Сора Наумова, Мария Дубинина

Серебряный змей в корнях сосны

© Наумова С., 2023

© Дубинина М. А., 2023

© Raccun, иллюстрации, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Список действующих лиц[1]

Главные герои

• Мацумото Хизаши – ученик школы Дзисин, змей-оборотень, проклятый богами и ставший человеком.

• Куматани Кента – ученик школы Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Има.

• Учида Юдай – ученик школы Фусин, его духовное оружие – нагината по имени Кэйдо.

• Мадока Джун – ученик школы Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Каёку.

• Сасаки Арата – изначально ученик школы Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Цубамэ.

• Морикава Дайки – учитель в школе Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Рендзё.

• Сакурада Тошинори – учитель в школе Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Гэкко.

• Ниихара – старый наставник в Дзисин.

Воздаяние. Монстр из Суцумэ

• Ито – староста деревни Суцумэ.

• Марико – дочь старосты.

• Ямада Юдзиро – житель деревни Суцумэ.

• Ямада Ацуко – дочь Юдзиро.

Сострадание. Умибозу Черного острова

• Тояма Рэн – глава местного управления Дзисин на острове Камо, по совместительству смотритель маяка.

• Тояма Юэ – жена Тоямы.

• Аюкава – помощник смотрителя маяка.

• Сачико – старуха, живущая на пустынном Черном острове.

• Мамору – муж Сачико.

Сожаление. Тени замка Мори

• Лорд Киномото – столичный аристократ, владелец замка Мори.

• Янагиба – управляющий в замке Мори.

• Наримацу – самурай, заведует охраной замка, правая рука лорда Киномото.

• Юрико-химэ – жена лорда Киномото.

• Цудори – первая наложница.

• Хироко – младшая наложница.

Система времени

Час Обезьяны – с 3 до 5 дня.

Час Курицы – с 5 до 7 вечера.

Час Пса — с 7 до 9 вечера.

Час Свиньи – с 9 до 11 вечера.

Час Мыши – с 11 до 1 часа ночи.

Час Быка – с 1 до 3 ночи.

Час Тигра – с 3 до 5 утра.

Час Кролика – с 5 до 7 утра.

Час Дракона – с 7 до 9 утра.

Календарь (названия месяцев, принятые в книге)

Январь – МИТСУКИ – месяц гармонии, месяц пионов.

Февраль – КИСАРАГИ – месяц, когда надевают много одежд, месяц камелии.

Март – ЯЁЙ – месяц произрастания, месяц сливы.

Апрель – УДЗУКИ – месяц дейции, месяц сакуры.

Май – САТСУКИ – месяц рисовых посевов, месяц глицинии.

Июнь – МИНАДЗУКИ – месяц без дождей, месяц гортензий.

Июль – ФУМИДЗУКИ – месяц литературы, месяц лотосов.

Август – ХАДЗУКИ – месяц опадающих листьев, месяц космеи.

Сентябрь – НАГАТСУКИ – месяц длинных ночей, месяц хризантем.

Октябрь – КАННАДЗУКИ – месяц без богов, месяц георгин.

Ноябрь – СИМОТСУКИ – месяц заморозков, месяц кленов.

Декабрь – СИВАСУ – месяц окончания дел, месяц увядания.

Защитный барьер тайного зала Демонического меча едва сдерживал чудовищную силу.

С того момента, как Мацумото Хизаши спустился под землю, в самые глубины горы Тэнсэй[2], он шел на зов этой силы, пока не оказался в узком коридоре, в конце которого на створках дверей сплелись в вечной борьбе два нарисованных тигра. Хизаши остановился и сильно сжал в пальцах сложенный бумажный веер.

– Мацумото! – голос юноши за его спиной звенел от ярости и обиды. – Не думай, что сумел ускользнуть от меня! Дальше ты не пройдешь!

Хизаши бросил взгляд на заветные двери, с которыми их разделяло чуть больше пяти дзё[3] и со вздохом обернулся к юноше.

– Уходи, – велел он. – Второй раз просить не стану.

– Тогда не таи на меня обиды!

Юноша молниеносным для своего грузного тела движением выхватил меч и ринулся в атаку. Его громкий боевой клич Хизаши слышал уже не раз, но именно сегодня ему суждено было бесславно оборваться. Взмах руки, и напоенный темной ки веер рассек воздух между ними. На светлое дерево стенных панелей брызнули алые капли. Отброшенные в сторону ножны едва успели удариться об пол, как и тело их владельца, тяжело завалилось вперед, и Хизаши не удостоил его даже сочувственным взглядом.

Двери зала Демонического меча уже раскрылись перед ним.

Цок-цок-цок – удары гэта об пол, дерево по дереву, – наполнили пустое пространство звуком. Огромный зал освещался всего несколькими каменными фонарями возле возвышения, где покоился клинок без ножен, в древности получивший название Дзайнин[4]. Подставку с ним опоясывала веревка с подвешенными на нее бумажными талисманами-офуда, шевелящимися даже без ветра. Зловещая аура сгустилась внутри огороженного периметра. Хизаши не смел тронуться с места, взирая на свою цель с почтительного расстояния.

На полотне за мечом тушью были выведены слова:

«Одинокий месяц

И тот помнит, как с честью

Уйти с рассветом».

Хизаши усмехнулся. Мастера школы оммёдо[5] Дзисин явно успели позабыть эти строки, иначе давно бы оборвали свои жалкие жизни, чтобы сохранить хотя бы крупицу достоинства. Он взмахнул веером и в два длинных прыжка пересек зал. От веревки с талисманами его отделял один единственный шаг…

Лязг освобождаемого от ножен металла предупредил его об опасности за миг до удара. Хизаши отпрянул, и перед глазами серебряной молнией просвистело лезвие. Этот меч звался Има[6], и рука, его держащая, была тверда сейчас, как никогда прежде.

– Я не верил, – сказал этот человек, выходя из тени. Хизаши не вздрогнул, хотя до самого последнего момента не замечал в зале посторонних. – Догадывался, но не верил.

Он встал перед Хизаши, заслоняя невысокой фигурой постамент с Дзайнин. Хизаши так хорошо изучил лицо этого человека, что мог не глядеть в него, чтобы увидеть осуждение в немного наивных мшисто-зеленых глазах.

– Кента? – удивился он. – Почему… Почему именно ты?

– Ты спрашиваешь меня, почему я, – с горькой усмешкой заговорил тот, кого он только что назвал по имени, – но и я хотел бы задать тот же вопрос. Я глупец. Даже видя нож у своего горла, буду называть держащего его братом. Я ни на что не годен, и все же я не позволю тебе погрузить мир во тьму. Мацумото Хизаши, кем бы ты ни был на самом деле, человеком или монстром, на этом тебе придется остановиться.

И Хизаши все-таки сорвался.

– Тебе не понять!

– Нет, как раз сейчас я понимаю больше, чем за последние три года. Сдайся, не заставляй меня сожалеть о тех днях, когда мы жили и сражались рука об руку.

Их взгляды скрестились раньше клинков, и в этой безмолвной битве никто не собирался уступать. Има был опущен, но Кента за время обучения в школе Дзисин стал невероятно ловок в обращении с оружием, тогда как Хизаши так и не научился доверять куску металла свою жизнь.

Хизаши молчал. Он знал, на что шел, с самого начала, но не думал, что у этого смертного сердца окажется так много слабых мест. Прежде он ударил бы первым.

– Что с Мадокой? – вдруг спросил Кента.

– Не хочешь выйти и сам проверить? – ответил Хизаши. Его голос был пуст и холоден, тогда как внутри бушевало пламя.

С широкого лица Кенты схлынула кровь, пальцы напряженно сжались на рукояти. Сколько раз Хизаши видел похожее выражение? Разница лишь в том, что сейчас он сам стал его причиной.

– Ты…

– Я просил его уйти. Он не послушал.

И снова слова сорвались с языка, как острые ядовитые иглы. Хизаши видел, куда надо метить, но эти иглы были остры с обеих сторон. Нельзя допустить ни капли сомнений, когда до цели рукой подать. Кента, казалось, погрузился в себя, и тогда Хизаши рискнул. Ки горячей волной устремилась от живота вверх, наполняя все тело привычным жаром. Хизаши взмахнул веером, блокируя выпад Кенты, белоснежная бумага встретилась с заточенной сталью и смогла ее отбросить. Вторым ударом Хизаши разломил Иму на две части, одна из которых со звоном упала им под ноги.

В следующий момент Хизаши оттолкнул Кенту с пути и протянул руку. Веревка с талисманами качнулась, и темная удушающая энергия вырвалась на волю. Хизаши ничего не замечал, его пальцы почти схватились за рукоять демонического меча, когда другая рука опередила его и схватила Дзайнин прямо за лезвие. Остро запахло свежей кровью.

Хизаши ударил Кенту в живот, но это было все равно что толкать ногой гору.

– Отпусти! – крикнул он, но было поздно. Кровь продолжала сочиться из глубокого пореза и впитываться в металл. Меч завибрировал, застучал по скобам подставки. Выброс энергии зла оказался такой силы, что Хизаши едва устоял на ногах, его протащило по татами целый дзё, пока он, взмахнув рукавами, не затормозил.

– Куматани! – Он раскрыл веер, защищаясь от бушующего шторма отравленной энергии инь. – Немедленно убирайся отсюда!

Куматани Кента разжал ладонь, и Дзайнин поднялся в воздух, выпрямился острием вниз, и от рукояти, обмотанной синей шелковой лентой, вниз по зеркальной поверхности клинка пробежали красные искры.

Пробудившийся меч искал своего хозяина.

– Куматани!

Кента прищурился, по его смуглой коже заплясали алые отблески проклятой магии. Хизаши подбежал к нему и схватил за плечо.

– Очнись же! Нам обоим больше нельзя здесь…

Он никак не ожидал, что Кента вдруг направит обломок Имы ему в бок. Уйдя чуть в сторону, Хизаши почувствовал, как тяжелеет, набухая кровью, распоротая ткань хаори. Лицо Кенты ничего не выражало, он отбросил осколок и вместо него схватился за Дзайнин.

Тати[7] в его руке смотрелся непривычно, слишком большой, слишком изогнутый.

Хизаши отпрыгнул назад и бросил ослепляющий талисман. В яркой вспышке света он сложил пальцы в печать ускорения, и тело переполнилось легкостью, будто ничего не весило. Хизаши рванул вперед, на бегу веером создавая колебания энергии, призванной сдержать силу пробужденного демонического меча. Движение заняло несколько ударов сердца, но внезапно острие Дзайнина уперлось ему в грудь. Хизаши отклонился назад, проходя под атакой, и рука Кенты пронеслась у него перед лицом.

– Ты с ума сошел!

Вместо ответа Кента снова занес над головой меч, и кровожадная аура бросила тень на его готовое к броску тело. Хизаши впервые пожалел, что не носил с собой оружия.

Оставалось единственное, что могло прекратить чужое безумие. Хизаши отвел с правого глаза длинную челку и приказал:

– Замри.

Как только взгляд человека столкнулся с его взглядом, разум попал в ловушку запретной магии. Хизаши подошел ближе, не отводя от застывшего юноши горящий желтым глаз, в котором, как в янтаре, застыл вытянутый зрачок.

– Ты не должен быть здесь, – с сожалением вздохнул он. – Я сделал много зла и я не жалею о нем. Разве что… Разве что я сожалею, что вынужден был обмануть тебя.

Он протянул руку к демоническому мечу, но Кента вдруг скинул чары, и Дзайнин вновь устремился Хизаши в лицо. Он поднял веер, зная, что это не поможет.

Двери тайного зала сотряслись от удара снаружи.

Глаза Кенты ярко вспыхнули вишневым.

Меч опустился и глубоко вошел в пол.

Хизаши нажал на особую точку на шее открывшегося Кенты и подхватил обмякшее тело.

– Прости, – сказал он и достал из-за пояса последний талисман. – Мы уходим.

Воздаяние. Монстр из Суцумэ

Над покосившейся бревенчатой лачугой над самой непроходимой частью леса Светлячков загадочно белела луна. Ее призрачное сияние проникало сквозь прорехи в бумаге, которой было затянуто единственное окно, и падало на земляной пол. Ночь выдалась прохладной, но, когда Мацумото Хизаши со своим безвольным грузом вывалился из трещины пространственного портала, холод был последним, что он ощутил.

Магия такого порядка забирала много сил у использующего ее оммёдзи, каждый талисман был на вес золота, а поспешная его активация и вовсе могла стоить жизни. Хвала богам, обошлось без происшествий, и под ногами оказался утоптанный пол, а вокруг – унылые голые стены давно заброшенного жилища. Это место Хизаши выбрал заранее, укрыл от случайных путников барьером, а от будущей погони – отражающими талисманами. Некоторое время, весьма короткое, здесь они двое были в безопасности. Хизаши выдохнул и свалил Куматани на ветхую лавку.

– Тяжелый… – пожаловался он в пустоту и прижал ладонью кровоточащий бок. Сливовая ткань хаори отяжелела от влаги, боль была не сильной, но досадной, как напоминание о собственной смертности, о которой Хизаши, кажется, уже успел забыть. При нем не было никаких вещей, кроме тех, что он когда-то загодя оставил в лачуге, но сейчас вполне хватило бы полоски чистой ткани. Хизаши снял хаори, сбросил до пояса темно-синее кимоно и осмотрел рану. Она выглядела страшнее, чем была на самом деле, но кровь продолжала сочиться, а воду в пузатой фляжке стоило поберечь.

Хизаши плеснул на ладонь, смыл кровь и принялся за бинтование.

– Брат…

Голос Кенты был хриплым, едва узнаваемым. Хизаши затянул импровизированный бинт потуже и подошел к беспокойно вздрагивающему парню. Густые брови хмурились, в складке между ними собрались капельки пота, обычно улыбающееся добродушное лицо посерело, губы болезненно кривились, кадык ходил ходуном. Хизаши едва поборол в себе желание коснуться влажного лба, успокоить, убрать выражение страдания со знакомого лица.

Но он больше не имел на это права.

– Брат!.. – На этот раз Кента почти выкрикнул это слово, и из покрасневших уголков глаз скатились слезинки.

О чем он думал? Что видел в забытьи, навеянном нечеловеческой магией? Хизаши не знал. Он опустил взгляд на чужую руку, мозолистые пальцы, привыкшие к рукояти меча, сжимались и разжимались, и тогда Хизаши вспомнил про Дзайнин.

Удивительно, какой глупой и бессмысленной могла стать цель после ее достижения. Изогнутый длинный клинок без ножен валялся на полу, ловя лезвием лунный свет, и казался просто безжизненным куском металла. Хизаши поднял его и сделал пару пробных взмахов. Оружие не отзывалось, хотя в нем еще ощущались остатки темной энергии. Хизаши раздраженно отбросил Дзайнин в сторону и сел на пол напротив двери.

В этом мире люди были далеко не единственными и уж точно далеко не самыми могущественными существами. Оказавшись в клетке смертного тела, Хизаши познал эту истину в полной мере. Злые духи, мелкие демоны-акумы, демоны-они, ёкаи[8], ками[9] и боги – среди них лишь люди страшились смерти, и это же делало их опаснее самых жестоких демонов и самых кровожадных ёкаев. Хизаши смотрел на дверь и думал о том, как поступит первая в списке уважаемых школ экзорцизма Дзисин, после того как обнаружит исчезновение пары старших учеников и демонического меча? Всего в империи Ямато было три великих школы, обучающих колдовству и экзорцизму: Дзисин – «Уверенность», Фусин – «Сомнение» и Кёкан – «Сопереживание», а кроме них еще бесчисленное множество школ поменьше, в том числе и клановых, куда не могут вступить люди со стороны. Но Дзисин среди них – как орел среди ворон. Однако у большой силы – большая гордость, а у великой силы – великая гордыня. Хизаши не сомневался, что погоня будет, но, если бы Дзисин позвала на помощь другие школы, поимка беглецов заняла бы в разы меньше времени.

Но Дзисин так не поступит.

– Брат!

Хизаши вскочил на ноги, подбежал к резко севшему Кенте и почти столкнулся с ним лбами. Взгляд парня медленно прояснялся.

– Куматани-кун? – неуверенно позвал Хизаши. – Ты…

Слова застревали в горле, больно царапали изнутри острыми углами. Хизаши прокашлялся и все-таки закончил:

– Ты помнишь, что случилось в зале Демонического меча?

Кента поморщился, будто воспоминания причиняли ему боль. В его глазах совершенно ничего нельзя было прочитать, только видеть свое обеспокоенное отражение.

Наконец, он произнес:

– Нет.

Хизаши не смог сдержать облегченного вздоха.

– Тогда тебе нужно еще отдохнуть. Ложись, я за тобой присмотрю.

Кента вдруг схватил его за запястье и до боли сжал ледяными пальцами.

– Где мы?

– На севере леса Светлячков. Два дня пешего пути до школы.

– Школы?

– Дзисин, – пояснил Хизаши и опустил взгляд на пальцы, все еще стискивающие его руку. – Да что с тобой такое? Ты хотя бы свое имя помнишь?

Чары не должны были повредить его рассудок, но отчего-то устремленный на него взгляд Хизаши пугал.

– Кента? – Голос отчего-то прозвучал вопросительно. – Куматани Кента.

– Верно. Ты Куматани Кента. А теперь, – Хизаши отцепил его пальцы от себя, – или спи, или медитируй.

– Я не хочу спать.

Кента опустил руки и посмотрел на них так, словно видел впервые, а на лбу снова возникла недовольная морщинка. Но неожиданно Кента кивнул и сел на лавке в позу для медитации. И только тогда Хизаши почувствовал, как невидимая рука убралась от его шеи.

Он вдруг вспомнил о том, как они познакомились.

Это был пасмурный день месяца хризантем, месяца долгих ночей. Осень еще толком не началась, но Хизаши уже предчувствовал так ненавистные ему холода, и это наполняло его голову мрачными мыслями, а сердце – злобой. Он сидел на большом замшелом камне и хмурился. За два дня этой тропой на северной окраине Лисьего леса не прошло ни единого случайного путника, вопреки названию, не встретилось даже ни одной лисы, и Хизаши уже какое-то время предавался унынию. С утра накрапывал мелкий дождь, и даже воспоминание о нем заставляло плечи непроизвольно приподниматься. Сейчас же солнце вошло в зенит, но высокие деревья почти не пропускали теплых лучей. Недовольный собой, но, по большей части, миром, Хизаши обмахивался бумажным веером и то и дело поглядывал на тропу.

Когда впереди показался человеческий силуэт, Хизаши готов был разговаривать с кидзимуна, духами деревьев, от отчаяния. Тело хотело есть, хотело спать, и это вызывало раздражение. Вытянув левую ногу, Хизаши чуть откинулся назад, принимая страдающий вид, и принялся ждать, пока путник подберется поближе.

Тот остановился в нескольких шагах, потому что в этом месте тропу почти полностью затопило от недавних проливных дождей, и обойти ее можно было только по кустам и камням.

– Разве это удачное место, чтобы переждать дождь? – пробормотал человек и, подняв голову, посмотрел на серое осеннее небо.

– Похоже, что я собираюсь тут пережидать дождь? – процедил Хизаши, забыв, что собирался быть милым с любым, кто пройдет достаточно близко. – Ты видишь крышу над моей головой?

На нос упала первая дождевая капля. Хизаши вздохнул и посмотрел на незнакомца с тщательно скрываемым презрением. Человек был молод, полон энергии и духовных сил, то есть подходил по всем параметрам.

– Будь над тобой крыша, я бы спросил? Отчего ты сидишь здесь один, как ёкай, поджидающий жертву? Ты не можешь идти?

– Не могу, – нагло солгал Хизаши. Человек был глупым, хотя все люди были такими. – Возьми меня с собой.

«Возьми меня с собой», – повторил Хизаши про себя. Сожаление на вкус было как кислое вино, мерзкое и бесполезное. Лунный свет погас, скрытый набежавшими облаками, и деревья вокруг убогой лачуги тревожно загудели под порывами ветра. Хизаши ненавидел дождь, а дождь, казалось, ненавидел его и повсюду преследовал. С самого первого дня.

– Я Куматани Кента.

Он вытащил свой старый залатанный зонтик и протянул Хизаши.

– А как мне называть тебя?

Демонический меч лежал на полу, но удовлетворения не было. Не было ничего, кроме беспричинной, глухой, такой человеческой тоски.

– Ты устал.

Хизаши даже не услышал, как Кента поднялся с лавки и приблизился к нему. Годы учебы не прошли даром для деревенского мальчишки, но Хизаши все равно должен был его почувствовать.

– Ты устал, – повторил Кента и положил холодную ладонь ему на плечо. – Это было очень долгое бегство.

– О чем ты?

Тень скрывала лицо плотной вуалью, но глаза блестели ярко. Предчувствие угрозы стало невыносимым, и Хизаши поднялся на ноги, вмиг возвышаясь над товарищем по учению на целый сяку[10]. Взгляд блестящих глаз следил за ним неотрывно.

– Хизаши, – произнес Кента и повторил, словно на пробу: – Хизаши-кун.

Веер, всегда хранимый за поясом кимоно, после перевязки остался лежать на столе. Без верного оружия ладони Хизаши стали влажными от напряжения.

– Ты не в себе, – сказал он. – Демонический меч как-то на тебя повлиял.

– Нет, я в себе.

В улыбке Кенты не было и капли прежнего обаяния.

– Я совершенно точно в себе, Хизаши-кун. Хизаши-кун, позволь мне поблагодарить тебя за тяжкий труд. Ты спас меня.

– Это не акт милосердия.

– Не обманывай себя. Я вижу все. Я вижу даже больше, чем все, – Кента положил ладонь на грудь Хизаши, и леденящий холод пробрался сквозь одежду. – Пора остановиться. Твой путь, полный страданий и обид, подошел к концу. Когда все закончится, ты скажешь мне «спасибо».

– Нет.

Хизаши попятился, но холод уже пробрался под кожу и, что гораздо хуже, начал подбираться к средоточию ки. Когда он достигнет его, участи позорнее сложно будет придумать. Хизаши собрал энергию в ладонях и с хлопком свел их вместе. Тепло разлилось по телу, но когда губы Кенты тронула улыбка, Хизаши понял, что был обманут.

Пока вся его ки боролась с проклятием Ледяной ладони Эммы, меч Дзайнин пропал из поля зрения и снова возник – в руке Кенты.

– Я не стану тебя убивать, ведь нас так много связывает, Хизаши-кун.

Чем чаще он повторял его имя, тем сильнее становились подозрения. Однако Ледяная ладонь Эммы – смертельное проклятие, если Хизаши хочет выжить, он ни на миг не должен отвлекаться.

– Ничего не хочешь сказать своему дорогому другу?

Хизаши стиснул зубы, и потоки энергии в нем продолжили течь быстро и равномерно, прогоняя холод. Кента шагнул вперед и с любопытством заглянул ему в лицо.

– Прежде ты был более многословен, Ясухиро.

Течение ки застопорилось, и Хизаши прикусил язык, чтобы не вскрикнуть от боли. Рот заполнился кровью.

Куматани Кента рассмеялся и отошел назад.

– Ты гораздо сильнее, чем раньше, но твоему телу недостает выносливости. Эта человеческая жизнь испортила тебя.

– Да что ты знаешь?! – не выдержал Хизаши, и за потерянный контроль пришлось поплатиться новой вспышкой боли. Губы Кенты дрогнули, но он ничего не сказал, и на мгновение в зеленых глазах промелькнул испуг. Хизаши зацепился за него, но время было упущено. Куматани поднял меч на уровень глаз и провел двумя пальцами по всей длине лезвия. Дзайнин отозвался красным свечением, и его кровожадная аура стала такой сильной, что от нее скрутило внутренности. Хизаши кашлянул, и на пол брызнула пошедшая горлом кровь. Перед глазами потемнело, и лишь голос все продолжал звучать в сгущающемся холодном мраке.

– Хизаши-кун. Если мы снова встретимся, кем ты меня назовешь?

В лачугу ворвался влажный от дождя воздух, хлопнула дверь, и тогда ноги перестали держать Хизаши, и он упал вперед, еще в полете теряя сознание.

«Если мы снова встретимся, кем ты меня назовешь?»

«Кем ты меня назовешь?»

«Ясухиро».

* * *

– Куматани!

В щель неплотно прикрытой двери тянуло холодом, Хизаши продрог до костей, сидя на земляном полу в позе для медитации. Силы иссякли, и он заснул, едва только миновала опасность для жизни. Ему приснился один из дней, когда они с Куматани повздорили из-за ерунды, и никто не желал признавать поражение.

Хизаши разбудил его же собственный крик.

Он вскочил на ноги и огляделся – хижина была пуста, ни следа Кенты или демонического меча. Человек, которого Хизаши все-таки признал своим другом, исчез, может быть, даже немного раньше, чем покинул стены лесной лачуги. Хизаши быстро привел себя в порядок, заткнул за пояс веер и замер только перед самым порогом.

Куда ему пойти? У школы Дзисин длинные руки, в чаще леса Светлячков еще можно было не опасаться засады, но дороги уже наверняка перекрыты их людьми, а в городах и крупных селениях его ждут обнаженные мечи бывших соучеников. Как бы ни прискорбно было это признавать, Хизаши требовались союзники, но на свете едва ли найдется кто-то, кто рискнет жизнью ради него.

Однако точно найдутся те, кто рискнет ради Куматани Кенты.

Мадока Джун. Средний сын в семье военных. Его дед – самурай, принесший клятву верности даймё[11] местных земель еще тогда, когда тот не имел теперешнего могущества и богатства. Мадока не отличался гибкостью ума и в изящных искусствах был полным профаном, но, если кому и доверить свою жизнь, так это ему, преданному, прямому и честному человеку. Человеку, которого Хизаши обманывал и над которым без стеснения смеялся.

Учида Юдай. Образцовый ученик школы Фусин, придерживающейся идеологии справедливости и воздаяния. Всегда сдержанный снаружи и вспыльчивый внутри юноша с твердыми убеждениями и искренней верой в праведность своей школы. Если Хизаши снова встретит Юдая, умрет от его меча.

Сасаки Арата. Слабый, ведомый юноша, в руке которого кисть способна творить чудеса, а меч – только смешить нечисть. Арата никогда не встанет впереди, а если и сделает это, то лишь для того, чтобы бесславно погибнуть. Но Арата нашел свое место, и там Хизаши может получить нужную ему поддержку.

Решено, отныне путь Хизаши ляжет в исходную точку его длинного путешествия – в Лисий лес, в таинственную и скрытую от глаз школу оммёдо Кёкан.

Древняя легенда гласила, что основатель школы Сопереживания – Кёкан, тогда еще никому не известный молодой мастер Нишида Мамору, столкнулся со смертельной опасностью в самой чаще Лисьего леса и сражался с демонами три дня напролет, пока совсем не выбился из сил. Когда он уже собирался умереть, но унести с собой как можно больше врагов, ему на помощь пришла ногицунэ, одна из тех ёкаев, из-за которых лес и назвали Лисьим. Но мастер Нишида быстро понял, что это была особая, черная божественная лиса – генко. Она прогнала демонов, унесла мастера в свое логово и выхаживала, пока он не смог вернуться к людям. С тех пор сначала лисы, а потом и другие ёкаи, подчиняясь воле кицунэ, стали помогать мастеру Нишиде и его ученикам, а вскоре он основал собственную школу, девизом которой стало «мир един для всех».

Иногда Хизаши задумывался, каким на самом деле человеком был этот Нишида Мамору, что смог перетянуть на свою сторону кицунэ, а после не побоялся людского осуждения. Преследовал ли он тайный умысел или просто был хорошим человеком? В любом случае, прошло более трех веков с той истории, а школа Кёкан и поныне вызывает множество вопросов не только у простых людей, но и у членов других экзорцистских школ.

Хизаши не мог избавиться от тревоги. Он шел уже несколько дней, избегая прямых путей, петляя и скрываясь, и оттого тратил гораздо больше времени. Лес Светлячков и Лисий лес разделяла река, пересечешь ее – окажешься опасно близко к Дзисин, но с этим ничего не поделаешь. Приходилось идти на риск. Гораздо больше беспокоило отсутствие новостей о Кенте. Хизаши не знал, что происходило с ним в эти дни. Демонический меч Дзайнин отравлял его своей убийственной аурой, замутнял сознание. Хизаши не мог не винить себя за это, но что сделано, то сделано. Он сам встал на эту скользкую тропу, сам же все исправит.

К вечеру четвертого дня, когда он приближался к границе леса Светлячков, распогодилось, но под сенью раскидистых сосен воздух оставался влажным, тяжелым и неприятным. Хизаши не нес с собой никакой поклажи, кроме фляги с остатками воды, но продвижение его все равно замедлилось, давала о себе знать свежая рана. Из их компании лучше всех развил в себе рэйки для исцеления Сасаки Арата, Хизаши мог бы помочь сам себе, но Проклятие ледяной ладони Эммы подточило его силы. Он остановился на развилке, так похожей на ту, где на плоском камне поджидал случайного путника Мацумото Хизаши три зимы тому назад.

Воспоминания захлестнули его, и тяжесть в груди сделалась вдруг невыносимой. Хизаши заставил себя отвернуться от прошлого и пошел по узкой тропе, уходящей все глубже и глубже в темную чащобу. Света стало совсем мало, обычному человеку пришлось бы продвигаться наугад, но глаза Хизаши слабо мерцали расплавленным янтарем, и сумрак отступал, и все же черные тени двигались вслед за ним меж шершавых сосновых стволов. Хизаши прислушивался к свисту ветра в мохнатых макушках, а его рука постоянно лежала на поясе, почти касаясь кисточки заткнутого за обидзиме веера, своего единственного оружия. Темнота больше не успокаивала привыкшего к ней Хизаши. Напротив, сгущаясь вокруг, она будто бы смотрела на него сотнями глаз и слушала сотнями ушей. Школа Дзисин хорошо готовила своих учеников, но одинокий недоучившийся оммёдзи, столкнувшись с подобным, непременно нашел бы свой конец.

Пальцы все же коснулись отполированных пластин, и Хизаши мгновенно выхватил веер, раскрыл в развороте и застыл, проведя подошвой гэта полукруг в жирной земле.

Тьма застыла тоже, чтобы спустя один взмах крыльев бабочки взорваться шорохом множества тонких ног и треском хитиновых панцирей. Хизаши сложил вместе два пальца, прижал к нижней губе и, прошептав короткое заклинание активации, быстро провел пальцами по плотной бумаге.

Пауки дождем посыпались с деревьев, и взмах веера обернул черный красноглазый поток вспять. Хвоя сосен задрожала от разочарованного воя орды мелких демонов, в которых переродились паучьи ёкаи. Хизаши отступил еще на шаг, его кисть изящно изогнулась, и поток воздуха, рожденный веером, закрутился вокруг подобно прозрачному щиту.

– Держжжжи его. Хваттттай его, – раздавалось со всех сторон. Хизаши достал из-за пазухи пачку готовых талисманов и бросил по обе стороны от себя. Продолговатые листки намертво приклеились к стволам и вспыхнули алым светом. Его лучи потянулись от одного талисмана к другому, образуя плотную сеть.

– Держжжжи его. Хваттттай его, – шелестел ветер. Хизаши отступал, понимая, что не может ввязаться в бой, у него осталось мало сил, а мелкие демоны брали числом, казалось, сколько их не изгоняй, становится только больше. Но откуда их столько в Лисьем лесу, под боком у самой мирной школы в мире оммёдо?

Хизаши порезал палец об острый край пластины и кровью нарисовал на веере заклятие зеркала. Теперь для демонов он ненадолго исчезнет, пока кровь полностью не впитается в бумагу. Он развернулся, но не пробежал и пары дзё, как дорогу ему преградила сеть из липкой паутины. Натянутые нити дрожали, на них, словно жемчуг, поблескивали прозрачные капли. Его загнали в ловушку! Даже ёкаи посильнее не способны были действовать так слаженно и придерживаться плана. Кто-то научил их и проследил, чтобы все прошло гладко. Хизаши взмахнул веером, но высвобожденная ки впиталась в паутину, и жемчужины росы на ней засияли ярче. Воздух наполнился сладковатым ароматом гниющих цветов.

И что-то приближалось.

Хизаши сунул руку за пазуху, но нащупал лишь пару талисманов, да мешочек омамори, подаренный другом.

Паутина завибрировала, как струны бивы, и огромная тень упала на Хизаши. Шорох преследователей стих, и только этот тонкий, едва уловимый звон остался дрожать в тишине. Хизаши не мог одновременно закрыть уши и держать перед собой раскрытый веер. Голова закружилась, но не родился еще тот ёкай, который сможет победить его таким примитивным колдовством. Хизаши со щелчком сложил веер и ударил им о ближайший древесный ствол. Рожденный им гул перебил очаровывающую музыку, и воздух застыл в ожидании бури.

– Молодой господин, отчего же вы так торопитесь покинуть меня? – проворковал нежный девичий голос, и белесая сеть заколыхалась, потревоженная движением огромного тяжелого тела. Трение хитиновых пластин друг о друга раздражало слух. – Неужели вы оставите несчастную девушку в глухом лесу одну-одинешеньку?

Капризные нотки в голосе незнакомки очаровали бы любого, но Хизаши лишь больше нахмурился, когда из мрака на него выплыло круглое белое лицо прекраснейшей из виденных им женщин. У нее были маленькие вишневые губки и гладкая жемчужная кожа. Черные пряди волос шевелились шелковыми лентами.

– Молодой господин, мне так страшно здесь одной! – воскликнула красавица, и из темноты к Хизаши потянулись две бледные руки, выглядывающие из широких кроваво-красных рукавов.

– Обманывай глупых крестьян, паучье отродье, – презрительно бросил ей Хизаши и взмахом веера прогнал вуаль чар, скрывающую истинный облик искусительницы. И вмиг ему открылась отвратительная картина – массивное паучье тело с круглым безобразным брюхом цеплялось покрытыми жестким ворсом суставчатыми ногами за растянутую поперек тропы паутину, а на нем покачивалась человеческая половина – обнаженная женщина с искаженным от ярости лицом. Два глаза человеческих, а третий, во лбу, горел алым светом, из открытого рта торчали изогнутые клыки-жвала, длинные нечесаные волосы змеились вокруг головы, как живые. Уродливую фигуру окутывало черное покрывало злой ки – Дзёро-гумо была на полпути к тому, чтобы стать демоном.

– Тебе не уйти, предатель! – взвизгнула она, и мягкое брюхо колыхнулось перед лицом Хизаши. – Никто не может снова стать человеком! Никто!

– Что ты об этом знаешь? Ты, мелкое насекомое, возомнившее себя невесть кем. Тебе не подняться выше головы.

– Мой хозяин дал мне силы! Эти мерзкие людишшшки из школы думают, что смогут вечно держать нас на поводке! Мой хозяин обещал, что мы сожрем их всех. Всех! – она расхохоталась, но подавилась смехом, когда глаза Хизаши сверкнули золотом, и веер в его руках превратился в размытый серп, несущий смерть.

С неожиданной для такой массы скоростью паучиха избежала удара, и острая кромка разрезала паутину с середины и почти до самой земли. Капли росы брызнули во все стороны, трава и хвоя под ними зашипели и превратились в вонючую жижу.

Тень Дзёро-гумо мелькнула над головой, и Хизаши бросился в погоню. Почти все ёкаи мечтали пройти путь совершенствования и перейти на следующую ступень, став ками, и принимать людское поклонение взамен на помощь. Но были и те, кто опускался до уровня мелких демонов, и темная ки постепенно превращала их в настоящих монстров. Хизаши презирал их и считал за честь изгнать собственноручно. Гумо скрылась в темноте, а потом вдруг рухнула сверху, едва не придавив Хизаши рыхлым брюхом. Сочащиеся ядом жвала мелькнули перед глазами, Хизаши отскочил на безопасное расстояние и начал читать сдерживающее заклинание. Кровь впиталась в веер, и для мелких пауков он снова стал видим. Дзёро-гумо запрокинула голову и пронзительно завыла, призывая своих детенышей.

Времени на долгие приготовления не осталось.

Он закончил заклинание и прыгнул с ветки на спину паучихи. Она вскинулась всем телом, растопырила ноги, высекая щепки из деревьев, и парой верхних смогла скинуть Хизаши с себя. Ее женская половина приникла к нему, прижав к земле мягкими полными грудями, и дурно пахнущая пасть раскрылась. Хизаши вытерпел прикосновение длинного скользкого языка к щеке, не в силах отвернуться.

– Такая красивая форма, – проворковала Дзёро-гумо. – Я бы подарила тебе наслаждение, прежде чем съесть, но хозяин торопится.

Язык прошелся по скуле и нырнул под ворот нижнего кимоно. Хизаши все же содрогнулся от отвращения, и паучиха звонко рассмеялась. Ее женское тело затрепетало от смеха, но каким бы соблазнительным оно ни выглядело, Хизаши ни на миг не поддался.

– Кто твой хозяин? – спросил он.

Человеческие руки паучихи прошлись по его бокам, пока не нащупали свежую рану.

– А ты попробуй догадаться, предатель.

Хизаши закричал, когда жало верхней пары ног впилось в его тело, и яд проник в оставленную мечом рану. Нет, это тело не выдержит долгой битвы, и Хизаши произнес последнюю фразу заклинания.

Талисман на спине паучихи вспыхнул и слился с панцирем. Сначала глаза Дзёро-гумо удивленно распахнулись, а потом из раскрытого рта вырвался пронзительный вопль. Паучье туловище забилось в конвульсиях, сбивая ветви деревьев. Хизаши отполз подальше и из последних сил создал перед собой барьер. Жгучие плети опутали чудовище, причиняя невыносимую боль, но провести изгнание Хизаши уже не мог. Перед глазами все плыло, он поднялся с земли и, спотыкаясь, побрел прочь, все ускоряясь, пока не сорвался на бег, закончившийся внезапно. Из-под ног ушла земля, и он покатился вниз по крутому склону навстречу шуму бурного ручья.

Когда Хизаши снова открыл глаза, солнце только-только начало клониться к закату. В воздухе плавали запахи дыма и готовящейся еды – аромат человеческого жилья. Хизаши лежал без движения и пытался понять, где оказался и как это могло произойти. Последнее, что он помнил, ледяная вода, сомкнувшаяся над головой, горящая огнем грудь и удары о гладкие камни на дне ручья. Но раз уж сейчас рядом с людьми, должно быть, кто-то выловил его из ручья и принес домой.

Хизаши попробовал сесть, но слабые руки запутались в одеяле, и он обессиленно упал обратно на тощий футон. Сквозь сомкнутые веки просачивался слабый свет, и не сразу Хизаши сообразил, что его глаза широко открыты, просто не могут различить деталей, все сливалось в одно.

Шлепанье босых ног по полу вырвало его из оцепенения.

– Господин, вы проснулись!

Громкий голос звоном отозвался в голове, и Хизаши поморщился. Незнакомая девушка пахла сухими травами и костром, и он решил пока ограничиться этими ощущениями. Его ки истощилась настолько, что тело едва-едва справлялось с такой потерей.

– Выпейте это, – в руки сунули миску с чем-то горячим. – Не бойтесь, я умею лечить людей.

Улыбка, которая появилась на лице Хизаши, могла бы напугать, если бы он чувствовал себя лучше, но на девушку она не произвела никакого впечатления.

– Давайте я помогу. Осторожнее.

Ее пальцы сомкнулись на его и поднесли край миски к сухим губам. Отвар был горьким, обжигающим, но после него в груди потеплело, и осталось приятное пряное послевкусие. Казалось, оно было ему знакомо, и Хизаши на мгновение увидел руки, протягивающие ему точно такую же миску, исходящую ароматным паром, но воспоминание разбилось на осколки, не дав себя рассмотреть. Да и было ли это и впрямь воспоминание?

– Где я? – спросил Хизаши, когда последняя капля отвара осела в желудке горячей тяжестью.

– Деревня Оми.

– Деревня? В лесу Светлячков разве кто-то живет? – не поверил Хизаши. Зрение возвращалось к нему понемногу, и силуэт девушки, сидящей на коленях напротив него, обрел четкость.

– Господин не зря удивляется, – рассмеялась она. – В Оми всего несколько семей, когда-то наши предки нашли здесь приют. С тех пор мы не покидаем берега ручья.

Хизаши зажмурился и резко открыл глаза. Сначала было больно, но зато потом картинка сложилась, и он увидел перед собой совсем юную девушку в желто-оранжевом кимоно с простым узором и платком на голове. Ее лицо и руки загорели и потемнели, как у всех крестьянских женщин, с малолетства приученных к тяжелой работе. Насчет деревни она, возможно, и не обманула. Но Хизаши так и не смог полностью довериться людям.

– Сколько времени я спал?

– Весь день, от рассвета и до заката. Рыбаки принесли вас с первыми лучами солнца. А сразу после пришли и другие.

– Другие?

– Похожие на вас, – простодушно ответила девушка. – Они назвались оммёдзи, и староста попросил у них помощи.

Неужели его обнаружили? Так быстро! Он недооценил Дзисин и ее стремление замять еще одну неудобную для нее ситуацию. Хизаши скомкал в пальцах грубую ткань одеяла, и девушка спросила:

– Оммёдзи ведь помогают людям, так? Староста сказал, что это одна из трех великих школ.

– Какая именно?

– Ой, – стушевалась девушка. – Сейчас-сейчас. Она называется… Она называется… Вспомнила! Фусин.

Школа Сомнения – Фусин. Вторая из трех великих школ оммёдо. Принципы их работы, жизни и морали расписаны в невероятном количестве свитков, каждый шаг адепта Фусин регламентирован, каждое движение отточено, каждое слово – утверждено и одобрено старшими. В народе говорят, что они умеют видеть в душах людей и читать их помыслы, как открытую книгу. И порой действительно кажется, что строгие оммёдзи в черных одеждах с белоснежными воротничками способны выворачивать наизнанку и вытаскивать из человека правду, которую он стремится скрыть. По легенде основатель школы Фусин, Ёсидзава Рё, не обладал выдающимися магическими способностями, но славился своей честностью и неподкупностью. Однажды к нему пришли божественные посланники и попросили стать судьей в споре между ками и демоном. Любой бы на месте Ёсидзавы выбрал сторону ками, но он рассудил по справедливости и отдал победу демону. И так его доводы были убедительны, что никто не рискнул их опровергнуть. Демон предлагал разные дары Ёсидзаве в благодарность, но тот все отвергал. И в итоге демон наградил его способностью видеть истинные помыслы людей.

Разумеется, в легендах вымысла больше, чем правды, однако девиз школы Фусин: истина дороже золота, а основополагающий принцип, спасение, нужно заслужить. Хизаши был хорошо знаком с ним, и память об этом наполняла его тревогой.

Девушка по имени Тамаки уже давно ушла, солнце утонуло в зеленом море деревьев, и деревня пришла в движение. Хизаши сидел на террасе приютившего его дома и прислушивался к звукам на площади.

Деревня и впрямь была маленькой, поэтому без труда затерялась в лесу. Едва ли о ней знал кто-то, кроме торговцев, которым они поставляли целебные травы для продажи. Хизаши за годы странствий повидал множество подобных мест и одну истину усвоил твердо – никто не станет уходить в добровольный затвор без цели. Кто-то выбирает отшельничество ради достижения просветления или отработки сложных техник, если обладает сильной ки. Некоторые в одиночестве переживают горе или другие тяжелые времена. Но гораздо чаще люди прячутся от закона, человеческого или божественного. Следовало быть осторожнее – Хизаши за пару лет слишком привык, что его спина надежно защищена.

Его защита – Куматани Кента, но Кенты нет.

После захода солнца заметно похолодало, и запах воды и влажной листвы стал сильнее и навязчивее, пробиваясь даже сквозь дым разгоравшихся костров. Фусин никогда не бралась за дело, прежде не выяснив степень вины заказчика в происходящем. О знаменитых судах школы Сомнения ходило множество историй, в которых оммёдзи в черном представали ничем не лучше демонов, от которых, как говорят, и пошла их удивительная прозорливость. Хизаши видел некоторые из них, и всякий раз поражался тому, насколько жестокими могут быть одни люди по отношению к другим. И все равно любопытство не позволяло ему вернуться на футон или, что было бы правильнее, немедленно бежать из деревни.

Вместо этого Хизаши отправился к площади в обход, чтобы издали понаблюдать за работой второй из трех великих школ оммёдо.

На площади уже вовсю полыхали рыжие пятна костров, заставляя вечернюю тьму отступать ближе к домам, где она превращалась в густой чернильный кисель, в который, казалось, можно погрузить руки. Хизаши притаился в ней, щуря глаза на яркое живое пламя. Искры снопами поднимались к небу вместе с горьким дымом. На тесной площади собрались все жители деревни Оми, среди которых женщин было гораздо больше мужчин. В одной из них Хизаши узнал свою спасительницу, Тамаки. Все они смотрели на пришлых колдунов – так в народе называли практикующих древнее искусство оммёдо, и Хизаши тоже посмотрел. По традиции вершитель суда облачался в белое, как противоположность остальным адептам, и доставал ритуальный деревянный меч – боккэн.

Боккэн в руках оммёдзи в белом кимоно был выструган из светлого дерева с легким розоватым отливом. Помощники выбранного судьи уже закончили приготовления для обряда, и двое из них держали в руках по барабану-вееру – учива-дайко[12]. Когда они одновременно ударили по ним, Хизаши вздрогнул, но не от звука, а от вибрации в воздухе, рожденной объединенной ки целой группы оммёдзи. В этом была сила Фусин, они действительно могли читать человеческие души, но для этого им не нужен был демонический подарок, они использовали особые ритуалы и заклятия, чтобы отыскивать затаенную правду.

Ритм барабанов учащался, костры плевались искрами, и фигура в белом, держа боккэн на вытянутых руках, читала заклинание. Еще один адепт Фусин вывел из толпы женщину с торчащими из-под платка седыми волосами. Однако сама она была совсем не стара, просто насмерть перепугана. Хизаши улавливал запах ее страха, и его сущность дрожала в предчувствии чего-то жуткого.

– Назови свое имя, – потребовал судья.

– На… Нанао, господин.

– Зачем ты искала помощи?

– Меня преследует зло!

– Ты готова принять истину, какой бы она ни была?

Ритуальные вопросы не менялись веками. Бедная женщина была и без того не в себе, непрекращающийся бой барабанов давил со всех сторон, огонь вспыхивал в ночи, и серьезные мрачные лица оммёдзи Фусин в отблесках костров казались масками Они из театральных постановок.

Деревянный меч мелькнул в воздухе и обрушился на ничего не понимающую женщину. Та взвизгнула, упала лицом в пыль и протяжно, на одной ноте, завыла. Боккэн застыл над ее головой, так и не коснувшись, но на тупой кромке меча выступили бурые капли.

Виновна.

Хизаши слышал о том, что ритуальный боккэн источал кровь, когда касался человека, отмеченного печатью злых сил, но ни разу не видел своими глазами. До этого дня. Что же такого могла совершить крестьянка в глухой деревне, чтобы боккэн так отреагировал?

Хизаши принялся изучать всех собравшихся людей, которые пришли в священный ужас и попадали на колени. Барабаны смолкли, и из-за спины судьи вдруг вышел еще один оммёдзи в черном, в его руке нацелился в темное небо длинный обоюдоострый наконечник нагинаты.

Учида Юдай.

Хуже сложиться просто не могло.

Хизаши шагнул назад, прячась, как змея в древесных корнях, а Учида меж тем что-то сказал своему сэмпаю – судья всегда был самым старшим в иерархии группы. И, кажется, услышанное ему не понравилось. До Хизаши донесся его громкий голос:

– Вы сами навлекли на себя беды. Мы ничем не можем помочь.

Седая женщина громко заголосила, и ее крики наложились на раскат грома. Небо стало еще темнее, тучи накрыли деревню, и грохот повторился, сотрясая землю. Хизаши нахмурился, но не из-за приближающегося дождя, своего извечного недруга, а из-за того, что приближалось вместе с ним. Кровь на деревянном мече отозвалась вовсе не на грехи бедной женщины, а на запах темной демонической энергии, которую поначалу Хизаши принял за последствия битвы с Дзёро-гумо – ее окружала такая же аура. Сейчас же запах надвигающейся грозы очистил его разум, и давящее ощущение сделалось невыносимым.

– Все по домам! – первым, нарушая все писаные и неписаные правила своей школы, закричал Учида Юдай. – Живо!

Громыхнуло. Люди повскакивали и сбились в кучу, точно стадо овец. Все костры вмиг погасли, и тьма упала так резко, что даже Хизаши на миг ослеп. Кимоно Фусин слилось по цвету с мраком, и лишь мелькали светлые овалы лиц. Молнии вспыхивали без остановки, рассекая ночь раскаленными ломаными лезвиями. Пронзительно завизжала женщина и бросилась, куда глаза глядят, остальные последовали ее примеру, и на площади начался настоящий хаос. Оммёдзи пытались остановить переполох, но тут порыв ледяного ветра донес со стороны леса гнилостный запах разложения, от земли поднялась пыль, закружилась серыми вихрями, зашумели деревья, и вороний крик предвестил приближение зла. Хизаши выхватил веер, однако не стал раскрывать, надеясь отсидеться и уйти незамеченным. Ради себя, ради Кенты он не должен попасться на глаза Фусин.

Вдруг стало так тихо, будто все вокруг застыло в оцепенении, но Хизаши чувствовал, как росло напряжение, как люди невольно сдерживали дыхание, пока чей-то громкий голос не пронзил ночь насквозь:

– Они здесь!

Площадь перестала казаться вымершей. Снова полыхнули костры, и оммёдзи принялись за работу. Двое отправились обходить дома, человек с боккэном сел на землю и стал читать заклинания очищения, пока остальные сооружали ловушку из талисманов. Хизаши чувствовал исходящую от них энергию как уколы раннего морозца в конце осени. И тут новый порыв ветра прижал пламя к земле и бросил пригоршню листьев в лицо колдунам.

Шорох, пришедший на смену грому, был Хизаши уже знаком. Его можно было спутать с шуршанием листвы на ветру, но точно так же поскрипывали одновременно сотни суставчатых ног, смертоносной черной волной несущихся к деревне. Любой, кто останется в ней, будет обречен.

Хизаши сунул руку за пазуху и выругался – готовых талисманов не осталось. Все, что он успел сделать до того, как аура зла накрыла деревню, это написать кровью слабый оберег на стене дома, делая безопасным совсем небольшой участок земли, да и то такая защита продержится в лучшем случае не более четверти часа. Тьма сделалась непроглядной, лишь красными точками пылали костры на площади, но мрак пожирал их свет, стоило отойти на пару шагов от жаркого кострища. Хизаши не мог спасти всех, но еще три года назад он не стал бы спасать никого. Сейчас же он мчался вперед, почти безоружный, но пытающийся изменить хоть что-нибудь. В темноте он столкнулся с кем-то и велел бежать в безопасное место. Еще один человек, второй, пятый. Хизаши остановился всего на миг, и волосы зашевелились на голове. Он обернулся и увидел, как нечто огромное появилось из-за деревьев за краем деревни. Чутье подсказывало, что это та же Дзёро-гумо, что он встретил накануне, но опознать в этом монстре обакэ-искусительницу было уже невозможно. Она выросла во много раз, и выглядела так, будто сразу несколько паучьих тел слиплись в одно, с нелепо торчащими в разные стороны длинными тонкими конечностями, каждое из которых заканчивалось изогнутым когтем, срезающим толстые сучья на пути, как катана разрубает плоть. Чудище выпрямилось на задних ногах и заревело, а из-под его тучного тела изверглась волна красноглазых пауков размером со взрослого кота.

Раздался стук барабана, и с другой стороны от Хизаши повеяло объединенной светлой ки. Не желая становиться между жертвой и охотниками, Хизаши в несколько длинных прыжков покинул центр площади и тут услышал женский крик. Из-за плотной завесы демонической энергии ничего не было видно, пришлось бежать на звук. По пути под острую кромку веера попалось несколько верещащих тварей, и их вязкая горячая кровь заляпала хаори и капли попали на лицо.

– Помогите! – снова закричала женщина, и Хизаши показалось, что это голос Тамаки. – Спасите!

Хизаши пробежал через всю деревню и на окраине увидел Тамаки, забравшуюся на крышу старого колодца. Вокруг сужали кольцо с десяток пауков. Их исходящие ядом жвала непрестанно двигались, смыкаясь и размыкаясь с мерзким звуком. Тамаки уже перестала кричать, только надрывно плакала. Хизаши стряхнул с веера нечистую кровь, провел пальцами по глазам, произнося короткое заклинание, и тьма разошлась. Он отступил на шаг, наклонился вперед и веером медленно очертил перед собой круг. Пауки неуклюже развернулись к нему, привлеченные теплом его ки.

– Я, Мацумото Хизаши, изгоняю вас.

Первого он рассек в полете, разрезал надвое, второго отшвырнул далеко в сторону, третьего ослепил, четвертого лишил ног и раздавил. Пятый оказался умнее, и Хизаши пришлось несладко, отбиваясь сразу от нескольких тварей. Зрение начало мутиться, скоро все снова погрузится во мрак, но за это время надо успеть слишком много. Хизаши крутился в боевом танце, его обманчиво легкий и хрупкий веер порхал крылом белой бабочки.

Паук издал прощальный клекот и затих под подошвой гэта. Хизаши покачнулся от усталости и вдруг, оказавшись слишком близко к поверженному врагу, четко услышал:

– Ясухиро.

Снова это имя! Хизаши взмахом руки рассек паука на две части, повернулся к следующему, и его постигла та же участь. Казалось, этому не будет конца. Тьма не светлела, паучьи визги наполняли голову тяжестью. Хизаши отвлекся всего на миг, и летящий ему в лицо паук упал, сраженный вспышкой стали. Хизаши отшатнулся, и кто-то дернул его за ворот хаори, помогая устоять.

– Не смей отступать!

Хизаши повернулся к нежданному соратнику спиной, и вскоре бой все-таки закончился. Девушки уже и след простыл, в окружении корчащихся трупов остались только они вдвоем.

– Кем бы ты ни был… – начал говорить Хизаши, но слова благодарности так и не слетели с языка. Человек рядом ловко крутанул в руках копье, и сверкающее острие уперлось Хизаши в шею. Надави чуть сильнее, и тонкая кожа лопнет, заливая ворот кровью.

– Наказание за предательство – смерть.

Тьма милосердно скрывала выражение глаз Учиды Юдая, однако Хизаши не нужно было видеть, чтобы знать. Из всех оммёдзи, забредших в деревню Ома, помочь Хизаши пришел именно он. Он же и убьет.

– Да, я заслуживаю смерти, – согласился Хизаши, стараясь не обращать внимание на порез на горле. – Но Куматани Кента нет.

Лезвие отстранилось, и Хизаши выдохнул.

– Что с Куматани? – сурово спросил Учида. – И не вздумай лгать. Я еще не имею права носить боккэн, но чувствую, когда мне лгут.

– Мне нужно в Кёкан ради Кенты. Я верю, его еще можно спасти.

* * *

Дождь закончился утром, и под раскаленными лучами солнца влага испарялась из земли, порождая просто невыносимую жару. В траве вдоль дороги громко стрекотали цикады, грязь уже подсохла и покрылась растрескавшейся коркой, но если наступить, то нога погружалась в вязкую хлябь. Хакама идущего впереди Куматани уже была забрызгана по колено, но он, как обычно, не обращал на мелочи внимание, увлеченный однообразным пейзажем, раскинувшимся по обе стороны от дороги.

– Если бы ты не пожалел лошадь, мы бы сейчас катились в повозке, а не месили грязь, – проворчал Хизаши. Сил на то, чтобы ругаться, не было, и он уныло обмахивался веером, совершенно бесполезным во влажном зное без единого дуновения ветра. Чистое небо слепило своей синевой, а на много ри[13] вокруг не виднелось даже намека на дерево и, следовательно, вожделенную тень.

Кента легкомысленно пожал плечами.

– Ты же видел, какая она старая, Хизаши-кун? Если бы мы попросили возницу везти нас до самой деревни, она бы померла на полпути, и ее смерть была бы на нашей совести.

– Мертвая лошадь могла бы превратиться в злого духа, – заметил Мадока. – Я серьезно. Представляете себе призрачную лошадь, одержимую местью?

Он немного отстал вместе с Сасаки Аратой, которому было тяжело поддерживать заданный Кентой темп.

– Пф, ты что, боишься злых духов? – хмыкнул Хизаши и обличающе ткнул веером в его сторону. – Да кто тебя тогда вообще пустил в Дзисин?

– А еще она могла бы стать сагари[14], – пробормотал Арата и поёжился.

– Еще один трусишка на мою голову…

Куматани уже ушел довольно далеко и, обернувшись, помахал рукой.

– Скорее! Неужели вам совсем не интересно?

– Он чокнутый, – вздохнул Хизаши и пропустил вперед соучеников. Лично ему было совсем не любопытно, что на этот раз напугало крестьян в захолустной деревне. А вот на сагари бы он посмотрел, так что все-таки жаль, что они не взяли ту старую клячу.

– Мацумото, хэй! У тебя ноги в грязи застряли? Хочешь, понесу?

Мадока гулко расхохотался над собственной незамысловатой шуткой, и Хизаши сердито щелкнул веером. Как же с людьми тяжело!

До деревни Суцумэ оставалось еще полдня пути. Им встретилась телега, запряженная мулом, а в ней развалился человек в старомодной просторной одежде каригину – верхнем платье с длинными широкими рукавами с надрезанными плечами и цветных шароварах – и высокой шапочке эбоси. Сейчас так странно одевались только предсказатели.

Мадока презрительно фыркнул:

– Из Суцумэ катится, шарлатан. Наверняка кучу народа там обдурил своими дешевыми фокусами. Эти бродячие гадатели как саранча, везде раскиданы.

– Все гадатели принадлежат одному клану, – поправил Сасаки, – Кансэй. Просто у них образ жизни такой. Вольный.

Телега прокатилась мимо, и Хизаши проводил ее завистливым взглядом.

К вечеру безоблачное небо налилось зловещей синью, а воздух загустел и липкой пленкой оседал на коже. С погодой на юге провинции Мино творилось что-то ненормальное, словно боги решили наказать ее жителей жарой, в одночасье сменяющейся проливным холодным ливнем. За день собралось столько тепла, что гроза была неминуема, но от этого не менее ненавистна. Количество грязи, которое собрали новенькие гэта Хизаши, сделало бы счастливой самую привередливую столичную свинью, но никак не его самого. Он был в ярости.

– Смотрите, впереди ворота! – первым крикнул зоркий Мадока. Деревня, в которую их группу отправили несколько дней назад, оказалась довольно крупным поселением, окруженным высоким забором. Кента проверил, на месте ли грамоты, подписанные главой школы, и снова убрал их за пазуху.

– Отлично, – кивнул он с неизменной улыбкой. – До дождя точно успеем.

Они дружно прибавили шагу, но за пару дзё до ворот с неба все-таки хлынули потоки воды, превращая землю под ногами в трясину и насквозь вымачивая одежду и волосы. Да еще и на сторожевой башне не сразу заметили путников, и пока створки медленно раскрывались, Хизаши чувствовал себя в большей степени рыбой, чем человеком. Хотя он и человеком-то до конца себя осознать не успел.

– Мы ученики оммёдзи из школы Дзисин. Меня зовут Куматани Кента, это Мацумото Хизаши, Мадока Джун и Сасаки Арата, – представил их Кента и протянул бумаги. – У вас буйствует нечисть?

Вообще-то среди оммёдзи не принято было употреблять это слово, но простым людям так было понятнее. Хизаши потеснил мелкого Арату и встал рядом с Кентой.

– Можно побыстрее? Мы устали и промокли. Все еще мокнем. А с вашими вопросами разберемся после ужина.

И в кои-то веки все, пусть и молчаливо, его поддержали, а у здоровяка Мадоки еще и в животе заурчало так громко, что даже шум дождя не смог заглушить этого жуткого звука.

– Конечно, конечно, – зачастил встречающий их пожилой сухопарый мужчина, назвавшийся деревенским главой по фамилии Ито. – Сейчас все будет в лучшем виде, господа оммёдзи. Сейчас все будет. Не извольте беспокоиться.

При этом беспрестанно кланялся, однако Хизаши удалось пару раз заглянуть ему в лицо. Длинное и болезненно серое – похоже, этого бедолагу терзает давний недуг или тревога, не дающая спать по ночам. Своими наблюдениями Хизаши, конечно, ни с кем не поделился и молча проследовал за деревенским главой сквозь пустое селение.

В такой ливень никто не стал бы выходить из дома, даже собаки притихли в своих конурах. Ито-сан держал над Кентой зонт, интуитивно выделив его как более значимую персону, нежели остальные, ведь грамота из Дзисин была у него. Хизаши, Мадоке и Сасаки пришлось мокнуть до самого порога дома, который освободили специально для них.

– Что за хибара? – не стал сдерживаться Хизаши и укоризненно ткнул в покосившуюся крышу пальцем. – Вы хотите, чтобы нас похоронило до начала работы?

Ито вдруг рухнул на колени и распластался в жидкой грязи, вытянув перед собой руки.

– Простите, господин оммёдзи! В деревне нет других свободных мест! Для Суцумэ настали тяжелые времена…

Кента ринулся поднимать причитающего главу, а Арата поднял упавший зонт, отряхнул и поднял над его головой.

– Не будем обсуждать это сейчас, – сказал Кента, и стало ясно, что потом они об этом обязательно поговорят. – Мы с благодарностью переночуем здесь, Ито-сан. Спасибо вам за заботу.

В животе у Мадоки снова заурчало. Он сконфуженно накрыл его ладонью и попятился.

– Я распоряжусь, чтобы женщины принесли свежего риса и саке, – оживился глава, которому не терпелось сбежать от важных гостей.

– Подождите, – остановил его Кента. – Кто-то может ввести нас в курс дела?

– Ааа… Моя дочь…. Да, моя дочь справится.

Больше Куматани не стал его держать.

Внутри жилище оказалось совсем заброшенным, циновки пропитались пылью, из щелей в стенах сквозило холодом, стропила под крышей поскрипывали от ветра снаружи, песок в очаге-ирори в центре был холодным и темным. Сасаки достал огненный офуда, и картина стала яснее и оттого еще печальнее.

– Здесь сто лет никто не жил, – Хизаши брезгливо поморщился. – Гадость.

– Чистоплюй, – фыркнул Мадока, бросил узел с вещами на пол. – Скажи еще, что не ляжешь на футон, будешь спать стоя, как лошадь.

– Если футон такой же грязный, как твой язык, то мне и стоя удобно.

Пока они препирались, Кента разжег огонь в очаге, и Хизаши нарочито повернулся спиной к Мадоке и лицом к теплу. Он не любил холод, не любил сырость, но первыми в списке стояли люди, особенно такие скользкие, как этот деревенский глава Ито.

– Ты странно смотрел на старосту.

Куматани закончил раздувать пламя и теперь пристально изучал Хизаши.

– Он мерзкий. И лжец.

– С чего ты это взял?

– Он специально поселил нас в самой ветхой хибаре, чтобы показать, как в деревне все плохо. А вот сам Ито-сан не бедствует. Как и вся деревня, насколько я могу судить.

Мадока перестал копошиться, раскладывая тонкий вонючий футон подальше от сквозняков, и подошел к очагу.

– А ведь Мацумото прав.

Они переглянулись, и Хизаши нехотя кивнул ему.

– Ограждение.

– Именно, – Мадока пояснил специально для ничего не понимающего Араты, все еще стесняющегося принимать участие в общих обсуждениях. – Забор вокруг деревни довольно новый, построен на совесть, ворота крепкие, а караульные больше похожи на солдат, чем на крестьян.

– Откуда у бедной деревеньки столько средств на охрану, да и зачем она им понадобилась? – продолжил Хизаши. – Разве не лучше было бы потратить деньги на тот же рис для всех голодающих?

– Но зачем деревенскому главе нам лгать? – удивился Кента.

– Чтобы выпросить скидку?

– Оплату все равно берем не мы, а люди из местного управления Дзисин, так что давить на жалость нет смысла.

– Может… – вдруг подал голос Арата и смущенно замолк.

– Говори уже, смелее, – подбодрил его Кента.

– Староста мог и не лгать о бедности. Просто… Ограда вокруг деревни могла быть нужна из-за угрозы войны или… Или если деревенские готовились защищаться от чего-то другого.

Мадока ударил кулаком по раскрытой ладони.

– Да! А потом у них не вышло, и они пригласили нас.

Хизаши громко фыркнул:

– А ты не такой идиот, каким выглядишь.

– Ребята, прекратите, – попросил Кента. – Мы должны быть командой, в этом смысл задания, которое нам поручили.

– Я бы предпочел работать в одиночку, – ответил Хизаши. – На крайний случай, тебя бы вполне хватило для подстраховки.

– В одиночку работают только мастера, а мы и года не отучились.

Разговор прервался стуком в дверь. Куматани впустил в дом юную девушку с завернутым в узел бэнто.

– Меня зовут Ито Марико, – она низко поклонилась, не поднимаясь с колен, – отец послал меня накормить вас и ответить на вопросы. Пожалуйста, спрашивайте.

Горячий рис гораздо больше интересовал Мадоку, нежели детали загадочных событий в Суцумэ, и он голодным взглядом уставился на Кенту.

– Хорошо, – кивнул тот, – сначала поужинаем. Марико-тян, присоединишься?

Она замотала головой, и пока они раскладывали рис по глиняным мискам, с любопытством изучала колдунов, о которых наверняка слышала много пугающих историй. Ее взгляд нет-нет, да останавливался на шее Куматани, которую оборачивала нитка агатовых бусин. Вероятно, в женских глазах это делало Кенту интересным, и Марико терзалась от любопытства и одновременно стеснения. Хизаши больше по вкусу были ее неподдельные эмоции, нежели переваренный рис, утративший весь свой вкус. Разве что саке было отличным. Марико подсела к нему поближе и подлила еще.

– Вы приехали из столицы? – спросила она. – Вы видели сёгуна? Какой он?

– Вообще-то наша школа… – начал Кента, но Мадока подмигнул ему и выпятил грудь перед красавицей.

– Сёгун лично хвалил нас… нашу школу за защиту невинных людей от сил зла.

– Значит, вы и императора видели! А правду говорят, что наш тэнно[15] давно мертв, а на его месте сидит деревянная кукла?

Марико простодушно распахнула глаза, внимая каждому слову Мадоки, так что тому сделалось стыдно за свое наглое вранье.

– Ну… Да нет, живой он вроде.

Кента многозначительно кашлянул в кулак и улыбнулся зардевшейся девушке.

– Сёгун далеко, а беда всегда близко. Расскажи-ка нам, что у вас тут в деревне творится?

Марико побледнела, и в помещении будто бы даже похолодало, хотя огонь жарко полыхал, и от очага шло ровное успокаивающее тепло. Запах сырости начал отступать под его напором, лишь за опущенными ставнями единственного окна монотонно шуршал дождь. Сасаки Арата боязливо обернулся через плечо, но это всего лишь скрипела ветхая крыша. Марико сложила ладони на коленях и вздохнула.

– Сначала в доме семьи Танака дети стали жаловаться, будто бы по ночам кто-то хватает их за ноги. И правда ведь поутру синяки находили. Жуть такая, наверняка проклятие какое-то, или демоны пристали.

– У вас есть поблизости святилище ками или буддийский храм?

– Святилище… Да, было святилище, только туда не ходит давно никто.

– Это плохо, – покачал головой Кента. – Ками будут защищать землю и людей до тех пор, пока те о них помнят и приносят дары. Иначе можно вместо покровителя приманить что-нибудь нехорошее.

– На намоленном месте пусто не бывает, – значимо добавил Мадока. – Эх вы, деревня…

Хизаши сидел ближе всех к очагу и лениво крутил в пальцах пустую пиалу. Пришедшие с ним люди хоть и изрядно раздражали, не зря попали в лучшую школу оммёдо во всей Ямато. Совсем уж дураками они не были и могли мыслить здраво. Фактически люди сами создавали добрых ками – любой, даже слабенький, ёкай может вознестись до уровня божества-покровителя, если люди будут поклоняться ему и приносить подношения. Но возможно и обратное. Если забросить святилище или осквернить его, ками может обернуться акумой – мелким демоном, зловредной нечистью по-простому, а там уже и до демона недалеко.

– Люди ничему не учатся, – пробормотал он, поставил пиалу на пол перед собой и спрятал холодные руки в рукава просторного хаори, только вот теплее не стало, ведь дорогая пурпурная ткань давно и безнадежно промокла.

– Так что там дальше? – вернулся Кента к делу.

– Потом та же напасть и у семьи Сато приключилась, – ответила Марико. – Самый младший ребенок едва не задохнулся во сне, отец сам видел следы длинных пальцев на его шейке.

– Эти семьи родственники?

– В Суцумэ почти все друг другу дальние родичи.

– Это все?

– Нет, господин. Самое страшное случилось в последней семье, Сакума. Жена его была на сносях, и вдруг увидела, как из стены появляется жуткая рука и тянется к ее животу. От ужаса бедняжка занемогла и разродилась раньше времени мертвым младенцем. Потому отец и послал гонца за помощью.

Хизаши история не впечатлила, и он украдкой посматривал за реакцией товарищей. Мадока насупился, Арата поежился, а Кента поджал губы.

– Утром мы проведаем семью Сакума.

– Я вас провожу.

– Не нужно. Деревня не Киото, мы как-нибудь сами. Заодно осмотримся.

Лицо девушки просветлело.

– Вы будете колдовать?

– Пф, – вырвалось у Хизаши. – Простите.

– У нас свои методы, – ушел от ответа Кента. – Уже поздно, тебе лучше вернуться домой, Марико-тян, спасибо за еду.

Когда за ней закрылась дверь, шум дождя ворвался в дом, а после снова отдалился, Куматани сразу же отчитал Хизаши:

– Если ты будешь вести себя так с людьми, никогда не получишь от них правдивых ответов.

– Мы и так не получим от них правдивых ответов.

– Не думаю, что Марико-тян лгала.

– Она, может, и нет, но чьи слова она пересказывала, а? Своего отца.

– Неужели Ито-сан нас обманул? – совершенно искренне ужаснулся Арата, и Хизаши захотелось схватиться за голову от его наивности. Вместо этого он отвернулся к огню и блаженно сощурился.

– Ладно, мы устали и замерзли, – пошел на мировую Куматани. – Давайте снимем верхнюю одежду и просушим, а потом ляжем спать.

Шорох дождя убаюкивал, как и треск пламени, и вскоре спутники Хизаши заснули, их дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным. По полу гулял сквозняк, и чудо, что крыша не протекала, иначе Хизаши проклял бы это место вместе со всеми его жителями, однако со временем он научился сдерживать гнев. Глядя в потолок с гроздьями паутины, он не мог уснуть и прислушивался к ночным звукам. Человеческое жилище никогда не пустовало полностью, рядом с людьми, будучи невидимыми глазу, обитали самые разнообразные существа. Так же, как и Хизаши сейчас, они научились жить с ними в гармонии, помогать или хотя бы сильно не вредить. Но в этом доме не было следа даже дзасики-вараси, а значит, им пришлось уйти вслед за домочадцами. Или просто уйти, если те умерли и никого не оставили после себя.

Хизаши перевернулся на бок и встретился в темноте с открытыми глазами Куматани Кенты, в которых плясали красные отблески огня.

– О чем ты думаешь? – спросил Кента. Их футоны лежали рядом, почти впритык, и не приходилось бояться, что громкие голоса разбудят остальных. – С первых слов Марико-тян ты погрузился в себя. Тебя что-то смущает?

– Холод, – буркнул Хизаши. – Дождь. Сырость. Грязь. Мне продолжать?

– Мадоку ты можешь сбить с толку, но меня – нет.

И посмотрел так, будто видел насквозь, вот только если бы действительно видел, не лежал бы рядом – можно коснуться рукой, – а уже тянулся бы за Имой.

– Много слов, – хмыкнул Хизаши. – Неужели ты сам не чувствуешь подвоха? Готов поспорить, даже Сасаки, если перестанет трястись от всего подряд, заметит, как нас водят за нос.

– В таком случае, завтра мы во всем разберемся. Нельзя опозорить школу.

– К демонам школу. Но я бы посмотрел, как потеет староста, пытаясь оправдаться.

Кента укоризненно покачал бы головой, если бы не лежал.

– Возможно, нам стоит разделиться. Кто-то пойдет со мной в дом Сакума, а кто-то погуляет по деревне и разузнает слухи о пострадавших семьях и о доме, где нас поселили.

– Ты тоже их не видишь?

– Здесь пусто. Совершенно.

Мадока перевернулся с боку на бок, и его храп сделался совершенно невыносимым, от него вибрировали стены, и даже дождь, кажется, удивленно затих, чтобы замолотить по крыше с удвоенной силой.

– Хочешь пойти со мной?

Хизаши лег обратно на спину и скрестил руки на груди.

– Не знаю. Возможно.

Скосив взгляд, он увидел, что Кента широко улыбается. От этой улыбки сводило внутренности, Хизаши будто разрывало на две половины, одну человеческую, ищущую тепла другого человека, и ту, которая принадлежала иному миру.

– Хизаши-кун, – тихо позвал Кента, – я очень надеюсь на твою помощь завтра.

Хизаши передернуло, и он молча отвернулся, щурясь на затухающий огонь.

Все лгут. Эта простая в своей сути истина открылась Хизаши далеко не сразу, можно даже сказать, слишком поздно. Он наблюдал мир смертных со стороны и восхищался им. Имея такие короткие жизни и такие слабые силы, люди строили храмы, создавали музыку и развязывали войны, и след, который они оставляли после себя, казался Хизаши более славным, чем тот, что очерчивало в пыли покрытое серебряной чешуей тело Хизаши. И однажды у него спросили – разве ты этого хочешь? Разве ты хочешь скрываться в древесных корнях веками, не видимый никем, кроме тех, кто сразу же захочет тебя убить?

Хизаши дал верный ответ. По крайней мере, тогда ему так казалось. Но все лгут, и иногда даже сами себе.

Отчаявшись уснуть и продрогнув до костей, Хизаши осторожно поднялся и вышел на порог. Дождь почти перестал, лишь с крыши срывались тяжелые капли, ловящие слабый лунный свет, да где-то в темноте лило из кривого водостока. Деревня замерла до рассвета, и эта мертвая тишина была тревожной, царапающей нервы. Хизаши спустился со ступеней и застыл в шаге от грязной лужи, в которой отражалось небо.

И что-то еще.

Хизаши мгновенно развернулся, но за скатом крыши мелькнула тень и пропала. Кто бы ни следил за приглашенными оммёдзи, он уже знал, кто они и где их искать.

* * *

С рассветом деревня Суцумэ ожила.

Хизаши разбудили звуки с улицы, а следом за этим заскрипела оконная ставня. На лицо упал навязчивый солнечный свет, его загородила спина Куматани, подпирающего ставню палкой, а потом свет снова ворвался в хижину, безжалостно прогоняя приятную утреннюю дрему. Хизаши попытался отползти подальше, одновременно с этим пряча лицо за рукавами кимоно, но громоподобные шаги вернувшегося с улицы Мадоки прогремели в ушах, как поступь самого Райдзина[16].

– Я принес кое-что перекусить, – сказал он и протопал мимо Хизаши, едва не отдавив ему ногу. – Налетайте. Домашняя еда самая вкусная.

От короба пахло омлетом и супом с мисо, даже Хизаши не смог противиться и перестал притворяться спящим.

Кента сел рядом и взялся за палочки.

– Приятного аппетита!

Его извечная бодрость по утрам действовала на нервы. Хизаши хотелось свернуться кольцами где-нибудь в темном уголке и полежать там, пока солнце не войдет в зенит, а тогда можно будет погреться на теплом камне.

– Что с Мацумото? – ворвался в мысли громкий голос Мадоки. – Он сейчас слюни пускать начнет.

– Однажды я тебя прокляну, – пообещал Хизаши и взял горячую плошку с супом.

– За это школа вынесет тебе суровое наказание, – напомнил Кента. – Когда ты в прошлый раз подбросил Нобута и его компании того шикигами, с тобой обошлись еще мягко.

Пальцы Сасаки дрогнули, и кусочек рыбы упал на колени.

– Это было из-за меня…

– Это было из-за того, что Нобута хотел слишком многого, – возразил Хизаши. – Если бы он обладал хоть сотой частью приписываемых ему талантов, отличил бы иллюзию на бумажной кукле от настоящего сиримэ[17].

– Он убегал в таком ужасе, что сбил с ног сэнсэя, – хохотнул Мадока. Тогда они придумали этот розыгрыш вместе, даже Кента участвовал, потому что мерзкий Нобута со своими прихлебателями успели у всех попить крови. Куматани, парень из лесной деревни, уж точно не был исключением.

– В этом вся суть, – не мог не улыбнуться Кента.

– Нет уж, суть была в том, что Мацумото пытался тебя подставить.

Хизаши сделал вид, что он тут не при чем и продолжил есть как ни в чем не бывало. Да, он и впрямь тогда заявил, что шикигами принадлежал Куматани и идея была его. Не рассчитал только, что Мадока и Сасаки в один голос признают свою вину, так что под недельное наказание попали все четверо.

– Кто идет со мной к семье Сакума?

– Я, – первым вызвался Мадока. – Вдруг понадобится силовое прикрытие.

– Будешь махать кулаками перед акумой? – спросил Хизаши.

– Тогда ты иди.

– Ну уж нет. Я сам по себе.

Хизаши доел, отставил посуду и поднялся.

– Возьми с собой Арату, – попросил Кента, но ни Хизаши, ни сам Арата не обрадовались, однако по разным причинам.

– Пусть сидит тут и медитирует, – отмахнулся Хизаши. – Как ты там говорил? Целитель нужнее всего в тылу?

– Это не я говорил, – вздохнул Кента. – Это говорил Морикава.

– У него очень скучные уроки.

– Хизаши-кун!

– Я ушел.

Избавившись от компании, Хизаши первым делом отправился на поиски ёкаев, живущих рядом с людьми. Таких, на самом деле, было гораздо больше, чем люди себе представляли, а многих они создавали сами, например, цукумогами[18]. Деревенские жители настороженно провожали взглядами незнакомца в красивой одежде и с волосами, собранными в высокий хвост – такого ни за что не примешь за бродячего торговца или крестьянина. Поигрывая веером, он пересек деревню и остановился перед высоким частоколом из плотно сбитых бревен.

Мадока прав, да и Сасаки, как бы жалко ни блеял, тоже обратил внимание на главное: забор был новым, даже казалось, что от него еще исходит запах свежеструганной древесины. И безумно дорогим для селения, староста которого поселил оммёдзи едва ли не в руинах. Зачем нужна такая крепкая защита? Даймё этих земель в последние годы не стремился к захвату новых территорий, активных военных действий тут не велось, и Хизаши понятия не имел, чего еще могли бояться люди. Разбойников? Диких зверей? Демонов?

Хизаши поскреб дерево ногтем и усмехнулся. Ни капли чар, совершенно обычный, заурядный забор.

Пройдя по периметру, он остановился и принюхался. Пахло странно, не деревом, дымом или человеком, но и на демоническую ауру тоже не походило. Хизаши поморщился, запах был раздражающим, как облако пыли, забивающее нос. Он отмахнулся веером и повернул назад. Стоило начать день с составления гороскопа, потому что чутье подсказывало, что все гораздо сложнее, чем происки шаловливого ёкая или даже смертельное проклятие.

– Сакума, – бросил он первому же встреченному на пути человеку. – Где?

– Т… т… туда, господин.

Хизаши, не удостоив нищенку взглядом, поспешил в указанном направлении. Нужное строение узнал сразу, дом последней пострадавшей семьи выделялся размерами и новизной. И у него уж точно по ночам не скрипела крыша и из оконной рамы не тянуло холодом. А вот осорэ[19] тянуло, и отрицательные эманации плотнее всего были внутри, и Хизаши, небрежно раскидав гэта у порога, ворвался в дом.

Из-за сёдзи доносилось мерное бормотание Куматани, который читал заклинание сдерживания злого духа. Голос его ни разу не поднялся и не затих, ки текла ровно, но слишком слабо и поэтому тонула в осорэ, как капля в чашке чая. Хизаши аккуратно, чтобы не потревожить печати барьера, отодвинул дверь и вошел. Ощущение обиды и горечи можно было увидеть глазом, они были похожи на грязно-зеленую дымку, сгущающуюся в облако у самой дальней перегородки. Хизаши нашел взглядом бледного Мадоку, который сидел на полу и прижимал к груди руку, а потом остановился на фигуре Куматани. Он перебирал четки, и бусины ударялись одна о другую, усиливая действие заклинания.

– … рин, бёу, тоу, ся, кай, дзин, рэцу, дзай, дзэн. Рин, бёу, тоу, ся, кай, дзин, рэцу, дзай, дзэн[20]…

Хизаши вгляделся в сгусток осорэ и увидел человеческую руку, иссохшую, сморщенную и потемневшую. Она плавно двигалась, подзывая наивную жертву, длинные пальцы шевелились подобно водорослям в текущей воде.

Куматани вдруг сбился, и призрачная рука растопырила пальцы и рванулась из стены, метя ему в лицо. Има покоилась за поясом, и, занятый четками, Кента не успевал ее обнажить. Мадока схватился за меч, и Хизаши, выхватив веер, быстро начертил в воздухе решетку-доуман. Отражающее заклятие столкнулось со злым духом и оказалось сильнее. Дымка осорэ на миг поредела, и стал виден остов человеческой руки, пытающийся спрятаться внутри перегородки.

– Сейчас! – приказал Хизаши, и Кента вытянул руку, второй обхватил ее за запястье и направил ки на цель.

– Кай!

– Мэц! – почти одновременно с ним выкрикнул Хизаши и взмахнул раскрытым веером. Дух призрачной руки заметался, но двойное заклинание уничтожения упало на него раскаленной пентаграммой, и все было кончено.

Кента выдохнул, ссутулив спину, свечение ки в его глазах, делающее их похожими на спелую вишню, погасло. Он едва не упал, успел схватиться за плечо Хизаши.

– Джун, проверь, как она там.

Мадока вздрогнул, но подчинился. Зло развеялось, осталась лишь человеческая кисть без плоти и крови, только пожелтевшие кости. Мадока пнул их носком таби и сразу отскочил.

– Смотреть на это не могу, – вздохнул Хизаши. – Рука? Серьезно? В следующий раз нас пошлют изгнать дух безымянного пальца?

Куматани выпрямился и без его помощи подошел к костям.

– Почему только рука?

– Ее отрубили, и она озлобилась? – предположил Мадока и потер собственную кисть.

– Может быть. Надо забрать ее с собой.

Кента наклеил на кости талисманы и осторожно убрал в мешочек. Предстояло еще объяснить ситуацию перепуганному семейству Сакума и обсудить между собой. Хизаши посматривал на мешочек и уже знал, что стоит спросить в первую очередь.

Глава семейства был уже немолодым мужчиной с потухшим взглядом, его супруга все еще не могла подняться с постели, с ней оставалась старшая из дочерей, а два сына сидели с отцом перед оммёдзи, которые были лишь на несколько весен старше.

– Нас прокляли? – первым делом спросил Сакума-старший. – Какой подлец это сделал?

– Дело не в проклятии, – мягко ответил Кента, незаметным жестом прося Хизаши пока не вмешиваться. – У вас красивый дом. Скажите, давно вы его построили?

– Дом? – растерялся Сакума. – Он достался мне от родителей, а тем от их родителей. Но по весне кое-что пришлось ремонтировать.

– Той же древесиной, что пошла на ограду для деревни? – спросил Хизаши.

– Что? Нет… Нет, мы срубили старое дерево на северной стороне.

– Мы?

Хизаши вопреки всем правилам приличия поднялся, повернулся к хозяину спиной и медленно прошелся по комнате, скользя пальцем по перегородкам. В этом жилище тоже не было дзасики-вараси, хранители дома ушли, бросили все, будто их прогнали или очень сильно напугали.

– Дерево было очень большое, – словно оправдываясь, ответил Сакума.

– Но не такое уж старое, – заметил Мадока, до этого напряженно молчавший.

– Деревенский глава сказал, что мы можем его использовать.

– И снова глава, – пробормотал Хизаши и потерял интерес к беседе. То, что надо, он уже понял, теперь пора было действовать.

– Мацумото! – яростно прошипел Мадока вслед Хизаши, а тот уже добрался до порога и быстро влез в как попало сброшенные гэта. И, что удивительно, вскоре он услышал позади топот шагов.

– Мацумото, ты свинья, – Мадока весь покраснел и с трудом держал себя в руках. – Нас впервые отправили на такое важное задание, а ты… Ты…

– Свинья? – подсказал Хизаши. – Для вежливых бесед у нас есть Куматани и Сасаки, к чему торчать там всем четверым?

– Потому что нельзя подрывать авторитет Дзисин!

Мадока все-таки поравнялся с Хизаши, схватил его за отворот кимоно и дернул на себя. Хизаши пришлось наклониться, чтобы Мадоке было удобно рычать ему прямо в лицо.

– Хочешь ударить? – оскалился Хизаши. – На что еще годится сын бывшего даймё.

Широкое лицо Мадоки угрожающе побагровело, и тут позади раздался голос Куматани.

– Я собираюсь закончить расследование, а вы можете продолжать ругаться, если это то, что у вас получается лучше всего.

Он, не останавливаясь, прошел мимо, за ним вприпрыжку проскакал Арата, при этом так низко опуская голову, словно хотел провалиться сквозь землю. Пальцы Мадоки разжались, и он, по-лошадиному фыркнув, пошел следом за ними. Хизаши такое отношение ничуть не смущало, он спокойно поправил одежду и, обмахиваясь веером, продолжил путь.

Деревня занимала не слишком большую площадь, но даже так заселена оказалась весьма скудно. Дома стояли далеко друг от друга, окруженные хозяйственными постройками. Между ними бегали чумазые дети, но даже их смех и громкие голоса не придавали Суцумэ жилой вид. Хизаши не нравилось это ощущение, он не знал источника беды, а группа соучеников только тормозила его. Он с раздражением закрыл веер и вдруг споткнулся.

Впереди чувствовалась энергия смерти. Смерти старой и страшной, успевшей сгуститься настолько, что легко могла породить злого духа. Собственно, она уже это сделала.

– Какой ужас, – выдохнул Сасаки и прикрыл нижнюю половину лица ладонями. Хизаши не стал над ним потешаться, вместо этого поступил похожим образом – спрятал лицо до самых глаз за раскрытым веером, так притаившееся зло будет иметь над ними меньше власти. У оммёдзи постарше были изготовленные по заказу ритуальные маски, ученики обходились тем, что имели.

– Она уходит под землю, – Куматани подошел ближе и опустился на одно колено, пачкая хакама в грязи. Заткнутая за пояс Има вздрогнула, заключенному в меч духу здесь не нравилось. – Надо проверить.

Он достал мешочек и ослабил тесемки. Хизаши нашел место почище и встал там, привалившись спиной к дереву. Куматани никогда не останавливался, даже если все летело к они в пасть, умудряясь не только не терять головы, но и оставаться возмутительно мягким и сопереживающим даже по отношению к тем, кого изгонял. Вот и сейчас он позволил руке вести их.

Хизаши подождал немного, а потом пошел за ними, пока не оказался напротив уродливого пня, похожего на старый зуб с обломанными краями. Внутри него была гниль и чернота, невидимая обычным людям. Чернильно-черные щупальца, сквозь которые просвечивали останки мертвого дерева, лезли наружу, оплетали пень, оскверняя все, к чему прикасались. Это не первый злой дух, родившийся из обиды, но Хизаши не оставляло чувство, что не все так очевидно. Кента произнес формулу активации и с силой впечатал бумажный талисман прямо в центр черноты. Бумажка вспыхнула слабым красным огнем и в мгновение ока истлела.

– Да ладно, – пробурчал Мадока. – Кто посылает учеников на борьбу с акумой?

– Ты так уверен, что это акума? – спросил Хизаши.

– Я не прогуливал занятия. Для злого духа темная энергия слишком сильна и не ослабла после ритуала Куматани, значит, это не злой дух и уж точно не какой-нибудь ёкай, потому что не имеет физического воплощения. А в иерархии существ, подлежащих изгнанию, следом за злыми духами идут мелкие демоны, акума. К тому же талисман сгорел красным огнем, но не слишком ярким. Какие еще нужны подтверждения?

Хизаши промолчал. Мадока мыслил не шире курицы, хоть и исправно посещал все занятия в Дзисин, ему бы и в голову не пришло подумать над вариантами, которые не озвучивали учителя в школе.

– Подождите, – остановил их Куматани. – Арата, тебе есть, что сказать?

А его вообще можно было не спрашивать, впрочем, Сасаки в любом случае замотал головой. Куматани выпрямился и закрепил рукава кимоно за спиной.

– Что ты собираешься делать? – спросил Мадока.

– Копать.

Хизаши одобрительно покивал, но от работы уклонился, устроившись на солнце и обмахиваясь веером, пока Кента и Мадока рылись в земле, потихоньку обнажая уродливые коричневые змеи корней. Когда мотыга рассекла один, из него вытекла дурно пахнущая гнилая кровь.

– Светлые ками! – Мадоку перекосило. – Что это такое?

Куматани продолжил копать, будто ничего необычного не происходило. Хизаши с любопытством посматривал на его широкую спину, сгибающуюся над зловещим пнем. До чего все-таки забавный человек этот Куматани Кента, похожий на молодое дерево, радующее взор и дарящее тень всем желающим, но внутри, Хизаши не сомневался, пряталось такое же гнилое черное нутро. Иначе не бывает.

Рука с веером замерла и снова плавно задвигалась, разгоняя горячий от влажных испарений воздух. Сладковатый запах зла – мертвые лилии и больная плоть – щекотал ноздри. Хизаши нахмурился и тут заметил, что Сасаки куда-то пропал. Только что топтался рядом, привычно бесполезный и тихий, и вот его нет. Хизаши поднялся с мягкой травы и проследил взглядом за удаляющейся щуплой фигурой Араты.

– А это уже любопытно, – сам себе сказал Хизаши и пошел за ним.

Северная окраина деревни была и вовсе не заселена, осталась только пара заброшенных хибар, оттого и деревья так разрослись. Сасаки двигался прямиком к забору, пока не уперся в него носом. Хизаши перестал скрываться и напугал беднягу до полусмерти.

– Что ты делаешь?

– Ай! – Арата подпрыгнул и вместо того, чтобы схватиться за меч, вскинул руки. – Мацумото-кун, это ты.

– Решил сбежать?

– Я… – Красноречие в очередной раз отказало Сасаки. – Что-то чувствую оттуда.

Он указал рукой за забор. Хизаши недоверчиво прищурился, потрогал грубо обтесанное дерево, присел на корточки и растер землю между пальцев. Рядом, ероша траву, проскользнула змейка и исчезла.

– Хорошо, – кивнул Хизаши, – давай сходим и проверим.

Попасть за неприступный с виду забор оказалось до смешного просто, потому что они с Сасаки были не первыми, кому понадобилось тихо улизнуть из деревни. Воспользовавшись лазейкой, они оказались среди деревьев, сомкнувших строй буквально в паре шагов от ограды. Под их сумрачной тенью было неспокойно, вязко и холодно. У Хизаши возникло чувство, будто он погружается под воду, и чем дальше шел, тем мутнее и непрогляднее становилась толща воды. Сасаки шел чуть позади, но даже так не мог скрыть от спутника нервозности.

– Здесь… неправильно, – наконец, выдавил Сасаки.

Хизаши кивнул. Та самая неправильность, которая пугала Арату, гуляла по коже острыми коготками, хотелось скинуть ее с себя, освободиться от зуда, путающего чувства. В макушках сосен заблудился ветер, скрип старых ветл звучал надтреснуто, старчески, так похоже на ржавое карканье ворон. Хизаши прислушивался к лесу, но оставался глух к его сущности. Сегодня лес не отвечал ему.

– Разве не лучше было бы подождать Кенту и Джуна?

Хизаши раздраженно дернул плечом.

– Зачем? Пусть дальше выковыривают грязные кости.

– Кости?

– Неужели это так сложно понять? Руки не путешествуют отдельно от остального тела, как и другие его части. Даже головы рокурокуби остаются привязаны к телу длинной шеей. Очевидно же, что руки отрубили, и они попали к Сакума вместе с древесиной упавшего дерева, в корнях которого обязательно найдется что-то еще.

Сасаки побледнел, но мужественно смог спросить:

– Этого человека разрубили на куски?

– Так проще спрятать труп.

Сасаки ойкнул и вдруг схватил Хизаши за рукав хаори.

– Не пойдем дальше! Там… Там грязно.

Хизаши прищурился и посмотрел сначала на Арату, потом на едва заметную тропинку между деревьями. Когда-то сюда ходили люди. Отвернувшись от юноши, Хизаши отвел с правого глаза длинную челку и посмотрел снова.

Трава пожухла, земля покрылась копотью. Скрюченные сосны ощетинились пожелтевшими иголками, и между искаженными ветками натянулось кружево паутины, где вместо росы блестели рубиновые капли. Хизаши увидел это место таким, каким его делало зло, разлитое в пропахшем прелой хвоей воздухе. Сасаки Арата этого не видел, но остро ощущал, потому и боялся идти дальше.

Хизаши хмыкнул и легко вырвал рукав из его пальцев.

– Можешь подождать меня здесь.

И ничуть не удивился, когда Сасаки побежал за ним.

Даже простым людям наверняка становилось неуютно на этой старой тропе. Птицы не щебетали над головой, и ветер стих, неприятный озноб забирался под одежду, и Хизаши с трудом поборол порыв запахнуться посильнее. Холод был ненастоящим, от него не спрячешься даже за шерстяной тканью.

– Кажется, я знаю, куда мы идем, – обратился он к Сасаки. Ему нравилось оказываться правым, быть умнее остальных, но одерживать верх над Сасаки все равно что драться на мечах с ребенком. Хизаши вздохнул и более мягко продолжил: – Дочь деревенского главы упоминала про заброшенное святилище. Кто бы сомневался, что без него в этой истории не обойдется.

Тропинка стала заметнее, появилась насыпь из камней, очерчивающая ее границы, и с этого момента дорога незаметно пошла вверх. Хизаши одним глазом видел шелестящий зеленый лес, другим – мертвую, проклятую чащу. То, что он не мог объяснить остальным, то, что должен сохранить в тайне. Ярко-красная тория на пути в мире смертных давно утратила цвет, обветшала от дождей и покрылась островками бархатистого темного мха. Отсюда начинались каменные ступени, ведущие к простому деревенскому святилищу, вход в который охраняли два комаину[21], утративших силы. Львиные морды растрескались, и их обвивали стебли вьюна.

Хизаши смело прошел под перекладиной тории и поднялся по выщербленным ступеням. Святилище ками. Когда-то Хизаши с завистью смотрел, как люди приносят сюда дары и молятся о насущных вещах, и молитвы пропитывают землю и кормят божественного покровителя. Здесь же и следа от благодати не осталось, только пятна черноты, осквернившие порог и стены маленького храма. Ветра не было, но бумажные полоски сидэ на пеньковой веревке над входом беспорядочно раскачивались.

– Здесь никого нет, – сказал Сасаки, рискнувший приблизиться, но не отнимающий вспотевших ладоней от рукояти меча Цубамэ, и его сердце билось точно так же, как раненая ласточка.

– Верно, – кивнул Хизаши. – Ками оставил этот храм.

Он поднялся на крыльцо и задел макушкой веревку симэнава[22]. В стылом неподвижном воздухе распространилась вибрация, и Хизаши поежился. И храм, и земля были заражены, странно, что люди в деревне допустили такое. Он замер у двери и за миг до того, как отодвинул створку, услышал детский плач.

– Кто вы? Что вам здесь нужно?

Хизаши отдернул руку и повернулся на голос. Рядом с растерянным Сасаки стояла женщина в неопрятной грязной одежде, из-под платка выбивались длинные волосы с серебряными нитями седины и бросали тень на лицо. На спине женщина несла короб с хворостом.

Ребенок больше не кричал, и Хизаши уже не мог понять, было ли это взаправду, или померещилось.

– Меня зовут… – Сасаки осекся и быстро поправился: – Мы оммёдзи из школы Дзисин, приехали по приглашению старосты деревни Суцумэ. А вы из деревни?

Хизаши спустился к ним и задумчиво постучал ногтем по пластине веера. От женщины не исходило нечеловеческого запаха, и ее аура была аурой простой смертной, и все же интуиция подсказывала держаться подальше.

Арата попятился, словно тоже это ощутил.

– Я просто нищая торговка, – ответила женщина, низко склонившись перед оммёдзи. – Нашла приют в храме, чтобы провести ночь-другую.

– И вам не страшно? – поинтересовался Хизаши.

– На все воля богов.

Никто не трогался с места первым, нищенка не разгибала спины, и тогда Хизаши сказал:

– Верно. На все воля богов.

Он заложил руки за спину и медленно прошел мимо, почти касаясь полами хаори ее замызганных одежд. Сасаки поравнялся с ним возле тории и обогнал, стремясь оказаться подальше от жуткого храма и его не менее жуткой обитательницы, а вот Хизаши задержался. Опустился на корточки и подставил руку, чтобы маленькая змейка могла оплести ее.

– Следи за храмом, – велел он.

– Хизаши-кун?

Змейка нырнула обратно в траву и скрылась, Хизаши выпрямился и отряхнул ладони. Оставалось только ждать.

Как он и говорил, в корнях поваленного дерева Куматани и Мадока откопали кости. Они выглядели куда хуже кисти, хранящейся в мешочке, с ошметками гнилой плоти, облепленные сырой землей и насекомыми. Судя по цвету лица, Мадока еще долго не сможет питаться в прежних объемах, и Хизаши пожалел, что не видел, как того выворачивало наизнанку от вида и запаха человеческих останков. Куматани не стал забирать их в дом, потому что в них самих не было семени зла, и они не причинят людям вреда, но хоронить их было рано, для начала стоило отыскать и другие потерянные части.

Хизаши сел в углу и раскрыл веер, чтобы разогнать смрадный душок, идущий от мрачных товарищей.

– У тела нет головы, – сказал Куматани.

– Это проблема.

– Может, голова в пустующем храме? – предположил Сасаки и стушевался, когда все повернулись к нему.

– Вы ходили в храм? – спросил Кента. – Почему не дождались нас?

– Кто-то же должен был откопать бедолагу, – ответил за него Хизаши. – И вообще, не припомню, что обещал отчитываться о каждом шаге.

– Верно, не обещал, – неожиданно согласился Куматани. – Тогда я сам схожу к святилищу и посмотрю, что да как.

Мадока недовольно дернул массивным подбородком.

– Кента, ты не можешь оставить это так. Мацумото тебя не слушается.

– Он и не должен. Вы можете мне помогать, как и я вам, но никто из нас не должен подчиняться другому. Понимаете?

Хизаши прищурился, но, как ни старался, не мог найти, к чему прицепиться. Куматани спокойно вернулся к обсуждению дела, Мадока с неохотой, а Сасаки с готовностью его поддержали.

– Староста действительно не был с нами откровенен. Стоит спросить у него, пропадал ли кто-то в Суцумэ в последние пару лет, а еще, почему люди забросили святилище ками в лесу.

Все трое сидели спинами к Хизаши, и тот почувствовал неприятный укол ревности. Кента озвучивал то, что Хизаши и сам собирался сказать, но никто не хотел его слушать, более того, его еще и выставили виноватым. Ну и ладно, вернется змейка, и тогда станет ясно, от кого в группе больше пользы. Слабые – мясо, сильные едят его.

К обеду снова испортилась погода, и днем стало темно, как ночью. Покрывало сизых облаков затянуло небо без единого просвета, воздух застыл, как прозрачная смола. Мадока и Арата задерживались у деревенского главы Ито, а Кента почему-то остался в доме и задумчиво буравил взглядом мешочек с рукой. Грохот грома еще не был слышен, но ощущался в неподвижной тишине, как отголосок горного эха. Хизаши сидел у окна, сквозь щели проникал тусклый свет и рваными полосками падал на истертые татами.

Оба молчали.

Приближение бури ощущалось неотвратимым злом, неподвластным даже богам с небес. Свет за окном тускнел и тускнел, пока все, что можно было за ним разглядеть, не превратилось в зловещую хмарь. Поднялся ветер, и его заунывный свист разбил фарфоровый купол тишины.

– Что-то они слишком долго.

Голос Куматани на мгновение заглушил звуки снаружи, но окончание фразы потонуло в раскате грома. Вспышка молнии очертила его лицо с плотно сжатыми губами, выдававшими волнение. Хизаши его тревога не затронула, однако он тоже подумал, что Мадока и Сасаки должны были давно вернуться.

– Я пойду к старосте. – Кента поднялся и заткнул за пояс меч. – Жди меня здесь.

Он решительно двинулся к выходу, но дверь распахнулась сама, и вместе с ветром и сухой пылью под низкой притолокой, пригнувшись, прошел человек. Он был одет в скромную черную одежду, из-под которой выглядывал идеально белый воротник нижнего кимоно, в одной руке – изящная нагината с более коротким, чем обычно, древком, в другой – тряпичный сверток.

Кента отступил, а Хизаши, напротив, подался вперед. Человеческие глаза видели не так ясно, но чутье не обмануть.

– Что здесь забыл один из Фусин? – спросил он.

Кента недоверчиво посмотрел сначала на Хизаши, потом на незнакомца с нагинатой.

– Фусин? Школа Сомнения?

Наконец незнакомец поднял голову и прямо встретил настороженные взгляды.

– Мое имя Юдай, из рода Учида. Я старший ученик школы оммёдо Фусин.

Их имен он не спросил, застыв гордым изваянием возле гэнкан[23]. Снова сверкнула молния, и темная сетка оконной рамы упала на благородное лицо Учиды Юдая, которое можно было назвать красивым и утонченным, но в раскосых глазах блестела гордыня, и это Хизаши отлично чувствовал.

– Что привело старшего ученика Фусин в деревню Суцумэ?

Учида едва удостоил Кенту взглядом, аккуратно разулся и поставил обувь с краю, после чего сел у стены, скрестив ноги и положив на них нагинату. Сверток лежал рядом, и Хизаши ощущал в нем подавленную темную энергию, нечто подобное, но гораздо слабее, исходило и от парчового мешочка с костями отрубленной руки, что Кента держал подле себя.

Может ли так быть, что две великие школы экзорцизма взялись за одно и то же дело? Заявки тщательно сортировались, ошибка исключена, и, если за расследование бралась одна из школ, другая не должна была вмешиваться без согласия. Хизаши не припоминал, чтобы они соглашались на помощь Фусин. Да и не так много людей не из столицы или других крупных городов стали бы нанимать для работы школу Сомнения, за ними тянулась дурная слава.

– Эй, Учида, – грубовато позвал Хизаши. Юноша не повернул головы. – Ты глухой?

– Подожди, – жестом прервал его Кента и встал перед незваным гостем. – Мы младшие ученики из школы Дзисин, Куматани Кента и Мацумото Хизаши. Старшие отправили нас изгнать то, что пугало людей в деревне Суцумэ. А что привело тебя?

Юноша поднял на него тяжелый, как небо за окном, взгляд.

– То же самое. Но не в Суцумэ.

Хизаши ухватил тот миг, когда Учида отвлекся на Кенту, и метнулся к оставшемуся без присмотра подозрительному свертку.

В грудь ему уперлось острие нагинаты.

– Слухи о вашей школе оправдывают себя, – произнес он ровным голосом. – А детеныш лягушки сам является лягушкой[24].

– Ты… – Хизаши дернулся и едва не порезал сам себя. – Выражаешься учено, только вот лягушка в пруду не знает большого моря.[25]

Лезвие отдалилось, и оружие снова спокойно легло на колени оммёдзи из Фусин.

– Верно, – кивнул он. – Но это так же относится и к вам двоим.

Кента переводил растерянный взгляд с одного на второго, не решаясь вмешаться. Игра словами была не по его части.

– Так что ты делаешь в Суцумэ? – наконец, спросил он, пока Хизаши потирал едва заметный красный след на горле. – Это связано с тем, что лежит в твоем свертке?

Тогда Учида Юдай впервые поднял голову и прямо посмотрел на Куматани. Вспышка молнии осветила его надменное красивое лицо с густыми бровями вразлет, придав ему зловещий и неподвижный вид маски театра Но.

– Смею предположить, в вашем парчовом мешочке тоже сокрыто нечто необычное.

Словно откликаясь на догадку, мешочек дернулся, и в ту же секунду дом до самого основания сотряс раскат грома. Его отголоски еще долго глухим эхом отдавались с разных сторон, и, казалось, реву одного горного великана отвечало множество других.

И хлынул дождь.

Хизаши почувствовал неладное первым. Нечеловеческим чутьем уловил ржавый запах, впитывающийся в землю вместе с потоками дождевой воды. Следом подобрался Куматани, скользнул ладонью по ножнам Имы и кивнул. Вместе с Хизаши они выбежали на покосившееся крыльцо и застыли от удивления. Из набухших туч вперемешку с дождем лилась кровь. Последним вышел Учида Юдай и стукнул пяткой копья по рассохшимся доскам.

– Все слишком серьезно. Необходимо уведомить ближайшее управление Фусин.

– Это дурной знак, – Кента протянул руку, и в ладони собралась красная лужица. – Нельзя больше откладывать, идем в святилище немедленно.

– Вы сумасшедшие, – сказал Учида. – Нельзя действовать без одобрения школы. Это не ёкай, не злой дух, даже не акума. С демоном младшим ученикам не справиться.

Хизаши, еще секунду назад озадаченно размышлявший, как избежать лишней работы, вдруг развеселился.

– Если ученики Фусин могут работать только по инструкции, то можешь подождать нас тут. Возможно, мы даже поделимся информацией, когда со всем покончим, чтобы тебе было что написать в отчете.

Куматани их уже не слушал. Вернулся в дом и оттуда взволнованно позвал:

– Хизаши!

Хизаши прервался на полуслове и побежал на зов, с небольшим опозданием заметив, что тело отреагировало быстрее головы.

Куматани с огорченным лицом стоял посреди единственной комнаты.

– Рука пропала.

Учида кинулся на поиски свертка, но и того на месте не оказалось. Кто-то украл обе вещи.

– Как нам теперь узнать, кто был хозяином отрубленной руки? – сокрушался Куматани. – Его душа так и останется во власти обиды и гнева.

– Не о ней надо думать, а о том, как ты будешь оправдываться за проваленную работу, – проворчал Хизаши.

– Рука? – переспросил забытый обоими Учида. – В вашем мешочке была человеческая рука?

– Верно, – кивнул Кента. – А в твоем свертке?

– Голова.

Хизаши закатил глаза, но Кента не позволил ему дать волю языку.

– Как жаль, что мы не успели поговорить о деле, тогда бы смогли провести допрос головы.

– Вы уже умеете проводить допрос?

– В Дзисин много времени уделяют практике. А ты разве не умеешь?

На скулах Учиды заиграл гневный румянец.

– Разумеется, умею. Но заклятие не подействовало, и мне пришлось отправиться в направлении, которое голова указывала, и оставить товарищей. Наверное, для проведения допроса не хватало… частей.

– Или твои умения не настолько выдающиеся, как красота, – не удержался Хизаши.

– Для оммёдзи внешность не имеет значения!

Хизаши легко выдержал испепеляющий взгляд, но руку с пояса на всякий случай не убирал. Куматани перестал нервничать и ударил кулаком по раскрытой ладони.

– Надо идти в святилище, уверен, там мы найдем ответы на все вопросы.

* * *

Кровавый дождь длился недолго и закончился, оставив после себя неприятный запах железа и бурые лужицы в земле. Раскаты грома стали чаще, а молнии ярче, и Хизаши, наконец, увидел в странностях погоды второй знак, указывающий на демоническое присутствие, а они его проморгали. Хороши оммёдзи, ничего не скажешь.

– Кто-то должен остаться и сообщить Мадоке и Сасаки, куда мы направились, – опомнился Кента.

– На меня не смотри, – развел руками Хизаши. – Мне совесть не позволяет оставить тебя наедине с этим подозрительным фусинцем.

– Он не подозрительный.

– Я не по… Твои слова оскорбительны! – нахмурился Учида Юдай и закинул нагинату на плечо. – Позже я потребую извинений, но сейчас нет времени на разговоры.

– Тут я с ним согласен, – сказал Хизаши и веером указал на небо. – Хотя и не горю желанием лезть они в пасть.

– Рисковать собой ради защиты невинных людей наш долг как экзорцистов, – напомнил Учида, и Кента быстро кивнул.

– Верно сказано. Мадока должен сам догадаться, где мы, поэтому поспешим.

Они с Учидой, не сговариваясь, одновременно развернулись, а Хизаши оттянул рукав хаори и погладил выглянувшую оттуда треугольную змеиную головку. Змея довольно зашипела.

– Хорошо, – кивнул Хизаши. – Спасибо за работу.

Он догнал товарищей на полпути к тайному лазу в заборе. Всполохи зарниц превращали ночь в день, и уже не вспомнить, что солнце еще даже не начало путь к закату. Кента то и дело теребил гладкие агатовые бусины, охватывающие шею, пока Учида открывал проход. Вскоре деревня осталась позади, а под ноги легла заросшая тропа, уводящая все глубже в лес. Лес, который имел две стороны, и пусть другие видели лишь то, что доступно человеческому взгляду, оба были напряжены, а Куматани замедлил шаг, всматриваясь в землю под ногами.

– Что с этим местом произошло? – пробормотал он. – Оно такое… грязное.

– Сасаки сказал то же самое.

– Сасаки видит больше, чем говорит, – вздохнул Кента. – Но я не думал, что все настолько плохо. Почему люди допустили такое?

– Лучше спроси, почему земля осквернена и куда смотрел местный ками.

– Его здесь нет, – хмуро произнес Учида, и пальцы сильнее сжались на древке копья. – Давно. Люди не могли этого не заметить.

– Верно. Значит, они или непроходимо тупы, или сами причастны к осквернению святилища.

Кента не мог не признать, что в словах Хизаши есть смысл. Он всегда в первую очередь старался верить в лучшее, а вот Хизаши не было нужды верить, он просто знал, что если дурное может случиться, оно непременно случится.

– Наверняка в деревне не подозревали, что все зашло так далеко, – попробовал он оправдать виновных, но уже не так уверенно, как обычно.

– Виновники будут наказаны, – жестко произнес Учида. – Идемте, надо покончить с этим.

Хизаши похлопал Кенту по плечу и, заложив руки за спину, не спеша пошел за Учидой. А лес меж тем становился все безобразнее. Темная энергия черными потеками сползала с ветвей, как густая смола. Вдохнешь, и она попадет внутрь и отравит сердце. Хизаши принялся обмахиваться веером, с любопытством посматривая из-за его края на то, как меняется лицо Куматани. Он перестал дергать бусины и одну руку опустил на рукоять меча, а вторую держал за пазухой, перебирая талисманы. Его голова странно дергалась, словно бы он прислушивался к чему-то, и Хизаши знал, к чему. По мере приближения к храму деревья начали говорить. Звуки эти были похожи на стоны обреченных душ, то высокие, то едва слышные, мужские и женские, детские и взрослые, они сбивались в один беспокойный шепот, накатывающий со всех сторон подобно морскому прибою. Слышал ли его Учида? Если и так, то он продолжал уверенно идти вперед, не отвлекаясь ни на миг. Хизаши прищурил левый глаз и правым видел его искрящейся белой фигурой, полной внешней благодетели. Фусин. Они всегда строили из себя святых. Этот юноша был старше Куматани, но крови на нем было меньше. Хизаши не терпелось узнать, каким станет его красивое лицо, когда он столкнется с тем, что затаилось в стенах загрязненного святилища.

Тропа пошла вверх, появились камни по ее границам. Учида остановился в паре шагов от старой тории и уперся пяткой копья в землю.

– Впереди источник скверны.

– Демон, – прошептал Куматани.

– Верно, – Хизаши щелкнул веером и прижал его к губам. – Страшно?

– Мацумото останется здесь, безоружным нечего делать в битве.

– Нет, – одновременно возразили Кента и Хизаши, но продолжил один только Кента: – Он пойдет со мной, и он не безоружен, просто… Просто у него другие методы.

Ветви деревьев качнулись под порывом ветра, который принес холод, капли дождя и призрачный жуткий смех. У вросших в землю столбов тории заклубился туман.

– Разве Дзисин не кичится своей силой?

– Спорим на три чашки риса, что от меня с веером будет больше пользы, чем от тебя с копьем?

– Победа в этом споре не принесет мне славы.

– Ты такой скучный.

На плечо опустилась тяжелая ладонь, и Кента напомнил:

– Мадока и Сасаки придут на помощь, но пока мы можем надеяться только на себя. Давайте отложим споры и ссоры на потом?

– Ты тоже скучный, Куматани, – пожаловался Хизаши и повел плечом, скидывая его руку. – Тогда я пойду первым.

Но Учида снова его опередил. Шагнув под перекладиной ворот, он словно бы исчез из этого мира, туман поднялся белесой стеной и скрыл человека с глаз.

Куматани плотно сжал губы и ступил следом, но Хизаши остановил его за рукав.

– Не спеши так. Кто-то помогает растерзанному телу собраться воедино, и этот кто-то – человек из плоти и крови. Думаю, деревенский глава к этому тоже причастен, но едва ли только он.

– Почему ты говоришь это именно мне?

– Потому что Учида из Фусин, они живут ради наказания виновных, а ты, если увидишь живого человека, сразу размякнешь. А если демона призвала Марико-тян?

– Нет, она не могла бы…

– Вот! – Хизаши разочарованно отпустил его. – Об этом я и твержу.

Кента открыл рот, чтобы снова возразить, однако передумал и порывисто поклонился.

– Спасибо за заботу!

Когда и он скрылся в тумане, Хизаши пожалел о приступе человечности, что накатил на него так внезапно. Разве он не собирался доказать, что даже такие люди, как Куматани Кента, способны на зло? Почему решил предупредить его?

– Я еще об этом пожалею, – пробормотал Хизаши, сложил пальцами свободной руки печать барьера и нырнул в белое густое облако.

Порог святилища возник перед ним внезапно, словно перенесся со своего места. Здесь не было ни ветра, ни звука, ни движения. Симэнава с бумажными оберегами на ней была порвана посередине и двумя безжизненными змеями болталась до самой земли. И только один звук – плач младенца – внезапно нарушил застывшую тишину момента. Хизаши медленно поднялся по ступеням и замер возле двери. Ощущение зла за ней достигло предела.

Ребенок плакал, и его надрывный крик был настоящим.

Хизаши вошел во внутреннее помещение храма и едва успел прикрыть лицо веером – поток ледяного воздуха ударил в него и вышвырнул на улицу. Створки дверей с громким стуком закрылись, и все снова заволокло неестественной тишиной. Хизаши поднялся на ноги, отряхнулся и спустился с крыльца.

Весь мир делился по уровням на подземный мир демонов – Ёми, царство смертных и небесный мир – Такамагахара. Но кроме этого, существовал иной мир – теневая сторона, – наводненный неприкаянными призраками и отражающий изнанку всего, что окружает людей. Видеть его могут те, кто связан со смертью, шаманы-итако, общающиеся с душами мертвых. И для таких, как Хизаши, граница между этими мирами была не толще рисовой бумаги. Но если где-то здесь потеряются Кента и Учида, пути обратно им не найти.

Хизаши опустился на землю, скрестил ноги и припомнил слова древнего заклинания, имеющего власть над границами миров. Пока горит талисман, написанный его кровью, слова, звучание которых забыто в веках, будет разгонять туман. Течение ки в теле ускорилось, энергия согрела замерзшие пальцы, и тонкая бумажка офуда вспыхнула голубым пламенем. Хизаши закрыл глаза и погрузился в транс.

– Надеюсь, тебе никогда не пригодятся эти знания, Ясухиро. Но если тебе придется выживать без меня, запомни каждое слово. Слышишь? Демоны жестоки, ёкаи коварны, боги безразличны, но страшнее всего люди, Ясу-чан. Бойся их, не доверяй им. Вот оно, истинное зло под облаками.

Тихо шуршала бумага, потрескивало пламя в масляной лампаде. Приходилось щуриться, чтобы в ее неверном свете разглядеть замысловатые символы на ветхом свитке. А голос все отдалялся, повторяя одни и те же предостережения. И все это как будто когда-то было. Когда-то очень давно, а может, и никогда…

Свист клинка, рассекающего воздух прямо перед его лицом, встряхнул Хизаши. Офуда догорел, и течение ки в теле успокоилось. Перед глазами возникла спина Куматани, а ноздри затрепетали, вдохнув запах свежей крови.

– Хизаши! Как же вовремя!

Что-то налетело на него, не дав продолжить. Клочки оседающего тумана разорвало острие нагинаты, и с другой стороны от Хизаши появился Учида Юдай. Его лицо усеивали черные брызги – быстро застывающие разводы негативной энергии, облеченной в физическую форму. Хизаши вскочил и тогда увидел, против чего сражался Куматани.

Это был человек. Когда-то он был человеком. Сейчас же, искаженный мучительной смертью, темным колдовством и демонической энергией, он походил на изломанную и кое-как собранную обратно куклу-марионетку. Хизаши видел представления кукольных театров, помнил, как за ширмой рвано дергаются длинные конечности, управляемые ловкими пальцами кукловода. Существо перед ними сейчас было похоже на тех кукол, только сшитое из кусков давно мертвой плоти. Толстые нитки стягивали вместе туловище с выступающими из-под лохмотьев кожи ребрами и конечности. А те нити, что удерживали правую кисть и голову, еще не успели потемнеть. Хизаши с содроганием взглянул в лицо чудовища, но увидел лишь завесу редких спутанных волос. Но вот голова резко дернулась, открыв одну половину, изъеденную жуками, и вторую, совсем лишившуюся плоти. Из пустых глазниц на Хизаши уставились гладкие камни с царапинами ритуальных символов.

– Берегись!

На плечо навалилась тяжесть, и Хизаши отлетел в сторону. Куматани скатился с него, с мерзким скрежетом принимая удар ржавой мотыги на меч. Учида раскрутил нагинату и нанес удар сверху, точно в стык между плечом и рукой. На мгновение показалось, что чудовище потеряло ее, но нитки растянулись и с силой вернули конечность на место. Жуткий рев сотряс воздух, и мотыга едва не выбила копье из руки фусинца.

– Ты в порядке? – спросил Кента, и его горячая ладонь легла на локоть и потянула Хизаши вверх. – Мы пытались войти в храм, но появилось это существо. Это демон?

Учида выставил древко перед собой, защищаясь от мощного удара. Прямо на глазах чудовище увеличилось в размере, став выше Учиды сразу на три головы. Если так пойдет дальше, даже у троих оммёдзи не останется шансов.

– Его что-то подпитывает, – понял Хизаши. – И оно в святилище. Идите туда.

– А ты?

– Попробую его задержать до прихода подмоги.

Кента кивнул и побежал к ступенькам храма. Хизаши достал огненный талисман, подбросил в воздух и легко взмахнул веером, отправляя его в полет. Бумажка приклеилась к затылку чудовища, и оно взвыло, забыв об Учиде.

– Мог бы и сам догадаться, – хмыкнул Хизаши, опередив слова благодарности. – Но это ненадолго. Помоги Куматани внутри, главное будет происходить там.

Учида не стал задавать вопросов или предлагать помощь, сразу бросился к ступеням, а Хизаши остался один на один с разъяренным бакэмоно. Камни в глазницах заворочались, создавая впечатление, что мертвый взгляд преследует Хизаши.

– Ты хочешь освободиться? – спросил Хизаши. Монстр взревел. – Что ж, я тоже.

Хизаши прижал пальцы к губам и произнес короткое заклятие, активирующее начертанную на обратной стороне веера кикё-фуин, пятиконечную звезду, изгоняющую зло. Двери святилища уже захлопнулись за его спиной, и Хизаши больше не нужно было сдерживаться. Этот бакэмоно был создан неумелым колдуном, в нем не было изящества, лишь грубая сила в страдающем, обреченном на вечное гниение теле. Хизаши сделал шаг вперед, перетекая с места на место и отмечая каждое частью своей внутренней ки. Мотыга, такая несуразно мелкая в длинных руках, безуспешно пыталась догнать ловкого оммёдзи, будто танцующего в обрывках тумана.

Семь шагов, семь звезд на небе, семь слов в древнем заклятии. Произнеся последнее, Хизаши сорвался с места и закружил вокруг монстра, раскрытый бумажный веер порхал, подобно белой бабочке, оставляя после себя тонкие, как волосы, порезы, рассекающие мертвую плоть до самой кости. Заклинание Семь шагов, Ситисэй, приковало монстра к месту, он пытался уклониться, но ему не хватало подвижности, в конце концов, кукла остается куклой, будь она из дерева, бумаги или гниющего мяса. Хизаши окружил его офуда со знаками звезды сэман, и темная энергия начала покидать тело.

Хизаши подошел к упавшему на колени бакэмоно и ткнул пальцем между выступающих надбровных дуг.

– Мацумото Хизаши освобождает тебя. Кай!

Нити порвались одновременно, и чудовище упало под ноги Хизаши безжизненной грудой.

В святилище громко закричал ребенок и резко замолчал, едва крик достиг наивысшей точки. Для Хизаши время растянулось, но в действительности его битва была скоротечной.

Святилище окутала черная дымка. Злоба, распространявшаяся от тонких стен, была похожа на щупальца осьминога, такие же гибкие и холодные. Хизаши остановился возле дверей, надеясь услышать еще хоть что-то, но внутри словно не осталось ничего живого.

Учида Юдай был прав, это не дело для младших учеников, но Хизаши не один из них. Он – нечто большее.

Створки разъехались, и звуки хлынули на Хизаши все разом: пронзительные женские вопли, крик ребенка, глубокий голос Кенты и резкий, острый, как лезвие нагинаты, голос Учиды. К ним добавлялся свист ветра, раскручивающий черную воронку дыма в центре помещения, а ее источник – восьмиконечная звезда с грубыми мазками крови, которые складывались в заклинание призыва. Младенец, завернутый в грязные тряпки, лежал в самом центре, исходя плачем. Его мать на коленях взывала к силам, побороть которые ни Куматани, ни Учида не могли.

– Мертвое вернулось к мертвому! – громко произнес Хизаши и бросил на пол гладкие камешки-глаза. Они со стуком покатились по доскам, пока не замерли перед замолчавшей женщиной.

– Отец?..

Она сгребла камни и поднесла к лицу. Ее пальцы дрожали, и когда ветер стащил с нее платок и растрепал поседевшие волосы, стало ясно, что она не так уж стара, но ее лицо изуродовано старыми шрамами, следами от огня.

– Так это был твой отец? – ужаснулся Куматани. – Как можно было сотворить с ним такое?!

Безумный взгляд остановился на нем, и в широко распахнутых глазах не было ни капли раскаяния.

– А им? Им всем было можно? Им можно?!

Она расхохоталась, и смех был подобен вороньему карканью, пока не превратился в плач. Мать и ребенок плакали вместе, но с разных сторон колдовского круга.

Учида провел двумя пальцами по лезвию нагинаты и с криком обрушил его на ближайший к нему угол звезды. Свечи вокруг вспыхнули ярче солнца и разом потухли, но кровавое сияние зловещих символов не дало тьме сомкнуться. Демоническая энергия рванулась к потолку, запуталась меж деревянных балок и ринулась вниз, метя в грудь уставшего от слез младенца. Куматани оказался быстрее, и ритуал окончательно был испорчен.

Стемнело, ветер превратился в ураган, готовый сорвать кожу с лица и вырвать волосы. Хизаши потерял даже способность видеть мир иным зрением – все погрузилось во мрак и холод. Внезапно кто-то схватил его за запястье, и Хизаши почувствовал тепло.

– Забери ребенка и уходи, – шепнул Кента. Что-то шевелящееся и теплое сунули ему в руки. – Уходи!

Хохот пронесся под крышей, и свечи замерцали синим огнем.

– Он обещал исполнить мои желания, – тихо начала женщина, и ее покачивающаяся на носочках фигура мало напоминала живого человека. – Дал знания и силы, чтобы наказать их всех. Я… разве я не имела на это право?

Она едва касалась пола, и Хизаши четко видел черные нити дыма, обвивающие ее худое тело.

– Кому ты мстишь? – спросил Учида.

– Тем, кто убил моего отца. Тем, кто лишил меня чести. Тем, кто забрал мою жизнь и предал огню молодость.

– Это кто-то из Суцумэ? – спросил Кента.

– Это вся Суцумэ. Каждый в деревне должен умереть!

Зло снова набирало силы, но ему все еще нужна была жертва.

Хизаши попятился к выходу.

– Ты пыталась призвать в мир демона из глубин Ёми. – Учида направил на нее острие копья. – Ты превратила своего отца в бакэмоно и натравила на людей, виновны они или безвинны. По законам школы оммёдо Фусин ты достойна равнозначного наказания. Ты станешь пищей для зла, с которым связалась.

– Нет!

Кента встал между ним и одержимой женщиной и раскинул руки.

– Немедленно уйди.

– Ты не можешь сам вершить суд! – воскликнул Кента. – Мы должны уничтожать нечисть, не людей!

– Разве она человек? Взгляни же. Она насквозь пропитана негативной энергией. По законам Фусин, я имею право воздать виновному за содеянное в равной степени.

– То есть ты дашь демону поглотить ее душу?

– Это будет справедливо.

– Мы не в Фусин. – Кента обеими руками крепче сжал рукоять Имы. – Я не дам тебе убить человека.

Хизаши стоял уже возле самого выхода, но не уходил из любопытства. Куматани впервые столкнулся с философией школы Фусин лично, и это было интересно. Однако они тратили время, а дело еще не было завершено.

– В последний раз прошу, уйди с дороги, Куматани Кента.

– И не подумаю.

Женщина громко расхохоталась, ее смех расщепился на десятки других голосов, и Хизаши понял, что момент упущен. Они проиграли.

И тут двери за его спиной раскрылись, и вместе с сумрачным светом в храм ворвался человек.

– Ацуко! Ацуко, остановись, они убьют тебя!

Деревенский глава Ито упал на колени и заплакал. За его спиной стоял Мадока, а Сасаки уже был рядом с Хизаши и осторожно забирал у него сверток с младенцем.

– Ацуко! Мы больше не можем это продолжать!..

Появление старосты нарушило контроль демонической силы, и в глазах Ацуко появилось понимание. Она обвела взглядом пустой зал с разрушенным алтарем и разбитой табличкой с именем ками, и розовые шрамы на ее лице уродливо сморщились.

– Аааа! – протяжно закричала Ацуко. – Я не хочу! Я не хочу!

Щупальца черного дыма сомкнули кольца вокруг нее, и женщина зашлась воплем боли. Страх был почти осязаем, он стягивал кожу застывшим воском и забивал горло. Хизаши толкнул Сасаки к выходу, а Мадока выставил перед собой длинный меч, готовый к сражению.

Однако никому больше не пришлось пускать в ход оружие и магию. Ацуко завыла, а потом выхватила простой охотничий нож и вонзила себе в живот. Стены святилища сотряслись, и вместе с кровью, покидающей женское тело, слабела и сила демона. Он не получил ту жертву, что была ему обещана, вместо этого смерть призывающей навсегда закрыла для него эту дверь в смертный мир.

Хизаши опустил руку и едва слышно выдохнул.

Все закончилось.

– Доволен? – спросил Кента и убрал меч в ножны. – Такого исхода ты хотел?

Учида не ответил, и в его глазах отражалась лужа крови, яркая, как пламя, и так же быстро гаснущая, как жизнь, которую она с собой уносила. Куматани опустился на колени перед Ацуко и взял за испачканную в красном тонкую кисть.

– Мой ребенок… – прошептала женщина. – Мой Осаму… Он…

– Он жив, – Кента сильнее стиснул слабеющую руку.

– Хорошо. Я ошиблась. Я… я так ошиблась.

– Ацуко!

Хизаши посторонился, пропуская старосту. Он упал на колени рядом с Кентой, роняя слезы.

– Ацуко! Почему мы не остановились раньше? Почему все зашло так далеко?

– Он обещал помочь, велел молиться своему богу, – прошептала женщина, и ее глаза медленно стекленели. – Но я ошиблась. Я так… так…

Хизаши отвернулся, вдруг ощутив ужас оборвавшейся жизни – чужой, ничего для него не значащей, никчемной жизни. Но сердце больно сдавило, будто напоминая, что и его жизнь теперь конечна, и он теперь стоит на одной чаше весов с этой женщиной. Отвращение пополам с отчаянием наполнило его грудь, и он поспешно покинул святилище и остановился только под старой торией.

Где есть жизнь, непременно будет и смерть. Для Хизаши это не было откровением, однако он впервые почувствовал, что на самом деле означает быть человеком. И ему совсем не понравилось.

– Мацумото! Эй, Мацумото!

Хизаши вернул на лицо легкую полуулыбку и повернулся к Мадоке. Казалось, тот был смущен чем-то.

– Я подумал, Куматани там и сам справится, да? – спросил он, не будучи заинтересованным в честном ответе. – Знаешь, это все так неправильно. Женщины не должны заниматься местью.

– Даже если их родных разрубают на куски и закапывают в грязи в разных местах?

Мадока насупился, скрывая испуг.

– Месть не женское дело. Женщина должна нести жизнь, а не забирать.

– Много ты знаешь, – фыркнул Хизаши и посмотрел ему за плечо. По тропинке спускалась целая процессия, во главе Куматани с телом Ацуко на спине, за ним понуро брел староста, чуть позади Сасаки с ребенком, а Учида отстал сильнее всех, хмурый и отстраненный даже больше, чем в тот момент, когда впервые вошел в дом на окраине деревни.

– Ито-сан хочет нам кое-что рассказать, – сообщил Куматани и устало улыбнулся. – Мы все хорошо поработали, пора вернуться в деревню и узнать, как все произошло.

Хизаши пропустил их, но не стал дожидаться Учиду. Злорадствовать над ним вдруг стало совсем не интересно.

Марико-тян разлила по чашкам травяной отвар и ушла. Хизаши лично повесил над входом печать тишины и так и остался стоять возле двери. Дом старосты Ито пах горько – сухой полынью – и сладко – давней болезнью. Хизаши почувствовал это только сейчас.

– Прошу, садитесь и послушайте старика, – попросил Ито-сан, взял в руки чашку, но не сумел удержать. Несколько горячих капель обожгли дрожащие пальцы. – После моя судьба и судьба моей семьи будет в ваших руках.

Учида сидел в стороне и тоже не притрагивался к чаю. Хизаши наблюдал за его гордым профилем и гадал, по какой причине фусинец все еще здесь, а не пишет доклад в школу, обвиняя Дзисин во вмешательстве. Может, он собирается сделать это позже.

– Прошлое лето выдалось засушливым, не то, что нынешнее. Ни капли дождя не упало на землю, и урожай было не спасти. Даймё требовал плату, люди голодали, молитвы к ками оставались неуслышанными. В то время многие мужчины отчаивались и шли на дорогу, чтобы прокормить жен и детей. Ямада Юдзиро, мой добрый друг, тоже ушел грабить проезжающих мимо деревни, да только неподходящим оказался он для этого человеком. Так ни разу и не смог ничего добыть, а ведь дома его ждала юная дочь, Ацуко. Ей бы давно пора было замуж, но кто возьмет дочку нищего, способного лишь шить одежду и плести корзины? Ацуко всегда была доброй девочкой и не роптала, и все же… Юдзиро мечтал о другой жизни для нее.

Однажды Юдзиро пропал на несколько дней, Ацуко была сама не своя от беспокойства. И вот он вернулся и сразу пришел ко мне. Так я узнал, что он случайно стал свидетелем того, как мужчины из деревни закапывали награбленное в лесу, совсем недалеко от святилища нашего покровителя. Юдзиро не мог сразу вернуться домой, иначе его бы заметили, но после он нашел это место снова и не удержался от соблазна.

– Он раскопал клад? – спросил Мадока. – Забрал себе все?

– Нет, не все. Тогда он взял совсем немного, чтобы купить еды для себя и Ацуко. Я отговаривал его, но позже он снова сделал это, снова принес немного серебра, и на этот раз потратил его в соседней деревне, чтобы приобрести материалы для шитья. Так понемногу к концу лета торговля у него пошла в гору, у Ацуко появились красивые наряды, и парни в деревне стали на нее заглядываться. Она ведь красивая… была.

Он склонил голову и долго молчал, и никто, даже Мадока не спешили его торопить.

– Конечно, Ацуко догадывалась, что что-то тут нечисто, пыталась следить за отцом. К тому времени уже многие в Суцумэ, кому повезло меньше, с завистью и подозрением посматривали на дом Ямады. А он будто не замечал надвигающейся беды. Однажды прошел слух, будто он заключил сделку с ёкаями, и те показали ему, где искать сокровища. Люди суеверны, но те, кто уже давно замечал неладное, поняли, в чем дело. Однажды Юдзиро снова пошел откапывать чужой клад, а Ацуко побежала за ним. Спрятавшись за деревьями, она видела, как ее отца окружили мужчины из деревни и стали обвинять в воровстве. Всех их она знала, все они днем здоровались с ней, у кого сыновья подумывали к ней свататься. И вот под покровом ночи они накинулись на Юдзиро и убили его. Ацуко не выдала себя лишь потому, что потеряла дар речи и даже не смогла выкрикнуть. И один из мужчин предложил разрубить Юдзиро и спрятать тело, чтобы казалось, что он ушел торговать и пропал. Когда они принялись за дело, Ацуко не выдержала. Она добежала до святилища, чтобы найти там укрытие, но ками не спас ее, если только нельзя назвать милостью, что вместо жизни она рассталась с девичьей честью. И запомнила каждого, кто убил ее отца и мучил ее до самого рассвета, а напоследок изуродовал лицо, чтобы ей стало стыдно возвращаться в деревню. А может, надеялись, что она умрет или наложит на себя руки.

Хизаши слушал с отстраненным любопытством, тогда как уши Кенты полыхали все ярче от негодования и несправедливости. Ямада Ацуко не первая девушка с начала войны Онин, кому пришлось пережить унижение, люди жестоки друг к другу и безжалостны к тем, кто заведомо слабее. Этим они не отличаются от ёкаев, которых так страшатся.

– Но Ацуко выжила, – напомнил он.

– Она не просто выжила, – вздохнул староста. – Она понесла. Осиротевшая и лишившаяся всего, бедняжка покинула окрестности Суцумэ и вернулась недавно с младенцем за спиной. Сказала, что добрый человек прочитал ее будущее по костям и подсказал, как свершить возмездие.

– Вы могли не соглашаться помогать ей, – сказал Мадока, едва сдерживая эмоции. – Она собиралась принести в жертву собственного сына!

– Я не знал! Если бы знал, не дал бы ей совершить такое зло.

– Прошу, – кивнул Куматани, – продолжайте.

– Ацуко с сыном поселились в храме. Местные перестали туда ходить, стали поговаривать, что место проклято и там обитают демоны. Ацуко не боялась, да и так было безопаснее для нее. Она указала мне дерево, под которым осталась часть ее отца, остальное она собрала сама. Мне лишь оставалось сделать так, чтобы семьи ее обидчиков принесли в свои дома по частичке этого дерева. В одну ночь разыгралась буря, многие жилища пострадали, понадобилась древесина. Сейчас я понимаю, что все это происходило не случайно. Ацуко уже связалась с демонами. Но мне было так ее жаль, все же она дочь моего друга.

Хизаши кашлянул, и все на него обернулись.

– Что? Вы не будете добавлять, что Ацуко еще и принесла вам серебро, часть которого вы потратили на ограждение вокруг деревни, а часть спрятали где-то в доме?

Ито-сан еще ниже склонил голову и не ответил.

– Вы могли помочь еще тогда, когда ваш друг был жив, – заговорил Учида Юдай. – Вы тоже виноваты.

– Я готов к наказанию!

Староста распластался на полу, и стук опрокинувшейся чашки слился с грохотом снаружи дома. Во дворе Марико-тян укачивала на руках маленького Осаму, и в ворота яростно застучали.

– Ито! Ито! – раздался крик. – Немедленно открывай, старый подлец!

Открывать пошел Мадока, и в первый миг Сакума-старший растерялся, но после увидел Марико с младенцем, и лицо его сильно побледнело.

– Это ублюдок Ацуко? Это правда он?

Мадока преградил ему путь, но Сакума в ярости оттолкнул его и подбежал к перепуганной девушке. Отогнул край покрывала и отшатнулся.

– Он… Он…

– Ваш?

Куматани спустился с крыльца и встал перед Сакумой.

– Что за вздор?!

– Вы были среди тех, кто в прошлом году убил Ямаду Юдзиро, а после обесчестил и изуродовал его дочь. Озлобившийся дух убитого не стал бы мстить невиновным. Ваш нерожденный ребенок погиб, потому что у вас уже родился сын. Осаму. Его зовут Осаму.

– Нет!

Куматани шагнул вперед. Сакума выхватил кинжал и неловко взмахнул им перед лицом Кенты. Попятился, снова замахнулся, и маленькая белая змейка проскользнула рядом с его ногой. Сакума потерял равновесие и упал.

Когда его перевернули, из живота у него торчала рукоять кинжала.

* * *

Хизаши хорошо помнил тот случай в деревне Суцумэ, хотя и прошло время. Учида Юдай тогда ушел, не попрощавшись, но позже им снова и снова доводилось пересекаться, пока обе стороны не примирились с судьбой.

И вот Хизаши чувствует холод стали возле горла.

– Да, я заслуживаю смерти. Но Куматани Кента нет.

Лезвие отстранилось, и Хизаши выдохнул.

– Что с Куматани? – сурово спросил Учида. – И не вздумай лгать. Я еще не имею права носить боккэн, но чувствую, когда мне лгут.

– Мне нужно в Кёкан, ради Кенты. Я верю, его еще можно спасти.

– Что случилось?

Хизаши не знал, с чего ему стоит начать, слишком сложной и длинной была эта история. Возможно, стоило начать с конца.

– Он попал под контроль демонического меча школы Дзисин. Я украл его, а Кента пытался мне помешать, но Дзайнин не обычное проклятое оружие, ему мало просто требовать все новой и новой крови. Он подчинит себе Кенту полностью, и от него ничего не останется. Нам надо спешить.

И тогда Юдай сделал то, чего никогда бы себе не позволил. Он схватил Хизаши за подбородок и дернул вверх, вынуждая запрокинуть голову. Волосы соскользнули со лба, и Хизаши не стал маскироваться. Оба глаза – и обычный, карий, и неестественно желтый, с тонким змеиным зрачком – упрямо смотрели в лицо Юдаю.

– Я чувствовал, – тихо сказал Юдай. – Жаль, не смог поверить в это раньше. И ёкай, и человек. Ты ханъё?

– Нет, моя кровь чиста, я всегда был ёкаем, но со мной поступили несправедливо, заставили жить в этом ужасном хрупком теле. Тебе никогда этого не понять.

– Так кто же ты на самом деле? Лисица? Бакэнэко?

– Хэби. Я из оборотней-змей.

– Отвратительно.

Хизаши получил свободу и сразу отошел назад. Кожа на подбородке саднила.

– Так ты поможешь мне спасти Кенту и все исправить?

– Спасти помогу. Но ты знаешь о правилах моей школы. Виновен – будешь наказан. Ты оборотень в человеческой шкуре, лжец.

Хизаши грустно усмехнулся.

– Примерно так.

– И каков твой план?

– Расскажу по пути, если ты не против.

С утром пришли слезы и горе. Нашествие мелких демонов во многие семьи принесло мертвецов, и Учида вместе с соучениками разбирался с последствиями весь следующий день. Когда с делами было покончено, он ждал Хизаши у ручья.

– Я вспомнил тот случай в Суцумэ, – сказал он, не оборачиваясь. – Про девушку Ацуко, которая едва не принесла в жертву собственное дитя.

– Почему же ты о ней вспомнил?

– Женщина, которая выступала вчера на суде, Нанао, убила множество детей, гораздо больше, чем родила сама.

Хизаши сел рядом с ним и поймал в струящемся потоке солнечные блики. Уже ничто не напоминало о вчерашнем кошмаре.

– И почему же она это делала?

– В деревне Оми люди живут выращиванием и продажей лекарственных трав. Но так делают многие, и только их травы особо ценятся среди торговцев. Знаешь, почему?

– Нет. Почему же?

– Потому что они кормят землю детской кровью и плотью. Когда-то им посоветовали этот способ, никто не согласился. Но однажды кто-то не выдержал и всего лишь разок попробовал, ведь ребенок все равно родился уродцем.

– А потом это стало традицией, – закончил за него Хизаши. – В деревнях всегда есть лишние дети. И в лесу так легко заблудиться.

– И я подумал, – продолжил Юдай, будто разговаривая с самим собой, – что бы сделал Кента на моем месте? Я лично нашел маленькие кости в колодце, я точно знал, что люди сами навлекли на себя зло и заслуживают наказания. Но Куматани Кента, наверное, все равно бы встал на сторону Нанао.

– Я тоже так думаю. Такой вот он человек, этот Куматани Кента.

– Я помогу тебе спасти его, Мацумото. А жить тебе или умереть, пусть потом он сам решит.

– Тогда идем, – Хизаши поднялся и протянул Юдаю руку. – В школу Кёкан.

Сострадание. Умибозу[26] Черного острова

Учида Юдай не любил праздные разговоры. Иногда казалось, что он способен хранить молчание годами, если его не вынуждают что-то сказать. Чаще всего слова, срывающиеся с его губ, были обвинениями в той или иной степени, будто в школе Фусин в первую очередь учили выискивать недостатки и уверенно о них сообщать. Хизаши помнил эту особенность товарища, но прежде Куматани Кента всегда оказывался впереди, чтобы принять праведное негодование Учиды на себя. А сейчас его не было.

– Нужно переждать в лесу, – сказал Учида, не обращая внимание на срывающиеся с верхних ветвей тяжелые холодные капли. – Я не могу рисковать и приводить ёкая в чье-то жилище.

Он стоял, опершись на твердо вбитое в мягкую землю древко нагинаты, и смотрел вперед, туда, куда почти не проникал тусклый вечерний свет. Казалось, ученик Фусин ни капли не устал за те дни, что они провели в пути, плутая нехожеными тропинками и питаясь лишь водой и тем, что можно было раздобыть в лесу. После того, как они пересекли реку на самодельном плоту, перед ними расстилался загадочный Лисий лес, и Хизаши постоянно чудилось, будто за ними наблюдают.

– Я не ем людей, если тебя это беспокоит, – сказал Хизаши, но Юдай ничего не ответил. Начинало темнеть, и вопрос с ночевкой следовало решить поскорее, едва ли им совершенно случайно повезет на еще одну неизвестную деревеньку в лесу. Хизаши чувствовал себя истощенным, из-за этого разболелась рана в боку и поддерживать заданный спутником темп он уже не мог. Но и пощады просить не собирался. Лисий лес хранил молчание, лишь шуршали потревоженные ногами листья. Внезапно Хизаши ощутил легкий след темной ки, висящий в остывающем вечернем воздухе. Он был похож на запах гнилых цветов – запах смерти и разложения. Хизаши остановился, а спустя два шага замер и Учида Юдай.

– Эти твари забрались слишком далеко, – сказал он и яростно стиснул древко нагинаты. – Мой долг отловить их всех до последнего. Идем!

– Подожди. С этими демонами что-то не так. Мы не можем рисковать, будучи вдвоем, к тому же, если помнишь, я в бегах.

– Ты можешь не идти, к делам Фусин ты отношения не имеешь, – отмахнулся Юдай. – Тяжело ждать ответственности от ёкая.

– Эй-эй! – возмутился Хизаши. – Это уже похоже на личную неприязнь, теряешь непредвзятость, Юдай-сан.

Вместо ответа тот развернулся и скрылся в сумраке между высоких сосен.

Хизаши не поспешил за ним сразу. Тревога, что покусывала его всю дорогу от реки, приняла конкретные очертания, и Хизаши нахмурился. Среди прочих зловредных ёкаев пауки вызывали у людей наибольшую неприязнь, и в этом имелся смысл. Мелкие, шустрые, отталкивающие на вид, они нападали исподтишка, расставляли сети, впрыскивали яд и следили за жертвой из темноты четырьмя парами светящихся глаз. Хизаши не любил цутигумо и им подобных, презирал их, но в одном не сомневался – эти твари невероятно живучи.

Он догнал Учиду и пошел рядом с ним.

Хоть фусинец и не был цутигумо, он также вызывал у Хизаши неприятие, которое не смогли побороть даже трудности, что им не раз приходилось преодолевать вместе. Говорят, люди, спасшие друг другу жизни, перед богами становились ближе, чем родные. Но Хизаши никогда человеком не был, и все же чувствовал, что оброс невидимыми нитями, которые исходили из его тела и, переплетаясь со множеством других, образовывали паутину нерушимых связей. Обычно они незаметны, но в ситуациях вроде этой вдруг становились крепче стали. Пожалуй, Хизаши испытывал по отношению к Юдаю некое тепло, которое называлось благодарностью – за то, что вопреки всему фусинец тогда, в деревне Ома, опустил нагинату.

Впрочем, не только за это.

– Будь осторожен, – посоветовал Юдай, и воздух вокруг него слабо засиял от концентрируемой в теле энергии ки. – Ты ранен. Не подходи к этому близко.

Они оба понимали, о чем идет речь. Впереди ворочалось нечто нечеловеческое, испуская почти ощутимые волны боли и отчаяния. А еще темной ки со следами демонического вмешательства. Хизаши ощущал его не так давно, когда повстречал паучиху-ёкая.

Учида Юдай говорил, что ей удалось сбежать, но едва ли она могла пережить хоть одну ночь. Однако, как оказалось, даже в Фусин способны ошибаться.

Источник темной ки находился между трех искаженных сосен, больных и поросших мхом и лишаем. Несмотря на то, что их лапы были не полностью покрыты хвоей, на поляне царил мрачный полумрак, вызванный сильной концентрацией осорэ – ауры страха, которую способны источать ёкаи. Она сильно давила на простых людей, а вот для оммёдзи была верным знаком приближения злокозненного существа.

Учида уверенно указал направление, и между вывороченными корнями дерева Хизаши увидел дыру, из которой мерзко воняло. Он заглянул в темноту и сразу почувствовал свою многоногую знакомую.

– Я ожидал от Фусин большего, – вернул он обидную фразу. – Такого крупного ёкая упустили.

Учида опустился рядом на одно колено и посветил в нору огненным талисманом. Цвет пламени больше не менялся на синий, значит, что бы ни подарило дзёро-гумо демонические силы, оно оставило ее умирать.

– Я закончу начатое, – твердо сказал Юдай и скрылся в норе. Хизаши с удовольствием бы подождал снаружи, но какая-то новая часть него, приобретенная в последние годы, заставила последовать за упертым товарищем. Было достаточно широко, чтобы легко войти, и сам лаз позволял ползти свободно, даже не касаясь свода головой. То тут, то там попадались корни растений, свисающие до самого дна. Впереди полз Учида, таща за собой неизменную, но такую бесполезную в узком пространстве нагинату. Наконец лаз пошел вниз, и оммёдзи вывалились прямиком в паучье гнездо. В земляном коконе повсюду лежали паучьи яйца ненормальных размеров, они слабо белели во мраке гладкими светлыми овалами, а посреди кладки вздрагивала черная отвратительная громада с торчащими из-под массивного продолговатого туловища острыми суставами ног.

– Хршш… Хршшш… – паучиха издавала беспомощные звуки, похожие одновременно и на злобное шипение, и на страдальческие стоны. Но Хизаши не чувствовал жалости.

– Эту дзёро-гумо я встретил в лесу, – пояснил он Учиде. – Тогда она была похожа на обычного ёкая, разве что ее окутывал слабый покров демонической энергии. А потом она внезапно превратилась в демона, напавшего на деревню. И вот она здесь.

– Хэээби… – простонала паучиха и приподняла голову. – Ты пришшел за местью?

– Кому мне мстить? – усмехнулся Хизаши. – Тебе? Трусливой обманщице, которая даже демоном нормальным стать не сумела? Ты слишком высокого мнения о себе, посмотри, куда тебя это завело.

Бледное лицо с тремя глазами исказилось от злости, тело дернулось, но гумо не смогла подняться – две из восьми ее конечностей отсутствовали, и еще одна была странно изогнута. Удивительно, как ей вообще удалось проделать весь этот путь до гнезда.

– Он предал меня! – воскликнула она, и ядовитые жвалы яростно задвигались. – Мои дети еще не успели вылупиться!

В темноте мелькнуло острое лезвие, и кончик нагинаты уперся гумо в грудь.

– Ты впустила в себя тьму, ты будешь наказана.

Хизаши посмотрел в алый глаз во лбу паучихи и увидел в нем подлинное отчаяние. Раненая, обманутая, слабая, она умрет в окружении своих еще не вылупившихся детей. Человеческая часть Хизаши вдруг дрогнула, и он поднял руку.

– Подожди. Давай выслушаем ее.

– Ёкаи лгут, – возразил Юдай.

– Не путай нас с демонами. И посмотри, в таком состоянии есть ли смысл лгать?

Дзёро-гумо пригнулась к земле и кое-как подтянула под себя сломанную ногу.

– Я все расскажу, если пощадите моих детей.

Ее голос стал заискивающим, тонким, но Учида ни на миг не ослабил хватки на древке копья.

– Спрашивай, – проронил он нехотя. – Но быстро.

Хизаши на всякий случай раскрыл веер и приготовился защищаться, а потом шагнул почти вплотную к тяжело вздымающемуся, покрытому жесткой черной щетиной боку.

– Кто такой твой хозяин? Что он за существо?

– Пхшшш, – выдохнула паучиха и будто бы стала еще меньше в размере. – Он не показывал лица, но… Никто бы не посмел его ослушаться.

– Это человек? Ёкай? Демон?

На этот раз гумо задумалась перед ответом.

– Это… Это был…

Она внезапно дернулась, поджатые конечности с неожиданной силой распрямились, и дзёро-гумо поднялась, заняв собой большую часть пространства. Хизаши отскочил и успел заметить сверкнувшую алым демоническую метку между полных женских грудей. Она была похожа на выжженный в плоти глаз со спиралевидным зрачком и разорванную вертикальную линию по центру. Метка вспыхнула и исчезла, а паучиха с ревом атаковала Юдая. С такого близкого расстояния никто бы не смог уклониться, и фусинец отлетел к земляной стене и прилип – нору изнутри покрывала сеть тончайшей клейкой паутины. Тяжелая нагината подавила часть паучьих яиц, и из них полилась едко пахнущая мутная жидкость.

– Убей ее! – закричал Юдай.

Казалось, дзёро-гумо совсем потеряла над собой контроль, ее тело было напряжено, грубые волосинки на теле торчали, от каждого ее движения лопалось все больше и больше яиц – она сама безжалостно давила их, будто совсем не замечала.

– Что ты творишь?! – попытался Хизаши докричаться до ее разума. – Остановись, не позволяй ему тобой управлять!

Два обычных глаза на искаженном женском лице закатились, и белки налились кровью, а третий закрылся. Хизаши едва успел отпрыгнуть, когда ядовитый коготь вонзился в то место, где он только что стоял. Талисманы кончились, Учида не мог вырваться из липкого плена, и все, что у Хизаши оставалось, это нечеловеческая ловкость и верный веер.

Он прижал два пальца к губам и шепнул короткое заклинание активации барьера. Решетка доуман возникла перед ним и растянулась во весь его рост, но ее силы хватило лишь на то, чтобы остановить один удар обезумевшего ёкая. Хизаши посмотрел вокруг правым глазом и увидел множество нитей-ловушек, туго натянутых под низким потолком. Лишь чудом никто из них еще их не задел.

Следующий взгляд достался самой паучихе. Она ревела и в бешенстве раскидывала пустые мягкие скорлупки, разбрызгивая по земле вонючую жижу и не до конца оформившиеся мелкие тельца. Вокруг гумо клубилась живая тьма, похожая на клубы черного дыма, повторяющие ее очертания. Их источник находился в груди – точнее, в демонической метке. В этом месте сквозь дымку просвечивала алая пульсация в форме незавершенного глаза со спиралью внутри. Но вот доуман растаял, и Хизаши едва успел выставить перед собой раскрытый веер, как его откинуло на Учиду.

– Возьми Кэйдо, – сказал Юдай. – Быстрее!

Духовное оружие фусинца валялось совсем близко от паучихи. Она же словно становилась все больше, будто надувалась, ее суставчатые ноги били по земле в паре шагов от оммёдзи. Хизаши рванул вперед, одновременно с этим отправляя веером накопленную ки вперед себя. Дзёро-гумо инстинктивно отвернулась, и тогда Хизаши схватил нагинату и поднырнул ей под брюхо. Стало совсем темно, но даже тьма не мешала Хизаши видеть, как что-то движется под толстой кожей, как будто ищет путь наружу. Это было поистине омерзительное зрелище. И в тот момент, когда гумо поняла, что больше не видит противника, она попыталась сместить свое неповоротливое раздувшееся туловище, но ей уже не хватало места. И тогда Хизаши показался перед ней и, крепко ухватившись за древко обеими руками, подпрыгнул и вонзил наконечник прямо в центр метки по самую оплетку. Лезвие вошло легко, почти без сопротивления. Алый глаз во лбу гумо вдруг открылся, и выражение лицо изменилось.

– Он… сказал, что… он долго ждал.

С этими словами она рухнула на подломившихся конечностях. Учида смог самостоятельно освободить правую руку и ею пытался отодрать клейкие нити от левой.

Хизаши смотрел на умирающего ёкая, чувствуя себя опустошенным.

А потом она снова открыла все три глаза, и из одного из них скатилась слезинка.

– Что-то не так, – Учида оказался рядом и без жалости выдернул из груди поверженного врага оружие. – Давай закончим с этим.

Он крутанул нагинату так ловко, что даже не задел стоящего совсем близко Хизаши, и голова паучихи упала к их ногам. Были ли на нем следы слез, или они лишь привиделись, Хизаши уже не узнает. То, что пряталось в брюхе, все еще искало выход, и Хизаши поспешил наружу. Едва следом за ним в лаз заполз Юдай, позади послышался треск разрываемой плоти, и воздух наполнился зловещим шорохом. Хизаши ускорился и, выбравшись на поверхность, за руку вытянул Юдая.

Нечто приближалось к ним из глубины земли.

Учида не задавал вопросов, просто подобрал толстую ветку, приклеил к ней огненный талисман и забросил в нору. Полыхнуло пламя, из рыжего быстро ставшее синим. Его отсвет падал на лицо фусинца и отражался в глазах Хизаши – карем и желтом, пока не потух. Хизаши молча отвернулся и пошел прочь. Когда он понял, что за ним никто не идет, повернулся и обнаружил, что Юдай лежит на спине без движения. Хизаши вернулся, взвалил фусинца себе на спину и медленно побрел, шатаясь от усталости.

Наступила ночь. Заметно похолодало, небо прояснилось, и сквозь макушки деревьев мерцала россыпь звезд. Лес сонно поскрипывал и изредка по-стариковски кряхтел, пугая ночных птиц. Зеленые огоньки кидзимуна[27] таинственно подмигивали, пытаясь запутать, сбить с дороги, а когда не получалось, разочарованно потухали. Остывший воздух горько пах сосновой смолой. Хизаши втянул в себя этот запах и без сил привалился спиной к шершавому стволу. Дыхание вырывалось облачком пара, напоминая, что снова наступали холода.

Юдай пришел в себя позже. Его запястья кровоточили, на шее тоже остались тонкие, как от крыльев бабочки, порезы, пересекающиеся в подобии жуткого узора. Кровь пропитала белый воротник нижнего кимоно. Оммёдзи обменялись взглядами, но никто не произнес ни слова. Юдай использовал огненный талисман, чтобы поджечь сырые ветки, и когда они занялись, а пламя рыжими тенями заплясало на их бледных лицах, фусинец сказал:

– Спасибо. Что спас.

Он выталкивал слова изнутри чудовищным усилием, это было заметно по тому, как напрягалась его шея, как отрывисто и коротко звучали слова. Еще бы, ведь он благодарил ёкая. Да не простого, а того, кто имел наглость притворяться человеком в самом центре мира экзорцистов.

– Не стану скрывать, что получить благодарность от кого-то вроде тебя лестно для меня, – хмыкнул Хизаши и перевел немигающий взгляд на огонь, – но, если честно, мне все равно.

Рядом зашуршала листва, и Хизаши протянул руку к маленькой змейке, явившейся на его зов. Шершавое гибкое тельце ласково обвилось вокруг запястья, раздвоенный язык прошелся по кончикам пальцев. Учида Юдай смотрел – но молчал, и лишь когда змея уползла обратно в траву, спросил:

– Как давно ты стал человеком? И почему?

Хизаши смотрел на огонь, щурясь от слишком яркого света.

– Это долгая история, может, когда-нибудь мне придется ее рассказать, но уж точно не тебе.

– Я понимаю, о чем ты.

– Правда?

– В мире не так много людей, которым не страшно доверить свои тайны, – с затаенной печалью произнес Юдай. И, наверное, впервые Хизаши посмотрел на него как на равного. – Но ты уверен, что всегда был ёкаем?

Хизаши должен был ответить сразу и уверенно, ведь это то, в чем не было никаких сомнений, однако…

– Я всегда был ёкаем, – сказал он. – Всегда.

Но голос Кенты, зовущий его чужим именем, прозвучал в ушах, и Хизаши стало страшно.

Что, если все, в чем он был уверен, вдруг окажется ложью?

Они пришли к тому самому камню через два дня пути через Лисий лес.

За минувшие несколько лет он еще сильнее погрузился в землю, и вездесущий лишайник покрыл его ровную поверхность шершавой коркой. Но Хизаши все равно узнал место, где он повстречался с Куматани Кентой, тогда и не подозревая, насколько эта встреча окажется судьбоносной для них обоих. Но в тот дождливый ненастный день сбылось пророчество, данное бродячим предсказателем.

Учида Юдай уперся пяткой копья в землю и устало на него оперся.

– Все это время нам везло, – сказал он, хмуря смоляные брови. – Трудности начнутся сейчас.

– Если боишься трудностей, – привычно поддел Хизаши, – я не тяну тебя за собой. Дальше могу справиться и сам.

Он с трудом оторвал взгляд от старого камня и посмотрел на стелющуюся под ноги тропинку. Развилка действительно грозила стать препятствием, ведь в прошлый раз, чтобы попасть в Кёкан, они с Кентой бродили кругами до изнеможения и все равно оказались в Дзисин. И пусть тогда Хизаши этого и добивался, сейчас нельзя было допустить того же.

Учида вздохнул – с явным осуждением – и выпрямился.

– Ты сам понимаешь, что без меня тебе в Кёкан не попасть. Не знаю, что с тобой произошло и почему ты скован человеческим телом, но вижу, что это именно оковы, а не просто маска. И это значит, что ты слишком ёкай для того, чтобы считаться человеком, но слишком человечен для ёкая. Тебя не должно существовать, Мацумото Хизаши, или как там тебя в действительности зовут. Кёкан осторожны, они не станут рисковать, впуская тебя.

– Тогда с чего ты взял, что они впустят тебя?

– Чтобы быть Фусин, надо в первую очередь научиться честности. Я открыт и ничего не скрываю. Для Кёкан я не опасен.

Слова Учиды задели Хизаши, и он сильнее стиснул зубы, чтобы не ответить. Будь оно все проклято, но… Но Учида прав.

Слишком человечен для ёкая…

Это наказание оказалось слишком жестоко, даже хуже, чем Хизаши мнил в начале, когда проклинал богов, справедливых только к тем, кто вовремя склоняет голову. Он отвел взгляд и сжал пальцы под покровом широких рукавов потрепанного хаори.

– Хорошо, я понял. Прошу, позаботься о нас.

Наверное, Юдай слишком устал, потому что просто отвернулся и пошел по одной из тропинок дальше в лес.

Деревья здесь будто бы отличались от прежних, оставшихся за спиной, их стволы были толще, слой мха на них – гуще, и Хизаши ощущал, как давит на него их сила. Словно каждая сосна здесь – живая, хотя кому, как не ему, знать, что это правда. Это были чужие владения, где не очень-то любили человеческих гостей. Учида стал идти медленнее, будто выверял каждый шаг, боясь нарушить гармонию и навлечь на себя гнев здешних обитателей. А они наблюдали. Хизаши слышал перешептывание, тянущееся за ними шелковистым шлейфом, как волосы столичной красавицы. Хизаши не заметил, когда успел достать веер, и пальцы нервно крутили резные лакированные дощечки.

Он был почти уверен, что они, вопреки всему, идут в верном направлении, и тут увидел впереди тускло-красный проблеск в зелени раскидистых крон. Учида остановился.

– Похоже, это вход в школу, – сказал он.

– Не слишком ли просто? – усомнился Хизаши. – Уж больно напоминает приглашение.

Юдай расправил плечи и решительно направился к высокой старой тории, вросшей опорами во влажную удобренную почву, отчего казалось, что ее немного кренит вбок. Учида пока не видел, но Хизаши заметил сразу – они больше не были одни.

На перекладине тории, свесив роскошный хвост, лежала рыжая лисица и, казалось, дремала, положив узкую морду на скрещенные лапы. Но стоило Учиде пересечь невидимую черту, как раскосые глаза распахнулись, и в них вспыхнули янтарные огоньки.

Хизаши почувствовал, как дрогнуло пространство, впуская их в мир кицунэ, туда, где они были единственными хозяевами. Кажется, чтобы оказаться в школе оммёдо Кёкан, нужно было миновать хвостатых стражей.

Не позволив Учиде заговорить первым, Хизаши вышел вперед.

Лиса стеганула хвостом и грациозно спрыгнула на землю, тут же обратившись юной девушкой в рыжем кимоно с кленовыми листьями, бесстыже открывающем взгляду тонкие ключицы и краешек белоснежных плеч.

– Кто к нам пожаловал, – протянула она высоким тонким голоском. – Неужто думал, что кому-то вроде тебя будет позволено так просто разгуливать по нашему лесу?

У Хизаши дернулся было подбородок, но он заставил себя склонить голову перед хвостатой нахалкой.

– У нас важное дело к главе школы. Мы пришли просить о помощи.

– Помощи? – Кицунэ обошла его вокруг и сморщила носик. – От тебя несет человеком. Ты и есть человек. Фу, смотреть противно. Приполз умолять о помощи, аж все брюхо в пыли. Нет, так не пойдет.

– Чего ты хочешь?

– А что ты можешь мне предложить, не-хэби? Подожди, ничего не говори, – лисица исчезла, будто дым, и появилась за спиной Учиды Юдая. Ее пальчик скользнул по его щеке, – пусть лучше он мне скажет.

Лицо Юдая не дрогнуло даже когда кицунэ прижалась грудью к его спине, и тонкие нежные руки обвились вокруг его тела, позвякивая колокольчиками на браслетах.

– Он всего лишь человек… – попробовал возразить Хизаши, но вдруг почувствовал, как губы слиплись.

– Разве я не велела тебе молчать? – капризно спросила кицунэ и хищно улыбнулась, обратив взгляд к Юдаю. – Такой красивый юноша. Сами боги, должно быть, завидуют такой красоте. Не бойся, я всего лишь немного потрогаю. Разве нельзя?

Хизаши не мог говорить, коварная лисья магия лишила его этой возможности, но он постарался предостеречь Юдая взглядом. Впрочем, тот явно был не из тех, кто легко поддается искушениям плоти. Он позволил лисице прикасаться к себе, стойко снося ласку, что была опаснее острия катаны. И лишь позже произнес:

– Мы пришли в Кёкан за помощью.

– Кёкан не помогает грешникам, – пропела кицунэ ему на ухо, и длинный острый язычок дерзко коснулся кожи, будто пробуя ее на вкус. – Но тебе… Тебе может помочь. Хочешь проверить?

Хизаши понял, что снова может разомкнуть губы, и сделал глубокий жадный вдох. Тут из-за столбов тории выскочили еще две лисы и, перекувыркнувшись в воздухе, превратились в два рыжих огонька и поплыли в темноту за воротами.

– Я придумала кое-что интересненькое, – хихикнула кицунэ и с мелодичным звоном хлопнула в ладоши. – Да-да, это будет очень весело!

И она, отвернувшись, направилась следом за огоньками, и из-под длинной полы кимоно по земле за ней волочился кончик пушистого хвоста.

– Ненавижу это племя, – фыркнул Хизаши, следя за удаляющейся хрупкой фигуркой. – Они всегда обманывают.

– Идем, – сказал Юдай и первым прошел под перекладиной тории.

Любая тория, даже самая простенькая, самая маленькая и, казалось бы, незначительная, вроде той, что отмечает территорию никому не известного ками-хранителя где-нибудь на окраине людских поселений, это ворота в другой мир. Если присмотреться и иметь для этого необходимые способности, на верхней перекладине – касаги – можно увидеть следы от когтей тэнгу[28]. И уж точно нельзя без почтения проходить сквозь торию, ведущую в школу Кёкан, – кто знает, где в итоге ты можешь оказаться?

Хизаши замешкался, коснулся столба с выцветшей киноварью и вдруг услышал над ухом звон колокольчиков, заливистый смех, а следом – почувствовал толчок в спину. И буквально ввалился в серый туман с то тут, то там вспыхивающими синими огоньками. Еще в полете Хизаши раскинул руки и, легко оттолкнувшись от земли, развернулся, но не увидел ничего. Тория исчезла вместе с проказливой лисицей, посмевшей подшутить над ним. Но ничего не поделаешь, он уже тут, и надо найти Учиду, пока с ним не случилось беды.

На изнанке человеческого мира было много опасностей для того, чья жизнь столь скоротечна. Хизаши медленно продвигался сквозь клубы тумана с запахом речной тины, пока впереди не показались силуэты деревьев. Постепенно туман оседал, пока Хизаши не стал различать свои ноги. Этот мир подчинялся своим законам, поэтому Хизаши не удивился, когда перед ним вдруг выросла круглая беседка с многоярусной изогнутой крышей в окружении исполинских елей. Слух улавливал журчание ручья и стук содзу[29], но вокруг был лишь уютный полумрак да синие огни заблудших душ.

– Учида? – негромко позвал Хизаши. Если бы только можно было бросить его и идти одному… Нет, Хизаши бы не смог. Теперь – не смог бы…

Искусственные звуки стихли, и Хизаши обернуся, подчиняясь инстинктам. Прозвенел колокольчик, и откуда-то издалека донесся переливчатый девичий смех. Кто-то прошел совсем рядом, касаясь краями одежд, – и снова лишь звон колокольчиков да ускользающий смех. Лишь раз Хизаши удалось поймать хвостатый силуэт – то ли девушка, то ли лисица. Где-то плеснул хвостом карп, выбивая брызги из идеальной глади пруда. Звуки и то, что Хизаши видел глазами, разнились, тревожа разум и сердце. Лисья магия – коварство и обман.

Хизаши рывком откинул полы хаори и опустился на колени. Нужное заклинание для очищения разума нашлось тут же, стоило только заставить себя мыслить здраво. Губы двигались сами по себе, и слова оседали, как тяжелые камни на дно пруда.

– …да очистится то, что было осквернено, именем Чинтаку Рейфудзин, священной звезды мекен, повелеваю тебе – развейся!

Он щелкнул веером и указал им на небо, на землю и перед собой. В тот же миг ощутил, как примятая трава под ним превратилась в дощатый настил, а серые облака скрылись за крышей. Хизаши оказался внутри беседки, и теперь она стала гораздо больше, чем виделась снаружи. Со стропил свисали алые бумажные фонари и тяжелые бронзовые колокольчики.

Но самое важное – рядом, сонно склонив голову на грудь, сидел Учида Юдай.

– Эй, – Хизаши толкнул его в бок, – хватит спать.

Лисьи чары плохо действовали на людей вроде него, тех, кто был подобен несгибаемому мечу, но это же и делало его таким желанным. И кицунэ кружили вокруг него, слой за слоем заматывая в шелковые ленты искуса и обмана. Пробудет здесь слишком долго – и не сможет очнуться.

Хизаши толкнул сильнее, и Юдай, покачнувшись, удивленно распахнул глаза.

– Что?.. – Он поморщился и провел ладонью по лицу, будто снимая паутину. – Мацумото?

Хизаши приложил палец к губам, и взгляд Юдая потемнел.

Сначала из окружающей их темноты выплыла одна белая маска лисы с кроваво-красными узорами и узкими прорезями, сквозь которые проглядывал хитрый рыжий огонь, потом вторая, а потом – десятки и десятки одинаковых масок заполонили собой все свободное пространство. Они были у самого пола, висели в воздухе, почти подпирали высокий потолок, собирались группами, липли одна к другой. И смотрели на Хизаши и Учиду поблескивающими звериными глазами.

Рука Учиды дернулась в поисках верной нагинаты, но ее не было рядом.

– Они не собираются нас убивать, – успокоил Хизаши и задумчиво накрутил кончик хвоста на палец. – Они с нами играют.

– Где мы?

– На теневой стороне. Это…

– Ясно, – кивнул Юдай. – В таком случае наши жизни будут зависеть от того, как быстро они наиграются.

Мягко ударили о доски пола изящные лапы, и крупная лиса с белоснежной шерстью и костяными бусами на шее села, точно статуэтка, на границе света и тьмы. Разрисованная маска на ней смотрелась жутко.

– Оммёдзи Дзисин и Фусин, – голос из-под маски звучал приглушенно, – вы обвиняетесь в убийствах невинных ёкаев, пленении и насильном удержании.

Откуда-то сверху вдруг упала нагината и глубоко вошла острием в пол, буквально в одном сяку от Хизаши. Учида дернулся, но застыл, пораженный тем, что вдруг почувствовал.

Точнее, не почувствовал.

– Кэйдо! – воскликнул он и вскочил, но ноги как по волшебству склеились в коленях, и Учида неловко упал, ударив Хизаши в плечо. Тот по своей воле отказался от духовного оружия, но ему показалось, он понимает чувства Учиды, потерявшего то, что было, по сути, продолжением его самого, его защитой, оружием и показателем статуса. Современные экзорцисты больше полагаются на одушевленную сталь, чем на свою собственную ки.

Белая лиса недовольно топнула передней лапой, и колокольчики на браслете возмущенно звякнули.

– Учида Юдай из школы Фусин признается виновным?

Тьма всколыхнулась визгливыми выкриками:

– Да!

– Признается!

– Виновен!

– Требуем наказания!

Воздух наполнился лисьим фырканьем, тявканьем и перезвоном потревоженных колокольчиков. Хизаши продолжил сидеть спокойно, будто его это не касается, но, когда взгляд из-под бело-красной маски обратился к нему, напрягся.

– Тот, кто называет себя Мацумото Хизаши, предавший ёкаев и обманувший людей. Боги назначили тебе наказание, но ты нарушил их волю. Признаешь ли ты свою вину в том, что похитил демонический меч и выпустил в мир чудовищное зло?

Хизаши прищурился и лениво обмахнулся веером, хотя в мире теней никогда не бывало ни жарко, ни холодно.

– Не признаю.

– Сестры! Виновен ли названный Мацумото Хизаши?

Лисий хор вразнобой заголосил:

– Виновен!

– Обманщик! Предатель!

– Покарать его!

Голоса слились в невнятный лай, и белая лисица бьякко, посланница богов, поднялась на все четыре лапы и махнула роскошным хвостом, будто смахивая гомон за своей спиной. Внезапно стало абсолютно тихо.

Хизаши поднялся и распрямил плечи.

– Отличное представление вы тут устроили, я оценил. Но если то зло, которого вы так боитесь, и впрямь настолько чудовищно, то просто не мешайте мне его остановить.

– Ты не сможешь, – ответила лисица, – ты сам его часть, Ясухиро.

Сердце, предательское человеческое сердце замерло и забилось в два раза быстрее, сотрясая тело.

– Что ты сказала?

Лиса вдруг выросла, белым силуэтом выделяясь на фоне клубящейся тьмы за пределами беседки. Золотистый свет, льющийся из прорезей маски, напоминал о чем-то забытом.

На плечо легла ладонь Учиды.

– Прояви уважение, – тихо велел он.

– К они уважение! Она что-то знает о Кенте и… и обо мне.

Очертания огромной белоснежной лисы окончательно размылись, и стало казаться, она всюду, что она сама – и беседка, и лес, и небо, и земля. Лишь два золотых глаза смотрели сверху из раскосых прорезей расписной маски.

– Признаетесь виновными! – пророкотало сразу со всех сторон. – Воздаяние дороже золота.

Исказив девиз школы Фусин, она будто посмеялась над ними обоими, показала, что они ничем не лучше перед ней, чем простые люди перед судом Фусин, не лучше, чем ёкаи перед людьми. И хор девичьих голосов подхватил: «Виновны, виновны, виновны!»

Что-то твердое вдруг встало поперек горла, и Хизаши закашлялся. Рядом задыхался Учида, сгибаясь поперек, пока вместе с кашлем на ладонь со звоном не выпал серебряный бубенчик. Потом еще один, и еще, и еще…

Ладонь уже была вся в крови, когда лисий смех оборвался как по команде, и беседка растворилась, вернув их обоих в исходную точку – перед старой торией со следами когтей тэнгу на перекладине.

Хизаши первым делом посмотрел на свою ладонь, она была чистой. В горле немного першило, но не до боли. Учида кашлянул пару раз, но, видимо, не нашел в себе никаких изменений. К тому же нагината по имени Кэйдо была в его руке и все еще оставалась духовным оружием.

– Простите их, они не со зла, – извинился кто-то, выходя из-за толстого деревянного столба. Рыжая кицунэ ластилась к ногам незнакомца, высовывая язык, как самое обычное животное, прирученное человеком.

Хизаши перестал кашлять и присмотрелся к говорившему. Невысокий, болезненно стройный, казавшийся от этого почти ребенком, с убранным под белый колпачок пучком гладких каштановых волос. Он был одет в короткое верхнее кимоно болотно-зеленого цвета, зауженные к низу штаны, обмотанные тканью, и простые соломенные сандалии. За спиной у него была котомка, из которой торчали пучки трав.

Хизаши узнал его. Это был Сасаки Арата.

– И ты прости их, Бьякко-сан, – поклонился он пустоте за спиной Хизаши. – Даже если они виноваты, прошу, вспомни и те поступки, которые заслуживали чести. Сэнсэй просил провести гостей в школу.

Он склонился ниже и, выпрямившись, тепло улыбнулся Хизаши.

– Давно не виделись, Мацумото-сан.

* * *

Мадока имел поистине бездонный желудок, и, если бы не ежедневные изнурительные тренировки, крепкий широкоплечий и высокий юноша рисковал вырасти в увальня, способного только руководить женами и слугами. Однако вся поглощенная Джуном еда питала не только его могучее тело, но и подпитывала внутреннюю ки. Поэтому каждый вечер после ужина золотисто-карие, как гречишный мед, глаза Мадоки выражали крайнюю степень печали.

Правила школы Дзисин не запрещали ученикам покидать территорию и ходить в город, но ни он, ни Куматани Кента учениками еще не стали, и потому на них накладывался дополнительный ряд ограничений. В их ученическом павильоне было четыре спальных места и, соответственно, четыре человека, и трое из них явственно слышали гудение из живота Джуна. На гору опустились сиреневые сумерки, во дворике зажгли бумажные фонари, и можно было пораньше лечь спать, но Мадока не контролировал свое тело настолько хорошо, чтобы другие не морщились и не накрывали головы одеялами.

– Ты что, дух столетнего котелка? – мрачно поинтересовался со своего футона Хизаши. Кто же знал, что его смертное тело окажется настолько слабым, что от такого шума сразу разболится голова? – Куда в тебя столько помещается? Ты только что, не жуя, заглотил двойную порцию.

Мадока смущенно погладил живот.

– Простите, я не специально.

Хрупкий юноша, выглядящий едва ли не ребенком, Сасаки Арата, замахал руками.

– Все нормально! Просто…

– Просто если ты не наешься, мы не заснем, – закончил за него Хизаши и потянулся. – Кухню уже закрыли, а ворота еще нет.

– Правилами запрещено покидать территорию после заката, – напомнил Кента. – Мы тут еще никто, стоит поостеречься.

Хизаши охватила яростная дрожь, по счастью, скрытая накинутым одеялом.

– Можешь пойти и донести на нас, – сказал он и решительно поднялся. – А мы в идзакаю.

Мадока молчал, Арата большими блестящими глазами смотрел то на Кенту, то на Хизаши, как всегда не рискуя высказывать собственное мнение. Его успехи как на воинском поприще, так и на магическом не заслуживали даже упоминания, так что для Хизаши он все еще оставался пустым местом, но Куматани Кента почему-то решил опекать мальчишку. Видимо, строить из себя героя в целом относится к одной из отрицательных сторон человеческой натуры.

Отвратительно.

– Если Мацумото-кун угощает, – с надеждой протянул Мадока, и Арата немного расслабился. Похоже, перевес был на их стороне, куда он тут же и встал.

Кента смотрел с неодобрением, но и не отговаривал. Поскольку он один уже начал снимать верхнюю одежду, ему пришлось попросить:

– Дайте минуту.

В итоге школу покинули вчетвером. Сасаки Арата нервничал и оглядывался, будто толпа учителей уже готовилась отправиться за ними в погоню, плечи Мадоки были уныло опущены под грузом стыда и вины, а вот Кента шагал на удивление легко. На них не было одежды цветов младших учеников Дзисин, но в городе у подножия всем было известно, как выглядят будущие оммёдзи, даже если вместо темно-красного хаори и роскошных хакама из дорогой ткани они были вынуждены облачаться в одежду более простых тканей, грубо окрашенных в синий цвет. Хотя все знали, что Мадока давно мысленно представлял себе герб из двух сражающихся тигров на своей спине и неловко пытался изобразить его на бумаге. Увы, изящные искусства в его исполнении теряли большую часть своего изящества.

Охраны как таковой им не встретилось, на второй площадке горы Тэнсэй, где располагались жилые помещения, почти все уже легли спать, только дежурные следили за тем, чтобы не гасли фонари, и отсчитывали время. Недавно пробили девять раз – час Мыши[30] был в самом разгаре. Чтобы добраться до ворот, нужно было пройти по каменной лестнице, которая начиналась у основания горы и заканчивалась возле храма на ее вершине. Три площадки составляли основу школы – первая, где проводились церемонии и хранились артефакты, вторая, где жили ученики и опытные оммёдзи, и третья, самая большая, там проводилось обучение, принимались посетители и располагались хозяйственные постройки. Разумеется, выбираться посреди ночи предстояло через калитку для служащих с боковой части, иначе в побеге не было бы смысла.

Начался долгий спуск по каменным ступеням, и Хизаши встал рядом с Куматани, приноравливаясь к его скорости.

– Куматани-кун мог бы остаться в павильоне, – тихо обратился он к юноше. – Никто бы тебя не осудил.

– Дело не в осуждении.

– Тогда в чем?

Кента бросил на него подозрительный взгляд и вскинул подбородок выше.

– Ты не поймешь.

Хизаши заложил руки за спину и тихо хмыкнул.

– Я кажусь глупым?

– Я не хотел тебя обидеть, – поспешил оправдаться Кента, и к его смуглому лицу прилила кровь. – Просто забудь об этом.

Но Хизаши запомнил. Когда долгий спуск закончился, он больше не затронул эту тему, но отложил в памяти до лучших времен.

Дальше покинуть территорию школы было делом техники. Хизаши это поражало – до чего сложно, почти невозможно, особенно для него, было попасть в Дзисин, а вот после даже самые трусливые и слабые из учеников сновали туда-сюда, не встречая преград. Хизаши тоже больше не ощущал мощнейшего барьера, который защищал гору Тэнсэй от ёкаев, демонов и прочих нелюдей, ему удалось обмануть барьер, и это отдавалось в груди сладостным чувством торжества. Начало было положено.

И никто из его спутников не догадывался о мыслях, что бродили в его голове.

Идзакая, выбранная Хизаши, находилась недалеко от дороги, почти на входе в город. Это было неплохое заведение, сюда частенько наведывались ученики и сэнсэи из Дзисин, но не в такой поздний час, к тому же Хизаши планировал приплатить владельцу и занять нишу, огороженную от остального зала ширмой. Деньги не были препятствием, и когда мешочек перекочевал в руки хозяина, перед посетителями оказался низкий столик, окруженный подушечками для сидения. Тонкие расписные ширмы скрывали их от других завсегдатаев, превращая в безликие тени. Симпатичная служанка почтительно опустилась перед Хизаши на татами и, склонив голову, спросила, чего господа желают.

Лицо Сасаки залил румянец, и юноша поспешно отвернулся от хорошенькой девушки.

– Несите все, что есть, – сказал Мадока, – мой друг угощает.

Хизаши не испытывал нужды в деньгах, для него они не так много значили, но Мадока определенно нарывался на неприятности.

– Не переживай, – по-своему понял его взгляд Кента. – У меня есть немного денег с собой.

– Деньги? У тебя? Ими ты не сможешь заплатить даже за улыбку этой красавицы.

– Платить за улыбку? Зачем?

Хизаши закатил глаза, а Мадока обнял Куматани за плечи, притянул к себе и пояснил:

– Наш изысканный брат по учению имел в виду, что ты беден, как даосская крыса.

Глаза Куматани удивленно распахнулись, и Хизаши в который раз рассмеялся над тем, как порой медленно до него доходят вещи, требующие гибкости ума. Он не был туповатым, как Мадока, скорее, прямым, как побег бамбука. Это забавляло.

– Давайте выпьем за то, чтобы наш путь на стезе оммёдо был ярче млечного пути, и другие, после нас, шли по нему, как по звездам! – поднял чашу с вином Мадока, когда принесли выпивку и закуску, от которой на столе не осталось свободного места. – Кампай!

– Кампай!

Керамические бока четырех чашек с тихим звоном соприкоснулись, и теплое прозрачное сакэ перелилось через края, смешиваясь.

– Нужно пить не торопясь, – поучал Мадока, взявшийся опекать Кенту с первого дня знакомства на фестивале Ониби. – Так ты насладишься всей полнотой вкуса. В этой идзакае небольшой выбор, но зато хозяева придумали свой оригинальный рецепт. Ну? Нравится? Давай еще по одной.

– Н… нет, – попытался отказаться Кента, но потерпел поражение.

Хизаши скрестил ноги и с легкой ухмылкой смаковал и приятное зрелище, и приятное вино. Арата пил маленькими глотками, поддерживая под донышко расписную чашку гуи-номи. В ней не было того же изящества, которым отличаются маленькие пиалы из тончайшего фарфора, но зато если их разбить, придется меньше платить хозяину идзакаи. Почему-то Хизаши казалось, что этой ночью ему еще не раз придется раскошелиться.

– Эй, красавица! – громко позвал Мадока, одновременно хлопая Кенту по плечу, отчего тот раскачивался из стороны в сторону, как деревянный болванчик. – Сыграешь для нас?

Хизаши опустил голову, прикрывая глаза длинной косой челкой. Другой на его месте испытывал бы стыд за товарищей, но он прятал от их взглядов веселое нетерпение. Сколько еще придется оплатить выпивки, чтобы все вышло из-под контроля?

Он жестом подозвал хозяина и попросил еще пару кувшинов. Сасаки отсел еще немного подальше, цедя, кажется, все еще первую порцию сакэ. Настороженный взгляд сверлил Хизаши висок, но это не страшно. Арата все равно не скажет ни слова против, устрой он тут хоть реконструкцию знаменитого противостояния Уэсуги Кэнсина и Такэды Сингэна.[31]

Девушке принесли биву, и она ласково погладила шелковые струны. Нежная и немного печальная мелодия разлилась по полупустому в этот час залу идзакаи. Хизаши склонил голову к плечу, внезапно зачарованный дивным звучанием. Эта музыка будто что-то напоминала ему, змеей заползая в самую глубь, покрытую пылью прожитых столетий. Хизаши встряхнулся, прогоняя наваждение, и игра перестала быть прекрасной, а исполнительница – сошедшей с небес богиней.

Мадока и Куматани немного послушали музыку, а потом вернулись к выпивке. Закуски быстро заканчивались, время перевалило к часу Быка[32], и в идзакае не осталось никого, кроме их компании. Хозяин заламывал руки, когда думал, что его не видят, но прогнать людей с горы Тэнсэй, да еще и таких щедрых, не мог. Хизаши с интересом следил за его метаниями, как вдруг первая чашка с грохотом разбилась об пол.

– Ханако не такая!

Вторая чашка полетела в Мадоку, попутно расплескивая остатки алкоголя, и Кента покачнулся, переоценив свои силы.

– Я просто предположил!

– Ханако не такая! Она… Она… Она не такая!

Совершенно незаметно для всех Куматани резко утратил способность не только связно мыслить, но и разговаривать. Он, такой правильный и добрый, бил посуду в идзакае и бубнил какую-то околесицу, очевидно, про дочку хозяина, которая обслуживала их стол и играла на биве.

– Да что ты к ней привязался? Ханако то, Ханако это, – обиделся Мадока и в попытке подняться едва не перевернул столик. – Не в Ханако дело!

– Не тронь Ханако! Ханако не…

– Не такая, – подсказал Хизаши.

– Да! Она другая.

Оба пьянчужки выпрямились и, покачиваясь на несуществующем ветру, сверлили друг друга свирепыми взглядами. Сасаки осторожно пересел еще дальше, практически за ширму.

– Все они одинаковые, эти твои Ханако, Мияко, Киёко, – с трудом шевеля языком, сказал Мадока и эмоционально махнул рукой, едва не ударив Кенту по носу. – Женщины – смерть самурая!

Хозяин все-таки нашел в себе смелость подкрасться к Хизаши и, запинаясь, попросить увести товарищей, пока чего не случилось. Хизаши как раз и ждал, когда что-нибудь случится, но эти двое только бодались рогами, как молодые бычки. Хизаши разочарованно вздохнул и поманил Сасаки.

– Давай-ка выведем их на свежий воздух.

Мадока немного побуянил, а Кента позволил взять себя под локоть и спокойно направился к выходу.

Растущая луна висела в темном небе изящным серебряным полумесяцем в окружении звездного жемчуга. Вблизи горы Тэнсэй холода наступали немного раньше, чем в остальной провинции, и в середине часа Быка приятная прохлада ластилась к коже, разгоряченной от сакэ. На узкой улочке почти все фонари уже давно погасили, красная и желтая бумага слабо теплилась цветными пятнами в ночной темноте. Лаяла беспокойная собака. Город был тих и безмятежен.

– Будет плохо, если кто-то их заметит, – сказала Сасаки Арата и огляделся по сторонам.

– На нас нет герба школы.

– Но…

– Никто ничего не заметит, – отрезал Хизаши и подтолкнул Кенту в спину. – А ты иди давай. Иди-иди.

Ночной патруль прошел по соседней улице, дробные удары трещотки сначала приблизились, а после стали медленно отдаляться. Зычный голос стражника слился с собачьим лаем и затих в лабиринте домов. На фоне густо-синего неба черными силуэтами вырисовывались коньки крыш, а за ними вырастала из леса гора Тэнсэй, высокая, гордая и неприступная. Казалось, даже звезды стараются не светить рядом с ее холодной вершиной. Хизаши выдохнул облачко пара и зябко поежился. Холод он не любил, и чем свежее становились ночи, тем сильнее клонило в сон.

– Мацумото-кун?

Арата тронул его за рукав. Хизаши подавил зевок и повел Куматани обратно, к горящему негаснущим огнем бумажных фонарей подножию горы. Прохлада привела Мадоку в чувство довольно быстро, и помощь в передвижении ему уже не требовалась, но он отставал, пытаясь выровнять нетвердый шаг. Куматани сам идти не мог, но очень старался. Его ноги двигались в разладе с головой, и Хизаши приходилось ловить его при малейшей попытке накрениться вбок, так что обратный путь занял гораздо больше времени.

На второй площадке Хизаши ощутил минимум двоих неспящих, и они двигались точно навстречу. Прятаться было негде, кроме жилых построек для учеников и засыпанного песком места для утренней тренировки, в этой части территории не было практически ничего.

И Хизаши толкнул Кенту в спину так, что тот вылетел на свет и едва не свалился под ноги троице старших учеников, точно так же возвращавшихся с ночного загула, но куда более открыто. Хизаши узнал рыхлое, с маленьким подбородком, лицо Нобута, который проявлял интерес к их компании со дня поступления, и если Хизаши он побаивался, а Сасаки задирал, то Куматани вызывал у него и его товарищей презрительную брезгливость, которую только могут испытывать детишки аристократов к деревенщине, которая не знает, с какой стороны садиться за кото.

– Кто здесь? – В лицо Кенте ткнулся фонарь на длинной ручке. Красноватый свет залил и без того красные щеки, придавая Куматани сходство с они, какими их изображают на гравюрах.

– Угадай, – пьяно предложил Кента, и Хизаши отошел глубже в тень, чтобы понаблюдать издалека за спектаклем, который уже начал разворачиваться под лунным сиянием. – А, погоди. Ты же идиот, ты не догадаешься.

Хизаши готов был захлопать в ладоши, тогда как остальные «актеры» его восторга не разделяли.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? – ожидаемо разъярился Нобута. – Ты даже не ученик Дзисин!

– Я стану лучшим, слышишь? – Кента сунул кулак ему под нос и потряс. – Вся ваша школа будет стоять передо мной на… ик… коленях.

Мадока потянул его за ворот сзади.

– Хватит, ты пьян, как свинья.

– Отстань! Я с ними еще не закончил!

Пошатываясь, он, тем не менее, гордо выпрямился и плюнул Нобуте под ноги. Такого никто бы не стерпел, и Нобута размахнулся для пощечины, вот только пока он отводил руку, Кента ударил его в подбородок, потом в живот и, когда воющий от боли ученик упал на колени, пихнул ногой в плечо.

– Ты всего лишь слизняк, – бросил Кента, и от его голоса по коже пробежал холодок. – Прочь с дороги. Все.

Хизаши видел больше, чем остальные. Он видел, как фигура Кенты подернулась темной дымкой, и Хизаши возбужденно вцепился в веер, почти ломая пальцами лакированные пластины. Вот оно. Доказательство, что никто не идеален. Устраивая все это, чтобы подставить «друзей», Хизаши и не думал, что результат окажется таким интересным.

– Ты поплатишься, – прохныкал Нобута, но никто из товарищей не кинулся его защищать, только трусливо отволокли подальше. – Клянусь честью!

Куматани не стал их преследовать, так и стоял, гордый и пугающий, пока приступ тошноты не скрутил его пополам. Тогда Хизаши вышел на свет – одновременно с дежурным, скучающим на обходе. Его фонарик, белый с красным, застыл с другой стороны тренировочного поля, и Хизаши с готовностью воскликнул:

– Куда вы втроем ходили? Разве я не предупреждал, что это запрещено?

* * *

Вердикт должны были вынести на рассвете. До этого времени никто в комнате не спал: кто-то просто не мог заснуть, кому-то было слишком плохо. Они только что вернулись из зала Правосудия, все, кроме Куматани, он был не в состоянии даже сидеть ровно, и за осквернение зала на глазах у почтенных сэнсэев им бы добавили еще и плетей. Так удалось обойтись без порки, и Хизаши считал это своей личной победой.

– Что такие кислые лица? – спросил он, но на него не обернулся даже Мадока. – Если бы не я, вас бы на рассвете прилюдно высекли.

– Если бы не ты, – прорычал Мадока, – нас бы не поймали. Ты нас предал!

– Я вас спас. Нас бы все равно заметили, а так я смог выступить поручителем.

– Ты сказал, что мы глупые.

– Я сказал, что вы еще незрелые. Я старше, мне виднее. Да и сработало же?

Кента сдавленно замычал, и Сасаки заботливо сунул ему в руки таз. Мадока поднял оконную створку, впустить свежий воздух. Кента спускал потраченные на еду деньги с равными промежутками времени последние четыре часа.

– Может, позвать лекаря? – предложил Сасаки. – Его ки сама не справляется.

– Сэнсэй Ниихара запретил.

– Это же жестоко.

– Все вопросы к нему. – Мадока махнул рукой на Хизаши и лег лицом к стене.

Под жалобные стоны Куматани ночь окрасилась в серый, забрезжил рассвет.

Еще до восхода солнца обитатели каждого из ученических домов должны были облачиться и выйти на утреннюю тренировку. После ее завершения надлежало умыться и отправиться на завтрак в общую столовую. Но сегодня их четверых общие правила не касались – Хизаши сидел на коленях перед сёдзи, за которой его ожидал куратор нового набора учеников Дзисин – сэнсэй Ниихара. Он был уже изрядно стар, чтобы продолжать заниматься изгнаниями, но достаточно опытен и мудр, чтобы наставлять молодежь. К тому же Ниихара обладал мягким характером, насколько это возможно в школе, чей девиз звучал следующим образом: «Рука тверда, и меч не дрогнет». Хизаши не сильно волновался о том, что собирался сказать ему сэнсэй, накануне ему вроде бы удалось убедить совет в своей непричастности к инциденту. Да и все прекрасно понимали, что редкий ученик Дзисин не сбегал с горы в город при первой же возможности. Просто не все попадались.

– Входи, Мацумото.

Хизаши призвал на помощь все свое актерское мастерство, изобразил почтение и легкую скорбь, после чего аккуратно сдвинул створку, поднялся, пересек черту и снова опустился на колени перед сэнсэем.

– Мацумото вас слушает.

– Ты всегда слушаешь, – проворчал старик. – Но что именно ты слышишь? Едва ли это совпадает с тем, что тебе говорят.

Хизаши ниже опустил голову, и длинный, высоко собранный алым шнурком хвост волос шелковой лентой соскользнул с плеча и почти коснулся преклоненных колен.

– Накажите меня, сэнсэй!

– Мне не за что тебя наказывать, ты сам себя накажешь, когда придет время. Посмотри на меня, Мацумото.

Хизаши выпрямил спину и прямо встретил внимательный взгляд Ниихары. Отчего-то под одеждой пробежал холодок, хотя ничего особенного не происходило, и придраться почтенному учителю было не к чему. Хизаши был талантливым, сильным, умным, опережал всех младших учеников в освоении магических техник, и, если быть честным, и всех старших учеников тоже. И кто знает, многие ли из учителей выстояли бы против него в битве один на один. Может, однажды выпадет шанс проверить.

Старик покачал головой и кивнул на низкий столик перед собой.

– Давай выпьем чаю, Мацумото.

Хизаши пересел поближе и занялся приготовлениями. На жаровне уже исходил паром чайник с нагретой водой, и Хизаши, больше не глядя на сэнсэя, тщательно протер тончайшей белой салфеткой чаши для чая, отмерил идеальное количество порошка маття, добавил воды и принялся за взбивание специальным бамбуковым венчиком. Его кисть при этом двигалась изящно и легко, и ни одна капля будущего напитка не забрызгала гладкие стенки чаши.

– Прошу вас, сэнсэй. – Хизаши протянул ему чай и только после этого взял свой. Если честно, он не ожидал, что все настолько затянется. Хотя чай, признаться, был хорош и цвета прекрасного.

– Ты далеко продвинешься, если не свернешь с истинного пути, – похвалил Ниихара. – Жаль, жизнь смертных устроена так, что чем большими талантами наделен человек, тем большие соблазны толкают его в бездну. Сильному оммёдзи – сильные демоны.

– Это касается не только людей, – позволил себе заметить Хизаши и пригубил чаю, наслаждаясь травяной свежестью. – Сильному демону – сильный оммёдзи.

– Ты умеешь думать. Не то что этот бестолковый Нобута. Сила – лишь малая часть настоящего оммёдзи. Лишь одна чаинка, всплывшая со дна чашки.

– А остальные? – спросил Хизаши из вежливости.

– Ты скоро узнаешь. Пей чай, Мацумото, впереди у тебя долгий путь.

Дальнейшее чаепитие прошло в молчании, и сэнсэй дал понять, что скажет самое главное в самом его конце.

– Управление Дзисин на острове Камо одно из самых маленьких и невостребованных во всей Ямато. Однако даже оно важно. Вы с Куматани доставите послание от меня главе управления, господину Тояма. Дело касается меня лично, прошу вас поспешить.

Письмо оказалось в руках Хизаши, и тот с недоумением на него уставился.

– Почему вы просите именно нас?

– Потому что в этом ваше наказание.

– Но я…

– Ты старший, Мацумото, а они еще даже не ученики. Пора познакомиться с ответственностью.

Ниихара поднялся, и Хизаши поспешно вскочил и согнулся в поклоне.

– Ваше поручение будет исполнено, сэнсэй. Можете не переживать.

Он попятился к выходу, развернулся и уже там его настигли последние слова Ниихары.

– Воды опасны, будьте внимательны в пути, присматривайте друг за другом и за горизонтом. Мало ли что можно увидеть.

Хизаши пытался отыскать скрытый смысл в словах старого учителя, но горизонт оставался просто линией, условно отделяющей голубизну неба от синевы океана, слабо плещущейся под полуденным солнцем и играющей жизнерадостными бликами, слепившими глаза. Хизаши отвернулся и с другой стороны увидел удаляющуюся неровную полосу суши, от которой они недавно отчалили. Ветра почти не было, и лодка с названием «Хитоми» мягко покачивалась на волнах, как сонная черепаха.

Куматани Кенте было не до любования красотами – он все еще страдал от собственной невоздержанности, и даже легкое движение палубы под ногами заставляло его мучительно зеленеть. Хизаши облокотился о борт и подставил лицо соленому ветру. Он чувствовал удовлетворение от удавшейся шалости, даже настроение поднялось.

– Глядя на тебя, ни один пьяница во всей Ямато не рискнет снова взяться за чашку.

– Ис… чезни.

– Я бы с радостью, но плавание не моя сильная сторона, а летать я не умею.

– Да ладно? Разве ты не умеешь все на свете?

Несмотря ни на что, сарказм удался Куматани на славу. Он шумно сглотнул, но стойко выдержал взгляд Хизаши. Даже не покачнулся.

– Я вас спас, – напомнил он.

– Мадока и Сасаки гнут спину на рисовом поле, а мы, – Куматани обвел рукой палубу с торчащими ввысь толстыми мачтами, оплетенными канатами точно деревья лианами, – а мы застряли тут!

Хизаши поднял голову и улыбнулся безоблачному небу.

– Еще скажи, что тебе неинтересно, что в письме учителя Ниихары. Хочешь взглянуть?

– Нет! – воскликнул Кента. – Не вздумай его читать! Это… это бесчестно.

Хизаши на самом деле было совершенно неинтересно, но нежданное путешествие не входило в его планы, и поэтому он только притворялся довольным перед Куматани. В школе, без постоянного присутствия поблизости «друзей», он успел бы изучить те уголки, в которые не мог попасть раньше. И все пошло прахом.

К тому же Хизаши не любил воду и даже немного опасался.

– Не бойся, я бы ни за что не стал читать переписку сэнсэя. Вот как ты обо мне думаешь, Куматани-кун?

Тот был слишком простым парнем, чтобы почувствовать издевку, поэтому смутился и честно ответил:

– Я не думаю, что ты плохой. Просто не могу понять и половины твоих поступков.

– Так и задумывалось, – пошутил Хизаши и отвернулся.

Их путь лежал от Осаки по морю на юго-запад, вдоль острова Сикоку, где среди разбросанных, как мелкий жемчуг, островков затерялся и Камо-дзима. Управление Дзисин на нем почти не получало заявлений от народа, но служило одним из связующих звеньев длинной цепочки оповещений, охватывающих всю империю, раздираемую борьбой за власть. Три великие школы оммёдо и экзорцизма – Дзисин, Фусин и Кёкан – не вмешивались в политику, и со времен правления императора Го-Итидзё[33] имели особый статус, который более чем за шесть сотен лет укрепился и оброс новыми привилегиями. Еще будучи обычным хэби, Хизаши был наслышан о трех великих школах. С их гербом на парусе все корабли по пути уступали бы им дорогу, будто плывет сам Сын Неба, но отчего-то «Хитоми» прикидывалась рыболовной лодкой, и это наводило на размышления.

– Эй, Куматани, – позвал он внезапно. – Как думаешь, мы попадем в шторм?

Лицо Кенты потеряло разом все краски, и он, зажимая рот ладонью, бросился к борту и перегнулся через него, едва не упав в море.

Путешествие длилось уже без малого сутки, в Осаке пришлось задержаться, чтобы успели подготовить лодку, и Хизаши потратил время на сон – на лошади он весь измучился и чувствовал себя полумертвым. Теперь же «Хитоми» оставила порт далеко позади, и берег острова Сикоку мутной дымкой проплывал по правому борту. Но даже так казалось, что в мире не осталось больше ничего, кроме неба и воды, – только уже не так внушающая уважение деревянная конструкция, отделяющая их от голодной бездны под ногами.

Хизаши был насквозь сухопутным существом и уже начинал задумываться, что старик Ниихара специально отправил в плавание именно его. Может, он даже о чем-то подозревал.

До самого вечера Хизаши нежился на солнце, а с приходом сумерек перебрался в тесную, пропахшую солью и потом каюту. Ее выделили для них двоих, но даже так находиться там было невыносимо. Хизаши нашел Кенту спящим и тоже попытался задремать, но лавка качалась, а треск обшивки не давал расслабиться. «Хитоми» была полна разнообразных звуков – скрип снастей, топот моряков над головой, шорохи в темных углах, удары волн о борта, раскачивающие лодку, точно детскую колыбель. И запах. Пахло отвратительно.

Хизаши вернулся на палубу и замер в восхищении.

Так много звезд! Казалось, небо усыпано серебряной крошкой, но ярче всех сияла одна – «Тот, кто видит все». Мекен. Он управляет движением всех звезд на небесах и, говорят, предопределяет судьбы людей. Хизаши знал много богов и много ками, но только сейчас, запрокинув голову к сияющему куполу, раскинувшемуся над морем, искреннее поверил, что кто-то там знал наперед, куда приведет его этот путь. Красиво, так невыносимо красиво, что человеческие глаза увлажнились, не в силах справиться с увиденным.

Все озарилось.

Поистине так светла

Эта лунная ночь,

Что сердце уплыло ввысь.

Там и живет – на небе.[34]

– Кто написал эти строки? Ты?

Хизаши вздрогнул, когда понял, что не заметил появления Куматани. Отдохнув, тот перестал походить на юрэй, и его походка стала прежней, уверенной и твердой. Ночной ветер ерошил жесткие волосы, в беспорядке выпавшие из короткого хвоста на макушке, и звездный свет отражался на дне темных глаз, зажигая в них призрачные зеленые огни. В этот короткий миг Куматани Кента был прекрасен.

– Нет. Это Сайгё. Впрочем, тебе это все равно ни о чем не говорит.

Кента промолчал и подошел ближе, не дойдя лишь шага, но Хизаши все равно ощущал его близость – ровное тепло с искорками любопытства. И Хизаши было мучительно сложно сознаться себе, что это его пугает. Ему страшно от мысли, что однажды – совершенно незаметно – он привыкнет к этой близости, и оборвать ее до конца не получится. Но придется.

И он продекламировал, глядя на тонкий серп луны:

Солнце зашло.

Путь мой земной освещают

Иглы мерцающих звезд.

Им лишь одним доверю

Сердца злую тоску.

– Это тоже Сайгё?

– Нет. Это уже я.

Под покровом осенней ночи, еще более холодной в море, нежели на суше, все казалось нереальным: и эти стихи, которые унес ветер, и взгляды, брошенные украдкой, и даже сами звезды, что перемигиваются в чернильной высоте. И так захотелось остановить время, заморозить этот миг, этот свет, эту необыкновенную магию. Но волны ударили о нос лодки, Хизаши пошатнулся, Куматани со вздохом отступил еще на шаг назад, и все вернулось на круги своя.

– Смотри, – Хизаши ткнул веером в едва заметную точку на горизонте, – это Камо-дзима.

Его взгляд оказался острее, и еще какое-то время никто, кроме Хизаши, не мог различить остров в туманной дымке, собравшейся ближе к рассвету. Но вот моряки забегали по палубе, готовясь к скорому сходу на берег. Будущих оммёдзи отправили в каюту, чтобы не мешались, и когда они вышли оттуда на свежий воздух, пологие склоны Камо-дзима уже принимали «Хитоми» в свои объятия. Бухта была уютной и небольшой, с такой прозрачной водой, что сквозь нее можно было рассмотреть песок, гальку и резные ракушки, лишь чуть подернутые белесой дымкой. У причала ждал человек с фонарем, его желтый свет поблескивал в серости раннего утра. Будучи замеченным с борта, человек погасил фонарь и помахал рукой.

Это был глава местного управления Дзисин, Тояма Рэн. Хизаши представлял его таким же седым и старым, как Ниихара, но при близком знакомстве Тояма оказался зрелым крепким мужчиной без единой серебряной нити в волосах. Его коренастая плотно сбитая фигура скорее подошла бы воину, нежели управляющему.

Когда с любезностями покончили, Хизаши протянул послание, ради которого и был проделан весь этот путь. Будто вырезанное в камне лицо Тоямы посуровело, но спустя мгновение он снова доброжелательно улыбался гостям.

– Прошу вас, юные господа, идите за мной. Лодка не тронется в обратный путь до восхода солнца. Я с удовольствием послушаю за едой и вином, как прошло плавание.

Письмо он убрал за пазуху простого темно-синего кимоно, даже не взглянув на подлинность и целостность печати.

Остров Камо получил свое название за то, что на нем в большом количестве селились дикие утки. Их гоготание тревожило покой раннего утра, разносясь по бесплодным окрестностям. От причала начиналась дорога, неуклонно забирающаяся все выше и выше, – остров действительно был маленьким, больше похожим на каменистый выступ в глади воды, поросший редким лесом и проплешинами травы. По пути к управлению Тояма рассказывал:

– Вообще-то у нас тут больше времени уходит на обслуживание така-торо[35], надо следить, чтобы по ночам огонь на скале горел беспрерывно, а работа на Дзисин это так, подспорье. К нам-то, почитай, и не заплывает никто, а мимо частенько суда проходили. Воды у нас спокойные, по большей части, но туманы случаются, так что огонь не должен угаснуть в любую погоду, особенно в штормовую. Мы с женой скоро вернемся на родину, а нас сменит другой смотритель.

– Проходили? – ухватился за странную фразу Хизаши. – А сейчас что, не проходят?

Почудилось или нет, но Тояма сбился с шага и ниже опустил голову, точно боялся споткнуться.

– Не то чтобы нет, товары же нужно возить, а морем всяко быстрее…

– Но?

В этот момент Куматани издал восхищенный вздох, чем привлек внимание Тоямы.

– Отсюда открывается дивный вид на море, правда? Никогда не устану смотреть.

Хизаши обернулся и едва не уподобился простаку Куматани. Тропа привела их на возвышенность, так что отсюда все побережье было как на ладони. Покачивалась, привязанная к столбу, рыбацкая лодка, вокруг которой суетились мужчины, стоя по колено в воде, а дальше, там, где пределы бухты раскрываются навстречу океану, море уже медленно окрашивалось в розовый цвет, будто присыпанное лепестками сакуры. Солнце только показалось из-за горизонта, прекрасное и яркое – Аматэрасу улыбалась миру, просыпающемуся ото сна.

– Я не думал, что это так красиво, – тихо признался Кента.

– Я тоже, – ответил Хизаши. – Я тоже…

Они уже собрались продолжить путь, как на тропу выбежала женщина в желто-голубом кимоно и белом платке, из-под которого выбивались черные, как смоль, волосы. Отдышавшись, женщина прижала руки к груди и воскликнула:

– Слава богам и ками! Он пощадил их!

О чем она говорила, стало ясно уже за столом, щедро накрытом Тоямой и его женой госпожой Юэ. От волнения она еще долго роняла все из рук, и ее пальцы, удерживающие ручку глиняного чайника, побелели от напряжения.

Управление Дзисин на острове Камо и впрямь было ничем не выдающимся домом с крохотным ухоженным садиком. Здесь жила семейная пара Тояма, не имевшая детей, и один единственный работник, не обладающий задатками оммёдзи. Он помогал госпоже Юэ ухаживать за садом и небольшим огородом, вместе с Тоямой следил за огнем на скалистом уступе и редкой почтой, приносимой птицами. Его звали Аюкава.

– Так о ком же вы говорили, госпожа? – спросил Хизаши после того, как первая чаша была выпита, и хозяйка разлила по второй. Запах трав поплыл по комнате, до которой еще не добрались рассветные лучи. – Кто нас пощадил?

Госпожа Юэ бросила на мужа быстрый встревоженный взгляд и медленно ответила:

– Я… Мой супруг не любит, когда я…

– Все в порядке, Юэ, говори.

Получив одобрение, она продолжила:

– В водах близ острова появился Умибозу. Поэтому рыбаки перестали заплывать к нам. Умибозу… Умибозу топит их лодки и поедает тела.

– Умибозу не людоеды, – заметил Куматани. – Но дело серьезное. Почему вы не отправили в школу запрос?

– Потому что нет никакого Умибозу. Ветер с севера волнует море, участились шторма, вот рыбацкие суденышки и не справляются. Я не обучался искусству оммёдо, но с детства вижу всякое. Такое чудище, как водный монах, я бы точно заметил.

– Но ваша супруга уверена в обратном, – негромко добавил Хизаши. От горячего пряного чая потянуло в сон, и он стал моргать реже обычного, почти впадая в спячку.

– Она просто женщина из семьи бедного торговца. Поверьте, за полгода в подобном уединении кто угодно начнет видеть чудовищ.

– И много чудовищ видите вы?

Нежный утренний свет заглянул в окошко и косыми лучами упал на низкий столик, освещая и чашу, которую грел в руках Хизаши. На миг в полупрозрачной поверхности чая промелькнуло отражение хищного желтого глаза и исчезло, никем не замеченное. Кента украдкой зевнул и, случайно или нет, не дал Тояме ответить на вопрос.

– Когда лодка отвезет нас обратно?

– Не раньше обеда. Юэ подготовит для вас футоны, чтобы вы могли отдохнуть перед дорогой.

Искушение было велико, и юноши проследовали за хозяйкой в дальнюю часть дома. Утро выдалось свежим, несмотря на чистое небо и яркое солнце, даже холодным. Хизаши остановился посреди террасы, опоясывающей дом, и подышал на руки – изо рта вырвалось облачко пара. Кента шел впереди, слегка вразвалку, будто все еще оставался на шаткой палубе, но доски пола под ним почти не скрипели. Он обернулся и немного рассеянно улыбнулся Хизаши.

Тот сделал вид, что любуется садом, еще борющимся за жизнь с осенними ночами.

Госпожа Юэ опустилась на колени возле одной из дверей.

– Дом строился для нужд управления, – пояснила она, – здесь много комнат, которые давно не использовали. Подождите чуть-чуть, я все приготовлю.

Она скрылась внутри, оставив сёдзи раскрытыми, чтобы впустить свежий морской воздух. Хизаши протянул руку, и на ладонь плавно опустился желтый лист клена. Его узорчатые края сморщились от холода.

– Не похоже, что нам стоит опасаться шторма в такую погоду, да? – спросил Кента. В его руке был идеальный кленовый лист, красный, как огонь, без единого изъяна.

Хизаши скомкал свой и бросил на землю.

– Много ты понимаешь в штормах?

– Ночью я наблюдал за звездами и сделал предсказание. Нас ждет спокойное путешествие.

– Не знал, что ты умеешь предсказывать по звездам.

– Мама научила. Мы же служили при храме Лунного медведя. Но у меня не всегда получается.

– Что ж, на этот раз тебе лучше не ошибаться.

В комнате на шесть татами было мрачновато, все еще пахло пылью, но соленый ветер быстро выдует посторонние запахи. Хизаши первым делом подошел к арке камидана[36], украшенной толстой симэнавой с бумажными подвесками.

– Какому ками вы поклоняетесь?

– Араси-э. Он защищает Камо-дзиму от бурь и невзгод.

Куматани поклонился алтарю, Хизаши повторил его жест, попутно пытаясь ощутить присутствие ками, но, похоже, он не желал знакомиться с гостями. Хизаши ощутил неприятный, досадный укол зависти. Никому, кроме этих троих смертных, неизвестный дух имеет свой алтарь и слышит молитвы, чем он заслужил такое?

– Хизаши? Все в порядке?

– Отстань. Ложись спать.

Кента не отреагировал на грубость и послушно лег на развернутый футон. В тесноте комнаты они с Хизаши лежали почти бок о бок, оттого и заснуть никак не получалось. Запах пыли еще витал в воздухе. Хизаши было холодно, и вскоре он поднялся, чтобы пройтись по саду и, если повезет, погреться на солнышке. Куматани спал крепко и лишь перевернулся на бок, смешно прижав кулак ко рту, когда Хизаши выскользнул из-под одеяла и с шорохом отодвинул створку двери. Снаружи было еще свежо, но солнце уже развеяло следы ночного морозца и стало тепло, почти как летом. Со стороны хозяйских комнат слышались голоса и звуки с кухни, и Хизаши пошел в противоположном направлении, пока не набрел на огороженную крупными камнями тропу, забирающую круто вверх. В ее конце на фоне ослепительно голубого неба выделялась коренастая башенка така-торо – маяка, указывающего путь во мгле. Хизаши от нечего делать направился к нему.

Основание така-торо было сложено из камня, от времени изрядно потемневшего и вросшего в землю, а сама клетка для огня – деревянная, внутри которой прятался фонарь из промасленной бумаги, не боящейся ни воды, ни ветра. Хизаши слышал, что некоторые маяки были высокими и полностью сделанными из камня, но крошечный островок мог позволить себе только такой така-торо, настолько сросшийся со скалой, что стал ее частью. Хизаши подошел ближе и прикоснулся к холодному камню.

– Господин чувствует? Этот фонарь живой, в нем обитает Араси-э.

Хизаши перевел взгляд на сутулого мужчину, стоявшего на самом краю обрыва. Ветер трепал полы его короткого кимоно и вырывал пряди волос из неаккуратного узла.

– Аюкава?

– Вы экзорцист из столицы.

– А ты помощник управляющего.

Аюкава отошел от края, и стало заметно, что он сильно хромает, а левая половина его лица изуродована – кожа стянута шрамами, будто от огромных зубов. Если бы не они, Хизаши бы сразу понял, что человеку перед ним едва минуло двадцать.

– Араси-э часто является нам здесь, – поделился Аюкава, часто моргая. Кажется, один его глаз был слеп. – Но вы ей не нравитесь, поэтому она ушла.

– Какие дерзкие речи, – хмыкнул Хизаши. – Чем же ей могли не понравиться ученики школы Дзисин?

– Я лишь говорю то, что чувствую, господин.

– Значит, ты любимчик ками? Тогда скажи мне, почему она не прогонит Умибозу из этих вод?

Аюкава насупился и нервно почесал израненную щеку.

– Значит, мы это заслужили. Араси-э ничего не делает просто так. Она спасла меня, я верю в нее!

– Спасла от чего?

Аюкава бросил взгляд назад, туда, где за обрывом шумело море, ударяясь о камни.

– От куда более страшной участи.

И с этими словами он поспешил мимо в сторону дома. Несмотря на хромоту, он был довольно быстр и ловок, и Хизаши не стал его догонять, а вместо этого опустился прямо на землю спиной к маяку в позу для медитации. Шум воды у подножия утеса зачаровывал. На самой границе между тремя основами – водой, землей и небом – скапливалось много природной энергии, она обтекала тело и шевелила длинные волосы, собранные в высокий хвост. В животе поселилось тепло, и Хизаши втянул носом свежий воздух, покалывающий едкой солью и запахом гниющих водорослей, налипших на скалу во время прилива. Мерный плеск и крики низко парящих чаек слились воедино, Хизаши качало на волнах до тех пор, пока внутри не скопилось такое количество ки, какое едва вмещалось в хрупкое смертное тело. Но хотелось больше, гораздо больше. Запомнить это чувство и унести с собой, как ракушку на память.

Хизаши становился сентиментальным, а для таких, как он, это путь в никуда.

Поднявшись, он поклонился океану перед собой и пошел в обратный путь.

После обеда «Хитоми» собралась возвращаться в родные края. О содержании послания управляющий Тояма не упоминал ни разу, но во время трапезы перед отплытием лицо его было темно, а мысли – далеки отсюда.

– Я буду молиться Араси-э, чтобы вы благополучно добрались домой, – пообещала госпожа Юэ.

– Спасибо, госпожа, – поклонился Куматани. После отдыха и сытной домашней стряпни он выглядел посвежевшим, ничего не напоминало о недавних приступах тошноты. Аюкава не вышел проводить учеников Дзисин, и вскоре причал Камо-дзимы стал медленно отдаляться. Кента смотрел на машущую ему госпожу Юэ и ее супруга, а Хизаши внимательно изучал безоблачное небо, по-осеннему чистое и прозрачное. После беседы с Аюкавой чувство тревоги лишь усиливалось, будто помощник смотрителя подкинул ему хитрую загадку.

– Что-то не так, Хизаши-кун? – спросил Кента. Он уже сидел на палубе, привалившись спиной к борту.

– Ты делал новое предсказание перед отплытием? – вместо ответа спросил Хизаши.

– Нет. Времени не было. Да и зачем?

– Сам догадайся, зачем делают предсказания. Затем, чтобы не попасть в неприятности.

– Но… – Кента поднял голову и нахмурился. – Что может случиться? Ты же не веришь, что здесь завелся «морской монах»? Если бы это было так, в Дзисин бы уже об этом знали.

Хизаши раздраженно передернул плечами и сел подальше от Кенты, раскрыл веер и принялся яростно обмахиваться.

Куматани Кента выводил его из себя. Он то простой, как соломенный варадзи бедняка, то смотрит так, будто видит насквозь. Хизаши не мог ни на мгновение почувствовать себя в безопасности рядом с ним, словно… Словно внутри него таилось что-то еще, какой-то другой Куматани Кента, с которым Хизаши не хотелось встречаться.

Задумавшись, он перестал обмахиваться веером, но ветер продолжал шевелить челку, принося неожиданный холодок. Хизаши поднял голову, и на глаза ему упала тень.

– Какого демона? – прошептал он. Небо, еще недавно безбрежно голубое, заволокло дождевыми облаками, словно на рисовую бумагу капнули тушью, и пятно расползлось над морем темными щупальцами, охватывая все больше пространства. Горизонт слился с морем, таким же тяжелым и мрачным. Небо встретилось с водой, и ветер заиграл волнами, заставляя их недовольно вздыматься и раскачивать лодку. Матросы забегали по палубе, кто-то проверял оснастку, кто-то зажигал лампы на носу и на мачте, но темнело слишком быстро – точки желтого света не способны были пробиться сквозь пелену непогоды. Хизаши достал талисман с иероглифами, определяющими близость демонов, духов и ёкаев. Если приближался демон, бумага мгновенно сгорала в красном пламени.

Обернувшись, Хизаши увидел, что Кента делает то же самое, и его талисман мягко светится слабым красноватым светом.

– Неужели и правда Умибозу? – испуганные голоса шепотом повторяли тот же вопрос. Все знали, как надо вести себя при встрече с исполинским ёкаем, но едва ли кому-то доводилось испытать это на своей шкуре. Страх овладевал людьми, но, в отличие от них, Хизаши не был напуган.

– Приготовьте бочку без дна! – крикнул он, и Кента принялся перебирать талисманы. Их было немного, только базовый набор, который точно не поможет при встрече с подобным существом, а меча у него еще не было, они положены только ученикам, прошедшим специальный обряд.

– Это не Умибозу, – сказал он. – Нет, это не Умибозу.

Его уверенность возрастала вместе с тем, как нарастала сила ветра. Хизаши схватил юношу за шкирку и толкнул в сторону каюты на корме лодки. В ту же секунду огромная волна перевалила через борт и смыла в море нерасторопного матроса.

Мир завертелся вокруг калейдоскопом воды, ветра, соленой пены и голубых призрачных огней фуна-юрей. Хизаши схватился за мокрый скользкий канат и призвал свою скрытую силу. Тьма приобрела очертания, но, прежде чем волна ударила прямо в лицо, Хизаши успел понять одно.

Это не Умибозу.

А потом все смешалось в потоке соленой воды, пробирающей холодом до самых костей. Хизаши не заметил, в какой момент его пальцы все-таки разжались, и его ударило спиной о мачту. Волна схлынула, унося с собой почти все, что было на борту. Кричали люди, рвались паруса. Хизаши попытался выпрямиться, но лодка накренилась, и он полетел лицом вперед, пока в живот не уперся острый край борта. И «Хитоми», зачерпнув носом, резко вздернула его вверх, Хизаши вцепился в доски, но ногти лишь бессмысленно царапнули по мокрому дереву. Из-под ног ушла опора, и очередная гигантская волна с ревом обрушилась на лодку. Хизаши задержал дыхание, и море сомкнулось над его головой…

У самой поверхности было неспокойно, и потоки воды швыряли его из стороны в сторону, пока не выбили из груди весь воздух. Но чем глубже он погружался, тем слабее ощущалась эта демоническая буря. Распахнув оба глаза, Хизаши взглядом рассек тьму и увидел в ней нечто, что испугало его. Нечто, что поднималось из глубины, извиваясь точно черный угорь в окружении шевелящихся отростков. И когда оно приблизилось, Хизаши увидел то же самое, что и перед началом бури. Это была овальная белая маска с красными узорами.

Хизаши вспомнил о веере, и, на счастье, тот не потерялся в хаосе кораблекрушения. Хизаши вытащил его, раскрыл и, преодолевая сопротивление воды, взмахнул по направлению от себя. Прижал два пальца к губам, посылая накопленную у маяка ки на помощь своему магическом оружию. Тепло распространилось по телу и усилило атаку. Монстр замотал головой, и Хизаши едва не оглох от вибрации, рожденной разъяренным ревом существа. Развернувшись, оно нырнуло в пучину, породив мощную волну, которая вытолкнула Хизаши на поверхность.

Небо просветлело.

Вода мягко качала обломки лодки, горизонт был чист, и солнце золотило его ровную линию. Хизаши ухватился за проплывавшую мимо доску и огляделся – кажется, от «Хитоми» больше ничего не осталось, но неожиданно взгляд Хизаши упал на скалу, торчащую из воды и кое-где покрытую скудной растительностью. Над странным островком парили чайки, и одна так низко пронеслась над Хизаши, что едва не задела крылом. Хизаши вглядывался в мрачный силуэт на фоне ясного неба, и в нем крепло дурное предчувствие. Все пошло не так с того самого момента, как он предложил Кенте, Мадоке и Сасаки пойти в идзакая. Не надо было этого делать, да жалеть поздно. Хизаши погреб в сторону клочка земли.

Его тело оказалось даже слабее, чем ему прежде казалось. Когда ноги коснулись камней у побережья, солнце уже начало клониться к закату. Холод пробрался под кожу, и Хизаши на четвереньках дополз до сухой земли и упал носом в песок. Ткань одеяний намокла и буквально пригвоздила его к месту. Тяжело шевелиться, тяжело дышать, тяжело даже думать. Почему быть человеком настолько тяжело? Хизаши заставил себя перевернуться сначала на бок, потом на спину и, полюбовавшись немного ясным небом, подернутым фиолетовой дымкой сумерек, которую у горизонта еще разрывало полыхание заходящего солнца, сел. С моря тянуло холодом, и Хизаши задрожал. Беспомощное чувство, вдруг охватившее его, было таким непривычным и странным, что поначалу сбило с толку. Но Мацумото Хизаши не мог позволить себе опускаться до такого уровня, он выпрямился, встал на ноги и оглядел унылое побережье.

Камни, камни, камни, светлый песок с проплешинами гниющих водорослей, выброшенных на берег загадочной бурей. Хизаши прижал рукав к лицу, защищаясь от едкого запаха, и побрел наугад, пока не обнаружил, что полоска суши не такая уж длинная. Этот остров настолько мал, что его и островом-то не назовешь. Хизаши остановился перед каменистой насыпью, на которую падала тень отвесной скалы, и внезапно кое-что выбилось из однообразной картины – рука. Безжизненная, белая, оплетенная тонкими нитями водорослей. Рядом с ней на камень опустилась чайка и зыркнула на Хизаши блестящим круглым глазом.

А он смотрел на руку мертвеца. Пройдя чуть вперед, Хизаши увидел и все тело, распластанное, как огромная дохлая медуза, лицом вниз. Оно стало таким жалким, будучи лишенным жизни, но в то же время страшным, что Хизаши оробел. И он ни за что бы не признался себе, что страх его был вызван вовсе не видом мертвой человеческой плоти, а догадкой о том, кому она могла принадлежать.

Надо было всего лишь посмотреть, убедиться, но…

Но Хизаши не мог.

Это было нелепое чувство, иррациональное. Слишком человеческое и оттого слабое – глупое. Хизаши понимал, что если перед ним тело Куматани, то это вызовет у него разочарование и только. Должно. Однако вопреки всему он не торопился это проверять.

Голодная наглая чайка подобралась ближе, к ней уже присоединились подруги, готовые в любое мгновение начать свой кровавый пир. Белая рука светилась в сгущающемся мраке перламутровым жемчугом. Она могла принадлежать кому угодно, но…

– Хизаши-кун? На что ты смотришь?

Волна жара пронеслась по телу и упала в желудок обжигающим комом. Хизаши обернулся, попутно надевая на лицо привычную маску ироничного равнодушия, и с ней встретил взгляд Кенты, направленный сквозь него – на окоченевшую кисть в задравшемся рукаве простого кимоно.

– Кто это?

«Я думал, это ты», – едва не сказал Хизаши, вовремя прикусив язык.

– Какой-нибудь матрос. Забудь о нем. У нас достаточно других забот.

– Нет! – воскликнул Кента. – Мы не можем оставить его на корм птицам! Давай, помоги мне его похоронить.

Он сам стащил тело с камней, куда его забросило волной, и уложил на песок. Лицо человека было разбито в кровь, но широко распахнутые остекленевшие глаза еще хранили выражение смертельного ужаса. Хизаши даже почудилось, что в них он видит отражение белой маски с красными узорами.

– Помоги же мне, – попросил Кента и смахнул со лба прилипшие мокрые волосы. Выглядел он едва ли лучше самого трупа, бледный, с кровоподтеками на лице, но полный решимости все сделать правильно. Хизаши нехотя приблизился и взял камень.

Они закончили, когда солнце полностью скрылось в воде, и Куматани произнес слова прощания над кривым курганом в полной темноте.

– Теперь ты доволен?

– Здесь нельзя быть довольным, Хизаши-кун. Человек мертв. Возможно… Нет, наверняка они все мертвы.

– Кроме нас.

– Кроме нас, – кивнул Куматани. – Но благословение ли это?

Они одновременно молча оглянулись на бескрайний океан, за которым, где-то очень далеко, осталась школа Дзисин. А между ними – полная непознанных опасностей черная холодная бездна.

Хизаши прикрыл глаза, а потом повернулся к скалам и, задрав голову, всмотрелся в их изрубленные очертания.

– Нужно найти место для ночлега, – сказал он. – И нам нужен огонь.

– У меня должны были остаться огненные талисманы, – кивнул Кента. – Стоит ли нам разделиться?

Он спрашивал его мнения, и Хизаши ощутил, как к нему возвращается уверенность.

– Нет, иначе мы рискуем не найти друг друга в темноте, или, еще хуже, разбиться по неосторожности. К тому же здесь могут водиться ёкаи или мелкие демоны.

– Они не обязательно нападут на нас.

– Не будь дураком. Идем.

Хизаши оставил Кенту за спиной, а сам украдкой использовал возможности правого глаза, чтобы увидеть скрытую сторону острова. Едва он сделал это, как идти стало совершенно невозможно. Хизаши остановился, и его ноги тут же попали в плен скользких щупалец, растущих из голой земли подобно волосам на голове. Их назойливые прикосновения вызывали омерзение, словно по коже водили холодным влажным угрем.

– В чем дело?

Хизаши опустил лицо, и сырая челка скрыла от него отвратительную картину.

– Здесь тропа. Иди за мной и не упади. Я не собираюсь тащить тебя на спине как ребенка.

– Кто это кого собирается тащить? – ожидаемо оскорбился Куматани. – Не надо переживать за меня, я вырос в лесу, я умею быть осторожным…

Хизаши успел обернуться и схватить его за рукав. Ткань с треском порвалась, но зато Кента не покатился вниз по кривой, едва заметной тропе меж острых камней.

– Да, я вижу, – хмыкнул Хизаши и, взмахнув полами хаори как крыльями, поспешил наверх. Чем дальше от воды, тем лучше – он еще не понимал, почему, но точно это знал. Даже вездесущий запах дохлой рыбы здесь, ближе к небу, уносил ветер. По пути стало заметно, что скалы изрыты мелкими пещерками и глубокими трещинами, из которых сочилась тьма. Хизаши не задерживался надолго, ощущая ауру смерти, и Кента за спиной молчал напряженно, тяжело. Наверное, тоже что-то чувствовал.

Наконец им улыбнулась удача.

Эта пещера была неглубокой, с узким проемом, благодаря чему внутрь не попадали влага и мусор. Конечно, от неприятного запаха земли это не спасало, и Хизаши поежился, вспомнив место, которое явилось ему первым в этой жизни. Он низко наклонился, чтобы протиснуться внутрь, и своды пещеры едва не задевали ему макушку. Кента был ниже ростом, но даже ему, кажется, было тут не по себе. Он зябко потер ладони друг о друга и огляделся.

– Надо поблагодарить местного ками за приют, – сказал он неуверенно. Как и Хизаши, он чувствовал странность острова и уж точно не мог отыскать следов присутствия божества-хранителя места.

– Вперед, – разрешил Хизаши, ногой разгребая кучу костей. Разумеется, человеческих – будь иначе, он бы сильно удивился. – Как думаешь, они просто забыли поблагодарить?

Кента подошел ближе и, охнув от неожиданности, схватился за выглядывающие из-за ворота агатовые бусины. Потом его лицу вернулось спокойное сосредоточенное выражение, и юноша опустился на одно колено, чтобы изучить останки.

– Должно быть, это моряки, которые так же, как мы, потерпели крушение близ этого острова, – сделал он очевидный вывод. – Но что их убило? Может ли статься, что они погибли от голода?

– Неудивительно, что тебя не взяли в ученики, – хмыкнул Хизаши и демонстративно убрал руки в рукава хаори. Кента почувствовал себя неловко, это было видно по порозовевшим скулам – для ёкая, пусть и такого, темнота никогда не бывала непроглядной, – и пробормотал:

– Меня не взяли не поэтому. – Затем он изучил полностью лишенную плоти кость и нахмурился. – Это следы зубов!

– Скорей уж клыков.

Хизаши кивнул на череп без нижней челюсти, его висок был пробит насквозь.

Кента выпрямился и с подозрением огляделся снова.

– Выходит, здесь небезопасно.

– Здесь нигде не безопасно, – успокоил его Хизаши и без почтения подошвой гэта сгреб останки в сторону, освобождая удобную ямку для костра. – Мне нужно погреться. Эта вода…

Он передернул плечами и уставился на Кенту.

– Что? – не понял тот.

– У меня есть огненный талисман, но сам по себе он сгорит быстро. Нужен хворост.

– Хорошо, я схожу.

Кента прошел мимо к выходу, а Хизаши тут же схватил поврежденный череп и покрутил в пальцах. С хворостом вокруг явно было туго, поэтому Куматани какое-то время будет пытаться честно выполнить поручение, а пока Хизаши займется делом.

Он начертил на неровной земле пятиконечную звезду острым концом кости, положил череп в центр и, выйдя за края рисунка, опустился на колени. Нужного заклинания для допроса мертвеца Хизаши не знал, но его сила намного превосходила человеческую, даже будучи ограничена бренной плотью. И Хизаши просто позвал.

Сначала ничего не происходило, потом череп вспыхнул синим пламенем и поднялся в воздух.

– Кто ты и как твое имя? – спросил Хизаши.

Темные глазницы смотрели безучастно, а пламя горело беззвучно, не источая жара, только отблески падали на стены.

– Как ты умер?

Череп вдруг закружился и, щелкая челюстью, бросился на призывающего.

Хизаши взмахнул веером, и синее пламя погасло, череп со стуком упал и откатился к стене. В тот миг, как тень Кенты загородила слабый уличный свет, Хизаши замел следы и раздраженно взмахнул рукавами.

– Я думал, тебя морские ёкаи похитили! Я уже рук не чувствую.

Он хотел было продолжить, но заметил, что Куматани выглядит странно. Вдруг его руки разжались, и жалкая охапка тонких веточек рассыпалась по земле, а сам Куматани покачнулся и, сделав шаг, накренился вперед.

– Хизаши… кун, мне…

Он свалился, не закончив фразу. Хизаши вздрогнул и, помянув демонов, оттащил его поближе к будущему костру. Собрал ветки и потратил талисман, чтобы костер горел дольше. Куматани заворочался и открыл глаза, такие большие и удивленные сейчас, почти как у великовозрастного ребенка.

– Мне не очень хорошо, – запоздало сообщил он.

– Мне тоже так показалось, – фыркнул Хизаши и закатил глаза. – У тебя еще осталась накопленная ки?

Кента неуверенно кивнул.

– Что ты хочешь сделать?

– У тебя внутренние повреждения, если не заняться ими сейчас, потом станет хуже, – терпеливо пояснил Хизаши. – Давай, нам уже показали основы рэйки, я научу тебя восстанавливать свое тело. Если ты, конечно, не совсем безнадежен.

Пока Кента с трудом усаживался в позу для медитации, Хизаши мысленно убеждал себя, что помогает ему из чувства самосохранения. Вдвоем выжить будет проще, особенно если в критический момент бросить товарища в пасть они и сбежать.

– Что нужно делать? – перебил его размышления Кента.

Хизаши убедился, что Куматани сидит правильно, сел напротив и положил ладонь себе на живот.

– Расслабься, вдохни и выдохни. Тебе нужно почувствовать течение ки внутри себя и сосредоточиться на ней. Очисти свои мысли от всего лишнего и тревожного. Когда почувствуешь, что готов, постарайся найти пострадавшие места и сконцентрироваться на них. Эй, ты меня вообще слушаешь?

Хизаши честно старался говорить спокойно, как их учитель мастер Усуи, но Куматани постоянно покачивался, как ребенок, не способный усидеть на месте. Его щеки покрылись мертвенной бледностью, а потом он вдруг качнулся вперед и выплюнул сгусток крови почти на колени Хизаши.

Все было хуже, чем казалось.

Хизаши поднялся и обошел Куматани вокруг, сел за его спиной на колени и за плечи поправил его позу.

– Неужели нельзя было сказать, что тебе плохо? – проворчал он, не обращая внимание на попытки Кенты невнятно извиниться. – Молчи. И не сопротивляйся.

Этому их не учили, но Хизаши интуитивно знал, как делиться энергией, и мог помочь человеку. Другой вопрос, хотел ли он? Но самосохранение… Конечно, дело было именно в нем.

Он уловил ток ки в теле Кенты и положил ладони ему на живот, прямо на средоточие внутренней энергии. Тепло через кожу и одежду коснулось рук, и Хизаши подавил желание мгновенно отстраниться. Вместо этого он сместил ладони вверх, в поисках внутреннего повреждения, и нашел его в грудной клетке. Похоже, у Куматани треснуло ребро, а он молчал, пока не стало совсем худо.

– Попробуй почувствовать мою энергию, – велел Хизаши. – Просто повторяй за мной.

Он глубоко вдохнул, по движению груди под его ладонями ощущая, как то же самое делает Куматани. В этот момент он сосредоточил свободную ки в одной точке, и Куматани вздрогнул, но быстро взял себя в руки и застыл. Настоящие мастера исцеления были способны на чудеса, Хизаши же лишь ослабил боль и не позволил трещине превратиться в перелом. Если бы осколок ребра проткнул легкое, Хизаши не стал бы напрасно тратить силы на покойника.

Кента глубоко вдохнул, и Хизаши почувствовал, как поднялась и опустилась грудь под его ладонью. Слабая, совсем не способная защитить нежное нутро. Люди так глупо устроены, как бабочки-однодневки – один взмах руки, и их жалкой жизни конец. Хизаши отстранился, медленно обошел Куматани и окинул его безразличным взглядом.

– Стало легче?

– Это… невероятно, – признался Куматани, ощупывая грудную клетку, словно мог добраться до ребер и лично проверить, в каком они теперь состоянии. – Неужели оммёдзи способны даже на такое?

– Не все. Но да, полагаю, со стороны многое будет выглядеть чудом.

– Это и есть чудо, – улыбнулся Кента. – Спасибо тебе.

Хизаши молча отмахнулся. Он помогал не из добрых побуждений, но пусть это останется тайной для простака перед ним. И как бы ни было досадно это признавать, но они оба действительно в затруднительном положении – ночью на неизвестном острове, уставшие и почти обессиленные, а силы им понадобятся. Хизаши ощущал это место как-то странно, как нечто живое, но не живое. Произнеся это мысленно, он нахмурился.

Живое, но не живое… Может ли быть, что весь этот остров – один огромный ёкай?

Пламя вдруг пригнулось от сквозняка, ворвавшегося в пещеру, попыталось выпрямиться, но его сил не хватало. Скоро не останется ни тепла, ни света.

Хизаши показалось, что он замерзает уже прямо сейчас, и неожиданно Куматани пересел к нему вплотную, прижавшись плечом к его плечу. От подобной близости Хизаши растерялся, но Куматани опередил его, произнеся:

– Вместе теплее. Мы вымокли и устали, надо держаться вместе, чтобы не замерзнуть к утру.

Хизаши склонил голову, завешиваясь спутанной челкой. В словах человека был резон, да и, стоит сказать, почти сразу стало уютнее. От Куматани исходило ровное живое тепло, на которое Хизаши, несмотря на теперешнюю форму, был не способен. Его руки и ноги всегда были холодными, а кожа бледной. Другое дело Куматани Кента, полнокровный, пышущий юношеским жаром. Хизаши не хотел давать ему поводов почувствовать себя главным, но не заметил, как пригрелся, и уже сам придвинулся ближе. Глаза закрылись, и вопреки всем своим правилам, Хизаши заснул в компании человека, наплевав на безопасность.

А проснулся от того, что убаюкивающее тепло исчезло.

Костер прогорел вместе с талисманом, и пещера успела выстудиться. Куматани не было, и с Хизаши вмиг слетела сонливость. Он вскочил, первым делом проверил целостность той скромной защиты, которую накануне сумел поставить, а после вышел под открытое небо. Ночь только-только начинала светлеть, и глубокая синева над головой еще была густо усыпана мигающими точками звезд. С побережья доносился ленивый рокот воды – и больше ничего. Никаких звуков, будто мир застыл. Хизаши встревожился. Извилистая горная тропа вела в густую шапку тумана, опутавшего торчащий из воды клочок суши подобно чудовищному осьминогу. Лишь запах оставался все таким же острым и отталкивающим – пахло гниющими водорослями и дохлой рыбой.

– Если он умрет, это ведь ничего не изменит, – сам себе сказал Хизаши и сам же ответил: – Нет, у меня будут неприятности, а еще слишком рано покидать Дзисин. Проклятый человечишка…

Не до конца просохшее хаори рукавами рассекло стылый воздух, когда Хизаши воспользовался своей ки и сделал длинный прыжок, чтобы разом преодолеть большую часть расстояния до подножия скалы. Ткань еще не успела опуститься и некрасиво обвиснуть, как подошвы гэта коснулись земли. Теперь туман был повсюду, наползая на кожу щекотливой моросью. Воняло так, будто кто-то выпотрошил на берегу огромную рыбину. Хизаши слишком устал, но все равно прикрыл ладонью один глаз, а вторым, ставшим нечеловечески желтым, осмотрелся вокруг. Чуть дальше и левее угадывался могильный холм для безымянного матроса, песчаная коса, усыпанная осколками камня, колкими ракушками и пучками разложившихся водорослей, терялась в сумраке, почти сливаясь с морем. Если бы не синие огни заблудших душ, что роились вокруг знакомого силуэта, застывшего на границе воды и суши.

Вот же дурень!

Хизаши без раздумий раскрыл веер. Знак сэман – пятиконечная звезда оммёдо – полыхнул алым, пронзая колдовской туман как настоящая звезда. Сила отозвалась внутри, Хизаши шагнул вперед, и в ту же секунду огни фуна-юрэй взвились в воздух, полностью скрывая Куматани сплошным искрящимся синим покрывалом.

Хизаши оттолкнулся от земли и рванул к нему, на бегу произнося заклинание, изгоняющее призраков. Вдруг из роя душ показалось бледное лицо Куматани. Его глаза удивленно распахнулись, и Хизаши почувствовал неладное. Но заклинание уже начало действие, и его было не остановить.

– Стой! – крикнул Куматани, но его голос потонул в плеске волн, вдруг разбившем удивительную тишину этой бесконечно длинной ночи.

Что-то такое было в глазах Куматани, отчего Хизаши вдруг почувствовал тревогу. Но вот остановить отпущенное на волю заклинание уже не мог, и оно вмиг разогнало стайку фуна-юрэй, точно те были обычными светлячками. И когда их призрачное синее свечение погасло, широкоплечая фигура Куматани стала полностью видна, но не успел Хизаши и слова сказать, как на него упала черная, как смола, тень. Налетел шквалистый ветер, рванул полы хаори в разные стороны, потянул за широкие рукава и вцепился в спутанные волосы. Хизаши едва удержал свой веер, а в это время море за спиной Кенты забурлило и поднялось гигантской волной так быстро, как и не ожидаешь от такой чудовищной массы. Но нет! Это…

Это была не волна.

В тени исполинского монстра, похожего на скользкого черного угря со множеством извивающихся ног-щупалец, Куматани Кента казался совсем крошечным и беззащитным. Он уже ощутил за спиной зловещую ауру, но не обернулся даже когда сверху полился дождь из соленых брызг. Чудовище двигалось почти бесшумно, и, если бы потревоженные им волны не бились бешено о берег, его бы можно было принять за призрак.

– Ко мне! – закричал Хизаши и начал движение-танец, вычерчивая по мокрому песку охранный барьер. Нечего было и думать, чтобы напасть первыми. Куматани все-таки сорвался с места и за два удара сердца оказался в пределах защитного круга. Хизаши столкнулся взглядом с театральной маской, заменявшей существу лицо, но не увидел в ней прорезей для глаз.

Чудовище было слепо.

Хизаши досчитал до пяти, прежде чем так же тихо оно погрузилось в море и, казалось, растворилось в нем, потому что было слишком велико, чтобы не застрять на мелководье. Куматани коснулся плеча, привлекая внимание.

– Что это было? – спросил он. – Точно не Умибозу.

– И дурак бы понял, что это не Умибозу, – огрызнулся Хизаши.

– Значит, ты тоже не знаешь, что это?

Хизаши был застигнут врасплох и не смог придумать достойного ответа, поэтому вместо этого произнес:

– До рассвета лучше не покидать барьера. Посидим тут.

И он угрюмо отвернулся и опустился на колени прямо на холодный влажный песок. Кента сел сзади и привалился к нему спиной. Над успокоившимся морем с протяжными криками носились чайки. Они, в отличие от людей, быстро забывали свои страхи. Хизаши не сводил с линии горизонта взгляда, пока не начал клевать носом. Тепло Куматани успокаивало и расслабляло, а сам он уже какое-то время дышал тихо и размеренно – заснул.

Следующим, что помнил Хизаши, был шорох совсем близко, а еще движение земли под собой. Вздрогнув, он очнулся от короткого сна и обнаружил, что прилив не только размыл его и без того ненадежный барьер, но еще и превратил эту часть побережья в грязевую ванну. Наглая чайка, следя за ним одним блестящим глазом, ковырялась в пучке водорослей рядом с его ногой.

Куматани не было.

Испуганная резким движением птица с возмущенным криком отлетела в сторону, а Хизаши уже начал перебирать в голове все возможные вероломства, на которые мог пойти Куматани, пока он спал, но тут Кента позвал его по имени и помахал рукой, стоя на скальном уступе, – поразительно бодрый для их плачевного положения. Но что еще более странно, рядом с ним стояла низенькая сгорбленная старушка, а котомка с хворостом, видимо, принадлежавшая ей, была на плечах Куматани.

– Хизаши-кун! Скорее поднимайся сюда!

Довольно скоро Хизаши узнал, что, желая осмотреть окрестности в свете нарождающегося утра, Куматани отправился бродить по пляжу и, поднявшись по горной тропе, встретил старую женщину, которая собирала хворост для очага. Сначала она сильно испугалась и бросила котомку, но куда ей тягаться в скорости с юношей?

– Сачико-сан живет здесь совсем одна, – пояснил Куматани, помогая старушке подниматься по крутой тропе. В какой-то момент он и вовсе понес ее на спине вместе с котомкой. – Должно быть, это очень тяжело для такой пожилой женщины.

По мнению Хизаши, он сильно преуменьшил ее возраст. Глубокие морщины превратили ее лицо в сморщенный блин, на котором кое-как приоткрывались выцветшие глаза под нависшими веками. Тонкие губы шевелились так, будто старуха хотела что-то сказать, но постоянно не решалась, а может, она и говорила, просто слишком тихо, и беззвучное шамканье уносил пронизывающий соленый ветер. Смотреть на нее было неприятно, и Хизаши отвернулся. Ему не хотелось задумываться о том, что им двигало не естественное отвращение к человеческому несовершенству, но и вполне естественный человеческий страх стать однажды таким же беспомощным полумертвым существом. Но нет, Хизаши сделает все, чтобы этого не допустить.

– А еще Сачико-сан сказала, что ее дом наверху, за скалой, и мы можем остаться у нее, – беззаботно делился Куматани, не обращая внимания на тяжесть, усложнявшую и без того полную опасностей дорогу.

– И тебя ничего не смутило? – не выдержал Хизаши.

– А должно было?

Хизаши скосил взгляд на старуху, но она, кажется, успела заснуть, покачивая головой в такт шагам Кенты.

– О, светлые ками… – вздохнул Хизаши, но не стал ничего объяснять. Чужая глупость – не его забота.

Меж тем тропа в последний раз вильнула, и ветер с силой ударил в лицо, словно в отчаянной попытке столкнуть дерзких пришельцев, прошедших все предыдущие испытания. Но те выстояли, и в отместку ветер взялся трепать их волосы, особенно усердствуя с Хизаши, ведь густые, мягко вьющиеся на концах волосы Куматани были коротковаты, и неряшливо сбившийся хвостик на макушке, перетянутый белой плотной материей, не подходил для подобных игр. И едва Хизаши полностью взобрался на утес, воздух наполнился хлопаньем его рукавов и распахнутых пол сливового хаори с узором из кленовых листьев, да таким громким, будто сюда слетелась целая стая диких тэнгу.

Куматани бережно поставил старуху на землю, и она поманила их за собой к низкой лачуге, частично привалившейся к скальному выступу. Покрытая соломой крыша нависала над домом, бросая густую тень вокруг, деревянные стены потемнели от ветров и дождей. Он был похож на старую птицу, дрожащую от холода на краю пропасти. И только дымок, несмело вьющийся над дымоходом, выдавал в лачуге чье-то жилище.

Старуха зашамкала что-то еле слышно, и Кента, наклонившись, озвучил:

– Сачико-сан приглашает нас разделить с ней еду.

– Надеюсь, это не чайки, – пробурчал Хизаши. Одно его успокаивало, кто бы ни разбросал обглоданные кости по острову, это точно не могла быть старуха, у которой давно выпала половина зубов.

Внутри оказалось значительно лучше, чем представлялось снаружи. Оставив обувь на земляном полу возле порожка, Хизаши и Кента опустились на вытертые татами возле разведенного очага в центре комнаты. На крючке уже грелся котелок с водой, слабый огонь потрескивал в углублении в песке, и хозяйка подкормила его собранным в округе хворостом. Ощущение живого, настоящего, а не наполовину магического пламени вернуло Хизаши благодушное настроение, и он уставился в огонь немигающим взглядом, впрочем, не расслабляясь до конца. Хибара на пустынном острове сама по себе внушала подозрения, а запах, который он ощутил, едва миновал гэнкан, смердел дохлой рыбой, хотя самой рыбы не наблюдалось.

– Я все сделаю, – услышал он голос Куматани. – Отдыхайте, обā-сан.

Он усадил старуху на пол и принялся сам варить похлебку из того, что нашел в корзинах, составленных у стен. Вскоре запахло едой, и Кента протянул Хизаши грубую глиняную плошку с варевом. Ее неровные бока приятно согревали замерзшие пальцы, и Хизаши обхватил ее обеими руками, вдыхая горячий ароматный пар. Куматани Кента был плох во многих отношениях, но он определенно умел готовить что-то из ничего.

– Расскажите, как так вышло, что вы живете тут совсем одна? – утолив голод, спросил Куматани у старухи. Она съела совсем немного и щурилась на огонь, слабо шевеля сухими губами. Услышав вопрос, она вздрогнула всем телом, будто только что проснулась.

– Почему же одна? Мой супруг ушел в море… Он… Да, он должен скоро вернуться. Мой дорогой супруг рыбачит с нашим сыном. Он… Он продает рыбу, да. Он ушел в море и скоро вернется.

Она повторяла по нескольку раз, наверняка сразу забывая сказанное. Сколько же лет ее мужу, раз он еще рисковал выходить в море? Должно быть, он настолько иссох, что уже не боялся утонуть.

– Вы живете здесь втроем? – понял Куматани. – Обā-сан!

Старуха снова качнулась и перевела на него взгляд блеклых подслеповатых глаз.

– Мой дорогой супруг рыбачит вместе с сыном. Они скоро вернутся, да.

Хизаши допил суп и с сожалением посмотрел на дно плошки. Для того, чтобы прогреть это непослушное слабое тело, требовалось гораздо больше. Судьба старухи перестала его заботить, как только он услышал о ее родственниках. Кто знает, по каким причинам они обустроились так далеко от других людей? Хизаши было плевать. Он посмотрел на Кенту, но тот уже собирал грязную посуду.

– Я все вымою. Где можно взять воды?

Старуха принялась путано объяснять, а Хизаши тихо вышел на улицу и зябко поежился, пряча кисти рук в рукава хаори. Погода снова портилась, ветер стал суровее, принося с собой холод приближающейся зимы. Здесь, на самом верху скалы, ничто не мешало ему, и Хизаши оказался со всех сторон окружен хлесткими безжалостными потоками воздуха. Тень от дома была неприятной, и Хизаши неспешно побрел прочь, попутно собираясь осмотреться колдовским правым глазом, но не отошел от хижины и пары дзё, как понял, что не может. Что-то не позволяло ему увидеть оборотный облик этого странного места, и такого с Хизаши давненько не случалось. Он обернулся и увидел лишь стоящего возле порога Куматани с закатанными рукавами и вымытыми плошками и котлом в руках.

– В чем дело? – спросил он беззаботно. – Хочешь прогуляться?

Хизаши даже отвечать не стал. Его вдруг до краев переполнило раздражение, и он поспешил прочь, пока не оказался на обрыве. Здесь ветер достиг своей максимальной силы, едва не скидывая в пропасть неосторожного человека. Зато отсюда открывался прекрасный вид на свинцово-серое море с невысокими, беспрестанно перекатывающимися по его поверхности волнами. Оно тревожилось, будто живое, и над ним нависало такое же мрачное небо. Густо-синее, будто залитое на горизонте чернилами, с прожилками света, пробивающегося сквозь плотную завесу грозовых туч. Хизаши застыл почти у самого края, завороженный зловещей красотой, и заметил короткие, пока еще бесшумные, вспышки молний далеко-далеко отсюда. Где-то, быть может, даже над горой Тэнсэй.

И было тихо, только свистел яростно просоленный морем ветер, оттого и подступающая буря пугала сильнее – слишком тихой она была, укрываемая расстоянием во множество ри. Хизаши нашел в себе силы отойти назад и достать из-за пазухи пустой лист. Сложил несколько раз, перекрутил, прогладил пальцами и посмотрел на результат – маленького бумажного змея с треугольной головой.

– Найди Тояму, смотрителя с острова Камо. Передай ему, что мы в западне и нам нужна помощь.

Нашептав это бумажной фигурке, Хизаши подбросил ее в воздух. Змей ожил, развернулся в сторону Камо-дзима, а потом вдруг откуда ни возьмись вылетела крупная серая чайка и схватила фигурку. Бумага не выдержала и порвалась, а после птица камнем упала вниз и разбилась о камни.

Второго подходящего листа у Хизаши не было.

Он прищурился и посмотрел на линию горизонта с мрачной решимостью. Кто-то не хотел, чтобы послание достигло адресата, и этот кто-то обладал достаточной силой, чтобы вмешаться. Хизаши сел спиной к ближайшему камню и скрестил ноги. Ветер зло бил по щекам, но довольно скоро Хизиши погрузился в медитативный транс, в котором не было ни ветра, ни солнца, ни жары, ни холода – только бесконечный поток ки, пронизывающий все вокруг и самого Хизаши тоже. И все же он был до странного искажен, будто камень упал посреди ручья, и потревоженная вода потекла вокруг, нарушив привычный ход. Хизаши проследил внутренним взором за рябью энергии, скользнул по ним и почти сразу открыл глаза. Сосредоточиться здесь было слишком тяжело, но одно он успел понять – на острове было место, которое выделялось темным пятном, мертвой зоной. Там было нечто… Хизаши брезгливо скривил губы, вспоминая свои ощущения. Нет, определенно, им не стоило задерживаться. Вот только ни люди, ни даже хэби летать не умели.

В задумчивости вернувшись к хижине, Хизаши застал Куматани и старуху за разливанием чая по чашкам. Густой травяной аромат защекотал ноздри, но совсем не так приятно и дразняще, как чай госпожи Юэ.

– Хизаши-кун! – обрадовался Куматани. Его рукава все еще были подвязаны белым пояском, чтобы не мешали в готовке. Выглядел он по-домашнему, совсем не как почти ученик великой школы оммёдо. – Я натаскал воды и помог Сачико-сан сварить нам чаю. Садись, вижу, ты опять замерз.

Хизаши разулся и, подойдя к очагу, опустился на колени поближе к огню. Кента тут же оказался рядом и схватил за руку. Его пальцы были такими горячими, что от них становилось больно.

– Какие холодные! – воскликнул Кента. – Почему ты всегда такой холодный?

– Я же не спрашиваю, почему ты всегда такой горячий? – огрызнулся Хизаши и сам зачерпнул деревянным черпаком травяного отвара из котелка. Несмотря на горьковатый запах, на вкус чай был неплох, хорошо согревал изнутри, и Хизаши узнал несколько довольно редких целебных трав.

– Сачико-сан, – обратился он к старухе, – позвольте, я вам помогу.

Он перехватил ее руку, якобы помогая удержать чашку, сам же, преодолевая отвращение, покрепче сжал морщинистую сухую кисть. Старуха ничего не поняла, а вот Хизаши, когда снова выпрямился и хмуро взялся за свою чашку, понимал и того меньше. Точнее, в одном он убедился – старая Сачико была человеком, а больше на острове он не чувствовал ни одной живой души. Так что за зло поселилось на этом клочке ни к чему не пригодной суши?

– Хизаши? – голос Кенты вывел его из оцепенения. – Я помогу обā-сан прилечь отдохнуть.

Не получив ответа, он взял старуху под локоть и отвел к открытой створке в дальней части комнаты, за которой, видимо, скрывалась спальня. Вернувшись, Куматани сел по ту сторону ирори[37] и потер глаза кулаком.

– Столько всего произошло, – сказал он и зевнул. – Не представляю, что бы мы делали, если бы не встретили Сачико-сан.

Хизаши посмотрел на него поверх закрепленного над затухающим огнем котла, сквозь прозрачный пар.

– И тебя все еще ничего не удивляет? Например, что пожилая пара делает настолько далеко от остальных людей, и как они вообще тут выживают.

– У них есть взрослый сын, он помогает. Знаешь, – Кента сел свободнее, опершись на одну руку, – я с рождения жил в лесной деревне, откуда до города был день пешего пути. Люди выживают и не в таких условиях. Может… может, они прятались от войны, да так и остались здесь. Времена… времена были смутные…

Он снова широко зевнул и потряс головой. Хизаши наблюдал за изменениями, что с ним происходили, и заметил, что и сам не прочь немного вздремнуть. Тело прогрелось, одежда полностью высохла, и ветер, что выл и бился за стенами, навевал сон. Куматани уже лежал на боку, неловко подложив руку под голову. Хизаши нехотя прикрыл глаза, а очнулся, когда вдруг перестал слышать шум ветра.

– Куматани? – позвал он. – Эй, Куматани.

Тот еще спал, даже не сменив позы. Огонь в очаге превратился в черные угли посреди серой золы. Горький запах трав висел в спертом воздухе, царапая горло. Хизаши понял, что они оба были отравлены. Он вскочил и первым делом кинулся к выходу, распахнул дверь и вдохнул полной грудью. Небо над островом было похоже на застывшую лаву – темное, почти черное, с трещинами закатного цвета. Тучи то и дело освещались вспышками молний, на миг окрашиваясь в зловещий багрянец.

Хизаши не успел сделать и шага с крыльца, как в голове помутилось. Он схватился за дверной косяк – и вовремя, колени подкосились, и он едва не упал. Пророкотал гром, и в очередной вспышке зарницы Хизаши сплюнул кровь под ноги.

– Чертова ведьма! – прорычал он и, пошатываясь, вернулся за Куматани.

Вот-вот разразится буря.

* * *

Кента ни в какую не желал просыпаться. Хизаши очень повезло, что сверхъестественная природа частично защитила его от яда, и он смог проснуться сам и, возможно, даже не слишком поздно.

Не поздно для чего?

Куматани тряпичной куклой обмяк в его руках, голова безжизненно свесилась и болталась от каждого встряхивания. Однако Хизаши уже понимал, что все бесполезно, надо поскорее уносить человека подальше. Он взвалил Куматани на спину и вышел из дома. Приглушенные плотным слоем облаков раскаты грома напоминали удары в бронзовый колокол – вибрации от них пробирали до самых костей. Хизаши не стал медлить и потащил спящего Куматани к началу тропы, ведущей вниз, сбросил на землю и сказал:

– Я вернусь. Просто лежи здесь и не доставляй больше неприятностей.

Слышал ли его юноша или нет, но Хизаши все равно немного постоял над ним, будто в ожидании ответа, и отвернулся. К грому и молниям прибавился рассерженный шум моря, штурмующего скалы у подножия острова. От маяка Камо-дзима наверняка просто кажется, что надвигается очередной сезонный шторм, и никто там не догадывается, что происходит на самом деле. Хизаши помянул они и, не разуваясь, вошел в хижину. Запах трав еще не развеялся, но стал гораздо слабее, а в комнате хозяйки и подавно почти не ощущался. Только вот и самой хозяйки тут тоже не было. Вместо футона – затертая циновка да охапка соломы, а на месте домашнего алтаря – поминальная табличка с двумя именами.

Мамору и Аюкава.

– Хизаши…

Тот вздрогнул и сердито обернулся на нетвердо стоящего Куматани. Он посмотрел на поминальную табличку и нахмурился.

– Что там написано?

– Там написано, что мы большие дураки, – ответил Хизаши и нехотя добавил: – Особенно я.

Кента вопросительно поднял брови, но Хизаши было не до разговоров. Он подпер оконную раму палкой, а после еще раз оглядел тесную комнатушку. Куматани потоптался на входе, но все же решился спросить:

– Где Сачико-сан?

– О, я бы тоже не отказался узнать, куда делась эта лживая ведьма.

– Я…

– Беру свои слова обратно, – перебил Хизаши, – в конкурсе глупости ты бы все равно занял первое место. Старуха отравила нас, и наши обглоданные кости могли присоединиться к тем другим, раскиданным по острову.

Он все еще не сомневался, что старуха человек, но люди порой ничуть не меньшие монстры.

– Подожди, – Куматани выставил руку, мешая Хизаши выйти. – Если это был яд, почему мы еще живы?

– Потому что я выпил меньше тебя, – солгал Хизаши. – Ну же, не мешай. Мы не можем уплыть и не можем остаться тут вместе со старой людоедкой. Так что нам нужно найти ее и…

Он не договорил, вдруг увидев в глазах Кенты осуждение. Еще бы, существа одного вида должны держаться друг друга, а Кента человек. И все же Хизаши почувствовал досадную и глупую обиду. Он оттолкнул Куматани с дороги, и тот едва не упал.

Так же, как неистовствовало море у подножия скал, так и внутри Хизаши взбунтовались самые разные эмоции. Он ведь собирался действовать по всем правилам школы Дзисин: увидел зло – уничтожь его. В конце концов, это был вопрос их собственного выживания. Так с какой стати Хизаши было… стыдно? Он остановился и ничуть не удивился, обнаружив, что Куматани идет за ним, точнее, ковыляет, шатаясь под порывами ветра. Его лицо отдавало могильной серостью, но было преисполнено решимости.

– Я не дам тебе так просто ее убить! – крикнул он, и вспышка молнии озарила его фигуру, будто становясь свидетелем обещания.

– А что ты сделаешь? У тебя еще даже меча нет! Ты даже не ученик!

Хизаши ясно видел, как сделать человеку больно, и пользовался этим. Они стояли друг напротив друга, как два полководца перед решающей битвой, развеваются волосы, треплются на ветру края одежд. Картина, достойная кисти мастера.

Куматани упрямо мотнул головой, и тут Хизаши на миг потерял его из виду. Это было так внезапно, что он растерялся, но вот вспыхнула зарница, и силуэт Кенты снова возник на фоне темной хижины. И вновь пропал. Хизаши замутило. Он пошатнулся, и невероятная боль зародилась внутри его головы. Перед глазами мелькало – миры сменяли друг друга, словно кто-то щелкал расписным веером, то показывая рисунок, то скрывая его. В какой-то момент теневая сторона возобладала, и Хизаши оказался один на сером безжизненном скальном выступе над бескрайним покрывалом океана. Здесь не было ветра, не было птичьих криков или громовых раскатов. И хижины тоже не было, но тут какое-то страшное чувство прошло сквозь все тело, и Хизаши понял, что за мертвая зона, что за темное пятно не давало ему покоя все это время. Он моргнул и снова оказался один на один с Куматани, яростный пыл которого заметно поиссяк.

Хизаши уставился на землю под своими ногами. Глубоко, там, в самом сердце камня…

– Надо найти тайную пещеру внутри острова, – бросил он Кенте и мимо него направился прямиком к дому. – Спуск не должен быть далеко от жилища, не могла же она постоянно карабкаться по склонам.

– О чем ты? – удивился Куматани, а потом лицо его просветлело. – Я помогу.

Они вернулись в дом, сдернули все циновки и простучали утрамбованную землю. Вышли на улицу и обошли дома вокруг. Наконец, удача улыбнулась Куматани. В скором времени они оба уже стояли возле узкой дыры в камне возле колодца, где еще недавно Куматани набирал воду. Войдя под низкие своды тоннеля, Хизаши сразу почувствовал, что они не ошиблись. Мерзкий запах гнилой рыбы вернулся и стал поистине невыносимым, даже менее чувствительный Кента поморщился.

– Почему я раньше этого не почувствовал?!

Хизаши многозначительно на него посмотрел, и Кента понимающе вздохнул.

– Да, я даже не ученик, у меня еще даже меча нет… Кстати. У тебя ведь тоже нет меча.

Хизаши стукнул его сложенным веером по лбу.

– Поменьше разговаривай, иначе опять надышишься всякой дрянью.

Куматани пропустил его вперед, а потом негромко сказал в спину:

– Спасибо, Хизаши-кун, что спас меня.

– Вообще-то дважды, – поправил Хизаши и сосредоточился на неровных каменных ступенях. Их, наверное, долго и тяжело выдалбливали прямо в твердой породе, и заняла эта работа не один год – спуск затянулся, без единого лучика света, но Хизаши не пугала темнота, а Кента молча следовал за ним, не задавая вопросов. Наконец ступени закончились, и, пройдя немного вперед, Хизаши первым увидел слабое мерцание. Это дрожащие отблески воды танцевали на стенах пещеры, а источником ее было озеро прямо в центре каменной полости. А еще свет проникал сквозь узкие щели высоко над головой, и через них же в пещеру просачивался соленый воздух с побережья. Из некоторых отверстий шел воздух, но не свет. Вероятно, они вели в мелкие пещерки вроде той, где Хизаши и Кента обнаружили кости.

– Да, это оно, – удовлетворенно покивал Хизаши.

– Здесь странно, – заметил Кента. – Аура храма, но…

– Полагаю, в этом месте и правда поклонялись, но отнюдь не светлым ками, – Хизаши подошел к сундукам, в беспорядке сгруженным возле воды. – А золоту.

Он откинул тяжелую крышку и потянул за край дорогой ханьский шелк, расшитый журавлями. Под ним было еще больше дорогих тканей и украшений. Куматани присоединился к осмотру и нашел фарфоровый сервиз и несколько завернутых в рисовую солому ваз.

– Откуда здесь все эти вещи? – спросил он и сам же себе ответил: – Контрабанда.

– Именно, – улыбнулся Хизаши. – О, к слову, вот этот зеленый отлично подошел бы к твоим глазам. Не хочешь пошить новое кимоно?

– Эти вещи были украдены.

– Мне известно, что такое контрабанда. Эй, хотя бы потрогай. Готов поспорить, ты ни разу в жизни не трогал такой нежнейшей ткани.

Куматани растерянно смотрел на дорогие товары и будто не мог поверить.

– Выходит, муж Сачико и их сын выходили в море не рыбачить?

– Только если между делом. Посмотри вокруг: они жили в уединении только потому, что тайно поддерживали связь с торговцами из Чжунго[38] и помогали им перевозить товары, не уплачивая ни единого рё в императорскую казну.

Куматани покивал, и растерянность на его простом лице сменилась разочарованием и грустью. Хизаши не хотел задумываться над этим и вернулся к потрошению сундуков, за что был вознагражден интересной находкой. В плоском футляре с двумя выемками в форме человеческого лица лежала только одна театральная маска, выполненная так искусно, что, должно быть, стоила недешево. Но определенно должна быть и вторая.

– От нее исходит темная аура, – сказал Хизаши. – Но она похожа на остаточную.

Он достал маску и внимательно изучил. Она изображала женское лицо для постановок театра Но, совершенно ничего особенного, кроме изящной работы и качественного материала. Хизаши без сожаления положил ее обратно в футляр и снова огляделся.

Кента тоже скользил взглядом вокруг себя, пока не охнул тихо.

– Смотри, – он указал на воду. – Разве это не кости там, на дне?

Страшная находка подтвердила опасения Хизаши.

– Мы прямо в логове ложного Умибозу, а вход в него, между прочим, прямо под спальней старухи.

– Хватит, – оборвал его Куматани. – Я понял, что ты хочешь сказать.

– Очень надеюсь, потому что твоя наивность однажды заведет тебя в места и похуже. Ладно, давай возвращаться. Найдем сумасшедшую бабку и заставим рассказать, как покинуть остров.

Он поставил ногу на первую ступеньку каменной лестницы, но едва подошва гэта коснулась ее, как со звоном фарфоровых чашек неведомая сила оттолкнула его, и на миг стал виден голубоватый барьер, запечатывающий пещеру. Хизаши попробовал снова, но лишь убедился, что они угодили в ловушку.

– Простите, – услышал он голос, доносящийся сверху, гулкий и едва узнаваемый от искажающего его эха внутри глубокого скального колодца. – У меня нет выбора. Мой дорогой супруг еще не вернулся домой. И мой сын… Я просто хочу, чтобы они поскорее смогли вернуться.

– Они мертвы! – крикнул Хизаши. – Глупая ты старуха!

– Я глупая старая женщина, – легко согласилась Сачико-сан, – мне просто нужна моя семья, нужна обратно. Понимаете?

Звуки стихли, Хизаши подождал немного и позвал:

– Эй, старуха! Чего ты добиваешься? Мы не умеем воскрешать мертвых.

Но ответа так и не дождался. Барьер тоже никуда не исчез, мешая немедленно подняться и вытрясти всю правду из коварной пленительницы.

– Это просто невероятно! – воскликнул он, едва ли не восхищенно. – Она поймала нас – нас, будущих оммёдзи! – в магическую ловушку!

Куматани его восторга не разделял, он смотрел в противоположную сторону – на воду.

– Это не просто ловушка, – сказал он так, что Хизаши сразу к нему прислушался, – это кормушка.

Вывод был очевидным, просто Куматани озвучил его первым. Хизаши перестал бороться с барьером и обратил внимание на стены вокруг. Где-то должны быть знаки или талисманы, чтобы активировать преграду после того, как жертвы войдут в пещеру. Они с Куматани поняли друг друга без слов, однако поиски оказались тщетны. Замерев, Хизаши прислушался к тому, как бьются снаружи волны, порождая зловещий гул, пронизывающий скалу насквозь.

Нет, все не может закончиться так. Он только почувствовал, как движется в верном направлении. У него еще столько работы впереди…

– Хизаши.

Гул волн поменял тональность, Хизаши встал рядом с Куматани и тоже посмотрел на воду. Она, прежде спокойная, пришла в движение, и одновременно с этим Хизаши схватил Куматани за локоть и успел оттолкнуть.

Вместе с фонтаном брызг нечто огромное и темное заполнило собой часть пещеры. Хизаши ловко приземлился на обе ноги почти у самой границы барьера, Куматани повезло меньше, он ударился затылком и тряс головой в попытке прийти в себя. Тень монстра упала на него – вязкая, густая, шевелящаяся множеством тонких гибких отростков. В темноте Куматани не мог видеть ясно, а вот Хизаши видел. Видел вытянутое, как у угря, гладкое тело, тускло поблескивающее прозрачной слизью. Видел, как переплетаются беспокойные щупальца, делающие и без того неприятный облик ёкая поистине омерзительным. Но самое главное – театральная маска, белая с красными узорами, что придавали «лицу» гневное выражение. Это Хизаши смог разглядеть только сейчас.

Монстр не издавал ни звука, только вода выплескивалась из бассейна с каждым движением его мощного тела, слишком крупного, чтобы поместиться тут полностью. Куматани наконец смог взять себя в руки и медленно отполз назад, но тут взгляд жуткой маски обратился к нему, и Хизаши больше не мог выжидать.

Он раскрыл веер и сильным взмахом послал в монстра поток чистой ки. Некогда было мудрствовать. Ки превратилась в волну света, и монстр наконец взревел от боли и ярости. Щупальца беспорядочно заколотили по стенам и полу пещеры, чудом не прибив Куматани.

Хизаши прыгнул и приземлился рядом с ним.

– Да отомри ты уже! Мне одному его не одолеть!

Свет погас, и монстр снова увидел двоих людей.

– Разделимся и атакуем с двух сторон. У тебя же остались талисманы? Наверняка он боится огня, если…

Хизаши был вынужден замолчать, когда черный отросток ударил точно между ним и Кентой. Капли слизи попали на лицо, и Хизаши болезненно зашипел. Казалось, что его окатило кипятком.

Не раздумывая, он ударил бумажной кромкой веера и рассек черную плоть легко, как заточенным мечом.

– Стой! – вдруг закричал Кента. – Не надо!

Это кое-что напоминало. Тогда, на пустынном пляже в окружении огней фуна-юрей, он кричал то же самое, но Хизаши не успел остановиться. Сейчас же секундной заминки хватило, чтобы Кента упал на спину, оплетенный щупальцами, и поскользил к воде так быстро, что Хизаши оставалось только смотреть. К тому моменту, как он приготовился к новой атаке, поверхность бассейна уже сомкнулась над ёкаем и его добычей.

– Идиот! Идиот, идиот, идиот! – выругался Хизаши. – Да что с ним не так?!

Он сунул веер за пояс кимоно и прыгнул в воду.

Для него это было сродни подвигу. Сырость и холод настолько претили его природе, что, оказавшись в затопленном тоннеле под толщей камня, Хизаши едва не оцепенел от ужаса. Но где-то впереди шумело и бурлило открытое море, и вскоре оно разжало свои тиски, и Хизаши вынырнул. Над ним было фиолетово-серое штормовое небо, то и дело пересекаемое сияющими зигзагами молний. На поверхности было не так спокойно, как в глубине, и Хизаши закрутило в водовороте бури. Его подкидывало и швыряло из стороны в сторону, вода попадала в рот, и скоро он уже не понимал, где ее больше – внутри него или снаружи.

Испытание закончилось, когда очередная высокая волна с силой выбросила его на камни, где ему удалось зацепиться за острые выступы. Там было достаточно высоко, чтобы перевести дух и оглядеться. Мир словно сошел с ума: океан поменялся местами с небосводом, а может они стали единым целым. Во мраке, которым обернулся вдруг ранний вечер, яркие вспышки озаряли пенные валы. И посреди этого безумия чудовищный силуэт в обрамлении шевелящихся отростков поднялся из воды. Он был похож на оживший кошмар моряков, и белая маска с навеки застывшим выражением то ли гнева, то ли отчаяния, будто светилась изнутри, а алые узоры на ней напоминали кровавые разводы.

Разве она всегда была такой?

Хизаши выпрямился, скользя мокрыми таби по гладкому камню. Обувь осталась где-то на дне океана. Оба его глаза сейчас сверкали, но тот, что был так похож на змеиный, горел желтым огнем, пронзая штормовую мглу. Что-то смущало, не давало покоя, не позволяло поверить тому, что прямо на виду. Как управление Дзисин, которое было буквально под боком, не заметило такого опасного ёкая раньше? Он, должно быть, мог сожрать целую команду большого корабля, что говорить о лодчонках рыбаков. Да слава о нем должна была дойти до самой столицы! Так почему же? Почему только госпожу Юэ волновал этот «умибозу»?

Хизаши чувствовал, что вот-вот нащупает ответы, но тут он увидел еще кое-что.

В объятиях чудовищных щупалец прямо напротив маски застыл плененный Куматани Кента. Разница между ним и ёкаем была настолько ошеломляющей, что у Хизаши что-то дрогнуло в груди, что-то, о чем он старался не думать. Не позволяя себе засомневаться, он собрал те крохи ки, что в нем еще оставались, и послал вперед. На этот раз не было даже света. Хизаши уже понимал, что его человеческих сил не хватит, и тогда он решился. Вдохнув стылый влажный воздух, пропитанный солью и страхом, он положил ладонь на живот и призвал ту часть силы, что хранилась так глубоко, как только можно, чтобы никто из Дзисин не заметил обмана. Он высвободил силу хэби, и она, направляемая взмахом веера, стрелой понеслась над морем и в последний момент, перенаправленная Кентой, ударила прямо в центр театральной маски.

Хизаши почувствовал легкость и, почему-то улыбнувшись, упал со скалы.

Он видел, или ему это только казалось, как огромное гибкое тело так же медленно, как он сам, погружалось в пучину, а расколотая пополам маска сползала с его лица. И тогда наконец стало ясно, какие под ней прятались глаза. Они были по-настоящему страшными.

Они были человеческими.

* * *

Хизаши открыл глаза и, еще толком не придя в сознание, ударил по руке, что тянулась к его лицу из темноты. Удар получился звонким, сильным, а после темнота отступила, и Хизаши на мгновение различил бледное лицо Куматани над собой, но не проронил ни звука и снова погрузился в качающие его холодные морские волны…

Когда он открыл глаза во второй раз, стало гораздо светлее. Солнечные лучи просачивались сквозь неплотно прикрытые сёдзи. Вместо сырости и тяжести воды Хизаши окружало тепло человеческого жилища, под ним был мягкий футон, а сверху – стеганое одеяло, укрывающее его до самого подбородка. И только сквозняк из щели в дверях был почти по-зимнему морозным.

Хизаши сел и тут же торопливо завернулся в одеяло как в кокон. Воспоминания о беспомощном бултыхании между небом и морем были еще слишком свежи. Хизаши казалось, он промерз насквозь, никогда уже не согреется, но тут сёдзи раздвинулись сильнее, и в комнату вошел Куматани с подносом в руках. От расставленных на нем блюд исходил приятный запах горячей еды, и Хизаши невольно сглотнул слюну.

– Ты уже проснулся? – Куматани опустился на колени возле футона. – Хорошо. Госпожа Юэ сильно волновалась, и я… Я тоже волновался.

Хизаши потрогал ноющий висок, и ему вдруг показалось, что он еще под водой, но что-то… Нет, кто-то тащит его вверх, буквально вырывая из пасти океана.

– Ты тянул меня за волосы, – сказал он с укором. Куматани смущенно поджал губы.

– Мне жаль.

– А мне нет.

Хизаши накрутил кончик многострадального хвоста на палец и вздохнул. Он почти ничего не помнил, ему было стыдно, но еще одно неприятное чувство скреблось внутри почти так же, как неприятно скребло в горле после морской воды.

Нужно было сказать спасибо.

Хизаши молчал и смотрел на свои уже давно высохшие волосы, тяжело упавшие на плечо.

– Я спасал тебя трижды, так что теперь мы отчасти квиты, – сказал он наконец, однако Кента покачал головой.

– Дважды, – поправил он. – Ты спас меня дважды, потому что ни фуна-юрэй, ни Мамору-сан не желали причинить мне вред. Но ему приходилось это делать. Спасибо тебе, что помог освободить его.

Хизаши перестал что-либо понимать. Он отвернулся, и взгляд его упал на алтарь ками Араси-э, и на этот раз в нем ощущалось недавнее присутствие божества.

– Мамору? – опомнился он. – Это же муж полоумной старухи? Кстати, а помощник смотрителя маяка…

– Поешь, – перебил Куматани, усаживаясь поудобнее и скрестив ноги. – Я расскажу, как было дело, а ты просто слушай. Тебе нельзя сейчас напрягаться.

Хизаши и сам уже понял это по тому, как тяжело и с неохотой тело отзывалось на каждое движение. Похоже, необдуманная растрата внутренней ки и человеческой, и змеиной половин подточила его физические силы, и как бы ни хотелось гордо отмахнуться от Куматани, даже это действие казалось невыполнимым.

– Хорошо, – смирился он. – Рассказывай.

Кента еле слышно вздохнул. Он выглядел непривычно уставшим и каким-то потухшим, совсем не таким, как обычно. Смотреть на него было неприятно, но и не смотреть не получалось.

– Муж и сын Сачико-сан действительно погибли, утонули во время волнений на море полгода назад. Примерно тогда, когда на вахту заступали господин Тояма вместе с женой. Но эта история никому не была известна, потому что эти люди жили отшельниками, вероятно, из-за своей незаконной деятельности. Я поговорил с госпожой Юэ еще раз, и она сказала, что «умибозу» начали видеть через какое-то время после произошедшего. Вот только мы уже знаем, что никакой это не морской монах. Это был утонувший муж Сачико-сан, старик Мамору. Он и правда отправился вместе с сыном на лодке, но не рыбачить. Они должны были перевезти особый товар.

– Пару театральных масок?

– Верно. И после этого загадочным образом футляр с одной маской вернулся в пещеру с контрабандными товарами, а вторая исчезла вместе с Мамору-саном и его сыном Аюкавой.

– Но Аюкава жив, он стал помощником смотрителя маяка.

– И это тоже верно, – кивнул Кента, – вот только Аюкава пропал этой ночью.

– Куда он мог деться с острова? Лодки проверили?

– На острове одна лодка, и на ней господин Тояма вернул нас с тобой на Камо-дзиму. То есть большую часть ночи ее не было у причала, и Аюкава просто растаял в воздухе.

Хизаши недобро прищурился.

– Не нравится мне эти появляющиеся и исчезающие люди, которые то ли мертвы, то ли нет. Мамору же точно утонул?

– Можно и так сказать. Ты же помнишь маску на лице морского ёкая, которого кормила людьми Сачико-сан? Это и был Мамору, ее муж. Он по какой-то причине переродился в монстра. Стал мононокэ.

– Дело в маске, – понял Хизаши. – От футляра исходила остаточная темная энергия, значит, ее источник был в ней, но исчез. Вторая маска!

– Так или иначе, ты был прав насчет Сачико-сан. Она и правда скармливала жертв кораблекрушений и потерявшихся в море рыбаков своему переродившемуся супругу, потому что верила, что сможет однажды вернуть ему человеческий облик.

– Она сошла с ума.

– Она любила его.

– Вы… Люди умеют спрятать что-то уродливое за чем-то красивым, – возразил Хизаши с презрением в голосе. – Она убивала себе подобных не из-за любви, а из-за страха остаться одной.

– Все боятся одиночества, – тускло улыбнулся Куматани. – Разве ее так сложно понять? Но… Она ошиблась. Это не помогало.

– Дай угадаю, – хмыкнул Хизаши. К нему медленно возвращались силы. – Она с чего-то решила, что съеденные оммёдзи, пусть и будущие, более питательны?

– Возможно.

Слишком односложно. Куматани говорил все короче, все неохотнее, хотя сам вызвался рассказывать. Хизаши не мог его понять.

– Интересная история, – сказал он. – Вот только откуда она тебе известна?

– Сачико-сан мне рассказала. Пока ты был без сознания, я успел найти ее на вершине острова.

– Тогда я бы тоже с большим удовольствием с ней побеседовал.

– Не выйдет, – глаза Кента подозрительно блеснули. – Она мертва. Она… Она упала со скалы в море. Никто бы не выжил.

– Просто упала?

Кента задрал голову, но Хизаши успел увидеть то, чего бы видеть не хотел.

Куматани плакал. Спустя пару мгновений он снова опустил взгляд и неловко переставил чашки на подносе с места на место.

– Она сказала, что хочет соединиться со своей семьей. Я не успел… не успел ничего сделать.

– Ты не виноват.

– Я вообще ничего не мог сделать, ни с ней, ни с мононокэ. Ты был прав, я даже не ученик, могу только готовить.

Хизаши потянулся и перехватил его за запястье, не давая и дальше бесцельно двигать чашки по подносу.

– Ты догадался, что, разбив маску, можно остановить монстра.

– Мамору-сан не монстр. Ты просто не видел его глаза. – Кента замер, не делая попыток вырваться. – Он желал освободиться от маски, которая подавляла его волю. Я чувствовал это, когда он держал меня. И я бы не смог ему помочь, если бы ты не направил в меня такой мощный поток ки. Я лишь сумел изменить его направление в последний момент.

– Последний момент всегда самый важный, – сказал Хизаши. – В последний момент можно остановиться или сделать рывок. И то, и другое может оказаться решающим.

Он разжал пальцы и взялся наконец за палочки. Ему нужно было поскорее встать на ноги и еще кое в чем убедиться лично. Куматани молчал, но не уходил, пока все тарелки не опустели.

– Вкусно, – заметил Хизаши и по взгляду Кенты понял: – Ты готовил?

– Я помогал госпоже Юэ на кухне. Это успокаивает.

– Тебе надо было пойти работать в идзакаю.

Куматани только улыбнулся самыми краешками губ и поднялся.

– Скажу хозяевам, что тебе стало легче.

Когда он ушел, Хизаши сразу попытался подняться, но ноги были такими слабыми, что сначала пришлось немного подождать, прежде чем двигаться к выходу. Солнечный свет за пределами комнаты ослеплял, и Хизаши закрылся ладонью, а после вспомнил о веере. Возвращаться было еще сложнее, однако каждый шаг был тверже предыдущего, и на тропинке, ведущей вверх, к каменной башенке така-торо, он уже держался с прежней уверенностью. Ветер неприятно холодил кожу и забирался под одежду, но даже так он все равно не был таким страшным, как в разгар вчерашней бури. Напротив, он даже будто поддерживал слабого путника на его непростом пути в гору.

Как и ожидалось, возле така-торо стояла одинокая фигура Аюкавы. Он смотрел на море, и только сейчас Хизаши смог увидеть то, что пряталась от него прежде, – у человека не было ступней, ноги заканчивались туманной дымкой. Проще говоря, он был призраком.

– Аюкава! – позвал Хизаши, приблизившись на достаточное расстояние. – Почему ты еще здесь?

Он обернулся, и его изуродованное, но все же молодое лицо некрасиво сморщилось в улыбке.

– Араси-э позволила мне закончить наш разговор.

– Она очень добра, но все же оставила твоего отца страдать в облике жуткого монстра-людоеда, а твоей матери позволила превратиться в убийцу, которая умерла в одиночестве.

Гримаса на лице Аюкавы застыла, и он закрыл глаза.

– Она мертва…

– Как и ты. Впрочем, ты неплохо устроился, еще и жалование получаешь, – не удержался Хизаши. – Это ками острова держит тебя? Зачем ей это?

– Я попросил ее. Араси-э хотела спасти меня, но смогла удержать лишь мертвый дух. Я видел, что эта проклятая маска сделала с моим отцом. Я хотел…

Хизаши ждал ответа, но и так знал, что именно услышит. Очередную ложь, которой люди привыкли обманывать сами себя.

– Ты хотел продлить свое жалкое существование хоть ненадолго, – жестко произнес он. – Жажда мести, справедливости – это лишь красивые слова, за которыми прячутся некрасивые желания.

– Ты ничего об этом не знаешь! – сорвался Аюкава, и его тело дрогнуло, на миг став почти прозрачным. – Я хотел остановить отца! Я ждал того, кто сможет это сделать!

– Если бы хотел, через его жену уговорил бы Тояму написать в Дзисин. Это же их управление.

Аюкава промолчал. Он становился все прозрачнее и невесомее, его ноги полностью превратились в дым, и ветер рвался развеять его над морем, но пока не мог.

– Позови свою спасительницу. Я хочу увидеть Араси-э.

Хизаши подошел к така-торо и безо всякого почтения хлопнул ладонью по мшистому камню клетки для огня. Говорить с человеком надоело, он, как и все ему подобные, пытался все усложнить, извернуть. Даже такой старый хэби, как Хизаши, так не умел.

Аюкава вдруг громко выдохнул, и вместе с этим вздохом распалось на клочки дыма и его тело. Ветер с готовностью подхватил то, что когда-то им было, и развеял без следа. И тогда внутри фонаря возникла искра. Она вылетела и, увеличиваясь, опустилась на крышу маяка в форме маленькой девушки в многослойном дзюни-хитоэ с фиолетовым верхним одеянием с рисунком из облаков. Ее белоснежное лицо с маленькими алыми губками было спокойно и благожелательно.

– Я приветствую тебя, о достопочтенный оммёдзи из Дзисин, – произнесла она мелодичным голосом. – Я слышала о тебе и твоем друге.

Благодаря каменной подставке в виде фонаря маленькая ками чуть возвышалась над Хизаши, но он все равно не мог избавиться от чувства, будто над ним посмеялись.

– Вы ками этого острова?

– Да, так и есть. Люди два поколения подряд просили у меня помощи и построили этот храм.

– Это така-торо для безопасной навигации кораблей.

– И мой храм.

От ками исходила светлая энергия слабого, но все же божества, и Хизаши резко расхотелось вести беседы.

– Почему же вы сами не спасли отца Аюкавы от проклятия маски? Знаете, довольно жалко тратить силы на удержание призрака, при этом бросив другого человека в более ужасном положении.

Араси-э вздохнула, будто зашелестели лепестки цветов.

– Я пыталась, но мононокэ слишком силен. Мне было с ним не справиться.

И похоже, что она просто спряталась. Маленькая слабая ками, живущая молитвами и подношениями одной единственной семьи. Но даже так она уже выше по рангу, чем Хизаши.

– Мне все понятно, – сказал он. – Тогда последний вопрос. Кто ками соседнего острова? Того, что похож на голую скалу, торчащую из океана.

– У этого острова нет ками, – ответила Араси-э, и по ее благостному лицу пробежала тень. – Еще тогда, когда я была простым морским ёкаем, мало кто рисковал приближаться к той скале. Ее называли Черным островом. Это все человеческие страхи, однако и сама земля там полна давней злобы. Такие места, к сожалению, встречаются не так уж и редко. Я ответила на твой вопрос, Хизаши-сама?

– Ответили, Араси-э-доно, – Хизаши поклонился, но больше издевательски, чем всерьез. – Прощайте.

Он отвернулся и пошел прочь.

– Хизаши-сама! – позвала ками. – Хизаши-сама, вы ведь не человек? Я не понимаю…

Остановившись, он улыбнулся ей.

– Вам и не нужно.

На террасе, свесив ноги, сидел Куматани Кента и помахал Хизаши рукой, когда увидел.

– Господин Тояма сказал, что лодка уже пришвартовалась. Скоро она будет готова к отплытию. Ты закончил свои дела? Госпоже Юэ можно не искать пропавшего помощника?

Хизаши ни словом не обмолвился ни о каких своих делах, однако Кента и сам все понял.

– Поскорее бы вернуться, – проворчал он и раздраженно смахнул с плеча упавший кленовый лист. Красивый и ярко-красный. – Сил моих больше нет. Почему нельзя отчалить сразу же?

– Потому что матросам надо отдохнуть перед обратной дорогой. Да и вроде бы они подвозили бродячего предсказателя, и он оставил им разные талисманы в качестве уплаты за проезд. Сейчас госпожа Юэ как раз их рассматривает.

– Талисманы? Как интересно.

– Ты тоже хочешь посмотреть? – обрадовался Кента. – Вот, я попросил у госпожи Юэ этот, на удачу в путешествии.

Хизаши взял в руки полоску бумаги с киноварными символами и хмыкнул.

– В этих иероглифах нет ни капли смысла. Предсказатель вас обманул.

Кента совершенно искреннее расстроился, но бумажку не скомкал, а бережно убрал за ворот кимоно.

Когда солнце вошло в зенит, они прощались с Тоямой и его женой на причале Камо-дзимы. Яркие, но уже почти не греющие лучи отражались от спокойной глади воды. Госпожа Юэ вознесла молитвы Араси-э, чтобы обратное плавание было безопасным, но Хизаши сомневался, что маленькой ками действительно под силу исполнить это пожелание.

– Мы сообщим в Дзисин о случившемся, – сказал Хизаши напоследок.

– Вашей вины здесь нет, – поспешно добавил Куматани. – Но дело касается не только оммёдзи, но и императорского казначейства. К тому же, – он грустно улыбнулся, – Мамору-сан все еще там, его душа стала свободной от проклятия маски, но сам он остался мононокэ. И чтобы помочь ему, нужны сильные экзорцисты.

– Вы очень добры, – кивнул Тояма, и они с супругой низко поклонились. Хизаши и Кента ответили им тем же. А потом лодка отчалила, и остров начал медленно отдаляться под мерное покачивание досок под ногами. Кента устроился возле мачты, привалившись к ней спиной. Теперь Хизаши яснее читал его эмоции по изможденному лицу. Он был полон сожаления, жалости и вины, будто от него и впрямь что-то зависело. Но правда была такова, что все эти люди – и старуха Сачико, и ее муж-контрабандист, и даже их трусоватый сын – сами сделали свой выбор гораздо раньше, чем два будущих оммёдзи потерпели крушение у берегов Черного острова.

– Жалко их, – вдруг сказал Кента, глядя на горизонт.

Хизаши проследил за его взглядом и задумчиво произнес:

– Что за тоска снедает!

Чайки с утра кричали

О том, что забыто.

* * *

Внутри загадочная школа Кёкан была не так примечательна, как можно было вообразить. Арата провел их через внешний двор к главному зданию, где их должен был принять сам глава школы. По пути им встретились группы учеников, провожающих гостей любопытными взглядами. У всех была одинаковая простая одежда, а волосы собраны на макушке в пучок под тканевой шапочкой, что делало всех юношей похожими друг на друга. Однако Хизаши не мог не заметить, что здесь не ощущалось напряжения, как в Дзисин, где каждый по-своему старался отличиться, порой во вред более слабым. Так было и с Сасаки Аратой, да и с Куматани порой. Может, поэтому Сасаки однажды ушел.

– Еще раз простите за такую встречу, – сказал он на пороге приемного зала. – После непременно надо еще поговорить. Вы ведь задержитесь ненадолго?

Учида Юдай все еще хмурился, и Хизаши ответил за двоих:

– Если повезет. Но…

– Я знаю, что ты не совсем человек, – спокойно произнес Арата. – Это многое объяснило, так что не надо ничего говорить. У нас в Кёкан рады всем, кто пришел с открытым сердцем.

Он снова широко улыбнулся и распахнул перед ними двери.

Зал тонул в полумраке. На закрытых раздвижных дверях с обеих сторон были изображены разнообразные ёкаи – от прекрасных журавлей-цуру до зеленокожих уродливых капп. На месте, где хозяин должен встречать посетителей, была полупрозрачная ширма, за которой кто-то сидел.

Хизаши и Юдай опустились на колени перед главой школы.

– Не надо церемоний, – раздался голос, не мужской и не женский, не старый, но и не слишком молодой. – Вижу, вы прошли испытание. Кицунэ как никто чуют в человеке самое дурное и видят ложь насквозь. Вы и правда пришли ради своего друга. И вы оба правда умеете сожалеть о содеянном и проявлять сочувствие к тем, кто отличается от вас. Способные на сострадание никогда не получат от Кёкан отказ в помощи.

– Мы благодарим главу за доброту, – Хизаши склонился ниже, после чего поднялся и продолжил: – Вы правы, наш друг в опасности.

– Лишь друг? – проронил голос из-за ширмы. – Что ж, будет вам известно, что это только начало. Кёкан укажет путь, но пройти его вам придется самим.

Сожаление. Тени замка Мори

В Кёкан Хизаши чувствовал себя как дома.

Это было странно, учитывая, что он здесь впервые и не знал, откуда ждать опасности. И тем не менее довольно скоро он совсем расслабился.

Сасаки поводил их по территории школы, доступной для гостей, частенько прерываясь, чтобы поздороваться, обменяться дежурными вопросами и вежливыми улыбками. Никто здесь не смотрел на него свысока, хотя среди учеников встречались и такие здоровые лбы, что могли ударом кулака снести самурая со скачущей лошади. Возможно, это и означало «найти свое место», но вместо привычной насмешки над человеческой склонностью к привязанности – все равно, какой, – Хизаши почувствовал зависть. И в то же время, глядя на любопытные, но не злые лица вокруг, на изящные крыши жилых павильонов, возвышающихся над садом, в котором рядом цвели летние яркие гортензии и зимние строгие камелии, ощущая невероятное спокойствие и умиротворение этого места, Хизаши вспоминал годы в Дзисин и признавал – он стал тем, к чему Хизаши привязался. Совсем как люди, которых он привык презирать.

С Дзисин были связаны воспоминания. Вечера перед отходом ко сну, когда Кента не ложился до последнего, пытаясь под руководством Сасаки повторить вязь замысловатой каллиграфии. Рассветы, наполненные прохладой – но и теплым дыханием спящих на соседних футонах. Все это вдруг стало казаться выдумкой. Как будто Хизаши уснул и вот открыл глаза – и ничего этого не было.

– Почему никто не на занятиях? – спросил Юдай, когда они в очередной раз раскланялись с парой юношей, расположившихся прямо на траве и поедающих моти. И это несмотря на приближение ужина!

Сасаки рассмеялся.

– Вас, наверное, это смущает, но в Кёкан у каждого свой распорядок учебы и отдыха. Я встаю рано и приступаю к тренировкам, а мой сосед переносит большую часть занятий на вторую половину дня, ему так удобнее. Мы все разные.

– Но это разлагает дисциплину.

– Это дает возможность раскрыть свои настоящие силы, – поправил Сасаки, и Хизаши снова поразился произошедшим с ним изменениям. Прежде он бы ни за что не посмел перечить Учиде, даже рта бы не раскрыл. Но вот он мягко улыбается и не помышляет извиняться, заикаясь и бледнея.

– Другая школа – другие правила, – встал на его сторону Хизаши. – Однако все не может быть так хорошо, я прав? Ваш глава… Почему он не показался нам?

По взгляду Учиды он понял, что того это тоже насторожило. Да, они всего лишь ученики чужой школы, да к тому же один из них в бегах, но Хизаши нутром чувствовал подвох.

Сасаки на миг замялся, и это бросилось в глаза.

– Никто не видел главу, – признался он. – Но это не важно. Его мудрость не зависит от… внешнего вида. Он ведь не отказал в помощи, и, – Сасаки нахмурился, – если все так серьезно, что вы оба пришли сюда вместе, то что же случилось с Куматани-куном?

Набежавшие вдруг облака накинули скорбные тени на лица всех троих, и Хизаши перевел взгляд на плавное кружение сорвавшегося с ветки сухого листа. Даже Кёкан оказалась не настолько всесильна, чтобы перебороть смену сезонов. И почему-то вдруг вспомнился красный лист клена в руке улыбающегося Кенты – Куматани бы здесь понравилось. Точно понравилось.

– Хизаши-кун?

– Мацумото, твое лицо странное, – сказал Учида. – Ладно, хватит гулять. Сасаки-сан, где нам расположиться на ночлег? Там же и поговорим.

Он ничем не показывал эмоций, если они у него вообще были, и Сасаки, смущенно извинившись, отвел их к гостевому павильону в дальней части сада. Он был небольшим, в стиле Чжунго – похожий на красную лаковую шкатулку с резными рамами – и внутри уже кто-то зажег курильницу, добавляя в воздух свежих ноток кедровой хвои. Хизаши вмиг почувствовал себя невероятно грязным, едва снял обувь и ступил на татами. Навалилась усталость, спина согнулась, и, если бы Учида незаметно не подставил плечо, Хизаши бы пошатнулся.

– И нам нужен лекарь, – сказал Юдай.

– Я приведу его сюда, – ответил Сасаки. – Пожалуйста, отдыхайте. В задней части дома есть ванна под открытым небом. Чуть позже я принесу ужин. Думаю, вы пока не захотите ужинать со всеми.

Он ушел, получив скупой кивок Юдая, и Хизаши опустился-таки прямо на пол, только сейчас осознав, что первая веха его пути завершена. Он на месте, он не один, и это значит, что все еще можно исправить. И, как это ни удивительно, рядом сел Юдай, даже сейчас обнимающий нагинату, как любимую женщину.

– Здесь… тихо, – сказал он, и Хизаши усмехнулся. Не выдержав, откинулся на спину и выдохнул так, что заболели ребра. А может, они болели просто так, сами по себе. Точное количество ран уже и не сосчитать, и все они будто ждали удобного момента напомнить о себе одновременно. И, что особенно досадно – разнылся шрам на плече, тот самый, который Хизаши так бережно ото всех скрывал, свидетельство его грандиозного обмана.

– Выглядишь паршиво, – заметил Юдай, хотя и сам, между прочим, был далек от идеального облика, растрепанный, несмотря на попытки привести себя в порядок перед аудиенцией с главой школы, в грязном кимоно, даром что на черном почти не заметно кровавых пятен. Хизаши захотелось смеяться, но риск оказаться приколотым нагинатой к полу был велик, и он с усилием подавил веселье и поднялся.

– Я мыться, а ты жди лекаря.

Возможно, у Учиды были возражения, но Хизаши повернулся к ним спиной и гордо, насколько позволяла ломота в теле, удалился в указанном Сасаки направлении. На заднем дворике, огороженном глухим забором и зарослями высокого бамбука, и правда обнаружилась ширма – за ней можно было смыть с себя грязь – и каменная ванна, где вполне уместились бы двое хороших друзей – иных такое тесное соседство смутило бы. А вот в одиночестве Хизаши с удобством расположился в теплой воде той самой идеальной температуры, когда чуть горячее – и это причинило бы беспокойство.

Воспользовались ли Кёкан естественным источником, или вода подогревалась магией, сказать было сложно. В любом случае Хизаши вскоре почти задремал, ощущая, как прогревается тело, аж до самых костей, и как приятно вдыхать теплые пары, откинув голову и прикрыв глаза свернутым полотенцем. Его вывели из забытья голоса. А следом за ними донеслись запахи еды, и Хизаши со стыдом и злой досадой понял, насколько голоден. Видимо, тяжелое путешествие отгоняло посторонние мысли, сейчас же Хизаши отдал бы даже свой веер за миску горячей лапши с угрем.

– Могут остаться шрамы, – услышал он издалека незнакомый голос. – Демоническая энергия препятствует исцелению. Мне очень жаль.

Заметив Хизаши, Юдай опустил рукава и, поднявшись, с мрачным лицом ответил присланному лекарю:

– Благодарю за помощь.

И, круто развернувшись, с несгибаемой спиной прошел мимо Хизаши.

Лекарь, оказавшийся приятной внешности молодым мужчиной с узким лицом, с легкой печалью проводил Юдая задумчивым взглядом.

– О каких шрамах речь? – спросил Хизаши, опускаясь на колени напротив лекаря. В чужой одежде он ощущал себя сковано, но своя больше никуда не годилась.

– Следы от паучьих нитей на шее и запястьях. Удивительно, что с такой потерей крови юноше вообще удалось зайти так далеко. Увы, в раны попали крупицы демонической энергии, и едва ли мне удастся устранить их полностью. Вам стоит поискать хорошего мастера рэйки в столице.

Хизаши невесело ухмыльнулся.

– Вряд ли нас в столице ждет что-то хорошее.

Лекарь сделал вид, что не понимает, и приступил к своим обязанностям.

Хизаши не очень любил их братию, коли на то пошло. Он считал себя достаточно крепким, куда крепче обычных людей, и сам владел техникой исцеления рэйки не хуже некоторых, но после злосчастной попытки украсть Дзайнин переосмыслил слишком многие вещи в своей недолгой смертной жизни. И одна из них – не отказываться от помощи и даже просить о ней, если есть необходимость.

– Спасибо, – поблагодарил он, когда от ладоней лекаря перестало исходить исцеляющее, немного щекотное тепло. В Дзисин рано привыкали к травмам и довольно легко закрывали глаза на синяки и ушибы, чтобы лишний раз не беспокоить лекарей. А уж Хизаши вообще обходил их десятой дорогой, опасаясь, что один из них случайно узнает то, чего знать не должен. А этому человеку – Хизаши внезапно устыдился, что не запомнил имени – хотелось довериться.

– Благодарности ни к чему, – ответил тот. – Мне доводилось лечить ёкаев, но ваша природа гораздо сложнее, а повреждения нанесены немалые. Скажите, это ведь последствия Ледяной ладони Эммы?

Хизаши невольно прижал ладонь к груди, туда, где еще немного покалывало, будто внутри засела острая льдинка.

– Все верно.

– Вас спасло чудо, – скупо улыбнулся лекарь. – Или тот, кто сделал это, не желал убить.

Комната размылась, и Хизаши как наяву услышал голос и увидел глаза, в которых мшистая густая зелень отсвечивала алыми огнями Ёми…

– Я не стану тебя убивать, ведь нас так много связывает, Хизаши-кун. Ничего не хочешь сказать своему дорогому другу?

Говорил Кента, а слышался будто кто-то другой, знакомый и чужой одновременно.

– Прежде ты был более многословен, Ясухиро.

Реальность вернулась вместе с шагами Учиды, пришедшего после купания.

– Ты закончил? – спросил он, давая понять, что хочет поговорить без свидетелей. Лекарь, попрощавшись, ушел, и Учида неожиданно сердито цыкнул. Такого за ним не водилось, и Хизаши удивленно вскинул брови.

– Не любишь лекарей? – пошутил он, но по выражению лица товарища понял, что угадал. – Невероятно!

Учида не удостоил его ответом, но рука дернулась к вороту юкаты в бессмысленной попытке скрыть уродливые тонкие полосы, пересекающиеся на светлой коже сеткой подживших шрамов. «Украшение», от которого он, возможно, никогда не избавится.

Хизаши схватил его за руку и задрал рукав.

– Сдурел?! – прорычал Учида и с силой оттолкнул его. – Не смей ко мне прикасаться!

Запястье выскользнуло из пальцев Хизаши, но он успел увидеть ту же вязь, что и на шее юноши, чья красота никогда не подвергалась сомнению. Была ли это его, Хизаши, вина? Очередная, но от этого не менее страшная.

До самого появления Сасаки разговор не клеился, хотя в этом и не было ничего удивительного, ведь они и прежде не считались добрыми друзьями. И все же сейчас это тяготило. И снова не хватало Кенты, чтобы занять собой все более растягивающуюся пустоту – между ним и Юдаем, между ним и всем миром, между ним-ёкаем и ним-человеком. И когда на тропинке показалась невысокая фигура Араты, Хизаши обрадовался ему, как не радовался ни разу до этого.

– Я осмелился взять вина, – мягко улыбнулся он и поставил на низкий столик еду и выпивку. – Кажется, разговор предстоит долгий. И непростой.

Они сели по трем сторонам стола на подушки-дзабутон и воздали должное супу и лапше. Хизаши едва не плакал, втягивая горячий бульон, и после чашечки подогретого рисового вина почувствовал, как оживает. Сасаки внимательно осмотрел их обоих и кивнул.

– Все действительно изменилось, – туманно высказался он. – Вы пришли вдвоем, а ведь вы и за один стол садились с неохотой. Как же так вышло?

Заговорил Учида:

– Меня интересует только спасение Куматани.

– Я и сам не рад такой компании, да выбора не было, – проворчал Хизаши. Юдай опалил его гневным взглядом:

– Я не оборвал твое преступное существование только потому, что ты обещал исправить содеянное.

– А что я должен был говорить, когда ты целился мне нагинатой в горло?

Учида вскочил, едва не опрокинув стол, и Сасаки испуганно вскинул руки.

– Перестаньте оба!

– Он солгал! – воскликнул Учида. – Я знал, что нельзя верить ёкаям вроде него!

Хизаши и сам пожалел, что поддался искушению подразнить взрывного фусинца, но его последние слова ударили по больному. Вмиг растеряв жалкие крохи раскаяния, он процедил:

– А что, были ёкаи, которым ты доверял? Да ты и слова такого не знаешь, как и все в вашей дрянной школе. Никогда не задумывался, почему люди при виде твоей одежды переходят на другую сторону улицы?

Он не собирался этого говорить, но неведомая сила выталкивала из него обидные слова. Напряжение ли, усталость или неумение поговорить нормально, по-человечески, превратили его речи в змеиный яд. Учида застыл, а потом вдруг опустил плечи и сел на место, похожий на марионетку с оборванными нитями.

– Прости, – еле слышно сказал он. – Мне не стоило так говорить.

На лице Сасаки проступило облегчение, все же он, как и прежде, не умел противостоять агрессии.

– Мне тоже, – признал Хизаши. – Ты… немного лучше других в Фусин.

Сасаки торопливо разлил вино по чашкам и, помявшись, все же спросил:

– Значит, вы объединились ради Куматани Кенты? Он… Что с ним произошло?

На этот раз Юдай молчал, и пришло время Хизаши снова раскрыть душу. Может, в этот раз получится лучше.

– Наверное, надо начать с начала? – пробормотал он и сам же ответил: – Нет. Начну с самого главного. Три года назад я пришел в Дзисин, чтобы украсть демонический меч Дзайнин.

Он не признался в этом прямо даже когда пытался перетянуть Учиду на свою сторону. Да, тогда он был на волосок от смерти, пускал в ход идеальную смесь из честности и недоговорок, но знал, что этого хватит лишь до ворот Кёкан. Дальше такой человек, как Учида, не потерпит полуправды, да и он сам от нее изрядно устал.

– Вы оба в курсе, что я не совсем человек, – сказал он, грея пальцы о еще теплые тонкие бока чаши. – Точнее, я не человек и, разумеется, никогда им не был, я хэби, и это моя истинная природа. Вам не понять, что значит быть ёкаем, но, чтобы вы хоть отчасти представили мое нынешнее положение, вообразите себе богатого именитого даймё, хозяина обширных земель, или придворного чиновника, чей дом в столице полон золота и женщин, который в одночасье превратился в нищего, что вынужден бродить под холодным дождем и вымаливать у прохожих рисовые крошки. Я был всем и вдруг стал… человеком.

– Это невозможно, – заметил Сасаки. – Только если…

– Только если не такова воля богов, – закончил за него Учида. Он слышал лишь самую общую историю, но как никто умел делать верные выводы.

– Ошибочная, несправедливая воля, – перебил Хизаши, и его не поразила молния Райдзина, и адская бездна Ёми не разверзлась под его подушкой. Потому что он был прав.

Сасаки дернулся.

– Не стоит так опрометчиво говорить.

– Мне, знаешь ли, виднее, – усмехнулся Хизаши. – Я там был.

Тот божественный суд запомнился ему как одно долгое-долгое унижение. А может, все прошло быстро – чувство времени в небесном мире Такамага-хара терялось, часы превращались в годы, а годы пролетали за мгновение. Боги смотрели на Хизаши свысока, будто он и впрямь был лишь серебряной змейкой в пыли, поднятой краями их сияющих одежд. Люди думают, что там, наверху, всем есть до них дело, что небожители всемогущи, справедливы и всезнающи, но правда в том, что даже боги когда-то были людьми, пусть и не все и целую вечность назад.

Они вынесли неверное решение. Они ошиблись.

Хизаши никогда им этого не простит.

– Мне не интересны твои разборки с богами, – напомнил о себе Учида Юдай. – За что тебя наказали?

– Это неважно.

– А что тогда, по-твоему, важно?

– То, – ответил Хизаши уверенно, – что однажды я узнал, как избавиться от проклятия. Демонический меч, что два века хранился под горой Тэнсэй, обладает достаточной силой, чтобы обернуть волю богов вспять. Была лишь одна загвоздка.

Сасаки и Учида уже и сами поняли, какая. Ёкай – настоящий он или в смертном теле – не сможет миновать защитный барьер школы. Хизаши не дал Учиде обрушить на себя праведный гнев и пояснил:

– Для этого я сбил Кенту с пути и обманом заставил провести себя в школу Дзисин, чтобы вместе стать ее учениками.

Тишина, повисшая следом, была ожидаема, но от этого не менее болезненна. Хизаши казалось, он может порезаться об нее, как о заточенную кромку новенькой катаны. И только когда в третий раз за пределами павильона стукнула о камень трубка содзу, Сасаки неловко кашлянул в кулак.

– Ну… Думаю, это можно понять, ведь Хизаши-кун…

– Ёкай?

Вырвалось резко, даже грубо, но что гораздо хуже – чудовищно несправедливо, ведь кто, как не адепты Кёкан, были способны принять его таким, какой он сейчас есть. Но извинения так и не сорвались с губ. Хизаши слишком привык держать лицо.

Не лицо – маску.

Зато Учида молчать не стал.

– Не удивлен, что тебе удалось затуманить голову Куматани, – он снова издал этот раздражающий цыкающий звук. И когда научился только? – Он верил тебе до последнего, как щенок нерадивому хозяину.

И казалось бы, откуда фусинцу знать, да вот только ему удалось попасть точно в цель. Хизаши скривился.

– Мне от него было нужно только желание вместе войти в ворота Дзисин.

– А этого мало? – проронил Юдай. – Ты предрешил его судьбу, Мацумото. Ты ее изменил.

И снова верно. Люди думают, что их жизни меняют только боги, но гораздо чаще это делают случайно встреченные на пути демоны. Или же ёкаи, кому как повезет.

– И как все произошло? – вернулся к теме Сасаки. – Три года прошло. Почему ты не украл меч раньше?

– Можно подумать, это как палочки с кухни своровать, – фыркнул Хизаши. – За новыми учениками следят в оба глаза, да и мне не нужно было лишнее внимание, сами понимаете, почему. К тому же очень скоро стало ясно, что пробраться в тайный зал под горой сложнее, чем я думал. Пришлось постоянно ждать удобного момента, чтобы подобраться поближе.

В первый раз он собирался попробовать после того, как подставил соучеников ночной вылазкой в идзакаю. Наказание должно было избавить Хизаши от следующих за ним по пятам «товарищей» и частично, если повезет, снять с него подозрения. Ведь он честный и чтящий правила адепт, не то, что некоторые. Однако старый Ниихара как будто чувствовал что-то и отправил Хизаши вместе с Кентой, тогда еще – вспомнить страшно – таким ненавистным, что нет-нет да проскакивала мысль бросить его на корм морским чудовищам. Не бросил, и Кента за волосы вытащил его из бездны. Такая вот вышла шутка небес.

Были и другие попытки добраться до меча, и все они заканчивались ничем. Пока три года спустя не началась подготовка к особому фестивалю оммёдо – по сути своей соревнованию среди молодых экзорцистов. Чей адепт окажется сильнее, опытнее, чьи навыки заклинаний или владения мечом вознесут одну из школ над всеми остальными? Дзисин превратилась в гудящий улей, а потом почти опустела. И тогда Хизаши решился.

– Но Кента ждал тебя в зале Демонического меча, – нахмурился Учида. – Разве он имел туда доступ? Я лишь мельком слышал о том, что меч поверженного демона хранится в Дзисин, но, если честно, большинство считает это легендой, придуманной, чтобы приукрасить историю основания школы.

– Основатель великой школы оммёдо и экзорцизма Инаба Идзуру двести лет назад вместе с другими оммёдзи сразился с ужасным демоном из самых глубин Ёми и нанес ему решающий удар, – вспомнил Сасаки Арата ту самую легенду. – Демона разорвали на куски, и сущность его, уродливая и черная, отправилась туда, откуда вылезла. В качестве трофея Инаба Идзуру забрал демонический меч по имени Дзайнин, лишившийся хозяина, и спрятал под горой Тэнсэй, где позже начал строительство будущей школы Дзисин. Этот меч – источник большого количества духовной энергии, именно поэтому барьер вокруг Дзисин один из самых мощных во всей империи.

Хизаши кивнул.

– Зная гордыню Дзисин, в этой легенде столько же правды, сколько и красивого вымысла, но меч и правда хранится под горой Тэнсэй, – сказал он. – Вернее, хранился. Я забрал его.

Он вспомнил, как темная энергия Дзайнина пробудилась от крови Кенты, как тот будто перестал быть самим собой, и это вдруг всколыхнуло еще одно, более старое, воспоминание о другом мече, точно так же спрятанном от посторонних глаз – и не без причины. Стоило подумать об этом раньше, может, Хизаши бы и не начал роковой спуск в недра горы, влекомый желанием – уже изрядно потускневшим за годы учебы – снова стать ёкаем.

– Так получается, что Куматани одержим, – сказал Учида. – Проклятое оружие не такая уж редкость. В нем действительно могла быть заключена темная сущность.

– Кента вел себя странно, – согласился Хизаши. – Я использовал талисман для телепортации, потратил почти все силы, и тогда Куматани напал на меня и использовал Ледяную ладонь Эммы.

– Не может быть! – одновременно воскликнули Юдай и Арата. Оба они и помыслить не могли, что Куматани прибегнул к проклятию, да еще и смертельному.

Хизаши с трудом переборол желание дотронуться до груди.

– Это всего лишь подтверждает, что им управляли.

Кента одержим. Хизаши позволил демоническому мечу завладеть Кентой. Одно только не сходилось – это имя, Ясухиро. Оно отдавалось болью в висках и тяжестью на сердце, и Хизаши не готов был делиться этим ни с кем, пока сам не разберется. Все-таки меч, будь он хоть трижды священным или проклятым, не мог знать о Хизаши больше, чем он знал о себе сам.

– В любом случае, – закончил он, – я отправился в Кёкан за помощью, потому что только здесь приняли бы ёкая-притворщика, а по пути наткнулся на суд Фусин. Так мы встретились с Учидой.

– Я почувствовал в Мацумото ёкая во время сражения с полчищем цутигумо, – добавил Учида. – В той ситуации он использовал слишком много сил, в том числе и нечеловеческих. Каждый оммёдзи первым делом учится распознавать обакэ даже под фальшивой личиной. Никто не заметил этого раньше, видимо, из-за того, что Мацумото не просто сменил облик, а стал человеком с нутром ёкая. Такого никто бы не ожидал.

– Ты всегда был слишком талантлив, – бросил Хизаши, сам не зная, похвала это или попытка задеть.

– Насчет цутигумо, – задумчиво произнес Сасаки. – Старшие тоже стали замечать, что некоторые ёкаи на окраинах Лисьего леса и дальше начали дичать. Я лично не сталкивался, но знаю, что в них находили следы демонической энергии. Но я и не подумал бы, что это не какая-то жуткая случайность.

Учида нахмурился еще сильнее, и атмосфера вокруг него стала особенно мрачной.

– Я тоже слышал о подобных случаях, но старшим ученикам такого знать не положено.

Все трое переглянулись, и Хизаши спросил:

– Когда это началось?

– Я не могу сказать точно, – ответил Сасаки, – я ведь в Кёкан только два года.

– Я услышал об этом два месяца назад, – сказал Учида. – Но это был не первый случай.

– Выходит, это делает не Кента, – почти с облегчением заключил Хизаши.

– Но дзёро-гумо упоминала хозяина, – напомнил Учида безжалостно. – И к тому же Мацумото столкнулся с ней уже после пропажи Куматани, и еще позднее мы оба видели демоническую метку на ее груди, а силы паучихи возросли многократно, прежде чем она сдохла.

Это он ее убил, а если бы потерпел немного, может, они услышали бы еще что-то полезное. Что-то о Кенте. И все же Хизаши не мог винить Юдая в том, что он спас им жизни, слишком четко помнил движение маленьких тел под кожей мертвой паучихи. Кто-то изменил ее, сделал из ёкая, пусть и недружественного людям, оружие для убийства. Она одичала – это очень хорошее слово.

Сасаки Арата расценил молчание Хизаши по-своему и привычно засуетился.

– Пожалуйста, давайте не будем делать преждевременных выводов. Мы все знаем Кенту, будь он собой, он бы ни за что не причинил вреда ни человеку, ни ёкаю. Так что я верю, что он может быть одержим демоническим мечом, но не будем пока списывать на него все зло, что происходит вокруг.

Он улыбнулся, желая сгладить напряжение. В уютной комнате будто бы гулял ледяной сквозняк, так Хизаши ощущал настроение, охватившее их всех после этого разговора. И ни вино, ни угощение не сделали его проще.

– Слишком много всего будто бы случайного, – сказал Хизаши. – Не может быть, чтобы одичавшие ёкаи, одержимый Кента, похищенный Дзайнин, даже мое проклятие не были никак связаны. И еще предсказатели эти… Сейчас вдруг подумалось, что они так или иначе мелькали везде, где бы мы ни оказывались.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Сасаки.

– Я и сам пока не уверен. Просто посудите сами: кто-то из гадателей подсказал той девице из Суцумэ отомстить за унижение, их же братия побывала на Черном острове перед нашим кораблекрушением. Предсказание надоумило лорда замка Мори… – Хизаши замолчал, вспомнив о самом важном. Ведь и он отправился за демоническим мечом не просто так. Ему дали предсказание.

– Ты знаешь этих бродячих гадателей, – ответил Сасаки, – они хоть и считаются одним кланом, но среди них полно мошенников. Особенно среди тех, кто сейчас поклоняется Конран-но ками.

– Как ты сказал? – удивился Хизаши. – Конран-но ками?

– Я слышал, что многие предсказатели возносят ему молитвы как своему богу.

– Но такого бога не существует.

Хизаши ни капли не сомневался. Уж он-то запомнил всех богов в лицо, чтобы проклинать перед сном. О Конран-но ками он даже не слышал.

– Это уже не относится к делу, так что я спать, – заявил Учида и поднялся на ноги. – Спасибо за еду.

Сасаки проводил его растерянным взглядом.

– С ним все в порядке? – спросил он у Хизаши, и тот коротко ответил:

– Мы устали.

Это объясняло все, потому что усталость коснулась не только их тел, но и душ. Хотелось заснуть, а проснувшись, обнаружить, что все ему лишь приснилось.

Сасаки кивнул.

– Я загляну завтра.

Уходя, он забрал пустую посуду, но оставил после себя тонкий шлейф сожаления. Хизаши в нем померещилось то, над чем прежде он бы посмеялся, – надежда.

Поспать не удалось.

Хизаши лежал на футоне, пахнущем свежестью и цветами – наверное, использовали саше, – и очень старался не думать. Получалось примерно так же, как и спать, то есть никак. Наверное, он слишком часто вздыхал, хотя и не замечал за собой подобного, потому что за тонкой перегородкой зашевелился Юдай. Он как раз спал прекрасно, и Хизаши это позабавило. Сразу видно, у кого из них совесть чиста.

– Ты что-то скрываешь, Мацумото, – вдруг негромко произнес Юдай, и Хизаши даже на миг почудился его строгий профиль за расписной бумажной стенкой, но, конечно же, это было иллюзией. – И я узнаю, что именно.

– Чтобы судить меня?

– Чтобы тебя судили другие. У меня пока нет таких прав.

– Все равно спа… спасибо, – сказал Хизаши, кашлянув на середине слова, оказавшегося слишком соленым на вкус. – Что не сделал этого сразу.

– Ты стал слишком часто благодарить, – хмуро бросил Юдай. – Это напрягает.

– Ну уж извини, – огрызнулся Хизаши, но не сдержал улыбки. Кто бы сказал ему три года назад, что он будет не только благодарить человека, но и не испытывать по этому поводу злости. Напротив, стало будто бы легче дышать.

Сон подступил незаметно, воспользовавшись моментом, и, пока оба юноши спали, наступила ночь. Хизаши проснулся, когда уже совсем стемнело. Заглянул за ширму – Юдай лежал на спине, идеально ровный, с расслабленным, таким непривычно гладким без морщинки между бровями лицом, что Хизаши невольно стал двигаться еще тише. На носочках вышел на крыльцо, обулся и, отойдя от павильона, посмотрел в безоблачное небо.

Кёкан казалась идеальным местом, где два мира существуют в гармонии. Здесь даже пахло как-то по-особенному, и магия разливалась в чистом воздухе – черпай не хочу. Может, поэтому Хизаши тянуло на улицу, несмотря на зимнюю прохладу. Он отошел от павильона и остановился на самой высокой точке горбатого мостика, перекинутого через декоративный пруд. В прозрачной воде отражались зеленые огоньки природных духов. Из-за облака выглянула луна, и на зеркальной глади откуда ни возьмись появились крупные бутоны лотосов и, несмотря на неподходящий сезон, раскрылись навстречу серебристому свету. Розовые сердцевины цветов испускали холодное завораживающее сияние. Хизаши наклонился через перила и всмотрелся в нечеткое отражение – красивый юноша в серой юкате, с распущенными, достающими до пояса волосами, вот только в воде его правый глаз ярко сверкал жидким золотом, а пряди шевелились, точно потревоженные змеи, и даже оттенок можно было разобрать – припыленно зеленый, совсем не человеческий. Ночь всегда приоткрывала любые завесы, так и Хизаши под светом луны больше походил на себя настоящего, нежели под светом солнца. Знать бы только, какой он теперь настоящий?

Хизаши с досадой отвернулся и встретился взглядом с хитрыми лисьими глазами.

– Вода в этом пруду показывает истину. – Узкая морда принадлежала зверю, а речь, что выходила из раскрывающейся зубастой пасти, была человеческой. – Но вижу, тебе она не по нраву, названный Мацумото Хизаши, змей-из-под-сосны.

– Я не собираюсь играть в твои игры, – ответил Хизаши, и лиса, парящая над перилами, подпрыгнула и вмиг оказалась с другой от него стороны.

– Не стоило тебя пускать, – посетовала она. – Арата хороший, ему не надо с тобой видеться. Ты мне не нравишься, змей-из-под-сосны.

– Не называй меня так.

– Но ты же не Мацумото и не Хизаши, – удивилась лиса и, не иначе как от этого, перекинулась девушкой, мягко опустившись на перила, да так изящно, что не потревожила ни единой складочки на кимоно. – Как же тебя тогда называть?

Имя вспыхнуло в мозгу так ярко, что стало больно, и Хизаши прижал ладонь к виску. «Ясухиро, – твердил голос в голове. – Ясухиро. Ясухиро, Ясухиро…»

– Я не знаю, кто это! – выкрикнул он и бросился обратно бегом, лишь бы ветер, засвистевший в ушах, заглушил этот голос, так похожий на голос Кенты.

Юдай сидел на террасе и хмуро вглядывался в темный сад. Появление Хизаши его не удивило, он, лишь кивнув, снова погрузился в свои мысли. Видимо, и от него сон ушел и не вернулся.

– Не стоит нам тут задерживаться, – сказал Хизаши в надежде, что не придется ничего объяснять. Так и вышло.

– Согласен. Но сначала надо узнать, как обстоят дела в Дзисин, – Учида замолчал. Хизаши уже и не ждал продолжения, как он все-таки добавил: – Мне здесь не по себе.

Хизаши ничего не ответил, но понял смысл. Обманчивы ли гармония и мир в Кёкан, им лучше не узнавать. Утром, едва рассветет, они отправятся в город и тайно разузнают последние новости. Наверняка поиски продолжаются, но прошло достаточно времени после побега Хизаши и Кенты, чтобы пошли разговорчики. Невозможно утаить такую новость, когда не только ученики, но и действующие экзорцисты частенько захаживают в местные идзакаи или в чайную-сатэн к работающим там юдзё[39]. Слухами земля полнится.

Так и просидели до первых лучей, Хизаши в полудреме, а Юдай – за полировкой нагинаты, которой тоже немало досталось. Приближение Сасаки Хизаши ощутил издалека, выпрямился, а следом уже и Учида увидел приближающуюся фигуру, смазанную сумраком едва отступившей ночи. Арата снова нес завтрак, из чего Хизаши сделал вывод, что в общем обеденном зале им не так рады, как друг пытался показать. Впрочем, не так уж это и важно.

– Мы собираемся выйти в город, – сообщил Хизаши. – Учиду не разыскивают, он будет на виду, а я постараюсь не высовываться.

Арата озабоченно прикусил губу, подумал немного и кивнул.

– Хорошо. Только я пойду с вами.

– Ты? Зачем тебе это?

«Ты же постоянно всего боялся», – едва не вырвалось у него. Хизаши чуть не подавился проглоченными словами, но лицо, кажется, его выдало.

– Глава велел сопровождать вас в поисках Куматани. Я не буду обузой, напротив, глава подсказал, чем я могу пригодиться.

Признаться, Хизаши ожидал иной помощи от школы Сопереживания. Разочарование наполнило живот холодом.

Учида Юдай поднялся, обошел его и, скрывшись в доме, вернулся уже в своей прежней одежде, за ночь волшебным образом принявшей нетронутый вид. От ткани тянуло ёкаем – Кёкан умело использовала дружбу с обакэ.

– Мацумото, Сасаки, собирайтесь, – велел Юдай. – Не думаю, что мы еще вернемся.

Мадока явно не хотел произносить этого вслух и догадывался, что Хизаши просто над ним насмехается.

– Через грязное место, вот! – выпалил он и густо зарумянился. Он всегда очень легко краснел, точнее даже багровел, стоило чему-то вывести его из равновесия. Справедливости ради, таких вещей насчитывалось немало.

– Глупости, – успокоил его Кента. – К чему каппе твои внутренности?

– И правда, ни к чему, – обрадовался Мадока и гневно покосился на Хизаши. – А вот его кишки каппа бы точно сожрал.

Этот странный разговор происходил на исходе зимы года, следующего за тем, когда их троица поступила в Дзисин, неподалеку от наполовину заросшего пруда близ небольшой деревеньки Такаяма. Ее жители жаловались на проказы каппы, разгулявшегося в середине кисараги – месяца камелий, когда вода еще была холодной. Пока смертей не было, но едва не утонула маленькая девочка, и школа отправила двоих учеников разобраться. Одним из этих учеников был Куматани Кента, ставший таковым по окончании года, то есть меньше двух месяцев назад.

– Я вообще не понимаю, что ты за нами увязался, – проворчал Хизаши недовольно. – Разве ты не должен больше заниматься, чтобы догнать нас? Так и останешься недоучеником до конца своей жизни.

Мадока ожидаемо взвился, открыл рот, но Куматани прижал палец к губам.

– Тихо. Мы его так спугнем.

Они втроем притаились в густых зарослях ивы, используя талисман, скрывающий их от взглядов ёкаев. Конечно, действовало только на самых слабых, но каппы никогда не относились к высшей категории, хотя и встречались повсеместно. Хизаши внимательно наблюдал за туманом, клубящимся над водой в предрассветных сумерках. Воздух был колким, бодрящим, благодаря чему Хизаши еще не заснул, потому как сидели в засаде они уже долго, считай, с ночи – когда вышли из города, даже не пробили шесть ударов[40].

Жертвы шли на городской рынок, который открывался очень рано. При этом никто не мог вспомнить, как их угораздило свернуть с дороги и приблизиться к пруду, да еще и залезть в него в такую-то холодину. Каппы редко прибегали к чарам, зато умели обманывать и путать людей, только те после этого точно не теряли память, разве что стыдились вспоминать подробности таких встреч.

Таким образом Хизаши размышлял, пока Мадока и Кента шепотом переговаривались обо всякой ерунде. После возвращения с Камо-дзимы Хизаши постоянно чувствовал какой-то неясный зуд, будто должен что-то сделать, но сам не знал, что и зачем. Ему не хотелось даже вспоминать тот случай со старухой с Черного острова и ее семьей контрабандистов, но пришлось признать, что эта история его задела. Тому было множество причин, и одна из них постоянно маячила в поле зрения и звалась Кентой.

– Вдруг сегодня ничего не произойдет? – спросил Кента.

– Тогда мы бросим в реку тебя, – спокойно ответил Хизаши.

– Лучше тебя, – вступился за товарища Мадока. – Слышал, каппы не чураются человеческих женщин, а у тебя такие красивые волосы, да и фигура изящная. Если бы не рост…

– Джун!

– Заткнись!

Под двойным напором Мадока стих и недолго помалкивал, пока вдруг не завертелся, напугав Кенту, всматривающегося в клубящийся туман немигающим взглядом.

– Вы слышали? – голос у Мадоки стал неожиданно сиплым. – Будто ребенок плачет.

Хизаши, разумеется, тоже услышал, а вот Кента покачал головой.

– Наверное, тебе показалось.

– Да не показалось мне! Вот, – Мадока замахал ладонью, призывая к тишине. – Слышите? А сейчас?

С тихим бульком всколыхнулась вода у самого берега, шелохнулся камыш, и в звонком прозрачном воздухе раздался жалобный всхлип. И снова все стихло.

– Призрак…

Хизаши опустил взгляд на широченную лапищу Мадоки, стиснувшую его колено. Куматани с тревогой изучал поверхность пруда, но проклятая дымка скрывала детали.

– Это точно призрак, – почти прохныкал Мадока. – Тут не оммёдзи нужны, а монахи.

– Дурак, – огрызнулся Хизаши и стряхнул его пальцы. – Давай, иди и проверь, призрак там или кто. Давай-давай.

Он пихнул Мадоку и вдобавок пнул, почти вытурив из зарослей ивы. В последний момент Куматани поймал его за рукав и втащил обратно.

– Это не призрак, – сказал он и показал талисман, горящий ровным синим пламенем. Мадока недоверчиво посмотрел на него и шумно выдохнул.

– И чего я сам не догадался? У вас же талисманы с собой.

– Так я и говорю, дурак, – усмехнулся Хизаши.

– Но каппы зимой не размножаются, – сказал Кента. Он очень старательно занимался, чтобы пробиться в ученики, к тому же иногда выдавал знание вещей, о которых в школе им пока не говорили.

И ведь он был прав. В такой час некому было плакать детским голосом на берегу дикого пруда, а своих детенышей каппы оберегали, и мало кто их видел.

– Что ты имеешь ввиду? – не понял Мадока. – Ребенок же плачет. Может, нерадивая мамаша потеряла или даже бросила, чтобы замерз или утоп. Ну вы чего?

Всхлип в утренней тишине повторился, и невидимый ребенок зашелся тихим жалостливым плачем, так что защемило сердце. Не у Хизаши, само собой, но даже Кента, внезапно оказавшийся таким осторожным и внимательным, засомневался.

– Да что ж вы за люди такие? – рассердился Мадока и выбрался из ивняка. Его массивная широкоплечая фигура на миг перекрыла Хизаши обзор, а потом бодро зашагала прямиком к воде.

– Если идиот не умрет, он не излечится![41] – в сердцах воскликнул Хизаши. Куматани меткой народной мудрости не оценил и тоже полез наружу. Хизаши было решил переждать тут, посмотреть, как эти двое будут разбираться с неминуемыми трудностями, но сам не заметил, как пошел за Куматани след в след. За пределами их укрытия было ощутимо холоднее. Мадока уже успел добраться до камышей и теперь копошился в них, выискивая несуществующего ребенка, – Хизаши не сомневался, что с ними просто играют в игры. Люди, конечно, способны и на большие мерзости, чем выкинуть в воду собственного детеныша, но почему-то думалось, нынче не тот случай.

– Ну что там? – напряженно спросил Кента, и тут Мадока покачнулся, вытаращил глаза и закричал:

– Призрак!

Даже Хизаши испуганно подпрыгнул, а потом Мадока мешком повалился в пруд, только брызги полетели в разные стороны. Куматани кинулся на помощь, но оступился и упал бы следом, если бы не свойственная ему ловкость. Удержавшись от падения, он раскинул руки, и тут из камышовых зарослей поднялась измазанная грязью щуплая фигура. Разглядеть под коричневой коркой, человек это или ёкай, было почти невозможно. Кента столкнулся с существом нос к носу, и именно этот момент Мадока выбрал, чтобы вынырнуть наконец и, фыркая и ругаясь, забить по мутной воде руками.

– Оно схватило меня! Схватило! – завопил он в ужасе. – Помогите! Оно хочет сожрать мои внутренности!

Кента вмиг забыл о грязном пришельце и прыгнул в воду. Хизаши прижал ладонь к лицу, про себя проклиная глупцов, которых к нему приставили не иначе как в наказание за грехи прошлых жизней. Потом раскрыл веер и неспеша подошел к воде.

Грязное существо смотрело на него вопросительно.

– Ты человек, – заключил Хизаши.

Оно кивнуло.

– Тогда кто в воде? Ты знаешь?

– Кава-агако[42], – гундосо ответил забавный человечек. – Я собирался схватить его, когда он будет приманивать жертву. А вы все испортили.

– «Красный младенец», значит… – Хизаши пальцем прочертил на внутренней стороне веера другое заклинание. – Возвращайся в деревню, простым людям тут делать нечего.

Он потерял к человеку интерес и повернулся к пруду. Его темная поверхность еще не успокоилась, но пара будущих оммёдзи пока так и не всплыла. Хизаши догадывался, что надолго их не хватит, ведь люди не могут обходиться без дыхания. И все же не торопился. Наконец вода вспенилась, и оттуда стрелой вылетел пузатый карлик с одутловатым краснокожим телом. Его сморщенное лицо с широким клювом, как у капп, напоминало детское. Панциря не было, а вот перепонки между коротких пальцев – да, как и блюдце в центре поросшей короткими жесткими волосами макушки. Кава-агако выскочил на сушу и собирался уже сбежать, как Хизаши взмахнул веером. Порыв ветра сбил ёкая с ног, а полетевшая следом офуда с обездвиживающим иероглифом приклеилась к его спине, не давая пошевелиться. Красный родич каппы пронзительно заголосил, проклиная экзорцистов на все лады.

Из пруда выбрался Мадока и помог Кенте. Оба подошли к ёкаю и с любопытством уставились на него.

– Что-то на каппу не больно похож, – засомневался Мадока. – Те вроде зеленые, как лягушки, и с черепашьим панцирем.

– Это кава-агако, – удивил Кента. – Я забыл, что они могут заманивать людей детским смехом.

– А? А вам что, такое преподавали?

Хизаши щелкнул его веером по лбу.

– Вот поэтому Куматани уже ученик, а ты еще на побегушках, – поддразнил он. – Даже этот грязный бродяжка, и тот знает о «красных младенцах».

Мадока ожидаемо надулся. Кенте он не завидовал, скорее, расстраивался, что не может идти с ним плечом к плечу, отстает почти по всем дисциплинам, кроме владения мечом и единоборств. В физической силе ему точно равных нет.

– Живым не дамся! – кричал кава-агако. – Проклятые экзорцисты! Ничего, придет день, когда и на вас управа найдется!

Мадока присел на корточки возле его головы и медленно сунул руку за ворот насквозь мокрого кимоно.

– А на это что скажешь, красномордый?

И смачно, с хрустом, отгрыз сразу половину огурца. Кава-агако хоть и не чистокровные каппы, готовые при виде зеленого сочного овоща даже блюдце с собственной головы отдать, а все туда же. Вот Мадока и мстил за испуг.

Хизаши отошел в сторону. Кента поглядывал на тощего незнакомца, пока тот пытался оттереть грязь с лица.

– Если бы я его поймал, мне бы заплатили! – накинулся он на Хизаши, приняв его за главного.

– Жители деревни наняли Дзисин, – снисходительно ответил Хизаши. – Тебе бы все равно ничего не светило. Разве что полный рот ила и… – он понизил голос, – высосанные кишки.

Глаза бродяжки испуганно расширились, и Хизаши довольно усмехнулся.

– Хватит его пугать, – укорил Кента. – Посмотри, он же еще совсем ребенок.

Мадока отвлекся и повернулся к ним лицом.

– А и правда малец совсем. Эй, тебе лет сколько, экзорцист?

– Семнадцать!

– Ясно, считать не обучен.

– Правда семнадцать! И я тебе не малец, – палец угрожающе нацелился Хизаши в грудь. – Меня зовут Томоё.

– Иди-ка ты домой. Томоё.

Хизаши отвернулся и отошел к Мадоке, доедающему огурец перед ёкаем. Как бы плохо ни был подготовлен Мадока, про любовь капп к зеленому овощу он знал. Хизаши наклонился и вежливо спросил:

– Хочешь, чтобы я тебя освободил?

Кава-агако кое-как вывернул шею, чтобы скосить на него красный от гнева глаз.

– Так я тебе и поверил, экзорцист!

– Мадока, поди-ка проверь, что малец там наплел нашему наивному другу, – попросил Хизаши, и когда Джун не менее наивно ему поверил и почти побежал к Кенте и этому Томоё, присел перед краснокожим каппой и улыбнулся.

– Или ты уходишь в другой водоем как можно дальше отсюда, или я разобью твою драгоценную тарелку на тысячу осколков, вся твоя родня вовек не соберет.

Кава-агако хотел было разразиться новой порцией брани, но вдруг затих и будто бы уменьшился в росте. Широкий рот испуганно приоткрылся.

– Ты… ты не экзорцист!

– Ну почему же? Одно другому не мешает, – усмехнулся Хизаши. – И, если хоть слово об этом пикнешь, я найду тебя и сожру.

Змеиный глаз мигнул желтым из-под длинной челки, и кава-агако задрожал.

– Неужели ты тот самый, который не смог…

Хизаши приложил палец к губам, и в этот момент Мадока и Кента присоединились к ним.

– Он уйдет, – заверил Хизаши, поднимаясь.

– Уйду! – горячо заверил кава-агако. – Честное слово! Далеко уйду!

Кента бросил настороженный взгляд на Хизаши.

– Что ты ему сказал?

– Объяснил, что в следующий раз Дзисин пошлет сюда настоящего экзорциста, и он уничтожит его навсегда, – ответил Хизаши и зевнул. – Если никто не против его отпустить, давайте закончим с этим и вернемся в тепло.

Мадока просиял:

– Давайте в баню? В школе все равно не знают, когда мы точно вернемся. Может, дело затянулось.

Он подмигнул Кенте, но тот еще сомневался, не понятно только, из-за чего. Присел на корточки перед каппой и заглянул в его круглые рыбьи глаза.

– Если ты боишься, что мы тебя обманем, я готов дать слово.

– Дашь слово ёкаю? – недоверчиво протянул кава-агако и сморщил уродливое детское личико.

– Что ёкаи, что люди – все заслуживают уважения.

– Эй, Кента… – заикнулся Мадока, но притихший за его спиной Томоё будто нечаянно его толкнул.

Хизаши смотрел в сторону. Хотелось по привычке обвинить человека в лицемерии, но не получалось. Забери его они! После путешествия на Камодзима Хизаши просто не знал, что ему теперь думать, но чувствовал перемену, и это его злило.

А потом Куматани взял и убрал офуда со спины кава-агако. Тот вскочил и, испуганно зыркая, поклонился каждому по отдельности и припустил прочь, сверкая красными пятками. Хизаши не сомневался, что тот не станет болтать понапрасну, поэтому почти сразу выкинул его из головы.

– Эй, а малец почему еще здесь?

Томоё дерзко вздернул подбородок и упер руки в бока.

– Я не малец! И я бы ушел, если бы не ваш прилипчивый друг.

Кента, а речь, видимо, шла о нем, пояснил:

– Раз мы идем в баню, надо сводить туда и Томоё, он весь мокрый и в грязи, рискует заболеть.

– Я сильный, я никогда не болею, – возразил мальчишка и громко чихнул.

– Мне все равно, только платить за него будешь сам, – ответил Хизаши. Им-то не было нужды платить за услуги юна[43], оммёдзи, даже ученики, пользовались большим уважением. В городе совсем недавно открылась первая общественная баня, но зато какая – высокое здание с несколькими залами, чайной на втором этаже, открытым бассейном для особых посетителей, а наверху, как известно, с юна можно было провести время наедине. Известно это было Мадоке – он имел неожиданно глубокие познания о том, как весело провести время не за учебой и тренировками.

К тому времени, как наступило настоящее утро и солнечные лучи коснулись крыш, троица товарищей и уныло плетущийся за ними тощий мальчишка уже приближались к бане.

– Эй, Кента-кун! – окликнула Куматани женщина из лавки сладостей. – Подойди-ка, возьми. С друзьями поделишься.

Она сунула ему в руки бумажный пакет с засахаренными ягодами и потрепала по щеке, совсем как маленького. Хизаши всегда удивляло, отчего все вокруг так любили Кенту, будто он, как ёкай, распространял вокруг себя особую ауру, только не страха, а притяжения. Вот и Томоё поглядывал на него с любопытством, сверкая большими глазами на перепачканном лице. И было в этом мальце что-то странное, неправильное какое-то. Хизаши не мог прямо сейчас взглянуть на него своим особым глазом, проверить, уж не притворяется ли тот человеком. Щеки мягкие, лицо гладкое, хоть и чумазое, простая темная одежда – короткое кимоно и крестьянские штаны, ниже колен перемотанные полосками ткани, – болталась на нем как на пугале. Мальчишка или серьезно не доедал, или правда накинул себе лет пять, чтобы впечатлить оммёдзи.

Почувствовав взгляд, он обернулся на Хизаши и наморщил нос.

– Угощайтесь, – Кента вернулся и протянул сладости, – у тетушки Йоко всегда все самое вкусное.

Хизаши демонстративно отвернулся и пошел вперед, хотя, стоило признать, успел полюбить засахаренные ягоды за годы человеческой жизни. Его догнали чуть позже, Мадока закинул в рот сразу целую горсть и, хрустя, громко причмокивал губами. Кента не ел, и Хизаши не удивился бы, что тот и вовсе ни единой ягодки себе не оставил. А малец наверняка полные щеки набил.

– Эх, хорошо! – Мадока аж крякнул от удовольствия. – Сейчас искупаемся, расслабимся, а там уже и вернуться можно.

Он ловко договорился насчет банных принадлежностей и чая с закусками на четверых, а повернувшись, насчитал лишь Кенту и Хизаши.

Томоё сбежал.

* * *

В школу вернулись ближе к обеду, как бы Кента ни поторапливал. Переживал, что до сих пор не отчитались за поручение – его первое в роли полноправного ученика школы оммёдо и экзорцизма Дзисин.

Они с Хизаши прибыли сюда с первыми желтыми листьями, и вот зима подходила к концу, они оба были младшими учениками и получали мелкие задания в окрестностях школы. Для Кенты, как и для всех, кроме Хизаши, его принятие в ученики стало неожиданностью, ведь он, в отличие от подавляющего большинства ровесников, не владел каллиграфией, не был хорош в сложении стихов или живописи, не был начитан и не цитировал высказывания прошлых императоров. Зато в интуиции, ловкости и везении ему было что противопоставить даже старшим ученикам, просто он сам себя, похоже, недооценивал. Выросший при маленьком лесном храме, он пришел в Дзисин уже с базовыми знаниями о ёкаях, их разновидностях и способах защиты, хоть они и порой казались суевериями. На вступительном экзамене он даже не мог правильно повторить иероглифы самых простых заклинаний, а деревянный тренировочный меч держал неуверенно, как крестьянин, метящий в самураи. Хизаши смотрел на него со смесью любопытства и брезгливости.

А потом вернулся с Камо-дзимы и попросил Ниихару-сэнсэя обсудить со старейшинами школы принятие Куматани в ученики. Старый сэнсэй тогда долго смотрел Хизаши в глаза, будто искал ответы на вопросы, что не задал вслух, а после кивнул.

– Но что я должен сказать им? – спросил в тот день Ниихара, вдыхая горячий пар заваренного Хизаши чая.

– Скажите, что Куматани Кента нашел канал перевозки контрабанды из Чжунго. Уверен, и после превращения старика Мамору в мононокэ он продолжает существовать. Дзисин всегда помогали императорскому двору.

Хизаши не сказал прямо, что школа может приписать заслуги себе, но они все равно так поступят. Это уже не важно. Хизаши просто чувствовал, что должен сделать хоть что-то, чтобы успокоиться, унять зудящее ощущение внутри, которое заставляло его задумываться о вещах, ему несвойственных, вещах человечных.

– Эти слова младшего ученика Мацумото Хизаши подойдут для совета, – кивнул Нииахара и сделал глоток. Сощурился довольно. – Но что сказал бы Хизаши-кун, друг Куматани Кенты?

Хизаши всего на миг потерял лицо, и сэнсэй улыбнулся, словно уже получил нужный ему ответ.

– Я… Я думаю, что Куматани очень старательный и быстро учится. Неразумно долго держать его в воспитанниках[44].

– И снова ответ младшего ученика Мацумото.

Хизаши начал злиться, изо всех сил сохраняя вежливое и в меру подобострастное выражение на лице. Он понятия не имел, каких слов ждал от него сэнсэй. Он, похоже, вот-вот из ума выживет, а Хизаши приходится сидеть перед ним на коленях и подливать чай.

Тогда почему он продолжает делать это?

– Эй, Мацумото! – его ощутимо толкнули в плечо. – Что за свирепое лицо? Ты как будто не из бани вернулся, а из Ёми вылез.

Мадока засмеялся собственной шутке. По идее с докладом к куратору, передавшему им просьбу жителей деревни, должен был идти Хизаши, как старший, но он без зазрения совести послал Кенту, якобы для получения опыта. Морикава-сэнсэй будет удивлён.

В обеденном зале было немноголюдно. Хоть для приема пищи выделялись определенные часы, не все оммёдзи постоянно находились на территории школы, а ученики справлялись с едой быстро и расходились, чтобы выкроить хотя бы немного свободного времени между уроками и тренировками. Поскольку Хизаши и Мадока пришли поздно, одна палочка благовоний едва успеет догореть, как придется покидать обеденный зал. Перед Хизаши стояла миска темного риса с тофу и маринованные овощи. Мадока ел быстро, будто не перекусывал в сэнто[45] совсем недавно.

– Почему васаби не берешь? – спросил он с набитым ртом. – Так же вкуснее.

Сам он аж покраснел от жгучести, но ни на миг не переставал работать челюстями. Куда исчезала еда после того, как попадала в него, никто не знал. Хизаши подхватил палочками кусочек тофу и задумчиво отправил в рот.

– Все-таки ты странный, Мацумото, – с чего-то решил сообщить Мадока, впрочем, далеко не в первый раз. – Смотрю на тебя и не пойму, тебе сколько лет вообще? Иногда ведешь себя так, будто тебе уже все на свете надоело.

«Две сотни, – мог бы ответить Хизаши. – И если мне кто и надоел, так это ты». Но вместо этого улыбнулся и увел с тарелки Мадоки маринованный дайкон, который тот откладывал напоследок.

– Вот ты нелюдь, – обиделся тот и еще шустрее заработал палочками.

Говорят, глупые люди бывают удивительно прозорливы, только им никто не верит, да и сами себе они тоже верят не особо. Мадока дважды попал в точку, но даже не придал этому значения.

Хизаши закончил с едой и первым вышел из обеденного зала.

Чтобы попасть в учебные павильоны, надо было пересечь всю первую площадку. Погода стояла ясная, Хизаши прищурился от удовольствия и, спрятав кисти в рукавах темно-красного кимоно, медленно зашагал по тропинке. С одной стороны слышались слаженные выкрики старших учеников – они тренировались под руководством Сакурады-сэнсэя, строгого наставника, следящего за физическим развитием адептов Дзисин. Он был невысоким, крепким, с широкими плечами и устрашающим лицом, и после боя с ним редкий младший ученик не получал травму. С другой стороны, со второй площадки, где жили ученики и учителя, спускались юноши в одинаковых красных кимоно и черных хакама. Каждому полагалась еще безрукавка-камисимо с гербом школы для официальных случаев. Хизаши решительно не понравилась такая одежда, широкие жесткие плечи, казалось, сковывали движения.

Наконец тропинка привела его к додзё, где Морикава-сэнсэй должен был дать им урок, но немного не доходя стал свидетелем некрасивой сцены.

Куматани разулся и аккуратно поставил сандалии, но едва выпрямился, как оказался лицом к лицу с Нобутой – внуком одного из придворных оммёдзи. И пусть никто особо не слышал про его деда, сам Нобута мнил себя едва ли не будущим Абэ-но Сэймэем, и всякий, кто смел превосходить его умениями или знаниями, становился ему врагом.

– Кто это тут? – спросил он у стоящего за плечом товарища. – Мне кажется, или запахло навозом?

Кента сжал кулаки, но смолчал.

– Не приведите ками, сегодня придется что-то записывать. Не все же знают, с какой стороны браться за кисть. Интересно, бывают ли оммёдзи, которые не умеют писать?

Они перегородили собой проход, и Кента остался за порогом. Хизаши замедлил шаг, чтобы не помешать представлению, и тут случилось нечто необычное. Нобута наклонился и протянул руку к шее Кенты.

– Благородный муж не должен украшать себя такими дешевками, – сказал он и схватился за нитку агатовых бусин, лежащую поверх кимоно Куматани. Тот как-то обмолвился, что она досталась ему от родителей, тщательно оберегал и уж точно не хотел бы, чтобы кто-то вроде Нобуты хватался за нее руками.

А потом Нобута вскрикнул и отшатнулся.

– Эй, вы! – из-за спины Хизаши выбежал Мадока и погрозил кулаком. – На драку нарываетесь?

Нобута отвернулся и скрылся в додзё, Кента опустил голову и потянулся пальцами к ожерелью, как всегда делал в минуты смятения. Мадока с размаху хлопнул его по спине.

– Не слушай ты их, – сказал он проникновенно. – Нобута напыщенный идиот, он каппу от кава-агако не отличит, даже если они рядом встанут и будут подсказки давать.

Хизаши тоже приблизился, но не спешил рассыпаться в утешениях. Куматани поднял голову и посмотрел прямо на него.

– Я знаю, что Нобута не прав, – твердо сказал он. – Но что, если и правда еще рано? Я все еще отстаю от вас.

Мадока замахал руками.

– Если старейшины так решили, значит, так надо. Ну что ты себе голову забиваешь? Радуйся лучше. Я вот вообще еще числюсь в воспитанниках, такое себе, знаешь ли, удовольствие. С учениками могу вот только историю слушать.

Вообще-то он действительно не мог посещать одни занятия с полноправными учениками, но иногда для воспитанников делали исключения, например, если урок был общеобразовательный, касался истории, искусства или политики. Мадоке они не нравились, но очень уж ему хотелось поскорее почувствовать себя наравне с остальными. Он втолкал Куматани в двери додзё, а за ними уже вошли и самые припозднившиеся адепты. Хизаши нравилось бывать в додзё. В нем чувствовался особый дух, похожий на храмовый, но без божественного присутствия, будто тут сами стены впитывали торжественность и мудрость произносимых речей и молчаливое внимание слушателей. Хизаши опустился на колени позади всех, по обеим сторонам от него пристроились Кента и Мадока. Ближе всех к месту учителя виднелась макушка Сасаки Араты. Сквозь бумажные стенки просачивался слабый свет, падая на татами, отчего ощущение таинственного сумрака внутри додзё только усиливалось. За местом учителя на стене висели три бумажных свитка, на которых тушью были выведены слова: «Усердие», «Усилие», «Уверенность» – тройное «У» школы Дзисин.

– Как отчет? – шепотом спросил Мадока, перегнувшись через колени Хизаши. – Не придирался?

Хизаши положил ладонь на лоб Мадоки и надавил, возвращая на свое место.

– Морикава-сэнсэй не будет тебя ругать, – успокоил его Кента и, судя по всему, угадал. У Мадоки покраснела шея, но выпрямился он уже с довольным лицом.

А тут как раз в додзё вошел и сам Морикава-сэнсэй. Это был довольно молодой мужчина, насколько мог судить Хизаши, ему еще не минуло тридцати лет. Он обладал привлекательной наружностью, но его уровень внутренней ки был не слишком примечательным, проще говоря, как оммёдзи и экзорцист он был середнячком, поэтому часто проводил занятия с учениками вместо того, чтобы выполнять свою основную работу. Войдя, он поклонился классу, ученики ответили тем же, и Морикава-сэнсэй сел спиной к стягам и обвел собравшихся немного рассеянным взглядом. Остановившись на их троице, чуть нахмурился. Ножны с мечом рядом с ним притягивали всеобщий интерес.

– Как вам известно, близится церемония Гаппай-но-хи, когда вы получите свои первые мечи. Это самый важный день в жизни каждого экзорциста. Сила оммёдзи в его внутренней ки и том, как он умеет ею пользоваться, но людям нужна защита, и мы даем ее не только словом, но и делом. – Морикава прервался и поднял ножны, чтобы продемонстрировать во всей красе. Они были покрыты темно-красным лаком, отчего блестели, как намасленные, с позолоченными узорами в виде бамбуковых листьев. Обмотка из красно-черного шнура гармонировала с ножнами по цвету. Поистине услада для мужских глаз.

– Этот меч зовется Рендзё, – сказал Морикава-сэнсэй. – У каждого меча экзорциста есть душа и есть имя. Простые люди, те же самураи, тоже дают имена своим мечам, но в нашем случае имя отражает сущность владельца, вы поймете это, когда настанет время церемонии.

Хизаши не любил мечи, вообще любое грубое человеческое оружие. Мысль о том, что ему придется таскать с собой повсюду тяжелую железку, вгоняла в уныние. Покосившись по сторонам, он обнаружил на лице Мадоки предвкушение, а на лице Кенты – серьезную сосредоточенность.

– Кагуцути-но ками считается покровителем кузнечного дела, и сами кузнецы, кующие мечи, отмечены божеством. Среди них встречались такие мастера, из-под молота которых выходили легендарные мечи, несущие в мир как добро, так и зло. Есть легенда о кузнеце Оодзуки Такато, что жил больше двухсот лет тому назад. Согласно этой легенде, он был слеп, но Кагуцути-но ками был настолько впечатлен его талантом, что спустился с небес в мир смертных и коснулся его глаз. Конечно, человеческое тело не способно вынести прикосновение божества огня, и веки Оодзуки превратились в страшные ожоги, но взамен на боль он получил дар ковать божественное оружие. Однажды к нему пришел даймё тех земель, где жил кузнец, и попросил множество стрел, чтобы победить противника. Но Оодзуки выковал лишь три стрелы и отдал со словами: «Первую отправишь в полет, и конница падет, вторую отправишь в полет, и все люди падут оземь. А третью отправишь – и враг твой падет замертво». Даймё не поверил и хотел спалить жилище кузнеца, но сколько бы ни горела хижина, ни одна соломинка с ее крыши не пострадала. Так все поняли, что Оодзуки Такато и впрямь отмечен божеством огня.

Морикава улыбнулся. Он рассказывал не торопясь, наслаждаясь историей и вниманием слушателей, а те ждали продолжения с любопытством детей, выпрашивающих у взрослых сказки о демонах и героях.

– Даймё выпустил две стрелы, и слова кузнеца сбылись. Первая стрела поразила всех лошадей разом, а вторая убила всех людей. Третью стрелу даймё оставил в колчане. Его противник сдался и был обезглавлен. Даймё решил с этой последней стрелой пойти войной на другого своего соседа, но был наказан за жадность. Как только две армии встали друг против друга, даймё выпустил стрелу, и она, описав круг, вошла ему прямо в сердце.

«Похоже на сказку», – подумал Хизаши. Ему стало скучно. Двести лет назад он только родился ёкаем и не интересовался людскими делами, так что не мог подтвердить или опровергнуть рассказ учителя, но уж больно волшебно он звучал.

– Правда это или нет, я вам не скажу, – подытожил Морикава. – Но точно известно, что за свою жизнь Оодзуки Такато выковал несколько священных мечей, которые назывались Тайма-но кэн. Таким оружием невозможно ранить человека, но оно способно раз и навсегда изгнать злых духов, акума, ёкаев и даже демонов.

Ученики начали переглядываться, пока один из них не поднял руку, спрашивая дозволения задать вопрос.

– Если такое оружие существует, почему мы его не используем? Дзисин величайшая из школ экзорцизма, кто, как не мы, достойны владеть им.

Морикава покачал головой.

– Тайма-но кэн были утеряны, некоторые даже уничтожены, когда великие школы только-только зародились. Говорят, что некоторые из них хранятся в тайных горных святилищах под охраной воинственных ямабуси[46]. Лучше вспомните, что Абэ-но Сэймэй не владел священным оружием, но прославился в веках как самый искусный и сильный оммёдзи Ямато.

Хизаши слышал про существование Тайма-но кэн, для ёкаев это было что-то вроде страшной сказки – слабые ее боялись, а сильные насмехались. Правда, были и те, кто помалкивал, возможно, потому что знали поболе других.

До конца урока никто больше не касался темы ни священного оружия, ни грядущей церемонии. Морикава рассказывал, какими необычными инструментами пользовались оммёдзи древности и что из этого еще можно добавить в свой арсенал и при этом не прослыть чудаком. Все-таки со времен того же Сэймэя искусство оммёдо шагнуло далеко вперед.

В конце ученики с поклоном поблагодарили учителя за науку и начали покидать додзё. Хизаши тоже поднялся, но тут Морикава-сэнсэй позвал его.

– Мацумото. Мацумото, Куматани, Сасаки, задержитесь ненадолго.

Мадока захлопал глазами, посмотрел сначала на Хизаши, потом на Кенту, а после и на учителя, но, не дождавшись своей фамилии, угрюмо поплелся на выход.

– Морикава-сэнсэй, – Куматани подошел и вежливо поклонился. – Если это из-за утреннего…

– Нет, – возразил учитель. – Вы молодцы, что не растерялись, хотя все указывало на обычного каппу. Но у меня для вас есть еще одно задание. Точнее, – он улыбнулся, – предложение.

Хизаши мысленно напрягся. Начинало казаться, ему специально не дают надолго оставаться в школе, под разными предлогами высылая то покорять моря, то ловить ёкаев в пруду, то еще непонятно чем заниматься за воротами. Если так продолжится, ему и до конца обучения не добраться до зала Демонического меча.

– Мы слушаем, сэнсэй, – произнес Кента.

Сасаки, судя по лицу, тоже не был в восторге от возможных предложений учителя, но молчал. Морикава, к счастью, избежал долгих прелюдий и сразу перешел к сути:

– Вы трое пойдете со мной к озеру Онгаку, где недавно завершилось строительство замка для лорда Киномото. Рабочие и слуги боятся призраков и проклятия, которое якобы убивает людей с самого начала работ. Наша задача проверить все и установить наличие злых сил. Ну как, пойдете со мной?

Хизаши мог придумать сотню оправданий, почему ему не стоит отправляться ни в какой замок, но тем не менее на следующее утро он покачивался в седле и хмурым взглядом буравил спину Морикавы-сэнсэя, который умудрялся на ходу читать книгу. Куматани ехал рядом с ним, время от времени они обменивались репликами, и, судя по тону, Кента без труда снискал расположение учителя.

Кто бы сомневался.

Минувшим вечером Сасаки с восторгом рассказал то, что знал о лорде Киномото, пока Мадока завистливо ворчал, что мог бы лучше некоторых сгодиться на роль помощника Морикавы-сэнсэя. Разумеется, его взгляд нет-нет да упирался в Хизаши, который, по мнению Мадоки, и был тем самым «некоторым».

– Лорд Киномото помогает бедным художникам и поэтам, выкупает их работы, знакомит с нужными людьми в столице, – говорил Сасаки, раскрасневшись. – Говорят, он лично советовал архитекторов императору, когда тот брался за реконструкцию столичных храмов. Удивительно тонкой души человек, да еще и отменный воин. Он сражался во главе отряда из всего шести десятков самураев в битве на реке Вайдо и победил врага почти без потерь со своей стороны. За это ему было даровано право самому выбрать себе надел земли, где он решил строить родовой замок.

– Куда мы и направимся? – уточнил Куматани.

– Да. Похоже, он долго строился. Не терпится взглянуть. Только почему не поближе к столице? Места тут глуховаты для человека такой величины…

Сасаки Арата редко бывал настолько многословен, к тому же сейчас его лицо буквально светилось, да так, что даже Хизаши вдруг захотелось взглянуть на шедевр замкового зодчества. Собственно, до этого он ни разу замков не видел, даже издалека, потому что знать не так давно озаботилась как следует укреплять свои жилища на случай нападения соседей – затянувшаяся война Онин не прошла даром. Это сейчас стало спокойнее, но, говорят, чем дальше от столицы, тем больше беспредела. Дороги все еще небезопасны даже для оммёдзи, ведь от метко пущенной стрелы не защититься заклинанием.

Вот и ехали они вчетвером с раннего утра, хотя им предлагали прислать повозку, но Морикава отказался. Хизаши проклинал его на все лады, отбивая зад на жестком седле. Тусклое солнце едва-едва пробивалось сквозь сероватую дымку облаков, свежий ветер шуршал сухой травой и вздымал легкую поземку, смешанную с дорожной пылью. Хизаши кутался в подбитое ватой серое хаори. Руки мерзли, но приходилось держать поводья. Дыхание вырывалось паром, и даже губы, кажется, превратились в две ледышки.

– Мы приближаемся к озеру Онгаку, – сказал Морикава-сэнсэй, обернувшись через плечо. – Знаете, чем оно известно?

Хизаши не знал, Кента тоже, зато неожиданно подал голос Сасаки:

– С ним связана трагическая история. Одна девушка утопилась в нем от несчастной любви, и с тех пор по ночам слышалось печальное пение.

– Верно, Арата-кун, – обрадовался Морикава. – Если быть точнее, то девушка покончила с собой не столько от несчастной любви, сколько от отчаяния. Она полюбила мужчину и вошла в его дом женой, но как бы хорошо они ни жили, однажды муж привел в дом вторую жену. Во времена наших дедов такое не было редкостью. И стало его первой жене казаться, что больше не нужна она любимому, а та, вторая, уже и ребенка ему родила, и нашептывает ему разное, что, мол, зачем тебе еще кто-то? И вот однажды настолько обозлилась несчастная, что совсем помутилась умом. И, чтобы причинить любимому боль, утопилась в озере. Но в последний момент поняла, что натворила, оттого и песня, которую ее призрак поет по ночам, настолько жалобная и грустная, что многие, послушав ее, сами заходят в воду. Такая вот легенда озера Онгаку.

– Очередная история про несчастный призрак женщины, – фыркнул Хизаши.

– Женщины больше привязаны к этой жизни, чем мужчины, – заметил Морикава, восприняв слова Хизаши как повод провести небольшую лекцию. – Они испытывают больше эмоций и привязанностей, которые после смерти не дают душе переродиться. К тому же мужчины совершают благородное самоубийство вроде сэппуку, чтобы защитить свою честь, тогда как женщины кончают с собой в порыве гнева, отчаяния или тоски. Эти чувства превращаются в темную энергию, и она может обратить такой призрак в злого духа или даже демона. Смотря какие сложатся условия.

– Очень грустно, что те, кто заведомо слабее, и страдают больше, – тихо произнес Кента.

– Нет у меня никого,

Кто обо мне грустил бы.

Неужто еще живой

Самой себе придется

Сказать: о, бедняжка, бедняжка?[47]

– Эти строки написала женщина? – спросил Кента. Он все еще не разбирался в поэзии, но, как стало известно Хизаши, тайно брал у Сасаки книги.

– И какая, – хохотнул Морикава. – С очень непростой жизнью. Моя жена очень любит стихи, постоянно мне что-то зачитывает. Вот, стараюсь не показаться ей скучным.

– Женщины любят стихи? – простодушно спросил Куматани, чем вызвал улыбку даже у Сасаки, что говорить о Морикаве.

– Стихи – это слова, которыми говорит сердце, Кента-кун. Однажды ты тоже, как я когда-то встретил свою Саюри, встретишь женщину, вместе с которой будешь любоваться луной и сочинять хокку под сенью цветущих слив.

И он с теплотой продекламировал:

– Изменчивы сливы!

В ночь опадут лепестки,

Лишь ты со мной.

Хизаши только что не взвыл. Пока эти двое при молчаливом попустительстве третьего упражнялись в стихосложении, руки Хизаши медленно превращались в ледышки. И первым, кто обратил на это внимание, оказался именно Куматани Кента.

– Я запомню ваши слова, учитель. А теперь давайте ускоримся, чтобы не заставлять вашего друга ждать.

С этого и началось их раннее путешествие – с письма некоего господина Янагиба, в котором тот просил старшего сына своего старого друга помочь в одном деликатном деле. Дело это касалось недавно построенного замка Мори – сооружения масштабного, потребовавшего нескольких лет упорного труда строителей, и в своем роде уникального, ведь лорд Киномото лично занимался эскизами внутреннего убранства хозяйских покоев и церемониального зала. Даже чертежи сам делал! То-то же Сасаки так рвался посмотреть на него изнутри.

– Так все же, – спросил Хизаши, чтобы не скучать, – в чем дело? На что жалуются люди?

– На то же, на что и обычно. Кто-то видел призрака, кто-то слышал плач и вздохи в пустых коридорах. Якобы кто-то бродит по ночам, а во время строительства каждый день погибало по человеку, а в день завершения работ пропала целая группа рабочих из окрестной деревни. Лорд Киномото уехал по делам в столицу, толком и не побыл в замке, а пока сюда перевезли женщин и прислугу. Лорд скоро вернется, так что у нас не так много времени, чтобы сделать выводы.

– Люди всегда мрут от тяжелого труда, – заметил Хизаши, не особо впечатленный. – А призраки – это вроде бы не дело для экзорцистов.

Морикава бросил на него неодобрительный взгляд.

– И тем не менее любые человеческие жизни важны, поэтому мы исполним просьбу Янагибы-сана. Для вас, ребята, это хорошая возможность попрактиковаться не только на каппах из старого пруда.

Хизаши молча опустил взгляд, глядя на побелевшие от холода пальцы.

«Любые человеческие жизни важны», – сказал Морикава-сэнсэй.

«Что ёкаи, что люди – все заслуживают уважения», – сказал Куматани Кента.

Такие похожие фразы, но такой разный в них заложен смысл.

Впрочем, утренний холодок быстро выдул из головы лишние мысли, а там и за деревьями мелькнула темная озерная гладь. Дорога проходила очень близко к ней и по возвышенности, оттого вскоре удалось рассмотреть легендарное озеро Онгаку во всей его печальной красе.

Форму оно имело почти идеально круглую. В воде отражались серые облака, потому она и казалась такой темной и неприветливой, а у берега к тому же еще и поросло водорослями, похожими на распластавшихся дохлых раздавленных змей. Должно быть, озеро в ясную ночь и впрямь выглядело зловеще, самое то для того, чтобы стать персонажем кайдана[48]. Хизаши смотрел на воду так долго, как мог, пока дорога не сделала петлю и не вышла к холму, на котором возвышалась видимая издалека многоярусная цитадель замка Мори.

– Добрались, – сказал Морикава и пришпорил свою унылую лошадку.

На фоне мрачного серого неба хищный разлет многоярусных крыш главной башни замка способен был вызвать трепет даже у самого бесстрашного человека. Виною ли тому пасмурная погода, но силуэт тэнсю[49] походил на голодную птицу, устроившуюся на вершине холма и высматривающую добычу. Хизаши не рискнул смотреть особым зрением, чтобы не привлечь ненужного внимания со стороны учителя, но сделал мысленную зарубку попробовать сразу, как только появится возможность.

По традиции территория замка была заключена в периметр глинобитного ограждения, не слишком высокого, но вполне способного надолго задержать врага. Холм сам со себе был высоким, с крутыми склонами, следом за первой стеной виднелась вторая – более извилистая, опоясывающая холм неровным кольцом, словно шелковый пояс, брошенный рассерженной красавицей. И вот уже за этой преградой возвышалась цитадель – место, где будет жить лорд Киномото вместе со своей семьей и наложницами.

Когда приблизились ко рву, ограда почти полностью скрыла обзор, отбросив тяжелую тень на узкий мост, ведущий к обитым железными полосами и шипами воротам. Морикава-сэнсэй велел спешиться и повел учеников по мосту.

– Янагиба-сан хоть и не совсем чужой мне человек, но я прошу вас помнить о манерах и не забывать, что вы представляете великую школу Дзисин перед этими людьми. Будьте вежливы и осмотрительны в словах и действиях, – напутствовал Морикава. – Если заметите что-то по нашей части, немедленно сообщайте мне. Не нужно самодеятельности, мы лишь пришли посмотреть.

Он только договорил, как заскрипели петли, и створки ворот начали медленно распахиваться. Хизаши невольно затаил дыхание, словно стоял перед священными золотыми вратами небесного царства Такамагахара, ведь тогда его терзала та же тревога, что и сейчас. Они пришли в нехорошее место, каким бы красивым и богатым оно ни оказалось.

– Как они поняли, что мы пришли? – спросил Куматани. Учитель указал на одну из двух башенок, расположенных по обеим сторонам от ворот.

– Это сторожевые башни, они называются ягура или суми-ягура. Оттуда стража нас и заприметила. Вблизи горы Тэнсэй довольно спокойно, но замок на то и замок, чтобы как следует защищать своего хозяина.

Хизаши поднял голову и увидел стаю ворон, кружившую над воротами. Одна птица опустилась на них и моргнула блестящим черными глазом, глядя точно на Хизаши.

– Эй, – Сасаки тронул его за плечо, – идем.

Морикава прошел под навесом ворот, а за ним и ученики оказались в темном каменном коридоре. Светлый прямоугольник выхода был совсем рядом, но в то же время вдруг показалось, что это ловушка, что узкая длинная кишка в камне никогда не закончится. Хизаши поежился и тут почувствовал ледяное прикосновение к затылку. Оно длилось лишь краткий миг, но все тело от него покрылось мурашками.

Куматани обернулся и кинул на него внимательный взгляд, и в полутьме его глаза цвета лесного мха показались почти черными со всполохами багрянца.

Но вот и выход. На самом деле они сделали от силы пять шагов, прежде чем вышли под открытое небо первого из двух замковых дворов. Здесь в изобилии росли невысокие сосны, видимо, лорд Киномото велел выкопать их в ближайшем лесу и засадить ими двор. Раскидистые ветви отбрасывали тени на вязь узких тропинок, ведущих во все стороны сразу, будто нарисованные на холсте ребенком.

Со стороны одной из них появился мужчина в неполном доспехе самурая.

– Господин Морикава, полагаю? – спросил он, едва они с учителем обменялись приветствиями. – Мое имя Наримацу, я служу лорду Киномото.

– Со мной ученики, – Морикава указал на них по очереди, – Мацумото Хизаши, Куматани Кента и Сасаки Арата. Это чрезвычайно одаренные юноши, можете быть уверены, что все, что они увидят и услышат в замке Мори, останется в тайне.

– Янагиба ручался за вас, – кивнул Наримацу. – Идите за мной. Без сопровождения здесь легко потеряться.

– Разумеется, ведь самые первые замки строились таким образом, чтобы запутать врага…

Они ушли вперед, и Хизаши выдохнул с облегчением. Ему не по душе было изображать бессловесного ученика, которого привели посмотреть, как работает настоящий оммёдзи. Он огляделся и почти сразу столкнулся взглядом с Куматани.

– Что?

– Ты ведешь себя странно с тех пор, как мы подъехали к озеру, – сказал Куматани.

– Странно? Я просто сидел в седле и вообще никак себя не вел. Сасаки, подтверди.

Но Арата уже поспешил за учителем и Наримацу, оставив Хизаши на растерзание слишком внимательному Куматани. А тот как раз подошел так близко, что совершенно не оставил места для маневра. Хизаши только и осталось, что уставиться на него в ответ равнодушным взглядом.

Куматани Кента, что же в тебе поменялось за эти два с лишним месяца?

– Я впервые в замке, – вдруг сказал Кента. – И, кажется, мне здесь не нравится.

Со скрежетом закрылись ворота, приводимые в действие механизмом, и Хизаши догадался, о чем говорил Кента. Замки строились так, чтобы никто не мог в них попасть, но также можно и сказать, что никто не сможет их покинуть.

– Не трусь, – усмехнулся Хизаши. – В конце концов, это просто огороженная территория какого-то лорда, а не зимнее море в шторм. Ничего не случится.

Лошадей забрали слуги, и Хизаши не мог нарадоваться, что просто идет по твердой земле. Одна только беда – учитель и этот самурай уже скрылись за деревьями, а по какой тропинке из множества они пошли, Хизаши запомнить не удосужился.

– Сюда, – сказал ему Куматани и обогнал без тени сомнения.

Стоило признать, что без проводника Хизаши бы и впрямь потерялся, потому что дорожки постоянно пересекались, путались, а иные и вовсе приводили к какой-нибудь сосне и исчезали в ее корнях. В один прекрасный момент раздался звонкий голос Сасаки, который – о, светлые ками! – вел оживленный разговор с кем-то невидимым отсюда. Даже Куматани немного растерялся, и они оба поспешили на звук беседы.

– Сасаки? – Хизаши выскочил из-за дерева и попытался застать Арату врасплох. – С кем ты говорил?

Юноша покраснел, побледнел и замахал руками.

– Нет-нет! Тут никого не было, я просто… Я сам…

– Покажись, – велел Хизаши, и на тропинку вышла молоденькая девушка в богатом дзюни-хитоэ, не слишком подходящим погоде. Ее длинные волосы почти доставали до земли, собранные у самых кончиков лентой, выбеленное личико выражало испуг и смущение. Она закрыла половину лица раскрытым веером, и на его оборотной стороне Хизаши успел разглядеть строки стихотворения.

– Госпожа, – протянул Хизаши.

Сасаки бросил на него укоризненный взгляд и повернулся к девушке.

– Госпожа, вы простудитесь. Вернитесь в дом.

Она молча изобразила светский поклон и пошла прочь. Куматани провожал ее взглядом, в котором смешалось удивление и восхищение. Хизаши подумалось, что не только замки тот видит впервые, но и аристократок, похожих на фарфоровых кукол, завернутых в шелка и парчу.

– Наверняка это одна из наложниц лорда Киномото, – сказал Хизаши. – По крайней мере, слухи о его изысканном вкусе отчасти уже оправдались.

При этом он скосил взгляд на Куматани, но тот ничем не дал понять, что заинтересован молчаливой красавицей. А жаль – Хизаши бы с удовольствием развлек себя насмешками над ним.

– Поспешим, – серьезно произнес Кента и повернулся лицом ко второй линии замковой обороны.

За следующими воротами прятался сад. Даже несмотря на тоскливые краски кисараги, он был прекрасен: дорожки посыпаны мелким светлым гравием, ветер колыхал ветви молодых слив и вишен, словно капли крови на снегу алели кусты красной камелии, а рядом с ней – нежные цветки камелии розовой. Слышалось журчание воды, и виднелись очертания горбатого мостика, перекинутого через декоративный пруд. Но более притягивало взгляд основание цитадели, выложенное камнем. Возле ступеней, ведущих к дверям, дожидались Морикава-сэнсэй, Наримацу и Сасаки. Поравнявшись с ними, Хизаши услышал:

– …не ходить по одному.

– Вы верно рассудили, – похвалил Морикава. – Что бы ни происходило в стенах замка Мори, осторожность превыше всего. О, вот и мои ученики, – он улыбнулся.

– Распоряжусь насчет обеда и горячего чая для вас, – сказал Наримацу. – Вы всегда сможете найти меня через слуг. Я живу в доме с восточной стороны от тэнсю, управляющий Янагиба временно расположился в цитадели, чтобы следить за ходом внутренних работ и за порядком.

– Спасибо за помощь, Наримацу-сан, – поклонился Морикава.

– Ни к чему так официально, здесь все называют меня просто Наримацу. – Он повернулся к ученикам, и Хизаши обратил внимание на молодость начальника стражи. Издалека он производил впечатление бывалого вояки, но сейчас Хизаши видел перед собой совсем еще молодого, но уже отмеченного шрамами воина – светлая полоска тянулась от левой брови, через переносицу и заканчивался на правой щеке. Должно быть, удар был несильным, иначе глаз бы не уцелел, но кровавый.

Когда он ушел, Куматани внезапно выдал:

– Этот человек встревожен.

– С чего ты взял, Куматани-кун? – удивился Морикава. – Мы неплохо побеседовали, и он ни словом не обмолвился о своих переживаниях.

– Я… я просто чувствую.

Хизаши посмотрел на него с интересом, ему и самому почудился запах страха, окружавший мужчину, но сообщать об этом он не посчитал нужным.

Как и о том, что прелестная девушка, разгуливавшая за пределами внутреннего двора, не была человеком. Точнее, когда-то, возможно, и была, но с тех пор от нее остался только дух.

– Дайки! – воскликнул кто-то, и из дверей цитадели вышел старик с седой бородой. – Как ты вырос, сорванец!

– Янагиба-сан! Перестаньте, вы смущаете меня перед учениками.

Старик дождался их на пороге и, когда Морикава оказался рядом, похлопал по плечам.

– Ты повзрослел, но как будто совсем не изменился. Слышал, ты женился? Детки уже народились?

– Янагиба-сан, – протянул Морикава, краснея, – давайте обсудим это потом?

Хизаши едва не закатил глаза, остановило только то, что после слов Морикавы взгляд управляющего обратился к ним.

– Это твои ученики? А, впрочем, что мы стоим? Заходите давайте, путь неблизкий, наверняка вы замерзли и устали.

Под сводами замка было темно и неуютно. И Хизаши не представлял, чему так радовался Сасаки, будто никогда не видел расписных ширм или шелковых гобеленов. Управляющий провел их через просторный зал с примостившейся в углу лестницей в комнату, где можно было обсудить дела и заодно выпить согревающего чая. Тонкие раздвижные перегородки здесь были искусно расписаны белоснежными цаплями и благородными соснами на склонах гор. В центре стоял низкий столик, обложенный подушками, на которые Янагиба-сан предложил опуститься. Почти сразу сёдзи отъехали в сторону, и девушка-служанка с поклоном придвинула через порог поднос с чайными принадлежностями, а после, привстав, вошла и сама. Стараясь не смотреть на гостей, она поставила поднос на стол, разлила чай по чашкам и так же бесшумно удалилась, только прошуршала, закрываясь, створка сёдзи.

– Вы можете говорить откровенно, – сказал Морикава-сэнсэй, когда первая порция чая была выпита. – Я доверяю своим ученикам.

Благодушная улыбка мигом сошла с морщинистого лица управляющего. Вздохнув, он опустил плечи и признался:

– Стар я для такого, Дайки, слишком стар. Хозяин прислал меня в замок Мори, чтобы присматривать за порядком до его возвращения, но какой уж тут порядок, когда в замке творится они знают что?

Хизаши слушал, но ничего конкретного или хотя бы нового так и не услышал.

– Как жена господина прибыла вместе с тремя наложницами и служанкой, так и стало совсем худо. Поначалу-то только рабочие страдали, но это дело понятное, господин срок выдвинул, между нами говоря, непосильный. Строили и днем, и ночью, а ночью какая работа? Нечисть всякая вылезает, особенно возле озера Онгаку. Да и не только в озере дело. На этом самом месте когда-то святилище стояло. Давно уже, имени ками и не вспомнить даже, но я слышал, как только начали холм укреплять, так и начались они, смерти-то…

Янагиба одним глотком допил свой чай и недовольно поморщился.

– Мне ничего не известно про святилище, – удивился Морикава. – Как давно это было?

– Да мне откуда знать? Просто обмолвился кто-то из рабочих, уж не найти его. Главное что? Как привезли женщин, так нечисть за них и взялась. Кого ночью придушит, кого припугнет, волосы во сне путает, вещи крадет. Считай, каждую ночь крики слышны. Я сам не раз в час Быка просыпался и слышал, будто ходит кто-то, – Янагиба сделал паузу и стукнул по столу согнутым пальцем. – Цок-цок. Пройдет мимо и стихнет. Я все порывался выйти посмотреть, но так и не решился. Стар я для такого, Дайки, не хватит мне духа.

Хизаши покосился на Кенту и пересекся с ним взглядами. Откуда-то пришло понимание, что они думают об одном и том же, и лишь Сасаки, получивший разрешение, старательно записывал слова управляющего, быстро водя кистью по бумаге.

– А когда привезли женщин? – уточнил он.

– Да уж пять дней прошло где-то. Ну да, вроде бы, пять. Вот сколько уже мучаемся.

– Не переживайте. Если здесь что-то дурное, мы от этого избавимся, – пообещал Морикава и похлопал старика по ладони. – Но, скорее всего, это просто янари[50] или, может быть, сирё[51]. В любом случае, это не так страшно.

– Поэтому я позвал тебя, Дайки. Школа Дзисин славится тем, что всегда выполняет работу, за которую берется. Я лишь хочу, чтобы лорд Киномото не волновался…

И не гневался. Вероятно, подумалось Хизаши, старик просто боялся оказаться обвиненным во всех грехах. Люди так предсказуемы. Он отвернулся к узкому окну высоко под потолком. Свет с улицы почти не проникал сквозь деревянную раму, стены были толстыми, и от них исходила неприятная прохлада.

Первым откланялся Наримацу, и Морикава спросил:

– Этот человек кажется надежным и спокойным. Как давно вы его знаете?

– Ну… – управляющий задумался. – Не так чтобы давно. Господин привел его в дом вёсен пять назад, представил как своего спасителя. Видели его шрам? Тогда господин часто сражался на стороне императора, вроде как Наримацу его собой загородил. Парень он молчаливый, много о себе не рассказывает, но это и хорошо. Главное, что преданный и не из болтливых, господин его почти за равного держит.

Вскоре разговор завершился, и Янагиба лично проводил экзорцистов на второй жилой ярус. Снаружи цитадель замка Мори казалась огромной, но внутри Хизаши чувствовал себя как в тесной коробке. В коридоре было мало света, Янагиба нес подсвечник, и это несмотря на то, что еще не наступило даже время обеда.

– Комнат достаточно, я велел приготовить сразу несколько, на выбор, и не прогадал. Пожалуйста, располагайтесь.

Каждому достались отдельные покои, а жена лорда Киномото и наложницы из гарема жили ярусом выше. А над ними еще располагались личные комнаты хозяина, а уже на самом верху – обзорная вышка, откуда можно было наблюдать за звездами.

Прежде чем удалиться, Морикава-сэнсэй напутствовал:

– Будьте внимательны и осторожны. Если встретите Юрико-химэ, ведите себя благоразумно. Это супруга лорда Киномото, благородная дама одной из ветвей древнего рода Минамото.

Хизаши вместе со всеми послушно произнес: «Да, учитель», но уж точно не собирался следовать какой-то глупой человеческой благоразумности, тем более большинству из людей это слово вообще незнакомо. Он отворил сёдзи и успел заметить, что комната Кенты находилась рядом с его.

Рассказ Янагибы пестрел дырами, как старый зонтик Куматани. Хизаши собрался вздремнуть, чтобы доспать то, что не смог доспать утром, но едва разложил футон, как в коридоре кто-то недвусмысленно потоптался.

Лучше бы это были призраки.

– Мацумото-сан? – послышалось из-за тонкой перегородки. – Ты здесь?

Хизаши посмотрел на темнеющие под потолком балки, не нашел в них помощи и нехотя отозвался.

– Здесь. Чего тебе?

Сасаки неловко кашлянул.

– Мацумото-сан… Ты… Ты не хотел бы прогуляться по замку?

От удивления Хизаши даже сел, ведь где это видано, чтобы Сасаки Арата сам, по своему желанию, пришел о чем-то его просить? Тем более составить компанию в безобидной прогулке. Не успев прийти к какому-нибудь выводу, он услышал шорох, и уже голос Кенты негромко поинтересовался, в чем дело. Сасаки обратился к нему с той же просьбой, но на сей раз получил быстрое согласие. Тут уж и Хизаши пришлось подтянуться – не отпускать же их на поиски приключений одних?

Собственно, насколько эта мысль была нелепой, Хизаши понял, уже покинув комнату. С чего бы ему вообще переживать за этих людей? Но стены давили, сжимая в холодных объятиях, смотрели десятками невидимых глаз – из темных углов, из-за потолочных балок, сквозь тонкие сёдзи закрытых комнат. Но при этом Хизаши не мог определить, сколько здесь других ёкаев, помимо него, и в них ли кроется корень всех бед?

Он, видимо, был слишком отстранен, потому что сначала Кента обернулся на него, а потом и Сасаки.

– В чем дело? – спросил Кента. – Тебе все-таки тоже здесь не нравится?

– Тоже? – Сасаки бросил настороженный взгляд на Кенту. – О чем ты?

– Трудно дышать, – хмурясь, пояснил Куматани и накрыл ладонью нитку черных бусин на шее. – Нехорошее место.

– Нехорошее место… – задумчиво повторил Хизаши. – А какие они, хорошие места?

– Лес вокруг святилища, – не задумываясь, ответил Кента. – Родная деревня. Поле после дождя, терраса, нагретая солнцем. Да много чего. А твое хорошее место – какое?

Хизаши застыл под его взглядом, не зная, что ответить. Он родился в корнях старой сосны, помнил запах земли и ковра перегнившей хвои. Было ли это для него тем самым – лучшим – местом?

– Хочу посмотреть, что там выше, – сказал он и прошел между ними дальше.

– Нельзя! – ужаснулся Сасаки. – Там живут женщины!

– Боишься женщин?

И тут что-то черное пересекло коридор в дальней его части. Хизаши отметил это мельком, а Кента сразу поспешил вперед. Возле лестницы, ведущей наверх, сидел кот с блестящей черной шерстью и деловито умывался. Трое людей не отвлекли его от важного дела, лишь на мгновение лапка замерла, а потом продолжила движение. Хизаши первым делом убедился, что у кота только один хвост, а уже потом разочарованно шикнул на него.

– Эй, котик! – Кента подошел ближе и опустился на корточки. – Ты здесь живешь?

Кот поднял голову и уставился на человека круглыми желтыми глазами. А потом и вовсе начал тереться о его хакама, оставляя на ткани короткие шерстинки.

– Должно быть, он ловит здесь мышей, – предположил Сасаки и почесал животное за ухом. Тот тряхнул головой, но от повторного поглаживания не отказался. – Как, интересно, его зовут?

Хизаши интереса к хвостатому зверю не испытывал. Подошел чисто из любопытства, и кот вдруг прижал уши к голове и зашипел.

– Тише, тише, – Кента погладил его, успокаивая. – Какой норовистый.

– Забери его себе, – буркнул Хизаши и обернулся к лестнице.

Слух уловил шорох ткани, а носа коснулся душный запах благовоний. Кот мяукнул.

– Кажется, нашлась хозяйка, – тихо произнес Хизаши и отступил на шаг, когда по ступеням начала спускаться женщина.

Все всякого сомнения, это была хозяйка замка, жена лорда Киномото – Юрико-химэ. Одного взгляда хватило, чтобы понять – весна ее уже миновала, однако Юрико-химэ не жалела косметики – высветляла лицо, подкрашивала маленькие алые губки и черные дуги бровей, – чтобы сохранить былую красоту. Но выдавал взгляд. Отчего-то Хизаши на ум пришло слово «тусклый». Глаза Сасаки блестели постоянным испугом, глаза Мадоки сверкали непримиримостью, граничащей с твердолобием. А глаза этой госпожи не трогал никакой свет – они были пусты.

– Куро! – воскликнула она и прижала широкий рукав ко рту. – Прошу прощения. Вы, должно быть, те экзорцисты, о которых говорил Янагиба-сан?

Ее голос мягко журчал, точно весенний ручей в саду, нежный и тихий. Следом спустилась служанка и встала за плечом госпожи, бросая на юношей любопытные взгляды. Кента без тени смущения протянул Юрико-химэ кота и улыбнулся.

– Он ваш?

Беглец растерянно мявкнул, но, попав в руки хозяйки, утробно заурчал.

– Спасибо, – поблагодарила Юрико-химэ. – Куро еще не привык к этому замку, постоянно убегает и прячется.

Она погладила кота между ушами, и тот затарахтел с удвоенной силой.

– Так вы экзорцисты?

– Ученики, – ответил Кента и сделал еще одну страшную вещь – протянул руку и погладил кота в том месте, которого только что касались пальчики госпожи. – Так тебя зовут Куро? Очень подходящее имя.

Сасаки побледнел так, что вот-вот собирался рухнуть в обморок. Хизаши повеселел, представляя, какое наказание получит Куматани, когда сэнсэй узнает о его поведении в присутствии знатной госпожи. Больше того – в отношении этой самой госпожи. Даже бывший змей знал, что дозволялось, а что нет в сложном мире людей.

– Вот как? – слабо удивилась Юрико-химэ. – Я никогда не видела учеников оммёдзи. Составите ли вы мне компанию за чаем? Кажется, Куро вы понравились.

Бледнеть дальше стало некуда, и щеки Сасаки налились нездоровой краснотой. И вот тут-то Хизаши улучил момент, чтобы усугубить ситуацию.

– Если госпоже так будет угодно, – с учтивой улыбкой сказал он.

– Сузу, – обратилась госпожа к своей служанке, – посмотри, какие милые юноши. Теперь нам точно больше нечего бояться.

Она склонила голову, и все трое ответили глубокими поклонами.

Едва стих звук шагов на третьем ярусе цитадели, служанка по имени Сузу открыла рот.

– Правда, настоящие ученики оммёдзи? – протараторила она. – Правда-правда? Ох, хорошо-то так! А то мы с госпожой сами не свои от страха. Ох, радость-то какая!

Она прижала руки к груди и, бросив кокетливый взгляд на Сасаки, упорхнула вслед за хозяйкой.

В тишине было слышно, как часто бьется чье-то сердце.

– Сасаки, ты перенервничал, – безжалостно произнес Хизаши. – Мне за тебя стыдно.

– Стыдно? – почти всхлипнул он. – Он… Вы… Это же жена лорда Киномото! Нельзя с ней вот так… запросто.

Куматани посмотрел на Хизаши в поисках разъяснений. Стало даже немного совестно.

– Я оскорбил Юрико-химэ? – спросил Кента.

– Не думаю, что она так считает, – успокоил Хизаши. – Но будь осторожен, как бы она в тебя не влюбилась.

Сасаки помянул светлых ками, но как-то безнадежно, будто отчаялся добиться от спутников хоть подобия этикета.

В покоях Юрико-химэ пахло жасминовым чаем и сладковатыми благовониями. Хизаши пришлось прикусить щеку, чтобы не сморщиться.

Хозяйка сидела за низким столиком, и слои цветного шелка, один поверх другого, аккуратным полукружием лежали за ее спиной, а по ним стекали черные гладкие волосы, такие длинные, что сами походили на шлейф. Служанка почтительно сидела поодаль на коленях и держала на руках кота.

– Благодарим за гостеприимство, – за всех произнес Сасаки. – Это честь для таких ничтожных учеников, как мы.

В жизни знати он понимал больше них обоих вместе взятых, потому Хизаши не пытался влезть, а украдкой осматривал комнату. За спиной женщины были раздвинуты расписные створки сёдзи, а за ними открывался вид на внутреннее помещение с окном. Свет проникал сквозь тонкую бумагу, натянутую на деревянную раму, но его не хватало, и в чайной комнате по обе стороны от столика стояли напольные жаровни, прикрытые каркасом из промасленной бумаги с нарисованными тушью и красной киноварью цветочными орнаментами. От них исходило чуть дрожащее желтоватое сияние, бросающее тени на выбеленное лицо Юрико-химэ, отчего оно казалось ненастоящим.

– Садитесь, – она плавно повела рукой, приглашая разделить с ней чаепитие. – Сузу приготовила хаги-но моти.

И продекламировала:

– Клевера цвет

Один лишь не чахнет.

Осень пришла[52].

– Прекрасные строки! – восхитился Сасаки. – Госпожа очень талантлива.

Хизаши мысленно хмыкнул, но тут его будто кольнуло пониже затылка. Он дернул головой, и кот на коленях служанки беспокойно шевельнул ушами.

Здесь ощущалась темная энергия.

Она оставила след слабый, будто приглушенный – временем или совершенными молитвами возле домашнего алтаря. Хизаши не мог вот так сразу распознать ее источник.

– Позвольте услышать ваши имена? – спросила Юрико-химэ, когда все уселись напротив нее, держа спины так ровно, как это возможно.

– Сасаки Арата, сын Сасаки Сё из Киото.

– Куматани Кента, – он неловко замялся, – сын Куматани Сугуру из святилища Лунного медведя.

– Куматани… – повторила Юрико-химэ. – Когда-то я слышала об этой фамилии, но с тех пор утекло много воды.

Она вздохнула и перевела взгляд на Хизаши.

– Мацумото Хизаши, – произнес он с легкой улыбкой и замолчал. Паузу заполнил кот, издав протяжное мяуканье. Служанка не удержала его, и зверь опрометью бросился в дальнюю комнату. Хизаши прищурился и, пользуясь случаем, сказал:

– Вы плохо спите, госпожа.

На неподвижном лице появилось слабое удивление.

– Плохо сплю? Это так. В замке Мори мне с трудом удается заснуть. Бывает, ночами я просыпаюсь и не могу вдохнуть, будто… Будто кто-то смотрит на меня из темного угла. Скажите, вы ученики экзорцистов, вы постигаете тайны искусства оммёдо, вы сможете прекратить это?

Кента решительно отставил чашку с нетронутым чаем и сунул руку за ворот кимоно.

– Для начала надо проверить…

Сасаки прикосновением остановил его. Морикава-сэнсэй будет недоволен самоуправством.

Хизаши тоже не спешил с действиями. Он и до слов Юрико-химэ думал об этом – замок будто смотрел на него недобрыми глазами.

– Я могу дать вам талисман, отгоняющий зло, – вдруг предложил Кента. – Только мне сначала надо его написать.

– Это было бы чудесно! – обрадовалась Юрико-химэ и повернулась к служанке. – Сузу, наконец-то мы сможем поспать.

– Госпожа, – встревожилась та. – Вы плохо выглядите. Вам надо отдохнуть.

– Ты права, Сузу. Прошу меня простить.

Уже в коридоре Хизаши не выдержал и едко поинтересовался у Кенты, как тот собирается писать талисман, если его каллиграфия до сих пор больше напоминала мазню. Кента не смутился.

– Я много тренировался. Что-нибудь да получится.

– Всем бы твою уверенность.

– Дело не в уверенности, – твердо возразил Кента. – А в старании. Если очень стараться что-то сделать, однажды достигнешь успеха.

– Простите, – вмешался Арата, – но пока все, чего мы достигнем, это разноса от Морикавы-сэнсэя.

Он печально вздохнул и поправил и без того идеальный ворот нижнего кимоно.

– Хочешь, я все ему объясню? – предложил Хизаши.

– Нет! – едва ли не в ужасе воскликнул Сасаки и добавил тише: – Нет, не надо. Я лучше сам.

При этом он упорно старался не смотреть Хизаши в глаза. Ах, вот оно что!

– Это из-за того случая с идзакаей? – догадался он. – Думаешь, я специально вас подставлю перед учителем? Ну что ты, как… как Мадока!

– Н… не в этом дело, – заюлил Сасаки.

– А в чем же?

Куматани молча слушал их, переводя взгляд с одного на другого, пока не положил обоим ладони на плечи.

– Перестаньте, пожалуйста. В случае с идзакаей никто не виноват, просто так получилось. И давайте не будем шуметь здесь?

Они спустились на ярус ниже, и Хизаши опять спросил:

– Так, по-вашему, это я был виноват? Я? Кто изо всех сил старался защитить вас, дураков, перед советом старейшин? Что за чудовищная неблагодарность?

Он намеренно сгущал краски, выставляя себя пострадавшим. Видеть, как мысли Сасаки мечутся в голове в поисках выхода, который никого не обидит, было приятно, но недостаточно, чтобы перекрыть нарастающую тревогу. А еще Кента так смотрел, будто знал, как все было на самом деле.

Это… расстраивало?

– Ладно, вы как хотите, а я пойду отдохну, – заявил он и, спрятав холодные руки в рукавах, гордо удалился.

– Постой! – его догнал Куматани. – Ты точно ничего не хочешь сказать?

– По поводу чего? – раздраженно откликнулся Хизаши. – Тоже считаешь, это я все подстроил?

– Что было, то прошло, – уклончиво, как показалось Хизаши, ответил Кента. – Я имею в виду, тебе же тоже кажется, что в замке… Что в замке есть темная энергия?

– Не кажется.

– Но…

– Так и есть, – спокойно продолжил Хизаши и поднял голову к потолку. – Сдается мне, люди здесь в опасности.

– Надо все объяснить Морикаве-сэнсэю, он поймет.

Темные балки удерживали на себе вес верхних ярусов, и Хизаши на миг представил, как это огромное сооружение складывается, словно домик из бамбуковых палочек.

– Позволь Сасаки все уладить, он умеет находить слова, приятные собеседнику. Пускай по нему и не скажешь, что он обладает хоть какими-то полезными талантами.

Они спустились по ступеням, и стало темнее – здесь, в отличие от предыдущего коридора, окон не было совсем, только череда деревянных стенных панелей и дверей закрытых комнат. Куматани поежился.

– Ты к нему несправедлив, Хизаши-кун. Арата просто не похож на других, и я думаю, это мешает ему стать хорошим экзорцистом Дзисин.

– А тебе? – спросил Хизаши. – Тебе ничего не мешает стать хорошим экзорцистом Дзисин?

«Рука тверда, и меч не дрогнет». Достаточно ли у Кенты твердости? Не дрогнет у него рука тогда, когда от этого будет зависеть слишком много? Почему-то именно сейчас Хизаши вдруг начал задумываться, не совершил ли ошибку? Может, надо было посидеть на том проклятом камне подольше и дождаться другого путника, не Куматани.

– Хизаши?

Он дотронулся до его локтя, и Хизаши попытался ускользнуть от прикосновения.

– Я устал, – бросил он хмуро. – Просто оставь меня в покое ненадолго.

Он ускорил шаг, но возле своей двери услышал:

– Я думаю, – с расстановкой произнес Кента, – что мне ничего не мешает стать хорошим экзорцистом. Дело ведь не в школе, да?

Прошуршала отодвигаемая створка, и Куматани первым скрылся в комнате. Хизаши шепотом пожелал ему отправляться в желудок они. Разболелась голова, и мышцы, расслабившись, наконец, после дороги, разом заныли. Хизаши вернулся на футон, лег и накрылся одеялом по самый подбородок. Мысли же, как назло, не желали успокаиваться.

Рабочие, возводившие замок, массово гибли.

С приездом женщин начали происходить всякие странности.

Юрико-химэ жалуется на недомогание и дурной сон.

По двору бродит призрак девушки.

С чего же все началось? С места, с замка или с людей?

Хизаши понял, что не заснет, сел и, поежившись от холода, развел огонь в жаровне. Сквозь тонкую перегородку было слышно, как чем-то занимается Кента. Похоже, и ему не отдыхалось спокойно. Тепло от углей придало темной комнате уюта, Хизаши уставился на огонь и сам не заметил, как, пригревшись, отключился. Его разбудил голос из коридора:

– Хизаши! Сэнсэй просит нас всех собраться.

Сасаки уже был на месте. Морикава ждал в одной из комнат, похожей на рабочий кабинет. Учитель сидел за столом, скрестив ноги, за его спиной раскинул крылья нарисованный феникс. Меч лежал перед ним, ловя лакированными ножнами отблески желтых бумажных фонарей, свисавших с потолка.

– Вы познакомились с Юрико-химэ, – сказал Морикава, едва вошедшие опустились коленями на подушки. – Почему я не удивлен? Стоило оставить вас ненадолго без присмотра, как вы уже ввязались во что-то. Ниихара-сэнсэй меня ведь предупреждал.

Кента почтительно склонил голову.

– Это я виноват. Я первым заговорил с госпожой Юрико.

– Можешь не пытаться взять вину на себя, Кента-кун. Арата мне все рассказал, – Морикава вздохнул. – Что ж, может, это и к лучшему. Что скажете? Поведала она вам что-нибудь полезное? Хизаши?

– Юрико-химэ подтвердила рассказ управляющего. И в ее покоях ощущался слабый след темной энергии, может, от недружелюбного ёкая, может, от проклятия. Но если это проклятие, то оно точно не смертельное.

– Очень хорошо, – похвалил учитель. – Как и ожидалось, ты весьма чуток и обладаешь развитой интуицией. Арата, что скажешь ты?

– Юрико-химэ близка со своей служанкой, мне так показалось. Надо расспросить ее получше и проверить, не могла ли она случайно или намеренно навредить госпоже.

– Дельная мысль. Прежде всего стоит убедиться, не является ли эта служанка оборотнем в человеческом облике. Ну а ты, Кента, что добавишь?

– Юрико-химэ показалась мне очень одинокой и несчастной.

Хизаши, в отличие от учителя, ожидал чего-то подобного. Тот сначала удивленно распахнул глаза, потом нахмурился.

– Ты считаешь, это относится к делу?

– Я не знаю, – признался Кента. – Но она уязвима, ей нельзя оставаться в замке.

Морикава задумчиво произнес:

– Женщины удивительные существа. Помните, о чем я говорил вам по пути сюда? Женщины слабы духом и телом, что угодно может сделать их несчастными, мы же прибыли устранить объективную угрозу. Если, конечно, она существует. В этом мы сейчас и убедимся. Пора приступить к реальной работе. В будущем вам предстоит заниматься такими делами самостоятельно.

Он поднялся и взял со стола свой меч.

Меньше всего Хизаши волновала карьера экзорциста или оммёдзи, но он играл роль примерного, даже одаренного, что уж скрывать, ученика, поэтому покорно поплелся вслед за остальными. Начали от самого входа, с холла. Морикава взял с собой пачку талисманов, часть раздал им, показывая, какие для чего сгодятся. Хизаши не узнал ничего нового – бумажная магия – это основа основ оммёдо еще с глубокой древности. Следующим мощнейшим оружием экзорциста являлись слова, а точнее заклинания, которые родились из молитв богам и духам-покровителям. Какие-то были короткими и сильными, подобными удару меча, какие-то приходилось монотонно зачитывать по нескольку часов и ни разу не сбиться. Хизаши с легкостью впитывал заклинания, иногда даже казалось, что он их не учил – а вспоминал. Хотя, конечно, это ерунда.

Морикава принес с собой и кое-что необычное – бронзовый колокол на длинной ручке. Выдохнув и прочтя короткую мантру для успокоения души, он тряхнул колокол, и тот отозвался гулким звоном, один раз, второй, третий. Громкий звук еще отражался от высоких стен, когда Морикава закрыл глаза и начал шепотом читать незнакомое заклинание. В его речи то и дело проскальзывали имена богов, у которых он просил помощи. И пусть никогда Хизаши не ощущал в молодом учителе особой силы, каждое его слово сливалось с эхом колокольного звона и будто бы падало на плечи тяжелым грузом.

Хизаши тряхнул головой и заставил себя сосредоточиться. Никто не узнает правды о нем, пока он сам этого не захочет.

Справившись с неприятными ощущениями, он смог обратить внимание на то, чего именно добивался Морикава своими действиями. Он пересек холл и остановился возле лестницы. Посмотрел направо, налево, под ноги, словно прислушиваясь, а потом решительно поднялся на второй ярус цитадели. Оттуда тут же раздался звон колокола, повторившийся ровно трижды. Хизаши поморщился. По всему выходило, Морикава таким образом искал ёкаев, что могли скрываться внутри замка. Пробирающий до костей звон вместе с давящим речитативом заклинания заставлял всю нечисть в округе проявляться, как чернильные пятна на белоснежной бумаге. «А не так уж он и плох», – невольно заметил про себя Хизаши, следуя за учителем мимо выделенных их троице комнат. Морикава не задержался и тут. К их процессии присоединился Янагиба-сан, только двигался он на расстоянии, то ли не хотел мешать, то ли попросту боялся.

Когда миновали следующую лестницу, звон колокола прозвучал как-то особенно громко и особенно зловеще. Хизаши едва подавил порыв зажать уши, но никто, кроме него, не чувствовал ничего такого, поэтому он лишь сильнее стиснул пальцы.

И тут Морикава замер.

– Сасаки, Куматани, – бросил он отрывисто, – офуда с доуман на вход и выход с яруса и на комнаты женщин. Живо!

Хизаши вмиг напрягся. Правый глаз отозвался вспышкой боли, и мир на мгновение потерял краски, и в нем, таком черно-белом и нереальном, двигалось что-то недоброе. Хизаши зажал глаз ладонью, гася предательское желтое свечение. Потом увидел, как Морикава упал посреди коридора в позу для медитации, колокол в его руке двигался без остановки, но язычок не издавал ни единого звука и распространял вокруг себя давящую вибрацию. Сасаки выхватил из-за ворота кимоно талисманы и побежал назад, к лестнице, Кента, наоборот, устремился вперед, и тут наверху что-то промелькнуло.

Хизаши вскинул голову, ловя взглядом черную тень, что проворно перебиралась по потолочным балкам. Она была вытянутой, похожей то ли на мышь, то ли на крысу, но со множеством усикоподобных ног и длинным жалом хвоста. Существо сообразило, что его обнаружили, и, свесившись, плюнуло в Куматани сгустком черной слизи. Хизаши и сам не понял, в какой момент оказался рядом. Просто вдруг что-то едкое обожгло щеку, попало на раскрытый веер и стекло на незащищенное запястье.

Хизаши выбросил вперед руку, посылая в тварь свою ки в чистом виде. Раздался пронзительный визг, и тень, извиваясь, поползла прочь.

– За ним! – закричал Морикава и тут же перешел на чтение нового заклинания. Куматани первым побежал по следам черных пятен на полу. Слова, что слетали с губ Морикавы, будто липкие нити, устремились за убегающим ёкаем. Хизаши ощущал их, видел как нечто едва различимое, но опасное. Не для него. Сейчас – не для него.

Раздалась какофония женских криков – беглец ворвался в покои наложниц лорда Киномото, и Кента вбежал следом за ним. Хизаши даже не заметил женщин, его взгляд сразу притянулся к корчащемуся на татами ёкаю – и впрямь похож на насекомое, а еще на крысу. У него было тощее вытянутое тело, покрытое темной короткой шерстью, узкая морда, утыканная усами-иголками, красные мерцающие глаза и полная мелких острых зубов пасть. Гибкий хвост с жалом на конце бил по полу, не меньше пяти пар тонких ножек, похожих на лапки насекомых, отвратительно шевелились, пытаясь найти опору и оттолкнуться, но магия Морикавы удерживала его на боку, не давая подняться.

Кажется, вбежал Сасаки и начал выводить наложниц в коридор, тогда как Кента уже обклеивал дверь выданными учителем талисманами, которые должны запечатать помещение – ни один дух или ёкай не войдет и не выйдет, пока офуда на месте.

– Ссс… – яростно свистел ёкай, и его жало на кончике лысого крысиного хвоста хлестнул в опасной близости от ног Хизаши. – Ссс… свободу!.. Дай!

Речь давалась ему с трудом, пришлось присесть на корточки и, рискуя, наклониться ближе к раскрытой пасти, из которой текла черная слизь. Видимо, ею он атаковал жертв, прежде чем напасть.

– Оссс…ссвободи!

Хизаши прищурился. Неприятное предчувствие кольнуло в груди, и тут ёкай все-таки сбросил чары и рванул к окну. Кента стоял там, собирался запечатать этот выход из комнаты, но немного не успевал. Он обернулся, и в расширенных зрачках отразилась приближающаяся смерть.

Он поднял руку с бесполезным сейчас талисманом. И Хизаши позволил внутреннему змею открыть глаза.

Когда Кента все-таки зажмурился, ёкай надулся и лопнул, разбрасывая вокруг ошметки плоти, черной крови и ядовитой слизи. Перед Хизаши, прямо ему под ноги, упала крысиная голова с широко раскрытым красным глазом. Ёкай был еще жив. Он смотрел на своего убийцу и видел в нем собрата.

А потом глаз потух.

Сасаки быстро справился с непростым делом по успокоению женщин, помогая Янагибе наводить порядок. Управляющий был шокирован увиденным, но, к его чести, держался неплохо для старика. Морикава все еще сидел посреди коридора, но с появлением Хизаши и Кенты вышел из транса и поднялся на ноги. Его взгляд был немного рассеянным, когда он окинул им грязных учеников.

– Что ж, хорошо, что вы его не упустили, – сказал он после короткой паузы. – Похоже, это разновидность недзуми, крыс-оборотней. Они всегда нападают на слабых, поэтому в замке многие были под угрозой. Молодцы.

Он сглотнул, и Хизаши заметил, что его резерв ки почти полностью истощился, но, стоило признать, заклинание и правда оказалось мощным.

– Вам надо отдохнуть, Морикава-сэнсэй, – догадался Куматани, хотя едва ли мог на глаз оценить, насколько тот потратился.

– Да. Да, конечно, – отмахнулся Морикава и серьезно добавил: – Боюсь, мы все-таки не зря приехали. Недзуми был поблизости, они часто прячутся на потолочных балках, в темноте, и запаниковал. Но замок Мори полон и других существ. Понятия не имею, откуда здесь столько недружелюбных к людям ёкаев, ведь цитадель отстроили совсем недавно, и Янагиба-сан говорил, что вызывали сначала монахов, а потом даже итако, чтобы они освятили место и провели все нужные ритуалы.

– Итако? – переспросил Кента. – Шаманок?

– Так сказал Янагиба-сан.

Морикава закрыл глаза и, с трудом открыв, слабо улыбнулся.

– Не надо переживать. Отдохните, а я пока напишу письмо в Дзисин, попрошу помощи. А вы, ребята, закончите с охранными заклинаниями, а потом отправитесь обратно в школу.

– Сэнсэй… – начал было Кента, но Сасаки тронул его за плечо, призывая к молчанию. Морикава оставил их, и Арата тихо сказал:

– Учитель прав, мы ничем здесь не поможем, будем только мешать. Смотрите, вы оба ранены, надо привести вас в порядок.

– Со мной все хорошо, – перебил Хизаши. – И я с удовольствием вернусь в школу.

Куматани один выглядел несогласным.

– Нам дали шанс проявить себя в настоящей работе, – сказал он. – Не хочу прятаться за спинами учителей.

– Не смотри на это как на трусость, – посоветовал Хизаши. – Просто представь, что урок закончился. Зачем перенапрягаться?

Сасаки пробормотал себе под нос о том, что имел в виду немного другое, но никто его толком не услышал.

Взгляд Куматани пылал непонятным Хизаши чувством, и это тревожило. С Кентой творилось неладное с тех пор, как они вернулись в школу после задания Ниихары-сэнсэя, но спрашивать Хизаши не считал нужным.

Может быть, напрасно.

– Давайте все-таки хотя бы вернемся в свои комнаты? – миролюбиво предложил Сасаки.

Напряжение между ними тремя, внезапно возникшее, так же внезапно развеялось. Куматани кивнул, Сасаки потянул его за локоть, напоследок бросив на Хизаши настороженный взгляд, в нем читалось опасение. Видел ли Арата то, что Хизаши сделал с тем ёкаем, и как именно? Вопросы все испортят, но хуже, что Сасаки наверняка отправится докладывать Морикаве.

Хизаши проводил соучеников долгим взглядом и медленно пошел следом.

Возле своей комнаты стоял Куматани и не спешил заходить внутрь. Услышав шаги Хизаши, он поднял голову.

– Ты защитил меня от того ёкая дважды, – без предисловий сказал он. – Я отплачу за добро, обещаю.

– Это было никакое не добро, – отмахнулся Хизаши. Меньше всего ему сейчас хотелось вести беседы, когда тянуло в сон от вытягивающих силу заклинаний Морикавы. Казалось, они еще висят в воздухе и присасываются липкими пиявками. – Любой бы поступил так на моем месте.

И снова ложь из разряда той, которой всегда хочется поверить. Люди предсказуемы, они ставят себя в центр мира, и любое подтверждение их важности и исключительности воспринимается легко и без сомнений. Хизаши всего лишь дал Кенте понять, что его спасение было чем-то, не требующим раздумий. Но взгляд юноши все еще тревожил. В нем шла невидимая борьба, которая началась с тех пор, как старейшины разрешили ему стать учеником.

Почему бы просто не радоваться?

– Я обработаю твои раны, ты позволишь? – спросил он и кивнул на скрытое под тканью запястье, куда капнула ядовитая слюна крысы-оборотня.

Хизаши прижал руку к себе и тряхнул головой.

– Не надо.

– Я лечил людей в своем храме, – настаивал Куматани, – правда, травами…

– Ну и где ты сейчас найдешь эти твои травы? Просто иди к себе, – не выдержал Хизаши. – Ты мне надоел.

Он даже не взглянул в лицо Куматани и сразу нырнул в комнату, плотно задвинув за собой створку двери. Обидные слова, будто горький сок, пощипывали язык. Не стоило, наверное. Хизаши повернул голову и четко услышал, как Куматани пересекает комнату и открывает шкаф с убранным туда футоном. Стелит. Шуршит одеждой – ткань для кимоно школа Дзисин создавала особым образом, ее сложно порвать, и грязь с нее выводилась проще, – заплескалась вода в тазу для умывания за ширмой. У Хизаши тоже была такая.

Он еще какое-то время слушал, а потом снял запачканное хаори и повесил на перекрестье бамбуковых шестов. Жаровня погасла, и огонь пришлось разводить заново. Под рукавом кимоно кожа уже почти вернула себе здоровую гладкость – раны на нем заживали быстрее, тем более после использования силы хэби, поэтому Хизаши и не мог позволить Кенте посмотреть. Отчего-то было холодно, но не только в остывшей комнате, но и где-то гораздо глубже. В самом Хизаши вдруг стало очень-очень холодно.

Он лег под одеяло и долго смотрел на пылающие угли в жаровне, стараясь ни о чем не думать.

Ужин подали раньше, чем ученики Дзисин привыкли, хотя за пределами замка Мори успело стемнеть из-за туч, которые плотно заволокли небо, принеся с собой мелкий снег. Несмотря на толстые внешние стены цитадели, было слышно, как ветер завывает снаружи, и иногда его свист до дрожи походил на женский плач.

За столом собрались мужчины – во главе управляющий Янагиба, рядом с ним Наримацу, по случаю ужина с гостями снявший доспехи и оставшийся в темно-синем кимоно и серых хакама. По другую руку от управляющего место пустовало, а Хизаши, Куматани и Сасаки заняли свои. Тут же с поклоном вошла давешняя молчаливая служанка и по очереди поставила перед каждым поднос с едой. Общее блюдо с рисом возвышалось по центру стола.

– Ваш учитель поест у себя, – пояснил Янагиба и прицокнул языком. – Сам бы не увидел, не поверил, что такая мерзость бывает в мире. И где? В замке лорда Киномото! Найти бы ту шаманку, что обещала провести ритуал очищения земли, да где ж ее теперь сыщешь? Слепая, а до того шустрая, ведьма. Все про девчонку какую-то у слуг выспрашивала, нет бы делом своим заниматься как следует.

– Шаманка не может прогнать ёкаев, – заметил Куматани, показав в очередной раз недюжинные знания, которые ему еще не давали в Дзисин. – Итако общаются с мертвыми.

– Значит, точно шарлатанка, – скорбно заключил Янагиба. – И что мне сказать лорду Киномото? Ой-ёй…

Он первым потянулся к рису и наложил себе полную пиалу. За ним уже Наримацу, а потом и гости.

– Морикава-сэнсэй обмолвился, что в замке полно этих существ, – проронил Наримацу. – Как ученики великой школы оммёдо вы трое наверняка сталкивались и с более страшными вещами?

Смотрел он на Хизаши, интуитивно чувствуя в нем старшего, просто не представлял себе, насколько.

– Не стану врать, будто для нас такое обычное дело, – ответил он и, ловя пытливый взгляд Наримацу, добавил: – но и не нечто из ряда вон выходящее. На то мы и, как вы заметили, ученики великой школы.

Он тонко улыбнулся и воздал должное еще горячему супу с водорослями.

– Женщины были напуганы, – сказал Куматани. – С ними сейчас все в порядке? Как себя чувствует Юрико-химэ?

– С госпожой все хорошо, хвала светлым ками, – вступил в разговор Янагиба.

Наримацу опустил взгляд на плошку с маринованным тофу в своих руках. Беседа плавно перетекла на философские темы, управляющий много спрашивал об условиях содержания в Дзисин, сетовал, что ни разу не навестил сына старого друга, а когда ветер особо громко взвыл где-то под потолком, втянул голову в плечи.

– Хорошо бы эта ночь прошла спокойно, – пробормотал он. – Дайки обещал отправить послание в Дзисин. Скорее бы все разрешилось.

Наримацу бросил на него хмурый взгляд. Хизаши внимательно следил за постоянными жильцами замка Мори и нутром чувствовал, что-то с ними нечисто – то ли с обоими, то ли только с одним. А меж тем служанка забрала пустые миски и принесла чай. В кружке Хизаши отражалось его лицо, а в кружке Куматани плавала одинокая чаинка – добрая примета.

Остаток ужина прошел за ничего не значащей светской беседой, которую в основном поддерживали Янагиба и Сасаки. Они обсудили роспись ширм и сёдзи в жилых комнатах, вклад лорда Киномото в современное искусство и всерьез подумывали перейти к написанию стихов в честь этого прекрасного вечера, когда Хизаши отставил пустую чашку, извинился и покинул их компанию.

За это время окончательно стемнело, хотя внутри и так было довольно сумрачно, теперь путь от одного фонаря к другому шел сквозь густой мрак, наполненный скрипом половиц. Хизаши поднялся по лестнице на жилой ярус и остановился в нерешительности. Сейчас, когда мужчины были внизу, женщины едва ли в состоянии блуждать по замку после пережитого, а Морикава, скорее всего, отлеживается и восстанавливает внутреннюю ки, самое время изучить все лично. Без свидетелей. Откуда-то пробивался сквозняк, покачивающий бумажный фонарик, подвешенный к короткому шесту в руке Хизаши. Пламя внутри затрепетало и едва не погасло, пригнувшись так низко, что стало почти полностью темно. И именно в этот миг Хизаши увидел замок таким, каким он был с другой стороны, – серый, мертвый, пронизанный десятками следов, оставшихся от ёкаев и мелких акума, источавших особую ауру – осорэ. Их правда было очень много, но не похоже, что они хотели убить всех людей в замке, иначе не стали бы ждать прихода оммёдзи.

«Освободи», – молил плененный недзуми. Тогда Хизаши не усомнился, что тот просит избавить его от пут заклинания Морикавы, сейчас же, стоя с то вспыхивающим, то гаснущим фонариком в обволакивающей тьме длинного коридора, он уже не был так уверен.

Хизаши медленно двинулся по теневой стороне. Один глаз видел этот мир, другой – тот. Огонек заключенной в бумажную клетку свечи вспыхивал то теплым желтым здесь, то безликим серым – там. То и дело проносились мертвые души, обреченные бродить по теневой стороне, пока не смирятся со своей смертью и не уйдут на новый круг жизни. И что-то страшное, что-то сильное пульсировало в самом сердце замка Мори, заставляя холод каплями струиться по спине, царапая затылок острыми коготками.

«Освободи».

Хизаши остановился, не в силах сделать и шага. Пальцы разжались, и фонарик упал к его ногам, потухнув на половине пути. Безжизненная бумажная оболочка покатилась по полу, пока не растворилась во мраке, ставшем густым и клейким, как переваренный рис.

Хизаши схватился за грудь. Миры перед его глазами завертелись, сливаясь и расходясь по разные стороны, как в безумном шаманском танце. Наконец он не выдержал и упал на колени. Холод врывался в него, проникал через кожу и замораживал кости. Хизаши казалось, он парит в пустоте, не в силах справиться с собственным телом. И когда в голове зазвучал голос, он готов был на все, что он ему прикажет, лишь бы пытка прекратилась.

И едва он об этом подумал, как почувствовал тяжесть – забытый за эти несколько минут, похожих на годы, вес собственной смертной плоти. А когда открыл глаза, увидел перед собой обеспокоенное хорошенькое личико совсем еще молодой девушки, почти девочки. Заметив, что он очнулся, незнакомка отпрянула и смущенно прикрыла нижнюю половину лица рукавом верхнего одеяния насыщенного сливового цвета, такого, какой полюбился самому Хизаши.

– Простите, господин, с вами все хорошо? – спросила она чистым нежным голосом, и только тогда Хизаши заметил, что лежит на полу, но не в коридоре, где был до этого, а в той части, где обитали женщины, и где совсем недавно они ловили крысу-оборотня. Возле девушки стоял ее фонарь, от которого расходился круг теплого рыжего света. – Господин? Мне позвать на помощь?

Хизаши сел, и его спасительница невольно отодвинулась подальше, но раскосые темные глаза смотрели с любопытством и легким беспокойством. Должно быть, одна из наложниц лорда Киномото, привлеченная шумом в коридоре. Смелая, раз рискнула выглянуть.

– Не надо никого звать, – проскрипел он и потряс головой. Наконец-то в ней прояснилось, и он добавил вежливо: – Спасибо…

– Хироко, – подсказала девушка. – Я младшая наложница лорда Киномото.

– Спасибо, Хироко-сама, – Хизаши поднялся и поклонился. – А теперь вам лучше вернуться и не покидать покоев до утра.

– Потому что в замке завелись монстры? – простодушно спросила она. – Жена господина чувствует себя плохо, другие говорят, это из-за проклятия.

– Какого проклятия?

– Смертельного, – серьезно ответила Хироко и подняла фонарик, чтобы видеть лицо Хизаши, ведь он был выше нее почти на две головы. – Наримацу-сан как-то обмолвился при служанке, что лорд оскорбил богов. Может, они нас всех прокляли?

Она говорила, а ее волосы шевелились, пряди извивались черными лентами, живя своей жизнью. Хизаши смотрел на их нервное движение, пока не заприметил сидящее на спине девушки маленькое существо, с ног до головы покрытое женскими волосами. Близость хэби заставила его нервничать, вот он и выдал свое присутствие.

– Хироко-сама, вас тоже беспокоят недомогания?

– Да, – ответила она. – Будто тяжесть на плечах, все время хочется прилечь, отдохнуть. И кошмары снятся…

Хизаши пристально посмотрел на комок волос, и тот сильно задрожал. Потом протянул руку и щелкнул пальцами – и этого хватило, чтобы ёкай отвалился и с писком бросился наутек. Хироко с удивлением расправила плечи и вздохнула.

– Что это такое? Это и есть искусство оммёдо?

Хизаши улыбнулся, занятый уже совсем другими мыслями.

– Возвращайтесь к себе, Хироко-сама, и набирайтесь сил.

Девушка что-то такое уловила в его голосе, отчего не рискнула больше произнести ни единого слова, лишь поклонилась и, шурша тканью, поспешила прочь. Круг света от ее фонарика отдалился, с шорохом открылась и закрылась сёдзи, и Хизаши остался один в темноте.

И вскоре без жалости наматывал на кулак прядь черных волос. Ёкай пищал и вырывался, но стоило поймать и удержать взгляд его круглых маленьких глазок, как тот затих и обвис в руке неопрятным слабо шевелящимся комком.

– Если ответишь честно, уйдешь живым.

Ёкай согласно пискнул, а потом торопливо заверещал, спеша вывалить все до того, как страшный экзорцист передумает. Уложился быстро, и Хизаши разомкнул хватку. Из переплетения волос показались маленькие по-обезьяньи кривые ножки с длинными сильными пальцами и стукнули об пол когтями. Блеснули круглые глаза, и ёкай исчез.

Хизаши поднял свой потухший фонарь и пошел обратно. Возле комнаты Морикавы остановился и прислушался. За тонкой стенкой горели свечи – учитель не спал, и, кажется, у него был гость. Хизаши не стал задерживаться тут, а вот возле двери Куматани невольно замедлил шаг. За ней тоже горел свет, и Хизаши приложил ладонь к тонкой перегородке.

Тепло.

Он и сам не понимал, почему не идет дальше, а потом створка сдвинулась, и Кента спросил:

– Хизаши-кун? Ты что-то хотел?

Из комнаты тянуло теплом от разогретых жаровень, а еще, быть может, от человеческого тела, внутри которого текла настоящая горячая кровь, не то, что у проклятого ёкая. И Хизаши вдруг понял, что потерял путь назад.

– Я… замерз.

На лице Кенты сначала отразилось недоумение, а потом – понимание. Он посторонился.

– Проходи. Стоило догадаться, что для тебя в замке слишком холодно.

Хизаши прошел мимо и вдохнул нагретый воздух с запахом бумаги. На низком столике горела свеча в подсвечнике и лежали заготовки для талисманов. Кента откинул волосы с лица, и на его ладони Хизаши заметил следы неаккуратности – свежие разводы туши. Темный росчерк остался на щеке.

– Располагайся, – Куматани неопределенно махнул рукой. – Арата предлагал помощь, но мне хотелось справиться самому.

Он смутился, когда Хизаши посмотрел на плоды его каллиграфических трудов. Среди белых полосок бумаги попадались и готовые талисманы, но писал их точно не Кента.

– Откуда это у тебя?

Хизаши опустился на татами возле столика и взял в руки офуда. По отдельности начертанные на нем иероглифы имели смысл, но вместе не собирались ни во что определенное. Кента тоже сел рядом и с интересом следил за реакцией Хизаши.

– Этот талисман не имеет смысла, – сказал он и бросил бесполезную бумажку на стол. – Кто тебе его дал?

– Я купил его у бродячего торговца.

– Зачем?! – ужаснулся Хизаши. – Он и одного медного мона[53] не стоит.

– Но написано красиво, – признался Кента, – я хотел повторить.

И тут до Хизаши дошло.

– Ты тренируешься писать талисманы, копируя чужие, даже если они бесполезны?

– Если честно, – скулы Кенты заалели, – я этого не знал.

Хизаши никогда особо не задавался вопросом, почему у него самого все получается настолько легко. Если кто-то из соучеников не мог чего-то сделать, то записывался им в идиоты и слабаки. Он и не думал, что Куматани приходится прикладывать столько усилий, чтобы овладеть умениями, в которых Хизаши не видел ничего сложного.

Он вздохнул и взял чистый лист.

– Какой именно талисман ты хочешь создать?

– Который бы отпугивал злые силы.

– Для Юрико-химэ?

Кента кивнул.

Хизаши покрутил в пальцах простую дешевую кисть и обмакнул в тушечницу.

– Сперва надо подобрать подходящие иероглифы и выставить в нужном порядке. Для защиты человека от мелкого зла и болезней лучше всего подойдут «ворота», «глаз», «запрет». Смотри, сначала так…

Он вывел столбик символов и взмахнул листком, чтобы подсушить. Потом зажал между указательным и средним пальцами и поднес к губам – далее шла активация. Нужно было поделиться своей ки, дабы обычная надпись стала магической.

– Готово!

Кента взял талисман и поднес ближе к свече.

– Красиво, – выдохнул он. – Неужели когда-нибудь у меня тоже так получится?

Хизаши молча сунул ему в руки кисть.

Он не понимал его желания помочь Юрико-химэ, тем более что одним старанием за ночь многому не научишься. Предполагалось, что будущие ученики приходят в школу оммёдо уже обученные всем необходимым навыкам. Они легко могут писать талисманы, владеть мечом, они начитаны, а многие знают базовые заклинания, которыми пользовались даже обычные люди. Хизаши тоже все это знал, ну, разве что кроме фехтования. Откуда? Вероятно, думал он, из-за его настоящей сущности. Змеи-оборотни нередко служили богам, были их вестниками и охраняли храмы. Хизаши таким не занимался точно, но в свою исключительность верил охотно.

Люди же в основном довольно несовершенные создания.

Он зевнул, подтверждая последнюю мысль. Пригревшись, он захотел спать, одним глазом наблюдая за старательно водящим кистью по бумаге Кентой. Уже наступила ночь, когда Хизаши засобирался к себе.

Куматани прервался и посмотрел ему в спину.

– Останешься?

Хизаши недоверчиво обернулся.

– Что?

– Я говорю, если хочешь, оставайся тут. В твоей комнате наверняка холодно, а у меня есть второй футон.

Хизаши следовало уйти, но он развернулся и прошел к стенному шкафу, достал футон и одеяло, разложил и лег. Отблески свечи дрожали на ширме с мифическим кирином на водопаде, и зверь будто бы подмигивал Хизаши. А может, просто насмехался. Куматани еще долго сидел за столом и шуршал бумагой. Он не сминал раз исписанные листки, а пробовал снова на обороте. В какой-то момент стало темно, тихо прошелестели шаги за спиной, и Кента улегся спать. Вскоре его дыхание замедлилось, стало ровным и глубоким.

Хизаши прислушивался до тех пор, пока сам не заснул. Кажется, это случилось очень быстро.

Проснулся он так же мгновенно, как недавно провалился в сон. Угли в жаровне еще тлели, тем более странно было видеть, как дыхание превращается в пар, а кожу стягивает от леденящего чувства страха. Хизаши широко открыл глаза и не сразу смог пошевелиться, нарушить зябкое оцепенение. Рядом заворочался Кента, простонал что-то сквозь сон и, вскрикнув, сел на футоне.

– Что это? – хрипло спросил он, и Хизаши покачал головой, тоже садясь на своем матрасе. Нечто приближалось к ним, распространяя вокруг сильную зловещую ауру. Кента поднялся и сделал шаг к двери. Хизаши едва успел потянуть его за локоть.

– Тссс, ни звука, – прошипел он ему прямо в ухо и сам почти перестал дышать. Предчувствие беды, замешанное с тоской и обидой, ставшими такими необъятными, что захотелось выть, лишь бы стало легче, переполнили его. Хизаши сильнее стиснул плечо и локоть Кенты, да так, что тот зашипел сквозь зубы от боли.

Цок-цок-цок.

Все, как и рассказывал управляющий Янагиба. Звук неторопливых шагов раздался прямо за стенкой, сейчас особенно тонкой – казалось, замерших посреди комнаты юношей и это пугающее что-то в коридоре разделяло расстояние тоньше шелковой нити. Слабое пятно света проплыло мимо, будто заблудшая душа.

Цок-цок…

Звук отдалился, и Кента все-таки выскользнул из цепкой хватки и подошел к двери. Застыл на мгновение, и рука, протянувшаяся отодвинуть створку, бессильно опустилась.

Слабые остатки тепла от жаровни снова наполнили комнату. Хизаши провел ладонью по лицу, смахивая липкую испарину и досадное ощущение печали.

А потом Кента все-таки распахнул сёдзи и вышел.

– Что это было? – спросил он оттуда. – Мне казалось, я испытывал чьи-то чужие эмоции. Как такое возможно?

Он вернулся и плотно прикрыл за собой дверь. Хизаши развел огонь заново, чтобы прогнать даже воспоминание о пережитом. Он, проживший два века, был потрясен, ведь он не боялся ничего и никого в мире сверхъестественных существ, но человеческие чувства, способные вывернуть саму душу наизнанку, привели его в ужас.

– Чем бы это ни было, именно оно мучает женщин лорда Киномото, – ответил он.

– Но почему? Я не знаю ёкаев, которые способны на такое, – недоумевал Кента. – Неужели демон?

Это был бы наихудший расклад, они оба это понимали. Но выйти сейчас за пределы комнаты казалось смерти подобным. Хизаши прислушался к себе – шел час Быка, самый темный, самый колдовской час. В это время у всякой нечисти прибавлялось сил, потому-то и он так хорошо, так ясно все чувствовал. И знал, что нельзя идти за этим. Пока нельзя.

– Может, и демон, – ответил он, осторожно подбирая слова. – Тогда тем более лучше не высовываться до утра.

Он лег обратно на футон и по самый подбородок укрылся одеялом. За стенами цитадели бесновался ветер, отголоски его воя доносились до чуткого слуха. Хизаши чувствовал себя тревожно, как будто упускал что-то важное из виду, а найти не мог.

– Надеюсь, никто не пострадает этой ночью, – тихо произнес Куматани и лег. Таинственно мерцали уголья, от них пахло сухим жаром и дымом. Хизаши не смыкал глаз, пока красноватые точки окончательно не смазались, и даже сквозь сон он все еще внимательно слушал, как Кента дышит – не так, как раньше.

Он тоже не сумел заснуть.

А наутро их разбудили голоса со стороны лестницы. Кто-то подошел к комнате Хизаши и позвал его по имени.

– Беда, Мацумото-сан, – сказал Сасаки. – Управляющий умер!

Известие прогремело как гром посреди ясного неба. Кента тут же вскочил и принялся торопливо одеваться. Хизаши привел себя в порядок, плеснул в лицо холодной водой и вместе с Куматани вышел к ждущему у двери соученику. Арата если и удивился, виду не подал.

– Янагибу нашли мертвым, – сообщил он, встревоженно сверкая глазами. – Зарезан.

– Даже так? – вырвалось у Хизаши, и они с Кентой переглянулись и сразу друг друга поняли. Зарезать может человек, ёкаю или демону нож ни к чему. Выходит, смерть управляющего не связана с ночными ужасами?

– Где его нашли? Кто? – спросил Хизаши.

– Служанка Юрико-химэ наткнулась на тело в коридоре, который ведет в тупик. Искала кота, а нашла…

– А Морикава-сэнсэй уже знает? – встрял Кента.

– Если честно, я не смог до него дозваться, должно быть, он рано покинул комнату.

Кента открыл рот, чтобы еще что-то спросить, но Хизаши его опередил.

– Ночью ты не ощутил чего-то необычного?

– Необычного? – нахмурился Арата. – В каком смысле?

– В смысле страшного.

Юноша поджал губы и неуверенно ответил:

– Всю ночь я проспал и ни разу не просыпался.

– Ты точно собираешься стать оммёдзи? – с издевкой спросил Хизаши, на что Арата покраснел, видимо, мучительно пытаясь придумать ответ.

– Оставь его, Хизаши, – попросил Кента. – Первым делом надо найти Морикаву-сэнсэя, а он, скорее всего, тоже придет посмотреть на тело. Значит, нам туда.

Краска сползла с лица Сасаки, но он нашел в себе мужество кивнуть. Хизаши и прежде его не особо жаловал, а сейчас окончательно убедился, что с такой нежной слабой натурой Арате вообще не следовало покидать отчего дома.

По пути они встретили заплаканную девушку, что прислуживала им за ужином, и та молча указала направление. Хизаши и не думал, что внешне монолитная и простая башня внутри окажется настолько запутанной. За пределами того коридора, которым пользовались они и где располагались их комнаты, раскинулась настоящая паучья сеть из переходов, узких коридорчиков и тупиков, ведущих в никуда. В одном таком на полу лицом вниз лежал управляющий Янагиба. Мертвый. Еще издалека Хизаши ощутил холодок смерти, а темное пятно под его головой не оставляло и шанса – слишком много крови, слишком давно она вытекла.

При виде посторонних начальник охраны Наримацу поднялся с колен и хмуро поприветствовал.

– Морикава-сэнсэй не с вами? – удивился Куматани.

– Не имел чести видеть его с ужина, – ответил Наримацу. – Бедняга Янагиба… Удар нанесли ножом, непохоже, что с особой силой и точностью. Он умер не сразу.

Все четверо посмотрели на старика, еще вчера живо похвалявшегося красотами замка перед восторженно внимающим Сасаки. И вот он здесь, тих и неподвижен, холодный и твердый, как камень. Хизаши, признаться, не мог оторвать взгляда. Чужая смерть будоражила, напоминала о нанесенной богами обиде. И если бы Кента случайно не задел его локтем, проходя мимо, он бы не вышел из оцепенения еще долго.

– Что это? Воск?

Кента присел и поскреб ногтем застывшие капли в нескольких шагах от тела. Сасаки не шелохнулся, а Хизаши приблизился и опустился на одно колено.

– Воск, – подтвердил он. – Откуда он здесь?

Ему ответил Наримацу.

– Должно быть, Янагиба принес с собой свечу. Ночью в этой части замка всегда темно.

– Но где она сейчас? – Кента огляделся.

– Или это от свечи служанки, которая нашла тело.

Хизаши не стал ничего добавлять. Поднялся и похлопал Кенту по плечу. Восковые следы тянулись дальше, но коридорчик заканчивался сплошной стеной, так что пройти сквозь нее мог только призрак. Даже у демонов есть материальное тело.

– Где же Морикава-сэнсэй? – озадаченно спросил Сасаки, не сходя с места. Он не мог скрыть нервозности, взгляд бегал, стараясь не задерживаться на мертвеце.

Этим утром трое учеников должны были вернуться в Дзисин, но они не могли покинуть замок, не предупредив учителя. Странная складывалась ситуация. Хизаши посмотрел на Наримацу и спокойно произнес:

– Мы ничем не можем помочь, если убийство совершил человек. Полагаемся на вас, Наримацу-сан.

Поклонившись и получив ответный кивок, развернулся и пошел прочь. Куматани и Сасаки присоединились к нему, и только тупичок остался далеко позади, Кента спросил:

– Ты что-то понял?

Хизаши неопределенно пожал плечами.

– В замке мало людей, но очень много ушей, – ответил он. – Давайте отложим разговоры.

Но этому не суждено было случиться.

Едва они добрались до комнаты Куматани, над головой раздался оглушительный визг. Он оборвался внезапно, будто женщина потеряла сознание, и последовавшая за этим тишина пугала.

– Не нравится мне это утро, – протянул Хизаши, а Куматани уже побежал на звук. Кричали с той стороны, где жили наложницы. Кента добрался первым и замер перед дверью в женские покои, но та распахнулась сама. На пороге стояла бледная, как полотно, служанка Сузу.

– Да что же это такое творится-то, а? – прошептала она. – Надо госпоже сказать…

И, прошмыгнув мимо Кенты, припустила бегом. Хизаши проводил ее взглядом, и тут как раз прибежал Наримацу и, задев Кенту плечом, шагнул в женские покои. Сасаки покачал головой, и Куматани отошел к нему, но никто из них не тронулся с места, пока Наримацу не вернулся. Его лоб пересекала глубокая морщина, отчего и шрам на лице исказился, изуродовав вконец благородные черты.

– Младшая наложница скончалась.

И он, закрыв за собой дверь, быстрым шагом направился к лестнице. Должно быть, ему требовалось послать весточку господину – виданное ли дело, за одно утро два трупа, и это при том, что в обход хозяина были приглашены экзорцисты из самой Дзисин. Только вот, похоже, без толку.

Хизаши раздраженно потер ноющий висок.

Хироко мертва? Но… почему именно она? Хизаши думал, ему все равно на этих чужих людей, которых он видел второй день в своей длинной жизни, но теперь его терзало мерзкое чувство, будто случилось и впрямь непоправимое. Может, это потому, что та девушка не прошла мимо? Не испугалась и спросила, в порядке ли он?

А теперь она мертва.

– Есть разговор, – решительно сказал он и отвернулся, чтобы скрыть злое лицо.

* * *

В комнате Кенты успело остыть, и пока он возился с жаровней, а Сасаки бегал в поисках слухов, Хизаши убедил себя, что поступает правильно. Ему предстояло так подать информацию, чтобы не пришлось объяснять то, чего его временным товарищам знать не полагалось. Ни сейчас, ни вообще когда-либо. Куматани будто понимал его состояние и не лез с разговорами, молча раздувал пламя, пока угли не затрещали, и живительное тепло не поползло по полу, согревая ноги.

Тут и Сасаки Арата вернулся.

– Младшая наложница по имени Хироко умерла ночью, никто ничего не видел и не слышал. Утром одна из девушек заметила, что та не встает, и подошла к ней. Говорят, лицо мертвой исказил ужас. Должно быть, она настолько испугалась, что не выдержала.

Плечи Кенты вздрогнули. Он посмотрел на Хизаши, и тот кивнул.

– Сегодня ночью мы почувствовали чье-то присутствие. Это… – он попытался подобрать слово, но не выходило, – как будто дух, жаждущий отмщения, бродил по замку.

– Это называется негодование, – сказал Сасаки, обращая к себе взгляды, один внимательный, другой недоверчивый. – У ёкаев есть способность распространять вокруг ауру осорэ, вызывающую ужас. А есть аура негодования, она исходит от людей, чьи негативные эмоции очень долго копятся и как бы обретают самостоятельность. Не человек управляет ими, а они человеком. Обида, ненависть, зависть. Я читал об этом в одной книге.

– А ты не такой уж и бесполезный, – похвалил Хизаши, за что получил тычок от Куматани.

– Раз вы ощущали ауру негодования, значит, в замке кто-то попал под власть своих негативных эмоций.

– И такой человек мог убить, сам того не сознавая? – уточнил Хизаши.

– Возможно. Не знаю. Там не очень много было написано. Спросить бы Морикаву-сэнсэя…

– Его нет, – напомнил Хизаши, – может, его тело тоже где-то валяется, куда даже слуги не забредают.

– Хизаши! – прикрикнул Куматани. Хизаши удивленно замолк. – Может, учитель в беде, не надо хоронить его раньше времени. Сначала разберемся с тем, что происходит, потом займемся поисками. И если он успел отправить послание в Дзисин, то скоро сюда прибудет помощь…

– Не прибудет.

– Почему?

Хизаши безжалостно произнес:

– Ты помнишь, сколько мы добирались? Морикава ушел отправлять послание вечером, а сейчас уже утро. Разве что в Дзисин на нас наплевать.

Конечно, они могли выехать утром, и вот-вот приедут, но отчего-то Хизаши был уверен, что никакое послание не покидало стен цитадели.

– Что же нам делать? – растерянно спросил Сасаки.

– Для начала собрать воедино все факты, – рассудил Хизаши. – Кто первый?

На Сасаки он особо не надеялся, а вот Кента не подвел.

– Янагиба-сан пригласил сына своего друга, чтобы тот осмотрел замок в отсутствие хозяина. Лорд Киномото всем руководил лично, даже проектировал сам, а после почти сразу спешно отбыл в столицу, не дождавшись жену и наложниц. Похоже, дела были безотлагательные. И вот когда женщины разместились в замке, начались странности. Думаю, не стоит учитывать те рассказы, свидетелями которым мы не были. Что знаем лично мы? – он задумчиво оглядел Хизаши и Арату.

– Юрико-химэ и ее служанка жаловались на недомогание, плохой сон и на то, что по ночам их будто кто-то душит, – припомнил Сасаки.

– Наложница Хироко тоже жаловалась на здоровье, – добавил Хизаши. – Но в ее случае все просто, к ней присосался мелкий ёкай и питался ее силами. Похоже, что она была очень восприимчива, поэтому умерла от страха.

– Ты встречался с младшей наложницей? – спросил Сасаки.

– Да, это произошло случайно, – почти не солгал Хизаши. – Я увидел на ее спине ёкая и прогнал. И знаете, что я после от него узнал?

Он встал на опасную дорожку, но ситуация, в которой они застряли, тоже была опасной, поэтому Хизаши заставил себя быть откровенным, насколько возможно.

– Как и тот недзуми, он не мог покинуть замок. Его будто что-то притягивало к этому месту, стоило приблизиться, и не отпускало. Вот поэтому Морикава обнаружил скопление большого количества нечисти.

– Впервые слышу о таком, – высказался Куматани. – Что может притягивать ёкаев? Это негодование может? Арата?

Тот пожал плечами.

– Я не знаю. Но, если честно, не уверен.

– Это все усложняет, – вздохнул Кента. – Если тут действуют две силы, нам ни за что не справиться без Морикавы-сэнсэя. Если еще кто-то умрет, это будет на нашей совести.

– Вздор! – воскликнул Хизаши и сам удивился своей горячности. – Не надо опять взваливать все на себя. Сначала тот старик-контрабандист и его семейка, теперь эти люди. Они тебе никто, ты не обязан за них отвечать. Заладил тоже, «на нашей совести, на нашей совести». Никогда этого не приму!

Повисла такая тишина, что слышно было, как оглушительно громко потрескивает пламя. Кента смущенно кашлянул.

– Извини.

– Ха! – Хизаши отвернулся, мысленно проклиная себя. Вот какое ему дело до того, что там чувствует Куматани и за что переживает? Может хоть целое кладбище себе завести и каждую смерть записать на свой счет. Это его дело.

Ну что за глупый человечишка?

– Но отчасти Кента прав, – рискнул вставить Сасаки. – Сейчас только мы можем что-то предпринять.

– Давно стал таким смелым?

– Хизаши, – снова укоризненный голос Куматани. – Давайте лучше продолжим. Есть еще что-то, что мы упустили?

– Мы упустили жуть, которая бродит по замку в час Быка, – огрызнулся Хизаши и наткнулся на округлившиеся глаза Араты. – Что? Я опять кого-то обидел?

– Ты сказал, час Быка? – переспросил Арата.

– Да. Был час Быка, это точно, – нахмурился Хизаши. Он отлично чувствовал самое колдовское время ночи, будучи не совсем настоящим человеком. – Я проснулся от… – тут бы сказать правду, от страха, но Хизаши успел извернуться, – от приближения чего-то потустороннего.

– Я тоже, – добавил Кента. – И стало так горько и тоскливо, что…

– Хоть плачь, – закончил за него Хизаши. Сам бы они никогда не признался, но вот так, за компанию, пожалуйста. – И, кстати, Янагиба вроде бы тоже упоминал час Быка, но потом из головы вылетело.

Сасаки выглядел нерешительно и задумчиво, как будто уже все понял, но не смел произнести вслух. Он был таким с первого дня их знакомства в стенах школы Дзисин, и за это же ему частенько попадало от старших учеников, да и от погодок тоже. Чем-то он их раздражал, и Хизаши не готов был их за это чувство осудить.

Наконец он сказал:

– Посещение храма в час Быка.

– Какого ещё храма? – не понял Хизаши. – У нас нет на это времени, если ты забыл.

Куматани молчал, ожидая продолжения.

– Посещение храма в час Быка, – мягко возразил Сасаки, – это не только молитвенный ритуал, но и название проклятия. Я слышал о таком единожды, думал, это просто страшная сказка про демоницу из Кифунэ[54]. Но я правда не подозревал, что такое бывает в жизни.

– Демоница? – Куматани бросил взгляд на аккуратные стопки талисманов, которыми вчера занимался. – Женщина-демон?

– Не совсем. Точнее, поначалу это просто женщина, а демоном, по легенде, она становилась потом, после завершения проклятия.

– И что нужно сделать, чтобы его завершить?

– Я… – Сасаки снова растерялся от такого внимания к себе. – Точно не скажу. Знаю только, что надо несколько дней, вроде бы семь, ходить к старому дереву из священной рощи и вбивать в него гвозди.

Хизаши фыркнул.

– Что за глупый ритуал? Не проще сразу вбить гвозди в своего врага?

– Не забывай, что это женщина, – напомнил Кента, – слабая…

Он запнулся. Хизаши казалось, он видит каждую мысль, что сейчас складывались в его голове в цепочку, итог которой заставил юношу побледнеть и отвести взгляд. Может, он даже вспомнил ту слезливую легенду о призраке озера Онгаку из рассказа Морикавы. Теперь в этом ощущалась злая ирония.

– Слабая женщина в замке Мори, которая хранит в себе тайную глубокую обиду, при этом достаточно умна и образована, чтобы слышать о Посещении храма в час Быка, и которая приехала вместе со всеми пять… уже шесть ночей назад. О, и которая могла видеть чертежи замка в кабинете мужа, так что для нее не составит труда не потеряться тут глубокой ночью. – Хизаши замолчал и пристально посмотрел на Кенту. – Я все учел?

– Она не могла, – упрямо возразил он.

– Потому что она несчастная и с котом?

– Потому что это слишком жестоко!

Похоже, даже Сасаки догадался, что речь шла о Юрико-химэ, но не спешил поддерживать Кенту. Невиданный случай.

Куматани заметался по комнате. От его суетливых движений поднялся ветерок, и угли в жаровне сердито зашипели.

– Сначала я должен сам убедиться, – наконец сказал он. – Я схожу к ней.

– И что? – хмыкнул Хизаши. – Спросишь, не проклинает ли она наложниц своего мужа?

Кента замер. Его стремление защищать даже тех, кто этого не заслуживал (особенно их), злило Хизаши, он и сам не понимал, почему, но хотелось дать Кенте подзатыльник, чтобы пришел в себя. Очнулся и понял, что защита нужна ему, пока не стало слишком поздно и какие-нибудь Мамору или Юрико не перешагнули уже через его труп.

А еще хотелось совсем по-змеиному, как прежде, шипеть и скалить клыки, жаль, их больше нет.

– Иди, – равнодушно бросил он Кенте. – Можешь даже предупредить ее о наших выводах, если желаешь. А мы пока тут с Сасаки составим план будущей засады на демоницу из замка Мори.

Сасаки, судя по потерянному взгляду, не горел желанием что-то обсуждать с Хизаши наедине, но не стал возражать. И Кента ушел.

И почти сразу, сославшись на головную боль, сбежал и Сасаки. Хизаши вернулся в свою стылую темную комнату, полежал немного, но не выдержал и отправился побродить по замку в одиночестве. Днем он не вызывал такой дрожи, но инстинкты подсказывали, будто он построен вовсе не для людей. Добротный, со всеми атрибутами жилья, красивыми декорациями, но все же слишком холодный – будто холод этот проникал не из-за стен цитадели, где разбушевалась непогода, а откуда-то из самых глубин земли. Хизаши постоянно ощущал беспокойство, которое особенно охватывало его в тишине, когда больше не на что было отвлечься. Оно похоже на зов – притяжение чего-то невероятного, непостижимого, сильного настолько, что даже ему, змею-оборотню, прожившему двести лет, было сложно не обращать на него внимание. Что уж говорить о ёкаях послабее. Неужели именно этот зов не давал им покинуть пределов замка?

Хизаши вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль подчиниться. Но прежде чем он рискнул, заметил вяло бредущего куда-то Сасаки Арату.

– Разве он не должен отдыхать? – удивился Хизаши и, притаившись в тени, пошел за ним следом на расстоянии, но вскоре убедился, что Сасаки или напрочь лишен чутья и слуха, либо просто идиот. Либо…

Юноша привел Хизаши на четвертый ярус, где, по словам покойного Янагибы, будет обитать сам хозяин, лорд Киномото. Здесь его спальня, рабочий кабинет и прочие личные помещения. Вообще-то гостям запрещалось сюда подниматься без приглашения, но отчего-то Хизаши думал, что Сасаки его получил, вот только не от хозяина. Кажется, вообще не от человеческого существа. Хизаши видел перед ним силуэт девушки в платье аристократки, но ее лицо, когда она нетерпеливо оборачивалась, все время ускользало. Впрочем, Хизаши готов был поспорить на свой правый глаз, что это призрак девушки из внешнего двора, показавшийся им в день прибытия.

Сасаки вошел в кабинет лорда Киномото без капли сомнения, и тут уж Хизаши не стал больше скрытничать, скользнул следом и схватил Сасаки за плечо.

– Попался!

Тот даже не вздрогнул, а когда повернул голову, его глаза, прежде золотисто-карие, как цветочный мед, скрывала серая пелена. Хизаши от неожиданности отпрянул, и Сасаки моргнул.

– А? – его голос был сонным и невнятным. – Мацумото…

Он уставился на Хизаши, и остатки мути стремительно уходили из его глаз. И удивление, которое читалось на лице Араты, невозможно было подделать. Уж не ему точно.

– Что ты здесь делаешь? – потребовал ответа Хизаши.

– Здесь? Где? – Сасаки огляделся и окончательно побелел. – Нам нельзя здесь находиться! Давай уйдем скорее!

От переизбытка чувств он схватил Хизаши за запястье и потянул к выходу.

– Нет. Раз мы уже тут, – он выделил голосом слово «уже», – надо все изучить. Узнать, что за тайны хранит лорд Киномото.

– Но так нельзя!

– Давай начистоту, – опасно протянул Хизаши, перехватывая его руку и отдирая пальцы от себя. – Ты пришел сюда, ты, а не я. Я лишь проследил за дерзким мальчишкой из Дзисин. Так что, если тебе страшно, убегай.

Сасаки опустил руки и вздохнул.

– Ну вот почему ты всегда такой, а?

– Какой? – спросил Хизаши, а сам уже отвернулся и зашарил взглядом по красно-золотому убранству кабинета. Вся стена за столом хозяина пестрела масштабной росписью, только тема неожиданная – Хякки яко, ночной парад ста духов. Всевозможные ёкаи, призраки и демоны переходили через празднично украшенный горбатый мост, неся с собой круглые фонарики красного цвета. Бывал Хизаши на подобных сборищах и талант художника оценил, как и реалистичность изображения.

– Странный выбор, – пробормотал он и обернулся к так и не ушедшему Сасаки. – Ненормально ведь украшать свое личное пространство монстрами?

– Ну-у… Не приветствуются.

– Так лорд Киномото у нас не такой, как все.

Хизаши обошел стол и по-хозяйски за него уселся. Постучал пальцем по столешнице, нахмурился. От Сасаки следовало избавиться, вот только его призрачная провожатая все еще стояла за его плечом и смотрела тоскливо, будто молила о чем-то, и иногда взмахивала веером с коротким стихом, так похожим на прощальный. Арата ничего не замечал.

Тогда Хизаши рискнул.

Всего на миг он позволил змеиному глазу увидеть больше, чем мог видеть глаз человеческий, Сасаки смотрел в другую сторону и мог не заметить короткой желтой вспышки под длинной челкой Хизаши. И там, куда Хизаши бросил взгляд, было…

Призрак девушки испарился. Хизаши вскочил и подбежал к стене, по низу отделанной тонкими деревянными панелями. Опустился на одно колено и на пробу коснулся доски, но пальцы обожгло, и Хизаши с шипением отпрянул.

– Что такое? – испугался Сасаки, и тут за его спиной возник разъяренный Наримацу.

– Как вы посмели зайти в покои господина?! – взревел он и вдруг резко обнажил меч до середины, сдержавшись в последний момент. – Я не потерплю неуважения в этом замке!

Он был серьезно настроен, и Сасаки тут же отпрыгнул в сторону, а Хизаши постарался незаметно отодвинуться от скрытого магической защитой тайника. Выпрямился и кивнул на блестящую сталь в руках Наримацу.

– Вы собираетесь нас убить? Напомню, Дзисин в курсе, что мы здесь.

– Учитель бросил вас и сбежал, как собака, поджав хвост. Мне нет нужды вас убивать, но чтобы духу вашего с рассветом не было в замке Мори, – процедил он. – Сидите по своим комнатам и не мешайтесь под ногами. Я зря позволил Янагибе пригласить экзорцистов.

Он опустил меч, но пальцы напряженно стискивали ножны, так что радоваться было рано.

– Наримацу-сан, – Хизаши скрестил руки на груди и вкрадчиво поинтересовался, – вам знакомы эти строки?

«В тоске пролетает осень.

Забудь, кукушка, забавы весны».

Едва Хизаши замолчал, как лицо Наримацу разгладилось, а в глазах мелькнуло узнавание.

– Наримацу-сан, – Хизаши подошел ближе, не сводя с него взгляда, – Юрико-химэ и другие в опасности. Девушка -«кукушка» хочет предупредить вас об этом.

– Откуда… Ты видел Цудори? Как? Где?

– Важно не это, важно спасти людей. Ночью никого не должно остаться в замке.

Он долго смотрел в глаза Наримацу, пока тот не кивнул, медленно, неуверенно, но Хизаши знал, что выбрал верную тактику. Девушка-призрак была ему знакома, даже не так – их связывало нечто большее, чем простое знакомство.

Когда они с Сасаки уже покидали запретный ярус, Арата не удержался от вопроса:

– Если Наримацу-сан вывезет Юрико-химэ из замка, то все закончится? Не будет больше проклятия и смертей?

– Нет, – ответил Хизаши. – Засада в силе. Мы поймаем Юрико-химэ. Эта женщина не остановится в шаге от цели.

Если она вообще способна остановиться. Что бы ни толкнуло ее на темный путь, Хизаши откуда-то точно знал, что с него уже не свернуть, будто это было с ним когда-то или с кем-то другим, кого он знал.

Им предстояла тяжелая ночка.

* * *

Куматани Кента вернулся не таким, каким уходил.

Хизаши был готов к сопротивлению, горячим заверениям в непричастности Юрико-химэ, к спорам и упрямому зеленоглазому взгляду, а вот к тому, что Кента будет молча сидеть на неубранном после ночи футоне и гладить кота, не был.

– Почему Куро с тобой? – спросил Хизаши, хотя спросить хотелось совсем другое.

Кента рассеянно взъерошил черную шерстку на загривке, и кот недовольно дернул ушами.

– Наримацу велел нам убираться с утра пораньше, но зато внял совету увезти женщин и слуг из замка до наступления сумерек. – Хизаши прошел мимо и по-хозяйски завалился на соседний футон, скрестив ноги. – Так что твоя драгоценная Юрико…

– Она не взяла его, – резко перебил Куматани, и кот настороженно поднял морду. – Понимаешь?

О, Хизаши понимал. Ведь он был там.

Он спустился вместе с Сасаки по лестнице, а после спрятался в незаметном тупичке и принялся ждать, пока Наримацу тоже уйдет. Хотя того не было уж слишком долго, из чего Хизаши сделал вывод, что есть и другие способы покинуть ярус, не пользуясь именно этим путем. Замок мог быть настоящим лабиринтом, который Наримацу знал, а Хизаши – нет. Вернувшись, он побродил тут и там, заглянул в открытые комнаты, пока не добрался до той части, где обитали женщины. Покои Юрико-химэ занимали несколько помещений, и Хизаши достал из-за ворота полоску бумаги, свернул из нее оригами-змейку и запустил в приоткрытую щель сёдзи. Сам отошел к стене и невозмутимо сел.

Ждать пришлось недолго. Куколка-шики позволяла смотреть ее глазами, но не давала услышать, о чем говорят, хотя, как выяснилось позже, слова и не понадобились.

Юрико-химэ полулежала, скрытая тонким, как сеточка, пологом, ее профиль просматривался сквозь него росчерком туши на холсте. Куматани сидел перед ним на коленях, и Хизаши видел, как он нерешительно держит тот самый талисман, защищающий от злых сил, что наконец-то сумел написать специально для Юрико-химэ. Он отодвинул полог буквально на три суна[55] и с почтением протянул офуда. Показалась тонкая белоснежная кисть, кончики пальцев едва коснулись краешка бумажного листа, но тут тень за пологом вздрогнула, отшатнулась, и талисман мягко лег на пол. Ткань колыхнулась, вновь загораживая госпожу, Кента подобрал талисман и долго смотрел на него, будто не решаясь поверить. Потом поднялся, поклонился на прощание и пошел к двери. В этот момент на постель к хозяйке запрыгнул черный кот и тут же стрелой бросился прочь, едва не сбив зазевавшегося Кенту. Тот перехватил дрожащий вздыбленный комок шерсти и прижал к груди. Обернулся, словно еще надеялся на иной исход, но если Юрико-химэ что и произнесла, то это ничего не изменило.

Кента вышел, но Хизаши уже торопливо спрятался в закоулках замка и сжег на расстоянии ставшего бесполезным шики.

Кента не нуждался в утешении, Хизаши напомнил себе, что не собирался привязываться к людям настолько, чтобы начать их жалеть, но смотрел на опущенную макушку с нелепым коротким хвостиком, перетянутым белой тряпичной лентой, и не мог отделаться от ноющей боли в груди.

Это и есть сочувствие?

– Что ты будешь теперь делать? – спросил он. Ладонь, ласкающая кота, замерла на мгновение. – Помогу ей раскаяться.

– А если не выйдет?

– Тогда…

Хизаши закрыл глаза и вздохнул. Пусть даже он не принимал людских чувств и переживаний, он начал неплохо в них разбираться, только вот одного человека понять до конца никак не мог. Он то наивный, точно ребенок, то твердый, как скала. Хизаши наблюдал за ним с осени и, кажется, совсем запутался.

– Просто не думай слишком много, – посоветовал Хизаши. – Когда придет час Быка, нельзя будет сомневаться. Ты это понимаешь?

В ответ лишь особенно громко заурчал разомлевший от нежности кот.

Стемнело раньше положенного, в основном из-за непогоды. Хизаши опять гулял по замку допоздна, ужинали каждый у себя, казалось, цитадель погрузилась в долгий мертвый сон. С одной стороны Хизаши обнаружил открытую террасу на уровне между вторым и третьим ярусами – фасад не полностью отражал внутреннее устройство, так строили почти все крепости в Ямато. Было зябко и ветрено. Хизаши спрятал руки в рукава утепленного хаори, но колкие снежинки, что ветер швырял во все стороны без разбора, жестко хлестали по лицу, запутывались в длинных волосах и не таяли на коже, такой по-змеиному холодной.

С высоты хорошо просматривался сад внутреннего двора и верхушки молодых сосен за стеной, во внешнем периметре замка. На зеленых лапах собирался снег и почти сразу опадал, потревоженный ветром. Под изгибами многоярусных крыш над головой выло и свистело. Хизаши стоял и пытался понять, почему не уходит, несмотря на буйство стихии. Долго вглядывался вниз, в белое покрывало, устлавшее тропинки рваным ковром, сквозь которое серели темные прорехи земли. Мутный шар солнца медленно клонился к закату, пока не зацепился боком за особо высокое дерево почти на самой границе земель замка. Эта сосна повидала многое, была узловатой, с широко раскинувшимися ветвями, мужественно сносившими натиск вьюги. А потом как-то очень резко свет погас, и на замок упали мрачные сумерки. Хизаши поёжился и вернулся в мнимое тепло жилища.

Этой ночью, в час Быка, они с Кентой не будут спать. Сасаки было решено выпроводить из замка загодя, чтобы проследил за безопасностью людей и отправил еще одно послание в Дзисин. Хотя Хизаши просто-напросто сомневался, что тот выдержит, не дрогнет, когда дойдет до дела. Он и в Кенте малость сомневался, тот до самого вечера ходил хмурый, но сосредоточенный. Так, должно быть, и выглядят люди, принявшие непростое решение и готовые держаться его до конца.

Хизаши очень хотелось в это верить.

Пока за стенами постепенно темнел вечер, в самой цитадели уже наступила ночь. Слуги ушли, и некому было зажечь фонари возле лестниц и проследить за тем, чтобы уголь в жаровнях не заканчивался. Куматани сидел в чайной комнате, которую Хизаши нашел по запаху чайных листьев и тепла.

– Ты дрожишь, – заметил Куматани, едва Хизаши вошел и опустился перед столиком на подушку. – Я налью тебе чаю.

Они в молчании выпили по чашке, и тогда Хизаши спросил в последний раз:

– Ты уверен? Я могу справиться и сам.

– Оммёдзи не должны работать поодиночке. – Кента поднял на него взгляд, под которым Хизаши, неожиданно для себя, почувствовал неуверенность. – Я не собираюсь отступать.

Пару месяцев назад, на Черном острове, у него был совсем иной взгляд – мятущийся, полный сожаления и сомнений. А сейчас… Хизаши улыбнулся и залпом допил горьковатый осадок.

– Тогда вернемся вместе.

Ответную улыбку, теплую, как лучик весеннего солнца, выглянувший из-за снежных туч, он скорее почувствовал, нежели увидел.

Впрочем, в комнате стало не до посторонних мыслей. Время укладываться спать, но они вдвоем сидели в полутьме возле одинокой зажженной свечи и проверяли талисманы. Поскольку церемония Гаппай-но-хи им еще предстояла, ни Кента, ни Хизаши не имели духовного оружия – в Дзисин им были мечи, – хотя уж кто-кто, а Хизаши по этому поводу не переживал.

– Откуда у тебя этот веер? – вдруг с любопытством спросил Кента. – Он не выглядит как оружие, но я видел, на что он способен.

Хизаши нежно погладил лакированные дощечки сложенного веера.

– Ты слышал о тэссен?

– Нет. Что это?

– Боевой веер со стальными спицами.

Кента наклонился, но ничего такого не заметил и уточнил:

– Но он не похож на боевой.

– Потому что он не боевой, – усмехнулся Хизаши и сполна насладился недоумением Куматани. – Это мое духовное оружие, так что меч мне без надобности. Не собираюсь проходить эту глупую церемонию.

Кента покачал головой.

– Иногда я не понимаю, говоришь ты серьезно или смеешься надо мной.

– Поэтому я и советовал тебе поменьше думать, дурак.

Хизаши разложил письменные принадлежности, и они с Куматани занялись подготовкой базовых талисманов. Хизаши показывал и объяснял значения разных сочетаний иероглифов, а Кента старательно повторял на бумаге, пока не стало более или менее получаться. А там уже и время перевалило за полночь. Час Мыши пошел на убыль.

Хизаши прервался, и Кента осторожно отвел кисть от бумаги и проследил за его взглядом до закрытой двери.

– Уже скоро? – спросил он.

Хизаши напряженно прислушивался к тишине. Сегодня ночь была особенно беззвучна, лишена даже подобия жизни. Но Хизаши чувствовал, что они не одиноки в своем тайном уединении. Все так, как и планировалось.

Наклонившись, он задул свечу.

В миг все стало черным-черно, а потом проступили очертания предметов и силуэт Кенты. Он не шевелился, полностью лишенный зрения. Хизаши протянул руку и коснулся его плеча.

– Расслабься, – сказал он. – Ждать осталось недолго.

Час Мыши плавно истек, дойдя до границы часа Быка. Хизаши явственно ощущал эту разницу во времени, будто в его голове прозвучал удар колокола с городской площади. Отзвук этого несуществующего удара прошелся волной по телу, и в тот же миг в глубине замка проснулось нечто, чего так боялись ёкаи и от чего не могли сбежать. Хизаши скрутило, но он выдержал первый приступ зова, а потом стало легче. Кента не шевелился, только тихонько дышал, и стук его сердца замедлялся, будто в глубокой медитации. А он молодец, сумел взять себя в руки.

Хизаши отвернулся и сосредоточился на ощущениях. Сгусток раздирающих душу эмоций приближался, а вскоре послышалось отдаленное цоканье по полу, и сейчас сомнений не осталось – это человеческие шаги, размеренные удары высоких подошв гэта. Юрико-химэ в последний раз отправилась в храм в час Быка.

Кента рядом напрягся, хрустнули костяшки пальцев, но и только. Когда их обоих захлестнуло чужим негодованием, ни один из них не дрогнул и ничем себя не выдал. Огонек проплыл мимо, и едва цоканье стихло, Хизаши поднялся и приоткрыл сёдзи.

Пламя свечей завернуло за угол, и Хизаши поманил Кенту за собой. Казалось, доски пола были против них, скрипели от каждого шага, как бы они оба ни старались двигаться бесшумно. Вскоре Хизаши понял, куда их ведут, – этим путем он ходил утром, когда смотрел на тело управляющего Янагибы. Вот и тот самый тупик, ведущий в стену. Но только стена ли это? Хизаши вытянул руку, останавливая Кенту, и они успели увидеть, как женщина в белом нижнем кимоно исчезает за дверью, замаскированной под тупик. Хизаши обрадовался, а вот Куматани совсем помрачнел лицом, ведь они убедились, что преследуют женщину.

Возле тайного прохода на полу остались быстро схватившиеся капли свечного воска. Отсюда же начинались деревянные ступени, укрытые мглой. Хизаши видел их и потому пошел первым, а Куматани за ним, держась одной рукой за его плечо. Далеко впереди дрожало пламя свечей, что оказались прикреплены к изогнутым ножкам перевернутой треноги, а та в свою очередь покоилась на голове женщины в белом. Шла она плавно, аккуратно, но стоило замешкаться, как капли воска стекали по нелепому головному убору и оставляли следы на полу. Хизаши только подивился людской фантазии, однако же проклятие явно имело реальную силу и с ним приходилось считаться.

Спуск прошел в тишине, и лишь на миг Хизаши ощутил дуновение ветра, а там уже и в конце узкого темного хода нашлась еще одна дверь, тяжелая, но незапертая. А за ней свистел ветер, кружа мелкие снежинки и осколки льда.

– Куда она подевалась? – Хизаши замер на мгновение, вдруг потеряв из виду силуэт в белом, слившийся со снежной круговертью. На темном небе не было звезд, лишь тускло проглядывала за тучами убывающая луна.

– Там! – крикнул Кента и указал направление. В прореху облаков просочился желтоватый мертвенный свет, и Хизаши тоже увидел женщину, уверенно движущуюся между деревьев. Ее длинные волосы развевались по ветру, рукава кимоно надувались, но пламя свечей, пусть и трепетало, и пригибалось, не гасло под натиском непогоды. Женщина была похожа на мстительную онрё[56], неумолимо преследующую обидчика. Вьюга снова скрыла ее с глаз, но Хизаши уже поспешил по быстро заметаемым следам.

Ведьма могла идти только к одному дереву из множества посаженных вокруг – самому старому, самому высокому, тому, которое видел Хизаши перед закатом, стоя на террасе. Если что и осталось от древнего святилища на месте нынешнего замка, то лишь эта сосна.

И тут сквозь вой ветра послышался одинокий удар молотка. Он гулко распространился в холодном воздухе, закладывая уши.

– Идем на звук, – уверенно махнул Куматани и опередил его, быстро теряясь в пурге.

Хизаши выплюнул изо рта попавшие туда волосы и, взмахнув веером, в несколько длинных прыжков догнал Куматани. А он уже стоял напротив той самой сосны и смотрел на узкую спину в белом кимоно, будто оглушенный. Хизаши встал рядом, готовый защищаться, если придется. Но сделать первый шаг он решил предоставить Кенте.

Тяжелая аура негодования сдавливала грудь, казалось, они дышали чужой обидой и болью, и те осколками фарфоровой чашки раздирали горло. На глазах выступили слезы, и Хизаши зло смахнул их рукой.

Женщина обернулась, показывая лицо – лицо госпожи Юрико, жены лорда Киномото и хозяйки замка Мори.

– Юрико-химэ! – крикнул Кента, перекрывая свист ветра.

Она его слышала, но понимала ли? Негодование захватило ее, глаза налились кровью, зрачки расплылись, а кожа стала белее одежды.

– Юрико-химэ! – Кента шагнул к ней. – Не надо! Не делайте этого больше! Прошу вас… Прошу, одумайтесь!

Он протянул ей раскрытую ладонь.

– Куматани… кун?

– Юрико-химэ, – он сделала еще один шаг. – Давайте вернемся вместе?

Хизаши увидел прибитого к стволу соломенного человечка, из которого торчал пока только один длинный гвоздь. Хизаши слышал о них раньше, это колдовская куколка вара нингё, в нее помещали волосы или ногти того, кому хотели причинить вред. Так вот, в чем заключалась суть проклятия Посещение храма в час Быка.

Хизаши сдвинулся, чтобы, в случае чего, оказаться между ведьмой и деревом.

А Кента продолжал взывать к разуму Юрико-химэ.

– Проклятие всегда возвращается к проклинающему, – сказал он. – Я прошу вас, госпожа, умоляю, давайте вернемся. Давайте покончим с этим здесь и сейчас. Разве все это того стоит?

Луна осветила ее лицо, и Кента вздрогнул – на лбу женщины набухли две небольших шишки, и кожа вокруг них воспалилась.

– Тебе никогда не понять, что я чувствую, – выдохнула она и вскинула молоток. Пальцы другой руки сжимали длинный гвоздь. – Никогда не понять, каково это, быть нежеланной собственным мужем!

Негодование стало сильнее, Хизаши едва не схватился за горло, будто его душило нечто невидимое. Куматани зря тратил время, эта женщина никогда не раскается.

Он сосредоточил ки в особой точке в животе, и там стало тепло. Хотелось поскорее со всем покончить, и энергия рвалась наружу, распускаясь внутри паучьими лилиями. Но Хизаши ждал, он хотел дать Кенте шанс убедиться – иногда слова ничего не решают. Он должен был понять это сам, разочароваться раз и навсегда.

– Я убью их всех, – злая ухмылка тронула губы Юрико-химэ, – тех, кого он привел в наш дом заменить меня. Разве я не хороша? Разве я не старалась для мужа? Разве не делала все, чтобы стать ему лучшей женой? Скажи мне, Куматани-кун? Разве я не красива, разве не ладна?

Она вдруг громко рассмеялась, запрокинув лицо к беззвездному небосводу.

– Старая ведьма! Так он сказал! Ха! Старая ведьма!

Она перестала смеяться так же внезапно, как и начала, и уставилась на Кенту красными дикими глазами.

– Я больше не могу так, – жалобно простонала она и стиснула молоток. – Пусть все закончится.

И она приставила острие гвоздя к груди куколки, замахнулась, но рука замерла в воздухе, перехваченная Кентой. Он стоял за ее спиной, и Хизаши видел его плотно сжатые губы и глубокую складку между бровей.

– Я не позволю вам! – произнес Кента, и в ту же секунду Юрико оттолкнула его с такой силой, что он отлетел назад и едва не упал. Тело женщины выгнулось, крик вырвался из напряженного горла, и когда гвоздь исчез в снегу, госпожа замка Мори начала превращаться в кидзё[57].

Кожа на лбу с треском порвалась, и шишкообразные наросты начали стремительно увеличиваться, пока не превратились в два костяных изогнутых рога точно над бровями. Лицо женщины исказилось от боли и страха, она закричала и принялась вертеться на месте, визжа и плача, пока, наконец, не замерла, тяжело, с хрипом дыша. И теперь никто не назвал бы ее красивой.

– Юри… ко… – выдавил Кента, но имя повисло в воздухе. Та, что звалась им, разделилась на части. Одна половина – гладкая, бледная, с уголком розовых губ и стрелами припорошенных снегом ресниц, а вторая – синекожая, одутловатая, с оттопырившим нижнюю губу клыком-жвалом и кровяно-красным глазом, сверкающим в ночной тьме. Ритуал не был завершен, и проклятие обернулось против проклинающей. И тогда-то Юрико-химэ поняла, что произошло. Схватилась руками – одной нежной и тонкой и второй – грубой и когтистой – за лицо и взвыла раненым зверем.

– Ненавижу! – рычала она, и по человеческой щеке покатилась слеза, а по демонической – капля темной крови. – Ненавижу их всех!

Шнурок, на котором висело у нее на шее овальное зеркальце, порвался, и оно упало в снег. Хизаши метнулся к нему и быстро подхватил. Кидзё же его будто не замечала, обратив яростный взгляд на Куматани. Кто знает, кого она в нем видела – ненавистного мужа или голос совести, но и то, и другое причиняло ей нестерпимую боль. Растопырив пальцы-когти, она с криком налетела на Куматани. Он же не сдвинулся с места и шлепнул ладонью промеж кривых рогов, расцарапав случайно руку до крови.

Юрико взвыла громче прежнего, проклиная юношу самыми страшными словами, а на лбу ее горела алым светом полоска офуда.

– Юрико-химэ, – Куматани поймал ее за плечи и попытался достучаться снова, – Юрико-химэ! Не позволяйте злу победить! Вы же не такая! Сузу-чан любит вас, Куро ждет вашей ласки! Юрико-химэ!

Кидзё будто услышала наконец, затихла, а потом со всех силы боднула Кенту в грудь. Рога вошли в податливую плоть, запахло кровью. Хизаши больше не мог просто стоять. Он схватил демоницу за плечо, развернул к себе и ткнул зеркальцем.

– На-ка, взгляни на себя, уродина!

Половинчатое лицо Юрико-химэ мелькнуло в отражении. Ужас сковал ее черты, она неверяще выхватила у Хизаши зеркальце и, отпрыгнув в сторону, принялась так и эдак вертеть головой, разглядывая себя. Пока она была занята, Хизаши опустился на колени возле Кенты и помог ему сесть. Кровь продолжала сочиться из двух колотых ран, пропитывая одежду, но вреда от них было немного.

– Хизаши, – позвал Кента и поймал его ладонь ледяными пальцами. – Неужели теперь совсем поздно?

Ветер зло набросил ему на глаза прядь волос и дунул в ухо. Хизаши молчал, хотя мог бы ответить – да, уже слишком поздно. Только правда была в том, что он этого не знал, а обмануть почему-то не поворачивался язык.

– Кто это? – вдруг заговорила кидзё низким охрипшим от криков голосом. – Это я?

Она так стиснула когтями зеркальце, что оно треснуло, а осколки впились в синюю толстую кожу, но так и не сумели поранить. Демоница посмотрела на юношей на снегу, потом на свои руки.

– Он не должен увидеть меня такой! – ахнула она. – Чудовище! Бакэмоно!..

И, подвывая, принялась рвать на себе волосы, длинные спутанные пряди разлетались по ветру. Кента поднялся и, опершись на Хизаши, оттолкнулся и пошел к ней.

– Юрико-химэ, вы не бакэмоно, вы несчастная женщина.

Талисман догорел и осыпался пеплом, и Кента оказался лицом к лицу с кидзё. На миг ее взметнувшиеся волосы скрыли их обоих, а когда Хизаши снова смог их видеть, Юрико улыбалась. Улыбка ее была страшной, кривой и жалкой, с торчащим клыком. Женщина подняла уродливую синюю руку, погладила Кенту по растрепанной макушке и шепнула что-то настолько тихо, что Хизаши не расслышал.

– Нет! – закричал Кента, и Юрико снова оттолкнула его с такой силой, что он спиной налетел на Хизаши, и они оба проехали подошвами по земле, собирая снег. Юрико выхватила из рукава узкий кинжал и ударила им себя в грудь. Тотчас же кровь выступила на губах и потекла по подбородку. Кента, поскальзываясь и едва не падая, успел подхватить на руки оседающее слабое тело. Красное пятно расползалось по белому кимоно, и несколько капель уже окрасили утоптанный снег.

– Юрико-химэ! Юрико!..

Она открыла глаза и наконец нашла взглядом склонившегося рядом Хизаши.

– Теперь я вижу, – сказала она, – истину. Тебе нельзя здесь находиться, Мацумото Хизаши. Мой… муж… Он был одержим словами того гадателя из столицы. Он… вернется… забрать…

– Что? – Хизаши наклонился ниже. – Что забрать?

– Эту вещь, – голос женщины стал совсем тихим, слабым. – Она ему нужнее… нужнее меня.

Она перевела взгляд на Кенту, и лицо ее смягчилось.

И застыло.

На этот раз Кента не заплакал. Вместо него за спиной беззвучно лил слезы призрак девушки с веером.

Куматани молча взял обмякшее тело на руки и поднялся с колен, а на снегу осталась лежать тренога с погасшими свечами. Вьюга выла и свистела, заметая место одной, такой незаметной для мира, смерти. Хизаши вскинул голову и увидел огонек в окне самого верхнего из уровней замка. Кента проследил его взгляд и кивнул. Чтобы все наконец сложилось в одно, оставалась самая малость – подняться по лестнице.

В цитадели было темно и так холодно, будто стены превратились в лед, а воздух – в дыхание Юки-онна[58]. Будто здесь никогда и не было людей, а сам замок строился для призраков. Хизаши уверенно двигался к известной ему лестнице между ярусами, но в один миг вдруг остановился и заозирался по сторонам.

– Что такое? – спросил Кента. – Ты что-то почувствовал?

Хизаши уже почти его не слышал, только оглушительно громкий зов, который, как уздечка лошадь, тянул в другую сторону. И он подчинился. Свернул с главного коридора в лабиринт переходов, пронизанных узкими лесенками вверх и вниз, пока не оказался возле входа в господский кабинет. Там кто-то побывал после него, и стенная панель, прежде защищенная заклинаниями, была вырвана, открывая еще один тайный ход, что превращали цитадель в старый пень, испещренный муравьиными лазами.

Хизаши шагнул в него и вскоре вышел – в маленькую комнату, ярко озаренную свечным пламенем. Крохотное окошко под самым потолком мерцало тусклым лунным сиянием, падающим точно на сидящего спиной к выходу мужчину. Взгляд его был обращен на простой постамент для оружия, где покоился старый меч без ножен с темным зазубренным лезвием. И все же Хизаши вдруг охватил священный трепет.

– Вот вы и пришли, – раздался голос, и Наримацу поднял голову, а потом сорвал последний бумажный талисман с рукояти меча. Хизаши инстинктивно отшатнулся и едва не налетел спиной на Куматани.

– Цудори здесь, она хотела, чтобы я закончил то, что начал, – тихо произнес Наримацу, поднимаясь и вынимая меч из сдерживающих его скоб. – Вы сами помогли мне убедиться в этом.

Когда он повернулся, его было сложно узнать – бледное осунувшееся лицо, постаревшее разом лет на десять, потухшие глаза выражали лишь усталость и самую каплю удовлетворения.

А потом его взгляд упал на тело на руках Кенты.

– Юрико-химэ?..

– Вас это удивляет, Наримацу-сан? – спросил Хизаши. – Или как вас по-настоящему зовут? А, не важно. Разве вы с самого начала не полагали, что этим закончится?

Кента непонимающе хмурился, то и дело косясь на дрожащий кончик меча в руке Наримацу. Возможно, тоже чувствовал.

– Юрико-химэ… – вновь печально выдохнул Наримацу. – Конечно, это было неизбежно, но… Не мы с ней это начали, но нам заканчивать. – Он поднял меч на уровень глаз и провел двумя пальцами по тусклому металлу. – Вот, что так жадно искал лорд Киномото. Вот ради чего он спускал приданое богатой, но нелюбимой и бездетной жены. Что вы видите, ученики оммёдзи? Что такого особенного в этом мече? Тупой, некрасивый, вырытый из могилы, будто какие-то древние кости. Ради него купили эту землю, ради него построили этот уродливый замок, заставляли рабочих копать день и ночь, пока они не подыхали от усталости. Проклятие? Как бы не так! Главное проклятие – это сам лорд Киномото, они его забери! Да чтоб он сгинул!

– Кто такая Цудори? – спросил Хизаши, особо не впечатленный эмоциональной речью. Меч в руке мужчины поглощал почти все его внимание. – Ваша невеста?

– Сестра! Она была первой наложницей лорда, потому что его жена никак не могла понести, но Цудори провела в его доме год и тоже не подарила долгожданного наследника. После этого мы ни слова о ней больше не слышали. Он убил Цудори. Или это сделала его жена. Мне все равно, но если Цудори здесь, значит, она пришла помочь мне!

– Она пришла помочь не вам, Наримацу, – холодно ответил Хизаши. – Она пыталась спасти Юрико-химэ.

И, воспользовавшись замешательством мужчины, атаковал.

Взмах веера толкнул Наримацу в грудь, он ударился о подставку для меча, та с грохотом опрокинулась. Кента положил тело Юрико у стены и выхватил из-за ворота ее кинжал, все еще испачканный в крови.

– Киномото не получит желаемого! – взревел Наримацу. – Никогда! Ни за что!

Он перехватил меч обеими руками и ринулся на Кенту. Тупое лезвие проносилось мимо Хизаши, и он оторопел настолько, что не успел среагировать. Тело окаменело от ужаса, будто нечто худшее, чем просто вечное забвение, едва не коснулось кожи. К счастью, Кента оказался быстрее, отскочил и бросил в Наримацу кинжал, но тот отлетел от доспеха и зазвенел об пол.

Наримацу замахнулся и обрушил меч снова, на этот раз едва не отрубив Кенте руку. Места не хватало, а клинок был слишком длинным, он рубанул по стене, оставляя борозду. Хизаши внезапно потерялся в этой грубой схватке, он видел только зазубрины на металле, который буквально притягивал его, отбирая контроль над телом.

– Хизаши!

Крик привел в чувство, но поздно. Сильная боль пронзила плечо, будто сотни раскаленных гвоздей разом вошли в плоть. Никогда прежде в смертном теле Хизаши не ощущал такой боли. Он взвыл и упал на колени. Перед ним возник Кента и одним случайным выбросом энергии ки ударил Наримацу о стену. Тот что-то прокричал, но у Хизаши помутнело в голове. Он прижал ладонь к плечу, а когда посмотрел на нее, увидел кровь, но не красную, как у людей, а золотую, нечеловеческую. В ужасе зажал рану снова, кусая губы от боли.

– Не позволяйте ему получить желаемое! – рычал Наримацу в исступлении. Пытаясь подняться, он сбил еще больше свечей, и огонь переметнулся на стены, добрался до краев одежды Юрико-химэ и принялся пожирать слой за слоем. – Он хочет стать новым сёгуном с помощью этого меча! Не дайте ему победить!

Оружие с глухим звоном выпало из его пальцев, пламя взметнулось, и Кента попятился.

– Наримацу-сан! Скорее, нужно уходить!

Он протянул к нему руку – к врагу, который только что пытался его убить, – но мужчина покачал головой.

– Может, я и ошибался во многом. Отправил Янагибу на погибель. Позволял Юрико губить себя и убить эту невинную девочку, Хироко. Но я хочу умереть достойно. Уходите! – он поднялся с колен и, шатаясь, подошел к телу Юрико-химэ. – Мы оба заслужили хотя бы достойного конца. Найдите своего учителя, если еще не поздно. Живо! Уходите же!

Он опустился возле Юрико и уложил ее голову к себе на колени, человеческой половиной вверх. Огонь уже бушевал вовсю, стало нечем дышать, жар плавил кожу и тянулся к одежде. Кента мешкал, и Хизаши, превозмогая боль, сгреб его за плечи и потащил наружу. И в тот миг, как они начали спускаться по лестнице, раздался грохот – рухнула крыша. Огонь вырвался из тесной клетки и захватывал все больше пространства, ревел, как голодное разбуженное чудовище, и едкий дым шел впереди него. В какой-то момент Хизаши потерял Кенту, между ними рухнула толстая горящая балка, едва не придавив Хизаши. Хаори вспыхнуло, как свечка, никак не получалось его стащить. Кента звал его, никак не желал спасаться, а ведь мог просто убежать. Глупец! Хизаши с рыком прорвался сквозь преграду, и горящая деревяшка с силой впечаталась в раненое плечо. Запахло горелым мясом.

А потом Кента схватил Хизаши за локоть и вытащил из огненной ловушки. Они бросились к выходу, по пути стаскивая полыхающее хаори и сбивая с рукава остатки пламени.

На нижнем ярусе их встретил перепуганный Сасаки.

– Скорее, скорее! – он схватил Хизаши за локоть. – За нами приехали.

Во внутреннем дворе собрались люди: Сакурада-сэнсэй с угрюмым лицом смотрел, как Сузу-чан перевязывает рану на груди Морикавы, а рядом дрожит перепуганный черный кот, чуть в стороне теснились слуги замка, еще дальше – две оставшиеся в живых наложницы обнимались и тихонько плакали. Хизаши обернулся – на фоне ночного неба ярко полыхало пламя. Облака разошлись, закончилась метель, и только трещали деревянные перегородки, постепенно превращая главную башню замка Мори в хрупкий домик из золотой фольги. Хизаши тяжело опустился на колени и почувствовал такое облегчение, что сердце едва не вырвалось из груди. Зов прервался, и множество плененных ёкаев и призраков торопливо разбегались по округе, пока экзорцистам было не до них.

На плечо опустилась ладонь, и Кента сказал:

– Как думаешь, нам стоит рассказать все, как было, или…

Это «или» повисло в воздухе тяжелым грузом сомнений. Все, кто мог бы пролить свет на творившиеся в этих стенах дела, мертвы – управляющий Янагиба зарезан рукой Юрико-химэ, сама она не выдержала превращения в кидзё и оборвала свою жизнь, а Наримацу, почти добившись цели, сгорел в огне, чтобы сохранить хоть каплю достоинства. Стоило ли выносить эту историю на свет или нет? Кто бы знал, как правильно.

Хизаши поднялся, прижимая ладонь к пострадавшему плечу. Оно больше не кровоточило, кожа сморщилась от ожога, скрыв резаную рану, но боль все не унималась, въедаясь в плоть голодными муравьями. Хизаши терпел, и от этого усилия уже начала кружиться голова. А может, дело было в дыме.

– Какого демона тут у вас произошло? – грозно потребовал ответа подошедший Сакурада-сэнсэй. – Сложно было отправить записку в школу, а? Бестолочи! А если бы кто-то из вас пострадал?

– Но Морикава-сэнсэй отправлял, – удивился Кента.

– Не было ничего, – огрызнулся Сакурада и сцепил руки на груди, сердито оглядывая лица обоих юношей. – Вы хоть в порядке сами?

– Хизаши ранен…

– Нет, – перебил Хизаши и через силу опустил руку и выпрямился. – Просто обжегся, когда убегали.

Кента посмотрел недоверчиво, он ведь точно все видел – и как меч задел плечо на излете, и как брызнула кровь… Кровь. У Хизаши едва ноги не подкосились от страха разоблачения, но Кента смотрел хоть и обеспокоенно, но все так же, как и раньше. Не как на чудовище.

Не заметил? Не понял?

– Сакурада-сэнсэй, – к ним, хромая, подошел Морикава и улыбнулся. – Не ругай, пожалуйста, моих учеников. Они очень храбро повели себя, и если бы не они, я бы все еще был где-то там. И послание я действительно отправил, но мой шики не смог выбраться за пределы замка. Такие дела.

Он кивнул на пожар, и пламя отразилось в его глазах. Ревущее, голодное, всепожирающее пламя, которое не оставляет следов.

Обратный путь проделали в повозке, арендованной в ближайшем крестьянском хозяйстве. Морикава не мог сидеть в седле, да и Хизаши, пусть и мастерски притворялся, едва держался в сознании. Учитель Сакурада погрузил их с Кентой и Морикавой и всю дорогу трясся на своей лошади рядом, ругаясь на Морикаву и не особо выбирая выражения. Вышло так, что он и безо всякой просьбы о помощи не выдержал и примчался к замку Мори. Сослался на дурное предчувствие. А еще сказал, что такие экзорцисты, как Морикава, не должны ходить по одному. Видимо, троицу учеников он за экзорцистов не считал.

Кента будто бы дремал, но Хизаши помнил, как он дышит во сне, – сейчас он точно не спал. Казалось, за эти два дня его лицо стало старше. А ведь Хизаши считал, что Черный остров скоро позабудется, но вот снова кто-то пострадал, и снова Кента молчалив и хмур. Хизаши слишком устал, чтобы думать об этом, но почему-то все равно думал.

А еще он подумал вот о чем. А изменился ли он сам, и если да, то в какую сторону?

Возле тории с табличкой школы оммёдо и экзорцизма Дзисин крутилась мелкая фигурка. Было темно и холодно, и она приплясывала на месте, дула на ладони и куталась в слишком просторную для нее куртку. Когда повозка в сопровождении всадников приблизилась, фигурка спряталась и следила из укрытия.

Хизаши узнал мальчишку по имени Томоё, но виду не подал и краем глаза наблюдал. Вот Куматани выбрался из повозки, потянулся и направился к воротам. Томоё будто выдохнул, проводил его взглядом и отошел глубже в тень. Хизаши никому об этом не сказал, а вскоре и вовсе позабыл, провалившись в спасительный сон.

Меч нашли на следующий день во время разбора завалов. Дзисин оставила своих людей присматривать за работами, просто на всякий случай, и когда кто-то вытащил из-под покрытых копотью обломков старый затупившийся клинок, почерневший после пожара, его сразу же отправили в школу.

К тому моменту Хизаши успешно скрывался от лекарей, маскируя ранение под простой ожог, и даже уболтал Кенту посоветовать ему трав для скорейшего заживления – лишь бы отстал и не лез не в свое дело.

Морикава сильно пострадал – в тот день, когда он отправил послание в Дзисин и понял, что это бесполезно, к нему заглянул Наримацу и рассказал о планах своего господина занять место сёгуна, а там, может, и заменить самого императора. Сказал, что дело важное, и экзорцистам надо поспешить и сообщить, куда следует. Но Морикава собирался доделать работу, на которую подписался, хотя бы из уважения к старому другу семьи, и отказался покидать замок, пока не разберется со всеми его странностями. Наримацу это не устраивало, ведь он хотел разогнать всех лишних людей, чтобы спокойно искать ту самую вещь, ради которой лорд Киномото построил целый замок.

Юрико-химэ, сама того не подозревая, сыграла ему на руку – своим ритуалом проклятия отвлекла все внимание на себя. Это ведь Наримацу ей посоветовал, научил, как избавиться от соперниц, в обмен на помощь с внутренними планами замка. Да вот только Юрико-химэ немного перестаралась, и Янагиба позвал знакомого экзорциста, еще и не одного, а с целой троицей всюду сующих нос учеников. В чем-то Хизаши даже сочувствовал Наримацу, в конце концов, он и сам все никак не мог отделаться от посторонних, чтобы придумать способ попасть в место, где хранится демонический меч школы Дзисин. Но Хизаши хотя бы никого не убивал для этого.

Морикава был умным человеком, но бойцом неважным. Наримацу одолел его без шума и спрятал, раненого и связанного. Навестил Янагибу и убедил выяснить, кто бродит по ночам и пугает женщин. Сказал, что тоже будет патрулировать цитадель, но отдельно. Так Янагиба столкнулся с Юрико-химэ и испугался. Она же, помня, что никто не должен увидеть ее во время ритуала, заколола его специально взятым с собой кинжалом.

С первой кровью на руках дремлющий демон в ней стал сильнее, оттого и проклятие набрало силу – и убило младшую наложницу. Кот, как существо особое, чувствующее, начал хозяйку побаиваться, и талисман от злых сил Юрико-химэ взять не смогла – жег он ее, напоминал о творимом зле.

Одного Хизаши пока не понимал. Что за меч так искал лорд Киномото? Чем он был настолько важен, что мог помочь своему обладателю стать во главе целой империи?

Хизаши крепко призадумался, и голос Мадоки требовательно протянул:

– Эй, Мацумото! А что за призрачная девушка была? Сестра этого подлеца Наримацу.

Сасаки Арата рядом тихонько вздохнул и переглянулся с Кентой. Они втроем все же решили не придавать огласке действия Юрико-химэ, чтобы она в смерти избежала позора, поэтому в официальной версии злодеем был только Наримацу, а госпожа пострадала при пожаре случайно, когда хотела ему помешать.

– Цудори, – сказал Куматани. – Она погибла в доме лорда Киномото, и Наримацу верил, что от его руки. При жизни она подружилась с Юрико-химэ, хоть они и вынуждены были делить одного мужчину. Об этом рассказала служанка Сузу. Наримацу долго искал способ отомстить лорду Киномото, поэтому проник в ближайшее окружение, стал пользоваться доверием и узнал о его планах.

– Только я не понимаю до сих пор, как же лорд Киномото собирался стать сёгуном? – спросил Сасаки. – Только если это не просто меч, а какой-то могущественный артефакт. Да и то…

Тот же вопрос мучил и Хизаши, вместе с незаживающей царапиной на плече.

– Этого мы можем никогда не узнать, – произнес он задумчиво. – Только если сам лорд не решит во всем покаяться.

Перед ужином в их павильон заглянул учитель Морикава. Он был бледен, но уже вовсю улыбался, а под мышкой зажимал книгу. Ученики вскочили при его появлении и поклонились.

– Хватит-хватит, – помахал он рукой. – Здесь вы герои, не я.

Мадока надул щеки, но стерпел. Он хоть и старался скрыть обиду, что его не взяли на такое интересное задание и теперь какой-то Мацумото Хизаши ходит по школе, задрав нос, но все всё прекрасно видели.

Морикава опустился напротив юношей и скрестил ноги.

– Многие были против, но я считаю, что вы обязаны знать, чем все закончилось, – сказал он серьезно. И больше не улыбался. – Я не стал рассказывать старейшинам про проклятие Посещение храма в час Быка, потому что, как и вы, не хочу покрывать имя женщины позором, но это не значит, что вы и впредь можете таить секреты от учителей.

Хизаши сразу повернулся к Сасаки.

– Я не говорил! – воскликнул тот.

– Арата мне ничего не рассказал, – подтвердил Морикава. – Но обладая знаниями, догадаться не так уж сложно.

Куматани выдержал его взгляд и твердо произнес:

– Это была моя идея. Я решил сохранить тайну Юрико-химэ.

– И это я знаю, – кивнул Морикава. – Только в тебе достаточно сострадания ко злу, чтобы принимать подобные решения. Но помни, что не всякое зло стоит твоего сострадания. Однажды ты вновь окажешься перед выбором и ошибешься. Не подведи своих товарищей, Кента-кун. Я вижу, что в тебе есть сила вести за собой, надеюсь, ты поведешь в нужную сторону.

Кента не ответил, лишь задумчиво потеребил бусины в агатовом ожерелье. А Морикава продолжил:

– Меч, который искал лорд Киномото и который сегодня нашли на пожарище, не простой. Это одно из легендарных священных орудий, выкованных кузнецом Оодзуки Такато. Вероятно, когда-то на месте замка Мори было святилище Кагуцути-но ками, где меч хранился вдалеке от любопытных глаз. Но его нашли с дурными намерениями, осквернили святилище, и он стал притягивать к себе злую энергию. Потому-то в замке и собралось так много ёкаев.

– О! – воскликнул Сасаки. – Наверное, лорд Киномото собирался преподнести императору подарок или с помощью этого меча снискать себе славу.

– Скорее всего, ты прав, – кивнул Морикава. А Хизаши наконец понял, почему так испугался какой-то старой железяки. Им двигал инстинкт – держаться подальше от вещи, которая была для него опаснее всего. Ведь даже его кровь отозвалась, вновь став золотой и выдав его с потрохами. Вот что такое священное оружие.

В отличие от него, Мадока оживился.

– То самое Тайма-но кэн, которое может ранить только ёкая и демона, а для человека не опасно? Вот это да! Вот бы я там был, посмотрел бы на него вживую!

У Хизаши стало холодно в животе, он подавил желание обернуться, но точно знал, что Кента пристально на него смотрит, взглядом проникая почти в самую голову.

Если он скажет хоть слово, Хизаши конец.

– У меня вопрос, – подал голос Куматани, и Хизаши почувствовал, как против воли собирается ки, готовясь вырваться смертоносным вихрем. – Лорд Киномото ведь уже должен был узнать, что замок сгорел, а жена мертва вместе с частью его людей. Это сильно повредит школе? Он не захочет отомстить?

– Хороший вопрос, Кента-кун, – похвалил Морикава и ответил: – Лорд Киномото уже никому не сможет отомстить. Этой ночью он умер в своем доме в столице. Остановилось сердце, говорят, от страха.

Морикава еще немного посидел с учениками, а под конец подарил Кенте потрепанный томик стихов, доставшийся ему от его учителя. А когда ушел, и Мадока принялся возмущаться по которому уже кругу, а Сасаки тихо пересел к себе в угол, чтобы почитать до ужина, Хизаши вышел на улицу.

Ему было тяжело. Он вдруг особенно отчетливо ощутил свое положение – один среди людей, среди экзорцистов, готовых убить его при малейшем подозрении просто потому, что так велит их долг. «Рука тверда, и меч не дрогнет». Как-то так вышло, что Куматани, над которым он презрительно посмеивался, наивный Куматани незаметно стал… одним из них? Тем, в чьей руке не дрогнет меч.

– Хизаши-кун.

Он приблизился неслышно, но, скорее, это Хизаши просто стал слишком невнимательным.

– Хизаши-кун, меч же тебя не задел?

– Нет, – ответил он и сам в это поверил на мгновение. – Не придумывай себе. Я же, в конце концов, не какой-нибудь ёкай.

– Конечно, – отозвался Кента и встал рядом. – Я бы уже давно заметил, мы ведь друзья.

Он посмотрел на Хизаши с мягкой улыбкой и похлопал по плечу.

Боль, которая пронзила тело, сейчас показалась Хизаши смешной. Сердце вдруг заболело гораздо, гораздо сильнее.

* * *

Учида Юдай, наверное, и сам не представлял, насколько пророческими окажутся его слова, сказанные на крыльце красного павильона школы Кёкан. Потому что в тот миг, когда Хизаши заметил слежку, пути назад были отрезаны.

Но поначалу все шло хорошо.

Хизаши с удовольствием облачился в свое темно-синее кимоно с желтым поясом, накинул сливового цвета хаори с вышитыми кленовыми листьями, завязал волосы красным плетеным шнуром и заткнул за пояс веер. Гета ждали возле порога, и когда Хизаши выпрямился на них, почувствовал себя как под надежной броней – так ставший привычным образ Мацумото Хизаши теперь на него действовал. Рожденный жалким прикрытием, он постепенно превратился в силу. И вот, оставив за спиной старую покосившуюся торию со следами когтей тэнгу на перекладине, троица оммёдзи разных школ без происшествий миновала лесную тропу и оказалась на распутье. Хизаши хорошо знал это место – одна из дорог вела отсюда в город и дальше, до ворот школы Дзисин. Если честно, он и не рассчитывал снова пройти тем же путем, тем более в нынешних обстоятельствах.

– Мы с Сасаки пойдем впереди, – напутствовал Учида, серьезный настолько, что можно было даже заподозрить его в беспокойстве за Хизаши, что само по себе звучало как чистый бред. – Мацумото, не вздумай попасться кому-нибудь на глаза. Лучше вообще жди здесь.

– Ну уж нет, – возразил Хизаши. – Что, если вы столкнетесь с Куматани?

– Это было бы слишком хорошо, – ответил Учида и нахмурился. Хизаши казалось, он понимает значение его взгляда. «Я бы хотел увидеть Кенту живым и здоровым, но мы оба знаем, что его там нет». Да, наверное, Учида думал что-то вроде этого.

– Я могу попросить Аканэ-сан создать иллюзию и скрыть приметную внешность, – вдруг предложил Сасаки, впрочем, не слишком уверенно.

– Аканэ-сан? – переспросил Учида. – Кто это?

Раздался мелодичный перезвон серебряных колокольчиков, и у Хизаши разом заныли все зубы.

– Что за дурацкое имя? – проворчал он и ощутил тычок в спину, легкий, но вдвойне обидный от того, что не видно толкнувшего. Учида тоже сделал шаг вперед и поморщился. Сасаки виновато потер запястье, обвитое тонким красным шнурком.

– Это имя дал ей я, это часть… часть посвящения. Как ваши мечи. Но Аканэ-сан не обязана подчиняться, если не захочет.

– Я не слышал о подобном, – сразу же отреагировал Учида, которого непонятные ему ситуации раздражали. – Договоры с ёкаями опасны.

На этот раз он чуть наклонился в сторону, будто его вдруг дернули за ухо. Звякнули колокольчики, но уже за спиной Сасаки, и тот застыл, когда ему в грудь уперлось острие нагинаты.

– Вели ей прекратить!

Послышался звонкий девичий смех, будто бы издалека, а будто бы прямо над ухом. Лисье коварное колдовство, ничье больше.

– Аканэ-сан, пожалуйста, – попросил Сасаки. – Это мои друзья.

На мгновение у его ног из воздуха соткался силуэт некрупной лисицы с красно-рыжей густой шерстью и сразу исчез.

– Это твоя кицунэ? – спросил Хизаши. – Признаться, не представляю, чем ты привлек ее.

Сасаки Арата не вязался у него с лисами-оборотнями, разве что с каким-нибудь безобидным адзуки-арай[59] или, в крайнем случае, с более вредным бурубуру[60]. Вместо ответа Хизаши получил шлепок по плечу и возмущенное фырканье. Арата пояснил:

– Аканэ-сан не любит, когда говорят, что она… Ну, что она мой ёкай.

– То есть эта рыжая вертихвостка намекает, что это ты – ее человек? – не удержался Хизаши от смешка. – Вот умора!

Фырканье сменилось угрожающим низким рычанием, и тут Учида опустил, наконец, нагинату и сказал:

– Ладно, мы теряем время. Пусть кицунэ делает свою работу, нам надо идти дальше.

С глупой ревностью он подумал, что Учида больше всех стремится спасти Кенту. Словно именно он его самый близкий друг и это он бок о бок с ним боролся против морского чудовища или противостоял проклятию в новеньком замке лорда Киномото.

Хизаши расправил плечи и с безразличным видом кивнул.

– Не имею ничего против.

Сасаки поежился и снова потеребил шнурок на запястье. Спустя какое-то время, на протяжении которого Учида смотрел в одну сторону, а Хизаши в другую, он сказал:

– Аканэ-сан согласна помочь.

Хизаши закатил глаза, да так, что и не заметил, как то же самое сделал Юдай.

А потом Хизаши ощутил щекотку по всему телу, пробежавшуюся от затылка до кончиков пальцев ног, в животе стало легко, как при падении с высоты, и он услышал:

– Хорошо. Никто не обратит внимание на такого человека.

В тоне Юдая сквозила насмешка, пусть даже она Хизаши только мерещилась. Он все равно оскорбился – жаль, негде было проверить, как подействовали чары кицунэ. Сам он, глядя на свои руки, не замечал изменений.

Где-то высоко в древесных кронах запутался порыв еще по-зимнему прохладного ветра. Кисараги – месяц камелий – знаменовал скорое приближение весны, но погода нынче выдалась стылая, и от долгого стояния на месте замерзали руки. Промедление на развилке помогло немного сбросить напряжение, и все же к городу подходили молча, сосредоточенные и серьезные. Ранним утром торговцы только собирались начинать работу, дома с высокими заборами и опущенными щитами лавочек на первых этажах слепо глядели в ожидании посетителей. Дальше, на другом конце города, уже шумел рыбный рынок – рыбаки спешили распродать свежий улов, а ближе к центру еще было спокойно и тихо.

Сасаки ушел потолкаться среди простых людей, Юдай собирался поговорить с владельцем одного из чайных домов. Хизаши отправился бродить, следуя чутью. И стоило ему остаться одному, как спину ожег чей-то взгляд. Хизаши обернулся и на мгновение увидел тень, скользнувшую по крышам. Восходящее солнце пряталось за высокими строениями, и его лучи еще не добрались до кривых переулков. Хизаши мог увидеть всего лишь бродячую кошку или мелкого ёкая, выбравшего жизнь рядом с людьми, но почему-то не сомневался, что видел человека.

Кицунэ дала ему новый облик. Его никто не узнает. Никто.

Хизаши склонил голову и поспешил дальше, не выбирая дороги. Простые работяги уже наводняли улицы, по Хизаши скользили взглядами и сразу отворачивались, а он путал следы. Если ему показалось, то он просто вернется к товарищам, если же нет – то рано или поздно преследователь выдаст себя. Хизаши не планировал прибегать к ки, тем более против людей, но сохранить свободу было важнее.

Вдруг прямо перед ним с крыши спрыгнул человек в черном, с замотанным шарфом лицом. Он приземлился бесшумно и сразу же швырнул стопку талисманов. Узкие бумажки вспыхнули золотистым светом и собрались в одну линию, которая вмиг заключила Хизаши в кольцо.

– Дзисин? – с ненавистью прошипел Хизаши и дернулся, но светящийся круг из талисманов сковал тело, не давал двигаться.

Незнакомец не ответил, лишь шевельнул пальцами, и бумажное кольцо сжалось, золотистый свет офуда превратился в жгучее пламя, и Хизаши сцепил зубы, чтобы не застонать. Искусство оммёдо обернулось против него, и Хизаши потянуло к человеку в черном, подошвы гэта оставляли глубокие борозды в утоптанной земле, но не могли задержать движение.

Когда Хизаши оказался так близко, что смог рассмотреть невыразительные черные глаза экзорциста, он разозлился. Энергия ки всколыхнулась в животе, попыталась выплеснуться, но сила талисманов поглотила ее. Хизаши впервые испытал нечто подобное на себе, хотя сам не раз использовал в бою. Одно различие – эти талисманы были гораздо сильнее тех, что учили писать на уроках. Хизаши успел лишь дернуть локтем в попытке нащупать скрюченными от напряжения пальцами полированные дощечки веера за поясом, как сверху свалилось что-то еще.

Холод пригасил огонь талисманов, и Хизаши удалось разорвать кольцо. Воткнутая между ним и экзорцистом в черном нагината была покрыта быстро тающей изморозью, а ее владелец спрыгнул с крыши рядом с Хизаши и, призвав духовное оружие обратно, выставил перед собой.

– Кто ты? – потребовал он ответа. – На тебе нет герба Дзисин. Ты не имеешь права задерживать ее ученика.

Впервые Хизаши был рад зацикленности Юдая на законах. Впрочем, он-то как раз понимал причину отсутствия опознавательных знаков Дзисин.

– Перестань, – велел он Юдаю. – Он не будет с нами разговаривать, разве не понятно?

В ответ на его слова экзорцист выхватил танто и кинулся на Хизаши. Юдай успел выставить копье, и танто отскочил от деревянной рукояти как от стальной, а экзорцист уже сложил незнакомую печать, и Хизаши инстинктивно взмахнул веером, создавая перед собой и Учидой воздушную стену. Затем вытащил из рукава заранее заготовленные бумажные фигурки и бросил под ноги.

– Бежим! – шепнул он Юдаю и сорвался с места. Едва ли такая простая обманка всерьез задержит противника, но после разрушения оболочки его будет ждать еще один весьма взрывной сюрприз. Хизаши натренировался делать шикигами с заклинаниями внутри на других учениках. Но этого мало, слишком мало, чтобы спастись.

Люди расступались при виде них двоих. В такой близости от величайшей из школ оммёдо они разучились всерьез бояться, и несущиеся на полной скорости юноши вызывали скорее сдержанное любопытство, чем беспокойство. К счастью, и мешать им тоже никто не додумался, люди уступали дорогу и продолжали заниматься рутинными делами, стоило только чужакам промчаться мимо. Хизаши не оборачивался, но отчего-то был уверен, что неизвестный уже отправился по их следам, но, в отличие от них с Юдаем, не спешил показываться на глаза случайным зевакам. Скорее всего, Дзисин, если это ее рук дело, все еще хочет сохранить произошедшее под горой в секрете от других школ. Вдруг Хизаши сбился с шага и едва не упал. В груди стало тяжело и тесно, горло сжалось, и он не успел сделать даже маленького вдоха.

– Мацумото! Эй, Мацумото!

От падения удержал Учида. Хизаши казалось, его душат, одновременно проворачивая нож в грудине, он не мог не то что бежать, даже просто перебирать ногами. В отчаянии от ухватил Юдая за ворот кимоно. Лицо фусинца расплывалось, мутнело прямо на глазах…

– …не смей… Мацу… потерпи…

Губы Юдая двигались, но Хизаши перестал слышать слова. И когда страх смерти ледяным щупальцем обвил сердце, одно из окон на втором этаже ничем не примечательного дома открылось, и женский голос позвал:

– Неси его сюда!

Учида молча подхватил Хизаши на руки и вместе с ним в два прыжка, оттолкнувшись сначала от земли, а потом от навеса над входом, запрыгнул на подоконник. Створка опустилась, сделалось совсем темно. Хизаши уже испугался, что ослеп перед смертью, но узкая теплая ладонь потрогала его лоб, потом легла напротив сердца, и боль прошла.

Он открыл глаза и сквозь завесу слез – и откуда только взялись? – увидел женское округлое лицо, светлое пятно в ореоле темноты.

– Слышите меня?

Он кивнул.

– Не пытайтесь пока шевелиться. На вас использовали темное колдовство.

Щупальца вновь обвили сердце, но воздух, пусть и с трудом, проникал в легкие. Хизаши медленно кивнул, силясь понять, откуда этот голос и это лицо могут быть ему знакомы. Но на смену девушке пришел Учида, и его глубокий грубоватый голос прозвучал обвинительно. Что нисколько не удивило.

– Как тебя угораздило? – спросил он и сам ответил: – Не может быть, что в великой школе опустились до найма черных оммёдзи. Нет, это определенно невозможно.

– Это… – Хизаши вытолкнул из себя первое слово и едва не задохнулся, – возможно. Меч. Важен. Он…

– Скомпрометирует Дзисин, – закончил Юдай и заходил по комнате, мелькая перед глазами стройным темным силуэтом. – Покажет остальным школам, что есть шанс потеснить Дзисин с вершины. Они не уберегли демонический меч чудовищной силы и три года не замечали среди учеников ёкая.

Он чеканил фразы, будто зачитывал приговор на суде. Хизаши это развеселило, но при попытке засмеяться боль в груди вспыхнула, как пожар.

– Прекратите, – напомнила о себе девушка. – Обсудите все потом, когда опасность минует.

Он и забыл, что здесь посторонняя. Но чутье молчало, словно приняло ее за своего, Хизаши не чувствовал тревоги, и это было странно. Да кто же она такая?

– Госпожа, почему вы помогли нам? – спросил он. – И каким образом? Откуда вам известно о черных оммёдзи?

Она молчала, и тут Учида резко повернул голову к окну и замер. Хизаши почувствовал, как удавка затягивается вокруг горла, но уже не так туго, лишь напоминание о пережитой боли. А потом все прошло. Хизаши глубоко вдохнул и едва не лопнул от старания. Хуже было только когда он тонул в штормовом море.

– Ушел, – сказала девушка и зажгла свечу. – Посмотрите на меня внимательно, Мацумото-сан, возможно, мое лицо покажется вам знакомым.

Желтый дрожащий свет лег на гладкую кожу, и на миг почудилось, что она и впрямь откуда-то из его, Хизаши, прошлого. Человеческого прошлого.

– Томоё?!

Имя всплыло само, раньше, чем Хизаши сложил рисунок из отрывков в своей голове.

Девушка улыбнулась.

– Верно. Но сейчас вы можете называть меня Чиёко. А где… Где же Кента-кун?

Ее взгляд скользнул с лица Хизаши на Учиду в бессмысленной попытке отыскать где-то спрятавшегося Куматани, и Хизаши разом обмяк, будто все кости в его теле стали мягкими. Смотреть на девушку не хотелось.

– Зачем ты здесь? – глухо спросил он.

Чиёко отличалась и от простых людей, и от оммёдзи, и от ёкаев. Она была особенной, и прежде Хизаши не раз злило ее присутствие – то, как она смотрела на Кенту и как однажды Кента начал смотреть на нее. И когда они все вместе виделись в последний раз, Чиёко уплывала на дальние острова. Не навсегда, но Хизаши надеялся, что достаточно надолго.

И вот она здесь и ждет ответа.

От него.

– Куматани в беде, – с обезоруживающей прямотой сообщил Учида. Со щек девушки сошли все краски, она пошатнулась и оперлась рукой о фусинца, чтобы устоять. Тот недоуменно нахмурился.

– Госпожа, с вами все в порядке?

– Д… Да, – еле слышно прошелестела она и убрала руку. – Я принесу чай, и вы мне все расскажете.

– А…

– Он не вернется, – заверила Чиёко. – Эта комната для него отныне не видна.

С такими загадочными словами она вышла, семеня ногами, непривычно скрытыми под пестрой тканью простого косодэ. Когда ее частые шаги стихли на первом этаже, Учида прямо спросил:

– Ты знаешь эту девушку?

– К сожалению, да. Хотя, возможно, именно сейчас и к счастью. – Хизаши сел и потрогал грудь. – Боюсь, если бы не она, тот черный оммёдзи уже нес бы благие вести нанимателям.

– Кто она такая? – все еще не понимал Юдай. – Она не может быть одной из нас.

– Верно. Она не оммёдзи, она итако.

Традиционно искусство оммёдо считалось уделом мужчин, а вот женщины чаще всего становились проводниками между живыми и мертвыми. Этот дар передавался внутри шаманских родов от матери к дочери, и, к сожалению, сопровождался потерей зрения. Обретая способность видеть мертвые души, эти несчастные теряли возможность видеть все остальное.

– Она не слепа, – заметил Учида.

– И это тоже правда. Считается, если дар итако достаточно силен, он не отбирает зрение. Про таких говорят, что они избраны богами.

– Или что вместо того, чтобы стать невестой бога, они становились невестой демона, – с улыбкой сказала Чиёко и вошла в комнату. – Не бойтесь меня обидеть, я знаю о слухах вокруг итако больше вашего.

Она пригласила к низкому столику, сама разлила чай по чашкам и подала гостям. Ее волосы, собранные у кончиков лентой, гладко блестели в тусклом свете, притягивая взгляд. Гораздо чаще Хизаши видел ее с тугим пучком.

– Пожалуйста, расскажите, что с Кентой, – сказала она. – Прошу вас!

– Прежде я хотел бы услышать, каким образом вы защитили нас от преследования, – возразил Учида, добровольно взявший на себя обязанность вести беседу, и Хизаши был ему благодарен.

Подбородок Чиёко дернулся, будто бы она собиралась по привычке дерзко вздернуть его, но справилась с собой и ниже склонила голову перед фусинцем.

– Я попросила духов скрыть все живое в этой комнате. Но не бойтесь, они уже ушли.

Брови Учиды дрогнули – мало кто спокойно относится к тому, что невидимые глазу юрэй касаются его, чтобы скрыть живую энергию своей, мертвой. Для нечистой на руку итако ничего не стоило привязать неспокойную душу к человеку и таким образом проклясть его на страдания и болезни. Но Чиёко не поступила бы так, как бы Хизаши к ней ни относился.

– Так что с Кентой?

Ее голос взволнованно дрожал. Хизаши почти позволил Юдаю ответить, но все же нашел в себе смелость сделать это самому.

– Долгая история. Самое главное, что тебе стоит узнать сразу, – он зябко повел плечами, – это…

Он замолчал и позволил хэби подняться из глубин его тесного хрупкого тела. Глаз вспыхнул жидким янтарем, зрачок сузился, и на мгновение комната предстала перед ним иной – серой, тусклой, смазанной, но при этом наполненной людьми, которых никто не видел. Они стояли за спиной полупрозрачной Чиёко, охраняли ее как драгоценность, хотя давно забыли лица своих родных. На теневой стороне все было наоборот – и живые люди там казались тенями самих себя, а мертвые, не нашедшие покоя, напитывались силой и выглядели почти настоящими.

Хизаши вернулся обратно, моргнул и увидел, как Чиёко в страхе отпрянула, оперлась на одну руку, а вторую выставила перед собой. Отчего-то стало обидно.

– Не надо так бояться, – фыркнул он и спрятал желтый глаз за длинной челкой. – Я сейчас меньшее из зол. А большее случилось с Кентой. Он… он пострадал из-за меня и, возможно, стал одержим демоническим мечом.

После третьего пересказа история уже так не ранила и укладывалась в несколько заготовленных фраз. Закончив их, Хизаши настороженно посмотрел на девушку. Как она поведет себя? Все-таки сейчас они с Юдаем в ее власти.

– Мы собираемся найти его и спасти.

Страх почти полностью ушел из глаз Чиёко, сменившись тревогой и беспокойством. Она села ровно и поймала взгляд Хизаши.

– Кента-кун знал… о тебе?

– Да.

– Он считал тебя другом, он бы никогда не причинил тебе вреда.

В воздухе повис невысказанный укор, ведь он, Хизаши, причинил Кенте вред, хотя тоже однажды, не заметив, начал считать его другом. Хизаши не привык извиняться и за случившееся собирался склониться только перед самим Кентой, но в этот миг ему вдруг показалось важным попросить прощения у Чиёко.

– Прости, – сказал он. Чиёко не отвела взгляд и, поднявшись с колен, твердо произнесла:

– Я иду с вами.

– Нет, – отрезал Учида. – Исключено. Это не женское дело.

– Я шаманка!

– Я не подвергну женщину опасности.

Чиёко вздернула подбородок.

– Не считайте себя сильнее меня, просто потому что вас учили в великих школах! Я Чиёко из рода Цубаса, итако, невеста ками Адзи-сики[61]. Мне нет нужды прятаться за мужскими спинами.

Учида немного растерялся, но и Чиёко замолчала, видимо, испуганная собственной горячностью. Наконец, паузу прервал Хизаши:

– Мы не знаем, куда пойдем, не знаем, что повстречаем в пути. Не хочу в его конце извиняться перед Кентой еще и за твою смерть.

Он поднялся, чувствуя, как сила возвращается в тело, и низко поклонился девушке.

– Спасибо за помощь и доброту, Чиёко из рода Цубаса. Да убережет тебя твой ками до нашего возвращения, если сможет.

Выпрямившись, он заметил влажные дорожки слез на щеках Чиёко. Она прижала ладонь к губам, вздохнула и обреченно опустила узкие плечи.

– Хорошо, так тому и быть.

Учида рискнул поднять оконную створку и, подперев ее, выглянул на улицу. Жизнь там текла своим чередом, солнце светило почти по-весеннему, люди уже начинали толкаться возле лавок, гомонили на разные лады. Скрипели колеса крестьянских телег – рыбаки возвращались после торговли в свои деревни. И никому не было дела до двух беглецов, притаившихся на втором этаже самого обычного жилища.

– Сасаки уже наверняка ищет нас, – сказал Юдай, обернувшись. – Его не должны были преследовать, вряд ли Дзисин его в чем-то подозревает.

Чиёко снова оставила их вдвоем, и Хизаши вздохнул с облегчением. Он долго привыкал к людям, их привычкам и поведению, но именно женщины до сих пор ставили его в тупик.

– Скорее всего, ты прав. Надо уходить, пока тот человек не решил вернуться и проверить все еще раз.

– Слишком поздно. Он воспользовался ранним часом, но сейчас его действия привлекли бы много внимания.

Он взял прислоненную к стене нагинату, и тут вернулась Чиёко с обеденным коробом, завернутым в платок. Губы девушки были сурово сжаты, а глаза, опухшие и покрасневшие, смотрели с вызовом, однако она лишь протянула Хизаши короб.

– Вот все, что я смогла собрать вам в дорогу. Это не мой дом, я здесь гостья, поэтому прошу простить за скудность угощения.

– Хозяева знают, что ты итако?

– Да. И они знают, что я ушла из семьи, поэтому я и вас прошу не рассказывать никому обо мне.

Юдай кивнул и неожиданно спросил:

– Госпожа Чиёко, вы ведь на самом деле не так уж удивились, что с Куматани что-то случилось?

Как он это понял, Хизаши не знал, но Чиёко не стала отрицать.

– Духи вели меня сюда, а они не умеют обманывать. Я чувствовала, что нужна именно здесь.

– Что ж, – хмыкнул Хизаши, – они и правда не солгали.

Больше Хизаши не оборачивался. Возле выхода тонкие пальцы внезапно сжали его запястье, опаляя жаром через ткань хаори. Чиёко смотрела на него снизу вверх, широко распахнув большие темные глаза.

– Спаси Кенту, – попросила она тихо. – Он… Он…

– Он единственный в этом мире, кто заслуживает спасения, – закончил за нее Хизаши, и даже если она хотела сказать что-то другое, не стала поправлять. Выпустила его руку и отступила на шаг.

– Я помолюсь за вас своему ками.

Хизаши не стал говорить, что ее вера во всемогущество богов-хранителей сильно преувеличена, сейчас им пригодилась бы и такая помощь. Он поймал на себе странный взгляд Учиды, но сделал вид, что не заметил. Может, позже он расскажет историю о том, как они с Кентой впервые встретили шаманку из рода Цубаса, но точно не сейчас.

Сасаки честно ждал их за городом, как и договорились, в беспокойстве расхаживая туда-сюда и что-то бормоча под нос. Возможно, разговаривал со своей кицуне. Он поднял голову как раз тогда, когда Хизаши собрался окликнуть его, и радостно улыбнулся.

– Я слышал, двое юношей гонялись по улицам, – сказал он, – и сразу понял, что речь о вас. В чем дело? Вас преследовали?

Хизаши махнул рукой и скривился.

– Любимая школа отправила за мной черного оммёдзи. Один друг сбил его со следа, но не уверен, что это надолго. Давайте не будет торчать тут, заметные как три пиона в саду камней.

Видно было, что Сасаки недостаточно таких скупых объяснений, но он кивнул и предложил вернуться в Кёкан. Учида покачал головой.

– Нет. Теперь, когда мы точно знаем, что на Мацумото открыта охота, надо постоянно двигаться. Мы не может привести врага к воротам твоей школы.

– Никто не попадет в Кёкан без одобрения, – возразил Сасаки, но не так уверенно.

– Я тоже считаю, что нельзя возвращаться, – поддержал Юдая Хизаши. – Надо выбрать, в какую сторону мы пойдем.

В этом была главная загвоздка. Хизаши рассчитывал найти в школе Сопереживания более существенную помощь, чем недоучившейся оммёдзи, на которого привык смотреть свысока. Толку с него, признаться, было немного. Впрочем, с чего он вообще решил, что ему станут помогать? Жизнь оказалась не слишком ласкова с бедным хэби.

А Сасаки тем временем присел на корточки, а потом и вовсе скрестил ноги и закрыл глаза, будто собрался ни с того ни с сего погрузиться в медитацию. Момент для этого был самым неподходящим.

– Он сошел с ума, – мрачным голосом сообщил Хизаши.

Юдай не ответил, но смотрел в спину Сасаки с плохо скрываемым осуждением. Они ушли от города не так далеко, всего лишь чуть углубились в лес под сень старых сосен в стороне от нахоженных троп. Здесь едва ли встретишь случайных путников, но Хизаши слишком хорошо помнил мучительное удушье после столкновения с заклинанием черного оммёдзи, чтобы не испытывать нетерпения.

Он только собирался шагнуть к юноше, как что-то потянуло его за полу хаори.

– Эй, порвешь же! – воскликнул он, и челюсти невидимой лисы разжались, к счастью, не оставив дырок на ткани.

Сасаки даже не дернулся от громких звуков за спиной. Хизаши прищурился и увидел окутывающее его переплетение энергетических нитей, каждая из которых устремлялась в густоту леса. Это было странное, но завораживающее зрелище – ки Сасаки пульсирующими сгустками отправлялась по нитям, пока постепенно не гасла. Учида тоже увидел и тихо сказал:

– Он кого-то зовет.

Кого именно Арата звал, гадать долго не пришлось. Хэби внутри Хизаши напрягся, почувствовав приближение других ёкаев, множества существ, стягивающихся с разных концов леса и со стороны города тоже. Первыми появились трое мелких юрких итати – куниц, проживших достаточно долго, чтобы перевоплотиться в ёкая-обманщика, за ними показалась рослая фигура Дзюмена – уродливого человекоподобного ёкая с по-рыбьи широким ртом, большими ушами и налитыми кровью глазами на выкате. Послышалось многоголосое хихиканье, и на нескольких деревьях возникли дзиммэндзю – плоды в форме человеческих голов. Их смех внушал тревогу, особенно когда они начинали хохотать на разные лады, кто-то тише, кто-то громче, женскими, мужскими и детскими голосами. Под одним из таких деревьев уныло покачивался бирон – нелепо вытянутый ёкай с торчащими неровными зубами. Пришли на зов и кицунэ, они возбужденно перетявкивались со ставшей видимой Аканэ-сан.

Учида непроизвольно выставил вперед одну ногу и обеими руками сжал древко нагинаты. Его напряженный взгляд перескакивал с одного ёкая на другого, наверняка фусинцу никогда не доводилось находиться в окружении такого разнообразия, и далеко не все из присутствующих были без обидны.

Хизаши положил ладонь ему на сгиб локтя и молча покачал головой.

– Спасибо, что откликнулись, – вежливо поблагодарил Сасаки и поднялся на ноги. – Меня зовут Сасаки Арата, я прошу вашей помощи.

Дзиммэндзю расхохотались еще громче и еще страшнее.

– Кто это с тобой, Сасаки Арата? – спросила одна из куниц. – Мы чувствуем угрозу.

– Они хотят напасть, – поддакнула ей вторая.

– Они чужие оммёдзи!

Все три недовольно зафыркали и зарычали, а бирон начал тоскливо подвывать. Арата поднял руки и торопливо пояснил:

– Они не хотят причинить вам вреда! Это мои… это друзья Кёкан. Мы ищем следы человека, он похож… – Арата запнулся, придумывая, как описать Кенту, ведь внешность людей для большинства ёкаев не имела значения. Они едва ли могли отличить Хизаши от Юдая только по росту или цвету волос.

Зато они как никто улавливали энергетику и то, что можно назвать человеческой душой.

Хизаши сунул руку за пазуху и достал самый ценный после своего веера предмет, бережно завернутый в тряпицу, как сокровище.

– Этот человек добрый, он уважает и людей, и ёкаев, – сказал он и шагнул вперед. На его ладони лежала нитка блестящих агатовых бусин. – Это его вещь.

Кента с детства не расставался с ними, поэтому камни впитали отпечаток его внутренней ки. И теперь она послужит проводником.

Хизаши пришлось опуститься на одно колено, чтобы острые носы кицунэ ткнулись в ожерелье. Следом осторожно подобрались итати, встали на задние лапы, подергали усами и отбежали назад. Какое-то время было тихо, только нет-нет да какой-нибудь из дзиммэндзю не сдерживал жуткий смешок, и другие головы отвечали ему тихим зловещим хихиканьем.

Хизаши ждал. На самом деле он и сам не так часто сталкивался со множеством ёкаев, кроме как на ежегодном ночном параде ста демонов. В другое время он предпочитал одиночество.

Он вернулся к Учиде, и тот спросил:

– Когда он отдал его тебе?

Хизаши передернул плечами, не желая погружаться еще и в эти воспоминания, поэтому просто ответил:

– Не так давно.

Ни с того ни с сего набежали облака, и вместо солнечных лучей, напоминавших о приближении весны и месяце слив, вдруг посыпался мелкий, больше похожий на дождь, снег. Вблизи высокой горы Тэнсэй он не был такой уж редкостью, и в Дзисин зимой довольно часто приходилось пользоваться зонтом и по утрам с метлой очищать дорожки от белых заносов.

Зонт у Кенты был дырявым – он подобрал его по пути в школу, – и над ним смеялись, пока Сасаки не предложил ему свой из промасленной бумаги цвета слоновой кости, расписанный журавлями и ветками цветущей сливы самим Аратой. Кента, помнится, от подарка долго отказывался, пока не простыл, попав в снегопад по пути из города. Но после все равно вернул. А его старый зонт Сасаки починил – он умел создавать красоту, пусть это и не было главным достоинством оммёдзи.

– Я видел черного страшного человека.

Никто не заметил, как появился тэ-но мэ – безглазый дух убитого слепца. Он брел, едва переставляя ноги в растоптанных соломенных сандалях, выставив перед собой раскрытые ладони, и в центре каждой находился круглый глаз. Тэ-но мэ остановился возле Хизаши и Юдая, и его глаза безошибочно нашли их, провернувшись в сухой старой плоти с неприятным хрустом.

– Я видел черного страшного человека, – повторил он. – В его руке был меч, пропитанный злобой, а из его следов на земле выступала кровь. Смерть шла впереди него, а слезы лились за спиной. Черный человек. Его вы ищите.

Тонкие руки медленно опустились, напоследок махнув на север, и тэ-но мэ исчез.

Остальные ёкаи тоже разбежались, дав Сасаки обещание сообщить о Кенте, если встретят его или услышат о нем от других. Хизаши же стоял ни жив ни мертв, оглушенный последними словами слепого обакэ, произнесенными тихо только для него одного. Как послание.

«Черный человек сказал, что ждет своего Ясухиро».

Примечания

1

Здесь и далее примечания авторов: для японских имен действует следующий порядок – сначала фамилия, потом имя.

2

Тэнсэй – название выдуманной горы, на которой возведена школа оммёдо и экзорцизма Дзисин, в переводе означает «небесный голос».

3

Дзё – историческая японская мера длины, равная примерно 3,03 м.

4

Дзайнин – в книге легендарный демонический меч, который в Дзисин забрали в качестве трофея после победы над демоном, в переводе означает «грешник».

5

Оммёдо – традиционное японское оккультное учение. Пришло из Китая как система гаданий, изгнания злых духов и защиты от проклятий. Человека, практикующего оммёдо, называют оммёдзи. В книге оммёдо отождествляется с магией.

6

Има – в переводе с японского означает «сейчас».

7

Тати – длинный японский меч, не засовывался за оби, а подвешивался на пояс лезвием вниз. Более длинный и более изогнутый, чем катана.

8

Ёкаи – общее название для сверхъестественных существ японской мифологии. В книге являются одним из классов существ наряду со злыми духами, демонами, ками и богами.

9

Ками – синтоизме духовная сущность, присущая всему живому. В книге трактуется как мелкое божество места, имеющее свое святилище.

10

Сяку – историческая японская мера длины, равная примерно 30 см.

11

Даймё – крупный военный феодал средневековой Японии.

12

Учива-дайко – ритуальный веерообразный ручной барабан, представляет собой мембрану, натянутую на металлическое кольцо на ручке.

13

Ри – историческая японская мера длины, равная примерно 4 км.

14

Сагари – ёкай, который представляет собой живую голову мертвой лошади, висящую на дереве. Рождается, когда под деревом умирает от болезни лошадь и дух ее сливается с деревом.

15

Тэнно – буквально означает «небесный государь», используется по отношению к императору.

16

Райдзин – бог грома в синтоистской религии.

17

Сиримэ – ёкай весьма необычного вида, он имеет глаз на месте анального отверстия, которым пугает припозднившихся путников. Буквально переводится как «глаз и ягодицы».

18

Цукумогами – духи оживших старых вещей, получаются из артефактов при достижении ими определенного возраста (чаще всего, 100 лет). Есть очень много разновидностей цукумогами.

19

Осорэ – многозначное понятие, в данном произведении понимается как зловещая аура, которая концентрируется вокруг ёкая, иными словами, аура страха.

20

Самое известное боевое заклинание от демонов, примерный перевод «все, что движется ко мне, пусть движется от меня».

21

Комаину – японское мифическое животное, напоминающее смесь льва и собаки. Используются в качестве стражей, стоящих парами у входа в синтоистский (иногда буддийский) храм.

22

Симэнава – верёвка, сплетённая из рисовой соломы нового урожая, которой в традиционной японской религии синто отмечают священное пространство.

23

Гэнкан – прихожая в традиционном японском доме, где оставляют обувь; отделена высоким порожком.

24

Детеныш лягушки сам является лягушкой – японская идиома, близкая по значению к «Яблочко от яблоньки недалеко падает».

25

Лягушка в пруду не знает большого моря – японская идиома со значением «Люди делают суждения, основываясь только на собственном опыте».

26

Умибозу – таинственный морской ёкай огромной величины, который топит корабли. Имя этого духа объединяет иероглифы, обозначающие «море» и «буддийский монах».

27

Кидзимуна (или бунгая – «большая голова») – духи старых деревьев, ёкаи преимущественно из мифологии японского острова Окинава.

28

Тэнгу – могущественный дух гор и леса, имеет человеческий облик с птичьими признаками – клювом (длинным носом) и крыльями . В наиболее поздних источниках описывается как мужчина огромного роста с красным лицом, длинным носом, с крыльями, в одежде горного отшельника и в маленькой монашеской шапке.

29

Содзу – полая бамбуковая трубка, которая наполняется водой и опрокидывается, ударяясь о камень с характерным стуком. Пустая, она возвращается в прежнее положение, пока снова не наполнится водой. Используется для отпугивания животных.

30

Час Мыши – с 11 до 1 часа ночи

31

Уэсуги Кэнсин и Такэда Сингэн – легендарные полководцы эпохи Сэнгоку, противники,известные взаимным уважением друг к другу.

32

Примерно с 01:00 до 03:00.

33

Го-Итидзё – 68-й император Японии, правивший с 1016 по 1036 год.

34

Стихотворение Сайгё, пер. В. Н. Маркова.

35

Така-торо – буквально переводится как фонарь и происходит от слова «торо», традиционного японского фонаря. В книге означает маяк.

36

Камидана – миниатюрный домашний алтарь, предназначенный для хранения синтоистского ками.

37

Ирори – традиционный японский очаг, представляет собой деревянное углубление в полу с песком для защиты от возгорания с подвешенным над ним крюком для чайника/котелка и т. д.

38

Чжунго – одно из названий Китая, переводится как «Срединные земли» или «Срединное государство».

39

Юдзё – дословно «женщина для удовольствий», общее название японских “жриц любви».

40

Шесть ударов колокола – час Кролика, с 5:00 до 7:00, он знаменовался шестью ударами колокола.

41

Если идиот не умрет, он не излечится! – японская идиома, равнозначная нашему «горбатого могила исправит».

42

Кава-агако – родич каппы, похож на краснокожего ребенка, может имитировать детский крик.

43

Юна – девушки-банщицы в коммерческих японских банях.

44

Воспитанники – так в романе называют юношей, не прошедших вступительный экзамен, но оставшихся в школе оммёдо и экзорцизма, чтобы подготовиться к повторному поступлению. Воспитанники повышаются до младших учеников, потом до старших, пока не становятся полноправными экзорцистами.

45

Сэнто – японская общественная баня в противовес семейной – офуро.

46

Ямабуси – горные монахи-аскеты.

47

Стихотворение Идзуми-Сикибу, пер. В. Н. Маркова.

48

Кайдан – фольклорный жанр в Японии, рассказы о страшном и сверхъестественном.

49

Тэнсю – главное строение замка, цитадель. По ней судили о богатстве и могуществе владельца замка.

50

Янари – японский полтергейст, маленькие демоны-они, которые появляются ночью и шумят.

51

Сирё – японский призрак мертвого человека, исключительно злобный и отвратительный на вид.

52

Хаги – в переводе с японского означает «клевер».

53

Мон – мелкая медная монетка, распространенная в Японии с середины XII века по 1870 год.

54

Демоница из Кифунэ – персонаж японского фольклора.

55

Сун – историческая мера длины, равная примерно 3,03 см.

56

Онрё – беспокойные разгневанные духи людей, умерших с сильными эмоциями ярости, ненависти, обиды.

57

Кидзё – демоница-людоедка с уродливой внешностью. Зачастую прежде были людьми, но из-за проклятия, преступления или сильных негативных эмоций превратились в чудовищ.

58

Юки-онна – «снежная женщина», призрачный дух гор, по легенде замораживающий людей.

59

Адзуки-арай – ёкай, промывающий в реке красную фасоль-адзуки с шелестящим звуком, в некоторых районах выглядит как пучеглазый маленький монах.

60

Бурубуру – дух малодушия, рождается, когда человек совершает трусливый поступок, и, следуя за ним, хватает за ворот и касается задней стороны шеи.

61

Адзи-сики – мужское синтоистское божество, считается покровителем земледелия и змей.

Content

Сора Наумова, Мария Дубинина
Серебряный змей в корнях сосны

Список действующих лиц

Система времени

Календарь (названия месяцев, принятые в книге)

Воздаяние. Монстр из Суцумэ

Сострадание. Умибозу Черного острова

Сожаление. Тени замка Мори

Примечания