.

Голос у него был глухой и тошнотворный, как будто он набрал в рот каши. Из угла рта в щетину всё время стекала слюна. Где-то под вязким бульканьем проступала хриплая, надтреснутая нота.

Олег пытался уложить в голове эту картинку. Как некая тварь, прикинувшись простым пользователем, намеренно, методично выводит людей из себя, потом назначает встречу в заброшенном, скрытом от посторонних глаз месте.

И заманивает в руины… Зачем?

— Так, братцы, потащили их. Там решим, кого на кухню, кого в стажёры.

Олег шагнул вперёд, сжал кулаки, первый раз в жизни заклиная, призывая свою истаявшую, забившуюся в угол при запахе мускуса злость.

Баярин ударил его снизу вверх, перебросив нож рукояткой вперёд. Лёгким движением, покровительственно похлопав согнувшегося от боли Олега по спине.

— Ну, ну, ну, ну… — успокаивающе сказал он, а потом швырнул на руки тем тварям, которых называл братцами. — Ну, ну, ну, ну… Всё, всё. Больше тебе уже дёргаться не надо, боец. Тут и не такие дёргались. Пошли, а то на кухню прямиком загремишь. Я вот это не люблю.

Их поволокли, пихая в спину, вдоль по коридору, прочь от лампочки, в затхлую темноту. Олег только подвывал от каждого очередного тычка. Они поворачивали, спускались, опять поворачивали, и он полностью потерял чувство времени и направления. От звериного дыхания за спиной, от стонов Кайнда, от запаха ему было невыносимо, до тошноты страшно. Его бы вырвало ещё раз, но желудок был пуст.

Впереди снова загорелся свет: мигающая лампочка на двух проводах, серпантин раскрутившейся старой изоленты. Железная дверь с рваными, словно гвоздём натыкали, отверстиями. Полуоткрытая. Перед ней — коридор налево, откуда тянуло отвратительным смрадом, как будто кто-то жарил котлеты из давно сдохшей свиньи. Наверное, там и размещалась кухня. Олег весь сжался при мысли, что сейчас его поведут туда. Но Баярин распахнул дверь перед ними, и их с Кайндом втолкнули в тесное, душное помещение, освещённое только тусклой мерцающей двадцативаткой под слоями паутины, и привычным светом монитора,

В комнатушке, у голой бетонной стены, стоял стол с грязным, словно заплёванным ЭЛТ-монитором. Старый, пожелтевший от времени системник начала двухтысячных, серый бесперебойник, клавиатура. Никакой мыши, никаких колонок.

Это всё Олег отметил автоматически, по рабочей привычке. Смотрел он, на самом деле, на того, кто сидел за монитором, на разломанном деревянном стуле, прикованный за ногу к торчащей из стены трубе. Руки его были зажаты в кандалах, прикрёплённых к столешнице. На захламлённом столе стояла грязная рыжая миска и стальная кружка на цепи, рядом со стулом в бетонном полу была дыра.

Узник обернулся к ним, худой, измождённый, с сумасшедшими глазами за мутными стёклами очков. Одна линза треснула, на лоб и глаза падали спутанные, грязные отросшие волосы. Парень был молод и чудовищно костляв.

Господи, сколько ж его тут держат, в тупом изумлении подумал Олег. Баярин зарегистрировался на форуме год назад. Неужели?..

Баярин повернулся к Олегу и Кайнду, указал на парня за клавиатурой. Тот молчал, глядя на них во все глаза, полные слёз, дикой смеси ужаса и надежды.

— Это наш специалист, — сказал страшный недочеловек. Сейчас, рядом с настоящим человеческим существом, пусть грязным и измученным, он выглядел совсем чужеродно, и Олег снова почувствовал тупое удивление — как они вообще приняли это за мужика?

— И нам нужно готовить замену, ребятки, поскольку наш специалист скоро сдохнет от гангрены.

Олег не успел додумать мысль. Он увидел, как парень одним отчаянным движением, сдирая запястья, выдернул исхудавшие руки из кандалов, схватил кружку на цепи. Кто знает, сколько он тренировался, сколько расшатывал болт, где он взял силы, но цепь натянулась и тут же подалась.

Баярин успел повернуть голову, но не корпус, и парень ударил его в висок кружкой, расплёскивая ржавую, мутную воду, а потом накинул цепь ему на шею.

— Помогите! — закричал он, сжимая сталь на горле урода. — Помогите!

Слабый, лихорадочный крик человека, отвыкшего от человеческой речи.

Олег хотел было прыгнуть к Баярину, выдернуть нож, вонзить уродливое тело… но не двинулся с места. Он был парализован ужасом. А вот Кайнд рванулся. Толкнул Олега и споткнулся.

Он бы успел, если бы Олег помог ему или хотя бы не мешал.

Топор вошёл ему в спину. Волосатая, перевитая жилами мускулистая рука схватила Олега сзади, зажала рот, и он не мог кричать, когда увидел, как упавшему Кайнду вторым ударом раздробили голову.

Парень в очках закричал, заплакал в голос, и Баярин рванулся как смог, развернулся на месте и всадил короткий нож тому в висок, с хрустом и всхлипом.

Парень выпрямился, постоял, попытался достать орудие своего убийства, прошептал что-то — вроде бы «Света» — и упал вместе со стулом, с жалким глухим стуком. Он почти ничего не весил, наверное.

Баярин выругался, изо всех сил ударив мертвеца ногой в живот. Тому было уже всё равно.

Комнату заполнил сырой запах крови.

Кайнд лежал с размозжённой головой, слабые рыжие блики отражались в склизких извилинах его мозга и в помутневшем уцелевшем глазу. Кайнда тут больше не было. Он покинул эти стены, вместе с безымянным парнем.

— Этих на кухню, — распорядился Баярин. — Хотя что там с Яши, кожа да кости, три метра кишок да волосатый лобок, хе-хе…Ну тащите.

Олега долго били.

Потом бросили на стул, приковали цепью. Он плакал, пытался утереться грязным рукавом, но его всё время дёргали за руки, били по щекам, орали на ухо. Потом Баярин железной схваткой сдавил ему затылок. Руки затянули в кандалы на столе, так, что пальцы легли на клавиатуру.

— Без мыши умеешь работать? Без мыши умеешь работать? Или тебя убить?

— У… умею…

— Будешь писать на форуме.

Где-то что-то разрубали. Слышалось шипение жира, гудел газовый огонь.

— Сюда слушай! Будешь писать?

Олег посмотрел в грязный монитор. На окошко городского форума. Аккакунт Баярина с тролорожей на аватарке.

— Ты будешь писать, так, чтобы люди выходили из себя, понял? И будешь велеть им идти на разборки сюда. А если не будешь, то я отрежу тебе палец на ноге. Потом ногу.

Олег тупо молчал. Ему было страшно. До потери сознания. От злости, смелости, желания мести не осталось и следа. Он хотел одного — жить. Как угодно, только чтобы не топор в череп, не нож в висок, не цепь на горло. Он ведь так молод. Он ничем не заслужил.

— Если ты напишешь что-то не то, что я хочу, типа спасите-помогите, я отрежу тебе язык и затолкаю в пищевод. Ты видел Яшу? Вот Яша никогда не писал про «на помощь». Поэтому он разговаривал. Но сначала он долго не хотел писать. Поэтому плохо ходил. Ну ему и некуда было.

Принесли грязную, заросшую жиром и окалиной сковороду, на которой что-то шипело. Какие-то длинные, согнутые бледные обрубки. Сначала Олегу показалось, что это черви, потом он увидел ногти и понял.

— Жри.

— Я ннееееее…

Подзатыльник.

— Жри. Или будешь жрать свои.

Молчание. Оплеуха. Отвратительная духота. Сковорода с человеческими пальцами и тусклый мерцающий свет.

— Заслужишь, получишь кусок получше. Ну, ты будешь работать?

Олег промолчал, глотая слёзы.

— Ты будешь гнида писать? — лезвие легло на палец прикованной руки. Чуть выше первого сустава мизинца.

Олег плакал. Он кивнул. Он будет писать. И жрать. Конечно будет.

Жить-то хочется.

Ёлка

Кто на Берегу не отмечает старые праздники, к тем не заглянут редкие гости-моряки, не сторгуют припасов и лекарств.

Потому к Рождеству в селе должна стоять ёлка.

Только вот ёлки тут не растут. Разве что одна.

2019 г.

Снег шёл какой-то липкий и цепкий, будто с неба падали бесконечные мелкие пауки. Так и казалось, что случайная снежинка шевельнётся да и поползёт вверх. А то и не одна.

Ветер тоскливо, совсем уже по-зимнему выл в расселинах и между стволов.

Сапоги были тяжелы, как сама жизнь. Твёрдые, несносимые, из кожи быка — теперь-то быков уже не осталось — и неподъёмные. Ноги болели. А идти было ещё далеко. Наверное, далеко. Знать бы точно.

Ёлка поправила топор за поясом, стёрла с лица подтаявший снег. Солнце тяжело вскарабкалось наверх, и, перевалившись через пик, сползало в мягкие снеговые тучи. В разрывах виднелось ослепительно-голубое небо, но тучи душили его, заминали, разрастались, словно тесто в небесной кадке. Ледяной ветер доносил из леса резкий свист. Ёлка не могла понять, скрип дерева это, крик птицы или ещё чего.

Корабль, говорили, пристал к старым верфям вчера. Ёлка спала — зимой она ложилась рано, — и не видела, как зажигали огни. Ждали моряков скоро, к самому Рождеству, и нужно было встречать их честь по чести. Корабли нечасто приставали к их Берегу. Бабушка велела добыть ёлку да нарядить, как положено, чтоб моряки не побрезговали в деревню зайти. Говорили, кто старые праздники не отмечал, к тем они не заглядывали.

Только вот ёлок вокруг не было, совсем. Не росли здесь ёлки. Только Ёлка.

Её и отправили.

В лес соваться не хотелось, он на вид был такой, будто больше не выпустит. Ёлка поёжилась устало. Понятно, что идти ей, куда деваться, не бабушка же пойдёт, да и никто из стариков. Наверное, они не смогли бы выйти и за околицу, по крайней мере Ёлка не помнила такого. Только смутно-смутно, неярко, но тепло, как отсвет последнего луча на жухлой осенней листве, вспоминала иногда прошлые, хорошие дни, когда родители и соседи ещё были здоровы, когда она играла с другими детьми, да и бабушка была другой.

По крайней мере, не такой толстой?.. Ёлка пыталась вспомнить, почему то время в её голове так отличалось от этого, но зимняя дурноватая дремота не давала думать, не отпускала до конца даже в холодном лесу. Чесался затылок, то место, где шея переходила в голову. Ёлка задумчиво потёрла его через жёсткий холщовый капюшон.

Когда это было — то призрачное, другое, светлое?.. Здесь, на Берегу, по эту сторону Синего моря, жизнь всегда была трудной. Их край значился на картах совсем по-другому, но они, местные, потомки первых поселенцев, так и привыкли звать его Берегом, хотя больше никогда не отчаливали от него, разобрав истрёпанные корабли на материал для строительства — кто домов, а кто хижин. Здешние деревья трудно было рубить, от кроваво-ржавой смолы шёл едкий солёный запах, пилы вязли, а доски приходилось сушить по два-три долгих года на скудном солнце или на лютом морозе. Второй случался чаще.

Ёлка вошла под сень серо-зелёного, разлинованного рыжим леса, вспоминая, как бабушка рассказывала ей про дубы. За селом была целая дубовая роща, выращенная из желудей, что они привезли из-за моря. Были осины, липы и липовый мёд — Ёлка полагала рассказы о нём сказками для детей, — были яблони. Вот в них Ёлка могла поверить. Когда-то бабушка угощала её старыми, сморщенными, коричневыми дольками с запахом горячего, яркого лета, которого она никогда не видела, но могла представить. Это сушёные яблоки, говорила бабушка. Мама улыбалась, глядя на Ёлку. Не лежала. Ёлка плохо помнила маму не лежащей, а бабушку — не суровой и ледяной. Но помнила. Если бы не помнила, может, ей бы легче жилось.

«Леночка», говорила мама. Это яркое и забытое воспоминание, горячее и нежное, так поразило её, что она остановилась и замерла, сжав топор тонкими, синими от холода пальцами.

Постояла да пошла дальше.

* * *

Мало-помалу небо перестало быть видно, ветви наверху сплелись в ребристый полог, даже листопад тут не достигал земли, шапками оставаясь и разлагаясь на переплетениях ветвей. Листья протекут только к весне, когда окончательно сгниют, превратятся в слизь. Тогда они упадут на землю, и корни впитают их. А измочаленные невесомые жилки развеет весенний ветер, мокрый, острый и злой, как нож для мяса.

Тут кое-где росли и другие, привычные деревья, но старый лес задавил их, выгнал из себя, как чужаков, которые так и не прижились. Ёлка прошла хилый мёртвый осинник, высмотрела полдюжины ярких жёлтых листиков, не больше. Деревца стояли голые, ломались и падали, стоило тронуть.

Раньше в лесу водились хотя бы измельчавшие совы и съедобные грибы, но грибы выродились в какие-то круглые жёсткие пуговицы, вцеплявшиеся в корни дерев намертво, а сов уже несколько лет никто не видел. Последние привычные птицы, из тех, что прибыли сюда на кораблях вместе с кошками, на случай если понадобится истреблять каких-нибудь местных грызунов, куда-то пропали. Может, подумала Ёлка, сделались совсем маленькими. И спрятались под кору.

Грызунов на Берегу так и не нашлось.

Ёлка устала. Сапоги натёрли ноги. Шагать стало трудно. Начались валуны — хороший знак. Ёлки росли где-то у самых скал, за ручьём. Нужно идти туда, где камни становятся всё больше, правильно?

Лес молчал. Даже резкий свист стих, стался перестук капель да рваный скрежет сплетённых ветвей и стволов друг о друга.

Традиции важны, говорила бабушка. Принеси ёлку, и я позволю тебе увидеть маму. А с пустыми руками лучше и не приходи.

Может, подумала Ёлка внезапно, я и не возвращалась бы, да только куда идти? К верфям? Далеко. В другие деревни? Ёлка не имела представления, где они. Их старики не любили других людей, держались особо. Были ли у них когда-нибудь гости?.. В том году, в этом?.. Наверное. Правда, вспомнить толком не получалось.

Впереди блеснула вода. Значит, правильно, значит, ручей где-то там.

Как давно она видела мать?.. Ёлка задумалась. Привычная, чуть болезненная давящая тяжесть в голове начала испаряться.

Хрустнуло под ногой, и Ёлка увидела, что давно шагает не по валунам и веткам. Камень провалился под сапогом, она какое-то время непонимающе смотрела на это, а потом сообразила. Голова. Косятное нутро человеческой головы, череп. Затянутые волнами зелёного мха, вокруг чёрного зеркала озерца лежали черепа, некоторые с проломленными затылками или лбами, залитые зелёной стоячей водой, залипшие паутиной, затёкшие старой листвяной гнилью, поросшие серыми трубочками лишайника, они казались мохнатыми бошками неведомых существ. Ёлка подумала, что вот сейчас они повернутся к ней как один, разлипнутся с влажным всхлипом в темноте скользкие белые глаза, и… что она будет делать? Кричать, пока не разорвётся горло и она не умрёт?

Жуткий, ледяной страх отогнал дрёму. Ёлка хотела потрогать шею ниже затылка, там, где, как ей казалось, жила её сонная тупая дремота, привычная тяжесть головы, и куда теперь вонзился ужас, и отчего-то забоялась. Не стала.

Впрочем, она же не кричала, когда…

А когда что? Ёлка не могла вспомнить. Все дни были такими одинаковыми.

Бабушка ведь знала, а отправила меня одну в лес, со злостью и страхом подумала она.

Когда-то бабушка была другой.

Не такой огромной.

Когда за бабушкой ещё не тянулись чёрные нити.

Сколько ей лет?

Сколько она не видела маму?

Как давно старики говорят, что родители лежат, болеют? Ёлка помнит полумрак, прикосновение горячих сухих рук в те редкие разы свиданий, которые позволяет бабушка… А сколько раз это случалось за последнее время? И как давно длится последнее время?

У неё не нашлось ни одного ответа.

— Оооох, — заплакала Ёлка, глядя на отражение леса в воде.

Она очень, очень боялась увидеть движение, и живо представляла себе всё лишнее, что могла представить в чёрном гниющем лесу.

Например, как с лесного свода за спиной опускается то, что складывало здесь все эти черепа.

Как оно, с десятком членистых ног, матово чёрных, с белой пылью блеска, щитками мерзких клещей-паразитов под суставами, с ворсистым раздутым брюхом, и маленьким, кукольным тельцем с почти человеческими ручками, мягко встаёт на гнилые черепа — огрызки своих прошлых трапез. Паутень, было написано в тех книжках с картинками. Эти книжки рисовались уже здесь — там, за Синим морем, никто не знал ни про каких паутеней, когда первые корабли направлялись сюда.

Паутени иногда выходили на охоту, но сегодня Ёлка наткнулась на их логово сама.

Она сделала глубокий вдох и бросилась бежать.

* * *

Её крупно колотило. Но топор она не потеряла. Упала, вывалялась в слизи, поцарапала руки, локти, колени и лоб о черепа, соскользнула в ледяной илистый ручей, но не потеряла.

Когда впереди послышались людские голоса, она затаилась и стояла в облипшей рубахе, стараясь не шевелиться. Куртку она скинула — та перестала гнуться от ила и холода, идти в ней стало невозможно. Поганенькие её светлые волосы покрылись грязью, лицо тоже.

Где уже эта проклятая ель?

Мне худо, подумала Ёлка. Я должна вернуться в деревню. К бабушке, в дремоту, из которой я выныриваю только чтобы заняться чем-нибудь по хозяйству. Она же не прогонит меня, даже с пустыми руками. Когда-то она давала мне сушёные яблоки. Иногда она пускает меня (в амбар? Где вповалку лежат взрослые?) увидеться с мамой и папой. От бабушки пахнет сухой паутиной, мёртвыми насекомыми на чердаке, затянувшейся раной, печью с хлебом, которую бросили холодной.

Почему?

Голоса впереди приближались. Ёлка зацепенела. Другие люди. Она сто лет не видела других людей. Что она им скажет? Что они ей сделают?

Ёлка зажмурилась. На изнанке век двинулись картинки недавних воспоминаний.

Бабушка провожает её. Машет — иди. Грузная, тяжёлая, она только что вышла из общинного дома, щурится на пасмурный, в голубых прорехах, дневной свет. Чёрная нить тянется за ней, под глазами такие мешки, что кажется, там прорезаются ещё глаза.

Может…

Не может.

— Девочка? Ты кто?

И второй голос, почти хором:

— Ты зачем здесь?

— Ёлка, — ответила она на оба вопроса, смутно осознавая, что сейчас что-то пойдёт не так. Открыла глаза.

— Ты откуда, — спросил высокий, в старой-старой куртке с нашивками. За такую куртку, моряцкую, что не горит и не мокнет, давали когда-то стадо коз. Папа хотел, да не выменял.

— Из Девятки, — честно назвала своё село Ёлка.

Они отступили на шаг, одинаково, как отражения друг друга, два взрослых мужика с тесаками у поясов.

— О, девочка, — сказал высокий с такой искренней печалью и сожалением на лице, что у неё защемило сердце. Она вспомнила папу, амбар…

Амбар?..

— Я никак не могу тебя отпустить.

Ёлка тупо молчала, сжимая топор. Она просто хотела срубить дерево. Почему они ей мешают? Неужели им так нужно дерево?

Нет, подумала она про себя, это потому что на тебе лежит тень твоей бабушки, огромной старухи, раздутой, как труп человека, умершего от яда, может не умершего, может не от яда, а может не человека. Но что-то с ней глубоко не так, чёрные нити тянутся за стариками из общинного дома, а детей больше не осталось, а взрослые…

Лежат в амбаре.

— Детей они могут с нитки снимать, ненадолго, — сказал высокий низкому вполголоса, пока они вынимали лезвия, заходя с боков. — Старики первыми меняются, мужики да бабы медленнее и тяжко, а дети — медленно, да легко, если только сразу не померли. Она ж даже не знает, что с ней такое.

Они болеют, сказала Ёлка себе. Мужики да бабы, папа и мама. Они выздоровеют. Решила бить топором, как сможет. Если она принесёт ёлку, может, будет праздник. Может, моряки зайдут в деревню; может, привезут лекарства?

Почему-то при слове о лекарствах Ёлка представила пламя. «Пламя лечит». Это правильнее, чем «время лечит». Время затхнулось, она попалась в кусок времени, как муха в паутину, как человек к паутени.

— Ох, дитя, закрой глазки, — сказал высокий мужик. Но она не послушалась, глядя, как то, что шло за ней от логовища с черепами, тихо, бесшумно, в самую пору быстро, спускается с лесного свода за спинами взрослых.

Низкий не успел обернуться, высокий успел, но это ничего не решило. Прижимая голову к груди, чтобы съесть потом, паутень приблизила неясно знакомое лицо к Ёлке.

Бесстрастная маска с четырьмя вмятинами глаз, откуда глядело нехорошее, маслянистое. Крестовидный разрез на белой, лысой, округлой башке уже закрылся, скрывая пробойное жало.

Смутно понимая, что скорее всего её не тронут, Ёлка не выдержала этого понимания и снова побежала.

* * *

Пошёл дождь, потом снег. Она давно должна была упасть, замёрзнуть, но не могла даже этого.

Когда она вышла к камням, пенёк был ещё свежим.

Ёлка прошла совсем немного по свезённому мху, прежде чем догнала мальчика. Он был ещё более измождён.

— Тебя твоя бабушка послала? — чувствуя почти братскую схожесть, спросила Ёлка.

Мальчик не ответил. Просто смотрел, сжав ёлку — совсем маленькую, зелёную, лапчатую, как на старых картинках, — худой грязной ручкой. Второй он держал тяжёлый хозяйственный нож.

Надо же, подумала Ёлка, у неё такая жёлтая смола. И она так хорошо пахнет. Наверное, как мёд.

Наверное, нужно отпустить его, подумала Ёлка. Может, ему тоже пообещали что-то. Сушёных яблок. Липового мёда. Увидеть маму.

Но если она вернётся с пустыми руками, она больше не увидит свою.

— Твоя бабушка тоже чудовище?

Мальчик стоял. Он не собирался ни говорить, ни отдавать.

* * *

Когда Ёлка выбралась из кровавой лужи, вытирая лицо тыльной стороной рук и тихонько скуля, мальчик уже затих. Топор Ёлка оставила, она не могла унести и дерево, и орудие. Он больше не был ей нужен. Паутень не собиралась её трогать. Никто не собирался, конечно. Бабушкину внучку в этом лесу пропустит каждый.

Теперь, когда Ёлка увидела взрослую паутень, она понимала, что зреет в старушечьих мешках под глазами. На что делаются похожи пока ещё родные черты.

Бабушка посадит меня на чёрную нитку, и я забуду всё это. Буду спать. Ждать редких встреч с мамой и папой. Думать, что так и надо. Слушать бабушку. Становиться такой же, как она.

Она пошла прямиком через лес, не замечая своей кровавой боевой раскраски. Дождь кончился.

* * *

— Привет, народ! С праздником! — сказал первый из четырёх моряков, махая рукой. У бедра висело тяжёлое моряцкое оружие, огнестрел. У тётки, что шла за ним, ствол вдвое длиннее был в руках.

Небо, которое здесь прозывали Синим морем, в противовес Серому морю — лесным глубоким болотам — проглянуло сквозь тучи, как последний осмысленный взгляд, и начался снегопад.

— Вижу, готовились. Ёлка… Надо же. Так приятно. Если б мы не видели, что вы люди, мы б к вам в село и не сунулись, хоть с бластерами, хоть без.

— Привет, — сказала Ёлка, улыбаясь столбнячным оскалом. — Мы очень рады гостям. Бегите отсюда, мы личинки паутеней.

Прежде чем тяжёлая лапа бабушки, продавливая бывшую человеческую плоть, сжала её голову, Ёлка увидела, как изменилось лицо моряка.

— Аня, огонь! — успел крикнуть человек, а больше он ничего не успел, а Аня успела жутко завыть, поняв, и, нажала на спуск, и горячая, как воспоминание о добрых временах, стрела пробила Ёлкино маленькое сердце.

Дилемма 4

В ледяной ночи чужой планеты иногда трудно понять, кто ты: человек в погоне за чудовищем или чудовище, загоняющее жертву.

2018 г.

Кровь застывала на щеках, стягивала кожу, склеивала веки. Нелл вытирала её левым запястьем, но ни руки, ни лица не ощущала.

— Сейчас, — шептала она пересохшими губами. — Сейчас. Сейча-а-а-с…

Слова выходили с облаками пара, розовым инеем оседали на окровавленных ресницах. Нелл дышала сквозь зубы, обжигаясь ледяным воздухом, пока солнце, невидимое за громадой корабля, проваливалось в пустоту. Сознание Нелл тоже собиралось соскользнуть за край. Оно представлялось ей самоубийцей, сидящим на парапете небоскрёба. Нерешительным самоубийцей, который сам толком не знает, что сейчас сделает — чуть наклонится вперёд и отправится в короткий смертельный полёт, или перебросит ноги обратно на крышу, спустится к лифту и пойдёт в кафе пить горячий чай.

Горячий?.. Осталось ли в мире что-то горячее? В этом — точно нет, отстранённо подумала Нелл, наклоняясь и шаря руками в мокром снегу, исполосованном струями гидравлического масла.

Винтов не было. То ли замёрзшие руки не могли их почувствовать, то ли Зигварт зашвырнул их куда-то далеко. Крышка на кожухе гидравлики крепилась потайными винтами с плоской шляпкой, и в ремкомплекте их не имелось.

Нелл разогнулась и выдохнула. Мороз крепко сжал шею и начинал продирать когтями по спине. Пальцы ног находились где-то в другой галактике и сигналов не подавали.

Нелл неуклюже подхватила шприц-баллон, тяжёлый, чёрный. Руки были как манипуляторы. Она потеряла сорок минут, починяя перерезанные Зигвартом шланги, наращивая длину за счёт внутреннего запаса, о котором Зигварт мог и не знать. Всё-таки диплома ремонтника у него не было.

Нелл вставила шприц-баллон шестигранной мордой в гнездо, едва удерживая его на весу, навалилась телом и надавила на спуск.

Она не чувствовала пальцев и так и не поняла, что нажала на крючок слишком резко. Масло под давлением хлынуло в систему, отдача поршня толкнула Нелл, тяжёлый баллон ударил под рёбра, и багровое небо навалилось на неё, прижав к синему снегу.

Она не смогла подняться, пока не перекатилась на живот. Какую-то секунду она подумала над тем, чтобы минуточку полежать, и эта мысль так испугала её, что она вскочила на ноги рывком.

Толстый серый комбинезон с оранжевыми полосами уже не грел. Ледяной воздух обжигал глотку, дышать становилось невозможно.

Она подняла металлическую крышку, слегка погнутую. Вставила защёлки в пазы, нажала. Без болтов держаться не будет, подумала она. Не будет, и всё тут.

Горло саднило. Пора было убираться из-под открытого неба. Оно почернело, едва-едва отзываясь на угасающий закат белёсыми сполохами инертных газов где-то на большой высоте. Огромная тень «Паладина» накрывала и её, и искалеченный экзоровер.

Она достала из кармана моток липкой ленты, крест-накрест заклеила крышку, прошлась по периметру. Клей замерзал, скалывался и сыпался на снег. Нижние полосы ещё как-то приклеилась, верхние почти не липли. Правда, масло в системе при рабочей температуре не должно было замёрзнуть даже со снятой крышкой. Хотя…

Мороз крепчал. Ночь наступала, сжимала планету в сухой и холодной руке, до треска. К полуночи похолодает настолько, что выводимый системами экзоровера углекислый газ начнёт выпадать снегом.

Сейчас было где-то минус тридцать пять, и температура продолжала падать.

Хорошо, что Зигварт не додумался бросить пиропатрон внутрь, иначе она уже ничего не починила бы. Хватаясь бесчувственными руками за приваренные к корпусу дуги, Нелл взобралась на метровую высоту и, извернувшись, втиснула своё тело на место пилота.

Ноги скользнули в углубления, бёдра нашли опору, с тихим клацаньем металлические дуги пошли вниз, и тело Нелл, опустившись, утонуло в термоизолирующей ткани внутренней обшивки.

На их корабле было три экзоровера. Третий, которым ни разу не пользовались, стоял опломбированным в грузовом трюме. С тех пор, как капитан вышел из строя, ключ хранился где-то у Фила, доктора, в сейфе. Фил править экзороверами не умел, и ждать, что он придёт на выручку, не стоило. Он не пришёл бы, даже если бы и умел, подумала Нелл.

Маска воздушного фильтра. Нужно просто спрятать лицо в воротник и подключить воздуховоды. Готово.

С огромным нетерпением, с нервной дрожью она утопила носком ноги педаль старта двигателя. Секунду ничего не происходило — сегодня как никогда она боялась этой секунды, — а потом экзоровер ожил. Тихо зашипела пневматика, подстраиваясь под изменившееся к ночи давление; замигал оранжевый светодиод обогрева, коротко прожужжали механизмы, распределяя массу.

На плечах, светлые, словно праздник, зажглись двойные фонари, заворчали редукторы, опуская щиток, закрывающий голову и грудь. Скептично цокнула пневматика, герметизируя швы. Чужая планета осталась снаружи.

Нелл охватил озноб. Холод покидал её тело, медленно, нехотя, но покидал. Пот потёк по шее, по животу и лбу. Нелл замутило, но это была приятная муть.

Застонав в голос, она нашла кнопку инъектора, быстро нажала на неё два раза и, секунду спустя, ещё раз, подтверждая выбор. Тупой ощутимый укол в ягодицу, и димиксин поступил в кровь. Фенамин, кофеин и прочее.

Полегчало секунд через тридцать. Голова очистилась, глаза зачесались ненадолго и перестали, дыхание выровнялось. Она покрутила головой, разминая шею, и сосредоточилась на приборах.

Топливо. В норме, конечно. Реактор вполне новый. Он ещё и её переживёт… Нет, плохая мысль. В норме — и достаточно.

Электрика. Механика. Порядок.

Вентиляция. В норме.

Гидравлика. Общее падение давления на семь единиц. В пределах критических отклонений.

Приборы смазались перед глазами, неоновые ободки и светодиодные огни поплыли, фосфорная маркировка стрелок канула в темноту, и на секунду ей показалось…

Что она лежит щекой на жёстком снегу, и её глаза смотрят в горизонт. Горизонта не видно, потому что темно. Темно и холодно.

Она мотнула головой, и изображение встало на свои места.

Отопление. Норма. Кожа, конечно, болит местами, но система знает своё дело и не нанесёт вреда её замёрзшему телу.

Правда, кровь из ссадины на лбу начала оттаивать и стекать к бровям. Нелл утёрла её о плечо. Откуда у неё ссадина, она помнила смутно.

Навигация. Ошибка. Точное позиционирование невозможно.

Конечно, невозможно, подумала она. Зигварт выдрал внешнюю антенну с корнем. Сильный приёмник-передатчик работал безукоризненно, прямо сейчас. Но без внешней антенны, экранированный мощной защитой корпуса, он не способен был ни принимать сигналы, ни подавать их.

Правда, если Зигварт надеялся, что без навигации ей не добраться до корабля, то он ошибался. Она всегда изучала карты перед выходом, а он оставлял всё на откуп автоматике.

Жаль, подумала она, никто не знал, чем это обернётся. Изморозь… На это никто не рассчитывал, и поэтому четвёртый слот аптечки был пуст. Поэтому у них не было с собой станнеров, поэтому термический заряд у каждого был только один.

Поэтому она должна была спешить.

Вздохнув, в бесплодной надежде, она всё-таки нажала на кнопку инъектора четыре раза и, выждав пару секунд, ещё один.

Ничего. Сухой щелчок разочарования. Впрочем, не очень сильного — она знала, что аптечка экзоровера не заряжена тетрамиксином. Оставалось только надеяться, что она успеет.

Нелл обхватила рычаги управления и подала питание на приводы.

Экзоровер послушно повторил её движение, и Нелл, переставляя ноги, словно на тренажёре, зашагала вперёд, надёжно укрытая внутри металлического голема.

Темнело. Ледяной наст поверх многометрового снега, укутавшего вечную мерзлоту LOI-5378, выдерживал почти трёхтонную массу машины. Багровая, злая полоса заката растворялась в синеве. Высоко над головой, бледные, жемчужные, как одеяния призраков в старом кино, колыхались невыразительные полосы инертного газа — скупое полярное сияние.

Сначала Нелл шла по следам, потом цепочка чужих отпечатков стала отклоняться вправо, в низину. Правильно.

Ей не нужно было туда. Не сворачивая с прямой, она пошла в гору, туда, где местность повышалась, упираясь в итоге в скальную стену.

… На секунду ей показалось, что…

Она лежит на боку, силясь опереться на руки, и её щека примёрзла к снегу. Воздух в лёгких кончается, она пытается вдохнуть ещё порцию, но снаружи его нет. Пытается закрыть глаза, и застекленелые слёзы трескаются на нижних веках. Впрочем, глаза…

Нелл сморгнула, голова медленно кружилась, неоновая подсветка приборов давила на мозг цветными кругами. Она вдохнула поглубже. Потом передвинула ползунок подачи кислорода, увеличивая его долю в дыхательной смеси, и чуть снизила температуру обогрева.

Наверное, я засыпаю, подумала она.

Левая нога уже стала уставать. Спустя несколько минут Нелл осознала, что ей приходится прилагать усилия, чтобы переставить её. Она увеличила нагрев корпуса, но это ничего не дало, только добавился какой-то странный шуршащий скрип по левую сторону.

Потом идти стало совсем невозможно. И, с замиранием сердца слушая шум в механизмах, Нелл поняла, что холод всё же добрался до шарнирного узла и вцепился во всесезонную синтетическую смазку.

Проклятый богами Зигварт, проклятая Изморозь и трижды проклятая унификация.

Экзоровер не был рассчитан на работу исключительно в арктических условиях, и поэтому смазка по умолчанию применялась универсальная. Та, которая и в сухой жаре Laplas-640, и в ацетиленовом тумане LOI-0002 должна была работать безукоризненно.

А вот ледяной ветер LOI-5378 вывел узел из строя.

Махина встала. Левая сторона больше не двигалась. Смазка замёрзла окончательно.

А чтобы отогреть её, ей придётся выйти наружу.

Она посмотрела на датчик температуры за бортом.

Минус шестьдесят.

— Тихо, Нельма, тихо. Это быстро, — сказала она себе. Закрыла глаза, успокаиваясь.

На секунду ей показалось, что…

Она поднимается на ноги, и ткань на коленях и локтях хрустит и едва не ломается. В голове…

Нелл открыла глаза в кабине экзоровера и резко вдохнула.

Но в следующую секунду ей опять показалось, что…

Она, медленно переставляя ноги…

Идёт…

К экзороверу…

Завалившемуся на левый бок.

Нелл испуганно зарычала и замотала головой. Странное ощущение ушло, но осталась ещё какая-то картинка, совсем другая, тающим отпечатком в мозгу:

Мощные пневмоножницы в руках, обхватившие трубку гидравлической системы, и вмятина под лезвием.

Именно так, подумала она. Так и должно было это выглядеть глазами Зигварта. Приходилось ли ей делать такое? Нет. Но мозг нарисовал всё вполне чётко.

Когда они заходили в тёмный просторный шлюз «Паладина», она сжимала что-то в руке. Инструменты, да, скорее всего они поднимались на борт с инструментами, как и полагалось по инструкции. Но воспоминание не давалось, дрожало, словно марево, и Нелл отпустила его.

Ей необходим был тетрамиксин.

А для этого надо было добраться до «Королевы Мэб», и сделать это в ледяную ночь без экзоровера было невозможно.

Высвободив правую руку в тесноте ровера, Нелл сжала кулак и укусила себя за костяшки. Вдохнула тёплого воздуха и нажатием кнопки откинула передний щит.

Морозная ночь ворвалась в кабину вместе с ветром и рванула её в свои объятия.

На секунду ей показалось…

— Нет, — сказала Нельма.

Но…

На секунду ей всё же показалось…

Что она стоит возле экзоровера, положив онемевшую ладонь на стальной кожух машины.

Видение ушло. Осталось только фантомное ноющее ощущение в руках.

Она натянула капюшон и спрыгнула на снег.

Было адски холодно.

Дышать можно было только чуть-чуть, неглубоко. Хотелось прикрыть нос воротником, но она знала, что пар в таком случае превратится в лёд, и вдыхать она будет уже через ледяную прослойку.

Ну и ладно. Всё равно в электрическом свете было как будто теплее — мозг обманывал тело, как мог. Нелл вспомнила прошлое рождество, тёплый круг уличного фонаря, красные полосатые ленты на коробках с подарками.

Она обошла вокруг ноги ровера. Так и есть. Клей на ленте не выдержал мороза, а защёлки не перенесли движения. Доступ к гидроузлу зиял темнотой проёма в гладком металлическом бедре машины.

Нелл нырнула под опору, к подвесному боксу с инструментами. Там же, в техническом пазу, пристёгнутая к внутренней стороне бедра, висела горелка.

Она моргнула, приглядываясь после яркого света. Ветер дул прямо в лицо.

Было страшно, что застынут глаза, хотя она знала, что у них отличное кровоснабжение, а натрий, калий и хлориды внутри не дадут им замёрзнуть, но всё равно холод был жуткий, и очень легко было представить, как глазные яблоки стекленеют, как по ним идут трещины, и они высыпаются ледяной пылью на вечный безразличный снег. Замерзало всё, замерзали, казалось, корни зубов в дёснах, лоб и подбородок занемели, словно гипсовые, пальцы не болели и не ощущались в принципе.

Горелки не было.

Она не поверила и потянулась рукой к пустым креплениям.

Не было.

Она выдохнула. Дыхание сопровождал слабый шум, тот самый «шёпот звёзд» — тихий шорох осыпающегося замёрзшего дыхания. У неё на родине никогда не бывало настолько холодно, хотя она была родом с Севера.

Она закрыла глаза.

И…

На секунду ей опять показалось…

Что она стоит где-то не здесь. Словно в детстве, когда играешь в догонялки с завязанными глазами, обнаруживаешь себя совсем в другой части комнаты, чем ожидала…

Она явно стояла в нескольких шагах от экзоровера, а не прижималась к опоре.

В жутком испуге она открыла глаза и обнаружила себя всё там же. У ноги стынущего на ветру ровера.

А в мозгу отпечатком осталась картинка: горелка с чуть закопчённым металлическим стволом, сжимаемая за рукоять, и округлый чёрный баллон, торчащий вниз, как рожок автомата.

Так оно и должно было быть, мрачно подумала Нелл. Значит, Зигварт забрал и её горелку. Что ж, умно. Странно было только, что он не выжег её экзоровер изнутри. Или хотя бы не попытался — пламя горелки система пожаротушения ещё смогла бы перебороть, а вот пиропатрон — уже нет.

Но об этом можно было подумать потом. А сейчас ей нужен был этот самый пиропатрон.

Она отстегнула красный ящик, вытащила его на свет. Руки слушались не лучше, чем приводы испорченного ровера.

Она вытащила из-за пазухи ключ, вскрыла ящик. Зигварт, видно, пожалел на это времени.

Ракетница, сигнальная красная ракета, зажигалка и пиропатрон лежали на месте, каждый в своём углублении.

— Одна проблема, Нельма, — прошептала Нелл сама себе, одними губами. — Как ты собираешься этим воспользоваться?

Вопрос был логичный. Если горелкой она вполне могла бы отогреть узел за пару-тройку минут, то пиропатрон — вещь гораздо более сильная — справился бы за несколько секунд.

Заодно расплавил бы трубопроводы, сжег проводку и накалил корпус, который мог и не выдержать резкого перепада температур.

Нелл поняла, что отморозит себе всё, если и дальше будет торчать на этом ветру.

… И на секунду ей показалось, что она стоит на коленях…

… В отблесках затухающего пламени.

Бросив коробку в снегу, она, загребая ногами, неуклюже подбрела к роверу и, потратив минуту, влезла внутрь. Кабина ещё не остыла. Блаженное тепло обняло её…

… И на секунду ей показалось…

— Ничего не показалось! — хрипло крикнула Нелл. Горло тут же перехватило, но ей полегчало. Совсем немного тепла, но оно позволило ей собраться.

Не закрывая щитка — она боялась, что потом просто не сможет заставить себя вылезти обратно, — Нелл запустила моторы и отрегулировала амортизаторы левой стороны на минимум жёсткости, а потом за счёт движков правой наклонила ровер на левый бок, отпустив все фиксаторы.

Машина заурчала и осела, насколько позволили гироскопы и закоченевшее бедро. Нелл, не раздумывая, с протяжным стоном одним рывком выбросила своё тело обратно в морозную ночь.

Снаружи за минуту, проведённую в ровере, стало ещё холоднее. Механический скафандр сломанной скособоченной марионеткой стоял в снегах, подогнув левое колено.

Начинал сеять редкий снег.

Она взяла зажигалку, щёлкнула кнопкой. Подожгла простой, классический короткий шнур пиропатрона. У того была чека, но ей так было понятнее.

Потом она положила его в снег, в двух метрах от экзоровера.

Может быть, она двигалась слишком медленно, потому что замёрзла, но, отступив на несколько шагов, отвернуться она уже не успела.

Пиропатрон вспыхнул, она зажмурилась, прикрыв глаза рукой, и, оступившись, упала в снег.

Наверное, она всё-таки на минуту отключилась, не заснув окончательно только чудом.

Она открыла глаза и посмотрела в горизонт. Горизонта не было видно, потому что было темно. Темно и холодно. Она ещё могла чувствовать холод.

Она лежала на боку, силясь опереться на руки, и её щека примёрзла к снегу. Воздух в лёгких кончался. Она попыталась вдохнуть новую порцию, но снаружи его не было. Она попыталась снова закрыть глаза, и застекленелые слёзы растрескались на нижних веках.

Она поднялась на колени и локти, и ткань комбинезона затрещала, едва не ломаясь.

Шатаясь, она встала на ноги и медленно пошла к экзороверу, чувствуя себя будто во сне. Галлюцинации, беспокоившие её по дороге, словно поменялись местами с тем, что казалось ей реальностью, а теперь отступало на задний план. Эти чужие воспоминания оказались её впечатлениями, а дорога от «Паладина» до этой точки, с такими подробностями пронесшаяся в её мозгу — всего лишь ярким воспоминанием, которое явилось ей, пока она лежала без сознания в снегу чужой планеты.

Она сухо всхлипнула. Ей нужен был тетрамиксин. Всего одна, промаркированная пурпурным, ампула. И как можно скорее.

Она с ощутимым трудом забралась наконец в кабину, невидящим взглядом оглядела долину. Никого. Изморозь осталась далеко отсюда, если только она не успела вдохнуть её. Ну и, конечно, часть её выбралась из мёртвого корабля вместе со сволочью Зигвартом.

Она вдруг испугалась этой ночи, этих тысяч квадратных миль пустоты и тихой, ползучей чужой жизни, которую она успела вполглаза заметить там, на переборках «Паладина».

Судорожно тыкаясь рукой в складки ткани, Нелл застонала от невозможности ощутить, что она делает. Деревянные пальцы не слушали сигналов мозга.

Дышать было уже нечем. Нос заложило, она вдохнула ртом, но воздух лишь обжёг, не дав, казалось, ни капли кислорода. Она запаниковала, в страхе погибнуть на самом краю спасения. Она просто не успевала закрыть дверь, добравшись до безопасной хижины, и старый волк зимы поставил на порог свою лапу.

Бог знает куда она ткнула бесчувственной ледышкой руки, но с тихим вздохом и бесконечно родным ворчанием редукторов щиток начал опускаться.

На секунду она увидела пламя, яркое пламя, пожирающее внутренности распахнутой кабины экзоровера, и чёрные щупальца копоти, расползающиеся по чистой белой эмали.

— Нет. Никакой. Фигни. — Нелл произнесла это раздельно. Защёлки корпуса сомкнулись, закрывая её от враждебного мира, вздохнула герметизация, свежий, в меру тёплый воздух хлынул в её лёгкие, и она поплыла.

Зрение смазалось, размёрзшиеся слёзы смешались с новыми и обильно потекли по щекам, а с ними и влага из носа. Замутило, горло сжал спазм, закружилась голова.

Зигварт. Злость вдруг подействовала не хуже димиксина. Она сжала кулаки на рычагах управления, чувствуя покалывание в пальцах правой руки, где-то глубоко под кожей. Левая сейчас не ощущала почти ничего.

Нелл поняла, что оставила в снегу и зажигалку, и ракетницу с сигнальной ракетой. Но при мысли о том, чтобы ещё раз выйти из тёплого ровера в этот мороз, она замотала головой. Хватит с неё. Так можно было и вправду не вернуться.

Кстати, мороз, подумала она. Сколько там, снаружи?

Она посмотрела на датчик термометра и содрогнулась. Минус шестьдесят семь.

Она сжимала и разжимала пальцы рук и ног, мучаясь от ужасного ощущения затёкших, постепенно оживающих конечностей, целых сто секунд, пока не почувствовала, что кровообращение восстановилось. Потом осторожно повела ногой.

Ничего.

Отчаяние, тёмное, как лёд над глубиной, захватило её. Недостаточно. Корпус прогрелся недостаточно. А больше ей нечего было поджечь.

Потом она сообразила. Она же сама отключила всю левую сторону. Десять секунд операций с настройками, и ровер выровнялся. Она подняла левую ногу. Да. Механика работала, как и прежде.

Нелл вдохнула поглубже и зашагала к пролому в скалах, о котором Зигварт, скорее всего, ничего не знал.

Скалы выросли впереди, чуть наклонённые, острые, как старые, полуразвалившиеся башни чуждых соборов. Пурга закручивала спирали у оснований.

Разлом был неширокий, метров семь. Ровер завозился в наметённой снежной дюне, щербатые скальные стены проплыли мимо, и местность пошла вниз. Далеко впереди, на самом краю, у горизонта, Нелл увидела наконец яркую подрагивающую точку.

Корабль. Прожекторы её корабля.

Она замерла на минуту, всматриваясь в тёмную даль, в надежде увидеть движение — она надеялась, что Зигварт всё-таки не добрался ещё до «Королевы Мэб». Но видно ничего не было — может, он потушил прожекторы, а может, как она втайне надеялась, в его ровере тоже что-нибудь сломалось, и он остановился посреди вымороженной снежной пустыни.

Впрочем, мечтать было некогда.

— Вперёд, Нельма, шевели поршнями, — прошептала она и начала спуск по склону. Ветер, дующий в спину, гудел, огибая массивный корпус.

Она чувствовала себя не очень-то хорошо. В голове было как-то не то чтобы пусто, но уж точно не полно.

Сколько они с Зигвартом провели на борту «Паладина»?

Она не могла вспомнить.

Когда они получили сигнал о том, что «Паладин» лежит на LOI-5378, они отправились сюда как ближайшее ремонтное судно. Посадку совершили в тридцати километрах, как и положено по формуле: полтора радиуса прямого поражения при потенциальном взрыве реактора. А реактор «Паладина», будь он повреждён, при детонации выжег и разрушил бы всё в радиусе двадцати километров.

Состояние его невозможно было узнать, не поднявшись на борт, и инструкций никто не отменял. Неприятно было, конечно, что жизни ремонтников при этом могли пойти в расход, но…

Дилемму 1 в инструкции космонавта Корпорации рекомендовалось решать именно так. При выборе между безопасностью всех и безопасностью многих предпочтение отдавалось первому. Впрочем, каждый знал, что это выбор не между большим и меньшим злом, а между злом дорогим и дешёвым. Сколько бы ни стоил экзоровер, и даже два, потеря целого корабля ударила бы по бюджету конторы гораздо сильнее. Впрочем, Нельма внимательно читала контракт, прежде чем подписать его семь лет назад, так что жаловаться на условия ей и в голову не приходило. Тем более что за такие вылазки выплачивали двойной почасовой оклад плюс проценты к премиальным.

Да она уже и выбралась из зоны поражения. Яркая точка корабля была у самого горизонта, а до него, учитывая текущую высоту, было сейчас километров двенадцать.

Как Док решит Дилемму 4, вот что её волновало. В инструкции было полно всяких мутных ситуаций выбора, называемых дилеммами, но именно четвёртая касалась Изморози.

Как решил бы её капитан, она не сомневалась. А доктор Филс?..

Дойдём — узнаем, решила Нелл.

Она спустилась на равнину, и горизонт, сжавшийся до трёх тысяч метров, опять спрятал от неё корабль. Впрочем, светлая отметина прожекторов осталась.

Посыпался снег. Нелл поёжилась, глянув на термометр: минус семьдесят девять. Это вымерзал в осадок углекислый газ.

Ночь выдалась действительно холодная. Нелл прибавила мощности и внутренним, и внешним обогревателям. Левую часть опять начало прихватывать, в бедренном шарнире появился сухой неприятный шум.

Я устала, подумала Нелл, прикрывая глаза.

… И опять…

Ей показалось, что она стоит, сжимая в руке что-то тяжёлое. В отблесках огня ей в спину дует тёплый ветер.

Тёплый? Здесь? Она не оборачивается, чтобы посмотреть, что там. Она знает. И ей нравится то, что она знает.

Солнце светит на снег, пот заливает глаза, но массивную фигуру экзоровера не увидеть невозможно.

Когда это было? С кем? С ней? Почему она ничего этого не помнит?

Нелл задушила подступившие слёзы и повела ровер дальше. Она боялась открытого огня, и он иногда снился ей в кошмарах.

Нет, лучше не вспоминать. Рёв закручивающегося пламени, треск горящих композитов и захлебнувшихся антипиренов, яркий, стремительный жар. Возгорание на космической станции.

Как же мучительно долго отрастали потом волосы.

Нелл мотнула головой, отгоняя страшные воспоминания. Появилась из-за горизонта слепящая точка носового прожектора, медленно, но верно вырастая в размерах, и через какое-то время сквозь танцующий снег Нелл смогла рассмотреть силуэт «Королевы Мэб».

Дошла. Нелл вдохнула глубже, выдохнула. Попробовала вызвать корабль напрямую, но без толку.

Нелл крепче сжала пальцы на рукоятях.

Скоро она поняла, что техника опять сбоит. Вернулся противный скрип по левому борту, и всё тяжелее было подавать повреждённую ногу вперёд. Поднималась метель.

До корабля оставалось не больше пятисот метров. Огни рубки, фонари у шлюза — белый и оранжевый; бьющий в небо прожектор. Четыре дюзы, нависшие над землёй, стройные опоры, приподнятый нос. Около сотни метров длины. Не такая уж и большая, её королева фей. «Паладин» был раза в три больше.

Что-то стояло недалеко от опоры, присыпанное снегом. Что-то очень похожее на экзоровер.

Значит, Зигварт опередил её.

Странно, что он не загнал ровер в ангар. Ну да ладно, с этим она разберётся позже.

Она обнаружила, что не может поднять левую ногу. Левая рука ещё двигалась, хотя и очень нехотя.

Опять смазка, подумала Нелл. И больше мне нечем её отогреть.

Она вдохнула поглубже. И откинула щит.

Выпрыгнула наружу, в обжигающий холод. Подскочила к бедру, лишённому кожуха. Озноб пробрал её, помимо холода.

Внутри узла всё выстилал колючий иней. Проклятое масло из ремкомплекта тоже оказалось слишком уж всесезонным. Мороз перехватил трубки, в которых бегала некогда горячая жидкость; смазка, наверное, тоже сдалась. Зигварт всё-таки доконал её экзоровер.

Она поплотнее натянула капюшон, зная, что наибольшая потеря тепла происходит через голову. Вдыхать было практически нечего, как будто она уткнулась лицом в ледяную полынью. Она выдохнула то, что оставалось в лёгких. Дыхание осыпалось вниз видимым облачком пыли.

Она сунула руку за пазуху, вырвала почти плоский пакет. Дыхательная маска. Развернуть, натянуть на бесчувственное лицо.

Ветер резал ножом, углекислый снег летел в глаза, и она сгорбилась, отыскивая во внутреннем кармане плоский баллон дыхательной смеси. Штекер в гнездо. Повернуть. Пробить мембрану. Дышать.

Дышать!.. Полчаса жизни в металлической оболочке. Она застегнула молнию на груди почти до конца, когда сломался язычок. Не важно. Залезла под капюшон, содрала резинки с хвостов, закуталась в собственные волосы, как могла. Руки она спрятала в рукава. Ветер, дувший раньше в спину, теперь толкал в бок, снег, незаметный для экзоровера, достигал середины голени.

Она побежала, высоко поднимая ноги. Не слишком активно, чтобы не выдохнуться на половине дороги. Бок занемел почти сразу. Она подумала, что не глянула на термометр перед выходом. Но это было не важно.

Прожекторы экзоровера били в спину. Она не выключала его и свет не гасила. На всякий случай. На всякий. На тот, если Зигварт встретит её у шлюза с огнемётом. Хотя это вряд ли. Глациат… Изморозь… Изморозь так быстро не действует.

Главное — тетрамиксин. Может, доктор уже вколол ему дозу, может быть, уже всё в порядке. Может быть…

… Может быть, этот манипулятор, тараном бьющий её в плечо — последнее, что она видит?

Колени её подогнулись, она упала в снег. Она закричала бы, если бы не маска.

Она что-то неправильно понимала. Что-то было не так. Она вроде бы не могла вдохнуть достаточно Изморози, чтобы симптомы были такими яркими. Или могла? Она помнила трещину в стекле, ярко-голубую от живого ледяного узора, ломившегося к ним через прозрачную армированную панель. Помнила углубляющуюся плоскость разлома в её сантиметровой толще, туго закручивающийся угловатый рисунок, теряющий прозрачность.

Помнила руки Зигварта, хватающие её за поясницу. Он хотел швырнуть её вперёд, чтобы закрыться. Грамотная тактика. Но она сложилась пополам на секунду раньше и бросила его через себя. Нет, она не собиралась им прикрываться — просто, когда он вскинул руки, она успела понять, что сейчас будет.

Стекло лопнуло, морозный вихрь ворвался в помещение, и она выскочила из него, так и не выпустив бокса с инструментами из руки.

А дальше?

… А дальше… Когда она отцепила горелку…

Нет, нет, нет! Никакой горелки не было, даже замёрзшую смазку она отогревала пиропатроном, это Зигварт унёс её горелку!

… Нагретый металл в руках и метровый язык пламени…

Нет. Она с усилием разогнула ноги, стараясь идти дальше. Пока что получалось. Она подняла голову и увидела, что не прошла ещё и трети пути. Господи, доктор, что он тебе сказал? Почему ты меня не встречаешь?

Могло ли быть, что он тоже не был заражён?

Могло. Что угодно могло быть. Всё могло быть.

Она брела вперёд. Ветер буквально выдувал из неё тепло. Комбинезон, если не примёрз ещё к коже, то лишь потому, что на ней была шерстяная поддёвка. Она ощущала себя угольком на ветру: погорит-погорит ещё немного, да и погаснет. Последняя искорка тепла осталась где-то внутри, глубоко в теле, в районе солнечного сплетения. Дышать было тяжело. Выдыхать почему-то совсем невозможно.

Это фильтры замерзают от влаги, вдруг поняла она. Голова кружилась. Она шла, шла и шла.

Внезапно ужас, мохнатый, непроглядный, накрыл её и остановил.

А вдруг я иду не в ту сторону? Вдруг не туда? Нелл разлепила смёрзшиеся веки.

Корабль чернел впереди. Почти рядом. Через снегопад и нереально прозрачный разрежённый воздух трудно было оценить расстояние. Сто пятьдесят метров? Сто? Восемьдесят? Впрочем, до брошенного экзоровера, стоявшего у неё на пути, было куда ближе. Метров тридцать-сорок.

Она закрыла глаза и пошла. Не очень-то понимая, как ей удаётся шагать.

… Распахнутый шлюз «Паладина», снег до горизонта и два целых, нетронутых экзоровера, припаркованных у входа…

Она отмела картинку и сделала шаг, и тут же мир наклонился, и она опустилась на бесчувственные колени. Встать уже не было сил. Экзоровер Зигварта стоял метрах в пяти сбоку, отключенный, с распахнутым щитком. Следы, если и были, уже замело. Механический скафандр был тёмен и, как показалось ей, чем-то испачкан. Она даже не стала над этим задумываться. Просто поползла дальше, на коленях.

Упала лицом в снег. Тело не слушалось.

Она понимала, что до корабля осталось всего-то с полсотни шагов. Но преодолеть их не могла. Холод победил. Нереальный, нечеловеческий, смертельный холод. Она никогда такого не испытывала. До того самый сильный мороз, который она ощущала, был почти дома, в окрестностях Турку.

Тот мороз был интересный. Могучий, но безопасный. Этот убивал.

С удивлением она обнаружила, что ещё как-то идёт. Переставляет ноги. Когда и как она успела встать?.. Ладно. Это хорошо. Хоть что-то хорошо.

Покачиваясь, приближалась громада корабля, стальные ворота шлюза, чёрно-оранжевая полосатая окантовка, торец задвинутого пандуса. В смешанном свете белого и оранжевого фонарей стало будто бы теплее. Она понимала, что это просто ощущение, но поддерживала его, как могла.

Наконец огромный конус дюзы прикрыл её от ветра. Тот свистел между опорами, завывал в соплах, в кожухах амортизаторов, но уже не валил с ног. А ветер-то южный, запоздало сообразила она. Сил усмехнуться не было.

Нелл задрала голову вверх. Они стояли у обзорного окна, наклонённого над пандусом, бок о бок, и смотрели на неё. Зигварт и Филс, доктор.

Нелл медленно подняла руку. Помахала им, не чувствуя не то что кисти, а даже и плеча.

Доктор протянул руку за пределы поля видимости, раздался неприятный резкий щелчок. Он включил внешнюю связь.

— Нелл? Где твой экзоровер?

Нелл замотала головой, указывая на шлюз. Открой, открой, я же замерзаю, ты что, не понимаешь?

— Нелл?

Это невыносимо, подумала Нелл, невыносимо.

Она сняла маску, запоздало поняв, что та примёрзла к лицу, и, отодрав её, она, может быть, повредила кожу. Всё равно лица она не чувствовала.

Мороз обжёг слизистую где-то глубоко, заломило во лбу. Хоть что-то ещё сохранило чувствительность, устало подумала Нелл. Надолго ли?..

— Фил, открой.

— Что?

Она где-то нашла в себе силы выдохнуть второй раз.

— Фил, открой!

— Нелл, где ты была так долго?

Он что, издевается, подумала Нелл. Даже не удивившись отсутствию вопросительной интонации в своём вопросе.

Подняла маску к лицу, вдохнула. Рука гнулась плохо.

— Зигварт давно вернулся? — спросила она. Тихо. Она думала, он не услышит, и тогда она заорёт во всю оставшуюся силу и будет орать, пока не свалится бездыханной. Боялась, что и эта вспышка минует, сменится тупым равнодушием, и она, подогнув ноги к подбородку, уляжется калачиком у шлюза и будет замерзать, пока эти двое будут глядеть на неё.

У неё не было сил даже вернуться к роверу Зигварта. Странно, но ей не пришло в голову забраться в него по пути. Впрочем, раз Зигварт оставил его там, значит, с ним тоже что-то было не так.

… Пламя…

Она распахнула глаза. Фил что-то сказал, но она не услышала.

— Что? — спросила она. Теперь моя очередь, подумала Нелл, слабо усмехнувшись где-то внутри. За мимику лица она уже не отвечала.

— Час назад. Где твой ровер, Нелл? Что случилось?

— Впусти меня, — сказала она. — Впусти.

Вдох. Ледяной — воздух в баллоне совсем остыл.

— Нет.

Зигварт глядел на неё с высоты четырёх метров.

— Ну конечно, — сказала она. — Ты не впустишь.

— Нет. Если ты — Изморозь? Дилемма 4, Нелл. Ничего личного.

Дилемма 4 обычно решалась просто. Если ты подозреваешь полное заражение глациатом, то лучше по ошибке оставить умирать снаружи здорового, чем впустить захваченного Изморозью.

Это касалось тех случаев, когда тетрамиксин уже не мог помочь без последствий.

Если прошло слишком много времени.

Если старший офицер корабля не владел объективной информацией по обстоятельствам. А капитан лежал в ячейке медотсека, в криогенной коме, с тех пор как упал с трёхметровой высоты при двух g, и Фил формально являлся старшим. А он точно ничем не владел.

— Ты дал ему тетрамиксин, док? — спросила она, удивляясь, что её челюсти ещё шевелятся. Видно, в безветренном пространстве, возле корабля с его отоплением и вентиляцией, было чуть теплее.

— Ему? — Фил замешкался, и она побоялась, что он сейчас ответит «нет». — Он уколот.

Слава богу, подумала Нелл. Хоть на что-то у Фила хватило ума.

— А теперь впусти меня.

— Нелл, — снова Зигварт. — Ты знаешь, какая температура снаружи?

Она не знала. Знала только, что не выдержит больше и минуты. Тепло покидало её, окончательно покидало, и сознание вместе с ним. Силуэты смазались, свет поплыл паутинками, и…

… Вспышка…

— Удиви, — ответила Нелл.

— Минус восемьдесят пять. А ты ещё стоишь и разговариваешь. Дышишь. И шевелишь пальцами.

Вдох. Он был? Нет? По крайней мере, она его уже не чувствовала.

— А, вот оно что… Док, ты знаешь причину. Уж одной-то рукой я смогу шевелить ещё долго.

— Да, — Фил ответил не сразу, но подтвердил ответ кивком.

— Впусти меня.

— Нет, — вмешался Зигварт.

— Док?

— Нет!

— Зигварт, заткнись. Док, да?

— Нет!

— Да.

Рука доктора опять исчезла за краем стекла, где был пульт управления шлюзом, и створки медленно поползли в стороны. Хлынувший из расширявшейся щели свет был прекрасен, а сам шлюз казался райскими вратами.

Дошло до него, подумала Нелл. Док знал, что она покрепче, чем кажется. Зигварт — вряд ли.

Зажужжали приводы пандуса, металлическая плоскость вгрызлась в снег зубчатым краем, подмигнула Нелл бликами насечки. Нелл посмотрела вниз и обнаружила, что подошва её сапог крошится кусками.

Она поднялась на борт, и створки шлюза позади неё медленно сошлись.

Измученное холодом тело уже просто не могло ощутить долгожданного тепла. Она постояла десять секунд, ожидая, пока упадёт в обморок. Постояла ещё. С удивлением обнаружила, что не собирается падать. Шею, голову начало покалывать, как только она стянула капюшон. Пряди волос заиндевели, теперь она была частично бриллиантовой блондинкой. Ногти испугали её своей синевой. Колени дрожали. Пятьсот метров дались ей с таким трудом, будто это были пятьдесят километров.

Она осторожно наклонилась, упёрлась ладонями в колени. В тело как будто впились миллионы иголок, тонких, щекотных, тошнотворных иголок. Суставы закрутило. Тошнота, медленно, но верно зарождавшаяся в желудке, тронула солнечное сплетение, обхватила горло.

Нелл выстояла на слабых, оттаивающих ногах, борясь с ужасным ощущением под коленями. Расстегнула на груди комбинезон. Бежево-серая шерстяная поддёвка оказалась насквозь мокрой.

Она подошла к внутренним створкам шлюза как раз тогда, когда они открылись.

Зигварт. Высокий, худой, заросший щетиной. И доктор, с чемоданчиком в руках.

Она встретилась с Зигвартом взглядом. Глубоко посаженные его синие глаза показались ей ярче, чем обычно.

В голове пронеслись с бешеной скоростью воспоминания и те, другие картины: трещина в стекле, руки Зигварта, голубоватая Изморозь на переборке, слепящий наст, пламя, оранжевое гидравлическое масло, плещущее на снег, чёрный дым и запах копоти, лёд под её щекой, маяк корабля вдали, обжигающий ветер, лижущий бок.

Она сжала кулак, левой рукой схватив Зигварта за воротник, и замахнулась, чтобы ударить его в лицо.

Он её перехватил.

— Доктор, укол, — сказал он.

Она вырвалась, отшатнулась. Скорее от омерзения.

— Ох, док, только не здесь. Я хочу наверх.

— Конечно, — доктор кивнул. — Здесь нет никаких условий.

Было странно привыкать к тому, что свет и тепло здесь были в избытке. После долгих километров наедине с неоном, фосфором и синей тьмой она смотрела на светлые стены, мигающие диоды, мягкие потолочные лампы с каким-то детским удивлением. Она попала в сказку.

Пусть даже здесь был свой Петер Мунк, который уже не сможет отказаться от холодного сердца.

Зигварт.

События на «Паладине» она ему прощать не собиралась. Он никогда ей не нравился, но прикрываться ею от инопланетной формы жизни — это было уже совсем за гранью. Нелюдь и есть.

Кроме фигурального смысла слова, её сейчас волновал ещё и прямой. Она успела выскочить из помещения прежде, чем треснула переборка. Максимум, что могло на неё повлиять — продукты дыхания Изморози, сами по себе довольно галлюциногенные. Она не ручалась, что не вдохнула ни грамма заражённого воздуха там, при бегстве.

А вот Зигварт, которого она, защищаясь, швырнула через себя, мог вдохнуть полные лёгкие. Не только продукты метаболизма — саму Изморозь. Она действовала моментально. От неё невозможно было увернуться, как от снега, залетевшего через распахнутую в метель дверь.

Оставалось надеяться, что док действительно вколол ему препарат. Если только…

Когтистая лапа страха разодрала тёплую сказку и ударила по нервам, как по струнам. В принципе ведь и правда, прошло уже достаточно много времени для того, чтобы Изморозь подчинила себе Зигварта. А он вполне мог заразить дока.

И тут же она расслабилась. Просто устала, подумала она, плохо соображаю. Зигварт не мог вернуться раньше, чем час назад. А при заражении через носителя Изморозь за час не справится. Это за Зигварта она взялась напрямую и мгновенно, да и то, видимо, не подчинила его до конца, если укол так быстро помог.

Но тут Нелл поняла, что и здесь история не совсем вяжется.

Уколот, сказал Фил. Значит, он впустил его на борт и сделал укол. Почему он так колебался, впускать ли её? Потому, что она пришла позже? Или потому, что Зигварт наговорил ему чего-то? Странно, если он был достаточно сильно заражён глациатом, чуждой живностью, — а может, и не живностью, мнения разнились, — то не дал бы сделать себе укол, или же, получив дозу тетрамиксина против своей воли, сейчас переживал бы букет самых неприятных последствий, скорее всего лёжа в медотсеке. Да и что значит «против воли»… Доктора даже она одолеет, с Зигвартом он бы точно ничего не смог сделать, а тем более с заражённым. Изморозь — сама себе оружие и превращает в своё дополнительное лезвие каждую захваченную единицу.

Может ли быть, что ему досталось всё же меньше, а ей, исходя из всех странностей похода — с лихвой?

С тихим шумом белые двери медицинского отсека скользнули в стороны, и они вошли в проём.

Кушетки, кресло, стеклянные стеллажи в нишах. Стерильная чистота, металл и пластик. И тепло. Благословенное тепло.

Она ведь могла и не выдержать, подумала Нелл. Не починить экзоровер, не дойти, не убедить их открыть. Капитан Крамер, будь он на посту, а не в тёмной капсуле гибернации, не открыл бы ей входной шлюз, максимум — впустил бы в грузовой лифт для карантина, где и заблокировал бы. Но капитан никогда в жизни не пустил бы на борт и Зигварта, вернувшегося при таких странных обстоятельствах.

Ей так захотелось, чтобы неизбежные ребята из ELI провели свои проверки и отправились разбираться с «Паладином» сами, отпустив экипаж «Королевы Мэб» на все четыре стороны.

Впрочем, до этого надо было ещё дожить.

— Фил, вы уже с кем-то связывались?

Доктор посмотрел на неё как-то неловко.

— Нет, всё время, пока вас не было, я пытался связаться с вами. Ты знаешь сроки, до истечения которых беспокоить контору не рекомендуется.

— А последний час?

— Зигварт пришёл пешком, — извиняющимся тоном сказал доктор. — Его экзоровер вышел из строя в пятидесяти метрах от корабля.

— Максимум в тридцати. А я прошла пятьсот метров, и ты не захотел мне открывать.

Доктор вздохнул.

— Я…

— Доктор, давайте скорее сделаем ей укол.

— Заткнись, — огрызнулась она. Она просто изнывала от его присутствия. Странно, но ей было бы чуть легче при мысли, что это уже не совсем он. Тогда часть его невыносимо бесчеловечного поведения легла бы на глациат.

— Нелл, этот час ушёл у меня на медицинскую помощь Зигварту, на документирование его рассказа и попытки вызвать тебя. Ты не отвечала. Почему?

Он подвёл её к креслу, и она села. Блаженство. В пропасть Зигварта, Изморозь, мёртвый корабль, мороз и тряпку доктора. Сидеть. Тепло. Покой.

— Потому, — произнесла она, не открывая глаз, — что Зигварт выдрал мою антенну.

Она посмотрела из-под век, потому что ответом ей была тишина. Зигварт обвиняюще указывал на неё ладонью, глядя на доктора и всем своим видом словно спрашивая у него: «Ну, какова?»

— Ты тоже присядь, — сказал Фил.

Зигварт сел на подлокотник соседнего кресла с видом оскорблённого рыцаря.

— Итак, — сказал доктор. — Нелл, закатай рукав. Укол внутривенно.

— Спасибо, док. А ему, пожалуйста, внутримышечно что-нибудь. В зад. Магнезию там. И иглу возьми побольше. У тебя есть игла для крупных панцирных, Фил?

Нелл с удивлением обнаружила, что в тепле её наконец-то начало развозить. Сонная болтливость грозила захватить разум.

— Нелл, я ещё раз повторюсь… Хотя да, извини, я так и не договорил.

— Слушаю, кэп?

Доктор поморщился. Он напоминал большого робкого кролика в полосатой рубашке. Нелл вдруг почувствовала, до чего ей остохренел этот экипаж.

— Я не могу делать укол Зигварту. Он уже вколол себе тетрамиксин.

— Что? — Нелл почувствовала, что кресло под ней проваливается. — Что? Как, чем? Ты что, с ума сошёл?

Нелл вскочила с кресла, отступая к двери. Сонливость слетела, и она поняла, как ей на самом деле нехорошо. Ногти правой руки зудели невыносимо, тупая боль угнездилась в пальцах ног. Озноб никак не хотел уходить насовсем, иногда сотрясая её тело короткими приступами.

— Доктор, — сказал Зигварт, будто не замечая Нелл в упор, — сделай ей укол, пожалуйста. Скорее. Мы можем её потерять.

— Заткнись, скотина, — сказала Нелл. — Ты хотел мной закрыться. Это ты — Изморозь!

— Ты заражена, Нелл. Прямое заражение, плюс отравление продуктами жизнедеятельности. Ты можешь сама не помнить, но ещё час-другой — и ты полностью попадёшь под её контроль.

— Нет, — Нелл старалась держать в поле зрения Зигварта и Фила одновременно. — Тебе досталось больше.

— Мы вошли в кают-компанию «Паладина», и Изморозь сразу пошла к нам через стекло. Я рванул к дверям, ты — за мной. Стекло лопнуло. Тебе досталось больше. Мы дрались, Нелл. Ты испортила оба экзоровера, но один всё-таки мог двигаться. Мне ничего не оставалось, как уйти на нём.

Нелл молчала, покусывая нижнюю губу и испытующе глядя на него.

Он продолжил, со вздохом:

— Честно говоря, если ты — ещё ты, то я не понимаю, почему ты тянешь с уколом.

— Потому что ты слишком настойчиво его предлагаешь. А сам так же настойчиво отказываешься. И если уж я знаю, что Изморозь кинулась именно на тебя, то тебе я не доверяю. Жалко, поздно спохватилась.

— У тебя типичные симптомы заражения глациатом, Нелл.

— В таком случае где твои типичные симптомы воздействия тетрамиксина? Кстати, какие они вообще? — Нелл нахмурилась, закусив губу ещё сильнее. — Док, дай-ка инструкцию.

— Что? Сейчас… — как всегда, секундный мутный взгляд, а потом уже осмысленная реакция. На наркотиках он, что ли, подумала Нелл, принимая тонкий, сложенный вчетверо листок белой плёнки, которую док достал из недр чемодана.

— Я вколол тетрамиксин сразу, как только убрался на достаточное расстояние от тебя.

— Да ну? А ты в курсе, что аптечки наших роверов не заряжены сверх третьей ячейки?

Зигварт снисходительно улыбнулся. Его и без того кривой рот принял какое-то невыносимое выражение. Нелл поняла, что сейчас взбесится.

— Вообще-то, — подал голос док, — вообще-то, Нелл… Заряжены.

Мир покачнулся, а потом с сухим щелчком, похожим на звук пустого инъектора, стал на место.

— Что? — спросила Нелл.

Зигварт развёл руками, как бы повторяя: ну я же говорил. Фил потёр переносицу.

— В таком случае, — сказала Нелл, — в моём тетрамиксина не оказалось.

Уже произнося это, Нелл задумалась, вспоминая. Переохлаждение, стресс, спешка, димиксин. Бесплодная и глупая, в общем-то, попытка вколоть себе препарат номер четыре, дорогостоящий и редкий. На корабле он, конечно, есть. А вот найти его в аптечке экзоровера техобслуги шансы не выше, чем наткнуться на бронежилет в гардеробной комнате домохозяйки.

Но.

Она абсолютно не помнит, что было до того. Что вообще произошло там, у «Паладина» — между тем, как под напором Изморози лопнула переборка в стылой кают-компании грузовоза, и тем моментом, когда она обнаружила себя починяющей гидравлику ровера.

Она поглядывала то в инструкцию, то на Зигварта, беспокойно ёрзавшего на подлокотнике кресла, то на доктора с медицинским пистолетом. Док наконец решил хоть что-то сделать и теперь заряжал патрон с малиновым крестом.

— Откуда он в аптечке? — спросила она. — Почему? С каких пор, что он там делает, и почему я не в курсе?

— Ну… — док замялся, нервно перебирая капсулу пальцами. — На самом деле директива пришла уже больше недели назад… и я сразу зарядил все аптечки, а как же. Тетрамиксин, пентамиксин…

Нелл присвистнула, поглядывая в бумагу. Конечно, может статься, что её отрывочная амнезия связана с выделениями глациата, но…

— …Но, понимаете, вся эта история с капитаном… Я… Как старший по званию… Ну, я же медицинский офицер…

Терпеливо ожидая, когда док скажет что-либо полезное, Нелл отыскала взглядом строчку «Побочные эффекты».

«…Головокружение, судороги, психотические или параноидальные состояния… Парестезии, тревожность, спутанность сознания, энцефалопатия».

— …Я сделал всё по инструкции… Но, наверное… Я же сообщил перед высадкой, Зигварт, я, наверное, сказал тебе?

Док что-то ещё говорил, Зигварт недобро смотрел на Нелл. Та оторвала взгляд от листка, едва док закончил заряжать инъектор. Тот, матово-керамический и сияюще-хромовый, вызывал у Нелл нервную дрожь. Она не любила вида медицинских инструментов.

«…Нарушения памяти, нарушения восприятия времени, галлюцинации, позже — сонливость…»

— Зигварт, я же тебе говорил? — спросил доктор с надеждой в голосе.

— Я уверен, что ты говорил и ей, — он кивнул в её сторону подбородком, что вызвало у неё новый приступ злости, — но, как видишь, она ничего этого не помнит. Хотел бы я знать, что она теперь нам расскажет.

— У «неё» есть имя, — ледяным тоном произнесла Нелл, глядя между тем в инструкцию.

«…Явная схожесть с симптомами глациальной инвазии…»

— Нелл, я бы на твоём месте сделал укол.

— Зигварт, — сказала она, отложив инструкцию. — Кто-то из нас ошибается или врёт. Я думаю, кто-то из нас — Изморозь. Я думаю, это ты. Я тебе не верю.

Интересно, подумала Нелл. Если Зигварт так сильно хочет, чтобы я согласилась на укол, не значит ли это, что одну дозу тетрамиксина я уже получила? А вот повторная может привести к мозговому расстройству, анафилактическому шоку, параличу, коме и прочим последствиям.

Предположим, подумала она, я — Изморозь, а он — нет. Тогда я сейчас сделаю большую глупость.

Но если он врёт, тогда больше ничего не остаётся.

— Хорошо, док, — сказала она, шагая к Филу. Он кивнул, повернувшись к столику с медицинским пистолетом, и Нелл вывернула ему руку, повалив на стол, выдернула из его кобуры станнер и бросилась к дверям прежде, чем Зигварт выхватил оружие.

…Рифлёный пол. Скудное освещение. Трюм.

Нелл не сбежала по лестнице, а спрыгнула с неё. Где-то позади грохотал ботинками Зигварт. Ожившая мания преследования, подумала она, ныряя на очередной пролёт ниже. Галлюцинации воплотились, паранойя оправдалась, а вот теперь ещё и погоня. Полный набор сумасшедшего.

Она обернулась на бегу. Косая скачущая тень неслась за ней по стене: Зигварт спускался следом.

Она развернулась против хода движения и нажала на спуск. Разряд прошил кондиционированный стерильный воздух с сухим треском и влип в поручень. Зигварт прыгнул, преодолев оставшиеся ступени по воздуху. Станнер томительно медленно запищал, накапливая заряд, и она бросилась бежать дальше.

За угол. На колени. Люк. Ручка. Рвануть вверх.

Вздохнула независимая пневматика, и Нелл нырнула в темноту.

Над головой с треском прошла рукотворная молния, впилась в металл. Нелл рванулась вперёд, зашибла голень, упала, почти ничего не различая в темноте, в редких вспышках не проснувшихся ещё оранжевых газоразрядных ламп, и откатилась за ребристый контейнер. Тень на секунду перекрыла сноп света с верхней палубы, казавшегося голубым в противовес оранжевому дрожащему полумраку трюма. Тяжело ударили об пол ботинки Зигварта.

Изморозь, инопланетное оружие, обходящееся без солдата, шла к ней, завладев человеческим телом.

Настоящего Зигварта уже нельзя было вернуть — по крайней мере, не здесь, не в корабельном медицинском отсеке. И хотя Зигварт пытался прикрыться ею на «Паладине», она ощутила к нему что-то вроде жалости: судьба, которой он так хотел избежать, что пошёл на подлость, подмяла его целиком.

— Не-елл!.. — позвал он. — Не-е-элл!..

Она затаила дыхание, подобрав колени и направив жало оружия вверх.

— Выходи, тебе нужен укол! Иначе мы уже не сможем тебе помочь!

Да, подумала Нелл. Будь она заражена Изморозью, для укола было бы уже поздно. Не для Изморози — для неё. Как сейчас происходит с Зигвартом: тетрамиксин убьет весь глациат в его теле, но изменения в мозгу это только усугубит. Нужна заморозка, гемодиализ, комплексные инъекции, вентилирование лёгких, искусственные почки, курс лечения… И это всё не даст гарантии, что Зигварт придёт в себя. И каждая минута, проведённая Изморозью в его теле, только усугубляла ситуацию.

— Неееелл! Выходи!

Совсем близко. Он идёт вдоль контейнера, но с другой стороны.

— Нелл, ты же понимаешь, что не можешь быть уверена в том, что помнишь, — сказал Зигварт. Он остановился и, наверное, сейчас оглядывался вокруг. — Я знаю, что кажусь тебе врагом, чудовищем, инопланетной нелюдью. Твоя логика, основанная на ложной памяти, безупречна, но… Построение логических выводов на основе абсолютно нелогичной предпосылки — это признак болезни, Нелл. Ты больна. Понятно, что глациат защищается, — Зигварт снова двигался, голос его блуждал, пока она бочком сдвигалась за угол контейнера, — и убеждает тебя — настоящую тебя, если ты ещё есть, — что ты уже принимала тетрамиксин. И это при том, что, как только ты вошла на корабль, ты утверждала, что даже не подозревала о директиве Корпорации и тетрамиксине в аптечке! Ты противоречишь сама себе, но даже этого не видишь! Глациату выгодно, чтобы ты сначала забыла об этой директиве, а теперь забыла о том, что говорила полчаса назад! Ты-то не видишь этого, Нелл, но я! — он со значением повысил голос, и ей стало мерзко. — Я — вижу.

Вдохнув, выдохнув и снова вдохнув, Нелл резко поднялась на ноги. Зигварт успел только повернуть голову, когда она нажала на спуск.

Невидимый луч лазера прошил в воздухе плазменный канал, и мощный разряд электричества в ту же секунду устремился по нему к Зигварту.

Тонкая, почти не ветвящаяся молния в последнюю секунду отклонилась и влепилась в балку — электричество нашло себе путь с меньшим сопротивлением.

Прежде чем он успел выстрелить в ответ, Нелл, ослеплённая вспышкой, пригнулась и побежала за контейнерами к камере грузового лифта.

— Нееееелл! — взревел позади Зигварт, выскочив в тот же проход. Нелл заметалась, сунулась за ближний контейнер. Разряд с треском прошёл мимо, оставив на сетчатке ещё одну неровную зеленоватую полосу.

Теперь она оказалась зажата в щель между контейнерами, стоявшими вплотную к стене, а Зигварт контролировал проход. Подошвы бухали по полу всё ближе. Он шёл быстро и не скрываясь.

Лифт, подумала Нелл. Лифт лифтлифтлифт… Это единственный путь.

Она свободной рукой вытащила из внутреннего кармана жвачку, откусила прямо с фольгой, двинула челюстями буквально два раза и, выплюнув липкий комок на ладонь, замазала им глазок наводящего лазера. Ей не нужно было, чтоб лазер прошивал плазменный канал для электрического разряда. Пусть разряд ищет канал Зигварта.

Молча, сжав зубы, Нелл вывернула регулятор на максимум. Взять током Изморозь было нельзя, а вот занятое ею тело — можно.

— Не-ееэлл! — позвал близкий голос, и Нелл в ярости вышатнулась из ниши в проход, выставив вперёд левую ладонь и нажимая на спуск одновременно.

Расстояние было минимальным, Зигварт выстрелил первым. Разряд ударил в руку, скользнул по ней и, моментально сломавшись, шибанул в её разрядник на миг позже, чем она нажала на спуск.

Но разряд Нелл, лишённый теперь своего канала, рванулся по пути, прожжённому лазером Зигварта, и ударил точно в глазок лазера его станнера, выбив оружие из руки.

Зигварт явно не ожидал подобного. Она должна была упасть, сражённая ударом тока; по-хорошему, она должна была упасть ещё снаружи, не дойдя до шлюза, замёрзнуть в страшной ночи.

Но вряд ли Зигварт когда-либо читал её медицинскую карту.

Глаза его округлились, и Нелл со стоном, занемевшей левой рукой неуклюже ударила его в челюсть. Без какой-либо ловкости, но с силой.

Голова его мотнулась. Она ударила ещё раз, рукоятью разряженного станнера, и побежала.

Ей хватило выгаданных секунд, чтобы достичь шахты, поднять щиток на кнопке и надавить.

Лифт пришёл моментально — корабль был не так велик.

А в лифте её встретил Фил с медицинским пистолетом.

Загнали, подумала Нелл. Она толкнула доктора, навалилась с разбегу, прижала его к стене и вдавила кнопку лифта с такой силой, что сама испугалась.

Док оттолкнул её, и она позволила себе отлететь к створкам, чтобы воспользоваться дистанцией.

— Нелл, — выдохнул он, поднимая медицинский пистолет. — Тебе нужен…

В нарушение всякой субординации она ударила медицинского офицера левым кулаком снизу вверх, прямо в солнечное сплетение, вооружённой рукой отбила автоматический шприц, с которым док управлялся всё же лучше всех, ткнула ему в горло почти разряженный станнер с залепленным лазером и нажала на спуск.

Доктору хватило. Он эпилептически дёрнулся, будто хотел станцевать, и упал на чистый пол лифта.

Нелл выругалась, увидев, как растекается тетрамиксин из лопнувшей ампулы. В драке она слишком сильно приложила станнером по шприцу.

Первым делом Нелл ввела на пульте лифта сервисную комбинацию, блокирующую вызов лифта. Если Зигварту захочется наружу, пусть идёт в обход, через центральный шлюз.

Такие штуки она знала ещё со времён работы тестировщиком. Это не было великим секретом, но вот Фил, она могла ручаться, не знал.

Потом вытряхнула разбитую капсулу, бросила мёртвый станнер, сунула за пазуху медицинский пистолет. Капитанского ключа у дока при себе, конечно, не нашлось. Ну да ладно.

Она могла бы отправиться на любую из верхних палуб, и, если бы ей повезло не пересечься с Зигвартом, был шанс успеть найти оружие, лекарства, воспользоваться передатчиком.

Но она должна была знать наверняка. Выяснить одну вещь. И для этого ей нужно было покинуть борт.

Она выдернула пару кислородных масок из ниши возле кнопочного блока. Вытащила из кармана остатки клейкой ленты, торопясь, стянула доку руки и ноги, натянула маску на его лицо. Вторую надела сама.

Нажала на кнопку, и внешние створки с тихим шумом, под мигание оранжевой крутящейся лампы, стали раздвигаться.

Тёплый воздух стремительно бросился наружу, заложило уши от перепада давления. А потом внутрь заглянула снежная ночь.

Фил, очнувшийся от притока кислорода, замычал. Заткнись, подумала она, выходя наружу. Заткнись и жди.

О, как было холодно. Как было холодно.

Ветер не дул — он бил, бил огромным молотом стылого металла, который никогда не ковали на огне — этот Мьёльнир не знал огня, он знал лишь вечную мерзлоту.

Снег не холодил — он убивал, казнил каждую точку тела, которой касался. Кристаллизованная гибель сыпалась с чёрного неба, казалось, из самого космоса, из центра вымороженной пустоты, если у этого абсолюта мог быть центр.

Мороз не морозил — он отбирал, отнимал тело, слой за слоем, и только где-то там внутри, в центре вселенной холода, в центре Нелл, билось ещё чуть тёплое сердце.

Билось, заставляя шевелиться лёгкие, чтобы те дышали. Стучало, заставляя кровь циркулировать там, в далёких-далёких, мифических, как левиафан и бахамут, ногах.

Холодно, слишком холодно, думала она, и эти мысли метались поверх других, медленных, как сомы в полупромёрзшем пруду, которые поднялись из подсознания, когда сознание начало засыпать, утомлённое холодом.

Холодно. Но она ещё идёт. Дышит. Не падает. Не кричит от боли. Не спит.

На секунду ей показалось… что светит солнце, закатное солнце, снег отражает его свет, такой яркий после сумрачного нутра.

Да, да, отмахнулась она. Может быть. Может быть.

Док в открытом лифте защищён хотя бы от ветра. Она не могла оставить шлюз лифта закрытым — без капитанского ключа попасть в корабль снаружи было невозможно.

Дока, если что, можно будет откачать, даже если системы лифта не справятся с поддержанием температуры. Если, конечно, Зигварт не доберётся до него первым и не решит, что ослабленный доктор Филс — отличный носитель. Нелл прикинула, что Изморозь-Зигварт уже достигла той стадии, когда могла бы сама стать источником заражения.

Или же они правы, и сейчас её мозг и тело отказывают ей, подменяя воспоминания и саму её суть. Может быть, Зигварт и правда получил свой укол вовремя, а она… А она — нет.

Почему ты ещё идёшь, Нелл? Люди не выживают на таком холоде без одежды. Люди не дышат на таком холоде.

Значит ли это… Значит ли это…

…Что Зигварт прав? Что это она — тварь, Изморозь, пришелец, зверь в шкуре человека, ренегат? Значит ли это, что Зигварт человек? Зигварт, толкнувший её навстречу нелюди — человек? Зачем же такой человек?

Мысли путались. Пруд промерзал до дна, давил неповоротливых сомов массой льда.

На секунду… снова лишь на секунду, но ей показалось, что ей тепло. Жарко. И ярко. Холод лишь кусает за шею, а от пламени, рекой истекающего из горелки, пышет жар. Она жжёт ровер, и это правильно.

Нелл испугалась, вздрогнула. Да и не жгла она никакой ровер. Никогда.

Она тут же потеряла мысль, — о чём-то значимом, но это было не важно.

Она дошла.

Экзоровер Зигварта стоял лицом к ней, распахнутый, опустошённый и выжженный.

Пламя закоптило корпус снаружи длинными клиньями, языками; нутро чернело, вязкая пена гасителей, перемешанная с пеплом, смёрзлась и посерела.

От неожиданности Нелл совсем очнулась. Только от этого стало ещё холоднее. Она понимала, что долго не выдержит.

Нелл в смятении смотрела на сожжённое нутро экзоровера. Если Зигварт сжёг его после того как прибыл… Док не мог не заметить.

Если он загорелся во время похода… Как он дошёл?

Если я сожгла…

Если он сгорел там, то Зигварт мог добраться на нём в единственном случае. Если ему не важен был температурный режим. Если ему не мешал холод.

Если Зигварт стал Изморозью. Значит, Нелл права.

Ей оставалось только подтвердить свои догадки или опровергнуть, пока руки ещё слушались и пока у неё оставался воздух — на экзоровер рассчитывать не приходилось. Я уже не смогу вернуться, подумала Нелл, скорее всего не смогу.

Нелл попыталась добраться до инъектора, но спёкшийся пластик, заледеневшая пена, нагар не дали ей этого сделать. Как Зигварт управлялся с ровером — было малопонятно; единственное, что он, видимо, смог — это врубить автопилот, последний записанный трек. К кораблю.

Нелл спрыгнула на землю. Оглянулась, но в глазах плыло, и сквозь иней на ресницах и снегопад она ничего не увидела. Никого? Или тёмная фигура в снегах? Или тысяча тёмных фигур в миллионе прорех снегопада? Всё могло быть.

Она обошла ровер, держась за корпус. Наверное, чудовищно холодный — она всё равно не чувствовала.

Горелки на этом ровере тоже не было. И набора с пиропатроном и ракетницей. Но она слишком устала, чтобы думать об этом.

Она нашарила внешнюю крышку медконтейнера, ту, через которую вставляли картридж с лекарствами.

Нажать, утопить, сдвинуть… Сдвинуть же…

Крышка упала в снег. Нелл сунула правую руку внутрь, нажала на защёлки и потянула.

Ничего. Или всё примёрзло, или она не туда нажимала. Поди пойми.

Она начала сначала. Ну чему же там примерзать, там керамика, сообразила она. Я просто не чувствую, что делаю.

Наконец скобы подались, и тяжёлый картридж аптечки скользнул ей в руку.

Она вынула его — за ним тянулся шлейф проводов — и перевернула. Не уронила только чудом, поддержав бесчувственной, как полено, левой.

Слава богу, никаких защёлок для ногтей, всё было рассчитано на то, чтобы с ним можно было обращаться в перчатках скафандра.

Крышка отправилась в снег, в компанию к первой, бесшумно, как будто её обронил призрак. Я и есть призрак, подумала Нелл, призрак в холодном теле.

Аптечка Зигварта была полна. Он не использовал ничего.

После мороза, после похода на наполовину сожжённом экзоровере… Ничего.

Но главное — тетрамиксин был на месте. Зигварт врал.

Нелл замерла, взгляд её провалился в пустоту, вдох прервался на пике.

И глаза заслонила совсем другая картина, встала на место, как следующий кадр в диафильме. Нелл вспомнила.

… Вспомнила, как Зигварта накрыла голубоватая, иглистая ползучая волна, похожая на завиток огромного морозного узора…

Вспомнила, как бежала по коридорам «Паладина», не выпуская ящик с инструментами, к светлому квадрату шлюза, вспомнила, как выдыхала до обморока и вдыхала холодный воздух, выдыхала и вдыхала, пытаясь прочистить лёгкие от чуждой пыли. Они пошли без респираторов, господи, встретить Изморозь в этом квадрате казалось таким же нереальным, как повстречать акулу в деревенском пруду. Они не были готовы.

Вспомнила, как хотела скорее влезть в ровер и убраться прочь, но задержалась, чтобы сжечь второй.

Она зря не использовала пиропатрон, думала, хватит горелки. Она сдёрнула её с ровера Зигварта и выжгла ему всё нутро. Жгла, испаряя противопожарную пену гасителей, пока в горелке не кончилась смесь. Она понимала, что при таком количестве, которое он схватил, тетрамиксин ему уже не поможет. А пустить заражённого глациатом в ровер она не могла.

Вспомнила, как он выбрался из корабля, как говорил с ней, пытаясь убедить, что это он, Зигварт, правда, по-настоящему, грозил, плакал, пока она жгла его ровер. Изморозь боится огня, и он не подошёл к ней, пока в баллоне хватало горючего. Но саму её бросало в липкий пот от ужаса перед близким огнём.

Вспомнила, как дралась с ним, когда совершила ошибку — выжгла весь баллон раньше, чем отступила к своему роверу.

Как он отбросил её в снег и вскочил в нутро, и как она, пневмоножницами подцепив защёлку, выломала крышку отсека гидравлики, так, что винты с сорванной резьбой разлетелись по округе, и закусила шланг, второй.

Он ударил её манипулятором, раскроив лоб, но вскользь — машина уже не слушалась. К тому времени, как он выбрался из кабины, она успела отцепить вторую горелку. Он потратил лишние десять секунд на то, чтобы тем же манипулятором вырвать из-под кожуха на плече антенну, и это её и спасло.

Она отгоняла его короткими языками пламени, но не учла одного — выгоревший экзоровер быстро остыл на морозе и сохранил способность двигаться. Зигварт ушёл к кораблю. Скорее всего, выбросив набор с пиропатроном, на всякий случай. Чтобы никому не досталось возможности применить против него огонь.

Нелл забралась в кабину, безо всякой надежды выбрав укол тетрамиксина. И он сработал. Побочные эффекты накрыли её с головой.

Но она смогла починить шланги.

И вот теперь стояла здесь, возле корабля, на лютом морозе инопланетной ночи, и понимала, что всё было зря. Зигварт победил.

…Тени на краю поля зрения как-то изменились, и Нелл вышла из оцепенения. Вытащила из-за пазухи медицинский пистолет — и тут поняла, что не сможет его открыть: не хватало рук.

Тогда она бросила коробку в снег, упала на колени, положив пистолет на углекислоту. За низкопористые керамические части она не боялась, а вот ударная сопротивляемость стали… В такую стужу она будет хрупкой, как лёд.

Кстати, как там мои подошвы, подумала Нелл. Наверное, никак. Наверное, их давно нет, а по их кусочкам можно было бы, как по хлебным крошкам, найти дорогу обратно, если бы не снегопад. Азот, конечно, не сдастся, а вот углекислота продолжала сыпаться.

Она нажала на четвёртую капсулу, отсчитав дважды, боясь ошибиться, и та выпрыгнула из гнезда на три четверти. Удобно, всё очень удобно… Но не на морозе, близком к сотне.

На тёмном стекле капсулы, на дне, была метка, но ни цвета, ни цифры Нелл разглядеть уже не могла.

Кто-то вышел из-за ровера, со спины. Нелл вдохнула, как могла, взяла пистолет, предельно сконцентрировавшись, открыла его и вставила капсулу в приёмник.

Очень осторожно защёлкнула, боясь сломать. Вроде получилось.

Она попыталась встать, но не смогла. Может, колени примёрзли, а может, отказали ноги, но когда кто-то сильно ударил её в спину, между лопаток, она упала лицом в снег.

Зигварт мог просто поставить на неё ногу и держать так, пока она не задохнулась бы. Гипоксия уже началась, и от короткого полёта сквозь дрёму в финальную бездну её отделяло совсем немного. Но Зигварт не был человеком, ему нужно было тело. Ослабленное и переохлаждённое тело Нелл подходило очень хорошо.

Он перевернул её, рывком. Она открыла глаза и смотрела на него сквозь белый мех ресниц.

Зигварт был в своей зимней форме. Ледяная бледность лица, глаза, затянутые морозным узором — ему незачем было больше скрываться, и Изморозь заняла его целиком.

— Ты киборг, что ли? — спросил он у Нелл. — Как ты ещё шевелишься?

Рука с пистолетом утонула в пушистом снегу. Он её не видит, подумала Нелл, он не видит его.

Он нагнулся и содрал с неё маску, сорвав кожу с губ, примёрзших к мундштуку. Странно, но дышать стало легче, в голове прояснилось — видно, фильтры давно промёрзли, и Нелл просто задыхалась. Сквозь жемчужный, чуть багровый медленный сполох падал снег. Она не ручалась, что видит сияние инертного газа — может, это была вспышка в мозгу или на умирающей сетчатке.

Зигварт стал коленом ей на грудь, наклонившись, словно для поцелуя. Нелл согнула руку, и волна омерзения помогла ей в этом.

Он дёрнул головой и вскинул руку, чтобы отбить, отбросить, но предплечье Нелл встретило и выдержало удар, и с короткой дрожью, отдавшейся в костях, рука её преодолела сопротивление руки Зигварта. Очень сильное, яростное сопротивление Изморози. Всего на пару секунд, всего на десяток сантиметров, но этого хватило, хотя по костям плеча словно скрежетнуло долото, а связки свело тупой болью.

Игла вошла ему в шею, и Нелл нажала на спуск. Пневматика сработала, всё-таки сработала, и тетрамиксин рванулся в кровь Зигварта, поражённую чуждой жизнью. Он дёрнулся, измученная перепадами температур игла сломалась, но почти вся доза уже была в нём.

Он сгрёб её за ворот одной рукой, так что комбинезон порвался, как целлофан, и легко поднял со снежного ложа. Она сжала зубы, уверенная, что сейчас он убьёт её головой о ступню ровера или наотмашь размозжит ей череп, но он лишь начал выгибаться назад, складываясь затылком к пяткам. Ледяные глаза затекли синим, хрустнули, крошась друг о друга, прозрачные зубы, заострились черты под бледной бумажно-ломкой кожей. На губах, замерзая мохнатыми ледяными шипами, пузырилась белая пена.

Нелл выдернула ноги и отползла на бесчувственных локтях.

Тело Зигварта покрылось белыми и синими иглами, они задрожали, вытянулись дергано, рывками, и смялись с шорохом, осыпавшись осколками и оставив некрасивую коросту.

Изморозь сдохла.

…Нелл втащила Зигварта в шлюз, к доку, упала возле и долго, долго — как ей показалось — лежала рядом. Док оставался без сознания, но дышал. Она прихватила тримиксин из аптечки ровера, но колоть Филу добутамин с глюкозой и стимуляторами ей было страшно. Она примерилась было, поглядела на блеск свежей сменной иглы, выскочившей из барабана медицинского пистолета, и не решилась. Может, он вырубился от холода, а может, от нервов. Она сняла с него маску, когда стабилизировалось давление, и, не найдя ничего острее иглы пистолета, ею распорола скотч. Док застонал. Она оставила его в лифте, на этот раз заблокировав внутренние створки дверей уже с палубы.

Пусть они все полежат там. Я больше никого не выдержу, думала Нелл, поднимаясь по лестнице в рубку.

Лестница была бесконечной и крутой, как скальная вершина. Нелл думала, что упадёт или уснёт где-то на середине, но нет.

Из рубки открывался вид на заснеженную равнину. Прожекторы не горели, и долину, засыпанную чудовищно холодным и очень-очень белым углекислым снегом, освещали лишь бледное сияние небес и, сквозь поредевший снегопад, свет соседней планеты, газового гиганта. Кое-где равнину вспарывали скалы. Нелл видела свой ровер, замерший с откинутым кожухом. Он показался ей маленьким, неуклюжим здесь, посреди чужого мира, но она была остро благодарна ему — даже такой, он вынес её оттуда, выдрал, только сам не дошёл.

Зато я дошла, медленно, сонно подумала Нелл. Она знала, что скоро, после пережитого и под действием лекарств, она отключится, она жила уже на каком-то третьем дыхании, когда усталость становится не помехой жизни, а формой этой жизни, но она не была железной, не была киборгом.

Разве что чуть-чуть.

Семь лет назад, во время пожара на космической станции, она потеряла пятьдесят процентов кожи, получила ожог слизистой и рассталась с одной рукой. Теперь всё это заменяли ей полимеры и композиты. Только потому она смогла дышать в местной ночи, только потому не обморозила лицо и руки. Потому он не смог отбить её замах. Приводы искусственной конечности выдержали всю силу Изморози. Нелл понимала, что, скорее всего, повредила что-то и в руке, и в живой ткани плеча, но это было не важно, это было поправимо, как и разошедшаяся на лбу линия между живой кожей и искусственной.

И прежде чем упасть в кресло и отключиться, Нелл подошла к передатчику и вбила код, короткий и общепринятый в таких ситуациях. Как только он достигнет ближайшей станции, засуетятся люди, наполнится слухами и приказами сеть, оживут дюзы — цепкая машина Корпорации придёт в действие, и через какое-то время корабли с медиками, военными, с агентами ELI явятся сюда.

Могучий код. Но простой.

Четыре. Нелл нажала всего одну цифру и ввела подтверждение, сопроводив его своим идентификационным номером, зашитым в память. Ситуация четыре, технический офицер Унельма Миккельсдоттир.

Нелл вдавила клавишу отправки. Тихий короткий возглас зуммера, подтверждающий передачу.

На деревянных ногах Нелл дотянула до капитанского кресла и рухнула в него, закрыв глаза. И наступила тишина. И темнота.

Глафира

«Глафира» — транспортный корабль, недавно вернувшийся на Таглу с далёкой Земли. Странно: на борту никого нет, бортовые журналы повреждены, а «Ермил», корабль военных, пристыковавшийся первым, не подаёт признаков жизни. Все как будто исчезли… или нет?

2014 г.

Им обоим не нравилась темнота за створками. Густая, масляная, и какая-то грязная. Казалось, она вот-вот потечёт из щели, как мазут. Луч фонаря елозил по рифлёному полу, рождая тусклые колкие отблески. Дальше не видно было и этого, словно на пол тоже налипла тьма.

В окружающем мраке стоял глуховатый, с призрачным эхом, рокот. Иногда казалось, что это не шум самого корабля; что это возится и мычит кто-то огромный там, в темноте.

— «Арвид», ответь, вызывает Северин. — Тишина и фоновый шум, в котором можно услышать всё, что угодно. — «Арвид», ответь, у нас проблемы.

— Сеееееиии шшшттттииииём, Сшшшшшсссшшшшня?

Северин ругнулся и отключил рацию. Нужно было ждать окна, хоть убейся.

Вынужденное радиомолчание раздражало. Обычно Северин не замечал за собой склонности к разговорам, и чужие голоса под шлемом не любил. Они напоминали ему крошки за воротником, свитер с колючим горлом, зуд недельной щетины и прочую дрянь. Но сейчас, здесь, он готов был признать, что людского присутствия, хотя бы в аудиоформате, ему не хватает.

А чтобы поговорить с Оксаной, приходилось прижиматься шлемом к шлему — на ближней дистанции связь работала почти так же паршиво.

Старый корабль был безлюден, по крайней мере грузовые палубы, по которым они шагали сорок минут, пока не упёрлись в заклинившую дверь.

Это были объёмистые, пустые помещения, занимавшие в кормовой части почти всё пространство, от борта до борта. Стены, расчерченные проводкой, сварными швами, ребристыми креплениями для дополнительных настилов, терялись в темноте; луч фонаря едва добивал до них. А за ними, за слоями термоизоляции и композитами обшивки, был космос. Глубокий, открытый, как ни назови. «Глафира» пришла оттуда, из-за границ системы.

Здесь не было следов человеческого, а хоть и нечеловеческого, присутствия. На решётках перекрытий лежала пыль, и на ней отсутствовали отпечатки ботинок. Значит, команда «Ермила» сюда не добралась.

Хрен знает куда все делись, подумал Северин, и в очередной раз протёр манжетой перчатки стекло шлема. Военные уже около четырёх часов не выходили на связь. А во время последнего сеанса велели ни за что не подниматься на борт «Глафиры» без скафандров и не дышать её воздухом. Поэтому и Северин, и Оксана пользовались только баллонами, заблокировав внешние очистные фильтры, позволявшие забирать кислород снаружи.

Вообще-то Северин знал обо всём этом лишь со слов капитана — запись им никто не прокрутил, что было несколько странно, но, с оглядкой на военное присутствие — ожидаемо, пусть и несправедливо. Вот и думай, размышлял он. Велели как — с пояснениями, без пояснений, сдержанно, но настойчиво, или с криками на последнем дыхании? Не хотелось так думать о военных, но почему-то ведь теперь они молчали.

В скафандре, хоть и дешёвом, конечно, он не ощущал никакой внешней температуры, а термометр на запястье уже месяца три как сбился и ничего толкового не показывал, но… Если полумрак грузовых палуб казался холодным и сухим, то темнота в узком проёме раздвижных дверей почему-то выглядела затхлой и тёплой. Наверное, потому что там не было этих тусклых зеленоватых огней, сдыхающих под сводом, холодного пыльного блеска силовых ферм, серого ячеистого настила палубы, железного пунктира косо свисающих цепей. Северин пока не чувствовал поплывшего вектора притяжения, а вот крюки лебёдок уже начали отклоняться — генератор гравитации, который зависел от основной силовой установки, давал сбои.

Северин перестал светить в проём — всё равно без толку, фонарь-то ещё просунешь, а шлем уже никак — и отошёл влево, к ручному вороту, который они с Оксаной так и не смогли сдвинуть, как ни налегали на ручки по краям кольца. Махнул напарнице рукой, — мол, не вышло, ждём; прислонился стальной переборке, и стал смотреть наверх, в покачивающуюся, располосованную сталью темноту.

Корабль не молчал ни минуты. То был глухой в разреженном воздухе, бессмысленный, нелюдской стон машины, впавшей в забытьё. Он пробирался сквозь все слои скафандра, резонировал через подошвы, полз по ногам, вызывая какое-то нервное чувство в коленях; проникал под шлемы и никуда не уходил. Иногда этот душу тянущий звук расплетался на составляющие, и они начинали звучать будто бы по отдельности, каждый на своём слое. Словно усталый оркестр интровертов — все вместе и каждый в одиночестве. Звуки падали в тишину и выкатывались обратно, отторгаемые нею. Бессмысленные, тяжёлые, как дурной сон.

Противно и тоскливо, как забытая собака, выл где-то в вентиляции разреженный воздух. Может быть, из-за разности давлений в дальних концах огромного корабля — никто не мог поручиться, что обшивка не имеет пробоин; что цел шлюз, к которому пристыковался «Ермил», челнок военизированной команды. В конце концов, никто ведь не знал, что случилось с грузовиком на пути домой.

Угрожающе рокотал медленно, но верно раздираемый гравитационным взаимодействием корпус. Звук походил на замедленный скрип каких-то чудовищных, космических качелей. Он был гораздо более низок и нетороплив, но так же безысходен. Силовая установка продолжала пытаться завесить корабль в точке Лагранжа между Тагла-6 и её крупнейшим спутником, но грузовоз медленно сваливался к тёмно-зелёному, едва ли не бесцветному боку космического гиганта. Впрочем, отсюда, из железных недр корабля, ни планеты, ни тупой каменной морды спутника, ни далёкой искры Таглы видно не было.

Слабо, призрачно, словно какие-то потусторонние, мёртвые колокольчики, звенели покосившиеся цепи лебёдок, закреплённых под сводом.

Скрипели, шуршали, потрескивали, а иногда падали со звоном ещё какие-то невидимые в темноте части, поскольку искусственная гравитация сбоила всё сильнее, от чего казалось, что помещения корабля заваливаются на бок, вправо. Будто судно и вправду тонет. Северин от этого нервничал, ему начинало казаться, что они опасно близко к планете, что ледяной, сокрушительный гелиево-метановый океан атмосферы уже лижет тёмные борта грузовоза, никогда не видевшие никаких атмосфер — тяжёлые межзвёздные грузовики со времён колонизации системы обретались на орбитальных верфях.

Вопли радиоэфира заставляли держать связь выключенной почти всё время. Они слишком действовали на нервы, а на малой громкости похожи были на шёпот, да настолько, что всё время хотелось обернуться, хотя ни внутри скафандров, ни снаружи, кричать и шептать словно бы не по-человечески было некому.

Северин никогда раньше не бывал на таких кораблях. Колония на Тагла-2, и вторичная колония на Тагла-4 были основаны около полусотни лет назад, так что родился он уже здесь.

Два года назад отказала основная антенна межзвёздной связи, служившая, кроме прочего, маяком для звездолётов; оплот и столп дальней коммуникации Таглы. Корабли из метрополии, и так редкие, перестали приходить — вероятно, Земля посчитала, что колония погибла. Такое случалось. Возможно, спасательная или разведывательная экспедиция из Солнечной системы собиралась наведаться к ним, возможно — нет. Неизвестность и информационная пустота не устраивала ни руководство, ни жителей колонии.

Тогда Тагла снарядила старый транспортник, «Глафиру», для полёта к родной планете. За запчастями и в целях общения. «Глафира» покинула пределы системы год назад. Северин огляделся, покрутил головой. Корпусом. Налобный фонарь — штука хорошая, но что в нём толку, если шлем не вращается вместе с башкой?

Корабль не отвечал на его вопрос. Он стонал, как тяжелобольной, его огромное, стальное и керамическое тело низко гудело от напряжения.

Вчера внезапный направленный сигнал показал, что «Глафира» вышла из межзвёздного режима, совершила торможение и попыталась прибегнуть к аварийной, автоматической стабилизации близ первой встреченной планеты. Это был второй от края газовый гигант системы, Тагла-6. Судя по всему, силовая установка корабля была серьёзно повреждена. Находилась она между кормовыми отсеками для грузов и центральной жилой частью корабля. И вот как раз к ней они сейчас и не могли выйти.

Мы потеряем «Глафиру», подумал вдруг Северин. И «Ермил». Мы ничего не узнаем, и нам придётся отстыковываться и улетать, всё равно ответов или запчастей с Земли здесь нет. «Глафира» не бывала в окрестностях Земли с тех пор, как сошла с лунных стапелей шестьдесят лет тому назад.

Лучше не думать об этом. Он — простой ремонтник, а здесь незадолго до того сгинул спецотряд солдат Научного Центра. И ни следа, ни звука. На всякий случай ремонтный челнок, на котором Северин служил механиком, пристыковался не к основным гражданским шлюзам, как «Ермил», а к вспомогательному грузовому, одному из трёх по правому борту. Левый борт корабля был обращён к планете и скрывался в тени. «Ермил», кстати, находился именно там, и визуально они его состояние так и не оценили. Впрочем, габариты на оперении всё же горели, на «свой-чужой» автомат откликнулся, а вот на вызов — нет. Как и никто из команды, от пилота до солдат.

…Стоять и ждать было невыносимо, и Северин попробовал вызвать «Арвид» снова. Электромагнитный хаос, творящийся в эфире, оставлял для связи лишь небольшие промежутки.

Он щёлкнул рацией, поморщился.

— «Арвид» вызывает Северина, Северин — шум, неразборчиво… — …ём. «Арррршшшщииин приёууууууу…

«Арвид» посылал сигнал за сигналом, когда приближалось окно. Примерно каждые двадцать минут — только вот промежутки становились всё больше и больше — генераторы «Глафиры» замолкали, и в электромагнитном аду эфира волны переставали бесноваться и становились способны донести сообщение.

— Авиииииииууссзывает Северина, Сссссшшшш приём.

— Северин слушает. Почти чисто, «Арвид» приём.

— Понял, Северин… Понял. Шшшшше находитесь?

— Возле выхода со второй грузовой палубы к силовой.

— Джжжшссссууууииииеверинкжк сжсжтж мжн пжщм?

Как надоело. У него начинала болеть голова. Он нажал отбой. Лучше ещё подождать.

Беспамятный стон и металлический хрип, глухо блуждавший под потолком, беспокоил цепи, рассыпался по решёткам пола, тыкался в тёмные углы. Северину всё больше казалось, что в этом звуке есть органическая нота, и против воли он поглядывал наверх — а точно ли это ребристый кожух лебёдки, точно ли гнутые балки ферм и стылые аварийные огни, а не рогатая тварь, которая угнездилась в тенях там, наверху, а теперь смотрит на них, гулко зевает, проснувшись, и вот-вот шевельнётся?

Что тогда? Тогда он, наверное, будет орать, пока у него воздух в лёгких не кончится и он не упадёт. Особой смелости Северин за собой не чувствовал. Только не здесь. Он в жизни не полез бы выполнять такую работу, если б не долговая яма. Без зарплаты… Тогда хоть без шлема в вакуум.

«Арвид» оказался единственным судном на этом краю системы, которое успевало состыковаться с «Глафирой» до подлёта «Серапиона», второго челнока спецподразделеня НЦ. Тот спешил, но безнадёжно не успевал. А «Арвид» совершал профилактический облёт дальних станций внутрисистемной связи. Капитан получил прямой приказ на стыковку с «Глафирой». Ну вот они с Оксаной и пошли. Без оружия — откуда оно у техобслуги, — с одними инструментами и фонарями. Он — понятно почему, из-за премии; хотя официально, конечно, потому что квалифицированный механик. Оксану отправили как лучшего электронщика в экипаже, в надежде вытащить хоть какую-то информацию из терминалов «Глафиры». Оба попавшихся по пути, впрочем, были мертвы. На все запросы по телеметрии ответа тоже не было. Задачей-минимум у них значился сбор хоть какой-то информации о маршруте «Глафиры», но даже до минимума пока было далеко.

Он таскал ящик с инструментами, Оксана — лэптоп. Теперь они стояли у стены, равные в своей бесполезности.

Северин отвлёкся от своих мыслей и включила связь снова.

— «Арвид» вызывает Северина, Сева, да где ты делся, Сева!

— Слышу, слышу. Кажись, я пропустил часть окна.

— Да нет. Что там?

— Выход с грузовой палубы к машинному отделению заблокирован. Приоткрыт сантиметров на двадцать и всё. Шлем не пролазит, понятно, еле фонарик проходит.

— И что там дальщшшшш?

— Эй!

— Тут я, тут.

— Темнота полная, даже аварийных огней нет. Мне кажется, там что-то с климатической регуляцией. Влажно, и, хоть убей, кажется, что грязно. Пол в метре за дверями вообще не бликует, чёрный.

— А как ручное?

— Мы вдвоём сдвинули сантиметров на пять. Нам не хватит сил. Или веса. Грава-то плывёт.

— Надо бшшш сразу вчетвером….

— Не трать, блин, время. Пришли кого-то.

— Ладно, пойдут Флорин и Маркел.

— Всё, всё, давай, я тебя уже не слышу. — Северин про себя выругался. Они, конечно, здоровые ребята, но Флорин, рыжий хрен, в скафандре превращается в капризную девку, а Маркела ему лучше бы вообще лишний раз не видеть. Маркелу он должен был денег и старался зря с ним не пересекаться. Хотя куда ты денешься с космического корабля.

— Кщщщ Сеуиииииииииииии!

Вопль динамиков заставил Северина вырубить связь.

— Что там? — спросила Оксана, прижавшись шлемом к шлему. Так разговаривать было проще, и слышно вполне. Всё лучше чем эти бесконечные шшшш приём сшшш вас пжжжжж.

— Флорина и Маркела пришлют, — ответил Северин без воодушевления. Оксана кивнула и отошла.

Он снова протёр щиток. Жаль, стекло обычное, закалённое трехслойное стекло, даже не капролон, и не оксинитрид алюминия, как у военных, подумал он. Впрочем, помогло ли оно военным — неизвестно. Ничего неизвестно, а ты тут сиди.

Северин снова задумался.

Судя по данным, полученным с борта «Глафиры» — пакет информации сопровождал автоматический аварийный вызов — грузовик вернулся из другой системы. Не из Солнечной. Это не предусматривалось никакими сценариями полёта. О том, что он вообще бывал в родной системе, ничего не говорило. Впрочем, почти все данные были повреждены, и понять удалось не многое.

Например, полученная схема системы не давала сосчитать планеты на краю, это было простое растровое изображение, но полностью его открыть не удалось, а программы восстановления давали мало толка. Дальше от съеденного цифровыми изъянами края была видны пара газовых гигантов; потом шёл пояс астероидов, планета, ещё один пояс и ещё пара планет, изображённых схематически и, видимо, безжизненных из-за близости к светилу. Вот та, что находилась между поясами астероидов и, судя по всему, не имела спутников, была представлена парой смутных фотографий. Её чёрная, блестящая поверхность имела какой-то паттерн, словно ряды построенных зигзагом пирамид или призматических скал; но понять, геологическое это или рукотворное явление, было нельзя — паттерн распространялся не по всей планете, но очень чётко проступал местами. Остальная поверхность была затянута мутным тёмно-серым, местами глянцевым, судя по бликам, местами матовым или туманным покровом. Атмосфера ли это, жидкость или твёрдая поверхность, сказать никто не брался. Виднелся один заснеженный полюс и подобие слабых облачных штрихов в нижнем, по ориентации снимка, полушарии. Больше разобрать ничего было нельзя.

Это была какая-то презентация, но почти вся она оказалась стёрта. Из текстовой части сохранились только отдельные слова, которые ничего не проясняли, да и Северин, к сожалению, их не знал. Может, что-то было и засекречено, но, в таком случае, НЦ вряд ли послал бы разбираться обычных ремонтников. Хотя кто знает, что их всех заставят потом подписать, подумал он.

…Он услышал вибрацию пола раньше, чем всё остальное. Чуть позже — глухой звук шагов. Потом увидел медленные, ползучие лучи синих фонарей. Подмога. Надо же, и двадцати минут не прошло.

Махнул Оксане, вскинул руку с фонарём. Обе фигуры махнули в ответ и ускорили и без того не медленный шаг. Хотя, конечно, в скафандре, при искусственном одном g, да ещё и под углом, быстро не походишь.

Флорин и Маркел, двое самых рослых членов команды, всё же спешили. Наверное, им не очень хотелось задерживаться в скрежещущей корабельной пустоте, тем более Флорину, который испытывал в скафандре клаустрофобию, но готов был скорее удавить всех окружающих, чем в этом признаться.

Как он проходит тесты? Наверное, за взятку, как, собственно, и я сам, подумал Северин.

Он не стал идти им навстречу, остался ждать, спиной чувствуя черноту щели заклинившей двери. Чем ближе подходили парни, тем страшнее ему было за неё приниматься. Что там чёрное-то такое на полу, думал он. Что оно такое.

Подошла Оксана, тронула за плечо. Ему вдруг невольно представилось: пока он стоит и смотрит на далёкие ещё фигуры в скафандрах, из щели вытекает гибкая, чёрная рука, хватает Оксану, сжимает, скручивает, как половую тряпку, заматывает в кокон, поглощающий и хруст, и крики, и кровь. И утаскивает в проём, с влажным шуршанием липкой черноты по истёртому краю двери.

А потом белая, мягкая масса, по форме похожая на голову в шлеме, протискивается в щель, как вымоченное в уксусе куриное яйцо — в бутылку; за ней пробирается тело, похожее на бледное тесто; обретает форму, цвет, становится похожим на Оксану в скафандре, подходит и берёт его за плечо.

Северин даже вспотел от этой картинки, но не дёрнулся и голову к Оксане повернул плавно. Прижался стеклом к её стеклу. С одной стороны, чтобы убедиться, что там, внутри шлема, человеческое лицо, с другой — ему нравилась некоторая интимность этого действия. Черноволосая Оксана всегда относилась к нему неплохо, тогда как остальные, в большинстве, недолюбливали, в основном за то, что он вечно был всем должен и всегда по этому поводу угрюм.

Маркел попытался было вызвать их по короткой связи, но шум был невыносим. Они поздоровались за руки, будто не виделись уже пару дней, а не час. Северин отметил, что у Маркела на боку сумка с переносным плазменным резаком. Хорошо, но толку от него тут не будет. Такую дверь не порежешь мобильным инвертором.

Маркел, как обычно, не включал ни подсветку шлема, ни индикацию: его и без того одолевала мигрень от перепадов давления, а тут стыковка, шлюз, скафандр, «Глафира»… Небось голова у него уже раскалывается, подумал Северин равнодушно. Маркел всегда бывал бледен, но даже его белая морда, с бесцветными волосами и редкой щетиной, не проглядывала сейчас из темноты шлема. Кроме прочего, Маркел часто жаловался на тошноту и всерьёз боялся, что его однажды вырвет в скафандре. Северин не любил его ещё и за вечное нытьё.

Флорин, напротив, всегда включал внутреннюю подсветку на всю — с ней ему, видно, было не так тоскливо в тесноте скафандра, — и сквозь стекло с обычной переменной поляризацией хорошо было видно его лицо в веснушках, узкий и длинный, как бушприт, нос и рыжую лесорубскую бородищу, которой он всегда противно шуршал по микрофону.

Они не стали мешкать; подошли к вороту, упёрлись, как могли — Северин с Оксаной взяли на себя одну ручку, двое остальных — другую. Сначала показалось, что створка не сдвинется ни на сантиметр, но она скрежетнула, так, что скулы свело, подалась и пошла. Медленно, с ноющим скрипом, но всё-таки.

Северин бросил ручку, услышав какой-то звук, обернулся и чуть не заорал, впрочем, тут же подавив крик.

Он сгрёб Оксану за плечо и почти грубо развернул в сторону открывшейся двери.

По полу, стуча стальным ободом, неспешно прокатился шлем, задетый, видно, открывшейся дверью; прокатился и замер.

У шлема было выбито стекло.

Северин смотрел, потрясённый. Это был обычный шлем грузового флота, с прозрачным затылком.

А чем надо бить, подумал он, чтобы раздробить капролон?.. Это же не бюджетная модель, а хороший костюм для дальних походов, сделанный ещё на Земле.

Он перевёл взгляд выше, и почувствовал, как у него задёргался уголок рта. Медленно, медленно, выставив фонарь, он вошёл в проём, в тёмный широкий коридор, и огляделся.

Здесь было полно, как он сначала подумал, трупов, но, как только луч фонаря провалился в первый же пустой шлем прислонённого к стене грязного, запятнанного чем-то скафандра, и прошёлся по смятым пустым рукам, он понял, что все костюмы пусты, как выпотрошенные шкуры.

Остальные, поражённые, вошли следом. Четыре синих и четыре белых луча залили всё вокруг светом, но от него стало как-то совсем нехорошо. Как в морге, где что-то пожрало все тела.

Скафандры лежали в беспорядке, распахнутые со спины, разорванные от горла, пробитые, с открытыми забралами либо разбитыми стёклами. В угол за вторую, правую створку съехало по наклонному полу оружие. Три пистолета, казённые «Форты»-двадцатки, с заниженной энергией выстрела для возможного боя на борту космического корабля. С расширенной под перчатки скобой и крупной рукоятью.

Вокруг блестели гильзы, белели какие-то мелкие осколки. Синие лучи выхватывали зеленоватые и бурые пятна на серой поверхности скафандров. Они лежали здесь давно. Команда «Глафиры».

Густая, влажная чёрная пыль покрывала несколько квадратных метров рифлёного пола. Дальше по коридору она отсутствовала, насколько фонари давали рассмотреть. Правда, была пара стеклянистых тёмных пятен, будто кто-то расплескал тут смолу, а она замёрзла. Цепочка отметин терялась в темноте.

Когда Северин присел, коснулся пола пальцами и поднёс руку к лицу, налобный белый фонарь высветил бурые мазки. В голове всплыли ассоциации с жаренной кровью, с чем-то таким ещё, сельскохозяйственно-страшноватым.

Маленькие вкрапления матово отсвечивали в этой подозрительной пыли. Северин взял камушек или осколок чего-то пальцами перчатки и посветил.

Как ужаленный проникшей внутрь скафандра осой, он вскочил на ноги, отбросив это, и замер.

Это был человеческий зуб. Зубы и ногти, вот что белело в засохшей крови.

Повинуясь внезапной догадке, Северин распахнул ближайший приоткрытый шлем и сунул руку внутрь, сминая подкладку. Вытащил ладонь и молча протянул её собравшимся. Разжал пальцы, и ровно тянущий сквозняк сдул с его ладони тусклые чёрные волосы.

Они молчали почти полминуты. Потом он включил внутреннюю связь. Треск, конечно, стоял неимоверный, но ему надоело стучаться шлемом в чужие головы, а в этом диапазоне, на малой мощности, фильтры кое-как справлялись. Видно, приближалось окно.

— Как думаете, что здесь произошло? — От своего голоса и протокольных каких-то слов Северину стало совсем не по себе.

— Не ведаю, — ответил сдавленно Флорин. — Но дальше я, мужики, не пойду.

— Маааать его за ногу, — сказала Оксана протяжно. — Где ж они были? И что там сталось?..

Флорин коротко выругался и совсем замолчал.

Северину сделалось душно и тесно в этом страшном коридоре, и он, подняв один из пистолетов, вышел обратно на грузовую палубу, под слабый зелёный свет спящих ламп. Проверил Магазин. Шесть из шестнадцати патронов. В кого прошлый хозяин выпустил десять?..

Не надо мне этого знать, решил он. Обойдусь.

Он привесил пистолет на пояс — у оружия сбоку были стандартные скобки крепления, как на всяком подручном корабельном инструменте. Потом вызвал челнок. Шум заполнил шлем, словно всё свободное пространство засыпали целлофановым мусором.

— «Арвид», это Северин, как слышно?

— Сшшшшно так себе, тушшшш ччщщ чччсссс.

— Ладно. Слушай меня, и по порядку: Флорин с Маркелом подошли быстро, и мы открыли дверь…

Молчание. Тишина. Северин подумала было, что связь вырубилась.

— Приём?

— Повтори, что ты сказал?

— Говорю, мы открыли двери, вчетвером получилось. Но…

— Северин. — Снова молчание, только на этот раз не тишина, а усилившийся треск разрядов. Голос радиста почти невозможно было разобрать. — Северин, Флорин и Маркел не покидали борт. Они вышли и сразу вернууууууисшьь джшщ ссссс ссс ш сшш ссстел тебе сказать.

— Что? — Северин произнёс это медленно-медленно, осторожно и вкрадчиво. Ему хотелось, чтобы вопрос, лавируя, прошил этот треклятый шум и достиг не только уха, но и мозга говорящего.

— Джжзжжж!

— Приём! Кто говорит! Богил, ты? Приём!

— Меня кто нибудь слышшшшшшшшшшшшш…

Весь мир утонул в эфирном шуме.

Северин вырубил связь и уставился в одну точку. Пол уходил из-под ног, но он не был уверен — это нервы или вектор гравитации.

Его знобило, а мокрые ладони прилипли к подкладке перчаток.

И потому, что связист говорил невозможное.

И потому, что голос, сказавший последние слова, был другим. Незнакомым, но — да, он отличил, — женским голосом. Он вплыл на частоту «Арвида» на секунду и исчез.

Северин посмотрел на товарищей. Они стояли лицом к нему, и, сквозь приглушённый холодный свет налобных фонарей он не видел их лиц за тёмными стёклами шлемов. Только блики и неживые отсветы приборов на скулах. Ему стало жутковато.

Он подошёл к Оксане, взял её за плечи и прижался к шлему.

Серые глаза взглянули на Северина из подсвеченной зелёным и оранжевым глубины шлема. Они казались совсем огромными. Тёмные крупные кольца её волос слиплись от пота. Зрачки были расширены, зубы блеснули зелёным в свете индикации. Оксана выглядела немного непривычно, видно, из-за нервного возбуждения, но это была она. У меня и самого сейчас такой же видок, подумал Северин.

— Оксан, ты ловила только что другой сигнал?

— Да, на секунду. «Есть здесь». Это всё что я услышала. С интонацией вопроса, и с таким металлическим отголоском. Похоже на военных, у них фильтры посильнее. А ты что поймал?

— «Меня кто-нибудь слышит?»

— По-моему, это женщина.

— Да. Но это не главное. У тебя связь отключена? — он покосился на мужиков.

— Само собой. Да что такое? Ты бледный, как призрак космонавта.— Она нервно усмехнулась уголком рта.

— Примерно так. На корабле говорят, что Флорин и Маркел не покидали борт.

Оксана застыла на секунду, качнула головой, глядя куда-то за край шлема. Повернулась чуть боком, чтобы тоже видеть обоих. Те пока возились с оружием, отставив фонари.

— Кто говорит?

Его мороз продрал по коже под всеми слоями скафандра. А действительно, подумал он, кто говорит?..

— По голосу — Богил, как обычно. Слушай, у меня с индикаторами всё нормально — они зелёные? Я хочу сказать, у меня не галлюцинации от кислородного голодания? Может, я чего-то не вижу, красных диодов там, например, или ещё…

— Всё в поядке. Слушай, Северин, вызови их ещё раз. Вдруг пробьёмся.

— Вызови сама. Чтоб ты не сомневалась. — Он хотел сглотнуть, но во рту было сухо, будто его вычистили наждачной бумагой. — Ксюха, слушай, мне страшно.

— Да ну. Подожди. Это что-то не то. Не может быть.

— Всё равно страшно.

— Пошли поговорим с мужиками. Только вместе, сама я тоже боюсь.

— Хорошо.

Ему ужасно хотелось потереть щетину. Как мне надоел этот шлем, подумал он. Этот скафандр, корабль, космос, все корабли.

Он подошёл к мужикам, которые стояли на пороге коридора, легонько хлопнул Маркела по плечу. Прижался лбом к его шлему.

В шлеме было черным-черно, и Северин едва не отшатнулся, потом сообразил, что это же Маркел, и индикацию он не зажигает никогда, сколько бы не ругалось начальство.

— Маркел, включи свет.

В них ткнулись ещё два шлема — Оксана устроила совместную беседу. Они обхватили друг друга за плечи, как заговорщики, посреди мёртвого корабля.

— Долго шли? — спросил Северин.

— Да нет, — ответил Маркел. — Ну сколько там от вызова прошло. Мы быстрее, чем вы.

— На корабле говорят, вы возвращались. Были трудности?

— Что?

Северин помолчал. Он надеялся что парень за рацией просто не знал, что команда всё-таки покинула корабль после возвращения, или ещё чего.

— Мало того, Маркел… Да включи ты подсветку!

— Отстань к хренам, и так башня болит! Что такое?

— Говорят, что вы никуда и не уходили. На «Арвиде» говорят, что вы и сейчас там.

Маркел отодвинулся, но Северин придержал его за плечо.

— Кто говорит?

— А это важно?

— Что ты несёшь, Северин? Ты в своём уме?

— Надеюсь. Итак, расскажите мне, как вы шли.

— Погоди-ка. Давай подождём связи с кораблём. И если мы там, пусть позовут нас к микрофону. — В голосе Маркела слышалась явная, презрительная неприязнь и раздражение.

— Ты хорошо понимаешь, что за две минуты это нереально. Не успеют позвать.

— Тогда к следующему окну.

— Маркел. Пойми меня правильно. Я точно знаю, что я это я. И с Оксаной всё ок. А вот что насчёт вас?

— Погоди-ка. Ты сам позвал нас на помощь, — сказал Маркел, — а теперь говоришь нам, — это слово он произнёс с нажимом, — что кто-то сказал тебе, — снова нажим, раздражающе протяжный, — что мы не покидали корабля? Да иди ты нахрен, Сева, ты что, накурил в баллоны перед выходом?

Оксана нервно усмехнулась и снова затихла. Северин чувствовал её напряжённые плечи через два скафандра.

— Тогда пошли обратно, — сказал Маркел. До чего противно он выговаривает «р», как каши в рот набрал, с отвращением подумал Северин.

— Э нет, обратно мы не пойдём. И не потому, что так нам не заплатят, а потому что… Вдруг это что-то с кораблём? — Голос его дрогнул. Если проблема была на «Арвиде», то идти им было уже некуда.

— Да что ты несёшь, заткнись нахрен! — рявкнул Маркел, блеснув в темноте стальным зубом. Своих, как и безымянного пальца на правой руке, у него давно не хватало после несчастного случая с расколовшимся ротором.

— Флорин, а ты что молчишь? — Северин глянул на его лицо.

— Я… я скажу, что ты ведь, Маркел, возвращался. Когда тебе показалось, что что-то странно шумит за поворотом.

— Я же сказал тебе, это было эхо, — сказала темнота в Маркеловом шлеме. Северину дико захотелось обернуться. Шум корабля стал сильнее, и тяжёлый сонный стон переставал походить на механические шумы. — Разболталась лопасть в вентиляции и хлопала, и от неё было эхо.

— Есть там такое дело, — подтвердила Оксана. — Недалеко от шлюза ещё.

— Я счастлив, — ответил Флорин. — Но ты вернулся за поворот. Я ждал тебя минуту. Откуда мне знать, что с тобой случилось?

— А откуда мне тогда знать, кто меня дождался? Вдруг это ты — не ты? — Голос Маркела сделался совсем злым. — Ты ж со мной не пошёл!

— Потому что, мать твою, я тебе говорил, что там ничего нет странного. Это было ясно как день, блин. Ты то ли глухой, Маркел, то ли дурной, честное слово.

Флорин умолк.

— Учитывая, что у вас есть разногласия, кто-то из вас да человек, — сказал Северин. Он не знал, во что легче поверить. Вероятно, в собственное сумасшествие.

— А вот насчёт вас с Оксаной — вопрос. — Флорин опять подал голос. Теперь он на всех глядел с подозрением, тихонько стараясь выбраться из-под рук Оксаны и Маркела на его плечах.

— Я сказал, у вас есть разногласия. У нас их как раз нет, — повторил Северин.

— Когда окно связи?

— Минут через пятнадцать. Или двадцать. Или полчаса. Или вообще не будет, связь ухудшается.

Флорин шумно выдохнул. В его глазах можно было заметить признаки намечающейся паники.

— Итак, какие у нас предположения? — спросил Северин.

— Попробуем вызвать всё-таки.

Они включили рации и вырубили их сразу же — шум и визг ворвались в шлемы с каким-то голодным нетерпением, словно что-то пыталось пробраться внутрь скафандров хотя бы таким образом.

— Маркел, включи свет. — На этот раз просьба исходила от Оксаны.

Он вздохнул, включил. Его лицо, его выражение. Настороженное, испуганное, но его. По крайней мере, в общих чертах. А как ты отличишь на самом деле?

— Довольны? Давайте уже убираться отсюда. Обратно. Нахрен деньги, нахрен «Глафиру», откуда бы она ни взялась. Пусть угробится. На корабле разберёмся, что к чему, у нас теперь три ствола.

Северин вдохнул, выдохнул. Решился.

— Есть ещё одно. Перед отключением меня вызвал женский голос. Тут есть кто-то кроме нас.

— Нахрен и его. — Маркел отметил без промедления, зло тряхнув белыми патлами. — Откуда мы знаем, кто или что это может быть. Если Богил на связи, например, не настоящий, то мало ли что там за тётка?

— Хорошо, — сказал Северин, поколебавшись. — Уходим. И я предлагаю закрыть к хренам эту дверь обратно, до конца. Но мне хотелось бы знать, что вы — это вы. Что по эту сторону двери — только люди. Итак, Маркел…

— Да почему я! — Он дёрнулся и выдрал руку. Северин поймал его за ладонь и вдруг ощутил, что палец в перчатке, тот, безымянный, которого не должно быть, на месте.

— Маркел, — медленно сдавливая его руку, сказал Северин. — На какой руке, напомни, у тебя нет пальца?..

— Что? — Флорин отлетел в сторону, сорвал с пояса пистолет, прихваченный за дверями. Северин отскочил на шаг и сделал то же самое. Господи, зачем мы нашли оружие, подумал он.

Маркел расчехлил резак одним привычным движением, плазмотрон тускло блеснул латунью. Он что-то сказал. Северин не слышал, что, но по артикуляции мог догадаться. Протез. Ну конечно, он же копил на него. Господи, протез.

Оксана встала между ними, растерянно, подняла пустые ладони, но Маркел отпихнул её в сторону, так, что она упала на настил, неуклюже, завалившись на бок. Северин сжал зубы и бросился к нему, но тяжёлая рука с зажатым в ней жалом резака ударила его по шлему и опрокинула на наклонный пол.

Маркел выбросил вперёд руку, и металлическое рыло инструмента зажглось синим пламенем плазмы. Флорин держал пистолет, как гангстер, направив Маркелу прямо в тёмное стекло — тот опять погасил подсветку.

— Флорин, стой, — заорал Северин, не особо заботясь, слышат его или нет. Маркел сделал шаг вперёд, неуловимо быстрый для человека в скафандре — впрочем, он всегда хорошо в нём управлялся, — и полоснул резаком по оружию. Короткий, меньше пяди, яркий стержень оставил дугу на сетчатке.

Флорин выронил оружие и попятился. Северин оставил пистолет на полу и встал.

— Стойте, мужики, стойте, — приговаривал он в молчащую рацию.

Маркел выключил резак, замигал диод вызова в шлеме Северина. Он включил связь, но всё снова утонуло в шуме, пришлось дать отбой.

Оксана уже поднялась и, умница, стояла позади Маркела с кусачками — видно, готовилась из-под руки перекусить кабель резака.

Но смотрели все сейчас на Флорина. Из оплавленного пореза на ладони перчатки с шипением и паром выходил кислород.

Оксана сообразила первая, бросилась к нему, разматывая ремонтный скотч. Флорин был бледен как мел, в синих глазах его металась паника, не находя выхода. Давление внутри скафандра падало, но это было не так страшно, как то, что воздух корабля мог попасть внутрь.

Маркел попятился. Северин отвернулся, прижался к шлему Флорина, сгрёб того под руку, не пуская к обидчику

— Ты как?

— Я не знаю! Этот козёл… Урод… Я его убью нахрен на корабле! Тупая тварь!

— Ладно, потом, потом. Ты-то как?

— Меня тошнит.

— Брось, парень, там даже пары миллиграмм не успело попасть.

— Наверное. Может, это от нервов.

— Ладно, хочешь, сядь посиди.

Флорин присел прямо на пол. Северин огляделся, в каком-то отчаянии. Он вообще не понимал, что делать дальше. Оксана чуть отошла и отвернулась, прижав запястье к щитку. Наверное, плакала.

Тут он заметил, что рыжий как-то заваливается на бок. Он протянул Флорину руку, и тот взялся за неё, но встать не смог. В цветном свете индикации Северин вдруг увидел, что лицо коллеги наливается тёмным.

Флорин моргнул слезящимися глазами и пробормотал что-то невнятное. Северин в панике оглянулся на Маркела, но тот ушёл в проём, что ли, и чего-то там шарил; может, искал патроны. Было слышно, как за неоткрывшейся створкой лязгает металл.

Хренов герой боевика, подумал Северин.

Он схватил Флорина за шлем. Прижался к стеклу и в ужасе застыл, не в силах отпрянуть.

Белки глаз Флорина затекли алым, по радужной оболочке стремительно разливались тёмные пятна, один зрачок сузился, второй, наоборот, расширился, и на дне глаза, как и в раскрытом рту, что-то плескалось. Голова была запрокинута внутри шлема, и Северин отчётливо увидел чёрные штрихи на щеках. Секунду спустя он понял, что это выпавшие ресницы. Тем временем кровь одновременно брызнула из пор на шее, потекла из углов рта, между зубов, полилась из слёзных проток. Напор крови, пошедшей горлом, выворачивал зубы наружу из размягчившихся, вспухших дёсен.

Северин хрипло заорал, почти без звука, как в дурном сне, и разжал руки. Флорин упал на спину, кровь брызнула на стекло, расписывая его изнутри алой каллиграфией, и скафандр обмяк, как будто внутри было не тело, а жидкость.

Северин внезапно зло расплакался и тут же заткнулся, подавившись слезами: кто-то схватил его за руку. Он дёрнулся и понял, что это Оксана. Она молча показывала на скафандр Флорина. Тот шевелился.

— Ооох, — простонал Северин, отступая. Ему было дико холодно, всё тело покрылось плёнкой ледяного пота.

Нечто внутри завозилось, выгнулось, и ударило изнутри в стекло шлема. Ещё. С размахом, так, что шлем подскочил и стукнулся затылком, а триплекс пошёл трещинами. Северин пятился рука об руку с Оксаной и смотрел, как заворожённый. Потом ткань с треском распоролась в районе шеи, воздуховоды вырвало, и из горловины начало вылезать нечто, в облаке чёрной пыли, похожей на споры.

Что-то в воздухе, подумал Северин. В воздухе. Оно попало внутрь, и превратило тело Флорина в… Нечто другое. С остальными, видимо, случилось то же самое.

То, что выбиралось из скафандра, сначала показалось ему каким-то чудовищным толстым червём, личинкой, но потом оно поднялось на ноги. Полосатое, чёрно-белое, с мутной полупрозрачностью светлых частей и костенеющим, лаковым глянцем чёрных. Мозг не хотел ни осознавать его, ни понимать. Массивное тулово расширялось в отвратительную толстую голову, цилиндрическую; та заканчивалась отвесным срезом с обвислыми краями. Оно, ростом с человека, обернулось к ним, прижимая к бледному комковатому животу многосуставчатые, длиннопалые руки. Их было шесть или восемь, Северин уже не воспринимал таких деталей. Тварь сделала широкий шаг в их сторону. Серые крючья когтей звякнули по палубе, как стальные. Плоская морда имела с десяток маленьких, тёмных, морщинистых отверстий, и больше ничего.

Шум заставил его обернуться, и он увидел, как Маркел, зажигая резак, наступает и яростно машет им вооружённой «Фортом» рукой. Второй пистолет висел у него на поясе.

Северин отпрыгнул в сторону; Оксана, подумал он, чего ты стоишь, Оксана?

Тварь побежала вперёд, дважды грохнул «Форт», две пули впились в морду создания, когда оно достигло Оксаны и ударило её когтями сразу четырёх рук, вспарывая грудину скафандра. Маркел бросился вперёд и нанёс удар резаком, плеснула чёрная, как гудрон, жидкость, тварь пронзительно свистнула, выплюнула облако чёрной пыли, развернулась к Маркелу, и он косым взмахом плазменного стержня распластал ей голову длинной жжёной раной. Мерзость осела со всхлипом, как мешок клейстера, начала растекаться липкой белой, быстро сереющей лужей, от которой повалил чёрный пар.

Когда они оттянули Оксану, на губах у неё уже пузырилась кровь — крюки распороли ей скафандр на тряпки, и водолазку, и тело. От кровяного месива под лентами ткани тоже шёл пар. Простой, светлый, тупо подумал Северин. Жгучий пот ужаса разъедал кожу.

— Убейте… Меня. Убейте меня, — заплакала она, и вместе со слезами из глаз её полилась кровь.

Северин в ужасе отшатнулся и прижал руки к шлему, чтобы ничего не видеть, не видеть, не видеть. Но сквозь пальцы он заметил короткий замах Маркела. Когда он отнял ладони от шлема, чернеющая кровь растекалась по решётке. Она густела на глазах, зависала на перекрестьях ячеек; потом пошла пузырями и дугами — из месива, только что бывшего Оксаной, рождалась новая тварь. Северин не мог этого вынести. Маркел начал стрелять, и стрелял из двух пистолетов, пока это не прекратилось, и чёрная смола не застыла стеклом — видимо, он всё же поймал тот момент, когда тварь сформировалась настолько, что он смог её убить.

Маркел наклонился вперёд, выронил резак, и Северин понял, что сейчас будет.

— Не, не, не, не смей, — заорал он, но Маркела уже вырвало, прямо в шлем. Он закашлялся, наклонился вперёд, пытаясь дать массе стечь за воротник; Северин бросился к нему, как мог, оттянул грудину его скафандра, чтобы уплотнитель не так сильно прилегал к шее. Он видел в залившей стекло блевотине признаки обычного корабельного обеда, и это было невыносимо. Северин понял, что сейчас с ним случится то же самое.

— Маркел! — он орал, орал, казалось, на всю вселенную, только бы не думать, только бы самому удержаться.

Маркел распахнул забрало, и его ещё раз вывернуло. Рвота стекала из шлема сквозь решётки.

— Ты что сделал, — тихо прошептал Северин, отступая. — Ты что. Ты что.

Он понимал, что выбор у Маркела был невелик, и инстинкт самосохранения, разрываясь надвое, всё же заставил его в последнюю секунду поднять щиток.

Маркел глубоко вдохнул, повернул к нему лицо и поднялся на колени. Опять упал на руку, и его снова вырвало, уже с кровью. Это наступало моментально.

Северин повернулся и побежал, в проём, по чёрной кровавой плесени, по стеклянистым лужам, пятнавшим коридор, к машинному отделению.

Следующую дверь была открыта, но, когда он утопил кнопку, пневматика сработала как надо, хоть и медленно. Дверь закрылась за ним, и он повернул рукоять запора.

Ещё один тамбур. Запереть. Ещё.

Вокруг была темнота. Синий фонарь остался где-то там, налобный елозил по металлу стен, освещая только пятно перед лицом, но не помещение.

Теперь он находился в небольшом отсеке у перехода к машинному залу. Здесь стоял страшный, орущий шум.

Его бил озноб. Он постоял минуту и включил рацию, наконец сообразив, что давным-давно мигает диод вызова.

В эфире царила тишина.

— «А… Арвид»? — спросил Северин чужим сухим голосом. — «Арвид, приём».

— Сева, как слышно, что там у…

— Тварь! — сиплый крик Северина тонул в тишине, как будто на той стороне не было никакого собеседника. — Кто ты такой?

— Эй…

— Тварь!

— Сева, подожди… У нас уже всё в порядке. Возвращайтесь на корабль и выметаемся.

— Заткнитесь все. — Женский голос на волне «Арвида» звучал чисто, с чуть заметным металлическим отливом.

— Кто здесь? — голос с «Арвида».

— Заткнитесь все, я сказала. У меня мало времени. — Слышно было, что женщина безмерно устала, но тон не терпел возражений. — А баллоны я в одиночку, к сожалению, не переподсоединю.

— Эй, парни, я не знаю, кто у нас ещё в эфире, но на «Ермиле», вообще-то, не выжил никто.

— А на «Арвиде»? — тихо спросил Северин. — Потому что у нас тоже не выжил никто.

— Сева…

— Отключите, мать вашу, корабль с эфира. Это не люди. Слушать сюда, пока я не сдохла.

Северин вырубил «Арвид», не раздумывая.

— Я офицер связи челнока «Ермил». Пока эта тварь не нашла мою частоту, я могу говорить. На армейской оно транслирует лишь шум. Я влезла на ту, по которой оно имитировало твой «Армадилл» или как его там.

— «Арвид»… А ты как выжила, офицер?

— Просто. У меня аллергия на очиститель в фильтрах, и я использовала только баллоны. Остальные превратились в корм.

Северин подумал, а не сесть ли ему в уголке у стены. Ноги держали плохо, палуба накренилась совсем уж сильно.

— В корм?..

— Ну да. Центральная тварь их жрёт, если ты не знал. Оно превращает людей в это только затем, чтобы пища сама к нему пришла. Такой вот цикл. Эти уроды не разумные. Тупые, но сильные. Кроме одного, и он не тупой.

— Откуда ты…

— Из записей «Глафиры», конечно. Я сейчас на центральном терминале, у него свои батареи, и я кое-что нашла. Слушай. Воздуха у меня на несколько минут. У тебя есть вопросы?

— Почему «Глафира» не попала в солнечную систему?..

— Попала. Это и была солнечная система, Северин, или кто ты там. Запись экипажа должна была сообщить, что Земли больше нет, Северин, а Марс, Северин, — она произносила его имя зло, с нажимом, словно вколачивая гвозди, чтобы разговор не распался, потому что голос её начал дрожать, — а Марс захвачен этим.

Офицер замолчала, Северин тоже не мог ничего вымолвить.

— Но тварь наломала сигнал, — женщина продолжила говорить, хотя было слышно, что ей не хватает дыхания, — и вместо того, чтоб держаться от корабля подальше и позволить ему рухнуть на Таглу-6, мы припёрлись сюда. А теперь у меня сломана рука, баллоны я поменять не в состоянии, и поэтому отбой, пока я не начала задыхаться в прямом эфире.

Связь прекратилась.

Северин молчал, тупо, тяжело. Внутри как будто зажгли кусок резины — душно, ядовито и непереносимо. Язык во рту мешал, слюна стала кислым клеем. Он не понимал сейчас уже почти ничего. Кроме того, что руки его дрожат.

Тошнота поднялась от колен, прошла от сгибов локтей непередаваемым, отвратительным чувством. Северин тихонько заскулил.

Земли больше нет, подумал он, и эта мысль оказалась единственной в его пустом, тёмном, усталом и задымлённом сознании. Нет. Есть эти. А десяти миллиардов человек больше нет.

Он и не надеялся когда-то увидеть Землю, но… Он всегда знал, что она есть. Человечество есть. Сияющий центр цивилизации.

А теперь… Оно здесь. Только здесь? А другие колонии? Где гарантия, что они избежали этого?

Он не хотел ни о чём думать. Он устал, ему было душно. Жгло и крутило где-то внутри, скафандр давил невыносимой теснотой.

Он вызвал офицера снова. Я не даю ей побыть в гордом смертельном одиночестве, подумал он. И не дам. Центральный терминал на таких грузовиках выше машинного отделения, говорила Оксана, и чуть дальше от кормы. Оксана… Её он потерял. Всех потерял. И теперь цеплялся за голос офицера, не в силах думать о том, чтобы потерять и это тоже.

— Да? — шум на линии. — Чшшш ты хшешь? Отнять у шшшня остатки воздуха?

— Я иду к тебе. Ты над машинным? Терминал там?

— Нет, оставь меня в покое! Возвращайся на корабль! Если он не выманил их, ты ещё можешь вернуться! Он говорит на их частоте, их голосом, но сам-то он лежит!

— Скажи, там ты или нет?

— Да какая тебе разница! У меня кончается кислород, убирайся на корабль! Ты не пройдёшь машинное, дебил, он же там!

— Это не ты? Это уже не ты?.. Тварь, куда ты дел её! — Северин заорал так, что зарезонировал металл в шлеме.

— Сшшшшшш чшшш иииииия!

Он побежал по коридору. Сейчас. Сейчас. Распахнув дверь в машинное, он побежал по металлической лестнице вниз и тут же запнулся.

Увидел это и застонал.

Огромное, складчатое существо обернулось вокруг громадной, как пятиэтажный дом, силовой установки, тело его затекало в сочленения деталей, в рёбра охлаждающих установок. Горбатый, чем-то похожий на древнего ящера, силуэт касался сводов машинного отсека; каждая, казалось, труба, каждый провод был обвит какой-то органической плетью. Дырчатая серая голова твари, вытянутая в неимоверно длинный, отвратительно мягкий на вид хобот, чуть вибрировала. Было жарко. Силовая установка гудела, тварь ворчала, словно в забытьи, и глухо мычала. Серая, чёрная, липкая, полосатая. Весь пол внизу был залит бурым месивом; путь вдоль машинного проходил прямо под желейным боком этой отвратительной твари — настилы и мостики верхнего уровня выгнулись, вросли в спину, утонули в теле гигантского урода. Разумного урода. Северин не мог сложит в голове картинку, осознать его форму. От вида твари у него болели не только глаза, но, казалось, всё тело. Словно зрелище было стеной, на которую он налетел с размаху.

Северин побежал, поскальзываясь на каждом шагу. Он бежал, насколько вообще мог бежать в скафандре, вдоль угла, одной ногой наступая на пол, а другой на стену — крен заставлял. И всё равно он двигался невероятно медленно.

Он не смотрел, не думал, ничего не делал, превратившись в механизм для переставления ног. Как оно его не заметило, он не знал и не интересовался. Он спешил, тяжело дышал, скользил, а достигнув противоположной стены, полез по лестнице.

Он не помнил ничего из этого, не помнил подъёма, не знал, оборачивался он или нет, выбираясь из машинного отделения. Помнил только, как ворвался в терминальную, под тусклый свет аварийных ламп и близкой планеты, и увидел сидящую фигуру в армейском чёрном скафандре. На коленях у неё лежал пистолет.

Он подбежал к ней схватил за шлем.

Синее лицо, кровавые точки в углах глаз. Зрачки расширились и заняли почти всю радужную оболочку. Глаза уже остекленели. Кровь с прокушенной нижней губы не бежала. Она всё-таки не открыла шлем, выбрав удушье. Или просто впала в забытьё раньше, чем смогла выбирать.

Северин завыл, перевернул её, лёгкую, на спину, стал отстёгивать баллоны. Долго возился, потом вставлял новые, из лежащей рядом пары. Давил на грудь, делал массаж сердца. Бесполезно. Он не мог влезть, открыть шлем, настроить подачу кислорода или сделать искусственное дыхание, ибо такая смерть была бы страшнее. Наверное.

Потом он сидел и смотрел в потолок. Это была одна из верхних точек корабля, и вместо одной из стальных пластин потолка стояла панель из прозрачного композита.

Он видел холодную соль звёзд и невероятно огромный бок планеты. Она была ближе, чем он думал — видимо, «Глафира» падала, опережая расчётное время. Хорошо.

Гидросульфид аммония, распадаясь под действием ультрафиолета, обеспечивал ледяному гиганту зеленоватый, спокойный оттенок. Отсюда до дома, Тагла-2, было почти полтора миллиарда километров, учитывая нынешнее положение планет. И все эти километры, хоть были пусты и просторны, внезапно клаустрофобической тяжестью навалились на Северина. Так, что, казалось, какая-то сила выворачивает руки в локтевых суставах.

Это нервы, подумал он, просто нервы.

Потом поднял пистолет мёртвой женщины, проверил обойму, открыл щиток своего шлема, задержав дыхание, развернул ствол к себе и нажал на спуск.

Content

Алексей Провоторов
Рассказы
Сборник

Крам

Эффект дефекта

Фемур

К Зверю

Игедо

Чувство долга

Ночь, день и ночь

Сие — тварям

Волк, Всадник и Цветок

Способы управления

Ларец

Полный порядок

Железо

Костяной

Долли

Приблуда

Эдна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Новая жизнь

Почти как брат

Мужики

Веерное отключение

Форумные тролли

Ёлка

Дилемма 4

Глафира