Моё сводное наваждение

Глава 1. Любовь

Пока он читал, я влюбилась — так, как мы обычно засыпаем: медленно, а потом вдруг сразу.

Джон Грин "Виноваты звезды"

— Любовь, ты же понимаешь, я надеюсь, что другого выхода просто нет? — в который раз интересуется мама.

На протяжении двух последних недель мы с ней снова и снова возвращаемся к этому разговору. Возможно, таким образом она хочет убедить саму себя в необходимости моего переезда к отцу? Все же она меня любит. Как умеет.

— Понимаю, — отвечаю я коротко, подхватывая сумку с ноутбуком, и прощальным взглядом осматриваю голые стены спальни. Я буду по ней скучать. Даже не знаю, удастся ли мне сюда когда-нибудь вернуться.

Если у мамы все сложится с ее новым мужчиной — наш дом она продаст.

Мне вдруг становится грустно, а грудь царапает какое-то горькое на вкус чувство. Недовольство? Но нет, быть недовольной решениями мамы я не имею права. Она точно знает, как будет лучше для меня.

— Поторопись, детка. Мне еще нужно успеть в салон перед вылетом.

— Прости. Уже иду.

Мы друг за другом спускаемся по лестнице на первый этаж и через небольшой холл выходим во двор, где нас уже ждет машина. Мама настояла на том, чтобы я взяла с собой в новый дом лишь самое необходимое, язвительно заметив, что на все остальное пусть раскошеливается мой «папочка». С ее же слов, если он откажет мне в чем-либо, то крупно пожалеет об этом. Потому все мои вещи с легкостью уместились в просторном багажнике кроссовера. И там действительно все самое важное, лично для меня. А что касается остального... Не думаю, что мне хватит наглости, впрочем, как и смелости, просить о чем-то человека, с которым за всю свою сознательную жизнь я общалась от силы пару раз. И то не совсем удачно.

Мама однажды случайно заметила, что до моих трех лет отец души во мне не чаял. А затем она запретила ему со мной видеться: поняла, что даже наличие меня не сможет помочь им быть вместе.

Я занимаю место на заднем сидении рядом с мамой, и она тут же велит водителю трогаться в путь. Смотрю на наш дом до тех самых пор, пока его не скрывают густые кроны высоких деревьев с листьями сочно-зеленой расцветки, затем сажусь ровно и рассматриваю свои короткие ногти, покрытые прозрачным лаком. Не могу понять, что я чувствую...

— Не нужно слез, детка, — немного раздраженно замечает мама. — Дом твоего отца в тысячу раз больше нашего. Я ему четко дала понять, что тебе необходима самая просторная и светлая комната в нем. Если же он засунет тебя в темную каморку, то обязательно...

— Пожалеет, — говорю я тихо и тут же спохватываюсь: — Извини, что перебила!

Мама на секунду сужает глаза, а затем ее взгляд меняется, блестит, словно она сама вознамерилась плакать, но она быстро берет себя в руки и, отвернувшись к окну, продолжает:

— Ничего страшного, детка. Именно так — он крупно об этом пожалеет.

Думаю, когда-то, совсем давно, она его по-настоящему любила. Опять же, как умела. Они оба были слишком молоды для серьезных решений, но я уверена, что мама тогда не просто хотела обеспечить свое будущее за счет его богатой семьи и его собственной перспективности, но и испытывала к нему настоящие чувства. Иначе как объяснить ее сегодняшнюю, копившуюся многие годы, ненависть к нему за то, что однажды он ее отверг?

— Твоя бабушка обязательно заедет в гости на этой неделе, чтобы проверить, как тебя устроили, — информирует меня мама, когда машина выезжает на объездную дорогу, чтобы по возможности доехать на другой конец города как можно скорей и без городских пробок. — Она также пообещала мне, что будет навещать тебя раз в две недели. Обязательно делись с ней тем, что тебя может не устраивать — она хорошенько разберется с твоим отцом вместо меня.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Впрочем, по-настоящему жаловаться на что-либо своей молодой бабушке я не планирую. Ей ни к чему мои проблемы. Как она сама часто любит говорить: ей и собственных забот хватает по горло. Именно поэтому на время учебы в институте я еду жить к отцу, а не к ней. Плюс это было одним из его условий, если мама по-прежнему хотела, чтобы он оплачивал мое обучение.

— Никто не имеет права меня осуждать, верно? — вновь берется рассуждать мама, очевидно, сама с собой, еще через полчаса дороги. — Я вырастила тебя, обеспечила тебе будущее. И теперь имею полное право заняться своей личной жизнью. Я не бросаю тебя, детка, ведь так? Я всего лишь хочу быть счастливой.

И богатой. И жить за границей, чтобы утереть завистливым подругам носы видом шикарной загородной виллы своего мужчины-иностранца. Я лишь мысленно, и даже тогда еле слышно, отмечаю, что устраивать личную жизнь маме ни в коей мере не мешали ни необходимость позаботиться о моем будущем, ни забота о моем воспитании.

— Тебя действительно не за что осуждать, мама.

— Именно об этом я и говорю...

Она продолжает приводить в пользу правильности своих поступков еще какие-то доводы, многие из которых я наверняка уже не раз слышала, но сейчас мое сознание напрочь отказывается воспринимать человеческую речь, полностью сосредоточившись на охватившем его волнении.

Мы приближаемся к дому моего отца.

Что я знаю о его семье?

Ничтожно мало. У него есть жена, сын от нее семилетнего возраста — мой брат, с которым я даже не знакома — и пасынок, кажется, мой ровесник. Его я тоже ни разу не видела, как и его мать, папину жену. Сомневаюсь, что все они ужасно рады тому, что в их жизнь вторгнется, по сути, посторонний человек. До сих пор не понимаю, по какой причине папа настоял, чтобы я жила с ним и его семьей.

Машина притормаживает у высоких и красивых кованых ворот, которые приветливо разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию особняка.

Я здесь впервые, и потому против воли с любопытством разглядываю ухоженные лужайки трехэтажного, в очень светлых тонах, дома и далекий сад с правой стороны. Тут красиво. Все очень элегантно и со вкусом. Мне кажется, в таких местах нужно проводить экскурсии, а не жить...

— Посмотрите на него, — саркастично замечает мама. — Вышел встречать дочь, как примерный и любящий отец. И неважно, что почти все семнадцать лет ее жизни ему не было дела до нее.

Вот тут я не могу согласиться с ней, ведь это как раз она запрещала ему со мной видеться, но, разумеется, я молчу.

Машина останавливается на подъезде к дому, и мы с мамой выбираемся из салона.

— Здравствуй, Эвелина, — мужчина, мой отец, приветствует маму широкой улыбкой. Мне он, так же улыбаясь, кивает: — Любовь, добро пожаловать в твой новый дом.

Я разглядываю его отливающие медью на солнце волосы и щетину на подбородке и отчего-то озадачиваюсь: он, как и мама, будет звать меня исключительно полным именем? Кстати, я нередко замечала в мамином взгляде на меня подобие тоски от того, что внешностью я пошла в отца, а не в нее. Те же рыжие волосы, глубокого синего цвета глаза и полные четко очерченные губы. Правда, непонятно в кого я такая маленькая, потому что оба мои родители отличаются высоким ростом. Наверное, в неизвестного дедушку по маминой линии.

— Здравствуй, Андрей, — холодно отвечает мама, высокомерным взглядом окидывая фигуры женщины и мальчика, стоящих у главных дверей. — Что же твоя драгоценная жена не подошла поздороваться с матерью твоей родной дочери?

— Разве ты не зайдешь в дом, Эвелина? — деланно удивляется мужчина. — Не проверишь, достаточно ли просторна и светла комната нашей дочери?

Мне почему-то хочется улыбнуться от того, что отец откровенно насмехается над мамой. Очевидно, не мне одной пришлось по нескольку раз выслушивать все ее условия. Ловлю взгляд мужчины и вижу, как он, незаметно для мамы, быстро мне подмигивает. Непослушная улыбка все же вырывается на волю, но я тут же ее прячу.

— У меня нет времени. И я все же рассчитываю на то, что в свои года ты научился держать слово. Детка, — это уже мне, — дай мне тебя обнять на прощание.

Странно, но именно сейчас, находясь в кольце маминых рук, я вдруг понимаю, что перестала нервничать. Совсем.

Но вот надолго ли?

Мама почему-то не выпускает меня из объятий до тех самых пор, пока последняя коробка не выгружается из багажника машины. Вот тогда она, мазнув по моей щеке губами с дорогой помадой и открыв заднюю дверцу, напутствует напоследок:

— Будь умницей, милая. Не делай того, что я бы не одобрила. Я обязательно навещу тебя на новый год и буду очень по тебе скучать. Помни о своих занятиях балетом, хорошо питайся и почаще бывай на свежем воздухе. — Тут она с некоторым презрением оглядывает территорию и замечает: — Благо места тут предостаточно для прогулок.

На мои плечи неожиданно ложатся теплые ладони папы, его пальцы ободряюще сжимаются, а над головой звучит его слегка насмешливый голос:

— Мы не пропадем, Эвелина.

Мама мерит его надменным взглядом и забирается в машину:

— Я позвоню тебе, детка, как только мой самолет сядет в аэропорту.

— Буду ждать, — успеваю я откликнуться, прежде чем машина срывается с места.

Уехала.

Это не первая наша разлука, но тогда они были короче, а со мной нехотя возилась бабушка. В смысле, мы жили в одном доме, но каждая занималась своими делами.

Как будет проходить эта разлука с мамой, я не имею ни малейшего представления. Я даже не знаю, что чувствую по этому поводу.

Мужчина убирает руки с моих плеч и ловит мой взгляд:

— Пойдем. Никита с нетерпением ждал встречи с тобой. Сдается мне, он заранее проникся любовью к своей старшей сестре. И если тебя не затруднит, будь с ним потерпеливей. Так вышло, что они с Мироном по сей день ищут общий язык.

Последнее предложение мужчина произнес с какой-то усталостью и обреченностью. Или недовольством? Впрочем, у меня еще будет время разобраться в отношениях людей, с которыми я вынуждена жить.

— Конечно, — говорю я, чтобы не казаться невежливой.

Отец знакомит меня со своими женой и сыном. Меня вновь охватывают волнение и робость. Кажется, Никиту тоже. Галина же, напротив, вся светится радушием и даже делает попытку меня приветливо обнять. Впрочем, заканчивается этот жест моими неловкими движениями и глухим «спасибо». Надеюсь, она не решит, что я бестактная грубиянка.

Мы проходим в огромный холл с широкой бетонной лестницей, покрытой коврами, посередине, и я вдруг отчетливо понимаю, что хочу остаться одна. Я ощущаю себя невыносимо одинокой среди этих незнакомых людей, и абсолютное одиночество кажется спасением.

— Я покажу тебе твою комнату, — предлагает мужчина и приглашает взмахом руки в сторону лестницы.

— Я с вами! — невысоко подпрыгнув на месте, улыбается Никита.

Комната действительно оказывается очень просторной и светлой. Здесь даже имеется лоджия, двери которой распахнуты настежь; легкие занавески в пол, что обрамляют выход на нее, колышутся от легкого ветерка. Кровать ужасно огромная, большой шкаф-купе под одежду, кресла, туалетный столик, рабочий стол... И, кажется, та дверь ведет в собственную ванную комнату. Столько всего... И я опять не знаю, как к этому относиться.

— Люба, тебе нравится твоя комната? — осторожно интересуется Никита.

— Очень, — выдыхаю я и опускаю глаза в пол, не представляя, что делать или говорить дальше.

Нутро все еще грызет желание остаться одной.

— Давай, Никит, мы оставим Любу осваиваться, а сами, может быть, пойдем поныряем в бассейне? — предлагает мужчина сыну, вновь быстро мне подмигивая.

Неужели у меня на лице все написано? Мне мгновенно становится неловко, и я чувствую, как все сильнее горят щеки.

— Да! — радуется мальчик. — И Любу возьмем с собой! Люба, ты же пойдешь с нами?

— Я...

— Ник, твоя сестра только приехала, ей нужно отдохнуть с дороги. Вы еще успеете нарезвиться в бассейне.

Плечики Никиты слегка поникают, но он все равно мне улыбается:

— Отдыхай. Но только недолго — я хочу показать тебе свою комнату и железную дорогу!

— Хорошо, — улыбаюсь я, вдруг искренне желая посмотреть на эту самую железную дорогу.

Никита, удовлетворенно кивнув, выбегает из комнаты, а отец, прежде чем отправится вслед за ним, предлагает:

— Спускайся вниз, как будешь готова. Обед обычно подают в два часа, — подмигивает он напоследок.

Я киваю и, наконец, остаюсь одна. Еще раз осматриваюсь, а затем иду к кровати и укладываюсь на ее краешке, сворачиваясь клубком.

Глаза начинает щипать, но я не позволяю себе плакать. Две недели назад я пообещала себе, что справлюсь с чем угодно. Я не разочарую вновь ни бабушку, ни маму, ни вообще кого-либо в принципе.

Глава 2. Любовь

У меня нет желания разбирать свои вещи, но я все равно это делаю. Я так привыкла делать то, что не хочется, что, наверное, это стало моей второй натурой. Мама часто повторяла: делай то, что должен, и никого не подведешь. Ее собственная интерпретация крылатого выражения.

Затем я выхожу на лоджию и долго смотрю на фонтан в центре ухоженных лужаек.

Все же здесь очень красиво.

И уже ближе к двум часам дня решаю, что не явиться на первый в этом доме обед будет невежливо.

Осторожно выхожу из своей комнаты и спускаюсь на первый этаж. В какой стороне находится столовая, я не имею ни малейшего представления. И как же мне быть?

— Полагаю, будет не лишним, — раздается за моей спиной голос отца, отчего я чуть вздрагиваю и разворачиваюсь в его сторону, — после обеда устроить тебе экскурсию по дому. Что скажешь?

— Я буду очень признательна, — улыбаюсь я робко.

— Проголодалась? Я шел как раз за тобой.

— Да. Спасибо.

Мужчина еще секунду пристально разглядывает меня, а затем невесомо касается ладонью моих лопаток, указывая направление в столовую. По пути он мне рассказывает о назначении некоторых комнат. Вот открытая дверь в библиотеку, книги в ней собирались годами, начинал еще мой прапрадедушка. Рядом с ней бильярдная.

— Играешь? — интересуется папа, пока мы идем дальше.

— Нет. Не пробовала даже.

— Могу как-нибудь научить, если хочешь.

— Да, конечно.

Отец замолкает, и я вновь чувствую на себе его пристальный взгляд, словно я диковинка, которую он пытается изучить. Все наши предыдущие встречи проходили исключительно при маме — она не хотела, чтобы мы с ним оставались наедине. Может быть, ревновала? Или же поступала так из вредности. В любом случае, познакомиться как следует нам с ним не удавалось ни разу. И мне тоже интересно, что он за человек. То есть самой понять, какой он, а не полагаться на речи мамы.

— Люба, — вдруг останавливается он. — Понятно, что для тебя переезд в новый дом, к почти незнакомым людям — это стресс. Но я хочу заверить тебя, что готов сделать что угодно, чтобы ты как можно скорее здесь освоилась и почувствовала себя как дома. Договорились? Обращайся ко мне по любому поводу. Мне очень хочется, чтобы мы с тобой подружились.

— И мне, — говорю я искренне, потупив взгляд. — Хочется.

— Отлично, — слышу я улыбку в его голосе. — Ну, пойдем.

Столовая оказывается раза в два больше, чем была в нашем с мамой доме. Но я не успеваю как следует осмотреться, потому что, едва мы с папой входим в помещение, Галина очень громко меня приветствует, кажется, давая мне понять, каким статусом я обладаю в ее глазах:

— А вот и наша гостья! Никита, можешь сесть за стол, раз все, наконец, собрались.

Возможно, ей все же не пришлось по душе наше неловкое знакомство?

— Боюсь, это я виноват в задержке обеда, — улыбается папа. Как по мне — немного натянуто. — Провел своей дочери частичную экскурсию. Знакомься, Люба, это — Мирон. Мирон, а это наша Любовь.

Я еще раньше заметила сидящего за огромным столом рядом с Галиной светловолосого парня. Ее сына. Он бесцельно смотрел в панорамное окно, за которым от легкого ветра дрожали листья березы, но как только папа произнес представил нас, парень, зевая, повернул голову в нашу сторону. Его невероятно ярко-синий взгляд сначала мазнул по моей фигуре: от носков балеток до самых плеч, а затем впился в мои глаза. Совсем ненадолго. Но я успела разглядеть в его взгляде пренебрежение. Грудь царапнула обида — я ему заранее не нравлюсь. То есть, я хочу сказать — ему абсолютно ровно от моего присутствия. А вот я сама чувствую, как от волнения начинает ускоряться пульс. Потому что он, мой сводный брат, оказался ужасно красив.

— Люба! — занимая свое место за столом, восклицает Никита. — Ты сядешь рядом со мной?

— Конечно, — глухо выдыхаю я и на нетвердых ногах иду к накрытому столу.

В ушах звенит кровь, лицо, шею и грудь невыносимо печет, и мне это ужасно не нравится. Словно я в один миг подхватила сильнейшую простуду, которая, помимо всего прочего, еще и путает мысли, рассеивает внимание и заставляет нутро дрожать от озноба.

Можно подумать, мне раньше не приходилось видеть красивых, уверенных в себе парней. А Мирон именно такой — расслабленная поза, скучающий вид. Приходилось, конечно. Вот только я никогда с ними не общалась, и уж тем более не собиралась жить под одной крышей. Ужас. Кажется, дело — дрянь.

— Что, Никит, неплохую новую игрушку подогнал тебе отец? — насмешливо спрашивает возмутитель моего спокойствия. И я вновь чувствую, как от его слов больно царапает в груди.

— Люба не игрушка! Она моя сестра!

— Мирон, — сдержанно замечает отец. — Если ты хочешь что-то мне сказать — говори прямо. Именно так обычно поступают настоящие мужчины.

— Андрей! — тут же возмущается Галина. — Мирон не имел в виду ничего плохого, ведь так, дорогой?

Жена отца, насколько мне известно, старше него на несколько лет. Но после ее слов — а Мирон действительно повел себя не лучшим образом, насмехаясь над решениями старшего, и надо мной заодно, по всей видимости, — я решаю, что возраст далеко не показатель ума. Например, моя мама даже мысли не допускает, что я могу сказать при взрослых что-нибудь настолько дерзкое, а мама Мирона ничего необычного в его словах не заметила. Ну, или сделала вид, что тоже не говорит в пользу ее зрелого возраста.

— Ни-че-го-шень-ки, — хмыкнув, кивает Мирон и подхватывает пальцами ложку для супа. — Всем самого приятного аппетита, — насмешливо заканчивает он свою речь.

Я решаюсь поднять на него глаза и вижу, как он переводит взгляд с меня на тарелку перед ним. От холода, который я успеваю заметить в его взгляде, у меня бегут настоящие мурашки.

Все за столом приступают к еде, в том числе и я.

Суп-пюре с грибами оказывается безумно вкусным, и мое сознание, отвлекшись хоть на что-то приятное за этим столом, постепенно успокаивается. Я совсем чуть-чуть прислушиваюсь к разговору папы и Никиты, к ремаркам Галины, которые она очень часто озвучивает, а при звуках голоса Мирона постоянно внутренне вздрагиваю. Повезло, что слышно его нечасто. Они не говорят ни о чем важном. Обычные беседы людей, ежедневно обедающих вместе, о разных пустяках. Но мне все равно интересно. Таким образом я их не спеша узнаю. И возможно, через некоторое время сама буду участвовать в подобных беседах. Но не сегодня. Нет.

Но Галине, вероятно, наплевать на мою неготовность к болтовне. Мы ждем, когда нам подадут десерт, и она елейным голосом замечает:

— Что же ты, Любочка, совсем не участвуешь в разговоре? Расскажи нам немного о себе? — тут же предлагает она. — Мы же совершенно ничего о тебе не знаем.

Сомневаюсь, что совершенно ничего, впрочем, как сомневаюсь и в том, что смогу рассказать что-то, чего она может не знать. Опускаю глаза на свои руки, пальцы которых теребят подол сарафана, и тихо перечисляю:

— Я хожу на уроки балета, изучаю иностранные языки: английский, немецкий и французский. Раз в неделю посещаю занятия по фортепьяно. И в этом году у меня получилось поступить в высшую школу бизнеса МГУ.

О том, что я люблю сочинять песни и петь, умалчиваю. Как и о многом другом, чем по настоянию мамы пробовала заниматься, но она решала, что у меня не выходит. Пробовали мы, кстати говоря, многое, но в итоге мама остановилась на балете, языках и фортепьяно. Занятия, по ее мнению, очень подходящие для «воспитанной молодой леди». А школа бизнеса нам нужна для того, чтобы я смогла самостоятельно обеспечить свое будущее. Так как удачно выйти замуж мне не светит — сорта не того.

Иной раз я очень жалела, что не похожа на бабушку и маму. Потому что мне казалось, что это их разочаровывает и расстраивает. А с другой стороны, радовалась, что мне не придется всю жизнь жить, как они — за чей-нибудь счет. Пусть менеджмент не мечта моей жизни, но иметь хорошее образование лучше, чем пытаться привлечь состоятельного мужчину. Учитывая то, что я абсолютно не умею общаться с парнями.

— Ну, дорогая, я была бы удивлена, если бы ты не поступила, учитывая финансирование твоего отца.

— И ты будешь-таки удивлена, Галина, — усмехается папа. — Мало просто заплатить за обучение, нужно, кроме этого, сдать вступительные экзамены. Странно, что ты об этом не знаешь, учитывая то, что твой сын их удачно сдал и тоже будет там учиться.

Что?

Я бездумно поднимаю глаза на Мирона, удивленная тем, что мы еще и учиться будем вместе, и успеваю заметить, как он едва заметно кривится от досады. И сдается мне, причина этой досады не наш совпавший выбор профиля, а неосведомленность его матери в его делах и, напротив, осведомленность моего папы.

— Я... — теряется Галина и смотрит на своего сына, кажется, в поисках поддержки.

— Не успел ей сообщить, что сделал свой выбор в пользу бизнеса, — равнодушно пожимает тот плечами, а затем отталкивается от спинки стула и ставит свои локти на стол, прищурившись на папу: — А вот откуда об этом знаешь ты — вопрос.

— Мне, видишь ли, в принципе нравится быть в курсе дел членов моей семьи.

— Что, даже номинальных?

— Перестань, Мирон. Не помню, чтобы я относился к тебе, как к чужому, — напряженно отвечает отец.

Кажется, это не первый их подобный разговор...

— Можешь больше не утруждаться, — зло бросает парень. — Теперь, когда рядом есть родная дочь, тебе должно хватать забот о ней и Никите, а мои дела пусть остаются моими. — После этих слов он встает из-за стола и идет на выход. — На ужин меня не ждите.

— Андрей, — укоризненно произносит Галина, бросив на меня недовольный взгляд.

Кажется, я была права в том, что далеко не все люди в этом доме рады моему к ним переезду. Если не хуже...

Глава 3. Мирон

— Скучаешь, красавчик? — определяет свою шикарную задницу Маринка на диван рядом со мной и тянется к моему лицу надутыми, обмазанными блеском губами.

В последний момент отворачиваюсь, потому липкий след остается на моей щеке, а не губах, на что следом раздается ее недовольное сопение.

— Я не умею скучать, малыш, — выразительно поднимаю я брови и обнимаю ее худые плечи одной рукой. Та мгновенно облепляет своим телом мой бок и начинает кружить длинным ноготком по футболке на моей груди. Кажется, у моей новой «сестрички» короткие и бесцветные ногти. К чему бы мне об этом думать?

— Как прошел день? — интересуется Марина.

— Нормально, — бросаю я и вновь вызываю ее недовольное сопение тем, что поднимаюсь с места, чтобы поприветствовать своего друга.

— Здоров! — жмет мою руку Савва и хлопает другой по спине.

— Привет, — киваю я, сажусь обратно и, не глядя, говорю Маринке: — Исчезни минут на десять.

Та досадливо фыркает, но просьбу мою исполняет и, нарочито раскачивая бедрами из стороны в сторону, покидает нашу ВИП-зону. Нет, мы с ней не состоим в отношениях, на которые, возможно, она рассчитывает. Просто варимся в одном кругу общения, и иногда мне удобен ее интерес ко мне.

Савва опускается в кресло напротив меня и серьезно спрашивает:

— Какие-то проблемы?

— Никаких, — равнодушно жму я плечами и отворачиваюсь в сторону.

— Излагай, — усмехнувшись, предлагает друг. — Вижу, что настроение паршивое не просто так.

Савва старше меня на три года и уже владеет фирмой звукозаписи, любезно предоставленной ему отцом. Парень он толковый, несмотря на то что является представителем золотой молодежи. Наверное, поэтому он мне ближе прочих моих приятелей.

— Да отчим опять сует свой нос в мои дела, — скривившись, произношу я. — Как-то вынюхал, что я поступил на менеджмент. Плюс моя «сестричка» будет учиться там же.

— Кстати. Что она из себя представляет?

— Хрен ее знает. То ли реально серая мышь, то ли делает вид. Еще не разобрался.

— Но разобраться планируешь? — с каким-то подтекстом давит он лыбу.

— Мой наивный братишка ею очарован. А я не хочу, чтобы она ему как-то навредила, если вознамерится.

— Так он и ее брат тоже. Или подавать дурной пример лишь твоя прерогатива? — ржет Савва.

— Заткнись.

С братом у нас отношения натянутые, но я люблю этого маленького засранца. Да, не подпускаю близко, часто прикалываюсь над ним, злю. Но ему и без меня хватает внимания отца и матери. Вот только если моя малявка-сестричка вздумает его как-то обидеть — она не жилец.

Блин, даже не верится, что она моя ровесница — такая крохотная, что жесть. А как она похожа на своего папаню... Разве что овал лица другой, да носик вздернут, как у лисички. Точно же, лиса. Маленькая, рыжая и хитрая плутовка. У них даже название особое есть, не помню какое. И ее глаза. Такие же насыщено-синие, как у Андрея, но их выражение... Смесь наивности, застенчивости и неуверенности в себе. И что-то еще. Притворство? Все та же хитрость? Хрен знает, но я обязательно разберусь.

Вскоре в зал подтягиваются остальные завсегдатаи, и мы с Саввой сворачиваем разговор в сторону других, привычных здесь тем. Рядом вновь оказывается Маринка, а Кристи, ее лучшая подружка, бросает на меня призывные взгляды. Они вообще любительницы посоревноваться за внимание парней. Как, впрочем, и остальные девчонки в нашей компании. И хрен знает, что ими движет. Желание заполучить статус девушки крутого парня? Или привязать к себе с перспективой на будущее? А может, просто сходят с ума от скуки за неимением более интересных занятий.

Вон, учили бы иностранные языки или занимались балетом, как некоторые вездесущие пианистки. И как у нее времени на все хватает? Получается, совсем не развлекается, не общается с друзьями? Есть ли вообще у нее друзья? Или все эти многочисленные занятия лишь прикрытие, чтобы тянуть деньги с Андрея, как думает моя мать?

— Слушай, Марин, как называются маленькие комнатные лисы, не знаешь?

— Эм... Тебе зачем?

— Неважно. Забудь.

— Фенек они называются, Мир, — подмигнув, подсказывает Савва и начинает ржать.

— Вы о чем, мальчики? — глупо улыбается Марина, хлопая своими наращенными ресницами.

Моя сестричка-фенек даже косметикой не пользуется, не то чтобы что-то себе нарастить... И при этом, должен признать, у нее вполне милая внешность. Не притворялась бы такой зажатой и скромной, утерла бы нос что Маринке, что Кристи с ее густыми и блестящими блондинистыми волосами. И опять — к чему бы мне об этом думать? По сути, мне было бы на нее плевать, вот только мать бесится, что она теперь живет с нами, и, естественно, хочет, чтобы я ее в этом поддержал. Был на ее стороне, как всегда. И я буду, чтобы позаботиться о брате и Андрее. Последний ввиду своих родительских чувств не сможет быть полностью объективным, чтобы понять, что его дурят. Меня же нашему фенеку не обмануть.

— Забей, Марин, — бросаю я и поднимаюсь: — Я домой. До встречи.

* * *

Я бы удивился, не застав мать в своей комнате, учитывая, что она весь день названивала мне на телефон.

Она беспокойно расхаживает у окна из стороны в сторону, но замирает и упирает руки в бока, стоит мне хлопнуть дверью за спиной.

— Ну? — требует она. — Теперь ты понимаешь, чем нам грозит переезд этой нахлебницы?

— Неужели перестанем кушать за ужином всевозможные сорта сыра? — притворно пугаюсь я, бросая ключи от машины на тумбочку. — Или придется пить вино на сто долларов дешевле? Мама, не пугай меня так, пожалуйста.

— Перстень паясничать! — чуть ли не визжит она, а затем вмиг успокаивается и говорит уже тише, тем тоном, каким обычно «продавливает» меня: — Мирон, наличие этой девчонки рядом в первую очередь ставит под угрозу твое собственное будущее. Как думаешь, кого Андрей предпочтет поставить во главе своей фирмы: тебя, неродного сына, или мужа родной дочери, которого она через пару лет обязательно притащит в наш дом?! А если на нее никто не поведется, что больше похоже на правду, не вздумает ли он отдать это выгодное местечко ей самой? Боже упаси! Но у нее же будет образование не хуже, чем у тебя!

— Спасибо, что запомнила, — хмыкаю я и падаю на кровать, закладывая руки за голову. — А ты случайно не допускала мысль, что я могу и сам всего добиться?

— Что за глупости? — фыркает она. — Тебе незачем ломать над этим голову! Вспомни своего отца. Ты же не хочешь закончить, как он? Не хочешь оказаться на улице? Жить в нищете? Чего-то добиваются только те, у кого уже что-то есть!

— Ага, — нехотя соглашаюсь я, вспоминая Савву. Смог бы он открыть свою фирму без финансовой помощи отца? Вряд ли.

— Нам нужно от нее избавиться! Достаточно было того, что ее мать, как комар, присосалась к кошельку Андрея. А теперь сама эта пигалица явилась к нам под нос, чтобы тянуть из него деньги уже напрямую. И, смотри-ка, строит из себя невинную овечку. Именно такие и обчищают тебя незаметно до нитки. Маленькая лживая стерва.

— И что ты предлагаешь? — без особого интереса спрашиваю я.

— Ее необходимо очернить в глазах Андрея. Показать, что ей нельзя доверять. Что родство с ней портит его репутацию в глазах друзей нашей семьи. И я уверена, что ты справишься с этой задачей. Верно, мой мальчик?

— Подставы? — ухмыляюсь я, даже не удивляясь кровожадности матери.

— Именно, — серьезно кивает она. — Сделай ее жизнь в этом доме невыносимой. Тогда, если Андрей не сообразит выгнать ее из дома, она сбежит сама, позволив нам всем дышать полной грудью.

— Я тебя услышал, мам.

— Замечательно, — улыбается она и направляется к двери. — Я очень на тебя надеюсь, Мирон.

— Ага.

Я закрываю глаза и устало провожу ладонью по лицу. Неужели мы с матерью оба пришли к выводу, что девчонка кривит душой? Или я так решил, потому что мама и до сегодняшнего дня капала мне на мозги о том, что в семейке фенека все как одна — лживые содержанки? Словно она сама не такая...

Вспоминаю лицо малявки, ее большие круглые глаза. Что-то в них таилось. Понять бы — что.

Сморю на время: одиннадцатый час.

Проверим, во сколько ты ложишься спать в субботний вечер, фенек?

Ее спальня на втором этаже, потому мне приходится спуститься со своего третьего. Дверь я открываю, не затрудняя себя постучать и даже не задумываясь, что может быть заперто. Я у себя дома. А она? Пожалуй, нет. Она гостья, как правильно заметила за обедом мать. Что бы ни думал по этому поводу ее отец, впрочем, как и она сама.

Спальня пуста, зато из ванной комнаты раздается шум воды. Я хмыкаю и прохожу к ее кровати, подхватываю с тумбочки телефон. Не запаролен — как недальновидно. Журнал звонков кишит входящими вызовами исключительно с номера ее мамы. Ни одного имени вроде «Машеньки» или «Коленьки». Не палится? Удаляет сразу, потому и телефон без пароля-блокировки?

И тут мое внимание привлекают разномастные листы бумаги, лежащие на покрывале аккуратной стопкой. Выхватываю один, нарушая порядок, и усмехаюсь. Стихи. Одна строчка написана аккуратным выверенным почерком, у другой — буквы разной величины и под каким-то наклоном, словно тот, кто их писал, куда-то спешил. Боялась упустить мысль?

Но кто бы мог подумать, да? Еще и поэтесса... Что же она не похвасталась очередным своим талантом за обедом?

Шум воды за дверью затихает, и я, отбросив лист, сажусь на кровать. Интересно, она выскочит из ванной обнаженной? Вот весело-то будет. Завизжит? Рассердится? Или позволит хорошенько ее рассмотреть? А может, поддерживая свою роль серой мышки, засмущается и спрячется обратно за дверь?

Когда она выходит закутанная с головы до ног в шелковую пижаму ядовито-розового цвета, я чувствую некоторую досаду и не сразу замечаю, как она замерла на месте столбиком. Жесть, как скучно.

— Значит, ты у нас скромница?

Глава 4. Любовь

После подробной экскурсии по дому я возвращаюсь в свою комнату. Кажется, мне начинает нравиться мой отец. Я ощущаю в нем чувство справедливости, мужскую харизму и желание заботиться о близких. Искреннее желание. А еще он обаятелен, и это качество у него словно врожденное, даже стараться не нужно. И его тонкий юмор... Он находит отклик в моем сердце.

Не успеваю я как следует насладиться послевкусием от общения с отцом, как в дверь аккуратно стучат, а через секунду в комнату входит Галина.

Я вся подбираюсь и сажусь на кровати ровней, а она осматривается, словно здесь впервые. Впрочем, комнату могли переделать специально для меня, и Галина действительно видит новое обустройство в первый раз. Она проходит к креслу и грациозно опускается в него. Вся ее поза кричит о том, что она у себя дома, что она, и никто другой, здесь хозяйка.

— Люба, думаю, я должна извиниться за поведение своего сына за обедом.

А вот это неожиданно, я даже теряюсь немного. Но вскоре собираюсь с мыслями и лепечу:

— Ничего страшного.

— Я тоже так считаю. Просто он у нас немного вспыльчивый. Но при этом очень хороший и дружелюбный мальчик. Мирон... Он большой собственник и, наверное, таким образом выразилась его ревность. Я правда рада, что ты так быстро покорила Никиту. Как рада и тому, что ты теперь живешь с нами. Мальчикам будет полезно сестринское внимание. И Мирон... Думаю, он вскоре отойдет, и вы сможете подружиться. Мирон будет тебе хорошим другом, я уверена. Скажи, у тебя уже есть друзья?

— Не совсем. Приятельницы. Девочки, с которыми мы иногда общаемся на занятиях.

— Как печально... Поэтому да, дружба с моим сыном пойдет тебе на пользу. О, у Мирона большой круг общения. Его все любят и уважают. Наверняка в его компании найдется место и для его сестры. Наверняка там будут девушки, которые захотят заиметь такую чувствительную подругу, как ты. О, и думаю, твоя миловидная внешность найдет отклик в сознании мальчиков. Ты встречалась с кем-нибудь, Люба? Была влюблена?

— Нет, — опускаю я глаза в пол.

— Значит, у тебя все впереди. Но для этого нужно проявить терпение. Мирон обязательно постарается тебя полюбить как сестру. Взять тебя под свое крыло. Я поговорю с ним об этом. Уверена, у вас получится подружиться. А тебе всего лишь останется прислушиваться к его советам. Ты же постараешься, Люба? Постараешься стать его настоящей сестрой?

— Да, конечно, — выдыхаю я.

— Замечательно, — улыбается она. Не совсем искренне, как по мне. Встает с кресла и направляется к двери, но возле нее замирает: — Я действительно рада, что у моих мальчиков появилась сестра, а у меня — такая милая падчерица. Люба, я настаиваю, чтобы ты приходила ко мне за женскими советами, раз твоя мать предпочла улететь на другой конец света, когда тебе и восемнадцати не исполнилось. Но ты осталась в хороших руках. Я тебе обещаю.

— Спасибо.

— Пожалуйста, дорогая. Увидимся за ужином.

Галина покидает мою комнату, но не проходит и минуты, в которую я пытаюсь осмыслить этот странный разговор, как ко мне радостно врывается Никита.

— Люба! Пойдем, — обхватывает он своими пальчиками мою кисть и тянет меня за собой, — я покажу тебе свою железную дорогу!

Я смеюсь, потому что в его голосе и взгляде столько восторга, столько детской гордости, что мне не остается ничего другого, кроме как веселиться. У меня очень забавный младший братик!

Мы с Никитой играем в железную дорогу вплоть до самого ужина. Я даже не особо замечаю, как быстро пролетает время! Никита — потрясающий. Мне с ним ужасно легко и комфортно. Плюс, я замечаю в нем некоторые черты характера, которые есть у меня самой. И восхищаюсь теми, которые у меня отсутствуют.

Он робеет под пристальным вниманием и открывается до последней мысли, когда забывается. Громко хохочет, если его что-то веселит, и сохраняет молчание, когда того требуют обстоятельства. Он не настаивает, чтобы игры были исключительно по его правилам, а наоборот, интересуется тем, как будет удобно его партнеру, очень трогательно переживает о его комфорте.

Однажды мимо комнаты проходит отец и на несколько минут замирает в проеме. Наблюдает за нами с теплотой в глазах и улыбкой на губах. Я ловлю его взгляд и тоже улыбаюсь. И остальное время переживаю, что вот так же может пройти Мирон... Как он воспримет наши игры? Что он вообще обо мне думает?

Впрочем, когда мы усаживается за стол на ужин, я понимаю, что его и правда не было дома весь день. Я чувствую легкость из-за его отсутствия, но также не могу не заметить некоторую досаду по этому же поводу. Странное сочетание эмоций. Меня угнетают люди, которые морально сильнее меня, но конкретно Мирон... Безрассудно хочется его присутствия рядом, пусть оно и грозит мне душевными переживаниями.

Не знаю, почему мне хочется ему понравиться... Возможно, мне приятна мысль обрести такого друга? Поддержку кого-то знакомого на первое время учебы? А может, и до ее конца... Впрочем, мне не привыкать справляться самой. Тогда что это? Желание ощутить вкус свободной от забот жизни, пока есть время? Окунуться в общение со своими сверстниками? Найти друзей? Ведь то, что мама сейчас за границей, дает мне некоторую свободу, верно?

После ужина отец предлагает нам с Никитой посмотреть какой-нибудь семейный фильм, и я с удовольствием соглашаюсь. Галина отказывается, сославшись на головную боль. Я себя мысленно ругаю, ведь нехорошо радоваться, когда человек страдает.

Мы смотрим не один фильм, а целых два. Никита, правда, не выдерживает до титров второго фильма и засыпает у папы на коленях. Я провожаю их до комнаты, наблюдаю, как отец заботливо накрывает Никиту одеялом и целует его в лоб перед уходом. Затем он идет провожать меня и на пороге моей комнаты произносит:

— Постой, Люб. Вот, — протягивает он мне пластиковую карту с золотым сечением. — Все забывал. Думаю, лимита на ней должно хватить для твоих нужд. Не стесняй себя, в любое время его можно увеличить. Пока у тебя нет прав на вождение автомобиля, можешь пользоваться услугами нашего штатного водителя. Какие у тебя планы на завтра?

— Эм... Днем мне нужно на урок балета. Других планов нет.

— Хорошо. Тогда развлекись после занятия, сходи с подругами на шопинг, например?

— Это совсем не обязательно, — смущаюсь я. То ли потому, что у меня нет подруг, с которыми можно походить по магазинам, то ли потому, что мне стыдно тратить на себя чужие деньги...

— Все в порядке, — улыбается папа, ласково сжимая мои пальцы своими на карте. — У меня столько лет не было возможности тебя баловать, потому хочу наверстать упущенное, так сказать. — Он вновь улыбается и подмигивает мне напоследок: — Доброй ночи, Люба.

— Доброй, — откликаюсь я и закрываю за собой дверь.

Карта в руке начинает словно жечь кожу, и я, быстро открыв ящик комода, укладываю ее на его дно, под одежду для сна. Заодно беру розовый пижамный комплект и отправляюсь в душ. Весь мой гардероб состоит из вещей, которые приобретались исключительно под присмотром мамы. Я не люблю розовый цвет, впрочем, как и перечить родительнице. Но сейчас нечаянно думаю о возможности купить то из одежды, что мне будет действительно по душе. Сколько раз я засматривалась на витрины со стильно рваными джинсами? Да постоянно. Но мама считала такую одежду вульгарной. Возможно, теперь я могу их себе купить? Или папа тоже консервативен в вопросах внешнего вида?

Душ я принимаю под подведение итогов сегодняшнего дня. Вроде бы мы с мамой еще этим утром завтракали вместе, а по ощущениям складывается впечатление, что после нашего расставания прошел не один день. Мне неловко это признавать, но я словно освободилась от клетки. Чувство свободы еще не до конца отчетливо. Оно робкое, как я сама при новых знакомствах. Еще не осознанное полностью, но сидит где-то глубоко в душе, словно птенец, готовый вот-вот расправить крылья. И ожидание полета страшит, но и вызывает приятный трепет от новых открытий.

Не ожидала, что окажется так легко и просто общаться с отцом, пусть я и не до конца избавилась от робости и смущения. А Никита — просто чудо!

Остается неясно, как вести себя с Галиной и ...ее сыном. Они оба мне еще непонятны. Оба заставляют волноваться и переживать о том, что они обо мне подумают. Правда, если в случае с Мироном я признаю, что мне хочется ему нравиться, то что касается Галины — я бы предпочла как можно реже с ней общаться. У меня прямо-таки мурашки бегут по коже от ее холодно-высокомерного взгляда, несмотря на то что при этом она говорит теплые слова.

Пока кутаюсь в пижаму, вдруг ловлю себя на мысли, что мне интересно, где и как провел свой день Мирон. Рассказал ли своим друзьям, что познакомился со сводной сестрой? Какую дал характеристику? А затем я вспоминаю его безразличный взгляд и решаю, что ему точно было не до меня.

С этой твердой, но досадной мыслью я выхожу из ванной комнаты, да так и замираю от неожиданности, кажется, некрасиво приоткрыв рот. Мирон сидит на моей кровати, — совершенно так же, как ранее его мама, с видом абсолютного «господства», — и оглядывает меня с ног до головы. Едва заметно морщится, прежде чем спросить:

— Значит, ты у нас скромница?

Вопрос еще сильнее сбивает меня с толку, но я стараюсь собраться с мыслями.

— Что... Что ты делаешь в моей комнате? — лепечу я в итоге.

— В твоей? — надменно взлетают светлые брови. Парень поднимается с кровати и начинает надвигаться на меня. — Так быстро освоилась?

— Нет... То есть мне здесь жить, и значит, комната моя.

— Хорошо, — хищно улыбается Мирон, останавливаясь в каких-то десяти сантиметрах от меня. Его сильная аура подавляет, заставляет чувствовать себя ничтожной букашкой. А невероятно красивые глаза пленяют, рождают в душе пустые, лишенные надежд мечты... — Просто помни, что это ненадолго, лживая скромница.

Лживая?.. Что он имеет в виду? И что значит ненадолго? Он... Я ему не понравилась настолько, что он планирует выдворить меня из дома отца?

— Что я... — хочу я спросить о том, чем ему не угодила, но не нахожу смелости, только и шепчу глухо: — То есть?..

— То есть я вижу тебя насквозь, — кивает он самому себе, впившись взглядом в мои глаза.

— Но...

Мирон вдруг усмехается, делает шаг от меня, чтобы развернуться к выходу, и бросает через плечо:

— Не расслабляйся, фенек. Еще пообщаемся.

Фенек... Что?..

Я, наверное, целую минуту так и остаюсь стоять на месте после того, как за ним тихо хлопает дверь. Интересно, она запирается? Я же имею права ее запирать? Потому что мне... мне не нравится, что он вот так взял и вошел. Сидел тут, пока я была в ванной! Это неправильно, верно?

И о какой дружбе может идти речь?

Он же меня ненавидит!

В глаза бросается беспорядок на кровати, и я пугаюсь по-настоящему. Подскакиваю к ней и понимаю: он видел! Видел мои стихи, возможно, успел прочесть! Бросаюсь к двери и со вздохом облегчения прокручиваю дверной замок.

Я никогда раньше не запирала дверь в свою комнату — мама говорила, что это бессмысленно, если мне нечего скрывать. Теперь же мамы рядом нет. Зато есть нахальные парни, которые не уважают чужое личное пространство.

Глава 5. Любовь

— Ты так рано встаешь, Любочка? — вместо приветствия удивляется Галина, когда я вхожу в столовую на завтрак. — Не предполагала. Думала, ты, как и Мирон, предпочитаешь спать до обеда.

Я внутренне вздрагиваю от звука его имени, но в то же время чувствую, как меня буквально затапливает облегчение от информации, что его не будет. Я еле заставила себя покинуть безопасное пространство своей кровати, чтобы прийти сюда. Едва уснула вчера после нашего странного разговора. То есть после его непонятных обвинений и предостережений.

Также я делаю пометку для себя о том, что строго посещать все приемы пищи необязательно. Как же все-таки иногда приятно отличается жизнь в этом доме от жизни в моем. Исключая некоторые моменты.

— Всем доброе утро, — тихо, но вежливо произношу я, занимая свое место. — Да, я привыкла просыпаться рано.

— И что же послужило причиной этой привычки? — без интереса спрашивает Галина.

— Мама настаивает на том, что завтрак — самый главный прием пищи за весь день.

— И она права, — опережает фырканье Галины отец. — Во сколько у тебя начинается урок балета, Люба?

— В три часа дня.

— Пожалуй, я успею отвезти тебя сам, а забрать может Игорь. Галь, у тебя ведь нет на него планов?

— Нет-нет, — мило улыбается она. — А во сколько ты заканчиваешь, Любочка? Может, ты планируешь после занятия остаться в городе?

— Не планирую. Урок заканчивается в четыре тридцать.

— Телефон с собой? — спрашивает меня папа. — Запиши номер Игоря.

Обедать нам с ним приходится раньше, чтобы успеть в город к нужному времени, чему я втайне радуюсь. Тут даже ругать себя не нужно — никто не болен.

Папа рассказывает мне, как познакомился со своим другом, на встречу с которым он и едет. В какую курьезную ситуацию они тогда попали.

Я искренне смеюсь над тем, что папа по ошибке принял своего друга за преподавателя информатики, на пары которого не ходил полгода, и в знак извинений и, конечно же, в надежде на хорошую оценку пытался всучить ему бутылку хорошего коньяка. Олег ее забрал, пообещав отцу поставить «зачет», а затем папу прогнал из аудитории настоящий преподаватель.

С тех пор они крепко дружат.

Я одно время считала, что у нас с Мартой тоже дружба на долгие годы, но случилось то, что случилось. И я вдруг чувствую сожаление от того, что теперь, когда мамы рядом нет, я бы могла возобновить наше общение, но моя подруга детства так же далеко, как та, что положила конец нашим дружеским отношениям.

Папа замечает мою нечаянную грусть и интересуется:

— Все в порядке?

Я беру себя в руке и улыбаюсь:

— Да. Кстати, необязательно довозить меня до парковки, я могу выйти у дороги.

— Мне не сложно, Люба.

Мы прощаемся с отцом, он желает мне легкого урока, и я иду в зал.

Все проходит как обычно. Преподаватель, строгий, статный пожилой мужчина, когда-то работавший в популярной в прошлом труппе, как всегда, в не самом хорошем расположении духа. Меня он откровенно терпит, других иногда подбадривает или ругает, самым старательным достаются сухие комплименты. Меня бы он тоже ругал, но однажды понял, что это бессмысленно. Я не люблю балет. Считаю, Руслан Борисович бы с удовольствием уже давно указал мне на выход, но с ним поговорила моя мама. Да и те деньги, что он берет за уроки, играют свою роль и лишними никогда не бывают.

Сегодня его любимицей неожиданно становится относительно новенькая девушка в нашей группе.

Вот в ком заметен огонь. Любовь к танцу. Любому, даже к балету.

Я с первого урока обратила на нее внимание. Она ничем не выделялась поначалу. Была робкой и скромной не меньше меня, но когда зазвучала музыка... Я словно увидела перед собой другого человека. Наверное, так и происходит, когда любишь что-то всем сердцем — ты раскрываешься, как бутон розы в саду по утру. У нее плохо поставлена стопа, руки не всегда держат необходимое напряжение, ей нужно учиться даже больше, чем мне, но страсть к танцу затмевает все ее технические погрешности.

Вот бы и мне так же любить балет, чтобы не расстраивать своими «успехами» маму и бабушку.

После раздевалки я выхожу на улицу и только тогда набираю номер водителя — подышу воздухом на лавочке рядом, пока его жду.

— Алло?

— Здравствуйте! Это Любовь, дочка Андрея Викторовича. Папа сказал, что вас предупредили о том, что меня нужно будет забрать из города. Я как раз освободилась.

— Эм... Галина Федоровна решила съездить в ЦУМ и сообщила мне, что вы вернетесь домой на такси. Это не так?

— Решила... О... Да, все верно. Такси. Вылетело из головы. Простите.

Я скидываю звонок и с назревающей паникой оглядываюсь по сторонам. Закусываю нижнюю губу от волнения. У меня нет денег на такси. Карта отца так и лежит под одеждой в комоде. В общественном транспорте я не ездила ни разу! Впрочем, и чтобы прокатиться на автобусе впервые, тоже денег нет. Что... Что мне делать? Идти пешком?

— Прости, — раздается голос за моей спиной, и обернувшись, я вижу новенькую. — Ты выглядишь взволнованной. Возможно, я лезу не в свое дело, но... У тебя что-то случилось?

— Эм... Ничего такого, — пытаюсь я улыбнуться и успокоиться заодно. — Спасибо, что спросила.

— Тебя зовут Люба, верно? — протягивает она мне руку. — Я Ксения[1].

— Знаю, — все еще немного взволнованно выдыхаю я, пожимая ее ладонь. — Все три комплимента от преподавателя начинались с твоего имени.

— Да... Сегодня он был очень щедр на похвалу, — смеется она.

Я тоже смеюсь, и волнение постепенно отступает. Мы продолжаем обсуждать сегодняшний урок, словно знаем друг друга много лет. Ксения очень легка в общении. Вот бы и мне такой быть. Из разговора я узнаю, что она поступила в Высшую Школу Искусств[2], на специальность хореографа, а на уроки балета пошла по собственной инициативе, потому как захотела обзавестись в своем репертуаре классической базой. Чтобы потом легче было учиться.

— Могу я задать тебе еще один вопрос из серии «не моего ума дело»?

— Конечно, — улыбаюсь я.

— Я заметила, что ты не очень любишь балет. Зачем он тебе?

Наверное, все те, с кем я вместе занимаюсь, недоумевают по этому поводу... И я решаю быть с Ксенией откровенной. Ведь никто, кроме нее, не интересовался тем, что мной движет. А точнее, кто.

— Дело в моей маме. Она убеждена, что я должна заниматься балетом.

— О, как я тебя понимаю, — кивает Ксения. — Мой папа тоже был уверен в том, чем я должна заниматься. А ты... Ты пробовала разговаривать со своей мамой? Объяснить ей, что это не твое, если это так?

— Тут все сложно, — со смешком выдыхаю я. — Моя мама... Она знает, как для меня лучше.

— Многие родители думают так же. Я и сама долгое время так думала. А затем познакомилась кое с кем...

Тут мы обе отвлекаемся на звук свистящих по асфальту шин: на парковку на бешеной скорости заворачивает темно-синее авто и легко замирает недалеко от нас с Ксенией. За рулем я вижу... Мирона!

Пульс моментально повышается, в груди нарастает скорость сердцебиения, а в ушах начинает звенеть. Я опять словно вмиг заболела. Но... Но что он тут делает?!

— Это за тобой? — доносится до меня веселый голос Ксении.

— Не уверена... Возможно... — лепечу я.

— Забавно. Слушай, может, встретимся на неделе? Познакомимся поближе?

Одно удивление сменяется другим, и я перевожу недоуменный взгляд на девушку. Она правда хочет со мной подружиться? По ее искрящимся искренним интересом глазам понимаю: правда.

— С удовольствием, — выдыхаю я, а затем вздрагиваю от голоса Мирона:

— Мне тебя еще долго ждать, сестренка?

Ужас, сколько пренебрежения и издевки в его голосе... Но получается, что он действительно приехал за мной...

— Диктуй свой номер, я тебе позвоню, — достает свой телефон Ксения.

Я быстро называю цифры, а затем, махнув ей на прощание рукой, иду к машине. Но садиться не спешу, жду, пока Мирон опустит стекло со стороны пассажирской дверцы, чтобы задать наверняка глупый вопрос:

— Ты приехал, чтобы отвезти меня домой?

— А на что это еще похоже? — недовольно интересуется он. — На то, что у меня есть знакомые среди будущих балерин?

— Но... как ты узнал?

— Садись уже, — бросает он вместо ответа.

Идти домой пешком казалась не таким опасным, как сесть в его машину. Но я пересиливаю себя и открываю дверцу, опускаясь в удобное кресло. И не успеваю я взяться за застежку ремня безопасности, как машина, взревев, срывается с места. Кажется, я охаю от испуга, а со стороны водителя слышится усмешка.

Я все же умудряюсь пристегнуться и дрожащими пальцами сжимаю ручку свой спортивной сумки. Опять же — розового цвета. На мне также сарафан с бледно-розовыми цветами. И вдруг я с тревогой задумываюсь о том, что Мирон неправильно решит, что это мой любимый цвет! Вчера пижама, сегодня — вот... Впрочем, едва ли он обратил на это внимание, верно?

Но через долгих пятнадцать минут, когда мы выезжаем на главную дорогу, я понимаю: обратил. Мирон поворачивается в мою сторону и осматривает меня высокомерным взглядом:

— Хотел сказать еще вчера: тебе не идет розовый.

Он вновь смотрит на дорогу впереди, а я чувствую нестерпимый жар у щек. Разве вежливо так говорить? Его совсем не воспитывали? Ладно его мама, но он же много лет живет с моим отцом! Неужели не мог взять пример с него?

— А тебе — хамить, — обиженно произношу я.

— Что? — усмехается он, не поворачиваясь.

— Ничего, — отворачиваюсь я к окну.

Волнение вновь нарастает. Я уже жалею о своих словах — я никогда не умела отстаивать свое мнение. Я боюсь, что Мирон еще сильнее меня обидит тогда, когда я не способна постоять за себя. А плакать при нем — не лучший выход из ситуации.

— Подожди. Ты назвала меня хамом? — насмешливо спрашивает Мирон. — Хочешь дальше идти пешком? Что за недальновидность, фенек?

— Я... я не просила тебя меня подвозить.

— Даже так? — недобро сужает он глаза. А в следующее мгновение резко перестраивается к обочине и останавливает машину. — Раз ты у нас такая гордая — иди пешком.

Никакая я не гордая...

Мне вновь становится страшно. Я перевожу взгляд с Мирона на серпантин трассы, леса и поля по обеим ее сторонам и, прерывисто вздохнув, отстегиваю ремень безопасности.

— Сиди на месте, чокнутая, — фыркает Мирон под звук заведенного вновь мотора. — Реально собралась идти пешком? Совсем мозгов нет.

Ему-таки удалось сделать мне еще больней...

[1] Ксения — героиня романа «Мое тайное увлечение».

[2] Образовательное учреждение, где собраны многочисленные виды искусств (авторское допущение)

Глава 6. Любовь

Весь оставшийся путь до дома мы проезжаем молча. Не знаю, о чем думает Мирон, а лично я борюсь с плохим настроением. С обидой, что полностью завладела моим сердцем. Ехать за мной, чтобы унизить? Разве это нормально? Разве нормально ненавидеть человека лишь за то, что она дочь твоего отчима и поживет какое-то время в его доме?!

Словно я рвалась в чужую семью сама!

Еще на подъезде к дому я вижу, как из него выбегает Никита. Останавливается на тротуарной дорожке, но взволнованно переминается с ноги на ногу, пока Мирон паркует машину. Я мгновенно покидаю салон в надежде поскорее добраться до комнаты и запереться в ней до самого ужина. Или дольше. Не хочу больше встречаться с Мироном. Этот высокомерный парень лишает меня всех душевных сил.

— Люба! — бежит ко мне Никита и обнимает за талию. — Я помнил, что тебя нужно забрать, но мама захотела в магазин. Хорошо, что Мирон был дома, да?

— Очень хорошо, — пораженно выдыхаю я, провожая взглядом спину парня.

Вот кто его надоумил. И как удачно. Наверняка ни один из них даже не подумал, что у меня нет с собой денег на такси. Просто младший брат попросил старшего забрать сестренку после урока балета, потому что узнал, что водитель в это время будет занят. И ведь Мирон мог отказаться! Почему он не отказался? Не смог проигнорировать просьбу младшего брата или все же посчитал, что это удобный случай поиздеваться надо мной?

Просто ужас, насколько непонятно, что у него в голове!

— Чем ты сейчас хочешь заняться? — спрашивает Никита. — Может, поиграем во дворе?

— Конечно, — киваю я, не в силах ему отказать — так его глаза блестят азартом. — Только занесу в комнату сумку и переоденусь, ладно?

— Да, я подожду, — радуется брат.

Оказавшись в комнате, я бросаю сумку на пол и открываю шкаф. Даже не знаю, что я задумала. Просто скидываю всю свою одежду на пол и ищу хоть что-нибудь без розового цвета. Зачем? Надеюсь столкнуться с Мироном не в образе нежной девочки? И что? Показать, что у меня есть свое мнение? Или лишний раз доказать, что его нет, потому что от розового я избавилась после его слов?

Какой ужас!

Но мне и самой не нравится этот цвет! И вообще, зачем я думаю, как он меня воспримет, если знаю, что его отношение ко мне уже ничего не изменит? Он решил меня ненавидеть еще до того, как узнал. Так что любые мои действия будут им восприниматься, как что-то плохое.

Нахожу комбинезон с шортами из легкой ткани насыщено-синего цвета и надеваю его. Вот так. Этот цвет очень подходит к моим глазам, а еще он мне нравится. Думаю, пора прекращать слушать маму, которая далеко. На расстоянии вряд ли я ее разочарую, верно?

Никита ждет меня у раздвижных дверей, выходящих во двор. Тут недалеко от сада разбита огромная площадка с качелями, горками, батутом. А еще здесь установлен небольшой комплекс с трамплинами для катаний на скейтборде.

Еще из экскурсии с отцом мне стало известно, что трамплины ставили специально для Мирона — он любит кататься на скейтборде.

Вот и сейчас он здесь...

— Сначала качели! — громко предлагает Никита, подпрыгнув возле меня. И привлекает внимание своего брата.

Мирон как раз наступает носком красных кед на один из краев скейтборда и ловко подхватывает другой край пальцами рук, вздернув голову на нас. Смотрит на меня секунду цепким взглядом, а затем, отвернувшись, усмехается.

Ну вот он и решил, что переоделась я из-за его слов.

— Как скажешь, Никит, — стараюсь я улыбнуться брату.

Пока брат по большей части развлекает себя сам, я стараюсь не смотреть на Мирона. Но, конечно же, смотрю. О, он прекрасный скейтбордист. Папа сообщил мне тогда, что он катается с десяти лет — восемь лет непрерывного опыта! Именно поэтому мой взор тянет в сторону трамплинов. Из-за мастерства Мирона. Из-за его смелости заниматься тем, что он любит. И не по какой причине больше. Да-да.

Он, кстати, напротив, интереса к нам не проявляет, сосредоточившись на своем занятии.

Вот и хорошо, верно?

А затем Никита уговаривает меня попрыгать на батуте...

Мы держимся за руки и пытаемся найти общий ритм в прыжках. Выходит плохо, и Никита так заразительно хохочет, что и я не сдерживаюсь — тоже громко смеюсь. Сейчас меня не занимают никакие мысли, кроме одной — продолжать веселить брата. Потому что его звонкий смех... Это по-настоящему круто!

В итоге мы оба так устаем, что на очередном прыжке расцепляем руки и валимся на спину, по инерции еще подпрыгивая на месте и смеясь.

— Я за водой, Люб. Тебе принести? — тут же поднимается Никита и спускается вниз.

— Да, спасибо, — продолжаю я лежать на спине, тяжело дыша.

Совсем загнал меня братик. Я улыбаюсь, любуясь голубым, чистым небом. Настроение прекрасное — позитив Никиты затмил все сегодняшние невзгоды, случившиеся со мной. Мой личный маленький антидепрессант.

Наконец я решаюсь встать: перекатываюсь на пузо, опираюсь ладошками в упругую мягкость полотна, поднимаю голову и... Натыкаюсь на внимательный взгляд Мирона. Оказывается, он сидит на лавочке недалеко от батута. Интересно, как долго?

Шею и лицо начинает печь от смущения, я наконец отвожу глаза и поднимаюсь на ноги. Иду к выходу, стараясь не думать, как, должно быть, неуклюже выгляжу. Словно утка — туда-сюда, туда-сюда. Ох, скорей бы добраться!

А когда я обуваю сандалии, понимаю, что не знаю, куда себя деть. Ведь Мирон продолжает сидеть на лавочке и смотреть на меня. Как странно, да?

Ситуацию, впрочем, как всегда, спасает Никита. Он появляется в дверях и взволнованно сообщает:

— Люба, Мирон, пора на ужин! Мы его чуть не пропустили, представляете?

Я бессознательно улыбаюсь его тревоге, а затем перевожу взгляд на парня — он тоже улыбается брату одними губами и поднимается. Мне ничего не остается, кроме как идти за ним следом.

В дверях Мирон неожиданно останавливается и резко поворачивается ко мне лицом. Нас вновь разделяет не более десяти сантиметров, и мое сердце очень бурно реагирует на его близость, помчавшись вскачь. Смотрю в его невероятные глаза, которые, между прочим, умеют быть ледяными, и почти не дышу.

— Обидишь моего брата — будешь иметь дело уже со мной. Поняла?

— Я... я и не планировала его обижать. С чего бы мне? — спрашиваю я ошарашено.

Взгляд Мирона вдруг меняется: из угрожающего становится любопытным.

— Ты меня все больше озадачиваешь, фенек. Но в конце концов я узнаю твои замыслы. Даю слово.

«Какие такие замыслы?» — удивляюсь я еще больше. И оказывается, вслух.

— Тебе лучше знать, — усмехается он и заходит в дом, бросив напоследок: — Хорошо, что сменила розовый. И не думай, что я не догадался, с какой целью.

Вот же!.. Черт!

И пусть я позволила себе ругаться мысленно, я все равно опасливо прикрываю рот ладонью. Невыносимый! Вынуждает меня злиться, а потому и не следить за своими мыслями!

Уму непостижимо как я сейчас зла... И мне ужасно не нравится это состояние. Оно меня пугает!

Стараюсь дышать ровно, расслабляю пальцы, которые сжимала в кулаки, прикрываю глаза. Я надела этот комбинезон ради себя. Не ради него. И неважно, какую он там себе придумал якобы мою цель, о которой, видите ли, догадался. Умник нашелся. Вот. Да.

Я выдыхаю, встряхиваю головой и иду в столовую.

Все уже на своих местах. Ждут меня. И мне мгновенно становится стыдно за свою неконтролируемую вспышку злости. Я вежливо желаю всем доброго вечера и прошу прощения за задержку, на что Галина хмыкает, но молчит.

Папа интересуется у меня, как прошел день, спрашивает, нормально ли я добралась до дома, и вот тут в разговор вмешивается Галина:

— О, дорогой. Мне срочно нужно было по делам, потому Любе пришлось взять такси. Но я уверена в том, что ты доехала с комфортом, верно, Любочка?

— Верно, — усмехается Мирон.

Галина бросает на него озадаченный взгляд, а Никита объясняет:

— Я попросил Мирона ее забрать, а затем мы все гуляли во дворе, и даже попрыгали с Любой на батуте! Нам было очень весело!

— Рад за вас, Ник, — улыбается ему папа, кивает, кажется, с благодарностью Мирону, а затем спрашивает у Галины: — Очередная распродажа в ЦУМе, которую нельзя было пропустить? И узнала ты, конечно, о ней в то время, когда нужно было забирать Любу.

— На что ты намекаешь, Андрей? — возмущенно сопит та. — Машина Мирона еще лучше, чем такси, в котором, я уверена, с твоей дочерью ничего бы не случилось.

Мне не нравится идея, что они разругаются из-за меня, потому, видя, как опасно блестят глаза отца, я накрываю ладонью его сжатые на вилке пальцы и впервые вслух называю его так, как и положено дочке звать своего отца:

— Пап... Галина права — машина Мирона даже лучше, чем такси...

Я краснею под взглядом отца и последние слова говорю едва слышно. Папа выглядит... приятно удивленным, словно мечтал, что это когда-нибудь произойдет, но не ожидал, что так скоро. Отвожу глаза и натыкаюсь на прищуренный взгляд Мирона. Вот что он на этот раз себе придумал? Ну и в последнюю очередь я коротко смотрю на Галину. Довольной она точно не выглядит. И она же меняет тему разговора:

— Мирон, до меня дошли слухи, что сегодня вечеринка у твоей подруги Марины. Ты наверняка приглашен, и я хочу предложить тебе взять с собой нашу Любочку. Познакомить ее со своими друзьями, помочь ей завести собственных. Тебе же не составит труда помочь своей сестре?

— Возможно, стоит для начала поинтересоваться у Любы: хочет ли она пойти, — замечает папа. — Что думаешь, Люба?

— Да, сестренка, что думаешь? — подобравшись, насмешливо спрашивает Мирон. — Так как моим мнением по ошибке поинтересовались в первую очередь, я уже могу ответить, что я, если что, не против взять тебя с собой.

Дело — дрянь.

В ушах начинает шуметь, пульс зашкаливает. Я знаю, что ничего хорошего меня не ждет на этой вечеринке. Но папа смотрит так, словно это мероприятие, по меньшей мере, спасет меня от скуки, по большей — от вселенского зла. Вероятно, он не хочет, чтобы я сидела одна в воскресный вечер, когда мои сверстники развлекаются вовсю.

Странно, что я все равно хочу пойти, не чтобы угодить отцу, а чтобы провести побольше времени с тем, кто буквально сводит меня с ума, верно? Кого я вообще до конца сегодняшнего дня видеть не хотела?

— С удовольствием пойду с тобой на вечеринку, Мирон, — тихо, но вежливо отвечаю я.

Значит, я странная. Даже для самой себя.

Глава 7. Мирон

Она странная.

Ее напугала идея пойти со мной на вечеринку, но она все равно согласилась. Хочет угодить? Но кому? Мне? Андрею? Моей маме?

Что она, черт возьми, задумала?

Я всегда легко догадывался, что на уме у той или иной девчонки, но с фенеком... Таких, как она, я еще не встречал.

Моя мать откровенно ее подставляет с машиной, наивно полагая, что та при отце поведет себя, как безропотная овечка — я узнал продавливающий тон матери, когда она обращалась к Любе. Но последняя даже и не подумала настраивать Андрея против жены, больше того, испугалась, что они из-за нее поцапаются. Что это? Какая-то хитрая тактика? Логичнее же было сделать несчастный вид, чтобы Андрей полностью встал на ее сторону, если она действительно, как предполагает мать, хочет им вертеть, как ей вздумается. Значит, она подстраивается и под мою маму.

Далее, Никита. Андрей души в нем не чает, что делает моего брата еще одним рычагом в ее игре. По сути, ей на него должно быть плевать, но то искреннее веселье на батуте... Разве такое можно сыграть? И удивление на мой наезд... Такая великолепная актриса? Еще один талант, о котором она умолчала? Потому что раньше, до переезда в наш дом, она не особо рвалась с ним общаться, так? Так.

Теперь я. Я ожидал, что она начнет подмазываться, извиняться, когда предложил ей отправляться пешком, но она и правда собралась идти на своих двоих. При этом переоделась, когда я заметил, что ей не идет розовый.

Получается, она решила, типа, подружиться с каждым из нас, угождая? Чтобы мы и мысли не допустили, что она способна на что-то гнусное? Или она реально привыкла угождать каждому? Подстраиваться под всех, не имея собственного мнения? В таком случае она жесть какая жалкая. И это досадно. Потому что мысль о достойном противнике приятнее, чем идея стать монстром для бедной и невинной девочки.

Короче, рано делать выводы. Нужно больше времени. Хорошо, что оно у меня есть.

Маринка уже завалила мне весь директ в инстаграм вопросами, когда же я буду, потому я решаю, что пора ехать. Кстати, у нашего фенека во всех социальных сетях закрытый профиль. Подозрительно, правда?

Останавливаюсь у открытой двери в ее комнату и вижу, как она сидит на краешке кровати с прямой спиной. Складывается ощущение, что она все время после ужина просидела именно так — в ожидании, когда я за ней зайду. Хм.

— Готова? — даю я знать о себе.

Фенек вздрагивает и в одно мгновение подскакивает на ноги, упирая взгляд в пол:

— Да.

— Пошли, — бросаю через плечо.

Реально ждала. Говорю же — странная.

До особняка Маринки мы едем молча. Все это короткое время фенек смотрит прямо перед собой, ни разу не сменив положения: напряженные спина и шея, ладошки на коленях. Зачем она согласилась, если так боится? Или все же делает вид? Что тоже понимания не добавляет.

Я паркую машину у ворот. Один из минусов популярности — если не хочешь, как неудачник, являться на вечеринку в первых рядах, приходится оставлять машину в не самом комфортном месте.

— Запомнила дорогу? — спрашиваю я свою «сестрицу», когда мы выбираемся из машины. — Пропустишь момент, когда я соберусь домой — пойдешь пешком. Приятного вечера, — широко улыбаюсь я ей напоследок.

О, этот взгляд... Дорогого стоит. Естественно, я и сам не собираюсь упускать ее из виду, но для того, чтобы она показала себя во всей красе, ей это знать не обязательно.

Народу, как всегда, дохерища. Музыку слышно и на луне. Алкоголь льется рекой.

Одно из преимуществ быть представителем золотой молодежи — родители, частенько любящие отдыхать за границей. Даже не представляю, сколько еще таких вечеринок устроит Маринка за время их отсутствия. Ну и, конечно, тебе необязательно считать деньги. Кинь клич, что у тебя весь дом в распоряжении, и все устроится само собой.

Все мои тусуются у бассейна. Я здороваюсь с парнями, терплю слюнявые приветствия девчонок и принимаю услужливо предоставленный мне кем-то стакан с алкоголем. Конечно, никого из присутствующих не интересует то, что некоторые из них за рулем. Что им какие-то правила? Их писали не для таких.

Фенек скромно замирает недалеко от нас. Осматривается. Замечаю, как многие пялятся на нее из-за ее ярко-рыжих волос. Она в принципе выглядит здесь и сейчас инородной, словно впервые на вечеринке. Неужели это на самом деле так? И почему мне не плевать?

— Ты здесь! — вешается мне на шею со спины Марина. — Ура.

— Ага.

— М-м... — отлипает она от меня и смотрит на Любу: — А вот и твоя сестренка. Мне звонила твоя мама — кого-то ждет потрясающий вечер, в прямом смысле слова, — хихикает она и припускает в сторону фенека.

— Стой, — ловлю я ее за локоть. — Не знаю, что там придумала моя мать, но у меня другие планы. Подружись с ней.

— Чего? — округляет она свои глаза и бросает на Любу короткий высокомерный взгляд. — Подружиться... с ней? Ты серьезно?

— Серьезно, Марин.

— Оу... — мгновенно меняется ее настроение, она делает шаг ближе ко мне и начинает кокетливо водить своим ноготком по футболке на моей груди. — Расскажешь, что придумал ты?

— Нет. Просто постарайся войти к ней в доверие. Справишься? — с вызовом улыбаюсь я.

— П-ф-ф! Я стану ее лучшей подругой. Самой лучшей.

— Идеально.

Марина перехватывает у проходящего мимо парня два пластиковых стакана и, виляя бедрами, направляется к моей сестренке. Украдкой наблюдаю, как Люба реагирует на внимание брюнетки: смущается, нерешительно принимает стакан, делает из него по настоянию Маринки глоток и морщится, старясь не показывать новой знакомой свое отвращение.

— Фил, — хлопаю я приятеля по плечу, привлекая его внимание. — Что скажешь о моей сестре? Вон, рыженькая, в компании с Маринкой.

Филипп прищуривается своим фирменным оценивающим взглядом и через секунду выносит вердикт:

— Приятная, плюс свежая кровь. И краснеет очень мило... Но, блин, в недотрогах, помимо приятностей, есть и минусы. Связался я однажды с одной такой...

Мне плевать, с кем он там связывался, поэтому слушаю я его рассказ в пол-уха, наблюдая, как Маринка смеется собственной шутке и как фенек вежливо улыбается. Что-то подсказывает мне, что не выйдет у этих двоих искренней дружбы. Но посмотрим, да.

И у меня есть Фил как запасной вариант. Он у нас — местный обольститель девичьих сердец. Не пропустил еще ни одной юбки, при этом и сам хорош собой настолько, что даже не старается, просто берет то, чего хочет.

Какой бы хитрой ни оказалась мой фенек, устоять перед его обаянием она не сможет. Сто пудов.

— О, — вклинивается между нами Арс, перебивая Фила, — новенькая. Откуда здесь такой сладкий персик?

— Сводная сестра Мира, — усмехается Фил. — Он как раз подводил к тому, что нам нельзя ее трогать. Да? Нормальная девчонка оказалась?

— Еще не понял, и подводил я к другому, — хмыкаю я. — Хочу, чтобы ты ее обаял. Интересно, как она себя поведет.

— А чего не сам? Родаки слишком серьезно отнеслись к вашему якобы родству?

Сам... Хм. И почему я не подумал? Потому что знал, что она на меня не поведется, если реально играет в свою игру?

— А давайте, я на себе проверю ее поведение? — ржет Арсений.

И мне вдруг перестает нравиться моя идея.

— Нет, — отвечаю я резко и, чтобы озадаченные парни не придумали ничего лишнего, смеюсь: — Фил второй, после меня, красавчик, а ты где-то месте на шестом. Так что не катишь ты, Арс, сорян.

Мы все ржем, и как раз в этот момент Маринка подводит под локоток в нашу компанию донельзя смущенного фенека.

— Ребят, моя новая подруга и по совместительству сводная сестра нашего Мирона — Люба.

— Всем привет, — едва слышно шепчет фенек, не поднимая глаз.

И я не понимаю, что чувствую. С одной стороны, я ей не верю. С другой — если она реально такая скромница — это жесть. С третьей — мне не нравится, как Маринка корчит рожу у нее за спиной и как остальные девчонки смотрят на нее с презрением, пытаясь сдержать смех, а парни разочарованно кривятся. Ожидали от рыжей больше огня?

Я не скрывал от них, что вскоре моя сводная сестра будет жить в нашем доме. Возможно, даже выражался с некоторым негативом об изменениях в семье, но сейчас... Всего на секунду я представил, что она такая, какая есть, и мне неожиданно становится стыдно. За друзей. За себя.

Неприятное ощущение.

Потому, встряхнув головой, я отхожу к Кристи, стоящей у распахнутых в дом дверей, незаметно кивнув Филиппу. Тот мгновенно подскакивает к фенеку и стукает свой стакан о ее в знак приятного знакомства.

— Ты сегодня трезвенник? — томно интересуется Кристи и облизывает свои пухлые губы, когда я перевожу взгляд на нее.

— Нет, — бросаю я, мгновенно теряя к ней интерес, и делаю вид, что отпиваю из стакана.

Кажется, мой план работает: фенек краснеет от внимания Фила, улыбается робко. Жаль, я не слышу, о чем они говорят. Маринка тоже рядом, нет-нет да и вынуждает ее делать очередной глоток спиртного. Похоже, она не совсем отказалась от плана моей матери, который наверняка состоял в том, чтобы как следует напоить Любу и показать Андрею, что ей нельзя доверять. Меня это почему-то злит. Злит меня и то, что Арс все же позволяет себе тоже к ней подкатить: обнимает ее хрупкие плечики своей ручищей, склоняется к уху, чтобы шепнуть какую-нибудь пошлость, вынуждая фенека краснеть от смущения. Почему она не скинет с себя его руку? Приятно внимание? Или боится расстроить этого придурка?

Наши глаза встречаются, и я тут же отвожу взгляд и улыбаюсь Кристи, которая обхватывает своими пальцами мою руку со стаканом и тянет на себя, чтобы отпить из него. При этом ее взгляд призывно темнеет, намекая, что она совсем не против того, чтобы ее губ коснулись не только стенки моего стакана.

Все просто и понятно. Почему с фенеком не так?

Потому что у нее отсутствует желание соблазнять? Потому что она что-то большее, чем милая мордашка и ладная фигурка? Потому что она в принципе не такая, как другие?

Хмыкаю на попытки Кристи соблазнить меня и смотрю в сторону фенека. Но ее там нет.

Арса я тоже не вижу.

В груди нарастает какое-то незнакомое чувство. Тревога? Досада?

Что, черт возьми, со мной происходит? Не маленькая ведь девочка! Сможет постоять за себя при случае. Сможет ведь?

А затем я припоминаю, как она решительно собралась идти домой пешком, ее прерывистый вздох... Чертыхаюсь вслух и иду на поиски своего раздражающего до скрипа зубов фенека.

Глава 8. Любовь

Какая же я глупая...

Мирон взял меня с собой, чтобы лишний раз поиздеваться. Не иначе. И друзей подговорил. А как еще объяснить их неожиданное навязчивое внимание? Марина явно не из тех, кто захочет дружить с такой, как я. Она раскрепощенная, уверенная в себе, красивая. Какое ей дело может быть до меня, если это не подстава? Филипп и Арсений уж слишком выпячивают свой интерес. Разве могу я им всерьез нравиться, когда их другу не нравлюсь совсем?

— Мирону повезло с сестренкой, — обняв меня за плечи, шепчет Арсений, и я по инерции сморю в сторону сводного брата. Мы встречаемся глазами, и он тут же переключает внимание на блондинку рядом с ним. Наверное, между ними что-то есть. Он ей так улыбается... Как никогда не будет улыбаться мне. А Арсений тем временем продолжает: — Такой сладкий персик.

Мне вмиг становится нестерпимо неуютно, и я решаю, что вежливости на сегодня достаточно. Скидываю руку Арсения и быстро иду, куда глаза глядят. Найду укромное местечко и посижу там. Подальше от всех этих притворщиков. Подальше от Мирона, которому плевать на мои чувства. На меня саму.

Какая же я глупая...

Почему мне так важно ему нравиться? Он же не сделал мне ничего хорошего! Ни разу не проявил ко мне доброту! Даже забирая меня с урока балета, вел себя отвратительно. Хватит! Не хочет со мной общаться, и не надо!

Я открываю дверь в оранжерею и оборачиваюсь через плечо, убеждаясь, что меня никто не видит. И тут же врезаюсь в кого-то. Сильные руки подхватывают меня за талию, не позволяя упасть, а над головой звучит улыбающийся голос:

— Прости. Не заметил тебя. Тебе говорили, что ты невероятно маленькая?

— Я и сама это знаю, — бурчу я на волне своего плохого настроения и распрямляюсь, высвобождаясь из чужих рук. — Наверное, поэтому мама настояла на том, чтобы я занималась балетом. Видимо, думала, что это поможет мне вытянуться.

Я говорю сама с собой, отдаляясь от места столкновения, даже толком не взглянув на парня. И совсем не ожидаю, что он меня услышит и тем более рассмеется.

— Стой. Как тебя зовут, огонек?

Я замираю на месте и оборачиваюсь к шагающему ко мне парню. Он улыбается. Он выглядит гораздо старше собравшихся здесь ребят. Такой же самоуверенный, как Мирон, но не настолько красивый, как мой сводный брат.

— Люба, — смущаюсь я под его пристальным взглядом.

— А я Виталий, старший брат Марины. Откуда знаешь мою сестру?

— Эм... Мы с ней познакомились только что. Я пришла сюда со своим сводным братом. Мирон. Его ты наверняка знаешь.

— Знаю. Не повезло тебе с братцем, — вновь смеется Виталий.

— Почему?

— Просто поверь мне на слово. Присядем? — указывает он лавку рядом со мной. — Значит, занимаешься балетом по принуждению? А чем бы хотела заняться вместо него?

Я несколько секунд в неверии смотрю на усевшегося на лавочку парня. Ему правда интересно? Никому и никогда это не было интересно.

— Смелей, огонек, — хлопает он ладонью рядом с собой. — Я не кусаюсь, и мы просто поболтаем. Я еще ни разу не встречал на вечеринках Маринки того, кого интересно было бы послушать.

Ситуация необычная. Я впервые разговариваю с парнем, который абсолютно меня не знает, но который, кажется, хочет это исправить. Насколько искренен его интерес? Впрочем, разве важно это сейчас, когда я хочу отвлечься от преследующих меня волнений и расстройств? Совершенно нет.

— Я обожаю петь, — выдыхаю я, присаживаясь рядом с Виталием.

— И как? Получается?

Даже очень. В специальном караоке-приложении я, можно сказать, популярна. Подписчикам нравится мой голос. А мне это приятно. Никто из них не знает, кто я такая, как выгляжу и чем живу, они просто любят слушать, как я пою.

— Немного, — улыбаюсь я. — Одно время я ходила на занятия вокалом, но мама решила, что это пустая трата моего времени и перевела меня на уроки по фортепиано. Я бы, конечно, предпочла и дальше ходить на вокал.

— Но твоей маме лучше знать, что тебе нужно, да?

— Да...

— Вот бы и Маринке такую мать. А то наша позволяет ей все, что та хочет. И что путного из нее вырастет? Ее же ничего не интересует, кроме собственной внешности, мальчиков и популярности. И взять тебя: скромная, приличная девочка. Сколько тебе лет, кстати?

— Совсем скоро исполнится восемнадцать.

— Ого! Думал, тебе не больше шестнадцати. Это меняет дело, — как-то странно улыбается он.

— В каком смысле?

Ответить Виталий не успевает, потому что наше внимание привлекает открывшаяся дверь и Мирон на ее пороге. Сначала он смотрит на меня, и на его лице словно проступает облегчение, а затем он видит Виталия, вот тогда черты его лица совершенно точно каменеют.

— Иди сюда, фенек, — почти рычит Мирон.

Сначала я пугаюсь и уже хочу встать, но на мое бедро ложится теплая ладонь Виталия, удерживая на месте. Я немного теряюсь от этого жеста и слышу, как парень отвечает Мирону:

— Я только-только познакомился с твоей сестрой. Не мешай нам общаться, я же не мешаю тебе общаться с моей сестрой.

Оу, судя по интонации Виталия, у Мирона и с Мариной что-то есть? Наверное, не зря она так сладко о нем отзывалась. Возможно, он неравнодушен ко всем девушкам здесь. Исключая меня.

— Фенек, — зло усмехается Мирон. — Ты зря решила, что я буду искать тебя по всем углам, когда соберусь домой. Так что в твоих же интересах не отходить далеко от меня.

— Я ее провожу, если понадобится, — хмыкает Виталий, устраиваясь на лавочке вальяжнее.

Мне не нравится, как темнеет взгляд Мирона. Как сжимаются его челюсти. И то, как ведет себя Виталий, мне тоже не нравится. Словно я из девушки, которую хотелось узнать получше, превратилась в повод позлить Мирона. Так не пойдет. Я не собираюсь быть ни девочкой, над которой смеются друзья Мирона, ни причиной для драки с ним же.

— Я запомнила дорогу, Мирон, — поднимаюсь я на ноги и шагаю в сторону выхода. Жаль, что и он там стоит. — Прямо сейчас и отправлюсь домой, чтобы не докучать тебе необходимостью искать меня по углам.

Сейчас мой рост играет мне на руку, и потому я быстро проскакиваю мимо сводного брата, намереваясь поскорее добраться до главных ворот. Но далеко уйти я не успеваю. Буквально через минуту Мирон обхватывает своими горячими пальцами мое запястье и дергает меня на себя, в следующий миг вынуждая прислониться спиной к стеклянной стене оранжереи. Руку мою он не выпускает, а свою свободную — упирает ладонью в стекло у моей головы. Склоняется близко к моему лицу и шипит:

— Что, я нарушил ход твоей игры?

Сердце барабанит так громко, что я едва слышу его слова. Его невероятные глаза, которые сейчас горят пламенем, слишком близко. Я чувствую на коже его теплое дыхание. Соображать становится очень сложно. И я зря опускаю взгляд на его чуть приоткрытые губы...

— Не понимаю о чем ты, — заставляю я себя выдохнуть и оторвать взгляд от его губ.

Глаза Мирона вспыхивают, он тоже смотрит на мои губы, да так, что у меня начинают дрожать ноги, а во рту вмиг все пересыхает. Это что-то невозможное! Он обвиняет меня непонятно в чем, а у меня все мысли о том, что будет, если он меня... поцелует. Но ведь это невозможно! Или...

Нет. Мирон словно просыпается и с некоторым удивлением смотрит мне в глаза. Впрочем, это чувство он быстро прячет за злостью:

— Ты насквозь лживая, фенек.

Я?! В груди, как ураган посреди поля, поднимается возмущение. Я... Лживая. Да, конечно.

— Ты не имеешь никакого права так обо мне говорить! — шиплю я, как совсем недавно шипел он. — Я не сделала тебе ничего плохого!

— Пока.

— Да что... Так неправильно! Знаешь, я хотела, чтобы мы подружились, но теперь четко осознаю, что это невозможно. Отпусти меня!

— Чтобы что? — усмехается он, и не думая меня отпускать. — Чтобы ты прибежала домой вся такая несчастная оттого, что я заставил тебя идти пешком? Пожаловаться Андрею на то, что я позвал тебя с собой и бросил? Это ты задумала, фенек?

— Твои абсурдные предположения лишний раз доказывают, что ты совсем меня не знаешь. Я не планировала ничего такого!

— А что ты планировала?

— Ничего!

Мы оба тяжело дышим, словно пробежали не один километр. Оба со злостью смотрим друг на друга. Я никогда и ни на кого так не злилась! Меня пугают мои чувства. Меня пугает то, что он на самом деле может так думать обо мне. Он! Тот, что подговорил друзей подшучивать надо мной! Ужасно несправедливо!

— О, вы еще тут? — переключает наше внимание на себя Виталий. — Все в порядке, огонек? — подмигивает он мне и, не дожидаясь ответа, уходит. А я пользуюсь тем, что Мирон отвлекся, и выскальзываю из его рук.

В груди все кипит и бурлит. Я бы с удовольствием наговорила всяческих гадостей этому самоуверенному идиоту, если бы умела. Как же все интересно выходит! Он ждет от меня подвоха тогда, когда сам готов устроить его мне! Невыносимый, заносчивый и эгоистичный баран! Да! Вот он кто!

— Ты не вернешься домой без меня! — вновь ловят мое запястье горячие пальцы Мирона. Вновь он меня дергает на себя. А мы, между прочим, находимся в самой гуще людей, на скользкой дорожке у бассейна. От резкого разворота меня немного заносит, и я буквально врезаюсь в его грудь, цепляюсь пальцами за футболку на его спине, но и сам он меня подхватывает за талию, обнимает, не позволяя упасть. Пугается не меньше моего и обескураженно выдыхает: — Черт, фенек, прости...

Я поднимаю лицо, тоже немного шокированная его извинениями и... нашими тесными объятиями. Что в груди, что в мыслях настоящий хаос. Я вновь зачем-то смотрю на его виновато поджатые губы, и сердце, словно внезапно сошло с ума, оглушительно барабанит в моих ушах.

— Ты... — шепчет он, касаясь ладонью моей щеки, отчего каждый мой нерв буквально начинает визжать. Но тут Мирон быстро отдергивает руку и, прокашлявшись, грубовато спрашивает: — Не ушиблась?

— Нет, — бросаю я, делая шаг назад и, прежде чем развернуться, предупреждаю: — Не смей больше меня так хватать. Впрочем, как и вообще меня касаться.

С меня достаточно вежливости, особенно по отношению к нему!

Я делаю несколько сердитых шагов вдоль бассейна, но тут, уже третий раз за один вечер, в кого-то врезаюсь. Хотя нет, сейчас абсолютно точно врезались в меня! И на этот раз никто не спасает меня от неминуемого падения... в воду! Я не успеваю зажать нос, не успеваю даже вскрикнуть, как толща воды смыкается над моей головой. Хорошо, что я умею плавать. И вот интересно, тот, кто меня столкнул, подумал об этом? Хотя комбинезон и обувь, пропитавшись водой, моментально потяжелели, я умудряюсь вынырнуть на поверхность. Откашливаюсь. За то время, что я была под водой, у бортика собралась небольшая компания. Кто-то смеется, кто-то интересуется, в порядке ли я. И я в порядке! Немного испугалась, наглоталась воды и ужасно зла!

— Прости, Люба. Я тебя не заметила! — насмешливо произносит блондинка, что стояла тогда в компании Мирона. Сам он, кстати, присаживается у края и протягивает мне руку. И он совершенно точно злится. Но не сильнее меня!

Я не обращаю внимания на его желание мне помочь и сама выбираюсь из бассейна. Распрямляюсь, чувствуя, как по телу стекает вода, дышу тяжело, но нахожу силы крикнуть в лицо Мирону:

— И кто теперь лживый?! Все еще я? Нет, Мирон. Лживые здесь — это ты и твои друзья! И никто больше!

Ребята вокруг начинают смеяться, а особенно громко хохочет блондинка, что спихнула меня, но мне впервые плевать на то, кто и что думает. Столько унижений за один вечер, в который я наивно надеялась завести друзей, хотя бы одного друга — Мирона. И пусть я никогда бы не смогла стать душой компании, но простой человеческой вежливости заслуживаю! А он все испортил!

Распихивая локтями смеющийся народ, я хочу уйти подальше от этого сборища жестоких идиотов. Пытаться нравиться кому-то? Глупее занятия не сыскать на всем свете! Мама ошибается, настаивая на том, что девочкам обязательно нужно быть послушными и кроткими. Этого никто не ценит! Как не ценила она этого во мне сама. Потому что ни мое послушание, ни моя готовность уступать ей во всем и вся не помешали ей уехать к своему любовнику и оставить меня в доме, где мне никто не рад!

Остываю я лишь на выходе из ворот. Конечно, так думать неправильно. Папа и Никита мне рады. Нельзя обвинять их в том, что я не нравлюсь Галине и Мирону. Даже они сами в этом не виноваты — просто мы разные. И этого никак не исправить.

Я обхватываю плечи руками, вспоминая дорогу в особняк отца. Ветерок холодит мокрую одежду, вызывает зябкие мурашки на коже. Надеюсь, я не простужусь, пока доберусь до своей комнаты, где есть ванна и горячая вода. Как же нестерпимо хочется смыть с себя хлорку из бассейна и весь этот день.

Я узнаю машину Мирона, и в груди вновь вспыхивает злость. Хочется пнуть по колесу, хоть как-то выплеснуть эту отравляющую сердце ярость. Но я не позволяю себе пасть еще ниже. И тут габаритные огни машины мигают, а следом я слышу голос ее хозяина:

— Садись в машину, Люба.

Резко оборачиваюсь. Он что, шел за мной все это время? А я была так увлечена своими мыслями, что не слышала его шагов? Впрочем, очень удачно, что он открыл машину — моя сумка с телефоном осталась как раз в ней.

— Я только заберу свои вещи, — тихо предупреждаю я, открывая дверь. Подхватываю сумку и уже хочу захлопнуть дверцу, но Мирон не позволяет, встав рядом со мной:

— Не дури, фенек. У тебя уже зубы стучат, а что будет после получасовой прогулки в мокрой одежде на свежем ночном воздухе?

— Если ты переживаешь о том, что я скажу папе, что в моей простуде виновен ты, то ошибаешься.

— И пусть я на самом деле буду виноват? Ты странная, фенек.

— Почему фенек? Тебе кажется, что у меня огромные уши? Почему ты вообще позволил себе дать мне прозвище?

— Что, огонек звучит лучше? Называть тебя так? — сужает он глаза.

— У меня есть имя, — твердо говорю я.

— Любовь, — кивает он. — Садись в машину, Любовь, и мы поедем домой.

— Не обязательно бросать своих прелестных друзей из-за меня.

— А это решать уже мне. Садись. Пожалуйста.

— Ладно, — сдаюсь я под напором его невозможных глаз, которые горят... раскаянием, представьте себе. Может, мне показалось? Но и его «пожалуйста» прозвучало достаточно искренне.

Плюс я замочу его кресло — тоже своего рода отмщение. Ох, мой сводный брат вынуждает меня быть злорадной!

Едем мы обратно в напряженном молчании, я словно чувствую кожей плотный туман нашего недоверия по отношению друг к другу, и потому, как только машина останавливается на парковке недалеко от фонтана, сразу же выскакиваю из салона и быстро иду в дом.

Мирон нагоняет меня у двери в мою комнату, в очередной раз, но очень аккуратно и нежно, обхватывая мое запястье:

— Люб, я хотел...

Не обращаю внимания на подскочившее к горлу сердце и выдергиваю свою руку из его пальцев:

— Еще как-нибудь меня унизить? Хватит, Мирон. Давай просто договоримся не трогать друг друга. Ты не задеваешь меня, а я — тебя. И все будут довольны, верно?

Я не жду его ответа, открываю дверь и закрываю ее перед его носом. На замок. Правда, хватит. Это все слишком выматывает. Заставляет испытывать такие эмоции, которые я бы предпочла не ощущать.

Я еще долго и бездумно сижу на краешке кровати, а затем иду в душ. Он-то и приводит меня в себя окончательно. А укладываясь спать, я вижу, как индикатор на моем телефоне сигнализирует о входящем сообщении:

«Мирон придурок, огонек».

Я сажусь в кровати, чувствуя, некоторое волнение:

«Кто это?»

«Думаю, ты уже догадалась (подмигивающий смайлик)».

Глава 9. Любовь

В тот вечер я еще долго не могла уснуть. Сначала у меня не было особого желания общаться с Виталием, но в конце концов он меня разговорил. И... мне понравилось с ним болтать! Возможно, потому что он действительно хотел меня узнать, и как бы я ни старалась, не переводил тему разговора на себя. Шутил, паясничал и всегда возвращался к моей жизни. Лично я считала ее скучной, но его интерес словно и для меня делал ее занимательнее.

Что касается Мирона... Кажется, он прислушался к моим словам, и мы держали дистанцию друг от друга. Правда, это не помешало ему предложить заранее учить меня водить автомобиль, когда во вторник за ужином папа заговорил на тему моего будущего получения водительских прав. Я бы с удовольствием отказалась, но отец решил, что это отличная идея, а я...

Я вернулась к своему привычному «я» и ужасно стыдилась того, что произошло на той вечеринке. Стыдилась своей несдержанной ярости. И когда наутро Мирон явился, — чем немало удивил всех за столом, — на завтрак, когда Галина начала интересоваться, как мы развлеклись, я очень переживала, что он расскажет о том, что я сорвалась и накричала на него. Но Мирон молчал, словно давал мне шанс поделиться с родными своей версией событий. Или же хотел убедиться, что я не расскажу о том, что он настроил своих друзей против меня.

Кстати, ранее в тот же вторник, после урока английского языка, я набралась храбрости и позвонила Ксении с просьбой составить мне компанию в походе по магазинам. И теперь в шкафу в моей спальне висели новенькие, с дырками на коленях, джинсы, пара футболок на мой вкус, короткие джинсовые шорты, — которые уговорила меня купить моя новая подруга, — и белоснежное платье в пол на тонких бретельках, из невозможно воздушной ткани. Мы ужасно здорово провели тот день вместе. Разговаривали, шутили. Даже делились переживаниями. Словно знали друг друга много лет. Наверное, так и бывает, когда встречаешь своего человека.

Я, кстати, очень переживала, что трачу деньги отца, но он в тот день не подал и виду, что я, возможно, зашла в тратах слишком далеко. Как вариант, он просто не следил за покупками, сделанными с карты. А если бы я случайно превысила лимит, то ему пришло бы оповещение об этом. Впрочем, доводить до этого я не планирую — шопинг в ближайшее время не повторится. Единственное на что я еще могу потратить его деньги — так это такси, и то только при необходимости.

Сегодня у меня по плану занятие по фортепиано, которое проходит вечером, так как Школа Искусств, та самая, в которую поступила Ксения, проводит внеклассные уроки исключительно по вечерам. И я вдруг думаю, что тоже могла бы туда поступить, если бы не необходимость бизнес-образования, которое поможет обеспечить мне безбедное существование. С удовольствием стала бы эстрадной певицей, будь эта профессия надежной, а я — посмелей и поуверенней в себе.

А днем запланирован урок по вождению с Мироном...

Я трусливо рассчитываю, что он его пропустит. Забудет. Передумает. Решит не тратить свое время.

Но он заходит в гостиную ровно в назначенное время. Мы не оставались с ним наедине с «моего позорного» воскресенья, и мое сердце начинает набирать обороты. Щеки и шея горят от его пристально-насмешливого взгляда. Ладони потеют. Интересно, он когда-нибудь перестанет так на меня действовать?

Сегодня на нем толстовка и черные джинсы, на голове, как всегда, беспорядок. Но что-то в нем, на мой взгляд, неуловимо изменилось. Насмешливость в его глазах словно потеплела. Стала более дружелюбной, что ли... Очень странно.

— Тебе очень идет синий цвет, фенек, — кивает он на мою новенькую синюю футболку с принтом в виде ярко-оранжевого солнца. — Как, впрочем, весь этот бунтарский образ.

Да, на мне те самые джинсы, а волосы я собрала в небрежный высокий пучок. Кажется, я вовсе не старалась специально впечатлить его своим новым внешним видом, но подсознательно, наверное, надеялась на это. И теперь не могу понять, говорит он искренне или в очередной раз издевается.

Ответить я не успеваю, потому что в гостиную в сопровождении горничной входит... та, кого я вообще не ожидаю сегодня увидеть.

О, ужас.

Я подскакиваю с дивана и выдыхаю:

— Бабушка?

Она молча осматривает меня с головы до ног цепким взглядом и слегка морщит нос:

— Что с тобой сотворили за эти несколько дней, Люба? Разве в этом доме не принято выглядеть прилично? — а затем она переводит взгляд на Мирона и так же цепко оглядывает его: — Пожалуй, мне все ясно. Ты, должно быть, Мирон, сын жены Андрея. Которой, по всей видимости, плевать, как выглядят ее дети.

Бабушка брезгливо морщится и с уверенностью, не свойственной гостям, проходит к одному из кресел и усаживается в него с прямой спиной:

— Дорогая, присаживайся напротив. Я уже распорядилась на счет чая.

У меня глаза готовы вылезти из орбит, но я смотрю в пол и послушно иду к другому креслу. По пути вспоминаю про Мирона и бросаю на него короткий взгляд. Он с недоумением смотрит на мою невозмутимо-наглую родственницу. Это все — аристократические корни, которыми моя бабушка и мама очень гордятся. Все, что осталось у них от когда-то благородной семьи наших предков.

Кто бы мог подумать, что визит бабушки «спасет» меня от двух часов в обществе Мирона.

— Люблю чай, — вдруг улыбается Мирон и проходит к дивану. — И буду рад составить вам компанию.

— Что вы, молодой человек, это совсем не обязательно, — немного раздраженно замечает бабушка.

— Не обращайте на меня внимания, общайтесь с любимой внучкой. Вы, наверное, очень соскучились по ней. А я, правда, жесть как люблю чай.

На слове-паразите бабушка морщится, а я хочу усмехнуться, потому что понимаю, что Мирон сказал его специально. Но что он задумал?

— Что ж, Люба, — бабушка отрывает неприязненный взгляд от Мирона и смотрит на меня. — Расскажи, пожалуйста, как твои дела. Сразу замечу, что твоей матери будет очень интересно узнать, по какой причине ты стала позволять себе так выглядеть.

Я не хочу, но ругаюсь. Мысленно, разумеется.

Минут двадцать она заваливает меня вопросами по теме моей успеваемости по внеклассному обучению. Я терпеливо и послушно рассказываю о том, что все в порядке. Что прилежно изучаю иностранные языки, внимательно слушаю наставления преподавателя по балету, а сегодня на фортепиано буду разучивать новую, достаточно сложную композицию. Мне не очень комфортно рассказывать о том, какая я никчемная, при Мироне. Особенно неловко становится, когда бабушка почти после каждой моей фразы напутствует меня лучше стараться.

В какой-то момент бабушка и вовсе забывает о присутствии Мирона, начиная расспрашивать меня о том, как я здесь устроилась, нормально ли меня приняли и достаточно ли просторна моя комната. Или делает вид, что не замечает моего сводного брата. Я так не умею, но и правду рассказывать не хочу. Потому тихо отвечаю, что у меня все отлично. Кроме того, я уверена, что бабушке не очень и нужна моя откровенность — ведь у нее и своих забот хватает.

Еще чуть позже в гостиную заходит Галина, и я чувствую, как мое сердце взволнованно подпрыгивает в груди. Отчего-то я не жду ничего хорошего от возможной беседы этих двух женщин.

— Здравствуйте, Ирина Владимировна, — улыбается мама Мирона, бросает нечитаемый взгляд на сына, и проходит к нам: — Так приятно с вами наконец познакомиться. Надеюсь, вам хватило времени пообщаться друг с другом о семейном? Мирон не мешал?

— Галина, — вежливо кивает ей бабушка. — Как ни странно, но ваш сын вел себя достаточно учтиво по отношению к моей беседе с внучкой. Она как раз рассказывала, в какой восторг ее привел ваш сын от второго, более удачного, брака. Не сомневаюсь, что Никита очарователен.

— Так и есть. Люба тоже очень милая девочка.

— Только не в таком виде, — фыркает бабушка. — Надеюсь, выбор этого наряда не результат ваших женских советов?

— Что вы! Я и сама впервые вижу ее в таком виде. Люба, что случилось с твоими милыми платьями? Все в стирке? Она привезла с собой непростительно мало вещей. Думаю, будет неплохо как-нибудь взять ее с собой на шопинг.

— Полагаю, моя внучка там уже была, — бросает она неприязненный взгляд на мои голые коленки, которые я обхватила пальцами, чтобы немного прикрыть. — Очень жаль, что вы не проследили за тем, что она себе покупает. Что ж, разумеется, вы сделаете это в следующий раз. И умоляю, ничего сильно облегающего, как у вас.

— Конечно. Боюсь, для подобных нарядов ваша внучка не обладает достаточными формами. Но будущим балеринам, наверное, свойственно быть, как бы это сказать, — мнимо-неуверенный смешок, — своего рода плоскими, верно? Наверное, вы ее и на диете специальной держали, раз она у вас такая маленькая и худенькая?

— Никаких диет. Если вы обратите внимание на мою фигуру, то поймете, что стройное телосложение у нее в генах.

Мирон громко хмыкает, переводя внимание женщин на себя, и поднимается на ноги:

— Считаю, раз вы говорите о Любе, словно ее здесь нет, то и не будете против, если мы вас покинем.

С этими словами он берет меня за руку и ведет вон из гостиной. Под недоуменные взгляды моей бабушки и собственной матери.

— Что ты творишь? — едва слышно шепчу я.

— А тебе не надоело? И потом я был жесть как учтив, спасая тебя от неминуемого самовозгорания. Ты красная как рак, фенек. А от них не убудет. Тебе, кстати, говорили, что необязательно слушать то, что не нравится?

— А тебе не говорили, что люди еще больше краснеют, когда им об этом сообщают?

— Ох, прости мою бестактность, — широко улыбается он, а затем, негромко чертыхнувшись, кривится: — Давай не будем превращаться в этих двоих, которые своей вежливостью готовы задушить друг друга.

Я непроизвольно тихо смеюсь, вспоминая, как бабушка завуалированно пыталась оскорбить Галину и как та отвечала тем же.

— Спасибо, — выдыхаю я, когда мы поднимаемся на второй этаж, и наконец аккуратно высвобождаю свою руку из руки Мирона. — Не скажу, что огорчена тем, что не вышло поучиться у тебя управлению машины, но за то, что вытащил из гостиной, искренне благодарю. Я, конечно, еще выслушаю тонну претензий от бабушки, но это потом.

— Почему ты не бросишь все эти занятия, раз они тебе не по душе? — вдруг спрашивает он.

— С чего ты так решил? — подозрительно сужаю я глаза.

— Я не слепой, фенек, — самоуверенно улыбается Мирон.

— Прекрати меня так называть, — вздыхаю я и захожу в свою комнату, замечая напоследок: — Мы вроде бы договорились не трогать друг друга? И у нас, кстати, хорошо получалось. Продолжим с того, на чем остановились. Хорошего вечера, Мирон.

— И тебе, — хмыкает он и идет дальше.

До того как мне ехать на занятие, еще час. Интересно, бабушка зайдет со мной попрощаться, а заодно и взглянуть на комнату, или посчитает выше своего достоинства прощаться с невоспитанной внучкой? Я тихо хихикаю, неспособная мучиться угрызениями совести из-за поступка Мирона. В конце концов, он прав — когда-нибудь мне же должно было надоесть то, как люди, — будь то бабушка, мама или та же самая Галина, — отзываются обо мне в моем же присутствии, верно?

Мне нравится, как я выгляжу. Кажется, понравилось и Мирону. Пусть он с некоторых пор и не показатель, но все же...

В общем, я решаю записать какую-нибудь песенку в приложении, раз выдается свободное время. Но не успеваю вставить в уши наушники, как на телефон приходит сообщение от Виталия:

«Привет) Чем занимаешься, огонек?»

«Привет) Хотела записать песню, но могу пообщаться с тобой, если хочешь)»

«Песню? Ты поешь? И сейчас в студии?»

«Не в студии) Я тебе говорила, что обожаю петь) Так вот, обычно я записываю песни в специальном караоке-приложении)»

«Вау! Хочу послушать)) Как называется приложение? Зарегистрируюсь там ради тебя)))»

Я долго сморю на сообщение в нерешительности. Никто из моих знакомых не знает об этом аккаунте. И я не знаю, показывать ли его Вите. Хочу ли, чтобы он услышал, как я пою?

Наверное, да. Общение с ним стало для меня чем-то естественным, приятным и необходимым. И лишний раз впечатлить его будет нелишним, верно?

Решительно копирую ссылку на свою страницу и отправляю ее Виталию.

Глава 10. Любовь

В дверь аккуратно стучат, а следом в проеме появляется папа с улыбкой на лице. В груди щекочет приятное чувство — кажется, я по-настоящему рада его видеть, но все же аккуратно прячу наушники под подушку. Пока я не уверена, что он, в отличие от моей мамы, беспрекословно примет мое увлечение. Может, расскажу ему об этом позже, когда узнаю его еще лучше.

— Готова?

— Конечно, — подхватываю я сумку и иду к нему.

Я жду, что он, как и бабушка с Галиной, отрицательно отреагирует на мой образ, но папа, когда я ровняюсь с ним, молча касается ладонью моих лопаток и неожиданно для меня и как-то естественно, словно сам не осознает, что делает, целует меня в волосы. Я заставляю себя не замереть на месте напуганным кроликом, чтобы он не решил, что мне не понравилось проявление его родительских чувств. Мне, наоборот, приятно, хоть и необычно.

— Слышал, тебя сегодня навещала бабушка? — спрашивает папа, когда мы выезжаем из ворот.

— Да, из-за ее визита пришлось отложить урок вождения.

— Тебя это расстроило? — коротко смотрит он на меня.

Нисколько! Кажется. Может, самую капельку? И то, наверное, только потому, что Мирон спас меня от самовозгорания, по его же словам. Сегодня он вел себя со мной... по-доброму, словно мои слова, произнесенные в порыве злости, как-то на него подействовали. Может, стоит всегда говорить ему то, что я на самом деле думаю? Если представить, что он хочет со мной общаться, конечно.

— Вроде бы нет, — отвечаю я тихо.

— Сколько длится твой урок, час? Темнеет сейчас очень поздно, Мирон может забрать тебя после занятия, — предлагает папа.

— У него могут быть свои дела, — неуверенно замечаю я.

— Сейчас и узнаем, — улыбается папа и трогает пальцем сенсор бортового компьютера: — Позвонить Мирону.

В салоне со всех сторон начинают звучать длинные гудки, а я принимаюсь волноваться...

— Ал-ло? — лениво откликается механический голос Мирона.

— Мир, мы с Любой подумали, почему бы не перенести сорвавшийся урок по вождению на вечер. Ты как, свободен?

— О, вы уже и думаете вместе? — хмыкает он. — Вообще-то у меня есть некоторые планы... Но если Люба безумно жаждет начать обучение именно сегодня, пожалуй, я могу перенести свои дела на другой день.

Интересно, он знает, что я его слышу, и потому говорит так пафосно, или же он всегда так общается с моим папой?

— Учитывая, что ты сам предложил помощь, твое высокомерие кажется лишним, не считаешь? — усмехается отец. — Заберешь ее из города? Позже скину адрес и время.

— Буду с нетерпением ждать, — насмешливо выдыхает Мирон и отключается.

— Вот и отлично, — улыбается отец мне и, наверное, заметив, что разговор не принес мне особой радости, продолжает: — Не принимай его слова на свой счет. Вообще, Мирон хороший парень, когда не выделывается.

— То есть только тогда, когда спит? — бездумно спрашиваю я.

Папа начинает смеяться, я тоже улыбаюсь, сообразив, что говорила вслух. Не могу понять, нравится ли мне забываться в обществе отца. Вроде бы он хорошо реагирует на все, что бы я ни говорила. С мамой так не было никогда.

Совсем скоро мы добираемся до города, а следом и до Школы Искусств. Пока папа паркует машину, я замечаю Эльвиру Львовну, свою преподавательницу, стоящую на лесенках высокого здания школы. Она словно кого-то выглядывает и, увидев меня, начинает целенаправленно идти в нашу сторону.

Странно.

— Твоя подруга? — весело хмурится папа, тоже замечая ее.

— Нет. Мой учитель, Эльвира Львовна.

— Какая молодая, — хмыкает он и выбирается из машины: — Наверное, хочет что-то со мной обсудить?

— Наверное, — соглашаюсь я в пустоту салона. Интересно, что?

— Здравствуйте, я... — слышу я голос преподавателя, когда вслед за отцом выхожу из машины.

— Эльвира Львовна, — с улыбкой перебивает ее папа, протягивая к ней руку. — Очень приятно. Я отец Любы, Андрей.

— Андрей Викторович, да. Здравствуй, Люба, — коротко улыбается она мне и вновь смотрит на папу: — Андрей Викторович...

— Можно просто — Андрей.

— Да, спасибо, — вежливо и немного натянуто улыбается она. — Так вот. Я пыталась разговаривать насчет Любы с Эвелиной Петровной, но она напрочь отказывалась меня слушать, и теперь мне стало известно, что Люба перешла под вашу опеку и, возможно, вы уделите мне десять минут своего времени?

— У Любы какие-то проблемы? — хмурится папа, бросив короткий взгляд на меня.

Да? Я тоже в недоумении смотрю на преподавателя, чувствуя некоторое волнение.

— Нет-нет, — уже искренне улыбается Эльвира Львовна, ласково касаясь моего плеча. — Люба замечательная ученица. Правда, учится не тому, чему следовало бы...

— Очень интересно, — смотрит папа на меня, весело сузив глаза, а затем вынимает из кармана пиджака... визитку и протягивает ее учительнице. — Давайте поступим так. Сейчас мне нужно на деловой ужин, и кажется, я уже опаздываю на него. Но я бы очень хотел пообщаться с вами по поводу своей дочери. Позвоните мне завтра, и мы договоримся о встрече. Хорошо?

— Эм... — явно не ожидает такого поворота событий Эльвира Львовна, неуверено обхватывая пальцами пластик в руке отца. — Это... Не совсем уместно, я думаю.

— Глупости, — отмахивается отец и, подмигнув мне, возвращается к машине: — Буду ждать звонка, Эльвира Львовна. Люба, увидимся дома, и легкого занятия.

— Спасибо, — едва слышно благодарю я.

Мы с преподавателем словно завороженные смотрим, как машина отца покидает парковку, а затем Эльвира Львовна спохватывается:

— Что же мы стоим? Пойдем, уже давно следовало начать занятие.

— О чем... — решаюсь я спросить, пока мы поднимаемся по ступеням, — вы хотите поговорить с моим папой?

— Не стоит беспокоиться, Люба, — вновь ласково касается она пальцами моего плеча. — Тебе не о чем волноваться.

Не понаслышке знаю о том, что эта фраза всегда вызывает обратный эффект.

В общем, весь урок я не могу как следует сосредоточиться на нотах, потому что думаю о причинах грядущего разговора. О его теме. Раз за разом порываюсь сделать еще одну попытку разговорить преподавателя, но так и не могу решиться задать свой вопрос вслух. Сама Эльвира Львовна выглядит сбитой с толку не меньше меня. Возможно, разговор не тянет на целую встречу? И она немного сконфужена предложением моего отца?

Вопросов рождается все больше, а ответы я, возможно, узнаю лишь после состоявшейся встречи...

Тем не менее, к концу занятия у меня выходит-таки сыграть мелодию и даже тихонечко под нее попеть. Эльвира Львовна просит петь громче и улыбается вместе со мной, когда я выполняю ее просьбу. У нас такое часто бывает. И я не стесняюсь петь, потому что моя учительница мне очень нравится — добрый и приятный человек.

Как-то так выходит, что я совсем забываю об уроке вождения с Мироном, а когда выхожу на крыльцо после занятия, вспоминаю, что он должен за мной приехать! От одной этой мысли ритм сердца увеличивается до скорости света, вызывая слабость в теле. Но... Может, он все же передумал? Или изначально не планировал возиться со мной, а отцу солгал? Хочу ли я, чтобы именно так все и было? Или же, невзирая ни на что, мне приятна мысль провести вечер с ним?

Ужас. Я запуталась в собственных чувствах. Совершенно.

Кстати, о запуталась. Похоже, мое пение не шибко впечатлило Виталия, раз он промолчал и больше мне не писал. Возможно, зря я ему полностью открылась.

И тут, словно мой новый приятель умеет читать мысли, мне на телефон приходит сообщение от него:

«Залип на твоем голосе... Потому прости, что молчал. Зато прослушал ВСЕ! Хочу с тобой встретиться. Сейчас. Что думаешь?»

Сначала я счастливо улыбаюсь, но потом дохожу до слов «встретиться» и «сейчас», и мое сердце падает. Я не могу... И совершенно не уверена, что хочу... Живое общение во сто крат сложнее виртуального.

А затем я вздрагиваю, потому что слышу сигнал клаксона. Поднимаю глаза и вновь вздрагиваю, но уже внутренне: Мирон выходит из машины и, скрестив руки на груди, опирается бедром на ее капот. Кажется, он выглядит недовольным от того, что приходится меня ждать.

Быстро отвечаю Вите, что сегодня встретиться никак не выйдет, и иду к Мирону.

Не знаю, какое из чувств одолевает меня сильнее: сожаление или предвкушение.

— Прости за задержку, — говорю я тихо, встретившись с пристальным взглядом Мирона.

— Ничего страшного. Я всего лишь отложил дела, чтобы подождать тебя тут, пока ты с кем-то мило переписываешься. Кстати, с кем? Кто заслужил такую твою радостную улыбку?

— Тот, кто, в отличие от тебя, хорошо ко мне относится.

— Надо же, — хмыкает он и, открыв дверцу, насмешливо бросает: — Поехали. Если не передумала.

— Не передумала, — себе под нос отвечаю я и сажусь в машину.

Едем мы минут тридцать-сорок, пока не выезжаем за город. Вид потрясающий: уходящая вдаль дорога, а сбоку от нее зеленые поля и холмы с разнообразными деревьями. Иногда взгляду попадаются далекие домики небольших деревень. Мы съезжаем с главной трассы и едем еще минут десять по узкой, обрамленной густым лесом дороге, а затем и тормозим. Мирон поворачивает ко мне голову и, изогнув губы в кривой улыбке, спрашивает:

— Начнем? Что ты вообще знаешь о вождении? Пробовала раньше рулить сама?

— Отвечаю по порядку. Да. Немного. Нет.

— Понял, — усмехается он. — Значит, слушай внимательно...

Сердце, трепетно сжавшееся в груди еще на его кривой улыбке, теперь оглушительно стучит о ребра. Он рассказывает все о машине и ее управлении с нуля, словно я несмышленый ребенок пяти лет, ни разу не видевший чуда автопроизводства и тем более на нем не ездивший, но я не останавливаю его и не перебиваю. Мне нравится его слушать... С ума сойти, но да, очень нравится. И то, что он смотрит мне в глаза, и обстоятельность его объяснений, и его серьезность, иногда, причем совершенно к месту, разбавленная шутками. Им против воли и абсолютно естественно заслушиваешься. И почему он такой не всегда?

А затем занимательная и такая волнительная теория переходит к практике.

— Усвоила? Садись за руль, — сам себе кивает Мирон.

И вот тут меня начинает бить настоящий мандраж...

Мы меняемся местами... но, ужас, неужели Мирону ни капельки не страшно за свою машину? За самого себя? Зачем ему вообще доверять мне управление?! Мы же врежемся в ближайшее дерево! Как он может быть так спокоен? Почему предложил свою помощь? Откуда он может знать, что я справлюсь?!

Все эти вопросы буквально визжат у меня в голове, пока я сама с силой обхватываю пальцами руль и не дышу.

— Расслабься, фенек, — тихо говорит Мирон, накрывая мои пальцы своей горячей ладонью.

Вообще не помог! Теперь меня волнует и тепло его руки!

— Я... я боюсь, — выдыхаю я остатки воздуха и смотрю на него, кажется, широко распахнутыми глазами.

Мирон улыбается. Мягко, успокоительно и впервые без тени насмешки! Ужас, он пугает меня все сильней!

— Дыши. Вдох-выдох. Поверь мне, по-настоящему страшно первую минуту, а затем приходит осознание, что все в твоей власти. В конце концов, машина не лошадь, не встанет на дыбы от малейшего промаха.

— Ты тоже боялся в первый раз? — едва слышно шепчу я.

— Нет, конечно, — тут же хмыкает он.

— Ну да. Глупость спросила... — кажется, язвлю я и с силой зажмуриваюсь. Нужно собраться с мыслями. Расслабиться, как предлагает Мирон. И будь что будет.

— И потом, фенек, — отчего-то звучит совсем близко, — я рядом. Буквально.

Распахиваю глаза и вижу его улыбающееся лицо в десяти сантиметрах от своего. Он подмигивает мне, убирает ладонь с моих пальцев, другим плечом наваливаясь на водительское кресло, и поворачивается к дороге:

— Трогай.

Неужели ему удобно так сидеть? Впрочем, так действительно надежней — успеет вовремя схватить руль. Пусть его близость будет добавлять спокойствия хотя бы моему разуму, если не душе.

Прокручиваю ключ в замке зажигания, как учили, снимаю с ручника, ставлю первую скорость на коробке передач и жму газ...

Глава 11. Любовь

— Набирай скорость, — насмешливо командует Мирон. — Чего мы тележимся, как пенсионеры?

Я улыбаюсь неосознанно и выполняю команду.

Мирон был прав, после первой минуты езды я словно ощущаю себя всемогущей. Машина едет ровно, ни одного лишнего сантиметра в сторону, потому что именно я ею управляю. Это осознание приносит уверенности и... азарта. Нет, я, конечно же, продолжаю волноваться, пальцами сжимая руль до побелевших костяшек, но волнение словно приобретает другую форму, становится более приятным и не наводящим ужас.

— Впереди развилка, выбери сама направление, — тихо предлагает Мирон.

Он, кстати, уже давно сидит в своем кресле абсолютно расслабленно, словно я прошла проверку, и теперь мне можно доверять. Не скажу, что я с ним полностью согласна, но все же это приятно.

Основная дорога уходит немного влево, от нее идет узкий рукав вправо, туда, где кончается лес и колышется от ветра высокая трава — простор и раздолье. Хочу поехать туда, но случайно замечаю справа резкий поворот в лес. И, не думая, сворачиваю. Пугаюсь собственных действий, потому что маневр оказывается достаточно опасным, и я в последнюю секунду выравниваю машину и, слава небесам или мне самой, не въезжаю в дерево. Хочу остановиться, чтобы отдышаться, но Мирон, словно прочитав мои мысли, вновь командует:

— Езжай дальше, ты отлично справилась.

При этом голос его звучит немного натянуто и удивленно.

Беру себя в руки и немного прибавляю газ.

Все же здорово рулить самой и ехать туда, куда хочется!

Лес по мере продвижения редеет, пока и вовсе не остается далеко позади. Глазам открывается просто невероятный вид: укатанные дорожки от шин других машин под ровным углом в девяносто градусов сворачивают влево и вправо перед... обрывом, а там, вдали, на высоком и широком холме густеет зелень соснового леса. Очень красиво и впечатляюще.

— Так. Теперь давай немного помедленнее, — выдыхает Мирон.

Я как бы и сама планирую сбросить скорость. Не слепая же.

Поворачиваю я вновь вправо, правда, на этот раз очень аккуратно и плавно, и вижу внизу устье реки... Хочется насладиться видом, но и за дорогой нужно следить, потому ближе к вновь растущему лесу я решаю остановить машину.

Мирон выходит из салона первым и как-то странно смотрит на меня, когда выхожу и я.

— Забавно, что ты выбрала именно это направление.

— Почему? — спрашиваю я и иду к краю обрыва.

— Здесь классно наблюдать за закатом.

— Так ты знаешь это место? — удивленно вздергиваю я брови, оборачиваясь на него.

— Да, не раз здесь бывал.

Не раз... Закат... Оу.

— Возил сюда девочек на свидание? — спрашиваю я, прежде чем успеваю обдумать уместность своего вопроса.

— Не угадала, — хмыкает Мирон, словно не замечая мою бестактность, и направляется ко мне. — Всегда приезжал один.

Последнее предложение он произносит как-то серьезно, отчего я сразу смущаюсь, словно меня на мгновение пустили себе в душу. Отворачиваюсь к реке и сажусь, свесив ноги с обрыва. Теперь я с лихвой ощущаю, как все время вождения были напряжены мои руки, шея и спина. Но мне определенно понравилось рулить. Потому, когда Мирон садится рядом, я тихо выдыхаю:

— Спасибо, что предложил помощь.

— Понравилось? — широко улыбается он. — Правда, не жалеешь, что согласилась поехать?

— Не жалею, — кивнув, тихо отвечаю я и смотрю вдаль: — Здесь безумно красиво. Понимаю, почему ты сюда ездишь. Но, оказывается, я так устала, что просто хочется упасть, раскинув руки в стороны, и лежать. Очень долго лежать не шевелясь.

— Так падай, — со смешком предлагает Мирон и сам валится на спину.

Коротко смотрю на его лицо с закрытыми глазами, конечно же, в который раз отмечая его красоту, и тоже осторожно ложусь на мягкую траву. Несколько секунд любуюсь безмятежным небом и закрываю глаза, полностью расслабляясь. А затем и спрашиваю неожиданно для себя самой:

— Почему ты стал относиться ко мне добрее, Мирон?

Он хмыкает, словно решил оставить мой вопрос без ответа, но через минуту все же насмешливо говорит:

— Может, я просто сменил тактику, а не отношение.

— Ты же умеешь быть серьезным. Я видела. И потом, для чего ее менять? В чем ты меня подозреваешь? Почему угрожал мне?

— Сколько вопросов, — усмехается он и открывает глаза, поворачивая голову ко мне. Оказывается, я уже давно разглядываю его профиль. Взгляд синевы обжигает, заставляет мое сердце запнуться. Он смотрит на меня ужасно пронзительно, и я не знаю, хочу ли я отвернуться. — Я пока не разобрался в тебе, фенек. А то, чего я не понимаю, меня настораживает. Уж извини.

— Нормальные люди, когда что-то не понимают, задают вопросы, — пытаюсь я дышать не слишком часто от взбунтовавшегося в груди волнения.

— И ты ответишь честно? — сужает он глаза.

— А зачем мне тебе врать?

— Хороший вопрос, согласись? — хмыкает он и смотрит прямо перед собой. — Других ты обманываешь, почему же тогда не соврешь мне? Я особенный?

— Я никого не обманываю, — возражаю я недостаточно уверенно.

— Хорошо. Если не других, то себя.

— И в чем же?

— В том, что твоя бесхребетность и желание угодить всем и каждому сделают тебя саму счастливой. Прости за грубость, но по-другому не объяснишь.

— Ты путаешь вежливость с бесхребетностью, — обиженно замечаю я. При этом я не могу не признать, что он в чем-то прав.

— Ну да, — хрипло смеется он. — Очень вежливо заниматься балетом, от которого тебя, скажем условно, тошнит, да и всем тем, чем ты занимаешься по указке родных. Такая ты вежливая, что жесть.

Я поджимаю губы и отворачиваюсь от Мирона. Это не вежливость, это осознанное принятие того, что моя мама знает, как будет лучше для меня. Взрослым видней то, что может пригодиться в жизни, а что нет. Какое поведение и решения будут полезными, а какие — принесут только беды. Я однажды поступила в разрез с мамиными указаниями, и все закончилось ужасно. Не хочу повторения. Пусть и скучаю по нашему с Мартой общению.

— Поднимайся. Закат пропустишь.

Я открываю глаза и сажусь. И тут же начинаю улыбаться от охватившего сердце восторга. Потрясающе! Далекие деревья словно светятся золотом изнутри — настоящая магия. Магия природы. А небо какое потрясающее — не описать словами. Очень красиво.

— Вот сейчас ты настоящая, да? — тихо замечает Мирон, и я понимаю, что все это время он смотрел на меня. — И на батуте с моим братом была настоящая. И тогда, на вечеринке. Почему бы тебе не быть такой всегда?

— А тебе? — выдыхаю я. — Ты ведь тоже не всегда настоящий.

— Подловила, — усмехается он и неожиданно тянет руку к моему лицу, подхватывая пальцами выбившуюся из хвоста прядь волос. — Ты права, мы все по тем или иным причинам притворяемся. Наверное, такова жизнь. Но не знаю, может, ты и я... Может, нам с тобой попробовать быть честными друг с другом? Все же не чужие люди, — отпускает он мои волосы, пожимая плечами. Словно сразу же пожалел о предложении. Словно вообще не ожидал его от себя.

Горло так сжимается от волнения, что я не сразу могу ответить. Прокашливаюсь и выдыхаю:

— Если хочешь. Если сам готов.

Мирон поднимает на меня суженные глаза и криво улыбается:

— Попробовать можно. Домой?

— А за рулем буду я? — тут же вспыхивает внутри меня азарт, перемешанный с адреналином.

— До главной трассы, — все еще улыбаясь, кивает Мирон. — Потом поменяемся.

* * *

Я чувствую настоящее удовольствие от проведенного с Мироном вечера, пока мы не подъезжаем к воротам нашего дома. Вот тут я начинаю беспокоиться, потому что у фонтана и дальше... то есть почти все парковочные места… заняты чьими-то машинами! А на первом этаже, в окнах гостиной, мелькает разноцветный свет...

— Это что еще за фигня? — спрашивает Мирон, удивленный не меньше моего. — Машины моих приятелей. Я забыл, что устраиваю вечеринку? Что за бред?

Мы выходим из машины и направляемся в дом, но у распахнутых настежь дверей я замираю — людей ужасно много даже в холле, и я начинаю переживать, что все вновь обернется не лучшим образом. Мирон замечает мою заминку и берет меня за руку. Он ничего не говорит, но я вдруг отчетливо понимаю, что если и ждать неприятностей, то не от него. Плюс тепло его руки неожиданно согревает, а не обжигает волнением, как это случалось всегда, когда он меня касался.

Мы рассекаем толпу, которая приветливо улыбается или здоровается с Мироном, как корабль — тяжелые волны океана, пока не добираемся до кухни.

— Мам, что здесь происходит? — сердито интересуется Мирон у Галины, которая стоит у кухонного островка с бокалом вина в руке.

— Мироша, Любочка! — воскликнув, она бросает короткий настороженный взгляд на наши сплетенные руки, но быстро делает вид, что это ничего не значит, и широко улыбается. — Наконец-то вы пришли! Здорово я придумала, да? Просто мне подумалось, не принимай на свой счет, дорогая, — смотрит она на меня, — что я не хочу стать такой же консервативной и черствой, как наша сегодняшняя гостья. А еще в нашем доме так давно не звучало юного смеха. Марина, голубка моя, — взмахивает она свободной рукой девушке и приобнимает ее за талию, когда та подходит. — Твоя подруга, Мирон, просто волшебница. Организовала все в короткие сроки, а мне оставалось лишь заказать напитки и угощения, — весело подмигивает она в конце.

Мирон, уже давно поджимавший губы, бросает короткий и, кажется, недовольный взгляд на Марину, а затем спрашивает у матери:

— А Андрей где?

— Наверху. Вместе с Никитой. Я тоже скоро вас покину, — почти поет она и вновь подмигивает. — Чтобы не мешать.

— Очень любезно с твоей стороны, — бурчит Мирон и разворачивает нас обратно.

— Приятного вечера, мои хорошие! — сладко летит нам в спины.

Ох, чувствую, неспроста Галина затеяла эту вечеринку. Полагаю, меня что-то ждет. Что?

— Не пей ничего, — дернув меня к себе ближе, шепчет мне на ухо Мирон, — и не бери ничего странного из чужих рук. Поняла?

Я успеваю взволнованно кивнуть перед тем, как ему на шею со спины запрыгивает все та же Марина:

— Мир, у тебя шикарная мама. Привет, подружка, — говорит она уже мне, отлипнув от Мирона, и тянется к моей щеке для поцелуя. Кстати, ее маневр легко расцепляет наши с Мироном руки.

Следом подходят Арсений и Филипп, первый делает вид, что меня не существует, а вот второй пожимает мне руку и говорит, что рад новой встрече. И звучит это как будто бы искренне. Я, конечно же, смущаюсь и осторожно осматриваюсь, думая о том, как бы побыстрей и без серьезных потерь улизнуть в свою комнату. Вечеринки, однозначно, для меня не предназначены.

Но мне мешают.

Марина подхватывает меня под локоть и ведет в гостиную:

— У нас тут совершенно потрясающее соревнование, и ты просто обязана попробовать свои силы!

Когда мы подходим к собравшимся в круг ребятам, мой слух вместо клубной музыки наполняет вполне попсовая мелодия, разбавленная живым голосом.

— Караоке-бол! — восторженно извещает меня Марина, похлопывая в ладоши. — Песни выбираются рандомно, и тот, кто не справляется на девяносто пять баллов, выпивает полный стакан пунша залпом, а после трех провальных попыток — выбывает. Умеешь петь, Люб? Скажи, что умеешь!

Я уже давно приметила эту караоке-установку, но не решалась ее испробовать. Да и сейчас не лучшие обстоятельства — это исправлять, верно? Столько людей...

— Немного, — смущаюсь я. — Но знаешь, я, наверное, откажусь играть.

— Нет-нет, подружка! Видишь, тут собрались все девушки! Каждая просто обязана попытать свои силы. И ты еще не знаешь, какой приз получит победительница. — Тут она подается ближе и шепчет таинственным голосом, кивая в сторону дивана, где сидят трое парней: — Свидание с любым из них. Нужно посадить туда еще и Мирона! Мирон, где же ты?

Пока она пытается найти Мирона, не отпуская меня, я стараюсь восстановить дыхание. Потому что одним из троих «призовых» парней является Виталий.

Я совсем не ожидала его здесь увидеть. Интересно, он уже знал о вечеринке, когда предлагал встретиться? А участвует в качестве приза, потому что надеется, что я выиграю? И почему он всего лишь мазнул по мне взглядом? Обижен из-за того, что я отказала ему во встрече? Думает, что я знала о фарсе, что происходит вокруг, но не пожелала его видеть?

— Вот ты где! — отвлекают меня от тревожных вопросов Марина и Мирон, подошедший ко мне со стороны, свободной от Марины. — Садись к парням, тоже будешь призом.

Мирон сужает на нее глаза, словно хочет ей нагрубить, но вдруг смотрит как-то странно на меня и, склонившись, шепчет мне на ухо:

— Выбери свидание со мной, если победишь. Спасем друг друга.

Он весело мне подмигивает и идет к дивану, а меня толкают в цент круга, ставят напротив огромного экрана и вручают микрофон.

Ужас! Если я не справлюсь, то в данных обстоятельствах уже не сделать вид, что я отпила из стакана, как было в прошлый раз. Сейчас обязательно проследят, чтобы я выпила все до капли. А я обещала себе, что никогда в жизни больше не сделаю ни глотка спиртного.

Придется побороть свое смущение и победить.

Но вот выбирать кого-то из парней... Да уж.

На экране появляется название иностранной песни. Мне везет. И не только потому, что я достаточно хорошо знаю английский язык, но и потому, что конкретно эта песня мне хорошо знакома. Кстати, единственная композиция у данной группы, которую я слушала и полюбила всем сердцем. Даже не знаю, почему так вышло.

Осторожно осматриваюсь и с облегчением понимаю, что почти никому нет дела до того, как я справлюсь и справлюсь ли вообще. Многие просто начинают разговаривать между собой. Многие, да, но не все. Например, Марина, возле которой теперь стоит та блондинка, что столкнула меня в бассейн на прошлой неделе, явно ожидает моего провала, ее подружка тоже. Какие же они насквозь лживые. Еще один повод победить? Чтобы утереть им носы. Перевожу взгляд на парней и встречаюсь с синевой глаз Мирона. Он смотрит как-то... словно... очень хочет послушать, как я пою... Посмотреть на Витю я уже не успеваю — пора вступать:

— You and me... We used to be together... Every day together, alwa-а-аys...[1]

Обстановка вмиг меняется... Я буквально чувствую кожей, как все взгляды устремились ко мне. Прекратившиеся разговоры заставляют меня нервничать еще сильней, но я сосредотачиваюсь на словах песни и словно исчезаю из этой комнаты. Растворяюсь в звуках. Меня более не существует. Есть только потрясающая музыка, звучащая в самом сердце. Которую я пропускаю через себя и отпускаю на волю мелодичными словами.

Песня длится вечность и кончается за мгновение. Так бывает, когда полностью отдаешься чему-то, что очень любишь. А петь я люблю больше всего на свете. Но спустя мгновение я вспоминаю, что нахожусь вовсе не в своей комнате... И мне ...аплодируют! А на экране горит надпись, сообщающая о том, что я справилась на девяносто восемь процентов.

— Голос знакомый, — задумчиво говорит кто-то сбоку.

— Да, как будто я ее уже где-то слышала.

Упс. Но, может, пронесет? Впрочем, не оставаться же навсегда инкогнито, верно? Особенно когда аплодисменты приносят невероятные воодушевление и восторг. А лица Марины и блондинки? О-о... это дорогого стоит!

Мое место занимает следующая участница, затем еще одна и еще. Марина поет достаточно хорошо, но не дотягивает до девяноста пяти баллов, спев на девяносто четыре, потому ей приходиться выпить стакан пунша. Я убеждаюсь в том, что он действительно алкогольный, когда она на следующей песне немного путает слова. Блондинка справляется еще хуже и на третьем круге выбывает.

В какой-то момент я понимаю, что многие ждут моей очереди, а на финальном этапе, когда в игре остаемся я и еще две незнакомые мне девушки, ко мне подходит Филипп и тихо спрашивает:

— Это же ты? Sunshine[2]? Ты не поверишь, но моя младшая сестренка твоя настоящая фанатка.

— Мне очень приятно, — смущенно улыбаюсь я. — Передай ей от меня привет.

— Она же свихнется от восторга! Почему... Почему ты там себя скрываешь?

— Так вышло, — жму я плечами, не желая вдаваться в подробности.

— Понял, — улыбается он. — Поешь ты, конечно, круто...

— Спасибо. Вот, кстати, и моя очередь настала.

Я побеждаю.

Ни разу не воспользовавшись «дополнительной жизнью». А соответственно, мне не пришлось пить, чему я безгранично рада. Девочки — те, что настроены ко мне не так агрессивно, как Марина и блондинка — окружают меня со всех сторон, поздравляют с победой, хвалят мой голос, спрашивают, нет ли у меня аккаунта в том самом приложении. Я ограничиваюсь благодарностями и улыбками, чувствуя, что готова второй раз за этот день самовоспламениться — так меня смущает их неподдельный интерес. И меня опять спасают. Жаль, что не Мирон.

Марина, растолкав девочек, подхватывает меня под локоть и, о ужас, ведет к парням...

— Настало время выбирать, победительница, — говорит она, то ли не пытаясь, то ли просто не сумев, скрыть яда в голосе. — Твоего брата зря усаживали, не идти же тебе на свидание с ним. Как насчет моего?

— Отчего же? — хмыкает Мирон, и одновременно с ним голос подает Виталий:

— Огонек! Поешь прилично. Выбирай меня, не пожалеешь.

Мирон поднимается с места и, встав рядом, напряженно мне шепчет:

— Мы договорились, фенек.

Во-первых, я не совсем понимаю поведение Виталия, его улыбка какая-то хищная. Неужели он в самом деле на меня так сильно обиделся? Во-вторых, я не знаю, хочу ли, чтобы он разочаровался во мне еще сильней, если я выберу Мирона. Потому что я, кажется, хочу пойти на свидание именно с ним. Как бы я тепло не относилась к Виталию и как бы ни опасалась самого Мирона.

Ужас. Что мне делать?!

[1] Ты и я... Мы были вместе... Каждый день вместе, всегда... (перевод песни «Don't speak» группы «No Doubt»)

[2] Солнечный свет (никнейм Любы в караоке-приложении

Глава 12. Мирон

Я ни разу не ощущал такого напряжения из-за возможного решения какой-то девчонки. Ладно, она давно перестала быть для меня какой-то, но все же мне в новинку чувство зависимости от противоположного пола. А сейчас мне очень важно, чтобы она выбрала меня. Не его. И без разницы, какие у меня на то причины. Точнее, я и сам не понимал их сути.

— Могу я... — опустив глаза, едва слышно шепчет фенек. — Могу я позже принять решение? Мне нужно поговорить с Витей.

— С Витей? — тут же насмешливо фыркает Марина. — Говоришь так, словно давно с ним общаешься.

— Вообще-то мы и правда общаемся, — тихо, но и не без яда в голосе замечает эта невозможная девчонка! — И уже давно.

— Люб, отойдем-ка на пару слов? — обхватываю я пальцами ее плечо, но поздно...

— Огонек! — удивленно усмехается этот придурок. — Это как? Во сне, что ли? Потому что я не припомню, чтобы разговаривал с тобой больше одного раза.

— Зачем... — поднимает она удивленный взгляд на него. — Зачем ты так говоришь? Мы же...

— Люб, — уже рычу я. — Пойдем. Я тебе все объясню.

— Что — все? — ошарашенно смотрит она уже на меня. — Например, почему все вокруг настолько фальшивые?

— Ты говори, да не заговаривайся, девочка, — холодеет голос у брата Марины. — Я вообще не понимаю, о чем ты тут говоришь.

— Заткнись, — бросаю я ему, не отрывая глаз от Любы. Выражение ее лица не описать словами — смесь обиды, ярости, неверия и презрения, направленные на Виталю. — Фенек...

— Ты не хочешь, чтобы остальные знали о нашей переписке? — шипит она. — Но почему? Потому что дружить с такой, как я, стыдно?

Марина начинает громко хохотать, остальные тоже усмехаются, я же плюю на чужую свободу воли и начинаю с силой тащить фенека от этой компашки. Но нам в спины все же прилетает насмешливое от Марины:

— Дурочка, с тобой явно переписывался не мой брат! Наверное, тебя дурил твой собственный!

Люба оборачивается на ржущих во весь голос ребят, и я ее одергиваю, рыкнув:

— Не останавливайся.

— Это... — часто дышит она. — Это правда?

— Давай найдем тихое место, и я тебе все объясню.

Люба резко втягивает воздух, словно ей вмиг стало трудно дышать, а затем вырывает руку из моих пальцев и выплевывает:

— Ты!.. Ты ужасный человек, Мирон!

Знаю.

Люба еще секунду прожигает меня гневным взглядом, а затем разворачивается и исчезает в толпе чужих тел.

Черт! Я, проклятье, не хотел, чтобы она узнала об этом вот так! Думал рассказать, когда представится подходящий момент. Когда она привыкнет ко мне. Привяжется так же, как к ней привязался я, черт побери! Я вообще не думал о последствиях, когда начал с ней переписку от чужого имени. Тогда мной двигало желание разговорить ее, понять, что она скрывает, в принципе узнать, что она за человек!

Узнал, черт, на свою голову.

И теперь бегу за ней, распихивая локтями веселящийся народ, как какой-то дебил. Потому что мне, хрен знает отчего, важно, чтобы она меня поняла и... простила? Жесть, вообще не соображаю, что делаю!

Конечно, она бежит в свою комнату. В последний момент успеваю помешать ей закрыть дверь перед моим носом и слышу сбоку недовольное от мамы:

— Мирон, ты что творишь?

Сейчас мне плевать на все ее интриги и замыслы. Я просто хочу объясниться с фенеком.

— Уходи! — кричит она, вцепившись пальцами обеих рук в ручку и полотно двери. — Не хочу тебя видеть!

— Мы просто поговорим, фенек, — рычу я, отдирая ее руки и закрывая за собой дверь.

— Как... как ты мог? Ты же сам сегодня предложил быть честными друг с другом! Тогда, когда знал, что уже давно обманываешь меня!

— А что мне оставалось делать? — злюсь я. — Я не знал тебя! Боялся за Ника, за Андрея. Ты могла быть кем угодно, и я должен был узнать, кого мы пустили в свой дом!

— Узнал? — выплевывает она. — Доволен? Теперь меня можно не бояться? А все потому, что я невозможная дура! Жалкая идиотка, которую легко обмануть! А затем и унизить на глазах у своих друзей! И я спрашиваю у тебя, Мирон, ты доволен?

— Недоволен! — рычу я. — Я не горел желанием, чтобы ты узнала вот так, ясно?

— А на что ты рассчитывал? Что я никогда не встречусь с Витей? Как же глупо я сейчас выглядела! — обреченно хлопает она себя ладонями по бедрам и опускается на пол у изножья кровати, пряча лицо в ладонях.

Ну да, именно ее слез мне и не хватает. Резко выдыхаю и иду к ней, следом опускаясь рядом:

— Извини, фенек. — Молчу мгновение, а затем не сдерживаюсь: — О чем ты хотела поговорить с этим дебилом? Почему сразу не выбрала меня?

— То есть я во всем виновата?! — дернувшись, восклицает она, уставившись на меня во все глаза. А в них застыли слезы и боль.

Мне реально жаль, что так вышло, но не плевать ли на это сборище тупых выскочек внизу? Какая ей разница, что о ней думают? Почему это ей так важно?

Или ее действительно привлекла смазливая морда Виталика?!

— О чем ты жалеешь больше всего? О том, что я тебя обманывал, или о том, что за перепиской стоял не Виталий? Хотела с ним пойти на свидание?

— Не хотела! Но и обижать его еще сильней у меня желания не было! То есть, не его... Ты! — вдруг подскакивает она на ноги. — Уходи, Мирон! Убирайся из моей комнаты! Я ведь уже могу называть ее своей? Проверку же прошла?

— Значит, — поднимаюсь и я следом, — хотела выбрать меня? Тогда к чему эта истерика?

— Вот! Ты эгоист, Мирон, — гневно сужаются ее глаза. — Думаешь только о себе! Тебе было плевать на то, что почувствую я, когда обо всем узнаю. Плевать на то, как я буду справляться с правдой!

— Люб, — обхватываю я ее плечи пальцами. — Не с чем справляться. Никакой катастрофы. Ты слишком близко к сердцу все принимаешь. А это всего лишь простая переписка!

— Не простая! — начинает она выкручиваться из моих рук, но через полминуты замирает и произносит твердо и зло: — Отпусти меня и уходи.

Не знаю, что за чувство вспыхивает в моей груди, когда я смотрю на ее горящие возмущением глаза и чуть приоткрытые губы. Такое уже было. Тогда, у оранжереи. И сейчас я не останавливаю себя. А просто беру и целую.

Губы мягкие. Нежные. А ее короткий испуганный вздох электризует буквально каждый мой нерв. Боюсь, что она может отстраниться, и тянусь пальцами к ее затылку, наконец соображая, что я творю!

Резко отстраняюсь, мгновение недоуменно смотрю на лицо фенека, на ее дрожащие ресницы, приоткрытые губы и, прежде чем она успевает открыть глаза, разжимаю пальцы на ее плечах.

— Прости, — хриплю я и, развернувшись, быстро покидаю ее комнату.

Словно в тумане иду в свою спальню, лишь возле двери сообразив, что мама уже давно пытается привлечь мое внимание, вышагивая следом за мной. Она что, черт, ждала меня у двери в комнату фенека? О чем вообще думает эта женщина? К чему этот цирк с вечеринкой? Реально считает Любу настолько глупой, чтобы она напивалась или принимала запрещенные препараты у себя дома, под носом отца?

— Мам, не сейчас, — устало говорю я ей и скрываюсь за дверью.

Но какая ей, впрочем, разница, что я не горю желанием ее выслушивать? Никакой. Она танком прет вслед за мной и пыхтит, как самый настоящий паровоз:

— Нет, Мирон, ты меня все же выслушаешь!

Я падаю лицом в кровать и махаю ей рукой, мол, давай — жги. По-другому от нее не избавиться.

— Что происходит, Мирон? Кажется, мы с тобой договорились, что эту девчонку нужно выжить из нашего дома! А что делаешь ты?! Держишь ее за ручку, милуешься с ней! Когда стоило воспользоваться шансом, который я предоставила, чтобы показать Андрею, что на самом деле представляет из себя его дочь!

— Ты выбрала до невозможности глупую союзницу, я тут ни при чем.

— Нет-нет, Марина как раз все делает верно! Потому я и спрашиваю у тебя: что делаешь ты? Она тебя охмурила, так? Ты позарился на ее милое личико и фальшивую невинность? Это с тобой происходит? А я говорила, что именно такие, как она, запудривают тебе мозг и впоследствии вьют из тебя веревки! Господи, Мирон, скажи, что я ошибаюсь! Скажи, что ты в нее не влюблен! Это же ужасно!

— Не говорю чушь! — чувствую я, как в груди начинает бушевать злость. — Естественно, я ни в кого не влюблен. Я в принципе не знаю, что такое любовь. У меня ведь даже родительского примера перед глазами не было.

— Хорошо, — мгновенно успокаивается мама, словно специально игнорируя мое замечание. — Уверена, я бы сошла с ума, если бы... Ну да ладно. Просто... Просто пообещай мне, что будешь вести себя с ней осторожней. Она оказалась куда хитрей, чем я думала изначально. Ох, даже представить боюсь такую девушку рядом с тобой, боже упаси. Значит, говоришь, у тебя есть свой план? Не поделишься?

— Нет. И если у тебя все, то я хочу остаться один. Над планом надо подумать, — горько усмехаюсь я в конце.

Мама сужает глаза и смотрит на меня долгим взглядом, но наконец выдыхает:

— Плохо, конечно, что все мои старания кончились безрезультатно... Впрочем, я доверяю тебе, сын. Не подведи меня. Да ты и сам, я уверена, не хочешь оказаться в нищете. А именно этим нам грозит ее появление. Не забывай, пожалуйста.

Так ты сама и не дашь, — усмехаюсь я мысленно, показывая ей большой палец. Мама уходит, а я мысленно возвращаюсь к поцелую с фенеком. Что, черт, на меня нашло? Понятное дело, что она и правда милая, но я даже не задумывался ни разу, что наши отношения могут перейти на уровень физических желаний. То есть я никогда не целовал девчонку, если не думал о продолжении. Тогда что произошло несколько минут назад?

Черт, и этот мой трусливый побег... Что за хрень со мной творится?

Но поразмышлять как следует мне мешает очередной визитер. Черт, кто-то повесил на мою дверь табличку с надписью «День открытых дверей»? Андрей останавливается у двери, в которую перед этим аккуратно постучал, и смотрит на меня серьезным взглядом. Сажусь, мгновенно соображая, что разговор будет не из серии «хочешь, я расскажу тебе анекдот?», и готовлюсь выслушивать о том, какой я неблагодарный пасынок. Потому что других причин для столь сосредоточенного лица Андрея, кроме той, что на меня пожаловалась его дочь, мне на ум не приходит. Недолго она, однако, продержалась без жалоб.

Андрей закрывает дверь и проходит к компьютерному столу. Опирается на столешницу задницей и скрещивает руки на груди. Отводит взгляд и молчит секунду, а затем, наконец, выдыхает:

— Мирон. Я еще не сообщал твоей матери о том, что сегодня узнал, потому что сначала хотел поговорить с тобой. Твоего отца... Его выпускают по УДО. Знаю, мы с тобой не всегда ладим, но я очень надеюсь, что ты прислушаешься ко мне. Надеюсь на то, что за время его отсутствия ты повзрослел, а соответственно, и поумнел. Помни, что тебе уже восемнадцать лет — тот возраст, когда за преступления грозит реальный срок. А потому ограничь общение с отцом по максимуму. Знаю, что не общаться вообще не выйдет. Понимаю даже. Но мне также прекрасно известно, что ты хороший парень. Не загуби себе жизнь.

— Я тебя услышал, Андрей. Спасибо, что сообщил, — произношу я деревянным голосом.

Я боялся этого дня. Все эти чертовы пять лет. Потому что знал, что тринадцатилетний мальчишка, обожающий своего не совсем порядочного отца, все еще живет во мне.

Глава 13. Любовь

Меня поцеловал Мирон.

Мирон меня поцеловал...

Мирон. Поцеловал. Меня!

С ума сойти!

Вот уже третий день подряд реальность произошедшего не укладывается в моем сознании. Я хорошо запомнила жар его губ на своих, но он длился ужасно недолго... И вот тут я боюсь, что придумала поцелуй сама. Впрочем, последовавший за поцелуем побег Мирона — лишнее доказательство того, что все было наяву. Он мгновенно пожалел о своем поступке и, чтобы не объясняться, сбежал. Потому что — эгоист.

Ему в который раз было плевать на мои чувства.

Я перечитала все наши сообщения с тем осознанием, что их писал до невозможности лживый Мирон. Теперь я видела, как аккуратно он обходил мои вопросы, задавая свои. Выведывал обо мне. Да так осторожно, что не догадаешься о том, что им двигало, если не будешь об этом знать.

Какая же я глупая!

И как же мне обидно, что все было ложью...

Очень удачно, что Мирон все эти дни не пытается со мной заговорить, потому что я и сама не желаю с ним общаться. Вот только сердце каждый раз волнительно замирает, когда я вижу его или встречаюсь с ним глазами. Впрочем, я себя мгновенно одергиваю и заставляю вспоминать тот стыд, что испытала, когда выяснилась вся правда.

Кажется, Галина замечает, что мои отношения с ее сыном похолодели. Вчера за ужином она поинтересовалась, не поругались ли мы. Ситуацию спасает папа, заметив, что если мы и поругались, то сами со всем разберемся, тем более нам обоим есть о чем переживать, кроме этого. При этом он бросает странный взгляд на Мирона, на что тот недовольно кривится, но молчит. Зато я замечаю довольную ухмылку Галины. Догадываюсь, что о нашей дружбе она говорила не всерьез.

Из-за папиного взгляда на Мирона я как-то упускаю из виду, что он и мне намекнул о каких-то других переживаниях. И сейчас, сразу после завтрака, мы направляемся в его кабинет, потому что он хочет со мной о чем-то поговорить. Я волнуюсь. Из головы совсем вылетело, что он должен был встретиться с моим преподавателем по фортепиано. Возможно, речь пойдет именно об этом?

— Люба, как ты уже, должно быть, догадалась, я общался с Эльвирой Львовной. Поэтому хочу у тебя спросить: тебе нравятся уроки по фортепиано?

— Конечно, — выдыхаю я, присаживаясь на небольшой диванчик.

— Точно? Я к тому, что Эльвира сообщила мне, что какое-то время ты ходила на вокал, а затем твоя мать захотела, чтобы ты перевелась на фортепиано. Также твоя учительница заметила, что ты по этому поводу огромной радости не испытывала. А вот когда училась петь... Люба, Эльвира настаивает, что ты учишься совсем не тому делу. Настаивает на том, что у тебя от природы прекрасный голос и талант к пению. Поэтому я спрошу по-другому: тебе нравится играть на фортепиано, потому что так решила твоя мать?

Сердце бьется так быстро, что я с трудом могу дышать. Если я скажу ему правду, он наверняка прекратит финансирование моих занятий, а это, в свою очередь, расстроит мою маму. Она убеждена, что я должна заниматься всем тем, чем занимаюсь, и как она отреагирует, если я прекращу?

— Я... Понимаешь, пап... мама, она...

— Дочка, — останавливает он мои бессвязные объяснения и садится рядом, обхватывая своими пальцами мои наверняка холодные ладони. — Забудь о маме и ее желаниях, забудь обо мне. Обо всех. Загляни в себя и ответь, опять же самой себе, ответь честно, чем ты любишь заниматься больше всего на свете, чему бы хотела посвятить свое время, себя?

— Пению, — выдыхаю я, даже не задумавшись как следует. Наверное, потому что уже давно ответила себе самой на этот вопрос.

— Хорошо, — ласково улыбается папа, чуть крепче сжимая мои руки. Его тепло успокаивает мое сердце, выравнивает дыхание. Неужели, папа не видит ничего дурного в таком занятии? Неужели поддержит меня? Как же боязно и одновременно соблазнительно в это поверить. — Знаешь, солнышко, — продолжает папа, но быстро оговаривается: — Простишь мне мою фамильярность? Я так тебя называл, когда ты была совсем маленькой. Наверное, ты и не помнишь...

— Не помню, — смущенно улыбаюсь я, опуская глаза.

— Люба, мне очень жаль, что я однажды решил, что проще будет оставить твое воспитание твоей маме, чем отстаивать тебя. Я был молод и глуп, у меня самого были родители не лучше твоей матери. Нет, я не хочу ее как-то оскорбить, она вырастила замечательного человека. Очень добрую, нежную и скромную девочку. Так вот. Согласись, у нас у каждого своя голова на плечах. Согласна?

— Да.

— Я жалею, что пошел на поводу у родителей, жалею, что слабовольно отгородился от возможных проблем. А знаешь, почему? Потому что обрек также в будущем жалеть о чем-то свою собственную дочь. Прости, солнышко, что меня не было рядом все это время раньше, прости, что не отстаивал твои интересы, прости, что вовремя не объяснил, что самое главное в жизни — быть самим собой, а уже потом все остальное. Я вижу, как прочно в тебе сидит воспитание Эвелины. Как оно иногда душит тебя. Не позволяет выражать собственное мнение, сковывает... Но я уже не в силах что-либо исправить, к сожалению, свой шанс я упустил. Но я знаю того, кто может...

— Кто? — сиплю я, потому что горло сковал спазм.

— Ты.

Мне ужасно приятно слышать то, что он в меня верит. Мне нравится идея управлять своей жизнью самой, но это также и пугает. Потому что я не могу заранее знать, к каким последствиям приведет меня то или иное решение...

И я осмеливаюсь сказать об этом отцу, на что он мне тепло улыбается и говорит:

— Этого, солнышко, никто знать не может. И твоя мать ошибочно считает, что это так. Не знаю, обманывает она только тебя или себя тоже. По мне, это выглядит как принудительное воплощение своих грез в ребенке. Но давай сосредоточимся на тебе. Ответь мне честно, какими из тех занятий, что ты посещаешь, ты бы хотела продолжать заниматься?

— Я...

— Прости, — вновь улыбается он. — Кажется, я неосознано тоже начал на тебя давить. Давай поступим так: ты все обдумаешь, рассмотришь с разных сторон — никакой спешки, солнышко, — а затем и решишь, на что ты хочешь тратить свое время. Я поддержу любое твое решение, обещаю.

— А... а как же мама? Боюсь, она будет против любых изменений...

— Пусть, — легко пожимает он плечами. — Это твоя жизнь, Люба, не ее. И потом, теперь у тебя есть я. Хоть и не своевременно, но я более чем готов отстаивать настоящие интересы своей дочери. Даже против такого соперника, как твоя мама. Не думай о ней. Не думай ни о ком, кроме себя. Договорились?

— Да, — выдыхаю я.

— Отлично, — улыбается папа и касается губами моего лба. — Люблю тебя. А теперь иди, начинай обдумывать, — широко улыбается он в конце.

— Спасибо, — искренне благодарю я.

— И тебе спасибо.

Я выхожу из кабинета отца, пребывая в некотором замешательстве и в то же время чувствуя некое предвкушение. Неужели я в самом деле могу посвятить себя вокалу, и только ему? А в свободное от занятий время — сочинять? С ума сойти! Хотя фортепиано мне нравится. Нравится мне и Эльвира Львовна. Надо же! Не представляла, что она так неравнодушна к моей судьбе... Не верится. Просто не верится, что я могу изменить жизнь так, как хочу сама...

И тут я чувствую чей-то взгляд... Поднимаю глаза выше по лестнице и вижу сидящего на одной из ступенек Мирона. Мое сердце уже привычно совершает прыжок с переворотом, а в ушах начинает звенеть кровь. Я по-прежнему не имею желания с ним общаться, ну то есть я всеми силами убеждаю себя в этом, а он, похоже, настроен на разговор. Поднимается на ноги и преграждает мне дорогу:

— Фенек...

— Я просила тебя не называть меня так, — говорю я не так уверенно, как хотелось бы, но затем напоминаю себе, что он эгоист, и поднимаю подбородок повыше: — Но очевидно, ты по-прежнему думаешь лишь о своих желаниях. Так что...

Пытаюсь быстро проскочить в просвет между ним и перилами, но он выставляет руку, обхватывая пальцами отполированный деревянный поручень, и тут же проделывает второй рукой то же самое, захватывая меня в плен. Его теплое дыхание так близко, что я чувствую, как от него шевелятся мои волосы у виска. Боюсь повернуться к нему лицом, потому что обязательно утону в синеве его глаз, и тогда... Тогда я точно не смогу думать связно. У меня уже не очень выходит, потому что его близость слишком волнует...

— Мирон, — требовательно выдыхаю я, но голос предательски дрожит.

— Лю. Так можно тебя называть?

— Наверное, да. Что тебе нужно, Мирон?

— Поговорить.

— О чем? Неужели, раскаялся в содеянном?

— Я не жалею, что обманывал тебя, Люб. И не пожалею, не жди. Это помогло мне тебя узнать, и я этому рад.

— Тогда нам не о чем говорить, — толкаю я его руку своими двумя в попытке вырваться из плена, но он тут же обхватывает пальцами мои плечи, разворачивая меня лицом к себе и прислоняя спиной к перилам.

— Но я жалею, что ты узнала об обмане вот так. Я честно планировал тебе обо всем рассказать, просто ждал подходящего момента.

— Дождался. Поздравляю. Теперь твои друзья знают, какая я дура.

— Да плевать на них! — скрепит он зубами, кажется, начиная выходить из себя. И тут...

— Мирон! Что ты делаешь? — звучит со второго этажа взволнованный голос Никиты. — Люба, тебе больно?

— Исчезни, Ник, — бросает Мирон, не глядя на брата.

— Отпусти ее! Иначе, я...

— Я сказал: исчезни! — громче рявкает Мирон.

Никита замирает на секунду, как от удара: личико бледнеет, губы обиженно поджимаются, но он упрямо спускается к нам.

— Вот! — не выдерживаю и я, начиная шипеть в лицо Мирону. — Тебе плевать на всех вокруг! Ты переживал, что я обижу нашего брата, а сам раз за разом его расстраиваешь! Он тянется к тебе, а ты отталкиваешь его снова и снова! Отпусти меня и попробуй для разнообразия подумать о ком-то, кроме себя!

Я вырываюсь из его рук, обхватываю протянутую ладонь подошедшего Никиты, и мы вместе бежим по лестнице вверх. Сердце грохочет в ушах, как сумасшедшее, руки и ноги дрожат. Ужасно хочется как можно скорей оказаться в комнате, чтобы нервное напряжение отпустило. Главное, чтобы Мирон не вздумал пойти вслед за нами.

У своей комнаты торможу и смотрю на брата. Он выглядит подавленным. Мирона я не вижу, потому опускаюсь на корточки, сжимая обе руки Ника в своих, и заглядываю ему в глаза:

— Пожалуйста, не принимай его слова на свой счет, просто мы немного поспорили, и он сорвался на тебе. На самом деле он тебя очень любит, я знаю.

— Папа говорит так же, — несмело улыбается он.

— Потому что это правда, — тоже улыбаюсь я и выпрямляюсь: — Хочешь зайти ко мне?

Никита кивает, кажется, решая дать своему старшему брату очередной шанс проявить себя иначе. А может, просто верит нам с папой, верит в него. Я почему-то тоже в него верю.

Когда подходит время ехать на урок балета, а Никита уже давно убежал играть во двор, я решаю позвонить Ксении и предупредить, что меня сегодня не будет, да и не только сегодня. Она радуется моему решению вместе со мной и предлагает сходить куда-нибудь после того, как она освободится. Я соглашаюсь. Откладываю телефон на тумбочку, растягиваюсь во весь рост на кровати и закрываю глаза.

Как же хорошо.

Глава 14. Любовь

Я предупреждаю отца о том, что еду гулять с подругой, и по его настоянию беру семейную машину. Хорошо, что Галина не в курсе моих планов, и водитель абсолютно свободен. На обратном пути на такси уже настаиваю я. Также я сообщаю папе, что точно решила завязать с балетом — он мне никогда особо не нравился, особенно те травмы, что к нему прилагались. Папа явно гордится тем, что я так скоро начала принимать самостоятельные решения, а я все не верю, что мне с ним так сильно повезло. Потрясающий человек, мой отец.

Ксению мы с Игорем забираем прямо у здания, где проходят уроки балета, и сразу едем, по настоянию моей подруги, на пляж. Как она объясняет мне по дороге: у ее парня, Ромы[1], в пляжном кафе должна была состояться встреча с человеком, который владеет студией звукозаписи. Она мне с таким азартом и блеском в глазах рассказывает о том, что этот молодой человек случайно услышал, как поет и играет на гитаре Рома, — он подрабатывает таким образом на одном из проспектов, — когда проходил мимо, и в тот же миг заинтересовался им. Дал визитку, а затем и пригласил на встречу. Рома и сам поступил в Высшую Школу Искусств, чтобы в будущем стать иллюстратором, но он также любил гитару и пение. И я его прекрасно понимала. Как предполагает Ксения, мы как раз застанем конец их встречи, а там и отпразднуем любой ее исход.

— Ксень... а я... я точно не буду лишней? — тихо интересуюсь я.

— Нет, конечно! — восклицает она. — Мы с Ромой столько времени проводим вместе, что общение с кем-то еще точно пойдет нам на пользу. Я тебе говорила, что мы с ним иногородние? Так вот, в прошлом году он позвал меня с собой в приключение, и я согласилась. Не пожалела ни разу. Теперь мы обосновались здесь, снимаем уютную квартирку недалеко от моря и, как ты уже знаешь, намерены учиться. Нам уже давно пора обзавестись друзьями. А с тобой общаться — одно удовольствие.

— Как и мне с тобой, — смущенно улыбаюсь я. — Но постой, вы вот так просто уехали из дома?

— Не просто, конечно, — меняется ее взгляд, становясь немного печальным. — Папа до сих пор не желает со мной общаться, он строил на меня совершенно другие планы, а я их разрушила. И вновь — я не жалею. Ты даже не представляешь, как я благодарна Роме за то, что он объяснил мне, что это моя жизнь, и только мне решать, как ее проживать. — Тут она вновь улыбается и звонко сообщает: — Но мама в последний наш разговор сказала мне, что буквально на днях он хотел мне позвонить. Не решился. Но я в него верю.

— Ты смелая, Ксень, — восхищаюсь я ею. — И знаешь, сегодня мой папа сказал мне то же самое, что говорил тебе Рома. Что жизнь моя, и мне решать, чем в ней заниматься.

— И что ты думаешь по этому поводу? — весело прищуривается подруга.

— Начинаю понимать, что они правы.

— Именно так, — улыбается Ксения и обнимает меня одной рукой за плечи. — Я тебе уже говорила, так что повторю: я очень рада, что ты решила бросить балет. Заниматься чем-то без любви, по необходимости — это никого не делает счастливым.

— Верно.

Вскоре, мы прощаемся с Игорем и направляемся в открытое кафе. Кожи и обоняния приятно касается легкий морской ветерок, солнце обжигает открытые плечи. Я вдруг понимаю, что уже очень давно не была на пляже — мама настаивала, что ультрафиолет вредит коже. И как же хорошо теперь: дышу полной грудью, улыбаюсь безоблачному небу, наслаждаюсь компанией Ксении — просто чудесно!

Девушка созванивается со своим парнем, а затем говорит мне, что они закончили официальную часть разговора, теперь просто общаются и с удовольствием ждут, когда их компанию разбавит женское общество. Меня радует, что не я одна чувствую некое смущение от новых знакомств — Ксения тоже заметно стесняется. Но мы обе твердо преодолеваем оставшееся расстояние и останавливаемся перед нужным столиком.

Парень Ксении — это я понимаю по дальнейшим событиям — поднимается с места и целует ее в висок, а затем представляет нам парня немногим старше нас. Ксюша в ответ представляет меня. И когда мы садимся за столик, молодой человек предупреждает нас:

— Надеюсь, вы не против, если через минуту к нам присоединится и мой друг тоже. Бедолага не нашел себе другой компании на сегодняшний день.

Мы улыбаемся, потому что про бедолагу — это явно шутка, и киваем.

— О! Даже меньше минуты, — широко улыбаясь, продолжает парень, увидев кого-то позади меня.

Я по инерции оборачиваюсь и вижу... Мирона! Сердце мгновенно заходится в истерике, а ладони потеют. Как такое могло выйти? Нарочно не придумаешь!

Неужели город так мал для нас двоих?!

Мирон на секунду прищуривает глаза, но быстро делает вид, что ничего сверхъестественного не случилось. И это действительно так, только вот сердце мое не верит, продолжая барабанить в ушах. Я быстро отворачиваюсь и вижу, как с места поднимается Савва, чтобы пожать руку друга, который остановился ровнехонько возле меня.

— Привет. Это Рома, Ксения и...

— Любовь, — ложится на мое плечо обжигающая ладонь Мирона. — Моя сводная сестра.

— Оу, — медленно опускается Савва в плетеное кресло, вглядываясь в меня пристальней, а затем начинает как-то загадочно улыбаться: — Тот самый фенек... — и уже громче добавляет: — Ребят, а это Мирон.

Коротко смотрю на подругу и так и читаю в ее взгляде вопрос: тот самый Мирон? Конечно, я ей рассказала о нем все — иногда приятно выговориться тому, кто не против выслушать. По всей видимости, и Мирон выговорился Савве на мой счет.

— Она запретила так ее называть, — усмехается Мирон и протягивает Роме ладонь для рукопожатия. — Всем привет, рад знакомству.

Лицо невыносимо горит, до хруста костей хочется превратиться в невидимку, чтобы на меня никто не обращал внимания, потому что создается впечатление, что все взгляды устремлены на меня. Оно ложное, конечно, но вот только смелости поднять голову, чтобы убедится в этом, я не нахожу.

Зато Мирон не только смел, но и до невозможности нагл. Свободное место находится между Ромой и Саввой, почти напротив меня, но Мирон, подхватив за спинку кресло, бросает своему другу:

— Меняемся.

И все четыре ножки сидения коротко скрипят о деревянный пол рядом со мной... Следом на него опускается сам Мирон, вальяжно растекаясь по креслу.

— Ну-с? Приступим? — разбивает молчание за столом голос Саввы. — Кому что заказать?

Через полчаса и огромную порцию молочно-клубничного коктейля со сливками я чувствую себя значительно лучше. Разговор Саввы и Ромы о музыке очень занимает. Молчание Мирона почти позволяет забыть о его присутствии. Короткие улыбки Ксюши дают знать, что я не одна против всего мира, если он вдруг решит ополчиться против меня. А точнее, против всего одного Мира. В общем, я наивно расслабляюсь и, как оказывается, зря.

Тема музыки вдруг исчерпывает себя, и Савва решает обратиться к самым молчаливым. То есть к нам с Мироном:

— Ну, ребят, рассказывайте, как вы ладите друг с другом? — И поясняет для тех, кто может быть не в курсе: — Люба недавно переехала к отцу, который является отчимом Мирона.

Я бросаю короткий взгляд на последнего и вижу, как он приложил подушечку указательного пальца к своим губам и выжидательно поднял брови, давая тем самым понять, что предоставляет слово мне.

Смотрю на Савву и вижу в его глазах неподдельный интерес, который разбавляют нотки лукавства. Набираю воздуха в грудь и отвечаю предельно честно:

— Мы... ладим. Из всех сил.

Мирон весело усмехается, Савва начинает смеяться:

— Мир у нас крепкий орешек. Не всем и не сразу показывает свою прекрасную натуру.

— Иди ты, — улыбается Мирон и, опустив руку, обхватывает большим и указательным пальцами подушечку моего мизинца, словно сам не осознает, что делает. Но я-то осознаю! Еще как! И не могу понять, хочу я убрать руку подальше или нет. А Мирон тем временем продолжает: — У нас сейчас некоторое недопонимание в отношениях, но я знаю, что мы со всем разберемся. Без твоего длинного носа, Сав.

Савва хмыкает, а пальцы Мирона неожиданно скользят под мою ладонь на бедре и сжимают ее, сплетаясь с моими пальцами. Мое сердце ухает вниз, рождая в груди сладкое чувство, от которого сразу начинает кружиться голова, а затем оно вновь начинает стучать с бешеной скоростью. Напоминаю себе дышать, пока, сквозь шум в ушах, пытаюсь сообразить, как мне с этим поступить.

Но... Это что же Мирон задумал?..

[1] Герой романа «Мое тайное увлечение»

Глава 15. Мирон

— Ты что задумал, Мирон? — шипит фенек, пытаясь высвободить свою руку. Ага, решила возмущаться только спустя несколько минут. Которых мне вполне хватило, чтобы понять, что сейчас сопротивление ложное. Искусственное. На самом деле ей приятно, что я держу ее за руку. Ее волнует любое мое прикосновение. Ее волнуют даже мои взгляды. Наверное, раньше я просто не хотел этого замечать.

Но определенно... Я. Ей. Нравлюсь.

И она, черт возьми, мне нравится. Особенно когда злится.

Подаюсь чуть ближе к ней и тихо говорю:

— Я тут понял, что задолжал тебе свидание. Пошли?

Глаза фенека мгновенно округляются, щеки румянятся еще сильней, а пальцы в моей руке вздрагивают. Я непроизвольно улыбаюсь — невозможно милая в проявлении своих чувств. Совершенно не умеет их прятать. Как я только мог не заметить этого сразу? Не иначе, как был дураком, ведясь на россказни своей матери о ней.

Люба необычная, не такая, как остальные. Невинная и чистая, как та горная река, у которой мы сидели на обрыве. И ее эмоции — это абсолютная схожесть с течением вод. В основном она находится в спокойствии и плавно движется по пологому склону, но стоит на ее пути появиться обрыву — она ураганом обрушивается вниз, унося в водовороте все на своем пути. В том числе и меня.

Конечно, она имеет полное право на меня злиться, также как кинуть мне в лицо обвинения в пренебрежении братом. Я и правда привык думать по большей части лишь о себе... Вот только после нашего поцелуя я почему-то думал исключительно о том, как вернуть ее доверие. Это жесть как раздражало, — еще мама со своей влюбленностью! — пока до меня не дошло то, что в моей тяге к Лю нет ничего катастрофичного.

— Сейчас? — тем временем еле слышно выдыхает фенек.

— А почему нет? — хмыкаю я и поднимаюсь, следом и ее потянув за собой. — Ребят, извините, что уходим, но Люба пару дней назад выиграла свидание со мной и решила забрать свой приз прямо сейчас.

— Мирон! — ошарашенно и глухо восклицает фенек, тут же нещадно краснея.

Как же прикольно ее смущать! И немного злить.

— Ладно-ладно, — смеюсь я, обнимая ее за плечи, так как свою руку из моей она-таки вырывает. — На свидании настоял я. — Сильнее прижимаю ее себе и вынуждаю идти, бросив напоследок остальным: — Потому что знал, что она невыносимо жаждет провести время со мной наедине. Если вы на пляже надолго, то еще увидимся.

— Отлично вам провести время! — со смешком желает Савва нам в спины. — Люб, дай ему шанс, он не всегда такой самоуверенный баран, верь мне!

Идиот, блин, — усмехаюсь я про себя.

— Мирон, — шипит фенек, двигая ногами только потому, что я ее подталкиваю. — Ты... Опять за свое! Опять делаешь то, чего хочешь только ты!

Неужели?

Резко торможу, обхватывая ее плечи пальцами, и чуть склоняюсь к ее лицу, в выражении которого смесь праведного возмущения и тревоги. Какие у нее все-таки невероятные глаза. И ее губы... Вновь слегка маняще приоткрытые. И самое убийственное в коктейле, носящем имя Любовь — она не старается быть соблазнительной, у нее это выходит естественным образом. И она даже не осознает этого.

Черт! Беру себя в руки и, посмотрев ей в глаза, серьезно говорю:

— Давай так, Лю. Отбрось всю эту внешнюю мишуру вроде обид, вежливости и прочее и, глядя мне в глаза, честно скажи, что не хочешь никуда со мной идти. Не хочешь узнать меня лучше. Не хочешь посмотреть на то, смогу ли я тебя удивить. В приятном смысле. Давай, Лю.

— Я... — не решается ответить, губы движутся без единого звука. Во взгляде проскальзывают страх, недоверие, сомнения. А еще, совершенно однозначно, интерес. Ну же, фенек...

— Честно, Лю, — предупреждаю я на всякий случай.

Она отводит глаза в сторону, переминается с ноги на ногу, закусывает нижнюю губу... Последнее обжигает сознание желанием вот так же самому зубами проверить упругость ее губ и заставляет меня с силой сжать челюсти и пальцы на ее плечах, на что фенек незамедлительно охает.

— Прости, — мгновенно прихожу я в себя, отдергивая руки.

Люба секунду вглядывается в мои глаза, затем смотрит на ребят. Тоже бросаю быстрый взгляд: Савва подкатывает к официантке, которую взял под свой прицел еще при первом заказе; Рома поднимает руку, сплетенную с рукой Ксении и, улыбнувшись, касается губами тыльной стороны ее ладони.

Фенек тут же смотрит на меня и смущенно выдыхает:

— Я хочу узнать тебя, Мирон, но ты...

— Показал себя не с лучших сторон? — подсказываю я. — Да. Мой косяк, который я постараюсь загладить. Обещаю, Лю. Помнишь, там, на обрыве... Мы хотели попробовать быть честными друг с другом? Я все еще хочу. И больше ничего от тебя не скрываю. Давай начнем с чистого листа и просто прокатимся на колесе обозрения? М-м? — протягиваю я к ней ладонь.

Люба несмело улыбается и через мгновение вкладывает свою руку в мою. Я неожиданно чувствую, как по позвоночнику прокатывается тепло — так сильно, оказывается, мне было необходимо ее согласие.

Широко ей улыбаюсь и, крепче сжав ее руку своими пальцами, начинаю движение к парку аттракционов.

Люба молчит всю дорогу. Молчит, когда я покупаю билеты на колесо обозрения. Молчит и тогда, когда мы дожидаемся свободную кабинку, а затем проходим внутрь. Я тоже ничего пока не говорю, потому что мне нравится наблюдать за ее волнением. Она реально словно переключилась и начала с чистого листа. Словно отпустила все обиды и осталась со мной наедине впервые.

Черт, невозможно милая.

Мы занимаем места друг напротив друга, Люба сразу же начинает смотреть в сторону, а я изучаю ее профиль. Черт, и невозможно красивая...

Забавно, как меняется восприятие внешности человека, когда узнаешь его получше.

— Я обратил внимание, что ты сегодня не поехала на урок балета. Что случилось?

Люба переводит взгляд на меня и, робко улыбнувшись, пожимает плечами:

— Ничего. Просто я решила больше им не заниматься.

— Неожиданно, — беззлобно усмехаюсь я. — И как так вышло?

— Папа, — говорит она тихо, словно одно это слово обязано мне все объяснить. — Мы с ним утром поговорили, и он убедил меня, что я не обязана заниматься тем, чем заниматься не хочу.

— Почему он тебе раньше этого не объяснил? — удивляюсь я. — И вообще, как вышло так, что мы с тобой за столько лет ни разу не виделись? Что ты до сих пор не была знакома с Ником?

— Мама, — следует очередное слово-объяснение, прозвучавшее удрученно. — Она у меня...

— Тиранша? — подсказываю я весело. — Под стать той «приятной» любительнице чая?

— Ага, — смущенно улыбается фенек. — Они обе не плохие, просто...

— Любят, чтобы все было так, как нужно им. Знакомо. Теперь понимаю, почему на мне твое терпение окончательно лопнуло, — смеюсь я.

— Ты в принципе как-то странно на меня действуешь... — тихо признается она, мгновенно закусывая нижнюю губу, словно пожалела о произнесенных словах.

— То есть? — не собираюсь я пропускать ее фразу мимо ушей и подаюсь вперед, ставя локти на колени.

— Ну... — стискивает она пальцы в замок, обдумывая ответ. — Кажется, я ни разу в жизни ни на кого так не злилась, как на тебя. И тем более я не позволяла себе на кого-то кричать... Я вообще редко решаюсь высказывать кому-либо свое мнение...

— Почему так вышло? Неужели тебе ни разу не хотелось послать маму или бабушку куда подальше с их строгими правилами? Они же даже указывают тебе, во что одеваться!

На лицо Любы находит тень, она поджимает губы и вновь отворачивается в сторону. Пытаюсь сообразить, что сказал не так, и быстро пересаживаюсь к ней:

— Извини, Лю... Я не собирался тебя расстраивать.

— Дело не в тебе, — едва слышно выдыхает она.

— А в ком? — накрываю ладонью ее сцепленные руки. — Или в чем? — Пальцами другой руки касаюсь ее нежной щеки и вынуждаю ее повернуть лицо ко мне: — Расскажи мне. Пожалуйста.

Люба на протяжении минуты всматривается мне в глаза, и я ей не мешаю, не собираюсь торопить. Я и сам всматриваюсь в эту насыщенную синеву, в которой кроются самые разнообразные грани чувств. Наконец она опускает глаза и глухо говорит:

— Раньше я пыталась спорить с мамой, пока один случай не доказал мне, что она была во всем права...

— Что за случай? — и мне реально интересно. Жесть как интересно понять, по какой причине она однажды решила прекратить отстаивать саму себя. Ведь она умеет, я на своей шкуре уже не раз в этом убедился.

Люба вновь поднимает глаза на меня. Мгновенно понимаю, что она не особо хочет откровенничать настолько сильно, но вдруг ее взгляд меняется, словно в моем она увидела что-то особенное. Она прерывисто выдыхает и тихо рассказывает, впервые не прерывая зрительного контакта:

— Нам с Мартой было по пятнадцать лет. Как раз на ее день рождение мы решили попробовать спиртное — она стащила бутылку виски из бара отца. Уже у меня в холодильнике мы раздобыли колу, моя мама как раз предупредила меня, что ее не будет допоздна, потому мы решили экспериментировать у меня дома... О, нам было ужасно весело. Колы в стакане, конечно, всегда было значительно больше, чем алкоголя — мы и не заметили, как выпили всю бутылку. А затем Марта вспомнила, что у ее знакомого проходит что-то вроде вечеринки. Нам обеим не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался, мы чувствовали себя ужасно смелыми и свободными. Вот мы и поехали на ту квартиру...

— Продолжай. Не бойся.

— Я почти ничего не помню из того, что там происходило, Мирон, — увлажняются ее глаза. И я непроизвольно стискиваю зубы — неужели какой-то урод позволил себе ее обидеть? Придушил бы на месте! — Знаю, что Марту увели в другую комнату... А я была в таком состоянии... Я... я ей не могла помочь... А потом появилась моя мама. Оказывается, она установила на моем телефоне отслеживающее приложение. Если бы не она... На следующий день она несколько часов подряд выговаривала мне лекцию о том, как себя не нужно вести, чтобы с тобой не произошло то, что случилось с Мартой. Ее...

— Не нужно. Не мучай себя, — порывисто прижимаю я ее к своей груди. — Я понял, Лю. Понял.

— Мама запретила мне общаться с Мартой, — всхлипывает фенек мне в футболку, стискивая пальцы на моем бедре. — Запретила извиниться перед ней. Я не хотела, чтобы так вышло... А потом в сети появилось видео... И родители Марты решили уехать из нашего города. А я так и не попросила прощения...

— Ты ни в чем не виновата, фенек, — касаюсь я губами ее волос. — Виноваты эти уроды. Не ты.

— Но...

— Без всяких «но», Лю, — немного отстраняю я ее от себя, чтобы заглянуть в глаза. — В том, что произошло, нет твоей вины.

Люба вновь отводит глаза:

— Да, возможно, ты прав... Спасибо, что выслушал, Мирон. И прости, если своими откровениями испортила тебе настроение.

— Глупости, — вновь прижимаю я ее к себе. Я, наоборот, чувствую нереальное облегчение, что самое плохое случилось не с ней. Да, мне жаль ту девчонку, но все же хорошо, что на ее месте не оказалась Люба. — Спасибо, что рассказала.

Мы еще долго сидим обнявшись, пока в кабинку не проникают лучи садящегося солнца. Фенек словно просыпается и, встрепенувшись, бросается к окну.

— Как красиво, — тихо выдыхает она.

А я сморю, как окрашивается золотом ее восхищенное лицо, как блестят, переливаясь на свету, ее волосы, как ее глаза приобретают оттенок светлее на тон, словно светятся изнутри, и глухо соглашаюсь:

— Да, очень...

Глава 16. Любовь

Я словно кожей чувствую пристальный взгляд Мирона... Едва успокоившееся сердце вновь набирает обороты, но уже с другими ощущениями. Более волнительными, приятно-тревожными. Он... он говорит обо мне?..

Бросаю осторожный взгляд на Мирона и тут же быстро отвожу глаза, сдерживая смущенную улыбку. Он смотрит так... Словно любуется чем-то невероятным. Могу ли я быть для него чем-то невероятным? После моего откровения могу?

Он и правда действует на меня как-то особенно... Даже не представляла, что я способна рассказать о том случае хоть кому-нибудь, и уж тем более ему. Но его глаза в тот момент... Я словно почувствовала, что встретила того самого человека, которому не все равно, который действительно способен понять и не осудить меня. Невероятное ощущение. Незнакомое и... приятное.

— Давай найдем ее? — вдруг спрашивает Мирон, и я в недоумении поворачиваюсь к нему, на что он поясняет: — Она наверняка есть в какой-нибудь из социальных сетей, узнаем, где она живет, и съездим к ней. Иди ко мне? — протягивает он руку, и я не задумываясь обхватываю ее своими пальцами, а затем и сажусь рядом с ним. — Я повторюсь: ты ни в чем не виновата, Лю, но если ты хочешь попросить у нее прощения, то не вижу препятствий для того, чтобы это сделать. Неправильно жить с таким грузом. Тебе необходимо освободиться.

— И ты... ты правда свозишь меня к ней? Где бы она ни жила?

— Если это не северный полюс, — улыбается он. — Но и на этот случай есть видеосвязь. Или обычный телефонный разговор. В общем, найдем ее для начала, а там и решим, как быть, ладно?

— Спасибо, Мирон, — искренне выдыхаю я.

— Пока не за что, фенек, — усмехается он и тут же извиняется: — Прости, я привык мысленно тебя так называть и не могу ничего с этим поделать.

— Ну хорошо, зови меня так и вслух, — робко улыбаюсь я, отводя глаза.

— Премного благодарен, — смеется он и поднимается на ноги, утягивая и меня за собой. — Что ж, мой милый фенек, готова ли ты покататься на действительно стоящих аттракционах?

— Это на каких? — чувствую я, как во мне просыпается азарт вместе с опасениями.

— Пошли, — хмыкает Мирон и выводит меня из кабинки.

О, все дальнейшее очень похоже на какой-то романтический фильм! Мы катаемся на экстремальных аттракционах, на которые я бы никогда не села по собственной воле, но Мирон меня успокаивает, убеждая в том, что с ним мне бояться нечего. Удивительно, но я ему верю и получаю просто потрясающие впечатления от каждого аттракциона. В перерывах между ними мы едим хот-доги и мороженое, болтаем о глупостях, подкалываем один другого, смеемся и гоняемся друг за другом, потому что кое-кто решает, что мороженое на моем носу будет смотреться очень забавно!

Рядом с тиром мне-таки удается догнать Мирона, и то лишь потому, что он сам замирает и разворачивается ко мне. Тянусь вафельным рожком с клубничной сладостью к его носу, но Мирон, за секунду до этого отправив свое мороженное в урну, ловко перехватывает мои руки и, прижав их по моим бокам, притягивает меня к своей груди.

— Замри, фенек, — выдыхает он у моего лица и... губами обхватывает мой нос! Я затаиваю дыхание, от неожиданности разжимаю пальцы на рожке, а через секунду слышу, как мороженное шмякается о тротуар. Мирон отстраняется и широко улыбается: — Проблема решена.

— Спасибо, — единственное, что я нахожусь ответить.

Он вновь коротко касается моего носа губами и, тихо посмеиваясь, берет меня за руку:

— Выбирай, какую игрушку тебе подстрелить.

— Стрелять нужно по мишеням, — улыбаюсь я.

— Выбирай, а не умничай, фенек, — подмигивает он мне, подводя к стойке.

Мы еще долго стоим у тира, потому что Мирон на радость работника тира нещадно мажет, но не сдается. Я смеюсь, подначивая его, и в какой-то момент он с лукавой ухмылкой передает ружье мне. Я тоже не попадаю. В основном из-за того, что этот негодник мне мешает, то легонько толкая пальцами мой локоть, то щекоча меня. Шутливо обидевшись, я возвращаю оружие ему. Уходим мы с синим слоником, которого, наконец, Мирон «подстреливает» для меня.

Уже заметно вечереет и, наверное, пора домой, но мне ужасно не хочется, чтобы этот день завершался. Я чувствую себя невозможно счастливой... Даже немного страшно от этих ощущений. Страшно, что, проснувшись поутру, я пойму, что этот день был всего лишь сном. Или случится так, что он что-то значил лишь для меня...

Встряхиваю головой и украдкой смотрю на Мирона, он тоже выглядит чем-то озабоченным.

— Узнаем, где остальные? — вдруг спрашивает он. — Домой совсем не хочется.

— Да, давай, — мгновенно соглашаюсь я.

Мирон звонит Савве и выясняет, что они все той же компанией, но с некоторым прибавлением, веселятся на пляже. Чувствую радость, что вновь увижу Ксению, и бездумно обхватываю протянутую ладонь Мирона. Все эти касания становятся чем-то естественным. Как бы они не вызвали у меня острого привыкания...

Ребят мы замечаем еще издалека. На самом деле, на пляже очень много людей. В основном наши ровесники. Пляж — отличное место для проведения вечеринок, если судить по молодежным зарубежным фильмам. Вот и наша молодежь не отстает, кто в угаре, а кто уютно разместившись у костров, которые полыхают яркими красками в специальных низких бочках.

— Мирон, — решаюсь я, пока мы наедине. — Знаешь, я думаю, тебе стоит как-нибудь сводить в парк Никиту. Уверена, он будет очень рад провести время с тобой...

— Я и сам об этом задумался... Не поверишь, но твои слова этим утром заставали меня пересмотреть свое к нему отношение. Понимаешь, раньше я считал, что ему хватает внимания матери и Андрея, — говорит он глухо. — А когда появилась ты... В общем, да, ты права. Сводим его сюда вместе. Это отличная идея, фенек, — улыбается он в конце и обнимает меня одной рукой за плечи.

Я тоже довольно улыбаюсь, наслаждаясь его теплом. Мои слова заставили его пересмотреть свое поведение — неожиданно приятная информация.

А неожиданно напрягающим оказывается присутствие в нашей компании друзей Мирона, а конкретно Марины. Были здесь и Филипп с Арсением, и еще какая-то незнакомая мне девушка. Марина над чем-то заливисто смеется и первая видит нас. Взгляд недоуменно исследует руку Мирона на моем плече и колко и холодно вонзается уже в мои глаза, которые я, впрочем, мгновенно отвожу в сторону. Мирон отпускает меня, чтобы поприветствовать своих друзей, а я спасаюсь в объятиях подруги, подошедшей ко мне так вовремя.

— Рада, что вы вернулись, — шепчет Ксюша мне на ухо. — Скажу по секрету: тут есть некая Марина, и она прескверная личность.

— Можешь не объяснять, — улыбаюсь я. — Но уверяю, при желании она может делать вид очень внимательной и добродушной подружки.

— Уже знакома с ней, — тихо смеется подруга и, перехватив меня за руку, тянет к сидящим прямо на песке Роме и Савве. Возле Ромы лежит уже расчехленная гитара, которую я заметила еще при первой встрече. — Как прошло свидание? — лукаво хихикает она по дороге.

— Свидание, на котором я, прошу заметить, совсем не настаивала, — смущенно отшучиваюсь я и вдруг серьезно делюсь: — Я переживаю, что у Мирона это было временным помутнением рассудка. Сейчас он увлечется общением со своими друзьями и не вспомнит обо мне. Вот увидишь.

— Кинешь в него этим милым слоником, чтобы вспомнил, — шутит Ксения и оборачивается назад: — А вообще, ты зря переживаешь. — И уже мне на ухо: — Он глаз с тебя не спускает.

— Правда? — еле удерживаюсь я, чтобы не обернуться, как ранее Ксюша.

— Правда, — широко улыбается она и вынуждает меня усесться на песок вслед за собой.

— И снова привет, — улыбается мне Савва. — Ну как? Хорошо себя вел наш Мироша?

— Хорошо, — смущенно киваю я, улыбаясь.

— Я вел себя выше всяких похвал, вообще-то, — весело и неожиданно звучит за моей спиной.

— Ну да, — иронично соглашаюсь я, подняв на Мирона лицо. — Пачкать чье-либо лицо мороженым — ужасно вежливо!

Мирон хмыкает и опускается рядом со мной, пихая мое плечо своим:

— Не делай вид, что тебе не понравилось, фенек.

— Вижу, теперь вы точно ладите, — кивает сам себе Савва, лукаво улыбаясь. — Ладно, ребятки. А теперь давайте послушаем, как играет Ромыч. Ром, знаешь, что-нибудь из «Арии»[1]?

— Конечно, — самодовольно усмехается тот и перемещает гитару себе на бедра. Замечаю, как взгляд Ксении начинает гореть ярче и как она словно вся подбирается, не спуская глаз с лица своего парня. А затем он начинает играть, а потом и петь: — Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь...

Вау. У Ромы своеобразный тембр голоса, с приятной слуху хрипотцой. И так здорово, что я тоже знаю эту песню. В груди все начинает звенеть и зудеть от желания подпеть, что я и делаю. Правда, совсем тихо, себе под нос. Засмотревшись на струны, перебираемые виртуозными пальцами, я не замечаю, как Мирон подается ко мне ближе, и вздрагиваю, когда мое ухо обжигает его дыхание:

— Давай громче, Лю, — его теплые пальцы находят мои и сплетаются с ними в замок. — Пожалуйста.

Я с сомнением смотрю в его глаза, когда он отстраняется, и вижу в них что-то похожее на взгляд Ксюши, направленный на Рому. Такое же искреннее желание слушать... Интересно, когда он под видом Вити писал, что залип на моем голосе, не врал? Возможно, и нет, раз он согласился участвовать в качестве приза на том конкурсе... В общем, я снова ему верю и на припеве опускаю глаза на наши с ним руки, начиная петь громче:

— Ты летящий вдаль, вда-аль, анге-ел...

В конце припева на мою коленку ложится рука Ксюши и ободряюще сжимает ее пальцами. Осмеливаюсь поднять на нее глаза и вижу ее теплую улыбку, Рома тоже мне улыбается, Савва сидит с высоко поднятыми бровями, а Мирон, с выразительной улыбкой на губах, мне подмигивает. К нам подходят остальные, и Филипп тоже начинает подпевать, довольно неплохо, кстати говоря, а позже присоединяется и сам Савва. На последнем припеве поют уже почти все. И это... это ужасно круто.

Меня вновь распирает счастье.

После мы, весело смеясь, аплодируем друг другу, а следом начинаем выяснять, какие еще знаем песни. И вновь поем все вместе. Совсем скоро темнеет настолько, что дальше освещенного костром круга ничего не видно, но ребят, что подошли нас послушать, видно хорошо. И я ловлю себя на мысли, что совсем не стесняюсь петь при таком количестве незнакомого народа. Но внутренняя дрожь все же одолевает мое тело, потому что в какой-то момент Мирон перебирается мне за спину и устраивает меня на своей груди, вновь сплетая наши пальцы уже на обеих руках.

— Так же теплее? — тихо интересуется он в перерыве.

— Да, спасибо, — еще сильнее смущаюсь я, потому что я словно вру, ведь дрожь не проходит. Интересно, его тихая усмешка означает, что он прекрасно догадывается о том, что дрожу я вовсе не от холода?

Беру себя в руки, закрываю глаза и сосредотачиваюсь на тепле его тела и рук, наслаждаюсь звучанием струн, доносящимся шумом моря и такой уютной и доброй атмосферой. Превосходно. Постараюсь запомнить эти ощущения надолго. Обещаю себе.

Через некоторое время у Мирона звонит телефон, слышу, как он зло чертыхается, а затем и вовсе поднимается на ноги, чтобы отойти, перед этим коротко извинившись. Похоже, звонок не из приятных...

— Все-таки ты дурочка, Люба, — тут же опускается рядом со мной Марина и язвительно кривит губы: — Вот сидишь ты тут вся такая довольная. А не думала, что Мирон опять тебя обманывает? Божечки, да с твоей наивностью тебя можно использовать, как душе угодно...

— Ты так считаешь, потому что думаешь, что это вышло у тебя? — сужает на нее глаза Ксения, которая прекрасно слышала ее слова. — Не льсти себе, тут всякому видно, что ты из себя представляешь.

— А тебя кто спрашивал, выскочка? — фыркает Марина.

Я сжимаю колено подруги, как совсем недавно она сжимала мое, дабы избежать ругани, и тихо, но уверено отвечаю Марине:

— Рада, что необходимость делать вид, что мы подруги, полностью отпала. А с Мироном мы сами со всем разберемся. В твоих советах нужды нет.

— Мелкая, хитрая дрянь... — шипит она. — Не зря тебя не выносит Галина. Она полностью права на твой счет.

— Марин, все нормально? — появляется возле нас Филипп. — Пойдем, хочу у тебя кое-что спросить.

— С удовольствием уберусь отсюда подальше, — презрительно выплевывает она, поднимаясь, и я вижу, как Филипп мне подмигивает. С благодарностью улыбаюсь ему в ответ и оборачиваюсь в попытке увидеть Мирона.

— Говорила же: прескверная личность. Ты ее не слушай, ладно? — шепчет мне Ксюша.

— Да. Да, конечно, — бездумно соглашаюсь, так и не сумев разглядеть Мирона.

Интересно, а мы вместе поедем домой или нет?..

[1] Ария — название русской рок-группы

Глава 17. Любовь

Мирон не появляется ни через пять минут, ни через десять. Мы уже не поем песни, и слушатели постепенно расходятся, я сама поднимаюсь с песка и подхожу ближе к костру, чтобы Мирон легко меня нашел. Если вообще вернется...

Вскоре с нами прощается Арсений и уходит вместе с Мариной, которая даже взгляда на нас не бросает, надменно отвернувшись в сторону. Ну и пусть. Я ведь сразу заметила в ее поведении фальшь. Сейчас главное, чтобы они по дороге не встретили Мирона и не позвали его с собой, куда бы они ни собирались.

— Скучаешь? — вырывает меня из марева тревожных мыслей голос Филиппа.

— Кажется, нет, — вежливо улыбаюсь я ему. — Жду Мирона...

— Ясно, — хмыкает он и, засунув руки в карманы удлиненных шорт, смотрит в сторону, словно обдумывает, что сказать. И через полминуты вновь смотрит на меня, улыбаясь: — Я передал своей сестренке привет от тебя. Она была в восторге. Завалила меня вопросами о том, какая ты в жизни.

— Да ничего особенного, — смущаюсь я, отводя глаза.

— Напротив, — не соглашается он со мной. — Я ей сказал, что твой ник полностью тебя характеризует — такая же ласковая и светлая, как солнечный свет.

— Да? — нерешительно поднимаю я глаза на парня, который, кажется, прямо сейчас сделал мне комплемент. — Спасибо, Филипп, за столь лестную оценку.

— Вообще не за что, — еще шире улыбается он, но тут смотрит за мою спину, и улыбка чуть меркнет.

Оборачиваюсь и вижу Мирона. По телу прокатывается волна облегчения — не исчез. Но я тут же настораживаюсь, потому что при его приближении замечаю хмурую складку между его бровей.

— Все в порядке? — спрашиваю я, не задумываясь.

Мирон секунду смотрит на меня озадачено, а затем кивает:

— Да, все нормально. Но мне нужно отъехать прямо сейчас... Черт, Лю, прости... Ты сама доберешься до дома?

— Я на машине, — вклинивается в наш разговор Филипп. — Без проблем ее подкину.

Мирон несколько секунд смотрит на своего друга, словно впервые видит, затем снова кивает:

— Д-да... Отлично. Спасибо, Фил.

— Мирон, — шепчу я, бездумно подаваясь к нему ближе. Хочу обхватить пальцами его запястье, но так и не решаюсь. Я в принципе не знаю, что хочу ему сказать... Просто... просто не хочу с ним расставаться вот так. Пусть это всего лишь до завтра. — Мир... А я могу... можно я поеду с тобой? Я не помешаю?

— Ты боишься ехать с Филом? — чуть склоняется он ко мне, обеспокоено заглядывая в глаза. — Не бойся. Ему можно доверять.

— Дело не совсем в этом, — опускаю я глаза.

— А в чем, фенек? — слышу улыбку в его голосе.

— Мне обязательно говорить это вслух? — едва слышно шепчу я, сгорая от смущения.

— Не обязательно, — усмехнувшись, разрешает он и обнимает меня за плечи одной рукой. — Ладно, это все равно ненадолго, я надеюсь. Фил, — оборачивается он к другу, — спасибо еще раз, но мы сами доберемся.

— Обращайтесь, — глухо бросает тот и идет в другую сторону.

— Как интересно, — хмыкает Мирон, направляя нас к ребятам.

— Что?

— Ничего, фенек, — улыбается он. — Давай попрощаемся со всеми и поедем.

Я обнимаю Ксению, жму руки Роме и Савве, выслушивая от последнего комплементы своему голосу, которые, конечно же, меня смущают. Мирон тоже пожимает всем руки и, вновь обняв меня за плечи, ведет на автостоянку.

Когда мы занимаем места в машине, я решаю ему сообщить о звонке от отца:

— Пока ты разговаривал по телефону, мне звонил папа, я сказала ему о том, что я с тобой.

— Знаю, — кивает он, выруливая с парковки. — Мне он тоже позвонил.

Вот и хорошо, — тоже киваю я, но самой себе. Я не знаю, в какое место нужно Мирону, но ужасно рада, что еду с ним. Быстро же он вызвал у меня привыкание...

— Ладно, Лю, — говорит Мирон через некоторое время. — О том, где мы будем, никому не слова, особенно Андрею. Особенно если он будет интересоваться. Я же могу тебе доверять, фенек? — бросает он на меня короткий и серьезный взгляд.

— А я могу поинтересоваться, почему папа не должен об этом знать? — осторожно спрашиваю я.

Мирон молчит, и по его поджатым губам я понимаю, что он обдумывает мой вопрос. Через некоторое время он, наконец, выдыхает:

— Они не очень ладят с моим отцом, — а едем мы к нему, — потому лучше не нервировать Андрея лишний раз. Я бы и сам к нему не поехал... Но, — стискивает он челюсти на мгновение, — надо. В общем, мы договорились?

— Договорились, — неуверенно киваю я.

Минут через пятнадцать Мирон тормозит у остановочного павильона и, пообещав, что скоро вернется, заходит в киоск с банкоматами. Я хмурюсь, наблюдая за его напряженной спиной. Такое ощущение, что Мирон становится все пасмурнее с каждой секундой. А я даже не догадываюсь о том, что его может так расстраивать. У него плохие отношения с его отцом? Но тогда зачем он к нему едет? И зачем снимает наличные? Чтобы отдать папе? Разве он у него безработный и нуждается в средствах?

Конечно, я ни за что не осмелюсь задать все эти вопросы Мирону. Пусть и сильно беспокоюсь за него...

Мирон возвращается в машину и молча заводит двигатель. Я тоже молчу, не мешая ему думать о том, о чем он думает. Да и боюсь попасть под горячую руку... Вдруг скажу что-нибудь не то, совсем выведя его из равновесия? А то, что он на грани, чувствуется все острей и острей. Его пальцы сжимают руль до побелевших костяшек, он зло чертыхается, когда машина впереди едет, по его мнению, медленно, и тут же давит на газ, обгоняя ее. Мы мчим по почти пустынному городу на огромной скорости, перестраиваясь из полосы в полосу, и молчим. У меня складывается впечатление, что Мирон и вовсе забыл, что я сижу на соседнем кресле, сама же я вдавилась в спинку и боюсь пошевелиться, радуясь тому, что не забыла пристегнуть ремень безопасности.

Но каким-то образом я чувствую, что должна была поехать с ним. Что нужна ему... Не знаю, откуда взялось это ощущение, но полностью ему доверяю.

В конце концов мы сворачиваем в незнакомый мне район и через несколько минут тормозим в невзрачном и обветшалом дворе. Я осторожно осматриваюсь, вижу недорогую обстановку кухонь и залов в светящихся электрическим светом окнах первых этажей, шумную компанию мужчин на лавке у подъезда в десяти метрах от нас и группу молодых людей у качелей на детской площадке со старыми и заметно проржавевшими каруселями. Какое-то мрачноватое местечко...

— Фенек, — произносит Мирон, заставляя меня вздрогнуть от того, что нарушил затянувшуюся тишину. — Черт, я тебя пугаю своим поведением... Извини, Лю.

— Ничего страшного, — выдыхаю я, коротко улыбнувшись.

— Посиди в машине, ладно? Я постараюсь вернуться, как можно скорей.

— Хорошо, — киваю я осторожно.

Мирон вновь хмурится, исследуя глазами мое лицо, разжимает пальцы на ручнике, поднимая руку, но в следующее мгновение тоже кивает и с тяжелым выдохом выбирается из машины. Наблюдаю, как он проходит к следующему подъезду, но вдруг замирает, словно его кто-то окликнул, и смотрит в сторону компании мужчин. А оттуда отделяется одна из фигур и, раскинув руки в стороны, направляется к Мирону.

Это... это и есть его отец?..

Мирон не двигается, очевидно, не желая бросаться в объятия мужчины, на что тот просто сжимает пальцами его плечи и что-то говорит. Мирон ему отвечает, а его отец бросает взгляд на машину... и, кажется, видит меня. Я тут же опускаю глаза на свои руки, которые, оказывается, с силой сцепила в замок. Разжимаю пальцы, шевелю ими в попытке восстановить кровообращение, а через полминуты боковым зрением улавливаю движение. И в следующий миг дверь с моей стороны открывается, а до меня доносится напряженный голос Мирона:

— Пап, не надо...

— А почему я не могу познакомиться с девушкой своего сына? — звучит совсем рядом, и я поднимаю лицо на улыбающегося отца Мирона. Сходство невероятное, вот только черты лица мужчины выглядят грубее, что ли. Кожа чуть обветрена. Но самое главное отличие — это взгляд. Острый как бритва и цепкий как клешни. — Ну, привет, красавица. Выходи, дай взглянуть на тебя как следует.

Смотрю на протянутую ладонь с грубыми мозолями и нерешительно обхватываю ее своими пальцами, немного неловко выбираясь из машины. Мужчина делает шаг назад и быстро осматривает меня с головы до ног. При этом он не перестает улыбаться, — правда, улыбка выглядит натянутой, — и немного сужает глаза, когда встречается с моим взглядом:

— Ты, случайно, не...

— Да, — хмуро бросает Мирон, появляясь сбоку от меня, чтобы приобнять одной рукой мои плечи. — Это Люба, дочка Андрея. Я как раз должен был отвезти ее домой.

— Вон оно что, — хмыкает мужчина, коротко сузив глаза уже на Мирона, а затем вновь вонзается взглядом в мое лицо: — Люба. Рад знакомству, меня зовут Олег.

— Очень приятно, — тихо произношу я.

И тут откуда-то сверху до нас доносится взволнованный голос:

— Батюшки, Мироша! Олег-негодник, ты почему мне не сказал, что он приедет? Мироша, здравствуй! Ну? Чего встали? Поднимайтесь! Поднимайтесь скорей! — И уже тише, потому что бабушка на балконе второго этажа развернулась, чтобы зайти в квартиру: — Батюшки, радость-то какая... Как чувствовала — блинов напекла...

— Ну? Чего встали? — с усмешкой дублирует вопрос отец Мирона. — Пойдемте чай пить. Заодно, — кладет он ладонь на плечо Мирона и тянет, разворачивая его к подъезду и тем самым разлучая нас, — поговорим.

Мир успевает захлопнуть дверцу машины и, обернувшись, смотрит на меня. Взгляд сожалеющий и в то же время взволнованный. И словно спрашивает: все в порядке, справишься с этим? Улыбнувшись одними губами, я зачем-то твердо киваю и иду вслед за ними.

Мы поднимаемся на второй этаж и заходим в тесную квартирку. Бабушка Мирона, пожилая, слегка полноватая женщина, причитая, заключает в свои объятия внука, стискивает его скулы пальцами и целует в обе щеки. Мирон при этом выглядит слегка смущенным, но радостным. Затем ей представляют меня и сплавляют ей же, а Олег уводит Мирона в другую комнату, последний мгновенно начинает из-за этого хмуриться. Бабушка Люся, конечно, вновь причитает, что негоже с порога сразу же серьезные разговоры разговаривать, и провожает меня на кухню, усаживая за полукруглый стол, накрытый белоснежной скатертью с вышитыми цветами. Здесь уже стоят несколько блюдец с чашками и огромное блюдо с высокой горкой пышных блинов.

— Мужчины, — выразительно улыбается она, хлопоча с чайником. — Все бы им что-то решать. С другой стороны, они столько лет не виделись... Ой, да что же я глупости болтаю? Внучка, давай, угощайся. Блинчики свежие, еще тепленькие. Маслицем их смазала, м-м-м... пальчики оближешь. А пока рассказывай, как с Мирошей познакомилась? Давно ли дружите? Ох, он не так уж часто балует меня своим обществом, но не забывает совсем, помогает, хороший у меня внук. Такой добрый мальчик вырос. А? Согласна, внучка?

— Согласна, — тихо улыбаюсь я.

— Сахарку добавить в чай? — присев напротив, спохватывается бабушка. — Любишь послаще?.. Ну? Чего молчишь? Не стесняйся, внучка, давай-давай, рассказывай. И блинчик, блинчик возьми обязательно. Худенькая ты такая... Диеты эти ваши современные, тьфу на них. Недоедают, а потом ходят и лают похлеще голодной дворняжки. Но это, конечно, не про тебя, по глазам вижу — добрая ты девочка, скромная. Кушай-кушай, милая.

Не могу сдержать улыбку и подхватываю край жирного блинчика, сворачивая его в четыре раза. Всего единожды моя собственная бабушка пекла блины, и я запомнила тот раз навсегда. Не только потому, что ее блины мне очень понравились, но и потому, что следом я выслушала огромное количество упреков из-за того, что съела в один присест так много. Как оказалось, уплетать за обе щеки вкусности некрасиво. И неважно, что оставшиеся блины вскоре подсохли и потеряли свой первоначальный умопомрачительный вкус.

— Я дочка отчима Мирона, Андрея. Недавно переехала жить к папе, так мы и познакомились с Мироном, — осторожно рассказываю я.

— То-то я гляжу, напоминаешь ты мне кого-то, — кивает бабушка. — Теперь вижу. Похожи вы. И Андрей человек хороший. Как только угораздило его связаться с... Опять я за старое — глупости болтаю. Как вы уживаетесь с это... с Галиной? Ладите?

— Кажется, я ей совсем не нравлюсь, — отвечаю я честно.

— Тю! А кто ей вообще нравится? Привыкла думать только что о себе! Хорошо, Андрей за Мироном приглядывает, воспитывает. Вон какой хороший мальчик вырос. Ты думаешь благодаря матери? Ишь чего! Я тебе вот что скажу, внучка: никогда она его по-настоящему не любила. И сына моего не любила. Залетела по глупости, а потом говорит, женись, а то негоже с пузом и не замужем ходить. Ишь, хитрая. А как папаня ее партию повыгодней ей нашел, так сразу и Олежа мой ненужным оказался. Она и Мирона тут бы оставила, если Андрей вдруг отказался бы его принимать. Мой Олежка-то тоже звезд с неба не хватает, потому Мироше там лучше было, надежнее, да и спокойнее. Все же ребенок должен жить в достатке, без нужд. Согласна со мной, внучка?

— Конечно, — неуверенно киваю я, пытаясь осмыслить новую информацию. Пусть моя мама строгая и не терпящая возражений, но она все же любит меня. Как умеет. А матери Мирона, выходит, нет никакого дела до собственного сына? Он поэтому кажется безразличным ко всему и всем? А его отец? По какой причине они долго не общались, интересно? Разругались?

И тут, словно потворствуя моим мыслям, из другой комнаты доносятся повышенные тона Мирона и его отца. Буквально через десять секунд в кухню влетает заметно рассерженный Мир:

— Ба, прости, но мы пойдем. Вот, — он достает из заднего кармана джинсов несколько купюр наличных денег, сложенных вместе, и кладет на стол. — Я к тебе в другой раз заеду на подольше, обещаю.

— Что ты там ей суешь? — насмешливо и грубо звучит от входа на кухню. Олег, скрестив руки на груди, оперся плечом на косяк и зло смотрит на сына: — Подачку от своего богатенького отчима? Герой какой! Раздобыл сам! Целых две кнопки нажал! Щенок, вот ты кто.

— Олег! — ужасается бабушка.

— Что? — рявкает тот. — Твой внук слабак. Забирай эту подачку и проваливай. Возвращайся, когда наберешься храбрости для того, чтобы своими умом и силами доставать деньги, ясно?

— Яснее некуда, — зло выплевывает Мирон и, схватив меня за руку, тянет мимо своего отца на выход.

— Господи! Что же вы творите... не чужие же люди... — доносятся до нас взволнованные причитания бабушки Мирона. — Нельзя же так, Олежа... Мироша, блинчиков бы с собой...

Дверь за нашими спинами захлопывается с оглушительным звуком — Мирон в ярости. Я еле успеваю переставлять ноги, чтобы не скатиться по лесенкам кубарем. Ужас. Что у них произошло? Как мне помочь Мирону? Как успокоить?..

Из подъезда мы вылетаем пулей и, не сбавляя скорости, несемся к машине.

Ему же нельзя в таком состоянии за руль! Ужас, что мне делать?!

Мирон отпускает мою руку и молча идет к водительской двери. Так же молча садится в машину, снова с силой захлопывая дверцу. Осторожно занимаю свое место следом за ним и так же осторожно смотрю в его сторону. Он сидит с опущенной головой и закрытыми глазами, стиснув пальцами руль, челюсти сжаты — желваки побелели и ходят ходуном.

Мне больно за него и страшно, сердце наполняет горечь, но я даже не представляю, что сказать... Просто как можно тише выпускаю из легких воздух с горьким привкусом переживаний.

Мирон тут же вскидывает голову и смотрит на меня потемневшим взглядом. Я пугаюсь еще сильней, а он, шумно выдохнув, подается всем телом ко мне, обнимает меня руками чуть ниже талии и, придвинув ближе к себе, утыкается лицом мне в бедра. Я замираю. На минуту. Вторую. Его горячее дыхание на моей коже волнует. А затем... затем я решаюсь пальцами зарыться в его волосы на затылке.

Да, наверное, слова сейчас будут совершенно лишними.

Глава 18. Любовь

Постепенно дыхание Мирона выравнивается, плечи расслабляются, а его большой палец в районе моей талии мерно скользит туда-обратно по моей одежде, что заставляет напрячься уже меня. Интересно, он делает это осознанно?

Я продолжаю подушечками пальцев поглаживать кожу его головы, отстраненно отмечая густоту и мягкость волос, и раздумываю над тем, уместно ли будет утолить свое любопытство. Захочет ли он рассказать мне о произошедшем? Или решит, что это не мое дело?

Горечь все еще жжет мою грудь, и я решаюсь:

— Мир...

От звука моего голоса его плечи вновь напрягаются, он замирает и даже дыхание затаивает. Наверное, последнее, чего он сейчас хочет — это обсуждать случившееся. Впрочем, я сглатываю ком страха и все же спрашиваю:

— Из-за чего вы с отцом поругались? Расскажи, пожалуйста.

Мирон тяжело выдыхает, словно опасался именно этого вопроса, и медленно распрямляется. На меня не смотрит, но его лицо выглядит значительно спокойнее, чем было пару минут назад.

— Выкинь из головы все, что только что увидела и услышала, фенек. Подобного больше при тебе не повторится. И, надеюсь, ты помнишь про нашу договоренность? — наконец, смотрит он мне в глаза. И его взгляд... Обжигающий холод, от которого так и хочется зябко поежиться.

— Помню, — тихо выдохнув, отвожу я глаза, не в силах выдерживать его взгляд. — Прости.

— Это ты меня прости, — говорит он быстро и заводит мотор машины.

Всю дорогу до дома мы молчим. Меня терзает неопределенность наших отношений. Тревога засела в груди и мучает мое сердце сомнениями. А еще я, кажется, чувствую обиду. После того, как я поделилась с ним сокровенным, и он поддержал меня, логично ожидать от него того же, верно? И я, в свою очередь, должна была его поддержать. Более того, была готова и хотела. Я и сейчас хочу. Но боюсь негативной реакции — его холодный взгляд словно въелся в сетчатку моих глаз и не дает покоя измученному сердцу.

Мирон все еще погружен в свои наверняка безрадостные мысли, когда мы один за другим выходим из машины перед нашим домом. Безумно хочется ему как-то помочь, облегчить его думы. Только вот это невозможно, если сам человек не желает принимать твою помощь.

Нас встречают папа и Галина. Последняя цепко оглядывает нас обоих подозрительным взглядом, но ничего не говорит, лишь хмыкает, видимо, удовлетворившись осмотром, и возвращается в гостиную. Папа же, напротив, интересуется тем, как прошел наш день и не голодны ли мы.

— Пойду спать, — бросает Мирон, проходя мимо него.

Папа чуть хмурится, смотрит на меня вопросительно-обеспокоено.

— Все хорошо, — заверяю я его, пытаясь улыбаться искренне. — Я тоже не голодна и пойду в свою комнату. Удивительно длинный был день.

— Люб? — останавливает меня папа, аккуратно притягивая к себе. — Помни, что в любое время можешь поделиться со мной тем, что тебя беспокоит, хорошо?

— Хорошо, спасибо, пап.

— Доброй ночи, солнышко, — улыбнувшись, касается он губами моих волос и отпускает меня.

— Спокойной ночи.

Я быстро иду к лестнице и так же быстро поднимаюсь по ступеням. Мирон должен хотя бы знать, что может на меня рассчитывать, вот я и спешу сообщить ему об этом. Как это только что сделал мой отец по отношению ко мне.

Мирон уже поднимается по пролету на третий этаж, когда я, вцепившись пальцами в перила, его окликаю:

— Мир...

Он останавливается и смотрит на меня как-то отстраненно, а я тем временем тихо продолжаю:

— Если... если захочешь поговорить... О чем угодно! — тут же оговариваюсь я. — Я... В общем, знай, что я тебя выслушаю, ладно?

— Очень мило, фенек, — безрадостно усмехается он, продолжая движение наверх. — Но мне не нужен психолог, спасибо.

Кажется, я не ошиблась, когда решила, что этот день будет что-то значить лишь для меня.

Обида мгновенно сжимает горло, я отталкиваюсь от перил и удрученно иду в свою комнату. Не знаю, что за блажь побудила Мирона настоять на нашем свидании, но он совершенно точно не намерен быть со мной откровенным до конца. Впрочем, как и с кем-либо еще. Возможно, он привык решать все свои проблемы самостоятельно? Учитывая, что его собственной матери не было до него дела, как сказала бабушка Люся. Плюс и родного отца, выходит, долгое время не было рядом. А мой папа? Не уверена, что Мирон мог довериться ему полностью. Наверное, он с детства предпочитает уходить в себя, закрываться от тех, кто искренне желает ему добра. Потому что таких людей в его жизни почти не было?

Я принимаю душ, облачаюсь в пижамные шорты и майку из легкой и нежной ткани и спешу к комоду, в ящике которого лежат канцелярские принадлежности. Все нутро звенит от напряжения — так случается, когда мои чувства превращаются в слова. Магия вдохновения. Я не хочу упустить ни единой мысли и поэтому спешу. Открываю блокнот, сворачивая его пополам, подхватываю пальцами карандаш, потому что именно он попадается первым, и падаю пузом на кровать. Закусываю нижнюю губу и, на секунду прикрыв глаза, начинаю заполнять белый лист спешащими куда-то буквами. Обожаю момент рождения песни. Непередаваемые ощущения. Я словно слышу мелодию в голове и легко укладываю на нее слова, которые способны в точности передать мои чувства и мысли. Самое важное, то, что поглощает меня целиком и полностью в данный момент. Оно копилось во мне, возможно, не один день и теперь окончательно сформировалось, приобрело словесную форму.

Так остро, как я сейчас чувствую эту песню, я не ощущала еще ни одну до нее.

Возможно, потому что она полностью посвящена парню, который буквально сводит меня с ума?..

Закончив, я вырываю лист из блокнота и переворачиваюсь на спину, чтобы еще раз перечитать то, что вышло, но отвлекаюсь на неожиданно открывшуюся дверь, на пороге которой стоит... Мирон. Сердце запинается, листок в руках начинает трепетать от того, что у меня дрожат пальцы. Я резко подскакиваю на кровати и вопросительно смотрю на возмутителя моего спокойствия:

— Мир-рон?

— Заметил свет, — объясняет он, закрывая за собой дверь. — А я ведь обещал помочь тебе с поисками твоей подруги. Ты как, спать не собираешься?

— Н-нет, — чуть запинаюсь я, порывисто закладывая листок в блокнот, а затем и захлопывая его. — Проходи. Что нужно? Компьютер?

Я встаю с кровати, убираю блокнот и карандаш в комод и беру со стола ноутбук, Мирон за это время уже успел развалиться на моей кровати, подложив под голову руку и скрестив ноги. Во рту неожиданно пересыхает, когда я вижу полоску оголившейся смуглой кожи между краем его футболки и резинкой домашних штанов. То, как одета я сама, и осознание, что сейчас ночь и мы одни в моей спальне, тоже ужасно смущает.

Беру себя в руки и, сглотнув сухой ком в горле, иду к Мирону, опускаясь на кровать с другого края. Мир, шумно выдохнув, садится, подбирая ноги на манер индусов, и подтягивает к себе компьютер.

— Начнем с самого очевидного. Контакт, — улыбается он, водя пальцем по тач-сенсору. — Имя и фамилия подруги?

Поиски длятся около трех часов, по окончании которых мы оба заметно устаем и зеваем, но мы ее находим. С аватарки на меня смотрит словно незнакомая девушка: у нее длинные обесцвеченные волосы, заметно увеличенные губы и ровные, явно из-под руки мастера, черные брови, но глаза... Глаза цвета жженого сахара абсолютно точно Марты. Она ужасно изменилась и, наверное, не только внешне. Интересно, осталось ли в ней хоть что-нибудь от когда-то моей лучшей подруги?

— Уверена? — переспрашивает меня Мирон и вновь зевает.

— Абсолютно, — твердо киваю я. — Это она.

— Напишем ей сейчас или оставим до завтра?

— А если она не захочет со мной общаться? — вдруг пугаюсь я, начиная жалеть о том, что мы вообще взялись за это дело.

— Значит, она дура и не стоит твоего внимания, — устало потирает глаза Мир и откидывается на спину, вытягивая ноги.

— Может, пойдешь спать? — отставляю я ноутбук на край кровати и пересаживаюсь ближе к изголовью, упираясь в него затылком и закрывая глаза. — А я пока поразмышляю над тем, как быть дальше.

— Не хочу уходить, — выдыхает Мирон и вдруг перекладывает голову мне на живот, обнимая мои бедра одной рукой.

Сонливость и усталость как рукой сняло! Сердце подскакивает к горлу и стучит там на всей возможной скорости. Я даже забываю дышать, боясь шевелиться. И тут Мир подушечками пальцев находит обнаженным участок на моей коже над резинкой шортиков и начинает поглаживать, даже не догадываясь, что это место начинает буквально гореть...

— Тебе неприятно, фенек? — обжигает его дыхание мою кожу сквозь ткань майки.

— Непривычно, — наконец, выдыхаю я.

— Тебя никто и никогда не касался, да? Вот так? — скользят его пальцы выше, затем кожу обжигает вся ладонь. О, мой пульс буквально бьется в истерике.

— Никто и никогда, — едва слышно шепчу я.

Мирон поднимается, опираясь на локоть свободной руки, и заглядывает мне в глаза:

— Позволишь?

Не представляю, на что я соглашаюсь, когда робко киваю. В душе и сознании ураган, который вознамерился смести все и вся на своем пути. Ощущения ошеломляющие. И от тепла чужой ладони на моей коже, и от заметно потемневшего взгляда Мира...

Я словно стою на краю обрыва, с которого вот-вот спрыгну в темную, пугающую своей глубиной пропасть. Что меня там ждет?

Тем временем Мирон с нажимом скользит ладонью по коже моего живота и замирает примерно на середине. Опускает глаза на свою руку, позволяя мне, наконец, прерывисто выдохнуть, потому что освободил меня от плена своего пронзительного взгляда. Ладонь медленно скользит выше, оголяя кожу, а сам Мир, шумно сглотнув, наклоняется и касается открывшегося участка губами. Горячими. Как само пламя, бушующее у меня в груди.

Я вдруг замечаю, что уже некоторое время дышу настолько часто, словно мой организм боится того, что кислород в воздухе вот-вот испарится окончательно. В ушах звенит так оглушительно, что я едва различаю звуки извне, такие, как например, шуршание покрывала под телом Мира, когда он продвигается губами по коже выше, или его участившееся почти до моей скорости дыхание...

Его пальцы под моей майкой приближаются к груди, когда я окончательно пугаюсь происходящего. Да так сильно, что моя рука сама взлетает вверх и пальцами обхватывает ладонь Мирона, останавливая ее.

— Я... не... не нужно... Пожа-луйста... — тяжело дыша, шепчу я Мирону, резко поднявшему голову. Его зрачки, затопившие буквально всю голубизну радужки, постепенно сужаются. Дыхание становится равномернее, и он выдыхает остатки лишнего воздуха одним махом, опуская голову.

— Прости, фенек...

— Все в порядке, — заверяю я, неожиданно для самой себя зарываясь пальцами свободной руки в его волосы. — Просто... для меня это... кажется... я...

— Не готова, да, — кивает Мир, вновь укладывая голову на мой живот, а ладонь устраивает на покрывале рядом. — Ты такая... Спой мне? Пожалуйста?

Неожиданно. Замираю, обдумывая обескураживающую просьбу, а Мирон вновь просит:

— Не останавливайся. Я про свою голову — чертовски приятно. Давай ту колыбельную про мамонтенка?

— Ты, правда, прослушал все-все мои песни в приложении? — не верю я.

— Все, — чувствую улыбку в его голосе. — Я реально тогда залип. Пой, фенек.

Я счастливо улыбаюсь и через мгновение начинаю петь.

Под звук собственного голоса я постепенно прихожу в норму, не переставая при этом пальцами перебирать волосы Мирона. Мою душу наполняет спокойствие, в некотором роде граничащее с удовольствием, что окончательно расслабляет недавно напряженное тело и взвинченное незнакомыми ощущениями сознание. Мне приятно и хорошо. И снова клонит в сон...

Понимаю, что Мирон уже уснул, когда песня заканчивается, а он продолжает молчать, дыша размеренно и глубоко, и, улыбнувшись самой себе, аккуратно укладываюсь удобнее, закрывая глаза, чтобы тоже вскоре уснуть.

Глава 19. Любовь

На протяжении всей оставшейся ночи я сплю беспокойно, попеременно просыпаясь от осознания, что рядом, а точнее на мне, спит Мирон. И лишь тогда, когда в комнату начинает робко пробираться предрассветный свет, у меня наконец выходит уснуть крепким сном.

Надолго ли? По ощущениям, всего на минутку. И вот меня будит чье-то осторожное прикосновение и взволнованный шепот:

— Люба? Люб, просыпайся. Мирон, ты тоже!

В ужасе распахиваю глаза и вижу встревоженное личико Никиты, который продолжает тормошить Мирона и объяснять свое появление в моей комнате:

— Тебя не было на завтраке, Люб, а когда вы с Мироном не явились и на обед, мама забеспокоилась и решила проверить сначала тебя, Люб. Я побежал вперед, а Мирон, оказывается, тут...

Я проспала завтрак и обед? С ума сойти... Но, погодите... Что? Сюда идет Галина?! Сейчас? О ужас, что она подумает, увидев здесь Мирона? Ой, мамочки!..

— Мир! — начинаю и я трясти его за плечи. — Мир! Просыпайся!

Он, недовольно простонав, наконец переворачивается на спину и чуть приоткрывает глаза:

— Чего вам надо, изверги?

— Сюда идет твоя мама! Как... как мы будем объяснять то, что ты здесь? В моей комнате?!

— Спокойно, — выдыхает он и шумно трет ладонями лицо, чтобы окончательно проснуться, затем садится и смотрит на нас с Никитой. — Ник, ты крут. Я зашел сюда вместе с тобой, помнишь?

— Да, только что, — понимающе улыбается наш брат.

— Лю, а ты допоздна смотрела сериал. Очень интересный, судя по всему. Мы с Ником тебя разбудили.

— Како...

Задать вопрос до конца я не успеваю, потому что в дверь пару раз стучат, а затем на ее пороге появляется Галина во всей своей надменной красе.

— Любочка... — произносит она с наигранной тревогой и замолкает, вонзив взгляд в Мирона. Затем быстро прощупывает им ноутбук, кровать, подушки и... меня. Надеюсь, ей от двери не видно, что я красная, как свежесваренный рак. — Эм...

— Все нормально, мам — хмыкает Мирон. — Мы с Ником не дали ей проспать весь день. Она как раз взахлеб рассказывала нам, какой жутко интересный сериал смотрела всю ночь.

— А ты...

— Спускался чего-нибудь съесть, а тут Ник идет будить нашу сестренку, вот и решил помочь.

— Да? Ты выглядишь только что проснувшимся, совсем как твоя сестренка, — не удалось ей скрыть яда в голосе на последнем слове.

Она не верит!

— Так я только что и проснулся, — усмехается Мир. — И сериал смотрел получше той чуши, что смотрела Люба.

— Не говори так, пожалуйста, — тихо прошу я, пытаясь подыграть.

— И я бы его посмотрел, после рассказа Любы! — восторженно поддерживает меня Никита.

— То есть у тебя... — заметно теряется Галина, не зная, чему верить: своему чутью или нашему вранью. — У тебя все хорошо, Люба? Ты просто засиделась допоздна перед компьютером?

— Да, но в будущем я постараюсь, чтобы это не повторилось, — опускаю я глаза.

— Ясно. Просто раньше ты не пропускала ни завтраки, ни уж тем более обеды. Я забеспокоилась.

— Понимаю, — едва слышно соглашаюсь я. — Спасибо за беспокойство и простите за доставленные волнения.

— Мам, ей же не пять лет. Чего ты, как курица-наседка? — смеется Мирон, и я невольно вскидываю на него шокированный взгляд. Он... Для него вообще не существует никаких границ?..

— Не дерзи, Мирон, — строго замечает его мама.

Интересно, а как бы на такое ответила моя? Впрочем, не уверена, что когда-нибудь я решилась бы проверить.

— И в мыслях не было, — поднимает он руки, «сдаваясь», а затем, откинувшись на согнутую в локте руку, обращается уже ко мне: — Так и что, говоришь, сделала Бетти? Поцеловала Арчи? Так она ж с Бакланом!

— Так. Я пойду, а вы давайте спускайтесь вниз. И так полдня провалялись в кроватях. Никита?

— Можно я дослушаю про сериал?

— Как хочешь, — бросает она не слишком радостно и, наградив меня напоследок прохладным взглядом, закрывает за собой дверь.

Я шумно выдыхаю от облегчения, а Никита, кажется, хочет рассмеяться, но его ловко ловит Мир и накрывает его рот ладонью:

— Тихо, герой. Она может быть еще под дверью.

Он и сам еле сдерживает смех, а через пару секунд начинает... щекотать Ника! Тот буквально взвивается в руках Мира, глухо хохоча в его ладонь. Пытается вырваться, извивается, но Мирон держит его крепко, не позволяя громко смеяться. Ник умоляюще смотрит на меня, но при этом его взгляд полон настоящим весельем и довольством. В итоге Мир сам начинает смеяться вслух, укладывая рядом с собой брата, который мгновенно заливается звонким хохотом вперемешку с прерывистыми просьбами перестать.

Я тоже не выдерживаю, тихо смеюсь.

И, очевидно, зря.

Мир замирает и опасно прищуривает на меня глаза, а затем смотрит на все еще смеющегося Ника:

— Мне кажется, Никит, что Любу ни разу не щекотали. Исправим?

Ник задирает голову вверх и заинтригованно смотрит на меня.

— Нет-нет-нет! — отрицательно качаю я головой, усилено обдумывая план побега. Срываюсь с кровати, но Мир ожидаемо оказывается ловчее меня. Меня вновь заваливают на кровать... и в четыре руки начинают щекотать!

С ума сойти! Мне еще никогда не было так весело!

Я громко визжу и хохочу, пытаясь и сама добраться до ребер кого-нибудь из них. Руки, смех, крики — все смешивается в водовороте игры. Мы все до одного кажемся такими счастливыми и довольными, что у меня сладко поет сердце.

В итоге каждый из нас выбивается из сил, мы, тяжело дыша, разваливаемся по кровати: голова Никиты лежит на животе Мирона, а затылок последнего упирается мне в бедро. Все так естественно и просто, словно по-другому быть и не может.

Интересно, сильно ли пострадал свалившийся с постели ноутбук?

— А давайте пойдем играть во двор? — через минуту подскакивает на месте Никита. Вот уж в ком гуляет неисчерпаемая энергия — супер-быстрое восстановление. То, чем мы с Мироном похвастаться, увы, не можем.

— Дай отдышаться, энерджайзер, — смеется Мирон, очевидно, подумав о том же.

— Вы отдохните, старички, и приходите, — тоже смеется Ник, спускаясь с кровати, и уже у двери под наши шутливые возмущения добавляет: — Я буду вас ждать!

— Договорились, — салютует ему Мир, а когда дверь за нашим братом закрывается, он резко переворачивается на живот и, схватив меня за талию, подминает под себя...

Я охаю от неожиданности и тут же замираю, как пойманная в клетку птичка, ощущая, как наши сердца часто бьются почти в унисон. Втягиваю носом аромат кожи Мира — приятный: древесный, с нотками морозной хвои и совсем чуть-чуть моего собственного геля для душа. Мирон тоже шумно втягивает в себя воздух у моего уха, а на выдохе тихо говорит:

— Спал как убитый. Ты такая удобная, оказывается, фенек.

Волнение, бьющее через край, вдруг обретает иную форму, когда я осознаю, что дверь в мою комнату так и не закрыта на замок. В любую секунду может войти тот, кто якобы волнуется обо мне!

— Мир, — выдыхаю я. — Твоя мама... Вдруг она вернется?..

— Ох уж эта моя мама, — тихо смеется он, но голову поднимает. Правда, для того, чтобы утопить меня в своем пронзительном взгляде. — Лю... Кажется... Нет, ты совершенно точно сводишь меня с ума. Я... я осторожно, ладно?

— Что ты...

Подушечка его большого пальца слегка надавливает на мои губы, вынуждая замолчать, сам же он сильнее склоняется к моему лицу и шепчет в уголок моего рта:

— Ничего не бойся, фенек...

А затем обжигает мою кожу своими мягкими губами. Мое сердце ухает в пропасть, оставляя на своем месте искрящуюся сладость... Словно в моей груди взорвался ком сахарной ваты. Он-то и склеил между собой стенки моих легких, не позволяя дышать.

Палец Мирона исчезает, уступая место его горячим и чуть влажным губам...

Голова кружится, в висках истерично стучит пульс, и кажется, я вот-вот потеряю сознание. Из-за поцелуя! Его поцелуя...

Но вдруг все исчезает, и я не сразу соображаю, что чувствую: облегчение или досаду.

— Дыши, Лю, только осторожно, — слышу сквозь идущий на убыль звон в ушах встревоженный голос Мирона.

Послушно выпускаю воздух и аккуратно вновь набираю его в грудь. Лицо начинает гореть от стыда: какой, должно быть, жалкой я выгляжу, совершенно не умея целоваться, к тому же почти теряя при этом сознание.

— Прости, — глухо прошу я сквозь пальцы рук, в которые прячу лицо.

— С тобой не соскучишься, фенек, — уже веселее замечает Мир, поднимаясь с кровати. — Мы еще поэкспериментируем, не переживай. А сейчас нам, наверное, все же лучше спуститься вниз, чтобы не заставлять мою сердобольную родительницу бегать по лесенкам.

— Мир, постой, — окликаю я его уже у самой двери, сев в кровати. — Я почти всю ночь размышляла... Ну, о Марте. Мы можем поехать к ней без предупреждения? Иначе я боюсь вообще передумать.

— Запросто. Когда? Завтра?

— Завтра у меня иностранные языки...

— Ты никогда не прогуливала уроки, фенек? — широко улыбается он. — Иногда это очень забавно. Попробуем?

— Попробуем, — тихо, но легко соглашаюсь я. Потому что с ним я готова пробовать многое, если не все. И меня это почти не пугает. И тут я вспоминаю: — Еще один вопрос, Мир. Ты серьезно смотрел «Ривердэйл»[1]?

— Не выдумывай лишнего, фенек, — смеется он, открывая дверь. — Просто проспорил одному придурку.

— Но сериал классный, да? — тоже смеюсь я ему в спину.

— Хватит, ты и так уже все уши о нем прожужжала, — весело бросает он, не оборачиваясь.

Я смеюсь еще громче, про себя поражаясь тому, как насыщенно по эмоциям начался сегодняшний день. Но главное — не сглазить. А то мало ли...

[1] «Ривердейл» — молодежный сериал (США

Глава 20. Любовь

С Мироном мы встречаемся вновь, когда я выхожу из своей комнаты, рискнувшая облачиться в джинсовые шорты и блузку без рукавов из воздушной ткани белого цвета, а он спускается с третьего этажа, тоже сменив свой наряд на более подходящий: светлые джинсы и... белая футболка. Мы несколько секунд, улыбаясь, оцениваем друг друга, а затем Мирон, одобрительно хмыкнув, предлагает наведаться на кухню и что-нибудь съесть.

За время перекуса мы с ним не говорим ни о чем важном, но у меня складывается впечатление, что эта простая беседа — ужасно значительное событие в моей жизни, так влияет на меня его общество. И я вдруг думаю о том, что хочу проводить с Мироном каждую минуту своего времени...

Пугающая мысль.

Не потому, что у меня тогда не останется времени ни на что другое, а потому, что я сомневаюсь, что Мирон одобрительно отнесется к такой идее.

Я свожу его с ума? Глупости, верно? Как я кого-то могу сводить с ума? Особенно Мирона, вокруг которого вьются девушки посолиднее меня. А вот то, что он меня сводит с ума — совершенно точно. Я не могу нравиться ему всерьез, верно? Учитывая то, что он не спешит раскрывать передо мной свои душу и мысли.

Ему просто интересно с такой, как я. Очевидно же, насколько я отличаюсь от девочек его привычного круга общения. И я не думаю, что мне стоит воспринимать все его слова всерьез. Чтобы потом не было больно...

Впрочем, получать удовольствие от общения с ним, пока он готов со мной общаться, мне ничего не помешает.

Разве что... его мама и неожиданные гости.

Мы с Мироном почти доходим до дверей, ведущих во внутренний двор, когда его окликает Галина:

— Дорогой, к тебе пришли друзья. Будь добр уделить свое внимание и им.

— Я никого не ждал, — хмурится Мир.

— На то они и друзья. Их ждать совсем не обязательно, — добавляет Галина сладости в свой голос. А затем смотрит на меня и говорит, даже не меняя интонации: — Люба, ты тоже к нам обязательно присоединяйся. Чаю хватит на всех.

Мирон не сдерживает усмешку, я же поднимаю на него опасливый взгляд. Галина в очередной раз что-то задумала, верно? Он мне подмигивает и, пожав плечами, идет в направлении гостиной вслед за своей мамой:

— Ну, поглядим, кого там принесла нелегкая. Пойдем, фенек.

— Нужно предупредить Никиту, — не двигаюсь я с места.

— Точно. Я тебя подожду.

Через десять минут мы втроем входим в гостиную, где Галина, обаятельно улыбаясь и что-то говоря, разливает по кружкам чай для Марины и... ее брата. Они оба ей тоже улыбаются.

Я чуть запинаюсь, Мирон заметно напрягается, даже Никита смотрит на гостей с подозрением. Последние обращают свои взоры на нас, и Марина тут же подскакивает с места, чтобы в следующее мгновение повеситься, в прямом смысле слова, на шее Мирона.

— Привет, мой хороший, — томно шепчет она ему на ухо. Я ее слышу, потому что стою рядом, а еще потому что — и это не маловажно — она хочет, чтобы я ее слышала. Мирон с усмешкой на губах чуть отстраняет ее от себя, но та совершенно наглым образом оставляет свою помаду у него на обеих щеках и только потом обращает внимание на меня: — Привет, подружка.

Мои щеки тоже страдают от ее помады, пока я сама нахожусь в некотором недоумении. Возможно, она не рассказала Галине о том, что вчера открыла мне свое истинное лицо, и лицо Галины заодно, и сейчас притворяется, что все идет по плану? Или она соврала о том, что мама Мирона меня терпеть не может? Впрочем, это слишком очевидно, чтобы не было правдой. Тогда для чего это представление?

В общем, я окончательно во всем запуталась.

Марина обхватывает пальцами ладонь Мирона и тянет его за собой, усаживая на диван рядом.

— Никита, Люба, — манит нас пальцами Галина. — Не стойте, присаживайтесь. А то чай остынет... Нет-нет, милая, — перехватывает она меня за плечи, когда я хочу опуститься в кресло, и буквально передвигает меня к дивану, — садись вот сюда, чтобы составить приятную компанию Вите. А ты, Никит, — оборачивается она к сыну, усадив меня, — занимай свободное кресло. Вот и замечательно, — усаживается она и сама. — Пейте чай и рассказывайте, как у вас дела?

Таким образом я оказываюсь между подлокотником дивана и Виталием, а Мирон — с другого края дивана. Нас разделили. Догадываюсь, что специально.

— Привет, огонек, — подмигнув мне, тихо здоровается Виталий.

— Здравствуй, — так же тихо выдыхаю я.

Интересно, насколько глубоко его посвятили в тему происходящего? Неужели он заодно с этими двумя спевшимися птичками?

— Марина, Виталий, как поживают ваши родители? — тем временем интересуется Галина.

— Спасибо, хорошо, — сладко щебечет в ответ Марина. — В прошлую субботу они вернулись из-за границы. Варшава пришлась им по вкусу. Буквально завалили нас с Витей своими впечатлениями и подарками.

— Очень здорово. Мне нравится, что они доверяют вам настолько, что не переживают, оставляя вас одних. Потому что вы выросли очень ответственными молодыми людьми, верно?

Мирон усмехается, но Галина лишь молча бросает на него короткий строгий взгляд, а отвечает ей Виталий:

— Спасибо на добром слове, Галина. Уверен, вы справляетесь со своими детьми не хуже, чем наши родители.

— Очень верю, Виталий, очень верю, — натянуто улыбается она, вновь стреляя глазами в Мирона. — Люба в нашем доме совсем недавно, и я надеюсь, что и ей пребывание в нем пойдет на пользу. Единственное, что меня расстраивает уже сейчас... У нее совсем нет друзей. Мирон, конечно же, поддерживает ее, как свою сестру, как, впрочем, и должен поступать настоящий брат, но... Но кто же сводит ее на свидание? Девочки в ее возрасте просто обязаны гулять по свиданиям, правда, Марина?

— Конечно! Хорошо помню первое свидание с вашим сыном, Галина. О, он в тот вечер был просто на высоте: такой галантный, обходительный...

— Никит? — притворно удивляется Мир. — Да ты просто красавчик!

Никита заливается звонким, немного смущенным смехом, я тоже не сдерживаю смешка, да и остальные вежливо оценивают шутку улыбками.

— Ну вот что ты паясничаешь, Мир? — шутливо хлопает его ладошкой по бедру Марина. И там и оставляет руку. — Мы и правда тогда отлично провели время.

— Не сомневаюсь, — «счастливо» улыбается Галина. — Всегда считала вас хорошей парой. Вы чудесно смотритесь вместе.

И Мирон этого не отрицает, ладошку со своего бедра тоже не убирает, — его даже не смущает ядовито-розовый маникюр! — и вообще, он выглядит вполне довольным. В моей груди свербит неприятное чувство — что-то вроде изжоги. Но это не она.

— Не думаю, — берет слово Виталий, «случайно» задевая костяшками пальцев мое бедро, — что Люба надолго останется без ухажеров. Они наверняка имеются у нее уже сейчас. Так, Люб?

— Эм... — мгновенно смущаюсь я, опуская глаза. Впрочем, от меня ответа и не ждут.

— А что? — даже подпрыгивает Галина на месте от «восторженной» догадки. — Витя, почему бы тебе не пригласить Любу сегодня вечером на прогулку? О, ты будешь рада, правда, Любочка? Мирон, подтверди, что это отличная идея?

— Может, нам устроить парное свидание? — тут же предлагает Марина.

— Лю, что думаешь? — усмехается Мирон, поймав мой взгляд за спинами брата и сестры. Правда, у меня не получается прочитать выражение его глаз. — Крутая идея, да? Только давайте не сегодня, мне что-то совсем лень. Может, ближе к выходным?

— Я согласна, — улыбается Марина.

А Виталий пожимает плечами:

— Я тоже совсем не против.

— Вот и договорились, — хмыкает Мирон. — Ты как, мам, довольна? Или Нику заодно пару найдем, чтобы уж все пристроены были?

Она коротко и подозрительно сужает на него глаза, но вслух говорит другое:

— Не говори глупости — Никита, конечно же, еще мал для свиданий. Но мне радостно за вас, ребята.

А вот мне совсем не радостно. Я вдруг чувствую себя невозможно одинокой, словно буквально все в этой комнате ополчились против меня. И уж точно я не горю желанием ходить на всякие парные свидания. Лучше сразу пулю в лоб, пожалуйста.

И что вообще означает поведение Мирона? Утром он говорит, что я свожу его с ума, и целует меня, а сейчас не против сходить на свидание с Мариной? Неужели мне действительно придется делить надвое все его слова? Неужели я сама хочу мучиться от неопределенности наших с ним отношений? Пожалуй, нет.

— Простите меня, — резче, чем хотелось, поднимаюсь я на ноги. — У меня... голова. Разболелась. Извините, пойду в свою комнату, при... прилягу.

Ощущая себя словно в тумане, я бросаюсь к выходу из гостиной, боясь смотреть на кого-либо. Особенно на Мирона. Было бы хорошо, если бы меня совсем не волновало то, что он думает по поводу моего скоропостижного побега. Но, к сожалению, я боюсь увидеть в его глазах насмешку или же обвинение в трусости.

— Наверное, это все последствия бессонной ночи перед компьютером, — зачем-то объясняет мое поведение Галина, а через мгновение окликает меня: — Люба, еще на минутку задержись, пожалуйста. Я вспомнила кое-что, что хотела бы тебе срочно сказать.

Вынужденно торможу себя в дверях и, не оборачиваясь, жду, когда Галина меня нагонит. Меньше, чем через минуту, ее пальцы цепко обхватывают мое плечо, а над головой звучит ее тихий и холодный голос:

— Виталий — это твой потолок, девочка. А своему сыну я никогда не позволю быть с такой, как ты. Слышишь? Никогда.

Меня словно что-то бьет в грудь. Очень болезненно. Глаза обжигает огнем, а горло душит обида. Можно подумать, я сама хотя бы на мгновение представила, что Мирон будет с такой, как я.

Выдергиваю руку из «когтей» этой хищной женщины, что никогда не позволила бы себе при других обстоятельствах, и быстро иду к лестнице.

Все же надо было сплюнуть и постучать по дереву, когда я подумала о том, что мое хорошее настроение могут испортить.

Глава 21. Мирон

Я сваливаю из дома.

Как только заканчивается экспромт матери.

К фенеку идти нельзя, а если идти в свою комнату, то не избежать идиотизма моей родительницы. Выслушивать в очередной раз, какая Люба плохая, и заодно то, каким плохим стал я из-за «дурного» влияния все той же несносной особы, у меня тупо нет желания. Больше того, я могу сорваться. И тогда эта сумасшедшая женщина выдумала бы хрень позаковыристее двойного свидания.

Жесть как бесит ее несправедливое отношение к моему фенеку...

Моему.

Мысль неожиданно согревает, заставляет улыбнуться.

Такая она трогательная. Любовь. Совершенно не искушенная, добрая, внимательная и чертовски манящая.

Ни разу не испытывал то, что испытываю рядом с ней. Калейдоскоп каких-то просто нереальных чувств.

Единственное, что напрягает, так это то, что она стала нежеланным свидетелем моей ссоры с отцом. Этот тоже, кстати, не лучше матери. До сих пор наивно полагает, что мне тринадцать лет, что я поведусь на его авантюру, и что мне ничего не грозит, если она плохо закончится. Типа, Андрей, если что, меня отмажет. И ничего, что он не «властелин мира сего» и легко забьет на меня, если я нарушу закон, не вняв его предостережениям.

Но как же бесит, что он считает меня слабаком! До скрипа зубов бесит.

— Мирош, — выводит меня из размышлений голос Марины. — Что с тобой в последнее время? Ты стал каким-то скучным. Неужели заразился от своей сестренки? Тебе необходимо поменьше с ней общаться.

Ну а куда еще мне было ехать, если не в наш клуб? И естественно, Маринка прицепилась за мной. Тоже мне, гений интриг. Пустоголовая подпевала.

— Скажу один раз, а ты запоминай, — негромко произношу я, даже не глядя на эту идиотку. — Будешь и дальше сходить с ума на пару с моей маман — пожалеешь. Очень сильно пожалеешь, Марин. А сейчас исчезни.

Она возмущенно сопит на протяжении тридцати секунд, но все же отрывает свой зад от мягкого диванчика и идет к своим подружкам. Знает, что шутить со мной себе дороже.

И тут я вижу в толпе тел на танцполе знакомое лицо. И этот придурок целенаправленно пробирается к ВИП-зоне, в которой я сижу. Черт. Я, конечно, рад его видеть, но уже догадываюсь, с какой целью он сюда приперся.

— Как знал, что найду тебя здесь, — лыбится мне друг вместо приветствия, падая на недавно освободившееся место рядом со мной. — Чем угощаешь? Ты же не откажешься угостить старого друга? Не зазнался окончательно за эти пару месяцев?

Миха единственный из нашей дворовой шпаны, с кем я не прекращал общаться. Когда отца посадили, мама делала все возможное, чтобы я как можно реже ездил к бабушке, соответственно, и с пацанами я виделся не часто. В конце концов, я полностью перестроился на новую жизнь, начал общаться с новыми друзьями, не особо и жалея о том, что позабыл о старых. Только Миха не захотел, чтобы я его забывал, и изредка давал о себе знать. В основном из-за того, что, развлекаясь в моей компании, мог не стеснять себя в средствах — всегда платил я. В смысле, Андрей.

— Заказывай, — хмыкаю я, готовясь послушать о настоящей цели его визита. Наверняка тут замешен мой отец, а не простое желание нажраться за мой счет.

Когда официант ставит на стол пинту пива и разнообразные закуски к нему, Миха, наполняя бокал, оборачивается на меня:

— Так ты вообще отказался слушать своего отца? То есть совсем не в курсе подробностей дела?

— А ты, как я понимаю, не отказался его выслушать?

— Не-а. Дело стоящее, отвечаю. Вообще легкотня, и «бабок» на кону хватит до самой пенсии.

— Так уж и до пенсии? — усмехаюсь я.

— Не суть, — отмахивается он, делая несколько больших глотков пенного, а затем, с удовольствием отрыгнув, выразительно ведет бровями: — Куш, что надо. Короче, давай я введу тебя в курс. А потом и порешаем.

Все время, что он разглагольствует о деле, я попеременно то поражаюсь наглости своего отца, впрочем, как и его тупости — тюремный срок ничему его не научил, даже хоть маленько не напугал, не перенаправил курс на жизнь; то думаю о своем фенеке. Чем она там занята? Сильно ли расстроилась оттого, что я подыграл матери? Ничего, вот настанет ночь, и я ей все популярно объясню. Чтобы и не думала вновь считать меня эгоистом. Просто пока к нам не лезет моя мать — нам самим будет легче.

О, я жесть как хотел к ней. Меня самого поражало это желание. Но я хорошо помнил вкус ее губ, аромат нежной кожи, учащенное дыхание — нереальное наслаждение. К которому нестерпимо хочется вернуться. И экспериментировать с ней снова и снова... Пока не привыкнет ко мне, к моим прикосновениям, дыханию, губам. Пока не раскрепостится, чтобы окончательно стать моей...

— Мир, блин, ты хоть слово услышал? — несильно бьет меня в плечо кулак Михи.

— Услышал, — скривившись, бросаю я. — Ты будешь идиотом, если доверишься моему отцу. Он подставит тебя не задумываясь, чтобы прикрыть свой собственный зад.

— Хорош гнать на него. Он у тебя мужик с мозгами.

— Ага. С теми, что не уберегли его от тюряги.

— Ну попал один раз впросак, с кем не бывает? Ты, поди, просто трухнул, да? Привык жить за счет мамкиного «буратино», вот и расслабился совсем.

— Жесть, ты даже его словами вещаешь, — вновь недовольно морщусь я. — Потому так его умом восхищаешься? Своего-то нет.

— Ты бы последил за своим базаром, я к тебе нормально отношусь, но...

— Не договаривай, — усмехаюсь я и поднимаюсь с места. — Ни в чем себе не отказывай — запишут на счет «буратино». А вообще, идите вы с моим отцом в задницу. Так ему и передай. Чертовы гении криминала, блин.

Я ухожу, но насмешку Михи мне в спину услышать успеваю:

— Ну точно — слабак.

От того, чтобы развернуться и вмазать по его дебильной роже, меня останавливает только то, что это никому и ничего не докажет. Меня это, конечно же, невыносимо бесит, но устраивать разборки, по сути, на пустом месте, при знакомых, такое себе решение.

Лучше вернуться домой, незаметно пробраться в комнату фенека и раствориться в ее невинности и спокойствии, которые приносят в мою собственную душу умиротворение.

* * *

Времени чуть больше одиннадцати вечера, когда я возвращаюсь домой и, очень удачно не встретив никого на своем пути, захожу в комнату фенека. Дверь, кстати, не заперта — ничему жизнь не учит, а сама Люба убирает с колен ноутбук и садится на кровати ровней, не сводя с меня настороженного взгляда. Черт, она, наверное, весь день мучила себя догадками о моем поведении.

Перекручиваю замок в двери и иду к ней, присаживаясь рядом:

— Фенек, проще было подыграть моей матери, чем, воспротивившись, ждать того, что она еще придумает, чтобы помешать нашим встречам.

— То есть ты специально согласился на свидание с Мариной? — спрашивает она едва слышно.

— Конечно.

— И из дома уехал вместе с ней специально? — дрожит от обиды ее голос.

— У меня не было выхода. К тебе я пойти не мог, а сидеть дома без этой возможности было невыносимо.

— Зачем ты так говоришь, Мирон? — поднимает она на меня глаза, в которых плещутся неверие и страх. — Словно... Словно я тебе очень нравлюсь...

— Так и есть, Лю, — улыбаюсь я и тяну к ней руку, чтобы пальцами коснуться румяной щеки.

Но она уворачивается и подскакивает на ноги:

— Не нужно! Когда тебе кто-то сильно нравится, ты готов с ним делиться самым сокровенным. Как, например, поступила я по отношению к тебе. А ты... Ты ничего мне не рассказываешь о себе!

— Значит, и я тебе очень нравлюсь? — нагло улыбаюсь я, акцентируя внимание на главном.

— Разве это не очевидно? — немного тушуется она, опустив глаза в пол. — А вот то, как ты относишься ко мне — нет.

— Тогда я расскажу, — пересаживаюсь я к спинке кровати, забравшись на нее с ногами. — Иди ко мне? — протягиваю к ней ладонь. И когда она, пару секунд посомневавшись, все же садится в мои объятия: спиной к моей груди, продолжаю: — Я думаю о тебе, Лю, чуть ли не каждую секунду с того самого момента, как впервые тебя увидел. Признаюсь, поначалу мысли были не самые радужные, а затем я тебя узнал... Та переписка открыла мне глаза на многое. Ты... Ты невероятная, фенек. И очень мне нравишься. Со мной такое впервые, так что я наверняка еще не раз накосячу, пока не пойму, как нужно правильно. Делай мне скидку, ладно? — тихо смеюсь я в конце.

— И тебя не смущает, что я совсем не умею целоваться? — спрашивает она, затаив дыхание.

Глупышка.

— Это по-настоящему круто, фенек, — шепчу я ей на ухо, специально касаясь губами кожи. — Твоя реакция на мои прикосновения — самое честное, что когда-либо со мной случалось.

— Правда? — выдыхает она.

— Мы обещали быть честными друг с другом, — легонько прижимаюсь я губами к нежной коже ее шеи, наслаждаясь стремительно участившимся дыханием.

Лю наверняка неосознанно чуть отклоняет голову вбок, предоставляя моим губам больше пространства для маневра.

Представляю, как она прикрывает глаза, чуть приоткрывает губы, и осторожно спускаюсь поцелуями вниз по ее шее, в изгибе задерживаюсь чуть дольше, вдыхая в себя аромат ее кожи, а затем передвигаюсь к плечу, по дороге собирая мурашки.

Нежность, что я к ней чувствую, и назревающее с каждой секундой желание обладать ею перемешиваются во мне невероятным образом. Пальцами задираю ее домашнюю майку, чтобы почувствовать тепло ее кожи — необходимость такая острая, что я на миг перестаю соображать, что делаю. Здесь я и совершаю ошибку. Потому что мой напор ее пугает.

— Стой, — на шумном выдохе просит она, одновременно с этим отскакивая от меня, как от огня, и разворачиваясь ко мне лицом. — Прости... Но мне кажется... кажется, мы ушли от главной темы разговора. — Пока я хмурюсь, пытаясь сообразить, что она имеет в виду, фенек восстанавливает дыхание, а после тихо произносит: — Расскажи мне о своем отце, Мир... Что между вами произошло? Пожалуйста...

Ее глаза наполнены искренним беспокойством, и оно искоркой тепла отдается где-то в районе моего солнечного сплетения несмотря на то, что и досаду я при этом тоже чувствую. У меня нет никакого желания омрачать наши отношения разговорами о моем отце. Но... Поделиться с ней своими сомнениями и, возможно, опасениями на его счет неожиданно не кажется чем-то неправильным и ненужным.

В конце концов, даже мне, привыкшему держать все свое при себе, иногда хочется понимания и поддержки. И я почему-то уверен, что именно мой фенек способна мне все это дать.

— Мой отец вор, отсидевший пятилетний срок в тюрьме, — не отрывая взгляда от глаз Лю, рассказываю я, и замечаю ее удивление. — Я тоже, кстати, мог оказаться в колонии для несовершеннолетних. Много раз мог там оказаться, фенек. Именно так влияет на меня мой отец. К счастью для меня, — горько усмехаюсь я, — твой отец всегда в такие моменты оказывался рядом. За эти пять лет многое изменилось, да. Я повзрослел и осознал, что чего-то добиться можно и другими способами. Мой отец этого не понял. И считает меня слабаком из-за того, что теперь у меня мышление отличается от его собственного. И я, Лю... я каждую чертову минуту боюсь того, что сорвусь доказывать ему обратное.

Невооруженным взглядом видно, в какое смятение привели фенека мои откровения, и я вновь горько усмехаюсь, на этот раз отводя глаза в сторону:

— Вот такая печальная история отдельно взятых отца и сына.

— Ты уже доказываешь ему обратное, Мир, — тихо произносит Люба, придвинувшись ко мне чуть ближе, чтобы сжать в своих пальцах мои. — Каждая минута борьбы с искушением поддаться воле отца, как ты привык, будучи мальчиком, определяет твою силу. Ты очень сильный, Мирон.

Ее слова греют изнутри. Даже не так — они обжигают все внутри. Вызывая острое желание сгрести эту хрупкую, нежную и такую понимающую девочку в охапку и никогда от себя не отпускать.

Что, собственно, я и делаю. С небольшой поправкой. Когда я подаюсь к ней, то не просто обнимаю, я еще и жадно завладеваю ее губами. Ее дыханием и мыслями. Я и сам не думаю, а просто напираю, заваливая ее на спину. Потому что это необходимо мне, как воздух.

Время замирает, все вокруг исчезает и больше не имеет никакого смысла.

Лишь мягкие губы фенека и ее трепетное дыхание, смешанное с моим.

Я все же забираюсь пальцами под ее майку и с силой стягиваю с бархатной кожи. Нестерпимо хочется провести ладонью выше, но меня тормозит осознание того, что она ощутимо дрожит в моих руках.

Делаю над собой усилие и ослабеваю напор, но оторваться от нее совсем сил не нахожу. Потому, замерев на мгновение, предоставляя ей возможность немного прийти в себя, осторожно и медленно скольжу языком между ее приоткрытых губ. Вкусовые рецепторы наполняет нереальная сладость. Невозможное наслаждение, от которого я отрываюсь с большим трудом, потому что, кажется, фенек вновь не дышит.

Какая же она...

— Ты мое личное чудо, Лю, — шепчу я у ее губ. — Но постарайся не терять сознание, пусть я и польщен.

Кажется, она краснеет еще сильней, зажмуриваясь до милых морщинок на аккуратном носике. Переворачиваюсь на спину, утягивая и ее за собой. Одной рукой прижимаю ее к своему боку, а ладонью другой накрываю ее пальцы на моей груди. Прижимаюсь щекой к ее мягким волосам и негромко предлагаю:

— Продолжим в другой раз. А сейчас давай спать — завтра нам предстоит дальняя дорога.

— Ты снова останешься у меня?

— Да.

— Хорошо, — выдыхает она. — И... спасибо, Мир, что рассказал мне о...

— Тебе спасибо, фенек.

— И да! — восклицает она через минуту. — Чтобы ты знал: ни на какое парное свидание я не пойду. Даже ради того, чтобы твоя мама к нам не лезла.

— Я тоже не собирался, — усмехаюсь я, заметив печаль в голосе Лю на фразе о моей матери. Вероятно, последняя успела сказать ей какую-нибудь гадость. — Просто выбил нам хотя бы неделю спокойствия. Что она тебе сказала, когда остановила?

— Не хочу сейчас об этом говорить, прости, — жмется она ко мне еще сильней.

И я, наверное, тоже не хочу сейчас вспоминать о своей матери.

Незачем портить такое превосходное завершение сегодняшнего дня.

Глава 22. Любовь

— Мир... — выдыхаю я взволнованно, — а как же мы будем ее искать?.. Я... я об этом совсем не подумала...

А теперь мы уже въезжаем в чужой город, и я всерьез начинаю паниковать. Как же так вышло?.. И что делать?

— Фенек, — усмехнувшись, коротко смотрит на меня Мирон. — Мы живем в современном мире, на секундочку. Не волнуйся, — ложится на мое колено его теплая ладонь. — Все под контролем.

Смотрю на его улыбающийся профиль и медленно выдыхаю. Не знаю, что он придумал, но мгновенно успокаиваюсь, потому что безоговорочно ему доверяю. После вчерашнего разговора доверять ему стало, как дышать — совершенно естественно.

Я и представить не могла, какое прошлое было у Мирона, какой на самом деле у него отец. И с содроганием думаю о том, каким бы он мог стать, если бы в его жизни не появился мой папа... Отец не имел возможности влиять на мое воспитание и, конечно же, винит себя за это, но он замечательный человек, потому что благополучно повлиял на воспитание Мирона. Если бы появилась возможность все переиграть в мою пользу — не раздумывая, отказалась бы. В то время Мирону он был нужней.

А что касается матери Мирона... И ее предостережения... Нет. Не хочу об этом думать сейчас. Слишком больно осознавать, что она категорически против наших отношений.

— Предлагаю перекусить для начала. В животе урчит, — смеется Мир, когда мы едем вдоль улицы с разными вывесками магазинов и прочих мест для проведения досуга.

Я, улыбнувшись, согласно киваю — из дома мы уехали еще до завтрака, выпив лишь по кружке кофе.

Когда с едой было покончено, Мирон достал телефон и начал в нем что-то набирать, я же, откинувшись на мягкую спинку диванчика, уставилась в окно. По улице бродили люди, видимо, тоже решившие сходить на обед. Почти у всех есть работа. Любимая или нет. Заботы. Ошибки, которые они совершали в юности. Свои страхи и сомнения. И, как вариант, один из пяти проходящих мимо окна людей точно знал, или знает сейчас, то, что хочет от своей жизни. Я же все чаще начала приходить к мысли, что не знаю этого. Папа, Ксения и, конечно, Мирон дали мне понять, что мамины планы на мою жизнь — не абсолют. В первую очередь потому, что я сама не вижу себя в намеченном мамой будущем.

А еще...

— Я совершенно не знаю, что буду говорить Марте, — вздохнув, шепчу я вслух.

Мирон поднимает глаза от телефона и несколько секунд всматривается в меня задумчивым взглядом.

— Думаю, слова сами найдутся, когда ты ее увидишь, — предполагает он через мгновение.

— Надеюсь, ты прав, — горько улыбаюсь я. — Неудобно, если я подойду к ней и буду долго молчать.

— Все будет хорошо, фенек, — ласково улыбается он. — Просто помни, что я рядом.

— Спасибо, Мир. Для меня это очень важно.

Мирон отвлекается на пискнувший в его руках телефон и начинает широко улыбаться:

— А вот и твоя подруга объявилась. Кстати, она сейчас буквально через дорогу.

— Откуда ты знаешь? — подаюсь я вперед, желая заглянуть в экран девайса.

— Инстаграм, — поворачивает он телефон ко мне, показывая селфи сидящей за круглым столиком Марты. — Она отметила место на фото.

— И что же... Мне... мне нужно идти к ней?.. Сейчас?..

— Ну, мы как бы именно с этой целью встали сегодня ни свет ни заря, — усмехается Мирон, а затем хмурится, потому что видит, что его шутка не спасла меня от накатывающего волнения. Встает с места и садится на мой диванчик, обняв мои плечи одной рукой: — Спокойно, Лю. Максимум, что может случиться плохого — она не захочет тебя выслушать. А мы уже пришли к выводу, что в таком случае она будет полной дурой. Но я уверен, что она обрадуется тебе. Слышишь? — поднимает он двумя пальцами мой подбородок. — Все будет хорошо. Обещаю.

Ладонь полностью ложится на мою щеку, а губы Мирона приближаются к моим и согревают нутро своим теплом. В этот раз я не забываю дышать, но сердце уже по привычке набирает обороты, каждым ударом в груди отдаваясь сладким эхом. И как же мне нравятся поцелуи Мирона! Так волнительно приятно, что даже пальцы ног поджимаются от удовольствия.

— Пойдем, пока она одна и не ушла, — улыбается Мирон, поднимая меня с диванчика.

Мы за несколько минут преодолеваем улицу и входим в другое кафе. Мирон, шепотом пожелав мне удачи, подталкивает меня вглубь зала, а сам идет к другому столику. Обтираю вспотевшие ладошки о джинсы и иду к Марте, сидящей ко мне спиной. При этом кусаю губы, даже не чувствуя боли — до того волнуюсь.

— Привет, Марта, — выдыхаю я едва слышно, остановившись сбоку от нее, и пытаюсь растянуть в улыбке губы.

— Лю... Люба?..

— Да... Можно... я присяду?

— Да... наверное, — она тоже выглядит растерянной. — Да, садись.

— Спасибо.

— Что... что ты здесь делаешь, Люб? — выдыхает она со смешком. — Очень неожиданная встреча...

— Я приехала к тебе, Марта, — решаю я обойтись без лжи. — Чтобы попросить прощения.

— Эм... За что?

— За... за тот случай три года назад, — поднимаю я глаза на нее.

— Ты не шутишь? — хмурится она. — Специально приехала напомнить мне о том, о чем я всеми силами пытаюсь забыть?

— Прости! — начинаю я паниковать. — Просто... Просто это мучило меня все эти годы. Я не хотела, чтобы так вышло. Не хотела, чтобы ты пострадала. Но сделать ничего не могла. Мы были ужасно пьяны, я почти ничего не помню. Марта, мне очень жаль, что так вышло... Прости меня, пожалуйста. Прости, что не смогла тебе помочь...

— Не шутишь, — скривившись, выразительно ведет она бровями. Отвернувшись, молчит некоторое время и, наконец, смотрит на меня: — То, что случилось со мной, с такой же вероятностью могло произойти и с тобой. Просто тебе повезло больше. Если забыла, то именно я предложила поехать на ту квартиру, так что... Если тебе и нужно извиняться, то не за это.

— А за что? — хватаюсь я за спасительную соломинку.

— За свою трусость, Люб, — пожимает она плечами, словно это и так очевидно.

— Трусость? — не понимаю я.

— Ну да. Я бы не отказалась общаться с тобой, если бы ты оказалась на моем месте. Соответственно, и не мучилась бы виной на протяжении нескольких лет, чтобы потом в один прекрасный день взять, да и напомнить тебе о кошмаре, который ты вспоминать не хочешь.

— Но... я не отказывалась... Это мама. Она запретила мне с тобой общаться.

— И ты, конечно же, как послушная собачонка, исполнила команду хозяина. Люб, не ври себе. Ты испытывала жалость ко мне и облегчение от того, что не с тобой... Противоречивые чувства, да? Конечно же, удобнее было пойти на поводу у матери, нежели встретиться лицом к лицу со мной.

— Нет! Все не так!

— Именно так, Люба, — облокачивается она на столешницу и склоняется в мою сторону. — Ответь мне, ты сейчас сама распоряжаешься своей жизнью? Бросила балет, как хотела? В какой институт поступила? В тот, в который хотела, или тот, что выбрали тебе твои бабушка и мама? О-о-о... А может, ты и поешь, не скрываясь ото всех? Должно быть, очень профессионально, если у тебя за плечами три года занятий вокалом. Это так, Люб?.. Трусость, — заключает она победно, пока я ошарашенно молчу. — Ты боишься всего того, что угрожает спокойствию твоего собственного мирка. И ко мне ты не пришла именно поэтому.

Возможно, она права. Но далеко не во всем, правда? Я хотела ее поддержать! Но винила себя в случившемся. Да, мне было сложно чувствовать все то, что я чувствовала после того случая. Но это совсем не то, о чем думает она. Или... Или это одно и то же?.. Разве попыталась я воспротивиться маминому запрету? Нет. Покорно приняла его, жалея саму себя по причине, что не могу увидиться с подругой и сказать ей о том, что мне очень жаль...

Я в принципе стала ужасно покорной. Потому что, да, решила, что следовать маминым указаниям будет спокойнее. Проще. Удобнее...

Какая же я жалкая!

— Ты права, Марта, — честно киваю я. — Права... И мне жаль, что я такая. Жаль, что бросила тебя, когда была нужна. А сейчас... Сейчас мои извинения запоздали, да. Тебе пришлось справляться самой, и я рада, что ты смогла. Искренне рада, Марта. Извини, что напомнила обо всем этом... — поднимаюсь я с места. — Правда, извини. Я пойду. Спасибо за разговор.

— Люб, постой... — неуверенно просит она в мою спину.

Но я не могу остановиться. Мне хочется убежать как можно дальше. Отсюда. Ото всех. И в первую очередь — от себя.

Жаль, это невозможно.

Я не вижу дороги — в глазах стоят слезы, не разбираю, куда бегу. Просто бегу, неспособная остановиться. В ушах шумит кровь. А в крови бурлит ненависть к самой себе. Я просто прячусь за маминой строгостью. Всегда пряталась. Потому что ошибаться страшно. Страшно отстаивать свое мнение. Страшно стучать в двери, которые могут не открыться. Страшно терпеть неудачи и падения.

Удобнее запереть себя в четырех стенах своей комнаты и тихонечко винить кого-то в том, что тебе не позволяют расправить крылья.

И тут меня хватают чьи-то руки. Не сразу соображаю, что это Мирон, пытаюсь вырваться, сопротивляюсь. Невыносимо вдруг осознать свою никчемность.

— Эй, тише. Тише, фенек. Все в порядке, — пытается достучаться до меня Мир.

— Не в порядке! — кричу я. — Я ужасный человек, Мирон!

— Неправда, — прижимает он меня к своей груди. — Поверь мне. Я видел ужасных людей. И ты на них совсем не похожа.

Рыдания прорываются наружу. Жмусь сильнее к теплу Мирона, обнимаю руками его талию. Никогда не чувствовала себя настолько плохо, потому что никогда не винила в своих бедах себя. И сейчас я не хочу закрываться в своей комнате. Хочу, чтобы Мирон разделил эти чувства со мной. Он нужен мне.

Сильнее, чем это было еще утром.

Глава 23. Любовь

Мы возвращаемся в кафе, в котором ранее обедали, и я, согреваясь огромной чашкой свежесваренного кофе, рассказываю Мирону о нашем с Мартой разговоре и сделанных о себе выводах в том числе. Он не переубеждает меня и не осуждает. Наверное, Мир даже согласен с некоторыми сделанными мной заключениями.

— Расстраиваться причин нет, Лю. Все, что было в прошлом, останется в прошлом. Тут уже ничего не поделаешь. Подумай лучше вот о чем, — улыбнувшись, коротко касается он губами моего виска. — Ты уже давно не та девочка, что однажды переступила порог дома своего отца. Ты каждый день выходишь за рамки своего обычного поведения, верно? Иногда, чтобы стать самим собой, нужны определенные условия. Ты их дождалась. И поправь меня, если я ошибаюсь, но тебе самой нравишься новая ты, да?

— Ну... мне точно нравится больше не думать о балете, — робко улыбаюсь я.

— Вот. Главное, понять свои ошибки и сделать выводы. Ты с этим справилась. А по поводу страха... Все мы чего-то боимся — это неизбежно. Но если смотреть страху прямо в глаза, можно даже самого себя убедить в собственном бесстрашии.

— Звучит классно, — вновь улыбаюсь я, глядя Мирону в глаза. — Постараюсь запомнить это высказывание.

— Я, если что, напомню, фенек, — подмигивает он и притягивает меня к себе для объятий. — Можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, Мир.

Мы молчим некоторое время, просто наслаждаясь теплом друг друга. Но тут я думаю о том, что в любой момент меня могут его лишить, и признаюсь Мирону:

— Твоя... твоя мама пообещала мне, что не позволит быть тебе с такой, как я. Она меня за что-то ненавидит, Мир.

— Просто напросто ревнивая мегера. И потом, кто ее вообще спрашивать будет? — фыркает Мирон. — Но что правда, то правда — подстав от нее не избежать. Потому договоримся на берегу, ладно, фенек? Нам круто вместе, и мы никому не позволим этого испортить.

— А нам круто? — лукаво спрашиваю я.

— Хочешь с этим поспорить, фенек? — отстраняет он меня от себя, улыбаясь, и... начинает щекотать! — Хочешь, спрашиваю?

— Нет! — чуть ли не визжу я, заливаясь хохотом, и пытаюсь убрать от себя его руки. — Нет. Нет, пожалуйста!

В итог, он прижимает мою спину к стене, его взгляд вмиг темнеет, и еще через мгновение он меня целует. Естественно, заполняя мое нутро сладким волнением. М-м-м...

— Ну так что? — оторвавшись от моих губ, улыбается Мирон. — По мороженому и домой?

— Да, давай. Я буду...

— Клубничное, — кивнув, перебивает он меня. — Я помню.

Я счастливо улыбаюсь — помнит.

Домой мы возвращаемся как раз к ужину. И меня ждет «очень приятный» сюрприз в лице моей горячо любимой бабушки...

Жаль, папа мне не рассказал, что она здесь, когда звонил и интересовался, во сколько я буду дома. Так бы я попробовала уговорить Мирона увезти меня на край света, например.

— Что ж! — резко встает с дивана Галина, явно чем-то недовольная. — Вот и наши детки! Можно идти к столу.

Она, ни на кого не глядя, тут же срывается вон из зала. Следом за ней поднимается бабушка:

— Ну и манеры. Впрочем, о чем я говорю? Здравствуй, Люба. Мирон.

— Здравствуй, — выдыхаю я.

— Ирина Владимировна, прошу, — ведет рукой папа, быстро подмигнув нам с Мироном.

— Другое дело, — снисходительно замечает бабушка и идет вперед.

Никита подбегает к нам после того, как папа и ба выходят из гостиной, берет в свои руки обе наши и тянет вслед за ними:

— А где вы весь день были? Мама злилась, что ты, Мир, не брал трубку. А потом в гости пришла твоя бабушка, Люб. Папа как мог разряжал обстановку.

— А моя бабушка случайно не сказала, зачем пришла в гости? — шепчу я ему.

— Не-а, но они с папой ходили в его кабинет, разговаривать.

— Ох... — несчастными глазами смотрю я на Мирона.

— Я с тобой, помнишь? — нагло ухмыляется он, вызывая у меня благодарную улыбку.

Начало ужина проходит более-менее спокойно. Папа пытается поддержать светскую беседу с моей бабушкой, которая изредка хвалит повара, кажется, назло Галине. Та же просто молча ест. Складывается впечатление, что она недовольна каждым за этим столом. Мы же с Мироном переглядываемся: он иногда строит мне и Никите рожицы, а мы пытаемся не рассмеяться вслух.

Настает время десерта, и папа, наконец, интересуется, как прошел наш с Мироном день. Он на каждом ужине этим интересуется, но именно сегодня отвечать на этот вопрос мне не сильно хочется.

— Мы снова провели урок вождения, — отвечает Мир. И это правда — на обратном пути по пустынной трассе он дал мне порулить. — Хочу заметить, что Люба схватывает на лету. Думаю, она играючи сдаст на права.

— Отлично, — хвалит папа.

— Боже упаси! — возмущается одновременно с ним моя бабушка. — Еще и это! Нет, Андрей, так продолжаться не может. Люба, твоя мама настаивает на том, чтобы я забрала тебя жить к себе. И я вынуждена с ней согласиться: у меня тебе будет гораздо лучше.

— Любе хорошо с нами! — восклицает Никита.

— Конечно, — с сарказмом замечает Мир.

— Ирина Владимировна, — предостерегающе произносит папа.

— Мальчики! — громче всех восклицает Галина, нарушив обет молчания. Ее лицо вмиг светлеет, словно новости счастливее она и представить не могла. — Подумайте. Люба не привыкла жить в такой большой семье. Она плохо всех нас знает. Конечно же, ей будет лучше со своей бабушкой! А нас она может навещать по выходным. Раз в месяц.

— Галина, — уже рычит папа.

— Довольно, — безапелляционно бросает бабушка. — Тут не о чем спорить. Люба, твоя задача — собрать вещи к выходным. И обойдись без своих обновок, — недовольно морщит она свой нос в конце фразы.

Что папа, что Мирон отталкиваются от спинок стульев, чтобы что-то сказать, но замолкают и смотрят на меня смешанными взглядами, потому что я негромко, но твердо, как никогда в своей жизни, произношу одно-единственное слово:

— Нет.

— Что значит: нет, Любовь? — недобро сверкают глаза моей бабушки.

Мирон, смотря на меня восторженно-довольным взглядом, вновь расслабленно откидывается на спинку стула. А в глазах у отца я, кажется, вижу гордость.

— Это значит, что я останусь жить у папы.

— Лишнее подтверждение тому, что обстановка в этом доме плохо на тебя влияет, — заявляет она словно не в первый раз, бросая недовольный взгляд на отца. — Ты пропустила урок балета, Люба! Учишься водить машину, как какая-нибудь плебейка! Да и выглядишь в последнее время не лучше! Мы с твоей матерью столько сил и времени вложили в тебя не для того, чтобы в один прекрасный день ты пустила все наши старания по ветру! Ясно тебе, неблагодарная девчонка? Сейчас же иди собирать вещи! Лишняя минута в этом доме грозит еще худшими последствиями.

— Ирина Владимировна! — теряет терпение отец. — Я уже вам сказал и повторю вновь: этот якобы плохо влияющий на Любу дом она покинет только в том случае, если захочет сама. Я ее отец, в конце концов! И имею полное право запретить вам указывать моей дочери, где и как жить!

— Да что ты говоришь? — тоже выходит из себя бабушка, подскакивая на ноги и упирая ладони в столешницу. — Где же ты был, самый лучший в мире отец, когда твоя дочь пошла в первый класс? Когда она приносила двойки по геометрии? Когда у нее начался переходный возраст, делая ее характер абсолютно несносным? Когда ее чуть не из...

— Бабушка! — крикнула я, тоже подскочив со стула.

— Да, дорогая, — сузила она на меня глаза, — когда тебя чуть не изнасиловали, потому что ты напилась, как свинья! Где был твой отец? Я скажу тебе — где. Он в это время воспитывал чужого ребенка!

— Я говорила тебе, Андрей, что твоя дочь не так мила, как хочет казаться, — усмехнулась Галина.

— Замолчи! — одернул ее папа и вновь посмотрел на мою бабушку: — Я виноват лишь в том, что шел у вас — двух змей — на поводу. И почему-то вы и словом не обмолвились, что у моей дочери проблемы, когда напоминали мне об очередном платеже на ее воспитание. Но больше я этого терпеть не намерен, слышите? Так и передайте Эвелине! Впредь она и копейки от меня не получит, потому что растить дочь я буду сам. И поверьте мне на слово, в моем доме ей дышится в сто крат легче, чем когда-либо дышалось в вашем! А теперь будьте добры нас покинуть. И в следующий раз настоятельно рекомендую приезжать в гости, предварительно предупредив и, конечно же, если по-настоящему будете желать увидеть внучку, а не для того, чтобы в очередной раз ткнуть ее носом в то, что вы субъективно считаете неправильным. До свидания, Ирина Владимировна.

Бабушка смерила его надменным взглядом и, прежде чем уйти, глухо бросила:

— Я этого так не оставлю. Имейте ввиду.

— Непременно, — откликнулся отец и поднялся со своего места, чтобы подойти ко мне. — Солнышко... мне... Мне так жаль.

В его глазах блестят такой глубины вина и сожаление, что я, не раздумывая, бросаюсь в его объятия. Прижимаюсь крепко-крепко, до глубины души благодарная за то, что он меня отстоял и намерен отстаивать в будущем. Наверное, мне сегодня не стоит отвечать на звонки мамы...

— Люба никуда не уедет! Ура! — разрядил обстановку восторженный голос Никиты.

Мы с папой одновременно рассмеялись, отстраняясь друг от друга, и тут же на мое плечо легла теплая ладонь Мирона.

— Мы пойдем наверх, Андрей. Будем в комнате Любы, если захочешь с ней поговорить.

— Не сегодня, да, солнышко? — улыбнулся папа. — Но ты знаешь, что я всегда готов тебя выслушать, верно?

— Знаю, спасибо, пап.

— Приятного вечера, — целует он меня в лоб. — Вам обоим, — выразительно смотрит на Мирона.

— Я с вами! — не дает забыть о себе Никита.

И когда мы втроем покидаем столовую, я слышу напряженный голос отца:

— А вот с тобой, женушка, мы поговорим обязательно.

Что отвечает Галина, мне неизвестно, так как Ник громко предлагает:

— А может, посмотрим кино?

— Лю? — вопросительно улыбается мне Мир.

— С удовольствием, если честно, — отвечаю я искренне.

Когда мы размещаемся в кинозале: Ник в одном кресло-мешке, а мы с Мироном в другом, я достаю телефон, чтобы поставить его на беззвучку, и вижу на экране значок входящего сообщения от одной из социальных сетей. Пишет мне... Ежова Марта:

«Люба, извини меня. Я не должна была говорить то, что сказала. На самом деле, я просто разозлилась. Мне очень стыдно».

Марта была сейчас онлайн и потому я быстро написала ей в ответ:

«Ты очень многое сказала верно. Мне давно нужно было услышать это от кого-нибудь. Еще раз извини, что напомнила тебе о том, о чем напоминать не следовало. Мне тоже очень стыдно».

«Люб... Кажется, я очень скучала по тебе. Может, попробуем восстановить наше старое и доброе общение?»

«С огромным удовольствием, Марта!»

«Супер! Отличного вечера, рыжик)))»

«И тебе, ежик)))»

Я счастливо улыбаюсь и откидываюсь головой на плечо Мира, тут же замирая от его горячего шепота у моего уха:

— Так держать, фенек. Ты со своим «нет» была просто великолепна!

Глава 24. Любовь

Мне приходится ответить на звонок мамы, я и так, игнорировала ее весь день.

— Да, мам?

— Любовь! — звучит строго и немного облегченно. — И как прикажешь мне это понимать? Ты нарочно не брала трубку весь день?

— Да... — выдыхаю я честно. — Извини, мама.

Мирон, который сидит в кресле и что-то читает в своем телефоне, поднимает лицо на меня и смотрит с интересом.

— И что же послужило причиной такого хамского поведения, позволь узнать? — очень холодно интересуется мама. Я ее явно расстроила своей честностью.

— Я догадывалась, с какой целью ты звонишь, и не была готова к разговору.

— А сейчас готова?

— Да. Вроде бы.

Мир начинает улыбаться и встает с кресла, нарочито медленно и по-своему хищно двигаясь в мою сторону. Что-то задумал, не иначе!

— Превосходно! Я жду объяснений.

Я набираю воздуха в грудь, пока Мир садится за моей спиной. Жду от него каких-либо действий, но он не шевелится. Выдыхаю и со всей твердостью, на какую способна, говорю маме:

— Мне нравится жить у папы. Мне нравится не заниматься балетом, я его вообще никогда не любила. Мне нравится петь, и я намерена возобновить уроки вокала. Фортеп... — тут я запинаюсь, потому что Мир касается своими теплыми пальцами обнаженной полоски кожи на пояснице. Не глядя за спину, легонько бью его по руке, чтобы не отвлекал и продолжаю: — Фортепиано не брошу, как и уроки английского языка. И... и я... мне кажется... я не готова тратить пять лет жизни обучению бизнесом.

С Мироном мы уже успели это обсудить, и сегодня вечером я собираюсь рассказать об этом папе. Что касается мамы... Она возмущенно втягивает воздух и язвительно выдыхает:

— Ах, ей кажется! Любовь, мы, помнится, все обсудили и решили! Ты отлично сдала вступительные экзамены, тебя уже зачислили на курс! Занятия балетом — это очень престижно! А становиться певичкой — вульгарно! Я...

— Мама, — слегка дрожащим голосом перебиваю я ее, — так считаешь ты. Я считаю немного по-другому. И это нормально, что мы можем быть не согласны во мнениях, верно?

— Не согласны?! Это твой отец, да? Твой отец надоумил тебя пустить все мои старания по ветру! Как знала, что не стоит тебя оставлять у него! Как же я жалею, что не надавила на свою мать как следует. Но теперь и она понимает, что жить с ней тебе будет лучше! Любовь, я настаиваю на том, чтобы ты как можно скорей переехала к ней. Слышишь? Настаиваю!

— Я не поменяю своего решения.

— Что он тебе наговорил? Каким образом сумел настроить тебя против меня?!

Я сильно вздрагиваю, когда мои плечи сжимают пальцы Мирона, а сам он шепчет мне на ухо:

— Ты вся дрожишь, фенек. Помни, что ты права.

Я киваю, закрываю глаза и делаю глубокий вздох, пытаясь расслабиться. Я подозревала, что разговор с мамой окажется нелегким, но не думала, что буду нервничать настолько сильно. Представляю, что было бы со мной, сиди она напротив!

— Не в нем дело, мама. Дело во мне. Я хочу самостоятельно принимать решения.

— Чтобы разочаровывать меня снова и снова?!

Она бьет по самому уязвимому месту: с того дня три года назад самым большим моим страхом было вновь разочаровать ее или бабушку... И она прекрасно это знает, вновь пытается мной манипулировать. Только вот я чувствую, как губы Мирона лаково касаются моего плеча и скользят ниже по руке, и мгновенно расслаблюсь. Я не одна. Уже нет. В этот раз у меня есть поддержка.

— Очень жаль, мама, что мое желание заниматься тем, что мне по-настоящему нравится, тебя разочаровывает. Но знаешь, мне кажется, я способна с этим жить. Хорошего вечера, мама.

Я сбрасываю вызов и, не успев облегченно выдохнуть, оказываюсь опрокинутой спиной на матрас, а Мир нависает надо мной и смотрит мне в глаза с восторгом:

— Смелый фенек! Горжусь тобой.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

— Жаль, конечно, что мы не будем учиться вместе, но я все равно рад за тебя. К разговору с Андреем готова?

— После разговора с мамой-то? Да я теперь горы способна свернуть! — смеюсь я, правда, немного нервно. Все еще жду, что она может вновь позвонить. Я никогда не заканчивала наши разговоры первой, да еще и в подобном ключе.

Но все же как это здорово — чувствовать, что отстоял свои интересы!

Мирон склоняется ко мне, чтобы коснуться губами моего носа, и я тут же обхватываю руками его шею и тянусь к нему для поцелуя. В последнее время я ужасно смелая. Плюс, мы взяли за правило закрывать дверь в мою спальню на замок.

Мирон в мгновение ока перемещается по кровати и вот уже лежит параллельно мне, прижимается сильней, углубляет поцелуй. Дыхание уже очень скоро утяжеляется, воздух вокруг словно электризуется, прошивает острыми разрядами кожу, обжигает грудь изнутри.

Мирон почему-то рычит мне в губы и, словно голодный зверь, впивается долгим поцелуем мне в шею, вынуждая меня шумно выдохнуть. Разум буквально испаряется под натиском его жадности. Просто невероятно... Так сладко и умопомрачительно...

И тут сквозь шум в ушах я слышу сначала тревожный стук в дверь, а затем и возбужденный голос младшего братика:

— Люба! Папа вернулся и уже в своем кабинете. Сообщаю, как ты и просила.

— Спасиб-бо, Ник! — выдыхаю я сквозь сухость в горле. — Уже иду.

— Сворачивать горы? — широко улыбается Мир и откидывается на спину. Его голос тоже слегка охрипший. — Удачи, фенек.

— Подождешь меня здесь?

— Эм... — выдохнув, садится он. — На самом деле, мне надо кое с кем встретиться. Приду к тебе, как обычно, после одиннадцати. Будешь ждать? — хитро улыбается в конце.

— Конечно, но... с кем тебе нужно увидеться, если не секрет?

— Секрет, фенек, — подмигивает он и, поднявшись, направляется к двери. — Не волнуйся, расскажу, когда придет время. Обещаю.

— Хорошо, — неуверенно киваю я сама себе и тоже встаю, пальцами расчесывая волосы, чтобы выглядеть прилично, когда войду в кабинет отца.

А что касается таинственной встречи Мирона... Очень надеюсь, что ему понадобилось скрыть от меня не визит к своему отцу. Потому что я сама стала свидетельницей того, как часто он ему звонил, а Мир не брал трубку...

Я продолжаю беспокойно размышлять обо всем этом, вышагивая по коридору к кабинету отца, когда до меня доносятся крики из него. Замираю в паре метров от двери, как раз когда она открывается, и в коридор выходит Галина, крича через плечо:

— Я не намеренна это выслушивать! Мое мнение ты знаешь!

Она с громким хлопком закрывает за собой дверь и еще пару секунд возмущенно дышит, пока, наконец, не замечает меня.

— А, — чуть склоняет она голову вбок и направляется ко мне. На лице гримаса презрения. — Наша невинная девочка... Наверное, стоит рассказать твоему отцу, что ты не брезгуешь подслушивать чужие разговоры, как считаешь?

— Я... нет, я не подслушивала, — тихо оправдываюсь я, опуская глаза. — Я просто...

— Что это?! — достаточно грубо хватает она меня за подбородок и тянет его вверх и вбок, уперев взгляд на мою шею. Кажется, туда, куда меня целовал Мирон... — Засос? Отвечай, дрянная девчонка! Откуда у тебя на шее взялся засос?!

Я вырываю из ее хватки свой подбородок и пальцами пытаюсь прикрыть недоразумение, соображая, что сказать:

— Это... это не засос... это... ожог! Да, ожог! Я обожглась утюжком для волос.

— Ты мне врешь! Маленькая лживая... Где Мирон?! — неожиданно спрашивает она.

— Я... я не знаю. Я его сегодня не видела.

— Снова врешь, — шипит она, сузив глаза. — Ну ничего... Даже не думай, что я это оставлю просто так. На твоем месте я бы уже собрала вещи и уехала к бабке. Поверь мне, там тебе будет гораздо спокойнее.

Она разражается абсолютно сумасшедшим смехом и уходит. А я еще некоторое время стою на месте, не зная, как реагировать на ее угрозу, и реагировать ли вообще. Что еще ужасного она может сделать?

Встряхиваю головой, решая подумать об этом позже или еще лучше — обсудить с Мироном, и, переместив пряди волос на грудь, чтобы папа тоже случайно не заметил то, из-за чего мне ужасно стыдно, я аккуратно стучу в дверь, следом ее открывая.

Папа сидит за столом и трет пальцами виски, лицо усталое и обеспокоенное одновременно, словно он опасается, что сдерживать то, что он сдерживает, его не хватит надолго. Я тоже начинаю волноваться и переживать о том, что зашла не вовремя.

— Мне... мне зайти в другой раз, пап?

— Что? — он обращает лицо ко мне, и черты его мгновенно светлеют, словно внутри переключили тумблер. — Нет. Проходи, солнышко. Мне и самому не терпелось пообщаться с тобой наедине.

А вот это неожиданно, потому я смущенно закусываю нижнюю губу, пытаясь представить, о чем он хочет со мной поговорить. Но идей нет. Вообще. Если только... О том, что вчера сказала бабушка? Правда, я боюсь, что не готова с ним это обсуждать...

Папа поднимается из-за стола и, протянув одну руку ко мне, второй указывает на диван:

— Давай присядем, солнышко.

Я обхватываю его пальцы и сажусь вслед за ним, он поворачивается ко мне боком и накрывает мою ладонь в его руке второй.

— Выходит, Высшей Школе Бизнеса бой? — улыбается он.

— Что... как... Мама, — киваю я, сообразив.

— Звонила мне буквально несколько минут назад. Из ее истеричного крика получилось заключить только то, что ты передумала учиться менеджменту.

— Ты не сердишься? Наверняка предоплату можно забрать обратно, верно?

— Это мелочи, солнышко. Лучше расскажи, где ты на самом деле хочешь учиться. У тебя же есть другой вариант, правильно я понимаю?

— Есть, — робко улыбаюсь я. — Я бы хотела попробовать поступить в Высшую Школу Искусств. На факультет эстрадного пения.

— Забавное дело, — вновь улыбается папа, словно самому себе. — Я слышал о твоем чудесном пении от Эльвиры Львовны, от тебя, что ты любишь петь, даже от твоей матери, что это занятие непростительно вульгарно, но услышать самому твой вокал возможности не было. Почему ты игнорируешь караоке-установку в нашей гостиной? — шутит он.

— Я... я стеснялась. — А затем вспоминаю и быстро добавляю: — Хотя однажды пела. На той вечеринке, помнишь ее?

— Жаль, что я заперся в кабинете, чтобы не мешать молодежи, — удрученно, но с улыбкой в глазах, качает он головой. — Так ты говоришь: стеснялась. В прошедшем времени. Что-то изменилось?

— Все, — выдыхаю я. — В первую очередь, я сама.

— Рад это слышать, — чуть сильнее сжимает он мою ладонь в своих руках. — Значит, Школа Искусств. Дай подумать. Кажется, я лично знаком с нынешним директором... — Папа размышляет какое-то время, а я не мешаю, затем он выдыхает и вновь смотрит на меня: — Поступим вот как. Завтра у тебя урок по фортепиано, правильно? Ты решила не бросать эти занятия, верно?

— Да. А еще я хочу продолжать изучать английский, но только его, и возобновить уроки вокала.

— Очень хорошо. Твой преподаватель по фортепьяно — замечательный человек. Неравнодушный к своим ученикам, что встречается в наше время очень редко.

— Мне она тоже очень нравится, — улыбаюсь я.

— Так вот. Завтра я освобожу от дел вторую половину дня, и мы с тобой чуть пораньше поедем в школу, чтобы я смог поговорить с директором и узнать твои возможности по обучению у них, договорились?

— О... Это... это замечательно, пап! — радуюсь я. — А тебе... тебе точно будет удобно поехать со мной? Я имею в виду, отменять дела...

Плюс меня собирался завтра отвезти в город Мирон. Надеюсь, то, что я поеду с папой, его не расстроит.

— Точно, солнышко, — улыбается папа. — Заодно запишем тебя на уроки вокала. Да, так и нужно сделать. Я прямо сейчас позвоню Федору Игнатьевичу и договорюсь о времени... Так. Ты же тоже хотела о чем-то со мной поговорить? — озабоченно хмурит он брови.

— Мы хотели поговорить об одном и том же, — улыбаюсь я.

— Хорошо, — расслабляется папа, но лишь на мгновение. — Ни о чем другом точно не хочешь поговорить?

— Эм... Если ты имеешь в виду... то, что вчера... бабушка... Я...

— Не готова, — заканчивает он за меня. — Я понимаю, солнышко. И не настаиваю, ни в коем случае. Что ж, — поднимается он на ноги. — Встретимся за ужином в таком случае. Там я тебе и сообщу, во сколько завтра отправляемся — после звонка директору.

— Хорошо, — поднимаюсь и я. — До встречи. И... спасибо, пап.

— Не за что, солнышко. И еще одно, Люб, — останавливает меня его голос у самой двери. — Я горжусь тем, что ты решила взять свою жизнь в свои же руки. Ты умница.

— Спасибо, — смущаюсь я. — Мне и самой это все ужасно нравится.

Глава 25. Любовь

— Пап, а для чего тебе цветы?

Мы вышагиваем по коридору Школы в направлении директорского кабинета, и я решаю задать мучавший меня всю дорогу вопрос о цветах. Не директору же он собирается их дарить, в самом-то деле? Он вроде как мужчина.

— Это для Эльвиры... Львовны. Хочу поблагодарить ее за неравнодушие. Ты же не против, что я сегодня буду присутствовать на твоем уроке по фортепиано? Уж очень хочу послушать твою игру.

— Конечно, нет! — радуюсь я. Мне, правда, очень приятно, что ему интересно. — Это очень здорово.

— Замечательно, — улыбается папа и уже в приемной протягивает мне букет. — Подержи-ка пока, пожалуйста.

Папа заходит в кабинет директора, а я остаюсь ждать его на удобном диване, на котором лежат очень милые подушки с изображениями разнообразных цветов. Секретарь, очень приятная и улыбчивая женщина, предлагает мне напитки, но я отказываюсь и пишу сообщение Мирону, что, возможно, ему не понадобиться ехать за мной.

«Это почему?» — мгновенно получаю я вопрос.

«Папа останется на мой урок и, скорей всего, но я пока точно не знаю, мы вместе поедем домой».

«А зачем ему оставаться?»

«Хочет послушать, как я играю)»

«Ты говорила, у тебя молодой учитель. Она красивая?»

Я несколько минут в недоумении смотрю на последнее сообщение, пытаясь сообразить, к чему он об этом спросил. Затем до меня, кажется, доходит.

«Ты хочешь сказать, что папа остается из-за моего учителя?»

«Как вариант», — и я буквально вижу, как он равнодушно пожимает плечами. Но это же... Смотрю на цветы на своих бедрах и начинаю отрицательно качать головой, словно Мирон может увидеть мое несогласие с его предположением. Нет, это не может быть правдой. Папа женат. И пусть Галина не самая приятная женщина, но она его жена! Он... Он не может оказывать внимания другим женщинам, верно? Папа не такой...

«Не думаю, что ты прав. Папа сам мне вчера сказал, что жалеет о том, что еще ни разу не слышал, как я пою».

«Отчего же он не изъявил желания присутствовать на уроке вокала? Брось, Лю. Нам ведь не десять лет, чтобы ничего не понимать».

«Но это значит, что он меня обманывает. Что на самом деле ему не интересно послушать, как я играю».

«Или он совмещает приятное с полезным».

«То есть я, по-твоему, всего лишь повод?!»

«Фенек, не нервничай. Я всего лишь предполагаю. Конечно же, он с удовольствием будет слушать, как играет его дочь».

Я не отвечаю. Блокирую телефон, со злостью впечатав его в подушки дивана рядом, и начинаю сверлить взглядом дверь, за которой находится мой отец, словно смогу преодолеть ее и забраться в сами мысли папы. Не знаю, почему догадка Мирона меня так злит — в конце концов, папа взрослый мужчина и знает, что делает. То есть точно не мне указывать ему, как себя вести, верно? Наверное, меня так расстраивает то, что я и правда могу оказаться всего лишь поводом... Ведь кроме него, никто не проявлял настолько сильного интереса к моим занятиям.

К тому времени, когда папа с улыбкой на устах выходит из кабинета директора, я более-менее успокаиваюсь и решаю не делать преждевременных выводов. Вслед за отцом выходит и сам директор, изъявивший желание лично познакомится с дочерью такого замечательного человека. Затем мы с папой посещаем канцелярию, где меня записывают на уроки вокала к некоему Генсу Петру Валерьяновичу, которые будут проходить два раза в неделю, по моему собственному желанию. Ведь мне предстоит наверстывать много упущенного времени.

Настает черед идти на занятие по фортепиано, отчего я немного напрягаюсь, переживая, что сейчас мне представится случай понять, что Мирон был прав. А я почему-то этого не хочу.

Папа перемену моего настроения не замечает и с воодушевлением рассказывает о прошедшей встрече с директором:

— Мы как раз подоспели к позднему кастингу, который состоится через две недели. Уверен, ты с легкостью его пройдешь. Я обязательно буду присутствовать, если тебя это не смутит. Федор Игнатьевич — мужчина старой закалки, в прошлом он был солистом национального хора имени Буденого, но как человек творческий, всегда открыт новым веяниям современной эстрады. Уверен, ты покоришь его сердце с первой ноты. Да что там! Он уже в восторге от тебя.

Таким папу я вижу впервые, и мне мгновенно становится стыдно за подозрения насчет его равнодушия к моим успехам. Кажется, я сама не так радуюсь и волнуюсь, как это делает он!

Мы входим в уютный кабинет Эльвиры Львовны. Она подскакивает со своего места неожиданно резко, когда видит, что я зашла не одна. Папа тоже замирает на полуслове, вперив свой взгляд в ее лицо, которое окрасил легкий румянец то ли смущения, то ли непонимания. Мне хочется одновременно тяжело вздохнуть и улыбнуться. Почему-то они оба мне кажутся ужасно милыми, хотя ситуация в целом не должна иметь ничего общего со словом «мило». Но я не чувствую и капли той злости, что ощущала, когда всего лишь предполагала нечто подобное. Наверное, дело в их искренних чувствах, которые ни один из них не смог вовремя сдержать.

— Здравствуй, Люба, — прокашливается Эльвира Львовна. — Андрей... Вик-кторович.

— Добрый вечер, — тихо выдыхаю я, пытаясь скрыть улыбку, потому что папа, словно приходя в себя, вспоминает про цветы и, неловко взяв их из моих рук, направляется к учительнице, которая, кажется, краснеет еще больше.

— Андрей Вик... — начинает она возмущенно.

— Хочу отблагодарить вас, Эльвира, за внимание к моей дочери, — не дает ей договорить папа, и от его слов ее возмущение мгновенно исчезает, заменяясь вежливой скромностью. — Боюсь, без вас я бы еще нескоро понял, чем Люба на самом деле желает заниматься.

— Глупости, — принимает она букет. — Вы достаточно проницательный человек и заботливый отец. Уверена, вы с Любой справились бы и без моей помощи. Ну что ж... — переминается она с ноги на ногу, бросая короткий взгляд в мою сторону. — Пожалуй, пора приступать к уроку. Да, Люба?

— Надеюсь, вы не будете против того, чтобы я присутствовал? — спрашивает папа, тоже посмотрев на меня с теплой улыбкой на губах. — Давно хотел увидеть своими глазами успехи моей дочери.

— Прису... Конечно, оставайтесь! — чересчур воодушевленно соглашается Эльвира Львовна и идет к подоконнику, чтобы взять вазу. — Думаю, Любе будет очень приятно и полезно, если у нее увеличится количество благодарных слушателей. Прошу, занимайте любое удобное для вас место. Люба, а ты присаживайся за фортепиано и, пожалуй, начни с привычной разминки. Я скоро вернусь, — немного нервно указывает она на вазу и цветы в руках и быстро выходит из кабинета.

Я смотрю на отца, он — на дверь. В выражении его глаз я вижу что-то вроде смятения, словно внутри него идет борьба. Мне вдруг становится грустно от того, что обстоятельства не позволяют ему полностью отдаться во власть, возможно, владеющих им чувств.

Папа замечает мой взгляд, который я, впрочем, тут же отвожу, жалея, что вторглась туда, куда меня не приглашали. Я быстро иду к величественному инструменту и, как и предложила Эльвира Львовна, начинаю разминку.

Я и не надеюсь, что сегодняшний урок пройдет как обычно.

По возвращении Эльвира Львовна сообщает нам, что встретила директора, который намекнул ей о том, что ее ученица, скорее всего, вскоре поступит к ним в Школу на постоянное обучение. Мы вместе с папой рассказываем ей о наших планах, чему она искренне радуется, как-то странно поглядывая на моего отца, словно рассматривает его под другим углом и боится, что новая точка зрения ей придется по душе.

И я могу ее понять — ее взгляд цепляет и кольцо на правой руке отца.

Далее мы продолжаем разучивать ту композицию, которую начали учить на прошлом уроке. А ближе к концу я решаюсь предложить спеть песню под свой аккомпанемент, и мое предложение принимают на «ура» оба моих слушателя. Таким образом я планирую хотя бы чуть-чуть успокоить несколько нервозное состояние свой учительницы и заодно продемонстрировать папе свое умение петь.

Я жутко смущаюсь, когда встречаю исполненный абсолютного восторга взгляд отца и его немое восхищение по завершении песни. А Эльвира Львовна с улыбкой подходит ко мне и, нежно сжав своими тонкими пальцами, пальцами настоящей пианистки, мои плечи, сообщает папе, что об этом она ему и говорила. И тут же смущается не меньше меня, когда папа награждает ее еще более благодарным взглядом, чем прежде.

Наконец, мы заканчиваем урок и после неловкого прощания с Эльвирой Львовной выходим из ее кабинета. И я не знаю, умиляться или грустить, когда вижу, как папа словно жалеет о вынужденном расставании, будто хотел поговорить с ней еще, но заставил себя воздержаться.

На выходе мы вновь встречаемся с Федором Игнатьевичем, который тоже планирует ехать домой в конце рабочего дня. Они с отцом еще немного беседуют, и директор, пожелав нам и Эльвире Львовне, которая успела нас нагнать, хорошего вечера, выходит за двери. Папа улыбается учительнице и предлагает:

— Может, нам с Любой вас подвезти, Эльвира?

— О, благодарю, — бросает она обеспокоенный взгляд на прозрачные двери, — но меня уже ждут.

— Разумеется, — немного меркнет улыбка отца, когда он кивает и открывает дверь, чтобы пропустить вперед мою учительницу. — Прошу.

Эльвира Львовна вежливо и коротко улыбается, проходя мимо, но на крыльце вынужденно останавливается, попав в объятья какого-то мужчины.

— Эль, я уже заждался, в самом деле.

— Извини, — тихо выдыхает она, делая неловкий шаг назад. — Искала свой телефон.

Мужчина смотрит ей за плечо, прямо на папу, который, обращаю я внимание, в упор глядит на него. Ох, с ума сойти.

— Телефон. Конечно, — подозрительно сужает глаза мужчина, на что Эльвира Львовна оборачивается, видит нас и неловко ведет рукой в мою сторону:

— Саш, познакомься с моей ученицей, Любой Тихоновой. Я тебе о ней рассказывала. А это ее отец, Андрей Викторович. Люба, это Александр, мой... мой жених.

— Здравствуйте, — вежливо улыбаюсь я.

— Вам очень повезло с невестой, Александр, — протягивает папа ему руку, чтобы крепко ее пожать. — Давно не встречал таких неравнодушных к своим подопечным людей.

— Да, она у меня очень сердобольная, — бросает он на нее не шибко довольный взгляд. — А вам повезло с дочерью, да? Наслышан о ее таланте.

— Очень повезло, — соглашается папа с натянутой улыбкой.

Их руки все еще сцеплены в рукопожатии, и поверх них я вижу на парковке машину Мирона и его самого, небрежно прислонившегося к ее боку и внимательно наблюдающего за сценой на крыльце. Ох.

— Пожалуй, нам пора, Саш, — немного дрожащим голосом говорит Эльвира Львовна. — До следующей встречи, Люба. Всего доброго, Андрей Викторович.

Руки мужчин, наконец, расцепляются.

— До свидания, — прощаюсь я.

— Был рад знакомству, — хмыкает жених моей учительницы и, обняв ее одной рукой за плечи, уводит вниз по лестнице.

Папа некоторое время наблюдает за их спинами и, когда я уже хочу сообщить ему о том, что здесь Мирон, он и сам его замечает:

— О, Мирон. Вы разве договаривались о встрече?

Я решаю сделать вид, что его вопрос был риторическим, пока мы спускаемся вниз по крыльцу навстречу Миру. Папа жмет ему руку, в то время как я обмениваюсь с ним осторожными взглядами:

— Ты за Любой? Не знал, что ты планируешь ее забрать, иначе предупредил бы о том, что мы вместе.

— Люба мне сообщила, — кивает он. — Я приехал, потому что друг пригласил меня на свой день рождения, и я подумал, почему бы не позвать Любу с собой.

— Вот как, — слегка хмурится папа и смотрит на меня: — Что думаешь, Люб? Я бы тогда сразу поехал на встречу.

— Эм... Я не против.

— Ну что ж... Хорошо. Повеселитесь, — улыбается папа, после чего направляется к своей машине. — Смотри, Мирон, отвечаешь за нее головой.

— Само собой, — хмыкает Мир, отдавая честь, и открывает дверцу авто, чтобы тут же занять водительское кресло.

Я неуверенно переминаюсь с пятки на носок и тоже сажусь в машину.

Глава 26. Мирон

Вообще-то мне показалось, что Лю на меня обиделась, и я уже больше не мог сидеть дома. Плюс было любопытно посмотреть на ее учительницу...

— Так... Так тебя правда позвали на день рождения, — осторожно интересуется фенек, видимо, озадаченная моей задумчивостью, — или это выдумка, чтобы забрать меня?

— На самом деле и то, и другое, — усмехаюсь я. — Савва действительно позвал нас с тобой на свои двадцать два. Но ехать нам необязательно.

— Ты не хочешь? Но он ведь твой друг.

— Мне кажется, что ты не захочешь, — улыбаюсь я, повернув лицо к ней.

— Почему?

— Само торжество пройдет в субботу, а сегодня он хочет просто посидеть с ребятами в нашем клубе, а значит, там будут мои друзья. И Марина тоже.

— Ваш клуб? — лукаво улыбается она, вздернув брови. — Вы его владельцы?

— Нет, конечно, — улыбаюсь я в ответ. — Просто привыкли так его называть.

— Давай поедем, — смело предлагает фенек, заставляя меня подозрительно сузить глаза. — Савва твой друг... И потом, не всегда же нам прятаться в моей спальне, верно? Или, может, ты...

— Не может, — обрываю я ее дурацкое предположение. — Даже не смей об этом думать, фенек. Просто Марина не обойдется без насмешек, да и не одна она... Я, конечно, затку им рты при необходимости, но не уверен, что вовремя успею. Не хочу, чтобы ты расстраивалась без серьезного повода.

— Я и не буду. Ведь сейчас... Сейчас все по-другому. Мы с тобой... мы с тобой вместе, верно?

— Не верю, что ты до сих пор в этом сомневаешься, Лю, — подаюсь я к ней и ласково касаюсь ладонью ее румяной щеки, а затем и вовсе приближаюсь как можно теснее и шепчу у ее губ: — Мы определенно вместе.

Коротко и нежно целую ее и, вернувшись в прежнее положение, интересуюсь:

— Как прошло с директором? Успеваешь поступить?

— Да, — начинает она счастливо улыбаться, а я завожу мотор. — Кастинг через две недели. Уроки вокала будут проходить в среду и пятницу в вечернее время. Мир...

— Да? — коротко смотрю я на нее, выруливая с парковки.

— Ты... ты сможешь прийти на мой кастинг? Для меня это очень-очень важно, и я хочу, чтобы ты меня поддержал. Был рядом.

— Конечно, я буду, фенек. Ни за что не пропущу это событие. Обещаю.

— Спасибо.

— А что насчет Андрея и твоей милой учительницы? Кажется, я угадал?

— Нет, — поспешно и тихо выдыхает она.

Бросаю на нее короткий взгляд. Лицо румянится еще сильней, смотрит в окно, словно специально избегает моего взгляда. Интересно.

— И зачем ты врешь?

— Я не вру, — упрямо заявляет она. Вновь на грани слышимости.

— В чем дело, фенек? — чувствуя я раздражение. — Ты что, хочешь прикрыть своего отца? Нет необходимости, я же не слепой. Сцена на крыльце...

— Если ты не слепой, — перебивает она, вперив в меня блестящий негодованием взгляд, — то видел на этом самом крыльце жениха моей учительницы! Не вижу смысла перемывать косточки взрослым, которые сами прекрасно знают, что делают. Папа хотел послушать мою игру на фортепиано, и он ее с удовольствием послушал. Точка.

— Жесть! Фенек, твоя реакция говорит красноречивее всяких слов. Я думал об интрижке — с кем не бывает. Но выходит, там все серьезней, верно?

— Неверно. Ничего между ними нет. И я вообще не хочу обсуждать личную жизнь своего отца, Мирон.

— Разумеется, не хочешь. Особенно когда не испытываешь пламенных чувств к его жене, которая по совместительству моя мать, да?

— Я... Мир! — возмущенно выдыхает она.

— Ладно, проехали, — бросаю я.

Люба тоже психует, сердито скрестив руки на груди. Всю дорогу до клуба мы едем молча. Нет, я знаю, что моя мать не подарок и никогда им не была, но мне казалось, что Андрея все устраивает. Что он не желает, чтобы Никита повторил судьбу его первой дочери — чтобы сын тоже рос вдали от него, если отчим решит развестись с моей матерью. Мне казалось, что именно из-за любви к своему сыну Андрей готов терпеть любые выверты жены. Я даже готов был смотреть сквозь пальцы на его интрижки на стороне, если таковые имели место быть. И как выясняется сейчас... Там все гораздо серьезнее мимолетной симпатии. Жених? Пфф... Стоит взглянуть на стоимость машин того и другого, и сразу станет ясно, кого предпочтет простая учительница, если у нее есть мозги.

Что ж. Остается смотреть, что из этого всего выйдет.

Правда, жесть как бесит поведение Лю по этому вопросу.

Я паркую машину и молча выхожу из салона, предполагая, что фенек выйдет следом. Но она не выходит. Сквозь лобовое стекло вижу, что она продолжает сидеть со скрещенными на груди руками, но на лице замешательство, и от незнания, как ей поступить, страдает от зубов ее нижняя губа. Злость мгновенно сменяется желанием самому впиться зубами в ее губы. Забавные ощущения, впрочем, они не подавляют полностью мое недовольство ее поведением.

Открываю дверцу с ее стороны и спрашиваю:

— Что еще?

— Ничего, — упрямится она. И добавляет чуть тише: — Я думала, ты отвезешь меня домой.

— Ты сама хотела поехать в клуб, — терпеливо замечаю я.

— Но мы же поругались...

Н-да... Склонившись, беру ее за руку и вынуждаю выйти из машины:

— Как поругались, так и помиримся. Или ты считаешь, что я мгновенно брошу тебя, потому что мы не сошлись во мнениях? Нет, фенек, чтобы избавиться от меня, нужно чуть больше, чем один раз не согласиться с моими подозрениями. В конце концов, я вынужден признать, что личная жизнь наших родителей не должна влиять на наши собственные отношения.

— Вот! — сердито подтверждает она, стараясь спрятать улыбку.

— Мой глупый и хитрый фенек, — обреченно выдыхаю я, а затем обхватываю ладонями ее скулы и, наконец, исполняю свое желание: слегка прикусываю ее нижнюю губу. Наградой мне служит ее прерывистый вздох.

Моя хорошая девочка.

После поцелуя я беру фенека за руку и не отпускаю ее, пока мы не добираемся до места. Оказывается, мы являемся в числе первых — кроме именинника, нас встречают приветственными кивками Арс и Фил. Последний с некоторым недовольством меряет взглядом наши с Любой сплетенные руки. Выходит, я не ошибся, решив тогда на пляже, что Лю и такого любвеобильного бабника, как Фил, не оставила равнодушным. Арс по тому же поводу бросает на нас удивленно-насмешливый взгляд. Надо будет его предупредить, чтобы не нарывался на неприятности, которые я ему, если что, с удовольствием устрою.

— О, рад, что ты все же пришел! — крепко пожимает мне руку Савва, второй хлопая меня по спине. — И тебе, Люба, очень рад. Молодцы, что выбрались к нам.

— С днем рождения, Савва! — робко улыбаясь, произносит фенек и мгновенно краснеет.

— С днем рождения, друг, — поздравляю и я.

— Спасибо, ребят, спасибо. Ну, проходите, чувствуйте себя, как дома, — смеется он, указывая на диваны. — Скоро и остальные должны подтянуться, хватило бы сидячих мест. Двадцать два, представляете? Как говорит мой дед: два гуся. Кстати, Люб, я позвал Ромыча, так что и твоя подруга тут сегодня будет.

— Здорово, — искренне радуется фенек, присаживаясь в мои объятия.

Савва отвлекается на официантов, которые начинают расставлять на столе угощения и напитки, а Арс, придвинувшись ближе к нам, насмешливо интересуется:

— Так вы теперь того, встречаетесь, что ли? Законом-то не запрещена любовь между братом и сестрой?

— Арс, ты дебил, — замечает Филипп, бросив взволнованный взгляд на мгновенно притихшего фенека.

Черт, Фил, ты бы поаккуратнее со своими чувствами, я мою Лю никому не отдам.

— Спасибо, друг. И да, Арс, он совершенно прав — ты дебил. Так что будь добр, закрой свой рот.

— О, как все серьезно, — усмехается тот. — Ладно, отстал. Но ты подумал о своих воздыхательницах, Мир? Должно быть, они очень расстроятся, увидев, кого ты предпочел им.

— Не нарывайся, Арс, — спокойно предупреждаю я.

— Он просто завидует, что самому не посчастливилось предпочесть ее остальным, — усмехается Филипп. — Люба, не обращай внимания на этого придурка. Думаю, не он один хотел бы сейчас быть на месте Мирона.

— Фил, ты бы тоже коней попридержал, — чуть резче, чем необходимо, замечаю я.

Арс начинает ржать как ненормальный, Фил усмехается, как мне кажется, с горечью, и кивает.

Ситуацию спасает увеличение громкости музыки — клуб начинает работать в свою полную мощь. Я прижимаю фенека к себе чуть сильней и касаюсь губами ее виска. Вот этого всего я и хотел избежать. Мои друзья в большинстве своем придурки, а еще должны появиться всякие Маринки и Кристинки. Жесть, может, все же зря мы сюда пришли?

— Ты как? — тихо спрашиваю я у Лю. — Уйти еще не хочешь?

— Не беспокойся, Мир, — смело заглядывает она мне в глаза. — Я стараюсь не обращать внимания на дураков.

Я улыбаюсь и, не сдержавшись, коротко касаюсь ее сладких губ своими.

Начинает прибывать народ. Кристи является одной из первых среди девчонок. Ее взгляд жадно проходится по всем присутствующим и начинает гореть ярче, когда натыкается на меня, но следом она видит фенека в моих объятьях, и ее губы кривятся от досады и высокомерия. Представляю, что в таком случае выкинет Маринка... Черт. Неосознанно обнимаю фенека сильней и слышу ее весело-сдавленное:

— Мир, очень приятно, что ты хочешь защитить меня от любого косого взгляда, но я так вскоре задохнусь.

— Прости, — улыбнувшись, чуть расслабляюсь я и вижу Марину...

Она словно запинается, поймав мой взгляд, и некоторое время не двигается с места, глядя на меня со смесью страха и облегчения. Я хмурюсь, а она, будто придя в себя, достает из сумочки телефон и быстро уходит из ВИП-зоны. Очень интересно. Неужели пошла сообщать моей матери, что я здесь с фенеком? Впрочем, плевать.

— Ну что? — перекрикивая музыку, поднимает свой бокал Савва. — Выпьем, что ли, за меня? Спасибо, что пришли, ребят!

— Мы как бы каждый день сюда приходим, Сав, — весело замечает Фил, подмигивая другу. — Не принимай на свой счет.

Большинство начинает ржать, а громче всех сам именинник.

В принципе, дальше все идет более-менее нормально, я даже позволяю себе немного расслабиться: смеюсь со всеми, шучу сам, иногда слегка щекочу фенека и тут же целую ее улыбающиеся губы. Конечно, меня слегка настораживает поведение Марины, которая после своего возвращения если и смотрит в нашу сторону, то как-то затравленно.

Зато мне нравится, как расслабляется с каждой минутой все больше мой фенек: глаза блестят весельем, смело отвечает тем, кто что-нибудь у нее спрашивает, беззастенчиво подшучивает надо мной, в знак примирения коротко целуя меня в щеку.

Если я когда-нибудь и думал, что у меня будут отношения с кем-либо, то, наверное, именно такие.

Вскоре появляются Рома и Ксения, а вслед за ними совершенно нежданный и абсолютно незваный гость...

Пока фенек радостно приветствует подругу, я неотрывно смотрю на Миху, который с ухмылкой на губах осматривает собравшуюся компанию, стоя на входе.

— Люба, я тебе такое расскажу... — доносится до меня голос Ксении.

— Мне тоже есть что тебе рассказать, — весело замечает фенек.

Я тем временем вижу, как Миха кому-то насмешливо кивает. Марине. Которая вмиг становится бледнее мела и бросает на маня затравленный взгляд.

Так. Мне это не нравится.

Наконец, наши с другом взгляды встречаются, и он слегка ведет подбородком в сторону, мол, пойдем, поговорим. Уступаю место Ксении и, поцеловав Лю в волосы, иду к двум креслам в стороне от общего стола, на одном из которых уже вальяжно устроился Миха.

— В чем дело? — интересуюсь я сразу главным. На друга не смотрю, словно, просверливая взглядом дырку в виске Марины, смогу понять, каким боком эти двое могут быть связаны. Она, кстати, чувствует мой взгляд и вновь смотрит на меня со смесью паники и мольбы.

— Нам с твоим отцом по-прежнему нужны быстрая тачка и хороший водила, — переключает на себя мое внимание Миха.

— Я втайне от себя дал вам повод думать, что изменил свое мнение по этому вопросу?

— Нет, братишка, — усмехается он. — Это мы хотим дать тебе повод передумать.

— Сомневаюсь, что такой найдется, — тоже усмехаюсь я.

— Это ты зря, конечно, — ухмыляясь, достает он из кармана джинсов телефон. Не торопясь снимает блокировку экрана, что-то тыкает и поворачивает экран ко мне. — Никого не узнаешь на этом чудесном фото?

В первую секунду хочется как следует выругаться. Марина, черт, как тебя угораздило?

Миха усмехается и перелистывает дальше. Еще хлеще... Затем еще и еще...

Алкоголь, наркотики и... с моим отцом?! Как?! Как такое могло случиться?!

— О... здесь лишь начало, — насмешливо замечает Миха. — Еще есть хоум-видео, так сказать. Включить?

— Нет, — отворачиваюсь я с отвращением.

— Конечно же, наша принцесска не утаила от нас, что ее отец — медийная личность. Сечешь, к чему я клоню?

Я молчу, пытаясь справиться с бушующей в груди злостью. Миха одобрительно усмехается и продолжает:

— Тебе всего-то нужно приехать на своей крутой тачке, подождать нас с твоим отцом, а после быстренько увезти. Ничего сложного ведь? И как дело будет сделано, все фото и видео исчезнут, словно их и не было. Нет, не думай, что они только на этом телефоне, — усмехается Миха, когда я, повернувшись, смотрю на исчезающий в карман телефон. — Кстати, твой батя ждет меня снаружи. С ним еще пара ребят, на всякий случай. Так вот. Ты явишься в назначенные день и время, выполнишь то, что от тебя требуется — и материалы на твою подружку исчезнут со всех носителей. Нет — принцесска хапнет такой популярности, что ей и не снилось. Как и вся ее семейка. Ясно?

Я вновь молчу, награждая теперь уже точно бывшего друга ненавистным взглядом. В мозгу свербит единственное желание: как следует разукрасить эту самодовольную рожу. А потом и до отца добраться. Уроды.

— Не убедил? — усмехается Миха и оборачивается в сторону Маринки: — Эй, принцесса! Иди-ка сюда. Давай-давай, красавица, мы тебя ждем. Хорошая девочка, — хвалит он, когда Марина с абсолютно несчастным видом подходит ближе. — Ну что ж, придется тебе еще немножко постараться, принцесса. Кажется, твои иллюстрированные подвиги не совсем убедили нашего общего друга.

Мы с Мариной встречаемся взглядами. Никогда прежде я не видел ее такой испуганной и обреченной, что ли.

Как, черт?! Совсем мозги отключились?

— Ну, не буду вам мешать, — уступает ей место Миха и идет к общему столу.

Я пугаюсь, что он пойдет к моему фенеку, но вижу, как он тормозит у напитков, а моя девочка сидит там же, где я ее оставил, увлеченная беседой с подругой.

В ожидании смотрю на Марину, боковым зрением все же наблюдая за происходящим у общего стола.

— Мир... — выдыхает она несчастно, закусывая ноготь большого пальца. — Мир...

— Как это случилось? — спрашиваю я глухо.

— Мир, отец... отец меня убьет, понимаешь? Ни один институт не примет меня на обучение. Моя жизнь будет кончена. Жизнь всей моей семьи будет кончена! Мир, умоляю тебя...

— Я спросил: как?!

Марина испуганно сглатывает, прерывисто вздыхает и начинает сбивчиво излагать:

— Я... Ну ты помнишь, в понедельник... Мир, я была так зла на тебя! У нас с тобой... у нас все было так замечательно... Ты помнишь, Мир? Все было так хорошо... А потом... Потом появилась она... И ты... Все из-за этой тупой овцы, ясно тебе?!

— Тупая овца здесь ты, Марина. И если еще раз рявкнешь в сторону Любы... Рассказывай дальше.

— Прости, Мир, прости! В общем, этот Миша... Помнишь, он пришел к тебе, вы поговорили, и ты ушел? Ну а я... Не знаю! Как-то так вышло, что мы начали выпивать вместе... О, я так была зла на тебя, Мир... Ты обидел меня, прогнал! Боже... Я напилась. Напилась, а Миша предложил продолжить веселье. Я согласилась... Мы приехали в какую-то замызганную халупу... Продолжали пить... А потом... потом пришел твой отец... О, он так на тебя похож, Мир! А я была так зла на тебя... Я хотела отомстить, понимаешь? Не знаю, что на меня нашло... Толком почти ничего не помню... Вы так похожи, Мир... И эти наркотики... Я не думала, не знала, во что это обернется, Мир! Боже, что со мной будет? Что будет с моей семьей? Они никогда мне не простят... Моя жизнь кончена-а-а! — тут она завывает в голос и прячет лицо в ладонях.

На нас оборачивается пара лиц. В том числе я вижу взволнованный взгляд фенека. Качаю головой, мол, все в порядке, беспокоиться не о чем, но она продолжает встревоженно вглядываться то в меня, то в Марину.

Ладно. Надо заканчивать этот бред.

— Успокойся, Марин.

— Мирон, — поднимает она на меня заплаканные глаза. — Мирон, умоляю тебя... Сделай то, что они просят! Спаси меня, пожалуйста... Боже, я готова молить тебя на коленях. Но, пожалуйста, не губи меня... Не губи мою судьбу... Мир, умоляю. Ради того, что между нами было, ради той дружбы. Умоляю, Мир, сделай... сделай то, чего они хотят... Мир, прошу тебя... — едва слышно заканчивает она.

— Успокойся, — повторяю я и встаю.

Иду к Михе, останавливаюсь рядом и, не глядя на него, сквозь зубы произношу:

— Я согласен. А теперь свали отсюда к чертовой матери.

Глава 27. Любовь

— Люба, я тебе такое расскажу... — загадочно улыбаясь, говорит Ксю, когда распрямляется после приветственного объятия со мной.

— Мне тоже найдется что тебе рассказать, — улыбаюсь и я.

Мирон поднимается на ноги, уступая место Ксении, и я вижу, как он в упор смотрит на незнакомого мне парня, а затем, поцеловав меня в макушку, идет к нему. Видимо, это еще один его друг, с которым он решил пообщаться, пока я болтаю с Ксюшей.

— Представляешь, папа собирается к нам в гости! — переключает мое внимание Ксю. — Да-да, он вчера мне позвонил! Разговор, конечно, вышел немного неловким, но у него скоро отпуск, и они с мамой приедут к нам. Думаю, он собственными глазами хочет убедиться в том, что живу я не на помойке и не голодаю, — закатывает она глаза, пока я улыбаюсь, радуясь за нее. — Еще он хочет побывать в Школе Искусств, поглядеть, на что я променяла Экономический институт. Здорово, правда?

— Еще бы! Я так рада за тебя!

— Так. А что у тебя? Какие новости?

— Я тоже буду поступать в Школу Искусств! — жмурюсь я от счастья. — Сегодня папа все устроил: поговорил с директором, записал меня на уроки вокала. Кастинг через две недели!

— Боже! Это круто, Люб! Очень-очень круто! — кидается она ко мне с объятиями. — Чудесные новости! Будем видеться с тобой на переменах! О, а может, даже и на общие занятия ходить!

— Да, только для начала нужно все же поступить, — чуть умеряю я пыл.

— Поступишь, — беззаботно взмахивает Ксю рукой. — Я слышала, как ты поешь. Считай, ты уже прошла кастинг.

— Благодарю за веру в меня, но волнение тоже может сыграть свою роль.

— Возьми с собой на кастинг Мирона, — лукаво сужает она глаза, — и представь, что поешь для него. Я смотрю, у вас все хорошо, да?

— Да, — непроизвольно начинаю я искать его глазами и вижу в компании Марины. — Вроде бы.

Она сидит напротив него в кресле и что-то говорит. Выглядит она при этом очень несчастной. У нее что-то случилось? Ей нужна помощь Мирона? Или это новая тактика, чтобы нас разлучить?

И вдруг Марина издает какой-то странный звук и прячет лицо в ладонях. Я встречаюсь глазами с Мироном, и он качает головой с намеком, что все в порядке.

Но я же вижу, что не все!

Теперь, слушая подругу в пол-уха, я не перестаю наблюдать за Миром и Мариной. Вскоре он оставляет ее и подходит к парню, к которому изначально уходил. Что-то говорит ему сквозь зубы, — я буквально вижу волны ярости, что исходят от тела Мирона, — а тот, наоборот, начинает широко улыбаться. Кивает и, осушив одним большим глотком стакан, что держит в руке, ставит его на стол и уходит.

Я начинаю не на шутку переживать.

К Мирону тут же бросается Марина, цепляясь пальцами за его локоть, но он отмахивается от нее, как от назойливой мухи, и идет ко мне. Ксю, похоже, тоже обращает внимание на изменившееся настроение моего парня и быстро говорит:

— Пойду к Роме, а то он, наверное, заскучал без меня.

Я в это время смотрю на Марину, которая провожает спину Мирона затравленным взглядом. У нее точно что-то случилось.

— Что... что происходит? — спрашиваю я, как только Мирон садится рядом.

— Дома расскажу, — выдыхает он и крепко-крепко меня обнимает.

Обнимаю его в ответ и стараюсь сдержать любопытство, потому что чувствую, что сейчас Мирону нужно другое. И мне придется потерпеть.

— Ну что, похвасталась подруге о поступлении? — через пять минут интересуется Мир, отстранившись.

— Конечно, — стараюсь я улыбнуться. Но, похоже, скрыть волнение мне не удается, потому что Мирон криво улыбается и вздыхает:

— Никакой катастрофы, Лю. Все под контролем. Лучше... Да, — озаряется его лицо. — Лучше пойдем, потанцуем. Да, танец с тобой — это то, что мне сейчас необходимо.

— Ты шутишь? — недоверчиво поднимаю я брови.

— Нет, фенек, — приближает он свое лицо к моему, почти касаясь своими губами моих. — Очень хочу с тобой потанцевать.

— Ну если очень... — выдыхаю я, чувствуя, как в животе запорхали крыльями бабочки.

Мирон лукаво улыбается и берет меня за руку, поднимая с дивана. Мы выходим из ВИП-зоны, проходим мимо танцующих людей и останавливаемся рядом с огромной колонкой. Теперь музыка играет в самой груди, ощутимо ударяя в ребра. Мелодия с оглушительными басами, но при этом плавная и тягучая. Потому Мирон мгновенно разворачивает меня к себе спиной и прижимает к груди, носом зарываясь в мои волосы в изгибе шеи.

Это невероятно, но я словно перестаю слышать внешние звуки и начинаю ощущать дыхание Мирона. Оно играет на моей коже, чувствуется в воздухе вокруг нас, смешивается с моим в самих легких... И стук его сердца... Он словно бьет мне в спину, чтобы эхом отразиться в моем собственном сердцебиении.

Мы танцуем под свою музыку. Нашу. Мелодия только для нас двоих.

Вскоре мне становится невыносимо жарко от тепла тела Мирона, которое словно окутало меня со всех сторон в волнующий кровь кокон, и я разворачиваюсь к нему лицом, потому что только его поцелуй способен утолить ту жажду, что разрывает мое горло.

Мы целуемся так, словно весь мир вокруг исчез. Жадно и неистово. До сбившегося дыхания. До желания забраться друг другу под кожу. Раствориться один в другом.

Я теряю счет времени. Я, наверное, даже теряю саму себя...

И мне начинает казаться, что поцелуй не способен утолить ту жажду, что бушует внутри... Его становится до обидного мало.

И Мирон заканчивает эту пытку. Разрывает поцелуй и прижимается своим лбом к моему. Мы оба тяжело дышим, но улыбаемся друг другу. Через пару минут он склоняется к моему уху:

— Домой?

Я киваю.

* * *

В дом мы заходим по очереди, я на своем пути никого не встречаю и без препятствий вхожу в свою комнату, оставляя дверь открытой. Я почему-то ужасно волнуюсь, пока жду Мирона. То, что было в клубе... Хочу ли я, чтобы сейчас все продолжилось? До самого конца?

Не знаю... Мне страшно.

Но как только Мир входит в комнату, как только я слышу щелчок закрывшейся на замок двери, я сама бросаюсь ему на шею и врезаюсь в его губы своими.

Мир так же жадно отвечает на мой поцелуй, подхватывает руками мои бедра, отрывает мои ноги от пола и через несколько шагов опрокидывает нас на кровать. Его горячие ладони обжигают мою кожу, а поцелуй вновь сбивает дыхание. Сердце стучит неистово, и так же неистово откликается на его зов сердце Мирона. Мы словно вновь отключаемся от всего мира. А вернее, он сужается до нашего смешанного дыхания и горячего ощущения кожи к коже.

И, как гром среди ясного неба, в наш мир врывается стук в дверь.

Мирон мгновенно отстраняется, повернув лицо в сторону звука, а я же очень медленно пытаюсь сообразить, что происходит. Кажется, тело уже почуяло опасность: напряглось, нервы натянулись как струны, но сознание все никак не хочет вынырнуть из омута той сладкой неги, в которой тонуло каких-то тридцать секунд назад.

— Люба, ты еще не спишь?

Папа!

— Видел, как вы с Мироном вернулись. Я хотел... хотел поговорить с тобой.

— Ванна! — шиплю я Мирону, наконец, способная трезво мыслить.

Мирон беззвучно смеется и просто перекатывается по кровати, следом ныряя за нее. Закатываю глаза на его выходку и, наспех причесав волосы пальцами, иду открывать дверь. Ужас, наверное, я сейчас выгляжу не самым лучшим образом!

Открываю дверь и смотрю на начищенные ботинки отца, боясь поднять лицо:

— Еще не сплю.

— Здорово... — делает он шаг вперед, опираясь плечом на косяк. — Но уже ложилась, да? Ты прости, я же так и подумал — свет не горит, значит, сразу легла спать. В общем... Не знаю. Это, скорее всего, не мое дело... — Папа усмехается самому себе: — Глупо и тебя втягивать. Но все же...

Он еще некоторое время молчит, и я невольно поднимаю на него глаза. Папа смотрит в сторону коридора, словно не может решиться задать интересующий его вопрос. При этом он выглядит совсем как мальчишка, и я каким-то образом догадываюсь, о ком пойдет речь. И потому начинаю ощущать тревогу — Мирон тоже услышит этот разговор, а соответственно, еще сильнее уверится в том, что я ему врала. Я и сама не знаю, почему решила с ним спорить. Наверное, хотела оставить чувства папы ему самому.

Тут он словно что-то припоминает, и глаза его на секунду вспыхивают огнем ярости, челюсти сжимаются, но он быстро берет себя в руки и, наконец, выдыхает:

— Скажи, солнышко... Твоя... Эльвира Львовна... Ты не замечала, чтобы она приходила на уроки подавленной? Или следы побоев у нее не видела?

— Что? — пугаюсь я. — Побоев?

— Значит, не видела, — кивает отец самому себе. — В принципе, я так и думал...

— Пап? Но... Но почему ты об этом спрашиваешь?

Он секунду молчит, а затем делает шаг ко мне и целует меня в лоб:

— Переживать не о чем, солнышко. Ложись спать. Прости за беспокойство и спокойной ночи.

И он просто напросто берет и, стремительно развернувшись, уходит! А я даже думать не знаю что!

— Все интереснее и интереснее, — замечает Мирон, и я вздрагиваю от неожиданности.

Затем быстро закрываю дверь и поворачиваюсь к Мирону, виновато опустив плечи и глаза:

— Мир... Мне... мне жаль, что я с тобой спорила сегодня на эту тему. Прости. Просто... мне не хотелось, чтобы мы лезли не в свое дело. Но... Но что значит его вопрос? — поднимаю я глаза.

Мирон пожимает плечами и хлопает ладонью по месту рядом с собой:

— Иди ко мне? — Когда я сажусь, он продолжает: — Рад, что ты не стала настаивать на своем. И ты права, не стоит лезть не в свое дело. Андрей уже, видимо, и так залез. Теперь, что касается событий в клубе... Мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Про Марину, — киваю я, вновь ощущая то любопытство, что снедало меня несколько часов назад и о котором впоследствии я напрочь забыла.

— И про нее. И про меня.

Тревога нарастает с каждой секундой, что Мирон молчит. Но я его не тороплю. Держусь, как могу.

— В общем, мой отец снял на нее компромат и теперь шантажирует меня тем, что выложит фото и видео в сеть, если я откажусь участвовать в деле. Я согласился, Лю.

— Что? Как? Какой компромат? — не понимаю я ничего.

— По типу того, что однажды сняли на твою подругу. Я вынужден согласиться. Не могу так подставить Марину, как и всю ее семью.

— Боже...

Сердце лихорадочно стучит, мысли тоже скачут с одного на другое. Сначала Мира называют слабаком, чтобы сыграть на его чувстве собственного достоинства, и когда это не срабатывает, его отец каким-то образом снимает компрометирующий Марину материал, уже рассчитывая сыграть на его чувстве благородства. Так, выходит? Но...

— Мир, расскажи мне, пожалуйста, все-все.

И он рассказывает.

Про то, как Марина напивается, употребляет наркотики и мстит Мирону, переспав с его отцом. Про то, как это все снимают на камеру. Про то, как Мирону предлагают либо стать спасителем подруги, а заодно соучастником преступления, либо остаться чистым, но уничтожить репутацию семьи Остужевых, загубить будущее Марины и ее жизнь в целом, как это когда-то сделали с моей подругой Мартой.

Жизнь циклична, верно? Что-то происходит, чтобы потом повториться вновь.

И нас ставят перед выбором: поступить так же или попытаться этого не допустить.

— Ты не должен идти на поводу у своего отца, Мир, — говорю я твердо.

— И забить на Маринку? — усмехается он, а затем рычит: — Ты не понимаешь, что это мой отец ее использовал? Что часть вины за то, что с ней произошло, висит на мне? Хорош я буду, если закрою на все глаза!

— Но... Мир, наверняка есть выход! — подскакиваю я на ноги. — Ты не должен совершать преступление! Это может плохо сказаться уже на твоем будущем!

— Думаешь, я не понимаю? Не понимаю, чем это может обернуться для всех нас? Но и Марину бросить не могу! Ты будешь выглядеть лицемеркой, Лю, если сделаешь вид, что тебе не лучше прочих известно, как это все скажется на судьбе Марины, какой идиоткой бы она ни была!

— Я и не отрицаю, что хорошо это понимаю! Я прекрасно понимаю! Как и то, что на одном преступлении ничего не закончится! Если они отыскали способ, как на тебя давить, то не откажутся от него и будут шантажировать тебя снова и снова! Мы... — резко перестаю я ходить из стороны в сторону и словно прирастаю к полу. — Мы должны рассказать об этом моему папе.

— Нет, — отрезает Мир.

— Да, Мирон! Он поможет!

— Полагаю, ему и с твой учительницей проблем хватает, — саркастично замечает он. — И если там все настолько серьезно, как я предполагаю, то ему точно не будет дела до сына его жены.

— Что? — обмираю я. — Ты... ты думаешь, что папе есть дело до тебя только потому, что ты сын его жены? И если это изменится, — пусть об этом еще очень рано говорить, а возможно, и вообще не стоит, — то ему будет все равно на то, что происходит в твоей жизни? Нет, не верю, что ты так о нем думаешь! Он любит тебя, Мир! Совершенно отдельно от твоей матери!

— Расскажи-ка, почему ты так в этом уверена?

— Ты шутишь, Мир? — начинаю я злиться. — Он установил целую площадку для твоих занятий на скейтборде! Он с десяти лет воспитывал тебя, как родного сына! Он в каждый дурацкий ужин интересуется, как прошел твой день, в конце концов! И ты сомневаешься в его любви к тебе? Он был рядом, когда твой собственный отец подстрекал тебя на преступления, разве нет? Защищал тебя! Спасал! В том, каким ты стал, каким сейчас сидишь передо мной, есть и его заслуга. Потому что он знал, видел в тебе много хорошего! Что смогла увидеть и я!

Мирон молчит, сжав зубы, и смотрит на спинку кровати. Он явно зол и пытается сдержать эту злость в себе. Я делаю шаг к нему и говорю едва слышно:

— Он любит тебя, Мир, потому что ты — это ты. За это тебя любит и Никита. И я, Мирон. И я тебя люблю за самого себя, понимаешь?

Мирон тяжело выдыхает и резко подается ко мне, обхватывает мою талию руками, тянет на себя и прижимается щекой к моему животу. Я зарываюсь пальцами ему в волосы и осторожно поглаживаю кожу.

— Нам всего лишь нужно уничтожить материалы. И кто, как не папа, нам сможет в этом помочь?

Глава 28. Мирон

— Завтра у Любы день рождения, не знаешь, как она хотела бы провести его?

Мы сидим в машине Андрея и наблюдаем за подъездом. Его вопрос говорит о том, что наши с ней отношения от него не укрылись. Впрочем, немудрено. Когда вчера мы с Любой пришли в его кабинет, фенек ни на секунду не выпускала моей руки, словно боялась, что я передумаю и сбегу. Но я бы не сбежал. Не после ее слов.

— Мы не разговаривали об этом, но не думаю, что она хочет чего-то грандиозного.

— По типу сегодняшнего торжества твоего друга? Да, тоже так думаю. Что подаришь?

— Есть одна идея. А ты? Стой, угадаю, — ухмыляюсь я. — Машину?

— Да. Неплохая традиция, как думаешь? — улыбается он.

— Не знаю, нужна ли она ей...

— Ну, когда вы оба начнете учиться, ты уже не сможешь быть ее личным водителем.

Я, смеясь, киваю, затем мы некоторое время молчим.

— Мир... Я знаю, что тебе можно доверять. Знаю, что ты хороший человек. Но должен спросить, чтобы услышать... Ты же не обидишь мою дочь? Не сделаешь ей больно?

— Не по своей воле.

— Хорошо. И еще... Ты же не позволяешь себе с ней ничего лишнего?

— Это теперь так называется? — усмехаюсь я. — Нет, Андрей. Я себя контролирую.

Как могу, — добавляю уже про себя.

— Она невероятная, да? — говорит он словно самому себе, но я все же решаю ответить:

— Абсолютно. Почему так вышло? — неожиданно для себя спрашиваю я. — Почему Никита с ней не был знаком столько времени? Почему ты не познакомил нас раньше?

— Я был дураком, — горько усмехается Андрей. — Долгое время шел на поводу у женщин: твоей и Любиной матерей. Они обе одинаково не хотели, чтобы я с ней общался. Обе не хотели, чтобы она познакомилась с моей семьей. С ее семьей. С нашей. Я все еще не простил самого себя за слабость, за решение оставить все как есть, за неправильный выбор пустить все на самотек. Ошибочно я считал, что Эвелина справляется со своей ролью, что Любе с ней хорошо... Ты даже не представляешь, как я рад, что все же настоял на переезде Любы к нам. То, что с ней сотворили Эвелина и ее мать... Настолько подавить в ней саму себя... Смею надеяться, что те изменения, которые сейчас происходят с Любой благодаря моему решению, в конечном итоге загладят мою вину.

— Ты хороший отец, Андрей, — искренне говорю я.

— Очень хочется верить, Мирон. Очень хочется. По крайней мере, я стараюсь им быть, — улыбается он.

— Она тебя любит. Всегда любила.

— Спасибо, Мирон, — протягивает он ко мне руку и пальцами крепко сжимает мое плечо. — И да, я очень рад, что Люба разглядела в тебе то, что всегда видел я. Не знаю, смог бы я доверить ее кому-то, кроме тебя.

В груди разрастается какое-то горячее чувство, от которого становится совершенно не по себе. Заставляю себя кивнуть, потому что ответить сил не нахожу. И тут вижу его.

— Идет, — озвучиваю я очевидное.

— Как зайдет, звони бабушке, — серьезно кивнув, подбирается Андрей и уже через тридцать секунд спрашивает в трубку: — Как у вас?.. Отлично. Заходим одновременно, по моей команде.

— Ба? — в свою очередь, говорю в трубку я.

— Мироша, пришел твой папка, ага, — отвечает она с улыбкой в голосе. — Дать ему трубочку?

— Нет, ба. Ты можешь выйти прямо сейчас? Только отцу не говори, что я тебя позвал.

— Та что ж вы не помиритесь-то никак, Мирош? — начинает она волноваться.

— Выйди, и я тебе все объясню, — обещаю я.

— Хорошо-хорошо. Сейчас.

Бабушка спускается где-то минут через десять, и мы с Андреем тут же выходим из машины, которая стоит за пару подъездов от нужного нам, надежно прикрытая кустами сирени. Позади нас хлопают дверцы второй машины.

Третья машина с парнями из охранной компании, услугами которой пользуется Андрей, по нашему плану стоит у дома Михи. Заходить мы будем одновременно, чтобы отец и Миха не смогли предупредить друг друга об устроенной на них облаве.

Бабушка встречает меня, Андрея и трех бугаев позади нас взволнованным взглядом.

— Мирош, Андрюш, а чего случилось?

— Людмила Михайловна, — говорит Андрей, — беспокоиться не о чем. Скажите, вы заперли дверь?

— Открыта она, — еще больше волнуется ба. — Олег? Натворил чего опять?

— Мирон вам все расскажет, — кивает Андрей на меня и заходит в подъезд, а за ним и остальные.

Он не хотел, чтобы я шел с ними. Просил, чтобы я остался с бабушкой. Но сейчас я понимаю, что просто не в силах остаться здесь.

— Ба, ты давно навещала свою соседку? Посидишь у нее пока?

— Мирош... Что он сделал, а? Куда опять залез?

— Прошу тебя, не переживай. С отцом все будет нормально, мы как раз пришли ему помешать натворить глупостей, но тебе лучше в этом не участвовать. Иди к Никифоровне, ладно? Я потом за тобой зайду.

— Мирош... Вы уж поаккуратнее с ним... Господи, это ж я виновата... Не воспитала нормально...

— Ты ни в чем не виновата. Он сам выбрал такой путь. А ты невероятная женщина, поверь мне. Иди, ба.

— Ну, хорошо-хорошо...

Ба еще несколько раз взволнованно оборачивается на меня, пока шагает к следующему подъезду, и когда она, наконец, заходит в него, я со всех ног бросаюсь на второй этаж.

Когда я открываю дверь, из звуков до меня доносится только негромкое копошение. Видимо, парни аккуратно обыскивают квартиру в поисках съемных носителей, если таковые есть.

Прохожу в зал и вижу отца. Он сидит на диване, уперев локти в колени, а пальцы рук сжимают пряди волос опущенной головы. Андрей стоит у окна, а на столе рядом с ним лежат ноутбук и телефон. Телефон тот самый, на котором Миха показывал мне фото.

— Мир... — укоризненно глянув на меня, вздыхает Андрей.

Отец мигом вскидывает голову и прожигает меня свирепым взглядом. Я же в ответ не чувствую ничего, кроме жалости и презрения к человеку, которого еще пацаном боготворил. И как я мог не видеть того, что он настолько жалок? Как я мог не замечать, что ради того, чтобы добиться желаемого, он способен пойти на любую низость?

Теперь к моим чувствам прибавляется еще и отвращение.

Я никогда не был ему сыном. Я был для него дополнительной опцией к достижению своей цели.

— Ну так что, Олег? — переключает внимание отца на себя Андрей. — Будешь говорить по своей воле или...

— Что? Свои белы рученьки замараешь об меня? — выплевывает тот, а затем вновь смотрит на меня: — А ты, щенок, будешь смотреть, как бьют твоего отца?

— Если придется, — сквозь зубы отвечаю я.

— Никто тебя бить не будет, Олег. Думаю, пары сломанных пальцев окажется достаточно.

— Нету больше ни хрена! — выкрикивает отец. — Вы все забрали!

— Ты уверен, Олег? Может быть, флешку где припрятал? Или всерьез думал, что Мирон настолько глуп и пойдет у тебя на поводу?

— О чем я думал, так это о том, что мой сын не окажется таким трусом, что побежит, как собачонка, к своему хозяину! Ты что же, Мирон, думаешь всю жизнь кормиться с руки этого благодетеля? Да как только ты тявкнешь ему что-нибудь не так, он мигом кормушку-то и прикроет! Будешь, как дворняжка, обивать его порог! Потому что сам по себе ни на что не способен! — Тут он вскакивает на ноги и гневно тычет в меня пальцем: — Ты ничтожный слабак! Трусливый выродок! Не мужчина, а маменькин...

В мгновение ока рядом с ним оказывается Андрей и впечатывает в его челюсть кулак. Отец с шумом валится на пол, одной рукой хватаясь за скулу.

— Ты... — рычит он с пола.

— Еще одно гнилое слово в сторону Мирона, и ты пожалеешь, что родился на свет, — спокойным голосом замечает Андрей, но я вижу, как пылает от гнева его лицо.

— Кто ты такой, чтобы мне указывать, что говорить собственному сыну?!

Андрей резко опускается на корточки и хватает того за грудки, чтобы в следующую секунду яростно прорычать в его лицо:

— Ты никогда не имел права называться его отцом, потому что и понятия не имеешь, что значит им быть! Ты конченый мерзавец, не заслуживающий такого сына, как Мирон. Думаешь, он до сих пор не понял, что ты из себя представляешь? Думаешь, он не повзрослел? Не стал самодостаточным мужчиной? Стал, Олег. И отец этого мужчины — я! И я не позволю тебе так разговаривать со своим сыном! Не позволю использовать его в своих махинациях. Не позволю манипулировать им. Да он и сам не позволит! Ты больше не имеешь над ним власти, уясни это своей тупой башкой раз и навсегда. Тебе и раньше-то не удавалось сделать из него свою копию, не удастся и теперь. Этому никогда не бывать. А знаешь почему, Олег? Потому что он умнее и гораздо смелее такого выродка, как ты.

На последних словах Андрей с силой пихает отца в пол и распрямляется:

— И запомни. С этого момента я поставлю за тобой слежку. Дай мне хоть малейший повод, и я засажу тебя на такой срок, что ты нескоро увидишь белый свет, ясно? Приблизишься к моему сыну без его желания хоть на метр — станешь инвалидом, обещаю. Еще хоть раз попробуешь ему угрожать — обязательно пожалеешь. Ты за свою ничтожную жизнь, Олег, разочаровал всех своих близких. Потому прими мой совет и вспомни о своей матери. Людмила Михайловна путь и не заслуживает такого сына, но все еще в него верит. Найди нормальную работу и хотя бы ради эксперимента попробуй чего-то добиться честным, а не легким, — достойным, кстати, того самого слабака, о котором ты тут кричал, — путем. У меня все. Пошли, Мирон.

Андрей сжимает пальцами мое плечо и тянет на выход. Бросив последний взгляд на это ничтожество, которое и правда никогда не имело право зваться моим отцом, я ухожу вместе с Андреем. С человеком, который действительно всегда относился ко мне, как к родному сыну. Но я этого, конечно, не ценил. Противился. Брыкался. Но он все равно оставался рядом.

В груди что-то больно сжимается, и от этого начинает резать глаза.

Мы выходим на улицу, и Андрей вновь сжимает пальцами мое плечо:

— Ты как, Мир? Мне жаль, что тебе пришлось это выслушивать...

Внутри что-то обрывается, эхом звенит в ушах, душит, словно требуя какого-то действия.

И я бросаюсь к Андрею, чтобы крепко обнять своего настоящего отца.

Глава 29. Любовь

Меня будят стук в дверь и теплое прикосновение чужих губ к кромке волос на лбу. Не чужих, нет. Конечно, нет...

— Лю, — шепчет Мир, — подъем. Похоже, Ник решил поздравить тебя раньше меня. Но у него ничего не выйдет.

Последнее звучит зловеще, и в следующий миг Мир опрокидывает меня на спину и нависает сверху. Я не успеваю открыть глаз, как мои губы захватывают в плен губы Мирона.

— С днем рождения, фенек, — шепчет он после, буквально купая меня в нежности своего блестящего взгляда. — Подарок чуть позже. А пока посмотри, что тебе приготовил наш братик.

Он еще раз склоняется, чтобы коротко поцеловать меня в нос, и быстро поднимается с кровати, прячась в ванной комнате.

Я еще секунду наслаждаюсь началом самого лучшего дня рождения в своей жизни и иду открывать дверь настойчиво стучащему в нее Никите.

— С днем рождения, Люба! — широко улыбается он, чуть подпрыгивая на месте от переизбытка эмоций. В руках букет цветов из нашего сада и листок формата А4. — Мы самые первые тебя поздравляем!

Папа, стоящий позади Никиты, улыбается, затем склоняется ко мне и целует в волосы:

— С днем рождения, солнышко.

— Спасибо, — принимаю я букет из рук Ника и любуюсь своим портретом в окружении разноцветных воздушных шаров, исполненным его детской рукой. — Ого, как я похожа! Очень здорово, Никит, спасибо!

— Умывайся и спускайся вниз, — предлагает папа. — Подарю тебе подарок.

— Хорошо, — улыбаюсь я.

Меня снедает любопытство, пока я кладу рисунок и цветы на комод и иду в ванную — Мирон вчера намекнул, что знает, что подарит мне папа, но, сколько бы я ни выпытывала у него, что это конкретно, он мне так и не признался.

— Ушли? — встречает меня в ванной комнате Мир, о котором я каким-то неведомым образом забыла на несколько секунд. Я вздрагиваю и поспешно киваю:

— Папа просил спуститься...

— Ага, — выразительно ухмыляется Мир. — Не буду мешать.

Он совершенно наглым образом мне подмигивает и не спеша уходит. Что же там за подарок?..

Когда я спускаюсь в холл, там меня уже ждет вся семья, и Галина тоже. Мачеха цепким взглядом смотрит, как Мирон делает шаг ко мне, чтобы заключить меня в свои объятия. Он обнимает меня всего секунду, а затем отстраняется и наигранно торжественным голосом восклицает:

— С днем рождения, Люба!

— С днем рождения, Любочка, — подхватывает вслед за сыном Галина с приторно-сладкой улыбкой на губах, как только заставляет себя оторвать раздраженный взгляд от Мирона.

— Спасибо, — улыбаюсь я им обоим.

— Идем? — улыбается папа и, приобняв меня за плечи, тянет к выходу.

— Подарок на улице? — глупо спрашиваю я.

Папа лишь шире улыбается. Смотрю на Мирона, идущего справа, и вижу, как он выразительно ведет бровью. Никита бежит впереди нас и открывает нам двери. Он тоже загадочно улыбается. Кажется, о том, что это за подарок, знают все, кроме меня. И трепет волнительного предвкушения разрастается в моей груди с каждым шагом все сильней...

А тут еще папа закрывает мне глаза своими широкими ладонями...

Еще три шага в приятной темноте неизвестности. Остановка. Пальцы папы, сжимающие мои плечи. Заливистый смех Никиты.

— Люба, открывай же глаза! Уже можно! — весело замечает он.

И я открываю.

Бабах!

Это взрываются две большие хлопушки в руках у водителя и горничной. А конфетти красивым, разноцветным и блестящим, дождиком осыпает синюю машину с огромным красным бантом.

Прямо как в кино!

И... очевидно, машина — это подарок мне! Ничего себе!

Поворачиваюсь к папе и из-за избытка чувств бросаюсь ему на шею... Ну и правильно! А как еще я могу выразить всю свою благодарность?

Теперь у нас с Мироном одинаковые машины! Невероятно, да?

— Решил не изобретать колесо, раз уж ты училась водить на машине Мирона, — смеется папа, словно читает мои мысли. — И цвет, опять же, твой любимый, если мои источники не ошиблись.

— Не ошиблись, — отстранившись, бросаю я благодарный взгляд на Мирона и вновь смотрю на папу: — Спасибо большое, папа!

— Всегда рад угодить, солнышко. Всегда, — улыбается он.

— Что ж, — чуть холодновато замечает Галина, — теперь можно идти завтракать. Никита, заходи в дом. Мирон?..

Папа и Мир совершенно одинаково закатывают глаза к небу, вызывая у меня смех, и улыбаются сами. В хорошем настроении мы возвращаемся в дом и идем в столовую.

Что ж — если цитировать Галину — осталось запастись терпением, чтобы дождаться подарка Мирона? Очень хочется на него посмотреть!

Но какая я счастливая уже сейчас!

Завтрак проходит очень весело, если не считать холодной отстраненности Галины. Мирон и папа шутят, мы с Ником смеемся. Мне безумно нравится, как стал себя вести Мирон с моим отцом после вчерашнего. Между ними словно сломалась последняя преграда. Больше нет той отчужденности, того сарказма, которые он раньше себе позволял в общении с ним. Да и к Нику он потеплел в тысячу раз. Мир стал самим собой и больше не боится проявлять своих настоящих чувств, потому что понял, что они взаимны.

Лучший подарок на мой день рождения!

Но у Мирона в планах все же подарить мне что-то материальное, и после того как мы договариваемся о праздничном ужине в кругу семьи, на котором Никита тоже что-то хочет мне подарить, Мир предлагает мне переодеться и спуститься вниз.

Я, наконец, решаю надеть свое воздушно-белое платье.

Мир не отрывает от меня глаз, пока я спускаюсь по лестнице. И его взгляд... Я никогда раньше не чувствовала себя красивее и желаннее, чем сейчас.

Папа с Никитой тоже тут, и я мгновенно смущаюсь оттого, как папа, счастливо улыбаясь, смотрит то на меня, то на Мирона. Последний мне вчера сообщил, что папа догадался о наших отношениях, а самое главное — он не против них.

— К ужину точно успеете? — спрашивает отец у Мирона.

— Да, мы постараемся.

— Отличного вам дня, — желает папа, когда Мир берет меня за руку и ведет на улицу.

— Спасибо! — обернувшись, взмахиваю я рукой им на прощание.

Мирон всю дорогу загадочно улыбается и не признается в том, куда мы едем. Поэтому мне все сорок минут приходится сгорать от любопытства и терзаться от предположений. Что же это за подарок, за которым нужно куда-то ехать? Поход в кино? Парк аттракционов? Полет на воздушном шаре?!

Ужас, я не знала, о чем думать!

Но даже то немногое, о чем я подумала, не могло сравниться с тем, что приготовил мне мой парень!

Ближе к конечной остановке Мир завязывает мне глаза плотной лентой, и еще через десять минут езды помогает выйти из машины и, смеясь, аккуратно куда-то ведет.

А когда снимает повязку...

Я вижу незнакомого парня и Савву, толстое стекло в окошке, которое разделяет комнату на две части, множество мониторов, пультов, клавиатур, и... микрофонную установку за стеклом.

Мы... мы в студии звукозаписи!

— Еще раз поздравляю, фенек, — шепчет мне на ухо Мир.

— Я... — оборачиваюсь я к нему. — Я... буду записывать песню?

— План именно такой, — говорит позади меня Савва. — С днем рождения, Люба!

— Спасибо, — улыбаюсь я ему и вновь смотрю на Мирона: — Это потрясающе! Но... что... что я буду петь?

— Мне понравилась, — лезет он рукой в задний карман джинсов и вынимает из него подозрительно знакомый листок, сложенный вчетверо, — вот эта.

— Еще раньше мы записали музыку, — говорит Савва, пока я разворачиваю лист. — Хочешь послушать?

Я не отвечаю, потому что у меня перед глазами та самая песня, что я придумала после удивительного дня на пляже. После того, как Мирон не захотел откровенничать со мной, замкнувшись в себе. В этой песне отражено все то, что я чувствовала, во что верила и на что надеялась.

— Извини, что взял листок без спроса, — чуть виновато улыбается Мир. — Иначе сюрприза бы не вышло...

— Мир... — выдыхаю я и бросаюсь ему на шею, чтобы крепко поцеловать.

Он прижимает меня к себе еще теснее и не отрывается от моих губ, пока Савва тактично не покашливает. Мы смеемся, и друг Мирона второй раз предлагает послушать музыку. Я с удовольствием соглашаюсь.

А потом...

Потом меня провожают в смежную комнату, надевают на уши наушники, и я пою. Пою, не отрывая благодарного взгляда от лица самого невероятного парня в своей жизни. Не верится, что это все происходит со мной...

Но я ни капли не удивляюсь тому, что запись песни проходит легко и без особого волнения. Потому что я от всей души пою ее тому, кому она посвящалась. И его добрый взгляд, его нежная улыбка — лучшее лекарство от волнений и стеснения. Даже больше — это самая высшая награда для меня.

Мирон не аплодирует мне, когда я заканчиваю, он проходит к двери, открывает ее и идет ко мне. Глаза горят. Взгляд ни на секунду не отпускает мой. Мое сердце начинает выбивать быструю дробь. В горле сохнет. Я затаиваю дыхание, когда он снимает с меня наушники. Все еще не дышу, когда он касается своими горячими ладонями моих скул. Когда склоняется к моему лицу...

Выдох...

Губы к губам — сердце к сердцу.

Сама жизнь.

Мы целуемся вечность или всего секунду — сложно судить о времени, когда ты полностью растворяешься в своих чувствах, в человеке, которого... любишь.

Да, я совершенно точно люблю Мирона.

— Ты невероятная, Лю, — шепчет он у моих губ. — Спасибо за веру в меня. Твоя песня... Ты права, фенек. И сейчас все именно так, как ты спела.

— Потому что ты тоже невероятный, Мир, — выдыхаю я.

Он улыбается мне, а затем перехватывает меня за руку:

— Сюрпризы не закончились. Пошли.

Мы идем в другую комнату, где меня встречает накрытый стол и... Ксения с Ромой!

Казалось бы, невозможно быть счастливее, чем я была минуту назад, но... Это что-то потрясающее! Словно ты летишь на воздушном шаре, и с каждым витком вверх дух захватывает все сильней. А небо-то бесконечное. И счастье, соответственно, может быть безграничным.

После поздравлений и крепких объятий мы все садимся за стол. Через минуту к нам присоединяется Савва, в руках которого бутылка шампанского. Открывает он ее так, что из горлышка брызжет пена, и мы с криками «ура» и громким смехом пытаемся поймать в бокалы воздушную жидкость.

Наслаждаясь теплыми объятиями Мирона, я ловлю радостные взгляды Ксю, кривые улыбки Ромы, смеюсь над шутками Саввы. Пью шампанское, пробую разнообразные закуски. И вновь, и вновь думаю, как я благодарна своему отцу за то, что он однажды захотел, чтобы я переехала в его дом. Дом, где я, наконец, почувствовала себя нужной и любимой. Где других заботят мои желания, а не свои собственные.

Я обрела семью. Настоящую.

Я нашла друзей. Преданных.

Я испытала любовь. Взаимную.

Вероятно, я самый счастливый человек на земле!

В какой-то момент нашего общего веселья фоновая музыка смолкает, на что Савва замечает:

— О, готово. Прошу тишины, дамы и господа.

Из невидимых глазу колонок, словно из воздуха, со всех сторон начинает играть знакомая музыка, и уже совсем скоро комнату наполняет мой собственный голос...

Мирон сильнее прижимает меня к себе, покачивает нас в такт мелодии, иногда касаясь губами моих волос на макушке. Ксю чуть приоткрыла губы от восторга. Рома продолжает криво улыбаться. Савва мне подмигивает.

А ведь совсем недавно казалось, что нельзя быть счастливее, чем уже. Но небо... Оно бесконечное...

И когда в воздухе растворяется последний аккорд... Перед тем, как тишину разрывают немногочисленные аплодисменты... Я слышу, наверное, самые важные слова в жизни каждого человека. Шепотом. Предназначенные мне одной. Потому что эта благодарность искренняя, не напоказ.

— Спасибо, что родилась, Лю.

Глава 30. Любовь

Сердце привычно замирает, когда дверь в комнату растворяется, и в свете луны из окна я вижу высокую фигуру Мирона. Его волосы тоже влажные после душа, на лице лукавая улыбка. И я вдруг думаю, что сегодняшний необычный день не должен заканчиваться банально.

Впрочем, я тут же отбрасываю эту мысль, потому что голову заполняют более тревожные размышления.

— Мир, мне кажется, ты зря пригласил меня на танец... — тихо произношу я, как только он садится рядом со мной на кровать.

Дело в том, что после праздничного ужина в кругу семьи, в том числе и моей бабушки, на котором, кстати, Никита подарил мне микрофон для моих будущих выступлений на сцене (он так мило произносил свою короткую речь, так верил в мой возможный успех, что я прямо там и расплакалась), мы все отправились в гостиную пить чай с тортом. Вскоре папа предложил караоке. Моя бабушка, на удивление, не воспротивилась такому предложению, она, в принципе, весь вечер вела себя очень сдержанно и тихо. Первым пел-дурачился Мирон, затем Никита попросил меня спеть с ним, а после настала очередь моего соло.

Конечно же, что Галина, что моя бабушка, казалось, вовсе не в восторге от такого времяпрепровождения, но, по существу, вечер продолжался в теплой и веселой атмосфере.

Папа тоже изъявил желание спеть и, похоже, талант передался мне по наследству именно от него — у него очень приятный и глубокий тембр голоса. Песню он выбрал медленную, и Мирон решил, что будет не лишним пригласить меня на танец... В течение которого от меня не укрылось то, какими взглядами обменивались Галина и моя бабушка. Я считала, что взрыв случится сразу, как только закончится мелодия песни, но они обе промолчали. Правда, тревога с того момента больше не покидала моего сердца.

И сейчас я делюсь ею с Мироном.

— Тебе не понравилось? — шутливо возмущается он.

— Понравилось, конечно. Но твоя мама и моя бабушка...

— Были не в восторге, да, — широко улыбается Мир.

— Ты так спокойно говоришь об этом, а что, если они...

— Что-то выкинут? — вновь договаривает он за меня. — Тебя это беспокоит, фенек?

— А тебя разве нет?

— Не теперь. Лю, — касается он ладонью моей щеки, — плевать. Плевать на всех, кроме нас самих. Пусть они зайдутся желчью, пусть от злости разорвутся на куски. Пусть молят небеса рухнуть на наши головы, пусть насылают на нас ураганы, несчастья, катаклизмы — плевать. Потому что вместе мы справимся со всеми бедами. Мы уже не раз это самим себе доказали. Мы преодолеем любые преграды, мы справимся с любым давлением, разобьем вдребезги любой натиск. Потому что вместе мы сила, верно?

— Верно, — выдыхаю я, чуть смутившись.

— Сегодня я кое-что понял, фенек, — ласково улыбается Мир. — Твое присутствие в моей жизни делает меня лучше. И я не могу и далее скрывать от кого-либо то, что к тебе чувствую. Не хочу. А знаешь, чего я хочу?

— Чего?

— Чтобы каждый человек на планете видел, как мне с тобой повезло. Знал, как сильно я тебя... люблю.

— Любишь... меня?..

— Я однажды обещал быть честным с тобой, и все еще держу это обещание, Лю.

— Мир... — только и выдыхаю я.

Бесконечное небо... Безграничное счастье.

Я сама тянусь к его губам, обвиваю руками его шею. И поначалу наш поцелуй полон нежности и любви. А затем моя спина оказывается прижата к матрасу весом Мирона. Поцелуй становится глубже, воздух вокруг накаляется все сильней с каждой секундой, дышать все сложней... Ладонь Мирона проникает под верх моей пижамы, обжигает кожу, заставляет мою кровь закипать. Мое тело, словно какой-то сосуд, наполняет желание большего. Неизведанного. Манящего. Каждый нерв звенит от предвкушения, каждая клеточка кожи горит в пламени нашей страсти...

Мне становится мало этих ласк, этого поцелуя... Мирона!

Хочется почувствовать его всего, забраться под кожу, раствориться в нем...

И в тоже время я боюсь...

Впрочем, страх ничтожен перед желанием окунуться в нашу с Мироном любовь с головой.

Ведь когда два сердца бьются, как одно, бояться, по сути, нечего.

И я решаюсь. Тяну футболку Мирона вверх.

Он тут же ее снимает, но, вновь склонившись ко мне, заглядывает в мои глаза ужасно темным и в тоже время блестящим взглядом:

— Ты же понимаешь, что я уже не смогу остановиться?

— И не нужно, — тихо произношу я.

* * *

— Лю... фене-е-ек, — чувствую я теплую ладонь на своей щеке, — проснись на минутку, пожалуйста.

Я открываю глаза и вижу перед собой Мирона. Его ласковую улыбку. Воспоминания о минувшей ночи вихрем врываются в еще сонное сознание и заставляют меня сильно смутиться. Я закусываю нижнюю губу, старясь отогнать от себя чувство стыда — ему не было и нет места в том, что произошло между мной и Мироном.

— Мне нужно уехать, фенек, — продолжает Мир, поглаживая мою скулу, и я наконец замечаю, что он выглядит не так, как вчера засыпал рядом со мной, из чего я делаю вывод, что он встал рано и успел побывать в своей комнате, или же я вновь сплю слишком долго. — Мой дед живет в своем доме, и у него протекла крыша. Мама настаивает, чтобы я съездил в деревню и помог с починкой. Не могу отказаться, но обещаю управиться как можно быстрей, чтобы забрать тебя с урока вокала. А ты, в свою очередь, пообещай, что будешь скучать без меня, — улыбается он в конце.

— Обязательно буду, — тихо говорю я.

— Лю... вчерашняя ночь... Спасибо за нее. Ты у меня потрясающая, — склоняется он ко мне и целует меня в нос, — невероятная, — поцелуй в подбородок, — очень страстная, — в губы, — любимая...

— Прекрати меня смущать, — не совсем уверенно возмущаюсь я, сдерживая счастливую улыбку.

— Ты чудо, фенек, — смеется Мирон. — Ладно. Поеду. Люблю тебя.

— И я тебя, — успеваю я шепнуть, прежде чем его губы накрывают мои.

А затем он встает с кровати и идет к выходу:

— Уже скучаю, фенек!

Я счастливо смеюсь и забираюсь с головой под одеяло. Быть любимой и любить в ответ та-а-ак здорово!

Я еще некоторое время валяюсь в кровати, с дрожью в теле прокручивая воспоминания о ночи, о миллионе поцелуев, о бесчисленном количестве прикосновений, слов любви... все было настолько волшебно, что не верится в реальность случившегося... а затем иду умываться.

Жизнь никто не отменял, пусть она теперь и ощущается абсолютно по-новому. В самом приятном смысле этого слова. И сколько еще впереди этих новых и потрясающих дней!

Пока одеваюсь после посещения ванной комнаты, размышляю о том, чем бы занять первую половину дня... Папа наверняка уехал в офис, Галина, наверное, как всегда, занята просмотрами модных журналов. Интересно, что сегодня поделывает Никита? Может, провести время с ним?

И тут дверь в комнату открывается, являя моему озадаченному взору Галину. Похоже, модные журналы остались без внимания.

Она меряет меня высокомерным взглядом и проходит вглубь комнаты, зачем-то осматриваясь. Подходит к шкафу, открывает створки... Ищет там Мирона тогда, когда сама заставила его уехать из дома?

— Что... что вы делаете? — выдыхаю я, когда на пол падает раскрытый чемодан.

— Избавляюсь от мусора, — отвечает она холодно, начиная без разбора скидывать мои вещи в отделения чемодана. — Или ты думала, что я оставлю все, как есть? Мелкая... пакостная... дрянь!

— Стойте! — кидаюсь я на пол, хватаясь за свои вещи. — Вы что же...

Меня в тот же миг грубо отталкивают от чемодана, после чего закрывают его на замки.

— С меня хватит! — кричит Галина, словно внезапно выходит из себя. — Хватит! Я говорила тебе, что не позволю встречаться со своим сыном! Окрутила его своей мнимой невинностью, но со мной этот фокус не пройдет! Я не намерена и далее терпеть тебя в своем доме! Тебе здесь не место, ясно?! Где твой паспорт?

— Вы... вы выгоняете меня? — ошарашено лепечу я. — Но...

Галина бросается к тумбочке у кровати, вырывает ящики с корнями, те падают на пол, гремят. Я хочу ее остановить, но она, вцепившись в красную книжечку пальцами, хватает другой рукой меня за плечо и тащит к чемодану:

— Ты больше не останешься здесь ни минуты!

— Вы... вы не имеете права...

— О-о-о! — смеется она страшным голосом, подхватывая чемодан. — Еще как имею! Еще как! Иди, мелкая дрянь! — дергает она меня за плечо и тащит к выходу.

Я пребываю в полнейшем шоке, потому некоторое время, до самой лестницы вниз, иду, ведомая ею. Я просто не понимаю, что происходит... Не понимаю эту женщину. Как и то, за что она меня невзлюбила с самого начала... Что я ей сделала?!

На первой лесенке я немного очухиваюсь и вынуждаю ее остановиться:

— Вы... отпустите меня...

— Пошли! — вновь дергает она меня. — Думаешь, я ничего не вижу? Думаешь, не знаю, какими низостями вы занимаетесь, закрывшись в комнате? Я не позволю жить под одной крышей со своими сыновьями лживой шлюшке! Иди, я сказала! Вон! Вон отсюда!

Она грубо пихает меня вперед, я чудом не падаю, чудом не лечу кубарем вниз. А затем она продолжает пихать меня снова и снова, ее глаза горят бешенством, лицо красное от гнева, жилки на висках вздулись, превращая ее в настоящую фурию!

Но как она смеет? Разве папа согласится с ее действиями? Разве он не разозлится в тот же миг, как обо всем узнает? На что она рассчитывает? На то, что я тихо исчезну из этого дома? Не попытаюсь вернуться назад? Что безропотно подчинюсь ее воле?

Не бывать такому!

На последней лесенке она пихает меня особенно сильно, и я валюсь на пол, до боли ударяясь коленями и ладошками. Боль словно простреливает все кости. На глазах выступают злые слезы, но не успеваю я повернуть голову, чтобы хоть что-то ей сказать, как Галина вновь грубо цепляется пальцами в мое плечо и, вонзая свои острые ногти в мою кожу, дергает меня вверх:

— Поднимайся, маленькая дрянь!

— Вы... вы ужасная!

Меня снова пихают в спину:

— Поговори мне!

Ей все-таки удается выпихнуть меня за порог, пусть я пыталась сопротивляться — оказывается, в ней столько силы!

Ну и пусть! Значит, буду сидеть под дверью, пока не вернется отец!

— Все, свободна! — выкрикивает Галина. — Забирайте ее!

Мой чемодан летит с крыльца, ударяется о ступени, падает на каменную дорожку... И я вижу... Все во мне обмирает, горло перехватывает спазм, сознание вот-вот поглотит паника. Вот в чем заключался ее план. В моей матери...

Она во всей своей стати стоит у задней дверцы машины на подъезде к дому и смотрит на меня:

— Садись в машину, Любовь.

Ее голос холоден, как лед, приказ — безапелляционен.

Я начинаю пятиться назад, безмолвно качая головой из стороны в сторону. Не верю, что она здесь. Не верю, что хочет забрать меня у отца и отвезти... куда?

К бабушке, — понимаю я, когда она сама выходит из машины:

— Люба, ты поедешь с матерью, даже если нам придется попросить водителя затолкать тебя в машину силой!

— Я зря позволила отцу тебя забрать, — сразу после бабушки замечает мама. — Со мной тебе будет лучше. Роберт поможет найти для тебя достойное учебное заведение рядом с нашим домом. Заграничное образование намного престижнее отечественного. Жаль, я не подумала об этом раньше. Возьми свой чемодан, Любовь, и сядь в машину.

Нет... Нет... Нет!

— Я никуда с тобой не поеду... — выдыхаю я, чувствуя, как страх ледяными иглами сковывает все мое тело. — Не хочу... Нет. Нет...

— Молодой человек, будьте добры... — кивает мама водителю, а сама забирается в машину. Вслед за ней в салоне скрывается и бабушка. А в мои плечи вновь вцепляются пальцы Галины:

— Вот так мы с тобой и распрощаемся навсегда, дрянь.

Рыдания прорываются наружу, когда я вижу, как на меня надвигается мужчина. Я пытаюсь вырваться из лап Галины, брыкаюсь, что-то кричу, но она сильнее меня. И вскоре она, как какую-то надоевшую вещь, передает меня в руки мужчины. Паника накрывает меня с головой, я начинаю рыдать сильнее, кричать громче — я не хочу уезжать отсюда! Здесь, и только здесь, моя жизнь! Рядом с папой, Никитой и... Мироном! Они нужны мне! А я — им!

Меня силой заталкивают на сидение рядом с мамой, и перед тем, как дверца захлопывается, я слышу взволнованный голос Никиты:

— Мама, а куда забирают Любу? И почему?

Глава 31. Любовь

Как только машина трогается с места, я сквозь пелену слез в глазах и рыдания, что сотрясают все мое тело, бросаюсь наощупь искать рычаг, открывающий дверцу. Они меня не увезут! Я выпрыгну из машины! Но меня ловят руки мамы и отдергивают назад.

— Включите блокировку! — приказывает она водителю. — Любовь, прекрати истерику!

— Нет! Отпусти меня! Я не хочу-у-у... — вою я.

— Сейчас же успокойся! Такое поведение неприемлемо!

— А мне плевать! Я не хочу никуда уезжа-а-ать...

— Пусть ревет, — холодно замечает бабушка. — Оставь ее. Это пройдет.

Руки мамы меня отпускают, но я больше не пытаюсь вырваться из салона — знаю, что не получится.

Меня увезут, посадят на самолет, и я улечу навсегда... Больше никогда не увижу папу, Ника и Мирона... Никогда...

Господи, как же больно! Как несправедливо! Неправильно! Ужасно!

Почему мама решает все за меня? Почему она не хочет понять, что я сама способна распоряжаться своей судьбой? Как можно быть такой жестокой? Забирать у меня то, что я полюбила всем сердцем? Лишать меня жизни?!

Не знаю, сколько еще проходит времени, когда я более-менее успокаиваюсь. Хотя нет, это не спокойствие. Это поглощающая пустота. Бездна безразличия. Которая топит сознание, лишая всех чувств.

И сквозь эту темноту до меня начинает доноситься голос мамы:

— ...вот увидишь, тебе понравится дом Роберта. Он огромный, дорогая, стоит на берегу моря. Слух круглосуточно ласкает шум прибоя — чудесно! Всегда ощущаешь себя поистине умиротворенной... И сам Роберт. О, он потрясающий мужчина. Умный, добрый, заботливый. Как только я ему сказала, что на тебя дурно влияет обстановка в доме твоего отца, он сразу же предложил забрать тебя к нам! Он уже давно мечтал с тобой познакомиться... Вот только я сомневаюсь, что ему понравится твое нынешнее состояние. Уроки вокала? Ты отказалась поступать в Высшую Школу Бизнеса, чтобы учиться тому, как стать ресторанной певичкой, Любовь! Уму непостижимо! Об этом никто не должен знать. Все дети друзей Роберта закончили или учатся в престижных заведениях. У них высокие должности, высокое положение в глазах родителей! А ты? Хотела, чтобы я сгорала от стыда всю свою оставшуюся жизнь? Кто тебя надоумил, Любовь? Отец? Тот мальчик, сын этой несносной дамочки, жены твоего отца? Плохая компания. Тебе никогда и не стоило начинать с ним общаться...

Сердце замирает, и я хрипло выдыхаю:

— Я его люблю!

— Глупости, дорогая. В любом случае, все поправимо. Как только мы окажемся на другом конце света, ты начнешь думать по-другому. Вся эта ненужная шелуха отпадет. Ты вновь станешь собой, дорогая.

— Безвольной куклой в руках кукловода? В твоих руках, мам. Будешь вновь указывать мне, что носить и чем заниматься? Должно быть, ты все это время ужасно по мне скучала. Да, мам? Как хозяин по своей дрессированной собачонке, так?

— Ты как разговариваешь с матерью? — тут же возмущается бабушка.

— Так, как она никогда не позволяла себе разговаривать с тобой? — интересуюсь я. — Поэтому она отыгрывается на мне? А, мам? — смотрю я теперь на маму. — Ты же всегда была послушной, да? Настолько, что в семнадцать лет попыталась через постель окрутить моего папу? Когда бабушка науськивала тебя на этот шаг, ты знала, что влюбишься? Или это чистая случайность? Впрочем, тебе и беременность не помогла, потому что папа видел, что ты и твоя мать из себя представляете!

Щеку обжигает звенящая боль. Мама впервые в жизни подняла на меня руку.

— Не смей! Я не узнаю собственную дочь! Было ужасной ошибкой оставлять тебя у отца!

— Твоей ошибкой стала я! — прижав ладонь к щеке, не собираюсь я успокаиваться. — Ребенок, еще в младенчестве не оправдавший твоих надежд! Ты за это мне мстишь, да? За это ты мстила отцу, не позволяя нам видеться? Но я больше не собираюсь отвечать за твои собственные действия. Вот во что ты меня превратила, мама, своими поступками, своей слепой местью — в человека, ненавидящего свою мать! Тебе придется держать меня за семью замками, потому что я никогда не брошу попыток вырваться от тебя, никогда больше я не буду послушной собачонкой! Ты стыдишься меня уже сейчас? Уверяю, дальше будет еще хуже!

В салоне повисает звенящая тишина. Что мама, что бабушка смотрят на меня во все глаза, словно впервые в жизни видят. Вряд ли кто-нибудь осмеливался говорить им в лицо то, что о них думает. Бабушка считает себя воспитанной аристократкой? П-ф-ф... Мама мнит себя светской леди? Ага. А по факту кто они обе? Две юные девушки с разбитыми сердцами или две взрослые меркантильные женщины с холодной расчетливостью вместо души? Впрочем, из одного следует другое. И помочь им никто не сможет, кроме них самих.

Еще секунда, и бабушка брезгливо отворачивается в сторону, мама же, сглотнув ком обиды, смотрит на меня с жалостью.

— Все образуется, — выдыхает она самой себе и кивает. — Скоро ты поймешь, что я поступаю так во благо тебе, дорогая.

— Никогда этого не будет, — глухо отвечаю я и отворачиваюсь к окну.

Бессмысленно. Мне никогда ее не переубедить. Мне придется улететь с ней, чтобы прожить ту жизнь, которой я не хочу.

Боль вновь пронзает сердце. Словно ножом прокручивает внутренности. Душит. Терзает и мучает. Это невыносимо! Я не заслуживаю такого обращения. Мне уже восемнадцать лет, в конце концов! Никто не имеет права решать за меня!

А затем я вижу ангар и частный самолет в его темном жерле...

Никто меня не будет слушать. Никому нет дела, что я не хочу куда-либо лететь.

Машина останавливается, но я продолжаю сидеть на месте. Им вновь придется применить ко мне силу, потому что по своей воле я не сдвинусь и на миллиметр.

— Любовь, выйди из машины, — просит мама.

— Почему ты меня так назвала? Чтобы напоминать самой себе, что своего ребенка нужно любить? Вот только не сработало, верно? Не помогло. Ты никогда меня не любила. Ты и себя, наверное, не любишь, да?

— Дорогая, хватит упрямиться, умоляю.

— Мне восемнадцать лет. Ты уже целый день как не имеешь права решать за меня.

— Ты останешься моей малышкой до тех пор, пока я не увижу то, что ты готова к самостоятельной жизни, — отрезает она.

— Я бы предпочла, чтобы за этим следил мой папа. Разве ты не понимаешь, что с ним мне лучше? Он меня любит, в отличие от тебя.

— Ты для него всего лишь игрушка! — выходит она из себя. — Всегда была игрушкой! Ему стало скучно со своей женой, и он вспомнил о тебе! И что из этого вышло? Ты совершенно отбилась от рук!

— Лучше быть игрушкой в любящих руках, чем послушной собачкой в руках у бесчувственного дрессировщика!

— Прекрати! Лишь моя любовь и не позволяет тебе скатиться на самое дно! Если бы я тебя не любила, то со спокойной душой оставила бы тебя и дальше портить себе жизнь! Ты еще слишком молода, чтобы это понять! Впрочем, я и не рассчитываю на твое понимание. Выходи из машины! Иначе сесть в самолет тебя заставят силой!

— Пусть! Но я никогда тебе этого не прощу, слышишь?!

Мама еще некоторое время, тяжело дыша, сверлит меня возмущенным взглядом, а затем, кивнув, выходит из машины. Подходит к бабушке, что-то ей говорит, та бросает на меня раздраженный взгляд и гладит маму ладонью по плечу. Затем уже она что-то говорит водителю.

Вскоре дверца с моей стороны открывается, и я сразу же отпрыгиваю по сидению от тянущейся ко мне руки. Мужчина наклоняется, лезет в салон, а я нащупываю рычаг и быстро выбираюсь из машины. Запинаюсь обо что-то, падаю. Но, не почувствовав боли, сразу же поднимаюсь и бегу. Куда? Не знаю. Подальше от этого самолета. Подальше от людей, которым плевать на мои желания.

Меня, конечно же, вскоре нагоняют, захватывают в плен сильных и жестоких рук. Отрывают мои ноги от земли. Несут обратно, не обращая внимания на мое сопротивление. На вновь разрывающие грудь рыдания. На крики несогласия. Паника снова топит мое сознание. У меня нет не единого шанса спастись. Уже никто не успеет за мной приехать. Не успеет забрать меня у мамы. Потому что она, бабушка и Галина заранее все спланировали. Выбрали время, когда папа на работе, сплавили из дома Мирона. А Ник? Понял ли он, что меня забрали силой? Что ответила ему Галина? Наверняка соврала, и мой маленький братик даже не догадывается о том, что мы с ним никогда больше не увидимся...

А Мирон?

Что он подумает, когда я не выйду после урока вокала? Наверняка будет переживать, звонить. Но я не смогу ответить — телефон остался на тумбочке в доме, которого меня лишили.

Папа... Как Галина объяснит мое отсутствие? Поверит ли он ей? Или все же попытается со мной связаться?

Невыносимо думать, что мне хотя бы попрощаться с ними не позволили! Не оставили ничего от той жизни, в которой я была по-настоящему счастлива...

Я с ужасом слышу, как самолет начинает движение. Все это время на месте меня удерживает мама. Ей плевать, что мне страшно и больно. Ей в принципе плевать на меня! Ей важна лишь мысль о послушной дочери, которой я не стала, но она почему-то не теряет надежды вылепить ее из того, чего нет и никогда не было.

— Все наладится, дорогая. Все наладится, — нашептывает она самой себе.

Ты ошибаешься, мам. Ты сломала то последнее, что еще теплилось в моей душе по отношению к тебе. Сейчас оторвался от земли не только самолет, но и у меня из груди вырвали сердце. И этого я тебе не прощу никогда и ни за что.

— Я ненавижу тебя.

Глава 32. Мирон

Оказывается, крыша в доме деда протекла еще на прошлой неделе, и он сам ее очень удачно залатал, без чьей-либо помощи. Последнее он настойчиво подчеркнул. После этого взять и просто уехать я не смог. Пусть и в сознание закралась тревожная мысль, что мать отправила меня к деду не просто так. Впрочем, она вполне могла не знать, что дед справился сам.

В любом случае, я стараюсь помочь деду с хозяйством как можно быстрей и после обеда, состоявшего исключительно из собственноручно взращенных продуктов питания, срываюсь домой. К фенеку. Кажется, я успею сам отвезти ее на урок вокала, и даже напрошусь присутствовать на нем — обожаю слушать, как она поет.

Но на середине пути я получаю еще один тревожный звонок. Точнее, СМС. Сперва не могу сообразить, что значат слова Лю, и, отложив телефон, останавливаю машину на обочине.

«Мирон, мама неожиданно прилетела ко мне и предложила уехать с ней заграницу. Я согласилась. Мне кажется, там меня ждет большое будущее, а здесь я получила все, что хотела. Спасибо, что был рядом, и прощай».

Перечитываю текст несколько раз и не могу поверить в его реальность. Фенек не могла написать эти слова по собственной воле. Нет. Вынудили? Но что это значит? Ее заставляют уехать из страны? Такое возможно?

Тревога в груди нарастает с каждой секундой сильней, сдавливает сердце. Нет. Ее мать не может просто взять и забрать у меня моего фенека. Я не позволю.

Набираю ее номер, но она не отвечает. Звоню снова и снова, но слышу лишь чертовы длинные гудки! А затем вновь проходит сообщение:

«Не нужно звонить, Мирон. Мне тяжело даются прощания, прости».

Жесть. Не может этого быть!

Набираю ее номер снова, и в этот раз механический голос сообщает мне, что абонент недоступен.

Со злостью бросаю телефон на соседнее сидение и завожу мотор, мгновенно утапливая педаль газа в пол.

Я мчу на бешеной скорости, наплевав на возможные штрафы. Никто не заберет у меня фенека. Никто! Не позволю. Лишь бы успеть.

Пожалуйста, Лю, попробуй себя отстоять! Не поддавайся чужим указаниям. Твоя мать больше не имеет права приказывать тебе, как жить, помнишь? Ты должна сопротивляться, любимая, должна!

До дома я доезжаю в короткие сроки, видимо, по чистой случайности не нарвавшись на гаишников. Меня встречает тишина холла, которая пугает сильнее непонятных СМС. Неужели я не успел? Бегу на второй этаж, врываюсь в комнату фенека...

И вновь тишина...

На первый взгляд комната без изменений: кровать заправлена, чистота и уют, но затем мне бросаются в глаза распахнутые створки шкафа. Зияющего пустотой... Она бьет в самое сердце ледяным шипом, проносится холодной волной по позвоночнику, вонзается острыми иглами в сознание. Не может быть... Нет.

— Лю?.. Люба? — задаю я бессмысленный вопрос в пустоту и, не желая мириться с действительностью, иду проверять ванную комнату. — Ты здесь?

Ванная тоже пуста. Причем девственно пуста. Словно моя девочка никогда и не пользовалась ею.

Не верю. Она не могла уехать. Не могла...

Вновь набираю ее номер — абонент все так же недоступен.

Черт! Пинаю кресло, на котором мы частенько сидели вместе и читали книгу под свет торшера. Черт! Неужели ее серьезно забрали у меня? Как? Как такое возможно? Как такое вообще могло произойти? Кто это допустил?!

Мама.

Бегу в ее комнату, но не нахожу ее там. Спускаюсь вниз. Гостиная, библиотека, бильярдная — открываю подряд все попадающиеся двери. Но нахожу ее на кухне. Она, как ни в чем не бывало, дает указания по поводу ужина:

— ...а на десерт мороженое. У нас же есть мороженое? О, Мироша, — замечает она меня. — Как ты быстро справился. Как дела у дедушки?

— Где Люба? — рычу я.

— О, дорогой... — строит она печальную мину. — Наша дорогая Любочка решила уехать с мамой за границу.

— Добровольно?

— А как же еще? — удивляется она вполне правдиво. Только я знаю свою мать.

— Что ты сделала? — ору я, выходя из себя. — Как давно ее забрали?!

— Мирон, тише. Ты пугаешь персонал.

Но тут меня перекрикивает другой голос:

— Мирон?! Галина?! Где Люба?

В кухню врывается обеспокоенный Андрей, смотрит то на меня, то на мать, в глазах — обескураженность и неверие.

— Галя, что произошло? Здесь была Эвелина? Она забрала Любу?

— Никто ее не забирал, — фыркает мама. — Она с большим удовольствием побежала собирать свои вещи, как только ей предложили покинуть этот дом.

— Ты врешь! — вновь ору я.

— Перестать кричать, Мирон, — досадливо кривится мама. — Это некрасиво.

— Все в гостиную. Сейчас же, — бросает Андрей и первым выходит из кухни.

Мама не рискует ослушаться и идет вслед за ним, в лице полное спокойствие, в глазах непоколебимость и торжество. Догадываюсь, что она будет стоять на своем до последнего. Что же произошло? И можно ли это исправить?

— Она звонила тебе? — спрашиваю я у Андрея, как только вхожу в гостиную.

— Нет. Написала сообщение. О том, что улетает с матерью.

— И мне.

— Где ты был? Мне казалось, вы с Любой с некоторых пор неразлучны.

— Мама заставила съездить к деду, — перевожу я на нее злой взгляд. — Помочь починить крышу, которую он починил сам еще на прошлой неделе.

— Неужели? — наигранно удивляется мама. — Странно, что он не сказал мне об этом.

— Не сомневаюсь, что сказал, но тебе же нужно было как-то сплавить меня из дома, верно?

— Мирон, я не понимаю все эти твои намеки.

— Галя, — глухо произносит Андрей, — расскажи о том, что сегодня произошло.

— Я не понимаю вашей паники, — вздыхает она, усаживаясь в одно из кресел. — Девочка уже взрослая, решила уехать с матерью. О чем переживать?

— Почему ты мне не сообщила о том, что здесь была Эвелина?

— Мать приехала поздравить своего ребенка с днем рождения. Что в этом необычного?

— Она приказала Любе ехать с ней? Вынудила ее?

— Говорю же: они мило побеседовали, а затем Любочка побежала собирать свои вещи, предупредив меня о том, что сама сообщит о своем решении тебе, Андрей. Я все время тебе твердила, дорогой мой, что Люба — не та, кого из себя строит. Она искала выгоду. Полагаю, за границей у нее больше шансов устроить себе хорошую жизнь, чем здесь, на родине.

— Хватит наговаривать на нее! — вновь срываюсь я. — Она не такая, как ты ее вбила себе в голову! Говори правду! Что здесь произошло? Куда делась Люба?

— Прекрати на меня кричать! — сквозь зубы шипит она. — Что она тебе пообещала? Любовь до гроба? Что ж, мой мальчик, тебя обманули! Ты не нужен ей. Она легко променяла тебя на другую жизнь при первой же возможности! Смирись с этим.

— Мирон, — останавливает меня Андрей от очередного гневного высказывания. — Подожди. Нужно позвонить Эвелине, раз она напрямую в этом замешана.

Я со злостью сжимаю кулаки. Мы теряем время. Вдруг уже поздно? Вдруг фенек уже совсем далеко от меня?

— Куда они поехали, ты знаешь? — спрашиваю у матери, пока Андрей звонит Эвелине.

— В аэропорт, — равнодушно пожимает она плечами. — Должно быть, они сейчас уже в воздухе.

— Абонент недоступен, — глухо говорит Андрей, с силой сжимая в руке телефон. — У обоих.

— Позвони милейшей Ирине Владимировне, — предлагает мама. — Она подтвердит мои слова, потому что тоже присутствовала здесь.

— Вы... вы сговорились, чтобы избавиться от Любы? — выдыхаю я, как от удара.

— Прекрати нести чушь, Мирон!

— Ирина Владимировна, вы не в курсе, где моя дочь? — рычит в трубку Андрей, я тут же прислушиваюсь к разговору. — И где же?.. Что?.. Вы вынудили ее сесть в самолет?.. Сама... Я не верю, что Люба добровольно села в самолет. У нее были большие планы, чтобы запросто от всего отказаться... Не нужно лжи, Ирина Владимировна! Я обещаю вам, что выясню, как все произошло! И все, кто замешан в исчезновении моей дочери, заплатят по счетам!

— Что она сказала? — накидываюсь я на Андрея.

Он сжимает пальцами переносицу, отбрасывает телефон на подушки дивана и следом садится сам. Смотрит на меня со смесью горечи и сочувствия:

— Люба сейчас летит в самолете.

— Нет... — выдыхаю я, сажусь рядом с Андреем и обхватываю руками голову.

Нет... Они все-таки забрали ее у меня. Не верю.

— Что будем делать? — смотрю я на Андрея. — Мы должны ее вернуть!

— Разумеется...

— Вернуть?! — восклицает мама. — В вас и капли гордости нет? Девчонка бросила вас, ясно вам? Она больше не хотела жить в этом доме! Она и секунды не раздумывала, когда ее мамаша предложила ей улететь с ней! Как вы не поймете, что она не стоит вашего внимания?

— Мам, пап, почему вы кричите? — тихо спрашивает Никита, осторожно выглядывая из-за дверного проема в гостиную. — Из-за Любы?

— Марш в свою комнату! — взвинчивается мать, слегка бледнея. — Или ты забыл, что наказан?

— За что ты его наказала? — хмурится Андрей, а мне становится все ясно, как день.

— Ник все видел, да? — усмехаюсь я. — Никит, иди сюда, не слушай ее.

— Да как ты смеешь?! Никита может лишь подтвердить, что Люба ушла с матерью, да, сынок?

Ник бросает на нее опасливый взгляд и неуверенно кивает.

— Вот! — торжествует мать.

Я смотрю на своего брата, который вцепился пальцами в свой телефон, и понимаю, что мать его каким-то образом запугала. Каким? Если она напрямую замешена в том, что случилось с Любой, а я в этом не сомневаюсь, то Андрей этого не стерпит. Значит, угрожала ему, как и мне однажды, тем, что мы окажемся на улице? И почему я думал, что эта женщина способна по-другому относиться к своему второму сыну? Что она его любит, в отличие от меня, и никогда не решится использовать в своих целях? Ей же уже ничем не помочь! Расчетливая женщина, себе на уме.

И тут я замечаю, как указательный пальчик брата постукивает по окошечку камеры на телефоне, при этом он в упор смотрит на меня. Какой смышленый!

Я подскакиваю с места и бросаю на ходу Андрею:

— Камеры видеонаблюдения.

— Что? — слышу за спиной испуганный голос матери. — Зачем? Никита же подтвердил, что она ушла добровольно! Как вы смеете сомневаться в моих словах! Андрей, это ни в какие ворота не лезет! Ты унижаешь меня при наших детях! Не смейте! Не смейте туда ходить!

Не все учла, мам? Потому что слепая ненависть к невинной девочке затопила разум?

Она обгоняет нас и кидается грудью на дверь, за которой находится пункт охраны:

— Прекратите! Вы не имеете права не верить мне! Это унизительно!

— Мам, — усмехаюсь я. — Ты сейчас как раз подтверждаешь то, что верить тебе нельзя от слова «совсем».

— Галина, отойди от двери, — холодно произносит Андрей. — Немедленно.

— Нет... Пожалуйста, нет...

— Отойди!

Мама вмиг начинает выглядеть абсолютно потерянной и на нетвердых ногах отходит чуть в сторону. У меня сжимается сердце. Нет, не из-за состояния матери, а из-за предположений о том, что нам предстоит увидеть на мониторах, раз мама так реагирует.

И предположения меня не обманывают...

То, что мы с Андреем видим — ужасно. Любу у нас забрали силой, а моя собственная мать являлась главным помощником. У меня разрывается сердце от вида напуганной и заплаканной Лю... От того, как она не желает садиться в машину, но ее вынуждают это сделать... А она извивается, сопротивляется, но оказывается намного слабей того бугая. В самолет ее тоже запихивали силой?

Уроды!

А моя мать?

О чем она думала? Неужели и мысли не допустила, что все станет явным? Что такое нереально скрыть? Несчастная дура!

Андрей молча останавливает запись и сжимает кулаки. Моей матери не поздоровится, и я не чувствую к ней и толики сочувствия. Даже позлорадствую, если она и впрямь окажется на улице.

Мы выходим из комнаты, и я вижу, что мама стоит на том же месте: бледное лицо, дрожащие губы, испуганный взгляд.

— Ей не место в нашем доме! Не место! — визжит она.

— Нет. В этом доме нет места тебе, Галина, — сухо замечает Андрей. — С меня хватит, Галь. Ты перешла черту. Ты поступила мерзко. И я не желаю более иметь что-то общее с таким человеком, как ты. Завтра я подам на развод, а сегодня ты соберешь свои вещи и навсегда исчезнешь из этого дома. У меня все.

— Ты не посмеешь! Я никуда не уйду! Это она! Она была здесь лишней! Я все сделала правильно!

— ПОШЛА ВОН! — взрывается Андрей. — Ты выгнала мою дочь из моего же дома! Я не позволяю себе бить женщин, но клянусь, еще минута, и я могу не сдержаться! ВОН! СОБИРАЙ СВОИ МАНАТКИ И ПРОВАЛИВАЙ!

Мама по-настоящему пугается и начинает пятиться:

— Хорошо! Я уйду... Но я заберу с собой своих детей! Ты останешься один! Совсем один, никому не нужный! Думаешь, они тебя любят? Не-е-ет, они любят твои деньги! Как и твоя паршивая доченька!

— ЗАМОЛЧИ!

Я смотрю на тяжело дышащего Андрея, который сдерживает себя из последних сил, и ощущаю то же самое — дикую ярость на собственную мать. И в тоже время пытаюсь осознать, что с этого момента все изменится. Андрей действительно разведется с моей мамой. Что станет со мной и Никитой? Не знаю.

Впрочем, сейчас меня куда больше волнует то, как вернуть обратно Любу.

Глава 33. Любовь

Мама присаживается на край кровати, на которой я лежу, и осторожно обхватывает своими пальцами мою ладонь. Спустя секунду я высвобождаю руку и кладу ее на живот. Мама вздыхает, убирает свою ладонь на бедро и сообщает деревянным голосом:

— Любовь, завтра у тебя собеседование в колледже экономики и финансов. Роберт с трудом, но договорился о нем. Ты обязана пойти, чтобы не подвести ни его, ни меня.

Я несколько секунд смотрю на маму и усмехаюсь, отводя взгляд.

Спустя неделю моего непослушания, безразличия к ее указаниям и ругани она все еще верит, что в один миг я снова стану той, кем она на протяжении семнадцати лет помыкала?

Не думала, что моя мать настолько глупа.

— Мне плевать и на тебя, и на Роберта, — спокойно замечаю я через полминуты.

Мне теперь на все плевать.

Первые три дня я пыталась бороться с обстоятельствами: криком и руганью доказывала маме, что она не права, игнорировала Роберта, приемы пищи, да и вообще какой-либо распорядок дня, искала свой паспорт. Как бы я улетела обратно без денег, я не знала, но на тот момент я еще хотела хоть как-то сопротивляться. А затем я нашла сейф в комнате мамы, код которого мне был неизвестен, и сломалась. В тот день я впервые портила чужое имущество. Вернувшись в спальню, которую выделили мне, я начала рвать простыни, вскрывать подушки, сорвала шторы вместе с карнизом. Я выломала створки шкафа и при помощи ножниц разрезала на мелкие кусочки каждую вещь розового цвета. Всю эту одежду купила мама. Для меня. Но мне не нужна была одежда. Как и мама.

Последняя, увидев разгром, пригласила горничных, и мне стало невыносимо стыдно перед ними. Я совсем не думала в тот момент о том, что кому-то придется убирать за мной.

После этого случая я стала равнодушной ко всему.

Я почти не ела, много спала и ни с кем не разговаривала. Даже в душ не ходила. По нескольку часов подряд я лежала на кровати и смотрела в одну точку, думая о том, чего меня лишили. О Мироне, папе и Никите. О кастинге в Школу Искусств, который должен состояться сегодня или завтра — я потеряла счет дням. Все вокруг стало одинаковым и бессмысленным.

И мама никак не может этого понять.

— Пожалуйста, дорогая, прекрати так себя вести. Ты же всегда была такой доброй и милой. Воспитанной. Я понимаю, что тебе тяжело привыкать к новой стране, новому дому, что ты тоскуешь по родине, по всему привычному... Но стоит тебе лишь вдохнуть полной грудью этот морской воздух — и полегчает! Открой глаза, осмотрись! Мы с тобой находимся в совершенно чудесном месте, милая. Хватит сопротивляться, ты должна понять, что я поступила правильно, забрав тебя с собой.

— Убеждай в этом себя, не меня. Может, однажды получится. Я же всю оставшуюся жизнь проведу на этой чудной кровати. Жить той жизнью, что ты мне приготовила, не собираюсь. Может, и это ты однажды поймешь. Впрочем, плевать.

Я спускаюсь ниже по матрасу и переворачиваюсь набок, спиной к маме.

— Невежливо поворачиваться спиной к собеседнику, — терпеливо поучает она меня.

— Серьезно хочешь поговорить о вежливости? — усмехаюсь я.

— Это выходит за всякие рамки, Любовь! — восклицает она, подскакивая с кровати, судя по моим ощущениям. Затем я слышу, как она начинает расхаживать из стороны в сторону. Представляю, как она заламывает руки, стискивает челюсти от злости, и не чувствую ничего, кроме равнодушия. — Я из-за тебя вчера впервые повздорила с Робертом! Ты предстала перед ним с отвратительной стороны! Я делаю все возможное и невозможное, чтобы ты была здесь счастлива! Ношусь с тобой, как курица-наседка! Обновила испорченный гардероб, бегаю в твою комнату с завтраками, обедами и ужинами, терпеливо сношу все твои выходки! Пойди мне навстречу и ты! Сделай над собой усилие, ради Бога! Чего тебе не хватает? Твоих друзей? Заведи новых! Хочешь встречаться с парнем? Я познакомлю тебя с достойным молодым человеком! Уроки вокала? Хорошо, я готова уступить и нанять для тебя учителя! Только, пожалуйста, прекрати страдать по тому, что тебе и вовсе не было нужно!

— Я не рассчитываю на твое понимание, и не жди понимания от меня, — вновь спокойно замечаю я. — Все наши разговоры бессмысленны, потому что ты не желаешь слушать то, что я говорю. Так, может, просто оставишь меня в покое?

— Оставить ее в покое! — возмущается она. — Ты хоть представляешь, что стоило Роберту договориться о собеседовании? Ты всерьез намерена пустить все наши старания по ветру? Опозорить нас перед достопочтенными людьми?

— Вы сами себя позорите.

— Прекрати! Прекрати немедленно вести себя так, словно я твой личный монстр, а не родная мать, которая знает, как будет лучше для тебя!

— Ничего ты не знаешь. Возраст не показатель ума, вспомни Галину, жену папы. Вы обе —глупые женщины, однажды решившие, что все вокруг должно быть по-вашему. Жаль отца — ему не повезло два раза подряд.

— Это!.. — возмущенно втягивает она воздух. — Уму непостижимо! Ты... жестокая, неблагодарная девчонка, Любовь! Ты вынуждаешь меня принять меры!

— Какие? Запрешь меня в комнате? Так я и так из нее не собираюсь выходить. Вновь поднимешь на меня руку? Хорошо — всыпь мне ремня. Кажется, у вас, сердобольных матерей, такой метод — лучшее проявление любви? Если допустить, что ты меня любишь, конечно.

— Господи, конечно, я тебя люблю! Почему ты не хочешь этого понять? Все! Все, что я делаю по отношению к тебе — проявление моих заботы и любви!

— Обманываешься. Мне только восемнадцать, а я уже понимаю, что любовь — это умение прислушиваться к чужим желаниям. Тебя этому умению не научили, спасибо нашей дорогой бабушке.

— Это несправедливо! — злится она еще сильней, должно быть, по большей части оттого, что я веду себя равнодушно. — Несправедливо!

— Хм, теперь ты хочешь поговорить о справедливости? Уверена? — наконец, заглядываю я ей в лицо.

— Я...

Мама обреченно опускается на кровать, прячет лицо в ладонях и произносит глухо:

— Я... я не знаю, что с тобой делать...

— Отпустить, мам, — поддаюсь я сиюминутному всплеску чувств, касаясь ладонью ее колена. — Позволить мне самой управлять своей жизнью.

— Чтобы ты ее в конечном счете загубила?! — выплевывает она, вонзая в мое лицо блестящий негодованием взгляд.

Показалось. Я ошиблась, нечаянно решив, что она готова слушать.

— Тебе все равно ее не спасти, — бросаю я, отдергивая руку, и снова поворачиваюсь к ней спиной. — Хватит. Я больше не хочу с тобой разговаривать. Уйди.

— Что... Любовь! Я... Ты невыносима!

Я не реагирую, просто жду, когда она покинет комнату. Закрываю глаза и пытаюсь сдержать слезы обиды, что сдавливают грудь. Неужели я на самом деле больше никогда не увижу Мирона? Папу, Никиту? Ксю? Марту? Не верю! Не хочу верить! Слишком больно такое осознавать. Лучше вообще никогда и ничего не чувствовать.

Мама вновь поднимается с кровати. Слышу, как она возмущенно дышит. Ищет новые слова, чтобы убедить меня в своей правоте? Но даже по истечении нескольких минут она все еще молчит. А затем она рассерженно идет к выходу, но на пороге вновь замирает. Пару минут продолжает молчать, словно не решается произнести то, что задумала, но в итоге бросает сухо:

— Ладно! Я позвоню твоему отцу. Узнаю, нужна ли ты ему еще.

Я ей не верю. Наверняка меня ждет очередная ложь о том, что я вовсе не нужна отцу. Что он наигрался и теперь сосредоточился на своей настоящей семье. Но я-то знаю правду. Папа по нескольку раз на дню звонил маме, когда мы только-только прилетели сюда. Я видела его имя на дисплее ее телефона. Два раза даже подслушивала их разговор, на третий — пыталась выхватить у нее трубку и сообщить отцу, что она все врет, что я совсем не хотела улетать с ней, что меня вынудили. В тот раз вышла одна из самых крупных наших с мамой ссор. Я еще долго и очень громко кричала о том, как сильно ненавижу ее.

Боль сдавливает грудь еще сильней, и я перестаю сдерживать слезы.

Не знаю, сколько времени я плачу, но в конечном счете забываюсь беспокойными сном. Сон для меня теперь самое желанное состояние. Бег от реальности в мир грез, где все хорошо и так, как и должно быть. Особенно я любила, когда мне снился Мирон, правда, после таких снов мне становилось еще хуже.

Вот и сейчас я сижу в его теплых объятиях на нашем обрыве, наслаждаясь видом бесшумной реки, и не сразу реагирую на то, что он теребит меня за плечо, уговаривая проснуться. Потому что я не хочу возвращаться в ту реальность — знаю, что будет невыносимо больно...

— Любовь. Прекрати притворяться, я знаю, что ты не спишь.

Мама. Ну почему она не оставит меня в покое?

— Эвелина, в тебе нежности, как в слоне, прущем к водопою.

Папа?.. Это все еще сон?

— Я бы попросила, — холодно возмущается мама.

Я распахиваю глаза — сон как ветром сдуло, и резко сажусь на кровати. Смотрю на сидящую рядом маму: она хмурится, а затем перевожу взгляд в сторону выхода...

— Папа... — выдыхаю я.

— Как ты, солнышко? — ласково улыбается он, раскрывая мне объятия.

— Папа! — восклицаю я и срываюсь с места. Бросаюсь ему на шею, прижимаюсь к нему как можно крепче и начинаю реветь навзрыд. — Па-па... Я... я т-та-а-ак... ра-да, ч-что т-ты зде-е-е-есь... Т-ты же заб-берешь м-меня отсю-юу-у-да?..

— Тише, малышка, тише. Все хорошо, — гладит он меня по волосам, попеременно целуя в макушку. — Хорошо. Конечно, я приехал за тобой. Т-ш-ш, солнышко, все хорошо.

Меня накрывает такой невероятной силы облегчение, что я еле держусь на ногах, и то по большей части потому, что меня удерживает отец. Господи, я так рада, что он здесь, что заберет меня обратно, что не бросил, не оставил, не забыл... Я никогда не чувствовала ничего подобного! Как же сильно я его люблю! Какой же он у меня замечательный, хороший, лучший!

И тут сквозь собственный вой я слышу чужие завывания...

Я замолкаю на очередном всхлипе, и мы с папой одновременно смотрим на сползшую на пол маму...

— Я и правда монстр, да? — смотрит она на нас со слезами в глазах. — Ты... ты никогда мне так не радовалась! Что такого он для тебя сделал, а? Я семнадцать лет тебя оберегала от несчастий, а взамен получила лишь ненависть! А он? Несколько недель поиграл в папочку и получил безграничную любовь?! Несправедливо-о-о-о... Я... я же... старалась изо все-ех си-и-ил б-быть хороше-ей мат-терью!

Она обнимает себя за плечи и начинает раскачиваться из стороны в сторону, глядя в одну точку ворсистого ковра. Я не верю глазам, вытираю ладошками слезы со щек, шмыгаю носом, смотрю на папу, чтобы убедиться, что и он это видит. Он видит. Его взгляд смягчается:

— Сегодня ты поступила как хорошая мать, Эвелина. — Папа переводит взгляд на меня и объясняет: — Я уже пару дней здесь — пытался выяснить ваш адрес, твоя мама позвонила мне час назад и сообщила его. Еще она сказала, что, по всей видимости, не сможет сделать тебя здесь счастливой, потому готова отпустить, раз счастлива ты можешь быть только в тех ужасных условиях, что предоставляю я.

У меня непроизвольно вырывается смешок, на что мама резко прекращает качаться и подскакивает на ноги. Вытирает слезы с глаз и замечает холодно, словно и не позволяла себе минувшей слабости:

— Да, Любовь, я тоже человек. И я устала от твоего ужасного поведения. Не хочешь жить со мной, я не буду тебя заставлять! Хочешь стать ресторанной певичкой — пожалуйста. С этой минуты я умываю руки, живи, как тебе хочется.

В груди рвется очередная струна. Она услышала! Смогла понять! Решила отпустить... Мое сердце просто не выдержит такого количества эмоций за один короткий миг!

Теперь я кидаюсь на шею мамы и снова реву. Она застывает на пару секунд, но вскоре обнимает меня в ответ и тоже начинает плакать. Мы обе дрожим, обе жмемся друг к другу, словно настоящие мать и дочь, только теперь осознавшие эту связь и, возможно, все свои ошибки...

— Спасибо, мам, — шепчу я через некоторое время. — Спасибо... У нас все еще может наладиться... Мы не потеряем друг друга, потому что будем слушать...

— Прости меня, дочка, хорошо? — отстранившись, обхватывает она ладонями мои скулы, большими пальцами вытирает слезы с моих глаз. — Прости... я думала... Господи! Это неважно! — вновь прижимает она меня к себе. — Прости... я так тебя люблю, Люба... Всем сердцем, родная... Всем сердцем...

— И ты меня прости, мам... Я вовсе тебя не ненавижу.

— Спасибо, милая, — смеется она сквозь слезы. — Ты самое дорогое... я так ошибалась... А теперь... А теперь немедленно иди в душ! Я не допущу, чтобы моя дочь села в самолет в таком виде.

Я смеюсь. Мама все равно остается собой. Но на то они и родители, что их не выбирают. Мы принимаем их такими, какие они есть, ожидая в ответ того же самого. Я дождалась.

Глава 34. Любовь

Полет проходит благополучно, и я ощущаю невероятную радость оттого, что вновь нахожусь в родных местах. Мы с папой, не теряя времени, спешим к ожидающей нас машине — оказывается, я успеваю на кастинг в Школу Искусств. Потому времени у нас лишь на то, чтобы освежиться после самолета и отправиться прямиком в школу.

Ближе к дому я начинаю ощутимо волноваться. Не из-за кастинга, нет. Я переживаю о том, как встретит меня Мирон. Я специально не заговаривала с отцом о нем. Потому и не знала, ждет ли он нашей встречи так же сильно, как я. Скучал ли. Вдруг за это время что-то изменилось? Вдруг наше расставание дало ему понять, что он вовсе меня не любит? А если он зол на меня за то, что я сбежала? Не знает всех подробностей и решил, что я сама захотела улететь? А когда я расскажу ему правду о том, что во всем была замешана его мама, не захочет ли он встать на ее сторону? Поверит ли? В общем, в голову лезут всякие глупости, заставляя меня нервничать.

— Люба, — ближе к дому произносит папа. — Мы с тобой еще не говорили о том, что тогда произошло. Галина... Она пыталась выдать все так, словно ты сама решила улететь с мамой. Написала нам с твоего телефона об этом...

Нам? Ему и Мирону?

— …Но правда раскрылась в тот же вечер. К сожалению, остановить этих безумных женщин мы не успели — ты уже находилась в самолете. В общем, я к тому, что сейчас нас с Галиной связывает только бракоразводный процесс...

— Что? Вы разводитесь? А как же Никита? М-мирон? — пугаюсь я.

— Переживать не о чем, солнышко, — тепло улыбается папа. — Ты и сама должна понимать, что после того, что выкинула Галя, я больше не мог жить с ней под одной крышей. Если откровенно, у нас с ней уже давно не ладилась семейная жизнь... Я хочу сказать, — опоминается папа, — что за время твоего отсутствия обстановка в нашем доме изменилась. Теперь тебе не будет ничего угрожать. Галина сейчас живет в городе, мальчики временно живут с ней.

Что?.. Как?.. Никита и Мирон живут с этой ужасной женщиной? Почему папа это допустил? Я смотрю на него во все глаза, он немного хмурится, словно и сам не рад, что так произошло, но сделать ничего не может. Правда, не может? И правда ли, что не может лишь временно?

Я вдруг всерьез начинаю злиться на Галину. Невыносимая женщина! Мало того что выгнала из дома меня, так еще, когда выгнали ее, забрала у отца Никиту и... Но... Мирон уже взрослый. Почему он решил жить с ней? Неужели мои страхи правдивы?

— Ясно, — только и выдыхаю я.

— Никита обязательно к нам вернется, — обещает папа словно самому себе. — Встреча с адвокатами назначена на сегодняшний вечер.

А Мирон? Он не... не вернется?

Вдруг вся радость от возвращения испаряется, словно ясное небо стремительно заволокли тяжелые тучи. Я как будто вновь оказалась в комнате в доме мамы, без надежды вернуться к своей прежней жизни. Кажется, я обманывала саму себя, думая, что все может быть по-старому. Не может. После всего случившегося изменения должны были случиться. Их нельзя избежать. Думать, что папа останется с Галиной, а вместе с ней останутся Никита и Мирон — было глупо.

И я рада за папу! Да! Обязана радоваться, ведь теперь он свободен от безумий своей жены.

Вот только непонятная печаль, несмотря на все доводы, продолжает отравлять сознание.

Мы с папой заходим в пустой дом. Я так мечтала обнять Никиту, увидеть... Мирона, даже готовилась к встрече с Галиной, но меня встречает лишь едва слышное бормотание включенного телевизора... Стоп. Телевизор? Но кто его может смотреть, когда в доме никого не должно быть? Прислуга? Но они никогда себе не позволяли что-то подобное. Неужели это?..

Я спешу в гостиную, надеясь увидеть в ней Мирона, но вижу... Эльвиру Львовну?.. От удивления я даже расстроиться забываю.

Моя учительница смущается и неловко поднимается с дивана, а рядом со мной вырастает папа.

— Да, Люб, — коротко смотрит он на Эльвиру Львовну. — У твоей учительницы некоторые сложности с жильем, скажем так. А у нас большой и совершенно пустой дом... Добрый день, Эльвира.

— Здравствуй, Андрей. Люба. Твой отец рассказал мне о том, что с тобой случилось. Очень рада, что все разрешилось, и ты смогла вернуться.

— Спасибо, — обескуражено выдыхаю я.

— Ну что ж, — немного нервничает папа. — У нас не так много времени перед кастингом. Пойдем, я тебя провожу в комнату.

— Люба, я не сомневаюсь, что у тебя все получится, — напоследок говорит Эльвира Львовна.

— Спасибо, — вновь благодарю я и обеспокоенно смотрю на папу, пока мы идем к лестнице. — У нее... случилось что-то серьезное?

— Беспокоиься не о чем, — успокаивает меня он. — Но ей лучше некоторое время побыть вдали от своей прежней жизни. Небольшие разногласия с женихом. Не переживай, солнышко, лучше сосредоточься на будущем кастинге.

Через час мы с отцом входим в здание школы, и я взволнованно интересуюсь:

— Пап, а ты точно успеешь на встречу с адвокатами?

— Уверен в этом, — улыбается он. — И рад, что не пропущу твое выступление.

— А можно мне поехать с тобой?

— Если хочешь.

Мы входим в актовый зал, где, кроме приемной комиссии, на креслах сидят другие претенденты на поступление и те, кто пришел их поддержать. На нас оборачивается несколько лиц, и среди них я вижу радостную улыбку Ксении. Невероятно! Она пришла поддержать меня? Подруга поднимается с места и спешит ко мне навстречу, а папа в это время трогает меня за локоть и кивком головы указывает на места, где будет ждать меня.

— Привет! — крепко обнимает меня Ксю. — Я обо всем знаю. Представляю, чего тебе пришлось натерпеться!

— Легко не было, — улыбаюсь я. — Но все позади.

— Классно, что тебя вернули, и ты успела на кастинг.

— Очень. Но откуда ты обо всем знаешь, Ксюш?

— Мирон рассказал, — смотрит она на меня, как на неразумного ребенка. — Ты себе и представить не можешь, как он был зол! Клялся, что они с твоим папой обязательно тебя вернут. И вот ты здесь! Об этом тоже он мне рассказал пару часов назад, и я мигом помчала сюда.

— Значит... Значит, он в курсе, что я вернулась?..

— Вы еще не виделись разве? — хмурится Ксю.

— Видимо, ему не до меня, — говорю я поникшим голосом.

Ксюша хочет что-то ответить, но ее перебивает раздавшийся голос, усиленный микрофоном:

— Итак, дорогие наши претенденты позднего урожая, — шутит мужчина на сцене. — Немного о правилах кастинга... Рассаживайтесь, дорогие, по местам, рассаживайтесь. Итак, сейчас я оглашу список очередности, просьба запомнить фамилию выступающего перед вами и пройти за кулисы, когда объявят его очередь, чтобы не пропустить свою. Итак, откроет наш импровизированный концерт Арбузова Виталина, какое красивое имя...

Мы с Ксю садимся рядом с папой и слушаем фамилии. Я стараюсь сосредоточиться на голосе ведущего, чтобы не думать о том, что помешало Мирону тоже прийти и поддержать меня, как он и обещал. Но в голову настойчиво лезут слова из сообщения, отправленного ему Галиной, якобы от меня — да, я нашла свой телефон в комнате. Неужели, он не поверил, что его отправляла не я? А если не поверил, отчего тогда злился, по словам Ксюши?

Ужас, как хочется увидеть его, поговорить!

Даже больше, чем пройти кастинг! Может, все же стоило ему позвонить? Почему я ему не позвонила?! Может, сейчас пойти позвонить?

И что мне ему сказать? Обвинить в том, что он не хочет меня видеть? Глупости. Нужно успокоиться. Нужно хорошо спеть, чтобы исполнить свою мечту. Да.

Я выступаю третьей по счету, и когда на сцену выходит парень, выступавший передо мной, я иду за кулисы. Ксю отправляется со мной, а папа шепотом желает удачи.

— Ксюш, — шепчу я, когда мы останавливаемся у шторок. Я смотрю на поющего парня и понимаю... — Я... я не смогу спеть... Горло...

На самом деле, слезы сдавливают его уже давно, но я только сейчас осознаю, что готова расплакаться от обиды на Мирона. Он же обещал прийти! Обещал меня поддержать! Я же говорила ему, насколько это важно для меня!

— Люба, — беспокоится Ксю.

— Нет. Я не смогу. Я хочу уйти, — я пытаюсь обойти подругу, но она неожиданно крепко сдавливает пальцами мои плечи, не давая сдвинуться с места.

— Напомню, что ты очень хотела поступить в школу, — напряженно говорит она. — Если ты сейчас уйдешь, то вернуться сможешь только через год. А с Мироном... С ним ты можешь разобраться сразу после песни. Пять минут — и целый год, Люб. Что ты выберешь? Потрясающе выступить или лишиться своей мечты, возможно, из-за пустяка? Я уверена, что у вас с Мироном будет все в порядке, и потом ты станешь жалеть, что упустила свой шанс за шаг до победы. Ты сильнее обстоятельств, помни об этом. Ты преодолела столько преград, чтобы стоять здесь и сейчас, Люба.

— Да... — пораженно произношу я. — Да, ты права. Спасибо, Ксюш. Да, я обязана выступить. Ради себя. Да.

Я порывисто обнимаю подругу. Уму непостижимо: я столько времени боролась, отстаивая саму себя, и сейчас чуть не изменила себе же. Нет, этого допустить нельзя. Я поступлю в Высшую Школу Искусств!

И тут...

— Успел? — тяжело дышит... Мирон, взволнованно глядя мне в глаза. — Я не пропустил твое выступление, фенек? Кое-как вырвался от маман. Ник же тоже хотел быть здесь, а она вцепилась в него, как клещ... Лю... — надтреснуто произносит он, а по лицу проходит тень, словно ему невыносимо больно, — я жесть как скучал. Мне так жаль...

Не замечаю, как меня отпускает Ксю, потому что сознание никак не может поверить в реальность происходящего. Он здесь. Пришел.

— Мир... — выдыхаю я и бросаюсь ему на шею.

Тепло. Уютно. Восхитительно!

Вот теперь я точно вернулась. Я дома.

Глава 35. Любовь

— Лю... — шепчет мне в волосы Мир, а затем отстраняет от себя, пальцами поднимает мой подбородок, заглядывает в глаза: — Лю... Хотя к черту! Успеем еще поболтать.

Он обхватывает ладонями мои скулы и впивается в мои губы. В моей груди растекается такое знакомое и сладкое чувство, что я невольно поднимаюсь на носочки, пальцами зарываюсь в волосы Мирона на затылке, жмусь к нему сильней. Он и сам словно готов сжимать меня в своих руках до хруста моих костей... Господи, как я только могла подумать, что он меня разлюбил?

— Ребят, — проникает в наш с Мироном мир веселый голос Ксении. — Ребят, успеете еще. Любе на сцену надо бы.

И правда, кажется, парень перестал петь...

— Как же мне тебя не хватало, фенек, — шепчет Мир, не спеша выпускать меня из своих объятий. — Давай больше не расставаться на такой долгий срок. Давай вообще не расставаться. Никогда.

— Согласна, — счастливо шепчу я в ответ. — Но... ты же сейчас живешь у мамы. Почему ты живешь у нее?

Музыка смолкает окончательно, а следом за ней звучат немногочисленные аплодисменты и... моя фамилия.

— Иди, Люб, — тянет меня за локоть Ксюша. — Давай, он тебе потом все расскажет.

— Обязательно, фенек, — подмигивает он мне, выпуская из рук. — Я буду ждать тебя здесь. Покажи им всем!

— Да, Люб, пусть они в обмороки попадают, — смеется подруга. — Удачи!

— Спасибо, — улыбаюсь я и иду к микрофону.

— Люба! — слышу из зала восторженный голос младшего братика. Он стоит рядом с отцом и смущается от своей несдержанности, но, когда встречает мой взгляд, все же радостно махает мне рукой. Я тоже очень рада его видеть, и потому широко ему улыбаюсь.

Я совершенно не чувствую волнения, потому что все, кто мне безумно дорог, сейчас здесь, со мной. Их искренняя поддержка вселяет в меня абсолютную уверенность в своих силах. И когда приходит время петь, я пою. От всего сердца. От всей души. Пою приемной комиссии. Зрителям. Папе. Никите. Ксении. И Мирону. Всем сразу и каждому по отдельности. Песней я благодарю их за любовь, проявленную ко мне. За предоставленную мне ими возможность быть собой.

После звучат аплодисменты, приемная комиссия благодарит меня за выступление и отпускает со сцены, но я замечаю, как широко улыбается мне сам директор. Похоже, мне удалось его впечатлить, а заодно и поступить. Впрочем, о последнем станет точно известно только тогда, когда выступят все претенденты. Нас, к слову, не так уж и много.

Я с удовольствием бросаюсь в раскрытые объятия Мирона, неспособная сдерживать счастливую улыбку.

— Ты была великолепна, фенек. Пойдем, расскажешь, что с тобой было, а я расскажу, как обстоят дела у нас. Черт, я места себе не находил от неизвестности, что с тобой творится.

Тревога царапает грудь, но перестать улыбаться я не могу. В самом сердце твердо поселилось убеждение, что теперь мы можем справиться с чем угодно. Мы же вместе. Навсегда.

Мы с Мироном осторожно выходим из актового зала и садимся на диванчик в холле. Не выпуская моих рук из своих, Мир выжидающе смотрит на меня, и я рассказываю ему все, с самого начала и до конца. Он болезненно морщится на самые неприятные подробности и улыбается моим безрассудным выходкам. Когда я заканчиваю свой рассказ ужином перед самым отлетом, где я попросила прощения за свое поведение у Роберта, Мирон крепко прижимает меня к себе:

— Горжусь тобой, моя девочка.

— На самом деле, Роберт — приятный человек, — улыбаюсь я и отстраняюсь: — Твоя очередь, Мир.

— Ну... я как бы сразу понял, что ты не могла добровольно улететь. Помог Никита. Мама-то наивно полагала, что сможет нас всех обмануть. Утверждала, что ты с радостью побежала собирать вещички. Даже меня попыталась убедить в том, что ты обманщица. Словно я не знал, как она к тебе относится. Идиотка.

— Но ты живешь у нее, Мир. Почему? — не понимаю я.

— Когда мы увидели по камерам то, что с тобой случилось, Андрей сразу же сказал матери, что разводится с ней. Вот тут-то и началось веселье. Моя мать не была бы собой, если бы покинула дом без скандала. Она забрала с собой Ника, приказала и мне уехать с ней. Сначала я проигнорировал ее приказ, а через пару дней все же переехал к ней.

— Зачем?

— Видишь ли, как у матери, у нее больше прав на Ника... Весь этот головняк с разводом... Она угрожала Андрею, что тот больше никогда не увидит своего сына. А я не хотел, чтобы он рос под ее влиянием. Не хотел, чтобы она помыкала им, как когда-то мной. Я по своему опыту знаю, что со своим отцом ему будет лучше. Я сделал вид, что поругался с Андреем, что он послал меня на все четыре стороны, потому что он больше не муж моей матери. На самом деле, я сходил с ума от бессилия сделать что-либо, чтобы вернуть тебя. У нас с Андреем и представления не было, где находится дом любовника твоей матери. Мы не могли сделать ровным счетом ничего! Я не мог! О, это жутко бесило. А тут еще мать ставит свои условия по поводу Никиты. В общем, в те дни Андрею было жесть как не сладко, плюс какие-то проблемы у твоей учительницы, к которым он тоже не смог остаться равнодушным. Я хотел помочь ему. Хоть как-то. А еще боялся, что мама настроит против него Ника. Ну, вот я и притворился. По правде, ей сегодня сообщат, что, если дело пойдет в суд, я буду свидетельствовать против нее, потому что все это время был рядом и видел, что она из себя представляет как мать. В общем, у нее не останется выбора, ей придется отпустить Ника к Андрею. К нам.

— С ума сойти, — только и выдыхаю я. — Но это значит... Значит, после сегодняшней встречи с адвокатами мы, скорее всего, вернемся домой все вместе? Папа, Ник, я и... ты?

— Очень надеюсь, фенек, — лукаво улыбается Мир, а затем вновь привлекает меня к себе. — Мы просто обязаны наверстать каждую минуту нашего расставания.

Я вновь счастливо улыбаюсь, наслаждаясь теплом его объятий.

За моей спиной открываются двери в актовый зал, выпуская в холл звук очередных аплодисментов. Я оборачиваюсь и вижу спешащего к нам Никиту. Разворачиваюсь на месте и раскрываю ему объятия.

— Люба! — радуется он, пока я крепко прижимаю братика к себе. — Там... Все, — через полминуты отстраняется он и обхватывает мою руку. — Папа попросил сходить за вами, потому что сейчас объявят результаты.

— Да? — поднимаюсь я с места под его натиском, успевая обхватить свободной рукой ладонь Мирона. — Тогда нужно спешить.

Мы занимаем свои места в зале, как раз когда на сцену выходит тот же мужчина, что открывал кастинг:

— Итак, приемная комиссия приняла решение по каждому претенденту на поступление в нашу замечательную Школу Искусств! Все выступившие, безусловно, талантливы, но поздний отбор на то и поздний, что количество свободных учебных мест ограничено. Потому тех, чьи фамилии я не назову, прошу не расстраиваться, а работать над собой, чтобы в следующем году обязательно поступить! Итак, в ряды учащихся нашей Школы вступают: Арбузова Виталина! — взрыв радости на тех местах, где сидит Виталина со своей группой поддержки. — Да-да, событие грандиозное, верно. Далее, Тихонова Любовь!

— Люба, тебя приняли! — восторженно смотрит на меня Никита, пока Мир прижимает меня к себе, а Ксю визжит от радости и хлопает в ладоши.

— А ты сомневался, что ли? — хмыкает Мирон.

— Нет!

— Поздравляю, солнышко, — улыбается мне папа.

Боже, я самый счастливый человек на свете!

И была им еще долгое время, пока мы после кафе-мороженого, в котором отметили мое поступление, не отправились в офис папы на встречу с адвокатами. И вот тут, как только я вижу надменную Галину в компании своего юриста, мое сердце больше не покидает тревога.

— Вернули дворняжку, — насмешливо ухмыляется она, бросив на меня короткий неприязненный взгляд, и заходит в переговорную, дверь в которую приглашающе открыл для нее папа.

— Галя, однажды ты отравишься собственным ядом, — тяжело вздыхает отец, закрывая за собой дверь.

Я, Мир и Ник остаемся в приемной. И я начинаю переживать еще сильней, когда вижу волнение Никиты.

— Все будет хорошо, Никит, — обнимаю я его, и мы усаживаемся рядышком на кожаный диван.

— Да, герой, переживать не о чем, — улыбается Мир, садясь рядом со мной. — Уже сегодня будешь спать в своей комнате в обнимку со своим плюшевым мишкой, словно тебе до сих пор три года.

— Я не сплю с игрушками! — возмущается Никита.

— Конечно-конечно, — наигранно серьезно соглашается Мир.

Через полчаса мы решаем выпить чаю, еще через десять в переговорную зовут Никиту...

Я прижимаюсь к боку Мирона и вдруг думаю о том, что будет, если Галина не согласится на предложение папы: Никита по-хорошему остается с нами, а она взамен получает крупную сумму денег на свои нужды и вступает в права собственности на квартиру папы, в которой сейчас и живет.

— Мир, — шепчу я. — Если ничего не выйдет...

— Выйдет, — перебивает он меня. — Я хорошо знаю свою мать, она поймет, что ей выгодней согласиться на эти условия, чем вообще остаться с голым задом... Прости.

— Но давай допустим, пожалуйста. Я хочу сказать, что нельзя оставлять Никиту наедине с ней. Мир, — отстраняюсь я, чтобы заглянуть ему в глаза, — ты должен остаться с ним, хорошо? Ему будет просто необходим рядом старший брат.

— Моя жертва не понадобится, — закатывает он глаза. — Все будет нормально. Поверь мне.

— Верю. Но если...

— Без «если», фенек.

— Просто дай мне слово, что останешься с ним! — настаиваю я. — Что тебе стоит, если ты уверен в успехе?

— Ладно-ладно, сердитый лисенок, — смеется Мир. — Даю слово.

— Спасибо, — важно киваю я и вновь прижимаюсь к его боку. Мирон снова смеется, целуя меня в макушку.

Проходит еще минут двадцать, и дверь в переговорную открывается, выпуская адвокатов. Мы с Мироном подскакиваем с мест, а мужчины прощаются со всеми и уходят. Следом в приемной появляется папа, а за ним Галина и Никита.

— Ты точно уже сегодня хочешь поехать к папе? — интересуется она у него.

— Да! Люба же вернулась! — радуется он.

Галина морщится и, склонившись, целует его в лоб.

— Увидимся на выходных, мой мальчик. Мирон, ты на машине? — выпрямившись, слегка надменно смотрит она на старшего сына. — Хочу как можно скорее оказаться дома.

— Возьми такси, — хмыкает тот и обнимает меня за плечи. — Если до тебя еще не дошло, то я тоже предпочту жить с отцом.

— Он не твой отец, — холодно замечает она.

Мы отвечаем ей одновременно.

— Его! — в три голоса.

— Мой! — добивает Мир.

Галина проглатывает злость, которая блестит в ее взгляде, и, фыркнув, резко разворачивается и уходит. А мы начинаем счастливо улыбаться друг другу.

Еще через некоторое время мы всей дружной компанией возвращаемся домой. Устраиваем поздний ужин, за которым к нам присоединяется наша гостья, и с удовольствием уплетаем, кто — блинчики с клубничным джемом, кто — бутерброды с ветчиной и сыром. Ближе к ночи папа отправляет нас по комнатам — спать.

Мы с Мироном провожаем Никиту, укладываем его в кровать и, пожелав ему сладких снов, идем в мою комнату.

— Знаешь, я думаю, что надо бы перенести сюда свои вещи, — замечает Мир, падая на кровать. — Ты как, не против свою комнату сделать нашей?

Я открываю пустой шкаф и улыбаюсь:

— Хоть чьи-то вещи здесь будут. И нет, я совсем не против, — смущаюсь я. — Но что скажет папа?

— Так-то мы уже совершеннолетние, — хмыкает Мир. — Ну и совсем не обязательно, чтобы он знал, да?

Я смеюсь и устраиваюсь в его объятиях. Молчу некоторое время, слушая стук его сердца, а затем тихо выдыхаю:

— Это же все, Мир? Теперь нам не грозит ничего плохого?

— Нельзя сказать с уверенностью, что не грозит. Но мы же есть друг у друга, правильно? А значит, нам не страшен серый волк.

— Верно, — улыбаюсь я и, приподнявшись на локтях, заглядываю ему в глаза: — Дадим еще одно обещание? Как с честностью?

— Это ты о чем? — игриво сужает он глаза.

— Вместе и навсегда.

— Сам хотел предложить, — хмыкает он, а затем касается ладонью моей щеки и произносит серьезно: — Обещаю.

— Обещаю, — шепчу и я перед тем, как его поцеловать.

Я не знала, какие эмоции испытываю, когда покидала дом, в котором прожила почти восемнадцать лет. Теперь же, в новом доме, в родном доме, после всего, что со мной приключилось, я знаю, что хочу чувствовать каждый день.

Любовь!

Наверное, все же не зря я ношу это имя.

Конец 09.12.2020

От автора

Очень благодарена вам-всем за то, что вы провели это время со мной и нашими ребятами! История вышла очень трогательной, местами волнительной и, надеюсь, настоящей. Тяжело отпускать наших милашей, но я уверена, что впереди их ждёт только хорошее. А если и случится что-то плохое, мы с вами уже наглядно видели, как легко они справляются с трудностями. Потому что вместе, потому что любят.

Ещё раз огромное спасибо за компанию! Буду с нетерпением ждать новых встреч!)

Так же приглашаю вас в свои соц.сети — познакомимся поближе)) (активные ссылки есть в моём профиле в разделе "обо мне")

Люблю!

Content

Моё сводное наваждение

Глава 1. Любовь

Глава 2. Любовь

Глава 3. Мирон

Глава 4. Любовь

Глава 5. Любовь

Глава 6. Любовь

Глава 7. Мирон

Глава 8. Любовь

Глава 9. Любовь

Глава 10. Любовь

Глава 11. Любовь

Глава 12. Мирон

Глава 13. Любовь

Глава 14. Любовь

Глава 15. Мирон

Глава 16. Любовь

Глава 17. Любовь

Глава 18. Любовь

Глава 19. Любовь

Глава 20. Любовь

Глава 21. Мирон

Глава 22. Любовь

Глава 23. Любовь

Глава 24. Любовь

Глава 25. Любовь

Глава 26. Мирон

Глава 27. Любовь

Глава 28. Мирон

Глава 29. Любовь

Глава 30. Любовь

Глава 31. Любовь

Глава 32. Мирон

Глава 33. Любовь

Глава 34. Любовь

Глава 35. Любовь

От автора