Федерика Де Паолис

Несовершенные

Federica De Paolis

Le Imperfette

Copyright © 2020 DeA Planeta Libri S.r.l. 2020

Published in the Russian language by arrangement with MalaTesta Literary Agency, Milan and ELKOST International literary agency, Barcelona

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2022

Нужно возвращаться к пройденным шагам. Повторять их, прокладывать рядом новые. Нужно начинать путешествие заново. Всегда.

Жозе Сарамаго. Путешествие в Португалию

Посвящается моей матери, которой я доверяю и сознательно, и слепо

Ветер с ревом бил в стекла, хотя буквально только что в долине, на автостраде, словно насвистывал песенку. Выходить из машины было страшновато: казалось, ветром может оторвать от земли. Правое переднее колесо заблокировалось. Анна включила заднюю передачу, нажала на газ, но сцепления с обледенелой дорогой так и не произошло. Двигатель ревел впустую, как на холостом ходу.

Она рывком открыла дверцу, поставила ногу на землю; велюровая балетка утонула в ледяной луже. Вынула ногу из лужи, захлопнула дверцу, огляделась. Вытряхнула подгузники Наталии из пакета и обернула ими одну ногу, промокшую, а полиэтиленовой упаковкой от подгузников – вторую. Схватила телефон, но сети не было: связь пропала, когда она начала подниматься в горы. Сердце колотилось уже бог знает сколько времени. От страха.

Она это заслужила. Будь она более внимательной, заботливой и бдительной, не оказалась бы сейчас здесь, – в чем в глубине души ни минуты не сомневалась.

Анна выбралась из машины, и ее окутало ледяным облаком. Наклонилась, увидела вывернутое колесо, застрявшее в ограждении. Мимо проехал белый пикап, и она замахала руками, закричала, подпрыгивая на месте: «Помогите!» – но ее охрипший голос канул в пустоту. Пикап скрылся за поворотом. Она побежала следом, сделала несколько неуклюжих шагов, но подъем дороги и морозный воздух не давали дышать. С пересохшим горлом она упала на колени, глядя на огни в долине и не понимая, сколько времени понадобится, чтобы добраться отсюда до гостиницы; она была не в состоянии определить расстояние. Обернувшись к своей «панде», она заметила горящие фары и пошла в обратную сторону. Вынула ключи из замка зажигания, включила сигнализацию. Если кто-нибудь поедет мимо – решит, что машину бросили. Может, даже начнут искать водителя.

Гвидо ждет ее.

Анна накинула капюшон, сунула руки в карманы и быстрым шагом пошла вдоль обочины. От пакетов почти сразу пришлось избавиться, потому что пластик скользил по обледенелой дороге. Вдалеке послышался гул мотора, потом сделался громче, и вот показался с трудом тащившийся по дороге джип с лыжами на крыше. Анна, раскинув руки, выбежала на середину дороги под прицел дальнего света и не выходила из этого светящегося конуса, пока машина не остановилась. За рулем сидел светловолосый мужчина со стрижкой коротким ершиком и тяжелым взглядом, лыжный шарф-труба прикрывал его подбородок. Он слегка опустил стекло.

– Помогите, пожалуйста, мне нужно наверх, подвезете меня?

Мужчина склонил набок голову, и выражение его лица смягчилось. Подавшись вперед, он глянул на ее балетки.

– Ist das Auto deins?[1]

– Что?

Анна вцепилась пальцами в стекло. Зубы стучали от холода. Мужчина, не отвечая, изучал ее. Потом, неопределенно мотнув головой, наконец разблокировал двери. Анна забралась в машину с пассажирской стороны и, осторожно устроившись на сиденье, поблагодарила. Мужчина включил заднюю передачу и, прищурившись, тронулся.

– Куда мы? – крикнула она, но мужчина сделал ей знак молчать и бросил взгляд на заднее сиденье. Анна обернулась и увидела женщину, которая сидела, обнимая уснувшего у нее на коленях ребенка. Одна рука у него свесилась, рот приоткрылся. Мальчик лет четырех, примерно как ее сын. Анна сглотнула, чтобы не заплакать. Женщина озадаченно глядела на нее. Светлые волосы, неприметное серьезное лицо.

Мужчина продолжал ехать задом. Анна, не сдержавшись, сжала рукой его колено:

– Почему назад? Мне нужно туда, отвезите меня наверх, наверх!

– Ist es deins? [2] – спросил он, останавливаясь и указывая на ее «панду», уткнувшуюся носом в ограждение.

– Да, это моя машина, но я не могу сейчас на ней ехать! Мне надо наверх, отвезите меня туда, пожалуйста!

Она наморщила лоб, потом обернулась назад и умоляюще заглянула в глаза женщине. Та смотрела с неподдающимся расшифровке выражением, голова ребенка свесилась вниз.

– Please, bring me up[3], – перешла она на английский, но мужчина, не слушая ее, уже потянулся открыть дверь.

– Езжайте, езжайте! – настаивала Анна, указывая на дорогу, тыча указательным пальцем в темноту. Лицо у нее странно перекосилось; она потерла запястьем глаза. – Езжайте! – повторила она, не сдерживая слез, будто этого никто не видит.

– Lass es uns zu den Pflanzen bringen [4], – послышался сзади голос женщины. И джип медленно тронулся с места.

За окном были одни лишь повороты да лед. Анна аккуратно пристегнулась и сидела прямо, не откидываясь на спинку. Мужчина раза два мельком глянул на нее, отчего она напряглась. Нестерпимо давило все – неизвестность, растерянность, чувство вины.

Из темноты вдруг прорезался женский голос:

– Was ist los?[5]

Анна, обернулась: ребенок проснулся и лежал в позе эмбриона, наблюдая за ней. Надо бы ответить, но она не поняла смысла вопроса.

Дорога теперь шла прямо, с легким подъемом. За окном промелькнуло два домика, в сотне метров друг от друга: светящиеся окна, маняще пылающие камины. Гостиница, маленький супермаркет, аптека.

Периодически пролетал вертолет, выплескивая на снег потоки света. Позади послышалась сирена скорой помощи, и мужчина прижался к обочине. Анна поднесла руки к груди. Сердце пропустило два удара, потом еще один, и она подумала, что умирает. Свет мигалки полоснул по лицу мужчины. В его взгляде читалось изумление – он действительно не понимал, что происходит. А вот она знала прекрасно. Они проследили взглядом за скорой, та остановилась в сотне метров впереди, и сирена замолкла. У Анны вырвался вздох облегчения. Она увидела конец дороги, потом подъемники, толпу людей и временное ограждение. Оранжевую ленту, за которую пускали только людей в форме. Из долины, где виднелись далекие островки густых лесов, поднимались ратраки.

– Стоп! – выкрикнула Анна, и мужчина испуганно дал по тормозам.

Распахнув дверь, она выскочила наружу и торопливо зашагала сквозь безликую толпу – лыжные маски, шапки, шарфы. В воздухе висел запах выхлопных газов и гари: машины стояли с работающими двигателями, выплевывая в атмосферу ядовитые пары. Анна запахнула пальто и приблизилась к оранжевой ленте. Нужно было срочно найти Гвидо. Она постояла, оглядывая людей, суетившихся вокруг, – казалось, у каждого здесь неотложное дело, – потом шагнула к девушке в защитной форме: «Простите…» – но та не обратила на нее внимания. Какой-то мужчина в подшлемнике оттолкнул ее, убедительно предупреждая: «Вам сюда нельзя, отойдите».

Наконец она увидела его. Гвидо. Своего мужа. В полном лыжном снаряжении его было не узнать, но выдавали характерные жесты – решительные, безапелляционные. Она бросилась туда, под оранжевую ленту, уже не ощущая ног в балетках, и утонула в снегу по колено. Спину резанула боль, потом ее кто-то схватил. Подняв глаза, она увидела стоявшего перед собой полицейского.

– Синьора, за ленту нельзя, – властно заявил он. – Здесь ищут двух потерявшихся детей и мать. Возвращайтесь в гостиницу.

Анна, поглядев на него секунду-другую, снова метнулась взглядом в сторону горы, туда, где она видела Гвидо. Полицейский не отступал:

– Синьора, вы слышите меня?

Растерянно обернувшись к нему, она пробормотала еле слышно:

– Это я мать, пропустите меня.

1

Новое назначение Гвидо в клинике Сант-Орсола праздновали в тот самый день, когда отступило чувство вины. Анна мало что запомнила с той вечеринки. Не потому, что много времени прошло: нет, всего два месяца. Дело в том, что в то утро они с Хавьером занимались любовью. Торопливо, хватая ртом воздух, точно воришки. И потом она снова и снова прокручивала все в голове, вспоминала жесты, смаковала подробности. Ей казалось, что измена читается у нее на лице. Ее первая измена. И поэтому она почти весь вечер провела в молчании. Но заметил это лишь ее отец, Аттилио.

– Все хорошо, Анна? – протягивая ей бокал шампанского, спросил он, мягко поглядывая на нее из-под громадных кустистых седых бровей.

В воздухе пахло сладким. Праздновали в саду, во внутреннем дворе клиники. Особняк сороковых годов – декадентский, очаровательный, по периметру полоса гравия, вокруг пальмы и олеандры. Газовые «грибки», расставленные для обогрева, утягивали вверх сладкие ароматы. На круглых столиках стояли орхидеи, свечи, белое вино. Присутствовали врачи, медсестры, персонал, клиенты и, разумеется, новый главврач: ее муж Гвидо. В синем костюме в тонкую белую полоску, в пурпурном галстуке с крупным узлом, он по-хозяйски переходил от столика к столику, торжественно приветствуя гостей, точно созвал их на свадьбу. Квадратный подбородок, римский нос, большие зоркие глаза, изящные движения. Но Анну его привлекательная внешность больше не цепляла. Взаимное влечение проржавело, интерес истощился; теперь это был просто ее муж, хотя когда-то она смотрела на него будто зачарованная, и в особенности на подобных мероприятиях. Ей льстила мысль, что мужа ценят, что он великолепный хирург и настоящий профессионал. В точности как ее отец, на которого молились толпы женщин. И дело не столько в престиже, сколько в ощущении, что в этом «принце» она словно вновь обрела Аттилио. Эдиповы чувства направляли ее жизнь, точно дополнительная – неконтролируемая – мышца.

Гвидо бросил на нее заговорщический взгляд, одновременно протягивая бокал эффектной брюнетке. Скорее всего, намеренно, желая приободрить и успокоить, в чем она, в общем-то, как раз нуждалась. Анна ответила привычной улыбкой – но без привычной благодарности. Нет, сейчас забота мужа только угнетала, потому что утренние события представлялись ей катастрофой вселенского масштаба. Она словно ощутила, как бьется сердце Гвидо: идеально ровный ритм, по метроному. Отметила его неискреннюю улыбку – шаблонную, проверенную. Узнала эту стандартно приподнятую правую бровь, этот сверхобольстительный взгляд. И почувствовала какую-то странную, непривычную нежность к нему, будто к ребенку.

Когда она перестала любить его? И почему? Влечение сменилось привычкой, любопытство – равнодушием, она больше не слушала его, а просто регистрировала сказанное. Бывает так, что любовь постепенно угасает, и процесс сей, увы, необратим. Но Анна об этом не знала – и не понимала, почему вдруг оказалась в постели с другим.

Чтобы не смотреть на мужа, она подсела к Джильоле Капотонди – старушке за восемьдесят, которая больше тридцати лет проработала в администрации и считалась другом семьи. Аттилио неоднократно оперировал ее, делал подтяжки и липосакции.

– Как детишки? – спросила одетая в лисью шубку медового цвета Джильола.

– Хорошо, спасибо, – промямлила Анна, и в желудок словно вонзилась игла.

Мысль о детях мучила ее больше всего. Когда днем она вернулась домой переодеться, то сразу побежала в душ – а не бросилась к ним, как всегда. Воровато проскользнула в свою спальню. Такого еще ни разу не было. Казалось, вода смоет ее грех, нейтрализует этот влажный, непристойный запах, вернет ее к реальной жизни. Но в уме завертелись образы, мысли – и некоторые подробности невозможно было выкинуть из головы. Мелькнувшая лодыжка; подмышки, похожие на колючие бутоны; напряженный пресс. Она оглядела себя обнаженную в зеркале ванной, пытаясь оценить свое тело глазами Хавьера. Втянула живот: нужно похудеть, причем срочно, – две беременности не прошли бесследно. Но Хавьер зарывался в ее живот лицом, щекотал языком пупок, сжимал мягкие бедра.

Одеваясь, она ощутила дикое возбуждение. От постоянной прокрутки подробностей их торопливое совокупление раздулось до гигантских масштабов, и даже движения замедлились, стали преувеличенными. Анна схватилась за промежность, запирая охватившее ее желание. Заталкивая его обратно. И потом пошла к детям. Наталия сидела в манеже, Габриеле возводил башню из деревянных кубиков. Филиппинка Кора вытирала пыль с этажерки. Анна, стоя на пороге, поздоровалась. С тех пор как родились дети, она все время чувствовала себя какой-то виноватой, опоздавшей, неуместной. И не понимала почему. Сначала – единственная дочь, потом – молодая жена. Всю жизнь она заботилась лишь о себе, и на Гвидо до рождения детей тоже не тратилась ни морально, ни физически. Счастливое было время: она всегда чувствовала себя на своем месте. Жизнь соответствовала ее желаниям – простым, земным, без особых претензий. А с появлением детей она вдруг словно бы стала делать все не так. Очевидно, ответственность за двух малышей оказалась для нее чрезмерной. Каждую секунду, посвященную себе лично, она прямо-таки отрывала от детей, ощущая себя неправой или даже преступной. Завтрак, душ, разговор с подругой по телефону – все совершалось с молниеносной быстротой. Возвращаясь домой, она неслась обнять детей прямо в пальто и с сумкой на плече, подхватывала Наталию, зарывалась носом в тонкий и мягкий, благоухающий карамелью пушок на ее голове, а с Габриеле здоровалась по-эскимосски – терлась носом о его носик не менее пяти раз. Присутствие детей приглушало тревогу, ими же и порождаемую. Парадокс – однако она жила в его плену.

В тот день, впрочем, одна только мысль о том, чтобы прикоснуться к детям, была невыносима. Словно невидимая линия отгородила вход в комнату, такую чистую и незапятнанную. К горлу подкатил комок, пережимая дыхание. Казалось, именно их она предала в первую очередь. Именно детей, которые даже не протестовали, когда она ушла, а взамен получили лишь страдание.

Вопрос Джильолы так глубоко унес ее в свои мысли, что вынырнула она где-то на середине ее рассказа:

– Я предлагала шардоне, но твой отец всегда все хочет сделать с размахом.

Подошел Гвидо:

– Анна, ты пришла! Здорово мы тут все устроили?

С ним была молодая блондинка, державшаяся на шаг позади. Тонкая, элегантная, с гривой кудрей, в туфлях на шпильках.

– Волшебно! – вставила Джильола. – Будто май на дворе.

– Я подумал, на улице лучше будет. Твой отец одобрил.

– Потрясающе, – выдавила Анна.

Блондинка шагнула вперед, и Гвидо представил ее:

– Анна, это Мария Соле Мели, наш новый бизнес-ассистент.

– Добрый вечер, синьора.

– Очень приятно, – отозвалась Анна.

Она протянула руку, и та, опустив глаза, решительно ее пожала и скользнула обратно за спину Гвидо, а он уже повернулся поприветствовать архитектора Казати, с которым мечтал отреставрировать Сант-Орсолу.

С тех пор как Аттилио перестал оперировать, Гвидо вечно отсутствовал. И не только физически. Домой возвращался без сил и падал – на диван, в кресло или сразу в постель. Выходные проводил, уткнувшись в телефон: сообщения сыпались гроздьями. Он похудел, стал более энергичным, самоуверенным. Авторитарным.

В голове вдруг совершенно неконтролируемо, как урчание в кишечнике, возникла сценка из утреннего свидания: Хавьер своими сильными, узловатыми пальцами схватил ее за ягодицы: «Bésame aquí»[6]. Анна вскочила, не в силах сдержать волнение, ужаснувшись, что поднявшаяся в ней волна чувств выплеснется на поверхность, проявится на коже, выдаст ее. Таких слов ей еще никто не говорил. Секс с Гвидо был словно одинокая дюна в пустыне.

– Простите, я отлучусь в дамскую комнату, – пробормотала она.

Закрывшись в туалете, Анна расстегнула верхние пуговицы на блузке. Она дышала с усилием. Эйфория у нее всегда опасно балансировала на грани, угрожая неприятными симптомами, и сердцебиение никак не успокаивалось. Свет в кабинке автоматически погас. Нужно было встать, чтобы активировать сенсор, но она осталась сидеть в темноте и пыталась снизить напряжение глубокими вдохами.

Выходя из кабинки, она наткнулась на Марию Соле.

– Господи!

– Простите, я вас напугала?

– Нет, я просто не ожидала… не слышала… – объясняла Анна, страшась выдать свое волнение.

– У вас все в порядке?

Анна кивнула. На Марии Соле был жемчужно-серый костюм в стиле восьмидесятых. Ее худоба ошеломляла. Запястья тонюсенькие, золотые браслеты вот-вот соскользнут. Изначально она показалась Анне куда более привлекательной: прекрасная фигура, копна непослушных кудрей приятного теплого оттенка. Теперь она производила какое-то странное впечатление. Эта худоба, эти печальные глаза. Было в ее лице что-то знакомое. Они уже встречались раньше?

– Вы давно тут работаете? – спросила Анна, плеснув холодной водой на лоб.

– Довольно давно, да.

– И как вам, все устраивает?

– Да, все прекрасно, спасибо.

Мария Соле открыла сумочку, достала блеск для губ. В ее движениях было что-то напускное, демонстративное. Собрав волосы на затылке, она сколола их украшенной жемчужиной и лучиками бриллиантов шпилькой, которая тут же утонула в этой копне. На ее шее спереди Анна заметила тонкий шрам и все пыталась вспомнить, где они могли пересечься. В клинику она не заглядывала с лета, а Мария Соле, очевидно, не водила знакомства ни с кем из ее окружения, так как была лет на десять моложе.

– Простите, мы уже встречались?

– Конечно, нет. То есть, я бы вас запомнила. – Мария Соле тряхнула головой, и кудри легли на спину. Взгляд был уже не печальный, а немного испуганный.

Анна поправила челку, глядя в зеркало. Кажется, ее карие глаза сегодня особенно сияют, и причина ей известна. Это все секс – закатился в грудную клетку стробоскопическим шаром и теперь освещает ее изнутри. Она провела пальцами по губам, застегнула раскрывшийся замочек на золотом колечке в ухе. Распахнула входную дверь, и Мария Соле с улыбкой проскользнула вперед. Да, тощая как скелет, – и все же Анна бы многое отдала, чтобы так похудеть. После родов она все время чувствовала голод, нервный голод, порожденный скукой и бесконечной чередой дней-близнецов, заполненных возней с детьми. И еда их тут тоже виновата: Анна полдничала вместе с ними, доедала яблоки, обсасывала кукурузные кочерыжки, выскребала остатки детского питания, а поначалу даже допивала молочные смеси.

Вернувшись в сад, она увидела Гвидо, который развлекал группу женщин – состоятельных, разного возраста, они галдели, хохотали, беспрерывно чокались и были уже навеселе. Пациентки клиники вызывали у нее отвращение. «Женщины-несовершенства», как называл их муж. И в этом прозвище ощущался уничижительный оттенок. Хоть Гвидо и любил свою работу, но в глубине души все-таки немного презирал тех, кто прибегает к помощи хирургов. Аттилио относился к этому по-другому: все женщины несовершенны по определению и все ищут способ исправиться, причем не только в плане внешности – то есть некое беспокойство души побуждает их всегда стремиться к улучшению, и весь женский пол обречен на вечный поиск, на непрерывное движение. При виде отца, осторожно пробиравшегося к их столику, Анна быстро осушила еще бокал, на этот раз – красного. Легкое опьянение отодвинуло все на второй план. Джильола все еще сидела рядом. Молча прихлебывала виски и наблюдала. Аттилио подсел к ним за столик.

– Джильола, дорогая, как дела? – прошелестел он, скользнув губами по ее руке.

– Скука смертная.

– А ты, солнышко? Тоже скучаешь? – обратился он к Анне с бесконечной нежностью в голосе.

Его добрые глаза напомнили глаза Наталии, таким же взглядом дочь сегодня провожала уходящую из дома маму. Она и детей предала, и своего отца – больше даже, чем мужа. Аттилио душу свою вложил в этот брак, все сделал, чтобы Анна была счастлива. Она его дочь, а дочь идеального мужчины не должна делать некоторых вещей. И до сих пор все так и было. Ни разу в жизни она не предала ни одного мужчины – а тут мужа… с каким-то незнакомцем…

– Совсем нет, папа, наоборот. И вино это чудесное.

– А я вот до смерти устал, – ответил отец, удобно устраиваясь между двумя женщинами и вытягивая ноги под столом. В синем блейзере с золотыми пуговицами он больше походил на адмирала, чем на хирурга, да и его молочно-белая шевелюра еще усиливала это сходство.

– А наша блондиночка старается вовсю. Она сегодня явно на высоте. Смотри, как щебечет, – заметила Джильола, указывая на Марию Соле пальцем с броским кольцом в виде блестящего кораллового краба.

– Да, сегодня она хороша, – отозвался Аттилио.

– Да, сегодня она хороша, – передразнила Джильола низким голосом.

– Какая ты вредная. Ревнивая и вредная.

Анна наблюдала их взаимный обмен колкостями. «Блондиночка» стояла, опираясь на спинку стула: должно быть, тяжело на таких шпильках.

– А чем конкретно она занимается? – выдавила она, пугаясь вновь замелькавших перед глазами сцен с Хавьером.

– Облизывает клиенток, – ответила Джильола, прихлебывая очередной «Джек Дэниелс».

– Она их консультирует, рассказывает про наши программы, про постоперационный период, ведет пациентов в стационаре. Прошла в Лондоне специализированный курс по новым направлениям в эстетической медицине. Гвидо хочет открыть новое отделение. И правильно, потому что будущее нашего бизнеса – вот в этом: гиалуронка, ботулотоксин, криолиполиз, мини-лифтинг, – объяснил Аттилио.

– А по-моему, не надо ничего вам открывать. Клиентки могут не понять. Мы тут хирургией занимаемся, а не эпиляцией.

– Ты даже не представляешь, дорогая моя Джильола, сколько можно заработать на эпиляции.

– А она раньше работала в салоне красоты? – спросила Анна, не сомневаясь, что уже где-то встречала Марию Соле.

– Да что ты, милая! Она профессионал, такая умница. Располагающая, убедительная, внушает людям доверие.

– Она неплохо лижет зады, – подытожила Джильола.

Анна улыбнулась. Эти двое вечно пререкались словно престарелые супруги, каждый в своем неизменном амплуа. Мария Соле теперь беседовала с какой-то брюнеткой, которая показывала на свой нос. Она накинула на плечи тренч песочного цвета, и уверенность Анны в том, что она уже видела ее раньше, только возросла. Она попыталась наложить ее, точно переводную картинку, на различные ситуации. Супермаркет. Гостиная приятельницы. Пилатес. Аптека. Парк. А, вот оно! Наверно, видела ее в парке, в этом песочном тренче.

В тот дальний парк она прошлым летом водила детей, когда Кора на месяц вернулась к себе на Филиппины отдохнуть. Неожиданно нагрянула жара, и они стали ходить туда на озеро. Анна брала с собой остатки хлеба, и дети бросали его через заборчик уткам, которые дрались за каждую крошку. Габриеле глядел на этих уток словно зачарованный, не мог от них глаз оторвать. Наталия только-только начала ходить. Анна поддерживала ее под руки, и они делали по десять-двадцать-тридцать шагов. Однажды малышка очень решительно бросилась за голубем: характер у нее твердый, несгибаемый, она падала и вновь поднималась как ни в чем не бывало. Железная маленькая леди. Прошло, наверное, минуты две, максимум три. Когда Анна наконец привела ее обратно к озеру, Габриеле не было. Она ясно помнила, как тогда растерялась, как сканировала взглядом посетителей, по большей части перуанцев (видимо, посещавших находящуюся поблизости церковь). Все на одно лицо, у всех одни и те же черты. На секунду она словно провалилась в бездну. Видимо, от страха в голове у нее совсем помутнело, потому что на самом деле Габриеле ушел недалеко: стоял на коленках у столетнего дерева, разглядывая что-то на земле. Рядом, сравнявшись с ним по высоте, сидела на корточках женщина. Анна подхватила Наталию на руки и побежала к ним. Задыхаясь, она поблагодарила женщину, а та, едва улыбнувшись, вскочила на ноги, повернулась и ушла. А Анна обхватила сына в таком смятении, будто не видела несколько дней.

Могла это быть Мария Соле – тогда, в парке? Они пересеклись глазами на несколько мгновений, но не лицо казалось знакомым, а, скорее, фигура. Анна глядела ей вслед и удивлялась – как так, ни слова не сказала? С другой стороны, хоть это и редкий типаж – худая кудрявая блондинка, – но такие женщины все словно на одно лицо.

– Пойдем? – спросил отец, тяжело поднимаясь со стула.

– Подвезти тебя, папа?

Они подошли к Гвидо, беседовавшему с распорядителем кейтеринга.

– Я уже вымотался, – прошептал он ей, почти не разжимая губ. – Скорей бы кончилось.

Аттилио поднял руку, прощаясь с Марией Соле. Та как-то по-армейски вытянулась и, увязая каблуками в гравии, подошла к ним.

– Доброй ночи, доктор, – произнесла она и протянула руку Анне: – Доброй ночи, синьора.

– Кажется, я вспомнила, где мы виделись, – начала Анна, округляя глаза и пристально глядя на Марию Соле. – В июле, в парке рядом с зоопарком, я… – Она запнулась, не желая упоминать при отце и муже, что потеряла сына, пусть и всего лишь на минутку.

– Не может быть, синьора. Меня в июле не было в городе, – ответила та.

Ее голос прозвучал без тени сомнения, и Анна подумала, что ошиблась. Однако что-то в тоне Марии Соле ее все же беспокоило. Хотя, может, это просто из-за слова «синьора», которое Анна за вечер наслушалась сверх меры и от которого ее уже сегодня передергивало?

2

За то время, что Анна встречалась с Хавьером, ее мироощущение изменилось. Фоновая тревога, изводившая ее целыми днями, рассосалась. Так же как и ее помешанность на четком следовании определенным ритуалам. Все теперь стало проще, живее, нормальней. Она больше не страдала от того, что Гвидо вечно на работе. И не мучилась от неконтролируемой ревности, заставлявшей ее постоянно быть начеку со смутным ощущением, что их брак висит на волоске. Вся ее неуверенность исчезла, и она стала такой, какой была раньше. Когда именно? До рождения детей. Это они сделали ее столь уязвимой. Но теперь она чувствовала себя лучше. Всего за три недели похудела на четыре килограмма; желудок не напоминал больше бездонную яму, и, главное, появилась легкость – не только физическая, но и ментальная. Она потеряла ключи от дома, не сходила в ателье забрать пошитые шторы, забыла перевести зарплату Коре. А еще решила помогать Валентине в шоуруме, где продавались сумки, ожерелья, кашемировые носки – всё ручной работы. Появился повод лишний раз уйти из дома, от душившей ее обыденности. Шоурум находился в пешей доступности, она ходила туда утром по субботам и получала десять процентов от выручки, то есть почти ничего. Вдобавок она стала вести страницу одной приятельницы – делала снимки, выкладывала их со всеми необходимыми хештегами. Постепенно вошла во вкус, и получалось хорошо. Она жила с удовольствием. Разговаривала мало, не откровенничала с покупательницами: нужно было сохранять осторожность, потому что некоторые из них посещали клинику. Матери, жены, сестры, любовницы, работающие и неработающие, состоятельные и не очень. Всегда чем-то озабочены, взвинчены, словно пытаются угнаться за всем сразу. Да, они и впрямь несовершенны, как говорит ее муж, но не потому, что им требуется исправить дефект внешности или продлить молодость, а скорее потому, что они стремятся к некой недостижимой завершенности. Анна слушала их болтовню, эти женские групповые обсуждения, разворачивавшиеся в увешанной зеркалами комнате, где они разглядывали себя, сверкая жемчугами и заполняя словами пространство. Были там и сплетни, и признания, и смех, и слезы. Этакое стадо. Но Анна от подобного только выигрывала – после рождения детей она очень отдалилась от всех и общалась по большей части только с Корой. С Корой, мужем и детьми. Одни посетительницы были довольны своей жизнью, другие поставили крест на карьере, или хотели путешествовать, или помешались на своем теле, или страшились измены, или имели одного-двух любовников. Попадались и такие, кого, как и ее саму, снедало чувство вины в отношении детей.

Анна за эти недели осознала, что быть матерью не означает полностью забыть о себе. Как-то вечером, сидя дома одна с детьми, она целый час не подходила к плачущей в кроватке Наталии. Та всегда просыпалась около полуночи, и Анна успокаивала ее ромашковым чаем. Хотя девочке было уже почти два, да и педиатр предостерегал не вводить это в привычку, Анна твердо придерживалась ритуала, благодаря которому плач прекращался и ее беспокойная дочурка умиротворенно засыпала. Самой удивительной из всех была именно эта перемена: Анна больше не чувствовала необходимости срочно бросаться к дочери. Детский плач словно трансформировался в некий фоновый шум, к которому постепенно привыкают и уже не воспринимают как раздражитель.

Засыпала она теперь рано, не дожидаясь Гвидо, и спала долго и крепко. По утрам ощущала прилив сил. Собираясь вести Габриеле в сад, одевалась очень тщательно: она ведь встретится с Хавьером. У него была дочь Гали, одного возраста с ее сыном.

Поначалу Хавьер не привлекал ее. Он приводил дочь в сад пешком. Каждое утро Анна наблюдала, как он снимает с нее шапочку, поправляет кудри и, взяв за руку, опускается на корточки, чтобы поцеловать в лобик, – прямо как Аттилио делал, когда она была маленькой. А затем он с невыразимой нежностью глядел вслед дочери. Словно от сердца ее отрывал. В самые первые дни, когда родители еще только знакомились друг с другом, они часто все вместе отправлялись в кафе. Но Хавьер всегда оставался сидеть на пороге. Замшевые мокасины на босу ногу, льняной пиджак в тонкую полоску. На вид – совсем молоденький, прямо-таки студент. Когда Анна приходила за сыном, Хавьер был уже на месте; он всегда возвращался первым. Гали выбегала ему навстречу, а он поднимал ее в воздух и, отогнув маечку, зацеловывал ей животик, так что девочка чуть не задыхалась от смеха. Или же сажал ее на руки и кружился с ней, осыпая поцелуями. Анна, зачарованная зрелищем, иногда даже забывала поздороваться с Габриеле – просто брала его за руку и неотрывно глядела на отца с дочерью. Было в Хавьере что-то завораживающее, всепоглощающее, чего она поначалу не могла расшифровать. Его мужская энергия. Она не размышляла о том, что ее как-то странно возбуждает его манера крепко держать дочь, его неистовый взгляд и расточаемые поцелуи. Ей просто запал в душу образ молодого одинокого отца, так умилявшегося своей дочкой (Гвидо с детьми был почти холоден и часто строг), нравились их экзотические имена и выразительные взгляды, импонировало загадочное отсутствие матери. Она никогда не желала оказаться на месте Гали (хотя все же невольно идентифицировала себя с ней), никогда не мечтала, чтобы Хавьер целовал и покусывал ее собственный живот или зарывался в него губами так же страстно и исступленно, как он делал это с дочерью. Все случилось в один день: минимум слов, парочка подходящих случаю глупостей.

Понедельник и пятница. Такое у них получилось расписание. Анна не спрашивала почему, полагая, что в эти дни их няня отдыхает. Знала только, что Майя, жена Хавьера, работает в продовольственной организации ООН и сюда ее направили по работе. Хавьер сидел дома: исполнял роль мамы, домохозяйки и хранителя семейного очага. Они жили рядом с садиком. Из окна спальни был виден класс, где играли дети. Район к северу от центра, новые бетонные дома с большими витражами, подстриженные деревца в огороженных квадратиках земли. В тот первый раз Хавьер позвал ее на кофе и она шла рядом с ним в полной уверенности, что они направляются в кафе напротив, а потом они перешли дорогу и остановились перед калиткой. Анна растерянно улыбнулась. Это у испанцев так принято – приглашать на кофе к себе домой?

– Nuestra casa[7], – сказал Хавьер.

Наш.

То, что он андалузец, она узнала уже после секса. Свой скудный рассказ – на смеси корявого итальянского с базовым английским – он вел голышом, подкрепляя слова выразительными жестами. На прикроватном столике стояла фотография Майи. Длинные волосы обрамляли лицо женщины, которую не назовешь красавицей – слишком уж высокий лоб и небольшие глаза, однако чудесная улыбка легко могла бы вскружить голову кому угодно. Они с Хавьером походили друг на друга: черные волосы, немного восточный разрез глаз, блестящая оливковая кожа. Вот только глаза у Хавьера были цвета воды в бассейнах Калифорнии. Анна долго разглядывала фото Майи – и в тот день, и потом тоже. Это лицо обладало какой-то странной притягательностью. Почему Хавьер ей изменяет? Впрочем, Анне даже нравилось, что они не откровенничают, наполняя время одной лишь любовью, смакуя ее среди этих почти безликих стен. Квартира ослепительно белая, современно обставленная, на глянцевой мебели ни пылинки. Только в комнате Гали какой-то уют: приклеенные скотчем рисунки на стенах, разноцветные куклы, голубой ковер, на краю которого они занимались любовью (она держалась за ножки детской кроватки, над которой покачивались звездочки).

Они делали это дважды или трижды. Потом возвращались в садик за детьми. Анна всегда первая. У них установилось негласное правило, что входят и выходят они по отдельности. От секса она вся размякала, в паху саднило от молочной кислоты. Хавьер врывался в нее, кусая ей губы и стискивая ягодицы. Потом она всю неделю носила на себе этот невидимый болевой покров, и не успевал он рассеяться, как сверху появлялся новый.

Анна ничего никому не рассказывала. Ее чудесный секрет не покидал пределов квартиры, из которой она часто, стоя у окна в простыне, наблюдала за Габриеле – как он играет, падает, плачет, смеется. Забирая его из садика, переживала: не чувствует ли он этот запах? Запретный, совершенно недвусмысленный и настолько заметный, что она старалась держаться от сына на расстоянии. Хавьер же исполнял свою роль с еще большим чувством, поднимал Гали в воздух и зарывался лицом в ее каштановые кудри. Глаз от дочки не отрывал – тех самых глаз, которые еще минуту назад прожигали ее, Анну, насквозь, а теперь вообще не глядели в ее сторону, словно она стала невидимкой. Но она не обижалась, все это даже возбуждало ее. Она ничего от него не хотела, кроме, пожалуй, еще одной встречи в неделю, утром или днем. Никаких прогулок, походов в ресторан или в кино, никаких серьезных отношений. Белая квартира – вот все, что ей было нужно.

Она начала бегать в парке и больше так не убивалась над Наталией – о ней могла позаботиться Кора. Пообедав вместе с детьми, укладывала их и сама ложилась подремать, чувствуя себя обессиленной. Потом иногда вела их на прогулку.

Наступил январь, подкрахмаленный заморозками. Дважды в неделю она водила детей в бассейн. Позволяла им часами просиживать перед телевизором, против которого еще несколько недель назад так боролась; теперь же она переметнулась на их сторону. С недавних пор детям разрешалось пользоваться айфоном. Возился с ним в основном Габриеле, утопая глазами в глубинах маленького экрана. Он набирал очки, выигрывал призы, Наталия же наблюдала, не осмеливаясь играть, ей хватало успехов брата. Вечера проходили в мыслях о Хавьере.

Раз в неделю, по четвергам, она посещала занятия по кулинарии, проходившие в длинном, похожем на хлебную палочку металлическом строении неподалеку от вокзала. Этот курс подарил ей Гвидо. Туда она брала такси, а после урока он сам ее забирал, и они позволяли себе провести вечер вдвоем. Гвидо нравилась одна траттория в центре, славившаяся своей пастой карбонара. Анна знала ее прекрасно: с детства бывала там с Аттилио. И вот теперь муж занял место отца в углу справа от нее, на красном диванчике с венецианскими львами. За ужином говорили мало, она часто подолгу молчала, глядя в пространство, а Гвидо не пытался вернуть ее на землю. Они были рядом, но не вместе. Единственной темой разговора становилась овощная тарелка и курица на гриле.

Скука пожирала ее жизнь. Гвидо не прикасался к ней с тех пор, как она забеременела Наталией. Первая беременность протекала тяжело, и едва он узнал о второй – стал избегать Анны. Как медик он, конечно, понимал, что такие предосторожности излишни, но заниматься с ней любовью не мог. Временами она думала, что это может быть физиологическое расстройство, а когда переставала в это верить, то просто плакала. Пыталась понять, перетерпеть: может, через месяц-другой все рассосется. Но они так и продолжали спать по краям кровати, накрывшись каждый своим одеялом. Когда Гвидо накануне важной операции оставался ночевать в клинике, она чувствовала облегчение. Засыпала моментально, лежа на боку, уносясь мыслями в квартиру напротив садика и забывая о том, что она жена и мать.

3

Как-то в ночь на понедельник она проснулась от того, что Гвидо будто бы ходит по комнате на цыпочках. Приоткрыв на секунду глаза, она заметила мелькнувшую в дверях тень. И почти сразу же ей в глаза ударил свет мобильника. Гвидо стоял рядом, у ее тумбочки. Не успев осмыслить увиденное, она снова провалилась в сон.

Проснувшись утром, она увидела, что Гвидо уже полностью одет, побрит, причесан на косой пробор. В воздухе плыл аромат лосьона после бритья, из ванной падал слабый свет. Она взглянула на часы: семь. Понедельник. Кора уже должна была разбудить ее, принести завтрак и заняться Габриеле! Анна резко села в постели:

– А где Кора?

– Я не знаю.

Анна схватила мобильник и увидела сообщение: домработница извинялась, что опаздывает.

– О боже! – воскликнула она.

– Что такое?

– Кора приедет только в полдевятого!

– Ну и что страшного?

– Мне надо отвести Габриеле!

– Ну это все-таки садик, а не школа. Ничего не случится, если опоздаете.

– Да, конечно.

– Ну ладно, тогда я пошел. – Гвидо стремительно вскочил, точно его подбросило пружиной, и вышел.

Под душем Анна подумала, что теперь они точно опоздают. Надо взять с собой Наталию, воспитательница наверняка сможет присмотреть за ней пару часов.

Она вошла в детскую, подняла жалюзи и принялась одевать детей прямо в кроватках, стараясь делать все быстро. Наталия заплакала: она привыкла к своей утренней бутылочке теплого молока, которую пила под одеялом, а тут ее вдруг поставили раздетую перед этими перекладинами. У Анны все никак не получалось найти хлопковые маечки, попадались одни шерстяные, на мороз. В итоге она все же взяла шерстяную, потом натянула на дочь футболку, свитер и вельветовые брючки.

Посадив детей в гостиной перед телевизором, Анна поставила на стол печенье и побежала собираться сама, не имея понятия, что ей надеть. Для своих тайных свиданий она всегда подбирала что-нибудь особенное, стараясь выглядеть как можно привлекательней: например, обтягивающий свитер из ангоры. Но этим утром ей попадались лишь старые футболки, дырявые трусы и непарные носки. Сдавшись, она влезла в джинсы и балетки на босу ногу, понимая, что промерзнет до костей. Потом вернулась в гостиную и надела на детей пальтишки; те, уставившись с полуоткрытыми ртами в телевизор, едва обратили на это внимание. И снова метнулась в ванную: крем, пудра, немного туши для ресниц. Подхватив с тумбочки мобильник, она удивилась, что зарядка вынута из розетки. Это Гвидо сделал? Потом нашла сумочку, ключи и увидела, что Наталия своей пока еще неуклюжей походкой, придерживаясь за стену, вышла исследовать коридор. И в ту же секунду поняла, что ее нельзя будет оставить в саду. Дочь ни за что не согласится, начнет кричать, плакать. На глазах у Хавьера. А он не в курсе, что у нее есть еще один ребенок. И пока не должен знать. Ей не стыдно перед Хавьером, и чувство вины уже примолкло, но все же ей было бы очень неприятно, узнай он, что у нее такая маленькая дочь. Она бы чувствовала себя проституткой. Пусть и дальше думает, что каждый из них предает ровно двоих: супруга (супругу) и ребенка.

Анна сняла с дочери пальто, отвела ее на кухню и, усадив на стульчик, вручила бутылочку. И вдруг заплакала – резко, нервно, хватая ртом воздух. Когда наконец приехала Кора, было уже без четверти девять. Габриеле валялся на полу. Анна вскочила, потянула его за руку:

– Давай, пошли!

Она вся вспотела, волосы были мокрые, на лбу выступили капли пота. Не здороваясь с Корой, она натянула на сына флисовую шапочку с ушами, вылетела на улицу, пристегнула Габриеле с детскому сиденью и тронулась в сторону садика. Машины еле ползли – ливень хлестал наискось не переставая, парализуя движение. Пробка сводила с ума, заставляла ее то и дело сигналить машине впереди, остановившейся на красный свет.

– Мама?

– Что такое?

Габриеле не отвечал, лишь повторял: «Мама, мама». Когда они доехали, Анна побежала к входу, таща сына за собой. Хавьера не было. Задыхаясь, она постучалась в дверь группы и с натянутой улыбкой пробормотала:

– Вот и мы, извините за опоздание.

Воспитательница присела на корточки:

– Габри, здравствуй!

Габриеле прижался к материнским ногам и, ухватившись за ее колено, захныкал.

– Габри, пусти меня! – резко бросила Анна.

– Иди сюда, Габри, – звала воспитательница с ангельской улыбкой, протянув к Габриеле руки.

Анна резко высвободила ногу и, тут же устыдившись, тоже присела на корточки и сняла с сына шапочку. Глаза его были полны грусти.

– Сыночек, иди, я вернусь через пару часов, все будет хорошо, – заговорила она.

– Нет! – запротестовал Габриеле. Он уже не хныкал, слезы просто катились по щекам.

– Мне нужно к врачу, я уже опаздываю, – соврала Анна.

– Габри, пойдем-ка строить башню.

– Нет!

– Пожалуйста, Габри! – попросила Анна, вытирая ему лицо рукавом.

– Мама.

– Ну что ты, дорогой, что ты?

Воспитательница умудрилась одновременно открыть дверь и придержать Габриеле, и Анна бросилась прочь. Вслед ей неслись набиравшие громкость крики сына. Выбежав из здания, она взглянула вверх, на окно. Хавьер был там, ждал ее. С непоколебимой уверенностью.

Не глядя по сторонам, она торопливо перебежала дорогу. Окоченевшие в балетках ноги проваливались в грязные лужи. Калитка открылась сама; Анна, не вызывая лифт, полетела вверх по ступенькам. Обычно ее нервозность была связана с детьми – когда она торопилась домой, или в парке смотрела, как бы с ними чего не случилось, или чувствовала вину за долгое отсутствие. Теперь же тревогу вызывало стремление отделаться от детей и страх потерять свободу. И чем выше она поднималась, тем сильнее ее трясло. Увидев Хавьера в дверях квартиры, взглянув в его полные ожидания глаза, она поняла, что и он испытывает нечто подобное. Мысль о том, что встреча может сорваться, повергла в смятение обоих. Вызвала один и тот же страх.

Хавьер даже не снял с нее пальто. Закрыл дверь и овладел ею прямо у входа. Наконец время стало замедляться. Хавьер остановился, замер, словно охраняя некое заветное спасительное пространство. Их секс всегда был вдумчивый, неспешный, хоть и сумасшедший. Они растягивали удовольствие не торопясь.

Анна прижала его к себе, перевела дух и прошептала на ухо:

– У меня есть еще дочка, девочка, Наталия, ей два годика, я поэтому опоздала.

4

Аттилио вызвал ее подписать кое-какие бумаги. Договорились встретиться у семейного нотариуса, Леопольдо Вассалли. Анна, затянутая в голубое пальто, сидела на обитой парчой кушетке и сквозь солнечные очки разглядывала помпезный коридор с римскими статуями, расставленными через равные промежутки. Догадался ли отец, что происходит в ее жизни? Это не рассеянный и отстраненный Гвидо; отец слишком внимателен, знает ее как облупленную, ощущает малейшие перемены настроения, читает язык тела.

Аттилио опоздал на десять минут. Поцеловал ее в лоб:

– Все хорошо, милая?

– Хорошо, папа.

Нотариус пригласил их в тесный кабинет с секретером красного дерева и полками с рядами томов по юриспруденции с бордовыми корешками. Свет шел лишь от маленькой зеленой лампы, – казалось, наступила ночь.

– А ты похудела, – отметил отец, глядя, как она выскальзывает из пальто.

– У тебя цветущий вид, Анна, – вставил нотариус и, водрузив на нос очки, принялся за чтение.

Аттилио погладил ее по коленке.

– Скажите мне наконец, зачем мы собрались? – спросила она и, узнав, что отец хочет завещать свою квартиру внукам, удивилась: – Зачем, папа?

– Иначе, если что-то случится, налог на наследство будет астрономический. Это наше семейное имущество. Что ты станешь с ней делать? Продавать?

– Нет, конечно.

– Переселяйтесь туда, солнышко.

Отцу уже семьдесят девять; понятно, почему он об этом заговорил. Анна мыслями перенеслась в роскошную, отделанную каррарским мрамором квартиру, где ее вырастил отец. Ее мать, Урсула умерла, когда Анне было два года. Она сама обнаружила тело (отец в ту ночь оперировал) и, постояв какое-то время рядом, вернулась к себе в комнату. До шести лет она не переступала порог родительской спальни, потом стала иногда туда заходить. Она любила этот дом, однако совершенно не видела себя в его огромных пространствах вместе с мужем и детьми, хотя время от времени все же лелеяла эту мысль, представляя, как Наталия растет в ее бывшей спальне с видом на абрикосовое дерево. Эта комната сейчас казалась ей печальной и заброшенной. Как примириться с тем, что отец может умереть?

Выйдя на улицу, они оказались в потоке слепящего яркого света.

– Выпьем кофе? – спросил Аттилио, пряча подбородок в шарф.

– Мне надо бежать, Габриеле в час уже заканчивает.

– Как у вас дела?

– Хорошо, папа, все хорошо.

– Гвидо совсем заработался, знаю. Тебе нужно набраться терпения.

– Это не страшно.

– Правда?

– Я уже привыкла. – Анна улыбнулась: под делами она подразумевала их с Хавьером дела.

– Я заметил, что он часто в клинике ночует.

– Просто так удобней иногда.

– Да?

– Ага.

– Муж и жена всегда должны спать вместе. Совместный сон скрепляет отношения, – произнес отец, но прозвучало это не как упрек, а скорее как совет.

Аттилио, напомнив, что ждет их скоро на ужин, развернулся и медленно пошел к машине. Необыкновенно высокий рост, который и в молодости привлекал к нему внимание, сейчас еще больше бросался в глаза на фоне его длинных поскрипывающих конечностей, будто сделанных из дутого стекла.

В машине Анна снова подумала о Хавьере. Она увидит его мельком, и они, скорее всего, проигнорируют друг друга, как максимум – поздороваются, и все же в их телах – точно под воздействием некоего магнитного поля – начнет разгораться жар. Она соврала отцу. Ее жизнь наполняется ложью и недомолвками. Первая ложь – и вышло так естественно. А с Гвидо еще проще: он ни о чем не спрашивает и сам почти не говорит.

Она вела машину медленно и осторожно, хотя уже опаздывала. Припарковалась на обычном месте, поправила волосы. Рядом с садом заметила мать одного мальчика из группы Габриеле – трехлетнего тирана, кусавшего других детей. Недавно и Габриеле досталось. Анна ненавидела его и его мамашу, которая не придавала этой ситуации значения и даже не пыталась извиниться. Вместо этого, она каждый раз настойчиво приглашала ее на идиотские мероприятия, от которых Анна ловко уклонялась.

– О, какие люди! Никак тебя не поймаю, куда ты пропала?

– Никуда. – Анна спешила, хотелось увидеть Хавьера.

– Ты прямо неуловимая! Слушай, две важные вещи есть. Во-первых, вы придете на открытие «Фенди»? Во-вторых, сводим детей на «Фантастическую четверку»? Или им еще рано, как думаешь? Может, пойдем вместе перекусим? Знаешь, там за мечетью потрясающее заведение открылось – Nails kids? Пока дети играют, мы маникюр сделаем. Что скажешь?

Анна выхватила из кармана телефон и притворилась, что отвечает на звонок:

– Да, да, извините, я должна была вам перезвонить, – заговорила она, закатывая глаза и делая мамаше знак, что они потом поговорят. Вдруг из дверей вприпрыжку выбежала Гали.

– Привет! – поздоровалась она, направившись было в сторону Анны, но тут ее поймала в охапку женщина с решительным каре, маленькая, точно Дюймовочка, в сливового цвета шубке из искусственного меха. Майя.

Было слышно, как она спокойно, не повышая голоса, что-то выговаривает дочери на своем непонятном, с придыханиями, языке. Лицо строгое, суровое, ни следа той чарующей доброжелательности, что так привлекала взгляд на фотографии. От ее жесткого взгляда Анна окаменела.

Обняв дочь, Майя повела ее через дорогу. Анна по привычке посмотрела на окно: Хавьера не было. Она вошла в здание, крадучись, точно воришка. Габриеле остался последним и валялся на полу, как забытая игрушка. Воспитательница уже наводила порядок в помещении. При виде Анны сын вскочил, заулыбался, побежал ей навстречу.

Анна стиснула его в объятьях, зацеловала все лицо.

– Как все прошло сегодня? – спросила она воспитательницу; как ее зовут – Аделаида или Аида?

– Очень хорошо. Правда, Габри?

Тот не ответил.

– Отлично, – пробормотала Анна и, надевая на сына пальто, извинилась: – Прошу прощения за опоздание.

– Ничего, мы прекрасно провели время.

Мы.

– Ну и замечательно.

Они вышли на улицу, и ей захотелось еще раз взглянуть вверх, на окно, но решилась она на это, лишь когда пристегнула Габриеле к детскому сиденью, завела мотор и, выкрутив шею, начала выруливать с парковки. Вместо Хавьера в окне была Майя. Стояла с краю, скрестив на груди руки, и глядела на мир вокруг.

После третьего поворота Габриеле, убаюканный покачиванием машины, обычно засыпал, но сейчас он был слишком возбужден.

– Там сегодня мама Гали была, – бросила Анна в надежде, что из этого что-нибудь получится.

Сын как будто с головой ушел в происходящее за окном.

– Ты заметил, что сегодня папы Гали не было, а была мама?

Нет ответа.

– Габри, ты меня слышишь?

– Ага.

Анна посмотрела в зеркало заднего вида. Нет, он точно все слышал и прекрасно понял вопрос. Сердце сделало паузу, явно пропуская удар. Что она творит? Втягивает сюда сына? Нельзя заострять на этом внимание, даже вообще затрагивать тему.

Оставшуюся часть дороги она молчала. Дома поздоровалась с Корой и взяла детей с собой в кровать. Она совсем замерзла, кости словно оледенели. Все трое тут же провалились в сон.

Проснувшись, Анна еще долго грелась у батареи, зависая в телефоне. Дети играли в магнитную рыбалку. Ловили рыбок тоненькой удочкой с магнитом на конце.

Майя в курсе, это было видно по глазам. Анна до сих пор ощущала на себе ее взгляд. Дочь поздоровалась, а она – нет. Почему? Потому что все знала. Но откуда?

В последний раз они с Хавьером говорили больше обычного. В то утро, когда оба перенервничали, испугавшись, что встречи не будет, раздевались они постепенно. Потом Хавьер лежал голый со скрещенными ногами, а она была сверху – держала его в себе, точно жемчужину в раковине. Едва ощутимые движения, долгие вздохи.

– Мне хорошо с тобой, – сказала Анна.

– Мне…

– Что?

– Мне хорошо с тобой.

Его первые итальянские слова.

Эта их согласованность была даже круче секса. Оба понимали, что испытывают одинаковые чувства. Они были словно весы с абсолютно равным грузом на чашах. Анна говорила, он соглашался. Со всем.

– Мы должны быть осторожными.

– Да.

– Никуда не уйду из этой постели.

– Я тоже.

– Давай так.

– Давай.

Они договорились обо всем без слов. Составили соглашение. Пока такие встречи их устраивают, пропускать их нельзя ни в коем случае; здесь все вокруг – их территория: садик, дорога, парковка.

И вот теперь сюда вклинилась Майя.

У Наталии ничего не ловилось, она колотила ладошками по коробке и напряженно жевала соску. Габриеле спокойно держал удочку. Никакого контакта – сидят, словно чужие.

– Идем купаться, – предложила Анна. – Все вместе.

Габриеле, кажется, понял, заулыбался:

– Да, да!

Было еще только пять часов. Анна набрала ванну с пеной, побросала в воду уточек и блестящих голубых осьминожек. Настоящий праздник, прямо-таки вечеринка у бассейна. Средство от холода и страха. Джакузи – огромное, белое, круглое – походило на луну. Сначала туда залезла Наталия, потом Габриеле, следом Анна. Она впервые разделась на глазах у детей – раньше делала это только в спальне. В какой-то степени на это повлиял Хавьер: благодаря ему она словно сбросила с плеч свою старомодную стыдливость. За годы, проведенные вдвоем с отцом, стыд окутал ее плотной пеленой.

Она устроилась между детьми. Габриеле, похоже, был в полном восторге от пузырей. Ни разу еще они так весело не купались – обычно все происходило максимально быстро, технично. Наталия оседлала ее ногу, коснулась одной груди, больно сжала, потом принялась исследовать грудь дальше, указывая пальцем на каждую родинку.

Анна снова вспомнила Майю. Какая она маленькая и жесткая – неприятная женщина. Разглядывая в ванне свои длинные ноги, она решила, что в сравнении с Майей должна казаться Хавьеру великаншей. С него ростом, такая же долговязая, с плотными мышцами. Их тела идеально подходили друг другу: та же длина и объем, те же порывы, скорости, желания. Должно быть, такая синхронность возникла из-за нехватки слов – тела искали альтернативные способы общения.

– Вы что делаете? – Гвидо возник на пороге ванной.

Стоял истуканом, что добавляло его тону суровости, и удивленно их разглядывал. Наталия резко обернулась и тут же заревела, а Габриеле едва взглянул в его сторону. Анна инстинктивно прикрылась, ощутив во всем этом – мыслях о Хавьере, разделяемой с детьми наготе и в полном отсутствии стыда – что-то неприличное.

Гвидо молча удалился, и она заторопилась вылезти из ванны. Накинула халат, туго затянула узел на поясе, словно в наказание. Надо как-то оправдаться. Но за что? Нельзя же было оставить детей одних в ванне, они еще слишком малы. Но она все равно побежала искать мужа – в гостиную, на кухню, в спальню. Вот он, стоит спиной к двери, склонившись над ее телефоном. Проверяет ее мобильник? Но почему? Что он там ищет? Их раскрыли? Майя все узнала и ему доложила?

– Что ты делаешь? – спросила она.

Гвидо не ответил. Она вернулась к детям на дрожащих ногах, вытащила их из ванны, и только теперь из спальни донесся ответ Гвидо.

– Нам надо поговорить, Анна, – безапелляционно заявил он.

5

На пороге появилась Кора.

– Что ты тут делаешь? – удивилась Анна.

– Мне позвонил ваш супруг.

– Правда?

– Да, – вмешался Гвидо. Он так и не снял куртку. – Идем?

– Куда?

– Надо поговорить.

– Сейчас надену что-нибудь.

Анна хотела возразить, но мысль о том, что муж все узнал, делала ее покорной и податливой. Она натянула одежду, в которой выходила утром, и заметила расплывшиеся под мышками пятна пота. Взмокла из-за встречи с Майей. А теперь чувствовала себя грязной, помятой, усталой.

Они вышли, не попрощавшись с детьми, спустились по лестнице и перешли дорогу, держась друг от друга на расстоянии. Низко, по-волчьи, выл разбушевавшийся ветер. Дверцы машины захлопнулись с трудом.

– Куда мы едем? – спросила Анна, отбрасывая волосы со лба.

– Куда пожелаешь.

Гвидо не завел мотора. Прищурившись, глядел сквозь ветровое стекло, словно пытался рассмотреть что-то впереди. Он едва заметно подрагивал, лицо бледное.

– У тебя все в порядке? – выдавила Анна, страшась задавать вопросы.

– Нет, не думаю.

Анна ждала продолжения. На его лице – ни намека на злобу или ярость. Скорее печаль.

– Анна, я не знаю, как начать. – Он повернулся к ней. – Думаю, нам нужно взять паузу.

– Паузу? Это ты так пытаешься сказать, что мы должны расстаться?

Гвидо снова уставился вперед.

– Слишком многое у нас с тобой поломалось. Мы отдалились, сама знаешь. Можно было бы так и тянуть всю оставшуюся жизнь – я ночую в клинике, ты занимаешься домом. Но я не согласен. Слишком мало времени прошло.

– В каком смысле мало? – Анна откинулась на сиденье.

– Мы не так уж давно женаты, а ведем себя как пенсионеры. Никакого пыла не осталось.

Он говорил в точности как некоторые женщины в шоуруме.

– Но ведь ты сам… – начала было она в свою защиту.

– Я знаю, знаю! – прервал он. – И не хочу тебя ни в чем обвинять. Дело даже не в этом, а в том, что мы продолжаем жить на автопилоте, хотя уже не любим друг друга. – Он потупил взгляд.

Его слова не вызвали никаких эмоций. Это правда, подумала она, – они уже не любят друг друга.

– Я не знаю – может, мы сошлись слишком стремительно. И, похоже, теперь с каждым днем отдаляемся все больше. Ты и сама все время где-то витаешь. Поверь, я вовсе не хочу сваливать на тебя всю вину, но ведь и ты больше не ждешь моего возвращения, ложишься спать, и… В общем, не знаю, но ты, по-моему, тоже уже перегорела. Я тебя люблю, обожаю наших детей, бесконечно уважаю твоего отца и благодарен ему за веру в меня, но сейчас я просто завален работой (кстати, есть одна вещь, которая меня тревожит в клинике, там не все гладко), а мы с тобой, как я не знаю… как манекены или зомби. Я думал, это что-то временное, пройдет, но потом понял, что ты уже постоянно в каком-то другом мире находишься. Иногда мне кажется, что у тебя депрессия… И потом… У нас, по-моему, теперь стали совсем разные интересы… А может, и всегда были… Наверное, нам слишком страсть в голову ударила, и завертелось – помолвка, свадьба, дети, а мы и не замечали, что…

Он остановился вдохнуть и все втягивал и втягивал носом воздух, словно кислород никак не доходил до легких.

– Гвидо, хватит, выдыхай!

Анна сама нарочито шумно вдохнула и выдохнула – точно ребенка учила, как нужно дышать. Гвидо повторил, и они задышали вместе. Как в медовый месяц, на занятии по дайвингу в Лос-Рокесе. Инструктором с ними работала молодая корсиканка с зубами цвета слоновой кости и блестящими сквозь маску зелеными глазами. Гвидо ей нравился, это за километр было видно. Глаза у нее загорались всякий раз, когда он к ней обращался. Анна ее на дух не переносила. Под водой они встретили гигантского ската манту – этакий ковер-самолет, летящий со скоростью света. Инструкторша указала на ската, обращаясь исключительно к Гвидо, а потом пристегнула его к себе и потянула вперед, за этим исчезающим в темной глубине чудом. Анна тогда с ума сходила от ревности. А теперь все это казалось ужасно далеким – и не столько события, сколько чувства. Совсем выцвели. Любовь, ревность, жизненная необходимость всегда быть рядом с ним. Да, ее муж прав.

– Мне ужасно жаль, ужасно жаль… Это я виноват, это все я, – повторял Гвидо, наморщив лоб и скривив рот в пугающей гримасе. Он не плакал, хотя по лицу казалось, что он отчаянно рыдает. На последней фразе его голос был в точности как у сына, когда тот чем-то терзался.

Закрыв лицо руками, Гвидо уткнулся головой ей в колени. Анна гладила его спину, медленно, кругообразными движениями. В конце улицы елка под порывами ветра сгибалась до самой земли и тут же, словно гуттаперчевая, поднималась обратно. Такая не даст себя сломать, подумала она.

Она могла бы спать с Хавьером в своей кровати, положив ему голову на плечо. Он увидел бы ее в ночной сорочке розового шелка, отделанной кружевом, с перекрещенными на спине бретельками и разрезом на правом бедре.

Гвидо поднял голову.

– Я все поняла, – сказала она, погладив его по щеке – Ты прав, давай возьмем паузу.

Потом вышла из машины, тихо закрыла дверь и зашагала против ветра, с трудом переставляя ноги под его натиском. Шла куда глаза глядят. Будь ее воля – побежала бы сейчас к Хавьеру.

На душе была какая-то необычайная легкость. Эйфория, уже посещавшая ее раньше, перешла в хроническую форму, стала постоянным фоном. Анна чувствовала себя счастливой, и точка. Может, ее брак и разваливается, может, это разобьет отцу сердце, заставит страдать детей, но ее – нет. Она существует. Кажется, такое ощущение накрыло впервые лишь сейчас, когда она шагала по обломкам пяти лет супружеской жизни. Она станет свободной: не копией отца, не тенью мужа, не просто матерью двоих детей, не святошей.

Анна пошла быстрее. Углубляясь все дальше в переулки, разглядывала витрины. Потеряла голову перед открывшимся взору великолепием: серо-бежевая сумочка, антрацитовые брюки, узкие сапоги до колен. Небольшой бутик с неприлично высокими ценами выглядел уютно. Она зашла и увидела стену в обоях от Форназетти – с бьющими ключами в зарослях голубых пальм; бархатный пуф цвета какао; обрамленное медной цепью овальное зеркало. Позволила себе поделиться с продавщицей, что сапоги свели ее с ума и что ей очень идет эта цветастая юбка. С улыбкой склонив голову, заплатила карточкой.

Она пошла дальше, укрываясь под козырьками крыш, и нырнула в любимый винный бар Гвидо. Поставила пакеты рядом с табуретом, заказала бокал совиньона. В зеркале за барной стойкой увидела свое отражение: красивая, щеки румяные от холода. В глубине зала уселась пара – мужчина лет пятидесяти с молоденькой брюнеткой. Мужчина напомнил ей Гвидо – не внешностью, а скорее уверенностью. Костюм от портного, косой пробор, выбритое лицо. Девушка облокотилась о стол, подперла ладонями лицо и явно вовсю старалась удержать внимание мужчины. Удивительно красноречивы бывают некоторые позы. У Гвидо тоже есть любовница? Молоденькая, глаз с него не сводит?

Мужчина засмотрелся на Анну, и она разрешила себе поулыбаться, так, чтобы не заметила брюнетка. Поиграла в конспирацию. Вспомнились обои из магазина. Отец всегда считал, что обои клеят от бедности, а Гвидо – что от дурного вкуса. Красные обои в китайском стиле, с зонтиками, птицами феникс и золотистыми прожилками: вот что она хочет видеть у себя дома. А на кухне, пожалуй, будет стол-островок, детям наверняка понравится обедать там вместе с ней. И Кору надо попросить к ним переехать. Гвидо всегда был категорически против, даже сказал однажды: «Не разводи фамильярности». При чем тут фамильярность? К тому же теперь она будет чаще выходить, и Кора станет ей еще нужнее. В ванной, между прочим, тоже можно обои поклеить. Например, в черно-белый ромбик. Чем меньше комната, тем больше ее украшают обои. Да, точно.

Мужчина продолжал ее разглядывать, а брюнетка жевала оливки, блуждая глазами по работам Хельмута Ньютона на стенах. Анна тоже взглянула на эти совершенные тела в выигрышном свете, на женские груди, над которыми словно в поте лица потрудился Гвидо, и ей стало смешно. Ощущая на себе неотрывный взгляд мужчины, она заказала еще бокал. Интересна ей была лишь брюнетка, ее неведение и дерзость. Любовница. Преданная, готовая пойти на все, преступная. Но в чем она виновна? «Да ни в чем», – прошептала она сама себе. Измен не существует, есть лишь пробелы, которые заполняют другие люди.

Гвидо смело поступил, заговорив первым. Если даже он и спит с кем-то еще, у него таки хватило решимости признать, что все разладилось. А она могла бы продолжать в том же духе еще долго, не задумываясь ни о чем. Теперь, благодаря кризису, у нее есть время и возможность поразмыслить, чего она сама хочет.

После третьего бокала она ушла. Вино ударило в голову: она разогрелась, подмышки вспотели, пакеты оттягивали руки. Она не знала, дома ли Гвидо, но надеялась, что нет: уже почувствовала вкус свободы.

Ветер улегся, она шла быстро, лица прохожих тонули в вечерних сумерках. Свернула в переулок, ведущий к дому. Тишину нарушало лишь шуршание листвы да отдаленный гул машин. В садике за забором скрипнул гравий, но она никого не увидела. И вдруг пятнистая дворняжка бросилась на ограду и зарычала, сверля Анну взглядом. Собака была небольшая, но лаяла неистово и злобно. Анна отпрыгнула назад: она очень боялась собак. Как-то в детстве, на пляже, ее укусила за ногу немецкая овчарка – большой и добродушный пес, к которому она, улыбаясь, рискнула подойти. Теперь она застыла на месте. Дворняга за забором как будто чуяла ее страх и питалась им. Сколько раз Гвидо спасал ее от собак? Сколько раз, негромко и спокойно убеждая, уводил прочь от опасности? Ободряющий голос, неторопливые движения, вселяющие уверенность слова. Только сейчас она в полной мере осознала, что потеряла его. И еще долго стояла там в темноте.

6

Анна припарковалась напротив клиники. Вошла в ворота и в саду увидела Наталию и Габриеле, которые расходились друг от друга в разные стороны. Дочь улыбалась, сын смотрел в землю, наблюдая за своими шагами. Справа, упираясь локтем в ствол миндального дерева и уткнув лицо в предплечье, стояла Мария Соле и считала: «Одиннадцать, двенадцать… тринадцать!» Когда она подняла голову, Анна инстинктивно отступила назад. Затаившись за обвитой плющом железной оградой, стала наблюдать. Мария Соле, в халате и на высоченных каблуках, была накрашена не так сильно, как при первой их встрече. Тогда, на вечеринке, ее подведенные темным голубые глаза казались светлее и ярче, а теперь были невыразительно серыми. Похоже, она из тех женщин, чья красота требует чего-то кричащего: броских украшений, вызывающего макияжа, непомерно высоких каблуков. Худоба делает ее бесполой, а все эти хитрости возвращают женственность.

Наталия спряталась за мусорным баком. Габриеле сидел на скамейке, ноги болтались в воздухе. Мария Соле подошла к нему, оглядываясь по сторонам.

– А ты что не играешь? – спросила она.

Тот не ответил, сосредоточенно изучая свою наискось протянувшуюся тень.

– Хорошо, – продолжала Мария Соле, – значит, ищу только одну девочку, которая спряталась очень-очень хорошо.

С сосредоточенным лицом она крадучись двинулась вперед, осторожно переступая каблуками. Заметила Наталию, но не подала виду и стала огибать мусорный бак с другой стороны, а девочка, едва сдерживая смех и восторг, высунулась вслед за ней.

– Ку-ку! – огорошила ее из-за спины Мария Соле.

Наталия подпрыгнула и потеряла равновесие, но Мария Соле тут же подхватила ее и, поддерживая под мышки, осторожно опустила на землю и принялась щекотать. «Пуси-пуси-пуси», – приговаривала она, заливисто хохоча, и вслед за ней и малышка разразилась звонким смехом, болтая ножками и обнажив в широкой улыбке все зубки. Мария Соле, растроганная ее весельем, прижала девочку к груди, потом взяла в ладони ее голову и поцеловала прямо в губы. «Адель…» – прошептала она и снова поцеловала.

Анну передернуло. Жест выглядел нарочитым и неприличным. Эта женщина даже не помнит имени ее дочери, а позволяет себе так ее целовать! Анна направилась было к входу в здание, но тут увидела, что Мария Соле плачет. Только что смеялась, а теперь сидит на корточках и глядит на Наталию полными слез глазами, а та растерянно смотрит на нее. Дочь на автомате тоже заревела. Мария Соле, сделав над собой усилие, вытерла глаза:

– Нет-нет, милая, не плачь!

Затем попыталась улыбнуться, и Наталия вслед за ней. Выражения лиц, почти касавшихся друг друга, менялись одновременно: боль рассеялась, испарилась с их поверхности.

Мария Соле подняла девочку, усадила себе на бедро, придерживая одной рукой. Точно это ее дочь.

– Плохие слезы, кыш отсюда! – сказала она и пошла к Габриеле, который слонялся около скамейки, пиная камешки. – Ну что, пойдем? – спросила она, наклоняясь к нему.

Мальчик не отреагировал, даже головы не повернул.

– Эй, я с тобой разговариваю! – бросила она. Ее рука повисла в воздухе.

– Мария Соле, вас доктор зовет! – крикнула Лилиана, пожилая женщина-администратор, появившаяся на пороге.

– Сейчас иду! – обернулась Мария Соле.

Малышка, играя с ниткой жемчуга на ее шее, расстегнула замочек, и ожерелье упало на землю.

– Бум! – воскликнула Мария Соле.

Наталия застыла, вглядываясь в ее лицо и не понимая, сердятся на нее или шутят. Та улыбнулась, и малышка тоже:

– Бум!

– Соле, где ты там? – донесся из глубины клиники голос Гвидо.

Мария Соле поспешно опустила девочку на землю, подобрала ожерелье, одним ловким движением закрутила волосы, кончиками пальцев пригладила брови.

– Поживее, пожалуйста! – рявкнул Гвидо.

Лилиана снова выглянула из дверей:

– Пойдемте, дети, время полдника!

Она с улыбкой ждала на пороге. Габриеле как будто расслабился. Мария Соле пошла вперед, покачивая бедрами и четко печатая шаг на своих шпильках. Глядя на нее сзади, Анна окончательно уверилась, что видела ее тогда в парке.

Минуту спустя она вошла в холл, стягивая шерстяную шапочку. Голову обдало прохладой. Лилианы не было, и Анна направилась к лифту. Наверху встретила двух медсестер, они поздоровались. Свернув в коридор, увидела старшую медсестру.

– Добрый день, синьора Бернабеи! – приветствовала ее та.

– Здравствуйте, Патриция, как ваши дела?

– Все хорошо, спасибо.

– Вы моего мужа не видели?

– Нет, к сожалению.

– А детей?

– Тоже нет.

Она пошла дальше, к кабинету Гвидо. Полы сияли, отражая льющийся в окна солнечный свет.

– Можно? – Она постучала и, не дожидаясь ответа, нажала на ручку двери.

Мария Соле, закинув ногу на ногу, сидела на диванчике темно-синего бархата, стоявшего когда-то в спальне матери Анны. Гвидо был за столом. На стене за ним висел незнакомый гобелен с симметричным узором. Было жарко, как в жилой комнате, – не похоже на кабинет врача.

Мария Соле вскочила с дивана:

– Добрый день, синьора.

– Анна, – подсказала Анна.

– Да, конечно, Анна. Как поживаете?

Анна повернулась к мужу, изучая его лицо.

– Где дети? – спросила она.

– На полдник пошли. С Лилианой.

– С вашего позволения. – Мария Соле, заложив волосы за уши, обогнула Анну и выскользнула из комнаты.

– Как ты? – спросил Гвидо.

– Хорошо, а что?

– Так, просто спросил.

– Чем дети занимались?

– Да ничем особенным, все как обычно. Были то с Лилианой, то с медсестрами.

– А отец?

– Не приходил сегодня. Кстати, наверное, надо ему позвонить.

– В субботу нужно будет обязательно поехать к нему на ужин. Тем более в прошлый раз пропустили. Я не хочу. В общем, пока лучше продолжить делать вид, что все по-прежнему.

– Конечно, согласен. – Гвидо привычным жестом ткнул ручкой в стол. – А еще я хотел тебе сообщить, что со следующей недели мне тут выделяют номер-студию с кухонным уголком. Габриеле может спать на раскладном диване, а Наталия со мной.

– Лучше класть их вместе, так им будет спокойнее. – Анна блуждала взглядом по комнате, словно отыскивая что-то. Что именно – она сама не знала.

Гвидо взял телефонную трубку:

– Лилиана, приведете мне сюда детей?

– Я бы и сама за ними спустилась, – вставила Анна.

– Да не важно. Ну что, как дела?

– Хорошо, я же сказала.

– Да, выглядишь ты хорошо, только видно, что…

– Что?

– Похудела.

– Я килограмма три-четыре сбросила.

– Ну это немало. – Он опустил взгляд. – Ты ничего не принимаешь?

– В каком смысле?

– Ну там метамфетамин или какую-нибудь дрянь для похудения?

– Конечно, нет.

– И не надо, потому что там ужасные побочные эффекты.

– А, у тебя есть такие знакомые? – она многозначительно улыбнулась.

– Нет, – насупился он. – Да и кто бы это мог быть?

В дверь постучали.

– Войдите! – отозвался Гвидо.

Зашла Наталия, потом Габриеле. Лилиана только заглянула с улыбкой и ушла.

– Мама! – воскликнул сын и уцепился за ногу Анны. Она погладила его по голове.

– Бум! – крикнула Наталия.

– Бум, – повторила Анна, не сомневаясь, что этот «бум» относится к ожерелью.

Наталия – решительная, целеустремленная – всегда вступала в разговор с матерью, ее не смущало незнание слов. Совсем на нее не похожа, в который уже раз заметила Анна. Габриеле вдруг заревел.

– Что такое? – спросила Анна.

– Хочу домой.

– Что-то случилось?

– Эй, чемпион, что с тобой? – наклонился к нему Гвидо.

– Хочу домой. – Мальчик еще крепче прижался к ногам матери: это и был его дом.

Анна продолжала гладить его по голове, сдерживая раздражение. Сын так остро нуждался в ее присутствии, а она в последнее время все стремилась сбежать, улетучиться. Гвидо поцеловал детей, бережно и с такой любовью, какой Анна за ним не знала, и она вдруг ощутила глухое страдание, настолько мучительно осязаемое, что выплеснула его наружу вместе с кашлем. Она увидела заботу, которой вроде бы не было. Увидела распавшуюся семью.

– Пойдемте, дети, – сказала Анна, застегнув на Габриеле пальто.

– Увидимся в пятницу, ребята! О’кей? – спросил Гвидо.

Анна подняла на него глаза. После разговора в машине им ни разу не случалось взглянуть друг другу в лицо. За эти десять дней Гвидо часто заезжал навестить детей, но она либо уходила из дома, либо сидела в своей комнате. Не хотела с ним сталкиваться. Неопределенность служила ей щитом против боли, которая почему-то еще не вышла на поверхность. Она не думала о настоящем, стараясь сохранить какое-то подобие контроля над ситуацией. Прогоняла страдание, отвлекала себя множеством разных мелочей, которые помогали ей поддерживать внутреннее равновесие. Гвидо оставил в квартире большую часть своих вещей, и расставаться они будут постепенно, это ясно, хотя ни он, ни она не говорили об этом прямо.

Гвидо подошел поцеловать ее, Анна автоматически подставила щеку и вдруг увидела на полу рядом с письменным столом жемчужное ожерелье. Ей стало нехорошо. Она закрыла глаза, потом снова кашлянула, на этот раз выталкивая боль уже из сердца.

7

Хавьер ни разу не упомянул о той встрече Анны с Майей, и она тоже. Их любовные свидания не слишком разбавлялись разговорами. Поначалу слова шли вперемешку с сексом, и только теперь одно стало постепенно отделяться от другого.

Несколько раз беседовали о детях. Хавьер рассказал, что Гали родилась преждевременно и у нее, вероятно, есть задержка в развитии либо легкая форма аутизма. Больше всего его беспокоило, что дочь выглядит рассеянной, погруженной в себя, не способной к общению. К удивлению Анны, рассуждал он об этом без всякой нервозности. Был в нем какой-то необыкновенный покой, живой взгляд лучился безмятежностью. Подыскивая подходящие слова, он водил своими бирюзовыми глазами по сторонам и одновременно целовал ее скулы, дыхание с ароматом аниса щекотало ей шею. Он мог часами подниматься к высшей точке наслаждения. «Mi pequeña manzana[8] – так он ее называл. Или pajaro[9]. Даже когда времени не оставалось и нужно было спешить за детьми, он одевался не торопясь, длинными гибкими руками подбирая с пола брюки.

В прошлый раз Анна опередила его всего на пять минут. Габриеле вышел с хныканьем, а Гали побежала навстречу объятьям отца. Хавьер подхватил дочь, прижал ее к себе и обернулся к Габриеле:

– Que pasa?[10]

Тот пожал плечами. Из садика они в итоге вышли все вместе. День был ясный, солнце стояло высоко в окаймленном слепяще-белыми облаками небе.

– Пикник? – непринужденно предложил Хавьер, и Анна улыбнулась.

Двинулись вдоль дороги – Хавьер с дочкой впереди, Анна с сыном позади. Она глядела, как он идет своей танцующей походкой: одна рука в кармане, другая обвивает плечи дочери. В какой-то момент он вдруг, ни с кем не советуясь, нырнул в магазин и через несколько минут вышел оттуда с пакетом в руках.

Они пересекли дорогу и зашли в небольшой местный парк, обнесенный невысоким заборчиком, с резиновым покрытием, скрипучими качелями, дорожкой из дощечек и пеньков и площадкой для мини-футбола. Дети тут же убежали играть. Анна с Хавьером уселись на скамейке и принялись за сэндвичи с ветчиной. Дети пошли по дощечкам, раскинув руки для равновесия, точно маленькие самолетики. С футбольной площадки вылетел мяч. Через секунду на сетку с той стороны навалился парень и крикнул: «Мяч!» Хавьер вскочил со скамейки, носком ботинка поднял мяч с земли, прокатил по себе и принялся ловко чеканить, не прекращая при этом жевать. Колено, голова, носок; резкий удар – и мяч отправился за сетку. Анна пришла в восхищение, Габриеле хлопал в ладоши.

– Черт, да ты настоящий футболист! – воскликнула она.

Хавьер кивнул в ответ.

– Что, правда? – улыбнулась Анна. – А где играешь? – Глядя на мастерство Хавьера, она переполнилась невероятной гордостью за него, в глазах сына читался такой же восторг.

– Ну, я уже не играю, – ответил тот, пожав плечами, и вернулся на скамейку.

– А, так ты уже на пенсии?

Сколько же ему тогда лет? Тридцать?

– Claro[11]. – Хавьер энергично жевал, откусывая большие куски. – Гали! – Девочка бежала по тропе, раскинув руки и посматривая себе под ноги, чтобы видеть дощечки. – Гали! – снова крикнул он, на этот раз построже, потом вдруг пронзительно свистнул сквозь зубы, так что, наверное, весь город услышал.

Никакой реакции. Хавьер прошел разделявшие их четыре метра, взял дочь за руку, подвел к скамейке. Протянул ей сэндвич, и она откусила кусочек. Габриеле автоматически откусил свой; он все пялился на Хавьера, словно тот был инопланетянином. Анна даже на секунду испугалась последствий. Вдруг он расскажет отцу, что они гуляли в парке с девочкой и ее папой? Но с другой стороны, что здесь плохого?

– И давно ты перестал играть?

– Hace dos años[12]. – Хавьер проглотил очередной кусок и рассмеялся.

Иногда он смеялся после оргазма, чем ставил ее в тупик. У нее оргазм связывался больше с печалью, нежели с радостью; с высвобождением какой-то боли. А у Хавьера, похоже, все было наоборот. Но сейчас он смеялся по-другому. Анна, смутившись, подалась к нему и спросила:

– Что смешного? Ты думаешь, я на самом деле знаю, кто ты? Но я совсем футболом не интересуюсь, я не знаю про тебя, честное слово.

– Да нет, не важно.

– Кто ты? – спросила она слегка кокетливо, потупив глаза. Вот тут уже можно было начинать пугаться последствий.

– Папа! – крикнула Гали.

– Да, я знаю, что это твой папа.

– Папа…

– Sí, mi amor[13].

– Quiero irme a casa[14].

– Sí.

– Ты был известным футболистом? – Анна вслед за Хавьером тоже проигнорировала девочку.

Тот в ответ поднес к лицу сложенные щепоткой пальцы: чуть-чуть.

– О боже, очень известным! – воскликнула она, и они расхохотались уже вместе, в каком-то восторженном упоении, – вероятно, оттого, что были не в квартире и все вокруг было непривычным – освещение, воздух, скамейка, одежда, дети.

– Скажи, как твоя фамилия?

– Папа! – вмешалась Гали.

– Sí, amor, dime[15].

– Vamos a casa![16]

– Ну скажи, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – не отставала Анна.

– ¿Y qué me das?[17]

Она шепнула ему на ухо ответ. Габриеле таращился на нее во все глаза. Все они были так близки сейчас, что никто из них не чувствовал тесноты в пределах одного квадратного метра.

– No, quiero mas[18].

– ¿Mas? – Она расхохоталась до икоты.

– Папа!

– Ох, Гали! ¿Qué pasa?[19]

Анна увидела мокрое пятно: девочка намочила штанишки.

Они поднялись, Хавьер взял дочь за руку, Анна с сыном пошли следом. Она подумала, что Гали, возможно, глуховата. Ее еще прежде кольнула эта мысль, когда девочка не реагировала на окрики отца. И потом, эта ее манера говорить, подавшись к собеседнику, вглядываться в его губы. Хавьер тоже имел привычку смотреть на рот Анны. И потом впиваться в него, терзая нижнюю губу до изнеможения.

Они вернулись к садику. Хавьер, таща за собой дочь, дошел с Анной до ее машины и ждал, пока она пристегнет Габриеле к детскому креслу. Когда она резко повернулась, они налетели друг на друга своими животами, потеряли равновесие, точно пьяные, разом заговорили и рассмеялись.

– Скажи свою фамилию! – упрашивала Анна.

– ¿Tu qué me das?[20]

– Lo que quieres[21].

– Точно?

– Точно!

– Поклянись!

Она поднесла руку к груди:

– Клянусь!

– Хуарон.

Анна глядела ему вслед, пока они с дочерью не зашли в подъезд. Габриеле уснул моментально. Она включила радио, и салон заполнила попсовая мелодия. Примитивный мотив легко, точно кубик льда, проскальзывал в уши и спускался в горло. Она попробовала подпевать – получилось. Машин на дороге почти не было. Значит, Хуарон.

– Хуарон, – повторила она вслух.

Он припарковалась у дома и взяла сына на руки – ножки «лягушкой», голова на мамином плече. Поднялась по лестнице, открыла дверь ключом.

Кора выглянула из кухни:

– Синьора, где вы были?

– Ш-ш-ш. – Анна, пройдя через гостиную, отнесла сына в детскую, сняла с него пальто, уложила рядом с Наталией. Два спящих ангелочка.

Кора ждала, стоя в дверях. Она уже надела куртку.

– Синьора, что случилось? Я вам столько раз звонила!

Она забыла. У нее все вылетело из головы: Кора, дочь, обещание вернуться в четверть второго.

– Я опоздала, Кора. Это недоразумение.

– Синьора, почему вы меня не предупредили?

Руки в боки, шею вытянула словно страус. Анна, чтобы не извиняться, перешла в нападение:

– Не было возможности. Ну что ты заладила, Кора?

– Что я заладила? Так не делают, синьора! Так не делают!

– Да? Ну а я сделала! – Анна, развернувшись, зашагала в спальню. Услышала, как захлопнулась дверь. Хоть раз в жизни можно себе такое позволить?

Она разулась, уселась на кровать прямо в пальто, скрестив ноги, взяла телефон и набрала в интернете: «Хавьер Хуарон». Нашелся служащий, скульптор, стоматолог и даже член управы. Футболистов – ноль. Ни одного похожего лица. Хавьера не было ни в одной соцсети.

Анна откинулась на постель. Он ее разыграл, а она и уши развесила! Она расхохоталась – с той же безудержностью, что и в парке, только уже в одиночестве.

Ей было хорошо. Хотелось увидеться еще, вне квартиры, в ресторане к примеру: приглушенный свет, аромат жаркого, позвякивание столовых приборов, бутылка хорошего красного. Вздохнув, она повернулась на живот, освободилась от пальто, скользнула рукой под брюки. Потом передумала, села и набрала фамилию и имя в другом порядке: «Хуарон Хавьер». Опять ничего. Надо и свое попробовать: Хавьер наверняка тоже ищет ее в интернете. Она ведь говорила ему свою фамилию? Говорила. В сети она именовалась супругой доктора Бернабеи и появлялась на светских мероприятиях: благотворительный аукцион, охотничий клуб, новогодняя вечеринка. Получилась везде хорошо, кроме одной фотографии. Она помнит это свое охряное с вышитым павлином платье – где оно, интересно? Надо найти, теперь она похудела и платье сядет отлично. Прокрутив фотографии дальше, она увидела Гвидо в картинной позе, прямо киноактер, потом несколько изображений отца и клиники. Вот Аттилио стоит рядом с красивой и очень элегантной блондинкой. Снимку лет двадцать, не меньше. Что он делает в сети? И самое интересное, что на следующей фотографии Аттилио стоит уже с Марией Соле. Причем абсолютно в той же позе. Прямо-таки фотошоп: один и тот же человек сейчас и двадцать лет назад. Вот снова Гвидо, незнакомый снимок. Она кликнула по нему, и вывалилась новая серия фотографий. Она прочитала: «Апрель 2018, Чикаго, Конгресс по пластической хирургии. Доктор Гвидо Бернабеи и Мария Соле Мели». У Марии Соле волосы прямые и гладкие, точно водоросли, и более темные. Красный лак на ногтях, в руках золотистая дамская сумочка. Взгляд уверенный, даже вызывающий, прямо в камеру. И фигура еще более тощая, если такое вообще возможно. И давно они с Гвидо знакомы?

Анна поднялась, прошла на кухню, поставила греться воду: она снова замерзла. Постояла, глядя в чистое лазурное небо. В голове как будто мелькнула мысль, но не оформилась. Перед глазами был Хавьер с мячом и Мария Соле, целующая ее дочь: их образы словно материализовались в кухне, пока вода в кастрюльке покрывалась рябью. Этакие необычно гибкие привидения. Анна выключила газ, взяла телефон и зашла в ленту под логином шоурума. Поискала Гвидо – ничего. Нашла Марию Соле – всего штук тридцать фотографий. Анна быстро проглядела их: довольно стандартные, сепия или черно-белые или же против света. Мария Соле в бикини на тропическом пляже; Мария Соле рядом с громадной новогодней елкой; Мария Соле с котами; коты; ноги в мокасинах «Гуччи» с тегом #shoesaddict #shoes #guccishoes. Закат – вид на город против света, солнце-апельсин в сине-зеленом небе. Подпись: «Protect me from what I want». Помидоры с моцареллой и базиликом, вид сверху, вся композиция как из книги рецептов (порция просто смешная). Подпись: «Some days I am goddess, some days I am wild child, and some days I am a fragile mess. Most days I am a bit of all three. But every day, I am here, trying. S. C. Lourie». Глаза, выглядывающие из-за какой-то неизвестной книги: #book #booklover #life». Сумочка «Прадо», задрапированная шифоном пудрового цвета (вероятно, где-то на витрине): #Prada #bag #Pradabag #desire. Фотография из Чикаго, вместе с Гвидо: #work #lovemywork. На всех, кроме этой, Мария Соле в одиночестве.

В среднем от пятнадцати до двадцати пяти лайков, семьдесят четыре подписчика, две тысячи пятьсот шесть подписок.

Анна залила водой чайный пакетик и присела на край стула. Ноги заледенели. Она вернулась к началу: аккаунт создан год и месяц назад, выкладываются примерно две фотки в месяц; подписки на актеров, звезд, певцов, спортсменов, моделей, модные бренды (среди них «Шанель», «Миссони», «Ив Сен Лоран», «Ральф Лорен», «Баленсиага»). Модели все тощие, бесполые, в чем только душа держится? Видны одни глаза – огромные, голубые или карие, подведенные карандашом или черной тушью. Животы впалые, руки-ноги костлявые.

– Мама, – донесся до нее голос Наталии.

Анна закрыла ленту и побежала к дочери. В голове мелькнуло, что, возможно, та зовет уже не в первый раз. Наталия разбудила Габриеле, и теперь они оба топтались в кроватке, озираясь и глядя сквозь решетку какими-то невидящими глазами, точно слепые. Анна бросила взгляд на часы: они уже опаздывают в бассейн, надо бежать.

– Так, ребята, сейчас мама в темпе вальса все сделает, и все будет хорошо. Мы успеем, мы обязательно успеем вовремя.

Кора подготовила им сумку для бассейна. И полдник ждал в холодильнике – банан, нарезанный ломтиками, и яблоко (Анна придавала большое значение фруктам в рационе). Поменяв дочери подгузник, она закутала детей, точно эскимосов.

Малышку она усадила в детское кресло, а Габриеле пристегнула на заднем сиденье. По дороге напевала застрявший в голове мотив. Дети спокойно глядели в окно. Казалось, все ее прежние страхи испарились. Припарковавшись у спортклуба, они пошли в раздевалку и спешно переоделись. Никто не капризничал, все трое пребывали в какой-то удивительной гармонии. От теплого воздуха Анне стало совсем комфортно. Она отвела детей в бассейн и препоручила тренеру Мануэле, внушительных размеров женщине, появлявшейся всегда в одном и том же костюме со штанинами до колен. Она поднимала деток в воздух, проносила на уровне глаз, легонько дула им в лицо, чтобы они задержали дыхание, и потом с ловкостью жонглера погружала их под воду на четыре-пять секунд и возвращала обратно. Изумленных и улыбающихся.

Анна поглядела на них минутку, потом устроилась на трибунах, достала телефон и, расстегнув верхние пуговицы на блузке, снова нырнула в соцсеть. И заметила одну вещь, которая от нее поначалу ускользнула. На фотографии с новогодней елкой Мария Соле была в струящихся брюках-алладинах серо-бежевого цвета. У Анны тоже были такие, но сидели они совершенно по-другому. Худоба этой женщины просто не укладывалась в голове. Анна вспомнила, что свои она купила в Лондоне, в универмаге «Кос», вскоре после рождения Наталии; они были там вместе с Гвидо. Это ноябрь две тысячи восемнадцатого? Он тогда сказал: «Дорогая, ты выглядишь как клоун» – и ее это задело.

Анна продолжала изучать фотографии, некоторые увеличивала, чтобы разглядеть детали. Мария Соле часто появлялась с золотой цепочкой на шее, в центре – маленькая звездочка. Анна принялась перебирать ее подписчиков: вдруг кто-нибудь знакомый попадется. Смотрела на имена, аватарки, но никого не узнавала. Некая Бабетта методично оставляла комментарии, в основном сердечки, смайлики, животных (волчью голову). Аватарка у нее была – Барби без глаз на фоне космического пейзажа. Картинка пугающая, но Анна все равно зашла в ее профиль. Ни одной фотографии самой этой Бабетты, в описании – лишь хештег #bodylove, и дальше сотни фотографий картин Эгона Шиле и Ролана Топора, каких-то набросков, эскизов. Худые, поруганные и печальные, а также пышные, дряблые и отвратительные тела. Ослепительные в своем бесконечно безрадостном, мрачном существовании. Лиц не видно: они либо смотрят в сторону, либо замазаны черными полосами, а у некоторых фотошопом пририсованы пустые глазницы.

Анна зажала коленями телефон, пряча экран от двух мамочек, усевшихся неподалеку. Снова взглянула на бассейн, и перед глазами замелькали другие тела, маленькие и невинные, галдящие в голубой хлорированной воде. Она обратила внимание на четыре огромных витража в стенах: кажется, впервые заметила, что здесь вокруг целый лес – деревья с длинными стволами и мощными кронами из раскидистых ветвей, сквозь которые льется мягкий, золотистый свет. Какое чудесное место.

Она снова погрузилась в изучение профиля Бабетты, отмечая, что в изображениях нет никакой художественности, а, напротив, что-то больное и злобное. Особенно неприятно было смотреть на непомерно толстых женщин, на эту бессмысленную оду жиру. Вдруг она увидела тощую женскую фигуру, которая, подняв руки, снимала футболку. Лица не видно, только кусочек шеи, микроскопическая грудь, впалые бока, детский лобок, тощие бедра. На ключицу спадает светлый завиток. На шее шрам. Цепочка со звездочкой. Золотые браслеты почти до самых локтей. Тег #girlinlove, 1608 лайков. Дата – 28 декабря 2018, через неделю после фотографии с новогодней елкой и в алладинах.

Анна продолжала листать изображения вперед и назад в поисках шрама на шее или звездочки. Нашла шесть штук: тело голое, лицо прикрыто. Потом еще две, датированные годом ранее, на которых Мария Соле была беременна, примерно месяце на шестом. Тело выглядело великолепно, не расплылось, живот красиво выдавался вперед, грудь немного увеличилась, соски потемнели, блестела намазанная маслом кожа. На первой она стояла по-солдатски вытянувшись, руки вдоль тела. На второй лежала в позе эмбриона.

– Простите.

– Да? – Анна убрала телефон в сумку.

– Кажется, ваш час закончился, – сказала женщина со светлыми глазами.

– Ой, спасибо! – Она взглянула в сторону бассейна и на бортике увидела Габриеле, завернутого в халат и в надвинутой на глаза шапочке. Тренерша махнула ей рукой, Наталия сидела у нее на плечах. Анна спустилась с трибун и пошла мелкими шажками, шурша бахилами.

У Марии Соле точно есть ребенок. Потому она и была тогда в парке. Но зачем она отрицала это? Забыла? Очевидно также, что у нее был роман с Гвидо. Анна вспомнила, как Мария Соле играла с ее детьми в саду клиники: вела она себя хоть и странно, но явно по-матерински. Неспроста она так хорошо умеет обращаться с детьми.

Анна отвела детей в женскую раздевалку, поставила под душ. Наталия хлопала в ладошки, Габриеле не двигался, свесив руки вниз. Анна терпеть не могла эти процедуры – помыть обоих, вытереть, одеть. Девушка со спортивной фигурой и вытатуированным на плече карпом, стоя под душем, размазывала по груди зеленоватую пасту – вероятно, глину. Еще в раздевалке была голая пожилая женщина в носках. Анна ощутила, как к горлу подкатывает тошнота.

Она опустилась перед сыном на корточки:

– Габри?

Тот даже не взглянул на нее.

– Габри, надо намылиться. Иди поближе, я тебе помогу.

Мальчик сделал шажок навстречу, не отрывая глаз от потоков воды, исчезающих в сливе. Анна провела мылом у него за ушами, скользнула по ягодицам.

– Габри, ты помнишь Марию Соле, которая в клинике работает?

Сын крутился вокруг себя, брызгался, дурачился. Анна мягко удержала его за запястья:

– Габри, не вертись. Мария Соле, ты ее помнишь?

– Да.

– У нее есть ребенок?

Габриеле дернул плечами, словно не понял вопроса. Да и что это в самом деле за вопрос? Какое ей дело, есть у Марии Соле ребенок или нет? Разве наличие ребенка что-то гарантирует? Что женщина с маленьким ребенком не захочет сразу заводить следующего? Это ее пугает – что Гвидо создаст новую семью? Повернув Габриеле, она намылила ему спину, потом вдруг обняла, прижалась, намочив рубашку.

– Габри, ты слышишь?

– Да, мама.

– Вы когда-нибудь оставались с Марией Соле одни, без папы?

– Я не знаю.

– Как это не знаешь? Подумай, Габри, это же простой вопрос. – Она увидела, что Наталия стоит под душем на четвереньках, как собачка. – Нати, поднимайся!

Девочка тут же послушалась. Анна, подхватив полотенце, завернула ее и принялась вытирать ей голову.

– Габри, ответь, пожалуйста! Вы когда-нибудь оставались с Марией Соле одни, без папы?

Габриеле взглянул ей в глаза.

– Я не знаю, мама! – выкрикнул он ясным, твердым и каким-то взрослым голосом.

8

После пикника Хавьер пригласил ее на обед. В пятницу. Анна договорилась с Аттилио, попросила его забрать Габриеле из сада. Кто заберет Гали, она даже не задумывалась. Вопрос этот пришел позже, когда она упиралась руками в бежевое акриловое дно душевой кабинки Хавьера под потоками обжигающей воды, а Хавьер держал ее распаренное тело за бедра и двигался вперед-назад.

Они уже вышли за пределы постельного опыта и приступили к исполнению вариаций на заданную тему. Их обнаженные тела отметились во всех комнатах. Однажды они поменялись ролями и одеждой, а в другой раз, в гостиной, сыграли незнакомцев в очереди к стоматологу. Душ предложила она, проснувшись после очередной бурной ночи.

Ей приснился сон, что случалось редко. Она шла по обочине сельской дороги, колосья на полях вокруг стелились от ветра, а низкие тучи обещали грозу, однако при этом ярко светило солнце. И тут она услышала, что сзади ее нагоняет большой грузовик. И хотя она его не видела, но точно знала, что он несется на огромной скорости и сейчас ее задавит. Тем не менее она продолжала безмятежно идти вперед не оборачиваясь. Страха словно не существовало в природе.

Она рассказала сон Хавьеру, когда он укутывал ее в халат (наверное, жены). Он улыбаясь объяснил: она не испугалась, потому что они в ту ночь спали в одной постели. Будь она одна, умерла бы от страха. Хавьер отличался не только от Гвидо, но и вообще от всех знакомых ей мужчин. Были в нем какая-то кротость и романтизм, присущие героям средневековых романов. Ее рассказ был завуалированной попыткой открыться, стать ближе.

– А где Майя? – спросила она.

– Bueno… está con Galy en Madrid para pruebas médicas[22].

– У вас тут нет лечащего врача?

– Maya prefiere Madrid[23].

– А ты почему не поехал?

Хавьер улыбнулся, запахнул ей на груди халат и крепко прижал к себе. Таков был его ответ. В его объятии она ощутила какое-то особое тепло, надежду на яркое будущее. Они вышли из ванной, выпустив наружу пар, прошли в гостиную, и Анна подошла к окну подсмотреть за сыном в садике, стараясь при этом остаться незамеченной, словно роли матери и любовницы были для нее несовместимы.

Габриеле рисовал, подперев голову рукой. Воспитательница, стоя рядом, наблюдала, как другие детки чуть поодаль залезают в пластмассовый домик.

– Будешь кофе?

– Буду, – ответила Анна, направляясь в спальню.

Ей захотелось одеться. Она натянула белье и джинсы, начала разглаживать смятую блузку, и вдруг послышался дверной звонок. Инстинктивно она выглянула в гостиную, но Хавьер приложил палец к губам, и она, прикрыв дверь, затаилась за ней, словно рак-отшельник.

– Да?

– Здравствуйте, я ваша соседка снизу. Вы нас заливаете на кухне, у вас где-то протечка, – спокойно и миролюбиво говорила женщина.

– ¿Verdad?[24]

– Что, простите?

– Правда?

– Конечно, правда. На той неделе я вашей супруге уже говорила, что у меня на потолке мокрое пятно. Она пообещала, что вызовет сантехника, уведомит владельца. Она вам ничего не говорила?

– Нет…

– Не спуститесь на минутку? Я покажу вам, где течет.

– Claro… Cinco minutes[25].

– Хорошо, я жду внизу.

Хавьер закрыл дверь, вернулся в спальню, сбросил на пол халат. Натянул джинсы прямо на голое тело.

– Mierda[26], – процедил он сквозь зубы.

Анна развеселилась. Наверно, это душ виноват, в котором они торчали целый час. Любовь оставляет следы.

– Lo sabia[27].

– О чем?

– Del piso[28].

– Так Майя тебе сказала?

– Ну да. – Он натянул футболку задом наперед и босиком пошел к дверям. – No te muevas de aquí[29].

И он тоже врет. Разумеется. Анна вернулась в ванную, поискала фен в шкафчиках под раковиной, увидела лекарства – испанские. И презервативы. Ей стало противно, и она инстинктивно задвинула ящик. Не желает она ничего знать об их жизни, ее тошнит даже от той маленькой фотки на тумбочке, где Хавьер и Майя с дочерью улыбаются в объектив. Девочке там, наверное, месяц, она на руках у матери, которую Хавьер обнимает за плечи. У нее самой есть абсолютно такой же снимок. Как, видимо, и у всех. Первый кадр, знаменующий рождение настоящей семьи. Глаза затуманены усталостью, но взгляд гордый. Все такие фотографии словно пронизаны одним и тем же настроением.

Фен оказался в корзинке, набитой расческами и заколками. Анна высушила волосы, стоя вниз головой с закрытыми глазами. Потом отправилась на кухню варить кофе. В холодильнике пачки кофе не было, и она открыла навесной шкафчик. Сплошные безглютеновые продукты: паста, крекеры, галеты, гриссини. Дом выдавал информацию. Рассказывал о привычках. Анна почувствовала, что оскверняет своим вторжением чужое пространство.

Она налила кофе в маленькую чашку и подошла к окну. В глубине комнаты увидела Габриеле: кроме него остался только один мальчик, мулат Луис. В коридоре мамаши одевали малышей. Анна посмотрела на часы: четверть второго. Аттилио опаздывает. Она сходила в спальню за сумкой, позвонила отцу, но тот не брал трубку. Притаившись у окна, словно снайпер, она продолжала вести наблюдение за коридором, входом в здание и парковкой. Вот мама Луиса вышла из машины и бежит к дверям. Она с Ямайки и всегда носит расписанные батиком цветастые балахоны.

Анна снова перевела взгляд на сына. Тот вместе с воспитательницей складывал игрушки в корзину. Надо идти за ним, – отец, вероятно, забыл. Хотя на него это не похоже, он ведь прямо-таки воплощение надежности, как швейцарские часы. Чуть подвинувшись, она заметила, что во втором ряду, почти напротив сада, припаркован синий универсал. За рулем – Мария Соле, рядом – Аттилио. Анна попятилась, продолжая наблюдать. Мария Соле, держа руку на переключателе коробки передач и глядя на дорогу перед собой, что-то говорила.

Мама Луиса тем временем уже забрала сына, а воспитательница кормила Габриеле яблоком. Аттилио не шевелился, а Мария Соле продолжала говорить. Начала жестикулировать, два раза хваталась за руль и отпускала. Анна снова позвонила Аттилио, но тот даже не поглядел на телефон, все смотрел и смотрел на Марию Соле и вдруг потянулся погладить ее, но она, очевидно не желая этого, отдернула голову, отстраняя лицо.

Аттилио вышел, и машина рванула с места. С минуту отец не двигался, уперев руки в бока и провожая взглядом удаляющийся автомобиль. Потом медленно прошел к дверям и стал подниматься по ступенькам, держась за поручень.

У Анны зазвонил мобильник. Номер был незнакомый.

– Алло?

– Анна, добрый день, это воспитательница Габриеле.

Она тоже стояла у окна, выходящего на улицу, и Габриеле рядом поглядывал на мир вокруг.

– Да, да, мой отец уже идет. Сейчас будет, через минуту! – В этот момент Аттилио преодолевал последние ступеньки. – Простите, пожалуйста, что он немного опоздал.

– Ничего страшного, – произнесла воспитательница, когда Аттилио открыл входную дверь. – А, вот он пришел! – обернулась она, и Габриеле спокойно пошел навстречу дедушке.

– Простите еще раз, – пискнула Анна в трубку.

– До свидания.

Отец поздоровался с воспитательницей, крепко поцеловал внука. В коридоре подал ему пуховик, потом шарф, но одеться не помог. Анна изумилась, глядя, как сын, хоть и неуклюже, натягивает куртку: он, оказывается, может одеться сам! А ведь с ней Аттилио поступал точно так же – чуть ли не с младенчества перестал помогать одеваться, потому что ценил самостоятельность.

Они медленно спустились по лестнице, дед перед внуком, Габриеле спокойно подстраивался под его шаг. Дети умеют приспосабливаться, прекрасно ощущая пределы взрослых: у них звериное чутье. На тротуаре Аттилио сначала поглядел направо, потом налево, словно пытаясь решить, в какую сторону пойти. Анна снова набрала его номер.

– Папа?

– Милая, извини, только сейчас увидел твои звонки.

– Ты где?

– Почти дома уже, с Габриеле.

Почти правда – отец жил в пяти минутах ходьбы от сада.

– Мы гуляем, – продолжал отец.

– Но сегодня очень холодно!

– Холод закаляет дух.

– Конечно, но…

– Тут солнце, Анна.

Высокое, круглое солнце, прямо как в ее сне. Этакий раскаленный добела теннисный мяч. Аттилио двинулся в сторону, противоположную от дома.

– Мы, наверное, съедим по пасте у Альфредо.

– Наверное?

– Обязательно съедим, дорогая, не волнуйся.

Он закончил разговор с дочерью и зашагал рядом с внуком, поручив ему нести пакет c полдником. Анна смотрела им вслед, гадая, почему Мария Соле подвозила отца и выглядела такой сердитой, а он – таким заботливым и любящим. Быть может, выходя из клиники, он попросил его подбросить, однако их отношения казались слишком уж фамильярными. Без всякой дистанции.

– Inundamos la casa![30]

Хавьер застал ее врасплох; вернулся, все так же босиком, и прервал ее размышления. Она всплеснула руками:

– Господи, ты меня напугал!

– Todo está mojado![31]

Джинсы закатаны до колен, волосы не просохли, густые кудри упали на лоб. Улыбается – как и всегда: у него настоящий талант быть радостным, талант встречать неизвестность безмятежно и легко. То, что он иностранец, несколько сбивало с толку: меньше было критериев для оценки. Но Анна чувствовала, что в нем есть что-то ясное, искреннее.

– Hay un centímetro de agua, increíble![32]

– Ничего себе.

Хавьер подошел и как кот потерся лицом о ее плечо:

– Ehi, ¿qué pasa?[33]

– Ничего, а что?

– Cierra los ojos[34].

Анна закрыла глаза, и Хавьер положил руки ей на плечи.

– Piensa en algo hermoso[35].

– Не поняла.

– Подумай о прекрасном. Помечтай.

Аттилио сказал ей то же самое, когда ей было девять и она в первый и последний раз попала в больницу – с аппендицитом. Объяснил, что очень важно заснуть с хорошими мыслями и сохранить их до пробуждения. А потом уже перепоручил ее хирургу. Скольким пациентам он, должно быть, такое говорил. Его она и увидела, стоя с закрытыми глазами. Не потому, что это было так уж прекрасно, а просто в голове отпечаталась та картинка – он и Мария Соле. Загадка, вопрос без ответа.

– Теперь открой.

Она посмотрела на него: голова опущена, в углах рта залегли складки.

– Mi madre dice que si la realidad con los ojos cerrados coincide con los abiertos…[36]

– То что?

– … то это счастье.

– Твой итальянский стал лучше.

– Хорошо.

Она погладила его по лицу, поправила влажные кудри:

– Мне надо идти.

Потом поцеловала в губы, взяла пальто и шарф, подхватила с пола сумку. Глянула еще раз в окно: начал накрапывать дождь, в садике никого, на дороге пусто.

– Я тебя вижу con los ojos cerrados[37].

– И я тебя, – ответила она, стоя к нему спиной. Лгать теперь было так же легко, как дышать.

9

Дети заснули на заднем сиденье, приткнувшись головами к окнам. Машина скользила вдоль реки, ветер разогнал тучи, небо расчистилось, на дорогах намело кучки сухих листьев. У дома отца Анна заглушила мотор и позвонила Гвидо. Они договорились встретиться у входа и сделать вид, будто приехали вместе.

– Ты где?

– Тут, у подъезда.

Анна подняла глаза, увидела, что Гвидо идет навстречу, и вышла из машины. Теперь, когда они больше не жили вместе, она, встречая его, испытывала теплые чувства, – и это совершенно не вязалось с тем отвращением, которое она ощущала, представляя его с Марией Соле. На расстоянии Гвидо снова стал казаться интересным. Держался он несколько официально, но в то же время был мягким, заботливым. Эти мелочи, которых раньше не хватало, деликатные знаки внимания, льстили ей. Подкупало его умение вести себя в любых обстоятельствах: даже теперь, в процессе расставания, при отсутствии всякой определенности, он хоть и ушел, но остался на связи и проявлял большой интерес к детям. Вот уж чего она никак от него не ждала. Каждый вечер в восемь он звонил и добрых полчаса маячил на экране телефона в приложении FaceTime (детям нужно было видеть лицо, чтобы общаться), а Наталия и Габриеле все это время играли у себя в комнате, иногда даже так и не взглянув в его сторону. Но Гвидо был там, надежный, как скала, роняя в пустоту слова: «Что делаешь, Габри? Что ты ела, Нати? У-у-у, вкуснятина». Он корчил рожицы. Напевал песенки. Нащупывал контакт. Наталии его не хватало, часто, подходя к матери, она спрашивала: «Папа?» Скучала по нему гораздо больше, чем Анна могла предположить.

Гвидо подошел поцеловать ее в щеку.

– Заснули, – сказал он.

– Да, вижу.

– Так даже лучше. Можно не бояться, что они отцу твоему что-нибудь расскажут.

– Рано или поздно придется ему сказать.

– Да, но, по крайней мере, он не от Габриеле это услышит.

– И когда мы ему скажем?

– Скоро. Но не сегодня.

– Почему?

– Потому что не сегодня.

Гвидо был непреклонен. Но Анна предпочла бы все-таки поговорить с отцом, не сгущая красок, назвала бы это «паузой» или лучше «небольшой паузой». Аттилио, с его деликатностью и сдержанностью, вопросов бы задавать не стал. Привык бы постепенно к этой мысли, как, в общем, обычно и происходит.

Они взяли детей по сложившейся привычке: Анна – дочь, Гвидо – сына. В лифте, стоя напротив с детьми на руках, взглянули друг другу в глаза. Лицо Гвидо выражало твердую решимость, отчего Анна забыла все приготовленные слова и о своих планах.

Позвонить в дверь они не успели: филиппинка Инес распахнула ее, словно подкарауливала их. Поздоровалась, проводила их в комнату, принадлежавшую когда-то Анне. Пока они раздевали детей и устраивали их на кровати, Гвидо все продолжал смотреть на нее, словно желая что-то сказать.

– Что такое? – спросила Анна.

– Ничего.

– Точно?

Он улыбнулся. С каким-то загадочным оттенком. В самый первый раз он так посмотрел на нее как раз здесь, в этом доме, в гостиной. Поначалу они с Гвидо были точно два заговорщика – поневоле, против Аттилио. Потом их отношения переросли в помолвку, и на смену их сообщничеству пришло противостояние двух мужчин. Все вместе они словно образовывали равнобедренный треугольник, в котором Анна ощущала себя вершиной, а мужчины были в основании, на одной линии. Теперь же, когда они прикидывались, будто с их браком все в порядке, в вершине против основания оказался ее отец.

На обеденном столе Анна заметила два старинных канделябра, которых не видела бог знает сколько времени. Аттилио, скрестив руки за спиной, стоял у балконной двери и глядел на улицу. Он как будто еще не заметил их приезда.

– Папа?

Отец обернулся, лицо бесстрастное:

– А дети?

– Заснули. Выпьем сначала вина, потом разбудим, хорошо?

– Тем лучше, если они спят.

Аттилио облокотился на стул. Его ответ показался ей очень странным.

Ужин, который устраивался раз в месяц, проходил по четкому сценарию: эмоциональная часть и деловая. За столом не засиживались, меню никогда не менялось. После еды отец минут на десять целиком и полностью посвящал себя внукам, словно совершал моцион. Дарил каждому подарок и показывал фокус с отрыванием большого пальца, от которого Габриеле всякий раз приходил в восторг. Потом удалялся в кабинет выкурить сигару, и Гвидо за ним. Анна оставалась возиться с детьми на полу.

– Итак? – обратился Аттилио к зятю.

– Все в порядке, – отозвался тот, располагаясь за столом и раскладывая на коленях салфетку. – Давайте есть.

Инес вошла с супницей в руках, поставила на стол, сняла крышку. По комнате поплыл аромат бульона, знакомый и успокаивающий. Аттилио тяжело опустился на стул, оперся о стол локтями, а Анна принялась раскладывать тортеллини.

– Что скажешь насчет Патриарки? – инквизиторским тоном произнес Аттилио.

– Операция удалась.

– Не сомневаюсь. А что насчет остального?

– Поговорим об этом завтра, не надо Анну втягивать в наши споры.

– Нет, поговорим сейчас.

– Это лишнее, – отрезал Гвидо, скользнув взглядом в сторону жены.

Анна терялась в догадках: что за кошка между ними пробежала.

– А я думаю, что Соня Патриарка – это стопроцентная подстава! – Аттилио повел пальцами по скатерти. Его трясло.

Гвидо поднес ко рту ложку бульона, подул, чтобы не обжечься.

– Вовсе нет, Аттилио. Держи себя в руках.

– Да здесь не контроль над собой страшно потерять, а лицо и честное имя! Думаешь всем там заморочить голову?

Это выражение неприятно кольнуло Анну.

– Никто никому не морочит го… – попытался возразить Гвидо.

– Именно что морочит! – прервал Аттилио. – Хочешь убедить всех клиенток, что отторжение импланта в послеоперационный период – это обычное дело?

– Их всего-то три. Клиенток. Наших, давнишних, которые доверяют.

– Ах, ну да. Тебе доверяют, мне нет.

– Я этого не говорил. – Гвидо, поморщившись, проглотил бульон. – Разве я это говорил? – повернулся он к Анне. Та, боясь шевельнуться, пыталась ухватить смысл разговора, но было ясно, что сейчас нельзя задавать вопросы и требовать объяснений.

– Три клиентки за две недели. Значит, за два месяца минимум десять будет! – прогремел Аттилио.

– Совсем необязательно, – отозвался Гвидо. – Что за пессимистичные прогнозы.

– Я уже сорок лет в этой профессии, дорогой мой доктор Бернабеи!

– Да, и за сорок лет не понял, как работает статистика.

Гвидо продолжал с ангельским спокойствием пить бульон.

– Гвидо, я с тобой не воюю, пойми, – вздохнул Аттилио. – Ох уж этот твой оптимизм. Но все тайное становится явным когда-нибудь.

– Я не согласен. Просто действовать нужно с умом. Знаешь, сколько мы уже таких поставили? А я скажу тебе: тридцать шесть. Последние семь, скорее всего, не подведут – они из партии пятнадцатого года, так что стопроцентно исправные. Ну а если опять возникнут проблемы, чего я, честно-то говоря, не исключаю, – надеюсь, все это хотя бы растянется во времени. И даже если придется провести двадцать девять повторных операций, в течение года можно справиться. Мы должны сохранять спокойствие, внушать доверие. Клиентки тщательно отобраны, и мы для них – авторитет, не забывай. Который под сомнение не ставится.

Аттилио взял кусок хлеба, смял его в пальцах и бросил на стол. Инес подошла забрать тарелки, вопросительно взглянула на Анну, и та кивнула. Когда она все унесла, Аттилио заговорил, подавшись к зятю:

– Ты переборщил, понимаешь? Поставил их слишком много. Нельзя так делать, это большой риск. И кстати, о статистике – какова там вероятность развития инфекции? Говорилось о пятнадцати процентах.

– Мы только-только их перешагнули, эти пятнадцать процентов. Прибавится еще шесть-семь, не больше. Я признаю, Аттилио, что нам не повезло. Но опасности никакой нет. Начни думать в этом ключе, и поскорее, иначе нам и правда не поздоровится.

Аттилио выглядел обессиленным, его плечи словно сковало страхом. Анна по-прежнему не могла увязать концы с концами в этой истории. И прежде всего не понимала причин холодности Гвидо. Никогда раньше он не говорил с ее отцом в таком тоне. Безусловно, у них сложились свои отношения, и за эти годы доверие меж ними возросло. Наверное, были и споры, и ссоры, но такая суровость со стороны Гвидо казалась совершенно неуместной, чрезмерной. Анна гадала, не она ли тому причиной. Может, эта явная враждебность на самом деле направлена на их с Гвидо разрыв, а не на Аттилио? И под некогда обходительными манерами скрывается злоба? А может, Гвидо, разлюбив ее, потерял и уважение к свекру? Или же все гораздо проще – он стал главврачом, добился своей цели, и отпала необходимость любезничать с Аттилио, как во времена своего заместительства?

– Не говори так со мной, я этого не заслуживаю, – ответил отец.

Я этого не заслуживаю. Анна не верила своим ушам.

– Я говорю то, что думаю, Аттилио. Ты прекрасно знал, что происходит. И игра тебе нравилась, даже очень. И если уж совсем честно, то ты вышел сухим из воды. Кто, в конце концов, главврач? Кто теперь несет за все ответственность? Кого посадят, если что?

Аттилио неожиданно, в каком-то яростном порыве поднялся на ноги:

– Ты в своем уме! Не забывай, что клиника моя, и я за все отвечаю!

Он замолчал, не в силах говорить дальше, адамово яблоко ходило вверх-вниз, словно он непрерывно глотал.

– Папа… – Анна, встав из-за стола, подошла к нему: – Папа, успокойся, – взмолилась она еле слышно.

– Ты хоть понимаешь, с кем сейчас разговариваешь? – Аттилио с исступленным пылом сдавил ее пальцы.

– Папа… – Анна пыталась увести его от стола, но он не поддавался.

– Это я должен успокоиться? Ты с ним заодно? Он и тебя обработал?

– Но я… – прошептала она.

Аттилио вышел, хлопнув дверью. Несколько секунд спустя раздался плач Наталии. Анна тут же сорвалась с места, побежала в спальню, схватила дочь на руки. Габриеле еще не проснулся. Она вернулась в гостиную, села за стол. Девочка, потирая глаза, продолжала хныкать.

– Что происходит? – тихо спросила Анна.

– Происходит то, что… – заговорил Гвидо, не прекращая жевать.

– Перестань жевать, мне не нравится, что ты ешь в такой момент.

Гвидо отложил вилку и вытер рот салфеткой.

– Нет тут никакого момента. Твой отец уже немолод. И поскольку так, то он плохо дружит с головой. Нужно просто уладить один вопрос, и я в шоке, что он вывалил все это в твоем присутствии! Есть вещи, о которых не говорят.

– Какие вещи?

– Никакие, забудь.

Анна покачивала ногами, убаюкивая Наталию, но та, ощущая повисшее напряжение, продолжала плакать, глядя на мать. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался задыхающийся Аттилио:

– Знаешь, что я думаю? Что ты совсем зарвался, доктор Бернабеи!

– Я? – повысил голос Гвидо. – Аттилио, ты серьезно полагаешь, будто я не знаю, что ты творил в клинике с интрамедуллярными штифтами, когда тут еще ортопедия была? Мы что тут, шутки шутим?

Внушительные брови отца сдвинулись:

– То были другие времена.

– Времена другие, игры те же.

– Ортопедические протезы – это другое!

– Да? И почему же? Интересно послушать.

Аттилио искал опору. Напряжение отнимало у него силы, он был словно раненый зверь.

– В пластической хирургии пациент более требователен! Он идет на операцию добровольно и не хочет слышать ни о каких осложнениях. А если несчастный случай, – перелом, грыжа, – то оперируемый ко всему готов. Он согласен страдать ради того, чтобы его избавили от боли. Боль – настоящее чудовище.

Гвидо с поразительной скоростью заскользил взглядом по столу. Пробежал скатерть, тарелки, подсвечники, длинные свечи, которые никто так и не зажег.

– Аттилио, ты должен этим клиенткам внушить, что под нож они ложатся добровольно. Что сами ищут неприятностей. И тогда ты победишь.

Гвидо совершенно сменил тон, оставил прежнее высокомерие и пустился в объяснения. Мягкие жесты, взвешенные слова. Анна поднялась и, отвернувшись от обоих, пыталась убаюкать Наталию. Этот разговор пугал ее.

– И нужно настаивать на том, что их предупреждали о возможных осложнениях.

– Но это не так! – возразил Аттилио.

– Ну и что? Все равно все они – все до единой – идут на риск инкапсуляции импланта, они жаждут его иметь – и точка. Извини, но ты же ведь предупреждаешь их, что, когда надо будет делать вторую операцию и заменять имплант, придется платить, как за первую?

– Да, – признал Аттилио.

– Видишь? Это из той же серии. Аттилио, послушай, давай я сам все улажу. Положись на меня.

– Но такого не должно было случиться.

– У тебя раньше что, ничего подобного не случалось?

– Никогда.

– Ну а сейчас произошла осечка. На этот раз импланты с истекшим сроком годности реально дают сбой. Три точно, а насчет остальных еще увидим. Будем надеяться на лучшее.

– Ты переусердствовал, Гвидо, слишком многим ты их установил, да еще без моего ведома!

– Что-то я не пойму, я сейчас главврач или твой зять? Ты путаешь роли.

Они покупали устаревшие импланты и ставили их. Чтобы сэкономить, конечно. Сколько? Анна все никак не могла успокоиться, пыталась следить за разговором, не в силах понять, как вообще такое возможно. Как они посмели пойти на это? Одновременно она чувствовала, что во всем этом кроется что-то пока от нее ускользающее, что-то связанное с их участием в этом деле, их невысказанные намерения.

– Патриарка меня слишком напугала. Я ей не доверяю, – отозвался Аттилио.

– Да она вообще никакой проблемы не представляет! Она же взяла поддельную страховку. Мария Соле ее контролирует.

– Что же ты мне раньше не сказал? Это другое дело. – Аттилио сел, словно Гвидо произнес магическое заклинание. Но к еде так и не притронулся, только в молчании смотрел на мясо.

– Ты должен мне доверять, Аттилио. Положись на меня.

Анна опустилась на стул. Наталия у нее на руках снова заснула.

– Вы устанавливали просроченные импланты? – спросила она, не глядя на мужчин и опустив глаза на вышитую скатерть.

– Мы же не специально это делали. Мы не заметили, что у них истек срок годности, – стал объяснять Гвидо.

– Вы не заметили?

– Да, дорогая, именно так.

– Папа?

– Конечно, нам следовало быть внимательней.

Анна крепче прижала к себе дочь. Она знала, что это неправда и они сейчас говорили о другом, но принять версию о невнимательности было несравненно комфортней.

– Ах, как сладко она спит, – вздохнул Аттилио, глядя на малышку. – Счастливица.

Габриеле, еще полусонный, появился на пороге. Наэлектризованные волосы топорщились в разные стороны.

– Привет, чемпион! – Гвидо хлопнул ладонями по бедрам.

Наталия на секунду приоткрыла глаза. Габриеле, волоча по полу плюшевую игрушку, двинулся вперед. Забрался к отцу на руки, а тот взъерошил ему волосы и поцеловал в раскрасневшуюся щеку:

– Голодный?

Габриеле кивнул. Гвидо вместе со стулом подвинулся к столу, взял вилку, насадил на нее кусочек жареной свинины и поднес ко рту сына, изображая истребитель. Анна заметила экзему у него на шее. В молчании он продолжал кормить Габриеле, потом нервно моргнул и зевнул во весь рот, едва не свернув челюсть.

Аттилио наблюдал за внуком. Решив привлечь его внимание, он своими длинными иссохшими пальцами показал все тот же фокус. Габриеле засмеялся, потянулся рукой к этому волшебству, но дед отодвинулся – и тут же наклонился поцеловать его в лоб. Потом повернулся к Анне:

– Доброй ночи, милая, извини, что повысил голос.

Он кивнул Гвидо, который ответил подобающей случаю улыбкой.

Анна проводила взглядом удалявшегося медленной поступью отца. Потом прошептала:

– Опасности правда нет?

– Абсолютно. Твой отец просто испугался. Ничего особенного, обычные рабочие вопросы.

– Ты ему очень неприятную вещь сказал.

– Да? Какую? Выпей воды, Габри. – Он потянулся за стаканом, и из-под манжеты рубашки выглянуло такое же пятно, как на шее.

– Что он поставил тебя у руля, чтобы снять с себя ответственность.

– А что, разве не так? – Гвидо привстал, пересадил сына на стул, подтянул ремень на брюках и поправил пиджак.

– Ты куда? – спросила Анна.

– У меня дела.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– А я думала, ты мне поможешь детей домой отвезти.

– Почему бы вам тут не остаться? Отец завтра обрадуется, когда тебя увидит.

Габриеле сложил руки на столе, точно школьник за партой: голова свесилась на грудь, глаза закрылись. Гвидо забрал у Анны дочь и потянул за собой сына, который, словно сомнамбула, покорно поплелся за ним в спальню. Анна осталась стоять на пороге. Из окна сочился голубоватый свет. Гвидо снял с девочки колготки, с мальчика брючки, уложил детей в кровать и подоткнул одеяло. Потом подошел к ней, поцеловал в уголок рта:

– Не волнуйся, положись на меня.

Этими словами он успокоил Аттилио, те же слова произнес Гвидо здесь, в этой комнате, когда впервые поцеловал ее, а она боялась, что отец их застукает.

10

Анна расхаживала на каблуках, одетая в синее платье до колен, и их цоканье эхом разносилось по всему дому. Она боялась оступиться и упасть, когда пыталась найти золотые сережки-змейки, и передвигалась словно в трансе. Уже посмотрела в ванной, в корзинке с косметикой, в шкатулке в спальне, в коробочке с детскими резинками и заколками. Если Хавьер не опоздает.

Он не опоздал. Когда пришло сообщение, Анна бросилась в спальню и принялась в сотый раз рыться в шкатулке с драгоценностями. Увидела себя в зеркале: какая-то разряженная тетка. Выскользнула из платья, натянула джинсы в облипку и рубашку под смокинг. Затолкала детские колготки в наволочку на подушке, поправила покрывало на кровати, набросила черное пальто и вышла.

За столько лет она впервые осталась дома одна. Настояла, чтобы Гвидо взял детей, но он явился на полчаса позже. Наталия ревела, сама Анна тоже была на нервах, но постаралась сдержать досаду, прикрывшись загадочной улыбкой.

Она спустилась по лестнице, держась за перила и ощущая в сердце какое-то странное волнение; трусы-танга разрывали ее надвое, острые заколки кололи голову. На улице, оказывается, моросило, и она пошла совсем мелкими шажками. До машины добралась еле дыша. А внутри все показалось мягким, приглушенным: горячая печка, приятная музыка.

Хавьер в белой рубашке благоухал сандалом и бальзамом после бритья и был неотразим. Улыбнулся, подождал, пока она пристегнется, и тронулся с места.

– ¿Como estás?[38]

– Я скучала, – пожаловалась она, вытягивая ноги и думая, что пора успокоиться. Суббота, дождь и полная свобода. – Куда мы едем?

– В один шикарнейший ресторан.

Его «ш» действовала на нее как афродизиак. Анна склонила голову, Хавьер положил ей руку между ног и улыбнулся, но, когда они доехали до «Бенгоди», напряжение вернулось. Отличная траттория в конце малолюдной улицы – Анна уже бывала здесь с Гвидо. И больше, будь ее воля, ни за что бы сюда не поехала. Хавьер высадил ее у входа, и она нырнула внутрь.

Женщина с заплетенными в косу волосами вышла ей навстречу, помогла снять намокшее пальто. Анна стояла, вцепившись в сумочку. У женщины была большая грудь и глаза, как у сибирской кошки.

– Анна?

– Да.

– Мы встречались в шоуруме.

– Да, правда? Когда?

– А когда новогодние скидки были.

– Ах, ну да! – согласилась Анна, не имея представления, кто это перед ней.

– Я подруга Сюзанны.

– Да-да, я прекрасно помню.

– Сколько вас?

– Двое, – ответила она после паузы.

– Столик бронировали?

– Я думаю, да.

– На Бернабеи?

– Не думаю. Наверное, на Хуарона, – рискнула Анна, сомневаясь, что Хавьер забронировал стол на свою фамилию.

– Минутку, я проверю.

Анна оглядела зал. Горящий камин, приятный теплый свет, и, похоже, недавно здесь сделали ремонт: стены зеленовато-синие, на столиках белые светильники. Посетители – в основном пары, и вроде бы никого знакомого. К счастью.

– Сюда, пожалуйста. – Женщина повела ее к столику.

Платье похоже на то, которое Анна только что сняла. Походка крайне непринужденная, ягодицы маятником ходят вправо-влево, коса летит противовесом, ноги ступают по одной линии.

– Прошу. – Женщина с надменным видом подвинула ее стул.

В зал вошел Хавьер, отыскивая ее взглядом, и Анна замахала с таким энтузиазмом, словно они сто лет не виделись. Потом заулыбалась. Он, весь промокший, подошел к столику.

– Позвольте ваше пальто? – спросила женщина, откровенно уставившись на него, потом снисходительно взглянула на Анну, и та в смущении потупилась.

Хавьер освободился от пальто, и они наконец остались вдвоем.

– Берем tinto или blanco?[39] – спросил он, раскрывая меню.

– Смотря что есть будем, – ответила Анна, стараясь расслабиться.

Хавьер с религиозным благоговением изучил меню, расспросил, хочет ли она мясо или рыбу, пасту или ризотто, воду с газом или без, много ест или мало.

Подошла молоденькая официантка с чуть раскосыми глазами. Анна поискала взглядом встречавшую ее женщину – та занималась другими посетителями. Хавьер заказал за двоих, каждому – свои блюда, прибавил бутылку вина и минералку «Феррарелле». Анна удивилась, но не возражала.

– Итак…

Сколько ему лет? Он очень молод, моложе ее.

– ¿Te gusta aquí?[40]

– Тут очень мило. Я здесь уже была, но у них, наверное, владелец поменялся, теперь все гораздо лучше.

– Какой ты знак по зодиаку?

– А что? – рассмеялась она.

– Tu dimelo[41].

– А ты как думаешь?

«Сибирячка» принесла вино, показала этикетку, искусно откупорила бутылку и налила немного в бокал Хавьера.

– Muy bueno[42], – произнес он, отпив глоток.

– Muy bueno, – повторила женщина.

Ее декольте было глубоким, как океан. Анна проводила «сибирячку» взглядом, Хавьер же смотрел только на Анну.

– Весы, – сказал он.

– С чего ты взял?!

– Я знаю.

– Откуда?

– Te gusta[43] красивое.

– Скажешь тоже!

Хавьер показал на себя, и они безудержно, по-детски, расхохотались.

– А ты кто? – спросила Анна.

Она вся подалась вперед, к нему, а Хавьер наливал ей вино и уже почти перелил через край. В испуге она невольно схватилась за ножку бокала:

– Хватит!

Хавьер остановился и объявил:

– Lo mismo[44].

– А число?

– Doce[45].

– Боже, а я восьмого!

Они чокнулись и выпили за свое звездное родство, касаясь под столом ступнями. Хавьер подвинулся вперед вместе со стулом, сжал ее колени своими. Принесли пасту с крабами: огромные клешни, в середине маленьким холмиком свернуты спагетти, по краям листики петрушки. Одна из женщин в зале вроде бы разглядывала Анну и шептала что-то сидевшему напротив мужчине. Взгляд назойливый, рот она прикрыла салфеткой.

Хавьер снова сжал ее колени, на этот раз сильнее. Анна отхлебнула еще вина. Вытащила шпильки из волос, встряхнула головой. И почувствовала себя свободной – из головы словно вынули иглы.

Неспешно подошла «сибирячка»:

– Все хорошо?

– Прекрасно! – отозвалась Анна. – Это ваш ресторан?

– Наш с мужем.

– Он просто чудесный!

– Спасибо. Мы старались создать уют, но не в ущерб качеству. – Женщина, неотрывно глядя на Хавьера, едва заметно переносила вес с одной ноги на другую.

– И цвет стен очень милый, – продолжала Анна, пытаясь привлечь к себе ее внимание.

– Надеюсь, вам придется по вкусу и все остальное. – Женщина, прищелкнув языком, удалилась своей маятниковой походкой. В ее словах была явная двусмысленность.

– Ты ей нравишься, – сказала Анна.

– Кому?

– «Сибирячке».

– Почему «сибирячке?»

– Глаза у нее такие… как у сибирской кошки, правда ведь?

– Tu me gusti cosí[46].

– Какая такая?

– С волосами.

– С какими именно?

– Почему смеешься?

– Потому что.

В сумочке звякнул мобильник, уже во второй раз. Сообщение от Гвидо: «Мы без тебя тут прекрасно справляемся». Анна подняла глаза от телефона и рассеянно уставилась в зал, не улавливая смысл фразы.

– Эй! – Хавьер потянулся к ней руками через стол, но она не шевельнулась. На лице отражался свет с экрана.

– Анна?

– Извини. – Она спрятала телефон в сумочку. – Извини.

– Что там?

– Дочка, – соврала она. – Немного простудилась.

– Я отвезу тебя?

– Нет, не надо. – Она была тронута. – Спасибо.

Хавьер еще дальше продвинул руку, раскрыл ладонь.

– Нет-нет, правда, не надо. Отец даст ей лекарство, и все будет хорошо.

– Где она?

– Со своим отцом.

Ей хотелось подчеркнуть этот момент. По одной-единственной причине: сегодня ночью она хотела спать с Хавьером. Испытывала нестерпимое желание соскользнуть в сон в теплой чувственной пещерке, образованной их телами. Дома она спрятала все свадебные фотографии, не забыла убрать и стопку детективов с тумбочки Гвидо в спальне. С тех пор как он ушел, ее лишь по ночам окутывала слабая тревога. Легкое ощущение, почти невесомое, – но стабильное.

В детстве у нее была привычка забираться в кровать отца и ждать его возвращения, и, когда он наконец приходил, она обхватывала его широкие плечи, прижималась щекой к спине на уровне лопаток и крепко засыпала.

Сон с мужчиной ассоциировался у нее не с сексом, а с чувством защищенности. Ее мать умерла ночью, в своей постели, в полном одиночестве. Анна помнила холод тела, неподвижность конечностей, разметавшиеся по подушке волосы – распростертая на спине, застывшая фигура. И помнила, как идет назад к себе в комнату по длинному коридору, собираясь снова лечь спать. А ведь была совсем малютка. Не приснилось ли ей все это? Наверняка она знала лишь одно: в ее голове сон вдвоем связан с волшебной мечтой о бессмертии.

Вот почему ей хотелось рассказать Хавьеру про свой брак: чтобы прикоснуться к волшебству. На большее она не претендовала. И все-таки опасалась: вдруг он испугается, если она прямо скажет о расставании с мужем? Вдруг подумает, что должен взять на себя ответственность за вещи, которые его на самом деле не касаются? Равновесие в их отношениях пока шаткое, не нарушить бы его этой новостью.

– С отцом… где? – допытывался Хавьер.

– Мы с ним… В общем… Он ушел.

Хавьер скрестил руки на груди.

Ее мобильник снова звякнул. «Смотри», – говорилось в сообщении. Но на что? Там ведь ничего нет. Она хотела было ответить, но бросила телефон на скатерть, словно приказывая ему замолчать.

– Любовница?

– Кто?

– У него.

– Не знаю. Может быть.

– ¿No te importa?[47]

Хавьер застыл в напряжении.

Наверное, не следовало им выходить из белой квартиры. Нарушать прекрасный ритуал – любить друг друга молча и не рассуждая. Анна положила локти на стол, заглянула ему в глаза, поискала в своем необъятном арсенале самое благожелательное выражение лица.

– Конечно, не все равно. Но, понимаешь, дело не в другой. Дело в том, что у нас с ним больше не ладится. Если бы все было хорошо, я бы здесь сегодня не сидела. – Повисла пауза. Лицо Хавьера смягчилось. – А я вот очень рада, что я сейчас тут, – продолжила она. Голос у нее вышел чувственный, а внизу все словно молнией обожгло.

С тех пор как Анна сошлась с Хавьером, она все время чувствовала, что ее возбуждение проявляется какими-то резкими импульсами, спазмами, головокружениями, и полагала, что это эквивалент его нарастающей эрекции. Их вибрации совпадают, это очевидно.

Пока официант чистил рыбу, они молчали, а их ноги снова переплелись под столом. Вино закончилось. Анна сидела как на иголках, есть больше не хотелось – скорей бы уйти из этого ресторана, остаться с Хавьером наедине. Они поели не торопясь, обмениваясь улыбками. Казалось, все разговоры вокруг смолкли, осталось лишь потрескивание огня, шум дождя и звон столовых приборов.

Хавьер попросил две порции виски и счет. Она не возражала. Рот наполнился мягким, дымным вкусом «Лагавулина», и тут Хавьер вдруг заявил:

– Я no quiero separarme de Maya[48].

Анна молчала. Она была в приятном опьянении и не желала развивать эту тему. Добраться бы домой – и спать рядом с ним.

– ¿Que pensias?[49]

– Ничего, – ответила она. – Совсем ничего.

Ее все устраивало, и большего она не хотела.

– Я no quiero che te esperas nada. Porque no me contestas?[50]

– Слушай, мне нечего сказать. Это твоя жизнь. Тебе хорошо с женой, хорошо со мной, ты не хочешь ни от чего отказываться. Не волнуйся, я все понимаю, – проговорила она торопливо, проглатывая слова.

Хавьер не двинулся, только вцепился руками в углы столика. Она не рисовалась – сказала то, что думала. Конечно, она предпочла бы не делить его ни с кем, и он это чувствовал. Но главное – равновесие между ними только что нарушилось. До этих признаний они балансировали на одном канате. Теперь нет. Они больше не делили риски пополам и разрушили целостность.

Женщина принесла на серебряном блюдце погребенный под горкой разноцветных конфет счет, поставив его на стол между ними, затем перенесла вес на одну ногу и застыла в ожидании. Хавьер взял счет, глянул на сумму и полез в задний карман брюк за деньгами. И тут же, закатив глаза, выругался. Анна прищурилась, фокусируя на нем взгляд, и с запозданием в несколько секунд поняла, что бумажника у него нет.

– Ничего страшного, я заплачу, – поспешно сказала она.

– Вот дерьмо, вот дерьмо! – продолжал ругаться Хавьер.

На лице женщины читалась ехидная усмешка. Анна, представляя, о чем она думает, торопливо полезла за кредиткой. Обращать внимание на ее догадки было еще унизительней, чем сомневаться в платежеспособности Хавьера. Если бы не вся эта щекотливая ситуация, Анна бы стала оспаривать сумму: за одно только вино насчитали шестьдесят евро.

– Пошли, – сказала она, поднимаясь.

– Perdoname[51].

Пока они шли вслед за «сибирячкой», Хавьер попытался взять ее за руку, но Анна увернулась, поправляя волосы. Она уже представляла, что теперь начнут болтать: «Пришла в ресторан с молоденьким любовником, заплатила за него».

– Все в порядке, правда, – заверила она.

– Te los devolveré[52].

– Да ну, прекрати.

Они надели свои пальто. Анна натянула на лицо неестественную улыбку.

– Спасибо, все было отлично, – сказала она, застегивая пуговицы.

Женщина придвинулась, поцеловала ее в щеку:

– Очень рада.

Ощущая ужасную неловкость, Анна повернулась и, можно сказать, обратилась в бегство. Хавьер так же быстро пошел рядом; ему, наверное, тоже было стыдно. Из-за всей этой ситуации они совсем забыли о дожде. На улице лило как из ведра. По всей дороге разнесло отходы: очистки, остатки еды, пластиковые бутылки, пакеты, коробки из-под заморозки – видимо, где-то опрокинулся мусорный бак. Они побежали к машине, перескакивая через лужи и лавируя между кучками мусора, прикрыв нос и рот: пахло канализацией. Очутившись в машине, с силой захлопнули дверцы. Спасены – вот только промокли насквозь.

– Disculpame[53] еще раз.

Он искал ее взгляда, но Анна отвернулась к окну.

– Ну хватит. Прошу тебя, поедем домой.

Хавьер рывком тронулся, погнал машину вперед. Теперь он ехал резко, нервно и, свернув на боковую дорогу, вдавил газ в пол. Анна снова включила телефон. Гвидо прислал фото детей: Наталия лежит на спине, раскинув руки и ноги, точно морская звезда, одета в один только подгузник, рот приоткрылся, соска выпала. Габриеле – на боку, спиной к сестре, и тоже с голым торсом. Почему они не одеты в пижаму? В правом углу виднеется толстая золотая цепочка – вероятно, от сумочки. Подпись: «Спокойной ночи, мама». Анна зажмурилась и как будто стала терять равновесие, потом снова открыла глаза и так и сидела, глядя, как капли врезаются в ветровое стекло.

Когда они подъехали к дому, Хавьер остался сидеть за рулем, не выключая фар.

– Ты не зайдешь?

– Зайду.

Этим вечером его невозможно было разгадать. Анна ничего не понимала. Зачем он пригласил ее на ужин? Чего именно хотел? Прояснить ситуацию или просто разнообразить их встречи? Теперь вот сидит и медлит. Разве он не хочет того же, чего и она, не желает ее?..

Они снова пустились бегом, заскочили в подъезд. Анна пошла вперед, вверх по лестнице, стуча каблуками по мраморному полу. Икры болели. Хавьер запустил ей руку под пальто и сжал ягодицы – сначала слегка, потом все усиливал хватку. Пока Анна пыталась открыть дверь, он прижался к ней сзади, покусывая шею, схватил за трусы, словно взял на поводок. Анна протестующе замычала, так и не попав в замочную скважину. Хавьер взял ключ, вставил в замок, и они ввалились внутрь. Она включила свет, но он тут же погасил его, продолжая держать ее сзади за трусы.

– Спальня, – сказал он.

Они двигались в полумраке, сбросив по дороге пальто на пол. Хавьер прижал ее к шкафу, продолжая держать на привязи. Было в этом что-то нарочитое, грубое, и ей понравилось. Она вонзила ногти в его шею, защищаясь и желая причинить такую же боль, расстегнула ему рубашку, укусила за грудь, скользнула руками ниже спины – и ощутила под пальцами бумажник в заднем правом кармане. Сомнений быть не могло, и она, замерев, подняла взгляд. Его глаза блеснули в темноте, предупреждая возможные протесты. Он схватил ее за волосы, грубо толкнул на кровать. Анна услышала звук расстегиваемого ремня и подумала, что он хочет отхлестать ее, однако он стянул с нее джинсы и, поиграв еще с перемычкой ее трусов, вошел в нее. Всего три толчка – и он кончил. Не говоря ни слова, они упали рядом на кровати. Ей было неспокойно – хотелось зажечь свет, умыться, снять одежду, надеть шелковую ночную рубашку цвета пыльной розы. Но она чувствовала, что если шевельнется, то все испортит. Дыхание Хавьера сделалось медленным и свистящим, и вскоре он захрапел как дикий зверь. Прямо львиный рык – такой громкий, что Анна даже подскочила.

– Что? – сонным голосом проговорил Хавьер.

Она положила его голову себе на грудь, и храп возобновился. Анна, подождав несколько минут, выскользнула из спальни и отправилась в ванную в детской, чтобы привести себя в порядок. Болели ноги и голова. Она старалась не шуметь, хоть и находилась далеко от Хавьера. Холодная вода между ног сработала как анестезия, словно там находился источник ее боли. В спальню она вернулась совершенно голая, ступая на цыпочках. Хавьер пропал, словно его и не было. Анна зажгла свет, побежала в гостиную, в детскую, на кухню, в кабинет мужа. Пусто. Ушел.

Накинув халат, она высунулась в окно: на месте ли его машина? Нет, испарилась. Она заревела. Поплелась в спальню, всхлипывая на ходу, забралась в постель, сжала кулаки и зажмурила глаза; голова все еще кружилась. Потом потянулась за телефоном – ничего, ни словечка. А Гвидо удалил свои сегодняшние сообщения – все до единого, включая фотографии. Этим вечером никто не признавал ее существования.

11

С тех пор как Гвидо съехал, Анна начала складывать в коробку вещи, которые он не взял. Блоки лезвий, крем после бритья, кисточка для бритья с ручкой из слоновой кости (совершенно новая), горные ботинки, теннисная форма, платки из магазина «Шостал». Оставался еще картотечный шкаф с разными бумагами – от страховки на автомобиль до документов из клиники, – там она рыться не осмелилась. Этот шкаф стоял в небольшой комнате, предназначенной когда-то под кабинет, вместе с компактным письменным столом в стиле ампир и стулом. Кончилось тем, что теперь Кора здесь гладила и развешивала белье. Когда Анна зашла сюда навести порядок в преддверии окончательного переезда мужа, то сказала себе, что не хочет знать ничего сверх того, чем Гвидо сам с ней поделился. Она и так с трудом переварила то, что всплыло после их разрыва. А если вскроется еще что-то? Нет, пусть уж скелеты остаются в шкафу и тайное не становится явным.

Это утро Анна провела разбирая ремни. Гвидо обладал внушительной коллекцией – были там и из крокодиловой, и из змеиной кожи, лакированные, золотой и пестрой расцветки. В шкафу они висели на вместительной вешалке для галстуков, которая, должно быть, раньше принадлежала Аттилио. Один за другим Анна сворачивала ремни и укладывала в целлофановые пакеты. Кора рядом мыла окно, стоя на подоконнике в своих неизменных лосинах. Верхняя часть одежды задралась, обнажив дряблый живот и выглядывающие из-под лосин фиолетовые заношенные трусы-танга. Анна снова вернулась мыслями к вчерашнему вечеру, гадая, почему Хавьер ушел так странно, вспомнила их секс, грубый и стремительный. Он ведь сначала снял ремень, и она еще решила, что он хочет отхлестать ее. А забрал ли он его потом? Может, его нашла Кора и повесила в шкаф к ремням Гвидо?

– Ты сегодня утром тут ремень не находила случайно? – спросила Анна.

– Что? – отозвалась Кора, снимая наушники.

– Ты ремень тут не находила?

– Да, на полу валялся.

– Правда? Который из этих?

Кора повернулась, пожала плечами: в коробке на кровати ремней было штук десять, и все почти одинаковые. Потом, пошатываясь, спустилась со стремянки, изучила ремни и с улыбкой проговорила:

– Не знаю, синьора.

Анна решила посмотреть получше: вполне возможно, ремень Хавьера как раз тут, среди них.

– Синьора.

– Что, Кора?

– Можно на минутку телевизор включить? Вчера в моих краях землетрясение было, сильный толчок.

Анна кивнула. Кора включила первые попавшиеся новости и полезла обратно на стремянку.

Анна, думая снова вернуться к ремням, присела на кровать – на то же место, где Хавьер вчера держал ее на танга-привязи. Возбуждение пронзило ее точно молния.

– Кора, – позвала она. В таких случаях она всегда стремилась как-то отвлечь внимание других, пустить их по ложному следу, словно ее желание читалось в изгибе век, угадывалось по плотности губ. – Кора, это местные новости, тут никогда не расскажут про Филиппины.

Кора не слышала. Репортер говорил о вчерашнем ограблении ювелирной лавки: преступник был в лыжной маске и орудовал кирпичом. Супруга ювелира, отвечая на вопросы, плакала перед камерой. Толстая, с какой-то апельсиновой коркой вместо кожи и с бордовым лаком на ногтях. «Он начал разбивать витрины кирпичом, мы ужасно испугались, отдали ему все».

Репортаж резко оборвался, словно его не успели смонтировать. Анна тяжело поднялась, повернулась к коробке куда сложила ремни, и в этой позе – выкрутив спину, чтобы заглянуть в коробку, – почти одновременно ощутила боль в позвоночнике и услышала знакомые слова. Она бросила взгляд на телевизор лишь после того, как там во второй раз очень отчетливо произнесли: «Сант-Орсола». На экране застыло изображение: Гвидо в джинсах и рубашке, с телефоном у уха, с закатанными рукавами и «ролексом» на запястье, судя по лицу, он что-то кричал в трубку. Дальше еще четыре кадра, более-менее похожих: на одном он вроде бы ругается, на другом – возвел очи к небу, на последнем – закрыл лицо тыльной стороной ладони.

Кора обернулась к телевизору и застыла; жидкость для мытья окон стекала на подоконник. Анна, прищурившись, прочитала в бегущей строке: «Главный врач клиники Сант-Орсола Гвидо Бернабеи обвиняется в использовании некачественных грудных имплантов». Схватив пульт, она прибавила громкость, и комнату заполнил оглушительный хаос звуков, а потом ведущий переключился обратно на студию и запустил следующий репортаж.

Анна продолжала стоять, направив пульт на телевизор. Кора вынула пульт у нее из рук, заглянула в лицо:

– Синьора?

Анна не отвечала.

– Синьора?

– Да?

– Пойдемте на кухню.

– Зачем?

– Я приготовлю вам кофе. Посмотрите на меня.

– Я в порядке.

Кора пошла рядом, словно опасаясь, что она вот-вот упадет в обморок.

Их раскрыли. Только это и вертелось в голове. Некачественные импланты. Сколько их было? Она не помнила. Однако не сомневалась, что это настоящая катастрофа, конец. Отец был прав. Он так заботился о добром имени клиники, а теперь все пошло прахом. Репутация Сант-Орсолы испорчена навсегда. И все из-за Гвидо с его непомерными амбициями, с неконтролируемой жаждой наживы. Анна почувствовала себя виноватой, словно была организатором этих махинаций, ведь это настоящее преступление. А сейчас что происходит? И дети – они же были с ним. Где они теперь?

Анна стала искать телефон, и Кора, тут же поняв, что ей нужно, направилась в другую сторону:

– Я вам наберу?

– Я на беззвучный поставила.

Они вели поиски параллельно. Анна двигалась проворно, пробегая глазами по всем уголкам квартиры.

– Нашла! – крикнула Кора.

Анна подлетела, взяла телефон и облегченно вздохнула: там внутри была вся ее жизнь. Со страхом она взглянула на экран. Сообщение от Хавьера: грустная рожица. Три неотвеченных вызова из клиники. И больше ничего. Гвидо недоступен, отец не берет трубку – ни на домашнем, ни на мобильном. В клинике ответила Джильола:

– Анна, ты куда подевалась?

– Я дома была.

– Я тебе не знаю сколько раз звонила!

– Где дети?

– Здесь.

– Я еду.

– Анна!

– Да?

– Ты с отцом говорила?

– Нет. А что, что случилось?

– Случилось то, что я не могу его найти.

– Ну я еду, еду.

Она побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. Запыхавшись, забралась в машину, приоткрыла окно, – и словно ледяным лезвием полоснуло по лицу, рассекая его надвое. В голове промелькнули картинки из телевизора: Гвидо в рубашке. В такой-то холод? Нет, снимки старые; вероятно, за ним уже давно следили.

Анна снова попыталась дозвониться до Гвидо и отца. Безрезультатно. Она настороженно вышла из машины. В клинике на первый взгляд все было тихо, в опустевшем саду меж пальм и олеандров царило умиротворение. Да и в холле тоже атмосфера была спокойная: две женщины листали брошюрки, уборщица натирала пол. За стойкой – новая девушка, рыжие волосы убраны назад. Анна подошла.

– Я Анна Бернабеи, – прошептала она.

– Супруга главврача?

Светло-коричневые веснушки все ровные, аккуратные, похожи на россыпь звезд. Голливудская улыбка.

– Да.

– Чем могу быть полезной, синьора?

– Где Джильола?

– Джильола Капотонди?

– Да.

– Минуточку.

Девушка набрала номер на стационарном телефоне, но Анна ждать не стала, а тут же сразу поднялась на второй этаж на лифте. У Гвидо было заперто, и она постучалась к Джильоле. Никто не отозвался. Она прислонилась к стене, словно пытаясь стереть со спины ощущение дискомфорта. Нужно успокоиться, подумать. Неожиданно из-за угла, держась за руки, вынырнули ее дети. Они показались ей ужасно маленькими – два крошечных создания, сцепившиеся пальчиками. Наталия была с соской и завитыми волосами. Анна вспомнила вчерашнее странное сообщение. У нее все вылетело из головы, утром даже не позвонила узнать насчет детей. Который сейчас час? Она понятия не имела.

Дети не побежали ей навстречу, а шли неуверенно, настороженно. Анна тоже не спешила, чтобы не пугать их. Потом увидела Марию Соле, которая следовала за ними чуть позади: волосы убраны назад, шпильки цокают по гладкому полу. Когда они приблизились к Анне, Габриеле хотел уже броситься к ней, но Мария Соле придержала его за плечо.

– Милый. – Анна чмокнула ладонь и послала ему воздушный поцелуй, а он, поймав его на лету, положил в карман.

– Мама, – прошептал он.

Наталия отступила, повиснув на рукаве Марии Соле. Габриеле шагнул вперед, обхватил материнские колени.

– Здравствуйте, – сказала Мария Соле.

Наталия не спускала с нее глаз, держась за ее палец. Мария Соле улыбнулась.

– Где мой муж?

– Возникло непредвиденное дело, ему пришлось уехать.

– Вы знаете, когда он вернется?

Мария Соле молча посмотрела на нее. Чуть погодя она сказала:

– Пока неизвестно. Но надеемся, что при первой же возможности.

Присев на корточки, она обратилась к малышке:

– Да, деточка?

Наталия безудержно расхохоталась и выронила соску, которую Мария Соле невозмутимо подняла и сунула в карман.

– А где мой отец?

– Не знаю, синьора.

– Анна.

– Да, Анна, конечно.

– Ну что, пошли? – спросила Анна у дочери, продолжавшей зачарованно глядеть на Марию Соле. Та застыла с выражением безмятежности на лице, словно этот день был самый что ни на есть обычный. Разве она не участвовала во всей этой истории? Анна чего-то не расслышала?

– Не желаете забрать вещи детей? – спросила Мария Соле.

– Какие вещи?

– Платьица Наталии, соски, кукол – Артура и Люсиль?

Наталия снова расхохоталась. Анна никак не могла понять, откуда взялась вся эта ее веселость.

– Да, конечно.

Мария Соле пошла по коридору, и они втроем последовали за ней. Анне казалось, что от нее ускользает какой-то ключевой момент. Дело не в происшествии с Гвидо, нет, тут что-то более глубокое и масштабное, и возникло оно не сегодня. Анна сознавала, что когда дети не присутствуют в поле ее заботы, то есть она их не видит и не должна что-то для них делать, они напрочь вылетают у нее из головы, словно их не существует. Мария Соле остановилась у какой-то двери, отперла ее ключом. Анна зашла вслед за ней, увидела стол и тумбу у стены. Интересно, документы по имплантам здесь? Или дома, в картотечном шкафу? На вешалке висела крокодиловая сумочка с ручками, берет и голубой шерстяной шарф – у нее был такой же, только красный. Анна поискала взглядом, нет ли здесь фотографий детей, но увидела лишь изображение святой Анны на стене. Своей покровительницы. Быть не может, что среди всех святых Мария Соле выбрала именно эту! Рядом – вывязанное крючком имя «АДЕЛЬ» в рамочке и небольшая литография: худой, как щепка, женский силуэт.

Мария Соле взяла сумку Габриеле и Наталии, достала из пластикового контейнера три соски и принялась рыться в своей сумочке. Анна заметила блестящую золотую цепочку – такую же, что была вчера на фотографии со спящими детьми. Мария Соле наклонилась к Наталии, погладила ее по голове и дала соску:

– Держи, ты у меня молодец.

– Вы хорошо умеете с детьми обращаться. У вас мальчик или девочка?

Мария Соле захлопала глазами. Семь, восемь… десять раз.

– У меня нет детей.

– Как это? – вырвалось у Анны.

Та застыла, втянув голову в плечи и уставившись на Анну с полуоткрытым ртом. Так продолжалось бесконечно долго, словно мир вокруг остановился. Она скрипнула зубами, и страдальческое выражение ее лица сменилось злобным. На губах мелькнула непонятная ухмылка.

– Мне не так повезло, как вам, Анна, – ответила Мария Соле и, опустившись перед Наталией на корточки, с улыбкой склонила голову набок и подмигнула ей. Девочка потянулась к ней своими бледными губками и чмокнула ее в щеку.

Не удостоив Анну более ни словом, ни взглядом, Мария Соле закрыла кабинет и пошла прочь. Анна глядела ей вслед и заметила, как та поднесла руку к глазам. Наверное, потеряла ребенка. Жаль, не нужно было задавать этот вопрос. В любом случае вчера Мария Соле, без сомнения, присматривала за детьми и, возможно, даже ночевала вместе с ними. И она определенно спит с Гвидо.

Габриеле захныкал. Наталия указывала пальцем на коридор. Анна постояла, не желая больше встречаться с Марией Соле. Озноб пробирал от этого ее взгляда и тона, которым она произнесла: «Мне не так повезло, как вам».

Спустившись вниз, Анна сквозь дежурные улыбки заскользила по теплому, умиротворяющему пространству холла. Здесь как будто никто ни о чем не слышал. Капсула с застывшим временем, леденящая атмосфера радушного приема.

12

Усадив детей на заднее сиденье, она включила печку и набрала в интернете имя Гвидо. Вылезла новость: «Главный врач клиники Сант-Орсола Гвидо Бернабеи под следствием по подозрению в применении некачественных материалов при проведении пластических операций». Потом набрала имя отца, но свежих новостей о нем не было. Завела мотор, обернулась на детей: Наталия, задрав голову, смотрела на нее, а Габриеле уставился в окно.

– Все в порядке? – спросила Анна, не ожидая ответа, и тронулась с места. С четким ощущением, что в данный момент добраться домой означает спастись.

Кора встретила детей слишком бурно: бросилась обнимать их с таким чувством, словно случилось землетрясение и они чудом выжили. Габриеле не противился ее ласкам, а Наталия прямиком зашагала в свою комнату, но по дороге упала. Поднялась – и упала снова. Ботинки у нее были перепутаны, и у Габриеле тоже: правый – на левой ноге, левый – на правой. Значит, точно не Мария Соле их одевала: ни одна женщина – есть у нее опыт или нет – такой оплошности не допустит. Очевидно, она не ночевала с ними, и Гвидо все делал сам. Вероятно, в спешке, когда уже приехала полиция. Анна не пыталась представить, что он чувствовал, и не гадала, где он в тот момент находился. Почему он ей не позвонил? Она разулась. Соприкосновение с паркетом давало ощущение устойчивости, надежности, и она сильнее прижала ступни к полу.

Входная дверь хлопнула, ключи брякнули о столик, послышался голос Коры: «Синьор?» Вернулся. Гвидо вошел, прислонился к стене. Анна медленно двинулась навстречу, скрестив руки на груди, пытаясь с расстояния пяти-шести шагов угадать его настрой. Но он ее опередил – раскрыл объятия и притянул к себе с таким пылом, какого она за ним не знала. Запах его тела, запах пота, никогда не просачивавшийся наружу, унесли ее назад во времени. И она, затерявшись в руках мужа, ощутила себя на своем месте. Он обхватил ее затылок, нежно коснулся уха, и мир исчез – остались лишь монолит его груди, ритмичность дыхания, чувство покоя.

– Что случилось? – пробормотала она.

Гвидо двинулся с места, и она пошла за ним. В кабинете они закрыли дверь, встали лицом к лицу.

– Изабелла Боргонья на меня заявила.

– А кто это? Вы тогда не о ней говорили.

– Да, это другая пациентка. Дочь Марины. Неприлично богатая стерва. До того подлая, что отправилась к другому хирургу, Карлотти, чтобы он извлек имплант. В итоге он-то и заявил о его непригодности.

– Тебя допрашивали?

– Да, все утро торчал в комиссариате. Официально я нахожусь под следствием.

Анна замолчала. Очень хотелось забросать его вопросами, но из этого бы ничего не вышло. Слушать его нужно спокойно, по возможности не возражая, чтобы он не закрылся в молчании.

– Прости, Анна, но мне придется тут остаться.

– То есть?

– Я хоть и не под домашним арестом, но должен быть доступен для полиции. А официальный адрес у меня здесь.

– Но это и твой дом тоже.

И он снова раскинул руки и заключил ее в объятия, потом, ласково вглядевшись в ее лицо, прижал к груди. На этот раз их тела плотно прильнули друг к другу. У нее закружилась голова.

– Пока никаких опасных симптомов у нее не наблюдается. Вот если б было заражение с угрозой летального исхода, тогда да… Тогда бы мы влипли.

С угрозой летального исхода.

– А папа где?

Гвидо взял ее за плечи:

– Я его не видел. Непонятно, приходили к нему утром или нет. Да, я главврач, но клиника-то сама знаешь кому принадлежит. По идее, его должны были проинформировать, разыскать. Хотя в каком-то смысле так, может, даже лучше. Аттилио… Да, больше всего меня здесь пугает именно ситуация с Аттилио.

– Почему пугает?

– Потому что он исчез.

– Как?

– И потом, он уже в возрасте. Слаб, как ребенок. Ты сама это видела на днях. Я могу ошибаться – он при тебе овечку кроткую изображал или у него и правда в голове помутнение. Как бы он все им не вывалил. Возьмет и сознается во всех своих грехах, нынешних и прошлых. Это когда тут не только пластикой занимались.

Анна высвободилась из его рук.

– А что он тогда сделал?

– Худшее из зол, – заявил Гвидо. – Он еще давным-давно, задолго до моего прихода, начал закупаться в одной немецкой фирме. Так вот, что касается ортопедии, они же не только просроченные материалы приобретали, но и… Короче, в конце девяностых при протезировании коленных и тазобедренных суставов использовали то, что для них вообще не предназначено. К тому же распространяли две пищевые добавки в обход рынка Евросоюза. Прописывали их в огромных количествах. И Аттилио все сходило с рук. Только одно серьезное обвинение было, в девяносто седьмом. Коммерсант с севера с отторжением протеза в бедре. Даже дело завели, но парень умер от сердечного приступа. У Аттилио, наверное, в прокуратуре благодетель, которому он хорошую пачку занес, чтобы расследование свернули. Иначе он никогда не смог бы создать на базе Сант-Орсолы клинику пластической хирургии.

Анна, ошеломленно глядя на него, поднесла руки ко рту:

– Не могу поверить, что папа в этом замешан. Нет, это неправда!

– Анна, он не святой! Разуй глаза!

– Но ради чего все это?

– Для увеличения дохода. Риски минимальны, а экономия значительная, особенно для такого небольшого предприятия.

– Не такие они и минимальные.

– Нет, поверь, самое главное – отношения с пациентами, а не качество имплантов. Если есть доверие, можно хоть медузу имплантировать. А эта тетка, которая накатала заявление и ходила к Карлотти удалять имплант, затаила на нас злобу.

Наталия распахнула дверь и при виде отца запрыгала от радости.

– Солнышко! – улыбнулся он, мгновенно сменив выражение лица, и взял ее на руки. – А знаешь, почему зуб? – продолжал он, обращаясь к Анне: – Из-за ее матери, которую Аттилио… – он понизил голос, – всю жизнь трахал, тогда как она мечтала о женитьбе. – Наталия мягкими пальчиками трогала его щеки. – А он – нет чтобы нас предупредить! Не стал. Потому так и испугался. Нужно было сразу сказать, что это не обычная пациентка. Проблема у твоего отца не с делами, а с его петушком, который следовало держать в штанах. – Гвидо выудил из кармана зазвонивший мобильник: – Наконец-то, синьор адвокат.

С дочерью на руках он пошел по коридору. Анна глядела им вслед. Наталия играла с его лицом, изучала его руками, а в ее уши тем временем лился поток мерзостей. Они прошли сквозь тонкий луч света, деливший пространство по диагонали, и голос Гвидо затих вдалеке. Но его слова резонировали в голове, порождая в мыслях хаос.

13

Адвокат дал понять, что нужно настроиться на ожидание. Расследование ведется как в отношении клиники и главного врача, так и в отношении фирмы-поставщика. Прокурор должен разобраться, кто несет ответственность за случившееся.

– При условии, что кто-то ее вообще несет, – прокомментировал Гвидо, передавая Анне его слова. – И потом, я, возможно, смог бы убедить эту тетку забрать заявление. Нужно срочно поговорить с твоим отцом. Он бы меня вызволил из этой передряги в два счета. Ладно, пойду в душ.

Анне показалось, что беседа с Дель Боско успокоила Гвидо. Утром в полиции он, наверное, испугался. Возможно, ему даже угрожали. Она снова набрала номер отца – по-прежнему недоступен. После обеда надо к нему съездить. Она накрыла стол на кухне. Вечерело, но свет еще был яркий, прозрачный. На плите кипела вода, томился соус. Пришла Наталия, волоча за собой CD-плеер. На голове наушники, но в плеер не вставлены. Анна улыбнулась: дочка слушала звуковую дорожку из Диснеевской «Спящей красавицы» и инстинктивно, по-женски, пыталась подтанцовывать. Вслед за ней появился Габриеле и тоже начал покачиваться, но неуклюже. Анна принялась танцевать вместе с детьми, прошлась с сыном вокруг плиты, словно в туре вальса. Зазвонил телефон, но она не ответила.

Зашел Гвидо, взял деревянную ложку и помешал соус. Анна уже и не помнила, когда в последний раз видела его за таким занятием, а ведь раньше он готовил для нее. Влажные волосы зачесаны назад, футболка «под горлышко», джинсы, шлепки. Подхватив дочь, он усадил ее на плечи и танцевальным шагом пошел вокруг стола, а Наталия тянула руки к потолку. В кухне было тепло, благоухало едой. Семейное гнездышко.

Телефон снова зазвонил. Анна не глядя поставила беззвучный режим. Испугалась, что это Хавьер.

Они поели на кухне. Паста с томатным соусом, зеленой фасолью и страккино. Тостовый хлеб, подогретый в духовке. Гвидо, голодный как волк, энергично работал челюстями.

– Хороший соус, молодец! – похвалил он.

– Спасибо, – довольно улыбнулась она. Обычно они ели то, что готовила Кора.

– Как насчет того, чтобы устроить лыжный отпуск? – спросил Гвидо.

Анна промолчала.

– У меня не так много времени, лучше нам быть рядом. Потратим-ка эти дни на катание на лыжах.

Габриеле дважды кивнул. Он и в самом деле понял? Гвидо потрепал его по щеке:

– Молодчина, чемпион! Я знал, что мы с тобой думаем одинаково!

Анна оторопела. Он правда готов рвануть сейчас в лыжный отпуск? Да, он же Овен, Овен с асцендентом в Овне: вспыхивает легко, словно спичка. Печаль, негатив – в это он никогда не ударится. Он – это один сплошной энтузиазм. Мечтатель, деятель. Адвокат, должно быть, сказал ему нечто такое, за что он всеми силами ухватился, и разговор об отдыхе – это способ отвести угрозу обвинения, предотвратить процесс. Анна терпеть не могла подобные всплески настроения у Гвидо – они казались ей подростковыми, инфантильными. Что ей нравилось, так это его стабильные стороны. Его должность, ловкое обращение со скальпелем, запах тела.

– Ну что? Ты едешь с нами? – спросил он.

– Посмотрим, – ответила она спокойно.

– Ваша мама ненавидит лыжи, что поделать! – засмеялся Гвидо. И Габриеле вслед за ним.

Наталия в безудержной радости колотила ладошками по столику на своем стульчике: ее родители вдруг снова стали нормальными – резали хлеб, вместе ели.

– Заночуем в «Белочке», – предложил Гвидо.

Эту «Белочку» – гостиницу при лыжном курорте в паре часов езды от дома – Анна на дух не переносила. А Гвидо только в ней и останавливался. Он говорил, что на лыжах выпускает пар. Вот что еще их отдалило: бессчетные выходные, когда он предлагал уехать вместе на пару дней, а она отказывалась. Он сам мог бы съездить одним днем, в воскресенье, но в итоге один день превращался в целый уик-энд. Чистый горный воздух обновлял его, искусственный снег снимал усталость.

– Малышке почти два. Я в ее возрасте уже стоял на лыжах. Да эта синьорина у нас… – Он пощекотал ей подбородок тем же манером, что и Мария Соле утром в клинике, и Наталия засмеялась, – … самая крутая.

– Ну так, значит, вы теперь отлично справляетесь? – сурово спросила Анна, намекая на вчерашнее сообщение.

– Ну да. А почему таким тоном? – Гвидо снова принялся за еду.

– Мне не понравились твои вчерашние сообщения.

– Ты о чем?

– Ты мне вчера три сообщения отправил.

– Я тебе вчера абсолютно ничего не посылал.

– Да что ты? Я была в ресторане, и…

– Ты ошибаешься.

Анна потеряла дар речи.

– А в каком ресторане?

– «Бенгоди».

– Серьезно? Когда мы с тобой туда ходили, еда, помнится, показалась нам ужасной. В любом случае я тебе вчера ничего не писал.

– Ты шутишь?

– Нет.

– А потом ты их еще и удалил, сообщения эти.

– Кто, я? – засмеялся он. – Ну хватит, Анна.

Она ничего не понимала. Это что, такой циничный розыгрыш? Теперь и Гвидо смотрел на нее с подозрением:

– А тебя как туда занесло?

– У них все изменилось.

– А, хорошо.

Повисла пауза.

– И как там теперь? Лучше?

– Да, довольно неплохо.

– И что ты ела?

– Пасту с крабами и рыбу.

– Значит, никакой диеты?

– Нет.

– С кем была?

– Со знакомыми из шоурума.

– С какими?

– Семейная пара. Бьянка и Пьетро Стурни, знаешь их?

– Впервые слышу.

– Гвидо, пожалуйста, хватит меня разыгрывать! Ты прислал мне фото спящих детей!

– Может, ты вчера слишком много выпила?

Сейчас он явно не шутил. Стал серьезен, даже мрачен. Анна раскрыла ладонь, уперлась рукой в скатерть. Перевела взгляд на детей.

– А ты вчера где был?

– Дома. Правда, дети?

Анна помолчала. Сообщения точно были. Фотография пришла, когда она садилась в машину. Она прилично выпила, Гвидо угадал, но чтобы настолько четко помнить то, чего не было? Невозможно. Она ведь даже узнала золотую цепочку с сумочки Марии Соле. Даже перемолвилась парой слов с Хавьером насчет этих сообщений. С тех пор как будто несколько недель прошло – и все же это было вчера. Она не могла ошибиться. Не могла.

Габриеле соскользнул со стула, потянул за собой медвежонка Артуро.

– Куда ты? – упрекнул отец. – Ты яблоко не съел.

Тот, не слушая, вышел из кухни, словно не к нему обращались. Наталия закапризничала и, когда Анна спустила ее на пол, тоже убежала. Анна составила тарелки в раковину. Ей хотелось вернуться к разговору о тех сообщениях. Может, Гвидо не желал говорить об этом при детях? Они впервые ночевали вне дома, и, возможно, не следовало теперь акцентировать их внимание на этом факте. Вот только Гвидо никогда не пришла бы в голову такая мысль. Слишком тонка для него. Она обернулась, чтобы задать вопрос – а он уже был здесь, за спиной, нависая над ней.

– Анна, у тебя есть… – Он запнулся.

– Что?

– У тебя есть кто-то еще? – Он замер, сжав губы в ниточку.

– Нет. – Анна отвернулась, открыла кран, пытаясь успокоить дыхание. Сердце тоже учащенно билось. Зачем она сказала про ресторан? Чтобы привлечь его внимание? Что ж, если так, то она своего добилась. Гвидо наверняка заметил, что в ванной больше нет его вещей, что все ремни спрятаны в коробки и что примерно туда же отправились еще тысяч сто кусочков их совместной жизни.

Гвидо отвел волосы с ее шеи, прижался к ней подбородком. В окне виднелся мраморный герб с орлом.

– Помнишь, как мы впервые увидели нашу квартиру? – спросил он.

Столь тесный контакт с мужем как-то непонятно будоражил ее. То ли это был страх, что ее раскроют, то ли сам Гвидо волновал ее, – его тело, его внезапная ревность, неожиданное возвращение.

В дверь позвонили, и они одновременно вздрогнули. Гвидо отпрянул, даже прямо-таки отскочил назад, словно дикое животное при звуке выстрела.

– Кто это? – спросил он. Лицо стало растерянное, как утром.

Анна спешно вытерла руки:

– Я пойду посмотрю, оставайся здесь.

В голове у них была одна и та же мысль, один и тот же страх. За Гвидо пришли.

– Я в детскую пойду.

– Да, – кивнула она, – давай. Словно дети могли их защитить.

Она побежала к двери, откидывая назад волосы.

– Кто там?

Ответа не было. Анна застыла в ожидании, и звонок снова ожил. Она открыла. Невысокая женщина в красном, в лаковых туфлях, в шляпке с черной атласной лентой. Лица не видно под полями, поникшая фигура в позе косолапого гуся. Кольцо-краб дрожит на пальце, рука прикрывает глаза.

– Джильола… Проходи, проходи.

Та подняла голову. По щекам размазалась тушь, из носа текло, все тело сотрясала дрожь. Глядя на Анну по-детски беспомощно, она не двинулась с места и лишь произнесла:

– Анна… Анна, дорогая…

Анна телом почувствовала страшную правду. Сердце разлетелось вдребезги, словно упавший на каменный пол бокал. Она попятилась. Со смертью матери у нее был связан определенный комплекс ощущений. Что-то вроде космической пустоты. Боль приходила по четкому сценарию: всплывая, она проникала сначала в голову, потом в тело. Желудок у Анны сжался, легкие словно застыли.

Аттилио умер.

Анна согнулась пополам, изо рта вырывалось монотонное: «Нет, нет, нет». Джильола шагнула навстречу, обхватила ее руками, прижала к себе, сама все еще дрожа, обволакивая ее всю своим небольшим, печальным телом.

– Анна, мне так жаль, так жаль.

– Не говори ничего! Не произноси его имя!

Она вспомнила то утро, когда видела его в последний раз. Он зашел к ней в комнату, поцеловал в лоб, как обычно: «Завтрак готов, золотце» – и тут же исчез, оставив ее в полумраке и в полусне. Анна старалась воскресить в памяти цвет его глаз, его руки и ухоженные ногти с большими лунками, пальто из лодена с лопнувшей строчкой на горловине, жизнерадостную улыбку. Вдруг представилась впадина на его груди – ее надежное детское убежище. Она помнила, что такое горе, знала консистенцию этой боли, сбивающую дыхание потерянность, эти серые дни, мысли, которые, едва ослабев, внезапно и грубо возвращаются снова, совершенно бесконтрольно. Каждый день умирает частичка тебя, а остальное продолжает жить в вечном ощущении потери.

Гвидо обхватил ее за плечи, и ей показалось, что она валится назад, но она не упала. Вросла в пол, точно бронзовая статуя. Перед глазами пронеслось далекое воспоминание – Аттилио плывет к буйку и кричит: «А ну-ка, догони!» Кто знает, почему мы что-то помним, а что-то нет? – подумала она, приглашая Джильолу зайти.

14

Церковь была переполнена. Все утопало в цветах – еловый гроб, ступени. Анна с Гвидо и Габриеле сидели в первом ряду, Наталия осталась дома с Корой. Только утром, в последний момент, решили, что с двумя детьми будет тяжело. Малыш, одетый во фланелевый костюмчик, жался к матери и не отрывал от нее взгляда, а Анна сидела с полуприкрытыми глазами и ватными ногами: она почти без перерыва проспала два дня. Гвидо заботливо поправлял одеяло, поил ее и давал капли, благодаря которым она все это время находилась в полусне. Тело отца она видеть не хотела; не хотела, чтобы этот образ потом преследовал ее. Аттилио – настоящий герой, воплощение любви – лежит неживой? Нет, никогда.

Его обнаружили на полу в коридоре, у телефона. Падая, он разбил голову. Гвидо полагал, что это сердечный приступ, – для точного диагноза требовалось вскрытие, но Анна не дала на это своего согласия. Разрезать ему грудь? Взломать грудную клетку? Зачем? Ведь его не оживить. Гвидо рассказал, что Аттилио много лет страдал от опухоли простаты, прогрессировавшей медленно, но неуклонно. Лекарственная химиотерапия не имела сильных побочных эффектов, однако влияла на давление, которое у него действительно взлетело до небес. Когда Анна возмутилась, почему ей не сказали, Гвидо ответил, что ее не хотели волновать.

Примерно то же говорил и священник в своей перекроенной к этому случаю проповеди: Аттилио Мартани – достойный, великодушный человек, посвятивший себя работе, любимой дочери Анне и обожаемым внукам Габриеле и Наталии. Габриеле, услышав свое имя из уст священника, потерся лицом о пальто матери, и она, обхватив его рукой, прижала к себе.

Вокруг было много знакомых и незнакомых лиц. Работники клиники – медсестры, хирурги, анестезиологи, обслуживающий персонал. Клиентки – целая процессия женщин в черном, все в возрасте, прямые как палка (любовницы?). Нянюшки, растившие ее в детстве. Синьора Амина с юга, облачившаяся, несмотря на внушительные объемы, в элегантное приталенное платье и бросавшая на нее теплые взгляды, сжимая четки, которые давала целовать ей в детстве перед сном. Несколько политиков и среди них мэр Кафьеро с женой, совершенно подавленной, – Аттилио раз десять возрождал ее своим скальпелем. Тренер по теннису. Друзья по клубу – седые старички в кашемировых пальто и с мятыми, точно льняная ткань, щеками, в правой руке – шляпа, в левой – платок, увядшая кожа выбелена витилиго. Нотариус Вассалли, толпа адвокатов, имен которых Анна не помнила. Палатные медсестры-монахини из Сант-Орсолы: Роза, Паола, Валерия и Николетта. И Марилу, давняя подруга ее матери, у которой словно вырвали из груди сердце – так она рыдала. Анна, в отличие от нее, совсем не плакала. Она заледенела, и в голове крутился лишь один вопрос: когда это случилось?

Она общалась с отцом по телефону перед тем, как ушла с Хавьером. Говорила совсем недолго, пока искала сережку. И теперь гадала – он умер, когда они с Хавьером занимались любовью? Или на следующий день? Он видел репортаж по телевизору? Ему рассказали и сердце не выдержало? А она – почему ее не кольнуло? Когда она была маленькой, отец говорил, что их соединяет зеленая шерстяная нить, невидимая никому, и что если с ним что-то случится, то нить натянется. Но это неправда, неправда! Ничего она не чувствовала, ничего и никогда, за всю свою жизнь! Не догадывалась, что отец – Дон Жуан, что обманывал клиентов, что болел. Он все от нее скрывал, опутал ее паутиной недомолвок, лжи во благо, милого безобидного вранья. Но зачем? Чтобы оградить от боли? Она страдала много, слишком много, оставшись без матери в два года. И отец обещал ей идеальную жизнь, ничем не омраченное существование: самые лучшие школы, самые красивые платья, заграничные поездки и даже полная свобода в выборе специальности (хотя какая разница, все равно ведь потом прискачет принц на белом коне).

Она посмотрела на Гвидо. Он, не повернув головы, ощутил ее взгляд, нашел ногами ее ноги под скамейкой. Тело к телу, сердце к сердцу – они были очень близки в этот момент. Гвидо. Преемник. Парень из провинции, диплом с отличием. Прошедший стажировку в Чикаго. Вылепленный из того же теста, что и ее отец: мужчина-кремень, красив, как Аполлон, и готов любыми способами нажиться на человеческой коже, особенно женской. Несовершенства…Теперь она чувствовала себя такой же, как они, те другие женщины. Поскольку именно так их квалифицировали ее отец и ее супруг. Промелькнувшая мысль принесла освобождение: быть несовершенной означало ошибаться, но при этом жить в реальности. Выйти из пузыря.

Конечно, присутствовала и Мария Соле, в своем костюме от Армани. Острые плечики, бесконечно длинные ноги; глаза сухие, локоны стянуты в низкий шиньон. Она держалась обособленно, сидела не шелохнувшись и не плакала, даже дышала едва заметно, и лишь дважды обернулась на них с Гвидо. Смотрела в пол – хотя нет: смотрела на свои босоножки на шпильке цвета розовой пудры. Вот же безвкусица. Гвидо самозабвенно рыдал, как плачут безутешные дети.

– Хочу писать! – дернул его Габриеле.

– Подожди пока, – отозвался отец.

Габриеле, чуть отодвинувшись, залез на скамью с ногами, заглянул матери в лицо.

– Потерпишь, Габри? – спросила она, и сын кивнул в ответ.

Она обернулась, представляя, как придется идти по центральному нефу. Различила еще несколько лиц: старые подруги, знакомые по шоуруму, и даже женщина из ресторана – та самая, с глазами, как у сибирской кошки. Никто не горевал, никто сейчас искренне не думал об Аттилио – присутствовали для галочки. Анна вспомнила, сколько раз сама бывала на похоронах с равнодушным сердцем, размышляя о том, что купить, что приготовить на ужин, или о походе к врачу.

Габриеле начал переминаться с ноги на ногу, священник в это время сошел с амвона для окуривания и окропления святой водой. Гвидо двинулся к гробу, чтобы нести его еще с двумя помощниками. Мария Соле вскочила было с молитвенной скамейки, чтобы перехватить его, но, сообразив, что он идет к алтарю, вернулась на место и села, хотя все вокруг уже были на ногах. Анна разглядывала ее, всматривалась в лица остальных, выискивая в их глазах признаки страдания. В эмоциональном плане ее словно парализовало, и она стыдилась этого. Хотелось заплакать, показать, что она убита горем, но слезы не шли. Язык прижимался к верхнему небу, где у нее была ранка; страдание сконцентрировалось там – осязаемое, шероховатое. Ей хотелось высказаться, сердечно и откровенно помянуть отца, выкрикнуть слова любви, но вместо этого она молча слушала формальные речи его коллег. И Гвидо туда же – написал текст, зачитал ей, а в итоге так и просидел с бумажкой в кармане. Начиналось так: «Отец. Самый лучший. Самый любимый. Такого каждый хотел бы иметь». Анна вспомнила, как вчера они в слезах стискивали друг друга в объятьях, а Наталия смотрела на них круглыми глазами – страдание родителей пугало ее.

Анна подошла к гробу, преклонила колени. Скользнув по нему губами, ощутила нежный запах дерева и представила, как отец с закрытыми глазами и сжатым ртом лежит там, за этой разделяющей их доской. «Папа», – прошептала она, и ей показалось, что она теряет сознание. На помощь пришла Джильола, схватила за руку: «Пойдем, дорогая». И только теперь полились слезы, принося облегчение.

– Анна, обопрись на меня, – повторяла Джильола. Они договорились вместе пойти на квартиру к Аттилио, пока Гвидо с остальными будут сопровождать гроб на кладбище.

Анна вышла из церкви, и вся толпа потянулась к ней. День стоял теплый, солнце прогрело воздух. Она обнимала людей, ощущая запахи залежалой одежды и старомодного одеколона. Знакомые и незнакомые губы скользили по ее щеке, шептали слова утешения. Амина поцеловала ее в губы, прижалась своим низким морщинистым лбом к ее лбу: «Держись, девочка моя».

Снова подступила физическая боль. Анна поискала глазами Габриеле, пока какой-то мужчина лет пятидесяти стискивал ее так сильно, что чуть не раздавил. Поодаль, на ступенях церкви, заметила Хавьера: белые брюки, шерстяной пиджак терракотового цвета с поднятым воротником. Он улыбнулся. Его присутствие было словно лучик света. Словно первый вдох после апноэ.

15

Дверь отперла Джильола – у нее были ключи от квартиры Аттилио. Анна хотела забрать личные вещи отца, перекрыть газ, включить сигнализацию. Не открывая ставни, они зажгли свет. Джильола опекала ее и, само собой, должна была здесь находиться.

Первым делом Анна прошла в спальню. На прикроватной тумбочке – бутылка воды, журнал «Еженедельные головоломки», книга Дэна Брауна. И блокнот в молескиновом переплете, в который отец заносил встречи, номера телефонов и рисовал каракули. И еще заколка для волос, с жемчужиной и бриллиантами. Невероятно: та самая заколка. Она присела на край кровати, понюхала отцовскую наволочку. Аромат лаванды, витающий в комнате, плюс крем после бритья. Узнаваемая смесь, которая с годами приобрела запах затхлости, что-то похожее на ржавчину. Анна опустила голову на подушку и поцеловала ее. Снова благоговейно осмотрела тумбочку. Потом отправилась в ванную. В отцовской ванной она никогда не была, ходила только в свою. За сантехникой, к ее удивлению, здесь совсем не следили: все покрыто желтоватым налетом, под раковиной – многолетние разводы, над ванной – на проржавевших кольцах болталась старая полиэстровая занавеска, бледно-голубая керамическая плитка в сколах и без былого блеска.

Она открыла шкафчик с лекарствами. Химиотерапия – три оранжевых пластиковых пузырька с красными крышечками, шесть разных биодобавок, какие-то американские витамины, проктолин, аспирин, полидент, энтерожермина, слабительное, лоразепам, силденафил. Взяла последнюю коробочку, прочитала: «виагра», поспешно захлопнула шкафчик и оказалась лицом к лицу со своим отражением в дверце. В левом глазу лопнул сосуд. Лицо бледное, усталое, изнуренное. Она умылась, избегая смотреть на себя. Потом на маленьком столике в стакане матового стекла увидела вставную челюсть Аттилио. Верхнюю. И опять ей показалось, что сейчас откажут ноги. Мысль о том, что отца закрыли в гробу без зубов, привела ее в ужас. Аттилио – бешено закрутилось у нее в голове – никогда бы такого не допустил и никогда бы не простил! Она почувствовала укол вины: это все из-за нее, потому что она не участвовала в подготовке. Это она должна была удостовериться, позаботиться о его внешнем виде.

– Джильола! – крикнула она, не отрывая глаз от стакана. – Джильола!

Та не ответила. Анна пошла искать и нашла ее сидящей на диване, с влажными глазами: она листала журнал с программой передач. Джильола поднесла журнал к ее лицу:

– Он отмечал передачи, которые хотел посмотреть. Сегодня будет «Мисс Италия».

Анна никогда не видела ее плачущей, и печаль Джильолы приглушила ее недовольство собой.

– Сейф откроем? – спросила Дижльола, откладывая журнал.

– Какой сейф? – не поняла Анна.

– За картиной который, – ответила та и к изумлению Анны направилась в ее бывшую комнату.

Сейф оказался за картиной, писанной маслом на тонком холсте: кегля, кедровое семечко и юла. Невероятно – она выросла, глядя на эту картину, и ни разу даже на секунду не заподозрила, что за ней может скрываться что-то ценное.

– Я понятия не имела, что тут сейф, у меня в комнате.

Джильола едва заметно дрожала. Она сняла очки с затемненными стеклами и, прищурившись, потянулась к колесику набрать код.

– У меня есть хорошая новость! – сообщила она, когда замок щелкнул.

Анна не отреагировала.

– Боргонья-мать попросила меня о встрече с тобой.

– Это мать той, которая заявила?

– Ну да.

– Что ей надо?

– Не знаю, но раз она хочет встретиться, то это хороший знак. С врагами не беседуют, верно? Завтра утром, в одиннадцать, у нее на квартире. Она мне сейчас сказала, в церкви.

– Серьезно? Прямо завтра? Но я ведь не имею отношения ко всей этой истории. – Анна, присев на кровать, провела рукой по одеялу. – Гвидо говорит, у нее были отношения к папой. Ты знала?

Джильола села рядом, скрестив ноги:

– Она по нему с ума сходила. У Аттилио было много поклонниц.

Анна вздохнула.

– Ты что? – спросила Джильола.

– У меня такое чувство, что я совсем не знала собственного отца. Почему он не устроил свою жизнь заново?

– Не надо тебе такими вопросами задаваться, тем более сейчас, смысла нет…

– Противно думать, что он от меня скрывал свои увлечения.

– Его личная жизнь тебя не касается. И я думаю, он не без причины ограждал тебя от этого.

– По-твоему, у него было много женщин?

– Ну, красавец мужчина, слишком рано овдовевший. Думаю, он поступал как считал нужным.

– А я ничего не видела, не знала!

– А с чего бы тебе, прости меня, об этом знать?

– Даже не задумывалась о том, что у него может кто-то быть. Не странно ли?

– Вовсе нет, вполне нормально. Моя дочь тоже никогда не интересовалась моей личной жизнью.

– У тебя были еще мужчины, кроме ее отца?

– Конечно, – пожала плечами Джильола.

– О…

– Думаешь, Аттилио знал, что творится с вашим браком?

– Нет, – прошептала Анна.

– А что с ним творится, можно узнать? – Джильола, склонив голову набок, глядела доброжелательно.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что Гвидо уже две недели ночует в отеле.

– Он ушел, и я его не удерживала.

– Ну так удержи его теперь.

– Я не уверена, что этого хочу. И не знаю, хочет ли он. Я вообще перестала что-либо понимать, Джильола, все случается так быстро, накатывает, как снежная лавина.

– Быстро или не быстро, – понятно, что в последнее время были трудности, – но за мужа своего ты должна держаться.

– Ты за своего не держалась.

– Мой муж умер – я, как и твой вдовый отец, вдова. И, как вдова, я тебе скажу, что отпускать вот так мужа нельзя.

– Прости, я не знала. Бестактно получилось.

Джильола посмотрела на свои туфли, потянула на себя носки.

– Не переживай. А почему Гвидо ушел?

– У нас уже какое-то время не ладилось. Мы отдалились. Думаю, все началось после рождения Наталии.

– Нелегко управляться с двумя детьми с такой маленькой разницей в возрасте… и потом, у него была колоссальная нагрузка на работе.

– Да, это правда. Но я не виню его одного, меня тоже не устраивало.

– Мужчины не такие благородные. Они не уходят только потому, что в браке что-то не ладится, – она поправила очки. – Ты не думала, что у него кто-то есть?

– Думала, – призналась Анна. – Я видела, что Мария Соле как-то слишком сблизилась с ним и с детьми. – Анна чувствовала себя застывшей, мысли словно загустели.

– Терпеть ее не могу.

– Почему?

– Она карьеристка. И всем лижет зад. До сих пор не пойму, почему ее так подняли.

– Ну, – вздохнула Анна, – она красивая женщина, и, если, как ты говоришь, всем лижет зад, значит, умеет обращаться с клиентками. Так ведь?

– Так-то оно так, но положиться на нее нельзя, по-моему. Невротичка с пищевыми расстройствами, не может себя контролировать. Ты даже не представляешь, сколько раз я видела, как она плачет. Как она плачет и как ее рвет.

– Поэтому она такая тощая.

– Да, она одержимая. Своим телом и нарядами. На работу приходит, разодевшись, как на подиум.

– Ну, у нее такая должность все-таки. – Парадоксальным образом Анна почти что защищала Марию Соле. – Аттилио тоже был помешан на внешнем впечатлении. – При этих словах живот у Анны скрутило болью, представился рот Аттилио, обреченный гнить под землей без зубов.

– Да, конечно, ради бога, но открыть для нее целое отделение? Оплатить учебу? Это уже слишком, я полагаю. Укол гиалуронки тебе сейчас даже кассирша в супермаркете сделает.

– А кто оплатил ей учебу?

– Твой отец. Она хотела уехать, полгода пробыла за границей. В Лондоне. Проживание, питание – все оплачено. Прямо принцесса. Еще и зарплату получала. Не многовато ли, как по-твоему?

– Может, он… – Анна пожала плечами. – Может, ему хотелось, чтобы я работала в клинике, чтобы я…

– Нет, слушай. Даже не начинай об этом думать. Не погружайся в такие размышления. Просто Аттилио был к ней неравнодушен, вот и все.

– Но она ему в дочери годилась!

– Думаешь, проблема? Проснись, дорогая! Он с нее глаз не сводил, – Джильола помедлила секунду. – Может, даже между ними что-то и было. Мне так кажется. Я не раз слышала, как она кричит на медсестер. И он был в курсе, он это прекрасно знал. Она ходит по грани. Безбашенная, из тех, на кого мужчины западают, и твой отец не исключение. Он ей многое спускал. Слишком многое!

Анна покусала ноготь, избавляясь от заусенца. Вспомнилось, как в детстве она наматывала прядь волос на палец и тыкала кончиками в угол глаза. Ходила с красными глазами, сводя Аттилио с ума: он не мог понять, почему она это делает. У каждого есть привычные завуалированные способы наказывать себя. Епитимьи.

Джильола поднялась, подошла к сейфу, открыла дверцу и заглянула внутрь. Потом обернулась:

– Посмотришь?

У Анны не было желания копаться в документах, она бы лучше поспала тут. Хотелось вернуться в тот день, когда они с Хавьером впервые занимались любовью, а в клинике было празднование, когда она отдалась на волю чувств. Ей нравилось то ощущение эйфории, ощущение вновь обретенной свободы. Она снова увидела Хавьера на ступеньках церкви. Потом перескочила в тот день, когда отец и Мария Соле сидели в машине перед школой, а она наблюдала за ними из окна белой квартиры.

Анна поднялась было с кровати, но тут же плюхнулась обратно:

– Я не могу.

Джильола, не отвечая, открыла сейф. Достала футляр голубого атласа, положила на кровать рядом с Анной. Потом была деревянная шкатулка, папка с надписью «CELTA», связка ключей и голубая тетрадь на кольцах. Каждый предмет четким движением помещался на определенное место, на некотором расстоянии от остальных. Разложив все, Джильола села на другой стороне кровати и взяла связку:

– Это ключи от Сант-Орсолы. Все до единого.

Анна скользнула пальцами по обложке тетради и открыла ее. В пластиковых кармашках – отцовские фунты стерлингов: не меньше сотни новеньких золотых монет, маленьких блестящих кружочков. Прямо клад.

– Целый капитал! – прокомментировала Джильола. – Пойду сделаю кофе.

– А ты что насчет папы думаешь?

– В каком смысле?

– Что ты знаешь про эту историю с протезами?

– Послушай, Анна, для тех, кто в нашей кухне не варится, некоторые вещи могут показаться ужасными. Но это не так, поверь мне. Тут речь идет о распространенной практике. Аттилио вытянул клинику. И пациентки всегда были довольны его работой, что очень важно, не забывай. Аттилио грандиозный человек, таких теперь уже нет. Для меня он всегда являлся образцом, на который надо равняться. – И Джильола, улыбнувшись, вышла.

Страдание действовало на Анну словно инфекция, поразившая все тело и прежде всего ум. Анна больше не могла рассуждать. Она глядела на атласный футляр и не решалась открыть его. Потом убедила себя, что там памятный значок. Отец однажды получил награду в Дюссельдорфе, был очень горд, но никогда ее не показывал. Она расстегнула молнию. Ожерелье с бриллиантами и изумрудами – то самое, с фотографии бабушки, которой она не знала. Кажется таким же знакомым, как закрывавшая сейф картина, всегда маячившая перед глазами. До сих пор она не задавалась вопросом, что с ним стало; очевидно, перешло к матери, хотя Аттилио никогда об этом не говорил. Он дал ей все, кроме ожерелья. Анна была рада, что ничего не знала о наследстве, на секунду ей даже показалось, что она вновь обрела мать, – ведь раньше ей не приходилось видеть ничего из ее личных вещей.

Вошла Джильола с кофе на подносе.

– Сахар? – спросила она и, не ожидая ответа, положила ложечку. – О, какое чудесное! – воскликнула она, глядя, как Анна перебирает пальцами ожерелье.

– Это бабушкино. – Анна, вздохнув, взяла чашку и одним глотком осушила ее. Потом открыла деревянную шкатулку. Еще украшения – самые разные: браслет с кулончиками, кольцо с аквамарином, три пары сережек, жемчуг, аметисты, золотые кольца. И сережка без пары. Коралловый крабик. Такой же, как у Джильолы в кольце на пальце.

Значит, крабика отдал ей Аттилио. Все эти сокровища, все наследство Урсулы он прятал в сейфе, лишь одну частичку оторвал и подарил Джильоле. Но почему? Она взглянула Джильоле в глаза. Та ответила:

– Мы были командой. Твой отец и я.

Анна промолчала. Вопросы казались неуместны, ситуация говорила сама за себя. У Аттилио был свой секретный мир, или даже целая вторая жизнь, которую он держал под замком. И, наверное, имел на это право. А Джильола, стоявшая на страже всех его тайных дел, хранила ключи от сейфа, знала о его «шалостях», обладала частичкой наследства Урсулы. Они, без сомнения, были любовниками, и потому она так ненавидела Марию Соле: боялась, что Аттилио слишком увлечется. У Анны просто в голове не укладывалось, что отец мог иметь отношения с Марией Соле, скорее уж Гвидо.

– Ну что, пойдем?

– Пойдем, – ответила Анна, не сводя глаз с краба.

Джильола, игнорируя ее назойливый интерес, поднялась и закрыла сейф.

– Я тебе сумку подготовила для вещей, – сказала она. – И с газом разобралась. – И, уложив все шкатулки, папку и ключи в рюкзачок для спортклуба, она набросила Анне на плечи пальто. – Давай, дорогая, уходим.

Они направились к выходу. Из-за скудного освещения квартира казалась больше, мраморные полы поблескивали в полумраке. У входной двери она заметила изображение святой Анны – такое же, как в кабинете Марии Соле.

– Что увидела? – спросила Джильола.

– Святую Анну.

– Это покровительница рожениц.

– Да? Я не знала.

– Бабушка Аттилио умерла в родах.

Джильола заперла все три замка и вызвала лифт. Анна чувствовала себя такой опустошенной, что не было сил даже руку поднять.

– Давай, дорогая, двигайся!

Заходя в лифт, она думала, сколько же всего прошло мимо нее. Отец назвал ее Анной потому, что ему нравилось имя? Или чтобы отвести беду? Никто уже не даст ей ответа.

16

В доме царил полумрак. Только восемь вечера, а все уже окутано сном.

Гвидо, в джинсах и футболке, босиком и с заспанными глазами, показался на пороге спальни:

– Ну как ты?

– Как дети?

– Заснули. И я, честно говоря, тоже.

– Пойду съем что-нибудь.

– Я тебе составлю компанию.

Анна сняла пальто и повесила рюкзачок на вешалку, надеясь, что Гвидо его не заметит. На кухню пошли вместе. Гвидо откупорил бутылку красного, Анна достала упаковку сыра, нарезала помидоры и хлеб. Расположились на углу стола, по-походному, без тарелок.

– Я совершенно вымотана, – призналась она.

– Еще бы. – Гвидо смотрел спокойно, доброжелательно.

– Заснули нормально?

– Габриеле спрашивал про дедушку.

– И что ты ему сказал?

– Что он улетел на небо, на далекую звезду к бабушке Урсуле, и что теперь он счастлив.

У Анны вдруг слезы полились из глаз. Прошло всего несколько дней, но она уже привыкла к этим неожиданным рыданиям, начинающимся резко, как приступ смеха. И, главное, понимала, что выплакаться нужно. Смерть нельзя побороть. В детстве, после кончины матери, она эту ошибку допустила. Тогда сработал защитный механизм – она постоянно отодвигала от себя мысли об Урсуле. Но боль оказалась хитрее, более ловкой – неустанно возвращалась и наносила удар сзади. С годами она ослабела, но так и не погасла. Аттилио всегда говорил: «Анна у нас меланхолик в душе». Словно это черта характера.

Гвидо подлил вина, и она отпила большой целительный глоток.

– У меня есть хорошая новость, – сказал он. – Заявление на меня, похоже, забирают.

– Хорошо, – отозвалась Анна, делая вид, что ничего не знает.

– Боргонья-мать, видать, сжалилась.

– Да.

– Дель Боско говорит, что, если больше никто не заявит, суда не будет. В крайнем случае заплатим штраф.

– Посмотрим. – Анна повела плечами и положила в рот кусочек камамбера. Он показался горьким, как яд.

– Надо подумать, как теперь все устроить.

– В каком смысле?

– Как дальше вести дела в клинике.

Анна проглотила сыр. Об этом она даже и не начинала думать. Пустота, вызванная уходом отца, разрасталась, точно круги на воде. Какими-то вещами Анна совершенно не способна была распоряжаться, отец и муж всегда о ней заботились, а теперь она ощущала себя ужасающе одинокой. Гвидо сейчас здесь и находился рядом в самый трудный момент, но ведь он ей больше не принадлежит: он всего лишь отец их детей. Она совсем растерялась и чувствовала себя какой-то глупенькой, маленькой. Разбираться со всем этим, да еще и принимать решения, казалось совершенно неподъемным делом. Горой, к которой не подступиться.

– Ты хочешь переехать в дом отца?

– Не знаю, я еще не думала.

– Тебя никто не торопит. – Он опустил глаза.

Она почувствовала, что на самом деле Гвидо уже все спланировал. Три дня, проведенные вместе, вернули их в прошлое, и уже неясно было, кто они теперь друг для друга. Однако Гвидо прекрасно умел ставить цели. Она его насквозь видела.

– У тебя есть идеи? – спросила она, желая вытянуть из него хоть что-нибудь.

– Никаких абсолютно. Это твое наследство, не мое. – Он налил себе еще вина. – Я не знаю, что ты чувствуешь. Может, тебе было бы приятно туда переселиться, пожить в доме, где ты выросла.

При мысли о том, чтобы жить там, у нее кровь стыла в жилах. Квартира огромная, к тому же старая – так и зависла в шестидесятых. Понадобится полный ремонт, однако переделать что-то, изменить даже один сантиметр площади – это она ощущала предательством по отношению к отцу. Раздолбить стены, переделать кухню и ванную, заново все покрасить значило бы полностью уничтожить Аттилио, а вместе с ним и память об Урсуле.

– Сейчас бы я, наверное, не смогла.

– И что ты хочешь делать – сдать ее или продать?

Он, очевидно, хотел это знать, однако лишь в той мере, в какой ее решение может повлиять на его жизнь.

– А ты бы что сделал? – Она взглянула на него изучающе.

Гвидо взял последний кусок хлеба, кинул сверху ломтик помидора, посолил.

– Я бы переехал, – сказал он, протягивая ей хлеб, и уточнил: – если бы был на твоем месте.

– Пока еще слишком рано.

– Кора пудинг сделала. Будешь?

– Нет, спасибо.

Гвидо встал и направился к холодильнику. В этой одежде он казался моложе лет на десять. Раздражение у него на шее не прошло.

– Что у тебя там? – спросила Анна, указывая на пятно.

– Псориаз.

– Мажешь чем-нибудь?

– Да, всякими мазями, но толку нет. Это все от головы. От нервов.

Усевшись на край стула, Гвидо зачерпнул ложечкой пудинг и предложил ей. Анна помотала головой. Вероятно, все из-за этой истории с клиникой, подумала она. Он, конечно же, уже давно чувствовал нависшую угрозу, опасался, хотя по-прежнему излучал бодрость и уверенность.

– Гвидо, я спать пойду, уже еле на ногах держусь.

– Дать тебе что-нибудь?

– Нет, сегодня точно сама засну.

– Хорошо, – отозвался Гвидо и, пока она вставала, начал складывать посуду в раковину, чего раньше никогда не делал. Ее охватила нежность.

Закрывшись в ванной, Анна встала под душ. Под струями горячей воды она снова заплакала. Казалось, боль должна была выходить из нее через регулярные промежутки времени. И эта боль пока что имела очень конкретное физическое проявление: слезы, всхлипы, рыдания. Анна знала, что со временем она трансформируется в молчание, а потом останется лишь шрам, но сейчас это открытая рана. Материнский шрам был уже едва различим: узкий длинный след на сердце, темная линия, которую можно заметить невооруженным глазом. Аттилио как-то сказал, что страдавшее сердце видно сразу: сердечная мышца может рассказать историю владельца. Анна попыталась представить, как остановилось сердце отца. Это не давало ей покоя – она бы все отдала, лишь бы знать. Все из-за бесконечных сожалений, из-за фонового чувства вины: она себя поедом ела за то, что не встревожилась, когда отец все утро не подходил к телефону. Она должна была догадаться! Аттилио всегда был доступен. Всегда.

Она высушила волосы, стоя вниз головой, прошлась феном по телу. Нанесла аргановое масло. Ее немного отпустило, усталость и тепло сделали свое дело. Надев ночную рубашку, она скользнула в постель. Пустую. Где Гвидо спал последние дни – тут, в спальне, на диване или в детской, на кушетке, где иногда отдыхала Кора? Вот он пришел и скрылся в ванной. Анна закрыла глаза и стала куда-то проваливаться – но ощущение было приятное, ничего общего со страданием. Ее тело, измученное и побежденное, взяло над ним верх. Она покорно продолжала лететь в глубокую, головокружительную пустоту без единой мысли, и тут ощутила прикосновение Гвидо. Словно грубым толчком ее неожиданно вышвырнуло на поверхность. Она не пошевелилась, не открыла глаз, и через несколько мгновений снова погрузилась в пустоту.

Гвидо плакал. Ей не хотелось смотреть – она никогда не видела его плачущим. Скользнув в постель рядом с ней, он развернул ее на бок. Их тела плотно прилегали друг к другу. Гвидо горел – должно быть, простудился. Ее накрыло волной искреннего сочувствия. Его грудь затряслась от сдавленных рыданий, – словно пытался запереть страдание в глубине горла.

– Боже… – Волны горя проходили сквозь его тело, вызывая лавину конвульсий. – Боже, боже, боже…

Гвидо снова взял ее руку, прижал к животу, свернулся клубочком. Теперь, когда он так расклеился, она сама уже почти ничего не чувствовала – лимит слез на сегодня был исчерпан. Но тут он сказал: «Он был мне как отец, как я теперь без него», и Анну накрыл новый, еще более сокрушительный девятый вал. Она повернулась, поцеловала его мокрые щеки, пылающий лоб, он нашел губами ее губы. Неглубокий, скромный, но наполненный содержанием поцелуй, безмолвный, как объединившее их чувство. Это было не про секс, а про близость.

– Я все испортил, – выдавил Гвидо сквозь рыдание, и она снова поцеловала его. Их тела, сплетенные во мраке… Никогда еще они не были так близки. – Это я виноват, я виноват во всем, – все повторял он, и не ясно было, что имеется в виду: их брак или история с имплантами. Гвидо тоже не позаботился об Аттилио. Они слишком сконцентрировались на себе, на происходящем между ними.

– Не говори так, не надо, – пробормотала она, поддавшись тому же чувству вины. В этой совместной пытке даже ощущалось что-то приятное. Наверное, это такой способ искупления, подумала она. Но потом пришла мысль, что они никак не могли бы спасти Аттилио. Случившееся от них совершенно не зависело. – Никто не виноват, – прибавила она.

– Анна, прости меня.

Она прижала его к себе, продолжая поглаживать по затылку, по шее. Ощутила под пальцами уплотненную кожу, сухую и осыпающуюся в очаге воспаления, и чувство вины сделалось еще сильней, еще отчаянней. Когда Гвидо, раздвинув ей ноги, вошел в нее, она ни на секунду не подумала, что они занимаются любовью, – им было необходимо соединиться еще крепче, чтобы вместе плакать, вместе терзаться. Они лежали на боку, и пальцами ноги она чувствовала, что левая голень у него вся в корочках и шелушится. Их тела покачивались. Гвидо был внутри не ради удовольствия, а чтобы сблизиться с ней как можно сильнее. Запах его тела, такой знакомый, ощущался ею как свой собственный. Она наизусть знала упругость этих мышц и как в нем нарастает блаженство. Гвидо двигался едва заметно, продолжая плакать. Это было прекрасно. Очень интимно. Анне всегда казалось, что в сексуальности Гвидо есть что-то показное, нарциссическое. Хоть он и был щедр в любви, его возбуждение словно бы вырастало из самолюбования. А может, и наоборот. В любом случае ощущение было такое, что это не она вызывает в нем желание. Движения, жесты часто казались какими-то пустыми, ничего не выражающими, порнографическими. Вот что мешало ей терять голову с мужем. Он был привлекателен, атлетически сложен, сексуален, но замкнут на себе. В отличие от Хавьера, который врывался сразу и в ее тело, и в ум, и доводил ее до пика, глядя в глаза. У Гвидо глаза всегда были закрыты, и Анна тоже свои закрывала. Сплетаясь телами, они обычно находились далеко друг от друга. Но сегодня ночью все было иначе. Во мраке, в слезах, скрепленные общей болью, они сделались бесконечно близки. Оргазм подступил неожиданно, необъяснимо: они почти не шевелились, и никакой эротики во всем этом не ощущалось. И тем не менее – на нее словно лавина обрушилась, накрыла без каких-либо предисловий. Анна ни издала не звука, однако Гвидо все прекрасно понял. И тоже кончил, в полном молчании. Обычно она сильно преувеличивала свои оргазмы, если их вообще можно было так назвать. А Гвидо непременно праздновал их сильными толчками, так что даже больно становилось. Сейчас все было скромно, минималистично, обособленно. Но по-настоящему. Он лизнул ей щеку, и она ему в ответ: соленая, мягкая.

– Мне кажется, я заболел, – сказал Гвидо.

– Да, мне тоже, – ответила она, целуя его в лоб.

17

– Ты куда? – пробормотал Гвидо, обхватив ее рукой, когда она зашевелилась в постели.

Они уснули как в прежние времена. Она на боку, свернувшись калачиком, Гвидо рядом, повторяя форму ее тела.

– Пойду куплю что-нибудь, развеюсь.

Гвидо так и остался лежать лицом в подушках, не меняя позы. Он ничего не ответил, и Анна на цыпочках вышла. Была бы ее воля, она бы не вставала: лежала бы рядом с мужем, отдавая постепенно горе простыням. Казалось, единственное, что способно смягчать боль, – это сон, полудрема, полубессознательное состояние. Открывать глаза было мучительно – смерть отца тут же нависала над ней, точно монстр. И внутри все сжималось – ее тело тоже было вовлечено в страдание. Кишечник, сердце, голова (жужжавшая, словно не настроенный на волну радиоприемник).

Она села в машину, включила печку и попыталась вспомнить окрестности. Она знала место, где жила Боргонья, но не знала, как туда проехать. На ее карте были белые пятна, не хватало связей, соединений.

Первый отрезок пути она ехала медленно, поглядывая по сторонам. На кругу ошиблась съездом и попала на окружную дорогу. Решила развернуться, вернуться к мечети, но в итоге оказалась в длинном неосвещенном туннеле без съездов. Темнота пугала, и Анна медленно ехала в левой полосе. Через приличное количество километров, на развязке, она свернула в оживленный периферийный район. Низкие обветшалые дома, разрисованные стены, ряды китайских магазинчиков, разваливающаяся детская площадка. И дальше кладбище. Ей захотелось к себе, в свой закольцованный буржуазный квартал, который она обычно не покидала. За мусороуборочной машиной образовалась пробка. Девушка в комбинезоне со светоотражателями выгружала содержимое мусорного бака, тошнотворно смердившее.

Наконец поехали. На бульваре все деревья облетели, остались лишь скелеты из ветвей, клонившиеся к земле от ветра. Анна остановилась рядом с каким-то мужчиной, опустила стекло:

– Простите, к мечети в какую сторону?

– У вас все четыре поворотника горят, – сказал он, указывая на машину.

Анна выключила поворотник и снова повернулась к незнакомцу.

– До конца бульвара и направо, – продолжал тот.

Она доехала до круга, который был ей хорошо знаком – каждое утро она проезжала здесь, когда отвозила Габриеле в сад. Но все равно непонятно было, в какой съезд сворачивать. Зазвонил телефон. Леопольдо Вассалли, нотариус. Анна притормозила: делать две вещи одновременно – вести машину и говорить – казалось непосильной задачей.

– Анна, привет.

– Леопольдо, как ты?

– Я хорошо, лучше скажи, как ты?

Она нервно обернулась, глянула вокруг, и вдруг – эта мысль словно прочертила в ней светящуюся дорожку – поняла, что дом Боргоньи находится на параллельной улице.

– Совсем раскисла, – призналась она.

– Еще бы, дорогая.

– А ты что звонишь?

– Хотел подтвердить назначенную встречу.

– Какую?

– У меня в кабинете, сегодня в шесть вечера.

Она не помнила. Совсем. Это уже не растерянность, а полное отсутствие осознанности.

– Правда?

– Гвидо вчера звонил, договаривался.

– Ах, понятно.

– Ну, увидимся вечером, – подытожил Леопольдо. – Никто нас не торопит, Анна, ты же понимаешь.

– Знаю, Леопольдо. Спасибо.

Анна припарковалась, вышла из машины. Она лучше прогуляется. Отец был прав, холод укрепляет человека: стужа не вызывала у нее уныния, ощущение было даже приятное.

Когда она подошла к дому, входная дверь была распахнута. Старинный особняк с внушительным фасадом, во внутреннем дворе две грандиозные мраморные лестницы. Навстречу вышел швейцар.

– К Марине Боргонья, – сказала Анна.

– Четвертый этаж, лестница Б.

Анна зашла в лифт. Перед дверью она почти впала в панику: страшилась этой встречи и вдобавок чувствовала себя слишком уставшей. Открыла ей не домработница, а сама хозяйка.

– Вы опоздали, – заявила она.

– Да, – согласилась Анна.

– Прошу, заходите. Я покажу дорогу.

Пожилая женщина, примерно то же возраста, что и отец, или даже немного старше. Маленькая, очень худая и прямая. Она двигалась медленно и поворачивалась крайне скованно, словно под сатиновой блузкой была затянута в корсет. Копна белых волос казалась невесомой, как и у следующей за ней по пятам собачки – померанского шпица с шерсткой цвета шампанского. Они со шпицем походили друг на друга: воздушная шевелюра, миниатюрное тельце.

– Что вам предложить?

– Кофе, пожалуйста.

Хозяйка чинно села на свой диван в цветочек, и шпиц забрался к ней на руки. Анна постояла, любуясь восхитительным видом из окна – эффектным, словно картина в раме. Скользнула взглядом по массивным каталогам на низком стеклянном столике, разложенным в строгом геометрическом порядке. Комната выглядела безупречно. Множество необходимых предметов, ковры, картины, накидки на мебель, фотографии в рамках – и ни грамма пыли, ни намека на то, что здесь живут.

– Не присядете?

Анна практически упала в кресло и только теперь разглядела лицо Боргоньи. Отец, без сомнения, поработал над ним: высокие скулы, подбородок удлинен – в его кончике словно спрятали камешек. Но больше всего поражали глаза: вытянутые к вискам, голубые, кристально ясные, прозрачные. А вот губы расплылись, потеряли очертания, бескровный раздувшийся рот словно тонул в лице.

– Сожалею по поводу вашего отца.

Анна промолчала.

– Хотя такая смерть в нашем возрасте. Можно только позавидовать.

– Ему было семьдесят девять, – ответила Анна, растерявшись от таких заявлений.

– Прекрасный возраст для смерти, после восьмидесяти тело становится тюрьмой для духа. Если голова, конечно, еще работает. А у Аттилио она работала. Так ведь?

Повсюду были орхидеи в позолоченных азиатских вазах. От тяжелого цветочного запаха ее мутило. И от Боргоньи тоже, с ее настырным взглядом и этой собачкой, которая дышала так, словно пробежала марафон.

– Зачем я здесь? – спросила Анна.

– Поговорить.

– О чем?

– О том, что ваш муж и его помощница сделали с моей дочерью. Вам, конечно, известно, что мы подали заявление?

– Да, конечно.

– Я думаю забрать его, учитывая обстоятельства. Пожинать плоды пришлось бы вам, а вы же невиновны, так ведь?

Анна прочистила горло:

– Синьора, я вас не очень понимаю.

– Полагаю, что теперь, когда нашего Аттилио больше нет с нами, клиникой будет управлять ваш муж. Кому она завещана? Ему или вам?

Вошла филиппинка с подносом: кофе, графин с водой, стаканы. Пока она наливала молоко хозяйке в чашку, Анна уже отпила глоток.

– Вас это не касается, – ответила она, но отнюдь не решительным тоном, а совсем наоборот: она чувствовала себя маленькой девочкой, утонувшей в этом обитом дамастом кресле. И чем больше неуместных фраз произносила эта женщина, тем сильнее уменьшалась Анна – как Алиса в Стране чудес.

– Полагаю, если ваш муж окажется под следствием, вам сложно будет найти полноценную замену.

Анна поднесла чашку к губам – не потому, что хотела отпить, а просто не знала, что ответить. К чему она ведет?

– Эта женщина, ассистентка вашего мужа…

– Мария Соле Мели.

– Верно. Эта женщина…

– Что?

– Она предложила моей дочери поддельную страховку. И я узнала, что она постоянно делает подобные вещи. Нарушение профессиональной этики, не так ли? Вы со мной согласны?

Анна промолчала.

– Они имплантируют просроченные или негодные протезы. Если что-то потом случится, то у пациента, подписавшего фальшивую страховку, руки будут связаны.

– Синьора, послушайте, я не в курсе того, что происходит в клинике. И я не хочу даже…

– Я вам объясню, все очень просто. Эта Мели состряпывает пациентке Икс некую историю, медицинские заключения: первые признаки злокачественной опухоли, квадрантэктомия или мастэктомия. И страховку на случай необходимости выполнения пластики. Многие соглашаются и получают выплату.

– А Мели что от этого получает?

– Очевидно, откат от клиентки, которая не только платит, но еще и сама замарывает руки, покрывая все это.

Анна на десять секунд прикрыла глаза.

– И эта схемка приложима к стольким случаям – ринопластика после несчастного случая, абдоминопластика после операции, вызвавшей образование спаек, и так далее и тому подобное. Итого – внушительный доход.

Анна молчала.

– Вам, дорогая моя, следовало бы раскрыть глаза. Особенно теперь, когда вы управляете клиникой. А если уж не управляете, то, по крайней мере, следите за мужем. – Боргонья взяла чашку двумя пальцами. Негнущаяся, неизменная. Звякнули золотые браслеты, один был отделан золотыми фунтами.

Анна осела в кресле, откинула голову на спинку и заплакала. Слезы сами стекали по щекам. Боргонья подала ей салфетку и занялась своей собачкой, поглаживая ее обеими руками. В ожидании, когда Анна успокоится.

– Я хочу, чтобы эта женщина ушла из клиники. И это не просьба, а условие.

– Почему? – резко бросила Анна.

– Потому что.

– Не очень здравый ответ.

– Как и ваше поведение.

– Вы заберете заявление на моего мужа?

– Собираюсь, да. Но только по одной-единственной причине. Из-за вас, Анна. Если бы ваш отец был еще жив, я бы продолжила разбирательство, поскольку считаю, что такие вещи недопустимы. Просто невероятно, что такая клиника, как ваша, скатилась до подобного уровня. И что к такой клиентке, как моя дочь, было подобное отношение. Но тут, я уверена, вина лежит на Мели.

– А с моим отцом вы говорили?

– Конечно, конечно.

– И?

– Он был страшно подавлен. Говорил, что это ошибка, нелепая ошибка. Он все проверил, сказал, что протез перепутали, и предложил заменить. И тогда мы пошли к Карлотти.

– Вы были большими друзьями?

– С кем?

– С моим отцом.

– Друзья, да, – улыбнулась Боргонья и, прикрыв глаза, продолжала гладить собаку.

– Это он вам делал подтяжку? – Женщина кивнула, и Анна продолжала расспросы: – А еще что-нибудь?

– Абдоминопластику. После родов у меня был диастаз брюшной стенки.

– Значит, вы давно друг друга знали.

– Сорок лет.

– Почему вы хотите сделать это для меня?

– Потому что любила вашего отца. А он бесконечно любил вас.

Аттилио больше не было, и Анна сидела напротив незнакомки, которая чувствовала себя преданной, обманутой, оскорбленной, – но любовь отца продолжала жить и защищать Анну. Долго еще так будет?

– Синьора Боргонья, мне об этой истории ничего неизвестно, и я даже понятия не имею почему.

– Деньги во все времена являлись соблазном. Все имеет свою цену.

– Никогда бы не подумала, что мой отец способен…

– Не нужно расстраиваться, девочка моя. В нашей стране здравоохранение – что государственное, что частное – это просто змеиное гнездо.

Анна снова не нашлась, что сказать.

– Но эту женщину вы должны уволить, – продолжала Боргонья, поджав губы.

– По сути, она всего лишь ассистентка. – Анна подалась вперед, ее поза и жесты показывали, как она становится более толерантной к рассуждениям хозяйки дома.

– Да, ассистентка: молодая, целеустремленная, амбициозная и готова на все.

– И все же – ассистентка, – настаивала Анна.

– Если вы согласны с тем, что все имеет свою цену, вы согласитесь также и с тем, что помимо денег миром правит вагина.

Анна вздрогнула от неожиданности. Как агрессивно, зло это прозвучало. На что она намекает?

– Я хочу, чтобы этой женщины в клинике не было. И я заберу назад заявление на вашего мужа.

Анна выпрямилась в кресле, грудью подалась вперед, желая обсудить этот вопрос, – Джильола вчера тоже рискнула предположить, что Мария Соле была любовницей отца. Теперь уже следовало бы сказать: одной из любовниц. Анна не могла понять, какую роль во всей этой истории играет ревность. Боргонья поднялась с дивана, и собачка возмутилась: принялась рычать и лаять, упершись лапами в палас цвета слоновой кости.

– Нет-нет, милый, ничего не случилось! Дорогой, иди пока погуляй, а потом мы с тобой будем есть кашку, тихо, тихо. – Хозяйка согнулась под прямым углом, словно спина ее больше не слушалась. Как и все в ее теле. Аттилио, причастный к этой потере подвижности, до того сильно подтянул ее кожу, что мимика полетела к чертям. Остались глаза, так твердо и надменно глядевшие на Анну и мягко, любовно – на шпица.

– До свидания, Анна. Берегите себя, – не оборачиваясь, сказала склонившаяся к собаке Боргонья, которая продолжала скандалить.

– Самила!

Вошла филиппинка с поводком и полиэтиленовыми пакетами для выгула собака и молча, быстро и ловко взялась за дело. Ухватила собачку сзади, застав ее врасплох, пристегнула поводок к ошейнику. Потом повернулась и потащила за собой, приговаривая: «Пошли, пошли».

– Прошу, – сказала хозяйка, указывая на дверь: ее время вышло, энергия иссякла.

Анна пошла за филиппинкой. Шпиц лаял не переставая. На площадке она с вежливой улыбкой обернулась, но Боргонья уже закрывала дверь. Двигалась она как робот – Аттилио нанес ей последний удар, превратив в восковую статую.

В лифте Анна наблюдала за беснующейся собакой, ощущая усталость и замешательство. Филиппинка стояла, глядя в пустоту. Внизу она вышла, не оборачиваясь, поспевая за шпицем, который наконец успокоился и бодро побежал к выходу. Загадочный переход: был отверженным, стал королем.

Анна достала мобильник. Два неотвеченных звонка от Гвидо. Сердце от Хавьера – ярко-красное, пульсирующее, живое. Чистое, далекое от всех этих интриг. Она быстро отправила в ответ такое же сердце и позвонила мужу. Он ответил теплым, легким тоном:

– Как дела, Анна?

– Хорошо.

– Где ты?

– В центре.

Собачка снова залаяла: на этот раз мишенью стал швейцар. Поводок натянулся, филиппинка погрузилась в свой телефон, а швейцар стоял скрестив руки.

– Вассалли звонил, он ждет нас у себя сегодня в шесть.

– А, да. Он сам позвонил?

– Да, именно, – ответил Гвидо.

– Ну хорошо. Я скоро буду.

Анна бросила телефон в сумочку. Швейцар что-то сказал филиппинке, та с дикой силой дернула собаку, заставив ее полметра пролететь по воздуху, и, не отрываясь от экрана, крикнула:

– Хватит, Аттилио! Хватит!

18

Леопольдо Вассалли размеренно зачитывал текст завещания. Анна и Гвидо, сидя напротив, молча слушали. В том самом огромном кабинете, куда никогда не просачивался уличный свет. Лица освещались лишь отблесками настольной лампы, их выражений было не уловить. Гвидо, наклонившись вперед, обхватил руками колени – свернулся мокрицей.

Анна объявлялась наследницей. Все имущество отходило ей, а квартиру Аттилио предусмотрительно решил отписать внукам, чтобы не платить налоги. Особняк, в котором располагалась клиника, брали в аренду, собственником компании становилась Анна. Единственным собственником.

– На этом все. – Вассалли закрыл папку и отложил очки, которые он поднес к глазам для чтения.

Анна сидела на том же месте, что и раньше с отцом. За несколько дней она успела понять, что повторяющиеся сцены из прошлого лишь бередят душу, а вовсе не утешают. Была бы ее воля, она бы от всего избавилась. Не от памяти об отце, нет, – а от мест, вещей, ситуаций. Уехала бы в другой город, распустила бы клинику, опустошила бы квартиру отца и даже свой дом. Хотелось уничтожить все улицы, похоронить их вместе с отцом и начать все с начала подальше отсюда. Мысль о клинике ужасала ее – Анна ни на йоту не представляла, как ею управлять. Последняя воля отца, ответственность за вверенных ей людей давила на нее тяжелым грузом. Аттилио не оставил много денег – он оставил капитал для извлечения доходов.

– Все в порядке? – спросил нотариус, обращаясь к Гвидо.

Тот поднял голову, глядя словно спросонья:

– Да, все хорошо.

– Как будете действовать дальше? – обратился он к ним обоим. – Клинику оставите?

Анна с Гвидо в замешательстве вскинули друг на друга глаза. Растерянные и близкие, заточенные в эту темноту по воле Аттилио.

– Ну, я… я… Думал, что… Я так понял, что… – Гвидо почесал шею, отогнув воротничок рубашки, оголив воспаленное пятно на коже. Потом, кашлянув, продолжил: – Мы с Аттилио говорили, однажды, давно, в начале осени, когда он решил сделать меня главврачом. Он тогда обещал мне долю в компании, сказал, что вы обговариваете формальную сторону дела.

– Я бы тебя вызвал, Гвидо.

– Он тогда сказал, что вы готовите документы, чтобы оформить это официально.

Слух резанул этот акцент на давности событий, словно Аттилио ушел уже много месяцев назад. Анна ощутила укол сострадания, глядя, как Гвидо сидит скрючившись, прижав руки к животу.

– Он тебе об этом не говорил? – спросил Гвидо.

Нотариус открыл коробочку, достал оттуда последнюю сигару, а коробочку бросил на стол. Откинувшись на спинку кресла и зажав зубами сигару, он произнес:

– Нет, ничего такого.

Гвидо, не меняя позы, ошеломленно глядел на нотариуса. Потом перевел взгляд на Анну.

– Гвидо, я думаю, что ты спокойно можешь и дальше распоряжаться клиникой. А если вы захотите официально прописать, кто на что имеет право, то вам никто не запрещает все это оформить.

– Конечно, конечно, – отозвался Гвидо.

– Анна?

– Что?

– А ты что думаешь?

– Я устала и… Я не знаю…

– Леопольдо, а ты слышал, что в отношении клиники ведется расследование? – спросил Гвидо, и нотариус кивнул. – Ну так вот: может, Аттилио поэтому медлил? Чтобы обвинение – если оно будет – не повесили на меня?

– Нет, это бессмысленно. Обвинение в любом случае повесили бы на тебя, потому что ты главврач, – безапелляционно заявил Вассалли. Он наблюдал за Анной, и она чувствовала его взгляд так же, как чувствовала отцовский. Взгляд разума.

– Но у меня в голове не укладывается, почему он с тобой не поговорил! – бросил Гвидо.

– А как продвигается расследование? – спросил нотариус, не выпуская изо рта сигары.

– Дель Боско говорит, что…

– Дель Боско – твой адвокат?

– Да, а что?

– Дель Боско – это сила.

– Похоже, что да. В других ситуациях он бывал великолепен.

– В каких других ситуациях? – спросила Анна. Было странно, что участие в этом скандале Гвидо здесь даже не обсуждается.

– Дорогая, фантазии пациенток не всегда совпадают с тем, что получается. Поверь, полно таких, кто надеется под скальпелем превратиться в Шэрон Стоун. Но тут мы, слава богу, хорошо защищены. – Гвидо постепенно расправлялся, подтянул вверх грудную клетку, выпрямил шею. И продолжал он уже, обратившись к нотариусу: – Против нас нет существенных доказательств. Только одно весомое обвинение. Марина Боргонья, знаешь ее?

Леопольдо даже вынул изо рта сигару:

– Боргонья на вас заявила? – Он был потрясен. – Не может быть! Они с Аттилио были очень близки.

– Я знаю, знаю.

Анна смотрела на них, думая, что она еще вчера вообще об этой женщине не слышала.

– Но теперь она, кажется, хочет забрать заявление.

– В голове не укладывается. Ты говорил с ней лично?

– Она отказывается от встречи. Категорически.

Вассалли снова внимательно посмотрел на Анну:

– А ты ее знаешь?

– Кто, я?! – Она ткнула пальцем себя в грудь. – Нет.

– Да знаешь ты ее. Видела не раз, я думаю, – вмешался Гвидо.

– Где? – спросила Анна неестественным тоном.

– Ну, на каком-нибудь ужине, или в клинике, не знаю. Она ведь в жизни твоего отца большую роль играла.

Анна, стиснув подлокотники кресла, повысила голос:

– Тогда почему ее дочери поставили просроченные импланты?

Гвидо, не ожидая такого вопроса, немного отпрянул:

– Да мы понятия не имели, что имплант не тот, помнишь? Я тебе говорил.

– Нет! – выкрикнула Анна. – Не помню! И Марину вашу Боргонью не помню, никто ее мне не представлял! Мой отец меня в свою личную жизнь не посвящал, и в свои дела тоже. Мой отец ужинал со мной по вечерам и чистил мне яблоки, вот что он делал! Больше ничего! – Анна зарыдала, но не от горя, а от ярости, от взметнувшегося в ней раздражения.

Леопольдо поднялся и, обойдя стол, положил ей руки на плечи:

– Анна, все будет хорошо, все наладится. Ты расстроена, ты многое перенесла. Твой отец тебя обожал, он жил ради тебя, ты…

– Мой отец от меня все скрывал. Он заставил меня поверить, что жизнь – это сказка, что все идеально, а он – она указала пальцем на Гвидо, – принц на белом коне. И что сам он, мой отец, прямо-таки непорочный. Я и подумать не могла, что он способен наживаться на людях, на обстоятельствах, и уж тем более иметь любовниц. И мне, идиотке, не пришло даже в голову засомневаться в этом ни разу. Понятно?

Вассалли, склонившись к ней, сжимал ее плечи, словно пытался сдержать эту ярость:

– Если он не посвящал тебя в какие-то обстоятельства, то, наверное, потому, что они были не настолько важны, чтобы делиться.

– Не вовлекать дочь во что-то – это одно дело, а другое дело – убедить ее, что ты честнейший человек и абсолютно не интересуешься женщинами. Хоть бы раз, хоть одну из них упомянул, хоть бы раз!

– Но он не женился повторно, Анна, – возразил Вассалли.

Анна, вскочив со стула, отступила на шаг:

– Да, только он, похоже, слишком любил деньги… и вагины!

– Ну кому же это не понравится, – улыбнулся нотариус, скрестив руки на груди.

Анна стояла, наблюдая за ним. Ярость гуляла по венам. Казалось, никто по-настоящему не понимает, что она хочет сказать. И, кроме того, подозрение, что у отца были отношения с Марией Соле, постепенно трансформировалось в уверенность. Без конца вспоминалась сцена перед детским садом: Аттилио тянется ее приласкать, а та уворачивается.

– Анна, пойдем домой? – предложил Гвидо и тут же повторил более твердо: – Да, пойдем домой.

Леопольдо проводил их до дверей. Неизменные серые фланелевые брюки шуршали при каждом шаге. Он попрощался с Гвидо – Анна уже выскользнула наружу – и, показавшись на пороге, церемонно добавил: – Если что-то потребуется, я здесь, в вашем распоряжении.

Не проронив ни слова, они сели в машину и погрузились каждый в свои мысли. Автомобиль тихо скользил по дороге. После дождя сверкающая брусчатка казалась металлической. Движение было плотным – обычное вечернее столпотворение.

– Хочешь поесть где-нибудь? – спросил Гвидо.

– Я хочу умереть, – ответила она, глядя прямо перед собой.

Гвидо протянул руку, нашел ее пальцы и сжал легонько, по-дружески.

Дома Кора уже накрыла на стол. Дети сидели перед телевизором. Противно пахло брокколи и луковой поджаркой. Кора помогла Анне снять плащ, – после смерти Аттилио ее заботы удвоились.

– Положить вам пасты, синьора?

– Я не хочу есть, спасибо. Пойду спать.

Анна хотела поздороваться с детьми, но они, одурманенные мультиками, ничего вокруг не видели, так что она отправилась прямиком в спальню и прошла в ванную. Новое сообщение от Хавьера. «Anna, necesito hablar contigo. ¿Viernes por la tarde?» – «Vale»[54].

Хавьер был так далеко – светящаяся точка в конце нескончаемого туннеля. Неумолкающее желание. Искушение. Полная противоположность заветам Аттилио. Но Аттилио сам не следовал тому, что провозглашал правильным. Лишь в одном пункте, похоже, было соответствие: погоня за внешним впечатлением. Рвение, с которым он все свое рабочее время посвящал тому, чтобы помогать людям казаться другими – красивыми, безукоризненными. С которым он всю жизнь стремился казаться человеком безупречным, без особых запросов, без задних мыслей, без отношений с женщинами, годами разглагольствуя исключительно лишь о ее матери Урсуле. Обожаемая покойная супруга, его любовь, единственная в жизни. Привидение. Да он вообще ее любил? – задумалась Анна, уже лежа в постели, когда пришел Гвидо и протянул ей капли, которые она и приняла с облегчением: наконец отступят мысли.

– Постарайся отдохнуть, Анна.

Что такое он ей дал, она не знала, но эффект был мгновенный. Сердце окутало мягким покоем, дыхание стало плавным. Никогда еще эта кровать не казалась такой комфортной. Искусственный сон принял ее в свои объятья, и она надолго соскользнула в ровную, гладкую тьму. Проснулась резко – кто-то ее толкнул. В потемках разглядела Габриеле, который спал, обхватив ее руки. Гвидо притулился сзади, уткнувшись подбородком ей в лопатки. Она снова закрыла глаза, стараясь опять заснуть, но на сцену вновь выдвинулся образ Аттилио. Обезображенное смертью лицо ожило, он пытался что-то сказать: рот беззвучно открывался, демонстрируя беззубый черный провал. Отец звал ее, но не мог выговорить имя.

19

Анна разбудила Габриеле поцелуем в нос, потерлась щекой о его лицо:

– Доброе утро, соня!

Кора уже приготовила завтрак. Этим утром в садике была назначена беседа, и Анна, прежде чем принять душ, побежала дать ей поручение:

– Одень маленького принца, пожалуйста, я его в сад отвезу!

Из шкафа, где висели выглаженные Корой вещи, она достала джинсы и белую рубашку и быстро ее накинула. Рубашка была не ее, а Гвидо, с вышитой вручную вставкой. Глядя в зеркало, Анна застегнула пуговицы до самого верха. Слезы подступили неожиданно, словно в насмешку. Она пришла к выводу, что с физической точки зрения смерть и любовь отравляют человека одинаково. Эмоции они дают разные, но результат по сути один: ты полностью теряешь себя. Уже в коридоре она натянула джинсы, которые определенно стали ей велики, сунула ноги в коричневые сапоги, набросила плащ, подхватила Габриеле и вышла.

На улице все тонуло в серости. Асфальт мокрый. Пока муж прижимал ее к себе, тут шел дождь. Должна ли она отступить, вернуться к жизни с Гвидо, спасти семью? Влажность тяжело висела в воздухе. Габриеле был вялый, и она сама тоже. Апатичная, заторможенная. Даже за рулем она как-то расплылась: головой ушла в болтовню по радио, руки повисли на руле, ноги – на педалях. На светофоре она выпрямилась и взглянула на Габриеле в зеркало заднего вида: глаза у него были сонные.

– Где папа?

– Он спит, дорогой.

– Дома?

– Да.

Сын с затуманенным взглядом улыбнулся.

Они припарковались на обычном месте. Анна, выходя из машины, почувствовала, как напряжены у нее мышцы. На крыльце она подождала, пока Габриеле ее догонит. Когда они вошли в коридор, она принялась раздевать сына, краем глаза наблюдая за обстановкой вокруг. Хавьера нет, две мамочки обмениваются любезностями. Потом она увидела, что к ним направляется воспитательница.

– Габри, с возвращением! – Воспитательница с обезьяньей ловкостью опустилась на корточки, и Габриеле обнял ее, заулыбался, прижался щекой к ее щеке. Наконец Анна отправила его в группу, и он обернулся к ней, чтобы попрощаться.

– Где папа? – спросил он опять.

– Дома.

Воспитательница сделала ей знак подождать. Анна, постояв перед дверью, двинулась вглубь коридора, откуда можно было увидеть окна Хавьера, глядящие из низкого железобетонного здания. Унылая конструкция походила на те сооружения, что Габриеле создавал из деревянных кубиков.

– Синьора Бернабеи?

Анна, резко обернувшись, быстро пошла назад, стуча по полу каблуками. Воспитательница указала на дверь рядом с группой. Они зашли, расположились у стола. Каштановые волосы воспитательницы были собраны в хвост, который она перекинула на плечо. Подавшись вперед, она сказала:

– Я слышала о вашем отце. Мне очень жаль.

– Спасибо.

Анна закинула ногу на ногу. Воспитательница, кажется, ждала от нее продолжения, но Анна молчала.

– Итак, Анна, Габриеле – прекрасный ребенок, послушный, способный к нормальному общению. Хорошо ориентируется в пространстве, очень восприимчив. К конфликтам не склонен. В этом возрасте, как вы знаете, дети бывают агрессивными. Габриеле, сталкиваясь с проявлениями агрессии, скажем так, предпочитает на них не реагировать.

Анна перешла в оборону, скрестила руки на груди:

– А что он должен делать, бить других?

Воспитательница еще больше подалась вперед, словно желая сократить дистанцию, и, смягчив голос, продолжила:

– Конечно, не должен, этого нам еще не хватало. Но мы обязаны отмечать особенности поведения. Ведь сад – это, по сути, учебное заведение, для дошкольников. Габриеле избегает конфликтов. Хорошо, конечно, что он не набрасывается на других с кулаками, однако не будем забывать, что когда в животном мире один нападает на другого, то включается механизм защиты, и это нормально.

– Но мы не животные!

– Нет, слава богу, но в этом возрасте у детей все эмоции на виду. Не знаю, смогла ли я правильно донести то, что хотела.

Анна промолчала. Беседа ее нисколько не встревожила: Габриеле – мягкий, уступчивый мальчик, и не о чем тут больше говорить.

– В последнее время было несколько случаев недержания, но это считается нормальным. – Воспитательница взяла красную папку и достала пачку листов: – Вот это он рисовал в первом триместре.

На рисунках были в основном деревья – ствол и пышная крона. Габриеле почти все рисовал восковыми мелками, в основном зеленым и желтым. Дальше начали появляться фигуры людей: палочка с приставленными к ней другими палочками – конечностями – и улыбка сверху. Глаз не было.

– А вот эти последние.

Воспитательница разложила на столе еще рисунки. Всего семь штук. Снова схематичные фигуры людей. Теперь они стояли всегда в паре и были примерно одного роста, но без улыбок: рот – грустная полосочка. На двух рисунках вместо головы было солнце с расходящимися до краев листа лучами. Еще на одном – высокая тонкая фигура с волосами, а слева от нее – две маленьких фигурки; солнце висело в небе огромным черным шаром.

– Я не психолог, но мне кажется, что они несколько мрачноваты, не находите?

– Да, очень грустные, – сдалась Анна.

– Возможно, на него так подействовала смерть дедушки? Он долго болел?

– Нет, все случилось быстро. Инфаркт.

– Понятно.

Интересно, знает ли она про скандал в клинике, подумала Анна. И не надо ли ей сказать, что у них с Гвидо не все хорошо?

– Ну, как бы то ни было, что-то на него повлияло. Дети всё, как губки, впитывают, знаете ли. Последим за ним, такой у него сейчас период. И проработаем вопрос конфликтности, создадим Габриеле такие ситуации, чтобы он мог свободно выразить себя, пусть даже, возможно, с агрессией. Это важная эмоция, особенно в его возрасте. Нельзя ее подавлять.

Анна даже позавидовала воспитательнице: такая спокойная, собранная, уравновешенная, с головой погружена в работу и идет в ногу со временем. И как будто знает Габриеле лучше, чем она сама.

Воспитательница собрала листы в папку и протянула Анне:

– Эти можете забрать.

Потом открыла дверь и пропустила Анну вперед. Анна, поблагодарив, вышла.

В коридоре она увидела Хавьера и заулыбалась во весь рот. Тот ответил едва заметной улыбкой. Он стоял скованно, прислонившись спиной к стене, и посматривал на Анну краем глаза. Она догадалась: смущен. Его мимику она уже прекрасно знала. Отойдя от стены, Хавьер глянул вправо. Анна, проследив за его взглядом, увидела Майю, которая раздевала дочь, разматывала шарф.

– Анна, я с вами прощаюсь. Будут вопросы, обращайтесь.

Майя, улыбаясь, расчесывала дочери волосы. Потом скользнула кончиками пальцев по ее ушам и сказала что-то неразборчивое. Гали кивнула головой в знак согласия.

– Доброе утро, синьорина, – приветствовала девочку воспитательница.

Малышка поздоровалась в ответ и посмотрела на Анну, подошла поближе и снова взглянула, затем помахала рукой:

– Привет!

– Привет, – ответила Анна, стараясь говорить как можно непринужденней. Она заметила у девочки в ухе слуховой аппарат, и как только поняла, что это такое, – сразу же инстинктивно нашла глазами Хавьера, который наблюдал за ней. Ей всегда казалось, что они могут общаться без слов. Вот теперь они, очевидно, говорят о Гали: наконец выяснилось, откуда у нее задержка в развитии. А ведь Анна с самого начала полагала, что это может быть связано со слухом. Она говорила ему? Не вспомнить. Девочка вошла в комнату, и Хавьер двинулся к жене.

– Пожалуйста, проходите, – пригласила воспитательница.

Майя ждала, когда он подойдет. Волосы стянуты изумрудно-зеленой лентой. Образ совершенно другой, чем в тот раз, когда они столкнулись во дворике. Легинсы, толстовка, белоснежные кроссовки без единого пятнышка. Миниатюрная, но удивительно пропорционально сложенная. В глазах какое-то сверкание, какое-то раскаленное добела пламя.

Анна подумала, что, узнав о глухоте дочери, они, наверное, испытали облегчение. Хавьер боялся, что тут речь может идти о чем-то более серьезном и опасном. Это их сблизило? А им вообще нужно было сближаться? Хоть она и могла читать по глазам Хавьера, но его отношения с женой оставались для нее тайной. Всего один раз они говорили об этом, и Хавьер высказался весьма категорично, что, впрочем, ничего не значило.

Майя шагнула к мужу, прижалась к нему, и они вместе вошли в кабинет. Анна медлила, не уходила. Все вокруг как-то расплылось, потеряло очертания. Она спросила себя, что происходит, – не сейчас, в этом коридоре, а в ее жизни. Она словно утратила ясность ума, а вместе с этой ясностью – и контроль над ситуацией. Безвольно моталась под натиском событий. Под лавиной.

У нее закружилась голова, и потом пришло ощущение, что она снова вернулась на землю. Отступив назад, она оглядела коридор: вереница детских пальтишек, шапочек, пакетиков с полдником. Увидела свое отражение в натертом до блеска кафеле – длинная фигура, похожая на те, что рисовал Габриеле. И вспомнила взгляд сына. Дома, в машине, в ванной, на похоронах – всегда одинаковый, печальный и пустой. И рисунки у него такие же. Хоть на них и нет глаз, губы выдают состояние его души. И это огромное черное солнце, нависшее над головой ее сына, говорит о том, что нет в его жизни ни света, ни радости. Сердце у нее сжалось.

Анна двинулась к выходу, и тут дверь кабинета распахнулась. Воспитательница указала Майе, где находится туалет, и та снова прошла совсем близко, совершенно не замечая ее присутствия. Анна смотрела, как она, покачивая бедрами, удаляется по коридору, и ей показалось, что Майя счастлива. Легкая походка, рассеянный взгляд. Женщина, не ведающая, что происходит вокруг. Такая же, как она сама.

20

Дома, поднимаясь по лестнице, Анна почувствовала себя лучше. Похоже, она пришла в себя. Душевное смятение, так же как и боль, было текучим, накатывало и отступало. На площадке перед дверью спиной к ней стояла фигура в плаще с капюшоном, словно сошедшая с картины Мондриана.

– Здравствуйте, – сказала Анна.

Женщина, подскочив от неожиданности, резко обернулась. Мария Соле.

– Я пришла, чтобы… Мне надо поговорить с Гвидо, у меня для него важные документы, – начала она объяснять. В руках она держала папку.

Анна, не отвечая, вставила ключ в замок и открыла дверь. Мария Соле зашла вслед за ней и застыла на месте. Выглядела она очень элегантно. Облегающие черные брюки, бежевые лодочки. Дверь хлопнула, и из спальни донесся голос Гвидо:

– Милая, ты вернулась?

– Да, это я, – ответила Анна, повесила плащ на вешалку и обернулась к белой как бумага, судорожно сжимавшей папку гостье: – Не хотите раздеться?

– Нет, спасибо, – отозвалась та деревянным голосом.

– Я позову Гвидо.

– Хорошо.

Но Гвидо уже сам вышел из спальни – в футболке и боксерах, с сонными глазами. Икры все покрыты корками. Анна вздрогнула: она не представляла, что у него все настолько серьезно. Гвидо, заметив Марию Соле, отпрянул назад, взгляд ужом метнулся в пол. Не здороваясь ни с ней, ни с Анной, он сказал только:

– У меня температура снова поднялась.

Мария Соле, освободившись от капюшона, откинула назад волосы – объемнейшая светлая шевелюра благоухала фруктовым шампунем.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Гвидо, поднимая на нее хмурый взгляд.

– Прости, я пыталась дозвониться, но ты все время недоступен. Нам надо кое-что обсудить. – Она оторвала папку от груди. – Это довольно срочно.

– Минутку. Я сейчас оденусь.

Гвидо скрылся в спальне.

– Можно мне чаю? – спросила Мария Соле и пошла через гостиную, осматривая по дороге все предметы, как в музее. Изучила диван, ковер, торшер, окна, вместительную кленовую этажерку, наполненную кусочками их жизни, – книги, CD- и DVD-диски, фотографии, телевизор, стереосистему с колонками и усилителем. Подойдя поближе к дивану, остановилась, разглядывая свадебную фотографию в серебряной рамке. Анна ждала каких-то слов, но Мария Соле снова молча заходила по комнате, словно кошка. Осиная талия, бедра размером с укулеле. Совершенное тело, вписанное в рамки абсолютной худобы, придававшей ей некую царственность. Осмотрев все семейные фото, – там была Греция, позапрошлое Рождество, новорожденный Габриеле, – гостья замерла перед снимком с крестин Наталии.

– Я пойду поставлю чайник, – сказала Анна.

Мария Соле, не отрываясь от фотографии, продолжила перемещаться в пространстве короткими выверенными движениями. Обернулась и, все так же прижимая папку к груди и глядя на Анну огромными глазами, ответила:

– Да, хорошо. – Она взглянула на свои туфли: – Мне разуться?

– Нет-нет, не надо.

Глаза гостьи методично сканировали все вокруг, изучая каждую деталь. Тело словно плыло в аквариуме.

– Располагайтесь, – предложила Анна, указывая на диван, и ушла на кухню. Поставила на огонь чайник. В этот момент молча вошла Мария Соле и встала у окна. Против света был виден только силуэт.

– Раз придется ждать, я разденусь, – произнесла она, положив папку на стол, и стала снимать плащ. Анна краем глаза увидела черную футболку и массу нефритовых браслетов. Мария Соле прислонилась спиной к стене и, приложив руку к груди, продолжила: – Очень сожалею насчет вашего отца.

Анна не ответила. Она впервые почувствовала, что соболезнования ее больше не трогают.

– Однако, если это может дать хоть какое-то утешение, я рада, что он не страдал. Думаю, остановка сердца – меньшее из зол. Лучше инфаркт, чем долгая мучительная болезнь.

Анна обернулась, испытующе взглянула на гостью. Она сказала так потому, что тоже знала об опухоли? Или просто для примера? Ее глаза смотрели уже не растерянно, а решительно, назойливо.

– С молоком или с лимоном? – спросила Анна.

– Без ничего, спасибо.

Анна поставила перед ней сахар, мед, чашку. Мария Соле, поглаживая ручку заварочного чайника, спросила:

– Это ведь костяной фарфор?

Анна пожала плечами.

– Да, фарфор с добавлением коровьей костяной муки, – настаивала Мария Соле.

– Серьезно? – Анну мало интересовал cостав фарфора, она чувствовала себя не в своей тарелке и хотела сходить за Гвидо.

– Да, у моей матери такой был. Она тоже умерла. И мой отец тоже. Мы с вами обе сироты.

Анна даже не поняла, от какого из слов ее больше передернуло: «сироты» или «с вами».

Вошла Кора с Наталией на руках и в наушниках. Мария Соле вскочила из-за стола:

– Кто это к нам пришел? Это моя девочка пришла. – Она протянула руки, Наталия тоже, и Кора усадила девочку к ней на колени: – Привет, маленькая, как дела? – Малышка не отрывала от нее сияющих радостью глаз. – Как дела? Как дела? Как дела?

Наталия, взвинченная таким бурным приемом, ухватила Марию Соле за волосы и со всей силы дернула.

– Ай! – вскрикнула та, посуровев. Только что прямо-таки лучилась великолепной улыбкой, и вот уже губы укоризненно сжаты: – Сколько раз я тебе говорила не дергать меня за волосы? – продолжала она, и Наталия испуганно замерла.

Сколько раз.

– Когда у меня будет свой мальчик или девочка, первым делом мой малыш научится уважать других, – прибавила она, обращаясь уже к Анне, которая забрала дочь и вдыхала волшебный аромат младенческой кожи. Нежной, точно фланель.

Наталия, толкнув ее головой в ключицу, повторила с матерью тот же фокус – дернула за волосы.

– Тише, дорогая, ты делаешь мне больно.

Но малышка улыбнулась и дернула еще раз.

– Я готов. – Гвидо наконец появился на пороге кухни. Выглядел он теперь совершенно по-иному, успел за считанные минуты стереть с себя все. Рассеялись ночные объятия, растворилась заботливость, и даже от простуды ему как будто бы удалось избавиться. Достаточно было умыться – и он стал другим человеком.

Мария Соле посмотрела на него испытующе. Они обменялись долгим взглядом, словно противники перед боем.

– Я как раз говорила Анне, что у нас много общего.

Никогда еще она не произносила имя Анны, и ощущение было неприятное. Гвидо издал какой-то звук, перешедший в покашливание. Потом спросил:

– Пошли?

– Куда? – Мария Соле приняла невинный вид. Выражение лица она меняла со скоростью света.

– В кабинет, поговорим.

– С удовольствием, – отозвалась Мария Соле, но не двинулась с места.

Анна заметила на ней золотой браслет с огромным количеством подвесок. Крестики, божьи коровки, колокольчики. И даже золотой фунт. Тот самый. Анна снова повернулась к плите, поставила кофейник на огонь.

– Будешь кофе? – спросила она у Гвидо.

– Нет, нет, – поспешно отказался он.

– Сожалею насчет простуды, – сказала Мария Соле. – Какой-то вирус гуляет.

– Я на самом деле плохо себя чувствую. Давай уже скорее поговорим, и я снова пойду в постель.

– В постель… – вздохнула гостья, в сотый раз помешивая ложечкой чай. – Занималась она этим с тех пор, как взяла чашку.

Анна с Гвидо обменялись взглядами: она смотрела вопросительно, он немного вспотел и явно нервничал, растеряв весь свой апломб.

– Пошли, – безапелляционным тоном заявил он.

– Хорошо. – Мария Соле отставила чашку, с несколько растерянным видом разгладила руками футболку.

Гвидо указал на коридор:

– Вон туда.

Мария Соле проскользнула вперед, предоставив ему возможность разглядывать свою похожую на камыш фигуру.

Кора провела тряпкой по столу:

– Синьора, если вы побудете с малышкой, я приберу в спальне, – и, заметив почти нетронутую чашку, спросила: – А с чаем что делать, отнести синьоре Марии Соле?

– Откуда ты знаешь ее имя? – уставилась на нее Анна, но Кора лишь пожала плечами. – Ты ведь ее видишь в первый раз, верно?

– Нет. – Кора кругами возила тряпкой по столу. – Позавчера… она приходила к синьору.

– Когда?

– После похорон.

– И что они делали?

Кора остановилась, хотя еще не все протерла.

– Не знаю, синьора, я была в детской.

Анна пошла в сторону кабинета, чтобы подслушать, но Наталия у нее на руках заливалась смехом. Тогда она отнесла дочь в детскую и посадила в кроватку, однако та немедленно запротестовала, прижимая ручки к груди. Анна поискала ее куклу Люсиль и, не обнаружив ее ни под подушкой, ни в корзине с игрушками, дала дочери книжку с овечками, безделушки-колокольчики и флейту. Из флейты девочка уже научилась извлекать звуки, и обычно это ее забавляло, но сейчас она заревела.

Анна прошла на кухню, приготовила бутылочку с ромашковым чаем и поставила греться в микроволновку – сорок секунд, в течение которых дочь рыдала не переставая. Взгляд упал на красную папку с документами, которые Мария Соле собиралась показать Гвидо. Анна схватила ее и, не ощутив веса, открыла – пусто.

Вернувшись к дочери, она дала ей чай. Наталия со сморщившимся от рева щеками и растерянным взглядом принялась остервенело сосать бутылочку. В какой-то момент в углу комнаты Анна заметила куклу и пошла за ней, а дочь провожала ее взглядом. Улыбнувшись, она положила куклу в кроватку и выскользнула в коридор. На подходе к кабинету послышался взбешенный, на повышенных тонах голос Гвидо. Мария Соле раздраженно отвечала. Слов было не разобрать, лишь в конце Анна ясно услышала, как Гвидо крикнул: «Я не могу»! Она замерла на месте, но, услышав шаги, попятилась, вернулась в кухню, прошла к раковине, открыла кран. Подождала, пока нагреется вода. Вот вроде бы послышались приближающиеся шаги – но она не могла сказать точно. Закончив с посудой, она выключила воду, вытерла руки. Тишина – какая-то подозрительная, тревожная, гнетущая. Анна осторожно заскользила по полу и тихонько выглянула из кухни в гостиную. Гвидо стоял у входной двери, Мария Соле – ближе к кухне.

– Одну минутку! – Анна, подхватив папку, направилась к ним. И протянула папку Марии Соле.

– О, спасибо, – ответила та. Голос низкий, охрипший. Оглядев Анну, прибавила: – Прекрасная рубашка, поздравляю! – Потом она бросила взгляд на Гвидо, провела руками по карманам: – Извините, я забыла телефон.

– На кухне? – предположила Анна.

– Нет, в кабинете. – Гостья быстро пошла по коридору. Анна глядела, как она удаляется той же решительной походкой, что и перед этим. Стук каблуков затих в глубине коридора.

– Господи Иисусе! – прошипел Гвидо.

– Что происходит?

– Ни минуты покоя, – проворчал он.

– Проблемы?

– Ничего особо важного.

– Хочешь это обсудить?

– Я хочу только выпить аспирин и пойти лечь, – вяло отозвался Гвидо.

Шпильки снова зацокали. Секунду они втроем стояли, образуя некую композицию, как фигурки в рождественском вертепе, – Анна даже улыбнулась. Мария Соле продемонстрировала телефон. Гвидо, не дожидаясь, пока она подойдет, открыл дверь. Гостья быстро набросила накидку, и пока та была у нее над головой, Гвидо возвел очи к небу.

– До свидания, – сказала Мария Соле, ни к кому конкретно не обращаясь, и переступила порог с таким видом, словно вышла из магазина.

Гвидо, прислонившись спиной к двери, вздохнул и как-то обмяк. Сдулся, точно гелиевый шар.

– Зачем она сюда приходила? – спросила Анна.

– Она боится, – ответил он, щуря глаза. – Это расследование ее пугает. Она думает, что может всплыть ее имя. Замучила меня уже. – Гвидо пошатывался, словно потерял центр тяжести, казалось, он вот-вот упадет в обморок.

– Гвидо, все хорошо? – Анна подошла к нему.

Он прижал ее к себе – но как-то отстраненно, с легким дружеским оттенком:

– Мне одиноко.

Вдруг, точно за окном запустили петарды, Наталия разразилась плачем. Анна, высвободившись из рук мужа, ринулась в детскую, и длинный узкий коридор в первый момент показался в два раза длиннее. Наталия плакала не как обычно: сейчас это были какие-то резкие вопли, перемежавшиеся задержкой дыхания. Кора тоже заметила разницу. Девочка стояла в кроватке, схватившись за перила, страдальчески искривив рот. Анна подняла ее, держа на вытянутых руках, точно щенка, и пыталась понять, не поранилась ли она. Наталия рыдала, глядя ей прямо в глаза. Анна понесла ее на пеленальный столик, ощупала ручки, ножки, шею, даже сунула палец в рот, но этим лишь усилила бурю – девочка заорала с нечеловеческой силой. Тогда она прижала малышку к груди и стала ходить по комнате, покачивая ее, как новорожденного младенца. Шла быстро, чуть не бегом, нарезая эллиптические орбиты, такие маленькие, что казалось, будто она плутает в лабиринте. Поначалу все это больше походило на зарядку, и все же такая ходьба – далекая от мягкости, плавности – как-то успокоила крики. Анна тоже успокоилась, и их перегревшиеся сердца стали вместе замедлять пульсацию.

– Шшш, шшш, – шептала она, поддерживая головку дочери. – Шшш.

Наталия постепенно затихла. На последних всхлипах Анна уже обессилено стояла у кроватки, просто переступая с ноги на ногу. Правая, левая. Очень аккуратно и медленно, чтобы все выглядело как можно естественней, она опустилась на пол: словно башня вертикально осела на землю. Наталия приникла к ее груди, и Анна ослабила хватку. В полумраке комнаты она, не шевелясь, дышала вместе с дочерью. И вдруг поняла, что впервые за долгое время ни о чем не думала. Отвлеклась от своей внутренней боли и занималась лишь тушением пожара. Руки ныли – молочная кислота тут же выставила счет. Анна чуть подалась вперед корпусом, и маленькая головка качнулась. Они обе вспотели. Глаза Наталии уже закрывались под натиском сна. Это и вправду сон? – спросила себя Анна, укладывая девочку на ковер. Маленькое тельце раскинулось на полу, ротик приоткрылся, веки отяжелели. Анна, приласкав ее, все искала какое-то объяснение. Потом просунула руки сквозь решетку кроватки, чтобы взять соску, но не достала. Тогда она наклонилась над кроваткой – и увидела любимую игрушку Люсиль без глаз. Медвежонок со свалявшейся шубкой, с ободранными ушами, сплющенный от веса постоянно спавшей на нем детской головки, казался теперь просто бесформенным куском пластилина. Вот что это был за плач. Не от физической боли. Анна обернулась сказать, что все в порядке, что она пришьет новые глаза, все исправит, оживит, но Наталия уже заснула. Лежа в точности как на той фотографии в сообщении от Гвидо, с широко раскинутыми на полу руками и ногами. Словно морская звезда.

21

Анна отправила Кору забрать Габриеле. Гвидо заснул. Она пришила медвежонку глаза и ожидала, когда дочь проснется. Такого раньше не бывало – она любила, когда дети спали, особенно днем. Теперь же ждала с нетерпением и, когда Наталия пошевелилась раз, два, погладила ее по лбу и поднесла медвежонка к лицу:

– Смотри, солнышко!

Девочка протерла глазки и улыбнулась. Анна понесла ее на кухню, усадила на мраморный стол и объявила, что они будут готовить пирог. Высыпала муку горкой, разбила яйца в центре. Наталия запустила пальчики в мучной сугроб и принялась месить. Анна, пребывая в каком-то странном состоянии, в трансе, добавляла по очереди сахар, дрожжи, лимонную цедру, масло.

Она вспомнила Хавьера с Майей, как они шли спиной к ней по коридору. Потом прозрачного червячка в ухе у Гали – ее слуховой аппарат. Даже слепила такого же из теста и положила на угол стола. Дочь облизывала пальцы и восторженно хлопала в ладошки: мама проводила с ней время.

Габриеле, вернувшись домой, первым делом спросил, где папа.

– Спит, – ответила Анна. – У него температура.

Сын, развернувшись, прошагал к спальне и распахнул дверь. Анна побежала за ним – проследить, чтобы не очень шумел, и увидела его неподвижную фигурку на фоне контуров спящего Гвидо. Габриеле улыбнулся. Потом, вернувшись на кухню, вдохнул аромат пекущегося кекса и улыбнулся еще раз при виде обсыпанной мукой сестренки, которая сидела на полу и набрасывала деревянные кольца на палочку. Дети почти игнорировали друг друга, однако всегда чувствовали, где кто находится. Как дикие зверьки.

– Какой запах! Это чамбеллоне? – спросил Гвидо. Все-таки проснулся. Габриеле прильнул к отцовской ноге.

– Ага, – кивнула Анна. – Как себя чувствуешь?

– Да просто заново родился. – Он взял Наталию на руки. – У меня есть два шикарных предложения. Готовы?

Габриеле вытянулся в ожидании. Анна прищурилась:

– Слушаем.

– Первое. Едем завтра кататься на лыжах?

– Да-да-да-да-да!

– В Скояттоло?

– Да-да-да-да-да!

– Анна?

Завтра у нее назначена встреча с Хавьером. Анна поежилась. Она всего один раз ездила в горы, когда была беременна Наталией. Курорт находился очень близко, два часа езды на машине. После множества крутых поворотов, серпантинов, взору открывалась вершина, напоминавшая ей кулич пандоро, обсыпанная искусственным снегом и окруженная по периметру густыми неприступными зарослями. На горе был хороший ресторан, множество детей, но гостиницу она невзлюбила. Типичное семейное заведение с нескончаемой анимацией и детской едой – пустые спагетти, картошка с котлетами. Здание семидесятых годов с коралловой плиткой в ванной, выкрашенными в красный цвет двухъярусными железными кроватями, потертым ковролином и полиэстровыми занавесками в душе. Тот уик-энд вспоминался как кошмарный сон. Гвидо на склоне, она – в гостинице, с животом и с Габриеле, который сидит на коврике и, улыбаясь, глядит на клоуна под нескончаемую волынку песенки «Цыпленок Пи». Впечатление было такое, словно сюда специально приезжают с целью избавиться от детей. Анна вполне нормально относилась к заведениям, где родителям дают побыть одним и развлекают малышей, но тут, в этой гостинице, ее все раздражало. Может, чрезмерная легкость, с которой детей оставляли на сквозняках, у вращающихся дверей, и спешили выстроиться в очередь на не самом лучшем, в общем-то, склоне. Казалось, здесь одни клоны. Она по горло была сыта этой идентичностью, этими родителями в очках с зеркальными стеклами, отражающими низкую вершину, этими детьми, аплодирующими старым пианистам с бордовыми носами, и этими официантками в деревенских нарядах, в платках на голове и с дежурной улыбкой на лице. К тому же она подозревала, что, когда Гвидо проводил здесь выходные без нее, он был не один. Сначала думала на Марию Соле, но теперь уже сомневалась. Любовница у него наверняка была. Такой мужчина, как Гвидо, не смог бы все это время обходиться без секса. Ему нужны были еженедельные свидания – как и еженедельные лыжи – для поддержания физической формы и душевного равновесия.

– Нет, – ответила Анна спокойно, – Я не хочу ехать.

– Ну ладно, окей. А если я поеду с детьми? Всего на одну ночь? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Наталия захлопала в ладоши:

– Дя!

– Ты только что болел!

Почему он стремится уехать? Неужели не устал? Нет, снег возрождает его к жизни, это его анаболик, его протеиновый коктейль.

– Мне нужно отвлечься от всего.

– Ладно, езжай.

Гвидо взял ее за подбородок – зацепил, как крюком, – и поцеловал в губы. И на нее впервые навалилось чувство вины: мысли уже улетели к другому, к милому андалузцу. Она в красках представила их сплетенные тела, насытившиеся губы, в то время как ее муж пытался восстановить мир в семье.

– Второе предложение. Готовы?

Дети уже пришли в эйфорическое состояние.

– Сейчас мы берем кекс и идем смотреть «Питера Пэна» в обнимку на диване!

– Но Кора приготовила горячее, – возразила Анна.

– Оставим на вечер!

– Окей, – улыбнулась она: такой забавный тон у него был – прямо фокусник, конферансье, укротитель львов!

– Мама сказала «окей»! – Гвидо, подхватив детей, воодушевленно направился в гостиную.

Анна, порезав кекс, пошла за ними. Огромный экран светился ультрафиолетом. Питер Пэн недоверчиво смотрел на стену: он потерял свою тень. Гвидо притянул ее к себе, обвил рукой плечи, и она, положив голову ему на грудь, растворилась в этой зимней сиесте. Все вместе, с детьми, перед телевизором – никогда такого не было. Гвидо скользнул рукой вниз, пристроил палец в ямку, где расходились ее ягодицы. Мелодичная музыка, притихшие дети, семейный уют – все это постепенно усыпило ее, и она заснула.

Проснулась она внезапно, вздрогнув от какого-то резкого звука. Телевизор работал, но фильм уже кончился. Анна поднялась, пошла посмотреть, где дети: с Корой в детской. Потом поискала Гвидо. Тот, вытянувшись на кровати и положив ногу на ногу, изучал какие-то бумаги.

– Доброе утро, Венди!

– Смотрю, ты в настроении.

Гвидо похлопал по покрывалу, приглашая ее сесть рядом, но Анна устроилась в ногах кровати.

– Чем занимаешься?

– Смотрю всякие документы насчет этих протезов.

– Я встречалась с Мариной Боргоньей, – объявила Анна.

– Что? – Гвидо резко сел в постели, весь шутовской налет с него слетел. – Когда?

– Вчера утром.

– А где?

– У нее дома.

– И что она тебе сказала?

– Что хочет забрать заявление, но при одном условии. – Анна сделала паузу. – Мария Соле должна быть уволена.

Гвидо скрестил ноги, глаза заметались.

– Что, правда?

– Да.

– Мария Соле. Но почему она?

– Потому что, по мнению Боргоньи, Мария Соле несет ответственность за этот случай. Она считает, что Аттилио никогда бы сам такого не сделал.

– Без шуток, так и сказала? – улыбнулся Гвидо.

– Без шуток.

Гвидо поскреб правую голень, по которой псориаз прошелся лесным пожаром. Кое-где кожа огрубела, уплотнилась, на других участках вся покрылась маленькими корочками и походила на усыпанное звездами небо. Гвидо медленно оторвал одну. Потом другую.

– Она утверждает, что Мария Соле фабриковала результаты анализов, чтобы оформить страховку. Ты знал? – Гвидо утвердительно прикрыл глаза, и Анна вскочила, уперла руки в бока: – Боже, Гвидо, ну это уже слишком!

– Знаю, знаю, ты права. Но это все твой отец. Я тебе говорил, что его понесло.

– Папа это придумал?

– Нет, идея Марии Соле, и она сама все организовывает. Фальшивые документы, работа с клиентками. И доход ей идет. Но Аттилио в свою очередь был уверен, что может всем подряд имплантировать старье.

– Но почему Мария Соле предложила провернуть такое с дочкой Боргоньи?

– Это просто глупая ошибка, недосмотр. Она не знала, кто это, а Аттилио не потрудился предупредить.

Гвидо снова набросился на свою ногу.

– Прекрати! – крикнула Анна.

– Ты мне объясни. Я не понимаю, почему она вдруг передумала, почему хочет забрать заявление?

– Из-за меня.

– Из-за тебя? Но ведь вы даже не были знакомы!

– Она говорит, если будет расследование в отношении тебя, то поплачусь за это я. Если бы папа был жив, тогда другое дело. Без тебя клинику придется закрыть. Похоже, Аттилио был ей очень дорог, и я, как следствие.

– У тебя точно есть ангел-хранитель, Анна.

– Я уверена, что у нее были отношения с папой. Достаточно серьезные. Ты об этом слышал?

– Об этом все слышали, – пожал плечами Гвидо.

– И я думаю, что у папы были отношения с Джильолой.

– Возможно.

– А что насчет Марии Соле?

– В каком смысле – что насчет Марии Соле?

– Боргонья утверждает, что за такой проступок Аттилио должен был бы уволить ее.

– Да ну!

– Ну, я как раз ее тут понимаю. Непростительная ошибка. Наверное, что-то у него с Марией Соле было.

Гвидо отшатнулся:

– Исключено! Абсолютно! Как тебе такое в голову пришло? Она ему в дочери годилась!

– И?

Гвидо продолжал водить рукой по покрывалу, пальцы чертили идеальные полукружья.

– Мария Соле. Нет, невозможно, – все повторял он, как будто убеждая сам себя.

– Но и Боргонья, и Джильола этого не исключают.

– Серьезно?

– Да, и он, кажется, оплатил ей курсы в Лондоне. С проживанием и питанием. Это уж чересчур. И я согласна с Джильолой. Такого специалиста сейчас найти несложно, не было никакой необходимости отправлять ее на обучение. Да еще и новое отделение ей подарить.

Гвидо отодрал еще корочку, и на этот раз показалась капелька крови.

– Оторвал бы к чертям ногу!

– Тебе не кажется, что он слишком много средств в нее вложил?

– Ну, ты еще учти, что у этой истории со страховками второй смысл может быть. Думаю, Боргонья твоего отца всю жизнь ждала. Затаила на него злобу, и, похоже, не напрасно. Заявить на меня – это способ наказать его.

– А знаешь, я их однажды видела.

– Кого?

– Отца с Марией Соле.

– Где?

Анна поднялась, взяла с кровати плед. Сложила его вчетверо, с маниакальной точностью соблюдая параллельность линий.

– На светофоре, – ответила она, подумав. – Они были в машине, Мария Соле за рулем. Спорили. Вернее, нет, говорила она, только она.

– Ну, у них были достаточно доверительные отношения.

– Казалось, они пара.

– ?!

– Он погладил ее по щеке.

– Погладил?!

– Да.

– А потом?

– Потом, – твердо заявила Анна, – зажегся зеленый.

Гвидо встал, прошелся. Взял с тумбочки стакан из-под воды и, хоть там ничего уже не оставалось, поднес его ко рту, вытряхивая последние капли.

– И еще, когда она сегодня пришла, я заметила, у нее на браслете золотой фунт висел.

– И что?

– У папы таких мешок был. И у Боргоньи есть браслет с такими фунтами.

Гвидо не отвечал; лицо суровое, печальное.

– О чем думаешь? – спросила Анна.

– О том, что ты мне сейчас сказала.

Гвидо сделал еще несколько шагов и резко свернул в ванную, дверь не закрыл. Зашумела вода – наверное, пьет. Анна откинулась на кровати, заложила руки за голову. Вздохнула. Теперь она уже почти не сомневалась, что у отца с Марией Соле был роман. Вспомнилась сцена в парке: не должен ли был Аттилио в тот день вести детей гулять? Не ради него ли там была Мария Соле? И потом, эта шпилька у него на прикроватной тумбочке. Да, мысль о том, что Мария Соле крутила с отцом, переставала казаться дикой. И что Боргонья тоже. Да кто знает, сколько их там еще. Ее отец был обычным мужчиной, из плоти и крови.

Из ванной донесся шум. Гвидо сплевывал, кашлял, потом дважды спустил воду. Его рвало. Анна вскочила и заглянула к нему:

– Все хорошо?

Гвидо, сидевший в обнимку с унитазом, предупреждающе поднял руку. Анна отступила, подождала у порога. Снова зашумела вода. Вероятно, теперь он чистил зубы. Вернулся с посеревшим лицом, глаза слегка покраснели.

– Мне кажется, у тебя кишечная инфекция.

– Я аспирин выпил на голодный желудок. Не надо было, с этим чертовым гастритом.

– Теперь получше?

– Немного, – улыбнулся Гвидо. Потом встал у окна, скрестив руки на груди и глядя в небо. Там еще виднелись слабые отсветы заката. Гвидо стоял не шевелясь, не моргая.

Пришел Габриеле, поглядел на родителей и, забравшись на кровать, ухватил Анну за локоть:

– Мама, идем!

– Куда?

– Идем! – Сын мелкими шажками пошел к двери, обернулся: – Идем!

Анна поднялась с кровати, и Габриеле взял ее за руку и повел.

– Гвидо, я тебе ромашку заварю.

Они дошли до кухни, и Габриеле показал на висячий шкафчик. Значит, проголодался.

– Хочешь крекер? – спросила она.

Он кивнул.

Анна дала ему упаковку, и он довольно улыбнулся. Подождал, пока она поставит чайник на плиту, и снова за руку увлек за собой в детскую. Наталия, лежа в своей кроватке, терла глазки. Габриеле с размаху сел на пол (что возможно только в таком возрасте) и, пристально глядя на маму, ждал, что она присоединится. Анна опустилась рядом на корточки. Сын сильно накрошил крекером.

– Аккуратней, – сказала Анна, подбирая крошки пальцами. Габриеле засмеялся, а вслед за ним и сестренка, подхватив его радостный настрой, залилась смехом в своем зарешеченном домике. Анна легла на ковер, наслаждаясь общим весельем. Эдакое ликование без причины, с оттенком безумия. Габриеле встал на четвереньки, залез на нее, прижался головой к ее груди и прошептал:

– Мама…

Анна прижала сына к себе.

Вошла Кора, принялась собирать игрушки и складывать их в плетеную корзину.

– Габри, давай, помоги мне.

Мальчик соскользнул на пол и стал прилежно наводить порядок.

– Искупаем их, – решила Анна.

– Да, синьора, – задумчиво отозвалась Кора.

Анна приготовила ромашковый чай, щедро добавила лимона. Зайдя в спальню, застала Гвидо на том же месте в той же позе. Зарево на небе погасло, а он так и стоял в темноте у окна. Анна включила торшер, и он резко обернулся.

– Все в порядке?

Гвидо, словно пробудившись от летаргического сна, медленно повернулся, снял футболку. Его соски были как две темные виноградины. Приблизился к Анне, толкнул на постель, встал над ней на четвереньках – прямо как Габриеле пять минут назад. От него шел кислый запах: простуда. Изо рта тоже неприятно пахло.

– Прошлой ночью было хорошо, – прошептал он ей на ухо. – Ты изменилась, Анна.

По ее телу пробежала легчайшая, едва ощутимая дрожь.

– Начнем все с начала? – продолжал Гвидо. И поцеловал ее в шею.

Анна закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. В очередной раз вспомнились Хавьер с Майей в коридоре детсада. Как они были близки.

– Мы все починим. Я возьму еще хирурга. Перестану пропадать на работе. Будем больше бывать вместе – ты, я, дети. – Он расстегнул верхние пуговицы ее рубашки, неспешно поцеловал. – Тихо, тихо, не будем торопиться.

– И никаких больше махинаций, никаких фальшивок, вот этого всего, – ответила Анна, глядя в потолок.

– Никаких, любимая, абсолютно никаких. Это твой отец решал все, не я. Может, и правда у него что-то было с Марией Соле. Может, она его в такое втянула, и они вместе убеждали клиенток подделывать страховку и покрывали друг друга. Она в таких вещах профи. Красивая, хитрая. И он правда питал к ней слабость.

– А ты? Ты не питаешь к ней слабость? – спросила Анна.

Гвидо замер над ее животом. Тридцать секунд он молчал, наполняя густым дыханием ее пупок. Потом снова неспешно поцеловал.

– Как тебе такое только в голову пришло. Я и твой отец с одной и той же женщиной?

Анна подняла голову и, напрягая пресс, ухватила его за подмышки. Гвидо повалился рядом с ней.

– Тогда кто? – спросила она, глядя ему в глаза. – Клиентки?

– Клиентки – это табу. А ты?

Анна неожиданно ощутила укол удовольствия. Ревность, словно тлевшие угли, запылала от легчайшего ветерка. Но это не испугало ее, а возбудило.

– Что я? – захлопала она глазами.

– Ты – ни с кем?

– Нет.

Гвидо поцеловал ее в лоб. Провел пальцем по веку. Никогда еще он так бережно себя не вел.

– Не могу поверить, что за все это время… Если мы хотим начать все с начала, нужно быть честными, – настаивала Анна.

– Один раз, с медсестрой, – прошептал он ей на ухо.

Она взяла его за подбородок:

– И как она? Хороша?

Гвидо тут же уловил всю напряженность вопроса: точно радаром, считал не только интонацию, но и расширенные зрачки, сжавшиеся ноги, ритм запрыгавшего сердца. Развернулся неисследованный сценарий, прежде у них и в мыслях не было ступать на эту территорию. Гвидо, вытянувшись рядом, закинул руки за голову:

– Блондинка. Глупая. С очень большой грудью.

– Как у Мэрилин Монро? – Анна задержала дыхание.

– Точно. Как у Мэрилин Монро, – согласился Гвидо, просовывая руку ей под голову.

22

Анна собрала детям чемодан меньше чем за час. Этим утром все находилось легко – маечки, шерстяные носки и шапочки, флиски ярко-синего цвета, потерялось только масло какао и медвежонок Люсиль. Потом она вспомнила, что масло – во внутреннем кармане ее шубы из искусственного меха.

– Пипи! – сказала Наталия.

– Пипи, – в задумчивости повторила Анна, не осознавая, что дочь впервые произнесла это слово. Ей было тревожно, некомфортно. Она отпускала детей одних, чтобы встретиться с Хавьером. Следовало бы поставить точку в этой истории, но она не хотела. Казалось, некий горизонтальный луч рассек сердце на две части: сверху были все они, семья, а снизу – Хавьер. Анна поняла, что после смерти Аттилио в ней что-то приоткрылось. Неясно было, вызван ли ее новый настрой разоблачающими фактами об отце или просто его отсутствием в ее жизни. Но, казалось, смерть, помимо боли, дает и освобождение. Ее моральный кодекс словно расправил крылья, чувство долга больше не имело решающего голоса и распоряжалось наравне с инстинктами. Анна снова сошлась с мужем потому, что это было правильно и для них, и для детей. Она предвидела возрождение их брака и хотела, чтобы у клиники было будущее, – а без Гвидо не вышло бы. Однако весь этот план, этот проект – словом, все подобные устремления не превалировали у нее над желанием в определенные дни безгранично посвящать себя Хавьеру.

Гвидо ушел накачивать колеса, а она продолжала бродить по квартире. Ее тревога стала более ощутимой, материальной при виде уткнувшегося в телевизор сына. Прямо девочка из фильма «Полтергейст». Может, лучше ей тоже поехать в горы? Порвать с Хавьером по телефону, сменить садик, полностью стереть из жизни эту диссонирующую ноту? Иначе как можно будет продолжать видеть его каждый день?

Мобильник завибрировал. Джильола.

– Как ты? – спросила Анна.

– Слегка расклеилась.

Голос неуверенный.

– Что произошло?

– Я говорила с Мели. Уволила ее.

– Что?!

– Гвидо сегодня звонил рано утром. Дал мне такое поручение. И спросил еще, не было ли отношений между Мели и Аттилио. Он был взвинчен. Не надо было ему говорить, Анна.

– Почему?

– По сути, это лишь предположение. И потом, я не хочу, чтобы позорили память Аттилио. Не хочу, чтобы люди думали…

– Но Гвидо – не люди.

– Нет, конечно, но…

– И как она отреагировала?

– Плохо, просто ужасно.

– Что она сказала?

– Ох, начала меня оскорблять. Грубыми словами, очень грубыми. Она больше не походила на белокурого ангелочка со сложенными ручками. Скорее на портового грузчика. – Анна, слушая ее, улыбнулась. – Ну, что она не ангелочек, мы уже и так поняли. Главное, что потом она перешла к угрозам. Говорила, мол, нельзя с ней так поступать, Аттилио никогда бы не позволил, мы совершаем непоправимую ошибку, мы за это поплатимся. Я не хочу, чтобы она узнала о том деле. Узнала лишнего, я имею в виду.

– А-а-а.

– Гвидо с тобой? Я ему звонила, он не отвечает.

– Нет, он пошел колеса накачивать.

– Уезжаете?

– Да, на выходные, в горы.

В общем, она сказала правду. Почти.

– Рада за вас. Развеетесь там. – Она помолчала. – Ну, тогда я ему еще наберу. Или ты передай, чтобы он мне перезвонил.

Они попрощались. Анна отправилась на кухню, выпила стакан воды. Потом подошла к Габриеле, с головой погрузившемуся в телевизор.

– Эй, солнышко.

Габриеле не ответил. Она переборщила с либеральностью, позволяла слишком много телевизора, слишком много игр в телефоне. Нужно вернуть сына в строй, реанимировать пазлы, лего, рисование. Она нажала кнопку на пульте, экран погас. Габриеле резко обернулся – и разразился слезами:

– Нет, мама, нет!

– Дорогой, – она обняла его за плечи, – тебе надо собраться, папа сейчас придет за тобой. Вы же в горы едете, помнишь?

– А ты? – плач прекратился так же молниеносно, как и начался, осталось лишь разочарованное выражение.

– Я не еду, мы вчера об этом говорили. Езжай с папой и с Нати, я вас здесь буду ждать.

– Ты… – Грусть заполнила его глаза, распространяясь, словно гематома.

Зазвонил домофон. Анна огляделась: чемодан не закрыт, а она ведь обещала Гвидо спуститься вместе с детьми и багажом. Он уже и так ныл, что поздно. Проснулся, по обыкновению, на рассвете – вернулся в свой привычный ритм. Анна же полчаса лежала в кровати и плакала, как повелось у нее со дня смерти Аттилио. Правда, сегодня она уже как будто насильно выдавливала из себя слезы; ей хотелось опорожнить этот сосуд, вылить все до последней капли, чтобы потом днем не протекло. В панике она бросилась к чемодану – забыла положить зубные щетки, пасту, шампунь, пластырь.

Домофон прозвонил снова.

– Прости, я еще не готова, поднимайся.

Гвидо наверняка уже на нервах. Она увидела, что сын не двинулся с дивана, пошла к нему, присела на корточки:

– Дорогой, тебе будет очень весело, там снег, погода сегодня отличная. – Она указала рукой в окно. – Можно на бобе покататься, снеговиков полепить. Там будут клоуны, игры, танцы, рисование.

– Нет!

– Да, милый, а я буду здесь, никуда не денусь. Буду тебя ждать, звонить тебе. Договорились? – Она подумала о том, чего действительно хочет. И насколько далеко оно от этих обещаний, даваемых сыну. – Дорогой, тебе будет весело.

Глаза сына затуманились, наливаясь слезами. Он встал на колени и, отпустив ее руки, уцепился за бедра. Потянулся вперед подбородком и укусил ее за ногу. Очень решительно. Анна стерпела боль, обхватила его голову руками, подняла лицо кверху:

– Габри, не делай так. Ты должен мне доверять.

– Мама… – Сын уже плакал, распустив губы, и круглые слезы катились по его щекам. Он повалился обратно на диван и, безвольно обмякнув и закрыв глаза, лишь отрицательно мотал головой.

– Габри, послушай, открой глаза, посмотри на меня.

Звонок в дверь. Слава богу, вот и Гвидо. Анна медленно открыла дверь.

– Эй, что такое? – спросил он, поднимая на лоб лыжные очки.

Анна, молча отступив назад, перевела взгляд на Габриеле. Казалось, эта картина без слов объяснит долгое ожидание. Гвидо подошел к сыну:

– Эй, чемпион, ты готов? Едем в горы!

Тот не пошевелился. Отец погладил его по голове, взъерошил волосы.

– Так что, ты готов или нет?

Габриеле встал, как деревянный, словно кол проглотил. Кивнул в знак согласия.

– Отлично! – заулыбался Гвидо.

Из детской вприпрыжку выбежала Наталия, на секунду потеряла равновесие, улыбнулась.

– Готова, Нати? – спросил Гвидо и обернулся к Анне, сидевшей на краешке подголовника: – Где наши куртки?

Анна пошла к вешалке, взяла пуховики. Гвидо принялся одевать Габриеле, она – Наталию, натянула на дочь шапочку, ботинки, обернула вокруг шеи шарф, поцеловала в щечку:

– Повеселись там, солнышко.

Девочка заулыбалась, глаза ее сияли.

– Джильола звонила, сказала, что…

– Я с ней говорил, не волнуйся, все под контролем. Где чемодан?

– Ты не думаешь, что…

– Слушай, сейчас не время. Я же говорил, что все будет хорошо. Нам надо поторапливаться, иначе будет поздно.

Его тон, выражение глаз – все стало как прежде. Анна прошла в комнату и, не вспомнив о косметичке, закрыла чемодан и покатила к выходу. Обняла всех по очереди, пробормотав, что будет ждать. Потом вышла на площадку и смотрела, как они спускаются по лестнице. До самого низа еще было видно ручки детей, державшихся за перила. Габриеле поднял глаза, и Анна послала ему воздушный поцелуй, но он не отреагировал. Хотя до сегодняшнего дня всегда клал его к себе в карман.

23

Она переоделась. Шелковое платье с цветами на черном фоне. Легкое, даже слишком, – но ладони у нее вспотели, так же как и ноги в замшевых балетках. Расчесала волосы, наклонив голову вниз, накрасилась. Тушь использовать не стала – будут слезы.

Застегнув плащ, Анна заперла дверь и спустилась. На улице пошла мелкими шажками. Дул, подвывая, сильный ветер, как в тот день, когда Гвидо ее оставил. Как на заказ, – подумала она, – чтобы унести прочь ее боль. Хавьер назначил встречу в центре, в старинном баре, который считался городской достопримечательностью: посещали его одни туристы. Она взяла такси, не желая идти пешком. Много проходов между улицами позакрывали, к тому же она надеялась, что на обратном пути Хавьер проводит ее и их расставание будет долгим.

Водитель – лысый, пожилой – ехал медленно и слушал Роберто Муроло, наклоняясь вбок на каждом повороте. Когда он не вывернул на основную дорогу, которая вела прямо в центр, Анна запротестовала:

– Мы так никогда не доедем!

– Там пикет, синьора.

Врет, подумала она, доведенная до исступления. Она ощущала беспокойство, как в ночь перед экзаменом. Ладони были мокрые. На подъезде к бару Анна достала карточку.

– Только наличные, – проворчал таксист. – Тут банкомат есть, на ваше счастье. – Он указал на окошечко в считанных метрах от входа в бар.

Анна поспешила туда, вставила карточку. Набрала код: 23656. Код неверный. Еще раз: 23565. Код неверный. Она обернулась, словно ожидая найти верную комбинацию посреди улицы. И увидела его.

В синем клубном пиджаке с поднятым, по обыкновению, воротником, в белых саржевых брюках. Идет своей летящей андалузской походкой, опустив глаза в землю.

– Хавьер!

Он резко поднял голову и, заметив Анну, заулыбался, прибавил шаг и в два прыжка был уже рядом. Окутал ее своим телом, коснулся щекой ее щеки, потом чуть отстранил лицо. Анна ощущала запах его кожи, осязала ее, нарастающее возбуждение погнало адреналин по венам.

– Анна.

Они улыбались друг другу. Резкий звук клаксона – Анна даже подскочила от неожиданности – разрушил чары.

– У тебя есть двенадцать евро?

– Конечно! – Хавьер достал бумажник и со смехом продемонстрировал его, потом протянул ей деньги. Анна, убирая карту, показала на таксиста. Заплатив, они зашли в кафе. Хавьер придерживал ее за талию. Анна чувствовала себя заново родившейся. Словно до этого долгие-долгие дни ее тело было скрючено, легкие сжаты и высушены так, что ей не хватало воздуха. Она ощутила, как расслабляются конечности, а дыхание становится интенсивней, и подумала, что любовь – это бесконечное потрясение. Она словно скользила в руках Хавьера, превращаясь в воду.

– Я скучал, – прошептал он, подводя ее к столику на двоих.

Полукруглый диванчик, обитый красным плюшем; маленький светильник на столе отбрасывает круглую тень. Они стояли, не сняв уличной одежды, прислонившись спинами к стене. Хавьер взял ее руку.

– Как ты, любовь моя, моя бедная птичка?

– Хорошо, – ответила она, внезапно ощутив, что из глубины поднимается ком. Точно так же у нее приходило молоко – совершенно неуправляемо. Сейчас она не хотела плакать, наоборот, но по лицу покатились слезы.

– ¿Que pasó a tu padre?[55]

– Инфаркт.

– ¿Cuantos años tenía?[56]

– Семьдесят девять.

– Мне очень жаль, Анна.

Он взял ее за безымянный палец, стал крутить кольцо, которое теперь было ей велико. Молоденькая официантка с шиньоном в сеточке и в белом фартуке c зубчатой каймой подошла принять заказ.

– Dos Martinis, – сказал Хавьер.

Девушка посмотрела на Анну, и та перевела:

– Два мартини, пожалуйста.

Она еще ни разу в жизни не пила мартини.

– А ты как? Я видела, у Гали слуховой аппарат.

– Да, – улыбнулся он, водя пальцем по бороздкам на столешнице.

– Ты доволен?

– Vale, me alegro de que no sea nada serio[57].

– Да уж. Ты подозревал задержку в развитии.

– Yo no, pero Maya sí[58].

– А она… – Анна опустила глаза. – Она рада?

– Да, – выдохнул Хавьер, пожимая ей пальцы, – она тоже.

Официантка вернулась с напитками, поставила на стол, плеснув немного мартини возле руки Анны.

– Простите, синьора.

– Ничего страшного, не волнуйтесь.

Они помолчали, ожидая, пока официантка отойдет. Их беседа была хрупкой, уязвимой.

– Ahora quiere volver a Madrid[59].

Анна подцепила зубочисткой оливку и стала ее вращать.

– Майя?

– Sí, encontró un especialista para Galy[60].

Сладость мартини вызывала ассоциации с патокой. Чего она не делала ни разу в жизни? Не принимала душ ночью, не курила травку, не участвовала в демонстрации, не ходила к гадалке, не ела фисташек, не пила мартини. Почему какие-то вещи люди не делают никогда? Потому что это не входит в их привычки, не является частью ежедневной рутины. Вот теперь Хавьер уедет, и без него вся новизна поблекнет, все станет прежним, серым, неизменным. Улицы, запахи, скорости, временные рамки.

– Анна?

– Да, извини, я здесь.

Хавьер одним глотком осушил свой мартини. Оливку не взял – так и осталась лежать на тарелке.

– Estoy desesperado[61].

Никогда еще она не видела его таким. Лицо словно обвисло под действием силы тяжести, глаза полны слез, рот как у грустного клоуна. Потерев руками лоб, он снял пиджак. Тоже вспотел.

– Почему? – спросила она с улыбкой.

– Para nosotros[62].

Анна скрестила руки на столе, стараясь оставаться в рамках того образа, который они создавали на публике. Прямая спина, ясный взгляд.

– Я не вижу выхода, – прокомментировала она.

– Не видишь?

– Нет.

– Тогда… – Он, откинувшись на спинку дивана, поискал взглядом официантку, сделал ей знак рукой и улыбнулся. Еще мартини.

– У нас дети, ответственность.

Хавьер молча дождался своей порции. Выпил, как и первую, одним махом. Потом ответил:

– Vida de mierda[63].

И поглядел на проходившую мимо женщину – блондинку, закутанную в горностаевый мех. Возможно, русскую.

Анну передернуло. Если с Гвидо ревность превратилась в спусковой крючок для возбуждения, то с Хавьером – причиняла слепящую боль. Анна подалась вперед:

– Мне очень жаль.

– Parece que no, Anna[64].

Она не ответила. Хавьер, оторвавшись от спинки дивана, заглянул ей в глаза с категоричностью, не оставляющей места сомнениям:

– Quiero estar contigo[65], Анна. А ты? Ты – нет?

Ее пальцы снова нашли на диване его руку, и он тут же сжал их.

– Послушай. После смерти отца все очень запуталось.

– Запуталось? Не понимаю.

– Много перемен. Муж, клиника, дети.

– Что?

– И потом, я тебя видела позавчера с Майей и подумала… – Она вдруг неожиданно и очень сильно икнула. Обосновать свои доводы не выходило, ибо и ум, и сердце, и тело были против этого. – Подумала, что вы счастливы. Ох.

Диафрагма сжалась, угрожая новым приступом икоты. Хавьер, видя ее растерянность, резко поднялся, принес стакан воды и присел рядом, заботливо склонившись к ней, пока она пила. Анна взглянула на него и разразилась слезами, не стыдясь и не скрываясь.

– Я думаю, что должна вернуться к мужу, ради детей и ради клиники, и потому что он попросил. Но я все время думаю о тебе, мечтаю о тебе… Думаю… Мечтаю…

Хавьер достал из кармана платок, протянул ей:

– Perdoname por el restaurante[66].

– Что? – переспросила она в изумлении.

– Estava avergonzado. No teni´a sufficiente dinero para la cuenta. Y me escape´[67].

Анна снова икнула. Потом ответила:

– Брось, забудь об этом. Это наименьшая из проблем.

Хавьер выпрямился, пересел на свое место.

– Es esto el problema. Solo esto[68].

– Ресторан? – Анна улыбнулась, отпила еще несколько маленьких глотков.

– El dinero. Todo gira en torno al dinero[69].

– Деньги меня не волнуют, Хавьер.

– No? No es así[70].

– Я думаю, что главная проблема – это дети. Нельзя разрушать семью, потакая своим прихотям. Это эгоистично.

– Te quiero[71], – шепнул он, задохнувшись. Его зубы сверкнули в мимолетной улыбке.

– Пойдем отсюда, – решила она. Икота не проходила, и нарастала клаустрофобия. Хавьер со своими признаниями рушил ее планы, перечеркивал все добрые намерения.

Они заплатили на кассе и вышли. Улицы кишели людьми, витрины сверкали. Казалось, все счастливы, в опьянении от субботнего шопинга. На душе легко, в карманах густо, глаза разбегаются от мелочных желаний. Хавьер взял ее руку, сунул себе в карман. Они пошли быстро, против ветра, опустив голову. Шагали синхронно и с одинаковым волнением.

Центр закончился, и Хавьер увлек ее в проулок, спускавшийся к реке. Высоченные стены, кучи пластиковых пакетов по краям и на ветвях деревьев – инсталляция в духе Кристо. Они не успокоились, не снизили темп, шагали все так же быстро (словно именно эта скорость могла помочь им обрести покой), против ветра, рука в руке. Анна глядела на Хавьера: голова опущена, на глазах слезы. От ветра? От печали? Они прошли три или четыре километра. Голова на какое-то время отключилась, и, казалось, мыслей больше нет. Анна ощущала лишь свое движущееся тело и струящийся по нему пот – нормальный, здоровый пот от физического напряжения.

Они пришли к лестнице, которая поднималась в район по соседству с ее домом. Хавьер остановился, пригвоздил ее к обочине:

– Te espero si lo quieres[72], хорошо?

Анна помотала головой, усталым голосом произнесла:

– Я не могу, Хавьер, не могу.

– Шшш…

Хавьер прижал ее к себе, Анна ощутила биение его сердца, мокрую шею, аромат сандала. Потом он толкнул ее к стене, расстегнул плащ, и он отгородил их от мира – точно дом обнесли забором. Под прикрытием шерстяной материи они занялись любовью. Анна, не закрывая глаз, смотрела на окружавшую их панораму в рыжих и свинцово-серых тонах. Она уже серьезно начала к нему привязываться.

24

По лестнице она шла медленно, с трудом переставляя ноги. Ставни были прикрыты, свет едва просачивался. Она разулась, cбросила цветастое платье. Сняла макияж, стерла ватным диском помаду, умылась; заметила, что одна сережка где-то потерялась. Потом надела длинную кофту и босиком прошла в ванную в поисках какого-нибудь снотворного. Хотелось сбежать от этого дня, от прощания с Хавьером, от своей неотступной тревоги. Нашелся только миниас, но пить его, не зная дозы, Анна не решилась. В итоге она взяла из холодильника бутылку водки и растянулась на диване с видом на стену с полками. После трех глотков ей стало неуютно, и она переместилась в комнату детей. Улеглась на маленькой кроватке в позе эмбриона. Понюхала одеяло: тальк и масло Johnson's Baby. Перевернулась на спину и, глядя на светильник из рисовой бумаги, стала вспоминать рисунки Габриеле. Человечки без головы. И солнце. Черное.

Габриеле – молчаливая жертва ее измены. Он в последние месяцы натерпелся, наглотался одиночества, разлуки с отцом. Сын и дочь – вот о ком она должна думать, а тоска по Хавьеру развеется. Просто нужно время, и все пройдет.

Она поплелась на кухню, поела арахиса с сухофруктами, стоя босыми ногами на ледяном полу. Спускался вечер, небо постепенно растворялось в темноте. Поставив на плиту чайник, она пошла в спальню за носками. В сумочке звонил телефон. Вибрировал – на беззвучном режиме – подвывая, точно ветер за окном. Номер был незнакомый. Анна уселась на кровать, скрестив ноги, и взяла трубку:

– Алло?

– Это я, – ответил женский голос, пронзительный, как си-диез.

– Кто это? – Анна отодвинула телефон от уха.

– Это я.

– Кто «я»?

– Ах, ну да, я же для тебя не существую, так ведь?

– Кто это? – нетерпеливо повторила Анна, потом поглядела на определившийся номер. Она понятия не имела, кто звонит.

– Это я, мать твою! – взвился голос.

– Мария Соле? – Анна ощутила раздражение: сейчас начнет возмущаться своим увольнением. Вся эта история с клиникой подминала ее под себя, точно лавина.

– ХВАТИТ!

– Что хватит?

– Что хватит, что хватит, бла-бла-бла, – передразнила Мария Соле. – Я только начала. Ну, кто рассказал Гвидо про нас с Аттилио?

– Послушай, Мария Соле.

– Нет, сейчас ты слушай меня, а я больше не могу!

– Я только хотела сказать.

– Заткнись! Я тебе сейчас разложу все по полочкам. ЯСНО?

– Не кричи ты так, не надо.

– Раз кричу, значит, нужно! Засранка чертова. Ангелочка из себя строит. Заполучила его обратно, да? Довольна?

– Ты о ком вообще?

– О Гвидо. ГВИ-ДО. – Она явно говорила на ходу, Анна слышала ее прерывистое дыхание, а шаги звучали как-то странно: Анна не могла расшифровать этот глухой, невнятный шум. – Если б ты не рассказала ему про меня и Аттилио, может, он бы и не бросил меня.

Не бросил.

– Вы думаете, все тут вокруг ваша собственность?

– Вы – это кто?

– Вы – это Мартани. Как он за свое держался, а?

– За что за свое? – Анна все время теряла нить разговора.

– Он взял меня на работу, только чтобы я ему сосала!

– Э-э-э…

– Аттилио. Ох как ему нравилось. Но он был просто ненасытный, знаешь ли.

– Слушай, если у тебя что и было с моим отцом, я знать не хочу. Меня тошнит от этого.

– Ах, ну да, наша принцесса о минетах слышать не желает. И никогда их не делает, да? Сидит в своем говнозамке и ни с кем даже не трахается. Поэтому твой муж ко мне и ушел!

Анна выглянула в окно. Фонари на улице пошатывались от ветра.

– Когда я сошлась с Гвидо и сказала Аттилио, что хочу порвать отношения, он мне не позволил. Сказал, что вышвырнет меня из клиники. Сотрет в порошок. Свалит на меня всю вину, если всплывет история с протезами. И я увязла. – Она помолчала. – Знаешь что? Я ему служила, как собачка. Он меня использовал в своих играх со страховкой. Очень ему было удобно, что я все это клиенткам впариваю. Где еще такую дуру найдешь?

Анна услышала чей-то всхлип на заднем плане. Это точно не Мария Соле. Голова у нее кружилась, комната плыла перед глазами.

– Когда вы с Гвидо сошлись? – спросила она.

– Когда ты забеременела Наталией. Он сам ко мне подкатил. Я и мечтать о нем не смела, Аттилио меня изводил. Катастрофа в том, что я влюбилась. – Мария Соле заревела, издавая какие-то лающие звуки. Потом, после паузы, заговорила снова: – Я забеременела сразу, прямо сразу.

– Что-о-о? – Анна не поверила своим ушам.

– Это была девочка. Гвидо сказал, что ему нужно время. Что ты только родила. Что если он тебя сейчас оставит, то все рухнет. Что если Аттилио узнает про наш роман… Нельзя было ничего говорить. И тогда я придумала эти курсы в Лондоне и уехала.

– Девочка? – Анна глядела в одну точку.

– Она умерла! Преждевременные роды на шестом месяце. Не прожила и десяти секунд, не справилась. Адель, девочка моя. – Она рыдала так, точно ее кололи ножом.

Адель.

Так она назвала Наталию в тот день в клинике.

– Я вернулась, и Гвидо был такой милый, такой заботливый. Возил меня в горы на выходные постоянно. Но твой отец – твой отец меня измучил!

Анна припомнила сцену у детского сада: Мария Соле жестикулирует, Аттилио хочет приласкать ее. Попыталась представить лицо отца, но не вышло, картинка расплывалась. Она не могла вспомнить его глаза. Видела только беззубый рот.

– Это Гвидо сказал мне всучить страховку дочери Боргоньи. Он решил поставить ей просроченные импланты. И к тому же некондиционные. Он был уверен, что начнется инфекция, и Марина как следует отомстит Аттилио – она его и так уже ненавидела после всего, что было. А она вместо этого ополчилась на самого Гвидо, и вот что получилось. Если бы она заявила на Аттилио, если бы на него завели дело, то Гвидо стал бы у руля, – верещала она на одном дыхании, на фоне какого-то непрерывного механического шума. – Тихо! Тихо, я тебе говорю! – выкрикнула она.

Анна не поняла. И не переспросила.

– Все было хорошо, он от тебя ушел, мы начали заново. И тут Аттилио! Умер! А эта сука Боргонья прицепилась к Гвидо!

– Послушай…

– Теперь он говорит, что ненавидит меня. Не любит больше. Даже духу не хватило самому меня уволить – Джильоле перепоручил. Говорит, с дерьмом меня смешает. Обращается со мной, как с собакой. Точно твой отец. Но я не такая тупая, я не идиотка. Он хочет меня уверить, что я стала ему противна, но я-то знаю, что происходит – он к тебе вернулся только из-за клиники, он только о ней и думает. Видела его позавчера утром – и поняла, что вы спали вместе. Поэтому и пришла потом. Он со мной со дня похорон не разговаривал! СО ДНЯ ПОХОРОН! – Ее голос то слабел, то снова набирал силу. – Аттилио ему ничего не оставил, так ведь?

Глаза у Анны наполнились слезами.

– О боже, – тихо простонала она.

Снова чей-то слабый, далекий, неразличимый голос.

– Бог тут не поможет, – хохотнула Мария Соле. – Тихо, я тебе сказала! – Она закашлялась. – Ты и представить себе не можешь, сколько я выстрадала. Не знаешь, что они со мной сделали. Ты поняла, как все было? Я в Лондоне, одна, совсем одна. Понимаешь, каково это? Ты ведь тоже женщина, так ведь?

На какую-то долю секунды Анна даже растрогалась.

– Думай своей чертовой башкой!

Снова этот странный шум. Она никак не могла идентифицировать его. Какая-то машина, трактор. Звук заглушал голос Марии Соле, которая все продолжала говорить – путано, торопливо, – и продолжала оскорблять.

– Поняла? – выкрикнула она.

– Я тебя не слышу.

– Ты и понятия не имеешь, как он теперь со мной обращается, даже в глаза не смотрит. Сказал, что уничтожит меня, донесет в полицию, повесит на меня всю вину. Понимаешь, что он делает? Скажи, что понимаешь? Он и сюда приехал, чтоб меня не видеть, сбежать хотел. Всегда так делает – пропадает на два дня и думает, что все разрешилось. Ты же не думала в самом деле, что ему хочется выходные с детьми провести?

– А ты где? – спросила Анна, с трудом за ней поспевая.

– А знаешь, что Гвидо про тебя говорит? Что ты дерьмовая мать. Что у тебя одни мужики на уме. В гостинице никто и глазом не моргнул – все уверены, что их мать я.

– Что ты сказала?

– Прекрасно ты все поняла.

– Ты в горах?

– Он мне не дал и рта раскрыть, не дал ничего объяснить, все повторял, что я была с Аттилио, была с Аттилио.

– Где дети?

– Я их забрала. Мы идем на прогулку. Немного свежего воздуха пойдет нам на пользу. Холод закаляет – и твой отец так, кстати, говорил.

Анна вскочила:

– Мария Соле, послушай…

– Замолчи, прошу тебя.

– Хорошо, я молчу, говори ты. Скажи, где точно ты находишься.

– Я не с тобой говорю, меня достала твоя дочь, которая все время ноет!

Анна натянула джинсы, балетки, набросила плащ, схватила ключи от машины и замерла: на лестнице связь пропадет. Она попыталась смягчить тон, но вышло несколько угрожающе:

– Никуда не уходи, Мария Соле. Стой где стоишь. Где ты?

– В аду! – ответила та надтреснутым от отчаяния голосом и повесила трубку.

25

Было уже два часа ночи, когда карабинер с рацией объявил, что найдена женщина, без сознания, замерзшая, в четырех километрах от одного горного приюта к западу от курорта. О детях – ничего. Анна сидела в полицейском джипе. Гвидо забрался в снегоуборщик. Им обоим сказали никуда не уходить и оставаться в полицейских машинах у подножия горы. Выдали флисовые куртки, шапки, изотермические одеяла. Трудно было противостоять холоду. Бороться с непослушным телом.

Анна стучала зубами от холода. Женщина в униформе объяснила, что, когда найдут детей, ее присутствие будет необходимо и она должна оставаться бодрой. Женщину звали Розальба. Маленькая, с резкими чертами лица, цветущими щеками и бархатными черными глазами, неотрывно глядящими на Анну. Поверх формы – куртка со светоотражателями, на голове – шерстяная шапка, подбитая непромокаемой тканью. Она сразу перешла на «ты» и сообщила обо всех новостях.

Как только Гвидо увидел Анну, он пошел ей навстречу, крепко обнял и прошептал на ухо: «Мы их обязательно найдем, не может такое с нами случиться».

С нами.

Анна не ответила.

Потом он побежал за каким-то карабинером, и больше она его не видела. Розальба попросила пересказать ей телефонный разговор – что говорила Мария Соле, какие были еще звуки на заднем плане. Решили, что шум, который Анна слышала, мог идти от подъемника. Затем Розальба сообщила, что Мария Соле забрала Габриеле и Наталию из детской зоны. Девушка-аниматор ничего не заподозрила, поскольку видела Марию Соле уже не впервые; та вела себя как мать, а дети, особенно Наталия, радостно побежали ей навстречу. Все вместе они ушли в сторону подъемников; Гвидо в это время отдыхал в номере. На склоне был всего один подъемник, оттуда и зафиксировали звонок. Потом Мария Соле арендовала санки – одни для Габриеле, одни для Наталии, и вскоре после этого исчезла. Ее мобильник нашли в снегу у подъемника; вероятно, она бросила его сразу после разговора с Анной.

Весь поселок мобилизовался в помощь службам спасения. Уже почти семь часов территорию патрулировал вертолет, то и дело пролетая над горами и высвечивая поросшие лесом участки, походившие на черные дыры. Десятки людей вышли в этот мороз на поиски женщины с детьми. Марию Соле вспомнила женщина со стойки администрации, девушка-аниматор, мужчина, у которого она взяла в аренду санки, и еще один, выдавший всем троим браслетики для подъемника. Они поднялись всего раз, и больше их не видели. Около семи вечера пошел снег. Большие пушистые хлопья окутали склон, скрывая возможные следы и замедляя поиски. Выпало уже тридцать сантиметров снега.

Розальба была настроена оптимистично. Она не произносила слов «если», «но», а всячески ободряла Анну, заверяя, что та скоро сможет обнять своих детей. И не акцентировала внимание на Марии Соле. Она похлопывала ее по лицу, когда видела, что Анна, блуждая глазами между луной и горами, уплывает в мир абстрактных форм. Она растирала ей плечи, грела ее ладони в своих, постоянно произносила ее имя. Никто не спрашивал, какие у них с Гвидо отношения. Никто, упоминая Марию Соле, не употреблял выражений вроде «подруга», «няня», «любовница». По крайне мере, в присутствии Анны. И сама она ничего не рассказывала. Только регулярно, каждые четверть часа, спрашивала у Розальбы, сколько градусов. «Минус два, – отвечала та. Или: – Минус один».

Закостенев на сиденье, Анна постукивала ногами, разминала шею, хрустела пальцами. Ей представлялись дети, замерзшие в снегу: мраморно белые лица, на которых проступили голубые прожилки смерти. Казалось, ее тело исчезает. Розальба, догадываясь об этом, – она как будто точно знала, что с ней происходит, – прикасалась к ней, говорила: «Анна, ты меня слышишь? Все хорошо, мы их найдем».

Розальба не делала поспешных выводов. Когда карабинер сказал, что нашли замерзшую женщину, она не выказала никакой радости, а внимательно дослушала, аккумулируя всю имеющуюся информацию, и только потом – серьезная, сосредоточенная, – обернулась к Анне:

– Слышала? Ее нашли.

– Спроси, как она, – отозвалась Анна, не желая говорить ни с кем другим.

Мир вокруг сделался вражеским; она никому больше не доверяла. От новостей про обнаруженную женщину кровь бросилась ей в голову, и она внезапно согрелась. Не думая больше о детях, она пылала ненавистью.

Розальба вышла из машины и через две минуты вернулась. Дверцу она не закрыла, и было видно, как мигалка скорой помощи полоснула по ее лицу желтым светом – раз, другой.

– Пока ничего больше не известно, – сообщила она.

– А если она их убила? Кто знает, где она их бросила.

Розальба забралась в машину, закрыла дверь и, усевшись рядом с Анной, не глядя на нее, тихо произнесла:

– Анна, мы не должны терять надежды.

– Почему? – Анна приподнялась, распахнула дверцу и выскочила из машины. От холода у нее перехватило дыхание. Она сразу закоченела, пальцы на ногах онемели.

Сотни людей стояли в ожидании. По большей части женщины и подростки – они застыли у ограждения, прицелившись телефонами. Анна почувствовала, что знает, кто пришел из сострадания, а кто – за фотографиями. В голове был порядок, общая картина представлялась ясной. Только она одна здесь знала, что на самом деле произошло, и это помогало ей сохранять контроль. Закрывшись в молчании, она ожидала вердикта.

Розальба последовала за ней. Стояла, переминаясь с ноги на ногу и не спуская с нее глаз. Было так холодно, что выдыхаемый воздух мгновенно превращался в облака пара. Гвидо сидел рядом с водителем снегоуборщика. Бросив на нее короткий взгляд, он спустился и пошел к руководителю группы волонтеров. Они быстро о чем-то заговорили. Гвидо жестикулировал, постоянно проводил рукой в перчатке по голове, поправляя шапку. Потом подошел к ним с Розальбой:

– Я еду.

– Куда? – глухо спросила Анна.

– Ее доставят в одно место в паре километров отсюда, где может приземлиться вертолет.

– Я тоже еду, – заявила она.

– В этом нет необходимости. Даже наоборот, тебе лучше остаться здесь на случай…

– Я тоже еду, – отчеканила она.

Гвидо не ответил. Розальба взяла ее под руку, поддерживая. Они сели в джип, внутри которого было почти тепло. Машина медленно тронулась с места. Через маленькое мутное окошко Анна видела обращенные к ним лица людей из толпы. Сидевший рядом с Гвидо карабинер с тонкими усиками и южным акцентом проговорил:

– Ее нашли к западу отсюда, в десяти километрах от поселка. У нее гипотермия.

Гвидо снял перчатки, вытер пальцами слезы.

– К сожалению, она без сознания, поэтому никакой информации о детях пока нет, – продолжал карабинер.

– Рядом ничего не нашли? – спросила Розальба.

– Нет, и снегопад все только усложнил: следы быстро заметает. Но перспективы у нас хорошие: площадь не такая большая, и с помощью волонтеров мы всю ее прочешем. – он повернулся к Анне: – Мы их точно найдем, синьора.

– Живыми? – спросила она, прикрыв глаза.

Розальба, Гвидо и карабинер все втроем едва заметно вздрогнули в унисон, как бы отпрянув от вопроса.

– Не говори так. – Гвидо придвинулся поближе.

Анна рванулась назад, скрестила руки на груди:

– Не смей ко мне прикасаться!

Джип на что-то наехал, и она качнулась, потеряла равновесие. Из рации донесся металлический голос:

– Мы на месте.

Карабинер наклонился к водителю, тот ответил:

– Через минуту.

– Через минуту, – повторил карабинер в рацию.

Розальба, пряча лицо от холода, подтянула вверх воротник куртки; виднелись одни глаза, неотступно следившие за Анной. Машина остановилась, они все вышли и двинулись гуськом. Высокие тонкие сосны – против света казалось, что они стоят сплошной стеной, – нависали с двух сторон. Если дети где-то в этих зарослях, их не найти. Снег прекратился, воздух стоял сухой, колючий, луна нависала прямо надо головой. Вертолет в пятидесяти метрах впереди шумно крутил лопастями. Вокруг – человек десять мужчин и четыре женщины из Красного Креста.

Анна какое-то время искала ее глазами, Гвидо же увидел сразу. Ее уложили на спасательные носилки – что-то вроде длинных санок на колесиках. Из-под серебристого покрывала виднелась лишь голова. Анна прибавила шаг, чтобы обогнать Гвидо, но он в своих ботинках убежал вперед. Остановившись перед Марией Соле, он коснулся ее лба. Лицо у нее было одного цвета со снегом. Голова повернута влево, глаза закрыты, губы синие, как у покойника, – но она дышала. Медсестра в узких черных очках сказала:

– Она на минуту очнулась, когда мы поднимали ее, а потом снова потеряла сознание. Дважды открывала глаза.

Гвидо казался воплощением страха:

– Что она сказала?

– Бессмыслицу. У нее ум помутился.

– Про детей не говорила? – спросила Анна.

Розальба втиснулась между ней и Гвидо.

– Мы не смогли ничего разобрать, – вздохнула медсестра. – Какие-то бессвязные слова.

Гвидо так и держал руку на лбу Марии Соле.

– У нее низкая температура, – произнес он.

– Да, тридцать четыре и семь, – подтвердила медсестра. – Надо ехать.

Гвидо, приблизившись к медсестре, пробормотал:

– Она говорила мне, что беременна.

Та кивнула, а Розальба поглядела на Анну. Потом и медсестра, не сдержавшись, стрельнула в ее сторону глазами. Анна ненавидела эти взгляды, эту стоящую за ними мощь женской солидарности, идею, что, мол, этим все объясняется. Она бросилась вперед, схватила Марию Соле за горло, вонзила ногти в кожу. Лицо у той сморщилось в гримасе боли, голова дернулась. Гвидо кинулся на перехват, схватил Анну за запястья, встал между ней и носилками:

– Ты что делаешь? С ума сошла?

Анна подняла руки к голове, словно собиралась рвать на себе волосы, и испустила пронзительный крик, который заглушил вертолет и эхом разнесся по всей долине, как вой дикого зверя. Двое мужчин подхватили носилки и понесли их к вертолету, медсестра пошла за ними.

Гвидо отступил на несколько шагов, примирительным жестом поднял руки. Анна, упав на колени, рыдала как безумная. Розальба стояла рядом. Анна видела, как та в нерешительности качнулась на пятках, потом осторожно наклонилась к ней и выверенным тоном заговорила:

– Анна, послушай меня. Ты должна встать. Я знаю, что ты расстроена, испугана, но нужно держаться. Возвращаемся в машину, едем обратно. Это лучшая отправная точка. Если найдем их, то оттуда…

Анна приблизила к ней лицо – глаза у нее покраснели, голос сел:

– Ты не понимаешь. Я боюсь, что она их убила.

Розальба взяла ее за плечи:

– Анна, давай, поднимайся.

Она полностью сконцентрировалась на Анне, – казалось, вокруг больше никого, кроме них двоих, не существует. Анна, продолжая плакать, замотала головой. Розальба оглянулась, посмотрела на Гвидо. Тот стоял, глядя на север.

– Надо ехать, – сказал он.

– Минуту, – сухо отозвалась она.

Подошел сопровождавший их карабинер.

– Синьора… – начал он.

Анна, услышав его голос, поднялась. Мужчина дрожал от холода.

– Нашли детскую варежку, – объявил он. – На ней красная нашивка с рождественской звездочкой.

– Это Габриеле! – подтвердила Анна.

– Где она лежала? – спросил Гвидо. – Рядом с тем местом, где нашли Марию Соле?

– Нет, в шести километрах от подъемников.

Анна с Розальбой пристально взглянули друг на друга.

– Мы уже близко, – вздохнул карабинер. – Они маленькие, не могли уйти далеко.

От такого заявления у Анны кровь застыла в жилах. Ведь это могло означать все что угодно.

26

Розальба убедила ее поесть, и они заехали в гостиницу в километре от склона. Карабинер тоже пошел с ними. Голос в рации регулярно повторял, что пока ничего не нашли. Навстречу вышла официантка с восточноевропейским акцентом – возможно, из Польши или Румынии. Она провела их в ресторан, где столы уже накрыли для завтрака, горели неоновые лампы, чашки вверх донышком стояли на синтетических салфетках горчичного цвета. Широкие окна выходили на долину. Снегопад прекратился, на горизонте небо начинало светлеть. По лестнице в халате и уггах спустилась хозяйка гостиницы и подошла к Анне:

– Синьора, если вам нужен номер… Наверное, вам захочется немного полежать. Если мы что-то можем для вас сделать, что угодно…

– Спасибо, – прошептала Анна.

– Можно нам чего-нибудь горячего? Чай, сладости? – спросила Розальба и заговорила громче: – Санте, кофе будешь?

– С удовольствием, спасибо, – отозвался карабинер, стоявший в дверях.

Гвидо ушел в уборную, а по возвращении поздоровался с хозяйкой и изобразил одну из своих стандартных улыбок, подходящую к данному случаю.

– Что вам предложить, доктор Бернабеи?

– Что-нибудь несладкое, все равно что. Благодарю, синьора.

– Данута! – позвала та, но никто не ответил. – Простите. – Хозяйка, прихрамывая, ушла в сторону кухни.

Они уселись за столик в углу, у окна. Анна сняла ботинки, положила ноги на батарею.

– Принесешь мне одеяло? – сказала она Розальбе. – Я и куртку хочу просушить.

– Конечно.

Анна глядела ей вслед, размышляя, что эта женщина моментально сделалась ей как родная, давала ей ощущение безопасности, – а она ее даже без шапки еще ни разу не видела. Потом повернулась к Гвидо, который возился с телефоном.

– Тут дискуссия, – пояснил он.

– Что произошло? – спросила она.

Гвидо поднял голову от экрана; лицо удивленное. Снял левую перчатку. Официантка принесла чай, сыр, пирожные, бутылку минеральной воды. Анна отодвинула чашки, чтобы освободить для всего этого место. Вернулась Розальба, принесла одеяло, помогла ей снять куртку.

– Мы с Санте здесь, рассчитывай на нас, – сказала она, накрывая ее одеялом.

Гвидо набросился на сыр. Взял толстый кусок с корочкой, откусил в середине раз, другой, не жуя. Анна поднесла ко рту чашку – кипяток.

– Ты мне противен, – произнесла она, когда горячая жидкость растеклась по желудку. – Рассказывай, что все-таки произошло. – Она смерила его презрительным взглядом.

Гвидо с трудом проглотил то, что было у него во рту, взял салфетку, вытер губы и положил салфетку на колени.

– Она приехала сюда. Я не знаю, откуда она узнала, что мы здесь. Когда Джильола уволила ее, она совсем слетела с тормозов, – ответил он, помолчав несколько секунд, и опустил глаза.

Анна увидела, как Розальба в другом конце зала пьет кофе, по-прежнему не спуская с нее глаз.

– Набросилась на меня как сумасшедшая. Наговорила кучу всего. Сказала, что беременна… – прибавил он.

Анна стиснула кулаки; этого она не знала. Потом холодно произнесла:

– И не в первый раз. Ты ее обрюхатил, когда я ждала Наталию. Взял ее к себе в клинику. Ты все хорошо устроил. Подождал, пока станешь главврачом, и потом ушел от меня. – Она ткнула пальцем в стол.

Гвидо выглядел отстраненным, далеким, говорил в пространство, не обращаясь к ней:

– Я не верю, что она беременна. Она это просто из страха сказала. Поняла, что я больше не хочу быть с ней.

– И почему же ты не захотел остаться с ней?

– Потому что мы с тобой начали с начала. Я вообще не понимаю, что она за человек. – Он повернулся к Анне: – Как насчет истории с твоим отцом? Что, если это его ребенок?

Анна возмущенно отрезала:

– Ты что такое говоришь? С ума сошел?

– Но она трахалась с Аттилио, Анна! Она мне все рассказала!

– Я не могу в это поверить, Гвидо, – ответила она тихо. – Но главное, у меня в голове совсем не укладывается, что ты не подумал о детях.

Гвидо поглядел в окно, потом повернулся и едва слышно произнес:

– Да, ни секунды не думал. Я боялся, что она с собой что-то сделает, это да. А из-за детей не волновался вовсе.

– Ты сам-то себя слышишь? Боялся, что она убьет себя, и отпустил ее!

– Ты и понятия не имеешь, через что я прошел. Я уже который месяц не живу, а… Я весь в этой истории погряз, не могу больше.

– В какой истории? – Рот у нее наполнился слюной, хотелось сплюнуть.

– Обвинения, угрозы – я уже почти два месяца в осаде. – Гвидо, уперся локтями в колени и уставился в пол. – Я вижу, тебе сейчас тяжело понять, в какой ситуации я оказался, но…

– У меня просто слов нет. Ты – чудовище. Лжец, притворщик, змей, но еще и простачок при этом. Дал себя окрутить, ничего не заподозрил.

Гвидо резко сменил тон:

– А знаешь, что мне сказала Мария Соле, когда в первый раз тебя увидела? На праздновании в клинике…

Анна перебила, поправляя его:

– Это было не в первый раз! Она меня преследовала в парке за несколько месяцев до этого.

– Когда она тебя увидела в первый раз, то сказала мне: «У твоей жены роман на стороне… Она на тебя и не глядит. Ты заметил?»

– Серьезно? – Анна равнодушно улыбнулась.

– Думаешь, я идиот? Я уже почти два месяца веду за тобой слежку. Ты трахаешься с этим испанским парнем прямо напротив сада. Ты даже выдала себя перед Габриеле… Ходила на пикник, верно? Ужины ему оплачиваешь… Может, еще и деньги даешь? Его ведь, кстати, жена содержит – так, для справки.

– Ты что несешь?

– Что я несу? А ты сама? Не строй из себя святую невинность. У меня все есть – фотографии, история сообщений. Ты и глазом не моргнула, когда я ушел, и пальцем не пошевелила. Так что ты мне тут морали читаешь?

Анна захлопала глазами. Конечно же, он ее выслеживал, поэтому и телефон проверял! Она сжала кулаки под столом, корчась от ненависти: так бы и набросилась на него.

– Окей, я не идеальна. Не непорочна. Но я, по крайней мере, детей под удар не поставила. Не сочиняла небылицы. Не собиралась жить с кем-то другим. У меня просто любовник – а знаешь почему? Потому что тебя никогда со мной не было!

– Анна, послушай, я понимаю, что сейчас уже тебе трудно в это поверить, и мне тоже. Но для меня это было лишь приключение. Да, она забеременела, и я был в ужасе. Она и слышать не хотела об аборте, и когда потеряла ребенка, я вздохнул с облегчением. Но не смог от нее сам избавиться, а твой отец не желал ее увольнять.

– Ты два года ее трахаешь!

Санте и Розальба обернулись:

– Потише, мать твою!

Анна внезапно встала и рукой смахнула со стола все, что на нем стояло. Две чашки соскользнули и разбились, бутылка воды опрокинулась на Гвидо, который отпрыгнул назад вместе со стулом.

– Хватит, мать твою, хватит! – заорал он.

Розальба, вскочив, в мгновение ока пересекла зал, встала перед тяжело дышавшим Гвидо:

– Так, давайте успокоимся. Сейчас следует только о детях думать. Ссоры нам не нужны.

– Он все переживал, как бы она себя не убила. – Анна нацелила на Гвидо указательный палец: – Хоть бы кусочком мозга сообразил, что она может забрать детей!

– С какой стати мне такое думать? Она всегда хорошо с ними ладила, всегда была к ним добра.

– Она больная женщина, больная! Это она глаза Люсиль оторвала! И я… я…

Розальба взяла ее за плечи, притянула к себе:

– Анна, успокойся. Успокойся.

– А я ничего не замечала. Ничего. – Анна теперь обращалась только к Розальбе: – Куда я только смотрела?

Подошел Санте, протянул ей салфетку. Лицо у нее все было мокрое.

– Пойдемте, синьора.

– Куда? – спросила Анна, все еще со слезами на глазах.

– Обратно на отправную точку. Нужно опознать варежку.

– Давайте, идем. – Розальба подала Анне куртку, и они все вместе вышли из ресторана. Хозяйка появилась за стойкой регистрации. Розальба приветственно подняла руку:

– Огромное спасибо, Паола.

– Удачи вам, от всего сердца. – Женщина, прижимая к груди платочек, скользнула взглядом по Анне.

Холод на улице как будто сделался еще резче. Небо посветлело, облик горы изменился: не просто черный треугольник, а живая местность – снег, лес, скалы. Они сели в машину и через несколько минут подъехали к ограждениям. Народу стояло уже меньше, многие укрылись в автомобилях. Появились две машины скорой помощи. У Анны ноги стали ватными, Розальба сказала:

– Я здесь, если что.

Завидев их, двое крупных мужчин в темных куртках со светоотражающей полосой подошли с варежкой. Гвидо промолчал, Анна кивнула:

– Да, это варежка Габриеле.

– Мы еще вот это нашли, – прибавил тот, что повыше.

Белая пластиковая пуговица. Ничем не примечательная. Анна пожала плечами, у нее по щекам, замерзая на ходу, покатились слезы. Гвидо положил ей на плечо руку. Возражать не было сил. Они стояли рядом в тени громады, превратившей их детей в своих узников.

Вставало солнце, подсвечивая снег. Белый погребальный покров.

Из дальней скорой, на ходу разговаривая по рации, вышел кудрявый санитар в оранжевом и, убыстряя шаг, направился к ним.

– У меня тут на линии врач, который занимается синьорой… Есть новости.

Розальба взяла рацию.

– Как его зовут? – спросила она парня.

– Доктор Ансельми, – ответил тот.

Розальба нажала боковую кнопку:

– Доктор Ансельми, это Розальба Аймоне, горноспасательное отделение. У меня тут супруги Бернабеи. Вы меня слышите?

– Да, связь прекрасная.

– Отлично. Тогда прошу, говорите.

– У женщины путается сознание. Рассказ обрывочный. Говорит, что она с согласия доктора Бернабеи повела детей на прогулку.

Глаза у Анны расширились. Гвидо, глядя в землю, отрицательно покачал головой.

– Потом, как она утверждает, ей пришлось пойти вбок по склону за старшей девочкой, которую вынесло на санках за пределы трассы.

– Наталия не старшая, а младшая! – поспешно вмешалась Анна.

– Ш-ш-ш. – Розальба поднесла указательный палец к губам. – Продолжайте, доктор, я слушаю.

– Она потеряла ориентацию, попыталась везти детей на санках, но веревка оборвалась, и они пошли пешком.

Рация затрещала. Розальба дважды нажала боковую кнопку.

– Она не может точно сказать, ни сколько времени прошло, – продолжал врач, – ни где примерно это было. Утверждает, что они спускались через небольшую рощу и вышли из нее. И что еще примерно через час, когда уже стемнело, она решила двигаться дальше одна. Дети не могли больше идти, и она оставила их где-то у валуна.

– У валуна? – переспросила Розальба.

– Да, у валуна, у какого-то очень приметного камня. Она сказала им не сходить с места, обняться и ждать ее возвращения. Потом пошла на видневшиеся вдали огни поселка, что заняло у нее вроде бы полчаса, но в этом месте она постоянно путается. Дальше, по ее словам, она упала и, возможно, отключилась на какое-то время. Ей удалось подняться и пройти еще немного, и больше она ничего не помнит.

– Что она видела по дороге? С трассы она сошла влево или вправо? Еще какая-нибудь растительность ей попадалась? Шла все время по снегу? Что она говорила?

– Про все про это ничего. Она была в шоковом состоянии. Мы дали ей успокоительное, жаропонижающее и обезболивающее. У нее трещина в ребре. Давление высокое. Мы держим ее в тепле. Нужно подождать, пока получится более связный и адекватный разговор.

Розальба встретилась глазами с Анной и Гвидо. Гвидо протянул руку, и она передала ему рацию.

– Доктор Ансельми, добрый вечер, это доктор Бернабеи.

– Здравствуйте, доктор.

– Как вы думаете, я могу поговорить с синьорой?

– Не сейчас. Я хочу, чтобы она сначала успокоилась. У нее нижнее давление сто десять.

Гвидо глянул на Анну, потом на Розальбу. Снова нажал кнопку и заговорил:

– Вам сказали, что она в положении? Что известно о состоянии ребенка?

– Доктор, мы делали узи.

– Ритм сердца нормальный?

– Она не беременна.

– Она потеряла ребенка? – Его глаза расширились, перехватили взгляд Анны.

– Нет-нет, никакого ребенка, эндометрий в порядке, овуляция.

– Но доктор…

– Синьор Бернабеи, я покажу вам результат, когда вы приедете. Синьора не беременна, абсолютно точно.

Гвидо отпустил кнопку. Розальба забрала у него рацию, отошла в сторону. Он посмотрел на жену, пытаясь поймать ее взгляд, но Анна, не обращая на него внимания, блуждала глазами по линии гор. Ее тело дернулась, будто она собиралась резко повернуться, но потом снова застыло в прежней позе.

– Я знал, – произнес Гвидо с детским выражением лица.

Анна, оставив его, направилась к Розальбе, которая вместе с Санте и другими мужчинами-волонтерами изучала карту местности. Уже рассвело.

– Есть две основные каменистые зоны, – пояснила Розальба. – Предположительно, та, что нам нужна, – вот здесь. – Она ткнула пальцем в карту. – Перед ней как раз лесок, и она ближе к подъемникам. Сколько могли пройти такие малыши?

– Она врет, – вздохнула Анна. – Пытается пустить нас по ложному следу.

– Мы должны попробовать, – отозвалась Розальба.

Передав карту Санте, она взяла Анну под руку и потянула к машине. Гвидо, свесив руки по бокам, не двигался с места. Четверо волонтеров отбыли на снегоходах.

– Я знаю, чего ты боишься. Но не могла она их убить. – Розальба быстро моргнула два раза.

– Почему не могла?

– Она бы не сочинила тогда столько подробностей. Она хитра, намного хитрее, чем можно подумать.

– Она мне угрожала.

– Она говорила, что причинит вред детям?

– Нет, – вздохнула Анна.

– Она их не тронула.

– Она ведь мне позвонила, Розальба.

– Я уверена, что все, что ты мне рассказала, соответствует действительности, но не забывай, что это твоя версия.

– То есть?

– Ее слово против твоего. И против слов твоего мужа. Как ты слышала, она утверждает, что повела детей на прогулку с его ведома.

– Не может этого быть, и это единственное, в чем я действительно уверена.

Розальба вздохнула:

– Она сообразительна и прекрасно знает, как представить дело. Говорит, будто повела их на прогулку с согласия Гвидо. Она их не тронула, но потеряла. И пошла за помощью, понимаешь? В ее версии есть логика.

– Но это неправда! – заплакала Анна.

– Конечно, неправда. Но наличие этой версии указывает на то, что она их пальцем не тронула.

Анна помотала головой. Розальба достала из кармана шоколадку, разорвала обертку, помогая себе зубами, и поднесла Анне к губам. Та приоткрыла рот; шоколадка была каменная.

– Ты должна верить.

– Уже больше шестнадцати часов прошло.

– У детей температура тела выше, чем у взрослых.

– Снег всю ночь валил.

– Послушай меня, я выросла в горах, и о холоде мне известно все. Я знаю, какова сопротивляемость человеческого тела и какой у него потенциал. Умереть не так просто. – Розальба, улыбнувшись, вернулась к Санте.

Анна заметила, что вертолет тоже исчез. Последний раз она видела его из гостиницы. Летал он, лишь пока было темно.

Ей давно уже хотелось в туалет, она не могла больше терпеть. Капля мочи просочилась в трусы, стало горячо. Она заспешила к туалету. По дороге увидела, как Розальба возбужденно разговаривает с только что прибывшими карабинерами. Перед кабинкой стояли двое. Женщина лет шестидесяти спросила:

– Вы мама деток?

– Да.

– Проходите, синьора, вперед. Когда освободится, конечно.

– Спасибо, – ответила Анна, прикрывая нос шарфом.

– Не в первый раз тут теряются, знаете ли, – продолжала женщина. Через весь лоб у нее шла горизонтальная морщина, глубокая и потемневшая. – Гора небольшая, но трассы не обозначены как следует. Вам бы пожаловаться куда надо. Не знаю, где этим занимаются. – Она глухо кашлянула.

Анна кивнула в ответ.

– Восьмилетняя девочка в две тысячи десятом. Бедняжка. – Женщина поднесла ко рту платок, вытерла губы. – Простите, мне не следовало этого говорить. Я уверена, что их найдут целыми и невредимыми, ваших деток.

– А вы-то что здесь делаете? – перешла в наступление Анна. Она не могла поверить, что ей такое осмелились сказать. От бушевавшей внутри ярости она готова была броситься на стену.

– У меня смена на фуникулере.

Дверь туалета распахнулась, и Анна поспешила внутрь. Вонь стояла невыносимая; посеревший снег словно бы впитал в себя весь смрад. Она сходила в туалет, и к горлу подступила тошнота. На выходе женщина улыбнулась ей.

Анна ощутила какую-то нечеловеческую ненависть, которая словно бы вытекала из многократно усилившейся тревоги. По принципу матрешки: за каждым новым страхом скрывается еще один, более грозный.

Она огляделась вокруг. Казалось, что-то происходит: никто больше не стоял на месте. Карабинеры, полицейские, волонтеры – все пришли в движение, разминая ноги и разгоняя холод. Рации потрескивали, слова – быстрые, четкие – разносились вверх и вниз по горе. Анна подошла к машине, распахнула дверцу. Гвидо сидел с краю, упершись локтями в колени, свесив голову, и безостановочно плакал. Тело сотрясалось в рыданиях, ступни судорожно бились об пол. Никогда еще она не видела его в таком состоянии. Весь съежился, скрючился. Лепетал что-то неразборчиво, будто потявкивал.

– Эй, дыши давай, – сказала она.

Вдруг разом послышались сирены скорой помощи. Анна выглянула и увидела, что мигалки тоже включены, все было залито светом и звуком. Она поискала взглядом Розальбу: та бежала к ней, рация болталась на весу, шапку она сняла, волосы были очень короткие, и Анна увидела совершенно другой образ. Розальба, прежде чем заговорить, поднесла руку к груди, дыхание у нее сбилось.

– Их нашли, – сказала она нейтральным тоном.

Анна вскинула глаза на гору. Солнце стояло высоко. Прекрасный день. Умереть не так просто.

27

Розальба сообщила, что они поднимутся туда на ратраке. Дети в девяти километрах, в небольшом лесочке; нужно спешить. Они пошли к военному грузовику. За рулем, придерживая рукой длинный подрагивающий переключатель передач, сидел мужчина в голубой пластиковой каске, с огрубевшей от мороза кожей. Он не поздоровался и молча ждал, когда закроется дверца.

Они тронулись, взметнув комья снега. Анна, подпрыгивая на сиденье, схватилась за ручку двери. Кончики пальцев онемели, шея нестерпимо болела, согнуть ее было невозможно. Гвидо вместе с водителем смотрел прямо вперед. Два зорких сокола. Солнце поднялось высоко, заливая девственные снежные просторы. Машина шла легко, казалось, они едут по свадебному торту. Ум сыграл с ней злую шутку: она было подумала, как хорошо найти их при свете дня, – и тут же вспомнила ночную темноту и густые непроглядные заросли, едва обозначившиеся в свете занимающегося дня. Зеленый могильник на длинных стволах. Анна смотрела, как по склону змейкой, друг за другом, поднимаются снегоходы. Вверху слева показался лес – высокий, неприступный, окруженный снежными завалами. Анна повернулась к Гвидо, и он попытался глазами приободрить ее, но она отвела взгляд.

– Приехали, – объявил водитель, останавливая машину на подъеме, после чего открыл дверь и выскользнул наружу.

Гвидо сделал то же и приземлился в снег, утонув в нем по колено. Розальба вместе с Санте и волонтерами уже добралась до края леса. В сотне метров снижался маленький юркий вертолет Красного Креста. Тишину гор разорвал разноголосый хор – шум лопастей, крики, непрерывный лай двух водолазов, которых держал на поводке офицер. Словно целая армия выстроилась на склоне горы. Анна до ужаса боялась собак и при виде водолазов прошептала:

– Боже, не надо собак.

– Без них никак, они как раз и найдут детей, – отозвался Гвидо.

Анне казалось, что снег пожирает ее. Холод уже так глубоко вгрызся в них, что без движения можно было замерзнуть насмерть. Собаки улеглись у ног офицера: одна была черная, с длинной блестящей шерстью, другая рыжая. Они обнюхивали снег, зарывались в него носом, словно там, на глубине, могли найти подсказку.

Гвидо снова предложил ей руку, и на этот раз Анна уцепилась за нее.

– Пойдем скорей, Анна.

Держался он по-прежнему уверенно, но глаза были потухшие. Тот же оттенок во взгляде, что и у Габриеле в последние месяцы. Та же печаль, с которой сын провожал ее глазами утром в садике. Анна вспомнила, как убеждала его перед поездкой в горы: «Дорогой, тебе будет очень весело». Она просто извела его этой фразой – лишь бы избавиться от него и сбежать к Хавьеру. Вся эта невинная ложь, которой она его пичкала, вся эта паутина вранья стала основой такого стиля воспитания, когда дети вынуждены молчать, будто бы вовсе не существуют. Ни разу она не задумалась, глядя в его переполненные меланхолией глаза, ни разу не побеспокоилась о его желаниях и предпочтениях. Она была невнимательна. Она постоянно – сейчас это виделось очень четко – избегала своих детей в течение дня, словно тяготилась их присутствием, и потом вечером как бы ставила галочку: лежат в кроватках, целые и невредимые, спят, молчат и ничего не просят.

– Анна, давай!

Она сделала шаг вперед. Гвидо потащил ее навстречу Розальбе, которая шла без перчаток, переводя дух.

– Они нашли Наталию, везут сюда. Габриеле пока не видно.

– Ты говорила, что определили местоположение обоих.

На лице Розальбы промелькнула улыбка:

– Да, они так сказали, но очевидно, что…

– Что? – настаивала Анна.

– Теперь и его найдут, – вмешался Гвидо, придерживая ее за руку.

Анна резко выдернула руку, освободившись от мужа:

– Теперь – это когда?

Черный водолаз, уткнувшись носом в землю, двинулся в ее сторону и, заложив вираж, встал ей лапами на ботинки. Язык свисал из пасти, точно тропический фрукт. Анна не смела и пальцем пошевелить; вот оно, возмездие: искать сына при помощи пугающего ее до смерти существа. Черного дьявола с огненными глазами.

– Дай ему понюхать варежку, – сказала Розальба.

Анна стояла, слегка подняв руки, как бы сдаваясь, а пес сидел и терпеливо ждал. Розальба протянула раскрытую ладонь, но Анна, вынув из кармана варежку, просто выпустила ее из рук, под ноги собаке. Мокрый, точно губка, нос уткнулся в варежку, и Анна зажмурилась. Слушая дыхание водолаза, она сжала челюсти; казалось, ее сейчас сожрут. Собака подняла морду, потом снова опустила и натянула поводок – в сторону леса.

– Я пошла, – сказала Розальба.

– Я с тобой, – отозвалась Анна.

– Они везут Наталию, и, возможно, тебе лучше ждать здесь.

– Я иду с тобой, – твердо повторила Анна. Она должна отправиться к сыну: из них двоих он слабое звено. Он грустный, он бессловесный, он потерянный. – А Гвидо подождет Наталию. – Она скользнула по мужу глазами, и тот кивнул. Весь этот груз ошибок, вины, ответственности расширил ее поле действия, и теперь у нее было больше прав.

– Хорошо, – объявила Розальба. – Пошли.

С ними двинулось двое мужчин, один из которых вел на поводке черного водолаза. Шапка, подшлемник, защитные очки: безличная шагающая фигура. Другая группа, с рыжим водолазом, направилась в противоположную сторону. Розальба вручила Анне снегоступы; у нее, как и у мужчин, вокруг талии была затянута веревка с карабином. Все следовали за водолазом, который шел медленно, но уверенно.

Снег хрустел под ногами – трещали мелкие льдинки, сверкавшие под белым утренним солнцем. Когда они углубились в лес, стало темнее: свет зависал в десяти метрах над землей, словно бы не имея сил пройти через густые кроны. Сухие, узловатые ветви, невероятно крутой спуск. Анна представила, как Мария Соле тащит сюда детей, как оставляет их в этом лабиринте, где только и остается, что умереть. Вспомнила, как та запечатлела поцелуй на губах ее дочери.

Розальба, вдавливая снегоступы в землю, продвигалась вперед. Под свежевыпавшим снегом скрывались валуны и трещины. Они проворно прошли метров пятьдесят, потом собака дважды, взвизгнув, оступилась, поднялась снова, после чего повернула назад, огибая особенно крутой участок. И в конце концов ткнув носом под большой камень, залаяла, загребая снег передними лапами. Розальба, упершись снегоступами в землю, взглянула на Анну:

– Нужно копать.

Копать?

У Анны подогнулись ноги, и она опустилась на колени рядом с лизавшей снег собакой. Пахло мокрой псиной. Анна погрузила руки в снег. Не было сил даже плакать. Розальба тронула ее за руку:

– Анна, подвинься.

Мужчина в подшлемнике достал из рюкзака небольшие лопатки с широким закругленным полотном и раздал остальным. Опустившись на колени, они начала разгребать снег. Розальба потянула Анну вверх:

– Иди сюда.

– Куда?

Взяв ее за плечи, Розальба развернула ее лицом к горе и спиной к долине.

– Смотри! – сказала она усталым голосом.

– На что?

Анна видела лишь ее вытянутую руку. Глаза у нее были полны слез. Наверное, это просто нелепая попытка отвлечь ее, не дать увидеть тело сына. Как детям говорят: «Смотри, вон птичка»! Когда не хотят, чтобы они плакали. Ложь – это выход.

Так они и стояли, не оборачиваясь. Потом ожила рация, заговорила голосом Санте:

– Прием?

– Слышу тебя, – ответила Розальба, не выпуская из поля зрения Анну, которая дрожала мелкой дрожью.

– У нас хорошие новости. С девочкой все в порядке!

Анна неотрывно глядела на вершину горы. Кишечник скрутило, боль распространилась по телу, ноги стали ватными, и она покрылась холодным потом.

Неожиданно раздался голос Гвидо:

– Любимая, она в целости и сохранности. Возможно, сломана лодыжка, но с ней все в порядке, в порядке! Хочешь с ней поговорить?

Любимая.

Анна кивнула. К горлу подступили слезы. Было слышно, как за спиной трудятся спасатели, с шуршанием погружая в снег лопатки, как пыхтит собака, отдуваясь после напряженной работы. Казалось, она дышит Анне прямо в сердце. Спазм прошел, и снова стало холодно.

– Мама…

Тихий, усталый, но ясный голосок пронзил ее, точно пуля. Анна выхватила у Розальбы рацию с такой решительностью, которой раньше за собой не знала.

– Солнышко, я здесь. Я тут. С возвращением, милая моя, я уже еду к тебе!

– Мама… – повторила девочка. Теперь и она тоже плакала. Ничего, кроме слова «мама», она сказать не могла, не умела. Она потом не вспомнит. Анна же не помнила – знала лишь, что у нее на сердце шрам.

– Нати, все хорошо, девочка моя. Как же я хочу обнять тебя, зацеловать. Как я без тебя скучала!

– Мама, мама…

Розальба провела запястьем по глазам. Впервые казалось, что она не знает, как себя вести. В ее взгляде читалась растерянность. Она отвернулась, чтобы скрыть волнение.

– Ее доставят вниз вертолетом, – произнес Гвидо. – Она вся заледенела. А у вас там что?

– Пока ничего, – коротко ответила Розальба. – Продолжаем.

– Хорошо, хорошо, – отозвался Гвидо.

Анна представила, как он прижимает к себе дочь. В его голосе слышался энтузиазм и оживление, но сейчас этот позитив, с которым он воспринимал все происходящее, вызывал у нее только ненависть. Она здесь, в лесу, прежде всего подумала вот о чем: если Габриеле умер, она должна жить. Ради Наталии. Обернувшись назад, она увидела, как собака нюхает снег рядом с мужчиной в подшлемнике, а тот, стоя на коленях, пытается отстранить ее. Мужчина приподнялся, с силой подвинул собаку плечом подальше в сторону и опустился на корточки. Из-под снега показался красный сапожок-луноход размером с ладонь. Сапожок Габриеле. Анна рванулась к нему, но Розальба придержала ее за плечи. Мужчина поглядел в ее сторону. Собака снова залаяла, мотая головой, потом с молниеносной быстротой, опередив мужчину, схватила зубами сапожок, и тот неожиданно для всех легко вылетел из сугроба – пустой и промокший. Габриеле не было. Собака приготовилась идти дальше, но мужчины продолжили копать, желая убедиться, что больше в сугробе ничего нет.

– Его тут нет.

– Да… – Анна тем не менее не сомневалась, что сын здесь. Она верила в свою материнскую интуитицию.

– Давайте, пошли дальше, – настаивала Розальба. К ней вернулось то бесстрастное выражение лица, с которым она встретила Анну вчера вечером, двенадцать часов назад. Когда ее решимость была еще девственно чистой.

Собаку спустили с поводка, и она проворно побежала вниз по обрыву с сапожком в зубах. Остальные, опираясь на палки, пошли по ее следам. На этот раз собака стояла на утесе, ожидая их. Хвост висел неподвижно. Анна с опущенной головой обессилено плелась за Розальбой; подняв глаза, увидела пробивающийся сквозь кроны деревьев свет. Было уже позднее утро. Она подумала о том, что сын без обуви, прислушалась: в голове прозвенел голосок Наталии. Резко остановившись, она заорала:

– Габри-и-и!

Все обернулись.

– Габри-и-и! – закричала она вновь со всей силы на фоне собачьего лая. Их вопли, слившись вместе, понеслись по воздуху и разлетелись по долине, отражаясь от склонов горы.

Они застыли в ожидании какого-то отклика, но ничего не услышали. Только звуки леса: прошуршал осыпавшийся снег, вдалеке хлестко захлопала крыльями птица. Снова двинулись, подошли к собаке, которая теперь виляла хвостом. Ничего нового вокруг: лишь деревья, снег и участки угольно-черной земли. Собака побежала вниз быстрее, не отрывая носа от земли. Совсем не глядя вперед. Она прочертила три дуги, остановилась, рванулась вперед и вдруг исчезла. Сорвалась. Послышался глухой звук падения – и все замолкло.

– Черт! – прошипел мужчина в подшлемнике.

Они молча переглянулись и осторожно пошли вперед, прощупывая палками снег перед собой. Добравшись до места, где исчезла собака, заглянули вниз. Глазам открылась широкая, но невероятно глубокая расселина. Собака с распахнутой пастью неподвижно лежала на боку. Спасатель сорвал очки, бросил на землю, оттянул с подбородка подшлемник. Молодой парень, маленький нос правильной формы, легкая пепельного оттенка щетина, плотная фигура. Похож на Джеймса Спейдера.

– Грета! – крикнул он, широко распахнув голубые глаза.

Анне до сих пор и в голову не приходило, что водолаз может быть девочкой.

– Я ее там не оставлю, – заявил парень, мотая головой.

– Она мертва, – сказала Розальба безо всякого выражения, с бесстрастным лицом.

– Я ее не оставлю!

– Тут в лесу ребенок погибает.

Парень все мотал головой. Розальба потянула его за руку:

– Мы потом ее заберем.

– Нет!

Умереть не так просто.

На секунду Анна увидела в нем его собаку. Те же глаза с опущенными уголками, круглые, добрые. Он – тоже ищейка.

– Алессандро, мы на работе. Напоминаю тебе, что…

– Я отсюда не двинусь. Ступайте дальше без меня.

Он стоял, прижав руки к бокам, стиснув кулаки, и глядел вниз. Анна тронула Розальбу за руку:

– Оставьте его.

– Нет смысла здесь стоять, нам нужно идти, искать. Тем более что хрен ее оттуда достанешь.

Анна смотрела на собаку, распростертую на дне. Обездвиженный силуэт, ускользающая жизнь. Неумолимость смерти. В одно мгновение все теряет смысл.

– Все, давайте, вперед, тронулись, – утомленно заговорила Розальба, выбрасывая слова на воздух. Анна ткнула палками в землю и начала спускаться, но без прежней аккуратности, теперь она едва на них опиралась. Хотелось бежать и скорей уже все закончить.

– Анна! – крикнула Розальба.

Анна неслась вперед, скользила по снегу, не чувствуя холода. Требовалось столько усилий, что ей сразу стало жарко. После очередного окрика Розальбы она упала, не переставая думать о Габриеле, о его разутой ноге, о том, что восемнадцать часов в таких условиях – это для кого угодно было бы слишком много.

Умереть не так просто.

Розальба догнала ее, помогла встать. Она была одна. Обе молча переводили дух, оглядываясь по сторонам. Справа внизу, на границе леса, начинался свежий снег и солнце.

– Я иду туда, – сказала Анна и зашагала дальше. – Габри! – кричала она. – Габри! – Ее шатало от этих криков, таяли те немногие силы, которые еще в ней оставались.

Она шла на солнечный свет и на подходе к краю леса увидела тело сына. Увидела его бок, откинутую назад голову, распростертые руки и ноги, единственный сапожок. Пошла к нему в полном отчаянии, уже ни на что не надеясь. Не доходя двух метров, обернулась на Розальбу – на далекую фигурку выше по склону, – и широко махнула рукой. Та махнула в ответ. Анна снова двинулась к Габриеле, пытаясь уловить какое-то шевеление в теле, дыхание. Увидела, что грудная клетка двигается, и первым делом взяла его ногу, сняла носок и принялась растирать ступню. Пальцы на ней почернели. Анна инстинктивно расстегнула куртку, сунула ступню себе под свитер, на живот – в самое теплое место на теле. Словно сталактит вырос из ее пупка. Она взяла голову сына – дыхание медленное, слабое, но стабильное. Подула ему на шею, поцеловала щеки, лоб, прижала к себе, зашептала на ухо:

– Милый, я здесь, прости меня, открой глаза.

Рот сына безвольно приоткрылся. Тело было неуправляемое, обмякшее, но живое. Пока еще живое.

– Габри, я здесь, слышишь, это я… Слышишь? Открой глаза, открой глаза.

Анна увидела, как бежит вниз Розальба, спускаясь по склону напролом. Анна приложила губы ко рту сына, снова подула на замерзшее лицо, шею, уши. Ощупала все тело – руки, грудь, бока, – словно пытаясь зажечь в нем огонь. Ступня Габриеле так и лежала у нее на животе. Анна легонько сжала его личико, потерлась носом о его нос. Слезы заливали ей лицо, изо рта капала слюна. Снова и снова повторяла она в его левое ухо – отчаянно, нежно, бережно:

– Габри, умоляю тебя, открой глаза!

И он послушал ее. Открыл глаза.

Ясный, прозрачный свет, свежий воздух. Семь сорок пять утра. Анна твердо держит руль, Наталия сидит впереди, Габри сзади крепко обхватывает ее за талию. Любимое времяпрепровождение: утренняя поездка на велосипеде через центр этого маленького термального курорта размером с деревеньку. Пустая набережная – ни машин, ни смога. Чуть в отдалении море с шуршанием облизывает приглаженный песок. Тут и там – маленькие оборудованные пляжи: белый с синим, белый с голубым, белый с бирюзовым. Люди улыбаются, провожая глазами эту молодую женщину, которая в свете занимающегося утра уже везет куда-то детей на блестящем велосипеде. Здесь о них никто не сплетничает. Не перешептывается, глядя им вслед, не высказывает никаких предположений.

Анна остановилась на велопарковке. Спустила на землю Наталию, взяла на руки Габриеле, прижала его к бедру. Они поднялись на три ступеньки, прошли через вращающиеся двери. Внутри было тепло, пахло цитрусовым освежителем.

– Здравствуйте, Анна.

Навстречу им, как всегда по утрам, вышла Флавия. Лет около тридцати, широкие густые брови, пепельные волосы собраны в высокий конский хвост. Все вместе они зашли в раздевалку, которая в этот час еще пустовала. Наталия ходила за матерью хвостом и отпускала ее, лишь когда та занималась Габриеле.

– Габри, сегодня у нас бассейн. Здорово, да? – улыбнулась Флавия.

– М-м-м…

Девушка сняла с его левой ноги кроссовку, взяла за лодыжку и начала массировать ступню рядом с тем местом, где отсутствовало два крайних пальца, которые она называла «мизинчик» и «безымянный». Анна так никогда не говорила; раньше она вообще была уверена, что пальцы ноги называются просто по номерам – четвертый, пятый.

Наталия разглядывала ступню брата с бесстрастным выражением лица, отсутствие пальцев как будто совсем не пугало ее. Даже в самом начале, когда все было еще опухшее, в сетке посеревших сосудов до самой плюсны, она, глядя на это, явно не испытывала страха.

Флавия помассировала самый край, до красноты. Габриеле сидел, отвернув голову, глядя в сторону душевых. Он на свою ступню не смотрел никогда.

– Сегодня ночью чесалось?

– Нет.

– Мы делали примочки из горячих полотенец перед сном, – сказала Анна.

– Хорошо, очень хорошо, – закивала Флавия, выскальзывая из фланелевого халата – своей рабочей униформы.

Наталия заулыбалась. Физиотерапевт ей нравилась, что было видно по глазам, и она часами могла молча наблюдать, как та занимается с ее братом. Иногда она брала свою ступню и, копируя Флавию, массировала ее, продвигаясь от центра к пальцам, которые потом пересчитывала. Не вслух, про себя. Раз, два, три, четыре, пять. И потом вопросительно смотрела на мать, изумляясь: у нее по-прежнему пять пальцев, как так?

Флавия прикатила кресло на колесиках, и Анна помогла сыну забраться в него. Гуськом они прошли к бассейну. Первую дорожку уже заняли – группа пожилых женщин занималась легкой гимнастикой. Четкие движения, стимулирующие кровообращение и укрепляющие мышцы. Габриеле в этом реабилитационном центре был единственным ребенком, и его старались не сталкивать с тяжелыми пациентами. Женщин было четыре, одна в зеленой шапочке с оранжевыми маргаритками, остальные в черных купальниках с олимпийской символикой. Они плавали брассом, не погружая лицо в воду и рассекая ее неспешными, но элегантными движениями, держась в полуметре друг от друга. Был там еще мужчина, на другой дорожке: лет девяноста и такой худой, что походил на деревянную статуэтку. Белая шапочка, лицо – обтянутые кожей кости. Он не плыл, а сидел на надувном круге на его правом бедре виднелся длинный толстый шрам, рельефный, как рыбий скелет. Потихоньку и он продвигался вперед.

Температура воды была двадцать шесть градусов. Цвет – кристально-голубой, практически прозрачный. Как объяснила Флавия – чтобы лучше видеть занимающихся. Анна сняла с Габриеле халат, помогла сесть на бортик. Темноволосый парень в черных плавках из ацетатного шелка быстрым шагом подошел к бассейну. Квадрицепсы как у гладиатора, плечи широченные, мускулы из стали. Поравнявшись со старичком, он подобрал гимнастические мячи и посоветовал:

– Джованни, не спеши!

Тот даже головы не поднял. Продолжал грести по-прежнему педантично и сосредоточенно.

Габриеле, держась за бортик, соскользнул в воду. Его маленькие ручки за считанные месяцы сделались невероятно сильными.

– Габри, справишься?

– Да, мама.

Он теперь каждый раз прибавлял слово «мама», когда говорил с ней. «Нет, мама». «Я проголодался, мама». «Подожди, мама». Не только руки у него окрепли: речь тоже обогатилась, пополнилась новыми словами, которые даже странно было слышать от ребенка его возраста.

Слово «мама», прибавляемое к каждому утверждению, вопросу, просьбе, требованию, означало стремление как-то обозначить присутствие матери. Так объяснила психотерапевт, которая с ним занималась. «Он хочет чувствовать, что вы здесь», – подчеркнула она.

Наталия, продолжая жить в мире без слов, хотела просто находиться рядом с матерью; Габриеле же без конца доказывал сам себе, что мама здесь. И отец тоже.

Гвидо… Самый щекотливый момент во всем этом. «Вы должны стараться по максимуму избегать агрессии, – сказала психотерапевт на первом сеансе. – Никогда не говорить плохо об отце, регулярно ходить на встречи, держать себя в руках. Пройти реабилитацию – идея очень удачная: она объясняет отсутствие Гвидо и дает вам время. Но вы должны быть очень внимательны, чтобы не дискредитировать образ отца». От этой женщины с внушительной фигурой веяло каким-то старинным благородством. Жемчуг в ушах, водолазка со стойкой, юбка по колено – она напоминала преподавательницу из лицея, где училась Анна. Говорила настойчиво-утвердительно, глядя Анне прямо в глаза, а когда та отводила взгляд, барабанила кончиками длинных ногтей по столу, привлекая ее внимание: «Вы следите, Анна?»

Приговор в отношении клиники был следующий. Первое – три года условно и штраф в сто двадцать тысяч евро для Гвидо. Далее – пять лет для Марии Соле. Оба обвинялись в мошенничестве по делу о протезах. Вина Марии Соле усугублялась историей со страховками: она годами брала взятки и обманывала клиентов. Началось все в одной маленькой стандартной клинике на севере страны. А теперь Мария Соле отбывала наказание в лечебном учреждении. Два процесса в итоге пересеклись: один по делу о мошенничестве, другой – о похищении малолетних и неоказании помощи.

– Анна, о чем вы задумались?

– О том, что говорил защитник Марии Соле.

– Да, нельзя не принять во внимание тот факт, что в ее случае имела место череда травмирующих событий. Аборт по показаниям, отношения с Аттилио Мартани и Гвидо Бернабеи, увольнение… Очевидна также неспособность контролировать свое эмоциональное состояние. Кроме того, психолог, наблюдавший ее в две тысячи четырнадцатом – две тысячи пятнадцатом, заявил, что она страдала от тяжелой формы пищевого расстройства и резких перепадов настроения. Короткие периоды мании величия сменялись у нее долгой депрессией. Психиатрическая экспертиза признала ее неспособной понимать значение своих действий и решений.

Однако Анна была уверена в другом. Когда Мария Соле звонила ей, то прекрасно знала, что делает. Никто не разубедит ее в том, что эта женщина решила похитить и убить ее детей, находясь в абсолютно здравом уме.

– Совершенно нелепо, что одну и ту же женщину обвиняют по делу о мошенничестве, дают ей срок, и в то же время признают неадекватной по делу о похищении детей.

– Анна, мы ведь с вами это уже обсуждали. Нам сейчас нужно заботиться лишь о благе ваших детей. И о вашем. Что касается Мели и вашего мужа, то они расплачиваются за содеянное. На то и существует правосудие. Давайте договоримся: все это уже в прошлом. А мы должны сосредоточиться на настоящем. Очень важно, чтобы вы поняли еще одну вещь: потеря пальцев имеет очень глубокий символичный смысл. Нельзя позволить, чтобы Габриеле думал, будто вместе с частью стопы лишился также и отца. Иначе все может плохо кончиться: он станет себя обвинять. Будем работать над тем, чтобы он осознал случившееся правильно, без вреда для себя. Трансформируем этот неприятный опыт в шанс родиться заново. Здесь, кстати, шанс и для вас, Анна.

– Прошу прощения, что я снова о том же, но вы же понимаете: женщина, у которой хватило хитрости и ловкости организовать такое мошенничество, не может быть…

– Анна, а не вы ли мне рассказывали, что в начале ваших отношений с Хавьером вы действовали из двух противоположных побуждений: с одной стороны, хотели остаться с семьей, а с другой… Как вы тогда выразились? Раствориться, затеряться, забыть всех и вся? Различные настроения вполне могут сосуществовать в одной личности.

– Не надо приравнивать мои чувства к этим!

– Нет, конечно, приравнивать не надо. Я лишь хочу подвести вас к мысли, что противоречия существуют. Так же как и ошибки, противоречивые стремления, необоснованные страхи. Вы то сваливаетесь в самобичевание, так как полагаете, что не были достаточно внимательны, то бросаетесь с обвинениями на Мели. Кажется, внутри вас сидит потребность в непрерывном поиске вины. Она, как мяч, который вы перебрасываете с одной половины поля на другую. И это создает вечный хаос.

– Да, это правда. Я ненавижу себя, потому что, если бы я не была так слепа, ничего подобного бы не случилось.

– Я полагаю, что вы чересчур стремительно перешли от роли дочери к роли матери. История с Хавьером повернула вас лицом к той части вашей сущности, которая до этого дремала. И вы лишь последовали за ней.

– В ущерб своим детям.

– Кроме того, нельзя забывать, что в данной ситуации еще и смерть вашего отца сработала подобно детонатору.

– Мой отец… – начала Анна и замолчала.

– Что?

– Я и на него злюсь, хотя мне его очень не хватает.

– Вот именно. Видите, что получается? Противоположные чувства – и они сосуществуют. Жизнь не черная и не белая. Люди не хороши и не плохи. Чувства всегда смешанные, они несовершенны.

Анна улыбнулась.

– Почему вы улыбаетесь?

– Мой муж называл… Он называл клиенток, которые шли на операцию, «несовершенными». И отец мой тоже говорил, что все женщины несовершенны, но только с положительным оттенком: вроде как ощущение несовершенства генерирует это их вечное стремление к улучшению себя.

– Хм. Я, возможно, выскажусь чересчур категорично, но эти точки зрения, хоть и несколько разные, по сути являются типично мужскими, а точнее, даже женоненавистническими. Не одни лишь женщины несовершенны, а все люди, все человеческие существа. Вам следует быть более милосердной к себе. Принять свои несовершенства, а не объявлять их злобными демонами.

– Серьезно?

– Анна, настало время вернуться к реальности. Я понимаю, что это потребует от вас титанических усилий. Контролировать враждебность, смотреть внутрь себя, не прятаться в объятиях Хавьера. Сейчас только вы одна можете создать точку опоры для ваших детей. Вот к чему мы с вами стремимся. И нам для этого необходимо очистить площадку. Начать с начала.

Точка опоры.

Дорожка, где занимался Габриеле, была отгорожена от остальных и шла под уклон. В глубокой части вода доходила до восьмидесяти сантиметров. Сын плыл, поддерживаемый Флавией, потихоньку, но в итоге всегда замирал на некотором расстоянии от конца дорожки, где глубина была уже всего сорок сантиметров. Не существовало способа преодолеть эту границу, к которой они подошли после долгих и кропотливых упражнений, хотя Флавия утверждала, что Габриеле справится и без силиконового протезика, который он надевал днем. Она, как и психотерапевт, стремилась заново выковать цельное, самостоятельное тело.

– Давай, Габри, – сказала девушка.

Габриеле поймал взгляд матери. Анна, сидевшая с Наталией у прозрачной стены, стиснула кулаки. Победы сына были и ее победами тоже. Она улыбнулась, хотя от напряженных усилий Габри сжималось сердце. Сын стал падать, Флавия подхватила его.

Он заплакал. Без слов, без жалоб глядел на мать, а по щекам катились слезы. Даже старичок обернулся, глянул на него из-под своих кустистых белых бровей. Глаза у него были как у Аттилио. Такие же серьезные.

– Габри, смотри вперед, смотри на меня! – убеждала Флавия.

Габриеле колебался. Не отрывая взгляда от матери, шмыгнул носом раз, другой. Потом пробормотал:

– Нет.

– Нет да!

Но Габриеле отступил назад, возвращаясь на ту глубину, где можно было стоять без поддержки. Вода доходила ему до подмышек. Анна знала это ощущение: то же самое она испытывала перед собаками. Она как-то очень решительно поднялась, подошла к бортику, жестом подозвала Флавию, и когда та приблизилась, сказала:

– Дайте я тоже в воду зайду. Попробую.

Девушка после секундного раздумья ответила:

– В раздевалке красная адидасовская сумка, возьмите там новый черный купальник и шапочку.

Анна кивнула, вся подобралась, точно новобранец на плацу, вытянулась по стойке «смирно». Крикнула дочери:

– Золотце, подождешь меня? Вернусь через минуту.

Но маленькая фигурка тут же снова прилепилась к ней хвостом. Анна подтолкнула ее вперед, и они быстро добрались до раздевалки: идея помочь Габриеле воодушевила ее.

Она нашла сумку Флавии и купальник в ней. Спешно разделась, стянув кофточку вместе с футболкой, достала купальник, глянула время на телефоне. Оставалось еще двадцать пять минут занятия сына. На экране висело сообщение от Хавьера – «Привет» и сердце. Сердце он присылал каждые два часа, а вечером, уложив детей спать, они позволяли себе поговорить по телефону. Его итальянский становился все лучше, хоть он и вернулся в Мадрид, чтобы быть с Гали. Расстояние сблизило их. Вдали друг от друга, занимаясь реабилитацией детей, они начали беседовать. Встречаться в мире слов. А до этого общались только их тела. Сначала был секс, потом знакомство, потребность говорить. Такие вот отношения задом наперед.

Сообщение от Розальбы. С той ночи она уже не прекращала свою заботу о ней. Присматривала за Наталией, пока Габриеле находился в интенсивной терапии, выступала свидетелем на суде. И именно она заговорила о реабилитационном центре. Решительно и твердо. «Это просто золото, находка, подарок судьбы! – сказала про нее психотерапевт и прибавила: – Доверие – это сила, Анна, если знать, кто его стоит».

Анна отправила Розальбе улыбающийся смайл, подобрала волосы и уже собиралась их стянуть резинкой, но передумала, а вместо этого взяла и зацепила резинку за крайние пальцы ноги – те самые, которых лишился Габриеле. Равновесие она, конечно, не потеряла, но ощущала дискомфорт. Нехватку чего-то. Наталия, показывая пальцем на резинку, залилась смехом.

Они вернулись к бассейну. Женщины теперь сгрудились с правой стороны, где было мелко. Кожа на руках висела, глаза смотрели тускло, словно сквозь какую-то пленку – спины согнутые, животы дряблые, объемные. Старичок на кругу загляделся на спускавшуюся в воду Анну и на секунду потерял равновесие.

– Осторожно! – крикнула ему Флавия.

Хлорка сразу защипала кожу. Анна шепотом спросила у Флавии:

– Что с ним случилось?

– Он упал, сломал бедро. Классика. Но у него еще была проблема с имплантом, и пришлось оперировать второй раз. Бедняга. Но он не сдается!

От слова «имплант» Анну передернуло. Ей представился этот старичок в квартире Аттилио. В насквозь пропитанной прошлым столовой, которой они не пользовались. Вот он встает из-за небольшого деревянного стола овальной формы, поворачивается к окну и валится на пол – в падении его лицо превращается в лицо Аттилио. Анна помотала головой, отгоняя кошмар, и посмотрела на Наталию, которая сидела у застекленной двери и рисовала.

– Возьми его за руки, – сказала Флавия.

Анна встала напротив сына, вытянула руки. Между ними – маленькое озерцо, которое Габриеле тут же попытался пересечь вплавь.

– Нет, Габри, давай, иди, – понукала Флавия. – Вперед.

Анна помогла сыну встать в воде.

– Мама… – захныкал он.

Мать и сын оба выпятили грудь, точно артисты балета. Поддерживаемый Анной, Габриеле продвигался мелкими шажками и глядел себе под ноги.

– Посмотри на меня. Сосредоточься.

Мальчик, сжав губы, сделал два решительных шага в ее сторону. Слишком решительных. Анна посмотрела в воду: стоит на пятках.

– Обопрись на ступню, Габри. На всю ступню. Я тебя держу. Я тебя не выпущу.

Он шагнул раз, другой. Анна ослабила хватку, но он уцепился за нее. Снова опустил глаза.

– Посмотри на меня.

У сына по-прежнему был тот самый взгляд. И это разрывало ей сердце, воскрешая в памяти утренние расставания, когда она спешила сдать его в садик и освободиться, избавиться, сбежать к Хавьеру. Этот взгляд наказывал ее сильнее, чем вид его ступни.

Анна обернулась, зацепилась глазами за старичка, и ей показалось, будто тот ждет ее. Очень медленно он сполз с круга, отпустил его и скользнул спиной на воду крайне точным, выверенным движением. Тело – легкое, длинное – безо всяких усилий держалось на поверхности. Раскинув руки и ноги, приоткрыв рот, он застыл в приятном бездействии.

Анна приложила ладонь к спине сына:

– Ложись-ка.

Габриеле, не заставляя просить себя дважды, доверил свое тело матери. Завис на поверхности – невесомый, неподвластный силе тяжести. Волосы колыхались в воде, лицо изменилось, расслабилось. Пока Анна буксировала его на глубину, он смотрел по сторонам, не поворачивая головы. Между крошечными лопатками ощущалось биение сердца. Временами навязчиво возвращались воспоминания о том, что случилось. Но дети были с ней, и жизнь заполнялась светлыми надеждами. Анна аккуратно, не спеша развернула сына в обратном направлении. Легонько подтолкнула вверх, убрала ладонь. Тот продолжал парить – и, как ей показалось, даже не заметил перемены.

Старичок по-прежнему плыл на спине, словно пожилой дельфин, перевернувшийся вверх брюшком. Тощие ноги ударяли по воде с минимально необходимым усилием, продвигая тело вперед медленно, но непреклонно. Вдруг ноги Габриеле скользнули вниз, и он совершенно естественным, плавным движением встал. Анна вздохнула – глубоко, всей диафрагмой. Сын попытался, повторяя за ней, сделать то же самое, но в итоге задержал дыхание; шагнул раз, другой, третий.

– Вот и отлично, – сказала она. Спокойным, безмятежным тоном. Так же, как говорила с ней Розальба, когда ощущала ее нерешительность. Старичок доплыл до конца дорожки и стукнулся головой о край. Удивленно заозирался, схватился за бортик, чтобы удержать равновесие. В растерянности потрогал лысую голову: шапочка потерялась. Осмотревшись по сторонам, он опустил ноги в воду, потом, глядя в глубину, пробормотал что-то себе под нос и, разводя локти в стороны, потихоньку отпустил дрожащими пальцами бортик. Он стоял. Улыбаясь сам себе.

Наблюдая за ним, Габриеле, явно того не сознавая, выпустил руку Анны, отодвинув пальцы на полсантиметра. Потом выдохнул и попытался выставить вперед одну ногу – неуклюжий, доверчивый шажок к ожидавшей его матери.

Благодарности

Прежде всего я считаю своим долгом поблагодарить издательский дом за предоставленную мне великолепную возможность, а также членов жюри премии DeA Planeta: Пьетро Бороли, Клаудио Джунта, Розарию Ренна, Симону Спарко и Мануэлу Стефанелли.

Спасибо Джулии за название романа.

Спасибо Паоло Гасперони, пластическому хирургу римской клиники Квисисана, за разъяснение некоторых аспектов маммопластики, о которых упоминается в моей книге.

Спасибо Валентине за ценный совет.

Спасибо моей бесценной опоре, Франческе, которая обсуждала со мной бесчисленные варианты романа.

Спасибо Лукреции, которую я нежно люблю.

Спасибо моему отцу и моему брату Роберто за то, что они читали за мной и подбадривали меня.

Спасибо Лейле Слимани: благодаря ее роману «Идеальная няня» у меня появилось желание затронуть определенные темы.

Эта книга была придумана и написана с помощью Массимилиано Катони, которому я хочу выразить свое огромное почтение и признательность за поддержку, готовность слушать и за то упорство, с каким он направлял меня.

Благодарю Стефано Иццо, который помог мне сделать финальный рывок.

Очень признательна Оливии и Диего, которые были со мной на всех этапах: и когда я придумывала, и когда писала, и когда ждала результатов.

И отдельная благодарность моему дорогому Луиджи, который своим ясным взглядом скрепил все вместе.

Спасибо необыкновенным ребятам из издательства: Ренате Петрушевой, Клаудио Рипамонти, Симоне Марки и абсолютно невероятной Монике Малатеста.

Федерика Де Паолис родилась в 1971 году в Риме. Окончила университет Ла Сапиенца. Работала сценаристом, преподавала сценарное мастерство в Европейском институте дизайна. Автор нескольких романов, лауреат ряда итальянских и международных литературных премий.

Примечания

1

Это твоя машина? (нем.) – Здесь и далее, если не оговорено особо, – прим. перев.

2

Твоя машина? (нем.)

3

Пожалуйста, отвезите меня наверх (англ.).

4

Давай доедем до тех растений (нем.).

5

Что случилось? (нем.)

6

Поцелуй меня здесь (исп.).

7

Наш дом (исп.).

8

Яблочко мое (исп.).

9

Птичка (исп.).

10

Что такое? (исп.)

11

Точно (исп.).

12

Два года назад (исп.).

13

Да, милая (исп.).

14

Я хочу домой (исп.).

15

Да, милая, что? (исп.)

16

Пошли домой! (исп.)

17

А что мне за это будет? (исп.)

18

Нет, я хочу больше (исп.).

19

Ну что еще? (исп.)

20

А ты мне за это что? (исп.)

21

Все, что хочешь (исп.)

22

Ну, она с Гали в Мадриде, анализы сдают (исп.).

23

Майя предпочитает Мадрид (исп.).

24

Правда? (исп.).

25

Конечно. Через пять минут (исп.).

26

Дерьмо (исп.).

27

Я знал (исп.).

28

О той квартире (исп.).

29

Никуда не уходи (исп.).

30

Мы их заливаем! (исп.).

31

Все мокрое! (исп.)

32

Там воды с сантиметр, с ума сойти! (исп.).

33

Эй, что происходит? (исп.).

34

Закрой глаза (исп.).

35

Подумай о чем-то прекрасном (исп.).

36

Моя мать говорит, что если с закрытыми и открытыми глазами видишь одну и ту же реальность… (исп.).

37

С закрытыми глазами (исп.).

38

Как дела? (исп.)

39

Красное… белое (исп.)

40

Тебе тут нравится? (исп.)

41

Скажи мне (исп.).

42

Очень хорошее (исп.).

43

Ты любишь (исп.).

44

Я тоже (исп.).

45

Двенадцатого (исп.).

46

Ты мне нравишься такая (исп.).

47

Тебе все равно? (исп.)

48

…не хочу расставаться с Майей (исп.).

49

Что думаешь? (искаж. исп.)

50

…не хочу, чтобы ты чего-то ждала. Почему ты ни о чем не спрашиваешь? (искаж. исп.)

51

Прости меня (исп.).

52

Я все верну (исп.).

53

Извини меня (исп.).

54

«Анна, мне нужно с тобой поговорить. В пятницу вечером?» – «Хорошо» (исп.).

55

Что случилось с твоим отцом? (исп.)

56

Сколько ему было лет? (исп.)

57

Ну, я рад, что ничего серьезного (исп.).

58

Я нет, это Майя (исп.).

59

Она хочет вернуться в Мадрид (исп.).

60

Да, нашла там хорошего специалиста для Гали (исп.).

61

Я в отчаянии (исп.).

62

Из-за нас с тобой (исп.).

63

Не жизнь, а дерьмо (исп.).

64

Да нет, Анна (исп.).

65

Я хочу быть с тобой (исп.).

66

Прости меня за ресторан… (исп.)

67

Мне было стыдно. Не хватало денег заплатить по счету. И потом я сбежал (исп.).

68

В этом вся проблема. Только в этом (исп.).

69

Деньги. Все вертится вокруг денег (исп.).

70

Разве? Нет, это не так (исп.).

71

Люблю тебя (исп.).

72

Я буду ждать тебя, если хочешь (исп.).

Content

Федерика Де Паолис
Несовершенные

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Благодарности

Примечания