Зигмунд Фрейд

Очерки по теории сексуальности

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Очерки по теории сексуальности[1]

Предисловие ко второму изданию

Автор нисколько не обманывает себя относительно пробелов и неясностей этого небольшого сочинения; тем не менее он воспротивился искушению включить сюда результаты исследований последних пяти лет, поскольку это разрушило бы единство и документальность работы. Поэтому ниже воспроизводится дословно исходный текст с незначительными изменениями, автор же довольствуется добавлением нескольких примечаний, которые отличаются от более старых наличием особой пометки. Кроме того, заветная мечта автора состоит в том, чтобы эта книга побыстрее устарела, чтобы ее прежняя новизна сделалась общепринятым мнением, а те недостатки, которые имеются в работе, заменились более правильными суждениями.

Вена, декабрь 1909 года

Предисловие к третьему изданию

Более десяти лет наблюдая за тем, как принимают эту книгу и какое воздействие она оказывает, хочу воспользоваться возможностью и снабдить третье ее издание новым предисловием с несколькими замечаниями, призванными предотвратить неверное истолкование и неосуществимые пожелания. Прежде всего следует подчеркнуть, что нижеследующее изложение вытекает сугубо из повседневного врачебного опыта, который должны углубить и сделать научно значимым результаты психоаналитического исследования. Вряд ли эти «Очерки по теории сексуальности» могут содержать что-либо еще, кроме положений, которые навязывает или позволяет подтвердить психоанализ. Поэтому исключено, что их когда-либо удастся развернуть в полноценную «теорию сексуальности», и вполне естественно думать, что ряд важных проблем сексуальной жизни остался за пределами этой работы. Но не следует умозаключать отсюда, что эти пропущенные «ответвления» столь обширной темы неведомы автору или что он пренебрег ими как второстепенными.

Тот факт, что сей труд опирается на психоаналитический опыт, побудивший к его составлению, проявляется не только в выборе тем для обсуждения, но и в расположении материала. В тексте работы соблюдается определенный порядок следования; предпочтение отдается описанию случайных факторов, а более общие соображения отодвигаются на задний план, причем онтогенезу внимания уделяется куда больше, чем филогенезу[2]. Именно случайные факторы играют важнейшую роль в анализе и почти полностью ему поддаются, а более общие соображения (диспозиционного порядка) проступают лишь следом, как нечто такое, что пробуждается вследствие пережитого; адекватное их рассмотрение выходит далеко за пределы области психоанализа.

Такая же зависимость господствует в отношениях между онто— и филогенезом. Онтогенез можно трактовать как воспроизведение филогенеза, при условии, что последний не изменяется под влиянием новых переживаний. Филогенетические диспозиции обнаруживают себя за онтогенетическим процессом. Но диспозиция, предрасположенность есть фактически осадок более ранних видовых переживаний, который пополняется новыми индивидуальными переживаниями – как сумма случайных факторов.

При этом необходимо подчеркнуть, что настоящая работа характеризуется не только полной зависимостью от психоаналитического исследования, но и преднамеренной независимостью от биологического исследования. Я старательно избегал привносить научные предположения, будь то из общей сексуальной биологии или из сексуальной биологии отдельных видов, в свое исследование, которое посвящено изучению сексуальной функции человеческих существ, каковое стало возможным благодаря методике психоанализа. Моя цель изначально заключалась скорее в том, чтобы выяснить, далеко ли можно продвинуться посредством психологического исследования в области биологии человеческой сексуальной жизни. Посему для меня было допустимо указывать на связи и совпадения, обнаружившиеся в ходе исследования, но у меня не возникало потребности уклоняться в стороны, если психоаналитический метод в некоторых важных пунктах приводил к выводам и результатам, которые существенно отличались от тех, что опирались исключительно на биологию.

В этом третьем издании я добавил много нового материала, но не стал как-то по-особому его обозначать, в отличие от предыдущих изданий. В настоящее время прогресс в нашей области научной деятельности замедлился, однако нельзя было обойтись без некоторых дополнений к этому сочинению, чтобы оно отражало достижения новейшей психоаналитической литературы.

Вена, октябрь 1914 года

Предисловие к четвертому изданию

После того как схлынули паводки военного времени, можно с удовлетворением отметить тот факт, что интерес к психоаналитическому исследованию в огромном мире нисколько не угас. Но не все части теории постигла одинаковая судьба. Чисто психологические изыскания и достижения психоанализа в областях бессознательного, вытеснения, конфликта как причины болезни, выгод от болезни, механизмов образования симптомов и пр. получают все большее признание и принимаются во внимание даже теми, кто в целом отвергает наши взгляды. А вот часть теории, граничащая с биологией (основы которой изложены в этом небольшом сочинении), продолжает вызывать ничуть не меньше возражений и даже побудила кое-кого, кто в течение какого-то времени живо интересовался психоанализом, отойти от него и встать на новую точку зрения, где опять ограничивается роль сексуального фактора в нормальной и патологической душевной жизни.

При этом мне трудно признать, что эта часть психоаналитической теории отдалена от действительности, которую требуется объяснить, намного сильнее, чем все остальное. Собственные воспоминания и постоянно повторяемые исследования уверяют меня в том, что данная часть теории опирается на столь же тщательные и непредвзятые наблюдения, причем не составляет никакого труда объяснить указанное расхождение с общественным признанием моих взглядов. Во-первых, описанные здесь начальные стадии сексуальной жизни человека могут быть подтверждены только исследователями, которые обладают достаточным терпением и техническим мастерством, чтобы довести анализ до детских лет пациента. Часто для этого отсутствует возможность, поскольку врачебная деятельность требует как можно более быстрого, хотя бы и показного, излечения больного. Именно врачи, применяющие психоанализ, вообще имеют доступ к этой области знаний и возможность выносить суждения, на которые не влияли бы их собственные антипатии и предубеждения. Умей род человеческий учиться по непосредственному наблюдению за детьми, то эти три очерка никогда, пожалуй, не были бы написаны.

Также следует помнить, что частично содержание данного сочинения – указание на важность сексуальной жизни для всех человеческих достижений и предпринятая здесь попытка расширить понятие сексуальности – исходно порождало сильнейшее сопротивление психоанализу. Испытывая потребность в полнозвучных лозунгах, люди стали даже рассуждать о «пансексуализме» психоанализа и выдвигать бессмысленный упрек, будто он старается объяснить сексуальностью «все на свете». Этому можно было бы удивляться, будь мы сами способны забыть воздействие аффективных факторов, которые путают и приводят в замешательство. Минуло немало времени с тех пор, как философ Артур Шопенгауэр показал людям, насколько их действия и желания обусловлены сексуальными устремлениями – в обычном смысле слова, – и обширный читательский мир попросту не смог полностью отринуть столь захватывающее представление. Что же касается «расширения» понятия сексуальности, которое стало необходимым вследствие анализа детских неврозов и поведения так называемых извращенцев, то всякому, кто, с высоты своей точки зрения, с презрением смотрит на психоанализ, следует напомнить, сколько тесно расширенная сексуальность психоанализа смыкается с Эросом божественного Платона.

Вена, май 1920 года

I. Сексуальные отклонения[3]

Факт наличия половой потребности у человека и животного в биологии выражается допущением существования «полового влечения», по аналогии с влечением к принятию пищи, то есть с голодом. В повседневной речи обозначения, соответствующего слову «голод», не имеется, а наука в качестве такового употребляет слово «либидо»[4].

Популярное мнение содержит вполне определенные представления о природе и свойствах этого полового влечения. Признается, что в детстве оно отсутствует, появляется в период пубертата в связи с процессами созревания, выражается в непреодолимой тяге одного пола к другому, а его цель, как предполагается, состоит в половом соединении – или, по крайней мере, в таких действиях, которые находятся на пути к нему. Но у нас имеются все основания усматривать здесь целиком и полностью неверное отображение действительности; если присмотреться пристальнее, то мы увидим длинный ряд заблуждений, неточностей и поспешных выводов.

Тут следует ввести два термина. Назовем человека, от которого исходит половое притяжение, «сексуальным объектом», а действие, к которому подталкивает влечение, «сексуальной целью». Тогда научно выполненное наблюдение покажет, что в отношении обоих – сексуального объекта и сексуальной цели – имеются многочисленные отклонения, а отношение между последними и условной сексуальной нормой требует всестороннего изучения.

1. Отклонения относительно сексуального объекта

Популярное мнение о половом влечении нагляднее всего выражается в поэтическом вымысле об исходном разделении человека на две половинки – мужчину и женщину, причем якобы эти две половинки вечно стремятся соединиться вновь в любви[5]. Поэтому большой неожиданностью будет узнать, что есть мужчины, сексуальным объектом которых выступает не женщина, а мужчина, и есть женщины, для которых сексуальным объектом является не мужчина, а женщина. О таких людях говорят, что они «противоположно сексуальны» или, что точнее, инвертированы, а сам факт описывается как инверсия. Число таких людей довольно значительно, хотя точное установление их численности сопряжено с трудностями[6].

(А) ИНВЕРСИЯ

Поведение инвертированных

Такие люди сильно различаются в своем поведении сразу в нескольких отношениях.

а) Они абсолютно инвертированы, то есть их сексуальный объект может быть только одного с ними пола, тогда как противоположный пол никогда не вызывает у них полового желания, оставляет их холодными или даже вызывает у них сексуальное отвращение. Вследствие указанного отвращения мужчины неспособны совершить нормальный половой акт или при его совершении не испытывают никакого наслаждения.

б) Они амфигенно[7] инвертированы, то есть являются психосексуальными гермафродитами, а их сексуальный объект может принадлежать как к одному с ними, так и к противоположному полу; следовательно, у инверсии отсутствует свойство исключительности.

в) Они случайно инвертированы, то есть при некоторых внешних условиях, среди которых на первом месте стоят недоступность нормального полового объекта и подражание, могут избрать сексуальным объектом лицо одного с ними пола и в половом акте с ним получить удовлетворение.

Далее, инвертированные различаются суждениями об особенностях своего полового влечения. Некоторые из них принимают инверсию как нечто совершенно естественное, подобно тому, как нормальный человек принимает направленность своего либидо, и решительно отстаивают ее равноправие с нормальной направленностью. Другие же восстают против своей инверсии и ощущают ее как болезненную навязчивость[8].

Прочие вариации касаются отношения ко времени. Характерное свойство инверсии либо существует с давних пор, насколько хватает воспоминаний индивидуума, либо обращает на себя внимание только в определенный момент до или после пубертата[9]. Эта особенность либо сохраняется всю жизнь, либо временно исчезает и возвращается, либо представляет собой отдельный эпизод на пути нормального развития; более того, она может проявиться только в позднем возрасте по истечении длительного периода нормальной половой деятельности. Наблюдается также и периодическое колебание между нормальным и инвертированным сексуальным объектом. Особенно интересны случаи, когда либидо меняется и направляется на инвертированный сексуальный объект после какого-либо досадного опыта с нормальным объектом.

Как правило, эти разнообразные разновидности вариаций существуют независимо друг от друга. Однако относительно крайней формы обычно можно предполагать, что инверсия существует с очень раннего возраста и что данный человек свыкся с этой своей особенностью.

Многие авторы отказались бы объединять в одну группу перечисленные мною случаи и предпочли бы подчеркивать различия, а не сходства, согласно собственным предпочитаемым взглядам на инверсию. Но все же, при всей неоспоримости различий, нельзя не заметить, что существует множество переходных ступеней каждого типа, и поэтому мы вынуждены признать наличие связанных последовательностей.

Природа инверсии

Ранее инверсию трактовали как врожденный признак нервной дегенерации. Это представление согласовывалось с тем фактом, что врачи-наблюдатели впервые столкнулись с нею у тех, кто страдал – или производил впечатление страдающего – от душевных расстройств. В этой характеристике инверсии содержатся два указания, которые следует рассмотреть по отдельности, – врожденность и дегенерация.

Дегенерация

Определение дегенерации в данной связи предусматривает ряд возражений, которые касаются употребления этого слова в обыденной речи. Вошло в обычай трактовать как дегенерацию всякие болезненные проявления, которые не имеют непосредственно травматического или инфекционного происхождения. Предложенная Маньяном[10] классификация дегенератов такова, что даже в самых совершенных формах нервной деятельности не исключается возможность использования этого понятия. При таких обстоятельствах позволительно спросить, какая польза и какое пополнение наших знаний содержатся в термине «дегенерация». Представляется более целесообразным говорить о дегенерации в случаях,

1) когда одновременно наблюдаются несколько серьезных отклонений от нормы;

2) когда работоспособность и жизнеспособность в целом как будто сильно страдают[11].

Однако есть целый ряд обстоятельств, доказывающих, что в этом истинном смысле инвертированные не являются дегенератами.

1) Инверсия встречается у людей, которые не обнаруживают никаких иных серьезных отклонений от нормы.

2) Она также встречается у людей, работоспособность которых не нарушена; более того, эти люди отличаются особенно высоким интеллектуальным развитием и этической культурой[12].

3) Если не принимать во внимание пациентов из своей врачебной практики и попытаться охватить более широкую область, то в двух направлениях наталкиваешься на факты, не позволяющие воспринимать инверсию как признак дегенерации.

а) Нужно иметь в виду, что инверсия встречается часто – у древних народов на вершине развития их культуры она была едва ли не институтом, наделенным важными функциями;

б) Она чрезвычайно распространена у многих диких и примитивных народов, тогда как само понятие дегенерации принято соотносить с высокой цивилизацией (Блох); даже среди цивилизованных народов Европы климат и раса оказывают существенное влияние на преобладание инверсии и на отношение к ней[13].

Врожденность

Как нетрудно догадаться, врожденность приписывали только первому, самому крайнему классу инвертированных, причем основания для этого заключались лишь в утверждениях этих людей, будто никогда в их жизни половое влечение не проявляло иной направленности. Само существование двух других классов, в особенности третьего («случайного»), непросто примирить с гипотезой о врожденности инверсии. Этим объясняется стремление сторонников данного мнения отделять группу абсолютно инвертированных от всех других, тем самым отказываясь от общеупотребительного понимания инверсии. С точки зрения таких людей инверсия в ряде случаев будет врожденной для одной группы, а для прочих станет возникать иными способами.

Противоположное этому мнение гласит, что инверсия полового влечения приобретается человеком. Данный взгляд основывается на следующих соображениях:

1) у многих инвертированных, даже среди инвертированных абсолютно, можно выявить раннее сексуальное впечатление, оказавшее на них сильное влияние, и последствием этого впечатления оказывается склонность к гомосексуальности;

2) у многих других людей можно выявить внешние обстоятельства, равно благоприятствующего и сдерживающего характера, который в тот или иной период жизни приводят к фиксации инверсии (скажем, исключительное общение с лицами того же пола, товарищество в окопах, содержание в тюрьмах, опасности гетеросексуальных отношений, целибат, половая слабость и т. д.);

3) от инверсии можно избавиться при помощи гипнотического внушения, что было бы удивительным при ее врожденном характере.

Учитывая сказанное выше, можно вообще оспаривать существование врожденной инверсии. Нам могут возразить (см., например, работу Хэвлока Эллиса за 1915 г.[14]), что при более тщательном изучении случаев предположительно врожденной инверсии удастся, пожалуй, тоже выявить некое событие раннего детства, определившее направленность либидо. Это событие просто-напросто выпало из сознательной памяти, но его можно восстановить при соответствующем воздействии. По мнению таких авторов, инверсию следует описывать только как частую разновидность полового влечения, которая предопределяется множеством внешних жизненных обстоятельств.

Очевидная достоверность этого вывода, впрочем, полностью опровергается тем соображением, что многие люди подвержены схожим сексуальным влияниям (в том числе соблазнению и взаимной мастурбации в ранней юности), однако они не становятся инвертированными или не остаются такими навсегда. Посему напрашивается предположение, что выбор между врожденным и приобретенным либо не является принципиальным, либо не охватывает всех условий, подразумеваемых инверсией.

Объяснение инверсии

Природу инверсии нельзя объяснить ни предположением, что она является врожденной, ни противоположным мнением, будто она приобретается. В первом случае необходимо выяснить, что именно врожденное, если не принимать простейшее объяснение – мол, человек рождается уже с половым влечением, нацеленным на определенный сексуальный объект. Во втором случае встает вопрос, достаточно ли разнообразных случайных влияний для объяснения факта приобретения инверсии без участия самого индивидуума. В соответствии с предыдущими нашими рассуждениями отрицание этого последнего фактора недопустимо.

Бисексуальность

Свежее возражение против популярного взгляда предложено в работах Лидстона (1889), Кьернана (1888) и Шевалье (1893)[15], и все эти сочинения допускают возможность сексуальной инверсии. Принято считать, будто человеческое существо может быть либо мужчиной, либо женщиной. Но наука знает случаи, в которых половые особенности словно стираются, вследствие чего определение пола становится затруднительным. Прежде всего нужно вспомнить анатомию. Гениталии людей, подверженных таким особенностям, сочетают мужские и женские признаки (это явление известно как гермафродитизм). В редких случаях оказываются сформированными оба половых аппарата одновременно (истинный гермафродитизм), но куда чаще имеет место обоюдная недоразвитость[16].

Важнейшее значение этих аномалий заключается в том неожиданном факте, что они способствуют нашему пониманию нормального анатомического развития. Известная степень анатомического гермафродитизма присуща и норме; у каждого нормального индивидуума мужского или женского пола имеются следы аппарата противоположного пола, которые либо продолжают существовать, не выполняя никакой функции, в качестве рудиментарных органов, либо изменяются и выполняют другие функции.

Эти хорошо известные анатомические факты побуждают допустить, что исходная бисексуальная предрасположенность в ходе развития человека превращается в моносексуальность – с незначительными рудиментарными остатками другого пола.

Велик соблазн перенести это допущение на психическую область и объяснять инверсию в различных ее проявлениях как выражение психического гермафродитизма. Чтобы решить вопрос окончательно, требуется лишь постоянное совпадение инверсии с душевными и соматическими признаками гермафродитизма.

Однако это ожидание не оправдалось. Попросту невозможно предъявить тесную связь между предполагаемым психическим и установленным анатомическим гермафродитизмом. У инвертированных часто встречается общее ослабление полового влечения в сочетании с легкой анатомической атрофией органов (см. указанную работу Хэвлока Эллиса). Так бывает зачастую, но отнюдь не всегда или хотя бы в большинстве случаев. Посему надлежит признать, что инверсия и соматический гермафродитизм в целом независимы друг от друга.

Кроме того, придается большое значение так называемым вторичным и третичным половым признакам и указывается частое их присутствие у инвертированных (см. работу Эллиса). Разумеется, здесь также многое верно, однако нельзя забывать, что вторичные и третичные половые признаки одного пола очень часто встречаются у противоположного пола. Они служат указанием на гермафродитизм, хотя их нисколько не затрагивает смена сексуального объекта применительно к инверсии.

Психический гермафродитизм обрел бы воплощение, происходи наряду с инверсией полового объекта, по меньшей мере, изменение прочих душевных свойств, влечений и черт характера в противоположные, направленные на другой пол. Но лишь у инвертированных женщин мы встречаем подобную инверсию характера с какой-либо регулярностью; у мужчин же с инверсией сочетается полнейшая душевная маскулинность. Если настаивать на существовании психического гермафродитизма, необходимо добавить, что его проявления в различных областях отмечены только незначительной взаимной обусловленностью. Впрочем, то же самое относится к соматическому гермафродитизму; согласно Хальбану (1903)[17], случаи недоразвитости или атрофии органов и вторичные половые признаки встречаются во многом независимо друг от друга.

Теория бисексуальности в своей простейшей форме была сформулирована одним из представителей инвертированных мужчин: «женский мозг в мужском теле». Но мы не ведаем особенностей «женского мозга». У нас, следовательно, нет ни потребности, ни права подменять психологическую задачу анатомической. Объяснение, предложенное Краффт-Эбингом, видится более корректным, нежели объяснение Ульриха[18], но они мало чем различаются по своей сути. Краффт-Эбинг (1895) считает, что у всякого индивидуума бисексуальная предрасположенность обеспечивает наличие мужского и женского мозговых центров наряду с соматическими половыми органами; эти центры развиваются только к пубертатному периоду, по большей части под влиянием независимых от них по своим задаткам половых желез. Но сказанное относительно мужского и женского мозга применимо для мужского и женского «центров»; кроме того, у нас нет ни малейших оснований допускать для половых функций существование отдельных участков мозга («центров») – как, например, для речи[19].

Тем не менее из этих рассуждений можно сделать два вывода. Во-первых, бисексуальная предрасположенность так или иначе связана с инверсией, пусть мы не знаем, в чем, кроме анатомического строения, состоит эта предрасположенность. Во-вторых, нужно работать с нарушениями, которые воздействуют на половое влечение в ходе его развития.

Сексуальный объект инвертированных

Теория психического гермафродитизма предполагает, что сексуальный объект инвертированных противоположен сексуальному объекту нормальных людей. Инвертированный мужчина, утверждает она, схож с женщиной в том, что не может устоять перед очарованием маскулинных свойств, равно душевных и телесных; он ощущает себя женщиной в поисках мужчины.

Это верно в отношении целого ряда инвертированных, однако данное утверждение не открывает нам истинного общего свойства инверсии. Не подлежит сомнению, что значительное число инвертированных мужчин сохраняет психический характер мужественности, обладает сравнительно немногочисленными вторичными признаками противоположного пола и в своем половом объекте ищет, в сущности, женские психические черты. Будь по-другому, не представлялось бы возможным объяснить тот факт, почему проституированные мужчины, предлагающие себя инвертированным, – сегодня, как в древности – во всех внешних проявлениях копируют женщин в одежде и поведении; ведь такое подражание должно было бы оскорблять идеалы инвертированных. У греков, у которых среди инвертированных встречаются самые мужественные мужчины, вовсе не мужественный характер мальчика, а его телесное сходство с женщиной, а также женские душевные качества – робость, скромность, потребность в наставлении и посторонней помощи – разжигали любовь мужчины. Едва мальчик становился взрослым, он переставал быть сексуальным объектом для мужчины и сам становился, быть может, любителем мальчиков. Следовательно, сексуальным объектом в этом случае, как и во многих других, является не лицо того же пола, а тот, кто сочетает в себе качества обоих полов; наблюдается компромисс между позывом к мужчине и позывом к женщине при сохранении условия мужественности тела (гениталий). Таким образом, сексуальный объект выступает своего рода отражением собственной бисексуальной природы[20].

Более определенными являются отношения у женщин, среди которых активно инвертированные особенно часто обладают соматическими и душевными маскулинными свойствами и ищут женских качеств в своем сексуальном объекте. Но и здесь, при более внимательном изучении, может проявиться большее разнообразие отношений.

Сексуальная цель инвертированных

Важно помнить о том, что невозможно установить некую сексуальную цель, единую для всех случаев инверсии. У мужчин половое сношение per anum[21] отнюдь не всегда совпадает с инверсией; мастурбация столь же часто составляет исключительную цель, и можно полагать, что ограничения сексуальной цели – вплоть до простого излияния чувств – встречаются у них чаще, чем среди гетеросексуальных любовников. У женщин тоже сексуальные цели инвертированных разнообразны, причем особое предпочтение, по-видимому, отдается прикосновению слизистой оболочкой рта.

Выводы

Нетрудно заметить, что мы пока не в состоянии предложить удовлетворительное объяснение происхождения инверсии на основе имеющегося материала. Однако проведенное исследование предоставило нам сведения, которые могут оказаться важнее решения поставленной выше задачи. Мы теперь понимаем, что ранее рассматривали связь сексуального влечения с сексуальным объектом как слишком тесную. Опыт изучения случаев анормальности дает понять, что сексуальное влечение и сексуальный объект лишь соединены друг с другом – чего мы рискуем не заметить вследствие единообразия нормальных форм, в которых влечение и объект как будто неразрывно связаны. Поэтому мы вынуждены ослабить эти мысленные узы между влечением и объектом. По всей видимости, половое влечение сначала не зависит от объекта, возникает вовсе не под влиянием притягательности последнего.

(Б) НЕПОЛОВОЗРЕЛЫЕ И ЖИВОТНЫЕ КАК СЕКСУАЛЬНЫЕ ОБЪЕКТЫ

Люди, сексуальные объекты которых не принадлежат к полу, который считается нормально приемлемым, – то есть инвертированные, – предстают перед наблюдателем как совокупность индивидуумов, в остальных отношениях, не исключено, вполне здравых. С другой стороны, случаи, в которых сексуальными объектами избираются неполовозрелые лица (дети), исходно выглядят единичными отклонениями. Лишь в виде исключения дети становятся «эксклюзивными» сексуальными объектами; по большей части они оказываются в этой роли, когда какой-либо малодушный или утративший половую силу индивидуум принимает подобный суррогат или когда неотложное влечение (которое никак нельзя подавить) не может в конкретный момент времени отыскать более подходящий объект. Тем не менее становится ясно, что половое влечение допускает обилие вариаций объекта и обесценивание последнего; тот же голод, куда более настойчивый в отношении своего объекта, позволяет так поступать только в самом крайнем случае. То же самое приложимо к половому сношению с животными, каковое отнюдь не является редкостью, особенно среди сельского населения; здесь половая притягательность преодолевает видовые границы.

По эстетическим соображениям эти и прочие серьезные отклонения полового влечения хочется приписать душевнобольным, но подобное недопустимо. Опыт показывает, что нарушения полового влечения среди безумцев не отличаются от таких расстройств среди здоровых людей, вне зависимости от расы или сословия. Так, сексуальное насилие над детьми с неимоверной частотой встречается среди учителей и воспитателей просто потому, что они обладают наилучшими для этого возможностями. Душевнобольные же попросту проявляют соответствующие отклонения более ярко и наглядно – или же, что особенно важно, у них эти отклонения становятся преобладающими и вытесняют нормальное сексуальное удовлетворение.

Это удивительное отношение сексуальных вариаций к шкале состояний от здоровья до безумия снабжает нас обширным материалом для размышлений. Я склонен полагать, что объяснением здесь может служить следующий факт: позывы половой жизни относятся к таким, какие даже в пределах нормы хуже всего подчиняются высшим видам душевной деятельности. По своему опыту смею утверждать, что всякий безумец, будь то в социальном или этическом смысле, непременно оказывается ненормальным и в половой жизни. Однако многие из тех, кто аномален в сексуальных пристрастиях, зато во всем другом соответствует среднему человеку, принимают посильное участие в культурном развитии человечества – слабым звеном которого остается сексуальность.

Самый общий вывод из всех этих рассуждений может быть, как кажется, следующим: при огромном множестве условий и среди удивительно большого числа индивидуумов природа и ценность сексуального объекта отступают на задний план. Существенным и постоянным в сексуальном влечении является нечто иное[22].

2. Отклонения относительно сексуальной цели

Нормальной сексуальной целью считается соприкосновение гениталий в акте, называемом совокуплением, который ведет к ослаблению сексуального напряжения и к временному угасанию сексуального влечения (это удовлетворение сходно с насыщением при голоде). Но даже в предельно нормальном сексуальном процессе можно обнаружить рудименты, которые при развитии способны приводить к отклонениям, обыкновенно именуемым перверсиями. Это известные промежуточные отношения к сексуальному объекту, наподобие ощупывания и подглядывания, признаваемые предварительными сексуальными целями и лежащие на пути к совокуплению. Такие действия, с одной стороны, сами вызывают удовольствие, а с другой стороны, усиливают возбуждение, которое должно продолжаться до достижения конечной сексуальной цели. Кроме того, одно подобное прикосновение – поцелуй (взаимный контакт слизистых оболочек губ) – у многих народов, в том числе высококультурных, приобрело важное сексуальное значение, хотя задействуемые части тела не относятся к половому аппарату, а образуют вход в пищеварительный тракт. Вот, следовательно, факторы, которые позволяют установить связь между нормальной сексуальной жизнью и перверсиями и которые также пригодны для классификации последних. Перверсии суть поведение, которое либо а) выходит за анатомические границы областей тела, предназначенных для полового соединения, либо б) задерживает внимание на промежуточных отношениях к сексуальному объекту, каковые в норме должны быстро преодолеваться на пути к конечной сексуальной цели.

(А) ВЫХОД ЗА АНАТОМИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ

Переоценка сексуального объекта

Лишь в редчайших случаях психическая оценка, которую получает сексуальный объект в качестве желанной цели сексуального влечения, ограничивается гениталиями. Как правило, она распространяется на все тело и склонна охватывать все ощущения, исходящие от сексуального объекта. Такая же переоценка распространяется на психическую область и проявляется как логическое ослепление (слабость суждения) по отношению к душевным свойствам и совершенствам сексуального объекта: человек легковерно соглашается с любыми утверждениями своего кумира. В итоге доверчивость любви становится важным, если не основным источником авторитета[23].

Такую сексуальную переоценку крайне затруднительно примирить с ограничением сексуальной цели, понимаемой как соединение гениталий; зато она помогает превращению других частей тела в сексуальные цели[24].

Значимость фактора сексуальной переоценки лучше всего изучать у мужчин, любовная жизнь которых вполне доступна для исследований, тогда как любовная жизнь женщин – отчасти вследствие культурных условий, а отчасти вследствие обычной женской скрытности и неискренности – покрыта непроницаемым мраком[25].

Сексуальное использование слизистой оболочки рта и губ

Использование рта как сексуального органа считается перверсией, если губы (язык) одного человека приходят в соприкосновение с гениталиями другого, но не в том случае, когда прикасаются друг к другу слизистые оболочки губ обоих. В последнем исключении и состоит присоединение к норме. Кто испытывает отвращение как к перверсиям к иным практикам, существующим в употреблении у человечества, несомненно, с доисторических времен, тот поддается явной брезгливости, которая защищает его от принятия таких сексуальных целей. Но граница этой брезгливости нередко сугубо условная: мужчина, страстно целующий губы красивой девушки, может с негодованием отвергнуть мысль воспользоваться ее зубной щеткой, хотя нет оснований предполагать, что полость его собственного рта, к которой он не испытывает отвращения, чище ротовой полости девушки. Здесь внимание сосредотачивается на факторе брезгливости, последняя мешает либидозной переоценке сексуального объекта, но может преодолеваться либидо. Отвращение видится одной из тех сил, которые ведут к ограничению сексуальной цели. Как правило, на гениталии их действие не распространяется. Однако нет сомнения в том, что гениталии противоположного пола сами по себе могут быть предметом отвращения и что такое поведение характерно для всех истеричных больных, в особенности для женщин. Силе сексуального влечения нравится преодолевать это отвращение.

Сексуальное использование заднего прохода

При использовании заднего прохода еще отчетливее ясно, что именно отвращение ставит на эту сексуальную цель клеймо перверсии. Но не следует истолковывать как пристрастность с моей стороны замечание, что люди, которые обосновывают свое отвращение тем, что эта часть тела служит для испражнения и соприкасается с тем, что отвратительно само по себе (с экскрементами), во многом схожи с истеричными девушками, которые обосновывают свое отвращение к мужским гениталиям тем, что последние служат для мочеиспускания.

Сексуальная роль слизистой оболочки заднего прохода отнюдь не ограничивается половым сношением между мужчинами, ее предпочтение не имеет ничего характерного для инвертированных чувств. Напротив, педерастия у мужчин, по-видимому, проистекает из сходства с половым актом между мужчиной и женщиной, тогда как взаимная мастурбация является чаще всего сексуальной целью при сношении инвертированных.

Значение других частей тела

Распространение сексуальной цели на другие части тела во всех своих вариациях не открывает нам ничего принципиально нового, ничего не добавляет к нашему знанию о половом влечении, которое проявляется здесь лишь как стремление овладеть сексуальным объектом во всех отношениях. Правда, при выходе за анатомические границы, помимо сексуальной переоценки, проявляется второй фактор, необычный для общепринятого взгляда. Определенные части тела, скажем, слизистая оболочка рта и заднего прохода, постоянно фигурируют в этих практиках и словно притязают на то, чтобы к ним относились как к гениталиям и соответствующим образом с ними обращались. Позднее будет показано, что это притязание оправдывается историей развития сексуального влечения и что оно реализуется в симптоматике ряда патологических состояний.

Непригодная замена сексуального объекта – фетишизм

Некоторые случаи особенно примечательны – речь о тех, когда нормальный сексуальный объект подменяется другим, имеющим к нему определенное отношение, но совершенно непригодным для того, чтобы служить нормальной сексуальной цели. Ради строгости классификации было бы, несомненно, правильнее упомянуть эту крайне любопытную группу отклонений полового влечения среди отклонений в отношении сексуального объекта, но мы отложили упоминание о ней до тех пор, пока не состоялось знакомство с фактором сексуальной переоценки, от которого зависят явления, связанные с отказом от сексуальной цели.

Заменой сексуального объекта становится, как правило, часть тела (например, нога или волосы), в целом совершенно непригодная для сексуальных целей – или некий неодушевленный предмет, имеющий прямое отношение к лицу, пробуждающему сексуальные чувства (одежда или белье). Такая подмена с известной долей обоснованности приравнивается к фетишам, в которых дикари видели своих божеств.

Переходными к случаям фетишизма, где сексуальная цель, нормальная или извращенная, полностью отрицается, выступают случаи, в которых от сексуального объекта требуется наличие фетишистского условия (определенный цвет волос, конкретная одежда или даже телесный недостаток). Никакие другие вариации сексуального влечения на грани патологии не вызывают у нас столь пристального интереса, как эта, учитывая необычность порождаемых ею явлений. Известное принижение стремления к нормальной сексуальной цели (функциональная слабость полового аппарата) служит, судя по всему, предпосылкой для таких случаев[26]. Связь с нормой обеспечивается психологически необходимой переоценкой сексуального объекта, которая неизбежно переносится на все, что с ним ассоциируется. Поэтому толика фетишизма всегда присуща нормальной любви, особенно на тех стадиях влюбленности, когда нормальная сексуальная цель кажется недостижимой или ее осуществлению что- либо мешает.

Достань платочек мне с ее груди,

Подвязку хоть на память мне найди![27]

Ситуация перерастает в патологию только тогда, когда стремление к фетишу выходит за пределы необходимой связи с сексуальным объектом и занимает место нормальной цели; далее фетиш отчуждается от конкретного индивидуума и становится единственным сексуальным объектом. Таковы вообще условия перехода, при которых обыденные вариации полового влечения превращаются в патологические отклонения.

Бине [1888][28] первым выдвинул утверждение (впоследствии подтвержденное многочисленными примерами), что выбор фетиша определяется некими сексуальными впечатлениями, чаще всего полученными в раннем детстве. (Это можно сопоставить с вошедшей в поговорку «прилипчивостью» первой любви у нормального человека: on revient toujours a ses premier amours[29]). Такое развитие особенно очевидно в тех случаях, когда налицо фетишистская обусловленность сексуального объекта. Со значением ранних сексуальных впечатлений мы столкнемся позднее в другом месте[30].

В других случаях замена объекта фетишем бывает вызвана символической связью мыслей, которая преимущественно не осознается человеком. Далеко не всегда возможно проследить пути таких ассоциаций. (Скажем, нога с древности выступала сексуальным символом, судя по мифам[31], а мех обязан своей ролью фетиша ассоциации с волосяным покровом mons veneris[32].) Тем не менее данная символика, по-видимому, не всегда оказывается независимой от сексуальных переживаний детства[33].

(Б) ФИКСАЦИИ НА ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ СЕКСУАЛЬНЫХ ЦЕЛЯХ

Возникновение новых намерений

Все внешние и внутренние условия, которые затрудняют или отдаляют достижение нормальной сексуальной цели (импотенция, высокая цена сексуального объекта, опасность полового акта) очевидным образом поддерживают склонность задерживаться на подготовительных актах и образовывать из них новые сексуальные цели взамен нормальных. При тщательной проверке всегда оказывается, что даже самые странные из этих новых намерений уже обнаруживаются как намеки при нормальном сексуальном процессе.

Ощупывание и разглядывание

Известная толика ощупывания необходима – во всяком случае, человеку – перед достижением нормальной сексуальной цели. Общеизвестно, каким источником удовольствия, с одной стороны, является прикосновение к коже сексуального объекта – и какой приток возбуждения, с другой стороны, эти ощущения обеспечивают. Поэтому задержка на ощупывании, при условии, что половой акт вообще состоялся, вряд ли может быть причислена к перверсиям.

То же самое верно в отношении разглядывания – действия, производного, по сути, от ощупывания. Визуальное впечатление остается самым частым способом пробуждения либидозного возбуждения, а естественный отбор полагается на доступность такого способа – если, конечно, следовать подобному телеологическому подходу – и направлен на поиски красоты в сексуальном объекте. Прогрессирующее вместе с обществом сокрытие тела поощряет сексуальное любопытство, которое стремится как бы завершить облик сексуального объекта разоблачением скрытых частей. Впрочем, оно может отвлекаться («сублимироваться») на художественные цели, если удается перевести интерес с гениталий на форму тела в целом[34]. Задержка на этой промежуточной сексуальной цели сексуально подчеркнутого разглядывания свойственна большинству нормальных людей; более того, она дает возможность направить известную часть своего либидо на высшие художественные цели. С другой стороны, страсть к разглядыванию[35] становится перверсией, если а) она ограничивается исключительно гениталиями или б) связана с преодолением отвращения (как в случае вуайеристов, людей, подглядывающих за отправлением естественных потребностей); или же в) такая страсть вытесняет нормальную сексуальную цель, а не готовит человека к достижению последней. Третье условие особенно выражено у эксгибиционистов, которые, если доверять результатам ряда анализов, показывают свои гениталии для того, чтобы в качестве ответной услуги увидеть гениталии другого[36].

При перверсиях, направленных на разглядывание и показывание себя, проявляется крайне необычная особенность, которая будет занимать нас еще больше при описании следующего отклонения: в этих случаях сексуальная цель обретает две формы – активную и пассивную.

Силой, противостоящей скопофилии, но порой ею побеждаемой (сходно с тем, что мы наблюдали при отвращении), выступает стыд.

Садизм и мазохизм

Самая распространенная и значимая среди всех перверсий – склонность причинять боль сексуальному объекту и ее противоположность – удостоилась от Краффт-Эбинга названий, соответственно, «садизм» и «мазохизм», в своей активной и пассивной формах. Другие авторы (см., например, у Шренк-Нотцинга, 1899) предпочитают более узкое обозначение «алголагния»[37], подчеркивающее удовольствие от боли и жестокость, тогда как в названиях, выбранных Краффт-Эбингом, на передний план выдвигается именно удовольствие от любых проявлений унижения и покорности.

Что касается активной алголагнии, или садизма, ее корни легко выявляются в нормальном поведении. Сексуальность большинства мужчин содержит элемент агрессии, стремления подчинять, биологическое значение которого, пожалуй, состоит в необходимости преодолевать сопротивление сексуального объекта иными способами, кроме как посредством ухаживания. В таком случае садизм будет соответствовать агрессивному элементу сексуального влечения, который обрел самостоятельность и занял главенствующее положение благодаря смещению.

В обычном словоупотреблении определение садизма применяется как к случаям, когда налицо активная или насильственная установка по отношению к сексуальному объекту, так и к случаям, когда удовлетворение достигается исключительно от унижения объекта и жестокого с ним обращения. Строго говоря, только последний крайний случай имеет право называться перверсией.

Сходным образом термин «мазохизм» охватывает все пассивные установки по отношению к сексуальной жизни и к сексуальному объекту, а крайним их выражением служит удовлетворение от восприятия сексуальным объектом физической или душевной боли. Мазохизм как перверсия, по-видимому, больше отдален от нормальной сексуальной цели, чем его противоположность; можно усомниться в том, возникает ли он исходно, – быть может, он проявляется, скорее, вследствие трансформации садизма[38]. Нередко можно увидеть, что мазохизм представляет собой не что иное, как продолжение садизма, обращенного против собственной персоны, которая, отметим отдельно, занимает место сексуального объекта. Клинический анализ предельных случаев мазохистской перверсии показывает, что тут присутствует сочетание целого ряда факторов (например, кастрационного комплекса и чувства вины), которые преувеличивают и фиксируют первоначальную пассивную сексуальную установку.

Преодолеваемая в этих случаях боль оказывается в одном ряду с отвращением и стыдом в качестве сил, противопоставляемых либидо и ему сопротивляющихся.

Садизм и мазохизм занимают особое место среди перверсий, поскольку противоположность активности и пассивности, лежащая в их основе, принадлежит к общим характерным особенностям сексуальной жизни.

История человеческой культуры доказывает наличие теснейшей, вне всякого сомнения, взаимосвязи между жестокостью и половым влечением, однако до сих пор не предпринималось попыток при объяснении этой взаимосвязи пойти дальше подчеркивания агрессивного фактора в либидо. По мнению некоторых авторов, эта агрессивная сторона полового влечения есть, в сущности, остаток каннибальского вожделения, то бишь в ней сохраняется след стремления к овладению, связанного с удовлетворением иной, в онтогенетическом отношении более древней и важной потребности[39]. Также утверждалось, что всякая боль содержит в себе возможность ощущения удовольствия. Мы здесь остановимся на том, что удовлетворительное объяснение этой перверсии на сегодняшний день отсутствует, и вполне возможно, что в ней соединяются несколько душевных устремлений, порождая совокупный аффект [40].

Самая же поразительная особенность этой перверсии заключается в том, что ее активная и пассивная формы постоянно встречаются вместе у одного и того же индивидуума. Кто испытывает удовольствие от того, причиняя боль другому в сексуальном сношении, тот также способен испытывать наслаждение от боли, которая может у него возникать от половых отношений. Садист – всегда одновременно и мазохист, хотя активная или пассивная сторона перверсии у него может быть выражена сильнее и воплощать преобладающую сексуальную деятельность[41].

Мы выяснили, что некоторые извращенные наклонности регулярно проявляются как пары противоположностей, и данное обстоятельство, с учетом приводимого далее материала, имеет большое теоретическое значение[42]. Кроме того, заставляет задуматься тот факт, что существование пары противоположностей, образуемой садизмом и мазохизмом, нельзя просто приписать упомянутому элементу агрессии. Напротив, следовало бы попытаться увязать такие одновременно существующие противоположности с объединенной в бисексуальности противоположностью мужского и женского, для которой в психоанализе часто вводится противопоставление активного и пассивного.

3. Перверсии в целом

Вариация и болезнь

Разумеется, врачи, первыми изучавшие перверсии на ярко выраженных примерах и при особых условиях, были склонны видеть в них, как и при инверсии, указания на дегенерацию или болезнь. Между тем здесь даже легче отвергнуть это мнение, нежели в случае инверсии. Повседневный опыт показывает, что большинство таких отклонений, по крайней мере наименее серьезные из них, образуют редко отсутствующую составную часть сексуальной жизни здоровых людей, которые воспринимают эти отклонения как норму наравне с другими интимностями. При благоприятных обстоятельствах и нормальный человек способен на какой-то срок подменить нормальную сексуальную цель перверсией или предоставить ей место наряду с первой. Никакого здорового человека, судя по всему, не затруднит дополнить нормальную сексуальную цель той или иной перверсией, и всеобщность этого правила сама по себе вполне достаточна для того, чтобы выявить нецелесообразность употребления уничижительного определения «перверсия». В области сексуальной жизни мы непрестанно сталкиваемся с особыми, в настоящее время неразрешимыми трудностями, когда пытаемся провести четкую границу между простыми вариациями в пределах физиологической нормы и патологическими симптомами.

При этом в ряде перверсий качество новой сексуальной цели таково, что оно требует особого изучения. Некоторые перверсии настолько отдаляются по своему содержанию от нормы, что мы не можем не объявить их «болезненными»; в особенности это верно там, где сексуальное влечение при преодолении сопротивления (стыда, отвращения, ужаса, боли) проявляется в вызывающих изумление действиях (например, лизание кала или глумление над трупами). Но и в этих случаях нельзя с уверенностью утверждать, будто деятелями всякий раз окажутся люди душевнобольные или страдающие тяжкими отклонениями. Также остается справедливым, что люди, которые в остальных отношениях ведут себя нормально, в области сексуальной жизни, находясь во власти самого безудержного из всех влечений, проявляют себя как больные. С другой стороны, за явной ненормальностью в иных жизненных отношениях на заднем плане неизменно обнаруживается аномальное сексуальное поведение.

В большинстве случаев патологический характер перверсии обнаруживается не в содержании новой сексуальной цели, а в ее отношении к норме. Если перверсия появляется не заодно с нормой (нормальными сексуальной целью и объектом), когда благоприятные условия содействуют нормальному, а неблагоприятные ему препятствуют, но в ситуациях, когда при любых условиях она вытесняет и замещает нормальное, то есть когда она приобретает свойства исключительности и фиксированности, то будет в целом правильно усматривать в ней патологический симптом.

Психический фактор перверсий

Возможно, именно в связи с наиболее отвратительными перверсиями следует говорить о психическом факторе как важнейшем элементе трансформации сексуального влечения. Нельзя отрицать, что здесь совершается определенная душевная работа, которая, несмотря на жуткие плоды, тождественна идеализации влечения. Всемогущество любви нигде, пожалуй, не проявляется так сильно, как в этих ее извращениях. Самое высокое и самое низкое ближе всего друг к другу в сексуальности («с небес [сквозь мир] в преисподнюю»[43]).

Два вывода

Изучение перверсий показало, что сексуальное влечение вынуждено сопротивляться неким душевным силам, которые бросают ему вызов и среди которых громче всего заявляют о себе стыд и отвращение. Можно предположить, что эти силы задействованы в сдерживании влечения в пределах, принимаемых за норму; если они развиваются у индивидуума раньше, чем сексуальное влечение достигает своей полноты, то, очевидно, они и будут задавать определенное направление его развитию[44].

Еще мы установили, что некоторые исследованные нами перверсии становятся понятными только при совпадении нескольких мотивов. Если они допускают анализ – если их можно разложить на части, – это значит, что по своей природе они являются составными. Тут можно усмотреть указание на то, что и само сексуальное влечение, по-видимому, состоит из ряда элементов, которые снова отделяются от него в перверсиях. В таком случае клинические наблюдения за аномалиями наверняка привлекут наше внимание к тем слияниям факторов, которые мы прежде не замечали за единообразным поведением нормальных людей[45].

4. Сексуальное влечение у невротиков

Психоанализ

Важным дополнением к нашим знаниям о сексуальном влечении у людей, по крайней мере, очень близко стоящих к норме, может послужить источник, который доступен единственным способом. Существует лишь одно средство, позволяющее получить полные и не вводящие в заблуждение сведения о половой жизни так называемых психоневротиков (страдающих истерией, неврозом навязчивых состояний, так называемой неврастенией, а также, несомненно, dementia praecox[46] и паранойей). Таких людей нужно подвергнуть психоаналитическому исследованию, на которое опирается предложенный Брейером[47] и мною в 1893 году метод лечения, названный тогда «катартическим».

Прежде всего следует разъяснить, как я поступал в предыдущих публикациях, что, по моему опыту, эти психоневрозы проистекают из воздействия сил сексуального влечения. Я не просто имею в виду, что энергия сексуального влечения дополняет силы, поддерживающие болезненные явления (симптомы), а прямо утверждаю, что этот вклад является единственным постоянным и самым важным энергетическим источником невроза, посему половая жизнь указанных лиц выражается – исключительно, преимущественно либо частично – в этих симптомах. Как я указывал в другом месте[48], данные симптомы отражают сексуальное поведение больных. Доказательством этого утверждения послужило мне возраставшее на протяжении двадцати пяти лет количество обследований истерических и других невротических пациентов; о результатах обследований я дал – и еще буду давать – подробный отчет в других работах[49].

Устранение симптомов истерии посредством психоанализа производится на основании допущения о том, что эти симптомы являются заменой – так сказать, транскрипцией – ряда аффективно катектированных[50] душевных состояний, желаний и устремлений, которым вследствие особого психического процесса (вытеснения) отказано в удовлетворении и воплощении в деятельности, подлежащей осознанию. Эти мыслительные состояния, удерживаемые в бессознательном, норовят обрести выражение, сообразное их эмоциональной ценности, достичь удовлетворения, и находят его при истерии (благодаря процессу «конверсии») в соматических феноменах, то есть в указанных истерических симптомах. Систематическое обращение этих симптомов (при помощи особых приемов) обратно в аффективно катектированные представления, уже теперь осознанные, позволяет получить самые точные сведения о природе и происхождении этих ранее бессознательных психических образований.

Открытия психоанализа

Благодаря психоанализу стало известно, что симптомы представляют собой замену побуждениям, которые заимствуют свою силу из сексуального влечения. Все, что мы знаем о характере истериков – их можно рассматривать в качестве образца всех психоневротиков как таковых – до их заболевания и о поводах к заболеванию, вполне соответствует такому выводу. В истерическом характере можно распознать толику сексуального вытеснения, выходящую за пределы нормы, усиление сопротивления сексуальному влечению (мы уже встречали различные его проявления – стыд, отвращение и мораль), а также инстинктивное, как видится, бегство от интеллектуального осмысления сексуальных тем; в результате наиболее яркие случаи свидетельствуют, что пациенты пребывают в полном сексуальном неведении вплоть до наступления половой зрелости[51].

При беглом взгляде эта существенная для истерии черта характера нередко прячется за вторым конституирующим фактором истерии, то есть за сильно выраженным, преобладающим сексуальным влечением. Впрочем, психоанализ всякий раз позволяет выделять первый фактор и разрешать противоречивую загадочность истерии через выявление характерной пары противоположностей – чрезмерной сексуальной потребности и избыточного отрицания сексуальности.

Для предрасположенного к истерии человека повод к заболеванию возникает, когда, либо вследствие продолжающегося собственного созревания, либо под влиянием внешних жизненных условий, он всерьез соприкасается с потребностями конкретной сексуальной ситуации. В конфликте между натиском влечения и отрицанием сексуальности болезнь предлагает своего рода путь к спасению: она не улаживает конфликт, а пытается его избежать, преобразуя либидозные стремления в симптомы. Исключения крайне редки: так, истерик, пусть это будет мужчина, может заболеть от какого-то банального проявления эмоций, от конфликта, в центре которого нет сексуального интереса. Психоанализ, впрочем, и в таких случаях исправно доказывает, что именно сексуальный элемент конфликта сделал возможным заболевание, помешав психическим процессам протекать нормальным образом.

Невроз и перверсия

Не подлежит сомнению, что изрядная часть критики этих моих положений объясняется тем, что сексуальность, из которой я вывожу психоневротические симптомы, будто бы отождествляют с нормальным сексуальным влечением. Но психоанализ учит нас идти дальше. Он показывает, что не только за счет так называемого нормального сексуального влечения возникают симптомы – по крайней мере, не исключительно или преимущественно; они посредством конверсии дают выражение влечениям, которые можно обозначить как извращенные (в широком смысле слова), будь они проявлены непосредственно в воображаемых намерениях и в поступках, без отвлечения от сознания. То есть симптомы отчасти образуются за счет ненормальной сексуальности; невроз – это, так сказать, негатив перверсии[52].

В сексуальном влечении психоневротиков проступают все отклонения, которые мы изучаем как вариации нормальной и выражения болезненной сексуальной жизни.

а) Бессознательная душевная жизнь всех невротиков (без исключения) отмечена инвертированными побуждениями и фиксацией либидо на лицах того же пола. Без подробного обсуждения невозможно должным образом оценить значение этого фактора для оценки формы, принимаемой симптомами болезни; могу только настаивать на том, что бессознательная склонность к инверсии всегда присутствует, что именно она во многом помогает объяснить, в частности, мужскую истерию[53].

б) Возможно проследить в бессознательном психоневротиков стремление к выходу за анатомические пределы сексуальной деятельности и показать, что такие склонности играют немаловажную роль в образовании симптомов. Среди них с особой частотой встречаются те, при которых в гениталии «превращаются» слизистые оболочки рта и заднего прохода.

в) Совершенно особенное положение среди факторов, приводящих к образованию симптомов, при психоневрозах занимает парциальное влечение[54], которое проявляет себя преимущественно в парах противоположностей и с которым мы уже сталкивались при обсуждении новых сексуальных целей, – вспомним влечение к разглядыванию и эксгибиционизм, а также активную и пассивную формы влечения к жестокости. Вклад последнего необходим для понимания того факта, что симптомы доставляют страдание, и почти всегда это влечение определяет некоторые особенности социального поведения больных. Благодаря связи жестокости с либидо осуществляется превращение любви в ненависть, нежных побуждений во враждебные, характерные для целого ряда невротических случаев и даже, как представляется, для паранойи.

Интерес к этим открытиям возрастает еще больше из-за некоторых дополнительных обстоятельств.

α) Там, где в бессознательном обнаруживается влечение такого рода, способное составлять пару со своей противоположностью, постоянно выявляется действие второго влечения. То есть любая «активная» перверсия сопровождается своим «пассивным» дополнением; кто в бессознательном эксгибиционист, тот одновременно и вуайерист, а кто страдает от последствий вытеснения садистских побуждений, у того находится другая детерминанта, обусловленная мазохистскими наклонностями. Полное соответствие с поведением выявленных нами «позитивных» перверсий, разумеется, поистине поразительно, однако в картине болезни доминирующую роль обыкновенно играет та или другая из противоположных наклонностей.

ß) В более выраженном случае психоневроза лишь изредка случается так, что развивается всего одно-единственное из этих извращенных влечений. Чаще обнаруживается большее их количество, а следы, как правило, оставляют все; но теперь развитие каждого влечения по отдельности не зависит от развития других. Отмечу, что и здесь изучение «позитивных» перверсий предъявляет точную их противоположность.

Парциальные влечения и эрогенные зоны

Если сопоставить то, что мы узнали из исследования позитивных и негативных перверсий, то будет обоснованным свести их к ряду «парциальных влечений», которые не представляют собой чего-то первичного, но допускают дальнейшее разложение. Под «влечением» здесь понимается психическая репрезентация непрерывно протекающих интрасоматических источников раздражения, в отличие от «раздражения», которое вызывается отдельными, поступающими извне возбуждениями. Тем самым понятие оказывается из разряда тех, что разграничивают душевное и телесное. Проще всего – это как бы напрашивается само собой – предположить применительно к природе влечений, что, взятые обособленно, влечения никакими свойствами не обладают, что они, когда речь заходит о психической жизни, должны рассматриваться только как мера рабочей нагрузки на разум. Друг от друга влечения отличает и наделяет их особыми свойствами их отношение к своим соматическим источникам и к своим целям. Источником влечения является возбуждающий процесс в некоем телесном органе, а ближайшая цель влечения состоит в устранении этого раздражения[55].

Если множить предпосылки теории влечений, то следующая, от которой мы не можем уклониться, гласит, что от органов тела поступают двоякого рода возбуждения, обусловленные различием их химической природы. Один из этих видов возбуждения мы обозначаем как специфически сексуальный и говорим о затрагиваемом органе как об «эрогенной зоне» исходящего от него парциального сексуального влечения[56].

Роль эрогенной зоны вполне очевидна в случае перверсий, при которых сексуальным значением наделяются ротовая полость и задний проход. Во всех отношениях эти органы выступают частью полового аппарата. При истерии эти части тела и исходящие от них тракты слизистой оболочки становятся источниками новых ощущений и изменений иннервации, а также источниками процессов, которые можно сравнить с эрекцией, – ровно так, как настоящие гениталии под влиянием возбуждения при нормальных половых процессах.

Значение эрогенных зон как побочных «органов» и суррогатов гениталий наиболее отчетливо среди всех психоневрозов проявляется при истерии; но не нужно думать, будто ими можно пренебрегать при других формах заболевания. В них болезнь лишь менее заметна, поскольку при таких формах (невроз навязчивых состояний и паранойя) образование симптомов происходит в областях душевного аппарата, более удаленных от центров, которые отвечают за управление телом. При неврозе навязчивых состояний наиболее наглядной видится значимость тех позывов, которые создают новые сексуальные цели и кажутся независимыми от эрогенных зон. Но все же в скопофилии и эксгибиционизме глаз соответствует эрогенной зоне; когда речь идет о таких элементах сексуального влечения, как боль и жестокость, ту же роль играет кожа, которая на отдельных участках тела как бы превращается в органы чувств или преображается в слизистую оболочку в качестве эрогенной зоны par excellence[57].

Объяснение кажущегося преобладания извращенной сексуальности при психоневрозах

Предшествующее обсуждение, похоже, представило сексуальность психоневротиков в ложном свете. Могло показаться, что из-за своих врожденных особенностей психоневротики в сексуальном поведении сильно приблизились к извращенным людям и настолько же отдалились от людей нормальных. При этом совсем не исключено, что конституциональная предрасположенность этих больных (помимо чрезмерной степени сексуального вытеснения и избыточной насыщенности сексуального влечения) заключает в себе также необычайную склонность к перверсии в самом широком смысле слова. Однако исследование более легких случаев показывает, что последнее допущение не обязательно справедливо, что, по крайней мере, при оценке патологических следствий необходимо учитывать противоположное воздействие хотя бы одного фактора. У большинства психоневротиков заболевание возникает только после наступления пубертата, под влиянием требований нормальной половой жизни. (Именно против этого прежде всего направляется вытеснение.) Или же заболевание такого рода возникает позднее, когда либидо отчаивается получить удовлетворение нормальным путем. В обоих случаях либидо ведет себя как поток, главное русло которого перегорожено: оно разливается вокруг, заполняя пустоты, остававшиеся прежде свободными. Тем самым и мнимо выраженная (пусть негативная) склонность психоневротиков к перверсиям может быть обусловлена подобным наличием «пустот» вокруг – во всяком случае, эти «побочные» течения должны усиливаться. Но мы должны поставить сексуальное вытеснение как внутренний фактор в один ряд с теми внешними факторами, каковые, подобно ограничению свободы, недоступности нормального сексуального объекта, опасности нормального полового акта и т. д., вызывают перверсии у индивидуумов, которые в противном случае могли бы остаться нормальными.

При различных неврозах дело может обстоять по-разному: где-то определяющей будет врожденная степень извращенной наклонности, где-то же – ее «побочное» возрастание вследствие оттеснения либидо от нормальной сексуальной цели и сексуального объекта. Было бы неправильно воображать противоположность там, где на самом деле имеет место кооперация. Наиболее яркие проявления невроза всегда случаются тогда, когда конституция и опыт действуют сообща. При преобладании конституции возможно, пожалуй, обойтись без поддержки со стороны жизненных впечатлений, а сильное потрясение в жизни способно обернуться неврозом и при средней конституции. (Впрочем, эти положения в той же мере касаются этиологического значения врожденного и случайно пережитого в других областях поведения).

Если все-таки предположить, что сильно выраженная склонность к перверсиям выступает особенностью психоневротической конституции, то становится возможным выделить – в зависимости от врожденного господства той или иной эрогенной зоны, того или иного парциального влечения – многообразие таких конституций. Соответствует ли врожденной предрасположенности к перверсиям особое отношение к выбору конкретной формы заболевания, – это, как и многое другое в данной области, пока еще не исследовано.

Рассуждения об инфантилизме сексуальности

Показав, что извращенные побуждения причастны к образованию симптомов при психоневрозах, мы значительно увеличили число людей, которых можно было бы причислить к извращенцам. Дело не только в том, что сами невротики представляют собой многочисленную группу; необходимо также учесть, что неврозы во всех своих формах сплошными рядами постепенно переходят в здоровье, и наоборот: недаром тот же Мебиус с полным основанием утверждал, что все мы немного истеричны. Тем самым, благодаря обширнейшему распространению перверсий, мы вынуждены допустить, что предрасположенность к перверсиям не является редкой особенностью, что она должна быть частью нормальной конституции.

Как мы видели, до сих пор дебатируется вопрос о том, сводятся ли перверсии к врожденным детерминантам или возникают благодаря случайным переживаниям, как предполагал Бине в отношении фетишизма. Но теперь мы можем предложить следующий вывод: нечто врожденное и вправду лежит в основе перверсий, но оно врождено каждому, хотя насыщенность этого свойства колеблется и может возрастать под влиянием повседневной жизни. Мы обсуждаем врожденные конституирующие корни сексуального влечения. В одном ряде случаев (перверсии) они развиваются до настоящих «вершителей» сексуальной деятельности, в других же подвергаются недостаточному подавлению (вытеснению), в результате чего могут обходным путем – в виде симптомов болезни – привлечь значительную часть сексуальной энергии. А в наиболее благоприятных случаях между двумя указанными крайностями они могут, посредством действенных ограничений и иных преобразований, обеспечить так называемую нормальную сексуальную жизнь.

Впрочем, нужно сделать следующий шаг в размышлениях. Предполагаемую конституцию, содержащую зачатки всех перверсий, можно выявить лишь у ребенка, хотя все влечения у него проявляются лишь с умеренной интенсивностью. Напрашивается формулировка, что невротики сохранили у себя инфантильное состояние сексуальности или к нему вернулись, и потому следует обратить внимание на сексуальную жизнь ребенка и проследить за игрой влияний, управляющих развитием детской сексуальности вплоть до его исхода в перверсию, невроз или нормальную половую жизнь.

II. Инфантильная сексуальность

Пренебрежение инфантильным

Одна из особенностей отношения общества к половому влечению состоит в том, что принято считать, будто в детстве это влечение отсутствует и пробуждается только в период жизни, именуемый пубертатным. Это не просто заблуждение, оно чревато серьезными последствиями, поскольку именно оно прежде всего повинно в нашем нынешнем неведении относительно основных условий сексуальной жизни. Обстоятельное исследование сексуальных проявлений в детстве, скорее всего, откроет нам существенные черты полового влечения, покажет его развитие и способ, каким оно складывается из различных источников.

Примечательно, что авторы, ставящие себе задачей объяснить свойства и реакции взрослого человека, уделяют гораздо больше внимания доисторическому времени и жизни наших древних предков, то есть приписывают изрядное влияние факторам наследственности, однако упускают из вида, как правило, другое «доисторическое» время – срок детства. Хотя, если задуматься, очевидно, что воздействие этого периода жизни легче понять и оно в целом важнее, чем фактор наследственности[58]. Верно, что в литературе по данной теме встречаются редкие замечания о преждевременных проявлениях сексуальности у маленьких детей – об эрекции, мастурбации и даже о своего рода имитациях коитуса. Но такие случаи неизменно приводятся в пример как исключительные, как курьезы или же как отталкивающие образчики ранней испорченности. Насколько мне известно, ни один автор не признает прямо закономерностей сексуального влечения в детстве, а в многочисленных сочинениях о развитии ребенка глава «Сексуальное развитие» чаще всего отсутствует[59].

Инфантильная амнезия

Причину этого удивительного пренебрежения следует усматривать, полагаю, частично в соображениях приличия, которых авторы придерживаются в силу собственного воспитания, частично же в психическом феномене, который пока не поддается внятному объяснению. Имеется в виду своеобразная амнезия, которая у большинства людей, но не у всех, распространяется на раннее детство – до шестого-восьмого года жизни. До сих пор нам не приходило в голову поражаться такой амнезии, при том, что налицо веские причины для изумления. Нам рассказывают, что в эти годы, о которых позднее ничего толком не вспомнить, кроме нескольких сумбурных и отрывочных воспоминаний, мы будто бы живо реагировали на впечатления, умели по-человечески – по-взрослому – выражать горе и радость, проявляли любовь, ревность и прочие страстные чувства, которые нас тогда сильно волновали; даже что мы произносили слова и фразы, которые воспринимались взрослыми как доказательства нашей проницательности и пробуждающейся способности суждения. Но обо всем этом, став взрослыми, сами мы ничего не помним. Почему же наша память настолько отстает от других душевных функций? Ведь у нас есть основания полагать, что ни в какой другой период жизни, нежели в годы детства, она не была более восприимчивой и способной к воспроизводству впечатлений[60].

С другой стороны, мы должны признать – и можем убедить себя посредством психологического наблюдения за окружающими, – что те же самые впечатления, которые мы позабыли, оставляют глубочайшие следы в нашей душевной жизни и оказывают определяющее воздействие на наше дальнейшее развитие. Следовательно, нельзя всерьез рассуждать о подлинном уничтожении детских впечатлений; нет, речь идет об амнезии, сходной с той, какая отмечается у невротиков в отношении более поздних переживаний: сущность ее заключается в недопущении впечатлений в сознание, то есть в вытеснении. Но какие силы осуществляют это вытеснение детских впечатлений? Тот, кто разрешит эту загадку, объяснит, пожалуй, и истерическую амнезию.

Между тем необходимо еще отметить, что существование инфантильной амнезии обеспечивает новую точку соприкосновения между душевным состоянием ребенка и психоневротика. Выше уже описывалась иная точка соприкосновения, когда излагалась формулировка, гласящая, что сексуальность психоневротиков сохраняет детский характер или возвращается к нему. Не следует ли, в конце концов, и саму инфантильную амнезию сопоставить с сексуальными побуждениями детства?

Вдобавок связь инфантильной амнезии с истерической представляет собой нечто большее, чем простую игру разума. Истерическая амнезия, которая возникает благодаря вытеснению, объясняется только тем обстоятельством, что индивидуум уже обладает богатством воспоминаний, неподвластных сознательному распоряжению и притягивающих к себе, по ассоциативной связи, тот материал, каковой удаляют из сознания силы вытеснения[61]. Можно утверждать, что без инфантильной амнезии не было бы истерической амнезии.

Итак, инфантильная амнезия, превращающая у каждого человека его детство, так сказать, в нечто наподобие доисторической эпохи и скрывающая от него начало его собственной половой жизни, несет ответственность за то, что детскому возрасту не придают значения с точки зрения развития сексуальной жизни. Единичный наблюдатель не в состоянии заполнить пробелы в нашем знании, возникающие таким образом. Еще в 1896 году я подчеркивал[62] значение детских лет для возникновения некоторых важных явлений половой жизни – и с тех самых пор не переставал указывать на значимость инфантильного фактора в сексуальности.

Период сексуальной латентности в детстве и его прерывания

Чрезвычайно частые сообщения о явлениях, которые описываются как нерегулярные и исключительные сексуальные побуждения у детей, наряду с обращением к прежде неосознаваемым детским воспоминаниям невротиков, позволяют нам обрисовать приблизительную картину сексуального поведения в детском возрасте[63].

Кажется несомненным, что зачатки сексуальных побуждений присутствуют уже у новорожденных и продолжают развиваться в течение какого-то времени, но затем все больше и больше подвергаются вытеснению – которое, в свою очередь, порой прерывается вследствие поступательного сексуального развития или может задерживаться из-за индивидуальных особенностей. О закономерностях и периодичности этого «прерывистого» развития нельзя ничего утверждать наверняка. Впрочем, представляется, что сексуальная жизнь детей в возрасте приблизительно трех или четырех лет уже обретает форму, доступную для наблюдения[64].

Сексуальные задержки

В этот период полной или частичной латентности складываются те душевные силы, которые позднее начинают препятствовать сексуальному влечению и, подобно плотинам, обуздывать его поток, – отвращение, чувство стыда, эстетические и моральные идеалы. Из общения с воспитанными детьми создается впечатление, что сооружение этих плотин во многом происходит через образование, и нет сомнений в том, что оно и вправду во многом этому содействует. Однако на самом деле развитие обусловлено органически, зафиксировано наследственно и порой может протекать без всякого содействия воспитания. Образование и воспитание отнюдь не выходят за пределы отведенной им области и покорно следуют за органически предопределенным процессом, придавая тому более четкое и глубокое выражение.

Возникновение реакций и сублимация

Какими средствами создаются эти конструкции, столь важные для последующей жизни человека культурного и нормального? Возможно, они порождаются самими инфантильными сексуальными побуждениями, деятельность которых не затихает даже в этот латентный период (но их энергия, полностью или по большей части, отводится от сексуального назначения на другие цели). Историки общества склонны, по-видимому, считать, что благодаря такому отклонению сил полового влечения от сексуальных целей и направлению их на новые цели приобретаются важнейшие элементы всех культурных свершений; этот процесс заслуживает обозначения «сублимация». Здесь можно добавить, что сходный процесс разворачивается в развитии отдельного индивидуума, а его истоки нужно помещать в период сексуальной латентности в детстве[65].

Далее можно высказать ряд соображений по поводу механизма такой сублимации. Сексуальные побуждения детских лет, с одной стороны, не могут, как кажется, найти себе применения, поскольку функция продолжения рода появляется позже (такова главная особенность латентного периода); с другой стороны, эти побуждения сами по себе выглядят перверсивными, то есть исходят от эрогенных зон и подчиняются влечениям, которые, с точки зрения развития индивидуума, способны лишь вызывать ощущения неудовольствия. Поэтому они пробуждают противоположные душевные силы (реактивные побуждения), «возводящие» те упомянутые выше психические плотины (отвращение, стыд и мораль) для действенного подавления этого неудовольствия[66].

Прерывания латентного периода

Не нужно обманывать себя относительно гипотетической природы и недостаточной ясности нашего понимания процессов латентного периода в детстве (или периода задержки); но мы вступим на более твердую почву, если укажем, что такое толкование инфантильной сексуальности представляет собой идеал воспитания, от которого развитие индивидуума, как правило, где-то отступает, причем зачастую в значительной степени. Время от времени прорывается какая-то часть сексуальных проявлений, которая избежала сублимации, или же на протяжении всего латентного периода сохраняется некая сексуальная деятельность, а затем, в пубертате, сексуальное влечение возникает с новой силой. Воспитатели, если они вообще уделяют внимание инфантильной сексуальности, ведут себя в точности так, будто они разделяют наши взгляды на формирование моральных защитных сил за счет сексуальности и будто знают, что сексуальная деятельность делает ребенка «невоспитуемым»: они преследуют все детские сексуальные проявления как «пороки», будучи не в состоянии что-либо с ними поделать. Но имеются все основания направить свой интерес на эти внушающие воспитателям страх явления, поскольку мы ждем, что они помогут нам объяснить исходную конфигурацию полового влечения.

Проявления инфантильной сексуальности

Сосание пальца

По мотивам, которые станут понятны позднее, среди проявлений инфантильной сексуальности я возьму в качестве образца сосание пальца (или чувственное сосание). Превосходное описание этого явления дал венгерский педиатр Линднер (1879).

Сосание пальца, которому привержены младенцы и которое может продолжаться вплоть до зрелости, а то и сохраняться всю жизнь, подразумевает ритмическое повторение сосательных движений ртом (губами). Не подлежит сомнению, что речь не идет об имитации принятия пищи. Часть губы, язык, любой другой участок кожи, до которого можно достать, даже большой палец ноги – все это используется как объект сосания. Здесь же может возникнуть хватательное побуждение, которое проявляет себя в одновременном ритмическом подергивании за мочку уха или в контакте с телом другого человека (чаще всего ухом). Чувственное сосание сопровождается полным поглощением внимания и ведет либо к засыпанию, либо даже к моторной реакции, напоминающей оргазм[67]. Нередко сосание сочетается с потиранием определенных чувствительных участков тела – груди или наружных гениталий. Таким путем многие дети приходят от сосания к мастурбации.

Сам Линднер ясно понимал и безоговорочно подчеркивал сексуальную природу этих действий. В детской сосание зачастую приравнивается к другим сексуальным «испорченностям» ребенка. Многие детские врачи и невропатологи решительно выступают против такого понимания, отчасти обусловленного смешением понятий «сексуального» и «генитального». Их возражения ставят вопрос, от ответа на который никак нельзя уклониться: по каким общим характеристикам мы намерены распознавать сексуальные проявления у ребенка? Полагаю, взаимосвязь явлений, которая нам стала понятной благодаря психоаналитическому исследованию, позволяет трактовать сосание пальца как выражение сексуальности; именно на этом примере мы можем изучать существенные свойства инфантильной сексуальной деятельности[68].

Аутоэротизм

Мы обязаны тщательно разобрать этот пример, причем я настаиваю на том, что наиболее примечательной особенностью этого сексуального поведения выступает то обстоятельство, что влечение направлено не на других людей, что оно удовлетворяется за счет собственного тела. Это аутоэротическое влечение, если воспользоваться удачным определением Хэвлока Эллиса (1910)[69].

Кроме того, очевидно, что поведение ребенка, увлеченно сосущего палец, определяется поисками некоторого удовольствия, уже пережитого и теперь всплывающего в памяти. В простейшем случае он заново находит это удовлетворение посредством ритмичного сосания участков кожи или слизистой оболочки. Нетрудно также догадаться, по каким поводам ребенок впервые обретает это удовольствие, которое он затем стремится испытать снова. Первая и самая важная для жизни ребенка деятельность – сосание материнской груди (или груди кормилицы) – открывает для него это удовольствие. Губы ребенка, как кажется, уподобляются эрогенной зоне, а ощущение теплой струи молока, несомненно, выступает причиной испытываемого удовольствия. Сначала удовлетворение от эрогенной зоны ассоциируется с удовлетворением потребности в пище. Сексуальная деятельность исходно опирается на функции, служащие самосохранению, и лишь позже становится от них независимой[70]. Кто видел, как ребенок, насытившись, отпадает от груди с раскрасневшимися щеками и с блаженной улыбкой погружается в сон, тот должен признать, что эта картина в значительной степени сохраняется в последующей жизни в качестве выражения сексуального удовлетворения. Далее потребность в повторении сексуального удовлетворения отделяется от потребности в принятии пищи; это отделение становится неизбежным, когда появляются зубы, и пища уже не только всасывается, но и пережевывается. Ребенок не пользуется посторонним объектом для сосания, предпочитает участки собственной кожи, потому что так удобнее, потому что так он не зависит от окружающего мира, управлять которым пока не способен, и потому что подобным образом он, так сказать, создает себе вторую эрогенную зону, пусть и менее значимую. Неполноценность этой второй зоны позднее окажется среди причин, побуждающих к поиску аналогичной части тела – губ – другого человека. («Жаль, что я не могу поцеловать сам себя», – словно говорит младенец.)

Не все дети сосут. Можно предположить, что к этому занятию приходят те дети, у которых конституционально усилено эрогенное значение ротовой области. Если оно сохраняется, то эти дети, становясь взрослыми, делаются любителями поцелуев, склоняются к извращенным поцелуям или, будучи мужчинами, испытывают тягу к пьянству и курению. Если же вмешивается вытеснение, то они будут ощущать отвращение к еде и страдать истерической рвотой. В силу двойного назначения ротовой области вытеснение переносится на влечение к пище. Многие мои пациентки, страдающие расстройством пищеварения (globus hystericus[71]), в котором симптомами являются ком в горле и рвота, в детстве охотно сосали палец.

На примере сосания пальца, оно же чувственное сосание, мы уже выявили три существенных признака инфантильной сексуальности. По своему происхождению это одна из важнейших телесных функций; она пока лишена сексуального объекта, то есть аутоэротична; его сексуальная цель подчиняется эрогенной зоне. Заранее укажем, что эти признаки сохраняют свое значение и для большинства других проявлений инфантильных сексуальных влечений.

Сексуальная цель инфантильной сексуальности

Характеристики эрогенных зон

Пример сосания пальца раскрывает нам дополнительные подробности относительно эрогенных зон. Такая зона представляет собой участок кожи или слизистой оболочки, на котором раздражения известного рода вызывают ощущения удовольствия определенного качества. Не подлежит сомнению, что раздражения, вызывающие удовольствие, подчиняются особым условиям, однако последние нам неизвестны. Возможно, некую роль среди них должен играть ритмический характер, и сама собой напрашивается аналогия с щекотанием. Менее понятно, следует ли называть «особенным» характер этого ощущения удовольствия, вызванного раздражением, если понимать под особенностью именно сексуальный фактор. В вопросах удовольствия и неудовольствия психология до сих пор плутает в потемках, и потому самое осторожное предположение будет, пожалуй, здесь наилучшим. Позднее, быть может, нам встретятся доводы, способные (или нет) подтвердить особое качество ощущения удовольствия.

Эрогенность – назовем ее так – может быть каким-то исключительным образом связана с отдельными частями тела. Как показывает пример сосания, существуют «врожденные» эрогенные зоны. Но из этого же примера явствует, что и любой другой участок кожи или слизистой оболочки может выступать в качестве эрогенной зоны, то есть может обладать предрасположенностью к этому. Следовательно, качество раздражителя имеет большее значение для возникновения ощущения удовольствия, нежели особенности участка тела. Ребенок, приверженный чувственному сосанию, ищет по всему своему телу и выбирает для сосания какое-либо место, которое впредь будет предпочитать благодаря привычке; если при этом он случайно наталкивается на какую-либо «врожденную» зону (грудной сосок, гениталии), то, разумеется, данная зона удостаивается преимущественного внимания. Ровно такая же способность к смещению обнаруживается в симптоматике истерии. При указанном неврозе вытеснение затрагивает прежде всего собственно генитальные зоны, которые передают свою уязвимость перед раздражением прочим эрогенным зонам (в зрелом возрасте таковыми обычно пренебрегают), а последние совершенно уподобляются гениталиям. Впрочем, в точности как при сосании, любая другая часть тела может наделяться возбудимостью, присущей гениталиям, и превратиться в эрогенную зону. Эрогенные и истериогенные зоны разделяют общие свойства[72].

Инфантильная сексуальная цель

Сексуальная цель инфантильного влечения состоит в том, чтобы получить удовлетворение посредством соответствующего раздражения тем или иным способом выбранной эрогенной зоны. Это удовлетворение должно быть пережито ранее и оставить после себя потребность в его повторении; можно ожидать, что природа надежно устроила все так, чтобы это переживание удовлетворения не доставалось воле случая[73]. Со способом, благодаря которому достигается эта цель в отношении ротовой области, мы уже познакомились: налицо единовременная связь этой части тела также с принятием пищи. Далее нам встретятся и другие подобные приспособления, выступающие источниками сексуальности. Состояние потребности в повторении удовлетворения выдает себя двояко – через своеобразное чувство напряжения, которое само по себе носит скорее характер неудовольствия, и через ощущение зуда или раздражения, проистекающее из центра и проецируемое на периферические эрогенные зоны. Поэтому сексуальную цель можно переформулировать следующим образом: это замена ощущения, спроецированного на эрогенные зоны, таким внешним раздражителем, который устраняет ощущение раздражения и вызывает ощущение удовлетворения. Указанный внешний раздражитель, как правило, подразумевает некие манипуляции, аналогичные сосанию.

В полном согласии с нашими познаниями в физиологии находится тот факт, что данная потребность может возникать и периферически, в результате действительного изменения эрогенной зоны. Удивительным это обстоятельство может показаться лишь потому, что для устранения одного раздражителя как будто необходимо обзавестись другим в том же месте.

Проявления сексуальности в виде мастурбации [74]

Мы можем только порадоваться, установив, что после постижения природы влечения, возникающего в одной-единственной эрогенной зоне, нам остается прояснить еще лишь некоторые подробности сексуального поведения ребенка. Наиболее отчетливые различия между зонами проявляются в видах действий, необходимых для удовлетворения влечения: применительно к ротовой области это сосание, а применительно к другим зонам и их свойствам это какие-то иные мышечные действия.

Деятельность анальной зоны

Подобно ротовой области, анальная зона по своему расположению вполне пригодна для того, чтобы служить средством придания сексуальной направленности иным соматическим функциям. Эрогенное значение этой части тела следует представлять себе изначально очень большим. При помощи психоанализа мы не без удивления узнаем, какие преобразования обычно случаются с исходящими из нее сексуальными возбуждениями и как часто у этой зоны остается на всю жизнь значительная доля генитальной раздражимости[75]. Вследствие кишечных расстройств, столь частых в детские годы, эта зона подвержена интенсивным раздражениям. Такие расстройства в нежном возрасте делают детей, как принято выражаться, «нервными», а при более поздних невротических заболеваниях оказывают определяющее воздействие на симптоматическое выражение невроза, в распоряжение которого предоставляют все разнообразие кишечных расстройств. Принимая во внимание эрогенное значение зоны заднего прохода, каковое сохраняется, по крайней мере, в измененной форме на протяжении всей жизни, мы не должны упускать из виду также геморроидальные влияния, которым прежняя медицина приписывала такую значимость при объяснении невротических состояний.

Дети, которые используют эрогенную раздражимость анальной зоны, выдают себя тем, что задерживают испражнения до тех пор, пока они, скопившись в большом количестве, не вызывают сильных мышечных сокращений; покидая задний проход, они раздражают слизистую оболочку. Несомненно, при этом наряду с болезненными ощущениями возникают и сладострастные. Одним из вернейших признаков будущей «необычности» или «нервности» является упорное нежелание младенца опорожнять кишечник, когда его сажают на горшок (то есть когда это угодно сделать няне): он твердо намерен избавиться от накопленного «богатства» только по собственному усмотрению. Конечно, он ничуть не стесняется пачкать постель; его забота заключается лишь в том, чтобы не лишить себя удовольствия при дефекации. Воспитатели, опять-таки, обоснованно называют дурными детей, которые «берегут» эти отправления.

Содержимое кишечника, выступающее раздражителем сексуально чувствительной поверхности слизистой оболочки, становится этаким «предвестником» деятельности другого органа, которому предстоит вступить в действие только после стадии детства. Но оно для младенца имеет и другое значение, воспринимается как часть собственного тела, как первый «подарок», который он способен сделать и через который может выразить свое отношение к миру вокруг; удерживая содержимое кишечника в себе, младенец выказывает неповиновение. Вместо «подарка» оно впоследствии обретает значение «ребенка» – ведь дети, по одной из теорий инфантильной сексуальности, появляются, когда люди едят, и рождаются через кишечник.

Удержание фекальных масс, которое исходно является преднамеренным со стороны ребенка и служит своего рода мастурбационному, так сказать, раздражению зоны заднего прохода (или для выражения отношения к воспитателям), также оказывается одной из причин запоров, столь распространенных среди невропатов. Кроме того, значимость анальной зоны отражается в том факте, что лишь немногие невротики не склонны придерживаться каких-то копрологических практик, церемоний и т. п., тщательно скрываемых от посторонних[76].

Фактическое же мастурбационное раздражение анальной зоны при помощи пальца, вызванное центрально обусловленным или периферически подкрепляемым зудом, достаточно часто встречается у детей старшего возраста.

Деятельность генитальной зоны

Среди эрогенных зон детского тела имеется одна, которая, вне сомнения, не привлекает внимания исходно и не может выступать носительницей самых ранних сексуальных побуждений, но которой уготована важная роль в будущем. У мальчика и у девочки она имеет отношение к мочеиспусканию (головка пениса, клитор); у мальчиков она покрыта слизистым мешочком и потому не испытывает недостатка в раздражениях секрециями, уже в раннем возрасте способными вызывать сексуальное возбуждение. Деятельность этой эрогенной зоны, относящейся к половым органам как таковым, кладет начало последующей «нормальной» половой жизни. Анатомическое расположение этой области, секреции, которые в ней выделяются, умывание и вытирание при уходе за телом, а также определенные случайные возбуждения (скажем, перемещение кишечных паразитов у девочек) делают неизбежным то обстоятельство, что ощущение удовольствия, поступающее от этих частей тела, обращает на себя внимание ребенка уже в младенческом возрасте и пробуждает потребность в его повторении. Если обозреть всю совокупность способов возбуждения и принять во внимание тот факт, что гигиенические меры воздействуют на ощущения в той же степени, что и загрязнение, едва ли возможно отрицать, что посредством младенческой мастурбации, которой вряд ли избегает хоть один индивидуум, устанавливается будущий приоритет этой эрогенной зоны в половой деятельности. Устранять раздражение и обеспечивать удовлетворение возможно за счет потирающего прикосновения рукой или за счет надавливания (очевидно, обусловленного рефлексами) – тоже рукой или сомкнутыми бедрами. Последний прием гораздо чаще применяется девочками, а у мальчика предпочтение, отдаваемое руке, само по себе указывает на важный вклад в мужскую сексуальную деятельность со стороны влечения к овладению[77].

В интересах более полного понимания следует указать, что нужно различать три стадии инфантильной мастурбации. Первая относится к младенчеству, вторая охватывает кратковременный расцвет сексуальной деятельности в возрасте около четырех лет, но только третья стадия соответствует пубертатному онанизму, который зачастую воспринимается как единственно существующий.

Вторая стадия детской мастурбации

Младенческий онанизм, по-видимому, быстро проходит, однако эта привычка способна и непрерывно сохраняться вплоть до пубертата; это может быть первым существенным отклонением от развития, предусмотренного для человека культурного. В какой-то миг в детские годы, после периода младенчества и обычно до четвертого года жизни, сексуальное влечение, исходящее от генитальной зоны, вновь пробуждается – и наличествует до нового подавления или продолжается непрерывно. Эта вторая стадия сексуальной деятельности может приобретать разнообразные формы, которые возможно выяснить только посредством тщательного анализа конкретных случаев. Но все частности так или иначе оставляют по себе глубочайшие (бессознательные) следы впечатлений в памяти человека, определяют развитие его характера, если ему суждено оставаться здоровым, или симптоматику его невроза, если он заболевает после достижения половой зрелости[78]. В последнем случае мы обнаруживаем, что этот сексуальный период забывается, а относящиеся к нему бессознательные воспоминания смещаются. (Я уже упоминал, что склонен связывать также с этой инфантильной сексуальной деятельностью нормальную инфантильную амнезию.) Благодаря психоаналитическому исследованию удается довести забытое до сознания и устранить тем самым давление, проистекающее из бессознательного психического материала.

Возвращение младенческой мастурбации

В детские годы, о которых идет речь, сексуальное возбуждение младенческого возраста возвращается – либо в виде центрально обусловленного раздражения-зуда, которое требует онанистического удовлетворения, либо в виде процесса, сходного с ночной поллюцией, который, подобно поллюциям в зрелом возрасте, приводит к удовлетворению без каких-либо действий самого человека. Последний случай чаще встречается у девочек и во второй половине детства; его обусловленность не совсем понятна, и, по-видимому, зачастую (но не всегда) предпосылкой служит период более раннего активного онанизма. Симптоматика этих сексуальных проявлений крайне скудная; они относятся, вследствие текущей неразвитости полового аппарата, к мочеиспускательному аппарату, каковой выступает, так сказать, в качестве опекуна первого. Большинство так называемых расстройств мочевого пузыря этого времени суть расстройства сексуальные; enuresis nocturna[79], если он не выражает эпилептических припадков, соответствует поллюции.

Повторное появление сексуальной деятельности определяется внутренними причинами и внешними поводами, причем те и другие в случаях невротического заболевания можно установить по форме симптомов и полностью раскрыть посредством психоаналитического исследования. Тут следовало бы остановиться подробнее на внутренних причинах, но случайные внешние поводы приобретают к тому времени большое и неослабевающее значение. В первую очередь нужно отметить соблазнение, из-за которого ребенок преждевременно становится сексуальным объектом и при обстоятельствах, оставляющих глубокое впечатление, учится получать удовлетворение от генитальных зон, каковое чаще всего потом пытается воспроизводить при помощи онанизма. Такое влияние может исходить от взрослых или от других детей; не могу не признать, что в своей статье «Об этиологии истерии» (1896) я переоценил частоту и значение этого влияния. В ту пору я еще не знал, что индивидуумы, сохранившие нормальность, в детские годы могли иметь схожий опыт, и потому оценивал соблазнение выше факторов сексуальной конституции и развития[80]. Разумеется, соблазнения не требуется для пробуждения сексуальной жизни ребенка; последняя может начинаться спонтанно по внутренним причинам.

Полиморфно извращенная предрасположенность

Поучительно, что под влиянием соблазнения ребенок может стать полиморфно извращенным и что его можно склонить ко всевозможным сексуальным извращениям. Это свидетельствует о том, что у детей существует некая внутренняя предрасположенность; совершение тех или иных действий потому встречает так мало сопротивления, что душевные плотины против сексуальных излишеств – стыд, отвращение и мораль – либо еще не возведены, в силу возраста ребенка, либо находятся в стадии возведения. В этом отношении ребенок ведет себя как заурядная невоспитанная женщина, у которой присутствуют такие же полиморфно извращенные наклонности. При обычных условиях такая женщина может оставаться сексуально нормальной, но под руководством умелого соблазнителя приобретает вкус ко всякого рода перверсиям и придерживается их в своей сексуальной деятельности. Сходную полиморфную, то есть инфантильную, предрасположенность выказывают проститутки в своем ремесле, а с учетом изрядного количества проституирующих женщин и тех, кого можно уличить в склонности к проституции без прямого обращения к ней, становится окончательно невозможным не признать в такой предрасположенности ко всем перверсиям нечто общечеловеческое и первоначальное.

Парциальные влечения

Кроме того, внимание к соблазнению нисколько не помогает выявить раннюю историю полового влечения; оно, скорее, запутывает наше понимание, преждевременно предъявляя ребенку сексуальный объект, в котором инфантильное сексуальное влечение пока не нуждается. Между тем мы должны признать, что детская сексуальная жизнь, несмотря на господство в ней эрогенных зон, обнажает элементы, для которых с самого начала в качестве сексуальных объектов служат другие люди. К таким элементам нужно причислять влечения к скопофилии, эксгибиционизму и жестокости, которые представляются в известной степени независимыми от эрогенных зон и долго не вступают в тесную связь с генитальной жизнью, однако уже в детские годы проявляют себя как самостоятельные устремления, обособленные от эрогенной сексуальной деятельности. Маленький ребенок вначале не ведает стыда и в ранние годы выказывает безошибочно опознаваемое удовольствие от обнажения своего тела, причем особо подчеркивая половые органы. Противоположность этой предположительно извращенной наклонности, то есть интерес к разглядыванию половых органов других людей, проявляется, похоже, несколько позже, когда препятствие, воздвигаемое чувством стыда, достигает некоторого развития. Под влиянием соблазнения скопофильская перверсия может приобретать особое значение для сексуальной жизни ребенка. Но все же изучение детского возраста здоровых людей и невротических больных побуждает меня сделать вывод, что скопофилия может также проявиться у ребенка как спонтанное выражение сексуальности. Маленькие дети, внимание которых направлено на собственные гениталии (обычно посредством мастурбации), чаще всего совершают следующий шаг без посторонней помощи и начинают проявлять живой интерес к гениталиям своих товарищей по играм. Поскольку возможность удовлетворить такое любопытство возникает лишь при удовлетворении обеих выделительных потребностей, эти дети со временем превращаются в вуайеристов и усердно подглядывают за мочеиспусканием и дефекацией других. Когда случается вытеснение этих наклонностей, интерес к разглядыванию гениталий других людей (своего или противоположного пола) сохраняется в виде мучительного навязчивого стремления, каковое в ряде невротических случаев оказывается важной побудительной силой, стоящей за образованием симптомов.

Элемент жестокости в сексуальном влечении развивается в детстве тем более независимо от обычной, связанной с эрогенными зонами сексуальной деятельности. Жестокость вообще свойственна детскому характеру, поскольку препятствие, заставляющее при реализации влечения к овладению воздержаться от причинения боли другому (то есть способность к состраданию), складывается сравнительно поздно. Исчерпывающий психологический анализ этого влечения, насколько нам известно, пока не проводился, но возможно допустить, что побуждение к жестокости проистекает из влечения к овладению и проявляется в сексуальной жизни в пору, когда гениталии еще не приобрели своего более позднего значения. Это побуждение властвует на той стадии сексуальной жизни, которую мы далее опишем как догенитальную организацию. Дети, которых отличает особая жестокость по отношению к животным и товарищам, как правило, справедливо вызывают обоснованное подозрение в интенсивной и преждевременной сексуальной деятельности эрогенных зон. Пускай все сексуальные влечения могут отражать преждевременную зрелость, эрогенная сексуальная деятельность, по-видимому, является все-таки первичной. Отсутствие ограничений в форме сострадания угрожает тем, что эта связь жестокости с эрогенными влечениями, возникшая в детстве, впоследствии окажется нерасторжимой. С самой публикации «Исповеди» Жана Жака Руссо хорошо известно, что болезненное раздражение кожи ягодиц является одной из эрогенных причин пассивного влечения к жестокости (мазохизма). Отсюда правильно делается вывод, что телесные наказания, обыкновенно применяемые к этой части тела, не должны распространяться на детей, либидо которых из-за требований культурного воспитания может позднее отклониться от нормы[81].

Инфантильные сексуальные исследования

Влечение к знанию

Приблизительно тогда же, когда сексуальная жизнь ребенка достигает своего первого расцвета, в возрасте от трех до пяти лет, дети начинают проявлять зачатки той деятельности, которой приписывают влечение к знанию или исследованию. Влечение к знанию нельзя отнести к элементарным составляющим влечений или всецело обусловить сексуальностью. С одной стороны, перед нами некое соответствие сублимированному способу овладения, а с другой стороны, оно задействует энергию стремления к разглядыванию. Но отношение этого влечения к сексуальной жизни является особенно важным, ибо психоанализ доказывает, что влечение к знанию у детей непредвиденно рано и неожиданно сильно обращается на сексуальные вопросы – возможно, даже ими пробуждается.

Загадка Сфинкса

Исследовательской деятельностью у ребенка движут вовсе не теоретические, а практические интересы. Угроза условиям его существования из-за открытия или подозрения, что в семье скоро появится новорожденный, страх потерять в результате заботу и любовь родителей заставляют ребенка задуматься и придают ему проницательности. Соответственно истории возникновения влечения первый вопрос, занимающий маленького исследователя, состоит отнюдь не в различии полов, а в загадке, откуда берутся дети[82]. (В искаженной форме, из которой легко восстановить первоначальную, ту же загадку задавал Сфинкс в Фивах[83].) Факт же существования двух полов ребенок поначалу принимает без сопротивления и раздумий. Для мальчиков вполне естественно считать, что такими же гениталиями, как их собственные, наделены все известные им люди, и они не в состоянии соотнести отсутствие таковых со своим представлением об этих других людях.

Кастрационный комплекс и зависть к пенису

Мальчики стойко придерживаются указанного убеждения и упорно его отстаивают, вопреки противоречиям, возникающим вследствие наблюдения; они отказывается от него только после тяжелой внутренней борьбы (комплекс кастрации). Замещение пениса, который будто бы отсутствует у женщин, играет значительную роль в возникновении различных перверсий[84].

Предположение о наличии у всех людей одинаковых (мужских) гениталий есть первая из множества удивительных и чреватых последствиями инфантильных сексуальных теорий. Ребенку ничуть не интересно, что биологическая наука оправдывает его предрассудки и вынужденно признает женский клитор соответствующей заменой пениса.

Маленькая девочка не впадает в подобное отрицание, когда видит иначе устроенные гениталии мальчика. Она готова признать отличие, и у нее тут же просыпается зависть к пенису, достигающая кульминации в желании стать мальчиком, которое впоследствии имеет большое значение.

Теории рождения

Многие люди могут четко припомнить свой живой интерес в предпубертатный период к тому, откуда берутся дети. Анатомические ответы на этот вопрос, как правило, сильно разнятся – дескать, из маминой груди, или их вырезают из живота, или пупок открывается, чтобы их пропустить[85]. Вне анализа крайне редко вспоминают о соответствующих исследованиях, предпринимавшихся в ранние детские годы; такие воспоминания давно подверглись вытеснению, но все открытия вели тогда к единообразному выводу: люди заводят детей, съедая определенную еду (как в сказке), а рождаются дети через кишечник, как при дефекации. Эти инфантильные теории напоминают об условиях животного мира, в частности, о клоаке у видов животных, стоящих ниже млекопитающих.

Садистское понимание полового акта

Если дети в столь нежном возрасте становятся свидетелями полового сношения между взрослыми (последние пребывают в убеждении, что маленький ребенок не может понять ничего сексуального), то они неизбежно истолковывают сексуальный акт только как дурного рода обращение или насилие, то есть в садистском смысле. Психоанализ также позволяет установить, что такое впечатление раннего детства во многом способствует предрасположенности к последующему садистскому смещению сексуальной цели. В дальнейшем дети много размышляют о том, в чем заключается половое сношение и как его понимать (что значит быть замужем или женатым); обыкновенно они ищут раскрытие этой тайны в повседневной деятельности, как-либо связанной с функциями мочеиспускания или испражнения.

Типичная неудача инфантильного сексуального исследования

В целом о детских сексуальных теориях можно сказать, что они отображают собственную сексуальную конституцию ребенка и, несмотря на причудливые заблуждения, свидетельствуют о большем, чем можно было бы предполагать у их создателей, понимании сексуальных процессов. Дети также воспринимают изменения в облике матери при беременности и умеют их правильно истолковывать; басня про аиста очень часто рассказывается слушателям, которые относятся к ней с глубоким недоверием, по большей части немым. Впрочем, поскольку детскому сексуальному исследованию остаются недоступными два элемента – роль оплодотворяющего семени и существование женского полового отверстия (именно те элементы, в которых инфантильная организация отстает), – то усилия маленьких исследователей зачастую остаются бесплодными и заканчиваются запретами, каковые нередко способствуют стойкому ослаблению тяги к знаниям. Сексуальное исследование в ранние детские годы всегда производится в одиночестве; оно является первым шагом к самостоятельному восприятию мира и подразумевает значительное отчуждение ребенка от окружающих его людей, хотя прежде те пользовались полным его доверием.

Стадии развития сексуальной организации

До сих пор в качестве характерных особенностей инфантильной сексуальной жизни мы подчеркивали факт аутоэротичности (она находит свой объект в собственном теле) и то обстоятельство, что отдельные парциальные влечения, в целом никак не связанные и не зависимые друг от друга, направлены на получение удовольствия. Итогом развития предстает так называемая нормальная сексуальная жизнь взрослого человека, в которой получение удовольствия подчиняется функции продолжения рода, а парциальные влечения, над коими властвует одна-единственная эрогенная зона, образуют строгую организацию для достижения сексуальной цели с внешним сексуальным объектом.

Догенитальные организации[86]

Изучение с помощью психоанализа торможений и нарушений в этом процессе развития позволяет выявить зачатки и предварительные ступени такой организации парциальных влечений (эти предварительные ступени создают своего рода сексуальный режим). Стадии сексуальной организации обычно проживаются ровно и выдают себя разве что в виде намеков. Только в патологических случаях они становятся активными и заметными для поверхностного наблюдения.

Будем называть догенитальными те схемы сексуальной жизни, в которых генитальные зоны еще не начали играть главенствующую роль. До сих пор мы выявили всего две такие схемы, которые во многом заставляют говорить о своего рода возврате к раннему животному состоянию.

Первой догенитальной сексуальной схемой является оральная, или, если угодно, каннибальская. Сексуальная деятельность еще не отделена в ней от принятия пищи, противоположности внутри самой деятельности еще не дифференцированы. Объект обоих видов деятельности – один и тот же, сексуальная цель состоит в поглощении объекта; перед нами прототип процесса, который позднее будет играть столь значимую психическую роль в форме отождествления. Рудимент этой мнимой, навязанной нам патологией стадии можно усмотреть в сосании пальца, при котором сексуальная деятельность, отделенная от принятия пищи, нацелена не на посторонний, внешний объект, а на собственное тело[87].

Вторая догенитальная стадия – это анально-садистская организация. Здесь уже налицо противоположность, которая пронизывает сексуальную жизнь, но еще нельзя говорить о мужском и женском – мы можем рассуждать только об активном и пассивном начале. Активность проявляется благодаря влечению к овладению, действующему преимущественно через телесную мускулатуру, а эрогенная слизистая оболочка кишечника оказывается органом с наиболее пассивной сексуальной целью. Для обоих стремлений имеются объекты, которые не тождественны между собой. А рядом с указанными действуют, в аутоэротической манере, другие парциальные влечения. Следовательно, на этой стадии сексуальная полярность и внешний объект уже доступны для наблюдения. Организация же и подчинение репродуктивной функции по-прежнему отсутствуют[88].

Амбивалентность

Эта форма сексуальной организации может сохраняться на протяжении всей жизни и постоянно оттягивать на себя значительную часть сексуальных проявлений. Преобладание садизма и роль клоаки, исполняемая анальной зоной, придают этой схеме ярко выраженный архаичный характер. Кроме того, для нее характерно то, что пары противоположных влечений развиваются в ней до приблизительно схожей степени, и такое состояние дел, по удачному выражению Блейлера, мы называем амбивалентностью.

Предположение о существовании догенитальных схем сексуальной жизни опирается на анализ неврозов, его едва ли возможно понять без учета этого факта. Можно ожидать, что дальнейшие аналитические исследования предоставят нам еще больше сведений о строении и развитии нормальной сексуальной функции.

Чтобы дополнить картину инфантильной сексуальной жизни, необходимо признать, что зачастую или регулярно выбор объекта совершается уже в детские годы (сходно с событиями пубертатной фазы развития); иначе говоря, все сексуальные устремления направляются на единственного человека, с помощью которого хотят достичь целей. В таком случае это наибольшее приближение в детские годы к окончательной форме сексуальной жизни после пубертата. Отличие состоит лишь в том, что объединение парциальных влечений и подчинение их примату гениталий в детстве возможно лишь в предельно неполной мере – или невозможно вовсе. Постановка этого примата на службу продолжению рода оказывается тем самым последней стадией развития сексуальной организации[89].

Двукратный выбор объекта

Можно считать типичным выбор объекта, осуществляемый двукратно, то есть в два приема. Первый выбор происходит в промежутке между двумя и пятью годами, а в латентный период процесс приостанавливается или даже регрессирует; этот промежуток отличается инфантильной природой своих сексуальных целей. Второй выбор совершается с наступлением пубертата и определяет окончательную форму сексуальной жизни.

Хотя двукратная суть выбора объекта на самом деле сводится к воздействию латентного периода, эта процедура чрезвычайно важна для изучения расстройств конечного состояния. Результаты инфантильного выбора объекта проявляются в более поздний период; они либо сохраняются в том же виде, либо обновляются ко времени пубертата. Однако вследствие развития вытеснения в срок между двумя этими стадиями ими невозможно воспользоваться. Их сексуальные цели слабеют, и теперь они представляют, если можно так выразиться, «аффективное» течение сексуальной жизни. Лишь психоаналитическое исследование способно показать, что за этой аффективностью, восхищением и уважением скрываются прежние сексуальные устремления инфантильных парциальных влечений, утратившие свою пригодность. Выбор объекта в пубертатный период предусматривает отказ от инфантильных объектов детства и возобновление в качестве «чувственного» течения. Несовпадение обоих течений довольно часто приводит к тому, что предстает недостижимым один из идеалов сексуальной жизни – объединение всех желаний в одном объекте.

Источники инфантильной сексуальности

Наше стремление проследить происхождение сексуального влечения показало, что сексуальное возбуждение возникает: а) как воспроизведение удовлетворения, пережитого ранее в связи с другими органическими процессами; б) посредством соответствующего раздражения периферических эрогенных зон; в) как выражение некоторых не совсем понятных нам по своему происхождению «влечений», будь то скопофилия или влечение к жестокости. Психоаналитическое исследование, возвращающее в детство из более позднего периода, и текущее наблюдение за детьми открывают нам и другие постоянные источники сексуального возбуждения. Прямое наблюдение за детьми имеет тот недостаток, что оно опирается на сведения, с легкостью допускающие неверное истолкование; психоанализ же затрудняется тем, что он приходит к объектам и выводам только долгими обходными путями. Однако во взаимодействии эти два метода обеспечивают достаточную степень надежности научных открытий.

При исследовании эрогенных зон мы обнаружили, что эти участки кожи просто-напросто обладают повышенной возбудимостью, которая в известной степени присуща всей поверхности кожи. Поэтому вряд ли удивит заявление, что некоторым видам общей раздражимости кожи следует приписать четко выраженные эрогенные воздействия. Среди них мы подчеркиваем прежде всего температурные раздражения, важность которых, не исключено, позволит нам заодно понять терапевтический эффект теплых ванн.

Механические возбуждения

Здесь нужно упомянуть о достижении сексуального возбуждения через ритмические механические сотрясения тела. Раздражители такого рода действуют тремя способами: они воздействуют на чувственный аппарат вестибулярных нервов, на кожу и на глубинные органы (то есть на мышцы и суставной аппарат). Наличие ощущений удовольствия – стоит отметить, что тут понятия «сексуальное возбуждение» и «удовлетворение» можно во многом употреблять взаимозаменяемо, чему позднее будет предложено содержательное объяснение, – итак, наличие ощущений удовольствия, вызываемого механическими сотрясениями тела, подтверждается тем фактом, что дети очень любят пассивные игры наподобие качания и подбрасывания и непрерывно требуют их повторения[90]. Хорошо известно, что убаюкивание регулярно используется для того, чтобы усыпить беспокойных детей. Качка в повозках и – позднее – в поездах оказывает столь завораживающее воздействие на детей старшего возраста, что все мальчики, по крайней мере, хоть раз в жизни, хотят стать кучерами или кондукторами. Пожалуй, внушает недоумение то обстоятельство, что мальчики проявляют необычайно большой интерес к событиям на железной дороге, а в возрасте, когда усиливается деятельность фантазии (незадолго до пубертата), она становится для них ядром сугубо сексуального символизма. Принудительная связь между поездкой по железной дороге и сексуальностью явно проистекает из приятного характера двигательных ощущений. Если сюда добавляется вытеснение, обращающее в противоположность столь многое из того, чему дети отдают предпочтение, то эти же индивидуумы, подрастая или став взрослыми, реагируют на качание тошнотой, ужасно устают от поездок по железной дороге или проявляют склонность к приступам беспокойства; они защищают себя от повторений неприятного переживания посредством страха перед железной дорогой.

Еще нужно указать на следующий факт, пока еще непонятный: комбинация испуга и механического сотрясения порождает тяжелый, истериоформный травматический невроз. Можно хотя бы предположить, что влияния, которые при небольшой интенсивности становятся источниками сексуального возбуждения, вызывают глубокое расстройство сексуального механизма или химизма, когда воздействуют в чрезмерном количестве.

Мышечная деятельность

Мы знаем, что активная мышечная деятельность является насущной потребностью для ребенка и он испытывает необычайное удовольствие от ее удовлетворения. Связано ли это удовольствие с сексуальностью, охватывает ли оно само сексуальное удовлетворение, способно ли стать поводом к сексуальному возбуждению, – перечисленные вопросы подлежат критическому обсуждению, которое также может опровергнуть ранее высказанное утверждение, будто удовольствие от ощущений пассивного движения носит сексуальный характер или вызывает сексуальное возбуждение. Но дело в том, что, по рассказам многих людей, первые признаки возбуждения в гениталиях они ощущали в ходе драки или борьбы с товарищами по играм; в этой ситуации, помимо общего мышечного напряжения, нельзя не отметить обширное соприкосновение с участками кожи противника. Склонность к физической схватке с конкретным человеком, как и к словесной борьбе в более поздние годы[91], служит очевидным доказательством сделанного выбора объекта. В том, что мышечная деятельность способствует сексуальному возбуждению, можно усмотреть и одну из причин садистского влечения. Для многих индивидуумов инфантильная связь между дракой и сексуальным возбуждением принадлежит к детерминантам предпочитаемой направленности их полового влечения[92].

Аффективные процессы

Меньшему сомнению подлежат прочие источники сексуального возбуждения ребенка. Благодаря непосредственному наблюдению и последующим исследованиям, нетрудно установить, что все более насыщенные аффективные процессы, даже возбуждения, вызванные страхом, распространяются на сексуальность; к слову, это может способствовать лучшему пониманию патогенного влияния таких душевных переживаний. Если школьники боятся экзамена или испытывают напряжение, ломая головы над трудноразрешимой задачей, это может существенно затронуть как отношение ребенка к школе, так и проявление сексуальных побуждений. Ведь очень часто в таких обстоятельствах возникает чувство раздражения, заставляющее трогать гениталии, или же может случиться нечто вроде поллюции, со всеми ее приводящими в замешательство последствиями. Поведение детей в школе, задающее учителям обилие загадок, вообще следует соотнести с зарождающейся сексуальностью школьников. Сексуально возбуждающее воздействие некоторых аффектов, неприятных самих по себе – тревоги, боязливости, страха, – у немалого числа людей сохраняется и в зрелой жизни; не приходится сомневаться в том, что здесь кроется объяснение, почему столь многие жаждут подобных ощущений – при условии, разумеется, что определенные побочные обстоятельства (принадлежность к иллюзорному миру, чтение, театр) притупляют остроту ощущения неудовольствия.

Если допустить, что сходные эрогенные воздействия сопровождают даже насыщенные болезненные ощущения, особенно когда боль приглушается каким-нибудь привходящим обстоятельством или удерживается дольше, то здесь можно усмотреть одну из основных причин садомазохистского влечения, многообразный и сложный состав которого мы начинаем постепенно понимать[93].

Интеллектуальная работа

Наконец, совершенно очевидно, что следствием концентрации внимания на интеллектуальной работе и умственном напряжении как таковом будет у многих молодых и более зрелых людей сопутствующее сексуальное возбуждение. Это, безусловно, единственная подлинная причина нервных расстройств, которым обычно находят крайне сомнительные объяснения, сводящиеся к умственному «переутомлению».

Если теперь окинуть взором те предварительные соображения по поводу источников детского сексуального возбуждения – отмечу, что я не притязаю ни на полноту, ни на окончательность суждений, – то мы сможем выявить с определенной достоверностью следующие общие свойства. По-видимому, все делается для того, чтобы привести в действие процесс сексуального возбуждения, сущность которого, нужно признать, остается предельно загадочной. Об этом прежде всего заботятся более или менее непосредственным образом возбуждения чувствительных поверхностей (кожи и органов чувств), а также, наиболее явно, – раздражающие воздействия на определенные участки тела, которые называются эрогенными зонами. В этих источниках сексуального возбуждения решающее значение имеет, бесспорно, качество раздражений, хотя и фактор их интенсивности (при боли) нельзя полностью игнорировать. Кроме того, в организме имеются иные источники, благодаря которым в организме в качестве побочного явления при целом ряде внутренних процессов возникает сексуальное возбуждение, едва насыщенность этих процессов переходит известные количественные границы. То, что мы назвали парциальными сексуальными влечениями, либо прямо происходит из этих внутренних источников сексуального возбуждения, либо составляется из тех вкладов, которые вносят эти источники и эрогенные зоны. Возможно, в организме не происходит ничего более значительного, что отдавало бы свои элементы для возбуждения сексуального влечения.

В настоящее время мне кажется невозможным уточнить эти общие соображения, сделать их яснее и надежнее. На мой взгляд, ответственность следует возложить на два фактора: во‐первых, на новизну самого способа рассмотрения вопроса, а во‐вторых, на то обстоятельство, что сущность сексуального возбуждения нам совершенно неизвестна. Однако велик соблазн привести два замечания, сулящих открыть перед нами широкую перспективу.

Различные сексуальные конституции

А) Мы уже рассмотрели возможность обосновать многообразие врожденных сексуальных конституций через различное развитие эрогенных зон, и то же самое можно проделать с косвенными источниками сексуального возбуждения. Мы можем предположить, что эти источники, пускай они обеспечивают возбуждение у всех индивидуумов, далеко не у всех людей одинаково сильны; предпочтительное развитие отдельных источников сексуального возбуждения позволит строже дифференцировать различные сексуальные конституции[94].

Пути взаимного влияния

Б) Оставляя фигуральный способ выражения, которого мы так долго придерживались в рассуждениях об «источниках» сексуального возбуждения, можно высказать предположение, что все пути, ведущие от других функций к сексуальности, должны быть проходимыми и в обратном направлении. Если, например, общее для обеих функций обладание ротовой областью является причиной того, что при приеме пищи возникает сексуальное удовлетворение, то же самое допущение позволяет нам предположить, что возможны нарушения в приеме пищи, когда нарушены эрогенные функции общей зоны. Или, если нам известно, что концентрация внимания способна вызывать сексуальное возбуждение, то напрашивается вывод, что, используя тот же путь в обратном направлении, состояние сексуального возбуждения способно влиять на умение управлять вниманием. Значительная часть симптоматики неврозов, которую я вывожу из нарушений сексуальных процессов, выражается в нарушении других, внесексуальных телесных функций; это обстоятельство, прежде непонятное, становится менее загадочным, если посчитать его лишь дополнением к тем влияниям, которые приносит производство сексуального возбуждения.

Впрочем, те же пути, по которым сексуальные нарушения распространяются на прочие телесные функции, у здорового человека должны служить и другому важному назначению. Силы сексуального влечения должны по ним привлекаться к достижению иных, внесексуальных целей; должна происходить сублимация сексуальности. В заключение же необходимо признать, что об этих путях, несомненно, существующих и, вполне возможно, проходимых в обоих направлениях, нам пока известно очень и очень мало.

III. Трансформации полового созревания

С наступлением пубертата начинаются изменения, которым суждено перевести инфантильную сексуальную жизнь в ее окончательную, нормальную форму. Прежде сексуальное влечение было преимущественно аутоэротическим, но теперь оно находит сексуальный объект. Прежде оно проистекало из отдельных влечений и эрогенных зон, которые, независимо друг от друга, искали в качестве единственной сексуальной цели некое удовольствие. Отныне же появляется новая сексуальная цель, на которую направляются все парциальные влечения, тогда как все эрогенные зоны подчиняются примату генитальной зоны[95]. Поскольку новая сексуальная цель присваивает обоим полам принципиально различные функции, сексуальное развитие полов существенно расходится. Развитие мужчин видится более последовательным и более понятным, а вот у женщин происходит своего рода инволюция. Нормальность половой жизни обеспечивается лишь точным совпадением двух течений, направленных на сексуальный объект и на сексуальную цель. (Первое, аффективное течение вмещает в себе все, что остается от раннего инфантильного расцвета сексуальности.) Со стороны все выглядит как прокладка туннеля под холмом, ведущаяся одновременно с обоих концов.

Новая сексуальная цель у мужчин состоит в избавлении от сексуальных «плодов»; она отнюдь не чужда прежней цели – достижению удовольствия, напротив, наибольшее количество удовольствия связано именно с этим конечным актом сексуального процесса. Сексуальное влечение начинает служить функции продолжения рода и становится, так сказать, альтруистическим. Чтобы такая трансформация состоялась, необходимо принимать во внимание исходные предрасположенности и все прочие особенности влечений. Как в любом другом случае, когда в организме должны возникать новые связи и соединения, образующие сложные механизмы, здесь присутствует возможность появления патологических расстройств из-за отсутствия указанных преобразований. Все эти патологические расстройства вполне допустимо трактовать как препятствия и задержки в развитии.

Примат генитальных зон и предварительное удовольствие

Исходный пункт и конечная цель описанного хода развития очевидны. Зато промежуточные этапы до сих пор во многих отношениях еще непонятны, и нужно пока относиться к ним как к неразгаданным загадкам.

Наиболее поразительным среди процессов пубертата выступает тот, который можно определить как выражающий сущность созревания: это явное увеличение в размерах внешних гениталий. (А латентный период в детстве, с другой стороны, как раз характеризуется относительной задержкой их роста.) Между тем развитие внутренних гениталий настолько продвигается, что они обретают способность поставлять половые продукты («плоды») или воспринимать их для образования новых жизней. Иначе говоря, складывается в готовом состоянии необычайно сложный аппарат, который ждет, когда им воспользуются.

Этот аппарат приводится в действие некими раздражителями, и наблюдение подсказывает нам, что раздражение может поступать тремя путями: из внешнего мира через возбуждение уже известных нам эрогенных зон; из внутренних органов (эти пути еще предстоит исследовать) и из душевной жизни, которая сама представляет собой хранилище внешних впечатлений и «приемный пункт» внутренних возбуждений. Всеми тремя способами обеспечивается сходное состояние, которое называется «сексуальным возбуждением» и которое проявляется через признаки двоякого рода, душевные и соматические. Душевные признаки состоят в своеобразном чувстве напряжения, причем чрезвычайно настойчивого характера, а среди разнообразных телесных изменений первое место занимают изменения гениталий (безусловное приготовление к половому акту – речь о мужской эрекции и увлажнении влагалища у женщин).

Сексуальное напряжение

Тот факт, что сексуальное возбуждение выражается в напряжении, ставит вопрос, ответ на который настолько же затруднителен, насколько велико его значение для понимания сексуальных процессов. Вопреки всем разногласиям по этому поводу, господствующим в психологии, я настаиваю на том, что чувство напряжения должно содержать в себе неудовольствие. Мне кажется определяющим то обстоятельство, что такое чувство сопровождается стремлением к изменению психической ситуации, что оно побуждает к действию и совершенно чуждо сущности испытываемого удовольствия. Впрочем, если воспринимать напряжение при сексуальном возбуждении как неприятное чувство, нельзя отрицать и того, что оно, несомненно, переживается как приятное. В каждом случае напряжение, вызванное сексуальными процессами, дополняется удовольствием; даже при подготовительных изменениях в гениталиях отчетливо проявляется своего рода чувство удовлетворения. Как связаны между собой эти неприятное напряжение и ощущение удовольствия?

Все, что подразумевается в отношениях удовольствия и неудовольствия, составляет едва ли не главную уязвимость современной психологии. Моей целью будет как можно подробнее изучить эти отношения на основании рассматриваемых примеров, но я уклонюсь от всяких попыток исследовать этот вопрос во всей его полноте[96].

Начнем с краткого обозрения того способа, каким эрогенные зоны приспосабливаются к новой схеме. Им принадлежит важная роль в возникновении сексуального возбуждения. Глаз, этот самый, пожалуй, отдаленный от сексуального объекта орган, при ухаживании за объектом чаще всего прельщается некими особыми качествами, повод к которому в сексуальном объекте мы называем красотой. (Поэтому достоинства сексуального объекта называются также «прелестями».) Это внешнее раздражение, с одной стороны, сопровождается удовольствием, но, с другой стороны, оно ведет к усилению – или возникновению, если раньше такого не было – сексуального возбуждения. Если возбуждение затрагивает прочие эрогенные зоны, например руку и тактильные ощущения, то эффект будет тем же самым: чувство удовольствия быстро усиливается за счет удовольствия от подготовительных изменений, а ему противостоит дальнейшее нарастание сексуального напряжения, вскоре переходящего в неприкрытое неудовольствие, если ему не позволяют доставлять дальнейшее удовольствие. Прояснить это утверждение поможет, полагаю, другой пример. Когда у человека, не испытывающего сексуального возбуждения, прикосновением раздражают эрогенную зону (допустим, речь о коже на женской груди), сам контакт уже вызывает чувство удовольствия; вместе с тем в данной ситуации прикосновение, как ничто другое, способно пробудить сексуальное возбуждение, которое потребует усиления удовольствия. Вопрос в том, каким образом ощущаемое удовольствие вызывает потребность в еще большем удовольствии.

Механизм предварительного удовольствия

Однако роль, отводимая при этом эрогенным зонам, вполне ясна. Сказанное об одной из них справедливо для остальных. Все они используются для того, чтобы доставлять известное количество удовольствия за счет соответствующих раздражений; это удовольствие ведет к нарастанию напряжения, которое, в свою очередь, обеспечивает необходимую моторную энергию для завершения полового акта. Предпоследняя стадия этого акта опять-таки подразумевает возбуждение (раздражение) эрогенной зоны – самой генитальной зоны на головке пениса – посредством наиболее подходящего объекта (слизистой оболочки влагалища); через удовольствие, получаемое при этом возбуждении, приобретается – на сей раз рефлекторно – моторная энергия, которая служит выведению половых веществ. Это последнее удовольствие видится наиболее интенсивным и по своему механизму отличается от более раннего. Оно всецело вызывается «опустошением» организма, представляет собой удовольствие от удовлетворения, и с ним напряжение либидо временно ослабевает.

Представляется правомерным отразить это различие в сущности удовольствия, возникающего вследствие возбуждения эрогенных зон, от удовольствия, вызванного избавлением от сексуальных веществ, подчеркнув их противопоставленность в обозначениях. Первому удачно подходит определение «предварительное удовольствие», в противоположность конечному удовольствию, или удовольствию от удовлетворения, сексуальной деятельности. Предварительное удовольствие оказывается тем же самым, какое доставляется нам, пусть и в меньшей степени, инфантильным сексуальным влечением; а конечное удовольствие есть нечто новое и потому, возможно, обусловленное исключительно наступлением пубертата. Формула новой функции эрогенных зон звучит так: они используются для того, чтобы посредством получаемого от них предварительного удовольствия, как в инфантильной жизни, содействовать достижению большего удовольствия от удовлетворения.

Недавно мне удалось объяснить пример из совершенно другой области психической жизни, в котором также достигалось конечное удовольствие за счет «промежуточного» ощущения удовольствия, которое тем самым оказывалось как бы «поощрительной премией». В этой связи выпала возможность рассмотреть природу удовольствия более подробно[97].

Опасности предварительного удовольствия

Однако взаимосвязь предварительного удовольствия с инфантильной сексуальной жизнью проясняется той патогенной ролью, которую это удовольствие может сыграть. Сам механизм, включающий в себя предварительное удовольствие, очевидно, сулит опасность нормальной сексуальной цели; эта опасность возникает, когда, на любом этапе подготовительных сексуальных процессов, предварительное удовольствие становится слишком велико, а свойственный ему элемент напряжения ослабляется. Побуждение продолжать сексуальный процесс исчезает, весь путь сокращается, и обсуждаемое подготовительное действие занимает место нормальной сексуальной цели. Опыт показывает, что условием этого разрушительного явления выступает следующий факт: данная эрогенная зона или соответствующее парциальное влечение уже в инфантильной жизни чрезвычайно способствовали получению удовольствия. Если сюда добавляются другие факторы, порождающие фиксацию, то в дальнейшей жизни легко возникает навязчивость, которая мешает включению предварительного удовольствия в новую взаимосвязь. Таков фактически механизм многих перверсий, которые суть задержки на подготовительных этапах сексуального процесса.

Ситуации, когда сексуальный механизм не исполняет свою функцию по вине предварительного удовольствия, избежать проще всего, если примат генитальных зон принимается уже в инфантильной жизни. По-видимому, так действительно происходит во второй половине детства (от восьми лет до пубертата). В эти годы генитальные зоны ведут себя во многом так, как и позднее, в период зрелости, становятся местом ощущений возбуждения и подготовительных изменений, если ощущается какое-либо удовольствие вследствие удовлетворения других эрогенных зон, хотя эффект сам по себе еще остается бесцельным, то есть не способствует продолжению сексуального процесса. Уже в детстве, наряду с удовольствием от удовлетворения, имеется, таким образом, известное количество сексуального напряжения, пусть менее постоянного и менее выраженного. Теперь мы можем понять, почему при обсуждении источников сексуальности было корректно утверждать, что данный процесс приносит сексуальное удовлетворение и вызывает сексуальное возбуждение. Отметим, что на пути к познанию все начиналось с преувеличения различий инфантильной и зрелой сексуальной жизни, но теперь, задним числом, мы можем исправить это преувеличение. Не только отклонения от нормальной сексуальной жизни, но и сами ее нормы определяются инфантильными проявлениями сексуальности.

Сексуальное возбуждение как проблема

Мы по-прежнему пребываем в неведении относительно происхождения и сущности сексуального напряжения, которое возникает при удовлетворении эрогенных зон одновременно с удовольствием[98]. Напрашивается предположение, что это напряжение возникает каким-то образом из самого удовольствия, но такое предположение, во‐первых, неправдоподобно, а во‐вторых, несостоятельно, если принять во внимание тот факт, что при наибольшем удовольствии, связанном с избавлением от половых продуктов, не создается никакого напряжения (напротив, всякое напряжение прекращается). Поэтому удовольствие и сексуальное напряжение могут быть связаны только косвенным образом.

Роль сексуальных веществ

Помимо того факта, что именно избавление от сексуальных веществ обыкновенно устраняет сексуальное возбуждение, существуют и другие основания увязывать сексуальное напряжение с сексуальными продуктами. Если взять человека, живущего в воздержании, его половой аппарат в различные, но не беспорядочные периоды времени будет освобождаться по ночам от сексуальных веществ, при галлюцинаторном представлении во сне полового акта, причем такой человек будет испытывать удовольствие. В отношении этого процесса – ночной поллюции – трудно отказаться от мнения, что сексуальное напряжение, которое умеет найти короткий галлюцинаторный путь для замены полового акта, выступает функцией накопления семени в неких хранилищах половых продуктов. В этом же смысле опыт указывает на истощаемость сексуального механизма.

При опустошенных запасах семени не только невозможно выполнить половой акт, но и пропадает раздражимость эрогенных зон, соответствующее возбуждение которых уже не вызывает удовольствия. Таким образом, попутно мы узнаем, что известная степень сексуального напряжения требуется даже для возбуждения эрогенных зон.

Похоже, напрашивается предположение, которое, если я не ошибаюсь, распространено довольно широко: накопление сексуальных веществ создает и поддерживает сексуальное напряжение, давление этих продуктов на стенки их хранилищ действует, быть может, как раздражитель спинального центра, состояние которого воспринимается высшими центрами и привносит в сознание знакомое ощущение напряжения. Если возбуждение эрогенных зон усиливает сексуальное напряжение, то так происходит лишь потому, что эрогенные зоны состоят в анатомической связи с этими центрами, повышают тонус возбуждения в них и при достаточном сексуальном напряжении побуждают к половому акту (а при недостаточном стимулируют производство половых веществ).

Слабость этой теории, которую принимает, например, Краффт-Эбинг в своем описании сексуальных процессов, заключается в том, что она, призванная объяснять половую деятельность зрелого мужчины, почти не учитывает три набора условий, каковые также нуждаются в объяснении. Эти условия относятся к детям, к женщинам и к кастрированным мужчинам. Во всех трех случаях не может быть и речи о накоплении половых продуктов в таком же смысле, как у здоровых мужчин, что затрудняет приложение теории. Тем не менее надо сразу признать, что указанную теорию вполне возможно распространить и на эти случаи, подыскав подходящие примеры. Так или иначе, не следует приписывать фактору накопления половых продуктов той функции, на отправление которой он, по-видимому, не способен.

Значение внутренних половых органов

Наблюдения за кастрированными мужчинами как будто показывают, что сексуальное возбуждение может быть в значительной степени независимым от производства половых веществ. Операция кастрации порой не наносит урона либидо, хотя обычно либидо все-таки страдает, и это служит поводом к операции. Кроме того, давно известно, что болезни, приводящие к прекращению производства мужских половых клеток, оставляют либидо и потенцию неповрежденными, пусть мужчина уже стерилен. Поэтому ничуть не удивительно, вопреки мнению Ригера[99] (1900), что потеря мужских половых желез в зрелом возрасте может никак не сказаться на душевном состоянии индивидуума. Верно, что кастрация в нежном возрасте, до пубертата, приближается по своему воздействию к устранению половых признаков, но здесь, кроме потери половых желез как таковых, следовало бы учитывать связанную с их исчезновением задержку развития других факторов.

Химическая теория

Опыты по удалению половых желез (яичек и яичников) у животных и соответственная пересадка таких органов у позвоночных[100] наконец-то отчасти пролили свет на происхождение сексуального возбуждения – и при этом еще более ослабили значение возможного накопления клеточных половых продуктов. Посредством эксперимента (Э. Штейнах) стало возможным превратить самца в самку и наоборот; при этом психосексуальное поведение животного менялось в соответствии с соматическими половыми признаками и одновременно с ними. Но кажется, что это влияние, определяющее пол, следует приписывать не той части половой железы, которая производит специфические половые клетки (сперматозоиды и яйцеклетки), а ее интерстициальной ткани, которая поэтому выделяется авторами как «пубертатная железа». Совсем не исключено, что дальнейшие исследования покажут: обычно «пубертатная железа» может определять оба пола. Если так, учение о бисексуальности высших животных получит анатомическое обоснование. Уже сейчас можно предположить, что эта железа – не единственный орган, связанный с производством сексуального возбуждения и появлением половых признаков. Во всяком случае, наши знания о роли щитовидной железы для сексуальности дополняют это новое биологическое открытие. Мы можем теперь считать, что в интерстициальной части половой железы создаются особые химические вещества, которые усваиваются кровотоком и заряжают определенную часть центральной нервной системы сексуальным напряжением. (Нам уже знаком факт, что другие токсичные вещества, проникающие в тело извне, способны обеспечить аналогичную трансформацию яда в раздражение конкретного органа.) Каким образом возникает сексуальное возбуждение в результате раздражения эрогенных зон при заряде центрального аппарата и какие комбинации сугубо токсичных и физиологических раздражений получаются при этих сексуальных процессах, даже если рассматривать их, – обо всем этом говорить сегодня преждевременно. Нам достаточно в таком представлении о сексуальных процессах придерживаться следующего существенного предположения: некие особые вещества возникают в результате обмена сексуальных веществ[101]. Ведь эта вроде бы произвольная гипотеза подкрепляется крайне важными фактами, на которые мало обращали внимания, но которые заслуживают иного отношения. Неврозы, которые можно вывести из нарушений сексуальной жизни, показывают изрядное клиническое сходство с явлениями интоксикации и абстиненции в результате обычного введения ядовитых веществ (алкалоидов) ради получения удовольствия.

Теория либидо

С высказанными соображениями относительно химической основы сексуального возбуждения хорошо согласуются наши «умозрительные опоры», поставленные нами для того, чтобы лучше понимать психические выражения сексуальной жизни. Мы определили либидо как количественно изменяемую силу, которая может выступать мерилом процессов и преобразования в области сексуального возбуждения. Это либидо, имеющее особое происхождение, мы отличаем от энергии, которую следует положить в основу душевных процессов как таковых, и тем самым наделяем последнюю качественными характеристиками. Отделяя либидозную энергию от прочей психической энергии, мы выражаем допущение, что сексуальные процессы организма отличаются от процессов питания особым химизмом. Анализ перверсий и психоневрозов показал нам, что это сексуальное возбуждение создается не только так называемыми половыми органами, но всеми органами тела. Следовательно, мы приходим к представлению о некотором количестве либидо, к психической репрезентации, которую будем называть «эго-либидо»; его продукция – уменьшение или увеличение, распределение и смещение – открывает возможности для объяснения наблюдаемых психосексуальных явлений.

Впрочем, для аналитического исследования это «эго-либидо» становится доступным лишь тогда, когда оно находит психическое применение в катексисе сексуальных объектов, то есть превращается в «объектное либидо». Мы видим, что оно сосредотачивается на объектах, фиксируется на них или забывает о них, переносится на другие и так направляет сексуальную деятельность индивидуума, которая ведет к удовлетворению, то есть к частичному, временному угасанию либидо. Психоанализ так называемых неврозов переноса (истерии и невроза навязчивых состояний) позволяет получить об этом четкое представление. Следуя далее за «объектным либидо», мы узнаем, что оно, будучи отвлеченным от объектов, сохраняется свободным в особых состояниях напряжения и в конце концов возвращается к «я», то есть снова становится «эго-либидо». Это «эго-либидо» мы, в противоположность объектному либидо, характеризуем как «нарциссическое». С высот психоанализа мы словно глядим через границу, переступить которую не дозволено, на деятельность нарциссического либидо, и у нас складывается впечатление об отношениях того и другого либидо[102]. Нарциссическое либидо («эго-либидо») кажется этаким огромным хранилищем, из которого исходят объектные катексисы и в который они снова втягиваются; нарциссический либидозный катексис «я» есть первичное состояние, сложившееся в раннем детстве, оно лишь прикрывается более поздними «истечениями» либидо, но, в сущности, сохраняется в том же виде.

Задача теории либидо применительно к невротическим и психотическим расстройствам должна состоять в выражении всех наблюдаемых явлений и связанных с ними процессов в терминах экономики либидо. Легко догадаться, что развитию «эго-либидо» при этом будет придаваться большее значение, особенно там, где речь пойдет об объяснении более серьезных психотических расстройств. В таких случаях мы вынужденно признаем, что средство нашего исследования, психоанализ, пока дает надежные сведения только о превращениях объектного либидо и не может непосредственно отделить «эго-либидо» от прочих форм энергии, проявляющих себя в «я»[103].

Поэтому дальнейшее развитие теории либидо возможно на данный момент исключительно путем умозрительных рассуждений. Но мы откажемся от всех прежних психоаналитических завоеваний, если, подобно К. Г. Юнгу, сопоставим понятие либидо с психической энергией влечений в целом. Отделение позывов сексуального влечения от всех прочих и последующее сведение понятия либидо к этими позывам существенно подкрепляются изложенным выше допущением особого химизма сексуальной функции.

Разница между мужчинами и женщинами

Как известно всем, только с наступлением пубертата устанавливается строгое различение мужского и женского характера. Далее эта противоположность, как никакая другая, оказывает определяющее влияние на человеческую жизнь. Однако мужские и женские задатки вполне заметны уже в детском возрасте; развитие сдерживающих факторов сексуальности (стыда, отвращения, сострадания и т. д.) происходит у девочек раньше и встречает меньше сопротивления, чем у мальчиков, а склонность к сексуальному вытеснению представляется у них в целом большей, и там, где проявляются парциальные влечения сексуальности, девочки предпочитают пассивную форму. Впрочем, аутоэротическая деятельность эрогенных зон одинакова у обоих полов; вследствие этого сходства невозможно различать полы в том виде, в каком они предстают после пубертата. Учитывая проявления сексуальности в виде аутоэротики и мастурбации, можно было бы предположить, что сексуальность маленьких девочек носит преимущественно мужской характер. Более того, сумей мы наделить понятия «мужской» и «женский» более определенным содержанием, можно было бы также утверждать, что либидо регулярно и закономерно обнажает свою мужскую природу, кому бы – мужчине или женщине – оно ни принадлежало, независимо от своего объекта, будь то мужчина или женщина[104].

С тех пор как познакомился с точкой зрения на бисексуальность[105], я считаю этот фактор определяющим и думаю, что без учета бисексуальности едва ли возможно прийти к пониманию фактически наблюдаемых сексуальных проявлений у мужчин и женщин.

Ведущие зоны у мужчин и женщин

К сказанному позволю себе добавить лишь следующее: у детей женского пола ведущая эрогенная зона расположена в клиторе, то есть гомологична мужской генитальной зоне на головке полового члена. Все мои познания относительно мастурбации у маленьких девочек показывают, что речь всегда идет о клиторе, а не о внешних гениталиях, имеющих важное значение для последующей генитальной активности. Сам я, признаться, сомневаюсь в том, что под влиянием соблазнения девочка способна прийти к чему-либо иному, кроме мастурбации клитора (если подобное и случается, то крайне редко). Столь часто наблюдаемое именно у маленьких девочек спонтанное избавление от сексуального возбуждения выражается в подергиваниях клитора, а частые его набухания позволяют девочке правильно и без наставлений оценить сексуальные проявления противоположного пола: она просто переносит на мальчиков ощущения от собственных сексуальных процессов.

Кто хочет понять превращение маленькой девочки в женщину, тот должен проследить дальнейшую судьбу этой возбудимости клитора. Пубертат, сопровождающийся у мальчика стремительным вторжением либидо, у девочек характеризуется новой волной вытеснения, которая затрагивает как раз клиторальную сексуальность. При этом подвергается вытеснению известная часть мужской сексуальной жизни. Такое усиление сексуальной сдержанности девушек, обусловленное пубертатным вытеснением, служит стимулом для либидо мужчины и побуждает его активизироваться, а с повышением либидо нарастает и сексуальная переоценка, которая в полной мере проявляется лишь в отношении отказывающей, отрицающей свою сексуальность женщины. Когда половой акт допускается и клитор сам возбуждается, он сохраняет прежнюю функцию, то есть выступает проводником этого возбуждения к соседним женским органам, подобно – если воспользоваться сравнением – сосновым щепкам, которыми поджигают более толстые поленья. Нередко для такого переноса требуется определенное время, на протяжении которого молодая женщина словно лишается чувствительности. Эта анестезия может сделаться постоянной, если клиторальная зона отказывается передавать свою способность возбуждаться в результате ее чрезмерно активной деятельности в детстве. Известно, что анестезия женщин часто бывает мнимой и локальной: они нечувствительны у входа во влагалище, но отнюдь не при стимуляции клитора или даже других зон. К этим эрогенным причинам анестезии присоединяются еще психические детерминанты, также обусловленные вытеснением.

Когда перенос эрогенной раздражимости от клитора во вход во влагалище все-таки происходит, это означает, что женщина приняла новую ведущую зону для последующего полового поведения. У мужчины, с другой стороны, с детства сохраняется в неизменности одна и та же зона. Тот факт, что женщины меняют ведущую эрогенную зону (и это сопровождается всплеском вытеснения в пубертате, когда, так сказать, устраняется инфантильная мужественность), служит основанием большей предрасположенности женщин к неврозам вообще и к истерии в частности. Следовательно, эти детерминанты самым тесным образом связаны с сущностью женственности.

Нахождение объекта

Процессы полового созревания устанавливают примат генитальных зон, а у мужчин пенис обретает способность к эрекции; все это настоятельно указывает на новую сексуальную цель – на проникновение в полость тела, возбуждающее генитальную зону. Одновременно с психической стороны завершается процесс нахождения объекта, подготовка к которому велась с самого раннего детства. Когда первоначальное сексуальное удовлетворение еще было связано с приемом пищи, объект сексуального влечения находился вне собственного тела – в материнской груди. Позднее влечение лишается этого объекта – возможно, как раз когда у ребенка возникает общее представление о человеке, которому принадлежит доставляющий ему удовлетворение орган. Как правило, половое влечение становится аутоэротическим, и только по завершении латентного периода первоначальное отношение восстанавливается. Не без веского основания сосание ребенком груди матери сделалось образцом всех любовных отношений. Поиски объекта – это, по существу, обретение объекта заново[106].

Сексуальный объект в младенческом возрасте

Но даже после отделения сексуальной деятельности от приема пищи, этой важной части первых и наиболее значимых сексуальных отношений, остается то, что готовит к выбору объекта, то есть к восстановлению утраченного счастья. На всем протяжении латентного периода ребенок учится любить других людей, которые помогают ему в его беспомощности и удовлетворяют его потребности в любви, воспроизводя и продолжая отношения младенца с кормилицей. Быть может, кому-то захочется возразить против отождествления привязанности ребенка к тем, кто о нем заботится, с половой любовью, но я полагаю, что более точное психологическое исследование, вне всякого сомнения, сумеет установить это тождество. Общение с человеком, который за ним ухаживает, является для ребенка непрерывным источником сексуального возбуждения и удовлетворяет его эрогенные зоны; последнее тем более верно, что заботится о ребенке, как правило, мать – и она одаривает его чувствами, проистекающими из ее собственной сексуальной жизни (ласкает, целует и убаюкивает, совершенно отчетливо подменяет им полноценный сексуальный объект)[107]. Пожалуй, любая мать ужаснется, если ей разъяснят, что всеми своими нежностями она пробуждает сексуальное влечение ребенка и подготавливает будущую интенсивность этого влечения. Она считает свои действия асексуальными проявлением «чистой» любви, тщательно избегает вызывать в гениталиях ребенка возбуждение больше необходимого при уходе, но, как мы знаем, половое влечение пробуждается не только непосредственным раздражением генитальной зоны. То, что принято называть привязанностью, неминуемо однажды затронет и генитальные зоны. Вдобавок понимай лучше мать ту важную роль, какую влечения играют в душевной жизни, в этических и психических проявлениях, она бы и после таких объяснений не стала себя укорять. Она лишь выполняет материнскую задачу, обучая ребенка любить. В конце концов, он должен вырасти сильным и дельным человеком с живой сексуальной потребностью и осуществить в своей жизни все, к чему подталкивает человека влечение. Верно, что избыток родительской нежности может навредить ребенку, ускорить его сексуальное созревание, а также, через «избалованность», сделать его неспособным в дальнейшей жизни к временному отказу от любви или к умению довольствоваться меньшим ее количеством. Ненасытная жажда родительской нежности – вот один из вернейших признаков будущей нервозности; с другой стороны, именно невропатические родители, в большинстве своем склонные к чрезмерной нежности, чаще всего пробуждают своими ласками предрасположенность ребенка к невротическим заболеваниям. Также этот пример показывает, что у невротических родителей имеются более непосредственные способы передать свое нарушение детям, чем по наследственности.

Инфантильная тревога

Сами дети с ранних лет ведут себя так, словно зависимость от других, за ними присматривающих, носит характер сексуальной любви. Первоначально детская тревога есть не что иное, как выражение того факта, что им недостает любимого человека. Потому любого чужака они встречают с тревогой, боятся темноты, в которой не видно любимого человека, и успокаиваются, если в темноте могут взять его за руку. Приписывать всяким страшным сказкам и жутким историям, услышанным от нянь, боязливость детей значит изрядно переоценивать влияние этих басен. Истина состоит в том, что дети, склонные к боязливости, воспринимают только такие истории, которые на других детей никакого впечатления не производят; а к боязливости склонны лишь дети с чрезмерным или преждевременно развитым сексуальным влечением (или у которых это влечение по причине их изнеженности сделалось образом жизни). В итоге ребенок ведет себя, как взрослый, превращая свое либидо в тревогу, ибо неспособен обрести удовлетворение. В свою очередь взрослый, ставший невротиком вследствие неудовлетворенного либидо, ведет себя в своем беспокойстве, как ребенок, начинает бояться, оставаясь в одиночестве, то есть без человека, в любви которого он уверен, и желает унять этот страх типично детскими мерами[108].

Предупреждение инцеста

Мы видели, что привязанность родителей к ребенку способна преждевременно, то есть до проявления физических условий пубертата, пробудить его сексуальное влечение с такой силой, что психическое возбуждение явным образом прорывается к генитальной системе. Если, с другой стороны, они счастливо этого избегают, тогда их привязанность может исполнить свою задачу – направлять ребенка при выборе сексуального объекта после созревания. Несомненно, ребенку легче всего избрать сексуальными объектами тех людей, кого он любит с детства, – так сказать, посредством приглушенного либидо[109]. Но в силу задержки сексуальной зрелости появляется время, за которое, наряду с прочими сексуальными барьерами, ребенок может возвести преграду против инцеста и тем самым воспринять моральные предписания, которые категорически исключают из объектов любимых в детстве людей, то бишь кровных родственников. Соблюдение этих предписаний диктуется требованиями общества, которое должно бороться с опасностью подавления семьей высших интересов, необходимых для создания передовых социальных единиц; поэтому оно старается всемерно ослабить у каждого отдельного человека, особенно у подростков мужского пола, связь с семьей, единственно значимую для них в детстве[110].

Впрочем, выбор объекта сначала совершается в первоначально в мире идей, так что половая жизнь созревающих молодых людей почти целиком замыкается на фантазиях, то есть на представлениях, которым не суждено воплотиться[111]. В этих фантазиях инфантильные склонности неизбежно проявляются снова и теперь усиливаются соматически. Среди них с закономерной частотой первое место занимает сексуальное влечение ребенка к родителям, сына к матери и дочери к отцу[112], – как правило, уже дифференцированное благодаря половому притяжению. Одновременно с преодолением и отрицанием этих явно инцестуозных фантазий достигается один из самых значительных, но и самых болезненных результатов психической деятельности пубертатного периода – освобождение от родительской власти; благодаря этому создается столь важное для культурного прогресса противопоставление нового и старого поколений. На каждой стадии пути развития, ожидающего всех людей, застревает некоторое число индивидуумов; так появляются люди, не сумевшие освободиться от родительской власти и не изъявшие обратно свою привязанность – либо изъявшие ее частично. В большинстве случаев это девушки, которые, к радости родителей, сохраняют полностью свою детскую любовь далеко за пределами пубертата. Крайне поучительно, что в последующем браке этим девушкам недостает способности дарить своим мужьям надлежащее: они становятся холодными женами и блюдут сексуальное безразличие. Отсюда следует, что внешне асексуальная любовь к родителям и половая любовь питаются из одного и того же источника, то есть первая лишь соответствует инфантильной фиксации либидо.

Чем ближе к глубоким нарушениям психосексуального развития, тем отчетливее выступает на передний план значение инцестуозного выбора объекта. У психоневротиков вследствие отвержения сексуальности почти вся психосексуальная деятельность по поиску объекта остается в бессознательном. Для девушек с чрезмерной потребностью в привязанности и с таким же страхом перед реальными требованиями сексуальной жизни непреодолимым искушением становится, с одной стороны, желание воплотить в жизни идеал асексуальной любви, а с другой стороны – стремление скрыть свое либидо за привязанностью, которую они могут проявлять без упреков к себе, сохраняя на всю жизнь инфантильную, воскрешенную в пубертате тягу к родителям или братьям и сестрам. Психоанализу не составляет труда при помощи симптомов и других болезненных проявлений, отражающих бессознательные мысли, и посредством перевода этих мыслей в сознание, показать таким людям, что они в общепринятом смысле слова влюблены в своих кровных родственников. Также в тех случаях, когда человек, прежде здоровый, заболевает после неудачного любовного опыта, в качестве механизма такого заболевания можно убедительно раскрыть возвращение его либидо к предпочитаемым в детстве людям.

Последствия инфантильного выбора объекта

Даже тот, кому повезло избежать инцестуозной фиксации своего либидо, не избавлен полностью от ее влияния. Часто случается так, что юноша серьезно влюбляется в зрелую женщину, а девушка избирает предметом страсти немолодого, но обладающего положением в обществе мужчину; это явный отголосок той стадии развития, которая обсуждалась выше, и эти фигуры способны оживить у влюбленных образ матери или отца[113]. Нет сомнений в том, что на эти образцы ориентируется, пожалуй, вообще всякий выбор объекта, на что бы он ни опирался. Мужчина в первую очередь ищет объект, напоминающий ему образ матери, во власти которого он находится с раннего детства; соответственно, если его мать жива, она вполне может воспротивиться этой замене себя и встретить ее враждебно. С учетом важности детского отношения к родителям для последующего выбора объекта легко понять, что любое нарушение этих сложившихся в детстве отношений чревато тяжелейшими последствиями для сексуальной жизни в зрелости. Ревность любящих тоже никогда не бывает лишена инфантильных корней или, по крайней мере, инфантильного подкрепления. Ссоры между самими родителями или несчастливый их брак закладывают основания для сильнейшей предрасположенности детей к нарушению сексуального развития или невротическому заболеванию.

Инфантильная привязанность к родителям является, очевидно, важнейшим, но не единственным следом детства, который, будучи обновленным в пубертате, указывает на выбор объекта. Другие же исходные пункты такого же происхождения позволяют мужчине, по-прежнему опираясь на свое детство, выстраивать несколько сексуальных рядов и предъявлять совершенно разные требования к выбору объекта[114].

Предотвращение инверсии

Одна из задач, подразумеваемых выбором объекта, состоит в том, чтобы заинтересовать противоположный пол. Как известно, она разрешается посредством ряда пробных попыток. Довольно часто первые побуждения после пубертата оборачиваются ошибками (без особого, впрочем, вреда). Дессуар (1894)[115] справедливо обратил внимание на закономерность возвышенной дружбы юношей и девушек с представителями своего же пола. Наибольшую силу, защищающую от устойчивой инверсии сексуального объекта, несомненно, воплощает притягательность противоположных половых признаков. Для объяснения этого в русле текущих рассуждений сказать, увы, нечего[116]. Однако указанного фактора самого по себе недостаточно для того, чтобы исключить инверсию, поскольку в происходящее обязательно вмешиваются всевозможные прочие силы. Главным среди них выступает сдерживающий авторитет общества; там, где инверсия не расценивается как преступление, можно увидеть, что она полностью соответствует сексуальным наклонностям множества индивидуумов. Далее, применительно к мужчинам можно предположить, что детское воспоминание о нежности матери и других лиц женского пола, заботившихся о мальчиках, во многом направляет их выбор на женщин, тогда как пережитое в раннем детском возрасте сексуальное запугивание со стороны отца и отношение к нему как к сопернику отвлекают от лиц того же пола. Оба эти фактора в равной степени применимы и к девушкам, сексуальная деятельность которых находится под особым присмотром матерей. Так возникает враждебное отношение к собственному полу, которое оказывает решающее влияние на выбор объекта и устанавливает общественно приемлемую норму. Воспитание мальчиков мужчинами (в античном мире это занятие поручали рабам) как будто способствует распространению гомосексуализма. Частота случаев инверсии среди нынешней знати, по-видимому, частично объясняется именно использованием мужской прислуги – и меньшей личной заботой со стороны матерей о своих детях. Практика показывает, что у некоторых истериков из-за отсутствия в раннем детстве одного из родителей (вследствие смерти, развода или разделения семьи) оставшийся родитель привлекает к себе всю любовь ребенка, а в результате создается условие, определяющее пол человека, которого выбирают впоследствии в качестве сексуального объекта; тем самым открывается путь к формированию стойкой инверсии.

Общие итоги

Настала пора попытаться подытожить сказанное выше. Мы начали с отклонений полового влечения в отношении объекта и его цели и столкнулись с вопросом, проистекают ли они из врожденных предрасположенностей или приобретаются под влиянием жизненного опыта. Ответ на этот вопрос вытекает из нашего психоаналитического понимания особенностей полового влечения у психоневротиков – многочисленной группы людей, недалеко отстоящей от здоровых. Мы установили, что у них в качестве бессознательной силы можно выявить склонность ко всем видам перверсий, которая проявляется как фактор, способствующий образованию симптомов. То есть можно утверждать, что невроз – это своего рода негатив перверсии. Ввиду известного нам теперь широкого распространения склонности к перверсиям мы пришли к выводу, что предрасположенность к перверсиям носит всеобщий и первоначальный характер с точки зрения полового влечения человека; из нее вследствие органических изменений и психических задержек развивается в процессе созревания нормальное сексуальное поведение. Также мы выразили надежду, что сумеем выявить первоначальные предрасположенности в детском возрасте. Среди сил, ограничивающих направления сексуального влечения, были выделены стыд, отвращение, сострадание и социальные конструкции морали и власти (авторитета). Тем самым в каждом отмеченном отклонении от нормальной половой жизни мы должны были усматривать частичную задержку в развитии и инфантилизм. Пришлось выдвинуть вперед значимость вариаций в первоначальных предрасположенностях, однако мы предположили, что между ними и жизненными влияниями существуют отношения кооперации, а не противопоставления. С другой стороны, нам казалось, что, поскольку первоначальные предрасположенности должны быть комплексными, само половое влечение – как нечто, состоящее из многих факторов, – при перверсиях, так сказать, распадается на свои элементы. Следовательно, перверсии суть, с одной стороны, задержки, а с другой стороны – расстройства нормального развития. Оба вывода объединились в предположении, что половое влечение взрослого человека образуется благодаря соединению многочисленных побуждений детской жизни в единое целое – в одно устремление с одной-единственной целью.

Объяснив преобладание извращенных наклонностей у психоневротиков, истолковав этот факт как спонтанное заполнение побочных путей при преграждении основного русла вследствие вытеснения[117], мы обратились к рассмотрению сексуальной жизни ребенка. Мы сочли прискорбным то обстоятельство, что детскому возрасту отказывают в сексуальном влечении и что нередко наблюдаемые проявления сексуальности у ребенка описывают как отклонения от общего правила. Нам же, напротив, казалось, что ребенок появляется на свет с зачатками сексуальной активности и уже при приеме пищи испытывает сексуальное удовлетворение, которое затем постоянно жаждет воссоздать в хорошо всем известной деятельности «сосания пальца». Впрочем, сексуальная деятельность ребенка не развивается равномерно, как другие функции; после короткого периода расцвета – в возрасте от двух до пяти лет – наступает так называемый латентный период. На протяжении этого периода производство сексуального возбуждения вовсе не прекращается, а продолжается и дает запас энергии, которая большей частью используется на иные, внесексуальные цели, а именно на передачу сексуальных элементов социальным чувствам, с одной стороны, и, с другой стороны, на создание последующих сексуальных ограничений (посредством вытеснения и формирования реакций). Так силы, призванные удерживать сексуальное влечение в определенных рамках, создаются в детском возрасте за счет извращенных (по большей части) сексуальных побуждений и при содействии воспитания. В немалой степени инфантильные сексуальные побуждения как будто избегают такого применения и могут находить выражение в облике сексуальной деятельности. Далее мы выяснили, что сексуальное возбуждение ребенка проистекает из различных источников. Прежде всего возникает удовлетворение благодаря чувственному возбуждению так называемых эрогенных зон, в качестве которых может выступать, вероятно, любой участок кожи и любой орган чувств, возможно, любой орган; при этом существует ряд строго очерченных эрогенных зон, возбуждение которых предусмотрено наличием определенных органических приспособлений тела. Нам стало ясно, что сексуальное возбуждение появляется как своего рода побочный продукт множества процессов в организме, едва те достигают известной интенсивности, особенно при по-настоящему сильных душевных переживаниях, даже неприятных по своей природе. Возбуждения из всех этих источников еще не сочетаются, они преследуют по отдельности собственные цели, которые состоят лишь в получении того или иного удовольствия. Следовательно, в детском возрасте половое влечение не является цельным и исходно лишено объекта, то есть аутоэротично.

Еще в детские годы начинает обращать на себя внимание, как кажется, эрогенная зона гениталий. Это происходит двумя способами – либо, подобно любой другой зоне, она откликается удовлетворением на соответствующее чувственное раздражение, либо это происходит в результате того, что вместе с удовлетворением из других источников – не совсем понятным образом – одновременно вызывается сексуальное возбуждение, которое особым образом связано с генитальной зоной. С сожалением приходится признать, что нам не удалось содержательно объяснить отношения между сексуальным удовлетворением и сексуальным возбуждением, а также между деятельностью генитальной зоны и прочими источниками сексуальности.

Из изучения невротических расстройств мы выяснили, что в детской сексуальной жизни с самого начала можно обнаружить зачатки организации сексуальных элементов влечения. В исходной стадии преимущественное положение занимает оральный эротизм; для второй из этих «догенитальных» организаций свойственно преобладание садизма и анального эротизма. Лишь на третьей стадии сексуальная жизнь начинает определяться также участием собственно генитальных зон, и эта стадия у детей сводится всего-навсего к осознанию примата фаллоса.

Затем в качестве одного из самых неожиданных результатов мы вынуждены были признать, что этот ранний расцвет инфантильной сексуальной жизни (в возрасте от двух до пяти лет) включает в себя и выбор объекта со всеми богатыми душевными проявлениями, его сопровождающими. Потому, даже при отсутствии синтеза отдельных элементов влечения и несмотря на ненадежность сексуальной цели, стадию развития, соотносимую с этим периодом, следует трактовать как важный предварительный этап последующей окончательной сексуальной организации.

Факт единовременного начала сексуального развития у человека в две стадии, то есть прерывание этого развития латентным периодом, показался нам достойным особого упоминания. По-видимому, это одно из необходимых условий проявления у человека способности к развитию высшей культуры – а также и предрасположенности к неврозу. У родственных человеку животных, насколько нам известно, ничего подобного не наблюдается. Источники происхождения этой человеческой особенности следовало бы искать в древнейшей истории человечества.

Трудно решить, какую меру сексуальной деятельности в детском возрасте можно считать нормальной и невредной для дальнейшего развития. Детская сексуальность проявляется в основном в форме мастурбации. Затем, благодаря наблюдениям, мы установили, что внешние воздействия (соблазнение) могут привести к преждевременным прерываниям латентного периода – вплоть до его завершения; при этом половое влечение ребенка оказывается фактически полиморфно извращенным, а любая подобная ранняя сексуальная деятельность приводит к тому, что ребенок становится менее подверженным влиянию воспитания.

Вопреки недостаточности наших знаний об инфантильной сексуальной жизни, мы должны были попытаться изучить ее изменения после наступления пубертата. В качестве определяющих мы выбрали два таких изменения – подчинение всех прочих источников сексуального возбуждения примату генитальных зон и процесс нахождения объекта. Оба они уже присутствуют в детской жизни. Первое возникает благодаря механизму использования предварительного удовольствия; до того сугубо самостоятельные сексуальные акты, связанные с удовольствием и возбуждением, становятся подготовительными актами для новой сексуальной цели – избавления от половых продуктов, и достижение этой цели, при изрядном удовольствии, устраняет сексуальное возбуждение. В этой связи пришлось учитывать дифференциацию сексуальности среди мужчин и женщин, и мы обнаружили, что для превращения из девочки в женщину требуется новое вытеснение, избавляющее от толики инфантильной мужественности и готовящее девушку к смене ведущей генитальной зоны. Наконец мы узнали, что при выборе объекта человек руководствуется наметившимся в раннем детстве и обновленным к пубертату сексуальным расположением к своим родителям и лицам, которые осуществляли уход за ним во младенчестве; такое ограничение обусловлено возникающим стремлением предупредить инцест. В завершение добавим, что в переходный период пубертата соматические и психические процессы развития какой-то срок протекают независимо друг от друга, но после осознания интенсивного любовного побуждения к иннервации гениталий устанавливается все же подразумеваемое нормой единство любовной функции.

Факторы, нарушающие развитие

Каждый шаг на этом долгом пути развития может стать местом фиксации, любой стык в этом запутанном переплетении может оказаться поводом к расстройству сексуального влечения, как это было показано на множестве примеров. Остается еще перечислить различные факторы, внутренние и внешние, которые мешают развитию, и указать, в каком месте упомянутого механизма они могут вызвать нарушения. Разумеется, эти факторы между собой неравноценны, и мы должны быть готовы к затруднениям при установлении их соответствующей значимости.

Конституция и наследственность

Первым, безусловно, надлежит назвать врожденное разнообразие сексуальной конституции, которое, быть может, имеет решающее значение, но о котором, конечно, возможно делать выводы только по его более поздним проявлениям, да и то не всегда с полной уверенностью. Мы понимаем под этим разнообразием преобладание того или другого источника сексуального возбуждения и полагаем, что такое различие предрасположенностей в любом случае должно выражаться в конечном результате, даже оставаясь в пределах нормы. Несомненно, допустимы и такие вариации первоначальных предрасположенностей, которые неизбежно и без дальнейшего содействия других факторов должны вести к ненормальной сексуальной жизни. Их можно назвать «дегенеративными» и рассматривать как выражение наследственного вырождения. В связи с этим я должен отметить удивительный факт: более чем у половины пациентов с тяжелыми неврозами навязчивых состояний, истерией и т. д. я при психотерапевтическом лечении сумел достоверно выявить перенесенный до брака сифилис у их отцов, будь то сухотка спинного мозга, прогрессивный паралич или другое установленное в анамнезе сифилитическое заболевание. Особо подчеркиваю, что дети, ставшие впоследствии невротиками, не имели никаких телесных признаков наследственного сифилиса, и поэтому аномальную сексуальную конституцию нужно рассматривать как отголосок сифилитического наследия. Я чрезвычайно далек от того, чтобы трактовать происхождение от родителей-сифилитиков как постоянное или необходимое этиологическое условие невропатической конституции, но мне все же кажется, что обнаруженное совпадение не является случайным и не лишено значения.

Наследственные условия в случаях позитивных перверсий известны намного хуже, поскольку такие люди умело уклоняются от расспросов. Но все-таки есть основания полагать, что для перверсий верно то, о чем говорилось применительно к неврозам. Нередко в одной семье перверсия и психоневроз распределяются таким образом между полами, что члены семьи мужского пола (или один из них) будут позитивно извращенными, а домочадцы женского пола – соответственно присущей женщинам склонности к вытеснению – негативно извращенными, то есть истеричными. Это надежное доказательство выявленной нами сущностной связи между обоими расстройствами психики.

Дальнейшие изменения

С другой стороны, невозможно принять ту точку зрения, будто форма, которую в конце концов обретет сексуальная жизнь, однозначно предопределяется раз и навсегда зачатками различных элементов сексуальной конституции. Напротив, процесс детерминации продолжается, открываются дальнейшие возможности, обусловленные теми сексуальными течениями, которые возникают из отдельных источников. Эти дальнейшие изменения выступают, очевидно, окончательным определяющим фактором, а конституция, описываемая как одинаковая, может вести к трем разным результатам.

Если все отношения между различными предрасположенностями сохраняются (эту пропорцию мы считаем аномальной) и даже укрепляются по мере полового созревания, то конечным результатом может быть только извращенная сексуальная жизнь. Анализ таких ненормальных конституциональных предрасположенностей пока проработан неглубоко, однако нам уже известны случаи, которые легко объяснить на основании подобных умозаключений. К примеру, специалисты утверждают, что необходимым условием целого ряда перверсных фиксаций является врожденная слабость сексуального влечения. В этой форме данное утверждение кажется мне несостоятельным, но оно приобретает смысл, если в нем подразумевается конституциональная слабость единичного элемента сексуального влечения, а именно – генитальной зоны, которая впоследствии принимает на себя задачу объединения разрозненных сторон сексуальной деятельности ради продолжения рода. Если генитальная зона ослаблена, эта комбинация сторон, обычно складывающаяся в пубертате, не возникает вовсе, и сильнейший из прочих элементов сексуальности проявляет себя как перверсия[118].

Вытеснение

Другой результат получается, если в ходе развития некоторые элементы, наделенные особо сильными предрасположенностями, подвергаются процессу вытеснения (каковой – на этом нужно настаивать – отнюдь не тождественен упразднению). Если так происходит, соответствующие возбуждения вызываются прежним образом, но психическое сдерживание мешает им достигать цели, и они перенаправляются в разнообразные другие пути, находя выражение в качестве симптомов. Следствием этого может оказаться почти нормальная половая жизнь (пусть обыкновенно все-таки с ограничениями), дополненная психоневротическим заболеванием. Именно эти случаи сделались хорошо нам известными благодаря психоаналитическому исследованию невротиков. Сексуальная жизнь таких людей начинается сходно с жизнью извращенных, значительная часть их детства заполнена перверсной сексуальной деятельностью, и последняя порой длится далеко за пределами созревания; далее происходит инверсия вытеснения, обусловленная внутренними причинами (по большей части до пубертата, а в отдельных случаях намного позже), и отныне место перверсии занимает невроз – при сохранении прежних побуждений. Невольно вспоминается поговорка: «В юности потаскуха, в старости святоша», вот только укажем, что юность проходит здесь слишком быстро. Эта замена перверсии неврозом в жизни одного и того же человека, как и отмеченное выше распределение перверсий и неврозов внутри одной семьи, подкрепляет тезис о том, что невроз – это негатив перверсии.

Сублимация

Третий результат аномальной конституциональной предрасположенности становится возможным благодаря процессу сублимации, когда чрезмерно сильные возбуждения, происходящие из конкретных источников сексуальности, находят себе выход и применение в других областях. В итоге наблюдается существенное повышение психической полезности с опорой на предрасположенности, сами по себе как будто опасные. Здесь мы выявляем один из источников художественной деятельности; в зависимости от того, будет такая сублимация полной или неполной, характерологический анализ высокоодаренных людей, в особенности тех, кто наделен художественными задатками, может обнажить различное соотношение элементов пользы, перверсии и невроза. Разновидностью сублимации выступает подавление посредством формирования реакций, которое, как мы видели, зарождается в латентный период в детстве, а далее, в благоприятных случаях, продолжается всю жизнь. Явление, которое мы называем «характером» человека, во многом складывается из материала сексуальных возбуждений и включает в себя влечения, усвоенные с детства, а также устремления, обусловленные сублимацией, и прочие, призванные обуздывать те извращенные побуждения, которые признаются неприемлемыми[119]. Значит, обобщенно перверсную сексуальную предрасположенность детства можно трактовать как источник целого ряда наших добродетелей, насколько она, посредством формирования реакций, стимулирует развитие последних[120].

Акциденции

Никакие другие влияния на ход сексуального развития не могут сравниться по своей значимости с высвобождениями сексуальности, волнами вытеснения и сублимациями, причем внутренние условия двух последних процессов нам совершенно неизвестны. Конечно, возможно относить вытеснения и сублимации к конституциональным предрасположенностям и видеть в них жизненные проявления этих задатков, утверждая, что конечная форма сексуальной жизни определяется в первую очередь врожденной конституцией. Но ни один здравомыслящий человек не станет оспаривать того обстоятельства, что в таком взаимодействии факторов остается место для внешнего воздействия случайных переживаний, будь то в детские годы или позже. Не так-то просто оценить степень влияния конституциональных и акцидентных факторов в их отношении друг к другу. В теории мы всегда склонны переоценивать значение первых, а терапевтическая практика неизменно подчеркивает важность вторых. Ни в коем случае не следует забывать, однако, что между этими факторами наличествует кооперация, а не взаимное отталкивание. Конституциональные факторы дожидаются случая проявить себя в жизни, а акцидентным факторам требуется определенная конституция, чтобы оказать свое действие. В большинстве случаев вполне можно вообразить так называемый дополняющий ряд, в котором снижение интенсивности одного фактора уравновешивается повышением интенсивности другого; но нет причин отрицать существование крайних случаев на концах ряда.

Пожалуй, мы приблизимся вплотную к психоаналитическому исследованию, если среди акцидентных факторов отведем особое место впечатлениям, полученным в раннем детстве. Тогда единая этиологическая последовательность разделится надвое, и эти новые ряды можно обозначить соответственно как предрасполагающий и окончательный. В первом взаимодействуют конституция и акцидентные переживания детства, а во втором предрасположенности сочетаются с более поздними травматическими переживаниями. Все факторы, нарушающие сексуальное развитие, проявляют себя в том, что вызывают регрессию, возвращение к прежним стадиям развития.

Продолжим далее перечислять факторы, которые, как мы теперь знаем, оказывают влияние на сексуальное развитие, будь то как побудительные силы или просто как их проявления.

Ранняя зрелость

Другим таким фактором является спонтанная ранняя сексуальная зрелость, которую можно достоверно доказать, по крайней мере, в этиологии неврозов и иных проявлений, хотя сама по себе она не может служить достаточной причиной и поводом. Она выражается в прерывании, сокращении или прекращении инфантильного латентного периода и становится причиной расстройств, вызывая сексуальные проявления, которые в силу неполноты сексуальных запретов, с одной стороны, и в силу неразвитости генитальной системы, с другой стороны, должны представляться как перверсии. Эти склонности к перверсиям могут оставаться таковыми впредь – или же, после вытеснения, превращаться в невротические симптомы. Во всех случаях ранняя сексуальная зрелость затрудняет желательное в дальнейшем господство над сексуальным влечением со стороны высших душевных побуждений, она усиливает навязчивость, которая и без того свойственна психическим проявлениям влечения. Зачастую ранняя сексуальная зрелость сопровождается преждевременным интеллектуальным развитием, и ее можно обнаружить в истории детства многих людей, хорошо известных и признанных наиполезнейшими членами общества; как кажется, у них она не действует столь же патогенно, как в тех случаях, когда проявляется изолированно[121].

Временные факторы

Наряду с ранней зрелостью и прочие факторы, которые можно отнести к временным, тоже необходимо учитывать. По-видимому, последовательность, в которой начинают действовать отдельные элементы влечения, определяется филогенетически, как и длительность их проявлений до возникновения новых побуждений или до какого-то типичного вытеснения. Впрочем, в этой временной последовательности и в ее продолжительности возникают, по-видимому, вариации, которые оказывают определяющее влияние на конечный результат. Не может быть безразлично, появляется ли какой-то элемент раньше или позже, чем ему противоположный, ибо воздействие вытеснения нельзя отменить. Такие временные расхождения в последовательностях элементов неизменно ведут к изменению результатов. С другой стороны, особенно насыщенные элементы влечения нередко проявляются удивительно быстро (достаточно указать на гетеросексуальные привязанности тех, кто впоследствии становится открытыми гомосексуалистами). Нет оснований опасаться того, что устремления, складывающиеся в детском возрасте, будут постоянно преобладать в характере взрослого; совершенно не исключено, что они исчезнут, уступив место своей противоположности (как говорится, «суровые правят недолго»).

В лучшем случае мы способны лишь обозначить направление поиска причин этих временных расхождений в процессе развития. Здесь открывается перспектива целого ряда, пожалуй, биологических и исторических изысканий, к постановке задач для которых мы еще даже не приблизились.

Устойчивость ранних впечатлений

Значение всех ранних сексуальных проявлений возрастает благодаря психическому фактору неизвестного происхождения, который в настоящее время можно описать лишь как «дополнительный» психологический феномен. Я имею в виду повышенную устойчивость (или способность к фиксации) этих впечатлений сексуальной жизни среди людей, которые впоследствии становятся невротиками или извращенными. Те же самые преждевременные сексуальные проявления у других лиц не запечатлеваются столь глубоко, не требуют навязчивого повторения и не предписывают сексуальному влечению пути развития на остаток жизни. Возможно, частичное объяснение этой устойчивости заключается в другом психическом факторе, которым нельзя пренебрегать при рассмотрении причины неврозов. Речь о преобладании в душевной жизни следов воспоминаний над недавними впечатлениями. Этот фактор очевидно зависит от интеллектуального развития, а его значимость возрастает с уровнем личной культуры. Дикарей в противоположность этому обычно описывают как «несчастное дитя мгновения»[122]. Из-за противоречий между культурой и свободным сексуальным развитием, последствия которых легко прослеживаются в нашем образе жизни, сексуальная жизнь ребенка настолько же неважна для понимания поведения взрослого на низших ступенях культуры и развития общества, насколько она значима на ступенях высших.

Фиксация

Почва, подготовленная перечисленными психическими факторами, служит надежным основанием для проявления детской сексуальности под влиянием случая и внешних воздействий. Последние (прежде всего соблазнение другими детьми или взрослыми) дают материал, который при помощи предрасположенностей может закрепиться в форме стойкого расстройства. Значительная часть наблюдаемых впоследствии отклонений от нормальной сексуальной жизни у невротиков и у извращенных людей с самого начала предопределялась впечатлениями детства – периода, якобы свободного от сексуальности. Причины этих отклонений распределяются между предрасположенностью конституции, ранней зрелостью, свойством повышенной устойчивости ранних впечатлений и случайной стимуляцией сексуального влечения в результате постороннего влияния.

Неудовлетворительный вывод, вытекающий из этих исследований расстройства сексуальной жизни, гласит, что мы слишком мало знаем о биологических процессах, выражающих сущность сексуальности, чтобы из разрозненных фактов создать теорию, достаточную для понимания как нормы, так и патологии.

Анализ фобии пятилетнего мальчика

Перевод выполнен по изданию 1924 г., в котором исправлены многочисленные помарки и опечатки первой публикации данной работы .

Введение

На нижеследующих страницах я намерен подробно рассмотреть историю болезни и исцеления крайне юного пациента[123]. Строго говоря, этот случай не наблюдался мною непосредственно. Я руководил лечением в общих чертах и даже один раз лично беседовал с мальчиком, участвуя в разговоре с ним, но само лечение проводилось отцом ребенка, которому я приношу свою искреннюю благодарность за разрешение опубликовать его заметки. Причем составлением заметок заслуги отца не ограничиваются: никто другой, по моему мнению, не сумел бы побудить ребенка к таким признаниям, а без навыков, благодаря которым отец мог истолковывать показания своего пятилетнего сына, никак было не обойтись, иначе технические трудности применения психоанализа к пациенту столь юного возраста остались бы непреодолимыми. Лишь вследствие совмещения в одном человеке родительского и врачебного авторитета, лишь благодаря тому, что в нем сочетались привязанность, забота и научный интерес, стало вообще возможным прибегнуть к методу, который в иных случаях вряд ли мог бы быть применим.

Особенное же значение этого наблюдения заключается в следующем. Врач, приступающий к психоанализу взрослого невротика, раскрывает слой за слоем психические образования и приходит наконец к известным предположениям об инфантильной сексуальности, в компонентах которой он видит движущую силу всех невротических симптомов последующей жизни пациента. Я изложил эти предположения в опубликованных мною в 1905 году «Очерках по теории сексуальности», и, насколько мне известно, читателю, незнакомому с психоанализом, они показались настолько же чуждыми, насколько они неопровержимы для психоаналитика. Но и психоаналитик должен осознавать то обстоятельство, что желательно наличие более прямых и полученных коротким путем доказательств для этих основных положений. Безусловно, должно быть возможно наблюдать у ребенка, непосредственно и во всей свежести юной жизни, те сексуальные побуждения и желания, которые мы у взрослых вынуждены извлекать с немалым трудом из-под многочисленных наслоений – в особенности если признать, что указанные желания, по нашему убеждению, присущие всем людям на свете, принадлежат общей человеческой конституции и только у невротиков преувеличиваются или искажаются.

Ставя перед собою такую цель, я многие годы побуждаю своих учеников и друзей собирать наблюдения над детской половой жизнью, каковая обыкновенно по тем или иным причинам остается незамеченной или сознательно игнорируется. Среди материала, который вследствие подобных просьб оказался в моем распоряжении, история маленького Ганса заняла выдающееся место. Его родители, оба мои ближайшие приверженцы, решили воспитывать своего первенца с минимальным принуждением и прибегать к последнему лишь для сохранения и поощрения добронравия. Ребенок рос веселым, славным и бойким мальчиком, поэтому можно признать, что попытка воспитывать его без строгости и позволить свободно себя проявлять привела к удовлетворительным результатам. Далее я воспроизведу заметки отца маленького Ганса в порядке их поступления и, конечно, всячески воздержусь от искажения тех naivete[124] и прямоты, которые обычны для детворы, то есть не стану соблюдать ненужные условности.

Первые сведения о Гансе[125] относятся ко времени, когда ему еще не исполнилось трех лет. Уже тогда различные разговоры и вопросы обнажали особенно живой интерес к той части его тела, которую он на своем языке обычно называл «пиписькой» (wiwimacher[126]). Так, однажды он задал своей матери такой вопрос:

Ганс: «Мама, у тебя есть пиписька?»

Мать: «Само собой разумеется. Почему ты спрашиваешь?»

Ганс: «Просто интересно».

В том же возрасте он как-то раз зашел в коровник и увидел, как доят корову. «Глядите! – воскликнул он. – Из пиписьки течет молоко!»

Уже эти первые наблюдения позволяют допустить, что многое, если не большая часть, в поведении маленького Ганса должно быть типическим для сексуального развития ребенка как такового. Ранее я отмечал[127], что не нужно приходить в ужас, когда находишь у женщины представление о сосании полового члена. Это непристойное побуждение, как я утверждал, совершенно безобидно по своему происхождению, ибо оно возникает из воспоминаний о сосании материнской груди, и в этом отношении коровье вымя предстает своего рода опосредующим звеном, поскольку по природе это – mamma (грудная железа), а по облику и положению своему напоминает пенис. Открытие маленького Ганса подтверждает последнюю часть моего предположения.

Между тем интерес мальчика к «пиписькам» вовсе не был сугубо теоретическим: как и следовало ожидать, налицо было и стремление прикасаться к своему половому органу. В возрасте трех с половиной лет мать застала его держащим руку на пенисе. Она пригрозила сыну такими словами: «Если не перестанешь, я позову д-ра А., и он отрежет тебе твою пипиську. Чем ты тогда будешь делать пи-пи?»

Ганс: «Моей попой».

Он отвечал сразу, еще без всякого осознания вины, хотя тем самым приобретал посредством этого случая «кастрационный опыт», который так часто можно найти при опрашивании невротиков, пускай все они яростно возражают против такого диагноза. О значении этого элемента в истории развития ребенка можно было бы сказать многое. Кастрационный опыт – «комплекс» – оставил по себе заметные следы в мифологии (не только в греческих мифах); я уже обсуждал его роль в «Толковании сновидений» и в других своих работах [128].

Почти в том же возрасте (три с половиной года) он возбужденно и радостно кричал, стоя перед Львиными воротами Шенбрунна[129]: «Я видел пипиську льва!!»

Большую часть того значения, каким животные наделяются в мифах и сказках, следует приписать той откровенности, с какой они показывают любознательному малолетнему человеку свои половые органы и их сексуальные функции. Сексуальное любопытство нашего Ганса не подлежит сомнению, однако оно же пробуждает в нем исследовательский дух и позволяет делать оригинальные абстрактные выводы.

В три с тремя четвертями года он увидел на станции, как из паровоза выпускается вода. «Глядите! Паровоз делает пи-пи! А где его пиписька?»

Чуть погодя он глубокомысленно прибавил: «У собаки и у лошадки есть пиписьки, а у стола и стула – нет». Так он вывел существенный признак для различия одушевленных и неодушевленных объектов.

Тяга к познанию, по-видимому, неразрывно связана с сексуальным любопытством. У Ганса любознательность была направлена преимущественно на роди- телей.

Ганс (три и три четверти года): «Папа, у тебя тоже есть пиписька?»

Отец: «Да, конечно».

Ганс: «Но я никогда ее не видел, когда ты раздевался».

В другой раз он пристально смотрел, как мать раздевается перед сном. Она спросила: «На что ты так смотришь?»

Ганс: «Проверяю, есть ли у тебя пиписька?»

Мать: «Конечно. Разве ты этого не знал?»

Ганс: «Нет, я думал, что, раз ты большая, пиписька у тебя будет как у лошади».

Отметим это предположение маленького Ганса: позже оно обретет особое значение.

Большое событие в жизни Ганса – рождение его маленькой сестры Анны – имело место, когда Гансу было как раз три с половиной года (апрель 1903-го – октябрь 1906 г.). Его поведение при этом было непосредственно отмечено отцом: «В пять утра начались роды, и постель Ганса перенесли в соседнюю комнату. Там он проснулся в семь, услышал стоны матери и спросил: «А почему мама кашляет?» Помолчал и добавил: «Сегодня точно прилетит аист».

Конечно, продолжает отец ребенка, «ему в последние дни часто говорили, что аист принесет в дом мальчика или девочку, и он совершенно правильно связал необычные звуки с прибытием аиста».

Позже мальчика отвели на кухню. «В передней он увидел сумку врача и спросил – это что? Ему ответили – сумка. Тогда он убежденно заявил: «Сегодня к нам прилетит аист». После родов акушерка пришла на кухню и попросила налить чая. Ганс, услышав эти слова, сказал: «Ага, мама кашляет, поэтому ей надо пить чай». Дальше его позвали в спальню, где он уставился не на мать, а на сосуды и прочие флаконы, заполненные окрашенной кровью водой. Указал на испачканную кровью простыню и удивленно произнес: «А у меня из пиписьки никогда кровь не течет».

Все его замечания показывали, что он связывал необычность окружающей обстановки с прилетом аиста. На все он смотрел внимательно и даже с подозрением, как если бы в нем, без сомнения, прочно засело впервые возникшее недоверие к разговорам насчет аиста .

«Ганс чрезвычайно ревновал к новорожденному; когда появившуюся на свет девочку хвалили и восторгались ее красотой, он тут же презрительно замечал: «Зато у нее нет зубов»[130]. Когда он в первый раз увидел сестру, то сильно удивился тому факту, что она не говорит, и объяснил это себе тем, что у нее нет зубов. Разумеется, несколько дней после родов ему уделяли меньше внимания, и он внезапно застудил горло; мечась в лихорадке, он повторял – это слышали не раз, – что ему не нужна никакая сестричка.

Приблизительно через полгода ревность в нем подутихла, он по-братски привязался к новорожденной, но был уверен в полном своем превосходстве над нею[131].

Несколько позже Ганс наблюдал, как купали его сестрицу семи дней от роду, и сказал: «A пиписька у нее маленькая», после чего прибавил, словно утешая: «Когда вырастет, она станет больше[132]».

«В том же возрасте (три и три четверти года) Ганс в первый раз рассказал свой сон: «Сегодня, когда спал, мне снилось, что я в Гмундене с Мариедль[133]».

Мариедль – это 13-летняя дочь домохозяина, которая часто играла с нашим сыном».

Когда отец в присутствии мальчика пересказал этот сон матери, Ганс не преминул поправить: «Не просто с Мариедль, а совсем один с Мариедль».

Здесь нам известно следующее: «Летом 1906 года Ганс находился в Гмундене и днями напролет бегал с детьми домохозяина. Когда мы уезжали из Гмундена, нам казалось, что для Ганса расставание и переезд в город окажутся непростым испытанием. К нашему удивлению, все обошлось. Он как будто обрадовался этой перемене в жизни и несколько недель о Гмундене говорил очень мало. Лишь позднее у него начали появляться воспоминания, довольно красочные и яркие, о времени, проведенном в Гмундене. А в последние четыре недели он принялся перерабатывать эти воспоминания в фантазии. Он воображает, будто играет с другими детьми – Бертой, Ольгой и Фрицлем, разговаривает с ними, как если бы они были рядом, и способен развлекаться таким образом часами подряд. Теперь, когда у него появилась сестра, его, судя по всему, заинтересовало, откуда берутся дети: он постоянно называет Берту и Ольгу «своими детками», а однажды сказал: «Моих деток Берту и Ольгу тоже принес аист». Сон, о котором идет речь, он увидел спустя полгода после Гмундена, и этот сон безусловно нужно понимать как выражение желания вернуться в Гмунден».

Так пишет отец мальчика; я, со своей стороны, отмечу, что Ганс этим замечанием о «своих детках», которых якобы принес аист, опровергает те сомнения, которыми он исподволь терзался.

К счастью, отец мальчика отмечал в своих записках многие обстоятельства, оказавшиеся впоследствии неожиданно важными. «Я нарисовал Гансу жирафа – мы часто бывали в Шенбрунне. Он попросил пририсовать животному пипиську. Я ответил, что он может нарисовать это сам, и он дополнил мой рисунок вот этой черточкой (см. рис. 1). Провел короткую прямую линию, потом ее удлинил и сказал: «Пиписька длиннее».

Пиписька[134].

Мы с Гансом прошли мимо лошади, которая мочилась, и он заметил: «У лошади пиписька внизу, как и у меня».

Он смотрел, как купают его трехмесячную сестру, и с сожалением произнес: «У нее совсем маленькая пиписька».

Ему подарили куклу, и он стал ее раздевать. Внимательно ее осмотрел и сказал: «А пиписька-то крошечная».

Напомню, что, как нам известно, мальчик благодаря этой формуле сохранял веру в правильность своего открытия относительно одушевленных и неодушевленных объектов.

Всякий исследователь рискует иной раз впасть в ошибку. Утешением в таком положении может послужить то обстоятельство, что ученый, подобно маленькому Гансу в следующем примере, ошибается не в одиночку, что его вводит в заблуждение смешение понятий, характерное для разговорного языка. Ганс увидел в книжке с картинками изображение, показал на ее закрученный кверху хвост и воскликнул: «Смотри, папа, какая у нее пиписька!»

Интерес к «пиписькам» побудил его выдумать для себя совершенно своеобразную игру. «Из передней можно попасть в уборную и в кладовую, где мы держим дрова. С некоторого времени Ганс приобрел привычку прятаться в кладовой и говорить, что идет в уборную. Как-то я заглянул туда проверить, чем он занимается, и выяснил, что он обнажает свои причиндалы и приговаривает: «Я делаю пи-пи». То есть он играет в посещение уборной. Суть игры проявляется не только в том, что он лишь притворяется, будто совершает мочеиспускание, но и в том, что он не идет в уборную, ведь так было бы куда проще, а предпочитает укрываться в кладовой, которую называет своей уборной».

Мы будем несправедливы к Гансу, если проследим одни только аутоэротические черты его сексуальной жизни. Отец мальчика располагает подробными наблюдениями за любовными отношениями сына с другими детьми, и из этих наблюдений можно вывести наличие «выбора объекта привязанности», как у взрослых. Кроме того, налицо, следует отметить, крайне любопытная переменчивость и явная предрасположенность к полигамии.

«Зимой я взял Ганса – ему три и три четверти года – на каток и познакомил его там с двумя дочурками моего коллеги N., возрастом около десяти лет. Ганс присел поблизости от них, а они, отлично сознавая свое старшинство, глядели на него и прочих малышей довольно снисходительно. Он же смотрел на них с обожанием во взгляде, хотя девочек это обожание нисколько не привлекало. Ничуть не смущенный, Ганс впоследствии неизменно называл этих двоих «своими девочками»: «Где же мои девочки? Когда придут мои девочки?» Несколько недель он донимал меня вопросом: «Когда мы снова пойдем на каток к моим девочкам?»

Пятилетний кузен пришел в гости к Гансу, которому исполнилось четыре года. Ганс все норовил обнять его и однажды, продолжая миловаться, проговорил: «Как я тебя люблю!»

Это первая, но далеко не единственная черта гомосексуальности, которую мы обнаруживаем в поведении Ганса. Вообще кажется, что наш маленький Ганс – это сущее скопище пороков.

* * *

«Когда Гансу было четыре года, мы переехали на новую квартиру. Из кухни дверь выводила на балкон, откуда была видна квартира напротив во дворе. Выяснилось, что там проживает девочка лет семи или восьми. Ганс завел привычку садиться на ступеньку, ведущую к балкону, и сидит там часами, любуясь видом. В 4 часа пополудни, когда девочка приходит из школы, он отказывался оставаться в комнате и отвергал любые попытки увести его с этого наблюдательного поста. Однажды, когда девочка в обычное время не показалась у окна, Ганс забеспокоился и начал приставать к слугам с вопросами: «Когда придет девочка? Где девочка?» и т. д. Затем, когда она все-таки появилась, он сделался положительно счастлив и не сводил глаз с окон ее квартиры». Сила, с которой его подчинила себе эта «любовь на расстоянии»[135], объясняется тем, что у Ганса не было ни друзей, ни подруг. Для нормального же развития ребенка, по всей видимости, необходимо обильное общение с другими детьми.

«Зато общения было вдосталь несколько позднее, когда мы – Гансу было четыре с половиной года[136] – на лето выехали в Гмунден. В нашем доме его товарищами по играм стали дети домохозяина – Францль (около 12 лет), Фрицль (8 лет), Ольга (7 лет) и Берта (5 лет), а также соседские детишки – Анна (10 лет) и еще две девочки, 9 и 7 лет, имена которых, увы, забылись. Его любимцем был Фрицль, которого он часто обнимал и заверял в своей любви. Однажды на вопрос, какая из девочек ему больше всего нравится, он ответил: «Фрицль». В то же время по отношению к девочкам он вел себя крайне агрессивно, по-мужски, высокомерно, обнимал и целовал их соответствующим образом, и Берта, к слову, ничуть не возражала. Как-то вечером, когда Берта вышла из комнаты, он обнял ее и задушевно произнес: «Берта, ты такая милая!» Причем это нисколько не мешает ему целовать и других девочек и уверять их в своей любви. Он увлечен 14-летней Мариедль, другой дочерью нашего домохозяина, которая нередко с ним играет. Как-то вечером, когда его укладывали в постель, он сказал: «Хочу спать с Мариедль». Когда ему сказали, что так нельзя, он добавил: «Тогда пусть она спит с папой или с мамой». Гансу объяснили, что и это невозможно, что Мариедль должна спать у своих родителей, и тогда завязался следующий диалог:

Ганс: «Тогда я пойду вниз и лягу спать с Мариедль».

Мама: «Ты и вправду хочешь уйти от мамы и спать внизу?»

Ганс: «Но я ведь утром приду обратно на завтрак».

Мама: «Если ты вправду хочешь уйти от папы и мамы, забирай свою куртку и штанишки – и ступай!»

Ганс в самом деле забрал свои вещи и ушел спать к Марике, но его, разумеется, привели обратно».

(За желанием спать с Мариедль лежит, конечно, иное стремление – тяга к Мариедль, которая так нравилась Гансу. Однако у отца и матери Ганса имелось обыкновение время от времени брать мальчика в свою кровать, и не подлежит сомнению, что эти случаи возбуждали в нем эротические ощущения; поэтому желание спать с Марикой имело также эротический смысл. Для Ганса, как и для всех детей, лежать в постели с отцом или матерью – это явный источник эротических возбуждений.)[137]

Несмотря на очевидные гомосексуальные наклонности, в этом споре с матерью Ганс повел себя как настоящий мужчина.

* * *

«В нижеследующем случае Ганс сказал матери: «Мне бы так хотелось поспать с этой девочкой». Данный случай изрядно нас позабавил, поскольку Ганс, сам того не ведая, изображал взрослого влюбленного. В ресторан, где мы обедаем, несколько дней подряд приводили хорошенькую девочку лет восьми. Ганс, разумеется, немедленно в нее влюбился. Он все время вертелся на своем стуле, чтобы поглядеть на нее хоть одним глазком; после обеда он располагался поблизости от нее, чтобы пококетничать, но, если замечал, что на него обращают внимание, тут же заливался румянцем. Когда он встречался взглядом с девочкой, то стыдливо отворачивался в противоположную сторону. Его поведение, безусловно, развлекало всех посетителей ресторана. Каждый день, по дороге туда, он спрашивал: «Как думаете, девочка сегодня придет?» Когда она наконец появлялась, он краснел, как обыкновенно бывает у взрослых. Однажды он пришел ко мне очень довольный и прошептал мне на ухо: «Папа, я знаю, где живет та девочка. Я видел, как она поднималась по ступенькам там-то и там-то». Дома он обращался с девочками агрессивно, а вот здесь показывал себя платоническим воздыхателем и преданным поклонником. Быть может, это связано и с тем, что девочки в доме – дети деревенские, а в ресторане он видел утонченную особу. Выше уже упоминалось, что он высказывал желание спать с этой девочкой.

Чтобы не оставлять Ганса в том чрезмерно возбужденном состоянии, в котором он пребывал из-за своей любви к этой девочке, я ухитрился их познакомить и пригласил девочку в наш сад к тому времени, когда Ганс проснется после обеда. Ганс настолько разволновался в ожидании прихода девочки, что впервые отказался засыпать после обеда и беспокойно вертится в постели. Мать спросила его: «Почему ты не спишь? Наверное, думаешь о девочке?» Он в ответ с радостной улыбкой сказал: «Да». А по возвращении домой из ресторана он всем в доме рассказал, что к нему в гости придет «моя девочка». Четырнадцатилетняя Мариедль поведала, что он донимал ее расспросами – мол, будет ли девочка милой, поцелует она его или нет, если он сам ее поцелует, и т. п.

Увы, после обеда пошел дождь, и посещение не состоялось, так что Гансу пришлось утешиться общением с Бертой и Ольгой».

* * *

Дальнейшие наблюдения, относящиеся все к тому же лету, заставляют думать, что в поведении мальчика постоянно возникало что-то новое.

«Ганс, четыре с четвертью года. Утром мать, как обычно, выкупала Ганса, вытерла его полотенцем и припудрила. Когда она посыпала пудрой его пенис, старательно избегая случайного прикосновения, Ганс спросил: «Почему ты не трогаешь пальцем здесь?»

Мать: «Потому что это непристойно».

Ганс: «Что значит непристойно? Почему?»

Мать: «Потому что так себя не ведут».

Ганс (со смехом): «Зато приятно»[138].

* * *

Почти в то же время Гансу начал сниться сон, разительно отличавшийся по своему содержанию от той смелости, которую он проявил в разговоре с матерью. Это первый из его снов, искаженный до неузнаваемости. Впрочем, благодаря проницательности отца мальчика сновидение возможно истолковать.

«Гансу четыре с четвертью года. Сон. Сегодня утром Ганс проснулся со словами: «Я думал ночью – один говорит: кто хочет ко мне прийти? А другой отвечает – я. И один заставляет другого делать пи-пи».

Из дальнейших расспросов становится ясно, что в этом сне вовсе не было зрительных впечатлений, что это чисто слуховое сновидение. Несколько дней подряд Ганс играл в разные игры, в том числе в фанты, с детьми домохозяина, своими приятельницами Ольгой (7 лет) и Бертой (5 лет)[139]. (В фанты играют так: один спрашивает, чей фант в его руке, а другой говорит, что его, и ему приходится выполнять какое-то поручение ведущего.) Сон Ганса фактически воспроизводит эту игру, но Ганс хочет, чтобы тот, кому принадлежит фант, не просто кого-то целовал или хлопал, как бывает обычно, а чтобы тот помочился; точнее говоря, чтобы его заставили помочиться.

«Я прошу Ганса еще раз рассказать свой сон; он рассказывает теми же словами, разве что вместо «другой говорит» произносит «другая говорит». Эта «другая», должно быть, подразумевает Берту или Ольгу, с которыми он играл. Истолкованное, сновидение означает следующее: я играю с девочками в фанты и спрашиваю, кто хочет ко мне прийти? Она (Берта или Ольга) отвечает: «Я». Тогда она должна меня заставить делать пи-пи (то есть помочь помочиться, что, по-видимому, приятно для Ганса).

Когда заставляют мочиться – расстегивают штанишки и вынимают пенис, – это для Ганса нечто приятное». На прогулках ему обыкновенно помогает отец, и это обстоятельство дает ребенку повод фиксировать свою гомосексуальную склонность к отцу.

«Два дня назад, как я уже сообщал, он спрашивал мать, почему та не прикасается к его пенису пальцами. Вчера, когда я помогал Гансу помочиться, он впервые попросил меня отвести его к задней стороне дома, чтобы никто не мог видеть, и добавил: «В прошлом году, когда я делал пи-пи, Берта с Ольгой смотрели на меня». По моему мнению, это должно означать, что в прошлом году он радовался любопытству девочек, но такая радость осталась в прошлом. Эксгибиционизм теперь подвергается вытеснению. Тот факт, что желание, чтобы Берта или Ольга смотрели, как он делает пи-пи (или заставляли его делать пи-пи), подвергается вытеснению в реальной жизни, объясняет появление этого желания во сне, где ему придается облик игры в фанты. С этого времени я постоянно отмечаю, что Ганс стремится делать пи-пи тайком от других».

Позволю себе добавить, что этот сон подчиняется правилу, выведенному мною в «Толковании сновидений» (глава 6): разговоры, имеющие место во сне, происходят от собственных или услышанных разговоров в предшествующие дни.

* * *

Еще одно наблюдение отец Ганса заносит в дневник вскоре после возвращения в Вену: «Ганс, четыре с половиной года, снова наблюдает, как купают его маленькую сестру, и вдруг начинает смеяться. Его спрашивают, почему он смеется, и он отвечает, что у Ханны смешная пиписька. Почему смешная? Потому что она такая красивая».

Ответ, конечно, был неискренним, ложным. На самом деле ее гениталии показались Гансу забавными. Но стоит указать, что он впервые явно признал разницу между мужским и женским половыми органами и перестал ее отрицать».

История болезни и анализ

«Уважаемый г-н профессор! Я посылаю Вам дополнительные сведения о Гансе; увы, на сей раз вынужден сообщить, что это история болезни. Как вы увидите из прочитанного, в последние дни у Ганса развилось нервное расстройство, которое изрядно обеспокоило нас с женой, ибо мы не в состоянии найти способ с ним справиться. Прошу разрешения навестить Вас завтра… а пока посылаю записи доступного материала.

Не подлежит сомнению, что почва для расстройства была подготовлена сексуальным возбуждением, проистекавшим из чрезмерной материнской нежности, однако мне никак не удается выявить непосредственный повод. Ганс боится, что на улице его покусает лошадь, и, быть может, этот страх как-то связан с испугом перед видом большого пениса. Как Вы знаете из моих предыдущих сообщений, он совсем еще маленьким осознал, что у лошадей большой пенис, и тогда пришел к выводу, что у матери, так как она тоже большая, пиписька должна быть как у лошади.

Лично я не знаю, как к этому подступиться. Может, он где-нибудь увидел эксгибициониста? Или же все это так или иначе связано с отношением матери? Нам с женой крайне неприятно, что уже в этом возрасте он начинает страдать расстройством. В остальном же, не считая страха перед улицей и дурного настроения по вечерам, Ганс поныне остается самим собой, бойким и веселым мальчиком» (из письма отца Ганса).

Оставим пока в стороне вполне понятное беспокойство отца мальчика и его первые попытки объяснения; мы начнем с изучения доступного нам материала. В нашу задачу вовсе не входит сразу «проникнуть в суть» заболевания: это станет возможным лишь позднее, когда мы накопим достаточно впечатлений. Посему мы не будем спешим с выводами и уделим пристальное внимание данным наблюдения.

* * *

Первые сведения, датированные началом января 1908 года, гласят: «Ганс (четыре года и три четверти) утром просыпается в слезах. На вопрос, почему он плачет, он говорит матери: «Когда я спал, то думал, что ты ушла и у меня нет мамы, чтобы ласкаться к ней». Перед нами страшное сновидение.

Нечто подобное было замечено летом, в Гмундене. По вечерам, укладываясь спать, он по большей части бывал в сентиментальном настроении и однажды высказался приблизительно так: «А если у меня не будет мамы?», «Если ты уйдешь, что тогда?» или что-то в этом роде (не могу вспомнить точных слов). К сожалению, всякий раз, когда его посещало подобное элегическое настроение, мать брала его к себе в постель.

По-моему, 5 января Ганс пришел утром к матери в кровать и рассказал следующее: «А ты знаешь, что сказала тетя М.? Что у меня славный балун»[140]. (Тетушка М. гостила у нас четыре недели назад и однажды наблюдала, как моя жена купает сына, и действительно сказала такое – негромко. Ганс услышал ее слова и приспособил их к своим потребностям.)

Далее, 7 января, он, как обычно, отправился с няней в городской парк, но на улице начал плакать и требовать, чтобы его отвели домой, «к мамочке». Дома на вопрос, почему он отказался идти дальше и расплакался, Ганс не пожелал признаться. До самого вечера он был, по обыкновению, весел, но вечером очевидно чего-то испугался, снова стал плакать, и его никак нельзя было увести от матери, к которой он непрерывно «ласкался». Когда же страх миновал, он вновь развеселился и ночью спал крепко.

На следующий день, 8 января, моя жена сама решила с ним погулять, чтобы понять, что такое творится с нашим сыном. Они отправились в Шенбрунн, куда Ганс раньше ходил охотно. Он опять расплакался, не хотел идти и явно чего-то боялся. Наконец он все-таки перестал упрямиться, но на улице им овладел несомненный страх. По возвращении из Шенбрунна он после долгого запирательства сказал матери: «Я боялся, что меня покусает лошадь». (Он и вправду вел себя беспокойно в Шенбрунне, когда замечал лошадь.) Вечером у него снова случился приступ, схожий со вчерашним, и он жаждал материнских ласк. Его успокоили, и он со слезами признался: «Завтра я должен опять пойти гулять», а позже проговорил: «Лошадь придет в мою комнату».

В тот же день мать спросила его, трогает ли он свою пипиську, и он ответил, что делает это каждый вечер, когда ложится в постель. На следующий день, 9 января, его предупредили, перед послеобеденным сном, не трогать рукой причинное место. После пробуждения спросили, как он себя вел, и он сказал, что все-таки на короткое время клал туда руку».

Все это вполне может служить началом страха и фобии. Мы видим, что налицо веские основание отделять одно от другого. Кроме того, материала, как кажется, вполне достаточно для того, чтобы определить течение болезни; никакой другой момент времени не является столь благоприятным для понимания, как эта, к сожалению, обычно пропускаемая или замалчиваемая начальная стадия. Расстройство начинается с мыслей, одновременно тревожных и приятных, а далее приходит страшное сновидение об утрате матери, к которой больше нельзя будет приласкаться. То есть привязанность к матери аномальным образом усугубляется. Вот основное проявление болезненного состояния Ганса. Нужно еще припомнить обе попытки совращения по отношению к матери: первая состоялась летом, вторая (расхваливание гениталий) произошла непосредственно перед возникновением боязни улицы. Эта повышенная привязанность к матери и перерастает в страх – каковой, как мы говорим, подвергается вытеснению. Мы пока не знаем, откуда идет побуждение к вытеснению; быть может, все дело в особой насыщенности детских эмоций, неподвластных обузданию, или в каких-то иных силах, нам покуда не открывшихся. Все это мы выясним позже. Беспокойство Ганса, соответствующее вытесненному эротическому влечению, лишено, как и всякий детский страх, объекта; это именно беспокойство, а не страх. Дитя не может знать, чего оно боится, и когда Ганс на прогулке с няней не желает признаваться, это происходит потому, что он сам еще не знает, чего боится. Он говорит то, что знает, – что на улице затосковал по маме, к которой мог бы приласкаться и с которой не хочет расставаться. Тут он со всей возможной прямотой раскрывает первую причину своего отвращения к улице.

Кроме этого, настроение, посещающее его два вечера подряд, перед сном, отчетливо окрашено тревогой в сочетании с желанием ласки. Это состояние доказывает, что в начале болезни у него еще не было фобии – ни страха перед улицей, ни боязни прогулок, ни даже испуга перед лошадьми. В противном случае его вечернее состояние было бы необъяснимым: кто перед тем, как ложиться спать, думает об улице или прогулке? Напротив, совершенно ясно, почему он преисполнялся опасений по вечерам, если принять, что перед сном наблюдалось увеличение либидо, направленного на мать (возможно, он стремился спать вместе с нею). Из своего гмунденского опыта он уже знает, что мать можно взять измором в подобном настроении, и он совсем не прочь добиться такого же результата в Вене. При этом не надо забывать, что в Гмундене часть времени он оставался наедине с матерью, так как отец был вынужден отлучаться; вдобавок в сельской местности привязанность Ганса распределялась между несколькими друзьями и приятелями, а в городе их не было, так что либидо опять нераздельно сосредоточилось на матери.

Итак, его беспокойство соответствует вытесненному желанию. Но нельзя утверждать, что оно тождественно этому желанию, ибо мы должны принимать во внимание факт вытеснения. Желание может целиком преобразиться в удовлетворение, когда желанный объект доступен. При лечении беспокойства подобная терапия будет бесполезной: беспокойство сохранится даже при удовлетворении желания. Оно больше не поддается обратному превращению в либидо; есть нечто, удерживающее либидо в состоянии вытеснения[141]. В истории Ганса это проявляется на той прогулке, когда мать вызывается сопровождать сына. Мальчик идет с матерью, но все равно страдает от беспокойства – иначе говоря, от неудовлетворенного стремления к ней. Конечно, беспокойство несколько ослабевает, ведь он позволяет увлечь себя на прогулку, тогда как накануне буквально заставил няню вернуться домой. К тому же улица не выглядит подходящим местом для ласк и для всего того, о чем способен грезить маленький влюбленный. Но это беспокойство выдержало испытание, и теперь нужно найти для него объект. На прогулке с матерью Ганс в первый раз высказывает опасение, что его может покусать лошадь. Откуда взялся повод для этой фобии? Быть может, из тех, еще неведомых нам комплексов, которые способствовали вытеснению и которые удерживают в вытесненном состоянии либидо к матери. Это непростая задача, и следует обратиться к течению болезни, чтобы отыскать правильный ответ. Некоторые намеки дает отец Ганса – допуская, что его словам можно доверять: он записывал, что Ганс всегда проявлял интерес к лошадям и большим их «пиписькам», что мальчик думал, будто у матери «пиписька» должна быть, как у лошадей, и т. д. На основании всего этого можно было бы предположить, что лошадь как бы замещает собою мать. Но если так, тогда откуда берется вечерний страх, что лошадь может зайти в его комнату? Скажут, что это вздорные страхи маленького ребенка. Однако неврозы, как и сны, не являются вздором. Мы всегда злимся, когда чего-то не понимаем, – это отличный способ облегчить себе задачу.

От соблазна обозначить беспокойство как вздор следует воздержаться и вот еще в каком отношении. Ганс признался, что для удовольствия перед засыпанием забавляется со своим пенисом. Ах, скажет семейный врач, теперь все ясно. Ребенок мастурбировал, отсюда и патологическое беспокойство. Но не будем спешить с выводами: ощущение удовольствия от мастурбации никак не объясняет беспокойства, наоборот, делает его совершенно загадочным. Такие состояния не вызываются ни мастурбацией, ни получением удовлетворения. Кроме того, нужно иметь в виду, что Ганс, которому исполнилось четыре с тремя четвертями года, доставлял себе ежевечерне это удовольствие по меньшей мере год. Позже станет ясно, что он начал бороться с собой и желал покончить с этой привычкой (здесь уже обоснованнее говорить о вытеснении и беспокойстве).

Также необходимо выступить в защиту доброй, любящей и заботливой матери Ганса. Отец обвинял ее, не то чтобы без оснований, что она своей преувеличенной привязанностью и готовностью слишком уж часто брать мальчика к себе в постель способствовала развитию невроза; еще можно было бы упрекнуть ее в том, что она ускорила наступление вытеснения твердым отказом в ответ на его домогательства («это непристойно» и т. д.). Однако ей было предназначено судьбой сыграть определенную роль, и она очутилась в затруднительном положении.

Я условился с отцом Ганса, что он скажет мальчику: мол, вся эта боязнь лошадей – сущая ерунда и больше ничего. На самом деле, полагалось сказать отцу, Ганс слишком привязан к своей матери и хочет, чтобы она брала его к себе в кровать. Он боится лошадей ровно потому, что чрезмерно интересуется их «пиписьками». Ребенок и сам осознавал, что неправильно так сильно интересоваться причинными местами, даже своими собственными, и был совершенно прав. Далее я предложил отцу мальчика взяться за сексуальное просвещение Ганса. Так как нам известно, что предыдущее поведение Ганса показывает – его либидо сосредоточено на желании увидеть «пипиську» матери, мальчика нужно отвлечь от этой цели, рассказать, что у матери и у всех других женщин (что он сам наблюдал у Ханны) «пиписька» отсутствует. Последнее объяснение в этом отношении следует дать при удобном случае, после какого-нибудь вопроса или замечания со стороны Ганса.

* * *

Следующие сведения о Гансе охватывают срок с 1 по 17 марта, причем мы располагаем материалом, который объяснит пропуск более чем месячного промежутка в записях.

«После разъяснения[142] все было более или менее спокойно, Ганс ежедневно и без длительных уговоров отправлялся гулять в городской парк. Его страх перед лошадьми все больше превращался в навязчивое стремление разглядывать этих животных. По его словам, надо смотреть на лошадей, но они все равно пугают.

Далее случилась инфлюэнца, уложившая его в постель на две недели, а затем фобия опять настолько усилилась, что его никак нельзя было заставить выйти на улицу; в крайнем случае он выходил на балкон. По воскресеньям он ездил со мною в Лайнц[143], потому что в эти дни на улицах мало экипажей, а до станции подать рукой. Как-то раз в Лайнце он отказался выйти из сада на улицу гулять, так как перед садом стоял конный экипаж. Еще через неделю, которую ему пришлось оставаться дома – вырезали миндалины, – фобия сделалась хуже. Он выходит на балкон, но наотрез не хочет гулять; подходит к наружной двери и быстро возвращается.

В воскресенье 1 марта по дороге на станцию у нас с ним состоялась следующая беседа. Я снова постарался убедить его в том, что лошади не кусаются. Он отвечал: «Но белые лошади кусаются. В Гмундене есть белая лошадь, она кусается. Протянешь ей палец, и она укусит». (Меня несказанно удивило, что он упомянул именно «палец», а не «руку».) Затем он рассказал мне вот такую историю, которую я передаю более связно: «Когда Лиззи пришлось уехать, перед ее домом стояла карета, запряженная белой лошадью, чтобы отвезти вещи на вокзал». (Лиззи, по словам Ганса, звали девочку, жившую в соседнем доме.) «Ее отец стоял близко к лошади; лошадь повернула голову (чтобы его тронуть), а он сказал Лиззи: «Не протягивай пальцев белой лошади, не то она тебя укусит». Я ответил ему так: «Сдается мне, ты думаешь вовсе не о лошади, a о пипиське, которую нельзя трогать руками».

Ганс: «Но ведь пиписька не кусается?»

Я: «Все может быть!» На что он стал бурно возражать и доказывать, что на самом деле говорил о белой лошади[144].

Второго марта, когда Ганс вновь выказал признаки страха, я сказал ему:

«Знаешь что? Эта твоя глупость – так он называет свою фобию – пропадет, если ты станешь чаще ходить гулять. Теперь все так плохо потому, что ты из-за болезни не выходил из дома».

Ганс: «Нет, все потому, что я до сих пор трогаю по ночам свою пипиську».

Врач и пациент, отец и сын сходятся в том, что привычка к мастурбации является исходным условием патогенеза нынешнего состояния Ганса. Впрочем, не ощущается и недостатка в указаниях на другие важные обстоятельства.

«Третьего марта к нам поступила новая служанка, которая особенно приглянулась Гансу. При уборке комнат она позволяет ему кататься на себе, и потому он называет ее «своей лошадкой», всегда держится за ее юбку и покрикивает: «Эгей, эгей!» 10 марта он сказал этой новой служанке: «Когда делаешь то-то и то-то, нужно совсем раздеться, даже снять рубашку». (Он думает – в наказание, но за этими словами легко увидеть сокровенное желание.)

Она: «И что с того? Я скажу себе, что у меня нет денег на платье».

Ганс: «Но это же стыдно, все увидят пипиську».

Прежнее любопытство проявляет себя, но оно направлено на новый объект и, как это бывает в периоды вытеснения, прикрывается морализаторством.

Утром 13 марта я говорю Гансу: «Знаешь, когда ты перестанешь трогать свою пипиську, твоя глупость начнет проходить».

Ганс: «Я больше не трогаю пипиську».

Я: «Но ведь хочешь трогать, верно?»

Ганс: «Да, хочу. Но хотеть – это не трогать, а трогать – это не хотеть».

Я: «Ладно, чтобы ты перестал хотеть, тебя сегодня вечером уложат спать в мешке».

После этого мы вышли из дома на улицу. Гансу по-прежнему страшно, однако он заметно воодушевлен надеждой на скорое облегчение своего положения. «Если лягу в мешке, – говорит он, – завтра моя глупость пропадет». Он и вправду стал куда меньше пугаться лошадей и довольно спокойно глядит на проезжающие кареты.

В следующее воскресенье, 15 марта, Ганс обещал поехать со мною в Лайнц. Поначалу он капризничал, но все-таки отправился со мной. На улице, где было мало экипажей, он явно приободрился и сказал: «Как же хорошо, что бог убрал лошадей». По дороге я объясняю ему, что у его сестры нет такой «пиписьки», как у него. Девочки и женщины, прибавил я, лишены «пиписьки»: у мамы нет, у Ханны нет и т. д.

Ганс: «А у тебя есть пиписька?»

Я: «Конечно. А ты что думал?»

Ганс (после паузы): «Как же девочки делают пи-пи, если у них нет пиписьки?»

Я: «У них нет такой пиписьки, как у тебя. Разве ты не видел сам, когда Ханну купали?»

Весь тот день он пребывал в приподнятом настроении, катался на санях и т. д. Лишь к вечеру он опять погрустнел и, по-видимому, снова стал бояться лошадей.

Тем вечером нервный приступ и потребность в ласке, надо признать, были выражены слабее, чем в предыдущие дни. На следующий день мать взяла его с собой в город, и на улице он испытал изрядный страх. На другой день он остался дома – и был очень весел. На следующее утро он проснулся перепуганным около 6 часов. На вопрос что стряслось, он ответил так: «Я чуть-чуть притронулся пальцем к своей пипиське. Потом я увидел маму совсем голой, в одной рубашке, и она показала мне свою пипиську. Я рассказал Грете[145], моей Грете, что мама делает, и показал ей мою пипиську. А потом быстро убрал руку от пиписьки». На мое замечание, что или «совсем голая», или «в рубашке», Ганс возразил: «Она была в рубашке, но такой короткой, что я видел ее пипиську».

Все это в целом – не сон, но своего рода мастурбационная фантазия, тождественная сновидению. То, к чему он принуждает мать, служит, по всей видимости, оправданию в собственных глазах: раз мама показывает пипиську, мне тоже можно.

Из этой фантазии допустимо сделать два вывода: во‐первых, материнское порицание в свое время оказало на Ганса немалое влияние; во‐вторых, разъяснение по поводу отсутствия у женщин пиписьки не было им воспринято. Он сожалел о том, что дело обстоит именно так, и в своей фантазии прочно держался за прежнюю точку зрения. Быть может, у него имелись какие-то причины не верить словам отца.

* * *

Еженедельный отчет от отца Ганса: «Уважаемый г-н профессор! Прилагаю продолжение истории моего сына. Это интереснейший отрывок. Быть может, я позволю себе посетить Вас в понедельник, в приемные часы и, если удастся, приведу Ганса – если, конечно, он согласится. Сегодня я спросил, хочет ли он пойти со мной в понедельник к профессору, который отнимет у тебя твою глупость.

Он: «Нет».

Я: «Но у него есть очень хорошенькая девочка».

После этого он охотно и с удовольствием дал свое согласие.

Воскресенье, 22 марта. Чтобы несколько расширить обычные воскресные занятия, я предложил Гансу поехать сначала в Шенбрунн, а уже оттуда отправиться в Лайнц в середине дня. Таким образом, ему пришлось пройти по улице от дома до здания Гауптцолламт[146] у станции, а также от станции Гитцинг до Шенбрунна и обратно к станции парового трамвая Гитцинг[147]. Он успешно проделал весь путь, но торопливо отворачивался, когда в поле зрения показывались лошади; судя по всему, животные продолжали внушать ему тревогу, а отворачивался он по совету матери.

В Шенбрунне он неожиданно начал выказывать страх перед животными вообще, хотя обыкновенно разглядывал их с искренним любопытством. Так, он наотрез отказался заходить в помещение, где содержался жираф; не захотел навестить слона, которым, как правило, любовался; и явно боялся всех крупных животных как таковых, зато развлекался вовсю, разглядывая маленьких. Среди птиц на сей раз он испугался пеликана – чего раньше никогда не было – наверное, тоже из-за величины этой птицы.

Я спросил его: «Похоже, ты боишься больших животных, а знаешь, почему? У больших животных большие пиписьки, так что ты на самом деле боишься больших пиписек».

Ганс: «Я никогда раньше не видел пиписек у больших животных»[148].

Я: «А у лошади? Ты же видел, и лошадь – большое животное».

Ганс: «Да, у лошади часто видел. Один раз в Гмундене, когда карета стояла перед домом; другой раз перед таможней».

Я: «Когда ты был маленьким, ты, думаю, пошел в Гмундене на конюшню…»

Ганс (прерывая): «Да, я ходил смотреть в Гмундене каждый день, когда лошадей приводили домой».

Я: «… Должно быть, там ты испугался, когда однажды увидел у лошади большую пипиську. Но не нужно бояться. У больших животных большие пиписьки, а у маленьких – маленькие».

Ганс: «У всех людей тоже есть пиписьки, а моя станет расти вместе со мной, ведь я расту и она растет».

На этом наш разговор оборвался, и в последующие несколько дней его страх как будто опять увеличился. Он не решался выйти за дверь, хотя его исправно подводили к ней после обеда».

Последняя фраза Ганса, которой он себя успокаивал, проливает свет на общее положение дел и предоставляет возможность несколько уточнить рассуждения отца мальчика. Верно, что он боится больших животных, поскольку воображает их огромные «пиписьки», но, собственно, преждевременно утверждать, будто он испытывает страх перед большими «пиписьками» как таковыми. Ранее эта картина была для него, безусловно, приправлена ощущением удовольствия, и он всячески старался так или иначе подсмотреть за этими «пиписьками». Позднее это удовольствие оказалось испорчено, превратилось в свою противоположность, которая, не объясненным пока образом, распространилась на все его сексуальное поведение и, что для нас более ясно, после известного опыта и размышления побудила мальчика к неутешительным выводам. Из приведенных выше слов Ганса («я расту и она растет») явствует, что в ходе своих наблюдений он непрерывно производил сравнения – и сильно страдал по поводу величины собственной «пиписьки». Крупные животные служат наглядным напоминанием об этом «увечье» и потому вызывают у него отвращение. Однако можно предположить, что эта линия рассуждений вряд ли была целиком сознаваемой, вследствие чего это тягостное чувство преобразовалось в беспокойство; значит, его нынешнее состояние обусловлено как былым удовольствием, так и текущим неудовольствием. Когда беспокойство закрепилось, оно начинает поглощать все прочие ощущения, а при дальнейшем вытеснении – если учесть, что ощущения, усугубленные аффектами и уже осознанные, все больше отодвигаются в бессознательное, – все аффекты способны переродиться именно в беспокойство.

Курьезное замечание Ганса («она растет») позволяет высказать ряд догадок относительно его самоутешения, – сам мальчик не в силах облечь эти ощущения в слова и сформулировать сколько-нибудь отчетливо. Я намерен отчасти заполнить этот пробел своими предположениями, составленными на основании работы со взрослыми пациентами, но льщу себе надеждой, что мои дополнения не покажутся произвольными или надуманными. Итак, фраза «она растет»: если допустить, что за нею стоят упрямство и самовнушение, сразу вспоминается угроза со стороны матери мальчика – мол, ему отрежут «пипиську», если он не перестанет ее трогать. Эта давнишняя угроза – Гансу было три с половиной года – никак на него не подействовала. Он невозмутимо ответил, что будет делать пи-пи своей попой. Представляется вполне типическим, что угроза кастрации воспринимается лишь спустя значительный промежуток времени: только теперь, через год с четвертью, Ганс начинает бояться, что его лишат дорогой частички «я». В других случаях, у других пациентов, можно наблюдать схожие, как бы отложенные комбинации приказаний и угроз, воспринятые в детстве, причем временной промежуток может растягиваться на десятилетия. Мне даже известны случаи, когда «запоздалое послушание» под влиянием вытеснения оказывало существенное воздействие на возникновение болезненных симптомов[149].

Разъяснение, полученное Гансом по поводу отсутствия «пиписьки» у женщин, должно было расшатать его прежнюю уверенность в себе и пробудить в нем страх перед кастрацией. Потому-то он и отвергал эти сведения и потому разъяснение не привело к излечению. Возможно ли, что на белом свете имеются живые существа, у которых и вправду нет «пиписьки»? Если так, то, следовательно, ничто не мешает посчитать, будто и у него могут отнять «пипиську» и тем самым превратят его в женщину[150].

* * *

«Ночью с 27-го на 28-е Ганс неожиданно для нас встал затемно и забрался в нашу постель. Его комната отделена от нашей спальни еще одной небольшой комнатой. Мы стали спрашивать, почему он пришел; может, его что-то напугало? Он заявил, что объяснит все завтра, и заснул в нашей кровати, после чего пришлось отнести его обратно в собственную постель.

На следующее утро я принялся выяснять, что же привело его среди ночи в нашу комнату. После некоторого сопротивления состоялся следующий разговор, который я немедленно застенографировал.

Ганс: «Ночью в мою комнату пришел большой жираф, а с ним другой, помятый; большой рассердился, что я отнял у него помятого. Потом он перестал сердиться, а я сел сверху на помятого жирафа».

Я (с удивлением): «Что ты говоришь? Помятый жираф? Это как?»

Ганс: «Вот так». (Он быстро принес лист бумаги и смял в руках.) «Помятый, как бумажка».

Я: «Значит, ты сел на помятого жирафа? Как это было?»

Он молча уселся на пол.

Я: «Зачем же ты пришел к нам?»

Ганс: «Я и сам не знаю».

Я: «Ты испугался?»

Ганс: «Вовсе нет».

Я: «Тебе снились жирафы?»

Ганс: «Нет, не снились; я их придумал, сам придумал, а проснулся раньше».

Я: «Что же означает помятый жираф? Ты ведь знаешь, что жирафа нельзя смять, как лист бумаги».

Ганс: «Да, знаю, но я так придумал. Хотя так не бывает на свете[151]. Помятый жираф лежал на полу, я его забрал, взял его в руки».

Я: «Разве можно такого большого жирафа взять руками?»

Ганс: «Я взял руками помятого».

Я: «А где в это время был большой?»

Ганс: «Большой стоял в сторонке».

Я: «А что ты сделал с помятым?»

Ганс: «Я его немножко подержал в руках, пока большой не перестал сердиться, а потом сел на него».

Я: «А почему большой сердился?»

Ганс: «Потому что я у него отнял маленького». (Замечает, что я все записываю, и спрашивает:) «Зачем ты пишешь?»

Я: «Чтобы передать потом профессору, который отнимет у тебя глупость».

Ганс: «Ага! Выходит, ты записал и то, что мама сняла рубашку? Тоже отдашь профессору?»

Я: «Да, однако он не поймет, как можно измять жирафа».

Ганс: «А ты ему скажи, что я сам этого не знаю, и тогда он не будет спрашивать. А если спросит, что такое помятый жираф, пусть он нам напишет, и мы ему ответим. Нет, лучше давай сейчас напишем, что я сам этого не знаю».

Я: «Почему же ты пришел ночью?»

Ганс: «Сам не знаю».

Я: «Скажи-ка мне быстро, о чем ты теперь думаешь?»

Ганс (шутливо): «О малиновом сиропе».

Я: «О чем еще?»

Ганс: «О ружье, чтобы стрелять людей насмерть» [152].

Я: «Ты уверен, что это тебе не снилось?»

Ганс: «Еще как уверен! Я точно знаю». (Продолжает рассказывать.) «Мама долго меня упрашивала сказать, зачем я приходил ночью. А я не хотел этого говорить, мне было стыдно перед мамой».

Я: «Почему?»

Ганс: «Не знаю».

Моя жена и вправду расспрашивала его все утро, пока он не поведал эту историю с жирафами».

В тот же день отец мальчика разгадал фантазию насчет жирафов.

«Большой жираф – это я, точнее, мой пенис (длинная шея); помятый жираф – моя жена (ее половые органы); все вместе есть плод разъяснения, услышанного Гансом.

По поводу жирафа см. описание поездки в Шенбрунн. Кроме того, изображение жирафа и слона висит над его кроватью.

В совокупности это фактически репродукция сцены, которая повторяется в последние несколько дней почти каждое утро. Ганс приходит к нам в ранний час, и моя жена не может удержаться, чтобы не пустить его на несколько минут к себе в кровать. Тут я обыкновенно начинаю ее просить не делать этого («большой жираф сердится на то, что я отнял у него помятого»), а она раздраженно отвечает, что это все ерунда, что одна минутка не может иметь последствий и т. д. Затем Ганс прижимается к ней на короткое время («большой жираф перестал сердиться, и тогда я сел верхом на помятого»).

Разрешение этой семейной сцены, транспонированной на жизнь жирафов, сводится к следующему: среди ночи в Гансе вспыхнуло желание близости с матерью, тоска по ее ласкам и ее половому органу; поэтому он пришел в нашу спальню. Налицо развитие болезни, связанной со страхом перед лошадьми».

К остроумному толкованию отца мальчика считаю нужным прибавить следующее: «сесть верхом» в понимании Ганса означает, по всей видимости, «завладеть чем-то или кем-либо». Перед нами выражение упрямства, которое сочетается в мальчике с чувством удовлетворения вследствие победы над сопротивлением отца: «Кричи сколько хочешь, а мама все равно пустит меня в кровать; мама принадлежит мне». Следовательно, вполне разумно допустить, как делает отец Ганса, что за этой фантазией таится подлинный страх: Ганс боится, что мама его не любит, потому что его «пиписька» несравнимо меньше, чем у отца.

На следующее утро отец находит подтверждение своего толкования.

«В воскресенье, 29 марта, мы с Гансом едем в Лайнц. В дверях я шутливо прощаюсь с женой: «До свидания, большой жираф!» Ганс тут же спрашивает: «А почему жираф?» Я отвечаю: «Большой жираф – это мама». Ганс возражает: «Ага, а Ханна – помятый жираф!»

В вагоне трамвая я разъясняю ему фантазию с жирафами. Он отвечает: «Да, это верно», а затем, когда я сообщаю, что большой жираф – это я, а длинная шея напомнила ему о пипиське, он добавляет: «У мамы тоже шея, как у жирафа. Я видел, когда она мыла свою белую шею»[153].

В понедельник 30 марта утром Ганс приходит ко мне и говорит: «Сегодня я придумал сразу много чего. Мы с тобой были в Шенбрунне у овец, пролезли под веревки, потом рассказали об этом сторожу у входа, и он нас сцапал». Остальное он забыл.

По поводу этого я могу заметить вот что: когда ему захотелось в воскресенье в зоологическом саду поглядеть на овец, выяснилось, что место огорожено веревкой, так что мы не могли попасть туда. Ганс сильно удивился тому, что ограда состоит всего-навсего из веревки, под которую легко пролезть. Я сказал ему, что приличные люди не лазают под веревкой, а он возразил, что это очень просто. Тогда я сказал, что может прийти сторож, который заберет нарушителя. У входа в Шенбрунн стоит охранник, и однажды я сказал Гансу, что он арестовывает непослушных детей.

В тот же день, по возвращении от Вас, Ганс сознался еще в нескольких желаниях сотворить нечто запрещенное. «Сегодня утром я опять кое-что придумал». – «И что же?» – «Мы с тобою ехали в вагоне и разбили стекло, а полицейский нас забрал».

Налицо явное и правильное развитие фантазии с жирафами. Ганс чувствует, что нельзя стремиться к обладанию матерью; он натолкнулся на границу, за которой лежит инцест[154]. Но он считает свое желание запретным по сути. Во всех воображаемых шалостях, которые он себе придумывает, рядом с ним всегда присутствует отец, который тоже подвергается аресту. Отец, по мнению мальчика, склонен проделывать с его матерью нечто загадочное и запретное, и это нечто он представляет как что-то насильственное, вроде разбивания стекла или проникновения в огороженное пространство.

Отец с сыном действительно навестили меня в тот день в мои приемные часы. Я уже был знаком с этим забавным малышом, таким милым в своей самоуверенности, и мне было приятно увидеть его снова. Не знаю, вспомнил ли меня Ганс, но вел он себя безупречно, как вполне разумный член человеческого общества. Консультация была коротка. Отец начал с того, что страх Ганса перед лошадьми не уменьшился, несмотря на все разъяснения. Развитие болезни вынуждало признать малоприятную истину: связь между лошадьми, которых он боялся, и безусловной привязанностью к матери довольно слабая. Отдельные подробности, которые я узнал – больше всего Ганса пугают выступы над глазами лошадей и чернота вокруг их ртов, – никак не поддавались объяснению на основании доступных нам фактов. Впрочем, когда я разглядывал отца с сыном, сидевших передо мной, и выслушивал рассказ мальчика о терзавшем его беспокойстве, у меня мелькнула мысль о возможном толковании, которое, похоже, ускользнуло от отца ребенка. Я шутливо спросил Ганса, носят ли его лошади очки. Он ответил отрицательно. А носит ли очки его отец? Он снова замотал головой, вопреки очевидности. Тогда я уточнил, что, может, «черное вокруг ртов» – это усы? Затем я объяснил ему, что он боится отца ровно потому, что сильно любит мать. Наверное, продолжал я, он думает, что отец на него сердится, но это неправда, отец любит его, всегда любил, и он может без страха во всем признаваться. Давным-давно, когда Ганса еще не было на свете, я уже знал, что он однажды родится, станет горячо любить свою маму и потому испытывать страх перед отцом. Мол, я даже рассказывал об этом его отцу. Тут отец мальчика прервал меня: «Почему ты думаешь, что я сержусь на тебя? Разве я тебя ругал или бил?» «Да, ты меня бил», – ответил Ганс. «Зачем ты врешь? Когда такое было?» – «Сегодня перед обедом». Тут отец мальчика вспомнил, что Ганс совершенно неожиданно боднул его головой в живот, после чего он рефлекторно шлепнул сына рукой. Примечательно, что эту подробность отец не увязал изначально с неврозом и лишь теперь различил в данном поступке выражение враждебного отношения мальчика, а также, быть может, проявление боязни получить наказание[155].

На обратном пути Ганс спросил у отца: «Разве профессор разговаривает с богом, что он все может знать наперед?» Пожалуй, я мог бы возгордиться такой оценкой из детских уст, если бы не сам спровоцировал ее своим шутливым хвастовством. После консультации я почти ежедневно получал сведения об изменениях в состоянии моего маленького пациента. Нельзя было, конечно, ожидать, что он после нашего разговора сразу избавится от беспокойства, но оказалось, что ему теперь ему представилась возможность свободно излагать свои бессознательные измышления и справиться с назойливой фобией. С этого времени он старательно выполнял ту программу, которую я заранее составил и передал его отцу.

* * *

«Второго апреля. Можно отметить первое существенное улучшение. До сих пор Ганса никак нельзя было заставить выйти за дверь на сколько-нибудь продолжительное время, и он в очевидном испуге мчался домой, едва заметив лошадей, а теперь он провел за дверью целый час – и нисколько не пугался, даже когда мимо проезжали экипажи, что у нас случается довольно часто. Время от времени он убегал в дом, замечая вдали лошадей, но тут же, как бы передумав, возвращался обратно. В любом случае, от былого беспокойства остался лишь слабый след, и улучшения после всех разъяснений не подлежат сомнению.

Вечером он сказал: «Раз мы уже выходим на улицу, можно поехать в городской парк».

* * *

«Рано утром 3 апреля он забрался ко мне в постель, чего в последние дни больше не делал – и явно гордился своим воздержанием. Я спросил: «Почему ты пришел сегодня?»

Ганс: «Пока мне не страшно, я не прихожу».

Я: «Значит, ты приходишь потому, что боишься?»

Ганс: «Без тебя мне страшно, когда я не в твоей кровати, мне страшно. Когда я перестану бояться, то больше не приду».

Я: «Значит, ты меня любишь, и на тебя находит страх, когда ты утром лежишь в своей постели? Поэтому ты приходишь ко мне?»

Ганс: «Да. А почему ты сказал, что я люблю маму и на меня находит страх? Ведь я люблю тебя?»

Мальчик теперь в выражении своих мыслей достигает необыкновенной ясности. Он дает понять, что в нем любовь к отцу борется с враждебностью к нему же из-за соперничества за мать; он упрекает отца за то, что тот до сих пор не замечал этой игры сил, которая перерождалась в снедавшее Ганса беспокойство. Отец еще не вполне понимает сына: только после этого разговора он убеждается во враждебности мальчика, хотя я говорил об этом уже при нашей консультации. Нижеследующее описание, которое я привожу в неизмененном виде, собственно говоря, важнее для разъяснения положения отца, чем для характеристики состояния маленького пациента.

«Это возражение я, к сожалению, не сразу понял во всем его значении. Ганс сильно любит мать и, очевидно, хочет, чтобы меня не было: тогда бы он занял место отца. Это подавленное враждебное желание перерождается в беспокойство за отца, и он приходит утром ко мне проверить, не исчез ли я. Увы, в тот миг я всего этого не понимал и сказал ему так: «Когда ты один, тебе жутко, что меня нет, и ты приходишь сюда».

Ганс: «Когда тебя нет, я боюсь, что ты не придешь домой».

Я: «Разве я когда-нибудь грозил тебе тем, что не приду домой?»

Ганс: «Ты – нет, но мама грозила. Она говорила мне, что больше не вернется. (Вероятно, он проказничал, и жена пригрозила ему своим уходом.)

Я: «Она сказала это, потому что ты плохо себя вел».

Ганс: «Да».

Я: «Значит, ты боишься, что я уйду, потому что ты себя плохо вел? Из-за этого ты приходишь ко мне утром?»

После завтрака я встал из-за стола, и Ганс сказал мне: «Папа, не убегай от меня!» Я обратил внимание на выбор слов: «не убегай», а не «не уходи». Я ответил так: «Ага, ты боишься, что лошадь убежит от тебя?» Он засмеялся».

Мы знаем, что эта часть беспокойства Ганса как бы делится надвое – мальчик боится отца и боится за отца. Первое происходит из враждебности по отношению к отцу, второе порождается конфликтом между привязанностью, которая здесь усугубляется за счет восполнения былой неприязни, и враждебностью.

Отец продолжает: «Это, несомненно, начало важной части анализа. Его стремление во что бы то ни стало выйти из дома, но не отходить далеко, и тот факт, что при первом же приступе страха он возвращается с половины пути, явно обусловлены страхом не застать дома родителей, которые куда-то исчезли. Он не решается покидать дом из любви к матери и боится, что я уйду из-за его враждебности ко мне и стремления занять место отца.

Летом я неоднократно ездил по делам из Гмундена в Вену, и тогда отцом становился он. Напоминаю, что страх перед лошадьми связан с тем событием в Гмундене, когда появилась лошадь, которой предстояло доставить багаж Лиззи на станцию. Вытесненное желание отослать меня на станцию, чтобы он остался наедине с матерью («чтобы лошадь уехала»), превращается тем самым в страх перед отбытием лошадей. Отмечу, что наибольший страх ему внушает как раз выезд экипажей со двора таможни, находящейся против нашего дома.

Эта новая стадия болезни (враждебные помыслы против отца) обнаруживается только после того, как он узнает, что я не сержусь на него за то, что он так любит маму.

Днем я опять вышел с ним на улицу. Он снова остановился перед домом и не пытался убежать, даже когда мимо проезжали экипажи. Лишь некоторые из них его заметно пугали, и он мчался внутрь. Он попытался объяснить: «Не все белые лошади кусаются». Значит, после анализа он признал в каких-то белых лошадях «папочку», и они перестали кусаться, зато другие лошади продолжают кусаться.

От входной двери открывается следующий вид: напротив находится склад продовольственной таможни с загрузочным окном, и туда целыми днями подкатывают повозки, чтобы забрать ящики, коробки и прочее. От улицы этот двор отделяется оградой, а ворота в ней расположены прямо против нашего дома. Я не раз замечал, что Ганс сильнее всего пугается, когда повозки въезжают и выезжают из ворот, – им приходится огибать угол ограды. Как-то я спросил, чего он так боится, и он ответил: «Я боюсь, что лошади упадут на повороте» (а). Столь же сильно он беспокоится, когда повозки, стоящие у загрузочного окна, начинают двигаться, отъезжая (б). Далее (в) он больше боится крупных ломовых лошадей, а не низкорослых, и крепких крестьянских лошадей больше, чем стройных лошадок (вроде запряженных в экипажи). Он также больше пугается, когда повозка проезжает мимо очень быстро (г), а не когда лошади идут медленно. Все эти различия выступили отчетливо только в последние дни».

Здесь хочется отметить, что благодаря анализу стал смелее не только сам пациент – сама его фобия проявилась ярче и выказала себя с большей ясностью.

* * *

«Пятое апреля. Ганс опять пришел в нашу спальню и был отправлен обратно в свою кровать. Я сказал ему: «Пока ты не перестанешь приходить к нам по утрам, твой страх перед лошадьми не исчезнет». Однако он заупрямился: «Я все равно буду приходить, потому что мне страшно». Он явно не хочет, чтобы ему запрещали навещать мать.

После завтрака мы направились вниз. Ганс бурно радовался и все твердил, что не останется по своему обыкновению у двери, а перейдет улицу и отправится на двор, где часто играли уличные мальчишки. Я сказал ему, что мне доставит удовольствие, если он и вправду перейдет улицу, а заодно решил уточнить, почему он испытывает такой страх, когда груженые повозки отъезжают от загрузочного окна.

Ганс: «Я боюсь быть рядом, когда повозка отъезжает; еще боюсь, что буду стоять на ней, если захочу залезть в окошко (для загрузки), а повозка уедет вместе со мной».

Я: «То есть когда повозка стоит, тебе не страшно? Почему?»

Ганс: «Когда она стоит, я могу быстро перебраться с нее в окошко».

(Таким образом, он намерен перелезть с повозки в загрузочное окно и боится, что повозка тронется, когда он будет стоять на ней.)

Я: «Может, ты боишься, что уедешь на повозке и больше не вернешься домой?»

Ганс: «О нет, я всегда могу вернуться к маме, на повозке или на извозчике; я даже могу назвать номер нашего дома».

Я: «Чего же тогда ты боишься?»

Ганс: «Я не знаю, надо спросить профессора».

Я: «Думаешь, он догадается? Но почему тебе хочется перебраться в окошко?»

Ганс: «Я еще никогда там не был, а мне хочется туда попасть. Сказать, почему? Я хочу грузить и разгружать всякие мешки и лазать по ним. Мне не терпится там полазать. А знаешь, от кого я научился лазать? Я видел, как другие мальчики лазают, и мне тоже захотелось».

Его желание не осуществилось: когда Ганс снова решился выйти за дверь, всего несколько шагов через улицы вызвали в нем слишком большое сопротивление, поскольку повозки проезжали вдоль ограды непрерывным потоком».

Профессору – то есть мне – было известно, что эта умственная игра Ганса с гружеными повозками должна иметь символическое, замещающее отношение к другому желанию, которое еще пока не высказано. Но это желание можно было бы вообразить уже сейчас, сколь бы смелым ни показался такой шаг.

«После обеда мы опять пошли на улицу, а по возвращении я спросил Ганса: «Каких лошадей ты, собственно, больше всего боишься?»

Ганс: «Всех».

Я: «Это не так».

Ганс: «Больше всего я боюсь лошадей, у которых что-то во рту».

Я: «О чем ты говоришь? О железках у них во рту?»

Ганс: «Нет, у них есть что-то черное у рта». (Прикрывает свой рот рукой.)

Я: «Может, это усы?»

Ганс (со смехом): «Да что ты!»

Я: «Это есть у всех лошадей?»

Ганс: «Нет, только у некоторых».

Я: «И что же у них во рту?»

Ганс: «Что-то черное». (Думаю, что на самом деле это ремень, который ломовым лошадям накидывают поперек головы.) «Еще я боюсь мебельных фургонов».

Я: «Почему?»

Ганс: «Когда большие лошади тянут тяжелый фургон, они могут упасть».

Я: «Значит, маленьких повозок ты не боишься?»

Ганс: «Нет, маленьких и почтовых я не боюсь. Но боюсь, когда проезжает конка».

Я: «Почему? Потому что она такая большая?»

Ганс: «Нет, потому что однажды я видел, как упала лошадь, которая ее везла».

Я: «Когда?»

Ганс: «Мы с мамой гуляли, хотя я уже болел своей глупостью. Тогда мне купили жилетку».

(Это обстоятельство позднее подтвердила моя жена.)

Я: «Что ты подумал, когда лошадь упала?»

Ганс: «Что теперь всегда будет так – все лошади в конках станут падать».

Я: «В каждой конке?»

Ганс: «И в каждом фургоне, но реже».

Я: «Тогда ты уже хворал своей глупостью?»

Ганс: «Нет, я захворал позже. Когда лошадь в конке опрокинулась, я так сильно испугался! Тогда я и заболел глупостью».

Я: «Но ведь глупость была в том, что ты думал, будто лошадь хочет тебя покусать. А теперь, оказывается, ты испугался, что лошади станут падать?»

Ганс: «Падать и кусаться»[156].

Я: «Почему же ты так испугался?»

Ганс: «Потому что лошадь дергала ногами вот так. (Ложится на землю и начинает дрыгать ногами.) Я испугался, потому что она громко шумела ногами».

Я: «А где вы с мамой тогда были?»

Ганс: «Сначала на катке, потом в кафе, потом покупали жилетку, потом пошли в кондитерскую, а вечером по пути домой гуляли по парку».

(Моя жена подтвердила все это, а также согласилась, что беспокойство у Ганса появилось как раз после этого случая.)

Я: «Лошадь умерла после того, как упала?»

Ганс: «Да».

Я: «Откуда ты знаешь?»

Ганс: «Потому что я сам видел. (Смеется.) Нет, она совсем не умерла».

Я: «Может, ты просто подумал, что она умерла?»

Ганс: «Нет, наверное, нет. Я сказал так в шутку». (Впрочем, выражение его лица вполне серьезное.)

Так как он явно устал, я прекратил расспросы. Он только добавил, что сначала боялся лошадей, впряженных в конку, а позже стал бояться всех прочих, и лишь недавно – лошадей, впряженных в мебельные фургоны.

На обратном пути из Лайнца мы еще поговорили:

Я: «Та лошадь в конке, которая упала, – какого цвета она была? Белого, рыжего, коричневого, серого?»

Ганс: «Черного. Обе лошади были черные».

Я: «Большая или маленькая?»

Ганс: «Большая».

Я: «Толстая или худая?»

Ганс: «Толстая, очень большая и толстая».

Я: «Когда лошадь упала, ты думал о папе?»

Ганс: «Может быть. Да, наверное».

Разыскания отца мальчика могут во многих пунктах показаться безуспешными, но будет полезно ближе познакомиться с подобной фобией (которой, к слову, стоит дать название по ее новым объектам). Тем самым мы выясним, насколько, собственно говоря, эта фобия распространена. Она направлена на лошадей и на экипажи с повозками, на то, что лошади падают и кусаются, на лошадей с особенными признаками, на груженые повозки. Сразу укажу здесь, что все эти характеристики восходят к тому обстоятельству, что беспокойство мальчика исходно никак не было связано с лошадьми. Оно перенеслось (транспонировалось) на них позднее и теперь начало проявляться в тех признаках «лошадиного» комплекса, которые оказывались подходящими для такого переноса. Мы должны особенно высоко оценить существенный факт, добытый отцом мальчика: он сумел установить фактический повод, спровоцировавший возникновение фобии. Это случай, когда мальчик видел, как упала большая ломовая лошадь; одно из толкований этого впечатления, как подчеркивает отец мальчика, указывает на то, что Ганс тогда ощущал желание, чтобы его отец тоже упал – умер. Серьезное выражение лица ребенка в ходе рассказа также соответствует этому невысказанному желанию. Не скрывается ли за этим и другая мысль? И что же означает шум, который лошадь якобы производила ногами?

* * *

«Некоторое время Ганс играл в лошадок у себя в комнате – бегал, падал, дрыгал ногами и ржал. Как-то раз он подвязал себе под нос мешочек, как бы мешок для корма. А еще подбегал ко мне и норовил укусить».

Так мальчик подтверждал приведенное выше толкование – более решительно и наглядно, чем мог бы выразить в словах. Но, разумеется, при этом наблюдалась смена ролей, поскольку эта игра служит фантазии, вызванной подспудным желанием. Следовательно, он был лошадью, он кусал отца, а в остальном отождествлял себя с отцом.

«В последние два дня я заметил, что Ганс самым непосредственным образом выступает против меня, хотя и без дерзости, скорее шаловливо. Не оттого ли, что он больше не боится меня – то есть лошади?»

* * *

«Шестое апреля. После обеда мы с Гансом вышли из дома. При появлении лошадей я каждый раз спрашиваю, не видит ли он у них «что-то черное возле рта». Он каждый раз отвечает отрицательно. Я спрашиваю, как именно выглядит это черное; он говорит, что похоже на черное железо. Значит, мое первое предположение, что это толстый ремень, часть упряжи ломовых лошадей, не подтверждается. Я спрашиваю, не напоминает ли это «черное» усы; Ганс говорит, что только цветом. Итак, я до сих пор не знаю, что это такое на самом деле.

Страх заметно ослабел: на сей раз Ганс решается подойти к соседнему дому, но быстро возвращается, когда слышит издали цокот лошадиных копыт. Если повозка останавливается у нашего дома, он в страхе бежит внутрь, потому что лошади перебирают ногами. Я спросил, почему он боится: может, его пугает, что лошади делают вот так (при этом я топаю ногой). Он ответил: «Не надо шуметь ногами!» Сравните эти слова с рассказом о падении лошади, тащившей конку.

Особенно сильно он пугается, когда мимо проезжает мебельный фургон. Он сразу убегает в дом. Я спросил с деланым равнодушием: «Разве мебельный фургон не выглядит точно так же, как конка?» Он ничего не ответил, и я повторил свой вопрос. Он неохотно проговорил: «Конечно, иначе я не боялся бы фургонов».

* * *

«Седьмое апреля. Сегодня я опять спросил, как выглядит это «черное у рта» лошадей. Ганс ответил: «Как намордник». Удивительно то, что за последние три дня мы ни разу не видели лошади с подобным «намордником». Более того, лично мне на прогулках такие лошади вообще не попадались, хотя Ганс уверяет, что они существуют. Подозреваю, что на самом деле какая-то часть упряжи, нечто вроде толстого ремня, напомнила ему усы и что после моего разъяснения этот страх стал исчезать.

Состояние Ганса неуклонно улучшается, радиус круга его деятельности, считая центром входную дверь нашего дома, становится все больше. Он даже совершил подвиг, прежде для него невозможный, – перебежал на другую сторону улицы. Весь страх, который остался, связан только с конками, и содержание этого страха мне пока непонятно.

* * *

«Девятое апреля. Сегодня утром Ганс пришел, когда я умывался, обнаженный до пояса.

Ганс: «Папа, ты такой красивый, такой белый!»

Я: «Ну да, как белая лошадь».

Ганс: «Только усы черные. (Задумчиво.) Или это черный намордник?»

Я рассказал ему, что вчера вечером был у профессора, и прибавил: «Он хотел бы еще кое-что узнать». Ганс ответил: «Какой он любопытный, прямо как я».

Я сказал, что знаю, при каких обстоятельствах он шумит ногами. Он прервал меня словами: «Ага, когда я злюсь или когда нужно ка-ка, а хочется играть». (Действительно, когда он злится, то обыкновенно топает ногами. А «ка-ка», нетрудно догадаться, означает акт дефекации. Когда Ганс был совсем маленьким, он однажды, вставая с горшка, воскликнул: «Глядите, ка-ка!» Это обозначение сохранилось в нашей семье по сей день[157]. Раньше, когда его сажали на горшок, а ему не хотелось прекращать игру, он имел привычку топать ногами и размахивать руками, а бывало, и катался по полу.)

Я: «Ты дрыгаешь ногами и тогда, когда тебе нужно пи-пи, а от игры отрываться не хочется».

Ганс: «Ой, я хочу пи-пи!» Он убежал, словно подтверждая свои слова».

Будучи у меня, отец мальчика спрашивал, о чем, по моему мнению, должно Гансу напоминать лошадиное дрыганье ногами. Я предположил, что все дело наверняка в реакции собственного организма на сдерживаемый позыв к мочеиспусканию. Ганс фактически подтвердил мое предположение: в ходе разговора с отцом у него возникла потребность помочиться; также он указал на другие значения выражения «шуметь ногами».

«Затем мы вышли на улицу. Проехала повозка, груженная углем, и Ганс сказал: «Папа, от нее мне тоже страшно».

Я: «Может, это потому, что она такая же большая, как конка?»

Ганс: «Ага, а еще на ней столько всего лежит! Лошадки сильно устают и могут упасть. Когда повозка пустая, я не боюсь». Ранее я уже отмечал, что беспокойство у него у вправду вызывают лишь изрядно нагруженные повозки».

Ситуация, при всех разъяснениях, представляется крайне смутной. Анализ практически не приносит результатов, и я боюсь, что дальнейшее изложение подробностей грозит утомить читателя. Впрочем, такие вот «смутные» промежутки встречаются в каждом сеансе психоанализа. Забегая вперед, укажу, что очень скоро Ганс, совершенно неожиданно для всех, заговорил совсем о другом.

* * *

«По возвращении домой я заговорил с женой, которая днем сделала различные покупки и решила их мне показать. Среди прочих вещей была пара желтых дамских панталон. Ганс скривился, несколько раз произнес: «Уф!», сел на пол и сделал вид, что отплевывается. Жена пояснила, что это не впервые, что он уже поступал так, когда видел панталоны.

Я: «Почему ты говоришь «уф»?»

Ганс: «Из-за панталон».

Я: «Почему? Потому что они желтые и напоминают тебе ка-ка или пи-пи?»

Ганс: «Ка-ка не желтые, они белые или черные». (Помолчал и прибавил:) «А правда, что делать ка-ка легче, если ешь сыр?» (Как-то я дал ему такой ответ, когда он спросил, почему я ем сыр.)

Я: «Да».

Ганс: «Понятно. Вот ты каждое утро идешь делать ка-ка. А почему мне не кладут сыр на бутерброд? Я тоже хочу».

Еще вчера, скача вприпрыжку по улице, он спрашивал меня: «А правда, что когда много прыгаешь, легче делать ка-ка?» Он сызмальства испытывал затруднения с кишечником, нам часто приходится прибегать к слабительному и клистирам. Некоторое время назад привычные запоры настолько усилились, что жена обратилась за советом к доктору Л. Тот высказал мнение, что Ганса перекармливают – это вполне соответствует действительности, – и посоветовал перейти на умеренное потребление пищи, что немедленно принесло заметное облегчение. Однако недавно запоры опять внезапно участились.

После обеда я сказал: «Будем опять писать профессору». Ганс тут же начал мне диктовать: «Когда я увидел желтые панталоны, то сказал «уф», плюнул, сел на пол и зажмурился, чтобы не смотреть».

Я: «Почему?»

Ганс: «Потому что я увидел желтые панталоны; так было, и когда я видел черные[158]. Те черные тоже панталоны, только они черные. (Прерывает себя). Мне так хорошо, папа! Я всегда радуюсь, когда пишу профессору».

Я: «Почему ты сказал «уф!»? Тебе было противно?»

Ганс: «Да, потому что я увидел панталоны и подумал, что пора делать ка-ка».

Я: «Почему?»

Ганс: «Не знаю».

Я: «Когда ты видел черные панталоны?»

Ганс: «Давно, когда у нас была Анна (прислуга), она как раз принесла их домой после покупки». (Моя жена подтвердила этот случай.)

Я: «И тебе стало противно?»

Ганс: «Да».

Я: «Ты маму видел в таких панталонах?»

Ганс: «Нет».

Я: «А когда она раздевалась?»

Ганс: «Желтые я видел, когда она их купила. (Он противоречит сам себе, эти панталоны он увидел впервые тем вечером.) А в черных она ходила сегодня, я видел, как она снимала их утром».

Я: «Что? Утром она снимала черные панталоны?»

Ганс: «Утром, когда выходила на улицу, она сняла черные панталоны, а когда вернулась, снова их надела».

Мне эти слова показались бессмыслицей, и я обратился к жене, которая заявила, что это все выдумки и что она, конечно, не переодевала панталоны перед выходом из дома.

Я снова спросил Ганса: «Ты говоришь, что мама надела черные панталоны, потом сняла, выходя из дома, потом надела снова, когда вернулась. Но мама утверждает, что это не так».

Ганс: «Может, я забыл, что она не снимала панталоны. (Ему явно неловко.) Хватит меня донимать».

В разъяснение этой истории с панталонами нужно кое-что добавить. Ганс очевидно лицемерит, когда притворяется довольным и рассказывает историю. К концу он срывает с себя маску и откровенно дерзит отцу. Разговор идет о том, что раньше доставляло ему немалое удовольствие, а теперь, после наступившего вытеснения, кажется постыдным и даже вызывает отвращение. Он беззастенчиво лжет, придумывая некие объяснения для ситуации, в которой наблюдал, как мать меняла панталоны. На самом деле снимание и надевание панталон состоит в явной связи с представлениями о дефекации. Отец в точности знает, о чем умалчивает сын, как все было.

«Я спросил жену, часто ли Ганс видел, как она отправляется в уборную. Она ответила утвердительно – мол, он имеет обыкновение хныкать до тех пор, пока его не берут с собой; все дети склонны вести себя подобным образом».

Отметим это желание, уже подвергшееся вытеснению: Гансу хотелось видеть, как мать «делает ка-ка».

«Мы вышли на улицу. Ганс очень весел и прыгает вокруг, изображая лошадку. Глядя на эту забаву, я не преминул спросить: «Послушай, а кто та лошадь из конки? Я, ты или мама?»

Ганс (сразу же): «Я! Я – молодая лошадка!»

В период острейшего беспокойства, когда пугался скачущих лошадей, он спросил меня, зачем лошадки так делают, и я ответил, что это молодые лошадки, они озоруют в точности как маленькие мальчики. «Вон, и ты озоруешь, а ты ведь мальчик». С того времени он при виде гарцующих лошадей всякий раз говорит: «Ага, это молодые лошадки!»

Когда мы вернулись домой и стали подниматься по лестнице, я, почти неожиданно для самого себя, спросил: «В Гмундене ты играл с детьми в лошадок?»

Ганс: «А как же! (Задумывается.) По-моему, тогда я и заболел глупостью».

Я: «Кто был лошадкой?»

Ганс: «Я, а Берта была кучером».

Я: «Ты не падал, когда был лошадкой?»

Ганс: «Нет! Берта меня погоняла – и-го-го! – и я бегал почти вскачь».

Я: «А в конку вы не играли?»

Ганс: «Нет. Мы играли в обычные повозки и в лошадки без повозок. Лошадка может тянуть повозку, а может бегать одна, а повозка остается дома».

Я: «Вы часто играли в лошадки?»

Ганс: «Очень часто. Фрицль (сын домохозяина) тоже однажды был лошадкой, а Францль кучером. Фрицль побежал так резво, что споткнулся о камень, и у него пошла кровь».

Я: «То есть он упал?»

Ганс: «Нет, он опустил ногу в воду, а потом обернул платком»[159].

Я: «Ты часто был лошадкой?»

Ганс: «Еще бы!»

Я: «Говоришь, ты там приобрел свою глупость?»

Ганс: «Другие дети все дразнились – «это из-за лошадки», «из-за лошадки». (Он выделяет голосом слово «из-за».) Может, я заболел глупостью именно поэтому, «из-за лошадки…»[160]

Отец мальчика продолжает расспросы, однако его усилия оказываются бесплодными.

Я: «Другие дети рассказывали что-нибудь о лошадях?»

Ганс: «Да!»

Я: «А что?»

Ганс: «Я забыл».

Я: «Может, они говорили о лошадиных пиписьках?»

Ганс: «Не было такого!»

Я: «В Гмундене ты уже боялся лошадей?»

Ганс: «Нет, совсем не боялся».

Я: «Может, Берта говорила, что лошадь тоже…»

Ганс (перебивает): «Делает пи-пи? Нет!»

* * *

«Десятого апреля я возобновил вчерашний разговор, чтобы выяснить, что означает фраза «из-за лошадок». Ганс не может этого вспомнить; твердит только, что утром другие дети стояли у входной двери и кричали: «Из-за лошади, из-за лошади!» Он тоже был с ними. Когда я попробовал проявить настойчивость, он заявил, что дети вовсе не выкрикивали этих слов, что он неправильно вспомнил.

Я: «Вы ведь часто бывали на конюшне, верно? О лошадях говорили?» – «Мы ничего не говорили». – «А о чем же вы разговаривали?» – «Ни о чем». – «Столько детей, и вы ни о чем не говорили?» – «Мы говорили, но не о лошадках». – «А о чем же?» – «Я теперь уже не помню».

Понятно, что сопротивление с его стороны слишком велико и что эту тему лучше оставить[161].

Я: «С Бертой тебе нравилось играть?»

Ганс: «Да, очень нравилось, а вот с Ольгой – нет. Знаешь, что сделала Ольга? Грета подарила мне бумажный мячик, а Ольга разорвала его на куски. Берта никогда бы так не сделала. С нею мне очень нравилось играть».

Я: «Ты видел пипиську Берты?»

Ганс: «Нет, но я видел пипиську лошади. Я часто заходил в стойла и видел их пиписьки».

Я: «И тебе стало интересно узнать, как выглядят пиписьки у Берты и у мамы?»

Ганс: «Да».

Пришлось напомнить ему его собственные жалобы – дескать, девочки в Гмундене норовили подглядеть, как он делает пи-пи.

Ганс: «Берта тоже всегда смотрела. (Говорит без обиды, даже с видимым удовольствием.) Очень часто. Я делал пи-пи в огороде, где росла редиска, а она стояла у калитки и смотрела».

Я: «А когда она делала пи-пи, ты смотрел?»

Ганс: «Она ходила в уборную».

Я: «Но тебе было интересно?»

Ганс: «Я ходил в уборную вместе с нею».

(Это соответствует действительности: хозяева нам рассказали, и я припомнил, что мы запретили Гансу впредь так поступать.)

Я: «Ты ей говорил, что хочешь пойти?»

Ганс: «Я ходил сам, а Берта мне разрешила. Это ведь не стыдно».

Я: «Тебе было бы приятно увидеть ее пипиську?»

Ганс: «Да, но я ее не видел».

Тогда я напомнил ему гмунденский сон об игре в фанты и спросил: «Тебе в Гмундене хотелось, чтобы Берта заставила тебя делать пи-пи?»

Ганс: «Я никогда ей не говорил».

Я: «А почему не говорил?»

Ганс: «Потому что не думал об этом. (Прерывает себя.) Если я обо всем напишу профессору, моя глупость скоро пройдет, правда?»

Я: «Почему тебе хотелось, чтобы Берта заставила тебя делать пи-пи?»

Ганс: «Не знаю. Потому что она смотрела на меня».

Я: «Ты воображал, как она кладет руку на твою пипиську?»

Ганс: «Да. (Отвлекается.) В Гмундене было очень весело. В огороде, где росла редиска, была песчаная куча, я там копал лопаткой».

(Это огород, где он делал пи-пи.)

Я: «А в Гмундене, когда ложился спать, ты трогал свою пипиську?»

Ганс: «Нет, еще нет. В Гмундене я так хорошо спал, что вообще об этом не думал. Только на старой квартире и теперь».

Я: «А Берта никогда не трогала руками твою пипиську?»

Ганс: «Нет, потому что я ее не просил».

Я: «А когда тебе этого хотелось?»

Ганс: «Кажется, один раз Гмундене».

Я: «Всего один раз?»

Ганс: «Ну, много раз».

Я: «Итак, она смотрела, как ты делаешь пи-пи. Может, ей было любопытно узнать, как ты это делаешь?»

Ганс: «Или узнать, как выглядит моя пиписька».

Я: «Но и тебе тоже было любопытно, верно? Ты подсматривал только за Бертой?»

Ганс: «За Бертой и Ольгой».

Я: «А еще за кем?»

Ганс: «Ни за кем».

Я: «По-моему, ты врешь. А как же мама?»

Ганс: «Ну, и за мамой, конечно».

Я: «Но теперь тебе больше не интересно, так? Ведь ты знаешь, как выглядит пиписька Ханны».

Ганс: «Но она же вырастет, правда?»[162]

Я: «Да, конечно… Но когда вырастет, она все-таки будет отличаться от твоей».

Ганс: «Это я знаю. Он будет такой же, как сейчас, только больше».

Я: «В Гмундене ты подсматривал, как мама раздевается?»

Ганс: «Да. А когда купали Ханну, я видел ее пипиську».

Я: «И мамину видел?»

Ганс: «Нет».

Я: «Почему тебе противны мамины панталоны?»

Ганс: «Не все, только черные. Когда она их купила, я увидел и плюнул. А когда она надевала и снимала другие, я не плевался. Я плевал потому, что эти панталоны черные, как ка-ка, а желтые – как пи-пи. Когда я смотрю на них, мне хочется делать пи-пи. Когда мама носит панталоны, я их не вижу, потому что сверху она надевает платье».

Я: «А когда она раздевается?»

Ганс: «Тогда я не плюю. Но когда панталоны новые, они похожи на ка-ка. А когда они старые, краска сходит и они становятся грязными. Когда их покупают, они новые, а когда их не покупают, они старые».

Я: «Значит, старые панталоны не вызывают у тебя отвращение?»

Ганс: «Когда они старые, они чернее, чем ка-ка, разве ты не знаешь? Чуточку чернее»[163].

Я: «Ты часто ходил с мамой в уборную?»

Ганс: «Очень часто».

Я: «Тебе там было противно?»

Ганс: «Да… Нет!»

Я: «Тебе нравилось смотреть, как мама делает пи-пи или ка-ка?»

Ганс: «Очень нравилось».

Я: «Почему?»

Ганс: «Не знаю».

Я: «Может, ты думал, что увидишь пипиську?»

Ганс: «Да, наверное».

Я: «Почему ты в Лайнце не ходишь в уборную?»

(В Лайнце он всегда просит, чтобы я его не водил в клозет. Один раз он испугался шума воды из сливного бачка.)

Ганс: «Потому что там, когда тянут ручку вниз, громко шумит».

Я: «И ты пугаешься?»

Ганс: «Да».

Я: «А здесь, в нашей уборной?»

Ганс: «Здесь – нет. Но в Лайнце я пугаюсь, когда ты спускаешь воду. Когда я внутри и вода стекает вниз, я тоже пугаюсь».

Чтобы показать мне, что в нашей квартире он не боится, Ганс заставил меня пойти в уборную и спустить воду. Затем объяснил: «Сначала идет громкий шум, потом потише. Когда шумит громко, я прячусь внутри, а когда тихо, я выхожу».

Я: «Потому что боишься?»

Ганс: «Потому что мне хочется увидеть громкий шум. (Поправляет себя:) Услышать громкий шум. Я остаюсь внутри, чтобы лучше слышать».

Я: «Что же напоминает тебе этот шум?»

Ганс: «Что в уборной надо делать ка-ка».

(Ровно о том же самом, о чем напоминают черные панталоны.)

Я: «Почему?»

Ганс: «Не знаю. Громкий шум похож на тот, какой бывает, когда делаешь ка-ка. Громкий шум напоминает о ка-ка, а тихий – о пи-пи».

(Сравните ассоциации с черными и желтыми панталонами.)

Я: «Скажи, а лошадь в конке не была того же цвета, что и ка-ка?»

(По его словам, она была черной.)

Ганс (изумленно): «Да!»

К этому отрывку нужно добавить несколько замечаний. Отец мальчика задает слишком много вопросов и следует некоему намеченному плану вместо того, чтобы дать высказаться ребенку. Вследствие этого анализ становится неясным и сомнительным. Ганс же идет по собственному пути и, когда чувствует, что его хотят увести в сторону, попросту умолкает. Очевидно, что его интерес ныне – непонятно почему – направлен на «ка-ка» и «пи-пи». История с шумом разъяснена ничуть не лучше истории с черными и желтыми панталонами. Допускаю, что тонкий слух мальчика уловил различие в шуме, который производят при мочеиспускании мужчины и женщины. Анализ довольно искусственно свел материал к различению мочеиспускания и дефекации. Читателю, который сам еще не приступал к психоанализу, я могу посоветовать не стремиться постичь все и сразу. Необходимо относиться к услышанному с беспристрастным вниманием и ожидать дальнейшего развития.

* * *

«Одиннадцатое апреля. Сегодня утром Ганс опять пришел в нашу спальню, и, как повелось в последние дни, его выпроводили.

Позже он рассказывал: «А я вот что придумал. Я сижу в ванне, тут приходит водопроводчик и отвинчивает ее. Затем он берет большой бурав и ударяет меня в живот»[164].

Отец переводит для себя эту фантазию так: «Я в кровати у мамы. Приходит папа и выгоняет меня. Своим большим пенисом он отталкивает меня от мамы».

Оставим пока наше заключение невысказанным.

«Далее Ганс рассказывает кое-что еще, тоже придуманное. Мол, мы едем в поезде до Гмундена; на станции начинаем одеваться для улицы, но не успеваем сделать это вовремя, и поезд увозит нас дальше.

Я спросил у него: «Ты видел, как лошадь делает ка-ка?»

Ганс: «Да, очень часто».

Я: «Она при этом издавала громкий шум?»

Ганс: «Да».

Я: «Что тебе напоминает этот шум?»

Ганс: «Такой же шум бывает, когда ка-ка падает в горшок».

Лошадь из конки, которая упала и «шумела ногами», оказывается тем самым «ка-ка», шумящим при падении в горшок. Страх перед дефекацией и страх перед гружеными повозками выражают беспокойство по поводу переполненного живота».

Этими окольными путями отец мальчика начинает приближаться к осознанию истинного положения дел.

* * *

«Одиннадцатого апреля за обедом Ганс сказал: «Хорошо бы в Гмундене была ванна, чтобы мне не нужно было ходить в баню». Дело в том, что в Гмундене его водили на помывку в общественную баню по соседству, против чего он обыкновенно с плачем возражал. Да и в Вене он всегда поднимает крик, если его сажают или кладут в большую ванну. Он предпочитает мыться стоя или на коленях».

Эти слова Ганса, который теперь своими самостоятельными показаниями дает пищу для психоанализа, устанавливают связь между обеими его последними фантазиями – насчет водопроводчика, отвинчивающего ванну, и насчет вымышленной поездки в Гмунден. Из последней фантазии отец совершенно справедливо делает вывод о наличии у Ганса какого-то отвращения к Гмундену. Кроме того, мы здесь имеем очередной хороший пример того, как нечто, возникающее из бессознательного, становится понятным при изучении не предыдущих, а последующих событий.

Я спросил у Ганса, чего и почему он боится в большой ванне.

Ганс: «Потому, что я упаду туда».

Я: «Но ведь раньше ты не боялся, когда тебя купали в маленькой ванне?»

Ганс: «Я в ней сидел, не мог лечь, потому что она была слишком крошечная».

Я: «А в Гмундене, когда катался на лодке, ты не боялся упасть в воду?»

Ганс: «Нет, я крепко держался руками и потому я не мог упасть. Я боюсь упасть, только когда купаюсь в большой ванне».

Я: «Но тебя же купает мама. Или ты боишься, что она тебя утопит?»

Ганс: «Боюсь, что она уберет руки, и я упаду в воду с головой».

Я: «Ты же знаешь, мама любит тебя и ни за что не отнимет рук».

Ганс: «Знаю, но кажется мне другое».

Я: «Почему?»

Ганс: «Точно не знаю».

Я: «Может, потому, что ты шалил и решил, что она тебя больше не любит?»

Ганс: «Да».

Я: «А когда ты смотрел, как купают Ханну, тебе не хотелось, чтобы мама убрала руки и уронила Ханну в воду?»

Ганс: «Да, хотелось».

По нашему мнению, отец догадался совершенно верно.

* * *

«Двенадцатое апреля. На обратном пути из Лайнца в вагоне 2-го класса Ганс при виде черной кожаной обивки обронил: «Уф, плеваться хочется. Я плюю, когда вижу черные панталоны и черных лошадей, потому что сразу хочу ка-ка».

Я: «Может, ты у мамы видел что-то черное, что тебя напугало?»

Ганс: «Да».

Я: «А что именно?»

Ганс: «Не знаю; может, черную блузку или чулки».

Я: «Или черные волосы на пипиське, когда ты подглядывал из любопытства?»

Ганс (оправдываясь): «Но пипиську-то я не видел».

В другой раз, когда он снова выказал страх при виде повозки, выезжавшей из ворот напротив, я спросил: «Эти ворота не похожи ли на попу?»

Ганс (подхватывая): «А лошади – на ка-ка?»

После всякий раз при виде повозки в воротах он стал повторять: «Гляди, какашка ползет». Это словечко он употребил впервые, и оно звучит как ласкательное имя (моя свояченица называет своего ребенка «маляшка»)».

* * *

«Тринадцатого апреля при виде куска печенки в супе Ганс воскликнул: «Уф, ка-ка». Съел с видимой неохотой рубленое мясо, которое, должно быть, по форме и цветом напомнило ему «ка-ка».

Вечером моя жена рассказала, что Ганс вышел на балкон и сказал ей: «Мне приснилось, что Ханна была на балконе и упала вниз». Я часто ему внушал, что нужно следить за сестренкой и не позволять ей подходить близко к поручням, которые слесарь-сецессионист[165] сконструировал весьма нелепо, с большими отверстиями внизу (мне пришлось затянуть их сеткой из проволоки). Здесь вытесненное желание Ганса совершенно прозрачно. Мать спросила его, предпочел бы он остаться один, без Ханны, и он ответил утвердительно.

* * *

«Четырнадцатое апреля. История с Ханной крайне важна. Возможно, Вы помните по предыдущим записям, что Ганс чувствовал сильную антипатию к новорожденной, отнявшей у него часть родительской любви; эта антипатия по сей день не исчезла и лишь отчасти восполняется преувеличенной материнской заботой[166]. Он несколько раз заговаривал о том, что аист не должен приносить больше детей, что аисту нужно дать денег, чтобы тот не вздумал приносить новых детей «из большого ящикa», в котором хранятся дети. (Сравните в этой связи его боязнь мебельных фургонов. Разве они не схожи обликом с большими ящиками?) Ханна много кричит, говорит он, и ему это мешает.

Ганс неожиданно заявил: «Ты помнишь, как Ханна появилась у нас в доме? Она лежала в кровати рядом с мамой, такая милая и славная». (Эта похвала из его уст звучит подозрительно фальшиво).

Что касается выхода на улицу, здесь опять можно отметить значительное улучшение. Даже ломовики причиняют ему меньшее беспокойство. Он даже радостно воскликнул: «Вон лошадь с черным у рта!» Я посмотрел в ту сторону и теперь могу твердо говорить, что подразумевалась лошадь с кожаным намордником. Ганс, кстати, явно не испытывал ни малейшего страха перед этой лошадью.

Он постучал палкой по мостовой и спросил: «А там, внизу, кто-нибудь лежит? Кто-то тут похоронен? Или хоронят только на кладбище?» Таким образом, его занимают как загадки жизни, так и тайны смерти.

По возвращении домой я заметил в передней коробку, а Ганс сказал: «Ханна ездила с нами в Гмунден в такой коробке. Каждый раз, когда мы ездили в Гмунден, ее везли в коробке. Ты что, снова мне не веришь, папа? Прошу, поверь, так все и было. Мы взяли большой ящик, полный детей, они сидели в ванне. (Он имел в виду упаковку из-под ванны.) Я сам их посадил туда. Честное слово, я хорошо это помню»[167].

Я: «А что еще ты можешь припомнить?»

Ганс: «Что Анна ездила в коробке, это я хорошо помню. Честно-честно!»

Я: «Но ведь в прошлом году Анна ехала с нами в купе».

Ганс: «Зато раньше всегда ездила в коробке».

Я: «В маминой коробке?»

Ганс: «Да, это была мамина коробка».

Я: «Где же она стояла?»

Ганс: «Дома, на чердаке».

Я: «Выходит, она носила коробку с собой?»[168]

Ганс: «Нет! Когда мы снова поедем в Гмунден, Ханна опять поедет в коробке».

Я: «Как же она вылезла из коробки?»

Ганс: «Ее вытащили».

Я: «Кто вытащил? Мама?»

Ганс: «Мы с мамой. Потом мы сели в повозку, Ханна ехала верхом на лошади, а кучер погонял. Он сидел впереди. Не помню, был ли ты с нами. Мама все знает, но этого она не знает, она опять забыла. Ничего ей не говори!»

Я заставил его повторить этот рассказ, чтобы записать в точности.

Ганс: «Потом Ханна вылезла».

Я: «Она ведь и ходить тогда не могла!»

Ганс: «Мы вынесли ее на руках».

Я: «Как же она могла сидеть на лошади, ведь в прошлом году она совсем не умела сидеть».

Ганс: «Нет, она сидела верхом и погоняла лошадь, щелкала кнутом. который раньше был у меня. Стремян у лошади не было, но Ханна ехала верхом. Папа, я вовсе не шучу!»

Что должна была означать эта бессмыслица, которую мальчик столь настойчиво повторял? На самом деле это вовсе не бессмыслица, а пародия – это месть Ганса отцу. Она должна означать приблизительно следующее: раз ты упорно думаешь, что я могу поверить в аиста, который в октябре будто бы принес Ханну, хотя я уже летом, когда мы уехали в Гмунден, заметил у матери большой живот, то я могу требовать, чтобы и ты верил моим вымыслам. Ведь что может скрываться за утверждением Ганса, будто бы Ханна уже прошлым летом ездила в коробке в Гмунден, как не осведомленность о беременности матери? А его рассуждения по поводу такой же поездки в следующем году отражают обычный способ, каким бессознательные мысли из прошлого проникают в сознание; или же он располагает некими особыми основаниями считать, что к ближайшей летней поездке мать опять будет беременна, и он опасается этого. Заодно мы узнаем, что именно испортило ему поездку в Гмунден, – это видно из его второй фантазии.

«Позже я спросил его, как, собственно говоря, Ханна очутилась в маминой постели после рождения».

Тут Ганс получает, что называется, возможность развернуться и вдосталь «подразнить» отца.

«Ганс: «Ханна только родилась. Госпожа Краус (акушерка) уложила ее в кровать. Она сама не умела ходить, конечно. Аист принес ее в своем клюве. Она еще не ходила. (Продолжает без остановки:) Аист подошел к двери и постучал; все спали, но у него был подходящий ключ; он отпер двери и уложил Ханну в твою кровать[169]; мама крепко спала; нет, аист положил Ханну в мамину кровать. Была ночь, аист очень тихо положил ее в кровать, он ступал бесшумно, а потом взял шляпу и ушел обратно. Нет, шляпы у него не было».

Я: «Кто взял шляпу? Может быть, доктор?»

Ганс: «Потом аист ушел, улетел домой, позвонил в дверь, и все в доме перестали спать. Но ты этого не рассказывай ни маме, ни Тине (кухарка). Это тайна!»

Я: «Ты любишь Ханну?»

Ганс: «Да, очень».

Я: «А чему ты больше бы обрадовался – чтобы Ханны не было или что она есть?»

Ганс: «Чтобы ее не было».

Я: «Почему?»

Ганс: «Ну, тогда бы она не кричала так громко. Терпеть не могу ее крики».

Я: «Вообще-то ты и сам кричишь».

Ганс: «Да, но Ханна кричит громче».

Я: «Почему ты терпеть не можешь ее крики?»

Ганс: «Потому что она кричит очень громко».

Я: «Но ведь она совсем не кричит».

Ганс: «Когда ее шлепают по голой попе, она кричит».

Я: «Разве ты ее шлепал?»

Ганс: «Мама ее шлепает, и она кричит».

Я: «И тебе это не нравится?»

Ганс: «Нет… Почему? Да от нее столько шума из-за этих криков».

Я: «Говоришь, ты бы обрадовался, если бы ее не было на свете. Получается, ты ее не любишь?»

Ганс (задумчиво): «Ну да…»

Я: «Потому ты и воображаешь, что мама, купая Ханну, отнимет руки, и твоя сестра упадет в воду…»

Ганс (перебивает): «… и умрет».

Я: «Тогда ты остался бы один с мамой. Хорошим мальчикам не пристало такого желать».

Ганс: «Но думать-то можно».

Я: «Это нехорошо».

Ганс: «Ничего страшного, это даже хорошо, потому что тогда можно написать об этом профессору»[170].

Позже я сказал ему: «Знаешь, когда Ханна подрастет и научится говорить, ты полюбишь ее сильнее».

Ганс: «Это как? Я уже ее люблю. Когда она осенью вырастет, мы с нею вдвоем пойдем в парк, и я стану все ей объяснять».

Я приступил было к дальнейшим разъяснениям, однако он прервал меня, возможно, стремясь растолковать, что вовсе не так плохо желать Ханне смерти.

Ганс: «Ты же знаешь, она давно была живой, даже еще когда не пришла к нам. У аиста она уже была живой».

Я: «Нет; быть может, у аиста ее и не было».

Ганс: «Кто же ее тогда принес? Это ведь был аист».

Я: «Откуда он ее, по-твоему, принес?»

Ганс: «Ну, из своего дома».

Я: «И где она там находилась?»

Ганс: «В ящике. У аиста в ящике».

Я: «А как выглядит этот ящик?»

Ганс: «Он красный. Выкрашен в красный цвет». (Кровь?)

Я: «Кто тебе это сказал?»

Ганс: «Мама… Нет, я сам придумал… Нет, так в книжке нарисовано».

Я: «В какой книжке?»

Ганс: «С картинками». (Я велел ему принести его первую книжку с картинками. Там изображено гнездо аиста, птицы сидят на красной дымовой трубе. Вот и искомый ящик. Любопытно, что на той же странице изображена лошадь, которую подковывают. Ганс в своем воображении помещает детей в ящик, поскольку не видит их в гнезде на картинке.)

Я: «Что же аист с нею сделал?»

Ганс: «Он принес Ханну сюда. В клюве. Папа, это тот аист из Шенбрунна, который укусил зонтик». (Воспоминание о происшествии в Шенбрунне.)

Я: «Ты видел, как аист принес Ханну?»

Ганс: «Нет, я тогда еще спал. А по утрам аисты детей не приносят – ни девочек, мальчиков».

Я: «Почему?»

Ганс: «Просто не могут. Не могут, и все. Знаешь почему? Чтобы люди их не заметили. Вот и выходит: бац – и утром у тебя девочка»[171].

Я: «Но, я так понимаю, тебе было интересно узнать, как аист приносит детей?»

Ганс: «Да, очень!»

Я: «А как выглядела Ханна, когда ее принесли?»

Ганс (неискренно): «Беленькая и миленькая, такая красивая».

Я: «Когда ты увидел ее впервые, она тебе не понравилась?»

Ганс: «Наоборот, очень понравилась!»

Я: «Ты изумился тому, какая она крохотная?»

Ганс: «Ну да».

Я: «Насколько маленькая?»

Ганс: «Как птенец аист».

Я: «А еще как что? Может, как ка-ка?»

Ганс: «Нет, ка-ка намного больше… Самую чуточку меньше Ханны».

Я уже говорил отцу мальчика, что будет возможно проследить фобию Ганса до мыслей и желаний, связанных с рождением сестры. Но я не потрудился обратить его внимание на то обстоятельство, что согласно теории инфантильной сексуальности младенец – это «ка-ка», что Гансу неизбежно предстоит пройти через «экскрементальный» комплекс. Вследствие этого моего упущения лечение временно задержалось. Но теперь, после сделанного разъяснения, отец мальчика попытался вновь расспросить Ганса по этому важному поводу.

* * *

«На следующий день я попросил Ганса поведать еще раз вчерашнюю историю. Он начал рассказывать: «Ханна ездила в Гмунден в большой коробке, мама была в купе, а Ханна в ящике, в товарном поезде. Когда приехали в Гмунден, мы с мамой вынули Ханну из ящика и посадили на лошадь. Кучер сидел впереди, а Ханна взяла старый кнут (которым Ганс играл в прошлом году); она стегала лошадь и все кричала «Эгей!», и было очень весело, а кучер тоже стегал лошадь. (Кучер вовсе не стегал, потому что кнут был у Ханны.) Кучер держал вожжи, и Ханна держала вожжи. (Со станции до дома мы обыкновенно добирались в экипаже, так что Ганс старался примирить фантазию с действительностью.) В Гмундене мы сняли Ханну с лошади, и она сама пошла по лестнице». (В прошлом году в Гмундене Ханне было всего восемь месяцев. Годом же ранее – а фантазия Ганса, по всей видимости, обращена именно к этому периоду – моя жена ко времени приезда в Гмунден находилась на пятом месяце беременности.)

Я: «В прошлом году Ханна уже была?»

Ганс: «В прошлом году она ездила в экипаже, но годом ранее, когда она уже жила с нами…»

Я: «Ханна уже жила с нами?»

Ганс: «Ну да, ты ведь катал меня на лодке, и Ханна тебе помогала».

Я: «Это было не в прошлом году, и Ханны еще не было на свете».

Ганс: «Нет, она уже была. Когда ехала в ящике, она уже умела ходить и говорить свое имя». (На самом деле она научилась этому лишь четыре месяца назад.)

Я: «Нет, ее с нами не было».

Ганс: «С нами – нет, она жила у аиста».

Я: «Сколько же лет Ханне?»

Ганс: «Осенью ей будет два года. Ты и сам знаешь, что Ханна давно живет?»

Я: «Когда же она попала к аисту в ящик?»

Ганс: «Давным-давно, еще до того, как ездила в коробке. Очень-очень давно».

Я: «А когда Ханна научилась ходить? В Гмундене она ведь еще не умела ходить».

Ганс: «В прошлом году – нет, зато раньше умела».

Я: «Но Ханна всего однажды была в Гмундене».

Ганс: «Нет, она была там два раза, точно, два. Я очень хорошо помню. Спроси маму, она тебе подтвердит».

Я: «По-моему, ты ошибаешься».

Ганс: «Да нет же, так и было. В первый раз в Гмундене она могла ходить и ездить верхом, а во второй ее нужно было нести… Хотя нет, ездила верхом она позже, а в прошлом году ее приходилось носить».

Я: «Она же только недавно научилась ходить, а в Гмундене еще не умела».

Ганс: «Ты запиши себе, папа, что я очень хорошо помню. Почему ты смеешься?»

Я: «Ты плутишка, ты ведь отлично знаешь, что Ханна была в Гмундене всего однажды».

Ганс: «Нет, не так! В первый раз она ездила верхом на лошадке… а во второй раз…» (По-видимому, он начал терять уверенность.)

Я: «Может, лошадка – это мама?»

Ганс: «Нет, я про настоящую лошадку в упряжке».

Я: «Мы всегда ездили на паре».

Ганс: «Значит, за нею приезжал извозчик».

Я: «А что Ханна ела, когда сидела в ящике?»

Ганс: «Ей дали бутерброд, селедку и редиску. (Так мы обычно ужинали в Гмундене.) По дороге она намазала себе бутерброд и ела пятьдесят раз».

Я: «Но не кричала?»

Ганс: «Нет».

Я: «А чем она занималась?»

Ганс: «Сидела внутри и не шумела.

Я: «Даже не стучала?»

Ганс: «Нет, она все время ела и ни разу даже не пошевелилась. Она выпила два больших кувшина кофе – до утра ничего не осталось, а весь мусор оставила в ящике, листья от редиски и ножик. Все прибрала, как заяц, и в одну минуту слопала. Нет, я шучу. На самом деле мы с Ханной ехали в ящике вдвоем, я проспал всю ночь. (Два года назад мы и вправду поехали в Гмунден ночью.) Мама ехала в купе; мы все время ели в вагоне, было очень весело… Она вовсе не ездила верхом на лошадке. (Ганс явно засомневался после моих слов о парном экипаже.) Она сидела в повозке. Да, вот так, мы с нею были только вдвоем, мама ускакала верхом на лошади, а Каролина (наша прошлогодняя прислуга) ехала на другой… Папа, не слушай, все, что я тебе рассказываю, это выдумки».

Я: «Что именно?»

Ганс: «Вообще все. Давай посадим нас с Ханной в ящик[172], и я в ящике сделаю пи-пи. Прямо в штанишки, мне все равно, это совсем не стыдно. Я правду говорю, это так весело!»

Далее он все-таки поведал вчерашнюю историю об аисте, но не упомянул о том, что аист, уходя, взял шляпу.

Я: «Где же аист прятал ключ от дверей?»

Ганс: «В кармане».

Я: «А где у аиста карман?»

Ганс: «В клюве».

Я: «В клюве? Никогда не видел аиста с ключом в клюве».

Ганс: «А как еще он мог войти? Как аист попадает в дом? Нет, я ошибся; он позвонил в дверь, и кто-то ему открыл».

Я: «А как он позвонил?»

Ганс: «В звонок».

Я: «Как именно?»

Ганс: «Надавил клювом на звонок».

Я: «И сам запер дверь?»

Ганс: «Нет, прислуга ее заперла. Она уже проснулась. Отперла дверь, а потом заперла».

Я: «Где аист живет?»

Ганс: «Где живет? В том же ящике, где он держит девочек. Может, в Шенбрунне».

Я: «Что-то не припомню в Шенбрунне никакого ящика».

Ганс: «Наверное, он стоит поодаль. Знаешь, как аист открывает ящик? Берет клюв – в ящике тоже есть замок – и одной половинкой вот так открывает. (Ганс показал мне все на замке письменного стола.) Там и ручка есть».

Я: «Разве носить маленьких девочек аисту не тяжело?»

Ганс: «Нисколько».

Я: «Послушай, а конка не похожа ли на ящик аиста?»

Ганс: «Похожа, да».

Я: «И мебельный фургон – тоже?»

Ганс: «Гадкий фургон! Он как ящик, да».

* * *

«17 апреля. Вчера Ганс вспомнил свое давнишнее намерение добраться до двора напротив нашего дома. Сегодня он отказался от этого намерения, потому что у загрузочного окна стояла повозка. Он сказал мне: «Когда там стоит повозка, я боюсь, что начну дразнить лошадей, а они упадут и станут шуметь ногами».

Я: «А как дразнят лошадей?»

Ганс: «Когда ругают, тогда их дразнят, и когда кричат «Эгей!»[173].

Я: «Ты уже дразнил лошадей?»

Ганс: «Да, я часто это делал. Нет, я боюсь, что буду дразнить, но пока не дразнил».

Я: «А в Гмундене ты дразнил лошадей?»

Ганс: «Нет».

Я: «Но тебе нравится их дразнить?»

Ганс: «Да, очень».

Я: «А отстегать их кнутом тоже хотелось?»

Ганс: «Да».

Я: «Тебе хотелось бы бить лошадей так, как мама бьет Ханну? Ты говорил, что это тебе тоже было приятно?»

Ганс: «Лошадкам не вредит, когда их бьют. (Я сам ему это сказал в свое время, чтобы умерить его страх перед битьем лошадей.) Однажды я сам проверил. У меня был кнут, и я ударил лошадку, а она упала и стала шуметь ногами».

Я: «Когда это было?»

Ганс: «В Гмундене».

Я: «Ты ударил настоящую лошадь? Запряженную в повозку?»

Ганс: «Она была одна, без повозки».

Я: «Как ты ее поймал?»

Ганс: «Я ее держал, чтобы она не убежала».

(Все это, конечно, чистейший вымысел.)

Я: «Где это было?»

Ганс: «У поилки».

Я: «Кто тебе это позволил? Или кучер оставил лошадь у поилки?»

Ганс: «Это была лошадка из конюшни».

Я: «А как она очутилась у поилки?»

Ганс: «Я ее привел».

Я: «Откуда? Из конюшни?»

Ганс: «Я ее вывел потому, что хотел ее побить».

Я: «Разве на конюшне никого не было?»

Ганс: «Там был Лойсль». (Наш кучер в Гмундене.)

Я: «Он тебе разрешил?»

Ганс: «Я с ним ласково поговорил, и он мне разрешил».

Я: «А что ты ему сказал?»

Ганс: «Спросил, можно ли взять лошадь, побить ее и накричать. Он сказал – да, можно».

Я: «Ты сильно ее бил?»

Ганс: «Папа, я все выдумываю».

Я: «Прямо-таки все?»

Ганс: «Да, все-все. Я тебе рассказываю в шутку».

Я: «Ты ни разу не уводил лошадь из конюшни?»

Ганс: «Нет, конечно».

Я: «Но тебе этого хотелось?»

Ганс: «Да, хотелось. Я часто об этом думал».

Я: «В Гмундене?»

Ганс: «Нет, здесь, в городе. Я думаю об этом по утрам, когда еще не оделся; нет, еще в постели».

Я: «Почему же ты раньше об этом не рассказывал?»

Ганс: «Не знаю. Так вышло».

Я: «Ты думал об этом потому, что видел такое на улице?»

Ганс: «Да!»

Я: «А кого тебе больше хочется побить – маму, Ханну или меня?»

Ганс: «Маму».

Я: «Почему?»

Ганс: «Просто хочется».

Я: «Разве ты видел, что кто-нибудь бьет маму?»

Ганс: «Нет, никогда не видел, ни разу».

Я: «Но тебе все-таки хочется это сделать? Как именно?»

Ганс: «Выбивалкой».

(Жена нередко грозит, что побьет его выбивалкой за шалости.)

На этом пришлось прекратить разговор.

На улице Ганс разъяснил мне, что конки, мебельные фургоны и угольные повозки – все это «аистиные ящики».

Он явно подразумевает беременных женщин. Садистский порыв Ганса, раскрытый в беседе с отцом, должен иметь прямое отношение к нашей теме.

* * *

«Двадцать первое апреля. Этим утром Ганс пересказал очередную фантазию – мол, поезд отправлялся в Лайнце, а они с его «лайнцской бабушкой» ехали на станцию Гауптцолламт. «Ты, папа, еще не сошел с моста, а второй поезд был уже в Санкт-Вайте[174]. Когда ты спустился, поезд уже пришел, и мы вошли в вагон».

(Вчера Ганс был в Лайнце. Чтобы попасть на платформу, от которой поезда отправляются, нужно перейти по мосту. С платформы видны рельсы до самой станции Санкт-Вайт. Но в целом тут присутствует какая-то путаница. Возможно, сначала Ганс воображал, что уехал с первым поездом, на который я опоздал, а второй поезд пришел из Санкт-Вайта, и я уехал на нем следом за Гансом. Впрочем, затем он частично изменил эту фантазию о бегстве, и у него вышло, что мы оба уехали со вторым поездом.

Данная фантазия имеет отношение к последней неистолкованной, по которой мы в Гмундене потратили слишком много времени на переодевание в вагоне и не успели покинуть поезд.)

После обеда мы вышли из дома. Ганс внезапно бросился обратно, едва показался парный экипаж, в котором я не заметил ничего необыкновенного. Я спросил, что стряслось, и он ответил: «Я испугался, потому что лошадки такие гордые были. Они могли упасть». (Кучер натягивал поводья, сдерживая лошадей, и животные шли мелким шагом, вскидывая головы; со стороны казалось, что они и вправду идут «гордо».)

Я уточнил, кого он на самом деле считает гордым?

Ганс: «Тебя, когда я прихожу к маме в постель».

Я: «Значит, ты хочешь, чтобы я упал?»

Ганс: «Да, чтобы ты был голый (то есть босой, как Фрицль когда-то), ушибся о камень, и потекла кровь. Тогда я смогу хоть немножко побыть с мамой наедине. Когда ты войдешь в квартиру, я быстро убегу, чтобы ты меня не застал».

Я: «Ты можешь вспомнить, кто ушибся о камень?»

Ганс: «Фрицль».

Я: «О чем ты подумал, когда Фрицль упал?»

Ганс: «Чтобы ты споткнулся о камень и упал».

Я: «Значит, тебе сильно хочется к маме?»

Ганс: «Да!»

Я: «А почему я должен тебя бранить?»

Ганс: «Этого я не знаю».

Я: «Почему?»

Ганс: «Ты вообще сердитый».

Я: «Это неправда».

Ганс: «Нет, правда, ты сердитый, я это знаю. Ты всегда на меня сердишься».

Похоже, мое объяснение, что только маленькие мальчики приходят к мамам в кровать, а большие спят в собственных постелях, его не удовлетворило.

Подозреваю, что за его желанием «дразнить» лошадь, бить ее и кричать на нее вовсе не скрывается фигура матери, вопреки его заверениям. Речь идет обо мне. Раньше он указал на мать, не желая сознаваться в истинном положении дел. В последние дни он особенно ласков по отношению ко мне».

Рассуждая с чувством превосходства, которое столь легко приобретается после всякого события, мы можем внести поправку в догадки отца мальчика: желание Ганса «дразнить» лошадь на самом деле двойственное, оно объединяет в себе темное садистское чувство по отношению к матери и ясное стремление отомстить отцу. Последнее не могло быть воспроизведено ранее, чем наступила очередь первого вследствие «комплекса беременности». При возникновении фобии из бессознательных побуждений происходит нечто вроде сгущения, и по этой причине психоаналитик никогда не сможет в точности повторить путь развития невроза.

* * *

«Двадцать второе апреля. Сегодня утром Ганс опять «кое-что придумал». Дескать, уличный мальчишка ехал в вагончике, потом пришел кондуктор и раздел мальчишку донага, оставил его в вагончике до утра, а утром мальчик заплатил 50 000 гульденов, чтобы кондуктор позволил ему ехать в этом вагончике.

(Мимо нашего дома проходит Северная железная дорога. На запасном пути часто стоит дрезина, и однажды Ганс видел мальчишку, который на нее залез. Ему самому сразу захотелось прокатиться. Я сказал, что этого нельзя делать, не то придет кондуктор и его схватит. Второй элемент фантазии – вытесненное желание обнажаться.)»

Мы замечаем уже некоторое время, что воображение Ганса разукрашивается различными способами передвижения, что наблюдается последовательный переход от лошадей, запряженных в повозки, к железной дороге. Схожим образом ко всякой уличной фобии присоединяется со временем страх перед железной дорогой.

«За обедом мне сказали, что Ганс все утро играл с резиновой куклой, которую он называл Гретой. Через отверстие, в которое раньше был вделан свисток, он воткнул в середину живота куклы маленький перочинный ножик, а затем оторвал кукле ноги, чтобы ножик выпал. Няне он сообщил, указывая ниже пояса куклы: «Смотри, вот пиписька».

Я: «Во что ты сегодня играл с куклой?»

Ганс: «Я оторвал ей ноги. Знаешь почему? Потому что внутри был ножик, мамин ножик. Я всунул его туда, где пуговка пищит, а потом оторвал ноги, и ножик выпал».

Я: «Зачем ты оторвал кукле ноги? Чтобы увидеть пипиську?»

Ганс: «Она и раньше там была, я и так ее видел».

Я: «Зачем же ты всунул нож?»

Ганс: «Не знаю».

Я: «А как выглядел этот ножик?»

Он сбегал и принес мне перочинный нож.

Я: «Может, ты подумал, что это маленький ребенок?»

Ганс: «Нет, я ничего не думал. По-моему, аист или кто другой завел маленького ребенка».

Я: «Когда?»

Ганс: «Давно. Я об этом слышал – или вовсе не слышал… Наверное, я что-то не то говорю».

Я: «Что ты пытаешься сказать?»

Ганс: «Это неправда».

Я: «Все, что ни говорят, отчасти правда».

Ганс: «Ну да, наверное».

Я (меняя тему): «Как, по-твоему, откуда берутся цыплята?»

Ганс: «Аист их выращивает. Нет, не аист, а бог».

Я объяснил, что курицы несут яйца, а из яиц появляются цыплята. Ганс засмеялся.

Я: «Чему ты смеешься?»

Ганс: «Мне нравится слушать то, что ты рассказываешь».

Он говорит, что уже видел такое.

Я: «Где же?»

Ганс: «У тебя».

Я: «Когда это я нес яйца?»

Ганс: «В Гмундене ты положил яйцо в траву, и тут вдруг выскочил цыпленок. Ты однажды отложил яйцо – я точно это знаю, честное слово, мне мама рассказывала».

Я: «Спрошу маму, правда ли это».

Ганс: «Это неправда, но сам разок отложил яйцо, и оттуда выскочил цыпленок».

Я: «Где это было?»

Ганс: «В Гмундене; я лег в траву, нет, встал на колени, а другие дети не смотрели на меня. Утром я сказал им: «Идите искать, я вчера отложил яйцо». Они сразу принялись искать и вдруг нашли яйцо, а из него вышел маленький Ганс. Почему ты смеешься? Мама ничего не знала, и Каролина не знала, потому что никто не смотрел, а я взял и отложил яйцо, и оно появилось. Так и было. Папа, а когда цыпленок вырастает из яйца? Когда он становится большим? Его можно есть?»

Я все объяснил.

Ганс: «Ладно, пусть остается у курочки, тогда цыпленок вырастет. Мы посадим его в коробку и отправим в Гмунден».

Родители продолжают медлить с давно назревшими разъяснениями, и маленький Ганс смелым приемом берет в собственные руки проведение анализа. Посредством блестящего симптоматического действия он как бы говорит им: «Глядите, вот как, по моему мнению, совершается рождение». Его слова, обращенные к няне, по поводу игры с куклой, выглядят откровенно неискренними, а перед отцом он прямо отрицает, что хотел всего-навсего увидеть «пипиську». После того как отец, идя на уступку, рассказал ему, как цыплята появляются из яиц, неудовлетворенность, недоверие Ганса и те познания, которыми он уже обладает, соединяются в великолепной насмешке, каковая содержит в последних словах недвусмысленный намек на рождение сестры.

«Я: «Во что ты играл с куклой?»

Ганс: «Я называл ее Гретой».

Я: «Почему?»

Ганс: «Потому что я так ее называл».

Я: «И как ты играл?»

Ганс: «Я ее нянчил, как настоящего ребенка».

Я: «Тебе захотелось иметь маленькую девочку?»

Ганс: «Ну да. Почему нет? Пусть будет у меня, а не у мамы, этого я не хочу».

(Так он говорит довольно часто. Он боится, что третий ребенок еще больше скажется на его положении в семье.)

Я: «Только у женщин бывают дети».

Ганс: «А у меня будет своя девочка».

Я: «Откуда же ты ее возьмешь?»

Ганс: «Ну, от аиста. Он достанет девочку из ящика, положит ее в яйцо, а из яйца потом выйдет еще одна Ханна. Да, еще одна Ханна. Из Ханны будет другая Ханна. Нет, хватит всего одной Ханны».

Я: «Тебе хочется завести свою девочку?»

Ганс: «Да, в будущем году у меня появится своя девочка, и ее тоже будут звать Ханной».

Я: «Почему же маме не надо заводить девочек?»

Ганс: «Потому что девочка будет у меня».

Я: «Но у тебя не может быть девочки».

Ганс: «Почему же? У мальчиков есть девочки, а у девочек – мальчики»[175].

Я: «У мальчиков не бывает детей. Дети бывают только у женщин, у мам».

Ганс: «Почему так?»

Я: «Потому что это предписано Господом».

Ганс: «Почему у тебя не может быть ребенка? Надо подождать, и он появится».

Я: «Долго ли мне придется ждать?»

Ганс: «У тебя есть я».

Я: «Но на свет тебя произвела мама. Значит, ты есть у нас с нею».

Ганс: «А Ханна чья – моя или мамина?»

Я: «Мамина».

Ганс: «Нет, моя. Почему она не может быть нашей общей?»

Я: «Ханна – наша, моя, мамина и твоя».

Ганс: «Другое дело!»

Пока ребенок остается в неведении относительно женских гениталий, для него вполне естественно строить подобные домыслы по поводу сути сексуальных отношений.

* * *

«Двадцать четвертого апреля нам с женой удается разъяснить Гансу некоторые подробности деторождения – что дети растут внутри мам и потом появляются на свет, когда их выдавливают, как «ка-ка», причем маме очень больно.

Днем мы вышли на улицу перед домом. У него наступило заметное улучшение – он бежит за повозками, и единственным обстоятельством, выдающим прежний страх, остается тот факт, что он не решается отойти далеко от двери, что его не уговорить и не заставить прогуляться достаточно далеко».

* * *

«Двадцать пятого апреля Ганс ударил меня головой в живот, уже не в первый раз. Я спросил, не играет ли он в козочку. Он ответил – нет, в барана».

Я: «Где ты видел барана?»

Ганс: «В Гмундене. У Фрицля был баран». (Вообще-то у Фрица был ягненок, с которым дети играли.)

Я: «Расскажи мне о нем. Что он делал?»

Ганс: «Знаешь, фрейлейн Мицци (учительница, которая жила в том же доме) всегда сажала Ханну на барашка, но тот не мог встать и бодаться тоже не мог. А когда к нему походили близко, он начинал бодаться, потому что у него были рожки. Фрицль водил его на веревке и привязывал к дереву. Он всегда привязывал его к дереву».

Я: «А тебя барашек бодал?»

Ганс: «Он прыгнул на меня. Фрицль однажды позвал, я подошел близко, не знал, как надо себя вести, а барашек вдруг напрыгнул. Было очень весело, я не испугался».

Это, конечно, неправда.

Я: «Ты папу любишь?»

Ганс: «Ну да!»

Я: «Или все-таки нет?»

Ганс играл с маленькой фигуркой лошадки. Он выпустил фигурку из рук и закричал: «Лошадка упала! Смотри, как она шумит!»

Я: «Ты немного злишься на папу за то, что мама его любит».

Ганс: «Нет».

Я: «Почему же ты так всегда плачешь, когда мама целует меня? Ты ведь ревнуешь?»

Ганс: «Да, пожалуй».

Я: «Тебе хотелось бы стать папой?»

Ганс: «Очень».

Я: «А что бы ты сделал, стань ты папой?»

Ганс: «А ты Гансом? Я бы возил тебя каждое воскресенье в Лайнц – нет, вообще каждый день. Будь я папой, я был бы совсем хорошим».

Я: «А что бы ты сделал с мамой?»

Ганс: «Тоже брал бы ее в Лайнц».

Я: «А что еще?»

Ганс: «Ничего».

Я: «Так почему же ты ревнуешь?»

Ганс: «Не знаю».

Я: «А в Гмундене ты тоже ревновал?»

Ганс: «В Гмундене – нет. (Это неправда.) В Гмундене у меня было все свое – и огород, и дети».

Я: «Помнишь, как у коровы родился теленок?»

Ганс: «Конечно! Его привезли на тележке. (Это, наверное, ему рассказывали в Гмундене; перед нами новый удар по истории с аистом.) А другая корова выжала его из своего зада». (Это уже результат моего разъяснения, которое он хочет привести в соответствие упоминанием о тележке.)

Я: «Зачем придумывать, что его привезли на тележке, ведь он вышел из коровы, которая была в стойле».

Ганс возразил – мол, он сам видел утром тележку. Я указал, что он, скорее всего, слышал от кого-то, что теленка привезли на тележке. В конце концов он был вынужден смириться: «Наверное, Берта рассказывала. Или наш хозяин. Он сам видел, дело-то было ночью. Значит, все так, как я тебе говорю. Думаю, никто мне не рассказывал. Я придумал это ночью».

(Если не ошибаюсь, теленка увезли из стойла на тележке; отсюда и путаница.)

Я: «Почему ты не говоришь, что его принес аист?»

Ганс: «Это скучно».

Я: «Но ведь ты думал, что Ханну принес аист?»

Ганс: «В то утро (когда родилась сестра) я так и думал. Папа, а герр Райзенбихлер (наш домовладелец) был при том, как теленок выходил из коровы?»[176]

Я: «Не знаю. Ты сам как думаешь?»

Ганс: «Я думаю… Папа, ты часто видел у лошади что-то черное вокруг рта?»

Я: «Много раз видел на улице в Гмундене[177]. Кстати, скажи-ка, ты часто приходил там в мамину постель?»

Ганс: «Да».

Я: «И воображал себя папой?»

Ганс: «Да».

Я: «Тогда ты начал бояться своего папочки?»

Ганс: «Ну да, ты же все знаешь, а я ничего не знал».

Я: «Когда Фрицль упал, ты подумал: «Вот бы папа так упал»; а когда барашек тебя боднул, ты подумал: «Вот бы он папу боднул», так? Помнишь похороны в Гмундене?» (Это первые похороны, которые видел Ганс. Он часто вспоминает о них – несомненно, заслоняясь от мрачных впечатлений.)

Ганс: «Да, и что с того?»

Я: «Ты подумал тогда, что, если бы твой папа умер, ты занял бы его место?»

Ганс: «Да».

Я: «Каких повозок ты до сих пор боишься?»

Ганс: «Перед всеми».

Я: «Зачем ты меня обманываешь?»

Ганс: «Пролетки, кареты и повозки с людьми, одноконные и двуконные, меня не пугают. Конок и груженых повозок я боюсь, только когда они нагружены, а когда они пустые, не боюсь. Когда повозка нагружена доверху и при ней одна лошадь, я боюсь, а когда впряжены две лошади, не боюсь».

Я: «Ты боишься конок потому, что в них много людей?»

Ганс: «Потому, что на крыше много поклажи».

Я: «А мама, когда у нее появилась Ханна, тоже была нагружена?»

Ганс: «Мама будет опять нагружена, когда снова заведет младенца. Он же будет расти там, у нее внутри».

Я: «А тебе бы этого хотелось?»

Ганс: «Да».

Я: «Ты же говорил, что не хочешь, чтобы у мамы появился еще один младенец».

Ганс: «Тогда она больше не будет нагружена. Мама сказала, что когда она больше не захочет, то и бог этого не захочет». (Это понятно: Ганс вчера спрашивал, нет ли в маме новых детей. Я ответил, что нет и что без господней воли новые детки в ней не будут расти.) Но вот мама говорила, что если она не захочет, то больше у нее детей не будет, а ты говоришь, что все решает бог».

Я объяснил, что дело обстоит именно так, на что он заметил: «Ну да, ведь ты был при этом и знаешь, наверное, лучше». Также он вызвал на разговор мать, и та примирила оба объяснения – дескать, если она не захочет, значит, и бог не хочет[178].

Я: «Мне кажется, ты все-таки не против того, чтобы у мамы появился новый ребенок?»

Ганс: «Нет, этого я не хочу».

Я: «Но ждешь, правда?»

Ганс: «Да, правда».

Я: «Знаешь почему? Потому что тебе хотелось бы стать папой».

Ганс: «Да… А как все бывает?»

Я: «Что ты имеешь в виду?»

Ганс: «Ты говоришь, что у пап не бывает детей, так почему мне хочется стать папой?»

Я: «Ты хотел бы стать папой и жениться на маме, хотел бы стать взрослым, как я, носить усы, как у меня, потому и ждешь нового ребенка от мамы».

Ганс: «Папа, когда женюсь, у меня ребенок будет только тогда, когда я захочу, а когда я не захочу, то и бог не захочет».

Я: «А тебе хотелось бы жениться на маме?»

Ганс: «Очень».

Нетрудно заметить, что увлеченность Ганса собственными фантазиями омрачается сомнениями по поводу роли отца и неведением относительно того, насколько взрослые распоряжаются деторождением.

* * *

«Вечером того же дня Ганс, когда его укладывали в постель, сказал: «Знаешь, что я буду делать? Я до десяти буду разговаривать с Гретой, она ложится спасть со мной. Мои детки всегда у меня в кровати. Можешь объяснить, что это означает?» Поскольку он уже засыпал, я пообещал объяснить завтра, и он заснул.

Ранее уже отмечалось, что Ганс после возвращения из Гмундена постоянно фантазировал о своих «детках», вел с ними разговоры и т. д.[179].

Потому 26 апреля я спросил, почему он то и дело вспоминает своих «деток»?

Ганс: «Почему? Потому что мне так хочется иметь детей, но я этого не хочу, мне не нужны дети[180].

Я: «Ты воображаешь, что Берта с Ольгой и остальные – это твои дети?»

Ганс: «Да, все они – Францль, Фрицль, Пауль (его товарищ в Лайнце) и Лоди». (Это вымышленная фигура, его любимица, о которой он говорит чаще всего. Отмечу здесь, что Лоди появилась достаточно давно, он твердил о ней еще до дня последнего разъяснения (24 апреля)).

Я: «Кто эта Лоди? Она живет в Гмундене?»

Ганс: «Нет».

Я: «А она существует на самом деле?»

Ганс: «Да, я ее знаю».

Я: «И кто она?»

Ганс: «Моя Лоди».

Я: «Как она выглядит?»

Ганс: «Как? Черные глаза, черные волосы; я однажды встретил ее с Мариедль (в Гмундене), когда шел в город».

Я стал выспрашивать подробности, но выяснилось, конечно, что все это выдумка[181].

Я: «Значит, ты считаешь себя их мамой?»

Ганс: «Я и есть мама».

Я: «А что ты делаешь со своими детками?»

Ганс: «Кладу их спать к себе, мальчиков и девочек».

Я: «Каждый день?»

Ганс: «Конечно».

Я: «Ты разговариваешь с ними?»

Ганс: «Когда не все помещаются в постель, я кладу часть на диван, а других в детскую коляску. Если кто остается, я отношу их на чердак и кладу в ящик; а кто не поместился, тот ложится в другой ящик».

Я: «Значит, ящики были в Гмундене на чердаке?»

Ганс: «Да».

Я: «Когда у тебя появились дети, Ханна уже родилась?»

Ганс: «Да, уже давно».

Я: «По-твоему, откуда взялись эти детки?»

Ганс: «Ну, от меня»[182].

Я: «Но тогда ты еще не знал, что дети рождаются от взрослых».

Ганс: «Я думал, что их приносит аист». (Очевидная ложь и увертка[183].)

Я: «Вчера ты брал в постель Грету, но ты ведь знаешь, что мальчик не может иметь детей».

Ганс: «Ну да, знаю, но все-таки в другое».

Я: «Откуда вообще взялось имя Лоди? Ни одну настоящую девочку так не зовут. Может, она – Лотти?»

Ганс: «Нет, Лоди. Я не знаю откуда, но имя-то красивое».

Я (шутливо): «Может, ее полное имя – Шоколоди?»

Ганс (сейчас же): «Нет, Сервелоди[184], я так люблю сосиски, сервелат и салями».

Я: «Послушай, а твоя Сервелоди не похожа на ка-ка?»

Ганс: «Да, похожа».

Я: «Как выглядит ка-ка?»

Ганс: «Они черные. Вот такие». (Показывает на мои брови и усы.)

Я: «А еще какие? Круглые, как Сервелоди?»

Ганс: «Да».

Я: «Когда ты сидишь на горшке и из тебя выходят «ка-ка», ты думаешь, что у тебя рождается ребенок?»

Ганс (со смехом): «Да, на улице и дома».

Я: «Вспомни ту историю с конкой и падением лошади. Повозка схожа с «аистиным» ящиком, верно? А когда черная лошадь упала, то смотрелось как…»

Ганс (перебивает): «Как когда появляются дети».

Я: «А о чем ты думал, когда она начала шуметь ногами?»

Ганс: «Ну, когда я не хочу садиться на горшок, когда хочу играть, я топаю ногами вот так». (Тут же топает.)

Вот почему он так сильно интересовался, хотят или не хотят взрослые заводить детей.

Ганс сегодня весь день играл в багажные ящики, то заполняя их, то разгружая, он хочет игрушечную повозку с такими ящиками. Во дворе таможни его больше всего интересуют погрузка и разгрузка. Он и пугался сильнее всего в те мгновения, когда груженая повозка отъезжала. «Лошадки упадут»[185]. О воротах таможни он говорил как о «дырках» (первая, вторая, третья и т. д. дырка), а теперь говорит о «задней дырке» (anus).

Страх почти совершенно прошел. Ганс старается оставаться вблизи дома, чтобы тут же ускользнуть обратно, если что-то его напугает. Но он больше не вбегает в дом и все время остается на улице. Его болезнь, как известно, началась с того, что он в слезах вернулся с прогулки, а когда его повторно отправили гулять, дошел только до станции Гауптцолламт, от которой виден наш дом. При родах жены его, конечно, удалили, и его нынешнее беспокойство, мешающее отдаляться от дома, отражает тогдашнюю тоску по матери».

* * *

«Тридцатое апреля. Ганс снова играет со своими воображаемыми детками, и я спросил его: «Выходит, твои детки еще живы? Ведь ты знаешь, что у мальчиков не бывает детей».

Ганс: «Я знаю. Прежде я был мамой, а теперь я папа».

Я: «А кто же мама?»

Ганс: «Ну, моя мама, а ты им дедушка».

Я: «Значит, ты хотел стать взрослым, как я, и жениться на маме, чтобы у нее были дети от тебя?»

Ганс: «Да, хотел. А бабушка из Лайнца (моя мать) будет бабушкой и для них».

Все движется к удовлетворительному завершению. Маленький Эдип[186] нашел более счастливое разрешение, чем предписано судьбой. Он не хочет более устранять отца, он желает отцу того же счастья, какого требует и для себя; он «производит» отца в дедушки и женит на его собственной матери.

* * *

«Первое мая. Ганс днем пришел ко мне со словами: «Давай напишем письмо профессору».

Я: «Зачем?»

Ганс: «Перед обедом я со всеми своими детками был в уборной. Сначала я делал ка-ка и пи-пи, а они смотрели. Потом я их посадил, они делали ка-ка и пи-пи, а я вытирал их бумажкой. Знаешь почему? Потому что мне хочется иметь детей; я бы делал с ними все то, что делают с маленькими детьми, – водил бы в уборную, обмывал и подтирал, и все остальное делал».

После признания в этой фантазии вряд ли можно сомневаться в удовольствии, которое доставляет Гансу экскрементальная функция.

«После обеда он в первый раз за долгое время решился пойти в городской парк. По случаю 1 мая на улице экипажей меньше обычного, но все же их достаточно, и раньше они наводили на него страх. Он горд своим достижением и взял с меня обещание вечером снова побывать в городском парке. По пути мы встретили конку, и он мне указал: гляди, вон повозка для аистиного ящика! Когда утром мы вновь идем в парк, он ведет себя так, что его болезнь можно считать излеченной».

* * *

«Второго мая Ганс утром пришел ко мне и сказал: «Папа, я кое-что придумал». Сначала он вроде как забыл об этом, потом вспомнил – и стал рассказывать с видимой неохотой: «Пришел водопроводчик и сначала клещами отнял у меня мой зад и дал мне другой, а затем дал другую пипиську. Он сказал мне: «Покажи свой зад», и я должен был повернуться, а потом сказал: «Покажи мне пипиську»».

Отец улавливает смысл этой фантазии-желания и ни минуты не сомневается в единственно допустимом толковании.

«Я: «Теперь твоя пиписька больше прежней и зад тоже больше, так?»

Ганс: «Да!»

Я: «Как у папы, потому что ты очень хотел бы быть папой».

Ганс: «Да, а еще я хотел усы, как у тебя, и такие же волосы». (Показывает волосы на моей груди.).

Толкование недавней фантазии – о водопроводчике, который сначала отвинтил ванну, а потом воткнул мне бурав в живот, – сводится теперь к следующему. Большая ванна – это зад. Бурав или отвертка, на что и указывалось, – это «пиписька»[187]. Данные фантазии тождественны. Тут, кстати, проливается новый свет на страх Ганса перед большими ваннами (уже, к слову, заметно ослабевший). Ему неприятно, что его зад слишком мал для большой ванны».

В последующие дни мать мальчика несколько раз писала мне, делясь радостью от выздоровления сына.

* * *

Дополнение, сделанное отцом спустя неделю.

«Уважаемый профессор! Я хотел бы дополнить историю болезни Ганса еще нижеследующим.

1. Ремиссия после первого разъяснения не была настолько полной, насколько я ее, быть может, изобразил. Верно, что Ганс стал гулять, но под принуждением и в состоянии сильного беспокойства. Один раз он дошел со мной до станции Гауптцолламт, откуда виден наш дом, а дальше ни за что не захотел идти.

2. Что касается малинового сиропа и ружья. Такой сироп давали Гансу при запорах. А еще Ганс часто путает слова schiessen и scheissen – стрелять и испражняться.

3. Когда Ганса перевели из нашей спальни в отдельную комнату, ему было приблизительно четыре года.

4. Следы болезни сохранились по сей день и выражаются не в страхе, а во вполне нормальной детской страсти к расспросам. Эти вопросы относятся преимущественно к тому, из чего сделаны различные предметы (трамваи, машины и т. д.), кто их делает и т. д. Для большинства вопросов характерно то, что Ганс продолжает их задавать, хотя уже придумал ответы. Он хочет только удостовериться. Когда он однажды своими расспросами довел меня до утомления, я сказал ему: «По-твоему, я могу ответить на все на свете вопросы?» Он ответил мне так: «Я думал, что ты все знаешь, раз столько знаешь о лошадях».

5. О своей болезни Ганс говорит как о чем-то давно прошедшем: «Когда у меня была моя глупость».

6. Неразрешенной загадкой, над которой Ганс по-прежнему ломает себе голову, остается вопрос, какова роль отца, если ребенка на свет производит мать. Об этом можно догадаться по его расспросам. «Я ведь и твой тоже, правда?» (то есть не только мамин) и др. Ему непонятно, почему он считается моим. С другой стороны, у меня нет прямых доказательств, чтобы предполагать следом за вами, что он подсмотрел коитус родителей.

7. При изложении, быть может, следовало больше подчеркивать силу одолевавшего его страха. Иначе могут сказать, что следовало бы основательно его поколотить, и он пошел бы гулять как миленький».

* * *

К этому позволю себе добавить вот что. В последней фантазии Ганс сумел преодолеть то беспокойство, которое проистекало из кастрационного комплекса, причем томительное ожидание сменилось надеждами на лучшее. Да, пришел врач (водопроводчик и т. п.) и забрал пенис – но только для того, чтобы дать другой, больше прежнего. Что касается остального, наш маленький испытатель чуть преждевременно приобрел опыт, гласящий, что всякое знание частично и что на каждой ступени знания всегда остается некий налет разрешенных загадок.

Обсуждение

Далее предлагается исследование этих наблюдений над развитием и изменением фобии у пятилетнего мальчика, причем я намерен изучить указанные наблюдения с трех точек зрения: во‐первых, насколько они подтверждают мысли, высказанные мною в «Очерках по теории сексуальности» (1905); во‐вторых, в какой мере они облегчают нам понимание этой столь распространенной формы болезни; в‐третьих, возможно ли извлечь из указанных наблюдений сведения, полезные для прояснения душевной жизни ребенка и для критики наших нынешних задач воспитания.

I

У меня складывается впечатление, что картина сексуальной жизни ребенка, возникающая из наблюдений над маленьким Гансом, очень хорошо согласуется с той, какую я обрисовал, отталкиваясь от психоаналитических исследований взрослых, в своих «Очерках». Но прежде чем вдаваться в подробности этого взаимного дополнения, следует разъяснить два возражения, которые могут выдвинуть против моего стремления поступать указанным образом. Первое возражение гласит, что Ганса вряд ли можно назвать обычным ребенком: как видно из истории его болезни, он предрасположен к неврозу, то есть может считаться маленьким «дегенератом», а потому, стало быть, неуместно переносить наши умозаключения, верные для него, на здоровых детей. На данное возражение я отвечу позже, поскольку оно всего-навсего ограничивает ценность приведенных наблюдений, а не уничтожает ее целиком. Второе, более строгое возражение сводится к тому, что перед нами анализ состояния ребенка, выполненный его отцом, который приступил к работе, вдохновляясь моими теоретическими взглядами и разделяя мои предвзятости; следовательно, такой анализ заведомо лишен какой бы то ни было объективности. Иными словами, ребенок в высокой степени внушаем, уж тем более он подвластен влиянию отца; чтобы угодить последнему, он согласится на что угодно, в благодарность за то, что отец уделяет ему столько внимания. Выходит, все утверждения Ганса, будучи лишенными самостоятельности, применительно к идеям, фантазиям и сновидениям естественным образом оказываются наиболее желательными для отца, который фактически «подталкивает» сына к нужным ему высказываниям. Если коротко, вся эта история, по сути, обусловлена «внушением» и выделяется разве что тем, что у ребенка по сравнению со взрослым «внушаемость» раскрыть легче.

Поистине удивительно слышать подобное. Припоминаю, что двадцать два года назад, когда я начал вмешиваться в научные споры, старшее поколение неврологов и психиатров крайне снисходительно воспринимало рассуждения по поводу «внушения» и его влияния[188]. С того времени положение дел изменилось полностью: прежнее отрицание за минувшие десятилетия переросло в увлечение на краю одержимости, и произошло это не только благодаря работам Льебо, Бернхейма и их учеников[189], но и благодаря тому, что стало понятно – употребление модного термина «внушение» обеспечивает изрядную экономию в процессе мышления. Ныне никто не знает и не старается узнать, что такое внушение, откуда оно возникает и когда имеет место; достаточно того, что все неудобное в психической жизни можно именовать «внушением». Я не разделяю общепринятого сегодня мнения, будто детские утверждения, все без исключения, совершенно произвольны и не заслуживают доверия. В психическом вообще нет произвола как такового. Недостоверность в детских суждениях опирается на избыток воображения, а у взрослых – на преобладании предвзятостей и предрассудков. Что касается всего остального, даже ребенок не будет лгать без малейших к тому оснований, а в целом дети более склонны придерживаться правды, нежели взрослые. Будет крайне несправедливым по отношению к маленькому Гансу отмахиваться от всех его утверждений. Наоборот, в них вполне очевидно, где мальчик лукавит или старается что-либо скрыть, сопротивляясь давлению извне, где он во всем соглашается с отцом, не имея собственного мнения (эти отрывки нельзя считать доказательствами), и где он, освобожденный от всякого давления, разражается потоком сведений, которые отражают его ощущения и передают то, что до сих пор знал он один. Суждения взрослых не могут притязать на большую достоверность. Жаль, конечно, что никакое изложение психоанализа не способно воспроизвести впечатления, получаемые аналитиком в ходе работы; жаль также, что окончательная убежденность никогда не возникает в ходе чтения, что ее порождает лишь непосредственное участие в наблюдении. Но этот недостаток в равной степени присущ и психоанализу взрослых.

Родители описывают маленького Ганса как веселого и честного ребенка, и таковым он и должен быть, учитывая воспитание, получаемое от родителей, ведь из этого воспитания исключены обычные пороки нашей образовательной программы. До тех пор, пока Ганс в состоянии производить свои исследования в счастливой naivete, пока он не подозревает о возможных душевных конфликтах, мальчик ничего не скрывает, и наблюдения, сделанные до возникновения фобии, не вызывают ни малейших сомнений или возражений. Лишь после начала заболевания и во время психоанализа становятся очевидными несоответствия между тем, что он говорит, и тем, о чем он думает; отчасти причина заключается в том, что бессознательный материал, с которым он неспособен мгновенно справиться, навязывает, по сути, себя мальчику, а отчасти содержание его мыслей провоцируется смущением, обусловленным отношением к родителям. Я утверждаю совершенно беспристрастно, что указанные затруднения ничуть не превосходят собой схожие затруднения у взрослых.

Конечно, при анализе Гансу приходилось говорить много такого, чего он сам не умел сказать, приходилось внушать ему мысли, которые у него самого еще не успели появиться, а его внимание приходилось направлять в ту сторону, каковая виделась желательной отцу. Все это ослабляет доказательную силу анализа, однако подобным образом принято поступать при всяком психоанализе. Ведь психоанализ не является сугубо научным исследованием, это терапевтический прием, который сам по себе ничего не доказывает, который стремится только кое-что изменить. Каждый раз при анализе врач выдает пациенту (когда в большей, а когда и в меньшей степени) некие сознательные представления, посредством которых он оказывается в состоянии опознать и ухватить бессознательный материал. Бывают случаи, когда пациентам требуется большая поддержка, а в других она нужна меньше, однако без подобной поддержки излечение невозможно. Легкие расстройства, пожалуй, пациенты в силах преодолеть и самостоятельно, но вот неврозы им не подвластны, поскольку тут присутствует вторжение элемента, совершенно чуждого нашему «я». Чтобы осилить такой элемент, необходима сторонняя помощь, и только при наличии подобной помощи неврозы поддаются излечению. Если же в самой сути невроза лежит стремление отвернуться от «другого» – как, по-видимому, характерно для группы состояний, обыкновенно обозначаемых dementia praecox, – то указанные заболевания, несмотря на все наши усилия, оказываются неизлечимыми. Можно допустить, что ребенок, вследствие слабого развития интеллектуальной системы, особенно нуждается в помощи. Но все те сведения, которые врач сообщает больному, проистекают из аналитического опыта; будет достаточно убедительно, если ценой этого врачебного вмешательства мы сумеем выявить содержание патогенного материала и одновременно его устранить.

Тем не менее, даже в ходе анализа, наш маленький пациент выказывал немалую долю самостоятельности, что позволяет освободить его от подозрений во «внушаемости». Подобно всем прочим детям, он без всякого внешнего побуждения применяет свои детские сексуальные представления к материалу вокруг. Эти теории слишком далеки от взрослого рассудка; в этом случае, признаться, я даже сделал упущение, не предупредив отца мальчика о том, что его сын станет нащупывать путь к загадке деторождения через экскрементальный комплекс. Это упущение с моей стороны, пускай оно несколько затемнило анализ, предоставило, впрочем, наглядные свидетельства неподдельности и самостоятельности мыслительной работы Ганса. Мальчик внезапно заинтересовался «ка-ка», а между тем отец, якобы внушавший сыну собственные воззрения, ничуть не ведал о том, каким образом Ганс пришел к этим мыслям и что из них выйдет. Столь же мало зависело от отца развитие обеих фантазий о водопроводчике, порожденных рано приобретенным «кастрационным комплексом». Я должен здесь сознаться в том, что преднамеренно скрыл от отца мальчика свои ожидания, хотя и предполагал, что обнаружится некая связь; мною двигало желание не испортить наблюдения, поскольку я сознавал, что столь яркие клинические случаи встречаются крайне редко.

При дальнейшем углублении в подробности анализа найдутся и многие другие свидетельства независимости Ганса от «внушения», но пока я прекращаю обсуждение предварительных замечаний к первому возражению. Разумеется, даже этот анализ не убедит тех, кто не позволяет себя убедить, и я намерен продолжить обсуждение нашего случая для тех читателей, которые уже располагают подтверждениями объективной реальности бессознательного патогенного материала. Не могу не высказать приятной уверенности в том, что число последних неуклонно возрастает.

* * *

Первой чертой, которую можно отнести к сексуальной жизни маленького Ганса, выступает неоспоримо живой интерес к своей «пипиське», как он называет этот орган по одной из двух важных его функций, не оставленной без внимания в детской. Интерес этот пробуждает в нем дух исследователя, и он тем самым открывает для себя, что наличие или отсутствие «пиписьки» позволяет отличать одушевленные объекты от неодушевленных. Отсюда он заключает, что все живые существа подобны ему самому и обладают указанным важным телесным органом; он отмечает его наличие у крупных животных, подозревает, что тем же органом наделены оба родителя, и нисколько не смущается вроде бы наглядным доказательством отсутствия этого органа у новорожденной сестры. Можно сказать, что для него стало бы потрясением «основ мироздания» (Weltanschauung), доведись ему признать отсутствие этого органа у подобных нашему Гансу существ; в таком случае этот орган как будто бы отняли бы у него самого. Быть может, именно в этом отношении угроза матери, затрагивавшая впрямую утрату «пиписьки», подверглась поспешному вытеснению, так что она проявилась лишь спустя значительный срок. Причина вмешательства матери состояла в том, что мальчик доставлял себе удовольствие, прикасаясь к своему органу: иными словами, ребенок начал познавать самую распространенную – и самую нормальную – форму аутоэротической сексуальной деятельности.

Удовольствие, испытываемое от собственного полового органа, может быть связано со скопофилией (сексуальным удовольствием при разглядывании) в его активной и пассивной формах, что Альфред Адлер[190] (1908) удачно назвал «скрещением влечений». Маленький Ганс принимается искать возможность увидеть «пиписьки» других, его сексуальное любопытство развивается, и одновременно возникает желание показывать свои половые органы другим. Один из его снов этого начального периода вытеснения выражает желание, чтобы одна из его маленьких приятельниц помогала ему при мочеиспускании, то есть разделила бы с ним это зрелище. Сон доказывает, что до той поры это стремление не вытеснялось, а более поздние сведения подтверждают, что Гансу и вправду удавалось получать такого рода удовлетворение. Активная форма сексуальной скопофилии вскоре связывается у него с определенным мотивом. Когда он повторно высказывает отцу и матери сожаление, что никогда не видел их половых органов, не исключено, что им движет стремление сравнить собственный орган с родительскими. Наше «я» всегда остается тем мерилом, по которому человек оценивает мир вокруг; мы учимся постигать мир, постоянно прибегая к сравнению с собой. Ганс заметил, что у крупных животных «пиписьки» намного больше, чем у него; поэтому он предполагает подобное и для своих родителей и жаждет в этом убедиться. У мамы, думает он, «пиписька» должна быть «как у лошади». При этом он уже придумал себе утешение: его орган будет расти вместе с ним. Создается впечатление, что желание ребенка вырасти сосредотачивается исключительно на гениталиях.

Итак, в сексуальной конституции маленького Ганса область половых органов изначально выделяется из прочих эрогенных зон тем, что доставляет мальчику наиболее насыщенное удовольствие. Единственно сравнимой по степени наслаждения областью, как следует из его слов, выступает эскрементальное удовольствие, то есть удовольствие от ощущений при мочеиспускании и опорожнении кишечника. Когда он в своей последней счастливой фантазии, которой завершилась его болезнь, воображает «своих деток» (водит их в уборную, заставляет их делать пи-пи, подтирает – словом, заботится, как положено «заботиться о маленьких детях»), отсюда невозможно не заключить, что все эти процедуры в его младенческие годы были для него неоспоримым источником наслаждения. Он получал наслаждение в эрогенных зонах от тех, кто за ним приглядывал, – то есть от матери, – и указанное обстоятельство не могло не сказаться на последующем выборе объекта влечения; однако стоит иметь в виду, что он, возможно, и раньше привык доставлять себе такое наслаждение аутоэротическим путем, что он принадлежит к числу тех детей, которые любят задерживать дефекацию до тех пор, пока испражнение не начнет доставлять физическое наслаждение. Я говорю лишь, что это возможно, поскольку в анализе это не выяснено; «шум ногами», перед которым Ганс позже испытывает сильный страх, указывает именно в этом направлении. Так или иначе, эти источники наслаждения не выделяются у Ганса сколько-нибудь особенно в сравнении с прочими детьми. Он рано научился опрятности; ночное и дневное недержание мочи не играло никакой роли в его первые годы; не было и намека на отвратительную для взрослых привычку играть своими экскрементами (эта привычка вновь часто появляется на исходе психической инволюции[191]).

Отметим здесь же, что мы, несомненно, наблюдаем в период фобии Ганса вытеснение этих обоих хорошо развитых элементов. Он стыдится мочиться перед посторонними, корит себя за то, что трогает рукой свою «пипиську», старается покончить с мастурбацией и выказывает отвращение к «ка-ка», «пи-пи» и всему, что об этом напоминает. В фантазии об уходе за «своими детками» он справляется с этим поздним вытеснением.

Сексуальная конституция наподобие той, какая наличествует у Ганса, не содержит, по-видимому, предрасположенности к развитию перверсий или их негатива (здесь мы ограничимся истерией)[192]. Насколько я могу опираться на свой опыт (а здесь действительно необходимо проявлять осторожность), прирожденная конституция истериков – при перверсиях это почти самоочевидно – отличается тем, что область половых органов как бы затеняется прочими эрогенными зонами. Из этого правила, впрочем, имеется одно определенное исключение в сексуальной жизни: у тех, кто позднее склоняется к гомосексуальности, наблюдается то же инфантильное преобладание интереса к области половых органов (в особенности к пенису), что и среди нормальных людей[193]. Это, если угодно, превознесение мужского полового органа, разделяемое гомосексуалистами, становится определяющим: в детстве такие особы избирают женщину своим сексуальным объектом до тех пор, пока подозревают у нее обязательное наличие того же органа; но стоит убедиться, что женщины «обманывают» их в этом отношении, как те становятся для них неприемлемыми в качестве сексуального объекта. Они не могут вообразить без пениса человека, который должен их привлекать в сексуальном отношении, и при благоприятном случае направляют свое либидо на «женщину с пенисом», то есть на юнцов женоподобного облика. Итак, гомосексуалисты суть люди, которые вследствие эрогенного значения собственных гениталий лишены возможности принять сексуальный объект без схожих половых органов. На пути развития от аутоэротизма до любви к внешним объектам они застревают на фиксации промежуточного состояния[194].

Нет никакого основания допускать существование особого гомосексуального влечения. Гомосексуализм вырабатывается не вследствие особенности во влечении, но в выборе объекта. Я могу сослаться на указание, которое я сделал в «Очерках по теории сексуальности», что мы ошибочно принимаем сосуществование влечения и объекта за глубокую связь между ними. Гомосексуалист со своими, быть может, нормальными влечениями не может развязаться со своим объектом, выбранным им благодаря известному условию. В своем детстве, когда это условие обычно имеет место, он может вести себя как наш маленький Ганс, который без различия нежен как с мальчиками, так и с девочками и который при случае называет своего друга Фрица «своей милейшей девочкой». Ганс гомосексуален, как все дети, соответственно тому, что он знает только один вид половых органов, такой, какой у него.

Нет ни малейших оснований выделять какое-то особое гомосексуальное влечение. В основе гомосексуальности лежит вовсе не инстинкт, а выбор объекта влечения. Позволю себе повторить соображения, высказанные в «Очерках», и напомню, что мы ошибочно воображаем наличие неразрывной связи между влечением и объектом в сексуальной жизни, что мы считаем эту связь более прочной, чем есть на самом деле. Гомосексуалист может испытывать нормальные влечения, однако он неспособен отличить их от класса объектов, определяемых конкретной детерминантой. В детстве, поскольку такая детерминанта воспринимается как всеобщая, он ведет себя подобно нашему маленькому Гансу, который выказывает привязанность к мальчикам и девочкам, не проводя различий между ними, и однажды отзывается о своем приятеле Фрицле как о своей «любимой девочке». Ганс гомосексуален (как, наверное, все дети), и это вполне соответствует тому факту, о котором необходимо помнить: он знаком всего с одной разновидностью гениталий – с гениталиями, аналогичными его собственному половому органу[195].

Впрочем, дальнейшее развитие нашего маленького либертена[196] идет не в сторону гомосексуальности, а в сторону энергичной мужественности с чертами полигамии: он учится вести себя по-разному с чередующимися женскими объектами – то решительно агрессивен, то страстно и стыдливо тоскует. Привязанность переносится с матери на других, но если иные объекты отсутствуют, он снова сосредотачивается на матери, – и все заканчивается в итоге неврозом. Лишь после этого мы узнаем, сколь насыщенной является в своем развитии эта любовь к матери и какие испытания ей были уготованы. Сексуальная цель, которую он преследует в контактах с приятельницами по играм («спать с ними»), восходит именно к обожанию матери. Цель эта выражается словами, которыми люди пользуются и в зрелом возрасте, хотя и вкладывают в них более богатое содержание. Мальчик обычным путем, в годы младенчества и заботы, ищет путь к любви к объекту, и новый источник наслаждения становится для него чрезвычайно важным: он мечтает спать с матерью. Подчеркну здесь значимость удовольствия при прикосновении к коже, которое стало таким ценным для Ганса и которое, согласно номенклатуре Молля (искусственной, на мой взгляд), можно описать как удовлетворение стремления к соприкосновению.

В своем отношении к отцу и матери Ганс самым непосредственным образом подтверждает сказанное мною в работах «Толкование сновидений» и «Очерки по теории сексуальности» о сексуальном отношении ребенка к родителям. Ганс и вправду оказывается маленьким Эдипом, который хотел бы «устранить» отца, остаться самому с красивой матерью и возлечь с нею. Это желание появилось во время летнего пребывания в деревне, когда перемены, связанные с присутствием или отсутствием отца, указали ему на условия, от которых зависела желаемая близость с матерью. Тем летом это желание имело простую форму – чтобы отец уехал; позднее сюда добавился страх быть укушенным белой лошадью, – благодаря случайному впечатлению, полученному при отъезде другого человека[197]. Затем (должно быть, уже после возвращения в Вену, где на отсутствие отца больше не приходилось рассчитывать), желание обрело новое содержание: чтобы отец исчез навсегда – то есть чтобы он умер. Страх, порожденный этими грезами о смерти отца, то есть имевший вполне нормальные истоки, стал главным препятствием для анализа, однако его удалось убрать в ходе консультации у меня в приемной[198].

На самом деле наш Ганс вовсе не злодей и даже не такой ребенок, у которого в этом возрасте жестокие и насильственные склонности, присущие человеческой природе, развиваются без задержек. Напротив, он необыкновенно добродушен и нежен; отец отмечает, что превращение агрессивных наклонностей в сострадание произошло довольно рано. Еще задолго до фобии он начинал беспокоиться, когда при нем «били лошадок на карусели», и никогда не оставался равнодушным, если в его присутствии кто-нибудь плакал. В ходе анализа проявился в известной связи подавленный садизм[199], но именно подавленный, и мы позже узнаем, почему это стремление возникло и что оно собою замещало. Ганс сердечно любит отца, которому при этом желает смерти, и его ум не признает этого противоречия, но он не в состоянии сдержать себя, а потому бьет (или бодает) отца – и сейчас же целует место, по которому ударил. Следует остерегаться поспешных выводов и признавать это противоречие предосудительным; из таких противоположностей преимущественно и складывается чувственная жизнь у людей[200]. В самом деле, будь все иначе, никогда не появлялись бы ни вытеснения, ни неврозы. У взрослых эти контрастные пары чувств, как правило, не осознаются, за исключением высот любовной страсти, а в остальное время обыкновенно вытесняют друг друга, пока тот или другой не подавят соперника полностью. У детей же такие пары могут мирно сосуществовать довольно долго.

Наибольшее значение для психосексуального развития Ганса имело рождение сестры – ему тогда было три с половиной года. Это событие обострило его отношения с родителями и поставило перед ним неразрешимые задачи, а позднее, когда он наблюдал, как за младенцем ухаживают, в нем проснулись воспоминания о собственных переживаниях, приносивших наслаждение. Такое влияние тоже вполне типично: в чрезвычайно обширном своде жизненных историй, равно нормальных и патологических, мы сталкиваемся с необходимостью принять за отправную точку эту вспышку сексуального наслаждения и сексуального любопытства, связанных, как вот тут, с рождением следующего ребенка. Поведение Ганса по отношению к младенцу сходно с описанным мною в «Толковании сновидений» (см. главу V). В лихорадочном бреду несколько дней спустя он раскрывает себя и сознается в том, сколь мало его обрадовало увеличение численности семьи. Привязанность к сестре может прийти позднее, а первоначальное отношение – это враждебность[201]. С этих пор страх перед появлением еще одного ребенка прочно поселяется в его сознательных мыслях. В неврозе эта подавленная враждебность замещается особым страхом перед ванной. В ходе анализа он откровенно высказывает, что желает смерти сестре, и не довольствуется намеками, которые отцу приходилось бы дополнять. Его совесть не считает это желание таким же скверным, как желание смерти отцу, однако ясно, что бессознательно он к обоим относится одинаково, поскольку они оба отнимают у него маму и мешают ему оставаться с нею наедине.

Кроме того, это событие и пробужденные им чувства дают новое направление его желаниям. В победной заключительной фантазии он как бы подводит итог всем своим эротическим побуждениям, как тем, что унаследованы от аутоэротической стадии, так и связанным с любовью к объекту. В этой фантазии он женится на своей прекрасной матери и заводит с нею несчетное число детей, за которыми он по-своему может приглядывать.

II

Однажды Ганс на улице во время прогулки испытал сильнейший приступ беспокойства. Он еще не может сказать, чего конкретно боится, но уже в самом начале выдает отцу мотив заболевания и выгоды, которые намерен извлечь из болезни. Он хочет остаться с матерью и ласкаться к ней; некоторую роль, как полагает отец, здесь играет и воспоминание о том, как его удалили от матери, когда появилась на свет новорожденная сестра. Вскоре выясняется, что его беспокойство уже невозможно перевести обратно в желание, поскольку Ганс испытывает страх даже тогда, когда мать идет с ним рядом. Между тем мы получаем указание на то, в какую сторону направлено его либидо, ныне превратившееся в беспокойство. Он прямо признается в специфическом страхе – что его покусает белая лошадь.

Расстройства такого рода обычно называют «фобиями», и мы могли бы усмотреть в случае Ганса агорафобию, когда бы не тот факт, что неспособность перемещаться под открытым небом, свойственная этой фобии, обычно исчезает, если больного сопровождает кто-то, специально выбранный для этой цели (в крайнем случае врач). Фобия Ганса не соответствует этому условию, она быстро утрачивает связь с открытым пространством и все отчетливее сосредотачивается на лошадях; в первые дни болезни, когда беспокойство достигало пика, он высказывает опасение, что «лошадь войдет в комнату» (эта фраза существенно облегчила для меня понимание состояния мальчика).

Положение фобий в классификации неврозов до сих пор остается неопределенным. По-видимому, можно с уверенностью говорить о том, что их следует рассматривать только как синдромы, составляющие часть тех или иных неврозов, и что не нужно считать их отдельными патологическими процессами. Для фобий наподобие той, какой страдал Ганс – это вообще-то наиболее распространенная разновидность, – мне кажется подходящим обозначение «истерия страха»; я предложил этот термин д-ру У. Штекелю[202], когда тот взялся за описание невротических состояний[203], и надеюсь, что это обозначение войдет в широкое употребление. Обоснованием тут служит полное соответствие между психическим механизмом этих фобий и механизмами истерии, за исключением одного пункта, очень важного для различения этих явлений: речь идет от том, что в «истерии страха» либидо, освобожденное из патогенного материала вытеснением, не конвертируется, то есть не переходит из области психики в телесную иннервацию, но остается свободным – в виде беспокойства. Во всех клинических случаях, известных нам, эта «истерия страха» может в каких угодно пропорциях сочетаться с «конверсионной истерией», однако существуют и чистые случаи последней, без всякого беспокойства, наряду с чистыми случаями «истерии страха», которая выражается в беспокойстве и «фобиях» без малейшей примеси конверсии. История Ганса принадлежит к числу последних.

«Истерия страха» является наиболее распространенным психоневротическим заболеванием. Подобные заболевания возникают ранее всех прочих; это, можно сказать, детские неврозы. Когда мать говорит о своем ребенке, что у него «шалят нервы», то можно в девяти случаях из десяти смело предполагать, что он страдает какой-то формой беспокойства (или даже многими одновременно). К сожалению, более тонкий механизм этих столь значимых расстройств пока недостаточно изучен. Еще не установлено, выступают ли единственным условием возникновения «истерии страха», в отличие от конверсионной истерии и других неврозов, конституциональные – телесные – факторы или же случайные впечатления – или же комбинации того и другого[204]. Мне представляется, что данное невротическое заболевание среди остальных менее всего зависит от особенностей телесной конституции и вследствие этого легче всего может быть приобретено на любом сроке жизни.

Довольно легко выделить один существенный признак «истерии страха»: она всегда развивается преимущественно в фобию, пациент в итоге может избавиться от всякого беспокойства, но лишь ценой того, что полностью подчинит себя всевозможным ограничениям и условностям. С самого начала при «истерии страха» разум трудится над тем, чтобы психически связать заново освободившийся страх. Но эта работа не способна ни превратить беспокойство обратно в либидо, ни связать его с теми комплексами, из которых либидо происходит. Не остается ничего другого, как предупреждать всякую возможность для развития страха, возводя психические преграды – меры предосторожности, запреты и ограничения; именно эти психические конструкции зримы для нас в форме фобий и кажутся нам сущностью болезни.

Нужно сказать, что лечение «истерии страха» было до сих пор сугубо негативным. Опыт показывает, что невозможно, а при некоторых обстоятельствах даже опасно стремиться к излечению болезни насильственным образом, скажем, лишать пациента средств обороны, а затем помещать в такое положение, в котором нет возможности избежать освобождения страха. Тем самым пациента заставляют искать защиту, по сути, где придется и выказывают по отношению к нему малоприятное и малополезное снисходительное неодобрение его «непонятной трусости».

Для родителей нашего маленького пациента с самого начала болезни было ясно, что здесь ни насмешкой, ни строгостью ничего не добиться; что нужно искать способы проникнуть в его вытесненные желания посредством психоанализа. Успех вознаградил самоотверженные труды отца, и его сообщения дают нам возможность заглянуть в глубины подобных фобий и проследить путь предпринятого анализа.

* * *

Мне представляется вполне обоснованным допущение, что для читателя приведенный выше анализ, вследствие его обширности и обстоятельности, в некоторой степени утратил четкость. Поэтому я сначала вкратце повторю основные выводы, оставляя в стороне ненужные подробности и отмечая те факты, которые шаг за шагом ведут нас к искомой цели.

Прежде всего мы узнаем, что беспокойство появилось не на пустом месте, что оно не было таким внезапным, как могло показаться с первого взгляда. Несколькими днями ранее мальчику приснился дурной сон, в котором мать ушла и теперь у него «нет мамы, чтобы ласкаться к ней». Уже это сновидение указывает на присутствие вытесненных ощущений значительной интенсивности. Его нельзя истолковать подобно большинству страшных сновидений, нельзя утверждать, что мальчик испытывал во сне страх, обусловленный какими-то соматическими причинами, а затем уже преобразил этот страх в реализацию интенсивно вытесняемого желания (ср. «Толкование сновидений»). Сон Ганса – это настоящее сновидение наказания и вытеснения, а также сон, не выполнивший главную функцию сновидений, поскольку Ганс после него пробудился в беспокойстве. Можно легко восстановить события, происходившие в бессознательном. Мальчику снилось, что он ласкается с матерью и спит вместе с нею, однако наслаждение претворилось в страх, а все мыслительное содержание обратилось в свою противоположность. Вытеснение одержало победу над механизмом сновидения.

Фактически же эта психологическая ситуация начала складываться еще раньше. Уже предшествующим летом у Ганса появлялось подобное тоскливо-тревожное настроение, и в это время он высказывал приблизительно то же, что и теперь; но тогда он справлялся с хандрой благодаря тому, что мать брала его к себе в постель. Уже с той поры возможно признать наличие у Ганса повышенного сексуального возбуждения, объектом которого оказалась мать, а интенсивность которого отразилась в двух его попытках совращения матери (последняя случилась незадолго до возникновения беспокойства). Это возбуждение побудило Ганса к ежевечерней мастурбации, в которой он обретал удовлетворение. Переросло ли возбуждение в беспокойство спонтанно или вследствие отказа матери – или вследствие случайного восстановления прежних впечатлений под воздействием «повода» для заболевания (о чем ниже), – наверняка сказать нельзя, но это, в общем-то, не имеет значения, поскольку все три возможности вовсе не противоречат друг другу. Не подлежит при этом сомнению тот факт, что его сексуальное возбуждение превратилось в страх.

Мы уже описывали поведение мальчика на ранней стадии беспокойства и говорили об исходном содержании страхов с его слов, а именно – о боязни быть укушенным лошадью. В этот миг, собственно, состоялось первое вмешательство терапевтического свойства. Родители постарались ему разъяснить, что беспокойство вызвано мастурбацией, и всячески советовали ему прекратить это занятие. Я настоятельно рекомендовал при беседе с Гансом основательно подчеркнуть его привязанность к матери, ибо как раз эту привязанность он норовил заместить страхом перед лошадьми. Последовало небольшое улучшение, но вскоре все успехи свелись на нет из-за телесного заболевания, и состояние Ганса вернулось к прежнему. Потом он проследил свою боязнь лошадей до воспоминания об опыте, полученном в Гмундене. Отец предупреждал свою дочку, которая собиралась в дорогу: «Не подноси пальцы к лошадиной морде, иначе тебя укусят». Словесная форма, в которую Ганс облек это предостережение, напоминает рассуждения его родителей о вреде мастурбации. Поэтому кажется на первый взгляд, что родители мальчика были правы, предполагая, будто Ганс испытывает страх перед собственным порочным увлечением. Но в целом картина выглядит неполной, и лошади обрели свою устрашающую роль, похоже, совершенно случайно.

Я высказал догадку, что вытесненное желание Ганса таково: он во что бы то ни стало хочет увидеть «пипиську» матери. Поскольку поведение мальчика по отношению к новой прислуге вполне укладывалось в эту схему, отец делает Гансу первое разъяснение: «У женщин нет пиписьки». На это утверждение Ганс откликается посредством воображения, делится фантазией о том, как мать прикасалась к своей «пипиське»[205]. Эта фантазия, наряду с оброненным мимоходом замечанием – мол, его «пиписька» должна вырасти, – дает возможность впервые заглянуть в бессознательные мыслительные процессы маленького пациента. Выясняется, что наконец-то подействовала угроза кастрацией, озвученная матерью полтора года назад: фантазия насчет того, что мать ведет себя подобно ему самому (обыкновенный прием – tu quoque[206] – обвиняемых детей), призвана служить самооправданию; ее можно назвать оборонительной фантазией. В то же время нужно отметить, что родители Ганса сумели извлечь из патогенного материала в голове сына особый интерес к «пипиське». Мальчик не сопротивлялся, однако пока не предпринимал самостоятельного анализа, а терапевтического эффекта заметно не было. При анализе ушли довольно далеко от лошадей, а разъяснение о том, что у женщин нет «пиписьки», должно было побудить стремление Ганса сохранить собственный половой орган.

Впрочем, терапевтический успех не являлся первостепенной целью; мы стремились, скорее, привести пациента в состояние, когда он начал бы осознанно воспринимать свои бессознательные побуждения. Этого мы добивались, отталкиваясь от намеков в его словах, посредством наших методик толкования и тем самым как бы передавали ему нужный бессознательный комплекс. Было определенное сходство между тем, что он услышал, и тем, что он искал (последнее само по себе, несмотря на все сопротивление, прорывалось в сознание); это сходство позволило ему разобраться в бессознательном материале. Врач на шаг впереди пациента в своих познаниях, а пациент идет своим путем до тех пор, пока они в каком-то месте. Новички в психоанализе обыкновенно склонны соединять эти два момента и считать, что мгновение, когда им становятся известными бессознательные комплексы пациента, есть одновременно мгновение осознания для пациента. Они ожидают слишком многого, полагая, будто способны вылечить больного только сообщением ему этих сведений: ведь пациент не в состоянии распорядиться полученными сведениями, он может лишь отыскать конкретный бессознательный комплекс в общем массиве бессознательного. Первого успеха такого рода мы достигли и в случае Ганса. Частично преодолев свой кастрационный комплекс, он получил возможность раскрыть свои желания по отношению к матери – пусть все еще в искаженной форме, в виде фантазии о двух жирафах, из которых один напрасно сердится, пока сам Ганс овладевает другим. Это овладевание он изображает словами «сел сверху». В данной фантазии отец опознает воспроизведение сцены, которая по утрам разыгрывалась в спальне между родителями и мальчиком, и спешит освободить желание Ганса от всех искажений. Два жирафа – это отец и мать Ганса. Сама фантазия с этими животными достаточно убедительно объясняется недавним посещением парка в Шенбрунне и давнишним рисунком жирафа, который отец сохранил, а также, быть может, вследствие бессознательного уподобления пенису длинной и неподвижной шеи жирафа[207]. Можно отметить здесь, что жираф, животное крупное и любопытное по размерам своей «пиписьки», мог бы стать конкурентом лошади в ее устрашающей роли; то обстоятельство, что отец и мать выведены жирафами, дает нам новый намек, указание из области толкования образов лошадей, вызывающих страх.

Сразу после истории о жирафах Ганс делится двумя меньшими фантазиями – о том, как он проник в запретное пространство в Шенбрунне и как разбил стекло вагона на городском вокзале. В обоих случаях подчеркивается необходимость наказания за такой поступок, однако оба раза отец мальчика не улавливает значения этих фантазий, так что откровенность не приносит Гансу ни малейшей пользы. Зато в ходе анализа вновь возникает образ, до сих пор не получивший раскрытия; подобно неупокоенному духу, он не способен обрести пристанище, пока загадка не разгадана, а чары не разрушены.

Понять эти две «преступные» фантазии не составляет никакого труда. Они связаны с тайным желанием Ганса овладеть матерью. В разум мальчика как будто пробивается неясное представление о том, что следовало бы сделать с матерью, дабы подтвердить делом факт обладания. Этой ускользающей грезе он подбирает соответствующие образные картины, для которых общим является насильственное и запретное действие, а содержание которых удивительно хорошо подходит под скрытую истину. Мы можем теперь утверждать, что перед нами символическое представление коитуса, и очень важно, что отца мальчик воображает как непосредственного участника происходящего: «Я бы хотел сделать с мамой что-то запретное, не знаю, что именно, но знаю, что ты это тоже делаешь».

Фантазия о жирафах усилила во мне убеждение, зревшее с рассказа маленького Ганса о лошади, которая «придет в комнату», и я счел полезным именно тогда сообщить мальчику, что он боится отца, поскольку питает к нему ревнивые и враждебные чувства (это было существенно для прояснения бессознательных побуждений). Своим сообщением я отчасти истолковал страх перед лошадьми: мол, лошадь – это его отец, которого он небезосновательно пугается. Подробности вроде боязни чего-то черного вокруг рта и у глаз (усы и очки, признаки взрослого человека) казались мне прямым переносом страха с отца на лошадей.

Подобным разъяснением я сломил наиболее крепкое сопротивление Ганса, устранил главную преграду на пути к осознанию бессознательных мыслей, а его отец сам исполнял роль врача. Худшее в болезни осталось позади, материал для анализа начал поступать в изобилии, маленький пациент мужественно делился с нами подробностями своей фобии и вскоре стал анализировать самостоятельно[208].

Только теперь мы узнаем, перед какими объектами и впечатлениями Ганс испытывает страх. Он боится лошадей и того, лошадь его покусает (этот страх скоро совсем утихнет), а также повозок, мебельных фургонов и конок. Общим для всех последних является тяжесть груза. Еще он боится лошадей, которые трогаются с места, которые выглядят большими и массивными, которые быстро везут повозки. Смысл этих определений объясняет сам Ганс: он испытывает страх по поводу того, что лошади упадут, и постепенно включает в свою фобию все, что может как-либо способствовать этому падению.

Довольно часто случается, что подлинное содержание фобии, правильное словесное определение обсессивного порыва и т. п. раскрывается лишь после ряда психоаналитических усилий. Вытеснение затрагивает не только бессознательные комплексы, оно непрерывно атакует их производные и даже мешает больным осознать факты, напрямую связанные с болезнью. Аналитик нередко попадает в положение, непривычное для врача, когда приходится помогать болезни и привлекать к ней необходимое внимание. Но разве что те, кто совершенно не разбирается в сущности психоанализа, будут подчеркивать эту стадию работы и ожидать вследствие этого от анализа причинения вреда. Истина же заключается в том, что нужно изловить вора, прежде чем его вешать, и требуется определенное приложение труда ради того, чтобы подчинить те патогенные образования, на избавление от которых направлена терапия.

В своих замечаниях, сопровождающих историю болезни Ганса, я уже упоминал о том, что крайне поучительно углубляться в подробности фобий, тем самым выявляя верные впечатления о вторичной природе отношений между страхом и его объектами. Этим объясняется, почему фобии одновременно настолько смутны для восприятия и настолько строго обусловлены. Ясно, что материал для своих вторичных образований наш маленький пациент получил из наблюдений, сделанных из дома, окна которого выходили прямиком на двор таможни. По этой причине он также выказывал стремление, пусть и заторможенное беспокойством, играть с гружеными повозками, с ящиками, бочками и коробками, подобно уличным мальчишкам.

На этой стадии анализа он припоминает событие, довольно-таки безобидное само по себе, которое непосредственно предшествовало началу заболевания и которое можно, вне всякого сомнения, считать поводом к болезни. На прогулке с матерью он увидел, как впряженная в конку лошадь упала и задрыгала ногами в воздухе. Это событие произвело на него сильное впечатление. Он изрядно испугался и подумал, что лошадь умерла, а с того времени стал считать, что все лошади обречены падать. Отец разъяснил Гансу, что, когда лошадь упала, мальчик воображал отца, хотел, должно быть, чтобы его отец тоже упал и, следовательно, умер. Ганс не оспаривает такое толкование; несколько позже он в игре кусает отца – и тем самым показывает, что принял гипотезу об отце-лошади. Отныне его отношение к отцу становится иным, свободным от страха, приятельским и даже порой дерзким. Однако боязнь лошадей не исчезает, и по-прежнему непонятно, какую цепочку ассоциаций вызвало в его бессознательном падение лошади в конке.

Подведем промежуточные итоги: за высказанным страхом по поводу того, что однажды его покусает лошадь, скрывается более глубоко залегающий страх – перед падающими лошадьми; обе «породы» животных, кусающие и падающие, олицетворяют, как выясняется, отца мальчика, который непременно накажет сына за дурные желания против себя. Анализ между тем идет дальше, и мать мальчика, к слову, в нем уже не фигурирует.

Совершенно неожиданно и без всякого внушения со стороны отца в Гансе просыпается увлеченность «комплексом ка-ка», и он начинает выказывать отвращение ко всему, что напоминает ему об опорожнении кишечника. Отец, который, судя по записям, не слишком охотно следует за сыном в этом направлении, продолжает анализ и пытается подбирать толкования, желательные для него самого. Он вытягивает из Ганса воспоминание о Гмундене, прятавшееся под мысленной картинкой падения лошади. Оказывается, лучший приятель (и, быть может, конкурент за внимание девочек) Фрицль в ходе игры споткнулся о камень и упал, а из ссадины на ноге пошла кровь. Падение лошади в конке напомнило Гансу об этом происшествии. Любопытно отметить, что Ганс, которого во время этого обсуждения уже занимали иные заботы, поначалу отрицает факт падения Фрицля (хотя это событие чрезвычайно важное для анализа) и признает его только после продолжительной беседы. Очень показательно для нас, каким именно образом превращение либидо в страх проецируется на главный объект фобии мальчика, то есть на лошадей. Для Ганса лошади были привлекательнее прочих среди крупных животных, а игра в лошадки была его любимой игрой с приятелями. Я предполагал – и отец Ганса это подтвердил в ответ на мой вопрос, – что первой «лошадкой» для мальчика был как раз отец; данное обстоятельство и позволило ему заместить Фрицлем отца при несчастном случае в Гмундене. Когда случилось вытеснение, изменившее чувства на противоположные, то лошади, которые прежде доставляли мальчику столько удовольствия, превратились в объекты страха.

Мы уже говорили о том, что этим последним важным разъяснением о фактических поводах болезни мы обязаны вмешательству отца мальчика. Сам же Ганс сохраняет свой интерес к «ка-ка», и нам неизбежно приходится в этом за ним следовать. Мы узнаем, что прежде он имел обыкновение навязываться матери и сопровождать ее в уборную, что тем же самым он занимался со своей приятельницей Бертой (временной заместительницей матери), пока это не стало известно взрослым и не было прекращено. Удовольствие от подглядывания за отправлением естественных потребностей человеком, к которому ты привязан, тоже соответствует «скрещению влечений», проявления которого и ранее отмечались нами у Ганса. В конце концов и отец мальчика вынужден погрузиться в символику «ка-ка»: он устанавливает определенное сходство между тяжело нагруженной повозкой и телом, обремененным фекалиями, между способом, каким повозка проезжает через ворота, и освобождением тела от фекалий, и т. п.

Впрочем, отношение Ганса к анализу, если сравнивать с прежними стадиями, теперь существенно изменилось. Раньше отец всегда предугадывал заранее, как все должно быть, а Ганс покорно подчинялся этим наставлениям, но теперь все становится наоборот: Ганс уверенной походкой спешит вперед, а отцу необходимо прилагать немалые усилия к тому, чтобы поспевать за ним. Ганс внезапно озвучивает новую фантазию, появления которой ничто не предвещало, – о водопроводчике, который отвинтил ванну, где находился мальчик, и своим буравом ткнул его в живот. С этого мгновения мы едва улавливаем содержание материала, и лишь позже удается сообразить, что перед нами искаженная страхом переработка «фантазии оплодотворения». Большая ванна с водой, в которой сидит Ганс, есть материнская утроба; «бурав», в котором отец мальчика немедленно опознал большой пенис, возникает в связи с мыслями об оплодотворении и рождении. Истолкование, которое мы вынуждены дать этой фантазии, звучит довольно курьезно: «Своим большим пенисом ты меня «пробуравил» (gebohrt), то есть породил, и посадил меня в мамин живот». Правда, исходно фантазия остается неистолкованной и служит Гансу отправной точкой для дальнейшего изложения.

Ганс признается в страхе перед купанием в большой ванне, причем этот страх оказывается опять-таки составным. Одна его часть пока ускользает от нашего понимания, зато другую мы в состоянии прояснить, вспомнив, что он присутствовал при купании маленькой сестренки. Ганс не отрицает того, что ему хочется, чтобы мать во время купания сестры уронила ту в воду и чтобы сестра утонула; собственный страх перед купанием есть страх перед возмездием за это злое желание, страх перед наказанием, перед тем, что и с ним поступят точно так же. При этом Ганс забывает о своем интересе к экскрементам и далее говорит только о сестре. Не составляет труда истолковать этот переход: для него маленькая Ханна выступает «ка-ка», все маленькие дети – это «какашки» и они появляются на свет в таком качестве. Теперь мы понимаем, что все мебельные фургоны, конки и груженые повозки суть средства перемещения «аистиных ящиков», которые для Ганса символизируют беременность; становится ясным, что падение ломовой лошади, влекущей груженую повозку, может означать только одно – роды, разрешение от беременности. Значит, упавшая лошадь в фантазиях мальчика – одновременно и умирающий отец, и рожающая мать.

Далее Ганс преподносит сюрприз и застает нас, как говорится, врасплох. Он заметил, разумеется, беременность матери, завершившуюся рождением сестренки, когда ему было три с половиной года, и выдумал себе – во всяком случае после родов – некую картину положения дел, которой ни с кем не делился (быть может, потому, что был не в состоянии этого сделать). В ту пору, как мы узнаем из записей, единственным видимым проявлением его нового мировоззрения становится скепсис, с каким он сразу после родов воспринимает все разговоры об аисте, якобы приносящем деток. Однако на тот факт, что он, вопреки собственным словам, бессознательно знал, откуда появился младенец и где тот раньше находился, бесспорно указывает проведенный отцом анализ (не исключено, что это самая неопровержимая часть анализа).

Наиболее убедительным доказательством здесь служит фантазия, которой Ганс упорно придерживается и которую раскрашивает обилием подробностей: мол, Ханна прошлым летом, до своего рождения, была с семьей в Гмундене, ездила туда вместе с остальными и была способна очень на многое, в отличие от себя же новорожденной. Смелость, с которой Ганс преподносит эту фантазию, и бесчисленные лживые вымыслы, которые он в нее вплетает, вовсе не лишены смысла; все это означает месть отцу – мальчик сердится на папу за то, что тот до сих пор вводил его в заблуждение сказкой об аисте. Ганс словно говорит своими выдумками и поступками: если ты думал, что я такой глупый и поверю в аиста, который принес Ханну, тогда и я могу требовать, чтобы ты принял за истину мои выдумки. За этим актом мести со стороны нашего маленького исследователя следует явно связанная с ним фантазия о том, как дразнят и бьют лошадей. Данная фантазия тоже составная: во‐первых, в ней отражается поведение Ганса с отцом, а во‐вторых, она воспроизводит скрытые садистские желания по отношению к матери, уже, хотя мы этого не понимали, проявлявшиеся в домыслах по поводу совершения запретных поступков. Ганс даже вслух признается, что хотел бы поколотить маму.

Что ж, мы приближаемся к разрешению большинства загадок. Невнятная фантазия об опоздании на поезд как будто предшествует последующему отправлению отца к бабушке в Лайнц: эта фантазия охватывает путешествие в Лайнц и бабушка в ней участвует. Другая фантазия, в которой мальчик дает кондуктору 50 000 гульденов, чтобы проехать в вагоне, звучит почти как план выкупить мать у отца, власть которого отчасти состоит в его богатстве. Затем Ганс, в приступе невиданной прежде откровенности, признается в желании избавиться от отца и раскрывает, что он желает этого потому, что отец мешает ему наслаждаться близостью с матерью. Нас не должно удивлять, что одни и те же побуждения в ходе анализа всплывают регулярно: ведь монотонность обусловлена исключительно приемами толкования, а для Ганса это не простые повторения – он сам видит последовательные шаги, от скромных намеков до полного осознания, свободного от всяческих искажений.

Далее нас ожидают простые подтверждения Гансом фактов, установленных благодаря анализу. Своими недвусмысленными, симптоматическими поступками, которые старается скрыть от прислуги, но не от отца, Ганс показывает, как именно воображал деторождение; но при более внимательном наблюдении можно заметить в его поведении кое-что еще: он как бы намекает на что-то, ускользнувшее от анализа. Он втыкает в круглое отверстие на теле резиновой куклы маленький перочинный ножик, принадлежащий матери, и затем дает ему выпасть, отрывая кукле ноги. Родительское разъяснение относительно того, что дети действительно вырастают в животах у мам и выходят оттуда, как «ка-ка» при испражнении, оказывается запоздалым и не сообщает ему ничего нового. Другой, как бы случайный симптоматический поступок подразумевает, что Ганс желал смерти отца: он роняет лошадку, с которой играл, в тот самый миг, когда отец рассуждает о желании смерти другому. Далее мальчик словесно подтверждает, что тяжело нагруженные повозки воплощают для него беременность матери, а падение лошади есть представление о рождении ребенка. Самым же восхитительным образчиком мышления можно счесть появление придуманной Гансом девочки по имени Лоди: оно доказывает, что для мальчика все дети – «какашки». Этот факт становится известным несколько позже, мы лишь погодя узнаем, что он давно играет с этим «колбасным» ребенком[209].

Мы уже говорили выше о двух заключительных фантазиях Ганса, которые как бы подытожили его выздоровление. Одна касается водопроводчика, который наделил мальчика новой и, как правильно догадался отец, большей по размерам «пиписькой». Это не просто воспроизведение более ранней фантазии, в которой фигурировали водопроводчик и ванна. Это победная, радостная фантазия, посредством которой мальчик преодолевает страх перед кастрацией. Вторая фантазия, подтверждающая желание быть женатым на матери и иметь от нее много детей, не только исчерпывает содержание тех бессознательных комплексов, что вырвались из-под спуда при виде упавшей лошади и вызвали приступ страха. Она также исправляет мысли, совершенно неприемлемые для Ганса: вместо того, чтобы умерщвлять отца, мальчик обезвреживает того, заставляя жениться на бабушке. Эта фантазия, что вполне объяснимо, подводит черту под болезнью и под анализом.

* * *

В ходе выполняемого анализа невозможно получить сколько-нибудь четкое представление о структуре и развитии невроза. Это уже предмет синтеза, который надлежит произвести впоследствии. Если приступать к синтезированию сведений по фобии нашего маленького Ганса, начинать следует с его умственной конституции, с его основных сексуальных желаний и с его опыта вплоть до рождения сестры, о чем говорилось ранее в настоящей работе.

Появление на свет сестры принесло в жизнь Ганса много нового, причем с тех самых пор он фактически не ведал покоя. Прежде всего ему пришлось смириться с определенными лишениями: вначале состоялась временная разлука с матерью, а затем мать на длительный срок ослабила свою заботливость и внимание; теперь предстояло учиться делить материнскую ласку с сестрой. Во-вторых, в. мальчике воскресли все те удовольствия, которые он испытывал младенцем, и это случилось, когда мать на его глазах ухаживала за новорожденной. Оба фактора в совокупности привели к усилению в Гансе эротической потребности, но также обострили в нем ощущение неудовлетворенности. Ущерб, нанесенный рождением сестры, он старался восполнить фантазией и воображал, что у него самого появились «детки». В Гмундене, при втором посещении, он и вправду играл с этими детками, тем самым находя достаточное выражение своей привязанности, но по возвращении в Вену он вновь оказался в одиночестве – и был вынужден вновь сосредоточить все свои устремления на матери. Между тем его ожидали новые лишения: в возрасте четырех с половиной лет Ганса выставили из родительской спальни[210]. Повышенная эротическая возбудимость нашла выражение в фантазиях, в которых, тоскуя в одиночестве, он воображал своих товарищей по летним играм и обретал аутоэротическое удовлетворение посредством мастурбационного раздражения гениталий.

В-третьих, рождение сестры побудило его крепко задуматься, и эта мыслительная работа, с одной стороны, не подлежала завершению, а с другой стороны – вовлекла мальчика в эмоциональный конфликт. Он столкнулся с великой загадкой деторождения (быть может, это первая задача, разрешение которой пробуждает духовные силы ребенка и которая в измененном виде воспроизведена, полагаю, в истории фиванского Сфинкса[211]). Ганс отверг объяснение, будто Ханну принес аист: ведь он заметил, что у матери за несколько месяцев до рождения девочки сделался большой живот, затем она легла в постели, громко стонала во время родов, а потом встала изрядно похудевшей. Отсюда он сделал вывод, что Ханна находилась в животе матери и вылезла из него, как «ка-ка». Он вывел умозаключение, что этот процесс как-то связан с наслаждением, поскольку соотнес его с собственными ощущениями удовольствия при опорожнении кишечника, и потому с удвоенным желанием стал мечтать о «своих детках», которых намеревался с удовольствием рожать, а потом (это компенсирующее удовольствие) ухаживать за ними. Во всем этом не было ничего такого, что могло бы привести к сомнениям или конфликтам.

Однако имелось и кое-что еще, внушавшее беспокойство. Отцу пришлось как-то откликнуться на рождение Ханны, поскольку он утверждал, что она и Ганс – оба его дети. При этом мальчик понимал, что появлением на свет дети обязаны не отцу, а матери. Значит, отец вставал между ним и матерью. В присутствии отца он не мог приходить к матери в постель: даже когда мама соглашалась пустить Ганса, отец его прогонял. Ганс на опыте осознал, насколько хорошо ему становится, когда отец отсутствует, и желание избавиться от отца получило таким образом достаточное обоснование, а дальше оно обрело свежее подкрепление. Отец солгал ему по поводу аиста и тем самым сделал невозможными любые дальнейшие разъяснения относительно деторождения. Он не просто запрещал ему ложиться в мамину постель, но скрывал знание, к которому Ганс стремился. Словом, отец наносил урон отовсюду, поступая так, очевидно, к своей выгоде.

При этом отец, которого мальчик возненавидел как соперника, оставался тем же самым отцом, которого он всегда любил и должен был любить дальше, ведь тот был для него первым товарищем по играм и приглядывал за ним сызмальства; так возник первый душевный конфликт, исходно неразрешимый. Причем Ганс – настолько развитой ребенок, что любовь в нем попросту не могла не восторжествовать, не могла не вытеснить ненависть, пускай не до конца (эта ненависть к отцу все же поддерживалась любовью к матери).

Отец не только знал, откуда берутся дети, но и сам принимал участие в деторождении, о чем Ганс довольно смутно догадывался. Каким-то образом здесь была замешана «пиписька», ведь его собственная затвердевала всякий раз, когда он думал о подобном, а у взрослых «пиписьки» наверняка больше, чем у детей. Размышляя обо всем этом, мальчик неизбежно должен был предположить, что имело место некое насилие над мамой, какое-то разбивание, открывание, внедрение в закрытое пространство – словом, что-то, позыв к чему он ощущал в себе самом. Те чувства, которые внушал ему собственный пенис, вели к догадке о существовании вагины, однако он пока не мог справиться с этой загадкой, так как не располагал соответствующими знаниями. Наоборот, убежденность в том, что у мамы такой же пенис, как у него самого, препятствовала разрешению задачи. Попытка выяснить, что же нужно проделать с матерью для того, чтобы у нее появились дети, затерялась в бессознательном, а оба активных побуждения – враждебность к отцу и садистско-любовное по отношению к матери – тоже остались нереализованными: первое вследствие любви, сосуществовавшей с ненавистью, а второе вследствие растерянности, обусловленной этим инфантильным сексуальным теоретизированием.

Вот так, опираясь на результаты проведенного отцом мальчика анализа, я мог реконструировать бессознательные комплексы и стремления, вытеснение и новое пробуждение которых вызвало фобию у маленького Ганса. Безусловно, поступая таким образом, я возлагаю чрезмерные надежды на мыслительные способности четырех- или пятилетнего мальчика, но я руководствуюсь сугубо полученными сведениями и не позволяю себе идти на поводу предрассудков, проистекающих из неведения. Наверное, допустимо сослаться на страх Ганса перед тем, как лошади «шумят ногами», чтобы восполнить некоторые пробелы в нашем толкования. Сам Ганс утверждал, что ему этот шум напоминает топанье ногами, когда его заставляют прервать игру, чтобы пойти в уборную; так данный элемент невроза увязывается с обсуждением того, охотно или под принуждением мама заводит детей. Но складывается впечатление, что это далеко не полное разъяснение указанного «шума ногами». Отец Ганса не смог подтвердить мою догадку, будто в памяти ребенка так воспроизвелось воспоминание о подсмотренном половом сношении родителей. Поэтому придется удовлетвориться уже установленными фактами.

Трудно сказать, благодаря какому именно влиянию в описанной выше ситуации у Ганса состоялось внезапное превращение либидозного желания в страх и когда началось вытеснение. Тут потребуется, пожалуй, сопоставление данного случая со многими подобными анализами. Быть может, причиной послужила интеллектуальная неспособность ребенка разрешить загадку деторождения и справиться с нахлынувшими агрессивными побуждениями, которые вдруг проявили себя; или же всему виной соматическая недостаточность, отторжение телом регулярного мастурбационного удовлетворения (возможно, сама приверженность столь интенсивному сексуальному возбуждению должна была обернуться отвращением). Этот вопрос мы оставим открытым до тех пор, пока нам не придет на помощь новый опыт.

Хронология течения болезни лишает нас возможности приписать сколько-нибудь важное значение некоему случайному поводу к заболеванию Ганса. Намеки на чрезмерную обеспокоенность мальчик выказывал задолго до того, как стал очевидцем падения лошади на улице.

Как бы то ни было, невроз непосредственно опирается на это случайное событие и сохраняет его следы в том, что лошадь возводится в предмет страха. Само по себе впечатление от события не имеет «травматической силы»; оно приобретает свое значение лишь благодаря тому, что лошади и ранее служили объектом интереса. Разум Ганса нашел ассоциацию для этого происшествия с ранним случаем в Гмундене, более подходящим для травматического, когда во время игры в лошадки упал Фрицль; далее по проторенной дорожке Фрицль в уме замещается отцом. Но даже этих ассоциаций было бы, полагаю, недостаточно, не окажись так, что, в силу гибкости и многосторонности ассоциативных связей, то же событие не затронуло бы второй комплекс, затаившийся в бессознательном Ганса, а именно – роды беременной матери. С этого мгновения открылся путь к возвращению вытесненного, и по этому пути патогенный материал был переработан и транспонирован в комплекс лошади, а все сопутствующие аффекты переродились в страх.

Важно отметить, что идеационное содержание[212] фобии подверглось дальнейшему искажению и замещению прежде, чем оно было осознано. Сначала Ганс утверждал, что боится, будто лошадь его покусает; это отсылало к другому событию в Гмундене, связанному, с одной стороны, с враждебностью по отношению к отцу, а с другой стороны – с родительскими предостережениями по поводу мастурбации. Здесь, возможно, проявилось и некое внешнее влияние, исходившее, по-видимому, от родителей. Не рискну предполагать, что записи в ту пору велись достаточно тщательно, и это обстоятельство мешает судить, говорил ли мальчик об этом до или только после предупреждения матери насчет вреда от мастурбации. Лично я склонен допускать, что это произошло после, вопреки приведенной истории болезни. Впрочем, в целом довольно ясно, что враждебный комплекс по отношению к отцу скрывает плотское желание, обращенное на мать, каковое мы выявляем и истолковываем посредством анализа.

В других случаях подобного рода можно было бы сказать куда больше о структуре невроза, его развитии и распространении, но история болезни маленького Ганса слишком коротка: она вскоре после своего начала сделалась историей лечения. Пусть фобия в продолжение лечения, казалось, неуклонно развивается, охватывает новые объекты и ставит новые условия, однако лечивший Ганса отец обладал, конечно, достаточным благоразумием для того, чтобы усматривать во всем этом лишь проявления уже накопленного материала, а не свежие измышления, к возникновению которых было бы причастно лечение. На такое благоразумное обращение в других случаях далеко не всегда можно рассчитывать.

Прежде чем объявить о завершении синтеза, необходимо затронуть еще одну сторону дела, которая позволит заглянуть в самую суть затруднений, связанных с пониманием невротических состояний. Мы видели, как наш маленький пациент подчиняется натиску волны вытеснения, которая «растекается» поверх наиболее важных для него сексуальных элементов[213]. Ганс отказался от мастурбации и с отвращением стал отвергать все, что напоминало ему об экскрементах и о подглядывании за людьми, отправляющими естественные потребности. Но это не те элементы, которые были затронуты поводом к заболеванию (падение лошади на глазах мальчика) или которые предоставляли материал для симптомов, то есть не содержание фобии.

Следовательно, мы вправе провести принципиальное различие. Наверное, мы лучше поймем этот случай, если обратимся к изучению тех других элементов, которые удовлетворяют обоим вышеприведенным условиям. У Ганса это устремления, которые ранее вытеснялись и которые, насколько мы знаем, никогда не могли проявиться свободно: враждебно-ревнивые чувства к отцу и садистские влечения (этакие отражения коитуса) к матери. За этими ранними вытеснениями скрывается, возможно, предрасположенность к последующей болезни. Данные агрессивные наклонности не нашли у Ганса никакого выхода и, стоило им проявиться в период отчуждения и повышенного сексуального возбуждения, попытались прорваться в сознание с удвоенной силой. Так и вспыхнула схватка, которую мы называем «фобией». Постепенно часть вытесненных мыслей, искаженных и перенесенных на другой комплекс, сумела вторгнуться в сознание как содержание фобии, но успех был кратковременным. Победа осталась за силами вытеснения, которые в этом случае подчинили себе некоторые другие элементы личности. Впрочем, отмеченное обстоятельство нисколько не отменяет того факта, что сущность болезненного состояния Ганса целиком определялась природой элементов влечения, подлежащих ликвидации. Содержание его фобии сводилось преимущественно к тому, чтобы наложить обширные ограничения на свободу перемещения; по сути, это была мощная реакция против смутных двигательных побуждений, направленных в основном на мать. Лошадь для нашего пациента всегда обозначала удовольствие от движения («Я молодая лошадка», – приговаривал Ганс); но, поскольку удовольствие от движения подразумевает и стремление к коитусу, это удовольствие было ограничено неврозом, а лошадь оказалась воплощением всего ужасного. Представляется, что вытесненным влечениям при неврозе не остается ничего другого, кроме как предлагать сознанию поводы для испуга. Правда, при всей несомненности торжества в случае Ганса сил, противопоставленных сексуальности, компромиссная природа такой болезни все-таки не допускает, чтобы вытеснение не могло достичь иных результатов. Страх перед лошадьми не пускал Ганса на улицу и мог, кроме того, служить предлогом остаться дома с любимой матерью. В этом отношении победила привязанность к матери: любящий цепляется за объект своей страсти, но он, конечно, старается принять меры, чтобы не его не отвергали. В этих результатах проявляется подлинная природа невротического заболевания.

Недавно Альфред Адлер в содержательной работе[214] подробно изложил мнение, что страх происходит от подавления, как он выразился, «агрессивного влечения», и в обширном синтезе приписал этому влечению главную роль «в человеческой жизни и в неврозе». Анализ конкретной фобии приводит нас к убеждению, что беспокойство надлежит объяснять вытеснением агрессивных наклонностей в характере Ганса (враждебных к отцу и садистских по отношению к матери), а потому мы как будто обнаружили блестящее подтверждение взглядов Адлера. Но все-таки я не могу с этим согласиться, поскольку вижу здесь ведущее к заблуждениям обобщение. Я не готов признавать наличие отдельного агрессивного влечения в ряду равноправных с ним и хорошо знакомых инстинкта самосохранения и сексуального влечения[215]. Мне видится, что Адлер неправильно выделил как отдельное влечение общий и непременный характер всякого влечения вообще, то есть то «влекущее» и побуждающее, что мы могли бы описать как их способность провоцировать движение. В прочих влечениях не осталось бы ничего, кроме отношения к цели, если изъять у них средство к достижению этой цели в форме «агрессивного влечения». Несмотря на всю сомнительность и неясность нашего учения о влечениях, я все-таки склонен придерживаться привычных воззрений, которые признают за каждым влечением собственную возможность сделаться агрессивным; в обоих влечениях, вытесненных у Ганса, я усматриваю давно известные элементы сексуального либидо.

III

Прежде чем приступить к кратким рассуждениям о ценности фобии маленького Ганса для жизни и воспитания детей, необходимо вернуться к возражению, которое высказывалось долго и часто: мол, Ганс – невротик, отягченный дурной наследственностью «дегенерат», ненормальный ребенок, опыт которого нельзя распространять на других детей. Уже заранее досадно думать, как сторонники позиции «нормального человека» накинутся на беднягу Ганса, когда выяснится, что он и вправду страдает неким наследственным пороком. Я в свое время помогал его красавице-матери, которая в девичестве столкнулась с неврозом, и этот эпизод стал началом моих отношений с родителями мальчика. Скромность не позволяет мне говорить много, и я выдвину лишь два положения в защиту своего маленького пациента.

Прежде всего Ганс вовсе не тот ребенок, которого после строгого наблюдения можно было бы назвать дегенеративным и принужденным наследственностью к неврозу. Наоборот, это физически хорошо развитый, веселый, дружелюбный и сметливый мальчишка, способный радовать многих людей, а не только своего отца. Конечно, не подлежит сомнению его раннее половое развитие, но для правильного суждения у нас нет достаточного сравнительного материала. Так, например, из одного коллективного исследования, произведенного в Америке, следует, что подобный ранний выбор объекта и любовные ощущения у мальчиков этого возраста отнюдь не редкость; кроме того, изучая детство так называемых великих людей, мы нередко узнаем нечто схожее. Раннее сексуальное развитие, полагаю, можно считать редко отсутствующим коррелятом развития интеллектуального, поэтому оно встречается у одаренных детей чаще, чем принято ожидать.

Вдобавок позволю себе заявить (открыто сознаваясь в неравнодушии к маленькому Гансу), что он не единственный ребенок, который в детстве был одержим фобиями. Известно, что эти заболевания необыкновенно распространены, что ими страдают даже такие дети, воспитание которых по строгости не оставляет желать большего. Эти дети позднее в жизни становятся невротиками или остаются здоровыми. Их фобии заглушаются в детской, поскольку для лечения они недоступны и, наверное, решительно неудобны. На протяжении месяцев или лет эти фобии ослабевают и кажется, что ребенок выздоровел, однако никто не в состоянии объяснить, какие психические изменения обусловливает подобное излечение и какие изменения характера они несут. Зато когда приступаешь к психоаналитической терапии взрослого невротика, у которого болезнь, предположим, обнаружилась уже в зрелые годы, то практически всякий раз узнаешь, что его невроз связан с инфантильным беспокойством и выступает продолжением оного, что непрерывная и ничем не стесненная психическая деятельность, начиная с детских душевных конфликтов, продолжается и далее в жизни, независимо от того, отличался ли первый симптом постоянством или временно исчез под давлением обстоятельств. Потому я считаю, что болезнь Ганса ничуть не серьезнее случаев множества других детей, которые не носят клички «дегенерат»; поскольку же его воспитывали крайне бережно, без строгостей и с наивозможно малым принуждением, страх Ганса попросту проявился более открыто. Здесь не было таких мотивов, как нечистая совесть или боязнь наказания (каковые, безусловно, важны для других детей, желающих излечиться). На мой взгляд, мы уделяем чрезмерное внимание симптомам и мало интересуемся причинами их возникновения. В воспитании детей мы стремимся к тому, чтобы нас оставили в покое, не хотим преодолевать трудности, если коротко, желаем растить образцового ребенка – и почти не задумываемся о том, пригоден и полезен ли для него такой ход развития. Итак, я вполне могу предположить, что фобия Ганса была для него целительной, потому что: 1) она обратила внимание родителей мальчика на неизбежные трудности, которые ребенку при современном культурном воспитании обеспечивает преодоление врожденных элементов влечения; 2) она привлекла отца на помощь к сыну. Быть может, Ганс имеет то преимущество перед другими детьми, что он больше не хранит в себе «семена» вытесненных комплексов, которые столь важны для последующей жизни и которые неизбежно чреваты всевозможными пороками в развитии, не говоря уже о предрасположенности к возникновению неврозов. Таково мое мнение, но не знаю, разделят ли его остальные и получит ли оно подтверждение в опыте.

Теперь следует спросить, чем повредили Гансу извлеченные на свет комплексы, которые обыкновенно вытесняются детьми и которых так боятся родители. Разве мальчик предпринял какие-то значимые шаги в подкрепление своих притязаний на мать или воплотил какие-то дурные намерения в отношении отца? Полагаю, такие опасения посещали многих врачей из числа тех, кто не понимает сущности психоанализа и думает, будто порочные наклонности усилятся, если станут осознанными. Подобные мудрецы только тогда поступают последовательно, когда умоляют нас ради всего святого не заниматься всеми «дурными мыслями», которые кроются за неврозами. При этом они забывают о том, что являются врачами, и становятся роковым образом схожими с шекспировским Кизилом, который дает страже совет: «А чем меньше с такими людьми связываться, тем лучше для вашего достоинства»[216].

Наоборот, единственным следствием анализа стало выздоровление Ганса: мальчик перестал бояться лошадей и начал относиться к отцу по-дружески, о чем последний сообщил мне с некоторым недоумением. Потеряв толику сыновнего почтения, отец приобрел в доверии. (Вспомним: «Я думал, ты знаешь все, раз столько знаешь о лошадях».) Анализ нисколько не разрушает достижения вытеснения; влечения, прежде подавленные, остаются таковыми, а успех приходит в другом отношении. Анализ замещает собой процесс вытеснения, автоматический и избыточный, умеренной и целесообразной проработкой высших областей сознания. Если коротко, анализ замещает вытеснение осуждением. Тем самым он снабжает нас давно ожидаемым доказательством того, что сознание носит биологическую функцию, и его применение дает значительную выгоду[217].

Будь у меня возможность действовать по своему усмотрению, я решился бы дать мальчику еще одно разъяснение, от которого родители воздержались. Я подтвердил бы его внутреннее убеждение, рассказал бы о вагине и коитусе, тем самым еще уменьшив загадочность этой темы, и положил бы конец его стремлению задавать соответствующие вопросы. Я убежден, что это разъяснение не сказалось бы ни на его любви к матери, ни на детской природе, зато он понял бы, что одержимость этими важными, но преходящими вопросами нужно отложить, пока не исполнится желание вырасти. Увы, педагогический эксперимент не зашел столь далеко.

Нельзя провести четкую разграничительную линию между «невротиками» и «нормальными» детьми и взрослыми; наше представление о «болезни» есть сугубо практическое понятие, плод комбинации факторов, а предрасположенность и случай должны встретиться между собой, чтобы «переступить порог» такой комбинации. Вследствие этого многие индивидуумы то и дело переходят из разряда здоровых в разряд невротиков, тогда как куда меньшее число совершает путешествие в обратном направлении. Обо всем этом неоднократно говорилось и уже общепризнано, так что я вряд ли одинок в своих утверждениях. Думаю, правильно будет отметить, что воспитание ребенка способно оказать сильное влияние на психику в пользу или во вред предрасположенности к «болезни» при этом комбинировании. Однако до сих пор ведутся споры относительно того, чего надлежит добиваться при воспитании и где и когда пора к нему приступать. По сей день воспитание ставит себе задачей обуздание или, как часто и правильно говорят, подавление влечений; случаи успеха лишь доказывают, что выгоду обретало небольшое число людей, которым не приходилось вытеснять свои влечения. Никто, кроме того, не спрашивал, какими способами и с какими жертвами производится подавление неудобных влечений. Попробуем же заменить эту задачу другой, а именно – сделать индивидуума при наименьших потерях в активности воспитанным и полезным членом общества; тогда сведения, полученные в ходе психоаналитических сеансов (о происхождении патогенных комплексов и содержания всякой нервозности), станут обоснованно притязать на востребованность и окажутся для воспитателей неоценимым подспорьем во взаимоотношениях с детьми. Какие практические выводы можно отсюда извлечь и насколько наш опыт может оправдать применение этих выводов в повседневной жизни при современных социальных отношениях, – это я предоставляю другим для изучения и разрешения.

Я не могу расстаться с фобией нашего маленького пациента, не высказав предположения, которое делает для меня особенно ценным этот анализ, завершившийся благополучным излечением. Строго говоря, из этого анализа я не узнал ничего нового, ничего такого, чего уже раньше не знал, пусть, возможно, в менее отчетливой и непосредственной форме, чего не встречал бы у взрослых пациентов. Но неврозы этих других больных каждый раз виделось возможным свести к тем же инфантильным комплексам, которые скрывались за фобией маленького Ганса. Поэтому велико искушение записать этот детский невроз в типические и образцовые случаи и допустить, что обилие примеров невротического вытеснения и богатство патогенного материала ничуть не мешает происхождению всего этого разнообразия из крайне ограниченного числа процессов, связанных с одними и теми же идеационными комплексами.

Постскриптум (1922)

Несколько месяцев назад, весной 1922 года, в мою приемную заглянул некий молодой человек, сообщивший, что он – тот самый «маленький Ганс», чей инфантильный невроз стал предметом работы, опубликованной мною в 1909 г. Я чрезвычайно обрадовался новой встрече, ведь через пару лет после завершения анализа маленький Ганс как-то пропал из моего поля зрения, и я ничего не слышал о нем более десяти лет. Мой отчет о работе с мальчиком, будучи опубликованным, вызвал немалый переполох в обществе и даже навлек на мою голову ряд гневных обвинений, самому же мальчику предрекали печальное и совершенно беспросветное будущее, поскольку его-де «безжалостно лишили детской невинности» в столь нежном возрасте и превратили в жертву психоанализа.

Впрочем, ни одно из этих мрачных пророчеств не сбылось. Маленький Ганс вырос и сделался цветущим юношей девятнадцати лет. Он поведал, что чувствует себя отлично и нисколько не страдает от каких-либо навязчивых состояний или мысленных запретов. Он не только успешно преодолел возраст полового созревания, чреватый всевозможными расстройствами, но и благополучно справился с одним из тяжелейших испытаний, какие могут выпасть на долю ребенка в семье: его родители развелись, каждый впоследствии сочетался браком заново, а Ганс жил от них отдельно, поддерживая при этом теплые отношения и с отцом, и с матерью; сожалел он разве что о том, что следствием распада семьи стала разлука с младшей сестрой, к которой он был крепко привязан.

Кое-что из сказанного им показалось мне крайне важным, даже поразительным, и я обнародую эту подробность, однако не отважусь предложить никаких выводов. Ганс сообщил, что прочитал историю собственной болезни, и в ходе чтения его не отпускало ощущение, будто он читает о ком-то постороннем: он не узнавал в описаниях себя и ничего не мог вспомнить – лишь когда встретил в тексте упоминание о событиях в Гмундене, возникло у него мимолетное ощущение узнавания, и он все-таки признал, что, возможно, был когда-то тем самым мальчиком. Выходит, мой анализ не просто способствовал извлечению давних подробностей из памяти; тот же самый анализ позднее пал жертвой новой амнезии. Всякий, кто знаком с методом психоанализа, время от времени сталкивается с подобным применительно к сновидениям. Человек просыпается, разбуженный каким-либо особенно ярким сном, и решает, что этот сон нужно немедленно истолковать, после чего снова засыпает, вполне удовлетворенный достигнутым результатом, а поутру напрочь забывает как о самом сне, так и о ночном его толковании[218].

Примечания

1

Перевод выполнен по изданию 1925 г., последнему прижизненному изданию этой работы на немецком языке, которое Фрейд существенно переработал, добавив множество уточнений.

2

То есть индивидуальному развитию в противовес видовому. – Примеч. пер.

3

Сведения для первого очерка почерпнуты из хорошо известных сочинений Краффт-Эбинга, Молля, Мебиуса, Хэвлока Эллиса, Шренка-Нотцинга, Левенфельда, Ойленбурга, Блоха и Хиршфельда, а также из «Ежегодника предварительных сексуальных исследований», публикуемого последним из упомянутых авторов. Поскольку полную библиографию по данной теме можно отыскать в указанных сочинениях, я счел возможным обойтись без подробных сносок такого характера. Сведения по психоаналитическому изучению перверсий опираются на материалы, предоставленные И. Садгером, и на мои собственные изыскания. – Примеч. авт. [Р. фон Краффт-Эбинг (тж. Крафт-Эбинг) – австрийский психиатр и криминалист, один из основоположников сексологии. А. Молль – немецкий психиатр, исследователь гомосексуальности. П. Мебиус – немецкий невролог. Х. Эллис (тж. «Хэвлок») – английский врач, пионер сексологии. А. фон Шренк-Нотцинг – немецкий врач, известный популяризатор психотерапии и парапсихологии. Л. Левенфельд – немецкий врач, психиатр, друг и корреспондент Фрейда. А. Ойленбург – немецкий невролог. И. Блох – немецкий врач, сексолог, сторонник евгеники. М. Хиршфельд – немецкий врач, исследователь человеческой сексуальности. Журнал, на который ссылается автор, был основан М. Хиршфельдом в 1897 г. и выходил регулярно до 1923 г., а окончательно был закрыт в 1939 г. И. Садгер – австрийский криминалист и психоаналитик, ученик Фрейда. – Примеч. пер.]

4

Слово «похоть» здесь не годится, поскольку оно двусмысленно по своему значению и употребляется для характеристики как самого желания, так и удовлетворения желания. – Примеч. авт.

5

Тут несомненная отсылка к теории Аристофана, изложенной в платоновском «Пире». Фрейд вернулся к этой теме значительно позже – в главе VI работы «По ту сторону принципа удовольствия» (1920). – Примеч. ред. оригинального издания. [Герой этого диалога Платона рассуждает о стремлении «половинок» человека, в незапамятные времена бывших единым целым, но разделенных богами, соединиться вновь; отсюда и возникает любовное влечение к «родственным душам». – Примеч. пер.]

6

Об этих затруднениях и о попытках установить количество инвертированных см. работу Хиршфельда (1904). – Примеч. авт. [Имеется в виду книга Хиршфельда «Третий пол в Берлине», посвященная изучению берлинских гомосексуалистов. – Примеч. пер.]

7

Двунаправленно; речь о бисексуальной ориентации. – Примеч. пер.

8

Упорное сопротивление навязчивой инверсии может определять возможность и способность пациента воспринять воздействие суггестии или психоанализа. – Примеч. авт.

9

Множество авторов обоснованно подчеркивали, что датировка инвертированными сроков возникновения их склонностей недостоверна, поскольку они могли вытеснить из памяти проявления своих гетеросексуальных влечений. Психоанализ подтвердил это подозрение в отношении ставших доступными случаев инверсии и коренным образом изменил их анамнез благодаря устранению детской амнезии. – Примеч. авт.

10

В. Маньян – французский психиатр, выдвинул теорию вырождения человечества (в частности, считал пристрастие к алкоголю – конкретно к абсенту – основной причиной упадка французского общества). – Примеч. пер.

11

Мебиус (1900) подтверждает, что необходимо крайне осторожно ставить диагноз дегенерации, а также что этот диагноз имеет малую практическую ценность: «Если окинуть взором обширную область вырождения, которую мы на этих страницах отчасти осветили, немедленно становится очевидным, что диагноз вырождения не имеет, по сути, никакой ценности». – Примеч. авт.

12

Следует допустить, что поборники «уранизма» вполне справедливо утверждают, будто ряд наиболее замечательных личностей в человеческой истории принадлежал к инвертированным – быть может, даже к абсолютно инвертированным. – Примеч. авт. [Уранизм – мужская гомосексуальность; как правило, честь «изобретения» этого обозначения приписывается немецкому журналисту К. Ульриху, автору очерков «Исследование загадки любви между мужчинами». Сам Ульрих возводил это обозначение к Афродите Урании – богине небесной любви. – Примеч. пер.]

13

При рассмотрении инверсии патологическая точка зрения подменяется антропологической. Это несомненная заслуга Блоха (1902–1903), который, помимо того, неустанно подчеркивал факт распространения инверсии в древних культурах. – Примеч. авт.

14

Имеется в виду второй том из шеститомного труда Х. Эллиса «Исследования по психологии пола»: вообще этот том под названием «Сексуальная инверсия» увидел свет в 1900 г., но Фрейд, вероятно, отсылает читателя к немецкому переводу. – Примеч. пер.

15

Ф. Лидстон – американский врач и психиатр, вместе с коллегой Д. Кьернаном опубликовал ряд работ по гомосексуальности; Кьернан, кроме того, считается автором терминов «гетеросексуальность» и «гомосексуальность». Ж. Шевалье – французский психиатр, исследователь гомосексуальности. – Примеч. пер.

16

О последних достижениях в описаниях соматического гермафродитизма см. сочинение Таруффи (1903) и многочисленные работы Нойгебауэра в нескольких томах «Ежегодника». – Примеч. авт. [Ч. Таруффи – итальянский психиатр, автор классического исследования по гермафродитизму. Ф. Нойгебауэр – польский гинеколог, автор множества медицинских работ, в том числе по гермафродитизму. – Примеч. пер.]

17

Г. Хальбан – польский психиатр. – Примеч. пер.

18

Имеется в виду журналист К. Ульрих, придумавший термин «уранизм» для обозначения однополой мужской любви. – Примеч. пер.

19

Из библиографии в шестом томе «Ежегодника» явствует, что первым, кто привлек для объяснения инверсии бисексуальность, был, по-видимому, Э. Глей, который еще в январе 1884 года опубликовал статью «Нарушения полового влечения» в «Revue philosophique». Примечательно еще и то, что большинство авторов, выводящих инверсию из бисексуальности, придают значение этому фактору не только в отношении инвертированных, но и для всех, кто вырос нормальным, то есть, продолжая эту линию рассуждения, они понимают инверсию как результат нарушенного развития. Об этом пишет Шевалье (1893), а Краффт-Эбинг (1895) говорит, что имеется множество наблюдений, «из которых следует по меньшей мере возможное преобладание этого второго центра (подчиненного пола)». Некий доктор Ардуин (1900) утверждает «наличие в каждом человеке мужских и женских элементов» (см. работу Хиршфельда, 1899), однако «один их набор, соответственно принадлежности к тому или иному полу, несоразмерно более развит, чем другой, если речь идет о гетеросексуальных индивидуумах…». Герман (1903) убежден, что «маскулинные свойства и элементы содержатся в каждой женщине, а феминные обнаруживаются в каждом мужчине» и т. д. Флисс (1906) притязает на собственность на идею бисексуальности (в смысле двуполости). Среди профанов гипотезу человеческой бисексуальности принято приписывать философу Вайнингеру, который умер молодым и который положил эту идею в основу своей не слишком продуманной книги (1903). Перечисленных выше доводов достаточно, пожалуй, чтобы показать, сколь мало обоснованы подобные заявления. – Примеч. авт. (Понимание бисексуальности самим Фрейдом во многом восходит к Флиссу, и однажды он забыл об этом, о чем свидетельствует абзац из «Психопатологии обыденной жизни» (см. главу 7). Впрочем, Фрейд не разделял взгляда Флисса, будто бисексуальность служит объяснением вытеснения. См. обсуждение в работе «Ребенка бьют» и предисловие к сборнику переписки Фрейда с Флиссом. – Примеч. ред. оригинального издания.) [Э. Глей – автор статьи Les aberrations de l’instinct sexuel (Revue philosophique. 17. Bd. 1884). П. Герман – немецкий врач и этнограф. В. Флисс – немецкий отоларинголог, автор псевдонаучной теории биоритмов. О. Вайнингер (Вейнингер) – австрийский философ, автор скандальной книги «Пол и характер». – Примеч. пер.].

20

Верно, что психоанализ до сих пор не дал полного объяснения происхождению инверсии, но благодаря ему удалось раскрыть психический механизм ее развития и существенно расширить круг рассматриваемых вопросов. Во всех исследованных случаях мы установили, что лица, впоследствии ставшие инвертированными, в раннем детстве прошли стадию крайне насыщенной, но кратковременной фиксации на женщине (обыкновенно на матери), и что позднее они отождествляли себя с женщинами и выбирали самих себя в качестве сексуального объекта. Иными словами, они шли от нарциссизма и искали молодых, похожих на них самих мужчин, которых могли бы любить так, как их любили матери. Также часто обнаруживалось, что якобы инвертированные отнюдь не были совершенно равнодушными к женским чарам; они постоянно транспонировали на мужской объект возбуждение, вызванное женщиной. Так они поступали всю свою жизнь, воспроизводя механизм, посредством которого у них возникла инверсия. Их навязчивое стремление к мужчине, как оказалось, было обусловлено непрестанным стремлением убежать от женщины.

Психоаналитическое исследование со всей решительностью противится любым попыткам отделить гомосексуалистов от остального человечества в группу особого рода. При изучении других сексуальных возбуждений, не только проявляющих себя открыто, было установлено, что все люди способны выбирать объект одного с ними пола и очень часто делают такой выбор бессознательно. Вдобавок либидозная привязанность к лицам того же пола является важным фактором нормальной душевной жизни, играя в ней существенную роль, и выступает движущей силой заболеваний, оттесняя привязанности к лицам противоположного пола. Скорее, психоанализу кажется первичным выбор объекта независимо от пола, одинаково свободная возможность располагать мужскими и женскими объектами, как свойственно детскому возрасту, примитивным сообществам и древней истории; из этой первичности проистекают, в результате ограничения в ту или другую сторону, нормальный или инвертированный типы. С точки зрения психоанализа, исключительный сексуальный интерес, ощущаемый мужчинами к женщинам, является проблемой, которая нуждается в объяснении, а не самоочевидным фактом, связанным с химическим притяжением полов. Окончательный выбор сексуального поведения происходит только после пубертата и является результатом целого ряда факторов, которые далеко не все известны и среди которых встречаются как конституирующие, так и случайные. Разумеется, ряд факторов может оказывать настолько сильное воздействие, что они прямо влияют на результат. Но в целом многочисленность определяющих факторов отражается в многообразии явного сексуального поведения людей, которое можно наблюдать. У инвертированных всегда можно выявить преобладание архаической конституции и примитивных психических механизмов. Самыми существенными их признаками предстают как будто нарциссический выбор объекта и сохранение эротического значения анальной зоны. Но мы ничего не приобретем, отделяя крайние типы инвертированных от остальных людей на основании таких конституциональных свойств. Находимое у таких крайних типов в качестве якобы достаточного обоснования можно также обнаружить (разве что в менее выраженной форме) в конституции переходных типов и у тех, чье поведение выглядит внешне нормальным. Различия в результатах могут носить качественный характер, однако анализ показывает, что различия детерминантами являются сугубо количественными. Среди случайных факторов, влияющих на выбор объекта, мы выделяем фрустрацию (в форме запугивания применительно к сексу в детстве) и отмечаем также важную роль наличия обоих родителей. Отсутствие сильного отца в детстве нередко благоприятствует инверсии. Наконец можно выдвинуть требование, чтобы инверсию сексуального объекта строго отличали от смешения половых признаков у субъекта. Известная степень обоюдной независимости, безусловно, очевидна во взаимоотношениях этих двух факторов.

Ференци (1914) выдвинул некоторое количество любопытных идей по поводу инверсии. Он справедливо порицает тот факт, что, поскольку все эти явления объединяет общий симптом инверсии, под ярлыком «гомосексуальность» (или, если проследить его попытки подобрать более удачный термин, «гомоэротизм»), предпринимаются попытки соединить множество условий и состояний, крайне отличных друг от друга и неравноценных как в органическом, так и в психическом отношении. Он настаивает на том, чтобы проводилось четкое различение по крайней мере между двумя типами – «субъектным гомоэротиком», который чувствует и ведет себя как женщина, и «объектным гомоэротиком», который вполне маскулинен и просто подменяет женский объект мужским. Первый из этих типов он признает истинной «промежуточной сексуальностью» в понимании Хиршфельда, а второго менее удачно описывает как «одержимого невротика». Сопротивление склонности к инверсии, а также возможность психического влияния встречаются, по Ференци, только у «объектного гомоэротика». Признавая существование этих двух типов, мы можем добавить, что у многих обнаруживается толика субъектной гомоэротики в сочетании сизвестной долей объектной гомоэротики.

За последние несколько лет в трудах биологов, прежде всего Штейнаха, получили объяснение органические детерминанты гомоэротики – наряду с сексуальностью как таковой. Посредством экспериментальной кастрации с последующей пересадкой половых желез противоположного пола у разных млекопитающих удавалось превратить самцов в самок и наоборот. Превращение затрагивало более или менее полно соматические половые признаки и психосексуальное поведение (то есть субъектный и объектный эротизм). Представляется, что носителем этой силы, которая служит сексуальной детерминантой и не является «продуктом» половой железы, образующей половые клетки, выступает так называемая интерстициальная ткань («пубертатная железа»). В одном случае такая смена пола постигла мужчину, лишившегося тестикул вследствие туберкулеза. Он в половой жизни вел себя по-женски, как пассивный гомосексуалист, явно выказывая выраженные феминные половые признаки вторичного характера (волосяной покров, отсутствие растительности на лице, отложение жира на груди и на бедрах). После пересадки тестикул от другого мужчины этот человек стал вести себя по-мужски и направлять свое либидо нормальным образом на женщин. Одновременно у него исчезли соматические женские признаки (см. сочинение Липшютца, 1919).

Было бы некорректно утверждать, что благодаря этим любопытным опытам теория инверсии встала на новую основу, и преждевременно ожидать от них универсального способа «лечения» гомосексуальности. Флисс обоснованно утверждает, что эти экспериментальные открытия не обесценивают теорию общей бисексуальной предрасположенности у высших животных. Напротив, мне кажется возможным, что дальнейшие исследования подобного рода дадут непосредственное подтверждение наличия этой предполагаемой бисексуальности. – Примеч. авт. [Ш. Ференци – венгерский психоаналитик, один из активных сторонников учения Фрейда. Э. Штейнах – австрийский физиолог и пионер сексологии. А. Липшютц – латвийский физиолог, проводил много полевых исследований в Чили, почему иногда его причисляют к чилийским ученым. – Примеч. пер.]

21

Через анус (лат.). – Примеч. ред.

22

Наиболее поразительное отличие половой жизни в Древнем мире от современной состоит, очевидно, в том, что античный мир почитал само влечение, а мы ценим объект влечения. Древние чествовали влечение и были готовы облагородить им даже малоценный объект, а мы презираем проявления влечения как такового и находим им оправдания лишь в достоинствах объекта. – Примеч. авт.

23

В этой связи не могу не напомнить о доверчивой податливости гипнотизируемых перед гипнотизером, которая заставляет заподозрить, что сущность гипноза заключается в бессознательной фиксации либидо на персоне гипнотизера при посредстве мазохистских компонентов элементов сексуального влечения. Ференци (1909) связал это свойство внушаемости с так называемым «родительским комплексом». – Примеч. авт.

24

Впрочем, необходимо отметить, что сексуальная переоценка развивается вовсе не при каждом механизме выбора объекта и что в дальнейшем мы познакомимся с другим, более непосредственным объяснением сексуальной роли иных частей тела. Фактор «жажды возбуждения», который привлекается Хохе и Блохом для объяснения распространения сексуального интереса на другие части тела, отличные от гениталий, мне кажется не заслуживающим такого внимания. Различные пути, по которым направляется либидо, исходно относятся друг к другу как сообщающиеся сосуды, и мы должны принимать в расчет явление перетекания жидкостей. – Примеч. авт. [А. Хохе – немецкий невропатолог, сторонник евгеники и эвтаназии, ярый противник теории Фрейда. Об И. Блохе см. выше. – Примеч. пер.]

25

В типичных случаях женщины избегают сексуально переоценивать мужчин, зато почти всегда готовы производить переоценку собственных детей. – Примеч. авт.

26

Эта слабость должна выступать конституциональным условием. Психоанализ доказал влияние случайной детерминации через родительское запугивание в раннем детстве, которое способно отвратить ребенка от нормальной сексуальной цели и побудить его к поискам замены. – Примеч. авт.

27

Гёте И. В. Фауст. Перевод Н. Холодковского. – Примеч. ред.

28

Бине А. – французский психолог, основатель первой лаборатории экспериментальной психологии во Франции; Фрейд отсылает к его работе «Опыты по экспериментальной психологии». – Примеч. пер.

29

Мы всегда возвращаемся к нашей первой любви (фр.). – Примеч. ред.

30

Углубленное психоаналитическое исследование привело к правомерной критике утверждения Бине. Во всех относящихся сюда наблюдениях отмечается первое столкновение с фетишем, при котором тот уже вызывает сексуальный интерес, вне наличия сопутствующих обстоятельств, его объясняющих. Кроме того, все эти «ранние» сексуальные впечатления приходятся на возраст старше пяти или шести лет, тогда как психоанализ заставляет усомниться в том, могут ли в столь позднем возрасте появиться эти патологические фиксации. Истинное объяснение состоит в том, что за первым воспоминанием о появлении фетиша скрывается подавленная и забытая стадия сексуального развития, которая заменяется фетишем, словно «прикрывающим воспоминанием», а фетиш оказывается его остатком и осадком. То обстоятельство, что далее происходит поворот этой ранней инфантильной стадии в сторону фетишизма, как и выбор самого фетиша, обуславливается конституционально. – Примеч. авт.

31

Соответственно башмак или тапок выступают символом женских гениталий. – Примеч. авт.

32

Букв. «Венерин бугорок» (лат.), женский лобок. – Примеч. ред.

33

Психоанализ заполнил один из сохранявшихся пробелов в понимании фетишизма, указав на важность для выбора фетиша обонятельного копрофильного удовольствия, утраченного вследствие вытеснения. Нога и волосы суть сильно пахнущие объекты, которые становятся фетишами после отказа от ставших неприятными обонятельных ощущений. В перверсии, соответствующей фетишизму ноги, сексуальным объектом выступает грязная и дурно пахнущая нога. Другой фактор, помогающий разъяснить фетишистское предпочтение ноги, обнаруживается в инфантильных сексуальных теориях: нога олицетворяет женский пенис, отсутствие которого остро ощущается. В ряде случаев «ножного» фетишизма удалось доказать, что скопофилическое влечение снизу, направленное на поиски объекта (исходно на гениталии), преодолевается вследствие запрета и вытеснения; поэтому оно избирает своим объектом ногу или башмак, которые делаются фетишем, а женские гениталии, соответственно, инфантильным ожиданиям, воображаются мужскими. – Примеч. авт.

34

Как кажется, не подлежит сомнению, что понятие «красоты» коренится в сексуальном возбуждении и первоначально означало «источник сексуальной прелести». Здесь стоит упомянуть о том, что сами гениталии, вид которых вызывает сильнейшее сексуальное возбуждение, никогда не воспринимаются как «красивые». – Примеч. авт. Очевидно, в этом абзаце Фрейд впервые использует в опубликованной работе термин «сублимация» (в переписке он употребил это слово 2 мая 1897 г.). – Примеч. ред. оригинального издания.

35

Тж. «скопофилия»; от греч. scopen – «наблюдать». – Примеч. ред.

36

При анализе указанные перверсии, наряду с большинством прочих, открывают нам поразительное разнообразие мотивов и детерминант. Так, стремление обнажаться, к примеру, тесно связано с кастрационным комплексом, это способ постоянно доказывать наличие собственных (мужских) гениталий и одновременно воплощение инфантильного удовлетворения от осознания отсутствия пениса у женщин. – Примеч. авт.

37

От греч. algos – «боль» и lagneya – «страсть». – Примеч. ред.

38

Мое мнение о мазохизме в значительной степени изменилось вследствие дальнейших размышлений, опиравшихся на ряд соображений об устройстве разума и о группах влечений, присущих человеку. Я пришел к заключению, что необходимо выделять первичный (эротогенный) мазохизм, из которого позднее развились две производные формы – феминный и моральный мазохизм. Садизм, не находящий выражения в повседневной жизни, направляется человеком на самого себя, и так возникает вторичный мазохизм, который дополняет первичный. – Примеч. авт.

39

Ср. в этой связи рассуждения ниже о догенитальных стадиях сексуального развития, подтверждающие это мнение. – Примеч. авт.

40

Упомянутое выше исследование привело меня к выводу, что необходимо, опираясь на происхождение влечений, особо выделять пару противоположностей, представленную садизмом и мазохизмом, и обособлять их от прочих перверсий. – Примеч. авт.

41

Вместо того чтобы множить доказательства правоты этого взгляда, процитирую отрывок из работы Хэвлока Эллиса (1913): «Все известные случаи садизма и мазохизма, даже приведенные Краффт-Эбингом, всегда имеют следы (как уже доказали Колин Скотт и Фере) обеих групп явлений в одном и том же человеке». – Примеч. авт. [К. Скотт – американский психиатр, автор статьи «Пол и искусство» (The American Journal of Psychology, VII, 1896). Ш. Фере – французский врач, автор книги о сексуальном влечении. – Примеч. пер.]

42

Ср. обсуждение «амбивалентности» ниже. – Примеч. авт.

43

Гёте И. В. Фауст. – Примеч. ред.

44

С другой стороны, эти силы, подобные плотинам поперек потока сексуального развития (отвращение, стыд и мораль), нужно рассматривать как исторический осадок внешних торможений, каковым сексуальное влечение было подвержено в ходе психогенеза человечества. Можно наблюдать, как в развитии отдельных людей они появляются в свое время, чуть ли не спонтанно, следуя указаниям воспитания и влиянию извне. – Примеч. авт.

45

Что касается происхождения перверсий, заранее отмечу следующее: есть основание предполагать, что здесь, как и при фетишизме, зачатки нормального сексуального развития присутствуют до фиксации перверсий. Аналитические исследования немногих случаев показали, что перверсия выступает «осадком» развития эдипова комплекса, после вытеснения которого вновь начинают действовать наиболее сильные по своим задаткам элементы сексуального влечения. – Примеч. авт.

46

Раннее слабоумие, прежнее название шизофрении. – Примеч. пер.

47

Й. Брейер – австрийский психиатр, наставник Фрейда; имеется в виду их совместная статья «О психологическом механизме истерических феноменов». – Примеч. пер.

48

Имеется в виду работа «Фрагмент анализа истерии (Дора)». – Примеч. пер.

49

Это вовсе не уточнение, а дополнение вышеприведенных соображений: полагаю, можно изложить ту же мысль так – невротические симптомы основываются, с одной стороны, на притязаниях либидозных влечений, а с другой стороны – на требованиях «я», то есть на реакции против них. – Примеч. авт.

50

Катексис (букв. «удержание») – в психоанализе характеристика течения психической энергии, его направления. – Примеч. пер.

51

Брейер пишет о своей пациентке, к которой впервые применил катартический метод: «Сексуальный фактор в ней был удивительно неразвитым». – Примеч. авт.

52

Ясно осознаваемые фантазии извращенных людей (при благоприятных обстоятельствах они воплощаются в действия), бредовые опасения параноиков (враждебно проецируемые на других) и бессознательные фантазии истериков (раскрываемые психоанализом как стоящие за их симптомами) – все перечисленное по своему содержанию совпадает до мелочей. – Примеч. авт.

53

Психоневроз очень часто сочетается с явной инверсией, при этом гетеросексуальная направленность чувств претерпевает полное подавление. Укажу, что впервые я обратил внимание на неизбежную всеобщность склонности к инверсии у психоневротиков благодаря беседам с Вильгельмом Флиссом из Берлина, с которым мы обсуждали конкретные случаи болезни. Этот факт, еще недостаточно оцененный, не мог не оказать решающего влияния на все теории гомосексуализма. – Примеч. авт.

54

Первое упоминание парциального влечения в печатных работах Фрейда. – Примеч. ред. оригинального издания.

55

Теория влечений – важнейшая и одновременно наименее проработанная часть психоаналитического учения. Я внес в нее некоторый вклад в своих работах «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) и «Я и Оно» (1923). – Примеч. авт.

56

Не так-то просто обосновать здесь эти гипотезы, которые опираются на изучение определенной группы невротических заболеваний. С другой стороны, если вообще не упоминать о них, будет невозможно утверждать что-либо существенное о влечениях как таковых. – Примеч. авт.

57

(Как таковой (фр.). – Примеч. ред.) Здесь приходят на память соображения Молля, который делил сексуальное влечение на влечения к «контректации» и «детумесценции». Контректация – это потребность в прикосновении к коже. – Примеч. авт. Вторую потребность Молль (1898) описывал как стремление резко ослабить напряжение в сексуальных органах; он считал, что в своем развитии человек проходит сначала стадию детумесценции, за которой идет стадия контректации. – Примеч. ред. оригинального издания.

58

Кроме того, невозможно правильно оценить степень влияния наследственности до тех пор, пока мы не оценили степень влияния детства. – Примеч. авт.

59

Высказанное здесь утверждение мне самому позднее показалось чрезмерно смелым, и я попытался перепроверить себя, заново просмотрев литературу. По итогам проверки я оставил свое утверждение без изменений. Научное изучение телесных и душевных феноменов сексуальности в детском возрасте до сих пор находится в зачаточном состоянии. Один автор, Белл, утверждает: «Мне неведомы ученые, которые приводили бы обстоятельный анализ эмоций, встречаемых у подростка». Соматические сексуальные проявления до пубертата привлекают внимание лишь в связи с явлениями вырождения и как признаки последнего. Глава о любовной жизни детей отсутствует во всех описаниях психологии этого возраста, которые мне довелось прочесть; это касается известных работ Прейера (1882), Болдуина (1898), Пере (1886), Штрюмпеля (1899), Гросса (1904), Хеллера (1904), Салли (1895) и др. Наилучшее представление о текущем положении дел в этой области дает журнал «Детские ошибки» (с 1896 года). Тем не менее, бытует убеждение, будто существование любви в детском возрасте не нуждается в открытии и описании. Пере благосклонно ее одобряет, Гросс упоминает о ней как о чем-то общеизвестном – дескать, «некоторым детям уже в очень раннем возрасте доступны сексуальные побуждения, и они испытывают желание близости с противоположным полом». Наиболее ранний случай проявления «половой любви», отмеченный Беллом, относится к ребенку в возрасте двух с половиной лет; подробнее см. у Хэвлока Эллиса (1913). Это мое мнение о литературе по детской сексуальности, впрочем, устарело после публикации содержательного труда Стэнли Холла (1904), хотя недавняя книга Молля (1909) в целом придерживается прежних взглядов; зато в работе Хуг-Хелльмут (1913) сексуальный фактор, которым доселе пренебрегали, учтен в достаточной мере. – Примеч. авт. [С. Белл – американский психиатр, которого обильно цитировал Х. Эллис. У. Прейер – английский физиолог, работавший в Германии, автор книги «Душа ребенка». Дж. Болдуин – американский психолог. Б. Пере – французский психолог, автор ряда работ по психологии детства. А. Штрюмпель – немецкий невролог. К. Гросс – немецкий физиолог, уделял много внимания детским играм. Т. Хеллер – австрийский психолог. Дж. Салли – английский психолог. С. Холл – американский психолог, много занимавшийся вопросами теории развития. Э. Хуг-Хелльмут – австрийская исследовательница, сторонница психоанализа. – Примеч. пер.]

60

Я попытался разгадать загадку ранних воспоминаний в своей работе «О покрывающих воспоминаниях» (1899); см. также главу IV моей книги «Психопатология обыденной жизни». – Примеч. авт.

61

В механизме вытеснения нельзя разобраться без учета сразу обоих этих взаимодействующих процессов. Их можно сравнить со способом, каким туристов поднимают на вершину Большой пирамиды в Гизе: с одной стороны человека подталкивают, а с другой – тянут. См. работу «Вытеснение» (1915). – Примеч. авт.

62

Имеется в виду работа «Наследственность и этиология неврозов». – Примеч. ред.

63

Мы можем использовать материалы второго источника, поскольку вправе ожидать, что детские годы будущих невротиков вряд ли существенно отличаются от детских лет будущих здоровых людей. Они различаются, по сути, только насыщенностью и отчетливостью впечатлений. – Примеч. авт.

64

Возможную анатомическую аналогию с развитием инфантильной сексуальной функции обнажает, на мой взгляд, открытие Байера (1902), что внутренние половые органы (та же матка) у новорожденных, как правило, больше, чем у детей старшего возраста. Однако еще не сложилось общего мнения по поводу такой инволюции после рождения (Хальбан показал, что данное правило применимо и к другим частям генитального аппарата). Согласно Хальбану (1904), процесс обратного развития завершается после нескольких недель внеутробной жизни. Авторы, которые трактуют интерстициальную часть половой железы как орган, определяющий пол, в результате анатомических исследований склонны рассуждать об инфантильной сексуальности и латентном сексуальном периоде. Приведу цитату из книги Липшютца (1919): «Куда более справедливым будет указать, что созревание половых признаков, имеющее место в пубертате, основывается лишь на существенно ускоренном протекании процессов, которые начались значительно раньше, – по нашему мнению, еще внутри утробы». И далее: «То, что до сих пор просто определяли как пубертат вообще, является, по-видимому, второй из важных стадий пубертата, которая начинается в середине второго десятилетия жизни… Детский возраст от рождения до начала этой второй стадии можно было бы назвать «промежуточной стадией пубертата»». На это совпадение анатомических данных с психологическим наблюдением обращается внимание в рецензии Ференци на книгу Липшютца, но целостность выводов здесь нарушается указанием на то, что «первый пик» в развитии сексуального органа приходится на ранний эмбриональный период, тогда как ранний расцвет детской сексуальной жизни следует относить к третьему-четвертому годам жизни. Полного совпадения во времени анатомического формирования и психического развития ожидать, конечно, не приходится. Указанные исследования проводились на человеческих половых железах. Поскольку у животных латентного периода в психологическом выражении не бывает вовсе, было бы полезно установить, можно ли выявить у высших животных те же анатомические подробности, на основании которых авторы предполагают наличие двух «пиков» сексуального развития. – Примеч. авт. [Й. Байер – немецкий врач. – Примеч. пер.]

65

Опять-таки, обозначение «период сексуальной латентности» я заимствую у Флисса. – Примеч. авт.

66

В обсуждаемом здесь случае сублимация сил сексуального влечения происходит посредством возникновения реакций. Однако в целом сублимацию и реакцию в понятийном выражении вполне возможно отделять друг от друга и представлять как два различных процесса. Сублимация может также вызываться иными, более простыми механизмами. – Примеч. авт.

67

Уже здесь мы обнаруживаем факт, сохраняющий свое значение в течение всей жизни: сексуальное удовлетворение есть наилучшее снотворное. Большинство случаев нервной бессонницы можно проследить до отсутствия сексуального удовлетворения. Хорошо известно, что неразборчивые в средствах няньки усыпляют плачущих детей, поглаживая их гениталии. – Примеч. авт.

68

Некий доктор Галант в 1919 году опубликовал под названием «Леденец» исповедь одной взрослой девушки, которая не отказалась от этой детской формы сексуальной деятельности и описывала удовлетворение от сосания как совершенно сходное с сексуальным удовлетворением – в частности, от поцелуя возлюбленного. «Не все поцелуи похожи на леденец; нет, нет, далеко не все! Невозможно описать, как приятно становится во всем теле от сосания; просто уносишься из этого мира. Ты обретаешь полное удовлетворение, становишься безмятежно счастливой. Это удивительное чувство; не хочется ничего, кроме покоя, который не должен нарушаться. Это несказанно прекрасно: не чувствуешь ни боли, ни страданий. Просто уносишься в другой мир». – Примеч. авт.

69

Верно, что X. Эллис употреблял определение «аутоэротический» несколько иначе, характеризуя возбуждение, которое не вызывается извне, а происходит изнутри. Для психоанализа же существенно не происхождение возбуждения, а его отношение к объекту. – Примеч. авт.

70

См. раздел 2 работы Фрейда «К введению в нарциссизм» (1914). – Примеч. ред. оригинального издания.

71

Букв. «истерический комок» (лат.), ощущение кома в горле. – Примеч. пер.

72

Отмечу, что последующие размышления и наблюдения вынуждают меня приписать свойство эрогенности всем частям тела и внутренним органам. См. также по этому поводу рассуждения о нарциссизме далее в тексте. – Примеч. авт.

73

В биологических дискуссиях едва ли возможно избежать телеологического образа мышления, пусть даже мы сознаем, что во всех отдельных случаях нельзя обезопасить себя от ошибки. – Примеч. авт.

74

См. обширную литературу по этому вопросу, которая, впрочем, сильно различается по своему содержанию – например, работу Роледера (1899). Также см. обсуждение на заседании венского Психоаналитического общества в 1912 г. – Примеч. авт.

75

См. мои работы «Характер и анальная эротика» (1908) и «О трансформациях влечения на примере анального эротизма» (1917). – Примеч. авт.

76

Лу Андреас-Саломе в работе (1916), чрезвычайно углубляющей понимание нами значения анальной эротики, указала, что история первого запрета, с которым сталкивается ребенок (запрета получать удовольствие от анальной функции и ее продуктов), во многом определяет дальнейшее развитие. Именно тогда младенец впервые осознает вокруг себя враждебный мир, чуждый его влечениям, и учится отделять собственное существование от этого мира, а затем производит первое «вытеснение» своих возможностей получения удовольствия. Впредь «анальное» остается для него символом всего того, что необходимо отбросить, устранить из жизни. Четкое различение анальных и генитальных процессов, на котором начинают настаивать позднее, нарушается близкими анатомическими и функциональными аналогиями и отношениями между ними. Генитальный аппарат остается по соседству с клоакой, а, цитируя Л. Андреас-Саломе, «у женщины он даже позаимствованный». – Примеч. авт. [Л. Андреас-Саломе – немецкая писательница и сторонница психоанализа, поддерживала дружеские отношения с Ф. Ницше, Р. М. Рильке и Фрейдом. – Примеч. пер.]

77

Необычные технические приемы при мастурбации в более поздние годы как будто указывают на влияние успешно преодоленного запрета онанировать. – Примеч. авт.

78

Еще предстоит обстоятельно ответить на вопрос, почему сознание вины невротиков исправно, как недавно признал Блейлер (1913), связывается с воспоминаниями о занятии онанизмом, обыкновенно в пубертатный период. Простейшим и самым важным проявлением здесь, несомненно, выступает тот факт, что мастурбация олицетворяет собой инфантильную сексуальность в целом и потому способна принять соотносимое с нею чувство вины. – Примеч. авт. [Э. Блейлер – швейцарский психиатр, ввел в употребление понятия шизофрении и аутизма. – Примеч. пер.]

79

Ночной энурез (лат.). – Примеч. ред.

80

Хэвлок Эллис (1913, приложение Б) приводит ряд автобиографических сведений от людей, которые впоследствии остались в основном нормальными, относительно первых сексуальных побуждений детства и поводов к ним. Конечно, эти сообщения страдают тем недостатком, что не рассказывают о «доисторическом» периоде половой жизни их авторов, скрытом за инфантильной амнезией; этот пробел возможно заполнить только при помощи психоанализа невротиков. Тем не менее сообщения ценны во многих отношениях, а изучение схожих рассказов побудило меня изменить мои этиологические предположения, о которых упоминалось выше в тексте. – Примеч. авт.

81

Публикуя эти соображения об инфантильной сексуальности в 1905 году, я преимущественно опирался на результаты психоаналитического исследования взрослых. В то время непосредственные наблюдения над ребенком нельзя было в полной мере использовать, поэтому я черпал из них только отдельные указания и ценные подтверждения. С тех пор благодаря анализу отдельных случаев нервных заболеваний в нежном возрасте удалось прояснить многие стороны инфантильной психосексуальности. Могу с удовлетворением отметить, что непосредственное наблюдение полностью подтвердило выводы психоанализа и тем самым дало хорошее доказательство надежности этого метода исследования. Кроме того, работа «Анализ фобии пятилетнего мальчика» (1909) открыла кое-что новое, к чему нас психоанализ не готовил, – например, что сексуальная символика, изображение сексуального посредством несексуальных объектов и отношений, восходит к первым годам овладения речью. Далее мое внимание обращали на отсутствие приведенного выше описания, в котором, ради наглядности, различие в понятиях обеих стадий (аутоэротизма и объектной любви) можно принять за разнесенное также и во времени. Однако из упомянутого анализа, а также из отмеченной выше работы Белла становится очевидным, что дети в возрасте от трех до пяти лет способны вполне отчетливо выбирать объект, испытывая при этом сильные аффекты. – Примеч. авт.

82

В поздней работе «Некоторые психические последствия анатомического различия между полами» (1925) Фрейд уточнил свою точку зрения, отметив, что это не относится к девочкам и далеко не всегда верно по отношению к мальчикам. – Примеч. ред. оригинального издания.

83

Имеется в виду знаменитая загадка из мифа об Эдипе: «Скажи, кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух, а вечером – на трех?» – Примеч. пер.

84

У нас есть все основания говорить о комплексе кастрации у женщин наравне с мужчинами. Дети обоих полов склонны полагать, что женщина исходно тоже имела пенис, но утратила его из-за кастрации. Приобретаемое мальчиками убеждение, что женщина не обладает пенисом, нередко заставляет впоследствии относиться пренебрежительно к противоположному полу. – Примеч. авт.

85

В поздние годы детства наблюдается обилие сексуальных теорий, из которых мы выбрали лишь несколько разновидностей. – Примеч. авт.

86

Как представляется, о «догенитальной организации» Фрейд впервые упомянул в работе «Предрасположенность к неврозу навязчивости» (1913), где речь шла об анально-садистской организации, тогда как понятие оральной стадии введено в обращение в настоящей работе. – Примеч. ред. оригинального издания.

87

О проявлениях этой стадии в неврозах взрослых пациентов см. работу Абрахама (1916). В другой, более поздней работе (1924) тот же автор делит обе стадии, оральную и анально-садистскую, надвое – по отношению к объекту. – Примеч. авт. [К. Абрахам – венгерский психоаналитик, к сборнику его работ Фрейд написал предисловие. – Примеч. пер.]

88

Абрахам в работе 1924 г. указывает, что анус развивается из эмбрионального бластопора; похоже, перед нами биологический прототип психосексуального развития. – Примеч. авт. [Бластопор в анатомии – отверстие в поверхностном слое эмбриона, своего рода «первичный рот». – Примеч. пер.]

89

Довольно поздно (1923) я изменил мнение и добавил третью догенитальную стадию в детское сексуальное развитие; эта стадия дополняла две ранее описанные схемы. Данная стадия, уже почти собственно генитальная, воображает сексуальный объект и отчасти позволяет сосредотачивать побуждения на этом объекте. Притом она отличается от зрелой сексуальной организации в одном существенном отношении, а именно: ей ведома всего одна разновидность гениталий – мужская. По этой причине я стал говорить о «фаллической» стадии сексуальной организации. По Абрахаму, она имеет биологический прототип в недифференцированной генитальной предрасположенности эмбриона, который как бы объединяет оба пола. – Примеч. авт.

90

Некоторые люди могут припомнить, что на качелях они ощущали непосредственное сексуальное удовольствие от соприкосновения потока воздуха с их гениталиями. – Примеч. авт.

91

Согласно поговорке, «милые бранятся – только тешатся». – Примеч. авт.

92

Анализ случаев невротического расстройства (абазия – потеря способности ходить – и агорафобия) устраняет все сомнения относительно сексуальной природы удовольствия от движения. Как известно, современное воспитание широко использует спортивные игры для отвлечения молодежи от сексуальной деятельности; правильнее было бы говорить, что оно заменяет сексуальное удовольствие удовольствием от движения – и оттесняет сексуальную деятельность к аутоэротическим элементам. – Примеч. авт.

93

Я подразумеваю тут так называемый эрогенный мазохизм. – Примеч. авт.

94

Неизбежным следствием предыдущих рассуждений видится утверждение, что у каждого человека следует выделять оральный, анальный, уретральный и пр. эротизм, а наличие соответствующих им душевных комплексов не означает диагноза «аномалия» или невроз. Различия, отделяющие нормальное от аномального, могут состоять только в относительной силе отдельных элементов сексуального влечения и в употреблении, которое те получают в процессе развития. – Примеч. авт.

95

Схематическая картина, изложенная в тексте, призвана подчеркнуть отличия. Я уже отмечал выше ту степень, в которой инфантильная сексуальность – вследствие выбора объекта и развития фаллической стадии – приближается к финальной сексуальной организации. – Примеч. авт.

96

Я предпринял такую попытку в первой части моей работы «Экономическое значение мазохизма» (1924). – Примеч. авт.

97

См. мою работу «Остроумие и его отношение к бессознательному», опубликованную в 1905 г. (конец главы 4). Отмечу, что «предварительное удовольствие», полученное благодаря техническим приемам шутки, используется для высвобождения большего удовольствия вследствие устранения внутренних преград. – Примеч. авт.

98

Показательно, что в немецком языке слово «Lust» (желание, удовольствие, похоть. – Ред.) учитывает подготовительное сексуальное возбуждение, которое, как объяснялось выше, одновременно говорит об удовлетворении и о сексуальном напряжении. У этого слова два значения, и его употребляют для описания ощущения сексуального напряжения, а также чувства удовлетворенности. – Примеч. авт.

99

К. Ригер – немецкий психиатр, автор книги «Кастрация в юридической, социальной и жизненной перспективах». – Примеч. пер.

100

См. цитированный труд Липшютца (1919). – Примеч. авт.

101

Показательно, что Фрейд почти не внес исправлений в гипотезу о существовании сексуальных гормонов, выдвинутую им в 1905 г., в последующие издания настоящей работы. Нужно отметить, что наличие этих гормонов он предвидел еще в 1896 г., что следует из его писем к Флиссу в марте и апреле того года. Также он настаивал на важности химического фактора в другой работе о роли сексуальности в развитии неврозов, опубликованной приблизительно в то же время, что и «Очерки», – имеется в виду статья «Мои взгляды на сексуальность в этиологии неврозов» (1906). – Примеч. ред. оригинального издания.

102

С изучением в психоанализе других неврозов, помимо неврозов переноса, это уточнение утратило свое прежнее значение. – Примеч. авт.

103

См. мою работу о нарциссизме «К введению в нарциссизм» (1914). Термин «нарциссизм», был предложен вовсе не Нэкке, как я ошибочно утверждал, а Хэвлоком Эллисом. – Примеч. авт. Впрочем, сам Эллис позднее (1928) подробно высказался по этому поводу и заявил, что готов разделить честь «изобретателя» термина. – Примеч. ред. оригинального издания. [П. Нэкке (или Накке) – немецкий психиатр и криминалист, много писал в том числе о кастрации и гомосексуальности. – Примеч. пер.]

104

Необходимо ясно понимать, что понятия «мужского» и «женского», содержание которых обычному человеку кажется столь очевидным, в науке принадлежат к самым запутанным. В их употреблении возможно выделить по меньшей мере три значения. Словами «мужской» и «женский» порой обозначают активную и пассивную стороны – как в биологическом, так и в социологическом смысле. Первое из трех указанных значений крайне важно и полезно для психоанализа. Именно в этом значении выше в тексте либидо описывается как мужское, поскольку влечение всегда активно, даже тогда, когда направлено на пассивную цель. Второе, биологическое значение мужского и женского имеет вполне четкое применение. Оно сводится к наличию семенных клеток либо яйцеклеток и обусловленных ими функций. Активность и ее побочные проявления (развитая мускулатура, агрессивность, повышенное либидо) сочетаются, как правило, с биологической мужественностью, но не связаны с нею однозначно, ведь имеются такие виды животных, у которых этими свойствами наделены скорее женские особи. Третье, социологическое, значение получает свое содержание из наблюдения над фактически существующими мужскими и женскими индивидуумами. Эти наблюдения у людей показывают, что чистой мужественности или женственности не встречается ни в психологическом, ни в биологическом смысле. Напротив, каждый индивидуум обнаруживает смешение своих биологических половых признаков с биологическими чертами противоположного пола, комбинации активности и пассивности, вне зависимости от того, насколько эти характерные черты обусловлены биологическими или отчуждены от них. – Примеч. авт.

105

Через В. Флисса. – Примеч. ред. оригинального издания.

106

Психоанализ сообщает, что имеются два способа нахождения объекта: во‐первых, описанный в тексте – «анаклитический» способ с опорой на образцы раннего детства, а во‐вторых – «нарциссический», который ищет собственное «я» и заново находит его в другом человеке. Этот последний способ особенно важен в патологических случаях, но не имеет отношения к обсуждаемой теме. – Примеч. авт.

107

Всякий, кто сочтет это мнение «кощунственным», должен ознакомиться со взглядами Хэвлока Эллиса (1913) на отношения между матерью и ребенком; Эллис почти целиком согласен со мной. – Примеч. авт.

108

Этим объяснением происхождения детской тревоги я обязан трехлетнему мальчику, который как-то при мне просил, находясь в темной комнате: «Тетя, поговори со мной; я боюсь, потому что очень темно». Тетка ему ответила: «Зачем? Ведь ты меня не видишь». «Ну и что, – ответил ребенок, – когда кто-нибудь говорит, становится светло». То есть он боялся не темноты как таковой, а потому, что ему недоставало любимого человека, и он обещал успокоиться, едва получит доказательство его присутствия. Одним из важнейших достижений психоаналитического исследования является открытие, что невротическое беспокойство возникает из либидо, представляет собой продукт его превращения и относится, следовательно, к нему, как уксус к вину. Дальнейшее обсуждение этой темы см. в моих «Лекциях по введению в психоанализ» (1916–1917, лек.14), но даже там, признаю, этот вопрос не получил полного разъяснения. – Примеч. авт.

109

Ср. с этим сказанное выше о выборе объекта у ребенка и об «аффективном» течении. – Примеч. авт.

110

Запрет инцеста принадлежит, пожалуй, к историческим завоеваниям человечества и, подобно другим моральным табу, у многих людей наследуется органически. (Ср. мою работу «Тотем и табу», 1912–1913.) Психоаналитические исследования все же показывают, сколь упорно человек в период развития борется с искушениями инцеста и как часто он предается им в фантазиях и даже в реальности. – Примеч. авт.

111

Фантазии пубертатного периода отталкиваются от инфантильных сексуальных исследований, вроде бы оставленных в детстве. Очевидно, что они также присутствуют до конца латентного периода. Они могут оставаться полностью или по большей части бессознательными и потому зачастую не поддаются точной датировке. Эти фантазии имеют важное значение для возникновения разнообразных симптомов, поскольку определяют предварительные их ступени и создают формы, в которых находят свое удовлетворение вытесненные элементы либидо. Также это источники ночных фантазий, которые осознаются в сновидениях. Сны суть зачастую не что иное, как оживление пубертатных фантазий под влиянием и в связи с дневными раздражителями, оставленными предыдущим днем жизни в бодрствовании («дневные остатки»). Среди сексуальных фантазий пубертатного периода особо выделяются те, которые отличаются всеобщей распространенностью и значительной независимостью от индивидуального опыта. Таковы подростковые фантазии о подглядывании за половым сношением родителей, о соблазнении в раннем детстве любимыми людьми, об угрозе кастрации, фантазии о материнской утробе, о пребывании и даже переживаниях в утробе матери, и так называемый «семейный роман», в котором подросток реагирует на различие своего отношения к родителям сейчас и в детстве. Тесную связь этих фантазий с мифом для последнего примера показал О. Ранк в своем сочинении «Миф о рождении героя» (1909). Справедливо отмечалось, что эдипов комплекс является ядром неврозов и образует значительную часть их содержания. Он олицетворяет наивысшую точку инфантильной сексуальности, каковая по своим последствиям оказывает определяющее влияние на сексуальность взрослую. Всякий новорожденный на этой планете сталкивается с необходимостью преодоления эдипова комплекса, и тот, кто с этим не справляется, становится жертвой невроза. С развитием психоаналитических исследований эдипов комплекс обнаруживается у пациентов все проще, а признание его существования стало тем признаком, который отличает приверженцев психоанализа от противников учения. Отмечу также, что в своей другой работе (1924) Ранк проследил привязанность к матери до древнейших времен и тем самым обозначил и обосновал биологические основания эдипова комплекса. Со сказанным выше он расходится в том, что возводит запрет инцеста к травматическому аффекту тревоги при рождении. – Примеч. авт. [О. Ранк – австрийский психоаналитик, автор теории о «первичной травме рождения». Фрейд ссылается здесь на его работу «Мотив инцеста в литературе и легенде»», впервые опубликованную в 1912 г. – Примеч. пер.]

112

Ср. мои соображения в «Толковании сновидений» (1900) о влиянии судьбы на историю Эдипа (гл. 5). – Примеч. авт.

113

См. мою работу «Об особом типе выбора объекта у мужчины» (1910). – Примеч. авт.

114

Бесчисленные особенности половой жизни среди людей, заодно с навязчивым характером влюбленности, невозможно себе уяснить без обращения к детскому опыту и без того, чтобы не усматривать в них «остатки» детства. – Примеч. авт.

115

М. Дессуар – немецкий психолог, ввел в употребление термин «парапсихология». – Примеч. пер.

116

Здесь уместно напомнить о работе Ференци «Введение в генитальную теорию» (1924), содержательную при всей пылкости воображения автора; в ней сексуальная жизнь высших животных прослеживается обратно по линии биологической эволюции. – Примеч. авт.

117

Это относится не только к «негативно» проявляемым невротиками склонностям к перверсиям, но и к позитивным, то есть к перверсиям как таковым. Последние надлежит, следовательно, выводить не просто из фиксации инфантильных наклонностей, но также из регрессии к ним в результате преграждения других путей сексуального течения. Поэтому позитивные перверсии тоже доступны психоаналитической терапии. – Примеч. авт.

118

В таких обстоятельствах часто выясняется, что в пубертате сначала действует нормальная сексуальность, которая, вследствие своей внутренней слабости, терпит крушение при первых же столкновениях с внешними препятствиями, а затем сменяется регрессией к перверсной фиксации. – Примеч. авт.

119

Для отдельных черт характера удалось даже установить их взаимосвязь с конкретными эрогенными элементами. Так, упрямство, скупость и аккуратность проистекают из анального эротизма, а честолюбие определяется ярко выраженной предрасположенностью к уретральному эротизму. – Примеч. авт.

120

Эмиль Золя, проницательный наблюдатель людских качеств, в романе «Радость жизни» выводит девушку, которая в радостном самоотречении, не помышляя о награде, приносит в жертву любимым людям все, чем обладает и на что могла бы притязать, – свое имущество и свои упования. В детстве эта девушка испытывала неутолимую жажду нежности, и та обращалась в жестокость, если девушкой пренебрегали ради кого-то другого. – Примеч. авт.

121

Ср. рассуждения автора на ту же тему в «Анализе фобии пятилетнего мальчика». – Примеч. ред. оригинального издания.

122

Возможно, что повышение устойчивости также является следствием особенно насыщенных соматических сексуальных проявлений в ранние годы. – Примеч. авт.

123

Первые упоминания о болезни маленького Ганса относятся к 1907 г. – см. статью Фрейда «О сексуальном просвещении детей» (открытое письмо д-ру М. Фюрсту), причем исходно пациент именовался «маленьким Гербертом», но после публикации «Анализа фобии» ему вернули имя «Ганс». Кроме того, о случае Ганса было вскользь упомянуто в статье «Об инфантильных сексуальных теориях» (1908). Сама настоящая работа при первой публикации была подана издателем как материал, «предоставленный» (а не написанный З. Фрейдом), а в примечаниях к тому VIII собрания сочинений Фрейд отмечал, что решил обнародовать случай Ганса «с полного согласия и одобрения» отца мальчика. – Примеч. пер.

124

Наивности, чистосердечия (фр.). – Примеч. ред.

125

Значительно позднее было раскрыто истинное имя пациента: это Герберт Граф, сын близкого знакомого Фрейда, австрийского музыкального критика М. Графа, впоследствии – оперный постановщик, работавший в том числе с М. Каллас. – Примеч. пер.

126

При переводе было принято решение воспроизвести это обозначение по-русски дословно – «то, чем делают пи-пи». – Примеч. пер.

127

См. мою работу «Фрагмент анализа истерии (Дора)» (1905). – Примеч. авт.

128

Примечание автора к переизданию настоящей работы в 1923 г.: «С тех пор, как были написаны эти строки, изучение кастрационного комплекса значительно продвинулось благодаря работам Лу Андреас-Саломе (1916), А. Штэрке (1910), Ф. Александера (1922) и других исследователей. Неоднократно указывалось, что всякий раз, когда младенца отнимают от материнской груди, он испытывает нечто вроде кастрации (то есть утраты важной части своего тела) (кроме того, он не может не испытывать схожего чувства, когда испражняется; наконец, отмечалось, что сам акт рождения (разделения с матерью, внутри которой ребенок прежде находился) является прототипическим для всех разновидностей кастрации. Признавая важность всех этих составных частей указанного комплекса, я тем не менее продолжаю отстаивать ту точку зрения, что термин «кастрационный комплекс» нужно сводить исключительно к тем утратам, которые подразумевают исчезновение пениса, и их последствиям. Любой, кто, анализируя взрослых пациентов, убеждается в неоспоримом присутствии кастрационного комплекса, затруднится, безусловно, приписать его возникновение какой-либо случайной угрозе – того разряда, какой нельзя назвать общераспространенным; придется с неизбежностью признать, что дети воображают для себя эту опасность по малейшим намекам, которых всегда находится в изобилии. Данное обстоятельство заставляет, вдобавок, искать те более глубокие корни комплекса, которые можно счесть общими. Тем более ценно, что в истории маленького Ганса об угрозе кастрации сообщали его родители, причем задолго до того, как у него и вправду развилась фобия». [А. Штэрке – немецкий психиатр. Ф. Александер – венгерский психиатр и психоаналитик. – Примеч. пер.]

129

Летняя резиденция австрийских императоров в 5 км от центра Вены; Шенбруннский зоопарк, основанный в 1752 г., считается старейшим зоопарком мира. – Примеч. пер.

130

Вполне типическое поведение. Другой мальчик, старше своей сестры всего на два года, при сходных обстоятельствах выкрикивал сердито: «Малявка, малявка!» – Примеч. авт.

131

Другой мальчик, постарше Ганса, при появлении на свет брата воскликнул: «Пусть его аист назад заберет». Ср. в связи с этим мое замечание в «Толковании сновидений» (глава 5) по поводу сновидений о смерти любимых родственников. – Примеч. авт.

132

К подобному же умозаключению в тех же выражениях пришли два других мальчика, когда им позволили в первый раз рассмотреть своих новорожденных сестричек без одежды. Можно было бы сокрушаться по поводу этой ранней испорченности детского интеллекта и задаться вопросом, почему эти юные исследователи не отмечают того, что видят на самом деле, а именно – что у девочек нет «пиписьки» в мальчишеском понимании. В истории маленького Ганса, с учетом всего сказанного, мы легко выявляем причины такой избирательности внимания. Мы знаем, что при посредстве старательно выстроенной индукции он пришел к общему выводу о наличии у всякого одушевленного объекта, в отличие от неодушевленного, «пиписьки». Мать поддержала его в этом убеждении, давая утвердительные ответы относительно лиц, недоступных для прямого наблюдения. В результате он утратил способность отказаться от своего приобретенного знания после единичного наблюдения за маленькой сестрой. Он сделал заключение, что «пиписька» наличествует, пока совсем крошечная, но она будет расти и станет такой же большой, как у лошади.

Можно сделать следующий шаг, дабы отчасти защитить маленького Ганса. Собственно говоря, он ведет себя ничуть не хуже философа вундтовской школы. Согласно взглядам этой школы, сознание есть неотъемлемый признак психической жизни, а для маленького Ганса «пиписька» является неотъемлемым признаком одушевленности. Когда философ из последователей Вундта сталкивается с психическими явлениями, чье присутствие неоспоримо, но в которых нет и толики сознания (ведь субъект ничего о них не знает, хотя и постигает факт их наличия), тогда, вместо того чтобы говорить о бессознательных психических процессах, он принимается рассуждать о процессах смутно сознаваемых. «Пиписька», словом, по-прежнему крошечная! И при этом сравнении преимущество будет все-таки на стороне маленького Ганса, ведь, как часто случается при сексуальных опытах детей, за их заблуждениями всегда кроется толика правды. На самом деле у маленькой девочки есть крохотная «пиписька», которую мы называем клитором, которая не увеличивается в размерах и остается навсегда недоразвитой. Ср. мою небольшую работу «Об инфантильных сексуальных теориях» (1908). – Примеч. авт. [В. Вундт – немецкий физиолог и психолог, один из столпов экспериментальной и социальной психологии, а также психологии народов; считал, что сознание, подобно предметам физики или химии, разложимо на опознаваемые составные части. – Примеч. пер.]

133

Гмунден – австрийский озерный курорт; Мариедль, Францль, Фрицль и т. д. – типичные австрийские ласкательные имена, производные от «Мари», «Франц», «Фриц» и т. д. – Примеч. ред. оригинального издания.

134

В поздних переизданиях подпись на рисунке отсутствовала, хотя на рисунке, предоставленном отцом Ганса и опубликованном в первом издании работы, она имелась. – Примеч. ред. оригинального издания.

135

Вильгельм Буш: «Нет, любовь на расстоянии – вовсе не предел мечтаний» (Und die Liebe per Distanz, Kursgesagt, missfalt mir ganz). – Примеч. ред. оригинального издания. [В. Буш – немецкий поэт-сатирик и художник. – Примеч. пер.]

136

Это явная опечатка, ниже указывается, что на тот момент Гансу было четыре года с четвертью. – Примеч. ред. оригинального издания.

137

Данный абзац во всех изданиях до 1924 г. брался в квадратные скобки, из чего, а также из упоминания родителей Ганса в третьем лице, обычно делался вывод, что это комментарий Фрейда. Но сам ученый, когда ему задали этот вопрос, четко и недвусмысленно ответил, что эти слова принадлежат отцу Ганса. – Примеч. ред. оригинального издания.

138

Другая мать, страдавшая неврозом и не желавшая верить в детскую мастурбацию, рассказывала мне о схожей попытке совращения со стороны своей маленькой дочери (три с половиной года). Как-то ей пришлось шить девочке панталоны, и она попросила дочь примерить их, чтобы понять, не слишком ли они тесные при ходьбе. Случайно женщина провела рукой по внутренней поверхности бедер дочери, и девочка вдруг сдвинула ноги, сжимая материнскую руку, и попросила: «Мама, не убирай руку, мне так приятно». – Примеч. авт.

139

До публикации собрания сочинений Фрейда в 1924 г. имена девочек были перепутаны местами. – Примеч. ред. оригинального издания.

140

Имеется в виду пенис. Психоаналитикам хорошо известен распространенный обычай ласкать детские гениталии словом и делом; это характерно для любящих родственников, а порой и для самих родителей. – Примеч. авт.

141

Говоря откровенно, вот основание, по которому мы должны судить, являются ли дурные предчувствия в сочетании с привязанностью чем-то нормальным – или аномальным: рассуждать о «патологическом» беспокойстве начинают именно тогда, когда становится понятным, что удовлетворить тоску предоставлением желаемого объекта не удается. – Примеч. авт.

142

Относительно причин беспокойства, но не по поводу «пиписьки» у женщин. – Примеч. авт.

143

Пригород Вены, где проживали дедушка и бабушка Ганса. – Примеч. авт.

144

У отца Ганса не было оснований усомниться в том, что мальчик рассказывает историю, которая действительно имела место. Также упомяну о том, что ощущения зуда в головке пениса, побуждающее детей прикасаться к половым органам, обыкновенно передается словами: «Меня кусают» (Es beist mich). – Примеч. авт.

145

Одна из девочек в Гмундене; Ганс предавался фантазиям о ней, разговаривал и играл с нею в своем воображении. – Примеч. авт.

146

Главная таможня. – Примеч. ред.

147

Гитцинг – пригород Вены, сразу за дворцовым парком Шенбрунн. – Примеч. ред. оригинального издания.

148

Это неправда: напомню его восклицание перед клеткой со львами (см. выше). Не исключено, что это первый признак амнезии, порожденный вытеснением. – Примеч. авт.

149

См. в этой связи работы Фрейда «Невроз дьявола в семнадцатом веке» (1923) и «Тотем и табу» (заключительный раздел, 1913, социологическая трактовка невроза). – Примеч. ред. оригинального издания.

150

Не думаю, что необходимо прерывать изложение материала ради того, чтобы объяснить типическое в этом бессознательном ходе мыслей, который я не без оснований приписываю маленькому Гансу. Кастрационный комплекс является глубочайшим из бессознательных устоев антисемитизма, ведь еще в детской мальчики часто слышат, что евреям отрезают кусочек пениса; такие слухи как бы наделяют их моральным правом взирать на евреев свысока. В том же бессознательном основании коренится и ощущение превосходства мужчины над женщиной. Вайнингер, этот талантливый и сексуально извращенный юный философ, который после своей удивительной книги «Пол и характер» (1901) покончил жизнь самоубийством, в одной главе, обратившей на себя внимание многих, осыпал евреев и женщин с одинаковой злобой одинаковыми оскорблениями. Будучи невротиком, он всецело находился под влиянием собственных инфантильных комплексов, и с этой точки зрения женщины и евреи в равной степени «причастны» к кастрационному комплексу у мужчин. – Примеч. авт.

151

На собственном языке Ганс дает понять, что и сам осознает нелепость описываемой картины. – Примеч. авт.

152

Отец мальчика, совершенно расстроенный, пробует применить классический прием психоанализа. Это не приносит результата, однако ответы мальчика все-таки вполне содержательны, если принять во внимание дальнейшие открытия. – Примеч. авт.

153

Ганс фактически подтверждает вышеприведенное толкование: оба жирафа соответствуют его отцу и матери; тут дело вовсе не в сексуальной символике, по которой жираф сам по себе представляет пенис. Возможно, что эта символика верна, но от Ганса вряд ли можно требовать большего. – Примеч. авт.

154

См. последний раздел работы Фрейда «Очерки по теории сексуальности». – Примеч. ред. оригинального издания.

155

Ту же реакцию мальчик выказал позже – более отчетливым и полным образом. Он сначала ударил отца по руке, а затем начал нежно целовать эту же руку. – Примеч. авт.

156

Ганс был прав, при всей, казалось бы, бессмысленности его слов. Возможно, цепочка размышлений была здесь такой: лошадь (его отец) покусает мальчика, который хочет, как мы увидим позднее, чтобы родитель упал. – Примеч. авт.

157

В оригинале указано, что мальчик употребил слово Lumpf (тряпка), спутав его по созвучию со словом Strumpf (чулок), поскольку хотел обозначить продолговатую форму и цвет фекалий; воспроизвести такую языковую конструкцию по-русски, не «дописывая» текст за автора, было бы затруднительно. – Примеч. пер.

158

«Моя жена вот уже несколько недель использует черные панталоны для велосипедной езды». – Примеч. отца мальчика.

159

См. далее. Отец мальчика совершенно прав в своей догадке относительно падения Фрицля. – Примеч. авт.

160

Следует разъяснить, что Ганс вовсе не утверждает, будто заполучил глупость именно тогда; скорее он намекает, что заболел в связи с теми событиями. Думаю, все произошло ровно так, поскольку теоретические предпосылки побуждают считать, что предмет, ранее доставлявший изрядное удовольствие, впоследствии делается средоточием фобии. К тому же нужно отметить, что мальчик не в силах правильно выразить свои ощущения; поэтому он вставляет словечко «из-за» (wegen), как бы распространяя фобию с лошадей на повозки (Wagen). (Ганс на своем детском языке называет повозку Waegen вместо Wagen, это слово произносится схоже с wegen.) Не нужно забывать, насколько конкретнее, нежели взрослые, дети относятся к употребляемым словам и сколь значительны должны быть для них ассоциации по сходству слов. – Примеч. авт.

161

Здесь, собственно, и невозможно добиться чего-либо, разве что проследить словесную ассоциацию, но это обстоятельство ускользнуло от отца мальчика. Перед нами наглядный образчик условий, при которых психоаналитические попытки обречены на неудачу. – Примеч. авт.

162

Ганс хочет удостовериться, что его собственный орган тоже вырастет. – Примеч. авт.

163

Наш маленький пациент Ганс не может справиться с объяснением, которого не в состоянии изложить, а в результате и нам трудно его понять. Быть может, он подразумевает, что панталоны вызывают в нем отвращение только сами по себе; на теле матери они перестают казаться связанными с испражнениями или мочеиспусканием. Тогда они начинают его интересовать в другом отношении. – Примеч. авт.

164

Ганса обычно купала мать. Ванну отвинтили, чтобы унести ее в починку. – Примеч. авт.

165

То есть участник художественного движения в Германии и Австрии, стремившегося порвать с академическим искусством («сецессион» – букв. «отделение»). Сторонники Сецессиона увлекались разнообразными новыми формами и средствами выражения. – Примеч. пер.

166

Сюжет с Ханной идет непосредственно за сюжетом с «ка-ка», и наконец-то мы начинаем понимать логику этой последовательности: Ханна – сама «ка-ка», поскольку все новорожденные дети – «какашки». – Примеч. авт.

167

Тут Ганс, разумеется, начинает фантазировать. Как мы узнаем, для него ящик, коробка и ванна обозначают одно и то же – это пространство, в котором находятся дети. Обратим внимание на тот факт, что он исправно это повторяет. – Примеч. авт.

168

Ящик олицетворяет собой, конечно, материнскую утробу. Отец хочет указать Гансу на то, что осознал это уподобление. То же уподобление верно для множества бочонков, в которых живут и скитаются многочисленные мифологические герои – со времен ассирийского царя Саргона. Подробнее см. исследование Ранка «Миф о рождении героя» (1909). – Примеч. авт. [Саргон – шумерский царь Саргон Древний, которого мать сразу после рождения, как гласит легенда, положила в корзину и столкнула в воду реки Евфрат; младенца спас водонос, который заметил плывущую корзину. – Примеч. пер.]

169

Это несомненная ирония, как и последующая просьба мальчика не выдавать тайну матери. – Примеч. авт.

170

Молодец, маленький Ганс! Лучшего примера психоанализа не явил бы никто из взрослых. – Примеч. авт.

171

Непоследовательность Ганса не должна нас смущать. В предыдущем разговоре его недоверие к уверениям взрослых насчет аиста проистекало из бессознательного и было связано с досадой на отца, который упорно делал тайну из рождения сестры. Теперь же Ганс успокоился и отвечает на отцовские вопросы «положенными» словами, посредством которых он кое-как разъясняет себе самому эту запутанную историю с аистом. – Примеч. авт.

172

У нас в передней стоит ящик, в котором мы отвозили в Гмунден наш багаж. – Примеч. отца мальчика.

173

Ганс часто пугался, когда при нем возницы били лошадей и кричали на них. – Примеч. отца мальчика.

174

Следующая станция от Вены после Лайнца; вследствие прямоты тамошних путей пассажир, ожидающий на платформе в Лайнце поезда на Вену, может заметить этот поезд при отходе от Санкт-Вайта. – Примеч. авт.

175

Снова перед нами инфантильная сексуальность, раскрытая с неожиданной стороны. – Примеч. авт.

176

У Ганса есть основания относиться недоверчиво к словам взрослых, а теперь он гадает, заслуживает ли домовладелец большего доверия, чем отец. – Примеч. авт.

177

Ход мысли здесь следующий: долгое время отец мальчика отказывался верить в нечто «черное у рта лошадей», но наконец все разъяснилось (см. выше). – Примеч. авт.

178

Се que femme veut, dieu le veut («Чего хочет женщина, того хочет бог» (фр.)). Умница Ганс и здесь обнажил крайне важный факт. (Не исключено, что весь этот диалог происходил днем ранее. Сам Фрейд, когда к нему обратились за подробностями, согласился с таким доводом, но все же решил оставить текст в неизменном виде, поскольку получил его именно в таком виде от отца Ганса. – Примеч. ред. оригинального издания.)

179

Не нужно усматривать в этом наличие у Ганса женских черт и желания завести детей. Все его самые счастливые переживания связаны с матерью, теперь он лишь воспроизводит их, как бы от себя, изображая мать. – Примеч. авт.

180

Столь удивительное противоречие отражает конфликт между фантазией и действительностью, между «желать» и «иметь». Ганс знает, что является ребенком и что другие дети мешали бы ему, но в фантазиях он становится матерью с детьми, на которых распространяет выпавшие ему самому ласки. – Примеч. авт.

181

Не исключено, что Ганс возвел в идеал некую случайно встреченную девочку, однако по цвету глаз и волос этот идеал уподоблен матери. – Примеч. авт.

182

Ганс вряд ли может ответить иначе, без аутоэротизма. – Примеч. авт.

183

Это ведь дети его фантазий – образно выражаясь, его мастурбаций. – Примеч. авт.

184

Saffaladi – сервелатная колбаса. Моя жена рассказывает, что ее тетка говорила всегда «Soffilodi». Быть может, Ганс подслушал это слово. – Примеч. отца мальчика.

185

Мы ведь говорим «niederkommen» (разрешаться от бремени, букв. «опадать», когда женщина рожает. – Примеч. авт.

186

Отсылка к древнегреческому мифу об Эдипе, который по неведению убил отца и женился на собственной матери. – Примеч. пер.

187

Пожалуй, следует добавить, что слово «бурав» состоит в связи со словом «родить» (Bohrer – geboren, Geburt). Ребенок не отличает gebohrt от geboren. Я принимаю это предположение, высказанное опытным коллегой, но не могу сказать, имеем ли мы здесь дело с некоей глубинной связью или всего-навсего со случайным созвучием в немецком языке. Прометей (Праманта) – создатель людей – этимологически соответствует бураву. Ср. работу Абрахама «Сон и миф: очерк народной психологии» (1909). – Примеч. авт. [Фрейд имеет в виду ту версию происхождения имени Прометея, согласно которой это воспринятое греками санскритское слово «праманта» – палочка для добывания огня. – Примеч. пер.]

188

См. предисловие Фрейда к его переводу книги Бернхейма «О внушении» (1889). – Примеч. ред. оригинального издания.

189

А. Льебо – французский врач, основоположник современной гипнотерапии. И. Бернхейм – французский невропатолог, трактовавший гипноз как разновидность сна. – Примеч. пер.

190

Австрийский психиатр, основоположник психотерапевтической системы индивидуальной психологии, противопоставлял «бессознательным влечениям» З. Фрейда представление о «жизненном стиле», т. е. о социальном факторе в жизни каждого человека. – Примеч. пер.

191

Инволюция – «обратное развитие», атрофия или утрата отдельных органов, функций и т. д. в организме. – Примеч. пер.

192

См. раздел «О неврозе и перверсиях» в заключительной части первого из «Очерков по теории сексуальности». – Примеч. ред. оригинального издания.

193

Моя практика и наблюдения Садгера (1908–1909) показали, что все такие люди проходят в детстве через амфигенную стадию. – Примеч. авт.

194

«Женщина с пенисом» упоминалась в работе «Об инфантильных сексуальных теориях». Подробнее о взглядах Фрейда на мужскую гомосексуальность см. раздел «Сексуальные отклонения» в «Очерках по теории сексуальности», в особенности обширное примечание к этому разделу, добавленное автором при переиздании. – Примеч. ред. оригинального издания.

195

Впоследствии (1923) я привлек внимание к тому обстоятельству, что период сексуального развития, через который проходил наш маленький пациент, обычно характеризуется знакомством с одной-единственной разновидностью гениталий – а именно с мужской. В отличие от более зрелой стадии, этому периоду свойственно не «генитальное доминирование» как таковое, а доминирование фаллоса. – Примеч. авт.

196

Зд. «сторонника свободы нравов». – Примеч. пер.

197

Имеется в виду отбытие Лиззи. – Примеч. ред. оригинального издания.

198

Очевидно, что обе ассоциации Ганса (малиновый сироп и «ружье для убивания») должны быть связаны более чем с одним набором детерминант. Полагаю, в них выражается как ненависть к отцу, так и комплекс запоров, от которых страдал мальчик. Отец, самостоятельно догадавшийся о второй связи, считал также, что малиновый сироп мог иметь отношение к «крови». – Примеч. авт.

199

Желание «дразнить» и бить лошадь. – Примеч. авт.

200

«Не книга – человек я во плоти. / И мне в себе согласья не найти». – Примеч. авт. (Цит. стихотворение К. Ф. Майера, немецкого поэта-лирика, «Последние дни Гуттена»; перевод С. Петрова.) – Примеч. ред.

201

Ср. намерения Ганса на будущее, когда его сестра вырастет. – Примеч. авт.

202

В. Штекель – австрийский психиатр, один из первых психоаналитиков, автор работы о сновидениях, в которой пытался свести все содержание снов к набору фаллических символов. – Примеч. пер.

203

«Nervöse Angstzustände und ihre Behandlung» («Нервное беспокойство и его лечение»), 1912. Фрейд написал предисловие к первому изданию этой работы (1908). – Примеч. ред. оригинального издания.

204

Вопрос, поднятый здесь, не получил дальнейшего разъяснения. Однако нет причин думать, будто «истерия страха» является исключением из правила, гласящего, что предрасположенность и случайность должны сочетаться в этиологии неврозов. Точка зрения Ранка на последствия травмы рождения проливает, кажется, свет на предрасположенность к «истерии страха», столь выраженной в детстве. – Примеч. авт. (Впрочем, позднее Фрейд критиковал теорию Ранка – см., например, главу 8 работы «Торможение, симптом и страх», 1926. – Примеч. ред. оригинального издания.)

205

Это следует из контекста; ведь и сам Ганс не просто обнажал член, но прикасался к нему. – Примеч. авт.

206

Букв. «ты тоже»; известная логическая ошибка, попытка обвинить противника в том, что он сам не придерживается заявленной позиции («Ты что, куришь? – Ты тоже!»). – Примеч. пер.

207

Сюда же относится восхищение Ганса отцовской шеей. – Примеч. авт.

208

Даже в анализе, когда врач и пациент незнакомы, страх перед отцом играет значительную роль, организуя сопротивление против воспроизведения бессознательного патогенного материала. Это сопротивление отчасти выражается в стереотипных «мотивах»; с другой стороны, оно, как в настоящем случае, относилось к бессознательному материалу и оказалось способным мешать дальнейшему ходу анализа. – Примеч. авт.

209

Припоминаю серию рисунков Т. Т. Хайне в номерах «Симплициссимуса»: гениальный иллюстратор изобразил участь ребенка мясника, который падает в колбасную машину, а родители плачут над ним в виде сосиски; далее его отпевают, и он возносится на небеса. Вообще иллюстрации поначалу сбивают с толку, но благодаря фигуре Лоди из нашего анализа мы теперь в состоянии проследить их до инфантильных фантазий. – Примеч. авт. [Т. Т. Хайне (тж. Гейне) – немецкий художник, соучредитель и иллюстратор сатирического издания «Симплициссимус». – Примеч. пер.]

210

Возможно, это случилось после переселения в новый дом. – Примеч. ред. оригинального издания.

211

См. примечание к «Очеркам по теории сексуальности». – Примеч. ред.

212

В психологии идеация – способность к формированию понятий и употреблению этих понятий. – Примеч. пер.

213

Отец мальчика даже отмечал, что одновременно с вытеснением у ребенка проявилась своего рода сублимация. С началом беспокойства Ганс стал проявлять повышенный интерес к музыке и усердно развивать унаследованный от родителей талант. – Примеч. авт.

214

«Der Aggressionsbetrieb im Leben und in der Neurose» («Агрессивное влечение в повседневной жизни и при неврозах», 1908). Из этой же работы я позаимствовал термин «скрещение влечений». – Примеч. авт.

215

Это замечание было сделано в ту пору, когда Адлер еще тяготел к психоанализу, – прежде, чем он выдвинул свою теорию «мужского протеста» и отверг концепцию вытеснения. С тех пор мне и самому пришлось признать существование «агрессивного влечения», но иного, нежели в понимании Адлера. Я предпочитаю говорить о «деструктивном» влечении или о «влечении к смерти». См. мои работы «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) и «Я и Оно» (1923). Противоречие с либидозными влечениями находит свое выражение в знакомой всем противоположности любви и ненависти. Мое разногласие с Адлером, обусловленное тем, что тот пытался свести общий характер влечений к индивидуальным качествам каждого из них, ничуть не изменилось. – Примеч. авт.

216

«Много шума из ничего», перевод Т. Щепкиной-Куперник. – Примеч. ред. Здесь я не могу удержаться от того, чтобы не задать изумленный вопрос. Откуда мои противники черпают те знания, которые предъявляют столь убежденно, относительно того, играют ли вытесненные сексуальные влечения какую-либо роль (и какую именно) в этиологии неврозов? Если у них принято затыкать пациентам рты, едва больные начинают рассказывать о своих комплексах и производных от них, то единственным доступным источником знаний для таких противников остаются мои собственные сочинения и работы моих сторонников. – Примеч. авт.

217

Слово «сознание» я употребляю в том смысле, которого позднее стал избегать. Я подразумевал нормальные мыслительные процессы – такие, которые принято называть сознательными. Известно, что мыслительные процессы такого рода могут также протекать до осознания, и потому разумно отличать их «осознанность» от сугубо феноменологической. Но я не намерен, разумеется, опровергать убежденность в том, что сознание в этом более строгом смысле тоже должно обладать некой биологической функцией. – Примеч. авт. См. по этому поводу работу Фрейда «Я и Оно», гл. 1, и раннее обсуждение биологической функции сознания в заключительном разделе «Толкования сновидений». – Примеч. ред. оригинального издания.

218

См. об этом «Толкование сновидений», гл. 7. – Примеч. ред. оригинального издания.

Content

Зигмунд Фрейд
Очерки по теории сексуальности

Очерки по теории сексуальности

Предисловие ко второму изданию

Предисловие к третьему изданию

Предисловие к четвертому изданию

I. Сексуальные отклонения

1. Отклонения относительно сексуального объекта

2. Отклонения относительно сексуальной цели

3. Перверсии в целом

4. Сексуальное влечение у невротиков

II. Инфантильная сексуальность

Период сексуальной латентности в детстве и его прерывания

Проявления инфантильной сексуальности

Сексуальная цель инфантильной сексуальности

Инфантильные сексуальные исследования

Стадии развития сексуальной организации

Источники инфантильной сексуальности

III. Трансформации полового созревания

Теория либидо

Разница между мужчинами и женщинами

Нахождение объекта

Общие итоги

Анализ фобии пятилетнего мальчика

Введение

История болезни и анализ

Обсуждение

Примечания