Юзеф Игнаций Крашевский

Белый князь

© Бобров А.С. 2022

Том I

I

Было это девятнадцатого ноября лета Господня 1370.

Несмотря на морозный ветер, который дул с севера и объявлял грядущую зиму, весь Краков высыпал на рынок и улицы. Между костёлами францисканцев, Св. Троицы и Девы Марии, и кафедральным собором на Вавеле дороги, пригорки, крыши и окна были так набиты, точно их выстроили из людских голов. И мало что можно было различить, кроме различно покрытых и открытых голов, кроме лиц, на которых рисовалось одно выражение боли и какой-то тревоги.

Ни на одном из этих многочисленных лиц не было видно даже мимолётного лучика радости, ни легкомысленной усмешки. Всё это было тихо окаменевшим, оцепенелым, а на многих покрасневших веках можно было заметить следы слез.

Над головами этой толпы с неровным порывом ветра, то громче, то тише, прерывисто, стеняюще отзывались колокола костелов.

В этот день отдавали последнюю дань памяти великому королю, по которому плакала вся страна. Не по одному еще, может быть, столько слез не пролилось. С ним кровь Пястов сходила с трона, который должен был достаться чужаку; с Казимиром хоронили всю эту шеренгу железных мужей, что охраняли родину грудью, а сердцем любили, Пястов, кои были этому народу отцами и детьми.

Последний, словно хотел оставить по себе вечную память, вырос над всеми, не рыцарством, как другие, а великой любовью ко всей этой земле, которую обьединил, расширил и благословил миром.

Так говорили потихоньку старые люди, слёзными глазами смотрящие вдаль и невидящие ничего… чувствовали, что с царствованием этого короля счастье и покой кончились. Чужой пришелец принимал корону как из милости, не хотел знать этой страны, воздух которой для него, как говорил, был нездоров и невыносим. В группах потихоньку шептались, что Хассо, староста герцога Бранденбурга, уже захватил сантоцкий замок, что Литва осаждала владимирский недостроенный замок, что мазуры заняли крепости, которые принадлежали королю. Это было только начало… когда король, едва сомкнул веки; что же будет дальше?

Ни одно новое царствование так грустно о себе не объявляло, ему не предшествовали такие предчувствия.

Над шёпотом людей и грустными пророчествами жалобным стоном звонили колокола. Вдалеке медленно двигался и приближался погребальный кортеж.

В толпе говорили и о том, что эту процессию, чтобы почтить покойного, устроил не новый король Людвик, не мать его Елизавета, сестра Казимира, а горюющие по своему пану домашние его, придворные, близкие его и любимые. Медленно потянулись шеренги духовенства из всех костёлов и монастырей, предшествуемые хоругвиями патронов и траурными колесницами.

Ксендзы шли с одной рукой на груди и свечой в другой, склонив головы, такие же грустные, как люд, ибо всеобщая скорбь пронимала и их, оторванных от света.

Тут же начали показываться траурные повозки, целиком обитые киром – кони в чёрном, в чёрном люди – с высокими балдахинами, с серебряными слезами на шторах.

Их было четыре одинаковых, точно каждое сословие хотело ими показать свою скорбь, и все становились с ним у гроба.

За этими повозками выступал рыцарский отряд, великолепный, позолоченный отряд рыцарей, на конях, до земли покрытых пурпуром, чтобы показать, что сын бедного Локетка, взяв в лохмотьях и из дерева отцовское царство, отдавал его в пурпуре и стенах. Знали об этом все старцы, которые помнили былые времена.

Над головами этих сорока рыцарей развевались хоругви; впереди – пурпурная королевская, с белым орлом; дальше – одиннадцать флажков всех земель, которые Казимир объединил и сильной рукой сжал в великое целое.

– Но не стало длани, – шептали, – не стало… и вот…

Уже крошились и отпадали части его государства. Какое ждало его будущее?

Ропот глухо прошёл по толпам, они задрожали, задвигались, подняли головы, глаза заблестели живей.

За кавалькадой рыцарей на любимом коне короля, под золотом, покрытым вшитым жемчугом, ехал тот незнакомый муж, что представлял умершего. Угадывали его имя, а никто не мог поведать, кто это был.

А у тех, кто знал короля, билось сердце и текли слезы, потому что им казалось, что видели его самого, вставшего из могилы в последний раз и пришедшего проститься со своими детьми.

Казалось, это был он, имел его фигуру, рост, чёрные кудри волос, а шлем с опущенным забралом, из-за которого только глаза проглядывали, позволял видеть его лицо там, где железная решётка не пропускала взгляда.

Самые дорогие одежды и камни из сокровищницы покрывали эту фигуру короля, парча, цепочки, бархат, доспехи, инкрустированные дорогими камнями, пояс, сверкающий бриллиантами.

Но – никто на эту роскошь не смотрел – умершего короля видели в этом загробном призраке, и вдруг брызнули слезы и послышался стон.

Последний Пяст… последний в короне ехал в могилу, которая должна была закрыться за ним навеки.

И пошли за ним глаза и сердца… И тут же шестьсот мужчин парами начали траурное шествие за паном. На всех было чёрное одеяние и каждый из них обеими руками держал огромную свечу, горящую, несмотря на ветер, неспокойным пламенем, и льющую из себя ручеек воска, горячий, как слёзы.

Шли и шли и конца им долго не было… до тех пор, пока над головами последних не показалось как бы высоко несомое ложе, катафалк, который поднимали королевские придворные, до земли покрытый саваном, обшитым золотом и серебром, на котором по кругу спускались полоски бархатной ткани и пурпурного шёлка.

Около катафалка тиснулась толпа в трауре, с непокрытыми головами, которая тянула жалобную песнь, дивную, не церковную, не привычную ни звуком, ни словами, пронимающую, потому что тот, кто её пел, рыдал, закрывал руками глаза, вырывали волосы на голове и возносил к небесам руки.

А их искренняя, страшная скорбь до костей волновала тех, кто был свидетелем, и заразительный плач вырывался от неё в толпах.

О песне говорили, что её пел какой-то неуч, с большим сердцем, с неизмеримой болью, а все за ним повторяли слова, на которые мудрейшие пожимали плечами, потому что были простые, словно взятые из уст народа, а шли в грудь, как меч, острием свей боли.

Эта песнь, вдохновенная и бесформенная, заглушала псалмы, заглушала колокола, и вся толпа повторяла строфу:

Родителя эта земля потеряла,

Потеряла родителя…

Трауром вся покрылась…

Герольд, едущий перед катафалком, чтобы сделать ему более широкую дорогу и бросающий направо и налево горстями пражские гроши, не мог ему дать легкий проход; чернь едва наклонялась за падающими на землю деньгами, другие стояли, плача, и давали толкать себя, не ведая, что на них наступали. Горе было настоящее, общее, великое.

Только королевская стража с большими позолоченными алебардами, распихивающая ими толпы и кричащая: «Король, король!» – больше силой, чем устрашением могла большую толпу разбить на две половины.

Глаза всех обратились теперь на это живое будущее.

Королевская свита была великолепной и блистательной, а сам он также, если бы не воспоминание о Казимире, мог привлечь к себе взгляд.

Его окружало духовенство; старый, наполовину слепой Богория, который, должно быть, выплакал от горя по любимому Казимиру остатки глаз, Флориан Краковский, Пётр Люблинский, епископы.

Он шёл в доспехах, с высоко поднятой головой, свысока гордым взглядом меряя толпы, без скорби и тревоги на лице, только какой-то уставший и равнодушный, часто прикладывая белый платок к белому и красивому лицу.

На его шлеме светилась корона, инкрустированная дорогими каменьями, королевский плащ свисал с плеч. Одной рукой он опирался на рукоять меча.

Ни народ, которым он должен был править, к нему, ни он к этим толпам не проявлял того желания и надежды на взаимную любовь, которую могла возвестить связь отца с детьми. Король смотрел равнодушно, на короля поглядывали с опаской.

Он, конечно, знал, что умершего короля холопов не заменит.

Он ослеплял только роскошью двора и хотел доказать свою силу. Двор Казимира в последнее время был блистательным, но никогда не мог сравнится с двором Людвика. А как умерший пан был милостив, так и те, что его окружали, везде и всегда по-братски и сердечно себя проявляли. Людвиков двор имел облик панский, гордый, презрительно смотрящий, как и он, рыцарский, но грозный, мрачный, пугающий.

Достаточно было взглянуть на этих венгерских магнатов, обшитых золотом, чтобы разогнать толпы.

Похоронного траура ни Людвик, ни они не надели даже на этот день и минуту – едва искривлёнными лицами не издевались, говоря хмурым и плачущим людям:

– Теперь мы ваши паны!

Эта угроза владычества сжимала каждому, кто на них смотрел, кипящую грудь. Другие представители королевской свиты также указывали друг на друга, шепча потихоньку.

За королем шёл Владислав Опольский, который и при смерти Казимира там был, и от Людвика не отступал. Тот также пански выглядел и в нём текла кровь Пястов, но на старых сердечных Пястов он совсем не был похож.

В колыбеле или на рассвете немцы взяли его на учёбу и переделали в своего, так что говорили, что свой язык он с трудом использовал и вовсе его не любил. Разум, смекалка и мужество смотрели из его глаз, только любви в них не было.

Он шёл за королем, ни на что не глядя и не видя; только на него смотрел, как бы ждал слова, приказа, знака.

Иногда Людвик тоже на него поглядывал, точно спрашивал: «Когда это кончится?»

С другой стороны за королём следовал красивый мужчина, с щуплой фигурой, женским милым лицом, чёрными горячими глазами, с живыми и беспокойными движениями. Был это князь Кажко Шчецынский, любимец покойного, воспитанник и внучок.

Этот шёл рассеянно, бросая взгляды то туда, то сюда, а на него с интересом глядели многие. Он был своим – а теперь и он на милости чужаков. Тихо шептали, что королевское завещание, в котором он многих, и этого князя, одарил, Людвик, должно быть, порвал, и не думал исполнить воли умершего.

Дальше шли женщины, все покрытые чёрными накидками. Старая королева, венгерская вдова, дочка Локетка, – впереди. Удивительно было глядеть на неё.

Люди знали и считали её годы; сын, сороколетний муж, тоже ей предшествовал, а королева, если не казалась молодой, по крайней мере хотела ею быть еще.

Действительно, на её лице кое-где вырисовывалось немного морщинок, но лицо было румяное, свежее, белое еще, глаза блестящие, а из-под накидки виднеющиеся волосы не показывали седины. Всё же она хотела в этот день иметь грустное лицо, но не могла. Бросала взгляды туда и сюда, давала знаки, а шла, забываясь, так живо, что каждые несколько шагов, должна была останавливаться, чтобы те, кто ей предшествовал, имели время отдалиться.

Рядом с ней, с застывшим мраморным лицом, с опущенными глазами, медленно шла Казимирова вдова, Ядвига, вся в черном, задумчивая, точно была мыслями не тут уже, но где-то в другом месте.

Две их девочки, панские дочки, плакали и платками закрывали белые личики; бедные сироты всё чаще спотыкались на камнях и шатались…

Вокруг толпилась толпа венгров, которая разговаривала вполголоса на незнакомом языке, показывала пальцами на улицы и дома и не делала себе траура из того, что для них было весельем и развлечением.

А где толпа на них нажимала, они сразу поднимали на неё кулак, хмурили брови и хватались за мечи. Они чувствовали там себя панами.

Перед тремя костёлами процессия, катафалк и толпа останавливались; наконец все устремились в вавельский кафедральный собор. Дорогу на Вавель, замковые дворы, башни, стены – всё уже заполонил народ.

В костёл едва впускали самых достойных. Рыцарям приходилось сдерживать напор и каждую минуту доносились приглушенные крики.

Епископ Флориан вышел к большому алтарю, послышалось пение, и вместе с ним ко всем, сколько было алтарей в святыне, приблизись ожидающие капелланы, принося бескровную жертву за душу пану.

Посередине собора на двух серебряных мисках лежали кучки грошей, из которых каждый брал, сколько хотел, и складывал при алтаре за панскую душу. А так как в давке не каждый мог добраться до алтаря, выручало рыцарство, которое несло траурную службу.

Шли также те, что окружали катафалк, слуги и урядники покойного короля, неся каждый в костёл дань за его душу, а была она так обильна и дорога, как велика была скорбь по покойному Пясту.

Шёл подскарбий умершего, Святослав, с серебряными сосудами и полотенцами, которые король использовал на пиршествах, и преподнёс их костёлу на память. Хотя на Вавеле уже была одна ценнейшая памятка, перед смертью подаренная самим Казимиром, – частица того древа, на котором умирал Христос за людские грехи, в серо-золотом кресте, украшенном жемчугом и дорогими камнями.

За подскарбием подошёл к алтарю стольник Предбор и подстолый Януш, неся четыре серебряные миски; чашник Петрко и подчаший Жегота – кубки и потиры; маршалек двора принёс драгоценный королевский браслет.

Богослужение подходило к концу, когда народ начали отталкивать от дверей, чтобы обряд закончился согласно традиции и рыцарскому обычаю. Въезжал на коне тот незнакомец, который представлял особу короля, с опущенным забралом, за ним подконюший привёл послушного коня, а тут же один за другим начали, стуча по каменному полу копытами, въезжать хорунжии.

Это был самый болезненный момент, последний, когда у подножия королевского катафалка начали разбивать и ломать хоругви сначала этого королевства, потом всех земель.

Приглушённый плач отозвался стоном и рёвом; треск ломаемых древков, ржание испуганных коней, крики толпы, песнь ксендзев – все это, вместе смешанное в один голос, дикий и страшный, пронимало самых крепких людей дрожью тревоги и каким-то безумием. Некоторые забывали, что были в костёле, сильно рыдая, поднимая кверху руки. Над ропотом и рыданием возносились сетования.

Король Людвик не мог уже дольше слушать выражения этой скорби – вместе с семьёй и двором он вышел из костёла, возвращаясь в замок.

На венграх и на них видны были обида и гнев от того, что такой скорбью хоронили прошлое, точно уже никакого будущего не было. И действительно, новый король мог подумать, что при величайшем усилии о своих двух королевствах, никогда этого королевства не получит так, как умерший, не заменит его…

Со стоном и плачем медленно выливался люд и все участники погребения на двор. Они стояли там у костёльных дверей, под стенами, на дороге, точно не в состоянии бросить этот гроб и расстаться с ним.

Отовсюду вокруг были слышны только похвалы умершему и суровая скорбь по нему. Старшие панские слуги рассыпались так, чувствуя себя ненужными, потому что король и старая Елизавета уже окружались новыми. Мало кто из Казимировских слуг должен был остаться при них.

Те, кто заранее предвидели смерть Казимира, сбежали в Буду, старой пани и сыну её принося лесть и покорно предлагая службу.

Что было лучшего, стояло на обочине, не думая о себе, более ловкие заранее занимали места. Из бывших любимцев и приятелей короля мало кто имел доступ в замок.

На скорбный хлеб самые достойные шли к королю и королеве, другие – в город, в котором в этот день были полны не только гостиницы, но и всевозможные углы. Ибо прибыли и великополяне в достаточном количестве, в надежде, что нового короля, словно на другую коронацию, заберут с собой в Гнезно, и куявы, серадзяне и русины, и немного мазуров.

Через час после окончания звона траурных колоколов в замке уже можно было увидеть только преимущественно венгров, снующих по дворам, на улицах разговаривал народ, рассказывая и вспоминая, что видел в этот день; в деревянной усадьбе пана Добеслава из Курозвек, воеводы Краковского, была большая толпа гостей.

Там, говорили друг другу люди, панская милость рассветала новой зарёй, а на такой свет люди всегда стремятся.

Это были старшие местные землевладельцы Рожицы, от которых Добеслав вёл свой род, и люди немалых имен; все-таки ни с Топорами и Старжами, ни с Леливами и Сренивятами идти наравне не могли, потому, может, живо занимались своими делами, чтобы взбираться в гору.

Но покойный король как милостивым паном был для всех, так слишком предприимчивых льстецов около себя не любил, не доверял им. Особенной его милостью Рожицы также не хвалились, хотя за службу их награждал, и старшего Добеслава поднял на первое воеводство.

Рыцарские были люди, особенно старый, который любил не только военное дело, рыцарские забавы, охоту и турниры, но и сам тот гордый, крикливый, панский, прекрасный обычай, который во время мира заменяет военный шум.

Пану воеводе было около шестидесяти лет, хоть их на нём видно не было, потому что подвижная жизнь, более долгая или более короткая, не даёт человеку одряхлеть и постареть.

Поэтому он держался молодо, невзирая на то, что имел двух взрослых сыновей; выступал нарядно и блестяще, а в доме – гостеприимно и щедро, и хотя был могущественный, всегда хотел стоять выше своего могущества.

Его также окружал панский двор, его конюшни и возницы славились, он носил самые дорогие доспехи, одевался в бархат и любил порисоваться перед людьми.

Сын Кжеслав был полной копией отца, и хотя красивое лицо было моложе, обычаем, речью, голосом точь-в-точь был на него похож. Оба понимали друг друга и угадывали очень хорошо.

Второй сын, Завиша, хотя равно горячей крови и по характеру им подобный, лучше бы подошёл к коню и мечу, чем к алтарю и сутане, по отцовской воле должен был идти в духовное сословие, призвания к нему не имея. Отец не спрашивал об этом, ему был нужен ксендз в семье, потому что заранее назначил ему в костёле высокий сан. Поэтому он отправил Завишу в Италию, велел ему учиться и дал его постричь; а когда вернулся на родину, быстро сумел его втиснуть на двор и в капитул.

Быстрого ума, ловкий, хитрый молодой священник счастливо прокладывал себе дорогу, хоть жил не как священник.

Его привлекало то же самое, что отца и брата: панская свобода, пиры, кони, охота, песни, весёлое общество и ухаживание за женщинами.

Немного обуздывая себя, чтобы не дать себе испортиться, когда вырывался в деревню, отпуская поводья, Завиша на людские языки вовсе не обращал внимания.

С ним было много людей, потому что знаний ему было хоть отбавляй, хорошо писал, умел привлекать людей и, когда было нужно, подстраивался под них.

Сразу после смерти Казимира, когда ксендз Сухивилк с епископом Флорианом ехали в Буду, присоединился к ним Завиша, чтобы пораньше попасть на двор.

Старую королеву Елизавету он знал раньше и льстил себе, что был у неё в милости. Уже немолодая пани Безрука любила весело развлекаться и окружать себя молодежью обоих полов.

Не было у неё дня без музыки, песен, плясок и забавных бесед. Рекомендовалась к ней молодежь, как могла, а она потом ею заправляла, когда та заслуживала милости.

Но в то же время немолодая пани начинала быть набожной, и с утра благодарила Бога, а вечером людей.

Молодой ксендз, который и молитвы мог с ней читать, и умные беседы с остроумием вёл, и льстил старушке, превознося её до небес, и даже прославляя красоту, добился расположения королевы.

Она помнила о том, и когда он приехал в Буду с новостью о смерти её брата, ему легко было покорным словечком добиться от старушки канцелярии.

Тогда уже было понятно, что Людвик, сам относящийся к Польше враждебно, не желая в ней жить и не в состоянии, отдаст бразды правления матери. Из канцелярии королевы была простая дорога к митре.

Завиша уцепился за платье Елизаветы и стал её слугой. Отец и брат аплодировали. Через Завишу они попали к старой матери, а через неё к молодому королю.

И теперь уже Рожицы глядели на других свысока, зная, что имели перед собой будущее.

II

Когда люди разглядели, что Рожицам везёт, хоть около воеводы никогда пусто не было, толпой к ним посыпались. Это был хороший знак. Добеслав потирал руки.

В этот день точно знали, что Людвик в Польше места не нагреет, а кому-нибудь его сдаст, лишь бы бремя с плеч сбросить.

Говорили, что мать настаивала, что останется в Кракове. Там ей было свободней, потому что сама могла царствовать, когда в Буде другая Елизавета, молодая, стояла рядом. В Польше она вспоминала молодые годы, отца, мать, брата… да и приятелей у старушки хватало, которые шептали ей, чтобы осчастливила Польшу и сама ей правила, когда она именно к ней первой переходила, чем если бы её передали сыну. Привлекал Елизавету и красивый Краковский замок, заново великолепно отстроенный Казимиром и украшенный.

Таким образом, Рожицы надеялись со своей госпожой в нём всем заправлять.

Вечером дом воеводы был полон, хотя места в нём и хватило для многолюдного собрания. Как значительнейшая часть тогдашних домов, дом Добеслава, построенный из дерева, обширный, снаружи не выдавал, чем был.

Большие комнаты также ничем не отличались, когда воевода в них не жил. Предметы интерьера в них так же были просты, как у самого мелкого из землевладельцев.

Но всё это перевоплощалось, когда только воевода заезжал в свой дом, а его двери собирался открыть людям.

Голые стены были завешаны великолепными драппировками, лавки были покрыты подушками и тканями, на полах были ковры, столы были покрыты сшитыми скатертями, полки наполняли серебром и дорогой посудой, сарай, точно по мановению волшебной палочки, перевоплощался в дворец.

Пустые каморки и остывшие кухни, когда прибывал пан, заполнялись припасами, и с утра до ночи продолжался в охотку пир.

Сын Кжеслав хозяйнчал там вместе с отцом, а так оба понимали друг друга, что как один человек, без слова и уговора, делали согласно по своему желанию.

Завиша жил отдельно, как клирик, а теперь больше просиживал при дворе старой королевы, чем у отца. Всё-таки и одного дня не проходило, чтобы он там не появлялся со своим красивым, весёлым лицом и новости какой-нибудь не приносил.

В большой комнате под вечер было многолюдно и собралось немало достойных людей.

Не считая более маленьких людей, кроме хозяина-воеводы и его двоих сыновей, у маленького стола по-отдельности сидели Пжедислав из Голухова, воевода Калишский, который ещё при Казимире в Великой Польше занимал должность губернатора и до сих пор её сохранил, Яшко Кмита, Пелко Замбра, сандомирский судья, Вилчек из Надорова Краковский и маленького роста ксендз, Ян Радлица, который в то время уже слывился как учёный лекарь.

Те, кто знали окружение воеводы, ясно могли видеть, что в том кружке почти один Пжедислав и Голухова больше принадлежал к старому двору, чем к новому.

Оба судьи уже, как говорили, купленные, должны были выступить против завещания покойного короля, ксендз Ян тоже со своей медициной ходил около старой королевы, хотя она, казалось, не много в ней нуждалась, поддерживая свежесть лица и здоровье какой-то чудесной водой, в которой каждый день мылась.

Из-за пана Пжедислава из Голухова, которому, как слуге Казимира, не вполне доверяли, сдержено вели разговор о текущих делах, глазами друг другу давая знаки.

Немного подальше от стола стоял мужчина, который выглядел рыцарски и красиво, в одеждах из лучших тканей, в наполовину позолоченных доспехах.

Был это Оттон из Пилцы.

Благодаря красоте, гладкости обычаев и умению понравиться он также был уже в хороших отношениях на дворе старой королевы и принадлежал к тем, на которых указывали как будущих любимцев.

– Ну что! – произнес не спеша, меряя глазами окружающих, великорядца Познаньский. – Король сам нам обещал быть в Гнезне… Он обязательно нам нужен там. Наши великополяне завидуют, что вы у нас из Гнезна корону забрали и старой столицей пренебрегаете. Вот бы нам его хоть у могилы Мешка увидеть.

Добеслав усмехнулся.

– Зачем короля утруждать? – отпаривал он. – Разве мы и вы не представляем одно целое? Всё-таки ваш Богория для нас всех его короновал.

Пжедислав вздохнул.

– А ну! – сказал он. – Великополянами не пренебрегайте. – Эта корона, которую вы себе в Краков взяли, у нас была выкована. Она у вас после Храброго и после нашего Пшемки…

– Старая история! – вставил ксендз Завиша со смехом. – Будете помнить о том, что покойный король, память которого вы почетаете, хотел единую Польшу…

– Мы также её хотим, – ответил Пжедислав, – но в одном человеке две руки и два глаза, так и у нас..

– Что ж это было бы? – прервал Добеслав живо. – Новый король ради разных земель, пожалуй, в каждой отдельно должен был бы короноваться, и как было на погребении одиннадцать хоругвей, так его одиннадцать раз помазать должны были бы?

Вокруг послышался смех, а Пжедислав немного нахмурился.

– Все-таки, – сказал он, – куявам отдельно его короновать нет необходимости, Серадзь о том не вспомнит, но Великопольша – гнездо первое… пястовское.

– С Пястами покончено! – пробормотал судья Краковский.

Где-то вдали послышался вздох.

Оттон из Пилцы молча слушал, а хозяин добавил, смягчая великорядцу Великопольского, который вставал из-за стола, словно думал уходить:

– Король к вам едет, не беспокойтесь, будет он у вас.

Не желая продолжать щепетильный разговор, Пжедислав взял колпак и поклонился сначала хозяину, потом по кругу, и направился к дверям, любезно провожаемый Рожицами.

После его ухода какое-то время продолжалась тишина, все переглядывались, как бы хотели убедиться, что теперь друг с другом свободно могут поговорить.

– Королю Людвику будет что делать в новом королевстве, – вздохнул Добеслав, – наследство взял прекрасное и богатое, но забот с ним уйма… Мазуры оторвались прочь, Литве будет тяжело защититься от Руси, бранденбуржцы и саксонцы уже нас кусают.

Он покачал головой.

– Добавьте и то, – очень тихо сказал судья Краковский, – что, хоть завещание и старые пакты обеспечивают Людвику трон, дьявол не спит… Пястов и Пястовичей достаточно, и таких, что только в них кровь настоящих королей видят, также немало.

– Напрасная вещь и напрасный это страх, – ответил живо воевода. – Все-таки ни Владислав Опольский, ни Казко Шчецинский, ни Мазовецкие не покушаются…

– Ни за кого не ручаюсь, – сказал судья, покачивая головой. – Один бы, может, никто не отважился, но авантюристы подговаривают. Смешно об этом вспоминать, а я бы и за Влодка Гневковского, который, по-видимому, где-то стал монахом и с монахами поёт в хоре, не ручался бы.

Другие в самом деле начали смеяться.

– Пожалуй, с ума бы сошёл тот, кто его против нашего пана хотел бы вести, – сказал Оттон с Пилцы. – В Гневкове справиться не мог, и бросил это княжество, которое в первый попавшийся мешок можно спрятать, а что ему о короне думать?

– Да, да! – сказал насмешливо судья. – Маленькое княжество бросить не жаль, потому что для чего оно? Велика забота! Но за огромное королевство стоит шею подставлять…

– Для этого, – воскликнул Оттон из Пилцы, – нужно иметь огромное сердце и сильную правую руку, ну, а как раз их ваш монах не имел никогда.

Снова ненадолго замолчали, а потом те, что сидели у стола, наклонив головы друг к другу, о чём-то тихо начали шептаться.

К воеводе сходилось столько разных людей, которые не все с ним держались и в которых он не был уверен, что доверчивые признания, должно быть, передавались из уха в ухо.

Больше, чем когда-либо, после смерти короля Казимира, вырисовывались два противоположных лагеря. Одни в новом правлении искали личную выгоду, были рады ему и старались только завязать как можно лучшие отношения со двором, другие, ясней видящие, усматривали уже будущий упадок родины, неразбериху и беспорядок, каким её могло подвергнуть безразличие Людвика.

Венгерский и далмацкий король не скрывал того пренебрежения к наследству дяди, а скорее матери, брал его неохотно, хотел из него вытянуть как можно больше выгоды для себя, но его сердце и ум были где-то в другом месте.

Он чувствовал к Польше отвращение, ему смердили кожухи и сапоги польской шляхты; край этот свой он считал варварским, диким. Хотел его, как наследство, ради семьи, удержать, но не хотел тут ни жить, ни править.

Рассказывали друг другу презрительные отзывы Людвика и ловили признаки пренебрежения, какое не мог, казалось, не удосужился утаить.

Уже при Казимире начинающий расти антагонизм двух главных земель, которые теперь составляли Польшу, когда не хватало энергичной, объединяющей руки, проявлялся всё более отчетливо и сильней.

На похоронах, как жир от воды, отделились великополяне; отдельно ходили, стояли, совещались.

Богорию постоянно осаждали, требуя, чтобы склонил Людвика к возобновлению коронации, чтобы хотя бы показался в коронационном облачении и всём величии в Гнезне. Король Людвик, проявляя нетерпение, пожимая плечами, вполголоса что-то обещал.

Всё-таки он собирался ехать в Великопольшу, хотя венгры, как и он, стосковавшиеся по дому, возмущались и ругались.

Эти гости, которые постоянно были у бока Людвика, составляли его стражу и двор, вовсе не старались приобрести сердца поляков. Гордые паны смотрели на них свысока и обходились с ними, как если бы были не в наследуемой, а в завоеванной земле.

Всё это отталкивало всё больше.

Нарушение завещания покойного короля, смена и потбор легатов, обхождение с вдовой Казимира, дочек которой забрала королева Елизавета, отделив детей от матери, возмущали многих. Неодбитое нападение Литвы, потеря Сантока, полное обособление ленной Мазовши, снова поколебленное единство государства прогнозировали грустное будущее.

Численность недовольных росла, а гордость Людвика сердец ему не приобретала.

Уже в этот день во время похорон можно было заметить среди признака глубокой скорби не менее явные симптомы отвращения.

В замке за траурным хлебом, за тем самым столом, у которого незабвенный король Казимир так любезно принимал гостей, так сердечно обращался к ним на их собственном языке, теперь был слышен итальянский, французский, немецкий, латинский языки, только на польском никто не говорил. На старый Казимиров двор никто не смотрел, служить ему не давали, подчаший венгр захватил напитки, прибывшие стольник, каморники из Буды заняли места поляков, отстранённых от выполнения своих обязанностей.

С одной старой королевой было несколько молодых людей, из тех, кто, бывая в чужих краях, понимал другие языки, но и те, должно быть, были на стороне венгров.

Во всём чувствовалось господство чужаков, а память о Казимире в ещё большем блеске представала перед глазами.

Среди гостей воеводы Добеслава был и тот придворный короля, ростом и фигурой очень на него похожий, который во время шествия представлял особу умершего короля.

Снял он свои богатые одежды, взятые из сокровищницы, и надел траур, как все, кто принадлежали к двору покойного. Звали его Ласотой Наленчем, а в семье, в которой все по обычаю имели какое-то прозвище, смолоду его называли Мруком. Красивый, всегда мрачный и грустный, нахмуренный, молчаливый, он был известен тем, что или молчал, помурлыкивая что-то непонятное, или выпаливал какую-нибудь огненную страшную речь, которая выплёскивалась, как кипяток, потом вдруг, когда приходил в себя, прекращалась и заканчивалась могильным, упрямым молчанием.

Ласота Наленч на дворе Казимира был одним из его подкомориев, а так как жил постоянно при короле и в Кракове, привез сюда и поселил также мать.

Хотя Наленчей уже много было и в Малой Польше, Ласота Мрук происходил из Великой Польши и там имел дальнюю родню.

Выбрали его на этот поход как очень похожего фигурой на короля, чтобы представлять покойного. Ему эта честь была, может, даже приятна, но встревоженная мать, считая это плохим знаком, сначала не разрешала это, ломала руки, плакала и нужно было красноречивое содействие Яна из Чарнкова, подканцлера, приятеля дома, чтобы горюющая старушка отпустила сына на похороны.

Ласота, который вначале не принимал своей роли к сердцу, был поражён материнской тревогой. С той минуты, как вышел из костёла и поднял долго опущенное забрало, он не произнес ни слова.

Такой же молчаливый, когда его пригласил воевода Добеслав, он пошёл к нему, слушал разговоры, не отзывался, посидел, постоял там, а когда гостей начали разделять более живые беседы, от нечего делать он направился к двери.

Он был уже на пороге, когда услышал за собой шипение. Оглянулся. За ним мужчина, старше него, с загорелым лицом, кустистыми бровями, одетый в траур, но по-пански. Он был ему незнаком, поэтому он подумал, что шипение было предназначено для иных ушей, и хотел идти дальше, когда тот незнакомец взял его смело за руку, точно имел право на эту фамильярность.

Мрук же лишь бы кому фамильярничать с собой не позволял. Он удивился. Немного заикаясь, словно от спешки, незнакомый мужчина спросил:

– Ласота Наленч? Тебя Мруком зовут?

Тот подтвердил только движением головы.

– Хорошо, что я тебя поймал, – сказал, тяжело вздыхая, надевая на голову шапку и не отпуская Мрука, незнакомый пан, – достаточно тебе знать, что и я Наленч Дерслав из Великопольши; ты должен знать, какое нас связывает родство?

Он поглядел ему в глаза. Мрук, который до сих пор достаточно гордо поглядывал, явно стал покорней, приложил к шапке руку.

Старший взял его под руку. Он почему-то торопился и ему было жарко в этой воеводинской бане, из которой выходил.

– Пойдём вместе куда-нибудь, – сказал он тихо, – нам есть о чем поговорить, и необязательно, чтобы нас все слушали и слышали.

Он подмигнул.

Они стояли уже на улице.

– Если мы должны вдвоём поговорить, – отпарировал Мрук, – вы, может, соизволите пойти в дом моей матери. У меня нет таких великолепных комнат, как у пана воеводы, но теплый угол найдётся.

– В другое время, – сказал живо Дерслав, – а прежде всего – тут он быстро поглядел ему в глаза, – говори мне, как отцу, потому что я мог бы им быть, искреннюю правду. Тебе нравится этот Людвик и эта старая баба, которой юноши служат? Тебе кажется, что это на благо? Гм?

Спрошенный Мрук, обычно нескорый на ответ, сильно нахмурился и долго думал.

Дерслав топал ногами.

– А ну! – воскликнул он. – Достань, что имеешь из печёнки.

– По причине скорби по покойному, – начал Мрук, – я не имел времени подумать о чем-нибудь другом. Но что тут хорошего ожидать? Чужие люди…

Он пожал плечами.

Дерслав, точно ему этого было достаточно, взял его снова под руку.

– Пойдём со мной, – сказал он.

Они ускорили шаги.

На улицах города, хоть наступал вечер и приближался час, когда обычно закрывались ворота и люди возвращались домой, из-за толпы иностранных гостей все ещё было в движении. Сновали подхмелевшие торговцы, напевая не траурные песенки. Тут и там женский крик, наполовину со смехом, слышался и вдруг затихал. Через открытые двери пивнушек бил зажённый в них свет и шум из них шёл на улицу, так были переполнены комнаты.

Слуги вели коней с водопоя, лавочники опускали ставни и закрывали лавки. Толпы мещан, разговаривая, стояли у дверей домов. Везде светилось, было оживление.

По дороге встретили выезжающих из замка землевладельцев со свитой, духовных лиц, которых вели слуги с фонарями.

На рынке и Флорианской улице народу оказалось еще больше, а именно сюда Ласоту Мрука вёл Дерслав.

В дороге они друг другу почти ничего не говорили, Дерслав дышал, сопя. Дошли они так, наконец, до примечательного дома, к которому старший Наленч сначала хорошо пригляделся, прежде чем постучал в ворота, потому что те были заперты.

Плохо знакомый с городом, он, видно, боялся заблудиться и, только увидев эмблему цирюльника – две латунные миски над воротами – начал стучать в них.

Дом у цирюльника был большой, внизу закрытые ставни пропускали только полоски света, в верхнем этаже видны были три пары прикрытых ставен, а в них сильный свет и по оконному стеклу проскользывающие тени людей.

Когда ворота открыли и оба вошли в сени, Дерслав задержался и вздохнул, точно ему воздуха в груди не хватало. Он положил руку на плечо Мрука.

– Если ты любил короля, как следует – сказал он, – ну, тогда тебе и его корона дорога, и кровь Пястов тоже… и то, что услышишь сейчас, и о чём спросят, то людям по улице разносить не будешь.

Мрук немного удивился.

– Достаточно мне того, что вы, пане отец, со мной, – произнес он, – пойду по вашему желанию, вам видней.

Лестницу наверх впотемках нащупать было нелегко, Дерслав начал кричать, точно был у себя дома.

– Жучек! Ты тут?

После второго крика наверху открылась дверь, свет из неё полился к ним, и Дерслав, опираясь на Мрука, начал, сопя, взбираться по неудобным ступеням на верх.

Жучек, слуга, с наскоро зажжённой щепкой в руке, ждал их у входа.

Сначала были маленькие сени, за плотными дверями которых слышен был сильный рокот голосов. Попеременно слышался десяток разных голосов и заглушал друг друга.

Дерслав вошёл, толкнув дверь, ведя за собой Мрука.

Комната наверху была достаточно просторная, но низкая, так что более рослые из гостей, хорошо подняв руку, могли дотянуться до балок на потолке. В огромном камине горел огонь, сложенный из нескольких сухих полен.

Там было полно людей. Одни сидели на лавках, другие стояли, опираясь на стол, иные прохаживались, разговаривая оживленно и громко.

Видно было, что все свои, не опасались ни подслушивания, ни предательства.

Это были важные гости, по большей части уже не первых лет, зрелые, судя по их одежде; богатые, судя по лицу; привыкшие приказывать, не слушать. Когда вошел Дерслав, они с интересом к нему обернулись и приветствовали, крича: «Вот и он».

Но, увидев прибывшего, они замолчали.

Дерслав ударил Ласоту по плечу.

– Это Наленч, – сказал он, – мой родственник, каморник покойного, тут всем хорошо известный и, наверное, думает то же, что и мы, потому что по государю плачет… Он его особу на погребении представлял.

С любопытством поглядели на пришельца, который стоял молча. Дерслав обратился к нему:

– Все мы тут свои, – сказал он, – добрые ребята… Мы собрались совещаться не о своей шкуре, а для того, чтобы выссказать нашу боль. Слушай и будь внимателен… Чтобы ты знал, кто перед тобой.

Он начал указывать.

– Этого старика зовут Мошчиц… этот другой, седой, Освальд из Плонякова, а вот брат Предпелк из Сташева, пан Стефан из Трленга с озера и Вышота из Корника и…

Он начал перечислять других, было их там столько, что Мрук мог мало запомнить.

На мгновение прерванным разговорам, должно быть, было срочно начаться заново, потому что некоторые вырывались, когда Дерслав, точно был дома, позвал Жучка.

– У меня пересохло горло! Выпил бы пива в другое время, а когда эти паны венгры вино смакуют, уж мне стыдно быть хуже них. Жучек! Жбан вина!

Некоторые смеялись, никто не возражал.

– Добрая вещь – вино, – сказал Предпелк из Сташева, – особенно, если кто-нибудь умеет его специями приправить и подсластить, но я бы поклялся, пока жив, его не пробовать, лишь бы тут на венгров не смотреть.

– Ну, и я! – сказал, смеясь, Стефан из Трленга.

– И я тоже, – осмелился добавить Мрук, на которого, когда он это объявил, все дружески посмотрели.

– Оставьте в покое, – захрипел из угла старичок Мошчиц, – если бы вина не стало, у нас бы не было святой мессы, а без неё жить нельзя.

– Ба, – отозвался другой старик из Плоникова, – вино, которое нужно для святой мессы, и у нас найдётся. Бернардинцы насажали виноград у нас и в Чехии!

Затем Жучек принёс жбан и с некоторой нарочитостью поставил его на стол; и начали потягивать из кубков.

III

Уже с самого начала разговора Мрук мог легко догадаться, среди каких людей находился и какой тут веял дух.

Как у воеводы Добеслава, среди придворных Людвика и Елизаветы, ему было тесно и душно, – так тут чувствовал себя среди своих.

Он не зашёл так далеко в своих мыслях, чтобы подумать о возможности избавиться от венгров, но ему с ними было плохо и чувствовал позор, что они пришли сюда править, и жаль ему было, что королевская сокровищница уже попала к ним в руки, и даже говорили, что король вывезет корону к себе в Буду, боясь, как бы ею не короновали другого короля, когда тот сойдёт с глаз.

За кубками сразу начался разговор.

Дерслав сел на лавку и подбоченился.

– Я настаиваю на своём, – сказал он. – Покойный король пан был золотой, сердечный, настоящий отец наш. Господь Бог дал ему вечную славу, но что он в конце ошибся, это точно. Он много сделал для этой короны, потому что, кто больше него? Но она была у него в пожизненной опеке, и ею, как одеждой, распоряжаться не мог. Надоедала ему сестра с тем, чтобы корону отдал её сыну, не дали покоя, мучили, осаждали, он отпустил её в Венгрию. Но не он был последним Пястом, а это Пястовская корона… Государство было не Локетка… а Пястов было… Тогда я бы предпочёл, чтобы мазур правил, хоть шепелявит, предпочёл бы кого-нибудь из Силезии, предпочёл бы Кажка, внука покойного, которого он сам воспитал, предпочёл бы Владислава Опольчика, чем этого венгра, француза, которому мы смердим, и он нам.

– О! О! О! – отозвался кто-то из угла грубым голосом. – Только не Опольчика, он немец, хоть Пяст, немец, хоть силезский… Уж это совсем бы изменилось…

– Пан умный, – вставил кто-то.

– Но разум имеет не наш, – сказал Предпелк. – Говорите, что хотите, ни один есть ум, что по-немецки понимает?

– Кажко, – прервал старый Освальд, – сердечный парень, но хрупкий; я его знаю. За всё бы хватался, а не при чём не устоит.

– Что тут говорить об этих Пястах… – вставил Вышота из Корника, – я вам скажу одно. Опольчик будет с Людвиком держаться, это одна вера; если ему отдать корону, не захочет. Предпочтёт свободное княжество, а долгая борьба – не его дело. Лишь бы у Кажки был Добжин, этого ему достаточно, и привык уважать Едизавету и Людвика…

Мазур, хоть бы Литву к себе привлёк, мог бы решиться, не захочет, потому что его бы крестоносцами запугали, а венгры бы ему его Мазовшу разграбили, в которой находится. Для меня есть только один, которого можно бы взять, и пошёл бы.

Все на него поглядели.

– Кто? Кто? – начали спрашивать.

– И Пяст, и близкий, и такой человек, которому терять нечего. Такой очень легко пойдёт, когда ему лишь бы какая надежда засветит.

– Кто же? – настаивали.

Вышота вынудил их ждать и отгадывать, потирал голову, не торопился ему было открыть, о ком думал. Наконец забормотал:

– Ну, Белый, Гневковский.

Дерслав махнул широко рукой.

– Так его постригли, он монах, что нам от него! – воскликнул он.

– Монах! Будто бы Казимир также монахом не был! Папа его избавит от обета ради короны.

Немного помолчали.

– Кто из вас Белого лучше знал? – проговорил, обращаясь к старым, Дерслав.

– Как будто ты не знал, – сказал Мошчиц, – что я у него каштеляном был, а Освальд (он указал на сидевшего рядом) также ему служил. Это не такая старая история, пару десятков лет. Никто его лучше нас не знает.

Все молчали, слушая, а старый Мошчиц, точно хотел подумать, что говорить дальше, наклонил кубок и медленно выцеживал из него по капли вино.

– Об этом Белом князике, – начал между тем Дерслав, – такие разные слухи ходили, столько о нём рассказывали, что неизвестно, чему верить. Из всего, что я слышал, он мне кажется лучше других.

– Не лучше, может, и не хуже других, – прервал старый Мошчиц, – но непохожий ни на кого другого; кто знает, что бы из него было, если ему дать силу, и если бы над ним солнышко засветилось. С человеком брат, как с деревом, может быть колышком в заборе и хоругвью поселения.

Дерслав подтвердил головой и усмехнулся.

– Да, это была бы правда, если бы человек колышком был, а не Божьим созданием, которое все-таки имеет волю и немного разума. Но раз вы его знаете, рассказывайте, кто этот Белый, хорошо это знать на всякий случай.

Все поглядели на Мошчица, который, сплюнув, готовился говорить.

– Вы всё-таки знаете, – сказал он, – что дед его Земомысл был родным братом Локетка, но брат в брата не все друг на друга похожи. Сидел спокойно в маленьком Гневкове и мало его было слышно. Имел троих сыновей, которые разделили его наследство: Будгош, Гневков и Иновроцлав; но двое умерли бездетными, и только Казимир Гневковский оставил двоих детей: этого сына, по волосам названного Белым, и дочку, которую выдали за Босниацкого короля. Теперь эту дочку Елизавету и его племянницу взял в жёны наш король Людвик.

Белый поначалу сидел на своем уделе.

– Вы тогда были каштеляном! – прибавил Дерслав.

– Так было, – усмехнулся Мощчиц, – потому что, хоть княжество было небольшое, двор он хотел иметь многочисленный и неплохой, как другие. Я был каштеляном, были и подкомории, и маршалок, и подчашии, и канцлер, и все урядники и должности. Сестра стала королевой, брат также высоко смотрел. Натуру имел странную… Точно два человека в нём было. Иногда бывал спокойный, тихий, почти ленивый, ничего не желающий, равнодушный… Делали около него что хотели, он слова не говорил. Вдруг что-то на него находило, словно его злой овод укусил. Пробуждался от этого сна, рвался, метался, любой пустяк его раздражал, всему свету был не рад, жаловался и жизнь была ему отвратительна.

Набросавшись так, накричавшись, нападала на него набожность, раскаяние, скорбь, слёзы, сомнение, отвращение к свету и к людям.

Это длилось какое-то время, он возвращался к жизни, значит, готовь охоту, доставай собак, собирай людей; день и ночь в лесу, покуда хватало сил. Бывал весёлым и ему был нужен круг весёлых людей, то снова грустный, как ночь, и в каморке закрывался.

Одного дня на дворе ксендз занимал первое место, потом ловчий, наконец любой шут, который его смешил. Я видел его таким гневным, что копьем бросал в людей, то снова добрым, хоть к ране приложить.

В молодости он учился достаточно и говорили, что знал столько же, сколько ксендз. Сам себе читал из пергаментов, не нуждаясь в лекторе. Говорил по-польски, по-немецки, вроде бы по-латыни и по-итальянски.

В нём было всё, потому что и лицо, и фигура были красивые, только степенности не было. Сказать по правде, играла в нем великая кровь, великая гордость, великие желания, которых нечем было удовлетворить. Судьба его, дразня, сделала таким.

Когда его наконец женили, мы думали, что он успокоится, постелит гнездо и будет в нём сидеть, не желая большего.

Жену он взял молоденькую, красивую, весёлую, как ребёнок, а так как оба любили друг друга, казалось, что с ней пришёл рай.

Влодек изменился, стал добрым и постоянно сидел при её ткацких станках и кудели. Она пела ему, он слушал, она рассказывала, он радовался каждому слову, любил её… За порог дома от неё ни отойти, ни отъехать не хотел, так что почти должна была выгонять его из дома, чтобы мужских забав не забыл.

Как во всём он был резок, так и в этой любви, а мы только тихо шептали:

– Дай Бог, чтобы ему и это не приелось.

Княгиня, как красива и свежа, так была очень хрупка. Кто знает, из-за чего вскоре начала болеть и слабеть. Испуганный князь посылал в Краков за магистром Матеушем, стянул другого у бранденбургского князя… Дали ей какую-то траву пить…

Между тем было всё хуже и хуже. Любовь мужа еще росла, она также жить и любить его хотела, но против Божьей воли ни лекари, ни молитвы не помогут. Завяла бедняжка как замёрзший цветок… умерла…

Князь от непомерного горя чуть не обезумел. Подойти к нему, слова сказать было нельзя, потерял разум. Мы боялись, как бы себе чего плохого не сделал.

Послали втихаря за Альбертом, князем Стрелецким, отцом покойной, прибыл он, но ни этот и кто-либо другой власти над ним не имели. После похорон он надел траурные одежды, замкнулся, начал молиться, окружил себя ксендзами. Ничего ему уже не было по вкусу, говорил, что жизнь опротивела, начал говорить, что для него только монастырь остался и келья монаха.

Мы, что давно его знали, понимали, что со временем это может еще измениться.

Так и случилось.

Все ему соболезновали. Его давним другом и любимцем был Бодча, староста в Дрзени, человек уже не молодой, у которого были несколько сыновей и одна молоденькая дочка.

Видя его таким несчастным после смерти жены, Бодча начал к нему заезжать, то один, то с сыновьями, чтобы его развлечь и утешить. Тянули его с собой, почти силой, на охоту, на турниры всякие, приглашали в Дрзень, где иногда по два и три дня его удерживали.

Доченька Бодчанка, молодая девушка, очень красивая, выходила к нему, когда за столом сидели, прислуживала, пела, щебетала.

Князь, хоть был в отчаянии после смерти жены и на женщин глядеть не мог из-за сильной боли воспоминания о той, которую потерял, всё-таки к песням этой Бодчанки Фриды с радостью прислушивался, плакал, слушая, говорили, что ей кольцо подарил, а люди шептали, что девушка в него сильнее влюбилась, чем было нужно, потому что князь, по-видимому, не думал о ней.

Но так как в Дрзени ему было лучше, чем в Гневкове, потому что забывал о своей утрате, давал туда вытянуть себя. Мы тогда пророчили, что как бы девку старосты не взял.

Между тем стало иначе. Пошёл спор о пограничном лесе. Хотели его у него отрезать, доказывая актами, что к княжеству не принадлежит.

Это не стоило спора, потому что леса имел достаточно и на дерево, и для охоты, казалось, мало о нём заботится. Но в злой час кто-то шепнул ему, что Сташко Кивала, судья Куявский, самовольно приказал границу на соснах вырубить.

Князь, услышав это, вскочил как поражённый. Начал звать коня, копьё схватил, всем людям приказали собираться и идти на границу.

Когда мы увидели, как он выехал со двора, вбив коню в бока шпоры, мы просили Господа Бога, чтобы судью где-нибудь не встретил, а как раз Кивала с калишанами в действительности помечал сосны и насыпал курганы.

Заметив его, князь пустился к нему, сразу бранясь и бесчестя. Кивала, так как был силен своим правом, не отступил. Ответил князю, что он тут представляет особу короля.

А тот, не дожидаясь, поднял копье, бросил, и, попав в самую его грудь, положил трупом на месте.

Только когда брызнула кровь и мёртвый упал, а люди, что с ним были, начали уходить, князь остолбенел и понял, что сделал плохо.

Он развернул коня, уже не заботясь о границе, и полуживой, едва в состоянии усидеть в седле, вернулся в Гневков.

Положили его в кровать. Он велел позвать ксендза и постоянно служить мессы за душу Кивалы.

Тем временем в Краков донесли о том, что случилось; вдова Сташка поехала со слезами к королю, воевода Калишский вызвался. Король приказал позвать князя к себе, и грозно.

Влодек хотел сначала ехать, вскочил, потом остался.

День и ночь он бродил по избе, разговаривая сам с собой, то на скамью упадёт, то на кровать, то в углу бормочет, то окна откроет, чтобы воздух впустить, то огонь зажжёт.

Наконец, позвав капеллана Еремея, который одновременно был у него и канцлером, отправил его с письмом к королю Казимиру, неожиданно его успокоив. С чем он поехал, никто не знал, потому что Еремей под присягой дал слово не открывать это никому.

Посланный вернулся довольно скоро, когда тут громыхнула весть, которой сначала никто верить не хотел, – что князь, продав королю свои земли за несколько тысяч гривен, оставляет навсегда родину и хочет идти в Святую Землю, а потом будто бы в монастырь.

Случился переполох, никто не хотел верить, но это было правдой. Тут же начали всё готовить в дорогу, продавать движимость, другую князь начал раздавать, много коней и вещей он послал в Бодчу и Дрзень.

А так ему нетерпелось оставить Гневков и нас, малейшая проволочка до безумия его раздражала и вызывала гнев. День и ночь готовили коней и людей, хоть много их с собой не брал, потому что расходов хотел избежать. Четырёх молодых придворных и немного слуг для коней было ему теперь достаточно.

Он дал себе сшить чёрную одежду пилигрима, с крестом на груди. Также на грудь надел себе крест и на шлем, и так, одарив некоторых, других будто знать не желая, он поехал в свет. Только тут объявилось, как та Фрида из Дрзени была в него влюблена, потому что, когда, уже выехав в дорогу, он заехал в Бодчи и с ним попрощались, говорили, что она упала как неживая.

Но об этом, по-видимому, Белый не знал, потому что его обступили другие, а семья закрыла девушку, чувствуя позор от этой её любви.

Тут Мощчиц отдохнул немного; освежил вином уста, и через минуту, вздохнув, продолжал дальше:

– Что с ним потом делалось, мы узнали только от людей, и то не скоро. Сначала как в воду канул; только когда вернулся из Святой Земли, Качка Юрек, который с ним там был, отправленный домой, пришёл и начал рассказывать, сколько тот невзгод испытал, разных неудобств, опасностей, и как с милостью Божьей, чудом вернулся назад, когда уже никогда увидеть своих не надеялся.

Князь тогда прямиком через немецкие земли доехал до города, построенного на море, Венеции, о котором Качка рассказывал чудеса, что дома стоят в воде, а люди вместо карет и коней, используют челны, обитые киром. Там, сев на большой корабль, они пустились по морю, где сильная буря долгое время их так метала, что они уже ждали только смерти, пока чудом не сбросили в море одного злого волшебника, который присутствовал на корабле и был причиной; тогда море успокоилось и они достигли земли.

Как потом по этой Святой Земле в сильном голоде и жаре, часто живя только горстью муки, фигами и сухими плодами, на ослах, верблюдах и пешком все совершали паломничество, благочестиво посещая Гроб Спасителя и колыбель, все святые места, вышли целыми и невредимыми, хоть разбойники их преследовали и болезни от местной воды и жары мучили, не вспомню сегодня…

Достаточно, что князь, достав судно в обратную сторону, снова прибыл по морю в тот город и оттуда отправился на императорский двор в Вену.

Качка поведал, что он ещё был не уверен, что ему делать. Одного дня в монастырь собирался, на другой рыцарское ремесло предпочитал. Общаясь с ксендзами, он принимал их привычки, встретившись с людьми военного ремесла, он стремился к ним. А так как на императорском дворе он был почти что родственником, надеялся, может, найти там великую судьбу. Надежды его, по-видимому, разочаровали, потому что скоро узнали, что, как был с большим сердцем и гордостью, так же не было никакой степенности. Каким-то образом чаша весов склонялась к рыцарскому делу.

Может, в поисках того, что было для него лучше, в Тевтонском ордене он думал одновременно найти и монашескую рясу найти, и военное ремесло.

А поскольку именно в то время добровольцы со всего света собирались в Мальборке для похода против Литвы, мы вдруг услышали, что и наш князь там находится.

Качка, проведав о нём, не сдержался, и так как очень его любил, желая хотя бы увидеть, пошёл к нему.

Было это как раз после того, как Кейстут напал на Ангербург и захватил крепость, а околицы страшно опустошил. Крестоносцы хотели возмездия, а оттого что гостей прибыло достаточно, потому что даже один значительный прибыл из-за моря, из Англии, отправились на Ейраголь и Пастов, где и князь был с ними.

Известно, что такое война Литвы с крестоносцами, где до боя почти никогда не доходит. Нападёт литвин на земли крестоносцев, спалит, уничтожит, заберет людей и уйдет; крестоносцы пойдут в отместку то же самое чинить…

Так было и в этот раз.

Едва князь победоносно вернулся с этими англичанами и, может, задумал вступить в орден, потому что, по-видимому, уже об этом вёл переговоры с магистром, когда в Мальборк пришла весть, что Кейстут с Ольгердом и Патриком, мстя за Ейраголе, прошли огнём и мечом около Рагнеты, и, схватив одного рыцаря-крестоносца, по-моему, Хенсла из Неунштайна, как стоял в доспехах, на коне, сожгли его живьём в жертву богам.

Когда князь о том узнал, начал думать, что подобной смерти было неразумно подвергать себя ради чужого дела.

Крестоносцы, по-видимому, также не очень держали его за полы, потому что, кроме княжеского имени, он мало что с собой мог им принести. И так снова наш князь от крестоносцев двинулся в свет.

– Трудно ему, видно, место нагреть! – шепнул Дерслав.

– И неудивительно, – добавил Мошчиц, – что он не полюбил крестоносцев. Он поехал в Авиньон к папе, от него там чего-то ожидая. Там его тоже не приняли, как желал. Уставший, по наущению монахов цистерцианцев, направившись в какой-то их монастырь, он вступил в их орден.

– Мы же слышали, что он стал бенедиктинцем, – произнёс Дерслав, – хотя между серым и чёрным облачением разница небольшая.

– Подождите, – рассмеялся Мощчиц, – и к бенедиктинцам попадём.

Другие молчали, покачивая головами; эта судьба князя, на которую, казалось, возлагали какие-то надежды, не очень понравилась тем, кто желал ему добра.

– Что удивительного, что у цистерцианцев не удержался, – вставил Предпелк, – орден очень суровый, а люди несносные. Всё-таки для такого, как он, должны были что-то сделать.

– Не знаю, как до этого дошло, – бормотал Мощчиц, – но, по-видимому, седьмого месяца князь из монастыря, в котором уже дал первую клятву, сбежал к бенедиктинцам в Дижон, где его, надевшего уже новую чёрную рясу, нагнали цистерцианцы в костёле, где хотел дать обет.

Я слышал, что начался сильный спор, почти у алтаря, потому что цистерцианцы силой хотели забрать беглеца, а бенедиктинцы его защищали. Монахи поссорились, но те, что были на своей земле и числом превышали, победили и князь по сей день остался у св. Бенедикта.

Когда Мошчиц докончил, долго царило молчание. Дерслав дивно потирал голову.

– Не знаю, – сказал он наконец, – можно ли нам рассчитывать на бедного, разбитого столькими событиями, потерявшего охоту к жизни. Монах не монах, всё-таки нам папа бы его отдал, если его хорошо попросить, но что нам от такого человека?

– Не говорите так, – горячо вырвался Предпелк из Сташова, – именно такой человек, как он, самый лучший для нас, потому что нам будет всем обязан. По свету крутился, правда, места не согревал, потому что судьба его нигде не нашла. Что же ему было делать?

Стефан из Трлонга тут же произнёс:

– Он храбрый, это все свидетельствуют. Пястовская кровь в нём. Чего ещё хотите?

– А при этой крови, – сказал Дерслав, – я хотел бы и Пястовскую голову. Я знаю, что другого Пяста найти трудно, но я бы уж Кажка предпочёл.

Другие поднялись и закричали:

– Этому золотые горы давайте, и то его не заманите. Его уже взял Людвик, он – его, а о короне не думает…

– И нет другого, кроме этого, – докончил Предпелк.

Дерслав задумался.

– Времени достаточно, – сказал он, – сегодня это только оговаривается и составляется заранее. Покусится на Людвига лишь бы с кем и чем трудно.

– Сомневаюсь, – отозвался первый раз, но горячо, до сих пор молчавший Ласота Наленч. – Я сомневаюсь, что с мы королём Людвиком придём к порядку, а он с нами. Для венгров, долматов и итальянцев он, может, такой пан, какой им нужен, а нам ни на что не пригодится… Увидите…

– И мы так думаем, – обращаясь к говорившему, сказал Предпелк. – Мы, сколько нас тут великополян, этого малопольского, краковского короля не хотим. А когда мы начнём, тогда и малополяне одумаются… Нам нужен король, чтобы жил у нас, с нами жил и нас понимал. Тот пусть в Италию идёт, чтобы ему теплей было… мы иного, в кожухе, себе подыщем, такого, что наши кожухи ему смердить не будут.

Начался говор и смех.

– Мы только подождём и посмотрим, – повторил Дерслав, – выберем того или иного, а кого-нибудь иметь должны, и такого, чтобы менять его уже было не нужно!

Тогда другие начали вставать с места, прощаться и выходить, и Ласота вскоре остался наверху наедине с Дерславом.

IV

Дерслав Наленч не был ни в своей семье, ни в своей околице, ни на своей земле человеком большого значения.

С людьми он жил хорошо, слушали его охотно, но влияния ему никакого не приписывали, а он сам, когда ему кто-нибудь давал понять, что на это влияние рассчитывал, отпирался как можно сильнее.

Землевладелец он был богатый и принадлежал к распространившейся верхушке, которая много в стране значила. Его, может, больше, чем других, интересовала судьба рода и доля края, но, суетясь около обоих, он, казалось, специально заслоняется другими. Он предпочитал, чтобы то, что делал, шло на пользу другому, славы от этого не искал, а может, и заботы, какую она за собой тянет, хотел избежать.

Те, кто очень близко его знали, называли хитрым, иногда, смеясь, лисом, а это было несправедливо, потому что Дерслав ложью не пользовался и другим её не прощал, всегда шёл прямой дорогой, не любил только ради святого покоя делать это чересчур заметным.

Мало кто знал, как много Дерслав мог и делал, сколько подавал идей, как мог расшевелить и растолкать людей, ведь ни одно более или менее важное дело не обходилось без него. Признавали его потом за кем-нибудь другим, он не объявлял о себе, улыбался только.

Несмотря на то, что он был привязан к дому и жене, хотя любил детей и уже возрастом мог бы объяснить, что обеспечил себе отдых, Дерслав от привычки к авантюрам и суматохе не мог ничего проспать.

Был какой-нибудь шляхетский съезд, Дерслав всегда там присутствовал; двигалось что-нибудь или закипало – бежал сразу. Звали в Краков – готов был всегда.

Эти времена, начиная с Пшемковых, не говоря о более древних, были в Великой Польше неспокойными. Сидеть за печью мало кто мог, одному на тракт выехать трудно было отважиться. У границ грабили саксонцы и бранденбуржцы, из Силезии также прибегали разбойники.

В самой Великопольше их намножилось с Борковича, брат его и сын мстили за умершего. Другие по их примеру отправлялись на лёгкий заработок на дорогах. Грабили заморских купцов, а когда тех не стало, бросились на своих. Семьи ссорились друг с другом, затем, не ища справедливости в судах, сами её себе оружием добывали. Нападали на владения духовных лиц, занимали леса и королевские заброшенные земли.

Беспорядок становился всё больше; великорядцы за глазами короля справиться с ним не могли. Уже при Казимире, который редко заглядывал в Великопольшу, Боркович начал возмущать умы, провоцируя своих земляков против малополян, Кракова и королевской власти.

Именно там, где по причине близкого соседства крестоносцев, Бранденбургов с их саксонцами и силезцами нужен был наивысший порядок и бдительность, их было меньше всего. Ни один великорядца справиться с великополянами не мог. Обольщали их часто соседи, а возмутителям это было на руку; когда мутилось, ловили рыбу в мутной воде.

Пану Дерславу, хотя бы хотел спокойно сидеть у костра, время не позволяло, а он сам к этому охоты не имел.

Ещё перед прибытием в Краков на коронацию он убедился в Познани, что почти все были против будущего короля Людвика.

Великопольша гораздо сильней, чем краковяне и остальная Польша, поддерживала кровь Пястов.

Кричали, что покойный король не имел права распоряжаться землёй, которой правил пожизненно.

Потом начали требовать, чтобы по крайней мере короновался в Гнезне, чтобы сам жил в Польше; наконец во время коронации и погребения гордость и пренебрежение венгров дополнили меру. Начали говорить о другом Пясте и другого себе короля искать.

Не Дерслав это выдумал, но кость от кости великополян, он разделял их чувства, а когда раз на эту дорогу вошли, зашагал и он с ними. Весы склонились на сторону того Владислава Белого, о котором Мошчиц так долго рассказывал историю. Он не очень был по вкусу Дерславу, но иного под рукой не имели, поэтому на всякий случай нужно было лучше эту вещь рассудить и ближе узнать.

Когда они остались наедине с Ласотой, Дерслав, поправив огонь в камине, развязал пояс, налил вина себе и ему и, грея ноги, начал тихую беседу:

– Ты бывал на дворе, – сказал он Ласоте, – что ты думаешь, как нам с этим Людвиком будет? Ты присмотрелся к нему? Что там около него слышно?

Ласоте было нелегко так сразу говорить, нужно было, чтобы его подожгли. Он пожал плечами, пробурчал что-то невыразительное.

Дерслав внимательно на него смотрел; он знал людей, догадался, что от Мрука не добьётся ни слова; разве что, должен будет понемногу тянуть его за язык и допрашивать.

– Что на дворе говорят? Сначала о королевском завещании? Удержат его или нет?

Ласота покачал головой, но ещё не отозвался.

– Как там на ксендза Сухвилка смотрят? – добавил Дерслав.

Ласота сделал двусмысленную мину и простонал:

– Его должны щадить, потому что имеет значение, но не любят его…

Дерслав потёр руки, видно, это его радовало.

– Пусть разорвут завещание, – сказал он, – тем лучше, король увеличит число врагов.

Он задумался на мгновение и вздохнул, и, обращаясь к Ласоте, добавил:

– Только что тут у нас по-старому, на языке много… Люди накричатся, наругаются, навозмущаются, баламутам король подарками рот закроет, не захотят себя шишкам подвергать, и – будут его слушать.

Ласота покраснел и только теперь его прорвало, даже старший удивился.

– Ну, пожалуй, нет, – сказал он, – пожалуй, нет! С этим королём мы не выдержим. Когда ксендз-епископ Флориан с ксендзем Яном поехали за ним в Буду, хоть ему корону везли, которую старая Елизавета так для него жаждала, сначала даже на путешествие в Краков его склонить было трудно. Торговался, отказывался, тянул… Только мать его подгоняла… и чтобы не мог отказатся, сама поехала впереди… Принимали его в Сонче и Кракове, знаете как… как спасителя, как отца, а он – носом на всё крутил. Теперь как можно скорее хотели бы забрать сокровищницу, захватить деньги – и Людвик думает только, как бы скорей вернуться в Буду.

– А кто же здесь будет править? – спросил Дерслав.

– Всё-таки старая пани, – ответил Ласота презрительно, – и её молодые любовники… Завиша, Добков сын, и много других в великих милостях… Лишь бы кланялись бабе, говорили сладости и забавляли ее, всё позволит.

Опольчика, может, на Руси посадят, в Великопольшу также, наверно, пошлют кого-нибудь более им приятного.

Ласота махнул рукой.

– Узнаем теперь, как под чужим быть… – пробормотал он и сел.

Дерслав ничего не отвечал.

– А ты что думаешь делать? – спросил он. – Останешься при дворе, или нет?

– Нет, – решительно и с некоторым возмущением ответил Ласота, – я подхалимом быть не умею, а тут теперь такие нужны, что и кланяться, и лгать умеют.

– Что же предпримешь?

– Ха! – воскликнул Ласота. – Сам точно не знаю. Наследство щуплое, возвращаться в деревню мне тоскливо, к людям привык… Буду искать рыцарской службы и ждать лучшего времени.

Дерслав покивал головой.

– Слушай, – сказал он, – нам в Великопольше будут нужны такие люди, как ты… Возможно, какое-то время будет спокойно, потом замутится и закружится… Возвращайся со мной, сядь в Познани, запишись там к воеводе, какой там будет… Ты пригодишься нам… Правда, что мы не очень красноречивы, но нам, по-видимому, больше руки, чем язык, будут нужны.

Ласота задумался.

– На дворе покойного было вас, великополян, достаточно… было бы неплохо, если бы ты их с собой вытянул. Краковяне хотят править сами, мы этого не вынесем, придёться с ними раздружить, нужно выбрать оттуда своих, пусть не пропадают.

И, подумав немного, Дерслав доложил:

– Из всего вижу, что наши братья рассчитывают на Белого, и хотя бы попробуют его к себе привлечь. Мы не можем отделяться от своих. Пусть будет и Белый, чтобы великополяне показали, что тоже чего-то стоят. Если будет заварушка – нас потом будут больше уважать.

– А на нашего Пжеслава из Голухова как там смотрят? – спросил старик.

Ласота был снова в молчаливом расположении и не быстро собрался отвечать.

– Косо на него смотрят, – сказал он наконец, – ничего не знаю, но мне кажется, что он недолго на великорядцах посидит.

Дерслав рассмеялся.

– Тем лучше, – сказал он, – потому что и его нам дадут, а он нужен, и краковяка нам пришлют, тогда уже меру дольют! Что-то должно быть, пусть будет к хорошему!

Уставший Дерслав встал и зевнул, потягиваясь.

– Поздно, чёрт подери, – сказал он, – я бы уже спал, да и ты, наверно, после сегодняшней службы уйти бы рад. В замок тебе не пора идти, а там, может, венгры на твоей постели потягиваются; прикажу тебе сюда соломы принести и одеяльце прислать.

Сталось, как хотел хозяин, и, выпив ещё по кубку на сон, оба легли.

Назавтра, прежде чем Дерслав пробудился, и храпел ещё вовсю, Ласота вскочил со своей кровати, на цыпочках вышел и пошёл в замок. Старик, точно напророчил, потому что, когда он спешил в свою комнату, слуги в прихожей, которые спали у двери, укутавшись в старую епанчу проснувшись, объявили ему, что венгры, выпив, утром выломали у него двер и, силой вломившись в комнату, спали.

Было их, как говорил, трое, поэтому Ласота один лезть в драку с дерзкими наглецами не думал, а так как в доме уже все были на ногах, он пошёл к маршалку королевских венгров с жалобой.

С тем, который уже сидел над горячей полевкой, и говорить было трудно. Вместо того, чтобы прийти в помощь выпихнутому из собственного жилья, он начал его ругать ещё за негостеприимство и угрожать.

Таким образом, Ласота ушёл ни с чем и должен был собрать нескольких своих самых крепких слуг и тех, кому уже венгры докучали, и, только тогда вбежав в свою комнату, проснувшихся и хватающих оружие венгров выбросили прочь. Это не прошло без шума и драки, без криков, на которые ещё больше венгров прибежало на помощь своим.

Тогда начали и поляки отовсюду прибегать, с радостью, что потрепят дерзких, и закончилось бы кровью, если бы не прибежал старший над венграми и, сообразив, что бой может быть не в их пользу, не забрал своих с собой силой.

После этого Ласоте уже было нечего делать в замке, где больше ничего, кроме мести, не ожидал; поэтому он тут же начал собирать, что имел, приказал привести своих коней и накладывать на них вьюки, чтобы идти прочь из замка.

Другие, заметив это, старые Казимировы придворные, тоже по тревоге бросились выезжать из замка.

Произошёл сильный шум, и те, кто спал в эту пору, проснулись. Венгерский двор, увидев поляков, сосредоточившихся и собирающихся покинуть замок, сообразили, что из этого ничего хорошего не будет. Кое-кто из венгерского начальства пришли расспрашивать и уговаривать помириться, но слушать их не хотели.

Тогда венгры должны были прибегнуть к какому-либо посредничеству, и послали к Кжеславу Рожицу, сыну Добека, чтобы пришёл им на помощь. Он прибежал, запыхавшись, и когда ему объявили, о чём речь, поспешил к придворным, спрашивая о причине.

Ласота даже не хотел отвечать, но на его место выступил Пелка Сренявчик, называемый Покрывкой; язык у него был хорошо подвешен.

– Для нас здесь в замке нет места, – воскликнул он. – Мы сами предпочитаем покинуть его, чем ждать, чтобы нас посадили в темницу. Панам венграм тесно, они должны широко разложиться… Выломали дверь у Ласоты и устроились у него, непрошенные, завтра со мной это сделают. У князя Яна из Чарнкова, если бы не железная дверь, было бы то же самое, потому что и туда ломились. Нужно заранее собирать кто что имеет, а то завтра и капюшона не вынесем отсюда.

Другие, выкрикивая, потакали Пелке, так что Кжеслав не знал уже, что им говорить.

– Помните только, – отозвался он, – что милости короля вы этим не заслужите, а всё-таки в ней нуждаетесь.

Только тогда Ласота воскликнул в гневе:

– Наверняка!

Кжеслав смутился.

– Надо было жаловаться, когда случилась несправедливость.

– Чтобы нас ругали? – заговорил Ласота.

И так Кжеслав, то угрозами, то просьбами напрасно пытаясь остановить сметение, не добился ничего. Все, что держались с Ласотой, нагрузив своих коней, тут же двинулись из замка в город.

Некоторые из более робких на время отложили это.

Видимо, дали знать королю, который пожал плечами, усмехнулся и, казалось, его это мало заботит.

А так как и старая королева любила всякие слухи, желая обо всём знать сразу, Завиша, побежав за братом, поспешил к ней с докладом.

Она сначала приняла это чуть близко к сердцу, но ничем не помогла, а через час забыла, что произошло.

Королевский двор в этот же день делал дорожные приготовления, потому что Людвику очень нетерпелось избавиться от поездок в Гнезно и Великопольшу, куда его тянул ксендз архиепископ Богория. Поэтому венгры не имели времени поясничать и день этот прошёл как-то спокойно.

Вечером, как обычно, старая королева забавлялась.

Слышна была музыка, по теням в окнах видны были танцующие, а смех долетал прямо до дворов. Король там у матери не гостил долго, другие, особенно те, кто будущей пани хотели записаться в милости, просиживали, пока велела петь, и слушала льстецов.

Из старого двора покойного короля мало кто там был, но новых людей, раньше менее известных, сбегалось достаточно, и поляков было хоть отбавляй.

Тут уже можно было отгадать, кто в будущем пойдёт в гору, а кто попадёт в немилость. Тех, что льнули к старой пани, она принимала очень любезно. Веселостью, лестью и красивой внешностью привлечь её было легко. Её также по большей части окружала молодежь.

Когда это происходило в замке, Ласота, уехав прочь, занял постоялый двор у знакомого мещанина на Гродзкой улице, переоделся и пошёл к Дерславу, потому что теперь уже он не имел дел, только держаться со своими.

Он застал его над миской; он ел то, что ему сварили дома.

Увидев Ласоту, Дерслав, который уже узнал об утреннем приключении, потому что это разнеслось по городу, поздоровался с ним.

– Ну что? Венгры взяли верх?

– До времени, – сказал Ласота, – я выехал из замка.

– Ну, и со мной в Познань?

– Как прикажете, отец.

– Ты умён, – ответил Дерслав. – Достань из-за пояса ложку, потому что всё-таки без неё не ходишь, отрежь себе краюшку хлеба и ешь, что Бог дал. Хватит на двоих, потому что на четверых готовили.

Ласота, не давая себя просить, сел к миске, как следовало.

– Вроде завтра король с архиепископом едет в Гнезно, кареты уже готовы.

– О! О! – воскликнул Дерслав, перестав есть. – А не знаешь, повезут ли с собой корону? Многим людям он закрыл бы рты, если бы короновался в Гнезне.

– Я думаю, это не может быть, – отозвался Ласота. – Я слышал при дворе, что королю эта двойная коронация кажется смешной. Но он поедет поклониться могиле св. Войцеха.

– Гм, – сказал Дерслав, – нам тоже там нужно быть, чтобы знать, как это пройдёт. Что нам гоняться за королём, лучше его опередить. Мне уже тут нечего делать. Пан Пжедислав из Голухова тоже сегодня выезжает вперёд. Ты с конями готов?

– Я всегда готов, – сказал Ласота, – ничто меня здесь не держит.

– Ба! – рассмеялся старик, который любил иногда пошутить. – У тебя нет здесь никакой мещаночки, чтобы наедине попрощаться?

Ласота пожал плечами.

– У меня уже не это в голове! – отпарировал он.

– А куда пошло? – спросил старик, и, не дожидаясь ответа, вытер губы, поерекрестился и начал звать слугу.

– Взять саквы! В дорогу! Слышишь, бездельник. Через час мы должны быть на тракте!

Он обратился к Ласоте, затягивая ослабленный пояс.

– И тебя через час я жду, – сказал он, взяв шапку, – а теперь нужно за своими пойти и дать кличь: Великополяне, в дорогу!

В этот же день, в заморозки, которые начались к полудню, при ясном небе, все, сколько было великополян, которые сбились в группу, начали выходить из Кракова.

Воевода Калишский опередил их и короля. Шли телеги архиепископа и ксендза Сухвилка; ехали также и Наленчи в большом числе.

Дерслав спешил, и очень, но не всегда человеку удаётся так, как задумал, так и у него в этот раз. Он немало намучился в Кракове, а может, что-то нездоровое съел в дороге на постоялом дворе, достаточно, что на другой день из-за сильной боли он дальше ехать не мог и слёг в жалкой корчме. Ласота остался с ним, потому что другие стремились в Гнезно и Познань.

И так случилось, что Дерслав, стремящийся опередить короля, теперь едва надеялся его нагнать. Он не так обращал внимание на болезнь и страдание, потому что, хоть скулил от боли, презирал их, не новость это была для него, но он сетовал на то, что свидетелем всего не будет и с другими в кругу не встанет.

Через силу же двинуться было невозможно, потому что на коне усидеть не мог.

Так получилось, что в этом отдалённом от деревень, одиноком постоялом дворе назначен был отдых для королевского кортежа, о чём ни Дерслав, ни Ласота не знали. Они разместились в нём, как у себя, когда подъехали королевские венгры, которые предшествовали государю.

У одного из них конь в дороге подвернул ногу. Увидев в конюшне скакуна, который ходил под Дерславом, даже не спрашивая, чей он был, венгр схватил его.

Люди Ласоты и Дерслава бросились его отбирать. Венгры, а они превосходили числом, схватились за мечи, так что несколько человек челяли порубили, и прежде чем прибежал Ласота, те ускакали на тракт, похитив не только коня с седлом, но и попону, бочку с вином и серебряный кубок.

Не было возможности ни договориться с ними, ни остаться победителями, потому что имели вдвое больше рук, чем Наленчи.

Решительный поляк, хмельной и хладнокровный, хоть Ласота его уговаривал, ничем не мог помочь, только ругался.

– Как же думаешь прицепиться к этим мадьярам? – крикнул он Ласоте. – Слава Богу, если голову с плеч не снимут. О лошадях будешь увещевать? Смотри, как бы ты ещё кровью не заплатил.

Венгры со смехом и издевательствами уехали, и на этом закончилось. Только тогда нужно было видеть больного Дерслава, когда ему дали знать, что его любимый скакун, у которого были особенные ноги, а, несмотря на это, он нёс, как в колыбели, пропал. Он сжал оба кулака, стиснул зубы, ругался и, затем смирившись, сказал перекрестившись:

– Что значит забрать у землевладельца коня? Это только тот знает, у кого была лошадь и которую любил, как… своего ребёнка.

От потери он имел только ту выгоду, что от гнева и волнения, вместо того чтобы сильней разболеться, сразу выздоровел. Взяв у слуги коня, он тут же отправился дальше.

Тогда уже следовали за королём, который поспешно направлялся в Гнезно, а по дороге могли насмотреться и наслушаться, что венгры вытворяли в походе. Когда они прошли, не осталось после них ни целого стога сена, ни хаты, ни дома, в котором бы на их насилие и грабёж не жаловались.

Отсюда росла сильная неприязнь к королю, уже и так нелюбимого, а оттого, что при нём квартирмейстеры и урядники были малополянами, которые смотрели на шалости, ничем не помогая, не предотвращая, люди и на них возмущались.

И вместо того, чтобы это путешествие Людвика завоевало их сердца, еще больше рассердило.

Если бы так притесняли только кметов, которые в прежние времена на праве польском помнили подводы, сопровождение и преследование, не столько бы это поразило, – но доставалось и поместьям землевладельцев, и рыцарству, и духовным лицам, потому что мадьяры никого не уважали.

Таким образом, разлетались серьёзные сетования, а Дерслав, слушая их, то гневался, то радовался, потому что думал, что сторону короля мало кто тут примет.

Не следуя за Людвиком в Гнезно, Наленчи остановились в Познани, где одни делали приготовления для приёма короля, а другие из них собирались на эту мнимую коронацию в Гнезно, потому что были и такие, кто в неё верил.

Знали, что по приказу архиепископа в златоглавом гнезненском соборе был приготовлен покрытый пурпуром трон. Ходил слух, что Людвик привезёт с собой из Кракова корону Храброго.

Между тем надежды разочаровали. Несмотря на настояния архиепископа, который требовал, чтобы король в торжественной коронационной мантии воссел на трон, Людвик с улыбкой ему отвечал, что этого не сделает, дабы не ставить под сомнение свою первую коронацию.

В обычной одежде находился Людвик на богослужении в кафедральном соборе у могилы св. Войцеха, сложил при алтаре скромный подарок и, недолго побыв у Богории, немедля двинулся в Познань.

Великопольские землевладельцы, обиженные тем, что их желаниями пренебрегали в столице земли своей, не так многочисленно, не так охотно приняли короля, как он надеялся.

В других местах он также гостил как можно короче, мало кому показывая более любезное лицо, отделываясь от людей с неприязнью и равнодушием.

Таким образом, королевский визит оставил после себя зародыш взаимной обиды и можно было предвидеть, что между монархом и Великопольшей последует ещё больший раскол.

Пжедислав из Голухова, который надеялся на лучшее, осмелился сказать королю то, что все думали, и хотел его склонить, чтобы показал себя более милостивым к Великопольше, – но Людвик пожал плечами и почти его не слушал.

Окружение из венгров, которым всего всегда было слишком мало, ещё кричали на Пжедислава и великополян и насмехались над государством.

Дерслав, наслушавшись и насмотревшись всего этого, через несколько дней забрал с собой Ласоту и направился домой в Большую Деревню.

V

В Большой Деревне Дерслава, окружённой вокруг лесами и расположенной у рыбного озера, царил счастливый покой, которым она обязана была тому, что само положение её защищало. Зачастившие сюда издалека силезцы уходили от неё; и даже во время конфликтов и наездов, которые участились в Великопольше, Большая Деревня была в безопасности. Не лишь бы с какой кучкой захватчики отважились бы напасть на неё. Потому что село было людное, население храброе и такого духа, что на оборону его звать было не нужно. Два или три присёлка, Волька Золотая, Волька Набрежная и Колесницы так были по кругу рассеяны, что упаси Боже нападения, стояли на страже, объехать их никто не мог, а люди знакомыми тропинками сразу могли дать знать и ударить в набат.

В крайнем случае старая обширная крепость, обнесённая валом, могла защититься и содержать в себе немало человек.

В крепости стоял и костёльчик под её защитой, и сараев было много, в которых могли спрятаться крестьяне с имуществом.

Дерслав жил в старом доме, исправленном и перестроенном, который выглядел очень странно, как иногда грибы на дереве, когда растут стиснутые в кучку. Крыш, чердаков, сеней, разных прихожих, башенок, неровных стен пониже и повыше, маленьких и больших окон, торчащих труб было там не счесть. В некоторые комнаты люди попадали по приставной лестнице, как влезали в другие, трудно было угадать. С одной стороны примыкала старая, уже рассохшаяся и сверкающая щелями деревянная башня, которая, по-видимому, была воздвигнута для какой-то войны и опасности, а теперь бабы в ней вешали мокрые тряпки, когда на дворе была слякоть.

Таких удобств, каких требовали те времена, там было достаточно. Был и порядок в доме, но для глаз никто старой комнаты украшать не думал.

Почерневший от дождей, прокопченный от дыма, кое-где погрузившийся в землю, с покосившимися и подпёртыми стенами, он, может, уже должен был уступить новому более презентабельному дому, если бы Дерслав, который взял его таким после отца, и очень был к нему привязан, не защищал и не сохранял. Сын его, Веруш, силой хотел ставить новую усадьбу, Дерслав упёрся и стоял на том, что, пока он жив, и дом будет стоять, не даст прикоснуться к нему пальцем. Веруш, который хозяйничал для отца и заменял его, должен был примириться со своей долей.

Как этот дом, так и имущество Дерслава не бросалось в глаза. Везде был достаток, который никого завистливым не мог делать. В комнатах и каморках полно было всего, но об этом мало кто знал.

Дерславова жена, Ягна, которая тоже была из рода Наленчей, женщина спокойная, как тень ходила за мужем, который был к ней привязан, был ей послушен, но свой авторитет порой давал почувствовать, утверждая, что женщинам не следовало давать распоряжаться в доме.

Кроме сына Веруша, у Дерслава была дочка, которую звали Петрушей; девушка была похожа на мать, была тихая, мягкая и скромная. Может, оттого, что ни она своей красотой не могла похвалиться, ни отец – достатком, руки двадцатилетней Петруши никто не просил, и она сидела дома.

Знала о ней молодёжь, но молодым блеск и огласка милее всего; а Петруша не славилась ничем, только тем, что была правой рукой матери, а отцу самым милым ребёнком.

Дерслав и Ягна совсем не теропились выпровадить дочку из дома. Веруш, оттого, что не был женат, сестру дома с радостью видел.

Когда старый Наленч забирал с собой Ласоту в Большую Деревню, быть может, ему на ум пришло то, что приведёт дочке мужа; может, не очень хотел выдать её небогатому и привыкшему к лучшей жизни при дворе родственнику, – но нуждался в нём, не знал, где поселить, и, несмотря на страх, вёз с собой.

Только по дороге в разговоре старик сказал, что присмотрел уже для дочки человека, чтобы Ласота особенно к ней не приближался.

И хотя этого не было, отец ложью отпускал себе грехи ради безопасности своего ребёнка. Потому что двор Казимира, как и пан его, славился своевольными привычками. Но Ласота юношеские шалости оставил уже позади и о женщинах думал мало, а теперь должен был думать о себе, потому что не знал ещё, что предпримет.

Прибыв в Большую Деревню, старик сразу занялся размещением Ласоты. Дали ему отдельную комнату, которая имела вход с тыла, собственные сени и каморку, конюшни для лошадей, помещение для слуг, – и Веруш, который похож был на отца, принял его как брата.

Он рад был этому товарищу, который мог ему рассказать о дворе и о странах, какие посетил с Казимиром, или в которые он его посылал с другими.

Привыкшему к жизни в Вавеле, где всегда бывало шумно и кучно, откуда только три шага было до оживлённого города, Ласота Большую Деревню находил пустой и глухой, но приятно ему было отдохнуть и вспомнить молодые годы, проведённые в деревне.

Дерслав же то и дело ему повторял, что его не будет там век держать в заключении, и что будут дела.

Кроме старого хозяина, его сына, жены, дочки и пробоща, который жил в городишке и был постоянным гостем, мало кого там видели. Всё-таки прилетали разные новости из света, с Познани и Гнезна. В Большую Деревню наведывались землевладельцы, бывали ксендзы у пробоща, кметы из деревни и соседних лесов также иногда приносили слухи.

Вскоре Ласота заметил, какое расположение было в стране, потому что всё, что сюда приходило, что повторяли, свидетельствовало о враждебности к малополянам и королю. Только такие вести повторяли охотно, которые им угождали.

Здесь вскоре узнали, что Пжедислав из Голухова, который был губернатором, уже терял авторитет и на его место обещали посадить краковянина, что сильно возбудило умы.

– Пусть попробуют нам сюда прислать иноземца, – говорил Дерслав, – и увидят, долго ли он у нас продержится! Мы выкурим его… хоть бы был самым лучшим, потому что в своей земле чужим людям править не дадим. Великополян достаточно, и из них мы должны выбрать человека.

На другой день пришла новость, что король Людвик, забрав с собой корону, уехал в Буду, а свою старую мать оставил в Кракове. Как та правила, не говорили. Смеялись и пожимали плечами…

Каждый легко догадывался, что должно было наступить не её правление, а её милых любимцев.

Несколько раз старик выезжал за информацией то в Познань, то в Гнезно, то к соседям, которые жили у трактов. Одного вечера появился гость.

Был это клирик, мужчина средних лет, в котором с первого взгляда был виден потомок рыцарского рода, потому что плечи и грудь были скорее созданы для доспехов, чем для сутаны.

Родственник пана Дерслава, потому что принадлежал к роду Наленчей, Ян из Чарнкова, занимал уже достаточно высокую должность, потому что был подканцлером. Он известен был также учёностью, правотой и безукоризненной жизнью, но горячей крови, порывистый, невоздержанного языка, он больше имел неприятелей, чем друзей.

Когда Дерслав увидел, что он выходит из саней, очень удивился, потому что знал, что на пустые путешествия у него не было времени, не любил отдаляться от Кракова, а из-за должности также не мог.

– Отец мой! А вас что сюда к нам привело? – наклоняясь к его руке, спросил Дерслав. – Вы для меня самый милый гость, но, Бог свидетель, неожиданный.

Грубым голосом и резкой речью Янек из Чарнкова ответил:

– Я сам, брат мой, тоже не надеялся вас навестить. Что же хочешь? Такие времена настали, что те, от которых некогда убегали, сейчас сами должны убегать. Прошу дать мне на время приют, потому что меня, по-видимому, хотят посадить в темницу… Но…

Дерслав потерял дар речи.

– Шутите!

Они вошли в дом.

– Это не шутки, – воскликнул подканцлер, – так умели обхаживать старую королеву, обкладывая её такой клеветой, что если бы меня духовное облачение не защищало…

Тем временем пришли все: Веруш, Ласота, пришла поклониться клирику Ягна; сосредоточились около гостя, которого сердечно принимали.

Тот, раздражённый и взволнованный, с трудом мог удержать в себе гнев.

Тогда начались повествования, вопросы и возгласы удивления.

Янко из Чарнкова попеременно вопил и угрожал Божьей местью.

– Ведут королевство к погибели, к упадку, и его разорвут… Дал король править непутёвой бабе, её обступили льстецы, захватили злые люди, поэтому для нас, старых слуг, места нет, и не только нужно идти прочь, но жизнь защищать…

– Ну что же они могли к вам иметь? В чём упрекали? – подхватил Дерслав.

– Придумали, что хотели, чтобы избавиться, – воскликнул прибывший. – Не обо мне речь, но о подканцлерстве, чтобы у меня его вырвать и отдать Завише. Что же им стоит солгать и бросить клевету?

Меня обвинили, что после смерти короля я какие-то гривны себе присвоил, обвиняют, что мне прислуживают ведьмы, что ношу волшебный перстень, подаренный евреем Левком. Впрочем, разве я знаю, в чём меня упрекают? – рассмеялся горько подканцлер. – Я должен был исчезнуть с их глаз, поэтому, пока отдохну немного, у вас побуду, а потом двинусь к архиепископу.

Дерслав с трудом верил ушам.

– То, что случилось со мной, – прибавил подканцлер, – происходит и с другими. Пжедислав должен был уступить.

– Кому? – подхватил Дерслав.

– Одному из тех, лицо которых и привычки понравились королеве, – смеясь, говорил Янко. – Ну, нечего удивляться. Оттон с Пилцы, человек рыцарский, ни в чём его упрекнуть нельзя, кроме того, что находится там, где не должен.

– Оттон с Пилцы! Малополян! – воскликнул Дерслав. – Он губернатор в Познани. Я знаю его, всюду был хорош, но у нас не усидит… не дадим…

Гость, раз начав, высыпал несметное множество новостей, одни особеннее других, об изменениях, которые предпринимала старая королева. Бывших урядников увольняли, ставили новых, Рожици, отец и сын, с ними ксендз Николай из Корника и много других, никому не давая доступа к королеве, везде поставили своих приятелей.

Янко из Чарнкова изображал старую, выжившую из ума королеву больше с состраданием, чем неприязнью, сваливая вину на тех, кто её обманывал.

– Напала Литва, – говорил он, – вы это знаете; думаете, что войско против неё послали? Дали опустошать вплоть до Лысой Горы, а советники старой пани научили её, чтобы отправила послов к литовским кунигасам и пригрозила им авторитетом своего сына!

Литвины над ними посмеялись, пошли тысячи людей в неволю, тысячи домов в пепелище, а королева слушает цитры, наслаждается песней, разглядывает танцы и слушает сладкие слова. Не такого нам короля было нужно! – вздохнул Ян из Чарнкова. – Господь Бог дал нам в наказание эту красивую куклу, а сердце сжимается оттого, что для нас он есть куклой, для нас он ничем быть не хочет, когда у себя в Венгрии славится как пан мудрый, добрый и сильный, поэтому даже нашей жалобе и нашей боли никто поверить не захочет.

– А мы не верим, – вставил Дерслав, – чтобы он где бы то ни было мог быть добрым и мудрым… Впрочем, пусть этот француз счастливо правит венграми, далматами и итальянцами, а Пястовскую землю отдаст Пястам.

Слушая это, ксендз Ян, подканцлер, вздохнул своей широкой грудью и начал качать головой.

– Куда же подевались Пясты! – сказал он как бы сам себе. – Если бы даже была возможность выбирать нового пана и искать, где мы его найдём? Расплескалась эта кровь на мелкие капельки, на слабые ручейки, а сегодня после великого пана, что столько лет счастливо нами правил, обойтись первым попавшимся карликом, любому слабаку отдать в руки власть нельзя. Людвик плохой, потому что презирает нас, Елизавета плохая, потому что у старой бабы развлечения в голове и рука слишком слабая, чтобы в ней бразды удержать, но это наихудшее правление тем хорошо, что не даёт Польше разлететься на кусочки.

Дерслав аж шипел, такую боль ему доставляла эта защита Людвика.

– Отец мой! – воскликнул он. – Вы можете защищать его, испытав на себе его несправедливость?

– Защищаю не их, но целостность нашей короны, – сказал Янко из Чарнкова. – Дайте мне сильного Пяста… но такого у вас нет… на свете его нет.

Дерслав, хоть не хотел выдавать то, что думал он сам и его приятели, от серьёзного клирика, ум которого ценил, скрывать не хотел.

– Мы думаем иначе, – сказал он, – простите, отец мой, малополяне нас презирают, хотят нам законы навязать. Это началось при Казимире, этого мы не стерпим.

Это может случиться само по себе через Мазовию, почему бы нам так же себе пана не поискать? Мы найдём Пяста.

– Покажите мне его, – отвечал, усмехаясь, подканцлер. – Мне кажется, что всё время пребывая при дворе, где при покойном крутились и сидели все Пястовичи… я знаю их лучше всех… Они выросли на маленьких уделах и с большим делом не справятся.

Дерслав был сильно тронут.

– Милостивый отец, – воскликнул он, – вы ведь читали историю благословенного Кадлубка, потому что мы все учили её в школе. Всё-таки когда люди взяли для короны первого Пяста, он был маленьким и занимался только землёй и пасекой. Однако с Божьей помощью благодаря ему выросло великое государство.

Янко из Чарнкова усмехнулся.

– Старик мой, – сказал он, – вижу, что из вас диалектик так себе, послушайте меня. Времена были иные, простой мир таких же людей требовал, сегодня не то, что после Попелов взять наследство.

Неубеждённый Дерслав что-то пробормотал.

– Что вы имели бы против мазовецкого Зеймовита?

– Только то, – сказал Янко, – что если бы вы его хотели, он вас не захочет. Он недавно вернул Плоцк, оставили его в покое, на Людвика не пойдёт, достаточно у него дома работы.

Хозяин не настаивал.

– Казка Шчецинского сам покойный король воспитывал, – сказал он, – пан могущественный и с большим сердцем…

– Этот тоже не пойдёт против Людвика, – ответил Янко, – из родившихся в Силезии ни одного; Владислав Опольский, как и другие, тем более, что ему или Русь, или другая земля достанется без труда.

Дерслав хотел уже выдать то, о ком думали за неимением других и назвать Владислава Белого, но сдержался, опустил голову и замолчал.

Янко из Чарнкова сидел грустный. Так целый вечер они говорили о разных делах и людях, а из слов только грусть сочилась; надежд на скорое улучшение ни один из них не имел.

Все вокруг знали, что Дерслав, не желая ни в чём быть первым, не признавая себя предводителем, большей частью тайно крутился вокруг великопольских дел. Поэтому не было ничего удивительного, когда через два дня после подканцлера около полудня, в компании нескольких всадников, появился воевода Калишский, Пжедислав из Голухова, которого хотели выбросить с должности губернатора ради Оттона из Пилцы.

Могущественный пан, муж в самом расцвете сил, среди своих немалого значения, воевода Калишский, хоть не хотел потерять милости двора, всё-таки предпочитал держаться со своими и в общих делах от них не отбивался.

Он, наверное, был виноват в том, что, посмел отстаивать права Великопольши, чтобы их не уничтожали и землёй этой не пренебрегали, и король со старой королевой стали на него плохо смотреть. А так как всех слуг Казимира подозревали и заменили, ему досталась та же участь, что и другим.

Пан воевода спешился и отряхнулся от снега, собираясь поздороваться с выходящим хозяином, когда за ним приметил Янка из Чарнкова.

Он немного удивился.

– Вы знаете, или нет, – произнёс он, доставая из стремени ногу, – что со мной приключилось?

Дерслав утвердительно покачал головой.

– Значит, вы догадываетесь, зачем я к вам прибыл. Я ищу хорошего совета…

Его торжественно проводили в избу. Дерслав оказывал ему большое уважение, может, даже излишне, но у него была привычка делать себя маленьким, чувствуя, что это не так. Таким образом, лучшее сидение напротив огня дали пану воеводе, который, как бы вовсе не чувствовал того, что его сбросили с должности губернатора и отобрали у него положение и власть, весело улыбался.

– Ну, что вы на это скажете? – сказал он. – Будет у нас в Познани малополянин! Не хватает того, чтобы меня в Краков послали по своей милости, но я бы туда не поехал. Оттон из Пилцы – человек достойный, большой пан, рыцарского духа; его в самом деле жаль, потому что…

– Потому что мы его знать не хотим! – прервал Дерслав. – Ежели есть какой закон, за стороне которого мы должны стоять, то это тот, чтобы к нам чужих людей не посылали. В Великопольше только мы имеем право на власть и должности.

Пжедислав отогревал замёрзшие руки. Подали кубки для приветствия, Дерслав наливал, а, наливая, шепнул:

– Нам нужно не вдвоём, а в группе посовещаться, потому что есть, над чем.

Они поглядели друг другу в глаза, и воевода пришёл к выводу, что Янко из Чарнкова был не совсем одного мнения с хозяином.

Эта молчаливая договорённость не ускользнула от глаз подканцлера, который догадался, что великополяне замышляли что-то такое, во что вмешиваться не хотел. Вскоре под предлогом, что хочет навестить пробоща, он вышел из комнаты.

Воевода и старый Наленч остались наедине.

– Избавиться от Оттона из Пилцы – этого мало, – сказал Дерслав открыто, – мы бы рады избавиться и от власти старой бабы, и того короля, который нас не знает.

Пжедислав не показал по себе, что его слишком удивило то, что услышал; молча ждал объяснения.

– Пане воевода, – отозвался Дерслав, – нам нужно куда-нибудь съехаться и подумать о себе. Большая Деревня неудобна… усадьба у меня щуплая, а если бы люди стали сюда прибывать, это попало бы в глаза. В Познани у старой королевы есть свои, что нас подслушают и донесут.

– Где же вы думаете собраться? – спросил воевода не противореча.

– На богослужение в Гнезно, – сказал Дерслав, – каждому человеку ехать разрешено, это никого не удивит, ког-когда там у старого архиепископа соберётся немного землевладельцев. И вы приедете?

– Где другие, там и я, конечно, – ответил воевода. – Назначьте день, соберите верных людей, приеду и я в Гнезно, так же, как приехал к вам. Или Великопольша потеряет все свои стародавние права, или сегодня должна о них напомнить.

Сказав это, он с грустью немного подумал.

– Но что тут говорить о наших правах, – добавил он, – и как их должен уважать Людвик, когда к детям того короля, которому обязан этим государством, безжалостен и справедливым быть не хочет.

Вы слышали, что у королевы Ядвиги отобрали дочку, что её забирают в Венгрию, так же, как забрали корону… и что открыто разглашают, что король из страха, как бы не вспомнили когда-нибудь о наследстве отца, хочет их объявить рождёнными от незаконного брака и незаконными.

Дерслав вскочил с сидения.

– Нарушили завещание короля! – воскликнул он. – Ничего удивительного, что с детьми обойдутся жестоко. В них нет ничего святого. Но король Людвик тоже должен чувствовать, что на этом троне слабо держится. Сына ему Бог не дал, а на его дочку наследство не переходит. Таким образом, корона снова отойдёт к Пястам… лишь бы мы заранее её наследником обеспечили.

Пжедислав огляделся вокруг.

– Ты от себя это говоришь? – спросил он.

– От себя, но многие то же самое говорят, что и я. О Пястах всюду слышно… к ним нас старый долг тянет.

– Молчи же до поры до времени, – кладя пальцы на губы, отозвался воевода. – Когда кто-нибудь хочет что-нибудь эффективно сделать, не должен заранее разбалтывать, сегодня более срочная вещь так принять в Познани Оттона из Пилцы, чтобы у него желание пропало нам навязываться. Пусть возвращается на двор старой бабы, вместе с Завишей, Добеславом и другими.

Прежде чем воевода выехал из Большой Деревни, Ласота уже её покинул, снабжённый поучением Дерслава, в какие усадьбы нужно заехать и кому шепнуть, чтобы собирались в Гнезне на Громничной улице.

VI

Хотя трудней всего, по-видимому, у нас всегда было землевладельцам держать язык за зубами, особенно, когда сердце в груди нагревалось, хотя великополяне и малополяне всегда одинаково грешили тем, что тайны, если бы дело шло о жизни, не умели сохранить, этот съезд на Громничной в Гнезне разошёлся, как-то не выдав того, что на нём приняли.

Также может быть, что где было столько голов и столько разных мнений, ни на что не могли согласиться, и поэтому молчали.

Достаточно, что землевладельцы, продвигаясь каждый своим путём, не хвалились тем, что решили.

Хотя и не вместе, большая часть тех, которые заседали в Гнезне, потянулась в Познань.

Здесь с минуты на минуту ожидали объявленного уже Оттона из Пилцы.

Город заранее был заполнен, как бы готовился к его приёму.

Дитя великого дома Топорчиков, получивший образование на чужеземных дворах и в путешествиях по загранице, с рыцарской фигурой и духом, любезный, желающий завоевать себе народную любовь, был этот Оттон из Пилцы на первый взгляд очень хорошо подобран для примирения ссорящихся друг с другом великополян и малополян. Только вот, стоя уже тут на своём праве, как краковянина, навязанного королевой, знать его даже не хотели.

Правда, с ним было духовенство, принявшее его сторону, которое уговаривало помириться, но никто его слушать не думал.

Задумал Оттон из Пилцы панской свитой показать жителям Познани, кто он такой. Поэтому он пытался набрать многочисленный и красиво одетый отряд, чудесных лошадей, кареты и нарядных возниц, прекрасное окружение, и, как это уже в те времена начинало входить в обычай, свой въезд на должность губернатора устроил с большим великолепием.

Перед ним в замок для приёма землевладельцев уже прибыли кухни, бочки и многочисленные слуги. Ожидали, что из одного только любопытства собрание будет большим.

Сев перед городом на одетого в пурпур коня, с панской свитой, Оттон из Пилцы очень торжественно заехал в Пжемыславовскую крепость.

По дороге стояло много молчаливой черни, из домов вышли кучки мещан, евреев и окрестных кметов, только землевладельцы не показывались вовсе. В замке было пусто.

Никто не приветствовал, никто не прибыл. Только епископ, и то не скоро, показался у нового губернатора.

Этот молчаливый, странный приём больше, может, тронул Топорчика, чем сопротивление и открытая неприязнь, если бы ему их показывали. Было что-то презрительное в этом забвении, которое говорило:

– Не наш ты, мы не знаем тебя.

Епископ пытался его утешить, обещая, что, если вести себя тихо и мягко, это может измениться.

В пустой крепости губернатор вызвал к себе тех, кто по должности должны были ему представиться, и от тех он не добился ни слова. Приходили молча, слушали мрачные, уходили, ничего не обещая.

С воюющими дело явно лучше, с таким пассивным сопротивлением нужно много терпения, а именно его Топорчику, у которого была живая кровь и панский ум, не хватало.

Из людей поменьше не один, может, обратился бы к нему, и в надежде на некоторый заработок был бы ему послушен, но всякий боялся пойти против своих, зная, что губернаторы легко сменяются, а со своими из века в век нужно жить.

Не знали и знать не хотели Оттона из Пилцы. По дороге сюда он не имел надежды, что его очень хорошо примут, но он верил в себя, верил, что вежливостью и гостеприимством он постепенно приобретёт сердца. Встретив это чуть ли не презрительное сопротивление, он совсем не знал, что делать.

Поскольку он был в хороших отношениях с епископом, он спрашивал его совета. Тот, вздохнув к Богу, сложив руки, не сказал больше, чем то, что надо было ждать и не показывать гнева.

Тем временем в замке по-прежнему было пусто. Помимо нескольких своих краковян, у него не было никого, а те, попробовав сблизиться с великополянами, грубо выпровоженные, остались одни, как и он.

На постоялых дворах они напрасно искали знакомств; где влезали более смелые, там доходило до ссоры, нескольких порубили, остальные должны были сидеть в замке. Даже те, что имели в Великопольше родственников, не нашли лучшего приёма, чем другие.

Между тем, как перед прибытием Оттона из Пилцы, так и после его приезда то и дело продолжались разбои и нападения, насилие и наезды. Мало было землевладельцев, которые держались с двором, их можно было пересчитать по пальцам, те же особенно не подвергались насилию. Оттон из Пилцы хотел показать свою силу и величие, устроил погони, отправил отряды; ему совсем не везло. Его люди ни достать информации, ни помощи допроситься не могли, отправляли их как неприятелей, не желая знать. Даже те, которым приходили на помощь, были рады от них отделаться.

Какое-то время терпел так Оттон из Пилцы, а до доходили до него всё более тревожные новости.

Духовенство, на которое он рассчитывал, было бессильно, в конце концов и оно портить отношения со своими и разрывать с ними из-за губернатора не хотело.

Епископ советовал поговорить с Пжедиславом из Голухова и через него привлечь землевладельцев на свою сторону. Оттон из Пилцы, зная, что звать его к себе было бы напрасно, потому что воевода точно не появился бы, узнав, когда найдёт его в Голухове, сам с маленьким отрядом поехал к нему.

Они не были чужими друг другу, потому что уже не раз в жизни встречались; но теперь сложились новые отношения и предшественник на губернаторском месте уже в Познани не появился.

Одним весенним днём, неожиданно рано, с градом, ливнем и ветром в злую годину прибыл Оттон из Пилцы в Голуховский замок.

Когда он заезжал, не знали, кто это был, а так как гостеприимство у нас всегда была наипервейшей добродетелью, даже не спрашивая, поднимали решётку.

Пан Пжедислав вышел, наверное, думая, что это кто-то другой, и очень удивился, когда увидел Оттона. Не очень довольный, он должен был впустить его в дом и поздороваться.

Топорчик уже так был раздражён тем, что с ним там и даже по дороге случилось, что не сел, не принял гостеприимства, пока не выбросил всё, что имел на сердце.

– Пане воевода, – воскликнул он, стоя в предсенях, – я знаю, что вы мне не рады, что я для вас гость неприятный, но – вы ко мне не захотели бы ехать, поэтому пришёл я к вам.

Пжедислав поклонился. Они вошли в большую нижнюю сводчатую комнату. Хозяин первый указал на стул. Оттон не сел.

– Я прибыл к вам за советом, – сказал он. – Королева Елизавета, на которую король сдал правление этим королевством, по совету своих панов комесов и баронов послала меня сюда вместо вас. Верьте, что я об этом не старался, не добивался… Я знал, что вы примите меня с неблагодарным лицом.

Я должен быть послушным королеве, рад бы делать только то, что вам может быть добрым и милым. Почему вы все, будто дали друг другу слово, отстраняетесь от меня?

Пжедислав помолчал немного.

– Во-первых, я должен сказать вам то, что у меня больше всего на сердце лежит, – сказал он, – то, что я тоже санимал должность губернатора, как обязанность, но не то, что бы на этом настаивал и об этом старался. Сегодня я не взялся бы за неё.

Может ли это быть, чтобы вы сами не знали, почему вас так принимают великополяне? Эта земля, Пястовское гнездо, от которой всё это государство получило имя и королей, лишённое всего, даже того привилея, что стерегло в Гнезне короны… было при том одном, что его всегда великополянин занимал.

Не имея удельных князей, хотели над собой такого, что тут бы родился и воспитывался.

– Разве во всей этой Короне не все братья? – спросил Оттон. – Ведь наших Топоров много в Силезии и тут у нас. Я тут чужой?

– Если мы и братья, то двоюродные, – рассмеялся Пжедислав, – напрасная это вещь – доказывать иначе, когда по речи и привычкам любой поймёт, что нас не одна наседка выседела. Впрочем, тут о законе идёт речь, а не о любви. Если бы вам в Краков послали великополянина, вы также бы на него негодовали. Ни королева, ни король не понимают этого, вы, милостивый мой, должны были заранее знать, что вас ждёт.

Оттон из Пилцы гордо покачал головой.

– Я провинился в том, что этого не предвидел, – сказал он. – Свершилось. Позволить вам сегодня себя выгнать, себя, посланному с руки короля, было бы позорно… Поверьте мне, что я желаю добра и…

Сделав ему знак рукой, Пжедислав не дал ему говорить.

– Это ничуть не поможет, – прервал он. – Вы выбрали плохое место. Жаль мне вас, но тут нечем помочь.

– Моя честь не позволяет мне его оставить.

– А наша честь не допускает, чтобы мы иначе вас приняли, только так, как видите.

– Значит, знать меня не хотите?

– Оттона из Пилцы уважаю, – сказал Пжедислав, – но губернатора в Познани краковянина – не знаю.

– Где же то право, которого вы придерживаетесь?

– Его записали века… стоит ли где на бумаге или нет, мы его у себя отобрать не дадим.

А спустя минуту воевода добавил:

– Дойдёт до того, что, когда сегодня всё нужно писать и запечатывать, потому что слово ничего не стоит, мы постараемся на каком-нибудь будущем съезде, даст Бог, о том, чтобы обычай превратился в письменный закон.

Они стояли так напротив друг друга, а воевода постоянно указывал гостю на стул, когда тот глядел уже в открытое окно, не пройдёт ли град и слякоть, чтобы, не мешкая, удалиться.

Подали заздравные кубки, Оттон своего не коснулся.

– Пане воевода, – сказал он, – мне кажется, что королевская воля выше права. Постарайтесь её изменить, но слушать её нужно.

– А я полагаю, что рыцари тех земель имели свои законы и даже у своих собственных панов упомяналось о них; что говорить о чужаке?

– Но он наш король, – ответил Оттон.

– Ещё больше венгерский и долмацкий… – шепнул воевода.

Задумчивый Оттон медленно прошёлся по комнате.

– Вы должны помнить о том, – сказал он, – что пока жил король Казимир, он лучше всех старался о том, чтобы из разорванного государства создать целое, потому что это даёт ему силы. Значит, вы хотите разорвать то, что он соединил, соглашаетесь на безопасность и силу этой короны?

– Всё-таки мы не отделяемся и королю в послушании не отказываем, – ответил Пжедислав, – но мы хотим, чтобы он одинаково был великопольским, как краковским.

Оттон передёрнул плечами.

На дворе ещё свирепствовал ветер и град с дождём бил о стены; но, не обращая на это внимания, дольше уже разговаривать не желая, Оттон взял в руку свой колпак, который он положил на стол, поклонился и направился к выходу.

– Без гнева, – сказал Пжедислав. – Вы хотели от меня совета, я дал вам его. Делайте, что считаете правильным.

– Я должен удержаться в должности, – гордо ответил Топорчик. – Вы также должны подумать, годится ли вам начинать войну с королём и королевой.

– Нас вызвали, – коротко сказал Пжедислав.

По обоим было видно, что они не чувствовали себя врагами, и что скорее имели расположение друг к другу, чем антипатию, но ни один из них уступить не мог.

Град беспрерывно стучал по крышам и стенам.

– Не обижайте меня тем, чтобы покинете мой дом в такую пору, – сказал воевода. – С губернатором разговор окончен, а Оттон Топорчик приятный для меня гость.

Прибывший дал склонить себя и, бросив шапку, сел.

Поглядели друг на друга.

– Стало быть, – сказал он, – Великопольша на короля и королеву разгневана?

– Иначе не могло быть, – начал хозяин, – король Людвик, действительно, нанёс к нам визит, так же, как в Ленчицу и Серадзь, но в Гнезне даже на приготовленный для него трон сесть не захотел.

Оттон промолчал.

– Ваши предубеждения несправедливы, – отозвался он через мгновение, – король Людвик – пан мудрый и добрый, в нём течёт капля крови Пястов, старая королева – Казимирова сестра, дочка Локетка, пани очень милостивая.

– Милый мой, – рассмеялся Пжедислав, – сосчитайте её годы; разве в её возрасте ей подобает править таким королевством, как наше? Она добрая… но сама доброта её для нас в злобу обратиться, потому что злые люди будут ей пользоваться и уже пользуются. Правды к ней не подпускают, родина поднимет бунт…

Он не докончил. Оттон из Пилцы печально смотрел на стол.

– Вы говорите горькие вещи, – шепнул он.

– Потому что наше сердце заплывает горечью, – ответил Пжедислав.

Между тем немного прояснилось. Туча, уносимая быстрым ветром, ушла в сторону.

Оттон из Пилцы встал, подавая руку хозяину.

– В самом деле, не знаю, что предпиму, – сказал он, – но расстаться с вами как чужой не хочу. Правду услышать всегда хорошо.

Пошли тогда вместе к сеням, где ждала воеводинская служба, и Оттон из Пилцы, не задерживаясь больше, велел подать коня.

О том, что он нанёс ему визит, воевода не рассказал. Жаль ему было человека, который провинился тем, что легко взялся за дело, которого не рассчитал.

Ещё несколько месяцев оставался Оттон из Пилцы губернатором, но напрасно пытался приманить к себе людей. Кроме епископа и нескольких духовных лиц, никто к нему не заглянул.

Тем временем в стране увеличивался беспорядок, о котором он всегда слишком поздно узнавал и предотвратить не мог. Каждый сам себе совершал правосудие, не прибегая к нему.

Силой он не мог победить людей, потому что не имел иной, чем та, какую ему давало великопольское рыцарство, а то шло неохотно или вовсе не пребывало, и приказы его исполняли так, чтобы результата не имели.

В конце концов Оттон из Пилцы выехал в Краков, к королеве, очень недовольный.

Когда это случилось, Наленчи, а с ними значительнейшая часть местных отцов уже срочно совещались по поводу того, чтобы выбрать себе Пяста и поставить его против Людвика.

Дерслав, который имел в Мазурии родственников и много знакомых, прежде чем с другими голосовал за Белого князя, задумал, когда наступила весна, поехать в Плоцк, где у него был приятель Николай из Миланова, казначей при старшем князе Зеймовите.

По своей привычке, он не хотел открывать то, с чем ехал. Хорошим предлогом должно было служить то, что хотел поместить при мазовецких князьях родственника, Ласоту, который со смерти Казимира остался без службы; Ласоте он ничего другого не доверил, только подал ему эту мысль.

– Прежде чем найдётся что-нибудь другое, – сказал он ему, – чтобы ты не тосковал в этой дыре у меня без дела, почему бы в Мазурии не попробовать? Там наши князья, а они выросли теперь в большую силу… Служат у них люди и хорошо им.

– Да, – с маленькой усмешкой добавил Ласота, – мы слышали о том, как там под властью князя Зеймовита здорово и безопасно… кого лошадьми не разорвут и не повесят, тому здорово…

– Князь Зеймовит, – живо прервал Дерслав, – не тот уже, что был, много смягчился… Старый князь сидит в занятом после смерти короля Плоцке и укрепляет его, молодые – в Черске и Варшаве. При старом мой Николай из Миланова на должности казначея, мы поедем его проведать. Если нам не понравится, силой нас не задержат.

Ласота отгадал, может, что ни ради одного себя ехал родственник, но не показал этого.

Мазовия в то время только что, можно было сказать, начала заселяться, выкорчёвываться, так же как и другие земли. Незадолго до этого, когда с Литвой не было согласия и определённой границы, особенно с краю пески и леса стояли пустыми.

Люди не хотели там селиться, не чувствуя себя в безопасности. Многих Литва оттуда наловила и увела в неволю, так что редкое население было вынуждено прятаться в глубине пущ. Только теперь деревенек становилось больше и понемногу поля выдерали, хотя с них большой пользы не было, и через несколько лет запускали землю, освобождая из-под леса более плодородные поля. Местечки также, вначале убогие, понемногу застраивались, да и замки из камня и кирпича по примеру Казимировского начали строить.

После короля Плоцк и весь этот участок, хорошо обжитый, взял князь Зеймовит, таким образом и свою Мазовию по его примеру поднимал. Из тогдашних Пястов эта отломанная ветвь развивалась пышней и сильней. Поэтому на неё поглядывали не без мысли, чтобы доверить ей будущие судьбы всей короны. Это ещё не раскрывали. Дерслав и присмотреться хотел ко двору, и прислушаться, что там стучало, и подумать, может ли Великопольша рассчитывать на Мазовецких.

Там бывали люди из Великой Польши, землевладельцы вступали в близкие отношения и женились, всё-таки мазуры держались как-то особняком и полного сближения не было. Великополян от мазуров легко было отличить.

В эти пущи, на эти песчаные дюна, к этим деревням, редко разбросанным, медленней доходил европейский обычай, которого краковяне уже много подхватили, а Великопольша немного. Землевладельцы в Мазурии жили просто, старый обычай, одежда, язык, разные извечные обряды, особенно у более бедных, сохранялись. Связи с Литвой у границ приносили даже много языческого и отзывались старые идолопоклоннические традиции. В некоторых деревнях, хоть был ксендз, хоть люди крестились, хоть заглядывали в костёл, настоящий Господь Бог стоял вместе с давно изгнанными.

На свадьбах, крещениях, похоронах пробощи на многие обычаи и песни должны были затыкать уши.

У более или менее больших трактов, где проезжало купечество, на берегах рек, которые также представляли дороги, народ уже был немного образованный; в пущах ещё, увидев чужого, а особенно вооружённого, он скрывался и убегал. Из хат целыми семьями сбегали крестьяне при виде путников.

Эти деревни, в которые редко заглядывал чужой, остались там ещё такими, какими были много веков назад, халупы в них ставили дымные, а в доме люди, скот и овцы жили вместе в кучке.

И полей было видно ещё немного, потому что работа на них редко оплачивалась. Крестьянин жил стадами, лесами, реками и почвой, которую, едва копнув на пепелище ралом и любой веткой взборновав, был рад, когда ему хоть редкий колос выдала.

Живя среди такого народа, и землевладелец, и ксендз становились понемногу подобными ему. Поэтому и здесь, кроме княжеского двора, нелегко было увидеть дорогое платье, блестящие доспехи и изящный костюм. Царили простое грубое сукно, серое полотно и кожух. Также старомодное оружие, деревянное копьё, заострённое куском железа, были наиболее распространены.

Во многих деревнях железо считалось ценным металлом, до которого были жадны, как на серебро и золото. Не каждый мог иметь нож, но умели обходиться без него. На возах потом ещё долго никаких оков не знали, а секира в доме была великим сокровищем. Эта видимая бедность всё-таки не делала мазуров беднее других людей.

Лес был великой сокровищницей, он обеспечивал всем: едой, топливом, строительным материалом, обувью и витками. Он был словно домом, был твердыней. На голых взгорьях и незаросших местностях мало кто осмеливался строить, потому что только тот чувствовал себя в безопасности, которого разглядеть и найти было трудно.

Старый Дерслав обычно выбирался в дорогу, не собирая много людей, потому что знал, что большой и прекрасный отряд, передвигающийся по лесу, привлёк бы разбойников. Он, Ласота, около десятка челяди, одетых невзрачно, выехали из Большой Деревни в Плоцк.

Более или менее проведённая по-старинке дорога у них была: прямо к какому-то броду, от него над ручьём влево до песчаных холмов, потом прямиком долиной, возле луга и тому подобное. Больше вёл инстинкт, чем эти неопределённые данные. На полях кое-где встречали пастуха, батрака с ралом или странствующего деда, которые показывали дорогу до ближайшего города.

Положились на это.

И в этот раз Дерслав и другие, немного рассчитывая на Божье Провидение, выехали из дома, и хотя придерживались указаний вправо и влево, вечером, забравшись в дикую пущу, так хорошо заблудились, что, когда начала опускаться ночь, уже думали заночевать под открытым небом на поляне.

В это время года ночлег в большом лесу не был несчастьем, потому что кони могли пастить на траве, сами в саквах хлеб и кое-какие запасы имели, а аромат распускающейся сирени и расцветающей черёмухи не был неприятным.

Место, в котором они оказались, непрерывно кружа, не показывало ни следа ближайшей стёжки и человеческой ноги. Лес, растущий веками, возвышался до небес, местами укрытый дебрями и заваленный буреломом, который пройти было трудно. Трущобы, давно не хоженные, если бы не вечер, вынудили бы их заняться охотой, потому что зверь там, будучи в безопасности, лежал спокойно в берлогах, и едва на бросок копья бросался в бега.

Дерслав сказал, что такого дикого леса он давно не видел, и что, пожалуй, они очень сбились с пути, раз попали в такую западню.

Они искали только возможного места для ночлега, когда между деревьями, показалась речушка среди болот, а за ней на песчаном холме как бы серое заброшенное городище.

Уже в то время по стране можно было встретить много подобных, что когда-то в языческие времена служили прибежищем и для собраний вечей, а теперь заросших травой.

Болота и речушка отделяли путников от взгорья, Ласота двинулся первым, ища брод, и вскоре начал звать к себе Дерслава, потому что на болотах нашёл гать и подобие дорожки.

Это уже был след того, что тут поблизости должны жить люди. Итак, путники двинулись, в надежде, что найдут какой-нибудь дом, или хотя бы сухое лежбище на пригорке.

VII

Солнце уже заходило ярко и золотисто, но на дворе было ещё светло, как днём, и околицы хорошо просматривались. Не подлежало сомнению, что они приближались к какому-то поселению. Гать, закиданная свежими ветками, была этому доказательством. Речка в этом месте едва достигала коням по брюхо, хоть вода была весенняя.

На противоположном берегу в песке были заметны следы и конских копыт, и человеческих ног. Вели они к пригорку, на котором до сих пор никаких построек, ни крепости, ни валов видно не было.

Но когда, громко разговаривая, они начали взбираться на этот песчаный курган, в то время, когда меньше всего этого ожидали, перед ними появился странно одетый и вооружённый муж, который встал у них на дороге, как будто хотел задержать дальнейший подъём.

Мужчина был пожилой, с длинными седыми волосами, ниспадающими ему на плечи, сильный и плечистый, в колпаке на голове, похожем на литовские, в коротком одеянии из бежевого грубого сукна, затянутый кожаным поясом, его ноги были зашнурованы, как у крестьян, а на них были надеты ходаки. С боку у него висел широкий меч в тёмных ножнах, а в одной руке у него была толстая палка, наполненная кремнием.

Хотя его одежда делала его почти диким, лицо вовсе не было ординарным, черты имел благородные и некогда красивые, и сейчас ещё отмеченные печальной гордостью. Бородка и усы более тёмные, чем волосы, подстриженные, не заслоняли губ, выражение которых, равно как нахмуренного лба, выдавало чуть ли не гнев.

– Гм! – воскликнул он. – Куда? Кто? Стой! Что вас сюда загнало?

Дерслав, который выступил вперёд, по выговору понял, что имел дело не с мазуром.

– Ради Бога! – ответил он. – Что у вас тут, дороги не свободны для путников? Куда же мы попали?

Через минуту сдерживающий их воскликнул:

– Вы попали туда, где в вас не нуждались, и куда вам было не нужно.

– Значит, заблудившимся уже и дороги не покажете?

– Я готов даже проводить, – прикрикнул он, – но сюда вам нечего потом ехать. Тут нет ни тракта, ни постоялого двора. Откуда вы? – добавил он гневно.

– Из Познани в Плоцк, – сказал Дерслав.

– Лихо вас сюда занесло?! Вступил в ад, по дороге ему было! – крикнул тот, загораживая тропинку.

– Ну, а где мы, и кто вы? Можно это узнать? – сказал мягко Дерслав. – Какого чёрта, мы не разбойники.

– Кто я, это вам ни к чему не нужно, – воскликнул незнакомец. – Вы не разбойники, но на разбойников можете попасть.

Сказав это, он внимательно пригляделся к Дерславу и его людям.

– Поворачивайте отсюда, – начал он снова, – туда вам нет дороги… а хотите ночевать, то на другой стороне реки выпас для коней найдётся.

– На пригорке нам бы лучше было, – вставил Дерслав.

Злой человек весь затрясся.

– Я вам говорю, на пригорке нет для вас ничего. С Богом, с Богом ступайте туда, откуда пришли, – и пальцем он указал им в противоположную сторону.

В спокойном Дерславе начинала играть кровь.

– Из вашей речи видно, – сказал он, – что вы не простой бытрак, а обходитесь с нами хуже холопа. Чего нас отсюда гоните?

– Потому что тут вы не нужны и никто не нужен, – начал громко кричать мужчина. – Тут пустошь, тут нет ничего. А кто я, батрак или землевладелец, никому нет до этого дела.

– Но тут у нас ещё не бывало, – вставил более нетерпеливый Ласота, – чтобы где-либо закрывали путнику дорогу и не давали ему даже переночевать и коней выпасти.

– Ночевать, коней пасти так за речкой! – крикнул незнакомец, топая ногой и поднимая копьё. – У нас то, что никогда не бывало, может случиться. Дорогу до Плоцка я готов вам завтра рассказать.

И дрожащей рукой он снова указал на речку. Дерслав смотрел на него в недоумении, и сразу начал улыбаться.

– Слушай, Оконь, ты спятил, или что?

Когда он произнёс это имя, старик сделал резкое движение и так быстро устремился к нему, что Ласота хотел уже хвататься за меч. Дерслав остался спокойным.

– Я бы своею жизнью поклялся в том, что тебя нет на свете! – воскликнул он.

– Да, потому что Оконя на вашем свете нет… нет… – сказал гневный старик.

Но, сказав это, он как-то остыл и опомнился. Дерслав пошёл к нему.

– Если речь идёт о том, – шепнул он ему, – чтобы я не выдал тебя, то ты меня знаешь… Успокойся, людей, если хочешь, отправлю ночевать за речку, а меня не прогоняй, это бесполезно.

Оконь, казалось, раздумывает.

– Ну, людей за речку, – воскликнул он, – за речку, чтобы ко мне не напихались… незачем!

– Это мой родственник, молодой Ласота Наленч, – сказал, указав, Дерслав, – мог бы и он с нами остаться.

– А что он тут будет делать? – зашипел Оконь. – Там он людям нужнее, чем тут нам.

Вышло, как он хотел; Дерславова челядь и Ласота медленно вернулась назад, сетуя и бормоча, старый Наленч остался с тем, которого назвал Оконем. Они ничего друг другу не говорили, потому что тот, ещё гневный и беспокойный, не мог прийти в себя. Сплёвывал и метался, бормоча:

– Лихо вас сюда занесло.

Дерслав спокойно ждал, пока у него пройдёт гнев.

Через минуту Оконь с вытянутой рукой приблизился к нему.

– Дай мне руку и поклянись, что ни ты, ни твои обо мне тут… об этом месте и встрече говорить не будете. Оконь умер… что вам до Оконя!

И повторил:

– Лихо вас сюда принесло.

– Верно, что лихо, – ответил Дерслав, – но ни я тебя не предам, ни мои… Скажи мне, что ты тут делаешь?

– Ради Христа, поклянись мне! – подхватил Оконь.

– И Евангелией Его, – складывая пальцы крестом и целуя их, сказал Дерслав.

Оконь мгновение подумал, поглядел на отъезжающих Ласоту и челядь, которые уже переходили речушку, оставался молчаливым, пока их не закрыли ивы на повороте, взял коня Дерслава за узду и молча повёл его за собой.

Наленч давал с собой делать, что хотел.

Так шли они не спеша к пригорку, и Оконь наконец заговорил:

– Вот видишь, куда я забился. Земля была без пана, один чёрт знает, кому принадлежала, я и по сей день не знаю. На беспанской земле человек без службы и без пана сел и сидит. Занимая пустой гродек, ни у кого позволения я не спрашивал; очень не рад, когда меня здесь кто видит, а разболтает, потом ещё кто-нибудь вспомнит; или в изгнание, или у нас с ним будет кровавая война.

– Но, ради Бога, Оконь, – прервал Дерслав, – как же ты, что занимал должности на княжеских дворах, что привык к людям, мог тут поселиться?.. Так…

Не докончил.

– Именно потому, что я узнал дворы, что горький панский хлеб слишком долго грыз, стал гнушаться людьми, пошёл в эти пустыни, – воскликнул Оконь.

– И можешь тут жить? Один?

На этот вопрос Дерслава Оконь не отвечал. Крутая дорожка, по которой они взобрались на холм, закрутилась и в овраге, как бы между прерванными старыми валами, немного спустившись вниз, Наленч увидел, словно огромную вогнутую миску, дворы старого городища, заросшие травой. К одной из насыпей была припёрта халупа из толстых брёвен, наполовину погружённая в землю, наполовину выступающая над ней. Вокруг сараев и клетей было достаточно, но это всё бедно и жалко выглядело.

Когда они въезжали во двор, отовсюду окружённый валами, выглянуло несколько человек, будто бы стоявших в готовности, с топорами в руках, и по данному Оконем знаку спрятались, кроме сгорбленного батрачка на кривых ногах, который взял у Дерслава коня.

Своего гостя Оконь провёл в главную халупу. Стоящая там на пороге женщина в белой намитке, ещё не старая, увидев чужого, с каким-то проклятием убежала.

Снаружи хата была снаружи бедная, но светлица в ней маленькая, чистая и вся увешенная оружием, доспехами и шкурами была похоже на шатёр в лагере, когда разбивали его на длительное время.

Оконь кисло принимал старого знакомого.

Он сам пошёл в угол выкатить ему мёд, поставил перед ним чёрный хлеб и соль, и на низкой лавке сел рядом с ним. Опёрся на руку, снял колпак, и не сразу заговорил.

– Вы видите моё государство… У моих прежних панов собаки лучше жили, но мне тут хорошо, потому что я тут пан.

Что было делать? Я служил Мазовецким, чуть жизнь не потерял безвинно; был сперва долго у Белого, таскался с ним по свету. Тот из князя монахом сделался, новых панов я уж искать не хотел. Наткнулся на эту выпуклую пустошь, говорю вам, она была без пана; она понравлась мне тем, что тут вокруг людей нет, огромные пространства… всё моё… Охоться, когда хочешь, бей, что хочешь, выкорчёвывай, сей, лови рыбу, никто тебе слова не скажет. А для кого Господь Бог сотворил землю? Теперь она моя. Я осел. Ко мне пристало немного людей, правда, бродяги и разбойники, но я держу их как скот, бью и наказываю… хлеб имеют, должны слушать.

Ну, и бабу я нашёл, чтобы было кому тряпки стирать. Если бы люди проведали, что кто-то поселился в пустоши, на готовое бы ко мне присоединились. Меня тут никто не видел, никто обо мне не знает, поэтому и вам я не рад.

Дерслав пожал плечами.

– Кто бы вам в этих дюнах позавидовал! – сказал он презрительно.

– Тем лучше, останусь в моей дыре, а после меня…

Он махнул рукой.

– Будь что будет. Зимой батракам я велел толстый дуб срубить и сделать в нём желоб для гроба. Крышка есть… гвозди есть… Похоронят меня тут… и конец всей этой глупой жизни.

– Боже мой! – вздохнул Дерслав. – Кто бы в вас угадал того, прежнего, Оконя, который кружил девкам головы и так наряжался, а как гарцевал на коне и метко бросал копьё!

Оконь улыбнулся при этом воспоминании.

– Ха! – сказал он. – Коня я ещё сегодня оседлаю и копьё брошу, как раньше, только к женщинам и дворам у меня пропала охота.

Они немного помолчали, потом Оконь, подняв голову, спросил:

– Вы в Плоцк? Зачем вам нужно в Плоцк?

– Говорить тебе о том или нет, – ответил Дерслав. – Ты не хочешь, чтобы о тебе знали люди, а я также не хочу исповедоваться.

– Ну, так чёрт тебя дери, – сказал равнодушно Оконь, – езжай себе и в Плоцк, и в Черск, и в Варшаву, мне всё равно.

– Ты не знаешь, что у нас делается? – вставил Дерслав.

– А что мне от этого? – рассмеялся Оконь. – Не хочу ни о чём знать, лишь бы обо мне не знали.

– Уж о том, что король Казимир умер, должно было до тебя дойти, – сказал Дерслав.

– Вечный ему покой, – забормотал Оконь. – Пан был добрый, но, по-видимому, как я, говорил: после меня будь что будет.

– Да, и правит нами Людвик Венгерский, а скорее баба, его старая мать.

– Старая? Да ей уже в монастырь пора и молитвы читать… не править!

– Ба! Если бы ты видел, как она свежо выглядит, а сколько любовников около этого трупа вертится! – говорил Дерслав. – Только песни, танцы, пиры и смех…

– Вокруг неё всегда так бывало, – прервал Оконь, – только бы уже должно перестать. Время…

– Она нами правит, – продолжал дальше Дерслав, – подумайте, каково нам с ней и её сыном.

– И что же вы думаете?

– Мы ничего ещё не придумали, – сказал Дерслав.

Оконь внимательно на него смотрел, покачал головой.

– Ничего не выдумали, а едете в Плоцк? – пробормотал он. – Легко отгадать, зачем. Хотели бы, может, мазура вкусить, когда вам венгр не по вкусу?

Дерслав промолчал.

– Тот не лучше, – продолжал Оконь. – Баба вам слишком мягкая, а он будет слишком твёрдый. Это палач, не пан…

Дерслава ужаснули эти слова.

– Что вы говорите? – воскликнул он.

– То, что лучше знаю, – пробормотал Оконь, – всё-таки он долго был моим паном, а я у него чашником. Не дай Боже в его руки попасть.

– Говорят, что на старость он стал более послушен.

Оконь рассмеялся.

– Силы у него нет, потому и злобу в себе скрывает, – сказал он.

Всё больше смеркалось и хозяин пошёл к камину зажечь лучины для освещения тёмной комнаты.

– Ты отнимаешь у меня желание ехать в Плоцк, – сказал Дерслав, – но у него двое сыновей.

– Лишь бы они в него не были, – шикнул Оконь, – не два, но и три найдутся.

Дерслав сидел немного задумавшись.

– Не хочу от тебя скрывать, – сказал он наконец, – ты можешь дать мне хороший совет. Великополяне себе Пяста ищут, чтобы его королём сделать. Мы подумали о Зеймовите… Если бы тот не хотел, или мы его не могли… мы готовы твоего Белого из монастыря вытащить.

Услышав это, Оконь вкочил с лавки и начал дивно смеяться, до упаду.

– О, должно быть, круто около вас, когда, не имея щуки, такую плотву кладёте на стол! – воскликнул он. – Белый? Это ведь такой князь, который не знает, что сделает завтра. Если захочет, выйдёт из монастыря, наденет доспехи, два дня будет биться, на третий опуститься на колени для молитвы, на четвёртый готов жениться, а на пятый жёнку бросить!

Оконь язвительно смеялся.

– Да ты, – вставил обиженный Дерслав, – ни на ком не оставишь честной нитки, всё тебе не так!

– Ещё бы! Белого я любил и люблю! Я служил ему! Человек иногда не злой, но на следующий день готов впасть в ярость, хоть бы завтра плакал об этом. Таким он родился.

– Монастырь его урезонил и, верно, изменил, – сказал Наленч.

– Бог знает! – взохнул хозяин. – Мне бы этому верить не хотелось. Люди меняются, только не такие, у которых один день на другой непохож.

На роль короля такой пан хуже всего, и хотя мазур имеет тяжёлую руку и вспыльчивый, и человеческая жизнь у него гроша ломаного не стоит… уж и он был бы лучше…

Оконь сел на лавку и, долго смотря в огонь, думал.

– Я признаюсь тебе, – снова начал Дерслав, – о мазурах мало что знаю. Я еду к старому другу, к Николаю из Миланова, за информацией.

– Вам на это Николай не нужен, – вздохнул Оконь, – я их лучше него знаю, потому что был ближе к спальне и столу. Ты знаешь историю его и его второй жены… и того сына, которого он теперь так любит?

Сказав это, Оконь злобно усмехнулся, и затем, поправляясь, прибавил:

– Ну, по-видимому, лучше, чтобы ты об этом не от меня узнал.

Он встал и, высунувшись за дверь, попросил подать ужин, на что ему баба сварливым криком что-то ответила:

Прежде чем подали ужин, приготовленный по-холопски и заправленный солониной, Дерслав имел время сказать:

– Ты окажешь мне любезность, Оконь, если расскажешь мне про вашего мазура. Хоть Николай из Миланова знает его, как ты, но он у него на службе, всей правды не скажет. О той его второй жене ходили только глухие слухи, я мало что знаю, и из моей головы выветрилось.

– Я на всё это смотрел, – вздохнул Оконь.

Может, одичавший уже человек, не очень бы разговорился, но на столе был старый мёд, он разогрел его и развязал язык.

Старая пословица говорит о поляках, что они злые, когда голодные; можно к ней добавить, что, когда трезые, не хотят говорить, а вино или мёд делает их чересчур открытыми. Такова уж наша природа.

Таким образом, после долгого молчания Оконь заговорил, всё открывая:

– Правда, – сказал он, – когда я служил рыцарем и с ключами в княжеских дворах, я был богаче, жизнь была легче, но чёрт бы побрал эти нежности, когда постоянно голова на шее в опасности, а лишь бы какой злой язык может сокрушить невинного. Подскользнётся нога, не найдёшь, кто бы спас; все убегают, как от чумного. Поэтому я уж в пустыне предпочитаю жить, где, кроме Господа Бога, никого надо мной нет.

Когда они так разговаривали, вошёл кривоногий батрак, потому что было поздно, а на ночь Оконь должен был выдать какие-то приказы.

Хотя люди туда почти никогда не заглядывали, стережённого Господь Бог стережёт; каждую ночь вокруг гродка должна была ходить стража. Поэтому Оконь назначил, кто будет бодрствовать до утра. Разговор на время прервался, они даже вышли на порог, откуда хозяин позвал челядь, спросил, куда на ночлег отвели коня, погрозил за небрежность и постоял немного, как он привык, дыша свежим воздухом.

Весенняя ночь была превосходной, благоухающей, а лягушки в болотах под горой и соловьи в кустах сверху хором тянули свою песнь и дивно мерцали звёзды на тёмных небесах.

– Нам уже незачем ложиться спать в такую ночь, которая прекрасней дня, – отозвался Дерслав, – пойдём где-нибудь сядем и расскажи мне историю Зеймовита, потому что хочу её знать.

Перед входом в халупу лежало несколько камней, которые давно туда пристранствовали, когда ещё гродек много веков назад укрепляли, сели на них, и Оконь через мгновение медленно начал рассказывать, уже не давая себя просить.

Пришло ему желание оживить свои замшелые воспоминания.

VIII

– Для вас не тайна, – начал Оконь, – что Мазовию начали заселять и поднимать только в последнее время, потому что в течение долгого времени её посещали одни катастрофы. Нападали и грабили её литвины, два раза суровый мор и страшные эпидемии опустошали всю территорию, так что от некоторых деревень не осталось живой души. Со всех сторон она была окружена врагами. Каждый её к себе хотел присоединить… Князья без особого желания должны были кланяться и служить при дворе, брататься с Литвой, не в состояние сопротивляться Казимиру, поклонялись.

Так Зеймовит наполовину смирением, наполовину сопротивлением, прося и защищаясь от короля Казимира, удержался при целом княжестве, потому что теперь уже занял и Плоцк.

Крестоносцев также нужно было задобрить, и жить с ними так, чтобы не нападали. Имея на плечах такое бремя, может, и не удивительно, что князь Зеймовит стал мнительным, порывистым, а порой даже жестоким.

С подданных он также тянул большие поборы, потому что должен был иметь запасную канзу, чтобы там, где не мог завоевать, купить.

Ещё в молодости князь женился на Офке, дочке Опавского, с которой жил очень долго и имел от неё четверых детей: двух дочек и двух сыновей.

Ему было тогда почти шестьдесят лет, когда его Офка умерла, по которой он очень страдал, и от горя он долго не мог найти себе место. Дети были уже взрослые, а сыновья смотрели только, скоро ли он выпустит земли, чтобы пойти на волю.

Так получилось, что с крестоносцами, от которых никогда покоя не было, дошло до спора о границе, и хотя Зеймовит всегда жил с ними в согласии, его начали подозревать, что снюхался с Литвой, что было правдой, начали ему надоедать.

Таким образом, начали приходить такие послы, письма и угрозы, что, хоть князь уступал им и хотел помириться, ничем их успокоить не мог.

Поэтому он выбрался с просьбой о посредничестве на двор императора Карла IV в Прагу; с ним был прекрасный отряд, как и подобает для Пяста королевского рода.

Император его принял милостиво, обещал помочь, но в своём дворце гостеприимно задержал. Каким был этот двор, вы тоже знаете, потому что о нём ходила громкая слава по свету. Красивых женщин и умных людей на нём было полно. Человек мог на одних смотреть, других слушать и не насытиться. А так как и того, и другого у Зеймовита, видимо, не хватало, старик с радостью подкреплялся и развлекался. Тогда ему было уже шестьдесят лет, как я сказал, но их на нём видно не было.

Все эти Пясты, как Локетек, как Казимир, умеют до поздних лет сохранить молодость. Тот также старым себя не чувствовал.

На императорском дворе пребывала в то время со своей сестрой, княгиней Цешинской, Хеленой, молоденькая Людомила, дочка князя на Зембице, которой не было ещё и двадцати лет. Она была девушкой необычайной красоты, а больше, чем красотой, притягивала к себе людей каким-то очарованием, так что в один голос её там до небес превозносили.

Несмотря на свой возраст, князь Зеймовит, когда её увидел, тут же воспылал к ней, но сам себе сначала в этом не признавался, потому что было настоящим безумием шестидесятилетнему искушать себя девятнадцатилетней девкой.

Придворные, которые там с ним были и хорошо его знали, сразу заметили, что она очень ему приглянулась. Особенно любимец князя, Бавор, коварная бестия, подчаший старика, льстец и враг всех, кто мог прибегать к милости пана. Он сам, по-видимом, чертовски влюбился в молодую княжну и задумал сватать старику, в надежде, что её потом для себя приобретёт.

Он хорошо знал, как нужно было поступать с Зеймовитом; дал ему опьянеть от этой любви, и только тогда, когда старик почти потерял рассудок, начал ему шептать, что лишь бы он хотел бедную княжну, при посредничестве сестры легко её получит.

Сам же, неизвестно, какими путями, так обрисовал Цешинской богатства и силу своего пана, что приманил её на свою сторону.

В то время с Зеймовитом не было ни одного из его сыновей, потому что те, как позже, выступили бы против брака из страха, как бы их не стало больше для раздела Мазовии.

Когда только для старика заблестела надежда, что сможет жениться на Людомиле, он всякими способами, подарками и через людей начал завоёвывать княгиню Цешинскую.

Он приблизился к девушке, хотя она с тревогой от него убегала, и, по-видимому, самого императора Карла он упросил себе в сваты.

Словом, ухаживания были такими настойчивыми и серьёзными, что княгиня Цешинская обещала свою помощь. Она как-то сумела склонить сестру к послушанию, пророча ей большое будущее, и когда Зеймовит выезжал из Праги, уже вёз надежду, что полюбившуюся девушку ему отдадут.

Бавор тоже этому радовался, рассчитывая на молодость княгини и на свою мудрость.

Но когда старик вернулся в Варшаву, а сыновья и дочки узнали о женитьбе, подняли великий крик и шум.

Насадили на него духовных лиц, наслали зятьёв, всё это ничуть не помогло; Зеймовит ужасно рассердился, детям пригрозил и приказал молчать.

Он немедленно отправил в Зембицу Бавора договариваться о браке, послал солидные подарки, дал княжне золотые обещания.

Таким образом, хоть Людомила горько оплакала эту свою связь, должна была идти… Выдали её за старика, чем негодяй Бабор больше всех радовался, стараясь получить благосклонность молодой пани.

Но это были тщетные усилия, потому что княжна не хотела смотреть ни на него и ни на кого вообще. От одной боязни мужа, который, как все старики, был ревнивый и подозрительный, она ни на кого не смела поднять глаз.

Был тогда на нашем дворе молодой парень, которого любили и князь, и все, потому что был и очень красив, и имел в себе что-то такое, что к нему притягивало.

Со светлыми волосами, с голубыми глазами, с таким белым лицом, что оно казалось скорее женским, чем мужским, был этот Добек всем приятен, а женщины сходили по нему с ума. Натуру имел мягкую, почти робкую, не в меру милосердную и охотно услужливую.

Притом он был неглуп и знал больше, чем все придворные князя. Его сиротой воспитывал в своём доме пробощ из Слоньска, а были такие, которые догадывались и говорили, что ксендз был ему отцом.

Он его тоже необычайно любил, сам учил, не отпускал из дома, и с трудом отдал его на княжеский двор на службу, когда Зеймовит этого потребовал.

Там из слуг, оттого что умел служить и не имел врагов, он сразу пошёл в гору, князь его не отпускал от себя, наконец сделал своим подчашим. А ведь правда, что этого Добка нельзя было не полюбить, так западал в сердце: речью, голосом, любезностью и добротой.

Когда княгиня Людомила прибыла на наш двор – а ей дали для службы Добка – и ей он также понравился, так что вскоре не могла без него обойтись.

Тогда Бавор почувствовал сильную ревность и сначала начал интриговать против подчашего, находить у него разные провинности, нашептывать князю, что не справляется…

Мы на это смотрели и предвидели, что кончится плохо, потому что мы знали злую, мстительную и коварную натуру Бавора, а Добек и княгиня тоже были неосторожны.

Быть может, по причине этих злых языков он рад бы её избегать, но не мог. Княгиня его раз за разом приказывала позвать к себе; иногда поздно ночью он должен был при ней исполнять службу, и люди бормотали.

Бавор первый начал над этим смеяться и бросать острыми словами, но Зеймовиту сам не решался ничего говорить. Сначала он пробовал получить пользу иначе и, говорят, якобы, найдя княгиню одну, дерзким словом так её зацепил, что она велела ему убираться прочь и больше не показываться ей на глаза; Добек же как был в той милости, так и остался, и больше теперь служил чашником пани, чем пану.

Но оттого что и княгиню Людомилу, и Добка все любили, кто мог, прикрывал их, заслонял, не допуская, чтобы у Бавора был предлог для обвинения.

В это время так вышло, что молодая княгиня, которая была несколько месяцев в благословенном положении, когда муж поехал в Цешин навестить её сестру, сопровождать его не могла.

Бавор так рассчитал путешествие, что Зеймовит пожелал взять Добка с собой, за которого княгиня Людомила пришла просить, чтобы оставил ей для услуг. Зеймовит, ни о чём ещё не догадываясь, согласился на это. Бавора взял с собой, который от злости уже придумывал жестокую месть.

Когда они прибыли на двор княгини Елены, а Зеймовит находился там, Бавор воспользовался этим, чтобы между людьми пустить сплетню: княгиня не приехала, потому что вечера предпочитала проводить с Добком, который явно бесстыдно был её любовником, о чём знал весь свет.

Это начали говорить так громко, что об этом узнали княгиня Елена и сын её Пжемыслав.

Их задело это бесчестье молодой пани, хоть не верили, чтобы её справедливо обвиняли, и княгиня Елена прямо спросила об этом Зеймовита. У старца, который любил жену сверх всяких слов и ужасно её ревновал, вдруг словно глаза открылись, он обезумел.

Того же вечера, когда весь дрожа он дал себя Бавору раздевать, напал на него, чтобы говорил ему правду, ничего не скрывал; под страхом смерти тот признался, откуда эта новость выросла.

Бавор, будто испугавшись, с плачем и рыданием упал ему в ноги, и начал клеветать на княгиню, что по ночам она закрывалась с Добком, что он там был с нею постоянно, что люди видели к нему большое доверие, и что старец был недостойно обманут.

Бавор так обстоятельно это описывал, приводил дни и часы, так явно выставил это предательство, что Зеймовит поверил ему. Только спросил его, почему он раньше не открыл ему тайны, на что предатель со слезами, обнимая его ноги, сказал, что так ему было жалко доброго пана и т. п.

Той же ночью князь Зеймовит тут же отправил Бавора с приказом, чтобы схватил Добка и заключил в темницу. Сам же на другой день выбрался в Плоцк.

Когда этот разговор вёлся в спальне князя в Цешине, в которой Зеймовит не сдерживал своего голоса, выкрикивал и ужасно возмущался, один из придворных подслушал его. А так как он был приятелем Добка, побежал и, наняв за большие деньги посланца, отправил его прежде, чем Бавор мог выехать, дать знать Добку, чтобы немедленно сбежал.

Случилось так, что, хоть Бавор днём и ночью спешил в Плоцк, когда туда прибыл, уже Добка не застал. Ему говорили, что подчаший только что выехал в Поморье, оставив только письма обоим князьям, в которых просил прощения, что хотел совершить паломничество с неким капелланом, направляющимся в Святую Землю.

Это исчезновение Добка, несмотря на письма, навлекло на княгиню ещё более серьёзные подозрения.

Старый Зеймовит приехал, и, не желая ни видеть, ни слышать своей жены, разгорячённый, неумолимый приказал допросить служанок, и хотя они не признались и свидетельствовали о невинности княгини, он выслал её в Равский замок, приказав держать её там в заключении.

Этой мести было мало Бавору, который был не рад, что Добек ушёл из его рук; он так умел поддерживать гнев и ярость жестокого Зеймовита, что, когда княгиня родила на свет сыночка, он приказал её удушить.

Наверное, и ребёнок пал бы жертвой злого человека, если бы милосердные руки не спасли ему жизнь. Поскольку разгласили, что он появился на свет мёртвым, и его тайно отдали на воспитание в деревню в нескольких милях от Равы шляхтинке Хинчовой, которая заботилась о сироте, как о своём собственном.

Об этом узнала Саломея, княгиня Шчецинская, его единокровная сестра, а так как ей очень жалко было умершую и была убеждена в её невинности, решила взять его к себе.

Спланировали так, что ночью присланные княгиней Саломеей люди заехали на двор Хинчей, увезли ребёнка, не давая себя никому узнать.

Уже семь лет прошло со смерти Людомилы, когда Бавор, который всегда был в большом м фаворе у старика, узнал, что Добек, вернувшись из паломничества в Святую Землю, находился где-то в Пруссии.

Таким образом, гнев, уже укрощённый годами, снова вспыхнул в князе. Бавор умел его ещё возбудить.

– Я бы всё отдал, чтобы он был у меня в руках! – крикнул князь. – Чтобы безнаказанностью не оскорблял меня.

Бавор сам занялся этим делом. Поэтому он выслал одного из придворных. Его так подговорили, чтобы он ручался Добку, что за семь лет воспоминания стёрлись, что князь признал его невиновность, простил несчастье, которого был невольной причиной, желает видеть его и наградить.

Сперва это не склонило Добка к возвращению, но когда посланцы один за другим, начали подъезжать, повторять и уверять, наконец он поддался убеждению и поехал в Плоцк.

Он прибыл очень уверенный, что его там ждут милость и очищение, а там его ждали с кровавым приговором.

Спасти его не было возможности, и никто из нас также не догадывался, чтобы старый князь питал в сердце такую страшную месть.

Едва он появился в Плоцке, когда уже поджидающий его Бавор с несколькими слугами схватили его и потащили в замок.

Я стоял у самых дверей, когда бледного и дрожащего, с заломленными руками, не в состоянии уже даже просить милости, потому что тревога лишила его речи, его втолкнули в избу.

Бледный князь стоял посередине, схватив в руку чекан. Его глаза налились кровью и губы дрожали. Мы знали, что когда его охватывает такой страшный гнев, он ничего не помнит и готов убить собственного ребёнка.

Добек, увидев его, упал на колени, сложил руки и из последних сил воскликнул:

– Пане, Христовой кровью, Спасителя нашего клянусь, я невиновен.

Вместо ответа князь поднял чекан вверх и изо всех сил ударил им его по голове. Брызнула кровь и Добек упал на пол с криком, от которого волосы у меня на голове встали дыбом. Слуги подхватили падающего, потому что кровь его обрызгала князя.

Зеймовит хотел говорить, но из его горла вырывался только страшный крик. Только отступив на шаг, он опёрся о стол и, не глядя на Добка, воскликнул:

– Прочь, разорвать его в клочья конями!!

Бавор, который это услышал, дал знак и истекающего кровью люди на руках вынесли на замковый двор.

Около старика сразу собрались урядники, капеллан, его доверенные, но он всех отталкивал, ничего не хотел слушать, и, стуча по столу руками, постоянно кричал:

– В клочья разорвать предателя!

На двре уже готовые палачи исполняли приговор.

Никто не имел сил смотреть на это зверство, кроме Бавора и палачей.

Мне на войне и разных приключениях жизни не раз доводилось глядеть на кровь и муки, но тогда охватил какой-то страх и такое отвращение, что я сбежал в каморку, чтобы не слышать крика мученика.

Когда я потом вышел из избы, боясь спросить, боясь выйти на двор, я нашёл всех молчаливыми, может, ещё больше встревоженными, чем я. Я приблизился к избе князя и услышал стон, отчаянные сетования…

Случилось, как я догадывался, что-то такое, чего понять было трудно. Я не смел спрашивать, когда Шимчак, который был моим слугой, подошёл ко мне.

– Что ещё случилось? – шепнул он мне.

Я поглядел на него.

– Его убили.

Шепчак поднял кверху руки.

– Но вы не знаете, смерть его очистила. Когда лошадьми разорвали тело, оказалось, что это была женщина, а не мужчина! К князю прибежал капеллан, упрекая его в жестокости, объявить об этом…

Старик лежит, жалуясь, крестом на полу.

Бавор со двора исчез.

Князь долго никому не показывался, ни с кем не разговаривал, хотел покаяться в монастыре, но время всё стёрло. Запретили только каким-либо образом напоминать о том ему. Только тогда начали выслеживать, кто это был, откуда происходил Добек, и открылось, что ксендз, отец его, чтобы не удалять от себя, воспитывал в этой мужской одежде.

Этот ксендз, действительно, неся покаяния за грехи, направился в Святую Землю и забрал с собой мнимого Добка. В этом путешествии он умер, оставив завещание, в котором во всём этом признавался.

Сын вернулся уже один на родину, и только хотел что-нибудь предпринять, когда Бавор его коварно привлёк сначала в Рыпин, а потом в Плоцк.

Долго Зеймовит, имеющий на совести две невинные жизни, не мог прийти в себя. Но на этом ещё не конец…

Князь лежал больной, постоянно молясь и заказывая молитвы в костёлах, когда однажды объявили, что из Цешина прибыл францисканец, отец Раймунд, который напрашивался на встречу с ним. Поскольку монах славился благочестием, пустили его к князю. Он был с ним наедине, но не делали тайны из того, что принёс.

После того как разорвали несчастную конями, Бавор ушёл и приютился в Цешине. Там его мучила совесть и охватил такой страх, что, не в состоянии есть и спать, от малейшего шелеста впадая в безумие, наконец он смертельно заболел и перед смертью вызвал на исповедь ксендза Раймунда. Тогда он признался перед ним, что лживо оговорил княгиню из мести за то, что слушать его не хотела.

Для того, чтобы поверили тому, что принёс францисканец, вместе с тем тот под тайной исповеди поведал ему много таких вещей, о которых никто на свете знать не мог, чтобы повторил их князю.

Говорят, что князь, слушая это, вскочил и воскликнул:

– Пожалуй, злой дух объявил тебе, ксендз, то, чего, кроме меня и ещё одного человека, никто знать не мог, а то бы жизнью заплатил.

– Со злым духом мы не имеем дела, мы Христовы слуги и дети святого Франциска, – ответил монах сурово, – но это доказательство, что мне объявил это господин, который был отчасти причиной злого.

Отец Раймунд начал призывать князя к покаянию, и такое раскаяние извлёк из закоснелого, что тот горючими слезами оплакивал свою жестокость.

Тут же по всем костёлам зазвонили на траурное богослужение за душу княгини. Князь начал отписывать имущество в монастырь; а оттого что оказалось, что ребёнок был спасён старым Ярошем, слугой Зеймовита, и отдан Хинчам, приказали искать ребёнка. Ярош немедленно побежал на разведку, но там снова никакого известия о нём не нашёл, кроме того, что во время ночного нападения ребёнок был похищен незнакомыми людьми.

В этом разгадали дело Бавора, и Ярош от грусти и жалости также умер.

Среди этих утрат, узнав о болезне отца, прибыла к нему княгиня Саломея Шецинская, и чтобы оторвать его от места, в котором его преследовали страшные воспоминания, начала уговаривать, чтобы он с ней на время поехал в Шецин. Она не говорила ему ничего, только одно, что надеется, и почти уверена, что это путешествие принесёт утешение.

Старик был так подавлен, что дал дочке уговорить себя поехать в путешествие. Мы ехали все вместе малыми днями, неспешно, а княгиня Саломея послала вперёд людей, чтобы приготовили приём отцу.

Кажется, что время так было рассчитано, чтобы мы не под ночь, а днём остановились в замке. Старик на протяжении всей дороги мало что говорил, только читал молитвы на деревянных чётках, которые оставил ему отец Раймунд.

Когда мы остановились у входа, на наше приветствие вышел молодой парень, чудесной красоты, скромно, но очень красиво одетый, который, подойдя к старому князю, довольно вежливо с ним поздоровался.

Все мы с любопытством обратили на него глаза, а князь побледнел и потерял дар речи – так необычно было сходство того юноши с ним и всей роднёй.

В глазах у Зеймовита были слёзы. Он хотел спросить о парне, когда княгиня, взяв его за руку, с ним вместе упала на колени.

– Дорогой отец… это сын Людомилы… я велела его похитить и он воспитывался у меня. Прости меня, а для него скупись своей милостью.

Князь бросился к нему и начал его обнимать, не в состоянии насмотреться и наслушаться.

Вот вся эта история, кровавая и слёзная, подобная тем мелодиям, которые старые бабы вечерами привыкли придумывать и рассказывать.

Там же в замке на Шецине князь Зеймовит сразу назвал молодого Генриха своим сыном, но, зная собственную кровь и опасаясь, как бы старшие сыновья не плели интриг против того, который должен был отнять у них часть наследства, решил, чтобы он стал ксендзем и надел облачение священника.

Он заранее назначил ему Плоцкий приход, обещая ещё более значительное приданое.

Что произошло дальше, я уже на то не смотрел, – добавил Оконь, – но мне видится, что одежда молодого ксендза не делает духовным, потому что ему совсем не хотелось в неё облачаться, и только из послушания отцу он был вынужден выбрать это сословие.

Уже была ночь, когда Оконь окончил своё повествование, пригласив Дерслава отдохнуть с ним в избе, потому что постели хватило на двоих.

– Ко мне уже не идёт сон, – ответил Наленч, – с минуты на минуту начнёт светать, поеду к своим, и лишь бы вы мне дали человека, который отведёт на дорогу до Плоцка, двинусь дальше, потому что здесь мне нечего делать, да и вас хочу избавить от неприятного гостя.

– Вы мне не неприятны, но всякого людского глаза я рад бы избежать, – сказал Оконь. – Не хочу, покуда жив, иметь дело ни с князьями, ни с их урядниками. Как гневковский Белый, я готов убить судью, если бы он хотел меня отсюда выгнать.

Дерслав задумался.

– Что же вы скажете на то, если великополяне мазовецких Пястов захотят?

– Сами должны учитывать, в чьи руки отдаются, – сказал Оконь. – Каков старый Зеймовит, таким будет молодой Зеймашко. Януш более медлительный, но и в этом может кровь отозваться.

Я помню учёного ксендза в Плоцке, который однажды вечером рассказывал нам сказку, как жабы у Господа Бога короля просили. Устав от кваканья, Он велел сбросить им бревно… Они не скоро к нему осмелились приблизиться, но когда заметили, что оно лежит неподвижно, одна и другая вскочили на него. Они в крик, что им нужен не чурбан, а живой пан. Господь Бог, услышав это, послал им аиста, а тот брал с них добрую десятину. Вот и вы, меняя Людвига на Зеймовита, так же на этом не выиграли, как лягушки.

Дерслав покачал головой, ничего на этот рассказ не отвечая. Получив тут информацию, он, может, отказался бы от поездки в Плоцк, но он также хотел расспросить пана Николая из Миланова и попасть к самому князя, и узнать, что бы он сказал на то, если бы когда-нибудь его хотели пригласить на трон.

Уже почти рассвело, когда Дерслав вместе с Оконем пришёл к своим людям за речкой и нашёл Ласоту уже готовым к дальнейшей дороге. Старый чудак никому не хотел разрешить их провожать, потому что хотел вести их такими запутанными дорогами, чтобы второй раз в его гродек попасть не могли.

Ничего им об этом не говоря, он так и сделал – якобы сам не зная дорог, он полдня их водил взад-вперёд, направо и налево, чтобы они запутались, и только тогда, когда, хорошо намучившись, Дерслав, догадываясь об обмане, начал жаловаться и дуться, вывел их на тракт, а там, не дожидаясь благодарности, скрылся с их глаз.

IX

Плоцкий замок в то время, благодаря королю Казимиру, был так прекрасно воздвигнут из толстых стен, укреплён башнями и брамами, что мало равных ему было на всей территории Польши. Сам покойный король иногда гостил там и очень радовался, что новая твердыня теперь, верно, и крестоносцам сможет противостоять.

Она целиком была опоясана очень высокими стенами, а для большей безопасности была окружена не одной стеной, а двумя, так что, если бы неприятель захватил первую, остановился бы у другой, ещё более сильной, и заново должен был штурмовать.

Обе стены сверху были толщиной в пять локтей, а внизу были ещё толще, и повсюду были снабжены зубцами и башнями. Угловые башенки смотрели далеко вокруг, двойная брама на валах и рвах, залитых водой, так была сильна и укреплена, что неприятель вряд ли решился бы подойти к ней. Сам город, помимо бедных предместий, из которых народ легко мог сбежать, был обнесён доброй стеной и окопом.

Для этого времени Плоцк выглядел очень важным и красивым, а оттого что имел время в мирное время населиться и разбогатеть, – жизнь в нём была достаточно велика и оживление значительное. Этому способствовало то, что, заняв его после смерти Казимира, Зеймовит сам там жил, а с ним всегда было несколько сотен хорошо вооружённых лю-людей, по немецкому образцу, которых можно было ставить хотя бы против крестоносцев.

Когда сыновья – Зеймовит, младший, и Януш уже правили и хозяйничали в Черске и Варшаве, старик не выпускал из рук Плоцка, да и на то, что отдал детям, смотрел остро.

Хотя на Мазовию и на Плоцк никто не нападал и ещё нечего было опасаться от Людвика, бдительность около города и замка была великая, и едва Дерслав со своими людьми показался в браме, тут же ему приказали рассказать, откуда, зачем и куда ехал.

Таким образом, направляясь прямо на городской постоялый двор, старый Наленч рассказал, что прибыл из Познани повидать родственника (хотя это было очень далёкое родство) пана Николая из Миланова.

Тот, что у ворот получил от него эту информацию, видно, сразу объявил об этом подскарбию в замок, потому что, прежде чем Дерслав имел время найти и разместится в гостинице, из замка уже подошёл седовласый старичок, тревожно спрашивая о госте.

Увидев Дерслава, он пришёл в сильное недоумение, потому что объявили его родственника, а в этом он не чувствовал себе кровного. Они поздоровались как старые товарищи.

Наленч, человек всегда ловкий, полушуткой ему объяснился, что, будучи неподалёку у Наленча, которого звали Збиком, повернул в Плоцк для свидания с ним.

Пан Николай поглядел; он так хорошо знал этого человека, что не хотел этому верить, – но поклонился, благодаря.

Муж, под железной рукой князя Зеймовита привыкший обращать на всё пристальное внимание, был воздержан и в речи.

Они сели на простые стулья… и начался разговор, как обычно у старых, с воспоминания о прошлых временах и людях, которых уже не было.

Николай из Миланова спрашивал о тех, которых раньше знал в Великопольше; Дерслав спрашивал, как ему жилось… Старик, хотя ещё очень оживлённый, сетовал на свой возраст, говоря, что только для старого князя, которому с радостью служит для обуха, держится при ключах.

Поскольку на постоялом дворе место для более длительного разговора было неудобным, пан Николай пригласил к себе в замок.

– Моя жена и дети в деревни, дома; я тут один как перст, – говорил подскарбий, – на княжеском хлебе, поэтому и приём будет не как подобает.

Тогда Дерслав своего Ласоту представил приятелю как родственника, который после смерти короля потерял службу.

– Может, вам нужен придворный, который уже окончил хорошую школу? – сказал он, смеясь.

Николай поглядел на юношу и сперва ничего не отвечал.

– У нас не так легко найти место новому человеку, – сказал он спустя минуту. – Наш старый князь молодым не доверяет… также с трудом к ним привыкает.

– Мой не так юн, – добавил, указывая, Дерслав.

– Служба скорее нашлась бы в Черске или Варшаве, чем у нас, – сказал пан Николай.

– Мы также с ней не спешим, – вставил Дерслав.

Когда вскоре они пошли в замок, а подскарбий Николай Ласоту также приглашал, тот промолвил, что для надзора над людьми хотел бы остаться на постоялом дворе.

Тогда в замок пошли одни старики, а по дороге ничто не ускользало от внимательных глаз Дерслава.

Он хорошо знал о том, что, желая узнать человека, тем паче такого, который держал в руках силу, на всё, что его окружало, следовало внимательно смотреть, потому что тут каждая вещь имела своё значение. Рваный халат слуги так же как худой конь солдата и обхождение людей, и голоса их сразу хорошо объявляли о пане, которому принадлежали.

Около замка было тихо, чисто, большой порядок и заметная дисциплина. Хотя слуг и оруженосцев крутилось достаточно, никакого шума он не слышал. В воротах и у входа, хотя был мир, вооружённая стража занимала свои места.

Пройдя вторые ворота, во дворе они нашли ещё более глубокую тишину; там посередине стоял внушительный княжеский дом из камня, красиво крытый и довольно обширный.

В прихожей сидело несколько человек челяди, как будто ожидая приказа и рта почти не открывая.

Как на всех княжеских дворах, которые имели связи с западными государствами, и тут дворня и рыцарство были больше одеты по-немецки и заморски, чем по старому домашнему обычаю.

Миновав главный вход дома, пан Михал со своим гостем шёл направо, до крыла, в котором было его жильё.

Оно было расположено тут же при княжеской казне, за которой несли дозор два урядника. В нескольких комнатах пана Николая никакой роскоши не было, даже мало было удобства и вещей, потому что старик, отправив семью в деревню, жил тут только как в постоялом дворе.

В сводчатой комнате, в которую хозяин привёл Дерслава, висел только распятый Христос на стене и более или менее удобный стул был в углублении окна, из которого взгляд мог выйти за стены этой тюрьмы на леса и луга.

Пан Николай сиживал там, наверное, тоскуя по своей деревне, по лесам, по полям, по свободе, потому что это в крови польского землевладельца, что всегда вздыхает по широким просторам, а в городе и в стенах увядает.

Внимательный пан Николай не выдавал этой тоски, потому что князю она бы не понравилась, но она запечатлелась на его облике.

Старые приятели ещё фамильярней заново начали свои воспоминания из времён молодости, и Наленч хотел начать расспрос, когда вбежал слуга в коротком облегающем немецком костюме. Он был словно испуган и задыхался, зовя подскарбия к князю.

Николай, едва проговорив несколько слов оправдания, стремглав поспешил на зов к пану.

Дерслав между тем, сев у окна, мог беспрепятственно разглядеть замок и убедиться, что в нём царил строгий порядок, да и некоторый достаток, хоть не светящийся, было видно. Всё, что он там увидел, подтверждало, что именно этот Пяст был создан для Польши, в которой порядка было мало и нуждалась в железной руке.

Пробыв там довольно долго, наконец задумчивый подскарбий медленным шагом вернулся.

– Если вам что-нибудь поручили, и есть дело, – сказал Дерслав, – отправьте меня. На первом месте княжеская служба, потом приятели.

– Ничего нет, – ответил Николай, – только князь уже осведомлён, или увидел, что я не один вернулся в замок; он хотел сначала знать, кто у меня и с чем он прибыл. Как видишь, мы бдительные.

Спустя минуту подскарбий прибавил:

– Князь хочет вас видеть.

Дерславу это было нужно, но не показал, что это его обрадовало, только склонил голову.

– Нам небезразлично, – говорил дальше Николай, – что делается у вас в Великопольше, что на дворе королевы, о чём вы лучше нас должны быть осведомлены.

– Я не знаю, потому что ваш Януш, возможно, с Людвиком и его матерью, возможно, в хороших отношениях и часто туда заглядывают.

– Но два глаза не всегда всё могут увидеть.

Дерслав, ничего уже не говоря об этом, объявил, что готов появиться по зову князя.

Тем временем подскарбий принимал его закуской и вином, которые о большой дома роскоши не свидетельствовали. Еда была неважная, а вино кислое.

Через час, может, тот же самый слуга пришёл объявить, что старый князь хотел видеть у себя великопольского гостя.

Тогда пошли они вместе с подскарбием к главному зданию, и из больших сеней, в которых тихо сидела многочисленная служба, через большие пустые коридоры были введены в спальню старого князя. Та была небольшой, сводчатой, с одним окном, достаточно высоко помещённым, поэтому для того, чтобы сидеть у него, нужно было подняться на несколько ступеней в стене.

Князь, муж пожилой, большого роста, с седой бородой, опираясь на высохшую, жилистую руку, в длинной, чёрной одежде сидел за столом. Его продолговатое лицо, лоб и высокий череп, острое и проницательное выражение глаз имели в себе что-то панское, гордое, повелительное.

На этом облике было видно, что его господин привык приказывать и чувствовал себя выше своей судьбы. Величие королевской крови покрывало всю его фигуру, внушающую уважение, пробуждающую трудную для понимания тревогу.

Даже тот, кто не знает истории этого человека, угадал бы в нём не умеющего уступать ни судьбе, ни людям мужа великой воли и вспыльчивого характера.

Ноги старца покоились на расстеленной медвежьей шкуре. Тёмная и как бы траурная одежда без каких-либо вышивок и украшений казалась почти убогой. Рядом с рукой, на которую он опирался, на столе лежали брошенные деревянные чётки, напоминающие те, о которых говорил Оконь, что ему их оставил о. Раймунд.

Чекан, на который он привык опираться, когда вставал, лежал тут же у его сидения. Это была трость и в то же время страшное оружие.

В избе старца, несмотря на весну и чуть приоткрытое окно, царила духота и запах каких-то трав или благовоний.

Когда вошли и подскарбий представил князю Дерслава, покорно кланяющегося ему до колен, – Зеймовит довольно долго не говорил и не двигался. Стянув брови, он пристально всматривался в прибывшего, как бы хотел угадать его и сокрытые в нём мысли.

Он принимал его с панским равнодушием.

Наконец, когда Дерслав уже этим холодным молчанием был немного смущён, старый князь повернул к нему голову и могильным голосом произнёс:

– Откуда вы едете?

– Из Познани, – сказал Наленч. – Наша семья размножилась и рассыпалась, а в эти неспокойные времена наши роды должны и знать о себе, и держаться вместе. Я ездил к своим, а, будучи недалеко от Плоцка, задумал навестить старого друга.

Удовлетворил ли этот ответ князя, или нет, он замолчал после него снова. Это выражение о неспокойных временах в нём застряло.

– Почему там у вас неспокойно? – спросил он.

– Так у нас не с сегодняшнего дня, – отвечал Наленч. – Тот край далеко от ваших глаз, губернаторы не всегда с ним справляются. А что говорить о том, когда, как тот, что у нас сейчас, чужой нам! С границ нападают разбойники: саксы и бранденбурги, а по их примеру и наши землевладельцы пускаются на грабеж.

Дерслав вздохнул.

– Великопольша чувствует, что попала под власть иностранца, – добавил он.

Старый князь повёл худой рукой по лбу, нахмурился… не отвечал.

Наленч, или осмелевший, или пробуя, добросил ещё:

– Нам нужен был Пяст…

И на это старик ничего ещё не сказал, склонил руку и начал ею, задумчивый, перебирать чётки.

Последовало неприятное молчание.

Наленч больше уже говорить не решался; ждал.

Князь своим могильным голосом бросил вопрос:

– Кого вам дали в губернаторы?

– Оттона из Пилицы, краковянина, – сказал Дерслав, не скрывая неприязни. – У нас ещё не бывало, чтобы из презрения к этой земле присылали иностранцев, – но женщина правит.

На лице Зеймовита, который сидел спиной к окну, видно было какое-то волнение, но на скрытых в тени чертах Дерслав распознать не мог, пробежала ли улыбка, или губы презрительно скривились.

– Вижу, вы не очень рады новому пану, – проговорил он.

– Он также нам не отец, а отчим, – сказал свободно Дерслав. – Венгры ему милее…

Князь поправился на сидении.

– Двумя и такими большими королевствами вместе править трудно, – произнёс он медленно. – На одно и поменьше едва человека хватит, днём и ночью нужно быть начеку.

– Великопольша так же, как это уже бывало, – отозвался Наленч, – хочет иметь своего пана и своей крови. Людовик до сих пор мужского потомства не имеет, поэтому это когда-нибудь достанется Пястам.

Слыша уже второй раз это вступление, Зеймовит выпрямился, опёрся на высокий подлокотник кресла, сложил руки на груди и задумался.

– Вам, – сказал он хмуро, – лишь бы панов менять. Вы всегда не рады тому, который у вас есть, а толкает вас к иным. Я знаю вас, землевладельцев, всех. Один вам слишком суровый, другой слишком послушный. Вы сами, видимо, хотите быть ничьими… чтобы вас немцы съели.

– Милостив князь, – прервал Дерслав, – сурового мы бы не испугались и послушным не гнушались, лишь бы был наш собственный. Чужого не хотим… потому что он никогда нас не поймёт.

– А кто вас поймёт? – спросил насмешливо старик.

Немного обиженный Наленч опустил голову. Они молчали снова.

– Сидели бы спокойно с тем паном, какого вам Господь Бог и воля покойного короля назначили, – начал князь, быстро всматриваясь мрачными глазами в Дерслава. – Не найдёте такого Пяста, который бы ради вашего самолюбия рисковал тем, что имеет определённое, добиваясь неопределённого. Король Людвик – сильный. Того, что имеет, вырвать у себя не даст. Из наших силезских ни один против него не пойдёт… и я, и мои сыновья. Ежели Людвик умрёт без наследника, или только дочку оставит… это дело иное. Да и тогда зятья будут добиваться короны… те, наверное, окажутся сильными и могущественными. Говорят уже о том.

Дерслав слушал с опущенной головой. Ему было неприятно, но объяснял это тем, что князь своей мысли перед незнакомым человеком не хотел открывать.

Князь, медленней докончив речь, которую несколько раз прерывал, изучая глазами, какое впечатление производит на слушателя, закашлялся, опёрся на руку, как раньше, и впал в задумчивость, казалось, забыл, что перед ним чужой человек.

Потом, словно проснувшись, повернулся к нему и спросил:

– А хлеб в этом году у вас будет?

– На полях у нас не такой уж плохой, – сказал Наленч.

– О заморозках не слышно? – добавил Зеймовит.

– Слава Богу.

– А люди, вместо того чтобы наслаждаться миром, – сказал князь, – бунтуют и убивают друг друга.

– С этим мы сами не справимся, – ответил Наленч, – достаточно, что каждый свою жизнь и имение стережёт.

– А губернатор?

– Словно его нет… нам должны дать другого, этого слушать никто не хочет, – сказал Дерслав.

Зеймовит покачал головой.

– Езжайте с жалобой в Краков, – сказал он, подумав, – всё-таки королева над вами сжалиться.

– Великополян там не слушают, – начал Дерслав. – Сначала венгры, а после них краковяне… нам там за дверями прикажут стоять, если и от них не оттолкнут.

Зеймовит улыбнулся.

– Вы завистливы, потому что, по-видимому, там, на дворе Елизаветы другие весело проводят время. Господь Бог дал Елизавете какую-то чудесную молодость, которую, говорят, сохраняет волшебством и водой.

Дерслав пожал плечами.

– Королева стара, но любит молодых советников, – сказал он, – это нас губит. Любой юнец, что её развлекает, имеет милость и доверие, старых слуг выпроводила.

Зеймовит выслушал эти жалобы, а из всего хода разговора мог догадаться, что Дерслав прибыл сюда на разведку; поэтому он поднялся снова и повторил:

– Помогайте себе как знаете, ни на каких Пястов не рассчитывайте. Пожалуй (тут он рассмеялся), вы могли бы этого бедолагу, которому нечего терять, из-под капюшона вытащить.

Дерслав, словно не мог сдержаться, вставил:

– Если бы нас беда вынудила… Кто знает? У него есть старые приятели, готовые привести и этого.

Зеймовит покачал головой.

– Папа вам его не даст, – сказал он, – а он тоже против племянницы жены Людвика и детей её оружия не поднимет; не говоря уже о мощи короля. И это не человек для войны и правления, для которых нужно больше силы и выдержки, чем у него.

Он ударил рукой по столу, опёрся и задумался.

Долго продолжалось молчание, а разговор произвёл такое неприятное впечатление на Наленча, что, отступив на пару шагов к порогу, он готов был попрощаться и уйти.

Догадывшись об этом, старый князь встал и взял чекан, который стоял у стула, тот чекан, напоминающий Дерславу недавно слышанную историю Добка.

Когда он поднялся и выпрямился, несмотря на возраст, в нём ещё видна была мужская сила, и физиономию сделал рыцарскую и панскую. Голос его смягчился.

– Идите с Богом, – сказал он Дерславу, – вы принесли мне из Великопольши плохие новости. Желаю, чтобы у вас было лучше, хотя бы из благодарности, что о Пястах не забываете.

– Что говорить, когда они о нас не хотят думать! – отважился вставить Дерслав.

– Не хотят? – подхватил с дивным выражением Зеймовит. – Скажи – не могут!

Он кивнул головой и медленно повернулся к окну. Наленч низко поклонился.

Князь уже на него не смотрел.

Они вышли из комнаты и Наленч, пока не оказались на дворе, не сказал ни слова, так был огорчён.

– На этих нечего рассчитывать, – говорил он в духе.

Подскарбий проводил его назад в свою комнату, и по нахмуренному лицу догадался, что аудиенция произвела на него неприятное впечатление.

– Ваш князь, – открыто сказал Дерслав, – забил мне в сердце острый клин.

– Гм? – спросил подскарбий.

– Не я один, а большая часть наших землевладельцев на него рассчитывала.

Подскарбий слушал, не отзываясь.

– Нас вынудят за монахом гонятся! – пробормотал Дерслав.

– Тогда вы должны знать, что он никогда степенности не имел, – прервал подскарбий. – Даже от отчаяния его не годится выбирать паном.

Наленч сел и стал смотреть в окно.

– В них остывшая кровь, – сказал он грустно, – панского духа не имеют. Духа Локетка, того, кто и в холод, и в голод, без людей, добивался королевства и добился. Был малюсеньким, а стал великим… Это не королевские сыновья, но хозяева и землевладельцы, которые не рискуют кусочком земли для короны, потому что им жаль их мягкого покоя.

То было последнее слово Дерслава, который схватил поданный ему кубок, принуждая себя быть радостным.

– Всё же, – воскликнул он, – я пью за здоровье Пястов! Всё-таки найдётся один, который захочет спасти нас и свой род, дабы та кровь, что над нами столько лет господствовала, не зачахла на мелких уделах и не разлилась по сёлам.

Подскарбий, ударив в кубок, высушил его также в молчании.

Может, по пути туда у Наленча была другая мысль, но когда из уст Зеймовита получил решительную отправку, уже гостить там дольше не хотел.

– Мой милый, – сказал он подскарбию, – ничего у вас не достигнув, потому что и моему Ласоте на вашем дворе трудно было найти место, завтра мне нужно назад в путь.

Подскарбий не пытался его задержать. Просидели они так, потихоньку разговаривая, до вечера, пан Николай проводил гостя до постоялого двора и они грустно распрощались.

Из глаз своего старика Ласота сразу вычитал, что возвращался недовольным; он убедился в том ещё сильней, услышав, что на рассвете следующего дня тот велел готовиться в путь.

Когда Николай из Миланова ушёл, Дерслав сказал ему:

– Тут нечего делать. Пястов здесь не найти. Они онемечились и постарели. Их нужно смотреть в другом месте.

Так окончилась напрасная экспедиция в Плоцк.

На другой день ехал уже старый Наленч молчаливый и задумчивый, обменившись с Ласотой лишь несколькими безразличными словами.

Но оттого что имел природу, которая долго грустной быть не могла, всегда ища себе какое-нибудь утешение, когда один день он так намучился, встал потом освежённый и весёлый.

Его глаза снова засмеялись и рот постепенно начал открываться.

– Найти место тебе не удалось, – сказал он Лясоте, – но тебе чахнуть бы пришлось на этом дворе, который выглядит, как монастырь… и с мазурами ты бы никогда не сработался. Они все родились под тёмной звездой, как говорит поговорка.

Но на этом не конец. Мы люди упрямые. Когда нас отгоняют от одних дверей, мы ищем другие, а готовы и в окно влезть. Пястовичей много, дворов и службы хватит, скорее людей для них не хватит.

Так, будто бы не открываясь Ласоте и делая вид, что только ради него предпринял путешествие, Наленч поспешил в Большую Деревню. По дороге он только на мгновение зашёл в несколько усадеб, что-то шепнул встреченным землевладельцам, и, переночевав дома, на следующий день поехал в Познань.

конец первого тома

Том II

I

Группа, состоявший из нескольких рыцарей и около двадцати человек челяди остановился на тракте, в долине, над которой господствовала цепочка гор вдали.

Человечек, следующий впереди на муле, указывал пальцем, смеясь, на большой город, который оттуда теперь хорошо был виден.

Вокруг расстилался довольно приятный зелёный пейзаж, хотя довольно однообразный. Кроме цепочки серых гор, замыкающих с одной стороны горизонт с господствующей над возвышенностями высокой горой, только маленькие склоны были видны в долине, вокруг засаженной виноградниками. Посреди них были небольшие кусочки злаковых, кое-где кучки деревьев и белые, жалкие, разбросанные домики.

Город, на который проводник указывал путникам, для тех времён показался пришельцам весьма значительным и важным. Вокруг он был обнесён стенами и башнями, посередине ёжился башенками костёлов, высокими зубастыми верхушками зданий, колоколен и башнями разных форм.

Он стоял на небольшом холме, а за его стенами расстелились предместья, все в тени и садах.

Зрелище было превосходным, потому что город выглядел столицей и, казалось, бросает вызов врагам, так сильно его опоясывала каменная броня и ёжился этажами бастионов.

Прекрасный летний вечер с позолоченным небом, которое в это время почти имело цвет южных широт, своим блеском добавлял ещё выразительности виду. Каждая из башен, каждый излом стены, крыш и верхушек, каждая каменная полоса, бросая сильную тень, выступала на фоне неба и синеватой дали. Некоторые части зданий были почти иссиня-чёрные, утонули во мрак, другие казались позолоченными, а кое-где солнце, бьющее в оболочку окон, загоралось, точно огонь на них, красное и пламенное.

Свет, падающий сверху, более яркий на шпилях, постепенно внизу бледнел и разливался в полумраке. Деревья, словно покроплённые на верхушках золотом, составляли красивые группы фантастических форм, то округлённые, то стреляющие вверх, сбившиеся в густые массы и рассеянные, точно в зеленоватом тумане.

Путники, стоявшие на взгорье, с каким-то религиозным чувством все медленно перекрестились, уставив глаза на город, из которого только что послышались колокола, зовущие на какое-то богослужение. Они стояли далеко, городской суеты оттуда разглядеть было нельзя, только этот голос, словно речь города, приветствовал прибывших какой-то медленной непонятной песенкой.

Путники, как легко было узнать по их запылённой одежде, уставшим коням, загорелым усилием и солнцем лицам, должно быть, прибыли издалека.

Четверо и них ехало во главе кортежа, остальные, как челядь и служба, держались немного вдалеке.

Трое из них были уже людьми немолодыми, у одного даже на висках были седые волосы, четвёртый был младше и с весёлым лицом; он, может, с самым боьшим любопытством рассматривал новый для него пейзаж.

Старшие были: Предпелк из Сташова, Шчепан из Трлонга, Вышота из Корника; младший и сопутствующий им был никто иной как Ласота Наленч.

После долгого и утомительного путешествия они стояли близко к его цели и не без некоторого страха всматривались в стены этого города, за которыми были их надежды.

Даже сюда шли они искать в монастырской клаузуре того Пяста, которого у себя нигде найти не могли.

Опустились на одного, последнего, на того Влодка, прозванного Белым князем, о котором не все, однако, говорили. По примеру тех, что некогда Казимира взяли на трон из бенедиктинского монастыря, и они ехали вызволить запертого, чтобы отворить ему ворота к трону.

Результат был очень сомнителен, но правление и власть имеют великую прелесть, пришли искушать, надеялись, что блеском короны притянут, имели надежду, что из слабого человека сделают сильного, что из непостоянного и колеблющегося в решениях сделают могучего бойца.

Все они когда-то его знали, знали, что он был странным и легко бросающимся на то, что ему заблестело, и равно быстро теряющим интерес из-за любого противоречия, но тогда был он малюсеньким паном на Гневкове, а они ему принесли надежду на польскую корону.

Почти вся Великопольша его вызывала, вся хотела идти с ним и за ним, вся содрогалась, обиженная от правления короля Людвика и его матери.

Предпелк, Шчепан и Вышота помнили его молодым и им казалось, что поход, отдых, монастырь, страдание успокоили горячую кровь и дали ему спокойствие духа и выдержку.

Ласота, добавленный Дерславом, получил приказ смотреть, слушать, помогать, но сам выступать деятельно не имел ни поручения, ни охоты.

Самый старший, Предпелк, был сильнее всех убеждён в том, что то, что ему пригрезилось, должно было найтись в Белом князе. Говорил, что его научил опыт подобного созревания характеров.

Шчепан из Трлонга больше, чем на самого князя, которому доверял меньше, рассчитывал на то, что они его окружат, будут присматривать за ним и управлять им, что каждый из них вольёт что-нибудь от своей силы.

Вышота из Корника имел также хорошие надежды, но основывал их на том, что в Белом должна пробудиться жажда власти, находящаяся в крови.

Три посла великополян более или менее соглашались друг с другом в надеждах, но не в способе, какой нужно было использовать, чтобы они осуществились.

Старый Предпелк думал, что будет иметь власть над слабым князем, Шчепан хотел захватить его свободой, богатством, прекрасным браком на молодой княжне, словом, мирским искушением; Вышота полагал, что покорностью, падением к ногам, поклонением ему легче всего его пробудит к делу.

Хотя все они, громко говоря, не допускали, что у них может не получиться, и доказывали, что нет человека, который бы отстранил принесённую ему корону, однако каждый из них, когда оставался наедине с собой и мыслями, беспокоился и сомневался.

Все, хотя в этом громко не признавались, знали, что трудно было рассчитывать на странного Влодка Белого. А каким его сделал монастырь, об этом только могли догадываться. С возвращения из Святой земли никто князя не видел.

В то время, когда столица Бургундии, которую одни называли по-французски Дижоном, другие по-латыни Дивионом, наконец предстала глазам уже долго и тоскливо её ожидающим, когда проводник француз показал им самую высокую башню собора Св. Бенигна, при котором был Бенедиктинский монастырь, а в нём тот князь, добровольный изгнанник, надежда великополян, все они погрустнели.

Судьба их посольства вскоре должна была решиться.

Теперь у каждого из них встали трудности задачи – с чего начать? Как поступить?

Предпелк первый перекрестился, этим знаком в некоторой степени взывая к Божьей опеке, за ним пошли другие.

Проводник, маленький человек с круглым, красным, блестящим и весёлым лицом, от радости, что уже приблизился к цели, был в самом лучшем настроении, улыбался им в убеждении, что они тоже должны быть весёлыми, и сильно удивился, увидев их сумрачными.

– Да, да, милостивые господа, – кричал он на своём языке, всё возвышая голос, – это, это столица Бургундии и великих герцогов Запада (Grand Ducs d’occident). Там, около города, хотя отсюда их не видать, текут наши реки, Сюзон и Уш, там дальше долина Соны. Та башня, господствующая над другими, это собор патрона, святого Бенигна, хотя Св. Урбан не меньше его, могила которого есть в соборе Св. Иоанна… вон там… за стенами. Его отсюда хорошо видно.

Там дальше собор Св. Михаила, а тут Богоматерь Торговая (du Marchè), а эти большие стены… это монастырь Картезианцев, которые делают отличное вино для святого отца, и каждый год ему его посылают, потому что такого, как наше, нигде в мире нет.

Другие вина это кислятина и piquetka при бургундском, а картезианцы имеют секрет, что делают его лучше, чем другие.

Старик, разговорившись, не мог остановиться, особенно, напав на вино, которое любил.

– Увидите, милостивые господа, когда вам бенедиктинцы, потому что, вероятно, вы едете к ним, дадут вкусить то, что они сами пьют. Шенове, Восне, Помард, Волнай, после рюмочки человек молодеет. Это даёт жизнь.

Слушали ли похвалы этих бургундских виноградников послы, которые, задержав немного коней, в задумчивости постоянно смотрели на город, проводник не мог угадать; видя, однако, что они довольно равнодушно принимали его объяснения, он собирался двинуться вперёд.

Тем временем Предпелк, окончив тихую молитву, обратился к Шчепану:

– Ну что, брат, не выстоим тут ничего, едем, нужно однажды это закончить.

– Да, – ответил пан из Трлонга, – что налили, мы должны выпить.

Он вздохнул. Вышота, который порой любил спорить, хоть был немного мужественней, чем они, подхватил:

– Только смело! Предпелку теперь грустно и тревожно, ну, а у меня наилучшие надежды. С утра баба нам дорогу перешла с полнёхенькими жбанами, из которых лилось. Доброе знамение.

Ласота рассмеялся и прибавил:

– Ещё лучший знак, что заяц, который уже хотел нам дорогу перебежать, испугавшись, развернулся.

Тогда они ехали, не спуская глаз с города, а тот вырисовывался всё отчётливей, хотя сильный блеск заходящего солнца уже исчез, весь пейзаж лежал в полумраке и вдали только последний луч света, затемнённый отдалением, бледно завис на вершине горы, называемой Африка.

– Как они тут делают эти свои сады. Как костёлы! – вздохнул, приглядываясь, Предпелк. – Что за здания! Какие башни! А какие строители, что камень умеют вырезать как слоновую кость и так искусно ваять! Когда мы сможем что-нибудь подобное!

– Как будто, – возразил Вышота, – наши костёлы не такие же красивые, хоть на другой манер. Мы даём Господу Богу, что имеем. Он поскупился для нас камнем, мы должны Ему из кирпича возносить святыни.

– Да, – сказал Предпелк, – но мы и такие кирпичи, как Крестоносцы, не умеем выпекать, покрыть их эмалью и так с ней обращаться, как эти волшебники. Они пишут на стенах кирпичами, а в Мальборке те, кто был с королём Казимиром, говорят, что из маленьких камешков даже образ Божьей Матери сложили, перед которым падают ниц. Стоит как живая, словно явилась.

– Ну, – ответил Вышота, – всё-таки то, что построил покойный Казимир, ни в чём упрекнуть нельзя. Здания прекрасные, а пусть нам второго Казимира Бог даст… будут ещё более замечательные.

– Увы! Увы! – вздохнул Шчепан. – Нам только такого второго Пяста не хватает…

Ласота, который до сих пор оплакивал пана, воскликнул с выражением великой боли:

– Такого, каким был Казимир, мы не найдём, и века пройдут, а не будет! Такие Казимиры умирают бездетными!

Проводник, который ехал впереди на муле, спешил всё больше, оглядываясь на них, и так проводил их прямо до ворот. В них стояла городская стража, но отого, что день был жаркий, а время спокойное, на путников не много обращали внимания.

Вышел, вытирая глаза, заспанный человек, наполовину в доспехах, с алебардой, и босой, послушал, не очень обращая внимания на то, что ему говорили, и рукой указал им на город.

Проводник обязался отвести их в хороший постоялый двор неподалёку от собора Св. Бенигна, о котором рассказывал, что равного ему не было, особенно погреб, потому что туда ходила замковая дворня.

Постоялый двор был под эмблемой Золотого щита, в нём останавливались и дворяне, и рыцарство.

Бургундец ручался, что у Урбана Бонжена ни голодными, ни жаждущими не будут.

Тем временем ехали узкими и довольно крутыми улочками, которые окружали высокие и неровные дома, удивительные здания с галереями, эмблемами, выступающими стенами, висящими над улицей балконами, с огромными, низкими, чёрными воротами, в темноте которых переливалось странными огоньками.

В этих переходах уже было людно и шумно. Перед некоторыми домами стояли люди, одетые самым особенным образом, громко разговаривая, гнали скот, вели коней, тут и там показывался вооружённый всадник, который древком копья расталкивал перегорождающих ему дорогу.

На наших путников, по которым легко узнавали, что, должно быть, прибыли издалека, с любопытством оглядывались. А так как проводник прокладывал им дорогу, спрашивали у него об их происхождении, о котором он, по-видимому, тоже мало знал. Таким образом они прошли значительную часть города, прежде чем оказались на площади перед кафедральным собором.

Но по дороге было на что посмотреть, так как, хотя большая часть улочек была грязная и невзрачная, они проезжали также великолепные здания и красивые строения. Несколько раз Предпелк должен был останавливаться, потому что на углу домов и площадях они встречали то изображения страданий Христовых, то образ Богородицы, то изображение какого-нибудь святого, перед которыми должны были поклониться.

Наконец бургундец с одинаковой радостью и такой же весёлой улыбкой, как прежде, показывал им город, теперь указывал на постоялый двор под Золотым щитом.

Действительно, над широкими открытыми воротами обширного дома, сквозь окна которого был виден горевший внутри огонь, висел позолоченный щит.

Тучный, румяный человек, одетый в светлую одежду, в чёрном берете на голове, стоял у ворот, как бы поджидая путников, хотя постоялый двор не был пуст. В воротах суетилось много народа, из окон вырывался шум голосов.

Когда наши путники приблизились, а Ласота, который лучше знал язык, вышел условиться с хозяином Урбаном, он нашёл у него любезную улыбку, низкий поклон и весьма многообещающий приём.

Урбан гарантировал, что нигде им лучше, безопасней, удобней и дешевле быть не может. При этом он нахваливал своё вино.

Все слезли с коней и, отдав их слугам, которые повели их в конюшню, сами за господином Урбаном вошли в большую гостинную комнату, потому что в то время иных, кроме как общих для всех, не было.

Там, на первый взгляд, было трудно найти место, так все столы были обложены гостями, но для достойных чужеземцев Урбан постарался опустошить один угол.

Все с любопытством их рассматривали.

В глубине избы, старым обычаем, на глазах гостей была кухня. Они могли быть свидетелями, как для них готовили еду и заранее насытиться её ароматом. Жара и духота, несмотря на открытые окна, царили сильные, а шум за столом был не меньше. Значительнейшая часть гостей уже вкушала отличный Шенове, которым хозяин по праву гордился, языки развязались и голоса усилились, а сдерживать их никто не думал, потому что в постоялом дворе каждый себе пан и всё разрешено.

За столами оказались замковые солдаты, владельцы виноградников и собственности из околицы, даже несколько священников.

Когда прибывшие снимали доспехи, растёгивали ремни и размещались на твёрдых лавках, никто из них в этом собрании не обратил внимания на человека маленького, пузатого, с большой головой, вылитый шар для боулинга, и немного лысого, с большими глазами и широким ртом, который с того времени как появились путники, чрезвычайно внимательно и с великим удивлением за ними наблюдал.

Он казался таким удивлённым и чуть ли не испуганным, глядя на них, что, невольно открыв большой рот, стоял как столб, не спуская уже с них глаз.

Мужчина был средних лет, тучный, одетый особенно, потому что имел чёрную и как бы монашескую одежду, подпоясанную кожаным поясом, а на ногах простые башмаки без чулок, надетые на босу ногу.

Когда наши путешественники уселись, этот человек медленно и невзначай, кружа, подошёл к ним как можно ближе и, направив ухо в их сторону, хоть делал вид занятого чем-то другим, начал внимательно прислушиваться.

Предпелк с Вышотой довольно громко разговаривали по-польски – какое-то слово долетело до любопытных ушей, и маленький человек вздрогнул, засмеялся, его толстые и мясистые руки невольно сложились как для молитвы, лицо обратилось к прибывшим. По его выражению можно было заключить, что какое-то чрезвычйное счастье сотрясало всё его существо. Улыбка, которая обнажила все его белые зубы, разлилась по щекам, лбу, превратила его толстое лицо в лучезарный образ восхищения. Кто бы его тогда увидел, подумал бы, что он имел небесное видение.

Постояв минуту, он вдруг бросился к стоявшему ближе Вышоте, схватил его руку и, ничего не говоря, начал её целовать. Из его глаз ручьём текли на неё слёзы.

Вышота смотрел на него, не понимая, что это значит и чего хотел этот человек, когда из его уст вырвалось:

– Боже милосердный! Наши! Наши!

Эти сказанные по-польски слова все услышали и повернулись к нему. Этот толстый человек начал двумя кулаками бить по груди, смеяться и кричать.

– А это я, Буслав, Буско! Я оттуда же, что и вы! Ах! Боже, я думал, что с ума сойду, когда эту речь услышал! Нет на свете такой музыки, как эта речь! Милостивые паны, раны Спасителя… говорите ещё, чтобы я слышал. Откуда вы? Откуда? Откуда?

– Мы? Мы? – ответил Предпелк, приближаясь. – Что мы… А ты, чёрт возьми, откуда тут взялся?

Смеясь, он пожал маленькими плечами, как если бы сожалел об этом странном вопросе.

– Но я Бусько! Бусько! А кто не зает о Буське! Боже милосердный!

Все поглядели друг на друга, но об этом Буське никто не знал и не слышал. Только Вышота начал догадываться и допустил, что он, с Белым, может, сюда забрёл. Только трудно было подозревать князя, чтобы такого невзрачного, почти карликового слугу мог полюбить, за собой тянуть и задержать.

Сказал тогда Вышота:

– Слушай и пойми… Ни один из нас о Буське не знает. Чёрт тебя знает, откуда ты тут взялся. Говори.

Бусько из весёлого стал вдруг дивно мрачным.

– Вы, ваша милость, говорите сейчас красивую вещь, – воскликнул он, – что о Буське никто уже на свете не знает, что о нём, а, пожалуй, уже и о его пане все забыли.

– Кто твой пан? – спросил Предпелк.

Возмущённый этим Бусько пожал плечами.

– Мой пан, – сказал он, – а, правда, он сам отказался от того, кем был, сегодня носит в монастыре имя Бенигна… но всё же вы слышали о Гневковском князе Владиславе?

Да, да, это был… да и есть мой господин. Я с ним даже за море плавал в Святую землю и везде, где он был, там был и я. Покинули его люди, он от всех отрёкся, а меня себе выпросил, чтобы позволили остаться с ним в монастыре и иногда ему послужить, хоть монахи слуг не имеют.

Тут он вздохнул.

– Буська раньше все знали, знали, что он князю сказки рассказывал и песни пел. Ну и теперь в монастыре, когда никто не слушает, в великой тайне я ему иногда старую песнь вполголоса затяну… Из-за него я задыхаюсь в этом проклятом монастыре, потому что тут, как в тюрьме, и не знаю, как князь в нём выдержать может. Он, что был князем и паном, а тут любой монах с ним запанибрата и хуже, хуже.

Придёт иногда аббат… и, я не понимаю, что он говорит, но по выражению лица вижу, что ругает. Князь должен стоять, слушать со сложенными на груди руками, ни мрру, ни мрру… ещё потом стоять на коленях и целовать старому ксендзу лапу.

Поглядывая постоянно друг на друга, наши послы договорились глазами, радуясь тому, что случай привёл им этого Буську, и Вышота сказал:

– Мы бы очень хотели поклониться князю.

– Да ну! Почему нет? – сказал охотно Буська. – Я и так должен сразу возвращаться в монастырь, потому что, если ворота закроют, то не пустят; спи, где хочешь, под стеной. Это напрасно! Скажу князю, что паны из Польши хотят с ним поздороваться, а завтра утром после службы… Аббат разрешит.

– Нужно ли его спрашивать о разрешении? – спросил Предпелк.

– А как же, – сказал Бусько, покачивая головой. – Они на князя совсем не обращают внимания, слушать тут каждый должен.

– И что же? Ваш князь рад жизни в монастыре? – подхватил Вышота.

Бусько сделал двусмысленную мину и минуту думал над ответом.

– Разве я знаю, – сказал он, – я с детства служу князю, а что в нём сидит, никогда не знаю, таким его Господь Бог создал; есть такие дни, что он уже совсем кажется монахом. Молится, аж стонет, бьёт себя в грудь, плачет, полный услужливости, как самый простой человек… а потом… что-то в нём перевернётся, и жалуется, прямо жаль на него смотреть. Иногда, когда песенку какую-нибудь начну петь, он топает ногой, руку поднимает: «Прочь от меня с этим язычеством!»

Через два дня кричит, закрывает двери и просит: «Пой, смилуйся!»

Слушает, закрыв глаза, и плачет. Иногда позволяют ему выходить с другим монахом в город, за стены, где старые деревья. Встречает скачущего рыцаря… тогда выпрямляется, из его глаз струится огонь… другой человек… вскочил бы на коня… а на следующий день дисциплиной себе тело кромсает, аж страх.

Бусько, может, рассказывал бы дольше, если бы какой-то колокол вдалеке глухо не зазвенел. Он бросился прощаться, быстро говоря:

– Я скажу о вас пану. Смилуйтесь, не уезжайте, не повидавшись с ним. Аббат позволит.

Он поклонился всем по очереди, ближайшему, Вышоте поцеловал руку, и как мяч покатился, продираясь через тол-пу и спеша вернуться в монастырь. Только после этого завязалась оживлённая беседа о князе и об этом Буське, которого Предпелк вспомнил из прошлых времён, что при князе исполнял обязанности шута, слуги, поверенного и приятеля, и что Белый, как говорили, иногда его бил, а временами осыпал милостями, – и обойтись без него не мог.

Этот любимец князя валялся теперь в монастыре среди челяди, чтобы не покидать своего пана, которому служил столько лет.

Предпелк очень себя поздравлял, что они его встретили, и предложил на первых порах князю о посольстве ничего не говорить, прийти как гости, расспросить его, и только тогда, когда окажется склонным ехать с ними, открыть ему, с чем прибыли.

Вышота не очень с этим соглашался, долго рассуждали, наконец сдали завтрашнее свидание на милость Божью.

– Будет видно, что делать, когда увидим его, – сказал Предпелк. – Мне сдаётся, что он легко догадается, что мы сюда не случайно забрели, потому что сюда ни одна дорога не ведёт там, где мы привыкли ездить.

В избе постепенно поредело. В одном её углу остались на ночлег купцы, следующие из Парижа в Авиньон; в другом наши паны послы велели постелить себе на полу. На кухне догорал огонь, а вскоре и охранники велели тушить свет и сохранять ночью бдительность.

II

Келья была достаточно обширная, с одним окном, выходящим в сад. По ней было видно, что на род и происхождение того, кто в ней заперся, имели некоторое соображение. Но устав, которого особенно послушники должны были придерживаться, не позволял монаху иметь больше одной комнаты и вещей более удобных, чем обычные монастырские.

В одном углу стоял твёрдая кровать, а при ней аналой для молитв с распятием; у окна был накрытый стол, на котором лежало несколько книг, итальянская лампочка и несколько мелочей с благочестивыми символами.

На одной из стен на золотом фоне был нарисован молящийся св. Бенедикт, он должен был напомнить монаху о его призвании.

Посередине этой комнаты с утра на следующий день стоял высокий мужчина, сильного теложения, с широкими плечами, в рясе монахов св. Бенедикта. Его красивое, бледное лицо, с остриженными волосами выходило из границ его монашеской рясы, выразительно рисуясь на сером фоне стен кельи.

Его красивые черты, большие и выпуклые голубые глаза, высокий лоб, впалые и сжатые губы представляли физиономию, поражающую выражением, характером, который угадать нелегко, но он совсем не соответствовал одежде и призванию монаха. Сильные страсти весь этот облик утомили и разрисовали неизгладимыми следами своего прохождения.

После них осталось что-то неспокойное, раздражительное, ещё не удовлетворённое. Иногда, когда лицо и глаза уже казались убаюканными и безоблачными, в двигающихся и искривлённых губах, как если бы их отравила горечь, неудержимо бушевали боль, ирония, гнев.

Белые руки с длинными костлявыми пальцами то дёргали рясу на груди, то проскальзывали по гордому лбу, то страстно сжимались. Ходил, останавливался, прислушивался.

Быть может, что в это состояние раздражения его привела принесённая вчера Буськой новость, что какие-то польские паны прибыли в Дижон, и что хотели поклониться бывшему князю, сегодня монаху. Услышав это, озабоченный и взволнованный Белый метался.

– Как это! – воскликнул он. – Значит, там ещё не забыли обо мне? Знают? Помнят?

Бусько с утра поджидал у ворот, чтобы ввести этих желанных гостей; дали ему такой приказ. Аббат был осведомлён. Он не опасался и ни о чём не догадывался, не думал, что нужно лишить князя утешения видеть своих земляков. Может, воспоминание о том, что излишняя суровость цистерцианцев выгнала его оттуда, делала аббата более мягким.

Послы, с утра красиво одевшись, пошли в кафедральный собор выслушать святую мессу, и только после неё появились у дверки аббатства.

Бусько, так же бедно одетый, как вчера, уже ожидал их там. На самом деле брат Изидор был назначен, чтобы находиться при свидании как свидетель, но не спешили давать ему знать, потому что язык, на котором должен был вестись разговор, его присутствие делал излишним.

Послы, которых привёл старший Предпелк, вместе с Ласотой вошли на порог кельи, приветствуя князя низким поклоном.

Когда он их увидел, на его бледном лице на мгновение выплыл румянец, облил его и исчез. Князь стоял не как монах, а как Пяст, который принимает своих верных землевладельцев. Одной рукой опершись о стол, он имел почти гордую позу.

После приветствия нетерпеливый князь, не дожидаясь, сам их спросил:

– Что у вас тут за дела? Какие судьбы вас сюда загнали?

Эти слова он произнёс по-польски, а в их звучании и некотором принуждении и заикании чувствовалось, что отвык от этой речи, что давалась ему с трудом. На него самого это произвело неприятное впечатление, он опустил глаза.

– Долго рассказывать вашей милости, – сказал Предпелк, – о том, как мы сюда в чужой край попали… но раз мы оказались в Дижоне, хотели проведать нашего Пяста и поздороваться.

Лицо князя вдруг нахмурилось.

– Пяста? – подхватил он. – Пяста? Его здесь уже нет, под этой одеждой (он сильно потряс рясой, как если бы хотел её разорвать). Нет тут уже ни Пяста, ни князя, но бедный слуга Божий, брат Бенигнус.

Он закончил тяжким вздохом. Его глаза живо побежали по прибывшим, ища знакомое лицо, или какое-нибудь воспоминание.

– Вы приехали из родины, из Польши! – воскликнул он. – Что слышно? Как там мой племянник? А на моей племяннице женился Людвик, он правит у вас, вы рады ему?

– Король Людвик вовсе у нас не правит, – прервал Вышота, – не имеет на это времени. Больше, по-видимому, занят Италией, Неаполем и Венгрией, чем Польшей. Старая королева у нас правит за него.

Тон, каким он это произнёс, больше значил, чем слова.

Князь его понял, наполовину горькая улыбка пробежала по его губам.

– А в Гневкове, в Злоторые кто сидит? – спросил он.

– Старосты, – ответил Предпелк, – ваше княжество отходит к королю.

Рука князя, операющаяся на столик, дрожала.

Предпелк смотрел на него с восхищением, изучая выражение лица и впечатления, проходящие по нему, которых скрыть не мог.

Какое-то время все молчали, Ласота собрал отвагу.

– Я должен передать вашей милости, – сказал он, – привет от старого Бодчи с Джденка, я видел его и он сказал мне: «А если бы там встретили моего князя Владислава, отдайте ему поклон и скажите, что мы его не забыли и скучаем по нему».

Князь, весь обратившись к говорившему, казалось, жадно глотает эти слова. Он зарумянился, положил руку к груди.

– Старый честный Бодча, – воскликнул он, – когда я был самым несчастным после потери жены, он один делил со мной горе и в его доме я имел милейшее гостеприимство.

– Также его дочка Фрида, – прибавил Ласота, – посылает вашей милости поклон.

Монах вскочил и отступил на шаг, его брови нахмурились.

– Фрида Бодчанка! – сказал он изменившемся голосом. – Но та… давно, должно быть, за кем-нибудь замужем. Кто её муж?

– Нет мужа, – ответил Ласота. – Говорят, что многим влиятельным рыцарям, несмотря на отцовское настояние, отказала. До сих пор осталась девицей… а что удивительней, такая ещё гладкая и кажется молодой, точно ей не более двадцати лет.

Князь опустил глаза и закусил губы, этот разговор был ему, очевидно, неприятен.

Предпелк, Шчепан, Вышота молчали, сдав беседу на Ласоту, который, как им казалось, ловко ею управлял, согласно их мнению.

– Старый Бодча, – добавил Наленч, – хоть знал, что ваша милость надели монашеское облачение, всё же, как я заметил, не лишился надежды, что увидит у нас вашу милость… Ведь у нас есть бенедиктинские монастыри.

Белый даже к окну отступил, и затем снова приблизился к послам.

– Я рад быть как можно дальше, как можно дальше от вас, – начал он пылко, – чтобы забыть прошлое, потому что оно вернуться не может.

– Как? Как? – вставил живо Предпелк. – Один Бог знает будущее. Король Людвик, как и наш покойный Казимир, не имеет мужского потомства, а наше королевство не пойдёт по кудели. Нет! Мы будем, может, искать ему Пяста. Кто тогда знает?

Белый с обеих сторон схватил свою рясу и начал ею трясти.

– Эта одежда, кто однажды её одел, прирастает к телу! – воскликнул он. – Нельзя её сбросить.

– Ваша милость меня простите… – произнёс Вышота. – Святой отец, заместитель Христа на земле, может освободить от клятвы. Мы имели пример этого на Казимире, на монахе, который так же, как ваша милость, дал клятву в ордене св. Бенедикта.

– Не мутите мне покоя, – прервал резко князь, – этими искушениями. Я от переменчивого и бренного света раз отказался. Не будьте искусителями.

Предпелк медленно сделал шаг вперёд – почва казалась ему приготовленной – и, делая поклон, произнёс:

– Вот время вашей милости узнать всю правду. Мы действительно прибыли искушать, но не по собственной инициативе, только от земли нашей великопольской, очень измученной, униженной, несчастной. Вы нам нужны, мы хотим Пяста… на вашу милость глаза обратили.

Свои большие голубые глаза князь уставил на говорившего, удивлённый, испуганный, смешанный, дрожащий. Когда Предпелк замолчал, он ответить не мог. Было слышно учащённое дыхание, тяжёлые вздохи.

– Что вы сказали! – начал он тихо. – Что вы сказали! Мой обет связывает меня как кандалы, а идти туда значило бы против племянника, против коронованного короля. Не годится мне…

– Папа развяжет совесть, – сказал Вышота.

– Вы ошибаетесь, – ответил Белый, – святой отец во французских руках, он предан Анжуйскому дому.

– Сегодня ещё о разрыве с ним речи нет, – сказал Предпелк. – Между тем вы, князь, вернули бы свой удел, когда и Казко Шчецинский его получил, и Влодек Опольский взял также на Руси. Потом, если бы пробил час…

Князь заткнул себе уши. На лице его рисовался испуг и чрезвычайное волнение, он весь дрожал.

– Я искал здесь покоя, – воскликнул он, – в этих стенах, вдали от родины, где до меня ни один голос с неё дойти не может. Живой замуровался я в эту могилу, а вы меня из неё хотите вытянуть, чтобы из монаха я снова стал обычным грешником и душу погубил. Прочь от меня, искусители!

Он отвернулся, послы неподвижно стояли.

– Грех вашей милости, – откликнулся Вышота, – мы берём на себя, пусть только ваша милость просьб не откланяет. Нам нужен Пяст, мы аж сюда за ним пришли; не стоит отпихивать то, что по закону и с очевидной милости Божьей на вас стекает. Монахов, которые провозглашают славу Господа, достаточно, а крови Пястов нам не хватает.

Князь то затыкал уши, то слушал, проявлял нетерпение в этом узком углу между столом и окном, то отступая, то подходя, ломая руки и сдавливая грудь.

– Достаточно, – сказал он, – достаточно… на этот раз, прошу вас, уже хватит этой речи. Дайте мне подумать, вызвать Божье вдохновение, помощь Святого Духа.

Идите с Богом… подождите… я вас позову.

Предпелк дал знак товарищам; ему самому и им было очень жаль несчастного князя, который был утомлён и ужасно взволнован. Пот каплями выступал на его лбу, он качался на ногах, хватался за стол.

Не говоря ничего, осторожно шагая, послы пошли к двери. Первый, кто не спеша открыл её, Ласота, спугнул прижавшегося к двери Буська, который отскочил как ошпаренный и стремглав побежал в другой конец коридора.

Не провожаемые уже никем, задумчивые, немного грустные, все вышли из монастыря с весьма разными мыслями и домыслами.

– Ничего из этого не будет! – воскликнул, выходя за калитку Шчепан из Трлонга.

– Кто тебе это сказал? – прикрикнул Вышота. – Напротив, я готов поклясться, что он передумает. Если бы не хотел, не велел бы нам ждать… выпроводил бы и запретил возвращаться.

– А если бы выпроводил, – вставил Предпелк, – я бы его не послушал! Искушал бы по второму разу, по третьему… Напротив, я надеюсь… возьмём его…

– И я думаю также, – сказал Ласота. – Ему улыбается свобода. Говорил, что облачение прирастает; видно, тяготит его. Гневков, как Гневков… не соблазнил бы, но будет надеяться на что-то ещё.

Так они разговаривали, возвращаясь на постоялый двор, когда Бусько, едва остыв от страха, потому что его поймали на деле подслушивания, развернулся, подбежал снова к двери кельи, оставался минуту возле неё, потянулся и, отворив её, осторожно скользнул внутрь.

Князь стоял на коленях у кровати, погружённый в молитву, с опущенной головой и руками, вытянутыми над ней. Слышал или нет, как отворилась дверь, – не двинулся, не оглянулся – молился. От усталости духа он медленно опустился на пол и присел. Молитва окончилась глубокой задумчивостью.

Бусько стоял и смотрел за каждым движением, значение которого от долгой жизни с князем научился объяснять.

Спустя некоторое время Белый вдруг встал, выпрямился, сделал физиономию, не свойственную монаху, подбоченился и, поглядывая на дверь, увидел Буську, который издалека пробовал ему улыбаться. Не отважился ещё с ним заговорить.

Князь, за которым он подсмотрел среди душевной борьбы, грозно на него взирал.

– Паничку! Паничку! – тихо начал с порога Бусько. – Ну что? Ну что? Не добрых я вам гостей привёл? Они хотят забрать нас отсюда. Ради Бога, это было бы хорошо! Ах! Хорошо! Кончились бы наши муки. Вернулись бы править в Гневков! Что до нас Господу Богу, когда мы не родились для этой службы, ни вы, ни я… Я бы предпочёл дрова рубить в чистом поле… тут тюрьма и неволя. Любой грубиян командует вами, а меня любой клирик лупит по шее и обходится, как со скотом, потому что я латынь не знаю.

Он сложил руки.

– Паничку… поедем с ними! Попытаем счастья! Монастырь, ну, монастырь, раз уж обязательно должен быть, то хоть там, в той земле, где наши люди, а тут…

Князь хмурился, слушая.

– Молчи же! – воскликнул он.

Он начал прохаживаться по помещению.

– Если бы я и хотел, не выпустят меня отсюда, – сказал он наполовину себе, наполовину Буське, при котором привык говорить то, что ему приходило в голову. – Меня здесь показывают, как кость великана, что висит на паперти, как диковинку, своим гостям, хваляться, что имеют в ордене кровь польских королей.

Я должен был бросить цистерцианцев… ежели уйду от бенедиктинцев, что скажут люди?

– Паничку, – живо прервал Бусько, – пусть они тут говорят что хотят, мы их оттуда слышать не будем. Раз эти паны приехали за нами – едем!

Князь молчал. Осмелевший Бусько приблизился к нему.

– Вспомните, паничку, – сказал он тихо, – те страшные дни, когда ряса вас обременяет и обжигает, когда ночью нельзя заснуть, потому что сняться Гневков и Польша. Много раз вы хотели хоть бы босым и с палкой отсюда вырваться. Разве так не было? Разве я не слышал и не видел? Лучше теперь ехать с ними, чем тогда, когда их не будет, стонать и жаловаться.

Князь поглядел на него презрительно, гневно, но ничего не отвечал – чувствовал справедливость замечаний своего шута.

Перед вечером Бусько, посланный в постоялый двор Под золотым щитом, привёл с собой одного только Предпелка. Князь хотел поговорить с ним с глазу на глаз.

Позванный появился. Он застал Белого после борьбы, после размышления, после внутренних раздоров с самим собой на первый взгляд спокойным.

Увидев входящего, Белый любезно к нему подошёл и сказал, точно наперёд был к этому приготовлен:

– Я взвесил то, что вы мне принесли. Не говорю ни да, ни нет. Дав кляту монаха, я отрёкся от собственной воли, я не владею собой. Говорите с аббатом… я его подданный.

Предпелк немного подумал.

– А если аббат не разрешит?

Белый замолчал. Молчание было многозначительным.

Предпелк предпочитал его, чем ответ.

– Сегодня я должен говорить с аббатом? – спросил он.

– Сегодня или завтра, – ответил князь. – Вечерняя пора, возможно, меньше подходит, сегодня я предупрежу его о вашем прибытии, не говоря, с какой целью вы приехали; завтра он вас примет.

Старый посол уже мало что в этот день смог добиться от князя; попрощался с ним и вышел. Бусько, который всё подслушивал и страстно следил за каждым движением пришельцев, побежал следом за Предпелком к дверке.

– Будете говорить с аббатом? – зашептал он. – О! О! Это очень крепкий человек и великая сила. Люди перед ним дрожат, он угадывает мысли, а строгий… но (тут он понизил голос) монастырь во многом нуждается… они жадные, можно много подарков сделать.

Он дал знак глазами и исчез.

Предпелк, вернувшись к своим, рассказал, с чем его отправили. К аббату идти один не пожелал. Всё посольство имело больше авторитета, да и разговор, который нужно было вести по латыни, или с помощью Ласоты, как переводчика, потому что этот язык французов он мало знал, – мог быть более лёгким.

Таким образом, снова прибыв на утреннюю святую мессу, все в своих парадных костюмах, они прямо с неё направились в монастырь.

Там их уже ждали, и монах от дверки внутренними сводчатыми галереями повёл их в комнаты, в которых аббат обычно торжественно принимал гостей.

Эти здания, очень нарядные, полные статуй и картин, покрытые эмблемами и надписями, своим великолепием, должно быть, произвели на прибывших сильное впечатление. Даже нарядный Краковский замок, который считался чудом, ни шёл ни в какое сравнение с бенедиктинским монастырём изысканной постройкой и искусной отделкой.

Аббат Захарий, родом из южной Франции, муж великого духа, ума и образования, которого Валуа не раз вызывали в Совет, своей особой мог также внушить уважение.

Личность была княжеская, гордая, красивая, а при этом удивительно светлая и подкупающая силой и энергией.

Он принял гостей с необычайной любезностью, но с епископской серьёзностью, весёлым лицом, любопытным взором.

Поскольку разговор на латыни был труден, Ласота должен был выступить как оратор. В своей короткой речи он выразил, что страна, из которой они прибыли, тосковала, лишённая правителей своей крови, по потомкам рода, с которыми его сплотили века совместной жизни.

По этой причине они хотели навестить князя, а в то же время рады бы, чтобы он был у них, хотя бы в каком-нибудь бенедиктинском монастыре. Это добавление Ласота сделал, чтобы немного смягчить требование, с которым пришли.

Аббат в осторожном ответе похвалил приязанность к монархам своей земли, им вверенной, но в то же время сокрушался по поводу того, что каждый монах, порвав со светом, уже никаким аспектам мирских дел подчиняться не может. На это приготовленный Ласота отвечал примером Казимира Монаха и обращался к неограниченной власти папы.

Аббат немного нахмурился… Разговор зашёл в тупик. Ласота исчерпал приготовленные аргументы. Аудиенция продолжалась напрасно, потому что из всего видно было, что аббат не хотел поддаться убеждению и даже вдаваться в рассуждения.

Начав разговор весело, он закончил его равно любезно, благословил, дал поцеловать белую руку и отправил ни с чем.

Только когда вышли, они заметили, что имели дело с гораздо более сильным, чем они, человеком, который их угадывал, сбивал то, чего ещё не сказали, и не думал дать себя сломить.

От аббата они, грустные, пошли к князю. Белый принял их погружённый в себя, грустный, беспокойный. Они могли только заметить по нему, что сопротивление настоятеля подействовало на него как стимул.

Он говорил уже о возможности своего отъезда как о деле решённом и зависящем только от аббата. Таким образом, был сделан большой шаг, странным образом, с неожиданной лёгкостью. Осталось выхлопотать позволение аббата. Согласились на то, чтобы выслать за ним Ласоту, который за это взялся.

Весь день прошёл в приготовлениях, совещаниях, тайном поиске разных подробностей.

На следующий день Ласота с покорностью молодого человека, но с опытом придворного, который бывал в свете и умел говорить с людьми, появился перед аббатом.

Тот не имел его хитрости и не думал ею бороться с ним. Начал ему открыто рассказывать, давая выудить из себя всё, что имел сказать. Был искренним и наивным.

Он понравился аббату, тот задержал его дольше. Разговор вместо того чтобы длиться полчаса, длился целых два.

Ожидающие его возвращения в постоялом дворе Под золотым щитом начинали беспокоиться, когда их уставший парламентёр наконец вернулся с довольно весёлым лицом.

Каким образом он сумел выхлопотать у аббата разрешение князю отправиться к святому отцу в Авиньон и там выложить ему свою просьбу, было это тайной Ласоты.

Таким образом, хоть они ещё не торжествовали, снова был сделан решительный шаг, а его важность оценили бы лучше, если бы знали, что делалось в монастыре.

После того как выпроводил Ласоту, аббат вызвал к себе Белого.

Никто не был свидетелем их разговора, который продолжался долго, но когда поджидающий у дверей Бусько увидел, что его пан выходит, несмотря на свою полноту, подскочил.

Князь выбежал в коридор изменившийся, со светлым, сияющим лицом, забыв те медленные и покорные движения, приучить себя к которым в монастыре столько ему стоило. Поспешным шагом он побежал к келье.

Там было ему тесно, было ему душно… смеялся, ходил… похлопал по плечу Буська.

– Едем! – сказал он.

Он выслал его в постоялый двор объявить там, чтобы готовили ему коня и всё, что нужно, для путешествия. Если бы это было возможно, он бы выехал немедленно, но отъезд отложили до завтра, ожидая письма, которые аббат должен был приказать приготовить, товарища, которого хотел дать князю, приготовление к путешествию.

Бусько, которого князь никогда не отпускал, это разумеется само собой, также готовился к отъезду, не скрывая своей радости. Хотя тяжело ему было усидеть на коне с его короткими ногами, а дорога, от которой отвык, была для него ужасным мучением, он радовался освобождению.

И на князе видно было оживление какой-то надеждой. Вчера ещё монах, сегодня он принял княжескую физиономию, тон и облик.

Предпелк и его товарищи сильно этому радовались, потому что пробуждение в нём рыцарского духа многое предсказывало.

До наступления дня после богослужения и благословения аббата Белый вместе с сопровождающем его Монахом, которому были поверены письма для папы, в польском кортеже направился к Авиньону.

Когда они въехали на пригорок, с которого были видны Дижон и его соборы, Бусько, едущий в конце кавалькады, повернулся к городу, снял с головы шапку, поклонился ему и попрощался с ним.

– Даст Бог, мои глаза больше не увидят ваших стен… только вина будет немного жаль.

С каким чувством прощался Белый с этим монастырём, в котором какое-то время насладился покоем, – никто, даже товарищ его, угадать не мог. Временами плакал и смеялся, мрачнел и отнюдь не монашеским разговором забавлялся с Ласотой, который больше рассказывал ему о прекрасной Фриде Бодчанке, об охоте в околицах Гневкова, о рыцарских забавах, чем о монашеской жизни, от обязанностей которой князь не был ещё освобождён.

III

Целых два года прошли с той минуты, когда польские послы вывели Владислава Белого из аббатства Св. Бенигна, а ни в Гневкове, ни в Великопольше слышно о нём не было.

В монастыре также напрасно ожидали его возвращения. В Авиньоне папа Григорий IX, родом француз, под влиянием династии, правящей во Франции, с которой был так близко связан родственными узами Людвик Венгерский, – просьбу Белого Князя выслушать не хотел. Усилия были тщетны; предвидя затруднения, какие секуляризация князя могла навлечь на Польшу, Григорий IX решительно отказывался освободить от обета.

Польские послы напрасно там ожидали перемены – Белый объявил им, что останется в Авиньоне дольше, и отправил одних в Страсбург, других – в Византию, там обещая с ними соединиться. Ибо всегда имел надежду, что папу склонит мольбой. Так прошло некоторое время.

Вконец уставший князь тайно выкрался из Авиньона с одним, возможно, Буськом, и хотя от клятв особождён не был, сняв облачение, в какой-то дорожной одежде, наполовину рыцарской, с мечом сбоку явился к ожидающим послам.

Ласота хотел потащить его с собой в Польшу. Была какая-то надежда, что он даст склонить себя к этому. Однажды утром, не сказав никому, князь ушёл, оставив только письмо, что он сперва должен поехать на двор короля Людвика.

Ласота нагнал его, желая вернуть, но, не в состоянии этого сделать, должен был пожертвовать собой и ехать с ним в Буду. С той поры ни о князе, ни о Ласоте слышно не было.

Предпелк из Сташова, Шчепан из Трлонга, Вышота из Корника вернулись домой с сильной жалобой на непостоянство ума человека, который лихорадочно хватался за любую мысль и вскоре её равно пылко отталкивал.

Мало можно было рассчитывать на такой характер, внезапных выходок и перемен которого посчитать было невозможно.

В своём последнем разговоре с послами он, что по дороге из Авиньона удивлял их смелостью своих замыслов, что мечтал уже о завоевании короны и напоминал им Локетка, – вдруг совершенно изменил свои планы.

– Пусть мне мой Гневков отдадут, – кричал он, – ничего больше не хочу… Мне нужен отдых – друзей у меня не достаточно, забыли обо мне; не хочу рваться на то, с чем не справлюсь. Людвик мне Гневков должен отдать.

Уже с этой мыслью, недалеко достигающей, Владислав поехал в Буду.

Прошло два года. В Польше перестали его ожидать. Доходили слухи, что князь сидел в Буде на милости племянницы, ничего не в состоянии выпросить у Людвика, даже маленького Гневкова. Королева вступалась за него напрасно, Людвик его презирал и, шутливо смеясь, говорил ему:

– Ты монах; дам тебе тут в Венгрии аббатство в лесах, чтобы было где охотиться и скрыться в трущобах, раз тебе устав надоел. Верь мне, это тебе лучше, чем Гневков, где люди тебе голову будут кружить, а ты, послушный им, можешь делать глупости. Мне тебя жаль… Будь аббатом в Венгрии.

Говорили также, что Владислав, как аббатом быть не хотел, так и о монашеских обетах, от которых освобождён не был, – забыл. Самовольно сбросил рясу, одевался по-мирски, отпустил волосы, припоясал меч и просиживал у девушек двора молодой королевы Елизаветы.

Но эти фантазии у него были непродолжительны.

Иногда достаточно было звука колокола, открытых дверей костёла на дороге, разговора с монахом, чтобы вдруг нападало на него покаяние. Он начинал каяться, молиться, беспокойно говорил о возвращении в келью, пока песенка Буськи и новые товарищи с этой дороги его не отводили.

Бусько, хоть был бы рад вернуться в Гневков, из которого был родом, смирился с судьбой, какая их ожидала в Буде. Венгерское вино напоминало ему Шенове и Восне, хотя иногда жалел о Помарде; а, выпив, говорил о своём пане, что он так и умрёт, как жил, скача на пёстром коне.

В Великой Польше Наленчи обращали глаза в другую сторону. Не отчаивались, что Мазовецкие дадут себя на что-то соблазнить. Тем временем Оттон из Пилцы сам отказался от губернаторства, где усидеть не мог. Советники королевы Елизаветы убедились, что Великопольше нужно было дать великополянина. Вместо него назначили Судзивоя из Шубина, которого приняли, радуясь ему как одержанной победой над малополянами.

Было это ранней и отвратительнейшей весной 1373 года. Дерслав Наленч, которому не удалась попытка заполучить одного из Пястов, – сидел в своей Большой Деревне, теперь меньше занимаясь общественными делами. Всем его утешением было слушать обильные сплетни о разных неудачах короля Людвика и старой королевы.

Его непомерно радовало, когда он слышал нарекания на их правление и тоску по Пястам. Практически вся Великопольша, хотя ничего не могла предпринять, чтобы освободиться из-под чужого, как говорили, владычества, чувствовала и думала то же, что и Дерслав. Она была непримиримой, была враждебной, малейшая возможность могла там привести к взрыву.

Дерслав имел привычку говорить и повторять с какой-то пророческой уверенностью, которую иногда принимают старые люди:

– Увидите! Увидите! Я говорю вам, что не умру, пока снова Пяста не увижу на троне! Вернётся наша кровь, вернётся!

Некоторые над ним смеялись, пожимали плечами, другие, слыша его с такой решительностью повторяющего всегда одно, готовы были ему поверить. И многие в Великопольше говорили тогда: «Дерслав Наленч говорит, что не умрёт, пока снова не увидит на троне Пястов».

Люди верили в возвращение старого панского рода, хоть никто это не мог себе ни объяснить, ни догадаться, как это придёт.

– Господь Бог всемогущ! Он творит чудеса! – говорили. – Почему бы Он не вернул нам Пястов!

Одного дня этой отвратительной весны 1373 года Дерслав гневался по-шляхетски на Господа Бога, на дождь, на ветер, на холод, которые ему из дома не давали выйти. А сидеть дома с сыном и женой одному, без надежды, что кто-нибудь в такое ненастье принесёт слух, без возможности выбраться за ним в соседство, Дерслав не любил. Грызла его эта скука так, что и есть не мог, и всех бранил, и ворчал.

Потом, когда однажды ещё в отчаянии он выглянул в маленькое окошко во двор, с великим удивлением увидел перед самым окном конскую голову, а на этой голове очень хорошо известные ему ременные украшения из латуни, которых, хоть несколько лет не видел, помнил, что они были у Ласоты.

А этого несчастного Ласоты уже более двух лет не было, потому что привязался к Белому и остался с ним.

Дерслав сию минуту выбежал в сени и там ему до колен поклонился промокший Ласота, на лице которого труды долгих скитаний не очень были заметны. Он выглядел здорово, только загорел в Венгрии.

– А ты что тут делаешь, неверный человек? – весело воскликнул Дерслав, обнимая его.

Ласота положил палец на губы, давая знать, что его путешествие имело какую-то тайную цель. Вошли в избу. Там сразу все сбежались поздороваться с любимым родственником; старый Дерслав заметил, что особенно дочка Пиотрушка приняла гостя дружественным румянцем и улыбкой.

Ему это пришлось не по вкусу.

Перед семьёй Ласота о причинах своего прибытия не сказал ничего, кроме того, что он по ним соскучился, но Дерслав хорошо знал, что он, должно быть, что-то скрывает. Поэтому они вдвоём пошли в каморку старика.

– Что стало с этим безумным князем? – спросил Дерслав.

Наленч пожал плечами.

– Вы называете его безумным, – сказал он, – а я хотел бы в нём немного больше безумия и меньше размышления. До сих пор, вот уже два года мы сидим в Буде, просясь в Гневков. Королева нас обманывает, обещает, мужа мучает, а Людвик смеётся в глаза Белому, в монастырь его прогоняет. Не монах, не светский человек, то рясу надевает, то доспехи, то думает жениться, то хочет каяться.

– Чтоб его… – прервал, теряя терпение, Дерслав, – не говори уже о нём.

– Как раз должен, – возразил Ласота, – потому что, хоть до сих дела обстоят плохо, наконец-то ему опротивели пустые обещания – он убедился, что королева не может ничего, а король не хочет. Разгневался на Людвика… готов хоть силой идти завоёвывать свой удел.

– Это хорошо, – крикнул Дерслав, – это хорошо, когда Гневков возмёт, что, я надеюсь, будет легко, наберётся охоты для дальнейших завоеваний. Поссорившись с королём… станет нашим.

– И я так думаю, – сказал Ласота, – но я приехал к вам за тем, чтобы вы дали ему с чем и с кем выбраться из Буды. Кроме Буська, который ему песенки поёт и глупости говорит, нет никого. Королева ему скупо даёт содержание, король специально морит его, чтобы взял аббатство и не мешал ему. Нужны деньги и нужны люди. Много их привести нельзя, потому что это обратило бы внимание, хотя бы нескольких должен иметь, чтобы нас любой разбойник на дороге не обобрал.

Дерслав потёр волосы.

– Ну да, – воскликнул он, – как только дождь перестанет, который всё-таки вечно идти не может, надобно отправиться к Предпелку, Шчепану и Вышоте. Они что-нибудь придумают.

Дождь, действительно, на следующий день перестал и, хотя пора была ещё холодная и ветреная, Дерслав выехал от Ласоты ко дворам тех землевладельцев, которые раньше хотели выбрать Белого.

Но там он нашёл – остывших, жалующихся на него, равнодушных, и Ласота имел много хлопот с ними, прежде чем сумел обратить. Сам Предпелк ехать уже не хотел, выбрали троих юношей, выделили небольшую сумму денег. Ласота согласился проводить.

Несмотря на весеннюю оттепель, они сразу двинулись в Венгрию известными трактами, по которым от Кракова шла торговля. До самой Буды осторожный Ласота всех их не довёл, оставил в первой деревне под городом, где у него был знакомый венгр, который торговал с Краковом. А сам он, как однажды незаметно исчез со двора короля Людвика, так невзначай на нём появился. В этом не было ничего удивительного, потому что в силу итальянских дел, в силу своих связей со всем миром, венгерский король окружён был пришельцами со всех сторон Европы.

Двор был прекрасен, многочислен, оживлён, а поскольку там постоянно решались дела великой важности, не очень на людей поменьше обращали внимание. Белый князь, которого опекала только одна королева-племянница, занимал на дворе весьма второстепенное положение. Только иногда Людвик, который любил учёных, ценил науку, а в родственнике находил её немного больше, чем в обычных людях своего окружения, разговаривал с князем Владиславом о разных предметах. Тот, хоть много знал, слышал и читал, чаще всего выводил его из себя тем, что свои маленькие познания сразу хотел использовать для демонстрации своего превосходства над королём.

Так в вопросе, который лежал у Людовика на сердце – в отношении Божьих судов, Ордалий, которые он хотел у себя отменить и доказывал их неуместность, Белый князь упирался, защищая эту институцию, как признанную Церковью.

Король Людвик утверждал, что так же как заповедь запрещала поминать имя Бога всуе, так взывать к Нему для любой битвы – не годилось. Князь упорно защищал старый обычай, доказывающий глубокую веру в Бога и сдающий на него суд.

Также они спорили о многих других вещах, и в конце концов князь полностью потерял к нему расположение. В одну из этих минут раздражения он решил уйти из Буды и отправил Ласоту за деньгами и за людьми.

Прошло несколько недель, прежде чем Наленч вернулся, и когда появился перед князем, к своему великому удивлению он нашёл его с изменившимся мнением.

– Я привёз князю нескольких человек и деньги, – сказал он, приветствуя.

Белый принял его холодно. Через мгновение он начал бормотать, что весенняя пора не благоприятствовала походу, что королева снова уверяла его, что сделает ему удел в Польше; закончилось на том, чтобы ему отдали деньги и вернули людей, и ждали, пока их возьмёт.

Ласота был уже сыт по горло этими постоянными колебаниями и переменами.

– Милостивый князь, – сказал он, – великополяне прислали немного денег, но с тем условием, чтобы они были немедленно использованы на поход. Ежели князь изменил намерение… люди и деньги возвращаются назад, да и я с ними, потому что мне больше нечего тут делать.

Князь зарумянился и устыдился, и ничего не отвечал. Ласота вышел гневный. Он действительно собирался уезжать, когда назавтра прибежал Бусько, вызывая его к князю.

Белый подумал. Вернулось желание пойти в Польшу, на этот раз он имел уже сильнейшее решение побега из Буды. Он потребовал только два дня отсрочки. В течение их князь ещё два раза колебался, бросал начатые приготовления, и наконец вдруг под предлогом охоты выскользнул вместе с Буськом на указанное место – двинулись к Кракову.

Он был полон самого горячего пыла и самых прекрасных надежд. Ласота, хоть в душе улыбался этим мечтам, не смел его разочаровывать.

Они ехали малыми днями, немного опасаясь погони, сворачивая с трактов, а оттого что пора не очень благоприятствовала путешествию, прежде чем приблизились к Кракову, князь устал, потерял охоту. Товарищам пришлось его поддерживать, побуждать, уговаривать. На ночлеги они приезжали в отчаянии – когда случалось хорошо отдохнуть, мужество возвращалось. Так они плелись к Великопольше. Уже приближались к ней, когда возник спор, с чего следовало начинать и откуда.

Ласота и другие советовали князю начать со своего Гневкова, где у него были благосклонные люди, старые слуги. Однако князь, хоть легко терял охоту, теперь, когда приобрёл какую-то чрезвычайную смелость, не знал границ буйной фантазии. Хотел захватить с четырьмя людьми не больше не меньше, как Гнезно. Уверял, что у него были там преданные ему знакомые, что мещане ему помогут, а духовенство испугается, и одна из самых важных крепостей сдастся в его руки.

Было это таким невероятным и детским, что товарищи изумились, но Белый говорить с собой не давал, упирался, настаивал на своём, принуждал их к этому шагу. Особенно Белый рассчитывал на одного мещанина, Ханку. Отец этого Ханки, а были это люди зажиточные, происходил из Гневкова и семья, должно быть, сохранила сильную любовь к своему князю. По правде говоря, Ханко был так молод, когда князь покинул эту землю, что мог его даже не узнать, однако у него князь чувствовал бы себя в безопасности – и в худшем случае хотел получить там некоторую информацию.

В самый день Рождества Пресвятой Богородицы, который выпал на пятницу, вечером они незаметно проскользнули через городские ворота, а, спросив о Ханке, просили у него гостеприимства.

Было ещё не поздно. Богатый мещанин любезно принял людей, которые показались ему землевладельцами из окресокрестностей. Князь с хозяином вошли в комнату; оттого, что ему удалось попасть туда без препятствий, князь осмелел, был в хорошем настроении, весел. Со стародавним гостеприимством Ханко, молодой, рассудительный человек, человечный, – приказал тут же подать еду, сам принял своих гостей и пытался узнать, откуда прибыли.

Сначала он вовсе не понял, не догадался, что это князь, но спустя некоторое время Белый заметил, что он очень внимательно и с сильным удивлением начал всматриваться в него.

Его поразило и какое-то отдалённое сходство, и то, может, что гости не могли поведать, откуда приехали. Потому что по отдельности каждый говорил по-разному. Князь, не думая очень скрывать себя от Ханка, когда они остались наедине, что-то пробормотал о Гневкове.

Это упоминание укрепило Ханка в догадках.

Очень взволнованный, он подскочил к коленям князя.

– Я узнал вашу милость, – воскликнул он, – не скрывайте себя от вашего слуги. Вы князь из Гневкова. Но у нас говорили, что вы добровольно в монастыре заперлись.

Князь от радости, что его принимали с таким чувством, неосторожный и всё ещё под влиянием первого впечатления, действующий порывисто, ответил смеясь:

– Не буду отрицать. Да, хочу вернуть то, что у меня Казимир несправедливо вырвал. А кто знает? Может, ещё что-нибудь.

Это неосторожное признание сначала очень растроганного Ханку остудило. Он испугался. Затем князь, положив ему на плечо руку и полагая, что он уже полностью на его стороне, начал шептать:

– У вас есть команда? Как думают мещане? Что слышно среди духовенства? Если бы вы мне помогли, я бы начал с Гнезна.

Ханко испугался, долго отвечать не мог.

– Милостивый пане, – шепнул он, – архиепископских людей полтораста голов… а наше мещанство не рыцарского духа и боиться всякого волнения. Ради Бога, не подвергайте опасности себя и нас.

Говоря это, Ханко весь дрожал.

Князь поглядел на него чуть ли не с презрением, промолчал.

Тем временем мещанин, который и с князем портить отношения не хотел и имел частичку привязанности к нему, начал ему рассказывать о Гнезне, о превышающих силах – о множестве человек, которые могли против него подняться, и в то же время предлагая другой замысел.

– Я точно знаю, – сказал он, – что во Влоцлавке гарнизона как такового нет. Едва несколько человек, замок открыт, нет сомнения, что, если бы князь въехал, сдались бы ему.

С равной горячностью, с какой минутой назад хотел захватить Гнезно, Владислав ухватился за мысль захватить Влоцлавк. Ханко говорил правду, потому что в самом деле Влоцлавк стоял почти беззащитным и мог быть захвачен, но, желая выпроводить Белого из Гнезна, он тем горячей говорил, прибавив, что нужно было пользоваться временем, так как не сегодня-завтра могут прийти приказы, чтобы бдительно охраняли по причине бегства князя.

Ночь ещё не совсем опустилась, когда князь, сильно разгоревшись предложенной ему мыслью захватить Влоцлавек, позвал Ласоту и в ту же минуту приказал собираться в дорогу.

Между тем, Ханко, действительно взволнованный тем, что под его крышей бывший пан, пытался устроить ему как можно более прекрасный приём. Послал за самым старым мёдом, мясом заставил столы, был обрадован и взволнован. Это чувство подействовало и на князя. Он видел, что его так хорошо принимают, так радостно и сердечно приветствуют, что считал это наилучшим предсказанием и не сомневался, что Гневков примет его с распростёртыми объятиями, что все пойдут с ним, что днём соберёт несколько сотен вооружённых людей.

Загоревшись этим, Белый, невзиря на наступающую ночь, настаивал на очень спешном отъезде. Видя это его расположение, ни Ласота, ни его товарищи не хотели князя остудить… готовы были идти с ним, куда он их поведёт. Князь в эти минуты показывал в себе что-то такое рыцарское, такую силу имел и в других вливал, что все чувствовали себя, как и он, готовыми, хотя в незначительном числе, предринять безумные шаги.

В те времена не был беспримерен захват замков несколькими смелыми и ловкими людьми. Ласота был доволен наконец видеть Белого таким, каким хотели его здесь видеть.

Чуть только поужинав, князь приказал привести коня. Ханко предложил сопутствовать до ворот и постараться, чтобы их открыли. Бедный человек также чувствовал на себе обязанность, угостив пана, почтить его, согласно обычаю, каким-нибудь подарком. При самом отъезде он бегал, ломая голову, что бы ему подарить, и наконец принёс князю, когда тот уже сидел на коне, самого любимого сокола, который был обучен для охоты. Такой подарок в эту минуту, когда нужно было спешить ночью, и особенно было некому смотреть за птицей, был довольно хлопотный, но князь считал сокола за хорошее предзнаменовение.

Приказал одному из товарищей взять его на руковицу, закрыв ему капюшоном глаза, и с благодарностью принял его от Ханки.

Таким образом, получив тогда в Гнезне вместо рыцарей только птицу, которую позже отдали в опеку Буське – и хотя он протествовал, ему приказали за ней ухаживать – отправились под звёздами к воротам, провожаемые Ханко, который рассказывал им о дороге на Влоцлав.

Ночи было достаточно, чтобы добраться до замка, который, как обещал Ханко, был практически пуст и защищаться не мог. В воротах знакомый стражникам мещанин велел их отворить – и никому из всадников не нужно было ни показываться, ни просить. Чуть только въехали за ворота, князь сам стал во главе щуплой кучки, рукой указал направление дороги и помчался вытянутой рысью.

IV

На высоком берегу Вислы уже был виден Влоцлавский замок, с окружающим его местечком, довольно широко и убого рассеянным, когда на тракте, по которому они ехали, Ласота разглядел группу всадников, предшествующую им, и также направляющуюся к городу. Хотя различить их было достаточно трудно, опытный глаз мог угадать в них рыцарей и вооружённых людей.

Эта встреча была не на руку им всем, Ласота советовал замедлить шаг коням и дать им проехать, но князь, до сих пор находящийся в каком-то невероятно бодром расположении, напротив, захотел их опередить. Он не позволил ничего ему говорить и, пришпорив коня, помчался прямо на всадников, другие также оставить его не могли. Группа, которая не спеша приближалась к Влоцлавку, по правде говоря, состояла из вооружённой челяди, во главе которой ехал пожилой мужчина, покрытый дорогим кожухом из куницы, с чётками в руке.

Это было выразительное лицо, с прищуреными глазами, огромным ртом, наполовину открытым, большим носом и выступающими щеками. Тот, кто однажды его увидел, узнал бы всегда, таким характерным было выражение какой-то остолбенелой, флегматичной задумчивости.

Проезжая рядом со стариком, князь обернулся к нему и, увидев его, стянул поводья. Старик прищурил глаза, которые, должно быть, уже не очень хорошо видели, и стал приглядываться к Белому, когда тот вдруг крикнул ему:

– Гневош!

Услышав этот голос, всадник весь вздрогнул.

– Возглас с того света? – крикнул он. – Во имя Отца!.. Фигуры не вижу, а слышу голос гневковского пана! Это не может быть!

– Это так! – воскликнул князь, останавливаясь рядом с ним. – Гневош, это я!

По бледным щекам старика скатились две слезы.

– Стало быть, произошло чудо, – сказал он дрожащим голосом.

– Будет ещё большее, если вы окажетесь верны воспоминаниям и поможете мне. Я еду отбирать мой удел… Мне король его отдал…

Без раздумья эта ложь вырвалась из его уст.

– Вы, старый Гневош, – со мной… сначала во Влоцлавек. Я захвачу замок.

Гневош, который, перекрестившись, как можно скорее прицепил чётки к поясу, схватил поводья, стянул и с толикой тревоги спросил, сколько у князя людей для захвата замка.

Увидев кучку не больше своей, он сказал:

– Где ваши рыцари, князь?

– Подъезжают! – ответил Белый. – Между тем мы в них не нуждаемся. Влоцлавек ведь поверит моему слову… и сопротивляться не будет. За мной, старик!

Гневош также сопротивляться не думал, сильно взолнованный поехал рядом с князем. Его челядь умножила число тех, кто хотел захватить укреплённую всё-таки крепость.

В то время этот замок не был сильным и оборонным; несколько раз сожжённый крестоносцами, он был наскоро обсыпан валами и опоясан остроколами, было немного повреждённых стен, сгоревших и залепленных довольно небрежно.

Столько подобных твердынь стояло на границах и требовало перестройки до основания, что на все рук и денег не хватало. Более срочные и важные отстраивали, остальные ждали своей очереди. Так и Влоцлавек. Князь, которому казалось, что напал на очень счастливую мысль, придумав, что ему сам король вернул его удел, помчался как можно скорей, надеясь, что таким образом не только Влоцлавек, но тут же и соседние крепости сумеет захватить.

Там у него уже были друзья, он рассчитывал на своих.

Старый Гневош, свято уверовав в услышанное, а был привязан к крови и этому дому Пястов, на дворе которых провёл молодые годы, ожил и сильно был тронут.

– Милостивый князь, – воскликнул он, когда уже приближались к замку, – а зачем я вам тут нужен? Когда вы только покажетесь, Влоцлавек, наверное, вам сдастся. Не лучше было бы, чтобы я с моими поспешил вперёд в Гневков с радостной новостью и там бы для вашего приёма приказал собрать людей.

Князь чуток подумал. На самом деле старый Гневош придавал жалкой свите важности, но в случае сопротивления ничем бы не помог. Приготовить же мещан и землевладельцев вокруг Гневкова могло быть весьма полезным.

– Гневков – это пустяки, – продолжал дальше старик. – Там князя с распростёртыми объятиями примут, потому что при вас им было иначе, чем нынче при королевских старостах. С Золоторыей тяжело будет, потому что там сидит Ромлик с руки короля, а оттого, что ему хорошо живётся, готов создавать трудности… и оказывать сопротивление.

– Мой Гневош, старый приятель, – крикнул князь, который всё больше приобретал отвагу, – езжай, езжай сначала в Гневков, но будь осторожен. Вы узнаете, кому доверять… Собери мне людей как можно больше. Насчёт Золоторыи устроим в Гневкове совещание. В путь во имя Божье!

Старина Гневош, в которого тоже вошёл великий дух, уже подъезжая к местечку, развернулся, весь поглощённый своей миссией, и направился прямо в Гневков. Белый остался один. Ласота не мог его узнать.

– Теперь все вместе, и смело, – воскликнул он, – нападём на замок, а там дерзко и смело… никто не решится пойти против меня! Вперёд!

Они уже были в небольшом отдалении от ворот – с тракта видели, что они открыты настежь, решётка была поднята… людей практически не видно. Во время мира не нужно было запираться по целым дням и только на ночь опускали решётку. Вытянутой рысью князь впереди, за ним все его товарищи, челядь, в конце Бусько с соколом на руке помчались на мост. Появлялось население. Уже въехали на двор, только тогда вырвалось из углов несколько человек без оружия, босых, разглядывая, кто это прибыл. Белый кричал с коня:

– Я здесь! Ко мне! Кто тут старший?

По примеру князя Ласота и другие принялись сильно кричать, сделался шум, и в эту минуту из боковой пристройки выскочил испуганный им, с мечом в руке, но без доспехов и шлема, Гаска, комендант замка. Это был мужественный человек, но заржавевший в спокойствии, медлительный уже, постаревший и туповатый.

Увидев небольшое число въезжающих в замок людей, которые распоряжались там и подзывали к себе, точно имели на это право, он не мог предположить, что это делается несправедливо… такое нападение казалось ему невозможным.

Белый подъехал к нему на коне.

– Вы тут старший? – крикнул он грозно.

– Я!

– Не узнаёте меня?

Гаска посмотрел на него.

– Откуда мне вас знать! – ответил он.

– Тогда другие меня узнают, – произнёс князь. – Я приехал с королевским приказом, чтобы отдали мне замок. Понимаешь? Я князь Гневковский. Король Людвик отдал мне мой удел, с Влоцлавком и другими крепостями. С этой минуты я занимаю замок.

Старый Гаска погладил усы. Что он мог на это ответить? Не догадался ли о коварстве и предательстве?

– Прикажи всему гарнизону построиться, чтобы мне немедля принесли клятву верности, – прибавил князь. – Я не могу терять время, потому что меня уже в Гневкове ждут.

Он обратился к Ласоте:

– Езжай в город к солтысу и войту, пусть сейчас же сюда мещание придут.

Наленч повернул коня и поскакал. Гаска стоял, не зная, что делать. Те люди из замка, которых не звали, от одного шума и гомона почти все сбежались. Некоторые из них узнали князя, которого раньше видели; другим тоже перемены были по вкусу, потому что в первое время новое царствование всегда пиром начинают и пивом обливают. Во дворе слышались радостные возгласы, обращённые к князю. Сопротивляться никто не думал. Поэтому Белый смело слез с коня, а Бусько, который езды тоже не любил, первым это увидев, скатился с седла со своей птицей.

– Ведите меня в избы… где они! – крикнул князь Гаске.

Тот, как стоял наполовину одетый, послушно тронулся с места и толкнул главную дверь, прокладывая дорогу. Белый дал знать своим, чтобы остались у ворот, а сам с Гаской вошёл внутрь.

Тем временем Ласота, побежав в город, также смело стал звать войта, магистрат, солтыса и поднял сильную тревогу, рассказывая, что князь занял замок и зовёт их к себе. Эта новость как молния упала на жителей Влоцлавка. Они ничего подобного не ожидали, но оттого что княжеское правление всегда бывает легче, чем правление старост, и имеет кое-какую прелесть, – войт и магистрат не испугались. Весь громыхнула по городу.

– В замок! В замок!

С прошлых времён нашлось немного дружественно расположенных князю людей, те потянули других. Все живые, надев епанчу, причесав волосы, достав праздничные колпаки, поспешили в замок, чтобы первыми приветствовать будущего господина. Среди рыбаков, которые, согласно преданию, считались там самыми старыми основателями поселения, было много богатых, другие зарабатывали деньги торговлей у Вислы и тоже были зажиточными. Эта грошовая старшина также не медлила.

Иметь своего собственного князя казалось им очень прекрасным. Город мог возвыситься и подняться. Рыбаки и купцы уже думали о том, каких бы потребовать у князя привилегий и свобод. С такими разными мыслями, но в целом как можно лучше настроенные, мещане, купцы, войт, магистрат, люди всякого звания пошли быстро в замок. Ласота тоже возвращался, выполнив поручение. Множество людей с радостными лицами шли приветствовать пана, а было их уже в воротах, на дворе, на тракте, в замке столько, что всякое сопротивление со стороны гарнизона прекратилось.

Гаска также ни о чём другом не думал, только об исполнении приказов князя.

Белый, прежде чем вышел в толпу, которая ждала его во дворе, позвал Гаску, который велел себе принести доспехи и шлем, чтобы немедленно собрать готовых людей для похода на Гневков.

Часть немногочисленного горнизона должна была остаться во Влоцлавке под командой Сциборка Побока, из отряда князя, старый Гаска с армией в пятьдесят вооружённых человек шёл на Гневков. И это распоряжение, смело выданное, не встретило ни малейшего сопротивления. Очевидно счастливая звезда светила возвращению Пяста в свой удел. Ему везло сверх всякого ожидания. Смелость его окупалась, поэтому имел право сохранить её и удвоить её ещё.

Кто бы видел его в это утро, сильного, смелого, повелительного, никогда бы не догадался, что вся эта энергия была соломенным огнём, который ярко горел, но не мог продолжаться долго.

Даже Ласота думал, что наконец спящий в нём человек ожил, и что теперь он тот, каким будет в будущем. Возможно, один бедный, уставший Бусько, который, с такой же, как и он сам, грустной, нахохлившейся птицей, сидел, осоловелый, в первой каморке и всем заглядывающим в неё повторял: «Давайте есть и пить», – один Бусько предчувствовал что-то плохое, и его возвышенный, весёлый голос не обманывал князя.

Масса мещан, купцов, рыбаков, разного народа уже занимало весь двор, когда князь, подумав, наконец вышел к ним в сени. Он сделал позу, лицо, гордость, взгляд, которые показывали владыку. Ему это было легко – он действительно имел некоторое очарование, которое, хоть не могло обмануть более внимательного взгляда, для толпы имело в себе что-то вызывающее уважение. Он родился паном и, хотя натура была лишена своей внутренней силы, сохранила внешний лоск.

С улыбкой на губах, пански, любезно, величественно Белый здоровался, обнажили перед ним головы. Войт первым поднял вверх колпак и воскликнул: «Живите!»

Весь гмин с невероятным запалом потворил за ним крик. Князь поклонился. Бусько, пользуясь таким хорошим рас-расположением, приоткрыл окно и ближестоящим с нетерпеливым движением крикнул вполголоса:

– Давайте пить и есть!

Ни у кого не было времени слушать его, потому что глаза всех были уставлены на князя, уши всех были обращены к нему. Немного ломаным польским языком, но всё равно понятным, князь обратился к старшинам, радуясь, что возвращается на своё наследство, к ним, поручая им хранить верность, обещая большие милости. Это ему ничего не стоило, а могло очень помочь. Поэтому он обещал Влоцлавку свободы, каких не имел ни один город, позволяющие собирать пошлину для него на реке, принудительный склад товаров, избавление от многих выплат…

Снова окрикнули князя. Пыл сильно вырос.

Только тогда начальники сообразили, как неприлично себя показали, выходя без подарка приветствовать князя. Было это против всяких извечных традиций, кои требовали, чтобы подчинённый ни к пану, ни к судье, ни к войту, ни к солтысу никогда не шёл с пустыми руками. Рыбаки тоже догадались, что их честь требовала по крайней мере щуку для пана и кое-какую мелкую рыбёшку для челяди.

Приступили к совещанию об этом важном предмете, думая отправить в город кого-нибудь, кто постарается исправить ошибку и что-нибудь приобрести у жителей; но времени было мало.

Князь просил, чтобы ему дали что-нибудь из еды на дорогу, и объявил, что ему нужно немедленно отправиться с Гаской в Гневков. Во дворе уже собирались послушные Гаске солдаты, они выводили коней, хватали оружие, какое нашлось, и сильно гордились тем, что будут составлять личную стражу князя.

Старый полководец тоже был взволнован тем, что после долгого отдыха призван к действию.

Этот отряд, который должен был сопровождать Белого, на самом деле, после прекрасных рыцарей, на которых он насмотрелся при дворе Людвика, показался ему не очень солидным, сказать правду, был жалок, но всё равно стоил больше, чем четверо человек вдобвок с Буськой, с которыми так удачно удалось занять Влоцлавок.

В будущем князь уже не сомневался; ему казалось, что также ему должны были сдаться все королевские замки. То, что было делом случая, он приписывал очарованию его имени. Ему казалось, что Гневков, в который гнал его Гневош, он уже имел в руках. Толпа, провозгласившая его здесь, обещала всеобщее признание и скорое сосредоточение значительных сил.

Не только Гаска с назначенными людьми дожен был оттуда сопровождать князя, разных добровольцев нашлось в городе довольно много.

И пржде чем рыбаки со своей данью и магистрат с подарком смогли выйти из местечка, Белый уже сделал своим старостой над замком Сцибора Побога и сдал ему оставшийся гарнизон, а сам как можно быстрей собирался сесть на коня и ехать в Гневков…

Уставший Бусько с соколом тоже охотно остался бы как часть гарнизона во Влоцлавке, но боялся оставить князя и остаться осиротевшим. Он один не верил в эту необычайную удачу своего пана.

– Где бы тут ему посчастливилось? – бормотал он себе. – Мы, небось, ещё в Дижон вернёмся на Чеховское вино.

Эти грустные мысли никто не разделял.

Предписав быть в замке начеку, в городе сохранять послушание и верность, князь, уже захватив по дороге бочку мёда, направился к Гневкову. На его стороне было множество вооружённых людей, он владел одним замком, был уверен, что захватит другой.

Поскольку Ласота в последнее время часто его упрекал и показывал недоверие, князь воспользовался этой минутой, чтобы, подозвав его к себе, показать своё войско и сказать с победной улыбкой:

– Ну что, Наленч? Вы скажете мне ещё, что я не умею действовать, когда нужно?

– Милостивый князь, – сказал Ласота, – я удивляюсь, радуюсь и только хочу, чтобы так шло дальше.

– Первый шаг самый трудный, – со смехом сказал Белый. – В Гневкове я уверен. Там нас уже ждут. С этими двумя замками я уж смогу продержаться, но не думаю на этом останавливаться; прежде чем разнесётся новость, займу их ещё несколько. Потом Людвик будет вынужден со мной считаться. За мной великополяне.

Когда князь это говорил, лицо его горело и светилось, он казался помолодевшим, на его губах был румянец. Он ударил по мечу сбоку и прибавил:

– Остальное доделает железо!

Ласота, увидев счастливую перемену, склонял голову и признавал князю всё. Только Бусько ехал грустный.

Дорогу к Гневкову князь и его армия, не жалея коней, пробираясь по самому простому бездорожью, проделали в более короткое время, чем он сам надеялся. Приближаясь к тому старому своему гнезду, Белый стал более серьёзен. На каждом шагу его там встречали воспоминания молодости, счастья, первых безвозвратных лет жизни, позолоченных столькими надеждами.

Несмотря на победу, его начали обуревать грусть и некие зловещие предчувствия. Он чувствовал, что счастье, какое он там вкусил, второй раз в жизни не возврашается. По его лицу проскольнула туча и повисла над ним, сердце сжалось. Не доехав до замка, он снова повеселел; было видно, что сюда пригнал его Гневош. Старые слуги, бывший двор, люди, что помнили минувшие времена, конные и пешие выбежали ему навстречу.

Несмотря на рассказы и ручательства Гневоша, им не хотели верить, чтобы князь-монах, сбросив капюшон, после стольких лет к ним возвращался. С Белым им жилось хорошо. По правде сказать, у него были свои странности, а его милость была непродолжительной и переменчивой – но он не был никогда слишком жестоким, помнили, что он делал что-то хорошее.

Заметив подъезжающий отряд, гневковские люди подняли сильный крик. Некоторые из них упали на дороге на колени, воздевая руки, другие хватались за стремена и целовали ноги.

– Наш князь! Наш князь! – кричали и бежали наперегонки за лошадьми, поднимая вверх шапки.

Бусько, который доселе был кислый и мрачный, поддался заразе этого умиления, которое охватило всех. Его круглое лицо и широкий рот прояснила улыбка, он так неосторожно поднял на руке сокола, который трепыхался, что капюшон, плохо прикреплённый к голове, упал и птица, у которой не были связаны ноги, пользуясь минутой, расправила крылья и свободно взмыла в воздух.

Не было особой надежды, что он снова вернётся на руку, к которой был не привыкшим. Потеря могла отразиться на спине Буська, но ликование и радость были столь сильными и всеобщими, что он на это вовсе не обращал внимания, князь думал о чём-то другом. И его охватило волнение. Он снова стоял на той земле, которую считал своим наследством. Народ его тут приветствовал как своего родного господина, связь с которым закрепили века.

Во дворе очень запущенного замка, который показался ему руиной, стоял не только Гневош, не только все городские старшины, но и несколько землевладельцев, наскоро созванных. Кроме того всё население высыпало поздороваться.

Воодушевление, какое объявилось во Влоцлавке, не могмло сравниться с тем восторгом, с каким его здесь встречали. Такова в человеческой природе привязанность к воспоминаниям прошлого. Многим сердцам нужны долгие годы разлуки и забвения, чтобы забиться быстрей, чем в то время, когда эта любовь формировалась.

Князь под впечатлением триумфа, какой он вкусил, слез с коня. Да, был это тот же его старый замок, у порога которого он когда-то стоял с молодой женой, его так же приветствовали; у этого порога, который потом, после убийства Кивалы, после осиротения оставил без сожаления. Он был тут снова и собирался начать вторую жизнь. Не дали ему долго думать и омрачиться воспоминаниями; старые знакомые лица, изменившиеся, постаревшие, какие-то иные, хоть те же самые, как призраки появлялись у него на дороге.

Старые женщины, которых он оставил там ещё молодыми, плакали.

Из его прежней службы, которая выглядела тогда прекрасно, появились оборванные ветераны, в лохматьях. В комнаты, куда его внесли чуть ли не на руках, едва остались нагие стены… оборванные, почерневшие, перепачканные. К ним только прилипли тоска и грусть, радость, что тут жила, убежала. Веяло пустошью и могильной гнилью. Радостные крики как-то странно отбивались от его стен. Он схватился за голову руками… и невольно пришло ему на ум, что был монахом, который бросил монастырь и нарушил данный пану обет. Почему именно в эту минуту это воспоминание кольнуло его в сердце? Ему не дали почувствовать сожаление. Старый Гневош, который уже считал себя там одновременно воеводой и княжеским маршалком, проталкивался к нему.

Землевладельцы Сикора, Злазлый, Дзигель, Зараза, Шашор окружали его с поклонами и приветствиями. Все просто выражали, как были счастливы, что он к ним вернулся. Князь, возгордясь от этого успеха, уже думал только, как им воспользоваться.

– Гневош, – сказал он, – не надо тратить времени. Прежде чем пойдёт обо мне слух, нужно занять что только сможем. Лучше захватить больше, чем слишком мало. Он должен дать мне удел, какой подобает Пясту. Я привёл с собой людей из Влоцлавка; пока есть время, нужно ехать как можно быстрей в Злоторыю.

– Э, милостивый князь, – поспешно отозвался Шашор, – с Ромликом будет очень тяжело. Я его знаю, он так легко замок не отпустит. Хоть бы и королевские письма видел, не послушает. Это камень, не человек, а зарос там перьями. Хо! Хо!

– Есть один способ против Ромлика, – прервал Сикора.

– Какой? – подхватили вместе Гневош и князь.

– Ромлик на праздник отправился к брату, к Подгорки, – сказал Сикора. – Нечего думать, надо его ещё ночью схватить, а когда прижмём его, Золоторыя должна нам сдаться.

Князь хлопнул в ладоши.

– Шишора и Сикора, немедленно возьмите людей и в Подгорки… доставить мне сюда связанного Ромлика. Побережём кровь и усилия.

– Этого мало, – ответил Шишор, который хорошо знал местность, – даже если бы мы имели вдое больше людей, так просто Золоторыю не возьмём. Замок сильный, две реки его обливают. Ни Вислы, ни Дрвенцы мы не отвернём от него, нужно бы осадить, да и осадив, нелегко получить.

– И как раз поэтому нам необходимо её взять, – воскликнул князь. – Кто знает, что может случиться. Иметь в руках такой замок…

Князь не договорил, чтобы не выдавать себя, но в этом объяснении не нуждались Шашора и Сикор. Оба были люди молодые и падкие на приключения. Старосту Ромлика оба давно ненавидели, потому что он высоко задирал голову и однажды угрожал Шашоре, а тот как землевладелец и принадлежащий к старому роду – простить ему этого не мог. Сам бы для мести на поединок его не вызвал, но за ним был князь и он с радостью бы унизил старосту. Сикоре после долгого отдыха тоже была по вкусу ночная экспедиция, нападение на двор, битва; поэтому князя приняли с признаками радости и тут же побежали за людьми и лошадьми.

Насилие было так в обычаях того века, что никто против него и не думал выступать. Гневош находил его справедливым, а Ласота, хоть, возможно, считал его слишком смелым, против князя высказаться не смел. Неуверенный и несмелый князь до неузнаваемости изменился, и хотя, когда обходил свой старый дом, покинутый и дряхлый, несколько раз нахмурился и в его глазах появились слёзы, мужество возвращалось, смелость не уменьшалась.

Она была слишком сильной, слишком лихорадочной, чтобы продлиться долго, но никто состояние князя глубоко не изучал, и даже Бусько под впечатлением старых воспоминаний опьянел так же, как господин.

V

Господствующий и охраняющий окрестности замок в Золоторые, который положение и заново возведённые стены делали сильным и укреплённым, был сдан старосте Ромлику не без причины. Человек и замок соответствовали друг к другу.

Старый вояка, он с пелёнок служил рыцарем, никогда доспехов не снимал, а, соседствуя с крестоносцами, многому от них научился и воспользовался этим; он был создан на такого командира пограничной твердыне. Суровый к своим людям, но заботливый об их хлебе, неумолимый, когда речь шла о дисциплине и послушании, чуткий и бдительный, принимающий во внимание мельчайшие детали, он мучил себя и подчинённых, постоянно суетясь возле своего замка.

Этот труд был его жизнью; когда ему не хватало работы, он становился злым, сварливым и невоносимым.

Возраст сделал его сварливым, подозрительным, не в меру болтливым, и хотя в сущности он имел доброе сердце, по обязанности притворялся жестоким и неумолимым. Люди, которые дольше с ним жили и лучше его знали, привязывались к нему, любили старика и не поменяли бы на внешне мягкого.

У чужаков сложилось о нём то убеждение, что был суровым тираном, так как постоянно угрожал, разбрасывался колкими словами и ругался с утра до ночи. Свои этому улыбались, зная, что эти бури всегда оканчивались тёплым дождиком.

Никогда Золоторыя не была так хорошо снабжена и укреплена; и хотя никакого нападения не опасались, хватало всякого снаряжения для обороны, а стража денно и нощно ходила вокруг. На стенах камней, лестниц, крючков, зубастых кольев, балок с гвоздями, бочек со смолой лежали целые кучи. Валы и огорождение с рек и с суши находились в наилучшем состоянии, крепостная решётка не поднималась, кроме тех случаев, когда была обязательно необходима.

Солдат из гарнизона не мог тайно выйти в город, ибо с него не спускали глаз.

Воспитанник старого Ромлика, его заместитель и правая рука, молодой Лукаш Гоздавчик, во всём ему подражал. Ему Ромлик сдал замок на приближающуюся Пасху; его же брат пригласил в Подгорек, отдалённый от Золоторыи не более чем на полутора мили.

Староста когда-то был женат, но жену потерял в молодости, детей не было, и очень любил семью брата, которая заменяла ему собственную. Сказать по правде, в такой поездке в деревню он скучал по стенам замка, по своим людям и повседневным занятиям, но бездельничать у брата не мог, его хозяйство брал под свои приказы и старался привить батракам воинскую дисциплину.

Он утверждал, что в деревнях не иначе всё должно было идти, только так, как в лагере и крепости. Брат Янко предоставил ему там распоряжаться, как хотел. У него был более послушный характер, он больше предпочитал весёлое общество и шляхетскую болтовню за кубками, чем чрезмерную суету по хозяйству.

Сказать по правде, в деревнях тогда особенно было нечего делать. Поля очень мало засеивали, крестьяне давали с ланов готовый оброк зерна для двора, землевладелец торговал конями, разводил скот, овец держал для ткани, в конце концов извлекал выгоду из бортей и охоты.

Не многие из менее богатых, но предприимчивых принимались за землю своими руками. Только размножившиеся и очень бедные первые, подражая кметам, начинали возделывать свою землю, а этих потом более богатые брали себе в пример.

Землевладелец, более богатый рыцарь, служил во время войны и извлекал выгоду из добычи и жалованья. Янко особенно любил лошадей и постоянно крутился возле конюшни, заботясь о них. Дом в Подгорках был открыт и гостеприимен; хозяин очень любил посмеяться и слушать весёлый говор.

Землевладельцы побогаче, которых уже в то время достаточно наплодилось, так называемые простые паноши, охотно к нему съезжались, потому что кормил их, хоть не изысканно, но щедро. Почти целый день у него ели и напитки не сходили со столов.

Жена, подстраиваясь к его привычкам, следила, чтобы всего хватало. Она и её старшая дочка, которая вышла замуж и вскоре потеряла мужа, а, овдовев, вернулась к родителям, – были так же гостеприимны, как Янко. Дом был похож на вечно открытый постоялый двор, и хотя имение было не очень большое, недостатка ни в чём не было.

Старый Ромлик уже несколько дней гостил у брата, хотя праздники прошли; начинал беспокоиться о покинутой Золоторые. Хотя он был уверен в своём Лукаше, не доверял его бдительности, подозревая, что с некоторого времени он охотно вечерами бегал к красивой мещаночке. Хотел застать его врасплох, но брат не пускал. Они в шутку ссорились друг с другом. В конце концов Янко спрятал коней Ромлика, спрятал сёдла и поклялся, что не даст ему уехать до окончания праздников.

В тот вечер, вопреки традиции, в Подгорках никого из гостей не было, потому что у каждого перед праздниками были дела дома. Досыта наговорившись, два брата с петухами пошли спать. Правда, и вставали они также, когда пели вторые петухи на рассвете.

Ромлик спал в отдельном амбаре на дворе, душной комнаты не выносил, потому что привык к свежему воздуху в лагерях. Как это в то время по-старинке было почти везде, на ночь никаких дверей не запирали, днём также, хотя все выходили из дома, вешать замки и заботиться о запирающих устройствах было позором. Нападения случались, но кражи – никогда.

Ромлик, у которого был очень чуткий сон, проснулся, лёжа на своём сене, накрытый только епанчёй; ему показалось, что слышал какой-то топот, а потом тихий шёпот во дворе, который переходил в более громкий говор. Он не мог понять, что могло приключиться в таком тихом доме, навострил уши – потому что до него доходили всё более отчётливые крики. Он узнал уже голос брата и причитания женщины.

А поскольку он никогда не спал без меча, ибо таков был обычай землевладельца, что его клали рядом с кроватью, он вскочил с постели, взял корд и выбежал из амбара.

Двор был полон всадников и пеших людей, которые уже вторглись во двор. Явное ночное нападение.

Один Ромлик против этой группы ничего сделать не мог, но, не рассуждая, он прямо бросился на людей, которые ломились в дом.

Ночь была тёмной; противники так не увидели бы его и не узнали, если бы в это мгновение один из них из хаты, где спала челядь, не вынес на двор зажжённую головешку.

Как раз в это время Ромлик с обнажённым кордом подбежал к порогу, желая проложить себе дорогу для защиты брата. Шашор, который стоял у двери, заметил его, признал и тут же бросился на него. Следуя его примеру, другие окружили старика, прижали, у того не было времени защищаться, подбежал кто-то сзади и вырвал у него меч; вся группа его окружила, повалили на землю и один из слуг, у которого были на ремне верёвки, сразу начал его связывать, заломив ему назад руки.

В мгновение ока взяли его на плечи, бросили на коня и прикрепили к нему. Нападавшие отошли от усадьбы, стали садиться на коней, поместили пленника между собой и поспешно сбежали из Подгорки.

Внезапно проснувшийся, едва пришедший в себя Янко в одной рубашке выбежал из дома, когда уже никого не было… и услышал только цокот копыт уходящих и шум голосов.

Что делалось с Ромликом, который ни причины, ни цели этого нападения понять не мог и как оскорблённый солдат впал в ярость, описать невозможно. Личных врагов у него не было, повода для мести никому не дал, думал, что его, пожалуй, схватили по ошибке, приняв за кого-нибудь другого; он начал громко кричать, что он староста Ромлик и что суровая кара ждёт тех, кто посмеет его тронуть.

Затем Шашор налонился к нему.

– Мы прекрасно знаем, кто ты, – крикнул он, – мы как раз тебя там искали. Заткнись, старик, и молчи!

Но Ромлик кричал по-прежнему:

– Чего вы хотите от меня, мерзкие разбойники?

Сикора, который ехал с другой стороны от него, не думал делать тайну из того, зачем его схватили.

– Нам нужно, паничку, ехать с тобой в Золоторыю, – сказал он, – чтобы ты немедленно приказал своим сдать её князю Владиславу Белому. На это есть приказ короля. Влоцлавек он уже взял, свой Гневков отобрал, а вы ему Золоторыю должны отдать.

– Он и вы не дождётесь, бунтовщики эдакие! – крикнул Ромлик. – Приказ короля! Если бы был королевский приказ, вам было бы не нужно так коварно хватать меня. Вы предатели… но я им не буду.

Шашор рассмеялся.

– Как тебя привезём, посмотрим, – воскликнул он. – Это не моё дело. Что мне приказали, я исполнил. Прикажут тебя обезглавить или повесить, просить за тебя не буду.

– Даже если бы вы мне не только угрожали, но и мучили, – вскрикнул Ромлик, – не дождётесь, что я стану таким же негодяем, как и вы. Если бы вас Белых и Чёрных было незнамо сколько, Золоторыи не почувствуете… есть кому её защитить.

Шашор уже с ним ругаться дольше не хотел; подняв голову, затянул известную народную любовную песенку:

Девушка милая,

Девушка золотая,

Вот бы отворила

Для меня врата.

Я стою на дворе,

Ужасная слякоть,

Гром может убить.

Девушка золотая.

Люди, которые знали песню, стали вторить ему, смеясь, и заглушили крики Ромлика, который крутился и проклинал. Тем временем лошадей погнали обратно, спеша с добычей в Гневков. Шашор был доволен и торжествовал, что ему так ловко удалось; Сикора утверждал, что если бы не он, Ромлик наверняка бы ушёл, но он посоветовал заранее окружить дом.

На кричащего и бранящегося старика никто внимания не обращал. Ромлика чуть кровь не убила. Теперь он вспомнил, что силой рвался в Золоторыю, что брат его не пустил, что у него было зловещее предчувствие. Это, к несчастью, сбылось. Откуда тут вдруг взялся Белый князь, не могло поместиться в его голове, – потому что о нём давно ни слуха, ни духа не было. Если бы не Шашор, он бы предположил какое-нибудь другое предательство.

Всё это ему казалось почти страшным сном, но он чувствовал себя ужасно связанным, пытался разорвать верёвки и ранил тело – значит, это был не сон.

Любовная песня окончилась смехом и криками, Ромлик, пользуясь молчанием, снова стал кричать Шашору:

– Говори, разбойник, кто тебя на это надоумил? Ты знаешь, что можешь поплатиться за это жизнью?

– Приказ Белого князя…

– Ты что, вошёл к нему в услужение?

– Я на службе – и молчи! – отвечал Шашор. – Ты вскоре увидишь, что тебя ждёт.

Старика нельзя было принуждать к молчанию, он проклинал и ругался без остановки. Смеялись над обессиленным, а это увеличивало его гнев. Шашор, злой на него, начал издеваться.

– И ваша очередь пришла! Разве не мало вы надоели солдатикам и землевладельцам? Не хотите отдать жизнь – должны отдать Золоторыю.

– Тогда отдам жизнь! – кричал Ромлик.

– Если вас будут вешать, – прибавил Сикора, – будьте спокойны, я вам исповедника приведу.

– А я петлю дам… – сказал Шашор.

В итоге уставший, накричавшийся Ромлик стиснул губы, закрыл глаза и, не откликаясь на издевательства и угрозы, словно ничего не чувствовал и не слышал, предоставил делать им с собой, что хотели. Прислуга, толкая его коня, била его по спине, другие над этим смеялись. Ромлик был уже как бревно.

Обессиленных коней безжалостно стегали, вынуждая к поспешности; утром они подъехали к Гневкову. Там, хотя часть людей спала в доме, некоторые, неся вахту, сидели у бочек с пивом. На лавке, постелив старую епанчу, крепко спал Бусько.

Когда Шашор с Сикорой влетели с сильным шумом на двор, крича и провозглашая свою победу, все проснулись. Бусько, вскочил с лавки, испуганно крестясь. Шашор, объявив о Ромлике, толкнул его как можно скорее к князю, чтобы не тратить времени.

Белый тоже, не раздевшись, как стоял, только сняв с груди доспехи, спал на лавке у стола, утомлённый мучительным, беспокойным сном. Его разбудил звук голосов и он сразу выбежал с мечом в руке, не ведая ещё, что случилось, когда на пороге к нему толкнули связанного Ромлика. Староста поглядел на него налитыми кровью глазами – но ничуть не испугался.

– Ты Ромлик? – воскликнул, подходя, князь. – Ты держишь Золоторыю? Знаешь меня?

– Я Ромлик, а тебя не знаю и знать не хочу, – ответил старик.

Белый сердито на него поглядел.

– Хочешь или нет, а узнаешь меня! – крикнул он. – Золоторыя должна мне немедленно сдаться, или… не пощажу твоей жизни.

– За мою жизнь ты заплатишь своей, – парировал Ромлик. – Золоторыя не будет твоей. Ты предатель!

Услышав это, Белый побледнел; меч, который он держал в руке, задрожал; хотел поднять его на старца и сдержался. Вспомнил, что он был монахом.

– На коня! – воскликнул он громким голосом. – На коня! В Золоторыю с ним!

Затем Ромлик, которому снова пробудившийся гнев не давал покоя, бросился, точно хотел напасть на князя, порвал верёвки.

Белый попятился.

– Кандалы на него! – крикнул он. – Заковать его сейчас же.

Старосту повалили на землю. Челядь побежала за цепью и кузнецом. Между тем другие уже вывели коней из сараев и конюшен. Ласота, Шашор, Сикора кричали: «На коней! Живо!»

Уже светало. Белый вошёл обратно в дом; вид повергнутого старца, неизвестно почему, был ему неприятен, беспокоил. Он задумчиво прошёлся по пустынным комнатам – в нём было заметно колебание и неуверенность. На дворе заковывали старого Ромлика, который, стиснув зубы, уже не рвался и не защищался, хотя его тело поцарапали цепями.

Вскоре Белый вышел в доспехах и шишаке садиться на коня; он был мрачен, на его лице были видны вынужденная сила и энергия, которые много ему стоили. Бусько носил за ним плащ.

Сев на коня, князь огляделся, и всем, кому хватит лошади, приказал ехать с ним в Золоторыю. Закованного старосту снова бросили на лошадь, с двух сторон ехали прислужники. Во время пути Белый несколько раз беспокойно поглядел на пленника, всегда встречая уставленный в него взор, такой смелый и вызывающий, точно он совсем не боялся смерти, которой ему угрожали.

Один другому ничего не говорил; князь надеялся, что, когда подъедут к стене крепости, старика в конце концов охватит тревога, но Ромлик ехал как каменный.

Они были уже неподалёку от замковых ворот, когда князь вдруг приказал остановиться – и грозно подъехал к Ромлику.

– Слышишь, ты! – воскликнул он. – Ещё раз обращаюсь к тебе: ты сию минуту прикажешь людям в замке сдаться.

Староста из-под разросшихся бровей бросил на него гордый и смелый взгляд и простонал:

– Нет!

– Тебя ждёт тут смерть! – вскипел князь.

Ромлик сделал гримасу, отвернулся и поглядел на свой замок.

Люди со стен заметили подъезжающих и с любопытством прижались к воротам. На башне над ними выбежал испуганный Лукош. В толпе он без труда узнал связанного старца… заломил руки. Он не понимал, что случилось.

Князь тем временем начал трубить. Прежде чем отправленный Шашор подошёл к воротам, Ромлик, предупреждая его, с великим усилием заговорил.

– Лукош! – крикнул он. – Не смей отворять замок… не сдавайся. Они предатели… защищаться до последнего…

Не в силах ещё понять, ни кто привёз Ромлика, ни что случилось с вождём, ни чего хотели от замка, Лукош был ошарашен.

– Защищать замок! Не сдаваться! – настойчиво кричал, повышая голос, Ромлик.

Какое-то время царило молчание. Затем Ласота закричал:

– Сейчас же открывайте ворота… сдавайте замок! Если хотите сохранить жизнь! Приказ короля! Замок должен быть сдан князю в Гневкове.

Лукош мало что слышал об этом князе, совсем не знал его, не знал что делать – но приказ Ромлика был для него свят. Тем временем слуги закрывали кулаками рот старику.

Шашор, который знал Лукоша, и знал, что как родной ребёнок он был привязан к старосте, закричал:

– Если немедленно не сдадите замок, приговор выдан, петля готова – Ромлика тут перед воротами повесим.

Лукош побледнел.

Князь, который сидел на коне, держась чуть вдалеке, чтобы его не подстрелили из лука или арбалета, прервал Шашора, прибавляя:

– Сейчас же открывайте ворота, или смерть старосте.

Чтобы нагнать ещё большей тревоги на молодого командира, Шашор соскочил с коня, точно искал место, где привести в исполнение приговор. Два человека стащили Ромлика с коня.

Перед самим замком у моста стояла развалившаяся хата, с провалившейся крышей, от которой остался только остов. Увидев обнажённые, трухлявые балки, Шашор закричал, что на одну из них можно набросить петлю. Князь уже ничего не говорил и не возражал.

Прислужники потащили несчастного на указанное место. Лукош, увидев это, ломал в отчаянии руки.

– Стойте! – закричал он.

Ромлик, уже стоя под балкой, крикнул ему:

– Не смей!

Молодой командир не слушал, потому что хотел сохранить жизнь старику, который был для него как отец.

– Покажите приказ короля! – обратился он к стоявшим под воротами.

Ромлик хотел заговорить, прислужник закрыл ему рот широкой ладонью.

– Приказ короля… я тебе принесу… моим словом, – воскликнул князь. – Немедля отвори замок, иначе повешу старика.

Этот способ завоевания, наверное, мог посоветовать Шашор, который хорошо знал привязанность Лукоша к старику.

Ромлику уже петлю надевали на шею, когда Лукош начал в отчаянии кричать:

– Да будет воля Божья! Не дам погибнуть старику, пусть король лучше потеряет замок. У него их достаточно, а у меня он один на свете.

На лице Белого заблестела радость, показалась улыбка, он пришпорил коня и сам уже спешил к воротам.

Внутри подняли железную решётку, Лукош побежал сам, чтобы как можно скорее освободить старика. Золоторыя сдалась… Князь Владислав первый въехал в замок.

VI

Такая необыкновенная удача в течение очень короткого времени, захват Влоцлавка, Гневкова и наконец очень желанной Золторыи не только нагнали на князя спесь, но опьянили всех его людей.

Ласота не сомневался, что с этого мгновения, когда с людьми из Влоцлавка, Гневкова и гарнизона из замка под их приказами уже было нескольких сотен вооружённых человек, дальнейшие завоевания пойдут легко. Этот первый шаг, всегда самый трудный, был сделан. Старый Гневош взялся землевладельцев и бедных паношей собирать из околицы под княжеские хоругви. Некоторые, услышав о том, что случилось, бежали сами, предлагая свои услуги.

Белого князя было не узнать, его охватило чуть ли не безумие, он вроде бы уже думал захватить не Гневковское княжество, а всю Великопольшу. Он чувствовал себя героем, приписывая себе то, что было удивительным стечением обстоятельств.

Бусько, который ходил за ним и всматривался в его глаза, спрашивая себя, скоро ли он изменится и какой выходкой окончится дело; он начинал думать, что удача может сделать его постоянным.

Поскольку в замке во всём нашли достаток, распоряжались, не думая о завтрашнем дне. Люди, прибывшие с Белым, хозяйничали, обыскивали каморки, извлекали запасы, выкатывали бочки, хватали лучшие доспехи.

Шашор, который не без причины отчасти себе приписывал захват Золоторыи, и был им подстёгнут на какие-нибудь новые предприятия, ходил по двору, грызя пальцы. Этого ему было не достаточно. Он видел уже себя в будущем начальным вождём князя… комендантом замка, кто знает, каким-нибудь сановником нового владыки. Он хотел дать ещё больше доказательств своей хитрости и остроумия.

Князь только что снял шишак, расстегнулся и собирался немного отдохнуть и подумать, что ему делать дальше и где ему самому разместиться со двором и силой, когда на пороге, покручивая усы, с надменным выражением лица показался Шашор.

– Милостивый князь, – произнёс он, – когда вам сопутствует удача, нужно пользоваться, жаль времени. Позже люди укрепятся, будет труднее завоёвывать замки.

Когда Белый встал, его лицо прояснилось.

– Что ты думаешь? – спросил он.

– Мы бы сейчас с этой силой могли отправиться на Шарлей; и тот бы нам сдался.

– Ты полагаешь? – несмело поглядывая на него, прошептал князь.

– Ей-Богу, раз мы взяли Золоторыю, Шарлей захватим.

– Каким образом?

Шашор пощипывал усы.

– Я найду способ, – сказал он. – Пока кони отдохнут и поедят, я толкну такого человека, в котором уверен, чтобы он устроил переполох в Шарлее и объявил им, что мы взяли Золоторыю. Они испугаются. Хотя бы пришлось осадить Шарлей, он не такой сильный… гарнизон маленький… Сдадутся.

На лице Белого одновременно с радостью рисовался некоторый страх, он боялся потерять то, что уже держал, из излишней смелости. Колебался.

– А если у нас не получится? – сказал он нерешительно. – Попытаться и уйти со стыдом – хуже, чем не рваться.

– Но мы возьмём Шарлей, если только быстро на него бросимся, – горячо вставил Шашор. – Не может быть, чтобы они не испугались. Только времени нельзя терять.

Белый ещё колебался, но Шашор дрожал и кипел от нетерпения.

– Не откладывайте, ваша милость… послезавтра будет слишком поздно. Куй железо, пока горячо. Мы возьмём Шарлей…

Белый не мог ещё выговорить решительного слова, когда присутствующий при разговоре Ласота, тронутый и заражённый смелостью Шашора, крикнул:

– А чего ждать? Пойдём!

И это, возможно, ещё бы не перевесило, если бы князь в углу не заметил Буська.

Тот стоял с насмешливым выражением лица, как бы говорил глазами: «Посмотри на него, уже колеблеться и трусит».

Этот взгляд задел Белого как упрёк, он устыдился.

– На Шарлей! Делай, как ты сказал… пойдём. Мы возьмём с собой часть гарнизона из Золоторыи, а влоцлавских и гневковских здесь оставить. Пошлите сначала ужас, мы за за ним…

Шашор от радости, что ему удалось склонить князя, подбежал поцеловать его руку, надел на голову колпак и как безумный вбежал на двор. Однако он был так сдержан, что громко ещё не крикнул, куда и когда должны выйти, начал только выделять гарнизон, выбирать людей и от имени князя присвоил себе власть над всем. Никто ему не перечил.

Человека, который должен был вперёд отнести тревогу, он уже выбрал заранее, отвёл его в угол, нашептал ему, что было нужно, посадил на коня и поспешно вытолкнул из замка прочь.

Новость об экспедиции не разошлась ещё среди людей князя, они не знали о том, только Шашор, Ласота и Бусько, который был молчалив и, не полагаясь на будущее, пытался только воспользоваться настоящим положение вещей. Что мог схватить в Гневкове, во Влоцлавке, он паковал в сумку, в Золоторые также рыскал по всем углам, не найдётся ли чего-нибудь.

Сам князь не много действовал по собственной воле, его носила некая счастливая волна и позволял ей толкать себя дальше. То, что сбылось за несколько дней, превосходило самые смелые его мечты, он начинал верить в некое предназначение. Однако он ясно будущего не видел, думал, что оно придёт и предстанет перед ним само.

Молодые товарищи, Шашор, Ласота, Сикора с другими, которые были с ним с Гневкова, делали всё за него. Он – мечтал. В душе происходила удивительная борьба между самыми смелыми надеждами и неописуемой тревогой. Монашеский обет, облачение, которое он скинул, обременяли его как месть Божьей угрозы. А что если Бог поднял его только для того, чтобы наказать более тяжёлым падением?

Поглядывая на меч с боку, на шишак, на доспехи, и вспоминая чёрную рясу, он дрожал, страшаясь молнии с неба.

– Когда буду могущественным, папа освободит меня от обета, – говорил он себе.

Приближаясь к Дрденку, вместе с этими мыслями Белый невольно вспомнил Фриду Бодчанку. Он отгонял это воспоминание, оно ему постоянно навязывалось. Он знал, что Фрида раньше была в него влюблена. Ласота принёс ему от неё приветствие. Когда-то, после потери жены, хоть любил её, не хотел к ней привязываться. Воспоминание об умершей эту новую любовь отталкивало. Теперь она навязалась ему как желанное, обновлённое счастье, возвращающееся после его отказа. Он, который уже ни взгляда на женщину, ни мысли к ней поднимать не смел, он мог ещё иметь жену, семью. Сердце его забилось.

Тем сильней он этого желал и мечтал, что навеки отказался от всякого соприкосновения с миром женщин, а пустое сердце требовало нового питания. К стремлениям к власти, свободе, возвышению приходило врождённое желание человека иметь вторую половинку, соединениться с другим. Среди тишины он уже слышал её голос, вспоминал песенки; видел её взгляд, уставленный в него.

Сначала в Гневкове это имя Фриды пришло его навестить в лихорадочном сне, с ним он проснулся, нёс с собой всю дорогу, даже когда казался полностью занятым Ромликом. Новый успех придал этой мечте больше силы. Он начинал верить в то, что она сбудется. Папа должен простить… нашёлся бы капеллан для благословения связи… Он заблуждался.

Ненадолго мысль о захвате Шарлея оторвала его от этих опасных снов, но чуть только он сказал слово, дал приказ, оставшись один, снова погрузился в эти грёзы о будущем.

Владислав Белый был человеком сильных, резких впечатлений, но недолго продолжающихся. Под их натиском его голова кружилась. Мысль, однажды появившаяся в его голове, росла с необычайной быстротой, развивалась, крепчала, чтобы в конце концов лопнуть, как мыльный пузырь. Так теперь охватила его эта Фрида и будущее гнездо, которое постелила фантазия. Не мог остановить грёз. Погрузившись в них, он не скоро заметил, что все их основывал на одном ещё в Дижоне брошенном слове Ласоты; хотел, чтобы оно подтвердилось; и так ему нетерпелось, что, заметив Буська, который возвращался после осмотра комнат с саквой на плечах, крикнул ему, чтобы позвал ему Ласоту.

Тот был неподалёку и сию минуту поспешил.

Князь так торопливо его вызвал, а теперь, когда увидел его перед собой, оказался сбитым с толку и не знал, как его спросить. Не осмеливался бросить того вопроса, который обжигал его губы. Зарделся.

Ласота стоял и ждал.

– Ведь я не ошибаюсь, – буркнул робко Белый, – ведь в Дижоне и после вы говорили, я припоминаю, о Бодчи… Ведь он велел передать мне привет?

– Да, – подтвердил Ласота, – но с того времени я его не видел, не слышал о нём.

На лице князя выступили капли пота.

– Да, – сказал он, – вся эта семья была со мной в дружеских отношениях.

Он поглядел на Ласоту, который вспомнил Фриду, и с улыбкой добросил:

– Бодчанка даже в то время передавала вам привет.

Белый стыдливо опустил глаза.

– Да, – прибавил он, – вы говорили мне, что она не вышла замуж.

– Говорили, что не думала ни за кого выходить замуж, – сказал Ласота, который, казалось, угадал мысль князя.

Белый с поникшей головой прошёлся по комнате.

– Приветствие нужно оплачивать взаимно, – шепнул он тихо. – Бодча, сыновья его: Доброгост, Ульрих и Арнольд могут мне пригодиться. Я хочу кого-нибудь послать к ним.

Он поглядел на Ласоту.

– Милостивый пане, – сказал тот, – я могу пригодиться в Шарлее, раз мы должны на него идти. Шашор очень хорошь в совете, но горячка. Я не хотел бы его отпустить.

Белый внимательно слушал и дал знак головой, что соглашается.

– А значит, из Шарлея, даст Бог, поедете в Дрзденк с приветом от меня.

В то же время ему пришла смелая мысль послать прекрасной Фриде хотя бы кольцо с приветом. Увы! Несмотря на захват трёх замков, у князя не было ещё даже золотого кольца, которого мог подарить. Поэтому он замолчал, пряча в себе эту мысль.

Шашор, который горел от нетерпения осуществить свой план, не позволил князю долго летать в облаках. Чуть только кони поели, гарнизон переоделся, сила, которая должна была с ними пойти, сосредоточилась, он крикнул: «По коням!»

Князь торопливо начал одевать доспехи и, отряхнувшись от своих мыслей, принял богатырскую физиономию.

Он мало что делал сам, но хотел, чтобы всё приписывали ему. Он стал громко командовать и побуждать. В замке он хотел оставить Сикору, потому что лучше его знал, с Лукошем, лицо которого ему понравилось, но оказалось, что Ромлик и он, пользуясь минутой замешательства, когда на них не обращали внимания, исчезли.

Едва отворив ворота, Лукош скользнул к старику, который с петлёй на шее лежал в отчании на земле, смотря на потерянный замок.

В первую минуту он оттолкнул Лукоша как предателя; видели, что молодой долго лежал в его ногах, прося прощения… Что потом с ними стало, никто не знал. Оба исчезли.

Итак, Сикора остался с наполовину новым гарнизоном, но так как замок был сильный, а ему велели держаться настороже, и был значительный запас всего, за Золоторыю совсем не опасались.

Шашор, нарядившись в новый шишак, добытый в Золоторые, и воткнув сверху пару перьев цапли, уже полностью присвоил себе командование. Приказывал, расставлял людей, назначал главнокомандующих. Князь в это совсем не вмешивался. Ехал снова, погружённый в задумчивость.

Был уже день, когда перед ними предстал замок Шарлей и поселение. Шашор внимательно смотрел, желая из какого-нибудь признака сделать вывод, прибыл ли туда его посланец и посеял ли страх.

Это казалось вероятным, потому что, несмотря на очень раннюю пору и полное спокойствие в краю, около замка, на валах они узрели беспокойно снующих людей. На одной башне Шашор заметил нескольких человек, которые, казалось, стояли там на часах, высматривая, не покажется ли что в окрестностях.

Новому командующему, которому, казалось, хитрости и рыцарского инстинкта ни занимать, было важно, чтобы силы, которые он вёл, показались издалека очень угрожающими. Поэтому он приказал своим людям, чтобы шли длинным поездом, на некотором расстоянии друг от друга; и действительно, на первый взгляд войско могло обмануть, выдаваясь более многочисленным, чем было.

Увидев замок, князь остановился, обернулся и глазами стал искать Шашора, который вприпрыжку к нему подбежал.

Он спросил взглядом, что теперь делать. Шашор, не теряя духа, который согревал в себе, как мог, всю дорогу, хотел резко напасть и, насколько было возможно, окружить замок, шумом и смелостью заменяя силу.

Князь не возражал.

Итак, когда подошли к замку, отряды получили приказ окружить его, а неустрашимый Шашор на коне с несколькими избранными помчался к воротам. Там уже можно было увидеть достаточно собравшихся людей, точно думали защищаться.

Шашор в своём великолепном шишаке, но в доспехах, не очень хорошо закрывающих грудь, с мечом вверх, с поднятой головой подскочил, крича:

– Кто тут старший?

Над воротами показался сгорбленный человек в длинном плаще, опираясь на меч.

– Князь Владислав Гневковский, – сказал громким голосом Шашор и указал на стоявшего всадника. – Он прибыл занять ваш замок. Отворяйте ворота!

Он поднял голову, старик долго молчал.

– Что за Гневковский князь? – спросил он. – Мы тут никакого не знаем. Один, что был, отказался от наследства и продал его, а капюшон надел… другого нет.

– Этот тот. Папа его освободил, а король отдал удел.

Слушающий старик покачал головой.

– Отворяйте ворота!

– Отойдите от ворот, а то мы будем защищаться, – сказал старик.

За ним в эти минуты выступил лучник с огромным уже натянутым арбалетом в руке и снаряжённым стрелой, опёр его на перила крыльца, казалось, только ждёт, скоро ли ему дадут знак пустить стрелу, которая прямо в Шашора была нацелена.

Вся группа, которая подошла с ним к воротам при виде этой дерзкой угрозы, подняла сильный крик. Сыпались брань и угрозы. Кричали, что Влоцлавек, Гневков, Золоторыя уже сдались.

Старик спокойно слушал. Казалось, что это даже на него и на других, что показывались из окон, производит впечатление; затем, случайно или специально, этот огромный лучник, держащий арбалет, потянул рукоять, стрела свистнула и проткнула грудь Шашора у самого края доспехов.

Молодой командир крикнул, схватил рукой за торчащую в груди стрелу, желая её вырвать, закачался на коне, побледнел и съехал с него на землю. Товарищи к нему подскочили спасать, но кровь брызнула из его рта; он вздрогнул ещё пару раз – и умер.

Князь, который неподалёку смотрел на это, отступил на несколько шагов. Широко разошёлся крик ужаса. Люди, которые пришли с Белым, бросились к стенам и стали стрелять из луков в стоявших на них. В одну минуту без всякого приказа все посыпались к валам и остроколам с топорами, с копьями. Гарнизон был ещё не готов к обороне… Возможно, рассчитывали, что этот выстрел и труп устрашат. Старый командир исчез.

Должно быть, в крепости поднялась паника… Дразга, который был приятелем и родственником Шашора, начал командовать на его месте. Разогревались и другие. Ласота приказал трубить и кричать, что, когда возьмут замок, никого вживых не оставят.

При первом нападении оборона была слабой… потом стали бросать камни и кинули несколько брусьев, но так неловко, что скатили, никого не поразив.

Солдат, взятый из Золоторыи, которому было важно, чтобы Шарлей не пристыдил его, а также надеялся на хорошие трофеи, – штурмовал озлобленно. Сам князь, не приближаясь, остался на маленьком пригорке безучастным зрителем.

Всё это как-то недолго продолжалось – над воротами повесили зелёную ветвь, командующий вызывал на разговор. Дразга не хотел слушать, князь приказал подбежать Ласоте и – согласиться на всё, лишь бы ему замок сдали.

Казалось, смерть Шашора никого не волновала; его челядь, плача, отнесла труп немного подальше, села над ним и плакала; впрочем, никто на бедную жертву не взглянул.

Ласота, уполномоченный Белым, который сам ничего не делал, а только командовал людьми, добежал до ворот и, смелый и вовсе неустрашённый смертью Шашора, попросил, чтобы его впустили внутрь поговорить. Осаждённые уже, должно быть, были напуганы внезапным нападением, потому что старик, который выступал раньше и рядом с которым стоял лучник, когда стрелял, совсем уже не показывался, выступил человек средних лет, который не был похож на командующего, – приказал отворить дверку и принял у неё Ласоту, явно запуганный и покорный.

Тут же у входа была грязная избушка для стражи, с низким потолком, душная и заваленная мусором; туда вошли Ласота и трое замковых старшин.

– Люди, что вы думаете! – крикнул порывисто Наленч. – Вы лучше, чем Влоцлавек и Золоторыя? И не думайте защищаться! Вместо того, чтобы задобрить будущего пана, вы предательски застрелили его друга.

– Не предательски! Нет! – отпарировал один из стоявших. – Глупый лучник прицелилися, правда, но он уверяет, что стрела сама, неизвестно как, вылетела из арбалета.

– Вы думаете защищаться! – воскликнул Ласота. – Не сегодня-завтра мы возьмём замок, а вас ждёт или смерть, или уничтожение.

Трое посланцев смотрели друг на друга.

– Когда мы сдадимся на милость, – сказал один, – князь будет мстить за своего… Лучника, который стрелял, нет… Увидев, что случилось, он бросил арбалет и, спустившись через острокол, сбежал; ты будешь, невинный, за него отвечать?

– Сдавайте сейчас же замок! – сказал Ласота. – Отворите ворота, сдайтесь князю, он мстить не будет.

– Можно нам услышать его слово? – произнёс один. – А потом (он ударил себя по голове) да будет воля Божья.

Ласота, которому не терпелось, резко сказал:

– Пойдёмте со мной.

Трое послов немного колебались, пошептались друг с другом, один из них выбежал, вернулся, совещались снова. Ласота торопил; наконец они неохотно пошли за ним.

Князь по-прежнему стоял неподалёку на коне, теряя терпение; он хотел как можно скорее получить Шарлей, когда Ласота, ведя с собой посланцев, подошёл к нему.

– Милостивый пане, – сказал он, – люди тебе клянутся, что Шашор был убит слуайно, и просят за него не мстить… а замок готов сдаться. Я поручил им это – но им нужно ваше княжеское слово.

Месть за Шашора у Белого, вероятно, также на сердце не лежала; с явно лучезарным лицом он дал знак рукой, что соглашается, а Ласота добавил от себя:

– Вы должны семье за голову заплатить, и столько…

Сказав это, не дав им времени подумать, Наленч громко произнёс:

– Открывайте ворота! Поднимайте решётку! А у цепи решётки пусть будут наши люди.

Посланец поклонился князю, давая в сторону замка от себя знак, чтобы отворили. Рассыпанные осаждающие стали собираться у входа, князь ещё на мгновение задержался на пригорке… победно смотря в сторону замка. Ворота открывали, решётка медленно поднималась кверху. Шарлей был захвачен – ценой жизни одного человека.

С радостным криком первый отряд, в котором были гневковские добровольцами и Дразга, заменяющий Шашора, вбежал в замок. Ласота хотел сопровождать князя, который с некоторой осторожностью, медленно, когда уже значительнейшая часть сил была в замке, тоже направился к нему.

Уже четвёртая крепость сдавалась удачливому завоевателю, который даже меча не обнажил. Он сам не верил своему счастью…

Дразга и Ласота, не спрашивая приказа Белого, тут же захватили стены, поставили стражу и, глядя сквозь пальцы на тех, кто хотел избежать мести, дали им безнаказанно уйти. Ласота, немного политик, рассчитывал на то, что князь, проливая кровь, не должен был прибавлять себе врагов. Поэтому старый командир, лучник, а с ними ещё несколько выскользнули, когда входили другие.

В Шарлее, хоть он не был так снабжён, как Золоторыя, имелись, однако, запасы, а то, что князю было наиболее желанным, командир, поспешно убегая, не имел времени забрать – его пражские деньги, и достаточно значительная их сумма оказалась в сундуке, замок которого отбили. Кроме того, Белый после них наследовал одежду, мех куницы, немного серебра и коней.

Бусько тоже подкрепился и назавтра в костёл мог выйти в красивой новой одежде, сняв тёмную, выцветшую, которая напоминала о монашеских временах.

VII

В Познани, в доме великорядцы Судзивоя из Шубина, который получил эту должность после Оттона из Пилцы, теперь не было так пусто, как при его предшественнике. На самом деле этот Судзивой, Топорчик, наполовину краковянин, был связан кровью с малополянами, но держал воеводство Калишское, осел в Великопольше и родством был связан с ней.

Великополяне приняли его как своего, ради святого мира, потому что беспорядок, нападения, смуты и кровавые схватки уже им надоели, а Судзивой был мужем энергичным и храбрым. У него был дар управлять людьми и мирить их друг с другом.

Как все Топорчики, кроме тех, которые обнищали, у Судзивого сначала был дома духовный учитель, который приготовил его к путешествию, потом должен был ехать в Италию, Францию, на императорский двор, чтобы познавать мир, учиться языкам и толковому общению с людьми, потому что каждый из Топоров имел право надеяться, что займёт высшие должности и сядет у бока короля в правительстве.

Из таких путешествий, как правило, совершаемых с духовным ментором, возвращались на родину юноши, из которых потом, в зависимости от необходимости, делали воевод или епископов.

Судзивой, щедро одарённый от природы, толковый, смышлёный, причём, с рыцарскими привычками и характером, принадлежал к избранным людям в Польше, к цвету и сливкам. Равных ему было немного.

Когда-то горячей крови, но уже возрастом много укрощённой, он имел авторитет и умеренность, и умел приспособиться к людям любого сословия.

В то время было нелегко одинаково подружиться со всеми теми элементами, из каких складывается общество, дать им понять себя и привыкнуть к их традициям. Рядом с такими панами, как Судзивой из Шубина, которые ни на одном тогдашнем европейском дворе не смутились бы и повсюду могли бы получить признание, была шляхта только немного привыкшая к общению с людьми и исполненная гордости, ещё ниже эти паноши и бедные землевладельцы, речь и обычай который мало отличались от кметских. Совсем не понимая тех дел страны, её потребностей и запутанных вопросов, питаясь слухами, леговерные, пылкие – они всегда были склонны подняться, а успокоить их было очень трудно.

А такого землевладельческого, можно сказать, гмина было численно гораздо больше, чем умных голов. И когда с умными легко было договориться, с этими – невозможно, потому что их нужно было подкупать, хватая за сердце и за их слабости.

Судзивой имел то превосходство над другими, что и с епископами, и с панами умел обращаться, и договориться с братьями поменьше.

В него верили, а оттого что был сдержан, любезен и податлив, его любили. Очень важный мужчина, когда требовала необходимость, он умел повесить важность на шпильку и был с маленькими маленьким. В семье Судзивоя тоже были такие, с которыми нужно было вести себя, как с детьми.

Отец Судзивоя выдал дочку за некогда молодого, молодцеватого, весёлого, храброго Кристина из Скрипова. Из этого человека, который отличался фигурой и спесью, годы сделали теперь великое бремя для семьи и почти бесчестье. Шурин Топорчика был тяжёлой проблемой, он промотал наследство, собственность сохранить не мог – и всё своё время проводил в окружении самого обычного простонародья, лишь бы составляли ему компанию для кубка и пьянки.

Ради сестры Топорчику приходилось сажать шурина в замке то тут, то там, давать ему держать староства, чтобы не умер с голоду, чтобы было, на что пить, и держался вдалеке от воеводы, который его стыдился.

Судзивой из Шубина в то время уже не молодой, не старый, был, можно сказать, в самом рассвете лет, потому что в те века лошадь, пока ей не исполнится семь лет, не запрягали; человек редко женился раньше тридцати лет, а в сорок и пятьдесят едва созревал.

На нём видны были род и кровь, у него была красивая фигура и та, может, больше рекомендовала его королеве Елизавете, которая ценила мужскую красоту, нежели его ум и знания. Судзивой был связан с влиятельной тогда в Великой Польше семьёй, и это также, несомненно, повлияло на то, что этот род поддержал его при выборе в великорядцы. А эта должность в этой стране, очень неспокойное состояние которой требовало величайшей бдительности, была очень трудной.

Первое выступление, когда Судзивой добился успеха, шло теперь с правительством всё легче и легче… Поэтому мудрый пан надеялся, что постепенно наведёт там порядок и мир.

На его гостеприимном дворе, ибо у великорядцы он не мог быть иным, землевладельцев, приезжающих с жалобами, просьбами или за советом, не переводилось. Тем тучней собралась на Пасху семья, родственники, друзья и панские слуги. Таким образом, за благословенный пасхальный стол село и духовенство, которым предводительствовал епископ Ян Долива, и гости из Кракова, и несколько каких-то немцев.

Эта традиция весеннего застолья в Пасхальную ночь пришла из стародавних славянских и польских времён. Некогда языческое жертвоприношение духовные лица стали освящать, чтобы придать ей христианский характер, и так появилось наше освящение и вошло в традицию. Только рядом со старыми крашенными яйцами стоял ягнёнок, образ Спасителя, и крестик над ним стёр воспоминания прошлого.

В большой комнате как раз собирались усаживаться за это пасхальное застолье, которое после строго поста, особенно в последнюю Великую неделю, было очень желанным. Были там и такие, кто за грехи и из благочестия с ужина в Великий четверг ничего не ели.

У Судзивого из Шубина, кроме епископа Доливы, было много достойных гостей. Познаньский воевода Вицек Конпа сразу шёл за пастырем, дальше – Топорчик, родственник Заклика из Медзигора, муж духовного сана, были и судьи, и канцлеры, и люди военного звания.

К несчастью, в этот день, чтобы рекомендоваться шурину, прибыл также и Кристин из Скрипова, а воеводе достаточно было его увидеть в своём доме, особенно при чужих, чтобы его лицо покрылось тучей.

Хотя там вояк, как он, находилось достаточно, среди них всех он совсем невыгодно отличался. Одно лицо, вечно пылающее, иногда прямо синее, выдавало пьяницу. Хотя на Пасхальный праздник он принарядился как можно пышней, одежда и вооружение говорили, что ему уже всё равно и не знал, что на себя наденет.

Кафтан сидел на нём криво, меч висел с боку нелепо, а волосы на голове выглядели как пшеница после бури.

Хоть мало кто ему улыбался и мило его принимал, Кристин был в очень хорошем расположении духа, глазами и губами всем улыбался и со всеми вёл себя запанибрата.

Порой суровый, острый взгляд Судзивоя, брошенный на него, немного его усмирял, но вскоре он взрывался непомерной, корчёмной весёлостью.

Епископ сам уже покропил стол святой водой, и они начали раздавать друг другу яйца, когда у двери в комнату произошло какое-то замешательство, говор и беспокойство. Судзивой даже не обернулся в эту сторону, потому что в праздничный день не хотел быть к челяди слишком суровым. Тем временем около двери собирались приличная кучка людей, со склонёнными головами слушающих какой-то шёпот, прерываемый выкриками.

Некоторые из слушающих заламывали руки. Очевидно, случилось что-то, о чём воеводе объявить не осмеливались.

Среди кучки любопытных за домочадцами можно было разглядеть мужчину средних лет, в дорожной одежде, грязной и обрызганной, с бледным лицом, что-то рассказывающего и страстно указывающего в разные стороны руками. Был это солдат, который вытерал пот с впотевшего лица, поправлял на себе одежду и, очевидно, намеревался войти в комнату, но не смел.

Воевода обернулся к двери, что-то его задело, и он крикнул слуге:

– Иди посмотри, что там за собрание у двери.

Слуга побежал, втиснулся, остановился и, словно забыл приказ, вернулся не скоро. Нетерпеливый Судзивой послал другого, но и тот застрял у двери.

Был это признак того, что, должно быть, именно в ту пору, когда собирались есть дар Божий, приключилось что-нибудь нехорошее; сам воевода уже встал с нахмуренным лицом и торопливым шагом пошёл к порогу. Увидев его, грязный путник уже снял шишак, люди расступились.

– Дремлик? А ты тут откуда и с чем? – спросил воевода, сурово глядя на него.

Все молчали. Дремлик хотел говорить, прикусил губы, только глаза и лицо объявляли, что принёс плохую новость. Об этом воевода без труда догадался, однако он не ожидал ничего крупного и важного.

– Говори же, – сказал он спокойно.

Дремлик запнулся.

– Ты что, онемел в дороге? – спросил пан из Шабина.

– Трудно сказать, с чем приехал, – отозвался, вздыхая, солдат. – Неизвестно откуда, взялся князь Владислав, тот, что сидел в Гневкове; ну, он Влоцлавек взял, Гневков, занял Золоторыю, Шарлей, я слышал, также ему сдался…

Воевода не верил ушам.

– Ты с ума сошёл! – воскликнул он.

– Да, дела обстоят так, – с грустью повторил Дремлик, – как я сказал. Ворвались во Влоцлавек… не знаю как, в Гневкове бывшие слуги его приняли, потому что они схватили Ромлика и грозили ему смертью, пока Лукош из страха за него ворота не отворил… а Шарлей… наверное, тоже ему сдался, потом с ним уже была куча народа, и много землевладельцев к нему присоединилось.

Судзивой побледнел.

– Когда же это случилось? – произнёс он возвышенным голосом. – На то, чтобы захватить четыре замка, нужно время, а если ты только что первый прибыл с новостью…

– Четыре замка взял за два дня, – пожимая плечами, ответил Дремлик.

Воевода сделал шаг назад.

– Кто тебя прислал? Откуда? Когда?

– Я сбежал из Золоторыи, когда шли на Шарлей, – сказал Дремлик. – То, что случилось, я видел собственными глазами. Мне никто не говорил… потому что я бы не поверил.

Когда воевода стоял ошарашенный, расспрашивая посла, ждавшие его за столом стали на него поглядывать, и Купа, воевода Познаньский, догадался, что его что-то плохое задержало у двери; он встал и подошёл к нему.

Судзивой обратился к Купе.

– Смотрите, воевода, – сказал он, – этот нам красное пасхальное яйцо привёз… я бы скорее татарского нападения ожидал.

Купа, нетерпеливый человек, сразу крикнул Дремлику:

– Говори, что случилось?

– Появился гневковский князь и четыре замка ему сдались…

– Как? Монах?

– Я видел его под Золоторыей с мечом и доспехах.

– Золоторыя сдалась! – воскликнул громко Купа.

Услышав это, все сотрапезники вскочили из освящённого стола.

Гости растерялись, никто не понимал.

– Что? Нападение крестоносцев? – воскликнули одни.

– Литовцы вторглись? – говорили другие.

Гневковсий князь никому в голову не приходил.

– Кто-то, пожалуй, себя за него выдаёт, – сказал Купа. – Ведь он продал свой надел, деньги у короля взял, его постригли цистерцианцем или бенедиктинцем.

Епископ от удивления перекрестился.

– Этого не может быть! – сказал он. – Потому что я знаю, что он ведёт в Дижоне благочестивую жизнь. Наш папа не мог освободить его от обета, для нашего короля… Не может этого быть…

Погрустневший Судзивой думал.

– Отец мой, – обратился он к епископу, – это может быть, потому что кто знал Владислава, поверит всему. Я не удивляюсь, что он снял капюшон, но удивляюсь тому, что нашлись люди, которые за ним пошли.

Купа резко прервал:

– Ну вот, что я вам говорил, о чём предостерегал. Готовы даже такого князя взять, лишь бы кого-нибудь против короля поставить.

– Да, – сказал Судзивой, – да… я, который его знал, могу сказать, что он не отважился бы на такой шаг, если бы его оттуда дурные люди не потянули. О том, что он вышел из монастыря, было слышно, да и о том говорили, что без причастности великополян не обошлось, но он жил в Венгрии, на милости королевы, и ему хотели аббатство дать…

– Он сам его здесь взял! – рассмеялся Кристин, шурин воеводы. – Молодец монах! И ещё готов жениться!

Шутка была несвоевременная, все нахмурились. Воевода стоял мрачный. Повернулся к гостю.

– Извольте откушать чем Бог послал, – сказал он, – я ничего не могу взять в рот, пока королю гонца не отправлю, королеве не дам знать, и людей не прикажу собирать. После четырёх замков они осмелели и готовы броситься на другие. Смутьянов, что готовы присоединиться, хоть отбавляй. Нужно действовать не медля.

Несмотря на приглашение, гости стояли, не думая о хлебе, потому что каждому было интересно услышать какие-нибудь подробности. Тянули с порога Дремлика, расспрашивая, но мало могли от него узнать. Он поведал только печальную историю Ромлика…

Они пожали плечами, удивляясь необычному приключению; а были и такие, которые в нём сомневались, готовы были предположить, что у прибывшего помутилось в голове.

Вся радость, веселье и отдых праздничных дней были отравлены… на всех лицах рисовался страх за завтрашний день. Человек, который в течение нескольких дней мог столько натворить, с помощью тех приятелей, о которых догадывались… мог также покуситься на большее. Судзивой из Шубина, никому в том не признаваясь, уже предвидел некий заговор против Людвика. У него столько там было неприятелей.

Он, епископ и Купа ещё потихоньку разговаривали, а другие окружали Дремлика, когда прибежал слуга, объявляя, что Лукош из Золоторыи привёз Ромлика. Таким образом новость подтвердилась и сам воевода, не дожидаясь, пока перед ним предстанет старый командир, вышел его искать. Развязанного и измученного Ромлика Лукош должен был везти туда на повозке, сам был рядом, тот стонал и страдал. Это он сделал потому, что великорядца хотел во что бы то ни стало объяснить всё воеводе.

Увидев его, он едва имел силу подняться. Крепкий старик ужасно изменился, не мог себя простить того, что своим отъездом из замка был причиной его потери.

Увидев воеводу, несмотря на слабость, он поднялся на окровавленных от цепей и верёвок руках.

– Виновник перед вами! – крикнул он в отчаяние. – Да! Нужно мне было дать себя соблазнить и поехать на праздник к брату! Меня похитили оттуда… а вот этот нечестивец для спасения моей жизни отдал в их руки Золоторыю…

Лукош живо прервал:

– Укоряйте меня, ваша милость, когда хотите… Я думал и думаю, что легче будет отобрать замок королю, чем вернуть жизнь моему благодетелю.

Он замолчал.

Судзивой, выслушав, повернулся к старику.

– Никого я не виню, – сказал он, – нападение было недостойным, неожиданным. Ни одна живая душа не могла его предвидеть. Но откуда же этот князь? Кто с ним?

– Откуда? Из ада! – крикнул Ромлик. – С ним? Толпа и проходимцы, которые бы присоединились к первому попавшемуся разбойнику.

– Вы знаете, что они и Влоцлавек, и Гневков захватили? – спросил Судзивой.

– И Шарлей, наверное, – прибавил Лукош.

– Откуда он взял людей? – расспрашивал воевода.

– Те, что сбежали из Влоцлавка, по дороге нам рассказали, что с ним не было и десятерых всадников, когда напал на тот замок. Крикнули, что был королевский приказ сдать замок. Люди испугались.

– Приказа королевского нет и быть не может! – воскликнул великорядца. – Он пришёл бы с ним ко мне…

– Из Влоцлавка, забрав часть гарнизона, он направился в свой старый Гневков, – продолжал Лукош, – а там к нему сбежалось, по-видимому, достаточно всякого люда. С ними он сразу помчался на нас, но понял, что замка иначе не возьмёт, как предательством. Поэтому стрика (тут он указал на телегу) в Подгорках схватили и хотели повесить.

Возле телеги, на которой лежал привезённый Ромлик, собиралась толпа… воевода стоял над ним мрачно задумчивый. Затем к нему протолкнулся человек в одежде, по которой можно было определить зажиточного мещанина.

– Сперва он заехал в Гнезно, – сказал он, кланяясь воеводе. – Вероятно, они не хотели действовать так же, как позже во Влоцлавке… Но там его узнал Ханко, к которому он заехал… и избавился от него…

Воевода слушал с удивлением.

Уже не было сомнений, что после захвата четырёх замков, собрав силу, он бросится и на другие. Нужно было, не теряя времени, собирать силы и выступить против захватчиков.

Судзивой знал, какие были в Великопольше мечты и намерения у значительнейшей части землевладельцев. Успех мог разволновать умы…

Приказав разместить Ромлика в замке, воевода хотел уже отправить гонцов, хотя бы самому пришлось сесть на коня, когда начали подтягиваться беглецы и те, кто верно ему служил.

Что самое удивительное, приехал и сам Дерслав Наленч, которого воевода вовсе не ожидал. Поэтому был очень ему рад, хотя хитрый заговорщик прибыл ни за чем иным, только чтобы получить информацию, увидеть и послушать, как тут будут действовать. Он притворился равнодушным и пренебрежительным…

– Что вы думаете, пане воевода? – спросил он после приветствия. – Диву даёшься, как такому болвану, как этот князь, сопутствует столь безумная удача, но мне кажется, она продлится недолго. Это дело случая…

Судзивой говорил мало.

– О том, что случилось, уже и говорить много не стоит, а нужно предотвратить, чтобы не вышло ещё хуже, – сказал он холодно.

Дерслав пожал плечами, он с удовольствием больше прислушивался, чем говорил.

– А может он на тех замках удержаться? – спросил он.

– Не думаю, – ответил Судзивой. – Их легче было завоевать среди мира, чем защитить.

– Я слышал, люди к нему тащутся отовсюду кучами, – сказал Дерслав – Мне говорили, что с ним уже несколько сотен.

Судзивой презрительно пожал плечами.

– Для четырёх замков не слишком много, – сказал он, – а своих сто я не променял бы на его четыреста, потому что это чёрный гмин.

– Но число! – буркнул Дерслав, который, может, хотел бросить немного паники. – Он себе, видно, и венгров подговорил…

– Тем срочней нам нужно собраться и идти на него, – воскликнул Судзивой. – Я надеюсь, что и вы мне в этом поможете?

Дерслав несколько смешался.

– От меня, старика, толку мало, – сказал он. – У вас сил и так достаточно. Я приехал только для того, чтобы предостеречь вас.

Холодно благодаря, воевода привёл его в избу. Сам, однако, принимать там своих гостей не мог, а значительнейшая их часть, испуганная этой новостью, расходилась.

Только Кристин из Скрипова, шурин воеводы, пользуясь переполохом, сел есть и пить, приглашая к себе добровольцев, как в братский дом.

– Поскольку война объявлена, – воскликнул он, – нужно для неё подкрепиться, голодному и хорошая мысль не придёт, и много охоты… Наливать кубки! – говорил он, обращаясь к слугам. – Брат Судзивой сделал меня тут хозяином.

Дерслав сел, не отказавшись от мёда, чтобы прислушаться.

– Что вы на это скажете? – спросил он Кристина.

– Я на это? Как на лето! – воскликнул со смехом уже слегка захмелевший Кристин. – У короля замки не пропадут, один князь Гневковский – о, Боже! – не страшен, а может, для меня где-нибудь в захваченном замке служба будет урезана – буду рад!

– Вы думаете, что с Гневковским так легко пойдёт? – сказал Дерслав. – Но это горячая голова, человек без мозгов, а ему так везёт. Вы знаете, сколько у нас сброда по трактам шляется, всё это пойдёт на службу к нему. Вчера он не имел и ста… завтра может иметь тысячи.

– Вы забываете о том, – возразил Кристин, – что, согласно всякому вероятию, у него пуст кошелёк, а без денег наёмников он не достанет.

– Как? – воскликнул Дерслав. – Разве вы не слышали, с чего начинал Локоть? С такой же кучкой, как у него, и без ломаного гроша.

Неустрашимый Кристин смеялся.

– Он имел дело с чехом, это было нечто иное, – сказал он, – тот слабо сидел на троне… а наш Людвик!! Хо! Хо!

Дерслав не осмелился ничего сказать в этом доме против Людвика, но бормотал.

– Только Людвика у нас нет, а старая баба.

Кристин выпил… Дерслав думал, что через него скорее всего бросит панику, и сказал:

– Не пренебрегайте маленьким… Бедность его многому научила. Ему безумно везёт. Не без того, чтобы в Золоторые, Шарлее и от гневковских денег не получил. И у нас много таких, кто готов дать ему людей…

– Что с того? – спросил Кристин. – Будем воевать с монахом! Тем лучше, человек подкрепится и онемевшие руки оживут.

За столом, к которому мало кто прикоснулся, осталось несколько человек, так все были заняты около воеводы, уже высылающего гонцов, послов, солдат.

Во дворе, несмотря на Пасху, с куличом в одной руки и бичом в другой, с набитыми ртами, наспех поднося к жаждущим устам кубки, которые наполняла им челядь, слуги выезжали в разные стороны.

Дерслав внимательно за всем следил. Дождавшись Судзивоя, он поговорил с ним ещё и под вечер выбрался назад домой.

На расстоянии нескольких стай за городом его ждал всадник в капюшоне.

– Какие приказы? – спросил он.

– Сидите тихо, Судзивой критично относится к князю, сомневаюсь, чтобы его поддержал. Нужно ждать, как дальше пойдут события. Он, пожалуй, не даст ему нагреть места ни во Влоцлавке, ни в Золоторыи.

Они ещё пошептались, и всадник в капюшоне, пришпорив коня, помчался в лес, а Дерслав с поникшей головой медленно направился назад в Большую Деревню, читая молитвы и прислушиваясь к голосам вечера.

VIII

Старые приятели князя Владислава при известии о его прибытии и неожиданном успехе все растрогались, но нигде радостней не приветствовали эту новость, как в Дрзденке.

Старый Бодча, по правде говоря, имел не самое лучшее представление о способностях и настойчивости Белого, но любил его, имел к нему слабость, а к этой любви примешивалась жалость. Единственная дочка Бодча, Фрида, защищащала князя, за которой шли иногда и братья Ульрих, Доброгост, и даже Арнольд. Из этих троих первый, может, был с ним в более дружеских отношениях.

Как раз в субботу перед преводами в замок в Дрзденке все были в сборе.

Уже пожилой Бодча, который пил много пива, а двигался мало, в последние годы неимоверно растолстел и свои прошлые рыцарские привычки должен был оставить.

Дочка Фрида, которая, как одни говорили, выходить замуж не хотела, другие утверждали, что не могла, имела великую власть над отцом.

Была это женщина, которой мало кто, чаще с ней общаясь, в конце концов не уступал. Когда-то очень красивая, теперь ещё симпатичная и довольно свежая, ума имела больше, чем красоты, хотя, как все женщины в то время, ни читать, ни писать не умела; может, именно поэтому самым чрезвычайным образом удерживала в памяти всё, чем общение с людьми могло её обогатить. Песни, молитвы, рассказы, пословицы, новости из других стран – были у неё по первому требованию. Удивляла не одного, кто мнил себя всезнающим, а также у неё была смелость красивых женщин, что знают свою силу; никому не уступала.

Она очень хорошо говорила на нескольких языках. Весь дом был на её руках и в её голове, а так как отец мало мог двигаться, и только в окно смотрел на двор, она выдавала за него приказы и командовала урядниками, которые привыкли её слушать.

И всё в Дрзденке шло полным порядком, так что Бодча, который её сначала во что бы то ни стало хотел выдать замуж, теперь ей никого не сватал, потому что ему с ней было хорошо, а без неё не справился бы.

По принуждению Фрида Бодчанка, несмотря на женское очарование, о сохранении которого заботилась, то и дело приказывая, приобрела кое-что из мужских повадок. Её движения и фигура часто напоминали молодого воина.

Это ей не мешало вечером, когда была свободна, взять в руки цитру и при помощи её петь польские или немецкие песенки, гостям отца кружить головы и кокетливо улыбаться. Если, однако, кто-нибудь из них принимал вызывающие взгляды за чистую монету и думал на них что-то строить, она выпроваживала его грубо и насмешливо.

Повсеместно утверждали, что с того времени, когда у них в Дрзденке просиживал Белый, она очень его полюбила и клялась, что за другого не выйдет, только за него. Когда потом пришла новость, что он стал монахом, её это не переубедило… настаивала на своём, что он вернётся. Женщины, с которым она дружила, над ней смеялись, но годы ей этой веры из сердца не вырвали.

Когда в Дрзденке узнали об этом посольстве к Белому, прекрасная Фрида победно озарилась. Она была уверена, что, когда он вернётся, должен также вернуться к ней. О важности церковных обетов она не имела такого представления, чтобы они могли связывать мужа большого рода. Она была уверена, что папа отпустит князю грехи и освободит.

На самом деле все эти надежды пошатнулись, когда князь, вместо того, чтобы поехать в Гневков, он направился в Буду, и о нём долго не было слышно; но у Фриды Бодчанки была колоссальная выдержка, некое предчувствие, женское упорство.

Она теперь во второй раз победно взглянула на отца, когда после взятия Шарлея примчался посол, объявив, что князь захватил четыре замка и приветствует старых приятелей.

Этот посол, Ласота, хоть прибыл с пустыми руками, потому что у князя не было дорогого подарка, а первый попавшийся не хотел посылать, доставил необычайную радость. Фрида его спросила, могут ли они ожидать князя, но бдительный Ласота не обещал этого, объясняя, что у него будет много дел, чтобы привести возвращённую собственность в такое состояние, чтобы могла защищаться.

Влоцлавек, Гневков, Золоторыю, Шарлей нужно было обеспечить продуктами, людьми, орудиями и деньгами. Фрида это понимала… отправила пожелание успеха. Гордилась им.

С этой минуты Бодча, Доброгост, Арнольд, а особенно Ульрих, которые отмечали праздник в Дрзденке, ни о чём другом не говорили, только о Белом. Все знали его вблизи и хорошо; старик, по-видимому, знал лучше всех. Тот покачал головой, не обещая себе много. Ульрих, напротив, заблуждался той энергией, которую князь порой проявлял, тем более сильную, что была взрывом, свойственным слабым.

Доброгост тоже в нём не отчаивался.

Это было уже вечером и перед гостями для компании с Бодчи, который весь Божий день пил пиво, стояли приличные кубки, за которыми велась беседа о гневковском князе. Фрида в неё не вмешивалась, входила и выходила, только прислушиваясь. На дворе был мрак, в помещении ещё мрачнее. Старик лежал на лавке в углу, покрытой мягкой подстилкой, на углу стола.

Фрида как раз вышла.

– Говорите мне, что хотите, – начал он слегка охрипшим голосом, заикаясь и сплёвывая, – я люблю его, это определённо, но не предсказываю ему ничего хорошего. Он похож на ту лошадку, что брыкается, когда её запрягут, рвётся, но самая первая перестанет…

– Так это было, когда он был моложе, – прервал Ульрих, сын Бодчи, сухой и высокий мужчина, с радостным лицом, высоким лбом, со светлым и не глубоко достигающим взглядом. – Мы знали его в те дни жизни, когда его разрывала боль, поэтому был другим, но мужества и рвения ему не занимать. Уже этот захват замков… чего стоит…

– Дай ему, Боже, самого лучшего, – шепнул Бодча, выпивая, – я боюсь за него. Если бы ещё Оттон из Пилицы был губенатором, но с Судзивоем…

– Да, у Судзивоя есть ум и мужество… и умение использовать людей, – прервал Доброгост, – но нет в Великопольше мира. Люди знают, что он верен Людвику и Елизавете, а этих мало кто любит.

– И, – прибавил Арнольд, – те, кто за ним послали, будут втихаря помогать Владиславу.

Пришёл слуга разжечь в камине огонь, дабы осветить избу, когда на замковом мосту послышался топот, и трое всадников влетело на двор.

Арнольда выглянул в окно.

Фрида, которая с приезда Ласоты ходила нарядная, с уложенными волосами, с цепочкой на шее, будто бы для праздника, а в действительности из-за какой-то надежды, в которой не признавалась, – живо вбежала в комнату. На лице у неё был румянец, и она дрожащим голосом сказала:

– Кто-то приехал…

Она проговорила эти слова, когда на пороге показалась рыцарская фигура, мужчина в плаще на плечах, снимающий с головы лёгкой шишак.

Несмотря на прошедшие годы, все узнали в нём Белого князя. Фрида, побледнев, была вынуждена опереться о стол. Толстяк Бонча вылезал из кресла, Доброгост, Ульрих и Арнольд спешили навстречу.

Князь долго стоял как статуя на пороге, уставив глаза на Фриду, которая, вся дрожа, приветствовала его также взглядом.

– Друзья мои, – наконец произнёс гость голосом, в котором отразилось сильное волнение, – друзья мои, я прибыл к вам. Я забежал хоть на несколько часов.

Сказав это, он стянул с плеч плащ и медленно начал продвигаться к центру. Бодча обнял его со слезами. Доброгост и Ульрих вытягивали руки, он протиснулся между ними к стоящей дальше Фриде. Но ей и ему для взаимного приветствия не хватало слов. Девушка смущалась и боялась, что, возможно, он найдёт её не такой, какой помнил. В нём воспоминание о ней боролось с видом изменившейся и немного увядшей. Он принёс туда в памяти образ свежей, цветущей – а нашёл, хоть ещё в цвету, но уже зрелую, серьёзную женщину.

Прежде чем эти образы слились воедино и реальность стёрла побледневшее воспоминание, Белый стоял неподвижно напротив неё. Взял её за руку и медленно прижал к устам. Фрида покраснела и ожила, выпрямилась, взглядом победителя снова меряя собравшихся. Радостные голоса Ульриха, Доброгоста, Арнольда смешивались друг с другом.

– Вина, чтобы приветствовать нашего гостя! – начал настойчиво Бодча. – Фрида, вели подать самого лучшего в доме, потому что это большой гость, и – Бог свидетель – неожиданный.

Появившийся там не без некоторого опасения и омрачения от заботы Белый вскоре оживился. Весёлое лицо помолодело и с него стёрлись заметные следы прожитых в монастырской келье лет.

– Я сломал узы, которые меня приковали, – произнёс он, – и надеюсь не дать их уже надеть на себя… Господь Бог меня утешил, но нужно ещё много, много, чтобы я стоял у цели.

– А! Да! – вздохнул, наполовину его обнимая, толстый Бодча. – С Судзивоем дело…

– Я забочусь не столько о нём, – воскликнул князь, – сколько о том, чтобы в Буде мне королева-племянница сдержала слово. У меня есть её обещание, что она будет меня поддерживать. Если какое-то время сумею тут удержаться… королева добьётся от Людвика, что он отдаст мне наследство.

Эти слова, сказанные с такой смелостью, как если бы были правдой, произвели радостное впечатление на слушателей. На самом деле князь заблуждался… Если у него были общие обещания королевы обеспечить его судьбу, они вовсе не относились к текущему положению, которого королева предвидеть не могла, ни похвалить, ни оправдать.

Но Белый, дабы прибавить себе храбрости, придумал перед самим собой то, что могло его утешить. Это заверение об опеке королеве пришлось в самый раз и его запили кубками, которые как раз принесли. Фрида дрожащей рукой, с улыбкой сама ему подала самый прекрасный золотистый бокал, а князь, глядя ей в глаза, выпил его до капли.

Бодча, который с трудом мог долго держаться на ногах, пригласил сесть. Доброгост уже готовил ему стул. Затем князь обратился к двери и оставшемуся у неё Ласоте дал приказ, чтобы накормил коней и приготовил их к отъезду, когда в полночь взойдёт месяц. Долго он оставаться там не мог, как говорил.

Все разглядывали его с большим интересом, а внимательней всех в него всматривалась Фрида, которая следила за его лицом, не изменились ли его чувства и характер. Она в действительности находила его другим, старше, может быть, но таким, каким раньше он не бывал никогда – воодушевлённым, храбрым, верящим в себя и своё счастье. Это выражение лица вскоре оправдали слова, которые вначале медленно, потом всё живей и горячей потекли из его уст.

Ульрих и Доброгост поздравляли его с возвращённым уделом.

Он пренебрежительно усмехнулся.

– Мой удел, – сказал он, – служит мне только для того, чтобы было куда поставить первый шаг.

Он гордо поднял голову вверх и взглянул на Фриду.

– Моё удел, – прибавил он, – будет для меня лагерем, удобным местом, из которого я намереваюсь делать вылазки.

Его внимательно слушали; он с легкомыслием человека, который не может удержать в себе тайны, заговорил с пылом:

– Вы в курсе, что когда-то я ходил с крестоносцами на Литву, я даже подумывал вступить в их орден… Я с ними в хороших отношениях, несколько товарищей по оружию; думаю, когда к ним обращусь, они поймут свой интерес и будут мне помощью. Великопольские землевладельцы не выносят Людвика, хотят Пяста, всё-так ни кто-нибудь, а они вытащили меня из монастыря. Поэтому у меня более прекрасные надежды, чем ничтожное Гневковское княжество. Удача мне определённо улыбается, есть в этом перст Божий.

И, опёршись одной рукой на стол, он говорил дальше с той же верой в себя.

– В самом деле, я желаю добра мужу моей племяннице, а ещё лучшего желаю ей самой и дочкам, но они не удержатся на польском троне. Им для раздела будет достаточно Венгрии и Италии.

Слушатели молчали, больше всех был удивлён старый Бодча. Он не узнавал этого человека, которого помнил недовольным миром и вздыхающим по спокойствию.

Ульрих и Доброгост благоговейно поглядывали на него.

– Всё это, – сказал Бодча медленно, – возможно при милости Божьей, но на это нужно много пота и крови.

– Люди текут ко мне, прижимаются, у меня их больше, чем ожидал, – сказал Белый. – Денег мне немного не хватает, но Великопольша должна ими обеспечить. Людвик занят итальянцами, больших сил против меня выставить не сможет, тем временем я стану сильнее. Золоторыя сильна, Влоцлавек тоже будет держаться…

– Князь, вы уже выбрали вождя? – прервал пан Арнольд. – От этого многое зависит…

Князь снова улыбнулся.

– Пока его нет, – произнёс он, – сам им буду! Правда, что из монаха вдруг им стать другому было бы трудно, но у меня в крови то, что создан для войны. Только теперь чувствую, что это было моё предназначение.

Так князь хвастался, а когда выпил пару кубков и взгляд прекрасной Фриды согрел его ещё больше, он не скрывал уже, что думает добиваться польской короны.

Он говорил это с такой верой в свою судьбу и силу, что всем, даже Бодче, сомневающемуся в нём, заткнул рот. На лице Фриды отражалось каждое его слово. Она хотела бы не потерять ни одного, не уходить и не спускать с него глаз, приблизиться к нему, но забота об ужине вынудили её выйти.

Она сделала в коридоре только несколько шагов, когда при слабом блеске огня, который попадал туда из открытой двери женской каморки, увидела какую-то маленькую и пузатую фигуру, которая проталкивалась к её коленям и пыталась схватить руку.

Смех, сопровождающий это нападение, напомнил ей о Буське, который просиживал там некогда с князем, и напросился сегодня в спутники, дабы приветствовать милое воспоминание.

– Буська! Неужели это ты! – воскликнула Фрида, которой всё, что относилось к князю, было приятным.

– Я, я это, – ответил, пыхтя, малый. – Я его так просил, что он взял меня сюда с собой. О, моя королева! Как же у вас здесь хорошо и мило!

Фрида проводила его за собой в комнату. Она взглянула на него при свете огня… он показался ей очень толстым, изнеженным и старым, а такой раньше был весёлый певец и сказочник.

Он находил её красивой, как раньше, и, целуя подол её платья, повторял это. Довольная Фрида смеялась.

– Бусько, – воскликнула она, – твой пан тоже приобрёл в мужской красоте и вырос в такого богатыря. Как рыцарь выглядит!

Служка, который хорошо знал своего пана, пожал плечами.

– Моя королева, – шепнул он фамильярно, – нечего его бояться. К нему такое геройство приходит легко и легко уходит, а что он вовсе не изменился, за это я ручаюсь.

– Всё же вы сотворили чудо! – воскликнула Фрида.

– Мы? – прошептал Бусько. – Ни он, ни я в этом не признаемся. Это само случилось.

Фрида нахмурилась.

– Ты нехорошо служишь своему пану, – сказала она, – когда умаляешь его славу!

– Я? Я люблю его, как собственную печень! – воскликнул Бусько. – Никто его не любит, как я, но никто лучше его не знает. Я больше за него боюясь, когда ему лучше, потому что он может быстро начать портиться.

Красивая Бодчанка разгневалась и топнула ножкой.

– Какой вы гнусный! – крикнула она.

Бусько поцеловал каёмку её платья.

– Моя королева… вы меня строго судите, – произнёс он, – я это говорю, чтобы вы его немного отрезвили. Он захватил, сам не знает как, четыре замка… занчит, уже думает о короне, и хотел бы сбросить с трона короля; а если бы ему дали Гневков, на нас двоих достаточно было бы…

Фрида грозно на него посмотрела.

– Свой разум сохрани для себя, – сказала она сурово.

Бусько отступил на шаг и, видя, что вмешался не в своё дело, начал шептать тише:

– Моя королева, если бы я мог вам рассказать, как он в течение тех лет тяжело по вам вздыхал, и часто вспоминал… как велел мне ваши песни напевать ему в монастыре… А вы думаете, он покинул бы свою келью, если бы его не манили сюда ваши глаза? Всё, что он делает, – только для вас! Лишь бы продержался.

Тут он закрыл себе рот пухлой ладонью, смеясь.

– Всё-таки ты сам говоришь и доказываешь, что он сумеет продержаться, – ответила Фрида.

– Но не во всём, – вздохнул Бусько. – Из Дижона мы поехали к папе, там нам не хотели ничего дать и ничего делать для нас. Если бы он сразу пустился в Польшу… мы бы уже через все беды прошли; но он поехал в Венгрию, к племяннице. Сколько мы там времени потеряли! Король чуть снова на него капюшон не одел… К счастью, он помнил о вас, прекрасная Фрида…

Бодчанка молчала, слушая.

Она велела девушке принести кубок и сама подала его Буське, который давно бросал вокруг алчные взгляды.

– Но, моя королева, – вздохнул он, принимая кубок, – должно быть, ему в Дижоне было очень скучно… когда такое хорошее вино бросил.

– Но он его там иногда в рот не брал, так скучал. Бывало, сидит ночью, не спит, а когда услышит, что я бодрствую, или о вас говорить прикажет, или вашу песню какую-нибудь прикажет петь.

Фрида охотно бы слушала рассказы льстеца, который, рассчитав их эффект, с радостью кормил бы её ими, но из гостинной комнаты доходил до неё голос Белого. Она поспешила туда под предлогом приготовления к ужину.

Беседа была ещё более оживлённой, чем раньше. Белый мечтал наяву и воодушевлялся своими грёзами.

– В Гнезне, – говорил он, – у меня есть друзья, я убедился, что они обо мне не забыли. С каким добродушием приветствовал там меня достойный Ханко, и какого роскошного он подарил мне сокола.

Сказав это, он вдруг нахмурился. Среди событий, живо следующих друг за другом, он совсем забыл о соколе. Сокол, которого он не видел, привёл его в некоторое беспокойство.

Он встал и подошёл к двери.

– Простите, – сказал он, – я забыл о том соколе, а как раз со мной тот, которому я его доверил. Я должен знать, что он с ним сделал.

И князь, уже весь занятый только соколом, не обращая внимания ни на то, где находился, ни на то, что на него все смотрели, удивлённые этой переменой, побежал к двери, громко зовя Буську. Он разгневался и покраснел.

Бусько, который допивал кубок в чуть отдалённой каморке, не сразу услышал призыв, и прибежал с весёлым лицом. Ему даже и в голову не пришло, что князь может заботиться о соколе и упрекать.

С грозным лицом, с гневным голосом Белый подскочил к слуге.

– Трутень, что ты сделал с соколом Ханки? Говори! Я поверил тебе его. Куда он подевался? Где ты его оставил?

Бусько дал ему излить гнев, немного помолчать, хорошо его знал. Он знал, что этот яростный гнев опасен, но пройдёт быстро. Для первого раза он вынужден был солгать. Он сделал серьёзную мину.

– Милостивый князь, – сказал он с поддельной покорностью, почти насмешливо, – я не мог одновременно следить за вашей особой и за соколом, особенно потому, что сокол был неспокойный, как если бы также думал гнездо завоевать. Я оставил его во Влоцлавке…

Князь остыл, отошёл его гнев, он дал знак Буську, чтобы шёл прочь. Певец поклонился до земли и исчез.

– Этот сокол, – возращаясь с порога, начал князь, – очень ценный… достоин короля. Нигде, даже во Франции и Италии, я такого сокола не видел. Бусько не стал нянькой для этого питомца… я должен его сюда к вам отослать, потому что мне теперь недосуг им заниматься.

Ужин был очень весёлым. Прекрасная Фрида сама не садилась, кружа вокруг сотрапезников, останавливаясь чаще всего у стула князя. Бодча пил столько, что глаза его склеились, Доброгост вёл оживлённый спор с Арнольдом, поэтому у Фриды и князя была возможность шептаться. Девушка была смелая.

– Бусько мне по-своему сказки рассказывал, – сказала она, – якобы вы приказывали ему петь мои песни. Я этому не верю… Если бы вы скучали по мне, не оставили бы одну так долго.

Князь-монах весь был под чарами обаяния, какое производит женщина, когда долго не общаешься с ними ближе. Она казалась ему такой красивой, а прежде всего такой соблазнительной тем, что её глаза говорили ему о любви.

– Фрида, – воскликнул он, – Бусько не лгал, я скучал и ради вас вырвался оттуда, когда мне объявили, что вы свободны. Фрида, – добавил он тише, – когда один из моих замков окрепнет, украду вас…

Бодчанка зарумянилась.

– Привези только с собой ксендза, который бы нас обвенчал, – поеду.

Князь покраснел и смешался.

– Будет, как ты хочешь, – сказал он, – а когда это случится, ты сделаешь меня непобедимым, потому что буду защищать своё счастье.

Беседа закончилась тихим шёпотом.

Затем в противоположное окно через штору заглянула разрезанная пополам восходящая красная луна. Белый вскочил из-за стола.

На пороге стоял Ласота, а за ним покрытый епанчой, качающийся от вина и обрадованный разговором Бусько.

– На коня! – вскричал Белый. – Мы должны утром быть дома.

И две ладони он вытянул к хозяину и его сыновьям, пожал руку Ульриху, а отступающую к порогу в тень Фриду он наполовину обнял и поцеловал в лоб.

Послышался лёгкий приглушённый крик, по мосту застучали подковы. Белый, насвистывая какую-то песенку, мчался обратно в замок.

IX

Прошло некоторое время, весна была в полном разгаре, приближалась летняя жара, князь и его приятели готовились к обороне завоёванных замков. В первые дни напала на них тревога; из Великопольши, из Познани сообщали о масштабных приготовлениях Судзивоя из Шубина, ожидали его каждую минуту.

С поспешностью восполняли нехватку нужных людей в гарнизоне… свозили похищенную у крестьян пшеницу, сено и запасы… Повсюду распространялись обида и жалобы, но ни Белый, ни его люди вовсе не обращали на это внимания.

Между тем проходили дни, недели, месяцы, а Судзивой из Шубина не подавал признака жизни. Вождь был терпеливый и мудрый. Он рассчитывал на то, что долгий страх и пустые ожидания утомят неприятеля. Он не хотел напрасного кровопролития в гражданской войне. Время, однако же, не терял. Его посланцы под разной внешностью прокрадывались в лагерь Белого, многие из них вербовались к нему на службу, чтобы подсмотреть, что там готовилось. Из этих волонтёров потом некоторые исчезали, сбегая с информацией в Познань.

Воевода был осведомлён обо всё самым лучшим образом. Он колебался ещё, с чего и когда начинать, но готовил преобладающие силы, чтобы быть уверенным в победе.

Из его расчёта получалось сперва ударить на тот замок, который был завоёван первым. Во Влоцлавке у воеводы было больше всего преданных ему людей. Заранее готовили гмин и гарнизон, отбирая у него надежду угрозами отомстить.

Князь по очереди жил то в Золоторыи, то в Шарлее, то в Гневкове. Поначалу охотно к нему тянулись, однако медленно, но когда оплата задерживалась, получился недостаток, друзья стали убывать.

Только старый Гневош, Джазга, Сикора, Ласота и несколько юношей, которые жаждали войны, составляли двор князя.

Князь ещё находился в рыцарском расположении, в самых радужных надеждах – и там, где без опасности можно было безнаказанно показать энергию, он доводил её до насилия и преувеличения.

Но после этого всплеска его часто обуревала усталость. Время казалось ему долгим, бездеятельность его напрягала. Ни на один враждебный шаг, если бы даже хотел, пойти было не с чем. Едва было чем снабдить крепости.

Бусько, всматриваясь в него, в его хмуром лице видел уже симптомы близкой перемены… и переворота. Он покачал головой, тем аккуратней собирал узелки и страховал себя… но не смел никому говорить.

Между тем в замках развлекались, потому что князю нужны были сильные развлечения. Столы были накрыты по целым дням, а часто и ночью. На них выступал Бусько, а иногда и приглашённые с разных дворов девушки-певицы. Из Торуни поставляли вино, которое крестоносцы продавали из своих погребов, привозили приправы и изысканнейшие деликатесы.

Помимо этих запасов, Белый хотел получить у крестоносцев кое-что ещё, и посылал к ним тайно курьеров, предлагая стать вассалом Ордена, если помогут ему вернуть свои земли. Орден, или не много рассчитывал на такого союзника, или щадил короля Людвика, или не имел расчёта, отделался от князя молчанием. Оттуда никто не прибыл и Белого на беседу не пригласили.

Обиженный князь, который был большим поклонником и защитником Ордена, стал на него наговаривать и пренебрегать им.

Тайные послы к князьям Мазовецким вернулись также чуть ли не с оскорбительным отказом.

Всё это хоть не отобрало ещё полностью отваги князя, поколебало его надежды, затмило его светлые мечты. Эти неудачи он покрывал тайной и молчанием, но известие о них прошло к друзьям и лишило их желания служить покинутому.

В течение этого времени они также имели возможность убедиться, что Белый, который много говорил и обещал, не очень был скор для дела. Руководил им, кто хотел; он так рад был, чтобы его кто-нибудь заменил и часть бремени взял на себя. Гневош, Джазга, Ласота приказывали, распоряжения их часто были противоречивые, князя вызывали для разрешения спора, собственного мнения он не имел.

Излюбленным его занятием было угрожать, сидя за столом, и, угадывая прекрасное будущее, им опьяняться.

Иногда он закрывался с Буськой, ложился в постель, клал руки под голову, и велел петь, или его с каким-нибудь словом посылал к Фриде и нетерпеливо ждал ответа.

Ему казалось, что промедление Судзивоя из Шубина было вызвано страхом, какой исходил от его имени и значения.

– Пан воевода знает, – говорил он, – что за мной вся Великопольша… и только ждёт знака… и двинется. Хо! Хо! Мудрый пан. Знает, что не съест меня легко.

И смеялся, оглядываясь на своих, из которых многие ему утвердительно кивали; а когда Гневош или Ласота иногда говорили, что нельзя было слишком верить в медлительность Судзивоя, князь гневался и называл их безмозглыми.

Это тщеславие ещё росло, но усталость уже с ней боролась. Однажды утром к Сикору прибежал слуга с объявлением, что Судзивой идёт на Влоцлавек. Сикора, которого там недавно посадили, умолял дать ему сильную армию, или по крайней мере подмогу.

Эта новость как молния упала на князя и его двор.

Белый, который её вовсе не ожидал, на какое-то время оторопел, онемел, не мог двигаться. Он не знал, что делать, – ему удобней было признать это сказкой, напрасным переполохом, смешным слухом.

Несколько дней прошло в полной бездеятельности. Ласота готов был вести подмогу, Белый гневался, не хотел дать людей от своего бока. Он больше заботился о своей безопасности. Послали на разведку под Влоцлавек. Белый остался с беспокойным недоверием.

Приятели, которые глядели ему в глаза, заметили, что он колебался и не знал, что предпринять. Не хотел закрываться ни в Гневкове, ни в Золоторыи, ни в Шарлее. Он сомневался то в одном, то в другом замке, наконец надумал остаться со своим отрядом в поле, в лагере, – будто бы чтобы прийти на помощь по первому требованию туда, где бы она понадобилась.

Влоцлавек уже был в осаде. Приезжающие оттуда рассказывали, что у воеводы были большие силы, что рыцари отлично вооружены, а замок так окружён, что неизбежно должен будет сдаться.

Всё это князь отрицал, обругал посланцев, закрылся в своём шатре, а Ласоте бросил только то, чтобы делал для обороны то, что хочет, потому что делает его ответственным за неё.

Бусько повесил голову. Приближался час перемены. Князь ещё угрожал повесить изменников, угрожал ужасными наказаниями тем, кто решиться его покинуть, но… терял голову.

С каждым днём это было более очевидно.

До лагеря князя постепенно добралось известие о грозных королевских письмах, которые за помощь князю обещали землевладельцам наказание смертью и конфискацию имущества. Постепенно более непостоянные начали убегать… ряды поредели.

Наконец от Сикоры приехал гонец с объявлением, что замок уже так был осаждён, что десять дней еды не хватало и голод вынуждал сдаться. Белый только ругался… прогонял посланца, крича, что обойдётся без Влоцлавка, если его предадут недостойные слуги.

Спустя два дня прискакал сам Сикора, потому что мещане и гарнизон вынудили замок сдаться, а он, спустившись со стены, спасая жизнь, удрал. Когда он появился, его не смели вести к князю, не знали, как ему об этом объявить. Старый Гневош не хотел брать на себя того, чтобы стать вестником поражения. Ласота отказал в посредничестве. Перед двором с опущенной головой и руками в карманах стоял Бусько. Поскольку время торопило, и знали, что старому певцу много было разрешено, его надоумили, чтобы он шёл к Белому объявить о прибытии Сикоры.

Сначала он слушать не хотел, отделываясь тем, что, как он говорил, не его дело, однако он развернулся, подумав, и пошёл к комнате князя.

Тот лежал, вытянувшись на постели, с руками, подложенными под голову, и глазами, уставленными в потолок. Поскольку по походке он узнал Буську, услышав шаги, даже не обратил на него взгляда.

Бусько сел на своё обычное место, на низкий пенёк, покрытый курткой, и вздохнул.

– Там гость, – сказал он еле-еле, – но он не смеет войти.

– Кто?

– Нехороший гость, – воскликнул Бусько, – я не хочу его объявлять.

Князь немного поднялся и поглядел на него.

Бусько его ударил, как палкой по голове.

– Влоцлавек черти взяли…

Нахмурившись, князь упал на постель.

– Взяли, – прибавил он, – ну, что дальше? У нас было четыре, осталось три – и этого ещё слишком…

Белый молчал.

– Я этим не терзаюсь, – пробормотал Бусько, – и князь не должен… Гм? Когда у нас ни одного не было, была надежда и не отчаивались. Влоцлавек, сказать правду, нам мешал; на что он был князю?

Когда говорил, он смотрел.

Белый, который легко дал себя вести лишь бы кому, когда нужен был стимул, поднялся с постели и сказал:

– Бог мой, этот шут имеет больше разума, чем мы все. Ему нет причин седеть… и отчаиваться.

Бусько кивнул головой.

– Выходите, панчик, и покажите им, что не принимаете к сердцу такого вздора, – сказал Бусько. – Они все князю в глаза смотрят, и что в них вычитают, то поют.

– Кто прибыл из этого Влоцлавка? – спросил князь, который силился показать равнодушие.

– Сикора! – сказал Бусько. – Их уморил голод. В первые дни они, должно быть, страшно много ели и много пили… поэтому не надолго хватило.

Князь медленно поднялся с постели, привёл в порядок на себе смятую одежду, немного подумал, припоясал меч, стоящий у кровати, рядом со стеной, надел шишак на голову, подбоченился, выпрямился и пошёл к двери. Бусько потащился за ним.

В прихожей стоял униженный Сикора, опустив руки, как виновник. Белый, увидев его, остановился напротив. Он притворился, что о сдаче ничего не знает.

– Ты тут? – воскликнул он. – Наверное, замок голодом взяли? Я это давно предвидел. Я не прибыл на подмогу, потому что за Влоцлавек не так уж держусь, а сил на это растрачивать не могу.

– Во всём виноваты мещане и гарнизон, – сказал Сикора, – я… он ещё бы держался.

Князь равнодушно махнул рукой.

Все присутствующие, глядя на него, удивлялись хладнокровию и присутствию духа князя. Действительно, он был уже в таком состоянии, что должен был перед людьми спасаться ложью. Говорил чего не думал.

В душе он всё считал потерянным – уставший, он начинал искать способ спастись из этого омута.

Этих последствий он не приписывал своему бездействию и пренебрежению, но – отсутствию поддержки, на которую рассчитывал.

Оглянувшись вокруг, он с гордым выражением лица кивнул Гневошу и повёл его внутрь.

– Ну что? – сказал он ему. – Я на вас положился, вы прекрасно управляли. Я рассчитывал на Великопольшу, меня предали… обвели вокруг пальца…

– У вас, князь, всё-таки остались Золоторыя, Шарлей и Гневков! – произнёс Гневош.

Белый пожал плечами.

– Я один ничего не сделаю, – сказал он, – великополяне меня предали.

Он прошёлся по комнате.

– Буду защищаться до последнего! – воскликнул он внезапно. – Возьму Золоторыю, запрусь в Шарлее, пойду в Гневков!

Он глядел на старика, следя за его мыслью.

– Мы будем защищаться, – сказал старик, набираясь духа, – людей для стольких крепостей было слишком мало. Теперь мы сильнее.

– И я так полагаю – теперь мы сильнее, – повторил князь.

Он немного подумал.

– Слушай, Гневош. Гм? Мало кто знает, что ты был со мной. Если бы туда съездил и раздобыл информацию у Судзивоя, куда он думает идти…

Гневош слегка вздронул – он совсем не хотел попасть в руки Судзивоя.

– Я слишком старый и слишком тяжёлый, – сказал он, – нужен более увёртливый.

– Но ты один тут умный, – прервал Белый, – езжай, голову тебе не снимут.

Гневош подумал – посольство ему льстило, он не сопротивлялся.

– Если нужно, попробую, – буркнул он.

Пошёл готовиться в дорогу. Князь велел принести ему кубок нагретого вина, выпил его и снова лёг в постель. Он что-то должен был делать – а желания ни к чему не было. Уже не чувствовал в себе ни воли, ни силы. Вошёл Бусько и снова сел на пенёк. Белый взглянул на него.

– Слушай, – сказал князь тихо, – всё это зря. Нам бы пару добрых коней взять – и двинуться назад в Буду. Я знаю, что Людвик бы меня хорошо принял.

– Ещё слишком рано, – покрутил головой Бусько, – а что же будет с девушкой? Жаль её, и снова скажут в рясу облачиться.

– И то правда! – ответил князь. – Ты умный, я всегда говорил, что ты умный.

Малый рассмеялся.

– Я то же самое всегда себе говорил, а то беда, что, кроме князя, никто мне не хотел верить.

– Людвик, – прервал Белый, – неплохой человек, но ему кажется, что он столь велик, что другие рядом с ним ничего не значат.

– Людвик? – повторил Бусько. – Неплохой, но если червяк подвернётся ему под ногу, то раздавит.

– Всё-таки я не червяк! – прикрикнул Белый.

– Разве я это говорил? – сказал Бусько. – А всё равно у него под ногами вертеться опасно.

Вдруг князь вскочил с постели.

– Нет! Нет! – воскликнул он. – Ничего ещё не потеряно. Этот Влоцлавек – пустяки. Ведь мы взяли его впятером!

Он рассмеялся.

– Да, а Судзивому понадобилось несколько сотен, чтобы у меня его отобрать! Правда?

Бусько подтвердил, князь что-то запел, певец начал ему вторить, но – тот оборвал вдруг и грозно поглядел.

– Весь этот свет, – крикнул он, – правление, мощь, богатство и все бабы, и все жалкие безделушки выеденного яйца не стоят. Плевать я хотел на это! Нет смысла добиваться.

Он начал смеяться, сидя в углу.

– Я это ещё в трапезной бенедиктинского монастыря во время поста, когда давали смердящее оливковое масло, повторял, – сказал он серьёзно, – повторял это не раз, когда у меня были дырявые ботинки, а князь надо мной смеялся.

Белый уже, вероятно, думал о чём-то другом, фантазия его постоянно перебрасывала на новые дороги.

После ужина он был очень весел, приказал Буську петь и играть; велел выкатить людям пива, велел не расстраиваться, громко кричал и смеялся, постоянно повторяя одно, что там, где ему понадобились четверо человек, то Судзивому несколько сотен.

На следующее утро после этой искусственной весёлости Белый встал рано, побледневший, постаревший, безмолвный, и, опершись на руки, вздыхал. Он снова потихоньку признался Буську, что всё было – потеряно.

Тем временем Гневош, отправленный на разведку, поехал в направлении Влоцлавка. В течение всего дня он ехал по слякоти, которая внезапно его застигла после жары; он не встретил никого, с кем бы мог поговорить. Приезжие на постоялых дворах говорили, что Влоцлавек был взят, но что при его осаде Судзивоя не было, только с руки Ясько Кмита.

Гневош рано остановился на ночлег в костёльной деревне и пошёл к знакомому приходскому священнику.

Он удивился, найдя там, хоть было уже после Троицы, свежим камышом выстеленные комнаты, подметённый двор и какие-то приготовления, будто бы для приёма гостя.

Пробощ, ксендз Ваврин, с улыбкой с ним поздоровался.

– Не знаете, скоро подъедет воевода?

– Какой?

– Ну, вы, вероятно, ему предшествуете, – наш пан Судзивой.

– Но я не знаю о Божьем свете, – ответил, отступая, Гневош, – а если вы его поджидаете, не буду вам навязываться.

– Напротив, останьтесь, – просил ксендз Ваврин, – он вот-вот подъедет.

Пойманный так старик хотел выскользнуть, но прежде чем пробощ его отпустил, уже подъехал воевода со своим двором. У входа увидев и узнав Гневоша, он крикнул ему:

– Пойдёмте в дом. Хорошо, что я вас встретил, нужно поговорить с вами.

Старик немного оцепенел, но страха на себе показать не хотел.

Прошло какое-то время, прежде чем воевода разложился, поздоровался, поговорил с ксендзем и мог вернуться к Гневошу. Он был спокоен, не проявлял ни малейшей озабоченности, и так свободно себя вёл, будто дела Гневковского князя на свете не было.

Это произвело впечатление на старика, затем Судзивой сказал, кладя руку ему на плечо:

– Я слышал, вы были у князя Владислава и должны знать, что он намеревается делать. Плохие люди его надоумили, бедняга губит себя. Жаль мне его…

Гневош только что-то невыразительно пробубнил.

– Вы знаете что-нибудь? Гневош… вы были с ним в хороший отношениях; пока есть время, спасайте его.

– Что я могу, пане воевода? – забормотал старик.

– Вы можете, если захотите, сказать мне слова правды, – продолжал дальше серьёзно воевода. – Он давно покинул родину, не знает её, не видит того, что никоим образом не удержится, когда я на него пойду, король на него гневается; он мог бы его разоружить смирением, а так ничего не добьётся, может жизни лишиться, или пойдёт на многолетнее рабство. Влоцлавек взят, та же судьба ждёт Золоторыю и другие замки.

Он пожал плечами.

– Мне приказали быть очень суровым, – говорил он, – никто не будет прощён… Нет уверенности, что голова будет на плечах…

Хоть немного испуганный и откровенной речью Судзивоя выведенный из заблуждений, Гневош хотел попробовать встать в защиту Белого.

– Пане воевода, – сказал он, – надобно пожалеть его и сдержаться. Всё-таки в его жилах течёт кровь наших королей.

– Да, – прервал Судзивой, – но в течение веков она так смешалась с разными сточными водами, что уже там не почувствовать её и не узнать…

– Жаль его…

– А чем это поможет, когда он сам себе вредит и не жалеет себя, – подхватил Судзивой. – Мне тоже его жаль… а потому, когда мои солдаты его убьют, я не скажу ни слова. Нет для него пощады, только покорность и примирение с королём, которого предал.

– Его вытеснили несправедливо, – сказал Гневош.

– Да он сам себя вытеснил и продался, взял деньги у Казимира.

– Другим раздали уделы, – ответил старик.

– Ведь монахи не правят, а он надел рясу, и хотя снял её, не перестал быть монахом.

Гневош замолчал.

– Вы его друг, – сказал воевода, приближаясь к старику. – В самом деле, вы должны бы привести его в себя. Когда он доведёт нас до крайности, его ждёт злой рок… сдавшись, он имел бы во мне защитника.

Старик задумался.

– Вы действительно так говорите? – спросил он.

– Шутить мне бы не подобало, – сказал серьёзно Судзивой, – дело не шуточное, потому что в нём речь идёт о жизни и чести. Он может защищаться месяц, два, но в итоге я окружу его, возьму, и, когда он попадёт мне в руки…

Тут он ненадолго замолчал.

– Что же его ждёт? – спросил Гневош.

– У меня дело короля и мир государства в первую очередь. Если смутьян хочет нам вечно покой мутить…

Он указал рукой на шею.

– Дело конченное.

– Вы не будете палачём, – шепнул Гневош.

– Я должен быть справедливым, – продолжал Судзивой, – а справедливость не знает жалости.

Гневош, под которым слегка дрожали ноги, сел в углу на скамью.

Воевода тем временем разговаривал, смеясь, со священником. Шутил над ним, что его объест со своим двором.

Потом обернулся к гостю, который медленно встал с лавки. Встал напротив него.

– Знаешь что, – сказал он, – у меня не такое жестокое сердце, как ты думаешь. Ты знаешь князя, езжай к нему, скажи ему, пусть станет покорным… сам за него у короля заступлюсь. Пусть не мечтает о своей пястовской крови, имеет пример на мазурах, у которых разум присутствует, что безопасней всего сидеть спокойно. Король, небось, ему что-нибудь выделит. Королева ему поспособствует. Пусть себя и людей не губит.

Так Судзивой, начав неохотно, видя, что Гневош постепенно смягчается и даёт себя убедить, нажимал на него сильней, горячей, ещё уговаривал, чтобы ехал к князю и ручался ему, что спасёт себя одной покорностью.

Разговор об этом продолжался весь вечер, а на следующий день, когда Судзивой поехал дальше к Влоцлавку, Гневош вернулся искать Белого. Он не знал, где его найдёт; потому что с князем в одночасье никто ничего предвидеть не мог. Среди ночи он внезапно выезжал в поле… возвращался и, выдумывав что-нибудь другое, он тут же осуществлял это.

Беспокойный Гневош спешил. Воевода вполне убедил его, что сопротивление и борьба были напрасны. Сам старик, теперь вблизи присмотревшись к князю, не много от него обещал. Хотел его спасти, раз Судзивой показал себя таким сердобольным.

Именно в этот день князь отправился в Гневков, оттуда очень хотел ночью доехать до Дрзденка, чтобы поговорить с Ульрихом и Доброгостом. Уже хотел приказать седлать коней, когда подъехал уставший Гневош. Они немедленно пошли с ним в отдельную каморку, но, прежде чем прибывший дал отчёт о своей экспедиции, Белый прервал его выкриком:

– Знаешь, Гневош, птица, которую подарили мне в Гнезне, пропала! Я вынужден приказать посадить Буську в колодки.

Этот удивительный выкрик остался без ответа, князь тоже уже забыл о вопросе, о птице и о Буське.

– Что ты привёз? – спросил он живо.

Гневош с некоторым колебанием осторожно приступил к рассказу. Белый слушал его с, казалось бы, напряжённым вниманием. Его брови стягивались.

Когда старик наконец завершил своё посольство, князь запальчиво вскочил.

– Никогда на свете не буду просить их о милости. Скорее умереть, умереть, как мне пристало, с мечом в руке. Судзивой меня боится. Как же ты, старый недотёпа, не разглядел этого, не понял! Они хотят поймать меня на любую приманку. Нет, нет! То, что ты говоришь, добавляет мне смелости. Чувствую, что имею силу, что за мной вся родина, Влоцлавек! Думают, что я испугаюсь того, что его отобрали. Сделали усилие… чтобы меня испугать…

Гневош молчал, не в состоянии вымолвить ни слова, так быстро и запальчиво князь, сам себя побуждая, засыпал его словами.

– Предатели! Предатели! Все предатели! Но я им не дам со мной справиться. Погибну с мечом в руке, голыми руками меня не возьмут.

Старик дал ему накричаться, молчал. Однако через минуту этот запал уже начал гаснуть, голос затих, глаза затуманились, князь упал на постель. В нём произошла перемена, он стал спрашивать у Гневоша подробности, повторить ему собственные слова Судзивоя.

Он спрашивал и не говорил уже, о чём думал. Это продолжалось приличный отрезок времени. Когда Гневош замолчал, Белый вздохнул.

– Впрочем, – сказал он тихо, – что мне мешает под поручительством Судзивоя тайно отправиться побеседовать с ним? Как ты думаешь? Не схватит меня?

– Он дал слово… Съехаться можете где-нибудь в стороне.

Белый глубоко задумался.

– Я готов с ним поговорить. Кто знает? Я тут особенно ни на кого рассчитывать не могу. Ласота мне ничего не говорит, но Бусько ежедневно приносит новость, что ночью кто-то сбежал. Люди меня покидают… Когда я плыл к Святой Земле, помню, моряки говорили, что перед кораблекрушением, из него убегают крысы. Это крысы… Я устал, мой старик. Если бы мне мой Гневков отдали, мне было бы не нужно больше, Фрида Бодчанка выйдет за меня, папа освободит меня от клятвы… королева Елизавета вступится за меня.

Гневош, который только что слышал, как он клялся, что умрёт с мечом в руке, с удивлением на него посмотрел.

– Вы хотите, князь, чтобы я устроил ваше свидание с Судзивоем? – спросил он.

В уме Белого снова наступил какой-то переворот, он стиснул зубы.

– Я сам не знаю… – сказал он. – Поглядим… до завтра.

Пошли спать. Князь велел себе петь песенку.

– Ты знаешь, – обратился он к Буське, которому всё поверял, – может, нам пора отдохнуть. Эта война – омерзительная вещь. С коня на коня, не поесть, не выспаться… Битву я понимаю. Но до неё не дойдёт. И на что это всё сдалось?

Он замолчал и, смеясь, спросил:

– Бусько, а ты бы женился ещё?

Малый рассмеялся.

– Если бы был князем, – сказал он, – почему нет, а простому человеку на старость…

Глаза Белого слепались, который дальнейшего вывода своего певца не слышал… заснул.

Чуть свет, послал князь за Гневошом, должны были его разбудить. Приказал ему приблизиться ухом к его губам.

– Езжай к Судзивою, – сказал он, – хочу поговорить с ним… пусть даст мне слово… и чтобы об этом никто не знал. Моя птица потерялась – это дурной знак. У меня был нехороший сон… Я хочу отдохнуть… Пусть Судзивой мне Гневков выхлопочет. Я тем временем поеду в Дрзденку и посижу там. Бодча и Бодчанка всегда мне рады.

Выслушав поручения, старик велел нагреть ему пива, взял в руку чётки и собирался выезжать. Его позвали к князю.

– Знаешь что? – сказал тот, вставая с постели. – Может, ты бы не ехал… Я сам не знаю.

Гневош с удивлением на него поглядел.

– Не думай, – воскликнул вдруг Белый, – что я не знаю, что мне делать. Напротив… но…

Он не докончил.

– Будь что будет, – прибавил он, – езжай. Не знаю, к добру ли это выйдет, но ты меня уговорил. Делай, как хочешь.

И он снова лёг в постель.

Старый приятель, грустный и хмурый, сел на коня.

Том III

I

Судзивой из Шубина не ждал ответа от князя, который Гневошу предстояло туда привезти. Его торопили и другие не менее важные дела, а согласно его убеждению, они были в связи с нападением и отступничеством Белого.

Великополяне то и дело выступали против правления Людвика. Мир до сих пор ещё не был нарушен, но из некоторых обстоятельств воевода заключил, что любая возможность может привести к взрыву. Если бы князю Гневковскому повезло, он с лёгкостью мог бы потянуть за собой многих, которые сетовали на венгерское правительство.

После удаления Оттона из Пилцы, после вступления Судзивоем в должность губернатора умы несколько успокоились; новое распоряжение короля Людвика растравило их ещё больше, чем навязчивость Оттона из Пилцы.

Жадный до денег, неудовлетворённый тем, что правление матери приносило ему из Польши, король Людвик, по примеру других государств, хотел ввести в Польше общий налог. Не было исключением даже духовенство, более старыми привилегиями освобождённое от всяческих выплат.

Объявили приказ Людвика, в силу которого землевладельцы так же, как духовные лица, должны были вносить в казну Земельный налог, с каждого лана нужно было выносить шесть пражских грошей и натурой кушель ржи, кушель овса.

В те времена этот налог был значительным, особенно для расселённых, более бедных землевладельцев.

Малопольша, наиболее зажиточные краковяне, остальные, перешедшие на сторону Людвика, приняли это вполне равнодушно, в Великой Польше подняли сильный шум. Был он вестником тем более упорного сопротивление, что затронутое духовенство присоединилась к землевладельцам и открыто с ними держалось.

Им всячески угрожали, устраивали съезды, договаривались, связывали друг друга клятвой, что если король этот побор захочет ввести, тогда его дочек на трон после него не пустят.

Старый обычай не знал передачи трона женщине.

Волнение, вызыванное этим налогом, в то время, когда один из Пястов захватывал свои владения и завоёвывал замки, беспокоили Судзивоя из Шубина. Ему следовало и Белого какой-либо ценой отвести от вооружённого захвата своего княжества, и дать землевладельцам кое-какую надежду, что этот налог изменят.

С этой целью по дороге у воеводы была условленная встреча с Домаратом, каштеляном Познаньским, в его деревне, расположенной в стороне. Кроме них, туда хотели съехаться для совещания сторонники короля.

Судзивой с парой всадников отправился в Перхн, где Домарат никогда не жил, поэтому и дома не имел. Там была только хата для хозяина и сараи для стада и свиней.

На лугу у деревни были разбиты шатры… Собралось уже достаточно землевладельцев: Грималы, Лодзи и других щитов, которые были на стороне короля.

Для съезда, который должен был остаться в тайне, пригодилась небольшая и расположенная в стороне деревенька. Въехав в зелёную долину, окружённую лесами, в которой они остановились у озера Перхна, можно было подумать, что там готовились к какой-то военной экспедиции.

В те времена землевладельцы всюду везли с собой своё рыцарское призвание, и где бы они не собирались в большом числе, выступали с оружием. Это были и обычай, и необходимость. Особенно в Великопольше много осевших там с давних веков семей и наплывших с других земель были друг с другом в постоянных ссорах. Встречаясь на трактах, они сразу хватались за мечи, а кто выбирался из дома безоружным или без людей, мог заплатить жизнью. У Домарата было почти двадцать гостей, это значит, около сотни лошадей и челяди.

Поэтому лагерь издалека был как бы отрядом, который готовился к походу.

Между дубами, недалеко от озера, разбили серые шатры, а оттого что у каштеляна не было изб для приёма, он угощал по-старинке, на траве под открытым небом.

Его люди, вбив в землю колья, положили на них ворота от сараев и кладовых, мисками служили доски и простая глина. Были приготовлены пиво в бочках на поставленных крестообразно палках с деревянными кубками и вёдра для отрезвления.

Каштеляны и воеводы ещё не нуждались в изысканной еде и напитках, по крайней мере в дороге и лагере. Традиция вкусного пиршества, приправ, умело приготовленных винных напитков и полевок постепенно приходила от крестоносцев, но ими гнушались те, которые в простоте жизни уважали памятник старого обычая отцов.

Судзивой из Шубина, принимая у себя дома чиновников и духовенство, должен был достать больше, но в обычной жизни он больше других не требовал. Из чёрного, недавно испечённого хлеба, отрезали большие куски, заедали сыр, было жареное мясо, а приправой к этому было веселье.

Чуть только появился ожидаемый воевода, когда все бросились к нему. Домарат был мужчиной средних лет, больших сил и рыцарского здоровья, румяный, крепкий, крикливый, с сердцем на ладони.

Приветствовав воеводу, с которым они жили в дружбе, он наполовину обхватил его и в шутку почти поднял вверх.

– Милостивый пане, – крикнул он, оборачиваясь к своим, которые его окружали, – следовало бы вас, как победителей, поднять на руках!

Крикнули: «Да здравствует!» Другие подбрасывали шапки. Воевода смеялся, но вполголоса, лицо было нахмурено.

Тут же, кроме Домарата, стояли Лодзия, прозванный Волком, Гримала Зубач и несколько других. Подканцлер Поз-наньский Иво представлял духовное сословие, он также носил щит Лодзия.

– Влоцлавек сдался, – прибавил Домарат, – добрый знак, за ним быстро пойдут и другие, гроды, захваченные изменой.

– Дай Боже, и я на это надеюсь, – холодно ответил Судзивой, – но для этого нужно работать. Зло не спит.

– Разобраться бы с этим как можно скорее, – вставил Домарат. – Если бы какой-нибудь лучник выстрелил в Белого, я бы не гневался. Ни Богу, ни людям от него ничего, а покуда он жив, у нас не будет спокойствия.

– Я был бы того же мнения, – воскликнул Судзивой, садясь на пенёк, – если бы король дал ему для жизни какой-нибудь удел.

Сидел бы спокойно на нём.

– Он! – подхватил Домарат. – Он не усидел в монастыре, а мог бы проиграть ради маленького куска? Несколько месяцев было бы тихо, кто-нибудь шепнул бы ему… натравил, он вырвался бы снова.

– Всё же возраст его от бунтарства отучит! – вздохнул Судзивой.

– Я не верю в это, – закончил Домарат.

Все начали рассаживаться, по возможности ближе к воеводе, который всё время был хмурым и смотрел в пол.

– Король с налогом к нам тоже пришёл невовремя, – прибавил он. – Те, кто были им недовольны, по-видимому, снова сильно кричат.

– И угрожают, – сказал Волк.

– Наленчи съезжаются в усадьбы и протестуют, крика достаточно, – говорил Зубач.

– Потому что есть причина кричать, когда кожу сдирают, – вставил подканцлер Познаньский Иво. – Пусть бы король с землевладельцев и кметов брал, потому что ему кое-что принадлежит, но с духовенства… И нам прикажет платить налоги! Во что же обратятся старые привилегии!

Когда ксендз говорил, оживлялся всё больше, а его темперамент был, видно, горяч, потому что на его лице выступила кровь и руки дрожали.

– Сначала нам скажут платить змельный налог, опреки традиции, а дальше впрягут нас в иные повинности. Мы всё-таки к этому не обязаны… потому что, когда рыцари кровь одают, мы держим связь между людьми и Богом. Мы сидим на этой земле, но король и пан наш в Риме… Людвик не имеет прав ни на нас, ни на наше имущество. Это так! – договорил он и ударил по столу.

– Отец Иво, тогда и вы против короля? – ответил Судзивой.

– Не против короля, нет, – воскликнул Иво, – но против тех, кто ему плохое советуют.

Ксендз на мгновение замолчал и вскоре сказал:

– Но этот налог не только нас, он всех непомерно обременяет. Прости, Господи Боже, разве не его советовал канцлер Завиша, чтобы найти подход к пану? Но ему им пива наварит.

– Правда, – вмешался Домарат, – шум ужасный, чуть утихло и улеглось, теперь снова кипит. Вот бы король помнил, что у него только дочки, а у нас дочки не наследуют. Ни их, ни зятьёв к трону не пустят. Это громко говорят.

– Я знаю об этом, – сказал Судзивой спокойно. – Когда преждевременно сильный шум, это хорошо… Из большой тучи маленький дождь бывает.

– Не всегда, – шепнул ксендз Иво. – До некоторой степени человек терпеливо сносит, в конце на него нападает безумие.

– Как раз, если так плохо, – начал Судзивой, – мы, верные королю, должны стараться помогать и плохого не допустить.

– Отправить бы с этим в Краков, – сказал Иво, – сами мы ничего не сможем; или, скорее, в Буду, потому что с королевой Елизаветой об этих делах говорить напрасно, она отсылает к сыну.

– Да, – шепнул, смеясь, Домарат, – а сын отсылает к ней.

Они поглядели друг на друга, покачали головами и замолчали.

– Это беда, – закончил каштелян.

Судзивой поглядел вокруг, словно хотел убедиться, что находится среди своих и может говорить открыто.

– Вот как раз в то время, когда тут всё у нас возмущается, надо же было, чтобы пришёл Белый, как бы бросать вызов недругам. Тем не менее ему везёт… готовы собраться около него. Поэтому всем нужно пренебречь, а с ним покончить… иначе наша кучка верных королю…

– Хо! – воскликнул Волк. – Мы не сдадимся…

– Сначала нужно покончить с этим земельным налогом, – вставил Иво. – Пока он над нами будет тяготеть, мы покоя не вкусим.

– Касательно налога король наверняка должен созвать съезд, – сказал Судзивой.

– Снова в Венгрии? – спросил Домарат.

Ответом было молчание.

– Король не может далеко отъезжать, небось, назначит место где-нибудь у границы, – прибавил Судзивой. – А так как ожидается буря от землевладельцев, он предпочитает переждать её под собственной крышей.

Эта новость грустно отразилась на всех лицах.

Тот и этот ещё что-то вставили, было заметно беспокойство, а ксендз Иво больше других предвидел плохое.

Из его речи воевода уже мог убедиться, что духовенство, даже расположенное к Людвику лучше, было остывшым и готовым подать руку оппозиции. Он забеспокоился ещё больше. Так прошло время до вечера.

Когда это там происходило, Гневош возвращался от князя, ища воеводу. Не найдя его, сильно настаивая, из его дома он получил новость, что его нужно было искать в Перхне, и, не желая возвращаться ни с чем, отправился за ним.

Когда он подъехал, уже была ночь. Судзивой принял его весьма изящно. Было очевидно, что разговор с князем был ему на руку, вовремя и очень желанен.

Поговорив с Домаратом, когда лучшего места для такого тайного свидания не было, он решил там ждать князя.

– Скажите ему, что даю рыцарское слово, что ни засады, ни предательства нечего от меня опасаться. Пусть приезжает, вы с ним… буду его ждать.

Дали Гневошу проводника через лес, на более короткие дороги; он ещё раз отправился в дорогу, прося только Господа Бога, чтобы застать Белого таким, каким его оставил. Несмотря на свою привязанность к нему, Гневош теперь видел, что на его постоянство нельзя было много рассчитывать. Он приписывал это и грустному положению, и раздражённому.

Князь тревожно ожидал прибытие посла.

Сколько раз он гневался на себя, что разрешил съезд с Судзивоем, и сколько раз поздравлял себя с этим, не мог посчитать даже Бусько, который с его лица читал, как из книжки. Белый не перед кем не признавался в том шаге, которого стыдился и упрекал себя. К счастью, когда подъехал Гневош, он попал в хорошую минуту – князь решил ехать.

Он воображал, что своим авторитетом, красноречием, достоинством подкупит и ослепит воеводу и заставит его делать то, что захочет. Ему казалось, что сейчас дело обстоит хорошо, лучше, чем когда-либо. Судзивой вызывал его на переговоры – значит, имеет указание и разрешение на это от короля.

Ухватившись за эту мысль, заранее торжествующий князь сел на коня. Он вовсе не сказал слугам, куда направляется, и позволял догадываться, что едет ненадолго в Дренк. Он не взял с собой даже Буську и ему сопутствовал один Ласота и другой немой батрак, которого он обычно использовал, когда хотел утаить, что делал.

Из Перхна часть гостей на следующий день разъехалась. Помимо Домарата, остались ксендз Иво и Вилк. Последний в этот день спал, потому что много пил вечером.

Судзивой, желающий увидиться с князем и говорить с ним наедине, велел себе разбить отдельную палатку на песчаном берегу озера, отправил людей и там, довольно беспокойный, ждал Белого. Для Гневковского князя было очень важно даже фигурой и авторитетом пробудить в воеводе уважение. Поэтому он надел на себя самые красивые доспехи, одежды, плащ, а чем более бедным себя чувствовал, тем более достойным хотел показаться.

Ему также нужно было признать то, что мог на короткое время пустить пыль в глаза, представиться, как подобало Пясту.

Только вскоре это самообладание проходило – нетерпение делало его легкомысленным, порывистым, а вся серьёзность, с таким трудом принятая, исчезала.

По мере того как они приближались лесами к Перхну, князь становился более беспокойным, гнал коня, его уже утомило слишком долгое для него ожидание. Наконец показалось озерцо, деревенька и разбитый шатёр у берега. Князь отправил вперёд Гневоша. Через мгновение Судзивой принимал его у порога своего шатра.

Они были одни. Несмотря на большое усилие, Белый уже с трудом мог сохранить хладнокровие. Когда они вошли в шатёр и воевода указал на сидение, князь, до сих пор молчавший, поглядел на него, вызывая на разговор.

– Верьте мне, ваша милость, – начал Судзивой спокойно и холодно, – что только доброе желание в отношении к вам склонило меня к этому шагу. Не предсказывая ничего удачного для вас, князь, я хотел бы оградить вас от тяжёлой участи… от гнева короля, от большого несчастья, какое можете на себя навлечь.

Князь задвигался и прервал:

– За добрую волю спасибо, – сказал он, – но не думаю, что мне угрожает большая опасность. У меня есть друзья, терять – почти нечего, для получения – кто знает, сколько… Вы тоже нуждаетесь в покое…

Судзивой всматривался в него.

– Если вы, князь, будете заблуждаться тем, что оружием что-нибудь добьётесь от короля, увы, это плохо кончится. Моих сил более чем достаточно для захвата ваших замков, так же как мы взяли Влоцлавек. Захватить его неожиданно было легко, никто тогда не предчувствовал никакого нападения; удержаться, князь, вы не сможете.

По губам Белого пробежала принуждённая улыбка.

– Король Людвик так разгневан на вашу милость, что в своих письмах приказывает поступать без милосердия, не смотря ни на что. И за вашу жизнь я не могу ручаться.

Услышав это, князь побледнел.

– Даже в худшем случае, – сказал он, – королева меня защитит.

– Не знаю, – ответил Судзивой, – но могу гарантировать то, что королева очень недовольна вашей милостью. Можете держаться сколь угодно долго, в конце концов попадёте в мои руки – это неизбежно.

Белый пытался ещё улыбнуться, но его наполовину нарисовавшаяся улыбка сменилась выражением грусти, прежде чем расцвела. Судзивой стоял и говорил дальше:

– Верьте мне, князь, даю вам рыцарское слово – хочу вас спасти, а иного спасения не вижу, чем смирение и обращение к милости и прощению короля.

Белый вскочил со стула.

– Но я хочу, я должен иметь мой удел, – воскликнул он. – То, что Казимир мне заплатил за него, было издевательством, не ценой. Мне принадлежит Гневков, Казимир был ко мне враждебен, я был вынужден убегать от его гнева. Удел принадлежит мне.

– Не отрицаю, что и негодование, и кое-какое право вы можете, князь, иметь, – сказал Судзивой, – но легче приобретёте сочувствие и милость, когда захотите попросить, когда взовёте к сердцу короля, не провоцируя его. Он сильный, его это обижает… Король Венгрии, Далмации и Польши всё-таки в силах победить вас, а если не применяет всей силы, то потому только, что слишком уверен в ней.

Белый опёрся на руку и задумался.

– Рассудите, ваша милость, рассчитайте, что лучше, – прибавил Судзивой. – Я вынуждать вас не хочу, не могу, но прошу, чтобы вы сжалились над собой.

– А вы мне ручаетесь за короля? Он отдаст мой Гневков? – воскликнул вдруг Белый, поднимая глаза.

– Я гарантирую только то, что всеми своими силами буду поддерживать ваше дело, – проговорил Судзивой. – Мне ничего не поручили; то, что делаю, делаю от собственного сердца и побуждения, король об этом не знает. Я использую всевозможные средства, чтобы вымолить у Людвика прощение.

– Прощение! – подхватил обиженный князь. – Но я ни милости, ни прощения не требую – хочу справедливости!

– У короля свой закон, – ответил Судзивой. – Он не отобрал у вас Гневкова, он перешёл по наследству от Казимира. Он вас не обидел, но может быть милостивым и достаточно добрым.

Лицо князя нахмурилось.

– Верь мне, воевода, – сказал он, – если так мы будем говорить, ничего не добьёмся.

– Меня это будет угнетать, – сказал Судзивой, – иначе я не могу.

Беседа на мгновение прервалась, воевода налил кубки, подал один князю, а, увидев, что, поднося к губам свой кубок, Белый колеблется, словно чего-то в этом напитке боялся, он гордо улыбнулся.

– Я сам пью, – сказал он обиженно, – поэтому, князь, у тебя есть доказательства, что не подаю тебе яда, а кубками мы можем обменяться.

Белый покраснел, смешался и тут же выпил поданный кубок.

Он был рассеян, беспокоен и грустен. Судзивой остался таким, каким был, только любезностью в приёме награждая неприятное впечатление, какое производили на князя его слова.

Белый не начинал заново разговора.

Сидел какое-то время молчаливый и погружённый в себя.

– Самый бедный из землевладельцев, – произнёс он наконец, – имеет кусок земли, на котором он пан; почему меня лишили моего наследства?

– Ваша милость сами от него отказались, – сказал Судзивой, – вступив в монастырь и поклявшись жить в бедности. От этих клятв, как у нас говорят, папа вас не освободил, и король настаивает на том, что вы вернулись в монастырь.

– Нет, папа освободит меня! – воскликнул князь. – Не думаю возвращаться, нет!

– И в этом король мог бы быть полезен, появившись в Риме, – сказал воевода, – но нужно, чтобы вы его, князь, задобрили, а тут ничего другого не придумаешь… только отдать ему замки и просить, чтобы он вернул милость и благосклонность.

Князь покачал головой, но можно было понять, что те надежды, с которыми он прибыл, расшатались, что ослаб и не знал, как поступить.

Судзивой постоянно повторял одно и то же. Белый сопротивлялся всё слабее, наконец протянутый аж до вчера разговор закончился тем, что, не дав никакого решительного ответа, князь просил несколько дней на раздумье и, спешно оседлав коня, умчался от воеводы.

В дороге Гневош тщетно пытался что-нибудь от него узнать. Нагнувшись к шее лошади, он бросал дикие взгляды, всю дорогу гневно вздрагивал, а, прибыв в Гневков, он бросился на постель, ни на какие вопросы не отвечая.

На следующий день он встал рано и пошёл осмотреть замок, посчитать своих людей, сердясь и бурча. Вернувшись домой, он лёг, позвав к себе Буська. Певец и сказочник сидел долго, прежде чем дождался от него слова.

Он вскочил с кровати и вдруг воскликнул:

– Бусько, они все предатели, они в конце концов меня убьют или отдадут в руки королю. Я предпочитаю сам ему сдаться!

Бусько аж подскочил на своём сидении.

– Сдаться? – крикнул он. – Имея три замка? Сдаться?

– Завтра их, возможно, будет два, а послезавтра ни одного, – сказал иронично князь, – люди бегут, а землевладельцев уже половины не стало. Великополяне, что меня в это втянули, покинули меня… исчезли. Я бы предпочёл прославлять Бога у Св. Бенигна.

Старый сказочник задумался.

– А! Да, – сказал он, – вино было хорошее, но еда отвратительная и ксендзы суровые. Я предпочитаю тут или в Дрзденке, хотя там меня пивом поют.

Князь прошёлся по комнате.

Время, выпрошенное для раздумья, ещё не вышло. Однажды на него напала охота воевать; он приказал вбить частоколы на валах и тут же отозвал приказ.

Так тянулось несколько дней. Никто уже не мог угадать, что думал князь, но те, кто к нему пристали, всё меньше ему доверяя, уходили.

Какие-то таинственные приготовления начались около князя, он выслал Гневоша, не спрашивал уже ни о Золоторые, ни Шарлее – и неожиданно ночью исчез… В этот раз компанию ему составил Бусько, Ласоту не брал с собой.

Однажды утром Дерслав сидел в Большой Деревне, спрятавшись от жары в холодной избе, в которой царила темнота, и, сказать по правде, дремал, когда услышал на пороге приветствие.

– Слава Ему.

Он протёр глаза. Перед ним стоял Ласота.

– А ты что тут делаешь? – воскликнул, вскакивая, Наленч.

– Я приехал просить вас о гостеприимстве на какое-нибудь время, – произнёс Наленч.

– Тебя отправил князь?

– Нет… но он сбежал от нас к своим приятелям в Дрзенк, а замки приказал сдать королю, хотя еды было на год, и мог ещё в них защищаться, если бы хотел и умел.

Дерслав ударил в широкие ладони.

– Вот тебе Пястовская кровь и надежды наши на них! – крикнул он, разгневанный и возмущённый.

Это продолжалось мгновение, Наленч сразу успокоился.

– Ха! – сказал он. – Нам придётся искать другого и в другом месте. Если Судзивой полагает, что на этом уже всё закончится, он ошибается. Мы ещё не проиграли…

Сказав это, он прошёл в другую комнату и, вытянувшись в открытое окно, сложил кулак и затрубил в него известным способом.

Галопом прилетел слуга.

– Пусть мне подадут сивого, – крикнул он, – и живо.

– Наступает вечер, – сказал Ласота.

– Тем лучше, жара пройдёт, – ответил Дерслав, – Наленчам нужно посоветоваться, что делать. Сказать по правде, мы рассчитывали на Белого, мы поддержали бы его и помогали ему, но на солому не обопрёшься!

Старик сплюнул.

– Коня! – повторил он ещё раз, повернулся к Ласоте.

– И ты должен ехать со мной, – прибавил он, – ты, который только что слез с коня, это ничуть не повредит в твоём возрасте. Ты мне понадобишься.

Не попрощавшись с женой и дочкой, Дерслав взобрался на коня с пенька у выхода, и оба поехали вытянутой рысью.

II

Прошёл год, как праздный князь гостил в замке Дрзденке. Сначала он лелеял некую надежду, что король, подкупленный его смирением, вернёт ему по крайней мере Гневков. Королеве Елизавете он отправил покорное и умоляющее письмо, ему казалось, что со дня на день гонец должен приехать из Буды. Он неустанно отправлял к Судзивою, требуя результата его обещаний. Воевода отвечал, что от короля ничего не было.

Наконец стало очевидным, что король Людвик, получив свои замки, успокоенный, недоверчивый, никакой силы не хотел дать тому, который мог ею злоупотребить.

Когда после сдачи замков, на которую никто не надеялся, потому что явного повода для этого шага не было, Белый со своим двором, каретами и лошадьми первый раз пожаловал в Дрзденку, прося Бодчу о гостеприимстве и исповедуясь ему в том, что сделал, Фрида, узнав об этом добровольном отступлении, выбежала разгневанная, возбуждённая, молчаливая, дрожащая, заломив руки. Не хотела верить в такое гнусное отступление – не разговаривала с князем, отворачивалась от него.

Немалого труда стоило Белому её упросить, успокоить и объяснить ей, что только таким образом вернёт свои владения.

Смелая и зоркая женщина бросила ему в глаза самый болезненный упрёк в трусости и легковерии.

– Теперь ничего не получите! – крикнула она ему. – Нет! Потому что вас не боятся и в вас не нуждаются.

Однако же, хоть нетерпеливо возмущаясь, ждали ответа. Белый остался в Дрзденке, пил и разговаривал с Ульрихом и Доброгостом, тайно приобретал приятелей… попеременно строили надежды и обдумывали планы мести, если бы они не сбылись.

Через несколько месяцев, после всё более холодных ответов Судзивоя уже не было сомнения, что от князя отделываются ничем.

Обескураженный и подавленный, он, возможно, дал бы себя запереть в каком-нибудь монастыре и принял аббатство в Венгрии, если бы не Фрида. Она не давала ему покоя… Она стягивала в Дрзденк людей, покупала ему союзников, выдумывала разные средства начать заново то, что однажды так неудачно закончилось.

Легко поддающийся убеждению, переменчивый и слабый, князь пошёл под её приказы. Дрзденк стал гнездом бесконечных совещаний и приготовлений. Днём и ночью приезжали туда посланцы и разбегались в разные стороны слуги. Вербовали людей, отряды которых держали в соседних лесах, пока их не наберётся столько, дабы что-нибудь с ними предпринять.

Старый Бодча, его сыновья: Ульрих, Доброгост и Арнольд – деятельно помогали князю. Не было дня без съезда в Дрзденке или окрестностях. Мешкающего князя Фрида подгоняла позором, вынуждала его к действию, и наконец пробудила в нём храбрость аж до безумия. Он снова говорил о своём мече, о доблесте, о том, что должен быть победителем или умрёт.

Бывших помощников из Гневкова, из Золоторыи притягивали деньгами и обещаниями. Вся эта кутерьма не ускользнула от внимательных глаз Судзивоя из Шубина.

Это немного беспокоило в Познани и поглядывали издалека.

К счастью великополян, созванных на съезд в Кошиц, где хотели провести переговоры с королём Людвиком о королевских землях, предводителей движения, глав, без которых ничего не делалось, не было дома, поэтому Белый не смог стянуть больших сил из Великопольши, хотя всё больше рассчитывал на враждебность этого края.

Несмотря на это, из всякого люда, бродящего у границы, из свободных людей, сброда, жаждущего заработать и презирающего жизнь, собралась некоторая кучка.

Шпионы Судзивоя донесли ему о ней, подслушали, что Белый имел надежду сначала захватить Золоторыю. Рассчитывали на то, что командование над ней Судзивой отдал своему шурину, тому Кристину из Скрыпова, которого мы у него видели. Он его вымолил себе на коленях.

Когда Золоторые угрожала опасность, Судзивой заметил, что на шурина он не много может рассчитывать, ни на бдительность его, ни на отвагу. Донесли ему, что Кристин по целым дням со всякими слугами развлекался и пил. Поэтому решили заменить его кем-нибудь другим.

Всё, что делалось у Белого князя, сначала шло к Фриде Бодчанке, и только через неё доходило до него.

Князь сидел по целым дням в избе, одетый по-рыцарски и старательно, слушал, что она ему говорила, опьянялся этим, разогревался – и послушно шёл туда, куда она ему указала.

В этот день под вечер мы находим его также в каморке Фриды, которая охотно держала при себе князя, из страха, чтобы, предоставленный самому себе, он не сменил настроения.

Попеременно напевая ему рыцарские песни, рассказывая истории героев и счастливых завоевателей государств и королевств, смеясь над ним, принося ему иногда приукрашенные и не совсем правдивые посольства из Польши, Фрида умела его разогревать так, чтобы не потерял охоту к новому труду. Обещала ему неминуемый успех.

Побуждённый ею князь, уже не только в него верил, но опережал его смелыми надеждами.

Послушный этой женщине, которую он считал своей наречённой, без которой не мог жить, как он говорил, громко объявлял, что женится на ней; что готов идти сам просить о том папу.

Фрида первая обдумала захват Золоторыи, строя его на неосторожности и пьянстве Кристина. У неё там были уже свои люди, связи, подкупленные солдаты в гарнизоне, который должен был отворить ворота.

Глядя на них, когда они были вдвоём в этой комнате Фриды, на него, облокотившегося на удобное сидение, побрякивающего на цитре, уставившегося на потолок, играющего или с её чётками, брошенными на столе, или её забытой каёмкой, разговаривающего о будущем, словно сказку складывал, и на неё, энергично двигающаюся, отвечающую кратко и резко, глядящую на него сверху, можно было подумать, что он был переодетой женщиной, а она мужчиной.

Белый обожал её всё больше, хотел подняться в её глазах, потому что она его часто донимала насмешками, дабы побудить к действию.

В этот день Фрида на минуту вышла из своей каморки, потому что её часто звали. Была беспокойной и раздражённой. Однако на вопросы князя она не хотела отвечать, потому что обычно скрывала от него всевозможные трудности и маленькие неудачи, чтобы его ими не разочаровывать.

Во время её отстутствия Белый погружался в мысли, хмурился. Не любил быть наедине с собой, так как его охватывали плохие предчувствия. Ему всегда нужен был кто-то, кто бы раздувал гаснущий огонь.

Меньше всего полезным для этого был Бодча, малоразговорчивый и отяжелевший, развлекающий будущего зятя предложением взять кубок, без которого сам обойтись не мог. Ульрих, Доброгост или Фрида были ему куда милее, а в недостатке их хотя бы Бусько, который либо пел, либо смешил его, или слушал нелепости, которые тот рассказывал.

Чуть дольше предоставленный сам себе, князь начинал скучать и находил, что напрасно хотели подвергать его новым опасностям.

Он думал, что если бы поехал в Буду, к племяннице королевы, там гораздо больше и легче мог бы сделать, чем то, что приказывали ему добывать таким трудом. Эти мысли уже полностью начинали его охватывать, когда дверь с грохотом отворилась и победным шагом, с песенкой на устах вошла Фрида.

Она подбоченилась, приняла мужскую позу и, встав напротив князя, воскликнула:

– Ну, пробудитесь! Видите, что я вам добрую весть принесла!

Князь, который небрежно растянулся на сидении, вскочил.

– Добрую? – спросил он.

– Да, потому что я только хорошие вам всегда приношу. Это вы уже должны знать.

Не говоря ничего, князь ждал исполнения обещанного. Фрида смотрела на него с подобием жалости.

– Два дня, – весело она воскликнула, – я ходила с камнем на груди. Чуть не разбилось всё о проницательность этого проклятого лжеца Судзивоя, который уже однажды вас обманул. Вы знаете, что в Золоторыи командует его шурин Кристин, который целыми днями пьёт, а ночами, если не пьёт, то спит пьяный. Такой на как раз там был нужен. Судзивой хотел забрать его из Золоторыи, потому что уже что-то чувствует и опасается за неё.

– О! Подлый! – воскликнул князь. – Но кто вам это посоветовал?

– Мне? Никто! Но Кристин посоветовал. Для него великий позор – быть выброшенным; он побежал к шурину, поехала с ним жена, начали молить и умолять.

Фрида хлопнула в ладоши.

– Кристин вернулся назад в Золоторыю, присягнув только, что её до смерти будет охранять.

– Ну, и теперь должен быть осторожен! – воскликнул Белый. – Нет причины радоваться.

– Ох, ох, старый пьяница, – засмеялась Фрида. – Я не сомневаюсь, что он будет противостоять врагу, что с мечом в руке он бился бы до последней капли крови, но меч мы выбьем из ладони. Прикажи, князь, своим людям, чтобы были готовы под Золоторыей и – приблизились к ней.

Белый смотрел на неё в недоумении, Фрида смеялась.

– Там у меня, – сказала она, – хорошо подкупленные люди, которые завтра вечером привезут ему добрую бочку крепкого вина из Торуни и будут пить её с ним.

– Он, с рыбаками? – спросил, сомневаясь, князь.

– Пил бы хоть с батраками, лишь бы пить, а вино было хорошим, – подхватила Фрида. – Мне поклялись, что его насмерть споют. Тогда он как колода будет лежать, у нас будут люди, что нам ворота отворят. Вместо крови при взятии Золоторыи польётся только вино.

Сказав это и ударив в ладоши, она обернулась в прыжке и категорично воскликнула:

– Проснись же, князь! Встань, иди, прикажи людям собраться, небось, по деревням расползлись. Не теряй времени, живо!

Послушный князь хотел уже уйти, когда Фрида, кладя ручки на плечо, задержала его.

– Золоторыя почти наша! – сказала она. – Я уверена в своём! Не испорть же, князь, снова то, что мы едва частично могли исправить.

Белый слушал с некоторого рода унижением.

– Да, – прибавила она, – князь слишком добрый… слишком мягкий. Нужно быть неумолимым, надо быть жестоким. Пусть все дрожат перед князем. Помни!

Князь стоял ещё в задумчивости, точно взвешивал то, что ему поведали, и хотел что-то сказать на это, когда Фрида с улыбкой протянула руку.

– Дай мне на это руку и слово! – воскликнула она. – Будешь строгим! Большие дела не совершаются мягкой рукой, должна пролиться кровь. Кто хочет царствовать, должен бороться, а то, что встанет у него на пути, убирать. Только террором можно что-то сделать.

Когда она это говорила, её глаза горели, лицо прояснилось, грудь живо вздымалась, чувство омолодило её, она стала краше, чем была. Белый под очарованием этого блеска, который озарил её лицо, вытянул руку, обхватил её другой рукой и хотел прижать к груди, но она вырвалась от него.

– Иди же, князь, – крикнула она настойчиво, – у нас будет довольно времени на сладкие слова… когда станешь победителем, когда будешь тем, кем должен быть… иди.

Как будто эти слова его подтолкнули; опьянённый, размечтавшийся князь живо выбежал, крикнув своим придворным.

Вскоре раздался стук копыт; Фрида, смотрящая из окна, видела, как он спешно сел на коня и удалился в сторону леса.

Действительно, в Золоторые вновь командовал Кристин из Скрипова, но, хотя он поклялся брату жены, что не проспит ни одного часа, что будет начеку днём и ночью и за Золоторыю отвечает головой, вернувшись, он сперва потребовал выпивку, в котором жена ему отказала. От этого произошла семейная ссора; его поили водой, давая есть, что хотел; Кристин был в ярости. Жена стояла на страже.

Затем вечером дали знать, что рыбаки принесли ему подарок. Огромная щука вызывала удивление всех, но, помимо неё, под полами сермяг была скрыта бочка вина.

Кристин отвёл их к себе на разговор. Только тут оказалось, какие достойные люди были эти рыбаки. При виде бочки староста ожил. Напиток нужно было сразу отведать. Вино было из погреба крестоносцев в Торуни и, как заверил Сумак, старшина рыбаков, именно то, которое пил сам магистр с маршалом.

Налили кубки.

Жена узнала о них слишком поздно, хотела забрать бочку, но Кристин поставил её на место так грозно, что она была вынуждена уйти со слезами. Чтобы не была помехой весёлой минуте, плачущую бабу заперли.

Они сразу же приступили к пьянке, назло упрямой женщине.

Сумак и Трыш, два рыбака, выбранных для того, чтобы споить Кристина, славились крепкими головами, но и старосту лишь бы чем свалить было нельзя. Бочку допили, когда старый поединщик ещё был в сознании и держался на ногах. По данному знаку Трыш вскачь побежал за другой. Тем временем Сумак следил, чтобы первая была высушена до дна.

Староста, и родом, и связями большой пан, за кубком подпускал к себе самого бедного человека и так с ними уживался, как будто никогда не был с лучшими. Запросто развлекая его грубыми шутками, Сумак следил, чтобы на его один кубок староста выпивал два или три.

Поэтому, несмотря на то, что голова у него была крепкая, когда бочку опорожонили, в ней уже было не очень ясно, только настроение улучшалось.

Трыш, который поплыл за вином в Торунь, кроме того, какое хотел привезти для старосты, решил взять с собой бочку старого крепкого мёда для челяди, а староста для гарнизона также пива приказал выкатить из отбитого силой погреба.

Начальники замка пили в одной комнате, рыбаки со старостой – в другой, челядь – прямо во дворе, и как началась эта пьянка с вечера, ей не было конца. Кристин, когда захмелел, по обыкновению пьяниц, испытывал ненасытную жажду, лили в себя и в других без меры и конца.

Разогревшись вином, которое нравилось ему всё больше, он также раскрыл рот и молол то, что имел на сердце, и что лежало на нём камнем, постоянно повторял, что Судзивой ему не доверял и хотел выбросить из замка и отдать другому.

– Злые люди наговорили на меня, что я уже ни на что не способен, и даже этой дыры не смогу защитить. И от кого? От такого трутня, как этот Белый князь, который едва имеет горстку людей, слуг, бродяг, нищих! Вот, придёт, пусть придёт, пусть попробует, а я ему покажу, что может Кристин из Скрипова! Я им покажу.

Сумак и прибывший с новой бочкой Трыш очень хорошо ему поддакивали.

– Чего тут бояться? Кого? Этого негодяя, который ни денег, ни войска не имеет?

Староста угрожал.

– Я бы хотел, чтобы он напал на Золоторыю; я бы что-нибудь дал за это… я бы убил его, или, может, схватил. Про меня говорят, что я старый, недотёпа и – пью. А конечно, пью, когда есть что пить, потому что мне это жизнь даёт.

Слушай, Сумак, – прибавил он, – ты, хоть простой рыбак, но человек добрый и знаешь толк в вине. Я пью за твоё…

Потом он пил за здоровье Трыша, а позже и крестоносцев, что имели разум и привезли такое вино.

Все смеялись и подпевали. Сумак и Трыш смотрели, скоро ли он опьянеет. Он был очень пьян, но ещё адекватен.

Поэтому наливали дальше и понуждали, чтобы в бочках ничто не осталось. Челядь и старшин в значительной части уже сморил сон, и они легли, где кто мог, на лавках, на столах, в сенях, во дворе под стенами. В замке затихало, была уже поздняя ночь, а староста ещё рассказывал своим товарищам старые истории, особенно о событиях, в которых он всех похоронив за пьянкой, сам остался практически трезвым, и его голова почти не болела.

Однако среди этой болтовни и смеха Сумак заметил, что староста качался в одну и другую сторону, его голова упала на грудь, рот был открыт, а глаза невольно слипались.

Увидев это, рыбаки налили ему ещё кубок, уговорили выпить и, поклонившись в ноги и поручив себя его милости, на что он ответил им бормотанием, ушли.

Рассветало, когда в замке все были погружены в глубокий сон. Было это накануне Успения Богородицы, поэтому ради такого праздничного дня никому на следующий день не нужно было спешить на работу, и все счастливо спали.

Сумак и Трыш хотели выбраться из замка, чтобы дать знать, что пришла пора его покорить, но не могли никого найти и разбудить, чтобы отворил им калитку. Сами же не умели и не могли справиться с замком. Ключей неизвестно, где было искать. Таким образом, вся эта хитрость и предприятие чуть не потерпели крах. Время шло, люди могли протрезветь, выспавшись.

Между тем те, которые обещали помочь, спали так же, как другие. Шарпак напрасно пытался их разбудить, тормоша и нанося удары. Таким образом, он был вынужден прибегнуть к последнему средству и, взобравшись на зубцы башни, он закричал:

– Эй!

Он надеялся, что кто-нибудь из людей Белого будет поблизости.

Когда он повторил этот призыв троекратно в разные стороны, услышал шикание и лёгкие крики снизу.

Наклонившись, он вновь начал кричать.

– Приставляйте лестницы, скорей, потому что сейчас все спят! Ворот отворить некому.

Нашлись, видно, приготовленные лестницы, и через мгновение наиболее смелые стали взбираться на зубцы. Там их принимали Сумак и Трыш, подгоняя, чтобы не задерживались.

Всё было погружено в сон.

Сначала двадцать человек по лесницам вбежали в замок, и сразу рассеялись по двору связывать пьяных, отбирать у них оружие; это так удачно удалось, что практически никто не крикнул, а многие не чувствовали, что с ними делается. Некоторые добрались до калитки и, не ища ключей, выломали её. Тогда замок был открыт для остальных, и вся громада Белого под командованием Дразги нагрянула в замок.

К старосте не спешили, потому что Сумак гарантировал, что он лежит, как колода, и связывать его и беспокоиться о нём было не нужно.

Начинался день, когда всё было окончено, а два рыбака поспешно ушли. Дразга поставил у двери комнаты Кристиана стражу. С князем, который не хотел себя подставлять, не будучи уверенным в успехе, был уговор, что будет ждать новость в безопасном месте.

Когда всё было закончено и даже гарнизон, взятый в плен, связали и спрятали в подземелье, к нему отправили посланца.

Князь приехал с трудом дыша, весьма разгорячённый и довольный. Закрепилось в нём это слово Фриды, которое он обещал себе взять за указание и быть ему послушным, – слово, рекомендующее неумолимую суровость. Теперь все свои неудачи он приписывал излишнему послушанию и снисхождению. В течение всего времени, когда ехал в замок, он давал себе самому самое торжественное слово, клялся, что будет террором, будет ужасным тираном – раз, к несчастью, иначе нельзя быть завоевателем.

Первый пример этой суровости он хотел сразу показать на Кристине из Скрипова. Он ни в чём виноват не был, но как шурин Судзивоя из Шубина, к которому Владислав пылал сильнейшей жаждой мести, должен был расплатиться за него.

Рядом с Белым был один Бусько, с которым он мог говорить открыто; чувствуя необходимость излить душу и похвастаться, он обратился к нему.

– Слушай, Бусько? Что делать со старостой Кристином? Повесить его? Гм?

– Панечку… ради Христа Спасителя, за что?

– За что? Он негодяй, пёс, подлец! Он угрожал мне, бесчестил, называл негодяем. Есть люди, которые слышали! – воскликнул горячо Белый. – Достаточно, что он шурин Судзивоя… за это должен висеть.

Бусько покрутил головой.

– Милостивый пане, – сказал он, – как вы начнёте вешать, так они и нас потом будут тянуть вверх. А, упаси Боже, меня возьмут…

Князь по-своему задумался.

– Панечку, – сказал Бусько, – от повешения никому нет пользы… разве что воронам и червям. Не лучше ли взять выкуп, а сейчас посадить его в темницу?

– Ради Бога! Ты умный! – крикнул князь. – Бросить его закованного в узилище – и пусть Судзивой спасает мужа сестры… шестьдесят тысяч…

Бусько рассмеялся.

– Он столько не стоит, – сказал он, – я бы его за пятьсот отдал, подержав голодом.

Белый ничего не отвечал, потому что как раз стоял у открытой двери.

III

Прекрасное августовствое утро освещало картину, которая глазам князя могла показаться очень красивой. Она действительно была живописной.

У открытых ворот, решётка которых была поднята, стояла группа весёлых, смеющихся, выкрикивающих людей.

Кто бы не знал, из чего состояло войско Белого, поглядев на этот сброд, с легкостью узнал бы беглецов, бродяг, смутьянов и босяков, стянутых с трактов и лесов.

По правде говоря, только лишь самые достойные дворы и полки в то время могли похвастаться однотипным вооружением и одеждой, но даже самый жалкий двор беднейшего землевладельца чище и приличней выглядел, чем сброд Владислава.

Ни ростом, ни лицами, ни цветом кожи, ни фигурой почти двух не было похожих друг на друга; только бродяжничество, скитание по лесам, неудобства и бедность делали их родственниками. Ни на одном не было целой епанчи, не помятого колпака, не побитых доспехов, а вооружение у каждого было различное, жалкое, топорики, мечи, кое-какие цепы, скреплённые цепью, старые копья, луки собственной работы, щиты из дерева, жалко обтянутые шкурами, которые сами на ветру сделались.

На ногах, ободранных от кожаных башмаков, от лаптей и ходаков, через которые выглядывали пальцы, – там было всё, кроме приличной обуви.

Двое или трое хвалились железными горшками на голове, старыми, без носов. У кого-то головы были обвязаны платками, из-под которых были видны взлохмаченные волосы.

Среди этого особенного сборища менялись и светлые волосы, как льняные кудри, и чёрные, как смола, и стриженные, и длинные, так же как рост от самого огромного гиганта до приземистого карлика.

Хотя при взятии Золоторыи ни до какого кровопролития не дошло, некоторые из них были перемазаны застывшей кровью, кто-то имел свежие шрамы и залепленные зелёными листьями раны. Стоя довольно долго в лесу, этот сброд, который кормили и поили стараниями Фриды, при костях и при мисках, дрался и убивал друг друга; начальство едва их могло удержать от этого.

Всё это в диком лесу, в полутени и сумраке могло показаться менее страшным, менее омерзительным, но сейчас, белым днём, в блеске зари – было отвратительным.

Князь, поглядев на это своё войско, командиры которого, за исключением Дразги, выглядели не лучше, покраснел от позора, сердце его сжалось, он был унижен тем, что опустился до таких проходимцев. Он, что на императорском, папском, Людвига и стольких других дворах насмотрелся на красивых рыцарей и сам любил изысканность, будучи вынужден пользоваться этими разбойниками, собранными в лесах, почувствовал в сердце гнев на тех, кто были причиной его падения. Ему также пришло в голову, как он с таким сборищем человеческих отходов, изъятых из мусорки, сможет противстоять войску Судзивоя и короля Людвика? Как сможет сохранить среди них порядок и дисциплину?

На крик, которым они его приветствовали, князь едва отвечал гордым кивков головы, дал коню шпоры и, проехав мост, влетел во двор.

Там, ещё не спешившись, он грозно позвал старосту Кристина.

Дразга, стоявший тут же, ответил, что он спит пьяный, и у его двери стража.

– Немедленно заковать его и бросить в самую глубокую темницу… на хлеб и воду… пана шурина воеводы.

Из окна замка услышала этот ужасный приговор старая жена и с криком боли, с заломленными руками выбежала к князю, бросаясь перед ним на колени. Вся в слезах, наполовину бессознательная женщина возбудила бы сострадание в каждом, и князь тоже был бы к ней милосерден, если бы недавно не поклялся себе, что будет жестоким. Отворачивась, он приказал слугам взять её под руку, увести вон и запереть.

Доносились стоны и рыдания, но князь был в таком расположении, что эта боль сделала его ещё более свирепым. Он также вспомнил, что эта женщина была родственницей Судзивоя.

– Запереть и эту бабу, – воскликнул он, – чтобы я не слышал её крика.

Когда это случилось во дворе, слуги, которым дали приказ заковать старосту, бросились на него со скотской радостью, сбросили спящего с кровати и едва проснувшегося начали тормошить, толкать, издеваться, связывать, крича, цепями.

Кристин не мог прийти в себя. Один из слуг вылил ему на голову ведро воды. Его душераздирающие крики доходили прямо до двора. Эти крики, с которыми смешивался смех мучителей, лязг мечей, звон кандалов, совсем не поразил Белого. Ему казалось, что только теперь пошло так, как должно было.

Бусько, который, скатившись с коня, пошёл под стену вытирать со лба пот, смотрел на своего князя и не мог его узнать. Он был чрезвычайно активен, сам во всё вмешивался, приказывал, распоряжался.

Он приказал немедленно опустить крепостную решётку, закрыть ворота, поставить стражу, никого не впускать. Приказал при нём вывести из темницы по одному связанный гарнизон, вместе с Дразгой выбирая из него людей, которых можно использовать.

Он как раз был занят выбором людей, которые, от страха падая ему в ноги, сами просились на службу, когда выводили на двор закованного уже Кристина, отрезвлённого страхом и водой. Старый пьяница хотел, вырвавшись силой, приблизиться к князю, прося его быть милосердным, но по данному знаку слуги закрыли ему рот и, сильно толкая и нанося побои, бросили в ближайшую темницу, из которой вскоре послышался только сдавленный крик.

Некоторое время Белый сам суетился во дворах, желая обязательно быть деятельным, пошёл на зубцы, влез на ворота, осматривал подъёмную решётку, объезжал стены, влезал в пустые каморки, велел открывать ему комнаты и сараи, сам всё проверяя, пока, наконец, уставший, не дал знак рукой Дразге, чтобы остальное доделал за него, и велел проводить его в комнаты старосты.

Там Бусько, всегда усердный о собственном и панском удобстве, уже опередил его. Знали немного Золоторыю с первого её захвата, но теперь любящий отдых Кристин и жена его лучше её приготовили на приём нового господина.

Бусько нашёл слуг Кристина, кладовые, запасы, и уже в них хозяйничал. От страха исполняли приказы… Сам он, по праву завоевателя, обчищал все уголки, вытаскивал из них всё, что только представляло какую-либо ценность, грабил, как добычу, а бабам велел готовить напиток.

Таким образом, князь, войдя в большую комнату, нашёл всё, что было нужно для приёма, и Буську, командующего очень важно и решительно. Большое усилие, на какое решился князь, сильно его утомило и он, по своей привычке, бросился бы на постель отдыхать, если бы в его голову не пришла Фрида и её приказы. Поэтому он сел к столу.

Бусько хотел его развлечь потешным рассказом о сильной тревоге жены Кристина и о нём – но князь не хотел слушать. Он хотел быть активным.

Подали еду, он приказал позвать Дразгу, который немедленно появился. Знал он князя достаточно добродушным и послушным; он удивился, когда услышал, что тот говорит изменившимся и приказным тоном.

– Я на время вам доверю Золоторыю, но отвечаете мне за неё головой.

Дразга только поглядел на него.

– Да, – говорил князь с запалом. – Меня научил опыт, что нужно быть суровым. Буду жестоким, буду безжалостным и вы тоже должны им быть. Я буду вынужден на короткое время отдалиться… потому что на одной Золоторые не остановлюсь. Там ждёт меня Ульрих. Я тотчас еду… Вы остаётесь здесь. Поручаю вам этого негодяя Кристина. Не давайте ему высунуться из темницы! Хлеб и вода! И вы за него мне отвечаете.

Дразга внимательно слушал, но князь вдруг опёрся на руку, погрузил глаза в пол, замолчал. Ему уже не хватало дальнейших приказов. Он попросил коня. Он хотел забрать с собой только десяток людей.

Бусько в этот раз остался на страже при Дразге.

Князю нетерпелось похвалиться своим успехом Фриде, а кроме того, ему обещали, в случае захвата Золоторыя, подкрепления от Ульриха, Арнольда и Доброгоста, которые предлагали идти вместе с ним захватывать другие замки. Фрида ручалась за братьев, а через отца Бодчу которым распоряжалась, была уверена, что вынудит их дать подмогу наречёному.

Практически с таким же запалом, с каким бежал к открытым вратам Золоторыи, теперь полетел князь к Дрзденку, зная, что там нетерпеливо ждут его или вестей от него. И правда, Фрида, которая его вооружила на эту экспедицию оружием, людьми и мужеством, не могла ни минуты отдохнуть, беспокойно ожидая окончания дела, которое сама приготовила.

Она была уверена, что Кристин напьётся, что рыбаки сдержут данное слово, но она боялась чего-то неожиданного, а больше всего легкомыслия и переменчивости Белого. Малейшая помеха могла его так же легко оттолкнуть, как дал уговорить себя на этот шаг.

В постоянном ожидании посла Фрида вышла на башенку над воротами, откуда было далеко видны окрестности. Её сердце забилось, когда увидела кучку всадников, скачущих прямо к замку. Не подлежало сомнению, что ей везли желанную новость. Она издалека узнала самого князя и сначала испугалась. Ей казалось, заключая из поспешности, что он мог сбежать. Она закусила губа и сдержала вздох; всадники быстро приближались.

Затем князь увидел её, а скорее по белой вуали на голове догадался, что это была она; поднял вверх руку, давая знак, которого она ещё не поняла. Она наклонилась к воротам, когда всадник громким голосом воскликнул:

– Золоторыя наша!

Фрида побежала его встретить, а тут же подошли и Ульрих, и Доброгост, ожидающие тоже.

Он повторял всё громче:

– Золоторыя наша!

Фрида бросилась к нему с радостным криком.

Князь улыбнулся с большой гордостью и уверенностью.

– Вы видите, – воскликнул он, – что не один раз только я умею брать замки. Золоторыя моя, Кристин взят в полон, а шурин должен будет заплатить за него хороший выкуп, если захочет спасти ему жизнь. Теперь Ульрих со своими саксами должен мне помочь в дальнейшем завоевании.

Фрида быстро повернулась к брату.

– Он готов, идёт с вами.

Ульрих стоял, может, не очень склонный, но покорный исполнить волю сестры. Ему также улыбалось после отдыха попробовать активное рыцарское ремесло.

– Куда вы думаете направиться? – спросил он.

– Прежде чем поедем в Гневков, – сказал Белый живо и с сильным энтузиазмом, который очень порадовал Фриду, – потому что я в Гневкове уверен, словно его уже взял, там все на моей стороне… Знаешь, брат, я думаю броситься туда, где меня совсем не ожидают, на замок епископа Рацёнж. Замок ксендза, должно быть, не очень оснащён солдатами, а сундуки в нём полны. Поживимся на дальнейшую экспедицию.

Он с улыбкой взглянул на Фриду, вызывая её похвалу, на которую она не поскупилась. Ульрих слегка покачал головой.

– Рацёнж не так легко взять, как вы думаете, – сказал он, – у него хорошие стены, замок царит над околицами, подойти трудно.

Князь, который в запале никогда ни с чем не считался, вспылил и махнул рукой.

– Мои люди и ваши саксонцы справятся с ним!

Ульрих усмехнулся, пожимая плечами.

– Ну ладно! Охотно! – произнёс он. – На Рацёнж… я готов…

Тут же послали приказ собирать саксонцев, а Фрида, гордая своим наречёным и его мужеством, одновременно занялась его приёмом, приготовлением еды, расспросом о Золоторые и экспедиции брата.

Белый повторял, настаивая, что должен поспешить на Рацёнж. Он чувствовал, что не может долго выдержать на одной идее и спешил с её осуществлением, чтобы не бросить её. Он знал эту свою слабость, что всякая мелочь могла сбить его с пути; а на сокровищницу Рацёнжа он много рассчитывал; кто-то ему о ней наплёл преувеличенную сказку.

Фрида, которая за время его пребывания в Дрзденке слишком хорошо его узнала, противиться ему и ослаблять его мужество не думала.

Она же, так же как брат Ульрих, сомневалась, может, что замок в Рацёнже так легко взять; но она чувствовала, что если будет от этого отговаривать, может поколебать всю его искусственную энергию. Успех придавал ему храбрости. Неожиданное нападение могло быть удачным, а малейшее противоречие отбивало у него охоту.

Немедленно разослали гонцов за саксонским подразделением, которым обеспечил Ульрих. Их было немного, но все отлично вооружены, а любой из них стоил нескольких таких проходимцев, какими прислуживался Белый. Впрочем, сам Ульрих был очень смел, любил рыцарские приключения, смелые выходки, а чем они были более опасные и странные, тем больше его манили. Замок, в котором он мог бы сражаться с гигантами и воевать с драконами, был ему милее всего. Эта авантюрная поездка к Рацёнжу была для него отличным развлечением, которое обещало ему много радости, если бы даже не принесло желанного результата.

Князь, накормленный и напоенный Фридой, которая пыталась его ещё согреть и разбудить в нём дух, смеялся и отпускал поводья мечтам, как обычно, всё более смелым.

– Из Рацёнжа, – воскликнул он, – хорошо там подкрепившись, мы идём на мой Гневков, на Влоцлавек… может, потом на другие замки и соседние волости. Увидите, лишь бы несколько их захватить, а в этом я уже уверен – пробудится шляхта великопольская, посыпятся ко мне добовольцы. Моё положение тут же переменится, Судзивоя постепенно все покинут, переходя ко мне. О! Теперь мы иначе будем вести себя и всякими обещаниями не дадим ввести себя в заблуждение. Король Людвик должен вести со мной переговоры, потому что корона на его голове качается.

Фрида смеясь, поддакивала.

– Когда слышу, что вы так говорите, – шептала она, наклоняясь к нему, – храбрость моя растёт. Только продержитесь, продержитесь!

Этим напоминанием, которое было в то же время упрёком, Белый почувствовал себя задетым и энергично начал защищаться.

– Всё-таки ты должна знать, ясно читая в моей душе, что нет на свете более упрямого человека, чем я. После стольких лет я вернулся в свой Гневков, когда любой другой забыл бы его и отказался. У меня коварством его отобрали, выманили фальшивыми обещаниями – иду повторно. Разве я не настойчив? Не железный?

Среди этой беседы в комнату вошёл Ульрих весь в блестящих доспехах, с ног до головы ими окованный, с превосходным шишаком в руке, и, ударив ногой об ногу, аж длинные шпоры зазвенели, громко воскликнул:

– Ну, саксонцы мои подтягиваются, пошлите за вашими людьми, чтобы построились на месте, на котором мы должны соединиться. На Рацёнж? Я знаю, что местные монахи делают отличный мёд для епископа Плоцкого. Мы напьёмся его…

Фрида не думала их сдерживать. Она сопровождала князя, пока он не сел на коня, застёгивая на нём доспехи, подавая перчатки, радостным лицом вливая в него храбрость.

– Когда вы завоюете Гневков, – сказала она тихо, – я готова вас там навестить.

Белый весело рассмеялся, лошади фыркали добрым предзнаменовением, Ульрих обращался к своим саксонцам, Фрида размахивала белым платком – поэтому все двинулись очень живо и охотно.

В течение всей дороги рот князя почти не закрывался. Он развлекал Ульриха рассказом о том, что хочет сделать, и хотя тот не очень верил в осуществление прекрасных надежд будущего шурина, они его забавляли.

Вместе с тем никакой необходимой осторожности при нападении на Рацёнж князь не соблюдал. Нетерпеливый, он не услышал совета Ульриха, чтобы ночью отдохнуть в лесу, а позже незаметно подкрасться под стены.

Поэтому белым днём, когда армия, состоящая из саксонцев и собранной дружины князя, показалась на равнине, окружающей крепость, их заранее заметили и ударили в набат.

Люди епископа или были предупреждены, или сохраняли бдительность, потому что, прежде чем подошли к стене, на ней собралось много народа; и стены были закрыты.

Тут проявилась сильная беспомощность героя, который не знал, что делать. Он только угрожал и кричал, чтобы ему немедленно сдали замок. Ульрих тем временем окружил замок. Тут же к замку примыкал костёл с колокольней, к которой епископ Збилут пристроил огромное сводчатое помещение для приёма духовенства, которое к нему съезжалось. Колокольня, правда, опёртая толстыми столбами на контрфорсы, стояла за окружающей стеной, но были в ней неосторожно оставленные окна без решёток и железных ставней, о которых, казалось, забыли. По знаку Ульриха, которому этот захват стал милейшим развлечением, около него собрались саксонцы, людей князя и его самого оставив у ворот, тщетно призывающих командиров и впустую перебрасывающихся словами.

По знаку Ульриха саксонцы с лестницами немедленно бросились к окнам колокольни, которых никто не защищал. В мгновение ока человек двадцать влезло внутрь, выломали двери и оказались в подобии пустого сводчатого капитулара, из которого уже легко было попасть в замок. Сам Ульрих выдержать не мог и, спешившись, пошёл с остальными своими людьми. Все саксонцы уже ворвались в ту пустую избу и собирались выламывать железные двери, отделяющие её от замка, когда гарнизон увидел, какая им угрожала опасность.

Племянник епископа, некий Ярош, был в то время старшим в замке, парень храбрый, неустрашимый и хладнокровный. Когда с той стороны послышались крики, а он как раз стоял у ворот, бросив там Белого и его кучку, в беспорядке бегущую возле моста, чтобы попасть к воротам, он крикнул своим и сам во главе их помчался к капитулару и колокольне.

Саксонцы, которые минутой назад были нападающими, оказались окружёнными. У окон и дверей началась ожесточённая схватка. Полетели окна из стёкол в рамах из свинца, недавно вставленные, разрубили дверь, смешались две кучки, обмениваясь ударами мечей, цепей и топоров, так что за хрустом оружия, звоном железных доспехов и криками сражающихся было не слышно приказов командира; никто не знал, что ему делать. Гарнизон напирал, саксонцы яростно защищались, и попеременно то один отряд, то другой брал вверх. Сам Ульрих, встретив на дороге вооружённого Яроша, сердечно начал с ним сражаться, обнаружив в этом рыцарскую радость, что племянник епископа храбро от него защищался. Людей с обеих сторон было не много, но кучка военных так же хорошо, как тысячи решает жребий битвы.

Превосходство в оружии было на стороне саксонцев, гарнизон сражался своим добром и это делало его более уверенным.

Если бы Белый, вместо того, чтобы стоять у ворот, ругать и кричать, подошёл к колокольне и отправил своих людей в помощь саксонцам, Ульрих мог бы удержаться в капитуларе, ворваться в замок и захватить его.

Тем временем саксонцы, оставшись одни и видя, что подмога к ним не приходит, когда ещё смелый звонарь вбежал на башню, и большой колокол, подняв весь окрестный народ, начал созывать на защиту, Ульрих был вынужден подумать об отступлении. Храбро сопротивляясь гарнизону, вместе со своими он вбежал обратно в колокольню, захлопнули дверь и заперли колодами, чтобы саксонцы имели время выбраться по лесницам из замка. Ульрих, хотя был в доспехах, выскочил, смеясь, прямо из окна, и так ловко, что с ним ничего не случилось, и когда под стеной он начал считать саксонцев, оказалось, что только одного из них не хватало, который только позже нагнал бегущих.

После этого приключения, которое привело его в хорошее настроение, Ульрих поспешил искать Белого.

Он и его люди стояли ещё, развлекаясь, у ворот, бросая в них камнями и проклятиями, удивляясь, что никто им на это не отвечал.

Ульрих примчался к Белому.

– Чёрт возьми! – крикнул он. – Вы виноваты, что мы не взяли замка! Мы были уже практически во дворе. Почему вы не пришли нам на помощь?

Князь не знал о Божьем свете; только он двинулся к колокольне, таща за собой Ульриха, но было слишком поздно. В её окнах стоял гарнизон с арбалетами, с камнями, со смолой, так разогретый своей победой, с таким запалом, что уже нельзя было пытаться во второй раз захватить замок.

Белый с коня призывал своих слуг, но те не показывали особенной охоты лезть на мечи, на стрелы и на другие удары осаждённых.

С обеих сторон только ругались самыми мерзкими словами. Ульрих первым, видя, что там уже нечего делать, отступил на ближайший луг, чтобы дать своим саксонцам отдохнуть. Он тоже в этом нуждался, потому что, несмотря на то, что меч Яроша его не коснулся, доспехи ему в нескольких местах почти вбил в тело. Их пришлось снять и искать человека, который мог бы молотком кое-как их выпрямить. Шишак тоже был побит.

Несмотря на это, Ульрих постоянно смеялся и радовался мужеству и ловкости своих людей, гордясь тем, что он уцелел и пустил кровь Ярошу. Действительно, брат епископа был ранен ловким ударом в плечо, там, где сходились две бляхи.

Ульрих почти не смотрел на Белого, так разгневался, что он вырвал из его рук победу. Когда подъехал князь, весёлый шурин начал над ним подшучивать. Тот имел к нему взаимную обиду за того, что не дал ему знать, чтобы прибыл. Вероятно, они начали бы спорить, как саксонцы с княжескими людьми, если бы Ульрих не имел доброго сердца и снисходительности к Белому… Он так хотел предпринять штурм Рацёнжа, о котором с маленьким числом людей нечего было и думать.

– Знаете что? – сказал он. – Оставим в покое замок ксендза. Костёльную собственность, может, какая-нибудь неизвестная и невидимая сила оберегает. Вы говорите, что уверены в Гневкове; поедем туда развлечься…

Без особой радости Белый, которому было досадно оставлять Рацёнж, не взяв с него по крайней мере выкупа, согласился идти в Гневков. Он и Ульрих приписывали эту неудачу друг другу; хотя виноват был Белый, который иначе как предательством или угрозами не мог ничего захватить.

После совершённой там ошибки он должен был лёгким успехом её возместить. С Гневковом дела теперь обстояли лучше, потому что там находилось много его друзей, и князь надеялся взять его одним своим видом.

IV

Старостой замка в Гнекове был Гегард из Сломова.

Его недаром там посадили, потому что Судзивой из Шубина всегда опасался суетливого ума князя и покушения на эту крепость, в которой у него были преданные ему люди, а Герард принадлежал к храбрейшим и бдительнейшим командирам.

Другой бы испугался такой задачи, будучи окружённым недругами и вдобавок не имея такого оборонительного замка, чтобы в нём было очень безопасно. Герард практически так же забавлялся этим, как Ульрих, когда ему нужно было воевать, защищать, бдить, хлопотать.

Рыцарское дело характеризовалось тем, что приводило в раж людей, которые искали в нём тех живых впечатлений, какие были необходимы для жизни. Такие рыцари-добровольцы, когда было нечего делать дома, за неимением крестового похода, шли к крестоносцам и с ними на Литву, как на охоту.

Привычка к боям, к походам, к храбрым поединкам, погоням, к изобретению военным приёмов – делало их необходимостью.

Для Ульриха из Дрзденка, для Гегарда из Сломова попасть одному в опасную и безумную экспедицию, другому – в лихой, опасный замок, который мог защититься только храбростью и необычайным усилием, – было наиболее желанным. Вызывать на поединок, продемонстрировать храбрость и ловкость становилось задачей жизни, по этому скучали.

Герард из Сломова, немолодой уже, потому что имел двух взрослых сыновей, был таким лакомым на тяжёлые задачи. Он сам напросился идти в рискованный поход на Гневков, взяв с собой обоих сыновей и уговорив брата Бартоша.

Только осмотрев замок, новый староста заметил, что в нём действительно нужно было быть начеку. Не ускользнуло от его глаз то, что местечко, посад, околица всей душой были преданы князю Владиславу. Он окружён был явными врагами, которые угрюмо молчали, а не один из них, захмелев, потихоньку угрожал. Коварно устраивали ему разные выходки, виновника доказать было невозможно. С таким настроением можно было справиться только суровостью. Должны были опасаться Герарда. Знали его из славы, что никому не прощал. Трудней было на скорую руку обеспечить замок.

В значительной части не хватало ему круговых стен, их заменили стародавними стенами из дерева, как тогда было принято, заделанных только густо глиной. Кое-где засыпали траншеи, да и внутри не хватало многих вещей для того, чтобы противостоять сильному нападению.

Заняв замок, Гегард в молчании его обошёл и сразу взялся за то, что было наиболее срочным. Он приказал созвать из города людей на траншеи и поставил над ними своих десятников. Начали приводить в порядок и улучшать стены, затыкать в них проломы, укреплять ворота и делать более трудным доступ к ним.

Также приказали возить камень и щебень из города, всё, что могло служить для обороны. Приятели гневковского князя были вынуждены доставлять оружие против него. Ничего не поделаешь, делали это неохотно, но, увы, – должны были.

Спустя очень короткое время замок выглядел гораздо лучше, чем когда-либо при князе, но, измученные подводами и замковой службой мещане угрожали, насмехаясь, что, несмотря на это всё, лишь бы их пан пришёл, Гневков не удержится со своим гарнизоном.

Злыми глазами смотрели, когда Герард из других замков начал привозить в Гневков всевозможные вещи, которых там не хватало. С какими силами в то время нападали и защищались, можно иметь представление из того, что, не считая челяди, оруженосцев и плохо вооружённой толпы, которая мало на что могла быть полезной, в Гневкове было двадцать два хорошо вооружённых человек, а прибавив к ним командира, его брата и двоих сыновей, вместе их было двадцать шесть. С этой силой они были уверены, что, если не какое-нибудь предательство, защититься смогут.

По правде говоря, саксонцы Ульриха и плохо вооружённая кучка Белого значительно превосходили числом, но никогда для обороны столько не нужно, сколько для нападения. В худшем случае Герард из Сломова не ожидал, что князь сможет собрать большое войско. Было известно, из чего оно складывалось, а о помощи Ульриха не догадывались, хоть знали, что князь давно жил в Дрзденке.

Прежде чем подошли саксонцы, до Герарда уже дошли некоторые слухи, что на него что-то собирается. Он позвал городских старшин и обошёлся с ними по-солдатски, объявив, что, упаси Боже малейшего доказательства предательства, прикажет вешать и обезглавливать – без суда.

Гневковских мещан это больше раздражало, чем пугало. Они уже знали, что подходил князь; рассудили до его прибытия сидеть тихо, но единогласно решили помогать ему, когда покажется.

Белый тоже это принимал в расчёт. Он опередил саксонцев, и хотя с ним была небольшая кучка людей, вошёл с ней в местечко.

Его ждали… Все двинулись ему навстречу, и те, кто только могли поднять кованный шест, дубинку, топор, в огромном количестве становились рядом с ним, выкрикивая его имя.

Час был ранний, день – жаркий. Герард, хотя был бдительным, не ожидал нападения в эту пору. Ворота тут же заперли, расставили людей; легко было догадаться, что объявлял гул голосов со стороны местечка.

В силу своей привычки, Белый сначала повёл за собой это посполитое рушение прямо к воротам, вызывая на разговор. Герард выслал ему простого тысячника. Со стороны князя было приказано сдаться под наказанием смертью… и открыть ворота. Тысячник по приказу отвечал таким непристойным движением, что дальнейшие переговоры с ним стали невозможны.

Тем временем подоспели саксонцы с Ульрихом, который, не забавляясь никакими беседами, сразу начал объезжать замок и осматривать, откуда он был более доступен. Из города щедро доставили лестницы, козлы, всякое снаряжение.

Хотя князь ещё надеялся, что командир сдаст ему крепость, видя, что весь городок был с ним, Ульрих, без отлагательств взялся за штурм.

Саксонцы уже приставили лестницы и собирались взбираться на стену, когда городские старшины, прибежав к князю, начали кричать, что нельзя было напрасно рисковать людьми. Они предложили тут же принести столько хвороста и дерева, чтобы обложить ими замок и поджечь.

Старый, сломленный, едва передвигающийся с палкой слуга, ещё дедовский князь, первый подал эту мысль, гарантируя, что когда глина от стен отлетит, а дерево загорится, гарнизон должен сдаться. Белому немного жаль было замок, он колебался; предпочитал завладеть им другим способом. Ульрих же хвалил поджог и призывал на него.

– Тут нечего жалеть, – воскликнул он. – Замок отстроим, а людей у нас не так много и, мне кажется, что нам будет не так легко их привлечь, потому что… – он ударил, смеясь, по привешенному узелку, в котором мало что позвякивало, и не докончил.

Князь, всё ещё колеблясь, приказал одному из своих пригрозить осаждённым, что они подожгут – но эта угроза не сработала.

Тем временем гневковские мещане, не спрашивая уже, начали собирать дерево, хворост, сушь и всё что было высохшего от жары под стеной. Это делалось с чрезвычайной поспешностью, а старик, который советовал этот ужасный способ, предостерёг, чтобы не зажигали до тех пор, пока не привезут как можно больше дерева вокруг. Местные люди хорошо знали, где стены были более слабые, гнилые, старые, и там как раз накладывали самые большие кучки.

Хотя шло это очень оживлённо, с большим рвением, однако, прежде чем вокруг набросали довольно суши, наступил вечер.

Саксонцы и княжеские войска расположились вокруг лагерем, отдыхая, князь и Ульрих нашли удобное гостеприимство в доме солтыса. Уже опускались сумерки, когда дали знать, что пора поджигать, чтобы войско было готовым. Из упорства Герарда, которого хорошо знал, Ульрих делал вывод, что он готов устроить на них отчаянную вылазку.

Когда пришла решительная минута, Белый стоял понурый и молчаливый. Ему казалось святотатством подкладывать огонь под собственное гнездо, но он подчинился уговорам, боясь насмешок Ульриха.

Вечер был ясный и тихий… в замке царило глухое молчание; городская чернь, как всякая, ей подобная, которая радуется вредному и плохому, начала бегать, разнося зажжённые головни и просмолённые щепки. Вокруг мелькали рассеянные огоньки, а вскоре густые клубы дыма начали подниматься у стен, и долго вились, покрывая их, прежде чем вспыхнуло яркое пламя и стало лизать красным языком просмолённые стены крепости. Зрелище было страшным даже для тех, кто со злым смехом бегал на него смотреть. В начале частичный пожар начинал сливаться в один большой вал пламени и дыма. Кучи дерева, объятые огнём, всё выше бросали искры и пояса огня, которые взлетали над стенами и обжигали примыкающие к ним с другой стороны дорожки, подмостки, постройки и башни.

Местами, как предвидел старик, осыпалась нагретая глина, старое и гнилое дерево начинало тлеть кровавым цветом. Весь замок, формы которого уже узнать было невозможно, он был как один огромный костёр, объятый рекой пламени. Не было сомнений, что не только наружные стены падут жертвой, но и вся крепость сгорит, а её мужественные защитники погибнут в этом огне.

У Белого сжалось сердце и в нём поднялся сильный гнев на Герарда, который его родное гнездо превратил в это пепелище.

Ульрих находил средство превосходным, аплодировал и стоял с саксонцами против ворот, чтобы, если гарнизон захочет спастись, не отпускать его.

Вначале все, кто был в замке, поливали водой, стараясь потушить пожар, но эти усилия были тщетны. Чуть приглушённый с одной стороны пожар усилился в другом месте. Пожар длился какое-то время, а из замка признака жизни не подавали. Князь нервничал, Ульрих удивлялся, саксонцы подбежали к воротам, которые обнимало пламя.

Наконец крик и труба послышались над решёткой, и Белый подскочил к тому месту, откуда они исходили. За дымом показалась фигура старого Герарда, который держал в руке зелёную ветвь.

Из-за треска горящих брёвен и шума пламени нельзя было расслышать, о чём они говорили. Белый, который волновался за сохранность гнезда, приказал мещанам тушить огонь. Дал знак, чтобы открыли ворота… чтобы люди сдались в плен. Старый командир, если бы был один, не сдался бы, наверное, до конца и дал бы сжечь себя с замком вместе, но сыновья на коленях его умоляли, чтобы спасти свою жизнь, а брат чуть ли не вынудил повесить зелёную ветвь.

В ту минуту, когда он уже был уверен, что захватит, к хмурому и гневному князю вернулись вся смелость и вера в себя. У ворот в два ряда поставили саксонцев и солдат Белого.

Поднялась крепостная решётка, открыли горящие ворота и старый Герард, которого вели два сына, вышел в полных доспехах. За ним шёл брат и тут же двадцать два вооружённых солдата… челядь и оруженосцы. Герард сперва принял сидевшего на коне Ульриха за князя и приблизился к нему, когда тот указал ему на Белого.

В свою очередь, для того, чтобы задобрить будущего шурина, он отослал князя к нему, а сам отскочил на несколько шагов, крича, чтобы тушили огонь.

Ульрих хотел по-рыцарски обойтись с пленниками и освободил бы часть за храбрость, если бы Белый не прислал ему требование, чтобы все были арестованы для выкупа. Мещане, которые теперь так же хотели спасти крепость для их князя, как прежде хотели поджечь для завоевования, брсились тушить, заливать водой огонь, забрасывать его землёй.

По ещё горящему пепелищу, опустив голову, въехал Белый в свою крепость, на крышах которой кое-где тушили гонты и доски… Зрелище было грустным. Герард, до последнего не отчаиваясь, в центре просторных дворов собрал лошадей, амуницию, запасы, всё, что имело какую-либо ценность. Кучами лежали там снаряжение, доспехи, одежда, сундуки, мешки… а посреди них вырывались испуганные огнём разъярённые кони.

Отворённые в доме окна и двери, открытые ставни, словно после ограбления и опустошения, делали его пустым и грустным.

Князь остановился и от какого-то ужаса и печали впал в неизмеримый и безудержный гнев, которого было не на ком выместить; Герард пал бы его жертвой, если бы не та мысль, что он может получить за него значительный выкуп… а денежный заработок был для него первой необходимостью.

Спешно подавили огонь и к полуночи дымили только залитые угли, а посреди замка саксонцы весело праздновали победу, для которой мало посодействовали.

Белый, подперевшись, сидел за столом, который для него принесли, и вместе с Ульрихом допивал мёд, извлечённый из какого-то тайного хранилища. Между ними стояла миска с едой, которую принесли из местечка. Оба молчали. Ульрих, для которого, видимо, этот человек, коему он помогал по просьбе сестры, был любопытной загадкой, изучал лицо князя, меняющееся самыми разнообразными впечатлениями мыслей, которые по нему проходили. Правда, можно было проследить за этими волнами сомнения и энтузиазма, гордости и страха, которые ударяли в грудь князя и извивались в его голове.

– Ну, что же дальше? – спросил весело с настоящим рыцарским равнодушием Ульрих. – Что вы думаете делать дальше?

Белый сжал рот, думал, поглядел, Ульрих напомнил ему о своей сестре Фриде, а она была самым сильным импульсом к действию.

– Что дальше? – повторил князь. – Это само собой разумеется. Правда, не повезло нам в Рацёнже, но мы возместили это на Гневкове, у нас два замка. На этом я останавливаться не думаю.

Он поглядел в глаза Ульриху.

– Хочется немного укрепиться здесь, чтобы у меня лишь бы кто Гневкова не забрал, который, впрочем, мне мещане стеречь и оборонять помогут. Нужно укрепить Золоторыю, а потом…

– А потом? – спросил с любопытством Ульрих.

– Потом пойду на Шарлей, а может, на Иновроцлав… – ответил Белый с гордостью и самоуверенностью.

– Прежде чем это наступит, – отозвался Ульрих, – я с моими саксонцами должен ехать в Дрзденк. Нужно дать немного отдохнуть им и коням, а кто знает, может, придётся защищаться дома, потому что готовы покарать меня за то, что я вам помогал.

– Не посмеют, – живо начал Белый, которому самому было необходимо заблуждаться. – Вы сами видите, что ко мне каждую минуту приходят люди. Как только разойдётся весть, что я взял Гневков, что Кристин и Герард в моих руках, на них нападёт паника. Не посмеют.

– Но если не для защиты Дрзденка, то для отдыха, мне нужно домой, – добавил Ульрих, вставая. – Возможно также, когда к вам наплывут люди и гневковские пойдут с вами, вы не будете во мне нуждаться.

Белый, которому, действительно, казалось, что обойдётся без помощи Ульриха, которому немного завидовал по поводу того, что ему и саксонцам могут приписать победы, не сказал ничего. Так вот, утром одарённые саксонцы, наделённый добычей Ульрих выехали назад в Дрзденк.

К счастью для Белого, слух о его нападении на Золоторыю, о захвате уже разошёлся и Ласота в своей Старой Деревне, узнав об этом, после короткого совещания с Дерславом, двинулся обратно к Белому. Выслали его, может, больше на разведку, чем ему в помощь, но Ласоту донимало безделье, хотел что-нибудь предпринять, лишь бы даром не есть хлеба у старика.

Белый как раз на следующее утро размышлял, кого при себе сделать правой рукой, которой ему очень не хватало, когда увидел на пороге Ласоту. Он приветствовал его с сильной и, может, даже слишком очевидной радостью. С его плеч упало бремя, было на кого его сбросить.

– Ласота! – воскликнул он, подходя. – Ты прибыл ко мне вовремя. У меня довольно людей, но мне командиров не хватает. Бог воздаст тебе, что помнил обо мне, а я буду стараться отблагодарить. Что слышно в Великой Польше?

– Тихо и пусто, – ответил Ласота. – Те, что были более подвижными, поехали в Кошицы сражаться с королём Людвиком языками, не имея возможности сражаться мечом. Пока они не вернутся в Великопольшу, нечего их считать, мы должны тут, в Куявии, сами справляться.

Князь на него взглянул.

– Как? – спросил он.

– Просто, – воскликнул Ласота, – люди, которые могут поднять меч, оседлать коня, должны идти с нами. Гневковские вам благоприятствуют, пусть же идут.

– Они должны идти! Пойдут! – сказал уже оживившийся князь.

Он на мгновение задумался и подошёл к Ласоте.

– Я даю тебе помощь, – сказал он, – я знаю, что всё вами сделанное, будет хорошо, приказывайте от моего имени!

Не было необходимости повторять это Ласоте дважды, он слегка поклонился и обернулся, его глаза заискрились.

– Если он не испортит мне то, что я предприму, мы наварим пива королю Людвику, которое ему не очень будет по вкусу.

Белый совершенно успокоился; он видел, что на Ласоту может положиться.

Он сам начал распоряжаться в своём старом замке, располагаясь и пытаясь привести его в прежнее состояние.

Одной из наиболее ощутимых нехваток, которую он сильно чувствовал, было отсутствие Буськи.

Этого шута, которому он мог говорить всё, что ему взбредёт в голову, который отвечал ему прямо и без страха, и часто исправлял его мысль, ему не доставало. Он скучал по нему. Также одним из первых распоряжений князя было послать за ним. Он нетерпеливо ждал прибытия. Бысько, который также скучал по своему господину, разрешил себя забрать, и, хотя не любил скакать рысью на лошади, прибыл довольно быстро.

Увидев его, князь со смехом вышел прямо в сени, похлопал его по голове и привёл с собой в комнату. Он ни с кем не умел так искренне, открыто говорить то, что слюна принесла к устам, как со старым своим сказочником и шутом.

– Смотри, что они сделали с моим Гневковом! – воскликнул он. – Ещё счастье, что не спалили.

Бусько обходил углы, нюхал и находил, что гарью ещё пахло. Они вместе пошли по закоулкам, бормоча, осматривая, вспоминая, как там было раньше.

Ласота, которому оставили полную свободу распоряжаться будущим войском, от этого выиграл. Гневковские мещане, люд из деревни и окрестных поселений, котрый был привязан к старым князьям и опасался мести Судзивоя, в большом количестве сосредоточился под хоруговью Белого. Также сбегались те бродяги и люди без хлеба и занятия, заслышав, что князю везло. Одних силой выгоняли из хат, других подкупали обещаниями, другие сами приходили за неимением других дел. Каждый вечер Ласота мог уведомить князя, что его силы росли. Хватали оружие какое только попалось, а зачастую такое, что не стоило этого названия. Количество людей было важнее, чем вооружение.

Действительно, казалось, счастье улыбается изгнаннику.

У Судзивоя из Шубина не было достаточно рыцарей под рукой, чтобы немедленно выступить против него, а выигранное время увеличивало мужество и подлинные силы князя.

Он сам уже не колебался в решениях, был уверен, что цели добьётся. Данная ему Фридой наука, которую она повторила ещё несколько раз через посланцев, чтобы был суровым и неумолимым, застряла в голове и сердце князя. Он повторял её себе, она его пронизывала – он клялся не становиться мягче и не делать никому поблажек, было только срочно как можно скорей каким-нибудь жестоким и громким деянием убедить Фриду, что в нём было это качество, такое необходимое для завоевателей.

Ласота, который там теперь всем распоряжался, должен был его сдерживать от неосторожных порывов, которые бы оттолкнули добровольцев.

В Гневкове, несмотря на то, что суетились с починкой замка, Белый заметил, что ему было менее безопасно, чем в Золоторыи. Он ждал только обещанную саксонскую подмогу Ульриха, чтобы пойти с ним туда, где решил разместить свою главную столицу. Но об Ульрихе как-то слышно не было. Несмотря на настояния и просьбы сестры, он не хотел подвергать опасности себя, Дрзденк и будущее ради человека, который всё меньше вызывал у него доверия.

Возможно, он покорился бы и всегда большому желанию к авантюрным экспедициям, и этой мольбе Фриды, за которую отец также заступался, если бы не прибежали его братья, Доброгост и Арнольд. Оба они благоволили Белому, но до них дошли слухи об угрозе Судзивоя, об отовсюду стягивающихся силах против него и его помощников. Входя, Доброгост с порога крикнул, увидев Ульриха:

– Ни шага отсюда! Мы должны умыть руки и больше в дела князя не вмешиваться, иначе мы все будем за него расплачиваться.

Фрида, которая стояла в дверях, с криком бросилась к братьям, но ей не дали говорить.

– Слушай, Фрида, – сказал Доброгост, – отца и нас троих ты не можешь подвергать опасности из-за своего монаха-любовника! Они всей силой идут на него и уничтожат его, а нас вместе с ним!

Арнольда прервал, описывая приготовления и донося, что из Серадзя Ясько Кмита идёт на помощь Судзивою из Шубина, и что Белый, несмотря на самые большие усилия, удержаться не сможет.

Фрида стянула брови, посмотрела на Ульриха, который сидел молча, на отца, который уже не смел говорить.

– Итак, вы его покидаете? – спросила она голосом, в котором дрожал гнев и в то же время мужество.

– Мы должны, – сказал Доброгост холодно.

– Презренные! – крикнула Фрида, бросая грозный взор.

На это оскорбление из женский уст братья не ответили. Фрида снова поглядела на молчавшего отца, словно чего-то от него ждала, постояла мгновение и медленным шагом вышл из комнаты.

После её ухода взволнованный Ульрих хотел встать на её и Белого сторону; на него закричали.

Доброгост сказал решительно:

– Не отпущу тея, хотя бы пришлось биться с тобой, а всё-таки братской крови для этого смутьяна, который плохо кончит, не стоит проливать. Фрида выплачется и успокоится.

Наступило время ужина… но Фрида не показалась. Ульрих пошёл за ней, не нашёл её в комнате, в который были открыты сундуки, разбросаны платья и царил беспорядок, словно она поспешно собиралась в дорогу.

Фриды в замке не было.

V

С прибытия в Золоторыю Белого князя, который, оставив в Гневкове маленький гарнизон, сам со своим главным обозом перебрался в более сильную крепость, там царили неимоверное оживление и активность.

Приписать их стоило не столько Белому, сколько какому-то таинственному влиянию, которое делало его теперь другим человеком. Ласота, который был его правой рукой, приписывал перемену счастью, Бусько, слыша об этом, улыбался, а когда его спрашивали, закрывал рот.

Почти никто среди постоянного прилива и отлива рыцарских людей, которые приезжали к Белому и которых отправляли в разные стороны, не заметил вечером одного прискакавшего рыцаря с опущенным забралом, в лёгких доспехах, с двумя слугами, который хотел, чтобы его пропустили к самому князю, вошёл в замок и – больше его уже не видели. Исчез, как будто бы его тайно выпустили. Один Бусько что-то об этом знал. Две отдалённые комнаты были теперь заперты, так что в них никто, кроме князя и Буськи входить не имел права.

Белый закрывался очень часто, а когда нужно было обдумать что-нибудь решительное, он шёл туда рассмотреть, уединялся, – и спустя некоторое время возвращался с новой энергией и всегда с решением, какого от него никто не ожидал.

Можно было сказать, что в этой изолированности он черпал некое вдохновение и находил мужество, которое его не покидало. Некоторые шептали, что, пожалуй, он молится; Бусько пожимал плечами. Он один знал, что помещалось в этих запертых комнатах и куда подевался тот загадочный рыцарь, который, прибыв в замок, исчез в нём, не показываясь больше.

Белому жилось теперь в Золоторыи счастливей, чем когда-либо. Люди приходили кучами и были привлечены гневковскими приятелями. Строгое заключение Кристина и Герарда из Сломова, которых морили голодом, не жалея ни кандалов, ни зловонных темниц, провозглошённое специально, вынудило Судзивоя по просьбам сестры выкупить несчастного пьяницу, – но сам Судзивой и гроша дать не хотел и не дал, гневаясь на шурина; только разрешил роственникам и друзьям собрать шестьсот грошей, дешевле Белый не хотел их выпустить.

За Герарда с братьями и сыновьями Белый требовал не менее тысячи, и остался при своём, несмотря на мольбы и ходатайства многих.

Эта тысяча с лишним гривен вполне пополнили исхудавшую казну. Часть их разделили между наёмниками, часть использовали для привлечения других, искушая их задатками и обещаниями. С деньгами, которые там показались, рвение добровольцев очень усиливалась. Ласота разделял их на десятки, на сотни, назначал командиров, и, когда одна часть их отдыхала в замке, другая постоянно кружила около него, сновала по трактам, прямо в околице разбивала и забирала что могла, таща в Золоторыю. Ни одна усадьба и деревня не остались нетронутыми ими.

Страх распространялся. Все соседние крепости, на которые боялись нападения, как можно быстрей укрепляли и снабжали гарнизоном. Белый поговаривал о нападении на Служево, на Шарлей, на Иновроцлав, почти на все ближайшие замки, в которых он надеялся найти добычу.

Тем не менее он не спешил выступить из Золоторыи, которую уже саму по себе сильную и укреплённой стеной первой в срочном порядке хотели обеспечить на долгое время провизией и средствами защиты.

Какой-то новый дух вступил в князя, все это чувствовали, эта подавленность, перемена настроения, равнодушие, которым раньше болел, – внезапно прекратились. Он был бодр и в других вливал надежду. Не говорил уже ни о каких переговорах, не предвидел ничего плохого, готов был решиться на самые смелые шаги и сам даже принимать в них участие.

Тайной этого переворота в характере было – прибытие Фриды, которая, не в силах склонить братьев, чтобы ей помогали, зная, что один князь продержаться не сможет, без постоянного подстрекательства, – посвятила себя ему, выкралась в Золоторыю и осталась в ней, следя за Белым, была его советником и смотрителем. Ей он был обязан этим мужеством и выдержкой, которые показывал.

Из комнатки, в которой была заперта храбрая и деятельная девушка, она правила не только Золоторыей, но управляла всеми шагами будущего мужа. Притаившаяся, чтобы не ей, а ему всё приписывали, она тихо подавала ему идеи, велела сообщать ей мельчайшие подробности и с удивительной точностью пользовалась всем, что только можно было использовать.

Дочка отца, который когда-то служил рыцарем, сестра троих солдат, воспитанная среди постоянных военных занятий, знакомая с ними, она была лучшим вождём, чем Белый, который никогда рыцарского духа не имел, а остаток рыцарских вещей забыл в монастыре и избавился от них.

Внимательный наблюдатель, делая вывод из поведения князя, быть может, понял бы, что кто-то стоял за ним, что ему диктовали то, что делал, и управляли им, но в горячке, какая там царила в замке, не так обращали внимания на мелкие оттенки.

Ласота начинал и верить в князя, и больше ему доверять; другие, глядя на него, набирались мужества, только толстый Бусько, когда о том говорили, глуповато молчал.

Фрида была как бы в постоянной горячке; переодевшись в мужской костюм, она вырывалась вечерами в замок, всё осматривая, требовала постоянных отчётов, много людей – в её беспокойной голове постоянно путались какие-то новые идеи.

В то время, когда захватили Золоторыю, вместе с гарнизоном и людьми, к нему принадлежащими, схватили человека, которого Белый не умел использовать. Был это некий Ханко, богатый владелец Бжеских мельниц, славившийся в те времена умением строить всё, что требовало некоторого умения и знакомства с механикой.

Водяные мельницы уже в то время давно были известны и распространены в Польше; уже полвека во многих местах возвышались и ветряные мельницы. Конструкция этих приспособлений была, вероятно, простой и очень первобытной, однако требовала знания дела и опыта. Ханко учился этому мельничному делу в Германии, потом строил в Польше для других ветряные мельницы и речные, сукновальни и мукомольни, наконец, обогатившись своим мастерством, получил разрешение и построил для себя знаменитые Бжеские мельницы, из которых извлекал большую выгоду.

Кроме того, где только нужно было некоторое искусство, Ханко использовали для руководства и совета. Не один раз уже, ставая в пример тем, которых использовали крестоносцы, ему поручали делать военные машины, умел также изысканно и красиво строить и суда, курсирующие по рекам.

Он пользовался всеобщим уважением, и немного знаний, какие у него были, велели догадываться, что их гораздо больше, чем на самом деле. Общий голос говорил, что Ханко сможет всё, что захочет, что знает очень много. Старик от этого не отказывался, потому что ему с этим было хорошо.

Он и зять его Фридруш, которому Ханко привил свои знания, находились в замке, когда его захватил Белый. В то время многие приятели мельника, пульзуясь неразберихой, устроили так, что его на слово отпустили вместе с зятем в Брест. Дело казалось законченным; Белый о нём забыл.

Прибытие Фриды, которая горячо занялась обороной Золоторыи и хотела приготовить на реке корабли к защите, а в замке – военные машины на случай осады, подало кому-то мысль о Ханке и его имя напомнили князю. Фрида велела сию минуту его привести.

Отправили отряд, чтобы добровольно или силой доставили его в замок. Мельник, хотя совсем не имел желания вмешиваться в дела Белого, чтобы потом не отвечать за него, не мог сопротивляться, и с покорностью, будто бы по доброй воли, поехал, взяв с собой зятя. Старый мельник ненавидел войну, беспокойство и всех тех, кто был их причиной; он терпеть не мог князя и возмущался на него, предвидя, сколько бедствий он принесёт на Куяву.

Однако он притворялся униженным, покорным, показывал самое горячее желание служить, хотя в душе бушевал.

Тогда ему было приказано взяться за работу, и прежде всего за корабли, на которых могли совершать речные походы. Мысль казалась отменной.

Командиром отряда солдат, который вёл Ханку, был некий Былица, который уже второй раз был на службе князя. Это был прославленный разбойник и смутьян, который с кучкой людей таких же дерзких, как он сам, издавна проказничал на границе. Служа под приказами князя, ему было легче нажиться и дослужиться, может, до чина командира.

Былице было чуть больше сорока лет; среднего роста, крепкий, толстый, сильный как зубр, с крепкой шеей, с рукой страшной, как топор. Охота на купцов и проезжающим по трактам научила его лисьим засадам, подкрадываться и прислушиваться. Умел потихоньку подползать и падать как молния. Своих людей, когда намечалась битва, он охотно подпаивал, но сам почти ничего не пил.

Он был жадный до денег и падкий на женщин, а так как в детстве ходил с мечиком, ему уже нужны были опасности и битвы.

Наткнувшись на людей в Бжеский Мельницах, потому что там был большой съезд, Былица прислушивался к их разговорам. Там ему в ухо попала информация, что из Серадзя идёт в помощь Судзивою Ясько Кмита, и что уже даже отправил вперёд свои повозки, шатры, людей, сундуки, потому что пан был богатый. От неприязни Былица сразу спросил, где могли находиться эти таборы Кмиты, и какой дорогой они вероятнее всего могли идти, и когда приблизятся к Куявам. Народ, всегда склонный к рассказам, много об этом разглагольствуя, дал Былице указки.

Он не показывал по себе, что они ему на что-то могли пригодиться, но в духе подумал, что, если приведёт Ханку в Золоторыю, должен устроить засаду на обоз Кмиты.

Былица, ничего никому не говоря, сам бы это осуществил, чтобы не иметь свидетелей и не давать отчёта, но своих людей у него было слишком мало, а рваться напрасно… было не в его обычае.

Делиться хотя бы той славой, что схватил старостинские обозы, было вопреки его желанию.

Как только он остановился в замке, пошёл к Ласоте. Выдать ему то, о чём шла речь, он не хотел, потому что ни командования, ни управления засадой не хотел ему уступить.

– Нужно, – сказал он, подходя к нему, – с хорошим отрядом отправиться на разведку. В Бресте на мельницах люди поведали, что там против нас собираются громады. Разбить бы их и рассеять… У меня людей слишком мало, дайте мне в помощь; поеду, может, что-нибудь удасться схватить или разбить.

Ласота, знающий ловкость смутьяна, тотчас согласился.

Былица, едва дав отдохнуть коням, не дожидаясь другого дня, сразу выехал из замка. Он уже в голове всё рассчитал: место, в котором легче всего будет застигнуть табор, время и способ. Не открывая этого никому, он поспешил.

Повозки Яська Кмита, на которых были много не только доспехов, но серебра и золота, денег для оплаты людям, разных ценностей старосты, шли под прикрытием маленького отряда, медленно и так беспечно, будто никаких врагов не опасались.

Тракт, по которому они ехали, был известен Былице, потому он на нём уже не одного ограбил. В глухом лесу на лугу у речки он должен был расположиться на ночлег или выпаску. Разделив там своих людей на два отряда, Былица засел в дебрях. Несчастье хотело, чтобы туда действительно на ночь прикатил табор.

Старый разбойник дал ему развернуться, отпустить коней, разжечь костёр, а потом почти без стражи уснуть. После дороги и ужина сон всегда бывает крепкий… Люди Былицы окружили лагерь, захватили шатры, а те, кто был в них, даже не проснулись, пока им на горло не сели. Победа была лёгкой… Те, которых не убили, разбежались по лесам, а Былица захватил всё имущество войска Яська Кмиты и его…

В Золоторые не догадывались и не предчувствовали такой большой удачи, когда Фрида с Белым, войдя вечером в одну из башен, заметила на тракте длинную вереницу повозок, коней и людей, направляющихся к замку.

Она указала на него князю.

– Что это может быть? – сказала она.

– К замку тащат сено или пшеницу, потому что я велел готовить запасы, – ответил Белый равнодушно.

Бодчанка молча разглядывала приближающийся поезд. В нём можно было различить вооружёных людей, повозки, покрытые шкурами, наконец пленников, идущих рядов с ними со связанными сзади руками.

Фрида загорелась предчувствием какого-то счастливого события и добычи.

– Но глядите, – крикнула она, – ведут пленника… Впереди едет командир.

Белый всмотрелся, сильно удивился и нетерпеливо стал сбегать с башни. Фрида обычно вместе с ним во дворах не показывалась, поэтому она осталась, вернулась в свою комнату и ждала.

Вскоре весь замок огласился сильным криком. Не было сомнения, что приближились какая-то добыча и пленники. Не в состоянии сдержаться, она выбежала в сени, и там весь сияющий, возбуждённый, счастливый князь ей объявил, что Былица забрал огромные богатства, весь обоз и казну Яська Кмиты. Не знающий ни в чём меры князь говорил уже о назначении Былицы вождём, своей правой рукой, своим гетманом.

Фрида, которая обо всех людях, служивших Белому, хорошо знала и умела их оценить, едва могла остановить запальчивого…

Эта победа, которая пополнила казну князя, была не только для него желанной, потому что вдохновила его толпы новым мужеством, но в действительности на мгновение встревожила его противников.

Судзивой, которому дали о нём знать, Ясько Кмита также идущий с отрядом серадзян, первый раз поняли, что Белым нельзя было пренебрегать. Он казался им опасным, тем, чем был в действительности: что собирал к себе всех недругой, всех рассеянных смутьянов. Следовало как можно скорее с ним покончить…

Однако подвергать себя второму поражению – грозило опасностью. Судзивой из Шубина собрал около себя всех на совещание. Поручили заселять замки и крепости, стягивать людей, откуда только было можно. Белый князь вырос…

Даже он сам почувствовал, что был сильнее и что должен был пользоваться временем; но Фрида усилила это его убеждение, вдохновляя и не давая ему отдыха.

Целые дни теперь проходили на военных совещаниях, на всё более смелых планах.

Ласота советовал напасть на замок с башенкой в лесу, у Служева, потому что ему казалось, что Ярослав, который им владел, имел щуплое поселение и не ожидал, наверное, нападения. Послали на разведку Былицу, которого теперь использовали для всего, но он вернулся с плохой новостью, потому что Ярослав испугался, а Судзивой ему людей прислал. В других крепостях также увеличили гарнизон…

Белый, который теперь ни в чём уже не сомневался, упирался идти на Иновроцлав. Это была его собственная мысль, и к ней, как к своей, он упорно привязался. Фрида, хотя со страхом, не хотела ему противоречить. Выход откладывали только под предлогом собрать большее число добровольцев. Ласота, как мог, обучал чернь, которую понемногу пригоняли, чуждому ей ремеслу. Батраки были взяты от плугов, от стада, из лесов, не приученные ни к какому оружию, не очень желающие воевать. Число их увеличивалось, ртов, которые нужно кормить, было всё больше – но настоящих солдатов мало.

Белый терял терпение, а так как ему уже грозило уныние, Фрида по прошествии нескольких месяцев не была против похода. Среди других Былица обещал ему успех. Наверное, их не ожидали под Иновроцлавом, нужно было идти и напасть, пока они не готовы.

Наконец день был назначен. Князь, который до сих пор лихорадочно вырывался, когда наступил решительный момент, начал ходить хмурый и задумчивый. Перед Фридой он делал вид храброго и непоколебимого, наедине с Буськой опирался на стол, обеими руками хватался за голову и грустно суммировал.

– Что ты думаешь, глупый Бусько? Как тебе кажется? Возмём мы Иновроцлав?

– А как кажется вашей милости? – ответил краснобай. – Потому что в моих глазах что-то темно…

– Вот, и у меня темно.

Бусько указал на дверь, за которой была Фрида.

– А там что говорят?

Белый покачал головой, дал пальцем знак товарищу, чтобы громко не говорил.

– Разное… – шепнул он. – Я… я… – заикнулся он и не докончил.

– Нужно идти, – добавил он через мгновение, – время дорого… Если мы на них не поедем, они выступят против нас. Этот Ясько Кмита как в воду канул… говорят, что подобрал себе Бартоша из Вицбурга.

Он покрутил головой и начал мечтать.

– Побив их, взяв Иновроцлав, Шарлей – нечего отдыхать – мы должны идти на Брест. По крайней мере, на целую Куявию… Только тогда великополяне укрепятся; потому что они только ждут… и смотрят на меня. Я это знаю…

Бусько махнул рукой.

– Они ждут! – сказал он кисло. – А мы их разве нет? если бы они двинулись.

– Они двинутся, – сказал князь, – когда мы им покажем, что умеем воевать.

Князь встал, не заметив, что балагур пожал плечами, и пошёл в комнату Фриды.

Бусько сел на лавку возле печки и, опустив полысевшую голову, которую покрыл чёрной шапочкой, по-видимому, ещё из Дижона привезённою, начал очень тихо петь:

Собирается чибис за море,

Что-то там бедняге мешает…

Сколько бы не взлетал вверх, падает,

И на завтра снова перелёт откладывает.

Белый стоял на пороге, долго смотря на сидевшую у окна Фриду, которая, нахмурив брови, грустная, мыслями улетела куда-то, была где-то далеко за стенами замка.

Она чувствовала, что князь приближался, и, казалось, не хочет смотреть на него.

– Знаете что, – воскликнула она вдруг, – если бы не стыд и то, что в Золоторыи тоже кто-то нужен, чтобы быть начеку, когда вы все уйдёте, я села бы с вами на коня…

Белый покачал головой.

– Я бы это не позволил, – проговорил он.

– Я боюсь, – сказала Бодчанка, – боюсь.

Князь не дал ей говорить.

– Что ты не веришь в моё мужество?

– Напротив, когда дойдёт до битвы, я в нём не сомневаюсь, но быть паном себе, знать, когда принять бой и воздержаться от него, когда может выпасть неудача…

– Да, горячка боя меня легко охватит, – прервал князь, – буду стараться сдержать себя…

– И она нужна, – ответила Фрида, – но прежде всего вам нужно то убеждение, что, даже если будет неудача, вы будете сохранять дух и стойкость.

Князь никогда не мог вынести, когда ему говорили о поражении; сразу заволновался.

– У меня не может быть поражения, – отрезал он резко, – к чему делать такие предположения? У них нет больших сил, а мои уже им дали знать о себе! Былицу они знают! Кмита его помнит.

Он громко рассмеялся. Это самомнение тревожило Фриду.

– Да, мой князь, – сказала она, – Былица – ловкий противник, твои люди – смелые негодяи, но не настоящие солдаты. Я предпочла бы двадцать саксонцев моего брата Ульриха, чем целую сотню их.

Задетый этим пренебрежением к своим людям, Белый отпрянул, беспокойный и почти гневный.

– Обойдусь без ваших саксонцев, – крикнул он, – в бою они стоят крепко, это правда, но они тяжёлые и не могут повернуться.

– А как раз такие были бы тебе нужны, чтобы встали там, где стеной стать должны. Твои этого не умеют.

Белый всё больше терял терпение.

– Да! – воскликнул он. – Убегут, может, чтобы вернуться и напасть на врага, но это выносливые и безумные слуги.

Фрида слегка передёрнула плечами. По её насупленному лицу видно было, что за будущее наречённого она была не совсем спокойна. Князь, напротив, смеялся, говорил, мечтал и пытался удержать в себе веру, искусственно побуждённую. Малейшее противоречие могло её поколебать и повергнуть; поэтому он не позволял ничего, даже Фриде.

Поход за Вислу был уже приготовлен. Он должен был забрать с собой почти всех людей, потому что ему казалось, что их слишком мало, хотя очень верил в их мужество. Фрида оставалась в Золоторыи, под охраной Буськи, который глядел на своего отъезжающего пана так же грустно, как и она. Маленькая горстка гарнизона и рабочие мельника Ханки, которые строили на берегу огромные лодки, старый столяр и его зять также должны были остаться в замке, командиром которого Белый назначил Дразгу, забрав с собой Ласоту и Былицу.

Наленч, который был поначалу удивлён большой предприимчивостью и хладнокровием князя, ежедневно с ним общаясь, в разных ситуациях смотря на него вблизи, значительно ослабел в своей вере и сменил убеждение о его характере.

Он служил ему с прежним рвением, делал, что мог, – но не видел в нём человека, который мог бы стать завоевателем и героем. Не сопротивляясь настоящей экспедиции, Ласота почти от неё отговаривал, или по крайней мере хотел сделать осторожной, не советуя ставить всё на один кон. Зато Былица, льстя пану, ободрял, провоцировал и обещал великие завоевания. Князь более склонен был послушать его, чем подставить ухо советам Ласоты.

И экспедиция отправилась на Вроцлав.

VI

Оставшись одна в замке, Фрида не могла ни присесть, ни отдохнуть – такие зловещие предчувствия её терзали. Она выглядывала в окно на речку, где Ханко с плотниками трудился над кораблями и машинами, – и одно это зрелище как-то её развлекало.

Не в состоянии услышать разговоры этих людей, она только видела, что они боязливыми и враждебными взглядами одновременно смотрят на замок, что-то шепчут друг другу; Ханко тайно беседовал с зятем и беспокойно ходил.

Предчувствием женского сердца она начала опасаться этих людей, почувствовав в них врагов. Однако она приписывала это своей грусти и беспокойству, которые её переполняли, – и своим цветом всё притягивали.

Живя несколько месяцев с тем, который когда-то, несколько лет назад казался ей таким красивым, благородным, исполненным очарования – потому что тогда он испытывал скорбь по утрате жены – Фрида не могла сопротивляться разочарованию.

Она хотела ещё верить в него, облачала его во всё то, чего ему не хватало, но с каждым днём он выглядел более жалким, более слабым, почти достойным презрения. Она ужасно страдала.

Пусть был бы хоть для людей, хоть для света таким, каким она хотела, чтобы был для неё! И это было невозможно. Она с возмущением видела, что Бусько любил его, жалел его, а в него и в характер мужа не верил. Она учила его говорить, общаться с людьми, каждый день она повторяла, что он должен был сделать, как появиться, – князь, правда, слушал её, но это не достало из него искры жизни.

Он садился или ложился, положив руки под голову, велел ему петь, пустословить – его забавляли легкомысленные шутки – говорил о невозможном будущем, о сокровищах, о королевствах, о величии – а ничего сделать не мог, чтобы воплотить сны в реальность.

Когда его беспристанно подбадривали, он неистово бросался и терял силы.

С этими мыслями о человеке, к которому её былая любовь остыла, Фрида бродила по пустому замку.

Будущее ей казалось страшным, потому что на него полагаться не могла. Говорила себе со слезами на глазах: «Пойду в монастырь, закроюсь где-нибудь в стенах и умру».

После ухода значительнейшей части гарнизона и слуг, которые переполняли замок, сделалось пусто, тихо, могильно. Издалека доносилось только мерный стук рабочих Ханки на берегу реки и иногда их голоса.

Дразга, чувствуя себя в замке слабым и боясь нападения, был настороже. По целым дням он обходил стены, взбирался на башни, осматривал стражу, заглядывал к воротам. Всех наравне с Фридой охватывало беспокойство. Бусько пил, плакал и сидел, свернувшись в клубок, прислушиваясь к малейшему шороху.

Фрида, которая беспокоилась больше всех, имела заверение, что гонцы будут давать ей знать, что станет с походом.

Однако несколько дней прошли без всякой новости. В замке никто не появился. Только Ханко под каким-то предлогом выскользнул из Золоторыи, исчез. Потом вернулся и отправил зятя. Оба ходили удручённые, беспокойные, и так мало заботились о доверенной им работе, словно совсем что-то другое имели в голове.

Челядники постоянно что-то обтёсывали, но и число их уменьшалось, и строительство шло всё ленивей. На это мало кто обращал внимания, потому что все думали только о том, что происходит с князем и его людьми. О них было глухо…

Фрида ложилась в кровать с горячкой, сон бежал от неё – вставала больная. На мгновение задремав, она видела во сне страшнейшие картины. Так однажды утром, не в состоянии сомкнуть глаз, она вскочила с постели, отворила окно и устремила глаза в туманный осенний пейзаж. Вдалеке поднимался пар с пойменных лугов, как покрывало, река текла вздувшаяся и мутная… Около строившихся кораблей начинали собираться люди, которые не спешили браться за работу.

Вдруг на разлившихся водах показалась большая лодка, которая поспешно мчалась и направлялась будто к замку. Несколько гребцов, налегая на большие вёсла, с помощью которых она мчалась, оглядывались беспокойно вокруг. Какой-то мужчина, укутанный в епанчу, стоял посередине, его окружала группа людей.

Фрида, увидев барку, не похожую на другие, которые она видела каждый день, вздрогнула от беспокойства и некоего предчувствия. Чем ближе от берега была барка, тем упорней её глаза в человеке, стоящем с опущенной головой, хотели разглядеть сходство с князем.

Но мог ли это быть он?

Один, на лодке, без войска… без свиты…

Фрида, не в состоянии выдержать, накинула на плечи плащ и тыльной лестницей вышла из замка к реке. На тропинке, которая к ней вела, она заметила идущего прямо к ней князя.

Достаточно было взглянуть на него, чтобы угадать, что случилось. Этот храбрый рыцарь, будущий завоеватель, шёл, качаясь на ногах, бледный, а его пожелтевшее, внезапно похудевшее лицо, впалые глаза, синие губы делали его похожим на того, кто встал после болезни, возвращался от ворот смерти.

Фрида остановилась, закрыв глаза; не смела его спросить. Он чуть задержался, посмотрел вокруг блуждающим взглядом, вздохнул и, ничего не говоря, направился к замку. За ним плелись три оборванных, порубленных, испуганных человека…

Не сказав ничего, Фрида повернула назад. Они шли за ней. Князь спешил в свою комнату, вошёл в неё, едва взглянув на Фриду, отпоясал меч и рваные ножны, отстегнул доспехи и – бросился на кровать. Бусько уже лежал у его ног, Фрида в головах встала на колени.

Он тихим голосом потребовал напиток. Бусько побежал за вином… Фрида не осмеливалась его допрашивать. Со двора доносились до неё выкрики слуг, которые вернулись с князем, описывающих какой-то страшный погром. Но разве нужно было ещё что-то, чем вид этого беглеца, чтобы догадаться, что он был на голову разбит?

После долгого тревожного ожидания Белый, высушив кубок вина, который ему подал Бусько, поднялся на руке, поглядел вокруг безумными глазами и воскликнул:

– Под Гневковом, под самым моим замком, была битва… Ясько Кмита и этот негодяй Бартек из Вицбурга напали на меня. У них были преобладающие силы… Мы храбро бились… я сам… все… Ласота… только этот разбойник Былица, предатель, преждевременно бежал со своими… Потом лежали трупы… все рассеялись… я сам насилу вырвался, когда меня уже брали в плен. Около Нешавы пал конь, к счастью, лодка нашлась… она спасла мне жизнь…

Он упал на кровать и застонал.

Бледная, как мрамор, Фрида с дрожью слушала; взглянула на отчаявшегося князя и медленно начала подниматься, встала, лицо снова облил румянец.

– Всё-таки не всё ещё потеряно, – воскликнула она дрожащим голосом. – Золоторыя осталась вам… Неизвестно, взяли ли они Гневков… Ведь вы начинали с малого… Разве можно из-за одного поражения терять храбрость и надежду? Только, небось, люди разбежались… начнут собираться снова… Пал Ласота?

– Не в курсе, – промурлыкал князь. – Былица, не защищая меня, сбежал в лес.

Видя, что от опешевшего князя, которому изменил голос, ничего не добьётся, Фрида вышла из комнаты. В прихожей стояли те, что вернулись с князем. Один из них, Ясек Зруб, плакал, рассказывая и разглядывая отрезанные пальцы руки, которые были завязаны в кровавую тряпку.

Фрида подошла к нему.

– Много пало? – спросила она его.

– А! Поле боя усеяно трупами, – крикнул Ясек. – Кровь лилась страшно. Мы едва прорубились через толпу… Кто бы справился с такими солдатами, окованными в железо, когда наши и щитов не имели? Что мы рядом с ними стоили? Бросившись на нас, они сразу нас разбили. Никто до них не добрался.

– Ласота? – спросила Фрида, видно, возлагая на него надежду.

– О! Этот бился, – сказал Ясек, – и порубили его… я видел, как он упал. Не знаю, поднялся ли…

В замке поднялась ужасная тревога. Горстку гарнизона охватил страх, как бы Кмита с Бартошем не пришли сразу под Золоторыю. Тем временем вместо них, через несколько часов начали прибегать по одному и кучками беглецы из погрома под Гневковом. Всё чаще нужно было поднимать решётку в замке и впускать их, порубленных, окровавленных, разоружённых, волочащих покалеченных лошадей. Однако неожиданно многие из них бежали назад. Фрида, не дожидаясь приказов князя, сама позвала к себе Дразгу.

– Охраняйте усердно замок, – сказала она сурово, – князь всё сдаёт на вас. Не один раз армию разобьёт враг, а завтра она возмездием заплатит… Не позволяйте сеять тревогу.

Сама она вернулась к Белому, которого не покидал Бусько. Услышав через дверь тихую беседу между ними, она прижалась к двери и притаилась на пороге.

Бусько со стоном говорил господину:

– Стоило нам рваться сюда на эти зловещие пепелища? Неужели нам так плохо было с монахами? А не там, то в Буде и Вышеграде нельзя было жить? А чего нам не хватало? Ты доверился злым людям.

– Лучше бы я их не знал, предатели, – простонал князь, – все предатели… Один Ласота заслонял меня и защищал. Былица сбежал… Бартек из Венцбурга напал на меня… мне пришлось его полоснуть… Я ещё чувствую, как он мечом ударил меня по шлему, что из глаз посыпались искры. Ласота меня освободил. Да, Бусько, да, мудрым быть слишком поздно, хорошо было в Буде… Опьянили меня… и покинули…

Фриде достаточно было этого отрывка разговора, чтобы понять, что делалось с князем. Она вздрогнула от тревоги, как бы после этого поражения он от всего не отказался. Она живо ворвалась в комнату, Бусько, увидев её, опустил голову, начал завязывать господину ноги и – молча упал.

Бодчанка, хоть на душе ей было грустно и горько, показывала безоблачное лицо.

Белый поглядел на неё и слегка засмущался. Она пожала плечами.

– Люди говорят, – воскликнула она, – что там больше сбежало, чем пало. Что удивительного? Солдат учится воевать только поражениями, не иначе. В другой раз будут лучше биться. Уже возвращаются… ворота не закрываются, столько их прибегает отовсюду. Нужна только сильная рука, чтобы держала их. Ласота, жалко Ласоту…

– Он пал, – коротко сказал князь.

– Дразга его заменит, – подхватила живо Фрида.

Она приблизилась к кровати.

– Вы ранены? – спросила она.

Князь, словно сам не знал, поглядел не себя, на свои руки и ноги; не в состоянии дать ответа, он показал только голову, которую разделила пополам синяя полоса!

Шепнув что-то Буське, Фрида вышла.

Достаточно неловко, вместе со слугой, которого позвали, старый слуга собрался раздеть князя. На Белом были хорошие доспехи, поэтому до него не дошли наносимые удары, но через них чувствовался почти каждый порез.

Бляхи под ударами прогнулись и давили на тело, в котором скопилась подкожная кровь. Руки, спина, плечи, голова были покрыты синяками.

Принесли вино, приготовленное с травами, и начали обкладывать им побитого, который, забыв уже о поражении и обо всём, уснул глубоким сном.

VII

Когда под Гневковом Ясько Кмита с Бартком из Вицбурка нанесли такое ощутимое поражение Белому князю, весть о нём, расходящаяся по Великой Польше, именно в тот момент, когда землевладельцы и вельможи возвращались со съезда в Кошицах, разволновала умы так же, как новости, которые пришли из Венгрии.

Дерслав Наленч, всегда праздный отшельник, который сидел в своей Большой Деревне вдалеке и знал лучше других, что делается на свете, собирался ехать в Познань.

Из того, что до него дошло издалека и глухо, он смекал, что великополяне не достигли в Кошицах того, чего хотели, что там, как всегда, краковские паны, Топоры и Леливы, Завиша из Курозвек с отцом и братом, делали, что хотели, а великополян вынудили молчать. Из повествований он заключил только это, а хотел знать больше.

Итак, несмотря на пасмурный день, старик уже приказал подавать себе коня, и собирался на него сесть, когда бедная холопская повозка в пару коней закатилась на двор, постояла немного у ворот, а потом направилась к дому.

На повозке, выстеленной сеном, никого видно не было; поэтому Дерслав стоял и ждал, когда кони наконец притянут повозку. Из неё поднялась бледная, перевязанная тряпками, голова Ласоты. Дерслав даже крикнул от удивления, а на этот крик из дома выбежали его женщины; на повозке лежал, покрытый сермягой, окровавленный бедный Наленч.

– Из-под Гневкова! – крикнул Дреслав, заламывая руки.

– Едва живой, – ответил Ласота. – Мне захотелось сюда приехать, чтобы хоть похороны христианские устроили.

Дерслав отверенулся, воскликнув:

– Хей, послать за бабой, за Трухлицей, и за овчаром! Они с ним справятся.

И, подойдя к повозке, он начал спрашивать по-военному:

– Тебе отсекли руку или ногу? Нет! Слава Богу! Внутренности целы? Покажи голову. Кость не перерублена. Ран много, но мясных. Кровь восстановится…

Он сразу горячо взялся.

– Взять его на руки и на моё постлание, – кричал он. – Трухлицу хоть за волосы тащите, чтобы с травами тут была, и скорее.

Когда люди подняли Ласоту, хоть он стиснул зубы, у него вырвался крик. Женщины вторили стоном.

– Стыдись! – воскликнул Дерслав. – Что значит боль, когда в человеке есть сердце? Смейся! Будешь здоров, как рыба. У Трухлицы есть травы, которые исцеляют, хотя бы огонь был в ране. А давайте Трухлицу!

Может, больше, чем травы бабы, на Ласоту подействовали прекрасные глаза Питруши, которая с матерью пошла за больным. Дерслав отправил коня и остался при Ласоте, ухаживая за ним по-мужски.

Когда Трухлица осматривала раны, обкладывала и залепляла, тот рассказал, как, некогда изрубленный, он лечился, и исцелился благодаря тому (согласно его убеждению), что имел разум, потому что ел и пил и не давал жизни в себе угаснуть. Тогда он приказал варить для Ласоты жирный крупник, а так был уверен, что с помощью Трухлицы, овчара и крупника он скоро будет здоров, что хотел повременить с поездкой в Познань, пока Наленч не поднимется.

Быть может, что всегда подозревая родственника и Питрушу в более сердечных, чем ему бы хотелось, отношениях, он предпочёл бы больного с одними женщинами не бросать. А тут снова общее дело лежало у него на сердце.

Выудив из Ласоты то, что он только знал о князе, и что о нём думал, проведя с ним более долгое время, Дерслав вынес решение.

– На этого Пяста нам нечего смотреть – напрасно! Нужно отказаться от всякой мысли о нём. Я сопротивлялся этому, когда Предпелк, Шчепан из Трлонга и Вышота, вернувшись, решили, что из него ничего не вырастет, я думал, что он прямо рассердил их и были на него злы, но теперь вижу, что это дудка, в которую нужно непристанно дуть, чтобы издала какой-нибудь голос. Поэтому прочь этих дудок! Пусть наши на неё не смотрят – нужно Зеймовита Мазура упросить. Те знают, чего хотят и куда идут.

С этим решением Дерславу нужно было срочно ехать на съезд, но, дожидаясь, когда выздоровеет Ласота, он опоздал в Познань, а так как враги короля хотели собраться на совет в Гнезне, туда и старик поспешил.

Он не был на съезде в Кошицах в Венгрии и мало что знал о его результатах; хотел и об этом узнать и предложить, чтобы отказались от Белого и возлагаемых на него надежд. Недовольные жители Великой Польши, может, потому выбрали Гнезно, что там самый многочисленный их съезд мог пройти незаметно, так как его оправдывали воскресенье, праздник и благочестие.

Поэтому, поручив жене, чтобы сдала уход за больным на Трухлицу, а Питрушу смотреть за ним не посылала – с добавлением, что, невзирая на рану, юноша опасен, – Дерслав, хорошо поев, напившись и перекрестившись, поехал в Гнезно.

Он нашёл там уже большое собрание значительных людей и почти всех тех, которые возвращались из Венгрии. Поскольку ни в замке архиепископа и ни в одном более или менее заметном здании прибывшие не могли собраться, должны были проводить совещание в сарае. Один из них при обширном постоялом дворе очистили от повозок и мусора, посыпали аиром и ельником, поставил столы и лавки, постелили под ноги солому, и нехитрое тогдашное рыцарство, точно было в самых презентабельных зданиях, находило помещение удобным.

Помимо тех, кто был на стороне старой королевы и короля и были связаны с краковянами, нашлось там почти всё, что Великопольша имела самого достойного. Особенно много было Наленчей, сильно разродившихся.

Также с разных сторон съехалось многочисленное духовенство.

Прежде всего от тех, кто был в Кошицах, они потребовали сообщить им о ходе дела с королём Людвиком. Туда уже дошла новость, что король, не имея наследника мужского пола, требовал, чтобы поляки согласились принять королевой дочку Екатерины, – против чего было большое сопротивление. Тем временем Екатерина умерла и после неё снова Марии король хотел передать её права.

Из тех, кто вернулся из Кошиц, самым красноречивым считался побожанин по имени Спытек, которому сразу передали голос, может, потому что, несмотря на то, что муж был серьёзный и болтливый, так всегда радостно говорил о важнейших делах, что скорее побуждал к смеху, чем к пылу.

Спытек встал, подбоченился, поглядел на собрание и начал:

– Милостивые мои, – сказал он, – я был бы рад, если бы вы мне велели дать отчёт об успехе и победе, а не о погроме, – тем временем и беду, и собственное унижение нужно знать, чтобы из них подняться. Вы знаете, что сначала хотели распоряжаться нами без нас и даже в Кошицы на великопольский съезд не позвали, дабы то, что постановят Добки и Завиши, мы приняли с покорностью.

Тут его прервал шум. Спытек помолчал, поправил бороду, покрутил усы и говорил дальше.

– Потом они одумались и позвали нас в Кошицы… Тогда мы толпой поехали, и с тем решением, чтобы не дать тот налог и дочку на трон не пустить… Нас сначала призывали сладкими словами, искушая, которым даже краковяне облизывались. Когда дошло до голосов – а все Добки за чечевицу предлагали продать трон – мы сопротивлялись.

Вновь закричали и аплодировали крикам.

– А мы будем сопротивляться… по кудели трон не пойдёт. Пяст найдётся…

Спытек подождал, дал знак рукой и говорил снова.

– Когда Добки увидели, что мы твёрдо настаиваем на своём, что нас ни староствами, ни деньгами, ни милостями не купят, начали сначала угрожать… опалой короля. Ну, кто милостью побрезговал, тот и на опалу обращать внимания не будет. Ходили около нас, ходили, – не сломили. Они каждый день надеялись, что мы смягчимся; напрасно. Один следил за другим. Духовенство благословило…

Так продолжалось уже несколько дней, пока наконец старый Юрга (тут он указал на сидящего) не предложил, что в Кошицах нам не нужно сидеть дольше, чтобы, бросив краковян, гурьбой уехали… пока без нас что-нибудь не предпримут. Новость об этом, должно быть, сразу побежала по городу, потому что у них всегда были люди для подслушивания – испугались нашего решения. Напуганные Добеслав с сыном побежали к королю, крича, что всё обратиться в ничто, если великополяне уйдут. Только теперь начали советоваться. А нужно знать, что город Кошицы отовсюду окружён укреплёнными стенами; ни в него влезть, ни вылезти из него нельзя, только через ворота, у которых и разводные мосты, и броды есть, и стража.

Правда, что в первые дни они стояли для нас открытыми, а кто хотел купить того, чего в городе нелегко было достать, выезжал в деревню.

Завиша, видно, посоветовал королю, из страха, что мы толпой уйдем, закрыть все ворота и поставить сильную стражу.

Даже наших слуг не хотели отпускать из города за сеном и фуражом, с которыми в городе было тяжёло. Нас охватил страх, потому что дальше пришлось бы погибать голодной смертью. Некоторые побежали к Завише на разведку. Этому неволя в Кошицах была сладкой, потому что его кормил король, а у него было много красивых венгерок, к которым, несмотря на своё облачение, он мог присесть.

К нему шли Вонж и Млечко.

Подканцлер принял их с ироничной улыбкой на губах. На крики и жалобы он имел только один ответ:

– Посидите в Кошицах, покуда вам не надоест, кони не сдохнут, а вы не похудеете и доброму пану не перестанете сопротивляться. Из-за одной Великопольши, которая дуется, всё государство не может страдать. Чем вы лучше краковян? Почему то, что нам хорошо, вам не по вкусу? Вам хочется отдельного промысла в Познани, но этого у вас не будет.

Из-за столов начали кричать:

– Посмотрим!

Но они вскоре замолкли и слушали.

– Мы три раза ходили впустую, – говорил Спытек. – Некоторые хотели из Кошиц силой идти, но духовные лица не советовали. Не один смягчился и сказал: «То, что они силой хотят добиться, мы подпишем, а потом опротестуем».

Тут же к нам начали подбегать краковяне, умоляя и прося; король даст для рыцарства большие вольности и привилегии, и на всё нужно подписаться, чтобы их приобрести, потому что потом их уже никто получить не сможет.

Сказать правду, давал король много, но не то, что мы хотели. Краковяне добились от него полной свободы от всяческой дани, оплат и службы, кроме двух грошей с лана в день Св. Марцина; он обещал им на рыцарскую службу за границу не звать, только за щедрое вознаграждение; во всяких делах спрашивать совета, без него ничего не решать; урядников назначать только своих, а князей и из их крови никого; в городах тоже сажать только законных сыновей тех земель, в которых они лежат. Наконец и королевские подводы даровал…

Слушали в молчании.

– Ну, – забормотал Дерслав, – обещать легко, посмотрим, что сдержит. Окружает себя малополянами, они будут представлять его совет, всё пойдёт по их желанию… а мы, как были, так и будем обиженными.

Спытек вздохнул.

– Дайте закончить, – сказал он, – нужно допить кислое пиво, которе нам наварили. За эти все милости и свободы мы должны принять дочку на трон с мужем, какого ей выберут, поэтому, хоть бы немец был чистой крови, которая для нас яд… мы должны будем ему кланяться.

– Хо! Хо! – кричали по бокам.

– Посмотрим! – смеясь, добавили другие.

– Тут нам уже немного и голод давал знать о себе и сильня тоска… а ворота в Кошицах, как стояли запертые, так и остались. Совет за советом, мы должны были молча согласиться, чтобы нам их отворили.

Встал судья Янко из Острова и сказал грубым голосом:

– Это всё писалось не по доброй воле, по принуждению, поэтому мне ничего не стоит, а мы так же свободны, как были до этого.

– И не хотим его дочку! – крикнул старый Наленч, а за ним поднялась буря кричащих голосов: «Не хотим!»

Поднялся такой шум, что Спытек, оглянувшись и увидев, что вряд ли ему дали бы говорить, сел на скамью, махнув рукой.

– Милейшие, – заговорил один Побог, – королевским привилеем, как он есть, помыкать не годится. Мне видится, что лишь бы сумели, из него можно сделать петлю, на которой и Людвика, и его преемников мы сможем водить, как нам хочется.

Заметьте и то, что король Казимир землевладельцев давил, холопов ласкал, мещан выносил, чужеземцев приводил, что рыцарство при нём не могло ничего, потому что он его, как Мацка Борковича, морил голодом и казнил… а Кошицкий привелей так поднимает помещиков, что теперь без них никто не выезжает, и как они запоют, все должны будут скакать.

Отвечало продолжительное молчание; встал Дерслав.

– Между словом, письмом и делом широкое поле, – сказал он. – Король, который предоставлял такие большие свободы, всё-таки морил вас в Кошицах голодом и тюрьмой вынуждал, чтобы вы эти милости приняли. Паны пишут иначе, а делают по-другому Эти обещания – ветер. Что нам от них? Пан не свой, традиции и кожух ему смердят, дочка тоже будет нам чужой, муж – чужим ей, мы пойдём под власть немцев. Нам нужен Пяст и нужно вернуться к их крови.

Никто не отрицал, но многие бурчали.

– А откуда его взять?

Один сказал из угла:

– Ну что? Толпой идти к Белому, помогать ему… Пусть удержится… возьмём его к себе. Неплохой бунтовщик…

Встал Дерслав.

– Лучше скажите, что бунтовщик никакой, – крикнул он. – Спросите у присутствующих здесь Вышоты, Предпелка и Шчепана, которые вывезли его из Дижона, как портил и путал им каждый день, желая что-то другое. Мы видели, как он бросился на замки, захватил их несколько, а потом сдался, когда смог удержать. Теперь его Ясько Кмита с Бартошем позорно побили под Гневковом. Судзивой возьмёт его снова, потому что он у него в Золоторые, как в кулаке.

Я сам, – прибавил Добеслав, – я смотрел на него и рассчитывал на него, у его бока был мой родич, который следил за каждым шагом, и говорю вам, что там от этой Пястовской крови осталась только вода. Нечего на него смотреть, не стоит ему помогать. Он слабый, но жестокий, резкий, но неуклюжий, а именует себя княжичем, – который одновременно худеет и растёт. Нам нужен иной государь.

– Откуда его взять? – спросил судья. – Силезские Пясты, чистые немцы…

– У нас есть мазуры, – сказал Дерслав. – Мы должны тащить Зеймовита. Говорят, что он сопротивляется, потому что боится Людвика, ну, со временем его может не стать, Зеймовит преобразится…

Когда Дерслав перестал говорить, ни один голос не послышался ни за Белого, ни против Зеймовита.

Скорее, они совещались о том, как его заполучить, потому что было известно, что его уже напрасно искушали.

Бартош из Одоланова, на которого они много оглядывались, слушал, поглядывал вокруг, но, несмотря на то, что они ему, казалось, бросают вызов, он не хотел громко выступать.

Сидя на лавке и расставив широко на столе руки, он только сказал ближайшим:

– Предоставьте это времени – и не думайте о другом, мы хотим его. Сейчас говорить об этом и привлекать на него взгляды короля и королевских – нельзя. Я знаю, что когда наступит пора, мы найдём его готовым.

Дерслав, который слушал нагнувшись, закончил тихое совещание словом:

– Гневковского князика… чтобы людей не баламутил, голов напрасно не кружил и не стоил напрасной крови, нужно предоставить его собственной судьбе.

За Белого никто не заступился, напротив, Вонж сказал, презрительно пожимая плечами:

– В Золоторые он долго не продержится… Ясько Кмита, Бартош из Вицбурга, а, по-видимому, и Казко Шецинский, который должен был пойти им на помощь, преодолеют негодяя, и из Дрзденка ему не помогут, хоть взял их сестру, я слышал, себе, – потому что бояться. У них только кучи разбойников и бродяг…

За тем некоторые из более важных начали много и долго говорить о Мазурии, какой был род хозяйственных, суровых людей, но с сильной рукой.

Кто-то вспомнил Владислава Опольского, но против этого сразу поднялись голоса, называя его немцем; у Кажки Шецинского, хоть много было друзей, также не казался созданным для государя, потому что имел то, что и Белый, – великую резкость, и ещё больше непостоянства.

Однако людям он казался лучше, чем тот, однако конкурировать с мазурами не мог. Единогласно остановились на них.

Только сейчас они разделились на разные кучки и группы, спрашивая о Кошице, о той славной привилегии, недоверяя ему, и ища в нём плохое. Уже одно то, что он происходил из краковян, что его вытесали Топоры, а Лелива им светила, делало его подозрительным великопольской шляхте. Кошицкий съезд не только не сягчил неприязнь между двумя половинами Польши, но поднял её до наивысшей силы.

В целом не только Малопольша готовилась к борьбе с Великопольшей, но в той помещики даже на два лагеря распались; потому что от того, кто был на стороне короля, ездил в Краков, гордился какой-нибудь милостью, отступали и считали врагом.

Из тех, кто не были ни чёрными, ни белыми, а стояли в стороне, немного приехало на съезд; некоторые перешли к Наленчам, те, кого больше тянуло к Судзивою, к Грималам, вскоре покинули сарай.

Чем меньше становилось число людей, тем совещание становилось более конфеденциальным, более открытым враждебностью ко двору и его сторонникам. Считали силы, перечисляли тех, кто мог быть на стороне короля и королевы, и Дерслав Наленч доказывал, что в приоретете будут те, кто требовал Пяста.

Среди тех находились Бартош из Одоланова, много одинаково могучих, доблестных и сильных. Также за ними была значительнейшая часть духовенства, которое, хоть громко не отзывалось и деятельно не выступало, благоприятствовало Наленчам… потому что их оттолкнул налог с лана, а подчинение общему праву поколебало его положение.

Так это собрание ещё долго ночью совещалось в сарае; на следующий день, связанное крепким словом, оно неспешно разбрелось в разные стороны.

VIII

Замок в Золоторые, который защищали крепкие стены и две реки, несмотря на усилия Судзивоя из Шубина, Яська Кмиты и других, собранных вокруг, чтобы не дать Белому князю распространиться, защищался в течение всей зимы, ещё защищался весной…

Князь, хотя меньше других, может, приложил усилий к такому стойкому сопротивлению, был им горд и только себе его приписывал.

Даже перед Фридой, которая уже хорошо его знала, он хотел разыгрывать роль героя, а так как ему было стыдно за поражение под Гневковом, которого не мог забыть, приписывал его как раз в то время произошедшей перемене в вооружении польских рыцарей.

Правда, Раковы, которые с Людвиком Венгерским прибыли на службу в Польшу, вооружены были копьями и щитами.

Более старое польское рыцарство ездило с арбалетом; у пояса был крючок; пригнувшись к коню, оперев арбалет о ногу, натягивали его. Также они вооружены были рогатиной, которая была привязана на коне за луку и волочилась за ними, с тех пор называемая влочной; а с бока носили мечи. Эти рогатины и даже арбалеты бросили ради копий; князь приписывал поражение под Гневковом тому, что у его солдат их не было, а у тех были. Князь каждый день повторял: «Если бы не копья! Если бы не эти проклятые их копья!»

Но для защиты замка ни влочны, ни копья нельзя было использовать. Поставили под стенами, сделанные мельником Ханком, тараны и разные машины для метания тяжёлых снарядов, собирали камень, готовили смолу, были в состоянии повышенной готовности. Тем временем, когда Былица, который позорно сбежал из-под Гневкова, вернулся, объясняясь и оправдываясь, принял его князь и вернул былое расположение, и даже превозносил его над Дразгой и другими.

Былица умел снискать милость, очень превозносил ум и отличное мастерство князя.

Белый тоже говорил о нём, что человек был распущенный, заносчивый, но для неожиданных экспедиций, для смелых нападений не было ему равного.

Действительно, Былица имел нюх дикого зверя, имел ловкость рыси или лесной кошки, которая притаится в дебрях и нападает на свою жертву сверху, как молния.

В течение этих нескольких месяцев с кучками людей, проворных, как он, он много раз вырывался из замка, и хотя на него устраивали засады, не попадаясь в них, он нападал на сёла, на усадьбы, на маленькие отряды войск, не давая им отдыха. Эти грабежи хорошо ему удавались, и большой ущерб был нанесён Судзивою из Шубина.

Дошло до того, что отряды, приведённые им из Куявии, устремились в глубь Великопольши, похитили, что могли, а, изгнанные, спрятались в замковые стены. Князь воспользовался ими равно как командир, который всегда умел себе присвоить львиную долю добычи. Самым большим приобретением было то, что Золоторыя оборонялась и отбивалась.

Сам князь в этих грабежах и походах активного участия не принимал, но ему казалось, что ими распоряжался. А когда ему сопутствовала удача, его дух рос. Фрида была очень довольна, что почти постоянно видела его занятым своим делом, вовсе не думающем о том, чтобы подчинился преимуществу Судзивоя и испугался его сил.

Князь весьма рассчитывал на способности Ханки, на помощь, какую могли ему дать новые машины и лодки, им построенные. Иногда на них вооружённые группы отправлялись по Висле и грабили прибрежные поселения. Поэтому богатого мельника и его зятя из Золоторыи не отпускали, пожалуй, только по одному и ненадолго, одного всегда задерживая как заложника.

Ханко, который имел проницательные глаза и видел, что это всё должно закончиться, хотел как можно скорее оттуда выбраться и вернуться к своим мельницам, и добиться милости у воеводы Судзивоя. Он начал всё чаще отлучаться, посылать людей в разные стороны, наконец заметили, что он вяло следил за тем, что ему поверили.

Фрида с женской проницательностью давно опасалась в нём предателя, князь смеялся над этим страхом.

Примерно за неделю до Зелёных святок, заподозрив его сильнее, когда Ханко снова просился в Брест, Бодчанка тайно послала за ним человека, который должен был выслеживать его шаги. Тот скоро вернулся с сообщением, что мельник от него ускользнул, исчез, но у него было сильнейшее подозрение, что он направился в лагерь Кмиты, к которому стягивались и другие силы.

Ждали его возвращения.

Белый, которому забили голову неминуемой изменой, как только старый мельник вернулся, велел немедленно позвать его к себе.

В натуре слабого и вспыльчивого человека было то, что, когда что-нибудь принимал к сердцу, становился жестоким. Ему также было важно, чтобы Фрида не упрекала его в слабости.

Князь сам спустился в нижнюю комнату, в которой слуги уже держали приведённого мельника. Старый тучный человек был бледен и дрожал, но из его глаз, кроме тревоги, и ужасный гнев брызгал. Белый налетел на него, разъярённый как кабан.

– Говори правду, – крикнул он, – я всё знаю! Ты со своим зятем затеял предательство! Вы контактируете с воеводой, хотите выдать ему меня и замок.

Ханко, сложив руки, бормоча, отпирался.

Смелый взгляд, который был в противоречии с униженной физиономией человека, разозлил Белого.

– Прикажу пытать тебя! – воскликнул он.

– Мучьте меня, как хотите, – простонал Хенко, – я невиновен.

Когда на князя нападало это состояние безумия, от слова до дела было недалеко.

Он хотел его немедленно пытать, но оказалось, что тех клуб, верёвок и всего оборудования, какое в то время использовали для вытягивания суставов, в замке не было.

Подозреваемый Ханко ушёл бы, может, если бы на пороге не показался Былица, который везде навязывался князю, со злой улыбкой на скривившихся губах.

У него была серьёзная обида на мельника, потому что не дал ему обобрать себя, и обходился с ним презрительно.

– Милостивый князь, – сказал он, переступая порог и низко кланяясь. – Не нужно ни клуб, никаких инструментов, мы и без этого умеем вытягивать из людей правду.

Белый слушал.

– А как?

– Пусть ваша милость мне позволит, я его тут сразу как следует исповедую.

Ханко поглядел на него, словно умолял о милосердии, но было уже слишком поздно. Былица желал мести.

Посередине комнаты стоял тяжёлый, огромный дубовый стол; по данному князем знаку Былица с великим блаженством и весело, точно шёл на развлечение, со слугами схватил Ханку и приказал растянуть на том столе.

Несчастный старик дрожал, не зная, что с ним сделают, умоляя князя о милосердии и клянясь, что невиновен. Это ничуть не помогло…

Былица велел слугам принести свечи и факелы, обнажил старику ноги и, когда встревоженный князь немного отошёл вглубь от этого зрелища, сам он с челядью начал обжигать мельнику стопы.

Какое-то время Ханко только стонал, вырывались у него крики боли, которые привлекли под окна весь замок… сбежались люди.

Былица, у которого было жестокое сердце, делал своё; ноги начали поджариваться, Ханко метался в жестоких болях; наконец он крикнул, что всё расскажет.

Князь немедля дал знак, и факелы от спалённых уже стоп убрали.

– Говори, – воскликнул, подходя, Белый.

Взгляд, который Ханко на него бросил, был исполнен презрения и гнева.

– Да! – крикнул мельник. – Замок и тебя я хотел сдать, но не я предатель, только ты, который против своего короля и мужа племянницы своей шёл изменой, да, я посылал к Судзивою, я бы ему ворота отворил, чтобы из-за тебя люди напрасно не гибли.

Белый, если бы не некий стыд, сам бы бросился на мельника, люди начали его бить, Былица закрыл ему рот пощёчиной.

Зрелище было страшное и волнующее. Жестокость увеличило то, что на крик прибежал зять Манько, который как безумный бросился сперва к тестю, потом на колени перед князем, умоляя его пощадить старика и предлагая выкуп, свою жизнь, всё, лишь бы даровал ему жизнь.

Сам Ханко молчал.

Глаза князя дико засветились.

– У тебя один способ спасти его и себя, – воскликнул он возвышенным голосом. – Немедленно пойдёшь в лагерь Судзивоя и скажешь ему от меня – понимаешь? – чтобы завтра он появился здесь с небольшим количеством людей, а я отворю ему замок и сдамся. Скажи, что голод нас к этому вынуждает. Впустим их сюда… впустим, а потом вырежем всех до единого!

Говоря это, князь потирал руки и смеялся.

Стоявший на коленях Манько обнял его ноги и поклялся, что сделает, как ему приказано.

Ханко, который не мог стоять на обожжённых ногах и стонал от ужасной боли, князь приказал слугам схватить и бросить в темницу.

Сам князь, как если бы был уже победителем, вышел сразу хвалиться тем, что сделал для Фриды.

Крики во время этого ужасного мученичества, происходившего внизу, уже обеспокоили Бодчанку и, догадываясь о каком-то происшествии, она бежала искать князя.

Дрожащий от гнева и безумия, в какое впал, Белый начал живо, заикаясь, бормоча, дико смеясь, рассказывать, как великое дело сделал.

Он ждал от неё похвалы и восхищения его умом и проявленной силой, – Фрида нахмурилась, пожала плечами и сухо ответила:

– Я бы предпочла, чтобы вы сражались в поле и по-рыцарски.

Сказав это, она отвернулась и пошла закрыться в своей комнате.

Это не поразило, не остановило князя; он был доволен собой, а великие вещи обещал себе из того коварства, которое обдумал. Воображение рисовало ему уже пойманных в ловушку самых активных командиров, самых опасных противников: воеводу, за которого ожидал огромный выкуп, Бартка из Вицбурка, которому желал отомстить; богатого Кмиту, который мог ему заплатить; а хотя бы племянника Казка Шецинского, потому что слышал, что он шёл тоже против него.

Затем Былица, Дразга и все любимые приспешники были вызваны на совет. Былица превозносил до небес ум господина, радовался и ручался, что ничего легче не будет, как всех схватить, впустить их, опустить подъёмную решётку, окружить и связать.

Когда это происходило в замке, несчастного Манько выгнали, чтобы ехал в лагерь. Ему даже дали ключи от ворот в знак того, что замок готов сдаться.

Мельник и его зять были хорошо известны в лагере воеводы, поэтому прибывшего немедленно впустили, как он хотел, к самому Судзивою, который гаходился в то время с одним только Фридрушем с Устья. Это был рыцарь отважный, храбрый, в самом рассвете сил и очень любимый воеводой.

Манько, хоть не желал выдавать боль, которая его туда привела, чтобы спасти тестя, стоял перед воеводом в такой растерянности, что насилу мог говорить. Судзивой, услышав радостную новость, не обращал внимания на то, каким голосом она была сказана. Он неимоверно обрадовался…

– Тихо, – воскликнул он, – кроме меня и Фридруша, никто об этом знать не должен. Пойдёмте одни и заберём этого смутьяна, который уже столько времени держит нас на ногах! Слава Богу!

Манько в доказательство показывал ключи.

Дело казалось таким правдоподобным, что ни малейшего сомнения и подозрения не пробудило.

Судзивой не из зависти, что другие будут принимать участие в этом деле и иметь заслуги, но чтобы не трогать лагерь и не вызывать в нём лишнего беспокойства, не рассказал об этом другим командирам.

На другой день он сам с Фридрушем и сотней людей вышел к Золоторыи, словно только шёл на разведку.

– В конце концов эта глупая и нечестная война кончится, – говорил он, довольный, по дороге… – но если Белый надеется, что я его отпущу на волю, он сильно ошибается. Отошлю его к королю, пусть делает с ним что хочет… он готов ещё раз вернуться и бунтовать.

Начинало смеркаться, когда показался замок; в нём как будто всё уснуло, никаких признаков жизни не было заметно.

На стенах никого не было.

Вид отряда, открыто направляющегося к воротам, никого не разбудил. Тяжёлая железная решётка больших ворот, которая их закрывала, была поднята.

У Фридруша из Устья даже храбрость росла, Судзивой тоже радовался, а рыцари также поспешно построились у ворот, которые Манько отпёр ключами, бывшими у него. Замковые дворы, насколько хватало взгляда, были пусты.

Судзивой хотел сразу сам въехать в замок, когда те, кто ехал вперёд, столпились и начали въезжать. Тут же за ними ехал Фридруш Ведел, и он как раз находился под поднятой решёткой, нагруженной двумя огромными валунами, когда Белый, который с беспокойством смотрел на входящих – как бы их не впустили слишком много – дал знак, и тяжёлая железная решётка с грохотом упала сверху, звеня цепями и сминая храброго рыцаря, который с раздирающем криком упал вместе с конём, раздавленный всмятку.

Тишина, которая до сих пор царила в замке, была прервана криком, поднявшимся в оставшемся войске воеводы и теми, которые вбежали в Золоторыю.

На стенах появились люди, которые бросали копья, во дворе нападали на тех пленников в количестве двадцати с небольшим человек и разоружали испуганных.

Судзивой стоял, как окаменевший от боли, особенно по Фридрушу, которого очень любил. На глазах появились слёзы.

– Отомщу ему или жив не буду! – крикнул он, командуя, чтобы возвращались.

Князь торжествовал, крича во всё горло:

– Предательство за предательство! Зуб за зуб!

Судзивой не имел времени отдалиться, когда Белый выбежал на зубцы и, показывая ему кулак, начал его поносить и угрожать ему. Воевода пренебрёг этим и молча ушёл. Те, что вошли в замок, были вынуждены сдаться. Вырывали из их рук оружие, сдирали доспехи, снимали одежду, безжалостно насмехаясь. Былица, смеясь, хватал то, что было самое лучшее на рыцарях, жадно присваивая себе добычу. Обнажённых людей частью закрыли в темницу, частью под стражей назначили нести службу в замке.

Мельника Манька князь также сначала приказал бросить в темницу, где стонал его тесть.

Часть ночи прошла на пьянке по случаю легко доставшейся победы, которой особенно радовался князь, не в состоянии понять, почему Фрида не разделяла его гордости. Он был как безумный, бегая по замку, напевая, и хотя тех вождей, о которых мечтал, ему не удалось схватить, рад был тому, что сделал. Хвалился даже Буське, тот пожимал плечами.

– Ну, – сказал он, – хороша псу и муха; но если бы князь не крикнул опустить решётку, был бы и воевода в наших руках.

Белый чуть не ударил любимца за то, что посмел ему это сказать. Бусько только лёгким оборотом избежал нацеленного в его голову кулака.

Фрида как-то холодно слушала рассказ.

– Не далее как завтра, – сказала она, – готовьтесь отражать осаду.

– Не посмеют! – крикнул Белый. – А захотят попробовать, я готов и устрою им хорошую баню.

Бодчанка поглядела на него и замолкла. Ежедневное общение с князем, его порывистость, непостоянство, горячка и онемение, приходящие по очереди, охладили к нему Фриду, её любовь уже остыла, а Белый казался ей хуже, может, и менее достойным привязанности и сочувствия, нежели был в действительности. Как раз в эту минуту своей жизни старая рыцарская кровь ещё раз в нём закипела с великой мощью; он был способен действовать и хотел быть активным, готов был рискнуть жизнью ради своей чести. К несчастью, было это только мгновение, может, самой большой энергии, на какую он когда-либо был способен, но ничто не гарантировало то, что оно продлится долго.

В жизни менее значительных людей случаются такие часы, поднимающие дух и почти переделывающие человека.

После недолгого размышления пророчество Фриды казалось точным, или, по крайней мере, была вероятность того, что оно осуществится; ему нужно было быть активным, поэтому он тут же выбежал с приказом приготовить всё для яростной, отчаянной защиты.

Дразга сам уже напал на ту мысль, что Судзивой безнаказанным предательства не оставит, и не спускал с замка глаз, а ославленный Былица, зная, что за разбои его не минует суровый суд, от которого никаким откупом не сможет отделаться, уже бегал, разогревая людей, и выносил на стены то, что только могло послужить против штурма.

Именно этот Ханко, который сейчас в мучениях извивался в темнице, соорудил им два огромных тарана, бросающих каменные снаряды, которые могли послужить как мортиры.

Один из них поставили у ворот, другой в более уязвимом месте.

Оружие, отобранное у пленников, послужило для вооружения наиболее храбрых людей. Поставили часовых, а Былица, несмотря на опасность, какой подвергался, выскочил на коне, чтобы достать информацию. Через несколько часов он вернулся галопом, запыхавшийся, неся князю, который не сходил со двора, новость, что все силы Судзивоя и Кмиты, умноженные отрядом, который привёл с собой Казко Шецинский, выдвинулись из лагеря и идут к Золоторые.

Это князя не встревожило, он только хотел, чтобы как можно скорей началась битва, пока чувствовал огонь в душе. Не снимая доспехов, которые надел днём, не думая об отдыхе, забыв о Фриде, князь провёл всю ночь на обходе зубцов, башенок, стен и разговоре с людьми, которым велел выкатить бочки.

Он сам опьянён был каким-то отчаянным желанием мести. Ему уже приходило в голову, что более длительное время он не сможет выдержать. Хотел, по крайней мере, умереть с честью. Его мучило и то, что Казко Шецинский, такой близкий родственник, шёл против него, вместо того, чтобы помочь; что все, даже братья Фриды, покидали его… что он остался один – и беспомощен. Он возмущался в душе и требовал боя, который мог его опьянить и насытить.

Утренний рассвет объявлял пасмурный день, но весна имеет солнечную силу, которая рассеивает тучи и разгоняет дожди.

Солнце начало пробиваться из утренней мглы, когда цокот копыт и ропот надвигающихся полков объявили о Судзивое. Белый, сложив на груди руки, стоял на верхушке башни и смотрел. Что значила горстка его людей против этой хорошо вооружённой толпы, отдохнувшей, не уставшей ни в одном бою!

Великополяне и серадзяне шли с песней, размахивая знаменем, громадами, и сразу начали окружать замок. Уже можно было различить командиров. Князь видел важную физиономию Судзивоя, пылко рвущегося вперёд Барта из Вицбурга, и наконец узнал Казку Шецинского, гордого, смелого, любимца всех, кто ему служил, прославленного своей щедростью, потому что до последнего кубка раздавал всё приятелям, так что сам иногда терпел бы недостаток, если бы ему королева не помогала.

Этот храбрый Казко, охотник до любой экспедиции, выбрался на эту, как на охотку. Его видно было подъезжающего на коне к стенам, показывающего на них людям и такого активного, будто это было его собственное дело.

Сердце Белого залила желчь, когда он увидел человека, который был ему так близок, а ничем не был вынужден восставать против него. Он никогда ничего ему не сделал. За что же он шёл сжать его горло? Со своей башни он бросил на него такой взгляд, словно тот был болтом, а он хотел его забить.

С сильным криком, в силу привычки, рыцари Судзивоя бросилось к стенам, волоча за собой лестницы, неся топоры, огонь, чтобы бросить под ворота. Они знали, что людей у Белого было мало; поэтому они распространились везде, где был возможен доступ, чтобы разделить силы врага.

Дразга это предвидел и, укрепив более слабое место, там, где крепкая стена сама защищалась, поставил только стражу. Использовали вчерашних пленных, поставив их по одному и по два между отрядами и под страхом смерти приказав поднимать камни, приводить в движение верёвки таранов.

Первый штурм, который гарнизон терпеливо ждал, отбили с большой силой… многие осаждающие пали…

Одна из машин Ханка бросила огромный камень, который на глазах князя повалил с конём князя Шецинского. Ему казалось, что, увидев его, он бросил какое-то проклятие; рука Божья исполнила. Повергнутый, несмотря на попытки, подняться не мог. Люди на разостланной епанче понесли его в шатёр.

Этот новый удар Судзивоя, который сразу прискакал, привёл почти к отчаянию; он крикнул, чтобы изо всех сил захватывали замок. Разъярённые серадзяне, заслоняясь щитами, бросились под стены, пытаясь на них взобраться, но гарнизон, осмелевший от удачи, защищался храбро и победно. Снаряды со стен валили людей кучами, калечили и убивали.

Отряды, дополнямые новыми подкреплениями, возвращались несколько раз и должны были, побитые, отступать.

Белый сходил с ума от радости… Он собственными руками сталкивал камни, натягивал арбалеты, бросал стрелы… не дал себя оторвать ни на минуту.

Несколько стрел попали в его доспехи, несколько застряли в одеждах, какая-то его поцарапала, и на кровь он взирал с гордостью и улыбкой. Поглядев на скачущего и руководящего штурмом Бартка из Вицбурга, князь не мог сдержаться, чтобы, наклонившись к нему, не бросить в него оскорбление и проклятие.

Бартко поднял голову и руку, вооружённую мечом.

– Ты уже был в моих руках, – воскликнул он, – ты ускользнул от меня как трус и спасся побегом, но в другой раз… не уйдёшь от меня, подлец.

Князь затрясся от гнева и поднял оба кулака, кипя от злобы. Он вспомнил битву под Гневковом, а ещё горше ранило напоминание о монашеском капюшоне. Он бы бросился на наглеца, если бы их не разделяли стены. До позднего вечера продолжались возобновляемые с разных сторон штурмы и попытки влезть на стену, везде с горем пополам отбитые.

Князь постоянно летал, подстрекая, одаряя, вдохновляя и ни обращая внимания ни на какие опасности.

Вечером, когда осаждающие уже отступили к лагерю, который расположился тут же у замка и широко растянулся, так, чтобы живая душа не могла из него выскользнуть, гарнизон, опасаясь опасности какого-нибудь нападения, не стала спускаться со стен.

Фрида, которая весь этот день стояла на башне, равно с Белым разогревшись видом битвы, в конце концов ослабла и, уставшая, должна была пойти отдыхать. Её глаза, которые посчитали всех бойцов и собственные силы, предвидели, что самое отчаянное сопротивление не справится с преобладающим войском Судзивоя.

Только чудо могло спасти Белого…

Она боялась, как бы и он в конце не испугался, но минута этого упадка сил ещё для него не наступила. Белый вбежал за ней в каморку, первый раз в этот день снимая шишак с головы, облитой потом. У него было победное безоблачное лицо и гордая физиономия.

– Памятный день в моей жизни, – воскликнул он. – Узнали, что подлец умеет сражаться и монахи не вынули из его груди сердца. А завтра… они увидят, что безнаказанно предательства, хоть бы преднамеренного, не отставлю.

Фрида подняла глаза и посмотрела на него вопрошающим взглядом.

– Да, – проговорил дальше Белый, – я приказал у стен подо рвом, напротив лагеря устроить костёр. На завтрак поджарю на нём Ханку и его зятя!

И эти слова и голос, каким они были сказаны, были удивительными и так испугали Бодчанку, что она вскочила с кровати.

Увидев, что она не верит, князь повторил:

– Да, завтра до наступления дня прикажу сжечь их на костре; пусть видят, что я не думаю сдаваться и буду защищаться до конца. Приятели Судзивоя и его союзники пусть погибнут.

Фрида не смогла ответить, когда Белый, посмотрев на него, не желая отдыхать, схватил только со стола жбан с вином, налил кубок, залпом его выпил и вышел, с грохотом закрывая за собой дверь.

Действительно, это неожиданное зрелище уже напрасной жестокости было приготовлено на следующее утро. Из лагеря видели этот сложенный костёр, не в состоянии понять, для чего он мог служить. Две вбитые посередине сваи, заметные зидалека, торчали для зрителей загадкой.

Ночью Судзивой не рискнул подойти к замку. Его люди, которые подходили ко рву и со стоявшими на стенах обменивались бранью и угрозами, кричали, что хотя бы до зимы тут стояли, от Золоторыи не отойдут.

Только что с темнотой наступила короткая тишина, как с рассветом в лагере началось движение.

Как раз эту минуту приготовления к новому штурму выбрал Белый, чтобы наказать предателей. Судзивой с Бартком, старостой Куявским, только что выехали из шатров осмотреть стены и решить, что делать дальше, когда через большую дверку Былица со слугами вывели на казнь мельника. Ханку, который не мог стоять на обожжённых ногах, двое слуг, взяв под мышки, несли к приготовленному для него столбу. Палач тянул на верёвке Манька к другому. Челядь несла зажжённые факелы.

Это странное и страшное зрелище остановило воеводу и старосту. Ханко вытягивал к ним руки, умоляя… напрасно…

Над воротами напротив стоял Белый и нетерпеливо указывал на костёр. Затем обречённых привязали верёвками к столбам и подожгли сухой хворост и дрова у их ног. Дым клубами взлетел вверх.

Судзивой, не желая смотреть на зрелище, повернул к шатрам. Там также ждала его немалая боль. Поражённый вчера камнем из замка умирал храбрый князь Шецинский. Ксендз вышел от него – а раненый с рыцарским равнодушием ждал уже последнего часа.

Попрощавшись с ним, бледный Судзивой вышел из шатра и измерял глазами замок.

– Столько жертв, – воскликнул он, – столько крови и жизней из-за одного человека, который предал Бога, поклявшись ему, и никому верности не хранит…

Староста Куявский указал рукой на стены.

– На этот раз мы не дадим ему уйти, – воскликнул он, – со стороны реки я приказал пристально следить, чтобы он ночью на первом попавшемся челне не сбежал. Нужно стоять, возьмём его голодом…

– Было бы слишком долго ждать конца, – ответил Судзивой. – Я могу ошибаться… но думаю, что после отчаянной обороны и этой ярости, в которую он впал, недолго будет просить о милосердии… Таков он…

Бартек из Вицбурга только вздрагивал и снова богохульствовал.

– Негодяй…

В этот день не штурмовали…

Этот покой, который мог показаться для осаждённых желанным, был на самом деле для них губителен.

Случайность или расчёт сделали то, чего хотел воевода.

В битве, купаясь в кипетке, Белый сохранил бы запал, который его временно возбуждал, в спокойствии долго выдержать не мог. Под вечер он бросился на кровать и уснул каменным сном, со своим Буськом у ног. Фрида пришла, поглядела на него и, нахмурившись, воротилась в свою каморку. Она чувствовала, что делалось в его душе.

Белый проснулся только на следующий день, протёр глаза и, увидев Буська, спросил его:

– Штурмуют?

Он хотел уже надеть доспехи и схватиться за оружие.

– Нет, сидят тихо, – сказал шут, вздыхая. – Наверное, Казка, который умер, будут хоронить.

– Казко? Умер? – крикнул князь.

Бусько подтвердил головой.

– И конь сдох, что под ним был, и он ночью скончался, – сказал он. – Жаль! Такой был пан, котрый сам из деревянного кубка пил воду, а слуги – из серебра вино.

Грустный князь молчал. Он бросился на кровать и уставил глаза в потолок.

Отдохнув немного, он приказал подать еды и питья.

Он молча ел и пил, когда вошла Фрида. Они переглянулись. Женщина заметила перемену на лице, которое всегда было у него верным зеркалом душевного состояния. Лицо было остывшим, брови повисли, глаза погасли.

– Казка убит! – сказал он тихо. – Я видел, как его камень привалил…

Ослабленный, охрипший звук голоса подтвердил то, что поведали глаза. Они практически не разговаривали, Фрида следила за каждым его движением. Когда Бусько, который уходил, вернулся в комнату, князь выслал его на стены узнать, не начнётся ли битва заново.

– Напрасно посылать, – сказал шут, – напрасно… Они уже не предпримут штурм.

Белый на него поглядел.

– Сворачивают лагерь? – спросил он.

– Нет! – забормотал Бусько. – Нет, говорят, что не хотят напрасно терять людей, когда и так возьмут нас голодом.

Князь вскочил с сидения.

– Не болтай, глупец, – воскликнул он.

– Они это болтают, не я, – шепнул Бусько и вздохнул.

Белый встал из-за стола и начал прохаживаться по комнате, в нём дрожал остаток энергии, умирая.

– Позвать Дразгу! – крикнул он.

Появился командир; на его невесёлом лице был заклеенный шрам от стрелы.

– Надолго у нас хватит провизии? – спросил, стоя напротив него князь.

Обращённые к пану глаза Дразги отвечали раньше, чем уста.

– Две недели не помрём, – сказал он, – но не поправимся… Муки мало… ртов стало больше… потому что и двадцать с лишним пленников нужно кормить.

Они молча стояли напротив друг друга, князь вдруг отвернулся и отправил его рукой.

Он посмотрел в окно, потянулся и как бревно повалился на свою кровать, подложив под голову руку. Фрида ходила по комнате, Буська сел в углу и смотрел на него. Бодчанка чувствовала, что это была минута решительного перелома; она попробовала словом влить в него мужество.

– Когда они не будут ожидать, пусть Былица сделает вылазку. Продовольствие можно бы подвезти по реке.

– Если бы она была, – ответил Белый. – Замок сжали, как в ладони, из него и мыши не выскользнут. Две недели… а потом…

Он не докончил.

Он вскочил неожиданно с кровати.

– Две недели!.. – сказал он тем странным голосом сомнения. – Все меня покинули, все, твои… мои… Казку Господь Бог наказал… да. Но королева Елизавета очень его любила, король тоже; ещё больше будут на меня сердится.

Он широко расставил руки.

– Даже достойно погибнуть не могу! – докончил он.

Он снова упал на кровать, закрыл глаза и Фрида больше не могла добиться от него ни слова.

IX

Прошла неделя; армия, стоявшая вокруг лагерем, правда, приближалась к рвам сражаться с гарнизоном словами… но ни штурма, ни нападения не предпринимала.

Белый совсем потерял отвагу, надежду и терпение. С каждым днём слабел больше. Фрида хлестала его насмешками, он переносил их с равнодушием, молча.

Он хотел спастись побегом из замка по реке; оказалось, что везде охраняли и стражники на барках крутились день и ночь.

Не только они, но гарнизон также в этом вынужденном, зловещем отдыхе потерял свою силу и утомился им. Дразга из-за страха голода кормил его всё хуже. Слышались жалобы и нарекания.

Самый заядлый защитник, Былица, в течение нескольких дней ходил грустный, и одной ночью исчез, как в воду канул. Догадались, что он, должно быть, спустился со стены, а так как от него всего можно было ожидать, князь испугался предательства. Удвоили бдительность.

Следующей ночью, очень тихо, Белый разбудил Буська, который спал рядом. Разоспавшийся шут после крепкого сна долго не мог прийти в себя.

– Трутень, – воскликнул князь, наклоняясь к его уху, – слушай! На тебя никто не обращает внимания, потому что ты не солдат, не вождь… тебе везде пускают. Прикажи отворить себе калитку, иди к воеводе.

– Ага! – прервал Бусько. – Я знал, что так закончится.

Белый притворился, что не слышит.

– Нас возьмут голодом, – добавил он. – Ты не от меня, а от себя к нему рекомендуешься. Поглядим, что он скажет…

Не очень довольный навязанным посредничеством, Бусько нахмурился, почесался, но должен был исполнить приказ. Голод и для него был весьма страшен.

Князь, отправив посла, лёг в кровать, скрывая от Фриды то, что сделал. Он так удачно продвинулся в этом шаге, что, встав, он очень старательно и громко начал звать старого слугу и гневаться, что он где-то без ответа затерялся…

Это всё не обмануло Бодчанку, которая всё время ходила молчаливая, гордая, не показывая, как раньше, никакой нежности к князю, не излишней заботы о его судьбе. Князь также был к ней остывшим, точно она была ему втягость, но его связывали обещания, данное слово и немного потребность сердца, которое ни к кому не привязывалось, а к ней – привыкло.

С Буськом он говорил открыто, не нужно было играть никакой героической роли, ибо тот знал его слишком хорошо, с Фридой играл в трагического героя, полагая, что она поверит этой маске.

Все в крепости знали, что старый клубок (так называли княжеского шута) был верным слугой, а то, что он делал, было по поручению князя; с утра, когда потребовал, чтобы его выпустили, хоть это казалось подозрительным, открыли ему дверку… Дразга сквозь окно в стене подсмотрел, куда он направляется, и видел, что, покрутившись немного, он стороной пошёл к лагерю. Это натолкнуло его на раздумье.

Бусько должен был хорошенько подумать, какую принять на себя роль, входя в лагерь, что говорить и каким образом. Певец, немного шут, краснобай мог легче, чем кто-нибудь другой, полушуткой броситься на испытания, что не удалось бы обычному человеку. К несчастью, он пришёл в плохое время, когда в лагере царило раздражение и уныние, траур по убитому Фридрушу и по умершему от раны Казке Шецинскому.

Когда он входил в лагерь, его никто не спросил ни кем был, ни откуда и с чем шёл. Палатки по причине жары были открыты, люди вповалку отдыхали – видно, особо дел не было, только часовые под замком ходила.

С шатра князя Шецинского сняли его хоругвь и повесили чёрную; в нём виден был уже забитый и просмоленный гроб, возле которого горели свечи и пели ксендзы.

Большой шатёр Судзивоя с гетманской хоругвью ему легко было узнать. Сам он в лосином кафтане, без доспехов, сидел на пне у входа и разговаривал с Бартком из Вицбурга.

Увидев Буська, у которого была всей жизнью выработанная физиономия и фигура своего сословия, Судзивой нахмурился. Он никогда в жизни его не видел, но догадался, что это посол от князя и его придворный.

Бусько, сделав раз и другой круг, наконец подошёл и, сняв колпачок, поклонился.

– Откуда? – спросил воевода.

Бусько указал на замок.

– От князя?

– Какую обязанность вы выполняете при нём?

Бусько сделал скромную физиономию.

– Когда как, – ответил он, – когда нам весело, тогда я пою ему, когда грустно, тогда я с ним плачу, а если голодно, умираю, как и он.

– Тебя послали или ты сам из замка ушёл? – спросил воевода.

– Сам, сам, – нанося себе удары в грудь, начал шут, – мне стало скучно сидеть там взаперти.

Воевода и Бартек начали с любопытством его разглядывать, а их испытующие взгляды отчасти смешали Буську, хотя он старался держаться гордо.

– С чем пришёл, мой человече? – спросил Судзивой.

Чуть подумав, Бусько сказал:

– С просьбой, с просьбой, только не от пана, потому что он слишком гордый, чтобы о чём-нибудь просить… но от себя, от себя, король мой…

Воевода молчал, внимательно глядя на него. Бусько цедил слова, тоже изучая, какое они произведут впечатление.

– С просьбой, с просьбочкой, – сказал он. – Мне видится, пане воевода, король мой, что если кто-нибудь сказал князю доброе слово, вся эта ненужная война кончилась бы.

Судзивой подумал.

– Разве словами можно с ним что-нибудь сделать? – ответил он. – Однажды сдался и не сдержал обещания.

– Пане мой, а король также дал ему что-то, хоть, чтобы обернуть палец? – подхватил Бусько. – Что же бедолага будет делать? Капюшон был ему втягость; он хочет только наследства… больше ничего…

– Так серьёзно оскорбив короля, нашего пана! И пролив столько крови! – крикнул воевода.

Бусько надул жирные щёки и поласкал себя по лысой голове.

– Всё же ему нужно что-нибудь дать, – шепнул он.

– И, ничего не дав, возьмём его, – прервал Бартек.

– Наверное… через год, через два, – рассмеялся шут, – и перебьёт вам ещё людей.

Судзивой, который после утраты Фридруша не мог успокоиться, вздохнул.

– Я его знаю, – начал медленно Бусько, – добрым словом с ним можно многое сделать. Отправьте к нему…

Воевода потряс головой.

– Напрасно лгать, – сказал он, – он тебя послал ко мне, больше послов не нужно. Скажи ему, чтобы сдался мне… и может у короля прощение получить, и если не своё княжество, потому что, если бы он на нём сидел, мы никогда бы покоя не имели, то выкуп за него получит.

Обеспокоенный посол слушал, опустив голову.

– Пошлите кого-нибудь… – повторил он.

– Чтобы посадил в темницу или пытал, как того несчастного Ханку? Нет, я не пошлю никого.

– Так будет долго продолжаться, – отпарировал Бусько, – потому что нужно его убедить, нужно уговорить. Он и не думает о сдаче и будет бороться до конца.

– Пока хлеб не закончится, – прервал насмешливо Бартек, – а мы знаем, что его немного у вас.

– До голода далеко, – сказал Бусько. – Да ну… воля ваша.

Сказав это, он посмотрел на колпак, который держал в руке, и собрался уходить.

Воевода, несмотря на то, что так резко от него отделался, не хотел отпускать ни с чем. На самом деле он как можно скорее хотел покончить со смутьяном и готов был приступить к соглашению, только своё достоинство должен был уважать и не показывать ни излишнего желания, ни поспешности.

Бусько уже ушёл, когда он воскликнул ему вдогонку:

– Скажи своему князю, что он хорошо сделает, если как можно скорей сдастся, потому что рано или поздно должен будет это сделать, а сейчас, может, король был бы к нему более милостив.

Шут обернулся.

– Что он услышит от меня, будет немного значить, – сказал он тихо, – вызвите его на разговор.

Воевода покачал головой.

– Пусть он о нём просит, – сказал он коротко, и вошёл в шатёр.

Так Бусько должен был возвращаться с мелочью. В дороге те, кто признали в нём слугу князя, немного показывали на него пальцем, он отказывался, шутя.

Стерегущий у дверки Дразга велел ему отворить её. Сам князь лежал внизу. Когда он шёл от ворот в его избу, его увидела Фрида, и была уже почти уверена, что князь снова что-то затеял, думая о сдаче. От этого её кровь возмущалась.

– Ни жить, ни умереть не умеет! – повторяла она себе, не находя себе места.

При виде Буськи Белый вскочил, велел ему подойти ближе, чтобы их не подслушали, и чутко навострил уши. На его лице не было видно возмущения – оно было почти безоблачным; он ничего не сказал. Положил палец на уста… и встал, чтобы пойти к Фриде. Она ждала его, может; он нашёл её нетерпеливо шагающей по каморке.

– Они нас голодом заморют! – сказал он, садясь.

– До этого ещё далеко, – выпалила женщина, – когда голод наступит, можно выйти с гарнизоном и пробиться.

Князь пожал плечами.

– В чистом поле наша горстка перед ними не устоит.

– Тогда нас перебьют и мы умрём по-рыцарски и достойно, – воскликнула Фрида.

Белый опустил голову.

– Но я надеюсь, что король отдаст мне Гневков, когда…

Он недокончил.

Фрида за него насмешливо бросила:

– Когда ты ему сдашься и согласишься на милостыню?.. Не думай, что он даст тебе хоть пядь земли… заплатит за неё… а в княжество не пустит!

Белый промолчал.

– Смерть от голода или от меча! – забормотал он. – Вот что осталось… я жить хочу!

– Хотя бы с кандалами на ногах? – спросила Бодчанка.

Не дав ответа, он вышел гневный.

В полдень у ворот затрубили, князь отправил одного из пленников с просьбой поговорить с Судзивоем. Но, сам однажды его предав, он сам боялся какого-нибудь нападения. Он хотел поговорить с ним на мосту у ворот, или за рвом, и чтобы были одни. Воевода ответил, что у него больше причин недоверять – хотел поговорить в поле перед лагерем. Белый боялся…

Переговоры затянулись – послать было некого. Дразга хорошо бился, но говорил не очень.

Прошёл день, Белый начал уже терять терпение и вздрагивать. Что бы он ни делал, ему не терпелось; он боялся завтра, потому что чувствовал себя неуверенным.

Почти половину гарнизона взяв на мост, чтобы быть в безопасности от нападения, он вышел к Судзивою на середину дороги к лагерю. Воевода выехал с маленькой, но прекрасно воружённой, кучкой. Они сошли с коней, встретились, недоверчиво смотря друг другу в глаза.

Взгляд Судзивоя из Шубина имел ту силу, какую даёт мужественный характер; Белый не мог его вынести, первый опустил глаза, вздрогнул, гордость, с какой хотел выступить, покинула его.

Он забормотал, что рад бы окончить войну.

– Я тоже, – ответил Судзивой, – но вы, князь, в моих руках. – Вы хотите положиться на меня?

– А что вы мне выхлопотали в первый раз, когда я получил такие красивые обещания? – спросил князь.

– Не обвиняйте меня, – сказал Судзивой. – Я вам ничего не могу дать, ничего обещать; всё зависит от короля, но ручаюсь рыцарским словом, что буду стараться подсластить вашу судьбу.

Князь слушал, повесив голову на грудь; было видно, что колебался, что готов был уже сдаться.

Судзивой добавил ещё:

– Вы делали, ваша милость, всё, что могли; нет позора в том, чтобы сдаться, когда не может быть иначе. Когда мы возьмёт Золоторыю, тогда право войны вынесет вам приговор… вы не можете надеяться на милость.

Гордый князь уже не ответил ни жалобой, ни угрозой; он стоял, то отходя, то подходя, открывая рот и не зная, что сказать.

– Дайте мне ваше рыцарское слово, что со мной будете обходиться не как с пленником и узником, а как подобает моей крови.

Воевода медленно протянул ему руку.

Белый, на руке которого была железная перчатка, снял её и подал ему бледную, исхудавшую руку.

Он мрачно и тихо сказал только одно слово:

– Завтра…

Так, сверх всякого ожидания переговоры вскоре и решительно окончились. Белый поддался, сам не зная, как был до этого доведён, но, когда повернулся к замку, когда подумал о позоре, какой должен был вынести, об упрёках Фриды, о собственном падении, он весь вздрогнул, пожелав скорее смерти.

И этот порыв продолжался недолго. До ворот он дошёл уже остывший.

– Не вернусь в монастырь, – говорил он сам себе в утешение.

Зайдя в нижнюю комнату, он нашёл там Буську, который связывал какие-то узелки, точно собирался в дорогу. Тот уже уверен был в конце… Он бормотал сам себой, даже не глядя на господина, ни о чём его не спрашивая.

Фрида тоже не зашла в свою каморку – а он идти к ней не смел. Ближе к ночи он велел Буське напевать какую-то песенку, но тот покачал головой.

– Бей, если хочешь, – сказал он, – не буду петь, меня душат слёзы…

Хоть никто в замке не знал о сдаче, все к этому готовились. Лица были почти весёлые… бой без надежды досаждал всем.

Поднявшись с кровати, беспокойный, князь думал, что делать с Фридой… как ей скажет, что обещал сдаться, как уговорит, чтобы она вернулась к отцу. На это нужно было отвагу, которой у него не было. Он боялся упрёков, его беспокоила собственная слабость. Всё-таки нужно было выдавить какое-нибудь слово.

Несколько раз он шёл и возвращался… Потом он резко вбежал в комнату Бодчанки. Та сидела наполовину по-мужски одетая, готовая отправиться в дорогу, с постаревшим, грустным и бледным лицом.

– Я вынужден сдаться, – воскликнул князь, – была договорённость.

Он ждал ответа, Бодчанка презрительно молчала.

– Возвращайтесь к отцу… у меня нет угла, – прибавил Белый.

– Не опекайте меня, – воскликнула сухим голосом побеждённой боли Фрида, – к отцу я не вернусь, потому что отец и братья смеялись бы надо мной. Нет! В Гданьске меня ждёт монастырь…

Она от него отвернулась.

– Фрида! – сказал с выражением отчаянья Белый.

Она молча указала ему на дверь… отвернулась к окну – и плакала, может, но её слёз никто не видел.

Униженный князь постоял у порога и потихоньку вышел.

В лагере, в котором уже ожидали сдачу, было заметно оживление… князь несколько раз надевал шишак, выходил и возвращался…

Потом встал, выбежал и приказал отворять ворота.

В ту же минуту из своей каморки сбежала Бодчанка, которую ждал конь и двое её слуг. Не оглядываясь, не спрашивая о князе, который выйти к ней не смел, она села на коня.

Едва подняли решётку, она первая, не закрывая лица, выскочила из замка. Судзивой, который стоял неподалёку, Бартек из Вицбурга, который знал, кто это был, велели её пропустить, не задерживая.

Миновав их, имея перед собой свободную дорогу, Фрида ударила коня и пустилась галопом.

Осаждающие с Судзивоем и Бартеком во главе уже приближались к воротам, когда Белый в своих лучших доспехах, в алом плаще, в рыцарском плаще показался на коне. Бусько с узелками на спине шёл за ним.

Бартек из Вицбурга, которого эта княжеская гордость при сдаче возмутила и рассмешила, с иронией засмеялся. Услышав этот голос, князь вздрогнул, остановил коня и, содрав с руки железную перчатку, бросил её в лицо Куявскому старосте.

– Поединок! – крикнул он. – Поединок!

Этого неожиданного вызова Бартек не мог отклонить. Взял перчатку и воскликнул:

– Поединок!

Князь не двинулся с места.

– Немедленно! – кричал он дрожащим голосом, поворачивась к своим, чтобы подали ему копьё.

Остановить его было невозможно. Судзивой хотел что-то говорить, Белый прервал отчаянным криком.

– Поединок! Поединок!

Группа людей, которая окружала их, по данному знаку начала расступаться.

Бартек из Вицбурга ехал на плац спокойный и равнодушный, рассверепевший Белый метался на коне и едва мог удержаться.

Зрелище было удивительное.

Некоторые смеялись, другие с интересом проталкивались, чтобы видеть конец этой битвы, в которой легко было предсказать победу Бартку.

Едва они остановились на том расстоянии, какое обычно назначалось для такой встречи, едва подняли копья и положили их так, как следует, когда Белый, вбив коню шпоры, как безумный пустился, опустив копьё, на Бартка.

И он тронулся с места, но рассудительней; его хорошо нацеленное копьё ударило в плечо Белому, когда копьё князя скользнуло по доспехам старосты и зарылось в землю.

Князь, не в силах удержаться на коне, бросил копьё и упал, поверженный, навзничь. Из раны брызнула кровь…

Судзивой тут же дал знак, что поединок окончен, подняли князя и онемевшего от боли на руках вернули в замок.

Золоторыю заняли королевские войска.

X

Уже приближалась зима, а Белый под предлогом раны, которую ему лечили и вылечили, ещё жаловался на неё и на сильную боль, лежал в Золоторыи, постоянно прося отправить его в Венгрию.

Судзивой, который держал его под стражей, не слишком на этом настаивал; знал его лучше и уже совсем его не опасался.

Хотя беспокойный пленник хотел бы что-нибудь предпринять, было не с кем, потому что все от него отступили, кроме верного Буська.

Жизнь в замке шла довольно грустно, однообразно, но для обленившегося князя, может быть, сносно… Он предпочитал её изгнанию в Буду, встрече с глазу на глаз с королём Людвиком и упрёкам, какие должен был сносить от него.

Он посылал требования королю, королеве-племяннице, всем знакомым, от посредничества которых чего-то ожидал, но в ответ получал только то, что Людвик готов был ему кое-что заплатить за Гневков, а отдать его решительно отказывался.

Вместо благодарности за это послушание и обещание, Белый питал в сердце ужасный гнев на короля и старую королеву Елизавету, приписывая ей, окружению и советникам то, что не хотели ему отдать Гневкова.

Он ещё раз, наверное, схватился бы за оружие, в котором не имел счастья, если бы у него была малейшая надежда, что кто-нибудь встанет рядом с ним. После первого опыта все отказывались, никто не хотел слушать.

Судзивой без стражи боялся его отпустить, поэтому прошло несколько дней, прежде чем ему так подобрали сопровождение, чтобы казалось дружиной, хотя в действительности было надзором. Белого хотели отвезти в Краков, где вновь старая королева развлекалась и, по-видимому, ждали короля. Там могла решиться его судьба, как он льстил себе ещё, возвращением ему Гневкова, а в действительности, согласно постановлению короля, новой милостыней за этот удел.

Краков был очень оживлён, потому что сколько бы раз старая Елизавета со своим двором не поселилась там или в другом месте, за ней плыла ленивая толпа юношей, певцов, льстецов, её молодых любимцев, весёлого народа, обязанностью которого было развлекать её и не дать ей ни на минуту омрачиться.

С утра она рьяно молилась и шла на богослужение, потом ни на минуту её одну оставлять не годилось, женщины, панычи, придворные, каморники, цитронисты, музыканты, танцоры и шуты менялись весь день и часть ночи. Не в состоянии плясать сама, она любила хоть смотреть на кружащуюся молодёжь.

В этой пустой толпе наглых любимцев королевы, которых боялись как огня, потому что, уверенные в безнаказанности, они ужасно поясничали и позволяли себе возмутительный произвол, поляков было меньше, чем венгров. Именно последние составляли любимейшее общество королевы.

Через этих фаворитов у неё всё можно было выхлопотать, без них даже дойти до неё никто не мог.

Не было в замке дня без песен и музыки, и без каких-нибудь беспорядков в городе, потому что венгры всегда здесь вели себя так, как в завоёванной стране. С жалобами на них невозможно было пробиться к королеве, а, пробившись, ничего нельзя было добиться.

Прибыв в Краков, Белый, утомлённый дорогой, хоть его хотели вести в замок, сопротивлялся этому, не желая встречаться со старой королевой. Он потребовал постоялый двор в городе, и когда ему его назначили недалеко от Вавеля, он пошёл туда отдыхать.

Вид жизни, гомона, веселья, какие там царили, распоясанных венгров, толпами приезжающих землевладельцев и всего, что знаменовало мощь короля и его спокойное правление, выводил князя из себя.

На его плохое настроение влияло и то, что он нашёл Яська Кмиту из Виснича там старостой; он напоминал ему старосту Серадзкого той же фамилии, который приложил руку к его падению.

Также из окна он увидел, как ему казалось, Ласоту, который его покинул, а в сердце была обида на него. Что удивительно, что, сам будучи узником, среди весёлых и развязных грустным, всем, на которых смотрел, он желал всего самого худого!

В день Святого Николая, который отмечается довольно торжественно, Белый даже в костёл не хотел пойти, лежал в постели, выслав Буська за слухами, или, так как день был не очень морозный и ясный, стоял в воротах и разглядывал прохожих.

Его радовало одно: что венгры, выходящие тогда из замка, все насмехались над поляками, в чём он им помогал, потому что их язык выучил в Буде, а поляки жаловались на притеснения мадьяров, чему также поддакивал, провоцируя одних против других.

Это его развлекало в течение целого дня.

Наутро он вновь вышел к воротам, чтобы развлечься подобным зрелищем, но только уселся подождать, когда со стороны Бохеньских ворот, до которых было недалеко, послышались шум и гомон, объявляющие что-то угрожающее.

Князь, схватившись за меч, с интересом немедленно побежал туда, где слышались всё более громкие и отчётливые крики. До Бохеньских ворот было невозможно добраться. Среди огромного скопления простолюдинов, в которой было легко отличить венгров, стояла фура сена, высоко нагруженная.

Люди говорили, что это сено, принадлежащее Предбору из Бжезия, который привёз его для своих коней, стало причиной гама и ужасного инцидента. Венгры хотели присвоить его себе; стража, которую поставил Предбор, защищала. С той и другой стороны хватались за оружие.

Князь очень обрадовался. Он с большим трудом пробился под стенами домов как можно ближе к телеге и стал кричать полякам:

– Бейте венгров, что вы, жалеть их будете?

И тут же крикнул мадьярам на их языке:

– Что вы даёте ляхам себе приказывать? Разве вы тут не паны? Разве вы не королевские?

Так он попременно раздражал одних и других, а немного нужно было, чтобы их побудить к борьбе. Венгры не отступали, люди Предбора собирались защищаться. Некоторые уже начали наносить сухие удары. Сборище росло на глазах.

Из окрестностей замка бежали венгры; много помещиков, слуг, рыцарей шло, заслышав о том, что творят венгры.

Раздражение уже так приготовило обе стороны, что хватило телеги сена, чтобы вспыхнула кровавая стычка. Её, возможно, ещё смог бы предотвратить кто-нибудь более бдительный, если бы Белый, которого там никто не знал, не возвышал голос и не подливал масла в огонь.

В эти минуты, когда уже было недалеко до стычки, крики дошли до замка и королевы; предполагая, что, должно быть, венгры что-нибудь натворили, она отправила Яську Кмиту с маленьким отрядом людей, чтобы удерживал порядок.

Он прибыл слишком поздно. Мазуры, разъярённые тем, что посмели им сопротивляться и возмущаться, достали мечи и натянули луки.

Ясько Кмита приблизился и крикнул венграм от имени королевы, чтобы ушли в замок, когда один из них, натянув лук, выстрелил, а стрела так неудачно вонзилась в шею старосте, что он пошатнулся на месте, упал и испустил дух.

Только это случилось, а уже, как волна, гонимая бурей, толпа, которая до сих пор только волновалась и вздрагивала, поглотила в себе мадьяров.

– Бей, убивай! – кричали со всех сторон.

Белый также вторил, крича:

– Бей, убивай!

Двое из его стражи, которые помчались за ним, насилу смогли схватить его в толпе и вывести с собой. Но он не позволил отвести себя в постоялый двор, потому что эта сцена убивающих друг друга людей доставляла ему некую злую радость.

Венгры уже должны были только защищаться… такие толпы бросились на них с большой яростью за убитого Кмиту.

– Бей! Убивай! Не оставлять никого в живых! – кричали по всему городу, и где попадался виновный или невиновный венгр, убивали.

Это была кровавая месть за долго переносимое унижение…

В самом доме Предбора, хотя он пытался их спасти, погиб словак из двора королевы, Михал Поган, погибли два любимца Елизаветы…

Белый мог насладиться кровавым зрелищем, потому что каждую минуту на улицах кого-нибудь преследовали, а из домов, в которые те скрылись, через окна выбрасывали убитых. Никто уже не имел сил сдержать разъярённую толпу, которая прямо в замок гнала венгров, а поскольку ворота там были заперты, потому что опасались нападения на весь двор старой королевы, женщины бросали из окон убегающим лестницы, а люд их отбрасывал и хватал – не смотря ни на кого, лишь бы казался венгром.

Князь, будто бы это зрелище было устроено для него, в течение всего дня не входил в избу, крича от своих ворот:

– Бей! Убивай!

Люди не могли его обуздать, а испуганный Бусько напрасно дёргал его за одежду, умоляя, чтобы не вмешивался в эту кипящую толпу и молчал. Белый его отталкивал, и хотя кровавые распри не могли принести ему никакой пользы, он им аплодировал.

Только ночь завершила эту утреннюю драму, когда уже в городе не было ни одного мадьяра, а Вавель был закрыт, обставлен стражей, словно в осаде, должен был защищаться от врага.

Князь обходил его вокруг и кричал:

– Королеву осаждают так же, как недавно меня в Золоторыи… Перст Божий над ними! Месть Божья! Людвик и она должны будут бежать из этого королевства так же, как я из своих владений.

Целых три дня, пока в Кракове не успокоилось и королева не отправилась в путь, князь расхаживал под Вавелем, радуясь её судьбе. Возможно, он с каким-нибудь издевательством перегородил бы отъезжающей дорогу, но он проспал утро, а королева неожиданно и тихо выскользнула из города.

Этим маленьким утешением из-за чужой неприятности закончилось пребывание Белого в Кракове. Ему прислали туда окончательное слово короля, чтобы удовлетворился выкупом за Гневков, который давали ему из милостыни, и подисал торжественный мир, после чего получил свободу.

Князь согласился на всё, смирился, но в письме, какое дал, он оговорил себе быструю выплату обещанных гривен. После чего, взяв маленькую часть обещанного выкупа, со странной мыслью он поехал в Гданьск, где Фрида хотела вступить в монастырь.

Он не нашёл её там, и никакой вести о ней, а по той причине, что его уже никуда ничего не тянуло, он поселился в Гданьске, дожидаясь денег от короля.

Там несколько лет в грустной бездействии, обленившийся, ни на что не способный, дожидаясь последних десять тысяч, он проспал вплоть до 1380 года.

Наконец король Людвик отослал ему их через Петра Малоху, старосту Куявского, и подканцлера Шимона. Вечером преподнесли ему этот выкуп, за который на следующий день он должен был написать королю расписку и подписать отказ от всяких прав на свой удел.

Но ночью ему пришла безумная мысль не подписывать и бежать в Буковец (Любек), и… назавтра его уже в Гданьске не было.

Говорили, что там князь окружил себя большим двором, и начал выступать пански, угрожая, что дождётся смерти Людвика и не пустит на трон его дочек.

Это были пустые слова, над которыми даже Бусько смеялся.

Потом в Великой Польше были беспорядки, а Белый тщетно ожидал, что его туда вызовут. Все о нём забыли и после смерти короля Людвика, а те, кто не хотел его дочек, глядели на Зеймовита Мазовецкого, не на него…

Бродя так из города в город и не смея, или не желая вернуться в монастырь, Владислав умер в дороге, в Страсбурге 1 марта 1382 года.

В аббатстве, из которого он сбежал, в память о неблагодарном положили надгробный камень.

Так один из последних Пястов, мечтающий о короне, кончил забытым, отвергнутым изгнанником среди чужих.

Кровь Пястов, которую молоко немецких матерей сделало чужой и холодной, уже не имела любви к своему гнезду, она не могла её вдохновить.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Белый князь

Том I

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Том II

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Том III

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X