Моя дорогая Ада

Кристиан Беркель

Посвящается Андрее

О, не узнавай, кто ты!

Софокл

Christian Berkel

ADA

Copyright © Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin 2020

Перевод с немецкого Дарьи Сорокиной

© Сорокина Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

I. Воспоминания

Дневник снов

Я его потеряла. Маленькой девочкой я писала в нем каждый день. Записывала не только сны. Вообще все, что приходило в голову. А потом однажды, после одного из многочисленных переездов, он пропал. Исчез. Несколько месяцев я искала его повсюду. Перевернула все вверх дном, даже в мусоре порылась. Неужели я правда его потеряла? Или даже случайно выбросила? Во время поисков мне в руки попала свадебная фотография второго брака. Он оказался бездетным и со временем разрушился. Как же часто мне приходилось кочевать, разбивая палатку в новых местах. Одинокий караван. Я и я. И между нами – несколько мест. От расставания к расставанию я теряла себя, и все связи с семьей постепенно стерлись. Осталось лишь ничего. Ничего и несколько пустых чемоданов.

Воспоминания из поздних пятидесятых. Наша с Ушкой игра, развлечение для детей, которое становилось все серьезнее. Одна из нас бросала какое-нибудь слово, другая подхватывала, продолжая нить. Начинала чаще всего моя подруга Ушка.

– Путешествия.

– Париж.

– Лондон.

– Рим.

– Нью-Йорк.

– Чем займешься в Нью-Йорке?

– Буду играть, пойду в актерскую школу, нет, погоди… В школу моделей.

– Такая есть?

– Не знаю. Дальше. Давай, Ада, быстрее, не засыпай.

– Что?

– Чем ты хочешь заниматься?

– Не знаю.

– Неважно, скажи что-нибудь.

– Красивыми вещами.

– Красивыми вещами?

– Да, возможно, модой. Какая-нибудь работа с людьми. Я могла бы моделировать тебе платья.

– Дизайнер?

– А у меня получится? Я же не умею рисовать.

– Человек может все, что захочет.

– Все?

– Все. Итак. Чего ты хочешь?

– Мужа.

– Господи, какая тоска. Они появляются сами по себе. Хотеть не нужно.

– Путешествовать. Везде. В места, где еще никто не бывал. Есть такие?

– Определенно.

Мы проводили так целые вечера, прыгая с ветки на ветку, а вокруг тем временем вытягивались дома. Берлин стремительно разрастался, серый и уродливый. Возникало ли в пятидесятые чувство, будто чего-то не хватает? Что происходило в той сказочной стране? Майский жук, лети. Отец – на войне. Мать – в Померании. А Померания – в огне. Майский жук, лети[1].

Майские жуки летали при любых обстоятельствах. Даже моя мать напевала эту песенку во время уборки. Мы словно шли по мосту и сами того не замечали. Куда? В прошлое? Думаю, прошлого у нас не было. Во всяком случае, все пытались создать именно такое впечатление. Взрослые говорили о нулевом часе. Tabula rasa[2]. Не после нас хоть потоп, нет, это мы пришли после потопа. Мы выросли среди оставленных нам руин. Большинство этого даже не замечало, потому что не представляло иной жизни. Но я это видела, хоть и не понимала, потому что приехала из Буэнос-Айреса, где не было воронок от взрывов. Там солнце плясало над крышами неповрежденных домов. Германия устала. Она пахла разложением и смертью. Народ молча отстраивал страну заново. Словно она возникала из ничего. Словно до нулевого часа здесь вообще не существовало жизни. Даже майский жук из песни освободился от воспоминаний и отбивал своими крылышками ритм будущего. Никто не говорил. Все делали вид, будто ничего не было. Но тупой страх, что это может повториться вновь, напоминал: что-то все же произошло. Этот страх стал нашим приданым. Мы таскали его с собой в поисках отдушины. Но уплотнители сломались. То, что кипело внутри, вылетело однажды наружу и разлетелось во все стороны.

Ложный уход

Когда наконец снова увидела брата, он был на сцене. Он стоял наверху, я сидела внизу. Шекспир, «Мера за меру». Название подходящее. День тоже, хотя я еще об этом не знала, когда читала в программке актерский состав. Было 9 ноября 1989 года.

Когда он появился, меня испугали покрашенные в соломенный цвет волосы. Он стал похож на нашу мать? Стал актером, чтобы прятаться за бесчисленными масками? Как она скрывалась за париками, постоянно меняя цвета? Мы не виделись пять лет. Пять. Это долго. Он постарел. Я, наверное, тоже, но мы предпочитаем замечать эту истину на лицах других людей. В общем, он стоял на голове и бил ногами по воздуху. Зрители хлопали и орали – они твердо решили развлечься.

Мне недавно исполнилось сорок четыре, и, вопреки семейной традиции, я бываю в театре нечасто. Меня вообще не сильно интересует вся эта культурная шумиха. Я отсутствующим взглядом пялилась на сцену.

Впереди, с края, сидел толстый маленький актер, чье узкое лицо и лысеющая голова напомнили мне отца. Он выдал какую-то злободневную политическую шутку. Потом встал, сделал несколько шагов вглубь сцены, на мгновение остановился и после неожиданной, многозначительной паузы вновь повернулся к публике. Позднее я узнала, что актеры называют это «ложный уход» – прием позволяет привлечь больше внимания к последующей реплике.

– Дамы и господа… Дорогие зрители… Границы открыты.

Никто не отреагировал.

– Это не шутка, дорогие зрители… Дамы… Господа… Стена… Стена пала… Об этом только что сообщили по телевизору.

«По телевизору, ну просто умооора!» – воскликнула бы сейчас моя мать, если бы сидела рядом, но ее не было. На мгновение мне показалось, что я даже скучаю. Все изменилось в день, когда я во второй раз вышла замуж. Моя первая свадьба была в семидесятых – ошибка, короткая и безболезненная, словно облачко на горизонте. А потом дешевые часы «Чибо» стали стартовым сигналом к нескончаемому расколу и постоянному росту ветхозаветной силы. Это было пять лет назад, и стена пересекала наш город уже двадцать восемь лет. Когда девятилетней девочкой я впервые неуверенно ступила на эту землю, отвыкнув от твердой почвы за три недели плавания из Буэнос-Айреса, Берлин был еще не разделен, но уже разорван. Отечества нет. Не об этом ли мы молчали последние пять лет? В тишине раздались неуверенные аплодисменты. Похоже, люди начали осознавать. Стена пала.

После спектакля я с гулко бьющимся сердцем пошла искать проход за кулисы. Это напомнило мне о служебных и черных ходах в разных отелях по всему миру, где я работала, пока не пришла к нынешнему занятию. Я прошла мимо шлагбаума, пересекла парковку и едва успела отскочить в сторону, чтобы меня не переехал белый «Мерседес», промчавшийся мимо. Не успев до конца прийти в себя, я сделала несколько шагов к застекленной будке сторожа. Я терпеливо ждала брата среди нескольких робких фигур. Я старше и должна сделать первый шаг, это моя обязанность перед собой и перед нашей историей.

– Он давно уехал. Судя по тому, как долго вы здесь стоите, вы должны были его встретить. Белый «Мерседес», 124-й. Вечно гоняет как оглашенный.

Как отец, подумала я. Возможно, я его не узнала, потому что он был в шляпе или в кепке. Тоже как отец. Все в нем напоминало моего, нашего отца. Возможно, именно поэтому я так тяжело переносила его присутствие? По одному я тосковала, а другой застал врасплох? И оба разочаровали? Снова упущенная возможность?

– Не знаете, куда он поехал?

– Я сторож или нянька?

Как я люблю берлинское дружелюбие. Сразу становится ясно, где ты находишься и к тому же получаешь бесплатный урок.

– Да не расстраивайтесь вы так. Он там, где все остальные.

– Где же?

– Дитя мое, вы что, ослепли?

Он показал на экран маленького телевизора, висевшего у него над головой. Я уставилась на мелькающие кадры. Люди на Берлинской стене! Из выпускавших голубоватую дымку «Трабантов» сверкали глаза. Оглушительный стук, крики, ликующие возгласы. Пограничный пункт на Инвалиденштрассе. Мне нужно туда.

– Меня уже давно никто не называет дитя, – сказала я и спрыгнула с лестницы, задаваясь вопросом, сияют ли и мои глаза.

Было свежо. Даже холодно. Очень холодно. Я тряслась, сидя в такси.

– Девушка, вы чего дрожите?

От дитя к девушке – интересно, что еще готовит мне нынешний вечер. Худощавый водитель угрюмо отыскал в зеркале заднего вида мое лицо. Наши взгляды ненадолго встретились, а потом я увидела в соседней машине взволнованно жестикулирующую парочку. За ними сидели две подруги. Все весело болтали, словно ехали на рок-концерт.

– Господи, не, ну каков театр. Как бы мою колымагу не поцарапали.

У меня не возникло вопроса, родился ли он в этом городе. Мой отец тоже был настоящим берлинцем. Когда мы приехали из Аргентины, я не понимала этого странного бормотания. Отец пытался говорить на литературном немецком. Ради него я отказалась от родного языка и выучила немецкий на новой родине.

– Даже не верится! Рассказать, как я перемахнул, в смысле перебрался через границу? Вы-то сами небось из Вессиланда.

– Вы имеете в виду Западный Берлин?

– Западный Берлин? Верно. Не, тут просто Берлин, Западного Берлина не существует, так говорят только зонис.

– Кто?

– Ну, зонис, из Восточной зоны. Да, вы точно из Вессиланда, с Запада, сразу ясно. Даже по одежде. Я тогда постараюсь выражаться литературнее, чтобы вы лучше поняли.

Берлинцы не просто знают все, они знают все лучше всех остальных.

– Большое спасибо, очень любезно с вашей стороны.

– Да ладно, пустяки. Ну, как я сказал, – игриво продолжил он, – я втиснулся под скамейку. Думал, задохнусь. Но оно того стоило. Лучше быть мертвым, чем красным. Стена застала меня врасплох. Накануне вечером я еще был в гостях у подруги, в Панкове, мы прекрасно проводили время, и все такое, а уже на следующее утро, да, поставили ее, конечно, с бешеной скоростью, никто глазом моргнуть не успел. Тяп-ляп, и готово. Антифашистское укрепление, или как там ее называли. Я проснулся слишком поздно – кто рано встает, тому бог подает, а я свое будущее проспал. До сих пор помню, как стоял там несколько часов спустя, никому не нужный. Я… Нет, серьезно, я почувствовал себя макакой в клетке, понимаете, о чем я? Ничего не помогало. С первого же дня я думал только о том, как оттуда выбраться. Но все оказалось не так просто. И я принял единственно верное решение. Рот я держал на замке – даже ближайшие товарищи ни о чем не подозревали – и залез под заднее сиденье колымаги шефа, который, разумеется, ничего не знал и выглядел на границе совершенно невинно, а на первой же заправке меня и след простыл. Боже, как я был счастлив. На востоке мне разрешили учиться как рабочему, а здесь диплома не признали – ну и ладно, подумал я, плевать, буду таксовать. И что вы думаете, я разжился двумя домами, обе дочери в университетах – одна учится на ветеринара, вторая на юриста – чего еще желать? Да. А теперь? Когда они приедут, нам всем мало не покажется, скажу я вам. Мало не покажется. Идите, прогуляйтесь по улицам Восточного Берлина. Эти люди бросятся вам в объятия. Но подождите несколько недель, и все будет выглядеть совершенно иначе. Они явятся сюда и наложат лапы. Ясно как день. Эти ловкачи своего не упустят.

Странно, подумала я – бывший беженец чувствует угрозу со стороны последователей. Стена сыграла ключевую роль и в моей жизни. Не сама стена, а день ее постройки. 13 августа 1961 года стало началом катастрофы. До этого я жила, но с того момента – выживала. Как и моя мать. Хоть я и страдала от этого, будучи ребенком, юной девушкой и женщиной, я замечаю, что становлюсь все сильнее на нее похожа. Она преследует меня во снах, и с ней приходит страх проснуться такой же, как она. Угасшей. Лучше выпрыгнуть из окна. Но сначала нужно еще кое-что сделать. Не хочу оставлять после себя беспорядок.

– Ну, девушка, мы на месте. Ближе не подобраться. Стоят стеной. Видите? Я всегда чувствую как-то по-особенному, стоит только приблизиться к этой штуке. И пусть ее разбирают хоть трижды, пока я жив, я в эту идиллию не поверю. Может, это просто дешевая уловка, чтобы нас объединить. С вас семнадцать пятьдесят.

– Вот двадцать.

– О! Черт побери. Благодарность от фирмы.

Я кивнула и вышла. Длинные ряды тесно припаркованных машин извивались в ночи. Ветер дул на восток. Здесь было тихо. Я надела неподходящие туфли. Постепенно я начала понимать: мой театральный наряд выглядит слишком нарядно. Фифа с запада явилась на каблуках на восток. Когда я проходила последние сто метров, послышались радостные крики. Мне навстречу вышли первые опьяненные радостью гости с востока. Уже во второй раз я стала свидетельницей исторических мгновений, хотя нет, третий, четвертый, пятый или шестой. В первый раз мне не повезло. Но сегодня Берлин перестал быть Берлином. Ни одного хмурого лица – две половины города рухнули навстречу друг другу. Любовный экстаз, чувственный порыв.

Я побежала к мосту Сандкругбрюке. И твердой походкой ступила на тонущий корабль. Правящий бургомистр Западного Берлина стоял на стуле. Вальтер Момпер приветствовал людей в мегафон, а чуть дальше расположился предыдущий бургомистр, Эберхард Дипген, которому не удалось воспользоваться ситуацией. Никто не обращал на него внимания. Немного напоминает нас с младшим братом, подумалось мне. На стуле всегда стоит только один, и мегафоном размахивает тоже только один.

Опустив голову, я побежала дальше. Вокруг все плыло, но не увлекало. Я надеялась почувствовать сопричастность, не хотела быть фифой с запада, девицей на каблуках. Я видела открытые взгляды людей и могла к ним подойти. Но ощущала себя девятилетней девочкой из Аргентины, которая не понимает их приглашений.

В нескольких сотнях метров, чуть поодаль от реки, стояли компании – люди пили шампанское прямо из бутылок и смеялись. Иначе, чем у нас, подумала я, совершенно иначе. Я сняла туфли и спрятала их в карманы пальто.

– Извините, мне хочется где-нибудь выпить, не знаете, где здесь ближайшая пивная?

Девушка со светлыми локонами взглянула на меня с любопытством. Я на мгновение задумалась, что именно привлекло ее внимание – духи или одежда. Без туфлей я, вероятно, смотрелась чуть презентабельнее, но возможно, от меня совершенно иначе пахло. Много лет назад мне говорил об этом дедушка, когда я приезжала в Веймар к нему и его жене Доре. «Запад пахнет иначе, – сказал он тогда. – Этот чистый, многообещающий аромат – наша главная проблема при постройке социализма». Расстроился бы он, если бы видел нас сейчас?

– Нет, все закрыто.

И только тогда я заметила, что здесь все погрузилось во тьму, хотя на западной стороне горят огни. Дело не только в запахе, но и в свете. В детстве я думала, что кто-то выключает свет. Тогда солнце не могло светить так ярко, как в Буэнос-Айресе, – или ему не позволяли. А теперь?

– Хотите глоток?

Она протянула бокал с шампанским прежде, чем я успела кивнуть.

– Безумие.

Она внезапно бросилась мне на шею.

– Безумие, – повторила она и со смехом поцеловала меня в щеку. Я испуганно пожелала ей счастья и побежала дальше.

Мне вспомнилась сцена из только что увиденной пьесы. Главная героиня, Изабелла, пришла к наместнику, чтобы попросить об освобождении приговоренного к смерти брата. Вы могли бы простить его, умоляет она. Раз не хочу я, значит, не могу, отвечает он.

Раз не хочу я, значит, не могу. Фраза прокручивалась в моей голове бесконечно. Это правда? Воля действительно так тесно связана с возможностями? Я остановилась. Готова ли я сама простить? Этот вопрос не давал мне покоя весь вечер. Неужели я действительно пыталась убедить себя, будто купила билет на выступление брата совершенно случайно? Я, которая почти никогда не ходила в театр? В таком случае и стена упала случайно.

Два с половиной часа спустя я снова оказалась на другой стороне. На западе. С нынешними переменами такого разделения скоро не будет, подумалось мне. Забавная история. Напоминает мою семью. Сначала залить разорванную, зияющую рану бетоном, а потом снова все разрушить. Сделать из старых ран новые. Так продолжаться не может. Мне нужна помощь. Вокруг все обнимались. Ликовали. Кричали. Раздавали бананы из большой корзины. Пьяные спотыкались друг о друга. И там был он. Мой брат. В самой гуще. У него светились глаза. Его тоже приветственно хлопали по плечу.

– Ну? Наконец бананы, да? – закричал кто-то.

Он оцепенело кивнул? Словно приехал оттуда? Посмотрел в мою сторону? Я должна подойти к нему? Ноги горели от холода. Я быстро надела туфли и споткнулась.

В оке циклона

Спустя неделю после того, как я увидела брата в театре, я решилась позвонить.

– Думаю, ничего особенного. Мне нужно… нужно немного поговорить. Как это называется? Разговорная психотерапия?

Три дня спустя я сидела в маленькой комнатке со старыми персидскими коврами на полу и стенах. Что дальше? По телефону голос показался мне неприветливым. Человек на другом конце линии не имел ни малейшего представления, насколько трудно мне было набрать его номер. И теперь я сидела перед ним, уставившись ему в глаза. Бдительный взгляд напомнил мне деда.

– Да, в общем… Теперь я даже не знаю, что говорить, откуда… С чего начать.

– С чего хотите, это ваш час.

Ага, мой час. Ну хорошо.

– Я… В общем, пять лет назад я разорвала связь с семьей. Я… эээ… Причина была чисто внешняя… Сейчас это даже как-то смешно звучит… Это были часы «Чибо»… Знаете, такие дешевые… Их еще продают в этих магазинах…

– В магазинах-кофейнях.

– Да. Я… ох… Мы хотели пожениться, мой муж и я… Идея возникла относительно спонтанно. Просто так, в некотором смысле. Вы меня понимаете?

– Не совсем.

Нет. Хорошо. Значит, у нас есть что-то общее.

– Итак, мои отношения. У меня всегда их было довольно много, да… Даже не знаю, можно ли назвать это отношениями, но, по крайней мере, мужчин… Скорее, постельных историй… Интрижек. Да, именно так. Не больше.

– Но с мужем все было иначе.

– Я должна сейчас об этом рассказывать?

– Попытайтесь.

– Вообще-то я пришла сюда, потому что не могу спать.

– Вероятно, мы сможем выяснить, есть ли тут связь.

– С чем?

– Возможно, с разными вещами.

– Да, может быть. Я, эээ… Думаю, я не очень люблю разговаривать, понимаете?

Ему тоже нечего сказать? Эти паузы. Просто невыносимо.

– Я… По работе занимаюсь совершенно другим.

– Кем вы работаете?

– Я работаю с глухими.

– Что именно вы делаете? Работаете в специальном заведении, в школе?

– И там тоже, иногда. Обычно я работаю с детьми и подростками, глухими с рождения по генетическим причинам.

– Вы объясняетесь на языке жестов?

– Да, и в сотрудничестве с отоларингологом пытаюсь выяснить, что можно сделать. Определить, непоправим ущерб или шансы еще есть. Неважно, насколько они малы…

– Чем занимаются ваши родители?

– Отец – отоларинголог.

– Отоларинголог?

– Да.

– А мать?

– Домохозяйка. Но уже несколько лет помогает отцу. Обучает учеников, ну то есть не прямо обучает, но помогает им с училищем и… Ученики в основном еще совсем молодые, лет по шестнадцать. Раньше она была переводчицей. До этого – воспитательницей. То есть наоборот. А, неважно. Я смешала все в одну кучу. Все было довольно сложно… Наша жизнь. А когда родился брат, она стала сидеть дома. Наверное, чтобы получилось лучше.

– Что?

– Ну, воспитание.

– В смысле – лучше?

– Ну не знаю, лучше, чем со мной, наверное.

– Вы считаете, ваша мать испытывала из-за вас чувство вины?

– Понятия не имею. Хотя вообще-то нет, не думаю. Возможно, так получилось случайно.

Почему он так странно смотрит? Я сказала что-то не то?

– Да. В общем, я тогда вышла замуж, и… Все повели себя довольно опрометчиво…

– Ваши родители были против?

– Да, но нет… Не совсем…

Что еще сказать? Этого недостаточно?

– Ну да, было другое время… Да, совершенно другое время. Мы хотели… 1984 год. У нас родилась сумасшедшая идея, совершенно спонтанная, мы просто побежали в загс, большего нам не хотелось. У каждого за плечами уже был неудачный брак, и… Поэтому мы решили обойтись без празднований, без всей этой кутерьмы, и… Ну да, вышло нехорошо, мы никого не хотели приглашать, хотели отпраздновать вдвоем… Только мы и те, кто случайно позвонил нам прямо в тот день.

– Семья не смогла принять ваше решение?

– В целом, можно сказать и так… Вернее, родители. Брату, думаю, было все равно, но мать…

Проклятье, почему мне так тяжело говорить, это же не причина для слез. Соберись, все давно позади.

– Воспоминания еще очень свежи.

– Да.

– Что произошло?

– В тот день? Не знаю… Я написала им за несколько дней… И в письме попыталась объяснить, что не имею в виду ничего личного и…

Теперь он молчит. Ничего не говорит. Наверное, он тоже не в восторге. Дочь выходит замуж и не приглашает собственных родителей. Трагедия. Так считают все.

– Я считаю, вернее, всегда считала, что у меня было прекрасное, то есть хорошее детство, наверное, так думают все, ну, может, не все, но многие, каждый раз слушаешь и удивляешься…

– Да, бывает.

– Что удивляешься?

– И это тоже.

– Ну да, удивляешься и думаешь: разве у него или у нее было счастливое детство? Не слишком похоже. Это как с браками, когда люди говорят, что у них счастливая семья.

– А как выглядит человек с хорошим детством?

Ха. Отличный вопрос. Как же он выглядит? Во всяком случае, у него есть чувство юмора.

– Наверное, иначе, чем я. Вечером, когда мы поженились, точнее говоря, уже были женаты, post actum quasi[3], как сказал бы мой отец… Зазвонил телефон. Хотя нет, извините, это произошло на следующий вечер. У нас был гость. Друг мужа, вернее, моего тогдашнего мужа, брак долго не продлился, все оказалось ошибкой, опрометчивым решением, мы развелись уже через год… Звонила мать, спрашивала, понравился ли нам подарок… Ее подарки… Наручные часы «Чибо» для моего мужа, вернее, уже бывшего мужа, и дешевая цепочка за несколько марок из супермаркета для меня. Пожалуй, и правда стоило сохранить их на память, но мы сразу выбросили это барахло. В общем, когда она с наигранной невинностью задала этот вопрос… Я вспылила, а потом отец вырвал у нее трубку и заорал, что я себе возомнила… Что я понятия не имею, я не знаю, в каких муках меня рожала мать, и так далее… А потом я начала его оскорблять… Вывалила все, что возможно, все, что хотела сказать всегда, все разом вышло наружу, я так кричала, что потом три дня была совершенно разбита, не могла произнести ни звука, даже хрипеть, выходил только горячий воздух… А потом на другом конце линии повисла тишина… Мертвая тишина… В какой-то момент я даже подумала, что у него случился инфаркт, что я убила собственного отца. Если он вообще мой отец, но это уже другая история. Вся эта чушь про Эдипа. Женщин она тоже касается?

– Мы сейчас говорим про вас, а не про теорию Фрейда.

Да, это он красиво сказал, речь обо мне, ну ладно, хотя, конечно, забавно: человек может находиться в центре теории, как в оке циклона, и ничего не осознавать.

– Не переживайте, за мать я выходить замуж не собираюсь и никогда не хотела, определенно нет, даже неосознанно.

– Рассказывайте.

Ну хорошо, тогда я расскажу ему все. Всю проклятую историю моей жизни. Вплоть до Вудстока. Вплоть до часов «Чибо». Все. Безжалостно. Начну с самого начала, с Буэнос-Айреса, расскажу про близнецов и про их родителей, Мерседес и Германа, про фотографию из комода, про капитана и его кнут, про сестер в Ла Фальде, про солнце и чибисов и про то, каким здесь все было серым, когда мы приехали, и какое все серое до сих пор, и что все здесь гораздо больше пекутся о собственных лужайках, чем о возможности подарить кому-то улыбку, потому что в этой глупой стране вообще ничего не дарят, даже детям, потому что они ненавидят детей и жиреют, молча залезают в свои металлические машины, молча ездят на работу, молча возвращаются домой, молча черпают ложкой суп, молча идут спать, чтобы напиться субботним вечером и болтать без умолку, как при словесном поносе, словно вся чушь, которую они молча проглатывали целую неделю, выливается у них изо рта и течет из ушей. Молчание, молчание, всюду молчание, ничего, кроме молчания. Почему говорить должна именно я? О чем? Об их молчании?

– Если хотите, я с радостью помогу. Я бы предложил начать с частых встреч. Четыре раза в неделю. Что скажете?

– Четыре раза в неделю? И неважно, о чем мы будем говорить?

– Да, – ответил он.

– Хорошо. В смысле, да, я… С удовольствием.

– Тогда со следующей недели приступим. И еще. Во время лечения по возможности следует избегать серьезных жизненных изменений.

– Хорошо. Сколько понадобится времени?

– Давайте сначала начнем.

Уже в дверях он протянул мне руку.

– До понедельника.

– Да, до понедельника. Спасибо.

Наконец улыбка. Он и правда похож на моего дедушку.

Сначала было братоубийство

Все началось с крика, и для меня тоже. Меня зовут Ада. Я родилась прямо перед концом войны, в феврале 1945-го, в Лейпциге. Когда Германия наконец была повержена. Во время родов моя мать чуть не погибла от потери крови. Гинеколог, старый профессор-нацист самого дурного сорта, вырвал меня щипцами через двадцать шесть часов – словно она не хотела меня отдавать. «Настоящая пытка, будто по мне грузовик проехался», – рассказывала она.

На самом деле подобные выражения нетипичны для женщины из хорошей семьи – возможно, причина крылась в тоске по моему отцу, который все еще оставался в русском плену, а после возвращения отказался приезжать в Аргентину, куда мы эмигрировали после войны. Мой отец «с задворок Кройцберга», говорила она, и в зависимости от интонаций это звучало восхищенно или презрительно. В общем, грузовик. Грузовик этот ехал в дрожащий от холода и голода мир, и был мной. Но потом появилось кое-что еще. «Плоский, как бумага», – изумленно крикнула акушерка нацистскому профессору. Бумагой оказался мой погибший близнец. Его пол определить было невозможно.

Возможно, меня лишил дара речи подобный старт? Был ли мой крик победным, потому что я избавилась от конкуренции еще до рождения, в материнской утробе? Возможно, я разрешила древнейший конфликт человечества – братоубийство – еще до начала? Не знаю. Я ведь даже не знаю, был ли это брат или сестра.

В любом случае в первые годы жизни я не хотела разговаривать. Предполагается, что я очень рано начала понимать все сказанное, «нооо», как не устает подчеркивать мать, я наотрез отказывалась повторять за ней любые слова. Это оказалось для нее большим ударом. В конце концов, ее дядя в нежном возрасте двадцати семи лет возглавил специально созданную для него кафедру нового предмета в берлинском университете Гумбольдта, ее отец лично знал Зигмунда Фрейда и проводил психоанализ Герману Гессе, ее еврейка-мать была психиатром и смогла пережить отца, мать и Франко, испанского генералиссимуса. Лучших предпосылок и не придумаешь. «Просто период», – говорит она теперь. Но я с самого начала оказалась разочарованием, самым худшим позором. Я, дитя невообразимо огромной любви, любви, которая оказалась сильнее войны, Бога и даже маленького австрийского художника, ефрейтора с забавными усами над верхней губой – Гитлера. И это дитя, то есть я, не могло или не желало говорить. Видимо, я не хотела утруждаться – по крайней мере, так казалось матери.

Комод

Он стоял в нашей маленькой спальне и казался особенно притягательным. Комната, где мы жили в Буэнос-Айресе, нам не принадлежала. Владельцами были немыслимо богатые супруги из Аргентины, ее звали Мерседес – да, как немецкий автомобиль, – а его Герман, и нет, это не означает «немец», это просто испанский вариант имени Херманн. По совпадению – если верить в совпадения – оно совпадает со второй фамилией моего отца, которого зовут Отто, Отто Херманн, но об этом позже.

Почему мы переехали из Германии, я не знала, на тот момент мне было два года. Одним жутко холодным зимним днем мы сели на большой корабль и несколько недель спустя причалили в Буэнос-Айресе, где сияло летнее солнце. Это определенно напоминало перемену к лучшему. Сначала. Вскоре мать нашла работу – воспитывала двух избалованных паршивцев, близнецов, которые не смогли придумать ничего лучше, кроме как с утра до вечера выказывать надо мной превосходство. Я была уже вполне готова заговорить – хотя бы из-за неописуемых усилий матери. Она мастерила карточные игры, лепила из мокрых газет кукол и проводила со мной любую свободную минуту, во всяком случае, сначала. Но я очень быстро поняла: мое молчание – единственное эффективное оружие в борьбе с близнецами. Они начали меня бояться и называли ведьмой. Когда они пытались меня избить или раздеть, чтобы унизить, я внезапно начинала изо всех сил кричать. И брала такие высокие ноты, что они испуганно убегали.

Итак, мы жили во дворце, но в нашем распоряжении была лишь крошечная комнатка. Мы относились к обслуге, обслуживающему персоналу. А поскольку рассматривать в этой комнате было особо нечего, я сосредоточила все внимание на комоде. C’etait mon caprice, он стал моей прихотью, если говорить по-французски – этот язык, как и родной испанский, кажется мне менее конфликтным, чем немецкий, который я выучила гораздо позже. Кроме того, по-французски все звучит элегантнее, это помогло мне преодолеть «комплекс низшего класса», хотя его у меня не должно быть вовсе, ведь я происхожу из хорошей семьи – во всяком случае, со стороны матери. Но разве мы зачастую не кажемся тем, кем меньше всего являемся?

Комод этот, громоздкий представитель эпохи аргентинского барокко, сам по себе особого интереса не представлял – в отличие от содержимого. Он был святилищем, и безнаказанно открывать его не позволялось никому, что привлекало еще сильнее. Мать часто молча сидела возле него, погрузившись в письма, а потом прятала их обратно в верхний ящик или меняла на старые фотографии. На одном снимке на темно-сером фоне стоял молодой человек со спокойным лицом. Она сказала – мой отец.

Я знала его только по этой довольно потрепанной и вдобавок нечеткой фотографии. Я никогда его не видела, никогда не слышала его голоса, и в глазах остальных, особенно близнецов, я была внебрачным ребенком из чужой страны, чья мать по никому – и в первую очередь мне самой – не известным и не понятным причинам переехала в Аргентину. Ребенок, который не умел говорить и, что гораздо хуже, не был крещен, а значит, не исповедовал католическую веру, в отличие от любого другого ребенка в этой стране. С матерью, которая действовала всем на нервы, потому что была истинной немкой, потому что всегда хотела делать все правильно, потому что у нее не было денег и она зависела от благосклонности окружающих. Больше я о своем происхождении ничего не знала.

Второй ящик был еще загадочнее. Там мать прятала нижнее белье. Ее трусы отличались от моих лишь размером, но рядом лежало кое-что, вызывающее большой интерес. То, чего не было у меня, то, что я не могла носить – из-за абсолютной бессмысленности. Казалось, мое маленькое тело для этого не подходит, «пока нет», как со смехом сказала мать, закатив глаза. Она не заметила, насколько мне запали в душу ее слова. Необычный предмет состоял из двух корзинок, в которые мать каждое утро укладывала грудь. Я думала, что когда-нибудь у меня тоже будет грудь, но пока была лишь маленькой женщиной: сеньоритой. Я поняла смысл этого слова гораздо позднее, но в отличие от мальчиков мы, девочки, были не девочками, а маленькими женщинами и потому стремились поскорее вырасти – ведь маленькая женщина, строго говоря, и не женщина вовсе. А поскольку она и не девочка – она никто.

Когда матери не было дома, я надевала корзинки, засовывала в них яблоки или апельсины, завязывала сзади концы и гордо расхаживала перед зеркалом. Краткие мгновения тайного счастья, любопытство, за которое мне вскоре пришлось дорого заплатить.

Почему мать пряталась от меня каждое утро и каждый вечер, когда одевалась и раздевалась? Иногда мне все же удавалось мельком увидеть, как груди выскальзывали из корзинок или засовывались обратно, словно были бременем. Возможно, подумала я, стоит повременить со взрослением. Я решила повнимательнее присмотреться к окружению.

Грехопадение

Вскоре я научилась мыть себе попу. Попа – то, что идет от маленькой прорези спереди до большой прорези сзади, объяснила мать. В обеих прорезях были дырочки, до которых нельзя дотрагиваться, и все называлось одним словом: попа. Одна попа делала одно, другая другое, но, по сути, одно и то же и всегда немного «фу». Позднее мы с подругами решили, что наши матери не хотели произносить другое слово, словно его не существовало – ведь если чего-то не существует, то для него и слова быть не может, верно? Уже потом, в школе, когда мне было шестнадцать или даже больше, слово все же появилось: «вагина» или «влагалище». Это звучало немного воодушевляюще. Чтобы мальчики говорили о «пенисе», я тоже никогда не слышала – даже на уроках биологии. Мать всегда говорила об этих вещах со строгостью. Кроме того, похоже, она считала, будто я понимаю все ее слова, и часто заканчивала предложения фразой: «Прааавда же?» Я ничего не знала о правде, но мне нравилось мыть прорези. Это было здорово.

С невинным любопытством – впрочем, наверное, любопытство никогда не лишено вины, во всяком случае, в католической стране, – и потому скорее даже мечтательно однажды утром я зашла в прихожую хозяйской спальни. В открытые окна светило жаркое солнце. За приоткрытой дверью двигались тени Мерседес и Германа. Их голая кожа блестела от влаги, они стонали, и вдруг Мерседес издала хриплый крик боли и на одно бесконечное мгновение посмотрела мне прямо в глаза. Я замерла. Она что, умирает? И если да, что мне делать? Куда идти? В нашей комнате спала мать, ее будить нельзя. Я в страхе побежала в туалет, сняла трусы, села на край белой ванны и крепко зажала руки между тонкими бедрами, где-то рядом с дырочками. Дверь распахнулась. Одна рука схватила меня за шею, другая вытащила пальцы из прорези. Я закричала.

Я не понимала брошенных мне слов. Заскулив, словно маленькая собачка близнецов, я забилась за унитаз. Передо мной стояла бледная Мерседес. Она кричала и плевалась. Раз за разом в меня плевалась. В ушах застучало сердце, и когда я снова вскочила, то ударилась головой об раковину. Горячая вода потекла по волосам, обжигая лицо. Потом стук замедлился, затихая, меня бросало то в жар, то в холод, пока все вокруг не слилось в равномерный шум. Я попыталась вздохнуть, но теперь вместо воздуха в легкие лилась вода – с тех пор у меня возникло некоторое отвращение к воде в любой форме. Я снова почувствовала железную хватку Мерседес. Потом у меня внутри раздался громкий, настойчивый стук, будто кто-то ломился в дверь. Я пыталась вырваться. Билась и брыкалась. Но это не помогало, я становилась все слабее, пока не расслышала слабый крик матери. Я выскользнула из рук Мерседес и сильно ударилась об пол. Что сочилось по лбу? Я не чувствовала ни боли, ни печали, ни страха, ни стыда. Я больше вообще ничего не чувствовала, и от этого небытия было хорошо.

После этого все изменилось. Мерседес и моя мать перестали разговаривать, но, что еще хуже, мать почти перестала разговаривать и со мной. Иногда она брала меня на руки или сажала к себе на колени, но следила, чтобы я держала ноги сомкнутыми. Отводя взгляд, она избегала любых движений – никакого любимого мною покачивания. Однажды я схватила ее за подбородок. Мы посмотрели друг на друга с удивлением. Время вздулось, как мыльный пузырь, растаяло и лопнуло.

Воскресенья мы проводили в церкви. После службы мать скрывалась в исповедальне. Бродя в одиночестве, я заблудилась в задней части часовни. И испуганно остановилась в небольшом скрытом от посторонних глаз своде. Погруженная в темноту, словно доступная лишь посвященным, там стояла деревянная скульптура Богоматери с сыном. Иисус пытливо смотрел на мать, Мария отвернулась. Получается, мать правильно делает, что больше не смотрит мне в глаза, – Богородица тоже не смотрела на своего ребенка. Но это все равно ранило, и я обижалась на мать.

Через несколько дней мы со священником торжественно встали друг напротив друга. Мрачно бормоча что-то себе под нос – вероятно, молитву, он плеснул мне на голову святой водой.

– Теперь ты христианка, – сказала мать.

Я не понимала, что это значит, но, похоже, мать этим гордилась, и я подумала, она гордится и мной. Совершенно новое, возвышенное чувство.

По вечерам она читала мне Библию. Так я познакомилась с историей о дьяволе: как бедный ангел, упавший с небес, ввел людей в искушение, чтобы отомстить Богу. Я так жалела бедного ангела, что начинала громко плакать – к большому раздражению матери. Думаю, она впервые порадовалась моей немоте. Сложно вообразить ее разочарование, узнай она, что бедный дьявол мне милее доброго Бога, которого я вообще не могла представить – знала только, что он отец, а значит, каждый отец тоже бог, строгий бог, который может за любую мелочь выгнать с небес.

Вскоре мы перестали посещать семейные воскресенья. Как я подозревала, по моей вине.

Нет дня без ночи, без дьявола нет Бога. Конструкция неизменна.

Сатана

Новым работодателем матери стал строгий человек, капитан. Жизнь с ним оказалась еще безотраднее, чем с близнецами. Здесь я была уже не ведьмой, а просто дочерью уборщицы, и мне полагалось опускать голову, когда капитан проходил мимо. Днем мать прятала меня от его глаз. Оставшись одна в комнате, на кровати, я ложилась на живот, сгибала ноги, хваталась руками за ступни и ритмично раскачивалась. Чем сильнее напрягалось тело, тем становилось приятнее. В ушах шумело, пробегавшие по телу волны становились все длиннее, пока я не останавливалась и не начинала снова – сначала мягко, потом все сильнее, вверх и вниз и снова вверх до головокружительной высоты, пока не приоткрывался рот. Я замирала, прислушивалась к себе, неосознанно вертела тазом, сначала медленно, потом все быстрее, все сильнее сжимая между ног подушку, и в полной неподвижности напрягала тело, пока оно не начинало дергаться и меня не охватывала дрожь. Потом я лежала неподвижно.

Я забывала о происходящем вокруг лишь в эти моменты близости с собой и потому наведывалась в спальню часто, как только могла. Мое тайное занятие было дурным, я понимала, но поскольку отец к нам приезжать отказался – как рассказала мать, я тоже могла стать дьяволом, если еще не стала.

Однажды, когда я вернулась в спальню, на кровати лежала кукла, подаренная Мерседес. Я легла рядом и стала думать о Мерседес и Германе, а еще о матери и о мужчине с фотографии из комода, то есть о Боге. Я действительно дьявол. Теперь это было ясно, ведь я чувствовала, какую чертовскую радость мне доставляет над ним издеваться, делать запрещенные вещи, которые прямо сейчас, у него на глазах, превращали меня под его строгим взглядом в настоящего дьявола. Дьявола, который даже тайно не желает снова стать ангелом. Осторожными движениями я обхватила куклу. Я не слышала приближающейся фигуры, не видела, как пролетел по воздуху хлыст, только почувствовала удар молнии. Мое тело содрогнулось от шока, когда последовал новый удар. Вот оно, наказание: Бог следовал за мной по пятам, заставляя почувствовать его силу. Я обернулась, попыталась закрыть треснувшую кожу руками. Темная фигура схватила меня, подбросила в воздух, и я рухнула на пол. Ну все, подумала я, конец. Мне пришлось уехать. Так приказали.

Меня отдали в монастырскую школу. За нами следили строгие женщины. Как и крестивший меня священник, они были связаны с Богом. Когда мать передала меня настоятельнице, я поняла – разлука будет долгой. На прощание она погладила меня по волосам. «Не затягивайте», – сказала женщина в серых одеждах. У нее были седые волосы, морщинистое лицо, полные и влажные руки. Когда мать ушла, я вырвалась. Удивленная настоятельница оказалась недостаточно проворной. Я хорошо бегала, меня не могли догнать даже близнецы. Я слышала, как она бежала за мной, задыхаясь и пыхтя. Я быстро уткнулась лицом в теплые колени матери. Но она оттолкнула меня обратно к настоятельнице и исчезла. Тогда я решила: если мать вернется, я начну разговаривать, я больше не буду ни ведьмой, ни дьяволом, я стану послушной девочкой, может, даже ангелом, и в любом случае начну читать по губам каждое желание своей мамиты, я награжу ее за все усилия, я заглажу вину, чтобы ей больше не приходилось меня стыдиться, чтобы она могла мной гордиться, как остальные матери. При этих мыслях у меня внутри все сжалось, руки и ноги задрожали, я оцепенело повалилась на землю и будто сломалась. Сестры бросились ко мне и схватили. Не удостоив даже взглядом, они молча положили меня в ванную, наполненную ледяной водой. Это оказалось не последней малоприятной встречей с жидким кошмаром. Я погружалась все глубже, пока мои глаза не закрылись от усталости.

И все же у меня было прекрасное детство в Аргентине. Жизнь там была куда лучше, чем в Германии. Погода лучше, люди лучше, все было лучше, а когда мы жили у Мерседес и Германа, у меня даже был собственный конь – без седла, оно было слишком дорогим, но мать могла позволить себе коня, он стоил двадцать семь долларов и его звали Пьедрас, что значит «камни». Я не понимала, почему нам вдруг пришлось переезжать в Германию. Мать никогда не говорила об этой стране, зачем ей вдруг понадобилось туда поехать?

Исход

Осенью 1954 года, через несколько недель после моего девятого дня рождения, мы покинули порт Буэнос-Айреса на борту огромного корабля. В пути все было очень хорошо. Я не просто говорила, слова били из меня ключом, и порой, когда я ненадолго прерывалась и смотрела матери в глаза, я думала: возможно, я все же могу стать ангелом, ее ангелом, только для нее одной, который освободит ее от всех забот, преодолеет ее горести и высушит слезы. Ведь я по-прежнему слышала ее рыдания, и хотя я не знала о причинах печали, я чувствовала – ей нужен ангел. Мысль, что этим ангелом стану я, делала меня счастливой, ведь тогда я наконец найду себе занятие, как она велела.

В Германии все изменилось. Первым делом я получила оплеуху от матроса, потому что без разрешения спрыгнула в Гамбурге на причал. С этим шлепком закончилось мое детство. В новой стране, которая должна была в одночасье стать моим домом, хотя я потеряла о ней все воспоминания, запрещалось все.

В отличие от Аргентины, здесь не разрешалось ходить по газонам, а при переходе улицы приходилось смотреть на светофор – если вы переходили на красный, потому что вокруг не было ни одной машины, в спину раздавались сердитые крики: «Красный! У тебя что, глаз нет?» И это звучало, как ругательство. Люди открывали рты, в основном чтобы ругаться или делать замечания. Неважно, чем вы занимались: исправлялась или порицалась каждая мелочь. В Гамбурге, где мы остановились в первую ночь, на вопросы отвечали вежливо и холодно, в Берлине, куда мы поехали потом, не отвечали вообще. В трамвае или автобусе на вас либо кричали, либо молча указывали на табличку, запрещающую разговоры с водителем. Некоторые прохожие крайне внимательно осматривали припаркованные автомобили, спешно выискивая возможные повреждения в передней или задней части машины или причины для бегства водителя с места преступления. Несоблюдение права преимущественного проезда могло привести к тяжелому эмоциональному срыву. Они только что объявляли войну всему миру и вот уже атаковали своих сограждан. Все выглядели как мужчины, даже женщины. В Аргентине все было наоборот, там солнце освещало теплыми лучами поля, на деревьях пронзительно кричали чибисы, а люди словно парили или танцевали по воздуху – в Германии же небо было серым или синим и всегда твердым и тугим. Повсюду царили послушание, наставления и внезапные вспышки гнева, которые проходили так же быстро, как возникали. С поднятыми плечами и склоненными головами, казалось, все люди что-то скрывают.

Сначала мы поселились у подруги матери, Мопп, и она оказалась такой же забавной, как ее имя. Мы жили в сером доме, окруженном другими серыми домами, и повсюду еще виднелись следы войны – пулевые отверстия в фасадах, осыпающиеся руины. Каждый вечер я слышала, как сосед сверху избивает жену. Казалось, это никого не волнует. Иногда открывалось окно, и мужской голос громко кричал: «Тихо». Никто ничего не говорил, когда на следующее утро женщина спускалась по лестнице с красными от плача глазами и синяками. «У всех, кто вернулся с войны, с головой не в порядке», – однажды вечером сказала Мопп. По словам матери, она была не такой пухлой, как раньше, но ее смех остался столь же заразительным, а глаза – большими и круглыми. Они сидели с матерью вдвоем на кухне. Я выбиралась из постели – потому что не могла заснуть одна в новой обстановке – или просыпалась через несколько минут от тревожных снов. Прокрадывалась в коридор, прислонялась спиной к стене, опускалась на дощатый пол, подтягивала колени под подбородок и слушала. Как раньше, когда мать читала мне перед сном, – только теперь это были не сказки. В историях возникали люди или вещи, знакомые мне в реальной жизни, но чаще всего они все равно казались странными. Как такое возможно? Была ли слишком уродливой реальность, где разыгрывались эти истории, населенные вернувшимися домой людьми, мужчинами, у которых не было рук или ног? Однажды я даже видела на улице человека, у которого не было половины лица. Я замерла как вкопанная, и матери пришлось силой тащить меня дальше.

– Может, он все же есть в телефонной книге, – раздался в коридоре сдавленный голос Мопп.

– В телефонной книге? – Голос матери звучал недоверчиво, но был полон любопытства. Такой я ее еще не видела.

– Ну да, посмотри. Это же бесплатно, – сказала Мопп.

– Легко тебе говорить. Мы не виделись десять лет. Я… я даже не знаю, как он сейчас выглядит.

О ком они говорят? Ни о моем ли отце?

– Давай уже.

Мать рассмеялась, как не смеялась почти никогда. На мгновение мне даже показалось, что я знаю, как она сейчас пахнет. Запах был знаком по спальне Мерседес и Германа. Запах запретного.

– А если трубку возьмет его жена?

– Тогда просто скажешь, что ты пациентка и хочешь поговорить с господином доктором.

– В такое время?

Я еще никогда не видела мать такой неуверенной и беспомощной.

– Болезни за временем не следят.

Моя мать больна? Почему я об этом не знала? Она скрывала специально? Я услышала, как они листают телефонную книгу.

– Глазам не верю.

Они рассмеялись, как две девчонки, придумавшие какой-то секретный план.

– Он правда тут есть! – воскликнула мать, и ее голос прозвучал гораздо выше, чем обычно.

– Ну, давай.

На мгновение на кухне воцарилась тишина. Обе замерли.

Затем раздался тупой удар об стол. Вероятно, Мопп поставила туда телефон. Мать взяла трубку и набрала номер. Я слушала судьбоносное вращение циферблата и не сомневалась: сейчас, в этот самый момент, мать звонит человеку, знакомому мне лишь по старой, слегка размытой фотографии из верхнего ящика комода. Сердце ушло в пятки. Меня затошнило.

– Тсс.

Наверное, кто-то снял трубку или гудки еще шли? Я едва сдерживала радость. С другой стороны, я подумала: если мужчина, которому она звонит, женат, он не может быть моим отцом.

– Господин доктор?

Ее пронзительный голос прервал мои размышления. Очевидно, на том конце ответили не сразу.

– Вы больше не узнаете мой голос?

Снова тишина.

– Ну, даю вам три попытки.

Теперь она говорила немного увереннее.

– Нет.

Тишина.

– Нет.

Казалось, ей доставляет удовольствие заставлять его угадывать.

– Тоже нет. Господин доктор, а, господин доктор, похоже, вы знаете много женщин. Что говорит по этому поводу ваша супруга?

Мне она тоже иногда задавала вопросы в подобном тоне – когда точно знала, что я напортачила.

– Тоже нет. Что, простите? В смысле не могли бы вы повторить вопрос? Да. Ах, поняла, есть ли у нас что-то общее в смысле какой-нибудь связи, да? Ну, пожалуй, да, в смысле вы очень близки к истине.

Обычно она так меня томила, если у нее был какой-нибудь особенно приятный сюрприз, и я едва могла дождаться разгадки.

– Нет.

Господи, похоже, он и правда слегка непонятливый. Может, он все же не мой отец.

– Нееет, господин доктор.

Опять невыносимая тишина. Затем она произнесла спокойно и четко:

– Дочь.

Мое сердце замерло. Она действительно говорила с моим отцом. Я вскочила.

– Где?

Они договорились о встрече.

– Хорошо. Я иду.

Она повесила трубку. На короткий миг, который показался вечностью, повисла тишина. Потом задвигались стулья. Наверное, она бросилась Мопп на шею.

– Господи, Мопп, это правда он, он жив, он живет здесь, в этом городе.

– Да, отчего ему здесь не жить. И? Что будешь делать?

– Думаю, пойду к нему.

– Думаешь?

– Нет, знаю. Пойду к нему. Хочу его увидеть.

Быстро прошмыгнув в комнату, я успела услышать крик матери:

– Что надеть-то?

Когда она ворвалась в комнату, я уже лежала в кровати, с головой укрывшись одеялом. Она слишком нервничала, чтобы что-то заметить. Распахнулась дверца шкафа. На ее кровать полетела одежда. Она тяжело дышала. Я повернулась на бок и незаметно приподняла одеяло, пытаясь увидеть, что происходит. Моя мать стояла полуголая перед зеркалом, поочередно прикладывая вешалки с платьями к подбородку, и лишь со второго раза выбрала черную юбку до колен и белую блузку. Я разочарованно наблюдала, как красивая яркая одежда из Аргентины снова исчезает в шкафу. Дверь в комнату захлопнулась, потом брякнула входная дверь, ее ноги затопали по лестнице, и она ушла. Навстречу моему отцу – я носила в себе сотни его образов, но видела лишь одну фотографию.

Фамилия отца

Два дня спустя он стоял в гостиной у Мопп. Не Бог, которого я всегда представляла – в нем не было даже отдаленного сходства с тем расплывчатым образом. Маленького роста, почти лысый и с многочисленными шрамами на очень худом лице. Он стоял с потерянным видом. «Словно заказали и не забрали», – как сказала бы мать. Я рассматривала его с любопытством. Похоже, он тоже не знал, о чем говорить. Взгляд матери метался между ним, мной и Мопп. Мы сели вчетвером за кухонный стол, на заднем плане царапалась старая пластинка. Мы ели хлеб с бутербродной массой. Взрослые пили пиво. Мне понравились его глаза. У него был красивый печальный взгляд.

На следующий день Отто, как называла его моя мать, пошел с нами гулять. Он взял меня за руку, и я все-таки ощутила, как сквозь меня струится нечто вроде божественного тепла. В небе плыли одинокие белые облака, гораздо красивее вечной аргентинской сини, подумала я, потому что синий мог быть только синим, а облака скользили над нам, постоянно меняя вид, – мимолетные образы из прошлого, настоящего и будущего, разорванные и тяжелые, они окрашивались в цвета заходящего солнца, как и наши лица, на которых одно настроение сменяло другое.

Вечер мы провели в зоопарке. По их словам, самом большом во всей Европе. Мы долго простояли у обезьян. Шимпанзе вплотную подошел к огромному стеклу. Они с Отто глянули друг на друга. Затем обезьяна подняла левую руку, а Отто с серьезным видом ответил на ее приветствие. Когда Отто медленно двинулся дальше, обезьяна последовала за ним. Если он останавливался, животное делало то же самое, если раскидывал или складывал на груди руки, шимпанзе подражал его жестам. Внезапно он перескочил с веревки на веревку, забрался на ветку, с загадочным видом покопался в тайнике, оглянулся, удостоверившись, что мы все еще на месте. Наконец обезьяна прискакала обратно с блестящим предметом и гордо продемонстрировала его другу и поклоннику. Это было ручное зеркало, вроде того, что использовала мать. Шимпанзе поворачивал его то к Отто, то к себе. Когда Отто с интересом наклонился вперед, обезьяна торжествующе засмеялась.

– Ну просто умооора! – восхищенно воскликнула мать.

Вечером мы ехали по Берлину на трамвае. Из-под скользящих колес летела серая, грязная слякоть. В наступающей ночи мигали уличные фонари, ледяные узоры искажали лица за окном. Отто взял меня за руку. Я изумленно на него посмотрела. Он наклонился ко мне. И шепотом спросил о моем самом заветном желании. Я выглянула в окно. По улице двигались крупные люди, широкие и тяжелые. Я подумала об их кисловатом дыхании, которое я так часто чувствовала с тех пор, как приехала, о грубых руках, о своеобразном запахе, который витал здесь повсюду. Некоторые напоминали громадных горилл из зоопарка, другие походили на павианов с голым задом. Но Отто был другим. Мне нравилось его лицо. Он с улыбкой повторил вопрос:

– Чего ты желаешь, Ада?

«Отца, – пронеслось у меня в голове по-испански, потому что я плохо понимала его язык. Моего папу». Я улыбнулась и промолчала. Отто улыбнулся в ответ. Он погладил меня по волосам и повторил мое имя.

– Ада?

Я повернулась к матери.

– Что он от меня хочет?

– Он хочет доставить тебе радость.

– Радость?

– Да, ты можешь что-нибудь у него попросить.

– Como se dice, quiero una bicicleta?[4]

Мать прошептала мне на ухо ответ. Я прикрыла рот рукой и несколько раз тихо его повторила. Последнее слово давалось особенно трудно, но я все же попыталась.

– Я… Хочу… Велоси… пед.

– Пожалуйста, – добавила мать.

– Пожалуйста, – послушно повторила я.

Отто снова взял меня за руку и кивнул.

А между тем к нам приходил и другой мужчина. Однажды он пришел и сразу подхватил меня.

– Ну, милая малышка?

Он был длинным и худым, таким же, как его руки, которые барабанили повсюду, даже по моей голове. Это было странное чувство, не могу вспомнить, нравилось оно мне или нет: ни чуждое, ни знакомое, ни приятное, ни неудобное – скорее от него невозможно было убежать. В его глазах мелькало нечто, заставлявшее меня замереть. От страха или от восхищения? Я различить не могла. И с трудом могу даже сегодня. Моя мать была не такой, как обычно. Казалось, все менялось, как только он входил в комнату, а это он в последующие дни делал часто. Тем не менее в его внешности было что-то привлекательное, мне не нравился только его голос. Он звучал мягко и высоко, а его дыхание, как и он сам, пахло духами. Я постоянно чихала, когда он обнимал меня, прежде чем подбросить в воздух. Мать при этом безмолвно стояла в углу. Она молча смотрела на нас без своего обычного смеха. Однажды наши взгляды встретились, и я изумилась, почему она такая грустная. У нее устало опустились плечи. Голова слегка опустилась вперед, и прошла целая вечность, прежде чем губы наконец скривились в улыбке, но глаза оставались пустыми. Потом она исчезала, и меня с собой не брала.

– Ты куда? – каждый раз удивленно спрашивала я.

– Прогуляться, – звучало в ответ, и казалось, толстая железная дверь закрывается навсегда.

А потом внизу, на улице, стоял он. Похожий на антилопу. Двойная, изогнутая, словно лебединая, шея, рама сияла бледно-розовым цветом, узкие брызговики сверкали серебром, на цепи стояла украшенная защита, на руле – белые ручки, прекрасные, как дамские перчатки, а кожаное сиденье к тому же было двухцветным, коричнево-желтым. Мой велосипед. В тот вечер улицы светились ярче в честь наступающего Рождества. Холодный ветер бросал мне в лицо не только тысячи иголок, но и новую реальность. Вечером мать, смеясь, присела передо мной на колени. Так она еще никогда не делала. Она взяла меня за обе руки. И крепко их сжала.

– Кого бы ты предпочла в качестве папы?

Я изумленно на нее посмотрела.

– Маленького… Или большого?

Я раздумывала недолго.

– Велосипед.

– Велосипед! – воскликнула мать и рассмеялась. – Ну и умооора.

На следующий день, когда Отто услышал эту историю, он рассмеялся тоже, и мне разрешили называть его «велосипед», но со временем я стала называть его папой.

Имя другого мужчины я быстро забыла. Но его руки я помнила. Руки не могут ничего утаить, они прямо рассказывают истории своих владельцев, позволяя им при этом сохранить секреты. Они тактичны, порой даже скрытны, но все же красноречивы. В некотором смысле руки независимы от своего владельца, он не способен менять их по своей воле – как бы о них ни заботились, они выдают истинный возраст и все остальные тайны.

У Отто были сильные руки с короткими, широкими пальцами. Когда он прикасался ко мне, меня наполнял свет, я чувствовала себя уверенно и свободно. Когда я болела, их прикосновения исцеляли меня.

Руки другого, того, кто подбрасывал меня в воздух, скользили прочь, когда их пытались удержать. Они подходили к его беспокойному взгляду, черным как смоль волосам, тонким, резко очерченным губам, за которыми сверкали белые зубы, когда он вонзал их в пирог. Его руки напоминали когти хищной птицы.

Через несколько недель мы переехали в маленькую квартирку Отто на Шаперштрассе, в район Шарлоттенбург. Моя мечта сбылась. Как и у всех остальных детей, у меня теперь тоже был отец.

Ушка

Когда меня представили в новой школе новому классу, все уставились на меня, как на дурочку. Я чувствовала себя чужой, а главное – нежеланной. Немецкие дети оказались замкнутыми, они избегали меня, отворачиваясь, когда я робко приближалась к компании на школьном дворе.

Я часто вспоминала учебу в Буэнос-Айресе. У сестер было ужасно, но в районной начальной школе – нет. Пестрая, яркая кутерьма, хихиканье и болтовня, совсем другое дело. В Германии весь урок дети сидели идеально ровно, а главное тихо, как мыши. Для меня оставалось загадкой, как мои одноклассники могут терпеть так долго. Казалось, все приходили сюда лишь учиться. В Аргентине люди ходили в школу, чтобы встретиться с друзьями, рассказать о вчерашних событиях, семейных новостях. Но когда разговор доходил до этой темы, я всегда утыкалась в тетрадь – ведь у меня не было нормальной семьи. Это стало единственным преимуществом в Берлине, где я наконец могла кое-что рассказать о своей семье, но здесь никто о таком не рассказывал. Возможно, рассказывать и нечего, решила я.

Вечера в Германии были свободны, но встреч никто не назначал. Считалось, после школы мы должны готовиться к следующему дню, это очень важно, если ты хочешь чего-то добиться, как объяснила мне однажды девочка со светлыми волосами – я с восхищением смотрела на огромную щель между ее передними зубами. Ее звали Беттина, и однажды утром она пришла в школу со странным устройством во рту. Это брекеты, серьезно объяснила Беттина, и вообще-то ей нужно носить устройство только по ночам, но несколько часов днем сократят общую продолжительность лечения. Она с гордостью продемонстрировала, как одним языком отсоединяет брекеты от десен, чтобы элегантно – как мне тогда показалось – подвигать им вперед и назад. Увлекательное времяпрепровождение, особенно чтобы убить скуку на уроках. Дома я начала постоянно выдвигать вперед нижнюю челюсть, чтобы убедить родителей, особенно отца, в необходимости брекетов. К моему разочарованию, он заявил, что у меня безупречный прикус.

На большой перемене рядом со мной молча встала девочка. Она была на две головы выше и на два класса старше меня, а когда она смеялась, светлые волосы падали ей на лицо. Она казалась мне сказочно красивой, будто явилась из другого мира.

– Ушка, – представилась она. – А ты, как я слышала, приехала из Буэнос-Айреса?

На слове «Буэнос-Айрес» ее «р» прозвучало раскатисто, немцы так не могли. Я кивнула.

– Там точно веселее, чем здесь.

Я осторожно пожала плечами.

– Всегда хотела поехать в Южную Америку.

От волнения я не знала, что ответить – слова в голове рассыпались, словно карточный домик.

– Знаешь что? Давай ты поучишь меня испанскому, а я немного помогу тебе с немецким. Хочешь?

Я кивнула.

Мы медленно прошли по двору к зданию школы. Я чувствовала пристальные взгляды других девочек и мальчиков за своей спиной. У нас была смешанная школа. Для меня это тоже оказалось в новинку, в Буэнос-Айресе девочек и мальчиков обучали отдельно. В Германии действительно все было иначе.

– Почему ты со мной заговорила?

Ушка посмотрела на меня так, словно вопрос был лишним.

– Потому что ты отличаешься от этих зануд, – ответила она, и это было впервые, когда другой человек описал меня именно так, как я себя ощущала.

Ушка стала моей первой в жизни подругой. В Аргентине я всегда избегала других детей. Мне не разрешалось играть с дочерями и сыновьями персонала, и потому сначала я ни с кем не общалась. Думаю, мать ставила себя выше их.

Ушка казалось такой же неискушенной в вопросах дружбы, как я, и мы сразу нашли общий язык. Она была из очень знатной семьи. Язык, жесты, непринужденность, с которой она формулировала свои желания, – она отличалась во всем, и меня привлекала ее недосягаемость.

Однажды мы гуляли вдоль Шпрее, наблюдая, как мимо проплывают лодочки, и скормили уткам остатки школьных бутербродов – вернее, это сделала Ушка, мне бы никогда не хватило на такое смелости. Если бы мать увидела, как я выбрасываю еду, то так бы меня поколотила, что еще несколько дней я смогла бы присутствовать на уроках исключительно стоя. Ушка заметила мое смятение.

– Они тоже хотят есть. Отец научил меня, что все живые существа равны, или, по крайней мере, мы должны с ними так обращаться.

Она бросила в воду еще несколько крошек и задумчиво наблюдала, как за ними ныряют утки.

– Как сказать по-испански «животные»?

– Animales.

К сожалению, мой отец не разрешил нам прогуливаться по городу после обеда. Он сказал, это слишком опасно. Я заявила, что буду делать с Ушкой домашнюю работу, и она научит меня хорошо говорить по-немецки. И хотя отец нахмурил лоб, он согласился на эту сделку – возможно, потому, что заметил у меня реальный прогресс. В конце концов, он не мог отменить собственный приказ.

Казалось, сначала он не возражал, если я периодически говорила с матерью по-испански, но однажды, измотанный после рабочего дня в клинике, он отпер входную дверь и услышал наши смеющиеся голоса. Когда я бросилась к нему, он покачнулся, словно пьяный.

– Miralo, miralo Mama, handa como un boracho[5].

Да, сначала мне действительно показалось, что он пьян.

Я стояла перед ним, закутанная в цветастую шаль его жены, и царственно развлекалась.

– Ты надо мной смеешься?

На мгновение мне показалось, сейчас он меня ударит.

– Miralo, que pasa, Mama, Me da miedo[6].

Он тяжело дышал. Его рот открывался и закрывался, как у полумертвого карпа.

– Que pasa, Mama, porque no habla?[7]

У него на лбу выступил холодный пот. Как у быка на арене, бьющего копытом.

– Успокойся, – сказала мать. – Все в порядке. Ты дома. Здесь только мы. Твоя семья. Все кончилось. Все позади.

Я не поняла ни слова. Его лицо покраснело, выступили лиловые вены, голова вжалась в плечи, и из горла вырвались нечленораздельные крики, похожие на вопли дикого животного.

– Они больше не могут причинить тебе вреда, они проиграли, они мертвы, мертвы, мертвы.

Мать осторожно подошла к нему. Я выглядывала, наполовину спрятавшись за ее спиной. Затем он ударил кулаком по стене.

– Вы… Вы… Я запрещаю вам говорить по-испански. Запрещаю. Понятно?

– Да, – ответила мать. Она говорила четко и спокойно.

Он снова ударил стену, а потом еще и еще и закричал:

– Прекрати наконец. Прекрати.

Его дрожь утихла. На мгновение мне показалось, что у него в глазах стоят слезы. А потом он развернулся и ушел. Когда дверь закрылась, мать сказала, что это последствия войны, и он подумал, будто мы над ним насмехаемся. Потом она странным взглядом посмотрела перед собой и, не сказав ни слова, исчезла в спальне. Я знала этот взгляд, он пугал меня. Вероятно, ближайшие несколько дней она будет выглядеть как привидение и молчать.

Тогда я знала о войне мало – по сути, вообще ничего – в Аргентине мы это не обсуждали, и я не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь говорил об этом в первые годы после нашего возвращения в Германию. Все вели себя, будто ее никогда не было. И если бы не разрушенные дома с дырами от выстрелов, я бы тоже в нее не поверила. Еще мать сказала, что мой отец – совсем другого происхождения, и думаю, я впервые услышала это слово из ее уст. Происхождение. Это другое название для семьи?

Другое происхождение

Квартира находилась в Штеглице. Все выжившие гордились прыжком с первого этажа задворок Кройцберга на второй этаж нарядного переднего дома.

– Проходите в джутовую комнату.

Мне нравилась тетя Инге, младшая сестра отца, немного располневшая за послевоенные годы, но ее легкое косоглазие слегка смущало – я не понимала, в какой глаз смотреть. Когда мы приходили в гости, от нее каждый раз пахло новыми духами, в отличие от ее сестры Эрны, жерди, которая постоянно ворчала.

Бабушка Анна и мой отец садились с двух сторон во главе стола, а мы, дети и внуки, устраивались напротив друг друга. Бабушка трижды выходила замуж. Когда один умирал, она знакомилась на церковной скамье со следующим. Отец Эрны, Вилли, взял веревку и ушел в лес. Отец Отто, которого тоже звали Отто, погиб на Первой мировой войне, за три месяца до рождения сына. Он был большой любовью бабушки Анны, и потому она назвала его именем моего отца. Ее последний муж, Карл, был разнорабочим. Большую часть времени он был пьян и избивал всех вокруг, кроме любимой дочери Инге. Он умер незадолго до конца войны, дома, у печки. Три свадьбы, трое родов, трое похорон. После этого бабушка Анна посвятила себя Богу.

Тяжелое воскресное жаркое опустилось в центр стола. Здесь никого не заставляли сидеть идеально ровно, люди всем телом наклонялись над столом и опирались на него, чтобы протолкнуть нагруженную вилку поглубже в широко раскрытый, как у стоматолога, рот – ему оставалось лишь неторопливо и шумно трудиться, благодаря чему утомительные застольные дискуссии с вечно одинаковыми вопросами о жизни становились излишними. Если разговоры и были, то длились они недолго.

– А где Сала? – спросила бабушка Анна.

– Дома, мама, я же тебе говорил.

– Нет.

– Нет, уже говорил.

– Нет.

– Говорил.

– Нет, не говорил.

Она отложила приборы в сторону.

– Ну, значит, нет, – сдался отец.

Дядя Гюнтер со стоном потянулся через стол. Его рука не дотягивалась до миски.

– Волкер, картошку.

У моего двоюродного брата Волкера уже заплыли жиром бедра. Его пухлые губы казались мне жутковатыми. Кроме того, он на меня пялился.

– Малец, сделай-ка погромче. В этом бедламе ничего не слышно! – крикнул дядя Гюнтер.

Волкер со стоном встал.

– Гюнтер, веди себя прилично.

Бабушка Анна не терпела дурных манер. Она была дамой. Если кто-нибудь заходил в ее присутствии слишком далеко, то сразу получал по рукам, и неважно, кто это был, – ее не остановил бы сам евангельский епископ.

– Тихо падает снег… – пропела Габи и стряхнула с плеч брата перхоть, когда он сел на место.

– Сейчас получишь, – огрызнулся Волкер и повернулся к матери.

– Правильно, мой мальчик, не давай себя в обиду. А вы, барышня, следите за языком, ладно?

– Господи, это поллюции, да?

Габи враждебно посмотрела на мать. Когда рука дяди Гюнтера ударила по столешнице, тетя Эрна от ужаса выронила вилку. Ее муж, дядя Полхен, спрятал усталые глаза-пуговки за толстыми стеклами очков.

– Уймитесь, хабалки. Я пытаюсь смотреть передачу, – прорычал дядя Гюнтер.

– Ни слова против маминого любимчика, – прошептала мне двоюродная сестра.

Габи, хорошенькая дурочка, как называла ее мать, была та еще пройдоха. Когда я впервые пришла к ним в гости, она заманила меня в ванную, задрала свое платьице, наклонилась, широко раздвинула ягодицы и гордо воскликнула: «Смотри». И потом тоже постоянно хвасталась, что на ней нет трусиков.

– У тебя уже есть поклонник?

Я покраснела и покачала головой.

– Ну, все еще впереди, или ты из другой команды?

Габи было шестнадцать, и она хлопала приклеенными ресницами. Я понятия не имела, о какой команде шла речь.

– Ну, буч? – сказала она и закатила глаза.

Прежде чем я успела что-то ответить, она схватила меня между ног. И ущипнула так сильно, что на глазах выступили слезы. Я злобно ударила ее кулаком по ребрам. Она коротко ахнула, но оставила меня в покое до конца дня.

– Как дела в школе, Волкер? – спросил мой отец.

– Понятия не имею.

Тетя Инге положила руку на колени сыну.

– Мой Волкер сейчас проходит стажировку.

– А, – ответил отец. – На кого же?

– На автомеханика, – ответила тетя Инге.

– Тоже на механика? А водительские права? На этот раз удалось?

– Не-а, – ответил Волкер.

– Как же ты тогда собираешься стать механиком?

– Я должен чинить машины, а не кататься.

– Вот как, – сказал мой отец.

– Да. Или вы должны жениться на пациентках, прежде чем ковыряться у них в носу?

– Точно, – поддержала его тетя Инге.

– А где пианино, которое я подарил вам на Рождество? – спросил мой отец, не желая развивать тему.

– Волкер разобрал его, – сказала тетя Инге.

Отец вопросительно на нее посмотрел.

– Разбил, – уточнил Волкер.

Отец резко выпрямился, словно проглотил палку.

– Он сделал из фортепианных струн гитару, – пояснила тетя Инге.

– Бас-гитару, – поправил Волкер.

– Да, отменную бас-гитару, – сказала тетя Инге. – Неси ее сюда, мой мальчик.

Волкер молча встал.

– Что Сала делает дома? – спросила бабушка Анна.

Разве она не заметила, что папе не понравился этот вопрос? Почему начала опять?

– Отдыхает, – ответил он.

– Почему?

Я украдкой глянула на отца. Возможно, он сможет объяснить, почему в некоторые дни моя мать встает с постели, только чтобы поесть.

– Плохо себя чувствует, – сказал он.

– А.

Бабушка отвернулась. После короткой паузы она посмотрела на нас строгим взглядом.

– Вы в церкви сегодня были?

Все продолжили молча есть.

– А Сала, значит, плохо себя чувствует?

– Я уже сказал.

– А.

Отец принялся тщательно складывать салфетку, словно на данный момент не было ничего важнее. Возможно, он знал точно, а может, просто догадывался. Бабушка Анна, его мать, медленно сходила с ума. Она вызывающе взглянула на сына.

– Опять душа, да?

– Отто, картошки? – предложил дядя Гюнтер.

Вернулся Волкер с бас-гитарой. Очевидно, он распиливал заднюю стенку фортепиано до тех пор, пока получившийся результат не начал отдаленно напоминать бас-гитару. Отец молча пялился на стол.

– Не переживай, Отто, – сказал Гюнтер, – мне пианино тоже нравилось больше, но мать позволяет мальчишке все, дает карт-бланш, как говорят французы.

В таких обстоятельствах отец даже заговорил со своим зятем.

– Как работа, Гюнтер?

– Получил повышение.

– Поздравляю, Гюнтер, я очень рад.

– Начальник бригады СУБ.

– Ах да.

– Папа, что такое СУБ?

– Служба уборки Берлина, – ответил отец.

– Вывоз мусора, говори прямо, Отто. Дядя Гюнтер теперь руководит вывозом мусора, мое дитя, – сказала тетя Инге.

Я попыталась поймать правильный глаз, чтобы вежливо ответить на ее взгляд.

– СУБ, – повторил дядя Гюнтер. После шестого пива у него уже немного заплетался язык.

– Душа, – тихо пробормотала бабушка Анна. На нее уже никто не обращал внимания.

– Задумайтесь, когда проиграете.

Сказав эту фразу, она внезапно посмотрела на меня. Все замолчали. Папа повернулся к своей матери.

– Что ты сказала?

Бабушка Анна подняла красиво поседевшую голову. Она с улыбкой посмотрела в безмолвные лица своей семьи, будто знала, что здесь никто не сможет понять, о чем речь. И назидательно, со строгой улыбкой повторила:

– Задумайтесь, когда проиграете.

Ее взгляд был по-прежнему прикован ко мне.

– Мама, о чем ты?

– Разве вы не слышите его голос?

– Какой голос? – спросил папа. Бабушка спокойно на него посмотрела.

– Ну, голос.

– Мама, о чем ты?

– Да дураки из телевизора, – пыхтя, вставил Гюнтер. Бабушка Анна гордо поднялась.

– Ты плохо слышишь, мой мальчик? Возможно, тебе стоит сходить к лору.

– Так он сам лор, – рассмеялась Габи.

Бабушка Анна спокойно на нее посмотрела.

– А.

– Мама, какой голос ты имеешь в виду? Людей из телевизора?

– Задумайтесь, когда проиграете.

Она одним прыжком соскочила со стула, подняла левую руку в воздух, словно сверкающий меч, и обратилась к небесам.

– Бог.

Потом она упала и больше не двигалась. Мой отец сразу вскочил, ему почти удалось поймать ее в падении. Он нащупал пульс, спокойно следя за тикающей секундной стрелкой своих часов. Вызвал «Скорую». С тех пор он навещал свою семью исключительно в одиночку. Однажды я услышала, как он сказал матери о неподходящей обстановке. Я снова встретилась с ними лишь однажды, на похоронах бабушки. И это был единственный раз, когда я видела, как плачет отец.

Годы спустя я вновь и вновь вспоминала тот день. Неужели распад начался уже тогда? И, став молодой женщиной, я переживала испорченные отношения родителей с их семьями?

Сейчас все уже кажется ясным, но тогда я не понимала. Как развивать близкие отношения с семьей, обрести чувство безопасности и близости, если родители показали обратное? Моя мать обожествляла своего отца, но ее отношения с матерью Изой были пугающе холодными. Я же не знала, что бабушка Изали, как мы ее называли, сбежала в двадцатых годах в Испанию с двадцатилетним мужчиной, оставив шести- или семилетних дочерей с бисексуальным мужем, потому что не умела обращаться с детьми. Только сейчас я начинаю понимать, что не хотела слушать эти истории тогда и не хочу сейчас. Когда мать пыталась рассказывать мне о своем детстве в Швейцарии на Лаго-Маджоре, о Монте Верита, легендарной горе, где она росла среди реформаторов, анархистов, вегетарианцев, танцующих нудистов, мечтателей, психоаналитиков и сумасшедших, я каждый раз пропускала это мимо ушей. С одной стороны, я страдала от беспрестанного молчания их поколения, с другой – не хотела слушать странные истории. Это противоречие определило мое развитие. Сколько моих сверстников испытали подобное? Думаю, то, что я увидела в тот день, но не поняла из-за сильного испуга, было стыдом. Но каким стыдом? Было ли отцу стыдно за свою семью или за то, что он не поддерживает с ними связь? Стыдился ли он из-за пережитого на войне? Когда мне было шестнадцать или семнадцать, а иногда и в более старшем возрасте, я думала: мои родители – все родители – виноваты. Хоть я и не знала, в чем именно, но виноваты. Наверное, так думают все подростки во все времена, разница заключалась лишь в том, что большинство немцев во времена моей юности действительно были виноваты. Не знаю, было ли им стыдно. Иногда мне кажется, они передали нам это блюдо непереваренным, и мы пережевывали его до тошноты. Но даже в таком случае я все равно не знала, почему испытала тогда те чувства, и еще хуже – испытала ли я их вообще или просто попала в бесконечную странную петлю. Повторение – лишь другое название неизбежного ада?

Гитлер

С появлением подруги серый город сразу стал дружелюбнее. К тому же она могла рассказать о прошлом, в ее семье хранилось бесчисленное количество фотографий старого Берлина, и на одной из них ее отец даже был запечатлен с Адольфом Гитлером.

Кажется, я впервые услышала это имя от Ушки. На фотографии семья находилась в его имении «возле городских ворот», как со смехом сказала Ушка. Они стояли на просторной подъездной дорожке, на заднем плане сверкали два больших черных лимузина. Человек по фамилии Гитлер, которого она всегда с немного комичной интонацией называла «фюрером», гладил по волосам ребенка.

– Это ты? – спросила я на своем уже почти идеальном немецком.

Она кивнула.

– А это мой отец.

– Очень красивый, – не без зависти отметила я.

Наши взгляды замерли на фотокарточке. Высокая фигура казалась одновременно легкой и величавой.

– Кажется, именно тогда я видела его в последний раз.

Она помолчала.

– Знаешь, что самое худшее?

Я покачала головой.

– Я его не помню.

Мы сидели на набережной в зоопарке. Наши голые ноги болтались в воде. Вокруг одиноко жужжал шмель.

– У меня осталось лишь несколько снимков да рассказы матери.

Мы с Ушкой прошли половину города. Я еще никогда столько не ходила. Берлин был странным. Дома, улицы. Ничто между собой не сочеталось.

Недалеко от нашей квартиры стояла на площади церковь со сломанным шпилем – как объяснила Ушка, его снесло бомбой.

– Они застрелили отца, – сказала Ушка.

Она произнесла это очень легко. Впервые кто-то заговорил о войне.

– Кто такой Гитлер, мама?

Вопрос застал мою мать врасплох. Она удивленно на меня посмотрела.

– Мама?

Нас окружили торопящиеся прочь от школы люди. Подходили родители, чтобы забрать детей, гудели машины. Внезапно мать показалась мне очень уставшей, такой уставшей, будто вот-вот упадет. Она сжала кулаки. Я перепугалась. Видимо, в моем вопросе было что-то плохое. Или неправильное. Что-то опустилось на нас, словно мы оказались в стеклянной клетке. Мне вспомнилась «Алиса в Стране чудес», я стала крошечной и стояла перед матерью, стуча пальцами по стеклянной стене, и смотрела, как снаружи беззвучно скользили мимо люди, не обращая на нас никакого внимания.

Дома мать заперлась в спальне, шепча что-то про боль и ржавый гвоздь в голове. Это из-за меня.

Я уселась за кухонный стол делать уроки. Передо мной лежали раскрытые тетради и книги. Я смотрела на них. Мой взгляд осторожно блуждал между печатными страницами и пустой тетрадью. Я пыталась представить мать, как она сидит или лежит на кровати в своей комнате. В Буэнос-Айресе она тоже иногда себя так вела. Это всегда происходило неожиданно, словно лавина. Возникало из ниоткуда, как чудовище или бесформенный призрак. Но теперь у чудовища появилось имя: Гитлер.

Я должна была что-то сделать, прежде чем вернется отец и обнаружит ее в таком виде. Это ему точно не понравится, и возможно, он обвинит меня. Несколько дней назад он предупредил, что с ней следует всегда вести себя мило, особенно когда она устала, – я не должна становиться для нее обузой. Нужно ли сказать ему, что чужого имени оказалось достаточно, чтобы привести ее в такое состояние? Это звучало как очень глупое оправдание. Или будто я сумасшедшая. Меня трясло от холода. Снаружи светило солнце. Возможно, он подумает, что мы снова говорим по-испански втайне от него. Я его понимала. Мне бы тоже не понравилось, если бы мой ребенок говорил на другом языке, на котором я не понимаю ни единого слова. Возможно, я тоже бы закричала или даже схватила ребенка, чтобы его избить, а потом еще избила бы его мать – она плохо воспитала ребенка, не научив родному языку. Но что делать теперь? Я тихонько прокралась в спальню. Осторожно прижала ухо к двери. Услышала ли я хрипы? Или просто шорох? Там что-то двигалось? Если просто войти, она может очень сильно разозлиться, ведь дверь закрыта не просто так. Мать хочет тишины и покоя, ее ни в коем случае нельзя тревожить. С другой стороны, если она задохнется в своей комнате, я буду виновата в ее смерти. Нужно что-то придумать, какое-нибудь хорошее оправдание, что-то простое, совсем случайное. Но в голову ничего не приходило. Чем напряженнее я думала, чем стремительнее нарастал страх. Ведь было то, чего я боялась сильнее материнского гнева из-за непрошенного визита в спальню. Страшнее любого наказания был ее взгляд: она пялилась в пустоту широко раскрытыми глазами, огромными стеклянными бусинами в темных впадинах подо лбом, когда-то мягкими и красивыми, а теперь пустыми. Когда я впервые увидела мать, лежащую вот так на кровати в Буэнос-Айресе, то решила: она умерла. Тогда я подумала, что моя судьба предрешена, я окажусь во власти близнецов, потерянная в чужой стране. Откуда мне было знать, что меня ждало другое место? Место, где я родилась. Нужно срочно что-то делать. Нельзя ждать, пока станет слишком поздно.

Когда вошел отец, я по-прежнему неподвижно сидела за столом.

– Ада?

Я не двинулась с места. Он положил ладонь мне на лоб, пощупал пульс. Потом отправился в спальню.

– Сала?

Мать тоже не ответила. Вернувшись на кухню, он взял меня на руки. Отнес в спальню и осторожно положил рядом с мамой. Как давно мы не лежали рядом? Он присел к нам, опустил руки на лбы. Хрипы матери утихли, сменились ровным дыханием, глаза закрылись, на лицо вернулся мягкий румянец.

Жена Лота

Спасай душу свою, не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей. Так в Библии предупреждают Лота ангелы, пытаясь спасти его от грозящей гибели. Лот и его дочери придерживаются совета, но, когда Бог насылает на Содом и Гоморру дождь из серы и огня, чтобы уничтожить города, их жителей и все, что растет из земли, жена Лота оборачивается и превращается в соляной столп.

Мы стояли перед турагентством. Всюду плакаты. И везде Италия. Весна в Италии, лето в Италии, солнце, песок и море, маленькая птичка щебечет на зеленом фоне под синим летним небом, очаровательная красотка с волнистыми волосами и разноцветным букетом возле груди стоит у римской колонны, сверкают кабриолеты, автомобили «Боргвард», «БМВ», «Авто Юнион», «ДКВ» и даже скутер «Го-Го», они зовут прокатиться с дорогой супругой и милыми детишками по теплому югу. Мать молча побежала дальше.

Мы спешили по улицам, мимо строительных площадок, рекламных плакатов с моющими средствами, кулинарными книгами, автомобилями, нейлоновыми и перлоновыми чулками. Перед книжным мы остановились. Мать с любопытством изучила названия книг в витрине: «Счастливая домохозяйка», «Красота в доме», «Красивые и практичные фартуки», «Быть и оставаться красивой», чуть левее – «Советы для женщин: хобби моего шефа», «Шансы на брак у женщин».

– Просто умора, – пробормотала она.

На этот раз она не стала вдаваться в подробности, лишь немного подышала на витрину. Наклонилась вперед: на одном из плакатов спиной к зрителю стоял мужчина и смотрел на таблицу, где выстроились в ряд женские силуэты – по возрасту, от двадцати до пятидесяти, – и с каждым десятилетием их становилось все меньше. К пятидесяти осталась только одна. В соседнем магазине мы купили перлоновые чулки.

Когда Мопп открыла дверь, мать бросилась к ней в объятия. Мопп крепко прижала ее к себе и затащила нас в свою квартирку. Здесь царило тепло. Возможно, благодаря желтым, коричневым и красным оттенкам, или тому, как Мопп расставила свои немногочисленные вещи, или тяжелым, мягким занавескам, которые словно повторяли изгибы Мопп, прежде чем плавно лечь на пол. Мать устало опустилась в кресло.

– Ундерберг поможет каждой уставшей и обессиленной женщине.

Мать изумленно на меня посмотрела. Мопп громко фыркнула.

– С чего ты взяла?

– Так написано на одном из рекламных щитов. Там сидит, подперев голову, жутко уставшая женщина, а рядом на столе стоит стакан и бутылка настойки. И сверху надпись: Ундерберг поможет каждой уставшей и обессиленной женщине.

– Я не устала, – мать посмотрела на Мопп. – Ну может, немного обессилела.

Они расхохотались. И я тоже не удержалась от смеха. Все снова стало хорошо.

– Ундерберга у меня нет, но как насчет вина?

– В такое время? – с наигранным ужасом спросила мать.

– Днем лекарство, вечером грех, – сказала Мопп.

Снова этот смех. Минуту назад жизнь казалась тягостной, но теперь все стало прекрасно и удивительно. Мопп вернулась с бутылкой белого вина и двумя бокалами. Она тихо села с другой стороны овального столика.

– Поздний урожай. Монастырское.

Мать пила маленькими быстрыми глотками. Постепенно расслабившись, она окинула взглядом комнату. Со времени нашего последнего визита многое изменилось. Появились стулья, на которых мы сидели, радиола, маленький телевизор, ковер, даже настенные лампы и стеклянные сосульки, свисающие с потолка посреди комнаты.

– Ты выиграла в лотерею?

– Не-а, дядюшка отошел в мир иной.

– Значит, можем оторваться.

Они рассмеялись.

– Так ты не прочь? С виду и не скажешь, – заметила Мопп. Ее маленькие глазки загорелись уверенностью. – Знаешь что, Ада? Мы с мамой немного поболтаем на кухне, а ты пока посмотри телевизор. Что скажешь?

Я радостно закивала. Дома телевизора не было, отец был категорически против. «Чистое одурачивание народа», – заявлял он, и ничто не могло его переубедить. В школе я вечно краснела до ушей, когда другие рассказывали, что посмотрели накануне вечером.

– Сейчас как раз идет «Отец знает лучше».

Мать громко расхохоталась.

– Умооора.

Я не понимала, что в этом смешного, но на всякий случай посмеялась.

Мопп включила телевизор и принесла бутерброды.

Сериал был про прекрасную американскую семью. Отец Джеймс, которого все называли Джимом, каждый вечер возвращался домой после успешного рабочего дня, натягивал удобный свитер и спрашивал, как его дорогая семья провела день. У нас только мать периодически спрашивала, как дела в клинике, а отец, который не расставался с галстуком и воротничком даже после работы, отвечал либо «лучше молчи», либо «мое терпение подходит к концу». Жена Джима Маргарет с большой любовью занималась домом, и казалось, это доставляет ей огромное удовольствие – в отличие от моей матери. Правда, в ее распоряжении были самые лучшие новомодные вещи, устройства, которых я прежде нигде не видела, и они словно выполняли работу за нее. Еще у них была старшая дочь, Бетти, которую отец всегда называл принцессой. Она была старше меня – лет семнадцать. Ее младший брат Бад вел себя весьма непослушно, и его постоянно называли подростком, если он допекал самую младшую сестру, Киттен. В остальном все было как в реальной жизни – только иначе, чем у нас. Отец Джим заботился обо всем, буквально обо всем, всегда улыбался, а любимая жена помогала ему и улыбалась еще шире. Эта семья немного напомнила мне Мопп, чей веселый хохот доносился из кухни. Она была единственным человеком в Германии, который постоянно улыбался или смеялся. Я представляла, как хорошо ее бледное круглое лицо впишется в семью Джима, Маргарет, Бетти, Бада и Киттен. Она не была красоткой, но, несмотря на слегка съехавший парик, маленький острый ротик и круглые щечки, в ней таилось гораздо большее – она была прекрасна, ведь когда она появлялась, всходило солнце. Она знала меня с рождения. И была единственным человеком из того темного времени, о котором все молчали.

За окном зажглись фонари. Замигали их желтые огни. Разве нам не пора домой? Разве нас не ждет с нетерпением мой отец? Я беспокойно прокралась в коридор. И замерла как вкопанная – мать плакала. Я уже несколько дней чувствовала грядущие перемены, они то накатывали, то отступали. Ее лицо обретало бледно-желтый оттенок свечного воска. И хотя она продолжала набирать вес, в такие моменты она казалась обессиленной, словно вот-вот рухнет. Она плакала. Скорее, хороший знак. Когда дела шли совсем плохо, она лишь пялилась в одну точку. И напоминала пустой трамвай, который стоял и ждал, пока из него выйдут все призраки.

– Если лошадь мертва, всадник спешивается.

Однажды вечером она сказала эту фразу моему отцу, а потом они молча ушли с кухни. Они не знали, что я еще не сплю. Не видели моих широко раскрытых в темноте глаз.

Я должна была узнать, почему она плачет. И я прокралась вдоль стены к кухонной двери.

– Думаю… – Она глубоко вздохнула. – Думаю…

Ей было тяжело говорить, я почувствовала, я знала. У меня за спиной зазвучал вальс, возвещая о начале следующей передачи, нам пора было срочно уезжать, отец наверняка уже мечется по кухне, словно рассерженный человечек из рекламы сигарет HB. На улице пошел снег, первые хлопья колыхались на ветру и, умирая, бились в окно гостиной.

– Думаю, мне нужно уехать. Думаю, я хочу в Париж, – услышала я голос матери. – Купить в турагентстве билет на поезд, пойти домой, придумать историю – скорее для Ады, чем для Отто, – и продолжать плакать от радости, от тоски. Когда разрывается сердце, я знаю: все правильно, Мопп. Как и тогда, выйти на Лионском вокзале. Лола с шофером меня не встретят, но это неважно, главное – Париж, хоть ненадолго, и я вернусь, лишь глотну немного воздуха, переведу дыхание. Почему мне нельзя? А вдруг я встречу Ханнеса, случайно, как тогда в «Дё маго»? Господи, – она тихо рассмеялась. – Как сейчас, помню тех немецких солдат и двух молодых француженок, к которым они неуклюже подбивали клинья, обмениваясь непристойностями с помощью азбуки Морзе. И вдруг рядом сел он. Появился из ниоткуда, темные волосы элегантно зачесаны назад с помощью помады, легкий аромат цитрусовых, блестящие белые зубы – он был невероятно хорош, как американская кинозвезда. Как Кэри Грант. Потом он шепотом переводил мне перестукивания солдат. Сразу начал говорить со мной по-немецки. Не услышав от меня ни слова, ни секунды не сомневался в моем происхождении. – Она снова рассмеялась. – Его длинные руки, тонкие пальцы, первое прикосновение. Мы вышли на улицу и уставились на небо. Луна над нами. Несколько дней, несколько ночей, а потом он исчез, и на пороге возник Отто. Точно как в Лейпциге.

Мать долго молчала, потом прокашлялась.

– Безумие.

– Что? – уточнила Мопп.

– Всякий раз, когда исчезал Ханнес, появлялся Отто. Словно из ниоткуда. Будто они договаривались. В Лейпциге я его едва узнала. Призрак на вокзале. Отощал до костей. Два дня, и ему пришлось вернуться на фронт. А я забеременела.

– Да, – сказала Мопп.

– Порой, когда во мне пробуждаются эти воспоминания, я боюсь стать похожей на мать. Я не знаю, что делать, Мопп.

Стало так тихо, что я услышала их дыхание. Из гостиной доносилась драматичная музыка.

– В мыслях я бегаю по улицам с Ханнесом, как тогда, рука об руку. Я виделась с ним снова вскоре после нашего возвращения из Аргентины. Через два дня после того, как нашла Отто в телефонной книге, помнишь?

– Еще бы.

– Отто и Ханнес, как в Париже и Лейпциге. Сначала один, потом другой.

Сердце колотилось так громко, что я прижала руку к груди, опасаясь, что оно меня выдаст.

– Думаю, я надеялась, что Ада почувствует правду. Что ребенок сможет принять решение за меня. Мне хотелось наконец обрести покой. Хотелось дом. А теперь я убегаю. Как мать. Я такая же неугомонная, как она. Знаешь, что она тогда написала, когда я была почти ребенком? Время от времени над этим миром появляется метеор, который указывает путь другим. Значение имеют только эти метеоры, и ничто другое.

Они помолчали.

– Я не метеор, Мопп. Я не боролась с диктатурой Франко, как она, меня не приговаривали к смерти за убеждения, я не ждала пять лет в тюремной камере казни. За мной охотились, запирали – тогда, в Гюрсе, – и лишь случайность спасла меня от газовых камер Освенцима.

– Но ее помиловали, она выжила, как и ты.

– Да, прямо как я, только стала при этом героем. – Ее голос прозвучал холодно и горько. – Анархистка, которая не боялась смерти.

Снова стало тихо. Только работал телевизор, мой тайный сообщник.

– А я? Лишь по счастливой случайности вырвалась из лап смерти. Выжила, пока миллионы людей задыхались в газовых камерах. И даже если бы все сложилось иначе… Я бы умерла просто из-за убеждений нацистов, а не в борьбе за собственные идеалы. Мне этого даже в голову не приходило. Когда я сидела с другими женщинами за колючей проволокой в Гюрсе, я просто хотела выбраться. Выжить, и больше ничего.

– Ты хочешь чувствовать себя виноватой? Сала, это абсурд.

Я не понимала ни слова. Скрипнул стул, словно Мопп придвинулась ближе.

– Я постоянно думаю о Ханнесе. Ничего не могу поделать. Я плохая мать и плохая жена.

– Сала, это пройдет.

– Plaisir d’amour ne dure qu’un instant…[8]

Они принялись тихо напевать песню.

– Chagrin d’amour dure toute la vie…[9]

Мать рассмеялась. Что-то зашуршало. Теперь они обнимались?

– Ты права. Это пройдет. Просто он был частью меня. А теперь обе части живут в разных местах. В разных временах. Больше ничего общего. Впрочем, кто знает.

– Париж? – спросила Мопп.

– А почему нет? Да, почему нет? Есть много причин остаться: Ада, Отто. Отказ от бегства – тоже важная причина. Нужно нести ответственность. Это правильные ответы, но они звучат фальшиво. Все фальшиво. Куда бы я ни пошла… Ничего не выйдет.

– Может, не сегодня… – сказала Мопп.

Перед глазами все поплыло, я задыхалась, пытаясь побороть подступающие слезы. Почему Мопп не испугалась? Не рассердилась? Разве то, что собирается сделать мать, не ужасно? Она хотела бросить мужчину, которого наконец нашла, хотела бросить меня. Она оказалась ничем не лучше своей матери. Такой же холодной и злой. Неужели она настолько нас ненавидела? Сначала я хотела закричать. Но не смогла. Я незаметно вошла в дверь.

– Нам пора домой.

Мать подняла взгляд. Побелев как мел, вытерла со щеки слезу. Мопп сидела напротив. Она не смеялась и не плакала. Была спокойна и ясна, как зеркало. Лицо матери оживилось, цвет медленно вернулся – словно поезд, снова набирающий скорость. Она подняла голову и тряхнула темными волосами.

– Мне нужно в парикмахерскую.

Голоса

Я до сих пор иногда их слышу, во сне или наяву. Непонятые тогда слова: газовая камера, Освенцим, Гюрс. Они остались незнакомыми, хоть их и подкрепили заезженными объяснениями. А мне не хватало не объяснений, а чувств. Мое тогдашнее подслушивание кажется теперь таким же беспомощным, как отслеживание разговора на совершенно незнакомом языке. Я вижу маленькую десятилетнюю девочку, которая пыталась плыть против течения, словно лосось, стремилась вернуться к источнику, но не знала, что там можно искать или найти.

На следующее утро меня разбудил шепот родителей. Я притворилась спящей.

– Я должна уехать, я больше не могу.

– Сала, это пройдет. Подумай о ребенке.

– Не могу.

Я прислушалась к звукам. Шум воды, грохот посуды. Родители молча накрывали стол к завтраку. Конечно же, не глядя друг на друга, это я уже знала. Они любили друг друга, я это чувствовала, но иногда казались такими чужими, словно приехали из далеких стран. Скоро мать явится меня будить. Придется идти в ванную. Мыться, одеваться, ехать на автобусе в школу.

– Отто, прошу.

– Как ты это себе представляешь?

– Мопп могла бы немного пожить у нас.

– Мопп?

– Она обо всем позаботится, вот увидишь.

Они снова замолчали. Тишина подползала все ближе. Я боялась даже дышать.

– Надолго?

Ответа нет. Почему она не ответила? Что означает это молчание?

– Что тебе понадобилось в Аргентине? Я не понимаю, Сала. Мы пытаемся здесь что-то построить. Почему ты убегаешь?

– Только… Один раз. Эта страна. Люди. Я так по всему скучаю. Хочу увидеть еще раз. Последний раз. Прошу.

– Надолго?

– Может, на несколько недель… Не знаю, Отто. Правда, не знаю.

Несколько недель? А может, больше? Может, месяцев? А я? Разве я не скучаю по Аргентине? Если она меня любит, как всегда говорила, то почему хочет уехать? Почему оставляет меня одну с отцом?

– Мне не хватает здесь воздуха. Я задыхаюсь, Отто. Разве ты не понимаешь? Прошу.

– Нет. Не понимаю. Я уже ничего не понимаю. Задыхаешься? Думаешь, я здесь не задыхаюсь? Думаешь, меня не тошнит, когда я вижу в клинике старых нацистов? Шеллинга и его подельников, расширявших шрамы на лице конскими волосами?

Все замерло.

– Хорошо, – сказал он.

– Ты сделаешь это для меня?

Я слушала, затаив дыхание. Почему он не отвечал? Я не хотела, чтобы сюда переезжала Мопп и брала на себя обязанности матери. Но что я могла сделать? Я уже не была ребенком, но пока оставалась маленькой женщиной. Я подумала об Ушке. Подруга словно возникла передо мной. Прямые светлые волосы падали ей на лицо. Оставалось надеяться, что она тоже не убежит.

Через несколько дней я проснулась в нашей маленькой квартирке. Еще в полусне, как обычно, отправилась искать мать. Она исчезла. Сначала я подумала, она ушла гулять, хотя она почти никогда так не делала. Она не любила двигаться. Не ходила гулять, сидела весь день в квартире и смотрела в окно.

– Мама?

Я побежала в спальню. Там ее тоже не оказалось. Дверцы шкафа были распахнуты настежь.

Вечером вернулся отец. Я стояла в дверях, словно пытаясь преградить ему путь.

– Где мама?

Он посмотрел на меня рассеянно, будто не понимая вопроса.

– Она… Но мы же тебе сказали… Ей нужно еще раз вернуться в Буэнос-Айрес.

– В Буэнос-Айрес, но?..

Я задрожала, из глаз потекли слезы.

– Не грусти, она скоро вернется.

Я не грустила, а злилась, злилась от бессилия, гнев охватил мое тело и не желал отпускать, и неважно, сколь крепко меня обнимал отец. Я не знала, когда вернется мать и можно ли вообще на это рассчитывать. Действительно ли она поехала в Буэнос-Айрес или все же в Париж? Я не знала, подозревает ли что-нибудь отец и что ему вообще известно. Знаком ли он с этим Ханнесом? Знает ли что-нибудь про этот странный Гюрс? Почему он ничего не сделал? Почему не похож на Джима из сериала, который заботится о членах своей семьи с улыбкой на лице?

На следующее утро за завтраком я села на свое привычное место. И молча наблюдала за движениями отца. Его мысли где-то блуждали. Но где бы они ни были, он чувствовал себя плохо, я видела, он растерян. Он стоял передо мной, словно в мечтах. Если я помещала людей и предметы в дымку грез, мне становилось легче их понимать. Все лишнее растворялось в тумане, и вещи выглядели отчетливее. Мне по-прежнему было трудно произносить слово «папа». За годы ожидания не прошло ни одного дня, чтобы я об этом не мечтала. В моих фантазиях он всегда был рядом, когда я в этом нуждалась. Его защитная сила росла вместе с моей тоской, она проникала в его мускулы и делала его сильнее любого другого отца. Вновь и вновь я представляла, как произнесу это слово. Я знала: он в России. И больше ничего. В то время письма часто не доходили до адресата, это считалось нормой. Откуда еще он мог про меня узнать? Странная история: где-то в мире, очень далеко, живут его жена и дочь, которую он никогда не видел и не может себе представить.

– Почему мы не можем остаться одни?

– Так не пойдет.

– Но почему?

– Ада…

Наконец он на меня посмотрел.

– Кто тогда будет о тебе заботиться после школы? Готовить для тебя? И для меня?

– Ты.

– Мужчины не умеют готовить.

Он рассмеялся.

– Но мама говорит, ты можешь все.

– В плане домашнего хозяйства у меня обе руки левые, – смеялся он.

– Ты врешь, ты врешь! – закричала я. – Мама сказала, у тебя золотые руки, исцеляющие руки, и…

– Но только в клинике. Дома у меня обе левые.

Он перестал смеяться, намазал маслом кусок хлеба, положил сверху колбасу, быстрым движением разрезал бутерброд на две половины, сложил их и завернул в бумагу. Потом положил перекус в мой рюкзак. Вытер со стола крошки. Какая там неуклюжесть.

– Почему мы не можем жить вдвоем? Только ты и я.

Он посмотрел на меня непонимающе.

Неразлучники

Первая неделя пролетела быстро. По утрам я ходила в школу. Когда возвращалась, папа пытался сварганить что-нибудь съедобное. Словно в доказательство собственной непригодности, он провалил первую же попытку приготовить яичницу. После обеда он ложился вздремнуть. С этого момента я была предоставлена самой себе, пока вечером он не возвращался из клиники.

Как только он выходил за порог, я договаривалась о встрече с Ушкой. Я ужасно стыдилась, что меня бросила мать, и сочинила историю.

– Она уехала в Мадрид, к своей матери.

– Надолго?

– Понятия не имею. У нее какие-то дела. – Я попыталась перевести тему. – Твоя бабушка живет в Берлине?

– Нет, она погибла в войну, – сказала Ушка.

– Мою приговорили к смертной казни.

– Здесь, в Берлине?

– Нет, думаю, в Испании. Она была ана… Анархом, что-то такое.

– Анархисткой?

– Думаю, да. Но больше я ничего не знаю, – поспешила добавить я, опасаясь дальнейших расспросов. – У вас тоже никто об этом не говорит?

– Иногда, но не часто. Спрашивать тоже не хочется.

– Да, или?.. Просто это так… Странно.

Мы молча уставились перед собой.

– Знаешь Брижит Бардо? – спросила Ушка.

– Нет.

– Французская актриса. Безумно классная и красивая.

– Да?

– Фильмов с ней я еще не смотрела, но видела фото в журналах.

– И? – спросила я, радуясь смене темы.

– Француженки совсем другие. Изящнее. Женственнее. Не такие…

– Храбрые?

Ушка глянула на меня с удивлением.

– Храбрые? Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Когда я приехала из Буэнос-Айреса, подумала, что все здесь такие… ну, строгие. А потом мама сказала, что на войне им пришлось быть очень храбрыми… И сильными.

– Храбрыми и сильными, хм…

Ушка смотрела перед собой.

– Твоя мама храбрая и сильная?

– Не знаю. Мы же приехали из Аргентины. Там же все было иначе. Но… Да, ей пришлось все делать самой. Отца там не было.

Каждый раз, когда я упоминала об отце, я замечала, что Ушка грустнеет. Я прикусила губу. Глупая корова, зачем его упоминать? Я попыталась сменить тему.

– В них точно что-то есть. Стиль. Это je ne sais quoi.

Ушка вдруг на меня посмотрела.

– В тебе тоже оно есть.

– Что?

– Это не знаю что.

Мы рассмеялись.

– Je ne sais quoi. Не знаю что, – повторила Ушка.

– Раньше я могла так же дурачиться с мамой. Но с тех пор как мы переехали сюда, это почему-то перестало работать, – сказала я.

Ушка выпрямила спину.

– Сильные и храбрые.

Мы снова прыснули.

– Сильные…

– Храбрые…

– Послушные…

– И скучные…

Мы упали друг другу в объятия.

– Нееет.

– Мы такими быть не хотим.

– Мы такими не станем. – Ушка взяла меня за плечи и пристально посмотрела в глаза. – Поклянись, – велела она.

Я торжественно подняла правую руку.

– Клянусь.

– Мы будем как Брижит Бардо и Жанна Моро или Катрин Денёв, знаешь?

Я покачала головой.

– Да ты ничего не знаешь. В мире существуют не только Гете и Бетховен.

– Гете и кто?

Мы снова затряслись от хохота.

– «Переверни Бетховена»[10] Чака Берри, знаешь? – допытывалась она.

– Не-а.

– Элвис Пресли, «Тюремный рок»?[11]

– Нее.

– «Твое обманчивое сердце»[12] Хэнка Уильямса, «Рок круглые сутки»[13] Билла Хейли, «Тутти Фрутти»[14] Литл Ричарда, Джерри Ли Льюиса, «The Platters», Джонни Кэша?

– Никого не знаю.

– Ну хоть Петера Александера?

– Его постоянно слушает мой двоюродный брат.

– Позорные родственники? Ты их от меня скрывала, признай.

Ушка устранила пробелы в моем образовании, а я познакомила ее с миром аргентинского танго и гаучо. На переменах мы вместе отрабатывали шаги в школьном дворе. Ушка довольно быстро взяла на себя ведущую роль – она была не только старше, но и выше меня. За нами начали пристально наблюдать. Поползли разговоры, подстрекаемые честолюбивой Беттиной с брекетами и широкой лягушачьей улыбкой. Думаю, именно она пустила слух, что мы считаем себя лучше других и к тому же влюблены друг в друга, что считалось позором. Но нам было плевать. Мы наслаждались особым статусом. В конце концов мы поклялись, что будем какими угодно, только не храбрыми, послушными и скучными. Но мы были по-своему сильны. Легкий флер нечестивости оказался даже на пользу. Мальчики с подозрением смотрели нам вслед, но делали это украдкой – нас все же слегка опасались. К тому же никто не хотел связываться ни с жердью, дочерью предателя родины, как говорили об Ушке, ни с иностранкой, чьи родители были во время войны неизвестно на какой стороне. Мы вызывали подозрения.

Время с Мопп

На второй неделе приехала Мопп. Она каждый день готовила нам еду, ходила за покупками, забирала грязное белье, следила, чтобы я делала уроки. Приготовив ужин, она исчезала до следующего утра. Так тянулся день, пока наконец мы не падали в объятия спасительной ночи. Каждый в своей комнате. Одиночество вдвоем. Отец был не слишком разговорчив и до отъезда моей матери, а теперь он окончательно замкнулся в своей раковине. Днем он спал, вечером читал. Я начала задаваться вопросом, не сожалеет ли он о созданной семье.

Я усердно училась в школе. Думала, может, его порадуют хорошие оценки. Но когда я показывала ему свои тетради, он лишь бросал беглый взгляд, хвалил меня – каждый раз одними и теми же словами, спрашивал, не нужна ли помощь, и возвращался к своим книгам, когда я гордо качала головой. Сегодня я думаю, что наши отношения были полны недопонимания.

Столь горькое положение сблизило меня с Мопп. Из чужого человека она постепенно превратилась в союзника, которому я доверяла иначе, чем Ушке. Через три недели я впервые заставила себя задать вопрос, который назревал во мне, как скрытое воспаление, с тех пор как уехала мать.

– Что мама делает в Аргентине?

– Думаю, хочет попрощаться, в последний раз, понимаешь?

– Но почему, мы ведь уже попрощались в прошлый раз?

Прощание. Я никогда не думала об этом. Последний раз. Но о чем речь? Или о ком? Я не могла вспомнить никаких близких друзей, по которым она могла бы скучать. Может, Мерседес и Герман? Нет. Они периодически переписывались. Я знала, потому что мне тоже всегда приходилось добавлять несколько строк. Я не понимала, зачем это нужно после всего случившегося, но мать сказала, мы им очень многим обязаны, и не в последнюю очередь аргентинским гражданством, которое мы никогда бы не получили без их поддержки. Меня это не слишком впечатлило – какая мне от него польза? Там я тоже была чужой, хоть и постепенно научилась с этим мириться. Я посмотрела на Мопп.

– Надеюсь, это не пустые отговорки.

Не знаю, было ли дело в моем серьезном лице или в интонациях, но Мопп вздрогнула, погладила меня по волосам и затряслась от сдавленного смеха.

– Ну ты и штучка, Ада, та еще штучка. С чего ты взяла?

– Не знаю.

Я несколько раз пожала плечами, не осмеливаясь делиться с ней своими тревогами.

– Как вы познакомились в Лейпциге? – спросила я вместо этого.

– Мы обе работали в больнице, куда она попала вскоре после своего бегства из Франции.

– Какого бегства?

Мопп посмотрела на меня.

– Мама никогда тебе не рассказывала?

Я покачала головой.

– Возможно, тогда мне тоже не стоит…

– Пожалуйста.

– Хм…

Она снова искоса на меня посмотрела.

– Когда она приехала в Лейпциг, то была очень ослаблена. В лагере Гюрс их почти не кормили.

Снова Гюрс.

– Что это?

– Что?

– Лагерь.

– Ну… вроде тюрьмы.

– Прямо с колючей проволокой и стенами?

– Думаю, без стен, но с колючей проволокой.

– Где?

– В Гюрсе. Это во Франции… В Пиренеях… Недалеко от Испании.

– Почему? Что она такого сделала?

– Ничего.

– Ничего? Но ведь за это не сажают в тюрьму. Нет, она должна была что-то сделать. Она преступница?

– Нет. Это только похоже на тюрьму. Лагерь, это… Тогда были… Что же, в школе вам ничего не рассказывают?

Я снова покачала головой.

– Гм… Ну… Лагерь, в смысле такие лагеря… Были тогда созданы французским правительством… Господи, детка, это все очень сложно и не слишком приятно, и, честно говоря, я не знаю, правильно ли делаю, что тебе об этом рассказываю, твоя мама может меня отругать, понимаешь?

– Мы не обязаны ей рассказывать.

– Но это будет уже почти ложью…

– Нет, секретом. Нашим секретом. – Я умоляюще на нее посмотрела. – Я люблю секреты. У нас с моей подругой Ушкой тоже они есть. Например, она рассказала мне, что Гитлер убил ее отца, потому что тот пытался его убить.

– Гитлер?

– Да.

– Он пытался убить Гитлера?

Она посмотрела на меня, будто я сказала нечто совершенно абсурдное.

– А как его зовут, ну то есть…

– Никак не могу запомнить его фамилию, такая длинная, с «фон» и «цу»…

– Дворянская?

– Думаю, да…

– Он имеет отношение к 20 июля?

– Что это?

– Ну… История тоже непростая… Было несколько очень храбрых людей, которые хотели убить Гитлера, пока он не завоевал… В общем, раньше… Тебе не рассказывали в школе про Клауса графа фон Штауффенберга?

– Графа фон что?

– Штауффенберга.

– Нет.

– Возможно, отец твоей подруги имел к нему отношение.

– Да, может.

– Ну, убийство, которое они так долго планировали, чтобы освободить мир от Гитлера, к сожалению, не удалось. Гитлер не пострадал. Ну, почти. А вот Штауффенберг и его сообщники были той же ночью расстреляны за государственную измену и покушение на убийство фюрера.

– Кто их расстрелял?

– Нацисты.

– За измену?

Мопп кивнула.

– Может, поэтому некоторые в школе называют Ушку дочерью предателя.

– Кто так говорит?

– Например, господин Хинц, наш учитель истории, и некоторые ученики.

– Поверить не могу. Учитель истории? Нет, Ада, они были отважными людьми и пожертвовали жизнями, пытаясь спасти Германию и всех нас от гибели.

– Но почему их тогда расстреляли?

– Потому… Потому что они хотели помочь таким, как твоя мама, помочь людям, которых отправляли в лагеря или даже убивали.

– Маму хотели убить?

– Знаешь, это просто ужасно… но… да.

– Мою маму?

Мне стало дурно.

– Но почему? Ты же сказала, она не сделала ничего плохого, значит, ее ведь нельзя наказывать? Нельзя же просто так взять и убить человека. Это грех. Смертный грех. Они не могли.

– Тем не менее.

С лица Мопп исчезло все веселье.

– Как же она тогда выбралась из того лагеря?

– Не знаю. Она никогда мне не рассказывала. Иногда мне кажется, она и сама не знает. Понимаешь, если человек не хочет о чем-то говорить, его желание нужно уважать. Возможно, ему требуется время.

– Вот почему никто об этом не говорит?

– Возможно. Знаешь, я никогда об этом не думала, но, возможно, ты права.

– Но если мама ничего не сделала, почему… В смысле, как тогда они могли ее запереть?

Мопп посмотрела мне в глаза.

– Твоя мама иудейка.

– Кто?

– Это было смертельно опасно. Они истребляли иудеев.

– Но я ведь католичка. И мама тоже.

– Предосторожность.

– Зачем?

– Чтобы с вами больше ничего подобного не случилось.

– Так мама правда иудейка?

– Да.

– А я? Кто я? Значит, я не католичка?

– И да, и нет.

– Иудейка и католичка… и аргентинка… и немка?

– Вроде того.

– Не понимаю.

– Да уж, понять непросто.

– Поэтому со мной никто не разговаривает?

– Возможно. А может, они боятся твоих вопросов.

– Почему это?

– Потому… Потому что у них нет ответов. Как и у меня.

Сегодня я понимаю, что Мопп в то время стала моим спасением. Моей опорой, ящиком жалоб и предложений, главным в жизни человеком. Когда она отпирала утром дверь квартиры, я уже успевала накрыть на стол. Ее тихое сопение, когда она поднимала свое круглое тело по лестнице или, задыхаясь, убиралась в спальне, потому что отец вечно бросал все на пол прямо там, где стоял, стало моим любимым звуком. Оно дарило мне новую уверенность – уверенность, что завтра утром настанет новый день и я выдержу все, пока есть такие люди, как Мопп. Люди, которые пережили совершенно другие вещи, в том числе – или особенно – потому, что никогда не жаловались и ничего не рассказывали, как Мопп. И при этом их молчание совершенно не казалось угрюмым. Годы спустя, когда я слегка небрежно спросила мать об их париках – было ли это знаком дружбы и не казалось ли немного дурацким, – та молча на меня посмотрела.

– Нет, – ответила она. – Во время войны Мопп изнасиловала толпа солдат.

Я пристыженно опустила глаза.

– После этого она потеряла все волосы. Все. И впредь, мое дорогое дитя, думай, прежде чем задавать глупые вопросы.

Тогда так было во многих семьях, да и в школе – вопросы задавали только глупцы. Я до сих пор поражаюсь, как можно рассказывать о массовом изнасиловании солдатами и при этом называть женские гениталии, вагину – я до сих пор с трудом произношу это слово – попой. В моем поколении сексуальность была областью самообучения: как говорил отец, на каждую кастрюльку в любом случае найдется своя крышечка.

– Мопп? – спросила я однажды, когда мать еще была в Буэнос-Айресе или Париже.

– Да?

– А мужчина?

Мопп удивленно подняла глаза.

– Какой мужчина?

– О котором вы недавно говорили…

– Когда?

– Ну, недавно, когда мы были у тебя в гостях и мне разрешили посмотреть телевизор.

Она нежно погладила меня по голове.

– Детка, не стоит подслушивать под чужой дверью.

Она надолго замолчала. Потом взяла меня за руку.

– Детка, ты втягиваешь меня в неприятности… Но ты смотришь таким взглядом, что смолчать было бы грехом.

Я подошла к ней. Она меня обняла. Ее тепло мягко и медленно переместилось ко мне.

– Знаю ли его я? Знаешь ли его ты?

– Да?

Она взяла меня за руку.

– Да.

– Он тогда приходил к нам? Еще когда мы жили с тобой? Мама и я?

– Да.

– Тот, кто подбрасывал меня в воздух?

– Да.

– Но папа подарил мне велосипед.

– Твой папа – это твой папа. Папа только один.

– Даже если ты одновременно католичка и иудейка? Немка и аргентинка?

Мопп погладила меня по волосам.

– Ада, она просто хочет попрощаться. В последний раз.

Если это было прощание – неважно, в Буэнос-Айресе или Париже – прощание означало, что она вернется. Означало, что это время закончится. Католичка, иудейка, аргентинка или немка, я никогда больше не буду девочкой без семьи, и все пройдет, сколько бы оно ни длилось.

Тутти-Фрутти

Ушка не только была на два года старше меня, она еще и все знала. Каждого певца, каждое новое направление музыки, последние фильмы, актрис, исполнявших главные роли, и их привычки, она знала, кто на ком женат и у кого очередная интрижка, она читала молодежный журнал «Браво», но кроме того, была в курсе всех взрослых сплетен и событий на международной модной арене. Она хотела стать актрисой или моделью. И невероятно длинные ноги открывали ей оба пути. Но главное, она много знала о мальчиках. Сама эта мысль наполняла меня глубоким восхищением. Мне было всего одиннадцать, но я чувствовала, как меняется тело. Каждый вечер я стояла голая перед зеркалом. У меня увеличились соски. Мне страшно хотелось обсудить это с Ушкой, но я не решалась. На самом деле она была не менее застенчивой, чем я, но куда бы она ни пошла, ее окружала аура неприступности – защита, о которой я втайне мечтала. В ее тени я даже не замечала, как впервые начала пробуждать желание, безобидные поддразнивания – их подспудная агрессивность так меня раздражала, что я долго пыталась не обращать внимания, но однажды Ушка со мной внезапно об этом заговорила.

– Ты не замечаешь, как они шепчутся?

– Кто? Где?

– Ну, вон та компания.

Мы стояли в очереди перед любимым кафе-мороженым на бульваре Курфюрстендамм, возле станции Халензее. Мальчики казались странными. Никогда не понятно, что им нужно. Теперь они нарочито небрежно прислонились к стене напротив. Им было лет по десять-двенадцать. Из-за ухмылок они выглядели почти одинаково, и мне было сложно их отличать.

– Нацелились на тебя.

– Что? Как?

– Не смотри.

– Но…

– Нет.

– Почему?

– Главная заповедь: мы позволяем смотреть.

– Позволяем смотреть?

– Да, но нам это неинтересно.

– Но… как… тогда… Как я пойму, нравится ли мне он?

– Это тебя должны восхищать, а не наоборот.

Я недоуменно на нее посмотрела.

– Это игра, понимаешь? На самом деле им нужно от нас только восхищение, но все не так просто. Они должны научиться за нас сражаться. Тогда – и только тогда – мы, возможно, мимоходом уделим им чуть-чуть внимания, но не слишком много, понимаешь, а то они решат, будто мы им принадлежим, и сразу перестанут стараться.

Я посмотрела на нее с уважением.

– Откуда ты все это знаешь?

– Наблюдения. Посмотри на взрослых, на их браки. Трагедия для нас, женщин. Мы так делать не станем.

Она протянула мне руку.

– Договорились?

Я ударила.

– Договорились.

Я не слишком понимала, что именно сейчас пообещала, но мне было все равно – я знала, Ушка права, она всегда права, она знает жизнь и знает, что от стоящих там мальчиков ничего хорошего ждать не стоит.

– Так как мне узнать, кто мне нравится?

– Работать на опережение.

– Опережение?

– Да, куда бы ты ни пришла, если там есть мужчины, их нужно рассмотреть и оценить прежде, чем они успеют заметить. Остальное – лишь вопрос правильных сигналов.

– Сигналов?

– Как только мы пришли, я сразу поняла, что там за придурки стоят. Разглядела прежде, чем они заметили нас. Мальчики медлительны и вечно заняты собой.

– А мы нет?

– У нас иначе. Они превосходят нас в одном: держатся вместе, это дело чести. А мы позволяем себя изолировать. И становимся легкой добычей.

У меня закружилась голова. У Ушки все отлично продумано. Ей уже почти четырнадцать, а мне только одиннадцать. Она знает наперед. Она вооружена. Я точно что-то делаю не так. Но от меня не ускользнуло, что мальчики больше заинтересовались мной. На самом деле исключительно мной. Хотя я ничего не делала. Не подавала никаких сигналов.

– Гляди-ка. Смотрят только на тебя. Я для них не вариант, потому что высокая. Выше их. Это первая попытка разделения. Хотя сами они держатся вместе. Ни один не выбивается. Только нас с тобой никогда не заинтересует один и тот же человек. У них все иначе, они так нас добиваются. Держатся вместе, пока мы не выберем одного. Он становится победителем по нашему решению, хотя сам этого не замечает. Остальные принимают происходящее и ждут своего шанса. Вместе они сильны. Поодиночке – никогда не осмелились бы даже взглянуть в нашу сторону. И знаешь, почему они выбрали тебя?

Я почуяла неладное.

– Потому что я меньше ростом?

– Нет.

– Нет?

– Сигналы.

– Какие? От меня?

– Здравствуйте? Чего желаете?

Продавец мороженого помахал рукой перед моим лицом.

– Два шарика в стаканчике. Лимонный, ванильный.

– Я… хм… буду…

– Девочка, я не могу ждать весь день.

Меня так разозлили его слова, что я растерялась.

– Возьми два шарика в стаканчике, тутти-фрутти, – быстро подсказала Ушка.

Я не любила смешанное фруктовое мороженое и считала стаканчики скучными.

– Рожок…

– И?

– Тутти-фрутти… Два шарика.

Неодобрительный взгляд Ушки напомнил, что стаканчик полезнее для фигуры. Я же радовалась, что смогла отстоять свое мнение хотя бы в этом вопросе. Мы побрели по площади. Когда мы проходили мимо мальчиков, Ушка взяла меня за руку. Я испугалась. Моя рука вспотела от жары, а ее была прохладной и сухой, словно ей не могло навредить солнце, вообще ничего не могло навредить. Хихиканье мальчиков сразу стихло. Мы молча проплыли мимо, вернее, плыла я, а Ушка спокойно и ровно шагала длинными ногами.

– Две девушки держатся за руки. Это их прикончит, – прошептала Ушка, когда мы повернули обратно на бульвар.

– Какой сигнал ты имела в виду?

– Они заметили, что у тебя нет плана, что ты невинна. Они любят невинных, чувствуют себя сильнее.

Сон

Наступила ночь. Меня разбудила резкая боль. Я уставилась на наручные часы. Мать подарила мне их на первое причастие. Три часа. Что мне снилось? Промелькнули последние образы. По коридору бежал мальчик. Его развевающиеся кудри напомнили мне одного из той компании возле кафе. Он на мгновение обернулся, рассмеялся и исчез. Я поспешила вверх по лестнице. Холодные полосы солнечного света падали сквозь высокие окна. Наверху послышались выстрелы. Я испуганно развернулась на месте и поспешила вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки. С последним прыжком я нырнула в большое озеро. Всплыв на поверхность, увидела в середине брошенную лодку. Робко подплыла к ней. Я очень старалась передвигаться бесшумно, но услышала громкий всплеск. Попыталась обернуться, но меня ослепило солнце. Совершенно измученная, я добралась до лодки. Схватилась за борт. На дне лодки оказалась Ушка. Она неподвижно лежала в свадебном платье из белой ткани, светлые волосы были усеяны увядшими цветами. В сложенных руках лежал конверт. На нем крупным детским почерком было написано «НЕ ОТКРЫВАТЬ». Я вскрыла его и прочла написанные изящными изогнутыми буквами слова. Их было всего два: Невинная жертва.

В этот момент я проснулась. Встала, села за кухонный стол, вытащила из школьного ранца новую тетрадь, подписала «ДНЕВНИК СНОВ – НЕ ОТКРЫВАТЬ» и попыталась как можно лучше зафиксировать ускользающие образы.

На следующее утро я решила начать записывать все, что приходит в голову, – сны, мечты, мысли, события, встречи, все. Так возникло две реальности, пережитая и записанная – и вторая развивалась своим путем.

Когда я оказывалась одна на кухне, я доставала его. Сейчас он был спрятан среди рецептов. Поскольку мать нередко убиралась в самых невероятных углах, я сразу же решила находить новый тайник после каждой записи. После ее поспешного отъезда рецепты показались мне надежным местом – папа ими пользоваться точно не станет.

Я никогда не перечитывала старые записи. Я не хотела знать, кем я была. Я хотела двигаться вперед. Дневник снов стал местом, куда я могла складывать все, словно сундук со старой одеждой – она уже мала, но ее продолжают хранить, не зная зачем. Но иногда я представляла, каково будет открыть его через двадцать, тридцать или сорок лет. Посмеюсь ли я над девочкой, которой была? Испытаю ли к ней симпатию, любовь или ненависть, или она будет действовать мне на нервы? Удивлюсь ли, поняв, насколько чужой она мне стала?

Писать я предпочитала карандашом: так можно было легко исправлять неточности, не нарушая общей картины. Мне казалось, нет ничего уродливее зачеркнутых слов. Периодически я пыталась рисовать, но сразу бросала неудачные попытки. Видимо, унаследовала две левые руки от отца. Я задавалась вопросом, как он выполняет тончайшие операции на внутреннем ухе, в носу или в горле, не провоцируя кровотечения.

Покусывая карандаш, я уставилась на белые страницы в линейку. Мне казалось, отец меня не понимает. И чувствовала себя брошенной вдвойне. У меня остались только Ушка и Мопп. Но разве им не хватает собственных забот? Я не хотела выступать перед ними в роли просительницы. И постоянно думала о таинственном незнакомце, о котором мать рассказывала Мопп. Что с Парижем? Они хотели меня одурачить? А вдруг мой отец вовсе не мой отец, или, еще хуже, я тогда променяла родного отца на велосипед?

Я во второй раз принялась собирать образ отца, ничего о нем не зная. Но ведь это был дневник снов, а во снах возможно все. Я представляла, что он живет в Париже. Париж стал миром, который я заселила собственными образами. Реальность не могла его разрушить. Мы бы ходили вместе гулять, бродили по Пон-Нёф. Кормили голубей в Люксембургском саду, затерялись в переулочках между бульварами. Он бы заказал мне мороженое на террасе случайного кафе и рассказал о себе, о своей жизни до встречи с матерью. А потом и об их встрече, о том, как растерянно она тогда сидела, посылая сигналы, – прямо как я сейчас, пошутил бы он и рассмеялся – сигналы, которые он сразу понял. Она была в поиске. В поиске. Я выводила предложение очень медленно, словно оно могло действительно перенести меня во время и место, выбранные для встречи с ним.

Я представляла, что он одет в соломенную шляпу, туфли ручной работы, элегантный летний двубортный костюм из лучшей английской ткани, но от парижского портного, кутюрье, известного лишь немногим, с собственным ателье в тихом дворике – там солнечный свет падает через стеклянный потолок на длинные столы, где разложены по цветам и узорам рулоны редких тканей, а над ними танцует пыль, опускаясь на рисунки: быстрые, неоконченные и проработанные до мельчайших деталей с безупречной точностью. Я хотела признаться ему, что очень мечтаю заниматься модой, но это невозможно, ведь я совершенно не умею рисовать, я криворукая, как отец. Он удивленно посмотрит на меня. Какой отец? Я рассмеюсь, возьму его под руку, и он расплатится, чтобы поскорее двигаться со мной дальше, от мечты к мечте, пока не лопнул мыльный пузырь.

Возвращение

Я, сама того не понимая, жила ради этого момента три месяца. И вот он настал. Перед школой припарковался новенький «Фольксваген-жук», зеленый, как елка. Когда отец выходил из машины, я заметила на пассажирском сиденье женщину. У нее были другие волосы. На ней был костюм в черно-серую гусиную лапку. Она медленно открыла дверь. Я прыгнула в объятия отца. Она осторожно приблизилась. Я увидела из-за его плеча ее. Свою мать.

– Ада. – Она подошла, положила голову отцу на плечо, совсем рядом с моей. – Ты выросла, – прошептала она.

Конечно, ты ведь уехала на полжизни, подумала я. У меня закрылись глаза, и я почувствовала, как меня обнимает ее рука, а потом мне стало плохо. Это произошло так быстро, что я ничего не успела сделать. Но им в любом случае было плевать, они не ругались, даже смеялись. Моя мать вернулась. Она меня не бросила. Какая разница, из Парижа или из Буэнос-Айреса?

В следующие месяцы все изменилось. Отец ушел из клиники и купил собственную практику. Не знаю, что заставило его изменить взгляды – возможно, он передумал делать карьеру в университетской клинике, а может, хотел предложить матери беззаботную жизнь и все, что, с его точки зрения, к ней прилагалось, а возможно – не мог подчиняться и хотел самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Со мной никто ничего не обсуждал. Не сказать чтобы меня это беспокоило, в конце концов, мы вскоре переехали в чудесный дом, виллу в зеленом районе на севере Берлина, во Фронау, с огромным садом, парком, который показался мне даже больше парка семьи Соннтаг в Буэнос-Айресе, хотя, конечно же, он был гораздо меньше, у меня появилась собственная комната со своей ванной, мы жили на природе и проводили выходные на настоящем поле для игры в поло, где я брала уроки верховой езды, пока родители наблюдали за мной с террасы ресторана и пили кофе с пирожными. Эта сладостная неразбериха затмила все и настолько меня увлекла, что таинственный другой мужчина вылетел из головы.

Наконец мы стали нормальной семьей, с отцом и матерью, которые любили друг друга, как я всегда мечтала. И думала: это немного относится и ко мне. Мать почти всегда была в хорошем настроении, снова смеялась и шутила со мной, с большим рвением обставляла наш красивый дом, таскала нас с отцом по всем берлинским антикварным лавкам и с большим мастерством торговалась, пока продавцы не бледнели и не отдавались неизбежной судьбе. Если она влюблялась в вещь, то не отпускала ее, пока та не оказывалась в нашем доме – обычно это происходило с первого взгляда, стоило зайти в магазин. Мебель дополнялась лучшими серебряными приборами, расписанной вручную посудой из Майсена или простой белой с золотым ободом, Прусской фарфоровой мануфактуры.

Из Веймара приехал мой дед, Жан. Поездка была слишком утомительна для Доры, его второй жены, поэтому он пробыл всего три дня, хвалил отличный выбор, подарил много книг, наслаждался домашним пирогом – единственным блюдом, которое в совершенстве освоила мать, – и снова нас оставил. Я могла жить так вечно. Мать ела и ела, словно хотела поглотить эту жизнь, пока она снова не начала чинить препоны.

В кругу близких

С переездом изменилась и наша общественная жизнь. Если раньше, за исключением нескольких гостей, мы проводили почти все время только друг с другом, теперь родители раскрыли двери нового дома. Конечно, в тесной двухкомнатной квартире подобное было немыслимо.

Теперь субботними вечерами к нам часто приходили гости. Новые друзья встречались у нас раз в месяц. Эти вечера предназначались не только для развлечения – возможно, так мать пыталась продолжить традицию субботних встреч, проходивших в квартире ее отца во времена ее детства. Правда, компания собиралась не столь выдающаяся. Вместо пестрой смеси художников, интеллектуалов и уличных мальчишек у нас собирались только врачи, знакомые или друзья отца, коллеги времен его работы в клинике, но «по крайней мере», как сказала мать, среди них был наш пастор из церкви Святой Хильдегарды во Фронау – как пламенная католичка, мать любила обращаться к нему за советами, не принимая их слишком близко к сердцу. Как она считала, духовная поддержка никогда не повредит. Благодаря этим вечерам я узнала родителей с новой стороны. Мой отец, который никогда не пил в рабочие дни, произносил фразы вроде «катись все к черту», открывал бутылку вина или заготовленного заранее коньяка, приговаривая: «Чтобы сердцу дать толчок – надо выпить коньячок». Все много пили, ели и смеялись, курили и единодушно соглашались, что жизнь еще никогда не была столь прекрасна.

Пока мать спешно готовилась к вечеру – безо всякой помощи, как она не уставала изможденно напоминать на следующий день, – я должна была накрыть на стол и пропылесосить гостиную. Мне нравился равномерный шум пылесоса, его скрипучие вздохи во время работы, прерываемые звучащими на весь дом указаниями матери, которые я безропотно выполняла.

Пастор Краевский одним из первых занимал место на диване в гостиной. Это был невысокий, полный мужчина, чье внутреннее духовное спасение казалось неотделимым от физического благополучия. Довольно кивнув, он протянул мне стакан.

– Сначала всегда пиво, Ада. Это знали еще монахи.

Мне нравился его напевный и ватный голос. Он приехал из Польши, откуда происходила и семья моей матери. Справа от него сидел доктор Ахим Памптов с женой Аннелизой. Ахим был вместе с отцом в русском плену. Их связывало молчаливое соглашение, которое обычно проявлялось при встрече в теплых, довольно необычных для отца объятиях с другим мужчиной. Хотя мама, как я ее тогда еще называла, всегда твердила мне, что супружеские пары нельзя сажать рядом, на Аннелизу и Ахима Памптов это правило не распространялось. Тетя Аннелиза никогда не отходила от мужа. Чаще всего ее рука лежала у него на колене или наоборот. Им обоим пришлось пережить много плохого, однажды объяснила мне мать, не вдаваясь в подробности. У нее была манера произносить весомые фразы, но оставлять в неведении. При слишком упорных расспросах она отвечала словами Вольтера: секрет скуки – высказать все.

Я с любопытством бежала к тете Аннелизе и дяде Ахиму, голову переполняли вопросы, которых я задать не могла. Мы никогда не выходили за рамки приветствий: «Добрый вечер, дядя Ахим, добрый вечер, тетя Аннелиза», улыбки и дружелюбного ответа «Добрый вечер, дитя мое». Как и следовало.

– В каком ты сейчас учишься классе, Ада? – спросила тетя Аннелиза. Сегодня у нее было особенно хорошее настроение.

– В шестом, – ответила я, переминаясь с ноги на ногу.

– А сколько тебе лет?

– Скоро двенадцать.

Именно поэтому меня раздражало, когда дядя Вольфи – на самом деле его звали доктор Вольфганг Доймлер – сажал меня на колени, как маленькую девочку, которой я уже не была и еще меньше хотела быть, хоть меня и радовало, что он единственный из всех всегда приносил мне подарки и спрашивал, что я собираюсь с ними делать, поскольку ненавидел, когда дети благодарили только из вежливости или, «что еще хуже», как он любил восклицать, «послушно и зажато». Мать называла его «вольнодумцем» – еще одно слово, которое я постоянно пыталась понять прежде всего потому, что обычно она добавляла: «Как твой дед, только не такой…», и я не понимала, что она имеет в виду. Доктор Герхард Бушатски и его жена Гертруда, которую он всегда успокоительным тоном называл «Трудхен» или «Трудель», на что она обычно парировала «Герти», тоже не пропускали ни одного вечера. Дядя Вольфи и дядя Ахим были офтальмологами, дядя Герхард специализировался на внутренних болезнях, а тетя Гертруда была терапевтом. Помимо Мопп, она была единственной работающей женщиной из окружения родителей.

В такие вечера возникло твердое правило: помимо бутербродов и алкогольных напитков они посвящались определенной теме, предложенной хозяевами или гостями. Задача возлагалась исключительно на «властителей мира», как иронично называла их мать. В этот момент мне всегда становилось за нее стыдно, хоть я и не понимала почему. Возможно, из-за нарочитых, нередко растянутых интонаций. Но, как назло, в этот вечер вспыхнуло небольшое восстание, которое потом еще долго обсуждалось. Ко всеобщему изумлению, с кресла поднялся для очередной бесконечно скучной речи не дядя Герхард, а его жена, тетя Гертруда, а дядя Герхард лишь повернулся вполоборота.

– Мы решили, что на сегодняшнюю тему должна высказаться Трудхен – ведь кто раскроет столь важную для нового общества тему воспитания лучше, чем жена и мать.

– Работающая жена и мать, Герти, не следует оставлять это без внимания, верно? – резко добавила тетя Гертруда и, выпрямив спину, объявила тему своего выступления:

«Воспитание наших детей: верный или неверный путь?»

После короткого пристального взгляда по сторонам она снова села – так же прямо, как и стояла.

– Я бы хотела начать с того, – заговорила тетя Гертруда, – что мое выступление основано на просветительской работе моей дорогой коллеги доктора Йоханны Хаарер «Мать и ее первенец».

Мужчины особенно ревностно закивали, пытаясь восполнить приписанный им во вступительных словах дяди Герхарда недостаток компетентности.

В дверь зазвонили.

– Наверное, это Шорши! – радостно воскликнул отец.

Дядя Шорш приехал из Австрии, а именно из Вены – города, которым бредила моя мать, хотя никогда там не была. Это неважно, заявляла она, гордо подняв голову: она видела столько прекрасных изображений переулков и кофеен, Нашмаркта, Бургтеатра, Оперы, собора Святого Стефана и музеев, запоем прочла лучшие романы от Йозефа Рота до Хаймито фон Додерера, не припустила ни одного фильма с Бергнером и Весели, собирала фотографии с выступлений Макса Рейнхардта, Александра Моисси, Эдуарда фон Винтерштайна, Эрнста Дойча и Фрица Кортнера, она знает этот город целиком и полностью, гораздо лучше тех, кто сейчас по нему шатается, а Шорш жил в Вене, в Оттакринге, и быстро проложил себе путь до центрального района, «тертый калач… как твой папа», – часто многозначительно добавляла она, словно существовала какая-то тайная связь, о которой мне, несмотря на плодовитость темы, говорить не следовало.

На самом деле дядю Шорша звали Ганс Георг, но его с детства все звали Шорш или Шорши. Он отличался от остальных членов компании живостью ума и насмешливым взглядом, а от моего отца – обостренным деловым чутьем. «Все, к чему он прикасается, превращается в золото», – восхищенно вздыхала мать. Или: «Он умеет делать деньги из воздуха». И видимо, так оно и было: даже мой отец, который никогда ни у кого не просил советов, консультировался с ним по таким вопросам. К сожалению, его «информация» часто нуждалась в интерпретации, что редко удавалось отцу. Позднее на фондовой бирже он с большими сомнениями сделал выбор в пользу бумаг, цены на которые резко упали на следующий день. «Это из-за его происхождения, – сказала мать, – раньше у него в бумажнике была абсолютная пустота, и теперь он никак не может насытиться. Ну, он зарабатывает все своими золотыми руками». Она ни секунды не сомневалась, что отец был самым искусным хирургом на свете.

– А теперь ты будешь потихоньку готовиться ко сну, верно, детка? – сказала мать, коротко кивнув в сторону лестницы.

– Мамочка, еще минуточку, самую маленькую, ну пожалуйста. Пока дядя Шорши не выпьет первый бокал, хорошо? – взмолилась я.

– Но потом ты отправишься наверх без уговоров и возражений, юная леди.

Я разочарованно пожала плечами и послушно кивнула.

– Какой воспитанный ребенок, – прошептала тетя Аннелиза дяде Ахиму достаточно громко, чтобы все услышали. Я ненавидела, когда мать отправляла меня спать на публике.

– Эта невинность очаровательна, правда, Ахим?

И снова тетя Аннелиза шептала слишком громко, и я снова намеренно проигнорировала услышанное.

Такова была жизнь среди взрослых: понимать, что следует или не следует слышать и когда неизбежно требуется ответ, а когда нет, – целое искусство. Все хвалебные упоминания следует игнорировать, иначе сразу последует замечание.

Вошел Шорши.

– Рад служить.

Все захихикали и нервно замахали руками. Отец сунул ему бокал вина.

– Опять сладкое вино для мигрени, Отто?

– Ошибаешься, дорогой, на этот раз вино с твоей родины, ротгипфлер.

– Слава богу.

– Шорш, садись. Трудель как раз собиралась начать выступление, – сказала мать.

– Ваш покорный слуга.

Тетя Гертруда начала во второй раз.

– Дорогой Шорш, тема – воспитание наших детей: верный или неверный путь, на основе работы моей коллеги Хаарер «Мать и ее первенец». У каждого из нас уже появился первый ребенок, и у большинства – в непростых обстоятельствах. Сала, – она с улыбкой наклонилась к моей матери, – подает хороший пример и через несколько месяцев подарит жизнь еще одному гражданину.

Я решила, что ослышалась. Послушно подняла палец, как в школе, чтобы высказаться. Мать покачала головой, но многозначительно мне подмигнула.

– Наши старшие дети либо выросли во время войны, либо сразу после нее, в тяжелых условиях, – продолжила тетя Гертруда, которой не нравилось, когда ей мешали или тем более перебивали, – и, судя по всему, этот несколько более тяжелый старт не повредил им, а даже наоборот. – Она бросила на меня строгий взгляд. – Они часто кажутся более стойкими, решительными, но, прежде всего, как неоднократно подтверждает моя коллега Хаарер, дело в том, что они не избалованы.

Все внимательно слушали, даже дядя Шорш сидел молча.

– Так что же коллега Хаарер имела в виду, говоря о неудачном воспитании, которое ставит под угрозу жизнь семьи и маленького ребенка?

Тетя Гертруда выдержала многозначительную паузу, как обычно делали мужчины, а затем с новой силой продолжила:

– Всем вам известен фенотип орущего ребенка, домашнего тирана – черта, обычно сильнее выраженая у мальчиков, которые значительно быстрее приспосабливаются к семейным потребностям и за счет этого позднее развивают лучшее социальное поведение. – Очередная снисходительная улыбка в мою сторону. – Тем не менее ребенок лишь отчасти виноват в этом неприятном и, я бы даже сказала, неизбежном фенотипическом процессе.

– Фенотипическом? Слушайте, слушайте, – перебил ее Шорш.

Тетя Гертруда равнодушно продолжила:

– Йоханна Хаарер придает большое значение опыту, возможно, интуитивно полученному женщинами во время войны: лишнее внимание вредит ребенку и мешает ему на пути к независимости. Дети должны рано понять, что умная и благосклонная мать просто так не поддастся его угнетающим импульсам из-за слабости. Другими словами, ребенок сразу узнает, что крик неэффективен, как и последующий отказ от еды – он будет есть, когда достаточно проголодается.

Все рассмеялись.

– Или подумаем об отказе ходить по большому на горшок.

Все снова рассмеялись. Аперитив и вино оказывали свой эффект.

– Фенотип драматически расширяется, верно? – крикнул дядя Шорш.

Тетя Гертруда не позволила себя сбить.

– Здесь тоже следует помогать ребенку без лишних эмоций, чтобы позднее он не пытался использовать средства радикального сопротивления для формирования мира согласно своим желаниям.

– Вы дураки? – сердито выпрямился дядя Шорш.

– Тсс! – шикнула тетя Аннелиза.

Дядя Герхард тоже бросил на дядю Шорша сердитый взгляд.

Но тетя Гертруда оставалась спокойной.

– Дорогой Шорш, я буду рада ответить на ваши возражения в более подходящее время, но сначала прошу дать мне возможность изложить свои тезисы.

Мать тихо намекнула, что мне пора. Я безропотно исчезла, быстро пожелав всем спокойной ночи, на что мне радостно ответили.

– Детка, я сейчас приду! – дискантом крикнула мать.

При этих словах я поскользнулась на лестнице. Когда я обернулась, мать помахала рукой, давая понять, что я должна немедленно подниматься наверх. Тетя Гертруда, краем глаза наблюдавшая за моими злоключениями, восприняла их с энтузиазмом.

– Сала только что показала прекрасный пример ласкового, но отстраненного жеста. Вы видели?

Остальные гости удивленно переглянулись.

– Близость и отдаленность. Сала, возможно, ты захочешь объяснить сама? – тетя Гертруда ободряюще на нее посмотрела.

– Ну дааа, – с небольшим сомнением протянула мать. – Хотя я не читала книгу этой госпожи Хаарер, верно?

Она стряхнула со стола несколько крошек, взяла сигарету из стоявшего рядом диспенсера – небольшого деревянного куба, который нужно было слегка приподнять, и сигарета оказывалась в элегантно вырезанном углублении.

– Отто, пожалуйста, огня.

Я услышала с лестничной площадки, как щелкнула зажигалка. Закрыв глаза, я представила, как мать запрокидывает голову и с наслаждением вдыхает дым.

– Нууу, я всегда любила дочь, но без излишеств.

– Именно об этом я и говорю, – продолжила тетя Гертруда. – После фазы, которую можно назвать сильным истощением, в разгар социального подъема во всех нас закралась, по сути, объяснимая слабость. Многие из нас решили, что не справились с материнством в годы войны. Мы часто оставались одни, мужчины уходили на фронт, многие не возвращались или возвращались слишком поздно, короче говоря…

– Но дорогая Трудхен, на самом деле этого утверждать нельзя, – сказал дядя Шорш.

Дядя Герхард сердито на него глянул.

– Прошу прощения, – сказал дядя Шорш.

Я присела на лестничную площадку, готовая вскочить в любой момент, если мать захочет меня проверить. Но похоже, она слушала тетю Гертруду так же внимательно, как остальные.

– В этот период возник своеобразный принцип laissez-faire…

– Что?

Все проигнорировали очередную реплику дяди Шорша – ведь он австриец, и теперь всем стало ясно, что о них думать.

– Это по-французски, дорогой Шорш, и означает нечто вроде позволить всему идти естественным чередом.

– Век живи – век учись. Мне просто показалось, твоя теория скорее движется в противоположном направлении, что неудивительно, если учесть, что речь о проверенном временем нацистском бестселлере. Классике. Труди, ты либо сошла с ума, либо не знаешь, о чем говоришь.

– Нацистский бестселлер? – переспросил отец.

– Да, именно.

– Дорогой Шорш, после войны доктора Йоханну Хаарер безо всяких возражений и скорейшим образом денацифицировали, причем американцы, и я даже не представляю, к чему ты клонишь своими междометиями, но если ты так хорошо разбираешься в теме, пожалуйста – я готова передать слово несомненному джентльмену, который в очередной раз сможет продемонстрировать свое чувство такта.

– Евреев уничтожили, нацистов – денацифицировали. Но раз у евреев не было никаких вшей, возможно, нацисты не были нацистами, так?

– При чем тут нацисты? – на этот раз заговорила моя мать.

– При том, – снова зазвучал голос дяди Шорша, – в тридцатые годы эта книга была бестселлером, забыла?

– Я не знала, – сказала тетя Гертруда.

– Ну, теперь знаешь. Тогда книга называлась «Немецкая мать и ее первенец». Из нее сделали «Мать и ее первенец», немцы за это время успели испортить репутацию.

Пастор Краевский откашлялся, как делал в начале проповеди.

– Дорогой Шорш, прости, я запамятовал твою фамилию…

– Это фамилия, преподобный, но прошу, говорите, только если это не очередные педагогические сентенции.

Пастор Краевский улыбнулся и смущенно закашлялся.

– Думаю, мы должны научиться набрасывать на это во всех смыслах непостижимо тяжелое, гм, время… гм, время страданий… покров христианского милосердия. Мы – безусловно, я говорю и о себе – нельзя сказать, что согрешили, потому что единственное возможное решение… как… тогда… ведь было много случаев…

– Нет, – вскочил дядя Шорш.

Пастор Краевский снова испуганно помолчал. А потом заговорил снова.

– Но трагизм… Да, трагизм… – Я услышала, как он поставил стакан. – Я, знаете ли… сейчас… боюсь, я потерял нить… да, нить…

Повисла пауза, он перевел дыхание и, коротко и громко прокашлявшись, начал снова:

– Итак, понимаете, господин Шорш, человек, вне всяких сомнений, творение Божье, а значит, должен… ну, в смысле, всегда им остается, как дети всегда остаются детьми, а родители – родителями, верно?

Отслеживая малейший скрип ступеней, я проползла вдоль стены по лестнице, чтобы хоть мельком взглянуть на компанию. Дядя Шорш печально уставился в пустой бокал. Пастор Краевский, дрожа, вынул из рясы белоснежный платок, чтобы вытереть пот со лба. Потом он снова откашлялся.

– Все мы – творения Божьи, и нам остается только молиться, чтобы не впасть в искушение – подумайте о змее, о древе познания.

Никто не двинулся с места.

– Искушение… Знаете ли… Искушение…

Отец поднял глаза. Его лицо было бледным и усталым. Руки сжались в кулаки. От страха у меня из руки выскользнул стакан с водой. Он с грохотом упал на пол. Убегая, я слышала, как кто-то вскочил. Это была мать.

– Господи, ребенок еще не спит.

Мать выбежала из гостиной. С топотом поднялась по лестнице. Дверь в мою комнату распахнулась. Я залезла под одеяло и боялась вздохнуть.

Спутниковый кризис

Сегодня я должна была наконец познакомиться с больницей, где еще недавно каждый день до ночи работал отец. И где ему по-прежнему уважительно кивали медсестры – во всяком случае, так мне показалось, пока я, дрожа от гордости, шла с ним за руку по коридору. Со всех сторон деловито бегали туда-сюда пациенты, медсестры и врачи и исчезали за хлопающими дверями, откуда доносились крики, смех, вздохи и стоны.

Когда меня сочли достаточно зрелой, чтобы полностью оценить масштаб изменений, мне сообщили, моя мать не набирает вес, а ждет ребенка. Казалось, они забыли, что я узнала об этом еще из-за бестактности тети Гертруды. Первоначальное воодушевление померкло, когда я начала осознавать, как изменится моя жизнь. В частности, я больше не узнавала собственную мать. Шаг за шагом она отрывалась от меня, срасталась с отцом в своеобразный кокон, единое целое, предвещавшее новую жизнь, их ребенка, как они всегда зачем-то подчеркивали. Я не могла постичь глубокого смысла подобного уточнения – разве только имелась в виду заря новой эры, а я явно принадлежала к старой, прошедшей эпохе, которая, как все надеялись, никогда не вернется.

Двери лифта открылись. Мы вышли, пошли по бесконечному коридору, свернули влево и остановились перед широкой стеклянной витриной. За ней я увидела бесчисленное множество крошечных кроваток с младенцами. Поскольку оттуда не доносилось ни звука и младенцы, казалось, не двигались, сначала я с облегчением подумала, что они мертвы. Не сказать, чтобы я им такого желала, это лишь был последний проблеск надежды избежать своей участи. Чуть поодаль медсестра складывала и сортировала полотенца, одеяла и простыни, и все они были гораздо меньше, чем я когда-либо видела. Ее движения усилили мои подозрения, в них чувствовалась удивительная завершенность. Меня охватил глубокий ужас, когда медсестра нас заметила и жестом пригласила подойти. Отец до сих пор не сказал мне ни слова, он выглядел напряженным. Медсестра подошла к одной из кроваток, наклонилась и достала маленький сверток, из которого торчала крошечная головка. Я схватила отца за руку, и он немного нетерпеливо ответил на пожатие, когда перед нами внезапно открылось маленькое окошко, похожее на люк.

– Вот и ваш Спутник, 54 сантиметра.

Несколькими неделями ранее на орбиту вышел первый советский спутник, и начался спутниковый кризис – ударная мировая гонка за покорение космоса. Эту странную тему обсуждали все. Мог ли этот Спутник оказаться опасным и для меня? Во всяком случае, никого больше не волновало, что мне недавно исполнилось двенадцать и даже что у меня под мышками начали расти волосы.

Пухлая медсестра протянула моему улыбающемуся отцу сверток. Он внимательно осмотрел содержимое, наклонился вперед, провел пальцем по лбу и носу, поднял сверток вверх, потом опустил, словно ему требовалось определенное расстояние для окончательного суждения, потом спокойно выдохнул, но немного воздуха вышло через нос, будто он выпустил пар.

– Это не мой сын, – тихо сказал он.

Мой взгляд взметнулся к нему.

Медсестра, вернее, акушерка, как он позднее мне объяснил, посмотрела с изумлением, коротко и резко рассмеялась, но под его строгим взглядом взяла себя в руки и с негодованием попятилась.

– Подмена исключена, господин доктор.

– Должно быть, произошла какая-то ошибка, пожалуйста, проверьте записи еще раз, – с вежливым упорством сказал отец.

Медсестра посмотрела на него с негодованием, словно говоря: все врачи одинаковы.

– Я бы узнал собственного ребенка, я видел мальчика после рождения, это не он.

– У вашей жены другое мнение.

Акушерка твердо стояла на своем и не собиралась сдавать позиций.

– Это не он, – сказал отец.

Я с любопытством вытянула шею. И только тогда она меня заметила. Ее пренебрежительный взгляд меня рассердил.

– А ты кто?

– Ада.

– Рада новому братику?

Я промолчала. Она повернулась на каблуках. Высоко подняв голову, словно она была выше этих придирок, положила сверток обратно в кроватку. Вытащила правую ручку младенца, быстро проверила номер на голубой бирке. Потом посмотрела на карточку на кроватке. И замерла, пораженная. Ее голова поворачивалась то туда, то сюда. Отец поднял взгляд. Ничего не говоря, медсестра начала метаться от одной кроватки к другой, проверяя карточки, а затем внезапно остановилась. Что она делала? Меняла младенцев. Я ошарашенно посмотрела на отца. Опустив голову, акушерка вернулась к нам. Остановилась перед витриной. С пылающим лицом протянула новый сверток. Я не знала, злится она, боится или стыдится. Она передала сверток. Отец взял его на руки и задумчиво кивнул. Я ощутила неуловимый запах. «Младенцы пахнут чудесно, пахнут жизнью», – прошептала мне мать, прежде чем отправиться в клинику с маленьким чемоданом. Я ошарашенно смотрела ей вслед – в конце концов, она не в первый раз уходила из дома с чемоданом в руке. Но запах действительно был странный, я толком не могла его определить – то ли сладкий, то ли терпкий. Он не был похож ни на что, совершенно ни на что. При чем здесь жизнь? Эта фраза, как и многие другие, услышанные мной за последние несколько месяцев, вполне подходила для появления нового мессии, но не младшего брата. Кроме того, мать как раз недавно рассказала мне о наших еврейских корнях, о моей бабушке Изе в Мадриде. Как она мне объяснила, евреи не верили, что Иисус Христос – сын Божий, как мне рассказывали в Аргентине или постоянно повторял господин пастор, но у них существовал свой мессия, прибытия которого они дожидались. Потом я увидела его голову. Староват для младенца, только появившегося на свет, подумала я. Не помню, почему в тот момент мне в голову пришли истории о Максе и Морице[15]. особенно о пекаре и его духовке – возможно, из-за его красноватого личика, впрочем, нет, у него было не только красное личико, теперь я пригляделась внимательнее и надеялась, что ошибаюсь. Нет, никаких сомнений. Я растерянно посмотрела на отца. Этот малыш напоминал детей, над которыми смеются в школе, а значит, очень скоро начнут смеяться и надо мной – в конце концов, я его сестра.

– У него же рыжие волосы, – сказала я, даже не пытаясь скрыть разочарования. А что сделал отец? Кивнул и чуть глуповато улыбнулся.

– Но мне не нужен рыжий брат, – заявила я и молча уставилась перед собой.

За пределами Эдема

Спутника, как все восторженно называли моего брата, не запустили на орбиту, хотя я бы с удовольствием сделала это собственными руками, – он плакал здесь, на Земле. Он рос и развивался, менялся сам и менял все вокруг. В отличие от Земли, он не вращался вокруг Солнца, нет, это Солнце непрерывно вращалось вокруг него.

– Разве не здорово? Ты теперь никогда не будешь одна, – сказала мать. – В твоем возрасте я всегда мечтала о младшем брате. Теперь мы настоящая семья.

А прежде мы семьей не были? Меня было мало? Что во мне такого плохого, что не так? Теперь у нее наконец появился младший брат, о котором она мечтала в детстве. Но почему я должна постоянно о нем заботиться? Я вообще-то хотела собаку.

– Нет, собаку сейчас слишком опасно, – сказал отец.

– Но…

– Никаких возражений.

Отцовское «нет» не поддавалось обсуждениям. Его слово было законом.

– И ты больше не можешь постоянно шататься по городу с Ушкой, – сказала мать. – У тебя теперь есть братик, и ты должна о нем заботиться. Ты его старшая сестра и несешь ответственность.

Заботиться? Почему я должна о нем заботиться? Какая еще ответственность? Разве это мой ребенок? Разве я просила его рожать?

Было ли совпадением, что именно теперь мне пришлось слушать на уроках религии историю Каина и Авеля? Я ее уже знала. Удивительно, но в Библии ничего не рассказывается о том, как Адам и Ева заботились о сыновьях. На уроках религии тоже не упоминали, почему братья были предоставлены сами себе. После школы я пыталась делать домашнее задание под леденящие душу крики и довольное бульканье.

Вскоре я научилась определять, когда мой компаньон желает опорожниться. Иногда он издавал короткие резкие крики или бурчал, иногда просто начинал чаще дышать, краснел или дрыгал ножками. Поскольку мать сердилась, если он пачкал подгузник в неподходящий момент, я старалась приучить его к чистоте как можно быстрее. Когда мы оставались одни, я снимала подгузник и неустанно работала, приближая день, когда смогу с гордостью представить матери наш первый успех. Если у меня получится, возможно, мне все-таки разрешат завести маленькую собачку.

Вскоре после его второго дня рождения мне это удалось. Он самостоятельно садился на горшок, словно король на трон.

– Мама, мама.

Мой голос дрожал, я с трудом сдерживала гордость и волнение. При этом я пыталась остановить Спутника.

– Подожди, Спутник, не так быстро.

Глубоко встревоженная моим криком, мать поспешила подняться по лестнице.

– Адаааа? Что случиииилось?

Спутник неуверенно на меня посмотрел. Похоже, он совершенно не понял моего жеста – угрожающе протянутую руку.

– Подожди, Спутник, мама сейчас придет.

Громкий треск оповестил о преждевременном облегчении. Я сердито его шлепнула. Не больше. Клянусь. И ровно в этот момент у меня за спиной оказалась мать. Она схватила меня и отбросила в сторону.

– Нет, мама, нет! – только и успела закричать я, когда она сорвала моего ревущего компаньона с трона. И изумленно опустила снова. Спутник рассерженно затопал ножками, схватил с пола подгузник и швырнул в нас. Он издал каскад странных звуков, похожих на слова «кака» или «папа». В этот момент взгляд матери упал на горшок. Она просияла. Там лежали коричневые, твердые и блестящие плоды моих многомесячных усилий. Наконец. Теперь она поймет, увидит, что мне удалось, каких успехов я добилась, отказавшись ради нее от подруги и свободного времени, она обнимет меня и пожалеет о несправедливом гневе. Все не так плохо, и мысленно я ее уже простила.

– Так, а это у нас что? Да, чтооо тут у нас?

Она с деланым восторгом закрыла рот руками.

– Это сделал мой мальчик? Мой ооочень большой мальчик?

Спутник резко перестал кричать. И с любопытством на нее посмотрел. Казалось, ему нравилось сияние в ее взгляде. Она хлопнула в ладоши.

– Ооооооооооо. Ойейейййй.

Спутник выпрямился. Я почувствовала, как внутри все сжимается.

– Ойойойойойййййй! – с глубочайшим восхищением воскликнула мать.

Спутник радостно поднял вверх ручки. Мать схватила его, нежно притянула к себе, крепко обняла и осыпала поцелуями и ласками. Я в ужасе отвернулась, скрывая слезы. Переполненная благодарностью за утренний поступок, мать покачивала сына, не удостоив меня ни единым взглядом.

Восстановление отнимало у поколения моих родителей много сил, а тот, кто много работает, может и много праздновать. Родители, не задумываясь, на несколько часов оставляли своих отпрысков в одиночестве. Это считалось обычным делом, особенно если были старшие братья или сестры.

Я почувствовала, эта роль – мой шанс. Все было, как подобает: бутылочка теплого молока, бананы и яблоки, терка, ведь яблочное пюре прекрасно переваривается, хотя брат отлично справлялся и с твердой пищей. Мягкие игрушки, строительные блоки, музыка для засыпания – мать считала, что особенно хорошо подходит Моцарт, и выбрала для того вечера «Маленькую ночную серенаду». Я послушно кивнула, выслушав последние наставления, и закрыла за ними дверь. На столе лежала длинная записка с подробными инструкциями, некоторые из них были по нескольку раз подчеркнуты разными цветами. Хотя я знала своего брата. Знала, что ему нравится, что полезно, а что нет.

В своей комнате я вытащила из шкафа любимые пластинки. Поскольку родителям не слишком нравился мой музыкальный вкус, мне казалось безопаснее не оставлять сокровища у всех на виду. Упрямство очень задевало моих родителей. Они боролись с этим состоянием одним-единственным словом: пубертат. Имелась в виду всеобъемлющая, поражающая каждую черту характера болезнь, граничащая с невменяемостью или безумием. Как и другие родители, они вооружались пособиями по воспитанию, которые напоминали инструкции по самообороне. Если все аргументы проваливались, а разнообразнейшие попытки объяснений не давали результата, существовало простое слово, позволявшее игнорировать любые возражения: пубертат. Я недостаточно хорошо делаю домашнее задание: пубертат. На секретере отца оказалось письмо из школы с предупреждением, что меня могут оставить на второй год: пубертат. Мои желания явно противоречат семейной реальности: пубертат. Постепенно восприятие меня изменилось полностью, целиком. Казалось, я явилась с другой планеты, у которой было лишь одно название: пубертат. Слово било меня, словно дубинка, от которой невозможно сбежать.

Я включила на полную громкость «Тутти Фрутти»[16] Литл Ричарда. Огоньки в глазах Спутника разгорелись в неудержимое сияние. Я знала, как ему угодить. Его ручки начали ритмично подрагивать. Мой младший брат обладал природным талантом. Вечер обещал стать особенным, все складывалось прекрасно, единственным поводом для сожалений была наша разница в возрасте.

После дальнейших экскурсий в мир Элвиса и Билла я побежала в спальню родителей, обыскивать шкаф. А потом разложила перед Спутником захваченные платки, шали, каракулевую шубу, разные галстуки и бабочку отца.

– А теперь, дорогой господин Спутник, я устрою небольшое представление как предвкушение поджидающего вас мира, чтобы, если получится, убедить вас жить другой, лучшей жизнью. Жизнью, где нет школы, где можно пропустить детский сад и запрыгнуть прямиком на трон, откуда вы сможете целый день пукать и какать взрослым на головы. И есть шоколад сколько душе угодно. Деньги нам не нужны, мы их сожжем, ведь мир уже принадлежит нам.

Меняя костюмы, я танцевала под музыку Джерри Ли, Джонни[17], Хэнка[18] и Чака[19], разыгрывала самые дикие пантомимы, изображая дрожащих старушек с их слюнявыми супругами, которые безостановочно ругались и тыкали указательными пальцами в небо, а Спутник восторженно катался по полу. Потом, в перерыве, появился обещанный шоколад. Без зависти и сожалений я отказалась от целой банки «Кошачьих язычков», лучшего молочного шоколада, подаренного мне дядей Шоршем в последнюю встречу компании.

Я снова поставила «Тутти Фрутти» – никак не могла наслушаться. У Спутника происходило нечто похожее с «Кошачьими язычками». Слишком увлеченная своим представлением, я не заметила, что вскоре он принялся вытирать испачканные шоколадом ручки об стены и ковер. И лишь когда я изнеможенно повалилась рядом с ним на пол, мой взгляд упал на банку. Она опустела.

– Все «Кошачьи язычки» в животе у Спутника? Исчезли? Магическим образом растворились? Черт подери, Спутник, даже я на такое не способна, хотя люблю «Кошачьи язычки» больше всего на свете.

Я смачно поцеловала его в крошечный ротик. В знак благодарности он рыгнул мне в лицо. Поскольку он казался немного бледным, я побежала на кухню за яблочным соком. Когда я вернулась, он лежал, блаженно закатывая глаза, и смотрел на меня.

– Итааак, представляю вам потрясающее яблочное вино, особый сорт из нашего погреба.

Я протянула ему бутылочку. А потом нас захлестнули события. Точного порядка я уже не помню. Эту часть вечера омрачила разразившаяся чуть позднее катастрофа. Помню только, как цвет лица Спутника удивительным образом сменился с огненно-красного на восково-белый с легким оттенком зеленого. Его взгляд оцепенел, дыхание замерло, и из широко раскрытого рта вырвался шоколадный поток, ударил мне в лицо, фонтанами залил стены и пол. Из маленького тела вырвался Всемирный потоп. Я хваталась за все подряд – туалетную бумагу, полотенце, швабру – и прыгала между Спутником и стеной, отчаянно пытаясь скрыть следы катастрофы, но прежде всего – остановить этот угрожающий поток. Его выпученные глаза потускнели, одышка постепенно стихла, превратившись в слабое дыхание.

Когда родители вошли в ванную, он лежал у них под ногами, как выброшенная на берег золотая рыбка, задыхаясь и закатив глаза. Я прочла на их ожесточенных лицах свой смертный приговор.

Нод

Согласно Библии, Каин был изгнан Богом после убийства брата. Ему пришлось покинуть свою землю и отправиться в землю Нод. После грехопадения родители решили изгнать меня в школу на острове Шарфенберг посреди озера Тегель.

На пристани переправы висел тяжелый кусок железа. Отец по нему ударил, и с противоположного берега к нам двинулся выкрашенный в красный цвет паром.

– Остров – настоящий рай. Carpe diem. Лови момент. Это не продлится вечно.

Он смущенно погладил меня по голове. Когда отплыли на несколько метров и я обернулась, он помахал рукой и исчез. Мне кивнули два мальчика на борту. С чемоданом и рюкзаком я молча двигалась к новому жилищу. Я не замечала ни пляжа, ни криков птиц, ни брызг. Весь остров напоминал стеклянный колпак, под которым я теперь буду влачить существование, оторванная от мира.

Ученики жили в шести зданиях. Современная функциональная архитектура, застекленные вестибюли под покатой крышей, а перед ними – окруженная стенами терраса с промытым гравием для уютных посиделок. Я никогда не видела, чтобы там кто-нибудь сидел. В 1-м и 2-м корпусах жили девочки, а с 3-го по 6-й – мальчики. Моя комната находилась на втором этаже корпуса 1. Я делила ее с тремя девочками. Табеа, на два класса старше меня, крупная и решительная блондинка, Элизабет, младшая, столь же скучная, сколь застенчивая, и коренастая, всегда оживленная Хейнрике, которую они называли Хейни. Перед Табеей, как перед самой старшей, следовало отчитываться при отъезде с острова на выходные и возвращении в воскресенье. Утвержденные руководством школы поездки посреди недели тоже тщательно контролировала она. Мы возненавидели друг друга с первого дня и старались сталкиваться как можно реже.

Отец высаживал меня у переправы по дороге на работу по понедельникам и забирал по пятницам. С этого момента я жила в двух разных мирах, подвергаясь все большим испытаниям. Меня отбраковали. Рана оказалась глубокой. Я не понимала, почему меня разлучили со всем, что мне дорого. Первую неделю я тихо плакала в подушку каждую ночь. И вынашивала план побега, который растворялся на рассвете, когда меня охватывал сон. Потом я тупо пялилась в окно класса, не в силах следить за ходом урока.

– Эй, ты?

Передо мной стоял человек, которому я была обязана своей ссылкой на остров. Господин Кюль был учителем искусства и пациентом моего отца – он-то и рассказал про Шарфенберг. На его узком, потрескавшемся лице сверкали два темных глаза, как у ручной хищной птицы. Он был в растянутом синем спортивном костюме и держал в левой руке железный шар.

– Я собираюсь заняться спортом, а потом пойду в студию, не хочешь со мной? – прервал меня его голос.

Я пожала плечами.

– Тебе нравится толкание ядра?

Он поднял повыше черный железный шар.

В старой школе ни одному учителю не пришло бы в голову мне такое предложить. Девочки стреляли из рогатки, мальчики толкали ядро. Мы были для этого слишком слабы.

– Я никогда не пробовала.

– Хочешь попробовать?

Я снова пожала плечами. И почувствовала странное покалывание в руках и ногах.

– Возможно.

– Возможно, да?

Я осторожно кивнула.

– Пошли. Там дальше есть полянка, прекрасно подходит для занятий. А потом пойдем собирать.

Он двинулся вперед пружинистой походкой. Я побежала следом.

– Что собирать?

– Увидишь.

Шар оказался таким тяжелым, что чуть не выскользнул у меня из рук.

– Осторожнее, я покажу.

Он взял руку с шаром, положил мне на шею, толкнул вперед плечи, пока шар не оказался в надежной выемке. Потом немного покачал меня взадвперед.

– Приятно перенести вес с передней ноги на заднюю, вдохнуть и резко вытолкнуть руку вперед. Словно ты хочешь избавиться от того, что тебя очень сильно раздражает, и это непременно нужно выбросить. И при этом громко кричи, словно думаешь: убирайся, дрянь, оставь меня в покое. Давай. – Он отступил на шаг. Я нерешительно на него посмотрела.

– Давай, избавляйся.

Я сделала глубокий вдох. Шар полетел вместе с моим криком.

– Черт подери. И ты никогда не толкала ядро? Мне прям любопытно, что еще ты не умеешь делать.

В его речи изредка проскакивал берлинский диалект, прямо как у отца.

Мы побежали к берегу. Периодически он что-нибудь находил, наклонялся и на бегу складывал в мешок. Иногда останавливался, проводил по воде рукой, словно решетом, и вылавливал ракушку, отшлифованный камень или кусок дерева. Все приносилось в его студию в здании посреди острова – по факту, пустующем корпусе для мальчиков, который использовался только им. Занятия с ним напоминали приключения, путешествия в потаенные миры – он даже не утверждал, что их знает, а просто вновь и вновь приглашал нас их исследовать. Горы бумаги и папье-маше, проволочные каркасы, ржавые железяки, краски, перетекающие за край картины, – он просто бросал их на холст, а потом следовал им или молниеносно перенаправлял, укрощал или уничтожал кистью в то же мгновение. Потом он снова останавливался, прервав движение, объяснял, широко жестикулируя, поднимал предмет – заросший, размокший корень, чтобы показать, как он меняется на свету. По всей комнате были разбросаны рисунки, резкие наброски карандашом, углем или графитом, мрачные пейзажи его второй родины – Корсики, где выросла его жена. Он часто говорил о ней, хотя мы никогда ее не видели. Я не знала, есть ли у него дети, и спрашивать не решалась. Он казался вездесущим и непостижимым, появлялся в самые неожиданные моменты и исчезал, когда его искали.

– Можешь называть меня Бонзо, здесь все так меня зовут.

Я только что вернулась на остров после выходных. То, что я узнавала с понедельника по пятницу, испарялось из меня за субботу и воскресенье дома, словно, переезжая с острова на материк, я перемещалась между идеалом и реальностью.

– Как дела у родителей?

– Хорошо, вам привет.

– Твой отец особенный человек, я не знаю никого, кто занимал бы такое положение в обществе, а потом внезапно начал читать Канта. Хочет докопаться до сути… – Он с улыбкой посмотрел на меня. – Конечно, подобные вещи могут быть утомительными.

Я робко кивнула. Прежде я никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил о моем отце.

– Непростое детство. Жаль, что он не попал сюда, старый Блюм любил таких персонажей.

– Какой Блюм?

– Основатель всего, он управлял школой до конца войны и провел корабль сквозь торнадо уверенной рукой, без особых потрясений. Но в конце концов у него пропало желание. Рано или поздно всегда наступает конец. Подержи-ка.

Бонзо дал мне деревянную раму и натянул на нее холст.

– Вы знаете что-нибудь… О торнадо?

Он замер и посмотрел на меня.

– Никто об этом не говорит, да?

Я покачала головой.

– Дома тоже?

– Нет.

– Хм… Может, и правильно. В некоторых случаях требуется время, а твоим родителям неплохо удалось его поймать.

На мгновение мне показалось, что я не чувствую сердца.

– В смысле – поймать?

Он снова на меня посмотрел.

– Если они об этом не говорят, возможно, не следует говорить и мне.

– Пожалуйста… – Я сама удивилась, как быстро у меня вырвалось это слово.

– Должен сказать, у твоей матери превосходный вкус к живописи и мебели, она могла бы открыть галерею или антикварную лавку. Серьезно. Она произвела бы фурор, особенно в этом городе. Здесь же никто не разбирается, все из провинции. Бахвалятся и строят из себя хозяев мира, а сами заспаннее этого острова – ничего не имею против Шарфенберга, но мы и не мним себя Парижем или Нью-Йорком.

Похоже, он считал мою мать особенной.

– Не стыдись, ты должна гордиться своими родителями.

Он что, читал мысли?

– Не сердись, просто ты… – Он рассмеялся мне в лицо. – Ты как открытая книга, нужно лишь немного пролистать.

Хотя мы и не обсуждали этого с другими девочками, вскоре я начала замечать, что каждую из нас беспокоили постепенные изменения в наших телах. Молчание послевоенного времени не только укрывало воспоминания, но и душило нашу юность. Когда учителя исчезали после занятий, мы оставались предоставлены сами себе. Мальчики всегда держались вместе, пялились на нас, хулиганили, при первой возможности пытались заглянуть под юбку. Это раздражало. После наступления темноты они пробирались к нашему дому группками по два-три человека. Однажды кому-то даже удалось пролезть через открытое окно. Его поймал смотритель, и он был вынужден покинуть школу. Тогда я поняла, что у меня есть идеальный план побега. Достаточно провиниться, и меня вышвырнут. Но со временем я привыкла к новому дому. Мне помог Бонзо. Благодаря ему я завоевала определенное уважение не только среди учеников, но и среди учителей. Никто не осмеливался идти против Бонзо, он был неприкосновенен. Он делал все иначе, но с таким естественным авторитетом и страстью, что никто ему не перечил.

Даже госпожа Глюк[20]. Госпожа Глюк была моей классной руководительницей, и ее действительно так звали.

– Nomen est omen, – отметила моя мать. – Учись страдать, не жалуясь.

Ни в одном другом языке не было столько календарных изречений. С тех пор как мы вернулись в Германию, мать тоже начала ими активно пользоваться.

В мой первый день на острове госпожа Глюк строевым шагом зашла в класс и бросила портфель на учительский стол.

– Меня зовут Глюк. Аннедора Глюк.

Имя ситуации не улучшило. Ее прямоугольное лицо было покрыто сеткой тонких морщин, над острым носом висели слишком крупные золотые очки, уголки губ дергались после каждого предложения, а когда она открывала рот, то вздрагивала, прежде чем бросить нам следующие несколько предложений без точек и запятых. Говорили, раньше она заикалась. Когда она волновалась, дефект возвращался, и заплатить за это приходилось всем. С первого ее слова и до звонка мы словно застревали в гуще воздуха. Прежде я никогда ничего подобного не испытывала. Открыв портфель, она на мгновение встретилась со мной взглядом. И что-то во мне рассердило ее с первого мгновения.

Бонзо весело на меня взглянул.

– Не переживай, госпожа Глюк ничего не может с собой поделать: она потеряла в войну мужа, и с тех пор жизнь ее особо не баловала. Только представь, у тебя все идет наперекосяк с такой-то фамилией, ирония судьбы, верно?

Мы гуляли по острову с несколькими другими учениками, приближалась весна, поверхность воды сверкала на солнце. Жизнь на природе напоминала мне Аргентину.

Госпожа Глюк учила нас математике. Почему самый худший учитель преподавал самый сложный предмет? Этот школьный принцип никак не укладывался у меня в голове. Возможно, еще одна мера самообороны общества. Просто смешно, когда взрослые уверяют, будто все делается для нашего блага. Сейчас мы ничего не понимаем, но через много лет обязательно будем им благодарны. Много лет спустя я увидела в журнале юмористический рисунок, напомнивший мне обо всем потерянном времени, об украденной государством юности и о госпоже Глюк. На первой картинке был изображен смотритель зоопарка, вбивающий в ногу слона длинный гвоздь, и стояла подпись: «Слоны ничего не забывают». На второй картинке слон сердито смотрел на него, корчась от боли, и было подписано: «Смотри, что делаешь». На третьей картинке смотритель освободил слона от гвоздя. Слон смотрел на него со счастливым видом, а внизу был текст: «Он будет мне вечно благодарен».

Стебель без листьев

Это был последний учебный день перед пасхальными каникулами, за шесть месяцев до моего шестнадцатилетия. С табелем в кармане я приближалась к пристани в Тегелорте на теперь уже моторизированном пароме. Там ждал отец. Он крепко обнял меня.

– Мама очень ждет, ей не терпится тебя увидеть. А больше всех ждет твой братик.

К Фронау вела ровная асфальтированная дорога через лес в Шульцендорфе. Был и более короткий, но менее красивый путь – через Хермсдорф по ухабистой булыжной мостовой. Я никогда точно не знала, почему отец выбирал тот или иной маршрут, но если ему хотелось перевести дух, он выбирал лесную дорогу. Большую часть времени он молчал. Рядом с ним я научилась различать разные виды тишины: грустную, расслабленную, сердитую, задумчивую, подавленную, мечтательную, игривую или тревожную. Вопрос, являлась ли я частью этой тишины, был подобен вопросу, являемся ли мы частью мира снов спящего человека. В хорошие дни стена между нами становилась проницаемой. Тогда я могла задавать вопросы. Если путь через Хермсдорф был кратчайшим маршрутом до работы, лесная дорога вела его к себе самому.

– Как Спутник?

Кошачьи язычки все еще терзали мою совесть.

– Смышленый парень. На прошлой неделе даже начал читать.

– Правда? Ему же еще и четырех нет.

– Одаренный ребенок.

Лаконичность его ответов не слишком обнадеживала. Я представила, что он сказал бы о моем табеле, где особой одаренности не наблюдалось. Родители придавали школьной успеваемости большое значение. Мать не уставала рассказывать мне, как блестяще учился отец, несмотря на тяжелые обстоятельства, из-за которых ему приходилось работать, – она каждый раз подчеркивала это, подняв большой палец. Это ужасно действовало на нервы. А теперь еще и конкуренция снизу. Настроение достигло минимальных показателей за день.

Я действительно с нетерпением ждала встречи с семьей. И со Спутником. А в награду за очередной пройденный учебный год меня ждали дома первые узкие штаны. В Америке они назывались «синие джинсы» или просто «джинсы». Придутся ли они впору? Я была на волосок от двойки по математике, она стала бы второй по счету и моим провалом. К моему большому удивлению, госпожа Глюк проявила милосердие. Хоть мы и ненавидели друг друга, она закрыла на это глаза. При вручении аттестатов она заявила мне, поджав губы: «Кто не двигается вперед, двигается назад, дорогая Ада». Меня ждали часы, полные невыносимых вопросов. «Ты невнимательна? Или просто не понимаешь? Неужели на всем острове нет подруги, которая могла бы помочь? Ты опять всех сторонишься? Думаешь, так из тебя что-нибудь получится? Может, ты положила на кого-то глаз? Жизнь – это не только свобода, на первом месте долг и лишь потом, несоизмеримо дальше, все остальное, ты разве не понимаешь?» «Нет», – очень хотелось ответить мне. «Веселью – время, потехе – час». А потом мои джинсы отправятся обратно в шкаф и будут гнить там до турецкой Пасхи. Да и что вообще серьезного в жизни? При слове «удовольствие» отец вздрагивал, словно от удара кнутом. Допускалась возвышенная радость, но удовольствие считалось провокацией.

– Нуууууу?

Мать стояла в дверях со Спутником на руках. Малыш смотрел на меня критически, словно не узнавал или хотел запретить мне доступ в царство, где теперь правил в одиночестве. Поцелуй в левую щеку, потом в правую. Никаких объятий. Она их не любила.

– Дружок, поцелуй сестру.

Спутник с легким отвращением отвернулся. Она рассмеялась.

– Просто умора. Ну, заходи. Как дела? Привезла нам красивый табель? Хм, как думаешь, Спутник, Ада привезла нам красииивый табель?

– Что такое табель? – спросил Спутник.

– Ничего особенного, просто листок бумаги, – ответила я, словно могла с легкостью приблизиться к бездне.

– Но ооочень важный, там рассказано обо всем, чем Ада занималась в школе, и прежде всего, насколько хорошо она это делала.

– А что она должна там делать? – спросил Спутник.

Тем временем мы зашли в гостиную, где было раскидано множество игрушек. В моем детстве подобное было невозможно. Если я оставляла что-нибудь на полу, игрушку следовало вернуть на место, или она отправлялась в мусорное ведро.

– Читать, писать, считать и еще мнооого всего важного, – сказала мать.

– Я тоже умею читать.

– Ну да.

– Но так сказал папа.

– Да-да, папа слегка ослеплен своим маленьким божеством-сыном.

Она подмигнула мне.

– Ты врешь.

– Не наглей-ка, дружок.

Она поставила брыкающегося Спутника на пол.

– Ты врешь! – прокричал он. – И я могу это доказать.

Сжав кулаки, он поплелся вверх по лестнице.

– Поскольку папа постоянно читает ему одни и те же истории, он уже знает их наизусть и помнит, когда переворачивают страницы, но твой отец вбил себе в голову, что его сын научился читать в четыре года, говорю тебе, просто умооора.

– Он милый.

Она просияла. Если сказать что-то хорошее о Спутнике, не ошибешься.

– Да, милый карапуз, и твой отец совершенно без ума от своего маленького наследника.

Я подозревала это и прежде, но слово «наследник» окончательно расставило все на свои места.

– А теперь показывай.

– Что?

– Ну, табель, разумеется.

– Сначала отнесу наверх вещи.

– Ах да, Ада, твоя комната… Мы отдали твою комнату Спутнику, а сами спим в его старой комнате…

Просто так? Из одной комнаты в другую, даже меня не спросив?

– А я?

– Да-да, погоди, я сейчас все скажу. Для тебя мы подготовили подвал… Обустроили прекрасную комнату в подвале.

– В кладовке?

– Мы облицевали ее деревом. Теперь там твое царство. Пойдем, покажу.

Я села на свою кровать. Через маленькое двойное окошко на уровне земли проникало достаточно света, чтобы читать комментарии учителей в моем табеле. Мать задумчиво покачала головой.

– Ой-ой-ой… Нужно хорошенько подумать, как лучше преподнести это твоему отцу… Как ты могла получить двойку по французскому, ты же его знаешь?

– Да, только не эту грамматическую ерунду с анализом предложений и тому подобным.

– А, ну это ничего, я позанимаюсь с тобой в каникулы, ничего серьезного. Дай мне свои тетради и учебники.

– Мама, я…

– Не спорьте, барышня, – или ты хочешь обсудить это с отцом?

– Сала? Ада? Вы где?

Голос отца эхом разнесся по всему дому.

– Легок на помине… Ладно, разберемся.

– А мои джинсы?

– Уже тебя ждут.

Она показала на мой шкаф. Я бросилась ей на шею.

– Надо исправлять ситуацию. С понедельника будем заниматься французским. Сначала лексикой, потом грамматикой.

Я торжественно пообещала, что так и будет. Когда она вышла за дверь, я огляделась. Меня снова выселили, но комната была не так уж плоха. Она не только была моим собственным царством, но и находилась на два этажа ниже них. Здесь меня никто не беспокоил. Они там, наверху, а я здесь, внизу. Это хорошо. Подниматься придется только в ванную, внизу есть еще один туалет.

– Я тоже такие хочу!

Спутника глубоко впечатлили мои джинсы. Я удалилась в ванную, чтобы их намочить, пока родители не передумали. Когда я хотела закрыться, он проскользнул внутрь. Я налила в ванную горячую воду, заперла дверь и разделась.

– Что ты делаешь?

– Джинсы всегда велики. Когда они новые, их надевают и ложатся в горячую воду, чтобы они сжались и приняли правильную форму тела.

Сначала он с интересом слушал разъяснения, но потом изумленно на меня уставился.

– Что такое?

Теперь я стояла перед ним голая. Но почему он так смотрел? Ведь он видел меня не в первый раз.

– Спутник, что такое?

– Где он?

– Кто?

– Твой писюн.

Я опустила взгляд.

– Его нет.

– Что?

Он казался всерьез обеспокоенным.

– Да, больше нет.

Его глаза расширились.

– Как так нет?

– Потерялся. Отвалился.

Он в ужасе отступил на два шага назад и схватил себя между ног.

– Отвалился? Как это отвалился?

– Сама не знаю. Видимо, где-то потерялся. Это не так уж плохо, – успокоила его я. – Он мне больше не нужен.

Он в панике заколотил по двери.

– Мама! Мамааааааа!

Я бросилась к нему.

– Тсс! Успокойся! Я тебя выпущу, но только если поклянешься, что ничего не расскажешь матери и отцу. – Он кивнув, побледнев, словно простыня. – Ни слова. Поклянись!

Он поднял свою маленькую ручку.

– Клянусь.

– Скажи: клянусь своим писюном.

– Клянусь своим писюном.

– Спутник?

– Да?

– Если ты нарушишь клятву, он отвалится.

Вжух, и он выбежал наружу. Дуралей даже не заметил, что у меня выросла грудь, а бедра становились все женственнее. Я натянула свои узкие штаны и осторожно опустилась в обжигающе горячую ванну. Как-нибудь справлюсь, подумала я, и мысленно бросила спасательный якорь в сторону Бонзо. Я вспомнила, как откровенно, почти восхищенно он говорил о моих родителях. Возможно, мне следует просто увидеть их его глазами, и тогда я смогу лучше их понять.

– Дверь?

– La porte.

– Окно?

– La fenкtre.

– Как пишется?

– С диакритическим знаком.

– Очень хорошо. Составь предложение с обоими словами.

– Je regarde par la fenкtre…

– Дальше…

Пока я пыталась сосредоточиться, рядом верещал Спутник. Мы сидели за обеденным столом уже полчаса. Моего отца утешило только обещание старательно заниматься – «и ежедневно», добавил он.

– …lorsque mon petit frиre entra par la porte… sans frapper[21].

– Верно, дружок, нужно стучаться, нельзя врываться без приглашения. On frappe, tu m’as compris?[22]

Спутник встал перед нами, широко расставив ноги.

– Где мой водяной пистолет?

Мать не обращала на него внимания.

– Теперь немного сложнее. Плотина?

– Мамаааа, водяной пистолет.

– Плотина?

– Плотина? – переспросила я.

– Да, плотина.

– Такого у нас еще не было.

– Но здесь есть.

Она показала мне открытую страницу учебника.

– Давай, Ада, плотина.

Я мучительно задумалась. Плотина. Плотина.

– Le barrage, – прозвучало сбоку. Спутник нашел водяной пистолет и победоносно поднял его в воздух.

– Le barrage, le barrage, le barrage, запомнит даже ребенок.

– С каких пор он знает французский?

– Он жаловался, что мы с тобой разговариваем по-испански, когда папы нет дома, и тоже захотел говорить со мной на секретном языке, забавно, да?

– Гм.

– Ну я и решила, буду говорить с ним по-французски.

– А папа?

– Не возражает.

– Со мной он возражал.

– Там было совсем другое.

– И в чем же отличие?

– Ада, сколько можно… Правда, я же объясняла тебе тысячу раз.

– Не припомню.

– Кажется, ты многое забыла. Оставь уже эту детскую ревность, тебе же не двенадцать. Мир не может вечно крутиться вокруг тебя.

– Вечно? Почему мне нельзя говорить с тобой по-испански? Я его почти забыла.

– Глупость, быть такого не может.

– Но это так. No me recuerdo de nada[23].

– Hija mia[24].

– Какая hija mia, если ты каждый раз падаешь от него в обморок? Сохраняешь и золотишь каждый пук.

– Cambiamos el tema[25].

– Я больше не говорю с тобой по-испански.

– И не надо. Не думай, что сможешь мной манипулировать. Если бы я не взяла тебя под защиту, тебе бы здорово досталось. Твой отец на взводе, уж поверь.

Я гневно смахнула тетради и книги со стола.

– Немедленно подними все, да поскорее.

Я вскочила и уставилась в окно, чтобы она не видела моих слез.

– Ада, я жду.

– И можешь ждать долго.

– Отлично, тогда дождемся твоего отца. Посмотрим, что он скажет. Он сыграет на других струнах, уж поверь, совершенно других, долго ждать не придется.

Я повернулась, сжав руки в кулаки и топая ногами.

– Ну давай, иди к своему мужу, вперед. Расскажи ему, какая я плохая, не умею говорить по-французски, в отличие от его золотого мальчика. Чего вы еще хотите? Я здесь больше не живу, чем я вам не угодила? Я не просила меня рожать.

– О, становится весело. Нашла аргумент, да?

Двумя быстрыми шагами я подлетела к ней. Уперла ладони в бедра.

– Он вообще мой отец?

Она ошарашенно на меня уставилась.

– Прости, что?

– Думаю, ты прекрасно меня поняла.

– Что ты сказала? Что? Что спросила? Наверное, я ослышалась.

– Тогда, у Мопп. Незадолго до твоего отъезда вроде как в Аргентину. Прямо перед тем, как ты исчезла на несколько месяцев без дополнительного объяснения причин, оставив меня с малознакомым человеком. Я сидела перед телевизором и слышала ваш разговор.

– История обретает все новые краски.

– Да, я подслушивала, подкралась к кухонной двери… Войти не решилась… Потому что ты плакала.

– Ну, представить только.

– Но так оно и было. Помнишь? Нет? Возможно, твоя память не так уж хороша. Мне-то жаловаться не на что. Я до сих пор все прекрасно помню. Все. Словно это было вчера. Я сохранила каждое слово, каждую интонацию. До сих пор помню: на улице начался дождь. Мелкая морось падала на стекло, и я подумала, у меня сейчас остановится сердце. Как его зовут? Ханнес? Его зовут Ханнес? И вы познакомились в Париже? Ты тогда ездила в Буэнос-Айрес или в Париж?

Она молча смотрела перед собой. Сидела неподвижно, словно на оглашении приговора. Мой бессильный гнев смешался с чувством вины, я задалась вопросом, имею ли право так разговаривать с моей матерью – женщиной, которая однажды протащила меня через полмира и вернула обратно, пытаясь отыскать безопасное место, где мы сможем остаться. Она посмотрела на меня. На короткое мгновение мне показалось, что я смотрю в собственную бездну. То, что я делала, было несправедливо. Я чувствовала. И все же я не могла больше оставаться без ответов. Говорят, во время войны некоторые люди заходили в бомбоубежище с темными волосами, а на следующее утро вылезали из руин своих домов абсолютно седыми. Итак, передо мной стояла мать, скрывающая под париком раннюю седину. Два потерянных человека обменивались взглядами, не узнавая ни себя, ни друг друга. Она медленно развернулась. По дороге к двери у нее подкосилась левая нога. Я хотела прыгнуть к ней. Не оборачиваясь, она лишь ненадолго подняла руку – либо пыталась удержать равновесие, либо хотела меня прогнать. Она снова погрузилась в равнодушное апатичное состояние. Этот момент изменил меня навсегда.

Смерть от болезни

Это случилось в понедельник. Меня охватила непонятная боль в животе, одолели незнакомые прежде судороги, на лбу выступил холодный пот, и впервые за много лет я взмолилась Богу, чтобы это поскорее закончилось. Я не заметила, как встала, не услышала, как зашептались у меня за спиной, как одни хихикали, пока другие молча пялились в ужасающей тишине, когда повернулась и увидела на своем стуле красное пятно, маленькую лужицу крови, которая с усмешкой мне ухмылялась. Я почувствовала, что внутри все промокло, но не охлаждает, а жжет огнем, огнем стыда, насмешек и смерти. Это случилось. Налетело на меня, словно буря. Никто меня не предупреждал. Никто, думала я, медленно отступая с опущенной головой и выталкивая больное тело из класса, а потом захлопнула дверь и побежала, держа левую руку между ног и протянув правую в поисках помощи. Наконец я толкнула дверь туалета и заперлась. Осторожно, как при тяжелых повреждениях, подняла край юбки, стараясь не задеть открытую рану. Я простояла там целую вечность, захлебываясь в слезах.

Дверь в женский туалет распахнулась. Послышались шаги и кудахтающие голоса. Я сделала вдох. Это не помогло. Едва дыша, я опустилась на сиденье унитаза. Муки не прекращались. Я согнулась пополам от невыносимой боли. По ту сторону двери нарастал смех, прерываемый короткими обрывками фраз, в которых, как мне казалось, постоянно звучало мое имя. За несколько мгновений я стала объектом издевок для всего класса – да что уж, всей школы. Дрожа, я думала о матери. Я была плохой дочерью, всегда приносила ей только заботы и печали.

– Ада? Ада? Ты там?

Я замерла, узнав голос.

– Ада? Это госпожа Глюк. Ты там?

За дверью послышался шепот. Удача не приходит одна. Она всегда приводит подкрепление.

– Если ты немедленно не откроешь дверь, я позову мистера Питерса, и тогда спаси тебя Бог.

Мистер Питерс был завхозом, высоким и тощим, и обладал недюжинной силой. После войны он работал на завалах, вывозил обломки и таскал мешки с песком для реконструкции. Девочки боялись его и с криками разбегались, когда видели. Я оторвала от рулона остатки туалетной бумаги и поспешно засунула все между ног. А потом открыла дверь.

Передо мной стояла госпожа Глюк. Она сердито смотрела сквозь смешно изогнутые стекла золотых очков. У нее за спиной собралась половина класса. Я подняла голову, пытаясь смотреть ей прямо в лицо. Бонзо там не было. Как назло, в этот день он не пришел.

– Пожалуйста, позвоните моему отцу. Я больна.

– Больна? – недоверчиво переспросила она. – Покажи-ка.

Когда она схватила меня за плечо, я так резко вырвалась, что все отступили на несколько шагов назад. Госпожа Глюк уставилась на меня.

– Я больна, – я подняла голову еще немного выше. – Скажите отцу, что я хочу домой.

Я не вернулась на остров. Мои менструации молча игнорировались, необходимые принадлежности всегда лежали в начале месяца под моим одеялом. Лето выжгло траву. Ночи стали длиннее, холоднее и темнее. Ушку отправили в интернат под Лондоном. Я совершала одинокие прогулки по городу. Потоки людей текли мимо меня, выливаясь с улиц в магазины и выплескиваясь вновь, нагруженные тяжелыми сумками.

В новой школе все казались глупыми. Если мимо пробегал мальчик, девочки принимались шептаться и хихикать, прикрывая рукой рот. Если мальчиков вокруг не было, все обсуждали исключительно их. Меня это не интересовало.

На перемене все бегали или сидели, разделившись по половому признаку. Периодически какой-нибудь мальчик отходил от своей группы, приближался к девочкам под напряженными взглядами обеих сторон и заговаривал с кем-то из нас, чтобы остаток перемены молча и с обреченным взглядом бродить со своей избранницей по школьному двору навстречу погибели. Незадолго до звонка они брались за руки, или он обнимал ее, словно был в тот момент не совсем в себе и лишь отчасти отвечал за собственные конечности. После этого все говорили, что парочка теперь встречается, будто вдалеке уже звенели свадебные колокола.

Походы в кино, приглашения на дни рождения, тисканье, игра в бутылочку, помогавшая самым застенчивым получить первый поцелуй, интересовали меня, но не трогали. В целом, любой физический контакт с противоположным полом казался мне нежелательным. Но постоянное общение и поцелуи с девушками тоже оставались мне чужды.

Я писала Ушке, как устала от такой жизни, устала от постоянно буравящих меня взглядов, устала угождать этим провинциалам с постоянно толстеющими животами и их обвешанным сумками женам с коровьими глазами, чтобы при виде меня они не пугались и не переходили на другую сторону улицы. И я поняла: если сейчас ничего не произойдет, скоро я стану такой же, как они.

Я рассматривала витрины, украшенные столь же безыскусно, как и прохожие, прижимавшие носы к их стеклам. Спешила мимо строек, рекламных плакатов, предлагавших моющие средства, поваренные книги, автомобили.

«Чего ты ждешь? – ответила она. – Хочешь выйти замуж, завести детей, готовить им и мужу еду, мыть посуду, гладить белье и раз в году – кульминация твоего существования – ездить с любимой маленькой семьей в Италию через перевал Бреннер на «Опель Кадете»? Больше ни о чем не мечтаешь?»

Ее вопросы превратились в беспощадный отчет. У меня не было друзей, я видела опущенные плечи расстроенных учителей, разочарованные глаза отца. И поверх всего, аккуратно завернутое в вату, лежало глухое материнское молчание. Я не знала, кто я, и не знала, кем хочу быть.

Другой

– Франц.

Он протянул мне руку.

Она немного беспомощно зависла в воздухе, словно не зная, с чего начать, но все же была там.

Я ее пожала. Из смеха родилась улыбка, на которую он нерешительно ответил.

Только тогда я разглядела его бледную кожу, под которой мерцали бледно-голубые вены. На нем были черные плавки.

Никто больше не носил черные плавки.

Никого не звали Франц.

Никто не был таким неловким и начитанным.

Никто не смотрел таким глубоким взглядом темных глаз.

Никто так странно не мыслил.

Никто не смеялся так тихо и так серьезно.

И все же мне хотелось, чтобы он был немного спортивнее.

Возможно, эта мысль посетила меня уже позднее, когда я обнаружила, что им не интересуются другие девушки.

– Хочешь мороженого?

Мы стояли на большой лужайке возле пляжа Любарс в Райникендорфе.

Лето. Жара. Белое мягкое мороженое змеей сочилось из серебряной машины в вафельный рожок. Ваниль. К ней можно было выбрать жидкий шоколад, миндальную крошку или смесь разноцветных точек, которые тихо хрустели во рту. Это было как секс. Я имела о нем лишь смутное представление, но с недавних пор слово было у всех на устах.

– Я влюбилась, – написала я Ушке. – Его зовут Франц, у него красивая голова, и он отличается от всех остальных. Теперь все совсем по-другому.

Ушка ответила лишь несколько недель спустя, никак не отреагировав на большую новость. Она просто проигнорировала ее, словно ничего не произошло. Она рассказывала про свой интернат для девочек, о новых подругах, какие они красивые и остроумные, как они ходят вместе на концерты и выставки, иногда держась за руки или даже под ручку. Как мы тогда, на школьном дворе, подумала я, как я сейчас, с Францем.

Я чувствовала возрастающую нервозность родителей, словно им передавалось мое настроение. После возвращения из интерната я выслушивала бесконечные литании о верном пути, жизни, ее опасностях и необходимых мерах, которые следовало заранее принять для золотого будущего, и меня повсюду преследовали подозрительные взгляды, будто я замышляю нечто дурное. Но поскольку молчание, возможно, было одним из моих величайших талантов, повседневный обед превращался в поле боя – лязгали вилки и ножи, они резали и протыкали в кровожадной кутерьме, где нельзя было отличить преступника от жертвы, не говоря уже об исходе, победе или поражении. Но потом возник вопрос.

Не выдержала мать. Похоже, она что-то где-то услышала. Я до сих пор подозреваю, что у нее были информаторы в школе, хотя так и не поняла, кто именно. С другой стороны, мы с Францем не делали из этого большого секрета, ходили вместе у всех на виду, хотя наши отношения зашли не дальше прогулок по школьному двору, о которых мы мечтали, засыпая и просыпаясь. Она искоса на меня посмотрела.

– У тебя есть друг?

У отца из руки выпал нож. Возможно, он просто неаккуратно положил прибор, но теперь он в любом случае пялился на свои брюки – видимо, на пятно. Он смочил салфетку и тщательно его вытер. Возникла неловкая ситуация.

– Что?

– Прошу прощения, – поправила мать, а отец громко прочистил горло.

– Отто, прекрати немедленно, это просто сводит с ума.

Отец удивленно поднял взгляд.

– Кроме того, ты только усугубляешь ситуацию.

– Что?

– Прошу прощения, – поправила мать.

Отец молча положил салфетку рядом с тарелкой.

– Итак? – спросила мать.

Я молча смотрела на нее.

– Конечно, это не мое делооо, – добавила она, – нооо…

– Нет, – ответила я.

– Нет? – озадаченно переспросила она. – Что?

– Прошу прощения, – сказала я.

Она резко втянула воздух, но быстро оправилась.

– В смысле, ну… В смысле нет?

Я молчала.

– Значит, у тебя нет парня?

– Нет.

Ее осанка оставалась безукоризненно прямой, но во взгляде читался вызов. Перспектива сыграть еще несколько раундов этой маленькой игры казалась заманчивой – прежде всего, я чувствовала, что оба нервничают и есть реальный шанс на упорядоченную кульминацию, как мы называли на уроках немецкого постепенное нарастание конфликта.

– Это не твое дело, – сказала я.

Рука отца хлопнула по столу. Несомненно, дальше последовало бы нечто вроде «Сбавь тон» или «Так не пойдет, барышня», но я уже выскочила за дверь, направляясь к Францу.

Не знаю, думали ли его родители о Кафке, когда выбирали имя, но мне нравилась мысль, что это не простое совпадение: он не только удивительно походил на пражского писателя внешне и знал почти наизусть его тексты, не только был таким же неземным и одновременно проницательным, каким я представляла его знаменитого тезку, – к сожалению, он еще и относился ко мне столь же сдержанно, как и другой Франц к своей возлюбленной Фелиции Бауэр.

– Я впервые чувствую себя женщиной, – писала я Ушке. – Понимаешь, что я имею в виду? Это чувство истинной завершенности за счет другого человека. Но такое невозможно просто представить. А еще он член волейбольной команды. Недавно я наблюдала на турнире, как он перебрасывал кончиками пальцев мяч через сетку или товарищам по команде. Так легко, непринужденно и элегантно. И я почувствовала себя ужасно влюбленной. Он умеет не только красиво говорить, и я почему-то горжусь, что он не участвует в глупых драках на переменах и не гоняет в футбол. Он слишком утонченный. Так задумчиво стоит у края поля, словно не хочет больше играть, словно принадлежит другому миру. Неужели его не волнует, победит ли команда? Но может, дело в другом. Я бы хотела узнать, что творится у него в голове.

И она снова не отвечала мне несколько недель. Была ли причиной наша разница в возрасте, как предполагала моя мать? Но раньше это никогда не мешало. Ушке было восемнадцать, мне – почти шестнадцать.

«Ты злишься на меня?» – написала я.

Почему она не могла порадоваться вместе со мной? Мы же подруги. Мы же поклялись делиться всем. Потом она все-таки ответила. Все эти разговоры о мальчиках действовали ей на нервы, неужели я не могла придумать ничего получше. Столь резкая реакция меня обескуражила. Она ревновала? Почему? Сегодня мне остается лишь покачать головой из-за своей тогдашней слепоты. Я была так поглощена своим увлечением, этим всеобъемлющим чувством, что не осознавала, сколь сильную причиняла ей боль. Была ли Ушка в меня влюблена? Возможно. Этого я так и не узнала. Мы переписывались все реже, письма становились пустыми. Однажды из Лондона пришло короткое послание. Из одного предложения. «Думаю, нам больше нечего друг другу сказать». И все. Конец, подумала я.

С Францем мы теперь виделись ежедневно. Только сейчас я поняла, что никогда не рассказывала ему про Ушку. Может, она это чувствовала? Что я предала ее? Франц олицетворял прекрасный контраст всему, что я переживала дома. Особенно меня смущали рассказы матери. С одной стороны, она рассказывала об огромной, эпохальной любви к моему отцу, которую, как она подчеркивала, растягивая слово во всех направлениях, нельзя было назвать иначе, кроме как «роковооой». С другой стороны, запихивала себе в рот всякую дрянь, носила дешевые парики поверх редеющих волос, практически ежедневно копалась в ужасной одежде на распродажах в Вулворте – спонтанные покупки никому не нужных вещей, которые нередко оказывались в мусорном ведре прежде, чем успевали вытеснить не менее сомнительные экземпляры из ее шкафа.

Отец же лишь многозначительно обо всем молчал, как и подобает большой любви, и с одной стороны, это злило, но с другой – меня не касалось. Подробные объяснения Франца тоже не помогали. В подобных обстоятельствах его образование, скорее, пугало меня, а порой даже отталкивало, но виду я, разумеется, не подавала. Наоборот, чем меньше я его понимала, тем внимательнее слушала. Он не должен был заметить. Я не могла выставить себя дурой.

– Думаю, это все невротическое. У твоей матери типичный комплекс Электры.

Мы сидели на берегу озера в Тегелорте, неподалеку от паромной пристани. Я хотела показать ему Шарфенберг хотя бы издалека.

– Что ты имеешь в виду?

– И она передала его тебе.

– Что?

– Ну, комплекс Электры.

– Какая дерзость.

– Да… Или даже хуже.

– Нет, я о твоих словах.

– Почему же?

– У меня нет комплекса Электры, а если и есть, откуда тебе знать? Кроме того, это мое личное дело, и тебя не касается.

– Это интерпретация…

– Серьезно? Меня не интересует, чем бы оно ни было.

– Но ты же сама говорила, твой дедушка…

– Оставь моего дедушку в покое, это лишь отговорки.

– Отговорки? Зачем?

Это была наша первая ссора. Я так разозлилась, что не хотела его видеть еще несколько дней. Разозлилась, как на Ушку, словно она во всем виновата. Думаю, я странным образом начала смотреть на Франца ее глазами и проклинала за это их обоих. Я уже не понимала, что со мной происходит. Как и у матери, мои эмоции и связанное с ними настроение менялись мгновенно. Ее вопрос не выходил из головы. Был ли у меня парень? А если да, почему мы до сих пор не поцеловались?

Я ему не нравилась?

Не вызывала желания?

Его столь восхищавшие меня поначалу проницательность и пытливость превратились в моем воображении в невидимую преграду, стену, которую он возводил вокруг себя с каждой новой книгой и мыслью, – и мне все сильнее хотелось ее разрушить.

Однажды он подарил мне книгу. Протянул, словно под обложкой скрывалась его душа. «Посторонний», некоего Альбера Камю. В начале книги молодой человек провожает гроб своей матери и все время скучает по дороге, пока наконец – вероятно, от скуки – не убивает кого-то, пронзив ножом, просто из-за слепящего солнца. Такие дела. К тому же он постоянно ставил мне «Зимний путь» другого Франца[26]. Вновь и вновь он зачарованно слушал первые строки. «Чужим пришел сюда я, чужим и ухожу».

– Думаю, у тебя Эдипов комплекс, – сказала я.

Мы снова сидели возле кафе-мороженого в открытом бассейне в Любарсе. Белое и мягкое сливочное мороженое снова сочилось из блестящего серебряного автомата.

– Возможно, – к моему удивлению ответил он. – Но вместе с тем все сложнее.

При этом он так вздрогнул, что его мороженое упало на землю.

– Ой, прости, – сказала я.

Проявилась одна из моих самых неудобных черт – я постоянно извинялась за все подряд. Неудобных для меня, ведь я знала: в большинстве случаев никакой моей вины нет. Особенно абсурдно получалось, если речь шла о промахах других людей, как в этом случае. Пришлось согласиться с Францем: все сложно, очень сложно. Я тоже чувствовала себя чужой, но уже довольно долгое время, и мне не хотелось постоянно это обсуждать – я радовалась, что теперь не одна. В другой раз он снова заговорил о Кафке, поскольку Камю написал о нем нечто «новаторское, действительно совершенно новаторское». Чем громче распинался Франц, тем скучнее мне становилось его слушать. К сожалению, тогда я не понимала почему.

А еще Камю написал философское эссе о каком-то Сизифе, и Францу было очень важно, чтобы я его прочитала: там ставился вопрос, стоит ли жизнь труда быть прожитой и, если да, почему – для Камю и для него это был единственный важный философский вопрос. Мне казалось, я для себя давно на него ответила, по крайней мере, после знакомства с Францем. Поэтому я выпрямилась, напряглась всем телом, слегка запрокинула голову, прикрыла глаза и попыталась невинно и вместе с тем невероятно соблазнительно улыбнуться.

– Нет, единственный важный вопрос – когда ты наконец меня поцелуешь.

Франц изумленно на меня посмотрел. Его лицо очень сильно побледнело, словно он вот-вот умрет на месте, но все-таки немного счастлив – по крайней мере, так мне тогда казалось.

Я начала смотреть на него другими глазами. Конечно, жизнь рядом с ним будет отличаться от всего, известного мне прежде, но возможна ли жизнь вообще, если он все глубже погружается в свои книги? Я целыми днями ломала голову, размышляя, как выманить его из этой темной долины. Он всегда читал только о любви и умел прекрасно о ней говорить, но, похоже, остальное его не интересовало, что неизбежно заставляло задуматься, достаточно ли его интересую я.

Однажды днем я обнаружила на своей кровати конверт. Из Франции. Почерк я узнала сразу. Ушка. Значит, теперь она живет не в Лондоне, а уже переместилась на второй этап наших детских мечтаний, пока я сижу в Берлине и пытаюсь понять Франца. Я осторожно перевернула конверт и посмотрела на другую сторону. В графе отправитель стояло одно-единственное слово. Значит, она изменила имя. Дворянский титул исчез, вместо фамилии прочерк. Выглядело интересно. Благодаря простому приему ей удалось заново изобрести себя. Я осторожно открыла конверт, словно его нельзя было повредить, – как в старых фильмах, где герои тайно вскрывали не предназначенные им письма с помощью горячего пара. На меня вывалились яркие страницы журналов. Я отложила их в сторону и полезла за письмом. Конверт был пуст. Я недоверчиво потрясла его, заглянула внутрь, желая убедиться, что не ошиблась. Нет. Письма не прилагалось. Лишь аккуратно сложенные журнальные листы. Я кончиками пальцев разложила их на покрывале. Фотографии. Ее фотографии. Она похудела. Гладкие светлые волосы падали ей на плечи. Она позировала перед шелковыми платками. Все казалось очень расслабленным, почти веселым. Я снова покрутила в руках пустой конверт, прочитала свое имя, написанное ее изящным почерком, словно могла найти между буквами послание. На обороте стояло только ее новое, измененное имя, а под ним, на предусмотрительном расстоянии, широкими и большими буквами: ПАРИЖ.

Раньше, когда моя мать называла нас les inseparables, неразлучниками, Ушка однажды сказала мне, что французы целуются лучше. Я закусила губу. Она жила элегантно. И точно уже сотни раз целовалась. По сравнению с ней я казалась деревенщиной из мещанского берлинского пригорода Фронау. Но разве она не изобрела себя заново? Разве я не могу сделать то же самое? Возможно, мне стоит иначе одеваться, сменить компанию, читать больше журналов и не слушать удручающих откровений, подчерпнутых Францем из работ Ницше и Шопенгауэра – они стали его новыми путеводными звездами несколько месяцев назад. Возможно, я запуталась из-за Франца. В некоторые дни я ужасно злилась на него безо всяких видимых причин. Он был в некотором смысле противоположностью моего отца, но все же напоминал его. По крайней мере, мне внезапно так показалось. Я видела сходство в определенных жестах, хотя его руки были совершенно другими, очень уязвимыми, но мне это не мешало, и, что гораздо хуже, частенько действовало на нервы. Все всегда было столь утонченным, точным и уравновешенным, что даже самые счастливые моменты и долгожданные, лучезарные дни превращались в мрачные, страшные картины, слишком откровенная радость была как отполированная поверхность, которую он вот-вот поцарапает. Он становился все требовательнее, не хотел общаться ни с кем, кроме меня, критиковал меня при первой возможности, обвинял в поверхностности и легкомыслии, если я хотела встретиться с другими людьми или пойти на вечеринку. Даже природа не вызывала в нем интереса.

29 июля открывался первый немецко-американский фольклорный фестиваль с музыкой кантри, шоу Дикого Запада, автодромом, поездом-призраком и другими аттракционами. Я пыталась уговорить Франца зайти хотя бы на часок. Он упорно отказывался участвовать в таком дурацком коммерческом мероприятии. Теперь он носил не только черные плавки, а облачался в черное с головы до ног, и его кожа выглядела еще бледнее, чем прежде. Мои родители знали о нашей «связи», как выражалась мать, уже некоторое время. 13 августа немецко-американский фестиваль закончился. Накануне вечером я получила письмо от Франца. Он прощался со мной на «неопределенный срок». Что это значило? Все, конец? Он от меня уходит? Я вновь и вновь перечитывала немногочисленные строчки. Я его не понимала. Чем чаще я брала в руки письмо, тем сильнее буквы расплывались в бессмысленную кашу. Написанное казалось смутным и двусмысленным, словно каждым следующим предложением он опровергал предыдущее или утверждал обратное, – беспорядочные каракули, сливающиеся буквы, почерк, клонившийся то вправо, то влево. Он писал, что будет меня ждать, что теперь у него есть время. Я размышляла, связано ли сказанное с Камю или это просто странное любовное письмо. Но сколько ни ломала голову, понять не смогла. Его строки казались трогательными и отталкивающими одновременно, в них читался тихий, мучительный упрек, но я не понимала, в чем моя вина. Но видимо, она была. Что-то его расстроило или обидело. Вероятно, он уехал к бабушке. Он любил Рейн. Я злилась. Он просто сбежал, ни сказав ни слова, просто исчез. Как моя мать, когда она внезапно пропала в Аргентине. Хоть он этого не говорил, оставалось лишь одно объяснение: он меня бросил. Иных вариантов не было.

Дочь Лота

В Библии Бог жалуется, что слышит о Содоме и Гоморре дурные вещи. Он угрожает уничтожить оба места. Авраам договаривается, что города будут спасены, если среди нечестивцев найдутся хотя бы десять праведников. Он рассказывает Богу о своем племяннике Лоте и возлагает на него все свои надежды. Два прекрасных ангела-мужчины отправляются к Лоту, и тот радушно их принимает. Поскольку мужчины в Содоме предпочитают мужчин, они требуют у Лота выдать им обоих ангелов. Лот не хочет неприятностей, а прежде всего не хочет нарушать закон гостеприимства, защищающий ангелов под его крышей. Поэтому он выходит на улицу и предлагает возмутителям спокойствия двух своих дочерей. Должна сказать, весьма благородно. Но мужчины не желают торговаться, и, как известно, история заканчивается печально: библейская ярмарка греха обращается в пепел.

Ярмарка, на которой я оказалась 13 августа 1961 года, не обратилась в пепел. Вместо этого город предоставил ей новое помещение, но об этом я еще не знала.

– Ааааа…

Я с криком летела в четырехместном вагончике по стальным рельсам американских горок рядом с Хаджо – я наконец-то смогла сбежать от гнева и разочарования последних дней и недель, наконец-то вздохнула свободно. Веселье хлынуло в голову откуда-то из живота, а потом вернулось обратно, когда наш вагончик рухнул в пропасть и снова взлетел вверх, совершил следующий поворот, и я закричала от страха и одновременно от восторга, что со мной ничего, вообще ничего не может случиться, хотя при этом я чувствую опасность острее, чем когда-либо в жизни.

В отличие от театра или цирка, мы были здесь не просто зрителями, мы были действующими лицами, определяли ход событий: в зависимости от того, садились ли мы на карусель, или колесо обозрения, или смеялись и танцевали на американской центральной улице, история менялась, но всегда оставалась нашей историей. Хот-доги, чизбургеры и сладкая вата склеили наши желудки и были вкуснее всего, что мы ели прежде.

Я на мгновение вспомнила о Франце в очереди к автомату с мороженым, а потом мы побежали дальше. Хаджо не отходил от меня ни на шаг. Почему я никогда не обращала на него внимания? Он не только был лучшим в школе спортсменом и опережал бегунов на два класса старше нас, но и прекрасно выглядел. Широкие плечи, густые каштановые локоны, сильные руки. Он шел рядом в обтягивающих синих джинсах, везде меня приглашал, галантно помогал садиться в аттракционы, угостил шампанским из маленькой фляги, которую носил под курткой, – мы жадно и быстро опустошили ее за каким-то жилым вагончиком. Это был первый в моей жизни алкоголь. После него я почувствовала себя еще свободнее, еще легче. Я не опьянела, но теперь твердо знала, чего хотела, – я хотела веселья, и уже никто и ничто не могло меня остановить. Уже после обеда половина молодежи и больше половины взрослых людей были пьяны. Каждый раз, когда к нам, пошатываясь, приближались кричащие люди, Хаджо обнимал меня за плечи, защищая. Голова шла кругом. Я, Ада, гуляла с самым красивым парнем всей школы, нет, всего района, нет, всего города, по центральной улице Дикого Запада, со всех сторон громыхала музыка, кричали индейцы, гнусавые голоса дребезжали из дешевых громкоговорителей, приглашая нас на бесплатные поездки, потому что мы такая «шикарная пара», как сказал толстяк возле поезда-призрака, прежде чем он нас проглотил.

«Вагон движется по монорельсу», – прошептал мне Хаджо, когда я удивилась, каким магическим образом нас несет сквозь тьму, откуда с хихиканьем, воем или грохотом выскакивали все более абсурдные фигуры. Монорельс. Простая и ясная информация, не такая экстравагантная, как Кафка или Камю. Ослепленная мигающим светом, я видела ровно достаточно, чтобы пугаться, а Хаджо каждый раз громко смеялся над сомнительным волшебством, а может, и надо мной, но меня это абсолютно не волновало – от его смеха становилось спокойнее. Не смутило меня и то, что уже через несколько метров он обнял меня за плечи. На каждом повороте мы неизбежно приближались друг к другу, зная: мы не делаем ничего плохого, лишь следуем законам центробежной силы, противодействовать им глупо и прежде всего бессмысленно – к тому же я не хотела сидеть рядом с Хаджо как чопорная пигалица. Как чудесно, подумала я, мы сближаемся совершенно естественным образом. О Франце я больше не вспоминала. Даже в момент, которого я жаждала с первой секунды в его обществе, – когда в темноте, между двумя кричащими скелетами, произошел первый поцелуй в виде отвратительно влажной и мягкой массы, которая погрузилась ко мне в рот и принялась там жадно копошиться. Нет, я не думала о Франце, а лишь отчаянно размышляла, что делаю не так, поскольку Хаджо продолжал все яростнее об меня тереться. Вся элегантность сменилась безумным дерганьем, его руки бродили по моему телу, пытаясь пробраться все глубже, пока, к моему огромному облегчению, мы снова не выехали на яркий солнечный свет.

Потная, липкая, с дрожащими коленями я вышла из вагончика, избегая протянутой руки помощника – новых прикосновений я бы просто не выдержала. Потом я каждый раз задавалась вопросом, почему после поцелуя мужчины так упорно пялятся перед собой? Хаджо схватил меня, словно ему предстояло броситься со мной в битву, – вернее, он просто обнял меня за плечи, но в движении чувствовалось нечто большее, словно он хватал то, что теперь принадлежало ему, чем он мог распоряжаться, как спортивной сумкой или трофеем. Я по-прежнему не думала о Франце. Я пыталась идти, не отставая, – в последующие годы я с возрастающим успехом совершенствовала это упражнение от мужчины к мужчине, пока не достигла определенной танцевальной уверенности, и в удачных случаях она передавалась моим самопровозглашенным защитникам. Чаще всего они гордо или благосклонно улыбались, будто радовались, что под их опытным руководством я наконец научилась ровно ходить. Вообще, с возрастом я поняла: у них настоящий талант моментально присваивать чужие заслуги. Они вырывали все из наших рук, чтобы украсить себя, подобно Наполеону, забравшему у папы императорскую корону. Они были началом и концом.

Заходящее солнце залило ярмарочную площадь красно-желтым светом, и воздух замер.

– Пошли, – прошептал Хаджо.

Он оторвал меня от компании и потащил за вагончик – то ли строительный, то ли жилой. На нас обрушилась черно-синяя ночь. Я знала: сейчас все случится. Не понимала точно, что именно, но была готова. Воздух был теплым. Где угодно лучше, чем дома. Я огляделась. Мы оказались одни. Когда он прижался ко мне, мы оба пылали, но что-то было не так. Я не осознавала, что именно. Может, чувство отчужденности? Опасности? А может, я просто выдумывала. Я боялась? Но почему? Чего? Возможно, я должна была что-то сделать. Но что? Мне стало не по себе от жары.

– Я не знаю, – прошептала я едва слышно даже для себя.

– Давай, – прошипел он.

Я не отважилась смотреть ему в лицо. Сама не знаю почему. Я спрятала голову где-то между мокрой от пота грудью и плечом. Теперь он пах иначе. Ветер доносил отголоски американских песен. Что-то неслось на меня, словно громыхающая копытами лошадь. Больше ничто не напоминало знакомый мир. Когда его рука гладила меня по спине, я вспоминала, сделаны ли дела: покупки, домашнее задание, уборка в комнате. Рука двинулась дальше, ко мне в штаны, протиснулась под трусы. Теперь главное не ошибиться. Что я должна делать дальше? Чего он ждет? Мой рот отыскал его губы. Затем я засунула туда язык, как он прежде делал со мной. Нельзя же просто стоять на месте. Черт побери, я забыла масло и соль, мне влетит. Что там ко мне прижимается? Это оно? Да, оно. Он взял мою руку и опустил туда. Ошибка. Мне следовало знать. Женщина должна знать, как доставить удовольствие мужчине. Я еще не женщина, но сегодня ею стану. Уже пора. Я так больше не могу. Его штаны оказались расстегнуты. Я не понимала, как это случилось. У меня в руке оказалось нечто теплое и твердое, и я отпрянула. Он схватил меня за плечи. Левой рукой с силой опустил на колени, а правой схватил за шею. И крепко держал. Вдруг что-то ударило меня по лицу. Я испуганно сжала губы. На рот и глаза полилась жидкость. Дрожа, я попыталась ее стереть, но она текла и текла. Вагончик задвигался, словно изнутри стучали в стену, но нет, это Хаджо поднял меня, развернул и швырнул на кузов. Снизу я была полностью раздета. Почему? Что я сделала не так? Когда он с силой проник в меня сзади, во мне что-то медленно поднялось. Не сильно. Я не кричала. Я молчала. Слезы. Может, лишь одна – она одиноко прокатилась по моей щеке, воняющей мусором или моющим средством, пока меня трясло от подступившего отвращения. Так нельзя. Соберись. Ты теперь женщина.

Позднее, когда мы вместе с остальными плыли в кабине колеса обозрения, как на тяжелом жемчужном ожерелье, я видела в их ничего не подозревающих лицах, какой только что совершила шаг. Хаджо искоса на меня поглядывал.

Колесо остановилось высоко над городом. Под нами сновали маленькие черные точки. И тогда я открыла дверь кабины. Я всего лишь такая же точка, какая разница, сижу ли я здесь или лежу там, внизу?

– Эй, с ума сошла? – крикнула мне одноклассница. – Жить надоело? Немедленно закрой дверь, ты нас угробить хочешь?

Мне стало дурно. Я решила пойти домой.

Белоснежка

Дверь распахнулась.

– Они строят стену… Они протягивают через наш город стену.

Отец махнул мне рукой, приглашая войти. Я молча переступила через порог. На заднем плане работал телевизор.

– Никто не собирался воздвигать стену! – звучало с саксонским акцентом из ящика.

– Вот! Вот! Ты слышала этого гада? Никто не будет строить стену! Он сказал это всего несколько дней назад. Глазом не моргнув. Посмотрите на него! Масонская морда, преступник! – крикнул отец. – А теперь?

– Теперь мы пойдем есть салат, – спокойно подошла сзади мать. – Что ты психуешь? Можно прямо подумать, тебя заживо хоронят. Что случилось?

– Случилось? Ну, ты-то в порядке, а если что и случится… – огрызнулся отец. Он был не в себе. Ругался, размахивал руками и подпрыгивал на месте. – Я насмотрелся на этих болванов еще в лагере, они называли друг друга антифашистами, засранцы, лживый сброд!

Мать слишком громко засмеялась. Она всегда смеялась слишком громко. Но сегодня я просто не могла этого выносить. Я попыталась протиснуться мимо нее.

– Как, детка, тебе совсем не интересно? Ты не понимаешь, что происходит? Ада! – Она крепко меня обняла. – Это значит, мы можем снова паковать чемоданы, понимаешь?

– Можем что? – недоуменно уставился на нее отец.

– Продавать дом и уносить ноги или будем дожидаться, пока нас сцапают русские?

Я впервые наблюдала их по-настоящему громкую ссору.

– Я никуда не побегу.

Отец замахал руками, словно безумный, и только тогда я заметила, что он держит кухонный нож.

– Не дождетесь, – кричал он, – это мой город, мы еще посмотрим.

– Да, посмотрим. И прекрати метаться, как человечек из рекламы НВ, это просто сводит с ума.

Голоса стихли у меня за спиной. Я молча открыла дверь в детскую. В постели сидел мой младший братик, у него остекленели глаза и пылали щеки.

– Ну что, Спутник? – Я повалилась на его кровать. – Все тип-топ?

– Не-а.

Он опустил покрасневшие глаза.

– В чем беда?

– Папа сказал, у меня температура.

– Так радуйся, что не придется переться в дурацкий садик.

– А я хочу.

– С каких это пор?

У Спутника задергались плечи.

– Ну, не плачь. Что случилось?

– Теперь я не смогу играть в «Белоснежке».

У него из глаз брызнули слезы. Я с изумлением наблюдала, насколько далеко они улетают. Мы действительно были очень разными.

– Госпожа Капе сказала, теперь мою роль играет Йорг.

– А почему они не могут дождаться тебя?

– Спектакль завтра. Ты и правда ничего не знаешь.

Нет, подумала я, даже не догадываюсь, я же идиотка, я ничего, ничегошеньки не знаю и сплю на ходу.

Я устало повалилась на подушки. Из гостиной доносились голоса спорящих родителей.

– Я больше не останусь здесь ни дня! – кричала мать. – Делай что хочешь.

Ее голос гудел, как сломанная труба.

– Сала, хватит пустых отговорок, куда ты собралась?

– Хуже смерти все равно ничего не найдешь…

– Не обманывай себя, не обманывай, речь не о Бременских музыкантах, поверь, у нас совсем другой калибр.

– Мы поедем в Буэнос-Айрес.

– Опять двадцать пять, сколько можно повторять… Ты же не серьезно, ты же прекрасно понимаешь, я не смогу работать там врачом.

– Обсудим это в другой раз. На сегодня достаточно, я пошла спать. Конец – делу венец.

Хлопнула дверь. В гостиной упало на пол что-то стеклянное. Я посмотрела на братика и рассмеялась.

– Это совсем не смешно.

– Нет, Спутник, наоборот, – я сделала резкий вдох, – это невероятно смешно. – Меня трясло. – Мы живем в сумасшедшем доме, в сумасшедшей стране с буйными психами, а теперь нас еще хотят замуровать, просто комедия, и деваться нам некуда. Как в клетке, правда, просто комееедия.

Спутник тоже начал смеяться.

– Комееедия, – повторил он. А потом умолк и уставился в пустоту.

– Что такое? – спросила я.

– Йорг, этот идиот, теперь получит мой серп.

– Что за серп?

– Серп гнома, господи, моя роль в «Белоснежке».

Он спрятался с головой под одеялом.

– А как он выглядит?

– Серебряный, с зеленой ручкой.

– Ой, Спутник. Подрастешь и забудешь.

– Нет, никогда.

Я уставилась в потолок. Глубоко вздохнула, на несколько секунд задержав воздух в легких.

– Да, – признала я, – ты прав. Никогда.

У себя в комнате я разделась, сняла блузку, штаны, чулки, вообще все, и осталась совершенно голой. Я стояла перед зеркалом и чувствовала себя одиноко.

Мысли о случившемся не покидали даже во сне. Я с тоской прокручивала события снова и снова, что-то убирала или меняла, связывала надежду с реальностью, пыталась отнять всемогущество у Хаджо, избавиться от чувства стыда. Посреди ночи я проснулась. Побежала в туалет из-за подступающей тошноты. Увидела в зеркале собственное лицо. Оно не изменилось. Мать всегда уверяла, что заметит.

– Что? – спросила я.

– Нууу, ты понимаааешь.

– Нет.

– Ну, первый раз… Он меняет каждую женщину.

Вранье. Я выглядела абсолютно так же.

Визит в Веймар

Как только мы получили первую визу для поездки в Восточную Германию, как мои родители с упорным отрицанием называли ГДР, мы поехали в Веймар. Праздновать восьмидесятилетие Жана. Мне разрешалось так его называть. Только мне и моему отцу. Мне нравилось это имя, оно напоминало о Париже, об аромате духов, который окутывал комнату и долго витал даже после его ухода. Жан. Его облик олицетворял все, чего я не знала, где еще никогда не бывала, но куда меня все сильнее тянуло.

Мать мало рассказывала о своей матери Изе, зато прожужжала мне все уши историями о своем отце Жане, которого на самом деле звали Йоханнес. Богемный анархист, историк искусства, журналист. В 1907 году он переехал на озеро Лаго-Маджоре со своим тогдашним другом и партнером, анархистом и поэтом Эрихом Мюзамом[27], и встретил в коммуне на горе Монте Верита первую жену, еврейку Изу Пруссак из польской Лодзи, мою бабушку. Из-за гомосексуальных отношений нацисты приговорили его к принудительным работам на заводе Сименс в берлинском Шпандау, а после войны он переехал в ГДР из-за убеждений и недолгое время работал секретарем писателя-анархиста Теодора Пливье в издательстве «Кипенхойер», а потом стал редактором, когда разочарованный Пливье вернулся на Запад. Он женился во второй раз на писательнице Доре Венчер. Вместе они проделали огромную работу по формированию культуры новой республики. В день торжества к нему явилось несколько важных лиц из СЕПГ[28] – седые мужи от восьмидесяти до глубокой древности. Он казался рядом с ними настоящим школьником. Его глаза. Самые прекрасные, которые только можно представить, красивее всего, что я когда-либо видела. Ну может, за исключением печального взгляда Франца, но он совсем не вписывался в мою жизнь.

– Товарищ.

Его обняли.

– Товарищ.

Еще одни долгие объятия.

– Товарищ, товарищ, товарищ.

Мимо него проталкивались тела.

Моя мать в углу. Ее неодобрительный взгляд. Мой отец посреди комнаты увлеченно говорит по-русски. Я едва узнала его. Тогда я не понимала, как он мог, столь безудержно бунтовать против Советского Союза, но, казалось, любить русских сильнее собственного народа – пристрастие немцев к общественным объединениям претило ему еще до нацистской эры. Он никогда не рассказывал о своем пятилетнем заключении в русском лагере под Ростовом, я узнала обо всем позже. Но когда он пел мне или Спутнику перед сном русские колыбельные, его голос становился мягким и нежным, я мечтала о таком в Аргентине и слышала крайне редко. Однажды я спросила, зачем он так хорошо выучил русский, и он сухо ответил: «Чтобы сбежать». Больше он ничего не рассказывал, только упомянул, что так и не научился вмещать в каждое предложение по три крепких ругательства с непринужденностью русских рабочих. Мой профессор предположил, что этот язык позволял ему справляться с меланхолией – выплескивать эмоции и одновременно лучше подавлять их в повседневной жизни. Я обдумывала эту сложную мысль несколько дней. Мне бы никогда не пришло в голову нечто столь изощренное: отцу действительно требовался другой язык, чтобы грустить? Возможно, так и было. Во всяком случае, в юности я видела, как он превращался в другого человека прямо у меня на глазах – казалось, русский пробуждал в нем чувства, которые он пытался прогнать или не хотел обсуждать ни с кем, даже с моей матерью. В те времена даже супружеские пары молчали о пережитом в войну.

Потом родители сели рядом на диван в стиле директории. Изогнутая спинка, покрашенное в белый дерево, сусальное золото по краям, светло-голубые бархатные подушки. Очень широкий. Если сдвинуться, места хватит на четверых. Справа стояла подходящая по стилю двухместная кушетка, чуть более строгая – так называемая помолвочная софа, раньше послушные будущие зятья сидели на подобных рядом со своими нареченными.

Жан сидел на диване между моими родителями, его жена Дора – на кушетке с подругой. Ее звали Точечка, и их с Дорой отношения длились 20 лет, но потом появился Жан, и Точечке пришлось уступить. Иногда, на праздниках или днях рождения, она возникала вновь. Но теперь жила на западе и отправляла посылки. Маленькая, пухлая женщина с короткими светлыми кудряшками, пухлыми руками и лодыжками, как у футболиста, торчащими из зашнурованных ботинок. Наверное, она была женщиной со связями. Я представляла их именно так. Дора была выше ее на целую голову. Строгое, длинное лицо, огромные мужские руки. Казалось, даже Жан уступал ей в физической силе. Скорее, мужская пара, подумалось мне, – можно сказать, с возрастом он вернулся к истокам и нуждался для наслаждения в сильном плече. Я никогда не чувствовала влечения к собственному полу. Может, кроме… Но все закончилось, теперь она жила в Париже, становилась все красивее и успешнее, украшала обложки все более влиятельных журналов.

Тем временем отец обсуждал с Жаном СССР, вернее, это слово использовал Жан, отец же говорил исключительно о России. Жан каждый раз вздрагивал и оглядывался, явно стыдясь перед партийными бюрократами, что его зять неправильно выражается. Дора и Точечка тоже казались возмущенными. Лишь моя мать царственно наслаждалась происходящим.

В углу вели беседу за бокалом вина два толстых господина в темных очках.

– Поколение, выросшее после смерти Маркса, совершенно ничего о нем не знало, – сказал один.

Второй молча кивнул.

– Для нас Маркс был экономистом, псевдоученым, сильно переоцененным университетами, своего рода спасителем, – вмешалась Дора.

Два господина удивленно на нее посмотрели. Отец потянулся, Жан с ухмылкой откинулся на спинку дивана.

– Это мало волновало художников и других людей искусства. Нас не интересовали книги по экономике, как и Эриха Мюзама.

– Мюзам – это тот анархист? – возмущенно уточнил молчаливый мужчина.

– Ах, ну да, – сказал Жан, смахивая со лба прядь волос. – Тогда, на Монте Верита, мы хотели лишь одного: умереть молодыми и считали это лучшим сценарием.

– Особенно если ты гений, – рассмеялась Дора. Она потянулась к нему и взяла за руку. Точечка отвела взгляд.

– Анархизм разрушает государство, – заявил молчаливый, который больше не желал молчать. Голос звучал так, будто у него что-то застряло в горле. Его сосед одобрительно кивнул.

– В некоторых случаях этот подход вполне разумен, – вмешался мой отец.

Оба мужчины уставились на него. Казалось, они размышляли, насколько сомнительно высказывание этого буржуазного зятя, сомнительно или…

– Крайне сомнительно. – Они повернулись к Жану и за весь вечер больше не удостоили отца ни единым взглядом.

– Товарищ, мы благодарим тебя за отказ от юношеских заблуждений.

– Он отказался и от заблуждений иного рода, – вставила мать.

Жан глянул на нее с удивлением. Точечка посмотрела вверх. На мгновение мне показалось, что она светится изнутри. Я понятия не имела, кто эти люди, но они казались важными, а важные люди – или те, кто себя за таких выдавал, – выглядели на востоке так же малоприятно и гнусно, как и на западе.

– Мы были… Мы думали, что станем личностями, – меланхолично сказал Жан. – Далекими от любых буржуазных норм.

– Товарищ, далеко не все буржуазные проявления хороши, но юный дух нуждается в нормах, как и молодое государство, и все, кто хочет ему служить.

– Ваши слова звучат знакооомо, – рассмеялась моя мать чуть громче, чем следует.

Жан раздраженно на нее посмотрел. Мне стало его жаль. Этот разговор не может закончиться хорошо, подумалось мне. Моя мать твердо решила исполнить роль дерзкой дочери, такой дерзкой, какой я ее прежде никогда не видела, а мой отец смотрел на обоих товарищей с презрением – сейчас обязательно что-нибудь случится, если только не произойдет какого-нибудь чуда. Молча вошли еще несколько мужчин в серых костюмах. Они вытянули бледные лица в суровом любопытстве, готовые зафиксировать любой проступок. Отец вскочил.

– Чего вы больше боитесь?

Собеседник посмотрел на него с недоумением.

– Товарищ, – продолжил отец, – чего вы больше боитесь, свободы или собственных мыслей?

Лицо мужчины трижды поменяло свой цвет.

– Я не позволю разговаривать с собой в таком тоне, – ответил он с сильным саксонским акцентом, которого я прежде даже не замечала. – И я сомневаюсь, что мы товарищи.

– Вы правы, – отозвался отец. – И если слово «товарищ» для вас оскорбительно, я заберу его обратно.

Пожилой господин постучал ложкой по стакану, спасая ситуацию.

– А теперь прошу всех поднять бокалы за здоровье нашего товарища Ноля и за будущее нашей Германской Демократической Республики.

Все встали. Кроме моей матери. Она подняла бокал.

– Простите, что сижу, я что-то разучилась вставать и садиться.

Громко зазвенели бокалы. Жан, покачиваясь, стоял среди поздравителей. Я восхищалась его невозмутимостью. Он с улыбкой вырвался из сужающегося круга – что бы ни случилось, запереть его было невозможно.

– Ну?

Он подошел ко мне, взял за плечо и повел в соседнюю комнату. Мы остановились перед большим книжным шкафом, гости остались позади. Отец, размахивая руками, беседовал с небольшой компанией, а мать продолжала молча сидеть на диване. Я смотрела то на них, то на нас. Когда-то моя мать стояла за спиной моего отца, как я сейчас стояла за дедом. Первая встреча в катастрофических обстоятельствах.

– Это правда? – спросила я.

Дед вопросительно на меня посмотрел.

– Папа действительно тогда вломился в ваш дом?

Жан улыбнулся.

– Кто сказал?

– Уже не помню. Думаю, твоя дочь.

Жан весело на меня посмотрел.

– Моя дочь?

Я кивнула и снова отыскала взглядом родителей в соседней комнате.

– Отец рассказывал только о вашей первой встрече в зоопарке, что у него была в руках книга «История Рима» Моммзена, ты действительно спросил его, понимает ли он, что читает?

Дедушка радостно кивнул.

– Мама говорит, он стащил книгу во время ограбления. Почему вы не сообщили о нем в полицию?

– С твоим отцом мне бы такое и в голову не пришло. – Ухмыльнувшись, он пожал плечами и с резким смешком добавил: – Он показался мне крайне привлекательным.

Я уставилась на него с изумлением.

– Не волнуйся, когда я увидел, что твоя мать того же мнения, я отступил.

– А иначе ты бы…?

– Мгммм…

Он с улыбкой покачал головой.

– Я не мог допустить, чтобы меня поймала твоя мать.

– Она никогда мне не рассказывала.

– С тех пор как отец застукал меня с парой юношей на семейном ложе, семья сочла меня неловкой проблемой. И по сей день мало что изменилось.

– Рассказывай.

– Дети попрошаек и старьевщиков, малолетние преступники, утратившие честь бесстыдники. Я еще мог вытерпеть этих заблудших юношей, но ты притащил их ко мне в постель, написал отец в прощальном письме и вышвырнул меня прочь. В большой мир. Следует добавить, мои товарищи по играм принесли с собой несколько насекомых, пикантный подарочек для хозяев, – клопов, и на следующее утро отец с мачехой проснулись покусанные.

Он расхохотался.

– А когда твоя бабушка Иза вышла замуж за меня, гоя, ее отец зажег в Лодзи свечи за упокой. Меня изгнали, ее объявили мертвой. Так все и началось.

Его ищущий взгляд метнулся обратно в гостиную.

Мать сидела, опустив голову. Одинокая и потерянная, подумала я. Я приносила ей только горе. Готова отдать что угодно, лишь бы оказаться у нее в голове. Отец по-прежнему жестикулировал. Разговор стал спокойнее или слушатели капитулировали перед его монологами?

– Ты правда коммунист?

Дед посмотрел в окно. День был серый.

– Я верю в то, что здесь создается. Верю в нашу ГДР. Потому что хочу верить.

– Но ты ведь был анархистом.

– Им здесь это не нравится, и возможно, они правы. Немного. В конце концов, не столь важно. В моем возрасте все уже не столь важно. Многое меняется. Коммунист, анархист, это ведь все пустые слова, пока мы не наполняем их жизнью.

Его глаза сияли таким же темным светом, как глаза Франца.

– Вы должны говорить. Спрашивать и говорить. – Он смотрел то на меня, то на моих родителей, а затем нежно наклонил голову. – В затылок дышит тишина… Нельзя ей сдаваться.

Конец начала

Через несколько недель после визита в Веймар моя мать победила. Ей удалось убедить отца в опасности враждебного захвата ГДР при поддержке русских.

– И потом, – торжествующе добавила она, – потерян не только Берлин. Они не остановятся на таком куске, ты и сам понимаешь. Нет, они прикарманят всю страну. И тогда начнется веселье. Здесь будет править иван.

Угроза была очевидной, а главное, подтверждала тайные опасения отца. Если что-то и могло в любой момент разрушить все его сомнения насчет перемен, так это невыносимая для него необходимость жизни при коммунистическом строе. Подобные тревоги посещали и многих других жителей нашего города, и когда он увидел, как один за другим продаются окрестные дома, а цены падают быстрее кеглей в подвале соседа, то за несколько недель нашел счастливого покупателя для нашего прекрасного дома.

Мать уже планировала переезд в Аргентину. Чем ближе была встреча с нотариусом, тем восторженнее она рисовала себе и мне нашу новую жизнь в Буэнос-Айресе. Она рассказывала Спутнику о больших праздниках с поющими гаучо и их лассо, обещала ему собственную лошадь, которую он сможет выбрать сам. Воодушевленный, он галопом носился по гостиной. Только лицо отца мрачнело день ото дня, и однажды вечером, когда я прокралась наверх с целью стянуть из кладовки на кухне ореховый шоколад, я услышала в гостиной их приглушенные голоса.

– Ты вообще не хочешь в Аргентину.

Отец молчал.

– Прошу, скажи, что это неправда.

Молчание.

– Тогда зачем мы продали дом?

– Я никогда не хотел его продавать.

– Отто, неправда.

– В этом нет никакого смысла.

– Прошу, скажи, что это неправда.

– Мы не можем просто взять и убежать. Нет вообще никакого смысла. Стоит однажды собрать чемодан, и на место его уже не поставить. Ты этого хочешь? Хочешь нового бегства?

– Я не хотела бежать. Ты хочешь. Я хотела другую жизнь. Есть разница, и большая. Кто из нас боится Советов? Не я. Они точно не будут хуже нацистов и тех, кто до сих пор счастливо здесь гуляет. Только, похоже, это никого не волнует.

Это был первый и единственный раз, когда я слушала разговор родителей о том времени. Стало тихо. Мне стало не по себе, срочно потребовалось в туалет, но я не могла сдвинуться с места.

– Тогда мы можем остаться здесь.

После короткого молчания я услышала голос отца.

– Я уже пообещал.

– Так объясни ему ситуацию. Скажи, тебе очень жаль, но ты хорошенько подумал и изменил решение.

– Нет.

– Отто, я тебя не понимаю.

– Семь пятниц на неделе – не про меня.

Снова стало тихо. Я слышала их дыхание. Что-то упало. Они застонали. Я хотела убежать, но не могла. Они катались по полу. Парализованная, я слушала их поцелуи.

Отец выгодно продал дом и арендовал серо-желтую коробку на улице Гральсриттервег, совсем рядом с детским садом Спутника. Матери удалось хотя бы отговорить его от новой покупки. Все было заставлено упакованными вещами. Я видела собранные чемоданы, о которых предупреждал отец. Чемоданы меня не беспокоили. Я любила путешествовать. Но мы, к сожалению, этого не делали. Отец еще не выплатил всей суммы за практику. Я мечтала об Италии и думала о Франции, одиноко сидя в своей новой комнате.

Вторая попытка

Я пыталась связаться с Францем. Он так и не появился. Я писала одно длинное письмо за другим. Поскольку я не знала адреса его бабушки, я надеялась, что мои послания перешлют родители или кто-нибудь еще. Я почти ничего о нем не знала. Он не отвечал. Может, узнал о моей истории с Хаджо? Я три дня скрывалась в кровати, притворяясь, что страдаю от невыносимой головной боли. Время лениво катилось мимо. По утрам и вечерам мать заходила ко мне в комнату с чашкой чая, сухарем и градусником. Как только она исчезала, я нагоняла температуру до 39,5 градусов, выставляла поднос с градусником за дверь и подслушивала их разговор в полдень, когда из больницы возвращался отец.

– По-прежнему за тридцать девять, – докладывала мать.

– Горячая ванна и компрессы для ног, – отвечал отец.

Он не хотел играть в доктора еще и дома. Меня это устраивало. Он либо видел мой театр насквозь, либо просто хотел побыть в покое, быстренько поесть, вздремнуть и вернуться на работу. По вечерам он возвращался измотанный, погружался в свои книги или готовил следующую тему для обсуждения в компании. Затишье перед совместным ужином.

После этого он читал статьи из разных специализированных журналов: мать регулярно вырезала их и складывала ему на стол.

После чтения они шли в кровать. Выключался свет, и все спали.

В следующие недели и месяцы моя мать начала полнеть, а у меня прекратились месячные. Внятного разъяснения в семье медика не полагалось, но я подозревала, что причина ее округлившегося живота – вовсе не растущее потребление шоколада и пирожных. Вскоре она начала закусывать любимые десерты огурцами и все воодушевленнее бегала вверх и вниз по лестнице. Как я могла упустить собственные изменения, до сих пор остается для меня загадкой. На подходе был следующий соперник или, может, соперница? Ее физическое состояние беспокоило меня больше собственного? Я решила не задавать вопросов, просто молча сидела в комнате и целыми днями пялилась в окно. Еще недавно затянутое длинными, неподвижными осенними облаками небо медленно прояснилось. Что мне делать? Делать вид, будто ничего не случилось? Нет. Нужно отправиться к Хаджо и попросить у него прощения. Я вела себя глупо и не выходила на связь почти три месяца, но, возможно, он сможет меня простить. Я надела мини-юбку. Я все-таки выясню, как сделать мужчину счастливым.

Я позвонила в дверь. Через некоторое время дверь открылась. Сердце ушло в пятки. Вместо Хаджо на меня вопросительно смотрел его брат.

– Хаджо дома?

– А кто спрашивает?

Малыш был максимум на три-четыре года старше Спутника, а значит, на восемь-девять лет моложе меня. Вообще-то маленькие мальчики очень милые, особенно дерзкие, подумала я – только если они не твои родственники.

– Ада, – сказала я и рассмеялась громче, чем следует.

На заднем плане появился Хаджо. Он дал младшему брату подзатыльник.

– Кыш отсюда.

Парнишка поплелся прочь. Вот как это делается.

– What’s up?[29]

Хаджо первым из своего класса ездил на год в Англию по обмену, кажется, в Дартмут. У него были все новые пластинки из британских чартов. В этом году его родители развелись из-за длительного романа, и отец с молодой женой уехал жить в Мюнхен. У Хаджо появилось два маленьких единокровных брата, которых он видел только на фотографиях. Как он однажды сказал, его отец производил исключительно наследников. Он тоже предпочел бы иметь сыновей, а не дочерей – мальчики не такие стервозные.

– Можно войти?

Хаджо взглянул на меня с подозрением.

– Не сейчас.

Казалось, он вот-вот захлопнет дверь. Видимо, действительно на меня злился.

– Ты?

Черт. Я не знала, что еще сказать.

– Да?

Он все еще сердился, но уже меньше.

– Ох…

Я смущенно рассмеялась, что нравилось большинству мальчиков. Он сделал шаг назад и кивнул мне. Я взлетела вверх по ступенькам и бросилась ему на шею. Он казался удивленным.

– Но времени у меня немного. Через час вернется мать.

Он провел меня по коридору, прямо в свою комнату, и запер дверь.

Мы нерешительно встали друг перед другом. На стене было нарисовано огромное красное сердце, пронзенное стрелой, а сверху написано черными буквами: «Piss off»[30].

У нас дома нечто подобное было немыслимо. Я сразу попыталась представить, как на такое отреагирует мой отец.

«Дураки всюду оставляют свои следы», – заявил бы он.

Я предпочитала глубокомысленно кивать и не спорить.

Хаджо тоже был сегодня немногословен.

– Зачем ты пришла? – наконец спросил он.

Его голос прозвучал как-то вкрадчиво, со смесью недоверия и сомнений.

– Просто так, – ответила я.

– Просто так?

Он с недоверием посмотрел на меня. Сквозь окно косо падали солнечные лучи. Я должна была что-то ответить.

– Ну, в смысле, я… Вообще-то я хотела тебя спросить…

– Что тебе нужно?

Я неуверенно на него посмотрела. Хаджо был выше меня на целую голову. Он ощупывал меня взглядом.

– Мы встречаемся?

Я прикусила язык.

– В каком смысле? – уточнил он.

Почему он так усложнял мне задачу?

– Ну, в смысле, ты меня любишь?

Вообще-то я совершенно не планировала об этом спрашивать, но в конце концов вопрос прозвучал весело и беспечно. Я не понимала, что со мной не так. И пыталась выглядеть нормальной. Хаджо удивленно на меня уставился.

– Да нет, я шучу, в смысле, мы теперь пара или… – быстро добавила я.

– С ума сошла?

Его слова отозвались во мне холодным эхом.

– Замуж теперь собралась или что?

Нет, этого я точно не хотела. Я сама не знала, чего хочу. Я внезапно забыла, зачем приехала.

– Нет, я хотела…

– Что-то случилось?

Что промелькнуло в его взгляде? У него дрогнули веки. Паника? Я разозлилась. Почувствовала капли пота на спине, дрожь в коленях. Что, черт подери, происходит?

– Кажется, мне плохо, – пробормотала я.

Хаджо посмотрел на меня с ужасом. Он уже не казался таким большим и сильным. Он осторожно ко мне приблизился. Я его оттолкнула.

– Сможешь дойти до туалета?

Я молча кивнула. Хаджо быстро открыл дверь. Ванная была в конце коридора. Как мило, думала я, пока меня выворачивало в открытый унитаз. Я и не знала, что тошнить может так долго, рвота никак не заканчивалась. Было ужасно стыдно. Я пришла все исправить, показать, какая я на самом деле хорошая девушка, вернее, уже женщина, а теперь стояла на коленях возле унитаза перед парнем, который поимел меня на ярмарке и разбил мое сердце. Я почувствовала на своей спине его руку. Он действительно меня гладил. Мое горло сжалось перед очередным приступом. Можно ли плакать во время рвоты? Я могла.

– Ты беременна?

Я удивленно подняла голову. Рвота моментально прекратилась. Истерика тоже. Почему я должна быть беременна? Беременна моя мать, но не я. Я осторожно выпрямилась, чтобы на него посмотреть. Говорить я не могла. Хотела, но не выходило ни единого звука. Я увидела, как за спиной у Хаджо выглядывает из-за угла его младший брат. Потом услышала, как в замок входной двери мягко погрузился ключ. Женщина неопределенного возраста, нагруженная сумками и пакетами, словно мул, влетела в коридор неправдоподобно быстро, как в мультфильме, пока Хаджо медленно опустился рядом со мной. Из-за угла выскочил его младший брат и торжествующе объявил звучным, как у дервиша, голосом:

– Это Ада, новая подруга Хаджо, и она береееменнааа.

Я смогла лишь слить воду в унитазе.

Филемон и Бавкида

В воздухе стоял металлический запах, привкус шоколада, смесь иссякающей сладости с остатками из железа и бумаги. Коробка передо мной была пуста. А вдруг я действительно беременна? Невозможно. Я не могла носить в себе ребенка одновременно с собственной матерью. Она теперь целыми днями сидела в гостиной, просматривая медицинские журналы отца. Прежде чем перелистнуть страницу, она высовывала язык, словно змея, чтобы смочить большой и указательный пальцы, и издавала небольшой резкий вздох, словно прощаясь с исчезающими страницами, – а я тем временем беспокойно бродила по комнате. Что теперь делать? К кому обратиться?

Иногда, в самые неподходящие моменты, за обедом или ужином, я начинала глупо хихикать, представляя, как мы с матерью лежим на соседних койках в родильном зале и держимся за руки, а на заднем плане отец обсуждает с гинекологом, кто из нас будет первой. Эта и другие ужасающие картины преследовали меня и во сне. Дни тянулись без особых событий. Я решила поехать на рождественские каникулы в Веймар. Мне хотелось сменить обстановку и повидаться с дедушкой.

Когда я задалась вопросом, к какому врачу обратиться в Берлине, я подумала вот о чем: как избежать глупой случайной встречи с бывшим коллегой или однокурсником моего отца? Откуда мне знать, с кем он учился или работал? Он никогда не рассказывал о жизни сразу после возвращения из русского лагеря, когда мы еще жили в Буэнос-Айресе. Они обходились с воспоминаниями, словно пьяницы с ключами от дома: либо не могли подобрать, либо теряли. Когда поезд подъехал к вокзалу в Веймаре, я по-прежнему крепко сжимала в кармане гостевую визу. Пограничный контроль прошел неприятно – на меня бросали грязные взгляды, а сотрудница народной полиции крайне унизительно обыскивала на предмет наркотиков. Я могла понять родителей. Я ни за какие коврижки не сунулась бы в эту страну, но, не считая полиции, люди на улицах казались сдержаннее, чем на западе. Я оделась как можно проще – темные брюки и темное пальто, – но все равно выделялась из толпы. Во взглядах читалось осторожное любопытство, но в них не было привычного пренебрежения.

– Вот и ты.

В дверях показалось крупное лицо Доры. На первый взгляд она выглядела ужасно, но стоило заглянуть в ее сияющие глаза, и на сердце становилось теплее. Это был мой второй визит, а до этого дедушка приезжал на несколько дней к нам в Берлин. Не знаю, почему она никогда его не сопровождала – возможно, из-за моей матери. Ревность? Вероятно, а может, они просто не могли найти общий язык. Каждая по-своему доминировала. У Доры это проявлялось в низком голосе и резких движениях, в своеобразном ласковом, самодовольном обращении, а моя мать подкрадывалась к человеку с разных сторон и растягивала сеть, в которой было легко запутаться. Открытая сцена против фальшпола. Обе были прирожденными актрисами, Дора в юности играла в театре, прежде чем стать скульптором, а затем писателем, а моей матери пришлось похоронить мечту из-за еврейского происхождения. Это неудовлетворенное желание определяло ее сущность по сей день – актриса, для которой дверь на сцену захлопнулась прямо перед носом.

За кофе с пирожными Дора с Жаном болтали обо всем подряд, по комнате порхали мысли, мечты и воспоминания. Казалось, они близки, но не задевают друг друга, доверяют и играют, но без глупостей, две жизни – каждая сама по себе, но счастливые вместе. Я никогда не видела их отдельно. Когда один умрет, второй последует за ним, чтобы превратиться в дуб и липу, как Филемон и Бавкида.

– И?

Как обычно, вопрос Жана возник, словно из ниоткуда.

– Как узнать, беременна ты или нет?

Даже если вопрос их удивил, они хорошо это скрыли, подумала я, пораженная собственной прямотой.

– Пойти к специалисту, – ответила Дора, будто в этом нет ничего особенного, хотя в наступившей тишине для меня открылся целый мир.

– Хочешь, мы кого-нибудь найдем? – спросил Жан.

Почему все не могло быть так просто? Я проглотила слезы и кивнула. Потом мы сменили тему. После обеда мы пили чай за круглым столом в стиле бидермайер. Жан достал из застекленного книжного шкафа красный альбом, раскрыл его, и мы последовали за ним в мир образов Монте Верита.

– Вот, – тихо усмехнулся он, – маленькая Сала.

Я увидела грустного ребенка, одиноко и потерянно сидящего на широком лугу.

– Это мама?

Я не помнила, когда в последний раз ее так называла. Жан и Дора кивнули.

– Она тогда не говорила ни слова, хотя я читал ей вслух дни и ночи напролет.

– Моя мать не разговаривала?

– Нет. Меня это не особенно волновало, рано или поздно все начинают болтать, но для ее мамы, твоей бабушки Изы, это было почти невыносимо. Она абсурдным образом принимала это на свой счет.

У меня заколотилось сердце. «Она не рассказывала, – пронеслось у меня в голове, – как и ты».

– Вот, – пролистнул он дальше, – рядом с Мюзамом это твоя бабушка.

– Изали?

– Вы называете ее Изали? – Я кивнула. – Думаю, это начал Спутник, он постоянно говорит бабушка Ииииизали. Ей это совсем не нравится.

– Он уже прекрасно понимает, что нравится или не нравится людям, – сказала Дора. Это прозвучало не злобно, но критический подтекст меня удивил и обрадовал. Дома, особенно при отце, без нервотрепки бы не обошлось.

– Вы познакомились там?

– Да. – Он секунду помолчал, а потом с озорной улыбкой добавил: – Она открыла для меня сладость женской любви. – И взял Дору за руку.

– Мама никогда не рассказывала.

– Обо мне часто умалчивали.

– Нет, нет… – хотела перебить я, но он лишь отмахнулся.

– Так было тогда, если человек испытывал влечение к своему полу, особенное в моей гуманистической образованной семье. При этом отец и брат глазом не моргнув цитировали древних греков.

Он снова усмехнулся.

Я сгорала от любопытства, но не отважилась расспрашивать дальше.

– Твоей матери не всегда было легко жить одной с таким отцом. И мне, кстати, тоже.

– Она никогда не говорила.

– Знаю. Она всегда была храброй. Храбрая девочка. Надеюсь, тебе такой быть не придется.

Я взглянула на него, словно меня поймали с поличным. Что он за человек? В его глазах сиял целый мир. Я воспрянула духом.

– А что говорила Иза?

– Однажды она сбежала. Но на меня не злилась, мы до сих пор переписываемся.

– В смысле злилась из-за…

– Парня, – рассмеялась Дора, и Жан к ней присоединился.

– Вот как…

Я тоже начала смеяться, сначала неуверенно, а потом все громче. Я смеялась, и смеялась, и смеялась, и впервые за несколько недель почувствовала себя свободно.

– Я тоже. – Она погладила его по почти не поредевшим волосам.

Должно быть, я выглядела очень удивленной, потому что она с ухмылкой добавила:

– Сколько волка ни корми…

– А почему вы там жили?

Он молча посмотрел на меня, словно у него перед глазами пронеслась вся жизнь.

– Мы хотели жить иначе, чем родители. Лучше. Считали, такая у нас задача.

Дора снова взяла его за руку – на этот раз словно он был ее ребенком.

– И считаем до сих пор.

– Да, – он кивнул. – Считаем до сих пор.

Полуночный час

Я ожидала увидеть кого-то помоложе, и, очевидно, он это заметил.

– Пока вы не нашли никого получше, я продолжу. Не волнуйтесь, я все еще знаю, что делать.

Он неожиданно крепко взял меня за руку и повел в кабинет. Прямо как отец, подумала я. Уже в момент приветствия понимает, в чем моя проблема.

– Что вас беспокоит?

Его резкий голос странно контрастировал с веселым, отеческим тоном. Как у генерала, однажды решившего сменить форму на рясу, подумала я, усаживаясь в кресло. Он уже щупал мой пульс.

– Почему вы так взволнованы, дитя мое?

Его доверительность меня смущала.

– Ой, простите, молодежь сейчас такая чувствительная. Спишите это на мой возраст, наверное, я неисправим. Как вас зовут, барышня?

– Ада.

Он вопросительно на меня посмотрел.

– А дальше?

– Ноль.

Не знаю, почему я выбрала девичью фамилию матери, просто решила, так будет лучше – своего рода псевдоним. Инкогнито.

– Верно, вас записал дед, старый анархист. – Он зло улыбнулся.

– Мой дедушка коммунист, – быстро сказала я. Не хотелось, чтобы из-за меня у него возникли еще и проблемы с партией.

– Все в порядке, в порядке. Каждому – свое.

Мне внезапно захотелось поскорее уйти, но он крепко удерживал меня взглядом. Я поняла: этот человек не потерпит возражений и он тщеславен.

– Вы ведь не из Веймара, госпожа Ноль, я прав?

Я ответила отрицательно.

– Вы вообще не отсюда, верно?

Я снова покачала головой.

– Берлин?

Я кивнула.

– Почти не слышно, но легкий акцент есть.

Он был собой доволен.

– И вы проделали столь долгий путь, чтобы узнать у старого Дибука насчет беременности, верно?

Я посмотрела ему в глаза. Ответа не требовалось – он заключался в вопросе.

– Пожалуйста, раздевайтесь.

Он указал на мой живот. Затем натянул пару перчаток. Я постепенно привыкла к его командному тону, он был приятнее первоначальной монашеской болтовни.

– Почему вы думаете, что беременны?

Да, почему я так думала? Я точно не знала.

– Мой… Мой друг сказал…

– Вот как? Он беспокоится о вас или думает о собственном будущем?

Я не знала и молчала.

– Когда была последняя менструация?

Во мне зашевелился страх.

– Ваш цикл надежен, как наша плановая экономика?

Я не понимала, о чем он.

– Они приходят каждый месяц в одно и то же время или расписание непостоянно?

Я молчала, как парализованная.

– Усталость, перепады настроения, тошнота?

Я осторожно кивнула.

Пока его холодная, умелая рука двигалась у меня внутри, я представляла утреннее небо над нашим домом в Берлине, как мать толкается с круглым животом в гостиной, украшая окна к Рождеству. Я рефлекторно вздрогнула. Понятия не имею, что он щупал, но было больно.

– Когда у вас последний раз было сношение?

Я впервые слышала это слово.

– Ну… Думаю, примерно… Три месяца назад.

Он снял перчатки и выбросил в мусорное ведро.

– Можете одеваться.

Он подошел к столу и что-то записал.

– Что?..

Продолжить я не смогла. Внезапно мне стало все равно, насколько он странный, нравится он мне или нет. Его ответ был равносилен божьему приговору. Теперь моя судьба оказалась в его руках. Жизнь или смерть. Зачем я поперлась на чертову ярмарку? Почему связалась с этим идиотом, этой мерзкой свиньей? Нет, я виновата сама. Почему я не осталась с Францем? Куда он исчез?

– Что теперь делать?

Он протянул мне небольшую пластиковую кружку.

– Иди в туалет и собери в эту кружку немного мочи. Желательно в середине процесса. Потом у нас два варианта: иммунологическое ХГЧ-тестирование, если они остались в запасе, либо старый добрый лягушачий тест, если у фармацевта есть живой материал.

Казалось, мой растерянный вид его веселит.

– ХГЧ-тест – новейшее достижение науки, но, как я сказал, не все международные научные стандарты соответствуют реальному социализму. Поэтому иногда мы возвращаемся к испытанному методу лягушачьего теста. Только представьте: животному вводится женская моча, и восемнадцать часов спустя мы получаем результат: если самка откладывает икру, вы беременны, если нет – наоборот. Счастье или несчастье, как и всюду в жизни, здесь лишь вопрос перспективы. С самцами еще быстрее – если через два часа после инъекции они производят сперму, результат считается положительным. Но для достоверного результата необходимо использование особого материала из Африки, так называемой когтистой лягушки, и он не всегда доступен в нашей республике – тем более животные пригодны лишь две недели. В экстренных случаях остаются только местные морские лягушки или самые обыкновенные прудовые лягушки, в крайнем случае подойдет и древесная. В целом, дело не слишком отличается от строительства небольшой дачки: нужно довольствоваться тем, что есть под рукой, а остальное зависит от сноровки или, в нашем случае, диагностического опыта. В этом плане я осмелюсь сделать первый прогноз. – Он сделал короткую паузу и глубоко вздохнул. – Госпожа Ноль, по-моему, вы беременны.

Я глянула на него с отчаянием, и он положил руку мне на плечо.

– А теперь для начала отправляйтесь в туалет, и все пойдет своим социалистическим чередом.

Я ошарашенно встала и поплелась к двери.

– По коридору, последняя дверь направо.

Три часа спустя у дедушки зазвонил телефон. Самец прудовой лягушки решил мою судьбу.

В библиотеке

В нашей семье квартиру моего деда называли библиотекой. Если мне казалось, что по сравнению с другими семьями я живу в доме, полном книг, то у него они заменяли несущие стены, лежали и стояли на столах и стульях, на полу и на полках, хотя, по его уверениям, здесь даже близко не было так много томов, как в прежней коллекции, сгоревшей у него на глазах во время одной из тяжелейших воздушных атак на Берлин незадолго до конца войны, в феврале 1945-го.

– Тогда мне захотелось умереть, но в Лейпциге лежала беспомощная, беременная тобой Сала. – Он провел рукой по кожаному переплету «Мыслей» Блеза Паскаля, прежде чем отложить их в сторону.

– И я все же побежал в бомбоубежище.

Он сунул нос в раскрытую книгу и глубоко вдохнул. Потом протянул ее мне.

– Попробуй.

Я недоверчиво понюхала старую бумагу.

– Так пахнут мечты.

Я посмотрела ему в глаза.

– Они всегда выживают.

– Что бы ни случилось?

– Да.

– А если мечтателя убьют?

– Его мечта сохранится навечно.

– Даже если он мечтал неправильно?

– Неправильные мечты? – Он хихикнул. – Разве такое возможно?

Он поднялся по лестнице, вытащил книгу, перелистал ее и протянул мне.

– Я там подчеркнул, читай вслух, без голоса это лишь буквы на старой бумаге.

– «Коль ты не можешь вспомнить безрассудств,

Что совершать заставила любовь,

Ты не любил»[31].

Я не знала, что делать с этими словами – из моих уст они звучали грязно и пусто.

– Могу я остаться подольше?

– Сколько захочешь.

В ту ночь не получалось заснуть. Пока я крутилась с боку на бок, словно пытаясь все из себя выбросить, из головы не выходила та фраза. Я не совершала безрассудств и не любила. Я залезла непонятно с кем за трейлер на ярмарке и дала себя облизать, испачкать и обрызгать. А спустя несколько недель прибежала к нему за извинениями, как глупая курица, уверенная, что совершила большую ошибку и должна ее исправить. И каким, собственно, образом? Я лежала в кровати в квартире деда и не знала, как пережить позор. Какие варианты? Можно убить себя. Можно убить свою ошибку. Можно убить Хаджо. Это поможет меньше всего. Мы с моей проблемой будем жить и расти дальше. Можно сойти с ума. Вероятно, я уже на пути к этому. Можно принять свою вину и родить ребенка на свет, чтобы он принял груз собственной вины и наказал меня, как моя мать чувствовала себя наказанной из-за моей неудачи, которая, в конце концов, была лишь ее собственной. Зачем она родила меня? Я ее не просила. Я билась головой об стену, снова и снова. Помню только, в какой-то момент начали стучать зубы.

Когда я снова пришла в себя, надо мной склонились Дора и Жан, но я их не узнала. Я не знала, где я и что со мной произошло. Все исчезло. На короткое время я стала ребенком, живым и счастливым. Свободная от прошлого и будущего, я плавала в блаженном равнодушии.

Дора поставила на прикроватный столик чашку дымящегося чая. И бульон. Он пах курицей. Я выпрямилась, но изможденно упала обратно. Жан вытер мой мокрый лоб прохладной тряпкой. Заболел живот, но приступ быстро прошел. Снаружи гнулись на ветру деревья, по воздуху мчались листья, периодически билась в стекло ветка. Я уставилась в пустоту, затерянная в собственном страхе и уверенности, что мне больше никогда не позволят мечтать.

Прерывание

На следующее утро, когда я открыла окно, яркое и холодное солнце стояло в самой высокой точке. Я оделась и незаметно выскользнула наружу.

Когда решение принято, воздух меняет вкус. На улицах было сухо. Добравшись до клиники, я нажала на кнопку звонка. Дверь распахнулась. Я зашла внутрь.

Профессор с кем-то беседовал. Знакомая картина, известная мне по отцу. На мгновение белые халаты нивелировали различия. Увидев меня, он быстро попрощался и жестом пригласил пройти в кабинет. Помощница в приемной глянула с обидой – возможно, ее разозлило, что он проигнорировал ее полномочия. Не удостоив ее даже взглядом, он закрыл дверь.

– Как поживаете, госпожа Ноль?

Он запомнил мое имя. Отец уверял, что забывает все имена, но возможно, он просто защищал анонимность своих пациентов. На мгновение мне захотелось, чтобы он оказался рядом.

– Я не могу оставить ребенка.

Он спокойно на меня посмотрел.

– Вы можете мне помочь?

В его взгляде не было жалости. Мой отец всегда говорил, что не сочувствует пациентам и не имеет на это права. Мне показалось, в тот момент я его поняла. Врач должен решить, что делать дальше. Остальное – не его компетенция. А что он думал на самом деле, я знать не хотела.

– Мы оба нарушим закон.

Фраза прозвучала как последнее вынужденное объяснение. Он хотел денег? Я еще даже не успела об этом подумать. У меня не было денег. И я не знала, как их раздобыть. Деда я вовлекать не хотела. Они с Дорой, наверное, что-то уже заподозрили, но о результатах обследования спрашивать не стали.

– Я вам помогу. Я в долгу перед вами и вашей матерью.

Он произнес это как нечто очевидное. Моей матерью? Откуда этот человек знает мою мать? У меня закружилась голова. Может, он уже ей рассказал? Поэтому Дора и Жан были такими тихими?

– Вы знаете мою мать?

Он кивнул.

– Давно?

– Уже шестнадцать лет.

– Вы были ее гинекологом?

Он кивнул.

Мужчина, стоящий передо мной, не только шестнадцать лет назад присутствовал при моем рождении, но и был лечащим врачом, гинекологом моей матери. Она родила меня с его помощью. А теперь я пришла к нему и просила сделать мне аборт. Больше всего мне хотелось убежать прочь, но пути назад не было. Оставалось только надеяться, что он относился к врачебной тайне так же серьезно, как мой отец.

– Смелая женщина, – продолжил он. – Меня впечатлило, как она работала в тех обстоятельствах в Лейпцигской клинике, несмотря на еврейское происхождение. Она вам никогда не рассказывала?

Он продолжил говорить, не дожидаясь ответа, – казалось, мое безмолвие его не удивляет и не смущает.

– Очевидно, нет. Она тогда стояла передо мной, прямо как вы. Беременная. Еврейка, совершившая осквернение расы с немецким врачом, молодым офицером. Она тогда называла себя Кристой, Кристой Майерляйн. Наверное, приехала из Польши. Коллега Вольфхардт, вероятно, сделал ей паспорт, чтобы она могла устроиться на работу. Да, она пережила войну совершенно невредимой. Вольфхардт активно участвовал в Сопротивлении, он погиб во время воздушной атаки союзных сил на Лейпциг. Это было ужасно. Мы с вашей матерью поддерживали связь и после окончания войны. Она тогда заботилась о моей больной жене, которая умерла через несколько месяцев.

На мгновение повисла тишина. Он пялился в пустоту, словно остался один.

– Она была самой большой любовью в моей жизни… После ее смерти я так и не женился. До сих пор никто не может ее заменить. И я до сих пор считаю свое выживание своеобразным наказанием.

– За что?

Он удивленно поднял взгляд, будто и правда забыл о моем присутствии.

– Не хочу жаловаться, я чувствовал себя неплохо. Времена были не лучшие. Но в материальном плане жилось терпимо. И я мог спокойно работать над исследованиями. Но конечно, я постоянно задавался вопросом, не должен ли делать больше. Возможны ли были в тех обстоятельствах интеллектуальная эмиграция и Сопротивление. Мы многого не знали наверняка, хотя сегодня такое сложно представить, но, поверьте, мы правда не знали. Ходили слухи. И про лагеря. Но, Господи, в такое было сложно поверить, понимаете.

Он предложил мне сигарету.

– Курите?

– Нет.

Он закурил.

– Я тогда часто обсуждал это с коллегой Вольфхардтом. Порой возникали жаркие дискуссии. Теперь, задним числом, меня восхищает его принципиальность, но тогда… – Он с недоверчивой улыбкой покачал головой. – Тогда он казался мне мечтателем, идеалистом. Его утверждения казались мне… да, просто неправдоподобными. Никто не мог представить, что… Ну, эти истории… о происходящем в лагерях в Польше и… они звучали совершенно абсурдно, понимаете.

– А моя мать?

– Хотите спросить, участвовала ли она в Сопротивлении?

Я имела в виду другое, но кивнула.

– Точно сказать не могу, но, честно говоря, сомневаюсь. Думаю, в ее жизни хватало опасностей… – Он осекся.

– Да?

– Простите?

– Вы рассказывали, как моя мать…

Он потушил сигарету и зажег новую.

– Ужасное время. Но вы пришли не стариковские рассказы слушать. Проходите.

Он подошел к аптечке, открыл стеклянную дверцу, вынул два пакета и положил на письменный стол.

– Я сделаю прерывание беременности сегодня вечером, после закрытия. Возвращайтесь в 20 часов.

Я посмотрела на него с изумлением.

– Не волнуйтесь, это лишь небольшое вмешательство под местной анестезией. Потом вы сможете сразу пойти домой. Чтобы исключить послеоперационные осложнения, вам придется остаться в Веймаре еще на несколько дней. Мать знает, что вы здесь?

Я покачала головой.

– Так и думал. И правильно. После всего пережитого, возможно, она не сможет понять. Придерживайтесь этого подхода, так лучше, в том числе для вас же самих, поверьте. Необязательно знать все. Даже вашей матери.

Я посмотрела ему в глаза. Передо мной стоял тот же мужчина, что и вчера, словно ничего не случилось.

Ровно в 20 часов я лежала перед ним на гинекологическом кресле, расставив ноги.

– Можно у вас кое-что спросить?

Он кивнул.

– Тогда… при моем рождении… было… в смысле, возникли какие-нибудь затруднения?

– Пришлось использовать щипцы, это я помню точно.

– А еще?

Он пристально на меня посмотрел.

– К чему вы клоните?

Я глубоко вдохнула, как перед длинным прыжком.

– Мать рассказывала мне, что ждала близнецов.

– Она так сказала?

Я кивнула.

– Я не знал, что она в курсе, но да. Другой близнец оказался Fetus Papyraceus. Так называют погибшего эмбриона близнеца, который прессуется во время беременности другим плодом и становится плоским, как бумага.

Я недоверчиво на него посмотрела.

– Теперь мы знаем, подобное случается не так уж редко.

Он взглянул на меня с любопытством.

– Чувствуете себя иногда одинокой или неполноценной?

Я принялась лихорадочно соображать. Я уже ничего не понимала. Словно из моей головы все стерлось.

– Как вы себя чувствуете?

– Простите, что? – ошарашенно переспросила я.

– Хотите, подождем с операцией?

– Нет.

Процесс занял буквально несколько минут. Я ничего не почувствовала. На прощание он пожал мне руку. И заверил, что произошедшее никак не скажется на моей способности к деторождению.

Лицом к лицу

Сначала я почувствовала облегчение. Значит, подобное случается нередко. Я не виновата. Другие женщины тоже через это проходят. И другие близнецы. Как и аборт. Я не первая. Бывает и хуже. Я смирилась и попыталась забыть то, чего не могла изменить. С того момента, когда я впервые обнаружила материнский бюстгальтер, и до неудачного лишения девственности я всегда хотела лишь одного – быть женщиной. Такой же, как все остальные. В отличие от матери, я не считала, что меня изменил сам акт. Скорее, сопровождающие его банальности. Разочарование сменилось гневом, гнев – неуверенностью, неуверенность – унижением, унижение – покорностью, а покорность – выскабливанием.

Я осталась в Веймаре еще на несколько дней, послушно сходила на контрольный осмотр и рассматривала себя в зеркало по утрам и вечерам. Нет, на этот раз тоже никаких внешних изменений. Она бы не заметила. Она никогда ничего не замечала. Я глубоко ее ненавидела.

Тем не менее дни в Веймаре стали моим спасением. Там я родилась заново. Моих новых родителей звали Дора и Жан. Особенно меня тянуло к Доре. Я полюбила ее широкую походку, ее снисходительную улыбку, ее уверенность. Откуда они возникли, из каких веселых глубин? Столько дерзости и печали. Она активно участвовала в жизни партии, занималась корреспонденцией Жана по вопросам культуры, заставляла его записывать воспоминания и каждое утро, нередко после бессонной ночи, прикладывала к его свежевыглаженной рубашке лист белой бумаги. На письменном столе его ждал старинный серебряный сосуд, всегда наполненный темно-синими чернилами, а если он не желал брать ручку, наготове лежали несколько хорошо заточенных карандашей и ластик. Если он жаловался на боли в спине, ревматизм или подагру, она натирала его медицинским спиртом, накрывала его стул голубым шерстяным пледом и следила, чтобы он тепло одевался, а окно оставалось закрытым. Она щедро объединяла физическую и умственную энергию в жизненную силу, со смехом прогоняя прочь уныние и недовольство.

Они не говорили со мной о произошедшем. Не спрашивали, куда я иду или откуда пришла. Просто были рядом. Возможно, дело было в возрасте? Он освободил их? Или они изначально смотрели на жизнь иначе? Менее взыскательно? Заботились о других больше, чем о себе? Они пережили две войны, голод, нужду, у них отняли все, но только не их мечты. Причина в этом?

Дора прервала нашу беседу о жизни на Монте Верита. Она подняла крышку с дымящейся кастрюли.

– Кенигсбергские клопсы… С отварным картофелем.

Восхитительно вкусно.

– А где каперсы? – спросил Жан.

– Не было.

Ни разочарованного лица, ни гневного комментария. Если чего-то нет, то и ладно. Я подумала о матери. О нашем сходстве. В прошлом. Она по-прежнему ждала ребенка, а извлеченные из меня остатки жизни, вероятно, оказались в каком-нибудь мусорном ведре. Сидящий рядом со мной Жан раздавил картофелину и отправил в рот вместе с клопсом и соусом. Я смахнула с лица подступающую тошноту.

– Если вы жили на Монте Верита в свободной любви, тогда как, в смысле, когда рождался ребенок, как вы определяли, кто отец?

Жан весело на меня посмотрел.

– Ой, – сказал он, – мы не слишком об этом задумывались. Кроме того, некоторые мужчины были просто одержимы отцовством, а других это не интересовало. Точно не помню, но все решалось само собой, а если женщина не хотела, эмбрион выбрасывали в озеро.

– Эмбрион?

– Ну да… Среди нас были врачи, Иза и другие. Они решали проблему.

– Они делали аборты?

– Да, – ответил он, словно это было самой нормальной вещью в мире.

Рождество

Вернувшись в Берлин и войдя в украшенный дом, я почувствовала себя чужой и неправильной. Хотя вернулась с лучшими намерениями. До сих пор помню, как возомнила, будто теперь знаю достаточно, чтобы на равных смотреть матери в глаза. Я вознамерилась поговорить с ней о ее детстве на Монте Верита, о ее жизни во Франции, о войне. Мне хотелось больше выяснить о ее матери. Я почти ничего не знала. Даже что у нее есть сестры. Рассказывала ли она мне про Лолу, знаменитого модельера из Парижа, мою двоюродную бабушку Лолу? Прежде я знала только тетушек и дядюшек со стороны отца и друзей из компании родителей. Тетю Цесю из Буэнос-Айреса, вторую сестру моей бабушки Изы, я едва помнила. Ужасная неразбериха. И еще я решила расспросить ее о своем близнеце.

Что-то было не так. Возможно, дело во мне, мои чувства обострились из-за боли или долгого отсутствия? От приторного запаха печенья и ванили вперемешку с ладаном перехватило дыхание. Неугомонный Спутник вертелся волчком, рискуя вот-вот разлететься на части, отец ходил по гостиной с тяжелым кашлем, будто сам был пациентом, а мать слишком громко распевала рождественские хоралы, словно на пути к собственной канонизации.

Рождество было ее любимым праздником – появление на свет Христа. Почему она, урожденная иудейка, устраивала из этого праздника такую шумиху, оставалось для меня загадкой. Ни критического слова, ни укоризненного взгляда при встрече. Не могла же я вернуться незамеченной?

Я спустилась по лестнице в свою темницу. Все как раньше.

На кровати лежала аккуратно сложенная подарочная бумага с прошлого праздника. Ничего не выбрасывалось, если это можно было использовать повторно. Я распаковала чемодан и переоделась. Лучшие намерения улетучились. Зачем я вернулась? Ответ был прост. Я не знала, куда идти, а срок гостевой визы ГДР истек.

Я взяла книги, переданные Жаном и Дорой в подарок моим родителям, железнодорожную станцию для Спутника, купленную еще до отъезда, галстук в сине-красную полоску для отца и тройной концерт Бетховена для матери. Хлопнула дверь комнаты Спутника. Его отправили наверх. Теперь родители зажигали в доме все свечи. И последней – елку. Я ждала на кухне. Музыка смолкла. Тишина. Последнее мгновение перед кульминацией. Потом прозвучало три звонка. Дверь детской распахнулась. Спутник с головокружительной скоростью понесся по лестнице, перепрыгивая по три-четыре ступеньки за раз. Как и каждый год, двустворчатые двери в гостиную начали со скрипом раскрываться под «Хорошо темперированный клавир» Иоганна Себастьяна Баха, но на этот раз застряли. Что-то с глухим ударом упало на пол, раздался сдавленный крик, между створками осталась узкая полоска гостиной, желто-красная, как огонь, на полу лежала моя мать, рядом сидел отец и щупал ее пульс.

– Сала?

Я осторожно подошла ближе, Спутник прижался ко мне, отец бросился к телефону.

– Подозрение на выкидыш, двадцать четвертая неделя, поздняя беременность. – Я врач. – Нет. – Нет, она потеряла сознание. – Известных осложнений нет. – Фронау, Гральсриттервег, 11, серо-желтый дом. – Пациентка находится на первом этаже.

Он стоял к нам спиной. Я слышала, как он произнес нашу фамилию, а потом дрожащей рукой положил трубку.

Оно

Она провела в больнице три недели. К нам переехала Мопп. Медленно тянулись дни. Утром, по дороге в школу, я отводила Спутника в детский сад. Мопп забирала его в обед, готовила, стирала белье, гладила белые рубашки для моего отца. Уроки, сначала мои, потом со Спутником. Ужин. В кровать.

За это время мой отец не произнес почти ни слова. Иногда я видела его у окна – худого, погруженного в себя. Спутник заболел. Поднялась высокая температура. Ему пришлось на несколько дней лечь в детскую больницу.

Я избегала любых контактов в школе и шла домой кратчайшим путем, чтобы запереться в комнате на остаток дня. Каждый день я проходила на переменах мимо Хаджо, не встречаясь с ним взглядом. Притупление чувств. Беспристрастие. Франц иногда появлялся в моих снах, если я не забывала их сразу после пробуждения.

Мне не позволяли навещать мать в больнице. Говорили, ей нужен отдых. Мне было все равно. Собственное отражение смеялось надо мной мертвыми глазами. Какое я имела право забеременеть? Как и тогда, в материнской утробе, я разрушила жизнь. Моя мать хотела ребенка. Я нет. Как все могло настолько далеко зайти? И что дальше? Передо мной возникали лица друзей родителей. Я стояла среди них и ждала, когда в меня полетит первый камень.

Я села голая перед зеркалом. Широко расставила ноги. И впервые в жизни решилась посмотреть. Как мне это называть? Не существовало названия, к которому я не испытывала бы отвращения. Попа? Просто смешно. Я осторожно раздвинула губы. Передо мной открылся безмолвный розовый рот. Как ребенок, девочка, которая не учится, потому что с ней никто не разговаривает. Я сердито на него посмотрела. Почему ты не разговариваешь? Рука вцепилась в пах. Наконец – боль. В ту ночь я спокойно заснула.

Белая женщина

Вернувшись, мать сделала уборку. Всю мебель переставили, ничего не осталось на прежнем месте. Шкафы стояли пустые. Кучи одежды накапливались на полу, прежде чем оказаться в мусорном баке. Нелюбимая посуда разбивалась в бочке возле гаража. Я спустилась в свою комнату и натянула на голову одеяло.

В следующие недели в доме стало тихо, даже проигрыватель молчал, будто сломал руку. Когда я возвращалась из школы, на столе ждал обед. Безвкусный. Отец спрашивал мать, как у нее дела. Она молчала. После еды он ложился на полчасика подремать, потом возвращался в клинику для дополнительных обследований. Я тем временем помогала матери на кухне и отводила Спутника к другу Мартину. Возвращаясь, я каждый раз словно заходила в дом мертвых.

В шкафу в ванной я обнаружила бесчисленное количество таблеток – на любой случай, для любого настроения и в любой мыслимой дозе. Мать уже удалилась в спальню, откуда выходила только для приготовления ужина.

По ночам мне постоянно снилась белая женщина. Без лица, с телом, будто вырезанным из листа бумаги, она бесшумно парила по нашему дому. Ее не видел никто, кроме меня. Когда я пыталась к ней приблизиться, она растворялась. Если я снова ложилась, она внезапно прыгала мне на грудь.

Я начала запасать таблетки. Снотворные, успокоительные, болеутоляющие, таблетки для подавления аппетита, таблетки для улучшения настроения. Чтобы не вызывать подозрений, я никогда не брала двух одинаковых. Со временем у меня накопился внушительный ассортимент. Я называла это своей аптечкой. О дозировках я ничего не знала. Если верить вкладышам в упаковках, некоторые таблетки были опасны даже в относительно небольших количествах. Возможно, правильно составленный коктейль поможет. Но потом подобные мысли надолго перебила новость о попытке самоубийства дочери Аннелизы и Ахима Памптов. Из-за неправильной дозы она осталась тяжелым инвалидом и мучилась от кошмарных головных болей.

– Какая глупость, – однажды прокомментировала тот случай мать. Мы сидели одни на террасе и пили кофе с пирожными. – Для меня это слишком ненадежно. Я бы просто взяла веревку и повесилась на оконной раме. Чтобы наверняка.

Мы молча опустили взгляды.

Я почти не знала дочь Памптов. Она приходила к нам один раз. Маленькая, пухленькая, она не произнесла за весь вечер ни слова.

– Но почему Петра хотела покончить с собой? – спросила я, нарушив тишину.

– Из-за ног.

Я недоверчиво глянула на мать.

– Из-за ног?

– Ну дааа, – продолжила она. – Над ней постоянно издевались в школе. Наверное, особенно тяжело приходилось на физкультуре. Когда она приходила, кто-нибудь каждый раз кричал: «Пампси машет булавами, одна слева, другая справа».

Я промолчала. Вечером я выбросила таблетки.

Кризис

Прошел почти год. Я успешно подавила эмоции после аборта. Мать послужила мне хорошим примером, хотя в отсутствие отца она по-прежнему запиралась и часами сидела в спальне. Как он справлялся с чувством потери и испытывал ли его вообще, оставалось загадкой.

Похоже, в жизни мужчины есть два ключевых события. Покупка дома и покупка машины. Мой отец не был исключением.

В ту субботу компания друзей собралась пораньше, чтобы отметить новое приобретение моего отца. Все стояли на улице перед садовыми воротами, когда он выехал из-за угла на своей машине, новеньком «Мерседес-Бенце», блестящем и черном. Мягко развернулся и остановился под громкие аплодисменты. Пока женщины обсуждали другие темы на почтительном расстоянии от садовой ограды, мужчины взволнованно выскочили на улицу и окружили гордого владельца, который с застенчивой улыбкой вылез из нового автомобиля.

– Прямо из салона.

– 220-й, – восхищенно сказал дядя Ахим.

– «S-класс», – добавил отец.

– О да, конечно, S.

– Очень красивый автомобиль, – заметил пастор Краевски.

– Правда красивый, святой отец тоже водит «Мерседес».

– Да, «Пульман» – одобрительно кивнул отец. – Масштаб для меня крупноват.

– Ха-ха-ха, просто умоооора, – послышался на заднем плане голос матери.

– Не грешите, господин доктор.

– Сколько лошадей тянут телегу? – Дядя Ахим никак не мог угомониться.

– Сто десять, – ответил отец. – На светофоре прямо прыгает с места, вы не представляете. Должен сказать, непревзойденный лимузин. Официально называется 220Sb, буква b означает новые задние стабилизаторы и улучшает аэродинамику. – Он с гордостью провел рукой по хромированным наконечникам.

– Потрясающе, – одобрительно кивнул дядя Ахим.

Потом отец повел их вперед. Все последовали за ним, как при первом обходе нового здания.

– Черт побери, черт побери. Какое великолепие, – говорили они.

– Первая модель с дисковыми тормозами на передних колесах для повышенной безопасности.

– Оооочень полезно при твоем стиле вождения! – со смехом выкрикнула мать.

Сегодня ничто и никто не сможет вывести отца из себя, подумала я, даже не подозревая, насколько ошибаюсь.

– Плюс первоклассные зоны деформации. Даже если перевернуться. – Он удовлетворенно хлопнул в ладоши. – Все продумано.

– Чудо немецкой инженерии. Элегантный, понятный, рациональный. Немецкая красота, немецкая душа. Прусская. Освобожденная, – сказал дядя Ахим.

Остальные закивали. Казалось, всем понравилась эта странная речь. Я тоже внезапно задумалась, какое отношение эта машина имеет к немецкой душе? Хваленая инженерная работа? Он говорил о ней скорее как об искусстве. Все казались такими воодушевленными, точно черный металлический саркофаг олицетворял их победу над прошлым. Будто на борту этого линкора они преодолеют все, что не смогло прикончить великое молчание. Будто перед ними стояло их будущее. Неужели? В любом случае момент казался священным, господин пастор даже перекрестился. Его губы осторожно зашевелились, словно собираясь сформулировать благословение. Горизонт светился красно-желтым, солнце садилось, и компанию ждал чудесный вечер.

– Ну, хватит разговоров, давайте наконец испробуем его в действии, – сказал мой отец.

– Он имеет в виду нас, детка.

Мать помахала мне рукой. Я ненавидела, когда она называла меня так на публике, к тому же при младшем брате. Но Спутник, похоже, ничего не заметил. Он задумчиво стоял перед новой машиной. Он в послушном молчании выслушал пояснения отца, но казалось, остался чем-то недоволен. Он явно был чем-то разочарован.

– Папа! – воскликнул он. – Почему это не спортивное купе?

– Чтобы вы могли заходить через собственную дверь и вам не приходилось перелезать через водительское сиденье.

Мальчик не слишком убежденно кивнул.

Компания зашла в дом.

– Как ты со всем справляешься, Сала?

Тетя Аннелиза стояла с нами на кухне и помогала украшать холодные закуски петрушкой, укропом и солеными огурцами.

– Ой, с тех пор как я вернулась из Буэнос-Айреса, я почти ничего не делаю, только чуть-чуть готовлю. Подумываю уже помогать Отто с практикой, но он не хочет.

– С Ахимом то же самое. Иногда мне кажется, он счастлив видеть меня только по вечерам.

– Ерунда.

Меня каждый раз удивляло, что тетя Аннелиза ни слова не говорит о дочери. За первой попыткой самоубийства последовала вторая, а третья наконец стала успешной. Это произошло всего несколько месяцев назад. Тетя Аннелиза и дядя Ахим почти не изменились. Их можно было принять за влюбленную пару. Пугающая мысль, что в этой любви не нашлось место никому другому, посетила меня лишь гораздо позднее. Сразу после случившегося они выглядели чуть бледнее обычного, но вскоре купили новую машину, «Опель Адмирал», и уехали на три недели в Италию. Дома мы происшествие не обсуждали. Как всегда. Смерти не существовало. Прошлого не существовало. Дела шли на лад.

Мужчины собрались в гостиной вокруг маленького телевизора. Тоже новое приобретение.

– Скажи-ка, Отто, ты называешь эту малютку телевизором? В нем вообще можно что-нибудь рассмотреть?

Дядя Ахим, как обычно, явился в сером костюме и, как выражалась моя мать, выглядел опрятно.

– Я все равно смотрю только новости. Прочая чушь меня не интересует.

Мы со Спутником слушали отца, опустив головы, – мы слишком хорошо знали, о чем речь, ведь для нас тоже редко делались исключения.

– Как? Даже «Галстук»?

– Не-а, а что это? – совершенно невинно уточнил отец.

– Да ладно, не может быть, – вмешался дядя Вольфи. – Его уже видела вся Германия.

– Даже я посмотрел эту галиматью, – добавил дядя Шорш.

– О чем там?

Отец действительно не имел ни малейшего понятия. Все рассмеялись – похоже, даже пастор не пропустил ни одну из шести серий. Было ужасно неловко.

– Господи, речь о том криминальном сериале, из-за которого отменился вечер у Трудхен и Герда? – догадался отец.

Дядя Герхард серьезно кивнул.

– Да. Вас же все равно пригласили на бутерброды и пиво. Но ты не захотел. Хайнц Драхе был великолепен.

– Да, точно, теперь припоминаю. Мои ассистенты на работе только об этом и болтали, такая чушь, ужас. Будто с ума посходили.

– Да, каждая серия как на иголках, – сказал дядя Ахим.

– На иголках? Ты шутишь.

Отец постепенно заводился, но и дядю Ахима было не остановить.

– Серьезно. Ужасно захватывающе, – заявил он.

– В каждой серии появлялся новый подозреваемый. Ты просто представить не можешь.

Отец рассмеялся. Он любил оживленные беседы. К сожалению, настроение продлилось недолго. Он быстро поддался внутренней потребности все тщательно анализировать.

– Конечно, молодцы. Держат зрителей в напряжении. Единственный вопрос, откуда столько подозреваемых, – впрочем, в стране, где все подозревают всех, это вполне естественно.

Тоже типично: не посмотрев ни одной серии, он перетянул дискуссию на себя, исследуя более глубокие мотивы.

– Ну, напряжение в любом случае значительно возрастает, – сказал пастор Краевский.

– Возможно, автор просто не придумал ничего лучше. Пастор, вы можете представить, чтобы Достоевский вводил нового подозреваемого каждые десять страниц «Преступления и наказания»?

– Извините, но это совсем другое, – возмущенно вмешался дядя Вольфи, пока пастор раздумывал над вопросом.

– Но почему, Раскольников ведь тоже совершил убийство, разве нет?

– Раскольников! – покачал головой дядя Ахим.

– К сожалению, вынужден признаться, я не читал Достоевского, но разве там не затрагивается вопрос доказательства существования Бога?

– Простите, господин пастор, не хочу показаться неуважительным, но доказательств не так уж много, – сказал отец.

– Вы правы, это остается вопросом веры, но вера…

– Итааак, – перебила их мать, – а теперь, властители мира, я попрошу вас занять места и включить телевизор.

В этот момент трансляцию прервали из-за короткого выпуска новостей. Отец хотел выключить, но на экране появилось лицо американского президента. Он обратился к американскому народу с коротким посланием, которое должно было разойтись по всему миру. На Кубе, всего в двухстах километрах от побережья Флориды, советское правительство разместило ракеты средней дальности с ядерными боеголовками. Президент Кеннеди заявил о возможной морской блокаде, если Хрущев не развернет корабли с новыми ядерными ракетами. Все молча смотрели на экран. Я не могла сосредоточиться на дальнейших пояснениях диктора. Вся компания будто перестала дышать. Казалось, родители восприняли эту новость тяжелее выкидыша, случившегося меньше года назад. Телевизор выключили. Никто не двинулся с места. Моя мать исчезла на кухне.

– Сала?

Аннелиза бросилась за ней. У тети Гертруды дрожали губы. Мужчины не двигались. Моя мать вернулась. Встала рядом с отцом и взяла его за руку.

– Хорошо, что продали дом. Хорошо, что просто снимаем. С завтрашнего дня никто не даст за этот город ни копейки.

Отец по-прежнему пялился в пустоту. Все выглядели так, словно им показали лопату, которой они должны за несколько минут выкопать себе могилу. Пастор Краевский сложил руки в молитве. Скупым жестом отец пригласил всех сесть. Мы со Спутником поставили на журнальный столик перед диваном тарелки с бутербродами, отец достал бутылку коньяка. Все брали и молча жевали бутерброды. Молча ставили пустые стаканы на стол, быстро их наполняли, быстро выпивали и снова ставили.

– Третья мировая война.

– Ее не переживет никто.

– Ядерные боеголовки.

– Радиация продержится еще сто лет.

– Завтра я первым делом пойду и куплю стиральный порошок, – сказала моя мать.

Все уставились на нее.

– Я больше никогда не окажусь в ситуации, в которой не смогу стирать собственное белье. Никогда.

II. Повторение

Осень 1990-го

Звонок, еще звонок

Я еще ни разу не приходила сюда в мини-юбке. Наверное, он будет возмущен. И точно как-нибудь это истолкует. Он находит причину всему. Слишком дерзко для моего возраста. Дерзко. Дура в мини-юбке. Бах. Выстрел в лопатку. Он женат? Очень интересно, есть ли у него, например, дети. Нахальные мальчишки, которые превращают его дом в настоящий ад вечером после напряженного дня. Целая орава, и среди них – совершенно непослушная, стервозная и невротичная девица, милое и непонятное создание. Жена, которая внезапно начинает смеяться, когда он анализирует ее поведение. А может, она тоже аналитик? Может, ее практика успешнее, чем у него. Или наоборот? Жаль, что я уже поднялась. После сеанса надо будет обязательно рассмотреть таблички возле двери. А может, она работает под другим именем. Инкогнито. Она симпатичная? Молодая? Точно моложе его. В личной жизни он явно дикарь. Непостижимо: он знает обо мне все, а я о нем вообще ничего не знаю. Ничего. Даже мелочей.

Я хожу сюда уже год. Что он мне недавно сказал, когда я спросила, долго ли еще это будет продолжаться? Все зависит исключительно от необходимого мне результата. Думаю, теперь я знаю, какой мне нужен результат – я хочу стать мужчиной, тогда мне больше не придется раздумывать, что со мной не так, почему ничего, совершенно ничего не получается, или как все это закончить, как выбраться из этой проклятой ситуации или как можно изящнее и быстрее проститься с жизнью.

– Добрый день. Прошу, входите.

– Добрый день.

– Как у вас сегодня дела?

Он сразу посмотрел на мини-юбку. Я знала. Увидел мою мини-юбку и что-то подумал.

– Не хотите зайти?

– Да, конечно… Извините. Я… эээ… еще не совсем готова.

– Дайте себе время.

Разумеется, я дам себе время. Оно же мое. Я за него плачу. Закрываем дверь. Сегодня я снова узнаю за собственные деньги, как мне следует жить. Вперед, поехали.

– Есть такой анекдот. Человек долгие годы сидит в русском лагере, получает открытку, что стал отцом во время увольнительной в Германии, возвращается спустя долгие годы заключения, жена и дочь уехали, значит, надо жениться на ком-то другом, но прежде чем он успевает совершить ошибку, звонит телефон и чемоданы возвращаются домой. Дела идут не так уж здорово, соплячка создает проблемы, она вовсе не так талантлива, как ее младший брат, – неудивительно, ведь в первые годы ей пришлось обходиться без отцовского примера – и к тому же из чистой зависти почти до смерти перекармливает малыша шоколадом, вырастает, не слишком преуспев в жизни, и в конце концов превращается в невротичную шлюху. Да, ничего не скажешь, одни расходы.

– Как у вас дела?

– Ничего хорошего.

– Что произошло?

– Сегодня ночью мне снился Франц.

– Вы уже упоминали это имя, но прошу, подскажите мне.

О черт. Я обманула. Сегодня ночью он мне не снился. Это было несколько недель назад, но тогда я не хотела обсуждать. Полная чушь, но сон никак не выходит из головы. Надеюсь, я смогу его вспомнить.

– Ну… Даже не знаю, с чего начать.

– С чего угодно.

– Франц… Вы читали «Превращение» Кафки?

– Да.

Он читал Кафку. Это первое, что я узнала о нем, о его жизни.

– Так вот, Франц… Он не похож на жука, жук, пожалуй, скорее я, не совсем, но в каком-то смысле. Франц… Думаю, Франц – первый мужчина, в которого я действительно влюбилась, вернее, тогда он еще не был мужчиной, и я… Проводила с ним время… А потом все пошло наперекосяк, и я связалась с Хаджо на этом дерьмовом фольклорном фестивале.

– Вы были влюблены в Хаджо?

– Я… вообще-то, я хотела ответить нет, но… Да, к сожалению, так сказать нельзя, хоть и не совсем. Было что-то комичное, но не знаю, что именно.

– Но с Францем вы были уверены.

– Да. Да, абсолютно точно уверена.

Он ободряюще хмыкнул.

– Сегодня ночью мне снился Франц…

Теперь он снова молчит. Ужасно. Он невыносим.

– Господи, сколько уже времени? Я должна идти, немедленно. Думаю, час давно прошел, разве нет?

– Это вас беспокоит?

– Меня? Нет, почему же?

– Разве вы не хотели обсудить сон?

– Нет.

Думаю, сейчас лучше уйти.

– Сегодня после вас никого нет.

– Ага. То есть хотите сказать, мы можем продолжить? Нет, лучше не надо.

– Хорошо, тогда на сегодня закончим.

Он зол. Думаю, сейчас он впервые по-настоящему на меня разозлился. Можно понять. «Хорошо, тогда на сегодня закончим». Проклятье. Обычно он говорит «продолжим позже» или «продолжим завтра». Но сегодня он сказал, «мы закончим». Конец, финал. Все.

– Франц тоже со мной закончил.

Смешное письмо, подумала я. Я ведь не знала, что оно прощальное, я просто была слишком тупой, слишком глупой, слишком обиженной, думала только о себе, отдалась первому попавшемуся идиоту на ярмарке… «Вы даже не представляете, на какую глубину может опуститься человек, люди о таком не знают, и, представляете, самое смешное, можно уйти еще глубже, гораздо глубже, чем все думают».

Я вижу его перед собой и теперь знаю, что всегда чувствовала, кого он мне напоминал – Ханнеса, Франц был именно таким, каким я хотела видеть Ханнеса: более чувствительным, менее хитроумным, не таким самоуверенным. Как когда он подбросил меня в воздух и сказал: «Ну, милая малышка», было неприятно и здорово одновременно, и мне не хватало этого с Францем. Хорошо. Сейчас я скажу ему. Нужно произнести вслух.

– Франц покончил с собой.

Молчание.

– Как вы себя чувствуете?

Камни, из-за которых покатилось все

На этот раз отец добился своего. Третья мировая не разразилась, эта чаша нас миновала, мы купили дом поменьше и переехали с Гральсриттервег на Хайнбухенштрассе. Как удовлетворенно отметил отец, у нас снова появилась под ногами своя почва. Только Спутник сетовал, что теперь живет еще дальше от своего закадычного дружка Мартина. Мне было относительно все равно. Я с трудом сдала выпускные экзамены и поступила в университет. Спустя семестр я твердо поняла, что равнодушна к медицине, и решила попробовать романистику и немного философии – не слишком перенапрягаясь. Университет быстро превратился в скучное место, где было не лучше, чем в школе. Те же самые обыватели, которые водили за нос самих себя и нас, пока не уходили в отпуск или на пенсию. После небольших первоначальных кризисов я добилась прогресса.

Вообще-то я давно не читала «Браво», но на этот раз журнал действительно устроил грандиозное событие: они организовали первое немецкое турне «The Rolling Stones». И хотя Спутник продолжал меня раздражать, в тот день мы стали единым сердцем и душой.

Погода была уже почти летняя, и я решила прогулять университет. К сожалению, билетов на концерт великой и ужасной английской группы мне достать не удалось, к тому же отец изначально отказался финансово поддерживать это начинание, и, хотя Спутник был готов пожертвовать всеми сбережениями – и действительно разбил копилку, я понимала, что наша цель останется недостижимой.

За несколько недель до этого в семье начали возникать напряженные ситуации: Спутник гневно пинал стены, потому что, в отличие от друга Мартина, сына директора тюрьмы, – отец называл его тюремным мальчиком, – Спутнику запрещали носить брюки клеш. К тому же он страдал из-за своей слишком короткой стрижки под горшок, которую ему обычно делала мать, упорно боролся за каждый миллиметр и запрокидывал голову назад перед каждым зеркалом, надеясь, что волосы наконец закроют шею, как полагалось серьезному фанату самой крутой в мире группы. Мать тайно дала ему буклет со скидочными марками из магазина деликатесов на Людольфингер Платц, чтобы он мог купить 45-миллиметровые пластинки с последними песнями. Летом он с гордостью приобрел сингл «(I Can’t Get No) Satisfaction»[32] и теперь включал его ежедневно, если горизонт был чист.

Однажды я не успела вовремя его предупредить – музыка играла слишком громко, он не услышал меня и вернувшегося с работы отца, хотя дверь в детскую была открыта. Отец замер как вкопанный, увидев, как его сын расслабленно стоит, широко расставив ноги и закрыв глаза, и качает головой в разные стороны, как он позднее выразился, «в болезненно-экстатическом состоянии». Мизинцем левой руки Спутник обхватил гриф воображаемой электрогитары, а правой бил по струнам. Я взбежала за отцом по лестнице, чтобы предотвратить худшее. На угрожающе долгий миг у него был вид, будто вот-вот разразится Третья мировая война. Матери пришлось задействовать все дипломатические навыки, чтобы с огромным трудом предотвратить конфискацию пластинки.

Ситуация оставалась напряженной. Я избегала отца, насколько могла, а Спутник громко выражал протест при каждой возможности. Хоть я и была на его стороне, меня раздражало безудержное стремление к конфронтации с родителем, несмотря на возможные подзатыльники. И, разумеется, теперь можно было распрощаться с мечтой о расклешенных брюках, которые давно были у его друга Мартина, тюремного мальчика.

За ужином, когда отец с негодованием сообщил последние новости из ежедневной прессы, я предпочла смолчать, предоставив Спутнику право задавать вопросы.

– Что такое водомет, папа?

– Полиция использует их против патлатых во избежание беспорядков.

– Как мы садовый шланг?

– Нет, это совсем другое.

– Я хочу туда.

Отец запихнул в себя еду быстрее обычного, перестал жевать и с набитым ртом изумленно уставился на Спутника.

– Что ты сказал?

– Я хочу туда.

– Немедленно выброси это из головы, и, кстати, тебе опять пора стричься. Не хочу, чтобы ты выглядел, как хиппи.

Он сердито глянул на мать, которая незаметно хихикала.

– Хиппи? Умооора! Слышал, дружок, не будь хиппи.

– Мартин нарядился на последний карнавал, как хиппи, у него был самый крутой костюм, с пустой бутылкой из-под виски на поясе.

Отец молча продолжал есть.

– А кем он хочет стать, когда вырастет? – спросил он, не поднимая глаз.

– Миллионером.

Отец уставился на Спутника в полном недоумении.

– Кем-кем?

– Миллионером или мультимиллионером.

– Мальчик плохо кончит, я всегда говорил, – едва слышно пробормотал он, немного помолчав.

– Дело пахнет крупной операцией с собаками и конной полицией. После того, что случилось в Гамбурге, их терпение на исходе.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила мать.

Иногда она вмешивалась исключительно из-за духа противоречия. И использовала эти редкие мгновения разногласий, чтобы встать на нашу сторону. Несомненно, эти моменты были одними из самых ярких в нашей семейной жизни.

– Конфиденциальность.

– Пациент? Как увлекааательно.

– Сала, конфиденциальность.

– Что это значит? – спросил Спутник.

Мой брат либо не чувствовал момента, либо ему было все равно – в любом случае настроение отца явно стремительно ухудшалось.

– Значит, просто нужно держать рот на замке, – ответил отец.

Перед внезапным приступом гнева тон его голоса становился все тише и тише, кроме того, приближение опасности можно было распознать по постоянному избеганию зрительного контакта. В данный момент отец пялился на пустую тарелку, будто видел в ней причину всех бед. Мы находились в нескольких шагах от взрыва. Спутник опустил голову, как отец, и детский голосок зазвучал вкрадчиво – он успешно скопировал угрожающий тихий тон.

– Ты говорил, я могу спрашивать что угодно. Всегда.

Мать положила руку ему на плечо.

– Понимаешь, папин пациент, из полиции или вроде того, предупредил его, что туда лучше не ходить…

Отцовская ладонь с силой ударила по столешнице. Стакан упал на пол и разбился на тысячу осколков.

– Конфиденциальность!

В тишине, наступившей после прогремевшего крика, пока отец набирал воздух перед очередным извержением, по столешнице хлопнула маленькая ручка Спутника. Мой брат вскочил, дрожа от ярости, и взревел что есть силы:

– А я хочу туда поехать, хочу увидеть собак, и лошадей, и «The Rolling Stones», и водо… эти штуки… шлангомет…

Последние три слова сопровождались гневным стуком. За доли секунды у меня перед глазами возник готовый сценарий катастрофы. Ситуация становилась угрожающей. В конце концов все могло закончиться полной изоляцией – как минимум. Но потом случилось нечто совершенно непредсказуемое, нечто чудовищное, и я почувствовала облегчение, из последних сил сдерживая охвативший меня гнев. Отец поднял взгляд, на еще багровом лице промелькнула улыбка, он вскочил, подхватил изумленного Спутника под мышки, подбросил в воздух, поймал и прижал к себе, хохоча во все горло. Он смеялся, смеялся и смеялся, пока из глаз не брызнули слезы.

– Шлангометы… Штуки… Хахахахахахаха.

Мать запрокинула голову и присоединилась к бессмысленному ржанию.

– Хахахахахаха, просто умооора, хахахахахахахаха.

Спутник тоже визжал от смеха, а отец обнимал его, подбрасывал в воздух и снова обнимал. Когда наши взгляды встретились, Спутник с изумлением обнаружил, что с моей стороны поддержки ждать не стоит. Довольно. Я оказалась единственным адекватным человеком среди безумцев, этот мужчина никак не мог быть моим отцом, а этот зануда – братом. Почему? Отвечать не стану, и если ко мне снова повернутся их вопросительные лица, они не услышат от меня ни единого слова. Конец. Все. Конфиденциальность.

К 15 сентября Спутнику позволили превратить пижамные штаны матери в некое подобие брюк клеш, выдали галстук отца в качестве ремня и шарф матери в качестве повязки на голову, и он гордо расхаживал по улицам Фронау, объявляя каждому встречному, что вечером этого знаменательного дня он отправится с сестрой на концерт «The Rolling Stones».

Наши планы совершенно не совпадали.

Билеты на концерт были давно распроданы, и пока Спутник фланировал по Фронау, я лихорадочно соображала, как за несколько часов добраться до театра Вальдбюне неподалеку от Олимпийского стадиона. Ожидалось двадцать тысяч человек, и я никогда не бывала на мероприятиях такого масштаба.

После обеда я встретилась в Тегеле с однокурсниками, которые, судя по слухам, уже придумали план, как обеспечить нам местечко рядом с Миком, Китом, Биллом, Брайаном, чьи спрятанные под челкой глаза меня особенно пленяли, и Чарли. Дома я избегала разговоров уже несколько дней, вела себя сдержанно и дружелюбно, стараясь не вызывать подозрений даже изменившимся поведением и периодически бросая «жаль» или «все продано, ничего не поделать».

Я вышла из пятнадцатого автобуса и изумленно остановилась. Нужно было просто перейти улицу к входу в метро, где в назначенном месте меня должны были ждать человек десять или пятнадцать – а может, и больше, двадцать или тридцать, но всю привокзальную площадь на противоположной стороне заполонила громадная толпа. Их оказалось гораздо больше сотни. Оправившись от первого шока, я максимально расслабленно направилась к ним, приказав себе не показывать волнения. Большинство из них я почти не знала, некоторые были старше, может, даже уже не студенты – отец называл таких патлатыми и раздражался от одного их вида. Все, что он говорил, действовало мне на нервы. Конфиденциальность. Когда он произнес это слово, мне показалось, что он швырнул его мне прямо в лицо. Почему мне? Я не могла ответить, а что еще хуже, не могла придумать других вопросов, или они казались банальными. Я подошла к толпе. Неужели в дурацкой Германии полно врачей и нет пациентов?

«Каждый таскает своих пациентов с собой».

Однажды он громко произнес эту странную фразу перед друзьями. Помимо пастыря там сидели только другие врачи – ни пациентов, ни больных.

Ко мне подбежала однокурсница Ханна и втянула в компанию. Кто-то сунул мне в руки какую-то странную траву, тонкий тлеющий древесный корень или вроде того.

– Ломонос, – пояснил незнакомец, который мне сразу понравился.

– Что это?

– Из Баварии, звучит смешно, но вставляет неплохо.

Я несколько раз затянулась и передала дальше.

– А почему оно называется «ломонос»?

– Без понятия.

Мы снова захихикали. Я сразу поняла: нас ждет необыкновенный вечер. И больше не переживала, что подумают или позднее скажут родители, когда обнаружат, что я не вернулась домой к назначенному времени. Мне стало все равно, и пока мы спускались и шли по тоннелю метро, которое проглотило нас, чтобы выплюнуть уже перед Олимпийским стадионом, я вспомнила историю про Иону и кита. Я забыла, почему он проглотил и снова выплюнул Иону, и лишь смутно помнила, что Иона направлялся в Ниневию, город безбожников. Закружилась голова. Эти странные мысли возникли из-за ломоноса?

По дороге прозвучали призывы штурмовать ограждения блюстителей порядка, как мы со смехом их называли, – очевидно, ни у кого из толпы не было билета. Студент раздал стаканы, по кругу пошли бутылки с колой и ромом, все перемешалось, и молодой человек, который давал мне покурить ломонос, протянул свой стакан.

– «Куба Либре», – он приветственно поднял напиток. – Я Оле.

– Ада, – хихикнула я и рассердилась на собственную неуверенность.

В напитке скрывалось все, что я тщетно искала годами.

– За Че! – подмигнул мне Оле.

– За Че.

Я уже слышала это имя раньше и примерно знала о кубинской революции, но, в целом, пропускала подобные темы мимо ушей, или, как я все чаще выражалась, мне было насрать.

Возможно, причина крылась в отце или домашних политических дискуссиях. Для меня они были как минное поле. И всегда проходили по одному сценарию. Со словами «очень интересно» отец вскакивал на ноги и разносил длинным монологом все коммунистическое, революционное и левое.

– Хочешь еще?

Я посмотрела на Оле. Красивое лицо. По всей голове кудри. До ушей, темно-русые. Пепельные. На руки я посмотреть не решилась. После Хаджо я утратила веру в свою теорию рук. Теперь я знала: можно иметь самые прекрасные руки на свете и все же быть свиньей. Никаких гарантий, особенно в плане внешнего вида. Определенно. Но Оле был милым. Я кивнула.

– Да.

Он со смехом налил еще.

– За Че, – сказала я, пытаясь изображать твердые политические убеждения.

– За Че, – ответил он. – За жизнь.

Жизнь? Я испугалась. За жизнь? Впрочем, почему нет. Я подняла стакан в ответ.

– За жизнь.

– Лехаим, – просиял он.

Он поцеловал меня. Это получилось так же естественно, как если бы он пожал мне руку.

– Ты еврей? – спросила я.

– Я? Не-а, но считаю, мы, немцы, должны проявить солидарность с Израилем.

Он вскочил и поднял в воздух свой Куба либре.

– Больше никакого Освенцима!

– Больше никакого Освенцима! – дружно прогремело в ответ. Остальные пассажиры уставились на нас с ужасом.

Поезд подъехал к следующей станции. Двери распахнулись. Выходя, к нам обернулась какая-то старушка.

– Ничего вы не знаете.

– Не знаем, – заорали мы в ответ.

– Не знаем, – снова вскочил Оле. Он схватил меня за руки, положил их себе на плечи и пошел. Остальные последовали за нами. Руки на плечах, полонез, разгоряченные «Куба Либре» лица и подергивание тел, поющих и прыгающих по вагону.

– Не знаем, не знаем, не знааааееем.

Другие пассажиры смотрели на нас, высоко подняв плечи. Проходя мимо, я услышала, как громко ругается какой-то мужчина, ровесник моего отца.

– Как папуасы.

Несколько минут спустя у меня в животе раздался оглушительный шум, но причиной был вовсе не хаотичный круговорот эмоций – особая смесь страха и радостного предвкушения, пробуждающая в теле дикую дрожь или бабочек, – а отряд конной полиции, о которой предупреждал пациент отца. Первые ряды испуганно отпрыгнули, и я увидела, что полицейские достают дубинки, собираясь нас бить. Я крепко прижалась к Оле, который вдруг слегка побледнел. Вот и все, подумала я, и вдруг почувствовала, как внутри закипает необузданная ярость. Черт подери, что мы вам сделали? Мы просто хотели немного послушать музыку, провести время подальше от всех этих пустоголовых учителей, врачей и пожарных, кондукторов с билетными щипцами, мужчин в униформе, знакомых мне по компании родителей, в оплаченных медицинской страховкой очках, со взглядами, в которых читалось «Боже, храни стрелки на моих брюках», носителей проборов и галстуков, блюстителей порядка, якобы охранявших империю, откуда нас исключили с самого начала, исчезнувшую империю, раскинувшую щупальца подобно осьминогу. Я, не задумываясь, схватила коня за хвост. Я знала лошадей и не боялась их. Я протиснулась между ними, когда нас начали окружать, а потом, когда дубинки опустились на первые головы, я схватилась за этот темный хвост, прежде чем он успел ударить меня по лицу. Я держалась крепко. Очень крепко. Животное прыгнуло вперед. Я закрыла глаза и думала об Аргентине. Еще прыжок. Я знала, он меня не ударит, он может двигаться только вперед, я сотни раз видела такое у гаучо, когда они окружали диких лошадей в своих широких штанах, а на ремнях у них сверкали ножи. Меня снова перебросило на другую сторону. Я слышала крики и визг, кавалерия попятилась, конь встал на дыбы, потом опять, и опять, и опять. Всадник влетел в толпу. Я отпустила, и конь, красивый рыжий мерин, подпрыгнул, как жеребенок на пастбище. Буэнос-Айрес, подумала я и с криком бросилась вперед, с другими двумя сотнями.

Едва мы заняли последние свободные места, на сцену вышла первая группа. Я про них никогда не слышала. Плевать, каждая песня встречалась с лихорадочным восторгом, мы постепенно разогревались. Оле сидел рядом и скручивал сигарету. Он добавил в табак липкую коричневатую массу, слепленную в шарики или длинные тонкие колбаски. Когда он зажег получившийся цилиндр, я почувствовала тяжелый, смолистый запах. Оле протянул сигарету мне, и я увидела, что она раза в два крупнее обычной. Наверное, это косяк. Я поняла сразу.

– Ты тоже в университете? – крикнула я.

– Не-а, – рассмеялся он. – С подобной чушью я завязал.

Я осторожно взяла цилиндр и выпустила дым, смеясь и кашляя.

– Попытайся удержать дым внутри.

Он показал как. И выпустил дым лишь через несколько секунд.

– Безумие. А в нескольких метрах отсюда в 1936 году чернокожий мужчина выиграл четыре золотые медали на глазах у Гитлера. Подозреваю, немцев до сих пор из-за этого тошнит, – сказал он.

Я уже толком не слушала. Оле был милым и, не считая кудряшек, даже немного походил на Брайана Джонса, что меня сразу привлекло. Я не чувствовала никакого подвоха. От ломоноса кружилась голова. Но потом на сцене появились они. Брайан, Мик, Кит, Билл и Чарли. Настроение уже было безумным. Каждую песню игравшей на разогреве группы приветствовали диким воем. И начало твориться нечто запредельное. Уже после нескольких первых тактов фанаты попытались прорваться на сцену. Под звуки песни «Всем нужно кого-то любить»[33] с ними боролись охранники и полицейские. Мы все заорали. Весь Вальдбюне орал и кипел от радости. Я задержала дыхание и просто смотрела на Брайана. Весь в белом, он спокойно стоял, пока Мик прыгал, скакал и крутил задницей. Не оставляя шанса охранникам, первые фанаты прорвались на сцену. «Stones» исчезли. Двадцать тысяч зрителей подскочило вверх. Одна песня? Всего одна проклятая песня? И ради этого мы страдали, дожидались, плакали дома, когда наших кумиров мешали с грязью и сравнивали с немытыми обезьянами? По толпе кружили лучи прожекторов. Агрессивные фанаты покинули сцену. Начался дождь. Потом «Stones» появились снова. Из-за диких воплей я почти не слышала музыку. Плевать. Они стояли там, они сыграли пять песен, объединивших нас в едином порыве: мы наконец отличаемся от родителей, и теперь это различие обрело голос. Твердые, как камни, которые катятся с горы, погребая под собой всю дрянь, все, что мы больше не желаем видеть и слышать.

– Они же поют только каверы! – выкрикнул кто-то рядом со мной. – Они издеваются? И это за шесть марок, просто бред.

На сцену полетели туфли, яблоки и помидоры, толпа кричала все громче.

Мик подошел совсем близко к рампе. У меня екнуло сердце. Потом они сыграли «Последний раз»[34]. Историю расставания. Передо мной возникло лицо Франца. Я ничего не могла поделать. Я не понимала, что со мной творится. Оле попытался меня обнять, погладил по волосам, взял за руку. Я оттолкнула его, рыдая навзрыд. Музыка волнами неслась на меня со сцены. Все вокруг пришло в движение, все кричали и танцевали, мы восторженно дергались, мы чувствовали свободу, мы были будущим и больше не нуждались ни в ком другом.

Я взяла Оле за руку. Отовсюду слышались вопли. Девушка в ряду перед нами сняла трусики и победоносно замахала ими над головой. В наших кумиров летела обувь и одежда. Фанаты вновь и вновь прорывались через полицейскую блокаду и забирались на сцену, пока их не прогоняли резиновыми дубинками.

– Смотри!

Оле диким жестом показал на сцену. Из глубины вырвалась тень, прыгнула на спину Мику и залезла на него, как наездник. Мик попытался скинуть нападающего танцевальным разворотом. Мик упал на колени, снова поднялся и отшвырнул фаната, как надоедливого ковбоя. Но тому удалось сорвать с Мика куртку – или Мик скинул ее, пытаясь освободиться? Он повернулся к своим музыкантам, помахал рукой, и все убежали со сцены. Просто ушли. Сцена опустела. Что произошло? Крики стихли. Все начали недоуменно озираться. К микрофону подошел невысокий мужчина.

– Концерт окончен. Идите домой.

– У него куртка Мика, – прошептал Оле. – Куртка Мика.

Свет погас. Его просто выключили. Они с ума сошли? Я ничего не видела. Из встревоженного бормотания вырывались резкие крики. На нас нацелили водометы. Они хотели нас прикончить, сбить со скамеек. Со сцены полетели первые брызги. Несколько человек рядом со мной оторвали от скамеек деревянные доски и швырнули в приближающихся полицейских, которые избивали всех на своем пути. Где-то наверху разъяренные зрители сгибали фонари, как лакричные палочки. На сцену летели бутылки, разорванные выпуски «Браво» кружили в воздухе, как горящее конфетти. Прежде чем я успела вымолвить хоть слово, Оле схватил меня за руку и потащил за собой.

– Пошли отсюда, пока не началась паника.

Спотыкаясь, я поднималась за ним по ступеням к выходу, меня толкали и пихали, но я не боялась, мне было хорошо, я впервые ощущала себя живой, живой и способной чувствовать.

Мы переулками вернулись к метро. Слева и справа в окна домов летели камни, и там сразу гас свет. Вест-Энд укрыли темные тени, словно район оказался на грани крупного военного вторжения.

Мы прыгнули в метро, сделали пересадку на Весткройц. Незадолго до Халензее в соседнем вагоне разбили окна и распороли сиденья. Кто-то дернул стоп-кран. Все выскочили из вагона. Некоторые начали драться. Пока мы пытались найти укрытие, завыли сирены. Мы побежали вверх по лестнице и уже собирались выпрыгнуть на Курфюрстендамм, когда на тротуар въехали первые полицейские машины. Из них выскочили люди в форме с резиновыми дубинками. Двоих сбили с ног. Не оборачиваясь, мы со всех ног побежали через площадь, свернули направо, на Вестфалише, и продолжали бежать, пока звуки не стихли.

Тяжело дыша, мы остановились, сползли на тротуар, прислонившись к стене, и впились друг в друга влажными от пота губами.

Мы молча шли сквозь ночь.

На улице Виландштрассе Оле, не отпуская меня, вытащил левой рукой ключ из кармана брюк. Дверь медленно открылась и снова захлопнулась у нас за спиной. Мы прокрались по лестнице на третий этаж и проскользнули в приоткрытую дверь.

Его комнатушка была небольшой. Весь пол завален пластинками: «The Rolling Stones», «The Beatles», «The Doors», «The Beach Boys», «The Kinks» и несколько совершенно неизвестных мне групп, «The Velvet Underground», «The Who», «The Byrds». Среди них валялись шмотки, несколько трубок, табачные крошки, папиросная бумага – безумный бардак, нечто совершенно иное, чем аккуратно разложенные сокровища в моей комнате, которая, как и я сама, все еще находилась под наблюдением родителей.

– Хочешь еще покурить?

– Я… Честно говоря, я ничего не почувствовала.

– В первый раз всегда так.

Он улыбнулся.

– Ты хочешь?

– Если хочешь ты.

– Не стоит. Я думала просто… Зайти.

Я легла в его объятия и мгновенно уснула.

Когда я проснулась, было уже светло. Оле ушел. Я испуганно вскочила. Выглянула в окно и увидела пустой внутренний двор. Несколько велосипедов, и все. Слегка покачиваясь, я вышла в коридор. Позади слева звучали голоса. На мне была свободная рубашка Оле и толстые шерстяные носки. Я понятия не имела, как это все оказалось на мне. Голова гудела, и до меня дошло – во Фронау высится целая гора проблем, и в нынешнем состоянии мне с ними никак не справиться. Темный коридор привел в просторную кухню. Я осторожно просунула внутрь голову.

– Привет.

Там сидели парни и девушки моего возраста. Некоторые были голыми сверху, другие – снизу.

– Кофе?

– Угу.

Я кивнула, мне сразу стало ясно: длинные предложения в данном контексте неуместны. В нос ударил тяжелый смолистый запах вчерашнего вечера. Меня обняла сзади чья-то рука. Оле. Мы поцеловались, словно жили так уже целую вечность. Он принялся указывать на лица.

– Марейке, Андреа, Миша, Таня, Хотте, Керстин, а это Ада.

Мы кивнули друг другу. По кругу пошел косяк. Тоже компания, подумала я и хихикнула, представив, как Вольфганг Доймер, Ахим и Аннелиза Памптов, Шорш, Бушацкие и пастор Краевский сидят полуголые у нас за столом в гостиной, передают по кругу косяк и обсуждают концепцию свободы Канта, а на заднем плане игла царапает старую запись Девятой симфонии Бетховена в исполнении Берлинского филармонического оркестра под дирижированием Фуртвенглера.

Оле в тишине подвел меня к последнему свободному стулу и принялся возиться в холодильнике. Косяк продолжал ходить по кругу. От первой затяжки у меня закружилась голова. Закашлявшись, я выпустила дым и со смехом разогнала его рукой. Девушка по имени Таня засмеялась, и я передала самокрутку дальше. Миша со знанием дела осмотрел тлеющую сторону. Видимо, я сделала что-то не так. Мне показалось, он сдержался от укоризненного замечания. Вместо этого он послюнил средний палец и осторожно провел им по задней части косяка. Потом сделал две-три короткие затяжки, повернул цилиндр против света, кивнул и, удовлетворенный, передал его дальше.

Оле разбил на сковородку несколько яиц. Тихое шипение смешалось с приглушенными ударами. Хотте, парень с длинным узким лицом, в круглых очках и с окладистой бородой, стучал по маленькой двойной конге, зажатой между голых ног. Оле намазал маслом кусок хлеба, положил два ломтика сыра, добавил сверху два жареных яйца и поставил передо мной тарелку. Я не могла вспомнить, чтобы отец хоть раз жарил для матери яйца и тем более подавал к столу. Я пока не знала, как здесь все устроено, кто ходит на работу, кто зарабатывает деньги на жизнь, но, по ощущениям, все было хорошо, иначе и правильно.

Похоже, на этот раз вещество сработало, меня охватила глубокая безмятежность. Я опустилась в объятия Оле, который теперь сидел у меня за спиной на моем стуле.

Наконец я оказалась дома. Об остальном думать не нужно. Не здесь. Не сейчас. Завтра.

Но ближе к вечеру мне показалось, что правильнее будет вернуться домой. Следует ожидать немалого ущерба, но в нашей семье нет почти ничего столь же постоянного, как сдерживаемые чувства в поисках подходящего вентиля. Наверное, отец уже поднял на уши пожарных, полицию и все больницы и часами кружил по городу, пытаясь меня отыскать. За последние двадцать четыре часа я неплохо научилась быть мишенью.

Карнавал животных

Тем сильнее было мое удивление, когда я осторожно вошла в родительский дом и меня встретили лишь тревожным молчанием. Со мной обращались вежливо, вообще не упоминали о случившемся и не интересовались выпавшими из семейной жизни двадцатью пятью часами. Будто из нашей реальности что-то вырвали, и возможно, этим чем-то была я сама. Я решила сохранять спокойствие. Оле дал мне с собой немного дури, чтобы легче пережить разлуку и первые домашние трудности. Мы не договаривались о следующей встрече – еще одна особенность моей новой жизни. Я решила не унижаться перед новыми друзьями и не думать о потере. Я приму бой любой ценой, будь то моя гибель или куда более пугающая утрата всех финансовых ресурсов.

Через два дня родители снова ждали друзей, и я решила подсластить вечер несколькими аккуратными затяжками из любовно свернутой Оле волшебной самокрутки, не осознавая, какие поразительные открытия меня ждут.

– Черт подери, конечно, – сказал дядя Ахим и обхватил меня за талию, словно собирался пригласить на танец. Я ухмыльнулась ему обкуренными глазами. Этот косяк оказался лучше любой шапки-невидимки, и, пока я отрешенно раздумывала, кто, зачем и в какой сказке или легенде носил шапку-невидимку, я заметила ревнивый взгляд тети Аннелизы и смущенно хихикнула. Сегодня я точно не исполню роль Румпельштильцхена[35], пусть от гнева лопается кто-нибудь другой, я же буду парить над всеми и украдкой радоваться предстоящему веселью. Я не знала, сколько Оле положил в тот косяк, но результат оказался грандиозным: словно все мы были персонажами фильма, снятого с моей точки зрения – возможно, немного утрированно, зато эффектно.

– Смех, – начал отец, когда были наполнены все бокалы и выкурены первые сигареты. – Смех – мгновенная анестезия сердца.

И тут, к моему изумлению, он вдруг моментально превратился во льва. Я огляделась. Все члены компании стали животными. Моя мать – лебедем, дядя Ахим – глухарем, тетя Аннелиза – курицей, дядя Герхард – ослом, тетя Гертруда – кукушкой, дядя Вольфи – аквариумной рыбкой, дядя Шорш – павлином, а пастор Краевский – черепахой. Я прикрыла рот рукой и громко рассмеялась. Все возмущенно обернулись.

– Тсс, – сказал глухарь.

– Тсс, – вторила ему курица.

Я посмотрела на католическую черепаху и послушно перекрестилась. Она осторожно высунула голову из панциря, сделала глоток из бокала и блаженно застонала.

– Гевюрцтраминер.

– Прошу прощения, господин пастор, но это рислинг.

Черепаха обиженно спряталась обратно в панцирь.

– Вот это да! Дети, только послушайте эту чудесную фразу, смех – анестезия сердца, – сказала лебедь-мать.

– Мгновенная анестезия, – уточнил отец-лев.

– Да-да, конечно, мгновенная, как иначе? Я и сказала, мгновееееннааая анестезия сердца.

– Нет, – ответил лев и покачал гривой. Я подумала о его лысине и снова громко прыснула под строгим взглядом глухаря-Ахима.

– На самом деле… – начала кукушка.

– Да, Гертруда, – сказал осел, посмотрел на кукушку и запихнул в широко распахнутую пасть два бутерброда за раз.

– Это цитата из эссе Анри Бергсона «Смех», – пояснил лев.

– «On vient d’en rire, alors qu’ on devrait en pleurer»[36], – добавила лебедь.

– Что? – раздраженно переспросил лев.

– Люди смеялись, хотя следовало плакать: Мюссе, – сказала лебедь.

Глухарь и курица удивленно завертели шеями.

– Мускат? – спросила черепаха. Господин пастор успел задремать.

– Мюссе, господин пастор, Мюссе, – сказала лебедь.

– Ах да. – Обиженная черепаха снова спряталась в панцирь.

К моему удовольствию, теперь они все начали менять цвета. Оле и правда дал мне нечто необыкновенное. Интересно, что будет, если подсунуть им немного этой дряни в портсигар? Может, тогда они хоть действительно посмеются, чем просто об этом болтать. Я снова расхохоталась.

– Тссссс, тссссс, тссссс…

– Ада смеется, как пьяная муха, – сказал павлин.

– Тссссс, тссссс, тссссс…

– Но совершенно очаровательная муха, – заметила аквариумная рыбка-Вольфи и нервно схватила ртом воздух.

– Возможно, уже достаточно, – вмешался глухарь-Ахим с дрожащим двойным подбородком.

– Спасибо, Ахим, – сказал лев. – Давайте перейдем к делу. – Он повернулся к лебедю: – Если постоянно перебивают. Легко потерять нить беседы. Итак…

Карнавал животных мгновенно стих. Все внимательно повернули головы ко льву.

– Что вообще имеет в виду Бергсон?

Животные задумчиво склонили головы.

– Вы все знаете примеры из многочисленных комедий, – продолжил лев. – Или из старых немых фильмов…

– Немых фильмов… – со вздохом выдавила лебедь.

– Сала, пожалуйста…

– Простите, господин доктор.

Животные рассмеялись.

– Мы смеемся над человеком, поскользнувшимся на банановой кожуре, только если не знаем его лично – в отличие от близких, нам на него плевать. Мы наблюдаем этот невольный казус, узнаем в ситуации самих себя, понимаем механику неудачи… и смеемся. Познавательный процесс.

– Браво, – сказал глухарь. – Это сильно.

– Очень сильно, – согласилась его преданная курица.

– Мгновенная анестезия сердца предполагает дистанцию, – продолжил лев, скромно отмахнувшись. – Близость сковывает наш разум и доводит до слез.

Лев посмотрел на меня.

– Должна сказать, увлекательно, – признала лебедь, гордо глядя на своего льва.

В новом доме я тоже заняла подвальную комнату, и потому никто не заметил, когда той же ночью я выбралась через маленькое окошко на лужайку и вернулась к новой семье, вернулась на Виландштрассе.

По-прежнему немного ошалевшая от косяка Оле и искаженных лиц друзей, я проскользнула в его постель, пока он набивал какой-то деревянный прибор табаком и наркотиками.

– Что это? – нервно хихикнула я.

– Чиллум.

– Никогда не слышала.

– Затянись.

Он протянул мне деревяшку, украшенную замысловато вырезанными фигурами. Мундштук был обтянут цветной шелковой тканью.

Я затянулась. Эффект оказался куда более впечатляющим, чем от косяка. Все завертелось. Я осторожно откинулась на подушки, пока пальцы Оле легонько барабанили по моему животу. Едва он ко мне прикоснулся, я начала таять. Его тело было как музыка. Он отличается от большинства мужчин, он женственнее, подумала я, чувствуя, как он проникает внутрь. На заднем плане играла музыка, которую я никогда не слышала прежде.

– Что это? – прошептала я.

– «Pink Floyd».

Вау, подумала я, когда меня захлестнула первая волна, а потом еще и еще, не прекращаясь. Я еще никогда не испытывала ничего подобного и подумала: значит, бывает и так, и мои глаза закрылись от счастья, пока он оставался внутри.

Ковчег

– Хотите пойти поплавать?

– Избитая идея.

Миша стоял в растянутых трусах у плиты и готовил завтрак. Тяжелый запах утреннего косяка мешался с ароматом шипящей яичницы с беконом. В этом раю все пахнет жизнью, подумала я, вздрагивая при воспоминании о пляске смерти в компании родителей прошлой ночью. Сегодня воскресенье, и мои старики должны были догадаться, что я ушла отнюдь не кататься на лодке с послушными однокурсниками. Надо отдать им должное, они отказались от любой драмы. Возможно, все же усвоили какой-то урок.

Мы поехали на двухэтажном желтом автобусе до Халензее, а оттуда на метро до озера Ванзее. Идея отдыха на пляже казалась слишком избитой. Кому захочется болтаться в мелкой воде рядом с поджаренными тушами и орущими детьми? Есть и куда более захватывающие фантазии.

После долгой прогулки мы спустились вслед за Мишей по узкой тропинке к Малому Ванзее. Моргая, постояли на берегу. А потом схватили два лежавших поблизости каноэ и поплыли прочь.

– Эй, психи, это воровство! – со смехом крикнула я.

– Нет, реквизиция транспортного средства во всеобщее пользование, – возразил Хотте, с наслаждением затягиваясь свежим косяком.

Через несколько минут, а может, и больше – время постепенно теряло значимость, – мы пришвартовались на пологом лугу. Наверху виднелась огромная вилла, напомнившая мне в моем состоянии сицилийский особняк. Мы привязали каноэ и решили сойти на берег.

– Реквизируем, – сказал Хотте, повалившись через несколько метров на лужайку.

Таня, Марейке и Керстин достали бутерброды и банки колы, парни расстелили яркий клетчатый плед на сочном, ровно покошенном газоне.

– Английский. Ухоженный.

Оле восхищенно провел левой рукой по траве. Некоторые начали раздеваться, чтобы вкусить второй завтрак голышом, когда на лужайке показался круглый азиат на коротких ножках.

– Гляньте-ка, маленький шарик, быстрый, как молния, – ухмыльнулся Хотте.

Мужчина встал перед нами. С его лба стекали маленькие бусинки пота.

– Частные владения. Прошу вас покинуть территорию.

Несмотря на забавные манеры, он казался вполне решительным. Мы насмешливо уставились на него – вещество начало действовать, и мы даже не собирались уходить с газона.

– Из какой чудесной страны вы явились, добрый человек? – спросил Хотте.

– Прошу вас покинуть территорию… Это частная собственность.

– Частной собственности не существует.

– Я звоню в полицию.

У него за спиной появилась блондинка в теннисной юбке.

– Все в порядке, господин Нгуйен. – Она повернулась к нам. – Чем я могу помочь?

– Шампанского, икры, лобстера и несколько устриц, только жирненьких, а не жалких, если можно, моя дорогая, – сказал Хотте, ненадолго выпрямившись, лишь чтобы снова рухнуть на траву и подставить солнцу тело цвета слоновой кости.

Теннисистку оказалось не так просто вывести из себя. Она протянула ему ладонь.

– Энгельманн.

– Госпожа профессор доктор Энгельманн – хозяйка, и она любезно просит вас уйти, – сказал господин Нгуйен.

– Рад знакомству, госпожа профессор.

Хотте вскочил и учтиво поклонился.

– Я – профессор Хотте, доктор юридических и естественных наук, чем могу быть полезен?

Она на мгновение запнулась.

– Ну, я была бы весьма признательна, если бы вы действительно последовали совету господина Нгуйена и закончили пикник на моей территории.

– Дорогая, как юрист, хочу вам напомнить, что общественные воды, как следует из названия, никак не могут являться частной собственностью и доступ к прилегающей территории, а именно семи метрам от воды, должен быть свободен для всех?

На несколько секунд она потеряла дар речи.

– Простите, что?

Теннисистка смотрела на нас с изумлением. Она несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот и провела левой рукой по светлым волосам до плеч.

– Откуда эта информация?

– 61 и 62 параграфы Уголовного кодекса, дорогая, – пояснил Хотте и элегантным жестом показал на нас. – Простите, забыл познакомить вас с моими коллегами. Профессор доктор Линке, политология, – Миша откланялся, – госпожа профессор Грюншнабель, садово-парковая архитектура, – Андреа приветливо улыбнулась, – госпожа профессор доктор Шлефлер, анестезия, господин профессор доктор Бонг с ассистенткой, токсикология, госпожа профессор доктор Байншпрайц, секс-терапия.

Керстин, Таня, Марейке, Оле и я низко поклонились, хоть меня и немного рассердило, что я стала единственной, кого Хотте отнес к ассистенткам.

Госпожа профессор доктор Энгельманн посмотрела на дом, взглянула на элегантные наручные часы и снова повернулась к Хотте с детской беспомощностью.

– Да… И что нам теперь делать?

– Дорогая коллега, мы можем чем-то помочь?

Мы все согласно закивали.

– Нет, бога ради, но… Понимаете, мой муж вот-вот вернется с верховой езды.

– Госпожа профессор, мне позвонить в полицию? – спросил господин Нгуйен, который наблюдал за разговором на почтительном расстоянии, но решил, что пора проявить решимость. – Мистер Энгельманн будет очень…

Было не совсем ясно, кому адресовано предложение. Хозяйка неуверенно переводила взгляд то на него, то на нас.

– Да, господин Нгуйен, большое спасибо, но я… Если понадобится ваша помощь, я дам знать.

– Да, господин Нгуйен, будем рады вам сообщить, – добавил Хотте, предлагая хозяйке свежескрученный косяк. – Дамы вперед.

– Что это?

– Jux primae noctis, право первой ночи, как говорят по латыни.

– Jus! – поправила дама в теннисной юбке.

– О, – усмехнулся Хотте, – мы знаем классику, верно? Просто попробуйте, вам не повредит немного расслабиться.

– Косячок утром, и весь день прекрасен, – ухмыльнулся Миша.

Госпожа профессор Энгельманн изумленно отшатнулась. Хотте пожал плечами и оказал мне честь закурить первой. На этот раз я не опозорюсь. Я осторожно смочила языком клеевой шов, обхватила цилиндр губами и всосала дым как можно глубже в легкие, бросив на профессора непристойный взгляд, а потом закрыла глаза и мягко выдохнула его ей прямо в лицо. Не знаю, кто из нас больше рисковал упасть – она отскочила назад, как пугливый олень, а я, покачнувшись, передала косяк дальше и опустилась на плечо Оле, ища защиты от сногсшибательного эффекта.

– Черный кашмир, – усмехнулся Хотте. – Весьма изысканно, дорогая, верно?

– Господин, эм…

– Можете спокойно звать меня Хотте, как остальные, а все эти титулы – дым и зеркала.

Он выдохнул ей в лицо густое облако кашмира, но она мужественно выдержала.

– Ну хорошо, Хотте…

– А ты?

– Простите?

– Ну, золотко, как тебя зовут?

– Катя, – вымученно ответила госпожа Энгельманн.

– Значит, Катюшка?

Думаю, она постепенно поняла: Хотте не моргнув глазом сведет диалог к абсурду.

– Через пятнадцать минут приедет кейтеринговая компания. Вот что я предлагаю… – Она глубоко вздохнула. – Хотте… Я принесу вам…

– Ну, золотко, спокойнее, я не кусаюсь.

– Да… тебе… вам меню, можете выбрать, что захотите, и когда они… Когда они приедут, в смысле кейтеринг, вы заберете, я попрошу упаковать… А потом просто проведете чудесный день в каноэ и… Что вы… – Она увидела его приподнятые брови. – В смысле что скажешь… Хотте?

Хотте глубоко затянулся кашмиром, который, как казалось, мог подбросить прямиком на восьмитысячную вершину.

– Неплохо…

– Да, правда?

Марейке и Таня скрылись в кустах и вернулись крайне взволнованные.

– Эй, вы должны посмотреть, вы никогда такого не видели – во всяком случае, на Ванзее.

– Что же?

– За склоном лодочный домик…

– А там внутри, – продолжила Таня, – штука, лодка, просто безумная.

Марейке ошалела от восторга. Хотте вопросительно посмотрел на Катю.

– Катюшка, милая? Что там за лодка? Ты хотела скрыть ее от друзей?

– Какая лодка, Хотте? – с наигранной невинностью спросила наша новая подруга.

– Ну, пойдем взглянем?

Я еще раз глубоко затянулась кашмиром и за руку с Оле последовала за остальными к склону. За кустами действительно находился лодочный домик. Совсем не маленький, подумала я, нет, даже довольно большой, а главное высокий. Настоящий дом, где можно жить. Мы проскользнули в приоткрытую дверь и остановились. Перед нами уютно покачивалась на воде накрытая бежевым брезентом лодка из ценного дерева. Миша осторожно поднял брезент и освободил ее из зимней спячки. Роскошная. Вертикальные борта с клинкерной обшивкой. На полу лежала бамбуковая мачта с парусом – достаточно вставить ее в предусмотренное отверстие, и лодка готова пуститься в плавание.

– Что это? – тихо пробормотала Андреа.

– Джонка, – объявил торжественно вошедший господин Нгуйен. – Вьетнамская парусная лодка.

– Вьетнам? – переспросил Хотте, глядя на мистера Нгуйена. – Из какой части этой чудесной страны вы родом, с севера или с юга?

Господин Нгуйен молчал.

– Господин Нгуйен из Северного Вьетнама, – сказала Катя Энгельманн.

– Черт, дорогая Катюшка, вот это прогрессивность! Вы укрываете борца с белым империализмом?

Катя взглянула на него слегка растерянно. И медленно покачала головой. Думаю, она правда больше не понимала, что происходит, и если бы Хотте предложил ей отправиться с нами на борту ее корабля навстречу мировой революции, она бы не колебалась ни секунды.

– Дорогой товарищ Нгуйен, знайте: мы все на вашей стороне. – Хотте поднял в воздух левый кулак. – Долой империалистических свиней. Долой Джонсона. Хо-Хо-Хо Ши Мин.

Господин Нгуйен уставился на него с изумлением. Наверное, он представлял освободителей иначе.

– Знаешь что, милая Катюшка? Мы сейчас спустим зверька на воду, и пока вы с господином Нгуйеном накрываете воскресный фуршет, мы устроим небольшое путешествие, а вечером вернем твою драгоценность в целости и сохранности, что скажешь?

Катя Энгельманн недоверчиво посмотрела на Хотте. Было сложно понять, что происходит у нее внутри. Андреа и Таня побежали вперед и широко распахнули двери лодочного сарая. Внутрь хлынуло солнце. Мы запрыгнули на корабль, а Хотте бережно оставил хозяйку дома на попечение господина Нгуйена. Потом он толкнул джонку и последним запрыгнул на борт.

Пройдя первые метры, Миша и Оле схватили мачту, водрузили в предусмотренное отверстие и подняли сияющие красные паруса. Катя и господин Нгуйен с ужасом смотрели нам вслед из сада. Парочка свежих косяков – и приключение стало идеальным. Едва мы успели отплыть, как с другой стороны к нам на огромной скорости приблизилась моторная лодка. Вздрогнув от бескультурного шума, Хотте вышел на нос. Абсолютно голый, он встал перед парусом в позу возмущенного владельца лодки, широко расставив ноги, и жестами призвал мчащихся невежд снизить скорость и шум. Но усилия оказались напрасны, лодка лишь набрала скорость. Мы разглядели двух мужчин, направивших на нас бинокли. У Хотте отвисла челюсть, и, прежде чем он успел ее поднять, мы тоже узнали в летящем судне полицейский катер. Косяки полетели за борт вместе с запасами – щедрого пайка спокойно хватило бы на два-три дня. Полицейские заглушили мотор и развернулись к нам.

– Водная полиция Берлина. Пришвартуетесь к нам или мы к вам?

Наша хозяйка оказалась не такой уж и безобидной. Очевидно, она натравила на нас дежурных. О влиятельности мужа Кати Энгельманн мы узнали несколько часов спустя, когда нанятый моими родителями адвокат объяснил, в сколь юридически шатком положении мы оказались. Происшествие было запротоколировано, адвокат отвез меня одну домой к родителям, и дело могло обернуться крупным скандалом, если бы госпожа профессор доктор Энгельманн не отказалась от заявления.

– Повезло, – сказала моя мать.

Это стало единственным словом, прозвучавшим в тот вечер у нас дома, после чего мы молча отправились спать.

Конец начала

Я проводила дни и ночи в комнате Оле под предлогом интенсивной работы над учебным материалом с сокурсниками. Мы посвящали себя другому предмету, жили сегодняшним днем, курили травку, и наши души покидали тело, паря в иных сферах. Университет и задуманное родителями буржуазное будущее остались в прошлом, впереди ждала жизнь, выбранная лично мной: бесконечная вечеринка, полная интересных друзей и новых встреч. Домой я приходила, только когда заканчивались деньги или чтобы постирать белье. Хотте, наша движущая сила, давал нам духовную пищу – книги, которые мы перелистывали в поисках разнообразия, утомившись от плотских утех.

После второго беззаботного лета незаметно проскользнула осень. Посреди зимы, когда детская радость растаяла с первым снегом, мы сидели напротив друг друга – я с томом Вильгельма Райха об оргазмотерапии, в реальной эффективности которой у меня начали закрадываться первые, еще робкие сомнения, а Оле между Микки, Маусом и книгой Карла Маркса, название которой я забыла. Другими словами, мы торчали в четырех стенах и порой начинали изрядно действовать себе на нервы. Меня терзало непонимание, куда движется моя жизнь или я сама. В иные дни я задавалась вопросом, чем мы отличаемся от тошнотворно нормальной маленькой семьи, помимо того, что большую часть времени ходим полуголыми, значительно повышая расходы на отопление.

Оле стоял с голым торсом, склонившись над тисками. Он засунул между железными блоками коричневый комок толщиной с книгу, туго натянул рычаг, со всей силы наклонился вперед, еще несколько раз дернул железный прут, сильным ударом его ослабил и с гордостью представил результат работы.

– Что это?

– Гашиш, разбавленный и спрессованный.

– Разбавленный?

– Немного хны, немного резины, хороший материал можно удвоить.

– Зачем?

– Ради выгоды.

– Ты же не собираешься его продавать?

– Не-а, хочу сам покурить разбавленной дряни. Ада, на грошах от твоих родителей далеко не уедешь, нужно же как-то финансировать нашу сладкую жизнь, верно?

– А если тебя поймают?

– Я продаю только знакомым или по рекомендации. Гастроном Оле, понимаешь?

Я посмотрела на него со скепсисом, но нашла в этом нечто привлекательное.

– И сколько можно заработать?

Он поднял большой кусок.

– Двести граммов из стограммового оригинала приносят двойную прибыль плюс моя двадцатипроцентная скидка за первую крупную покупку – и это только начало.

– Что?

– Ну да, если поехать в Амстердам, там можно купить на прибыль килограмм высшего качества, повторить процедуру, и деньги потекут рекой. Поживем так год, максимум два и отправимся в кругосветку, моя милая. – У него загорелись глаза. – Только представь, Пакистан, потом Афганистан, потом Индия… Я куплю нам автобус, переделаю его, обустрою идеальную кухню-гостиную с туалетом, душем и прочей ерундой. Яркие цвета, несколько хороших колонок для правильного звука, и можно отправляться в рай, или ты хочешь провести остаток жизни в стенах этого города со снегом, дождем и немецкой кухней?

– А если тебя поймают?

– Не смогут. У меня есть план, такой надежный, что я посмеюсь в лицо пушистикам на границе.

– Точно?

– Ты мне не веришь?

– Не знаю…

– Ада, поверь, я знаю, что делаю, а если ты со мной, мы непобедимы.

Бонни и Клайд

Первая поездка была настоящим безумием. Несколько поддельных приглашений на семинары так впечатлили мою мать, что она заступилась за меня перед отцом и сделала невозможное возможным. Он даже одолжил для поездки в голубые дали свой «Мерседес». Разумеется, я озвучила другую цель. Мой новый друг изучает искусство, и мы очень хотели бы вместе посмотреть церкви и соборы Баварии. Я наплела про баварское барокко. С новой стрижкой Оле казался кротким, словно остриженный ягненок, – в позаимствованном у Хотте сером костюме и мещанском галстуке в сине-красную полоску он послушно и скромно, а главное одобрительно кивал на бесконечные рассказы отца об особых ходовых качествах этого шедевра немецкого инженерного искусства.

– «Мерседес», – сказал он, наконец закончив и вручив Оле ключ, – непревзойденный в своем классе. Документы в бардачке.

Оле благодарно кивнул. Когда мы сели, отец взволнованно постучал в окно. Оле небрежно опустил стекло.

– Да?

– Пожалуйста, Оле, не поймите меня неправильно, но я вынужден спросить… Можно взглянуть на ваши водительские права?

– Ну конечно, господин доктор.

Теперь и моя мать просияла от удовольствия. Ей нравилось, когда к ее мужу обращались, упоминая ученую степень. Если об этом забывали, она настаивала, что титул является частью имени и, кстати, он достался ее мужу тяжелым трудом. Оле красиво вышел из машины и предъявил права и паспорт, как на полицейском контроле, – он был очарователен.

– Чудесно, дорогой Оле, все в полном порядке.

– Отто, иначе и быть не могло, – торжествующе, но слегка задето сказала мать. Если у нее возникала задумка, отговорить было невозможно. Она принимала подобные проверки на свой счет, словно кто-то сомневался в ее правдивости.

В Амстердаме мы поселились в маленьком отеле прямо на площади Лейдсеплейн. Пит, контакт Оле, уже дожидался нас в вестибюле. Он сообщил, что вообще-то он музыкант, сразу же вручил пакет и пригласил нас покататься на закате по каналам на своей сине-белой лакированной деревянной лодке. Эта командировка, как называл ее Оле, стала нашим первым совместным путешествием. Амстердам бросил жизнь к нашим ногам.

– И это только предвкушение.

Оле оказался в своей стихии. Он демонстрировал изысканные манеры и провернул первую сделку, будто никогда в жизни не занимался ничем другим. Франсуа, который продавал нам наркотики в подсобке своего маленького бара, жил здесь уже несколько лет. Он завел нужные связи, пока был моряком, и теперь греб деньги лопатой. Благодаря свободному французскому мне удалось не только произвести хорошее впечатление, но и завоевать доверие, хотя меня все равно воспринимали скорее как довесок, – как француз, Франсуа с подозрением относился к иностранцам, тем более немцам. После двух бурных ночей мы возвращались к границе между Голландией и Германией. Я понятия не имела, куда и как Оле спрятал наркотики – мера предосторожности, чтобы при самом худшем раскладе я выглядела на границе невиновной. Оле не просто был милым, он умел вести себя по-джентльменски. Светило солнце, я чувствовала себя спокойно и уверенно. Что может случиться? Мы везунчики, повторял Оле, когда мы приближались к границе. Он медленно подкатил «Мерседес» к очереди на пограничный контроль. И выключил радио.

Только потом я осознала, что с того момента мы не обменялись ни единым словом. Когда справа и слева образовалось еще две очереди, а позади стояло не меньше десяти машин, я поняла: мы попали в ловушку. Внезапно наше мероприятие перестало казаться столь изящно спланированным. Пути назад не было. Любой шаг в сторону, любая попытка избежать опасности обречены на провал. Мы точно сошли с ума. Если они станут нас обыскивать, мы отправимся прямиком в тюрьму. Размышляя, куда Оле мог спрятать наркотики, я увидела перед собой испуганные лица родителей. Я почуяла запах собственного страха, пока мы неслись навстречу судьбе со скоростью пешехода. Еще семь машин, и наша очередь. Я посчитала, я считала последние полчаса. Я считала секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы и годы, которые мы проведем в отдельных камерах какой-нибудь немецкой тюрьмы. Я думала об отце Мартина, лучшего друга Спутника, – главном правительственном советнике и заместителе начальника тюрьмы для несовершеннолетних в Берлин-Плотцензее, или Плотце[37], как ее называли берлинцы. После нескольких кружек пива он любил хвастать познаниями о зверских условиях в своем заведении, от простых унижений до ежедневных изнасилований – разумеется, и в женской части тоже, с наслаждением уточнял он. Я считала людей, которые будут меня навещать, которые захотят меня знать после такого падения, считала семинары, пропущенные после концерта «Stones» и первой ночи с Оле, разговоры, которых не случилось с моей семьей, ласковые слова, которых я не сказала, вопросы, которых я никогда не задавала и на которые упорно отказывалась отвечать. Я считала, и считала, и считала, наблюдая, как молодой пограничник со строгим, очень решительным взглядом подзывает лимонно-желтый «Ситроен 2CV» в двух машинах от нашей, и подумала: нас, молодую пару в дорогой машине, обязательно проверят, и нет ни малейшего шанса избежать ареста.

Но потом произошло нечто необыкновенное. Когда мой ужас достиг пика, я окончательно распрощалась со светлым будущим и уже подумывала сдаться добровольно, чтобы гордо избежать унизительного личного досмотра, а мой пульс подскочил до двухсот семидесяти ударов в минуту в состоянии покоя. Пот на лбу высох, и я увидела в зеркале заднего вида расслабленное, жизнерадостное, румяное лицо, а потом ободряюще улыбнулась и подмигнула таможеннику, когда он махнул нам рукой с серьезным кивком. Я поняла: в следующий раз я возьму организацию на себя, и у меня уже был план.

Беспошлинный ввоз

Оле завернул наркотики в фольгу и спрятал над передними колесами. Я действительно не ожидала от него подобной наивности. Я думала, Франсуа и Пит помогут ему советом и делом, но очевидно, ему не позволила гордость. Постепенно до меня дошло, что Оле был ребенком, маленьким мальчиком, который думал, будто сможет общаться со взрослыми.

– Нам просто очень повезло, надеюсь, ты понимаешь.

Я стояла перед ним, широко расставив ноги и уперев руки в бедра, пока он запихивал в тиски плитки с хной.

– Это была скачка по Боденскому озеру[38].

– В смысле?

– Да… неважно. Мы сейчас могли бы сидеть в тюрьме, надеюсь, ты понимаешь?

Он подошел и обнял меня.

– Пойдем…

– Никуда не пойду.

Я вырвалась.

– Метеор, мы делаем большое дело, подумай о нашем кругосветном путешествии.

– Метеор?

– Да, ты моя падающая звезда.

И снова очаровательно. Он мечтательно посмотрел на меня сияющими голубыми глазами. Действительно, полная противоположность моего отца, но я постепенно начала задумываться, достаточно ли этого – к тому же падающие звезды очень быстро сгорали.

– Значит, я могу загадать желание?

– Почему?

– Когда падает звезда, люди загадывают желание.

– Но не сама звезда, – возразил Оле.

– Нет, она воплощает желание в жизнь.

– А именно?

– Позднее, – ухмыльнулась я. Я могла вить из него веревки и знала об этом.

Товар разошелся быстро. В этом плане вопросов не возникало, как дилер Оле прекрасно знал свое дело. Гашиш оказался настолько сильным, что его буквально отрывали вместе с руками. Спустя неделю мы были готовы к следующей поездке, денег в наших карманах хватало на три килограмма лучшего сорта. На этот раз я решила ехать поездом с Таней и Марейке в качестве подкрепления. Не знаю, почему я выбрала именно их – интуитивно, но они показались мне самой подходящей компанией. План был прост и гениален, ведь все гениальные идеи настолько просты, что их больше никто не может придумать.

Мы, девочки, выйдем в Дюссельдорфе, а Оле, на этот раз без маскировки, отправится дальше в Амстердам и уладит дела. В этом вопросе я ему доверяла. В мои планы не входило, что на границе в поезд зайдут таможенники, обыщут Оле до трусов, найдут пачку наличных для сделки и спросят, чем молодой человек с такими деньгами планирует заниматься в их стране. И он по глупости тоже не рассказал. Во всяком случае, не сразу. Тоже весьма наивно, наивнее, чем я могла подумать, но порой… Ладно, не будем опережать события.

В Дюссельдорфе мы зашли в магазин «Пик унд Клоппенбург» и переоделись в трех примерных немецких мамаш, планирующих поездку в Венло за беспошлинными товарами, чтобы выпить после короткой обзорной экскурсии несколько бокалов шампанского и уже навеселе затариться маслом, молодым, средним и старым сыром, электрическими одеялами и кофе, а потом с кудахтаньем вернуться на закате. Нейтральные белые пакеты у нас в сумочках выглядели невинно, и таможенники в поезде тоже не обратили на них внимания, когда обыскивали Оле, чтобы подтвердить свои подозрения.

Мы договорились встретиться на пешеходной улице в Венло ровно в 16.30. По моим предположениям, в такое время ни один полицейский мира не заметит в потоке местных жителей и туристов трех молодых женщин, идущих в одну из многочисленных сырных лавок, даже если они встретят там молодого немца, который, судя по яркой одежде, не может иметь с ними ничего общего. Разумеется, Оле опоздал, но я учла и это. В 16.47 он с покрасневшими глазами вышел на пешеходную улицу. Если бы я увидела этого расфуфыренного попугая в менее напряженной обстановке, то сбежала бы в ближайший подъезд, покатываясь от хохота. Но серьезность ситуации требовала быстрых, контролируемых действий. Как и договаривались, мы прошли мимо друг друга, вернулись в выбранную еще в Берлине сырную лавку, якобы лучшую во всем городе, упаковали сыр в нейтральные белые пакеты и поставили их на пол, чтобы заплатить. Магазин был набит битком, и никто не обратил внимания на молодого человека, который поставил такие же белые, набитые битком пакеты рядом с нашими. И ни один внимательный наблюдатель не разглядел бы в такой толпе, как мы вышли из магазина с его пакетами – а он чуть позднее с нашими – и разошлись в разные стороны. Второй этап, передача, прошел безукоризненно. Дело оставалось за малым.

Вернувшись в Берлин, мы выложили добычу на кухонный стол. Хотте сразу ушел, он не желал ничего знать о наших, как он презрительно выразился, махинациях. Столь мещанская позиция подающего надежды революционера меня горько разочаровала. Он отверг аргумент, что мы победим капитализм его же оружием. По квартире витал аромат трех килограммов первоклассного гашиша, Оле отломил немного от самого темного куска и набил чиллум. Он купил три разных вида.

– Черный непальский, серый афганец, красный ливанец. Все три совершенно великолепны. Их никак не разбавить, поэтому мы переходим в другое измерение. Больше никаких мелочей, теперь я продаю посредникам по сто грамм в три раза дороже закупочной цены.

Вещества и правда оказались хороши. Мы еще никогда не курили ничего подобного. После первой волны мы накинулись на голландский сыр. Марейке вместо масла намазала хлеб нутеллой, Оле – горчицей, а я – джемом. Получилось божественно.

– Видели бы вы лица пограничников в Венло, когда я нарисовался с тремя пакетами вонючей гауды.

– Расскажи, расскажи, – закричали Марейке и Таня с набитыми ртами.

Оле сделал важное лицо и погрузился в молчание.

– Ну давай, рассказывай, – попросила я.

Меня немного разочаровало, что ему не удалось сохранить трезвость даже в такой важной миссии.

– Ну даааа, – протянул он, точно как моя мать, – там оказались те же парни, что и при въезде, они записали мои личные данные и теперь хотели увидеть капусту.

– Какую капусту? – спросила я.

– Ну, капусту, три штуки, они нашли их, когда обыскивали меня на пути туда.

– Тебя обыскивали при въезде?

Он кивнул.

– И ты рассказываешь нам только сейчас?

– Не хотел тебя нервировать, Метеор.

– Ты с ума сошел?

Мне захотелось ему врезать. Он сидел передо мной, широко расставив ноги, запихивал в рот один кусок гауды за другим в перерывах между затяжками и невозмутимо рассказывал, как погранцы нашли его деньги. Молодой немецкий оборванец с тремя тысячами марок в кармане едет в Амстердам, а через день возвращается без гроша и с несколькими килограммами гауды. Honni soit qui mal y pense[39].

– Дальше, – сказала я.

– Ну даааа. – Снова напоминание о доме, я уже была готова его пристрелить.

– Давай к сути.

– Ладно, в общем, стою я перед ними, а они обыскивают пакеты, разрезают гауду, и я говорю, эй, это мой сыр, может, тогда заплатите, или с вами свяжется мой адвокат, я знал, они мне ничего не сделают, и видел, как они медленно краснели и зеленели от гнева. Пошли, сказал один, карлик с огромным носом, на личный досмотр. Я ухмыляюсь, давая понять, что буду рад любому визиту, даже самому неожиданному, ведь я порядочный гражданин и не чувствую никакой вины. Он заталкивает меня в кабинку и просит спустить штаны. Я с улыбкой грожу ему указательным пальцем, предвкушая увидеть разочарованное лицо. Так и вышло. Кажется, он просветил меня насквозь от задницы до горла, уж больно хотел найти нечто неподобающее. Но лишь зря потратил время. В общем, им пришлось меня отпустить.

Марейке и Таня смотрели на него с восхищением. Иногда женщины бывают ужасно глупыми. Мне захотелось их сфотографировать, чтобы добиться хоть какой-то самокритики.

– А еще я услышал, как Карлик Нос что-то шепнул своему начальнику, а тот пожал плечами и по-голландски ответил, мол, при всем желании они не могут меня задержать. Если подумать, язык не такой уж сложный. По-голландски все звучит как-то приятнее.

– На что же вы потратили в Амстердаме три тысячи семьсот марок?

– Вечеринка, – отвечаю я, нахально ухмыляясь ему в лицо.

– За три тысячи семьсот марок? Что же это за вечеринка?

– Отличная вечеринка, – уверяю я.

– Никогда о таких даже не слышал.

– Ну, – говорю, – каждый развлекается, как может, верно?

– Кем вы работаете?

– Я художник.

– Вот как? Что продаете?

– Грезы.

– Думаю, в тот момент ему захотелось меня ударить. Но ведь правда грезы, я даже не обманул.

Я молча отправилась в комнату и рухнула на кровать.

Мне стало дурно.

На следующее утро наступил день стирки. Я, как обычно, сложила все в кучу, в том числе и барахло Оле, вытряхнула карманы и уже собиралась идти к родителям, когда увидела на полу среди салфеток маленькую бумажку. «Linda, nieuwe liliestraat 24 b, 0031–20–894511, lekker neuken in de keuken». Что все это значит?

– Lekker neuken in de keuken? – сказала я Оле, зайдя на кухню. Он стоял один у плиты, и его лицо три раза сменило цвет. Он вылупился на меня с открытым ртом, словно я прилетела с другой планеты и спрашиваю, как пройти к площади Лейдсеплейн. Прежде чем он успел что-то придумать, я перешла в наступление.

– Кто такая Линда с Нойве Лилиестрат?

Он быстро сдался. Линда была проституткой, «keuken» значило кухня, а «neuken» переводилось как трахаться. В записке говорилось о великолепном трахе на кухне. Мне поплохело.

– Ада?

Я испуганно обернулась. В дверях стоял Спутник.

– Привет.

Он бросился мне на шею.

– Адааааа.

Я крепко обняла его.

– Теперь ты останешься?

– Пока не знаю…

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Он снова вырос. Я неподвижно стояла с ним рядом.

– Вчера у нас были гости.

– Да?

– Да, дядя Ханнес.

– Дядя Ханнес? – Я замерла. – Какой дядя Ханнес?

– Ну, дядя Ханнес, папа Францхен.

– А кто такая Францхен?

Очевидно, последние новости прошли мимо меня.

– Ну, его дочь, а мама – ее крестная.

– Чья?

Я совсем запуталась – очевидно, есть какой-то другой Ханнес. Я никогда не слышала про Францхен и не знала, что у матери есть крестная дочь.

– Ну, дяди Ханнеса.

– И давно мама крестная?

– Не знаю. Может, была всегда?

Она никогда мне не рассказывала. Чудовищно.

– Ты уверен?

– Он поцеловал маму, когда пришел.

– Что?

– Поцеловал в губы.

– Правда?

– Да, и папа ничего не сказал, только так смешно посмотрел…

– Как?

– Не знаю…

Он пожал плечами. Нужно позвонить Мопп, только не отсюда.

Вечером я вернулась с выглаженным бельем. На кухне меня дожидалась небольшая приветственная делегация, преимущественно из женщин.

– Да?

А потом произошло нечто беспрецедентное. Слева и справа от абсолютно удрученного Оле стояли Таня, Марейке и Андреа. Хотте, очевидно, ушел на очередной политический митинг.

– Ада, – начала Марейке. – Нам нужно поговорить.

На первый взгляд мне показалось, что они читали Оле нотации, но все оказалось иначе.

– Мы ведь не хотим повторять мещанское дерьмо за нашими родителями, верно?

– В смысле? – слегка враждебно уточнила я, уже предчувствуя, что будет дальше.

– Ну даааа, – сказала Таня, и я заподозрила, что теперь все решили разговаривать, как моя мать. – Знаешь, сексуальную верность, собственничество и прочий бред, сделавший из нас невротиков.

– Что?

– Не притворяйся, будто не понимаешь.

Когда духовный лидер Хотте отсутствовал, разговоры становились чуть незатейливее.

– Каждый человек рождается свободным, верно? – спросила Андреа.

– Именно, – ответила Таня.

– Все остальное – угнетение.

– А ты ведь любишь Оле, верно?

Я поняла почти сразу: из лучших побуждений эти трое вот-вот превратятся в греческих богинь мщения, если я не захочу следовать их полигамной модели, хотя, в сущности – это стало ясно еще во время путешествия, – каждая просто хотела провести время с моим истерзанным страданиями другом, который осторожно, но уже победоносно поднимал тупой взгляд. Он чувствовал, как быстро три грации могут обернуться в фурий и ринуться за него в бой – вернее, за право им обладать. Вся болтовня о женской солидарности имела лишь одну цель: удовлетворение собственной похоти, ради которой я, сестра по духу, должна великодушно отречься от требований. Не дождетесь, подумала я и ушла от всех четверых, хлопнув дверью.

Даже королям приходится выбирать

Я шла по городу и рыдала. От меня шарахались прохожие. Оборванная хиппушка, наверняка еще и наркоманка. Все отводили взгляд. Наверное, думали о собственных детях и боялись, что мой упадок заразен. Чудные люди. Всегда просто отворачиваются. Ничто не должно мешать им на пути в светлое будущее: ни дети, ни прошлое. Разве их будущее – не мы? Видимо, они рисовали себе другое. Пошел дождь. Стоя перед дверью Мопп и нажимая на кнопку звонка, я сама не понимала, как там очутилась.

– Ада… что… заходи.

Я промокла до костей. Несмотря на удушливую жару, я сидела на диване и дрожала. Мопп принесла чашку чая.

– Чай с лимоном, медом и капелькой рома. Не помешает. Осторожно, горячий.

Я пила маленькими глоточками. Ром меня согрел. Там явно была не капелька, скорее, полстакана.

– Дай на тебя взглянуть, мы не виделись целую вечность. Выглядишь великолепно. Юная леди.

Мопп взяла и потерла мои руки. Она смотрела таким открытым взглядом, что я сразу расплакалась.

– В чем беда?

Я пыталась ответить, но рыдания сдавливали горло. С чего начать?

– Давай-ка я включу музыку. «The Beatles»?

– У тебя есть пластинки «The Beatles»?

– Все.

Я бросилась ей на шею. «The Beatles». Я, скорее, была фанаткой «Stones», но неважно. Кто из друзей родителей слушал нашу музыку? Таких не было. Она поставила пластинку.

Ah, look at all the lonely people…

«Только посмотри на одиноких людей». Песня «Элинор Ригби», я сразу узнала.

– Почему ты никогда к нам не приходишь? С компанией по субботам или просто?

– Ой, – отмахнулась Мопп. – Я туда не вписываюсь, и твой отец, ну, я, скорее, подружка Салы. Из других времен, понимаешь.

– У матери нет подруг, кроме тебя.

Мопп задумчиво кивнула.

– И у меня, по сути, тоже – с тех пор, как уехала Ушка.

– Нет подруги? В твоем возрасте?

– Ну понимаешь, они все… Ой, не знаю. Мне кажется, я другая.

– Ты говорила об этом с матерью?

– Никогда.

– Почему?

– Слишком много вопросов.

– От нее?

– Да. Она… ой, неважно. Для нас обеих было бы лучше никогда не возвращаться в Германию.

Чай помог. Мопп снова наполнила мою кружку. И добавила еще одну порцию рома.

– Помнишь наш разговор? Когда мать уехала и о нас заботилась ты?

– Конечно.

– Теперь можешь мне сказать?

– Что?

– Ты знаешь.

Мопп посмотрела перед собой.

– Ханнес?

Я кивнула.

– Он приезжал, – сказала я.

– Сюда? В Берлин?

– Да. Мне рассказал Спутник. Они могли хотя бы мне позвонить.

– Почему тебе это так важно?

– Она крестная его дочери, ты знала?

– Нет.

– Почему не знаю я? Зачем такая секретность?

Мопп подлила мне чаю.

– А вдруг он мой отец?

Мопп помешала сахар.

– А если ответа нет?

– В смысле, если мать не знает сама?

Мопп кивнула.

– Но я же должна знать.

Мопп посмотрела мне в глаза.

– А зачем? – осторожно начала она. – Раньше, когда король впервые брал на руки собственного ребенка, он признавал этим свое отцовство. – Она спокойно выдохнула. – Так он подтверждал происхождение ребенка и его место в престолонаследии. Король должен был хорошо понимать, что делает, ведь он не мог отменить решения, даже если позднее появятся неопровержимые доказательства.

– И?

– Отто принял решение по поводу тебя.

– Мать тогда спросила, кого из двух я предпочту в качестве отца!

– Возможно, она сама не знала, кого любит сильнее.

Мопп встала. Пошла на кухню и открыла балкон. Из гостиной было видно, как ей на руки скользнула маленькая кошка. Я слушала «The Beatles».

Все одинокие люди,

Откуда они взялись?

Все одинокие люди,

Где их место?

Я встала.

В прихожей я обняла Мопп.

– Не знала, что у тебя есть кошка.

– Малышка прибилась несколько недель назад. Я и кошка. – Она рассмеялась. – Сначала я думала, ничего не выйдет, но теперь уже не представляю без нее жизни.

Я видела, как животное облизывало на кухне лапы.

– Про Спутника Отто знал лучше, – сказала я. Странно было называть его просто по имени. Кошка провела лапкой по мордочке. – Как ее зовут?

– Элеонора.

– Красивая.

– Что твой отец знал лучше про Спутника?

– Когда мы приехали навестить маму после родов… Акушерка дала не того ребенка. Перепутала.

Уже в дверях Мопп снова взяла меня за руку.

– У твоего отца хорошая интуиция.

Спускаясь по лестнице, я вспоминала Ханнеса. Когда мы впервые встретились, он тоже взял меня на руки, даже подбросил в воздух. У меня в голове пел Пол.

Ради лучшего будущего

То, что началось как игра, постепенно превратилось в изматывающий марафон. Все постоянно были под кайфом. Я всерьез задавалась вопросом, каково это – заниматься сексом на трезвую голову. Ни о какой любви речи больше не шло. Я испытывала отвращение. Может, в таких вопросах я просто была другой, не знаю, в любом случае все происходящее страшно меня раздражало, и страсть тоже начала угасать.

В следующие месяцы дела пошли под откос. Мы постоянно обсуждали какие-то правила: кто и когда должен убираться, ходить в магазин, а главное – чистить санузел. Это стало главной проблемой. Честно говоря, грязью заросла вся квартира. Раковина на кухне постоянно переполнялась, ванная – невообразимая роскошь для коммуналки – покрылась плесенью, но хуже всего был туалет: прежде всего, там невыносимо воняло. Мужчины обладают даром упускать из виду все, что их не интересует. Оле, Хотте и Миша знали: нужно просто продержаться до момента, когда одна из нас не выдержит. К сожалению, обычно первой за тряпку хваталась я, хотя чистить туалет за другими было жутко отвратительно – меня до сих пор тошнит от воспоминаний, но я просто не выдерживала подобной грязи. Они этим пользовались. Возможно, просто неосознанно, а может, их так вырастили матери. Я часто думаю, что они обращаются с нами так же, как с ними обращались матери. Воспитание – это месть.

Потом пришел героин. Он тайком пробрался в нашу жизнь. Сначала я не заметила изменений. Мы избегали друг друга уже несколько недель. Пока я пыталась возобновить учебу, Оле занимался своими делами. Когда я просыпалась по утрам, он лежал рядом в полумертвом состоянии. Когда я возвращалась домой вечером, его не было.

Я впервые увидела это сквозь полуприкрытую дверь ванной. Марейке стояла совсем рядом, наполовину закрывая его собой. Оба были голые. Казалось, они целуются. Нужно идти, подумала я, но не могла сдвинуться с места. В чем дело? Почему я хотела смотреть на то, что причиняет боль? Пахло жженым сахаром. Что там делает Оле? Обвязал руку ремнем? Зачем? Почему над локтем? Я видела, как он сжал руку в кулак. Марейке сделала шаг назад и открыла обзор. Он протянул ей связанную руку. Она держала шприц. Подняла его вверх, против света. Выпустила несколько капель в воздух. А потом ввела иглу в вену. Я отвернулась. Я ненавидела шприцы, не могла смотреть, как он добровольно позволяет втыкать себе в руку иглу, и смутно понимала, что происходит, я уже слышала про эту дрянь раньше. Нежность между парочкой меня обескуражила. Я поняла: ему нужна именно такая, как Марейке. Нянька. Оле рухнул на каменный пол и больше не двигался. Марейке собрала вещи: зажигалку, ложку, бумажку, ремень. Она обернулась. Мы встретились взглядами. Оле лежал на полу, полуприкрыв глаза и спокойно дыша, на его губах играла улыбка, казалось, он обнимает весь мир. Но только не меня. Я осторожно закрыла дверь.

Изменился не только Оле. Хотте занимался политикой с ночи до утра и постоянно приводил все больше друзей. Он становился все фанатичнее, говорил о подполье и вооруженном сопротивлении. Судя по телевидению, мир загорался со всех углов, и именно мы пытались его поджечь. Все говорили о Вьетнаме, но говорили разное. Я поняла: пора уходить.

– Заходи.

Вернувшись в подвал, я распаковала чемодан. Вечером, когда я поднялась наверх, на столе стояла бутылка шампанского. Раньше мы никогда не пили шампанское. Слишком расточительно. От их испытующих взглядов в горле встал ком. Я мужественно боролась. Я больше не могла мыслить ясно, случившееся за последние месяцы не получалось выразить словами. Спутник сидел рядом со мной. Он тихонько взял меня под столом за руку. И нервно заморгал. Мы по-прежнему стояли на тонком льду и скользили друг другу навстречу. А потом это все же случилось. Я ничего не могла поделать – а может, и не хотела. Я опустила голову. А когда снова смогла выпрямиться, все сидели молча и вытирали слезы.

Весна 1967-го

Теперь я ходила в университет каждый день, словно никогда не уезжала. Тем не менее я заметила определенные изменения. Ходили разговоры о демонстрациях, студенческом комитете, союзе немецких студентов, о некоем Руди Дучке[40]. Что-то происходило, и я на всякий случай старалась быть в курсе. Казалось, все возбужденно обсуждали организации и сопротивление. Членов первой коммуны арестовали за планирование покушения на американского вице-президента якобы с помощью пудинга. Шутка? К тому же планировались демонстрации из-за Вьетнама. Меня не слишком интересовала политика, но я одобряла всеобщую критику родителей-нацистов. Словно единый отряд, все ринулись прочь.

– Куда все идут? – спросила я.

– В главную аудиторию.

Главная аудитория грозила вот-вот развалиться на части, и я протиснулась в один из дальних углов. Честно говоря, я поняла только слово «вокзал». Обсуждали какие-то ограничительные меры, принятые руководством вуза, черные списки попавших в немилость студентов, которых ждали дисциплинарные меры. Выходили разные люди, произносили речи с горящими глазами, размахивали руками. Обещали, что в перерыве будет музыка в стиле бит и чтение стихов – вполне весело. К сожалению, этого не случилось, электричество выключили. Потом кто-то выскочил на стену. Уже не помню, что он говорил: фразы растягивались по помещению, словно гирлянды. Все увлеченно слушали этого парня, он излучал завораживающую энергию. Он носил плащ и выделялся среди послушных однокурсников в галстуках, с проборами и воротничками. Он даже чем-то напоминал частного детектива Филипа Марлоу из романов Рэймонда Чандлера, только был живее и агрессивнее. Как и с предыдущими ораторами, за его требования голосовали аплодисментами. Мне нравилась эта незамысловатая прямота: человек выступал, и если большинство аплодировало, дело считалось решенным.

– При чем тут демократия? – заорал вдруг кто-то рядом со мной.

Я испуганно на него посмотрела, остальные покрутили пальцем у виска. Когда он вмешался в следующий раз, его выгнали. Я не знала, что думать, но, по крайней мере, они не признавали полумер.

2 июня 1967 г

Перед Шенебергской ратушей собралась огромная толпа. Некоторые надели на голову бумажные пакеты с нарисованными лицами, другие держали плакаты «ХВАТИТ ПЫТАТЬ ПОЛИТИЧЕСКИХ ЗАКЛЮЧЕННЫХ». Я, насколько могла, пролезла вперед, периодически замечая лица из университета, но не увидела никого знакомого. Впереди, на лестнице, журналистам позировали какая-то супружеская пара и местная знать. Женщина была очень красива. Вдруг я вздрогнула. Мне показалось, что я увидела возле лестницы знакомое лицо. Темные волосы, задумчивая напряженная поза, я сомневалась, но очень хотела убедиться, да, это должен быть, это может быть только он.

– Ханнес!

Я громко выкрикнула его имя, пробиваясь вперед, подпрыгивая и размахивая руками, но мой голос тонул в общем крике. Я уже почти добралась до лестницы. Ханнес или тот, кто там стоял, исчез. Я разочарованно вертелась во все стороны, встала на цыпочки и увидела, как супружеская пара исчезла в ратуше.

– Это были они? – спросила я.

Сосед уставился на меня, будто я упала с луны.

– Кто?

– Ну, шах и Фарах Диба[41].

– Нет, песочные человечки.

Видимо, он считал себя особо остроумным.

– А тип рядом с ними?

– Альбертц, мэр.

Внезапно люди из рядов перед нами начали кричать. Стоявшие слева и справа от лестницы мужчины в черных костюмах, белых рубашках и темных галстуках вытащили дубинки и принялись прицельно лупить стоящих вокруг демонстрантов. Все произошло так быстро, что сначала я ничего не поняла. Я думала, это полиция в штатском, но их лица были темнее, они хватали своих жертв и на глазах у упорно смотрящих вперед полицейских оттаскивали от входа в ратушу, а потом передавали представителям правопорядка, которые постепенно начали просыпаться. И их еще за это благодарили. Через несколько минут на площади возле ратуши царило злобное, вопящее безумие. С левой стороны на помощь коллегам пришел отряд конной полиции. Они погнали лошадей прямо в толпу. Мы кричали, пытаясь убежать. По бокам поставили ограждения – изначально они должны были сдерживать людей, но теперь нас окружили. Происходящее выглядело как согласованная акция, словно люди в черных костюмах, которые только что приветствовали шаха, договорились с полицейскими вместе выступить против демонстрантов. Совершенно иная картина, чем волнения возле Вальдбюне перед концертом «Stones» два года назад. Я снова ничего не понимала. Видимо, за последние дни и недели многое изменилось, я словно вышла из монастырского уединения и оказалась среди разъяренной, бушующей толпы. Я увидела впереди несколько окровавленных лиц, за ними с враждебной ненавистью бежали полицейские. Я осторожно отступила назад. Мне не хотелось получить по голове дубинкой или оказаться в полицейском фургоне.

– Патлатый сброд. Сегодня вечером они получат свое.

Рядом со мной стоял человек в светло-сером костюме. Я не поняла, к какой группе он принадлежал, был ли протестующим или полицейским. Меня снова вытолкнули вперед. Мой сосед снял с лица бумажный пакет. Длинные волосы и круглые очки. Очень милый вид. Неплохо.

– Сегодня планируется что-то еще?

– Встречаемся в семь вечера возле оперы, устроим парочке достойную встречу. Пойдешь?

– Ну… Да.

– Фриц.

Он протянул мне руку. Я хотела ее пожать, но он мгновенно убрал ладонь и обнял меня.

– А ты?

– Ада.

– Мы тут принесли головные уборы.

Только тогда я поняла, что на пакетах нарисованы лица шаха и его супруги.

– А.

– Значит, до вечера?

– В семь?

– Перед оперой.

Я кивнула и побежала назад.

Волшебная флейта

За несколько минут до 19.00, когда я свернула с Бисмаркштрассе на Круммештрассе, за ограждениями уже собрались сотни демонстрантов и зевак. Настроение было более приподнятым, чем днем. На всякий случай я привязала велосипед, потом передумала, завезла его во двор, осторожно вжав голову в плечи, чтобы никто не заметил. Пристегнув его к подвальной решетке, я огляделась. Двор был пуст. Ничего не двигалось ни слева, ни справа, ни на верхних этажах. Толпу перед оперой тоже не было слышно. Пока я раздумывала, что вообще здесь забыла, я вдруг очутилась в одном из первых рядов за ограждением, прямо напротив «Немецкой оперы» и ее дирижерской палочки, или что там символизирует тяжелая железная скульптура у входа. Позади тянулся строительный забор – видимо, здесь рос очередной уродливый многоквартирный дом, какими заделывали все бреши.

Мимо проехал «Ситроен 2CV» с открытой крышей. Словно в большой представительской машине, на заднем сиденье стояли два человека. У них на головах были пакеты с изображениями шаха и Фарах Диба, и они грациозно кланялись под аплодисменты ликующей толпы. Может, это даже весело. Я оглядела пеструю толпу демонстрантов и зевак. Не все были молоды, некоторые держали в руках яркие газеты, где любознательному читателю рассказывали о роскошной жизни правящей четы, будто сказку из «Тысячи и одной ночи», а иные сжимали кулаки в ожидании первых отрядов полицейского оцепления, наступающих с другой стороны. Постепенно толпа начала скандировать.

– Убийца, убийца, убийца.

– Шах шах шашлык.

Чем ближе подходила полиция, тем больше слева и справа вступало голосов.

– Ге-ста-по! Ге-ста-по! Ге-ста-по! Ге-ста-по! Ге-ста-по! Ге-ста-по!

Полицейские побежали к деревьям, куда залезло несколько молодых людей, повалили их на землю, вытащили дубинки. Нескольких зевак у нас за спиной оттолкнули от забора – очевидно, полиция подобралась и сзади. Лозунги звучали все громче.

– Пушечное мясо, – рассмеялся мужчина в форме рядом со мной.

Толпа распалялась.

В полицию полетели первые помидоры.

– Свиньи! Грязные свиньи! Фашисты!

– Наш свободный город не рад диктаторам! – закричал рядом со мной школьник максимум лет шестнадцати.

Полицейские выстроились цепью вдоль ограждений. Некоторые держали руку на кобуре пистолета, другие приготовили дубинки. Глядя в их застывшие лица, я задалась вопросом, какая сторона боится сильнее. Но в их глазах читалось холодное напряжение. Уже потом я подумала, что именно в тот момент страх превратился в ненависть. Мне следовало уйти. Время было самое подходящее. Но меня тоже охватило всеобщее возбуждение. Я не думала. Я стала частью толпы. Я с ней дышала, я с ней кричала, охваченная восторгом коллективного безумия.

Под всеобщий свист и улюлюканье на двух двухэтажных городских автобусах привезли персов, избивавших студентов возле мэрии. Они снова расположились с плакатами прямо у входа. Полицейские сказали им идти к входу в метро. Следом полетели пакеты с краской, помидоры и яйца.

С нашей стороны полетел камень. И чуть не попал в полицейского. Они продолжали неподвижно стоять перед нами, словно только и ждали команды, как свора хорошо обученных собак. Я тоже подумала: свиньи, свиньи. Откуда взялся камень? Я обернулась, но у меня над головой уже летели следующие плюс несколько черных деталей, похожих на маленькие колеса или ролики. Очевидно, метатель находился за строительным забором, у нас под ногами брусчатки не было. Демонстранты принесли помидоры и яйца, но камни?

Тем временем я встречала все больше лиц из университета.

– Привет.

Мне кивнул молодой человек. Я видела его на каком-то семинаре по романистике, но имени вспомнить не могла. Светлые брюки, красная рубашка, усы. Чуть мягковатый, подумала я, но приятный, вместе с какой-то девушкой, наверное, подругой. Она явно нервничала.

– Пошли, мы уходим.

– Сейчас.

– Их разозлили, пойдем.

– Хочу посмотреть, что будет.

Я нерешительно взглянула на них. Он ее обнял.

– Здесь слишком тесно. Мне не нравится. Зачем это нужно? – сказала она.

Он быстро поцеловал ее в лоб. Видимо, они давно вместе.

– Я пошла. Я устала.

Он погладил ее по голове. Я наблюдала как зачарованная. Они были едва старше меня и уже казались такими взрослыми. Он кивнул.

– Я быстро.

Она поцеловала его и протолкнулась мимо меня. Может, я встречу здесь Ханнеса? Я встала на цыпочки и осмотрелась. Стоявший рядом студент улыбнулся. Я как раз собиралась спросить, на каком семинаре мы виделись, когда заметила в нескольких метрах кудрявого блондина с дневной демонстрации. Долговязый и в очках – точно он.

– Фриц, – крикнула я, размахивая рукой. Он отреагировал с опозданием, будто не сразу меня узнал. Я уже стояла рядом.

– Ада, мы виделись днем.

Худое лицо просияло. Ясные глаза. Плут. Уленшпигель. Имя Тилль подошло бы ему лучше, чем Фриц. Интересно, он хорошо целуется?

– Как я мог тебя забыть, принцесса?

Вечер спасен. У него были чуть покрасневшие глаза.

– Есть что покурить?

Идея накуриться на глазах у копов показалась мне непревзойденной.

– Ну и какая ты после этого невеста?

Он вытащил из кармана палочку, зажег и протянул мне.

– Похоже на обычную сигарету, – сказала я.

Мы рассмеялись и помахали копам. Я попыталась найти взглядом парня с романистики, но он исчез. Плевать, теперь у меня есть компания плюс авантюрные декорации с настоящей правящей четой.

– Там. Едут! – крикнул Фриц.

Действительно, приближалась колонна черных лимузинов.

– Ха-ха, шестисотые «Пульманы», разумеется, за казенный счет, благородные погубят мир. Только глянь на этих чудаков. Хотел бы я знать, скольких они сегодня посадили, похитили или расстреляли. А Берлин расстилает перед ними красную дорожку.

Значит, вот как выглядит «Мерседес Пульман», предмет восхищения пастора и отца. Сзади снова полетели камни. И те странные черные штуки.

– Что это? – крикнула я, едва слыша собственный голос.

– Похоже на резиновые кольца! – крикнул в ответ Фриц.

– Откуда они их берут?

– Не знаю, не удивлюсь, если за забором стоят штатские, чтобы немного подогреть обстановку.

– Свиньи! – завопила я во все горло.

– Свиньи! – заорал Фриц и рассмеялся.

Мы были идеальной командой, и я уже чувствовала между ног, что все впереди. Торопиться некуда, думала я, наслаждайся медленно и спокойно.

«Пульман» плавно остановился. Подскочившие телохранители открыли двери. Их высочества были встречены пронзительным свистом.

– Шах шах шашлык, шах шах шашлык.

– Автономия Тегеранского университета! – завопил кто-то рядом со мной. Казалось, у него вот-вот разорвется сонная артерия.

– Свиньи, отпустите задержанных студентов.

Толпа забурлила. Люди цеплялись друг за друга, выкрикивали хором лозунги.

– Убийцы, убийцы, убийцы, убийцы…

Дымовые шашки, яйца и камни не долетели до их высочеств. Телохранители быстро затолкали их в здание оперы.

– Дымовые шашки сделали мы, – прошептал мне на ухо Фриц.

Я глянула на него. Похоже, он кое-что умел.

– И это все? – спросила я, слегка подмигнув, словно подначивая его уйти восвояси. Казалось, он еще не совсем готов.

Но стоило нам двинуться прочь, как все вокруг застыли. Чуть правее полицейские перелезли через ограждения, схватили студентов и повалили на землю. Один попытался освободиться, но получил по голове твердой резиновой дубинкой.

– Эй! Фриц! Ты видел? Они с ума сошли?

Фриц начал нервно подпрыгивать. Дымовая шашка перелетела через ограждение прямо в толпу. Я видела, как нагнулся полицейский, собираясь швырнуть в нас еще одну. Рядом со мной склонился, защищая внука, пожилой мужчина. Видимо, они не заметили, что среди нас были не только демонстранты.

– Нужно выбираться! – крикнула я.

Фриц вдруг опустился на землю.

– Садитесь! – громко закричал он. – Садитесь. Устроим сидячую демонстрацию. Если мы уйдем от конфликта, и они должны будут остановиться.

Полицейский перемахнул через решетку и ударил его. Фриц закрыл руками голову. Полицейский пнул его по почкам. Фриц согнулся пополам, даже не пытаясь обороняться. На него снова обрушилась дубинка. Все вокруг вскочили. Копы наступали с обеих сторон. Они избивали всех подряд, без разбора. Люди в панике пытались бежать. Я хотела увернуться, но толпа увлекла меня, и я споткнулась о лежащее тело. Прочь отсюда, прочь. Со всех сторон была полиция. Мы оказались в ловушке. Нас били, пытаясь разделить: направо, в сторону Круммештрассе, и налево, к Зезенхаймер. По краям ждали новые бойцы, они швыряли демонстрантов на землю, и те с окровавленными лицами возвращались в толпу. Где-то зазвучал мегафон.

– Говорит полиция. Просим немедленно очистить территорию. Очистить территорию.

– Да как, идиоты? – закричала женщина рядом со мной.

Полный абсурд. Они велели уйти, но при этом держали нас в окружении. Выхода не было.

– Помогите! Помогите!

Крики раздавались откуда-то сзади. Я не видела, что происходит. Когда обернулась, передо мной стоял полицейский. Он с оцепенелым взглядом занес дубинку.

– Выпустите меня отсюда! – крикнула я. – Я же хочу уйти, неужели не видите? Выпустите меня.

Он был едва ли старше меня. Еще два-три года назад мы могли сидеть в одном классе, перед одними и теми же идиотами-учителями и сдавать одни и те же дурацкие экзамены. Но теперь он стоял передо мной, готовый разбить мне голову. Он замер посреди движения, высоко подняв руку над головой. Я прошмыгнула мимо, увидела его лицо, тот же страх в глазах. По лбу текла кровь. Что-то меня все же ударило, я не знала, что именно. Я перепрыгнула через ограждение, двое полицейских схватили меня и потащили по асфальту, потом подошли еще двое, взяли меня за ноги и швырнули обратно в толпу, словно животное в скотовозку. Я пролетела над белыми фуражками, оказалась на другой стороне и снова попыталась проползти под решеткой. Один хотел наступить сапогом мне на руку, но я успела отдернуть ладонь и снова вернулась в толпу. Теперь с обеих сторон стреляли из водометов. Люди корчились, падая друг на друга. Несколько человек попыталось перелезть через строительный забор. Я пробилась к ним, поставила ногу на подставленную руку, забралась на дощатый забор и перевалилась на другую сторону. Я неслась со всех ног. Слева и справа тоже кто-то бежал. Мы вышли со стройплощадки на Круммештрассе. На земле истекали кровью люди, корчились от боли студенты. Из мегафона звучал сердитый голос. Я не могла разобрать слов.

– Полицейского зарезали. Они убили полицейского! – кричала женщина рядом со мной. Теперь громкоговорители и мегафоны надрывались со всех сторон. Всюду голоса. Я не знала, откуда они доносятся и кому принадлежат, только думала: все, конец, теперь они всех нас прикончат. Под слепящим светом я бросилась во двор. В окнах никого. Крысы. Проклятые крысы. Дрожа, я отстегнула велосипед и вскочила в седло. Когда я выехала со двора, за мной побежали студенты, а за ними – мужчины в серой форме. Я дернула руль. Падая, я увидела студента, который говорил со мной в толпе, его красную рубашку было заметно издалека. Он исчез в одном из дворов. Полицейские побежали за ним. Я не успела проехать и тридцати метров, когда за спиной раздался хлопок. Потом еще один. Я ехала дальше. Прочь. Как можно скорее.

На следующий день об этом написали во всех газетах. Неужели два выстрела, услышанные мной во время бегства, предназначались убитому студенту? И парень в красной рубашке, пробежавший мимо меня в один из дворов, был Бенно Онезоргом? Я никак не могла поверить, пока не увидела в газетах его фотографии. Я стояла рядом с ним, видела страх его жены – я прочитала в газетах, что они были женаты и она ждет ребенка.

В следующие дни город горел. Во все стороны полетели камни, разбивая стекла издательского дома Шпрингера. Обе стороны были вооружены.

В кругу близких

Через несколько месяцев, в феврале 1968-го, компания собралась снова. В последнее время они всегда устраивались у телевизора с пивом и бутербродами. В новостях по-прежнему мелькали кадры большой демонстрации против вьетнамской войны на площади Курфюрстендамм. Все молча пялились в маленький экран.

– Ты тоже ходила? – спросила мать.

Я покачала головой.

– А то была бы просто умора.

– Аду сейчас покажут по телевизору? – взволнованно крикнул Спутник.

– Нет, мальчик, а теперь марш в кровать.

Обиженный Спутник попрощался коротким взмахом руки. Пока он поднимался по лестнице, мать наклонилась ко мне:

– Он так тобой восхищается. Его стаааршая сестра, понимаешь.

Я рассеянно кивнула. После моего прославленного возвращения быстро последовали первые меры по интеграции. Пропасть незаметно расширялась день ото дня, от недели к неделе, и мы, сами того не осознавая, оказались по разные стороны, став еще непримиримее, чем прежде, только бежать мне теперь было некуда. Я чувствовала себя еще более чужой, чем раньше, и неважно, смотрела ли я в их лица или в зеркало.

Дядя Ахим прочистил горло.

– Дорогие люди, вы же еще почти дети, что с вами такое?

Все посмотрели на него выжидающе.

– В смысле чего вы вообще хотите? Ведь это не может быть правдой, это все полный бред.

– Нет, Ахим, – к моему удивлению, его перебила тетя Аннелиза. – А теперь, пожалуйста, пусть выскажется Ада.

Я так удивилась, что сначала ничего не могла придумать. Вообще ничего. Больше всего меня интересовало, почему я снова с ними торчу. Неужели действительно больше нечем заняться?

– В смысле? – уточнила я.

– Ну, ты же молодежь.

Так я перестала быть Адой. И стала молодежью, частью целого, и одновременно редким экземпляром, выпущенным для осмотра и изучения, точно животное на отстрел. Животное, с которым потеряли связь, если она существовала вообще. В телевизоре появился ведущий популярного музыкального шоу. Все снова уставились на экран. Даже мои родители, хотя я никогда бы не поверила, что они на такое способны, – или может, они так вели себя просто из вежливости?

– Смотри, Отто, – крикнула мать. – У него же парик, поверить не могу!

– Конечно, поэтому его и называют Паричком, – спокойно отозвался отец.

– Петера Александера? – не на шутку всполошилась тетя Аннелиза.

– Да, – ответил отец.

– Он носит парик? – заволновалась и тетя Гертруда.

– После Адольфа нашим следующим, правда, чуть более скромным гостем станет…

Дядя Шорш расхохотался:

– Немного соседских любезностей, так сказать, в отместку за Бетховена.

– Петер Александер – австриец? – спросила тетя Аннелиза.

– К сожалению, этого нельзя отрицать.

– А Бетховен – нет?

– Аннелиза, я тебя умоляю, он же из Бонна, – сказала моя мать.

– Тише, дорогая Сала, спокойно – ты уж прости, что вмешиваюсь.

Дядя Ахим не любил, когда критиковали его жену.

– Ну, зато здесь всегда узнаешь что-нибудь новенькое, – заметил дядя Герхард.

За последние месяцы он постарел лет на двадцать. Когда отец открыл бутылку белого вина, на экране появился маленький мальчик с аккуратным пробором, звонким голосом и серьезным лицом. Он начал выступление. Похоже, некоторым членам компании хит был знаком – они мягко покачивались в такт музыке и тихонько подпевали. Зрелище оказалось страшнее любой «Комнаты страха». Здесь не было ни преувеличений, ни иронии, их лица оставались серьезны, убийственно серьезны, пока они слушали послушного мальчика с экрана.

Мама

Не нужно плакать о сыне

Мама

Судьба сведет нас однажды

Мама

И жизнь приносит лишь горе и боль

Дядя Ахим описал рукой круг, словно приглашая всех присоединиться, что они по его сигналу и сделали.

Тогда я думаю лишь о тебе,

О, мама, ведь за меня молится сердце твое.

Когда умолкли последние такты, все замерли в тишине. Я тогда и не подозревала, что это песня из их юности, что нацисты подпевали ей столь же проникновенно, как сейчас дядя Ахим. Погрузившись в мысли, все пялились в пустоту. Я беспокойно заерзала на стуле. Что сейчас произошло? Неужели это мои родители? Неужели это их друзья? Казалось, все они, кроме дяди Шорша, страдают преждевременным трупным окоченением.

– Ах, какая прелесть, – сказал дядя Ахим.

– Действительно, трогательный мальчишка, – согласилась тетя Аннелиза.

– Да, очаровательно, – добавила тетя Гертруда.

– И эта детскость, правда? Чистое, неподдельное детство на лице, – продолжал дядя Ахим.

– Чистое, неподдельное детство? Ахим, ты же не серьезно, я тебя умоляю.

– Да, я как-то тоже на знаю… – Отец принял сторону своего друга Шорша. – Немного слащаво. Очередной карапуз.

– Ага, зрелище для стариков.

– Стариков? Да что с вами сегодня? Дорогие мои! Не позволяйте духу времени дуть вам в лицо! – Дядя Ахим сердито вздрогнул. – Это не Бетховен, но вполне милый шлягер в отличие от тупых и агрессивных негритянских перестуков. Дрыгающиеся психи, целое поколение сорвалось с цепи и хочет растоптать наши главные ценности!

– Какие именно ценности, скажи, пожалуйста? Мне очень интересно, дорогой Ахим.

– Я хочу сказать, – снова вмешалась тетя Гертруда, – хочу сказать, только подумайте, например, о матери того бедного мальчика.

– Какого еще бедного мальчика? – уточнил дядя Ахим, слегка раздраженный дополнением тети Гертруды.

– Ну, который недавно умер, как там его звали?

– Бенно Онезорг. – Все испуганно на меня посмотрели, словно забыли о моем присутствии. – И он не умер, его застрелили. Точнее говоря, убили.

– Онезорг, ну и фамилия, нет, правда, звучит жутковато, – сказал дядя Герхард. Качая головой, он потянулся за бутербродом. Тарелка оказалась пуста.

– Ой, – произнес он.

– Убийство? Еще ничего не доказано. Я считаю это злонамеренной инсинуацией. Клеветой, – сказал дядя Ахим.

Я подумала о его дочери Петре, совершившей в прошлом году самоубийство, и спокойно подняла голову.

– Да, ты-то там, слава богу, был.

– Ада, пожалуйста, – сказала мать.

– Убийцам, – сказала я, – или тем, кто знался с убийцами, этого не понять. Каким образом?

Думаю, я сказала это совершенно спокойно, почти вежливо. Деловым тоном, абсолютно без вызова. Я видела, как замерла мать. До сих пор не могу себя простить. До сих краснею от стыда, вспоминая тот вечер, но в тот момент не возникало вопроса, правильно я поступаю или нет, я просто не могла иначе. Я считала виновными их всех. Всех, всех, всех. Я не хотела и не могла делать различий, я даже точно не знала, в чем их обвиняю, но знала одно: они все ужасно виноваты, и с ними я, навсегда, даже если этого не хочу. Господин пастор посмотрел на меня так, словно я угрожала поджечь его церковь и бросить его вместе со всей компанией в огонь. Когда шах приехал в оперу, нас всех заперли за решетками, будто овец? Их не интересовало. Поэтому мы не могли выполнить приказ и очистить территорию? Их не интересовало. Первые камни были брошены засланными провокаторами? Их не интересовало. Полиция кромсала толпу, как ливерную колбасу? Наступая прямо на людей, лежавших на земле? Их не интересовало. Услышав ложь о зарезанном полицейском, остальные принялись в слепой ярости колотить нас дубинками и избивать, пока на наши лица не брызнула кровь? Их не интересовало. Их не интересовало, что издательство Шпрингера уже несколько недель настраивало всех против нас. Они освоили молчание столь же усердно, как гадящие голуби – наш чердак. Дядя Ахим высказался за всех, мы растоптали их главные ценности. Они хотели покоя. Хотели, чтобы никто не нарушал их молчания. Их интересовало лишь это.

– Вы не замечаете, как рядом с вами задыхаются люди?

Я вскочила. Внутри все горело – тот же разрушительный огонь, что и в их глазах. Мы сами не заметили, как подхватили их факел.

Когда все гости ушли, мать в одиночестве сидела в углу гостиной. Она смотрела в окно с таким видом, будто я живьем содрала с нее кожу. Я подошла к ней.

– Я связалась с убийцами лишь однажды, – сказала она. – Только один раз. Иначе ты бы не родилась. Я не прошу благодарности, но больше никогда не говори, что я с ними зналась. Ты не знаешь, о чем говоришь. Вы ничего не знаете. Ничего.

– Какие убийцы? Почему я бы не родилась? При чем тут я?

– Я была беременна тобой на последних сроках, тогда, в Лейпциге, и я понятия не имела, я даже не знала… – Она замолчала, начала ломать руки, хватать ртом воздух. – Неважно.

– Нет…

Она на меня не смотрела.

– В общем, мне помог один нацистский профессор, в его клинике по поручению Гиммлера убивали детей-инвалидов… Потому что… они не были достойны жить дальше. – Она остановилась. Ее голос дрожал.

Я хотела взять ее за руку. Она не позволила.

– Вы не представляете. Думаете, вы знаете решение? Вы его не знаете.

– Откуда…

– Возможно.

Она спокойно на меня посмотрела.

– В любом случае ты должна знать: произвести тебя на свет было непросто. Все имеет свою цену.

– Какую цену?

– Он знал, что я работала в больнице его коллег под вымышленным именем. Что я еврейка, ну, наполовину – незадолго до конца войны это было неважно. Сразу меня раскусил. Его жена лежала в Лейпциге, в моем отделении. Сначала мы заботились о ней вместе с Мопп, потом я одна. Я ей нравилась. Она почти не ела. Ее могла накормить только я. Никогда не слышала от нее жалоб. Особенная женщина. Замужем за чудовищем. Бывало и такое. Об этом вы тоже ничего не знаете. И чудовище сделало мне предложение. Если я буду рядом с его смертельно больной женой до ее последнего вздоха, обеспечу ей весь необходимый уход… и… – она глубоко вздохнула, – если я в письменной форме подтвержу, в письменной форме, подписавшись настоящим именем, что он помогал мне, еврейке, в последние недели войны, что он скрывал меня от преследований, был хорошим парнем, овцой в волчьей шкуре, тогда он поможет произвести тебя на свет.

Она сделала паузу.

– Нет, все было хуже. Гораздо хуже. Ты должна услышать все, и тогда… Тогда можешь меня судить.

И тогда она произнесла ту фразу.

– Я тебя не хотела.

Четыре простых слова. Нетрудно понять. Она меня не хотела. Я оставалась совершенно спокойной. Моя мать четко и ясно сказала то, что я чувствовала всю жизнь, но никак не могла выразить словами. Она меня не хотела. Наконец-то, подумала я, осознавая, как долго я ждала этого момента, пока правда болталась надо мной на тонкой нити, из которой плелась все новая ложь. Ложь обо мне, о ней, о моем отце, о Ханнесе. Громкая и тихая ложь о болоте, в котором блаженно утонула эта страна. Ложь, потому что их молчание – тоже ложь.

– Потому что… потому что… – Она опять сделала паузу, дожидаясь, пока восстановится дыхание, и твердым голосом продолжила: – Потому что вся моя жизнь была сплошной катастрофой, и я понятия не имела, каково быть матерью. Откуда, сказала ты. И я тоже могу так сказать. Откуда?

Она снова уставилась в одну точку. Самое позднее завтра утром она перестанет разговаривать. Самое позднее завтра утром растворится в сверкающем белом свете за закрытыми дверями. Но сейчас она должна говорить. Сейчас я не могу отпустить ее. Не в этот раз, думала я, в этот раз ты не убежишь. Она снова вздохнула.

– Помнишь, как мы приехали сюда из Буэнос-Айреса? Ты еще была совсем маленькой. К нам приходило двое мужчин. Одним был Отто… а другим… другим был Ханнес.

Сейчас, подумала я, держись, твое сердце должно биться дальше. Сейчас ты услышишь правду, и ты должна выдержать ее, чего бы это ни стоило. Сейчас. Любой ценой.

– Кто мой отец?

Она молча на меня посмотрела.

– Прошу…

– Сала?

Внезапно он появился в дверях. Его голос прозвучал устало. Мать повернулась к нему. Они посмотрели друг на друга.

– На кухне чисто, – сказал он.

Он произнес это беспомощно, как ребенок. Раньше он никогда не убирался. Я посмотрела на мать. Она улыбалась? Прежде чем я успела разглядеть, она отвернулась к окну, скользнув по мне взглядом.

– Да.

Да? Что значило это «да»? Момент миновал. Я его упустила. Больше мы никогда об этом не говорили. Да. Всего одно слово. Да, такое неуверенное, насколько это вообще возможно.

III. Проработка

Осень 1991-го

Дует ветер. Лето кончилось. Солнце еще греет, но скоро покраснеют первые листья. Скоро мне исполнится пятьдесят. Или я умру. Альтернатива такая. Моя история постепенно подходит к концу, но сказано еще не все, я еще могу быть моложе, пересчитать свои дни, чтобы отыграть их обратно и потерять снова. Четырежды в неделю я ложусь и обвожу время вокруг пальца, собираю и разбираю его, складываю в коробки и передвигаю. Будто как-то могу на все это повлиять. Нет, такого я даже не воображаю. Я и я. Далеко друг от друга. Наблюдающая Ада мне не доверяет и уходить не желает.

– Добрый день.

– Добрый день.

Я захожу, миную занавеску, за которой иногда прячутся другие пациенты, перепуганные звонком, если он вовремя не закончил их сеанс. Не встречаться с предшественниками – неписаный закон. Там. Там кто-нибудь есть? Как же злит, когда качается тяжелая золотая бархатная занавеска, когда я понимаю, что пара рук с другой стороны панически сжимает ткань. Может, остановиться, сорвать занавеску и увидеть за ней испуганное лицо? Может, там скрывается мой собственный страх? Сейчас мое время. Оплачено деньгами, куплено болью.

Диван еще теплый. Следы чужого пота, чужого страха. Невыносимо. Я не могу.

– Что нового?

Что нового? Я похожа на газету?

– Я больше не могу.

Усталость от жизни, мучительные подъемы по утрам, необходимость снова смотреть в это лицо, опять не нашедшее сна. Я не могу больше выносить его бесконечно глупый взгляд, чужой и упрямый, его бесконечные отказы в любых хороших чувствах, его насмешки над моими усилиями, моим беспомощным фиаско в этой ерунде, называемой жизнью.

– Я хочу закончить этот цирк.

Пусть молчит. Больше говорить нечего.

– Во всяком случае, из окна я прыгать не собираюсь. В результате можно очнуться с параличом нижних конечностей. Таблетки тоже не лучший выбор. Слишком рискованно ошибиться с дозировкой. Не хочу становиться овощем. Вешаться противно, расслабляется сфинктер, и человек обгаживается. Не лучший конец. Горячая ванна и разрезанные запястья. Вдоль, а не поперек. Легко промахнуться, как и при выстреле. Может дрогнуть рука. И в конце останется бардак. Захлебнуться? Мать рассказывала, как чуть не утонула, купаясь в Атлантике. Сначала человек борется, но, наглотавшись воды, сдается. Все проходит мягко. Кружится голова, как при опьянении. Дурман. Возможно, стоит закинуться чем-нибудь заранее. Лучше двойной порцией. Отправиться на Северное море. Гулять по илистому берегу, пока не начнется прилив.

Что такое? На улице кто-то поет? Окно открыто? Почему он оставляет окно открытым? Господи, поют фальшиво. Совершенно неправильно. Не попадают ни в одну ноту. Громко, пылко и фальшиво. На такое надо еще осмелиться. Или он этого не замечает? Что он вообще поет? O mia bella Napoli?[42] Откуда он? Иностранец? Рабочий-иммигрант? Почему проклятое окно открыто? Что там трясется у меня за спиной? Будто дрожит все кресло. Что это? Теперь он запел еще громче. Почему иммигрант поет немецкие хиты?

О мой прекрасный Неаполь,

Город у синего моря.

Да что там так трясется?

О мой прекрасный Неаполь,

На сердце тяжело от тоски.

Он ненормальный? Я отчетливо чувствую раздражающие вибрации. Что такое?

Во мне звучит мелодия,

Куда бы я ни шел.

О мой прекрасный Неаполь,

Я верность тебе сохраню.

Так. Сейчас я обернусь, даже если сверну себе шею. Мне плевать, что я не должна его видеть. Что это вообще за странный запрет. Я уже не ребенок. Могу сама решать, чего хочу. Сейчас. Что это? Он прижимает к губам носовой платок, лицо перекошено. Он смеется? Я хочу покончить с собой, а он смеется? Совсем с ума сошел?

– Вы смеетесь?

Да, он смеется.

– Как вы можете смеяться?

– А как я мог удержаться?

Он действительно это сейчас сказал? Он сказал: как я мог удержаться?

– Пока вы размышляете, как покончить с жизнью, иммигрант поет там внизу о тоске по дому.

– И при чем тут я?

– А сами как думаете?

– Нет, нет, нет. Так не пойдет. Это возмутительно. Вы точно сошли с ума. В разгар моего отчаяния вы отстраняетесь от дел, возвращая мне мой же вопрос? Действительно, отличный способ заработать на жизнь.

– Как вы сейчас себя чувствуете?

– Простите, что?

– Как вы сейчас себя чувствуете?

– Я на вас чертовски зла. Я… я могла бы… стоит ли вам это говорить? Я могла бы убить вас. Заколоть, пристрелить, разорвать на куски.

– Но о самоубийстве вы больше не думаете?

– Пожалуй.

– Отлично, тогда продолжим завтра.

Париж

В марте 68-го я отправилась на весенние каникулы к тете Лоле, в Париж. Мне нужно было уехать. Подальше от этой страны, где стало невозможно дышать. Подальше от этой семьи, для которой я стала обузой. И возможно, я хотела убежать от себя самой, ускользнуть от образа, на который я последние месяцы или годы ежедневно смотрела с растущим удивлением и все меньшим пониманием. Кем я была? Я не знала. И я не знала, как это выяснить. Каждый путь заканчивался стеной. Так было всегда? Все попытки проваливались. Я не была ни аргентинской девочкой, ни немецким ребенком, ни послушной дочерью, приносившей радость родителям, ни молодой женщиной, идущей своим путем. Я не смогла приспособиться и потерпела неудачу в сопротивлении. Я так долго искала подходящую постель, что перестала спать.

Я стояла на Лионском вокзале и задавалась вопросом, могу ли я вообще хоть кому-то понравиться, есть ли надежда стать желанным у человека, которому нигде нет места?

– Qu’elle est belle, mon Dieu[43], кто сделал те ужасные фотографии, которые прислала мне твоя мать?

Передо мной стояла Лола. Она оказалась гораздо миниатюрнее, чем я думала. Одета она была по-спортивному, а может, просто удобно, но все равно выглядела элегантно.

– Пошли. – Она взяла меня под руку. – Когда сюда приехала твоя мать, я встречала ее еще с шофером, mon Dieu, как она впечатлилась, очаровательный маленький подросток, она раскинулась перед всем миром, нет, перед ней раскинулся весь мир, так? А ты?

Я не знала, что ответить, и рассмеялась. И, как узнала позже, сдала свой первый экзамен. Лола ненавидела людей, особенно женщин, которые охотно отвечали на любой вопрос, потому что так правильно. Но столь же раздраженно реагировала и на упорное молчание, как я вскоре выяснила. Правильность и дерзость были для нее двумя сторонами одной медали и не являлись признаками независимости.

– Взрослый человек, – сказала она, – не правилен и не дерзок, не мил и не угрюм, он просто такой, какой есть, и он выпрыгивает из любого ящика, куда его пытаются запереть.

Подобные фразы она обычно бросала мимоходом, когда собеседник был меньше всего к этому готов. Все в ней казалось таким же естественным, как тончайшие ткани с едва заметными золотыми нитями, из которых она создавала свою одежду. Красота и умысел редко ладили в ее мире, а если и ладили, это грозило неизбежным разочарованием.

Мы сели в метро. Все места были заняты. Я могла ухватиться за поручень над головой, но это оказалось совершенно не нужно – вагон был настолько переполнен, что при потере равновесия я не пролетела бы больше сантиметра. Лола искоса меня рассматривала. Темные глаза искрились жизнелюбием, но разглядывали окружающий мир с неуступчивой остротой. Однажды она сказала мне, что эта тягостная, скорее неосознанная черта появилась у нее во время немецкой оккупации, когда за каждой дружелюбной улыбкой мог скрываться предатель. Сколько ей было лет? Точно меньше, чем моей бабушке Изе. Около шестидесяти пяти? По ней было сложно сказать.

– Уже не помню… погоди-ка, в первый вечер мы с твоей мамой ужинали в «Дё маго» или в «Де Флор»? Воспоминания – как бывшие любовники: чем больше они меркнут, тем сильнее мы скучаем, но и сильнее пугаемся, внезапно с ними столкнувшись. Забывать – последнее искусство, которым следует овладеть, прежде чем… ну ты понимаешь.

Она слегка пренебрежительно махнула рукой. Я посмотрела с изумлением.

– Что ты имеешь в виду?

– Regarde, mon p’tit[44], существует много, как сказать, стадий, уровней забвения? Ох, мой немецкий ужасен. Например, менее интересный уровень, или стадия, понимаешь? Когда все становится неточным. Вернее, нечетким, вариант «неточным» – недопустим. Четкость видения – как логика ума: можно кое-чего постичь, но яркий свет скрывает суть вещей. А есть немецкая амнезия, которая, par contre[45], не имеет с забывчивостью ничего общего. Забывать естественно, а амнезия – болезнь. Забывая, мы освобождаем место. Ничего не исчезает, мы просто перераспределяем, для интереса. Кто видит все, не найдет ничего нового. Если ты хочешь творить, нужен благоустроенный подвал и светлый чердак, а остальные помещения предназначены для работы.

И так было каждый день. На каждый простой вопрос из нее вырывался неиссякаемый поток мыслей и ассоциаций, накладывались, смешивались и отбрасывались самые неподходящие цвета, пока не начинала кружиться голова. И она постоянно говорила «mon p’tit», малыш, что поначалу меня ужасно раздражало, ведь еще никто не упрекал меня в сходстве с мальчиком, но со временем я поняла, что «ma petite», то есть малышка, звучало бы уничижительно, а слова «mon p’tit» повышали мой статус до титула инфанта, что мне очень нравилось, особенно учитывая присутствие в нашей семье Спутника.

Лола любила готовить «p’tit guelleton», небольшой перекус. Моя мать не слишком любила стоять у плиты, ежедневная готовка горячей еды для всей семьи было ее обязанностью. Она не возражала и была скорее «gourmande», чем «gourmet», то есть предпочитала изысканной французской кухне обильную еду, нередко с избытком сахара.

– Слишком много претензий, слишком мало еды, – приговаривала она.

– Mais non[46], значит, она забыла, как едят во французской деревне, на простых постоялых дворах, где едят routiers, как это…

– Дальнобойщики?

– Mais oui, tout а fait, mon p’tit[47], дальнобойщики. Ха, немецкий язык чудесен, эта манера составлять из двух или трех слов новое, хотя есть в этом что-то от брака по принуждению, впрочем, кто знает, возможно, такие браки – самые лучшие. Кажется, твой французский весьма хорош. Но, знаешь, я старая эгоистка и скажу откровенно. Мне просто нравится говорить тебе по-немецки. Или правильно – с тобой?

Я кивнула.

– И никогда не будь любезной, ясно? Послушные девочки – серые и скучные. Нет, мы живем, сияя. Попробуй фуа-гра. Tu m’en diras des nouvelles[48]. Роберт? С ним вечно одно и то же. Приходит, когда хочет, и никогда не уходит, когда хочу я. Un vin doux pour le foie gras, je vous prie[49].

– Voilа, твоя комната. Сала тоже жила здесь. Тогда у нас еще была прислуга, теперь это уже несовременно. Если что-то понадобится, дай знать.

Когда она захлопнула дверь, до меня долетел аромат ее духов, прохладные ноты сандала и ветивера с острой сладостью мандарина. Я приехала, или это лишь новый этап в бегстве от прошлого в поисках нового настоящего? Или я слепо брела в свое будущее по проторенной матерью дороге?

Dans la rue[50]

Прежде всего, меня поразила разница в языках. Французы ходили не «по», а «в» улице. Выходит, имелась в виду не только земля, по которой ступали ноги, – к улице относилось все, а прежде всего дома, что ограничивали обзор и одновременно направляли взгляд вверх, в небо. Париж жил своей историей, его не оторвали от прошлого, как Берлин, нет, здесь все дышало, как прежде, до 1945-го. В некоторых местах мне вспоминался Буэнос-Айрес, смутные образы, пылившиеся в дальних уголках воспоминаний. Париж и Буэнос-Айрес – куда бы я ни посмотрела, куда бы ни направила свои мысли, я повсюду встречала мать.

Освещение и погода менялись от квартала к кварталу. Апрель зажег фасады османских домов на бульварах, а после первого ливня на извилистых улочках квартала Маре между третьим и четвертым округами я попала в другую эпоху. Здесь, где-то между Бастилией и площадью Республики, не только пахло далеким прошлым, но и сохранились еврейские магазинчики, старая синагога, рестораны, кошерные и некошерные, антикварные лавки и барахолки, книжные, галереи, магазины одежды и маленькие бутики. На Сен-Мишель и Сен-Жермен люди жили на улице или в кафе.

Совершенно неважно, что носили француженки, – они не просто выглядели элегантными, они такими были. Никто не наряжался, все выглядели так, будто потратили на утренние сборы совсем мало времени – встали с постели, натянули юбку, брюки, блузку или пуловер, позавтракали по дороге кофе с молоком и круассаном в одной из бесчисленных булочных и быстро отправились дальше – энергично, но без спешки. В полдень можно заскочить в бистро на углу, немножко перекусить, juste pour grignoter, и через час отправиться дальше. По вечерам ужин в семейном кругу, у Лолы и Роберта всегда горячий и минимум из четырех блюд, а нередко из пяти или шести. Вначале всегда подавалось plat de cruditйs[51], например, простой свекольный салат с помидорами или нарезанные лапшой кабачки в масле, лимоне и чесноке, затем любимое блюдо Роберта, rillettes de veau, типичный французский паштет – Лола готовила его из нарезанной полосками телячьей грудинки, добавляя немного эстрагона, моркови, лука, гвоздики, соли, перца, сливочного масла и сметаны и капельку белого вина. Иногда подавали бульон, чтобы немного расслабить желудок, немного рыбы, чаще всего приготовленной на пару, дважды в неделю мясо, говядину или птицу, и никогда – свинину. По праздникам – фруктовый щербет, немного сыра и на десерт чаще всего фрукты или тарт татен[52], слегка карамелизированный. Роберт постоянно вытирал рот салфеткой, приговаривая: un grand repas, большая еда. При этом у него светились глаза, будто блюда были уникальными и Лола ежедневно создавала для него новую композицию. Плюс бутылка вина, почти всегда красного, к рыбе из Бургундии, к мясу из долины Роны или бордо Сент-Эстеф, Пойяк или Марго. Белое вино подавали только к устрицам. Эти обеды становились кульминацией дня, освобождая его от обыденности, объединяя сердце, душу и разум – никакого обжорства, лишь концентрат для чувств, чтобы вознаградить усилия, успокоить нервы и создать настроение для всего грядущего. Лола и Роберт казались аскетичными, но их глаза и тонко очерченные губы выдавали вкус к изысканным удовольствиям. Наконец, в библиотеку приносили кофе или чай, Роберт наливал себе дижестив – рюмку кальвадоса, коньяка или арманьяка, Лола курила сигареты без фильтра марки «Крейвен А» с открытым пробковым наконечником, из лучшего вирджинского табака, названные в честь графа Крейвена, сигареты, которые якобы полюбил в английском изгнании генерал де Голль[53]. Они просматривали самые важные газеты, доставленные курьером прямо из типографии накануне вечером, или читали книгу, переваривая день и настраиваясь на ночь. Телевизора не было.

По утрам я никогда их не видела. Думаю, они выпивали на бегу кофе, Роберт отправлялся в институт и целый день работал над своими биофизическими исследованиями, а Лола творила в крошечной задней комнатке своего бутика на улице Фобур-Сент-Оноре, создавая новые коллекции, вдохновленные сюрреализмом драгоценности, шелковые платки или новые ароматы – «Сега», чтобы разгонять ночных духов, и «Гант де Крин», чтобы их пленять.

Улица Фобур-Сент-Оноре, 93

Лола всегда была первой. В шесть часов утра она толкала тяжелую железную решетку и заходила в свое королевство. По ее словам, после войны интерьер засиял новым великолепием. Стены теперь были из красного дерева и приветствовали клиенток ощущением теплой безопасности – скорее тихая, почти уединенная комната, чем открытая сцена. Помимо яркой спортивной моды Лола вернулась к своей излюбленной игре красок, каждый раз придумывая новые, необычные комбинации, искала вдохновения в живописи, любила абстракционистов и сюрреалистов. Особенно она любила почти религиозные абстракции Пита Мондриана, его геометрические формы вдохновили ее на коллекцию женских сумок еще до Ива Сен-Лорана. Первоиздания Аполлинера и Пруста наблюдали за проектами Лолы со стеклянной витрины. Говоря о Прусте, она объяснила, что героиня его романа «Пленница» Альбертина искала платье Мариано Фортуни, как у мадам де Германт, которая чувствовала себя в наряде Фортуни слишком одетой. Лола разделяла взгляды этого персонажа, но женщина не может постоянно ходить в сдержанном черном цвете. Устав от усилий, она перешла с немецкого на французский:

– Фортуни – универсальный гений, не менее успешный художник, архитектор, скульптор, инженер и изобретатель. Он изобрел новые методы окрашивания ткани и многое другое.

Влияние его тканей – особых цветовых сочетаний парчи, бархата, тафты и атласа, переплетенных с серебряными и золотыми нитями, – чувствовалось в рисунках Лолы. Ничего, абсолютно ничего не возникает само собой, говорила она, Фортуни тоже создавал наряды на основе античных моделей, хранящие дух истории, но при этом самобытные и аутентичные.

– Он привозил ткани из Венеции, и их выставляли в Лувре уже в начале века. Вскоре после он открыл первый бутик в Париже, а потом в Лондоне, Мадриде и Нью-Йорке. Сара Бернар, Дузе, даже Лиллиан Гиш и Марта Грэм были его клиентками.

Знания Лолы превосходила лишь ее неисчерпаемая жажда новых знаний, а если ей что-то нравилось, она умела восхищаться без зависти. В крохотной комнатке за гардеробом стоял ее рабочий стол, на нем – свежий букет цветов, бумага для рисования и карандаши всех цветов. Ровно в половине девятого, когда в магазин заходили ее помощницы Клодин и Амели, она заканчивала работу, чтобы обсудить с ними предстоящие встречи. Ровно в десять приходила первая клиентка. Лола ненавидела случайных покупателей. Ее совет следовало заслужить. Если в ее убежище забредал случайный прохожий, она бросала на него короткий оценивающий взгляд, чтобы столь же быстро, вежливо, но твердо выпроводить его восвояси. Большинство приходило по рекомендации, без записи клиентов не принимали. Нельзя же ворваться на театральное представление или на концерт лишь потому, что вы размахиваете несколькими стофранковыми купюрами. Она посвящала себя каждой клиентке, словно хотела растворить ее заботы в тканях и цветах или мягко направить с протоптанных троп на новые. Эта своеобразная терапия спасала многих: новые цвета, ткани, узоры и фасоны дарили им не только новую жизнь, но и решающий импульс, толчок в направлении, куда они тайно стремились. Она читала по их движениям сокровенные сны, подобно врачу, способному обнаружить скрытые причины боли при первом же прикосновении к пациенту. Если что-то болит в душе, говорила она, эта боль меняет движения. Внутренние травмы можно определить по безжизненности, с которой некоторые люди оцепенело ковыляют вперед, убегая от судьбы вместо того, чтобы ее принять. Красота без страданий подобна гладко отполированному фасаду, за которым гниют нежилые комнаты. Нельзя работать над наружными стенами, если внутри все вот-вот развалится, и иногда достаточно одного цветка – его цвет, его аромат помогут комнате вспомнить первоначальное предназначение, и постепенно вернется остальное. Но для этого требуется не только время, но и терпение.

Когда она это говорила, я думала о своей матери, вспоминала, как она, пошатываясь, бредет с пакетами домой после магазинов и размахивает новыми приобретениями, как обвинениями, словно хочет сказать: смотри, у меня больше ничего не осталось в жизни. Я не знала, злиться мне или грустить, мне просто хотелось биться головой об стену.

– Сала написала, что ты интересуешься модой.

По моей настоятельной просьбе она теперь всегда говорила со мной по-французски. Я была рада совершенствоваться в языке подобным образом.

– Она тебе писала?

– Конечно, а ты как думала? Он была мне почти как дочь – к сожалению, своих детей у меня нет. Ну, как сказать «к сожалению»: сначала не было времени, а потом желания, каждая живет, как хочет, мы здесь не только для продолжения рода – достаточно, чтобы линию продолжила одна из сестер Пруссак. Кстати, все время задаюсь вопросом: что помешало Цесе? От Изы я ожидала в последнюю очередь, и наш отец тоже. Думаю, Жан застал ее врасплох, он был повернут на детях, черт знает почему. Ну и цирк тогда творился. Наша бедная мать в отчаянии писала мне в Париж, что отец рвет и мечет, поскольку моя сестра вышла замуж за гоя.

– А что тут такого плохого?

Лола посмотрела на меня, открыв рот.

– Ты это серьезно?

– В смысле?

– Что ты знаешь об иудаизме? Мать вообще ничего тебе не рассказывала?

– Нет. Мы мало говорим. Не об этих вещах.

– Он зажег свечу за упокой ее души.

Она молча уставилась в одну точку.

– Он не мог вынести позора: он жертвовал огромные суммы на строительство синагоги, а его старшая дочь вышла за гоя, неверующего. Для него она умерла.

– Моя мать не стала бы возражать, если бы я вышла не за католика, хотя она не пропускает ни одной воскресной службы.

– Она сменила веру? Да, мы действительно давно не виделись. Но ты все равно иудейка.

– Почему я иудейка?

– Ну это просто невыносимо, ты же вообще ничего не знаешь, mon petit. Твоя мать – иудейка, значит, ты тоже.

– А мой отец?

– Не считается.

Я посмотрела на нее с изумлением. Она рассмеялась.

– Не считается? – переспросила я.

– Не у иудеев.

– Просто безумие.

– Нет, прагматичность.

– Прагматичность?

– Pater incertus est.

– Что?

– Ты же учила в школе латынь, разве нет? Pater incertus est – отец неизвестен. Так было всегда. Мы, иудеи, – единственный народ, выживший в диаспоре, mon petit. Все изгнанные или потерявшие родину народы рано или поздно вымирали или ассимилировались с местным населением. Наша вера и наши правила нас спасли, стали нашей идентичностью, и некоторые правила основаны на простом благоразумии – всегда известно, кто мать ребенка, а вот кто отец…

Она неопределенно махнула рукой и рассмеялась. Но я не смеялась. Сама того не зная, она попала пальцем точно в рану.

– Ну, вижу, по крайней мере, в этой области ты разбираешься.

– Ты веришь в Бога? – спросила я.

– Сложный вопрос.

– В жизнь после смерти?

– Смерти? Ну и вопросы. Что сказать? Смерть – противоположность жизни, если бы жизнь продолжалась и дальше, мы бы ей не дорожили, верно? Нет-нет, однажды наступит конец, это и делает происходящее столь привлекательным. То, что нельзя потерять, ничего и не стоит.

– Значит, ты и в Бога не веришь.

– Не знаю, верю я или нет, люди всегда во что-нибудь верят, правда? И неважно, как это называть.

– Но ведь нельзя быть иудейкой и не верить в Бога.

– Нет? – переспросила она и решительно запрокинула голову. – Так было бы даже лучше.

Эта вспышка упрямства напомнила мне мать.

– А ты?

– Не знаю.

– Видишь.

– Но я не иудейка, я католичка… теперь это уже неважно, а тогда, в Буэнос-Айресе, было важно принадлежать…

– Ты иудейка, mon petit, и совершенно неважно, как часто и где тебя крестили. Это не считается, из нашего клуба выхода нет. Членство нельзя ни отозвать, ни вернуть, и твоя набожность не играет никакой роли.

– Но ведь моя мать иудейка только наполовину.

– Наполовину? Разве это возможно? Мы же не яблоки, которые можно разрезать пополам и сравнить, скажем, с грушами. Мы цельные, понимаешь? Иудейка наполовину. Это придумали нацисты. – Она покачала головой. – Придурки. Она правда так сказала?

Я кивнула. Лола покачала головой.

– Вы все перепутали. Неудивительно, ведь Иза слишком рано уехала от твоей матери. Я не понимала этого тогда и не очень понимаю до сих пор. Возможно, поэтому у меня и нет детей – я бы точно не смогла их оставить. Знаешь что? На следующей неделе мы приглашены на бар-мицву. Сыну Катиного племянника исполняется тринадцать. Ты когда-нибудь была на бар-мицве?

Я покачала головой.

– Значит, самое время. Пора принять твою иудейскую сторону, mon petit. Но мы что-то заболтались. Сейчас придет первая клиентка, а я совершенно не подготовилась.

Она стояла неподвижно и смотрела в пустоту.

– Что?

– Вспоминаю своего старого отца. Хорошо, что он всего этого не увидел. Умер прежде, чем рухнул мир. – Она взяла себя в руки и рассмеялась. – Если бы он узнал, что Жан из другой команды, перевернулся бы сейчас в гробу, а ведь они были такой красивой парой. Изе следовало остаться с ним, гомосексуалы часто становятся самыми лучшими мужьями.

– Почему?

– С одной стороны, они лучше нас понимают, с другой – мы лучшее прикрытие для их грехов.

– Грехов?

– Да, mon petit, понимаю: сегодня молодежь относится ко всему иначе. Главное, при всем вашем понимании не теряйте почву под ногами.

– Но ужасно же, когда людей сажают в тюрьму за сексуальную ориентацию.

– Конечно ужасно, просто чудовищно, но порой унификация бывает еще беспощаднее. Половина моих друзей – геи.

– Правда?

– Обычные мужчины воспринимают моду скорее как возможность купить расположение женщины дорогими подарками или, что еще хуже, вынудить ее на уступки. Завуалированная форма проституции. Не имею ничего против торговли телом, но ненавижу любое лицемерие, все имеет свою цену, благодарности нет ни в одном брачном контракте. У меня причин жаловаться нет, будь мужчины другими, мне бы пришлось закрыть магазин. Тем не менее я радуюсь, когда клиентки приходят без сопровождения. Помимо воображения, мода требует прежде всего терпения и сочувствия, а эти качества редко встречаются у обычных мужчин.

Видимо, я смотрела на нее с изумлением, потому что она снисходительно погладила меня по голове.

– О чем с тобой говорит мать?

– Не знаю.

– Не знаешь? Как так? А отец?

Я смущенно вжала голову в плечи. Лола посмотрела мне в глаза.

– Я видела его лишь однажды. Маленького Отто. Как говорят у вас в Берлине? Маленький, да удаленький?

Мы рассмеялись.

– Селестина – она тогда была нашей горничной, уникальное существо, просто необыкновенное – открыла ему дверь, а он стоит в мундире вермахта, широко расставив ноги. Только представь. Разгар войны, и немецкий солдат в еврейском доме. Думаю, бедняжка не знала, свалиться ли в обморок, или захлопнуть дверь прямо у него перед носом.

– А потом?

– Она его впустила. У нас открытый дом. Но поверь, ей пришлось нелегко. Нацист, сказала она. До сих пор помню. Она в шоке. Наверное, испугалась. Пришлось объяснить ей, что он точно не нацист, но к тому моменту он давно уехал и, наверное, лечил раненых товарищей в каком-нибудь полевом лагере.

– Каким он тогда был?

– А ты не видела фотографий?

Я покачала головой.

– Только юношеское фото школьных времен, еще с волосами на голове.

Лола рассмеялась.

– Красавцем он не был и чуть маловат ростом. Но я редко встречаю такую энергетику. Его пронизывала сила воли, но при этом удивительная чувствительность. Мягкий взгляд, да, я помню его мягкий взгляд.

Я провела день в Люксембургском саду, наблюдая за пожилыми дамами с собачками на поводках, столь аккуратно постриженными, как и хозяйки. Я гуляла по улочкам Латинского квартала. На одном из фасадов было написано густой белой краской: «Под булыжниками мостовой – пляж».

Фотография

В газетах появились фотографии студенческих демонстраций. Студенты захватили Сорбонну, требовали перемен и выражали солидарность с рабочим классом.

Когда мы вернулись после ужина в библиотеку, Лола попросила меня показать фотографии матери. У меня было лишь одно семейное фото, сделанное вскоре после последнего переезда, с надписью «Хайнбухенштрассе, 1964» на обороте. Из-за постоянных смен жилья мы называли дома по улицам, на которых жили: Вельфеналлее, Гральсриттервег, Хайнбухенштрассе. Фотография была необычная. Спутник сидел на маленьком дереве, кажется, на яблоне. Никогда не интересовалась ботаникой, даже Бонзо не смог меня надолго увлечь. Под деревом стояли мать, отец и я. Родители крепко обнимались, я стояла чуть поодаль и смотрела наверх. Наши ноги словно обрубили, искалечив туловища нижним краем снимка, но, возможно, так казалось только мне.

– Посмотрим, – сказала Лола.

Она молча рассматривала фотографию. Я беспокойно заерзала на кресле.

– Роберт, пожалуйста, дайте свои очки.

Мама рассказывала, что они обращались друг к другу на «вы». Обмен очками оказался еще одним признаком близости в этом браке на любовной дистанции – самом необычном из всех, что я видела.

– Пожалуйста, любовь моя.

– Вы – сокровище.

Роберт подмигнул мне, его глаза сияли умом и любопытством.

– Посмотрите сами.

Она протянула Роберту снимок и очки. Он тоже не торопился. И наконец глубоко вздохнул.

– Потрясающе.

Я не осмелилась уточнить, что именно их так впечатлило.

– Сколько Сале сейчас лет, mon petit? – спросила Лола.

Я быстро подсчитала.

– Кажется, сорок девять.

Лола на мгновение подняла взгляд.

– А родилась она?

– В 1919-м, – быстро ответил Роберт.

– 1919… получается, ей тогда было… Господи, девятнадцать… Девятнадцать лет?

Роберт кивнул.

– Двадцать три, когда она попала в Гюрс.

– Двадцать три, – повторила Лола. – Она тогда еще хотела просто уехать. Мы предложили ей поехать с нами в Ла Вульт. Замок в Ардеше. Ла-Вульт-сюр-Рон, его тогда только купила Катя Гранофф. Абсолютное безумие, но нас это спасло.

– А почему она не захотела поехать с вами? – спросила я.

– Думаю, испугалась. Она хотела добраться до Марселя и уплыть оттуда в Америку. В Америку, – сказал Роберт.

Стало тихо. В их словах всегда звучала легкая ирония, они ненавидели все тяжелое, но сейчас я видела груз прошлого на их плечах.

– Иза тогда сидела в камере смертников в Мадриде, потому что боролась с режимом Франко, а наша мать… Последние новости пришли из гетто в Кутно.

– Кутно?

– Под Лодзью, где мы жили. Мать родилась в Кутно и вернулась туда после смерти отца. В Лодзи мы могли свободно жить как иудеи, мой дядя импортировал из Манчестера первые электрические ткацкие станки, и из подсобки его крошечного магазина выросла большая суконная фабрика. – Она выпрямилась и повернулась к Роберту:

– Chйri, на следующей неделе мы с Адой собираемся на бар-мицву к внучатому племяннику Кати. Она не имеет ни малейшего понятия об иудаизме. Это нужно менять. Ты ее полюбишь, mon petit, у нее одна из лучших галерей в Париже. Во время войны она хотела купить замок Ла-Вульт для своих художников. Он был совершенно ветхим. Господи. Но потом явились бельгийские солдаты и его реквизировали. Для нужд войны, какая-то такая чушь. А Катя? Ей удалось заставить их сделать ремонт – под ее руководством. Уму непостижимо. В детстве она приехала в Париж из Петербурга. Богатая семья, потерявшая все во время революции. Ребенок беженцев. Она никогда не жаловалась. Франция приняла меня, всегда говорит она. Она патриотичнее любого знакомого мне француза, а они тут все большие патриоты. Возможно, ты, как молодая немка, не можешь такого представить или среди вас еще остались патриоты?

– Не знаю, – ответила я и вспомнила компанию родителей. Большинство из них смело можно причислить к неисправимым, возможно, за исключением дяди Шорша. Пастор Краевский парил надо всеми с Богом и алтарным вином, а дядя Вольфи, как и многие бывшие, пытался выйти сухим из воды, изображая демократа.

– Чем вы занимаетесь в своих немецких университетах?

Вопрос Лолы вырвал меня из мыслей.

– Молодежь всюду выходит на улицы – здесь и в Америке, на севере и на юге, вы – надежда или хотя бы пытаетесь ею быть, и, хотя я не особо в это верю, мне бы очень хотелось.

Я опустила голову. Она хочет вовлечь меня в политическую дискуссию? Я не лучший кандидат.

– Я правда не очень разбираюсь и… Думаю, мне это не интересно.

Пораженная собственными словами, я уставилась на землю. Я действительно хотела это сказать? Нет, я испугалась и еще, возможно, не чувствовала собственной принадлежности к молодежному движению.

– Чем занимается твой отец? – спросил Роберт.

– Он отоларинголог.

– В больнице?

– Нет, у него своя практика.

– О… Я всегда думал, однажды его потянет к исследованиям, – сказал он.

– Да ладно, – вмешалась Лола, – он никогда не умел подчиняться.

– Что вы хотите этим сказать? Что я прислужник государства?

– Нет, вы проплываете мимо них, никем не замеченный, или… – Она рассмеялась и схватила его за руку. – Рассказать, как он попал на прием к ректору института, когда был молодым аспирантом?

Роберт отмахнулся.

– Ну уж нет, держитесь. Секретарша всегда защищала своего шефа и никого не пускала, а Роберт, вероятно, не сформулировал просьбу с должным смирением. Через несколько недель его терпение иссякло. Когда она в очередной раз покачала головой, пытаясь от него избавиться, он схватил со стола вазу с цветами и молча вылил воду на ее бумаги. На следующее утро ему назначили встречу с директором, а через десять лет он занял его стол.

– Поэтому моя секретарша не отказывает аспирантам.

Лола снова бросила взгляд на фотографию из сада.

– Сала располнела.

Это прозвучало словно упрек.

– Знаешь, как она выглядела раньше?

Я покачала головой.

– У нас не осталось фотографий из Аргентины. Думаю, она их выбросила.

– Сколько тебе было лет, когда вы переехали в Германию?

– Девять.

– И ты ничего не помнишь?

– Почти все забыла.

Лола на меня посмотрела.

– У тебя есть свои причины. У всех нас есть свои причины.

Она одним глотком осушила бокал.

– Если бы ты видела то, что видели мы, перестала бы спать. Это не упрек, но я говорю так молодым людям здесь, в Париже, когда они выходят на улицы. Многие из их требований вполне законны, но они забывают одну вещь. – Внезапно она положила обе руки на стол. – Неважно, насколько сильно я ненавижу человека, я все равно должна попытаться его понять, не принять, но понять – ради себя. Десерт?

Она встала и открыла стеклянный книжный шкаф.

– Взгляни.

Она положила на круглый столик большой фотоальбом в красной кожаной обложке, открыла его и начала листать. На фотографиях были они с Робертом среди друзей в тридцатые годы. Прогулка по Сене.

– Вот, остров Сен-Луи, слева можно спуститься к набережной с букинистами, а немного дальше – Нотр-Дам и Иль-де-ла-Сите.

Фотографии с морской прогулки, с ужина в шикарном ресторане. Испещренные серебряными прядями волосы Лолы были тогда черны как вороново крыло. Она показала на снимок.

– «Тур д’Аржан», утка в апельсине, бесподобно. Боже, Роберт, как молоды мы были. Возмутительно молоды. А вот твоя мать.

Она указала на маленькую фотографию в правом нижнем углу. Я наклонилась вперед. Она стояла, прислонившись к книжному прилавку, и флиртовала с молодым человеком. Поразительно.

– Кто это? – спросила я.

– Кто?

– Ну, мужчина, с которым она говорит.

– А, я его даже не заметила. Какая разница? Какой-то мужчина. Как видишь, твоя мать довольно привлекательна, не подиумная красотка, но весьма интересная, именно такой тип любят французы, пока не узнают, что речь о еврейке.

– Здесь много антисемитов?

– О, а где их только нет, но да, здесь, конечно, тоже, а тогда, при Петене[54], в определенных кругах это считалось хорошим тоном. Не все участвовали в Сопротивлении, хоть сейчас и притворяются, что это так. Тем не менее были и достойные люди. Очень порядочные. Но, к сожалению, никогда нельзя было сказать наверняка. В Париже чувства выражают не столь открыто, как в Берлине. Нас не слишком любили, но не более. Но когда вторглись немцы, ситуация быстро изменилась. Просто кошмар, они были повсюду: на улицах, на концертах, в операх и театрах. Для многих французов оставалось загадкой, как можно любить классическую музыку и быть чудовищем. Немцы нас этому научили. Во Франции не хотели работать с евреями, но их не убивали.

– У матери было много романов?

– Романов? Такое не обсуждают. Она была молода. А у тебя? – Я смутилась, и она рассмеялась. – Видишь? Нет, она ничего не рассказывала, а я и не спрашивала. Время было другое.

Я взяла фотографию.

– Разве это не Ханнес?

– Ханнес? Я не знаю никакого Ханнеса, кто он?

– Мужчина, которого она тогда встретила в Париже. Они встречались.

– Правда? Она ничего не рассказывала. Для нее всегда существовал только Отто. Ради него она бы в одиночку пошла на Сталинград. Но хватит разговоров о прошлом, mon pеtit, – что было, то прошло.

– Мать тоже всегда так говорит.

– Ну вот. Chйri? – Она повернулась к Роберту. – Time to go to bed[55]. Спокойной ночи, mon pеtit.

– Я только быстро отнесу все на кухню.

– Нет, оставь, я все сделаю. Роберт, будьте любезны?

Через пятнадцать минут мне пришлось вернуться, я забыла в библиотеке новую книгу. Уже собираясь открыть дверь, я услышала их голоса.

– Нет, – сказала Лола.

– Почему нет?

– Не стоит будить лихо.

– А если оно уже проснулось?

– Что вы хотите сказать, Роберт?

– Она же сразу узнала его на фотографии.

– И?

– Лола.

– Сала отдельно меня просила.

– О чем?

– Она не хочет, чтобы мы это обсуждали.

– Ребенок должен терзаться этим вопросом до конца своих дней?

– Каким вопросом?

Роберт молчал.

– Я ей обещала, и точка, – сказала Лола.

Она вскочила. Я быстро прошмыгнула обратно в комнату. Посмотрела в окно на небо. Высоко вверху висела луна, словно голый мяч. На другой стороне улицы прижималась к фасаду одинокая коляска, словно пытаясь спрятаться. Ханнес? Порой мне казалось, я вижу его повсюду. Возможно, они правы – Лола, мать, Мопп – может, это действительно не мое дело. А может, они, как и я, может, они не знают сами. Возможно, никто ничего не знает.

Бар-мицва

Синагога находилась в 4-м округе, на улице Паве. Здание слегка отступило вглубь квартала, его трехчастный фасад акцентирован двойными окнами, элегантные колонны украшены растительными орнаментами в стиле модерн. Над входом – звезда Давида. Когда мы с Лолой и Робертом вошли внутрь, меня поразила совершенно другая атмосфера, чем в католических или протестантских церквях.

– Эктор Гимар спроектировал его для русских и польских эмигрантов, – прошептала Лола. – В XIX веке здесь, в Маре, селилось большинство еврейских эмигрантов из Восточной Европы. Тогда Гимар уже построил красивые дома в 16-м округе. Он был женат на Аделине Оппенгейм из Нью-Йорка. Входы в метро в стиле модерн тоже спроектировал он.

Лола взяла меня за руку и повела к боковой лестнице наверх.

– А Роберт? – спросила я, когда увидела, что он остался.

– Нам туда нельзя.

– Как?..

– Мы сидим сверху, на галерее, – так мы видим мужчин, но они не видят нас.

– Почему?

– Чтобы мы не отвлекали их от молитвы.

– Чем?

– Угадай с трех раз.

Мы заняли места среди других женщин на галерее.

– Есть 613 мицвот, разделенных на 248 предписывающих и 365 запрещающих. Чтобы стать бар-мицвой или бат-мицвой, сыном или дочерью заповедей, нужно выучить их все.

– Наизусть?

– Ну да…

– Что значит сыном или дочерью заповедей?

– Символическое вступление во взрослую жизнь со всеми правами и обязанностями.

– Но это же еще дети.

– Раньше в тринадцать лет становились мужчиной, а в двенадцать – женщиной. Большинство умирали молодыми. Многие мицвоты практичны и просты для понимания, другие нам никогда не понять до конца.

– Что за платки носят мужчины?

– Это талит, молитвенная шаль.

– А шапка?

– Это не шапка, это кипа. Мужчины носят ее в знак того, что над ними Бог и они его чтут.

Только сейчас я заметила, что здесь не царит гробовая тишина, знакомая мне по католическим храмам. Все шептались, одни шутили, другие молились, и всеобщее внимание было приковано к Марселю, внучатому племяннику Кати Гранофф. Высоко подняв голову, он начал читать свиток на иврите. Он стоял перед ларцом в середине нефа.

– Что это?

– Читает Тору. Свиток Торы в ларце считается самым ценным имуществом каждой общины, он используется только для изучения и для служб.

Синагога заполнилась до отказа. Неф был узким и необыкновенно высоким, с двумя этажами. Все галереи оказались заняты женщинами и девочками. В отличие от мужчин, они не надевали молитвенные платки. Видимо, бар-мицва был чем-то вроде конфирмации для католиков и протестантов, но, в отличие от христиан, евреи не устраивали массового мероприятия для целой группы мальчиков и девочек. Здесь был только Марсель. Центром происходящего был он, а не раввин или другие непринужденно вошедшие мужчины. Речь шла только о нем. Живот пронзила острая боль. Я согнулась от судороги.

– Что случилось? – спросила Лола.

– Эти дни.

– Тише. Большинство еврейских женщин не ходит в этот период в синагогу.

– Чудесно, – простонала я. – Значит, хотя бы есть причина пропускать службу.

Лола приложила к губам указательный палец и тихо хихикнула. Я тоже не удержалась от смеха, хотя боль не проходила. В католической церкви все было иначе. Все безмолвно и боязливо смотрели на священника, поправляя друг друга злобными взглядами. Как-то раз мы с Оле пробрались в церковь под кайфом. Смотрели мессу с одного из задних рядов и чуть не умерли от смеха. Все постоянно оборачивались на нас с сердитыми лицами, и мы гримасничали в ответ, но никто ничего не говорил – в конце концов, в Божьем доме нельзя ругаться. Особенно абсурдным было причастие, когда все послушно выстроились в ряд и ждали, когда господин пастор прошепчет слова «тело Христово» и сунет им в рот абсолютно безвкусную облатку. Самое забавное – то, как люди открывали рот, чтобы принять тело Христово. Очевидно, большинство воспринимало происходящее буквально, некоторые широко разевали пасть, другие – едва раздвигали зубы и послушно ждали. Я видела перед собой их застывшие шеи. В христианстве человек был частью коллектива. Речь шла не о нем, а о Боге и о Его представителе на земле, священнике. С немецкой исполнительностью это стало особенно гремучей смесью. Я постоянно задавалась вопросом – следовали ли они столь же безропотно за своим фюрером? Преданные до смерти, травили газом семьи людей, молившихся сейчас в синагоге, или невинно отворачивались, позволяя им задохнуться. Что хуже? У меня снова начались менструации, и, к счастью, я захватила с собой несколько запасных прокладок. Спутник какое-то время тоже был служкой. Его чуть не выгнали с похорон из-за приступа смеха над могилой. По его словам, причина заключалась в забавных лицах скорбящих: либо им не удавалось долго плакать, либо они рыдали слишком громко и утрированно, словно там проходило соревнование за утешительный приз. Был ужасный скандал. Если бы не покровительственная длань друга родителей пастора Краевского, церковная карьера Спутника бы закончилась. Так что он снова легко отделался, хотя служить ему позволили только на свадьбах – там в отличие от похорон не полагалось лишних денег от пастора, да и смеяться было не над чем. Здесь, в синагоге, смех не запрещался. Из людей буквально струилась радость, никто не стоял неподвижно. Пока я задавалась вопросом, почему именно сейчас думаю о Спутнике или о католической церкви, запел глубокий мужской голос. Мелодия поразила меня в самое сердце. Менструальные боли моментально прошли. Потом Марсель в одиночку предстал перед собравшимися, чтобы произнести речь и прочитать на иврите десять заповедей. В конце обратился к Богу его отец.

– Благословен Тот, который снял с меня ответственность за него.

Он переложил ответственность на сына. Я не могла вспомнить ничего подобного в своей семье. Хотя они постоянно твердили, что я должна наконец нести ответственность за свою жизнь, это звучало скорее как вызов, чем как полное любви отступление или воодушевление принять эстафету. Мои глаза наполнились слезами, но я не чувствовала печали, только гнев, бессильную ярость на мать, скрывшую от меня мою историю. Слова Лолы нашли отклик. Да, я действительно ничего не знала. Мать обманула меня, виновата она. Виновата, потому что крестила меня и вырастила христианкой и аплодировала моему брату, когда он, склонив голову, вовремя звонил на службе в колокола под слова пастора Краевского. Мой отец? Виноват, потому что латал во время войны нацистских солдат, хотя следовало убить их или дать им погибнуть. Виноват, потому что молча переносил депрессии матери или накачивал ее таблетками: от успокоительных она впадала на несколько дней в полумертвое состояние, а потом медленно восстанавливала силы перед очередным маниакальным приступом. Спутник? Родился виноватым. Как и я. Но моя вина куда тяжелее, ведь у меня было больше времени.

– Мне плохо, – прошептала я Лоле. – Где туалет?

– Не знаю.

Я встала и протиснулась мимо женщин к лестнице.

Вышла наружу и дрожа прижалась к стене. Потом меня вырвало на землю. Я почувствовала взгляд. За мной последовала женщина.

– Лучше? – спросила она.

Я кивнула.

Я бродила одна по улицам. Мимо проехала полиция, огромный фургон с людьми в сопровождении мотоциклов «CRS», республиканских рот безопасности – французской полиции по охране общественного порядка. Из-за круглых черных шлемов они напоминали инопланетян, готовых захватить нашу планету.

Le Coup de Foudre[56]

На следующий день я опять гуляла все утро по Парижу, от голода сводило желудок и кружилась голова. Я остановилась возле газетного киоска просмотреть заголовки. Вчера студенты захватили Сорбонну в знак протеста против закрытия Нантерского университета. Я купила номер «Ле Монд» и на ходу прочитала, что некоторые профессора проявили солидарность со студентами. Затем полиция очистила университет. Последовали первые ожесточенные столкновения, слезоточивый газ, аресты и новые протесты. В Латинском квартале студенты дрались с полицией прямо на улицах. Теперь я жила в городе революции. Я вспомнила 2 июня в Берлине, парня в красной рубашке. Бенно Онезорга. Глупые разговоры в компании родителей. В Париже все было иначе, студенты казались более организованными. Были налажены контакты с крупными фабриками. Рабочие заявили, что проявят солидарность со студентами. В Берлине такое было бы немыслимо. Взрослые не воспринимали нас всерьез – ни как врагов, ни тем более как возможных союзников. У меня в ушах все еще звучали выстрелы в Бенно Онезорга. Колени ослабли, и я решила убраться подальше, люди вокруг вдруг показались какими-то напряженными. Мне не хотелось освежать воспоминания о берлинской полиции в Париже. Я прошла от моста Пон-Нёф до моста Пон-Руаяль, вернулась на левый берег Сены, вышла на улицу Бак мимо улиц Лей, Верней, Л’Университет. Наконец я оказалась на бульваре Сен-Жермен. Здесь было тише, и неподалеку находилось кафе «Флор». Встав перед ним, я осмелилась лишь заглянуть в окна, за которыми медленно собиралась французская интеллигенция. «На террасе собирались киношники, – рассказывала Лола, – но я не видела ни Брижит Бардо, ни Джин Сиберг, ни Жан-Поля Бельмондо». Я почувствовала спиной чей-то взгляд и обернулась. Передо мной стоял призрак.

– Хочешь есть?

Я уставилась на него.

– Кухня во «Флоре» переоценена, если действительно хочешь есть, я знаю место получше.

Я по-прежнему не могла вымолвить ни слова.

– Пошли.

Он предложил свою руку, и я взялась. Легкой походкой он побрел прочь. Я семенила рядом, спотыкаясь, пытаясь подстроиться под его ритм.

– Если тебя интересуют известные места, ты наверняка захочешь пойти в «Клозери де Лила», или уже сходила туда с тетей?

Он вопросительно на меня посмотрел. Я молча покачала головой.

– Но ты ведь там бывала? После последнего вечера с ней и твоей матерью я всегда называю его «Клозери де Лола».

Он рассмеялся.

– Нет, я знаю замечательное маленькое бистро на улице Бюси, там прекрасно кормят.

Извилистыми переулками мы дошли до Кур дю Коммерс – арки, за которой оказалось три очаровательных, переходящих друг в друга дворика.

– Кур де Роан, – сказал он. – Генрих II построил здесь несколько домов для своей любовницы Дианы де Пуатье, чуть дальше до войны была мастерская художника Бальтюса, а в заднем дворе, Кур де Коммерс, раньше стоял дом Дантона, но, к сожалению, его снесли. Мы пришли.

Золотые буквы на черном дереве гласили: «Le Coup de Foudre». Официант открыл перед нами дверь.

– Bonjour, Hannes.

Он поздоровался с ним как с завсегдатаем. Комнатка оказалась настолько крохотной, что казалось, внутри не смогут разойтись два человека. Голые столы, бумажные салфетки, яркие наивные настенные росписи, вентилятор под потолком, все немного обшарпанное.

– Здесь очень тесно, – сказал он. – Вечером местечко почти не узнать, люди в ожидании толпятся у входа и возле стойки.

Несмотря на весьма потертую обстановку, беглый взгляд на тарелки подсказал: кухня меня ждет не менее удивительная, чем человек, рядом с которым я постепенно начала расслабляться. Официант отодвинул в сторону маленький столик на двоих, и я села на стул у стены, справа от окна. На улице начался дождь.

– Сала не сказала, что ты в Париже. Мы говорили по телефону на прошлой неделе.

Они поддерживали общение тайно? Или отец знал?

– Не слышал о Лоле целую вечность. Сомневаюсь, что она была тогда рада нашей связи.

Снова этот смех, переходящий в почти нахальную ухмылку. Максимальный контраст с невинными улыбками граций, изображенных на стене.

– Здесь нет стандартных блюд, нет мучных соусов, Гийом родом из Лионне, там люди рождаются кулинарами. В любой ресторан или бистро между Лионом и Дижоном можно заходить с закрытыми глазами. В некоторых даже нет меню, два-три блюда дня, и все. Но это всегда откровение, как и здесь.

Когда я услышала, как он заказывает вареную колбасу с чечевицей и салат с копченой гусиной грудкой, меня слегка затошнило.

– Рецепт звучит менее пугающе, crиme d’amourette а la fondue de poireaux[57].

На слове amourette[58] у меня началась жуткая икота.

– Неужели дело лишь в одном маленьком слове?

Снова эта нахальная ухмылка.

– Аmourette – французское название для внутренней части телячьей кости, костного мозга, толщиной с макаронину. Это сложно и просто одновременно. Кусочки костного мозга бланшируют в подсоленной воде. – Он с деланой серьезностью поднял указательный палец. – Воду для варки не выливают, лук-порей слегка обжаривают в масле, приправляют солью, перцем и белым вином, отваривают с несколькими каплями винного уксуса, добавляют нарезанный на мелкие кусочки костный мозг, доливают немного воды и варят несколько минут. Наконец, щедро вливают сливки, снова выпаривают воду и добавляют соль и перец.

– Et voici, – объявил официант, опуская на стол дымящиеся тарелки. – Bonne continuation[59].

Икота прошла, и вместе с едой появился аппетит.

Он действительно выглядел, как бог. Le Coup de Foudre. Название бистро означало «любовь с первого взгляда», или «вспышка чувств». После еды мы пошли гулять по маленьким переулкам. Дождь закончился. Небо распахнулось. Он спрашивал, читала ли я Хемингуэя? Я не читала. «Праздник, который всегда с тобой» – одна из прекраснейших книг, написанных о Париже: двадцатые годы, Гертруда Стайн, потерянное поколение, Форд Мэдокс Форд, Джеймс Джойс, Эзра Паунд, Ф. Скотт Фицджеральд, там рассказывается о городе жизни, писателей, любви и лжи. Воспоминания там, как и любые другие воспоминания, – лишь вымысел.

– Возможно, наш единственный путь к истине.

Он остановился и взял меня за руку.

– Что бы тебе ни говорили, я любил твою мать.

Я заглянула в его глаза – в них горело ледяное пламя.

– Нет любви прекраснее утраченной. Во всяком случае, приятно в это верить. Иначе нам придется признать, какими мы были глупыми или трусливыми, и остаться наедине со своими сожалениями.

Передо мной стоял мужчина, которого я искала много лет – возможно, даже не подозревая. Я смотрела ему в глаза, я не забыла его за все эти годы, он стал частью меня, а я, возможно, была частью его. Все остальное неважно. Почему я должна пытаться вести с ним беседу, рассказывать о Сартре или бар-мицве. Все это казалось лишним.

– Попытайся простить. Любить двоих одновременно – самое жестокое, что может случиться.

– Мы еще увидимся?

– Я закончил с Парижем, улетаю завтра в Нью-Йорк.

– Возьми меня с собой.

Он положил руку мне на лоб. Большую и холодную. А потом покачал головой.

Я не заплакала. Он зашагал по набережной, перешел мост. Я просто стояла. Брошенная. Следовало ли задавать вопросы? Выдвигать обвинения? Я не знала и не узнаю никогда.

Через три дня у Лолы зазвонил телефон – звонила моя мать.

– Где ты пропадаешь? Тебя поглотил Париж?

Она пыталась говорить, как подруга.

– Скоро начнется новый семестр. Лично я считаю это не столь важным, но ты знаешь отца…

– Да? Серьезно?

Я почувствовала, как все холодеет внутри.

– Я встретила Ханнеса, – сказала я, пытаясь не утратить самообладания и не расцарапать ей через телефон лицо. Вот ты и попалась, подумала я, теперь тебе не скрыться.

– А, – сказала она и замолчала.

Ну уж нет. Я не стану унижаться и умолять о правде. Я тоже умею молчать. Возможно, даже лучше ее. Я молчала первые годы жизни, такому разучиться нельзя.

– Ну дааааа, – она быстро вернулась к обычному тону, – я признаюсь…

Она тихо рассмеялась, а у меня застыла в жилах кровь. Давай, подумала я, говори наконец, скажи, чтобы я смогла обрести покой, скажи, черт подери.

– Вообще умора, представляешь? Он звонил мне на прошлой неделе, да? Типичный Ханнес, просто появляется из ниоткуда и снова исчезает…

Помолчав, она продолжила:

– Сказал, он в Париже, и предложил увидеться. По-моему, настоящая наглость. Что он возомнил, я замужняя женщина. Нет, ответила я, но там Ада. Вы могли бы встретиться. Кажется, я дала ему номер Лолы, но давай не будем на этом зацикливаться, ладно?

Стало тихо.

– Ну так что? – снова начала она. – Что сказать твоему отцу?

– Я не вернусь, – ответила я.

Потом мы обе очень тихо, едва слышно заплакали.

Путешествие

Я не могла вернуться. Я думала об Ушке, о нашей игре. Где она сейчас? Лондон, Париж, Рим? Я одолжила у Лолы немного денег, забронировала билет на рейс до Нью-Йорка, работала в небольших отелях, иногда на кухне, иногда на стойке регистрации, какое-то время даже убиралась в номерах, забрасывала грязное белье в огромные барабаны и наблюдала за их вращением, пока не начинала кружиться голова. Скоро ли Ушка будет улыбаться мне с обложек модных журналов? И будет ли вообще. Впервые в жизни я почувствовала, что поступаю правильно. Я сама зарабатывала деньги, выплачивала Лоле долг и пыталась повзрослеть. Летом 1969 года я купила билет на Вудсток. На автобусе, автостопом и, наконец, пешком, я добралась. Вокруг бегали дети, их ярко наряженные родители передавали друг другу косяки, улыбались и расстилали одеяла, пока за полями исчезало сияющее солнце. Впереди ждали три дня свободы и музыки. Это был мой первый концерт после короткого выступления «Stones» в Вальдбюне четыре года назад. Четыре года – а мне казалось, за это короткое время я прожила несколько жизней. Тогда я не знала, сколько людей приехало в первый день, но было ясно сразу: больше ста тысяч. Рядом со сценой и впереди высились башни с тяжелыми прожекторами.

Первым выступал Ричи Хейвенс. В оранжевом дашики и белых штанах, он сидел на табурете с акустической гитарой, слева расположился ударник, справа – гитарист. Он начал, держа гитару почти возле лица, прямо под подбородком, с закрытыми глазами, будто сидел перед небольшой дружной компанией. Он играл одну песню за другой, не поднимая глаз. Он ушел, мокрый от пота, вернулся на бис, не заставлял себя упрашивать и просто продолжил играть. Потом он исчез, но вскоре снова вернулся к микрофону.

– Свобода! Знаете что? Все мы говорим о свободе, все мы о ней мечтаем. Это то, что мы ищем… Думаю, она здесь.

Он взял несколько нот на гитаре, постукивая ногой – она подстегивала его, заставляя отбивать все более быстрый и мощный ритм.

Свобода

Свобода

Свобода

Свобода

Порой я чувствую себя

Ребенком без матери.

Я вздрогнула, слушая песню с закрытыми глазами.

Иногда я чувствую,

Что почти пропал,

Далеко,

Далеко,

Далеко от дома,

Да.

На слове «свобода» стало тихо, но теперь все вскочили. Я обернулась и увидела бушующее море аплодисментов, тысячи людей двигались в быстром ритме Ричи. Слова отзывались во мне эхом, словно в заброшенном соборе.

Эй, да, да, да, да

Эй, да, да, да

Эй, да, да, да, да

У меня в груди есть телефон,

И я могу позвонить из сердца,

Когда мне нужен мой брат,

Брат,

Когда мне нужен мой отец,

Отец.

Мать,

Мать, эй, мать.

Эй, да, да, да

Эй, да, да, да

Хлопайте в ладоши, хлопайте в ладоши,

Хлопайте в ладоши, хлопайте в ладоши.

И когда его музыканты тихо подпевали «свобода» на заднем плане, все это звучало припевом из далекой дали, который прилетел ко мне и объединил с этим местом, объединил всех нас, сотни тысяч людей, в едином порыве счастья, музыки и свободы. К концу первого выступления у меня перед глазами стояла вся моя жизнь.

Кто-то дал мне таблетку. ЛСД? Почему бы и нет, мне было любопытно, а лучшего места для первого трипа нельзя было и представить. Я поблагодарила короткой улыбкой и пошла дальше.

В лесу я обнаружила несколько домов и улиц. На прилавках лежали изделия из кожи, украшения, расписанные вручную ткани – утопическая деревня, полная инопланетян.

Тем временем на сцене Берт Соммер пел «Америку» Саймона и Гарфанкела. Я посмотрела на зрителей – здесь собралось все человечество.

Около одиннадцати вечера люди наконец начали расходиться под звуки ситары Рави Шанкара. Некоторые с криками вскакивали с мест, вскидывали вверх руки или становились на колени. Я приняла таблетку и начала ждать.

Потом пошел дождь. Сначала я не обратила на него внимания, но быстро стало ясно: приближается сильный шторм. Сверкали молнии, гремел гром, но хуже всего были потоки воды, что низвергались с такой силой, будто хотели унести все палатки, людей и сцену в нескончаемый водоворот. Земля вокруг размокла, взрослые скользили по грязи, как дети, и никто не хотел уходить.

– Привет, – сказал в микрофон один из организаторов. – Мы вынуждены сделать перерыв из соображений безопасности, чтобы избежать короткого замыкания на сцене. Сохраняйте спокойствие, мы уже многое сделали и с вашей помощью сможем сделать еще больше.

Люди начали собираться небольшими группами, танцевали у костра, аплодировали рабочим сцены, охранявшим оборудование под проливным дождем.

Через полчаса меня охватило смутное чувство страха. Будто что-то зашевелилось в животе. И, словно животное, поползло сквозь кишки.

Я пытаюсь дышать спокойно. Кто-то с полузакрытыми глазами садится рядом со мной, ритмично покачивается вперед-назад, рядом с ним – красочный резной посох, между ног – барабан. Его пальцы легко порхают по натянутой коже. Закрыв глаза, я напеваю русскую колыбельную. Он медленно поворачивается ко мне, указывает на звериную шерсть на своем загривке и протягивает целительные руки. Молча, не глядя на меня, массирует мой живот. Потом протягивает что-то съедобное, сладковатый фрукт, похожий на банан, но маленький и круглый, как сморщенная лысая человеческая голова, которая начинает светиться зеленым. Пережевывая мякоть, я на мгновение чувствую горечь, которая соединяется с приторной сладостью и превращается в сухой вкус.

– Папа, – слышу я собственный голос.

Рядом с ним появляются Герман и Мерседес. В немых лицах – что-то умоляющее. Берлин превращается в Буэнос-Айрес, в монастырь в Ла Фальде, я могу говорить, петь аргентинские песни, скакать галопом с гаучо на своем коне Пьедрасе по широким лугам за стадами скота, мои груди превращаются в маленькие апельсины, снаружи поет Джоан Баэз, ее голос дрожит, она беременна, ей плевать на дождь, она рассказывает о муже, который сидит в тюрьме за уклонение от призыва, он выходит на сцену, радостно махая рукой, их объединенная энергия превращает луну в маленькие солнца, они кружат над нами, повсюду руки с зажигалками, море огней полыхает по всей долине, кто-то кричит, что огонь прогонит дождь, лицо Джоан светится красным, синим и зеленым, я вижу, как в ее животе плавает ребенок, медленно отделяюсь от тела, следую за своей оболочкой, которая выходит из палатки и идет за сцену, к маленькому озеру, сейчас светлый день, дождя нет, надо мной жаркое солнце, в воде голые люди, я раздеваюсь, сползаю вниз, в объятия мягких, как шелк, рук, зеленый переливается всеми оттенками, я вижу каждую каплю, миллионы, миллионы крошечных капель, атомов, они сталкиваются, я танцую на воде, пробковая лодка качается в открытом море, надо мной черное холодное небо, пронизанное молниями, свет простирается над землей цветными дугами, по воздуху летают поющие рыбы, по воде бьют утиные крылья, как Майкл Шрив по своей установке, у меня в животе барабанит радость, повсюду цветы, и среди этого моря моя мать, все лицо в грязи, она дрожит, скрестив руки, маленькая и беспомощная, будто боится меня, серые горы облаков сталкиваются, трутся друг об друга, скульптуры набухают, словно вот-вот взорвутся, мое сознание растекается во все стороны, пока я брожу по лесу с седыми волосами, затерянная в пространстве и времени, стихотворение, высеченное в камне, каждая буква – цветная вспышка, ведомая моей рукой.

Я смотрю на часы. Мой трип начался час назад. Всего час?

Не может быть. Прошли дни, месяцы, годы. Я слушаю и вижу музыку: «Grateful Dead», «Canned Heat», «Creedence», Дженис Джоплин, «The Who», «Jefferson Airplane», «Country Joe and the Fish», «Ten Years After», Джо Кокер, Джонни Винтер, «Crosby», «Stills», «Nash & Young». Незнакомые лица перед глазами начинают меняться, складываться заново, старик угасает, я вижу каждую мельчайшую жилку, каждый мускул под тонкой, словно бумага, кожей, передо мной индеец с лицом загорелым, как кожаные стены его вигвама, морщинистым, пронизанным трещинами, одинокие руки Джо Кокера в воздухе, крики Дженис Джоплин в ночи, быстрые пальцы Элвина Ли, разбитая гитара Пита Таунсенда, сотни лягушек выпрыгивают из озера под проливным дождем, стаями падают с неба, фигура манит меня обратно в лес, рассыпается в золотисто-зеленую пыль надежды, Франц, Хаджо, Оле, все они вырастают из Ханнеса, он со смехом подбрасывает меня в воздух, орел расправляет крылья над долиной, темный принц небес с льняными волосами Ушки, Джими Хендрикс с красным шарфом на голове, в расшитой ярким бисером белой кожаной рубашке с бахромой, глаза закрыты, голова запрокинута, звучит американский гимн, мы нежно и благоговейно сближаемся, покрытые грязью люди, искажения, обратные связи разрывают ноты на куски, как взрывающиеся бомбы, горят и рушатся дома, скребут облака из темного пепла, студенты с окровавленными лицами, обожженные солдаты, кричащие дети с оторванными конечностями задыхаются в огромном пожаре. Меня хватает крошечная ручка, я оборачиваюсь и с изумлением вижу собственное лицо, и слышу мягкий, доверительный голос:

– Я не умерла. Я не умерла. Я не и я.

За те три дня в Бетеле умерли два человека и родились еще два, каждый – новая возможность или унесенная в могилу надежда. В финале прозвучали слова Макса, фермера, который пустил нас на свою землю:

– Я фермер… я не знаю… я не знаю, как выступать перед двумя десятками человек… не говоря уже о такой толпе. Но вы кое-что доказали миру… Не просто Бетелю, или Салливану, или штату Нью-Йорк, вы доказали всему миру… Это самая большая толпа, собиравшаяся когда-либо в одном месте, мы не подозревали, что приедет столько народу, и потому возникли некоторые неудобства с водой, с питанием… Ваши организаторы проделали ради вас огромную работу и заслуживают благодарности. Но более того… Главное, что вы доказали миру – то, что полмиллиона детей, а я называю вас детьми, потому что мои собственные дети старше вас… Полмиллиона молодых людей могут собраться и три дня подряд веселиться и слушать музыку, и ничего кроме, только веселье и музыка… И благослови вас за это Бог!

Весна 1993-го

Сначала я договорилась о встрече с мамой. Мы встретились спустя девять лет в холле никому не известного отеля, в чужом городе. Разговор получился спокойный и конструктивный. Я рассказала о своей психотерапии. Попросила позволения обсудить ту или иную неудобную правду. Она кивнула. Ее мать умерла, пока я танцевала и пела на Вудстоке. Она заботилась о ней до последнего вздоха. Ей осталось в наследство немного денег, несколько картин старых мастеров, необработанные алмазы в пыльных пузырьках из-под пенициллина и ежедневные воспоминания о неудачных отношениях с матерью, бросившей семилетнюю дочь. Я взяла ее за руку. Мне стало стыдно. И впервые в жизни стыд стал хорошим, освобождающим чувством.

Со своим отцом Отто я увиделась несколько месяцев спустя, в Андалусии, где они жили уже десять лет. Он обещал ей уехать из Германии, как только перестанет работать, и сдержал слово.

В лицо ударил горячий воздух пустыни. Я пошла по желтым полоскам от винтового самолета к маленькому аэропорту. И увидела, как он стоит на террасе в белой кепке. Его тело постарело, но глаза светились. В зале прилета мы обнялись, неуверенно, словно подростки, боясь разорвать новые, еще непрочные узы. На его старом «Мерседесе» мы поехали козьими тропами к их дому. Внизу простиралось море, справа уводила в горы одинокая извилистая тропинка. Я вернула мать, но, что еще важнее, рядом со мной сидел мой отец. Он взял меня за руку. Лунный свет резко очерчивал долину – светлый штрих над горным гребнем, ясный, как сон. На горе напротив, в каком-то затерянном доме, горел свет. Как глаз кита, подумала я. Он осторожно склонился над морем, над нами и над временем.

Когда профессор открыл дверь, мне пришлось сдержаться. Я едва не бросилась ему на шею. Хорошенькая бы получилась ситуация. Я прошла мимо покачнувшейся золотой занавески и радостно плюхнулась на дыбу. Сколько часов я пробивалась здесь через прошлое к новому настоящему? В какой-то момент я перестала считать. Сквозь окно за его спиной на меня и на диван падал свет позднего лета, задевая ромбовидный узор персидского ковра на стене. Я так и не узнала, что у меня за болезнь. Неважно. Он прав, какое значение имеет ярлык, какая мне от него польза? Когда меня только принесло на этот диван, я была одним сплошным провалом: в любви, в карьере, в жизни. Я потеряла все. А теперь?

– Думаю, я влюбилась.

– Думаете?

– Нет, – засмеялась я. – Знаю.

Он молчал. Я впервые представила его ухмылку. Для расстроенной, постоянно несчастной, недовольной девицы, которая не знала, где ее место, – значительный успех. И его успех. О подобном можно спокойно промолчать. И улыбнуться. Но я рассмеялась. Смеялась и смеялась.

– Вы смеетесь.

– Да… Честно говоря, даже не знаю, как сказать. Итак… ну даааа, он… его зовут Генрих, и он глухонемой.

Он молчал.

– Думаете, это плохо?

– С чего бы?

– Ну, он не совсем глухой, точнее говоря… Знаете, в детстве он не разговаривал, в точности как я… Проблемы со слухом обнаружили совсем поздно, когда он пошел в детский сад. Он из простой семьи, у родителей не было денег на лечение, они не могли этого себе позволить, но… Он оказался очень честолюбивым, хотел зарабатывать, отказывался посещать школу для глухонемых, хотел ходить в детский сад, а потом жить нормальной жизнью, как все, хоть и понимал: для него это невозможно. Со временем слуховые аппараты совершенствовались, он научился читать по губам и лицам. Вы знаете, что глухонемым в Германии и Японии особенно тяжело понимать нас, говорящих?

– Расскажите.

– Чтение по губам – сказки, каждого слова не разобрать, к тому же некоторые люди бормочут, едва открывая рот. Поэтому глухонемые зависят от живой мимики собеседника, тут-то и кроется причина: немецкие лица слишком неподвижны. Ничего не разобрать. Никаких чувств, неподходящая страна для телепатов, которые тоже редко выступают здесь в цирке. Умора, да? Ну, в общем, у него рыжие волосы и рыжая борода. Совершенно не мой типаж. Ненавижу рыжие волосы. Когда мой брат родился с рыжими волосами, я хотела сдать его обратно, а еще сильнее я ненавижу бороды, они всегда… Ладно, избавлю вас от подробностей, но все же забавно, что мне с самого начала было плевать. У него прекрасные глаза, живое лицо, его руки умеют разговаривать, они такие… Ох, простите, звучит так банально… Они нежные. Для науки он чудо, он говорит, говорит, как вы и я, у него такая сильная эмпатия, что он даже способен понимать женщин, а ведь я уже утратила надежду отыскать нечто подобное.

Мы долго молчали, и, кажется, оба улыбались.

– Возможно, мне стоит связаться со Спутником. Думаю… Нам еще есть о чем поговорить. Ханнес теперь живет в Йоханнесбурге. Как выяснилось, в Париже он мне солгал. Хотел сделать вид, будто наша встреча случайна. Разгильдяй. Думаю, мать сделала правильный выбор. Вернее, его ведь сделала я. Забавно, да? Возможно, я туда съезжу. Кто знает?

– Да, – сказал он.

– Давайте продолжим.

Благодарности

Благодарю семью, в которой я родился, со всеми ее ответвлениями –

и ту, которая была мне дарована, чтобы я узнал, кто я такой.

Благодарю Карстена Кределя, Марию Баранков и Барбару Лаугвиц за стойкость, чуткость и терпение.

Благодарю моего агента, Сабину Пфанненштиль, и всех, кто пишет, поет, играет и рисует, – вы боретесь за лучший мир, показывая нам худший.

Примечания

1

«Майский жук, лети» – немецкая народная песня.

2

Дословно – чистый лист (лат.).

3

После действия (уже свершившийся факт, лат.).

4

Как сказать, что я хочу велосипед? (исп.)

5

Посмотри мама, посмотри, он как пьяный (исп.).

6

Мама, посмотри что происходит, мне страшно (исп.).

7

Что происходит, мама, почему он не говорит? (исп.)

8

«Любовное удовольствие длится лишь мгновение» (фр.) – строки из классического французского романса «Plaisir d’amour» («Радость любви»).

9

«А разбитое сердце остается на всю жизнь» (фр.).

10

«Roll Over Beethoven» (англ.).

11

«Jailhouse Rock» (англ.).

12

«Your Cheatin’ Heart» (англ.).

13

«Rock around the Clock» (англ.).

14

«Tutti Frutti» (англ.).

15

«Макс и Мориц. История мальчиков в семи проделках» – известное произведение немецкого поэта-юмориста Вильгельма Буша.

16

«Tutti Frutti» (англ.).

17

Джонни Холлидей.

18

Очевидно, Хэнк Уильямс.

19

Чак Берри.

20

Glück – счастье, удача (нем.).

21

Когда в дверь вошел мой младший брат… без стука (фр.).

22

Надо стучаться, ты меня понял? (фр.)

23

Я ничего не помню (исп.).

24

Дочь моя (исп.).

25

Сменим тему (исп.).

26

Франца Шуберта.

27

Эрих Курт Мюзам – немецкий поэт и драматург, видный представитель богемы. Анархист. В конце Первой мировой войны – один из ведущих агитаторов Баварской Советской Республики.

28

Социалистическая единая партия Германии.

29

В чем дело? (англ.)

30

Проваливай (англ.).

31

Цитата из комедии Уильяма Шекспира «Как вам это понравится».

32

«(Я не могу получить) удовлетворение» – песня группы «The Rolling Stones».

33

«Everybody needs somebody to love» (англ.).

34

«The Last Time» (англ.).

35

«Румпельштильцхен» – сказка братьев Гримм о злом карлике, способном создавать золото из соломы, прядя ее.

36

Мы смеялись над этим, когда должны были плакать (фр.).

37

Plцtze – вобла (нем.).

38

Имеется в виду баллада Густава Шваба «Всадник и Боденское озеро», герой которой незаметно для самого себя пересек озеро по очень тонкому льду.

39

«Позор тому, кто подумает об этом дурно» (фр.) – девиз английского рыцарского ордена Подвязки.

40

Руди Дучке – немецкий марксистский социолог и политик. Лидер западногерманского и западноберлинского студенческого движения 1960-х годов, ведущий представитель поколения немецких «новых левых».

41

Фарах Диба, Фарах Пехлеви – императрица Ирана, супруга шаха Мохаммеда Реза Пехлеви.

42

О, мой прекрасный Неаполь (ит.).

43

Какая красотка, боже мой (фр.).

44

Смотри, малыш (фр.).

45

Напротив (фр.).

46

Ну нет (фр.).

47

Ну да, конечно, малыш (фр.).

48

Расскажи мне новости (фр.).

49

Сладкое вино к фуа-гра, пожалуйста (фр.).

50

По улице (дословно: «в» улице) (фр.).

51

Овощное блюдо (фр.).

52

Яблочный пирог.

53

Очевидно, имеется в виду пребывание де Голля в Великобритании в 1940 г.

54

Анри Филипп Бенони Омер Жозеф Петен – в 1940–1944 гг. возглавлял коллаборационистское правительство во Франции, известное как режим Виши. После окончания Второй мировой войны был осужден за государственную измену и военные преступления.

55

Пора ложиться спать (англ.).

56

Любовь с первого взгляда (фр.).

57

Крем амуретт с фондю из лука-порея (фр.).

58

Любовная интрижка (фр.).

59

И вот… Всего наилучшего (фр.).

Content

Моя дорогая Ада
Кристиан Беркель

I. Воспоминания

Дневник снов

Ложный уход

В оке циклона

Сначала было братоубийство

Комод

Грехопадение

Сатана

Исход

Фамилия отца

Ушка

Другое происхождение

Гитлер

Жена Лота

Голоса

Неразлучники

Время с Мопп

Тутти-Фрутти

Сон

Возвращение

В кругу близких

Спутниковый кризис

За пределами Эдема

Нод

Стебель без листьев

Смерть от болезни

Другой

Дочь Лота

Белоснежка

Визит в Веймар

Конец начала

Вторая попытка

Филемон и Бавкида

Полуночный час

В библиотеке

Прерывание

Лицом к лицу

Рождество

Оно

Белая женщина

Кризис

II. Повторение

Осень 1990-го

Камни, из-за которых покатилось все

Карнавал животных

Ковчег

Конец начала

Бонни и Клайд

Беспошлинный ввоз

Даже королям приходится выбирать

Весна 1967-го

2 июня 1967 г

Волшебная флейта

В кругу близких

III. Проработка

Осень 1991-го

Париж

Dans la rue

Улица Фобур-Сент-Оноре, 93

Фотография

Бар-мицва

Le Coup de Foudre

Путешествие

Весна 1993-го

Благодарности

Примечания