Джек Лондон, Роберт Фиш

Бюро заказных убийств

Jack London completed by Robert L. Fish

THE ASSASSINATION BUREAU, LTD.

© Irving Shepard, 1963

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Серийное оформление А. Кудрявцева

* * *

Роман закончен Робертом Фишем на основе набросков Джека Лондона и заметок его вдовы Шармейн Лондон.

Глава 1

Он был красив: огромные блестящие черные глаза, безупречно чистая, гладкая, шелковистая кожа оливкового цвета, копна вьющихся черных волос, в которые хотелось запустить пальцы. Таких мужчин обожают женщины, а сами они в полной мере осознают собственную неотразимость и прекрасно этим пользуются.

Высокий рост, стройная фигура и широкие мускулистые плечи великолепно сочетались с уверенными мужественными манерами. Впрочем, сейчас об уверенности говорить не приходилось: взгляд, которым он окинул комнату и проводил слугу, был скорее настороженным. Слуга был глухонемой: об этом предупредил Лениган, когда рассказывал, как посещал квартиру.

Как только дверь закрылась, он не смог сдержать дрожи, хотя само по себе пространство не выглядело ни мрачным, ни зловещим. Это была вполне обычная комната. Там, где стены оставались свободными от книжных полок, привлекали внимание гравюры и большая географическая карта. В углу, на этажерке, аккуратными стопками лежали брошюры с железнодорожными и морскими расписаниями. Пространство между окнами занимал огромный письменный стол с телефоном, а рядом, на приставной тумбе, стояла пишущая машинка. Повсюду царил безупречный порядок – свидетельство железной внутренней дисциплины и твердости духа хозяина.

Посетителя заинтересовали книги. Он подошел к полкам и наметанным взглядом осмотрел ряд за рядом. Солидные, добротно переплетенные тома не пугали ни неведомыми именами авторов, ни экзотическими названиями. Здесь стояли собрания прозаических драм Ибсена, а также пьес и романов Шоу. Роскошные издания произведений Уайльда, Смоллетта, Филдинга, Стерна и сборник сказок «Тысяча и одна ночь» мирно соседствовали с литературой философской и социальной направленности. Почетное место на полках занимали такие книги, как «Эволюция частной собственности» Лафарга, «Маркс для студентов», сборник эссе фабианцев, «Экономическое превосходство» Брукса, «Бисмарк и государственный социализм» Доусона, «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса, «Соединенные Штаты на Востоке» Конанта и «Организованный труд» Джона Митчела. Кроме того, хозяин явно отдавал предпочтение произведениям на русском языке, и, судя по всему, его особым уважением пользовались Толстой, Горький, Тургенев, Андреев, Гончаров и Достоевский.

Посетитель перешел к журнальному столу, где в строгом порядке размещались стопки ежедневных, еженедельных и ежеквартальных периодических изданий, а с краю лежали новейшие романы – не меньше дюжины экземпляров. Придвинув стул, он устроился поудобнее, вытянул ноги, с удовольствием закурил и принялся бегло просматривать новинки. Внимание сразу привлекла тонкая книжица, на красной обложке которой что-то кричала вульгарного вида особа. Посетитель взял странное издание в руки и прочитал заглавие: «Четыре недели. Громкая книга», – но едва приоткрыл обложку, страницы ответили взрывом – немощным, но в сопровождении вспышки яркого света и столба густого дыма. Мужчина аж подскочил, высоко вскинув руки и ноги, инстинктивно отброшенная книга отлетела к стене, словно это была ядовитая змея, которую случайно схватили. Посетитель выглядел глубоко потрясенным: безупречная оливковая кожа приобрела отвратительный зеленоватый оттенок, а выразительные черные глаза были выпучены от страха.

Именно в этот момент открылась дверь из внутренних покоев и явился руководящий гений собственной персоной. При виде унизительной паники незнакомца на гладко выбритом лице появилась холодная презрительная ухмылка. Он наклонился, поднял с пола книгу, раскрыл и показал игрушечное взрывное устройство.

– Стоит ли удивляться, что подобные вам существа вынуждены обращаться ко мне за помощью? – не скрывая пренебрежения, проговорил хозяин. – Вы, террористы, остаетесь для меня загадкой. Почему неудержимо тянетесь именно к тому, чего боитесь больше всего на свете? – В голосе зазвучала мрачная насмешка. – Это же всего-навсего порох. Даже если взорвете такой пистон на собственном языке, отделаетесь лишь временными неудобствами при разговоре и еде. Итак, кого вы намерены убить на сей раз?

Внешне хозяин кабинета был полной противоположностью посетителя: весь какой-то бледный, словно полинявший, со светлыми, почти как у альбиноса, по-девичьи длинными ресницами и прозрачной голубизны глазами. Голову скудно покрывали снежно-белые волосы – но это не было данью времени. Рот не отличался четкостью очертаний, а широкий высокий выпуклый лоб красноречиво свидетельствовал о выдающемся уме. По-английски джентльмен говорил слишком правильно, без малейшего акцента, что делало его речь лишенной жизни. Несмотря на недавний розыгрыш, хозяин вовсе не походил на весельчака: скорее основной чертой его характера можно признать тяжелое, мрачное достоинство. Вокруг него неизменно возникала атмосфера самодовольства и могущества в сочетании с выходившим далеко за пределы книг с сюрпризом философским спокойствием. В целом внешность этого лишенного цвета и четкости линий человека производила настолько неопределенное впечатление, что даже о возрасте трудно было что-то сказать: ему могло быть как тридцать, так и пятьдесят, а то и все шестьдесят.

– Иван Драгомилов – это вы? – осведомился посетитель.

– Я известен под этим именем, и оно ничуть не хуже любого другого, например вашего. Я прав, мистер Хаусман Уилл? Во всяком случае, именно так вы себя назвали. Я вас знаю. Вы секретарь группы Каролины Уорфилд, с которой мне уже приходилось иметь дело. Насколько помню, о вас упоминал Лениган.

Хозяин умолк, водрузил на свою лысеющую голову черную ермолку и, опустившись в кресло, добавил холодно:

– Надеюсь, претензий не возникло.

– О нет! Разумеется, нет! – поспешил заверить его гость. – Предыдущая операция прошла безукоризненно. Единственная причина, по которой мы с тех пор не обращались к вам, заключается в нехватке средств, но сейчас возникла острая необходимость покончить с Макдаффи, шефом…

– Да знаю я его, – перебил собеседник. – Шеф полиции.

– Видите ли, это настоящее чудовище, зверь! – в негодовании воскликнул Хаусман. – Бесцеремонно оскверняет наше правое дело, лишает группу лучших, избранных бойцов. Несмотря на неоднократные предупреждения, выслал из города Тауни, Цицерола и Глука. Вероломно врывается на наши собрания, а его подчиненные избивают нас как скотину. Это он ни за что бросил в тюремные застенки и подверг жестоким истязаниям четверых наших братьев и сестер.

Слушая горькое повествование о причиненных шефом полиции несчастьях, Драгомилов то и дело кивал, словно мысленно составлял список преступлений.

– Вот, например, бедолага Санджер – самая чистая и благородная душа из всех, кто когда-либо дышал отвратительным воздухом цивилизации. Семидесятидвухлетний старик с кучей болезней вот уже десять лет медленно умирает в тюрьме Синг-Синг. И где? В нашей свободной стране! И за что? – с пафосом воскликнул Хаусман и внезапно упавшим, пустым от безнадежности голосом сам себе ответил: – Да ни за что.

Гость помолчал, словно собираясь с духом, и продолжил:

– Необходимо преподать этим собакам новый кровавый урок! Нельзя допустить, чтобы они безнаказанно продолжали свои грязные делишки. На суде офицеры Макдаффи выступали как свидетели и лгали напропалую – нам это доподлинно известно. Шеф полиции подзадержался на этом свете. Время пришло. Следовало давно с ним покончить, да мы никак не могли собрать необходимую сумму. Наконец, когда поняли, что заказное убийство дешевле услуг адвокатов, бросили на произвол судьбы томящихся в тюрьме несчастных товарищей и сосредоточились на сборе денег.

– Вам, конечно, известно наше правило: мы не принимаем заказы до тех пор, пока не убедимся в социальной оправданности действий, – невозмутимо заметил Драгомилов.

– Несомненно! – воскликнул Хаусман.

– Но в данном случае, – не обращая внимания на его эмоциональность, продолжил Драгомилов, – мне уже ясно, что вы совершенно правы: казнь Макдаффи следует считать общественно полезным и целесообразным делом. Мне прекрасно известно, что это за тип, поэтому могу с уверенностью заявить, что наше расследование приведет к обоюдовыгодному решению. А теперь что касается оплаты…

– Но что, если в результате проверки вы все-таки не сочтете наш заказ социально оправданным?

– В таком случае вы получите свои деньги обратно за вычетом тех десяти процентов, что мы берем за расследование. Таково наше непреложное правило.

Хаусман достал из кармана увесистый кошель, но все же уточнил:

– Обязательно сразу оплачивать ваши услуги полностью?

– Условия вам известны, – пожал плечами хозяин с мягким укором.

– И все же я думал… надеялся… Вы же знаете, что мы, анархисты, народ небогатый.

– Именно поэтому с вас много и не беру: всего десять тысяч долларов. Сумма более чем приемлемая, особенно если учесть, что заказ на шефа полиции огромного города. Поверьте, сумма едва покроет служебные расходы. С частных лиц мы берем значительно больше и, если бы вы были миллионером, а не представителем бедной боевой группы, за Макдаффи я спросил бы не меньше пятидесяти тысяч. К тому же сам я не могу выполнять заказы по состоянию здоровья.

– О господи! Какую же цену в таком случае назначите за короля? – воскликнул собеседник, совершенно потрясенный.

– Короли бывают разные. Скажем, английский монарх будет стоить полмиллиона долларов, ну а какой-нибудь мелкий – второразрядный или третьеразрядный – правитель обойдется заказчику в довольно скромную сумму: примерно семьдесят пять – сто тысяч долларов.

– Никогда бы не подумал, что эти бездельники так дороги, – недовольно пробормотал Хаусман.

– Именно по этой причине их и убивают редко. Далее. Не забывайте о значительных тратах на созданную мной безупречную структуру. Одни лишь дорожные расходы намного выше, чем вы предполагаете. У меня многочисленная сеть агентов, и было бы глупо думать, что они рискуют собственной жизнью просто так, из бескорыстной любви к процессу. Важно и то, что мы действуем без малейшего риска для своих клиентов. Если полагаете, что десять тысяч за жизнь шефа полиции Макдаффи – слишком дорого, то позвольте спросить: собственную жизнь цените еще ниже? Вынужден заметить, что вы, анархисты, никуда не годные работники. За что бы ни взялись, все портите или вообще попадаете в лапы полиции. Больше того: из-за вашего пристрастия к динамиту и адским машинам в городе царит паника.

– Наши казни должны проходить показательно и даже устрашающе, – с пафосом заявил Хаусман.

Начальник бюро заказных убийств кивнул.

– Да, понимаю, но суть не в этом. Как я уже сказал, столь примитивные и жестокие методы расправы чрезвычайно опасны для агентов-исполнителей. Если ваша группа позволит мне действовать посредством яда, предоставлю скидку в десять процентов, а если одобрите использование пневматической винтовки, сэкономите целых двадцать пять.

– Ни за что! – убежденно воскликнул анархист. – Подобные скрытные методы нас не устраивают. Наши убийства должны носить зрелищный, кровавый характер.

– В таком случае скидка невозможна. Вы ведь американец, мистер Хаусман?

– Да, стопроцентный американец. Родился и вырос в Соединенных Штатах, в городе Сент-Джозеф, штат Мичиган.

– Почему бы вам не убить Макдаффи самому, чтобы сэкономить общественные средства?

Анархист побледнел.

– Нет-нет, мистер Драгомилов. Ваши услуги незаменимы. К тому же темперамент не позволяет мне проливать кровь, а тем более убивать. Считаю подобные расправы невыносимыми. Ничего не поделаешь: такова натура. Теоретически готов признать справедливость убийства, но реализовать убеждение на практике не готов: просто не в состоянии лишить человека жизни, и все тут. Изменить собственную природу невозможно. Даже мухи не обижу.

– Тем не менее состоите в боевой организации.

– Да, сознаю противоречие, но таковы мои убеждения: никогда не смог бы присоединиться к философскому направлению толстовцев с их идеей непротивления злу насилием. Не готов подставить вторую щеку, как, например, члены группы Марты Браун. Если меня ударят, непременно дам сдачи…

– Чужими руками, – сухо добавил Драгомилов.

Хаусман поклонился.

– Да, вынужден это признать. Поскольку другого выхода нет, вот деньги.

Пока Драгомилов пересчитывал толстую пачку, посетитель предпринял последнюю попытку извлечь выгоду.

– Ровно десять тысяч долларов, и ни центом меньше. Берите и помните, что в этих деньгах сосредоточена преданность и жертвенность многих десятков наших товарищей, с трудом позволивших себе внести требуемую лепту. Не могли бы вы… уж заодно прикончить инспектора Моргана – еще одного лютого зверя?

Драгомилов покачал головой.

– Сожалею, но вынужден отказать. Ваша группа и так получила самую большую скидку из всех возможных.

– Ну что вам стоит: расквитаться с обоими полицейскими одной бомбой? – не унимался посетитель.

– Ни в коем случае! Прежде всего мы тщательно проверим шефа Макдаффи и определим, существует ли моральное оправдание казни. Если окажется, что никаких оснований с социальной точки зрения…

– Что же тогда будет с деньгами? – в тревоге перебил его Хаусман.

– Как я уже сказал, мы вам их вернем за исключением необходимых для проведения расследования десяти процентов.

– А если убийство сорвется?

– Если не удастся выполнить заказ до конца года, вернем деньги полностью и добавим пять процентов неустойки.

Показывая, что аудиенция окончена, Драгомилов нажал кнопку звонка и встал. Последовав примеру хозяина, Хаусман воспользовался ожиданием слуги, чтобы задать еще один вопрос.

– А вдруг вы умрете? Ну, скажем, в результате несчастного случая, внезапной тяжелой болезни или еще какой-нибудь напасти? Что тогда станет с деньгами? Расписку вы мне не дали: предварительная оплата пропадет.

– Не беспокойтесь, работа налажена четко, и все предусмотрено. Бюро немедленно возглавит руководитель чикагского филиала – до тех пор, пока не приедет мой заместитель из Сан-Франциско. Не далее как в прошлом году произошел именно такой случай. Помните Бургеса?

– Какого Бургеса?

– Железнодорожного магната. Наш агент, как обычно, провел необходимую подготовительную работу, заранее получив оплату. Разумеется, каждый шаг операции был предварительно согласован со мной. А потом почти одновременно произошло два события: Бургес погиб в железнодорожной катастрофе, а наш агент умер от пневмонии. Тем не менее деньги были возвращены заказчику. Я лично за этим проследил, хотя в данном случае правила фирмы возврата не предусматривали. Долгая успешная деятельность нашего бюро доказывает кристальную честность по отношению к клиентам. Поверьте: при работе за рамками закона малейшее отклонение от строжайшей пунктуальности оказалось бы губительным. Что же касается Макдаффи…

В этот момент в комнату вошел слуга, и Хаусман жестом призвал к молчанию. Драгомилов улыбнулся.

– Не волнуйтесь: он ничего не слышит.

– Но вы же только что вызвали его звонком. И, кроме того, он открыл мне дверь, как только я нажал кнопку.

– Звук ему заменяет электрическая лампочка. За всю жизнь бедняга не услышал ни единого звука, а речь понимает по движению губ. Так вот, что касается Макдаффи. Вы хорошо подумали, прежде чем его заказать? Не забывайте, что, обратившись к нам, вы уже практически осуществили задуманное. Мы ведем бизнес только так и никак иначе: строго придерживаемся собственных правил. Поступивший заказ уже невозможно ни отозвать, ни отменить. Такое положение вас устраивает?

– Вполне. – Хаусман помедлил возле двери. – Когда можно надеяться услышать известие… об исполнении?

Драгомилов на миг задумался.

– Не позднее чем через неделю. В вашем случае потребуется чисто формальное расследование, а сама операция крайне проста. Мои люди всегда на месте. Доброго дня.

Глава 2

Неделю спустя, во второй половине дня, возле внушительного вида здания русской конторы «С. Константин и К°» остановился автомобиль. Ровно в три часа Сергиус Константин вышел из своего кабинета и, продолжая давать указания провожавшему его сотруднику, направился к машине. Если бы в этот момент его увидели Хаусман или Лениган, то наверняка немедленно узнали бы, однако не под именем Сергиуса Константина. Оба уверенно заявили бы, что этот человек не кто иной, как Иван Драгомилов.

Обладатель двух имен уверенно сел за руль и повел автомобиль на юг, в сторону густонаселенного Ист-Сайда. По пути остановился и купил газету у мальчишки-разносчика, привлекавшего внимание громкими криками: «Экстренный выпуск!» Прежде чем поехать дальше, просмотрел заголовки и прочитал короткую заметку, сообщавшую о новом преступлении анархистов и гибели в соседнем городе шефа полиции Макдаффи. Когда Сергиус Константин – он же Иван Драгомилов – положил газету на соседнее сиденье и включил мотор, лицо его оставалось спокойным, но на нем появилось выражение удовлетворенности. Созданная его умом, талантом и способностями организация работала слаженно, без единого сбоя. По результатам расследования было принято решение, исполнитель получил приказ, и Макдаффи был казнен. Сергиус Константин с улыбкой остановился перед современным многоквартирным домом на окраине одной из самых грязных трущоб Ист-Сайда. Отличное настроение ему подарила не только грамотно проведенная акция, но и осознание, что они опять утерли нос Каролине Уорфилд, группа которой никак не могла решиться на собственноручные казни.

Лифт вознес Сергиуса Константина на верхний этаж, он вышел и нажал кнопку звонка. Дверь открыла девушка лет двадцати, бросилась ему на шею и принялась целовать, осыпая нежными русскими именами. Он же, в свою очередь то и дело приговаривал: «Груня… моя Груня…»

Девушка, наконец выпустив гостя из объятий, проводила его в очень уютную комнату – удобную и со вкусом обставленную даже по меркам образцового богатого дома в Ист-Сайде. Мебель и убранство гостиной свидетельствовали о тонком вкусе и культуре. Пространство между окнами занимали книжные шкафы, на низком столике лежало множество журналов, а в дальнем углу стоял рояль.

– Надо было позвонить, – грудным голосом проворковала по-английски девушка без малейшего намека на акцент. – Ведь мог меня и не застать: приезжаешь до того нерегулярно, что не знаешь, когда тебя ждать.

Сергиус Константин устроился на устланном подушками широком подоконнике и, положив газету рядом, воззрился на красавицу блондинку.

– Дорогая, ну зачем начинать встречу с выговора? Разве я похож на одного из твоих питомцев, чтобы выслушивать приказы, когда следует умываться, а когда сморкаться? Приехал в надежде застать тебя дома, но главным образом для того, чтобы опробовать новый автомобиль. Не желаешь ли немного прокатиться?

Груня покачала головой.

– Только не сегодня. В четыре ожидаю посетителя.

– Понятно. – Сергиус Константин взглянул на часы. – Да, вот еще что: не хочешь провести выходные в поместье? Без нас Эдж-Мур совсем захиреет.

– Была там только три дня назад. – Груня обиженно надула губки. – Кроссет сказал, что ты не появлялся почти месяц.

– Прости, был очень занят. Зато теперь могу бездельничать целую неделю, так что наверстаю упущенное. Да, кстати: с чего бы вдруг Кроссету вздумалось доложить тебе, что я не приезжал целый месяц? Уж не оттого ли, что тебя и самой все это время не было?

– Выкрутился! Была занята, как и ты. – Груня рассмеялась и с нежностью погладила руку гостя.

– Так поедешь?

– Сегодня только понедельник, – задумчиво проговорила Груня. – Поеду, если не произойдет ничего непредвиденного и если… – Она умолкла и лукаво взглянув на гостя, добавила: – Если позволишь взять с собой друга. Уверена, что он тебе понравится.

– О-хо-хо! И кто же он? Не иначе один из твоих длинноволосых социалистов.

– Нет, не угадал: волосы у него короткие. Но, дорогой дядюшка, тебе не пристало повторять низкопробные шуточки. В жизни не встречала ни одного длинноволосого социалиста. А ты?

– Тоже. Зато не раз видел, с каким азартом они накачиваются пивом, – усмехнулся Сергиус Константин.

– Будешь наказан! – Груня схватила подушку и угрожающе замахнулась. – Как говорят мои подопечные, сейчас снесу тебе голову! Вот! Вот! И вот!

– Груня, прекрати! – задыхаясь, взмолился Сергиус в промежутках между ударами. – Это неприлично! Нельзя так обращаться с родным дядей, который уже далеко не молод.

– Шутник, однако! – Бойкая племянница освободила узника из подушечного плена, взяла за руку и напомнила: – Подумать только! Совсем недавно эти пальцы рвали пополам карточную колоду и сгибали серебряные монеты!

– Все это в прошлом. А сейчас я уже почти старик.

Сергиус Константин расслабил ладонь в ее руке, изображая слабость и немощь, чем вызвал новую волну негодования. Груня положила ладонь на его плечо и скомандовала:

– Ну-ка напряги мышцы!

– Ой, не могу! – заканючил дядюшка, не прилагая ни малейших усилий. – Ах! Ох! Вот все, на что способен. Видишь, совсем ослаб. С возрастом мышцы становятся дряблыми и слабыми.

Девушка разозлилась не на шутку и даже сердито топнула ногой.

Сергиус Константин решил наконец уступить и подчинился. Через мгновение бицепсы его налились мощью, и на лице племянницы вместе с удовлетворением отразилось восхищение.

– Твердые как железо! Да ты силен как бык! А то сидит тут, изображает бог знает кого… Да если бы мне хоть раз пришлось ощутить твою силу, я бы тотчас умерла.

– Не забывай об этом и цени! – назидательно заметил Сергиус. – Когда ты была маленькой и постоянно шалила, добрый дядюшка ни разу тебя даже пальцем не тронул, ни разу не шлепнул.

– Ах, дядя! Не потому ли, что физические наказания противоречили твоим убеждениям?

– Верно. Но если эти убеждения подвергались испытанию, то только тобой, особенно когда тебе было лет пять-шесть. Да, дорогая Груня, не хочу тебя обижать, но должен честно признаться, что в детстве ты была варваром, дикаркой, пещерным ребенком, диким зверенышем из джунглей, настоящим дьяволенком, маленьким волчонком – не признавала ни правил поведения, ни манер…

В очередной раз занесенная над головой подушка заставила гостя умолкнуть и прикрыться руками.

– Немедленно прекрати! – строго потребовал Сергиус Константин. – Судя по твоему поведению, мало что изменилось: разве что волчонок стала взрослой волчицей. Ведь тебе уже исполнилось двадцать, не так ли? Ощущаешь собственную силу и начинаешь испытывать ее на мне. Но учти: в следующий раз, когда попытаешься напасть, получишь хорошую взбучку, даже несмотря на то что теперь ты молодая леди, хоть и довольно крупная молодая леди.

– Ах вот как! Ты хочешь сказать, что я толстая? – Груня вытянула руку. – На-ка, потрогай! Одни мышцы. Вешу сто двадцать восемь фунтов. Возьмешь свои слова обратно?

Подушка снова взлетела и обрушилась дядюшке на голову. Со смехом, ворчанием и притворными криками тот пытался защититься, прикрывая голову руками. К счастью, в разгар битвы в комнату вошла горничная с самоваром, и Груня отступила, чтобы заняться чаем.

– Одна из твоих воспитанниц? – поинтересовался Константин, едва девушка скрылась из виду.

Груня кивнула.

– Выглядит неплохо, – заметил он. – Во всяком случае, лицо чистое.

– Не позволю насмехаться над моей работой в колонии, – улыбнулась Груня, передавая ему чашку с ароматным напитком. – Я разрабатываю собственную программу социализации трудной молодежи. Ты теперь даже не поверишь, что вытворял в двадцать лет.

Сергиус Константин покачал головой и задумчиво проговорил:

– Возможно, всего лишь был мечтателем.

– Ты много читал, учился, но ничего не сделал для общественного блага, ни разу даже руки ни на кого не поднял.

– Да, не поднял, – грустно повторил Сергиус Константин, но в этот момент взгляд упал на заголовок, кричавший о смерти Макдаффи, и он с трудом спрятал искривившую губы улыбку.

– Вот он, русский характер! – воскликнула Груня. – Размышление, изучение, анализ и самоуглубление. Все, что угодно, кроме поступков и реального действия. Но я… – В молодом звонком голосе зазвучал триумф. – Я принадлежу к новому поколению, первому американскому поколению…

– Ты родилась в России, – сухо возразил Константин.

– Но выросла в Америке: приехала сюда совсем маленькой, так и не узнав никакой другой родины, кроме этой страны практического действия. И все же, дядюшка, оставив бизнес, ты смог бы стать великой общественной силой.

– Лучше подумай о собственной жизни. Не забывай, что только благодаря моему бизнесу ты имеешь возможность продолжать работу. Видишь ли, творю добро… – Он вспомнил мягкосердечного террориста Хаусмана. – Творю добро чужими руками. Да, вот так. Точнее говоря, твоими руками.

– Понимаю, как понимаю и то, что не должна произносить таких слов, – горячо возразила Груня. – Ты избаловал меня. Отца я не знала, так что не будет изменой признаться, что его место занял ты. Даже отец не смог бы относиться ко мне лучше.

Вместо подушек на сидевшего на широком подоконнике джентльмена с невыразительной внешностью и стальными бицепсами обрушился град благодарных поцелуев.

– А как обстоят дела с твоим анархизмом? – с усмешкой поинтересовался Сергиус Константин главным образом для того, чтобы скрыть смущение. – Несколько лет назад казалось, что ты постепенно превращаешься в преданную сторонницу красных террористов, готовых нести разрушение и смерть всем приверженцам установленного социального порядка.

– Да, когда-то я действительно чуть не ступила на опасную дорожку, – неохотно согласилась Груня.

– Чуть было! – возмутился Сергиус Константин. – Да ты всю кровь из меня выпила, стараясь убедить бросить бизнес и посвятить себя делу гуманизма. Если помнишь, слово «дело» писала исключительно заглавными буквами, а потом занялась работой в трущобах, то есть фактически вступила в сотрудничество с врагами: начала помогать жертвам той системы, которую сама же презирала и ненавидела…

Груня протестующе подняла было руку, но дядя продолжил:

– А как еще назвать все, что ты делаешь? Клубы для юношей, клубы для девушек, клубы для молодых мам. А ясли для детей работающих женщин! Взяв на себя заботу о малышах, пока матери зарабатывают на кусок хлеба, ты лишь способствуешь эксплуатации женского труда!

– Но, дядя, я уже оставила проект яслей, и ты об этом знаешь.

Он кивнул и добавил, но уже мягче:

– И еще кое-что. Ты становишься по-настоящему консервативной, погружаешься в социалистические настроения, а из таких людей революционеры не получаются.

– А я, милый дядюшка, вовсе к этому не стремлюсь. Социальное развитие – процесс медленный и болезненный, коротких и легких путей в нем нет. Приходится обдумывать каждый шаг. О, я по-прежнему придерживаюсь идеи философского анархизма: собственно, как и всякий умный социалист – но с каждым днем все яснее вижу, что идеальная свобода анархического государства может быть достигнута исключительно через промежуточную стадию социализма…

– Как его зовут? – неожиданно, без малейшей связи с предыдущей темой спросил Сергиус Константин.

– Кого? – Девушка смутилась и залилась румянцем.

В ожидании ответа дядюшка осторожно отхлебнул горячего чая.

Совладав с чувствами, Груня серьезно ответила:

– Скажу в субботу вечером, в Эдж-Муре. Он… он не из длинноволосых.

– Ты о нем говорила?

Она кивнула.

– А до тех пор придется потерпеть.

– Ты… – с вопросительной интонацией проговорил дядя, и Груня быстро ответила:

– Думаю, да!

– Он объяснился?

– Да… и нет. Привык многое принимать как данность. Потерпи до встречи. Уверена, дядя Сергиус, что ты сразу его полюбишь и проникнешься уважением к оригинальному образу мыслей. Это он должен прийти сегодня в четыре часа. Будь добр, дождись, пожалуйста.

Однако добрый дядюшка Сергиус Константин, он же непреклонный Иван Драгомилов, взглянул на часы и решительно встал.

– Прости, не могу. Так что, Груня, в субботу привози гостя в Эдж-Мур, и тогда я сделаю все, что от меня зависит, чтобы проникнуться теплыми чувствами. Да и времени на общение будет больше, чем сейчас: я собираюсь провести в поместье целую неделю. Если между вами все всерьез, уговори друга тоже погостить подольше.

– Ах, он так занят! С трудом добилась согласия приехать хотя бы на выходные.

– Бизнес?

– Не то чтобы… Несмотря на то что он очень богат, много времени посвящает труду на пользу социального блага. В общем, его есть за что уважать.

– Надеюсь… дорогая.

С этими словами Сергиус Константин обнял племянницу на прощание и удалился.

Глава 3

Спустя несколько минут явился Уинтер Холл. Груня его встретила, с самым серьезным видом напоила чаем и завела светскую беседу – если можно так назвать разговор о последнем произведении Горького и свежих новостях русской революции, о благотворительном учреждении под названием «Дом Халла» и забастовке белошвеек.

В ответ на изложенные Груней планы усовершенствования социальной помощи Уинтер Холл возразил, покачав головой:

– В трущобах Чикаго Дом Халла служил местом просвещения и ничем другим. Трущобы значительно разрослись, а вместе с ними – порок и злодейство. Дом Халла как идеалистический проект развалился. Невозможно спасти дырявую лодку, если только вычерпывать воду: нужны кардинальные меры.

– Понимаю, понимаю, – была вынуждена согласиться Груня.

– Или возьмем бараки, – увлеченно продолжил Холл. – К концу Гражданской войны в Нью-Йорке их насчитывалось шестьдесят тысяч. С тех пор против них постоянно ведутся чуть ли не крестовые походы: многие непримиримые противники посвятили этой борьбе всю жизнь. Тысячи, десятки тысяч активных граждан поддерживали движение не только морально, но и материально, жертвуя на это огромные суммы. Неугодные здания сносились, а на их месте возникали скверы и детские площадки. Шла упорная, а порой и жестокая война. И что же в итоге? Сейчас, в тысяча девятьсот одиннадцатом году, в Нью-Йорке насчитывается триста тысяч бараков.

Он пожал плечами и отпил чаю.

– Рядом с тобой я все яснее и яснее понимаю, – призналась Груня, – что свобода, не ограниченная созданными людьми законами, может быть достигнута только путем эволюции, включая стадию чрезмерных правил, которые способны приравнять нас почти к автоматам. Иными словами, социалистическую стадию. Но лично я не захотела бы жить в социалистическом государстве: это было бы равносильно безумству.

– Значит, предпочитаешь дикость и жестокость нынешнего коммерческого индивидуализма скрыть за блестящей красивой оболочкой? – жестко уточнил Уинтер.

– Возможно… Однако стадия социализма неизбежно должна наступить: я в этом не сомневаюсь, – из-за неспособности людей усовершенствовать окружающий мир.

Груня внезапно умолкла, одарила гостя ослепительной улыбкой и заявила:

– Но с какой стати нам сидеть в четырех стенах и вести скучные заумные разговоры, когда на улице такая прекрасная погода? Почему ты не уезжаешь из города, чтобы подышать свежим воздухом?

– А ты сама? – в свою очередь спросил Уинтер Холл.

– Слишком занята.

– Вот и я тоже. – Он замолчал, явно о чем-то раздумывая, отчего лицо его приняло угрюмое, мрачное выражение, потом добавил: – По правде говоря, я еще ни разу в жизни не был так занят и не приближался к завершению столь масштабного дела.

– Но ведь не откажешься приехать на выходные к нам в Эдж-Мур и познакомиться с моим дядюшкой? – с надеждой спросила Груня. – Он был у меня сегодня: ушел всего несколько минут назад, – и предложил нам провести неделю за городом.

Уинтер Холл покачал головой.

– Очень хочу с ним познакомиться и готов приехать на выходные, но остаться на целую неделю никак не могу. Предстоящее дело действительно очень важно. Только сегодня нашел то, что искал в течение нескольких месяцев.

Пока Холл говорил, Груня смотрела на него так, как способна только влюбленная женщина, которая знает каждую линию и каждую черточку: от изогнутой арки сросшихся бровей до четко определенных уголков губ; от мужественного подбородка до жесткой линии скул. А вот Холл – пусть даже влюбленный – не знал лицо девушки столь же хорошо. Да, он любил ее, но чувство не рождало внимания к микроскопическим подробностям облика. Если бы его попросили описать возлюбленную, то он смог бы передать ее внешность лишь в общих чертах: живые мягкие изящные линии, невысокий гладкий лоб, всегда идеально причесанные светло-каштановые, с легким рыжеватым отливом волосы, улыбчивые ярко-синие глаза, румянец на щеках, очаровательные пухлые губы и неописуемо чудесный голос. Точно так же не стиралось впечатление чистоты, здоровья, благородной серьезности, легкой насмешливости и блестящего ума.

Груня же видела перед собой хорошо сложенного мужчину тридцати двух лет со лбом мыслителя и всеми характерными признаками общественного деятеля. Голубоглазый и светловолосый, он отличался особым, чисто американским бронзовым цветом лица, характерным для всех, кто много времени проводит вне помещения. Уинтер Холл часто улыбался, а уж если смеялся, то от всей души. И все же в минуты молчания лицо его нередко замыкалось и принимало суровое, почти жесткое выражение. Ценившая силу, но не принимавшая жестокость, Груня порой пугалась мимолетных проявлений тайной стороны твердого характера.

Уинтер Холл представлял собой достаточно необычный продукт эпохи. Несмотря на благополучное счастливое детство и оставшееся от отца и двух незамужних тетушек щедрое наследство, он очень рано посвятил себя делу общественного блага. В колледже изучал политэкономию и социологию, и в среде менее серьезных однокурсников заслужил репутацию зубрилы и зануды. Получив диплом, поначалу присоединился к Риису в работе социальных центров, причем поддерживал предприятия не только собственными усилиями, но и деньгами, однако, потратив на эту деятельность колоссальное количество энергии и времени, Холл разочаровался в самой идее и решил понять суть вещей, первоначальную причину всех причин, для чего занялся изучением политики, а затем переключился на разоблачение финансовых махинаций в пространстве от Нью-Йорка до Олбани, не забыв также о столице.

После нескольких лет бесплодных усилий Уинтер Холл обосновался в университетском городке – а по сути, центре радикального движения – и решил начать очередной этап обучения с постижения основ жизни. Целый год провел в скитаниях по Америке в качестве разнорабочего, а еще год посвятил бродяжничеству, добровольно разделяя невзгоды, лишения и редкие радости бездомных и воров. В течение двух лет трудился в благотворительном приюте в Чикаго, где за пятьдесят долларов в месяц выполнял самую тяжелую и грязную работу. И вот в результате накопленного жизненного опыта он превратился в социалиста – «социалиста-миллионера», как окрестила его пресса.

Уинтер Холл много путешествовал, не уставая изучать окружающий мир в конкретных проявлениях. Посещал все национальные и интернациональные учреждения организованного труда, а накануне надвигавшегося кризиса революции 1905 года провел целый год в России. Серьезные журналы напечатали множество его статей. Кроме того, из-под смелого пера вышло несколько прекрасно написанных, глубоких, вдумчивых книг – для социалиста почти консервативных.

Вот с таким человеком Груня Константин пила чай и беседовала, усевшись на подоконник своей уютной квартиры в Ист-Сайде, и пыталась уговорить отдохнуть за городом.

– Вовсе незачем сидеть в пыльном городе! Даже представить не могу, что заставляет тебя…

Она не договорила, заметив, что Уинтер больше ее не слушает, устремив взгляд на лежавшую рядом газету. Мгновенно забыв обо всем на свете, он схватил ее и принялся жадно читать.

Груня очаровательно надула губки, однако Уинтер не заметил и этого, и ей пришлось сказать, чтобы привлечь внимание к собственной персоне:

– Очень мило с твоей стороны читать газету, когда я с тобой разговариваю.

Уинтер Холл повернул страницу так, чтобы она смогла увидеть заголовок статьи об убийстве шефа полиции Макдаффи, однако понимания не встретил.

– Прости, Груня, но, увидев это, забыл обо всем на свете. Это и есть причина моей вечной занятости, именно поэтому я должен безвылазно сидеть в Нью-Йорке и не могу позволить себе остаться с тобой за городом дольше, чем на выходные, хотя с радостью задержался бы на целую неделю.

– Не понимаю, – пробормотала Груня. – Какое отношение к тебе имеет то, что где-то в другом городе террористы взорвали какого-то шефа полиции?

– Сейчас объясню. Прошло уже почти два года с тех пор, как я заподозрил неладное, а потом подозрения переросли в уверенность. В результате вот уже нескольких месяцев я упорно занимаюсь поисками самой жестокой террористической организации не только Соединенных Штатов, но и, не сомневаюсь, всего мира.

Помнишь историю с Джоном Моссманом, который выбросился из окна седьмого этажа конторы фирмы «Фиделити»? Моссмана я знал с детства, он был другом моего отца. Причин покончить с собой у него не было. Корпорация «Фиделити» процветала, равно как и все другие начинания крупного бизнесмена. Семейная жизнь складывалась вполне счастливо, здоровье было отменным. Ничто на свете не могло сподвигнуть жизнерадостного Джона Моссмана на самоубийство. И все же, не дав себе труда вникнуть в суть дела, полиция не нашла в его поступке ничего странного, указав в заключении как причину невралгию – воспаление тройничного нерва – болезнь неизлечимую и невыносимую. Только никакой невралгии у Джона Моссмана не было и в помине. В день его гибели мы встречались за ленчем, и я точно знаю, что никакой боли он не испытывал. Для верности я все же проконсультировался у его лечащего врача, и он подтвердил, что это полная чушь. Джон Моссман не мог совершить самоубийство. В таком случае кто его убил? Почему? За что столкнули вниз этого преуспевающего человека? Кому это понадобилось?

Скорее всего история стерлась бы из моего сознания как неразрешимая тайна, если бы спустя три дня из пневматической винтовки не застрелили губернатора Нортгемптона. Помнишь? Прямо на оживленной улице кто-то выпустил несколько пуль из одного из тысяч обращенных на мостовую окон. Преступника так и не нашли. Время от времени я читал сообщения о подобных смертях и постепенно начал замечать некую закономерность в статистике несчастных случаев и самоубийств по стране.

Не стану перечислять весь длинный список, назову лишь некоторые имена. Например, Борф – профсоюзный деятель из Саннингтона, мошенник каких мало. Много лет он держал город в кулаке, ловко уходил от всевозможных ревизий. Когда же проверили его счета, то обнаружили на них полдюжины миллионов. Произошло это уже после того, как Борф завладел всей политической системой штата. А как только взобрался на вершину могущества и коррупции, его благополучно прикончили.

Были и другие жертвы: шеф полиции Литл; крупный предприниматель Велхорст; хлопковый король Бланкхерст; найденный в Ист-Ривер инспектор Сатчерли и так далее. Ни в одном из этих прискорбных случаев преступники так и не были установлены. Последовали также убийства светских лиц: на охоте погиб Чарли Атуотер; лишились жизни миссис Лангтон-Хейвардс, миссис Хастингс-Рейнолдс, старик Ван Остен… Список можно продолжать, он очень длинный.

Все это убедило меня, что в подобных странных случаях дело не обходилось без участия крупной организации, а не просто какой-нибудь банды типа «Черной руки». Убийства не ограничивались рамками одной национальности или определенной социальной группы. Первой, конечно, пришла в голову мысль об анархистах. Прости, Груня… – Уинтер крепко сжал ее ладонь. – Слышал о тебе немало разговоров, в том числе сплетен насчет тесной связи с террористическими группами. Знал, что немало денег ты тратишь на поддержку идейных волюнтаристов, и серьезные подозрения были. Полагая, что с твоей помощью подберусь поближе к анархистам, я и познакомился с тобой. Да, признаюсь: я пришел к тебе с корыстными намерениями, а остался по любви. Тогда ты уже начала работать в колонии… и вовсе не производила впечатления убежденной террористки.

– И ты остался, чтобы разубедить меня в ценности этой работы, – рассмеялась Груня и прижала его руку к щеке. – Но продолжай: все это очень интересно.

– Чем ближе я знакомился с анархистами, чем лучше их узнавал, тем больше убеждался, что они не способны на подобное: слишком уж непрактичны для столь сложной и опасной деятельности, ограничиваются мечтами, идеалистическими теориями и претензиями к полиции, а в реальности ничего не добиваются. Устраивают шумиху и постоянно сами попадают в разнообразные неприятности. Конечно, речь идет о боевых группах. Что же касается последователей Толстого и Кропоткина, то те ограничиваются академическим философствованием: мухи не обидят.

Не сложно заметить, что убийства совершенно разные. Если бы прослеживались исключительно политические или социальные мотивы, то скорее всего исполнителем оказалось бы какое-нибудь тайное сообщество, но среди жертв есть как крупные коммерсанты, так и светские персонажи, поэтому я решил, что к преступлениям каким-то образом причастен более широкий круг лиц. Но как же именно? После долгих размышлений я пришел к выводу, что перед ними ставится задача уничтожить конкретного человека. Но на кого именно падает роковой выбор? Вот здесь возникла неразрешимая проблема. Найти фирму, готовую решить задачу за меня, не удалось. В этой точке проявилась ошибочность рассуждений, да и самой гипотезы. Беда в том, что мне отчаянно не хотелось никого убивать.

Но это несоответствие определилось позже – когда однажды в клубе мой приятель Кобурн рассказал полудюжине собравшихся завсегдатаев о том, что произошло с ним. Сам он воспринял событие всего лишь как любопытный случай, однако я заметил кое-что иное. Кобурн шел пешком по Пятой авеню в сторону центра, когда рядом с ним остановился мотоцикл, и одетый механиком мужчина сделал ему странное предложение: если господину угодно отправить кого-нибудь на тот свет, то сделать это можно тихо, легко и без хлопот – на что Кобурн ответил, что готов собственноручно размозжить ему голову. Незнакомец тут же вскочил на мотоцикл и умчался прочь.

А вот теперь самое главное. Дело в том, что Кобурн переживал тяжелый период. Некоторое время назад партнер Маттисон надул его на огромную сумму (если понимаешь, что означает это слово), после чего сбежал в Европу вместе с его женой. Видишь связь? Во-первых, Кобурн имел, или мог иметь, или должен был иметь острое желание отомстить Маттисону, а во-вторых, благодаря газетам история получила широкую огласку.

– Теперь ясно! – взволнованно воскликнула Груня. – Недостаток твоей гипотезы заключался в следующем: поскольку ты не мог огласить предполагаемое желание кого-то убить, организация не располагала информацией, позволяющей сделать тебе соответствующее предложение.

– Все верно. Вот только я нисколько не продвинулся в расследовании. Впрочем, в некотором отношении все-таки сделал шаг вперед: осознал, каким образом можно получить доступ к организации и ее услугам, затем, учитывая это обстоятельство, по-новому взглянул на таинственные, странные убийства и заметил, что в обществе им почти всегда предшествовал громкий, а порой и сенсационный скандал. Что же касается коммерческих убийств… По большей части темные дела крупных бизнесменов так или иначе получают известность, даже если не попадают в газеты. Когда Хоторна обнаружили мертвым на собственной яхте, во всех клубах несколько недель подряд обсуждались его махинации в борьбе с картелем. Скорее всего ты не помнишь, но в свое время газеты раздули громкие сенсации из скандалов между Этуотером и Джонсом, а также между Лангторном и Хейвордсом.

В итоге я сделал вывод, что это сборище убийц должно специализироваться на жертвах, занимающих высокое положение в политических, деловых или светских кругах. Стало ясно, что далеко не всегда потенциальные клиенты отвергают их предложения так же категорично, как это сделал Кобурн. Внимательно глядя вокруг, я стал искать ответ на вопрос, кто из людей, с которыми приходилось встречаться в клубах или на заседаниях советов директоров, мог оказывать покровительство преступной фирме. Я уже не сомневался в том, что знаком с ними. Но кто же конкретно замешан в сговоре? Согласись, попросить адресок умельцев, помогавших убирать с дороги врагов, было бы странно.

И вот наконец совсем недавно я получил ключ к разгадке. Все это время без устали следил за теми из друзей, кто занимал видное положение в какой-нибудь сфере жизни, а как только кто-то из них попадал в серьезную неприятность, старался держаться как можно ближе. Некоторое время тактика результатов не приносила, хотя один из знакомых почти наверняка воспользовался услугами организации: не прошло и полугода, как виновник его бед покончил с собой, – во всяком случае, по мнению полиции.

Но мой час все-таки настал. Тебе, конечно, известно, какой фурор несколько лет назад произвела свадьба Глэдис Ван Мартин и барона Портоса де Муэна. Один из несчастных международных браков. Дело в том, что барон проявил себя настоящим зверем: обобрал бедную Глэдис и бросил. Подробности этого происшествия всплыли совсем недавно и оказались не просто страшными, а поистине чудовищными. Он так жестоко избил жену, что поначалу доктора опасались за ее жизнь, а потом – за сохранность рассудка. При всем этом по французским законам при разводе двое сыновей оставались с отцом.

В колледже я учился с братом Глэдис, Перси Ван Мартином, а потому постарался не только возобновить знакомство, но и сблизиться. В течение последних нескольких недель мы часто виделись. И вот пару дней назад свершилось то событие, которого я ждал, причем Перси сам рассказал мне о нем. Организация предложила свои услуги. В отличие от Кобурна Ван Мартин не прогнал агента, а потрудился выслушать и выяснил, что если считает необходимым продолжить сотрудничество, то должен поместить в своей колонке в газете «Геральд» одно-единственное слово: «Месопотамия». Я убедил Перси доверить это мне, после чего встретился в качестве доверенного лица и поговорил с представителем организации, однако тот оказался всего лишь мелким агентом. Эти люди чрезвычайно осторожны и изворотливы, но сегодня предстоит встреча с их руководителем: время и место уже согласованы. И тогда …

– Да-да! – поторопила его Груня. – Что же тогда?

– Не знаю… – немного растерялся Холл. – Пока не думал.

– Но ведь это очень опасно!

Гость ободряюще улыбнулся.

– Не думаю, что существует значительный риск. Предстоит всего лишь договориться с фирмой о конкретном деле, а именно об устранении бывшего мужа Глэдис Ван Мартина. Вряд ли они практикуют убийство клиентов.

– А если они выяснят, что ты вовсе не клиент? – встревожилась Груня.

– В эту минуту меня рядом не будет. К тому же окажется, что сводить счеты уже слишком поздно, и причинить мне вред они не смогут.

– Будь осторожен. Пожалуйста, будь осторожен, – взмолилась Груня, когда спустя полчаса влюбленные прощались возле двери. – Приедешь на выходные?

– Обязательно.

– Встречу тебя на станции.

– А потом познакомишь со своим грозным дядюшкой. – Уинтер театрально вздрогнул. – Надеюсь, он все-таки не великан людоед.

– Уверена, что он тебе понравится! – рассмеялась Груня. – Лучший на свете дядя, добрее и нежнее многих отцов: никогда и ни в чем мне не отказывает. Даже в…

– В свиданиях со мной? – перебил Уинтер Холл.

Груня хотела ответить с равной смелостью и прямотой, однако не смогла: покраснела, потупилась – а уже в следующий момент едва не задохнулась в жарких объятиях.

Глава 4

– Значит, вы и есть Иван Драгомилов?

Уинтер Холл с любопытством посмотрел на заполненные книгами полки и снова обратился к не пожелавшему подняться с кресла бесцветному блондину в черной ермолке.

– Должен сказать, что попасть к вам на прием весьма непросто. Хочется верить, что… работа вашего бюро столь же секретна и эффективна.

Драгомилов едва заметно, но удовлетворенно улыбнулся и предложил, указав на кресло напротив окна, свет из которого падал на лицо посетителя:

– Присаживайтесь.

Холл еще раз посмотрел вокруг.

– Честно говоря, удивлен.

– Должно быть, ожидали увидеть головорезов и бандитское логово? – любезно уточнил Драгомилов.

– Нет, что вы! Ясно, что руководство операциями вашего… предприятия требует острого, даже изощренного ума.

– Скажу без ложной скромности: вы правы.

– Позвольте спросить: давно ли вы в бизнесе?

– Одиннадцать лет активной работы, хотя тактическая подготовка началась значительно раньше.

– Не возражаете, если мы поговорим на эту тему?

– Определенно нет, – ответил руководитель фирмы. – Как клиент вы с нами в одной лодке: интересы полностью совпадают, а поскольку клиентов после исполнения заказа мы никогда не шантажируем, у них нет причин держать на нас обиду. Небольшое количество важной информации вреда не причинит, поэтому не боюсь признаться, что горжусь своей организацией.

– Не могу понять, почему именно это, – признался Уинтер Холл. – Меньше всего вы похожи на предводителя убийц.

– А вы, в свою очередь, меньше всего похожи на человека, нуждающегося в профессиональных услугах специалистов такого свойства, – отрезал хозяин кабинета, – хотя мне нравитесь: производите впечатление человека сильного, честного, смелого. В ваших глазах я увидел не поддающуюся определению, но в то же время несомненную озабоченность исследователя. Сразу видно, что много читаете, думаете, изучаете. Вы настолько же заметно отличаетесь от моих обычных клиентов, насколько я, по вашему собственному наблюдению, не похож на главаря банды убийц. Впрочем, правильнее было бы назвать моих сотрудников палачами.

– Да как ни назови, – возразил Уинтер Холл, – это не ослабит моего удивления тем обстоятельством, что вы занимаетесь таким… бизнесом.

– Но ведь вы вряд ли представляете, как именно мы ведем дела. – Задумавшись на мгновение, Драгомилов сплел длинные тонкие сильные пальцы. – Хочу заметить, что заказы мы осуществляем с большей долей этики, чем предусматривают наши клиенты.

– Этика! – рассмеялся Уинтер Холл.

– Да, именно так, хотя, признаю, в отношении нашего бюро слово звучит по меньшей мере забавно.

– Значит, вы так называете свою организацию?

– А что вас смущает? Название ничуть не хуже любого другого, – невозмутимо заметил Драгомилов. – Но, вступив в тесное сотрудничество с нами, вы обнаружите более высокий и продуманный уровень исполнения заказа, чем в деловом мире в целом. С самого начала я понял необходимость соблюдения определенных правил и с тех пор неуклонно их придерживаюсь. Поскольку мы действуем за рамками закона и постоянно рискуем, для достижения успеха нужно работать без осечек, полностью доверять друг другу и быть честными с клиентами. Вряд ли вы поверите, но огромное количество заказов мы отклоняем.

– Но почему? – искренне удивился Уинтер Холл.

– Потому что их исполнение было бы неправильно, несправедливо. Не смейтесь, пожалуйста. Дело в том, что сотрудники бюро едва ли не с фанатизмом воспринимают этическую сторону дела. Прежде чем принять решение, мы проводим тщательную проверку, иначе долго не протянули бы. Поверьте, это так. А теперь пора перейти непосредственно к делу. Вы пришли сюда благодаря проверенным каналам и можете иметь только одну конкретную цель. Кого же именно намерены казнить?

– А разве вы не знаете? – удивился Холл.

– Разумеется, нет. В сферу моих интересов данный вопрос не входит.

– Возможно, услышав имя, вы не найдете подтверждения в рамках санкции справедливости. Складывается впечатление, что считаете себя не только палачом, но и судьей.

– Я не палач. Никогда не участвую в реализации проектов. Это также не входит в сферу моих обязанностей. Я руководитель: выношу приговор – разумеется, внутренний, – и подчиненные приводят его в исполнение.

– А что, если они не справятся? – осведомился Уинтер Холл.

Драгомилову вопрос определенно понравился, и он улыбнулся:

– Ах, именно в этом и заключался камень преткновения. После долгих размышлений я пришел к выводу, что еще и по данной причине все наши действия должны иметь безукоризненное этическое обоснование. У нас собственный код справедливости и свой закон. В свои ряды мы принимаем людей исключительно порядочных, обладающих необходимыми физическими данными и крепкой нервной системой, поэтому все они безупречно соблюдают присягу. Должен признаться, были ошибки в подборе кадров. – Драгомилов на миг умолк и печально вздохнул. – Правда, все виновные понесли наказание, что послужило отличным уроком остальным.

– Хотите сказать…

– Да, их пришлось казнить, другого выхода не было, но подобные случаи крайне редки.

– Как же вам удается находить достойных исполнителей?

– Всякий раз, когда появляется вакансия, мы выбираем кандидатуру. Кстати, этим занимаются самые опытные исполнители. Находясь в гуще событий, они устанавливают множество связей и обладают куда более широкими возможностями оценки и подбора кадров, чем я. Так вот, после того как претендент утвержден, его подвергают испытанию. С определенного момента залогом верности и преданности становится его собственная жизнь. Я знаю всех кандидатов, постоянно получаю характеристики на них, но собственными глазами вижу редко, и очень мало кто из них видел меня.

Как правило, первое задание бывает попроще: к примеру, устранить какого-нибудь несправедливого или слишком жадного дельца, мелкого продажного чиновника. Согласитесь, это ничего, кроме пользы, миру не принесет. Но вернемся к теме. Каждый шаг кандидата в его первом деле отмечается нами таким образом, чтобы собрать против него улики, достаточные для обвинения любым судом страны. Причем все устроено так, что свидетельства поступают со стороны. Мы нигде и никогда не появляемся, именно поэтому еще ни разу не требовалось прибегать к закону для наказания провинившегося.

После успешного выполнения первого задания, когда кандидат становится одним из нас, мы приступаем к обучению его нашим методам…

– Правила этики входят в расписание занятий? – не удержался от саркастического вопроса Уинтер Холл.

– Непременно, – совершенно серьезно ответил хозяин кабинета. – Этика – один из важнейших предметов. Все, что не основано на понятии справедливости, подлежит беспощадному искоренению.

– А лично вам ближе принципы анархистов? – крайне неуместно осведомился посетитель.

Руководитель бюро покачал головой.

– Нет, я философ.

– Это одно и то же.

– Позволю себе не согласиться. Анархисты питаются благими намерениями, а я творю реальное благо. Какой смысл в философии, не имеющей практического применения? Возьмите традиционных анархистов. Вот они действительно решаются на убийство. День и ночь плетут заговор, разрабатывают тактику и, наконец, наносят удар, после чего почти неминуемо попадают в лапы полиции. А объект нападения, как правило, уходит целым и невредимым. У нас же процесс протекает иначе.

– Неужели никогда не терпите неудач?

– Стремимся исключить саму возможность провалов. Любой сотрудник, совершивший ошибку – неважно, по какой причине, – наказывается смертью. – Драгомилов с гордым видом помолчал и самоуверенно добавил: – Мы никогда не оставляем без внимания поражения. Конечно, на исполнение заказа предоставляем год. Если необходимо решить сложную, масштабную задачу, за дело берутся надежные помощники. Наша организация настолько безупречна, что даже если я неожиданно исчезну – например, умру, – мое детище продолжит функционировать столь же четко и отлаженно.

– А есть ли какие-то критерии приема заказов? – уточнил Уинтер Холл.

– Нет. Объектом может стать кто угодно – от особы королевской крови до простого крестьянина, – но только при одном условии: если казнь будет признана оправданной. Как только принимаем решение и оплату – предварительную, – заказ непременно выполняется, и после этого происходит полная оплата.

Пока Уинтер Холл слушал подробный рассказ о работе бюро, в сознании мелькнула настолько причудливая и безумная идея, что прогнать ее оказалось невозможно.

– Должен заметить, что вы подходите к делу как настоящий профессионал.

– Не стану спорить: готов признать себя фанатиком этики, – без ложной скромности заметил Драгомилов.

– Иными словами, готовы совершить все, что сочтете справедливым.

Глава бюро кивнул в знак согласия, и в кабинете повисла тишина.

– Вы определенно намерены кого-то устранить. Кого же именно? – заговорил наконец Драгомилов.

– Ваш рассказ до такой степени меня заинтересовал, что захотелось подойти к делу с особой осмотрительностью… например, для начала обсудить условия сделки. Наверняка существует прейскурант, обусловленный… ценностью объекта.

Драгомилов кивнул.

– Что, если мне необходимо устранить короля? – поинтересовался Холл.

– Короли тоже разные, соответственно, и цена варьируется. Ваш избранник – король?

– Нет-нет, это я так, для справки. Мой кандидат хоть и обладает огромной властью, но аристократического титула не имеет.

– Случайно, не президент? – уточнил Драгомилов.

– Нет, никакого отношения к политике он не имеет. Частное лицо. Так какова же будет сумма за его устранение?

– Думаю, сложностей не возникнет, так что вам это обойдется дешевле.

– Не совсем так, – возразил Холл. – Объект обладает недюжинным умом, острой реакцией и редкой сообразительностью.

– Миллионер?

– Не знаю.

– Пусть будет сорок тысяч долларов, – заключил руководитель бюро. – Конечно, после тщательной проверки сумма может увеличиться или, наоборот, уменьшиться.

Посетитель достал из бумажника пачку крупных купюр, пересчитал и положил на стол.

– Предположил, что вы предпочитаете оплату наличными, поэтому подготовился. Насколько я понимаю, вы гарантируете, что объект будет убит…

– Я никого не убиваю! – жестко возразил Драгомилов.

– Значит, гарантируете организацию убийства того, кого я назову.

– Такая формулировка более корректна. Да, но, как я уже говорил, если расследование подтвердит справедливость казни.

– Хорошо. Все понятно. Значит, это может быть любой человек – даже мой или ваш отец?

– Ваш – да, а у меня нет ни отца, ни сына.

– А что, если я закажу себя самого?

– Заказ будет выполнен наилучшим образом. За ваши деньги любой каприз.

– Но ведь завтра или через неделю я могу передумать…

– К сожалению, ничего изменить уже будет нельзя, – решительно ответил Драгомилов. – Как только приказ отдан, машина приходит в движение и остановить ее невозможно.

– Ясно. Но себя я устранять пока не собираюсь.

– Так кого же?

– Это некий деятель, которого знают в нашей стране как Иван Драгомилов.

Уинтер Холл произнес эту фразу спокойно, и так же спокойно собеседник на нее отреагировал, только заметил:

– Необходима более точная идентификация.

– Насколько мне известно, данный персонаж – уроженец России. Живет в Нью-Йорке. Блондин, совершенно бесцветный, вашего роста, комплекции и возраста.

Прежде чем заговорить, руководитель бюро долго смотрел на посетителя своими блекло-голубыми глазами.

– Я родился в селе Валенки. А откуда родом ваш объект?

– Вы удивитесь, но из того же села.

Драгомилов, не отводя от клиента пристального взгляда, медленно проговорил:

– Стало быть, вы заказали меня.

Не оставляя сомнений, Уинтер Холл кивнул.

– Поверьте, случай беспрецедентный, – заметил Драгомилов. – Должен признаться, что весьма озадачен: не представляю, когда я вам так насолил. Никогда прежде мы не встречались, я о вас даже не слышал, так что не могу даже предположить, каков мотив. К тому же, не забывайте, для исполнения заказа – иными словами, устранения объекта – необходимо неопровержимое и справедливое обоснование.

– Готов его предоставить, – уверенно отозвался Уинтер Холл.

– Но вам придется меня убедить.

– Сделаю и это. Идея родилась потому, что в ходе беседы мне стало совершенно ясно: что вы и есть то самое чудовище, которое возомнило себя чуть ли не Господом Богом. Следовательно, если мне удастся доказать социальную оправданность вашего устранения, заказ будет выполнен? Я правильно понимаю?

– Совершенно верно. – Драгомилов немного помолчал и вдруг улыбнулся. – Разумеется, ваш объект покончит жизнь самоубийством, а мы с вами находимся в Бюро заказных убийств.

– В таком случае вам придется отдать приказ одному из подчиненных. Насколько я могу судить, ему придется исполнить заказ даже под страхом собственной смерти.

Удивительно, но Драгомилова ситуация, похоже, забавляла: во всяком случае, обескураженным он не выглядел.

– Совершенно верно, и это лишний раз доказывает безупречную работу созданного мною предприятия. Оно способно действовать в любых обстоятельствах – даже столь неожиданных, как это. Вперед! Вы меня заинтриговали: оригинальный ход мысли, несомненное воображение, живая фантазия. Так будьте же добры, дайте этическое обоснование моего устранения из мира живых.

– Как известно, одна из заповедей гласит: «Не убий», – начал Уинтер Холл.

– Прошу прощения, – тут же перебил его Драгомилов. – Необходимо подвести незыблемую базу под дискуссию, которая в скором времени превратится в сугубо академическую. Суть заключается в том, что вам предстоит доказать следующий постулат: казнь оправдана содеянным мною злом, – но судить и принимать решение предстоит не кому-то другому, а именно мне. Так за какие же грехи меня надлежит устранить? Может быть, я приговорил к казни ни в чем не повинного человека? А может, каким-то образом нарушил мною же принятые законы, пусть даже неосознанно или случайно?

– Вопрос понятен и вынуждает меня изменить ход рассуждений, – парировал Уинтер Холл. – Прежде всего позвольте спросить: смерть Джона Моссмана ваша работа?

Драгомилов кивнул, и Холл продолжил:

– А ведь этот человек был другом моего отца, я знал его всю жизнь, с раннего детства, и уверен, что он никому не делал зла. Этот…

Уинтер Холл готов был продолжить свою пламенную речь, но поднятая рука и саркастическая усмешка собеседника заставили его замолчать.

– Примерно семь лет назад Джон Моссман построил масштабное здание фирмы «Фиделити» Но откуда же взялись бешеные деньги? Каким образом мелкий банкир консервативного толка внезапно создал целую сеть значительных финансовых предприятий? Должно быть, помните, какой огромный капитал остался после него. Интересно, откуда он его взял?

Холл хотел что-то возразить, однако Драгомилов жестом дал понять, что еще не закончил.

– Незадолго до строительства здания компании «Фиделити» некто Комбейн захватил фирму «Сталь штата Каролина», обанкротил и присвоил почти даром. Президент фирмы покончил жизнь самоубийством.

– Чтобы избежать тюремного заключения, – вставил Уинтер Холл.

– Его принудили к действиям шантажом.

Холл кивнул.

– Да, помню. Причем шантажировал один из агентов того самого Комбейна.

– И этим агентом выступил не кто иной, как Джон Моссман.

Холл хранил молчание, а собеседник тем временем продолжал:

– Уверяю вас, что могу это доказать, и докажу, но пока сделайте одолжение, примите мои слова на веру. Очень скоро вы убедитесь в их правдивости.

– Что же, ладно. Вы убили Столыпина.

– А вот здесь мы ни при чем. Это дело рук русских террористов.

– Честное слово?

– Не сомневайтесь.

Холл перебрал в уме все памятные преступления и совершил новый выпад:

– А Джеймс и Хардман – президент и секретарь Юго-Западной федерации горняков, – как быть с ними?

– Да, обоих профсоюзных лидеров действительно казнили мы, – признал Драгомилов. – Но что же здесь несправедливого? Что вас смущает?

– Вы гуманист, а потому должны ценить как сам труд, так и людей труда. Гибель руководителей организации стала огромной потерей для рабочего класса.

– Глубоко заблуждаетесь, – возразил Драгомилов. – Джеймс и Хардман были казнены в тысяча девятьсот четвертом году. В течение шести предшествовавших лет федерация профсоюзов не одержала ни одной победы: напротив, потерпела сокрушительные поражения в трех мучительных забастовках, – а за полгода после устранения лидеров шахтеры выиграли крупную забастовку тысяча девятьсот пятого года, и с тех пор вплоть до сегодняшнего дня продолжают одерживать победу за победой.

– Что вы имеете в виду? – уточнил Холл.

– Во-первых, что Лига владельцев шахт к казни непричастна; во-вторых, что Джеймс и Хардман тайно получали от лиги взятки, причем значительные, в-третьих, что факты предательства профсоюзных лидеров представила нам и заплатила за услуги двадцать пять тысяч долларов – ровно столько, сколько мы запросили, – группа горняков.

Уинтер Холл не смог скрыть удивления и растерянности, а заговорить смог лишь после долгих раздумий.

– Поверю вам, мистер Драгомилов, на слово. Завтра-послезавтра зайду, чтобы услышать и обсудить доказательства. Впрочем, думаю, что разговор получится формальным. А пока мне придется поискать другой способ убеждения: список убийств очень длинный.

– Куда длиннее, чем полагаете.

– Не сомневаюсь, что каждому из них имеется веское оправдание. Хочу подчеркнуть: я не считаю, что какому-то из убийств есть оправдание, но верю, что вы сумели найти убедительные аргументы в их пользу. Высказанное вами предположение, что дискуссия примет академический характер, оказалось оправданным, но другого способа переубедить вас я не знаю. Давайте отложим разговор до завтра. Может быть, встретимся за ленчем?

– Думаю, целесообразнее поговорить здесь. – Драгомилов жестом указал на заполненные книгами полки и с улыбкой добавил: – Как видите, в моем кабинете множество авторитетов. А если вдруг не хватит и их аргументов, всегда можно кого-то послать в филиал Библиотеки Карнеги – благо здание здесь неподалеку, за углом.

Он нажал кнопку звонка, тут же появился слуга, и собеседники встали.

– Не забудьте: нам предстоит словесный поединок, и я намерен победить, – напомнил Уинтер Холл на прощание.

Драгомилов усмехнулся:

– Очень сомневаюсь, но если это все-таки произойдет, случай можно будет внести в разряд уникальных.

Глава 5

Дискуссия между Холлом и Драгомиловым тянулась в течение нескольких долгих дней и даже ночей. Поначалу ограниченный вопросами этики, постепенно спор становился все шире и глубже, захватывая все новые и новые аспекты. Поскольку этика лежит в основе любой науки, дискутирующим пришлось пробиваться через пласт множества научных дисциплин, чтобы добраться до настоящего, нерушимого фундамента. От выдвинутого Холлом постулата «Не убий» Драгомилов потребовал более убедительного философского обоснования, чем то, которое предоставляет религия. В то же время, чтобы донести собственные мысли и рассуждения до оппонента, каждый из собеседников счел необходимым заострить внимание на важнейших гипотезах и принципиальных идеях другого.

Это была упорная борьба двух ученых, чьи теории основывались на богатом практическом опыте. И все же всякий раз искомая истина терялась в пылу спора и столкновения мнений. Холл с уважением признал, что Драгомиловым движет исключительно стремление к правде; что назначенная за проигрыш цена – собственная жизнь – вовсе не влияет на строгую логику его рассуждений. Главный вопрос заключался в том, оправданно ли существование такой карающей организации как Бюро заказных убийств с точки зрения социальной справедливости.

Главный тезис Холла, от которого он не отклонялся, а, напротив, на котором концентрировал все свои аргументы, состоял в том, что на современной стадии эволюции общество в целом должно найти собственный путь к спасению. Он утверждал, что прошли те времена, когда судьбу человечества решал всадник в доспехах, ну или в крайнем случае небольшая группа всадников. Драгомилов, по его мнению, мнил себя именно таким рыцарем, а созданное им бюро считал тем самым конем, на котором отважно скакал, присвоив себе право судить и казнить, считая, что тем самым направляет развитие общества в желанное русло.

Драгомилов, со своей стороны, вовсе не отрицал, что играет роль избранного героя, который осмеливается думать за других, не наделенных столь глубоким разумом людей, принимать судьбоносные решения и толкать общество вперед по пути развития, однако решительно отвергал мысль, что человечество в целом способно управлять собой и, несмотря на промахи и ошибки, может размеренно и упорно двигаться по пути социального прогресса. В этом и заключалась суть противоречия, для разрешения которого собеседники вникали в давние события и прослеживали историческое развитие от мельчайших известных подробностей существования примитивных групп до современной стадии развития цивилизации.

Однако спорщики отличались столь высокой степенью практичности сознания и были так далеки от метафизики, что в качестве определяющего фактора любого действия признавали общественную целесообразность и считали данное понятие в высшей степени этичным. В итоге с точки зрения избранной позиции Уинтер Холл одержал победу, а Драгомилов, пусть и неохотно, все-таки признал собственное поражение. В запале долгого и трудного поединка, подчинившись мгновенному порыву, Холл протянул достойному сопернику руку. Драгомилов был весьма удивлен, но ответил крепким пожатием и заметил:

– Теперь совершенно ясно, что я недооценивал социальные факторы. Убийства недопустимы не столько из-за своей сути, сколько с точки зрения общества. Да, согласен с данным постулатом. Что же касается отдельных личностей, то здесь все правильно. Однако подвох заключается в том, что отдельные личности не существуют сами по себе, а объединяются в группы. Вот здесь-то и кроется главная ошибка. Теперь это ясно, хотя и не до конца. В конечном счете действия мои нельзя считать оправданными. Ну а теперь… – Он умолк и посмотрел на часы. – Уже два часа ночи. Что-то мы засиделись. Теперь готов понести наказание. Вы, конечно, предоставите время, чтобы уладить дела, прежде чем я отдам приказ своим агентам?

Давно забыв первоначальные параметры спора, при этих словах Холл испытал глубочайшее потрясение.

– Не ожидал подобного развития событий, и, честно говоря, совсем забыл о договоре. Полагаю, соблюдать его необходимости нет. Теперь вы и сам понимаете несостоятельность убийств. Будет вполне достаточно просто ликвидировать бюро и распустить агентов.

Но Драгомилов покачал головой.

– Нет, договор есть договор. Я принял ваш заказ. То, что правильно, остается правильным, и в данном случае доктрина социальной целесообразности не действует. Отдельная личность как таковая обладает собственными прерогативами, важнейшая из которых – способность держать данное слово. Я обязан выполнить обещание. Заказ будет исполнен. Боюсь, что он станет последним делом нашего бюро. Сегодня суббота. Позволите отложить акцию до завтрашнего вечера?

– Что за ерунда! – воскликнул Холл.

– Это не аргумент, – серьезно возразил Драгомилов. – К тому же спор уже закончен, и я отказываюсь что-либо слушать. Но ради справедливости должен заметить: учитывая, что убить меня будет ох как непросто, предлагаю повысить цену по крайней мере на десять тысяч долларов. – Он поднял руку, не желая слушать возражения. – О, поверьте, сумма весьма скромная. Я постараюсь настолько осложнить агентам задачу, что пятьдесят тысяч покажутся мелочью…

– Если согласитесь распустить свое бюро…

Однако договорить ему Драгомилов не позволил:

– Все, дискуссия закрыта! Остальное – исключительно мое дело, а бюро перестанет существовать в любом случае. Но предупреждаю: в соответствии с нашим уставом я имею право уклониться от казни. Если помните, при заключении сделки я предупредил, что если заказ не будет исполнен в течение года, то аванс поступит заказчику с пятипроцентной надбавкой. Если же останусь в живых, сам верну вам деньги.

Уинтер Холл нетерпеливо отмахнулся и горячо возразил:

– Послушайте, на одном положении я все же настаиваю: мы с вами сошлись во мнениях относительно основы этики. Поскольку общественная целесообразность является фундаментом любой этики…

– Простите, – перебил его Драгомилов, – только социальной этики. В определенных аспектах индивидуум остается индивидуумом.

– Ни один из нас не признает древнего иудейского принципа «око за око», – продолжил Холл. – Мы не верим в наказание за совершенное злодеяние. Оправданные преступлениями жертв убийства не рассматривались вами в качестве наказаний. В этих людях вы увидели социальное зло, искоренение которого принесло обществу пользу. Вы очистили от них мир точно так же, как хирург очищает организм от раковой опухоли. Эту идею я понял в самом начале нашей дискуссии.

Но вернемся к основной теме. Не принимая теорию наказания, мы с вами рассматриваем преступление как антиобщественный поступок и соответствующим образом его классифицируем с точки зрения целесообразности и произвольности. Таким образом, преступление рассматривается в качестве принимающего болезненные черты отклонения от нормы. Да это и в самом деле болезнь. Преступник, злодей – больной человек, а потому его необходимо лечить, чтобы помочь избавиться от болезни.

Теперь перехожу к вам лично; попытаюсь изложить свою мысль. Бюро заказных убийств явление антиобщественное, но вы в него верили и, следовательно, были больны. Болезнь заключалась в оправдании убийств. Но поскольку больше не верите ни в саму организацию, ни в целесообразность ее деятельности, вы излечились. Ваше мировоззрение избавилось от антиобщественной направленности, поэтому необходимость в вашей смерти отпала: ведь это стало бы не чем иным, как наказанием за болезнь, которой больше нет. Так что распустите бюро, закройте бизнес и живите спокойно.

– Вы закончили? Сказали все, что хотели? – вежливо уточнил Драгомилов.

– Да.

– В таком случае позвольте ответить и тем самым поставить точку в дискуссии. Свое бюро я организовал во имя справедливости и во имя справедливости им руководил. Да, я сам его создал и превратил в безупречно отлаженный механизм. Бюро действует на основании твердых принципов общественного блага. За все время работы ни один из этих принципов не был нарушен. Отдельная фундаментальная установка касалась той части договоров с клиентами, где гарантировалось выполнение принятых заказов. Я принял заказ от вас и получил оплату – пятьдесят тысяч долларов. Мы договорились, что если вам удастся убедить меня в ошибочности совершенных убийств, я предам казни себя самого. И вы меня убедили, так что не остается ничего иного, кроме как реализовать договор.

Горжусь своим детищем и напоследок не нарушу ни его основных принципов, ни строгих правил работы. Таково мое убеждение, которое ни в малейшей степени не противоречит общественной целесообразности. Я вовсе не хочу умирать. Если в течение года смогу избегать гибели, ваш заказ автоматически утратит силу. Сделаю все возможное, чтобы так и произошло. Таким образом, вопрос закрыт. Я принял решение. Что предложите в отношении ликвидации бюро?

– Если назовете имена и другие данные сотрудников, я готов оповестить каждого…

– Только после моей смерти или по прошествии года, – возразил Драгомилов.

– Пусть так. Если вас убьют или минует год, а вы сумеете остаться в живых, сообщу сотрудникам об увольнении и пригрожу, что в противном случае передам информацию в полицию.

– Вас могут убить, – предупредил Драгомилов.

– Да, могут, но придется рискнуть.

– Опасности можно избежать. Сообщая о роспуске бюро, не забывайте подчеркнуть, что информация передана на хранение третьим лицам в дюжине городов по всей стране и в случае вашей смерти немедленно попадет в полицию.

Подробности ликвидации бизнеса получили окончательную формулировку только к трем часам ночи, после этого собеседники долго молчали, и первым заговорил Драгомилов.

– Знаете, Холл, вы мне очень симпатичны. Вижу в вас энтузиаста этических правил. Думаю, вы и сами могли бы создать подобное бюро, что в моих устах является высшим комплиментом, поскольку считаю данную деятельность выдающимся достижением. Больше того: уверен, что могу вам доверять. Вы готовы сдержать слово точно так же, как я готов сдержать свое. Видите ли, у меня есть дочь. Мать ее умерла, и в случае мой гибели девочка окажется одна в целом свете. Хочу доверить вам попечение. Согласны принять на себя ответственность?

Уинтер Холл уверенно кивнул.

– Она уже взрослая, так что оформлять документы незачем. Однако она не замужем, а я оставлю ей огромную сумму, которую вам придется как можно выгоднее инвестировать. Сегодня днем поеду за город, чтобы ее навестить. Может быть, составите мне компанию? Это недалеко: поместье Эдж-Мур на Гудзоне.

– Подумать только! Какое удивительное совпадение: меня уже пригласили в Эдж-Мур на выходные! – воскликнул Уинтер Холл.

– Замечательно. А где именно вас ждут?

– Понятия не имею. Еще ни разу там не был. Договорились встретиться на станции.

– Если хотите, заеду за вами на машине и довезу до города: сможете сэкономить пару часов. Позвоните и сообщите, когда и куда приехать. Телефон «Пригородный двести сорок пять».

Уинтер Холл записал номер и встал, собираясь уйти.

Пожимая на прощание руку, Драгомилов зевнул.

– Надеюсь, что измените свое намерение, – напомнил Холл.

Но Драгомилов опять зевнул, покачал головой и проводил гостя к выходу.

Глава 6

– Дядюшка очень хочет с тобой познакомиться, – сказала Груня, когда везла Холла в поместье. – Пока он ничего о тебе не знает: я специально держала его в неведении, чтобы разжечь любопытство. Может, именно поэтому ему так не терпится увидеть тебя собственными глазами.

– Но о главном ты сказала?

Груня внезапно сосредоточилась на дороге, потом уточнила, не поворачивая головы:

– О чем?

Вместо ответа Холл накрыл ладонью ее лежащую на руле руку. Наконец прямо и твердо Груня посмотрела ему в лицо, но тут же смутилась, покраснела, отвела глаза и снова переключила внимание на дорогу.

– Возможно, именно поэтому он с нетерпением ждет знакомства, – спокойно заметил Уинтер.

– Никогда… никогда об этом не думала.

Хотя Груня смотрела вперед, он видел розовое тепло ее щеки, а спустя минуту прервал молчание:

– Жаль осквернять великолепный закат неправдой.

– Трус! – воскликнула Груня, однако в голосе не было обиды или злости.

Она опять посмотрела на него и рассмеялась. Уинтер последовал ее примеру, и оба почувствовали, что закат по-прежнему прекрасен, а мир все так же чудесен.

Когда свернули на ведущую к дому аллею, Уинтер спросил, как проехать к поместью Драгомилова.

– Драгомилов? В Эдж-Муре такого нет, точно, – пожала плечами Груня.

– Может, он здесь недавно? – предположил Холл.

– Вероятно. Ну вот, приехали. Кроссет, возьмите у мистера Холла чемодан. Где дядюшка?

– В библиотеке, мисс. Что-то пишет. Велел до обеда не беспокоить.

– Значит, встретитесь в столовой. Времени остается совсем немного. Кроссет, покажите мистеру Холлу его комнату.

Спустя пятнадцать минут Уинтер спустился в гостиную и столкнулся лицом к лицу с тем самым человеком, с которым расстался в три часа ночи.

– Какого черта вы здесь делаете? – воскликнул он изумленно.

Однако визави остался невозмутимым.

– Полагаю, жду возможности представиться. Меня зовут Сергиус Константин. Стоит ли говорить, что Груня сумела удивить нас обоих?

– И в то же время остаетесь Иваном Драгомиловым?

– Только не в этом доме.

– Ничего не понимаю. Вы рассказывали о дочери, а Груня называет вас дядей.

– Она и есть моя дочь, хотя считает себя племянницей. История долгая, но после обеда, когда останемся вдвоем, постараюсь кратко изложить суть. А сейчас позвольте сообщить, что считаю совпадение прекрасным и символичным. В высшей степени символичным. Вы, кого я избрал в качестве опекуна дочери, внезапно оказались ее… возлюбленным. Я прав?

– Не знаю… честное слово, не знаю, что сказать, – растерянно пробормотал потрясенный неожиданной развязкой гость.

– Я прав? – настойчиво повторил Драгомилов.

– Да, правы, – наконец последовал ответ. – Я действительно люблю вашу дочь. Люблю Груню. Но знает ли она… вас?

– Только как своего доброго дядюшку Сергиуса Константина, руководителя импортной компании, которая носит его имя. Вот она идет. Как я уже упомянул, согласен с вами в предпочтении Тургенева Толстому. Но при этом, разумеется, ничуть не умаляю мощи Толстого как мыслителя. Однако его философия отвратительна всякому, кто верит в… Ах, вот наконец и ты, милая.

– Уже познакомились! – обиженно проворчала Груня. – А я-то надеялась присутствовать при знаменательной встрече! – Она укоризненно посмотрела на гостя, а мистер Константин обнял ее за талию. – Почему не предупредил, что так быстро одеваешься к обеду?

Она подала Уинтеру свободную руку.

– Так пойдемте же скорее за стол.

Вот такой необычной процессией все трое проследовали в столовую.

За обедом гость то и дело подавлял желание ущипнуть себя, чтобы очнуться от невероятной реальности, в которую неожиданно угодил. Ситуация действительно выглядела чересчур гротескной, чтобы оказаться правдивой. Возлюбленная Груня то улыбалась, то возражала отцу, считая его дядей и даже не подозревая, что именно он организовал и возглавил страшное бюро. Сам же Холл, которому Груня отвечала взаимностью, принимал участие в дружеском подшучивании над тем самым человеком, которому недавно заплатил пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы его убили. И, наконец, Драгомилов: невозмутимый, довольный, благосклонно позволяющий себя дразнить, наконец-то утративший обычную холодность манер и разделивший общее уютное веселье.

После обеда Груня долго играла на рояле и пела, пока, ожидая некоего посетителя и желая поговорить с Холлом наедине, Драгомилов не отправил ее восвояси, с отцовской насмешливой снисходительностью заявив, что детям ее возраста пора спать. Изящно поклонившись на прощание, Груня удалилась, и из коридора донесся ее счастливый смех. Драгомилов встал, плотно закрыл дверь и вернулся в кресло.

– Итак? – поторопил Уинтер.

– Во время русско-турецкой войны мой отец осуществлял крупный подряд на снабжение армии. Его звали… впрочем, неважно, как его звали. Отец сколотил состояние в шестьдесят миллионов рублей, которое я унаследовал как единственный сын. В университете увлекся радикальными идеями и вступил в организацию «Молодая Россия». Как и следовало ожидать, кучка утопистов-мечтателей с треском провалилась. Я несколько раз попадал в тюрьму. Моя жена и ее родной брат – Сергиус Константин – почти одновременно умерли от оспы. Это произошло в моем поместье. Наш последний заговор был раскрыт, и на этот раз мне грозила ссылка в Сибирь. Выкрутиться удалось благодаря небольшой хитрости: шурина – ярого консерватора – похоронили под моим именем, а я принял его имя и стал Сергиусом Константином. В то время Груня была еще младенцем. Мне без труда удалось выехать из страны, хотя вся недвижимость осталась в руках властей. Здесь, в Нью-Йорке, где русских шпионов значительно больше, чем кажется непосвященному, я продолжал поддерживать легенду своего имени и сумел достичь успеха в делах. Однажды даже съездил в Россию – разумеется, под видом шурина, – чтобы распродать его имущество. Однако игра затянулась. Груня знала меня только как дядю, а потому я и остался для нее дядей. Вот, собственно, и все.

– А что насчет Бюро заказных убийств? – спросил Уинтер.

– Веря в справедливость дела, а также желая опровергнуть установившееся мнение о том, что русские склонны к рассуждениям, а не к конкретным поступкам, я основал эту фирму. Спустя некоторое время выяснилось, что бюро не только безупречно четко работает, но и приносит хорошую прибыль. Так я доказал всем, а прежде всего самому себе, что в равной степени умею рассуждать, мечтать и действовать. Однако Груня ничего не знает и по-прежнему считает меня прекраснодушным идеалистом. Одну минуту.

Драгомилов вышел в соседнюю комнату и вернулся с большим конвертом в руке.

– Перейдем к другой теме. Посетитель, которого я ожидаю, – тот самый агент, который получит приказ меня убить. Хотел передать вам вот это завтра, но благодаря удачному стечению обстоятельств сделаю это немедленно. В этом конверте вы найдете подробные инструкции относительно опеки. Конечно, Груня будет сама подписывать счета, договоры и прочие необходимые документы, но вы обязаны руководить ее действиями и контролировать каждый шаг. Завещание лежит в сейфе. До моей смерти или возвращения вам придется управлять всем состоянием. Если получите телеграмму с требованием денег или чего-то другого, действуйте согласно инструкции. В этом конверте вы также найдете ключ к шифру, которым я буду пользоваться. Им же пользуется бюро.

Мною создан также крупный экстренный фонд. Эти средства принадлежат агентам бюро. Назначаю вас попечителем. При необходимости именно к вам они будут обращаться за материальной поддержкой.

С наигранной грустью Драгомилов покачал головой, но тут же улыбнулся.

– Боюсь, выполнение последнего заказа обойдется им очень дорого.

– Подумать только! – изумленно воскликнул Уинтер. – И вы еще снабжаете подчиненных средствами для действий против себя самого! А ведь следовало бы поступить наоборот: перекрыть им доступ к деньгам.

– Это было бы нечестно, Холл, и я не могу допустить нечестной игры. Больше того: оказываю вам огромное доверие и надеюсь, что и вы будете точно выполнять все мои инструкции. Я прав?

– Невероятно! Чудовищно! Вы поручаете мне снабжать деньгами людей, которые намерены убить вас, отца моей возлюбленной, невесты. Немедленно отмените все эти жуткие приготовления! Распустите своих агентов и положите конец этой дикой истории!

Но Драгомилов твердо стоял на своем.

– Ни за что. Мое решение останется неизменным, и вам это прекрасно известно. Итак, готовы в точности следовать инструкции?

– Вы безумец! Фанатик абсурдной, чудовищной справедливости. Ваш ученый ум извращен, ваша этика искажена… вы… вы…

Так и не отыскав нужных слов для обвинений, Уинтер Холл сник и умолк, а Драгомилов с улыбкой заметил:

– Насколько я могу судить, вы не отступите от моих инструкций. Верно?

– Да, да, да! Я их выполню, все до одной! – в гневе крикнул Холл. – Спорить с вами бессмысленно: все равно сделаете по-своему. Ничто вас не остановит. Но почему же именно сегодня? Неужели нельзя отложить начало этого сумасшедшего приключения хотя бы до завтра?

– Нет. Мне не терпится начать. Вы подобрали точное слово: «приключение». Именно так. Последний раз я участвовал в приключении еще в юности, когда жил в далекой России, увлекался идеями Бакунина и по-детски мечтал о всеобщей свободе. Много воды утекло с тех пор: я научился функционировать как думающая машина: я создал несколько успешных предприятий, сколотил немалое состояние, изобрел, разработал и учредил бюро заказных убийств, а затем взялся единолично им управлять. В общем, только работал, не жил, не знал приключений, был всего лишь пауком, неутомимым мозгом, который строит планы в центре огромной паутины. И вот наконец выбрался на волю и встал на путь, полный реального, а не выдуманного риска. Вы не поверите, но за всю жизнь я не убил ни одного человека, даже не видел, как убивают другие, ни разу не попадал в железнодорожную аварию, понятия не имел о враждебном воздействии. Обладая огромной физической силой, я использовал ее исключительно в боксе, борьбе и других занятиях подобного рода. И вот наконец мне представилась возможность пожить с размахом, проявить свою силу в настоящем деле!

Он вытянул руку и посмотрел на узкую ладонь с длинными тонкими пальцами.

– Груня подтвердит, что эти пальцы гнут серебряные доллары. Но разве для того они предназначены? Дайте-ка мне вашу руку.

Двумя пальцами он сжал предплечье гостя в самой середине, между запястьем и локтем, с такой силой, что Холл испытал острую боль. Казалось, пальцы Драгомилова насквозь пронзили плоть и кость. Уже в следующее мгновение он их разжал и мрачно усмехнулся:

– Никакого вреда, не волнуйтесь: разве что с неделю продержится синяк. Теперь вам понятно, почему мне так хочется вырваться из паутины? Больше десяти лет я вел растительную жизнь, а эти пальцы только подписывали бумаги, считали деньги и переворачивали страницы книг. Из центра паутины я отправлял людей на тропу приключений, и вот теперь вступлю с ними же в схватку, а заодно испытаю себя в настоящем деле. Начнется королевская игра. Мой грандиозный ум разработал и создал безупречную машину, которая ни разу не дала сбоя в уничтожении избранного объекта. Настало время, когда я сам превратился в объект. Вопрос формулируется следующим образом: окажется ли машина сильнее меня, ее создателя? Уничтожит ли меня собственное детище или удастся перехитрить изобретенную систему?

Драгомилов неожиданно умолк, взглянул на часы и нажал кнопку звонка, а когда явился слуга, приказал:

– Как только подъедет машина, возьмите в моей спальне чемодан и отнесите вниз.

Слуга вышел, дверь закрылась, и хозяин опять повернулся к Холлу:

– Ну вот, начинается. С минуты на минуту здесь появится Хаас.

– Кто такой Хаас?

– Самый опытный и одаренный из наших исполнителей. Ему неизменно поручаются самые сложные, ответственные и опасные дела. Фанатик этики, убежденный данит[1]. Ни один карающий ангел не сравнится с ним в жестокости, не человек, а пламя. А вот и он, сейчас увидите собственными глазами.

Мгновение спустя в комнату вошел гениальный убийца. Взглянув на него, Уинтер Холл испытал потрясение: на худом изможденном морщинистом, с впалыми щеками лице жутким огнем горели глаза, которые можно было вообразить только в кошмарном сне. Казалось, пламя опаляло все лицо.

После краткого представления Холла удивило на редкость крепкое, почти яростное рукопожатие, но когда Хаас взял стул и сел, трудно было не отметить по-кошачьи мягкие, гибкие движения. Судя по всему, этот человек обладал мускулатурой тигра, а истощенное лицо создавало обманчивое впечатление, наводя на мысль о немощном, похожем на пустую оболочку теле. Несмотря на худобу, под рубашкой скрывались крепкие плечи и четко вырисовывались очертания стальных бицепсов.

– У меня есть для вас задание, мистер Хаас, – начал Драгомилов. – Возможно, этот заказ окажется самым сложным и опасным из всех, которые вам доводилось выполнять.

Холл мог поклясться, что от этого вступления глаза исполнителя вспыхнули еще ярче.

– Дело уже получило мое одобрение. Вопрос о справедливости казни решен с несомненной определенностью. Этот человек должен быть ликвидирован. За его уничтожение бюро уже получило гонорар в размере пятидесяти тысяч долларов. В соответствии с нашими правилами треть данной суммы причитается лично вам. Боюсь, однако, что операция окажется крайне непростой, поэтому я решил повысить вашу долю до половины. Вот пять тысяч на первоначальные расходы…

– Сумма необычная, – проговорил Хаас, облизав губы, словно они пересохли от внутреннего огня.

– Это потому, что необычен объект, который вам предстоит устранить, – пояснил Драгомилов. – Советую обратиться за помощью к Шварцу и Харрисону. Если же спустя некоторое время вам втроем не удастся добиться успеха…

Хаас хмыкнул, сжигавший его пожар с новой силой вспыхнул в худом алчном лице, но Драгомилов не посчитал нужным реагировать, лишь настойчиво повторил:

– Если спустя некоторое время не удастся достичь успеха втроем, обратитесь за содействием ко всем остальным.

– Кто этот человек? – чеканя каждое слово, осведомился Хаас.

– Секунду. – Драгомилов повернулся к Холлу. – Что вы скажете Груне?

Уинтер задумался.

– Полагаю, полуправды будет достаточно. Еще до знакомства с вами я в общих чертах описал ей организацию. Скажу, что вы в опасности, и больше ничего. Независимо от исхода операции остальное ей знать ни к чему.

Драгомилов выразил одобрение легким кивком и пояснил для Хааса:

– Мистер Холл выполняет функции секретаря. Я передал ему ключ к шифру. Ему же следует адресовать все апелляции относительно денег и прочего, а также время от времени сообщать о ходе выполнения заказа.

– Кто этот человек? – металлическим голосом повторил убийца.

– Одну минуту, мистер Хаас. Хочу довести до вашего сведения одно немаловажное обстоятельство. Вы, конечно, твердо помните присягу? Кем бы ни оказался объект, вам необходимо любой ценой его уничтожить, причем выполнить поставленную задачу с минимальным риском для собственной жизни. Вы знаете, чем грозит провал: коллеги обязаны уничтожить неудачника.

– Все это известно, – недовольно буркнул Хаас. – Напрасно тратите время.

– Хочу, чтобы у вас не осталось даже тени сомнения: кем бы ни оказался объект…

– Отец, брат, жена… сам дьявол или даже Господь Бог… понятно. Так о ком же речь? Вы меня знаете: как только появляется заказ, я безотлагательно приступаю к работе.

Удовлетворенно улыбнувшись, Драгомилов взглянул на Холла.

– Я же сказал, что выбрал лучшего агента.

– Может, хватит уже? – проворчал Хаас.

– Очень хорошо, – отозвался Драгомилов. – Вы готовы действовать?

– Да.

– Немедленно?

– Немедленно.

– Вам поручается казнить Ивана Драгомилова, то есть меня.

Известие так потрясло Хааса, что он прошептал, словно потеряв голос:

– Вас?

– Меня, – просто ответил Драгомилов.

– В таком случае лучшего момента не представится, – быстро отозвался исполнитель, сунув руку в боковой карман.

Но реакция Драгомилова оказалась непревзойденной. Он мгновенно прыгнул на агента, и прежде чем Холл успел встать со стула, опасность миновала: сильные и твердые, как сталь, большие пальцы основателя и руководителя Бюро заказных убийств вонзились в лунки ключиц у основания шеи агента. Практически в то же мгновение рука его дернулась, обе ладони взлетели в воздух и судорожно сжали запястья нападавшего, а лицо исказилось мучительной агонией. С минуту Хаас извивался и дергался, пытаясь освободиться от жестокого захвата, а потом глаза его закрылись, руки безвольно повисли, а тело утратило волю к жизни. Драгомилов отпустил бесчувственного противника, и тот упал на пол, затем перевернул лицом вниз, достал носовой платок и связал руки за спиной. Действовал он быстро, при этом успевая комментировать происходящее:

– Сейчас, Холл, вы увидели первый, самый древний прием анестезии, которым когда-то активно пользовались хирурги. Действие чисто механическое: большие пальцы зажимают сонные артерии, и кровь перестает поступать в мозг. Японцы веками прибегали к этому несложному, но действенному методу. Если бы я продолжил захват еще с минуту или чуть дольше, Хаас бы не выжил, а так придет в себя не позднее, чем через несколько секунд. Вот, смотрите! Уже начинает шевелиться.

Он перевернул поверженного агента на спину. Тот открыл глаза и, обескураженный, посмотрел на руководителя.

– Я же предупредил, мистер Хаас, что задача непроста, – пояснил Драгомилов. – Первая попытка закончилась крайне неудачно. Боюсь, и последующие также не достигнут успеха.

– Судя по всему, за назначенный гонорар придется изрядно потрудиться, – прохрипел Хаас. – Хотя никак не возьму в толк, с какой стати вам вдруг захотелось умереть.

– Но я вовсе этого не хочу.

– Тогда зачем же, скажите на милость, приказали мне вас убить?

– Такова моя работа, мистер Хаас. А ваша – исполнить заказ, причем как можно лучше. Что с вашим горлом?

Хаас покрутил головой, коснулся шеи и ответил с заметным трудом:

– Болит.

– Запомните этот полезный прием, – посоветовал победитель.

– Теперь уж не забуду, – буркнул побежденный. – Отчетливо чувствую, на какие именно места следует надавить. Что будет со мной?

– Перетащу в машину и выброшу на обочину где-нибудь по дороге, подальше от поместья. Ночь теплая, так что не простудитесь. Боюсь, что, если оставить здесь, жалостливый мистер Холл освободит вас раньше, чем я окажусь на безопасном расстоянии. А теперь, пожалуй, следует избавить вас от огнестрельного оружия.

Драгомилов наклонился, вытащил из кармана связанного Хааса пистолет, который тот так и не успел достать, и заметил, внимательно осмотрев трофей:

– Полностью заряжен и даже взведен. Все, что оставалось, это опустить большим пальцем предохранитель и нажать на спусковой крючок. Не пора ли пройти к машине, мистер Хаас?

Агент покачал головой.

– Нет, спасибо. Здесь как-то удобнее, чем на обочине.

Драгомилов молча склонился и повторил недавний захват в облегченном виде.

– Пойду я, пойду, только отпустите! – прохрипел Хаас.

Несмотря на связанные за спиной руки, он легко, без видимого усилия, встал на ноги, чем подтвердил догадку Холла о наличии тигриной мускулатуры, и совершенно спокойно добавил:

– Все в порядке. Брыкаться не собираюсь и сопротивления не окажу. Вы застали меня врасплох, но уверяю вас: повторить прием не удастся.

Драгомилов повернулся к Холлу:

– Японцы владеют семью смертельными захватами, но мне известно только четыре. Этот человек надеется одолеть меня в поединке. Мистер Хаас, позвольте кое о чем предупредить. Видите ребро моей ладони? Даже без захватов и прочих сложных приемов одного удара будет достаточно, чтобы переломать кости, разорвать связки и разрубить сухожилия. Неплохо для думающей машины, которую вы всегда знали, не так ли? Пойдемте же, нам пора. Отсюда начинается тропа приключений. До свидания, Холл.

Дверь захлопнулась и потрясенный Уинтер в полной растерянности обвел взглядом удобную современную комнату, в которой внезапно остался в одиночестве. Ощущение нереальности происходящего вытеснило все остальные чувства. И все же в дальнем конце гостиной по-прежнему стоял открытый рояль, а на журнальном столике лежали свежие газеты. Чтобы вернуться к действительности, Холл даже прочитал их названия. Может, спустя пару мгновений сон закончится и наступит явь? Он взглянул на этажерку с книгами, явно принадлежавшими самому Драгомилову. Плотными рядами здесь стояли «Проблемы Азии» Мэхэна, «Сила и материя» Бюхнера, «Мистер Полли» Уэллса, «По ту сорону добра и зла» Ницше, «Разнообразные грузы» Джейкобса, «Теория праздного класса» Веблена, «От Эпикура к Христу» Хайда и новейший роман Генри Джеймса. Необыкновенный ум хозяина покинул все это богатство мысли, перевернул страницу вымышленной жизни и устремился в безумную погоню за настоящими приключениями.

Глава 7

– Ждать твоего дядюшку нет смысла, – следующим утром сказал Уинтер Холл. – Нельзя терять ни минуты. Надо быстро позавтракать и вернуться в город.

– В город? – удивленно переспросила Груня. – Но зачем?

– Чтобы пожениться. Перед отъездом мистер Константин назначил меня твоим неофициальным опекуном. Думаю, что следует как можно скорее узаконить мое положение… конечно, если не возражаешь.

– Решительно возражаю! – последовал категоричный ответ. – Во-первых, терпеть не могу, когда меня к чему-нибудь принуждают; пусть даже к такой завидной участи, как стать твоей женой, а во-вторых, ненавижу тайны. Куда исчез дядя Сергиус? Что случилось? Когда он уехал? Ранним поездом? Но зачем ему понадобилось возвращаться в город воскресным утром?

Уинтер Холл взглянул на нее серьезно, даже мрачно:

– Бессмысленно сейчас утешать, равно как призывать к храбрости и спокойствию. Я хорошо тебя знаю и понимаю, что в этом нет необходимости. – По выражению лица Груни он заметил, как усиливается тревога, и поспешил продолжить: – Не знаю, когда твой дядюшка вернется, и больше того: не знаю даже, вернется ли он вообще и увидишь ли ты его когда-нибудь. Помнишь, я рассказывал тебе о Бюро заказных убийств?

Груня молча кивнула.

– Так вот: исполнители этого бюро получили заказ на него. Поэтому, чтобы сохранить жизнь, он исчез. Вот и все.

– Но как же это? – в ужасе воскликнула Груня. – Дядя Сергиус! Разве сейчас, в двадцатом веке, такие истории возможны? Вы с ним просто решили меня разыграть!

Холл спросил себя, что бы сказала любимая, если бы узнала всю правду, и мрачно улыбнулся.

– Клянусь, ничего не придумал: твоего дядю действительно заказали. Должно быть, заметила: вчера, когда мы приехали, он что-то долго писал. Накануне получив предупреждение, решил привести в порядок дела и оставить мне подробное руководство к действию.

– Но ведь существует полиция. Почему же он не обратился за помощью и защитой от этих головорезов?

– Твой дядя – человек особенный: не пожелал иметь дело с полицейскими, выслушивать их вопросы, рассуждения, домыслы и советы. Больше того, заставил меня пообещать, что и мы не станем к ним обращаться.

– Но я никому не давала никаких обещаний, поэтому сейчас же позвоню!

Уинтер Холл удержал ее за руку, Груня сердито дернулась, однако вырваться не смогла.

– Послушай, милая, – заговорил он ласково. – Понимаю, что все это странно, но тем не менее правда от начала до конца. Твой дядя действительно категорически против участия полиции. Такова его воля, таков отданный мне приказ. Если нарушить это условие, то окажется, что, открыв тебе правду, я совершил роковую ошибку. Хочу верить, что поступил правильно.

Уинтер разжал пальцы, удерживавшие ее руку, и Груня в нерешительности остановилась, потом опять воскликнула:

– Нет, это невозможно! Просто невероятно! Ты просто… просто шутишь!

– Мне тоже трудно было поверить, однако все правда. Ночью мистер Константин собрал чемодан и уехал. Я собственными глазами видел. А перед этим попрощался со мной, снабдил инструкциями, как вести его дела, и поручил опекать тебя. Вот эти инструкции, в письменном виде.

Уинтер Холл достал бумажник и извлек несколько листков, исписанных мелким четким почерком Сергиуса Константина.

– Здесь есть особое обращение к тебе. Он очень торопился. Пойдем, прочитаешь за завтраком.

Есть совсем не хотелось, и Груня ограничилась чашкой кофе, а Холл с трудом одолел яйцо всмятку. Ее убедила телеграмма от дяди, которую только что принесли. Тот факт, что текст был явно зашифрован, а Уинтер обладал ключом, немного успокоил, но не развеял таинственности.

– «Время от времени буду извещать вас о развитии событий, – медленно перевел Холл. – Передайте Груне, что люблю ее и даю согласие на брак. Остальное зависит только от нее». Надеюсь, что с помощью подобных телеграмм можно будет хотя бы приблизительно следить за его перемещениями. А теперь поедем жениться.

– Хочешь сказать, что это необходимо сделать в то самое время, когда за дядей гоняются убийцы? Ни за что! Необходимо срочно что-то предпринять. Кажется, ты собирался уничтожить змеиное гнездо. Так займись этим: спаси его!

– Прости, не могу объяснить тебе всю схему, – мягко возразил Уинтер, – но такова часть заранее определенной программы. Признаюсь: я ничего подобного не планировал, все получилось само собой, без моего участия. Могу заверить тебя в одном: если мистер Константин сумеет избежать смерти в течение года, то ему больше никогда ничто не будет угрожать. Уверен, что он без труда уйдет от преследователей. Я же, со своей стороны, сделаю все, чтобы ему помочь, хотя оставленные подробные инструкции ограничивают меня в свободе принятия решений. Например, строжайше запрещено привлекать полицию.

– Значит, поженимся через год, – решительно заключила Груня.

– Как скажешь. А как ты намерена поступить сейчас: вернемся в город или предпочитаешь остаться здесь?

– Поеду в город ближайшим поездом.

– Значит, поедем вместе.

День выдался напряженным. Расставшись с Груней на вокзале, Холл вплотную занялся исполнением поручений Драгомилова. Несмотря на собственноручно написанную хозяином рекомендацию, управляющий фирмой «С. Константин и К°» встретил посетителя с категоричным недоверием. Когда же Холл позвонил Груне и попросил подтвердить, что он – это он, осторожный сотрудник не поверил, что с ним разговаривает племянница мистера Константина. В результате Груне пришлось приехать в контору, чтобы на месте засвидетельствовать личность и полномочия Уинтера Холла. Потом они вместе пообедали и опять расстались. На квартиру Драгомилова Холл отправился в одиночестве. Предположив, что Груня даже не подозревает о существовании апартаментов, где хозяйство ведет глухонемой слуга, он осторожно навел справки и убедился, что не ошибся. К счастью, общение с ним не вызвало затруднений: оказалось, что он умеет читать по губам, все прекрасно понимает и тут же дает ответы в письменном виде. Взяв рекомендательное письмо Драгомилова, преданный камердинер первым делом поднес его к носу и тщательно обнюхал. Убедившись в подлинности столь необычным способом, внимательно прочитал послание, после чего безусловно признал Холла временным хозяином квартиры.

Уже тем вечером ему пришлось принять троих посетителей. Первый – тучный добродушный господин с пышными бакенбардами – назвался одним из агентов бюро и представился как мистер Бердуэлл. Сверившись с содержавшим описание внешности перечнем сотрудников, Холл нашел похожего, но под другой фамилией, и заметил:

– Вы ведь не Бердуэлл?

– Конечно, нет… Может, назовете мое настоящее имя?

– Легко. Вы Томпсон, Сильванус Томпсон.

– Возможно, – весело согласился посетитель. – Если не затруднит, поведайте о моей персоне что-нибудь еще.

– Пожалуйста. Работаете в бюро шестой год. Родились в Торонто; недавно вам исполнилось сорок семь лет. Прежде преподавали социологию в университете штата Вермонт в Берлингтоне, однако были вынуждены оставить педагогическую деятельность, потому что ваша экономическая теория оскорбляла чувства руководства учебного заведения. На вашем счету двенадцать акций. Перечислить, какие именно?

Сильванус Томпсон предостерегающе поднял руку.

– Мы не упоминаем о событиях подобного рода.

– В этой комнате можно, – возразил Холл.

Бывший профессор социологии немедленно признал справедливость утверждения, но заметил:

– И все же не стоит перечислять все двенадцать подвигов Геракла, достаточно двух: первого и последнего, – чтобы понять, можно ли с вами обсуждать дела.

Холл снова посмотрел в перечень.

– Первым заданием было устранение Сига Лемуэлса – судьи полицейского суда, а последним объектом стал Бертрам Фестл. Считалось, что он утонул, поднимаясь на борт собственной яхты. Произошло это в Бар-Пойнте.

– Все правильно. – Сильванус Томпсон не спеша раскурил сигару. – Просто хотел убедиться в вашей компетентности. Ни разу не встречал здесь никого, кроме самого шефа, так что присутствие незнакомца показалось странным и несколько насторожило. Ну а теперь поговорим о делах. Уже некоторое время я не получаю заказов, и средства истекают быстрее, чем хотелось бы.

Холл достал машинописную копию подробной инструкции Драгомилова и, внимательно прочитав соответствующий параграф, ответил:

– Сейчас заказов нет, но в качестве аванса могу выдать две тысячи долларов, которые позволят продержаться в течение некоторого времени. Оставайтесь на связи, потому что ваши услуги могут потребоваться в любой момент. Бюро готовится к исполнению крупного заказа с участием всех сотрудников. Больше того, я уполномочен заявить, что от успеха предприятия зависит судьба организации. Будьте добры, дайте расписку в получении суммы.

Бывший профессор написал что требовалось, взял деньги и, явно никуда не торопясь, с удовольствием раскурил сигару.

– Вам нравится убивать? – неожиданно для себя осведомился Холл.

– Не то чтобы нравится, – ответил Томпсон, – скорее – не имею ничего против. Надо же на что-то жить. У меня жена и трое детей.

– Считаете такой способ зарабатывать нормальным? – уточнил Холл.

– А чем он плох? Не хуже любого другого. Я исполнитель, палач, а не убийца. Бюро никого не убирает без веских на то оснований. Как вам известно, наши объекты исключительно преступники.

– Не стану скрывать от вас, профессор, что знаю об организации очень немного, это правда, хотя временно возглавляю бюро и действую в рамках чрезвычайно строгой инструкции. Скажите, а вы уверены в непогрешимости своего шефа?

– Простите, не понял?

– Имею в виду этическую веру. Что, если шеф примет ошибочное решение? Например, поручит вам убить… о, прошу прощения! – казнить невиновного?

– Нет, молодой человек, это невозможно. Всякий раз, получая заказ – как и все остальные исполнители, – первым делом я тщательно взвешиваю имеющиеся данные и, если есть сомнения, отклоняю даже самые выгодные предложения. Это мой принцип. Видите ли, если бы бюро не основывалось на абсолютной справедливости своих решений, то не просуществовало бы и года. Во всяком случае, не будучи в полной мере уверенным в непогрешимости организации и выполняемых мною заказов, я не смог бы посмотреть в глаза жене и прижать к груди своих малюток.

Вскоре после ухода профессора явился Хаас, мертвенно-бледный, усталый и явно голодный, и отчитался о собственных успехах.

– Шеф направляется в Чикаго. Выехав из Эдж-Мура, промчался через Олбани до Нью-Йорка, у Центрального вокзала вышел из машины, взял билет в пульмановский вагон и покинул город. Я не сумел его перехватить, а потому дал телеграмму Шварцу, и тот успел на следующий поезд, затем телеграфировал начальнику чикагского отделения нашего бюро. Вы его знаете?

– Да. Старкингтон.

– Изложил ему ситуацию и попросил пустить по следу пару агентов, потом вернулся в Нью-Йорк и встретился с Харрисоном. Завтра рано утром вместе выезжаем в Чикаго, если конечно, до тех пор Старкингтон не сообщит об успехе.

– Но вы нарушили инструкцию, – сурово возразил Уинтер Холл. – Я собственными ушами слышал, как Драго… шеф сказал, что работать следует в сотрудничестве со Шварцем и Харрисоном, а к помощи других исполнителей можно прибегнуть лишь в том случае, если вы втроем потерпите фиаско после неоднократных неудач. Но ведь вы только приступили к работе.

– Сразу видно, что плохо знаете нашу систему, – укоризненно покачал головой Хаас. – Всякий раз, когда погоня приводит в другой город, мы обращаемся к местным коллегам.

Он хотел сказать что-то еще, но в эту минуту глухонемой слуга принес адресованную Драгомилову телеграмму. Холл открыл ее, обнаружил, что сообщение пришло от Старкингтона, пользуясь ключом, расшифровал и прочитал вслух:

– «Хаас сошел с ума? Только что получил от него рапорт. Пишет, что вы поручили ему казнить вас, и уехали в Чикаго. Я же должен отправить по вашему следу двух агентов. Прежде Хаас никогда не лгал. Наверное, лишился рассудка. Может оказаться опасным. Осторожно!»

– То же самое сказал Харрисон, когда час назад я ввел его в курс дела, – невозмутимо заметил Хаас. – И все же не лгу и не сошел с ума. Так что вам, мистер Холл, придется прояснить данный вопрос.

С помощью Хааса Холл сочинил и зашифровал лаконичный, но убедительный ответ: «Все, что говорит Хаас, соответствует истине. Если попросит о помощи, окажите. Уинтер Холл, временный секретарь».

– Отправлю сам, – заявил Хаас.

Через несколько минут Холл позвонил Груне и сообщил, что дядюшка уехал в Чикаго, а потом явился Харрисон с намерением лично узнать, что именно сказал Хаас, и удалился удовлетворенным.

Наконец-то оставшись в одиночестве, Холл задумался о той абсурдной ситуации, в которую попал, окинул взглядом ряды книг и вновь испытал уже знакомое ощущение нереальности происходящего. Неужели возможно существование Бюро заказных убийств, безумные сотрудники которого помешаны на этике? Неужели, поставив перед собой цель уничтожить это самое бюро, он действительно сидит в штаб-квартире и руководит охотой за его организатором, а также – по совместительству – отцом своей возлюбленной, которого намерен спасти? Не снится ли ему весь этот кошмар?

Словно в доказательство реальности происходящего от руководителя чикагского филиала пришла вторая телеграмма – очень короткая: «Кто вы, черт возьми, такой?»

«Назначенный шефом временный секретарь», – ответил Холл, а спустя несколько часов его разбудила третья телеграмма из Чикаго:

«Все слишком странно. Отказываюсь от общения с вами. Где сам шеф? Старкингтон».

«Шеф уехал в Чикаго. Следите за поездами. Лично проверьте данные им Хаасу инструкции. Со мной можете не общаться», – ответил ему Холл.

В середине следующего дня телеграммы от Старкингтона начали приходить одна за другой, почти без перерывов.

«Встретил шефа. Он все подтвердил. Примите мои извинения. Шеф сломал мне руку и скрылся. Отправил в погоню четверых сотрудников».

«Шварц только что прибыл».

«Кажется, шеф поехал на Запад. Телеграфирую в Сент-Луис, Денвер и Сан-Франциско, чтобы его перехватили. Дорого. Пришлите денег на непредвиденные расходы».

«У Демпси перелом трех ребер и паралич правой руки. Шеф скрылся».

«Шеф по-прежнему в Чикаго, но установить его местонахождение не удается».

«Пришли ответы из Сент-Луиса, Денвера и Сан-Франциско. Все думают, что я сошел с ума. Прошу подтвердить вменяемость».

Последней телеграмме предшествовали запросы из этих трех городов. Руководители филиалов сомневались в здравомыслии Старкингтона. Холл ответил им, что все в порядке, в соответствии с инструкциями шефа.

В разгар суматохи Холла посетила блестящая идея, и он отправил Старкингтону длинную телеграмму, чем спровоцировал еще бо́льшую растерянность: «Прекратите преследовать шефа. Соберите сотрудников чикагского филиала и предложите считать приговор шефу несостоятельным, поскольку он вынес его себе сам. А это значит, что он лишился рассудка. Несправедливо казнить ни в чем не повинного».

Головоломка прервала деятельность чикагского филиала, что подтвердила следующая телеграмма Старкингтона:

«Обсудили и решили, что вы правы: приговор шефа самому себе неправомерен, – поэтому охота на него прекращена. Никто не сомневается, что шеф сошел с ума».

Холл торжествовал. Еще бы! Удалось довести фанатиков этики до предела фанатизма. Драгомилов в безопасности. Тем вечером он пригласил Груню в театр, а потом, во время ужина, вселил в ее душу радужные надежды, но, вернувшись домой, обнаружил целую пачку телеграмм.

«Получили сообщение из Чикаго. Это решение противоречит вашему последнему распоряжению. Чему верить? Сент-Луис».

«Чикаго отзывает приказ относительно шефа, но наши правила запрещают это. В чем дело? Денвер».

«Где шеф? Почему не связывается с нами? В последней телеграмме Чикаго отменяет прежние установки. Все сошли с ума? Или это шутка? Сан-Франциско».

«Шеф по-прежнему в Чикаго. Карти встретил его на Стейт-стрит. Узнав, что акция отменена, шеф разозлился и распорядился выполнить заказ. Старкингтон».

«Шеф нашел Карти и хорошенько встряхнул. Старкингтон».

«Шеф явился ко мне сам, отчитал. Я сослался на вашу телеграмму, а он пришел в ярость. Он что, ненормальный? Старкингтон».

«Ваше вмешательство все портит. Кто вам дал полномочия? Необходимо срочно исправить положение. Что вы задумали? Драго».

Уинтер Холл ответил: «Пытаюсь поступить в соответствии с принципами. Вы не имеете права нарушать собственные законы. Исполнители не получили санкции на казнь».

«Чушь».

На сегодня это была последняя телеграмма… от Ивана Драгомилова.

Глава 8

Известие о следующем раунде затеянной игры Уинтер Холл получил от Драгомилова около одиннадцати утра:

«Отправил этот приказ во все филиалы. В Чикаго отдал распоряжение лично, что подтвердит Старкингтон. Считаю, что наше бюро несет зло, вся его работа порочна. Примите это заявление в качестве санкции и исполните свой долг».

Скоро на Холла посыпались ответы из филиалов, которые он с улыбкой переправлял Драгомилову. Все сотрудники сошлись в едином мнении: причина для лишения шефа жизни отсутствует.

«Личное мнение еще не преступлеие», – постановил Новый Орлеан.

«Преступление не в ошибочности мнения, а в его неискренности», – внес свою лепту Бостон.

«Искреннюю позицию шефа нельзя считать злом», – решил Сент-Луис.

«Этическое несогласие не представляет собой какой-либо санкции», – добавил Денвер.

И лишь Сан-Франциско непочтительно заметил: «Единственное, что остается шефу, это уйти с поста руководителя или вообще из бюро».

Драгомилов ответил взбунтовавшимся подчиненным новым посланием: «Мое мнение незамедлительно примет действенную форму. Считая позицию бюро неоправданной, намерен его уничтожить. Лично расправлюсь с каждым, а при необходимости привлеку полицию. Чикаго сможет подтвердить серьезность моих намерений. Вскоре сформулирую еще более определенную санкцию для всех отделений в отношении активных действий против меня».

Уинтер Холл ждал ответов с острым интересом, тем более что никак не мог предсказать реакцию сообщества благочестивых безумцев. На деле выяснилось, что мнения разделились.

Сан-Франциско ответил коротко: «Санкцию принимаем. Ждем инструкций».

Денвер посоветовал: «Рекомендуем чикагскому филиалу проверить состояние рассудка шефа. У нас здесь есть хороший санаторий».

Новый Орлеан посетовал: «Неужели все окончательно сошли с ума? Мы ничего не понимаем. Кто-нибудь объяснит?»

Бостон выступил с рекомендацией: «В нынешней ситуации важно сохранить способность трезво мыслить. Возможно, шеф ментально болен. Прежде чем принимать дальнейшие решения, необходимо это выяснить».

И, наконец, Старкингтон предложил отозвать Хааса, Шварца и Харрисона обратно в Нью-Йорк. Холл согласился, однако едва отправил телеграмму соответствующего содержания, как новое сообщение Старкингтона изменило понимание ситуации: «Чарти только что убит. Полиция ищет преступника, но не имеет улик. Считаем, что причастен шеф. Передайте всем отделениям».

Превратившись в связующее звено между распространенными по всей стране филиалами, Уинтер Холл едва не утонул в море телеграмм. А спустя сутки из Чикаго пришла еще более ошеломительная информация: «В три часа дня задушен Шварц. Несомненно, дело рук шефа. Полиция преследует его. Мы тоже. Исчез из виду. Все филиалы должны срочно подключиться. Дело приобретает серьезный характер. Собираюсь действовать без санкций филиалов, но буду рад получить поддержку».

Вскоре на Холла со всех сторон посыпались новые сообщения разнообразного содержания. Драгомилов достиг цели. Наконец-то помешанные на этике фанатики встрепенулись и начали действовать.

Сам же Холл попал в затруднительное положение и проклял собственную честность, заставлявшую неуклонно исполнять данное обещание. Теперь он уже ничуть не сомневался, что Драгомилов – сумасшедший. Вырвавшись из тихой жизни в окружении книг и из созданного им же, для него совершенно абстрактного, бизнеса, он превратился в серийного убийцу. Данные маньяку обещания заставляли задуматься о том, насколько нарушение этих обещаний оправданно с точки зрения этики. Здравый смысл кричал, что допустимо любое действие: обращение в полицию, помощь в аресте всех сотрудников бюро – иными словами, все, что способно положить конец надвигающейся волне кровавых расправ. Однако этика перевешивала здравый смысл, и порой Холлу всерьез казалось, что он так же безумен, как те безумцы, с которыми связался.

Положение осложнилось тем, что по данному самим Уинтером номеру телефона Груня нашла адрес квартиры и явилась собственной персоной.

– Пришла попрощаться, – заявила она, едва войдя. – Какая у тебя удобная комната! И какой странный слуга! Не произнес ни слова.

– Попрощаться? – удивился Холл. – Опять уезжаешь в Эдж-Мур?

Груня беззаботно улыбнулась и покачала головой.

– Нет, на сей раз значительно дальше, в Чикаго. Решила найти дядю и, если удастся, помочь ему выбраться из ловушки. Что тебе известно? Он по-прежнему в Чикаго?

– Что известно?.. – Холл растерялся. – Да, по последним сведениям, он пока еще в Чикаго, но ты ничем не поможешь, да и вообще… ехать туда не стоит.

– И все-таки поеду.

– Прислушайся к моему совету, дорогая.

– Прислушаюсь, но только по истечении года, если, конечно, речь не о деловых вопросах. Фактически теперь ты руководишь всей моей небольшой бухгалтерией. Сегодня вечером поеду на экспрессе «Двадцатый век».

Переубедить Груню не удалось, а ссориться Уинтер не хотел, поэтому простился с достойным благородного возлюбленного смирением и остался в штаб-квартире бюро, чтобы продолжить управление группой умалишенных агентов.

Затишье продолжалось целые сутки, а потом пришла отчаянная телеграмма Старкингтона, которая спровоцировала лавину сообщений: «Шеф еще здесь. Сегодня сломал Харрисону шею. Полиция не связывает случай с убийством Шварца. Прошу обратиться за помощью ко всем отделениям».

Холл выполнил эту просьбу, а час спустя из Чикаго поступило очередное известие: «Шеф ворвался в больницу, убил Демпси и покинул город. Хаас бросился в погоню. Сент-Луис получил предупреждение. Старкингтон».

«Растенаф и Пилсуорси немедленно выезжают», – телеграфировал Бостон.

«Луковиль отправился в Чикаго», – сообщил Новый Орлеан.

«Никого не отправляем. Ждем прибытия шефа», – отозвался Сент-Луис.

А потом из Чикаго телеграф принес отчаянный возглас Груни: «Есть свежие новости?»

Уинтер промолчал, но вскоре получил новую просьбу: «Помоги, пожалуйста, если что-нибудь знаешь», – и, не выдержав, телеграфировал: «Покинул Чикаго. Возможно, направился в Сент-Луис. Позволь к тебе присоединиться».

Теперь уже он сам не дождался ответа и остался наедине с собственными размышлениями о бегстве основателя и руководителя Бюро заказных убийств, преследуемого дочерью и агентами из четырех городов и направлявшегося в Сент-Луис – прямиком в логово ожидавших его убийц.

Прошел день, затем миновал еще один. Погоня примчалась в Сент-Луис, однако не обнаружила даже следа Драгомилова. Хаас тоже исчез и на связь не выходил. Груня не могла найти любимого дядю. В Бостоне остался лишь руководитель филиала, да и тот заявил, что при необходимости примет участие в преследовании и покинет город. Работу чикагского отделения продолжил один сотрудник: Старкингтон со сломанной рукой.

И вот на третий день стало известно о новом ударе Драгомилова. Рано утром в Сент-Луис привезли Растенафа и Пилсуорси. Их трупы вынесли из пульмановского вагона прибывшие офицеры полиции. Оба были убиты выстрелами из малокалиберного пистолета. Аналогичным образом погибли и два агента из Сент-Луиса. Информацию передал единственный оставшийся в живых сотрудник филиала – он же его начальник. Хаас вышел на связь, но объяснений по поводу четырехдневного молчания не представил. Драгомилов опять пропал из виду. Груня безутешно страдала и бомбила Уинтера жалобными телеграммами. Глава бостонского отделения сообщил, что выехал. То же самое, несмотря на ранение, сделал Старкингтон. Филиал в Сан-Франциско решил, что шеф направляется в Денвер, а потому выслал туда двух сотрудников. Сам Денвер в полной мере разделял данное мнение и держал двух своих людей в постоянной готовности.

Активные перемещения по стране повлекли за собой необходимость дополнительных средств. В точности следуя инструкции, Холл с удовлетворением отправлял различным адресатам сумму за суммой из экстренного фонда. Уже становилось ясно, что если ситуация не изменится, то бюро обанкротится еще до истечения контрольного срока – то есть года.

А затем наступило затишье. Все сотрудники собрались на западе страны и смогли пообщаться лично. В результате Уинтер Холл остался не у дел, но праздность вытерпеть долго не смог: за пару дней привел в порядок финансы, поручил глухонемому слуге пересылать телеграммы по мере поступления и купил билет в Сент-Луис.

Глава 9

В Сент-Луисе ничего не изменилось. Драгомилов пока не появился, но все ждали, что вот-вот случится какое-нибудь знаменательное событие. Холл посетил собрание в доме Мергветера. Мергветер возглавлял отделение в Сент-Луисе и жил с семьей в просторном удобном доме в пригороде. Холл пришел, когда все уже собрались, и первыми, кого увидел, были худой, изможденный, но переполненный энергией Хаас и Старкингтон – с рукой в гипсе и на перевязи.

– Что за человек? – увидев незнакомое лицо, сурово осведомился представитель Нового Орлеана Луковиль.

– Временный секретарь бюро, – пустился в объяснения Мергветер, однако посланник штата Луизиана не пожелал ничего слышать и грубо огрызнулся:

– Меня присутствие постороннего не устраивает. В наши ряды проник чужак. Никого не устранил, не прошел испытание, не принял присягу. Во-первых, ему нечего здесь делать, а во-вторых, для занимающихся столь рискованным делом специалистов он попросту опасен. В связи с этим хочу сделать два заявления. Первое: репутация мистера Холла нам известна. О его деятельности в обществе не могу сказать ничего плохого. Сам прочитал его книги не только с интересом, но и, позволю себе добавить, с пользой. В социологию он внес несомненный – пожалуй, даже выдающийся – вклад. В то же время Холл – социалист, известный под прозвищем Социалист-Миллионер. Что это значит? А то, что он связан не с нами и с нашими принципами, а представляет собой слепое орудие закона. Закон – его идол. Он барахтается в трясине невежества и слепо поклоняется эфемерному властителю. Все мы представляемся ему злостными нарушителями закона, поэтому его присутствие не несет ничего хорошего. Его цель – уничтожить нас во имя своего фетиша. И это естественно: такова природа вещей. Поведение диктуется личным и философским темпераментом.

Второе: обратите внимание на то, что мистер Холл появился среди нас именно в момент серьезного кризиса организации. Кто за него поручился? Кто допустил его к нашим секретам? Один-единственный человек, и этим человеком является сам шеф – тот самый ренегат, кто твердо вознамерился нас уничтожить, собственными руками убил уже шесть сотрудников и пригрозил сдать нас в полицию. Плохо, очень плохо и для шефа, и для всех нас. Холл – враг. Предлагаю немедленно удалить его с собрания…

– Прошу прощения, дорогой Луковиль, – вежливо возразил Мергветер. – В данном случае дискуссия неуместна. Мистер Холл – мой гость.

– Наши головы в петле, – не сдавался убежденный в собственной правоте представитель Нового Орлеана. – Гость он или нет, сейчас не время для светских любезностей. Этот человек – опасный шпион. Его цель заключается в уничтожении как самого бюро, так и всех нас. Выдвигаю прямое обвинение. Что он скажет в ответ?

Холл окинул взглядом круг недоверчивых лиц, отметил, что, кроме Луковиля, враждебных среди них нет, и решил, что имеет дело с сумасшедшими философами, если не с фанатичными демагогами.

Мергветер попытался вмешаться в дискуссию и прекратить экзекуцию, однако безуспешно.

– Что скажете, мистер Холл? – сурово осведомился глава бостонского отделения Хановер.

– Если позволите присесть, то с удовольствием отвечу на любые вопросы, – отозвался Уинтер.

Со всех сторон посыпались извинения. В круг тотчас поставили еще одно мягкое кресло, куда и усадили гостя.

– Подобно только что прозвучавшему обвинению мой ответ будет состоять из двух пунктов. Во-первых, я намерен разрушить вашу организацию.

Заявление было встречено вежливым, хоть и настороженным молчанием, и в голове Холла мелькнула мысль, что в качестве сумасшедших философов эти люди держатся вполне достойно. Лица их не отражали душевных движений. С абстрактным вниманием ученых слушатели ждали развития высказанной идеи. Даже вспышка гнева Луковиля оказалась краткой, и теперь экспансивный деятель выглядел таким же спокойным, как все остальные.

– Объяснять, по какой причине, сейчас не время и не место. Вопрос слишком объемный и далеко не простой, – продолжил Холл. – Достаточно заметить, что именно я несу ответственность за столь радикальные изменения в поведении вашего шефа. Обнаружив его экстремальную приверженность этике – которую все вы разделяете, – я заплатил пятьдесят тысяч долларов и заказал его самого, обеспечил этическую санкцию и стал свидетелем, как Драгомилов поручил исполнение заказа мистеру Хаасу. Я прав, мистер Хаас?

– Абсолютно.

– Теперь перехожу ко второму пункту. Почему шеф именно мне доверил временное руководство своим бюро? Ответ очень прост: он видел, что с точки зрения этики я уже на полпути к вашему сумасшествию, понимал, что ни при каких условиях не нарушу слово чести. Я доказал это своими последующими действиями, всеми силами старался как можно точнее исполнять функции секретаря: исправно пересылал телеграммы, переадресовывал информацию по телефону, передавал приказы, удовлетворял все просьбы относительно денег. Я намерен и впредь честно выполнять данное мистеру Драгомилову обещание, хотя ваши действия вызывают у меня ужас и протест, но поступать буду так, как считаю правильным. Разве это не логично?

Последовавшая пауза оказалась очень краткой. Луковиль встал, подошел к Холлу и подал руку. Остальные последовали его примеру. Затем Старкингтон внес предложение о выделении из средств бюро солидных сумм для помощи вдове Демпси и поддержки семьи – вдовы и детей – Харрисона. Последовало непродолжительное обсуждение, а как только суммы были определены, Холл выписал чеки и передал Мергветеру для передачи семьям погибших.

Затем собрание приступило к обсуждению главного вопроса: как противостоять кризису и каким образом реагировать на предательские действия отступника. Не принимая участия в дискуссии, Холл, откинувшись на спинку кресла, слушал выступления и внимательно наблюдал за поведением странного сообщества. На совещании присутствовали семь человек, причем все, за исключением Хааса и Луковиля, выглядели как интеллигентные джентльмены средних лет, типичные представители состоятельного класса. Трудно было поверить, что в элегантной комнате собрались хладнокровные наемные убийцы. Точно так же казалось невероятным, что эти невозмутимые люди чудесным образом выжили в жестокой войне, что велась против них. Половина сотрудников уже погибли. В Бостоне остался только Хановер, в Нью-Йорке – Хаас, в Чикаго – Старкингтон со сломанной рукой, а в Сент-Луисе – любезный гостеприимный хозяин Мергветер.

– С удовольствием прочел вашу последнюю книгу, – склонившись к Холлу, прошептал Мергветер, едва в обсуждении возникла пауза. – Ваша аргументация в пользу промышленного производства и против производства ремесленного безукоризненно убедительна. Но вот толкование закона снижающихся эффектов показалось не столь доказательным. Здесь готов поспорить.

И этот человек без зазрения совести убивал, как и все эти вполне себе интеллигентные господа! Поверить в это можно было, лишь признав их невменяемыми. После совещания Уинтер Холл возвращался в город на трамвае вместе с Хаасом и с изумлением узнал из беседы, что перед ним бывший профессор, специализировавшийся на древних языках: греческом и санскрите. Луковиль оказался специалистом по культуре Востока, Хановер когда-то работал директором одного из лучших учебных заведений Новой Англии, а Старкингтон возглавлял редакцию известной газеты.

– Но что заставило вас изменить род деятельности? – осторожно поинтересовался Холл.

Они сидели в открытой части вагона. Трамвай уже въехал в центр города, и тротуары заполняли выходившие из театров люди.

– Жажда справедливости, – ответил Хаас. – К тому же эта работа оплачивается намного лучше, чем преподавание древних языков. Если бы появилась возможность начать жизнь заново…

Однако продолжения фразы Уинтер Холл так и не услышал. Трамвай на мгновение остановился на перекрестке, и Хаас, видимо, внезапно заметив нечто чрезвычайно важное, не сказав ни слова, не простившись даже взмахом руки, легко спрыгнул с площадки и исчез в подвижной толпе.

Следующим утром Холл понял, что произошло. В газетах появилось сенсационное сообщение о таинственной попытке убийства. Хаас попал в больницу со сквозным ранением легкого. Врачебный осмотр показал, что жизнью он обязан неправильному расположению сердца, иначе пуля попала бы в цель. Но странность заключалась не в этом, а в том, что никто из окружающих не слышал выстрела. Хаас внезапно рухнул среди плотной толпы, а оказавшаяся рядом с ним женщина заявила, что за мгновение до этого слышала слабый, хотя и отчетливый, металлический щелчок. Шедший впереди мужчина тоже вроде бы слышал нечто подобное, но наверняка сказать не мог.

«Полиция в растерянности, – писала газета. – Пострадавший недавно приехал в город и тоже ничего не понимает: утверждает, что не знает, кто мог бы совершить покушение на его жизнь, и даже не помнит, чтобы слышал щелчок, но утверждает, что ощутил сильнейший удар в том месте, куда попала пуля. Сержант уголовной полиции О’Коннел считает, что выстрел произведен из пневматической винтовки, однако начальник уголовной полиции Рэндалл отрицает версию и заявляет, что хорошо знает подобное оружие, а потому уверен, что незаметно использовать его в толпе практически невозможно.

– Не подлежит сомнению, что это дело рук шефа, – заверил Холла Мергветер. – Значит, он по-прежнему в городе. Будьте добры, оповестите о событии Денвер, Сан-Франциско и Новый Орлеан. Он сам изобрел хитрое оружие и даже несколько раз давал его Харрисону, а тот возвращал после использования. Система такова: на теле, под мышкой или в любом другом удобном месте, помещается воздушная камера. Сам же механизм имеет размер не больше игрушечного пистолета и может быть скрыт в ладони. Отныне и впредь всем нам необходимо соблюдать крайнюю осторожность.

– Мне опасность не угрожает, – возразил Уинтер Холл. – Я не член бюро, а всего лишь временно исполняю обязанности секретаря.

– Слава богу, Хаас жив и, надеюсь, поправится, – сказал Мергветер. – В высшей степени достойный человек и маститый ученый. Чрезвычайно ценю его интеллект, хотя порой он слишком уж скрупулезен и, боюсь, получает определенное удовольствие от выполнения заказов.

– А вы разве нет? – с интересом уточнил Холл.

– Нет, как и никто из нас, кроме Хааса, только он обладает соответствующим характером. Поверьте, мистер Холл: преданно исполняя все задания бюро и не подвергая сомнению справедливость наказаний, лично я ни разу не совершил казни без внутреннего содрогания. Знаю, что в это трудно поверить, но считаю, что идти против собственной природы невозможно. Первый заказ я и вовсе вспоминаю с содроганием: сам чуть не лишился чувств. Впоследствии я даже написал эссе на данную тему – разумеется, не для публикации. Пространство для изучения обширно. Если заинтересуетесь, буду рад принять вас в своем доме и показать работу.

– Спасибо, непременно приду, – ответил Холл.

– Проблема весьма любопытна, – продолжил рассуждение Мергветер. – Неприкосновенность человеческой жизни – понятие социальное. Убивая себе подобных, наши примитивные, первобытные предки не испытывали угрызений совести. Теоретически и я тоже не должен переживать, но все же переживаю. Вопрос вот в чем: откуда берутся сомнения и душевные страдания? Неужели долгая эволюция цивилизации внедрила в сознание человечества концепцию неприкосновенности жизни? Или идея была внушена мне в детстве и отрочестве, в процессе обучения и воспитания – прежде чем я стал мыслить свободно? А может, обе причины здесь вообще ни при чем? Вот в чем заключается основная проблема, и найти ее разрешение было бы крайне любопытно.

– Уверен, что так и есть, – сухо ответил Холл. – Но что же вы намерены предпринять в отношении шефа?

– Уничтожить. Таков единственный способ доказать и отстоять собственное право на жизнь. Однако ситуация для нас абсолютно неординарная. Прежде те, на кого поступал заказ, не подозревали об опасности и не преследовали своих палачей, а шеф прекрасно знает о намерении исполнителей и, больше того, сам методично уничтожает их одного за другим. Кроме того, ему определенно везет больше, чем нам. Но мне пора: договорился о встрече с Хановером.

– Не боитесь? – спросил Уинтер.

– Чего?

– Что, если шеф убьет и вас?

– Нет, для меня смерть мало что значит. Во-первых, я надежно застрахован, а во-вторых, на меня не распространяется заблуждение, будто тот, кто лишил кого-то жизни, особенно дорожит собственной. Чем больше смертей на счету – а у меня их не меньше полутора дюжин, – тем проще и легче относишься вообще к смерти. Что же касается угрызений совести, то они относятся исключительно к жизни. Принадлежат жизни, а не смерти. Я и по этому поводу написал несколько отдельных эссе. Если пожелаете взглянуть…

– Да, непременно, – поспешил заверить его Холл.

– Тогда приходите сегодня вечером: скажем, в одиннадцать. Если не успею вернуться домой к этому времени, попросите, чтобы вас проводили в кабинет: оставлю записи на журнальном столе. Конечно, хотелось бы прочитать вместе с вами и сразу же обсудить, но если будет желание, можете написать, что думаете по этому поводу: очень любопытно.

Глава 10

– Знаю, что ты многое от меня скрываешь, но не могу понять почему. Ведь ты же хочешь помочь мне спасти дядю Сергиуса?

Глаза Груни, казалось, вспыхнули золотым светом, и в них было столько мольбы… Вот только на этот раз сердце Уинтера Холла осталось холодным, и он мрачно проворчал в ответ:

– Судя по всему, твой дядюшка в этом не нуждается.

– Что ты хочешь сказать? – с подозрением воскликнула Груня.

– Ничего особенного, уверяю тебя: просто до сих пор он вполне успешно избегал опасности.

– Но откуда тебе известно, что он цел и невредим? – удивилась Груня. – Ведь с тех пор, как он уехал из Чикаго, никаких известий не поступало.

– Мистера Константина видели здесь, в Сент-Луисе…

– Вот оно что! Не зря я подозревала, что ты от меня что-то скрываешь! Скажи честно, разве не так?

– Так, – признался Уинтер, – но исключительно потому, что таков приказ твоего дяди. Поверь, ты не в состоянии ему помочь, даже найти его не удастся. Самое правильное для тебя – как можно скорее вернуться в Нью-Йорк.

Еще битый час Груня терзала Холла расспросами, тот пытался успокоить любимую, но все напрасно: расстались они в крайнем раздражении, чрезвычайно недовольные друг другом.

Ровно в одиннадцать вечера Уинтер Холл позвонил в дверь дома Мергветера. Заспанная горничная лет четырнадцати-пятнадцати, которую он явно разбудил, впустила посетителя, проводила в кабинет и распахнув дверь, сообщила:

– Мистер Мергветер у себя.

Хозяин сидел за письменным столом в дальнем конце комнаты. Света настольной лампы едва хватало, чтобы увидеть, что он, похоже, заснул: во всяком случае голова покоилась на сложенных на столе руках. Холл поздоровался, подошел ближе, даже коснулся плеча, однако ответа не получил и попытался взять за руку, но та оказалась холодной как камень. При более внимательном осмотре объяснение явилось само собой: темное пятно на полу и крошечное отверстие в жакете – чуть пониже плеча – сомнений не оставили: сердце руководителя Сент-Луисского филиала перестало биться, – а открытое окно за спиной подсказало, каким образом его настигла смерть.

Холл бережно вытащил из-под сложенных рук рукопись. Жизнь философа оборвалась в тот самый момент, когда он просматривал собственное творение под названием «Некоторые размышления о смерти». На краю стола лежали другие записи под заголовком «Гипотетическое объяснение ряда необычных психологических черт личности».

Решил, что родственникам Мергветера вовсе ни к чему видеть чересчур откровенные, изобличительные улики, Холл сжег бумаги в камине, выключил лампу и неслышно, на цыпочках, вышел из дома.

На следующее утро Старкингтон сообщил ему печальную новость, а ближе к полудню газеты опубликовали подробный отчет о происшествии. Уинтер испугался не на шутку. Полицейские допросили горничную, и выяснилось, что заспанные глаза служили ей исправно: описание посетителя, которого она впустила в одиннадцать вечера, в полной мере соответствовало действительности. Малейшие подробности внешности были замечены и переданы почти с фотографической точностью. Холл встал и посмотрелся в зеркало. Ошибки быть не могло: отражение представило того самого человека, которого полиция разыскивала по подозрению в убийстве: совпадало все, вплоть до булавки на галстуке.

Он вытащил из чемодана одежду, которую взял в дорогу, и постарался максимально изменить внешность, вышел из отеля через боковую дверь, сел в такси и отправился по магазинам, чтобы обновить гардероб – начиная с головного убора и заканчивая ботинками.

Вернувшись в номер, Уинтер обнаружил, что еще успевает на ближайший поезд в западном направлении. К счастью, удалось позвонить Груне и сообщить об отъезде. Холл даже позволил себе предположить, что в следующий раз Драгомилов объявится в Денвере, и посоветовал ей ехать туда.

Только в поезде, за пределами Сент-Луиса, Уинтер успокоился настолько, что сумел обдумать сложившуюся ситуацию, и в результате долгих размышлений пришел к выводу, что и сам ступил на путь приключений, причем оказался он весьма извилистым и опасным. Занявшись расследованием убийств, он влюбился в дочь идейного вдохновителя и руководителя организации, затем стал временным секретарем бюро, а теперь превратился в преступника, подозреваемого в убийстве, которого разыскивает полиция. «Довольно практической социологии! – твердо решил Холл. – Если удастся выбраться из лабиринта, ограничусь чистой теорией, а все свое время и энергию посвящу исключительно кабинетной работе».

На вокзале Денвера Холла встретил очень грустный начальник местного отделения Харкинс. Причина грусти выяснилась уже в машине, по дороге на окраину города, когда он укоризненно спросил:

– Почему вы нас не предупредили? Упустили шефа, а мы так надеялись, что в Сент-Луисе его наконец прикончат, что совсем не подготовились.

– Значит, он уже приехал? – удивился Уинтер.

– Приехал! Сказали тоже! Не просто приехал, а успел разделаться с двумя нашими сотрудниками. Погибли Бостуик, который был мне почти братом, и Калкинс из Сан-Франциско. А теперь еще пропал из виду Хардинг – тоже в Сан-Франциско. Просто ужасно! – Харкинс вздрогнул. – Я расстался с Бостуиком всего за пятнадцать минут до его гибели. Парень недавно женился, выглядел таким счастливым и жизнерадостным! Его жена безутешна!

Слезы застилали Харкинсу глаза, и пришлось существенно снизить скорость. Холл заинтересовался: в поле зрения попал новый тип психического отклонения – сентиментальный убийца.

– Но что же здесь необычного? – удивился он искренне. – Вы же несете смерть другим людям. Феномен остается постоянным.

– Нет, в данном случае все иначе. Бостуик был моим ближайшим другом, надежным товарищем.

– Но ведь у тех, кого вы убили, тоже были друзья и родственники.

– Ах, если бы вы видели Бостуика дома! Это был образцовый семьянин и просто хороший человек, по-настоящему хороший, едва ли не святой: настолько деликатный, что и мухи не обидит.

– Но ведь то, что случилось с ним, лишь повторило его действия по отношению к кому-то другому.

– Нет-нет, здесь совсем другое! – страстно воскликнул глава денверского отделения бюро. – Если бы вы знали его лично, то не смогли бы такое сказать. Все его любили.

– Несомненно, и жертвы тоже?

– Да. Если бы имели возможность, то наверняка бы полюбили, – торжественно провозгласил Харкинс. – Он сотворил так много добра! И продолжал бы творить, если бы не погиб. Как его любили четвероногие друзья! И даже цветы его обожали! Бостуик возглавлял даже Общество гуманности: активно поддерживал противников вивисекции. Что говорить! Он и сам боролся всеми возможными способами за предотвращение жестокого обращения с животными.

– Бостуик… Чарлз Бостуик, – задумчиво пробормотал Холл. – Да-да, помню. Обратил внимание на некоторые из его журнальных статей.

– Кто же его не знает? – чуть ли не в экстазе воскликнул Харкинс и шумно высморкался. – Средоточие добра! Истинное средоточие добра! С радостью поменялся бы с ним местами: лишь бы вернуть его к жизни.

И все же во всем, что не касалось болезненной любви к убиенному Бостуику, Харкинс оказался человеком умным и здравомыслящим. Спустя некоторое время остановил машину возле отделения телеграфа и, прежде чем выйти, пояснил:

– Сегодня утром попросил задержать все адресованные мне сообщения.

Вернулся он через пару минут, и вместе они расшифровали текст телеграммы от Хардинга, отправленной из Огдона: «Еду на запад. В поезде шеф. Жду возможности. Уверен в успехе».

– Ничего не выйдет, – скептически заметил Холл. – Шеф сделает свое дело.

– Хардинг – сильный парень с отличной реакцией! – убежденно заявил Харкинс.

– И тем не менее. Просто вы не знаете, с кем имеете дело.

– Понятно, что на кону существование бюро; предстоит схватка с предателем общего дела.

– Если бы вы представляли реальное положение вещей, то со всех ног бросились бы куда-нибудь в лес, забрались на самое высокое дерево и навсегда забыли о своем бюро, – возразил Холл.

– Но это же неправильно, – заметил Харкинс.

Холл в отчаянии воздел руки.

– Для большей уверенности немедленно вызову исполнителей из Сент-Луиса. Если Хардинг не достигнет успеха…

– Не достигнет, – не дослушал его Холл.

– Тогда мы поедем в Сан-Франциско. – А пока…

– А пока, – опять перебил его Холл, – будьте добры, извольте отвезти меня на вокзал. – Он посмотрел на часы. – Скоро отправляется поезд на Запад. Увидимся в Сан-Франциско, в отеле с аналогичным названием, если, конечно… прежде не встретите шефа. Ну а если встретите… тогда прощайте.

Перед отправлением Уинтер успел написать записку Груне и попросил Харкинса передать. В нескольких строчках сообщил, что ее дядя держит путь на Запад, и посоветовал по приезде в Сан-Франциско остановиться в отеле «Фермонт».

Глава 11

В городе Рено, штат Невада, Холл получил телеграмму от сентиментального убийцы из Денвера: «В Виннемукке человек растерзан на куски. Скорее всего шеф. Немедленно возвращайтесь. Коллеги собираются в Денвере. Необходима реорганизация».

Уинтер Холл улыбнулся и продолжил путь на Запад. Его ответ гласил: «Узнайте поточнее. Передали записку леди?»

Три дня спустя, остановившись в отеле «Сан-Франциско», Холл получил новое сообщение от главы денверского отделения. Телеграмма была прислана из Виннемукки, штат Невада: «Ошибка. Это Хардинг. Шеф точно едет в Сан-Франциско. Информируйте местный филиал. Все собираются. Послание доставил, леди села в поезд».

Однако в Сан-Франциско Холл Груню не нашел. Не смогли помочь и местные сотрудники Брин и Олсуорти. Холл даже съездил в Окленд, нашел вагон, в котором приехала Груня, и расспросил проводника-негра. Выяснилось, что молодая леди вышла в Сан-Франциско и тут же исчезла.

В город стали стягиваться исполнители: Хановер из Бостона; Хаас из Нью-Йорка – вечно голодный, с сердцем в неправильном месте; Старкингтон из Чикаго; Луковиль и Джон Грей из Нового Орлеана; Харкинс из Денвера. Вместе с двумя местными сотрудниками всего собралось восемь человек – все, кто остался в живых в Соединенных Штатах. Холла за своего не считали, довольствуясь тем, что временный секретарь исправно снабжает бюро деньгами и добросовестно передает сообщения. Его жизни ничто не угрожало.

Во всеобщем сумасшествии Холл убедился, что лично к нему отношение доброе, а доверие полное. Агенты знали, что именно он источник их бед, знали, что его конечная цель – уничтожение бюро и что за казнь шефа он заплатил пятьдесят тысяч долларов, и все же отдавали должное его верности собственным убеждениям и едва заметному налету того этического безумия, которое пробивалось сквозь внешнюю оболочку нормальности и принуждало вести честную игру. Уинтер Холл никого не предавал, справедливо и грамотно распоряжался финансами, удовлетворительно исполнял обязанности временного секретаря.

Если не считать Хааса, который, несмотря на глубокие познания в древнегреческом и санскрите, в жажде убийства не уступал тигру, Уинтер Холл не мог не питать симпатии к удивительным ученым фанатикам. Все они поклонялись фиктивному этическому идеалу, лишая людей жизни с такой же холодной уверенностью и сосредоточенностью, с какой решали математические задачи, расшифровывали иероглифы или, плотно закрыв за собой двери лабораторий, проводили сложные химические эксперименты. Наибольшую симпатию вызывал Джон Грей. Сдержанный англичанин с внешностью сельского помещика, он развивал радикальные идеи относительно роли драматургии в современном обществе. Во время долгих недель ожидания, пока ни Драгомилов, ни Груня не появились, Холл вместе с Греем ходил в театры и ценил эту дружбу как источник нового образования. Каждый сотрудник бюро по-своему коротал период вынужденной праздности: Луковиль занялся плетением корзин и постиг характерный для индейцев племени юкиа рисунок из трех рыб; Харкинс увлекся акварелью в духе японской школы: мастерски изображал листья, мхи, травы и папоротники; бактериолог Брин продолжил многолетнюю работу по изучению злостного вредителя зерновых культур под названием «клоп-черепашка»; Олсуорти заинтересовался радиотелефонией и разделил с Брином лабораторию на чердаке; преданный посетитель городских библиотек Хановер погрузился в научные изыскания и посвятил себя написанию четырнадцатой главы глубочайшего исследования под названием «Физические основы эстетики цвета». Одним теплым вечером он усыпил Холла чтением тринадцати готовых глав нового труда.

Бездействие не смогло бы продолжаться в течение целых двух месяцев, и все агенты давно разъехались бы по домам, однако в Сан-Франциско их удерживали регулярно поступавшие от шефа известия. Каждую субботу, вечером, почти в одно и то же время, Олсуорти отвечал на телефонный звонок и слышал характерный, лишенный красок и интонаций голос Драгомилова, который из раза в раз повторял единственное распоряжение: распустить Бюро заказных убийств. Присутствовавший на одном из совещаний Уинтер Холл поддержал предложение. Впрочем, его выступление выслушали с вежливым безразличием, ибо он считался посторонним, а высказанного им мнения никто не разделял.

Сотрудники не считали возможным нарушить однажды данную присягу. В бюро было принято неукоснительно соблюдать правила. Даже сам Драгомилов ни на шаг не отступил от служебной инструкции: в строгом соответствии с протоколом получил от Холла гонорар в пятьдесят тысяч долларов, совершил над собой суд, признал собственную вину перед обществом, приговорил себя к казни и избрал Хааса исполнителем приговора. Кто они такие, спрашивали себя сотрудники, чтобы нарушать дисциплину, если даже шеф строго придерживается устава? Роспуск организации, которую все члены считали социально полезной, стал бы чудовищным злом. Как заявил Луковиль, подобные действия разрушили бы мораль и опустили сотрудников до уровня зверей. Разве они звери?

– Нет! Конечно же, нет! – послышались полные страсти восклицания присутствующих.

– Вы все сумасшедшие! – не выдержал Уинтер Холл. – Под стать своему руководителю.

– Моралистов неизменно считают невменяемыми, – возразил Брин. – Впрочем, следует уточнить, что таковыми их считают необразованные современники. Ни один из не заслуживающих презрения моралистов не в состоянии действовать против собственных убеждений. На протяжении долгих веков истории человечества моралисты с радостью принимали распятие, сожжение и прочие мучения во имя идеи. Только таким способом они могли придать силу своим учениям. Вера – вот что главное! И люди чувствовали, что учения моралистов несут добро. Мученики во имя идеи верили в правоту своих суждений и деяний. Чего стоит человеческая жизнь в сравнении с вечной истиной мысли? Принципы без личного примера не больше чем пустое тщеславие. Разве мы считаем себя наставниками, не способными воплотить свои рассуждения в жизнь?

– Нет! Нет! Нет! – опять раздались убежденные возгласы.

– Как глубокие мыслители и преданные идее общественные деятели мы не осмелимся нарушить собственные принципы, – заключил Харкинс.

– Иначе не сможем подняться к свету, – добавил Хановер.

– Мы не сумасшедшие! – выкрикнул оскорбленный Олсуорти. – Мы не утратили ясности видения окружающего мира. Мы священники высокого ранга, стоящие у алтаря праведного поведения. Точно так же можно назвать сумасшедшим нашего доброго друга и временного секретаря Уинтера Холла. Если правда – это безумие, а все мы им поражены, то разве Уинтер Холл не разделяет нашу учась? Он обвинил нас в этическом лунатизме. Но в таком случае чем его собственное поведение не тот же лунатизм? Ведь он до сих пор не сдал нас полиции. Почему он исправно исполняет обязанности секретаря, если презирает и ненавидит наши взгляды? Не забывайте: в отличие от всех нас он даже не связан торжественной присягой: просто кивнул в знак согласия и принял те функции, которые поручил ему шеф-отступник. В нынешнем противостоянии мистер Холл поддерживает обе стороны. Шеф ему доверяет, и мы тоже доверяем. А он не нарушает ни доверия шефа, ни нашего доверия. Мы его знаем и любим. Лично мне отвратительны лишь две его черты: во-первых, лишенная критического отношения приверженность социологии, а во-вторых, стремление уничтожить организацию. Но что касается этики, он похож на нас точно так же, как одна горошина в стручке похожа на другую.

– Да, я тоже не в полной мере соответствую общепринятым критериям нормальности, – с грустью согласился Уинтер Холл. – Признаю свою причастность. Вы такие симпатичные, милые психи, а сам я настолько слаб… или силен, или глуп, или мудр – не знаю, как определить, – что не могу нарушить данное слово. И все же хочу убедить всех вас в своей правоте – точно так же, как ранее убедил самого шефа.

– Неужели? – недоверчиво воскликнул Луковиль. – В таком случае почему же он не сложил с себя полномочия руководителя?

– Потому что принял гонорар, уплаченный мной за его жизнь, – ответил Холл.

– И по той же причине мы обязаны забрать у него жизнь, – продолжил мысль Луковиль. – Разве мы не столь же моральны, как наш шеф? По условиям контракта, если он принял гонорар, ответственность за выполнение заключенного им договора ложится на всех. Неважно, в чем именно состоит договор. На этот раз предметом соглашения стала его собственная смерть. – Луковиль пожал плечами. – Ничего не поделаешь: заказ должен быть исполнен, иначе мы не имеем права считаться образцом морали.

– Ну вот, опять ссылаетесь на мораль! – посетовал Холл.

– Почему бы и нет? – высокопарно заявил Луковиль. – Мир основан на морали и без морали неизбежно погибнет. Силы природы содержат мораль. Уничтожив мораль, уничтожите гравитацию. Камни рассыплются и превратятся в песок. Сама сидерическая система распадется до состояния хаоса!

Глава 12

Однажды вечером Уинтер Холл тщетно ждал Джона Грея в ресторане «Пудель», где они договорились вместе поужинать, а потом, как обычно, отправиться в театр. Однако Джон Грей не пришел, и в половине восьмого Холл вернулся в отель с пачкой свежих газет под мышкой, чтобы прочитать перед сном. Походка и фигура направлявшейся к лифту женщины показались знакомыми, и он поспешил следом, а как только лифт тронулся, тихо окликнул:

– Груня.

В первый момент она испуганно взглянула на него полными тревоги глазами, но тут же обеими руками сжала его ладонь, как будто надеялась зарядиться силой, и проговорила взволнованно:

– Ах, Уинтер! Неужели это ты? Правда, ты? Я пришла сюда специально, чтобы найти тебя. Дядя Сергиус ведет себя очень странно. Кажется, с ним что-то не так: велел мне собраться в дальний путь. Пароход отходит завтра утром. Приказал покинуть арендованный дом и переночевать в отеле в центре города. Обещал присоединиться ко мне или поздно вечером, или непосредственно на пароходе. Я заказала для него номер. Но он что-то задумал, что-то ужасное. Я уверена, что…

– Какой этаж, сэр? – спросил лифтер.

– Возвращайтесь вниз, – лаконично отозвался Холл, так как, кроме них, в кабине никого не было, потом обратился к Груне: – Сейчас зайдем в Пальмовый салон и спокойно поговорим.

– Нет-нет! – быстро проговорила девушка. – Лучше на улицу. Хочу прогуляться, подышать воздухом и осмыслить происходящее. По-твоему, я сумасшедшая, Уинтер? Посмотри на меня. Похожа на сумасшедшую?

– Тише! – остановил ее Холл, взяв за руку. – Подожди. Потом поговорим. Не спеши.

Груня явно пребывала в состоянии крайнего возбуждения, а попытка совладать с нервами – пусть и успешная – выглядела жалкой.

– Почему ты не связалась со мной? – спросил Уинтер, когда они вышли на тротуар и направились к Пауэлл-стрит, откуда он собирался свернуть на Юнион-сквер. – Что произошло, когда приехала в Сан-Франциско? Ты же получила в Денвере мое письмо. Так почему же сразу не разыскала меня в отеле?

– Не было времени. Голова раскалывается, все окончательно запуталось. Не знаю, чему верить. Происходящее кажется кошмарным сном. Такое просто невозможно. У дяди явно не все в порядке с головой. Иногда я абсолютно уверена, что никакого Бюро заказных убийств вообще не существует, дядя его выдумал, а ты поверил в выдумку. Мы живем в двадцатом веке, и весь этот ужас просто невозможен. Порой мне кажется, что я только что переболела брюшным тифом и до сих пор брежу, представляя какую-то немыслимую, абсурдную ситуацию. Скажи: неужели и ты тоже всего лишь порождение воспаленной фантазии, видение измученного болезнью ума?

– Нет, – медленно, серьезно проговорил Уинтер, – ты не спишь и не болеешь, пребываешь в здравом уме и идешь рядом со мной по Пауэлл-стрит. Тротуар вибрирует, чувствуешь? Вот гремит трамвай. Ты держишь меня под руку. С океана подступает самый настоящий туман. Вон там, на скамейках, сидят люди. Нищий просит милостыню. Смотри, даю ему полдоллара. Скорее всего он потратит деньги на выпивку: чувствуется по тяжелому дыханию, что ему плохо. Ты тоже ощутила запах? Уверяю тебя, все это происходит на самом деле. Так что же тебя тревожит? Расскажи подробно.

– Это жуткое бюро действительно существует?

– Да.

– Откуда ты знаешь, что это не выдумка? Может, ты просто попал под влияние дядиного безумия?

Холл грустно покачал головой.

– Был бы рад ошибиться, но, к сожалению, это чистая правда.

– Откуда тебе известно? – в отчаянии крикнула Груня и судорожно прижала к виску пальцы свободной руки.

– Знаю точно, потому что временно исполняю обязанности секретаря этого самого бюро.

Груня отпрянула и, если бы Холл не удержал ее силой, выдернула бы руку и убежала.

– Значит, ты член банды, которая охотится на дядю Сергиуса?

– Нет, я всего лишь занимаюсь финансами. А что, твой… дядя рассказывал о бюро?

– О, множество раз, всякие бредовые истории. Психика его до такой степени расшатана, что он утверждает, будто бы сам это бюро создал.

– Увы, так и есть, – твердо сказал Холл. – В том, что мистер Константин действительно не в себе, сомнений нет, и тем не менее организовал бюро и до последнего времени успешно им руководил именно он.

Груня опять возмущенно попыталась вырвать руку.

– Сейчас ты подтвердишь, что на самом деле заплатил дяде пятьдесят тысяч долларов за его же убийство?

– Да, заплатил. Всецело подтверждаю.

– Но как ты мог? – со стоном проговорила Груня.

– Послушай, милая, – принялся умолять ее Уинтер. – Ты не знаешь всех подробностей, а потому многого не понимаешь. Когда я оплачивал заказ, я даже не подозревал, что мистер Константин – твой отец…

В ужасе он умолк, но Груня произнесла с каменным спокойствием:

– Да, он мне тоже об этом сказал, но я сочла его слова бредом сумасшедшего. Продолжай.

– Так вот, тогда я еще не знал, что он твой отец, как не знал о психическом отклонении, а потом, когда узнал и все понял, принялся умолять отказаться от задуманного, но он уже ничего не слушал и стоял на своем. Все, все они сумасшедшие. А сейчас мистер Константин затеял какое-то новое безумство. Ты чувствуешь, что произойдет что-то страшное. Расскажи о своих подозрениях: может, удастся предотвратить несчастье.

– Если бы только подозрения! – Груня прижалась к нему и заговорила шепотом, чтобы не услышал никто из прохожих. – Мы оба должны многое друг другу объяснить. Но прежде об опасности. Едва приехав в Сан-Франциско, сама не знаю почему, я первым делом побежала в морг, а потом обошла все больницы и действительно обнаружила дядю… то есть отца в немецком госпитале с двумя тяжелыми ножевыми ранами. Он признался, что получил их от одного из своих исполнителей…

– Это был Хардинг, – сразу догадался Уинтер. – И произошло это в пустыне Невада, возле городка Виннемукка, в поезде.

– Да-да, именно так он назвал то место.

– Видишь, как четко все совпадает, – заметил Холл. – Слава богу, мы, в отличие от этих безумных, способны мыслить и рассуждать здраво.

– Да. Но позволь продолжить. – Груня доверчиво сжала его руку. – Нам надо многое поведать друг другу. Дядя, то есть отец, чрезвычайно высокого мнения о тебе, но сейчас не об этом. Я сняла меблированный дом на вершине холма Ринкон и, как только разрешили доктора, перевезла его туда. В этом доме мы жили последние несколько недель, пока дядя… точнее, отец не поправился. Он и в самом деле мой отец! Трудно поверить, но придется… если только однажды не проснусь и не пойму, что просто видела страшный сон. И вот уже несколько дней дя… отец собирает вещи. Сегодня все уже готово к отъезду в Гонолулу. Он отправил багаж на пароход, а мне велел переселиться в отель. Я ничего не знаю о взрывах, кроме тех разрозненных сведений, которые когда-то встречала в книгах, но все равно уверена, что он заминировал дом. Что-то копал в подвале. Вскрыл стены в большой гостиной, а потом снова привел в порядок. Сегодня из дома вывел кабель и подтянул к зарослям кустов возле ворот. Явно что-то сегодня произойдет. Тебе ничего не известно?

Холл вспомнил, что Джон Грей сегодня не явился на заранее назначенную встречу.

– Отец сказал, что присоединится ко мне в отеле «Фермонт» ближе к ночи, – продолжила Груня, – или завтра утром на пароходе. А тем временем…

Однако Холл уже разгадал жуткий замысел и потащил Груню к выходу из сквера – туда, где на углу была стоянка такси, – объяснив на ходу:

– А тем временем надо как можно быстрее попасть в тот дом. Твой отец планирует собрать подчиненных и уничтожить сразу всех. Надо попытаться предотвратить очередное жуткое преступление!

– Если только его самого не убьют, – пробормотала Груня. – Трусы! Подлые трусы!

– Прости, дорогая, но эти люди вовсе не трусы, напротив: смелые до безумства, хотя и немного странные, – но поверь: при близком знакомстве их невозможно не полюбить. Но надо спешить: уже и так слишком много смертей!

– Но они пытаются убить моего отца!

– А он намерен уничтожить их, не забывай об этом. К тому же подчиненные действуют по его личному приказу. Конечно, и он, и все они психи, фанатики, но нам от этого не легче. Ну же, постарайся идти быстрее! Пожалуйста! В эту минуту они наверняка собираются в заминированном доме. Может, еще удастся их спасти. Или его… кто знает?

– Ринкон-Хилл, – бросил Уинтер к таксисту, помогая Груне сесть в машину. – Время – деньги: понимаете? Гоните что есть силы, не жалейте покрышек: я все оплачу!

Ринкон-Хилл – в прошлом богатый аристократический квартал Сан-Франциско – возвышался в своей нынешней благородной дряхлости над грязью и теснотой обширного рабочего района к югу от Маркет-стрит. У подножия холма Уинтер расплатился с таксистом, схватил Груню за руку и легко потащил вверх по пологой горе. Несмотря на не слишком поздний вечер – было не больше половины десятого, – пешеходов они не заметили, разве что Холл увидел вдалеке темную фигуру: кто-то мелькнул в круге падавшего от фонаря света, и поспешно увлек Груню в укромный переулок. Уже через несколько минут был вознагражден за осторожность: по улице характерной легкой кошачьей походкой быстро прошел Хаас. Они продолжили путь, отставая от него примерно на половину квартала, а на вершине холма, при свете очередного фонаря, увидели, как Хаас без напряжения перепрыгнул через старомодную железную ограду.

– Это и есть наш дом, – прошептала Груня Уинтеру на ухо и сжала руку. – Посмотри на этого человека: определенно он даже не подозревает, что идет на смерть.

– Я и сам не верю, что ему грозит опасность, – скептически заметил тот. – Убить агента Хааса – задача не из легких.

– Отец невероятно предусмотрителен, – возразила Груня, – и никогда не ошибается. Наверняка все предусмотрел: как только твой мистер Хаас войдет в парадную дверь…

Она не договорила – Холл крепко сжал ей руку, призывая к вниманию:

– Он не собирается входить в парадную дверь. Смотри: крадется за дом.

– Но там обрыв, – возразила Груня, – а внизу, на расстоянии сорока футов, соседская крыша, так что ему придется вернуться.

– Не думаю: он явно что-то задумал, – прошептал Уинтер, когда знакомая фигура снова попала в поле зрения. – Ага! Мистер Хаас, вас не проведешь! Смотри, Груня, он скрылся в кустах возле ворот. Туда протянут провод?

– Да. Это единственное место, где может спрятаться человек. Вон еще кто-то идет. Наверное, очередной агент.

Наблюдатели миновали дом и остановились возле следующего угла. Появившийся с противоположной стороны человек поднялся по ступеням крыльца и вошел через парадную дверь. Было слышно, как она открылась и через мгновение закрылась. Груня твердо решила идти с Уинтером, заявив, что это ее дом, где она знает каждый уголок. К тому же у нее есть ключ, так что звонить не придется.

Коридор был ярко освещен, так что номер дома оставался на виду. Они невозмутимо миновали кусты, где прятался Хаас, поднялись на крыльцо, отперли парадную дверь и вошли. Холл повесил шляпу на стойку и снял перчатки. Из-за двери справа доносились голоса, и они помедлили, прислушиваясь к беседе.

– Красота – это насилие, – с пафосом произнес кто-то.

– Это Хановер из Бостона, – шепотом пояснил Уинтер.

– Красота абсолютна, – продолжил оратор. – Человеческая жизнь безоговорочно подчиняется красоте. Это не парадоксальное умозаключение. Красота никогда не покоряется жизни. Она присутствовала во Вселенной еще до существования человека и сохранится после того, как человечество безвозвратно исчезнет с лица земли. Красота включает в себя все, это первое и последнее слово. Она не зависит от жалких, ползающих в грязи людишек.

– Метафизика, – с ироничной усмешкой возразил Луковиль. – Иллюзорная метафизика в чистом виде, дорогой мой Хановер. Когда человек начинает возводить в абсолют преходящие феномены эфемерной эволюции…

– Это вы грешите метафизикой! – воинственно перебил его Хановер. – Считаете, что все вокруг существует исключительно в сознании, а когда сознание разрушается, разрушается красота и исчезает тот важнейший принцип, которому подчиняется развитие жизни. А ведь всем нам известно – думаю, и вам тоже, – что это единственный твердый принцип. Как Спенсер справедливо заметил о вечном течении силы и материи в переменчивом ритме эволюции и распада, «принцип остается постоянным, в то время как конкретный результат никогда не повторяется»[2].

– Новые нормы, новые нормы, – перебил оппонента Луковиль. – В последовательной и вечно меняющейся эволюции неизбежно возникают новые нормы.

– Вот именно, норма! – торжествующе провозгласил Хановер. – Вы об этом не подумали? Только что сами заявили, что норма существует! В таком случае что есть норма? Нечто вечное, отдельное, не зависящее от сознания. Отец и мать сознания.

– Минутку! – возбужденно крикнул Луковиль.

– Еще чего! – с истинно ученым догматизмом продолжил Хановер. – Пытаетесь возродить давно развенчанный идеализм Беркли[3]! Поверьте, метафизика отстала от современности на несколько поколений. Современная философия, как вам, должно быть, известно, считает, что всякая вещь существует сама по себе, а наблюдающее и воспринимающее вещь сознание не больше чем случайность. Так что метафизиком, дорогой Луковиль, являетесь именно вы!

Присутствующие встретили выступление аплодисментами и одобрительными возгласами.

– Попали в собственную ловушку! – с явным английским акцентом проговорил глубокий мягкий баритон.

– Это Джон Грей, – шепотом объяснил Уинтер. – Если бы театр не был так безнадежно испорчен коммерцией, он наверняка произвел бы на сцене революцию.

– Спор ни о чем, – не сдавался Луковиль. – Пустое словоблудие, фигуры речи, жонглирование понятиями и идеями. Если дадите мне десять минут, готов подробно изложить свою позицию.

– Вот они, наши любезные убийцы и глубокие философы, – прошептал Холл и спросил: – Теперь готова признать их не столько убежденными, жестокими преступниками, сколько безумцами?

Груня пожала плечами.

– Пусть сколько угодно рассуждают о красоте, но я помню только одно: они стремятся убить Сергиуса Константина – моего отца.

– Неужели не понимаешь? Они же одержимы идеями и ни во что не ставят человеческую жизнь, даже свою собственную, находятся в плену абстрактных рассуждений и не видят реальности.

– За пятьдесят тысяч долларов, – уточнила Груня.

Теперь уже Холл пожал плечами.

– Впрочем, пора войти, но я первый.

Он повернул ручку и переступил порог комнаты, а Груня последовала за ним. Разговор мгновенно оборвался, и семеро удобно расположившихся в креслах собеседников настороженно взглянули на незваных гостей.

– Послушайте, Холл, – с нескрываемым раздражением заговорил Харкинс. – Вас не должно здесь быть: мы намеренно держали вас в неведении, – и все-таки вы явились, да еще – прошу прощения – с посторонней особой.

– Если бы вопрос касался исключительно вас, джентльмены, то я не стал бы вмешиваться, – возразил Уинтер. – Но почему такая секретность?

– Приказ шефа. Он нас сюда пригласил. А поскольку мы в точности исполнили его распоряжение и не сказали вам ни слова, остается предположить, что и вас тоже пригласил он.

– Ничего подобного, – рассмеялся Уинтер. – Не позволите ли присесть? Джентльмены, позвольте представить вам мисс Константин. Мисс Константин, перед вами мистер Грей, мистер Харкинс, мистер Луковиль, мистер Брин, мистер Олсуорти, мистер Старкингтон и мистер Хановер. За исключением мистера Хааса это все оставшиеся в живых сотрудники Бюро заказных убийств.

– Вы нарушаете правила! – гневно воскликнул Луковиль. – Я глубоко разочарован!

– Вам не все известно, уважаемый мистер Луковиль, – вежливо возразил Холл. – Дело в том, что вы находитесь в доме мисс Константин, а в отсутствие ее отца являетесь ее гостями. Все до одного.

– Но нам дали понять, что это дом Драгомилова. Он сам это сказал. Мы явились по отдельности, но поскольку собрались здесь, значит, не ошиблись ни улицей, ни номером.

– Совершенно верно, не ошиблись, – со спокойной улыбкой подтвердил Холл. – Мисс Константин – дочь мистера Драгомилова.

После этого заявления все присутствующие окружили Груню и подали руки для пожатия, однако она решительно спрятала ладони за спину и, отступив на шаг, твердо заявила, обращаясь к Луковилю:

– Не могу пожать вам руку, потому что вы хотите убить моего отца.

– Вот здесь вам будет удобно, дорогая леди. Соизвольте присесть, – сладким голосом пропел Луковиль, в то время как Старкингтон и Грей пододвинули самое большое и мягкое кресло. – Такая высокая честь… Дочь нашего уважаемого шефа… Мы не знали, что у него есть дочь… Добро пожаловать! Рады принять вас в наше общество!

– Но ведь вы убийцы, – не сдавалась Груня.

– Мы его друзья, поверьте, и представляем ту особую высшую форму дружелюбия, которая выше жизни и смерти. Уверяем вас, дорогая леди: человеческая жизнь – ничто, дешевле безделушки. Жизнь! Что она такое? Всего лишь пешка в игре общественной эволюции. Мы восхищаемся вашим отцом и уважаем его. Он гений! Только человек великого ума мог создать такую организацию.

– И все-таки вы пытаетесь его убить, – упрямо повторила Груня.

– Исключительно потому, что исполняем его приказ. Прошу вас, присядьте. – Луковиль до тех пор проявлял чрезмерное внимание, пока Груня наконец не опустилась в кресло, и продолжил: – Вот ваш друг, мистер Холл. Думаю, не станете отрицать факт дружбы и не назовете его убийцей. Меж тем именно он заплатил за устранение вашего отца пятьдесят тысяч долларов и тем самым, как видите, практически уничтожил нашу организацию. И все же мы не держим зла, а считаем его своим другом и уважаем как человека слова, честного, с твердыми этическими принципами.

– Разве это не чудесно, мисс Константин? – в восторженном экстазе воскликнул Хановер. – Дружелюбие обесценивает смерть! Закон справедливости! Поклонение справедливости! Разве подобный подход не вселяет надежд? Только подумайте! Будущее принадлежит нам – правильно мыслящим и правильно поступающим мужчинам и женщинам. Низкие порывы и животные инстинкты черни, любовь к себе и к тем, кто близок по крови и плоти, тают и растворяются перед высшей справедливостью… точно так же, как на рассвете тает и растворяется в солнечных лучах ночной туман! Торжествует разум, причем праведный разум! Когда-нибудь все люди научатся вести себя не по законам грязной плоти и смердящего болота, а по законам высшего праведного разума!

Груня склонила голову и вскинула руки в бессильном отчаянии.

– Опровергнуть невозможно, правда? – негромко, но торжествующе заметил Уинтер.

– Хаос неорганизованного мышления, – беспомощно признала Груня. – Этика, доведенная до крайности, до демагогического сумасшествия.

– Именно об этом я тебе говорил. Все они безумны, как безумен твой отец. Как безумны мы, пока слушаем и принимаем их мысли. Итак, что же теперь ты думаешь об этих джентльменах?

– Да, очень любопытно! – с улыбкой взглянул на нее поверх очков Хановер.

– Единственное, что могу сказать, – ответила Груня, – вы совсем не похожи на убийц. Что касается вас, мистер Луковиль, то готова пожать вам руку – собственно, как и всем остальным тоже, – если дадите слово, что оставите попытки убить отца.

– О, мисс Константин, вам еще предстоит долгий путь к свету, – с сожалением заметил Хановер.

– Откуда в вас этот страх перед убийством? – возбужденно переспросил Луковиль. – Смерть – ничто. Лишь звери, низменные темные существа боятся смерти. Дорогая леди, мы выше этого. Как носители чистого разума, мы четко понимаем, что есть добро и что есть зло. Нам ничуть не сложнее стать жертвами убийства, чем убить самим. Ведь убивают постоянно – на любой ферме, на скотобойне, да где угодно. Обычное дело.

– Кто не убивал комара? – запальчиво выкрикнул Старкингтон. – Кто одним движением грубой бесчувственной руки не разрушал изумительно тонко настроенный, изящный, обладающий способностью к физическим ощущениям летающий механизм? Если считаете, что смерть – это трагедия, то подумайте о комаре, о раздавленном комаре – воздушном чуде полета, уничтоженном с такой жестокостью, что даже авиаторам не снилась. Вы когда-нибудь рассматривали комара, мисс Константин? Право, зрелище переубедило бы вас. В качестве явления живой материи комар ничуть не менее прекрасен, чем человек.

– И все же разница существует, – возразил Грей.

– Конечно, существует, – согласился Старкингтон. – Я как раз подхожу к этому моменту. Так в чем же заключается разница? Прихлопните комара. – Ради усиления эффекта агент пару секунд помолчал. – Он убит, не так ли? И все. Его больше нет. Память о нем отсутствует. Но убейте человека – людей убивают постоянно, из поколения в поколение, – и что-то все равно останется. Что же именно? Не перипатетический организм, не голодный желудок, не лысая голова и гнилые зубы, а мысли. Королевские, царственные мысли! Вот в чем заключается разница. Мысли! Возвышенные мысли! Справедливые мысли! Разумная истинность!

– Подождите! – вскочив и взмахнув руками, крикнул Хановер. – Прихлопнуть! Принимаю ваше слово, Старкингтон. Грубовато, конечно, зато выразительно. Прихлопнуть! Предупреждаю, что прихлопнуть крошечную пигментную клеточку прозрачного крыла только что родившегося комара достаточно для того, чтобы нарушить равновесие Вселенной и заставить ее отклониться от центральных солнц к далеким звездам. Не забывайте, что и в пигментной клетке, и в последнем атоме из составляющего эту клетку миллиарда атомов существует космическая справедливость. То же самое относится и к несметному количеству составляющих атомы корпускул.

– Послушайте, джентльмены, – наконец не выдержала Груня. – Зачем вы здесь? То есть, не во Вселенной, а в этом доме? Принимаю все, что мистер Хановер так красноречиво поведал о пигментной клетке комариного крыла. Согласна, что убивать… прихлопывать комаров нехорошо, несправедливо и некрасиво. Но в таком случае как же логическим образом примирить ваше намерение совершить кровавое злодеяние и ваше присутствие в этом доме с только что изложенными этическими принципами?

В комнате поднялся шум: каждый из агентов бюро пытался объяснить свое видение мира.

– Эй, немедленно прекратите базар! – грозно прорычал Уинтер Холл, а потом повернулся к спутнице и категорично приказал: – Груня, сейчас же останови это безобразие. Ты готова сама вступить в абсурдную перепалку. Еще немного, и тоже сойдешь с ума. Достаточно пустых споров, джентльмены. Успокойтесь и забудьте теоретические разногласия. Пора перейти к делу. Где шеф – отец мисс Константин? Вы сказали, что он велел собраться здесь. Зачем вы пришли? Чтобы убить его?

Хановер вытер со лба пот, спустился с высот чистого разума и кивнул.

– Таково наше аргументированное намерение. Конечно, присутствие мисс Константин создает значительную неловкость, так что, боюсь, придется попросить ее удалиться.

– Вы чудовище, сэр! – воскликнула Груня. – Никуда не уйду, и пока я здесь, вы не посмеете убить моего отца. Ясно вам? Не посмеете.

– Но почему же здесь нет самого шефа? – осведомился Уинтер Холл.

– Потому что еще не время. Он сам позвонил нам и сказал, что явится ровно в десять. Уже почти десять.

– Возможно, он не придет, – предположил Холл.

– Он обещал – значит, придет.

Холл посмотрел на часы: без нескольких секунд десять. И прежде чем оставшиеся секунды истекли, дверь распахнулась и появился Драгомилов – бледный до бесцветности, в сером дорожном костюме, – обвел присутствующих внимательным взглядом обрамленных белесыми шелковистыми ресницами бледно-голубых глаз и проговорил монотонно-ровным голосом:

– Приветствую вас, дорогие друзья и братья. Вижу, что здесь собрались все за исключением Хааса. Где же он?

Не умевшие лгать исполнители озадаченно посмотрели друг на друга.

– Где Хаас? – повторил Драгомилов.

– Мы… мы точно не знаем, – пробормотал Харкинс. – Не знаем наверняка.

– А вот я знаю точно и наверняка, – жестко проговорил Драгомилов. – Наблюдал за вашим прибытием из окна второго этажа. Узнал всех до единого. Так вот: Хаас тоже пришел. А сейчас лежит в кустах возле забора, справа от дорожки, ровно на расстоянии четырех футов четырех дюймов от нижней петли ворот. Вчера я сам измерил. По вашему мнению, его положение соответствует моим намерениям?

– Нам не пришло в голову предвосхитить ваши намерения, уважаемый шеф, – добродушно, но с заметным логическим нажимом ответил Хановер. – Мы самым тщательным образом обсудили как ваше приглашение, так и ваши инструкции. В результате пришли к единодушному мнению, что, оставив Хааса на указанной позиции, не нарушим ни одного пункта. Надеюсь, вы хорошо помните инструкцию?

– Безупречно, – подтвердил Драгомилов. – Подождите несколько секунд, просмотрю еще раз.

Примерно с полминуты он в полной тишине читал инструкцию, после чего на лице появилось выражение счастливого удовлетворения.

– Вы правы, – объявил Драгомилов. – отклонения от рекомендованного поведения не произошло. Но теперь, дорогие коллеги, наши планы нарушены вторжением моей дочери и того человека, который является вашим временным секретарем, а в скором будущем, возможно, станет моим зятем.

– В чем заключалась ваша цель? – быстро спросил Старкингтон.

– Убить вас, конечно! – рассмеялся Драгомилов. – А ваша?

– Тоже убить, только вас, – ответил Старкингтон. – И мы это сделаем. Жаль, здесь присутствуют мисс Константин и мистер Холл: оба явились без приглашения, так что, разумеется, могут уйти.

– Я не уйду! – выкрикнула Груня. – Вы хладнокровные, бесчеловечные, математически расчетливые чудовища! Это мой отец, меня можете отнести к насекомым, или как еще вам будет угодно выразиться, но я не сделаю отсюда ни шагу и не позволю причинить ему вред!

– Вам придется пойти мне навстречу, – заявил Драгомилов. – Давайте считать, что в этот раз ни одна из сторон не достигла успеха. Позвольте предложить перемирие.

– Отлично, – согласился Старкингтон. – Перемирие на пять минут, в течение которых запрещаются прямые действия и никто не имеет права покинуть комнату. Мы бы хотели собраться на совещание вон там, возле рояля. Не возражаете?

– Ничуть. Но прежде попрошу запомнить, где именно и как я стою. Рука лежит вот на этой книге, которая стоит на конкретной полке конкретного шкафа. Обещаю не двигаться с места до тех пор, пока вы не решите, что именно намерены предпринять.

Агенты отошли в дальний конец просторной комнаты и принялись шепотом переговариваться.

– Пойдем, – позвала отца Груня. – Чтобы спастись, достаточно лишь выйти за дверь и убежать.

Драгомилов снисходительно улыбнулся.

– Ничего-то ты не понимаешь.

Она страстно сжала руки и со слезами пробормотала:

– Ты такой же ненормальный, как они!

– Но, Груня, дорогая, разве это не прекрасная ненормальность – если тебе угодно использовать именно такое определение? Здесь главенствует мысль, главенствует справедливость, царствует высшая рациональность, которая осуществляет контроль. Именно контроль отличает человека от животных. Обрати внимание на то, что здесь происходит: вон там стоят семь человек совещаются, как меня убить, а здесь стою я, готовый убить их. Но мы полностью доверяем друг другу и благодаря чудесной силе слова договорились о перемирии. Великолепный пример высшего морального торможения.

– Каждый отшельник, будь то сидящий на вершине колонны или живущий в полной змей пещере, представляет собой прекрасный пример подобного торможения, – нетерпеливо возразила Груня. – А в психиатрических лечебницах и вовсе часто применяются исключительные его виды.

Однако Драгомилов решительно отказался покинуть комнату: напротив, с улыбкой и с шутками дождался возвращения агентов. Как и прежде, слово взял Старкингтон.

– Мы решили, дорогой шеф, что исполнить заказ – наш долг. Остается еще минута перемирия, а потом мы приступим к выполнению своих служебных обязанностей. А пока есть время, опять обращаемся к непрошеным гостям с предложением немедленно удалиться.

– У меня оружие! – предупредила Груня, вытащив маленький автоматический пистолет и продемонстрировав полное неумение с ним обращаться, поскольку не сняла с предохранителя.

– Очень плохо, – отозвался Старкингтон. – Но ничего не поделаешь: долг есть долг, и он требует исполнения.

– Если не помешают непредвиденные обстоятельства, – уточнил Драгомилов.

Старкингтон посмотрел на коллег, те кивнули, и он подтвердил:

– Да, если не помешают непредвиденные обстоятельства…

– Одно непредвиденное обстоятельство существует, – невозмутимо перебил Драгомилов. – Посмотрите на мои руки, любезный Старкингтон: оружия в них нет, – но не спешите радоваться. Видите книгу, которой касается левая ладонь? За этой книгой в задней стенке шкафа помещается кнопка. Одно легкое, но энергичное движение ладони, и книга нажмет эту кнопку. Комната представляет собой склад динамита. Следует ли продолжать? Отверните угол ковра, на котором стоите. Вот так. А теперь осторожно приподнимите подвижную половицу. Под ней рядами сложены бруски взрывчатого вещества, соединенные между собой.

– Чрезвычайно интересно, – пробормотал Хановер, рассматривая динамит сквозь очки. – Смерть так легкодостижима! Полагаю, всего-навсего произойдет бурная химическая реакция. Когда-нибудь обязательно выберу время и займусь изучением взрывчатых веществ.

В этот миг Холл и Груня ясно осознали, что философы-убийцы в самом деле ничуть не боятся смерти. Плоть действительно нисколько их не тяготит, а любовь к жизни не влияет на работу мозга. Они ценят исключительно сам процесс мышления.

– Подобного развития событий мы не предусмотрели, – обратился к Драгомилову Грей, – однако предусмотрели возможность покушения, поэтому оставили Хааса на улице. Даже если сумеете скрыться от нас, от него не уйдете.

– Кстати, ваши слова напомнили мне об одном забавном обстоятельстве, – заметил Драгомилов. – Другой провод я протянул как раз в те кусты, где сейчас выжидает Хаас. Будем надеяться, что он случайно не нажмет на спрятанную там кнопку, иначе все мы взлетим на воздух вместе со своими заумными теориями. Что, если кто-нибудь из вас выйдет и пригласит его к нам? А тем временем считаю полезным договориться еще об одном перемирии: в нынешних условиях руки у вас связаны.

– Семь жизней за одну, – проворчал Харкинс. – С точки зрения математики соотношение отвратительное.

– Порочная статистика, – подтвердил Брин.

– Предлагаю продлить перемирие до часа ночи и приглашаю всех поужинать вместе со мной, – добавил Драгомилов.

– Сейчас позову Хааса, – вызвался Олсуорти. – Думаю, он согласится присоединиться к нам.

Хаас согласился. Теплой дружеской компанией все сели в трамвай и поехали в город.

Глава 13

Восемь убийц, Иван Драгомилов, Уинтер Холл и Груня Константин сидели за общим столом в отдельном кабинете ресторана «Пудель». Ужин проходил весело, почти празднично, даже несмотря на то что Харкинс и Хановер строго придерживались вегетарианской диеты, Луковиль избегал приготовленной пищи и заказал большую тарелку салата, сырую репу и морковь, а Олсуорти ограничился орехами, изюмом и бананами. С другой стороны, худосочный Брин с удовольствием проглотил стейк с кровью и категорически отказался от вина. Драгомилов и Хаас пили некрепкий местный кларет, в то время как Холл, Грей и Груня успешно расправлялись с пинтой легкого рейнского вина. Старкингтон, однако, начал с двух коктейлей «мартини», а потом то и дело прикладывался к огромной кружке вюрцбургского пива. Разговор шел откровенный, хотя за столом царила теплая атмосфера дружбы и искреннего расположения.

– Если бы ваша дочь не появилась столь некстати, мы непременно бы вас прикончили, – обратился к Драгомилову Старкингтон.

– Дорогой Старкингтон, поверьте: если девочка кого-то и спасла, то только вас, – возразил шеф. – Я бы непременно взорвал всех семерых.

– Ничего подобного, – вступил в разговор Брин. – Насколько я могу судить, кабель шел к кустам, где прятался Хаас.

– Это чистая случайность, не более того, – небрежно заметил Драгомилов, однако легкого разочарования скрыть не смог.

– С каких пор случайность не считается фактором эволюции? – академическим тоном осведомился Хановер.

– Вы ни за что не нажали бы на кнопку, шеф, – заверил Хаас, а в то же самое время Луковиль задиристо возразил Хановеру:

– А с каких пор случайность считается фактором эволюции?

– Полагаю, ваше разногласие носит исключительно терминологический характер, – примирительно заметил Уинтер Холл. – Кстати, Хановер, знаете, что это консервированная спаржа?

Агент тут же забыл о научном споре и с отвращением отодвинул тарелку.

– Никогда не ем консервы! Вы уверены, Холл? Уверены?

– Спросите официанта. Он подтвердит.

– Ничего страшного, дорогой Хаас, – парировал Драгомилов. – В следующий раз непременно нажму кнопку, и вы уже не сможете помешать, потому что окажетесь на противоположном конце провода.

– Ничего не понимаю! Не может быть! – в отчаянии крикнула Груня. – Должно быть, все вы просто шутите, разыгрываете друг друга, а заодно и меня. Сидите за одним столом, как добрые друзья, едите и пьете вместе и мило рассказываете, каким способом намерены совершить убийство. – Она повернулась к Холлу. – Разбуди меня, Уинтер. Должно быть, сплю.

– Если бы! – пожал плечами тот.

Груня обратилась к Драгомилову.

– Тогда ты разбуди!

– Ты не спишь, дорогая, – отозвался и он.

– Но если я не сплю, – продолжила Груня решительно, даже сердито, – значит, вы сами сомнамбулы. Очнитесь! Умоляю, очнитесь! Пусть произойдет землетрясение – что угодно, лишь бы вы пришли в себя. Отец, в твоих силах все исправить. Отмени приказ, который сам же дал.

– Разве не понимаете? Это невозможно! – заявил через стол Старкингтон.

Драгомилов в свою очередь покачал головой.

– Неужели ты, Груня, согласишься на то, чтобы я нарушил данное слово?

– А вот я не боюсь ничего нарушить! – перебил Холл. – Приказ основан на моем заказе. Отменяю его. Верните мои пятьдесят тысяч долларов или потратьте деньги на благотворительность. Неважно, куда уйдет вся сумма. Лишь бы Драгомилов остался в живых!

– Не забывайте свое место, – сурово порекомендовал Хаас. – Вы всего лишь клиент бюро, и ничего больше: как только обратились к нам за услугами, сразу же оказались связаны определенными условиями. Можете сколько угодно пытаться расторгнуть договор, но теперь он существует независимо от вас. Дело всецело принадлежит бюро, а бюро никогда договоров не нарушает и не нарушит впредь. Если данное слово лишится абсолютной веры, если перестанет быть таким же надежным, как сама земля, то жизнь утратит надежду, а из-за неистребимой фальши мир погрузится в вечный хаос. Мы отвергаем фальшь и доказываем собственную правоту действиями, опровергающими конечность существования мира. Я прав, коллеги?

Последовало единодушное одобрение, а Драгомилов даже привстал, крепко пожал Хаасу руку и гордо произнес внезапно ожившим, полным чувства голосом:

– Надежда мира! Высшая раса! Вершина эволюции! Справедливые, полные королевской мудрости правители! Реализация всех устремлений и мечтаний! Растворившийся в солнечном свете туман! Свершившееся обещание и прикосновение высшего существа!

Хановер поднялся со своего места, подошел к шефу и в порыве дружеского восторга, в экстазе интеллектуального восхищения крепко его обнял. Груня и Уинтер в отчаянии переглянулись.

– Королевская мудрость, – беспомощно пробормотал Холл.

– Психиатрические лечебницы переполнены обладателями королевской мудрости, – добавила мисс Константин.

– Логика! – презрительно хмыкнул он.

– Пожалуй, я тоже напишу книгу, – заявила Груня. – И назову свой труд так: «Логика безумцев, или Почему мыслители сходят с ума».

– Никогда еще наша логика не получала более убедительного доказательства, – обратился к ней Старкингтон, как только торжество мудрых королей немного успокоилось.

– Своей логикой вы творите насилие, – возразила она гневно. – Готова доказать…

– Логически? – быстро вставил Грей, вызвав своим вопросом всеобщий смех, к которому присоединилась даже сама мисс Константин.

Чтобы привлечь внимание, Холл торжественно поднял руку.

– Пожалуй, пришла пора обсудить, сколько ангелов поместится на острие иглы.

– Стыдитесь! – возмущенно воскликнул Луковиль. – Этот вопрос безнадежно устарел. Мы ученые, а не схоласты.

– И можете доказать это с такой же легкостью, как наличие ангелов, иглы и всего прочего, – в гневе парировала Груня.

– Если я когда-нибудь выберусь из болота вашей демагогии, то раз и навсегда откажусь от логики! – сердито заключил Холл. – Больше ни за что не пущусь в теоретические рассуждения!

– Вот оно, яркое свидетельство интеллектуального переутомления, – сочувственно заметил Луковиль.

– Только на самом деле ничего подобного не произойдет, – возразил Харкинс. – Мистер Холл не сможет отвергнуть логику. Таково его наследие – гуманитарное наследие, которое отличает человека от низших…

– Минутку! – вступил в спор Хановер. – Не забывайте, что Вселенная держится на логике и без логики не смогла бы существовать. Логика присутствует в каждой мельчайшей частице: в молекуле, атоме, электроне. У меня в кармане лежит собственная монография. Называется «Электронная логика». Готов ее вам прочитать. Там доказано, что…

– Вот официант, – злорадно перебил его Холл. – Он подтверждает, что спаржа консервированная.

Хановер тут же забыл о монографии и разразился гневной тирадой в адрес как самого официанта, так и руководства ресторана «Пудель».

– Ваше возмущение нелогично, – с улыбкой произнес Холл, как только официант вышел из зала.

– Позвольте спросить почему? – обиженно осведомился Хановер.

– Потому что сейчас не сезон свежей спаржи.

Не успел Хановер прийти в себя от унижения, как на него набросился Брин:

– Некоторое время назад вы, коллега, признались, что интересуетесь взрывчатыми веществами. Так позвольте же продемонстрировать вам квинтэссенцию универсальной логики – неопровержимую логику элементов, логику химии, логику механики и логику времени, неразрывно спаянную в одном из самых обаятельных приборов, когда-либо созданных человеческим разумом. Я настолько глубоко с вами согласен, что готов представить вниманию присутствующих иррациональную логику универсальной материи.

– Почему же иррациональную? – слабо отозвался Хановер, содрогаясь над тарелкой с несъеденной спаржей. – Считаете электрон лишенным способности к мышлению?

– Не знаю: никогда не встречался с электроном лично, – но ради аргументации давайте представим, что он способен размышлять. Во всяком случае, не станете же отрицать, что электрон воплощает в себе самую безупречную, абсолютную и непоколебимую логику, которую доводилось встречать в природе. Взгляните на это.

Брин подошел к вешалке, опустил руку в карман своего пальто, достал плоский продолговатый сверток, внутри которого находился предмет, напоминавший средних размеров складную фотокамеру, и, с сияющими от восторга глазами выставив вещицу на всеобщее обозрение, взволнованно воскликнул:

– Видит бог, Хановер! Думаю, вы правы. Только взгляните на этот красноречивый усмиритель злых языков и воинственных идей, на непревзойденный способ разрешения всех конфликтов! За ним остается последнее слово. Когда он говорит, короли и императоры, шантажисты и фальсификаторы, книжники, фарисеи и заблудшие мыслители умолкают. Навсегда умолкают.

– Включите устройство, – ухмыльнулся Хаас. – Может быть, тогда Хановер наконец-то заткнется.

Все рассмеялись, но увидев, что Брин глубоко задумался, тут же смолкли и в тишине стали свидетелями принятого решения.

– Хорошо, если настаиваете, устройство заговорит, – в наступившей тишине проговорил изобретатель и достал из жилетного кармана простые бронзовые часы. – Это будильник швейцарской работы на семнадцати камнях. Сейчас полночь. Наше перемирие, – поклонился он Драгомилову, – истекает в час. Смотрите, я устанавливаю будильник ровно на одну минуту второго. – Он показал отверстие в похожем на фотокамеру устройстве. – Видите эту прорезь? Она сконструирована специально, чтобы туда поместились часы, что я и делаю: помещаю часы в прорезь. Слышали металлический щелчок? Сработал автоматический замок. Теперь уже никакая сила не вернет часы обратно. Время потекло, и остановить его невозможно. Все, кроме самого голоса, изобретено и создано мной, а голос принадлежит великому японцу Накатодаке, умершему в прошлом году.

– Всего лишь записывающий фонограф, – разочарованно проговорил Хановер. – А мне показалось, что вы упомянули взрывчатые вещества…

– Голос Накатодаки и есть взрывчатое вещество, – пояснил Брин. – Если кто помнит, Накатодака был убит в лаборатории собственным голосом.

– Формозная реакция! – понимающе кивнул Хаас. – Да, теперь вспоминаю.

– И я тоже, – шепнул Холл Груне. – Накатодака был великим химиком.

– Насколько я понимаю, секрет умер вместе с ним, – заметил Старкингтон.

– Так думал весь мир, – возразил Брин. – Но формула была обнаружена японским правительством, а потом украдена из военного ведомства одним революционером. – В голосе зазвучала гордость. – И вот перед вами первый изготовленный на американской земле формоз – прибор с функцией взрывного устройства. И создал его я!

– О господи! – воскликнула Груня. – Но ведь как только гениальное изобретение сработает, все мы взлетим на воздух!

Брин удовлетворенно кивнул.

– Если останетесь здесь, то погибнете вместе с нами. А обитатели квартала решат, что произошло землетрясение или очередное нападение анархистов.

– Немедленно остановите свой адский прибор! – в ужасе потребовала Груня.

– Не могу. В этом и заключается высшая красота. Как я только что доложил Хановеру, здесь в идеальной гармонии действуют логика химии, логика механики и логика времени. Ни одна сила на свете не способна нарушить высшее единство. Любое механическое вмешательство лишь ускорит взрыв.

Груня вцепилась в руку Холла и устремила на него беспомощный взгляд, полный отчаянной мольбы, однако Хановер восторженно склонился над адской машиной и в новом приступе эйфории принялся ее рассматривать.

– Чудесно! Гениально! Брин, от всей души поздравляю с успехом! Теперь с помощью вашего устройства мы сможем улаживать конфликты между странами и поднимем мир на новый, более совершенный уровень развития. По сравнению с этим изобретением санскрит не больше чем легкое развлечение. Вот где заключена сила и эффективность. Непременно займусь изучением взрывчатых веществ… Луковиль, вы правы: элементарные частицы содержат мораль, разум и логику.

– Не забывайте, дорогой Хановер, – опроверг мнение коллеги Луковиль, – что за механизмом, химией и абстракцией времени скрывается деятельность человеческого ума – изощренного, изобретательного, пытливого…

Однако Уинтер Холл не позволил договорить. Вскочив так стремительно, что опрокинулся стул, мгновенно привлек всеобщее внимание.

– Безумцы! Сидите здесь, словно моллюски! Неужели не понимаете, что эта чертова штука взорвется?

– Не раньше чем в одну минуту второго, – мягко проговорил Хановер. – К тому же Брин еще не изложил собственные планы.

– За слепой бессознательной силой стоит всевидящий человеческий разум, – насмешливо вставил Луковиль.

Старкингтон склонился к Холлу и вполголоса проговорил:

– Только представьте этот эпизод на театральной сцене, когда в зале присутствует публика с Уолл-стрит. Что за паника поднялась бы!

Однако Холл лишь досадливо отмахнулся и обратился к создателю устройства:

– Послушайте, Брин, в чем заключается ваше намерение? Что касается нас с мисс Константин, то мы сейчас же, без промедления, уйдем отсюда.

– У нас в запасе еще масса времени, – ответил хранитель всесильного голоса Накатодаки. – Готов подробно изложить свои соображения. Как известно, перемирие истекает ровно в час, а я нахожусь между нашим дорогим шефом и дверью. Выйти через стену он не сможет, а путь к двери прегражден мною. Все остальные могут покинуть помещение, а я останусь вместе с ним. Взрыв неизбежен, предотвратить ход времени невозможно. Через минуту после завершения перемирия последний заказ бюро будет выполнен. Прошу прощения, дорогой шеф, одну секунду. Прежде я сказал, что не в состоянии прервать запущенный в устройстве процесс, но в моих силах ускорить действие. Видите, как большой палец легко касается расположенной в этом углублении кнопки? Одно энергичное нажатие, и прогремит взрыв. Теперь, как логически мыслящий, благородный человек и верный товарищ, вы не можете не понять, что любая ваша попытка выйти за дверь мгновенно убьет всех нас, а также вашу дочь и вашего временного секретаря – будущего зятя. Именно поэтому вы не сдвинетесь со своего места. Хановер, мое намерение неизменно: останусь здесь и в одну минуту второго погибну вместе с шефом. Чертеж устройства найдете у меня в спальне, в верхнем ящике секретера.

– Сделай же что-нибудь! – взмолилась Груня, обращаясь к Холлу. – Ты должен спасти отца!

Уинтер, который недавно вернулся на свое место, снова поднялся, отодвинул бокал в сторону и, упершись ладонью о стол, начал тихим, но мгновенно привлекшим почтительное внимание голосом:

– Джентльмены, до сих пор, несмотря на ненависть к убийству, я считал необходимым уважать определяющие ваши действия идеи, но теперь должен поставить под вопрос мотивы избранной тактики.

Холл повернулся к настороженно следившему за ним Брину и с вызовом произнес:

– Скажите, вы и в самом деле хотите умереть? Если поплатитесь собственной жизнью за возможность лишить жизни шефа, то тем самым нарушите принцип, согласно которому любая акция должна быть обусловлена виной жертвы. В каких же преступлениях вы считаете себя виновным, если считаете вынесенный смертный приговор справедливым?

По достоинству оценив тонкость и изящество аргумента, Брин улыбнулся. Все остальные терпеливо и с интересом ждали ответа.

– Видите ли, – невозмутимо заговорил бактериолог, – все мы, агенты бюро, сознаем, что вполне можем погибнуть во время акции – такова нормальная степень риска нашего бизнеса.

– Подобная позиция оправданна в случае неожиданной, непредвиденной гибели, – возразил Уинтер. – В данном же случае речь идет о тщательно спланированном акте, к тому же направленном против ни в чем не повинного человека – лично вас. Нарушение принципа очевидно.

Некоторое время все присутствующие задумчиво молчали.

– Знаете, Брин, а ведь Холл совершенно прав, – наконец произнес Грей, который слушал их диалог, сосредоточенно сдвинув брови. – Боюсь, ваше решение вряд ли приемлемо.

– И все же не упустите следующий момент, – возразил Луковиль. – Приговаривая к смерти невиновного, то есть самого себя, Брин может принять за преступление нарушение принципа.

– Заявление заведомо ложное, – возразил Хаас. – Ходите по кругу: до тех пор пока Брин невиновен, а если невиновен, не имеет права приговорить себя к смерти.

– Безумие! – прошептала Груня. – Все они сумасшедшие!

Ее приводили в ужас эти люди, сидевшие за щедро накрытым столом, их воодушевленные лица, сияющие энтузиазмом глаза. Казалось, никто из присутствующих не помнил о мерно тикавшем часовом механизме взрывного устройства. Убрав большой палец с кнопки экстренного действия, Брин пристально наблюдал за каждым из обсуждавших его предложение коллег.

– Существует одно-единственное возможное решение, – медленно произнес Харкинс, вступая в дискуссию. – Установив бомбу во время перемирия, Брин пренебрег долгом. Не хочу сказать, что сам по себе проступок заслуживает столь сурового возмездия, которое назначил себе изобретатель устройства, однако он определенно виноват в деянии, нарушившем строгую мораль нашей организации…

– Верно! – с горящими глазами согласился Брин. – Совершенно верно! Ответ найден! Подготовив удар во время перемирия, я тем самым серьезно согрешил, а потому считаю себя виновным и заслуживающим казни. – Он взглянул на настенные часы. – Не позднее чем через полчаса…

Однако невнимание к шефу оказалось роковым. Быстрый и ловкий, как кобра, бывший руководитель Бюро заказных убийств набросился на Брина и мгновенно сжал ему шею. Смертельный японский захват доказал свою эффективность: все, пораженные, наблюдали, как рука Брина ослабла на гениальной бомбе, а сам он мешком осел на пол. В тот же миг Драгомилов схватил пальто и бросился к двери, пробормотав на ходу:

– Груня, дорогая, увидимся на пароходе.

Прежде, чем кто-нибудь успел пошевелиться, он исчез.

– В погоню! – крикнул Харкинс и вскочил, однако путь ему преградил высокий Джон Грей и невозмутимо напомнил:

– Перемирие продолжается. Брин нарушил условие и дорого поплатился за это. Еще целых двадцать минут честь не позволяет нам предпринимать активные действия против шефа.

Все это время Старкингтон бесстрастно наблюдал за ходом дискуссии с дальнего конца длинного стола, но сейчас поднялся и заговорил:

– Бомба никуда не делась. Боюсь, полемику придется отложить. В нашем распоряжении остается… – глава чикагского филиала посмотрел на те же настенные часы, с которыми недавно сверялся Брин. – …восемнадцать минут. А потом прогремит взрыв.

Хаас с любопытством наклонился и вытащил из мертвой руки Брина элегантное взрывное устройство.

– Наверняка должен существовать способ…

– Брин утверждал, что такового нет, – сухо отозвался Старкингтон. – Я ему верю: он никогда не выступал с ложными гипотезами. – Он поднялся. – Как руководитель чикагского отделения я обязан принять на себя командование нашими существенно поредевшими силами. Харкинс и Олсуорти, немедленно отнесите бомбу к заливу. Мы не имеем права оставлять ее здесь: погибнут ни в чем не повинные люди.

Старкингтон дождался, пока агенты, надев пальто, унесут смертельно тикавшее устройство, и ровным голосом продолжил:

– Наш глубокоуважаемый бывший шеф упомянул о пароходе. Очевидно, именно ради этого он приехал в Сан-Франциско. Я и раньше подозревал нечто подобное, а брошенные им на ходу слова подтвердили догадку. Поскольку мы не унизимся до выяснения названия корабля у очаровательной мисс Константин, выберем другую тактику… Хаас?

– Рано утром из порта выходят три парохода, – почти механически ответил агент. – Нас пока еще достаточно, чтобы проверить каждый.

– Отлично, – согласился Старкингтон. – Будьте любезны перечислить названия.

– Из Окленда выходит «Сокровище», от пристани Дженсена отчаливает «Восточный клипер», а в коммерческом доке ждет отправки «Такку Ману».

– Замечательно. В таком случае вы, Луковиль, займетесь «Сокровищем». Хаас, вам больше подойдет «Такку Ману». Ну а Грею достанется «Восточный клипер».

Все трое тут же вскочили, однако Старкингтон жестом попросил коллег вернуться на свои места, заметив:

– До прилива еще немало времени, к тому же в нашем распоряжении двенадцать минут перемирия. – Он посмотрел на лежащее возле двери искореженное тело Брина. – Необходимо убрать отсюда бренные останки нашего дорогого друга. Ничего не поделаешь, случился внезапный сердечный приступ. Хановер, если не откажетесь позвонить… Благодарю.

Он протянул руку через стол и взял винную карту.

– Завершив процедуру, предлагаю выпить по стаканчику бренди… покрепче. Может быть, испанского. В заключение трапезы самый подходящий напиток. Джентльмены, провозглашаю тост за успешное выполнение самого сложного задания и за человека, который сделал его возможным.

Холл открыл было рот, намереваясь возразить, поскольку принял это на свой счет, однако Старкингтон спокойно продолжил:

– За Ивана Драгомилова, джентльмены!

Глава 14

С помощью кошелька Уинтер Холл без особого труда убедил судового эконома найти на «Восточном клипере» место для запоздавшего пассажира, потом заехал в отель за чемоданом, написал записку и попросил портье рано утром доставить по адресу. С Груней они встретились возле трапа. Пока он завершал финансовое обеспечение проезда, Груня спустилась в каюту сообщить отцу о том, что Холл на пароходе. Лицо Драгомилова осветилось лукавой улыбкой.

– Предполагала, дорогая, что рассержусь? Расстроюсь? Или даже удивлюсь? Конечно, мысль о путешествии в обществе вновь обретенной дочери необыкновенно приятна, однако еще приятнее сознавать, что она счастлива.

– Ты всегда умел сделать меня счастливой, дядя… то есть отец, – надув губки, сказала Груня, однако глаза ее сияли.

Драгомилов рассмеялся.

– Наступает то время, дорогая, когда возможности отца обеспечить счастье дочери заметно сокращаются. А теперь, если не возражаешь, я немного посплю. Вчерашний день выдался долгим и утомительным.

Груня нежно поцеловала его и уже открыла дверь, собираясь уйти, но внезапно вспомнила:

– Отец, агенты бюро! Они намерены проверить каждый из трех выходящих с утренним приливом кораблей!

– Разумеется, это первое, что необходимо сделать, – мягко подтвердил Драгомилов, поцеловал дочь и закрыл за ней дверь.

Груня поднялась на верхнюю палубу и разыскала Уинтера. Держась за руки, они долго стояли возле борта и смотрели на огни спящего города.

– Действительно должен пройти целый год? – грустно уточнил Холл.

– Осталось всего три месяца, – рассмеялась Груня. – Потерпи немного. – Смех внезапно оборвался. – Честно говоря, совет в большей степени относится ко мне.

– Груня!

– Правда-правда! Ах, Уинтер, до чего же хочется поскорее выйти за тебя замуж!

– Послушай, милая, капитан корабля может поженить нас хоть завтра!

– Нет. Я такая же ненормальная, как все вы. Дала слово и сдержу его. Пока год не закончится, замуж не выйду. А если за это время с отцом что-нибудь случится…

– Ничего с ним не случится, – заверил ее Холл.

Груня посмотрела на любимого в упор.

– Однако ты не готов пообещать предотвратить то страшное, что может произойти.

– Не готов, потому что не смогу. – Поверх перил Холл посмотрел в темную воду. – Безумцы из бюро – причем твой отец относится к их числу – никому не позволят вмешаться в опасную игру. Сама знаешь, что для них смертельная погоня всего лишь игра.

– Игра, в которой победителя нет и быть не может, – печально добавила Груня и посмотрела на часы. – Уже очень поздно, мне пора спать. Утром увидимся?

– На таком маленьком корабле спрятаться невозможно, – со смехом ответил Уинтер, поднес ее ладонь к губам и нежно поцеловал.

Драгомилову стало душно, и, отодвинув щеколду, он настежь распахнул иллюминатор. Его взору предстал док с плотным рядом массивных складов, скудно освещенных раскачивавшимися на легком ветру электрическими лампочками.

Поскольку свежее не стало: ночь выдалась не просто теплой, а жаркой, – он встал возле иллюминатора, прислонился плечом к медному ободу и глубоко вздохнул. Мысли сосредоточились на девяти месяцах постоянной беготни: то за жертвой, то от преследователей. Он смертельно устал: и телом, и душой, и разумом. Что поделаешь: сказывается возраст – единственная составляющая в жизненном уравнении, которую невозможно изменить. Хорошо, что впереди целых десять дней свободы от постоянного напряжения, десять приятных дней морского путешествия, когда можно и отдохнуть. Неожиданно снизу, из темноты, донесся знакомый голос.

– Уверены? Иван Драгомилов. Вполне вероятно, что он числится среди ваших пассажиров.

– Абсолютно уверен, – ответил стюард. – Пассажира с таким именем на борту нет. Можете не сомневаться: мы всегда готовы оказать помощь федеральному правительству.

В безопасности темной каюты Драгомилов улыбнулся. Усталость мгновенно улетучилась, все чувства обострились, он начал сосредоточенно прислушиваться. Грей предусмотрительно переоделся в форму федерального служащего, что неудивительно: он всегда отличался особым мастерством и соответствовал тому высокому положению, которое занимал в бюро.

– Существует вероятность, что пассажир зарегистрировался под другой фамилией, – настаивал Грей. – Он невысок, внешне ничем не примечателен, хотя, поверьте, на самом деле это вовсе не так. Путешествует вместе с дочерью – очаровательной молодой леди по имени Груня.

– Да, один из наших пассажиров действительно путешествует в обществе дочери…

Улыбка Драгомилова стала шире, а тонкие сильные пальцы несколько раз сжались и разжались, словно готовились к действию.

Внизу на несколько мгновений воцарилась тишина, а потом Грей задумчиво проговорил:

– Если не возражаете, я хотел бы удостовериться лично. Не могли бы вы назвать номер каюты этого пассажира?

– Конечно, сэр. Одну секунду, сэр, сейчас уточню. Номер тридцать один, на нижней палубе… – Стюард, видимо, сомневался. – Но если вы ошиблись…

– То непременно извинюсь, – продолжил Грей и холодно добавил: – Федеральное правительство старается не беспокоить законопослушных граждан, но все же мне придется исполнить служебный долг.

Темные фигуры у подножия трапа расстались. Одна, более высокая, обошла другую и легко взбежала вверх, на борт судна.

– Найду сам, спасибо. Вам вовсе незачем покидать пост.

– Конечно, сэр. Надеюсь…

Однако Грей уже не слушал. Без труда поднявшись на палубу, он быстро направился к двери в длинный коридор, а оказавшись внутри, первым делом посмотрел на нумерацию кают. Перед глазами был номер сто восемь. Грей поспешно вернулся к лестнице и бегом спустился на нижнюю палубу. Здесь номера состояли из двух цифр: то, что надо.

Номер 31 оказался за поворотом, в небольшом алькове. Прижавшись спиной к стене, Грей принялся обдумывать следующий шаг. Было бы смертельной ошибкой недооценивать возможности Драгомилова, который не только убедил его в непреходящей красоте логики, этики и морали, но также научил одним точно рассчитанным ударом ломать противнику шею. Корабль внезапно дрогнул, и Грей на миг замер, однако оказалось, что внизу, в трюме, разогревались перед предстоящим плаванием мощные двигатели.

В тишине пустого коридора Грей обдумал и отверг версию с револьвером: в замкнутом пространстве выстрел прозвучит оглушительно, и обратный путь еще больше осложнится, – поэтому достал из закрепленного на предплечье чехла стилет и быстро проверил лезвие большим пальцем. Убедившись в действенности оружия, зажал его в руке острием вверх, а свободной рукой вынул из кармана отмычку и поднес к замочной скважине.

Одного быстрого взгляда хватило, чтобы убедиться, что в отсеке нет ни души. В этот поздний час пассажиры спали. Как можно аккуратнее он вставил отмычку в отверстие и медленно повернул.

Дверь неожиданно резко подалась внутрь и, прежде чем Грей успел восстановить равновесие, непреодолимая сила втащила его в каюту, а цепкие пальцы мертвой хваткой сжали запястье державшей стилет руки. Однако Грей всегда отличался отменной реакцией. Вместо того чтобы отпрянуть, он навалился на нападавшего, сбил с ног и к действию инерции добавил немалый вес собственного тела. Намертво сцепившись, противники рухнули на пол возле койки, под иллюминатором. Внезапным рывком Грей вскочил, дернулся в сторону и крепко зажал в руке нож. Драгомилов тоже был на ногах и, дожидаясь удобного момента для нападения, широко расставил руки и растопырил пальцы. Тусклые фонари дока отбрасывали призрачный свет на противников, которые застыли в нескольких футах друг от друга. Стремительно, словно молния, рука Грея метнулась вперед, и в полумраке просвистел нож, однако лезвие лишь рассекло воздух. Драгомилов бросился на пол, а в нужный момент снова вскочил, вцепился в атакующую руку и с силой ее вывернул. С приглушенным криком Грей выронил оружие, навалился на противника и попытался свободной рукой сжать горло.

Некоторое время борьба продолжалась в полной тишине. Оба опытных убийцы сознавали силу друг друга и в то же время не сомневались в справедливости и необходимости смерти противника. Каждый захват, каждая контратака совершались автоматически: соперники в равной степени постигли разрушительную науку японского боя. Внизу, в трюме, медленно нарастал гул мощных двигателей. Борьба шла безжалостно, нападения следовали одно за другим, а тяжелое дыхание противников тонуло в шуме машин.

Беспорядочно дергающиеся ноги толкнули открытую дверь, и та резко захлопнулась. Грей попытался вырваться на свободу, откатился в сторону и вдруг почувствовал, как острие потерянного стилета коснулось лопатки. Прогнувшись, он отодвинулся еще дальше и, одной рукой отбиваясь от смертельной угрозы, второй попытался схватить оружие. Яростно оттолкнув врага, он наконец-то высвободился, размахнулся и из последних сил нанес прямой удар. Лезвие вонзилось во что-то мягкое, и Грей на миг расслабился, а вот Драгомилов не упустил возможность и отточенным движением вонзил железные пальцы в уязвимую ложбинку у основания шеи. Грей безвольно обмяк; рука непроизвольно вытащила лезвие стилета из толстого матраса, куда то попало. Драгомилов медленно поднялся, сверху вниз мрачно посмотрел на оставшееся лежать бездыханное тело бывшего друга и соратника, потом прислонился спиной к закрытому иллюминатору и, пытаясь восстановить дыхание, с грустью подумал, как много физических возможностей отнял неумолимый возраст. Впрочем, что бы там ни было, а одолеть его Грею не удалось, подумал бывший шеф бюро и провел рукой по лицу. И вот теперь безукоризненный английский джентльмен мертв так же, как почти все его коллеги.

К действительности его вернул осторожный стук в дверь. Драгомилов быстро нагнулся, закатил тело под койку и спокойно спросил:

– Да?

– Мистер Константин? Могу я попросить вас на пару слов, сэр?

– Секунду.

Драгомилов включил в каюте свет и быстро осмотрелся, но ничего подозрительного не заметил, разве что стул упал и в матрасе зияла дыра. Быстро расправив покрывало так, чтобы ее не было видно, он накинул халат, поднял стул и еще раз оглядел комнату. Убедившись, что все в порядке, приоткрыл дверь и широко зевнул прямо в лицо вежливому стюарду.

– В чем дело?

– Мистер Грей, сэр. Он к вам заходил? – явно смущенный, спросил стюард.

– Ах вот что! Да, заходил, причем весьма некстати. Разбудил меня и спросил какого-то мистера Драгомовича или… не помню. Извинился и ушел. Почему вы о нем спрашиваете?

– Корабль отходит, сэр. Как по-вашему, джентльмен мог сойти на берег в последние несколько секунд, пока я спускался сюда?

Драгомилов снова зевнул и смерил стюарда ледяным взглядом.

– Понятия не имею. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы поспать.

– Конечно, сэр. Прошу прощения. Благодарю вас, сэр.

Драгомилов запер дверь, снова выключил свет, тяжело опустился на стул и задумчиво посмотрел на закрытый иллюминатор. Завтра будет слишком поздно: явятся стюарды и займутся уборкой. Даже раннее утро не подойдет, ведь кое-кто из пассажиров привык вставать ни свет ни заря, чтобы прогуляться по палубе. Необходимо все закончить сейчас, хотя опасностей более чем достаточно. Он откинулся на спинку стула и принялся терпеливо дожидаться отправления.

С верхней палубы долетали голоса и топот ног: матросы отдавали швартовы. Гул двигателей теперь слышался явственнее, и в каюте ощущалась легкая вибрация: пароход готовился выйти из дока.

Когда шум на верхней палубе стих, Драгомилов осторожно открыл иллюминатор, рискованно нагнулся и посмотрел вниз, на безмятежное пространство воды. Пропасть между пирсом и кораблем постепенно расширялась, а фонари на складах неумолимо удалялись. Он прислушался, пытаясь уловить далекие звуки, но тишину нарушало лишь глухое ворчание моторов. Вытащив тело из-под койки, он с легкостью приподнял его и прислонил к стене, потом снова взглянул в иллюминатор. Убедившись, что берег уже далеко, протолкнул плечи и руки Грея сквозь небольшое круглое отверстие и с силой толкнул. Тело тяжело упало в воду, раздался плеск, и Драгомилов снова прислушался, не последует ли реакция на звук. Нет, вокруг по-прежнему царила тишина. С каменным лицом он закрыл и запер иллюминатор, плотно задернул штору и включил свет.

Прежде чем лечь спать, следовало в последний раз проверить каюту и убедиться, что все в порядке. Он убрал стилет в чемодан и запер на ключ оба замка, потом снял с койки простыню, перестелил так, чтобы закрыть дыру, и надежно подоткнул края. Когда он расправил сбитый во время борьбы ковер, каюта приобрела первоначальный безупречный вид. Вот теперь можно и отдохнуть, вздохнул Драгомилов и начал медленно раздеваться.

Ночь выдалась бурной, однако удалось сделать еще один шаг по неизбежному суровому пути.

Глава 15

Луковиль громко постучал в дверь номера, где остановился Старкингтон, а когда хозяин открыл, вошел и молча положил на стол газету. Шеф чикагского филиала бюро сразу заметил заголовок и поспешно прочитал зловещее сообщение:

«Два человека погибли во время таинственного взрыва сегодня, 15 августа, ночью на Уорт-стрит, недалеко от гавани. Личность погибших пока не установлена. Полиции также не удалось определить причину взрыва, в результате которого не только погибли люди, но и в окнах соседних домов повыбивало стекла. Скорее всего в момент взрыва ничего не подозревавшие люди просто проходили неподалеку.

Сила взрыва сделала идентификацию тел невозможной. Единственным обнаруженным на месте трагедии необычным предметом стала маленькая металлическая коробочка, однако эксперты из полиции считают, что из-за своего размера она не могла послужить причиной чудовищного происшествия. В настоящее время власти города признают, что пребывают в растерянности».

– Харкинс и Олсуорти! – процедил Старкингтон сквозь стиснутые зубы. – Необходимо срочно вызвать остальных!

– Я уже позвонил Хаасу и Хановеру, – доложил Луковиль. – Оба сейчас придут.

– А Грей?

– Телефон в его номере не отвечает. Странно, потому что утром он должен был сообщить о результатах ночной проверки корабля.

– На «Сокровище» вы Драгомилова не нашли?

– Нет. А Хаас не обнаружил его на «Такку Мару».

Коллеги переглянулись. Каждый понял, о чем думает другой.

– Полагаете… – начал Старкингтон, однако договорить не успел: вновь раздался настойчивый стук в дверь, и прежде чем кто-нибудь из двоих успел ответить, появились Хаас и Хановер.

Хаас ворвался первым и бросил на стол свежую газету.

– Видели? – крикнул нервно. – Грей мертв!

– Мертв?

– Найден в море неподалеку от дока Дженсена, где стоял «Восточный клипер»! Пароход уже вышел в море, и Драгомилов наверняка на борту.

Некоторое время все четверо ошеломленно молчали. Старкингтон подошел к столу и медленно опустился на стул, потом посмотрел на угрюмые лица товарищей и печально заговорил:

– Итак, джентльмены, нас целенаправленно уничтожают. Все оставшиеся в живых сотрудники бюро сейчас здесь. В течение последних двенадцати часов погибли три достойнейших агента. Куда же делся прежде сопутствовавший каждой нашей акции успех? Могла ли столь хорошо подготовленная организация развалиться мгновенно?

– Человеческая непогрешимость имеет границы, – возразил Хаас. – Харкинс и Олсуорти погибли в результате несчастного случая.

– Несчастный случай? – усмехнулся Старкингтон. – Вы и сами, Хаас, вряд ли верите собственным словам. Просто оставаясь самим собой, не можете верить. Несчастных случаев в природе вообще не существует: или мы владеем жизнью, или не владеем ничем.

– По крайней мере, или верим, что это так, или не верим ни во что, – сухо уточнил Луковиль.

– Должно быть, часы на стене показывали неверное время! – упорствовал Хаас.

– Несомненно, – согласился Старкингтон. – Но разве можно считать несчастным случаем гибель, спровоцированную механическим устройством? Изобретения, дорогой Хаас, представляют собой результат производства, а не мыслительной деятельности.

– Нелепое утверждение, – презрительно хмыкнул тот.

– Вовсе нет. Невозможность решить проблему с помощью ума толкает людей к созданию механических устройств. Вот, например, те самые настенные часы. Разве знание точного времени решает проблему данного времени? Разве красота или мораль что-то приобретают оттого, что сейчас восемь минут одиннадцатого?

– Упрощаете понятие, – высокомерно возразил Хаас. – Однажды часы могут отомстить.

В спор вступил Хановер.

– Что касается вашего презрения к создателям, то считаете ли вы всех нас исключительно мыслителями, не способными к действию?

Старкингтон улыбнулся.

– Если честно, то в последнее время мы перестали быть как теми, так и другими. А теперь обязаны воплотить в себе оба качества.

Смотревший в окно Луковиль вдруг обернулся и решительно проговорил:

– Послушайте, Драгомилов уехал: покинул страну и вряд ли вернется. Почему бы не прекратить бессмысленную погоню? Не лучше ли взять бизнес в свои руки и самим восстановить работу бюро? Шеф организовал его в одиночку, а нас все-таки четверо.

– Прекратить погоню? – потрясенно переспросил Хаас. – Бессмысленную? Но как же мы тогда сможем восстановить организацию, если откажемся от основополагающих принципов?

Луковиль согласно кивнул.

– Вы, конечно, правы. Я упустил из виду важнейший фактор. Итак, каков же наш следующий шаг?

На вопрос ответил Хаас. Худой, изможденный, но исполненный энергии мудрец встал и, словно вестник судьбы, навис над столом.

– Сегодня в четыре из гавани Дирборна отправляется еще один пароход. «Восточная звезда» – самое быстроходное судно на тихоокеанских маршрутах. Оно без труда придет на Гавайи на день раньше «Восточного клипера». Предлагаю встретить Драгомилова в Гонолулу, но при этом вести себя осмотрительнее наших коллег.

– Великолепная идея! – с энтузиазмом поддержал его Хановер. – Тем более полезная, что шеф будет чувствовать себя в полной безопасности.

– Шеф никогда не чувствует себя в безопасности, – заметил Старкингтон, – но при этом не позволяет тревоге поработить его. Итак, джентльмены, принимаете ли вы предложение коллеги Хааса?

Молчание продолжалось пару мгновений, а потом Луковиль покачал головой.

– Не думаю, что следует ехать в Гонолулу всем четверым. Хаас еще не полностью оправился от раны. К тому же, как гласит мудрая поговорка, не стоит складывать все яйца в одну корзину. Предлагаю, чтобы Хаас остался здесь. Не исключено, что потребуется содействие с континента.

Пытаясь определить собственное отношение к высказанному предложению, трое коллег задумались.

Старкингтон принял решение первым.

– Я согласен. Каково ваше мнение, Хаас?

Фанатичный, несгибаемый агент грустно улыбнулся.

– Конечно, был бы рад внести свою лепту в акцию, однако вынужден принять логику Луковиля. Так что согласен.

Хановер ограничился молчаливым кивком, но счел нужным уточнить:

– А средств у нас достаточно?

Старкингтон открыл ящик письменного стола и достал конверт.

– Курьер принес это сегодня утром. Холл написал доверенность и предоставил мне право распоряжаться деньгами организации по собственному усмотрению.

Хановер вскинул брови.

– Значит, уехал вместе с Драгомиловым.

– Скорее вместе с его дочерью, – с улыбкой уточнил Хаас. – Бедняга! Любовь загнала парня в ловушку: вынужден терпеть тестя, которого сам же и заказал!

– Логика Холла замутнена чувствами, – высказал авторитетное мнение Старкингтон. – А судьба эмоционального человека не просто предсказуема, но и заслуженна. – Он поднялся. – Итак, если все поддерживают план, немедленно займусь организацией нашего путешествия. – Он озабоченно посмотрел на Луковиля. – Но почему вы хмуритесь?

– Думаю о питании на корабле, – печально вздохнул тот. – Как по-вашему, в меню будут представлены свежие овощи?

На востоке из-за горизонта показался краешек солнца. Уинтер Холл стоял на палубе, наслаждаясь теплым бризом тихоокеанского утра, и внезапно ощутил рядом чье-то присутствие. Обернувшись, он увидел вглядывавшегося в даль Драгомилова и улыбнулся:

– Доброе утро! Хорошо спали?

Драгомилов заставил себя улыбнуться в ответ.

– Настолько хорошо, насколько можно было ожидать.

– Когда во время морского путешествия не могу заснуть, я обычно разгуливаю по палубе, – простодушно сообщил Холл. – Как правило, свежий воздух и движение помогают.

– Дело вовсе не в недостатке физической активности.

Драгомилов внезапно повернулся и в упор посмотрел на высокого, красивого молодого человека.

– Вчера перед отправлением парохода ко мне в каюту явился посетитель.

Воспоминание настигло Холла словно удар молнии.

– Джон Грей! Именно ему поручили проверить это судно!

– Да, меня навестил мистер Грей собственной персоной.

– Он по-прежнему на борту? – Холл перестал улыбаться и оглянулся.

– Нет, он не отправился вместе с нами. Остался.

Постепенно начиная понимать, что произошло, Уинтер смерил невысокого бесцветного человека пристальным взглядом.

– Вы убили его!

– Конечно. Был вынужден.

Холл снова сосредоточился на созерцании восхода, но его мужественное лицо приняло суровое выражение.

– Были вынуждены, – повторил он и поинтересовался: – Следует ли считать данное заявление признанием изменения концепции?

– Нет. – Драгомилов покачал головой. – Хотя любая концепция должна поддаваться изменению, если мыслящий человек использует свойственную ему способность к рассуждению. Сказал, что был вынужден, потому что вплоть до прошедшей ночи Грей оставался моим другом. Можно даже сказать, лучшим учеником и протеже. И вот, следуя моему же учению, вознамерился забрать жизнь учителя. Но, признавая чистоту помыслов, учитель забрал жизнь ученика.

Холл устало вздохнул.

– Вы нисколько не изменились. Скажите на милость, когда прекратится все это безумие?

– Безумие? – Драгомилов пожал плечами. – Определитесь с терминологией, молодой человек. Что же в таком случае считать благоразумием? Благоразумно ли позволять жить тем злодеям, чьи поступки ведут к гибели ни в чем не повинных людей, порой тысяч?

– Разумеется, вы не имеете в виду Джона Грея!

– Нет, не имею, всего лишь излагаю основы своего учения, того самого, в которое Джон Грей верил и которое вы называете безумным.

Холл взглянул на собеседника без тени надежды.

– Но ведь вы уже признали ущербность подобной философии. Человек не имеет права судить, может только подвергаться суду, причем со стороны не одного какого-то лица, а нескольких.

– Верно. Опираясь на это положение, вы сумели убедить меня в том, что цель Бюро заказных убийств является недостойной. Впрочем, определение «преждевременной», очевидно, подходит больше. Нельзя забывать, что бюро представляет собой сложное единство самых разных сотрудников и тем самым отражает общество, иными словами, включает в свои рамки все человечество. В таком случае ваши аргументы теряют силу. Но это не имеет значения. Как бы то ни было, вы меня убедили, и я отдал приказ о собственном устранении. Жаль только, что безупречность организации сработала против меня.

– Безупречность! – раздраженно воскликнул Холл. – Как вы можете произносить это слово? Уже шесть, если не все восемь, их попыток провалились!

– Неудачи убедительно доказывают безупречность, – гордо возразил Драгомилов. – Вижу, что вы не понимаете сути процесса. Провалы можно предусмотреть. Бюро располагает собственными средствами оценки, и провалы доказывают действенность методов.

Уинтер Холл изумленно посмотрел на стоящего рядом невысокого щуплого человека и воскликнул, не веря собственным ушам:

– Невероятно! Скажите на милость, когда же все это… хорошо, не стану произносить «безумие»… когда же это приключение наконец закончится?

К огромному его удивлению, Драгомилов улыбнулся вполне дружески.

– Слово «приключение» мне нравится. Вся наша жизнь – сплошное приключение, однако мы не ценим этого до тех пор, пока сама жизнь не подвергнется опасности. Когда приключение закончится? Полагаю, тогда, когда закончимся мы, когда наши умы перестанут функционировать, когда пополним армию безмозглых червей. А в моем конкретном случае, – добавил Драгомилов, заметив нескрываемое нетерпение Холла, – как только минует ровно год с того дня, как я отдал приказ Хаасу.

– Но ведь этот период неумолимо истекает. До окончания контракта осталось не больше трех месяцев. Что же дальше?

Улыбка на лице Драгомилова внезапно поблекла.

– Не знаю. Не могу поверить, что организация, которую я сам так усердно создавал, позволит пережить оставшееся время. Данный факт поставит под сомнение плодотворность моего многолетнего труда.

– Но ведь вы же не желаете своим агентам успеха?

Драгомилов нахмурился и крепко сжал руки.

– Не могу ответить на этот вопрос. Должен признаться, что по мере приближения финального срока проблема беспокоит все чаще.

– Вы потрясающий человек! Что же именно вас тревожит?

Драгомилов прямо посмотрел на собеседника.

– Не уверен, что хочу спастись за счет естественного сокращения временного ресурса. Время должно властвовать над людьми, а не прислуживать им. Время – инструмент высшего порядка: механизм запущен звездами, а стрелки подчиняются вечности. Я тоже построил совершенную структуру: Бюро заказных убийств, – но в демонстрации непревзойденного совершенства она должна полагаться исключительно на собственные силы, а не спасаться от внутренне присущих недостатков при помощи неумолимого действия постороннего, более мощного процесса.

– И все же для избавления от опасности вы пытаетесь использовать преимущество времени, – заметил Холл, как всегда глубоко заинтригованный работой парадоксального ума собеседника.

– Увы, я всего лишь человек, – грустно констатировал Драгомилов. – Возможно, в конечном итоге именно это обстоятельство окажется фатальной слабостью моей философии.

Без дальнейших рассуждений он повернулся и медленно пошел к двери, что вела в недра корабля. Глядя ему вслед, Уинтер внезапно ощутил легкое прикосновение и, обернувшись, увидел рядом Груню.

– Что ты сказал отцу? – осведомилась она строго. – Чем так его расстроил?

– Это не я его, а он сам себя расстроил. – Холл взял любимую под руку и повел по палубе. – В каждом из нас присутствует инстинкт самосохранения, однако ему противостоит скрытое стремление к смерти, которое на многое готово ради собственного оправдания. Посмотрим, какое из двух начал победит в жизни твоего странного отца.

– Или в его смерти, – пробормотала Груня и прижалась к возлюбленному.

Глава 16

Дни на борту «Восточного клипера» летели быстро и вполне комфортно. Груня подолгу сидела в шезлонге, нежась на солнышке, и скоро прекрасно загорела. Холл с удовольствием составлял ей компанию. Драгомилов также проводил много времени на палубе, однако прямые горячие лучи на него не действовали: он оставался таким же бледным, как всегда. Казалось, они с Холлом объявили негласный мораторий на философские дискуссии. Теперь их беседы касались преследовавших пароход косяков скумбрии и альбакора, превосходной корабельной кухни, а иногда даже происходивших на палубе теннисных матчей.

И вот однажды утром морское путешествие внезапно закончилось. Пассажиры вышли на палубу и оказались в тени нависшего над островом Оаху огромного вулкана Даймонд-Хед, за которым раскинулся сверкающий белизной город-порт Гонолулу. На маленьких каноэ к пароходу уже спешили местные жители с охапками ярких цветочных гирлянд. В трюме кочегары наконец прекратили работу и присели отдохнуть возле черных печей. Огромные двигатели сбавили обороты, и корабль медленно вошел в бухту.

– До чего же чудесно! – пробормотала Груня и повернулась к Холлу. – Правда, Уинтер, Гавайские острова прекрасны?

– Почти так же прекрасны, как ты, – шутливо ответил тот и посмотрел на Драгомилова.

– Осталось всего десять недель, сэр, и наши отношения изменятся: вы станете моим тестем.

– И больше не буду другом? – рассмеялся тот.

– Другом останетесь навсегда. – Холл слегка нахмурился. – Кстати, каковы ваши дальнейшие планы? Агенты бюро последовали за руководителем?

Шефа вопрос ничуть не огорчил.

– Последовали? Да наверняка уже прибыли и ждут, хотя скорее всего кого-нибудь одного оставили на континенте.

– Но каким же образом им удалось нас опередить?

– Очень просто: всего лишь поднявшись на палубу более быстроходного судна. Полагаю, в день нашего выхода в море трое из оставшихся в живых четырех агентов отправились в путь на «Восточной звезде». Тело Грея было обнаружено, и газеты, несомненно, поместили сообщения об этом. Таким образом, преследователи определили наш корабль, а соответственно, и вычислили порт назначения. Должно быть, они причалили вчера вечером. Несомненно, уже ждут, когда мы сойдем на берег.

– Но почему ты так уверен? – удивленно уточнила Груня.

– Потому что поставил себя на их место и представил, как поступил бы в данной ситуации. Нет, дорогая, я не могу ошибиться: точно знаю, что доблестные сотрудники бюро меня встретят.

Груня в страхе схватила отца за руку.

– Но что же делать?

– Не волнуйся, я не паду их жертвой, если тебя пугает именно это. А теперь, дети, слушайте внимательно: за несколько дней до выхода из порта Сан-Франциско я отправил почтовым судном письмо и забронировал вам номера в отеле «Королева Анна». Также в ваше постоянное распоряжение поступит автомобиль с шофером. Сам я не смогу к вам присоединиться, но как только устроюсь, тотчас дам знать.

– Заказали номера для нас обоих? – уточнил Холл. – Но ведь вы же не знали, что я тоже поеду!

Драгомилов широко улыбнулся.

– Всегда ставлю себя на место другого. На вашем месте я ни за что не отпустил бы от себя такую очаровательную девушку, как моя Груня. Поверьте, дорогой Холл: я ни на минуту не усомнился, что встречу вас на палубе.

Он снова повернулся к перилам. Легкие каноэ уже толпились возле борта, а одетые в одни лишь национальные «моло» мальчишки отважно ныряли за монетками, которые пассажиры бросали в прозрачную голубую воду. Белые здания набережной отражали яркий свет солнечного утра. Огромный лайнер остановился, а из порта к нему поспешил юркий катер с лоцманом и готовыми принять багаж носильщиками-китайцами.

«Восточный клипер» оповестил о своем пришествии гордым гудком, на который пассажиры ответили радостными криками. Катер подошел к пароходу, и на борт поднялись официальные лица в островерхих головных уборах и белых шортах, а вслед за ними по веревочной лестнице вскарабкались одетые в синюю униформу носильщики и, в унисон кивая соломенными шляпами, скрылись в лабиринте длинных коридоров.

Драгомилов снова взглянул на спутников и проговорил беззаботно:

– Если позволите, пойду закончу сборы.

Взмахнув рукой, он направился в каюту, а на капитанском мостике появился лоцман. Двигатели «Восточного клипера» снова ожили, набирая обороты, и пароход взял курс на причал.

– Нам тоже не мешало бы заняться багажом, – напомнил Холл.

– Ах, Уинтер, давай еще немного постоим! Здесь так хорошо! Смотри, как живописно из-за города появляются горы! А облака цепляются за вершины! – Груня вдруг умолкла и, с тревогой взглянув на него, сменила тему: – Что, по-твоему, собирается предпринять отец?

– Не стоит за него волноваться, дорогая: возможно, его агентов здесь нет, а если даже они действительно нас опередили, то вряд ли осмелятся напасть в такой плотной толпе. Пойдем.

Они спустились в каюты, а тем временем пароход подошел к пирсу. На причал полетели швартовы, там ловкие руки поймали канаты и надежно закрепили на прочных чугунных столбах. Местный оркестр заиграл знаменитую «Алоху». Со всех сторон послышались радостные возгласы: многих пассажиров встречали родственники и друзья. В воздух взметнулись пестрые косынки. Наконец спустился трап, и оркестр зазвучал громче.

Передав чемодан носильщику, Уинтер Холл вернулся на палубу, остановился возле перил, окинул внимательным взглядом поднятые лица и внезапно вздрогнул: прямо в глаза ему смотрел Старкингтон!

Глава чикагского отделения радостно улыбнулся и приветственно помахал. Холл продолжил осмотр встречающих и вскоре обнаружил еще одного знакомого: ближе к выходу на причале стоял Хановер. Не составило труда предположить, что другие стратегические позиции также не остались без контроля предусмотрительных агентов.

Матросы умело спустили трап и поставили перила. Прибывшие и встречающие начали хаотично двигаться кто вниз, кто вверх, обходя тяжело нагруженных, покачивавшихся под весом багажа носильщиков. Старкингтон оказался среди тех, кто поспешно поднимался на палубу, и Холл пошел ему навстречу.

Самопровозглашенный руководитель бюро любезно улыбнулся.

– Приятная неожиданность, Холл! Рад снова вас видеть. Как поживаете?

– Старкингтон! Вы не должны этого делать!

Глава чикагского филиала удивленно вскинул брови.

– Простите, что именно? Не должен держать данное слово? Не должен исполнять обещание? Не должен хранить верность присяге?

Улыбка по-прежнему играла на его губах, однако глаза пугающе серьезно смотрели поверх плеча собеседника, не пропуская ни единого ступавшего на трап пассажира.

– На этот раз, Холл, шефу не удастся увернуться. Луковиль прибыл на корабль на лоцманском катере и сейчас уже проверяет нижнюю палубу. Хановер контролирует выход с причала. Забившись в угол, Драго совершил непоправимую ошибку.

Холл в ярости заскрежетал зубами.

– Не допущу произвола. Если понадобится, обращусь к властям с просьбой о защите.

– Ни к кому вы не обратитесь, – заявил Старкингтон педантичным тоном, словно профессор, объясняющий непонятливому студенту очевидное правило. – Вы дали честное слово не делать этого как самому шефу, так и всем нам. Ни разу не обращались к властям прежде, не обратитесь и сейчас…

Он не договорил, так как его едва не сбил с ног нагруженный горой чемоданов носильщик-китаец и протяжно, певуче извинился. Рядом с широкой улыбкой на лице возник Луковиль.

– Холл! Что за приятная встреча! Как прошло путешествие? Получили удовольствие? – Он понизил голос: – Скажите, хороши ли были овощи? Предпочел бы отправиться в обратный путь на пароходе с более подходящей кухней. К сожалению, «Восточная звезда» не баловала пассажиров свежими овощами и фруктами. Мясо, мясо и еще раз мясо! Наверное, повара считали, что оказывают нам услугу …

Видимо, Луковиль понял, что Старкингтон ждет, потому что оставил любимую тему и повернулся к главе чикагского филиала.

– Драгомилов внизу. Абонировал каюту номер тридцать один. Разумеется, под другим именем. Чтобы воспрепятствовать побегу, я установил засов с внешней стороны двери. Правда, существует иллюминатор…

– Хановер надежно преграждает путь, – успокоил его Старкингтон и посмотрел на белого как мел Холла. – Может быть, сойдете на берег? Поверьте, все равно не сможете нам помешать.

– Останусь, – с отчаянной уверенностью возразил Холл и в тот же миг почувствовал знакомое прикосновение.

– Груня! Дорогая!

– Уинтер! – воскликнула девушка и обожгла Старкингтона гневным взглядом. – Что вы здесь делаете? Не посмеете навредить моему отцу!

– Мы только что обсуждали этот вопрос, – вежливо ответил тот. – Вам известна наша миссия, как известно и распоряжение отца. Предлагаю вам, мисс Константин, как можно скорее сойти на берег. Воспрепятствовать осуществлению наших планов все равно не удастся.

– Сойти на берег? – переспросила Груня и вдруг решительно вскинула голову. – Хорошо, я исполню ваше указание, но тотчас вернусь с полицией! Распоряжение отца меня не интересует; не позволю его убить! – Огненный взгляд метнулся к Холлу. – Ну что ты стоишь? Чего ждешь? Разве ты мужчина? Хуже этих маньяков! Они хотя бы верят в свою правоту, а ты понимаешь, что они преступники, но даже пальцем не шевельнешь!

Груня вырвала ладонь из руки жениха и, проталкиваясь сквозь постепенно редевшую толпу, бросилась к трапу. Старкингтон посмотрел ей вслед и глубокомысленно кивнул.

– Прекрасный выбор, Холл. Ураган, а не девушка! Но боюсь, что придется поспешить. Надеялся дождаться, пока корабль опустеет, но, кажется, большинство пассажиров уже на берегу. Пойдете с нами?

Приглашение прозвучало чрезвычайно любезно, и Уинтер с трудом поверил, что речь идет об убийстве человека, причем не просто человека, а отца Груни. Тем временем Старкингтон дружелюбно улыбнулся и взял его под руку.

Словно во сне, Холл пошел туда, куда его повели. Невероятно! Можно было подумать, что планируется визит к доброму знакомому для партии в вист! Спускаясь по широкой, устланной ковром лестнице, Старкингтон завел приятную светскую беседу.

– Морское путешествие доставляет огромное удовольствие, не правда ли? Нам всем очень понравилось. Правда, Луковиль постоянно жаловался на пищу, но… Ну вот, кажется, пришли.

Он наклонился и прислушался: из-за двери доносились слабые невнятные звуки, – потом открыл установленный Луковилем засов, повернулся к спутникам и распорядился:

– Луковиль, встаньте с этой стороны. Холл, предлагаю вам выйти из алькова. Шеф наверняка приготовился к обороне. Не хочу, чтобы вы пострадали.

– Но ведь вы можете погибнуть! – в ужасе крикнул Холл.

– Совершенно верно. И все же один из нас с Луковилем обязан остаться в живых и выполнить задание. Это единственное, что имеет значение.

Старкингтон вытащил из кармана револьвер и взвел курок. Луковиль последовал его примеру. Холл с благоговейным ужасом наблюдал за спутниками: ни один из них не проявлял ни капли страха. Старкингтон достал из кармана отмычку и, даже не пытаясь действовать бесшумно, уверенным движением вставил в скважину и скомандовал властно, распахивая дверь в каюту:

– Назад, Холл!

Открывшееся взгляду зрелище заставило всех остановиться с открытым ртом, потом Холл неудержимо расхохотался. На постели, извиваясь в тщетных попытках освободиться, лежал раздетый до исподнего, крепко связанный и притороченный к койке китаец. Рот бедняги был заткнут кляпом, а глаза метали гневные молнии. Умоляя вошедших освободить его, он дернул головой, и в этот миг там, где прежде была коса, стали заметны неровно обрезанные волосы.

– Драгомилов! – прорычал Луковиль. – Его работа! Прошел мимо нас, переодевшись носильщиком!

Он бросился к двери, но Старкингтон преградил путь и ледяным тоном проговорил:

– Поздно. Упустили. Придется начать поиски заново.

Из коридора донесся шум, и появилась Груня в сопровождении нескольких вооруженных дубинками местных полицейских. При виде хохотавшего как безумный Холла она в нерешительности остановилась: представшая ее взору картина мгновенно охладила воинственный пыл. Старкингтон вежливо ей кивнул.

Полицейские быстро поняли, что произошло, освободили китайца, который, как только смог говорить, принялся объяснять на непонятном Холлу и Груне языке, как ему сначала отрезали косу, а потом раздели почти догола и лишили возможности двигаться. При этом, бурно размахивая руками, пленник показывал, как именно совершалось надругательство. Монолог продолжался долго. Несколько раз сержант прерывал поток речи, чтобы задать вопрос на том же экзотическом языке, на каком объяснялся пострадавший, а потом сурово повернулся к Старкингтону и осведомился по-английски:

– Где тот человек, который совершил беззаконие?

– Не знаю, – честно ответил глава чикагского филиала.

В этот момент на помощь ему пришло чувство справедливости: он запустил руку в карман, достал пачку бумажных денег, отсчитал несколько банкнот и, протянув оскорбленному китайцу, любезно проговорил:

– Примите, пожалуйста. Вы унижены ничуть не меньше, чем мы. Это хотя бы частично компенсирует позор и обиду. Однако, – в голосе его прозвучали ноты глубокого сожаления, – трудно сказать, что компенсирует наше поражение!

Глава 17

Прежде чем Груня и Холл получили известие от Драгомилова, прошло целых две недели. Все это время молодые люди провели в поездках по тропическому городу и живописным окрестностям. На следующее утро после прибытия у подъезда отеля «Королева Анна» остановилась машина, и водитель представил им рекомендательное письмо:

«Милые дети, эту записку передаст Чен – давний и преданный сотрудник фирмы «С. Константин и Ко». Он будет возить вас куда угодно и когда угодно за исключением времени, необходимого для выполнения кое-каких моих поручений. Не задавайте вопросов – все равно ответа не получите. У меня все в порядке. Свяжусь с вами, как только позволят обстоятельства. Целую дорогую Груню и крепко жму руку доброму другу Холлу».

Подписи не было, да она и не требовалась. Довольные, что отец Груни в безопасности, молодые люди позволили себе успокоиться и провести время, как положено настоящим туристам: совершили экскурсию в местечко Вайкики, где посмотрели, как бесстрашные серферы покоряют океанские волны и врываются на досках на песчаный берег поросшего пальмами острова; несколько раз прогулялись по красочным улицам Гонолулу и с удовольствием осмотрели причудливые здания; посетили рыбный рынок на Кинг-стрит и послушали, как продавцы на восьми языках зазывают покупателей и расхваливают свой действительно превосходный товар; посидели на берегу бассейна Кевало и с интересом посмотрели, как причаливают тяжело нагруженные уловом, осевшие почти ниже бортов небольшие японские плоскодонные лодки. Невозмутимый молчаливый Чен ничего не объяснял и не предлагал, но исправно возил туда, куда они просили. Нередко вечера проходили в компании Старкингтона, Луковиля и Хановера. Вопреки убеждениям Груня все-таки не могла не испытывать симпатии к странной троице: их склад ума и манера общения напоминали ей об отце. В душе она стыдилась той роли, которую сыграла в сцене в каюте, и считала, что своим поведением проявила недоверие к уму и изобретательности отца. Дипломатические отношения с агентами бюро частично компенсировали неловкий поступок. К тому же каждый прожитый день приближал окончание контракта и уменьшал опасность успешного выполнения заказа.

В один из вечеров дружеская беседа с любезными убийцами коснулась темы истекающего времени.

– До конца назначенного срока осталось меньше двух месяцев, – напомнил Холл, когда все пятеро собрались за ужином, и рассмеялся. – Поверьте, ничуть не возражаю против весьма приятного образа жизни, который вы ведете. Больше того, искренне рад, что средства бюро расходуются столь невинным способом. И все-таки интересно: почему вы не ищете Драгомилова?

– Ищем, – сдержанно возразил Старкингтон. – Правда, делаем это в особой, нам одним присущей манере. Уверяю вас: поиск непременно увенчается успехом. Разумеется, я не собираюсь раскрывать планы, но готов сообщить, что два дня шеф провел в Нанакули, а еще три – в Вайнае. В первом случае исследование проводил Луковиль, а во втором – Хановер. Правда, шефа они там уже не застали.

Холл насмешливо вскинул брови.

– Разве лично вы не принимали участия в поисках?

– Нет. – В голосе Старкингтона не прозвучало ни тени смущения или обиды. – Я занимался наблюдением за вами с мисс Константин, хотя уверен, что и вы знаете не больше нашего.

Он поднял бокал.

– Предлагаю тост за окончание дела.

– Буду рад выпить с вами, – невозмутимо отозвался Холл, – хотя мы вкладываем в это понятие вовсе не один и тот же смысл.

– Трудности языка, – с грустной улыбкой признал Старкингтон. – Проблема четкости формулировки.

– Основная проблема заключается не в формулировке, – возразил Хановер, – ибо формулировка представляет собой лишь основу языка, тот скелет, к которому крепятся смысловые конструкции.

– Вы говорите о каком-то конкретном языке, – торжественно заключил Луковиль, хотя в глазах мелькнули лукавые искры, – в то время как Старкингтон и Холл рассуждают о разных языках… или, по крайней мере, на разных языках.

– Считаю необходимым подчеркнуть, что лично я говорил не о языке, а о тосте, – сдержанно возразил Старкингтон и снова поднял бокал. – Если не последует новых возражений…

Но возражение все-таки последовало.

– По моему мнению, – насмешливо заметила Груня, очевидно наслаждаясь теоретическим диспутом, – очень важно, чтобы каждый из оппонентов последовательно придерживался собственной формулировки.

– Согласен! – воскликнул Луковиль.

– И я тоже, – добавил Хановер.

– А я… – произнес Старкингтон, который уже поставил бокал, в очередной раз его поднял. – Я просто хочу наконец выпить.

И без промедлений он пригубил вино. Остальные со смехом последовали его примеру. Теплой южной ночью, возвращаясь в отель по аллее из цветущих ароматных гибискусов, Холл взял Груню за руку и почувствовал, как напряжены тонкие пальцы.

– И все-таки как им удалось узнать, где был отец? – спросила она с тревогой. – Гавайские острова слишком многочисленны и велики, чтобы случайно напасть на след.

– Агенты очень умны и находчивы, – задумчиво ответил Холл. – Но твой отец еще умнее. Не думаю, что стоит беспокоиться.

Молодые люди вошли в импозантный подъезд отеля. Во дворе, среди пышных кустов бугенвиллеи, звучали мягкие гитарные переборы. При появлении гостей слушавший музыку администратор вернулся к стойке и вместе с ключами вручил Холлу запечатанный конверт. Вскрыв его, Уинтер быстро просмотрел письмо. Груня терпеливо ждала.

«Дорогой Холл, мой рай наконец-то готов: рай и одновременно ловушка. Обустройство потребовало времени, однако того стоило. Поднимитесь в свои комнаты, а потом спуститесь по черной лестнице. Чен будет ждать за отелем. Багаж можно привезти позже, хотя там, где я вас жду, условности так называемой «цивилизации» полностью отсутствуют».

Далее последовал странный, подчеркнутый для особого внимания постскриптум: «Жизненно важно, чтобы при встрече со мной ваши часы шли абсолютно точно». Холл вежливо поблагодарил служащего, небрежно сунул письмо в карман и легким движением головы попросил Груню не задавать вопросов там, где разговор могут услышать посторонние.

– Что отец имеет в виду под раем и ловушкой? – встревоженно уточнила Груня, прочитав послание. – И что означает просьба, чтобы при встрече часы шли точно?

Ответить Холл не смог. Они быстро собрали чемоданы и оставили в комнатах. Телефонный звонок в островную обсерваторию подтвердил точность карманных часов, и через несколько минут молодые люди спустились по черной лестнице, вышли из отеля и, замерев возле двери, принялись всматриваться во тьму безлунной ночи.

Остановившаяся черная тень обозначила машину. Уинтер и Груня устроились на заднем сиденье, и Чен тут же мягко, неслышно тронул с места. До перекрестка добирались медленно, с потушенными фарами, а оттуда, уже с включенными, свернули за угол и помчались по широкой пустынной улице. Примерно в миле от пляжа Чен снова изменил направление и так же быстро поехал к загородному шоссе.

До сих пор Холл не произнес ни слова и только сейчас склонился к уху водителя и шепотом спросил:

– Где мы должны встретиться с мистером Константином?

Китаец пожал плечами и лаконично ответил по-английски:

– Велено подъехать к перевалу Нууану-Пали. Там нас встретят. Больше ничего не могу сказать.

Холл откинулся на спинку сиденья, и Груня крепко сжала его руку: в ожидании скорой встречи с отцом глаза ее сияли радостным предвкушением. Машина уверенно неслась по свободной дороге; от яркого света фар окружающее пространство становилось еще темнее. Чем выше уходило шоссе, тем дальше и меньше казались оставшиеся внизу городские огни, а вскоре и совсем пропали. Воздух стал заметно холоднее. Внезапно, без предупреждения, Чен резко увеличил скорость, так что пассажиров вдавило в спинку сиденья, а в лицо метнулся ветер.

– В чем дело? – встревожился Холл.

– Сзади машина, – спокойно объяснил водитель. – Едет за нами с самого начала. Вот я и решил, что пришло время увеличить дистанцию.

Холл обернулся. Немного ниже по петляющей дороге огни фар действительно выдавали присутствие автомобиля. Вдруг ощущение движения изменилось, а в глаза полетела пыль. Это Чен съехал со щебеночной дороги на грунтовую.

– Они же увидят, что мы свернули! – крикнул Холл.

– Конечно, – уверенно согласился Чен. – Мне велено их не терять.

Он умело двигался по проселочной дороге. Колеса взметали пыль, и Холл пожалел, что машина открыта на южный манер. Вот, наконец, они преодолели перевал и начали спускаться. На крутом повороте Холл обернулся и увидел на вершине холма огни фар: преследователи не сдавались.

Чен без предупреждения затормозил так же резко, как чуть раньше увеличил скорость; теперь пассажиров бросило вперед. Машина остановилась, дверь открылась, и на сиденье, рядом с Груней, появилась невысокая худощавая фигура. Движение тут же возобновилось, причем стало быстрее, чем прежде.

– Кто…

В ответ послышался короткий смешок.

– А кого вы ожидали увидеть? – осведомился Драгомилов и, протянув руку, включил расположенную сбоку небольшую лампочку.

Увидев отца, Груня изумленно ахнула: его брюки и свитер, изначально белые, сейчас стали грязно-серыми от пыли и долгого сидения в придорожных кустах. На ногах красовались грязные теннисные туфли. Он нежно поцеловал дочь и крепко пожал протянутую Холлом руку, а потом выключил свет, откинулся на спинку сиденья и, улыбнувшись в темноте, весело спросил:

– Как вам нравится мой костюм? В стороне от большого города незачем придерживаться официального стиля. Когда устроимся на месте, облачимся в местные «моло», то есть, конечно, мы с Холлом. А ты, Груня, сможешь выбрать между «муу-муу» и «па-у»: что больше понравится.

– Отец! – воскликнула Груня! – Ты хотя бы представляешь, как выглядишь? Похож на пляжного бродягу! Куда делся мой дорогой чопорный дядюшка Сергиус, которого я так любила щекотать и лупить подушками!

– Он умер, дорогая, – подмигнув, ответил Драгомилов. – Твой мистер Холл убил его несколькими ловкими логическими приемами. Второе по смертоносной эффективности оружие, которое мне доводилось встречать.

– А первое? – тут же подхватил Холл.

– Скоро увидите. – Драгомилов повернулся к дочери. – Груня, советую поспать. Разговоры и объяснения подождут. До места назначения придется добираться еще несколько часов.

Машина продолжала спускаться по извилистой дороге, что вела к восточному побережью острова. Тучи рассеялись, и на горизонте показались первые лучи зари. Холл склонился к Драгомилову.

– Знаете, что нас преследуют?

– Конечно. Позволим им держать нас в поле зрения вплоть до деревни Хайкулоа. Дальше поворотов не предвидится, так что потерять цель все равно не смогут. После Хайкулоа поедем как захотим.

– Ничего не понимаю. – Холл нахмурился. – В этой странной гонке вы кто: заяц или собака?

– И то и другое. Всю жизнь человек представляет собой как жертву, так и охотника. Гонка продолжается постоянно, и только контроль над обстоятельствами определяет, кто из участников заяц, а кто собака.

– Считаете, что контролируете ситуацию?

– В полной мере.

– И все-таки агенты знали, что вы были в Нанакули и Вайнае.

– Я хотел, чтобы они это узнали, а потому специально оставил наводящие улики. Проложил путь на запад, чтобы преследователи отправились туда, в то время как вы с Груней поехали на восток.

При виде возникшего на лице Уинтера недоумения Драгомилов рассмеялся.

– Логика многогранна, друг мой. Если я держу камень в руке, а вы точно определяете, в какой именно, то в следующий раз скорее всего сменю руку. Или, решив, что подумаете именно так, оставлю камень на месте. А может быть, сменю руки на том основании, что вы предположите именно такое рассуждение. Или…

– Знаю, – согласился Холл. – Такова давняя теория уровней интеллекта. Правда, не понимаю, каким образом она применима в данном случае.

– Сейчас все объясню. Прежде всего, каким способом, к радости Старкингтона, я обозначил свой путь на запад? Всего-навсего купил в крупнейшем книжном магазине Гонолулу несколько изданий на русском языке и заказал доставку в небольшие деревушки на Западном побережье. И сам Старкингтон, и его коллеги уверены, что ни при каких условиях не прекращу занятия. Если бы остался менее тонкий след, он бы не поверил, а в данном случае наверняка решил, что я просто не придал значения мелочи.

– Но он заявил, что вы действительно были в этих местах!

– Да, был. На пустой крючок рыба не клюет. Однако как только Старкингтон решил, что определил мое движение на запад, я тут же приготовился направить его на восток. Вы с Груней прекрасно исполнили свои роли. Уверен, что в высшей степени картинно и драматично спустились по черной лестнице отеля. Точно так же уверен, что Старкингтон пристально следил за каждым вашим шагом.

Уинтер не смог скрыть изумления.

– Честное слово, вы потрясающий человек!

– Спасибо.

Благодарность прозвучала без ложной скромности, после чего Драгомилов погрузился в молчание.

Проехали деревню Хайкулоа, и Чен явно вознамерился оторваться от погони. Машина помчалась по грунтовой дороге. Внезапно внизу вплоть до освещенного восходящим солнцем горизонта раскинулся океан. Чен резко свернул в заросли, проехал еще несколько сот ярдов и затормозил. Сразу стало необыкновенно тихо.

– Еще кое-что… – заговорил Холл.

– Тсс! Они скоро проедут!

Ждать пришлось недолго. Спустя несколько мгновений до слуха донесся рев тяжелого автомобиля, который промчался мимо и исчез на ведущей вниз дороге. Драгомилов вышел из машины и остановился на краю обрыва. Холл не отставал. Внизу выстроились в ряд тростниковые крыши хижин: вдоль пляжа протянулась деревня.

– Взгляните в ту сторону, – предложил Драгомилов и поднял руку. – Видите маленький остров недалеко от побережья? Это и есть наш рай.

Холл посмотрел на отделявшее крошечный кусочек суши неширокое водное пространство. Да, островок и правда выглядел совсем маленьким: должно быть, меньше мили в длину и полумили – в ширину. Кромку белого песчаного пляжа окаймляли высокие стройные пальмы, а в центре, на холме, стоял большой дом с тростниковой крышей. Признаков жизни заметно не было.

Драгомилов показал вниз, в воду.

– Пролив между большим островом Оаху и тем, маленьким, носит название «Хуху-Каи» – «Злое море».

– Никогда еще не видел такой спокойной воды, – признался Уинтер. – Должно быть, название шуточное.

– Ошибаетесь, – возразил Драгомилов. – Океанское дно в этом месте отличается крайне странной конфигурацией.

Развивать мысль он не стал, а переключился на другую тему.

– Проверили точность своих часов?

– Проверил. Но зачем?

– Отлично! Какое время они показывают?

Холл бросил взгляд на циферблат.

– Шесть сорок три.

Драгомилов что-то прикинул в уме.

– Остается примерно пятьдесят шесть минут. Думаю, можно немного отдохнуть.

Однако сам он даже не присел: сначала принялся беспокойно ходить по краю обрыва, а потом остановился рядом с Уинтером и посмотрел под ноги, на тростниковые крыши деревни.

– Чтобы спуститься, им потребуется некоторое время. Дорога крутая, извилистая, а временами даже опасная. – Драгомилов помолчал, а потом без видимой связи с предшествующим разговором пробормотал: – Справедливость. Мораль и справедливость. Это все, что у нас есть, но этого достаточно. Знаете ли вы, Холл, что девиз этих островов звучит следующим образом: «Уа мау ке еа о ка айна и ка поно»? Это означает: «Жизнь земли сохраняется в справедливости».

– Вы здесь бывали прежде?

– О, много раз! Наша фирма уже давно занимается импортом с Гавайских островов. Я надеялся… – Драгомилов не договорил и порывисто повернулся к собеседнику. Казалось, им овладело внезапное волнение. – Который час?

– Семь часов три минуты.

– Нам пора. Пожалуй, оставим Груню здесь, под присмотром Чена; так будет лучше. Снимите жакет, чтобы не было жарко. Дальше пойдем пешком.

Холл оглянулся и в последний раз посмотрел на спящую в уголке машины девушку. Чен невозмутимо сидел на водительском месте, устремив непроницаемый взгляд вперед. Молодой человек вздохнул и вслед за Драгомиловым зашагал по петлявшей между деревьями узкой тропинке.

Глава 18

По высокой траве они подошли к краю окаймлявшей белый пляж пальмовой рощи. Вода выглядела гладкой, словно шелк, лишь крошечные пенные барашки робко подбирались к берегу и неслышно растекались по ровному песчаному дну. В прозрачном утреннем воздухе на фоне бирюзового океана отчетливо выделялся островок. На востоке, словно оранжевый шар, висело высоко поднявшееся солнце.

Устав от долгого крутого спуска, Холл тяжело дышал, а Драгомилов даже не запыхался. С блестящими в азарте глазами он обернулся к спутнику и лаконично потребовал:

– Время!

Пытаясь восстановить дыхание, Холл раздраженно спросил:

– Что за повышенное внимание к точности?

– Время! – настойчиво повторил Драгомилов, и Холл, пожав плечами, ответил:

– Семь тридцать две.

Драгомилов удовлетворенно кивнул и осмотрел побережье. Внизу тянулись тростниковые крыши, а на песке, у кромки воды, рядами лежали выдолбленные из древесных стволов каноэ. Прилив заметно поднимался и уже касался лодок. Из хижины вышел местный житель, втащил ближайшие к воде каноэ повыше и скрылся в темноте дверного проема.

Машина преследователей наполовину с скрывшимися в песке колесами стояла возле самой большой из хижин. Людей вокруг заметно не было. Драгомилов прищурился, оценивая обстановку и что-то прикидывая в уме, и опять потребовал:

– Время!

– Семь тридцать четыре.

Он кивнул.

– Отправимся ровно через три минуты. Я побегу по пляжу, а вы не отставайте. Выйдем в океан вон на той маленькой лодке, ближней к нам. Я сяду первым, а вы оттолкнете и запрыгнете на ходу. Поплывем прямиком к острову. – Драгомилов на миг задумался. – Вообще-то я рассчитывал, что они будут следить, но ничего. Придется издать что-то вроде громкого призывного крика…

– Громкого крика? – удивленно переспросил Холл. – Хотите, чтобы нас поймали?

– Хочу, чтобы продолжили преследование. Но подождите… вот, пожалуйста. Теперь все хорошо.

Из большой хижины вышел Старкингтон, а за ним показались Хановер и Луковиль. Все трое остановились и, возя ногами по песку, принялись что-то обсуждать с высоким, величественного вида туземцем.

– Великолепно! – Драгомилов не спускал глаз с агентов. – Время?

– Ровно семь тридцать семь.

– Пора. Вперед!

Он выскочил из укрытия и легко пробежал по песку. Холл постарался не отставать; однажды едва не упал, но все-таки удержался на ногах. Не останавливаясь, Драгомилов переступил через борт маленького каноэ, а Холл с силой его оттолкнул и прыгнул внутрь. Ботинки, конечно, сразу промокли. Драгомилов уже взял весло и принялся грести в безмятежно спокойной воде. Холл поднял второе весло, и лодочка легко и быстро заскользила по океанской глади.

С берега донесся удивленный вопль трех голосов. Агенты бросились к берегу, вскочили в более просторное каноэ, схватили весла и поспешили вдогонку. С громкими криками, неистово размахивая руками и настойчиво показывая в сторону океана, туземец бросился за ними, но никто из троих не обратил внимания на предупреждение. Драгомилов и Холл налегли на весла, и невесомая скорлупка тут же послушно рванула вперед, увеличив разрыв.

– Безумие! – прохрипел Холл, лицо которого заливал пот. – Их же трое! Догонят, не дав подойти к острову! Да и там негде спрятаться!

Драгомилов ничего не ответил. Сильная спина равномерно сгибалась и выпрямлялась в такт мощным движениям. Вскоре преследователям удалось сократить разрыв: большая лодка неумолимо и угрожающе приближалась.

Внезапно Драгомилов перестал работать веслом и мрачно улыбнувшись, спокойно произнес:

– Время! Точное время.

Не ответив, Холл продолжал изо всех сил месить воду.

– Время! – настойчиво повторил Драгомилов.

Холл тихо выругался и, отложив весло, запустил руку в карман.

– Хотите, чтобы они вас догнали! Только и знаете, что спрашиваете время! Семь сорок одна!

В этот миг каноэ слегка дрогнуло, словно его подтолкнула какая-то сильная рука. Холл взглянул удивленно: содрогание повторилось. Драгомилов подался вперед и, сложив руки на коленях, пристально вгляделся в направлении острова Оаху. Холл обернулся и в изумлении воззрился на происходившее за спиной.

Каноэ преследователей прекратило движение вперед и, несмотря на совместные усилия гребцов, словно нарисованное на поверхности воды, замерло на месте, а уже в следующее мгновение принялось медленно кружить, оставляя за собой легкий след. Трое гребцов с новой силой налегли на весла, однако безрезультатно. Холл наблюдал, окаменев от необыкновенного зрелища, свидетелем которого неожиданно стал. Драгомилов сидел, опустив руки, словно отдыхая, и неподвижно смотрел в одну точку.

Вокруг ограниченного пространства, где разыгрывалась драма, океан сохранял зеркальное спокойствие, но в центре, меньше чем в четырех сотнях ярдов от того места, где сами они мирно покачивались на безмятежной водной поверхности, неумолимо действовали грозные силы природы. Сияющие волны медленно набирали колоссальную амплитуду, а движение массы воды постепенно приобретало круговую форму. Большое каноэ покорно подчинилось мощи течения, также следуя по кругу. Лилипутские усилия гребцов не могли противостоять несгибаемой воле стихии.

С каждой секундой движение океанской воды ускорялось: теперь она вращалась, образуя огромную воронку с безупречно ровными, гладкими краями. На глазах потрясенного Холла идеально горизонтальная поверхность стала постепенно углубляться в направлении центра – так началось формирование смертельного водоворота. Пока еще, кренясь, но сохраняя равновесие за счет мощной центробежной силы, каноэ держалось на скользкой стене. Сидевшие в лодке агенты перестали грести и, вцепившись в борта, наблюдали за приближением неминуемой смерти. Одно весло упало в воду и осталось лежать неподвижно, разделяя судьбу каноэ и его пассажиров.

Холл в гневе повернулся к Драгомилову и крикнул, не скрывая ужаса:

– Вы дьявол!

Однако тот продолжал молча, бесстрастно наблюдать за гибелью преследователей, потом наконец пробормотал, словно разговаривал с самим собой:

– Прилив разберется самостоятельно, без нашего вмешательства. Какая сила способна сравниться с силой природы?

Сжав зубы, Холл снова сосредоточился на страшном зрелище.

Воронка становилась все глубже, гладкие блестящие стены вращались все быстрее, но пока еще каноэ чудом держалось на водяном склоне. Холл взглянул вверх, на нависшую над деревней скалу. Отражающееся от какой-то гелиографической точки солнце ярко осветило часть машины, и он спросил себя, наблюдает ли за трагедией Груня, однако ответа не нашел.

Сидевшие в лодке агенты были ясно видны. Ни одно лицо не выражало страха, никто из троих не кричал. Напротив, создавалось впечатление, будто коллеги что-то горячо обсуждают: возможно, предстоящую таинственную смерть или красоту гениально придуманной Драгомиловым ловушки.

Водоворот заметно углублялся, и теперь из недр доносился приглушенный, но явственный звук: шум стремительно несущейся воды. Каноэ кружилось с невероятной скоростью, а потом внезапно скользнуло по склону в глубину, как будто добровольно искало забвения в бездне. Холл потрясенно вскрикнул, однако суденышко удержалось на поверхности, хотя скорость вращения стала поистине бешеной. Глянцевые зеленые стены водоворота поднимались все выше. Холл чувствовал, как гибельная пропасть притягивает взгляд; вцепившиеся в борта пальцы побелели от жуткого напряжения. Старкингтон с улыбкой посмотрел в их сторону и воздел руку в отважном салюте, а уже в следующий миг его выбросило из каноэ. Какое-то время распростертое на прочной поверхности воды тело безвольно кружилось по краю воронки, а потом, на глазах Холла, скользнуло в пропасть и исчезло.

Уинтер снова повернулся к Драгомилову и шепотом повторил:

– Вы дьявол!

Тот не ответил, продолжая задумчиво наблюдать за трагедией, и Холл оставил его в покое, опять сосредоточившись на кошмарной сцене.

Большая лодка скользнула по склону еще ниже. Луковиль широко открыл рот и, казалось, что-то прокричал, триумфально приветствуя наконец-то настигшую и вцепившуюся мокрыми пальцами в горло судьбу. Хановер сидел спокойно.

Каноэ скользнуло еще на несколько футов вниз, нос завис над водоворотом, послышался треск дерева, суденышко взметнулось в воздух и рухнуло, поглощенное ненасытной утробой и мгновенно раздавленное огромной массой накрывшей его воды. Какое-то время два еще живых человека по-прежнему оставались на своих местах, но в следующий момент взлетели в воздух вместе с каноэ, рухнули с высоты и пропали в роковой бездне.

Рев океана начал стихать, словно кровожадное чудовище приняло жертву и успокоилось. Гигантский конус медленно выровнялся, воронка поднялась, а края приняли горизонтальную форму. К неподвижной лодке подошла мягкая волна и, напоминая о спасении, легко ее качнула. Холл вздрогнул.

– Надо бы вернуться, – бесстрастно проговорил Драгомилов.

Холл взглянул на него с ненавистью.

– Вы убили их так же безжалостно, как если бы закололи ножом или застрелили из револьвера!

– Убил? Да. Но ведь вы хотели, чтобы я их уничтожил, разве не так? Хотели, чтобы Бюро заказных убийств исчезло с лица земли.

– Я хотел, чтобы вы распустили людей, уволили! Хотел, чтобы они прекратили свою деятельность!

– Невозможно распустить и уволить идеи, убеждения, – холодно проговорил Драгомилов не сводя взгляда с того места, где пучина только что поглотила лодку вместе с тремя гребцами, и печально добавил:

– Они были моими друзьями.

– Друзьями!

– Да. – Драгомилов медленно, словно нехотя, взял весло и опустил в воду. – Давайте вернемся.

Холл вздохнул и принялся грести. Каноэ лениво двинулось в сторону берега, но уже через пару минут набрало хорошую скорость и вскоре прошло над тем местом, где встретили смерть бесстрашные агенты Старкингтон, Луковиль и Хановер. Драгомилов на миг замер, словно отдавая дань памяти погибшим соратникам, потом выдавил через силу, с заметным трудом произнося слова:

– Надо отправить телеграмму Хаасу.

Глава 19

В Сан-Франциско Хаас с нетерпением ждал сообщения от трех коллег, отправившихся вслед за бывшим шефом Бюро заказных убийств. Дни летели быстро, приближалось окончание годового срока договора. И вот наконец пакетбот доставил письмо:

«Дорогой Хаас!

Представляю, как вы мерите шагами комнату, что-то бормоча по-гречески или на санскрите, и спрашиваете себя, уж не очаровал ли нас этот чудесный остров настолько, что мы позабыли про все на свете, или не настиг ли нас Д. Можете успокоиться: ни того ни другого не произошло.

Однако задача оказалась нелегкой. Д. предусмотрительно оставил четкий след в западном направлении; мы же уверены, что на самом деле он собирается уехать или уже уехал на восток. Не выпускаем из виду его дочь и Холла. Первое же их движение поможет определить верный путь.

Понимаем, что время договора близится к концу, но не переживайте. Бюро еще никогда не обманывало ожиданий, не обманет и сейчас. Вскоре получите от нас зашифрованную телеграмму с сообщением об успешном выполнении задания.

Кстати: поступили новые сведения. Во время путешествия Д. использует фамилию Константин. Мы обнаружили это, когда нашли его на «Восточном клипере». Да, ему удалось обмануть нас и скрыться. При встрече (после успешного завершения задания) подробно обо всем расскажем.

Старкингтон.

P. S. Луковиль влюбился в местное блюдо под названием «пой» – несъедобное варево из какого-то корня. Когда вернемся домой, проблем с его диетой станет еще больше».

Хаас нахмурился и отложил письмо. Пакетбот вышел из Гонолулу девять дней назад. Следовательно, уже пора бы Старкингтону прислать обещанную телеграмму. Трое коллег провели на Гавайских островах почти месяц, а до завершения срока договора осталось меньше шести недель. Он снова взял письмо и начал внимательно перечитывать.

Константин? Фамилия что-то напоминает. Да, конечно: существует такая крупная экспортно-импортная компания с офисом в Нью-Йорке. Возможно, в Гонолулу работает филиал. Хаас неподвижно сидел в тихой комнате с письмом в руке, а мощный мозг трудился, просчитывая всевозможные варианты.

Приняв наконец решение, он порывисто поднялся. Да, если в ближайшие два дня телеграмма не придет, надо будет купить билет на первый же пароход до Гонолулу, а оставшееся время следует использовать на подготовку, потому что там придется действовать решительно и быстро. Хаас аккуратно сложил письмо, убрал в карман и вышел на улицу.

Первой остановкой стала публичная библиотека. Услужливая сотрудница выдала подробную карту Гавайских островов. Хаас разложил ее на столе и принялся старательно изучать географию острова Оаху. Итак, след вел на запад. Палец прочертил воображаемую линию по побережью: из Гонолулу через Нанакули и Вайнае к маленькому полуострову под названием Каена-Пойнт. Хаас удовлетворенно кивнул: след оказался ложным; хорошо, что Старкингтон вовремя это понял и не клюнул на наживку.

Дороги в восточном направлении выглядели более запутанными. Некоторые пересекали перевал Нууану-Пали и заканчивались в зарослях или же спускались к безымянным пляжам. Другая тонкая линия отмечала дорогу, поднимавшуюся к горе Даймонд-Хед, огибавшую ее и спускавшуюся к берегу возле изогнутой песчаной косы под названием «Мокапу-Пойнт». Хаас откинулся на спинку стула и, хорошенько все обдумав попытался поставить себя на место Драгомилова. Зачем оставаться на Оаху? Почему бы не переехать на один из множества западных островов – например, на Ниихау или Кауаи? Некоторые из них необитаемы, а другие так скудно населены, что за имеющееся в распоряжении агентов короткое время найти там человека просто невозможно. Зачем Драгомилову оставаться на центральном острове, где его легче всего обнаружить? Ответ очевиден: только затем, чтобы его там обнаружили. А зачем он хочет, чтобы его обнаружили? Тоже понятно: чтобы устроить ловушку! Хаас снова внимательно посмотрел на карту, но не увидел ничего нового. Карта молчала. Об этой местности почти ничего не известно! Могучий мозг продолжал без устали работать.

Установить ловушку сразу для троих опытных сотрудников непросто. Несчастный случай? Ненадежно: кто-нибудь может остаться в живых. Засада? Против троих прекрасно обученных преследователей – таких как Старкингтон, Хановер и Луковиль – засада практически невозможна. Если бы он был Драгомиловым, то каким бы образом решил проблему?

Только не на суше. Там всегда можно укрыться, а потому условия ненадежны. Для одного человека еще куда ни шло, но не для троих. На месте Драгомилова он устроил бы ловушку в море, где нет ни убежища, ни спасения. Хаас снова склонился над картой, и сердце забилось быстрее. Восточный берег изгибался, образуя множество небольших бухт. Неподалеку россыпью точек были отмечены крошечные островки. Может быть, ловушкой послужит именно остров? Вполне вероятно. Но снова возникает проблема доступности укрытия, хотя бегство становится затруднительным. Нет, скорее всего Драгомилов использует сам океан. Но как же заманить троих взрослых мужчин в пустое водное пространство, при том что все трое обладают острым умом и богатым опытом не только убийств, но и самозащиты?

Хаас тяжело вздохнул и, аккуратно сложив карту, вернул ее сотруднице, поблагодарил и вышел из прохладного здания библиотеки. Внезапно вспомнилась еще одна возможность, и он стремительно зашагал в сторону суда, чтобы продолжить исследование.

– Да, у нас есть копии земельных сделок на Гавайских островах, – любезно улыбнулся ему работник архива. – Конечно, если они совершены не позже чем за шесть месяцев до сегодняшнего дня. Такой срок необходим для регистрации и архивирования документов. – Он пристально посмотрел на худого жилистого посетителя. – Будьте добры, назовите фамилию покупателя.

– Константин, – ответил Хаас. – Фирма «Константин и К°»

– Импортеры? Одну минуту, пожалуйста.

Сквозь пыльное окно Хаас смотрел на бухту и множество далеких больших и малых судов, однако ничего не видел. Воображение рисовало иную картину: песчаный пляж и лодку… нет, две качающиеся на океанских волнах лодки. В одной спокойно сидел Драгомилов, а в другой не без труда поместились Старкингтон, Хановер и Луковиль. Все они оставались неподвижными, в то время как сам Хаас лихорадочно искал какое-нибудь указание на западню, вычислял убедительное объяснение той цели, с которой Драгомилов заманил их в океан.

Архивариус вернулся.

– Пожалуйста, сэр. В тысяча девятьсот шестом году, то есть пять лет назад, фирма «Константин и К°» купила участок земли с офисным зданием на Кинг-стрит. Если интересуетесь подробностями, то найдете их здесь.

Хаас покачал головой.

– Нет. Мне необходимо найти другую земельную сделку, более новое приобретение на Восточном побережье… – Он снова задумался, и внезапно картина прояснилась, пришло необходимое решение. Эту операцию Драгомилов планировал с самого начала погони. Хаас выпрямился и уверенно добавил: – Земля была куплена десять-одиннадцать месяцев назад.

Служащий снова исчез в архиве, а когда вернулся, Хаас увидел у него в руках другую папку и не смог сдержать победной улыбки.

– Думаю, сэр, вы ищете именно это, однако сделка совершена не фирмой, а лично Сергиусом Константином, и представляет собой маленький островок к востоку от главного острова Оаху.

Хаас быстро прочитал подробное описание торговой операции. Безошибочная память сохранила точное изображение Восточного побережья и сейчас услужливо представила нужный сегмент карты. Поблагодарив любезного сотрудника, он вышел на улицу и на ходу начал перебирать в уме существующие варианты.

Сомнений не осталось: ловушка готовилась на протяжении многих месяцев, а сейчас вступила в активную фазу. Поначалу жертвы не были определены: их назначила сама судьба. Необходимо срочно отправить Старкингтону телеграмму и предупредить об опасности.

По дороге к отелю Хаас сочинил текст и представил лежавший в чемодане, под рубашками и бельем, шифровальный код. Вместе с ключом от номера администратор вручил ему небольшой конверт. По пути к лестнице Хаас его вскрыл, быстро пробежал глазами телеграмму и остановился в неподвижности. Сообщение отличалось безысходной лаконичностью:

«Хаас, с сожалением извещаю, что Старкингтон, Хановер и Луковиль погибли в результате несчастного случая во время путешествия по океану на плохо оснащенной лодке. Уверен, что вам важно об этом узнать. Холл».

С минуту Хаас не двигался. Пальцы сжимали листок бумаги, а сознание пыталось воспринять катастрофу. Слишком поздно! Предупреждать больше некого, да и времени остается совсем мало. Нужно успеть на ближайший корабль. «Эмберли» отходит на закате, а контора судоходной компании совсем рядом, в нескольких кварталах от отеля.

Он бросился к выходу, выбежал на улицу и, лавируя в предвечерней толпе, поспешил за билетом. Бедный Старкингтон! Как он его любил! Хановер – вежливый мягкий ученый, глубоко переживавший несправедливости мира! А Луковиль больше никогда не станет капризничать по поводу еды!

Контора судоходной компании располагалась на противоположной стороне улицы. Забыв обо всем на свете, Хаас выскочил на мостовую и не заметил несущуюся прямо на него тяжелую пивную повозку. На тротуаре кто-то тревожно вскрикнул, возница с проклятием натянул поводья, но ничего не смог сделать. Испуганная внезапным появлением маленького щуплого человека пара серых лошадей закусила удила и бешено понесла. Хаас упал под летящие копыта, ощутил невыносимую боль в груди и подумал, что умирает вдали от растущих вдоль белого пляжа пальм, так и не выполнив задания.

По общему соглашению было решено провести остаток судьбоносного года на крошечном острове. Здесь Драгомилов, Груня и Холл вели естественную, простую, заданную природой жизнь: сами готовили, носили воду и добывали в море пищу – точно так же, как веками это делали местные жители. Удивительно, но первобытное существование даже отдаленно не напоминало суматоху Гонолулу и радовало новизной и спокойствием. И все же каждый из троих островитян понимал, что искусственное бегство от проблем не может продолжаться долго.

Несмотря на мучительные воспоминания о жестокой гибели Старкингтона, Хановера и Луковиля, Холл не мог не чувствовать, как настойчиво растет в душе симпатия к Драгомилову. Живые впечатления постепенно стирались и скрывались в укромных уголках сознания, чтобы лишь изредка возникать подобно сцене из давным-давно прочитанной книги или сюжету когда-то увиденной в далекой скромной галерее картины.

Драгомилов никогда не увиливал от своей доли рутинной работы по хозяйству и не пытался использовать возраст и положение в качестве повода для руководства, а тем более диктата. Он с неизменной готовностью помогал ловить, чистить и жарить рыбу, а постоянная невозмутимость и благожелательность будущего тестя заставляла Холла сомневаться, действительно ли он собственными глазами видел роковой прилив и убийственный водоворот. И все же чем ближе подступал конец судьбоносного года, тем заметнее замыкался в себе отец Груни. За столом постоянно молчал и как будто о чем-то думал, а работу старался выбирать такую, с которой мог справиться в одиночку. С каждым днем все больше времени проводил на пляже, глядя через пролив на остров Оаху и как будто чего-то ожидая.

На закате предпоследнего дня контрольного срока Драгомилов подошел к Холлу, когда тот, согнувшись как можно ниже, исследовал мелководье в поисках мясистых крабов. Лицо выглядело напряженным, хотя голос звучал ровно.

– Холл, вы точно отправили Хаасу телеграмму?

Уинтер взглянул удивленно.

– Разумеется. Почему вы спрашиваете?

– Не могу понять, почему он до сих пор не приехал.

– Должно быть, возникли не поддающиеся контролю обстоятельства, – предположил Холл. – Он остался последним и единственным сотрудником Бюро заказных убийств.

– Помимо меня, конечно, – добавил тихо Драгомилов, бесстрастно посмотрел в коричневое от загара лицо добытчика и пошел к хижине.

Пару мгновений Уинтер смотрел ему вслед, потом пожал плечами и продолжил ловить крабов, а когда небольшая плетеная корзинка наполнилась настолько, чтобы хватило на сытный ужин, выпрямился и потер затекшую спину. «Все мы балансируем на краю пропасти, но, к счастью, до окончания назначенного срока остался один-единственный день», – подумал он с удовлетворением, но тут же загрустил, поскольку знал, что будет очень скучать по крошечному островку.

В хижину Холл вернулся, когда солнце уже спряталось за мягкие зеленые холмы острова Оаху, поставил корзинку с живыми крабами в маленькой кухне и босиком прошлепал в комнату. Груня что-то обсуждала с отцом. При виде Уинтера оба замолчали: не составляло труда понять, что он помешал беседе. Слегка обидевшись, Холл тут же вышел и, шагая по мокрому песку, подумал: «Секреты? Секреты, когда отношения зашли так далеко?» Вернулся он уже затемно. Драгомилов сидел в своей комнате за письменным столом, и свет настольной лампы отбрасывал на тростниковую стену тень четкого профиля. В гостиной Груня плела коврик из листьев пальмы. Холл устроился напротив и несколько мгновений молча наблюдал за движениями изящных, но сильных рук. Заметив, что он на нее смотрит, она не улыбнулась, как обычно, и, удивившись, Холл позвал:

– Груня?

Ответом послужил серьезный вопросительный взгляд.

– Да, Уинтер?

– Груня, – как можно тише заговорил Холл, – назначенное время подходит к концу. Скоро вернемся в цивилизацию. – Озадаченный странным выражением ее лица, он помолчал в нерешительности, потом осторожно спросил: – Ты не передумала? По-прежнему согласна выйти за меня замуж?

– Конечно. – Она опустила глаза к лежавшему на коленях коврику: пальцы продолжали выполнять привычную работу. – Ничего на свете не хочу больше, чем выйти за тебя замуж.

– А твой отец?

Груня устремила на него непроницаемый взгляд. Уже не впервые в четких красивых чертах дорогого лица Холл заметил сходство со светловолосым господином.

– Что мой отец?

– Как насчет его? Бюро заказных убийств больше не существует, а ведь оно составляло значительную часть его жизни.

– Не часть, а всю жизнь.

Груня умолкла. Глаза скользнули поверх плеча Уинтера и замерли. Холл обернулся. Драгомилов вошел в комнату и остановился возле двери. Груня снова посмотрела на жениха и попыталась улыбнуться.

– Дорогой, нужно принести воды. Не мог бы ты…

– Конечно. Сию минуту.

Он поднялся, взял ведро и пошел к маленькому источнику в северном конце острова. Уже взошла огромная белая луна, и вдоль тропинки покачивались легкие тени цветов. Сердце ныло под тяжестью неизвестности: что означает непонятная строгость – почти холодность – обычно такой живой и эмоциональной Груни? Внезапно пришло понимание. Каждый из них в эти последние дни переживал особое напряжение. Неизвестно, каким предстает в ее глазах он сам. Ничего! Еще несколько дней, и капитан парохода объявит их мужем и женой. Подумать только: муж и жена!

Уинтер наполнил ведро и, тихо насвистывая немудреный мотив, пошел обратно.

Бочка для воды стояла в неосвещенной кухне. Он опрокинул ведро, и вода вылилась на пол, намочив босые ноги. Бочка оказалась полной. Внезапно чего-то испугавшись, он бросил ведро и побежал в гостиную. Груня по-прежнему занималась рукоделием, но теперь щеки ее были мокры от слез. Под лампой лежала стопка листков.

– Груня, милая! Что…

Она попыталась продолжить работу, но не смогла: слезы уже текли ручьями и застилали глаза. Наконец она сбросила коврик с колен и упала в объятия любимого.

– О, Уинтер!

– В чем дело? Что случилось, дорогая?

Смутное подозрение заставило посмотреть в сторону комнаты ее отца. Там было темно, но проникший сквозь открытое окно лунный свет упал на пустую кровать. Холл бросился к выходу, но Груня схватила его за руку и остановила.

– Нет! Нельзя! Прочитай вот это!

Он в сомнении помедлил. Пальцы девушки решительно сжимали запястье, а взгляд полных слез глаз был тверд. Холл медленно, с опаской взял со стола листы и начал внимательно читать, а Груня не сводила глаз с лица человека, отныне оставшегося единственной опорой.

«Дорогие дети!

Ждать дольше не могу. Хаас не приехал, и время мое истекает.

Вы должны постараться понять меня и – как говорит Холл – признать мое безумие: я имею в виду поступок, который обязан совершить. В качестве руководителя бюро я принял заказ, и заказ должен быть исполнен. Бюро ни разу не обманывало клиентов, не обманет и сейчас, поскольку в ином случае будут нарушены основополагающие принципы. Уверен, что только смерть могла помешать Хаасу исполнить долг, а в подобном случае поручение переходит к другому сотруднику. Оставшись последним, я обязан довести дело до конца, однако не испытываю даже тени сожаления.

Бюро составляло смысл моей жизни, а поскольку оно исчезло с лица земли, должен исчезнуть и его организатор и руководитель. Принимаю поручение без стыда. Напротив, с гордостью совершу тот шаг, который назначен на эту ночь. Возможно, мы заблуждались: однажды вы, Холл, сумели убедить меня в этом, – но никогда не заблуждались по ложным причинам: даже в заблуждении присутствовала правота логики.

Вы прекрасно знаете, что сотрудники бюро убивали, на их счету множество жертв, но ужасная составляющая убийства заключается не в количестве, а в качестве жертв. Смерть одного-единственного Сократа представляет собой куда более злостное преступление против человечества, чем уничтожение орд дикарей, объединенных Чингисханом в жестоком походе. Но кто же способен по-настоящему в это поверить? Общественность – если бы узнала – осыпала бы наше бюро проклятиями и в то же время вознесла до небес все формы бездумного и бессмысленного убийства.

Не верите мне? Тогда пройдите по улицам, площадям и паркам наших городов. Много ли там памятников Аристотелю? Пейну? Спинозе? Нет, все монументы воздвигнуты в честь полубожеств с мечами в руках, возглавлявших наши крестовые походы с тех самых пор, как мы отделились от обезьян и пошли своим путем. Война с Испанией 1898 года, несомненно, заполнит немногие еще пустующие места как здесь, в Америке, так и там, в Европе, толпами героев с воздетыми в кровавом салюте руками, воплотивших в бессмертной бронзе победу насилия в борьбе за человеческие умы.

Однако я позволил себе поверить, что мы заблуждались. Почему? Да потому, что, по сути, мы действительно заблуждались. Мир должен признать совместную ответственность за справедливость; он не может и впредь оставаться целью избранного – и избравшего себя – меньшинства. В наши дни доносящийся из Европы грохот возвещает катастрофу, какой человечество еще не переживало. Однако спасение придет из этики более высокой, чем та, которую мы способны предложить. Спасение должно явиться из возрастающей моральной стойкости самого мира.

И все же одно сомнение существует: что, если моральная стойкость так и не возникнет? Тогда в далеком будущем Бюро заказных убийств может возродиться, ибо по поводу проведенных нами казней готов с уверенностью утверждать: от наших рук не погиб ни один невиновный человек, ни один, чье уничтожение не принесло бы пользу. Сомневаюсь, что подобные слова прозвучат о тех, памятники кому появятся на площадях после следующей «финальной» войны.

Но время мое вышло. Прошу вас, Холл, берегите Груню. Я подарил миру ее жизнь – доказательство того, что любой человек, будь он прав и или не прав, обязан оставить после себя след.

Последний поцелуй моей дочери и последнее рукопожатие вам, мой друг.

Д.»

Холл перевел взгляд с прочитанного письма на прекрасное бледное лицо.

– Ты не попыталась его остановить?

– Нет. – Груня смотрела на него прямо и уверенно. – Всю жизнь он делал для меня все, безотказно исполнял малейшие желания. – Глаза снова наполнились слезами, а губы сжались в попытке сдержать рыдания. – Я так его люблю! И не знаю другого способа благодарности.

Потрясенный силой характера невесты, Холл заключил ее в объятия. Не выдержав колоссального нервного напряжения, Груня все-таки разрыдалась и судорожно сжала его руки.

– Ах, Уинтер, я поступила неправильно? Надо было постараться уговорить его остаться с нами?

Холл продолжал прижимать ее к груди. Через открытую дверь было видно, как в зеркальной поверхности океана отражается яркая луна. Вдалеке в ожидании «Хуху каи» тихо двигалось к центру пролива каноэ, где над веслом склонилась легкая фигура. Уинтер не знал, действительно ли увидел образ или представил картину, однако внезапно заметил, как в прощальном салюте над лодкой поднялась рука.

– Нет, – ответил он твердо и обнял любимую еще крепче. – Нет, ты поступила правильно.

Авторские наброски продолжения романа

Драгомилов понимает, что взрывное устройство установлено до завершения перемирия. Услышав это, Брин осознает свою ошибку.

– Не могу отключить прибор. Любое вмешательство приведет к немедленному взрыву.

Драгомилов:

– Я вам помогу.

Брин благодарен.

Все доказывают Брину, что он установил бомбу, когда перемирие еще продолжалось.

– Да, вы правы. Я почти виновен в злодеянии. Но исправить уже ничего не могу. Именно об этом приборе я говорил. Красота его заключается в том, что он подобен решениям нашего бюро: отменить действие невозможно. Автоматический замок. Даже кузнецу не удалось бы извлечь часовой механизм.

– Надо выбросить прибор в залив, – предлагает кто-то.

– Друзья, разве вы настолько безумны, что допустите это?

– Никак нельзя остановить, – усмехается Хановер. – Вот она, несокрушимая логика элементов!

– Неужели собираетесь остаться здесь и взлететь на воздух? – гневно спрашивает Холл.

– Разумеется, нет. Но, как говорит Брин, времени еще много. За десять минут даже самый медлительный из нас сможет покинуть зону разрушения. Так что пока ничто не мешает наслаждаться красотой изобретения!

Холл наблюдает за поведением присутствующих.

Брин:

– Я совершил ошибку в рассуждении, что доказывает уязвимость человеческого разума. Но, Хановер, логика элементов неуязвима. Ее невозможно преодолеть.

Погрузившись в дискуссию, все забыли о неумолимом течении времени. Драгомилов встал и дружески положил руку на плечо Луковиля – возле шеи.

Говорит любезно. Быстро, судорожно сжимает ладонь. Смертельный японский прием. Схватил пальто и шляпу и выскочил из комнаты. Хаас, словно тигр, бросается вдогонку. Сталкивается с официантом. Поднос с грохотом падает.

– Дорогой друг Луковиль, – глядя сквозь очки, произносит Хановер. – Вы уже никогда не ответите.

Последнее слово действительно осталось за шефом.

Утренние газеты – «Сан-Франциско экземинер» – таинственный взрыв в заливе – мертвая рыба. Улики отсутствуют.

Драгомилов отправляет телеграмму: «Еду в Лос-Анджелес. Пробуду там некоторое время. Приезжайте и ловите». За обедом, когда Драгомилов превозносит приключения, его обвиняют в сентиментальности и эпикурействе (насмешливо).

– Джентльмены! – в отчаянии обращается к присутствующим Холл. – Взываю к вам как к математикам! Этика сводится к науке. Зачем же платить за нее собственной жизнью?

Джентльмены-безумцы задумываются. Выражают ситуацию в виде уравнения. Видят ее антинаучность, иррациональность. Больше того, аморальность. Решают, что для последователей этики действие непристойно, бессмысленно и так далее.

Обсуждают. Отменяют.

Драгомилов:

– Мудрое решение. А теперь объявляю перемирие. Уверен, что мы – единственная в Соединенных Штатах, да и в мире тоже, группа людей, способных так доверять друг другу. – Достает часы. – Сейчас половина десятого. Идемте ужинать. Перемирие продлится два часа, а потом, если ничто не определится или не нарушится, можно будет его продлить.

Холл теряет Груню, которая спасает Драгомилова и скрывается вместе с ним. Шлет телеграммы и обнаруживает присутствие отца и дочери в Мексике, Вест-Индии, Панаме, Эквадоре, высылает Драгомилову крупные суммы (пять раз) и отправляется следом.

Прибывает на место уже после их отъезда. Встречает Хааса и следует за ним. Едет в Австралию на том же корабле. Теряет Хааса из виду.

С помощью телеграмм выясняет, что Драгомилов и Груня держат путь на Таити. Встречает их там. Женится на Груне. Появляется Хаас.

Все трое – Драгомилов, Холл и Груня (теперь уже муж и жена) живут на Таити до приезда убийц. Драгомилов ночью садится в одномачтовую парусную яхту и отплывает в город Таиохаэ.

Драгомилов убеждает других в своей вменяемости. Они даже не безумцы, они глупцы: не в состоянии понять пережитую им переоценку ценностей.

На песчаном островке Драгомилову удается подорвать всю группу, кроме Хааса, который слишком умен. Дом заминирован.

Драгомилов останавливается в городке Таиохаэ, на острове Нуку-Хива (в архипелаге Маркизские острова). Шторм выбрасывает на берег потерпевшую крушение яхту. Убийца (Хаас) попадает на тот самый остров, где почти век назад спасся Мелвилл. Пока Драгомилов путешествует по долине Тайпи, Холл и Груня обманывают Хааса и думают, что навсегда от него избавились.

Драгомилов умирает, но одерживает победу. Назначенный убийцей Хаас обнаруживает его на острове Нуку-Хива случайно, потерпев кораблекрушение. Чисто случайно.

– Честно говоря, я перехитрил организацию.

Обсуждает с убийцей, как именно ему предстоит умереть. Соглашается принять медленнодействующий безболезненный яд. Принимает. Смерть должна наступить через час.

Драгомилов:

– Давайте обсудим ошибочность организации, которую необходимо уничтожить.

Прибывают Холл и Груня. Шхуна останавливается на некотором расстоянии от берега. Добираются на шлюпке, успевают застать Драгомилова в живых. Все, кроме Хааса, погибают. Холл приводит в порядок дела бюро и отдает Хаасу 117 тысяч долларов. Забирает книги и мебель Драгомилова и назначает глухонемого слугу хранителем бунгало в Эдж-Муре.

Окончание романа по версии вдовы писателя Шармейн Лондон

День и ночь по океану идет на спинакере маленькая яхта. Много дней и ночей. Вакханалия убийства – великолепное описание косяков скумбрии, сотен тысяч особей. Идет великая охота. Уничтожение распространяется на много миль вокруг. Множество птиц – десятки тысяч. Все охотятся на летучую рыбу. Когда летучая рыба падает на палубу, птицы бросаются ее ловить. Торжество смерти действует на нервы. Птицы ломают крылья о снасти и падают за борт. Их тут же хватает скумбрия, а сверху нападают другие, сильные птицы. Матросы-туземцы ловят скумбрию и едят сырой. На пойманную в сети, но еще не поднятую на борт скумбрию нападают другие рыбы. Матросы ловят акулу, разрезают брюхо, достают внутренности, ничего не оставляют. Человек держит в ладонях бьющееся сердце. Саму акулу выбрасывают за борт. Она плавает и плавает, щелкая зубами. Освещенные солнцем косяки скумбрии сверкают в морской воде. Бьющееся сердце приводит Груню в ужас, но, в конце концов, безумие тропиков овладевает и ее сознанием. Начинается стрельба из небольшой винтовки по птицам, рыбам и прочей живности, а Груня смотрит и аплодирует. Всю добычу немедленно съедают обитающие в море и в воздухе многочисленные живые существа. Однажды за борт падает ирландский терьер, и его сразу разрывают на части полчища скумбрии. Утаскивают в воду даже красный шарф Груни. Никто и ничто не может избежать гибели.

Трагический конец предвещает нападение акул: когда Холл и Груня направляются в шлюпке к берегу, вокруг собираются акулы и пытаются откусить лопасти весел. Стайки мелких рыбешек плавают возле пляжа, волны выбрасывают их на песок. Холл и Груня пробираются сквозь серебряный прибой гибнущих существ и обнаруживают умирающего Драгомилова.

Примечания

1

Член религиозной секты мормонов, созданной в США в 1838 г. – Примеч. пер.

2

Спенсер Герберт (1820–1903) – английский философ и социолог; развил механистическое учение о всеобщей эволюции: в этике – сторонник утилитаризма. Основное сочинение – «Система синтетической философии» (1862–1896). – Примеч. ред.

3

Беркли Джордж (1685–1753) – англо-ирландский философ, известный своей системой идеалистической философии, в которой отрицалось реальное существование материального мира. – Примеч. ред.

Content

Джек Лондон, Роберт Фиш
Бюро заказных убийств

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Авторские наброски продолжения романа

Окончание романа по версии вдовы писателя Шармейн Лондон

Примечания