Паоло Джордано

И даже небо было нашим

© Divorare il Cielo, Paolo Giordano, all rights reserved

© 2018, Giulio Einaudi Editore

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

* * *

Посвящается Розарии и Мимино, Анджело и Маргерите

Часть первая

Великие эгоисты

Далеко то, что было, и глубоко-глубоко: кто постигнет его?

Экклезиаст[1]

1

Я увидела, как они купаются в бассейне, ночью. Их было трое — совсем юные, почти дети, как и я в то время.

Я услышала какое-то движение, но встала не сразу. В Специале меня постоянно будили по ночам непривычные звуки: стрекотание оросительной установки, визг сцепившихся на лужайке уличных котов, один и тот же не смолкавший птичий крик. В первое время, когда я жила у бабушки, мне казалось, что я совсем не сплю. Лежа в постели, я смотрела на вещи в комнате, где когда-то жил мой отец, и они то удалялись, то приближались — словно дом дышал.

Той ночью я стала прислушиваться, стараясь уловить еще звуки. Иногда подходил охранник и прибивал к двери карту, подтверждающую, что он здесь был; но он всегда делал это молча. Было жарко, я сбросила одеяло, и мои вспотевшие ноги ощутили прохладу, которой повеяло из окна.

Затем я услышала шепот и приглушенный смех. Поднялась, стараясь не наступить на прибор от комаров, светившийся голубоватым светом. Подошла к окну и глянула вниз сквозь ставни: я не успела увидеть, как мальчики раздеваются, но заметила, как они один за другим соскальзывают в черную воду.

Северный ветер улегся, стало тихо и спокойно. В свете окон первого этажа я смогла различить головы, которые шевелились: две были более темные, а третья как будто была цвета серебра. Отсюда их трудно было отличить друг от друга, все делали одинаковые круговые движения руками. Потом один притворился мертвым посреди бассейна. Я почувствовала жжение в горле, когда увидела его наготу, хоть это и была всего лишь причудливая тень, остальное дорисовало мое воображение. Он выгнул спину и перекувырнувшись, прыгнул в воду. А вынырнув, вскрикнул: приятель с серебряной головой задел его лицо локтем.

— Мне больно, придурок! — в полный голос произнес ныряльщик. Второй толкнул его воду, чтобы он замолчал. А третий прыгнул на него сверху. Сейчас будет драка, со страхом подумала я, и кто-то из них утонет. Но они посмеялись, и дело кончилось миром.

Я решила, что эти незваные гости — ребята из соседнего поместья, но я видела их редко и всегда издалека, поэтому не обращала на них внимания. Бабушка называла их «парни с фермы». На долю секунды у меня мелькнула мысль спуститься и искупаться вместе с ними в этой влажной темноте; в Специале мне было так одиноко, что я была рада хоть какому-то общению. Но в четырнадцать лет не хватает смелости на некоторые поступки.

Накупавшись, они сели на край бассейна с неглубокой стороны. Теперь я видела их мокрые спины. Тот, что сидел посредине, самый высокий, вытянул руки и обхватил за шеи двух других. Они говорили тихо, но не настолько, чтобы я не могла расслышать отдельные слова.

Потом раздался скрип пружинного матраса. И кашель. По полу застучали папины резиновые шлепанцы. Прежде чем я успела распахнуть ставни и крикнуть «Бегите!» — он бросился вниз по лестнице и позвал сторожа. В домике зажегся свет, и сторож Козимо появился во дворике одновременно с папой: оба с собаками.

Мальчики выскочили из бассейна, схватили разбросанную одежду. Какие-то вещи попадали у них из рук, пока они бежали по темному двору. Козимо побежал за ними с криками «Поймаю — оторву всем ноги!». Отец, чуть помедлив, последовал за ним. Я увидела, как он подобрал камень.

Из темноты донеслись крики, потом глухой стук от удара тела об ограду, лязг металлической сетки, и, один за другим, три выстрела. Сердце у меня заколотилось так, словно это я убегала, будто это меня преследовали.

Дворик опустел. Вода в бассейне еще слегка колыхалась. Прошло много времени, прежде чем отец и Козимо вернулись. Они шли рядом. Отец держался за левое запястье, под правой ладонью у него было темное пятно. Козимо посмотрел на пятно, подтолкнул отца в дверь сторожки, а сам стал подбирать одежду, которую мальчики растеряли на бегу. Потом еще раз вгляделся в темноту, поглотившую непрошеных гостей. Или, может, просто хотел удостовериться, что никто его здесь не видел, подумала я.

Что-то говорило мне: не надо ходить к сторожке, мне было стыдно, что я так долго подглядывала за голыми мальчишками, когда они резвились в воде. А вдруг кровь на руке у моего отца была не его кровью? Отец никогда не проявлял склонности к насилию, но в Специале становился другим человеком. За несколько дней он загорал до черноты, а оттого, что в разговоре переходил на диалект, у него даже менялся голос; я не понимала ни слова из того, что он говорил, мне казалось, я совсем его не знаю. В начале отпуска он сиял от счастья, но чем ближе к концу, тем более взвинченным он становился. Ему была невыносима мысль, что скоро придется уезжать.

Иногда я задавала себе вопрос: кто из этих двоих мой отец — инженер, который живет в Турине, каждый день бреется, носит костюм и галстук, или этот небритый мужчина с неухоженной бородой, объедающийся бабушкиной стряпней. Но так или иначе было ясно, что мама выходила замуж только за одного из них, а о другом и знать не желала. Она уже несколько лет не появлялась в Апулии. В начале августа, когда мы с папой отправлялись в долгое путешествие на машине на юг, она даже не выходила из своей комнаты попрощаться.

Я тоже терпеть не могла Специале, но, думаю, по другим причинам. Прежде всего потому, что я там изнывала от скуки. Отец проводил много времени с друзьями юности. Он уходил поздним утром, возвращался к обеду, после обеда долго спал громко храпя, затем уходил опять. Меня он брал с собой очень редко.

А я все время либо сидела в четырех стенах, либо выходила на наш участок, который в то время ничем меня особо не привлекал. Бабушка, устроившись на диване, читала свои любимые детективы в мягких обложках. «Гидеон Фелл и клетка смерти». «Телефон звонит ночью». «Когда Сара оделась в желтое». Я не понимала, как можно проводить столько времени на неудобном диване, где подушки то и дело выскальзывают из-под тебя. Когда она сидела в ночной рубашке до пят, поджав под себя ноги, с очками на носу, казалось, она совсем не дышит. И весь дом вокруг нее тоже погружался в спячку. Заведенный здесь порядок был словно нарочно придуман для того, чтобы каждый человек со стороны чувствовал себя лишним. В особенности это относилось ко мне.

Даже дети, которые приходили туда в послеобеденное время, выглядели испуганными. Бабушка давала уроки математики ученикам начальной школы, где раньше преподавала десятки лет. Она не брала денег за уроки; правда, ученики приносили какие-нибудь презенты, обычно контейнеры с овощным салатом на оливковом масле, которые она тут же переправляла сторожу Козимо. Урок длился час; перед тем как отпустить детей, бабушка открывала коробку с молочно-медовыми батончиками, каждый ребенок брал по одному, клал в рот и молча отдавал обратно обертку.

Год назад я попробовала взбунтоваться: сказала, ни за что на свете не поеду с папой в Специале. Все эти ссоры происходили при маме, но она не вмешивалась и не принимала ничью сторону. Думаю, ее раздирали противоречивые чувства: удовлетворение от того, что я тоже бунтую против Специале, и страх, что этот бунт лишит ее нескольких недель одиночества и свободы. В итоге отец решил уладить все разногласия, устроив во дворе бассейн. Принес каталоги, которые мы листали с ним вдвоем, предаваясь мечтам. Мы выбрали прямоугольную форму бассейна и покрытие из полихлорвинила, потому что такое сочетание было самым дешевым. Когда строитель прислал нам фотографию, мы не устояли перед искушением показать ее маме. А она сказала, что из всех капризов, какие были в моей жизни, этот самый бесполезный и дорогостоящий.

Не то чтобы она была неправа. Приехав в Специале, я сразу заметила, что бассейн на самом деле меньше, чем на фотографии. В нем нельзя было по-настоящему плавать: один-два взмаха — и ты касаешься противоположного берега; чтобы нырять, было недостаточно глубоко, да и я была уже слишком большая. Папа окунулся один раз, в первый же день, и больше уже не пробовал. Скоро мы начали ссориться из-за бассейна, потому что дно в нем все время было грязное, а вода зеленая от водорослей, которые лохмотьями плавали на поверхности. Папа научил меня измерять уровень pH и пользоваться грязеотсосом, но я так и не смогла понять, сколько порошка надо сыпать, к тому же эта работа меня слишком утомляла. Козимо с самого начала заявил, что возиться с бассейном не собирается, так что папе пришлось купить робот-очиститель. И он сердился на меня из-за этого.

На следующий день после погони, за обедом, рука у него все еще была перевязана. Бабушке он сказал, что споткнулся и упал, пытаясь вернуть на место сорочье гнездо. Мы ели молча, а потом услышали голос Козимо, который звал отца во двор. Я пошла за ним — очень не хотелось оставаться за столом с бабушкой. На пороге стояли трое мальчишек, которые забрались к нам прошлой ночью, а над ними угрожающе нависал сторож. Вначале я узнала только самого высокого — по тонкой длинной шее и голове необычной, продолговатой формы. Но мое внимание привлекли остальные двое, стоявшие у него за спиной. У одного была очень светлая кожа, а волосы и брови — белые, как вата. Другой был темноволосый, смуглый, руки до локтя исполосованы царапинами.

— А, — произнес мой отец, и на лице у него обозначилась досада. — Вы пришли забрать одежду?

Самый высокий сказал без выражения:

— Мы пришли извиниться за то, что вчера вечером зашли на вашу территорию и воспользовались бассейном. Наши родители посылают вам вот это. — И парень механическим движением протянул отцу какой-то пакетик. Отец взял его здоровой рукой.

— Как тебя зовут? — спросил он. Казалось, он немного смягчился.

У меня возникло впечатление, что мальчикам было тесно и неудобно в футболках, как будто им их надели насильно. Я обменялась долгими взглядами с одним из тех, кто стоял сзади. Глаза у него были черные-черные, чересчур близко посаженные.

— Никола, — ответил высокий.

— А их?

— Его — Томмазо, — он указал на светловолосого. — А его Берн.

Отец встряхнул пакетик, послышалось звяканье. Чувствовалось, что ему неловко стоять здесь, при свете дня, и слушать эти извинения. Козимо, напротив, выполнял свою миссию с видом глубокого удовлетворения.

— Не стоило пробираться сюда тайком, — сказал отец. — Если хотите пользоваться бассейном, просто попросите об этом.

Они не ответили. Никола и Томмазо смотрели в землю, а Берн не отводил взгляд от меня.

— Если бы с одним из вас случилась беда… Помочь было бы некому.

Белизна плит, которыми был вымощен дворик, от солнца стала слепящей.

— Козимо, мы предложили им лимонад? — сказал отец.

У сторожа сделалось такое лицо, словно он хотел спросить отца, не сошел ли тот с ума.

— Спасибо, не стоит беспокоиться, — все так же вежливо отвечал Никола.

— Если родители вам разрешат, можете каждый день после обеда приходить купаться, — сказав это, отец на всякий случай посмотрел на меня — ведь бассейн по сути был моим. Я кивнула.

Но тут заговорил Берн:

— Прошлой ночью вы ударили Томмазо камнем в плечо. Мы вторглись на вашу территорию, это было нарушение, но вы совершили кое-что похуже — нанесли телесные повреждения несовершеннолетнему. Мы могли бы заявить на вас, если бы захотели.

Никола толкнул его в грудь локтем, но было ясно, что в этой компании у него нет никакого авторитета, он только был выше ростом, чем остальные.

— Ничего такого я не делал, — сказал отец. Он быстро глянул на Козимо. — Не понимаю, о чем вы говорите.

Я снова увидела, как он нагнулся, чтобы подобрать камень, услышала звуки, несшиеся из темноты, и крик, причину которого я тогда не поняла.

Берн повернулся к третьему мальчику, который до сих пор молчал:

— Томми, покажи, пожалуйста, синьору Гаспарро твой синяк.

Тот попятился, но когда Берн взял его за нижний край футболки, не стал сопротивляться. Берн осторожно завернул футболку вверх, на спину, до самых лопаток. На спине кожа у Томми была еще светлее, чем на предплечьях, и на ней четко виднелся синяк размером с донышко стакана.

— Видите? — спросил Берн. Он ткнул пальцем в синяк, и Томми отпрянул. Отец стоял словно загипнотизированный. Вместо него ответил Козимо. Он что-то скомандовал ребятам на диалекте, и они, чинно поклонившись, поспешили уйти.

— Надеюсь, ваша рука скоро заживет, — сказал Берн.

Когда они отошли достаточно далеко и оказались на солнце, я увидела, как Берн строгим взглядом изучает наш дом. Отец не вернулся за стол, а пошел к себе в комнату, поспать после обеда.

Ближе к вечеру разразился ураган. За считанные секунды небо стало фиолетово-черным — никогда еще я не видела, чтобы небо было такого страшного цвета. Шторм продолжался почти неделю, тучи набегали с моря; говорили, что в воздухе образовалось несколько смерчей, которые убили двух человек и сорвали крышу с дома на ионийском берегу. Молния ударила в эвкалипт и расщепила его, а в другой раз сожгла насос, который качал воду из колодца. Папа пришел в ярость и поругался с Козимо.

Единственным моим развлечением был плеер, но я привезла с собой слишком мало кассет, и они мне быстро надоели. Заполнить время было нечем, разве что бесконечно, до одурения, разглядывать окружающий пейзаж. Одна только бабушка была довольна: когда налетал ветер, она закрывала окна на шпингалет, заворачивалась в халат и часами, без перерыва, читала.

Когда дожди прекратились, началось нашествие лягушек. Ночью они десятками запрыгивали в бассейн, и сколько бы мы ни добавляли хлорки, их это не останавливало. До моей комнаты то и дело доносилось громкое кваканье, а потом — «плюх». Утром мы находили множество дохлых лягушек, застрявших в решетке стока, или искромсанных колесами робота-очистителя. Выжившие преспокойно плавали, некоторые парами, на спинах друг у друга.

Однажды я проснулась поздно и, выглянув в окно, увидела Берна, который суетился вокруг бассейна. Он ловил сачком лягушек — отгонял их от центра к краю, вытаскивал и перекидывал в пластиковое ведро. Мой отец стоял в нескольких шагах от него и, скрестив на груди руки, наблюдал за происходящим.

Я спустилась во двор в чем была, в пижамных штанах и соломенной шляпе. Когда я появилась, папа, сразу зашел в дом, очевидно почувствовав себя лишним. Впрочем, перед этим он подошел к Берну и протянул ему денежную купюру. Берн покачал головой. Тогда папа засунул ему бумажку за резинку штанов, но Берн вернул ее.

— Почему ты не взял деньги? — спросила я, когда мы остались одни. Он был весь поглощен манипуляциями с сачком.

— А почему я должен был их взять?

— Знаешь, мой папа не дает деньги вот так легко. Никому. Мама говорит: если надо вытянуть из него деньги — поймай момент, когда его что-то отвлекает.

— Чезаре не любит, когда мы берем в руки деньги, — сказал Берн. И после паузы добавил: — «Тогда один из двенадцати пошел к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам его? Они предложили ему тридцать сребреников».

— Что это значит?

Вместо ответа Берн скривил рот: получилась глумливая усмешка. Я заглянула в ведро. Лягушки пытались выскочить, но стенки были отвесные, и они с противным звуком шлепались друг на друга.

— Что ты с ними сделаешь?

— Выпущу.

— Если выпустишь — вечером они опять будут здесь. А Козимо травит их каустиком.

Берн с вызовом поднял на меня глаза:

— Вот увидишь, я отнесу их так далеко, что они не вернутся.

Я пожала плечами:

— Все равно я не понимаю, зачем ты делаешь эту мерзкую работу, если даже денег за нее не берешь.

— Это мое наказание.

— Наказание за что?

— За то, что пользовался вашим бассейном без разрешения.

— По-моему, вы за это уже извинились.

— Чезаре решил, что мы должны найти способ это компенсировать. Просто раньше не было случая — из-за дождей.

Лягушки в бассейне разбегались во все стороны. Но он терпеливо отлавливал их сачком.

— Кто такой Чезаре?

— Отец Николы.

— А разве он и не твой отец?

Берн покачал головой:

— Он мой дядя.

— Значит, Никола — твой двоюродный брат.

— Тонко подмечено.

— А Томмазо? Он-то, по крайней мере, твой брат?

И снова Берн покачал головой. А ведь когда они приходили к нам втроем, Никола сказал: «наши родители». Нарочно напускает туману, подумала я и решила испортить ему это удовольствие.

— Как синяк у Томмазо? — спросила я.

— Болит, если поднять руку. Но Флориана каждый вечер ставит ему компрессы из медового уксуса.

Неспроста он упомянул эту Флориану, подумала я опять. Если бы я спросила, кто это такая, он снова оставил бы меня в неведении.

— Так или иначе, ты, по-моему, был неправ, — сказала я. — Это не мой папа бросил в него камень. Скорее всего, это сделал Козимо.

Но Берн, казалось, снова целиком сосредоточился на вылавливании лягушек из бассейна. Он был босиком, в брюках, которые когда-то были синего цвета. Вдруг он сказал:

— Ты бессовестная.

— Что?

— Ты свалила вину на синьора Козимо, чтобы обелить своего отца. Вряд ли вы так много ему платите, чтобы дело стоило того.

Еще одна лягушка шлепнулась в ведро. Всего их там было, наверное, штук двадцать, не меньше, от ужаса животы у них то раздувались, то сдувались. В стороне лежали несколько дохлых.

— Странная у тебя манера разговаривать, — заметила я.

Мне хотелось как-то сгладить впечатление от этой неуклюжей лжи, и я спросила:

— Почему твои друзья не пришли?

— Потому что это была моя идея — прийти к вам в бассейн.

— У меня был одноклассник, которому нравилось брать на себя вину за все что угодно. Однажды он попытался обвинить себя в том, что другой мальчик списал у него контрольную. Но учительница все поняла и записала ему в дневник замечание. Он чуть не расплакался. Он вообще плакал из-за каждого пустяка.

Берн не ответил, но едва заметно дернул головой; я поняла, что эта история его заинтересовала. Секунду помолчав, он спросил:

— И что с ним случилось из-за этого замечания?

— В каком смысле «что случилось»?

— Ладно. Забудь.

Я потрогала свои волосы, они были горячие. Солнце Специале поджаривало все. Однажды я оставила на перилах балкона кусок мыла, и к вечеру он растаял. Мне хотелось опустить руку в воду и смочить волосы, но в бассейне еще оставались лягушки.

Берн выловил одну и поднес сачок ко мне:

— Хочешь ее потрогать?

— Ни за что!

— Так я и думал, — сказал он с неприятной улыбкой. — Сегодня Томмазо ездил на свидание к отцу в тюрьму.

Он ждал, что эта новость произведет на меня впечатление, я догадалась об этом по тому, как старательно он несколько секунд делал вид, будто поглощен своей рыбалкой. Я никогда не общалась с людьми, у которых родители сидели в тюрьме.

— Вот как? — спросила я с притворным равнодушием.

— Он убил жену поленом. Потом хотел повеситься, но полиция успела его задержать.

Лягушки без конца прыгали на стенки ведра. Я представила, сколько там слизи, и меня чуть не вырвало.

— Ты это выдумал, да?

— Нет, не выдумал, — ответил Берн. — Вообще-то он не собирался ее убивать, хотел только напугать.

— То есть сейчас, в этот самый момент Томмазо… находится внутри тюрьмы?

— Иногда отцу разрешают день пробыть на свободе. В такие дни он ездит с Томмазо к морю, в Спеккьоллу. Но сегодня ветер в сторону Адриатики, так что они могли остаться дома.

Берн повертел в руках ручку сачка. В воздухе разлетелись брызги.

— Томми не хочет туда ездить. Но Чезаре всякий раз заставляет его.

Наконец он поймал последнюю лягушку, за которой пришлось гоняться дольше всего. Он немного согнул колени, чтобы не поднимать сачок слишком высоко.

— А твои родители? — спросила я.

Лягушка выскочила из сачка и вмиг оказалась в самом глубоком месте бассейна. Оттуда ее нельзя было достать.

— Черт! — выругался Берн. — Видишь, что ты наделала? Пакостница!

У меня лопнуло терпение:

— Что это значит — «пакостница»? Ну и словечко! Зря ты на меня разозлился, это ведь не я ушибла твоего брата, или друга, или кто он там тебе!

Я хотела повернуться и уйти, но Берн впервые серьезно посмотрел на меня. Посмотрел внимательным, изучающим взглядом, как будто только что увидел. Он слегка косил, от этого его взгляд делался цепенящим.

— Прошу тебя принять мои извинения, — сказал он.

— Просишь меня принять… Опять ты странно разговариваешь?

— Ну, так прости меня еще и за это.

Сейчас в его голосе не было ни малейшей иронии. А лицо выражало искреннее сожаление и в то же время какое-то простодушие. Я наклонилась над бассейном, чтобы посмотреть, куда спряталась лягушка.

— Что это за черные нити?

Я была немного взволнована, как неделю назад, когда стояла за спиной папы, а Берн глядел на меня.

— Лягушачья икра. Лягушки приходят сюда метать икру.

— Какой ужас.

Но Берн понял меня по-своему.

— Да, ужас. Вы не только убиваете самих лягушек, вы уничтожаете икру. А ведь внутри каждой икринки — крохотное живое существо. Ваш бассейн превратился в братскую могилу.

Позже я устроилась полежать у края бассейна, но было два часа, самое жаркое время дня, и долго я не выдержала. Надо было чем-то заполнить время, и я спросила у бабушки, какой из ее детективов она посоветует мне почитать. Бабушка велела взять на полке любой, — они все хорошие. Я выбрала «Смертельное сафари», но история оказалась очень скучной и усложненной, я запуталась в именах и персонажах и скоро отложила книгу. Какое-то время я смотрела в никуда, а потом не смогла удержаться и спросила бабушку, что ей известно о парнях с фермы. Она заворочалась на диване, недовольная тем, что ее оторвали от чтения.

— Они слишком часто меняются, — сказала она. — Одни появляются, другие исчезают. Только несколько человек живут постоянно.

— Кто, например?

— Тот, кто сегодня чистил бассейн, живет там уже несколько лет. И еще альбинос крутится тут какое-то время. Его проще всех узнать.

— Чем они занимаются?

Бабушка взглянула на меня поверх раскрытой книги.

— Надо думать, ждут, когда родители заберут их отсюда. Или кто-нибудь другой заберет.

И отложила книгу, как будто я испортила ей удовольствие от чтения.

— А пока они молятся. Они еретики. Ты, наверное, даже не знаешь, кто такие еретики?

Я придумала какой-то повод, чтобы выйти из комнаты. И на меня хлынул поток безжалостного послеполуденного света. Я прошла через двор и вскарабкалась по камням, которые служили ему границей. Затем какое-то время шла вдоль сетчатой ограды. Обнаружила место, где через нее перелезли мальчики: сетка была примята наверху и деформирована посередине, как будто кто-то с размаху ударился об нее. По ту сторону ограды тоже росли деревья, ненамного выше наших, с менее ухоженными кронами. Я наклонилась, пытаясь разглядеть ферму, но она была слишком далеко.

Утром, перед тем как уйти, Берн предложил мне участвовать в погребении лягушек. Он ушел, неся в одной руке ведро с живыми, а в другой мешок с мертвыми. После стольких часов, проведенных на солнце, он совсем не вспотел.

С тех пор как дочь Козимо стала жить с мужем в Голландии, ее велосипед стоял у сарая с инвентарем, и я могла брать его, когда захочу. Но я еще ни разу им не пользовалась. Я попросила Козимо накачать шины, и через час велосипед ждал меня во дворе, смазанный маслом и сверкающий.

— Куда собралась? — спросил сторож.

— Просто покататься вокруг, вдоль подъездной дороги.

Я дождалась, пока у отца закончится послеобеденный сон и он отправится на какую-то очередную встречу, — и уехала. Въезд на ферму был с противоположной стороны от дороги, мне надо было объехать ее кругом либо перелезть через ограду и пройти полем — таким же способом мальчики пробрались в прошлый раз на наш участок.

Пока я ехала по шоссе, совсем близко от меня проносились грузовики. Я положила плеер в багажник, и мне все время приходилось наклоняться к переднему колесу, потому что провод у наушников был слишком короткий. Два или три раза я чуть не потеряла равновесие.

У фермы не было настоящей ограды, только железная решетка, которая оказалась открыта. Я слезла с велосипеда и вошла. Подъездная дорога заросла травой, и ее края не были четко обозначены, так что ее форму должны были сами определять проезжавшие по ней машины. Мне понадобилось всего пять минут, чтобы дойти до дома.

Мне уже доводилось видеть фермы, но эта была непохожа ни на одну из них. Только средняя часть дома была каменной, остальные, прилепившиеся к ней по бокам, — деревянными и более новыми, трубы и электропровода — все разного цвета. У нас дворик перед домом был аккуратно выложен каменными плитами; здесь же — просто площадка, залитая цементом, который весь растрескался.

Прислонив велосипед к бедру, я немного покашляла, чтобы привлечь к себе внимание. Никто не вышел. Тогда я сделала несколько шагов в сторону, чтобы укрыться от солнца под навесом. Дверь дома была распахнута настежь, но у меня не хватило духу войти. Вместо этого я обошла вокруг стола, покрытого полиэтиленовой скатертью с изображением карты мира. Смахнув ладонью несколько крошек, я стала искать на карте Турин, но его там не оказалось. Затем я подошла к садовым качелям. Подушки на них совсем выгорели. Я вспомнила, как рассердилась бабушка, когда Козимо вынес из сторожки во двор ее пестрые шезлонги.

Я прошлась вокруг дома, искоса посматривая на окна, но контраст между ярким светом снаружи и темнотой внутри был слишком резким, чтобы хоть что-то разглядеть. За домом я увидела Берна: он сидел в углу, в тени, на скамеечке, наклонившись. В таком положении стали видны его позвонки, которые прорисовали у него на спине что-то вроде горба. Вокруг Берна громоздились горы миндаля, его было столько, что, если бы я улеглась сверху, раскинув руки, то погрузилась бы в него целиком.

Берн не замечал меня, пока я не оказалась прямо перед ним, но даже в этот момент вроде бы не удивился.

— А вот и дочка метателя камней, — пробормотал он.

Мне стало не по себе, в животе заныло.

— Меня зовут Тереза.

За все время, что мы с ним сегодня утром провели в нашем дворике, он даже не спросил, как меня зовут. А сейчас он равнодушно кивнул, как бы принимая это к сведению.

— Чем ты занимаешься?

— Не видишь?

Он набирал миндальные орехи в горсть по четыре-пять штук, счищал зеленую кожуру и бросал их в кучку. Скорлупа ударялась о скорлупу с легким цоканьем.

— Ты что, собираешься очистить все эти орехи?

— Конечно.

— Ты с ума сошел. Их же, наверно, тысячи.

— Могла бы помочь. Торчишь тут без дела.

— А куда мне сесть?

Вместо ответа Берн пожал плечами. Тогда я уселась на землю, поджав под себя ноги.

Мы начали чистить орехи от кожуры вдвоем и занимались этим достаточно долго, но гора миндаля никак не уменьшалась. Это было бессмысленное занятие. Судя по количеству миндаля, которое Берн успел очистить, он сидел тут уже несколько часов. Всякий раз, как я поднимала на него глаза, у него был все такой же сосредоточенный вид.

— Как ты копаешься, — сказал он вдруг.

— Так я это делаю первый раз в жизни!

— Не имеет значения. Просто ты копуша, вот и все.

Я решила обидеться и под этим предлогом бросить работу.

— Ты сказал, мы будем хоронить лягушек.

— Я сказал, это будет в шесть.

— А я думала, сейчас уже шесть, — соврала я.

Берн взглянул на солнце, словно по его положению на небе мог определить, который час. Затем покрутил головой, чтобы расправить затекшую шею, и бросил в кучу еще горсть очищенных орехов.

Я лениво протянула руку, чтобы тоже взять горсть. Можно было чистить быстрее, но тогда кожура забивалась под ногти.

— Ты один собрал все эти орехи?

— Да, все.

— И что собираешься с ними делать?

Берн вздохнул:

— Завтра приезжает мама. Она очень любит миндаль. Но чтобы как следует высушить орехи на солнце, нужно по крайней мере два дня. А потом их еще надо расколоть, это дольше всего. Времени осталось мало, я должен управиться до конца завтрашнего дня.

— Это вряд ли получится.

— Получится, если ты мне поможешь. Ты будешь очищать их от кожуры, а я колоть.

— Хочешь, чтобы завтра я опять пришла и помогла тебе?

Берн согнулся еще больше. Теперь я с трудом могла различить под свесившимися волосами его нос.

— В это время дня я тут один, — сказал он.

Потом мы долго работали молча, не глядя друг на друга. Слышно было только, как падают в кучу очищенные от кожуры орехи. Цок. Цок. Цок.

Наконец, Берн выпрямился, потянулся, и окинул взглядом оливковые, миндальные и черешневые деревья вокруг. Он удивлялся, как будто видел их впервые.

— Какое богатство, правда? — сказал он. Я не нашлась, что ответить: мне это никогда не приходило в голову.

Потом появились его друзья, или сводные братья, или кто они там были.

— А она что тут делает? — спросил альбинос.

Берн встал, готовый заступиться за меня.

— Она пришла на похороны лягушек.

Никола, не такой агрессивный, протянул мне руку и представился, видимо считая, что я не запомнила, как его зовут. Я пыталась определить, который из троих изображал в бассейне покойника. Увиденное той ночью словно давало мне перед ними незаконное преимущество.

Томмазо сказал:

— Там все готово, шевелитесь, — и пошел, не дожидаясь нас.

Мы последовали за ним. Он привел нас к костру.

— Иди сюда, дорогая, мы тебя ждали, — сказал человек, стоявший у костра. — Я — Чезаре.

В одной руке он держал книжечку в красном переплете, в другой — кропило. На плечи был накинут черный шарф с двумя вышитыми золотом крестами на концах. У его ног были выкопаны пять маленьких, неглубоких ямок. Там уже лежали мертвые лягушки.

Чезаре начал терпеливо объяснять мне, что происходит. Глаза у него были голубые, очень светлые, почти прозрачные.

— Люди хоронят своих мертвецов, дорогая Тереза. Так было всегда. С этого начиналась наша цивилизация, это обеспечивает переход душ в их новое вместилище. Или к Иисусу, если их жизненный цикл завершился.

Когда он произнес «Иисус», все дважды перекрестились и поцеловали ноготь большого пальца. Тем временем к костру подошла женщина и, прежде чем занять положенное ей место, погладила меня по щеке, как будто знала всю жизнь.

— Тереза, ты знаешь, что такое душа? — спросил Чезаре.

— Может, и нет.

— Видела когда-нибудь растение, которое умирает? Возможно, от жажды?

Я кивнула. У наших соседей в Турине на балконе завяла кензия: хозяева уехали в отпуск, а о ней забыли.

— В какой-то момент листья сворачиваются, — продолжал Чезаре, — ветки никнут, растение превращается в призрак самого себя. Жизнь уже покинула его. То же происходит и с нашими телами, когда их покидает душа. — Он чуть наклонился ко мне. — Но есть кое-что, чему тебя не учили на уроках катехизиса. Мы не умираем, Тереза. Потому что наши души перемещаются. Каждый уже успел прожить множество жизней и проживет множество других, воплотившись в мужчину, женщину или животное. В том числе и эти бедные лягушки. Вот почему мы хотим похоронить их. Это ведь недорого стоит, верно?

— Нет. Думаю, недорого.

— Флориана, начинай.

Женщина взяла гитару, до этого стоявшую у ее ног. На гитаре не было шнурка, повесить ее на шею было нельзя, поэтому, чтобы играть, женщине пришлось опереть ее о согнутую в колене ногу. Стоя в этой неудобной позе, она взяла несколько аккордов. Потом негромко запела.

Через несколько секунд остальные стройно и слаженно подхватили песню. Они пели громко. Голос Чезаре, глубокий, чуть хрипловатый, словно управлял голосами мальчиков. В песне говорилось о листве и о благодати, о солнце и о благодати, а еще о смерти и благодати. Берн, единственный из всех, пел, закрыв глаза и чуть подняв подбородок к небу. Он пел во весь голос, не стесняясь, сколько хватало дыхания. Мне хотелось бы послушать, как он поет соло, пусть только на секунду. Потом все, кроме женщины, взялись за руки. Чезаре, стоявший слева от меня, протянул руку и мне. Я не знала, как мне быть с Флорианой, ведь у нее руки были заняты. Потом увидела, что Томмазо положил руку ей на плечо, и, чтобы замкнуть круг, сделала то же самое. Флориана мне улыбнулась.

Они были еретики.

Лягушки были окоченевшие, засохшие, и мне казалось невероятным, что в этих студенистых брюхах могла быть душа. Интересно, по мнению Чезаре, она была еще в них или уже успела перелететь куда-то?

Когда припев надо было повторить в третий раз, я уже смогла спеть его с некоторыми словами. По-моему, они нарочно повторили его несколько раз, чтобы я запомнила его и смогла спеть целиком. Берн плакал — или, быть может, это тень от волос, падавшая на его лицо, ввела меня в заблуждение?

После песни Чезаре открыл книжечку и прочел два псалма. Я не привыкла к молитвам; когда-то, во время подготовки к первому причастию, я ходила на мессу вместе с родителями; но с тех пор мы к церкви и близко не подходили.

Лягушек благословили, потом мальчики руками наполнили ямки землей.

— Нам надо о многом поговорить, — сказал Чезаре, прежде чем уйти. — Приходи к нам еще, Тереза, я буду тебе очень признателен.

Он предложил Берну проводить меня до ограды.

Мы шли по подъездной дороге, Берн катил мой велосипед, придерживая его за руль.

— Понравилось тебе? — спросил он.

Я ответила «да», главным образом из вежливости. И только потом поняла, что это была правда.

— Я не упрекаю тебя за принесенные тобой жертвы, — сказал Берн, — твои всесожжения все еще у меня перед глазами.

— Что?

— Я не возьму тельцов из дома твоего, не возьму козлят из твоего хлева. — Он повторял одну из молитв, которые недавно прочел Чезаре. — Я знаю всех птиц небесных, и все, что резвится в полях, — мое… Это мой любимый стих, — пояснил он. — «Все, что резвится в полях, — мое».

— Ты его знаешь наизусть?

— Некоторые я выучил, но пока еще не все, — уточнил он, как бы извиняясь.

— А почему?

— Времени не было!

— Нет, я хотела спросить, почему ты учишь их наизусть? Для чего это нужно?

— Псалмы — единственный вид молитв, единственный, который угоден богу. Те молитвы, которые ты бормочешь по вечерам, ничего не стоят. Бог даже не слушает их.

— Это ты узнал от Чезаре?

— Мы всё узнаём от него.

— И вы трое даже не ходите в нормальную школу?

Берн прокатил колесо велосипеда по камню, цепь затряслась.

— Осторожно! — крикнула я. — Козимо только-только его починил.

— Чезаре знает много больше того, чему учат в нормальных школах, как ты их называешь. В молодости он был исследователем. Жил в Тибете, в пещере, один, на высоте пять тысяч метров.

— Почему в пещере?

Но Берн меня не слушал.

— Он считает, что в какой-то момент перестал чувствовать даже холод, мог находиться на двадцатиградусном морозе без одежды. И почти ничего не есть.

— С ума сойти.

Берн пожал плечами, как будто желая сказать: да нет же, что тут особенного?

— А еще он там открыл метемпсихоз.

— Открыл что?

— Переселение душ. Об этом часто идет речь в Евангелии. От Матфея, например. Но чаще всего — от Иоанна.

— И ты правда в это веришь?

Берн ответил вопросом на вопрос:

— Что ты хотела этим сказать?

— Я спросила просто так, из любопытства.

Он строгим, испытующим взглядом посмотрел на меня:

— Готов поспорить: ты не прочла в Библии ни одной страницы.

Он вдруг остановился. Мы были у ограды. Он отдал мне велосипед, что-то пробормотал и побежал домой.

На следующий день, когда я пришла, Берн все еще чистил миндаль. У него был наклеен пластырь между большим и указательным пальцами. Он сказал, что колол орехи допоздна, и не заметил, как поранился.

Я села на землю, как накануне, и стала помогать ему. Он искоса поглядывал на меня, следя за моими движениями.

— Ты слушала музыку? — спросил он.

— Да, новую песню Roxette. Она тебе нравится?

— Да.

Но мне казалось, что это неправда, что он не знает эту песню, что он даже не знает, кто такие Roxette. В самом деле. Чуть погодя он спросил:

— Дашь мне попробовать?

— Что попробовать?

— Послушать то, что слушаешь ты.

Я встала, взяла из корзинки плеер и подала ему. Он надел наушники, стал вертеть аппарат в руках.

— Надо нажать «play», — сказала я.

Не глядя на меня, Берн кивнул. Он еще раз осмотрел плеер со всех сторон, затем нервным движением снял наушники и отдал всё мне.

— Не стоит.

— Почему? Я объясню тебе, как…

— Не стоит. Ты не против заняться чем-то другим?

Берн вскочил на ноги, и колени у него хрустнули, как сломанные ветки. Казалось, его самого удивил этот звук.

— Идем со мной. И смотри, не поломай олеандры.

Пробравшись через заросли, он зашагал к полям. Я шла на несколько метров позади. Мы дошли до большого дерева, в ветвях которого было устроено что-то вроде шалаша или маленькой хижины.

— Вот, погляди.

Он объяснил мне, что эта хижина у них вроде штаба, где они собираются втроем, но когда я спросила, можно ли мне забраться туда вместе с ним, ответил:

— Нет. Остальные были бы против. Идем дальше.

Мы пробрались через колючий кустарник и оказались еще на одном склоне, где росли столетние оливы. Однажды, когда мы с отцом ехали к морю, он сказал мне, что одно такое дерево стоит несколько миллионов, поэтому их крадут — выкапывают из земли и увозят за сотни километров отсюда, на север. Я рассказала об этом Берну, гордая тем, что могу поделиться такой информацией, но Берн не проявил к ней никакого интереса.

А он, со своей стороны, продемонстрировал, что умеет разглядеть в каждом стволе какой-то силуэт, в основном фигуры животных: в одном он видел шимпанзе, в другом — кабана, в третьем — горностая. Он хотел, чтобы и я их увидела, но у меня не получалось. Зато я четко различила у основания одной ветки смеющееся детское личико — широко открытый рот, язык, глаза, круглые щеки.

— Ты права, — не без зависти признал Берн, — а я не обратил на него внимания.

Мы прошли еще некоторое расстояние, не напрягаясь, без определенной цели. В какой-то момент Берн начал говорить. Он знал названия множества цветов и растений, которые не привлекли бы моего внимания, и знал, какие из них съедобны, а какие нет. Все эти объяснения показались бы мне до смерти скучными, если бы исходили от кого-то другого. Но с Берном дело обстояло иначе.

Мы нашли большой куст ежевики. Берн сорвал несколько ягод, стер с них налет и протянул мне. Затем его вдруг охватило чувство вины из-за того, что мы с ним прервали работу. Мы бегом вернулись к горам миндальных орехов. К тому времени, как я собралась домой, мы очистили их все, до последнего. Без кожуры и скорлупы орехи занимали куда меньше места.

Несколько дней я старалась держаться подальше от фермы. Я испытывала странное чувство — томление: раньше со мной такого не бывало. Одно утро целиком ушло на сборы: предстоящая ночь была последней перед нашим с отцом отъездом из Специале.

В день отъезда, после обеда, я взяла велосипед и поехала к Берну — но его не было. Я дважды объехала вокруг дома, шепча его имя. Орехи лежали там, где мы их оставили, сушились на солнце. Во дворе, растянувшись на цементе, спали два разомлевших от жары кота. Я села на садовые качели и слегка оттолкнулась. В этот момент кто-то вполголоса позвал меня.

— Ты где?

Я подняла глаза и в одном из окон второго этажа увидела Берна.

— Подойди ближе, — сказал он.

— Почему не спускаешься?

— Не могу встать с постели. Спина не слушается.

Я подумала о долгих часах, которые он просидел, сгорбившись над кучей орехов, о том, как два дня назад у него хрустнули колени. Поколебавшись, я спросила:

— Можно я поднимусь?

— Лучше не надо. Чезаре разбудишь.

Я чувствовала себя дурой: стою и разговариваю с окном.

— Вечером я уезжаю.

— Куда?

— Домой. В Турин.

Секунду-другую помолчав, Берн произнес:

— Счастливого пути.

К моей ноге подполз какой-то жук, я наступила на него. Интересно, его они тоже похоронят, если найдут? Они же ненормальные! Что я вообще тут делаю?

— Я хотела оставить тебе кое-что, — сказала я.

Может быть, зимой за Берном приедет кто-то из родных, например мама, и я его больше не увижу. Они то появляются, то исчезают, сказала бабушка. Лучше уж мне уехать отсюда прямо сейчас. Я подняла с земли велосипед, села на него, и тут Берн снова позвал меня.

— Что еще?

— Можешь взять орехи и отвезти их с собой в Турин.

— А что? Твоей матери они не понадобились?

Я нарочно старалась быть грубой, и, по-видимому, мне это удалось. Берн на мгновение задумался:

— Возьми, сколько захочешь. Положи их в корзинку на багажнике.

Я в нерешительности несколько раз дергала тормоз, потом отпускала. Наконец слезла с велосипеда и подошла к кучке миндаля. Я сама не понимала, зачем я это делаю, не знала, как объяснить отцу, откуда взялись орехи, и абсолютно не представляла, что с ними делать. На тот момент план был следующий: спрятать их в чемодан, а дома переложить в коробку, которую я спрячу под кровать. Время от времени я буду открывать коробку, просто чтобы порыться в ней, перебирая пальцами орехи.

Я набила орехами карманы, затем, пригоршню за пригоршней, доверху наполнила багажник. А в оставшейся кучке спрятала плеер, предварительно приклеив полоску яркого скотча на клавишу «play». И быстро уехала.

Был уже март, или даже февраль, когда мама обнаружила орехи. Пока я была в школе, она решила навести порядок у меня в комнате. Ей все время хотелось что-то переставлять, выбрасывать, освобождать место. Она поставила коробку на кровать, и когда я вернулась и увидела ее, у меня было чувство, что я оставила без внимания что-то важное. Я открыла коробку: она была пуста. Мама сказала, что среди орехов были дохлые насекомые, поэтому она все вывалила в мусорное ведро. Я не особенно расстроилась. Но все же провела пальцем по дну коробки, где осталась мелкая пыль, и проглотила ее со слюной. Она не была сладкой, у нее вообще не было вкуса, но на мгновение я снова увидела Берна, героически сражающегося с миндальной кожурой. И до конца дня не могла думать ни о чем другом.

Тот день был исключением. В эти первые годы ближе к весне Специале и ферма становились все более призрачными. Я вспоминала о них только в августе, когда пора было ехать на юг. А Берн и остальные — они тоже забыли меня? Этого я не знала. Но если они и ощущали мое отсутствие, то, во всяком случае, никак этого не проявляли. Когда мы встречались после годичной разлуки, то не гладили друг друга по щеке или по руке, не спрашивали, как прошли эти долгие месяцы. Подобные условности были им глубоко чужды. Для них я была всего лишь некоей частью природы, явлением, которое возникало и исчезало в зависимости от времени года, и о котором не имело смысла задавать слишком много вопросов.

Когда я узнала о них больше, то поняла, что их время протекало иначе, чем мое, или, точнее, не протекало, а двигалось по замкнутому кругу. Утром — три часа учебы (литература, ботаника, религия, грамматика, латынь), после обеда — три часа физического труда. И так каждый день, кроме воскресенья. Этот ритм не нарушался даже в августовскую жару. Вот почему я старалась не приходить на ферму в первой половине дня: не хотелось присутствовать на уроках Чезаре, которые обладали особым свойством: на них я чувствовала себя дурой. Он говорил о мифах о сотворении мира, о прививке черенками или о прививках фруктовых деревьев в расщеп, описанных в «Махабхарате».

Но, помимо собственной системы обучения, на ферме были и другие странности. Во-первых, здесь много молились: получасовая молитва на рассвете и на закате, а также короткая благодарственная молитва перед едой. Затем благословения и погребения: все, что рождала земля, после сбора следовало благословить, а каждое живое существо, найденное мертвым, — предать погребению. Щиколотки у мальчиков распухли от укусов насекомых: их запрещалось убивать. Помню, с каким ужасом все уставились на меня, когда я инстинктивно прихлопнула комара, и на колене у меня осталась алая капелька. Чезаре наклонился, подобрал сплющенное тельце и бросил его в пламя свечи.

Иногда кто-то из мальчиков уходил с Чезаре. Они усаживались в тени старой лиственницы и разговаривали. Вообще-то говорил в основном Чезаре (как и в других случаях), а Берн, или Томмазо, или Никола только двигали головой вверх и вниз. Однажды он сказал: если захочешь побеседовать со мной — пожалуйста. Я поблагодарила, но у меня так и не хватило смелости хоть раз уединиться с ним под деревом.

Постепенно, год за годом, я превратилась в одну из его подопечных. Так было в каникулы после первого класса лицея, и после второго. Папа и бабушка радовались, что я завела друзей. В благодарность за гостеприимство я помогала на ферме, как могла. Собирала инжир и помидоры, вырывала пучки травы, выросшие на дороге; а еще научилась сплетать сухие ветки, чтобы делать из них гирлянды. Получалось это у меня неважно, однако меня никто не ругал. Когда гирлянда, которую я плела, безнадежно запутывалась, Берн и Никола приходили мне на помощь. Они расплетали ветки, пока не добирались до места, где я сделала ошибку, и указывали мне на нее. Потом в сотый раз объясняли, в каком порядке надо переплетать ветки, вот этот хвостик сначала кладется вниз, потом посередине, теперь затяни и начинай снова. Сами они могли бы делать это с закрытыми глазами, плести гирлянды километрами, до бесконечности. Только это было ни к чему: готовые гирлянды сразу же сжигались. Когда я спросила Берна, зачем они тратят столько времени на плетение гирлянд, он ответил:

— Из смирения. Это просто упражнение.

Работа на огороде шла неплохо — как и выпалывание травы на дороге, — хотя у этого весьма утомительного занятия опять-таки не было конкретной цели, кроме проявления смирения по отношению к природе и по отношению к Богу. Потому что здесь, на ферме, каждое слово, каждый жест, каждый обычай были обращены к природе, а через природу — к Богу.

Как-то вечером мы собрались в виноградной беседке; гроздья черного винограда свешивались нам на головы. Никола разводил огонь в жаровне, а другие ребята относили посуду на кухню. Я едва притронулась к еде: на ферме все были вегетарианцами, а мне в то время из растительной пищи были по вкусу только помидоры, но уж никак не те странные овощи, которые готовила Флориана. Однако я не против была остаться голодной, лишь бы побыть еще в этом тихом уголке, вдали от всего, рядом с Берном, у очага.

Когда мы снова заняли свои места, Чезаре начал рассказывать, как ему в двадцать лет впервые было видение его предыдущей жизни.

— Я был чайкой, — сказал он, — или альбатросом. В общем, существом, которое живет в воздухе.

У меня было впечатление, что все они слышали эту историю десятки раз, но слушали ее с напряженным вниманием. Чезаре рассказал, что в одном из своих вещих снов долетел до берега озера Байкал. Он предложил нам найти это озеро на карте, нарисованной на клеенчатой скатерти, которой был накрыт стол. Мальчики мигом смели со стола остатки трапезы и принялись обшаривать континенты в поисках озера Байкал.

Никола первый закричал:

— Нашел! Вот оно!

В награду Чезаре налил ему немного домашней наливки. Никола с торжествующим видом пригубил из рюмки, а Берн и Томмазо расстроились. Особенно Берн. Он сверлил взглядом пятнышко, обозначавшее озеро Байкал, и как будто хотел запомнить все названия на этой карте.

Потом Флориана принесла мороженое, и в беседке вновь воцарился мир и покой. Чезаре опять стал рассказывать о прошлых жизнях, на этот раз — мальчиков. Не помню, что он говорил про Николу; Томмазо, как он утверждал, прежде был котом, а в крови Берна сохранились следы его прошлого подземного существования. Настала моя очередь.

— А ты, дорогая Тереза?

— Я?

— Как по-твоему, каким животным ты была в прошлой жизни?

— Не знаю.

— Попробуй представить себе. Смелее.

Все глядели на меня.

— Ничего в голову не приходит.

— Тогда закрой глаза. И назови первое, что увидишь.

— Но я ничего не вижу.

Все были разочарованы.

— Простите, — пробурчала я.

Чезаре наблюдал за мной, сидя по другую сторону стола.

— Думаю, я знаю, — произнес он. — Тереза долго находилась под водой. И научилась дышать без кислорода. Не так ли?

— Рыба! — воскликнул Никола.

Чезаре смотрел на меня так, словно его взгляд проникал сквозь мое тело и сквозь мое время.

— Нет, не рыба. Потому что Тереза вышла из воды, и у нее хватило мужества поселиться на земле. В крайнем случае, она — амфибия. Сейчас мы это проверим.

Мальчики сразу оживились.

— На счет «три» задержите дыхание. Посмотрим, кто из вас выдержит дольше.

И он медленно начал считать, глядя по очереди на каждого из нас. На счет «два» я надула щеки воздухом и застыла. Мы с мальчиками сидели и переглядывались, но никто не прыснул от смеха, когда Чезаре, проходя между стульями, подносил палец к ноздрям каждого из нас, чтобы проверить, не жульничаем ли мы.

Первым не выдержал Никола, который от злости вскочил и убежал за дом. Чезаре не удостоил его внимания. Следующим стал Берн. Тогда Чезаре встал между мной и Томмазо, по очереди контролируя каждого из нас. У меня начало раздуваться горло, но Томмазо (у него на бледной шее выделялся ярко-лиловый синяк) открыл рот на долю секунды раньше.

— А что я вам говорил? — прокомментировал Чезаре.

Тем временем снова появился Никола. Он стоял на пороге дома, наблюдая за происходящим. В награду за победу Чезаре поднес мне рюмку наливки. Я медленно выпила и ощутила крепость напитка, только когда он дошел до желудка. Остальные смотрели, как я пью, и все это было так серьезно, так торжественно. Словно в этот момент меня окончательно признали почетным членом семьи, первой сестрой среди трех братьев. Я не объяснила свое преимущество тем, что долго тренировалась в бассейне, задерживая дыхание. Гораздо интереснее было верить в мою прошлую жизнь, когда я была вроде тех лягушек, которых мы два года назад зарыли во влажную землю. Я сама могла выбирать, во что мне верить. До того как попасть сюда, я этого не сознавала.

Потом пришла Флориана с гитарой. Вечером всегда наступало время пения. Я слушала и смотрела на мошек, которые вились вокруг лампочки, висевшей под навесом беседки. Кроме этой лампочки, никакого освещения за пределами дома не было. В такие ночи мне всерьез думалось, что внешний мир заканчивается в нескольких десятках метров отсюда, у асфальтированной дороги; что ни городов, ни телевизоров, ни школ — всего того, чему была подчинена моя жизнь в остальные месяцы года, больше не существует. Только семена перечного дерева, начинавшие розоветь, только количество плодов, вызревавших на той или другой оливе. Только мы и наше чудесное время.

Но уже тогда я должна была заметить смутное чувство неудовлетворенности, которое примешивалось ко всему, и главным источником которого был Берн. Я должна была догадаться, как он страдает от того, что не делал, не видел, не испытывал столь многого, существующего за пределами фермы.

Однажды он захотел дать мне почитать одну книгу. По его словам, она очень взволновала его и ему даже показалось, что речь там идет о нем самом. Когда я взяла книгу, то почувствовала, что он смотрит на меня как-то по-другому, словно перед ним глыба мрамора, и спрашивает себя, стоит ли высекать из нее статую, выдержит ли она превращение или окажется для этого слишком хрупкой.

Придя домой, я положила «Барона на дереве» на комод. Очевидно, бабушка его заметила.

— Тебе задали по внеклассному чтению Кальвино?

— Нет.

— Так ты сама его выбрала?

— В общем, да.

— Трудновато тебе будет его читать.

Я взялась за чтение, но уже после двух глав заснула. В последующие несколько дней я брала книгу с собой повсюду, во дворик, в бассейн, но почему-то не открывала ее. Вечером, в постели, я снова пробовала читать, но внимание тут же рассеивалось.

Через неделю Берн спросил, понравилась ли мне книга. Мы с ним в этот момент шли по подъездной дороге.

— Я еще не дочитала, — соврала я.

— Но ты уже дошла до Джан Дель Бруги? Это моя любимая часть.

— По-моему, еще нет. Но скоро дойду.

Ночь была влажной и тихой, откуда-то издалека, наверное из дискотеки, доносилась музыка.

— А до качелей? До этого места ты точно уже должна была дочитать.

— По-моему, нет.

— Так ты даже не начинала! — разозлился он. — Сейчас же верни книгу!

Он дрожал всем телом. Я умоляла его оставить мне книгу еще на несколько дней, но он потребовал, чтобы я сию же минуту сходила за ней. Когда я принесла книгу, он схватил ее, прижал к груди и, не попрощавшись, ушел. Глядя, как он исчезает в темноте, я ощутила грусть — то ли потому, что Берн так обошелся со мной, то ли потому, что эта книга так много значила для него. Быть может, в этот момент к моей грусти уже примешивалось иное чувство, похожее на сильную привязанность. По сути, в этом-то и заключалась проблема: когда дело касалось Берна, я так и не научилась отделять первое из этих чувств от второго.

А потом настало следующее лето. Мне было семнадцать, Берну несколько месяцев назад исполнилось восемнадцать. Недалеко от фермы были тростниковые заросли; в этом месте пробивалась наверх вода подземного источника, которая растекалась ручьем, а немного подальше снова уходила под землю. От фермы до зарослей было десять минут ходьбы через оливковую рощу. Берн привел меня туда в самые жаркие часы дня, когда остальные спали. С самого начала это были наши с ним тайные часы.

Я не была уверена, что заросли находятся на земле, принадлежащей Чезаре; во всяком случае, по дороге туда мы не встречали ничего похожего на границу земельного владения. По моим сведениям, в радиусе нескольких километров не было другого такого тенистого и прохладного места, таких высоких и густых побегов бамбука. Мы ложились на землю, и я закрывала глаза, — солнце ослепляло меня. Вдруг красный цвет у меня под веками потускнел, я подумала: облако закрыло солнце, но, открыв глаза, увидела лицо Берна, оно было совсем близко. Он дышал немного чаще обычного и серьезно смотрел на меня. Думаю, он получил от меня какой-то едва заметный сигнал, означавший согласие, потому что он наклонил голову, чтобы поцеловать меня.

В тот день я позволила ему гладить мне лицо и бок, пока мы целовались, — и ничего больше. Но в Специале мы ходили почти совсем раздетые, и заросли были так далеко от внешнего мира. Никто не мог видеть, чем мы там занимаемся. И мы снова пришли туда на завтра, потом послезавтра, потом на следующий день, и каждый раз позволяли себе немного больше.

Земля по берегам ручья была влажной и мягкой, и тело Берна на моем теле тоже казалось мне слепленным из глины. Одной рукой я держалась за его спину, другой вцеплялась в землю, натыкаясь на камни и червяков. Время от времени я смотрела вверх: стебли тростника, казалось, были высотой в сотни метров, верхушки колыхались от ветра.

Тогда, в августе, Берн исследовал каждый мускул, каждую складочку моего тела, сначала пальцами, потом языком. Я сжала в руке его горячий отвердевший член, первый раз мне пришлось самой ввести его себе между ног, потому что его как будто парализовал страх. Временами я была такой отупевшей, пьяной от возбуждения, что уже не понимала, где его голова, его рот, его пальцы, его член. Мне казалось, будто я стала крошечной, будто Берн растер меня на мелкие комочки, как эту почву под нами, чтобы затем создать заново. Я никогда раньше не была с мальчиком, и в одно это лето Берну досталось все целиком.

Потом он руками отирал с меня пот. Дул на мой разгоряченный лоб, чтобы освежить меня, и в его дыхании я улавливала два запаха, его и мой, слившиеся воедино. Он смачивал костяшки пальцев слюной и оттирал пятна земли с кожи, по одному вынимал из волос застрявшие листья. Нам потом всегда хотелось по-маленькому, я делала это, присев на корточки, а Берн вставал на колени. Глядя, как две струйки прокладывают себе путь по земле, я желала, чтобы они соединились, и иногда это случалось. А потом мы возвращались на ферму, не держась за руки, молча.

Первое время я боялась, что Берн все расскажет Чезаре во время их бесед под лиственницей. Но за минувший год между ними словно бы что-то разладилось. Чезаре выходил к нам реже, стал менее разговорчивым, соблюдал дистанцию. В это лето я не присутствовала ни на одной молитве, если не считать коротеньких благодарственных молитв перед едой. Не было ни песен, ни уроков. С сентября Берн и Томмазо должны были пойти в школу в Бриндизи, чтобы подготовиться к экзамену на аттестат зрелости, как это уже сделал Никола в прошлом году. Теперь мы проводили много времени за пределами фермы. С тех пор как Никола получил водительские права, мы стали ездить к морю, но только в прохладное время дня, потому что белая кожа Томмазо страдала от солнечных ожогов. Когда Флориана, работавшая медсестрой в больнице, возвращалась с дежурства, все мы забирались в ее форд; чехлы на сиденьях были из сетки с мелкими деревянными шариками, поэтому на наших задах всегда оставались геометрические узоры.

На побережье Коста-Мерлата была узкая впадина, а в ней цементная площадка, которая отлого спускалась вниз и уходила под воду. Мы ложились там, даже не подстелив полотенце. В это время дня море было тихое, зеленоватое у берега и густого синего цвета вдали. Никола и Берн забирались на скалы, на самый верх, и прыгали в воду; раз или два я поддалась их уговорам и прыгнула сама, но чаще только смотрела. Прыжки в группировке, винтом, в два и в три оборота, звучный всплеск, когда тело ударяется об воду. Мы с Томмазо были судьями, сидели внизу и подсчитывали очки. Беседа у нас с ним не клеилась. Устав нырять, Берн и Никола подплывали к нам, и мы опять были в сборе, наших невесомых тел в воде опять было четыре. Берн, продолжая разговаривать, незаметно для остальных протягивал ко мне руку и отодвигал полоску купальника между ногами. Крошечные рыбки, какие водятся на мелководье, покусывали меня за пятки и за щиколотки. Я вертела ногами, чтобы отогнать их, но через секунду они оказывались на том же месте.

Вечером мы вчетвером отправлялись в Скало, прибрежный городок, расположенный в четырех километрах к югу. Там, на пустыре, между зарослями кустарника и морем, возле заброшенной сторожевой башни группа молодежи устроила открытое кафе. Вокруг выкрашенного в розовый цвет фургона были расставлены скамейки и столы; в фургоне продавали пиво и сандвичи, а еще кое-какие нехитрые закуски, приготовленные там же. Из трескучих колонок звучала негромкая музыка; танцевать лучше было в обуви, чтобы не пораниться об окаменелости на этих скалах. Берн и другие знали тут всех и здоровались с каждым встречным, а я вначале чувствовала себя неуютно. Когда было особенно много народу, я теряла ребят из виду на несколько часов и обычно устраивалась пить пиво в уголке, вместе с каким-нибудь взъерошенным незнакомцем. Я ждала, когда придет Берн.

Мы возвращались к машине по тропинке среди кустов мирта, каждый держался за плечи впереди идущего. Даже в лунные ночи там трудно было не споткнуться. До парковки долетала приглушенная музыка. Когда мы подъезжали к дому бабушки, мальчики выходили и провожали меня до ворот. Бассейн в этот час выглядел соблазнительно, мы шутили, что можно бы нырнуть и одетыми, только вот мой отец закидает нас камнями; так или иначе, мы ни разу не воспользовались бассейном. Волосы у меня набрякли от соленой воды, руки пропахли табаком, в голове шумело от пива. Уже из окна своей комнаты я слышала удаляющийся шум мотора форда.

Идея принадлежала Берну, но я тут же поддержала его. И она захватила нас обоих так, словно от этого зависело наше счастье: теперь нам недостаточно было прогулки в заросли тростника, мы хотели быть вместе по-настоящему.

— В постели гораздо удобнее, — говорил Берн, а сказав это, замыкался в мрачном молчании. Я спрашивала: неужели разница такая уж большая, а он отвечал туманно: в постели можно попробовать гораздо больше разных штук. Я не представляла, откуда он может это знать, да и не задавалась таким вопросом.

Но мы не знали, как это устроить. Чезаре постоянно находился на ферме, а кроме него, там были остальные ребята. А что касается виллы моей бабушки, то Козимо и его жена Роза постоянно были начеку. Мы с Берном снова и снова взвешивали все возможности. Эти дискуссии становились естественным продолжением секса, мы вкладывали в них почти столько же энергии.

Но проходили дни, праздник святого Лаврентия был уже позади, жара убывала, лето близилось к концу. Все вокруг словно говорило нам: поторопитесь.

— Я приду сегодня ночью, — сказал наконец Берн, чертя кончиками пальцев кольца вокруг моего пупка.

— Куда?

— К тебе.

— Ты не сможешь уйти незаметно. Никола говорит, что спит более чутко, чем остальные.

— Неправда. Это я сплю более чутко, чем остальные. И потом, Никола — это не проблема.

— А если тебя услышит мой папа?

Берн замотал головой. Его глаза были так близко от моих, что причиняли мне боль. Это сияние…

— Я не буду шуметь. А вот тебе надо будет подготовиться. Сумеешь?

На секунду я задумалась. Потом, подняв глаза к небу, в которое вонзались верхушки бамбука, кивнула.

Но прошло еще несколько дней, прежде чем мы осуществили наш план, и в эти дни мы не ходили в заросли, потому что Берна всецело занимало обдумывание деталей. Я была недовольна, но промолчала. Но это не единственное, в чем я не решалась признаться Берну тем летом: например, я не отваживалась сказать, что люблю его. Я изо всех сил гнала от себя подозрение, что добраться до моей постели для Берна стало важнее, чем вообще быть со мной, хотя это подозрение вспыхивало во мне каждый день, когда в послеполуденные часы Берн брал меня за руку и, вместо того чтобы повести сквозь кусты олеандров к ручью, поворачивал на подъездную дорогу, к шоссе.

Мы нашли себе укрытие и рассматривали оттуда дом бабушки.

— Я могу поставить ногу на этот выступ в стене, — говорил Берн, — потом схватиться за водосточную трубу. Ты проверяла, она надежно закреплена? Потом мне надо будет добраться до подоконника, но тебе придется мне помочь. Высунься из окна, когда услышишь этот звук, — он пососал нижнюю губу, и раздался свист, похожий на голос птицы.

В тот вечер, когда наш план должен был осуществиться, мы не поехали в Скало. Берн заявил, что ему туда не хочется, мы и так провели там почти всю прошлую ночь, неужели мы не в состоянии придумать что-то другое?

— Типа чего? — недовольно спросил Никола.

— Типа купить чего-нибудь выпить и поехать в город.

Что бы ни предлагал Берн, остальные всегда его слушались. И мы поехали в Остуни. На площади Сант-Оронцо толпились семьи с мельтешащими всюду детьми, и мы устроились в центре, у подножия статуи святого. До престольного праздника оставалось еще дней десять, но на площади уже стояли прожектора для подсветки, и Берн заметил, что не помешало бы иметь парочку таких прожекторов на ферме.

Вместо того чтобы взять по одной маленькой бутылке пива на каждого, мы взяли две большие на всех: это было выгоднее, и, что еще важнее, нам нравилось пить из одной по очереди, ощущая на губах вкус слюны друг друга.

— Отец спросил меня, есть ли в нашей компании другие девушки, когда мы вечером ездим развлекаться, — сказала я.

— И что ты ответила? — спросил Томмазо.

— Конечно, я сказала: «Знаешь, папа, в нашей компании девушек больше, чем парней!»

Спиной я прижималась к коленям Николы, мои вытянутые ноги лежали на коленях Томмазо. Берн положил голову мне на плечо. Я чувствовала их близость больше, чем когда-либо; это мне нравилось. И еще был наш с Берном секрет, то, что мы собирались сделать сегодня ночью.

Через час после полуночи, когда мы шли от площади к парковке, исторический центр Остуни наводнили вереницы автомобилей, свет фар которых ожерельем обвивал стены белоснежного города. Возле форда Николы мы увидели группу парней. Их машина стояла рядом, с распахнутой дверцей, чтобы лучше было слышно музыку — мелодию в стиле регги, которую этим летом часто передавали по радио. Они поставили свое пиво на крышу нашего форда. Никола велел им убрать бутылки, возможно немного резко, но не настолько, чтобы это оправдывало тон, которым один из парней сказал: «Будь добр, повтори, пожалуйста».

Берн преградил мне дорогу. Я увидела, как Никола схватил бутылки и переставил их на крышу другой машины. Парни хором продекламировали какой-то стишок, высмеивая наглость Николы. Берн не двигался с места, он так и стоял, вытянув правую руку, защищая меня и не давая подойти ближе.

Один из тех парней, в красном костюме серфингиста и новеньких кроссовках Nike, угостил Николу пивом.

— Остынь, — сказал он. — Выпей.

Никола замотал головой, но парень настаивал:

— В знак примирения.

Тогда Никола отпил глоток и вернул ему бутылку. Затем открыл дверь форда. И все бы на этом кончилось, Никола дал бы задний ход, мы сели бы в машину и присоединились к веренице машин, направлявшихся в Специале, если бы парень, стоявший за спиной серфингиста, не показал на Томмазо и не произнес:

— А этого выстирали с отбеливателем?

Никола нанес ему сокрушительный удар в лицо, но не кулаком, а раскрытой ладонью. Впервые я видела, чтобы человека били таким способом. Я вцепилась в руку Берна, который все еще стоял, не шелохнувшись, словно предвидел все с той самой минуты, как мы пришли на парковку.

Среди противников наступило минутное замешательство. Их было пятеро (я сосчитала), — но все они были моложе нас, и наверняка слабее Николы. Очевидно, они тоже поняли, что преимущество не на их стороне: когда парень в ответ толкнул Николу, это было сделано вяло, словно для очистки совести, — Никола даже не пошатнулся. И с такой же мгновенной реакцией, как в прошлый раз, схватил его за плечи и прижал грудью к машине, в которой звучала музыка. Придавил его голову к крыше машины и прошептал ему на ухо слова, которых никто из нас не расслышал.

По площадке проезжали на малой скорости автомобили, по очереди освещая нас фарами, но ни один не остановился. Никола сел в свой форд, а чужие парни посторонились, давая ему пройти. Мы сели тоже, я и Томмазо сзади, Берн — на переднее пассажирское сиденье.

Снова очутившись на автостраде и встав в длинный хвост машин, мы издали торжествующий вопль. Берн несколько раз воспроизвел удар Николы, потом ощупал мускулы его плеч и шеи, словно тот был боксером.

Придя домой, я застала бабушку в гостиной. Она заснула перед включенным телевизором. Я тронула ее за руку, она вздрогнула и проснулась.

— Где ты была? — спросила она, массируя себе щеки.

— В Остуни. На площади.

— Там в эти дни уйма народу, в Остуни. Все эти наглые туристы. Хочешь травяной чай?

— Нет, спасибо.

— Тогда завари мне, будь добра.

Когда я принесла ей чай, она сидела все в той же позе, уставившись в экран телевизора.

— Это тот смуглый, да? — спросила она, не поворачивая головы.

Чашка зазвенела о блюдце. Немного чая пролилось, и она это заметила.

— Что?

— Да, это смуглый. Второй, родной сын Чезаре, тоже симпатяга. Но смуглый, конечно, интереснее. Как его зовут?

— Берн.

— Просто Берн? Или это уменьшительное от Бернардо?

— Не знаю.

Секунду она молчала. Потом сказала:

— Я пытаюсь вспомнить, чем мы занимались по вечерам, когда я была в твоем возрасте. И знаешь, что мы делали? Ездили на площадь в Остуни. Он ласковый?

— Да.

— Это очень важно.

— Давай я отнесу тебе чай в спальню, — предложила я. — Там ты сможешь прилечь.

— Хорошая мысль, — сказала бабушка, упершись ладонями в колени, чтобы встать.

Она пошла за мной в спальню. Прежде чем оставить ее одну, я сказала:

— Только ему не говори, пожалуйста.

В ответ бабушка улыбнулась, и я сочла это знаком согласия. В коридоре я приложила ухо к папиной двери: с той стороны слышалось ровное дыхание спящего.

Я приняла душ, потом сняла и снова надела пижамные брюки, примерила минимум четыре футболки, скользнула под одеяло, потом села на стул: может быть, Берну будет приятно лечь в теплую постель. Все, что у ручья происходило легко и просто, сейчас вызывало у меня тревогу. Все это вдруг стало казаться мне бесчестным, грязным.

В три часа я решила, что он уже не придет. Наверное, не сумел выбраться незаметно, а может, просто забыл. Второй вариант показался мне более убедительным. Скорее всего, большая драка, в которую мы едва не ввязались, настолько возбудила его, что предстоящее свидание вылетело у него из головы. Когда дело касалось Берна, я гнала от себя дурные мысли.

Но немного погодя я услышала легкий стук. Это он поставил ногу на водосточную трубу, подумала я. И решила стоять у окна, пока не услышу свист. После этого я открыла ставни и помогла Берну забраться в окно. Спрыгнув с подоконника, он порывисто поцеловал меня. Изо рта у него пахло сигаретами и пивом: то ли не почистил зубы, то ли выпил еще. Затем он нащупал мою грудь, сначала сквозь футболку, потом футболка была сорвана.

— Как ты напряжена, — сказал он, продолжая ласкать меня и раздевать (теперь он снял трусики и стал целовать мне бедра).

— А вдруг нас услышат?

— Никто нас не услышит.

Отстранившись, он взглянул на кровать, стоявшую у стены.

— Как ты хочешь — на простыне или под простыней?

— Не знаю.

— Я предпочитаю на простыне. А свет? Не будем его выключать, ладно?

Мы забрались на кровать и встали на колени лицом друг к другу. У меня перехватило дыхание, когда я увидела его таким, обнаженным и бесстыдным среди ночи, с темными волосками вокруг вставшего члена.

Он приник ко мне все с той же страстностью, но я остановила его. И сказала, что в этот раз мы все сделаем по-другому, бесшумно. Мы были в постели, и нам некуда было торопиться. Он отпрянул, словно смутившись. Я уложила его на спину, сжала коленями его талию. И стала тереться о его тело, от живота до ляжек, взад-вперед, взад вперед, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока не почувствовала в том месте, где мы должны были соединиться, горячую волну, которая мгновенно поднялась до самого горла. Никогда раньше со мной такого не бывало.

Берн изумленно смотрел на меня, положив руки на одеяло, как будто боялся помешать мне. Когда я увидела его таким, меня снова охватил жар.

Мгновение спустя моей первой мыслью было, что мы шумели: может быть, я крикнула или крикнул он. Я уже не соображала, что происходит. Лежала, положив голову на его ключицу, и напрягая слух, чтобы услышать, не ходит ли кто в коридоре.

— Все получилось не так, как я думал, — сказал Берн. — Ты даже не дала мне пошевелиться.

— Извини.

— Нет, что ты, — быстро сказал он. — Было хорошо.

Мне хотелось спать, но я чувствовала, что его мускулы подо мной все еще напряжены.

— Теперь мне пора, — сказал он.

Лежа на кровати, я смотрела, как он одевается. Я чувствовала смущение — не потому, что все еще была голая, а потому, что все еще хотела его, а он уже собрался возвращаться.

— Можешь выйти через дверь, только тихо, — предложила я.

— Не стоит.

Он схватился за окно, повернулся лицом к комнате, чтобы спуститься. Я подошла к окну. Он успел спуститься на полметра, прежде чем в последний раз поднял глаза вверх, на меня.

— Видала, как Никола дал им отпор? Он защитил нас всех от этих типов.

Он поставил ногу на выступающие камни фасада, спрыгнул. Дойдя до бассейна, на прощание смешно махнул мне рукой, затем бросился бежать.

На следующий день был праздник Успения. Отец попросил меня сопровождать его в Фазано, где он собирался встретиться с другом детства. Мне совсем не хотелось ехать, но чувство вины за то, что произошло ночью, заставило меня согласиться.

Друг отца жил на окраине, в низеньком домике, выкрашенном желтой краской. Это был очень толстый мужчина, с одышкой, который за все время, что мы были у него, не встал с кресла. С ним в доме жила девушка примерно моего возраста, она приносила ему питье, подбирала подушку, упавшую с кресла, и снова пристраивала ему под голову; в какой-то момент она на несколько сантиметров приспустила жалюзи, заметив, что его раздражает свет. Делала она все это с отсутствующим видом, почти автоматически, а в промежутках прислушивалась к нашему разговору, или только делала вид, что прислушивается. Из-под халатика выглядывали стройные загорелые ноги; у нее была шапка курчавых волос, черных, как вороново крыло, и безупречный профиль с выпуклым лбом и маленьким прямым носом. Она ни разу на меня не взглянула, а я не могла отвести от нее глаз.

Друг папы все время кашлял в скомканный платок, а потом всматривался в него, как будто что-то искал. Я попросила разрешения выйти подышать. Через минуту девушка вышла тоже. Я стояла у стены, в тени, и курила.

— У меня есть травка, если тебе надо.

Она достала из кармана целлофановый пакетик. Попросила у меня сигарету, ловко и аккуратно вытрясла из нее табак на левую ладонь. Лак у нее на ногтях потрескался, его нанесли чуть ли не неделю назад. Она смешала травку с табаком и всыпала смесь в пустой бумажный цилиндрик. Мы сделали несколько затяжек.

— Он серьезно болен?

Пожав плечами, девушка подула на кончик сигареты, и он ярко вспыхнул.

— Да. Думаю, он умрет.

Я сказала, как меня зовут и, немного смущаясь, протянула ей руку.

— А я — Виолалибера, — представилась она.

— Какое красивое имя.

Она застенчиво улыбнулась, на щеках появились ямочки.

— Сама придумала.

— Придумала?

— Раньше у меня было другое имя, но мне оно не нравилось.

— А какое?

Она долго смотрела на сигарету, словно не решаясь ответить.

— Скажи, если это не секрет, — добавила я.

— Оно было албанское, — ответила она, словно этим все было сказано.

Я не знала, что сказать, подумала, что нехорошо было так настаивать, и спросила:

— Ты не бываешь в Скало?

— Что это такое?

— Ну, что-то вроде кафе на открытом воздухе. У моря. Там показывают кино. И есть бар, но в нем продают только пиво. И бутерброды с кониной.

— Гадость какая.

— Они жирноватые. Но потом привыкаешь.

— Может, и побываю как-нибудь, — сказала Виолалибера, давая понять, что я ее не убедила.

Мы докурили косяк молча, думая каждая о своем. Напротив нас вытянулась вереница домиков, точно таких же, как дом папиного друга, но только недостроенных. Наружные лестницы вели в пустоту, в окнах не было стекол. Вокруг, точно стены, угрожающе нависали заросли кактусов.

— Дашь немножко с собой? — спросила я. Берну и остальным ребятам это доставило бы удовольствие. Они часто говорили о том, чтобы купить марихуаны или гашиша, но в итоге каждый раз выяснялось, что у них на это нет денег. — Я тебе заплачу.

Виолалибера достала целлофановый пакетик и протянула мне:

— Возьми так. У меня еще есть.

Она отправила в рот карамельку, другую предложила мне. Потом мы вернулись в дом и она всех угостила миндальным молоком. Хозяин дома некстати закашлялся, и молоко попало ему не в то горло. Папа бросился к нему, но не знал, как помочь. Виолалибера сказала, чтобы он не волновался, и стала хлопать своего подопечного по спине до тех пор, пока у того не прекратился кашель. Затем принесла на подносе графин с водой. Все оставшееся время она просидела уткнув подбородок в грудь, чтобы не рассмеяться беспричинным смехом.

Мы собрались домой. Папа был грустный. Он спросил, не хочу ли я немного пройтись по берегу, а может, и съесть мороженое, хотя было еще утро. Мне надо было поскорее вернуться на ферму, ведь до отъезда оставалось всего несколько дней, а я тратила время впустую. Но я опять не решилась его расстроить.

Мы доехали до пляжа Санта-Сабина. Песок был плотный, упругий, рыбачьи лодки без устали сновали вдоль берега. Папа взял меня под руку.

— В юности мы с Джованни часто приезжали порыбачить сюда, — сказал он, указывая на какую-то неопределенную точку в морской дали.

— Твой друг болен?

— Он кажется глубоким стариком, верно? А видела бы ты его тогда! Он нырял без акваланга на глубину до двадцати метров. Мы возвращались домой с полными ведрами рыбы. Тогда еще не было таких запретов, как сейчас. Сколько ни наловишь, все твое.

Он вертел рожок в руках, слизывая с краев мороженое.

— Мне хотелось бы когда-нибудь снова здесь поселиться, — сказал он, — и, возможно, я так и сделаю. Что ты на это скажешь?

— Скажу, что мама не согласится.

Он пожал плечами. На пирсе стояла неработающая карусель, сиденья которой были соединены цепями. Мы дошли до дальнего конца, откуда открывался вид на ближние бухты и заливы.

— Джованни знал отца твоего друга.

— Чезаре?

— Нет. Отца другого мальчика. Его зовут Берн, если не ошибаюсь?

Он стоял рядом и смотрел мне прямо в глаза. Это бабушка ему рассказала? Я надеялась, что на этом разговор закончится. Но нет:

— Его называли Немец. Отца Берна. Я не был уверен, что речь шла о нем, но сегодня я спросил об этом у Джованни, и он подтвердил. Никто не знает, что с ним сталось.

— Отец Берна умер. Это он мне сказал.

Папа подмигнул:

— Твой друг не производит на меня впечатления очень искреннего человека.

— Поедем домой, а, папа?

— Подожди минутку. Не хочешь узнать, откуда такое прозвище — Немец? Это интересная история. Ты когда-нибудь слышала о черных археологах?

Читала в учебнике истории. Но я промолчала.

— В земле вокруг нас полно древних артефактов. Наконечников стрел, ножей из обсидиана, осколков ваз. Обычно все это малоценное, но не всегда. Даже я мальчишкой подбирал тут кое-что. Как я уже тебе сказал, раньше все, что ты находил, было твоим. Но с Немцем и его приятелями вышло по-другому. Они приезжали сюда на отдых, но, вместо того чтобы идти к морю, копались в земле. У них были специальные заостренные палки.

Он вытер губы и пальцы салфеткой, в которую был завернут рожок с мороженым. Потом скомкал ее и бросил на землю.

— Они копали по ночам, а утром крестьяне обнаруживали, что их поля разрыты. Когда Немцу удавалось много чего найти, он нагружал свой пикап и уезжал в Германию. Он нажил на этом неплохие деньги. А однажды приехал в Специале на мерседесе. Карабинеры начали его разыскивать. И знаешь, что он тогда сделал? В одну ночь опустошил целый некрополь. А утром уехал и больше не возвращался. Но забрал с собой твоего друга Берна. Можешь себе представить, сколько шуму эта история наделала в Специале. Как уверяет Джованни, все только об этом и говорили. Это было в восемьдесят седьмом году. Сколько лет тебе было тогда?

Я подсчитала:

— Семь.

Чайки не обращали на нас внимания. Когда мы шли мимо, они не разлетались, а продолжали кричать и нервно хлопать крыльями.

— Поедем домой, ну пожалуйста! — выдохнула я.

— Семь, — повторил папа. — Думаю, твоему другу было примерно столько же. Около года он оставался в Германии. А потом вернулся сюда, на поезде. Он не смог предупредить о своем приезде, поэтому его не встретили и он добирался пешком от вокзала в Остуни до фермы. А это очень далеко. Удивительно, как он дошел, в его-то возрасте.

Я была уверена, что его слова не смогут повлиять на меня. С той ночи, когда ребят застали в бассейне, прошло много времени, но я думала, что, говоря о неискренности Берна, он имел в виду именно тот случай. Он не знал, что я все видела из окна: и если кого-то и можно было обвинить в неискренности, то только его самого. Возможно, или даже наверняка, история про Немца и нелегальные раскопки была просто наводящей страх выдумкой.

И все же, когда мы с Берном опять были в зарослях, я не могла расслабиться. Корни царапали мне спину, налипавшая на локти грязь раздражала. В небе, над верхушками побегов бамбука пролетел истребитель. Я услышала шорох; повернула голову и заметила, что тростник колышется. Затем послышались быстро удаляющиеся шаги. Я сказала об этом Берну, но он не придал значения моим словам. Казалось, он только что вернулся откуда-то издалека.

— Ящерица, наверно. Или тебе показалось.

Вернувшись на ферму, мы с Берном сели в беседке играть в скат. Третьим был Томмазо. Он едва поздоровался со мной. В последнее время мы с ним соперничали за внимание Берна.

Вскоре появился и Чезаре. Машинально улыбнулся мне и спросил у ребят: «Надо почистить клетки для кур. Кто мне поможет?»

Берн и Томмазо, угрюмо переглянувшись, сделали вид, что не расслышали. Никола без энтузиазма сказал:

— Сейчас приду.

Чезаре прождал еще несколько секунд. Затем кивнул и ушел.

Берн объявил шнейдер и выложил на стол выигрышную комбинацию карт. Когда он тасовал колоду, я подумала: а ведь он произнес не «шнейдер», а «шнайдер», и другие термины игры произносил тоже на немецкий лад. Наверное, выучил их в Германии, подумала я. А потом попыталась отогнать от себя эту мысль.

Накануне моего отъезда у Томмазо был день рождения: ему исполнилось восемнадцать. Мы собирались с размахом отметить эти два события, запланировали на последний вечер массу развлечений. Поехали к морю, захватив с собой сумку со сменной одеждой. Я надела топ с глубоким вырезом, юбку, которую мы с мамой вместе покупали весной, и веревочные сандалии. Кожа, покрытая налетом соли, слегка чесалась от прикосновения ткани. Я помню, как были одеты остальные: на Томмазо была футболка горчичного цвета, Берн натянул черную, с надписью ЗООСАФАРИ, — по-моему, десять лет спустя он все еще носил ее, — а Никола — пеструю рубашку. И помню, как во мне с каждым часом нарастала тревога от мысли, что завтра придется уехать.

Когда мы добрались до Скало, небо было уже все розовое. Я показала ребятам травку, которую дала мне Виолалибера, и, хотя Никола и захотел попробовать ее сразу, мы все решили отложить это на потом. Никола и Берн приготовили Томмазо сюрприз: привезли бутылку джина и попросили бармена спрятать ее у себя вместе с ананасным соком. Потом мы смешали джин с соком в кувшине и выпили. Коктейль вышел таким крепким, что мы потом полчаса валялись в шезлонгах, не в силах пошевелиться. Там и застала нас темнота. На экране, установленном посреди площадки, показывали черно-белый фильм, настолько старый и затертый, что актеры двигались как будто рывками. Я сразу поняла: день рождения Томмазо станет таким значительным событием, что о моем завтрашнем отъезде никто и не вспомнит. И решила, что сегодня ночью сделаю так, чтобы Берн поцеловал меня при всех. А иначе с чем я завтра вернусь в Турин?

Мы отошли в сторону, чтобы покурить травку; каждый поздравил Томмазо с совершеннолетием и высказал какое-нибудь пожелание. Я пожелала ему поскорее найти себе девушку, он поблагодарил меня, но при этом странно усмехнулся. Последним высказался Берн:

— Желаю тебе научиться прыгать в воду с самой высокой скалы.

Потом нам страшно захотелось есть. Я с отвращением смотрела, как Берн и Томмазо пожирают бутерброды с кониной. Никола равнодушно жевал картошку фри, как будто такое зрелище было для него привычным, но когда Берн, отерев с губ кетчуп, заорал: «Когда-нибудь я разорву и слопаю одну из курочек твоего папы!» — он вскочил и угрожающе посмотрел на него с высоты своего роста. Берн и Томмазо стали высмеивать его, размахивая локтями, как цыплята крыльями, и тогда он на несколько минут отошел в сторону.

Напряжение нарастало. Правда, со мной Берн вел себя сдержанно и отчужденно. Они с Николой предложили выпить за здоровье Томмазо, а затем подхватили его подмышки и подняли в воздух. Ананасный сок кончился, поэтому мы больше не разбавляли джин. Бутылка оказалась у Томмазо, и он не выпускал ее из рук. После каждого глотка у него перехватывало дыхание.

Берн сказал, что нам надо зайти внутрь башни: он хотел мне что-то показать там. Никола отказался идти, сказав, что он там уже был, а Томмазо присоединился к нам, но было видно, что ему не столько хочется в башню, сколько неохота оставлять нас с Берном вдвоем. Мы подошли к сетчатой ограде вокруг башни. В свете далекого фонаря надпись «Вход воспрещен» было почти не разглядеть. Надо было еще пройти через поле, заросшее крапивой: у меня были голые ноги, и я сказала Берну, что буду вся в волдырях.

Лестница начиналась в полутора метрах над землей. Поднявшись по десяти очень крутым ступенькам, мы оказались в центре башни. Там была прямоугольная бойница, сквозь которую на нас смотрело море, абсолютно черное, без единого проблеска света. Берн включил фонарик.

— Сюда, — сказал он.

Мы перешли на другую лестницу и стали по ней спускаться. Стены покрывали нарисованные и процарапанные надписи, пол был завален отбросами, которые скрипели под подошвами моих сандалий. По телу у меня начали сбегать струйки пота. Давай вернемся, сказала я Берну, но он ответил, что хочет дойти со мной до конца.

— Не надо, выйдем отсюда, — захныкала я.

— Спокойно, мы уже почти пришли.

Позади шел Томмазо, от него пахло джином. Я вцепилась в футболку Берна, рванула ее, но он не остановился.

Вдруг лестница кончилась. Мы оказались в каком-то помещении; я не могла понять, насколько оно просторное, пока Берн не провел лучом фонарика по стенам.

— Пришли.

Луч выхватил из темноты засаленный матрас, валявшийся в углу. Вокруг были аккуратно расставлены пустые бутылки и банки из-под пива. Берн нагнулся, поднял одну и указал мне на выцветшую этикетку.

— Видишь, какой тут срок годности? Семьдесят первый год. Потрясающе, да? Здесь кто-то жил.

Даже в темноте было видно, как сверкают у него глаза. Но у меня эта банка не вызывала ни малейшего интереса, как и все остальное здесь. Я представляла, как по полу, возле моих ног, которых я даже не могла различить в темноте, носятся полчища тараканов.

— Уйдем отсюда, — умоляла я.

Берн поставил банку на пол, в точности на то место, где она была раньше.

— Иногда ты ведешь себя, как капризная девчонка.

Почему-то мне показалось, будто я вижу, как Томмазо ухмыляется за моей спиной.

Берн быстро взбежал по лестнице, не оглядываясь на меня. А я поднималась, вытянув руки, чтобы не натолкнуться на стены, которые внезапно вырастали передо мной. Когда мы выбрались на воздух, меня вывернуло наизнанку в заросли крапивы. Берн ничего мне не сказал, он словно не замечал меня Машинально водил пальцем по фонарику, то включал, то выключал его. И смотрел на меня холодным взглядом, словно оценивая. Только когда надо было пролезать под колючей оградой, он протянул мне руку, но я не взялась за нее.

Тем временем в Скало набежало полно народу. Мы начали танцевать. Мое праздничное настроение постепенно улетучивалось, но я старалась побороть это неприятное чувство, чтобы не портить себе последний вечер. Звучала музыка Роберта Майлза, музыка без слов, грустная и задумчивая, а мне хотелось, чтобы пластинку сейчас же сменили, и одновременно — чтобы она играла до бесконечности: вот до чего дошел у меня внутренний разлад.

Когда мы все танцевали, Томмазо вдруг набросился на Берна, ударил его головой в живот и зарыдал. Берн обхватил ладонями его виски, нагнулся и прошептал ему что-то на ухо. Томмазо, не переставая плакать, замотал головой. В таком виде, на корточках, с бледной кожей и красными от слез глазами, он казался беззащитным, как кролик. Никола и я перестали танцевать.

— Пойдем со мной, — сказал Никола.

Мы заказали два пива. Я прикинула: а что со мной будет от сочетания травки с алкоголем, и как я завтра перенесу многочасовую поездку на машине, а потом подумала: да плевать на все. Томмазо выпрямился, и они с Берном обнялись и так и стояли, словно застыв в медленном танце.

— Что это на него нашло? — спросила я Николу.

Он опустил глаза:

— Просто выпил лишнего, вот и все.

Никола был на год старше своих товарищей, через месяц он собирался поступать в университет в Бари и по этой причине все лето держался на некотором расстоянии.

— Уже четвертый час, — сказал он, — пора возвращаться. Чезаре будет вне себя. И твой отец тоже.

Томмазо и Берн направились к морю, сели у скал. Затем растянулись на песке, словно в ожидании, когда их смоет прилив.

— Подождем их, — сказала я. Голос у меня звучал странно, как чужой. Слишком много разочарований за один вечер.

— Не надо их ждать.

Никола взял меня за локоть и попытался увести. Но я вырвалась и побежала к Берну. Его голова была совсем близко от головы Томмазо, но они не разговаривали, только смотрели на темное небо и ничего больше.

Заметив меня, Берн встал с покорным видом, как будто от него этого кто-то требовал. Мы отошли на несколько шагов, в совсем уж непроглядную темень.

— Я ухожу, — сказала я. Уже не получалось взять себя в руки, меня всю трясло.

— Счастливого пути.

— Это все, что ты можешь сказать? «Счастливого пути»?

Берн краем глаза взглянул на Томмазо, который так и не двинулся с места. Затем глубоко вздохнул. И до меня вдруг дошло, что у него абсолютно ясная голова: несмотря на травку и джин, он ни на секунду не терял контроль над собой.

— Возвращайся в Турин, Тереза. В свой дом, к своим одноклассникам, к своим развлечениям. И не беспокойся о том, что происходит здесь. Когда через год ты приедешь опять, будет ровно то же самое.

— Почему ты никогда не целуешь меня при остальных?

Берн дважды кивнул. Он держал руки в карманах брюк и казался бесконечно усталым. Потом он вдруг шагнул ко мне и обхватил мои бедра.

Это не был торопливый, неловкий поцелуй. Совсем напротив. Берн притянул меня к себе, я прижалась к нему всем телом. Его рука пробежала по моей спине снизу вверх, схватила в охапку волосы. Но мне показалось, будто я целуюсь не с ним, а с кем-то другим, незнакомым. Это была, подумалось мне в тот самый момент, идеальная симуляция поцелуя.

— Наверно, ты это имела в виду, — сказал он.

Томмазо сидел, закрыв глаза, и все же я чувствовала его присутствие совсем рядом, словно он втиснулся между нами. Берн смотрел на меня без раздражения, даже с грустью, как будто уже видел меня, недосягаемую, за окном уносящейся вдаль машины. Я отступила на несколько шагов, не сводя с него взгляда, потом повернулась и убежала. А он остался там, у полуразрушенной башни, у скал в пене прибоя, у молчаливого моря, среди безжалостно прекрасной южной ночи.

Я уже привыкла, что Турин встречал меня еще более неприветливым, чем был до отъезда: слишком широкие проспекты, белесое небо, нависшее над головой, словно пластиковый тент. Чезаре однажды сказал: «В конце концов все, построенное человеком, превратится в слой пыли толщиной меньше сантиметра. Вот такие мы ничтожные. Только мысль о Боге возвышает нас». Приезжая мимо дворцов в центре города, я вспомнила его слова и все вокруг показалось мне непрочным, иллюзорным. Я знала, что это у меня скоро пройдет, и через неделю-две гадкое ощущение в груди, похожее то ли на голод, то ли на тошноту, прекратится само собой, и все станет таким, как прежде — привычным, нормальным. Так бывало раньше. Но в этом году грусть длилась гораздо дольше. Настало Рождество, а я все еще тосковала по Специале.

Мои одноклассники жили в постоянном возбуждении. Один за другим они становились совершеннолетними, и каждый день рождения превращался в важное событие. Первым из нас эту знаменательную дату отметил Альберто Йона. Благодаря связям отца он сумел снять для праздника зал Общества игры в вист, а также арендовать оба лимузина, имевшихся в городе. Альберто посадил в них нескольких девочек из класса, и мы, еще не прибыв на праздник, прямо в машине выпили просекко. Мальчики были в смокингах, а все девочки, не исключая и меня, потребовали у родителей для такого случая новое платье. Виновник торжества протанцевал вальс с мамой, затем еще один, с сестрой, в то время как все мы стояли кружком и смотрели на них. Когда я вышла на балкон, Альберто последовал за мной. Он сказал, что в одиночестве, с сигаретой и бокалом в руке, я похожа на расстроенную принцессу. И что у него в кармане есть экстази, если надо поднять настроение.

На следующее утро чувство отчужденности стало почти невыносимым. Если бы у меня остались орехи Берна, сейчас было бы самое время достать их, погрузить в них руки и ощутить тепло, которое, возможно, они еще сохраняли, — но их давно выбросили. От Берна мне не осталось ничего, кроме воспоминаний, тускневших с каждым днем, а еще стыд за то, что в последний вечер я, по сути, заставила его поцеловать меня.

Мне исполнялось восемнадцать в июне, и в начале месяца папа с некоторой тревогой спросил, как я хотела бы отпраздновать день рождения. Я ответила, что должна хорошенько все обдумать, и больше мы к этому разговору не возвращались. В день восемнадцатилетия я нашла у себя на подушке конверт с деньгами и нарисованным чернилами сердечком, внутри которого была цифра «18». Я положила деньги между страницами франко-итальянского словаря. Весь июнь я ждала звонка от Берна, но так и не дождалась. Хотя точно помнила, что называла ему дату, а потом еще указала ее в письме, которое послала несколько недель назад и на которое он не ответил.

Зато позвонила бабушка. Я спросила ее про Берна, Томмазо и Николу. Вопрос явно застал ее врасплох. Она повторила слова, которые уже говорила раньше — «они то появляются, то исчезают», — и, по-моему, сделала это нарочно. Затем добавила:

— Я о них ничего не знаю. Я тут мало с кем общаюсь.

Были объявлены наши оценки за год — обошлось без неприятных сюрпризов, но и это событие мне не захотелось отпраздновать. Мои школьные друзья отправились в Испанию на каникулы, запланированные еще несколько месяцев назад, а я начала считать дни, которые оставались до поездки в Специале. Деньги, спрятанные в словаре, я потратила за полдня. Купила бикини от Banana Moon, а остаток денег отдала парню из Туниса за брикет гашиша. Придя домой, я раздробила брикет на кусочки, затем разрезала пополам несколько кусков мыла, сделала отверстия внутри половинок и спрятала в них гашиш: так мне посоветовал продавец. Этого должно было хватить надолго. Берн заверил меня, что в этом году все будет, как в прошлом.

По сторонам автострады потянулись решетки, за которыми росли пальмы. Это был питомник: значит, до Специале оставалось совсем недалеко. Я не знала, продавались ли эти пальмы, но они были такими громадными, что трудно было себе представить, как их можно вывезти. В этот раз все они были без верхушек: стволы торчали кверху ровными рядами, как зубцы грабель. Я спросила папу, что случилось с пальмами.

— Не знаю, — ответил он, рассеянно взглянув в ту сторону, — наверное, их подрезали.

— А раньше не подрезали.

Других пальм — тех, что росли у наших ворот, я тоже не обнаружила. Как объяснил потом Козимо, их распиленные стволы лежали где-то на участке, их собирались сжечь. А корни были такие мощные, что пришлось выкорчевывать экскаватором.

— Я покажу тебе одного из этих чертовых гадов, — сказал Козимо.

Он пригласил нас зайти в сторожку, но папа отказался, и зашла я одна. Из шкафа, на котором были сложены инструменты, Козимо достал стеклянную банку. На дне сидел ядовито-красный жук с длинным изогнутым хоботком.

— Красный долгоносик, вот кто это, — объяснил Козимо, тряся банкой у меня перед носом. — Самка забирается под кору пальм и откладывает яйца. Из каждого появляются тысячи личинок. Они выедают пальму изнутри, а когда покончат с одной, принимаются за следующую. А прислали нам эту пакость китайцы.

Мне стоило большого труда побороть нетерпение и не побежать сразу к Берну. А вечером пришлось еще сидеть на террасе с папой и бабушкой. Я рассказывала ей, как прошел школьный год, рассказывала так долго, что мне надоел собственный голос. Бабушка слушала меня внимательно. Это было непривычно. Я сидела спиной к ограде, но, встав, чтобы убрать со стола и вымыть посуду, сразу же посмотрела в сторону фермы: и мне показалось, что там, вдали, за верхушками олив, слабо поблескивает желтый огонек.

Утром небо было молочно-белое, сплошь затянутое тучами. Мне это не понравилось: я представляла себе, что наша встреча с Берном произойдет в ясный, безоблачный день. Я сказала бабушке, что пойду прогуляться, а потом, может быть, загляну на ферму, поздороваться с ребятами. Бикини от Banana Moon я спрятала под обычным раздельным купальником белого цвета; я дрожала мелкой дрожью, была словно пьяная от нетерпения, но надеялась, что никто этого не заметит. Мыло, начиненное гашишем, я положила в соломенную пляжную сумку. Я собиралась сразу же преподнести его в дар Берну, во-первых, чтобы удивить его, а во-вторых, потому что держать наркотик дома было небезопасно: служанка Роза шарила повсюду.

Но бабушка не пустила меня:

— Сначала позавтракай.

На столе меня ждали рогалик с вишней и стакан молока. Поколебавшись, я все же присела на краешек стула, а бабушка села напротив. Я отломила кусочек рогалика и сунула в рот.

— Вкусно? — спросила бабушка.

— Ты же знаешь, я с вишней больше всего люблю.

Придется вернуться, чтобы почистить зубы: когда же, наконец, я уйду?

— Кушай на здоровье. В Турине таких не найдешь.

На столе лежала одна из книг, которые она обычно читала. Я взяла ее, взглянула на обложку. Автор — Корделия Грей.

— Тебе понравилось? — спросила я, чтобы что-то сказать.

Бабушка неопределенно взмахнула рукой:

— Я только начала. Вроде бы неплохо. Но я так много их прочла, что после десятка страниц уже могу представить себе развязку.

— Угадываешь, кто убийца?

— Почти всегда. А если не получается, значит, сюжет специально построен так, чтобы запутать читателя.

В нескольких шагах от нас, на лавровом кусте сидела невидимая цикада: стоило мне пошевелиться, как она умолкала, но потом снова начинался монотонный, изматывающий стрекот.

В дальнем конце сада Козимо возился с оросительным устройством. Наладив его, он скрестил руки на груди и так и стоял под брызгами воды, которые доставали ему до пояса. Как-то раз он сказал мне, что мыши забавы ради грызут жиклеры, и с тех пор я стала бояться ходить по траве.

Я дожевала рогалик, допила молоко. Нечасто бабушка бывала так предупредительна и заботлива. И никогда не составляла мне компанию за завтраком, только бросала издалека укоряющие взгляды, потому что я всегда приходила в разное время. Но вчера вечером она была непривычно ласковой, да и сегодня тоже. Она загнула уголок обложки и наконец произнесла:

— Его там нет.

— Что?

К пальцам прилипли жирные крошки, а салфетки не было. Чтобы не запачкать купальник, я вытерла пальцы о ноги.

— Берна там нет.

Я оперлась локтем о стол. Несмотря на пасмурное небо, свет был таким ярким, что болели глаза. От жирного рогалика у меня едва не сделалась отрыжка, но я ее подавила. Бабушка отложила книгу и протянула ко мне руку, но я отпрянула.

— Помнишь, ты спрашивала о нем? В твой день рождения?

— Да.

— Я тогда сказала, что в последнее время не видела людей с фермы. Так и было. Берн и другой мальчик…

— Томмазо?

— Нет, не Томмазо. Яннис.

— Там нет никакого Янниса.

— Ты, наверное, не успела с ним познакомиться. Он приехал только к концу лета. Кажется, из Молдавии. Они с Берном работали тут до декабря, собирали урожай оливок. Берн с виду хрупкий, но видела бы ты, как он орудует палкой, когда сбивает оливки с дерева! Даже Козимо удивился. А Яннис расставлял под деревьями сетки и потом их вытряхивал. Масло получилось отменное. Я, конечно, его попробовала, отправила твоему папе в Турин…

— И что дальше?

Бабушка вздохнула:

— Когда кончился сбор оливок, работы почти не было, поэтому я их больше не нанимала. Но недели три назад мне вдруг захотелось узнать, что у них там происходит. В свое время Берн признался мне, что у него проблемы с математикой, я предложила позаниматься с ним, и теперь мне стало совестно, что я ни разу не поинтересовалась, как у него дела. И я пошла на ферму. Ах да, точно, это было в июле. Там была только синьора Флориана. От нее я и узнала… о том, что случилось.

Я увидела, как из-за угла дома вышел мой отец. Увидев нас вдвоем, он попятился и снова исчез за углом.

— Что случилось, бабушка?

— Вроде как Берн попал в историю… — Она посмотрела мне прямо в глаза: — …с одной девушкой.

Я подобрала одну за другой оставшиеся крошки. Потом машинально отправила их в рот.

— Если честно, Флориана не захотела сказать мне, в чем дело. Но я поспрашивала у местных.

— В какую историю?

Бабушка грустно улыбнулась:

— Ну, в какую историю можно попасть с совсем юной девушкой? Она от него забеременела. И потом…

Я вскочила с места. Стул упал, ударился о камень. Бабушка вздрогнула.

— Пойду выясню, — сказала я.

Мне не пришло в голову поставить стул на место.

— Ты не можешь туда пойти.

— Где велик? Куда, черт возьми, вы его подевали?

Ограда фермы была заперта на ключ и вдобавок на цепочку. Я бросила велосипед на землю и пролезла под оградой. Справа от меня росла груша, увешанная спелыми плодами; на земле валялось много опавших, от которых пахло гнилью. На самой ферме не было ни души. Я присела на садовые качели, но не стала раскачиваться. Просто сидела и ждала. Наверное, около часа.

Значит, какая-то девушка забеременела от Берна.

Я смотрела на кошек, бродивших вокруг дома. Среди них появились новые, которых не было в прошлом году. Один громадный рыжий котище долго пялился на меня.

От Берна забеременела какая-то девушка. А почему не я?

Услышав шум подъезжающей машины, я не шелохнулась. Чезаре и Флориана не ускорили шага, когда увидели меня. Они были одеты по-городскому, он — в синем хлопчатобумажном костюме и галстуке, она — в узком облегающем платье из переливчатой ткани. Чезаре подстриг волосы. Мне хотелось побежать им навстречу, броситься в их объятия, но вместо этого я чинно сидела на качелях. За ними шел какой-то юноша, тоже элегантно одетый, но без галстука.

— Тереза, дорогая, — сказала Флориана, взяв меня за руки и разведя их в стороны, как будто хотела осмотреть с головы до ног, — мы ходили на мессу. Ты долго нас ждала? С этой жарой… Сейчас же налью тебе стакан холодного чаю.

— Спасибо, не надо.

Сердце у меня вышло из-под контроля. Я боялась, что его удары будут слышны сквозь вены на запястьях.

— Очень даже надо. Немного холодного чаю, чтобы освежиться. Вчера это нам помогло. И вместо сахара я положила сушеную агаву, так что за фигуру можно не бояться. Ты еще не знакома с Яннисом, верно?

И она быстро исчезла за домом. Яннис молча отвесил мне нечто вроде поклона и тоже ушел. Чезаре, пыхтя от жары, ослабил галстук, взял стул и поставил его напротив меня.

— Мы выбрали себе приход, — сказал он. — Далековато отсюда, в Локоротондо, но тамошний священник — первый из встреченных мной служителей Церкви, у кого в голове не три-четыре заученные фразы. Его зовут дон Валерио. Это интересный человек и, по-моему, он глубоко уважает меня. Он проводит серьезную работу с Яннисом. Мальчик, кажется, православный, хотя сам толком не знает, что это значит. Так или иначе, но к мессе он с нами ходит. Мне хотелось бы познакомить тебя с доном Валерио. Ты здесь остановилась по дороге куда-то еще или задержишься подольше, как в прошлые годы?

Что-то в его словах сделало мои страдания еще мучительнее. Увидев меня здесь, Чезаре и Флориана реагировали достаточно вяло. Когда они шли от машины, мне даже показалось, что они не рады моему появлению.

— Не повезло тебе с погодой, — заметил Чезаре. — Буквально до вчерашнего дня было чудесно, а сегодня… такая высокая влажность… И, похоже, улучшения пока не намечается.

— Я пришла поздороваться с Берном, — сказала я. И, чтобы не показаться невоспитанной, прибавила: — И с Николой.

Чезаре хлопнул ладонями по коленям.

— Ах, Никола, дорогой мой сынок! С тех пор как он поступил в университет, мы его, паршивца, почти не видим. Хотя, надо сказать, он молодец. Сдал все экзамены за прошлый год, кроме частного права. Но ведь это такой трудный предмет. Приходится заучивать на память сотни страниц.

— А Берн?

Чезаре как будто не расслышал. Послюнив палец, он пытался стереть пятно на рубашке. Я заметила еще одну перемену в его внешности: он сбрил бороду. Без бороды в его круглом гладком лице было что-то детское.

— Никола приедет через четыре дня, — сказал он, — и пробудет здесь неделю. Думаю, он будет заниматься, он всегда так говорит, но я уверен, что он обрадуется, увидев тебя.

Флориана вышла из дома со стаканом холодного чая. В других обстоятельствах я не обратила бы на это внимания, но в тот момент я решила, что не притронусь к напитку. Каждая мелочь ранила меня, словно очередное предательство: Чезаре без бороды, Флориана, которая, вместо того чтобы побыть с нами, тут же пошла развешивать белье на веревке, натянутой между двумя деревьями, и новый обитатель фермы, Яннис, который успел переодеться и сейчас, полуголый, молча убежал в сторону фруктового сада.

Сколько часов я провела в мечтах о ферме и о них всех…

Я не решилась в третий раз спросить о Берне, а поинтересовалась, где Томмазо.

— Томми теперь тоже взрослый. У него своя жизнь. Он работает в Массафре, в отеле для богачей. Как называется отель, Флориана?

— «Замок сарацинов».

— Верно, «Замок сарацинов». Тот, кто придумал это название, не имел понятия, чем занимались сарацины в здешних краях. — Чезаре коротко рассмеялся, а за ним и я — сработал подражательный рефлекс.

Мне надо было только произнести: «Правда, что какая-то девушка забеременела от Берна?» — но почему-то казалось, что это будет, как если бы я дала пощечину Чезаре. Я смотрела, как он откидывается на спинку стула и испускает глубокий вздох.

— Думаю, обед сегодня отменяется. Слишком жарко. Но мы, конечно, будем рады, если ты еще побудешь с нами.

— Меня ждут дома.

Чезаре встал:

— Ну, если так… Я скажу Николе, что ты приехала.

Где-то в саду Яннис обивал палкой миндальное дерево. Мы слышали скрип веток и частый, как град, стук падающих орехов. Чезаре порывистым движением отер платком лицо.

— Тебе бы нужен новый велосипед, — заметил он.

Не знаю, как описать последующие дни, состояние, в которое я впала. Это было похоже на детские ночные страхи: когда я была маленькая, то ночью пристально смотрела на светящийся прибор от комаров, пока не начинала ощущать дыхание комнаты, чувствовать, как она расширяется и сжимается. Ничто больше не удерживало меня здесь, у бабушки, — разве что призрачная, безумная надежда на возвращение Берна. Да и ехать обратно в Турин тоже не было смысла: одноклассники, по которым я уже начала скучать, разъехались кто куда. И я решила дождаться приезда Николы.

Я проводила много времени в бассейне, плавая на надувном матрасе. Отталкиваясь то от одного края, то от другого, я вспоминала ночь, когда увидела купающихся ребят. С тех пор бассейн опорожняли и снова наполняли минимум три раза, несколько раз обрабатывали хлоркой и средством от водорослей; но вдруг там уцелела хоть одна молекула от кожи Берна? Мысли вроде этой не давали мне покоя. Я окунала руки в воду и терла себе живот и плечи.

Бабушка была ко мне все так же внимательна, как в первый день. Она даже перебралась со своим чтивом с дивана на лежак у бассейна, просто чтобы быть поближе ко мне. Она устраивалась в тени, под зонтом, а однажды даже надела купальник. И я увидела ее голые ноги, которых не видела уже много лет: они были бледные, дряблые, в коричневых пигментных пятнах. Она долго лежала не двигаясь, с закрытой книгой в руках, как будто обдумывая что-то. Затем вдруг решительно повернулась ко мне и сказала:

— А ты знаешь, что твой отец был почти женат, когда встретил твою маму?

Я схватилась за лесенку в бассейне, чтобы матрас не вертелся.

— Он был примерно в твоем возрасте, когда познакомился с ней. Ее звали Марианджела. Красивая была девушка.

Я соскользнула с матраса в воду: там было неглубоко.

— Когда он сказал мне, что хочет на ней жениться, меня чуть удар не хватил. Конечно, я была против, но ты же знаешь, какой упрямец твой папа. И мы с ним уговорились: сначала он окончит университет, а потом женится на Марианджеле.

Я попыталась представить себе эту девушку, но не смогла. На секунду бабушка повернула голову в сторону дома. Ее как будто что-то тревожило. Может, она боялась, что папа подслушает нас? Или уже пожалела, что открыла мне этот секрет?

— И он уехал в Турин и поступил на политехнический факультет. В первый год он приезжал сюда каждый месяц, всякий раз, когда у него были на это деньги. Начал давать уроки, чтобы оплачивать билеты на поезд. Затем приехал на каникулы. И сразу побежал к ней, но как только увидел, понял: у них больше нет ничего общего. И в тот же день они расстались. Это лето было ужасным для всех.

Она вытянула ноги и стала сгибать и разгибать щиколотки.

— Через год он встретил твою маму, — без выражения закончила она.

— А она знает?

— Кто? Твоя мама? Возможно. Но мне кажется, что нет.

— Думаешь, он ей ничего не сказал?

— Ах, Тереза! Если двое поженились, это не значит, что теперь они будут рассказывать друг другу обо всем.

От бабушки мне достались выпуклые ногти на ногах и на руках. Я еще не решила, красиво это или уродливо. Она жаловалась, что с возрастом ногти стали врастать.

— Вот что я тебе скажу: глупо думать, будто различия между двумя людьми исчезнут только оттого, что ему или ей так хочется. Твой отец впустую потратил годы, которые мог бы употребить с большей пользой. Почти наверняка они с Марианджелой были бы счастливы.

— Счастливы?

— Несчастливы. Я сказала: они с ней были бы несчастливы.

— Мне показалось, ты сказала: счастливы.

Бабушка покачала головой.

— Посмотри, во что превратились мои колени, — сказала она, погладив себя по ляжкам и обхватив колени ладонями, как два апельсина.

Повернувшись, она вгляделась мне в лицо:

— В жизни другого человека всегда приходится многое открывать для себя, Тереза. Открывать снова и снова. И порой думаешь: лучше бы ты не начинала.

Никола пришел ко мне однажды вечером, на закате. Я увидела его в окно, он стоял рядом со служанкой Розой: рядом с ним она казалась чуть ли не карлицей. Она как будто что-то объясняла ему, он слушал и кивал, но слов было не разобрать, да меня, в общем, и не интересовало, что они там говорили друг другу. Я попросила Николу немного подождать, оделась, накрасила ресницы и спустилась к нему.

Я сразу заметила, как изменились его манеры: в них появилась продуманная сдержанность. Он никогда не был самым бесшабашным во всей компании, а, оставшись в одиночестве, становился подчеркнуто серьезным. Он спросил, не хочу ли я пройтись, я ответила, что лучше съездила бы в Скало. Ему не хотелось туда, но я его уговорила. С тех пор как я безвылазно сидела в доме бабушки, он стал казаться мне тюрьмой.

В Скало народу было немного, мы сели за столик в середине поляны. Море было неспокойное — из-за трамонтаны. Никола пошел взять нам по пиву. Похоже, он был горд, что может наконец продемонстрировать, какой он галантный кавалер, и счастлив, что оказался наедине со мной. Это раздосадовало меня. Из них троих его общество всегда было мне наименее приятным. Прошлым летом осложнились отношения между мной и Томмазо, но с ним мне, по крайней мере, было не скучно.

Внезапно на меня нахлынула волна грусти. Я пожалела, что уговорила Николу привезти меня сюда. Вряд ли у нас с ним завяжется хоть какое-то подобие разговора.

— Твой отец говорит, что ты хорошо учишься в университете, — выдавила из себя я.

— Он всем это говорит. На самом деле — ничего особенного. Скажи, тебе хотелось бы побывать в Бари? Мы с тобой могли бы съездить туда в ближайшие дни.

— Посмотрим.

Руки у него выглядели как-то неестественно: очень большие и до странности гладкие с тыльной стороны ладоней. Кроме того, он слишком сильно надушился.

— У тебя там есть девушка? — спросила я. Мне хотелось, чтобы он выбросил из головы всякие фантазии насчет меня, включая совместную поездку в Бари.

Никола помрачнел.

— Ну, не то чтобы…

Гирлянды горящих лампочек дрожали от ветра. Часть из них была разбита. Интересно, подумала я, это те же, что светили здесь прошлым летом?

На будущий год к моему приезду здесь ничего не изменится.

— А у тебя есть парень? — спросил Никола.

— Так, ничего серьезного. — Я не хотела выглядеть несчастной страдалицей, которая все это время ждала кого-то, но так и не дождалась. — Только легкие увлечения.

— Легкие увлечения, — разочарованно повторил Никола.

— Где он?

Никола невозмутимо глотнул пива.

— Понятия не имею. Он исчез.

— Исчез?

— Уехал однажды ночью. Ты, наверное, заметила прошлым летом, что он стал каким-то странным.

— Ничего такого я не заметила.

Я не понимала, почему говорю с ним так резко, как будто это он во всем виноват.

— Что значит «странным»?

— Он был… как бы это сказать… Нервозным. И злым, особенно по отношению к Чезаре.

Меня всегда удивляло, что Никола называет родителей по имени.

— Чезаре снисходительный, — продолжал Никола, — он считает, что каждый вправе вести себя, как ему нравится, до тех пор, пока это не задевает других. Он никогда никого не заставлял что-то делать против воли. Но Берн… он его провоцировал. Особенно когда начал читать все эти книги и перелистывал их прямо у него перед носом.

— Какие книги?

— Самые разные, но кое-что у них было общее: их написали люди, которые отвергали Бога. Ницше, Шопенгауэр. Чуть не каждый день Берн оставлял Чезаре на столе одну из таких книг, где он выделял маркером самые вопиющие места, чтобы Чезаре обратил на них внимание. — Никола подобрал прутик и его заостренным концом стал вырезать на гладкой поверхности стола вертикальные линии. — Чезаре не давал ему ни малейшего повода для такого отношения. — Он помедлил, потом произнес: — Знаешь, что мне однажды сказал Чезаре?

— Что?

— Он сказал, что в Берна вселился нечистый.

— В смысле?

— Нечистый — это дьявол, Тереза. Чезаре знал, что он сидит у Берна внутри. И каждый день молил Бога, чтобы он не проснулся. Увы.

— Неужели ты веришь во все это? — возмущенно спросила я.

Прутик сломался пополам. Никола озадаченно взглянул на половинки и отбросил их.

— Если бы ты получше его знала, ты бы тоже поверила.

Я хорошо его знала. Мы были с ним в зарослях. Он исследовал языком мое тело.

— Если так говорит Чезаре, еще не факт, что это правда, — сказала я.

— Берн был сердит на него из-за того, что Томмазо ушел. Говорил, что Чезаре выгнал его. Но его никто не выгонял. Томмазо уже исполнилось восемнадцать. Совершеннолетний парень уходит с фермы, чтобы зажить своей жизнью: обычное дело. Если бы не Чезаре, Томмазо до сих пор торчал бы в детском доме при тюрьме. Но Берн его так и не простил. Они с Томмазо всегда были как сиамские близнецы. Помнишь, как они плакали в тот вечер, в день рождения Томмазо?

Я инстинктивно повернулась к тому месту, где Берн и Томмазо лежали на скалах во время праздника. Сейчас там никого не было. Чуть подальше, за колючей проволокой, на пустыре, высилась башня. Кажется, в зарослях крапивы возился какой-то зверек.

— А девушка?

Никола впился в меня взглядом, очевидно пытаясь угадать, многое ли мне известно. И я поняла: он не заговорил бы на эту тему, если бы это не сделала я сама. Он покачал головой, словно ему нечего было добавить от себя.

— Кто она?

Поднеся ко рту стакан, Никола заметил, что там пусто. Он казался растерянным. Наверное, представлял себе этот вечер совсем иначе: я это понимала, но мне было все равно. Я подтолкнула к нему свое пиво, к которому едва притронулась, и он поблагодарил меня кивком.

— Я видел ее всего несколько раз, ведь я теперь живу в Бари. У нее были проблемы с деньгами и… возможно, с наркотиками. Когда она забеременела, Чезаре согласился приютить ее на ферме. Ей было больше некуда идти.

Он прикинул, какое впечатление произвели на меня его слова. Я старалась оставаться бесстрастной, но думала о кусках мыла, превращенных в контейнеры для гашиша, и о том, какой глупой выглядела эта затея сейчас, когда события опередили меня.

Затем Никола произнес:

— У нее было странное имя. Виолалибера.

Мне показалось, что я падаю навзничь, и я ухватилась за скамейку.

— Виолалибера, — повторила я.

— Она… — он осекся.

Я была ошеломлена и, наверное, сильно побледнела.

— Что «она»?

Никола протянул свою ручищу к моему лицу, откинул волосы со лба и погладил щеку с нежностью, какой я от него не ожидала.

— Ничего. Я очень тебе сочувствую.

— Я хочу домой.

— Прямо сейчас?

— Да, сейчас.

— Как хочешь.

Однако прежде чем мы собрались уходить, прошло еще несколько минут. Скало никак не наполнялся. Девушка, продававшая пиво, стояла со скучающим видом, облокотившись на окошко своего фургона. Мы с ней долго глядели друг на друга через плечо Николы, пока она не уставилась на меня, словно спрашивая: какого черта ты пялишься?

На следующее утро я сказала папе, что собираюсь вернуться в Турин. Он спросил почему, как будто не знал причину. А я наврала, что хочу подготовиться к началу нового учебного года вместе с Лудовикой (которая на самом деле уехала с женихом в Форментеру), как будто рассчитывала, что он мне поверит. Папа сказал, что это даже не обсуждается: он не позволит мне несколько часов ехать одной на поезде; но позже бабушка, очевидно, уговорила его, потому что за обедом он объявил: вечером едем за билетом.

Когда я вспоминаю об этом сегодня, то думаю: лучше бы отец тогда поступил иначе, заставил бы меня сесть в машину и повез бы куда-нибудь далеко, на пляж в Кампомарино, а потом — ужинать на террасе в Галлиполи. Это не заменило бы мне пляж и ужин с Берном и все же позволило бы развеяться, предотвратило бы то, что случилось потом. Но после обеда он пошел к себе прилечь. А в пять часов мы с ним поехали на станцию и купили билет на ночной экспресс до Турина, на вечер следующего дня.

Я уложила вещи. Время от времени накатывала тошнота, приходилось садиться и делать глубокие вдохи. Я разозлилась на Розу за то, что она засунула в стиральную машину джинсы, которые я собиралась, а теперь не смогла бы взять с собой в Турин. Через час, выстиранные и поглаженные, они лежали на кровати рядом с чемоданом.

Утром я видела, как Козимо и Роза уехали на машине. Не помню, возникла ли у меня эта идея в один миг, или медленно созрела тоскливой бессонной ночью, но я залезла в ящик, где бабушка держала запасные ключи, и взяла ключ от сторожки. Там я достала со шкафа банку с красным долгоносиком. Потом села на велик и так быстро, как только могла, понеслась на ферму.

Чезаре стоял на коленях возле ямы с нечистотами и с чем-то там возился. На нем были высокие резиновые сапоги и длинные перчатки. Ему помогал Яннис, который стоял рядом и держался за торчавшую из земли жердь. От ямы исходила омерзительная вонь.

Я сунула банку с жуком под нос Чезаре и спросила:

— И ему тоже? И этому паразиту тоже надо устроить похороны?

Чезаре изумленно уставился на меня.

— Ну, так как? — не отставала я. — У него тоже должна быть душа, верно? Надо его похоронить.

Чезаре медленно поднялся на ноги, снял перчатки.

— Ну конечно, Тереза, — негромко сказал он.

Я потребовала, чтобы собрались все, в том числе Флориана и Никола. Чезаре выкопал указательным пальцем крошечную ямку и положил в нее жука. Он прочитал псалом: «Все дни наши прошли во гневе Твоем, мы теряем лета наши, как звук». Потом Флориана что-то спела без гитары. От ее беззащитного голоса у меня подступили к глазам слезы. Ямку прикрыли землей, и в это самое мгновение я сказала себе: хватит, больше я не допущу, чтобы мысль о Берне изводила меня.

Потом мы с Николой шли через поля, и оба долго молчали.

— Я уезжаю, — сказала я наконец. — Думаю, больше не приеду в Специале.

Я не знала, стоит ли говорить эти слова, они казались мне слишком жестокими; и все же добавила: — Мне здесь делать нечего.

Мы шли вдоль стены с наполовину осыпавшейся штукатуркой. Я остановилась у цветка каперса, который распустился в одной из щелей. Сорвала его, минуту-другую повертела в руках, потом бросила на землю.

Мы перешли через цепь холмов и неожиданно оказались у зарослей.

— Зачем мы сюда пришли? — спросила я у Николы.

Он подошел к краю небольшой рощицы. Положил руку на ствол оливы. Затем взглянул на землю — не в точности на то место, где лежали я и Берн, а чуть правее.

— Я спросила, зачем мы пришли сюда, — повторила я. От волнения у меня сжималось горло.

— Берн и Томмазо были для меня как братья, — сказал он. — Ты знала об этом? Может, они двое и были сиамскими близнецами, но тем не менее я был их братом.

— И что?

— Мы все делили на троих, — он поднял глаза на меня. — Все-все.

И девушка у вас тоже была на троих, подумала я. Виолалибера.

— Мне скоро на поезд.

— Но тебя Берн не захотел делить ни с кем. Сказал: она — только моя, и разговор окончен.

Он пригладил волосы. Вода в ручье бежала с негромким журчанием, никто не знал, где она пробивается из-под земли, а где опять уходит под землю. Я повернулась и торопливо зашагала к ферме. Никола и не подумал следовать за мной.

Отойдя на порядочное расстояние, я обернулась: он стоял все в той же позе, опустив одну руку, а другой опираясь о дерево; словно подсматривал за призраками, моим и Берна, слившимися в объятии, или призраками Берна и Виолалиберы, Томмазо и себя самого — каждого, кто лежал на этой земле, которую я, дурочка, считала только своей.

Я прошла между вековыми оливковыми деревьями, с серыми расщепленными, изглоданными ветром стволами. Узнала круглое детское личико, нарисованное узелками на коре одного из них. С тех пор, как я разглядела это лицо и показала его Берну, оно изменилось. Ствол неприметно изогнулся, и от этого лицо деформировалось, один глаз закрылся, а рот скривился в злой гримасе, — казалось, оно смеется надо мной.

В поезде у меня оказалось центральное место в купе на шестерых. На диванчике напротив лежал мужчина, завернувшись в жесткое серое одеяло с эмблемой железнодорожной компании. Несколько часов он пролежал неподвижно, но, когда я в очередной раз очнулась от короткого беспокойного сна, — было три или четыре часа утра, снаружи тьма непроглядная, — его уже не было.

По дороге на станцию бабушка рассказывала мне страшные истории про воров, которые орудуют в поездах, объясняла, что рюкзак надо подкладывать под голову, а конверт с документами пришпилить изнутри к поясу брюк. Контролер смущенно отвел взгляд, когда я полезла в брюки за билетом. У меня с собой была книга, но мне и в голову не пришло читать или слушать музыку. Я смотрела, как бегут фонари за окном, заляпанным грязными пятнами от пальцев, потом на черные распаханные поля и пролетавшие мимо панно с названиями маленьких городков, о которых я раньше никогда не слышала.

Где-то в Абруццо или Марке пошел дождь; окно сразу же запотело, а в купе стало сыро и невыносимо душно. От избыточной влаги у меня взмокло под трусами, но даже это не заставило меня встать. Я была словно парализована. Никогда раньше мне не доводилось испытывать такую жгучую боль, как будто мне вкололи огромную дозу яда. Меня неотвязно преследовала одна и та же картина — обнявшиеся Берн и Виолалибера. Так продолжалось до утра, и когда над равниной поднялось едва просвечивавшее сквозь дымку солнце, оно застало меня бодрствующей, все еще бодрствующей.

В последний год лицея я училась с необычайным прилежанием, потому что не представляла себе, что мне еще с собой делать. Только так я могла помешать моему мозгу преодолевать тысячу километров, отделявших меня от Специале. Даже во сне я видела все то же самое. Мальчики в бассейне. Терпкие ягоды ежевики, от которых щипало язык. Заросли у ручья, а затем возвращение домой, к отцу: он непременно хотел во второй раз послушать любимую песню «Звезда над головой», а я не знала, куда деваться от тоски. Утром мама находила меня за письменным столом, спящую: она будила меня, осторожно погладив по голове, но потом проходили часы, прежде чем я могла привести искривленную шею в нормальное состояние.

Раз в два дня по вечерам я ходила в городской бассейн, чтобы наплаваться до изнеможения. У первой сигареты, которую я выкуривала после этого, был странный вкус, похожий на жженый пластик, меня это всякий раз удивляло. Когда я закончила последний учебный год с высшими оценками, это посчитали каким-то чудом. Никто не мог понять, почему я вдруг превратилась в зубрилу, никто не догадывался, что мне надо было забыть мальчика, с которым я два года назад пережила такое приключение, мальчика, который, возможно, с трудом узнал бы меня, если бы увидел сейчас, и который, во избежание недоразумений, обрюхатил другую девчонку и сбежал вместе с ней.

Я обменялась двумя или тремя письмами с Николой, но письма эти были пустыми и банальными — как его, так и мои. И я перестала отвечать ему. В августе отец уехал в Специале один. Я, как и мама, не стала просыпаться рано утром, чтобы попрощаться. В последующие несколько дней я находила всевозможные предлоги, чтобы не звонить в Специале — и в итоге не позвонила ни папе, ни бабушке.

Я решила, что не буду задавать ему никаких вопросов даже после его возвращения; но он сам вошел ко мне в комнату, а с ним — резкий запах пота после долгих часов за рулем. Я в этот момент смотрела телевизор: показывали клип на песню «Secretly».

— В этом году там жарче, чем обычно, — сказал он.

— Да, я слышала.

— И такая засуха, какой не помнят даже старики. Это обещает хороший урожай оливок. — Он сел на кровать. — Несмотря на жару, я все-таки несколько раз съездил к морю. Было замечательно. Полный штиль, переливы красок на глади моря. Вода теплая, как бульон, даже слишком теплая.

Я повернулась к телевизору и сделала вид, что внимательно смотрю на экран, но папа не поддался на эту уловку. Герои клипа тем временем устраивали разгром в номере мотеля.

— А на ферме… — начал папа.

Я не шелохнулась.

— Ты не могла бы на минутку выключить телевизор?

Я нашарила на письменном столе пульт, но вместо того чтобы выключить, просто до минимума убавила звук.

— На ферме больше никто не живет. И на воротах табличка «Продается».

Я тихо спросила:

— А Чезаре?

— Уехал. Я поспрашивал местных жителей, но никто толком ничего не знает. Ведь они жили очень замкнуто. — Он произнес «они» с таким выражением, словно речь шла об инопланетянах. — Продать ферму будет непросто. Дом придется снести и построить новый. Если, конечно, на это дадут разрешение. Я уверен, что большинство построек там возведены незаконно. А сам участок вряд ли кого-то заинтересует. Бабушка говорит, что они годами свозили туда камни.

Наконец он встал и похлопал себя по ногам, чтобы отряхнуть пыль с брюк.

— Пойду приму душ прямо сейчас. Совсем выдохся. Да, забыл: бабушка просила передать тебе вот это.

Он протянул мне пакет, в котором было что-то твердое. Похоже, книга.

— Было бы мило с твоей стороны, если бы ты ей позвонила. Она очень огорчена, что ты в этом году не гостишь у нее.

Я проводила его взглядом. Потом попыталась представить себе, что вижу все это: безлюдную ферму, заколоченные окна и двери, табличку «Продается».

Клип заканчивался, картинки на экране беззвучно сменяли одна другую. Это был финал, когда девушка бросает двух своих спящих приятелей и исчезает в ночи. Я не дождалась последних кадров, выключила телевизор и развернула пакет, который прислала бабушка. Там был один из ее любимых детективных романов, «Охота за сокровищами» Марты Граймс. Что за чушь, подумала я. И положила роман на комод, даже не пролистав.

2

Много лет спустя только Томмазо и я помнили о тех августовских днях. Но к тому времени мы уже стали взрослыми и давно не виделись, если не считать вечера, когда я без приглашения явилась к нему домой и он меня выгнал, а я в отместку рассказала ему о том, что случилось с Берном.

И все же в эту рождественскую ночь, в его квартире в Таранто, где он жил уже несколько лет, я сидела у него на кровати, а он был настолько пьян, что не мог пошевелиться. Он довел себя до такого состояния, что даже не мог присматривать за своей дочерью Адой, почему и позвал меня, — наверное, последнего человека на свете, у которого ему хотелось бы просить помощи. С другой стороны, он точно знал, что я, как и он, сегодня ночью буду одна. Сейчас Ада заснула на диване в гостиной, и мы разговаривали полушепотом, чтобы не разбудить ее.

Собака Медея, свернувшись калачиком, дремала у него в ногах, но при этом наблюдала за нами. В комнате светила одна только настольная лампа, на тумбочке, по другую сторону кровати. Она так и горела до утра, когда я поднялась, чтобы уйти, а в голове у меня, как осиный рой, гудело то, о чем я не знала раньше.

— Интернат был страшным местом, — сказал Томмазо.

Он цедил слова сквозь зубы, с усилием. Цвет лица у него был нездоровый, какой-то серо-бледный. Потому что нельзя столько пить, подумала я.

— Какой интернат?

— Учреждение, куда меня поместили, когда мой отец угодил в тюрьму.

— При чем тут это?

Не для того чтобы слушать про интернат, я сидела сейчас рядом с ним, а минуту назад угрожала уйти и оставить его одного с Адой, если он не решится наконец рассказать правду. Нам с ним надо было прояснить до конца что-то гораздо более важное, чем интернат, что-то, касающееся Берна, Николы, Чезаре и тех летних дней, которые мы провели вместе на ферме.

— На мой взгляд, с этого все началось, — ответил он.

— Ладно. Рассказывай.

Прежде чем начать, Томмазо дважды прижал ладони к своим исхудавшим щекам.

— Там всегда жутко воняло. Особенно в коридорах. Супом, мочой, хлоркой — в зависимости от времени суток. Или золой, после того как сторож сжигал отбросы во дворе. Мама говорила, что у меня обостренное обоняние, потому что я альбинос. Если со мной что-то было не так, она всегда говорила: «Это потому, что ты альбинос», то есть, выходит, сам виноват. Но про вонь в интернате она не смогла бы это сказать, потому что тогда ее уже не было на свете.

Я сидел на скамье между окнами и вдыхал запах собственной кожи, уткнувшись носом в прохладный сгиб локтя. О приходе Чезаре и Флорианы я узнал еще до того, каких увидел, — по запаху мыла, мятных карамелек и запашка кишечных газов. Кажется, я слегка дрожал. Неудивительно: мне было десять лет, и я ждал чужих людей, которые придут и заберут меня к себе.

Флориана села рядом, погладила мою руку, но пожимать не стала. Чезаре остался стоять. А я все еще сидел, уткнувшись носом в сгиб локтя, поэтому видел только тень Чезаре, растянувшуюся от пола к стене. Он тронул меня за подбородок, и я поднял голову. Тогда у него еще были усы, пушистые, аккуратно расчесанные усы; когда он волновался, то посасывал губу, чтобы пригладить их. Именно это он сделал, назвав свое имя. А я уже был в курсе: социальный работник сказала мне, что их зовут Флориана и Чезаре, и показала фотографию, на которой двое обнимаются на фоне желтой стены. «Очень верующие люди», — добавила она.

«Посмотри на него, — говорил Чезаре Флориане. — Не правда ли, он напоминает архангела Михаила с картины Гвидо Рени? — Потом обернулся ко мне и сказал в полголоса: — Архангел Михаил сразил ужасного дракона. Я хочу рассказать тебе его историю полностью, Томмазо. У нас будет на это время, в машине. А сейчас собери вещи».

— Но в машине он сказал только, что их дом находится на линии Архангела Михаила, то есть на линии, соединяющей Иерусалим с островом Мон-Сен-Мишель. Может, это и была вся его история.

Я пытался запомнить дорогу, запомнить, в какой стороне остался мой отец, но запутался в лабиринте узких улочек, массе одинаковых деревьев и выбеленных стен. Когда мы наконец вышли из машины, мне показалось, что меня завезли на край света.

— Я внесу вещи, — сказал Чезаре, — а ты пока иди познакомься с братьями.

— У меня нет братьев, синьор.

— Верно. Я поторопился, извини. Ты сам должен решить, как тебе называть их. А сейчас не теряй времени. Они там, за олеандрами.

Я пробрался сквозь кусты, побродил по оливковой роще, сначала поблизости от дома, потом все дальше и дальше. У меня еще не угасла безумная надежда, что я смогу сбежать и вернуться с интернат — он ведь где-то здесь, недалеко. Я никогда раньше не бывал на природе: квартал, где я жил с родителями, находился в черте города.

Я уже собирался повернуть назад, как вдруг услышал голос: «Залезай к нам!»

Я повернулся направо, налево, назад, но никого не увидел; вокруг были только деревья, далеко отстоящие друг от друга.

— Мы на тутовнике, — продолжал голос.

— Что еще за тутовник?

Тишина, затем переговаривающиеся голоса, потом звук шагов. Из тени высокого дерева с ветвями, склонявшимися до земли, вынырнула какая-то фигура. Это был мальчик примерно одного роста со мной.

— Смотри, — сказал он, — вот это дерево — тутовник.

В тени дерева было темно и прохладно. В ветвях был устроен домик, к нему вела лесенка, прислоненная к стволу. Берн разглядывал меня. Когда он дотронулся до моей щеки, я вздрогнул.

— Ты такой белокожий, — сказал он, — наверно, очень чувствительный.

— Никакой я не чувствительный.

— Ну, если ты сам так говоришь… — И он ловко взобрался по лесенке в домик. — Можешь залезть сюда, как я.

В домике, поджав под себя ноги, сидел еще один мальчик.

— Погляди, какой, — сказал Берн, однако второй мальчик едва удостоил меня взглядом. — Хоть у кого-то хватило смелости взобраться сюда.

Я посмотрел вниз.

— Да тут от земли всего ничего. У кого угодно хватило бы смелости.

— А вот Гаэтано отказался, — объяснил мне Берн. — Сказал, у него голова кружится.

— Вы сами построили этот домик?

Сооружение не казалось мне особенно прочным. Но мой вопрос остался без ответа.

— В скат играть умеешь? — спросил Никола.

— Я в покер умею.

— Это что еще за штука? Садись, мы научим тебя играть в скат.

Я уселся, поджав под себя ноги, как они. Они кое-как, перебивая друг друга, объяснили мне правила ската. До самого вечера мы не произнесли ни единого слова, помимо тех, которые нужно говорить за игрой. А потом мальчики сказали, что настало время молитвы. Я не удивился: в интернате мы тоже молились. Но я не представлял себе, насколько здесь все будет иначе. Мы спустились с дерева, пролезли через кусты олеандров и увидели беседку, где горела голая электрическая лампочка. Кто-то из двоих, кажется, Берн, обвил рукой мою шею. Я не сопротивлялся. У меня никогда не было братьев. Мне было десять лет, и до этого дня я не понимал, как мне их не хватает.

Томмазо минуту молчал. Наверное, от мысли о первом дне, проведенном на ферме, по всему его телу разлился покой. Мне было знакомо это умиротворенное чувство, которое возникало при каждом воспоминании, связанном с Чезаре.

— От его взгляда все наполнялось светом, — продолжал Томмазо, — и ферма, и равнина вокруг, и ночь, и день, но особенно — мы, мальчики. Стоило тебе во время урока вздохнуть глубже обычного, чтобы после занятий Чезаре взял тебя за плечо своей железной хваткой и сказал: ну-ка, пойдем поговорим.

Он усаживался с тобой под лиственницей и ждал — ждал, сколько потребуется, иногда целый час, — когда у тебя вырвется несколько слов, позволяющих понять, в чем дело. В десять лет просидеть столько времени со взрослым, не раскрывая рта, — это невыносимо. Я думал об остальных, собравшихся за столом: они проголодались, но не могли начать обедать без нас: а я не понимал, чего хочет от меня Чезаре. А Чезаре все ждал и ждал, он прикрывал глаза, возможно, его клонило в сон, однако его железная хватка на моем плече не ослабевала. Потом внезапно первое слово взбухало на моих губах, точно пузырек слюны. Чезаре кивком головы подбадривал меня. И за первым словом следовало второе, и в итоге я выкладывал все. Он давал мне выговориться, затем наступала его очередь. Он долго комментировал услышанное, как будто знал заранее, о чем я должен был ему рассказать. Мы с ним молились, взывая к высшему милосердию и мудрости, потом присоединялись к остальным, и в последующие несколько часов я чувствовал себя таким легким, что, кажется, захотел бы — взлетел.

Домик на верхушке тутовника был нашим единственным убежищем. Сквозь густые ветви Чезаре не мог нас разглядеть. А травма бедра, которую он получил в Тибете, не позволяла ему взбираться по лесенке. Вот почему мы проводили здесь большую часть свободного времени. Иногда Чезаре подходил к тутовнику и снизу спрашивал: «Все в порядке?» Несколько секунд он ждал ответа, вглядывался в щели между досками, но мы закрыли их мешковиной, которую стащили из сарая с инвентарем. Наконец, потеряв терпение, он уходил.

Иногда мне кажется, что растление проникло в домик на дереве вместе со мной, однако, быть может, это не так, быть может, виной всему была юность; юность, внезапно забывающая о добродетели. Конечно, это я научил Берна и Николу ругательствам, которые слышал в столовой интерната. На тутовнике мы повторяли их по очереди, чтобы как следует посмаковать. Я показал им видеоигру, которую не нашли при осмотре моих карманов: они наслаждались ею, пока не разрядились батарейки. Помню, одно время мы поспорили, кто из нас съест больше листьев, корней, семян, ягод и цветов всех растений на ферме. Мы жевали по очереди стебли герани и корни мирта, едва распустившиеся листья груши и миндаля, почки лантаны. Нас невероятно возбуждала мысль о том, кто первым найдет яд. Перед тем как вернуться к Чезаре, мы наедались приторно-сладкими тутовыми ягодами, чтобы перебить мешанину вкусов во рту.

Однажды Берн нашел за дровяным сараем раненого зайца. Мы принесли его в домик и уложили на пол. Он глядел на нас своими блестевшими, как стекло, полными ужаса глазами. И тут на нас что-то нашло.

— Убьем его, — предложил я.

— Мы будем прокляты, — отозвался Никола.

— Нет, если это будет жертва Господу, — возразил Берн.

Я схватил зайца за уши. Кончиками пальцев я почувствовал, как пульсирует кровь в его жилах, или, быть может, в моих. Берн взял ножницы и ткнул одним из концов шею зайца, но недостаточно сильно. Зверек вздрогнул и чуть не вырвался.

— Режь! — крикнул Никола. Глаза у него были бешеные.

Берн взял зайца за здоровую заднюю лапу и дернул вниз. Затем сложил ножницы и вонзил их в горло, под прямым углом, как кинжал. Острие прошило тело насквозь и показалось с другой стороны, натянув, но не прорвав кожу. Когда Берн вытащил ножницы, из горла хлынул фонтан темной крови, но заяц был еще жив, он бился у меня в руках.

Берн стоял словно окаменев, с ножницами в руках. Теперь казалось, что заяц умоляет добить его, и сделать это как можно скорее. Никола оттолкнул Берна локтем, выхватил у него ножницы, всадил их в рану, раскрыл и перерезал зайцу сонную артерию. Кровь брызнула мне в лицо; у нее был запах металла.

Зайца зарыли подальше от дома. Мы с Берном руками выкопали яму, Никола стоял на стреме. Несколько дней спустя вернувшись на это место, мы увидели там крест, сделанный из двух деревянных планок и воткнутый в землю. Чезаре ничего не сказал нам по этому поводу. Но в тот день он с долгими выразительными паузами прочитал нам отрывок из Книги Левит:

«Только сих не ешьте из жующих жвачку и имеющих раздвоенные копыта: верблюда, потому что он жует жвачку, но копыта у него не раздвоены, нечист он для вас[2]; и зайца, потому что он жует жвачку, но копыта у него не раздвоены, нечист он для вас; и свиньи, потому что копыта у нее раздвоены и на копытах разрез глубокий, но она не жует жвачки, нечиста она для вас; мяса их не ешьте и к трупам их не прикасайтесь; нечисты они для вас[3]».

— Нечисты. Нечисты они для вас, — минуту спустя произнес Томмазо. Затем повторил шепотом: — Нечисты.

Томмазо умолк и сжал кулаки, захваченный какой-то мыслью.

— Но журналы приносил Никола, — сказал он наконец. — Флориана иногда посылала его в деревню за покупками. Берн был в ярости, что эта привилегия досталась не ему. Он знал, что Никола на оставшуюся мелочь покупает себе мороженое, но его злило даже не это, а молчаливое потворство Флорианы, ее особое отношение к родному сыну, на которое Чезаре закрывал глаза и которое принимало самые разные формы. Мне было все равно. Я не мешал им. Ну и ладно. К тому же раз в месяц и мне разрешалось съездить в город — на встречу с отцом. Один только Берн не мог выбраться за пределы сельской местности. Когда Никола или я возвращались после очередной недолгой отлучки, он пожирал нас глазами, но мужественно скрывал обиду. «В городе? — говорил он. — Слушайте, да что там такого интересного, в этом вашем городе?»

Как-то раз Никола посмотрел на журналы, лежавшие на прилавке в газетном киоске. Глянул разок, мимоходом, — и все; так, во всяком случае, ему показалось. Но продавец это заметил и сразу же предложил: «Возьми парочку. Я тебе их дарю».

Никола готов был удрать, но он еще не купил газету для Чезаре, а если бы он вернулся без нее, пришлось снова туда идти.

— Не беспокойся, твоему отцу я об этом не скажу, — пообещал продавец, — это будет наш с тобой секрет. У вас, ребят, там маловато развлечений, верно?

В домике на тутовнике мы долго спорили, перед тем как открыть журналы. Никола уверял, что не заглядывал в них по дороге. В итоге мы решили просматривать по две страницы в день — это будет не таким большим грехом. Мы с Николой и Берном часто говорили о грехах и о заповедях. Вера, которой учил нас Чезаре, состояла преимущественно из этого. А может, это было единственное, что мы способны были понять в вере, к которой он пытался приобщить нас.

Мы нарушили уговор. В тот же день, после обеда, мы просмотрели журналы целиком, изучили вдоль и поперек, изумленно, жадно, без улыбки, словно заглянули прямиком в адскую бездну. Ибо что еще, кроме ада, могло скрываться в этой сфотографированной плоти и в нашей собственной плоти, воспламенявшейся при разглядывании фотографий? Уже тогда мне бросились в глаза неточности, потому что я смотрел на эти фотографии иначе, чем мои братья. Но они этого не замечали, по крайней мере, тогда. А может, не заметили и потом.

Берн и Никола вдруг сбросили одежду: их нагота предстала передо мной внезапно, как грибы вылезают из земли. Было начало июня, линолеум на полу, наши локти и колени были сплошь в лиловых пятнах от ягод тутовника.

— Ты тоже раздевайся, — скомандовал Берн.

— Не хочется.

— Раздевайся, — повторил он. И я повиновался.

Какие они смуглые, и какой я белый: если сравнить ноги, их и мои, разница была просто поразительная. Мы забыли о журналах: они сработали, как затравка, и в дальнейшем нам не понадобились. Теперь нам было достаточно взглянуть на одного из нас. Это была новая разновидность единения, волнующая и не нуждавшаяся в словах.

Вечером, за ужином, нам было так стыдно, что мы наглухо отгородились от Чезаре и стали для него непроницаемы. Так мы научились ему лгать. Назавтра наша ложь стала более смелой, чем была накануне, послезавтра — еще смелее, и то же самое происходило в каждый из последующих дней.

В те годы с нами на ферме жили и другие мальчики, их имен я уже не помню. Чезаре заставлял нас играть с ними, но мы держали их на расстоянии. Никому из них не позволяли забираться на тутовник. Так или иначе, надолго они у нас не задерживались: в одно прекрасное утро мы вдруг замечали их отсутствие.

Но со временем домик на дереве стал слишком тесным даже для нас троих. Мы перестали им пользоваться, и в последующие зимы сгнили сначала доски, служившие ему полом, потом веревки, которые их связывали. Последним туда поднялся Никола. Он обнаружил в ветвях гнездо шершней и от испуга отпрянул назад, дощечка у него под ногами не выдержала, он упал и сломал ключицу. Мы планировали построить себе новое убежище, более просторное, может быть на нескольких деревьях, соединенных между собой тибетскими мостиками; но этого не случилось. Нам было все труднее угнаться за временем. В сентябре 1997 года…

Томмазо вдруг остановился. Он начал считать на пальцах, медленно, словно этот подсчет требовал от его ослабленного алкоголем мозга какого-то неимоверного усилия.

— Нет, это был еще девяносто шестой. Сентябрь девяносто шестого. Никола поступил в классический лицей в Бриндизи, в последний класс. А я, чтобы не отстать, начал брать частные уроки у одного преподавателя в Пецце-ди-Греко. Из комнаты, где мы жили втроем, меня переселили в ту, где Чезаре хранил свои картины, — чтобы мне легче было сосредоточиться. Эта комната всегда была заперта. Чезаре не позволял смотреть на свои картины. Никола рассказывал, что одно время он продавал их на рынке в Мартина-Франка, но, услышав замечание какого-то прохожего, решил не показывать их больше никому. Разумеется, мы много раз потихоньку залезали в эту комнату и знали, что на картинах Чезаре изображен один и тот же пейзаж: усеянный красными цветами луг, где растут столетние оливы. На переднем плане — цветок выше остальных, прямо-таки гигантского размера. Этот гигантский мак был сам Чезаре — разве не очевидно? Хотя я не уверен, что тогда для меня это было так же ясно, как теперь.

Теперь у Николы были новенькие учебники, собственные словари — английский и даже латинский, а нам с Берном приходилось пользоваться истрепанным, развалившимся на три части, словарем Чезаре, где некоторые слова было уже невозможно прочитать. Никола запретил нам прикасаться к его учебникам — сказал, они чужие и дорого стоят, он их одолжил, — как будто мы не смогли бы аккуратно с ними обращаться.

Утром он уезжал с Флорианой на форде, после обеда возвращался на автобусе. Он был освобожден от работы на ферме, потому что во второй половине дня ему надо было заниматься. А мы с Берном работали за него, и на это уходила часть времени, предназначенного для уроков Чезаре. Впрочем, ему как будто уже не очень хотелось с нами рассиживаться. Он давал нам темы для сочинений и надолго уходил, а вернувшись, нередко забывал прочесть то, что мы написали.

А потом появился компьютер. Две здоровенные коробки на кухонном столе, загадочные, как тотемы. Установщик вскрыл их и вытащил части компьютера, упакованные в целлофан. Мне страшно хотелось их потрогать. В интернате был телевизор, по вечерам у нас случались драки из-за выбора каналов, но за годы, проведенные у Чезаре, я отвык от современной техники. На ферме не было даже радио. А теперь вдруг компьютер! В нашем доме!

— Несите в мою комнату, — скомандовал Никола, когда установщик спросил, к какой розетке подключать.

Берн взорвался:

— Почему это в твою комнату?

— Потому что он мой, — ответил Никола, и у него на лице, как мне показалось, промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

Берн преградил дорогу установщику таким резким движением, что тот чуть не споткнулся. Поняв, что не сможет ничего изменить, он спросил:

— А пользоваться им мы сможем?

Чезаре надел очки, чтобы прочитать надписи мелким шрифтом на коробках, но, судя по его озабоченно сдвинутым бровям, все равно ничего не мог разобрать.

— Мы-то сможем им пользоваться или как?

Чезаре испустил глубокий вздох. И ответил, спокойно глядя Берну в глаза (хотя в его голосе, быть может, впервые за все те годы, что я знал его, прозвучали неуверенные нотки):

— Компьютер принадлежит Николе. Его преподаватель… — Он запнулся. — Потерпите. Ваше время еще придет.

Флориана стояла на пороге кухни и смотрела на мужа; ее губы были плотно сжаты, и я понял, что это решение они приняли совместно.

Берн чуть не плакал: компьютер, который он хотел как ничего и никогда в жизни, установили в помещении, куда запрещалось входить.

— А по какому закону?

Никто ему не ответил. Установщик разматывал и соединял провода.

— По какому закону, Чезаре? — повторил Берн.

Если между ними произошел непоправимый разлад, случилось это именно тогда, во время короткой паузы между вопросом и ответом. Из-за компьютера.

Чезаре ответил:

— Не возжелай жены ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни…

Громко хлопнула входная дверь. Берн растворился в вечерней тьме. Мне было так больно за него! Вдруг я услышал музыку. Экран компьютера светился, безмятежно взирая на нас, а мы изумленно таращились на него.

Ночью Берн высказал мне все, что было у него на душе:

— Это несправедливо! Они и так уже отдали ему нашу общую комнату.

— Никола старше нас.

— Всего на год!

— Давай не будем мелочными.

Я не сказал ему, что для меня так было даже лучше. Сейчас, просыпаясь среди ночи от очередного кошмара, в котором мне снился отец, я мог смотреть на спящего Берна без опасения, что кто-то это увидит. Мог подойти к кровати и слушать его дыхание: это меня успокаивало.

— Тебе все безразлично, — сердился он, — даже то, что Никола поступит в лицей, а мы останемся тут, взаперти. Ты не хочешь учиться. Тебя вообще ничего не интересует.

Неправда. Разговаривать с ним в темноте или, если мы оба молчали, слушать, как с карниза падают капли после вечерней грозы: вот что меня интересовало, и это было лучше всего, что случалось со мной до сих пор. Но почему ему этого было мало?

— Как ты думаешь, на какие деньги они оплачивают частные уроки для Николы? — не унимался он.

— Не знаю. На зарплату Флорианы?

Что-то стукнуло меня по лицу: это был скомканный носок. Я бросил его обратно, но промахнулся.

— А на какие деньги они купили компьютер, дурак ты несчастный?

— Тоже на зарплату Флорианы?

— Вспомни: Чезаре получает деньги за то, что держит нас у себя.

Мне не хотелось, чтобы Берн говорил об этом. «Компенсация расходов» — так это называлось в официальных документах. «Компенсация» — я чувствовал, что это слово написано на мне, точно на этикетке, прицепленной к товару.

— Ну и что?

— А то, что моя мама, как ты понимаешь, тоже посылает ему деньги. При том что все мы тут братья. Посылает каждый месяц. А он тратит их как хочет.

Я увидел, как его тень села на кровати.

— С завтрашнего дня начинаем забастовку, — заявил он.

— В смысле?

— Помнишь книгу про барона, который забрался на дерево?

— Хочешь, чтобы мы жили на оливах? Это и есть твой план? Ты меня извини, но они слишком низкие и растут слишком далеко друг от друга. И Чезаре легко сгонит нас палкой.

И все же я сделал бы это, если бы он меня попросил, ради него я согласился бы просидеть на дереве всю жизнь. У меня было столько непроизнесенных, непроизносимых фраз, которые так и застряли в горле.

— Нет, на деревья мы не полезем, — сказал Берн, — мы ляжем на землю.

Когда Берн глубоко задумывался, он поднимал локоть на девяносто градусов и поглаживал себе ключицы.

— Барон будет для нас примером, но мы все сделаем на земле. С завтрашнего дня — никаких уроков. Никаких молитв. И никакой работы.

Я отвернулся лицом к стене. Однажды, несколько лет назад, мы ночевали в домике на дереве, якобы для того, чтобы поглядеть на падающие звезды. К утру воздух стал холодным и влажным, мы прижались друг к другу, чтобы согреться, но это не помогло. Босые и дрожащие от холода, мы побежали в дом, по дороге я наступил большим пальцем на слизняка. Потом Чезаре принес нам по чашке горячего травяного отвара. Он был добр ко мне, добрее, чем к кому-либо другому. Он не заслужил от меня неповиновения.

— Ну, так как? Согласен? — спросил Берн.

— Забастовка, — тихо произнес я, вслушиваясь в это странное слово. — Я не против.

Утром мы собрались под лиственницей для восхвалений. Из ежедневных молитв я любил их больше всего. Только по утрам Чезаре позволял нам надевать туники, в которых несколько лет назад мы приняли крещение. Он говорил, что при пробуждении мы чище.

Он прочел мало понятный отрывок из Книги Иезекииля, который я слушал урывками. Все позади, повторял я себе, сон очистил сердце Берна.

Чезаре попросил его найти в Евангелии от Матфея главу, где упоминается Гефсиманский сад. Флориана передала Берну Библию, он ее открыл. Находить в Библии нужные строки он умел лучше всех нас, а в последнее время даже лучше самого Чезаре. Берн положил раскрытую книгу перед собой, сделал вдох, чтобы начать чтение, но не издал ни единого звука.

— Смелее, — подбодрил его Чезаре.

Берн быстро взглянул на небо, потом снова на книгу. И закрыл ее.

— Я не буду читать, — сказал он.

— Не будешь? Но почему?

Щеки у него залились краской. Я надеялся, что он не вылезет с разговором о компьютере в такой неподходящий момент, это сделало бы его смешным даже в моих глазах. Но Чезаре и так догадался, в чем дело. Он забрал Библию у Берна и передал мне.

— Томмазо, будь добр, почитай нам сегодня.

Со всех сторон нас обступали оливы. Если исключить дом и столбы с электропроводами, здесь были только мы и поля вокруг. Мы могли бы быть учениками, собравшимися в Гефсимании. Но если так, подумал я, среди нас должен быть свой Иисус, и должен быть свой Иуда.

— От Луки? — спросил я, медленно переворачивая страницы.

— Я сказал «от Матфея», — поправил Чезаре. — Двадцать шесть, тридцать шесть.

Я нашел это место. Берн ждал от меня доказательства верности. Однако если бы он не получил его, все равно бы меня простил. Раньше или позже он должен был смягчиться.

Но он выкрикнул:

— Не читай!

В его голосе слышался не наглый вызов, а отчаянная мольба.

— Томмазо, мы тебя слушаем, — настаивал Чезаре.

— «Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания…»

— Не читай, Томми, — произнес Берн, но уже тише. Он знал, что держит меня в кулаке.

Я отложил книгу. Чезаре спокойным движением взял ее и передал Николе. Тот начал читать, все время запинаясь, останавливаясь посреди фразы. Не успел он дочитать отрывок до конца, как Берн вскочил на ноги. Заведя руки за спину, он схватился за тунику, дернул ее кверху и сорвал с себя через голову. Потом бросил на землю, словно какую-нибудь рвань. Он часто дышал, плечи у него дергались. Бедный Берн! Он остался в одном белье перед лицом природы, такой беззащитный, такой рассерженный.

Все присутствующие обменялись выразительными взглядами, но не сказали ни слова.

«Теперь твоя очередь, ты обещал», — таков был безмолвный приказ, полученный мной от Берна.

«Останови их!» — не разжимая рта, попросила Чезаре Флориана.

«Что происходит?» — недоуменно спросил у Флорианы Никола.

«Не вздумай делать, как он, вспомни: меня с тобой не связывает ничего из того, что связывает меня с ним», — этот сигнал послал мне Чезаре.

«Пускай дойдут туда, куда собирались дойти» — это было послание Чезаре Флориане.

От меня — Берну: «Это уже слишком!»

Ответ: «Сделай это! Сейчас же!»

Но никто не издал ни звука, кроме лиственницы, шелестевшей под ветром. Я наклонился, чтобы стащить с себя тунику, но не сумел сделать это так же ловко, как Берн. А Чезаре отвел от нас взгляд. Прикрыв глаза, он запел: «Аллилуйя». На второй строфе Никола и Флориана запели вместе с ним, тоже с полузакрытыми глазами, словно отказываясь видеть нас такими — голыми и непокорными. Берн разорвал круг, который мы образовали под лиственницей, и зашагал к дому. Я пошел следом, подгоняемый пением Николы и его родителей, в котором мне слышался упрек. На полпути я обернулся и посмотрел на них, сидевших под деревом. Так я простоял несколько секунд, разрываясь между ними и Берном, между двумя семьями, которые внезапно образовались из одной; и вдруг понял, что ни та, ни другая никогда не были по-настоящему моими.

Забастовка продлилась до конца лета. В первую неделю Чезаре еще надеялся, что это мимолетный каприз. Он садился за стол под навесом с кипой книг, сложенных по порядку, и бросал на нас взгляды, от которых меня мутило. Позже эти попытки ему надоели и он перестал нас ждать.

Его стал донимать странный кашель. Однажды у него случился особенно долгий и сильный приступ, и я потихоньку от Берна принес ему стакан воды. Он кивнул, затем схватил мою руку и прижал к груди.

— Любовь несовершенна, Томмазо, — сказал он, — теперь ты это понимаешь, да? Каждое человеческое существо несовершенно. Если бы только ты сумел образумить его!

Я высвободил руку и ушел. После этого случая Чезаре больше не просил меня о помощи и вообще оставил нас в покое. Он не возражал, когда мы с Берном садились за стол, наливал нам в стаканы воду и подкрашивал ее каплей красного вина, как мы привыкли, но при этом вел себя так, словно мы были чужие. Мы больше не беседовали, не пели все вместе.

Как-то раз Никола не выдержал и залепил Берну пощечину. Вместо того чтобы дать сдачи, Берн молча подставил ему другую щеку. И при этом ухмыльнулся. Чезаре удержал руку сына, заставил его попросить прощения. Флориана, не доев того, что было у нее на тарелке, встала и ушла на кухню; не помню, чтобы она делала так раньше.

— Сколько еще это будет продолжаться? — спросил я Берна, когда мы легли в постели.

— Сколько понадобится.

Мы с Берном не перестали молиться, но делали это потихоньку. Берн читал на память отрывки из Писания, преимущественно псалмы, а иногда обращался к Богу со страстными, надрывающими душу мольбами. Но прошли недели, и у него появились новые желания. Несколько раз, проснувшись ночью, я видел, что он стоит у открытого окна. Он слушал доносившийся издалека праздничный гомон и музыку, смотрел на огни фейерверка, беззвучно вспыхивавшие на горизонте. Ему хотелось туда, что бы там ни происходило.

— Не бойся, — говорил он, не оборачиваясь, — я о тебе позабочусь.

Томмазо отпил воды. Когда он глотнул, его лицо сморщилось от боли: наверное, он слишком долго говорил и в горле у него пересохло, но он не пожаловался на это.

— А потом начали умирать пальмы, — продолжал он. — Среди крестьян разнесся слух, что жук теперь взялся за оливы. Это было бы катастрофой. Приняли превентивные меры: пальмы стали уничтожать. На ферме росла только одна, возможно, ты ее не помнишь.

Но я ее помнила. Я помнила все.

— Она была не очень высокая. Каждый год на ней созревали клейкие, несъедобные финики. Чезаре ломал голову, что же с ней делать. Ходил вокруг нее, разглядывал со всех сторон. Он не считал, что у растений есть душа в полном смысле этого слова, но наиболее крупные из них вызывали у него инстинктивное уважение.

В июле накатила невыносимая жара. Сирокко поднимал в воздух тучи пересохшей, измельчившейся земли и кружил ее, словно пыль. Возможно, Чезаре принял это за знак свыше, которого он ждал, или же испугался, что ветер занесет с юга вредителей. Так или иначе, но однажды утром мы услышали жужжание пилы и, выглянув из-под навеса, увидели, что он стоит на верхней ступеньке лестницы, приставленной к пальме. Он спиливал ветки одну за другой. А со стволом пришлось повозиться: он был слишком гладкий, пила соскальзывала. Раз или два мне показалось, что она вырвалась из рук Чезаре.

Берн сжал кулаки и уперся ими в стол:

— Ничего у него не выйдет.

Но Чезаре сделал на стволе зарубку и сумел аккуратно распилить его. Какое-то мгновение верхушка пальмы еще смотрела в небо. Потом накренилась в сторону, противоположную зарубке, и рухнула.

Чезаре обвязал ствол веревкой. Другой конец закрепил вокруг пояса. Надо было найти место, где ничего не росло, чтобы сжечь труп пальмы. Чезаре протащил его несколько метров, а потом вскрикнул и упал на одно колено: у него не хватало сил.

— Мы должны помочь ему, — сказал я. Сердце у меня бешено колотилось. Я боялся, что, пока мы сидим и наблюдаем за ним из-под навеса, он сломает позвоночник. Я встал и шагнул к нему, но Берн удержал меня за руку.

— Еще не время, — сказал он.

Чезаре поднялся на ноги, обвязал веревкой спину и попробовал толкать ствол. Ствол дернулся, но Чезаре опять свалился на землю: его одолел кашель.

— Берн, он покалечится!

Берн вдруг словно проснулся. Мы направились к Чезаре. Берн протянул ему руку, чтобы помочь подняться, затем осторожно тронул платком взмокший от пота лоб.

— Ты позволишь нам ходить в школу, — сказал он.

— Что ты надеешься там найти, Берн?

Голос у Чезаре был страдальческий — не только из-за непомерного напряжения и приступа кашля.

— Ты позволишь нам ходить в школу, — повторил Берн, коснувшись его спины, на которой веревка оставила багровый след.

— Я столько молился о тебе. Днем и ночью. Молил Господа, чтобы он вновь просветлил твое сердце. Помнишь у Экклезиаста: «Во многом знании много печали».

Берн отирал ему пот на шее и на груди — если бы он проявлял такую же нежность ко мне!

— Ты сделаешь это?

Чезаре покусывал обветренные губы.

— Если таково твое желание… — прошептал он.

Но Берн еще с ним не закончил.

— Ты позволишь нам выходить в город вместе с Николой, в том числе и по вечерам, всякий раз, когда нам захочется. И будешь отдавать нам часть денег, которые получаешь на наше содержание.

В глазах Чезаре что-то промелькнуло:

— Так значит, вот в чем дело? В деньгах?

— Ты это сделаешь? — настаивал Берн, успевший тем временем надеть веревку на себя.

— Да.

— Томми, принеси из сарая еще одну веревку.

Роясь в куче инструментов, я спрашивал себя: понимает ли Берн, — или я один понимаю, — что Чезаре, хоть он и не признается в этом ни Флориане, ни самому себе, ни, возможно, самому Богу, любит его больше всех, даже больше, чем собственного сына. Пусть у них с Берном была лишь малая частица общей крови, их души были похожи, как близнецы. Между Чезаре и Николой не было такой общности. Какая тяжкая вина — любить кого-то другого больше, чем собственного сына. И какой жестокий приговор для сына — узнать, что в сердце отца он лишь на втором месте.

С этого дня у нас началось перемирие, восстановилось некое подобие нормальной жизни, но все было уже не так, как раньше. Теперь во время молитв мы брались за руки без прежнего воодушевления. После истории с пощечиной Никола помрачнел, отдалился от нас. А Флориана стала вести себя с неприкрытой агрессивностью. Сегодня я не сомневаюсь, что она предлагала Чезаре выставить нас вон, но он отказался. Как-то раз, после обеда, мы собирали помидоры, и я увидел, как она высмотрела один перезрелый и сжала его в кулаке с такой злостью, что он превратился в кашу.

Взяв топоры, мы с Берном разобрали то, что еще оставалось от домика на дереве. Кажется, мы при этом не испытали никаких эмоций. Теперь все наши надежды были связаны с тем, что находилось по ту сторону ограды.

В первый раз, когда мы решились втроем выбраться с фермы на машине, мы повернули на юг, в Леуку, просто чтобы выяснить, как далеко от дома сможем отъехать. Погуляли возле маяка, Берн утверждал, что видит за морем очертания Албании, а Никола говорил, что это невозможно. На обратном пути мы заблудились в лабиринте дорог вокруг Малье.

Вечером мы отправлялись на поиски праздника. В Специале никогда ничего не происходило, к тому же на нас там смотрели косо. Однажды, услышав где-то вдали музыку, мы доехали до городка Айени, где был праздник урожая. На улице стоял чад: там на открытых прилавках жарили мясо. Никола и Берн зажали носы, они тут же сбежали бы оттуда, если бы не радостная, возбужденная толпа и не выступление музыкальной группы. От запаха жареного мяса у меня разыгрался аппетит. Мне доводилось есть мясо, когда я приезжал на свидание с отцом; а в остальное время я о нем только мечтал; никто из ребят не знал об этом. Вообще-то я не мог сказать отцу, что живу в таком месте, где есть мясо запрещено: он бы этого не понял.

Однако Берн что-то уловил в моем взгляде.

— Я это съем! — произнес он с внезапной жадностью, которая с недавних пор овладевала им все чаще.

— Не надо! — попытался остановить его Никола.

Но Берн уже подошел к прилавку, где продавщица, совершенно не стесняясь, переворачивала на сковородке котлету.

Мы съели по булочке с котлетой; меня сразу замутило от непривычной еды, а Берн взял вторую булочку, потом третью. Он пожирал их одну за другой, вкус мяса одурял его, словно наркотик. Когда он проглотил последний кусок, губы у него лоснились от жира.

— Хочу, чтобы этот запах остался у меня в носу до завтра! — крикнул он, сияя от восторга.

Никола насупился, настроение у него испортилось.

— Какие вы кровожадные, — сказал он, когда мы шли к машине.

Несколько недель спустя мы открыли для себя Скало, примерно таким же образом, — прислушиваясь и принюхиваясь, чтобы уловить, откуда доносится музыка и пахнет едой. Словно сорвавшиеся с цепи, одичавшие собаки в поисках пищи, забав, приключений и новых несчастий.

Берн больше не просил разрешения пользоваться компьютером, ни разу не смотрел, как он работает, и, похоже, забыл о его существовании. Снятие ограничений, которого он добился, позволяло ему раз в неделю ходить пешком в городскую библиотеку Остуни и набирать там максимальное количество книг, предусмотренное правилами. Никто из нас не понимал, зачем ему столько; Чезаре был возмущен его ненасытностью, хоть и не решался бороться с этим. Для Чезаре чтение книг (за немногими исключениями) было бесполезной тратой времени и проявлением тщеславия: читать значило одевать сердце броней, делая его менее доступным для Бога.

У Берна появилась еще одна странность: в своей манере говорить он подражал стилю автора, которого в данный момент читал, словно не мог сопротивляться воздействию прочитанного, впитывал его в себя, как губка, а потом выделял из всех пор. После обеда он усаживался за домом, прислонялся к стене и погружался к чтение, сосредоточенный и неприступный.

А я в эти часы пробирался в комнату Николы. Компьютер был куплен не для того, чтобы на нем играть, но кое-какие игры были установлены с самого начала, другие нам дали ребята, с которыми мы познакомились в Скало. Мы играли по одному, без джойстика, пользуясь стрелками и стараясь не слишком сильно нажимать на них, чтобы не разбудить Чезаре и Флориану, спавших в соседней комнате.

Как-то раз мы с Николой играли, я только что уступил ему клавиатуру. Был один уровень «Принца Персии», который мы никак не могли преодолеть: кучка костей внезапно оживала, составлялась в скелет, преграждала геймеру путь и убивала его. Никола вполголоса ругался. Я сидел рядом и ждал, когда Никола будет убит, чтобы занять его место, и вдруг услышал какое-то движение за окном.

Тогда я вас и увидел.

Вы шли через пустырь, который отделяет дом от олеандровых кустов. Смуглая спина Берна с выступающими лопатками и ты, почти такая же загорелая, в оранжевом купальнике. Никола вас не заметил, он был поглощен игрой. Я уже хотел сказать ему: смотри, — но что-то удержало меня. Я смотрел, как вы скрылись за кустами. В той стороне не было ничего, кроме оливковых деревьев и укромных местечек, где можно было спрятаться.

— Давай, — сказал Никола.

— Что?

— Твоя очередь. Пристукни этот скелетище.

— Играй ты. Мне расхотелось.

Я вернулся к себе в комнату. Лег на кровать, но стоило мне закрыть глаза — и я видел Берна вместе с тобой. Я вскочил на ноги, сбежал вниз по лестнице и вышел из дома.

Прежде чем пройти через олеандры, я оглянулся на окно комнаты Николы. Стекло отражало свет, видно было плохо, но все же я заметил, что, с тех пор как я ушел, Никола не двинулся с места. Ящерица перебежала мне дорогу и полезла вверх по стволу дерева. Я прошел под тутовником, поскольку был убежден, что вы там, и, удостоверившись, что это не так, почему-то почувствовал облегчение. Значит, вы в малиннике, подумал я.

Я шел, перемещаясь из тени одного дерева в тень следующего, так, чтобы солнце светило мне в спину. Я был уверен, что потерял вас, как вдруг увидел чей-то силуэт на фоне зарослей. Я подошел поближе: это был Чезаре. Он внимательно смотрел на что-то, находившееся в зарослях бамбука, и мне показалось, что его коренастую фигуру сотрясала дрожь. На нем были только трусы и резиновые тапки, похоже, он так и вышел из дому. Я хотел окликнуть его, но он вдруг повернулся и побежал в мою сторону, раздвигая перед собой тростник.

Чезаре бежал ко мне, и странно было это видеть, потому что он никогда не бегал. Увидев меня, он опешил. Какое-то время — думаю, долю секунды, не больше — мы стояли лицом к лицу. Под отвесно падавшими лучами солнца его возбуждение нельзя было не заметить. Он прикрылся рукой и бросился вправо, то есть вправо от меня. Я не сразу понял, что скрывалось за изумрудной стеной тростника. Но чуть погодя увидел, как вы выходите из этого маленького леса, идете не рядом, а на некотором расстоянии друг от друга, так же осторожно, как раньше, когда я видел вас из окна, но лица были другими: в них читались смущение, усталость и возросшее доверие друг к другу, как будто вы только что вдвоем совершили заплыв в открытое море. Прежде чем вы успели меня заметить, я спрятался за ствол оливы.

В последующие часы мы с Чезаре старались избегать друг друга, а когда все же встречались, отводили взгляд. Кругом царило предательство: ты и Берн, Чезаре, спрятавшийся в тростнике, Никола, увлеченный своей новой жизнью в Бари. И, что хуже всего, для меня в этой истории места не было.

За ужином Чезаре прочел молитву длиннее обычной. Он держал Флориану за руку и то и дело щурился, причем так сильно, что, когда открывал глаза, на висках проступали белые жилки. После молитвы он достал из кармана сложенный лист бумаги.

— Хотел прочитать вам этот отрывок. Давно не вспоминал о нем, а сегодня вспомнил.

Действительно ли он, перед тем как начать, бросил быстрый взгляд на меня или мне это почудилось?

— «Даже и сам Отец не бесстрастен. Когда мы молимся ему, он испытывает жалость и сочувствие, не вовсе чужд они страсти любовной, бывают у него порывы нежности, которые его царственное величие, казалось бы, должно воспрещать ему».

Затем он несколько секунд простоял перед нами, молча и словно бы в нерешительности.

— Порывы нежности, которые у нас бывают… — добавил он. — У всех нас. Без исключения. Порой мы не в силах сопротивляться им. Например, летом… Жара способна искажать наши чувства, порой кажется, будто она вот-вот расплавит тебя. Нам хочется подражать Иисусу, но…

Опять он запнулся. Казалось, сейчас он был растерян еще больше.

— Уже поздно. Давайте есть.

И сел за стол, забыв перекреститься. Это случилось с ним в первый и единственный раз.

Я знал, что Чезаре выбрал эту цитату специально для меня. Иначе он, как обычно, произнес бы ее на латыни; но тут он, видно, боялся, что я поленюсь искать перевод. Ему хотелось, чтобы я воспринял сказанное ясно и недвусмысленно. Была ли это попытка оправдаться? Или просьба о прощении? Он даже не представлял себе, что я целиком на его стороне. Другие, возможно, любили его потому, что считали непогрешимым, а я вот нет. Я любил его за то, что он взял меня к себе.

Позднее, в Скало, я отошел за фургон и выпил натощак. Меня вырвало желудочным соком и немного кровью. Не помню, как мы вернулись домой, помню только, что, когда я оказался в комнате, Берн подошел к кровати, положил мне руку на лоб и спросил, не хочу ли я лимонного сока, а я сказал, чтобы он оставил меня в покое.

На следующее утро Чезаре, сидевший на скамье под лиственницей, поманил меня к себе. Он сидел с выражением лица, какое мы видели у него в лучшие дни. На нем была туника. Он хлопнул ладонью по свободному месту на скамье рядом с ним.

— Я встал сегодня очень рано, — начал он, — еще не рассвело, думаю, это было вскоре после того, как вы вернулись. Я зашел в комнату Николы, потом к тебе с Берном — давно я не делал этого. Посмотрел на вас, спящих. Это такое чудо — спящая невинность. А вы — по-прежнему воплощение невинности, хоть сами уже такими себя не считаете. Да, вы по-прежнему невинны, хоть у вас на щеках уже пробивается борода.

(Что касается меня, то настоящей бороды у меня тогда еще не было. Только пушок, который видно, если стоишь против света, — как у девчонок.)

— Я вспомнил, как мы с Флорианой приехали за тобой. Я сказал ей тогда: этого мальчика ждет необыкновенное будущее.

Он погладил нижнюю часть туники и сжал ее край между коленями. Во время бесед под лиственницей нам, мальчикам, полагалось говорить, только если к нам обращались взрослые; поэтому я молчал.

— Это было словно вчера. Сколько лет прошло?

— Восемь.

— Господи, восемь лет! А через несколько дней ты станешь совершеннолетним, то есть по всем параметрам, принятым в нашем обществе, станешь мужчиной. Но мы, кажется, уже говорили об этом.

— Да.

— Ну вот, Томмазо, значит, ты знаешь, что пора выбрать свой путь, найти свою дорогу в жизни.

(Я почувствовал, что все тело у меня обмякло от страха. Раньше я надеялся, что смогу остаться у них, пока не окончу школу, не получу аттестат.)

Чезаре обнял меня за плечи.

— Конечно, это был бы лишь один из вариантов. В случае, если бы я остался вашим — и, в частности, твоим — опекуном. Но ведь вас привлекает государственное образование, верно? Не беспокойся, ваше желание мне понятно. Понятно оно и Господу, возможно, именно он заронил его в ваши души, ибо у него насчет вас есть свои планы. А кто мы такие, чтобы противиться ему? Вообще-то в твои годы я готовился к первому далекому путешествию — на Кавказ. В кармане у меня не было ни гроша, поэтому я поехал автостопом.

Чезаре изогнул спину. Долго сидеть на этой скамейке было очень неудобно, думаю, отчасти поэтому он усадил меня сюда. Впрочем, он всегда говорил: дискомфорт заставляет мышцы работать.

— Теперь, когда ты, как совершеннолетний, пойдешь в настоящую школу, тебе нет больше смысла здесь оставаться. Я поговорил с одним моим другом, точнее сказать знакомым, у него свое дело в Массафре. Место, на мой вкус, чересчур шикарное, но очаровательное.

— До Массафры час езды на автобусе.

— Боишься, что в такой дали нет школы? Ошибаешься! — с улыбкой сказал Чезаре. И вдруг стал серьезным. Мне показалось, я снова вижу то выражение, которое вчера промелькнуло на его лице за долю секунды до того, как он резко повернул и пустился бегом.

— Ну, вот мы и договорились. Можешь перебраться туда на будущей неделе. Тебя там ждет радушный прием, к тому же мой знакомый клятвенно обещал, что работа не будет тяжелой. Днем ты будешь зарабатывать кое-какие деньги, а вечером посещать занятия в городе.

— А Флориана в курсе? — спросил я. Она могла бы уговорить его отсрочить мой отъезд хоть на сколько-нибудь.

— Конечно! Массафра — ее идея. Мне это почему-то и в голову не пришло.

— А остальные? — тихо спросил я.

— Мы им скажем позже. Если хочешь, скажем вместе. А теперь дай мне руку.

Я бессильно раскрыл ладонь, он взял мою руку и сжал в своей. У меня на языке вертелось: «Я ему ничего не скажу, обещаю тебе», но эта фраза была не из тех, что у нас дозволялось произносить под строгой сенью лиственницы.

— Помолимся за этот новый поворот в твоей судьбе, — сказал Чезаре, — да пребудет с тобою Господь в каждый миг жизни.

Но я не мог сосредоточиться на молитве. Я смотрел на дом. На Николу, который сидел на качелях и нехотя вчитывался в учебник; на Берна, который дразнил его, тыкая кулаком в зад; на гроздья помидоров и связки лука, развешанные по стенам. На оставленную на земле лопату. Я не мог поверить, что настанет день — и моя жизнь вдруг кончится.

— В «Замок сарацинов» меня отвезла Флориана, — произнес Томмазо после паузы, более длинной, чем обычно.

За эту долгую ночь — когда он говорил, а я слушала, когда он занимал половину двуспальной кровати, а я сидела на стуле, который становился все более неудобным, — за все это время мы с ним встретились взглядом только три или четыре раза. Мы предпочитали смотреть на откинутое покрывало, или на одежду, выглядывавшую из открытого шкафа, или на влажный нос овчарки Медеи.

— Значит, вот как началась твоя работа в «Замке».

Но Томмазо словно не слышал. Его голос зазвучал жестче.

— На новом месте мне не понравилось ничего. Раньше я слышал, будто пляжи на побережье Ионического моря красивее наших, но они оказались больше — и только. Море там всегда одного цвета — синего, это быстро надоедает. А наша Адриатика переливается разными цветами, бывают и зеленые полосы, и даже фиолетовые.

Он глубоко вздохнул:

— В первый день Наччи захотел узнать, что было не так с моей семьей, почему меня отдали под опеку Чезаре. Я в немногих словах рассказал ему все, а когда закончил, он сказал: «Господи! И как это мужчина может сотворить подобное со своей женой?» Тут я понял, как далеко осталась наша ферма. Там никто не упомянул бы имя Божие всуе.

Не то чтобы Наччи плохо обращался со мной, но он был непохож на Чезаре, это я понял сразу. Невозможно было представить, чтобы он принес мне травяной чай, если я замерз ночью, или уселся бы под тенистым деревом беседовать со мной. Он никогда не вел себя по-отечески. Я хоть и записался в вечернюю школу, но не пришел даже на первый урок, а он не стал меня уговаривать, похоже, ему было все равно. Как я обращался к нему в самом начале — «синьор Наччи», — так и продолжал все двенадцать лет.

До той ночи, когда случилось несчастье, подумала я. Та же мысль наверняка возникла и у Томмазо: вот почему он умолк.

— Жил я в общежитии. Когда нанимали людей на сезонные работы — летом и во время сбора винограда, — приходилось спать по семь-восемь человек в комнате, на двухъярусных кроватях. Сеток от комаров на окнах не было, поэтому ночью мы то и дело просыпались от хлопков. Хлопнув себя по руке или по шее, я всякий раз вспоминал ферму, где запрещалось убивать даже самых крошечных существ. И когда над ухом снова раздавался тоненький писк, я испытывал чуть ли не облегчение.

Когда Наччи понял, что я не гожусь ни для одной работы из тех, какие у него надо было выполнять: никогда не чистил бассейн, не умел подавать на стол и разве что разбирался в растениях — он представил меня Коринне. Он порекомендовал мне оставаться при ней «столько времени, сколько будет необходимо». Но я не уверен, что он подразумевал такой долгий срок.

Томмазо улыбнулся. Затем подтянул к себе край одеяла, чтобы потеплее укрыться. А может, подумала я, чтобы защититься от собственной остроты.

— Первое, что мне сказала Коринна, было: «Ты похож на безумного андроида из „Бегущего по лезвию“. Поэтому я буду звать тебя Блэйд». Она сказала это не в шутку, а с ледяной серьезностью. К этому и свелась наша первая встреча: никакого намека на перспективы. Когда она отошла на несколько шагов, Наччи прошептал мне на ухо: «Не слушай, что она говорит. И не слишком доверяй ей. Это всего лишь наркоманка».

Моя практика под руководством Коринны длилась месяц. Я научился прямо держать спину, проходя между столиками, слегка нагибаться, подходя с подносом во время фуршета. Мы разыгрывали сценки, в которых она всегда изображала клиентку, причем клиентку привередливую, искавшую предлог, чтобы меня унизить. Выйдя из роли, она говорила: «Придется привыкнуть к этому, Блэйд. Того, что ты приносишь им бокалы, для них уже достаточно, чтобы считать себя высшими существами».

Она показала мне, как откупоривать бутылки с вином и нюхать пробку, как наливать воду; а затем, увидев, что у меня все получается лучше, чем у нее самой, она разозлилась и заявила, что уроки окончены.

По-моему, был октябрь, когда я впервые надел форму официанта. Раньше мне приходилось повязывать галстук только на заседания суда. В «Замке» праздновали свадьбу какой-то актрисы, я ее не знал, потому что уже несколько лет не смотрел телевизор. Она показалась мне какой-то растерянной среди всей этой суеты. Заметив, что она ничего не ест — ее все время отвлекали, — я тайком принес ей тарелочку с нарезанными фруктами. «Съешьте хотя бы это, иначе вам станет плохо». Она вознаградила меня улыбкой, сверкнув безупречными зубами, и погладила по щеке.

— Зачем ты это сделал? — услышал я за спиной голос Коринны, когда вернулся на кухню.

— Сделал что?

— Съешьте хотя бы это, иначе вам станет плохо, — произнесла она жалостливым тоном, передразнивая меня.

— Это было неправильно?

Коринна вылупила на меня глаза:

— Какой же ты зануда, Блэйд! Все принимаешь всерьез! — И ткнула меня кулаком в солнечное сплетение, причем достаточно сильно, как ударил бы парень шутки ради; но я тут же догадался, что ей просто захотелось дотронуться до меня и она не нашла другого способа. Затем она удалилась.

Праздник продолжался допоздна. Когда мы пришли в раздевалку, была глубокая ночь. Коринна уже успела переодеться, но она села на банкетку и смотрела, как я снимаю куртку, рубашку и, наконец, брюки.

— Хочешь увидеть кое-что интересное?

Я взглянул на часы, висевшие на стене.

— Слишком устал? Нет проблем. — И она встала, собираясь уходить. Голос звучал все так же напористо. Уже тогда я не мог сопротивляться этому голосу.

— Ну хорошо, — произнес я.

Мы прошли через полутемные комнаты до двери, которая вела в подвал.

— В погребе я уже был. Там заперто.

Коринна вытащила из кармана джинсов ключ.

— Та-дам!

— Откуда он у тебя?

— От того, кто раньше здесь работал. Этот ключ передается от отца к сыну. Посмотрим, будешь ли ты со временем достоин получить его.

Ключ повернулся в замке, и дверь беззвучно открылась.

— Скажешь Наччи — убью. Честное слово.

В погребе было почти совсем темно, свет проникал только с лестницы. Мы протиснулись между рядами стальных резервуаров и канистр в глубину тесного помещения.

— Садись сюда, — приказала Коринна.

— На пол?

— А ты такой брезгливый?

Она что-то искала на ощупь позади одной из канистр. Наконец нашла стакан и наполнила его, открыв кран в нижней части канистры. Выпила залпом и снова наполнила стакан.

— Скажи, когда ты без конца подаешь вино клиентам, у тебя не возникает желания выпить? — спросила она.

— Что это? — сказал я, беря стакан, точнее, отрезанное донышко пластиковой бутылки.

— Виноградное сусло.

Я отпил глоток.

— Пей до дна, у нас тут его хоть залейся, — подначивала меня Коринна.

Я выпил еще, чувствуя, как она наблюдает за мной в темноте. Когда я вернул ей самодельный стакан, она сказала:

— Я думала, вам, свидетелям Иеговы, пить запрещается.

— Откуда ты взяла, что я свидетель Иеговы?

— Так говорят.

— Нет, я не свидетель Иеговы.

— Да будь кем хочешь, мне без разницы. — И она повернулась ко мне, чтобы оценить мою реакцию.

— О тебе тоже всякое говорят, — парировал я.

Это была правда. Не только Наччи, но и другие парни в «Замке» отпускали шуточки на счет Коринны.

Она придвинулась ко мне совсем близко, вытянула шею, словно хотела укусить за нос, а я не посмел ни отодвинуться, ни отвернуться.

— Боишься меня, Блэйд? — спросила она шепотом.

Я не шевельнулся, и она, хихикнув, подалась назад.

— Пусть болтают, что хотят. Это они просто от любопытства. А еще от зависти. Если хочешь о чем-то спросить — спрашивай. Что тебе рассказать? Кололась ли я? Обменивалась ли шприцами с другими?

— Это меня не интересует.

— А остальных — да. Обменивалась ли я шприцами с другими, и еще — откуда брала деньги. Странные у людей бывают фантазии. У тебя тоже бывают странные фантазии, Блэйд?

— Нет.

Я не смотрел на нее, поэтому для меня было неожиданностью, когда она тронула мою щеку. Ласково, осторожно.

— Были бы все такими, как ты, Блэйд.

Она встала, чтобы нацедить еще порцию. Мы пили из стакана по очереди и молчали.

— Ты была в Джакарте? — спросил я наконец, разглядев надпись на ее майке.

— Нет. Это подарок папы. Однажды я ему сказала, что мне нравятся майки с надписью «Hard Rock Café», и с тех пор он привозит их мне из каждого города. У меня коллекция маек со всех пяти континентов.

— Он так часто путешествует?

— Он дипломат, — сказала она с ноткой раздражения в голосе. — До тринадцати лет я побывала в… — она начала считать по пальцам: — В России, Кении и Дании. И еще в Индии. Но я всюду провела только по нескольку месяцев.

У меня перед глазами одна за другой возникли эти страны, раскрашенные в те же цвета, что и на скатерти у нас на ферме. Затем — вся скатерть целиком.

Коринна стала гладить желтый кружок на своей майке.

— Прошло три года, а он все еще мне их привозит. Я в них на гимнастику хожу.

Допив то, что было в стакане, она опять встала. Но собравшись открыть кран, вдруг передумала.

— Я тебя научу, как расслабляться быстрее. Залезай сюда!

На огромном резервуаре сбоку была лесенка; я стал взбираться по ней. Когда я был наверху, Коринна объяснила мне, как открыть крышку-люк.

— Только сначала откинь голову назад, чтобы в глаза не попало, а то ослепнешь. Вдыхай медленно.

Я вдохнул. Ощущение было такое, словно меня ударили в лицо. Я чуть не свалился с лесенки. Это было так же удивительно, как наш с Берном и Николой первый визит в кладовку, где Флориана хранила запасы домашней наливки; но по сравнению с этим ощущением действие наливки было ничтожным. Я нагнулся, вдохнул еще. Не знаю, как после этого спустился по лесенке. Помню только, как на меня напал смех, такой громкий, что Коринна зажала мне рот рукой. Это не помогло; тогда она обхватила мне голову руками и прижала к груди. И мы вместе рухнули на пол.

— Перестань! Ты всех разбудишь!

Я жадно вдыхал воздух сквозь ткань ее майки, сквозь шероховатые буквы в надписи «Hard Rock Café». Я был возбужден и не хотел, чтобы она это заметила, поэтому высвободился.

— Ты совсем себя не контролируешь, Блэйд, — сказала Коринна, отпуская меня. — Наверное, планета, с которой ты прилетел, была просто кошмарная.

Наступила зима. В том году она выдалась исключительно дождливой. С виноградных лоз под тяжестью воды опадали листья. Иногда я совершал одинокие прогулки на виноградник и, отойдя достаточно далеко, чтобы меня не услышали, начинал петь. Шагая в резиновых сапогах, вязнувших в мокрой земле, я пел Agnus Dei и Ave Regina среди согнувшихся под дождем побегов винограда и думал о Берне. Время от времени он писал мне, а я заставлял себя отвечать. Я рассказал ему о свадьбе актрисы, о моих новых обязанностях и о том, как быстро я их освоил, а больше, по сути, ни о чем, потому что написанное мной звучало как детский лепет по сравнению с его строками. Но Берн не переставал писать мне, словно догадался о моих затруднениях. Сейчас об этом смешно вспоминать: девяносто восьмой год, уже появились мобильники, а мы с ним, находясь меньше чем в ста километрах друг от друга, вынуждены обмениваться письмами.

Он задавал одни и те же вопросы. И только спустя время я понял, что они были обращены скорее к нему самому, чем ко мне. «Ты все еще веруешь, Томмазо? — писал он. — Тебе не приходится принуждать себя верить? Ты молишься по вечерам? Если да, то насколько долго?»

А потом Бог внезапно исчез из его писем. Исчез бесследно. Сперва я хотел спросить, что случилось, но в итоге мне, как обычно, не хватило мужества. Я беспокоился за него. Я знал: нет одиночества более глубокого, чем у того, кто верил и вдруг утратил веру. А я еще не встречал человека, который верил бы так горячо, как Берн. Даже у Чезаре, казалось, порой возникали сомнения.

Это школа была виновата. И люди, с которыми он общался за пределами фермы. В сентябре в Бриндизи Берн пошел сдавать экзамены в пятый класс специализированного лицея с естественнонаучным уклоном. Как он рассказал мне в письме, члены комиссии разинули рты от изумления, когда он прочел наизусть отрывок из «Метаморфоз». Чезаре занимался с нами углубленным изучением Овидия, поскольку считал, что этот поэт предвосхитил веру в переселение душ. Под лиственницей мы рассуждали об Овидии до изнеможения, но из нас один только Берн смог выучить наизусть целые страницы, стих за стихом. У него был собственный способ приобретать знания и навыки, он словно вбирал их целиком своим жилистым телом, которому, казалось, вечно недоставало пищи.

После экзамена по латинскому языку настал черед математики. Берн отказался написать на доске термины, которые ему продиктовали. Синусы и косинусы? Никто ему раньше об этом не говорил. «Это лицей с естественнонаучным уклоном, синьор Дельфанти, — сказала преподавательница математики. — Разве вам не объяснили?»

И Берна, который хотел поступить в пятый класс, взяли в третий. Его одноклассники были всего на два года младше, но он возвышался над ними, как пожарная каланча. Это были ребята с окраины Бриндизи, и правила выживания у них были иные, чем у него. Я-то их знал хорошо, сам рос в тех же кварталах. «Не водись с ними, прошу тебя», — предупреждал я Берна. Но что он понимал? Он ведь с тринадцати лет жил на ферме. Он был безоружен и в то же время полон любопытства ко всему, что окружало его в этой новой жизни. Для новых товарищей он был как манна небесная.

Я так и не узнал, какими способами они измывались над ним. Сколько их было — двое, пятеро или вся шайка — этого я тоже не могу сказать с точностью, но у меня почему-то отложилось в голове, что их было трое. Только втроем можно быть уверенными в превосходстве и получить максимум удовольствия, преследуя одного. Берн называл их «эти ребята» и давал понять, что один из них, самый безжалостный, был главарем. Только для него он выбрал имя — Каин, жестокий брат: это была ирония, попытка снизить пафос.

Он был уверен, что терпение поможет ему победить, что они в конце концов устанут от него. Но он совсем не знал их. Я представлял его так ясно, словно он был у меня перед глазами: вот они окружили его, а он пытается вразумить их словом, беззащитный, как отрок Иисус среди учителей в храме. «Они полны ярости, у меня за них душа болит». Позже он перестал употреблять некоторые выражения, но когда он приехал учиться в Бриндизи, он еще говорил «У меня за них душа болит». За таких, как они. Надо же.

«Не водись с ними», — заклинал я его, но сильно сомневаюсь, что он меня послушался. Они подвергли его самой настоящей пытке. Это было как-то связано с собакой сторожа. И произошло в тесной клетке, где под ногами валялись остатки еды и экскременты, и длилось много часов. Берн, с которым я попрощался, уезжая с фермы, — тот, прежний Берн, — не боялся собак. Но к моменту нашей новой встречи у него успела развиться самая настоящая фобия. Он терял голову от страха, если где-то вдалеке слышался лай. Это ты, конечно, уже знаешь. Но, может быть, ты не знала, что какая-то его часть тогда умерла — по вине тех ребят.

Впрочем, он и после этого ничего толком не рассказал — просто сообщил, что после уроков с ним случилось неприятное происшествие возле дома сторожа, который охраняла овчарка, очень злая, потому что ее никогда не спускали с цепи. «Это подстроили Каин с дружками», — написал он, а затем, с явным усилием сменив тему, стал рассказывать о Яннисе, новом мальчике, которого Чезаре взял на ферму, молчаливом и запуганном. Они вдвоем собирали оливки в саду твоей бабушки. «В этом году они уродились сочные как никогда», — писал он. Ему было так плохо, что фразы его не слушались: раньше в его письмах я такого не видел. А в конце он все-таки дал волю эмоциям: «Очень скучаю по тебе. Все еще молюсь, но часто не знаю, о чем».

«Поговори с Чезаре, — посоветовал я, — открой ему душу, он все поймет и сумеет помочь».

Ответ пришел быстро; он был без даты, и в нем была только одна строка: «Чезаре прогнал тебя. С тех пор у меня с ним нет ничего общего».

В январе он бросил школу. Чтобы не вызвать подозрений у Чезаре и Флорианы, он по-прежнему каждое утро уходил с фермы, но, вместо того чтобы сесть на автобус, шел пешком в Остуни, напрямик, через поля. И целый день сидел в читальном зале городской библиотеки. Он поставил себе цель: прочитать все книги, какие там были, в алфавитном порядке. Так он собирался приобрести культурный багаж, в котором ему отказывала школа. Да, это был один из его дерзновенных планов: помнится, когда-то он мечтал провести всю жизнь на дереве, как барон, в другой раз убедил себя, что ему необходимо попробовать на вкус семена, корни и листья каждого растения на ферме, потом подбил меня устроить забастовку из-за компьютера.

К счастью, мне приходилось бывать в читальном зале городской библиотеки Остуни, и я мог представить его себе во всех подробностях, мог представить Берна, сидящего у громадного, во всю стену, окна. В такое время дня он там был один, не смотрел в окно, забывал о еде: его глаза были прикованы к страницам книг, все новых и новых книг, которые он изучал в алфавитном порядке. Он следовал своему плану три месяца; в это время он писал редко, и в письмах речь шла только о книгах. У него еще не прошла боль от унижения, которое он вытерпел в школе. Я знал Берна, он был мой брат, и я представлял себе, как может разрастись ярость в его сердце. Ведь он, помимо прочих незаурядных свойств, обладал редкой способностью сосредотачиваться на чем-то одном. В конце концов он подружился с сотрудником библиотеки, который сумел отговорить его от неосуществимого плана, предложив взамен другой.

«Он открыл для меня авторов, о которых я раньше не имел представления! Сколь многого мы не знали, Томмазо! И сейчас я подвергаю сомнению все, решительно все! Начиная от основ. Это как заново родиться. Выходит, долгие годы нас с тобой дурачили, Томмазо!»

Библиотекарь был анархист: так объяснил Берн, хотя мне это ни о чем, или почти ни о чем, не говорило. «Мы с ним читаем Макса Штирнера. С каждой страницей глаза у меня открываются все шире. Мы жили во мраке, брат мой».

Он снова и снова перебирал все мысли, какие рождала у него эта книга. Он называл ее — «Единственный», и только годы спустя я узнал, что это не было ее полным названием; но Берн уже не отдавал себе отчета в том, что я знаю, а чего знать не могу; впрочем, для него это не имело большого значения. Он писал огромными буквами на середине листа: «НАША ЦЕЛЬ — ШТУРМ НЕБА!» Или: «Мы должны пожрать небо!» И начал подписываться «Великий Эгоист».

Теперь он уже не вел со мной разговор в своих письмах, и, заметив это, я почувствовал себя еще более одиноким, чем раньше. А он сидел у окна в читальном зале и учил наизусть «Единственного». В последнем письме, которое я получил (и после которого наступило долгое молчание), были слова, ставшие итогом этого чтения: «Не моя вина, что я больше не смог молиться, Томмазо. Теперь я это понял. Дело не во мне. Бог — просто пошлая выдумка. Прав только живущий».

— Книга все еще здесь, — сказал Томмазо. — Это его собственный экземпляр. — Он указал куда-то слева от меня. — Там, на шкафу. Можешь взять ее?

Я встала. Медея сразу настороженно подняла морду. Но, увидев, что я иду к шкафу, успокоилась и улеглась опять. Книги все были свалены набок.

— Она точно там, у нее корешок…

— Уже нашла.

Я сжала томик в руках. Полное название звучало так: «Единственный и его достояние». Я ощутила тепло, исходившее от любой вещи, которая, как мне было известно, принадлежала Берну. Томмазо взял у меня книгу и стал перелистывать.

— Посмотри, сколько он тут подчеркнул. Чуть ли не каждую строчку. Не могу понять, зачем это было нужно.

Он прикасался к книге так бережно, словно это была реликвия. Потом закрыл ее и положил на угол комода.

— Голова раскалывается, — пожаловался он.

— Верю. Дать тебе таблетку?

— Кажется, их там больше не осталось. А ты как себя чувствуешь?

— Нормально.

— Тем хуже для меня, — сказал Томмазо, потирая лоб. Когда он отвел руку, на лбу остались красные отметины.

— Спускаться в погреб с Коринной вошло у меня в привычку, — продолжил он свой рассказ. — Мы ходили туда после окончания смены. Долго беседовали, передавая друг другу самодельный стакан, а потом залезали на резервуар. С этого момента все становилось зыбким и неясным. Я хотел залезть еще раз, Коринна не пускала, тащила меня вниз за пятки. «Хватит, Блэйд! Ты хочешь убить себя?» — возбужденно визжала она, но я не слушал ее, горло у меня горело, а я все нюхал, пока не становился совсем легким, невесомым, как алкогольные пары, которые вдыхал.

Под конец Коринна всегда произносила одну и ту же фразу: «Ты совсем себя не контролируешь». Это было как сигнал: пора расстаться, иначе придется сделать следующий шаг, совершить нечто такое, на что я, быть может, не имел права. Я первым поднимался по лестнице к выходу из погреба, и в следующие несколько дней мы старались держаться подальше друг от друга.

Как-то вечером синьор Наччи послал за мной.

— Говорят, ты играешь в карты, — сказал он. При этом он сидел, положив руки на стол, а я стоял, держа руки за спиной.

— Я не играю в карты.

— Не лги мне, Томмазо. Я же понимаю: каждому человеку надо как-то расслабляться.

Он достал из ящика две колоды карт.

— Во что ты умеешь играть?

— В скат, бридж и канасту. И еще в скопу, но не очень хорошо.

— Говорят, кое-кто играл с тобой в покер.

— Да, и в покер.

— Я же сказал, Томмазо: не надо мне лгать. А в блэкджек играть приходилось?

Я медлил с ответом.

— Да или нет?

— Это то же самое, что двадцать одно?

Играть в двадцать одно меня научил отец. Как и в другие карточные игры, кроме ската, любимой игры Берна, которой мы так увлекались в домике на дереве.

— Ну, двадцать одно, если тебе так больше нравится.

— Да, в нее я играю.

Он пододвинул обе колоды ко мне. Карты были новенькие, упругие, блестящие.

— Смешай.

Я, как обычно, рассыпал одну колоду поверх другой. Наччи внимательно следил за моими руками.

— Нет, не так. По-американски.

Я разделил колоду пополам, положил карты на стол так, чтобы он их видел.

— Умеешь оставлять одну сверху?

— Это значит передергивать.

— Умеешь или нет?

Я показал, что умею, но при этом одна карта, четверка треф, выскользнула у меня из рук и упала на пол.

— Извините, — пробормотал я.

— Ты неловкий и медлительный, — сказал он. — Но можешь стать лучше. В пятницу вечером ко мне придут друзья. Мы любим поиграть. Я заплачу тебе, как за день работы. А еще можешь взять себе десять процентов от выигрыша банка. Договорились?

И мы договорились. Если компания желала играть в покер и недоставало четвертого, Наччи одалживал мне деньги, чтобы я мог сесть за стол. Впрочем, как правило, он и его друзья предпочитали блэкджек. Они очень мало разговаривали, но курили не переставая и пили виски из стаканов для воды. Они пугались, если я останавливал их, когда они тянули руки к картам. На рассвете они все чаще ходили в туалет и мочились, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Мне в эти ночи совсем не хотелось спать, то ли потому, что я не пил, то ли потому, что карты всегда возбуждали меня до предела.

Когда усталые, отупевшие гости расходились, я наводил в гостиной порядок: складывал и убирал в ящик зеленое сукно, ссыпал фишки в коробку. Опорожнял пепельницы, мыл стаканы. А перед тем как вернуться в общежитие, прогуливался по винограднику. В это время суток не спали только дикие звери.

Из денег, полученных за эти вечера, и того, что удалось отложить от заработной платы, скопилась некоторая сумма. И вот однажды, сунув в карман смятые купюры, я отправился в торговый район Массафры и долго слонялся среди квадратных многоэтажек вроде тех, где я жил когда-то. Наконец, я набрел на автомагазин, перед которым были выставлены на тротуаре мопеды — подержанные, не в лучшем состоянии, но мне было все равно. Я показал хозяину деньги и спросил, что я могу на них купить.

— А права у тебя есть? — недоверчиво спросил он.

Я снова предложил деньги. Откажись он — я нашел бы другого.

— И правда, это не мое дело, — сказал хозяин. Он схватил деньги и быстро пересчитал. Это были мелкие купюры, в основном по десять и пять тысяч лир, и только несколько по двадцать тысяч, как будто я украл их в табачной лавке. По-моему, хозяин автомагазина так и подумал.

— Могу дать вот этот, — он указал на один из мопедов. — Это «Атала-Мастер». У него все в порядке.

Он выкатил мопед и предложил мне сесть на него, но я не знал, как он заводится. Не задавая лишних вопросов, хозяин показал, как включить мотор, быстро дал еще некоторые указания. «На велосипеде ездить умеешь? Тогда проблем не будет».

Я поехал, икры у меня тряслись, каждые два метра я опускал ногу на землю, чтобы не потерять равновесие. Хозяин магазина наблюдал за мной. Когда я сумел преодолеть какое-то расстояние, за секунду до того как я исчез за углом, он крикнул: «Надо заправиться, там почти нет бензина».

Я понемногу привыкал к новой жизни в «Замке сарацинов». У меня были рабочие смены, карты по ночам, а теперь еще и «Атала-Мастер», чтобы разъезжать по окрестностям, когда мне хотелось. Так можно было жить. Можно было бы.

Но тут во дворе «Замка» появился Берн, весь в черных тритонах, в испачканных илом брюках, словно переправился вброд через болото. Увидев его, я сильнее сжал ручки корзины, которую нес в это момент.

— Что ты тут делаешь? — спросил я и осторожно поставил корзину на землю. Мне хотелось обнять брата, но я ожидал, что он сделает это первый. А он не двинулся с места.

— Я пришел освободить тебя. Возьми свои вещи и пойдем отсюда.

— Пойдем? Куда пойдем?

— Я покажу. А сейчас поторопись.

Тут пришел синьор Наччи. Я объяснил ему, что это мой друг, он подал Берну руку, и только я один заметил, с какой враждебностью Берн ее пожал.

Наччи взглянул на парковку — там не было ни одной машины. Он спросил Берна:

— Как ты сюда добрался?

— Пешком.

— Пешком? Откуда?

— Из Специале.

Наччи расхохотался, но, когда до него дошло, что Берн не шутит, замолчал.

— Теперь я понимаю, кто ты. Ты — племянник Чезаре и Флорианы. Они всегда описывали тебя как чудаковатого парня.

— Да неужели? — холодно произнес Берн.

Наччи настоял, чтобы Берн поужинал с нами. Это был единственный раз, когда мне довелось есть вместе с хозяином, хотя он все время говорил только с Берном.

— Отведи этого парня в общежитие, — сказал он мне, вставая из-за стола, — он не держится на ногах. А ты передай от меня привет Флориане и Чезаре.

Когда в соседней комнате включили телевизор, Берн вскочил на ноги. Он собрал в салфетку хлеб и еду со своей тарелки, затем молча, одними глазами приказал мне сделать то же самое. Потом достал из холодильника две банки кока-колы и йогурт и спрятал их под толстовку.

— Что ты делаешь?

— Я возьму только это. И еще вот это, — добавил он, доставая упаковку яиц.

— Так нельзя, Берн!

— Никто не заметит. Здесь полно всякой еды.

Мы выскользнули из дома Наччи и пробрались в общежитие. Берн остановился на пороге и оглядел комнату.

— Вот моя кровать, — сказал я, но Берна, похоже, это уже не интересовало.

— Поторопись.

— Я не могу вернуться на ферму. Чезаре ясно дал мне это понять.

— А мы туда и не собираемся.

Он сделал шаг вперед и чуть не упал на одно колено, но успел ухватиться за дверной косяк.

— Что с тобой?

— Ерунда, в спине кольнуло. Надо посидеть.

Но он не сел, а лег поперек двух кроватей. Лежал и глядел в потолок, дыша сквозь стиснутые зубы. Грудь под толстовкой вздымалась на несколько сантиметров вверх, и я заметил, как сильно он похудел. Потом он закрыл глаза и надолго замолчал.

— Что случилось, Берн? — спросил я наконец.

— Он уничтожил все мои книги.

— Кто?

— Чезаре. Показал, кто он на самом деле.

Наступила пауза. Но я знал, что последует продолжение. Так и вышло.

— Однажды вечером он вошел в нашу комнату и вывалил все книги из шкафа на пол. Он кричал: «Ты больше не будешь позорить наш дом!» Потом подобрал одну книгу и стал вырывать из нее страницы. Я не остановил его, я был словно загипнотизирован. Хотел увидеть, как далеко он зайдет. Он раздирал книги пополам, одну за другой. Но книги были не мои, а библиотечные, их надо было вернуть. Вспомнив об этом, я очнулся. Попытался вырвать книгу, которая в тот момент была у него в руках, но он не отдавал. Он говорил: я делаю это ради тебя, Берн, позволь Господу освободить тебя! Дал мне пощечину. Потом какое-то время стоял с наполовину разодранной книгой в руке, ошеломленно глядя на меня. А затем, наконец, ушел.

В уголке левого глаза у него выступила слеза. Я лег рядом с моим братом, наши головы были совсем близко. Когда он повернулся лицом ко мне и заговорил снова, я ощутил его терпкое дыхание.

После того вечера мы не сказали друг другу ни слова. Я дал себе клятву больше никогда не говорить с ним.

Мы с Берном молчали. Снаружи умирало солнце, и комната стала лазурной.

В дороге он сидел позади, обхватив меня за пояс, и в какой-то момент приложил ухо к моему плечу. Потом вытянул руку и раскрыл ладонь, словно хотел остановить встречный поток воздуха. Пакет с остатками еды, которые я прихватил из ресторана, унесло ветром.

Мне никогда еще не приходилось так долго вести мопед. Когда мы добрались до окрестностей Специале, у меня болели руки.

— Сверни к морю, — сказал Берн, — заедем в Скало.

— Сейчас весна, там никого нет.

— Заедем туда.

Чтобы попасть к морю, надо было сначала проехать по холму, по кольцевой дороге вокруг Остуни. Взглянув на город, я так удивился, словно успел совсем его забыть. Я отпустил тормоз, и мы по инерции плавно спустились на берег моря. Там, где начинались кусты, мы остановили мопед и дальше пошли пешком. Тропинка была грязная, заросшая, ее с трудом можно было различить, однако Берн продвигался по ней вполне уверенно.

Он свернул к башне. Приподнял кусок сетчатой ограды, пролез внутрь и зашагал по зарослям крапивы. Потом достал фонарик и его слабеньким лучом указал на нишу в стене башни.

— Помнишь, как туда залезать?

Берн залез первым. Он был все такой же ловкий, как в те времена, когда у нас был домик на тутовнике.

— Давай сумку, — сказал он, добравшись до лестницы. Он посветил мне фонариком, и я пробрался внутрь, правда, оцарапал колено о торчащий камень.

В башне все осталось в точности как было летом, только без умиротворяющего рокота музыки снаружи. В тишине это место казалось призрачным. Когда мы почти уже добрались до комнаты наверху, я заметил слабый свет.

— Мы пришли, — сказал Берн.

Я уже собирался ответить «знаю», как вдруг заметил, что мы с Берном не одни. В комнате, которую освещал портативный фонарь, были еще Никола и какая-то девушка. Они сидели на матрасе, девушка — поджав под себя ноги, Никола — вытянув их во всю длину, так, что они почти касались противоположной стены.

— Привет, Томмазо, — сказал он, как если бы в том, что он находился здесь, не было ничего удивительного.

— Это ваш третий? — спросила девушка. Она не сочла нужным встать, чтобы поздороваться со мной, зато показала на сумку:

— Что вы привезли?

Берн бросил сумку на матрас, и девушка принялась рыться в ней с лихорадочным нетерпением.

— А сникерсов ты не взял?

— Что было, то и взял, — ответил Берн. И добавил, обращаясь ко мне: — Виолалибера любит сникерсы. Достань их в следующий раз, если получится.

— Так он что, не останется здесь? — спросил Никола.

— Нет, ему нравится там, где он сейчас. Там, где оливы растут в горшках и похожи на настольные безделушки.

— Это правда, что туда приезжают актрисы с телевидения? — спросила Виолалибера.

Я кивнул, все еще не опомнившись от удивления.

— И какие они? С огромными титьками?

Никола хихикнул.

— Нормальные.

— В чем дело, тебе не нравятся актрисы? — спросила Виолалибера. Она носила на кудрявых волосах ободок, который поднимал их, и они окружали ее голову, как корона. Волосы были очень густые и пышные. — Они намного красивее, чем я?

— Виолалибера была здесь еще раньше нас, — сказал Берн. — Ты, наверное, думал, что приедешь в такое место и здесь никого не будет, кроме разве что крысы.

— Крыса и правда была, — уточнила Виолалибера.

— Когда я вошел, то чуть не умер от страха, — продолжал Берн, не обращая на нее внимания. — Виолалибера спала в полной темноте, я направил на нее фонарик, она проснулась, увидела меня — и ни капельки не испугалась.

Тем временем он тоже бухнулся на матрас, почти рядом с Виолалиберой. Я один остался стоять.

Виолалибера мгновенно заглотнула йогурт, потом стала вылизывать стаканчик, засунув туда язык. Я понял, чем пахнет в этом убежище — плесенью.

Берн положил ей руку на ногу выше колена. Если бы он поднял большой палец, то достал бы до живота. Она открыла второй йогурт, отпила глоток и отдала остальное Николе.

— Здесь не поместится еще один, — сказала Виолалибера.

Возможно, Берн слишком сильно сжал ее ногу.

— Я же тебе сказал: он здесь не останется.

У меня закружилась голова, надо было сесть, но на матрасе оставалось слишком мало места, а садиться на пол я не хотел.

— Ты ночуешь здесь? — спросил я Берна.

— Когда хочу. Мы можем жить, как нам хочется.

Никола улыбнулся, в свете фонаря блеснули его зубы. В нем появилось что-то новое, какое-то возбуждение.

— А ниже пояса ты такой же белый? — спросила Виолалибера.

— Там он еще белее, — ответил за меня Никола.

— Значит, это ваш третий, — сказала она.

Берн развернул еще один сверток с едой, бумага успела промаслиться.

— Берите и съедайте всё, — сказал он, и Никола с Виолалиберой набросились на еду.

— Ты тоже здесь ночуешь? — спросил я у Николы.

— Только когда утром не надо на лекцию.

— Мы тут можем жить, как нам хочется, — повторил Берн. Порывшись в куче какого-то хлама, он вытащил кассетный магнитофон.

— Поставь кассету сначала, — попросила Виолалибера.

Берн перемотал кассету, послышалась музыка. Звук получался неважный, потому что кассета была заигранная, а магнитофон крошечный. Виолалибера вскочила с матраса, протянула одну руку к Берну, другую к Николе. Оба послушно встали и начали извиваться рядом с ней, словно приклеенные. Никола зарылся носом в ее волосы за ухом, может быть, поцеловал ее, а она повела плечами, как от щекотки.

Она тронула большим пальцем ноги мое ободранное колено.

— А ты чего ждешь?

Берн одной рукой держал ее за талию, а другой размахивал над головой. Я шагнул к ней, а она притянула меня к себе. Никола и Берн подались в сторону. Я ощутил запах бумаги, исходивший от ее волос, и кислый запах йогурта изо рта. Никола и Берн сомкнулись в кольцо вокруг нас.

— Мне надо… — пробормотал я, и это было все, на что меня хватило.

— Здесь нам никто не приказывает, — прошептал мне на ухо Берн. — Мы пожрали небо.

Потом кто-то начал раздевать меня, а может, я разделся сам. Мы раздевали друг друга, а потрескивающая музыка царапала стены. Затем мы рухнули на матрас, сплетясь, как клубок. Мое лицо оказалось совсем близко от груди Виолалиберы. Никола, лежавший рядом со мной, обхватил губами ее сосок, и я почувствовал, что должен сделать то же самое. Берн втиснулся между нами, мы с ним соприкасались повсюду, кажется, на несколько секунд я потерял способность двигаться. Мы по очереди ловили и втягивали ртом соски Виолалиберы, как пьют воду из фонтана. Кто-то, возможно она сама, взял мою руку и опустил вниз, к той части тела, о которой я до сих пор не осмеливался думать, и тут я заметил, что мы, все четверо, были обнажены и возбуждены. Я позволил направлять меня и двигать, затем рука, управлявшая мной, исчезла, и я продолжил сам, вслепую, пока не наткнулся на Берна. Я был в панике, когда сжал в руке запретную часть его тела, в точности так, как уже тысячу раз проделывал в воображении, будучи уверен, что в реальности этого никогда не случится. Но наши тела переплелись так тесно, что он ничего не заметил, а если и заметил, то промолчал. Я знал: будь мы с ним одни, он бы мне этого не позволил, но здесь, в башне, было позволено все.

Он слегка подался назад, мы оба повернулись на бок. Прежде чем полностью освободиться, он улыбнулся мне, и я перевел дух. Николу я видел только со спины, спина у него была широкая, гладкая, голубоватая в свете фонаря. Лицом он все еще прижимался к девушке, она лежала, раскинув руки, тяжело дыша, глядя вверх широко раскрытыми глазами. Казалось, она обессилена, не в состоянии сопротивляться, словно мы трое были одним огромным, извивающимся, многоногим и многоруким животным, которое шевелилось на ней и внутри нее, заставляя ее стонать.

На мгновение я взглянул туда, куда был направлен ее взгляд, но увидел только серый, осыпающийся потолок. Я представил себе то, что все еще существовало за стенами башни — буйные заросли крапивы, скалы, отполированные прибоем, полная темнота. Но здесь все это уже не имело никакого значения. Мы были одни, в надежном укрытии, никто не смог бы до нас добраться. И я хотел, чтобы это никогда не кончалось.

Томмазо внезапно умолк. На мгновение он и я вернулись в настоящее время: мы взрослые, сейчас ночь перед Рождеством, в соседней комнате спит его дочка. Я запрокинула голову, машинально взглянула на потолок, на то же место, куда смотрел он, но не увидела ничего, кроме светлого полукруга от лампы, горевшей на тумбочке. А он видел другое: я это знала. У него перед глазами был нависающий потолок комнаты в башне.

Я поудобнее уселась на стуле. Томмазо медленно поднял голову.

— Я говорил себе: то, что мы делаем, — нехорошо, аморально. Но я возвращался в башню, когда только мог. Впрочем, это бывало нечасто — четыре или пять раз, не больше. Ну, пять, от силы шесть раз.

Закончив смену в «Замке», я садился на мопед, сворачивал на короткую дорогу через Мартина Франка, а потом выезжал на береговую автостраду. Хотелось добраться до башни как можно скорее.

— Тут замешана девушка, — сказал синьор Наччи, когда я в очередной раз пришел к нему отпрашиваться. Я промолчал. В сущности, это нельзя было считать ложью.

— Счастливая, неповторимая пора юности, — сказал он.

Затем достал из кармана банкноту в двадцать тысяч лир.

— Своди ее в ресторан.

На эти деньги я купил пасту, свиную грудинку, сникерсы и две бутылки красного. По общему негласному решению покупкой еды должен был заниматься я, потому что только у меня был постоянный заработок. Деньги, которые Никола ежемесячно получал от родителей, уходили у него на жизнь в Бари и на бензин. У Берна и Виолалиберы ничего не было.

Войдя в башню, я с порога бросал Виолалибере ее сникерсы, а она жадно их собирала. Готовили мы на походной плитке, которую ставили ближе к лестнице, чтобы в комнате чада было поменьше. За стенами башни был май, дни становились длиннее, но я не замечал этого. Теперь я предпочитал искусственную вечную ночь в башне, холодный свет фонаря.

Однажды ночью мы курили кальян, который Никола купил на блошином рынке в Бари, табак был ароматизирован яблочной эссенцией. В другой раз мы играли в театр теней — показывали силуэты на стене. Никола изображал собаку в профиль, Берн — мышь, я — нетопыря, Виолалибера — павлина. Наши причудливые тени касались друг друга, сливались друг с другом на неровной стене. Мы изображали животных, но сами были хуже, чем животные.

Так продолжалось примерно три недели. Я убегал из «Замка», когда только мог. Однажды, во время приема, Коринна схватила меня за рукав форменной куртки. Я чуть не опрокинул поднос с закусками.

— Что, расхотелось тебе нюхать резервуар?

— Нет. То есть да. А что?

— Ты больше не спускаешься в погреб.

— Просто устал немного.

— Куда это ты все время ездишь? — не отставала она.

Гости уже сняли обувь и гуляли по лужайке среди саговых пальм. Я предупреждал их, что это небезопасно: в саду отеля полно ос, но они меня не послушались. Рано или поздно кого-нибудь укусят.

— Говорят, у тебя девушка в Пецце-ди-Греко.

— А ты веришь?

— А почему я не должна верить?

Она явно была обижена.

— Это неправда, — едва слышно произнес я.

— Правда или нет, но это не мое дело, верно? — сказала она свистящим шепотом. Затем посмотрела мне в глаза. — Верно, Блэйд? — Она сунула сигарету в щель стены между двумя камнями, затем сказала: — Ладно, как хочешь, — и прошла мимо, сильно толкнув меня плечом.

Тут я на самом деле уронил поднос. Стаканчики с раками в розовом соусе разлетелись по светлому полу. На некоторых появились трещины. Те, что пострадали меньше всего, я снова поставил на поднос и подал гостям.

Позже я упаковал еду, оставшуюся от приема — баклажаны с сыром и зеленью в кляре; конечно, в бумажной салфетке им предстояло превратиться в кашу, но мы бы съели их и такими, слипшимися и холодными.

Была уже почти середина июня, вот-вот должен был открыться сезон в Скало. На площадку уже завезли столы и скамьи, на фоне моря вырисовывался розовый фургон кафе.

— Жарево! — объявил я, снимая рюкзак.

Теперь я уже научился без труда залезать в башню и спускаться по лестнице на ощупь, не включая фонарик.

Не дождавшись ответа, я произнес:

— Ужин!

Сначала я увидел Николу. Он сидел на матрасе, обхватив голову руками, и даже не повернулся в мою сторону. Над фонарем кружила ночная бабочка, непонятно как залетевшая сюда.

Берн лежал на полу, сцепив на груди руки. Я вытащил из рюкзака сверток с едой, оставшейся после приема, и помахал им у него перед носом.

— Оставь его в покое, — сказал Никола. — У него спина болит.

Берн так и лежал не шелохнувшись, с закрытыми глазами. Не знай я, что он давно уже покончил с молитвами, подумал бы, что он молится. Хотя сейчас мне кажется, что тогда, возможно, он действительно молился — но только в тот раз.

— Где Виолалибера? — спросил я.

Никто не ответил. Быть может, я почувствовал облегчение от того, что ее там нет. Это давало мне шанс, хоть и всего на один день, сберечь ту малую толику целомудрия, которая у меня еще оставалась. Мы побудем здесь втроем, как раньше. Я взглянул на Берна: он давил пальцем себе на грудь.

— Это все сырость, — сказал он. — До костей пробирает.

— Сколько у тебя денег? — спросил Никола.

Я достал бумажник, пересчитал деньги над фонарем.

— Пятнадцать тысяч. А в чем дело?

— А заначка у тебя есть?

— Я всегда приношу вам еду.

Еду приносил я один. И мне никогда не говорили «спасибо». Наоборот, иногда даже заставляли почувствовать себя чужаком, обмениваясь друг с другом понимающими взглядами.

Бабочка села на самую яркую точку на поверхности фонаря, крылья ее вздрагивали.

— Этот тип не платит тебе за то, что ты играешь в карты?

— Я не играю, я крупье.

Только тогда я заметил, что глаза у Николы влажные. Когда я сказал ему, сколько у меня денег (вдвое меньше, чем было на самом деле), он опять обхватил голову руками.

— Зачем тебе деньги?

Еще один вопрос, оставшийся без ответа. Прошла минута. Наконец Берн устало проговорил, обращаясь к потолку:

— Давай, Никола, скажи ему.

— Скажи сам! Или боль в спине говорить не дает?

— Так для чего вам деньги?

— Похоже, мы накосячили, приятель, — сказал Никола, и вдруг захохотал. — Здорово накосячили.

— Никола, Берн, что случилось?

— Она залетела, — произнес голос снизу.

Успокоившись, Никола впился в меня глазами.

— Случайно не от тебя? — спросил он шепотом. — Может, у нее родится такой же, как ты, с белыми ресницами? — И снова разразился истерическим смехом.

Берн медленно сел, скрестив ноги, попробовал расправить плечи. Он говорил, что колющая боль начиналась у него в висках, потом переходила в позвоночник и опускалась все ниже и ниже, до паха. Приступы продолжались примерно неделю. Но ты, конечно, это знаешь.

— Давай выйдем, — сказал мне Берн.

Я помог ему встать, затем подняться и спуститься по лестнице. А там, где не хватало ступенек, помогал сползти вниз. Мы прошли через пустырь и сели на крюк, за который фургон прицепляли к машине.

— В Бриндизи есть один доктор, — негромко и отрывисто произнес Берн. — Он сделает все, что надо, так, чтобы никто не узнал. Но говорят, что ему надо дать миллион.

У меня не шли с языка вопросы, которые следовало задать. И я опять спросил, где Виолалибера. Никола заплакал. Берн отрешенно смотрел на него.

— На данный момент у нас двести тысяч, — продолжал Берн. У него шевелилась только одна сторона рта. — На будущей неделе Флориана пришлет Николе столько же. Вместе с твоими получится почти пятьсот тысяч.

— Гореть нам в аду! — крикнул Никола.

— Заткнись! — скомандовал Берн.

Но Николу охватила паника:

— Помните, что говорил Чезаре? Помните?

Если он не перестанет орать, нас могут услышать, подумал я; впрочем, вокруг на расстоянии нескольких километров не было ни одной живой души. Только ящерицы, затаившиеся в кустарнике, и крабы, забившиеся в расщелины скал.

Берн крепко сжал руку Николы у локтя, но тот вырвался.

— О том, что происходит с детьми, убитыми до рождения? Помните?

— Никола, ты ведешь себя иррационально. Ничего этого нет — ни реинкарнации, ни наказания свыше, ни божественной сущности. Мы с тобой уже говорили об этом. Если бы ты прочитал «Единственного…»

— Замолчи! Не произноси название этой книги! Это из-за нее мы попали в беду!

— Их скармливают рыбам, — пробормотал я.

(Чезаре говорил, что в некоторых племенах мертворожденных младенцев бросали в реки, потому что у них еще не было души, а без души они не смогли бы потом перевоплотиться. И их пускали на корм рыбам, чтобы они таким образом обрели душу.)

— Гореть нам в аду, — заныл Никола.

«Кто откажет в гостеприимстве посетителю, перевоплотится в черепаху, — говорил Чезаре. — Кто убьет крупного зверя, потеряет рассудок. Кто ест мясо, станет животным красного цвета, божьей коровкой или лисой.

Кто крадет, станет пресмыкающимся, червем или саламандрой. А кто убьет человека, перевоплотится в самое мерзостное из всех существ». Так говорил Чезаре. И еще: молитесь Господу Богу, чтобы он простил вас, без устали молите его о прощении.

— У меня есть двести тысяч. В тот раз я соврал. Там, в «Замке», у меня спрятано двести тысяч, — признался я.

— Значит, у нас шестьсот. Не хватает еще четырех сотен.

— А может, там двести сорок тысяч. Я не считал.

Никола вскочил, глаза у него налились кровью.

— Вы не слышали, что я сказал? У вас совсем память отшибло? Бог возненавидит нас! Бог уже нас ненавидит!

И снова Берн миролюбиво ответил ему:

— Если такое решение тебя не устраивает, у нас всегда есть в запасе другое.

Никола растерянно огляделся. Затем отошел от нас на несколько шагов и остановился. Кругом была пустота.

— Видишь? — сказал Берн. — Существуем только мы. Великие эгоисты. Нет никакого бога, который мог бы нас ненавидеть.

Его спокойствие пугало меня больше, чем отчаяние Николы, хотя, возможно, это из-за неподвижности спины он казался таким невозмутимым. Словно бы превозмогая себя, он добавил:

— Все, что нам рассказывал Чезаре, — ложь. Жизнь человека — это всего лишь…

Но в эту минуту Никола в ярости набросился на него и стал трясти изо всех сил:

— Чезаре мой отец! Мой отец, ты понял, скотина? Не смей произносить его имя! Если кто и лжет, то это ты, Берн! Посмотри, что с нами случилось из-за тебя!

Я попытался разжать руки Николы, но он не отпускал добычу. Тогда я сдавил ему шею, и ему пришлось оставить в покое Берна, чтобы освободиться самому. Я отпустил его, он закашлялся. А потом опять воцарилось спокойствие.

— Мы достанем деньги, — пообещал Берн.

И вдруг на нас троих разом навалилась усталость. Я посмотрел на тропинку среди скал, ведущую к морю, и только в этот момент заметил вдалеке на скалах, у самой воды, человеческую фигуру, которая почти сливалась с горизонтом, разве что была чуть-чуть темнее. Виолалибера, подумал я. Ближе к нам я увидел маленькие островки песка, на которых мы танцевали прошлым летом. Но кто вспоминал об этом сейчас? Время танцев прошло, в один миг развеялось все его очарование, вся наша юность.

«Ночь дана для того, чтобы спать», — вот что еще говорил Чезаре перед тем, как погасить свет у нас в комнате, прежде чем в полутьме прошептать нам свое благословение. Ночь дана, чтобы спать. Но нам не хотелось спать, нам и тогда хотелось бодрствовать. Дождавшись, когда в коридоре затихнут его шаги, мы забирались на кровать Берна. И на этом волшебном плоту далеко за полночь продолжались наши игры, детские, невинные игры, которые, правда, с каждым разом становились чуть-чуть смелее, чуть-чуть опаснее.

Вдруг я увидел, как человек, стоявший на скалах, прыгнул вниз. Послышался слабый всплеск.

— Она бросилась в воду, — произнес я, но не смог двинуться с места.

Берн и Никола разом обернулись и, увидев, что Виолалибера исчезла, бросились бежать к скалам, выкрикивая ее имя. Я побежал за ними. Мы стояли втроем на берегу и звали ее. Волны пенились, разбиваясь о скалы. К счастью, сквозь облака просачивался слабый лунный свет: Никола что-то разглядел в воде и, указав пальцем, крикнул: «Там! Вон там!» Однако у него не хватило мужества первым броситься на помощь. Это сделал Берн, он нырнул вниз ногами, хотя не имел понятия, какая в этом месте глубина.

— Черт! — крикнул Никола и с ужасом посмотрел на меня.

Я тоже прыгнул в воду. Она была такая холодная, что у меня перехватило дыхание. Я наткнулся на какой-то камень на дне, вынырнул и поплыл к Берну, который тем временем успел подхватить Виолалиберу и держал ее голову над водой.

Наконец, к нам присоединился и Никола, и мы втроем засуетились вокруг Виолалиберы, пока она не сказала: «Хватит! Отстаньте, отстаньте от меня!»

Мы доплыли до берега и, помогая друг другу, вскарабкались на скалы. Меня дважды относило назад течением, прежде чем я сумел подтянуться наверх.

Я дрожал от холода. Виолалибера сказала, что, если мы всё с себя не снимем, у нас будет воспаление легких. Мы так и сделали. Затем она велела нам подойти поближе и согреть ее, и мы снова послушались, собрались в кружок возле нее. Она расхохоталась.

— Здорово я вас напугала, да? — сказала она, вытирая с нас капли воды ладонями, губами и волосами.

Я стал на колени на острых скалах, потом лег на спину. Мы были слишком молоды, чтобы остановиться. Страх только возбуждал нас. Я взглянул вверх, пока никто не успел заслонить от меня небо. Несмотря на луну, можно было разглядеть множество звезд.

На следующий день Никола ждал меня перед собором в Бриндизи.

— Оставь мопед здесь, — сказал он. — Мы пойдем пешком.

— Почему бы тебе не сесть сзади?

Никола с презрением посмотрел на мопед.

— Я на этих штуках не езжу.

— Если я его здесь оставлю, его украдут, — сказал я, но Никола уже шагал куда-то. Я пошел за ним, толкая мопед с выключенным мотором.

Мы свернули на набережную. Время от времени на нас налетала волна солоновато-горькой вони. Это было странно — мы оказались вместе в разгар дня, причем только двое, он и я. Вдруг Никола сказал:

— Я тут подумал… Берн провел в башне больше времени, чем мы. Гораздо больше.

— И что из этого?

— Ничего. Просто он больше времени провел с Виолалиберой. Это несомненный факт. А значит, наибольшая вероятность, что это именно он.

— Не имеет значения, — возразил я.

— Еще как имеет. Откуда мы знаем, чем они занимаются, пока нас нет?

— Мы тоже там были, Никола.

— Уверен, со мной такого случиться не могло.

— Ты серьезно?

Он метнул в меня недобрый взгляд.

— Ну конечно, ты же всегда защищаешь его. Что бы он ни натворил, ты каждый раз на его стороне. Как в той нелепой истории с забастовкой. Как будто не замечаешь, во что он превратился.

— Во что же, по-твоему, он превратился?

— В фанатика. Все время говорит об этой книге. Нарочно, чтобы позлить Чезаре.

— Да, но Чезаре…

Никола вдруг остановился так резко, что я чуть не налетел на него.

— Что «Чезаре»? Вечно вы ищете повод придраться к нему. Он подобрал вас, дал вам дом. Без него вы бы сейчас…

Он не договорил.

— Чезаре уничтожил все книги Берна.

— Все книги? Это Берн тебе так сказал? Две книги. Их было только две.

Только две, повторил я про себя. И постарался вспомнить подробности нашего разговора с Берном в общежитии «Замка». Хотя какая разница, сколько их было — две или сто?

— Ты не знаешь, как Берн вел себя с Чезаре. Без конца заводил при нем гадкие разговоры, потешался над ним. Это Берну следовало бы ответить за все. Это он первый начал, — сказал Никола.

Тем временем мы пришли по нужному адресу, на узкую улочку Старого города. На одном из балконов тянулись во все стороны блестящие, мясистые ветки какого-то растения, они обвились вокруг перил, точно щупальца.

— Это здесь, — объявил Никола, поглядев на записку, которую вынул из кармана. — Звони в дверь.

— Почему я?

— Звони, черт побери!

Дверь открыла старушка; она молча сделала шаг назад, чтобы дать нам пройти. Мы вошли. Усталым жестом она указала нам на диван, а сама села в кресло рядом с диваном, перед включенным телевизором, и продолжила смотреть развлекательную вечернюю программу. Я отпросился с работы, в который раз наболтав синьору Наччи что-то про несуществующую невесту. Глядя на актрис, мелькавших на экране телевизора, я впервые подумал о «Замке» с сожалением. Подумал о Коринне. Мы избегали друг друга с того дня, когда я по ее вине опрокинул поднос.

— Входите, — произнес мужской голос у нас за спиной.

У говорившего была пышная, ухоженная борода, на носу — очки в прозрачной оправе. Он затолкал нас в кухню.

— Где девушка? — с раздражением спросил он.

— Она сегодня не пришла.

— Так что, мне одного из вас осматривать?

— Мы не подумали… — начал Никола, но осекся — ему стало стыдно.

— Сколько недель?

— Мало. Как нам кажется, — по-дурацки ответил я.

— Кто из вас отец?

На сей раз промолчали мы оба. Доктор налил себе стакан воды из-под крана и залпом выпил. Затем, не выполоскав стакан, поставил его в сушку. Нам он ничего не предложил.

— Понятно, — пробормотал он. — Несовершеннолетняя, да?

— Ей шестнадцать.

— Вы должны привести ее ко мне как можно скорее, ясно вам? — В его голосе я почувствовал усталость и отвращение. Из комнаты доносилась болтовня участников телешоу. В квартире пахло стариковским жильем.

— Это стоит полтора миллиона, — добавил он, — вы должны принести их, когда придете с девушкой. Даже если я не смогу проделать это сразу.

— Нам сказали, миллион, — тут же запаниковал Никола.

На лице доктора обозначилось что-то похожее на улыбку.

— Вы не знаете, кто отец, не знаете, какой срок. Но знаете цену, верно? Так вот: цена не всегда одна и та же. Если ничего нельзя будет сделать, я верну вам миллион триста тысяч. Оставлю себе только стоимость осмотра.

— Как это «ничего нельзя будет сделать»? — повторил Никола.

— Доктор… — произнес я.

— Что?

— Как это происходит?

Он уставился на меня так, словно я задал этот вопрос с какой-то конкретной целью. Потом достал из ящика нож, поднял вверх, чтобы я смог его рассмотреть, и стал водить зубчатым лезвием по деревянной столешнице, точно соскабливая с нее что-то.

— Теперь понятно?

Никола сильно побледнел.

— Это сделали вы, — сказал доктор, — вы, а не я.

Мы вернулись в Скало, но даже не вспомнили о еде. Откуда-то доносилась приглушенная музыка. Виолалибера поднесла зажигалку к обрывку бумаги, и он сгорел у нее в руке. Мне казалось, я никогда еще не видел такого ослепительного пламени; оно мгновенно вспыхнуло и сразу же погасло, но за эти несколько секунд успело высветить наши оцепеневшие от ужаса лица.

Мы снова сосчитали деньги: девятьсот тысяч. В эту сумму вошли все мои сбережения, все, что я получил за блэкджек.

— Мы столько не соберем, — сказал Никола. Я испугался, что у него опять начнется приступ паники.

— Возьми в долг, — предложил Берн.

— Да? А у кого?

— У твоих приятелей по университету. У таких, как они, точно деньги найдутся.

— Может, сам что-нибудь придумаешь? А то все время только хреновые указания даешь.

— Я смотрю, юридическая лексика сильно обогатила твой словарный запас.

Виолалибера захихикала. На ней была короткая майка, открывавшая пупок. Она подняла босую ногу, вытянула ее к центру комнаты, в сторону Николы, и стала гладить его ляжку, затем пах. И продолжала смеяться. Она не признавала берегов.

Никола схватил ее ступню так, словно хотел раздавить в руке, и отшвырнул прочь.

— Ты сумасшедшая, — сказал он.

Тут Берн повернулся ко мне. Спина у него болела по-прежнему, не больше и не меньше, но он перестал жаловаться. Теперь все его внимание сосредоточилось на Виолалибере, он следил за тем, чтобы у нее было питье, чтобы ей было удобно. Он уже несколько дней не возвращался на ферму, потому что боялся оставить ее одну. Я не знал, как отнеслись к его отсутствию Чезаре и Флориана, возможно, они умирали от беспокойства. Но он не говорил об этом. Он превратил загаженную берлогу внутри башни в свой новый дом. Он спал не на матрасе рядом с Виолалиберой, а на полу, чтобы оставить ей побольше места. Ложился травмированной спиной прямо на камни.

— Ты должен добыть недостающие деньги, — сказал он мне.

— Где?

— В «Замке». Там полно денег.

— Хочешь, чтобы я их украл?

Он сидел напротив меня, исхудавший, почти такой же бледный, как я.

— Возьми их в кассе в первый же вечер, когда будет большой наплыв гостей. Возьми немного, чтобы не вызвать подозрений. Будь похитрее. Возможно, тебе придется сделать это не один раз.

— Нет, Берн, — пробормотал я, — только не это. Пожалуйста.

Он соскользнул со стула на матрас, сел рядом со мной, прижал мою голову к своему плечу, погладил меня между ухом и шеей.

— Бедный Томмазо, — сказал он. — Мы все так благодарны тебе за то, что ты делаешь.

— Берн…

Он тихонько постучал по моему затылку.

— Ты ведь это знаешь, правда?

По-моему, я заплакал, всего на какую-то секунду, но из глаз не выкатилось ни одной слезинки. Крушение произошло у меня внутри, без всяких видимых признаков.

В одну из бесед под лиственницей — как же давно это было! — Чезаре рассказывал нам о заповедях.

— «Да не будет у тебя других богов перед лицом моим»: эта заповедь была первой из всех, какие Господь дал Моисею, — но почему? Почему он начал именно с нее, а не с тех, что кажутся нам более важными — например, «не убий»? — спрашивал нас Чезаре и по очереди смотрел на каждого. Мы молчали. И он, как всегда, ответил за нас. — Потому что, когда место Господа в нашем сердце бывает занято другим божеством, все остальное неудержимо катится вниз и все заповеди оказываются нарушены. Когда место Господа в нашем сердце занято другим божеством, мы всегда, неизбежно, доходим до убийства.

Помню, в то время я навещал своего отца в тюрьме. В помещении, где проходили свидания, не было никого, кроме нас с отцом и охранника. Отец сидел по другую сторону блестящего, пустого стола: там стояло несколько таких. Мы сидели неподвижно, обливаясь потом. Руки отца не прикасались к моим: так у нас с ним было еще до тюрьмы. Порой, когда нас разделял этот голый стол, мне казалось, что отец хочет дотронуться до меня, что он охотно дотянулся бы до моей руки — но запрещает себе это. А я позволил бы ему прикоснуться ко мне; раньше, может, и не позволил бы, а теперь позволил бы взять мои руки в свои, несмотря на то, что он совершил.

— Ты научился носить блюда, держа их на весу? — спросил он.

— Да, по три за раз, даже по четыре, если кто-то помогает ставить их на стол.

— Четыре. У меня бы они все попадали.

Когда я приходил к нему на свидание, он надевал рубашку, всегда одну и ту же, клетчатую, и не застегивал две верхние пуговицы. На шее у него подрагивал маленький серебряный крестик.

— Может, она забеременела от меня, папа.

— Ты грустный, — заметил он.

— Со мной все в порядке. Или, может, не от меня. От всех троих. Это сделали мы.

— Что за девушка? Одна из тех, с кем ты познакомился в Массафре?

Я опустил голову. Его кулаки слегка разжались, к побелевшим пальцам прилила кровь, но затем кулаки сжались снова. С шеи свисал крестик. Перед отцом предстал его погрязший во грехе сын.

— От меня или не от меня, но я там был. Я больше желал других, чем ее, но я был вместе с остальными.

Словно догадываясь о чем-то, отец произнес:

— Тебе не надо беспокоиться, Томмазо. Ты не станешь таким, как я.

Потом к столу подошел охранник. Он не сказал, что время свидания истекло, не показал на висевшие на стене часы. Мы трое давно привыкли к этой процедуре. Я встал первым. Отец разнервничался, но повод для волнения усмотрел не там, где надо.

На следующий день сад «Замка сарацинов» был весь в бело-розовом убранстве. Я помогал садовникам украшать живые изгороди из самшита. Перед приездом гостей я в последний раз осмотрел накрытые столы, чтобы проверить, поставлена ли у каждого прибора салфетка, свернутая лебедем. Совершенно неожиданно мне пригодилась одна из маленьких хитростей, которым нас за все эти годы обучила Флориана: при виде салфеток, свернутых лебедем, синьор Наччи сиял от удовольствия.

Мы с Коринной все еще не разговаривали. Издалека я наблюдал, как она наливает вино гостям. К четырем часам праздник начал выдыхаться. По дворику носились перевозбужденные дети, музыка зазвучала громче, толпа гостей разделилась: одни пошли на площадку для танцев, другие направились к бару. Крепкие напитки не были включены в стоимость банкета: синьору Наччи было выгоднее продавать их отдельно. В баре гостей обслуживали Коринна и я, сменяя друг друга. В какой-то момент я открыл кассу, схватил пригоршню купюр и сунул в карман брюк.

Виновница торжества, восьмилетняя девочка, которую утром привели к первому причастию, начала разворачивать подарки. Возможно, я почувствовал зависть, видя, как она разрывает бумагу, а люди вокруг толкаются, чтобы ее сфотографировать; и я снова запустил руку в кассу. Деньги я сунул в другой карман брюк, но, оглядевшись, заметил Коринну: она смотрела на меня через застекленную дверь. Она не подала мне никакого знака, но не сводила с меня глаз достаточно долго, чтобы я понял: она знает, что я сделал. Затем она ушла.

Придя в общежитие, я вытащил деньги из карманов, они были влажными от пота. Я сосчитал их только вечером, когда был в безопасности, в башне, с моими братьями. Никола наконец решился попросить в долг у друзей. Теперь у нас набралось миллион двести тысяч. Денег, которые я не глядя выхватил из кассы бара, оказалось меньше, чем я думал. Батарейка в фонаре была почти разряжена, свет мигал.

— Когда следующий праздник? — спросил Берн.

— Через неделю. Вроде бы.

— А ты не мог взять больше? — спросил Никола. — Такими темпами мы и за месяц не соберем нужную сумму.

— Не мог. Они бы заметили.

— Если будем тянуть, доктор откажется. Так он сказал.

Виолалибера выглядела ужасно. Похоже, ее несколько раз вырвало, правда, непонятно чем, ведь она почти не прикасалась к еде, которую я приносил. И я не мог бы сказать, когда она в последний раз мылась.

— Идите сюда, — позвал Берн, — поближе ко мне.

Я, как обычно, повиновался, сел рядом с ним. Он сидел очень прямо, прислонившись больной спиной к стене. Виолалибера вцепилась в него с другой стороны.

— Ты тоже, — повелительным тоном сказала она Николе.

— Нет, — жестко ответил тот. — Вы что, не понимаете?

— Иди сюда, — настаивала Виолалибера.

Никола подошел к нам — и вдруг, словно смирившись с неизбежностью, уткнулся носом в колени Берна.

— Мы слишком долго были разлучены, — сказал Берн. Он как будто собрал нас в едином тесном объятии.

И в этот момент я произнес:

— Я поеду к Чезаре.

— И что ты ему скажешь? — спросил Берн.

— Я поеду к Чезаре, — повторил я.

Никто не ответил. В этом сплетении тел Виолалибера попыталась найти мою руку. Теперь каждый из нас чувствовал прикосновение других. Разве это не была наша любимая игра? Расслабить все мускулы и нервы? А затем обследовать каждый сантиметр ее тела, со всех сторон, внутри и снаружи?

Я чувствовал, как ритмично пульсирует кровь в хрупком запястье Виолалиберы. И подумал: а в том же ли ритме бьется сердце существа, которое у нее внутри?

«Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев моих меньших, то сделали мне»…

Но ведь Бога нет, а это значит, что и судить будет некому. Батарейка была почти разряжена, свет то гаснул, то загорался, выхватывая из темноты нашу четверку. Темнота. Мы. Темнота. И снова мы.

Когда я проснулся, мы все еще лежали обнявшись. Фонарь потух. Я чувствовал на руке, чуть ниже локтя, дыхание Виолалиберы, слышал храп Николы. Я оторвал щеку от ляжки Берна, влажной от пота, то ли моего, то ли его. Осторожно высвободился из переплетения рук и ног и на четвереньках пополз к лестнице. Выбравшись наружу, как всегда, испытал изумление: оказывается, мир за стенами башни все еще существовал.

В последние дни я много времени проводил в дороге, ездил на мопеде туда и обратно, туда и обратно, от одного побережья к другому. Возможно, следы от перегревшейся резиновой оплетки руля никогда не сотрутся с моих ладоней. Но воскресным утром, на природе, воздух был свежий, бодрящий. Когда я приехал на ферму, еще не было восьми.

Всего десять месяцев назад я покинул это место, точнее, был изгнан, а оно уже встречало меня, как чужака. Кое-как сложенные поленницы, растрепанные кроны деревьев, огород, заросший огурцами, которые забивали все остальные растения. А я уже успел привыкнуть к ухоженному саду «Замка». Я надеялся, что в такую рань успел проснуться один только Чезаре, — но ошибся. Он завтракал в беседке вместе с Флорианой и новым мальчиком-греком.

— Бог ты мой, Томмазо! Какой сюрприз! И в такое время дня. Садись, позавтракай с нами. Яннис, будь добр, пододвинь к столу еще один стул. Откуда ты, милый мальчик?

Чезаре сжал меня в объятиях. Опять я чувствовал его тело, его тепло, непохожее ни на чье больше, умиротворяющий запах лосьона после бритья. Я сел за стол. Флориана погладила меня по руке и придвинула ко мне тарелку с нарезанным хлебом.

— Намажь его маслом, — посоветовал Чезаре. — Мы покупаем масло в хозяйстве, которое находится рядом с поместьем семьи Апруцци. Подумать только, всего в километре от нас, а мы бы так и не узнали о его существовании, если бы Яннис однажды по чистой случайности не оказался в тех местах. Как часто мы не видим того, что прямо у нас перед носом! У них такие чудесные коровы, белоснежные, упитанные.

Я подобрал ножом немного масла от бруска, подтаявшего от жары, которая усиливалась каждую минуту, и намазал на хлеб. Я умирал от голода, но понял это только сейчас.

— Намажь побольше масла и посыпь сахаром. В твоем возрасте от сахара и масла вреда не будет. Вот мне стоило бы поберечься. Но что поделаешь? Я всегда любил вкусно поесть.

Он смотрел, как я откусываю хлеб и жую. Потом вдруг улыбнулся:

— Конечно, в «Замке» ты привык к деликатесам. Как поживает Наччи? У него все хорошо? Я не говорил с ним с прошлого лета.

— Там приходится много работать, — сказал я. — Все время свадьбы и всякое такое.

— Сейчас так принято, — заметил Чезаре с ноткой обиды в голосе, — устраивать праздники на широкую ногу. А мы с Флорианой готовили все сами, прямо здесь. Конечно, в то время жених не ходил на маникюр перед церемонией, если ты понимаешь, о чем я. — И он мне подмигнул.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал я, и голос у меня при этом был не такой ровный, как хотелось бы.

— Я здесь, Томмазо. Слушаю тебя. У нас еще минимум полчаса до того, как надо будет идти на мессу.

Я взглянул на Флориану, она поджала губы. Справа от меня Яннис не жалея сил уплетал хлеб с маслом.

— Нам надо поговорить с глазу на глаз.

Чезаре встал.

— Ну разумеется. Пойдем на наше обычное место, ты не против? Флориана, Яннис, вы извините нас за то, что вам одним придется убирать со стола?

Чезаре направился к лиственнице, я шел сзади в нескольких шагах от него. Сначала я надеялся, что мы не пойдем туда, потом заставил себя вспомнить слова Берна: все, что говорил Чезаре, — неправда, это лишь игра иллюзий, набор условностей. В мире существуем только мы.

— Помолимся сначала? — спросил Чезаре.

Я механически кивнул. Прикрыв глаза, своим прежним проникновенным голосом Чезаре начал читать наизусть сто тридцать восьмой псалом: «Господи! Ты испытал меня и знаешь. Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю; ты разумеешь помышления мои издали. Иду ли я, отдыхаю ли, ты окружаешь меня, и все пути мои известны тебе».

Слова псалма вызвали у меня внезапный приступ экзальтации. Я не был готов к этому и едва справлялся с собой. Долгие годы мне было стыдно сознавать, что я — единственный человек на ферме, невосприимчивый к слову Божьему; я подозревал, что не понимаю его так глубоко, как мои братья, и часто, сидя под лиственницей, делился этими сомнениями с Чезаре. И каждый раз получал один и тот же ответ: никто не умеет молиться, твое желание — это уже молитва.

— Какая забота привела тебя сюда в столь ранний час? — спросил он наконец.

Я глубоко вздохнул и ответил:

— Мне нужны деньги.

Чезаре выпрямился и поднял брови:

— Этого я не ожидал. Признаюсь, не ожидал. Ты удивил меня. Я думал, Наччи платит тебе за работу. Этого недостаточно? Если хочешь, я поговорю с ним.

— Мне нужны шестьсот тысяч лир. — Не знаю, почему я назвал именно эту цифру, ведь хватило бы и половины. Но мне вдруг вспомнился наш с ним последний разговор, здесь, на этом самом месте, в день, когда он меня выгнал.

Он надул щеки и секунду не выпускал воздух.

— Такого я никак не ожидал, — повторил он. — Ты ввязался в неприятную историю?

— Это мое дело.

За все эти годы я ни разу не осмеливался говорить с ним в таком тоне, не осмеливался даже представить себе подобное. Но Чезаре не смутился.

— Какие же вы, мальчики, непредсказуемые, — произнес он. — Вы — тайна для меня. Может, тут замешан Берн? Он давно уже у нас не появлялся. Чем старше он становится, тем меньше я его понимаю.

Я промолчал. Если бы в это мгновение наши взгляды встретились, он прочел бы в моих глазах всю правду. Поэтому я уставился на камень у меня под ногами и пучок травы рядом с ним. Затем отчеканил:

— Если ты не дашь мне денег, я все расскажу Флориане.

На миг наступила тишина. Я успел расслышать птичью трель в ветвях дерева над нашими головами.

— Что ты собираешься рассказать Флориане, Томмазо? — вполголоса спросил Чезаре.

— Сам знаешь.

— Нет. Не знаю.

Я сделал глубокий вдох.

— О том, как ты подглядывал за Берном и Терезой в зарослях.

Только не смотреть ему в лицо, только не смотреть на него. Не отрывать глаз от камня и пучка травы.

— Мне так больно за тебя, Томмазо, — произнес Чезаре.

— Шестьсот тысяч, — отрезал я. — Приеду за ними в четверг вечером.

Я собирался сразу же встать, сказав это, но ноги меня не слушались. И я остался сидеть, как сидел когда-то, ожидая отпущения грехов.

— Значит, шантажируешь меня. Вот во что ты превратился.

— В четверг вечером, — повторил я. И наконец сумел подняться на ноги.

Быстро, не оборачиваясь, я зашагал к мопеду. Развернулся, чтобы выехать на аллею, и только в этот момент взглянул на Чезаре в зеркало заднего вида. Он все еще сидел под лиственницей с вытаращенными от изумления глазами. Он показался мне всего лишь человеком, потерпевшим поражение, в точности как говорил о нем Берн.

Началась гроза. Я решил не останавливаться и не искать укрытия. Закапал дождь, который за несколько минут превратился в ливень и залил дорогу. Я промок до нитки. Раз или два, въехав в глубокую лужу, мопед терял равновесие, но мне удалось не упасть. Я представил себе Берна и Виолалиберу в башне, шум дождя, который они там слышат. Само небо обрушило на меня свой гнев, это было наказание свыше. Ну и пусть.

Когда я в середине дня добрался до «Замка», было темно как ночью. Войдя в свою комнату в общежитии, я сразу заметил в центре кровати донышко от пластиковой бутылки, которым Коринна пользовалась вместо стакана. Внутри поблескивал ключ от погреба. Я взял его, сначала не поняв, в чем дело. Потом выбежал на улицу. Пробежал через зал для церемоний, не обращая внимания на мокрые следы, которые мои туфли оставляли на мраморном полу. В раздевалке я открыл шкафчик Коринны: там было пусто. Ни рюкзака, ни формы, ни запаса карамелек, который она держала там для себя. Я вошел в кабинет Наччи не постучавшись. Он вопросительно взглянул на меня.

— Похоже, кто-то вышел на улицу без зонта, — посмеиваясь, заметил он.

— Где Коринна?

Наччи пренебрежительно махнул рукой:

— Ушла.

— Что значит «ушла»?

— Коринна — наркоманка. Кажется, я говорил тебе об этом. Таких, как она, нельзя исправить. Они безнадежны.

— Но почему?

Насквозь мокрая майка прилипла к спине, я дрожал от холода.

— Вчера она вздумала взять из кассы бара часть выручки. Сегодня я думаю, что она сделала это не в первый раз. Но вчерашняя недостача была такой крупной, что сомнений уже быть не могло.

— Она созналась?

Наччи снова посмотрел на меня с немым вопросом:

— А ты когда-нибудь слышал, чтобы наркозависимый преступник в чем-то сознавался? Когда я прямо спросил ее об этом, она не стала отрицать. Я сказал: либо ты возвращаешь мне деньги, либо немедленно уходишь. Конечно, она предпочла уйти. Возможно, она их уже истратила. Или же поняла, что в любом случае потеряет работу, и решила сохранить хотя бы деньги. Чтобы купить себе на них одну-две дозы.

— Коринна больше не употребляет наркотики, — едва слышно произнес я.

Но Наччи уже снова углубился в бумаги, которые изучал до моего прихода.

— Ну конечно, она клялась тебе, что завязала. Впрочем, так это или нет, меня не интересует. Я взял ее на работу, потому что меня попросил об этом ее отец. Как и в твоем случае. — Плечи у него дернулись, словно он нашел в этом совпадении что-то смешное. — Когда у человека такой порок, Томмазо, тут ничего не поделаешь. А теперь иди сушиться. Сейчас нельзя пересаживать лантаны, земля слишком влажная. Хотя… Раз ты уже промок, распыли на лужайке средство от комаров. В дождь эти твари откладывают яйца.

Гроза прекратилась, но продолжала бушевать где-то вдалеке. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь тучи, были обжигающими. Лямка от ящика врезалась мне в плечо, жидкость внутри перекатывалась то вперед, то назад, так что я едва не терял равновесие. Я опрыскал ядом каждый кустик, каждый цветок, каждую травинку. И даже не подумал о том, что совершаю массовое убийство в миниатюре. Передо мной стояло лицо Чезаре, который снова и снова спрашивал: «Значит, вот во что ты превратился?»

Ночью, в постели, я водил губами по краю прощального подарка Коринны; край успел затупиться и оставался острым только в нескольких местах. Она ушла, совершив нелепый акт самопожертвования. В конце этого безумного дня, наполненного водой и ужасами, я подумал о ней иначе, чем думал раньше, — с сожалением. И только тогда мне удалось заснуть.

На следующей неделе, когда случались перерывы в работе, я шел к себе, ложился на кровать и рассматривал красные точки на ветках абрикосового дерева за окном. Я спрашивал себя, проводит ли Чезаре эти часы в молитве, прося указать ему путь, и способен ли я выполнить свою угрозу — рассказать Флориане о том, что видел. Какие слова я подобрал бы для этого? Если мой план провалится, думал я, придется снова обокрасть синьора Наччи, и на сей раз уже не будет сомнений, кто настоящий вор, и я попаду в тюрьму, настоящую тюрьму для взрослых, как мой отец. Я предавался таким мрачным фантазиям без удержу, пока меня не начинало мутить.

Но когда в четверг я ехал на ферму, на сердце у меня было до странности легко. Я оставил мопед у ворот и дальше пошел пешком. Плоды на грушевом дереве уже начали желтеть. Было время заката: долгие годы в этот час мне казалось, что на свете нет подходящего места для жизни, кроме этого уголка земли.

Я постучался, и голос Чезаре пригласил меня войти. Опять я понадеялся застать его одного, и опять за столом рядом с ним сидела Флориана. Он пододвинул мне стул и предложил вина, но я отказался. Флориана со мной не поздоровалась.

— Значит, ты приехал за деньгами? — сказал Чезаре. И, поскольку я медлил с ответом, добавил: — Не так ли?

— Почему бы нам не выйти?

Чезаре пропустил это предложение мимо ушей.

— Я не могу дать тебе деньги, Томмазо. Мне очень жаль. Я поговорил с Флорианой, все ей рассказал. И знаешь что? Я должен поблагодарить тебя. Если бы не ты, у меня не хватило бы мужества признаться, и неизвестно, сколько еще времени я носил бы на сердце эту тяжесть. Мне мешал стыд. Стыд пробуждает в каждом из нас все самое худшее.

— Ты просто маленький жадный ублюдок! — буркнула Флориана.

Чезаре тронул ее за руку, чтобы успокоить. Закрыл глаза. Пробормотал какую-то фразу, чтобы сгладить впечатление от слов жены.

— Теперь и у тебя есть такая возможность, Томмазо. Расскажи, что случилось. Возможно, нам удастся тебе помочь.

Но я не мог больше там оставаться. Выбежал из комнаты, пронесся через двор и подъездную аллею к воротам, сел на мопед и укатил.

В Скало на поляне крутились парни и девушки купальниках. Не делая никаких попыток спрятаться, я пошел прямо к башне. Меня увидят — ну и пусть. Какое это теперь имеет значение?

В убежище я нашел спящих Берна и Виолалиберу. Так они проводили почти все время. Постоянное пребывание в башне очень утомляло их. Фонарь опять горел: наверное, Никола принес батарейки. Я подергал Берна за грязную футболку.

— Томми… — произнес он, с трудом открыв глаза.

— Он не даст денег, — сказал я.

Губы у Берна были пересохшие, изо рта скверно пахло. Я потрогал его лоб.

— У тебя температура, Берн?

— Пустяки. Помоги мне встать. Сегодня спина совсем не слушается.

Виолалибера все еще спала, лежа на боку на матрасе.

— У тебя наберется мелочи на два пива? — спросил Берн. — Я бы выпил. И с удовольствием вышел бы отсюда хоть на чуть-чуть.

Но мы еще долго оставались в башне, прежде чем принять решение, вполголоса переговаривались или просто молчали. По-видимому, прошло немало времени, прежде чем я помог Берну, у которого жар разлился по всему телу, подняться на ноги, а в дверном проеме появилась фигура Чезаре, заполнившая его целиком и заслонившая свет.

— Берн, — позвал он.

Берн попытался оторваться от меня и чуть не упал на пол. Я подхватил его.

— Зачем ты привел его сюда? — спросил Берн полным грусти голосом.

— Я его не приводил.

— Позволь мне помочь тебе, Берн.

Не дожидаясь ответа, Чезаре шагнул к Берну, а Берн так безропотно позволил ему обхватить себя за талию, что я решил, будто он теряет сознание.

— Прости меня, — прошептал Чезаре. — Прости меня за то, что я сделал.

Только потом я сообразил, как ему удалось нас найти. По всей вероятности, Яннис спрятался за оградой у ворот, а потом поехал за мной, правда, непонятно, на каком транспорте. Проследив за мной до Скало, он увидел, как я забираюсь в башню, и позвал Чезаре. И вот Чезаре был здесь, а Берн рыдал у него на груди. Действительно ли он плакал? Не помню. Я был слишком потрясен. Нам не пришлось объяснять ему присутствие девушки, которая тем временем проснулась и глядела на нас снизу вверх. Чезаре ни о чем не спросил, только сказал:

— Идемте со мной. Теперь я займусь вами.

Нагнувшись над Виолалиберой, он погладил ее испуганное лицо.

— И тобой тоже. Держись.

И мы покорно пошли за ним, сначала вверх по лестнице, потом вниз: казалось, он знает дорогу лучше нас.

Когда надо было идти через заросли крапивы, он одной рукой поддерживал Берна, а другой — Виолалиберу. Я шел последним. Перед тем как покинуть убежище, я сунул в карман деньги, которые нам удалось собрать.

Мы прошли через толпу ребят и девушек в купальниках. Кто-то из них, знавший меня и Берна с прошлого лета, поздоровался с нами. Мы сели в форд, и Чезаре поехал по направлению к ферме, не сказав ни слова. Хотя нет, он все же произнес одну фразу, обращаясь к Виолалибере: «Тебе понравится место, куда мы едем. Там все решится».

Тогда я подумал: он уже знает. Знает о ребенке, знает обо всем.

Возможно, его план был масштабнее, чем мне казалось: на ферме, кроме Флорианы, нас ждал еще и Никола. Стоя под навесом беседки, он метнул в меня выразительный взгляд, означавший: не требуй объяснений. Но нам было не до этого. Чезаре продолжал успокаивать Виолалиберу. Флориана позвонила врачу в Специале и попросила его срочно приехать, несмотря на позднее время. Берн, Никола и я оставили девушку на их попечение и пошли к дому. Когда мы дошли до оливковой рощи, у Николы случился приступ паники и одновременно агрессии, направленный против меня.

— Что ты ему сказал? Что, черт возьми, тебе в голову взбрело?

— Ничего он ему не сказал, — ответил за меня Берн. — А насчет Виолалиберы он сам догадался.

— Не надо меня в это впутывать, ребята. Прошу вас, не впутывайте меня! Я дам вам все, что хотите!

В его голосе звучала мольба. Лицо исказилось от ужаса. Мне было его жаль.

Берн велел ему замолчать таким решительным тоном, что он сразу затих.

— Мы должны решить, кто из нас отец, — сказал Берн. — Когда придет врач, он обязательно спросит. Чезаре и Флориана тоже захотят знать.

— Только не я, прошу вас! — захныкал Никола.

Берн осматривался, словно ища чего-то.

— Вот как мы сделаем, — сказал он. — Каждый из нас подберет камень, один из этих. И бросит его в сторону вон тех деревьев. Чей камень упадет ближе всех, тот и объявит себя отцом.

— Ты окончательно рехнулся! — взвизгнул Никола.

— Есть предложение получше? Я тебя слушаю. Давайте подбирать камни. Они должны быть примерно одинакового размера. Вроде этого.

Я нашел себе похожий камень, счистил с него налипшую землю.

— А если это окажется неправдой? Выберем отца наугад, а потом выяснится, что это не он?

— Истина умерла, — бесстрастно ответил Берн, — это всего лишь буква в алфавите, всего лишь слово, всего лишь материал, который я могу использовать.

Я понял, что это были не его слова. Должно быть, он заимствовал их из той книги.

— А если Виолалибера не согласится?

— Она уже согласна. Хочет, чтобы все решила судьба. Ну, не только судьба. В какой-то степени еще и ловкость. Но прежде чем бросать камни, мы должны дать клятву.

— Какую клятву?

— После того как судьба все решит, никто из нас не будет упоминать ни об этом моменте, ни о том, что было в башне. Мы не будем говорить об этом ни с другими людьми, ни между собой. Никогда. До самой смерти.

— Хорошо, — сказал я.

— Вы должны сказать: до самой смерти.

— До самой смерти, — поклялся Никола.

— До самой смерти, — поклялся я.

— Никола, бросай первым.

Никола выдохнул, снова набрал полную грудь воздуха, изогнул спину и бросил камень очень высоко и очень далеко, так, что он упал за третьим или даже четвертым рядом деревьев. Я с трудом разглядел место падения. Камень подпрыгнул, ударившись о землю, затем упал снова и стал невидимым.

— Теперь ты, Томмазо. Нет, возьми этот. — И Берн положил мне в руку другой камень, полегче.

— Не помогай ему, это нечестно, — запротестовал Никола, но тут же замолк. Он знал, что я не смогу бросить камень дальше, чем он. Так и вышло. Когда мой камень упал в неполных тридцати шагах от нас, я подумал: а не ловушка ли это? Ведь в такого рода состязаниях я всегда занимал последнее место. Но я еще был и тем, кто никогда не оспаривал решения Берна. А сейчас, впервые с того дня, когда я увидел его в домике на тутовнике, я не желал ему победы.

Не уверен, что он сделал это нарочно. Может, дело было в его больной спине, из-за которой он не мог отвести руку назад, или в высокой температуре. Или же он неправильно рассчитал траекторию. Не знаю. А наша клятва не позволяла мне спрашивать у него об этом до конца дней моих. Берн поднял руку над головой: тут его, по-видимому, пронзила острая боль, он застыл в этой позе, а затем камень выскользнул из его руки и приземлился за ближайшей оливой. Мы смотрели на точку падения, как когда-то смотрели на деревянный крест, появившийся ночью на могиле зайца.

— Думаю, отец — я, — произнес Берн.

Когда мы вернулись в дом, он подошел к Виолалибере, которая сидела за столом, тупо глядя на стоявшую перед ней пустую тарелку. Он положил ей руку на плечо, она никак не отреагировала, но этого жеста было достаточно, чтобы Чезаре и Флориана поняли, как обстоят дела, на ком из нас лежит вина за случившееся.

И тут я понял, что они ни минуты не подозревали своего родного сына. Берн смотрел на Виолалиберу сверху, смотрел на ее всклокоченную шевелюру так, будто говорил себе: да, все правильно, я смогу это сделать, смогу прожить с ней всю жизнь. Кто знает, какая несуразная аксиома вертелась у него в голове в эти часы, какой принцип заставлял его брать на себя одного вину за преступление, в котором были повинны трое.

Чезаре взял стул, поставил его рядом со стулом Виолалиберы, и Берн сел. Затем Чезаре сделал то, чего никто из нас не мог бы даже вообразить. Он вышел из дому и вернулся с небольшим тазом, тем самым, в котором мы, помнится, держали на холоде арбузы. Наполнил его водой и поставил на пол перед Берном и Виолалиберой. Снял с них обувь, носки и окунул их ноги в воду.

— Что ты делаешь? Они же воняют! — хихикнула Виолалибера, но тут же умолкла, взглянув на серьезное лицо Чезаре.

Он по одной оттирал эти ноги, пока они не стали чистыми. Ноги Берна и Виолалиберы стояли рядом в тазу и сияли чистотой, словно у новобрачных. Виолалибера поболтала ими, разбрызгав вокруг воду. И тут мы все улыбнулись. Напряжение рассосалось, как грязь в воде. Снова кто-то принял решение за нас.

Потом Чезаре стал на колени и вытер холстиной ноги Берна и Виолалиберы. Он так долго простоял на коленях, что, когда надо было встать, ему пришлось ухватиться за край столешницы.

— Я знаю, что вы задумали, — сказал он Берну и Виолалибере. — Это страх внушил вам такие мысли. Но сейчас вы от них избавились. Ребенок появится на свет. А теперь возьмитесь за руки. Вот так. Помолитесь вместе со мной.

Спустя полчаса приехал доктор. Он осмотрел Виолалиберу в нашей комнате. Сказал, что у нее истощение. Предписал полный покой и кое-какие лекарства. На следующий день Чезаре и Берн должны были отвезти ее в Специале на УЗИ. Мы собрались на кухне; доктор рассказывал про это исследование, Никола и я тоже слушали его, но уже только как наблюдатели.

Было уже больше двенадцати дня. Через час-другой мне предстояло стричь лужайку в «Замке сарацинов», поэтому я попрощался и уехал. В зеркале заднего вида ферма, удаляясь, становилась все меньше и меньше, потом превратилась в крошечную точку и наконец исчезла совсем.

Какое-то время я не возвращался в Специале. О том, что произошло после моего отъезда, я узнал от Николы. Он позвонил в «Замок». Одна из официанток позвала меня к телефону, когда я собирал стручковую фасоль. Я взял трубку рукой, измазанной зеленым соком.

Накануне, воскресным утром, Виолалибера улучила момент, когда в доме больше никого не было. Чезаре, Флориана и Яннис ушли на мессу, Берн отправился в ближайшую деревню по какому-то поручению. Она вышла в сад, нарвала руками листья красного олеандра, принесла их на кухню, положила в котелок, в котором Флориана обычно варила варенье, три десятка листьев, хотя собрала гораздо больше, залила водой и вскипятила. Остальные листья потом нашли на кухонном столе, рядом с раковиной.

Наверное, она подумала, что три десятка листьев — смертельная доза для будущего ребенка, но не для нее. Никола сказал мне еще, что перед тем, как выпить отвар, она добавила туда сахар. Потом пошла в заросли у ручья, где ее не стали бы искать, — во всяком случае, сразу. Она знала, что у нее будут спазмы, возможно, еще и рвота. Нашел ее Яннис, много часов спустя. Когда приехала скорая помощь, она еще дышала, и в больнице тоже, но к вечеру умерла, и Берн убежал с фермы во второй раз. Он вернулся в башню, но Чезаре и Флориана больше не пытались его найти.

В Албании отыскалась старшая сестра Виолалиберы, и тело девушки отправили на родину. Так было лучше для всех. В деревне уже вовсю судачили об этом самоубийстве, а похороны еще больше распалили бы любопытных. Считалось, что у беременной девушки были проблемы с психикой (в сущности, так оно, по всей вероятности, и было). К счастью, ни с кем, кроме нас, она не общалась.

Ты приехала несколько недель спустя. В тот вечер, когда Никола привез тебя в Скало, я и Берн тоже были там. Сидели возле башни, там, где было темнее всего. Я повернулся к вам спиной, хотя ты в любом случае не смогла бы меня разглядеть. Правда, был момент, когда ты обернулась и мне показалось, что ты смотришь в нашу сторону, прямо на нас. Помню, я подумал: она как будто уловила в воздухе какой-то запах. Тогда было бы достаточно шевельнуть рукой — и ты бы нас заметила. И Берн действительно сделал шаг вперед, к свету, но я удержал его. Нам и так хватало неприятностей. Это мгновение прошло, и я перевел взгляд на Николу.

Осенью Чезаре и Флориана покинули ферму. Они все оставили как было, просто загрузили сумки в багажник форда и уехали. Даже не заперли въездные ворота. Как будто после двойной смерти на эту землю легло проклятие. Как будто самая горячая молитва, на какую был способен Чезаре, не смогла бы ее очистить. Что до Янниса, то я до сих пор не в курсе, куда он делся.

Томмазо помолчал несколько секунд, словно хотел дать мне время усвоить все, о чем я узнала: Виолалибера и Берн в башне, Чезаре среди оливковых деревьев, эти оргии.

Виолалибера, лежащая в зарослях.

Эти оргии.

— Она связала себе запястья веревкой, — добавил Томмазо. — Той самой веревкой, которой мы с Берном обвязывали ствол срубленной пальмы, чтобы вытащить его из сада. Связала их самозатягивающимся узлом и закрепила другой конец веревки за ветку оливы — чтобы нельзя было убежать и обратиться за помощью до того, как случится выкидыш. Не знаю, где она научилась вязать такие узлы. Это не каждый умеет. Потом ее вырвало, и она лежала в собственной блевотине.

Похоже, спазмы у нее начались сразу после того, как она выпила отвар олеандра, но яду нужно несколько часов, чтобы добраться до сердца. Его ритм замедляется, оно почти останавливается, потом вдруг начинает биться с бешеной скоростью. Яннис сказал Николе, а Никола мне, что тело Виолалиберы было таким легким и податливым, что он без труда взял ее на руки. Добежал до дому и положил ее на садовые качели. Когда Флориана приподняла ей веки, глаза были совсем белые, ни радужки, ни зрачка. Берн был там и смотрел на все это, но он не мог двигаться, не мог молиться, он затворился в своем эгоизме.

Томмазо взял с тумбочки книгу Штирнера. И открыл наугад.

— Я прочитал ее только потом, через какое-то время. Это чудовищно скучная книга. Скучная и непонятная. А может, я недостаточно умный, чтобы ее понять. Но я нашел фразу, которую произнес Берн перед тем, как мы начали бросать камни в оливковой роще.

Он перелистывал книгу, пока не нашел нужное место.

— «Истина умерла, это всего лишь буква в алфавите, всего лишь слово, всего лишь материал, который я могу использовать». Вот это сказал Берн. Но послушай, что написано дальше. «Истины — это материал, подобно травам, полезным и вредным: и мне решать, какие из них полезные, а какие вредные». Травы полезные и вредные. Похоже на проповедь, верно? Меня это потрясло.

— Это просто фраза, каких множество. — Я произнесла это с трудом, мне вообще не легко было говорить.

— Да, ты, конечно, права.

Томмазо положил книгу обратно на тумбочку и еще мгновение смотрел на нее.

— Когда мы решили попробовать на вкус каждое растение из тех, что были на ферме и вокруг, Берн был единственным, кто взял в рот листья олеандра. Мы слышали о козе, которая пощипала эти листья и умерла. И тем не менее он взял в рот листья и цветы и стал жевать их. Мы с Николой были в восторге.

Через минуту мы увидели, что лицо у него покрылось пятнами, а губы побелели, хотя, возможно, нам это только почудилось. Листья олеандра не причинили Берну никакого вреда. Там, в домике на дереве, ему нравилось смотреть в лицо смерти. Для мальчиков нет более захватывающей игры, верно? Но Чезаре говорил: думай, во что всматриваешься.

Мы трое сдержали клятву, данную в тот вечер. Мы больше никогда не говорили о Виолалибере, ни с другими людьми, ни между собой. Во всяком случае, до этой самой минуты.

Часть вторая

Обитель

Если мы сядем на ступеньки крыльца и посмотрим вокруг, то увидим все, что нам необходимо: солнце, ветер, людей, здания, камни, море, птиц и растения. Взаимодействие со всеми этими элементами ведет к гармонии, противостояние — к катастрофе и хаосу.

Билл Моррисон и Рени Миа Слей. Введение в пермакультуру

3

После того лета, когда я окончила четвертый класс лицея, я больше не приезжала на каникулы в Специале. Бабушку с тех пор я видела только один раз, когда она приехала в Турин на консультацию к отоларингологу. Она пробыла в городе три дня, остановилась в отеле, но в один из вечеров пришла к нам ужинать. Она и моя мама с необыкновенной сердечностью болтали о разных пустяках. Перед уходом она спросила, понравилась ли мне книга, которую она передала через папу несколько лет назад. Я почти не помнила об этом, но, чтобы не обидеть бабушку, сказала: да, понравилась.

— Тогда я пришлю тебе еще книг, — сказала она, но позже, наверное, забыла о своем обещании.

Никто не знал, когда у нее появилась привычка по утрам ходить к морю. Папа не имел об этом понятия, а я во время пребывания в Специале ни разу не видела, чтобы она залезала в воду, даже в свою собственную ванну.

— В феврале! Плавать в феврале! — бушевал папа. — Вы представляете себе, какая в феврале холодная вода?

Мама гладила рукав его куртки, а он дрожал так, что делалось страшно. В Каладей-Джинепри один рыбак заметил тело, колыхавшееся на волнах у скал. Наверное, для меня было бы лучше, если бы я не могла четко представлять себе место, где умерла бабушка; но я хорошо знала эту бухту, и меня до ночи преследовала эта картина — как волны швыряют о скалы ее тело. К тому времени, когда ее достали из воды, она была мертва уже три часа, кожа на лице и пальцах затвердела. Бедная бабушка, подумала я, ее искусали придонные мелкие рыбешки, а колени, которых она так стеснялась, теперь безжалостно выставлены на всеобщее обозрение.

Отец решил уехать в тот же день. В дороге он время от времени ненадолго пускал за руль маму, но меня — ни разу. Мы молчали, никто не предложил включить музыку, поэтому я дремала на заднем сиденье. Когда мы приехали в Специале, уже светало и над землей стлался туман.

Полусонная, потрясенная, я бродила по дворику, чувствуя скверный вкус во рту. Подошла к бассейну: полотнище, которым его накрывали, лежало на дне, в центре белел слой известкового налета. Случайно я наступила на одну из пропитавшихся водой подушек, разбросанных вокруг бассейна, и услышала бульканье. Во всем чувствовалась запущенность.

Люди приходили весь день, пока не настало время ужина. Я узнала нескольких учеников бабушки, они успели превратиться в подростков, но пришли с мамами. Они говорили о своей учительнице, по очереди сидели рядом с моим отцом на диване, где раньше она коротала часы одиночества, и выражали ему соболезнования на безупречном итальянском языке, которым в иных обстоятельствах не воспользовались бы.

Окна были распахнуты, и по комнате проносились волны холодного воздуха. Я не подошла к открытому гробу, стоявшему посреди комнаты, мне было достаточно видеть ступни ног, которые из него выглядывали. Роза угощала пришедших наливкой и марципанами. Козимо стоял, прислонившись к стене, сложив руки, с подавленным видом. Мама разговаривала с ним, стоя совсем близко, но в какой-то момент прервала разговор и направилась ко мне.

— Идем, — сказала она и, взяв меня за локоть, отвела в мою комнату.

С того последнего лета здесь ничего, абсолютно ничего не изменилось.

— Ты знала о завещании?

— Каком завещании?

— Не лги мне, Тереза. И не проверяй меня. Я знаю, что у вас с ней был уговор.

— Но я же ей никогда не звонила, — сказала я.

— Она оставила дом тебе. И обстановку, и участок земли — все. Включая сторожку, где живет Козимо со своей противной женой.

Я не сразу осознала, насколько важно было то, что она говорила. Завещание, мебель, Козимо. Меня до глубины души взволновал вид моей аккуратно застеленной постели.

Здесь я была с ним. В этой постели я была с ним.

— Послушай меня, Тереза. Этот дом надо немедленно продать. Не обращай внимания на то, что говорит твой отец. Дом разваливается, в нем завелась всякая дрянь, и Козимо готов его купить. Позволь мне заняться этим.

На следующий день состоялись похороны. Церковь в Специале оказалась слишком маленькой — похоже, на церемонию пришла вся деревня, — поэтому у входа собралась толпа, которая загораживала свет. По окончании службы священник подошел к нашей скамье, чтобы пожать нам руки.

— Ты, наверное, Тереза, — сказал он мне. — Бабушка много рассказывала о тебе.

— Правда?

— Тебя это удивляет? — улыбнувшись, спросил он. И погладил меня по голове.

Процессия двинулась на кладбище. В склепе, рядом с нишами, где стояли гробы моего деда и других предков, о которых я ничего на знала, была заготовлена еще одна. Когда могильщик взялся за лопатку и гроб стали снимать с катафалка, отец зарыдал. Я отвела глаза, и в эту минуту увидела его.

Он стоял в стороне, за колонной. Меня поразила его одежда: по ней было видно, насколько мы выросли. Из-под темного плаща виднелся узел галстука. Берн. Встретившись со мной взглядом, он тронул пальцем бровь. Я не поняла, что это было: попытка скрыть смущение или тайный сигнал, который я не сумела расшифровать. Затем он быстро зашагал к часовне и исчез внутри. Когда я снова повернулась к гробу, который в этот момент со скрипом и скрежетом задвигали в нишу, я была в таком смятении, что даже не подумала в последний раз о бабушке. Люди начали расходиться. Я прошептала маме, что приду домой не сразу: надо кое с кем поздороваться. Кажется, ее удивило, что у меня есть друзья в Специале; очевидно, она не представляла, сколько времени я провела здесь, — как в реальной жизни, так и в мечтах.

Я обошла вокруг кладбища, стараясь идти как можно медленнее. Когда я снова подошла к воротам, все уже ушли. Могильщик заделывал нишу мраморной плитой. Я заглянула в часовню: Берна там не было. Тут на меня напала неудержимая паника.

Почти бегом я вернулась в деревню, но, вместо того чтобы свернуть к дому бабушки, направилась к ферме. Прошагать по подъездной аллее к дверям было словно погрузиться наяву в детские воспоминания, воспоминания, которые оставались здесь, нетронутые, невредимые, и дожидались меня. Я узнавала все, каждое дерево, каждую трещинку на камне.

Я сразу заметила Берна, он сидел в беседке под навесом вместе с остальными. И на миг остановилась, потому что даже теперь, когда я стояла тут перед ним, он не поманил меня к себе. Но через минуту я уже была с ними. Берн и я, Томмазо и Коринна, Данко и Джулиана: люди, с которыми мне предстояло разделить последующие годы, несомненно лучшие годы моей жизни, оказавшиеся преддверием худших.

Берн вежливым тоном представил меня, сказал, что я — внучка учительницы, живу в Турине и одно время проводила здесь каникулы. И ни слова больше. Ничего, что позволяло бы угадать, насколько мы с ним были близки. Впрочем, он встал, чтобы принести для меня стул. Томмазо, не глядя мне в глаза, пробормотал соболезнования.

Мне назвали несколько имен, думаю, я была не в том состоянии, чтобы запомнить их с первого раза. На столе появилось пиво, а Джулиана высыпала на стол из пластикового пакета целую груду фисташек. Все тут же запустили в нее руки.

— Я слышала, что ферма продается, — сказала я, чтобы прервать затянувшееся молчание, — но не знала, что ее купили вы.

— Купили? Это ты ей сказал, Берн? — спросил Данко.

— Ничего я ей не говорил.

— Что ж, нам жаль разочаровывать тебя, Тереза, но мы ее не покупали. Ни у кого из сидящих здесь не нашлось бы таких денег.

— У Коринны нашлось бы, — возразила Джулиана. — Достаточно было бы позвонить папе, верно?

Коринна показала ей средний палец.

— Значит, вы платите Чезаре аренду?

Все дружно расхохотались. Кроме Томмазо.

— У тебя отсталые взгляды на частную собственность, Тереза, — сказал Данко.

Берн украдкой быстро взглянул на меня. Он сидел, откинувшись на спинку стула, засунув руки в карманы плаща.

— Думаю, нас можно назвать сквоттерами, — сказал он наконец. — Вряд ли Чезаре в курсе, что мы тут живем, во всяком случае, мы с ним это не обсуждали. Ферма ему больше не нужна. Он теперь живет в Монополи.

— Мы сквоттеры, поэтому у нас тут нет электричества, — сказала Коринна. — Это огромная лажа.

— У нас есть генератор, — возразил Данко.

— Так мы его включаем только на час в день!

— Генри Дэвид Торо жил у озера, покрытого льдом, и у него вообще не было электричества, — продолжал Данко. — А здесь температура не опускается ниже десяти градусов.

— Жаль, что у Торо не было косы до самой попы, как у вашей покорной слуги.

Коринна встала, чтобы подойти к Томмазо, а он отодвинулся на стуле назад, чтобы дать ей пройти.

— Я и сейчас мерзну. Разотри меня хорошенько, — сказала она, прижимаясь к нему. — Разотри, а не гладь, как кошку! Я сказала: хорошенько!

— Выход есть, — сказала Джулиана, соскабливая что-то со своего свитера. — Достать длинный кабель и подключиться к линии «Энел».

— Мы это уже обсуждали, даже голосовали по этому поводу, — сказал Данко. — Если мы будем воровать электричество, нас поймают и выселят отсюда. А поймают нас обязательно, потому что Коринне не терпится включить одновременно все свои фены.

Коринна холодно взглянула на него.

— Ты перестанешь бросать скорлупки на землю?

— Они био-раз-ла-га-емые, — улыбаясь, парировал Данко и забросил себе за спину фисташковую скорлупку.

Я чувствовала на себе пристальный взгляд Джулианы, но не решалась повернуться в ее сторону. И медленно поднесла ко рту бутылку с пивом, стараясь не поддаваться смущению.

— А чем ты занимаешься в Турине, Тереза?

— Учусь. В университете.

— Что изучаешь?

— Естественные науки. Хочу стать морским биологом.

Данко захихикал. Коринна стукнула его по груди рукой, прикрытой спущенным рукавом толстовки.

— Тереза когда-то жила под водой, — вполголоса прокомментировал Томмазо.

— О нет! Хватит играть в эту вашу дурацкую игру с прошлыми жизнями! Я этого больше не вынесу! — закатила глаза Коринна.

— А лошади тебя интересуют? — спросил Данко, на сей раз совершенно серьезно.

— Меня интересуют все животные.

Я заметила, что Данко и Джулиана переглянулись. Однако вслух они ничего не сказали.

— Очень хорошо, Тереза, — произнес затем Данко, словно я прошла какой-то тест.

Несколько минут мы молча пили пиво, Коринна щекотала Томмазо за ухом. Потом я спросила:

— А Никола?

Берн залпом допил бутылку и со стуком поставил ее на стол.

— Он ведет шикарную жизнь в Бари.

Данко тоже глотнул из своей бутылки и звучно рыгнул. Джулиана хихикнула, Кориннна сказала «Фу!», но в итоге рассмеялась тоже.

— Наверно, он уже защитил диплом, — сказала я.

— Он бросил университет, — мрачно сказал Берн. — Предпочитает общество легавых. Видимо, это больше подходит к его типу личности.

— Легавых?

— Полицейских, — пояснила Джулиана. — А в Турине их по-другому называют?

Томмазо сказал:

— С тех пор прошло уже два года.

— Раз-два! Раз-два! — произнес Данко, размахивая руками. — Дубинки к бою! Бить нещадно!

— Не думаю, что полицейские маршируют, — заметила Коринна.

— Но дубинки у них точно есть.

Джулиана закурила сигарету и бросила пачку на стол.

— Опять? — спросил Данко, возмущенно глядя на нее.

— Это всего вторая.

— Отлично. Еще немножко мусора, который будет разлагаться всего-навсего двадцать лет, — не унимался Данко.

Джулиана глубоко затянулась, затем выдохнула густой дым прямо в лицо Данко, который стойко выдержал ее бесстрастный взгляд.

— Ты знаешь, сколько нужно времени, чтобы один окурок сигареты разложился в природной среде? — обратился он ко мне. — Около десяти лет. Все дело в фильтре, который сделан из специального материала, выдерживающего высокие температуры. И даже если его раскрошить, как делает Джулиана, это ничего не изменит.

Я попросила у нее разрешения взять сигарету.

— Первое правило фермы, — сказала она, пододвигая пачку в середину стола. — Здесь ты ни на что не должна спрашивать разрешения.

— И забудь свои предрассудки насчет частной собственности, — ввернул Данко.

— Если у тебя получится, — подхватила Джулиана.

Коринна сказала:

— Я есть хочу. И предупреждаю: я не намерена опять обедать фисташками. Сегодня твоя очередь, Данко, так что шевелись.

Они начали говорить между собой, словно меня там не было. Время было уже обеденное. Я наклонилась к уху Берна и спросила, не хочет ли он проводить меня домой. Он секунду помедлил, прежде чем согласиться. Остальные почти не обратили внимания на наш уход.

И вот мы снова проделываем путь, по которому ходили в детстве. Зимой природа вокруг выглядела уныло, это было непривычно для меня. Почва под ногами, красноватая и рыхлая в августе, сейчас была одета высокой блестящей травой. Не дождавшись, когда Берн скажет хоть слово, я произнесла:

— Тебе идет одежда в этом стиле.

— Это вещи Данко. Но они мне великоваты. Видишь?

Берн отвернул рукав, и я увидела, что он был подогнут и заколот английской булавкой. Я улыбнулась.

— Почему ты не дождался меня после похорон?

— Не хотел попадаться на глаза.

— Кому?

Берн не ответил. Он упорно смотрел себе под ноги.

— Там было столько народу, — сказала я. — Никогда бы не подумала. Бабушка всегда жила одна.

— Она была очень щедрая.

— Откуда ты знаешь?

Берн поднял воротник плаща, потом снова опустил. Казалось, ношение этого плаща отнимает у него массу энергии.

— Она помогала мне готовиться к экзамену на аттестат зрелости.

— Бабушка с тобой занималась?

Он кивнул, продолжая глядеть в землю.

— Странно, — сказала я.

— Мы с ней прошли программу четвертого и пятого классов лицея, и я смог сдать экзамен экстерном. Это было три года назад. Но я не получил аттестат, когда нужно было это сделать.

Он вздохнул и ускорил шаг.

— За эти уроки я помогал Козимо в поле.

— А где ты жил в то время?

— Здесь.

— Здесь?

У меня закружилась голова, но Берн этого не заметил.

— Когда я узнал, что Чезаре и Флориана уехали, я решил вернуться сюда. До этого я жил возле Скало, в башне. Помнишь, я один раз приводил тебя туда?

Но у меня перед глазами все еще стояла картина: Берн на ферме. Именно там, где я его себе представляла всегда, все это время.

— А я и не знала, — прошептала я. — Бабушка мне ничего не сказала.

Берн быстро глянул на меня:

— Правда?

Я кивнула. Я чувствовала слабость.

— Странно. А меня она заверила, что сказала. Я подумал, тебе больше не интересно туда ходить.

После долгой паузы он добавил:

— Может, это было к лучшему. Для тебя.

— Черт! Ну почему она мне не сказала? — крикнула я.

— Успокойся, — произнес Берн.

Но успокоиться я не смогла, у меня началась истерика. Я без конца повторяла: почему, почему, почему? Берн взял меня за плечо:

— Успокойся, Тереза. Присядь на минутку.

Он помог мне прислониться к стене. Мне было трудно дышать. Берн стоял рядом и терпеливо ждал, когда приступ закончится. Затем он нагнулся, сорвал какой-то листок, размял его в пальцах и поднес к моему лицу:

— Понюхай.

Я сделала глубокий вдох, но ощутила не запах растения, а запах своей собственной кожи.

— Мальва, — произнес Берн, понюхав эту кашицу.

Сидя на краю невысокой каменной ограды, мы смотрели на зеленеющие, тихие поля. Я немного успокоилась, но причиной этому была беспредельная усталость, к которой примешивалось сожаление.

— Она и раньше ходила плавать? — спросила я.

— Да, несколько раз я ходил с ней к морю. Садился на берег и смотрел. Она заплывала далеко, на спине, я видел только розовую точку — это была ее шапочка. Я ждал ее на берегу, держа наготове развернутое полотенце, а она говорила мне: ты понятия не имеешь, что ты теряешь. Она повторяла это каждый раз.

Меня вдруг охватило неистовое желание смотреть на него, прикасаться к нему, желание, от которого все переворачивалось внутри. Я пошатнулась и навалилась всей тяжестью на него.

— Смотри не раздави мне плечо, — сказал он.

— Прости.

Я засунула пальцы в рукава пальто. По какому праву я так вцепилась в него?

— Я не просил, чтобы ты сменила позу. Просто не дави так сильно.

Он опять положил руки в карманы плаща. Я встала, и мы снова зашагали через поля, но быстрее, чем раньше, как будто спасались от приступа слабости. Пейзаж вдруг изменился. Впереди тянулись ряды деревьев пониже, чем оливы, на ветках которых еще не было листьев, но уже распустились белые цветы.

— Вот, — объявил Берн, как будто с самого начала собирался привести меня сюда.

— Что это за деревья?

— Миндаль. Ты, наверное, никогда не видела, чтобы он цвел так рано.

Мы вошли в сад, но ступали осторожно, словно боялись, что нежные цветы могут осыпаться от наших шагов. Каблуки увязали в мягких комьях земли.

— Хочешь, сорву тебе цветок? — предложил Берн.

— Не надо. Отсюда их видно лучше.

— Помнишь, как ты оставила мне плеер в кучке орехов? Когда я жил в башне и мне становилось одиноко, я включал его и слушал твою кассету. Всякий раз я прослушивал ее от начала и до конца, пока лента не истерлась и музыка не превратилась в шуршание. Но и тогда я продолжал ее слушать.

— Музыка была ужасная.

Берн взглянул на меня с недоумением:

— Неправда. Это была чудесная музыка.

Через несколько минут мы, к моему удивлению, оказались перед воротами бабушкиной виллы. Я не понимала, как мы там очутились; наверное, это было от противоречивых эмоций, нахлынувших на меня.

— Когда уезжаешь? — спросил Берн.

— Сегодня. Скоро.

Он кивнул. Я подумала, что дорога в тысячу километров притупит мою грусть. Все вернется на круги своя. Меньше чем через неделю возобновятся занятия в университете, потом будет сессия, а дальше — следующий семестр. В Турине меня ждало так много всего. Но тут Берн взглянул на меня, и его легкое косоглазие произвело на меня такое же магическое действие, как в детстве, когда нас разделял порог, и я впервые встретилась с ним взглядом. Можно загубить свою жизнь из-за дефекта зрения у другого человека, и в тот миг именно это со мной и случилось.

— Где ты пропадала? — спросила мама, когда я вошла в дом. — Папа хочет ехать прямо сейчас. Он, бедняжка, так и не смог поспать. Роза сделала нам сандвичи, перекусим в машине. Думаю, мне придется сесть за руль.

Из гостиной исчезли кое-какие вещи: фотографии в серебряных рамках, ваза, настольные часы с циферблатом, которые поддерживали хоботами два слона. Не было и кружевной салфетки, всегда лежавшей на круглом столике. В передней стояла раскрытая дорожная сумка: я заметила, как оттуда сверкнули бронзой часы. Мама перехватила мой взгляд.

— Посмотри, не осталось ли тут других вещей, которые надо забрать. Только, пожалуйста, никакого тряпья, у нас его и так хватает.

Зайдя в мою комнату, я положила в сумку на колесах одежду, которую привезла с собой. В окно я увидела родителей, они разговаривали с Козимо и Розой возле машины: ее двери уже были открыты. Отец поднял глаза, он смотрел в мою сторону, но, похоже, не видел меня. А в мои глаза словно был впечатан взгляд Берна. Я села на кровать, рядом с уже закрытой сумкой, и просидела так несколько минут. Я не принимала решение, оно пришло само в эти краткие минуты. Когда я спускалась по лестнице, то казалась себе невесомой, мои ноги точно плыли над ступеньками. И вот я стояла перед моими родителями.

— Где твои вещи? — спросила мама.

— Наверху.

— Так иди за ними! Проснись, Тереза!

— Я остаюсь.

Отец резко обернулся, но заговорила опять она:

— Что это ты такое говоришь? Шевелись давай!

— Я остаюсь. Может, всего на пару ночей. Роза и Козимо смогут приютить меня, правда же?

Сторож и его жена одновременно кивнули.

— А можно узнать, что ты тут собираешься делать? — наседала на меня мама. — Козимо уже отключил отопление.

— Ты виделась с ним, — произнес папа.

В его голосе не было раздражения, только безмерная усталость. Бабушка умерла, и он много часов провел без сна.

— Он? О ком вы говорите? — не унималась мама. — Не зли меня, Тереза. По-хорошему предупреждаю.

Но я ее уже не слушала. Она ничего не знала об этом месте, ничего не понимала и никогда не смогла бы понять. А вот отец понимал. Потому что мы оба были больны Специале и эта болезнь проявлялась у нас одинаково.

— Ты видела его?

Не глядя на папу, я кивнула.

— Тереза, садись в машину.

— Я же сказала: я останусь тут всего на пару ночей. А потом вернусь в Турин на поезде.

— Нет, мы поедем сейчас!

Сторож и его жена наблюдали за нами. Мой отец держался одной рукой за дверь машины. Веки у него были лилового цвета.

— Ты ведь знал, — сказала я.

Он повернулся ко мне. На мгновение его глаза раскрылись шире.

— Ты знал, что он здесь, — и не сказал мне.

— Ничего я не знал, — возразил он, однако я уловила в его голосе нотку неуверенности.

— Как ты мог?

— Поедем, Мави, — сказал он маме.

— Ты собираешься оставить ее здесь? Ты спятил?

— Я сказал тебе: садись в машину!

Она торопливо пожала руки Козимо и Розе, скороговоркой дала мне какие-то указания и села на водительское место.

— Жду тебя дома. Самое позднее через два дня.

Она включила зажигание, но вдруг словно бы передумала. Повернулась, чтобы взять из заднего кармана брюк бумажник, достала несколько купюр и, не пересчитывая, протянула мне. Затем они уехали, и я осталась во дворике со сторожем и его женой; была тишина, поля вокруг дышали сыростью, а я уже раскаивалась в собственной импульсивности.

Я прошлась по опустевшим комнатам, вернулась к себе и легла на кровать. Позже пришла Роза с подносом. «Я принесла то, что едим мы сами», — произнесла она, как бы извиняясь, но тон у нее был вовсе не извиняющийся. Я поела, не вставая с кровати, затем взяла книгу по университетской программе, которую захватила с собой, и попыталась читать, но не смогла сосредоточиться.

Подожди до завтра, уговаривала я себя, не надо возвращаться туда прямо сейчас, а то Берн подумает, что я отложила отъезд из-за него. Но в доме бабушки не было ничего, что могло бы удержать меня, поэтому я вернулась на ферму уже через три часа после того, как ушла. Все сидели во дворе, вокруг странного предмета, похожего на перевернутый зонт и обшитого алюминием.

— Может, хоть Тереза догадается, что это такое, — сказал Данко, вроде бы ничуть не удивившийся моему возвращению.

— Параболическая антенна? — предположила я.

— Ну, я же говорила! — воскликнула Коринна. — Никто не догадается!

— Вторая попытка.

— Гигантская сковорода?

Джулиана пренебрежительно махнула рукой.

— Думай, думай! — подбадривал меня Томмазо.

— Хватит, скажи ей, наконец! — не выдержала Коринна.

— Перед тобой, Тереза, плоды прогресса. Сочетание инновации с бережным отношением к природе. Это параболический накопитель солнечной энергии. Если ты положишь в середину яйцо, оно сварится само собой — на свету. Разумеется, если дело происходит летом.

— А сейчас, увы, февраль, — ввернула Коринна.

Наверное, я отреагировала слишком вяло: она воспользовалась этим, чтобы еще раз поддеть Данко:

— Видишь? Она считает, что это никому не нужное барахло, — и она совершенно права! Данко купил его на общие деньги, даже не посоветовавшись с нами!

— Я не считаю, что это никому не нужное барахло, — тихо возразила я.

— Может, упакуем его и вернем в магазин? — предложил Томмазо.

— Только попробуй! — угрожающе произнес Данко.

Берн смотрел на меня, но не так, как утром: он словно бы вдруг вспомнил о чем-то. Когда наши взгляды встретились, он улыбнулся.

— Значит, ты осталась, — произнес он вполголоса.

Тут Данко объявил, что пора снова браться за работу. И раскинул руки, что означало: расходитесь.

— Поможешь нам в фуд-форесте? — спросил Берн, и я ответила «да», хотя не поняла, о чем речь.

— Разве здесь не росли олеандры? — спросила я, когда мы шли от дома.

— Полтора года назад они стали засыхать, и мы решили, что не будем спасать их. Им нужен был слишком обильный полив. Просто поразительно, с какой беспечностью Чезаре расходовал воду. Если подумать, — продолжал он после паузы, — Чезаре проявлял беспечность и во многом другом. Чтобы спасти окружающую среду, достаточно не убивать ничего живого — так он думал.

— А как на самом деле?

Берн посмотрел на меня долгим взглядом.

— Сейчас речь идет уже не о бережном отношении к природе, Тереза. Эти времена прошли. Мы у края пропасти, разве не видишь? Теперь наша задача — восстановление окружающей среды, — он произнес это слово по слогам: «вос-ста-нов-ле-ни-е». Если мы будем продолжать в том же духе, наша планета превратится в соляную пустыню.

Я подумала, что без электричества нельзя качать воду из колодца в водоем, а оттуда проводить в дом. Когда на вилле у бабушки случалось короткое замыкание, из крана нельзя было налить ни капли воды. Я спросила, как они решают эту проблему, а он, повернувшись ко мне, но не останавливаясь, произнес:

— Если нельзя взять воду из земли, где ты ее возьмешь? — И указал вверх.

— То есть вы обходитесь дождевой водой?

Он кивнул.

— Как же вы ее пьете? Там полно микробов!

— Фильтруем через коноплю. Потом покажу, если захочешь.

Тем временем мы дошли до тутовника. Я едва узнала дерево: оно было совершенно голое. Под ним и вокруг него появилась буйная растительность, которая на первый взгляд показалось мне дикой: молодые деревца, кустики, травы, а среди них — артишоки, тыквы, цветная капуста.

— Придется поработать руками, — сказал Берн, становясь на колени. — Вот это надо убрать.

Он схватил в охапку полусгнившие листья и закинул себе за спину.

— Сложим их тут в кучу. Потом я вернусь с тележкой и все заберу.

— Почему у вас все в таком виде? — спросила я, неохотно опускаясь на колени рядом с ним(на мне были мои единственные джинсы).

— В смысле?

— Почему все так запущено?

— Ошибаешься. Здесь каждая вещь на своем месте. Данко потратил несколько месяцев, чтобы спроектировать фуд-форест.

— Хочешь сказать, вы сами решили сажать деревья и остальное именно таким образом?

— Ты не переставай собирать листья, когда разговариваешь, — сказал Берн, глядя на мои руки. — Летом тутовник обеспечивает им тень. Мы его подстригли так, чтобы он стал как можно более раскидистым. Вокруг него растут плодовые деревья, а под ними высажены овощи, чтобы удерживать азот в почве.

— Ты говоришь, как специалист по сельскому хозяйству.

Он пожал плечами:

— Все это — заслуга Данко.

Почва под опавшими листьями была сырой и теплой. Сначала я старалась не пачкать ничего, кроме рук, но постепенно перестала обращать внимание на грязь. Брюки на коленях покрылись пятнами, края рукавов пуловера стали бурыми: ну и пусть. Я набирала все более объемистые охапки листьев и бросала в кучу.

— У нас тут почти самодостаточное хозяйство, — сказал Берн. Скоро мы сможем продавать часть урожая. Сейчас тебе кажется, что кругом запустение, но летом тут все покроется пышной растительностью.

— Пышной растительностью, — повторила я.

— Да. А что?

— Ничего. Просто я забыла.

— О чем?

— Забыла, что ты иногда говоришь необычные слова. Которые никому другому не пришли бы в голову.

Он кивнул, но так, словно понял только часть сказанного.

— А зачем мы сейчас собираем эти листья?

— Сушняк лучше убирать до весны, чтобы солнце могло как следует прогреть почву.

— Наверное, это Данко так говорит.

Я думала сострить, но Берн даже не улыбнулся.

— Да. Так говорит Данко, — ответил он с абсолютной серьезностью.

За следующие полчаса мы с ним едва обменялись несколькими словами. Я начала понимать, что Берн не спросит меня, как я прожила те годы, когда мы с ним не виделись: ведь он и в детстве не спрашивал меня о моей прежней жизни. Словно все, что происходило вдали от него, просто не существовало, или, во всяком случае, не имело значения. Я решила: не буду больше пытаться рассказывать о себе. Хватит с меня и того, что я вместе с ним копаюсь в земле и вдыхаю насыщенный влагой воздух.

Я решила, что останусь на ферме до захода солнца, потом — до ужина, и оба раза обещала себе уйти сразу же после. Возможно, Роза начала беспокоиться, возможно, уже позвонила в Турин. На ужин мы ели омлет с кабачками, который приготовила Коринна и в котором совсем не было соли (но я не посмела заикнуться об этом, поскольку всем, похоже, и так было вкусно). Я осталась голодной и, поскольку никакой другой еды не было, принялась отщипывать хлеб, а Джулиана считала каждый кусочек, так же внимательно, как накануне.

Электричество на ферму подавалось только на час в сутки, и этот час кончился одновременно с ужином. Мы расселись перед горящим камином; кроме него, комнату освещали свечи: некоторые из них оплыли и закапали пол. Мы сидели почти вплотную друг к другу, укрывшись одеялами, но все равно было холодно. Но даже в этот момент у меня не возникло желания уйти оттуда, попрощаться с Берном, который приник ко мне, попрощаться с остальными, с огнем, отражавшимся к глазах каждого.

К восьми часам Данко стащил с нас одеяла и объявил, что пора ехать. Все вскочили на ноги, я осталась сидеть на полу.

— Ты едешь с нами? — спросил Данко.

Прежде чем я успела спросить куда, Джулиана запротестовала: в джипе не хватит места, сказала она. Но Данко словно ее не слышал.

— У нас сейчас особенная неделя, Тереза. На этот вечер запланирована акция.

— Какая?

— Объясним по дороге.

Берн сказал:

— Тебе понадобится черная одежда.

Секунду назад они были разомлевшие, сонные, и вдруг их охватила неуемная энергия.

— У меня только одно черное платье, в котором я ходила на похороны, — растерянно сказала я, — но оно на вилле.

— Не хватало еще, чтобы она в нем пришла! — воскликнула Джулиана. — Сиди здесь, Тереза. Поверь мне, так будет лучше.

Она погладила меня по щеке, но Данко строго сказал ей:

— Перестань, Джулиана. Мы уже это обсудили.

Коринна тронула меня за руку:

— Пойдем наверх. У нас там полный шкаф одежды.

Мы втроем, Коринна, Джулиана и я, поднялись на второй этаж. Коринна принялась рыться в куче одежды, наваленной на полу, а Джулиана начала раздеваться.

— Чье это?

— Наше. В смысле, общее. Это женская половина.

— Вы держите все вещи вот так, вперемешку?

Коринна кисло усмехнулась:

— Да, вперемешку. Но ты не волнуйся, они чистые.

Тем временем она вытащила из кучи что-то черное.

— На, примерь вот это. — И она кинула мне легинсы. — И это.

В меня полетела толстовка, похожая на ту, в которой она была вчера, — или, возможно, та же самая.

Когда я снимала свитер, она сказала:

— Какие у нее сиськи здоровенные. Видала, Джулиана? Тебе бы половины таких хватило, чтобы не быть похожей на мужика.

Я не посмела сказать им, что мне совсем не идут легинсы, что, как говорит моя мама, при моей конституции нельзя носить ничего обтягивающего и что я, скорее всего умру от холода.

— Хватит на нее пялиться, — пробурчала Джулиана. — Мы не на дефиле собрались.

На заднем сиденье машины мы кое-как уместились вчетвером — три девушки и Томмазо, который упорно не отрывал взгляд от темных полей за обочиной автострады.

— Куда мы едем?

— В Фоджу, — ответил Данко.

— Но ведь туда три часа езды.

— Приблизительно, — не меняя интонации, ответил Данко. — Можешь немного поспать.

Но мне совсем не хотелось спать. Я засыпала Данко вопросами, и в конце концов он объяснил, в чем заключается их акция. Он говорил очень тихо, заставляя меня вслушиваться, и не помогал себе руками; более того, все его тело словно бы обмякло, как будто вся энергия ушла в мозг. В Сан-Северо, рассказал он, есть живодерня, куда свозят на убой лошадей со всей Европы. Они проводят в пути тысячи километров, без воды и без еды. А потом их умерщвляют зверскими способами.

— Их сначала расстреливают, а потом четвертуют, — пояснил он. — Смерть как будто быстрая, но дело в том, что все это происходит на глазах у других жертв, которые ждут своей очереди; они начинают волноваться, и их избивают дубинками. Мы едем туда, Тереза. В этот ад.

— А что мы будем делать, когда приедем?

Данко улыбнулся мне в зеркало заднего вида:

— Освободим их.

Когда мы добрались до бойни, была глубокая ночь. Мы оставили машину под деревьями, где ее трудно было разглядеть, потом долго шли по краю поля. Сквозь облака просачивалось немного лунного света, этого было достаточно, чтобы не споткнуться.

— А если нас заметят? — вполголоса спросила я у Берна.

— Такого еще ни разу не было.

— А вдруг?

— Этого не будет, Тереза.

Вдали виднелось какое-то большое здание, похожее на ангар; перед ним была площадка, которую освещал прожектор.

— Это там их четвертуют, — произнес Данко.

Вдруг Берн положил мне руку на шею.

— Ты дрожишь, Тереза, — сказал он.

Взломать замок на воротах оказалось нетрудно. Томмазо сумел открыть створку так, чтобы она не скрипнула. Мы продвигались вдоль стены, почти вплотную к ней. Сквозь тонкую ткань легинсов меня пробирала ночная сырость. На миг я увидела себя со стороны удивленными глазами человека, знавшего меня в Турине. Какого черта я здесь делаю? Но этот миг замешательства сменился безудержным ликованием.

Нам с Джулианой поручили следить за хозяйским домом. Во всех окнах было темно. Мы слышали, как остальные за нашей спиной достают кусачки и ругаются, потому что сорвать замок на воротах конюшни оказалось труднее, чем на въездных воротах.

— Так вы с Берном были вместе? — спросила Джулиана своим обычным жестким тоном.

— Да, — ответила я, хоть и не была уверена, что это правда.

— И как давно вы не виделись?

— Давно, — сказала я, смущаясь все больше и больше. — Примерно лет шесть.

— Точно.

Раздался металлический щелчок, затем звяканье цепи, упавшей на асфальт. Мы с Джулианой обернулись на звук, дверь открылась — и в это самое мгновение завыла сигнализация.

В хозяйском доме тут же зажглись окна — одно, другое, третье. Берн и остальные исчезли за углом конюшни.

— Скорее, черт! — завизжала Джулиана, таща меня за руку.

Я очутилась внутри. Данко и Берн, Томмазо и Коринна открывали двери денников, кричали лошадям: «Бегите!» — и хлопали их по бокам. Я, словно проснувшись, стала делать то же самое, но лошади не двигались с места, только били копытами, напуганные воем сирены.

— Идут! — крикнул кто-то из наших.

И тут Томмазо кое-что предпринял.

— Я ущипнул одну лошадь кусачками, — рассказывал он потом в машине, когда мы возвращались домой, не следя за дорогой, пьяные от адреналина, говоря все одновременно. Лошадь, которую ущипнул Томмазо, галопом поскакала к выходу, и секунду спустя начался хаос. Остальные лошади, налетая друг на друга на скаку, понеслись за ней. Я распласталась вокруг одной из колонн, чтобы меня не раздавили, затем рядом со мной вдруг оказался Берн, вынырнувший из этой движущейся массы грив, копыт и хвостов.

Мы бросились к выходу за последними лошадьми. На площадке перед конюшней собрались несколько мужчин, но они не знали, кого останавливать — лошадей или нас. Это давало нам преимущество. И мы побежали наискосок, через поле. Я разглядела Данко, он бежал чуть впереди остальных; и Коринну.

Потом послышались выстрелы. Лошади в панике понеслись еще быстрее, но большинство двигались по кругу, по площадке перед конюшней, мы не успели вывести их за ограду. Только немногие из них поняли, куда надо бежать. Когда мы, запыхавшись, остановились посреди поля, то увидели с полдесятка лошадей. За нами, видимо, решили не гнаться: я видела, как один из мужчин запирал ограду, а другой пытался догнать лошадей. Несколько секунд мы наслаждались этим зрелищем обретенной свободы.

— Мы это сделали, черт побери! — произнес Томмазо. Никогда я не видела его таким.

На обратном пути, когда энтузиазм стал выдыхаться, некоторые закрыли глаза и уронили вспотевшие головы на плечо рядом сидящего; я положила свою на плечо Берна, а он с тех пор не шевельнул ни одним мускулом, чтобы не разбудить меня. Мне снились вырвавшиеся на волю лошади, их было гораздо больше пяти, целый табун, они неслись по пустоши, вздымая вихрь пыли, так что казалось, будто они колышутся в воздухе. Все лошади были черные, и я не просто смотрела на них, я даже была не одной из них, а чем-то большим, ими всеми сразу.

Утром меня разбудила рука, гладившая меня по лицу. В воздухе все еще ощущалось возбуждение прошлой ночи. Я смутно помнила, как мы сидели на кухне и пили вино, как сначала ушли вдвоем Данко и Джулиана, затем Томмазо с Коринной (или наоборот?); в общем, мы с Берном остались наедине и, еще не оправившись от недавних волнений, понеслись наверх по лестнице в его комнату, в его ледяную постель. Но я точно помню, что было потом, что он делал со мной, а я с ним; одержимость, напавшую на меня; неистовство, овладевшее каждым мускулом моего тела, настолько сильное, что оно отовсюду откликалось болью; затем — внезапное просветление, когда мы, голые и замерзшие, вели долгую, нескончаемую беседу. Наконец Берн захотел меня снова, но на этот раз все происходило спокойно, даже с какой-то методичностью. Он повторил все то, что когда-то делал в зарослях; поразительно, как наши тела до сих пор ничего не забыли.

Сейчас он приглаживал мне волосы на лбу, словно хотел воссоздать картину последнего лета, которое мы с ним провели вместе. Я задумалась: была ли у меня тогда челка, или уже нет?

— Все уже внизу, — сказал он.

Я с трудом могла говорить. И у меня во рту был странный вкус, который, возможно, ощущал и он.

— Который час?

— Семь. Здесь в это время только светает. — Он заложил прядь моих волос за ухо, как будто только сейчас понял, чего добивался. — Извини, вода для мытья у нас холодная. Но если хочешь, я могу согреть тебе воду в кастрюле.

От нашего дыхания в воздухе образовывался пар. Я разглядывала его лицо, его покрасневший от холода нос. Мучительно было видеть его так близко.

— У тебя есть ребенок, Берн?

Он едва заметно подался назад. Отвел взгляд на секунду, потом опять взглянул на меня.

— Нет, У меня нет ребенка.

— А та девушка?

У меня перехватило дыхание, и я не смогла произнести имя.

— Нет никакой девушки, Тереза.

Я поверила ему. Каждая клеточка моего тела хотела верить ему. Больше мы никогда об этом не говорили.

Берн выскочил из-под одеяла и, как был голый, встал перед окном, спиной ко мне. Он все еще был болезненно худым.

— Мне пора, — сказала я.

— Чего ты тогда ждешь? Собирайся.

— Залезай опять под одеяло. А то простудишься.

— Надеюсь, это доставило тебе удовольствие.

Он вытащил из кучи тряпья на полу свою одежду и, взяв ее подмышку, вышел из комнаты.

Через несколько минут я услышала, как он внизу разговаривает с Джулианой. Я нашарила на тумбочке мобильник. Он был выключен со вчерашнего вечера: я хотела сберечь заряд батарейки. Сигнал был слабый, но его хватило на то, чтобы экран тут же заполнился уведомлениями о пропущенных звонках из дома, с папиного номера и с какого-то другого — я забыла, чей он. А еще — штук десять эсэмэсок от папы: в первых он только спрашивал, где я, потом все больше и больше беспокоился, а под конец был в ярости. В последнем сообщении он просто называл меня неблагодарной дрянью.

Меня охватила паника, и я написала: «извини, телефон разрядился, извини, пробуду здесь до завтра, потом вернусь, обещаю». Отправила — и экран погас.

И снова мое появление никого не удивило, как будто я находилась на ферме уже давно. В доме было еще холоднее, чем вчера вечером, хотя камин горел. Джулиана подала мне кофе. Я заметила, что чашка была из сервиза Флорианы.

— Ну вот, наконец-то пришла Тереза, пусть она разрешит наш спор раз и навсегда! — воскликнул Данко.

— Сомневаюсь, — сквозь зубы процедил Томмазо.

— Томмазо считает, что сегодня благоприятный день для посадки цикория, потому что сейчас луна в растущей фазе. Такая дискуссия возникает у нас каждый раз, когда мы собираемся что-то посеять или посадить. Я устал объяснять ему, что наука не располагает сколько-нибудь серьезными фактами, которые бы доказывали связь между луной и земледелием.

— Крестьяне с незапамятных времен дожидаются убывающей фазы, чтобы посеять цикорий. С незапамятных времен! По-твоему, они разбираются в этом меньше тебя?

— Ага! Так я и думал! Я был уверен, что он сошлется на традицию! — Данко возбужденно вскочил. — Еще несколько десятилетий назад в здешних краях поливали голову оливковым маслом, чтобы уберечься от сглаза, — вот она, традиция! Люди безжалостно истребляли друг друга — и всё во имя традиции!

Он смотрел то на Томмазо, то на меня.

— Приятно видеть, что ты смеешься. Я бы тоже рассмеялся, если бы этот разговор не повторялся у нас по крайней мере в десятый раз.

— Называй это практикой, если тебе так больше нравится, — мрачно произнес Томмазо.

— Послушай меня, Томмазо. Во-первых, ни у кого из упомянутых тобой крестьян, в отличие от меня, нет диплома по физике.

— Разве у тебе есть диплом? — перебила его Коринна.

— Я просто не написал его.

— Ну надо же. Просто не написал.

— И за все эти годы ты не вырастил ни одной морковки, — добавил Томмазо.

— Во-вторых, — продолжал Данко, повышая голос, — я все еще жду, когда ты приведешь мне что-то похожее на научное обоснование. Но, к счастью, теперь у нас есть Тереза, верно? Она изучает естественные науки и, возможно, знает о луне кое-какие подробности, которые забыли объяснить мне.

Я пожала плечами. Не верилось, что Данко всерьез ждет от меня ответа, похоже, это была какая-то игра, в которую они хотели меня втянуть. Я придвинула чашку с дымящимся кофе, чтобы согреть подбородок.

— В чем дело? Тебе непонятен вопрос? — не унимался он.

— Нет. То есть да.

Томмазо смотрел на меня так пристально, как будто пытался вспомнить что-то, касающееся меня.

— Если не ошибаюсь, — сказала я, — есть мнение, что у лунного света глубина проникновения в почву больше, чем у солнечного, и это способствует всхожести семян. Но я не уверена.

— Ага! — воскликнул Томмазо. Он вскочил и торжествующе ткнул пальцем в своего оппонента.

Данко заерзал на стуле так, словно у него начались судороги.

— Глубина проникновения в почву? А что это такое? Боже ты мой! Я словно попал в логово колдунов! Если мы продолжим в том же духе, то скоро начнем плясать вокруг костра, чтобы вызвать дождь! Тереза, я так на тебя надеялся! Думал, наконец-то у меня появится союзник! А ты защищаешь эту теорию фаз луны! Глубина проникновения!

— Очевидно, ее интересует именно это, — произнесла Джулиана, прервав наступившую паузу.

Я думала, что умру от смущения, боялась взглянуть на Берна, да и на всех остальных.

— А что такого? — продолжала Джулиана. — Теперь у нас и пошутить нельзя?

Мне надоело это слушать, и я вышла покурить.

Разумеется, в споре победил Данко. После завтрака мы смотрели, как Томмазо высевает цикорий в горшочки в теплице. Закончив, он похлопал себя по рабочим штанам, чтобы стряхнуть землю, и сказал:

— Не примется. Ну и пусть: на следующий год признаешь, что я был прав.

Но цикорий принялся. Я еще была на ферме, когда в апреле его пересадили в грунт, в фуд-форест, а позже увидела, как ростки превратились в пышные, мясистые кочаны. В начале лета я сама обрезала кустики у основания. За это время я успела нарушить обещание, которое давала отцу, — сначала один раз, потом второй и третий, и наконец он перестал уговаривать меня в вернуться, а я перестала обещать. Во время нашего последнего разговора по телефону он поклялся, что не скажет мне ни единого слова, пока я не вернусь.

На ферме каждое мгновение было чистым и ясным, как в момент пробуждения. Вдруг оказалось, что я больше не нуждаюсь в вещах, без которых раньше не могла обойтись, которыми дорожила. Все, связанное с Турином, утратило смысл, превратилось в абстракцию. Что для меня имело ценность теперь? Вечером ложиться в постель с Берном, а утром просыпаться рядом с ним, смотреть в его еще сонные глаза, в комнате, которая была только моей и его, из которой не было видно ничего, кроме деревьев и неба. И еще секс, прежде всего секс, слепой, одуряющий. В первые месяцы он напал на нас, словно лихорадка. Нам было все равно, что те, кто жил за стеной, услышат нас (а они, конечно же, слышали: насмешливые замечания за завтраком стали обычным делом). Белье, которое мы меняли слишком редко, впитывало наши запахи, на ступнях образовался несмываемый слой грязи, потому что мы ходили босиком из спальни в ванную, потом на кухню, потом обратно в спальню, и всегда в темноте.

Я даже не пыталась объясниться с матерью или с кем-то еще из Турина, кто хотел узнать причину моего исчезновения. Кто не изведал юношескую любовь, то есть любовь, пришедшую до двадцати лет, тому не понять, что это за ощущение: будто ты пронизана ею вся целиком, и нет спасения.

А еще я испытывала эйфорию от того, что у меня наконец появились настоящие друзья, даже больше, чем друзья: братья и сестры. Берн, Томмазо, Данко, Джулиана, Коринна: наши имена теперь стали для меня звеньями одной неразрывной цепи. В моих сегодняшних размышлениях то счастливое время, когда мы все вместе жили на ферме, словно сжимается, два года превращаются в мягкий пушистый шарик.

А ведь в этой жизни были свои трудности. Мне пришлось долго привыкать справлять нужду во дворе без воды и возможности уединиться (правда, землю так или иначе надо было удобрять); к питьевой воде, отдававшей гнилью, и почти холодной воде, лившейся из душа. Кроме того, надо было по очереди заниматься уборкой кухни, сжигать мусор. Но в этой работе, пусть и тяжелой, бывали длительные перерывы, когда мы сидели в беседке, под навесом, пили пиво, играли в карты и спорили о том, как сделать нашу жизнь еще более достойной, еще более справедливой, еще более щадящей для окружающей среды.

Мы не были противниками технологий, мы были техноскептиками. Если стиральную машину нам заменял чан с марсельским мылом, словно мы пришли из XIX века, это не потому, что мы в принципе осуждали изобретение стиральной машины. Просто мы хотели бы такую машину, которая работала бы на естественной энергии падающей воды, а не на электричестве. Такие машины существовали, и однажды мы накопили бы достаточно денег, чтобы купить одну из них.

Джулиана достала нам семена «суперсканка», и Томмазо посадил их за домом, вперемежку с цитронеллой, чтобы она заглушала запах. Травка росла на удивление хорошо, кругом покрылась клейкими цветами, которые мы высушивали в тени и смешивали с табаком. Джулиана ухитрилась даже выручить немного денег, продавая нашу продукцию одному своему знакомому в Бриндизи. Но мы не увлекались этим, нажива не была нашей целью. «Нам нужны не деньги, нам нужны знания», — говорил Данко. И все же деньги были нашей проблемой. Чем больше мы их презирали, тем больше времени мы посвящали разговорам о них. Мы сокращали наши потребности, как могли, например, переходили на еще более дешевую марку пива, но случалось, батарея джипа подводила нас дважды за пару-тройку месяцев.

Коринна: «Потому что ему место на свалке!»

Данко: «Следи за выражениями, этот виллис прошел через Вторую мировую войну».

Потом, всего через неделю после замены батареи в джипе, у Джулианы сломался мост на передних зубах, и прошлось искать стоматолога, который согласился бы брать плату частями.

Из всех нас постоянный заработок был только у Томмазо. Каждое утро он уезжал на своем мопеде в «Замок сарацинов» и возвращался поздно вечером. Иногда он уставал так, что приходилось ночевать в общежитии. Он отдавал нам весь свой заработок — получив деньги, в тот же день вручал их Данко. Ни разу я не слышала, чтобы он высказывал недовольство по этому поводу.

А у меня не хватало мужества признаться, что я стала хозяйкой бабушкиной виллы, я не говорила об этом даже Берну. Пришлось прибегнуть к маленьким хитростям, чтобы присутствовать при чтении завещания и выполнить необходимые для этого формальности. На ферме не могло быть и речи о том, чтобы кто-то отлучался без ведома остальных. Мне помог Козимо, он сопровождал меня к нотариусу, взял на себя оформление документов. Зашел разговор о продаже виллы: Козимо предлагал за нее сто тысяч евро, больше он при всем желании не мог заплатить. Они с женой проработали здесь сорок лет, это давало им определенные права. Он ждал ответа, но я никак не могла решиться. Что бы я стала потом делать с этими деньгами? Отдала бы все до последнего цента Данко, как делал Томмазо? Отослала бы родителям? Положила бы на банковский счет, чтобы капали проценты? Я не знала, как быть.

Я стала уклоняться от встреч с Козимо и Розой. Увидев их в деревне, сворачивала на другую улицу либо пряталась. Жила в постоянном страхе, что остальные на ферме узнают о моем богатстве. Меня бы немедленно выгнали, а Берн, скорее всего, и пальцем не пошевелил, чтобы помешать этому.

По вечерам в беседке Данко читал нам «Революцию одной соломинки». К началу лета мы успели прослушать всю книгу в третий раз, я уже смогла бы цитировать ее наизусть целыми абзацами. Но когда Данко закончил последнюю страницу, мы стали умолять его начать снова.

По субботам мы позволяли себе съездить к морю. Пляж Торре-Гуачето был покрыт кучами засохших водорослей, из песка вылезали и тут же прятались крошечные рачки. Мы пробирались в зоны, закрытые для туристов, потому что по сути не были туристами, а еще потому, что нам были не по душе всякие там ограничения.

Однажды Данко предложил:

— Давайте проверим, способны ли мы на самом деле оказаться от собственного индивидуализма. Пусть каждый по очереди разденется перед всеми. Раздеться всем одновременно было бы слишком просто, так что будем делать это по одному.

— И тебя не смутит, что я перед тобой разденусь? — спросила Коринна.

Данко спокойно ответил:

— А ты думаешь, под твоим раздельным купальником скрывается нечто особенное? Таинственное и непостижимое? Все мы можем легко себе представить, что там. Анатомия, и ничего больше.

— Ну замечательно, представляй себе и дальше.

Но Данко не сдавался.

— Ты неправильно воспринимаешь собственное тело, Коринна. Тебе внушили, что под этими квадратными сантиметрами синтетической ткани скрывается что-то абсолютно личное. Это признак твоей духовной ограниченности. Ничего абсолютно личного не существует.

— Сделай одолжение, Данко, признайся, что просто хочешь увидеть мои сиськи.

— Нет. Я хочу, чтобы ты освободилась от предрассудков. Чтобы вы все от них освободились. — И с этим словами он спустил плавки, которые упали до щиколоток. Он стоял перед нами обнаженный, против света, достаточно долго, чтобы мы могли разглядеть рыжеватые волоски у него в паху, похожие на пучки высушенного тимьяна.

— Посмотри на меня, Коринна, — уговаривал он, — ну же, посмотри. Мне нечего скрывать от вас. Если бы я мог раскроить себе живот и показать вам внутренности, я сделал бы это. Анатомия, только и всего.

Мы сделали то же самое, по одному, сначала ребята, потом мы, девочки. У меня тряслись пальцы, когда я нашаривала на спине застежку лифчика, и Берн помог мне. В итоге наши купальники и плавки валялись на кучах сухих водорослей, как куски облезшей кожи.

Но смущение, вместо того чтобы исчезнуть, с каждой минутой становилось все сильнее и сильнее. И в конце концов мы, чтобы не смотреть друг на друга, погрузились в бирюзовую воду.

— Пробежимся по общественному пляжу, — с воодушевлением произнесла Джулиана.

— Люди на пляже вызовут полицию.

— Полиция будет ехать целый час.

— Тогда они попытаются сами напасть на нас.

— Если мы будем бежать быстро, ничего не случится, — решил Данко. — Только давайте держаться вместе, никого не оставлять в хвосте.

Мы схватили в охапку мокрые купальники и плавки, вскарабкались на скалу и, словно племя дикарей, выскочили на пляж, утыканный зонтиками и тянувшийся очень далеко. Я подумала: у меня не хватит дыхания, чтобы пробежать его весь до конца.

Но никто не стал нас преследовать. Купальщики, лежавшие на песке, приподнялись на локтях, чтобы лучше рассмотреть нас, дети хихикали, слышались даже одобрительные свистки. Когда я немного отстала — все бежали очень быстро, Коринна и Джулиана неслись, как две страусихи, — то услышала замечание какого-то мужчины, чье лицо не успела разглядеть. Слова, которые он сказал тогда, вспомнились мне много месяцев спустя, когда все начало рушиться. «Бедненькие, — сказал он, — вообразили, будто могут показать что-то необыкновенное».

В сентябре Козимо на своем пикапе приехал на ферму. Он вытащил из машины две канистры с какой-то светлой жидкостью и поставил на цементное покрытие двора. Берн предложил ему сесть, после чего — выпить вина. В принципе они хорошо относились друг к другу, но в общении проявляли сдержанность, как будто взаимной симпатии было недостаточно, чтобы зачеркнуть воспоминания об их первой встрече, о погоне, о камне, которым вслепую швырнул в Берна и его друзей мой отец.

Козимо отказался от вина.

— Я привез вам диметоат. После такого лета будет нашествие насекомых. А у вас на деревьях возле ограды некоторые оливки уже червивые.

— Очень любезно с вашей стороны, — произнес Данко, вставая, — только вы можете забрать эти канистры. Нам они ни к чему.

— Вы что, уже успели все обработать? — опешил Козимо.

Данко скрестил на груди руки:

— Нет, синьор. Мы не опрыскиваем наши оливы диметоатом. Мы здесь вообще не применяем инсектициды. Так же, как и дефолианты и любые другие средства фитофармации.

Козимо был в недоумении.

— Но если вы не будете применять диметоат, вредители съедят у вас все оливки. А потом возьмутся за мои. Уверяю вас, он не влияет на вкус масла.

Я не помнила, чтобы Козимо говорил «вы» кому бы то ни было, кроме моей матери. Не пытаясь больше скрыть свою растерянность, он добавил:

— Все применяют его против вредителей.

Очевидно, Берн, как и я, почувствовал возникшую неловкость: он быстро подошел к Козимо, взял канистры за ручки, поднял их и сказал:

— Спасибо, что подумал о нас.

Но приказ Данко пригвоздил его к месту:

— Поставь их обратно, Берн. Я не хочу, чтобы эта гадость попала в наш дом.

Берн посмотрел в глаза Данко, словно желая сказать: это я просто из вежливости, мы только внесем их в дом, а пользоваться не будем, — но Данко не смягчился. Тогда Берн поставил канистры на цемент и пробормотал:

— Все равно спасибо.

Козимо был глубоко оскорблен. Мужчину его возраста, крестьянина с седыми волосами и отвердевшей, как у крокодила, кожей, унизила кучка нахальных сопляков. Коринна старательно чистила ногти, а Джулиана снова и снова щелкала зажигалкой, и из ее кулака вылетали крохотные искры.

— Подожди, я помогу, — сказал Берн, снова нагибаясь, чтобы поднять канистры, но Козимо резким движением остановил его.

— Сам справлюсь, — сказал он.

Поставив канистры в машину, он сел за руль, развернулся, разбрызгивая грязь из-под колес, и уехал, по пути успев бросить на меня — только на меня одну — полный упрека взгляд.

— Не надо было с ним так, — сказала я, когда Козимо был уже далеко.

— А ты хотела бы заправить салат маслом с примесью диметоата? — сказал Данко. — В придачу к своим вкусовым качествам он еще и канцерогенный. Пусть выльет его в свой колодец! Пусть пьет его вместе со своей женой!

— Козимо просто хотел нам помочь.

— Ну так пусть Козимо попробует еще раз, может, вторая попытка будет удачнее, — весело сказал Данко.

Он ожидал, что его поддержат, но одна только Джулиана слабо улыбнулась в ответ. Тогда он опять стал серьезным.

— Они со своими представлениями о сельском хозяйстве отстали на сто лет. Если бы в супермаркетах еще продавался ДДТ, они были бы не прочь им воспользоваться. Готовы загадить своей химической отравой что угодно, лишь бы избавить себя от проблем. Они не в курсе, что входит в состав этих средств. Видали его физиономию, когда я произнес «фитофармация»? Он даже слова этого никогда не слышал!

— Так что нам делать с вредителями? — спросил Томмазо. Он подошел к ближайшему дереву, сорвал гроздь еще незрелых плодов и бросил на стол. — В них уже завелись личинки.

Данко ощупал оливки.

— Тут поможет смесь меда с уксусом, в соотношении один к десяти, — сказал он. — В выращивании земледельческой биопродукции она применяется уже не один год. Запах меда привлекает насекомых, а уксус их убивает. Ловушка, одним словом.

В тот же день мы приступили к делу. Приготовили смесь, наполнили ею полсотни пластиковых бутылок и развесили их на деревьях, на разной высоте. Когда мы закончили, было такое впечатление, что сад украсили к празднику: в лучах заходящего солнца бутылки засияли, как фонарики.

После ужина Данко велел поскорее убрать со стола. Затем положил на стол квадратный кусок картона и поставил полупустую банку с белой краской.

— На, пиши. — И он сунул мне в руки кисть. — «Ферма. Земля, свободная от ядов».

Мы примотали эту табличку проволокой к решетчатым воротам ограды вместо прежней, на которой было написано: «Продается». Ей предстояло провисеть там много лет; надпись выгорала на солнце и блекла от дождя, с каждой сменой времени года она становилась все менее различимой, все более напыщенной, все более фальшивой.

Но Данко оказался прав: медовые ловушки наполнились насекомыми. В течение осени мы несколько раз опорожняли бутылки и наполняли их снова. Оливки уродились на славу, масло из них получилось замечательное. Закончив дела у себя на ферме, мы еще три месяца, до самого февраля, не покладая рук собирали урожай в чужих садах. Мы побеждали в конкуренции с профессиональными кооперативами сборщиков, потому что просили за работу вдвое меньше, чем они. Мы расширили зону нашей деятельности до Монополи на севере, а на юге — до Мезанье, и даже дальше. Данко достал у старых друзей автоприцеп, а Томмазо сумел отремонтировать механический дефолиатор Чезаре. Наверное, мы казались какими-то странными, не вполне адекватными существами, когда в семь утра прибывали на очередное место работы. В глазах нанимателей всегда можно было прочесть один и тот же вопрос: откуда они такие взялись? Но мы были молодыми, сплоченными, нас переполняла энергия. В конце дня нам нередко доплачивали. В погожие дни мы устраивались обедать под одной из олив и съедали приготовленные дома сандвичи. Если работодателя не было поблизости, Джулиана доставала травку, и к моменту, когда надо было снова браться за работу, мы чувствовали себя радостными и поглупевшими, смеялись без удержу и никак не могли остановиться. Данко подсчитал, что еще до конца сезона мы должны будем собрать примерно десять тонн оливок.

На заработанные деньги (которых оказалось меньше, чем мы надеялись) мы купили по случаю ульи, а также пчел, чтобы их туда заселить. После бесконечных дискуссий было решено разместить их возле зарослей, то есть в месте, достаточно удаленном от дома, защищенном от ветра, и вблизи естественного источника воды, чтобы можно было там высадить цветы. Первое поколение пчел прожило меньше недели. Повинуясь давно выработавшемуся рефлексу, Томмазо и Берн вырыли яму и под ледяным взглядом Данко высыпали туда пчелиные трупы. Но погребение не сопровождалось никакими молитвами. Только новыми, еще более ожесточенными спорами о том, что мы сделали не так.

Наконец, Берн взял в городской библиотеке Остуни авторитетное руководство для начинающих пчеловодов. Мне было поручено изучить его и инструктировать остальных. Это сработало. Теперь у обитателей фермы появился веский повод быть мне благодарными, и Данко не забывал упомянуть об этом каждое утро, когда с удовлетворением запускал ложку в баночку с темным медом. На какое-то время Джулиана наградила меня ироническим прозвищем «пчелиная фея», но вскоре ей надоело это повторять.

В феврале мы отпраздновали годовщину моего приезда. День, когда я поселилась здесь, когда оцарапала пластиковые колесики своего чемодана о камни подъездной дороги, почему-то был объявлен датой официального основания Новой Фермы. Данко произнес задушевную речь, а мне с трудом верилось, что прошел целый год.

В тот вечер мы много выпили, и Берн разоткровенничался. Он рассказал, что, когда ночевал один в башне, шум моря часто не давал ему заснуть. Тогда он надевал наушники, включал плеер, который я ему подарила, на полную громкость, и к нему возвращалось чувство защищенности.

Не рассказывай при всех, умоляла я его про себя, сохрани хотя бы этот секрет только для нас двоих.

Но он продолжал рассказывать, ибо на ферме и воспоминания не признавались личной собственностью.

— Я истрепал эту кассету до последнего миллиметра, — взволнованно произнес он; губы у него потемнели от вина, голос слегка осип.

— А что это была за кассета? — с оттенком недоверия спросил Данко: ему не нравилось, что кто-то другой так долго привлекает к себе всеобщее внимание.

— Кассета, на которой какие-то певцы исполняли какие-то песни. Названия я не помню. Как она называлась, Тереза?

— Не знаю, — солгала я. — Это был сборник.

— Да, в то время сборники были как раз в моде, — сказала Коринна, стараясь поднять наш моральный дух, который во время этого разговора ушел куда-то под землю, словно все мы вдруг оказались заперты во тьме башни вместе с Берном.

Но Берн и в эту минуту не остановился. Его захватила волна нежности.

— Там была одна песня, которая нравилась мне больше всех. Я слушал ее, а потом перематывал кассету, чтобы прослушать еще раз. Запомнил, сколько секунд надо удерживать клавишу перемотки, чтобы вернуться к началу песни.

А затем, прикрыв глаза, с блаженным, беззащитным выражением лица, запел: «Наша страсть пронеслась, как поток… и мосты сорвала по пути…»

Я не слышала его пения с наших первых безумных дней на ферме, и послушала бы еще, но Коринна вдруг вскочила с места.

— Я знаю эту песню! Ее написал этот… ну, как его… Тереза, помоги мне!

— Манго, — тихо подсказала я.

Данко громко и пренебрежительно рассмеялся.

— Манго! Это тот, который поет фальцетом?

— «Вместе с чайками… наслаждаться морем…» — запела Джулиана, передразнивая Манго, и делая вид, будто играет на гитаре.

Коринна начала нестройно подпевать ей, а Данко хлопал в ладоши. Только Томмазо сидел тихо. Я чувствовала на себе его взгляд, а сама в это время смотрела на Берна с безмолвной мольбой, только в этот раз молила его не замолчать, а наоборот, вмешаться, остановить их, пока они вконец не отравили мне это воспоминание.

Но он не вмешивался, он был не в состоянии даже ответить взглядом на мой взгляд. И когда Данко произнес: «Манго! Его зовут, как фрукт! Потрясающе!» — я увидела, как он проглотил слюну, а затем одарил своего нового брата, своего нового вожака улыбкой, полной горечи и покорности.

Весной я вернулась в Турин — в первый и в последний раз. Берн был против этой поездки, но она была мне необходима — я не могла провести еще одно лето без подходящей одежды, к тому же в Турине у меня ее было так много, что я могла бы поделиться с Джулианой и Коринной. Поняв, что не сможет меня отговорить, он предупредил:

— Не дай им переубедить тебя, не дай удержать тебя там. Я буду считать часы и минуты до твоего возвращения.

В поезде я пережила мгновения панического страха. Когда я приехала в Турин, то была уверена, что отец применит силу, изобьет меня, а потом запрет в доме, изолирует, словно наркоманку, в общем, прибегнет к тем же жестоким методам, которыми, по словам Коринны, в свое время воспользовались ее родители. Я уже несколько месяцев не говорила с ним по телефону, вернее, это он несколько месяцев не хотел говорить со мной. Когда я шла по платформе, а затем по зданию вокзала, показавшегося мне гигантским (я уже успела отвыкнуть от таких просторных помещений), у меня подгибались ноги при мысли о встрече с отцом.

Напрасно я боялась. Его просто не было дома. Мама сказала, что он это сделал нарочно.

— А чего ты ждала, Тереза? Праздника в честь твоего приезда?

Мы пообедали с ней вдвоем, это было так странно. Когда-то мы уже испытывали подобную неловкость, неожиданно оказавшись наедине; позже мы научились преодолевать ее, но за время разлуки успели утратить этот навык. Два или три раза я пыталась завязать с ней разговор о ферме. Мне хотелось рассказать о том, что недавно мы купили кур, своими руками оборудовали птичник и теперь у нас на завтрак были свежие яйца. Возможно, в следующий раз я привезу ей яиц, а еще — варенье из тутовых ягод. Хотелось сообщить, что нам удалось скопить деньги на покупку солнечных батарей, и со следующей недели у нас будет своя, экологически чистая электроэнергия, и мы будем пользоваться ею бесплатно, круглые сутки, в нужном нам объеме. Хотелось также признаться ей, как матери, что иногда слова Данко задевают меня — не верится, что я действительно такая, как он говорит, безликая, не имеющая собственного мнения, — и в эти минуты я желаю, чтобы все исчезли; все, за исключением Берна. И, конечно же, мне хотелось рассказать о нем, о Берне. Если бы она раз в жизни выслушала меня, а потом убедила отца, чтобы тот прекратил изводить меня этим своим молчанием, то стала бы для меня действительно близким, родным человеком. И тогда сложившаяся ситуация, которая сейчас кажется ей абсурдной, показалась бы такой же естественной, какой кажется мне. Но я не сказала ей ничего этого. Наскоро поела — и ретировалась в свою комнату.

А комната неожиданно показалась мне очень уютной, и даже какой-то детской. Фотографии, развешанные на стене, которые больше ни о чем мне не говорили. Стопка книг по университетской программе на письменном столе. Неужели я оставила все это в таком виде? Или это было одно из многочисленных безмолвных посланий от моих родителей? Весь дом был усеян такими вот эмоциональными ловушками. Мед, чтобы приманивать насекомых, уксус, чтобы убивать их.

Я позволила себе понежиться в собственной ванне, хотя мне издалека слышался голос Данко, обвинявшего меня в расточительстве. Собственная ванна? А ты представляешь себе, сколько кубометров воды в год можно было бы сэкономить, если бы люди отказались от собственных ванн и расслабляющего душа? Или если бы эту воду хотя бы можно было использовать повторно? Этот голос все чаще раздавался в моей голове, словно второе, очень строгое «я». Но вода была теплой, пахла лавандой, и мое тело тихо таяло в этом тепле. Я не могла сопротивляться. Я потом никому об этом не скажу.

Позже, еще босиком, с волосами, закрученными в полотенце, я достала с полки книгу Марты Граймс, которую бабушка годы назад передала мне через отца. Я села на пол, прислонившись спиной к платяному шкафу, и перелистала книгу, сначала вперед, потом назад. К одной из страниц в середине книги была прикреплена записка на клейком листке из блокнота. Я сразу узнала почерк бабушки, которым она вписывала резкие замечания на полях тетрадей своих учеников.

«Дорогая Тереза, я много думала. В тот день ты была права. Беседуя с тобой у бассейна, я перепутала два слова: „счастье“ и „несчастье“».

На обороте было продолжение.

«За свою жизнь я не раз видела, как люди совершают одну и ту же ошибку. И я не хочу, дорогая моя внучка, чтобы это произошло с тобой, — во всяком случае, по моей вине. Я видела твоего Берна на ферме. Мне кажется, ты должна это знать. Только никому ни слова, ладно? С любовью, твоя бабушка».

Я немного поплакала над этой запиской, главным образом от злости: бабушка прочла столько детективов, что вообразила себя персонажем одного из них. Разве нельзя было выбрать менее сложный способ связаться со мной? А еще я плакала потому, что ощутила огромное облегчение: значит, бабушка не предала меня, более того — этими своими словами, прочтенными мной с таким опозданием, благословила меня на жизнь, которую я выбрала. И тогда мне показалось абсурдом то, что я находилась здесь. Что я делаю в этой комнате, насквозь пропитавшейся моим былым эгоизмом? Я посмотрела на воду, с журчанием уходившую из ванны, и меня пронзило чувство вины за такую расточительность. Если бы я могла, я наполнила бы этой водой какие-нибудь емкости, отвезла на ферму и полила наши растения, измученные недостатком влаги. У меня больше не было ничего общего с девушкой, которая выросла в этой комнате, и мне нужно было поскорее возвращаться на ферму.

Я попросила маму дать мне самый большой чемодан и пообещала вернуть его как можно скорее.

— Пришлю по почте, — добавила я, чтобы она не надеялась на мое возвращение.

Я положила в чемодан белье, за которое мне не было бы неловко перед Коринной и остальными. Белье от известных брендов я оставила в шкафу. На следующий день я опять сидела в поезде, и на сердце у меня было спокойно. Теперь мой дом был в Специале. Это мой призрак покинул ферму и переместился на север. И не имело значения, что я не повидалась с отцом. Это он так захотел. Чтобы развеяться, я попыталась читать один из бабушкиных романов, но не смогла. В итоге я просто сидела и смотрела в окно, хотя уже совсем стемнело.

Наконец-то мы обзавелись собственным электричеством. У нас была стиральная машина-полуавтомат. У нас был куриный трактор, чтобы перемещать птицу туда, где почва нуждалась в удобрении. Овощи у нас созревали круглый год, потому что они в смысле водоснабжения были самодостаточными, почти как мы. У нас была сковорода на солнечной энергии, чтобы приготовить яичницу-болтунью, а недавно появились крошечные керамические цилиндрики для очистки дождевой воды (японское приспособление, которое где-то раздобыл Данко). Но все эти успехи не могли нейтрализовать скрытую агрессию.

Мы с Джулианой почти не разговаривали. Взаимная антипатия, зародившаяся при первой встрече, не потеряла остроты, а напротив, с каждым днем только усиливалась. Спустя год после моего приезда я все еще оставалась для нее чужой. Позиции Данко как вожака только укреплялись, а Берн смотрел на него то с обожанием, то с обидой. Но самые неоднозначные отношения сложились между Коринной и Томмазо. Эти двое постоянно шарахались от любви к ненависти. Томмазо все чаще оставался ночевать в «Замке сарацинов», а Коринна отказывалась присоединиться к нам за ужином. Она закрывалась до утра у себя в комнате и ничего не ела.

Однажды, в конце августа, она ни с того ни с сего устроила мне сцену. Мы с ней вдвоем мыли посуду после завтрака.

— Как часто вы с Берном этим занимаетесь? — вдруг спросила она.

Я сделала вид, что не понимаю:

— Занимаемся чем?

— Больше одного раза в неделю? Или меньше?

Коринна упорно смотрела в пол.

— Примерно так, — ответила я.

— Что значит «так»? Раз в неделю?

«Гораздо чаще», — чуть не выпалила я, но сумела промолчать, понимая, что причинила бы ей боль.

— Да.

Коринна отвернулась, сгребла в охапку вымытые чайные ложки и рассовала их по кружкам.

— Томмазо много работает, — отважилась я произнести.

— Ты что, решила меня утешить? Да кем ты себя считаешь?

Она вцепилась обеими руками в край раковины.

— Как бы там ни было, вы могли бы вести себя потише. Это омерзительно!

Она открыла кран до отказа и тут же закрыла совсем.

— А эта дрянь Джулиана пусть сама моет свою кружку! Сто раз говорила ей, чтобы не тушила сигареты в кружки! Кругом одни грязнули!

Несколько недель спустя, в воскресенье, мы все собрались в беседке. Не было только Томмазо. В те дни дул сирокко, от жары было трудно шевелиться, даже есть. Цикады трещали без умолку, но все же мы услышали крики, раздавшиеся где-то поблизости — один, другой, третий. Первым вскочил на ноги Берн. Он побежал за дом, мчался изо всех сил. Он точно знал, куда бежит, так, словно был в курсе того, что случилось, словно видел все своими глазами. За ним побежал Данко, следом я. Коринна на секунду застыла с выпученными глазами и ничего не выражающим лицом, потом побежала тоже.

Одна только Джулиана не двинулась с места. Она проявила активность только спустя время, когда мы вернулись, поддерживая истерзанное тело Томмазо, кто за плечо, кто за щиколотку. Коринна истерично рыдала. Когда мы нашли Томмазо, он стоял на коленях, а над головой у него с громким жужжанием носилась туча пчел, которых он пытался отогнать, размахивая руками, пока не упал навзничь, потеряв сознание. На нем была рубашка с короткими рукавами в красно-синюю клетку, расстегнутая до пупа. Взбудораженные пчелы не оставляли его в покое, продолжали летать над ним, словно не могли поверить, что обезвредили такое громадное животное.

Берн велел нам не подходить близко. Сбегав в сарай, он вернулся оттуда в белом защитном комбинезоне пчеловода. Одним движением руки он отогнал пчел, сидевших на волосах, на одежде и на теле Томмазо, а остальным позволил вихрем кружиться в воздухе. За ними, словно задник на театральной сцене, виднелись разноцветные ульи, а еще дальше — зеленый покров зарослей. Коринна орала так, что хотелось заткнуть ей рот.

Взяв Томмазо под мышки, Берн подтащил его к нам. Воспаленная, посиневшая кожа на месте укусов набухала прямо на глазах, как будто под ней сидели пчелы и пытались выбраться наружу. У Томмазо было два носа, десять век, бесформенные, распухшие губы; соски стали незаметными из-за вздувшихся вокруг них пузырей. А когда Джулиана, все это время сидевшая на месте, увидела его, у нее на лице отразился весь ужас происходящего, который мы сами еще не успели осознать.

Мы повезли его в Остуни, в больницу. Я была за рулем и не обращала внимания ни на светофоры, ни на машины впереди. Рядом сидела Коринна, глядевшая в одну точку, глаза у нее все еще были выпучены. Она не плакала, но была не в состоянии произнести ни слова. Берн и Данко усадили Томмазо на заднее сиденье, а сами сели по бокам. Джулиана одна осталась дома и смотрела нам вслед. Однако до этого был момент, когда она протянула ребятам нож с зубчатым лезвием, которым мы резали хлеб.

— Чеснок! Неси чеснок! — скомандовал Берн.

Джулиана секунду кружилась на месте, затем как-то ухитрилась мгновенно отыскать то, что от нее требовали. Берн приложил нож плашмя к коже Томмазо и поскоблил ее, чтобы удалить жала. Данко, очистив от шелухи зубчик чеснока, спросил Берна:

— А ты уверен? По-моему, это деревенские басни!

— Натирай и не разговаривай!

Сколько всего было укусов? Два, три десятка? В больнице сосчитали: пятьдесят восемь. Его укусили и под волосами, и внутри ушной раковины. Пчелы оказались даже у него в трусах; когда его раздевали, они в панике вылетели оттуда и укусили сестру в безымянный палец. Но это мы узнали потом, от Берна, который прошел за носилками в отделение скорой помощи. Он так и остался в комбинезоне пчеловода.

А мы в один голос рассказывали лживую версию произошедшего. Нет, мы не держим пчел, ведь на это требуется лицензия: Томмазо чистил водосточный желоб, а там оказалось гнездо диких пчел, такое большое, какого мы до сих пор не видели.

Несколько часов спустя, когда нам сказали, что жизни Томмазо ничто не угрожает, ему дали успокоительное и он должен провести в больнице еще минимум два дня, а мы можем ехать домой, мы решили, что не уедем. Мы провели остаток дня и часть ночи в душном зале ожидания, на привинченных к полу пластиковых стульях, под мертвенным неоновым светом.

Когда все кончилось и мы вернулись домой, Данко сердито спросил Томмазо:

— Можно узнать, какого черта ты там делал?

— Ничего я не делал, они сами вдруг выскочили.

— Сами выскочили? Том, ты что, издеваешься над нами? Ты залез в улей? Зачем тебе это понадобилось?

— Никуда я не лез.

— У тебя рубашка была расстегнута!

— Ну хватит. Оставьте его в покое, — вмешался Берн. В его голосе был металл, как в ту ночь, когда он, по сути еще ребенок, без всякого страха говорил с моим отцом на пороге нашего дома. И на сей раз Данко его послушался.

Нам предстояло еще собрать оливки, центнеры оливок. Теперь вид цветущего миндаля не приводил меня в изумление. Я ощущала только усталость. Почти каждый день шел дождь, сетки для сбора оливок, сапоги, даже мои волосы были заляпаны грязью. В доме воняло тухлыми яйцами, и никто не мог понять почему. Сидение в четырех стенах изводило и озлобляло нас; к тому же мы устали, очень устали.

Берн отпустил бороду.

— Берешь пример с Данко? — робко спросила я.

— Нет. Чтобы сохранять до вечера запах, который бывает у тебя по утрам, — ответил он, но я не поняла, всерьез он это говорит или смеется надо мной.

Потом медово-уксусные ловушки Данко перестали действовать. Возможно, насекомые как-то сумели передать по воздуху весть о них. Когда мы приступили к сбору урожая в нашем саду, оказалось, что все оливки в отметинах от вредителей. После бурной ссоры мы решили купить диметоат, но было уже слишком поздно. Урожай был мизерный, масло получилось отвратительное.

Но если нашествие насекомых еще можно было считать природным бедствием, о работе солнечных батарей этого сказать никак было нельзя. Однажды утром мы проснулись без электричества. Данко пошел проверить батарею, и оказалось, что металлические ленты в панелях замазаны клеем и землей. Мы терялись в догадках: кто мог устроить эту диверсию? Нас окружали враги, которых мы не знали в лицо. Те, с кем мы конкурировали на рынке наемного труда и при сбыте нашей продукции.

Старый генератор совсем вышел из строя, да мы и не очень-то пытались снова запустить его. Впервые за все время перед нами возникли непреодолимые трудности. Неделю мы продержались без электричества; но если когда-то это казалось нам забавным приключением, даже подвигом, то сейчас никому не хотелось стирать одежду вручную, разве что свою собственную.

Однажды вечером у Коринны случился нервный срыв. Томмазо понадобился чуть ли не час, чтобы успокоить ее, а она все время повторяла:

— Ты сознаешь свою ответственность за то, что я должна в таком холоде разгуливать с мокрыми волосами? Именно сейчас?

Мы не обратили внимания на эту сцену. Все давно знали, что Коринна не любит ходить с мокрыми волосами, и привыкли к ее жалобам. Берн направился к двери и сделал мне знак, чтобы я пошла за ним. Когда мы поднялись в нашу комнату, он сказал:

— Надо обратиться за помощью к Козимо. Пойди к нему и спроси, можем ли мы подключиться к его кабелю, пока наша батарея не работает.

— Он ни за что не согласится. Помнишь, как мы обошлись с ним в тот раз?

— Он не сможет отказать тебе в одолжении. Ведь он был так привязан к твоей бабушке.

— Нет, Берн, — умоляла я. — Не заставляй меня идти к нему. Прошу тебя.

— С тобой пойдет Томмазо, — сказал он и погладил мне шею небрежным жестом, словно гладил животное. — А Данко лучше в это не вмешиваться.

Но я решила пойти одна. Где-то поблизости жгли костер, пахло дымом. Дойдя до калитки, я вспомнила, что домофон не работает: его отключили вскоре после смерти бабушки. Я крикнула: «Козимо! Роза!» Сторожка была далеко, но оттуда меня должны были услышать. В такие тихие ночи было слышно даже, как жабы прыгают на лугу. Никто не отозвался.

Ограда была слишком высокой: не стоило даже пытаться через нее перелезть. Я могла бы уйти и вернуться завтра, но тогда было бы сложнее скрыть эту затею от остальных.

Я повернула назад, на территорию фермы и, двигаясь вдоль ограды, нашла место, откуда двенадцать лет назад мальчики проникли в наши владения. Вставила ноги в ячейки ограды, которая заколыхалась под моей тяжестью, и, посветив себе карманным фонариком, спрыгнула на другую сторону.

Я постучала в дверь сторожки. Открыла мне Роза. Она стояла, обмотав себя полами халата, и вглядывалась в темноту за моей спиной. Козимо сидел перед телевизором. Увидев меня, он быстро пригладил волосы, взъерошенные от того, что голова его соприкасалась со спинкой кресла.

Я объяснила, что у нас сломалась солнечная батарея, но не сказала, что панели кто-то нарочно испортил. Можно ли временно подключиться к его электропитанию? Ненадолго, пока мы что-нибудь не придумаем.

— Здесь все принадлежит тебе, — серьезным тоном сказал он. — Но понадобятся несколько сотен метров кабеля.

— У нас есть кабели для солнечных батарей, их должно хватить. В крайнем случае присоединим к ним другие.

Он поднял на меня глаза и посмотрел с доброжелательностью, которой я от него не ожидала.

— А ты многому научилась, — сказал он. — В подвале должны быть несколько метров кабеля.

— Спасибо. Расход электричества мы тебе оплатим.

Я уже собралась уйти, когда Козимо взял меня за руку.

— Пора решать, как ты распорядишься виллой, Тереза. Мы с Розой, как и раньше, поддерживаем здесь порядок, но если в доме никто не будет жить, он начнет разрушаться. Да и для нас так дольше продолжаться не может.

— Хорошо, — ответила я, но только потому, что хотела побыстрее вернуться к остальным.

Тем временем Роза приготовила корзинку с домашними консервами.

— Я делаю их по-своему, — резко произнесла она. — Надеюсь, вам понравится.

Козимо проводил меня до калитки.

— Эти молодые люди, особенно тот, рыжий…

— Его зовут Данко.

— Это, конечно, не мое дело, но ведь ты, Тереза, девушка из хорошей семьи. А они другие. У них нет таких глубоких корней, как у тебя. Рано или поздно порыв ветра выдернет их из земли и унесет.

— Завтра утром мы принесем кабель, — сказала я. — Мы сделаем все сами. Можешь не беспокоиться.

Козимо кивнул. В полутьме он казался более старым, чем был на самом деле.

— Спокойной ночи, Тереза.

Он захлопнул калитку, и этот звук сопровождал мои первые шаги на пути домой.

Когда я призналась остальным, что вилла теперь принадлежит мне, это, вопреки моим ожиданиям, вызвало не приступ ярости, а какое-то странное недоверие. Секунду все молчали, потом Данко сказал:

— Дом стоит больше ста тысяч евро, гораздо больше.

— Но Козимо не может дать больше. Думаю, это все, что у него есть.

— Это его проблемы.

— В смысле?

Но Джулиана не дала ему ответить:

— Насколько больше, Данко?

— Как минимум вдвое. Примерно.

— Ты теперь еще и эксперт по недвижимости? — поддела его Коринна.

Данко пропустил это замечание мимо ушей.

— Дом обветшалый, но старинный. А сколько там земли? Три гектара?

Я покачала головой. Я представления не имела, какая там площадь.

— Козимо согласился дать нам электричество, — сказала я, поняв, куда он клонит.

— Мы ему за это заплатили.

— Но я же ему почти обещала!

— По-твоему, в подобной ситуации обещания имеют какой-то вес?

Я посмотрела на Берна, ища у него поддержки, но он сказал:

— Если бы твоя бабушка хотела, чтобы дом достался ему, то написала бы об этом в завещании.

— А как же все наши разговоры о непризнании права на собственность?

Данко сочувственно улыбнулся:

— Похоже, ты что-то недопоняла, Тереза. Жить по справедливости и быть дураками — это совершенно разные вещи. Мы не слабоумные, которых может надуть каждый.

Я чувствовала, как всеми мало-помалу овладевает возбуждение.

— Тереза боялась расстаться со своим сокровищем, — негромко проговорила Джулиана.

Мы связались с агентством по недвижимости в Остуни, и через несколько дней приехал риелтор, чтобы осмотреть виллу. Все время, пока он делал фотографии и задавал мне вопросы, на которые я была не в состоянии ответить, Роза стояла у порога, словно ей вдруг закрыли вход в дом, где она наводила порядок в течение долгих лет своей жизни. Козимо так и не появился. Риелтор поинтересовался, что я собираюсь делать с мебелью: она была не в лучшем состоянии, но ее можно было выставить на продажу комплектно. Затем он попросил разрешения взглянуть на домик сторожа.

В агентство поступило предложение Козимо: сто двадцать тысяч евро. Пока мы на ферме обсуждали, стоит ли нам соглашаться, объявился еще один потенциальный покупатель, архитектор из Милана: он предлагал сто семьдесят тысяч.

— Может, проголосуем? — спросил Берн. — Или нет? Решать тебе.

Все посмотрели на меня, и я сказала:

— Конечно, проголосуем.

Несколько недель спустя я встретилась с архитектором у нотариуса. Здороваясь, он подал мне гладкую, ухоженную руку: люди с такими руками окружали меня в прошлом. Когда мне надо было подписывать контракт, он сказал:

— Честно говоря, я рассматриваю эту сделку как подарок с вашей стороны. Вилла вашей бабушки великолепна, вам, наверное, очень тяжело с ней расставаться. Обещаю, что обновлю ее, сохранив исторический облик.

— Спасибо, — пробормотала я. В последнее время я заметила, что разучилась беседовать с посторонними, с вежливыми, хорошо одетыми людьми вроде этого архитектора.

На эту встречу вместе со мной приехал Берн, однако он не зашел в кабинет нотариуса, а остался ждать в баре напротив.

— Это благословенная земля, — произнес архитектор. Затем, подняв глаза от контракта, спросил: — А что вы скажете о стороже и его жене? Это люди, достойные доверия? Я вот размышляю, оставлять их на службе или нет.

Через два или три дня Козимо и Роза уехали. А еще через неделю к нам явилась полиция. Я не особенно удивилась, когда женщина-полицейский (она была ненамного старше меня, с «конским хвостом», торчавшим из-под фуражки), сообщила нам, что поступил сигнал о нашем незаконном пребывании на ферме. Она разговаривала со мной и с Томмазо. Вынув из внутреннего кармана блокнот, она перелистала его.

— Вас тут шестеро, верно? Буду вам признательна, если сможете собрать всех.

Когда все собрались под навесом беседки, она попросила каждого предъявить документ с фотографией.

— А если мы откажемся? — с вызовом произнес Данко.

— Придется проехать в участок для установления личности.

Каждая пара поднялась в свою комнату, чтобы найти документ, который, вопреки всему, подтвердил бы нашу принадлежность к гражданскому обществу.

— Нас арестуют? — спросила я Берна, когда мы на несколько секунд остались наедине.

Он поцеловал меня в висок:

— Не говори глупостей.

Женщина-полицейский записала наши данные. Тем временем ее коллега, молчаливый полицейский постарше годами, куда-то направился. Джулиана шла за ним по пятам, ища предлог, чтобы не подпустить его к местечку за домом, где мы выращивали суперсканк. Она предложила ему погрызть сырую репу, которую перед этим вытащила из земли, и в итоге съела ее сама, возможно желая показать, что в ее предложении не было издевки. Но страх был не самым неприятным из охвативших меня чувств: гораздо хуже было сознавать, что наша обитель, казавшаяся нам таким чудом, не произвела на этих двух чужаков ровно никакого впечатления.

Женщина-полицейский спросила, может ли кто-нибудь из нас доказать свое право проживать на этой территории. Берн сделал шаг вперед.

— Я получил разрешение собственника, — сказал он.

Она снова перелистала блокнот.

— Вы имеете в виду синьора Дельфанти?

— Да, его. Он мой дядя.

Со времени моего приезда это был первый раз, когда Берн заявлял о своем кровном родстве с Чезаре.

— Сегодня утром я говорила с синьором Дельфанти по телефону. Он был не в курсе, что здесь кто-то живет. Это владение выставлено на продажу и должно пустовать, так он сказал. Очевидно, это вы сняли табличку «Продается», о которой он упомянул? Я не заметила ее на воротах.

— Здесь не было никакой таблички, — сказал Данко.

Женщина-полицейский занесла его слова в блокнот — как она мне сказала, для рапорта, который ей надо было составить. Вот когда меня настиг родительский гнев, быстрее молнии долетел он сюда из Турина.

— А ордер у вас есть? — жестко спросила Джулиана.

— Это не обыск, синьорина, — спокойно ответила женщина-полицейский. — Но даже будь у нас ордер, мы, учитывая обстоятельства, не были бы обязаны предъявлять его вам.

— Произошло недоразумение, — раздался звонкий голос Берна. — Дайте мне поговорить с дядей, и я вам это докажу.

— Синьор Дельфанти попросил, чтобы владение было освобождено через неделю. В противном случае он подаст заявление в полицию.

Она положила блокнот на стол, как складывают оружие, но голос у нее стал строже.

— У нас есть фотографии. Мы располагаем доказательствами незаконного подключения к электросети с помощью кабелей высокого напряжения, а также незаконного использования фотоэлектрических панелей, которые я, вероятно, смогу обнаружить, если пойду туда, — и она указала верное направление, — а также несанкционированного разведения пчел, не говоря уже о плантации марихуаны.

— Ну, плантация — это сильно преувеличено, — неосторожно поправил ее Томмазо. Все обернулись и посмотрели на него.

Она сделала вид, что не заметила этого невольного признания вины.

— Всего этого хватит для передачи дела в суд. Мой совет: чтобы через неделю, когда мы вернемся, здесь никого не было.

Она мельком взглянула на Берна и словно бы что-то вспомнила. Тем временем Коринна прошмыгнула в дом и вернулась с двумя банками меда, которые поставила на стол перед полицейскими.

— Раз вы уже знаете про наш мед, попробуйте вот этот, цветочный.

— Хочешь дать им взятку медом? — в ужасе спросил Данко. — Да ты просто идиотка!

— Не сомневаюсь, что мед у вас замечательный, — сказала женщина-полицейский, — но мы не можем принять ваш подарок.

От неуклюжей попытки Коринны исправить ситуацию мы только стали выглядеть еще нелепее.

Прежде чем уйти, женщина-полицейский обратилась к Берну:

— А ведь я вас помню. Мы с вами беседовали по поводу той девушки. Это произошло здесь, не так ли?

Она это сказала, действительно сказала, но я была глуха, и моя добровольная, упрямая глухота усиливалась с каждым днем.

— Вы ошибаетесь, — ответил Берн, пристально глядя на нее. — Мы с вами никогда не встречались.

Несколько минут спустя мы опять остались одни, мы шестеро, под навесом нашей беседки, у стен нашего дома, окруженные всей нашей землей, всем тем, что было нашим и вдруг перестало нам принадлежать.

Берн принес шесть бутылок пива, но никто не протянул руку, чтобы взять себе одну.

— Нечего сидеть с таким видом, — сказал он.

— Можно подумать, тебе все равно, — огрызнулся Данко.

— У нас есть деньги, которые Тереза выручила за виллу. На них мы можем купить ферму Чезаре. Она ведь продается, так? И больше никаких уловок.

— А сколько он запросит, этот Чезаре? — скептическим тоном спросил Данко.

— Возьмет, сколько предложим. Речь-то идет о нас.

— Непохоже, чтобы дядюшка особо тобой дорожил.

Подписав контракт о продаже виллы, я объявила, что причитающиеся мне деньги принадлежат всем; это вызвало восторженную овацию, а позже Берн, прижавшись лицом к моему затылку, сказал, что гордится мной. Однако с этого дня мы стали еще бережливее, как будто втайне боялись, что незаслуженное богатство отразится на отношениях между нами.

Берн предложил поставить вопрос о покупке фермы на голосование.

— Поднимите руку те, кто хочет, чтобы эта земля стала нашей. Навсегда.

Никто, кроме меня и самого Берна, не поднял руку.

— В чем дело? — наседал Берн. — Что это значит?

В этот момент Коринна наконец решилась взять себе бутылку пива, нервным движением открыла ее с помощью зажигалки, отпила глоток и стиснула бутылку в руках.

— Мы должны кое-что сказать вам, — начала она. — Мы собирались сделать это позднее, но, учитывая обстоятельства, решили, что так будет даже лучше. Мы с Томмазо уезжаем. Я беременна.

Она подняла бутылку и наклонила голову, словно желая произнести какой-то невеселый тост. Томмазо сидел мертвенно-бледный.

— Как беременна? — спросил Берн.

— Тебе надо объяснять, как это бывает?

Но Берн не заметил ее иронии, его охватила волна восторга.

— Беременна! Но это же потрясающе! Это начало новой эпохи! У нас будут дети. Тереза, Данко, Джулиана… Вы понимаете? Нам с вами тоже надо поторопиться. Пусть они растут здесь все вместе.

На миг он представил себе эту идиллию, и его затрясло. Он подошел сзади к Томмазо и Коринне, обнял их и расцеловал в щеки.

— Беременна! — снова и снова повторял он, не замечая, что названный брат в его объятиях, похоже, сник и едва сдерживает слезы.

— Сколько месяцев? — спросил Данко.

— Почти пять, — ответила Коринна, по очереди заглядывая в глаза каждому из нас.

Берн не мог успокоиться.

— Почему не сказали раньше, чего ждали? Теперь и голосовать незачем. Мы купим эту землю и превратим ее в идеальное место для детей. У них будет полно дядюшек, тетушек и братьев.

Но Коринна стряхнула с плеча его руку.

— Ты что, не слышал? Я сказала, мы уезжаем, Берн. Насовсем. По-твоему, я смогу растить ребенка здесь? В этих руинах? Чтобы он туберкулез заработал?

Прошло несколько секунд, прежде чем Берн переварил информацию, которую мы усвоили сразу, а Томмазо смог опять расправить плечи.

— Вы уезжаете, — произнес Берн.

Коринна теребила сережку в ухе.

— Мои родители подыскали для нас квартиру в Таранто. Это близко от них, так что они смогут помогать нам. Квартира небольшая, но в центре.

— А как же мы? — растерянно спросил Берн.

Коринна потеряла терпение.

— Черт возьми, Берн! Тебе что, подробности нужны?

Но он уже не обращал на нее внимания. Он пристально посмотрел на друга, ожидая, что тот тоже посмотрит на него. Дважды произнес его имя, сначала вполголоса, затем чуть громче. Однако на сей раз Томмазо не повиновался.

Тогда Берн снова сел рядом со мной. Молча допил свое пиво и обратился к Данко:

— Похоже, мы тут остаемся вчетвером.

Данко надул щеки и с шумом выдохнул воздух.

— Покупать ферму не имеет смысла. Разве не видишь, в каком она состоянии? Земля плохая, тут возиться и возиться.

— Что ты несешь? Вы сегодня что, все с ума посходили? У нас тут хозяйство. Куры, пчелы, вообще все.

Данко мотнул головой, словно в нем происходила внутренняя борьба.

— Здесь были полицейские, Берн. Я не хочу иметь дело с полицией. И потом, ты не забыл, что случилось с солнечными панелями? А как повел себя Козимо, этот кусок дерьма? Нам здесь не рады.

— А мы и не рассчитывали, что нам будут рады.

Я взяла Берна за руку. Рука была холодная, пальцы слегка подрагивали. Я сжала их в своих.

Данко отер ладони о джинсы.

— Что скажешь, Джулиана? Мне кажется, нам тоже пора двигаться.

В ответ она выразительно прищелкнула языком, что означало: прекрасная идея. Берн сидел не шелохнувшись.

Но Данко еще не все сказал.

— На мой взгляд, будет несправедливо делить деньги за виллу на три части. Ведь это бывшая собственность Терезы. Но каждому из нас все же что-то причитается. Так сказать, выходное пособие. Все мы работали здесь, каждый старался для общего блага. Что скажешь, Тереза? Ты сама предложила внести деньги в общую кассу. Конечно, теперь, когда обстоятельства изменились, ты вправе передумать, но… каждый из нас внес свой вклад. Так у нас было принято с самого начала.

Как он ни старался, ему не удавалось излагать свои мысли с обычной ясностью, бесстрастным тоном, который выработался у него, когда он еще занимался наукой.

— Предлагаю следующее: кто уезжает, получает по двадцать тысяч евро и отказывается от претензий на какое-либо другое имущество на ферме. По двадцать тысяч на каждого, — поспешил он уточнить. Остальное — Берну и Терезе. Восемьдесят тысяч. Этого должно хватить на покупку фермы.

— Это тебе сейчас пришло в голову? — спросил Берн. Никогда я не слышала, чтобы он говорил с Данко таким жестким тоном.

— Какая разница, сейчас или нет?

— Ты придумал это только сейчас или уже раньше все рассчитал?

Данко вздохнул:

— Берн, собственность на людей столь же незаконна, как и любая другая.

— Не надо читать мне лекций о морали.

— Как тебе угодно. Ну, Тереза, согласна ты или нет?

— Тереза согласна, — ответил за меня Берн. Я все еще сжимала его руку в своей.

— Отлично. Может, поднимем бокал за увеличение народонаселения в мире? Но только бокал с хорошим вином.

В оставшееся время Берн сохранял выдержку. Чокался со всеми, даже с Данко. Мы делали вид, будто празднуем новое начало, а на самом деле — и каждый в глубине души сознавал это — отмечали конец, конец изматывающих и прекрасных бессонных ночей под навесом этой беседки, возможно также, конец нашей дружбы, конец мечты, которая, как считали все, кроме Берна, не могла сбыться по-настоящему и продлиться долго.

Эти последние дни; мрачное беспокойство, донимавшее Берна. Он проводил много времени с Томмазо; боль от предстоящей разлуки была так же сильна, как много лет назад, в тот вечер в Скало. Теперь они постоянно прогуливались вдвоем по территории фермы. Только раз я подсмотрела, как они обнимаются у грядки с исполинскими кочанами кудрявой капусты, торчавшими из черной земли. Я не ощутила ревности, как бывало раньше, а только острую жалость к обоим.

Раздел одежды у нас, девушек, прошел мирно. Каждая забрала то, что изначально принадлежало ей, словно мы на все это время просто сложили вместе свои игрушки, как девочки на детском празднике. Мы дарили друг другу белье и шутили насчет того, какие из этих вещей Коринна вскоре не сможет на себя натянуть.

Первыми уехали Данко и Джулиана. Они направились на юг, еще не зная точно, где остановятся. Загрузив багаж в джип, Данко в последний раз спросил Берна, не хочет ли он поехать с ними. Я замерла в ожидании ответа, боясь, что мука расставания вынудит его сказать «да». Но Берн только пожал руку друга и сказал:

— Если меня заставят покинуть это место, я умру. Теперь я это знаю.

Когда до исполнения полицейского ультиматума оставалось два дня, Берн и я остались на ферме одни. Мы сели на скамью под лиственницей. Этой скамьей давно уже не пользовались. Потому что на ней помещались только двое. Берн обнял меня и прижал к себе. Вокруг все застыло в такой тишине и неподвижности, что нам стало казаться, будто мы — последние, или, наоборот, первые, люди на земле. У него возникла та же мысль, потому что он произнес:

— Адам и Ева.

— Не хватает только яблони.

— Чезаре утверждал, что на самом деле это был гранат.

— Ну, гранатов у нас минимум шесть, — сказала я.

— Значит, запретные плоды в изобилии.

Его грудь вздымалась и опускалась. Потом пальцы нежно обвились вокруг моих, попытались пробраться под рукав, но запутались в ткани.

— Завтра пойдем к нему. Предложим купить у него ферму.

— Если купим, у нас больше не останется денег.

— Ну и что?

Я осмотрелась вокруг. И, осознав, какой объем работы нам отныне предстоит выполнять вдвоем, пришла в ужас. Если раньше я еще допускала мысль, что когда-нибудь продолжу учебу, что моя теперешняя жизнь и жизнь прежняя сольются воедино, то теперь поняла: этого не будет. На свете были только Берн, я и ферма. Мне было двадцать пять лет, и я не знала — да и не интересовалась, — много это или мало для того, чтобы вести такую жизнь. В тот момент я любила Берна сильнее, чем когда-либо, как если бы наше с ним одиночество здесь позволило моему чувству занять освободившееся пространство и заполнить собой все вокруг.

Поэтому, когда он сказал: мы должны завести ребенка, как Томмазо и Коринна, — не «я хотел бы», не «нам бы надо», а «мы должны», словно у нас не было иного выхода, — я не сомневалась, что он прав, и ответила:

— Давай.

— Сегодня ночью?

— Сейчас.

Но прошло еще несколько минут, прежде чем мы решились сдвинуться с места, зайти в дом, подняться на второй этаж и в полдень лечь в постель. Перед этим, когда мы молча сидели под лиственницей, перед нами возник образ девочки, нашей девочки (почему-то мы решили, что это будет дочка): она танцевала, а потом сорвала одуванчик и протянула нам. Это была просто игра фантазии, мы не рассказывали о ней друг другу ни тогда, ни потом, но я была уверена — как уверена и сейчас, — что мы оба видели ее, и обоим она виделась в одном и том же облике: такое неоднократно случалось у нас с Берном в те годы, нам все меньше нужны были слова, мы все реже слышали звук наших голосов, но все еще могли вместе распознать видимое и, по негласному уговору, даже невидимое.

4

Я нашла Берна за домом: он расписывал стену, выходящую на север, блестящей коричневой краской, которая осталась у нас от окрашивания дверей. Темные мазки четко выделялись на белом фоне шероховатой штукатурки. Я остановилась в нескольких шагах от мураля. В это время по утрам уже выпадала обильная роса. Я натянула воротник свитера на подбородок.

— Да, это фаллос, — не оборачиваясь, подтвердил Берн.

— Я так и подумала, — сказала я, стараясь сделать вид, будто ничуть не удивлена. — Огромный фаллос на стене. Соседям понравится.

— В Тибете это считается эффективным средством, — спокойно произнес Берн.

Только сейчас я заметила на земле перед ним раскрытую книгу с иллюстрациями, явно из библиотеки в Остуни: Берн часто наведывался туда после обеда и пропадал до позднего вечера, но упорно не соглашался брать меня с собой. Он копировал одну из иллюстраций. Я подошла ближе, чтобы сравнить изображение на стене с фотографией в книге. Рисунок получился слишком стилизованным, он походил на непристойные детские каракули больше, чем, вероятно, хотелось бы Берну.

— Так мы вернулись к магии? — спросила я, тронув его за плечо.

Берн слабо улыбнулся:

— Нет. Но я подумал, что попробовать не вредно. Мы привлечем внимание какого-нибудь благожелательного духа. Ради нашей цели.

Ради нашей цели. Мечта о дочери теперь главенствовала в каждом разговоре, подчинила себе все наши помыслы и желания.

— Или опять привлечем внимание полиции, — сказала я.

Мы уже приготовили комнату на втором этаже, ту, что раньше занимали Томмазо и Коринна, а до них — Чезаре и Флориана. Берн вырезал колыбель из корневища столетней оливы, но колыбель так и стояла пустая посреди нежилой комнаты. Полтора года прошло с того дня, когда нам впервые явился образ будущей дочери, когда следом за ним, словно за галлюцинацией, мы пошли в дом, вверх по лестнице, и легли в постель, чтобы мечта стала реальностью.

И вот теперь Берн украшал стену нашего дома гигантским, угрожающего вида фаллосом.

— Ты не могла бы помочь мне? — сказал он. — Ведь ты рисуешь лучше меня.

Я взяла ведерко с краской и кисть, попыталась подровнять контуры. Берн стоял сзади и наблюдал за мной.

— Так гораздо лучше, — сказал он наконец.

— Кто знает, что об этом подумают.

— Неважно, что об этом подумают. Да и кому думать? Сюда уже никто не приходит.

И действительно, Томмазо с Коринной перестали здесь бывать: теперь мы сами ездили к ним в Таранто. С тех пор как у них родилась Ада, они практически не покидали квартиру на последнем этаже с залитой солнцем террасой, которую оплачивал отец Коринны, постоянно не высыпались, но были довольны как никто на свете. Мы навещали их достаточно часто, но все менее и менее охотно с тех пор, как наши неудачи стали чем-то вроде хронической болезни. Но даже когда мы решали не ехать в Таранто, чтобы избавить себя от очередного укола зависти, фотографии Ады появлялись на экранах наших телефонов: Ада, вставшая на ноги в кроватке и схватившаяся за прутья решетки; Ада, машущая ручкой на прощание; Ада, трогающая себя за молочные зубы.

Данко с Джулианой тоже появлялись у нас все реже и реже. И вот мы с Берном, пара землевладельцев, еще молодые, но крайне деморализованные люди, дошли до того, что стали поклоняться языческому тотему.

— А вдруг поможет, — сказала я.

— Будем надеяться, — отозвался Берн.

— Или все же пора сходить к доктору, Берн.

Он резко обернулся:

— К доктору? Зачем?

— Может, есть какая-то проблема. У меня.

«Или у тебя», — подумала я, но не решилась сказать это вслух.

— Нет никакой проблемы. Надо пробовать дальше, вот и все.

Он взял меня за руку, мы вернулись в дом, и я приготовила завтрак. Ноябрь был сезоном бурь, которые внезапно обрушивались на засеянные поля. Время от времени мы слышали выстрелы, но разглядеть падающую птицу было невозможно. На секунду-другую в небе раскрывался черный веер, потом складывался.

Как и следовало ожидать, настенная живопись не дала результатов. Менструация начиналась и заканчивалась с безжалостной пунктуальностью, с каждым разом вызывая у Берна все большее разочарование и все большую нервозность. Дошло до того, что я стала прятать прокладки, но он замечал это, когда по вечерам прижимался грудью к моей спине в надежде заставить эту строптивую жизнь наконец-то зародиться. Сегодня нельзя, говорила я, и он опрокидывался навзничь на постель и начинал считать, через сколько дней сможет попытаться снова.

А главное, сексом мы теперь занимались по-другому. Берн толкал методично и решительно, словно искал там, внутри, какую-то определенную точку. Если раньше, кончив первым, он старался не оставить меня неудовлетворенной, то теперь сразу же выходил, медленно и осторожно, как будто боялся нарушить начавшийся биологический процесс. Если раньше, после всего, мы еще долго лежали рядом, обессиленные, опустошенные, то теперь Берн просил меня приподнять таз и оставаться в этой позе минимум десять минут. Он отсчитывал их, не отрывая глаз от циферблата своих часов. Не слишком высоко, инструктировал он меня, так, чтобы от колен до шеи можно было провести сплошную линию. Я лежала, выставив голый живот, в комнате было холодно, меня пробирала дрожь, мне хотелось бы, чтобы он набросил на меня одеяло, но я не просила об этом — боялась выглядеть перед ним трусихой, боялась, что он скажет: вместо того чтобы помогать, ты заботишься о своем комфорте.

У нас не было знакомого доктора, с которым можно было бы посоветоваться. У нас вообще не было знакомых врачей. Профессиональная медицинская помощь относилась к тем видам роскоши, которые на ферме с самого начала были вне закона: когда в детстве Берн заболевал, его лечила Флориана. Поэтому мы поехали в Специале и в местном баре заглянули в телефонный справочник. Мы выписали телефоны четырех или пяти гинекологов, работавших в провинции Бриндизи, и при этом опасливо озирались, как будто все должны были догадаться, чем мы занимаемся.

Берн предоставил мне право выбора. Расхаживая по кругу между лиственницей и домом (мы вернулись, чтобы позвонить, унося в кармане листок с телефонами, точно талисман), я описывала врачу наши долгие безуспешные попытки стать родителями. Когда я заговорила вслух о наших страхах, до сих пор остававшихся туманными и почти иллюзорными, они вдруг обрели конкретность. Врач задал мне вопросы, которые, как я поняла в последующие недели, были совершенно обычными, но в той первой беседе прозвучали как обвинения: сколько нам лет (двадцать семь и двадцать восемь), отмечались ли прежде патологии (нет), какой у меня цикл (месячные регулярные, обильные), бывают ли аномальные кровотечения (нет), когда перестали предохраняться (почти два года назад) и по каким непостижимым причинам не обратились раньше. «В любом случае, — сказал под конец мой собеседник, — я не занимаюсь проблемами бесплодия». Он дал телефон своего коллеги, доктора Санфеличе, работавшего не в Бриндизи, а в Мартина-Франка, и разрешил сослаться на него.

Так что мне пришлось повторить все с самого начала, отвечать на те же вопросы; непринужденности у меня стало больше, а мужества поубавилось. Я все еще ходила взад-вперед между лиственницей и домом, а Берн оказывал моральную поддержку и молча следил за разговором, ловя каждое слово.

На следующий день мы сидели в приемной доктора Санфеличе, респектабельно одетые, словно успех нашего дела зависел от впечатления, которое мы произведем на врача. На стене висела схема женской репродуктивной системы: органы и их названия на ней были соединены черными стрелками. Фаллопиевы трубы, шейка матки, малые и большие губы. В приемной сидели еще две пары, и только у одной из женщин был большой живот. Но обе встретили меня дружелюбной улыбкой: наверное, было заметно, что я там впервые.

Прежде чем мы успели задать доктору вопрос или что-то объяснить, он захотел осмотреть меня. Уложил в кресло за ширмой, которая заслонила меня от Берна, надел латексные перчатки, велел расслабиться и шлепнул по ягодице.

— Когда в последний раз были у гинеколога, синьорина?

— Несколько лет назад. Точно не помню.

Во время осмотра он говорил без умолку. Единственной относящейся к нам информацией, которую он усвоил, или единственной, которая его заинтересовала, было то, что мы жили за городом. У него тоже был дом за городом, но в более престижной части Валле д’Итрия, и участок земли в девять гектаров. Он рассказал нам, как трудно было вырыть артезианский колодец, потому что участок располагался на большой высоте, — чистую воду удалось получить только с третьей попытки. Это обошлось ему в кругленькую сумму: пятнадцать тысяч евро. Только бы Берн не пустился в рассуждения о колодцах и о состоянии водоносных пластов, подумала я; но он удержался от этого, хотя и с трудом. К счастью, Санфеличе сменил тему — теперь он говорил о производстве оливкового масла и хвастался, что лично следит за процессом отжима. Он поинтересовался, какой процент кислотности у нашего масла, и удовлетворенно отметил, что его масло по этому показателю лучше.

— Как часто вы вступаете в сношения? — спросил он, когда мы с Берном сидели перед его столом. — Вы не представляете, сколько пар приходит сюда со словами: доктор, мы уже год вместе. Я их спрашиваю: а сколько раз за этот год у вас был половой контакт? Самое меньшее пять или шесть, отвечают!

Он рассмеялся, как будто рассказал анекдот, но быстро посерьезнел, вероятно заметив, что нам не до веселья.

— Спрашиваю об этом еще и потому, что у синьоры, по крайней мере на первый взгляд, все в порядке.

— Каждый день, — ответил Берн.

— Каждый день? — произнес доктор. Глаза у него округлились. — И уже больше года?

— Да.

Санфеличе нахмурился. Повертел в руках большую лупу, положил ее на место. Затем обратился ко мне:

— В таком случае надо провести комплексное обследование.

— А в чем тут может быть дело? — встревоженно спросил Берн.

— В недостаточном количестве или недостаточной подвижности ваших сперматозоидов, либо в том и другом одновременно. Возможно, в яичниках синьоры, хотя фибром у нее нет. В худшем варианте причиной может быть эндометриоз. Но пока у нас нет результатов обследования, с уверенностью ничего сказать нельзя.

Он стал выписывать направления на анализы, это заняло много времени. Берн не отрываясь смотрел на его руки.

— Сделайте все это и приходите, — сказал он и протянул нам бумажки. — Я не дал направления на спермограмму, потому что ее можно сделать у нас. Во вторник. Вот мои рекомендации, — добавил он и протянул еще один листок с распечатанным текстом. С вас сто двадцать евро. Проверьте, если хотите, но дешевле вы нигде не найдете.

— Это лечится, доктор? — спросил Берн, когда мы уже встали, собираясь уходить.

— Конечно, лечится. Сейчас у нас третье тысячелетие. Для медицины не осталось почти ничего невозможного.

На ярко освещенных улицах в центре города открывались и закрывались двери магазинов, люди заходили в кафе выпить аперитив. Даже в воздухе уже чувствовалось приближение Рождества. На лотках продавали апельсиновые цукаты, жаренный в сахаре миндаль; я попросила Берна купить мне пакетик, но он сказал:

— Пойдем в ресторан!

Нам еще не приходилось вдвоем бывать в ресторане. Меня охватило необъяснимое волнение, как если бы я была не готова к этому.

— Но нам еще надо будет оплачивать анализы!

— Ты не слышала, что сказал доктор? Нет ничего невозможного. Скоро у нас будет дочка. Так что давай это отпразднуем. Надо было тебя послушать и приехать сюда раньше. Выбирай ресторан. Самый лучший.

Выйдя на середину площади, я огляделась вокруг, завороженная, словно маленькая девочка, которая впервые в жизни увидела большой город, свет фонарей и барочные дворцы.

— Сюда, — произнесла я, указав на вывеску ресторана.

И взяла его под руку с чувством облегчения и благодарности, как на первом свидании, которого у нас никогда не было. Мы с ним пошли в ресторан, превратившись в обычную влюбленную пару — пусть на один-единственный вечер.

Анализы стоили очень дорого, взятие их иногда было сопряжено с неловкой ситуацией (я видела, как Берн украдкой пробрался в туалет и спустя несколько минут вынес оттуда пробирку с семенной жидкостью), а результаты не дали ничего. Ровно ничего. С количеством и подвижностью сперматозоидов у Берна не было никаких проблем. Как и у меня с уровнем прогестерона, пролактина и эстрогена, с ЛГ, ТТГ, ФСГ, всеми этими сокращениями, смысла которых я не знала. Но я так и не забеременела. Словно у меня и у Берна было не в порядке что-то еще, что-то, о чем доктор Санфеличе догадывался, но не решался сказать вслух.

— Не паникуйте, — сказал доктор, изучая разложенные на столе анализы. — Проведем цикл осеменения — и проблема будет решена.

Но сначала надо было провести стимуляцию яичников, со строгим соблюдением режима и расписания. Для этого Санфеличе, лучезарно улыбаясь, выдал мне еще одну памятку.

В эти же недели Берн решил восстановить домик на дереве, в точности там, где он был раньше. Нашей дочке домик должен был понравиться. Он говорил об этом как о деле первостепенной важности. Бесполезно было взывать к его здравомыслию, напоминать, что наша девочка сможет лазить по деревьям самое раннее через четыре-пять лет. Однажды он притащил на ферму доски и колышки. Затем несколько часов бродил по территории в поисках гибких веток, из которых можно было бы соорудить крышу.

Он был не в состоянии сидеть без дела, пока я старалась заставить мои яичники производить больше, еще больше, как можно больше. И чем выше воспарял он в своей мечте стать отцом, тем ниже я гнулась к земле от мысли о раздувающемся животе, отвердевших грудях, о растяжках, которые появятся на бедрах.

— Не смотри на меня, — говорила я по вечерам, когда наступало время раздеться.

— Почему? Я же всегда на тебя смотрю.

Но я не могла помешать его взгляду обшаривать меня, подмечать каждую перемену к худшему.

— Просто не смотри — и все.

Он сам делал мне уколы, у него это получалось хорошо: вспомнились давние уроки Флорианы. И сам приносил мне лекарства — таблетку в одной руке, стакан с водой, чтобы ее запить, — в другой. Его заботливость умиляла и в то же время раздражала, потому что заставляла чувствовать себя еще более неуклюжей, еще менее желанной.

— Лучше бы я лечился вместо тебя, — говорил он, догадываясь о том, какие противоречивые эмоции я испытываю.

— Еще чего, — отвечала я. — Пей свои витамины — и хватит с тебя.

Санфеличе прописал ему витамины, чтобы стимулировать сперматогенез. Я не очень-то верила, что от них будет толк, но Берн принимал их с такой педантичной аккуратностью, как будто от этого зависел успех всего дела.

Однажды к нам на ферму явился Никола. Мы с Берном давно перестали с ним общаться, и я никогда не упоминала его в разговоре. Те скудные сведения о нем, которыми я располагала, я получила от Флорианы, когда была у нее по поводу продажи фермы. Она сказала только: «У него все хорошо», а я не стала расспрашивать подробнее.

И вот Никола приехал к нам, во время курса стимуляции яичников, в воскресенье, сияющим майским утром. Он вышел из чистенькой, ухоженной спортивной машины и сам был такой же чистенький, ухоженный, в туфлях из кожи, в белоснежной рубашке с расстегнутой верхней пуговицей; из ворота выглядывала загорелая грудь. С нашей последней встречи он окреп и возмужал, — и это очень шло ему, подумала я. Раньше это был подросток с развинченной походкой и вечно недовольной физиономией. Сейчас он стал еще больше похож на Чезаре — та же мускулистость, тот же ясный взгляд. Увидев его, я осознала, какой у меня запущенный вид. Немытая голова, стянутые в хвост волосы, шорты Берна, которые я надевала для работы в саду, блестящий лоб и мокрые подмышки, — гонадотропин вызывал у меня потливость.

— Надеюсь, не помешал? Я тут проезжал мимо.

— Я одна дома, — сказала я, давая понять, что Никола, по моему мнению, мог приехать только ради встречи с Берном и ни для чего другого.

Уперев руки в бока, Никола огляделся с довольным видом.

— Чезаре сказал: «Ты заметишь там перемены». А по-моему, все осталось, как было. Вот и качели висят, где висели.

— Только не садись на них, а то свалишься. Мы кое-что там переделали. Вот эта часть сада — вся новая. Хочешь, принесу тебе лимонад?

Когда я вернулась, Никола сидел за столом и писал сообщение. Затем, отложив мобильник, взял стакан лимонада и выпил залпом. Я налила ему еще один.

Улыбаясь, он показал на торцовую стену дома. Я вспомнила про символ плодородия, который Берн вывел краской на стене. Он появился так давно, что я перестала обращать на него внимание. Мы замазали его белилами, но со временем краска высохла и темные контуры тотема проступили опять.

— Это мы нарисовали на пари, — пояснила я и наверняка покраснела.

— Полагаю, пари вы проиграли, — сказал Никола.

Раньше я никогда не смущалась в его присутствии. Из нас двоих смущался только он. Но за время взросления произошли какие-то невидимые изменения, сдвиги, повороты. Или, быть может, все дело было в моем теперешнем образе жизни? Чем дальше, тем тяжелее давались мне встречи с людьми, которых я давно не видела.

— Ты все еще служишь в полиции? — спросила я, чтобы прогнать эти опасные мысли.

— Лейтенант Дельфанти к вашим услугам, — ответил он и показал на крошечный позолоченный значок на рубашке.

Если бы это услышал Данко, то обрушил бы на него всю мощь своего сарказма. Какое счастье, что Данко здесь больше нет.

— Тебе там нравится?

Никола повернул стакан на сто восемьдесят градусов: при этом жесте у меня в памяти всплыл его прежний образ, образ мальчишки-подростка.

— Думаю, я всегда был немного одержим идеей порядка, — ответил он. — Из нас троих я был самым сознательным. Возможно, потому, что был старшим.

Он говорил так, словно они с Берном и Томмазо все еще были близкими друзьями. Знал ли он, что эти двое никогда не упоминали его имя? Вот что роднило меня с Николой: мы оба умели оставаться верными, даже когда это было уже ни к чему.

— Чезаре вначале не одобрял это мое решение. Из-за того, что полицейским положено носить оружие. Но позже он понял, что оружие тут не главное. Главное — видеть перед собой определенный идеал, верить в порядок, понимаешь? — Он сделал паузу, как будто размышляя над сказанным. Затем покачал головой — Я не создан для свободы, как он ее понимает. А ты? Тебе нравится жизнь, которую ты здесь ведешь?

Я скрестила руки на груди.

— Здесь много работы. Надо возделывать землю, продавать свою продукцию. И все это вдвоем. Но другой жизни я себе не представляю. Иногда бывает странное ощущение: словно я стала частью пейзажа. Наравне с растениями и животными. Примерно как говорил твой отец.

Почему я делилась с ним всем этим?

— Вам бы надо хоть иногда ездить в город. У меня в квартире есть комната для гостей. И мне хотелось бы познакомить тебя со Стеллой.

— Это твоя невеста?

— Уже два года. Но мы не живем вместе. Она придерживается старых понятий.

Он ждал, что я приму приглашение либо найду предлог для отказа. Берн и я в Бари, Берн и я у него в доме — нет, такому не бывать.

— Тебе неприятно? — спросил он.

— Неприятно что?

— Что там будет Стелла. Что мы вместе.

Я напряглась.

— Почему мне должно быть неприятно?

— Это было бы нормально. Мне было неприятно, когда я узнал про тебя и Берна.

— Я рада за тебя, — сказала я. — Ты любишь печенье? Я тут экспериментирую с миндальной мукой. Может, оно не экстра-класса, но вполне приличное.

Никола чинно сидел и ждал, когда я принесу печенье. Взял одно с блюда, надкусил — и оно тут же рассыпалось.

— Знаю, оно ломкое, — сказала я.

Он улыбнулся:

— Просто надо выбрать и освоить нужную технику.

Мы так давно не виделись — и уже исчерпали темы для разговора. Хотя нет. У нас было общее прошлое, о котором мы могли говорить без конца, об игре в карты за этим самым столом, о сложном переплетении наших детских симпатий, о том, почему я перестала отвечать на его письма. Нам очень хотелось поговорить обо всем этом, но такой разговор был бы небезопасным, и мы оба это чувствовали.

— Мы с Берном хотим завести ребенка, — сказала я.

Это вырвалось у меня совершенно непреднамеренно, и я почувствовала стыд.

— Я сейчас прохожу курс лечения. Принимаю гормоны.

— Мне очень жаль, — вполголоса произнес Никола.

И вдруг меня понесло. На глазах выступили слезы. Я сказала:

— Анализы хорошие, но ничего не происходит.

Он смутился и помрачнел. «Наверно, я его раздражаю», — подумала я.

— У одного моего коллеги в полиции — варикоцеле, и от этого…

— А вот и Берн, — перебила его я.

Никола повернулся на стуле и помахал рукой Берну, который не ответил на его приветствие. Мы смотрели, как он шагает по подъездной аллее. Слезы все еще брызгали у меня из глаз, а я не могла и почему-то не хотела этому помешать. Просто вытирала их тыльной стороной ладони.

— Почему ты здесь? Тереза, это ты его пригласила? Зачем ты приехал?

Я встала, взяла Берна за руку.

— Он проезжал мимо и решил заглянуть к нам. Мы так долго с ним не виделись. Я дала ему лимонад.

Никола наблюдал за нами с непроницаемым видом.

— Почему ты плачешь? О чем вы тут говорили? — заволновался Берн.

Я быстро взглянула на Николу.

— А действительно, о чем?

— Так, ни о чем, — ответил он, стойко выдерживая мой взгляд.

Если бы я призналась, что рассказала Николе о лечении, Берн никогда бы мне этого не простил.

— Уезжай отсюда, — угрожающе произнес Берн. — Это больше не твой дом. Мы заплатили за него, понял? Убирайся!

Никола медленно встал. Аккуратно задвинул стул под столешницу, огляделся вокруг, словно желая в последний раз полюбоваться на ферму.

— Приятно было повидаться, — сказал он мне наконец.

Он взял Берна за плечи, как бы обнимая его, придвинулся лицом к его лицу. Дотронулся до его бороды — наверно, он еще не видел Берна бородатым, разве что со щетиной. Берн стоял неподвижно, не мешал ему. Никола сел в машину и уехал. Разворачиваясь, он два раза просигналил на прощание.

Я не могла усидеть на месте. Схватила кувшин с лимонадом, но, не зная, что с ним делать, поставила обратно на стол.

— Зачем ты с ним так?

— Он не имеет права сюда приезжать, — ответил Берн. Он сел и уставился неподвижным взглядом на пустую середину стола.

— Вы были как братья. А теперь ты и Томмазо делаете вид, будто никогда не были с ним знакомы.

Берн царапал ногтем большого пальца пластиковую скатерть.

— Просто мне не нравится, кем он стал. Вот и все.

— Что на самом деле произошло между вами?

— Ничего не произошло. Он первым решил расстаться с нами.

— Так причина в этом? В том, что он уехал учиться в Бари?

— Легавые должны держаться подальше от этого места.

— Ты выгнал его отсюда, словно преступника. Это ты повел себя как легавый!

Берн покачал головой:

— Не гневайся на меня. Умоляю.

У него был такой беззащитный, такой мягкий голос, а эти слова, «не гневайся», — ну кто бы еще так сказал? То, что оставалось от моей злости, исчезло в одну минуту, смытое океаном безмерной преданности. Мое поведение нельзя было оправдать ничем. Я уклонялась от истины, даже когда она была совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Я села рядом с ним. Положила руку на стол, а голову — на руку. Берн тут же запустил пальцы мне в волосы. Я приняла эту ласку, хотя не знаю, заслужила ли я ее.

— Мы оба очень устали, — сказал Берн. — Но скоро все наладится.

Пальцы Берна ритмично нажимали на кожу головы, на корни волос. Я закрыла глаза, солнце последних дней мая пробиралось сквозь веки, в полях вокруг царила тишина, все это обволакивало меня, словно обещание.

Когда я училась в средней школе, наш семейный врач выжег мне бородавку под большим пальцем ноги. Папа сжимал мне руку и повторял: не смотри вниз, не смотри вниз, продолжай разговаривать со мной, а потом доктор сказал: теперь надо провести электросварку. Это было единственное медицинское вмешательство, которое мне довелось перенести, если не считать лечение кариеса. Поэтому в день забора яйцеклеток, когда я за ширмой медленно снимала одежду, чтобы надеть жесткую и шершавую больничную рубашку, под разговор Берна и Санфеличе (они рассуждали о вине), я дрожала всем телом, словно в кабинете вдруг наступила зима. Концы пояска на рубашке дважды выскальзывали у меня из рук, прежде чем мне удалось завязать его.

Но процедура длилась недолго. Доктор комментировал каждый этап чудесной рыбалки, которую проводил под анестезией в полостях моего тела. Он говорил, чтобы успокоить меня, но лучше бы он молчал. Я смотрела на его ассистентку, ласково улыбавшуюся мне из-под маски. Она была немногим старше меня, и ей, скорее всего, не предстояло когда-либо подвергнуться этой процедуре. С недавних пор я стала делить женщин на две категории: тех, кто мог зачать ребенка, и таких, как я.

— Девять! — воскликнул Санфеличе, протягивая ей зонд.

— Девять чего? — несколькими часами позже спросил Берн, зачарованно глядя, как доктор ловкими, быстрыми движениями щупает мне пульс, стягивает перчатки, разминает в воздухе пальцы и заполняет мою медицинскую карту.

— Девять фолликул. Этого хватит, чтобы наплодить целый выводок. Отличная работа, Тереза.

И он сквозь пеленку шлепнул меня по ягодице, как в первый визит. Незадолго до процедуры он начал называть меня по имени, потому что мы с ним были союзники, мы были на передовой в этой войне. Берн следовал за нами на расстоянии нескольких метров, и пользы от него было не то чтобы очень много.

Следующая фаза должна была иметь место в лаборатории, под линзой микроскопа. Там, вдали от наших глаз, в стерильной среде, жидкость, полученная от Берна, должна была смешаться с моей. Об остальном должна была позаботиться природа; правда, я перестала произносить это слово, по крайней мере, в присутствии доктора Санфеличе, с тех пор, как он, во время очередной процедуры, прочел мне нотацию: «По законам природы? Да где вы видите природу, Тереза? В составе одежды, которую носите? В продуктах, которые употребляете в пищу? О, я знаю, вы сами выращиваете овощи, те, что вы принесли в прошлый раз, были превосходны. Вдобавок вы, вероятно, не используете пестициды и все прочее, но если вы думаете, что ваши помидоры — натуральный продукт, то вы, извините за прямоту, наивный человек. Уже лет сто как на земле не осталось ничего натурального. Все вокруг нас — искусственное. Все! И знаете, что я вам скажу, Тереза? За это надо благодарить Бога, даже если его нет. Потому что иначе мы продолжали бы умирать от оспы, от малярии, от бубонной чумы и от родов».

Потом, когда мы вышли на улицу, у меня на мгновение потемнело в глазах. Со вчерашнего вечера я ничего не ела, отказалась даже от чая с сахаром, который разрешил Санфеличе, только выпила полтора литра воды и после этого почти два часа не ходила в туалет. Берн подхватил меня, не дав упасть.

— Это все от лекарств, — жалобно сказала я.

Он поцеловал меня, там, на улице, среди людей, которые проходили мимо и ничего не знали о нас.

— С лекарствами покончено, — пообещал он. — Мы сделали это.

И действительно, к вечеру ощущение тяжести во всем теле начало проходить, ноги мало-помалу опять стали слушаться, усталость, которая накапливалась в последние дни, пошла на убыль, хотя я не прекратила прием гормонов. Это мысль о ребенке придала мне сил. Возможно, девочка уже существовала — там, под микроскопом. И скоро она окажется у меня в животе.

Утром позвонила ассистентка Санфеличе и пригласила меня на прием. Она не стала объяснять по телефону причину. Мы бросили на плите абрикосовое варенье, уже наполовину готовое. Этот звонок вызвал у нас такие мрачные предчувствия, что за все время пути в Франкавиллу-Фонтану мы не произнесли ни слова.

Санфеличе был в хорошем настроении, бодр и весел, даже когда сообщал нам, что девять фолликул, так обрадовавшие его вчера, выглядевшие так многообещающе, оказались абсолютно пустыми — ни в одном не было яйцеклетки.

Как обычно, я с некоторой задержкой усваивала то, что он говорил. Я спросила:

— Как такое может быть?

А в это время пустота, о которой говорил доктор, разверзалась у меня в животе, в груди и в горле.

— Все бывает, — ответил он.

У него был нервный тик: он мигал, а затем широко, словно от изумления раскрывал глаза. Сейчас он мигнул два раза, прежде чем произнести:

— Мы живем в мире статистики, Тереза. Но я собираюсь поменять терапию. Вместо декапептила, который, помимо прочего, вы еще и плохо переносите, попробуем гонал-ф в сочетании с люверисом. Я уже назначал вам люверис? Нет? Верно. И давайте немножко увеличим дозировку.

— Еще одна стимуляция? — спросила я уже со слезами на глазах. В эти недели слезы у меня наворачивались с постыдной легкостью. Такой вариант не следует исключать, было написано в памятке, которую я прочла и много раз перечитывала.

— Держитесь, синьора! — сказал доктор, но на сей раз в его бодром голосе звучала нотка нервозности. — Иногда ради высокой цели приходится идти на некоторые жертвы, верно ведь?

Он повторил:

— Верно ведь?

Берн ответил вместо меня — молча кивнул.

И мы опять очутились на улице, в районе Франкавиллы-Фонтаны, который впоследствии превратился для нас в хранилище воспоминаний о том периоде нашей жизни. У входа в клинику, где принимал Санфеличе, была фруктовая лавка. Ее хозяин обычно стоял снаружи, прислонившись спиной к дверному косяку, и смотрел на входящих в клинику и выходящих из нее. Возможно, он догадывался о том, что происходило внутри.

— Не знаю, справлюсь я или нет, — сказала я Берну.

— Конечно, справишься.

Он был уверен в этом, потому что повел меня не туда, где был припаркован наш опель, а в противоположную сторону, к аптеке, ведь нам нужны были новые лекарства, новые способы заставить природу, чем бы она ни была, сделать то, чего она, похоже, вовсе не желала делать.

Второй цикл стимуляции был сплошным мучением. Живот, бока, спина, икры, каждый мускул моего тела отзывался болью, словно вместо хрящей у меня был расплавленный металл, жидкость, которая, укол за уколом, схватывалась внутри. Я почти не вставала с постели, запертая в нашей спальне, превратившейся в полевой госпиталь: повсюду коробки со старыми и новыми лекарствами, открытые пачки одноразовых шприцов, и стаканы, стаканы с остатками белого порошка на дне — средства от головной боли: Санфеличе назначил мне его по телефону.

Берн был не в состоянии навести в комнате порядок. Днем он в одиночку работал на ферме, а между одной работой и другой заглядывал ко мне, чтобы спросить, не стало ли лучше. Он никогда не спрашивал: «Как ты?» — а только: «Стало ли лучше?» — затем снова исчезал, напуганный моим ответом. Вечером, обессиленный, он засыпал на самом краешке кровати, чтобы оставить мне побольше места.

Однажды ночью у меня были такие сильные спазмы, что пришлось его разбудить. Он не знал, что делать. Спустился вниз и вернулся с кастрюлей кипятка, как будто у меня начались роды. Я что-то крикнула ему, он опять исчез и принес тазик с холодной водой. Окунул в него краешек майки, в которой спал, и смочил мне лоб.

— Не надо так скрипеть зубами, — умолял он меня.

Я сказала, что, наверно, умираю, а он в панике затряс головой.

— Нет, только не ты, — повторял он, — только не ты.

Он хотел вызвать скорую помощь, но для этого пришлось бы пробежать всю подъездную аллею, потом еще, до поворота на асфальтированную дорогу, потому что иначе скорая просто бы нас не нашла. На все это потребовалось бы полчаса, а он не хотел на это время оставлять меня одну.

Он ударил себя кулаком по ляжке, как будто хотел взять себе мою боль. Я велела ему перестать. Меня вдруг охватило безмерное спокойствие и безмерная жалость, не к себе, а только к нему: его лицо исказилось от ужаса при мысли, что он останется один.

Не знаю, как так вышло, но в конце концов я заснула. А когда снова открыла глаза, комната была залита солнечным светом. Берн был рядом со мной. Он нарвал кервеля, добавил к нему веточку лавра и в банке поставил на тумбочку. Он погладил меня по голове, и я придвинулась ближе к нему.

— Я говорил с Санфеличе. Стимуляцию надо немедленно прекратить.

Он упорно отводил от меня взгляд.

— Но ведь осталось всего шесть дней.

— Надо прекратить, — повторил он.

— Ночью я поддалась панике, извини. Но теперь мне станет лучше, я уверена.

Берн покачал головой. На него обрушилась вселенная. Я смотрела на его веки, покрасневшие от бессонной ночи, на его щетину, на его тело, поникшее словно бы под тяжестью понесенного поражения.

После ужасов ночи голова у меня была ясная, а на душе спокойно. Возможно, мне снились какие-то сны, но сейчас от них остались только бессвязные обрывки. Я сказала:

— Проблема не в тебе. Мы оба это знаем, верно? Ведь у тебя это уже получалось.

Он отвернулся, чтобы не смотреть на меня. Но на секунду плечи у него напряглись.

— Есть другое решение. Но Санфеличе не хочет говорить об этом по телефону. Одевайся, поедем к нему.

— Я много лет сотрудничаю с этой клиникой, — сказал нам Санфеличе. — Она находится в Киеве. Вы там не были? Это чудесный город, где все невероятно дешево.

Он ждал, что мы откажемся.

Киев.

— Я и мой киевский коллега, доктор Федченко, видный специалист по проблемам бесплодия, берется за случаи, когда традиционные методы оплодотворения не срабатывают. А по состоянию на сегодняшний день могу вам сказать, что, несмотря на ваш юный возраст, мы имеем дело именно с таким случаем. Возможно, синьора страдает синдромом пустого фолликула. Явление весьма редкое, но не исключительное. Так или иначе, мы не можем быть в этом полностью уверены, поскольку вы, очевидно, не переносите стимуляцию яичников. Я прав?

Он пристально глядел на меня, как будто ждал опровержения, признания, что ночной приступ болей — это на нервной почве, что для этого не было реальных причин.

— Ну вот видите, — продолжал он. — Мы не можем позволить себе такой риск, как гиперстимуляция. Значит, остается только один вариант: гетерологическое оплодотворение.

— То есть ребенок будет не мой, — тихо сказала я.

Берн не понимал, о чем речь. Он поочередно смотрел то меня, то на Санфеличе. В последние недели он, в отличие от меня, не читал литературу об искусственном оплодотворении. В нем еще жила иллюзия, будто все принятые меры имели целью лишь ускорить то, что так или иначе должно было произойти. Будто препараты, которые мне прописывали, были такими же безобидными, как витамины, которые принимал он сам.

— Что за глупости, Тереза, — с укором произнес доктор. — Вначале такая чушь лезет в голову всем. Вы знаете, сколько детей из тех, что вы видите вокруг, были зачаты этим способом? Спросите у матерей, их ли это дети! — Он наклонился ко мне. — Мать ребенка — это та, кто носит его в утробе, рожает его и растит. Знаете, что показали новейшие научные изыскания? Обратимся к исследованиям американских ученых, опубликованным в журнале «Ланцет». Они доказали, что беременная передает зародышу невообразимое количество своих характеристик, даже если у нее с ним нет общего генофонда. Невообразимое количество.

— А почему у нее с ним не должно быть общего генофонда? — растерянно спросил Берн.

Ни Санфеличе, ни я ему не ответили. У меня в голове вертелось это слово — «беременная».

— Знаете, что бывает потом? Годы спустя женщины приходят ко мне и говорят: доктор, мой ребенок похож на меня. Он больше похож на меня, чем на своего отца. Я их спрашиваю: вы удивлены? Разве я не обещал вам, что так будет? Мы не выбираем донорами яйцеклетки кого попало. Мы соблюдаем все основные параметры: рост, цвет глаз, цвет волос. Предположительно вы с этой девушкой будете похожи как близнецы, хотя никогда не увидите друг друга. А если вы захотите, чтобы ваш ребенок был рыжеволосым или очень высоким, мы подберем соответствующего донора. Одна из моих пациенток непременно хотела, чтобы ее дочь была мулаткой — и мы выполнили эту просьбу. Видели бы вы эту прелестную малышку цвета кофе с молоком. Она уже ходит в школу.

Так выбирают товары по каталогу, подумала я. Вот это действительно было невообразимо.

Санфеличе повернулся к Берну:

— Надо сказать, украинки — просто загляденье! Услышав о них, все сразу представляют себе русских — и ошибаются. У них нет типично славянских черт лица, они больше похожи на нас. От них рождаются чудесные дети. Вот, посмотрите.

Он вывел на экран компьютера фотографии: дети разного возраста в домашней обстановке, на дне рождения, в ванночке, семи- или восьмилетний мальчик в костюме футболиста. Я отвела глаза от монитора, а Берн досмотрел до конца.

Затем доктор откинулся на спинку стула в ожидании вопросов. Но мы оба были слишком потрясены, чтобы говорить, так что пришлось ему самому прервать молчание:

— Надеюсь, мы не столкнемся с проблемой религиозного свойства. Хотя даже и в этом случае я смогу выдвинуть самые веские аргументы. В клинику Федченко приезжают лечиться ортодоксальные евреи из Израиля — так что сами понимаете. Среди пациентов есть и мусульмане. Вы не представляете, какие у них там проблемы с оплодотворением.

— Это противозаконно? — спросила я.

Санфеличе недовольно поморщился.

— Как вам сказать? Чтобы взгляды у людей изменились, требуется время, особенно здесь, у нас. Если вы спрашиваете, может ли случиться, что в матке у вас появится полноценный, здоровый эмбрион, а кто-то сможет потребовать от вас вернуть его, мой ответ — нет. То, что развивается в вашей утробе, принадлежит вам. И к этому моменту вы уже успеете забыть о поездке в Киев. А вспомните, только когда захотите вернуться ко мне, чтобы заполучить еще одного малыша.

Он покрутился туда-сюда на вращающемся стуле, раскинул руки в стороны:

— А вам приходило в голову, что в прежние времена такое было невозможно? Мы живем в эпоху безграничных возможностей!

Затем он перешел к подробностям, стал рассказывать о порядке действий и о сроках, о новом курсе гормонов, гораздо более щадящем, чем первый, «легком, как прогулка». Большое преимущество заключалось в том, что на этот раз мне предстояло подготовиться всего-навсего к роли несушки. Я опять потеряла нить его рассуждений. Что я знаю об Украине? Я слышала о катастрофе в Чернобыле. Мама рассказывала, что перестала покупать мне натуральное молоко, когда мне было три года. Она считала, что скот стал радиоактивным, поэтому покупала сухое молоко. Я представляла себе серые, заброшенные деревни, опустошенные поля под небом цвета железа.

Берн съехал на краешек стула и наклонился, неотрывно глядя на доктора, который завораживал его своими познаниями. Он слушал его фразы, словно магические заклинания.

— Мы стараемся придерживаться минимальных цен, — сказал в завершение доктор. — Все в целом обойдется вам в восемь тысяч евро. Плюс перелет и гостиница, естественно.

Это была сумма, значительно превышавшая наши возможности. Последние сбережения мы истратили на неудавшуюся попытку искусственного осеменения. Сейчас у нас не набралось бы и тысячи.

Впервые за этот визит к доктору мы с Берном посмотрели в глаза друг другу, как будто встретились после далекого путешествия. В этот момент повод для беспокойства стал другим: мы думали только о том, как достать деньги, а самое ответственное решение, которое предстояло принять, — отважиться ли на такой способ репродукции, будет ли это правильно, или же кощунственно и цинично, — уже казалось не таким важным. Не стоило даже размышлять об этом: все равно выбора у нас не было.

Восемь тысяч евро. Если прибавить к этому авиабилеты, проживание в гостинице и еду в Киеве примерно на неделю — время, необходимое для соблюдения биологических и технических ритмов, для сбора семенной жидкости, для замораживания и других таинственных лабораторных манипуляций, затем созревания эмбриона и его переноса в мою матку, — получится около десяти тысяч. Собрать такую сумму в короткий срок было невозможно. Доход от продажи нашей продукции, за вычетом необходимых затрат, был таким скудным и нестабильным, что накопить десять тысяч евро можно было только за три-четыре года, и это при условии, что с техникой на ферме не будет проблем, а урожай не пострадает от града, заморозков и кротов.

Доктор говорил: мы живем в третьем тысячелетии, в эру безграничных возможностей, когда мужчины и женщины в стерильных халатах и перчатках в тихих кабинетах, в Киеве, могут справиться с тем, что нам оказалось не под силу. Но мы с Берном жили в прошлом тысячелетии, мы были настолько отсталые, что все еще зависели от атмосферных явлений.

Мы знали, что в Пецце-ди-Греко живет один ростовщик. Но он, по слухам, брал огромные проценты и жестоко расправлялся с неисправными должниками. Так что от этого варианта мы отказались.

Втайне от Берна я позвонила отцу. Все наши с ним разговоры происходили по моей инициативе, правда нечасто. Хотя у меня были два телефона, домашний и мобильный, на каждый мой звонок он реагировал с таким изумлением, словно я жила в каком-то затерянном мире. Так было и на сей раз. Он говорил лаконично и сдержанно, с ноткой обиды: с тех пор как мы возобновили общение, он всегда брал со мной этот тон.

— Не мог бы ты одолжить мне денег? — без предисловий спросила я. — Когда соберем оливки, я тебе все верну.

— О какой сумме идет речь?

— Десять тысяч евро. Нам надо починить крышу, она уже пострадала от дождя.

Я удивилась, насколько легко мне оказалось солгать ему. В ответ в трубке послышался вздох.

— Нам придется внести плату за твое обучение. Из университета пришел счет. Мама сохранила его.

— Нет необходимости платить за обучение.

— Я и не собираюсь. Это твоя обязанность.

Мне стало не по себе. Мое тело еще не полностью оправилось от гормональной терапии.

— Сейчас нам нужны деньги на ремонт крыши, папа.

— В доме твоей бабушки была прекрасная, прочная крыша.

— Мне очень жаль. Но ты ведь слышал, что я сказала.

— От меня ты не получишь ни гроша. И не вздумай просить денег у мамы. Все равно я об этом узнаю.

И он прервал разговор. Несколько секунд я сидела неподвижно, зачем-то прижав к уху телефон. У меня было странное чувство, что равнина вокруг фермы вдруг раздалась вширь во все стороны, на сотни километров, а мы с Берном остались одни посреди безлюдного пространства.

Я была так разочарована, что не удержалась и рассказала об этом разговоре Берну. Мы были в постели. Я боялась, что он рассердится, ожидала, что он начнет поносить моего отца; но ничего этого не случилось. Он лежал молча, зажмурившись, словно давая мысли созреть. Потом улыбнулся, не размыкая губ. В некотором смысле это я подала ему идею.

— Твои родители добропорядочные люди, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. — Для них важно соблюдать условности. Значит, надо найти такое решение, чтобы им было некуда деваться, если они не хотят уронить себя в глазах других.

— Разве есть такое решение?

— Конечно, есть. Неужели оно тебе не приходит в голову?

— Нет.

— Выходи за меня замуж, Тереза.

От этих судьбоносных слов, абсурдных и неуместных в таком контексте, сказанных рассеянным тоном, как будто Берн не вникал в их смысл и думал о чем-то более важном, щеки у меня запылали, а затем жар разлился по всему телу.

— Но мы всегда говорили, что брак — это оковы, налагаемые на личность обществом. Мы говорили об этом с Данко.

Я испугалась, что из-под моей маски философского бесстрастия вдруг выглянет девушка с традиционными взглядами, какой я была на самом деле: словно Данко был здесь и пристально всматривался мне в лицо, проверяя, нет ли в нем признаков каких-то дурацких эмоций.

Берн сбросил одеяло и стал на колени на постели полуголый, с всклокоченными волосами.

— Если мы поженимся, всем придется дарить нам подарки!

— Хочешь превратить нашу свадьбу в сбор средств на благотворительность?

— Это будет праздник, Тереза! Мы устроим его здесь. Все деревья будут увиты белыми лентами. А после этого мы сможем поехать в Киев. Вставай! Вставай скорее!

Я откинула одеяло и встала на постели во весь рост. Берн стоял передо мной на коленях, я видела его сверху, и в таком ракурсе его слишком близко поставленные глаза были еще выразительнее; казалось, они нарочно были созданы для того, чтобы он произносил эти слова, повторяя их снова и снова, но на сей раз произносил вдохновенно, со страхом и надеждой, как свойственно совсем юным людям, которыми мы с ним и были:

— Тереза Гаспарро, хочешь стать моей женой?

Я схватила и притянула к себе его голову, прижала ухо к своей груди, чтобы он услышал ответ, живший во мне уже годы, созревший задолго до вопроса, истомившийся в ожидании минуты, когда сможет наконец выскочить наружу. «Да», тысячу раз «да».

И неважно, что это был всего лишь трюк, инсценировка, афера. С самого начала, когда я дала согласие Берну — не словами, не взглядом, а соединением наших тел, — я мечтала о свадьбе с нетерпением настоящей невесты. Обещания, которое мы дали друг другу, было достаточно, чтобы отогнать навязчивую мысль о предстоящей поездке в Киев. Мне так хотелось забыть о недостойной цели этого путешествия. А сейчас, впервые за последние месяцы, я почувствовала себя счастливой.

В первом варианте списка гостей набралось человек двадцать. Этого было мало, даже при условии, что они проявили бы необыкновенную щедрость. Мы начали расширять список, сначала включив в него тех знакомых, связь с которыми стала менее тесной, потом тех, о ком мы почти забыли. Но все равно гостей было недостаточно. Тогда мы решили пригласить каждого, кто, услышав мое имя или имя Берна, всего за несколько секунд вспомнит, о ком речь. Список расширялся в основном с моей стороны, за счет бывших одноклассников и однокурсников, коллег моих родителей. В памяти у меня всплыла фамилия мужа и жены, которых я встречала в прошлом; я предложила Берну пригласить их:

— А еще супруги Варетто.

— Кто такие?

— Они иногда приходили к нам ужинать. Один раз я ездила в летний лагерь с их дочерью. Ее звали Джиневра. А может, Бенедетта.

— Давай включим и ее тоже. Жених у нее есть?

— На всякий случай добавим еще одного.

Я сомневалась в том, что большинство гостей примет приглашение или хотя бы ответит на него, но Берн, казалось, был уверен в успехе:

— Праздники любят все. А свадьбы — особенно.

Он оказался прав: из почти двухсот человек, с которыми мы связались, примерно сто пятьдесят приняли приглашение, при том что жили мы далеко, при том что времени до свадьбы оставалось мало. Вторая суббота сентября? Так скоро? Да, мы рассчитывали на такой мощный фактор, как человеческий энтузиазм. Иногда собеседник не мог скрыть удивление: мы ведь так давно потеряли друг друга из виду. «Но все эти годы я часто думала о тебе» — когда я произносила эту фразу, мне почти удавалось убедить себя, что так оно и было. Собеседники были растроганы. Будет венчание в церкви? Нет, мы решили ограничиться гражданской церемонией. В отношении религии Берн и я настроены скептически. Затем я приступала к самой деликатной теме: мы решили отказаться от подарков, нам ничего не нужно, правда, у нас есть одна мечта: совершить далекое путешествие, а куда, мы пока не знаем, еще не решили. Мы поставим во дворе большую амфору, куда можно будет положить, сколько вы посчитаете нужным. Затем мы принимались восхвалять пейзажи Апулии, льющийся с неба свет и море в сентябре. По крайней мере, тут мы не кривили душой.

Мы были так увлечены, что, когда я предложила пригласить Чезаре, Флориану и Николу, Берн не стал возражать, словно его обида вдруг разом улетучилась. Если мы хотели приумножить наше достояние, нельзя было брезговать никем.

Когда мы исчерпали все ресурсы, перебрали всех едва знакомых, даже полузнакомых людей из прошлого, Берн сказал:

— Мы забыли про соседа. Того типа, который купил у тебя виллу.

— Но я с тех пор его больше не видела.

— Ну так зайди к нему.

Я набрала полную корзину овощей и зелени и пошла на виллу.

Мощеный дворик расширили, вокруг каждого дерева, которое там росло, появилось по клумбе. Сам дворик был огражден стеной высотой под два метра, отделявшей его вместе с бассейном от остальной территории. Сторожку тоже нельзя было узнать: к ней пристроили веранду, в стеклах которой отражалось ослепительное послеполуденное солнце. Исчезли пятна от сырости, трещины на стенах. Я спросила себя, понравилась бы она в таком виде бабушке.

— Стену я построил потому, что по вечерам мне бывает немного страшно, — объяснил Риккардо, подходя ко мне. — Я немного мнительный.

— Надеюсь, я не помешала?

— Ну что вы. Я ждал, что рано или поздно вы зайдете посмотреть, что я тут нафантазировал. Только не знал, как с вами связаться. Вас зовут Тереза, верно?

Я передала ему корзину с овощами. Любому местному жителю такой презент показался бы наивным и неуместным, но Риккардо посмотрел на него с восхищением. Он поставил корзину на плитки дворика в каком-то определенном месте, в тени, и, подобрав нужный ракурс, сфотографировал ее на телефон.

— Идеальное сочетание цветов, — сказал он. — Выложу это в моем блоге.

— А потом сможете еще и съесть.

— Да, вы правы.

Он предложил мне подробно осмотреть дом, а тем временем первоначальная взаимная настороженность постепенно сходила на нет. Комнаты остались в прежнем виде, но там, где раньше все было заполнено старинной мебелью и разными вещами, теперь было пустое пространство. Особенно меня поразило отсутствие дивана с цветастой обивкой, на котором возлежала бабушка, умевшая сделать время таким же неподвижным, как она сама.

— Я пришла пригласить тебя на мою свадьбу, — сказала я, когда мы вернулись во дворик.

— На твою свадьбу? Правда?

— Ты все же наш сосед.

Он ответил не раздумывая, как если бы заставлял себя сделать что-то непривычное. Да, сказал он, я с удовольствием приду.

Я прошла по дворику к выходу, чувствуя, что он смотрит мне в спину. Я не рассказала ему ни о подарке, ни о путешествии в неизвестные края, ни об амфоре. Так что моя миссия, можно сказать, провалилась. Но Риккардо казался таким порядочным человеком, был так благодарен мне за визит, что мне хватило совести не одурачить его, как остальных.

Выйдя за ворота, я сорвала две травинки и по дороге на ферму пыталась сплести из них маленький венок, вызывая в памяти и повторяя последовательность жестов, которым Флориана и ребята научили меня в прошлом тысячелетии. Но быстро устала и бросила.

Реакция моих родителей оказалась в точности такой, как я ожидала. Допустим, в телефонном разговоре мое сообщение застало их врасплох, и они просто не успели выказать радость; но чуть позже, очевидно, пришло понимание, что и на этот раз они не смогут помешать мне. Мама перезвонила через полчаса. Она не сказала: «Мы так счастливы, мы забыли это сказать в прошлом разговоре». Вместо извинений я услышала приказ: «Свадебное платье пойдем выбирать вместе. Не вздумай возражать. И у меня нет ни малейшего желания ехать на юг. Папа уже пошел покупать тебе билет на самолет».

Несмотря на резкость, несмотря на откровенное презрение к образу жизни, который я выбрала, и к уголку земли, который она возненавидела задолго до того, как я там поселилась, ее голос и непререкаемый тон в этот момент утешили меня. Но я промолчала, чтобы не дать ей почувствовать мою слабость. Тогда она добавила:

— Он тоже может приехать, если захочет. Но, разумеется, ему нельзя будет увидеть платье. Это верный способ накликать несчастье.

Ах, мама, если бы ты знала, как мы несчастны! Если бы знала, что именно несчастье толкнуло нас на эту авантюру! У меня сердце чуть не выскакивало из груди от желания рассказать ей все, вдруг захотелось, чтобы она стала моей лучшей подругой; и это желание было таким же сильным, как в тринадцать лет, когда меня удерживала не постыдность моих секретов, а то, что они могут показаться ей глупостью. А сейчас я просто обязана была молчать. Никому ни слова: среди наших с Берном решений, касающихся поездки в Киев, это было одним из первых. Если об этих планах узнает хоть один человек помимо Санфеличе и нас самих, наши права на дочь окажутся под угрозой: она будет наполовину нашей, наполовину чужой, и с этим уже ничего нельзя будет сделать.

Я не предложила Берну ехать со мной в Турин. Я была уверена, что он откажется; а если бы он и согласился, при его встрече с моими родителями мне не хватило бы сил, чтобы удержать ситуацию под контролем. Я с ужасом думала о нескольких часах, которые должна буду провести с матерью, когда мы будем выбирать платье. Но эти часы пробежали быстро, почти незаметно, как в детстве, за семейным ужином или в моей маленькой кроватке.

После подгонки по фигуре платье должны были отослать в Специале по почте через три недели. Ткань была такой светлой, такой тонкой и нежной, что, надевая платье, я старалась не касаться его пальцами, чтобы не остались следы. Лиф состоял из изящно переплетенных полос ткани, которые сзади на талии завязывались бантом. Если снять накидку, спина оставалась почти голой. Ты молодая, можешь себе это позволить, сказала мама. А продавщица добавила, что у меня идеальные лопатки.

Я поняла, что решение не говорить заранее Берну о платье, было правильным. Главное, он не должен был узнать, сколько оно стоит: если бы он спросил, я солгала бы. Платье и туфли обошлись в сумму, которой хватило бы, чтобы приблизить нас к Киеву минимум на тысячу километров.

Через неделю-другую мы с Берном пошли выбирать ему костюм. Сначала пришлось убеждать его, что это необходимо. Он утверждал, что может обойтись тем, что есть под рукой, например костюмом, который Данко надевал на похороны моей бабушки, или одолжить костюм у Томмазо. Со всей решимостью, на какую я была способна, я поклялась, что не выйду за него, если он будет в костюме с похорон или в форменном смокинге официанта.

В магазине, в торговом центре на промышленной окраине Мезанье, он капризничал, как ребенок. Брал пиджак у продавца, придирчиво изучал ценник, затем с негодованием возвращал, не померив. В итоге продавец уже не знал, что ему предложить.

— Но костюм для свадьбы просто не может стоить меньше этой суммы, — чуть ли не умоляющим тоном заметила я.

— Триста евро! — заикаясь от возмущения, произнес он.

— Я только хочу, чтобы ты оделся, Берн.

— Ты не хочешь, чтобы я оделся. Ты хочешь, чтобы я расфуфырился!

Давно уже я не слышала, чтобы его голос звучал так жестко: пожалуй с тех пор, как много лет назад, ночью, когда мы были еще детьми, насильно поцеловав меня в губы, он спросил: ты этого хотела? Я вдруг почувствовала огромную усталость и опустилась на стул. В помещении был кондиционер, но жара все равно была невыносимая. Продавец предложил мне воды.

Наверное, когда Берн увидел меня такой — бледной, растерянной, отрешенной, это все же тронуло его: он молча взял с прилавка темно-синий костюм за триста евро и исчез в примерочной. Через две минуты он появился в костюме — края брюк волочились по полу, пиджак был надет на голое тело. Раскинув руки в стороны, он повернулся кругом, и я увидела темные пятнышки сосков. Он не стал возражать, когда продавец принес ему белую рубашку, туфли и галстук. Галстук был чересчур яркий, но я не сказала ни слова, чтобы не разрушить чары. Берн оплатил покупки, и мы вышли из магазина, а затем и из торгового центра на гигантскую парковку, залитую июльским солнцем.

Теперь пора было подумать о праздничном убранстве дома. Берн и Данко принесли три электрические гирлянды, которые использовались для иллюминации в ближнем городке, с белыми фонариками причудливой формы, по две лампочки в каждом: когда их включали все одновременно, темная ночь на ферме полыхала огнем. Их развесили рядом, как три алтарных образа в церкви. Понадобились веревки, чтобы поднять гирлянды на нужную высоту, и подпорки, чтобы закрепить их.

Я не спросила у ребят, где они раздобыли иллюминацию, не спросила, откуда взялись деревянные столы, скамьи и десятки белых свечей в подсвечниках, которые они собирались развесить на деревьях. Я не сомневалась, что за это следовало благодарить главным образом Данко. Он был знаком чуть ли не со всей Апулией, так что у него было кого просить об одолжении.

В этих приготовлениях время пролетело незаметно. Не успела я опомниться, как уже стояла перед мэрией Остуни, об руку с Берном, теперь моим мужем, и нас осыпали пригоршнями риса. Рис застревал в волосах и покрывал белой пылью затейливую прическу, которую мама сделала мне утром собственными руками.

Потом мы пешком пошли на ферму, и, по мере того как солнце склонялось к горизонту, наши с Берном соединенные тени становились все длиннее, и в какой-то момент достали до теней фруктовых деревьев в саду. Мы двое слились в единое целое с природой.

Гости шли следом, разделившись на маленькие группы, их веселость заставляла нас идти быстрее. Время от времени кто-то обгонял нас и фотографировал на телефон. Томмазо остался на ферме, чтобы руководить ребятами из одного сельскохозяйственного кооператива, которые должны были стать у нас поварами и официантами.

Потом ночь поглотила последние остатки дневного света, а мы оказались внутри светового пятна, нарисованного лампочками.

— Никогда еще здесь не было столько народу, — погладив мне щеку, заметил Чезаре.

— Надеюсь, ты не против.

— Почему я должен быть против?

— Ты всегда рассматривал ферму как обитель тишины и покоя.

Я почувствовала, как рука Чезаре опустилась ниже, на шею: если бы это был кто-нибудь другой, я отстранилась бы, но это был Чезаре. В тот день его присутствие вселяло в меня уверенность.

— Я всегда рассматривал ее как священную обитель, — поправил меня Чезаре. — И я не представляю лучшего способа подтвердить этот ее статус.

Чезаре произнес это — и улыбнулся. Он всматривался в мое лицо, словно искал в нем какой-то секрет.

— Помнишь, однажды ты сказала, что в прошлой жизни была амфибией?

Конечно, помнила, но меня удивило, что и он это помнит.

— Сегодня я уверен в этом. Ты в состоянии приспособиться ко многим мирам, Тереза. Ты умеешь дышать под водой и на суше. Я бы хотел произнести молитву за тебя, за вас обоих. Знаю, Берн не разрешил бы мне этого, но, может быть, ты разрешишь.

На несколько мгновений праздник исчез. Остались только голос Чезаре, который читал молитву, возможно псалом, где говорилось о врагах, гонениях и коварстве.

Когда он закончил, мне показалось, что он стал мне ближе. Еще мгновение — и я рассказала бы ему, какая гнетущая мысль не дает мне забыться даже среди этого веселого гомона.

Мы хотим украсть девочку. Мы хотим украсть нашу девочку.

Он догадывался, что у меня есть секрет: я чувствовала это. Его взгляд призывал к откровенности, но я отвернулась и стала смотреть в другую сторону.

— Спасибо за благословение, — сказала я.

— Не убегай. Я хочу тебе кое-кого представить.

Я пошла за ним к беседке; там сидела женщина с черными волосами до плеч, в голубом платье, из-под которого виднелись стройные ноги. Чезаре тронул ее за плечо.

— Это Марина, моя сестра. Мать Берна. Кажется, вы никогда не встречались.

Верно, не встречались, но я поняла, кто это, еще до того, как он ее представил. Эти близко расставленные глаза, смотревшие в мои с каким-то странным удивлением, были те же самые, что у моего мужа. Я могла бы принять ее за его старшую сестру. Маленький мальчик лет трех-четырех вцепился в ногу Марины. Она покраснела.

— Берн сказал, чтобы я не приводила его, но я все же решилась.

— И правильно сделали, — ответила я. Хотя не могла заставить себя еще раз посмотреть на этого ребенка. В моем воображении сразу нарисовалась другая, скрытая сторона жизни Берна: мать-сестра, о которой он никогда не упоминал, которая завела новую семью, которую сначала внесли в список приглашенных, потом хотели вычеркнуть, но не посмели — рука, державшая перо, остановилась на середине имени, так что Марина и присутствовала, и отсутствовала одновременно. А еще — сводный брат: он был бы всего на два-три года старше нашей дочери, если бы судьба с самого начала была к нам более милостива.

— Марина очень рада с тобой познакомиться, — сказал Чезаре.

Женщина кивнула, но она была занята другим: шепотом объясняла мальчику, что надо вести себя сдержаннее в присутствии незнакомки.

— Вы уже бывали здесь? — спросила я, чтобы что-то сказать. Я вспомнила кучи миндальных орехов, вспомнила, как огорчился Берн, когда выяснилось, что его маме орехи не нужны, и вспомнила, что с тех пор у него начались боли в спине — от перенапряжения.

Марина кивнула.

— Какие красивые цветы у вас в волосах, — сказала она.

Мне хотелось бы услышать от нее и другие комплименты. Я познакомилась с ней всего несколько минут назад, и сразу она превратилась в самую важную гостью на этом празднике.

Но ее что-то смущало.

— Пойдем в дом, Чезаре? — предложила она.

— Конечно. После торта, — мягко ответил он.

Затем малыш удрал, он пробирался между ногами взрослых, как между деревьями в лесу: казалось, он не хотел присутствовать при разговоре, который зашел в тупик. Марина поспешила за ним, на ходу пробормотав: «Извините». Чезаре ответил на мой взгляд полуулыбкой и в свою очередь отвернулся, чтобы не смотреть мне в глаза.

Это был не последний момент во время праздника, когда я остро ощущала свое одиночество. А тогда меня вдруг подхватила и унесла волна рукопожатий и объятий, и я очутилась далеко-далеко от беседки. Я принимала участие то в одном, то в другом разговоре, смеялась, даже когда не понимала шутку, расхаживала среди гостей, следя за тем, чтобы каждый чувствовал себя комфортно, чтобы всем хватило еды. Время от времени я принималась искать взглядом Берна и находила его в окружении гостей, всякий раз где-то далеко от меня. Но не позволяла себе расстраиваться из-за расстояния между нами. Я была намерена наслаждаться абсолютно всем, вплоть до каждой секунды.

Подошла Коринна и увела меня от компании одноклассников по лицею, задававших ехидные вопросы о моей жизни на ферме.

— Твой отец устроил скандал, — сказала она, и ее лицо исказилось от гнева. — Он говорит, что вино отвратительное. Может, вино и правда не самое лучшее, но это же не повод, чтобы набрасываться на Томмазо. Он говорит, Томмазо нарочно подал вино охлажденным, чтобы скрыть его противный вкус.

Мы подошли к столу с напитками, у которого мой отец и Томмазо выясняли отношения.

— Ты как раз вовремя, Тереза. Надо принести другое вино. Это не вино, а чистый яд. Тампони выплюнул его на клумбу.

Тампони был папин начальник. Еще во время церемонии в мэрии папа только на него и обращал внимание, я даже пожалела, что пригласила его.

— У нас есть другое вино? — спросила я Томмазо.

Он медленно покачал головой, не разнимая рук, которые вызывающе скрестил на груди.

— И как вам только пришло в голову подавать такую гадость!

— Может, попалась испорченная бутылка, папа?

— Я попробовал уже три. Три! А этот тип стоит тут и ухмыляется.

— Нет, ты видала? — напустилась на меня Коринна, как будто это я затеяла ссору.

— Что, по-вашему, я должен сделать, синьор Гаспарро? — спросил Томмазо. — Знаете, у меня идея. Дайте мне вон ту амфору, он указал на амфору, в которой мы собирали деньги. — Вдруг я сумею превратить воду в хорошее вино. А если не сумею, можете побить меня камнями, как в древности.

Я уже представила, как мой отец перепрыгивает через стол, чтобы наброситься на Томмазо, но, к счастью, пришли музыканты, друзья Данко. Не имею понятия, где он их набрал и как с ними расплатился: это был его свадебный подарок (хотя мы с Берном втайне надеялись, что он все же бросит в узкое горлышко амфоры хоть немного денег). Гости толпой двинулись к ним, и кто-то подтолкнул меня на середину образовавшегося круга.

Парень с тамбурином отвесил мне поклон, а миг спустя напротив меня вдруг материализовался Берн, такой же растерянный, как я. Он первый внял призывам, которые слышались со всех сторон, поднял руки и стал ритмично двигаться вокруг меня. Он танцевал пиццику лучше меня, но какое это имело значение? Я взглянула на Берна, моего супруга, и доверилась ему.

— Босиком! — заорал кто-то, и тогда Берн наклонился и развязал шнурки на моих туфлях. Я коснулась босыми ногами земли. Возможно, гости восприняли это как долгожданный сигнал к бесшабашному веселью, потому что круг, в центре которого мы были, распался и все начали танцевать.

Берн прошептал мне на ухо, что он — самый счастливый человек на земле. Потом, как будто признания одной мне было недостаточно, громко прокричал:

— Я — самый счастливый человек на земле!

Между нами вклинились другие танцующие, я опять потеряла его из виду и стала танцевать с разными партнерами, в какой-то момент даже со своим отцом, которого втолкнули в эту толпу. Я танцевала долго, словно в забытье. В конце концов у меня закружилась голова, я едва не споткнулась, схватила туфли, которые кто-то заботливо отставил в сторону, чтобы не затоптали, и протиснулась сквозь толпу сначала к беседке, затем к дому. На кухне высилась гора грязной посуды, сковородок и тарелок с остатками еды. Ребята из кооператива старались справиться с этим хаосом и даже застенчиво улыбались мне.

Зайдя в ванную, я наконец успокоилась и взглянула в зеркало. От моей прически ничего не осталось, цветочные бутоны, которые понравились Марине, съехали набок, щеки были малиновые. Мне стало немного грустно от того, что я утратила первоначальный ухоженный вид и из-под косметики проглянула неотесанная крестьянка, в которую я превратилась. Я смочила водой полотенце и протерла лицо.

Дверь за моей спиной распахнулась. В зеркале я увидела массивную фигуру Николы. Он был такой же растрепанный, как и я, узел галстука почти развязался. Вместо того чтобы уйти, он зашел внутрь и закрыл за собой дверь.

— Сейчас освобожу ванную, — сказала я, но он не двинулся с места.

Он тяжело дышал. Сделав еще шаг вперед, он схватил меня за локти и прижался лицом к моему голому плечу, как будто хотел укусить его. Потом стал жадно целовать меня в шею, поднимаясь все выше и выше, до самого уха, прежде чем мне удалось высвободиться. Отталкивая его, я задела запястьем край умывальника.

— Выйди! — сказала я, но Никола не послушался: теперь он тупо таращился на меня, точнее, на мое отражение в зеркале.

— Выйди, Никола!

Он сел на край ванны, плечи у него обвисли. Осмотрелся, словно заново знакомясь с этим помещением, с каждым предметом здесь, потом закрыл лицо руками. Плечи у него то поднимались, то опускались, но я не была уверена, что он плакал, скорее, это были нервные спазмы.

У меня возникло чувство вины от того, что я довела его до такого отчаяния, но в этом платье я не могла опуститься на колени, к тому же мне не хотелось подходить слишком близко: я не знала, как он себя поведет.

— Что с тобой?

Он не ответил.

— Ты просто слишком много выпил. Почему ты не привел с собой Стеллу? Вы могли бы прийти вдвоем.

Он покачал головой. Затем встал и открыл кран. Он ничего не делал, просто стоял и смотрел, как течет вода.

— Ты так хорошо разбираешься в себе, верно? — процедил он сквозь зубы. — Для тебя все просто и ясно. Но ты ничего не поняла, Тереза. Ни во мне, ни в этом месте. Ни в человеке, за которого вышла замуж.

Я положила влажное полотенце на умывальник, чтобы он мог дотянуться до него.

— Он хотя бы рассказал тебе про ту девушку? Про Виолалиберу? До того, как жениться на тебе, до того, как произнести «да», он рассказал тебе о ней?

— Увидимся во дворе, Никола.

Я открыла дверь, заглянула в коридор, направо и налево, чтобы удостовериться, что меня никто не увидел, что никто не стал свидетелем этого предательства, в котором я не принимала участия.

И вот настал момент, когда должны были подать торт. Я все еще не могла опомниться. Я видела, как ребята вынесли внушительное сооружение круглой формы, украшенное разноцветными фруктами, которые просвечивали сквозь поблескивающий слой желе. Его поставили под лиственницей, на заранее приготовленный стол. Я не знала, что Берн распорядился подать его здесь. Опять я почувствовала, что меня подталкивают, и опять я очутилась в центре круга.

Берн встал на скамейку и подал мне руку, чтобы помочь подняться и встать рядом с ним. Раздались свистки и аплодисменты, больше всех старался Данко, он кричал изо всех сил, требуя, чтобы мы произнесли речь, остальные присоединились к нему. Но я не смогла бы связно произнести даже одну фразу, а Берн спрятал голову за моим плечом. Гости уже не так шумели, они и правда ждали, что кто-то из нас двоих произнесет речь.

Тут Чезаре сделал шаг вперед.

— Если новобрачные онемели от избытка чувств, я хотел бы сказать несколько слов вместо них. Конечно, если они разрешат.

Люди вокруг него расступилась. Ствол лиственницы, Берн и я, торт с узорами из фруктов, чуть дальше — Чезаре и притихшая в ожидании толпа. Я прекрасно помню этот момент, быть может лучше, чем любой другой из тех, что были до и после.

— Спасибо, Чезаре. Выручай нас, — сказала я прежде, чем Берну пришло бы в голову остановить его.

Чезаре выждал минуту, чтобы собраться с мыслями.

— Тереза и Берн пожелали вступить в брачный союз без благословения Господа, — сказал он наконец, — и я уважаю их выбор. Но это не означает, что Господь в эту самую минуту не присутствует здесь, не взирает на них, на всех нас. Пусть он и не был приглашен, все же он держит нас в своих теплых, могучих объятиях. Вы чувствуете их?

Он повернулся к гостям и поднял указательный палец, словно хотел продемонстрировать нам что-то в черном ночном небе.

— Чувствуете, что воздух как бы сгустился вокруг нас? Я вот чувствую. Это его прикосновение.

Я со страхом вглядывалась в лица гостей, но только Данко вызывающе скрестил руки на груди и глумливо улыбнулся. Остальные, казалось, были под обаянием речи Чезаре с его эффектными паузами. Я взяла Берна за руку. Он был спокоен.

— Хотел бы рассказать вам одну историю, которую, возможно, вы не знаете, — продолжал Чезаре. — Об ангелах-стражах.

И он стал рассказывать об этих ангелах, об их неповиновении, о том, как они спустились на землю, привлеченные красотой дочерей человеческих, как вступили в брак с ними, и от этого союза родились исполины. О том, как исполины восстали против людей, и земля наполнилась кровью и страданием. И тогда стражи научили людей защищаться от того, что сами когда-то породили, научили их волшебству и заклятиям, открыли им свойства растений и научили делать оружие.

Он рассказывал об этом нашим гостям, которые пришли, чтобы развлечься и, возможно, чтобы посмотреть на нашу необычную жизнь; а гости слушали его, то ли из любопытства, то ли из вежливости.

Затем он сказал:

— Вижу, некоторые из вас нахмурились. Вы спрашиваете себя: зачем он рассказывает нам такую мрачную историю? Что он этим хочет сказать?

Кто-то хихикнул, и Чезаре улыбнулся. Он был преисполнен рвения.

— Из этого следует, что все славные дела людские берут свое начало от ослушания и греха. Что любой союз между людьми есть союз света и тьмы. В том числе и этот брачный союз. Только не возмущайтесь, прошу вас. Я знаю наших новобрачных с тех пор, как они были детьми. Они мне как сын и дочь. Я знаю чистоту их сердец, но пророк Енох предупреждает нас, что и в самых сияющих сердцах есть тень, о существовании которой их обладатели могут даже не подозревать. Вам, Тереза и Берн, надо всегда об этом помнить. Вступая в союз с добродетелью, мы одновременно вступаем в союз с грехом. Если вы, ослепленные страстью, еще не понимаете этого, то со временем неизбежно поймете. Рано или поздно наступает момент, когда это происходит. И тогда вам надо будет вспомнить обещание, которое вы дали друг другу сегодня.

Он высмотрел в толпе Флориану и секунду пристально глядел на нее, как будто перед этим говорил также и о них двоих, а сейчас искал подтверждения своим словам. Потом повернулся спиной к гостям и обратился к Берну и ко мне, по-прежнему стоявшим на скамейке, как на пьедестале, — это было немного смешно.

— Вы были еще почти детьми, когда познакомились, и, возможно, уже тогда полюбили друг друга. Мы с Флорианой говорили об этом. Так ведь, Флориана? Мы говорили о вас, как о паре. И вот сегодня вы поклялись беречь друг друга. Не нарушайте клятву.

И он отступил на несколько шагов, чтобы не быть в центре круга. Кто-то захлопал в ладоши, но без энтузиазма, и начавшиеся аплодисменты сразу стихли. В этот неловкий момент Берн спрыгнул со скамейки, подошел к Чезаре и приник головой к его груди. Поверх черной шевелюры Берна Чезаре кивнул мне, что означало: подойди и ты. Я осторожно спустилась на землю, и мгновение спустя мы оба были в объятиях Чезаре и принимали его благословение, которого нам так недоставало, даже если мы полчаса назад еще не понимали этого.

Коринна и Томмазо ушли последними. Он так напился, что не мог стоять на ногах и его пришлось вести к машине, а потом еще унимать вспышку гнева из-за того, что ему не дали сесть за руль. Когда мы с Берном остались одни, то сели на садовые качели под навесом из винограда, не беспокоясь о том, что они могут нас не выдержать. Муж и жена. Несколько тюлевых лент из тех, что мы развесили на деревьях, упали на землю и запачкались. В коробке на столе еще остались конфеты; я взяла одну и вернулась на скамейку. Раскусила конфету пополам и половинку отдала Берну. Но в этот момент он вдруг зарыдал. Я спросила, что с ним, но он плакал так отчаянно, что был не в состоянии мне ответить. Я взяла его голову в ладони.

— Успокойся, прошу тебя, ты меня пугаешь.

Лицо его было искажено, под глазами — красные пятна, он с трудом дышал.

— Это был такой прекрасный день, — пробормотал он, — лучший день в моей жизни… все были здесь… Ты видела? Все. — Он говорил это, словно уже тогда предчувствовал: ничего подобного в его жизни больше не будет. И только в этот момент я поняла, сколь многого ему не хватало, как он тосковал по матери и отцу, по Чезаре и Флориане, по Томмазо и Данко, а быть может, даже по Николе.

— Они все были здесь, — говорил он, чувствуя, как каждый из них все больше и больше удаляется от фермы. Я встала.

— Куда ты? — с тревогой спросил он, как будто и я могла уйти.

— Приготовить тебе чаю.

— Я не хочу.

— Тебе станет легче.

Войдя в дом, я оперлась обеими руками о стол. Платье под мышками промокло от пота. Оно стало тесным. Я зашла в спальню, сняла его, надела майку и джинсы. Сначала я хотела оставить платье на полу, но потом все же вернулась и разложила его на стуле.

Когда я вернулась во двор, Берн уже успокоился. Он медленно покачивался на качелях и пристально глядел в пустоту, как будто им завладела какая-то мысль. Взял у меня чашку и стал дуть на чай. Я села на свое прежнее место. Остатки осторожности не позволили мне положить руку ему на колено, как мне хотелось.

— А скоро появится и наша девочка, — сказал он. — И тогда у нас будет полный порядок.

Он встал, взял амфору с деньгами и разбил ее о цементное покрытие двора с таким треском, что рассеялась мошкара. Мы стали на колени и принялись сортировать содержимое — отделять банкноты от конвертов, чеки от черепков, потом вскрыли конверты и разложили то, что в них было, на две кучки: поздравительные открытки и деньги. Открытки мы даже не стали читать. В итоге набрался ворох банкнот, занявший половину стола. От дуновения северного ветра они затрепетали, некоторые слетели вниз. Мы начали считать. Чезаре говорил, что здесь, на ферме, не следует брать в руки деньги, а сейчас Берн и я перебирали их с лихорадочной жадностью. Если бы только гости знали, насколько наша первая брачная ночь была непохожа на то, что они себе представляли! Под белой хлопчатобумажной скатертью лежала старая синтетическая скатерть Флорианы, вся в темных пятнах от тарелок с горячим, которые на нее ставили.

— Девять тысяч триста пятьдесят, — подвел итог Берн, когда я протянула ему последние купюры. Он наклонился ко мне и наконец-то поцеловал. — У нас получилось!

И ни слова о платье, которое я сняла, возможно, он даже не заметил его. Похоже, он уже не помнил, как двадцать минут безудержно рыдал после ухода гостей, не помнил и обо всех этих людях, а ведь еще секунду назад казалось, что он не может без них обойтись. Он был во власти эйфории, близкой к истерике. Столько денег — и все они наши!

Мы вернулись в дом, по очереди побывали в ванной. Еще не высохнув после душа, Берн набросился на меня, он вошел слишком быстро, грубо прокладывая себе путь, не отрываясь ртом от моего рта. Из-за постоянного страха, что я опять не смогу зачать, и чудовищного количества гормональных препаратов, которые я принимала, секс перестал нас радовать, — но только не в эту ночь. И хотя наши движения были уже не такими неловкими, как в семнадцать лет на влажной земле зарослей, хотя манера Берна сосать мой язык, моя особенность быстро доходить до оргазма или манера Берна стискивать зубы, когда он кончал, уже не таили в себе неожиданности, в ту сентябрьскую ночь внезапное неистовство наших тел стало для нас откровением, и на две-три секунды мы перестали думать о будущем. В мире существовали мы одни. Так было в последний раз.

Через несколько дней мы принесли Санфеличе конфеты. Быстро сжевав их одну за другой, он липкими пальцами начал листать календарь и объявил, что нам придется ждать до января. Октябрь не подходит из-за моего менструального цикла, на ноябрь в клинике нет мест, а в декабре он с семьей уезжает в горы кататься на лыжах.

Увидев по нашим лицам, что мы разочарованы, он заговорил с еще большим энтузиазмом, чем обычно. Январь — это идеально! В январе в Киеве лежит снег, там целые горы снега. А снег — доброе предзнаменование, в снежную погоду количество удачных результатов невероятно возрастает. Мы не отвечали; и тогда он повернул к нам монитор компьютера, чтобы показать диаграмму.

— Вот, смотрите: февраль две тысячи восьмого. Беременность — сто процентов случаев.

Мы с Берном не решились спросить, приносит ли снег удачу всем или только пациентам доктора Санфеличе. Была ли тут какая-то реальная связь, научно доказанная закономерность? Мы находились в полном смятении, в равной степени от страха и от надежды. Сто процентов, обещал доктор. Он сказал, что снег приносит ему удачу, и мы поверили. В нашем тогдашнем состоянии мы готовы были поверить во что угодно.

— Вы уже договорились с моим секретарем насчет гостиницы? У нас налаженные связи. Лично я останавливаюсь в «Премьер Паласе», но некоторые считают, что там дороговато. В отеле есть спа-комплекс. Перед имплантацией эмбриона полезно сделать массаж, это помогает расслабить ткани. А вот вам, — он обернулся к Берну, — массаж противопоказан, достаточно позаниматься спортом. Так что вперед! И будем надеяться, что снега выпадет много-много!

От следующих нескольких месяцев у меня в памяти не сохранилось почти ничего; помню только еще один курс гормональной терапии, не такой мучительный, как первый. Секретарша доктора позвонила нам по поводу билетов на самолет, сказала, что все организационные вопросы она берет на себя. Значит, мы выбрали другую гостиницу? Мы уверены? Разница в цене не так уж велика, к тому же в «Премьер Паласе» будет жить сам доктор, это очень удобно. Как насчет экскурсии по городу? От среды (день взятия спермы) до утра субботы (день имплантации эмбриона) у вас будет уйма времени, надо же его чем-то занять. Доктор всем советует съездить на экскурсию по Киеву, его пациенты часто не представляют себе, какой это интересный город.

Мы отправились в Киев в первую среду после Богоявления. Начало года прошло без обычного праздничного настроения. Новый год мы встретили у Коринны и Томмазо в Таранто, в квартире с большой террасой с видом на море: эту квартиру купил отец Коринны, желавший, чтобы дочь с зятем жили поблизости. Говорил в основном Данко, он рассуждал на темы, которые по большому счету были никому не интересны, а когда он наконец умолк, оказалось, что никто не в состоянии заполнить образовавшийся вакуум. Еще до полуночи Джулиана без стеснения начала зевать, и все мы заразись от нее зевотой. Коринна и Томмазо не могли уделить нам много внимания, они беспокоились о дочке, которая подхватила какую-то инфекцию и попала в больницу. Оба напряженно прислушивались, боясь пропустить звонок, и по очереди вставали и заходили в другую комнату, где был телефон. Вскоре после новогодних тостов мы с Берном уже сидели в опеле, мрачные и полные зависти. Они купили машинку для измельчения льда, сказал Берн: представляешь, сколько электричества без толку потребляет эта штуковина?

Но вот настал момент собирать чемоданы, а затем и день вылета. В аэропорту Берн растерянно и изумленно озирался вокруг, все здесь было для него в новинку. Мне пришлось чуть ли не за руку вести его к стойке регистрации, а потом к очереди на пограничный контроль. Он покорно следовал за мной. Когда он следил за тем, как наш багаж движется по транспортеру, а затем исчезает, я словно чувствовала работу его мозга, запоминающего эти операции. «Ему двадцать девять лет, и он впервые в жизни летит на самолете», думала я. Когда мы были у выхода на посадку, он обратил мое внимание на маневры боинга, который увидел за стеклом. Машина вырулила на взлетную полосу, разогналась и легко оторвалась от земли, а Берн улыбнулся как ребенок.

Я уступила ему место у иллюминатора, и почти все время полета он смотрел на клубящуюся под нами серую массу облаков.

— Хочется пройтись по ним, — сказал он, показывая пальцем.

Чтобы сэкономить, мы выбрали очень неудобный рейс, с пересадкой во Франкфурте и интервалом в девять часов. Мы захотели перекусить, но не нашли подходящей еды. Берн категорически отказался есть в закусочных быстрого питания, так как скот, мясо которого там подают, выращивают интенсивным методом. А все остальные заведения были нам не по карману. Сначала мы ели шоколад, потом хлеб с горчицей и огурцами. И когда мы наконец снова сели в самолет, я была такая голодная, что съела не только сандвич, который стюардесса принесла для меня, но и тот, который оставил на столике заснувший Берн.

А я заснуть не могла: меня мучила мысль о шприце. За несколько дней до этого Санфеличе попробовал ввести мне зонд: это был, как он выразился, «тест на треке». Он следил за продвижением зонда на экране аппарата, болтая при этом о чем-то постороннем. Мне он тоже предложил посмотреть. Но я закрыла глаза. Больно не было. Но почему-то хотелось разодрать на кусочки пеленку, на которой я лежала. Тут приходится играть в догонялки, объяснил доктор. Потом торжествующе воскликнул:

— Попалась! Сейчас мы поместим ее в точности на то же место!

Удастся ли повторить это с такой же легкостью? Мы решили трансплантировать максимальное количество эмбрионов, три за один раз. Если родится тройня, мы будем только рады.

Еще до приземления я внезапно проснулась. Еда бунтовала у меня в животе, у отрыжки был вкус горчицы.

— Готова? — спросил Берн. У него был очень серьезный вид, как будто он, проснувшись, долго и напряженно размышлял.

У меня начались колики в животе, но я не подала виду. Неужели я все испортила этой едой?

— Конечно, готова.

В Борисполе ветер поднимал вихри ледяной пыли, крошечные острые кристаллики впивались в лицо. Пальцы у меня совсем окоченели, я с трудом натянула перчатки. Наша сопровождающая, Васса, шла на два шага впереди по вымощенной плиткой дорожке вдоль здания аэропорта и, в отличие от нас, не пригибалась, чтобы защититься от ветра.

— Это наименее холодное время дня, — сказала Васса, отрывисто, по-военному выговаривая итальянские слова. У нее были очень короткие волосы, крашенные в ярко-рыжий цвет, одна прядь была длиннее остальных и свисала на ухо.

— Вчера было почти сорок градусов. — Васса рассмеялась, ее смех звучал грубовато. — Вы впервые в Украине, да?

Берн, словно загипнотизированный, направился к круглому строению в центре парковки: там лежал слой снега толщиной сантиметров десять. Огромных снежных гор, которые обещал нам Санфеличе, видно не было, только этот затвердевший пласт. Берн стал на колени и рукой без перчатки потрогал снег.

— Я и забыл об этом, — произнес он.

Но мне не хотелось вместе с ним удивляться снегу, тем более сейчас, когда ноги и лицо у меня задубели от холода, когда эта женщина ждала нас у машины и когда мои внутренности точно раздирали клещами.

Пока мы ехали в город, Васса повернулась к нам и заговорила:

— Знаете, кто такие были гусары? Кавалерийские офицеры, пьяницы. Сейчас расскажу анекдот. Гусарский полковник приглашает офицеров своего полка к себе домой, на день рождения дочери. Перед началом застолья он их инструктирует: «Не пейте, как лошади, не обжирайтесь, как свиньи, и не выражайтесь». И вот гусары сидят за столом, неподвижные как статуи и очень сердитые, потому что не могут ни есть, ни пить, ни разговаривать: ведь стоит им только открыть рот — и они сразу нарушат инструкцию!

Ища поддержки, она взглянула на Берна, а он кивнул в знак одобрения.

— Тут за стол садится жена полковника. Голос у нее тоненький-тоненький, и вдобавок пронзительный. Она говорит недовольным гусарам: «Я купила эти замечательные свечи из бельгийского воска и прекрасные венецианские канделябры. — Васса изобразила высокий голос: — Но вот незадача, мои дорогие гости. У меня девятнадцать свечей и только восемнадцать канделябров. Что же мне делать с лишней свечкой?» В этот момент полковник вскакивает и кричит: «Гусары, молчать!»

Берн улыбнулся. Неужели ему понравилась эта женщина с ее режущей слух итальянской речью?

— Вы чем-то озабочены, — сказала Васса.

— Нет.

— Да-да, озабочены. У вас испуганные лица. Посмотрите сюда, — она вынула из сумочки телефон и показала на экране фотографию двух мальчиков. — Оба родились с помощью доктора Федченко. И хмельного сперматозоида моего мужа Тараса.

Она надула щеки, изображая сперматозоид своего мужа. Дети на фотографии держали поднос, на котором лежал ворох банкнот, а их лица сияли от счастья.

— Тысяча триста долларов. Выиграли в казино! — воскликнула Васса. — Тарасу все время хочется, чтобы у нас получались мальчики. Только мальчики. А вы уже выбрали пол будущего ребенка?

По сторонам дороги потянулись безликие пригородные многоэтажки. Не в этих ли громадных цементных бараках живут девушки, которые предлагают свои яйцеклетки за деньги?

Берн пришел в восторг при виде замерзшего Днепра, уходящей за горизонт ледяной глади, в которой отражалось тяжелое небо.

— Посмотри! Посмотри туда! — И он коснулся моего затылка. На вершине холма виднелись золотые купола.

— Это Печерская лавра, — вмешалась Васса, — завтра мы пойдем туда на экскурсию. А женская фигура из стали, там, внизу, — последний монумент, оставшийся от советских времен, возведенный по приказу Никиты Хрущева. Видите, какие титьки здоровые? У всех русских такие. — Она изобразила вульгарный жест.

Теперь боль ощущалась не только в животе, она разлилась по всей пояснице. Если в ближайшие минуты я не попаду в туалет, будет катастрофа.

— Что с тобой? — спросил Берн.

— Долго еще ехать до гостиницы?

Васса махнула рукой, указывая вперед.

— За мостом начинается центр города. Хотите еще анекдот про гусаров?

— Сейчас лучше не надо, — вежливо ответил Берн. Он со страхом смотрел на меня.

— Какие же у них лица испуганные, — произнесла Васса, обращаясь к самой себе.

Колонны в вестибюле гостиницы были облицованы пластиком с имитацией под мрамор с прожилками. Полы устилало однообразное красное покрытие. Сонные служащие в форме, сидевшие по углам, смотрели, как мы предъявляли паспорта, заполняли анкеты и получали последние инструкции от Васса.

— Жду вас здесь в пять часов, с полной баночкой спермы. И вот вам совет от Вассы: выпейте предварительно рюмку водки, но только одну, и заешьте кусочком сала. От этого сперма будет качественнее. Секрет Тараса.

Мы покатили чемоданы к лифтам. У меня было впечатление, что все здесь знают, зачем мы приехали.

В нашем номере на третьем этаже единственное окно выходило на парковку, заваленную строительным мусором. По другую ее сторону стояло почти такое же высокое здание, как наша гостиница, то ли наполовину обрушившееся, то ли недостроенное. Я заперлась в ванной, а Берн повалился навзничь на кровать, не сняв плюшевого покрывала. Я наполнила ванну и сидела в ней так долго, что можно было раствориться, хотя вода, вытекавшая из кранов, показалась мне такой же грязной, как и все остальное. Но, по крайней мере, она была горячей, и меня перестало трясти от холода.

Берн решил в точности выполнить рекомендации Вассы. Я хотела остаться в номере, залезть под одеяло и ждать, но он заставил меня одеться. Мы должны были найти сало.

Когда мы вышли на Крещатик, на нас обрушилась волна арктического воздуха, ледяного и жесткого. Мы шагали больше получаса, сначала мимо парка, потом по бульвару, который спускался вниз и привел нас на железнодорожный вокзал. Площадь перед ним напоминала громадный каток: она была сплошь покрыта льдом. А люди, которые ходили по этой площади (одни мужчины, в беретах, низко надвинутых на глаза), произвели на меня такое сильное впечатление, что я стала умолять Берна поскорее увести меня оттуда.

Мы вернулись назад тем же путем, каким пришли, — поднялись вверх по бульвару. Увидели кафе и вошли. Это заведение, казалось, застряло в прошлом веке. На окнах — кружевные занавески, на стенах — деревянные панели, разноцветные мигающие лампочки, как на Рождество, и официантка в национальном костюме, не говорящая по-английски. Берн сумел жестами заказать кофе для нас обоих и сало для себя. Сало было нарезано крупными продолговатыми кусками, а рядом лежали ломтики соленых огурцов.

— Выглядит отвратительно, — заметила я.

— Но нужно для дела, — весело ответил Берн, двумя пальцами взял с тарелки полоску сала и опустил в рот, словно это была живая ящерица. В животе у меня опять начались рези. Берн съел все сало, которое было на тарелке.

До пяти часов еще оставалось время, и он захотел пройтись. У него голова шла кругом от первого путешествия за границу, так далеко от Специале (если не считать тех таинственных лет, которые он провел с отцом в Германии, но в таком юном возрасте у людей еще не формируются связные воспоминания: как бы то ни было, он никогда не рассказывал об этой поре своей жизни). Даже пар, который образовывался в воздухе от нашего дыхания, казался ему чем-то небывалым. Я решила разделить его эйфорию — в конце концов, это было наше свадебное путешествие. Странное, омраченное заботой, но все же свадебное путешествие. Данко и другие думали, что мы купили тур в Будапешт и сейчас находимся там. Я могла вообразить себе, что это было правдой.

Когда мы вернулись в гостиницу, другие пары уже собрались вокруг Вассы в одном из уголков вестибюля. Она протянула к нам руки и без стеснения во весь голос крикнула:

— Вот и вы, наконец. Давайте банку!

Она спросила Берна, нужны ли ему журналы с фотографиями, чтобы вдохновиться, у нее в сумке их было достаточно. Берн отказался, хоть его и заворожила ее наглость. Он попросил меня подождать в вестибюле. Васса провела меня к креслам и почти заставила сесть в то единственное, которое еще оставалось свободным. Дама, сидевшая по соседству, повернулась ко мне и сказала:

— Вчера у меня толщина эндометрия была четырнадцать миллиметров. Санфеличе говорит, это идеально.

Она не представилась, не подала руки, не произнесла одну из тех пустых фраз, какими обычно начинают разговор, а просто доложила о толщине своего эндометрия. Затем добавила:

— Мы приезжаем уже в седьмой раз. Но во все прошлые посещения он был тоньше. А вы заметили, сколько снега на улице?

Она вновь повернулась ко мне спиной и стала слушать Вассу, рассказывавшую своим подопечным все тот же анекдот про гусаров, который несколько часов назад не вызвал у меня даже улыбки. А я не сводила глаз с двери лифта в глубине вестибюля, пока из нее не вышел Берн. Он пересек вестибюль и на глазах у всех вручил банку Вассе, не выказав при этом ни малейшего смущения.

— Вы последний, — сказала она и рассмотрела банку на свет. — Хорошо, хорошо, тут много. Знаете, как говорят у нас в Киеве? Всегда нужно иметь запас на черный день. Потому что рано или поздно он приходит. Он всегда приходит. Черный день.

На следующее утро некоторые пары вернулись в Италию — самые обеспеченные, у кого хватало денег, чтобы лишний раз слетать домой и вернуться к субботе. Остальные, в том числе и мы, слонялись по гостинице, растерянные и в то же время полные надежды. Казалось, мы участвуем в каком-то молчаливом состязании.

Два дня нам пришлось просидеть в номере из-за снежной бури. Порывы ветра были такими сильными, что скрипели оконные стекла. Этот ветер назывался «буран», а снежные завихрения — «пурга». Берна почему-то рассмешило это слово, он без конца повторял его. А я не находила его забавным. Я не могла ничем себя занять. Просто лежала на кровати, сложив руки на животе, и разглядывала пятна от сырости на обоях, пытаясь угадать их изначальный цвет. У кровати сидел Берн и читал «Белую гвардию», весь без остатка отдаваясь чтению, как умел он один. Иногда он декламировал какой-нибудь отрывок вслух, а затем подчеркивал карандашом строки, которые произвели на него такое сильное впечатление.

На третий день, накануне имплантации, над городом засияло солнце, холодное, но ослепительное из-за лежавшего кругом снега. Васса ждала нас в вестибюле, чтобы отвезти на экскурсию. Я не хотела, но Берн стал меня уговаривать: почему бы и нет, раз мы уже здесь, весь город в нашем распоряжении, да еще погода такая прекрасная. Булгаковские слова пульсировали в его мозгу: наверняка за эти два дня он запомнил наизусть целые абзацы, и сейчас ему не терпелось своими глазами увидеть места, где происходили описываемые писателем события.

— Вы смелые ребята, — сказала Васса, когда мы появились в вестибюле. — А теперь поехали.

Как и в первый день, город показался мне враждебным и пугающим. Подземные переходы с маленькими магазинами, где царила страшная духота; вконец опустившиеся пьянчуги-бомжи; эскалаторы метро, такие длинные и крутые, что, казалось, они ведут к центру земли; названия станций, написанные на нечитаемом языке. Васса и Берн все время опережали меня на несколько шагов, они были увлечены беседой, в которой у меня не было ни сил, ни желания принимать участие. Удушающая жара в помещениях, а на улице парализующий холод: я пыталась закрыть шарфом даже нос и рот.

На Андреевском спуске я два раза потеряла равновесие и чуть не упала. Берн обернулся и посмотрел на меня с каким-то странным равнодушием, как будто даже с досадой. На одном из уличных лотков продавался противогаз времен холодной войны; Васса помогла Берну примерить его, и Берн во что бы то ни стало захотел его купить.

— Это понравилось бы Данко, — сказал он, но денег у нас было в обрез, к тому же мы не были уверены, что подобные вещи продаются в Будапеште, и в итоге от противогаза пришлось отказаться.

Я разглядывала девушек. Они здесь были красивые, как и говорил Санфеличе, тоненькие, стройные, с темными волосами и очень белой кожей. Это могла бы быть она, подумала я, встретившись взглядом с одной из них. Как ее зовут? Наталия? Соломия? Людмила? Есть ли у нее уже дети? Я не могла прогнать от себя эти мысли, не могла и поделиться ими с Берном: он весь ушел в свои фантазии о местах, по которым мы ходили. Он сказал бы: выкинь из головы эту чушь, и процитировал бы рассуждения Санфеличе, как когда-то цитировал псалмы.

Я уговорила его взять такси до гостиницы. Васса поддержала меня, сказав, что мне нужно отдохнуть перед завтрашней процедурой. Когда мы ехали по широкому бульвару, по радио в машине зазвучала знакомая песня, и я стала вполголоса подпевать.

— Что за песня? — спросил Берн.

— «Joyride». Песня группы Roxette. Я часто слушала их, когда училась в школе.

Таксист, видимо, что-то уловил из нашего разговора. Он сказал по-английски:

— О, Roxette! Этой песне тридцать лет. Вы любите музыку восьмидесятых?

Я ответила, что да, люблю, но это было сильным преувеличением: просто не хотелось его разочаровывать.

— Я тоже, — сказал он, сияющими глазами глядя на меня в зеркало. — Слушайте.

Все оставшееся время поездки, до поворота на Крещатик, до дверей гостиницы, он проигрывал для меня одну за другой песни прошлых лет, предварительно спрашивая, хочу ли я послушать очередной трек, а я отвечала кивком. «Bigin Japan», потом «Voyage Voyage» и, наконец, «Forever Young» группы Alphaville, песня, которая нравилась моему отцу. Я смотрела в окно: солнце давно уже зашло, на тротуарах, там, куда не доставал свет уличных фонарей, была кромешная тьма. У входа в отель Васса сказала: «Не забудьте: деньги — завтра. Наличными, в евро».

Над раздвижной дверью клиники стоял аист. Он был каменный, но сделан так правдоподобно, что в первый момент я приняла его за живого. Мы были третьей парой: Санфеличе решил выстроить пациентов в очередь в алфавитном порядке по фамилиям женщин. Войдя, мы оказались в современно оформленном помещении: это был островок будущего в квартале, где все казалось ветхим и изношенным. Васса держала меня за руку выше локтя, как будто я могла сбежать. Перед тем как я сошла с придверного коврика, она подала мне пару целлофановых бахил:

— Наденьте их на обувь. Вы тоже, — и она протянула пару пакетов Берну, который молча следовал за нами. Она была с ним менее любезна, чем вчера, словно с сегодняшнего дня он стал ненужным, более того: лишним.

Я надела ярко-голубые пакеты на обувь. Такая забота о соблюдении гигиены должна была успокоить меня, однако пока я поднималась по сияющим чистотой ступенькам лестницы, моя тревога только возрастала (Берна увели куда-то по коридору, не дав нам времени попрощаться, пока я заполняла формуляр, составленный на английском языке со множеством ошибок, где подтверждала свое согласие на замораживание эмбрионов и их утилизацию через десять лет). Медицинские сестры говорили между собой по-украински или, возможно, по-русски. Если их глаза случайно встречались с моим растерянным взглядом, они улыбались мне с такой сердечностью и одновременно так автоматически, что я подумала: наверно, я кажусь им существом другой породы.

Потом меня уложили на кушетку в операционной, где было много разной аппаратуры и мощных ламп, и где не только пол, но и стены до самого потолка были выложены плиткой. С одной стороны кушетки стоял доктор Федченко, необыкновенно высокий мужчина с пышными белокурыми усами, с другой Санфеличе, как всегда бодрый и уверенный в себе; впрочем, в этот раз он казался скромнее обычного: вероятно, его подавлял авторитет коллеги.

— У нас тут имеется для имплантации три бластоцисты, — сказал Санфеличе. — Все с тройным «А». Кстати сказать, у синьоры до сих пор получались только с двойным «А».

Тем временем Федченко вводил зонд, стараясь найти наиболее удобный путь. У него это получалось менее болезненно, чем у Санфеличе во время пробной процедуры. Закончил он очень быстро. Врачи похвалили меня, а я не понимала, за что. Я просто лежала не двигаясь, вот и все, и вообще мне казалось, что все это происходит не со мной, или имеет ко мне только опосредованное отношение.

Меня перевезли в другое помещение, поменьше, с большим окном. Я лежала там одна, в ожидании, которое, вероятно, длилось недолго, но мне показалось вечностью. В окно я видела заснеженный холм, а в центре, среди этой белизны, золотые купола Лавры. Мы побывали в ней вчера, но отсюда, издалека, она выглядела привлекательнее и походила на мираж. Где Берн? Почему он не стал ждать меня? Мне было холодно. И вдруг я поняла, что больше не нахожусь в здании клиники, а быть может, и в Киеве, и все стало каким-то далеким и недостижимым, как миниатюрная Лавра на холме.

Потом дверь распахнулась, и вошли Санфеличе, доктор Федченко, две медицинские сестры, а за ними Берн, который словно стал меньше ростом. Он не решился подойти к кровати, пока мы не остались наедине. Тогда он помог мне встать и одеться (чья-то невидимая рука перенесла мое белье из предоперационной, где я его сняла, в шкаф этой палаты). Потом мы шли по коридорам, одни, без сопровождения. Берн ухитрился запомнить дорогу, как будто за то время, пока я была в операционной, успел обследовать все закоулки клиники. Мы спустились по каким-то другим лестницам и очутились в вестибюле. Васса наклонилась, чтобы снять бахилы, снова надетые поверх моей обуви, и показала на машину, которая ждала нас на улице.

Прошла неделя после нашего возвращения из Киева. Растения на ферме все еще были погружены в зимний сон. Жизненные соки в них циркулировали в замедленном ритме. Берн и я пребывали в ожидании, как и природа вокруг нас. Он без слов разглядывал меня, выискивая изменения в моей внешности, функционировании моего организма, в режиме сна. Я ссорилась с ним по пустякам, ругала его за то, что он не подмел цементную площадку во дворе, и опавшие листья забили водосток; на самом же деле мне хотелось крикнуть: перестань ходить за мной, спрашивать, как я себя чувствую, перестань изводить меня этим вопрошающим взглядом! Если в глубинах моего чрева и зреет новая жизнь, мы все равно не сможем определить этого. Однако я сознавала, что и у меня самой нервы напряжены до предела, а чувствительность обострилась до такой степени, что любой, даже незначительный симптом не ускользнул бы от моего внимания. Но правда была в том, что я чувствовала себя абсолютно такой же, какой была раньше, только стала более ленивой и раздражительной.

Поэтому я не особенно удивилась, когда Санфеличе, введя мне внутриматочный зонд и всмотревшись в экран эхографа, объявил, что там ничего не происходит, нет никаких подвижек.

— Сожалею. Бластоцисты были такие замечательные. Так или иначе, в марте будет следующий заезд.

Берн не поехал со мной на осмотр. Пусть этот день будет для нас самым обычным днем, сказал он. Когда я позвонила ему, он был на рынке в Мартина-Франка. Мне пришлось ждать, пока он обслужит покупательницу. Я слушала, как они обмениваются обычными в таких случаях фразами, потом представила, как он садится на корточки за прилавком, чтобы создать хоть какое-то подобие уединения. У нас обоих скрытность вошла в привычку.

— Ну что? — вполголоса спросил он.

Я сообщила ему результат без всяких предисловий, прямо и почти грубо. Затем, пожалев об этом, добавила:

— Мне так обидно за тебя.

— Все нормально, — ответил он, но голос у него был грустный.

— Мне обидно за тебя, — повторила я.

— Почему ты так говоришь? Почему тебе обидно за меня?

— Я только сейчас отдала себе в этом отчет. Но это правда. За тебя мне больнее, чем за себя.

— Ты так не думаешь, Тереза. Просто ты испытала потрясение, и это на тебе сказывается. На самом деле ты так не думаешь.

— Тебе надо найти другую девушку, Берн. Такую, у которой все в порядке.

Прежде чем Берн ответил («не говори так, что за бред, что ты несешь»), была короткая пауза — какую делает тот, кто колеблется, и которой может хватить только на то, чтобы вдохнуть чуть глубже. Но за этот крошечный миг я поняла, что была права. Берн взвешивал возможность, которую я ему предложила. На одной чаше весов оказалось желание обладать мной, на другой — страстное желание иметь ребенка. Да, такое бывает. В жизни часто случается, что у человека зарождаются два несовместимых желания. Это несправедливо, но этого нельзя избежать, и это произошло с нами.

Его неуверенность помогла мне понять, какое из двух желаний одержало верх, пусть сейчас он и отрицал это со всем красноречием, на какое способен человек в телефонном разговоре на рынке. Но я не рассердилась на него. Напротив, я чувствовала себя спокойной и просветленной, как в ту ночь, когда у меня были спазмы. А если по правде, то я больше не чувствовала ничего. Совсем ничего.

— Возможно, сейчас ты еще не сознаешь этого, — сказала я. — Но рано или поздно, через пять, десять, тридцать лет до тебя дойдет, чего ты лишился по моей вине, и ты возненавидишь меня. За то, что я загубила твою жизнь.

— Ты заговариваешься, Тереза. Это разочарование на тебя так подействовало. А сейчас возвращайся домой. Возвращайся домой и отдыхай. Мы съездим туда еще раз, предпримем еще одну попытку.

— Нет, Берн. Не будет еще одной поездки. Мы и так слишком далеко зашли. Да от нее и не было бы толку. Не спрашивай меня, как я это узнала, но я это знаю.

А вокруг него шумел рынок. Мне казалось, я видела его, Берна, видела, как он все сильнее съеживается под прилавком, словно играет в прятки.

— Мы женаты, Тереза.

Он произнес это строгим голосом, как будто этого было достаточно, чтобы прекратить дискуссию. Нет, так у меня ничего не получится. Берн будет настаивать, если понадобится, будет умолять. Дома мы встретимся, и он заделает образовавшуюся пробоину своими эффектными, выверенными фразами. В итоге искорки в его черных глазах сломят мое сопротивление, и мы начнем все сначала. Еще одна нелепая затея с поиском денег, еще один курс терапии, еще одно бесполезное путешествие в самое негостеприимное место на земле, еще одно разочарование, и так далее, до бесконечности, пока мы не уничтожим друг друга.

Я вспомнила ничего не выражающее лицо женщины, сидевшей в кресле в гостинице в Киеве, ее одержимость, которая постепенно, год за годом, калечила ей душу. Я не хотела, чтобы то же самое случилось со мной. Ведь мы были еще так молоды.

Был только один способ остановить этот механизм, который включился в тот момент, когда Томмазо и Коринна рассказали нам о своей дочке, а мы принялись мечтать о нашей собственной; только один способ вернуть Берну свободу.

— Мы совершили ошибку, Берн, — сказала я.

— Перестань!

— Между нами есть кто-то третий.

Странно, мы с ним поменялись ролями, этого я не предвидела. Впрочем, я не предвидела ничего из того, что случилось. Но в этот момент я достаточно хорошо знала Берна и себя, чтобы понимать: другого пути нет и быть не может.

— Как это «кто-то третий»?

— Другой мужчина.

— Ты лжешь.

Я промолчала: скажи я в этот момент что-нибудь, он бы все понял. Голос у него изменился. За несколько секунд Берн превратился в кого-то другого, в какое-то незнакомое, невменяемое существо.

— Это он, да? Это он, Тереза? Скажи, это он?

— Не имеет значения, кто это.

Эти слова стали последними, которыми нам суждено было обменяться, — на долгие годы вперед, почти на все оставшееся время нашего короткого, несчастливого, нелепого, но все же такого прекрасного супружества.

Я не вернулась на ферму. Несколько часов, до темноты, разъезжала по окрестностям Бриндизи. Впоследствии я не смогла восстановить по памяти свой маршрут: сначала по грязным сельским дорогам, которые иногда заканчивались тупиком. Я оказывалась перед оградой чьих-то владений, с внутренней стороны которой сбегались сторожевые псы и поднимали истошный лай. Я приехала в Специале, но не смогла вернуться домой. У меня было предчувствие, что Берн засел там в ожидании момента, когда сможет взглянуть на меня, чтобы узнать уже у моего тела, было ли правдой то, что сообщил ему мой голос по телефону. Нет, я не могла сейчас говорить о вымышленной измене, я должна была провести эту ночь в каком-то нейтральном пространстве: только так можно было обеспечить нашу с ним физическую безопасность.

«Это он, да?»

«Это он?»

У меня в ушах все еще раздавались его крики.

Перед перекрестком, где начиналась подъездная дорога к ферме, я свернула на узкую дорогу, которая вела к вилле бабушки. Я позвонила, дождалась, когда откроются дистанционно управляемые ворота; мигающий фонарь над ними загорался всего на миг, и глаз не успевал уловить эту вспышку. Риккардо вышел мне навстречу, одетый в спортивный костюм. Я спросила, можно ли переночевать у него в сторожке. Просьба была наглая, почти комичная, но, наверно, у меня был такой расстроенный вид, что он ответил:

— В сторожке собачий холод.

— Неважно.

— У меня есть комната для гостей, она свободна. Входи. Я схожу за бельем.

Комнатой для гостей оказалась моя бывшая комната. Риккардо принес мне белье и полотенце, пожелал спокойной ночи и удалился, поняв, что мгновение спустя его присутствие станет для меня непереносимым.

И вот я очутилась у отправной точки, в комнате моего детства, на вилле, где давно уже погасили свет и я одна еще не спала, но я не ощущала сонливости, только усталость, мучительную усталость, которая способна прогнать сон. Я легла в ту самую постель, где все началось.

В темноте появился какой-то проблеск света. Луна вышла из-за туч, подумала я. Но это не могла быть луна, свет был неровный, дрожащий. Я встала с кровати, распахнула окно, не обращая внимания на охвативший меня холод, открыла ставни и увидела огонь, языки пламени и дым, который в отсутствие ветра поднимался вертикально вверх и исчезал в черном небе — горело там, где была ферма. Ни шума, ни запаха, какие обычно бывают при пожаре, только проблеск света между верхушками деревьев.

Первой моей мыслью было броситься туда. Но мне хватило секунды, чтобы понять: это был только сигнал, последний призыв, с которым Берн обратился ко мне сквозь ночь, который заклинал меня вернуться и опровергнуть то, что я сказала. Пока будет гореть этот костер, я буду ждать тебя, готовый поверить всему, что бы ты ни сказала, готовый забыть обиду. Но когда пламя погаснет, а пепелище остынет, я уйду и сказанное необратимо станет правдой.

Я прикинула, что он мог поджечь, — сарай с инструментами, теплицу или сам дом со всем его и моим имуществом? Ни то, ни другое, ни третье, как я узнала на следующий день. Берн поджег дрова, весь наш запас, а вокруг костра налил оливкового масла, чтобы огонь не распространился дальше. Но там, в комнате бабушкиной виллы, я еще этого не знала. В тот момент я могла только смотреть, не могла оторвать босые ноги от холодного, как лед, каменного пола, протянуть руку к кровати и взять одеяло, чтобы накинуть на плечи, — только смотреть, пока зарево не стало меркнуть, и наконец, уже на рассвете, не погасло совсем.

Меньше чем через месяц после этого внезапного и шокирующего расставания я вернулась в Турин. У меня было впечатление, что моя жизнь в Специале закончилась раз и навсегда. Как бы я одна справилась с работой на ферме? Я собиралась продолжить жизнь, прерванную смертью бабушки, — университет, общение с подругами. Собиралась теперь, став уже слишком старой, снова заняться тем, что бросила, когда была слишком молодой.

Но я не выдержала и трех недель. Отлаженный и бездушный механизм большого города, нескончаемый дождь, сияющие, мучительные мартовские дни, ветер, метущий широкие улицы, треск, который издавали мои свитера, когда я их снимала. А главное — настороженная снисходительность матери и затаенное торжество отца, ставшего свидетелем моего краха. Нервы у меня постоянно были напряжены до предела. Теперь моим домом была ферма, и я вернулась туда. Не с волнением, как когда-то в юности, не с облегчением, как в последние годы, а с тихим смирением. Как если бы у меня не было альтернативы.

И снова я освоилась с жизнью, которую приходилось там вести. В каком-то смысле, после отъезда Данко и остальных это было медленное врастание к одиночество, ставшее теперь абсолютным. Окружающая природа предлагала мне пусть и суровое, но все же утешение, и я принимала его. Я стала чаще бывать в деревне, записалась в местный клуб, в волейбольную команду и церковный хор. Одна из бывших учениц бабушки, сама теперь преподававшая в начальной школе, подала мне идею: устраивать экскурсии на ферму. Она сказала, что проект, который мы там начали претворять в жизнь, имеет огромное значение, что я могу приобщать детей к таким ценностям, как почитание традиции и уважение к земле. Сначала я не верила в успех этой затеи, ведь у меня не было опыта работы в школе, и одна мысль о том, что придется говорить с детьми, приводила меня в ужас. К тому же я не считала себя вправе рассказывать о принципах, которым была подчинена жизнь на ферме; все это придумали Берн и Данко, а я лишь подражала им.

Но все оказалось легче, чем я думала. Я стала объяснять ученикам, почему мульчирование позволяет экономить до девяноста процентов воды и почему так необходимо проводить его. Я научила их сеять и поливать. А когда мне хотелось шокировать их, рассказывала, как полезна для животных и птиц сухая ванна, и как ее применение помогает удобрять почву. Самые смелые даже заглядывали в компостную яму.

Что я знала о Берне? Что он какое-то время бродяжничал, а сейчас живет в Таранто, у Томмазо, который тоже остался без жены, — их брак с Коринной распался. Мне рассказал об этом Данко. Однажды он явился на ферму по поручению Берна с подробным списком вещей, которые тот пожелал забрать.

— Мог бы и сам прийти, — вырвалось у меня.

— После того, что ты ему сделала?

Видимо, сообразив, что ляпнул лишнее, он поспешил добавить:

— Это меня не касается.

Он так непринужденно расхаживал по комнатам, словно все еще жил здесь. И заглядывал в листок, исписанный каллиграфическим почерком Берна.

— Как он? — спросила я.

— Хорошо. Ему было хорошо у нас, а теперь ему хорошо у Томмазо. Он помогает другу по хозяйству.

Узнав, что с Берном все в порядке, я должна была бы испытать облегчение, но у меня не хватило на это великодушия. Я вдруг почувствовала такую слабость, что пришлось сесть за кухонный стол, а Данко тем временем рылся в ящиках.

— Берн создан для великих целей. Никто из нас не вправе проводить для него границы.

— По-твоему, я это делала? Проводила границы?

Данко пожал плечами:

— Я говорю только, что до твоего появления на ферме у нас были свои планы. А сейчас мы можем к ним вернуться.

— Интересно, о каких планах ты говоришь? По освобождению коров? Или овец?

Данко холодно взглянул на меня:

— На свете есть что-то поважнее нас самих, Тереза. Ты всегда была рабыней собственного представления о счастье.

Во всяком случае, я не была расположена слушать его лекции о морали.

— И вы собираетесь осуществлять эти планы на деньги от продажи виллы моей бабушки, которые ты у меня взял? Поставь кофейник на место. Это я его купила. Он мой. Если он в списке, значит, Берн ошибся.

Он убрал кофейник на полку.

— Как хочешь.

Больше я не мешала Данко выполнять его миссию. Все время, пока он был в доме, я сидела за столом на кухне. Перед тем как уйти, он погладил меня по щеке и покачал головой, словно выражая сочувствие. На столе в беседке я нашла листок с адресом Томмазо.

В течение последующих тринадцати месяцев я ничего не знала о Берне, кроме этого адреса. До того утра, когда меня разбудило шуршание колес по щебенке подъездной дороги. Было рано, солнце только взошло. Я не сразу заставила себя пошевелиться, встать и дойти до входной двери. За долю секунды до того, как я дошла, в дверь решительно постучали. Я не спросила, кто там, сняла с вешалки куртку и надела ее прямо на ночную рубашку, как будто это могло придать мне более приличный вид.

Один из карабинеров представился, но его фамилия вылетела у меня из головы. Возможно, я ее даже не расслышала, ведь я еще не успела толком проснуться и вдобавок меня озадачил этот нежданный визит.

— Вы синьора Колуччи? — спросил карабинер.

— Да.

— Жена Бернардо Колуччи?

— Да, — сказала я, хотя было странно вспоминать об этом в холодный рассветный час.

— Ваш муж дома?

— Он здесь больше не живет.

— Он не появлялся в последние несколько часов?

— Я же сказала: он здесь больше не живет.

— Вы знаете, где он может быть сейчас?

Что-то заставило меня ответить «нет» — смутное, инстинктивное желание защитить его. Вы обещали беречь друг друга — не нарушайте обещания. Я точно знала, в каком ящике лежит листок с адресом, который оставил Данко, более того, я так долго смотрела на него, что успела выучить наизусть. Но я ответила «нет».

— Вы предпочитаете, чтобы мы вошли и сели, синьора?

— Нет. Я предпочитаю остаться на ногах. Вот на этом самом месте.

— Как хотите. Думаю вы не в курсе того, что случилось сегодня ночью. Несколько человек протестовали против вырубки больных оливковых деревьев, завязалась драка. Ваш муж был среди протестующих. — Полицейский потер подбородок, словно ему было неловко продолжать. — Похоже, он замешан в убийстве.

Внутренний шов на воротнике куртки впивался мне в шею. Нельзя было надевать ее без джемпера или шарфа.

— Думаю, вы ошибаетесь, — сказала я.

— К сожалению, нет, синьора.

— О каком человеке идет речь?

— Это полицейский. Он находился там, хоть и не был при исполнении. Его звали Дельфанти. Никола Дельфанти.

5

Итак, есть история, которую я знаю, и есть параллельная, тайная история. В которой умирают девушка и ее ребенок. Но обо всем этом Берн не сказал мне ни слова. Он сдержал до конца обещание, данное друзьям.

Руки Томмазо все еще лежали поверх выцветшего покрывала. Он смотрел на них, не наклоняя головы, а только опустив глаза, с равнодушным, тупым любопытством, словно эти бледные руки были прозрачными и он мог видеть сквозь них красные и синие ромбы орнамента на покрывале. Растопыренные пальцы как будто давали понять: вот и все, что было, на этот раз я не утаил ничего.

Есть история, которую я знаю, но она не единственная. Их две. Не то чтобы одна была правдивой, а другая вымышленной, обе были настоящими, такими же реальными, как Томмазо и я, сидевшие в этой комнате, как запах металла от давно остывших батарей. Две версии, словно две противоположные стороны куба: если видишь одну, другую увидеть нельзя, и только чутье может подсказать тебе, что она существует. Чутье, которому я упорно отказывалась доверять, когда дело касалось Берна, Виолалиберы, их ребенка и еще двух парней. Я была слепа и глуха, но не только, у меня была и другая, еще более опасная аномалия, не связанная со зрением или слухом, — органическая неспособность осознать то, что происходит вне меня самой, вопреки моей воле.

О Господи, Берн, что ты наделал?

Но я не говорила ничего. Не сказала даже: так вот, значит, как было дело? Молчала, когда Томмазо рассказывал о том, как Виолалибера привязала себя за руки и за ноги в стволу оливкового дерева. А теперь замолк и он. Пять минут, или даже дольше, царило угрюмое молчание. За это время там, далеко внизу, не проехала ни одна машина, ни разу в щели ставен не проник свет фар.

Потом Томмазо произнес:

— Ты не могла бы взглянуть, как там Ада?

Я почти с облегчением встала со стула, который становился все более жестким.

Я подошла к дивану так близко, что смогла разглядеть, как медленно и равномерно вздымается одеяло на груди Ады. Все спокойствие мира было в этом дыхании. Я дождалась, когда это спокойствие захватит и меня, затем вернулась к Томмазо, не зная, стоит ли опять садиться на неудобный стул, похожий на орудие пытки, или лучше постоять.

— Она спит, — сказала я.

Он накинул уголок одеяла на свои руки — бескровные руки вечного ребенка.

— Сделай для меня еще кое-что, — сказал он. — Погуляй с Медеей.

Я посмотрела на собаку, свернувшуюся калачиком на кровати, возможно прямо на ногах Томмазо.

— По-моему, она тоже сладко спит.

— Она спит, но если в ближайшие полчаса какой-нибудь добрый человек не выведет ее, эта постель превратится в один большой подгузник. Я пойду сам. Я смогу.

Он откинул одеяло, спустил ноги на пол. На нем были только длинные трусы и майка. Я думала, он в пижамных брюках, или вообще не представляла себе ничего определенного, но, неожиданно увидев его голые ноги, на секунду смутилась. Казалось, у Томмазо все тело было обтянуто той сверхчувствительной кожей, которая скрывается у нас на кончиках пальцев, под ногтями.

Он встал, но почти сразу же пошатнулся.

— Наверно, лучше не надо, — сказал он, ложась обратно. — Стоит мне переменить положение, как все вокруг начинает кружиться.

Я неохотно взяла с тумбочки поводок Медеи. Овчарка тут же вскочила на ноги, беззвучно, как взлетает насекомое. Соскочила с кровати и два раза тявкнула, прежде чем Томмазо успел приказать ей молчать.

— Только прошу тебя: увидишь других собак — удерживай ее изо всех сил. Даже если они будут за оградой. Она может прыгнуть невероятно высоко.

Ночь была такой тихой, какой может быть ночь на старых улочках Таранто. Я направилась к разводному мосту, но не взошла на него, а свернула налево, к порту. Медея вертелась у бордюров тротуара, внюхиваясь в невидимые следы других собак или в запах рыбы, которую выгружали здесь каждый день. Это было самое странное Рождество в моей жизни: я проводила его отчасти с маленькой девочкой, не знавшей, кто я, отчасти с ее беспомощным отцом, лежавшим в соседней комнате и испытывающим ко мне не самые добрые чувства.

Медея натянула поводок. Я дернула его к себе — наверное, слишком сильно, потому что она оторвала передние лапы от земли, на секунду повисла на ошейнике, обернулась и с упреком посмотрела на меня. А если бы Виолалибера решила сохранить ребенка? Если бы ее не оставили одну в то утро, если бы у нее не случилось такого приступа паники, если бы первый глоток отвара оказался таким тошнотворным, что она вылила бы остальное в умывальник? Странно было сознавать, что твоя судьба зависела от чьего-то импульсивного решения, от момента слабости другого человека. Но как оправдание это не выдерживало критики. «…Согрешил помышлениями, словами, делами и упущениями», сказано в покаянной молитве, но об упущениях никто не задумывается. Мы с Берном тоже не задумывались. И все же в эти минуты, когда я шла к порту с Медеей и вокруг не было ни одного человека, прервалось мое многомесячное одиночество. Словно теперь, когда я узнала правду, моя жизнь растянулась назад и вширь, во все стороны, соприкоснулась с жизнью Виолалиберы и двух других парней. Словно я наконец нырнула вместе с ними в бассейн, где они купались тайком в ту первую ночь. Берн сумел бы выразить эти мысли лучше, чем я. Его нежданный уход превратил меня в умственного калеку.

Я посмотрела на темную кучку, которую Медея оставила посреди тротуара, потом заставила себя наклониться и употребить по назначению один из целлофановых мешочков, прикрепленных к ошейнику.

Когда мы вернулись, Томмазо дремал сидя. Как он объяснял мне в самом начале этой нелепой ночи, это было единственное положение, при котором, когда он закрывал глаза, на него не сваливалась вся мебель в комнате. Я тронула его за руку, но он не проснулся. Я встряхнула его сильнее, и он выкатил на меня глаза, как будто очнувшись от летаргии.

— Что случилось?

— Получается, точно вы не знали.

— А тебе известно, что даже на Гуантанамо узников в моем состоянии не пытали бессонницей?

— Вы не знали точно, чей он.

Я не произнесла слово «ребенок», потому что и так было ясно, о ком речь.

— Каждый из нас был уверен, что ребенок — его, и в то же время каждый был уверен, что это не так. Не знаю, можно ли понятнее объяснить.

— И чтобы установить отцовство, вы решили бросить жребий.

Томмазо не шелохнулся. Все уже было сказано, и мои резкие слова только усугубляли душевную боль, которую он глушил алкоголем.

— Но Берн нарочно проиграл, — продолжала я. — Потому что очень хотел, чтобы ребенок принадлежал только ему одному.

Или чтобы она принадлежала только ему одному. Но ни я, ни Томмазо не произнесли этого вслух.

Медея опять свернулась калачиком в ногах кровати, в той же позе, что и раньше, словно никуда не уходила. От ночного зимнего воздуха ее шерсть стала прохладной.

— А Виолалибера ничего не сказала? Она не имела права выбора?

— Берн до этого поговорил с ней. Так я думаю. Должен был.

— Или ей было все равно, кто из вас отец. А если это был ты?

Впервые за эту ночь Томмазо повернулся лицом ко мне. Ни разу во время разговора он не смотрел на меня в упор, и сейчас я удивилась, увидев почти прозрачные радужные оболочки его глаз. Потом перевел взгляд на покрывало, очень медленно, потому что, если он резко менял положение головы, боль пронзала ему череп.

— Думаю, он заранее объяснил ей ситуацию и обещал, что его камень упадет ближе остальных. Вдвоем они все это начали и вдвоем надо было это закончить. В общем, у них был уговор. Не знаю, я тогда не очень-то над этим задумывался. А сейчас мне кажется, Виолалибера слишком поздно поняла, что этот вариант ей не подходит, что ей больше нравится Никола или что мы нужны ей все трое.

— Или, наоборот, никто из вас троих.

— Может, и так. Невозможно было догадаться, что в голове у этой девушки. Она видела, что Берн сначала хотел принести себя в жертву, — и только, а потом искренне захотел стать отцом будущему ребенку, убедил себя, что он и в самом деле его отец. А может, все было совсем иначе. Виолалибера спланировала все заранее, разыграла представление перед Чезаре, Флорианой и нами тремя, уже собираясь прервать беременность; нашла решение, в то время как мы, все трое, не знали, что делать. А до того, как осуществить свой план, она смогла бы наслаждаться теплом этого дома, вниманием, какого ей никто еще никогда не оказывал. Может, она рассчитывала, что все это будет продолжаться и после того, как она избавится от ребенка. Очень она была странная, эта девушка. Ей не было и восемнадцати, когда она убежала из дому, потом было еще одно бегство, и каждый раз она оставляла за собой выжженную землю. Вместо имени, данного при крещении, она взяла выдуманное имя, название чистого, здорового растения. От такой, как она, можно было ожидать чего угодно.

Томмазо вытер лицо, затем приложил ладони к глазам, обведенным лиловыми кругами.

— Теперь ты знаешь все.

— Нет, еще не все.

— Как это не все?

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне о той ночи, когда Берн… о нем и о Николе.

— Ты же знаешь, меня не было дома.

— Тебя не было всего несколько часов. А почему вообще Берн жил здесь? Здесь, с тобой? За ним пришли на ферму, но он жил здесь, с тобой. И перед тем как пойти на акцию и сделать то, что он сделал, он был здесь.

— Четыре часа, — сказал Томмазо, взглянув на часы, висевшие на стене (я заметила их только сейчас). Он произнес это не как человек, ищущий предлог, чтобы от чего-то увернуться, и не с мольбой, а с каким-то просветленным смирением. Из-под футболки с обтрепанными рукавами виднелось его тело, с которым не совсем еще рассталось отрочество, а возможно, и не расстанется никогда.

— Ладно, — сказал он, — принеси мне вина. Под умывальником должна быть открытая бутылка. А может, я уже выпил ее — и забыл.

— Ты шутишь?

— Мне станет лучше. Я же говорил тебе: я профессионал. В конце концов, сегодня рождественская ночь, так или нет?

Я нашла вино, принесла и налила ему.

— Помнишь случай с пчелами? — спросил он.

— При чем тут пчелы?

Он немного помолчал. Комната, полная призраков, приотворенная дверь и все еще горящая лампа на тумбочке. Его нижняя губа, вначале пересохшая и бледная, а сейчас окрасившаяся красным.

— Накануне вечером Коринна сказала мне об том. О том, что беременна. В смысле, об Аде. С тех пор как я ее знаю, она всегда так делала — ставила меня перед свершившимся фактом. Считала себя вправе. Даже когда она решила взять на себя ответственность перед Наччи за кражу в баре, даже тогда она не спросила у меня, согласен ли я на это. Взяла на себя вину — и тем самым сделала меня своим должником: она словно держала наготове расписку, в которой я обязывался выплачивать ей долг благодарности. Я бы не стал ее разыскивать, если бы не эта жертва, которую она принесла, если бы не этот ее эмоциональный шантаж. И я не стал бы ее разыскивать, если бы Чезаре долгие годы не внушал каждому из нас чувство неиссякаемой благодарности, всем и за все. И сейчас я не стыжусь в этом признаться. Я не поехал бы за ней в хостел, где она остановилась, не привез бы ее на ферму и не представил бы всем как мою девушку. Точнее, она сама себя так представила. Когда мы приехали туда, Коринна в первый же день взяла мою голову в ладони, чуть наклонила и прижала мой рот к своему. Так она дала понять: теперь я твоя девушка. Для всех это уже стало реальностью, окончательное решение за тобой. Но помни: у меня в кармане твоя расписка.

— Я думала, ты влюблен в Коринну.

— Я не сказал, что не был в нее влюблен. Полагаю, у некоторых людей определенные вопросы решаются труднее, чем у остальных. Во всяком случае, труднее, чем у тебя и у Берна.

Он бросил на меня недобрый взгляд.

— В какой-то момент она решила, что больше не будет принимать противозачаточные таблетки. Решила с присущими ей непреклонностью и эгоцентризмом, не спросив моего согласия, даже не посоветовавшись со мной. В точности так, как созналась Наччи в преступлении, которого не совершала, в точности так, как позднее впечатала свои губы в мои. Но не дочка, не Ада была ее целью. И это тоже типично для Коринны. Как много времени нужно, чтобы научиться хоть чуть-чуть понимать другого человека. Слишком много времени.

— Вступая в союз с человеком, мы вступаем в союз со светом и тьмой.

— Вот именно. Думаю, в этом Чезаре был прав. Собственно говоря, он много в чем был прав. Так или иначе, Ада не была ее конечной целью. Она никогда не мечтала о детях, они ее просто не интересовали. Беременность была для нее самым быстрым и надежным способом забрать меня с фермы раз и навсегда. Знаю, ты считаешь, что я несправедлив к ней. Наверное, в последнее время она рассказывала тебе про меня всякие ужасы.

— С тех пор нам больше не довелось беседовать.

— Но Коринна не отдавала себе в этом отчета. На самом деле она ненавидела ферму. Она поселилась там только потому, что это должно была стать последней, самой чувствительной пощечиной, какую она запечатлела на невозмутимой физиономии своего отца. Как только щека перестала гореть от удара, — а это произошло очень скоро, потому что у отца Коринны болячки заживают вдвое быстрее обычного, — она увидела, что представляет собой ферма на самом деле: мрачное, полудикое место без элементарных бытовых удобств. Я не хотел тебя обидеть. Позднее на ферме многое изменилось к лучшему, вы с Берном не пожалели сил для этого; но к моменту, когда мы вернулись, она долгое время простояла заброшенной и стала такой, как я ее описал. Мрачной, полудикой, без удобств.

Если вначале он говорил о Коринне с некоторой сдержанностью, то теперь его словно прорвало.

— А главное, Коринна больше не могла выносить Данко с его высокомерием и его нападками. Но она знала: я не соглашусь уехать единственно ради того, чтобы выполнить ее просьбу, хоть я и считал ее своей невестой со всеми полагающимися правами и не вспоминал (разве что изредка) о том, как это начиналось, особенно о том дне, когда приехала ты.

— При чем тут я?

Ногтем большого пальца Томмазо очерчивал контур ромба на узоре покрывала.

— С этого дня мы все жили парами. Нехорошо человеку быть одному — ведь так сказано в Писании? Вот и мы с Коринной стали парой. Но срок предъявления расписки, которую Коринна носила в кармане, почти истек: она знала, что, если попросит меня уехать с ней, я отвечу отказом. И вместо этого прекратила принимать таблетки — на неделю, на две, а может, и на несколько месяцев. Пока не проявился результат. И даже когда задержка у нее достигла пяти, шести, или еще больше дней, она мне ничего не сказала. Я понял это уже потом, мысленно воссоздав последовательность событий. Она вдруг перестала дуться. Перестала выражать недовольство каждым своим движением, так что и моя жизнь стала спокойнее.

Она ничего не сказала и потом, когда купила в аптеке тест на беременность и он у нее оказался положительным. Я узнал об этом много позже, когда каждый из нас уже засел в своем окопе обиды и ненависти, да, самой настоящей ненависти. Сначала она поставила в известность своих родителей, которые отвели ее к гинекологу на первый официальный осмотр: они явились туда втроем, семья наконец-то воссоединилась. Она даже прошла генетическое обследование, желая установить процент вероятности того, что ее дочь родится с альбинизмом. Но ее генетические характеристики оказались чистыми, аномалия была заключена в моей хромосоме.

Ее родители подыскали нам квартиру на последнем этаже, с пятью раздвижными окнами, которые выходили на террасу. И только после этого Коринна снова появилась на ферме со своим обычным выражением лица, а оказавшись наедине со мной, в нашей комнате, в момент, когда я развязывал шнурки на ботинках, — я точно помню, как на секунду замер со шнурками в руках, — объявила, что у нас будет дочь. А затем голосом, в котором чуть слышалась виноватая нотка, но преобладали восторг и торжество, сообщила и все остальное. Что мы должны как можно скорее переехать отсюда, что наше новое жилье — пентхаус! — будет готово через пару-тройку недель, осталось только купить несколько предметов мебели, которые она хотела выбрать вдвоем со мной. «Тебе не надо ни о чем беспокоиться, мой отец все взял на себя», — добавила она: по сути, это был приказ забыть все те гадости, которые она рассказывала о своем отце в «Замке сарацинов», когда мы с ней только познакомились. Больше никаких обид, никаких обвинений. Начнем с нуля.

В ту ночь я с необычайной остротой ощутил ваше присутствие, как будто слышал дыхание каждого из вас в ваших комнатах. Запомни все это, твердил я себе, закрепи в памяти навсегда, потому что это первая из твоих последних ночей здесь. Я не мог уснуть и, казалось, слышал учащенное дыхание ребенка под сердцем у Коринны: сейчас это существо было лишь голословным утверждением, фразой, которую она произнесла и о которой, вероятно, успела забыть, судя по тому, как безмятежно она спала со мной рядом.

Продолжая рассказ, Томмазо становился все более сосредоточенным, а я в это время думала: значит, вот как жизнь выбирает. Это даже и не выбор, а простая случайность: в одном месте семя всходит, в другом нет. Коринна и Томмазо с их ущербной любовью годились для этого. А мы с Берном — нет.

— В какой-то момент я встал с постели, — продолжал Томмазо. — Я не смог бы сказать, который час. Двери ваших комнат были еще закрыты. Я спустился на первый этаж. Взял из буфета бутылку наливки и выпил ее стоя, всю до дна. И со страхом подумал: где теперь спрятать бутылку, чтобы никто из вас не потребовал от меня отчета (словно, если бы я начал объяснять, почему опустошил ее, неизбежно пришлось бы признаться во всем остальном). Я босиком вышел из ворот, дошагал до асфальтированной дороги и швырнул бутылку в мусорный бак. Она стукнулась о дно, но не разбилась.

На следующий день было воскресенье. В будни я рано утром уехал бы с фермы на работу, и это приглушило бы мое отчаяние, не позволило бы долго валяться в постели рядом со свернувшейся калачиком Коринной и с мрачными ночными мыслями, которые клубились надо мной, как черный туман. Было просто невыносимо думать, что я приду в беседку, под навес, сяду среди всех вас и представлю себе, что мне осталось провести здесь считанные дни. Я вскочил с кровати, натянул на себя одежду и, не успев застегнуть рубашку, вышел из дому.

Я долго бродил по территории фермы, пока не вышел к зарослям. Неощутимые солнечные лучи ласкали листья деревьев. Я увидел улья. Я не планировал это заранее. Я не думал об этом всерьез даже в момент, когда приподнял крышку улья: меня словно загипнотизировала эта суета, эта копошащаяся клейкая масса. Я осторожно сунул туда руку, потом другую. Пчелы не испугались, только слегка занервничали, как будто над ними нависла тень облака. Они вцепились мне в пальцы и в запястья, не знаю, что они там искали. Потом я вдруг сжал кулаки. Больше не помню ничего, помню только, как очнулся в больнице, а у кровати сидел Берн, вот как ты сейчас, только с другой стороны, потому что я наклонял голову направо, туда, где было окно, чтобы видеть его. Все тело у меня пульсировало, но я не чувствовал боли, а лицо Берна выглядело как снимок не в фокусе, потому что скулы и веки у меня тоже распухли. Я пытался ему что-то сказать, наверное, сообщить о беременности Коринны, но язык у меня едва ворочался от обезболивающих, а он велел мне молчать, не шевелиться и закрыть глаза. И обещал, что не уйдет, пока я буду спать. Я не хотел, чтобы рядом был кто-то другой — только он, и никто больше.

Было ли мне тяжело это слушать? Страдала ли я от ревности? Похоже, нет, не страдала — впервые за все время. Какая глупость это соперничество между Томмазо и мной. Как будто в человеческом сердце есть только одно вместилище и там должно хватить места только кому-то одному. Как будто сердце Берна не было лабиринтом, в извилинах которого он оставлял место для каждого из нас. Но понимание этого пришло слишком поздно.

— Рассказывай дальше, — сказала я.

— В квартире в Таранто было столько шкафов, что моя одежда и одежда Коринны не заполнили их даже наполовину. Целый месяц мы только и делали, что покупали. Она дожидалась моего возвращения из «Замка сарацинов». Затем мы с ней переходили разводной мост и гуляли по центру Таранто до закрытия магазинов. Мы покупали не только детские вещи, но также одежду для нее и для меня, а еще бытовую технику. Блендер, тостер, машинку для приготовления йогурта, машинку для попкорна. За все расплачивалась Коринна своей новенькой кредитной картой. Я представить себе не мог, что помимо квартиры и машины отец обеспечил ее еще и крупным счетом в банке. Каждый вечер мы возвращались с пакетами, которые нес я один: живот у Коринны заметно увеличился. Мы стали совсем другими, настолько, что в первый момент и узнать нельзя было. В наших разговорах никогда не упоминались ни ферма, ни вы с Берном. Сидя напротив друг друга за белым столом в центре кухни, среди вороха покупок, которые у нас не хватало сил сразу разложить и расставить по местам, еще не освоившись в этой слишком просторной и светлой квартире, мы говорили о будущем. Нельзя сказать, что я был несчастен. Мы с ней могли больше не следовать принципам, которые предписал нам Данко и в которые мы, возможно, никогда по-настоящему не верили. К тому же я, спустя столько лет, вернулся в хаос большого города. Ведь я все же вырос среди высоких домов. Приятно было видеть Коринну сияющей от счастья, веселой, озорной, какой она никогда не была на ферме. Мы выбирали имя девочке и постепенно привыкли называть ее Адой. С каждым днем она становилась все более реальной.

— Да нет же. Все это неправда, — оборвал себя Томмазо. — Сейчас в его голосе было какое-то непонятное отчаяние. — Я разрывался пополам. Вот что со мной было.

— То есть ты принадлежал и ферме, и твоему новому дому в Таранто? Ты это имеешь в виду?

Меня раздражала его манера изъясняться, становившаяся все более и более туманной. Это от усталости, говорила я себе, от усталости и от всего того вина, которое он выпил.

— Я имею в виду, что принадлежал Коринне и Берну.

— Коринне и Берну, если тебе так больше нравится.

Он рассмеялся, сначала от души, потом смех его стал злым и истеричным.

— Тише, а то Аду разбудишь.

— Не совсем так, — сказал он, все еще судорожно хихикая. — Не совсем так. Я принадлежал Берну — и точка. Вот что я на самом деле имею в виду. Но в то время я не мог разобраться в себе. Ты сердишься на меня за то, что я говорю об этом?

— Нисколько не сержусь.

— Неправда, сердишься. Можно понять: у тебя на это полное право. Но сейчас мы с тобой здесь, заперты в этой комнате, как единственные выжившие при взрыве, так что можешь сказать все как есть.

— Продолжай, пожалуйста.

Томмазо потер лоб, словно освобождая место для других мыслей.

— Ладно. Сотри из памяти последние часы или последние три минуты. Всю последнюю часть моих показаний. Сотрите ее, ваша честь!

И снова небольшой приступ того же истеричного смеха.

— В сущности, именно это я тогда и делал. Пытался стереть. Утром, когда меня будили крики чаек в порту, а рядом лежала спящая Коринна, я говорил себе: сотри то, что сейчас у тебя в голове, доверься череде повседневных дел, к которым приступишь сейчас, — и увидишь, тебе полегчает. И так всю оставшуюся жизнь, каждый день, начиная с этой самой минуты — и до конца. Потому что… ладно, сейчас уже можно это сказать. Больше нет смысла скрывать что бы то ни было. Глядя во все глаза на беременную Коринну, я считал недели, оставшиеся до родов. Когда их оставалось пять, я говорил себе: еще пять недель, и я должен буду придумать другой способ. Не понимаешь, о чем я? О сексе, вот о чем. В этом плане между мной и Коринной никогда не было мира и согласия. Мы бы с ней жили душа в душу, если бы не эта деталь, хотя для двоих секс — не такая уж мелочь, верно? То-то и оно. А знаешь, что еще? Я проводил много времени, пытаясь представить себе, как это происходит у вас с Берном. Знаю, это ужасно. Но так уж получилось у нас с тобой. Сегодня, в эту рождественскую ночь. Всю правду и ничего, кроме правды, Тереза. Разобьем все вдребезги и увидим, что будет. Я представлял себе, как это происходит у вас с Берном, без каких-то нездоровых подробностей, не в этом была суть, хоть иногда я и заходил дальше, чем надо бы. Главное, к чему я стремился, чего мне недоставало, это чувство, которое испытываешь, когда весь безраздельно отдаешься сладостному влечению. Думаю, нечто подобное испытывал Чезаре, когда подглядывал за вами в зарослях.

Вот почему я считал недели до того момента, когда кончится перемирие между мной и Коринной. Потому что я мог бы любить ее всем сердцем, но только без секса. При условии, что в такой любви будет смысл. Думаю, она тоже все понимала. Понимала еще с тех пор, когда мы жили на ферме, но верила, что сможет меня изменить, исправить. А если она не сможет сама, за нее это сделает привычка. В принципе Коринна была очень решительной, очень уверенной в себе, не было таких слов или такой темы разговора, которая могла бы ее испугать, но об этом, то есть о сексе, как и о моем уклонении от него, она не говорила никогда. Она вела со мной молчаливую, упорную борьбу. Еще пять недель, говорил я себе, потом четыре, потом три, потом перемирие закончится, и в один прекрасный вечер мы снова окажемся все в той же комнате, и Коринна снова будет робко пытаться привлечь мое внимание, а потом спрашивать, скорее у пустой комнаты, чем у меня: «Ну что, пошалим?»

Томмазо поглядел на меня.

— Вижу, я смутил тебя.

— Нет, что ты, — солгала я. — Просто я подумала о том… — Я осеклась.

По его пальцам, которые все это время неподвижно лежали на покрывале и о которых он словно бы забыл, пробежала дрожь.

— О чем?

— О том, что у той или иной пары могут сложиться превратные представления об отношениях внутри других пар. Берну и мне никогда бы и в голову не пришло, что между тобой и Коринной дело обстоит таким образом. Вот и все.

Я налила ему еще вина, он поднес стакан к губам, но перед тем, как выпить, секунду помедлил, как будто ожидая, что винные пары дадут ему силы продолжать рассказ.

— Однажды мы пригласили на ужин родителей Коринны. «Они подарили нам эту квартиру, — напомнила мне она, — да и все остальное тоже. А мы ни разу их официально не приглашали». Я улыбнулся, услышав это определение: официально. Как это было типично для родителей Коринны. Такие люди четко соблюдают разницу между официальным приглашением и неофициальным.

Перед этим визитом Коринна не находила себе места от волнения. Раз десять спрашивала, что я планирую приготовить: можно было подумать, что у нее кратковременная амнезия. Я догадался, что она сильно преувеличила мои кулинарные таланты, когда рассказывала обо мне отцу. Возможно, намекнула, что в «Замке сарацинов» я исполняю обязанности шефа, или кого-то в этом роде, хотя прекрасно знала, что в «Замке» меня не подпустили бы к плите на пушечный выстрел. Я не стал ругать ее за это. Она была на последнем месяце беременности, и ее мучили судороги в ногах. Казалось, она постоянно находилась на грани нервного срыва.

Она два раза ходила в магазин, сначала за бумажными салфетками — те, что были у нас дома, имели жалкий вид — потом за зубочистками. Как утверждала Коринна, ее отец любил, чтобы после еды зубочистки были на столе.

— А я-то думал, что зубочистками пользуются только невоспитанные люди вроде меня, — в шутку заметил я, но Коринна была не расположена шутить.

— Он пользуется ими очень деликатно. И, по-моему, не тебе об этом судить.

Родители Коринны принесли большой букет белых и розовых цветов. Ее отец протянул мне бутылку красного вина и приказал открыть его немедленно. Я заметил, что на ужин будет рыба, но он в ответ поморщился и сказал:

— Я предпочел бы пить это вино. Сделай одолжение, Томмазо.

Угощение было разве что сносное, но Коринна расхвалила его до небес. А ее родители, полные снисходительности, тоже осыпали меня комплиментами. Чтобы не слушать все это, я без конца сновал между столом и плитой, делая вид, будто очень занят. В какой-то момент я встретился взглядом с отцом Коринны. Он улыбался, но многозначительно, заговорщически, словно говоря мне: на что только мы не готовы ради нее, верно? Должен сказать, его безмолвное послание мне понравилось: это было по-мужски. В известной мере это означало, что меня признали. Потом он сказал:

— Позавчера мы были в ресторане со звездой «Мишлен», который недавно открылся в центре. Вот где действительно изысканная кухня. Возможно, тебе стоило бы послать им резюме.

— Меня устраивает теперешнее место работы, — ответил ему я.

Этот ужин был не только проявлением благодарности: чем дальше, тем больше он превращался в нечто вроде церемонии вступления в должность, героем которой был я. В какой-то момент мать Коринны с озабоченным видом потрогала мое лицо, так, будто давно уже хотела это сделать. И обещала, что попросит у подруги, специалистки по лекарственным травам, средство для очень тонкой и сухой кожи, как у меня.

И наконец, папа Коринны изобразил восторг при виде того, как я удерживаю в руках по нескольку тарелок. Он стал умолять меня научить его этому фокусу и сделать круг по гостиной с тарелками в руках.

— Наверное, впервые в истории дипломат удивляется способностям официанта, — сказал я Коринне, когда они ушли.

Она все еще сидела за столом, сметала крошки в ладонь.

— Я всегда говорю: ты себя недооцениваешь, — произнесла она с ноткой грусти, как будто только сейчас поняла, чего ей не хватало весь вечер.

— Если бы ты чуть меньше восторгалась мной, я бы тебе даже поверил.

Коринна негодующе посмотрела на меня, с трудом встала из-за стола и ушла в спальню.

В последующие дни нам едва удавалось поддерживать разговор даже о насущных делах. Думаю, она не притворялась: все эти сложные процессы в организме и лишний вес действительно обессилили ее. Теперь, видя Коринну только на расстоянии, такой ослабевшей, я любил ее сильнее, чем когда-либо, и был противен самому себе еще больше, потому что любил в ней слабость, а не ее саму и понимал это.

А потом появилась Ада, за две ночи до завершения обратного отсчета. Мы запрыгнули в машину в четыре утра, разбуженные выбросом адреналина. Схваток практически не было. Мы приехали в больницу, и меньше чем через час Ада была уже на руках у Коринны, а я этажом ниже заполнял бумаги, выданные сонной медсестрой. Когда я, совершенно к этому не готовый, зашел в палату и увидел их обеих, закутанных в одинаковые бирюзовые больничные простыни, — ну, это было самое…

Томмазо внезапно умолк. Пауза была такой длинной, что я поняла: он не собирается заканчивать фразу. Он сидел чуть наклонив голову к покрывалу, которое притягивало его, как магнит.

— Я не должен был это говорить. Прости.

— Чего ты не должен был говорить? Что Коринна и Ада — это было самое прекрасное из всего, что ты когда-либо видел? Честно говоря, это лучшая фраза, какую ты произнес за всю ночь или, по крайней мере, единственная удачная фраза.

Но в моем голосе слышалась ярость.

Томмазо помолчал еще немного, затем сказал:

— Не должен был. Это проявление черствости с моей стороны.

— Почему?

— Ты и Берн… в общем, нехорошо было рассказывать, какое это было чудо — впервые увидеть свою дочь.

Полночи я просидела в этой комнате, не замечая часов на стене, а теперь не могла не смотреть на них — положение стрелок снова и снова менялось, но я не понимала и даже не хотела понимать, который час, у меня только возникало смутное ощущение, что время проходит.

— Что ты знаешь обо мне и о Берне? — спросила я.

— Думаю, все. Или почти все.

— Все, — повторила я. — Как странно. Что, например?

В какой-то момент я сняла туфлю и теперь пыталась нашарить ее ногой. Просто непостижимо, как она могла так далеко заехать под кровать.

— Про искусственное оплодотворение, про доктора. И про то, как вы собирали деньги на поездку в Киев. Все это, — сказал Томмазо, давая понять, что ему неловко вдаваться в подробности.

— Думаю, не все секреты одинаковы по важности.

— Мы с Берном…

— …ничего не скрывали друг от друга. Я знаю. И дорого заплатила за это знание. Выходит, все еще хуже. Не секреты, а те, кому их поверяют, бывают неодинаковы по важности.

— Как бы то ни было, я не видел ничего плохого. В том, что вы делали, я имею в виду.

Мне вдруг захотелось схватить его руки, такие бледные, вялые, и искромсать их на куски. Но я просто встала. Медея тут же подняла голову.

— Еще одно маленькое достижение для тебя, — сказала я.

Томмазо повернул голову и посмотрел на меня без сочувствия и без раскаяния, словно бы размышляя, права я или нет. Потом сказал:

— Сядь, пожалуйста.

И поскольку не было другого места, кроме соседней комнаты, куда я еще могла бы деться, я снова села на стул. И все опять стало таким, каким было несколько мгновений назад. Медея успокоилась, положила морду на лапы: тревога, прервавшая ее сон, улеглась.

— Но длилось это недолго, — вздохнув, продолжал Томмазо, — всего несколько недель, от силы полтора месяца. Нельзя сказать, что я больше не радовался, нет. Я по-прежнему смотрел как зачарованный на Аду и ее забавные гримасы, но мое извращенное естество опять напомнило о себе, опять взяло верх. Оно никуда не исчезло, не уничтожилось. Я вспоминал, как под сенью лиственницы, творившей суд над нами, Чезаре, желая утешить нас, говорил: «Все человечество прошло через это, совершало те же самые проступки, но ведь оно существует до сих пор. А значит, и ты сумеешь преодолеть эту тяжелую ночь».

Одним словом, эйфория, вызванная рождением Ады, сходила на нет, с каждым днем радостного изумления становилось на грамм меньше, а прежней хандры на грамм больше. Закончилось и наше с Коринной перемирие. Снова начались взаимные обиды, мы как будто перенеслись назад, в тот вечер, когда приходили ее родители: я стою на кухне у мойки, а она собирает крошки в ладонь, и мы смотрим друг на друга с разочарованием и страхом. Я постоянно задавал себе вопрос: люблю ли я ее, и если да, то насколько сильно. Когда все время спрашиваешь себя, любишь ли кого-то, можно сойти с ума. Впрочем, к этому я уже привык.

На секунду он замолк. Дал еще одному намеку рассеяться в воздухе, уже наполненном признаниями.

— В течение одного часа я мог два или три раза страстно, как никого другого, желать Коринну, а в промежутках мечтать о том, чтобы никогда больше не видеть ее, чтобы она дематериализовалась у меня на глазах или же — и это было бы еще лучше — чтобы растаял я сам. Я подглядывал за ней, когда она кормила грудью Аду и шептала ей ласковые слова (она часто так делала, когда думала, что ее никто не слышит): в такие минуты мне хотелось упасть на колени перед ней, перед ними обеими, и просить прощения. Но как только Коринна замечала мое присутствие — не потому, что улавливала какой-то звук, а по едва ощутимому воздействию, которое производит устремленный на нас взгляд, — как только она поднимала голову чуть быстрее, чем надо, этого было достаточно, чтобы мое обожание сменялось отвращением. Да, отвращением, мне стыдно в этом признаваться, но так оно и было. И все это повторялось много раз, днем и ночью, без конца. Я успокаивался только в «Замке сарацинов», вдали от них обеих.

— Как грустно, — сказала я.

Но Томмазо меня не слышал. Он погрузился в сумрак воспоминаний, не сводя взгляда с выцветшего узора на покрывале.

— По вечерам я брал на руки Аду. Укачивал ее, пока она не засыпала, и чувствовал, что со вчерашнего вечера она стала чуть тяжелее. Она становилась все более существенной, все более реальной. Я смотрел на ее щеки, и меня охватывало чувство, похожее на недоверие. Она не могла быть моим порождением. Такая нормальная. Такая совершенная. И я принимался выискивать в ней следы моей извращенности, всматривался в ее все еще голубовато-серые младенческие глаза, пока не становилось страшно от того, чем я занимался. Тогда я укладывал ее в колыбель. А если она начинала плакать, звал Коринну.

Потом я начал наблюдать за Коринной. Наблюдать, как за врагом. Я занимался этим все время. О, впоследствии она за себя отомстила! Унижала меня как только могла. Еще и сейчас меня презирает. Я читаю это в ее глазах каждый раз, когда она привозит ко мне Аду. Если бы жизнь можно было повернуть назад, она бы выбрала для своего ребенка другого отца. И все же это пустяк по сравнению с недобрыми мыслями, которые зрели у меня в первый год жизни нашей дочери. Я изучал Коринну. После беременности у нее остались лиловатые припухлости под глазами, что, конечно, было результатом бессонных ночей, но мой взгляд не усматривал в этом повод для снисхождения. Такие мешки под глазами, думал я, ничем нельзя оправдать. А еще она сидела в некрасивой позе, расставив колени; слишком редко мыла голову; зевала, как крокодил; держала вилку за самый конец черенка и слишком громко разговаривала. Все эти мириады деталей, вместе взятые, не смогли бы дать даже приблизительное представление о Коринне, однако я безжалостно подмечал их и не мог заставить себя остановиться.

Был только один способ прервать это просвечивание рентгеновскими лучами. Речь шла не о каком-то секретном противоядии, а о средстве, которое я открыл для себя уже давно. Достаточно было немного выпить — и я уже не замечал ничего такого, чего лучше было бы не замечать. Моя жизнь в этой удобной, тихой квартире опять стала сносной.

— Похоже, ты оправдываешься.

— Может быть. Может быть, ты права, я оправдываюсь. Но я рассказываю так, как я все это понимал тогда. И в точности так же, как рассказал однажды вечером Берну, на террасе: и о развившейся у меня потребности просвечивать Коринну, и о том, что мне было необходимо забыться, чтобы подавить в себе эту потребность. И что вначале мне было достаточно перед возвращением домой зайти в один бар, где мне всегда приносили блюдечко с арахисом, к которому я не притрагивался. Я заказывал три бокала розового вина, выпивал их, как лекарство, и снова садился в машину.

— И что тебе на это сказал Берн?

— Он был очень суров. Сказал, что мое поведение постыдно, что я не ценю своего счастья. Хотя нет, не «постыдно», он употребил одно из этих своих словечек, которые как будто впиваются в тело. «Прискорбно» — вот как он выразился. И ни капли сочувствия ко мне. Никогда он не вел себя со мной так жестко. А под конец еще заявил: если меня не радует, что у меня есть дочь, значит, я этого не заслуживаю. Он сказал так потому… да, потому, что подумал о вашей проблеме: я тогда уже был в курсе, но, уверяю тебя, до этого его заявления мне и в голову не пришло бы связать одно с другим.

Чтобы продержаться в течение более длительных периодов, например, уикенда, я сделал домашний запас спиртного. В основном водки: от нее я не терял самоконтроль. К тому же ее нужно было немного. В этом я был непохож на отца, который никогда не пил крепкого спиртного, только вино, оно пьянило его не сразу, но в итоге он оставался совсем без сил. Так что я в этом смысле превзошел отца.

Он иронически улыбнулся мне, не ожидая от меня поддержки.

— Каждый раз, перед тем как выпить, я вспоминал слова Берна о моей прискорбной неблагодарности. И сочинил тост, который тихо произносил перед каждым глотком: «За дары Божьи и за прискорбность людскую!» Я так привык повторять эту фразу, что мысленно произношу ее до сих пор.

Не знаю, насколько Коринна осознавала происходящее. Наверно, она понимала больше, чем я был бы готов признать. Но ничего не говорила. Иногда я замечал испуганное выражение, снова промелькнувшее у нее на лице, и испытывал при этом нечто вроде удовлетворения. Как же я был похож на моего отца. Я говорил себе: она правильно делает, что боится меня. Эта сторона ее характера была для меня новостью. В жизни бы не подумал, что Коринну можно чем-то напугать.

После той ночи, когда я все рассказал Берну, мы с ним долго не виделись. Даже не перезванивались. У меня возникло опасение, что после моих признаний ему не хочется со мной разговаривать. Раньше такая долгая разлука была бы для меня невыносима, но теперь я впервые не придал этому особого значения. Наша дружба была лишь еще одним обломком разваливающегося целого. К тому же достаточно было увеличить дозу спиртного, чтобы и это огорчение растворилось без следа. В общем, надо называть вещи своими именами. Я увяз в этом по уши. Начинал с утра, затем добавлял в «Замке сарацинов», когда бывали перерывы в работе, стараясь удержаться на грани, за которой перестал бы соображать. Иногда, в основном вечерами, мне случалось перебрать, и тогда Коринна, вместо того чтобы отругать, обнимала меня и долго с молчаливой мольбой дышала мне в шею.

Наконец Берн без предупреждения заявился к нам. Это было в начале лета, в субботу или в воскресенье. Коринна с родителями и с Адой уехала к морю. Берн пришел с агрессивным и властным видом, с головы до ног одетый в черное.

— Пойду открою два пива, — сказал я.

— Я ненадолго.

— У тебя какое-то срочное дело?

И вдруг мы оба осознали, каким безумием была эта сдержанность между нами, это взаимное недоверие. Мне захотелось обнять его, он понял это и улыбнулся мне, затем развалился на диване и сказал, что с удовольствием выпил бы пива, но при условии, что оно будет ледяное. Мы молча выпили по глотку, словно привыкая к непринужденному, братскому общению. Мне было хорошо, спокойно.

— Созрели тутовые ягоды, — в какой-то момент сказал Берн, и я тут же увидел ферму, огромное дерево и мальчишек, которые садились на плечи друг к другу, чтобы достать ягоды с верхних веток. Я был благодарен ему за этот образ.

— Что вы будете с ними делать? — спросил я.

Но Берн уже забыл про тутовые ягоды.

— Мы с Терезой поженимся, — сказал он. — В сентябре. Я хотел тебя попросить, чтобы ты в день свадьбы оказал нам одну услугу.

«Сейчас попросит, чтобы я был свидетелем на свадьбе, и я соглашусь, конечно же, соглашусь, подумал я тогда, подавлю легкую досаду и скажу: ну конечно, с удовольствием. А что еще мне было делать? Вот встану и обниму его по-настоящему, по-братски, как положено двум взрослым мужчинам в таких обстоятельствах».

Но Берн сказал:

— Я хотел бы, чтобы ты организовал стол. Денег у нас немного. Придется экономить на всем, но ты с этим отлично справишься.

— Ну конечно, — механически произнес я заготовленные слова, которые должны были стать ответом на другой вопрос.

— У Терезы уже есть кое-какие идеи. Наверное, вам лучше встретиться, чтобы все обсудить напрямую. А мы с Данко займемся остальным.

Выходит, Данко был уже в курсе. Это была единственная мысль, которую я сумел для себя ясно сформулировать.

Затем Берн принялся рассуждать о том, как они собираются украсить сад, какие у них планы насчет музыки и гостей. Я слушал его и не слушал. Мне казалось, я все сильнее сжимаюсь в комок на диване, но это было только субъективное впечатление, потому что Берн ничего не замечал.

Когда он ушел, солнце было на равном расстоянии между небом и гладью моря: гигантский вспотевший шар, который заливал квартиру оранжевым светом. Я оставался на ногах, пока не стемнело, затем начал действовать с непреклонной, но бессмысленной решимостью. Сначала включил в квартире все освещение, потом всю бытовую технику. Стиральную машину, посудомойку, кондиционеры, пылесос, вытяжку над плитой, блендер на максимальной скорости. Достал из холодильника начатую бутылку белого вина и оставил дверцу открытой, чтобы и холодильник начал издавать жалобное гудение. И снова уселся на диван, с бутылкой в руках, окруженный разноголосым воем всего того, что подняло мою жизнь на новый, более достойный уровень, всего того, что вторглось в мою жизнь. Всего того, что было мной накоплено, однако не принадлежало мне.

О, свадьба и правда получилась необыкновенная! Чудесный праздник, полный какого-то радостного смятения. Надеюсь, я не обидел тебя, но у меня от нее осталось именно такое впечатление. Возможно, потому, что я смотрел на все с другой точки обзора. Меня отделял от гостей ряд накрытых столов, я был и вне праздника, и внутри него, скорее наблюдатель, чем участник. И я приехал уже не на пустой желудок. Пришлось выдумать предлог, чтобы Коринна согласилась сама вести машину от Таранто до Специале. Я сказал ей, что мне нужно будет сделать еще несколько распоряжений по организации фуршета. К счастью, она поссорилась с Берном и я смог присутствовать при ее выходках в качестве молчаливого свидетеля. Перед этим я выпил что-то очень сладкое, кажется красный мартини. Как ни удивительно, Коринна ничего не заметила. Она была зла на Берна и решила, что это он довел меня до такого состояния. «Только такой бесхребетный тип, как Берн, мог вместо тебя выбрать в свидетели Данко», — повторяла она. (Нет, конечно, она не употребила слова «бесхребетный», а выразилась в своем фирменном, кориннианском стиле. Странно, но с того момента, как мы стали жить раздельно, я выбросил из головы ее манеру выражаться и сейчас просто не могу вспомнить, в чем была ее особенность.) Она сердилась на Берна еще и за то, что он заставил меня работать вечером и лишил возможности присутствовать на церемонии. Она сжимала руль так, словно это был Берн и она могла в любую минуту стереть его в порошок. Как будто злоба на него накапливалась у нее долгие месяцы. Но на сей раз мне было приятно слушать, как она поносит ферму, всех вас, сознавать, что она на моей стороне. Я положил руку на руль поверх ее руки и не отнимал, даже когда она замолчала. И чтобы не нарушить контакт между нами, который в последнее время устанавливался так редко, Коринна до конца поездки не переключала скорость.

Времени от моего приезда до того, как вы вернулись из мэрии, счастливые и уставшие, в точности как в тот день, когда я увидел вас выходящими из зарослей, — этого времени оказалось недостаточно, чтобы выдохлось выпитое мной спиртное. Гости маленькими группками подходили ко мне спросить, как им рассаживаться, и я понимал их с трудом. Убедившись, что все идет как надо, я позволил себе покинуть командный пост и потанцевать несколько минут, во время звучания двух песен. Я потанцевал и с тобой. Коринна, которая уже успела расслабиться и ходила босиком, схватила меня за галстук. Помню, я тогда подумал: а ведь у нас может получиться. Раньше мне казалось, что нет, но тогда, что все-таки у нас может получиться. Завтра я начну новую жизнь, да, прямо завтра. Берн был прав, когда набросился на меня с упреками, там, на террасе.

Я поцеловал Коринну, это был наш самый горячий поцелуй с тех пор, как мы познакомились, поцелуй, который был также и обещанием. На мгновение мы замерли неподвижно посреди толпы, становившейся все многолюднее. Затем я выпустил ее из объятий и вернулся к своим обязанностям — стал распоряжаться фуршетом.

В этот момент ко мне подошел Никола. Если бы не моя недавняя эйфория, ему не удалось бы захватить меня врасплох. И, возможно, я сумел бы сделать так, чтобы все сложилось иначе. Когда я его увидел, он, нагнувшись, что-то искал под столом.

— Что ты там ищешь? — спросил я.

— А, это ты, — отозвался он, выпрямившись. Вид у него был слегка одуревший. — Где тут крепкие напитки?

Я достал фляжку, которую держал во внутреннем кармане пиджака. А он сказал, что я сукин сын, но он знает, как вести себя со мной. Он произнес это почти нежно, потом одним духом выпил то, что оставалось во фляжке и рыгнул.

— Возьмите, официант, — сказал он, пристально глядя на меня. — Хотя нет. Благодарить официантов — это дурной тон, верно? Они просто выполняют свою работу.

Я уверен, что желание поиздеваться надо мной возникло у него внезапно. Он не планировал этого заранее. Но что-то во мне раздражало его. На столе между нами стояли две открытые бутылки вина. Он смерил их взглядом, затем опрокинул движением пальца, одну за другой, точно кегли. Вино залило стол, мои брюки и туфли.

— Упс! — произнес Никола.

— Ты болван, — сказал я.

— Ну ничего, теперь есть кому купить тебе новый прикид.

Я не знал, откуда у него такое представление о моей жизни, при том что мы с ним так давно не виделись. Только позже до меня дошло, что все это время он не переставал следить за всеми нами, — и когда мы все вместе жили на ферме, да и потом тоже.

Но он еще не унялся. До чего неприятно видеть, как официант проливает на себя вино, сказал он; хорошо еще, что Берн выбрал в свидетели не тебя, а кого-то другого. Он хорошо изучил меня и знал, куда бить, чтоб было побольнее. Я точно помню, что не сказал ему ни слова, только взял салфетку и промокнул залитые вином брюки, но он, точно зверь, прыгнул к столу, схватил одну из бутылок и высоко поднял ее, словно собирался разбить о мою голову. Так он простоял несколько секунд, затем начал смеяться, как будто все это было шуткой.

Тут к нам подошел Берн. Он застал только окончание этой сцены, когда Никола смеялся, поэтому не был ни встревожен, ни расстроен. И вот мы, три брата, снова оказались вместе, после всех этих лет. При других обстоятельствах этот момент показался бы мне священным. Никола обнял Берна за шею:

— А вот и жених. Да здравствует жених! — завопил он. — Официант, дайте поскорее три бокала. Мы выпьем за новобрачного!

И мы действительно выпили. Берн был задумчив, а Никола расходился все больше и больше. Он вдруг сказал:

— Вы тут жили-поживали, да? Сколько это длилось? Больше трех лет? И ни разу не пригласили на ужин старшего брата.

Никола произнес это насмешливо, но не угрожающе, однако голос у него дрожал.

Берн наклонил голову, но ничего не ответил. Никола огляделся, словно что-то искал.

— Это там мы бросали камни, да? Именно там, по-моему. Твой камешек, Томми, долетел вон до той оливы. Верно? Я ничего не путаю, Берн?

— Никола, не надо об этом сейчас, — попросил я. Берн по-прежнему молчал.

— Почему? Почему не сейчас? А вдруг не будет другого случая обменяться такими прекрасными воспоминаниями! Ладно, тогда еще раз выпьем за жениха! Официант, поскорее наполните бокалы!

Мы выпили снова и почти не чувствовали усталости.

— Ну давай, женишок, рассказывай, — произнес Никола, сунув Берну под нос воображаемый микрофон. — Каково это — сочетаться браком в проклятом месте?

Берн глубоко вздохнул. Он поставил бокал на стол и уже собирался вернуться туда, где танцевали. Но Никола с ним еще не закончил. Он вдруг стал серьезным и спросил:

— Она хотя бы знает, в каком месте выходит замуж?

— Мы принесли клятву, — тихо сказал Берн.

Никола шагнул к нему:

— Если она не знает, я в любой момент готов ей объяснить.

Берн сделал еще шаг вперед. Теперь они с Николой стояли лицом к лицу. Берн смотрел на рослого Николу снизу вверх, но, несмотря на это, в его взгляде не было ничего похожего на страх или покорность. Он четко и внятно произнес:

— Если ты обмолвишься ей об этом, я тебя убью.

В его тоне не было нерешительности, какой обычно сопровождаются подобные угрозы, он произнес эти слова с холодной сдержанностью и характерным для него тщательным выбором выражений, благодаря которому каждое его слово означало именно то, что должно было означать.

Залитые вином брюки прилипли у меня к ляжкам.

— Не забывай, я сотрудник органов правопорядка, — с нервным смешком сказал Никола.

Они простояли так несколько секунд в обрамлении причудливых узоров электрических гирлянд. Затем Берн повернулся, собираясь уходить. Однако Никола опять остановил его, бросив ему вслед эти слова.

Томмазо умолк. Казалось, он ищет возможность стереть сказанное из моей памяти.

— Какие слова?

— Теперь это уже неважно.

— Нет, скажи, Томмазо.

— Я слышал, у вас с женой проблема. Может, ты стреляешь холостыми, Берн? А вдруг мы в тот раз ошиблись!

Берн не обернулся. Но остановился, руки его чуть отделились от боков.

— Если понадобится помощь — только свистни, — продолжал Никола, — и мы все устроим, как в старые времена.

Даже и тогда Берн не обернулся, словно ему не хотелось получить этот последний залп в лицо. Еще секунда-другая — и он снова, очень медленно зашагал к танцплощадке и наконец исчез в толпе гостей.

Потом были торт и речь Чезаре. Вся эта галиматья из книги Еноха. Кто из присутствующих мог в этом что-нибудь понять? Только Берн, Никола и я. Ведь кого он мог иметь в виду, говоря о Стражах? Ясное дело, нас троих. Это мы были сброшены с неба, изгнаны из рая, который создал Чезаре, и погрязли в блудодействе. И теперь мы прокляты на веки вечные. Он воспользовался случаем, чтобы дать нам понять: он ничего не забыл, он знает о нас гораздо больше, чем мы думаем, и пока мы будем упорствовать и скрывать от него нашу тайну, не будет нам искупления. Это была его нагорная проповедь, его урок нравственности и очередное мучение, которому он нас подверг.

А потом был сюрприз — фейерверк. Все восхищенно смотрели вверх, на лиловые, красные, синие огни, с грохотом вспыхивавшие над фермой… Да, это был чудесный праздник. Я уплетал торт, слушал Чезаре, любовался фейерверком и следил за головешками, падавшими в темноту оливкового сада. Но я не мог заставить себя радоваться всему этому. Добрые намерения, которые я планировал осуществить завтра, развеялись, как дым.

Но зачем он все это время следил за нами?

Я остановилась на этом месте рассказа. То, что было дальше, я прослушала.

— Тогда я еще этого не знал. Понял только позже. Никола наблюдал за жизнью на ферме, когда мы были там вместе с Данко. Думаю, и потом тоже, когда там остались только ты и Берн.

— И продолжал наблюдать, когда я осталась одна, — сказала я, обращаясь скорее к самой себе, чем к Томмазо.

После того как Берн ночью сжег весь наш запас дров и исчез, я жила в доме одна, окруженная лишь звуками природы и еще более пугающей тишиной. В те дни у меня часто возникало ощущение, что на территории фермы есть еще кто-то, что кто-то смотрит на дом. Мне не нужно было выходить и искать его, чтобы удостовериться в этом, как и не нужно было внимательнее обычного прислушиваться к звуками, раздававшимся вокруг. Но я думала, что это Берн. Его подтолкнули к этому уязвленная гордость и желание исполнить наказ, который дал нам в день свадьбы Чезаре в своей «Нагорной проповеди», как назвал ее Томмазо: берегите друг друга.

Наверное, от усталости я сама не заметила, как высказала эту мысль вслух, если и не целиком, то хотя бы отчасти, потому что Томмазо мне ответил:

— Нет, это был не Берн. Насколько я знаю, Берн возвращался на ферму всего один раз. В то время он уже жил здесь. А когда он пришел, то увидел машину Николы, припаркованную у обочины асфальтированной дороги. Николы в машине не было. Для Берна это стало подтверждением того, что вы с Николой…

— Что мы с Николой?..

— Это не мое дело, — отрезал Томмазо. Плечи у него вздрогнули.

— Неправда.

— Я сказал тебе: это не мое дело. И вообще, это уже не имеет значения.

За стеной Ада задышала громче и чаще, как дышат взрослые: похоже, у нее наступила более глубокая фаза сна.

— Вот и я пытался убедить его, что это неправда. Объяснил, что Никола давно уже не был на ферме.

— Теперь я уже совсем ничего не понимаю.

— Поймешь, если дашь мне рассказать все по порядку. — Его голос стал жестким. Он поднес правую руку ко рту и несколько раз хлопнул по губам, как будто от этого словам стало бы легче выходить наружу.

— Помнишь, как кто-то испортил панели солнечных батарей? Мы тогда решили, что нам напакостил какой-то местный крестьянин или конкурент. Но это сделал Никола. Вместе с некоторыми своими коллегами.

— Ты это говоришь потому, что ненавидел его. Так же, как Берн.

Томмазо с ангельским спокойствием покачал головой.

— Если ты так считаешь, значит, ты не поняла ровно ничего из того, что я тебе рассказал.

— Но как ты узнал об этом? О панелях?

— Он сам мне сказал. Никола. Через несколько недель после вашей свадьбы я встретил его в «Замке сарацинов», он приехал без предупреждения. Я подошел к столику принять заказ, а за столиком сидел он, улыбающийся, в светло-коричневой спортивной куртке. Он представил меня троим коллегам, которые были с ним, и при этом произнес длинную высокопарную речь: можно было подумать, что все четверо приехали в «Замок» из Бари специально, чтобы познакомиться со мной. Была уже почти зима, поэтому столики были накрыты только под крышей. Ноябрь, кажется? Не помню. Он притянул меня к себе за рукав и сказал коллегам: «Это мой брат». Затем уточнил, что у нас с ним нет ни общего отца, ни общей матери, и мы даже не родственники, но это неважно, потому что связь между ним и мной гораздо более тесная, чем между двумя кровными братьями. «Мы с ним вместе занимались самоудовлетворением», — сказал он, и его коллеги были в восторге от этой шутки. Один из них заметил, что мне следовало бы больше заниматься собой, потому что, если судить по моему цвету лица, я редко бываю на воздухе, и тут все они засмеялись еще громче. В том числе и Никола. Но когда смех затих, он указал пальцем на того, кто так сострил, и сказал, что никому не позволит высмеивать своего брата за его внешность.

Я ничего не понимал. Во время нашей предыдущей встречи, на свадьбе, он только и делал, что издевался надо мной, они с Берном чуть не подрались, а теперь он в зале ресторана, в присутствии полицейских в штатском, ведет себя со мной как образцовый старший брат. И не то чтобы он ломал комедию. Напротив, он был убийственно серьезен. Наверное, это такая форма извинения за то, как он вел себя тогда, подумал я.

Они заказали две бутылки «Вдовы Клико». Никто не заказывал в «Замке» шампанское, его цена здесь по сравнению с другими винами была заоблачная. Шампанское числилось в карте вин для проформы: Наччи говорил, что без него нельзя. Весь вечер я работал с ощущением какой-то неловкости, мне казалось, что Никола не сводит с меня глаз. Или все было наоборот: это я, как ни старался, не мог даже на секунду забыть о его присутствии. Смотрел на него издали и пытался осознать, что этот жизнерадостный мужчина за столиком, бесчинствующий гость на свадьбе и маленький мальчик по имени Никола, — одно и то же существо.

Зал ресторана понемногу опустел, осталась только эта компания. Было уже очень поздно. На столике у них стояли две бутылки граппы, и, похоже, они собирались их допить. Наччи отозвал меня в сторону.

— Твои друзья хотят поиграть в карты. Ты подал им эту идею?

Я потерял дар речи. Никола явно вспомнил то, о чем я рассказывал ему раньше, когда мы встречались в башне.

— Не знаю, что на тебя нашло, — продолжал Наччи. — Бог ты мой, они же из полиции! — Он покосился на них. — Хотя мне все равно. Проводи их в карточный зал.

— Я не могу остаться, — сказал я. — Мне надо домой, к дочке.

Наччи придвинулся ближе.

— Ну-ка послушай. Вся эта ситуация сложилась из-за тебя. Твои друзья налакались шампанского и захотели играть в карты. Мы же не можем их разочаровать, верно?

И мне пришлось исполнять обязанности крупье по отношению к Николе и его приятелям. Они играли в блэкджек до пяти утра. Каждый проиграл минимум двести евро, но, уходя, они были в полном восторге. Я проводил их до машины. Над полями поднимался туман. Никола взял в ладони мою голову и крепко поцеловал в губы. Помнится, он еще сказал мне что-то ласковое, даже приторное, но к этому моменту он был сильно пьян.

После этого они стали приезжать каждую субботу, всегда вчетвером, в том же составе. Ужинали, потом садились за карты. Наччи уже стал относиться к ним как к почетным гостям, часто беседовал с ними. Мне он платил сверхурочные, то есть определенный процент от выигрыша банка, как в былые времена.

Разумеется, Коринне эти ночные бдения пришлись не по вкусу. Она ненавидела «Замок» с тех пор, как ее уволили после обвинения в краже, которую совершил я, и с тех же пор называла Наччи фашистом. Разумеется, она знала о картах, но я умолчал о том, что в игре участвует Никола. Для нее самым предосудительным в этих бессонных ночах были не азартные игры, не алкоголь или наркотики, и даже не то, что на следующее утро я просыпался поздно и все воскресенье ходил полусонный, — а ведь это был единственный день, который я мог целиком посвятить ей и нашей дочери. Самым неприятным для нее было то, что в этих вечерних забавах мог участвовать один из моих братьев. Все, связанное с моей прежней жизнью, с тем, что было до нашего знакомства, вызывало у Коринны безумную ревность. Чутье подсказывало ей, что она не сможет соперничать с этой половиной меня. Вот почему она терпеть не могла Берна, да и тебя тоже. Вот почему она придумывала все возможные причины, по которым мы не могли побывать на ферме, провести там хотя бы полдня.

После нескольких недель такой жизни у Коринны кончилось терпение и она решила поговорить со мной. Это было в воскресенье после полудня, я еще лежал в постели. Коринна вошла в комнату, но не подошла ко мне.

— И какой тебе смысл этим заниматься?

— Это дополнительный доход. Нам он не помешает.

— Нам не нужен дополнительный доход. Денег у нас и так хватает, даже с избытком.

— Нет. Это у тебя денег с избытком. У меня на счете всегда одна и та же сумма.

Я нарочно сказал это ледяным тоном. Она стояла передо мной посреди комнаты, а я валялся в постели, как будто не считал нужным соблюдать приличия. Свет силился пробиться через задернутые шторы, проникал сквозь щели по бокам. По-моему, Коринна заплакала, но я в этом не уверен, потому что в комнате был полумрак. Так или иначе, но я остался лежать, пока она не вышла из комнаты. В тот период мы с ней часто ссорились.

Томмазо пошевелил ногой под одеялом. Медея вздрогнула, но не проснулась. Он посмотрел на собаку и слабо улыбнулся.

— Развлекаться — это они умели. Я имею в виду Николу и его друзей. Как-то вечером я застукал двоих из них в туалете: они по очереди нюхали дорожку из кокаина. Когда они увидели меня, то знаком предложили мне присоединиться к ним, а я, вместо ответа, пошел к Наччи. Я рассказал ему, что видел; думаю, какая-то сторона моей души мечтала, чтобы они убрались куда подальше.

— Ты что, моралистом заделался? — сказал Наччи. — Пускай себе развлекаются. Или ты собираешься сдать полицейских полиции?

И он посмеялся над собственным каламбуром. А для меня его ответ стал чем-то вроде пропуска, благословения на вседозволенность. И с этого вечера для меня больше не было ничего запретного. Выполняя обязанности официанта или крупье, я вел себя безупречно, но после работы присоединялся к друзьям Николы. Я был из их компании и в то же время сам по себе: такая двойственность была типична для моей противоестественной природы. Играл в покер на свои деньги, так что за вычетом проигрышей от моих сверхурочных не оставалось практически ничего. Пил, если было что пить, ходил, как все игроки, в личный туалет Наччи. И не говорил об этом Берну. Ни слова.

Это там, в туалете, Никола рассказал мне про солнечные батареи. Не потому, что раскаялся или захотел меня подразнить. В тот момент между нами установилась какая-то безудержная откровенность, словно мы перечеркнули все прежние обиды и наша братская привязанность друг к другу, которую всегда стремился разрушить Берн, наконец-то нашла возможность выразить себя полностью.

— Помнишь солнечные батареи, которые вы установили без разрешения? — сказал он однажды. — Это мы с Фабрицио их испортили. Два часа возились.

— Зачем?

— Вы ни разу не пригласили меня на ферму. Ни разу, за все время, что вы там жили. Я видел вас там. Видел, чем вы занимаетесь. Как вечерами собираетесь под навесом беседки. Это было и мое место. Но теперь это уже неважно.

За несколько дней до Рождества Никола с друзьями сняли «Замок сарацинов», весь целиком, чтобы устроить корпоративный праздник на широкую ногу. Я помогал Николе в подготовке этого торжества: в последнее время я стал специалистом по организации чужих праздников. Это мне даже нравилось. Мы с Николой сблизились как никогда. Вдвоем разработали меню, основой которого была рыба, нашли диджея; а однажды утром я поехал с ним в один оптовый магазин вблизи Галлиполи, где он закупил спиртное и всякие забавные штучки. Палочки, которые начинали светиться, если их сломать пополам, ободки с плюшевыми ушками, петарды и маски на резинке, серебристые и золотистые. Мы подошли с покупками к кассе, нацепив на себя эти маски, точно маленькие дети. Я был счастлив. На обратном пути Никола рассказал мне о девушке, с которой он тогда встречался. Это была кузина одного из его коллег, мы с ним были знакомы. Никола поделился со мной некоторыми подробностями, достаточно интимными, наверное, чтобы произвести на меня впечатление. И ему это удалось. Он рассказал, что у них со Стеллой уговор: на месяц один из них получает абсолютную власть над другим, на следующий месяц они меняются ролями. Когда главным становился Никола, он мог приказать Стелле сделать что угодно, в любой момент, а в следующем месяце это право получала она. Разумеется, все эти приказы были связаны с сексом. Часто к ним присоединялись другие пары, либо другие девушки или юноши по отдельности, иногда за деньги. Когда он говорил об этом, его тон не был хвастливым или шутливым. В его представлении речь шла о чем-то очень серьезном. Он признавался в этом, чтобы облегчить душу.

— Тебе нравится эта игра? — спросил я его в какой-то момент.

Никола сощурился, чтобы лучше видеть дорогу, петлявшую между виноградниками.

— Я уже ничего не чувствую, если делаю это по-другому. Совсем ничего. — Последние слова он произнес по слогам и с большой грустью. Затем добавил: — А у тебя не так?

Я сделал вид, что не слышал. И спросил:

— Ты представил ее Чезаре и Флориане?

Никола расхохотался.

— Представил ли я ее им? Бог ты мой, конечно, нет. Нет! Сама мысль об этом кажется мне дикой.

— А о ней ты часто думаешь? — спросил я тогда.

До сих пор мы с Николой не отваживались задевать эту деликатную тему. Раньше мне всегда казалось, что для него не существует каких-то деликатных тем, запретных территорий. Долгие годы я заблуждался насчет него. И даже не пытался его понять.

Говоря «о ней», я имел в виду Виолалиберу. Хотел узнать, вспоминает ли он еще ту позорную историю. Но Никола ответил: «Она ведь теперь замужем за ним. Что я могу сделать?»

Я вскочила на ноги:

— Ты не против, если я открою окно? Здесь задохнуться можно.

— Как хочешь, — отозвался Томмазо.

В лицо мне хлынул холодный воздух с легким запахом моря. Самого моря видно не было, его заслоняли многоэтажки, в которых все окна были темными. Несколько секунд я вдыхала этот воздух, потом закрыла окно и снова села на стул. Томмазо терпеливо ждал моего возвращения. Вид у него был отрешенный.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он.

— Да.

— Могу не продолжать, если хочешь.

— Продолжай.

— Тебе тоже надо бы глотнуть вина.

— Продолжай, я сказала.

— На празднике было человек восемьдесят гостей, все полицейские, со своими девушками. За ужином они вели себя скованно, как будто стеснялись, особенно молодые. Я заметил, что им с непривычки трудно управляться с таким количеством столовых приборов. Молодые люди разговаривали неохотно, а девушкам было не до болтовни, они слишком боялись сделать что-то не так.

Потом диджей врубил музыку на полную громкость, убавили свет, раздали светящиеся палочки и ободки с ушками. Все встали, собираясь танцевать. Наччи стоял на пороге и считал ведерки с «Вдовой Клико», которые проносили мимо него. Никола с приятелями вскочили на стол и весь вечер отплясывали, как на дискотеке. Среди них была и Стелла. По ее виду нельзя было догадаться, что она способна на такие штуки, о которых рассказывал Никола (а кое-что и показывал на фото в телефоне).

Глубокой ночью, не знаю в котором часу, меня тоже затащили в круг танцующих. К этому моменту я уже был без сил, туфли натерли мне ноги, каждую свободную минуту я бегал в туалет, где можно было нюхнуть кокаина, и успел приложиться ко множеству недопитых бокалов, прежде чем засунуть их в посудомойку. Помнится, я подумал: если бы меня сейчас увидел отец Коринны, он разинул бы рот от изумления, — я был не в состоянии с закрытыми глазами дотронуться до кончика носа, но без проблем носил поднос с тремя десятками фужеров. Я оказался на столе, как будто кто-то насильно втащил меня туда. Возможно, так оно и было. Мне открылся совсем новый вид на зал, который я исходил тысячу раз во всех направлениях.

Никола, танцевавший у меня за спиной, взял меня за руки и встряхнул ими в воздухе, словно я был куклой. Потом я оказался зажатым между Николой и Стеллой, она сняла ободок с ушками и надела его на меня. Позже на стол поднялись и другие парни, верзилы, у которых мускулы выпирали под рубашкой. Теперь я двигался не самостоятельно, я будто прилип к чьим-то чужим телам, вовлекавшим меня в свое движение.

Дальше в моей памяти наступает провал, куда вместились несколько часов жизни. Помню, я очутился в незнакомой квартире, длинной и узкой, как коридор, где одна стена была черная, на ней можно было писать цветными мелками, и я написал что-то такое, что другие нашли смешным. На улице уже рассвело, но солнце еще не показалось. Нас было пятеро, во всяком случае на следующее утро. Но, возможно, когда мы входили в ту квартиру, нас было больше. Там был коллега Николы, который по субботам играл в карты в «Замке». А еще Никола и Стелла. Об остальных не имею понятия.

Когда я проснулся, то лежал на ковре. У меня возникло то же ощущение нереальности происходящего, какое бывало в башне. Но на этот раз к нему примешивалось чувство ужаса. Я вышел на улицу. Вроде бы обычное воскресенье, солнечное и теплое, хотя был декабрь. Я сообразил, что нахожусь в нескольких кварталах от дома. В первом попавшемся баре зашел в туалет и попытался привести себя в порядок. Я видел все как будто сквозь туман.

Увидев меня, Коринна на несколько минут потеряла дар речи. Она все ходила из комнаты в комнату не останавливаясь.

— Одиннадцать часов, — пробормотала она наконец, будто разговаривала сама с собой, отсчитывая по порядку прошедшие часы.

— Праздник закончился поздно, — сказал я, — и я остался ночевать в «Замке», чтобы не будить тебя.

— Чтобы не будить меня? Правда? Я звонила в «Замок» в восемь. Мне сказали, ты давно ушел.

Я подошел к ней. Потрогал ее руки, но она застыла, словно до смерти испугалась.

— Мне надо идти, — сказала она. — Поменяй памперсы Аде. Ты должен о ней заботиться. — Потом она взяла свои вещи и ушла, все еще в состоянии транса.

И снова Томмазо умолк. Мне показалось, он что-то обдумывает. Наконец, он попросил у меня сигарету.

— А тебе от этого не станет хуже?

— Нет. От этого мне не станет хуже.

Я пошла в другую комнату, взяла сумку, которую оставила на полу. Вернулась в спальню, плотно закрыв за собой дверь, чтобы защитить Аду от дыма. Дала сигарету Томмазо, потом взяла себе. Вместо пепельницы мы взяли его стакан. На дне осталось немного вина, и окурки, упав туда, сразу погасли.

— Я плохо соображал. И устал. У меня тряслись руки. Я хорошо знал, что бывает, когда выпьешь лишнего, — и если бы дело ограничивалось только этим… Но ведь был еще и кокаин. Много кокаина, я даже не мог бы сказать сколько. Из происходившего в той квартире память сохранила лишь отдельные моменты, это было как вспышки в темноте. Через час меня разбудил плач Ады, нет, это был не сон, она действительно заходилась от плача в своей комнате, и я не знал, сколько это уже продолжалось. Она только недавно начала ходить, поэтому я достал ее из кроватки и держал на руках. В этот момент я почувствовал сильный голод. Последний раз я перекусил еще до праздника, а потом практически ничего не ел. Я попробовал спустить Аду на пол, но она тут же заплакала, и пришлось снова взять ее на руки. Ей уже тогда больше всего нравилось сидеть, прижавшись животом к моему в плечу: так ей было видно все вокруг. Держа ее в этой позе, я поставил на огонь кастрюлю с водой. И полез в холодильник за соусом, потом в шкаф за пастой. Ада прижалась к моей груди, я поддерживал ее снизу левой рукой, как делал сотни раз. Может, это она сделала какое-то резкое движение. Слишком сильно наклонилась вперед и потеряла равновесие именно в тот момент, когда я на секунду перестал поддерживать ее снизу, потому что мне нужны были обе руки, чтобы сбросить пасту на дуршлаг.

Томмазо раздавил сигарету в стакане, хотя она уже наполовину погасла, потом поставил стакан себе на колени.

— Она была один сплошной синяк. Не только лицо, но шея и плечи были синие, как у маленького инопланетянина, когда я передавал ее врачам скорой помощи. Хотя так все же быть не могло. В смысле, не могла она быть такого цвета. Наверно, это просто нелепая аберрация, какие иногда возникают в воспоминаниях. Как мне сказали, несколько секунд она оставалась без кислорода, не в результате падения, а потому что очень громко кричала. Она задыхалась от страха. И кричала так, что пропал голос, но и тогда продолжался этот безмолвный крик, кричали ее глаза, ее ноздри.

В больнице голова у нее распухла так, что казалась вдвое больше. Меня пустили в палату, но долго я там пробыть не смог. К этому времени в больницу уже приехала Коринна, приехали ее родители, а с ними еще какие-то люди — понятия не имею зачем. Кто-то принес мне чай из автомата в обжигающе горячем пластиковом стаканчике. Чай пахнул лимонным концентратом, я отпил глоток и поставил его остывать. Я снова и снова спрашивал себя: почему Коринна не набросилась на меня, почему не пришли люди в форме и не надели на меня наручники. Возможно, это лишь вопрос времени, думал я. И покорно сидел в коридоре. Коринна сидела не рядом со мной, а через два пустых места: это было похоже на соблюдение безопасной дистанции при эпидемии. Мы избегали смотреть в глаза друг другу.

Ада впала в состояние, похожее на кому. «Это легкая кома, которую мы держим под контролем», — сказал один из врачей. Он тоже не уделил мне особого внимания, больше говорил с Коринной и ее родителями. Я уже почти ничего не понимал. Оставалось только ждать. Доктор ушел, не сказав никаких утешительных слов типа: не падайте духом, будем надеяться на лучшее. Помню, я был разочарован его поведением, как будто это было худшее, что произошло за весь день. Я вспомнил Чезаре и с болезненной остротой ощутил, как мне его не хватает. В такой момент он собрал бы нас и нашел бы нужные слова, сумел бы снова запустить остановившееся время.

К вечеру отек стабилизировался. Скоро он начнет рассасываться, говорили врачи. Мы с Коринной спали в палате у Ады, то есть на самом деле не спали, а смотрели за ней, изредка перебрасываясь словами.

На следующий день ее вывели из комы. Внутричерепное давление быстро снижалось, через несколько часов все должно было прийти в норму. Что же касается отдаленных последствий, то их предвидеть невозможно, однако не исключено, что их вообще не будет. Коринна поехала домой отдохнуть. Медсестры попросили меня на минутку выйти из палаты. В коридоре сидел отец Коринны. Он был в отглаженной одежде, чисто выбрит. Он положил мне руку на плечо. Пожалуй, впервые он прикасался ко мне умышленно, и неслучайно.

Он говорил мягким, почти безмятежным голосом. Вот настоящий дипломат, подумал я, человек, умеющий выстраивать свою речь, как подобает. Вчера, сказал он, едва не случилась катастрофа — и перечислил вчерашние события по порядку, словно я мог о них забыть. Мне было неловко, главным образом потому, что рядом с ним я казался еще более растрепанным и вонючим, чем был на самом деле. Он сказал, что никогда, даже в сложные юные годы своей дочери, не видел ее такой несчастной, как в последнее время. Ни разу он не назвал ее по имени, только — «моя дочь». По его мнению, настал момент, когда мне необходимо лечиться, потому что моя проблема приобрела пугающие масштабы. Я едва не стал виновником катастрофы. Он еще раз повторил это слово, и по его интонации я догадался, что катастрофой он считает не только возможный вариант вчерашней ситуации, но и меня самого. И действительно, он добавил: «Сейчас ты раскаиваешься, ты уверен, что хочешь все исправить, что ужас, который ты только что пережил, даст тебе силы для этого. Ты мог бы вернуться к ней, обещать, что станешь другим человеком, но мы оба знаем, что это неправда».

Он все еще держал руку на моем плече. Там, в палате, лежала моя девочка, превратившаяся в один сплошной синяк. Отец Коринны предложил мне решение, которое созрело у него во время этой тяжелой ночи (полагаю, оно родилось уже давно, просто надо было дождаться удобного момента). Он рассказал мне об освободившейся квартире, — той самой, где мы находимся сейчас. Чтобы не упустить ее, он заплатил аренду за несколько месяцев вперед и требовать эти деньги с меня не собирается. Этим он дает мне шанс начать новую жизнь. Конечно, я буду видеться с Адой, все формальности будут урегулированы в судебном порядке, спокойно и взвешенно. Возможно, мне придется мириться с присутствием третьего лица, что будет необходимо по крайней мере в первое время, пока я не приведу себя в порядок. Само собой, если бы они хотели навредить мне, это было бы очень легко устроить, учитывая сложившиеся обстоятельства, не так ли? Но нельзя наказывать человека за несчастный случай. Нельзя отнимать дочь у отца только потому, что у него есть слабости. А у кого их нет?

За такое милосердие он просил меня всего лишь о небольшой любезности: не рассказывать его дочери об этом разговоре, сделать вид, будто это моя инициатива. Вначале она будет страдать, но со временем поймет, что все было правильно. Ведь женщины в итоге признают правоту мужчин, когда те принимают трудные решения. Будь он на моем месте, он выждал бы неделю-другую, пока Ада вернется домой, целая и невредимая, пока забудется пережитый страх. Будь он на моем месте, он ничего не менял бы до Нового года, но не дольше: потом для всех все было бы сложнее. Будь он на моем месте. И я позволил ему быть на моем месте.

В глубине души я сам этого хотел. Уйти он них. Избавиться от Коринны с ее несбывшимися надеждами. Мой долг перед ней давно был погашен. Однако первые недели одиночества были худшими в моей жизни. Когда я впервые вошел в эту квартиру, здесь все было пропитано табачным дымом, который въелся даже в обои на стенах. Прошел месяц, а я так и не привык к этому запаху. Когда я не был в «Замке сарацинов», то все время проводил в баре возле порта, чтобы не возвращаться домой. Там же проходили мои свидания с Адой под наблюдением социального работника.

— Почему мы не идем к вам домой? — спросила меня эта женщина после нескольких таких встреч. — Девочке надо бы увидеть, где вы живете сейчас. Чтобы она не думала, будто ее папе негде жить.

— А ее папе и правда негде жить, — ответил я, и больше она к этой теме не возвращалась.

Эти свидания были сплошным мучением. И для социального работника, и для меня. Вероятно, одна только Ада не замечала этого. В баре она ходила от столика к столику, хватаясь за стулья. Клиенты ей улыбались, наверное, жалели ее. Некоторые заводили с ней разговор, покупали ей чупа-чупс, предварительно взглянув на меня, чтобы убедиться, что я не против, или брали ее на руки, чтобы она могла дотянуться до кнопок игровых автоматов.

После больницы я не мог заставить себя прикоснуться к ней. Все в баре запросто беседовали с ней, а я смотрел на нее так, словно она не имела ко мне никакого отношения. У социального работника всегда был с собой пакет с игрушками — в основном те, что купил Аде я сам до того, как уйти. Но моя дочь была не в курсе этого. Кто знает, что ей рассказала обо мне Коринна. Женщина объясняла мне, как вместе с Адой можно играть в разные игры, но я предпочитал смотреть, как они играют вдвоем. Когда они уходили, я сразу заказывал выпивку.

Так продолжалось около двух месяцев, но сейчас, когда я вспоминаю то время, мне кажется, что оно тянулось бесконечно. Я сижу в баре, на экранах видеослотов прыгают карты. А потом в бар пришел Берн. Появился неизвестно откуда, как появлялся каждый раз. Этот бар был для него самым неподходящим местом из всех, какие есть на земле. Несколько секунд он осматривался, затем подошел к моему столику.

— Пойдем отсюда, — сказал он.

— Почему?

— Пойдем — и все.

Я послушно встал, как будто достаточно было просто попросить об этом. Или потому, что это был Берн.

— Как ты узнал? — спросил я, когда мы вышли на улицу.

— От Коринны. Она волнуется за тебя.

— Сомневаюсь.

— Ты, как всегда, мало что понимаешь. Но теперь можешь больше не беспокоиться. Где ты теперь живешь? Сумка у меня в машине, но я еще должен сегодня до вечера вернуть машину Данко.

Так он выполнил обещание, данное много лет назад, ночью, когда он стоял перед окном фермы, — обещание заботиться обо мне, как будто он уже тогда предвидел то, чему предстояло случиться. На следующий день мы начали срывать со стен грязные обои. Потом вынесли на свалку самую старую, поломанную мебель и купили новую. Берн очень много говорил. В последнее время он жил вместе с Данко в палаточном лагере в провинции Лечче. «Обитель» — так он называл это место. Когда началась эпидемия ксилеллы, Данко и некоторые другие жители лагеря организовались в группу активистов, чтобы воспрепятствовать вырубке зараженных оливковых деревьев. Они спали в палатках-иглу вокруг домика одного местного крестьянина. Этот крестьянин внушил им, что вырубка олив бесполезна, что за этой идеей стоят чьи-то личные деловые интересы; возможно, конечная цель — уничтожить вековые деревья и насадить вместо них новые, генно-модифицированные сорта, более стойкие к вредителям и гораздо более урожайные. Он, крестьянин, знает, как вылечить больные деревья без всякой химии: надо просто намазать кору известью, и ксилелла не сможет до нее добраться.

Берн увлеченно рассказывал мне, что древесина оливы, если ксилелла проникает в нее и размножается в ней, становится губчатой, что на самом деле вредитель заводится только на почвах, обедненных в результате применения гербицидов, и почему все это подтверждает гипотезу, что уничтожение олив — часть некоего более масштабного замысла. Мне казалось, это Данко говорит голосом Берна, я прямо слышал его. Тем временем Берн срывал куски обоев и закрашивал оголившиеся стены смешной розовой краской, которая, впрочем, могла бы понравиться малышке.

— Почему ты на меня так смотришь?

— Я вообще на тебя не смотрю.

Томмазо засунул большие пальцы под отворот одеяла.

— Нет, смотришь. Ты потому на меня так смотришь, что я ничего не сказал о Берне и о тебе. Ничего из того, что он мне рассказывал. Но он рассказывал немного. Это правда. Только однажды вечером, когда мы ели китайскую еду, сидя на полу, потому что старый стол уже был выброшен, а новый еще не собран, — только в этот вечер он сказал: «Погоня за эгоистичной мечтой довела нас до краха». По его словам, виноват в этом был ваш врач. Несколькими днями раньше Берн побывал у него. Думаю, он устроил скандал, набросился на доктора с какими-то нелепыми угрозами. Что всем расскажет о его делишках, что сообщит в газеты.

— Это Берн тебе сказал? Что он приходил к Санфеличе и устроил там скандал?

— По-моему, он немного стыдился этого. А может, и нет. Так или иначе, в тот момент он, очевидно, был вне себя, поскольку я не услышал от него никаких подробностей. Он сказал только, что ворвался в кабинет доктора, когда там была пациентка, что секретарша пыталась его не пустить, а он все же сказал этому типу все, что он о нем думает. Мы с ним сидели на полу, перепачканные розовой эмалевой краской, благодаря которой облик квартиры полностью изменился. Мы передавали друг другу пластиковый контейнер со слипшейся китайской лапшой. А потом Берн сказал: «Тереза была с ним. С Николой. Я видел его машину, припаркованную возле фермы. Несколько дней назад, вечером».

— А ты?

Томмазо повернулся к окну.

— Ты ему ничего не сказал? Ты же к этому времени уже успел поговорить с Николой. И знал, что он приезжал на ферму следить за нами. Почему ты ему ничего не сказал?

Он сидел не шелохнувшись, словно мой голос мог не достать до него, если он будет двигаться. Я схватила его за руку, но он ее отдернул.

— Томмазо! Посмотри на меня!

Он медленно повернулся ко мне. В его прозрачных, широко раскрытых глазах застыла ярость — или, быть может, это был страх.

— Почему ты не сказал ему правду?

— Я не мог быть в этом уверен, — тихо произнес он.

Я встала, вышла из комнаты. Заглянула к Аде — она по-прежнему спала. Я схватила сумку, пальто и открыла дверь, но на лестничной площадке остановилась.

Я вернулась в спальню, снова села на свой пыточный стул. Я должна выслушать все. До конца. Я больше не буду перебивать.

— Ты не сказал ему о том, что услышал от Николы, потому что хотел оставить его при себе, — сказала я. — Ты боялся, что если он узнает правду, то вернется на ферму. Поэтому ты промолчал, поэтому позволил ему и дальше оставаться в заблуждении. Я права?

Томмазо неотрывно смотрел на меня своими выпученными глазами, словно хотел, чтобы я смогла заглянуть в разверзшуюся бездну его вины.

— Я права?

— Думаю, да.

Я пошла на кухню, принесла два чистых стакана, налила нам обоим вина. Он отпил глоток.

— А что произошло потом?

— Ничего не произошло. По крайней мере, в течение какого-то времени. Спустя две недели квартира была готова к приходу Ады. Тогда она не была такой, какой ты видишь ее сейчас, она казалась совсем новой. Женщина, сопровождавшая Аду, не поверила своим глазам, когда вошла сюда. Стояла на пороге и смотрела, а в это время Берн, дядя Берн, как он представился, подбрасывал Аду в воздух, а потом попросил ее прочитать стихи, и это получилось у нее гораздо лучше, чем получалось в баре. К концу дня стало очевидно, что дядя Берн должен быть здесь и в следующий раз, что он должен быть здесь всегда. Он дал слово, что так и будет, а сопровождающая заметила, что в этом случае ее присутствие при моих свиданиях с Адой станет излишним. Она будет только приводить девочку ко мне, а сама ждать снаружи.

Мы с ним были как два отца. Берн и моя девочка обожали друг друга. Будь на его месте кто-нибудь еще, я ревновал бы — но это был Берн. Аду начали раз в две недели оставлять у нас на ночь и забирать в воскресенье. Она спала со мной на этой кровати, а Берн спал там, на диване. Это были месяцы счастья, лучшие из всех.

— Похоже, сбылась твоя мечта, — ехидно произнесла я. Бешенство, которое овладело мной несколько минут назад, еще не улеглось. Я заметила, что все еще прижимаю к животу сумочку, словно это был щит.

— Может, и так.

И в это мгновение Томмазо заплакал. Лежа в постели, как в ловушке, он закрыл лицо ладонью и зарыдал. Секунду-другую я смотрела на него, потом сказала:

— Прости. Зря я это сказала.

Поставив сумочку на пол, я повторила:

— Зря я это сказала.

Он плакал почти беззвучно. Я подождала, пока он отнимет руку от лица. Затем он трижды глубоко вздохнул, и плач прекратился.

— Каждый имеет право на… — но я не закончила фразу.

— Нет, — жестким голосом возразил он. — Не каждый имеет на это право.

Он отпил несколько глотков вина. Затем, словно устыдившись собственного лицемерия, одним глотком допил остальное. Налил еще один полный стакан и выпил его залпом.

— Перестань, — сказала я.

— Еще чуть-чуть — и, пожалуй, перестану.

Но бутылка осталась стоять на прежнем месте. Томмазо вытер губы тыльной стороной ладони.

— Берн отвез меня в Обитель. Мне туда не очень-то хотелось, но ты знаешь, как ведет себя Берн, когда ему что-то взбредет в голову. Лагерь находился в чистом поле, асфальтированная дорога кончалась за два километра от него. Данко и Джулиана показали мне поблизости десяток срубленных олив. Никто и не подумал убрать стволы, так что вредители, распространение которых должны были таким образом ограничить, могли беспрепятственно переселяться на соседние деревья.

Другие зараженные оливы были помечены крестом, нанесенным блестящей красной краской на середину ствола. Их собирались срубить в ближайшее время. Но Данко с друзьями поклялись, что никого к ним не подпустят.

Вечером мы приготовили гамбургеры на почерневшем от жира гриле, который стоял под открытым небом. По правде говоря, заняться там было особо нечем. Не было ни атаки, которую нужно было бы отразить, ни конкретного плана действий. Ребята, многие из которых были студентами, валялись на лужайке, положив на живот открытые книги, они даже не заглядывали в них. Звучала рок-музыка, пахло гамбургерами, а вечером, когда стемнело, начался праздник. Данко сказал одну из своих речей. Вообще-то она получилась несколько бессвязной. Но все остальные были моложе его, и их завораживали его рыжая грива и борода, пламенеющие в свете костра, и цитаты, которые он приводил по памяти. Я хотел вернуться домой, но Берн настоял, чтобы я остался на ночь в лагере. Он спал в палатке с Данко и Джулианой, а я устроился рядом с еще двумя типами, в ворсистом спальном мешке, насквозь провонявшем потом. На следующее утро, выпив холодный кофе, оставшийся в термосе, мы с ним уехали. Было очень рано, все еще спали.

— Понравилось тебе там? — спросил Берн в машине. Как будто мое мнение что-то значило.

— Ерунда вышла с этими деревьями, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

— Нет, это не ерунда. Это преступление. Мы делаем важное дело, — заявил он, глядя на дорогу. — И делаем его не для себя. Мы делаем его для Ады, спасаем мир, в котором ей придется жить. Это все, что мы можем предложить ей: не дать разрушить мир, где она будет жить.

Итак, теперь я ночевал дома, где были Берн и Ада. Или оставался в Обители. Или проводил безумные ночи за картами, с Николой и его друзьями. Разные жизни, не имевшие между собой ничего общего: это стало моей профессией.

Нашествие ксилеллы быстро распространялось на север. Об этом уже начали говорить в новостях по центральным телеканалам. Двое журналистов приехали в Обитель и взяли интервью у Данко. Я в тот день был там. Инструкция санитарного надзора предписывала, чтобы вокруг одной зараженной оливы были вырублены все деревья в радиусе ста метров. Но зараженные деревья уже попадались там и сям на такой обширной территории, что выполнить эту инструкцию означало бы обезлесить весь регион. По мнению некоторых экспертов, это был единственный эффективный метод борьбы с ксилеллой. Данко произнес перед журналистами пламенную речь, кричал, что все это ложь, происки транснациональных компаний и их лоббистов. Нам его доводы показались убедительными. В следующие несколько часов мы прониклись уверенностью, что это послание громко и внятно прозвучит на всю страну, дойдет до политиков, и тогда проблема наверняка будет решена в кратчайшие сроки.

Вечером мы собрались в доме крестьянина. Интервью Данко показали в выпуске теленовостей. От его речи оставили фрагмент длиной в несколько секунд, где он утверждал, что ксилелла — это выдумка средств массовой информации. Убрали весь контекст, ссылки на конкретные факты, кадры с деревьями, которые крестьянин вылечил, намазав кору известью. На снятом журналистами видео у Данко было побагровевшее лицо, он казался неадекватным. После этого сюжета показали чиновника из министерства сельского хозяйства, который привел последние данные о распространении бедствия. Мы вернулись в палатки, чувствуя, что потерпели унизительное поражение. Берн уселся под одним из вылеченных деревьев и до глубокой ночи сидел там, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Я дважды предлагал ему зайти в палатку, но он не двинулся с места.

В июне Аде исполнилось три года. Она отпраздновала день рождения с Коринной, дедушкой и бабушкой, затем со мной и Берном. Я купил свечки с музыкой и куклу, которая плакала, когда у нее болел живот. Мы приготовили торт и тщательно, даже элегантно оделись. Мы выглядели немного смешными. В конце ужина я погасил свет, внес торт и мы спели «С днем рожденья тебя» под металлическую музыку, которую вызванивала свечка. Мы пели во весь голос, и Ада сияла от счастья. Берн купил ей деревянные кубики с вырезанными на них буквами и цифрами, хотя она была еще мала для такого подарка. Ада не удостоила их вниманием, и он был разочарован. И насупился еще больше, когда увидел, как ей понравилась моя кукла, как она носится с ней по комнате, в какой восторг приходит каждый раз, когда кукла плачет.

— Эта дрянь вся целиком сделана из пластика, — сердито произнес он.

Потом просто ушел, оставив нас вдвоем. Вернулся он несколько дней спустя. О дне рождения Ады больше не было сказано ни слова.

Так продолжалось все лето, затем всю осень. Берн в основном проводил время в Обители, но регулярно, хоть и нечасто, появлялся у меня. Он не рассказывал о том, что происходило в лагере, а меня это не слишком интересовало. Даже когда он пришел с рукой в гипсе, он не стал толком объяснять, как это произошло. В тот раз он задержался у меня дольше обычного. Он был мрачен и, казалось, сосредоточен на одной и той же навязчивой мысли. Теперь, оглядываясь назад, я не понимаю, как мог не замечать того, что на нас надвигалось; но тогда я был каким-то рассеянным, думал о другом — о том, когда он вернется ко мне, чтобы повидаться с Адой, и о ночах, которые я проводил в компании Николы и его друзей.

В декабре ксилелла добралась до «Замка сарацинов». Вообще-то Наччи так и не провел необходимого осмотра своих деревьев, а только проверил их снизу и указал мне на пожелтевшие ветки. Они могли высохнуть, потому что росли на солнечной стороне, или от засухи, которая была недавно; я сказал ему об этом. Но он решил, что часть его столетней оливковой рощи должна быть вырублена. Он уже договорился с кооперативом, который этим занимался.

— Согласно декрету правительства о чрезвычайных мерах по борьбе с ксилеллой, он имеет на это право, — сказал я однажды вечером Берну и Данко. Раньше они никогда не приходили ко мне вдвоем. Они слушали меня с благоговейным вниманием, вне себя от ужаса. Думаю, это их участие побудило меня пойти дальше, не позволило мне заранее просчитать последствия моей откровенности.

— Но почему он решился на такое? — горячился Данко. — Это же бессмысленно, и к тому же принесет убыток ему самому.

— Он продаст здоровые деревья, — ответил я.

— Вековая олива может стоить несколько тысяч евро, — вмешался Берн. Вид у него был задумчивый. — Их вывозят на север.

Тут я перебила Томмазо:

— Он правда так сказал?

Томмазо вопросительно взглянул на меня:

— Да. Или что-то похожее. Это важно?

— Это я рассказала ему о вековых оливах, которые вывозят на север. За много лет до вашего разговора. Так говорил мой отец, я даже не знаю, правда ли это.

Томмазо пожал плечами:

— В Обители не имело большого значения, правдива информация или нет. Важно было только то, чтобы возмущение нарастало.

— Удивляюсь, как он это запомнил.

— Берн запоминал всегда и все.

Он сделал секундную паузу, прежде чем продолжить. По улице проехала машина, первая за долгие часы.

— Он произнес эту фразу о продаже олив, но Данко его версия все еще не казалась убедительной. Он что-то считал в уме, и подсчеты у него не сходились. Он не мог понять, в чем выгода Наччи. Тогда я сказал: «Он вырубает оливы, чтобы устроить на этом месте поле для гольфа».

Наступило тяжелое молчание. Берн и Данко посмотрели друг на друга. Вот оно, славное дело, о котором они мечтали. Им надоело стирать кресты, намалеванные блестящей краской на стволах обреченных олив, и пить скверное пиво с неграмотным крестьянином, дожидаясь неизвестно чего. Вот она, акция, — важная, масштабная, реальная. А идею им подал я.

После этого вечера Берн перестал ко мне приходить. Месяца два о нем ничего не было слышно, да, месяца два, потому что, когда я обнаружил его у меня дома, как всегда без предупреждения, был уже февраль. Я сразу заметил стоявшую возле дивана коробку и спросил, что там.

— Кое-какое оборудование, — уклончиво ответил Берн. — Пускай тут постоит. Не трогай ее, пожалуйста, я скоро тебя от нее избавлю.

Конечно, я заглянул туда сразу же, как только он ушел. Осторожно оторвал от крышки скотч так, чтобы можно было наклеить его обратно. Там были две банки удобрения на основе нитрата натрия, — я сразу узнал их, потому что мы пользовались такими в «Замке»: моток веревки, тряпки и упаковка болтов, которую он явно прихватил еще на ферме. Я точно помнил место в сарае у Чезаре, где они обычно лежали.

Спустя две недели, когда мы с Адой были дома, он появился опять. И сразу, не раздеваясь, прошел к коробке. Это было в субботу, на следующий день в «Замок» должны были приехать бульдозеры. Берн сообщил мне, что в Обители решили выстроиться в живую цепь, чтобы не пропустить их.

— Пойдешь с нами? — спросил он.

— Ты же знаешь, я не могу. Я там работаю.

Тут я пожалел, что в его отсутствие не выбросил коробку. Не то чтобы я не догадывался, для чего нужен весь этот набор — нитрат аммония, болты и тряпки, — но я гнал от себя эту мысль.

— Оставь ее здесь, — сказал я.

— Ты с нами или нет?

— Оставь ее здесь, Берн. Это глупая затея.

Он поник головой. На его лице отразилось безмерное разочарование.

— Начиная с этой минуты, все это тебя не касается, Том.

Я, как дурак, уселся на коробку.

— Уйди, — сказал Берн.

— Не надо. Об этом мы не говорили.

— Бывает, одними словами не обойдешься. Понятно?

Голос Берна изменился, из разгневанного стал проникновенным и грустным. Такой же голос у него был, когда он умолял меня не читать под лиственницей Евангелие от Матфея и когда уговаривал позаимствовать выручку из кассы бара в «Замке».

Он взял меня за руки и заставил встать. Затем наклонился, чтобы поднять коробку. На пороге он сказал:

— Можешь пойти со мной. Мы и в этот раз сможем быть вместе. Из всех дел, что мы с тобой затевали, это самое важное.

Но это была неправда. Для меня его дело уже не было самым важным из всех. Ада сидела на диване и зачарованно разглядывала комиксы.

— Нет, — сказал я.

Берн кивнул, держа на руках коробку, перед уже открытой дверью:

— Вызови лифт. Можешь?

Я прошел мимо него, нажал на кнопку. Пока лифт поднимался, мы не сказали друг другу ни слова. Я смотрел на Берна, а он смотрел себе под ноги. Двери раздвинулись, Берн зашел внутрь, лифт закрылся. И больше я его не видел.

Томмазо резким движением отбросил одеяло, показались его незагорелые ноги. Он встал.

— Осторожнее, — сказала я.

Похоже, к нему опять вернулось самообладание. Он босиком прошел в ванную. Послышался звук открываемого крана, льющейся воды. К его рассказу больше нечего было добавить. Остальное я уже знала из его свидетельских показаний на процессе, где заочно судили Берна и Данко. Я знала об этом и из показаний других свидетелей, и из реконструкции событий, которые были опубликованы в газетах.

Накануне поздно вечером Томмазо позвонил Николе. Он просто не знал, кому еще позвонить, он был в панике; вот так и получилось, что он предупредил Николу. Возможно, Николе удалось бы образумить Берна и остальных и тогда дело не дошло бы до арестов. Никола поговорил бы с ним, как друг. Как брат, которым он ему и был.

Никола приехал в «Замок сарацинов» с одним из своих коллег, Фабрицио. Оба были не при исполнении, но при оружии. Бульдозеры уже стояли наготове, а перед ними выстроились в живую цепь ребята из Обители, в сдвинутых на лоб беретах, с шарфами, обмотанными вокруг лица, замерзшие после ночи, проведенной под открытым небом. Наччи препирался с Данко, в котором сразу определил главаря, и было неясно, узнал ли он с самого начала в стоявшем рядом человеке племянника Чезаре и Флорианы, с лицом, прикрытым шарфом, в слабом предутреннем свете. Ведь заря еще не занялась.

Никола подошел как раз в тот момент, когда Наччи напал на Данко. Да, хозяин «Замка» первый начал: попытался сорвать шарф, которым у Данко была закрыта нижняя часть лица. Данко оттолкнул Наччи, а Никола их разнял. Затем Никола сказал Данко, что он из полиции, и схватил его за руки, чтобы надеть наручники. Тогда Берн набросился на брата, чтобы защитить друга, а другой полицейский, Фабрицио, вступился за коллегу. А Наччи побежал в «Замок», чтобы вызвать настоящую полицию.

Тем временем живая цепь протестующих распалась в нескольких местах. Бульдозеристы, не выспавшиеся, раздраженные помехой в работе, решили воспользоваться этим и двинули свои машины в образовавшуюся брешь. Кто-то из активистов (его имя к началу процесса осталось неизвестным) поддался панике. Он бросил одну из самодельных бомб, которые были спешно изготовлены прямо перед акцией. Заряд оказался сильнее, чем было задумано: у ребят не хватило времени опробовать этот маленький арсенал в деле. Бомба была не настолько мощной, чтобы опрокинуть бульдозеры, а смогла лишь остановить их. И разметать активистов по земле — под оливами, помеченными блестящими красными крестами. Двух ребят ранило — одному болт попал в плечо, другому в глаз, но ранения были легкие.

Никола и его коллега инстинктивно схватились за пистолеты, которых у них в тот день даже не должно было быть с собой. Фабрицио пустился в погоню за парнем, бросившим самодельную бомбу, Никола остался с Берном и Данко, остальные разбежались. То, что случилось в следующие несколько мгновений, видел только водитель бульдозера — но не очень отчетливо, ему мешали дым и еще не осевшее облако измельченной почвы и пыли.

Он разглядел, что Берн лежит на земле, а Никола стоит рядом на коленях, приставив ему ко лбу пистолет. Потом он услышал громкий звук, но это не был пистолетный выстрел, звук показался ему более глухим. Никола упал, Данко нагнулся над ним, все еще держа в руках лопату, которую через несколько секунд отбросил прочь. Бульдозерист вышел из машины, чтобы помочь Николе. Но, когда он приблизился, Данко уже успел скрыться, остался только Берн: он смотрел на тело брата изумленным, непонимающим взглядом. Водитель попытался задержать его, но Берн бросился бежать вниз по склону холма, через оливковую рощу, которой скоро предстояло исчезнуть, превратиться в поле для гольфа с пышной, блестящей на солнце травой.

Томмазо вышел из ванной, но на минуту задержался в гостиной. Чтобы посмотреть на спящую Аду, подумала я. Когда он вернулся в спальню, от него пахло зубной пастой.

— Попробуем хоть немного поспать, — сказал он.

— Я сейчас уйду.

— Уже слишком поздно, чтобы возвращаться одной. Меня будет глодать чувство вины.

— Чувство вины? Тебя?

— Ты поняла, что я имею в виду. Просто сейчас ты слишком взволнованна. Можешь лечь здесь. Матрас у меня только один, но ночью я не ворочаюсь. И с этой стороны он не такой грязный, как кажется.

— Правда? Да тут повсюду шерсть Медеи. Повсюду, кроме нее самой.

— Я бы не назвал шерсть Медеи грязной. Но все равно можно ее стряхнуть. Медея, уйди отсюда.

Я очень устала. Если бы я в тот момент села за руль, мне пришлось бы до самого дома бороться со сном. И, возможно, я не смогла бы встать вовремя рождественским утром, после всего, что мне довелось услышать.

Томмазо встал на корточки на матрас и начал подбирать с него остатки собачьей шерсти.

— Ну вот, — произнес он. — А то я целую неделю не видел ни одного клопа.

— Что?

— Шучу. Расслабься.

Он взял подушку, лежавшую под другой, — той, на которой почти всю ночь покоилась его голова, словно отлитая из серебра. Он безуспешно попытался придать этой сплюснутой подушке привлекательный вид.

— Не надо, сойдет, — сказала я. — Не беспокойся.

Он улегся на свою половину, достаточно близко к краю, чтобы оставить мне как можно больше места. Я сняла туфли, но осталась в блузке и джинсах. И скользнула под одеяло.

Во время бегства через оливковую рощу Берн, Данко и Джулиана каким-то образом встретились. Возможно, у них там было условленное место, или же их план был продуман более тщательно, чем представлялось прокурору. Позднее в башне в Скало было найдено белье всех троих и остатки еды.

Томмазо лежал, повернувшись ко мне спиной. Он не двигался и казался спящим, но он не спал. Тот, кто с самого начала был моим соперником, но соперником несчастливым, и с кем я теперь делила постель. Я положила руку ему на плечо, у меня не было на это никакого права, я никогда бы не подумала, что сделаю это, но я это сделала. Несколько мгновений моя рука лежала у него на плече, потом он положил на нее свою. И тут нам обоим удалось немного поспать, от силы часа два-три, но таким глубоким сном, каким я, кажется, не спала уже годы. Лампа на тумбочке рядом со мной осталась гореть. За окном занимался рассвет, но я его не увидела.

Часть третья

Лофтхеллир

— Что ты сказала? — спросил он. Ему все еще было не по себе.

— Я сказала: мне можно подниматься на твою территорию, и я — неприкосновенная гостья, понятно? Я прихожу и ухожу, когда захочу. А твоя неприкосновенность сохраняется лишь до тех пор, пока ты на деревьях, на твоей территории, но стоит только тебе ступить на землю моего сада, как ты станешь моим рабом и будешь закован в цепи.

Итало Кальвино. Барон на дереве

6

За три года до этой рождественской ночи, на ферме, передо мной в дверях стоял полицейский. Он стоял молча, сцепив пальцы, и выжидая, после того как произнес эти две страшные фразы:

— Ваш муж замешан в убийстве. Имя убитого — Никола Дельфанти.

Занималась заря, но свет, разливавшийся над полями, был еще слабый, какой-то неживой. Полицейский попросил разрешения войти. У меня не было причин не пускать его, но я медлила с ответом и не двигалась с места, чтобы освободить ему проход, так что ему пришлось повторить просьбу, а затем протиснуться между моим плечом и дверным косяком. Его коллега вошел вслед за ним, опустив голову в замешательстве.

Я огляделась и представила себе, какое впечатление на полицейских должна была произвести эта обстановка: стол, где со вчерашнего вечера остались неубранными посуда и приборы на одного, брошенная на ковре пара сапог, облепленных грязью, — все свидетельствовало о небрежности одинокого человека, который не ждал гостей.

— У меня еще не застелена постель наверху, — сказала я.

Затем я включила все освещение, лампы в гостиной, на кухне, в коридоре и на лестнице, в комнате Коринны и Томмазо, в комнате Данко и Джулианы, — спустя годы я все еще продолжала их так называть, — и, наконец, в нашей комнате. Сначала за мной пошли оба полицейских, потом только один. Включив все освещение, я словно говорила им: вот, смотрите, все перед вами, никаких темных углов, никаких секретов, ничего похожего на то, что вы ищете. Берн давно уже не ходит по этим комнатам, хоть я и представляла себе это почти каждый вечер, прежде чем улечься в одинокую постель, я почти видела, как он широкими шагами мерит пространство, даже разговаривала с ним, да, разговаривала вслух. Эти зажженные лампы словно давали им понять: новость, которую вы пришли сообщить мне сегодня утром, просто не может быть правдой.

Ваш муж замешан… Имя убитого — Никола Дельфанти.

Я понимала отдельные фразы, но связь между ними от меня ускользала. Как две половинки двух разбитых ваз, думала я, — пытаешься их склеить, но черепки одной не подходят к остову другой.

Я не предложила полицейским никакого угощения, ни чашки кофе, ни стакана воды. Позднее я пожалела о том, что проявила такую невоспитанность. Когда они обследовали комнаты и мы снова оказались втроем у входа, тот из них, кто, по-видимому, имел право высказываться, произнес: «Думаю, мы вернемся, чтобы провести более тщательный осмотр. Может быть, прямо сегодня. Буду вам признателен, если в ближайшие часы вы никуда не будете отлучаться».

Затем они ушли. И на ферме вновь воцарилось спокойствие. Я села на садовые качели. Какая-то утренняя мошка вилась вокруг меня: я отгоняла ее от одного уха, она начинала жужжать над другим. Я была не в состоянии думать, хотя мысли у меня были, я в этом уверена, они даже громоздились друг на друга, но извлечь из них смысл не получалось. С каждой минутой я все сильнее ощущала странную, незнакомую мне прежде форму смятения. Я слышала скрип качелей, хотя мне казалось, что они не двигаются. Я сознавала, что спокойствие продлится недолго, но в это конкретное мгновение не происходило ничего: были я и ферма, а еще были произнесенные слова — дуновение воздуха, рассеявшееся в окружающей атмосфере.

Около девяти вечера зазвонил домашний телефон. Ну вот, начинается, сказала я себе, но не сразу встала с качелей. Я вдруг с необычайной и необъяснимой четкостью стала осознавать все те действия, которые вплоть до этой минуты совершала автоматически: вот я встаю, иду к телефону, беру трубку, говорю «алло».

Это была сотрудница телефонной компании. Ее беспокоило, что мой счет за интернет-трафик мог оказаться завышенным. Я дала ей договорить, фиксируя все, что слышала, но не усваивая существенного. Потом сказала ей, что там, где я живу, нет интернета, и это еще чудо, что у нас действует мобильная связь, хоть на нее и оказывают влияние капризы погоды. Видимо, что-то в моем голосе напугало ее, потому что она быстро завершила разговор.

Секунду я смотрела на молчавший телефон, словно в ожидании важного звонка. Потом опять уселась под навесом. Полицейский советовал мне не уходить далеко; я его послушаюсь. Не двинусь с места до тех пор, пока нелепая, дикая версия происшедших событий, которую я услышала утром, не будет опровергнута.

Они вернулись сразу после обеда, на трех машинах, и несколько раз буксовали, прежде чем им удалось припарковаться. У них был ордер на обыск, и вели они себя совсем по-другому, чем утром. Решительный тон, почти что агрессивный. Они попросили меня оставаться снаружи, пока в доме будет проходить обыск. Только позже я узнала, что это было незаконно, что они не имели права ничего трогать, двигать, открывать и доставать иначе как в моем присутствии. А тогда я не стала возражать и села под лиственницей. Подняв голову, я заметила кое-где в ветвях желтизну. Я сорвала несколько пожелтевших листиков и стала рассматривать их на свету.

Затем тот полицейский, который говорил со мной утром, подошел и сел рядом.

— Начнем сначала, — сказал он. — Вы не против?

— Как скажете.

— Утром вы заявили, что ваш муж не бывает в этом доме уже долгое время.

— Триста восемьдесят четыре дня.

Казалось, он был удивлен:

— Вы абсолютно уверены?

В вечер нашей свадьбы Берн стоял на скамье, как раз на том месте, где сейчас сидел полицейский. Того, в чем я была уверена, было гораздо больше, чем этот тип мог себе представить. Я опустила голову, что означало «да».

— Должен ли я из этого сделать вывод, что вы и ваш муж больше не живете вместе?

— Думаю, вы можете сделать такой вывод.

— Однако в адресном столе до сих пор указано, что он проживает здесь. Вы не оформили расторжение брака.

Тут мне следовало объяснить полицейскому, что расторжение моего союза с Берном получило весьма яркое оформление: в нескольких шагах отсюда, среди ночи, пылал огромный костер, обведенный защитным желобком из оливкового масла, чтобы огонь не распространился вокруг, и сгорела целая поленница дров. Если бы он хорошенько осмотрелся, то заметил бы на земле следы этого пожара. Мне бы следовало объяснить, что Берн не выбрал бы своим постоянным местом жительства никакое другое место на земле, потому что душа его вселилась в эти растения, в расселины между этими камнями. Полицейский постучал ручкой по блокноту.

— Вы можете мне сказать, где жил ваш муж в течение последнего года?

Я солгала, в точности как утром, когда пришлось отвечать на тот же вопрос. Но если утром я сделала это инстинктивно — чутье подсказало, что лучше солгать, — то сейчас солгала умышленно: надо было защитить Берна. Что бы он ни сделал.

— Нет. Я не знаю.

С этого момента допрос стал более официальным. Полицейский старался быть дружелюбным до тех пор, пока ему это удавалось, но было ясно, что мы с ним не на одной стороне.

— Вы знали о связи вашего мужа с радикальным крылом движения защитников окружающей среды?

Вы тоже поддерживали контакты с этими группировками?

Были ли места, которые ваш муж посещал регулярно, о которых он часто упоминал?

Какие имена он при этом называл?

Видели ли вы когда-нибудь, чтобы он изготавливал оружие? Интересовался ли он техникой производства взрывных устройств?

Нет, нет, нет, нет, отвечала я на все вопросы. Кто увидел бы издали полицейского и меня, наверное, сказал бы, что мы не особенно отличаемся от ребят, которые сидели здесь вокруг Чезаре, когда он говорил, а они слушали, глядя в никуда, или себе под ноги, и только изредка откликаясь каким-нибудь междометием. Блокнот полицейского оставался таким же пустым, каким был утром, если не считать загадочной цифры триста восемьдесят четыре, стоящей в самом верху страницы.

— Синьора Колуччи, я советую вам сотрудничать с полицией. Это в ваших собственных интересах.

— Я сотрудничаю.

— Итак, вы утверждаете, что Колуччи не был связан с радикальными группировками.

— Да.

— А Данко Вильоне? Что вы мне о нем скажете? Его тоже нельзя считать экстремистом?

— Данко — грамшианец.

— Что это значит — «грамшианец»?

— Он последователь Антонио Грамши. Пацифист.

— Вы говорите о нем так, словно хорошо его знаете.

— Мы тут жили все вместе. Почти три года.

— Понятно. Вы, Колуччи, Данко Вильоне, — а кто еще?

— Невеста Данко. Они пара.

— Джулиана Манчини. Томмазо Фолья и Коринна Арджентьери.

— Если вы знаете, зачем спрашиваете?

Полицейский пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Знаете, я нахожу очень странным, что вы так описываете Вильоне. Называете пацифистом ранее судимого человека.

У меня перехватило дыхание.

— Ранее судимого?

— А, вы этого не знали?

Полицейский перелистал несколько страниц в блокноте, возвращаясь назад.

— Акты вандализма с отягчающими обстоятельствами в Порто Алегре в 2001 году. Сопротивление сотрудникам органов правопорядка в Риме в 2002 году. В том же году был задержан за нарушение общественного порядка и непристойное поведение. Он и другие разделись догола во время проведения международного саммита. Интересно, да? Человек, который жил под одной крышей с вами, провел несколько месяцев в тюрьме. Не под домашним арестом, я в тюрьме. Думаю, вы и этого не знали.

Кто-то обыскивал мою спальню, я видела, как он ходит от окна к окну. Ничего он там не найдет, кроме тоски по прошлому.

— Что же касается его невесты, — продолжал полицейский, — Джулианы Манчини, верно? — то ее раз или два задерживали вместе с Вильоне, но она была уличена еще и в кибермошенничестве. Ее за это исключили из университета. Нечасто можно услышать, что кого-то исключили из университета. Лично я, например, впервые о таком слышу. На данный момент она тоже в розыске. Свидетели утверждают, что ее не было на месте происшествия.

Он выпрямился. Положил блокнот на колено записью вниз, как будто сложил оружие.

— Удовлетворите мое любопытство, Тереза. Скажите мне, чем вы тут занимались все вместе?

— Выращивали оливки. И продавали урожай на рынке.

Мы занимались тем, что воплощали в жизнь утопию. Но этого я ему не сказала.

— То есть вы были крестьянами. А ваш муж, Колуччи, он тоже… как вы это назвали… грамшианец?

— У Берна свои собственные убеждения.

— Объясните поподробнее. Во что он, в сущности, верит?

Во что он, в сущности, верил? Он верил во все, а потом во всем разуверился. Что было дальше, я не знаю.

— Он очень верил в Данко, — сказала я.

Полицейский посмотрел на меня, и в его взгляде блеснуло торжество. Я поняла ход его мысли. Если Берн — последователь Данко, а Данко — ранее судимый, значит, и Берн — потенциально опасный элемент. Зря я ему это сказала, но теперь уже было поздно. Полицейский молчал, ждал, наверное, когда я выболтаю что-нибудь еще, но я больше ничего не сказала. Воздух под лиственницей пахнул увядшими цветами.

— Как он умер? — спросила я наконец.

— Ему раскроили череп. Заступом.

Думаю, он нарочно употребил такое жесткое выражение, чтобы наказать меня за мою неразговорчивость. Я сразу отдала себе в этом отчет, и все-таки в моем воображении успела нарисоваться эта картина: голова Николы, раскроенная заступом. Теперь мне от нее не избавиться.

— Вы уже говорили с его отцом?

— С отцом Дельфанти? Кто-то из коллег сейчас у его родителей. Почему вы спрашиваете?

Я посмотрела ему в глаза.

— Вы что, с ним знакомы?

Сейчас вид у него был беззащитный, как если бы он вдруг понял, что все это время разговаривал не с тем человеком.

— Никола и Берн — практически братья, — сказала я. — Они вместе росли, здесь, на ферме. Вы думаете, что Берн причинил зло Николе, — сегодня утром вы приходили сказать мне об этом, но вы ошибаетесь. Чезаре, его отец, скажет вам то же самое.

Полицейский попросил подождать его здесь. Сидя под лиственницей, я видела, как он отошел на несколько шагов и стал говорить по телефону. Свободное ухо он заткнул указательным пальцем другой руки. Он не стал возвращаться и задавать еще какие-то вопросы.

После этого они ушли. И на ферме опять воцарился безмятежный покой, как утром, только сейчас прибавилось света — была середина дня, и путь к отступлению был отрезан. Я открыла козий загон, коза вышла и стала лениво пощипывать зимнюю траву. Она искала колокольчики, спрятанные среди стеблей.

Я вошла в дом и села за компьютер. Новость сначала появилась на сайте «Коррьере дель Меццоджорно»: «Полицейский получил смертельное ранение во время акции противников вырубки деревьев. Подозреваемым удалось скрыться». Кликнув на заголовок или на ссылки, можно было узнать подробности: «Место столкновений». «Интерактивная карта распространения ксилеллы». «Жизнь, отданная службе на благо отечества». Но пока что ни намека на родственную связь между Николой и Берном. Я начала читать основную статью, но меня бросило в дрожь, так что пришлось встать, выйти из дома и несколько минут ходить взад-вперед.

Опять раздался звонок домашнего телефона, и я бросилась в дом. Странно было услышать голос моей матери. С тех пор как Берн больше не жил здесь, с тех пор как препятствие по имени Берн уже не стояло между нами, мы разговаривали по телефону минимум два раза в неделю, но этот звонок был вне графика.

— О, проклятье, Тереза! Проклятье!

Она плакала. Я сказала: «Только не плачь». Душевное равновесие, которое я силилась сохранить, было очень хрупким. Во мне готовился взрыв огромной мощности, с необратимыми последствиями. И я знала, что не смогу этого избежать, если и дальше буду слушать ее рыдающий голос.

— Об этом даже по радио сказали.

— Ну конечно, — ответила я, но подумала при этом: а ведь мои родители никогда не слушали радио. Впрочем, пока меня не было, все могло измениться. И теперь они его слушают.

— Приезжай, Тереза. Приезжай домой. Я сейчас пойду в агентство, куплю тебе билет.

— Я не могу никуда ехать. Полиция рекомендовала мне оставаться на месте.

Слово «полиция» вызвало у нее истерику. Но на этот раз я слушала ее спокойно.

— Папы нет дома?

— Он прилег поспать. Я уговорила его принять успокоительное. Он был вне себя.

— Мама, мне надо уходить.

— Подожди! Подожди, папа просил тебе кое-что передать. «Передай Терезе, что мы в это не верим» — вот что он сказал. Мы в это не верим, понимаешь? Это был не Берн. Это сделал не он. Мы знаем Берна, это наш зять. Он никому не смог бы причинить зло.

— Конечно, нет. Он никому не смог бы причинить зло.

На следующее утро ветер разогнал облака. Я ждала, что небо опять будет молочно-белым, над головой опять будет нависать дождь и пейзаж станет подходящим фоном для моего горя. Но небо сияло, солнечные лучи заливали поля и раскаляли воздух. Казалось, это был первый день весны.

На газетном киоске в Специале висел анонс, на котором крупным шрифтом было написано: «СПЕЦИАЛЕ: ТРАГЕДИЯ В СЕМЬЕ». Значит, и эта новость уже стала общеизвестной.

— В каких газетах об этом пишут? — спросила я у Маурицио, владельца киоска.

— Во всех. Но больше всего в этих.

Он выложил передо мной по экземпляру «Куотидиано ди Пулья» и «Гадзетта дель Меццоджорно». Я мельком взглянула на заголовки. На первых полосах была та же фотография Николы, которую я накануне видела в интернете. Я стала нашаривать монеты на дне сумки.

— Не надо, — сказал Маурицио, складывая газеты.

— За все эти годы ты ни разу ничего не давал мне в долг, не вижу смысла сегодня делать исключение, — сказала я и протянула ему купюру в пятьдесят евро. — Других у меня нет.

— Потом отдашь.

— Я сказала: нет.

Он открыл ящик кассы, чтобы набрать сдачу. В киоск зашли другие покупатели. Я их знала, как и они меня. Я спиной чувствовала тяжесть их взглядов, которые перебегали с газетного заголовка на меня и снова на газетный заголовок. Маурицио отсчитывал купюры очень медленно. Когда он поднял голову, выражение лица у него было другое. Он сказал:

— Когда они были мальчишками, они заходили в киоск и разглядывали тут все вытаращив глаза. Мой отец постоянно об этом рассказывал.

В машине я пробежала статью в «Гадзетта». Там не было ничего такого, о чем бы я уже не знала, кроме одной подробности: «Розыск виновных ведется по всей Апулии». Меня поразило слово «виновных», как будто это была опечатка. В газете были фотографии Берна, Данко и Джулианы, а также просьба сообщить об их местонахождении. Я заметила, что возраст Николы указан неправильно: тридцать один год, хотя ему уже исполнилось тридцать два. Месяц назад, шестнадцатого февраля, у него был день рождения, я послала ему поздравительную открытку, а он в ответ — открытку со словом «спасибо» и множеством восклицательных знаков. Уже несколько лет мы с ним ограничивались этими пустыми формальностями, которые показывали, как мало тепла осталось в наших отношениях. И все же ни один из нас ни разу не забыл про день рождения другого.

Я заглянула на страницу некрологов. Заметка о Николе была в самом верху. О его кончине сообщали «безутешные родители» и, пониже, в рамочке, — коллеги из полиции. О похоронах — ни слова. В другой газете оказалось все то же самое, вплоть до ошибочно указанного возраста Николы; но было добавлено, что похороны откладываются из-за необходимости произвести вскрытие. Подняв глаза от газеты, я увидела пожилого синьора, которого часто встречала на этой площади: он сидел на велосипеде недалеко от моей машины и с ужасом смотрел на меня.

Подъехав к ферме, я увидела школьный автобус. Школьники стояли вокруг, у всех за плечами были рюкзаки с завтраком. Я совсем забыла, что назначила им встречу на сегодняшнее утро. Учительница Эльвира и ее коллега, которую я не знала по имени, сидели в беседке под навесом, нервно теребя пальцы. Я извинилась за опоздание, туманно намекнув на непредвиденные обстоятельства. Это звучало смешно.

— Мы не знали, получится ли у тебя сегодня, — сказала Эльвира.

— Не волнуйся.

— Я уверена, что все выяснится, Тереза.

Она осторожно взяла меня за локоть. Я вздрогнула от этого неожиданного прикосновения, словно отвыкла от того, что ко мне вообще прикасаются.

— Вы не видели тут козочку? — спросила я у детей. — Вчера я оставила загон открытым, а сегодня собиралась пойти ее искать — и забыла. Неужели вы ее не видели? Ну-ка сходите поищите. Обычно она пасется вон там, — я махнула рукой далеко в сторону, и дети побежали туда.

Позже я наблюдала, как они разрезают тыквы и выворачивают оранжевую мякоть на землю. Потом раздала им семена моркови, по одному на каждого, и смотрела, как они пальцами делают ямку в земле, кладут туда семечко и, полные надежды, прикрывают его землей. Я пообещала ухаживать за этими растеньицами, хоть и знала, что в очередной раз забуду их полить, и они, все до единого, погибнут от обезвоживания.

— А теперь можете делать, что хотите, — объявила я. — Бегайте, лазайте, обрывайте листья.

Я зашла в дом, даже не попрощавшись с учительницами. Закрыла дверь и бросилась на диван. Я все еще была там и не спала, когда колеса удаляющегося автобуса зашуршали по щебенке подъездной дороги.

Через три дня стали известны результаты вскрытия. Первоначальная версия, согласно которой Никола умер от удара лопатой по затылку, не подтвердилась. Этот удар только сбил его с ног и причинил ему легкую травму черепа. А смерть наступила от удара заостренным камнем, вызвавшего внутричерепное кровоизлияние, которое никак не могло бы произойти от падения. «После падения кто-то ударил Дельфанти головой о камень» — сообщалось в пресс-релизе полиции. С другой стороны головы, на виске, четко виднелись синяки, которые могли образоваться от столкновения с массивной подошвой обуви, возможно подошвой болотного сапога. Кто-то наступил ему на голову.

Опять-таки, вопреки ранее поступавшей информации, Никола умер не сразу, возможно, незадолго до приезда скорой он был еще жив, хотя его коллега Фабрицио, который был вместе с ним, счел бесполезным делать ему массаж сердца. В теленовостях показали полицейского с красными от слез глазами, рядом с женой и адвокатом, и зачитали заявление, в котором Фабрицио Дзанки рассказывал, как он стал на колени возле тела Николы, как перевернул его и приложил ухо к груди. Сердце Николы не билось, он абсолютно уверен в этом. И тем не менее в отношении Дзанки начато расследование о неоказании помощи.

Через несколько часов после вскрытия, одновременно с сообщением о дате похорон, был обнаружен джип Данко — на пустыре, поросшем со стороны моря зарослями кустарника. Машина простояла там неделю, и никто не обратил на нее внимания. В одной заметке, опубликованной в интернете, было сказано, что зимой в этой местности почти никого не встретишь, тогда как летом здесь полно народу, поскольку рядом находится популярное у молодежи место встречи — Скало. Когда я прочла это, у меня закружилась голова. Последнее воспоминание о Скало было связано у меня с тем вечером, когда Никола и я много лет назад оказались там вдвоем. Мне не понравилось, что он привез меня туда, он же искал предлог, чтобы удержать меня там.

По версии следствия, Берну, Данко и Джулиане удалось скрыться морским путем — очевидно, с помощью какого-то сообщника. Ведь никто из них не умел управлять плавсредствами. Как бы то ни было, они сразу же покинули место происшествия и весь следующий день, а возможно, и ночь провели в заброшенной башне в нескольких сотнях метров от места, где был обнаружен джип. Внутри башни карабинеры нашли сумку с одеждой и остатки еды. По мнению журналиста, бегство активистов можно было расценить как молчаливое признание вины. А наличие у них «логова», как он называл башню, указывало на то, что преступление было предумышленным.

Мысль о Чезаре не давала мне покоя. Может, следовало послать ему телеграмму? Но я слишком затянула с этим, а оправдать промедление было нечем, ведь это первое, что обычно делают люди, узнав о чьей-то смерти, — посылают телеграмму с соболезнованиями. В интернете была подборка готовых фраз, я читала их и перечитывала, но ни одна не казалась мне хоть сколько-нибудь подходящей. Мама, которая в эти дни постоянно мне названивала, все время спрашивала, послала ли я телеграмму, но я подозревала, что в данном случае это традиционное проявление заботы не представляется уместным даже ей. При таком стечении обстоятельств об этикете можно забыть. Я отказалась от этой идеи, а мама больше о ней не упоминала.

До последнего момента я не знала, надо ли мне идти на похороны. К началу церковной службы я все еще была на ферме, в рабочей одежде, и бесцельно расхаживала взад-вперед, мечтая, чтобы время сделало скачок на три часа, а еще лучше — на десять лет вперед. А потом неслась по автостраде под проливным, упорным, яростным, нескончаемым дождем, поправляя руками пряди волос, стараясь убрать с лица гримасу растерянности, которая уродовала меня уже несколько дней.

Префектура настояла на том, чтобы устроить Николе официальные похороны. «Выражение глубокой солидарности с силами правопорядка, протест против любой формы терроризма», — сказал в своей речи комиссар полиции. Скамьи в соборе Остуни все, от первой до последней, были заняты, даже в глубине и в боковых нефах стояли люди: полицейские с семьями, карабинеры, военные в парадной форме, обычные граждане, пришедшие в порыве негодования. Я встала так, чтобы меня не мог узнать никто из собравшихся, особенно Чезаре и Флориана, к которым, правда, я при всем желании не смогла бы подойти близко: с одной стороны от них был алтарь, с другой — гроб Николы, усыпанный влажными цветами, а за спиной — живая стена. На другой стороне нефа я заметила Томмазо, он стоял, прислонившись спиной к колонне. Очевидно, он, как и я, хотел остаться незамеченным, но ему это было труднее, чем мне, — из-за его неестественной бледности и белых, как вата, волос. Я увидела его, а он меня, но это был всего лишь обмен взглядами, скорее враждебными, чем соболезнующими, потому что мы испытывали неприязнь друг к другу, ставшую только сильнее от смятения, в котором в тот момент пребывали мы оба. Через весь собор мы одними глазами вели безмолвный поединок, перекладывая друг на друга вину за то, что случилось.

Служба проходила почти в полной тишине, все держались чинно и чопорно, как будто кто-то наблюдал за нами с высоты. Епископ поручил произнести проповедь молодому приходскому священнику по имени дон Валерио. Это имя вызвало у меня в памяти какой-то неясный отклик, но только после того, как он произнес несколько фраз, после того, как он сказал: «Я много раз бывал в доме, где Никола жил со своими родителями, и год за годом я благословлял этот дом»; только тогда я вспомнила, как однажды душным августовским днем Чезаре рассказывал мне о своем друге-священнике из Локоротондо. И вот спустя годы дон Валерио предстал передо мной во плоти и крови. Ростом он был ниже среднего, с узким лбом, едва видневшимся над пюпитром, и горящими темными глазами. Перед молчаливой толпой он описал ферму как «фрагмент совершенного мира, в который, казалось, не сможет проникнуть Зло». Однако Зло, приняв облик змея, проникло даже в райский сад, говорил он.

Епископ слушал проповедь сидя, прикрыв глаза, возможно, он дремал.

— Когда я познакомился с Чезаре и Флорианой, — продолжал дон Валерио, — у них на головах не было ни одного седого волоса. И вот сейчас я вижу их здесь, у гроба Николы. Отец, переживший сына, — это то, с чем мы не можем смириться. Ни в каком ином случае наша вера не подвергается столь серьезному испытанию. Ибо разве Господь не обещал, что мы будем жить вечно в детях наших? Получается, он не сдержал своего обещания. У Чезаре и Флорианы сегодня есть повод усомниться в Боге, но я знаю, что они не сделают этого. Я знаю их. Я освящал их дом, тот, где они жили раньше, и тот, где живут теперь. Я ел за их столом. И я знаю, что они сделали веру основой каждого поступка. Вслушайтесь в то, чему они учат нас в этот ужасный, скорбный день, когда само небо плачет вместе с нами: каждый отдельный миг нашего пребывания на этой земле наделен смыслом постольку, поскольку мы веруем в Иисуса Христа и жизнь вечную. Утратить веру — все равно что забиться в угол и дать себе умереть.

Он выдержал длинную паузу. У епископа, сидевшего за кафедрой, голова наклонилась вперед. Я снова поискала взглядом Томмазо, но его не было на прежнем месте. Дон Валерио пригнул микрофон ближе ко рту, но, несмотря на это, когда он снова заговорил, голос у него звучал тише, будто силы его были на исходе.

— В эти дни я внимательно слушаю разговоры вокруг. И слышу, как кто-то выдвигает обвинения. Как это часто бывает, люди говорят, сами не зная что. Просто потому, что им хочется поговорить. Все мы любим посплетничать, не так ли? А что может породить больше сплетен, чем насильственная смерть. Так вот, я видел Николу с тем, кого он считал братом. С Бернардо.

Имя Берна вызвало шок. Фигуры присутствующих, застывшие от долгой неподвижности, разом содрогнулись, деревянные скамейки заскрипели, кто-то кашлянул.

— Когда я познакомился с ними, то увидел двух юношей, неспособных причинить зло кому бы то ни было, и уже тем более друг другу. Их взрастили в атмосфере такой любви, что они должны были стать невосприимчивыми к злым чувствам. Я, конечно, могу ошибаться. Я уже говорил вам, змей сумел прокрасться даже в Эдем, соблазнить Адама и Еву. Но давайте будем осторожными. Дождемся, когда придет время истины. Оно еще не настало. А сейчас время скорби и молитвы.

Потом выступил коллега Николы, который трясущимися руками развернул листок бумаги и стал читать, спотыкаясь на каждом слове. Этот коллега описал Николу настолько непохожим на того, каким он был в действительности, что я перестала его слушать и вспомнила, как настоящий Никола приехал к нам на ферму, веселый и уверенный в себе, настолько, что он показался мне желанным, и я устыдилась этого, хотя и в тот день в нем ощущалась скрытая меланхолия, не покидавшая его никогда, словно счастье было вещью, которую он где-то оставил, а потом, вернувшись, не нашел. На нашей свадьбе он впился губами мне в шею, чтобы высосать яд, по его словам успевший отравить меня: как будто, избавившись от яда, я должна была наконец понять, что принадлежу ему. Но я не принадлежала ему. В моей жизни Никола всегда оставался на заднем плане, и сейчас, лежа в гробу перед алтарем, он был для меня более реальным и значительным, чем все прошедшие годы.

Полицейский сошел с кафедры и вернулся на свое место. После речи наступила тишина, которую нарушал только дождь, барабанивший по крыше, в то время как епископ благословлял гроб. Под высокими сводами повисло ощущение несправедливости. И тогда раздался тот страшный вопль. Вернее, звериный вой, поднявшийся откуда-то из глубины, вой, который попал в эфир местных радио- и теленовостей в тот же вечер, а потом транслировался еще два дня. Чезаре удерживал Флориану за руку, не давая ей рвануться вперед, не прямо к гробу, а к чему-то, что была в состоянии видеть только она одна. Я бросилась к выходу, расталкивая людей, которых рассердила такая бестактность — пробиваться к выходу, загороженному толпой, вместо того, чтобы подойти к Флориане.

Толпа стояла и снаружи. Я протиснулась сквозь нее, стараясь не попасть под ручьи воды, стекавшие с раскрытых зонтов. Епископ читал молитву, динамики разносили его голос над площадью: «Вечный покой даруй им, Господи». Чья-то рука схватила меня за плечо. Я попыталась вывернуться, но рука держала меня крепко. Я обернулась. Передо мной стоял Козимо и смотрел на меня безумными глазами.

— Что вы с ним сделали? Что вы сделали с этим бедным парнем? — произнес он.

Его лицо, покрытое красными пятнами, было совсем близко от моего. Мокрые белые волосы, подкладные плечи пиджака, пропитавшиеся водой, словно губки.

— Я тут ни при чем.

Он все еще сжимал мое плечо. Кто-то, стоявший рядом, наблюдал за нами, но не вмешивался.

— Гореть вам всем в аду!

Мне наконец удалось освободиться, или это он ослабил хватку. Его крик донесся до меня сзади, сквозь шум дождя:

— Будьте вы прокляты! Ты и остальные мерзавцы! Будьте вы прокляты!

Я выбралась из толпы. Вымокнув до нитки, я не отдавала себе в этом отчета, как будто мокрая одежда пристала не к моему, а к чьему-то чужому телу. Зонтик я забыла в церкви, но мне и в голову не пришло за ним возвращаться. Ливень превратил мощеную улицу, спускавшуюся к подножью старого города, в скользкий трамплин. Один раз я не удержалась и упала, подвернув ногу. Кто-то подошел, чтобы помочь мне, но я уже успела встать и побежала дальше по скользкой мостовой, рискуя упасть снова.

По дороге на ферму я пыталась выкинуть из головы мысли и впечатления, накопившиеся за время панихиды, звериный крик Флорианы, слова дона Валерио и слова Козимо, венок из мокрых цветов на крышке гроба. «Дворники» нервно ерзали по стеклу, на пределе скорости, но не справлялись с потоками воды, ее было слишком много, я даже не видела дорогу впереди.

От последующих недель в памяти мало что сохранилось. Опять шел дождь, сначала проливной, затем с перерывами, под конец от него остались только поблескивающие там и сям лужи, а потом высохли и они. Всю следующую ночь раздавалось безутешное кваканье лягушек, и я вспомнила мое первое лето с Берном. Апрель, май. Я жила как во сне. Несколько недель дул сирокко, и уже стали поговаривать о засухе, которая в ближайшие месяцы уничтожит все посевы. Эта аномальная весна, жаркая и сухая, усиливала ощущение, что жизнь остановилась.

После обыска, проведенного полицией, обнаружились кое-какие предметы из прошлого. Я нашла Библию, которая когда-то принадлежала Берну и остальным. Я подолгу перелистывала ее. Между строк крошечными буквами тремя разными почерками были вписаны пояснения, раскрывающие смысл трудных слов.

Чужеземец (человек из другой страны)

Диадема (ожерелье для головы)

Смрадный (сильно вонючий)

Вертеп (пещера)

Точиться (капать)

Бренный (которому недолго осталось жить)

Недоуздок (веревка для лошади)

Растленный (имеющий недозволенные и злобные помыслы)

Бич (катастрофа, бедствие, часто насылаемое Богом за совершенный грех)

Изгой (тот, у кого нет своего места, и он бродит по миру, отверженный и одинокий)

Изгой. Я без конца вполголоса повторяла это слово. Изгой. Совсем как Берн. Я снова и снова спрашивала себя, где он сейчас. Только его возвращение восстановит нормальный ход времени и смену времен года.

Единственной моей компанией были «жучки». По правде говоря, я ни одного не нашла, даже не искала, но я знала, что они здесь, что во время обыска полицейские рассовали их по всему дому. Я знала также, что мой телефон прослушивается, что иногда полицейские в штатском подъезжают на машине к воротам фермы, ненадолго останавливаются, потом уезжают. Они действовали осмысленно. Вся эта возня, которую они подняли, имела какой-то смысл. Мой муж был объявлен в розыск за то, что убил их коллегу, на него был выписан международный ордер на арест. И тем не менее все, что могли узнать полицейские микрошпионы, не имело значения. Не только потому, что Берн не придет сюда и даже не позвонит, но, главное, потому, что «жучки» не могли уловить, чем была ферма на самом деле еще до того, как все это началось. Они искали в разговорах по телефону зашифрованные сообщения, пытались истолковать посторонние шумы, но не могли засечь бесчисленных мгновений счастья, пережитых в этих стенах, когда мы с Берном были вместе: по утрам подолгу валялись в постели; за бесконечными обедами зачарованно наблюдали за раскачивавшимся за окном кустом перца, который казался нам похожим на вздыбленную шерсть огромного животного. Они не могли зафиксировать атмосферу нашего душевного подъема в те годы, когда мы жили здесь вшестером, героически пытаясь справиться с хаосом, по крайней мере вначале. Им не обнаружить надежду, которой была пронизана вся ферма: каждая балка, каждый выступ скалы, каждый ствол дерева были преисполнены ею еще со времен Чезаре. Все, что могли «жучки», — это создать акустический портрет моего теперешнего одиночества. Стук тарелок и приборов. Журчание воды, льющейся из кранов. Шорох компьютерной клавиатуры. А в промежутке — долгие, долгие часы тишины.

Первым, кого показали по телевизору, был отец Джулианы. Он сказал то, что я уже знала, — что он уже минимум десять лет не поддерживает отношения с дочерью. Но к этому моменту Данко и Джулиана уже не вызывали у зрителей и читателей такого живого интереса. Теперь всех занимало кровное родство двоюродных братьев, которые когда-то были неразлучными друзьями, а потом стали врагами, да такими непримиримыми, что один убил другого. Берн и Никола. Никола и Берн. Достаточно было назвать эти два имени, чтобы в каждом уголке Италии стало понятно, о ком речь. А можно было просто назвать Специале. И каждый день всплывали все новые подробности «убийства в Специале», одни существенные (для изготовления бутылок с зажигательной смесью, которые бросали во время столкновений, были использованы удобрения, а ведь очевидно, что беглецы обладали глубокими познаниями в сельском хозяйстве, особенно Данко), другие абсурдные (за гирлянды, которые Берн взял напрокат для своей «пышной» свадьбы, так никто и не заплатил). Вокруг фермы гудел целый рой сплетен. Теперь, когда место зарождения скандала было обнаружено, газетчики и тележурналисты осаждали территорию фермы, а иногда караулили у дверей дома. Я гнала их прочь, а потом смотрела в окно, как они обходят участок по периметру, подыскивая лучшую точку, с которой можно вести съемку. Они еще хотели сфотографировать меня, и раз или два им это удалось.

Мне звонили, писали электронные письма, главным образом сотрудники телеканалов, а иногда это были просто оскорбления и непристойная брань. Мои родители еще раз попытались забрать меня в Турин, просто чтобы дать мне хоть немного пожить спокойно, в ожидании, когда все уляжется. Других вариантов они не предлагали, не говорили, что готовы приехать ко мне.

Были выдвинуты разнообразные гипотезы относительно того, где находятся Берн и остальные. Скрываются в Сильских горах? Или в Греции, куда тайком добрались по морю? А может, поселились в России, под защитой спецслужб? Нашлись даже свидетели, которые клялись, что видели Берна чуть ли не в одно время в местах, настолько далеко расположенных друг от друга, что ему пришлось бы обзавестись двойниками, чтобы это оказалось правдой. Показания всех этих свидетелей уже на следующий день переставали воспринимать серьезно.

Иногда я думала о людях, с которыми была знакома в Турине: наверное, казалось очень странным, что я замешана в такую историю. Никто из них не объявился. В газетном киоске Маурицио все еще красовались на видных местах обложки журналов с фотографиями Берна и Николы, выставленные с какой-то извращенной показушностью. Я перестала ходить мимо киоска, а потом и вообще перестала бывать в Специале. Покупала все нужное в супермаркетах, до которых был час езды и в которых работали эмигранты, причем отправлялась туда в такое время, когда там никого не было.

Когда поток новостей иссяк, когда интерес к Берну и Николе пошел на убыль, Флориана приняла участие в ток-шоу под названием «Будь проклят этот день». Передача выходила в эфир в среду, по каналу с аудиторией в шесть миллионов зрителей. Формат передачи предусматривал примерно часовое интервью, не считая рекламных включений.

На ферме никогда не было телевизора, поэтому я села в машину и поехала в Сан-Вито-деи-Норманни, в городок, где меня никто не знал. Улицы с односторонним движением сплошь были забиты машинами, которые тащились с черепашьей скоростью. Я проехала мимо современного бара с белыми пластиковыми стульями на террасе. Через большое окно я увидела висевший на стене телевизор и припарковалась. В баре были одни мужчины, если не считать самой барменши, плотной женщины в нарядной желтой соломенной шляпе и с татуировкой на предплечье. Пока я пробиралась между столиками, чтобы узнать, какой канал сейчас включен, меня окидывали оценивающими взглядами.

Я села на свободное место, которое располагалось ближе всего к экрану, спиной к остальным посетителям, однако не переставала чувствовать на себе их назойливые взгляды, как бы вопрошающие, что я делаю одна в этом мужском логове, в городе, удаленном от места моего жительства всего на несколько десятков километров, и тем не менее чужом.

Я заказала у барменши кофе, но даже не заметила, как она подошла и поставила чашку на столик, потому что в этот момент на экране появилась Флориана, ее было видно по плечи. За ее спиной просматривалась скромная кухня, где я никогда не была, со шкафами, дверцы которых были сделаны из фанеры. Она кивнула в ответ на приветствие сидевшей напротив ведущей, которую звали Мария Серафино; она вела эту передачу с первого выпуска, возможно, сама ее и придумала. Начала она так:

— Возможно, многие зрители не помнят Флориану Лигурио, а вот я ее помню. Потому что я всего на два-три года старше ее, а для женщин моего поколения, тех, кому в конце семидесятых годов было чуть больше двадцати, она стала символом. Символом борьбы против позорной практики найма сезонных сельскохозяйственных рабочих в ее родной области Апулии. Не хотите освежить нашу память, Флориана?

— Там были эти женщины… — начала Флориана, но сразу остановилась, как будто мужество изменило ей.

Мария Серафино пришла ей на помощь:

— Какие женщины, Флориана?

— Те, что нанимались работать на полях. Особенно на полях, где росли помидоры.

— Да, конечно. Помидоры.

— Их сажали в машины ночью в Бриндизи, Франкавилле-Фонтана, в Ории, и везли за сто километров, в Базиликату, где овощи выращивали экстенсивным способом. Фургоны, в которых их перевозили, были рассчитаны на девять человек, но бригадиры заталкивали туда по двадцать, а то и по тридцать женщин. По дороге некоторые умирали от духоты и тесноты. Они же были бедными, поэтому по официальной версии причиной смерти каждый раз считалось дорожно-транспортное происшествие. Они работали на полях иногда по двенадцать часов в день. Бригадиры нередко избивали их, а случалось, и насиловали. Вот я собрала группу против этого произвола.

Флориану и ведущую по очереди показывали крупным планом. Когда на экране появлялось лицо Флорианы, волосы Марии Серафино, тонкие, крашеные, наэлектризованные, полупрозрачным бордюром вырисовывались на правой стороне экрана. Когда же крупный план выхватывал голову журналистки, Флориану не было видно совсем. Такое происходило реже, потому что на ток-шоу принято все внимание уделять гостю, в данном случае матери Николы, с седой шевелюрой, исхудалым лицом, что придавало ей запущенный вид, отчего она казалась старше ведущей как минимум лет на десять.

— Чем вы занимались в этой группе?

— Вставали посреди дороги, не давали фургонам проехать и уговаривали работниц выйти из них.

— И они выходили?

— Мало кто выходил. Они были бедные. Боялись потерять работу. Боялись, что их станут бить.

— И тем не менее вы не прекращали борьбу. Но как-то раз один из бригадиров вызвал полицию, и вас, Флориана, задержали.

Флориана ничего не ответила, только кивнула, потому что это не был вопрос. Мария Серафино продолжала говорить, теперь она обращалась к зрителям, глядя на них своими водянистыми зелеными глазами:

— Вот фотография, которая в свое время стала знаменитой. Она была опубликована во всех газетах и превратилась в символ борьбы против надсмотрщиков, за идеалы феминизма, которому здесь, в Италии, особенно на юге, было так трудно утвердиться. Мы нашли ее. Эта девушка, которую держит под локоть полицейский, — Флориана Лигурио. О чем вы думаете сейчас, когда снова видите этот снимок?

На несколько секунд изображение заполнило собой экран. И сразу же, уже в уменьшенном виде, оказалось на столе между двумя женщинами. Флориана смотрела на фотографию, не дотрагиваясь до нее, как будто сомневаясь, что эта девушка, увековеченная объективом, — действительно она.

— Думаю, мы тогда сделали хорошее дело. Спасли не одну жизнь, — сказала она.

— Иногда приходится бороться, чтобы добиться того, что считаешь правильным, верно, Флориана? С полицейскими тоже?

— Он сдавил мне локоть, я старалась освободиться, вот и все.

— В одном тогдашнем интервью вы назвали полицейского с фотографии мерзавцем.

— Мы боролись за справедливое дело.

— Как вы смотрите на то обстоятельство, что ваш сын Никола мог бы фигурировать на фотографии вроде этой — в качестве полицейского, который выкручивает руку девушке?

Флориана резко подняла голову и посмотрела на ведущую округлившимися от изумления глазами:

— Он бы так не поступил.

Мария Серафино отделила верхний листок от тоненькой стопки бумаг, лежавшей перед ней на столе. Положила его рядом с остальными и мельком взглянула на какую-то запись на этом листке.

— В ту ночь, когда Никола Дельфанти был убит, он не был при исполнении. Он был временно отстранен от своих обязанностей.

Выражение лица Флорианы опять изменилось, на мгновение она словно бы растерялась.

— Вы не знали этого? — продолжала Мария Серафино. — Речь идет о подробности, которую удалось выяснить нашему источнику, она пока еще не попала в средства массовой информации. Никола, вместе со своим коллегой Фабрицио Дзанки, с которым они были вместе в тот вечер, был отстранен от обязанностей по подозрению в злоупотреблении служебными полномочиями в отношении одной девушки, проститутки из Бриндизи. Они остановили ее и обыскали. Кажется, Никола Дельфанти достал табельное оружие и, как сказано в рапорте, «стал размахивать им» перед безоружной девушкой: не то что бы он наставил на нее пистолет, но как будто собирался это сделать. После чего полицейские надели на проститутку наручники и надолго оставили ее у машины, не имея на то никаких оснований. Она написала жалобу, и на них наложили дисциплинарное взыскание. Вы правда ничего этого не знали?

— Не знала.

— Какие отношения у вас были с вашим сыном Николой?

— Он приходил к нам обедать каждое воскресенье. Если не был в тот момент на службе.

— Вы когда-нибудь ссорились? Ведь вы явно придерживались совершенно разных взглядов. Вы, девушка с фотографии, были символом протеста, а ваш сын стал полицейским.

— Матери следует уважать выбор сына.

— Коллеги вашего сына утверждают, что после того, как он поступил на службу в полицию, вы с ним практически перестали общаться. Вот что заявил во время дачи свидетельских показаниях один его приятель, цитирую: «Родители так и не простили ему этого решения. Никола часто об этом говорил, он был прямо одержим этой мыслью».

— При чем тут это? — спросила Флориана едва слышным голосом.

— Никола приходил к вам обедать по воскресеньям или нет?

— Иногда приходил.

— Когда он посетил вас в последний раз?

— Не помню. Кажется, на Рождество.

Барменша в желтой шляпе подошла к моему столику и спросила, все ли в порядке с кофе. Я ответила, что да, с кофе все в порядке.

— Вы к нему не притронулись, — ответила она, забирая чашку.

Мария Серафино заметила нервозность Флорианы, которую перед этим сама же и спровоцировала, и принялась успокаивать гостью, уверяя, что решительно все, и она в том числе, на ее стороне, сочувствуют ее утрате, ее невыразимому горю.

— Но сейчас мы с вами здесь, а значит, у нас есть уникальная возможность всесторонне разобраться в случившемся, после всего, что было написано и сказано на эту тему, и установить допущенные неточности. Нам потребуется мужество, Флориана. Мы располагаем показаниями многих активистов, которые были на месте преступления и видели, как туда пришли Никола и его коллега. По словам свидетелей, оба вели себя агрессивно, вызывающе. Один из активистов говорит о словесных провокациях, другой утверждает, что Никола все время откидывал полу рубашки и показывал ему кобуру пистолета. Кроме того, судебно-медицинская экспертиза обнаружила в крови Николы алкоголь и следы наркотиков: этот факт широко обсуждался.

Тут Флориана не выдержала:

— Но ведь это Николу убили. Это мой сын убит группой террористов. Он погиб! Вот о чем нам следовало бы говорить!

— Вы так их называете? По-вашему, они террористы?

— А кто же они еще?

— Ладно. Идем дальше, Флориана. После рекламы продолжим с этого места.

При рекламе звук немного усилился, под веселые песенки на экране замелькали аляповатые, бесстыдные, непристойные картинки. Зал бара за моей спиной понемногу заполнялся. Здоровенный парень с пятнами засохшей краски на штанах и на лице рассказал анекдот на диалекте, и барменша грубо расхохоталась.

Я придвинула стул еще ближе к телевизору, но слышно было все равно плохо. Тогда я встала, чтобы уши были на одной высоте с экраном. Реклама закончилась, Мария Серафино кратко изложила содержание предыдущего фрагмента передачи, потом напомнила зрителям, что главные подозреваемые в убийстве Николы Дельфанти — Данко Вильоне и двоюродный брат жертвы Бернардо Колуччи. На экране появились их фотографии. Ведущая сказала: «У нас наконец появилась возможность узнать, кто такой Бернардо Колуччи, террорист, как его только что назвала Флориана, та, что воспитала его и видела, как он рос. Иначе говоря, попробуем узнать, каким Берн был в детстве». Она спросила у Флорианы, было ли что-то в прошлом Берна, возможно какой-нибудь эпизод, который позволил бы предвидеть его превращение в асоциального типа.

— Как у всех детей, у него были свои странности, — ответила Флориана. — Он вырос без родителей.

— Вы хотите сказать, что Бернардо — сирота?

— Нет, он не сирота.

— Тогда что вы имели в виду?

— Сестра Чезаре, Марина…

— Чезаре — это ваш муж?

— Да.

— Значит, мы говорим о вашей золовке.

— Да.

— Мы просто хотим, чтобы зрителям было легче разобраться. Продолжайте, Флориана.

— Марина было очень молодой, когда забеременела. Ей было всего пятнадцать.

— Пятнадцать лет?

— Да, пятнадцать лет. Она приехала к нам, потому что не знала, куда ей податься. Если бы она сказала родителям… Мои свекор и свекровь были очень строгие люди. У нас тогда только родился Никола, мы купили этот домик за городом и привели его в порядок, как смогли. Там даже не было колодца. Мы должны были каждый день ходить к фонтану в ближайшей деревне и набирать воду в канистры.

— Вы были хиппи?

— Нет. В смысле, у нас были другие взгляды. Может, мы одевались, как хиппи, но и только. Хиппи не верят в Бога.

— А вы и ваш муж — люди глубоко религиозные.

— Да.

— Ваш муж даже основал секту.

— Он не хотел бы, чтобы это так называли.

— Вернемся к вашей золовке, Марине. Она обратилась к вам за помощью, потому что была беременна. В таком юном возрасте. В те годы, на юге Италии, ей наверняка пришлось нелегко.

— Она хотела решить проблему.

— Как решить?

— Марине было только пятнадцать, ей было очень страшно.

— Вы намекаете, что она хотела сделать аборт?

— Чезаре очень расстраивался. Он ведь ее старший брат, на десять лет старше, и у них в семье… Для Марины он всегда был как отец. Но и он тогда был очень молод. Да мы все были совсем молодые, и нам не хватало денег даже на самое необходимое. Мы каждый день ходили в деревню за водой, с канистрами. Однажды ночью Чезаре вышел из трейлера и отправился в поля. Его не было всю ночь, а вернувшись, он сказал, что мы позаботимся о ребенке Марины, чего бы это нам ни стоило.

— Что он там делал всю ночь?

— Он молился.

— У вашего мужа была такая привычка? Уходить из дому на всю ночь, чтобы помолиться?

— Иногда с ним это бывало. Но не часто.

— А после смерти вашего сына?

— Тоже. Несколько ночей подряд.

— Значит, Чезаре решил, что ребенок его сестры должен родиться. Но при этом не спросил ни вашего мнения, ни мнения Марины. Сказал только, что вы должны это принять.

— Он получил такой приказ.

— Приказ? Уж не хотите ли вы сказать, что он получил приказ от Бога?

— Да.

— То есть это Бог сказал вашему мужу, что ребенок вашей золовки должен родиться, а вы будете его воспитывать?

— Да.

— То есть можно сказать, что Бернардо родился от молитвы вашего мужа?

— От молитвы Чезаре.

— И можно сказать, что этой молитвой ваш муж спас жизнь мальчику, который тридцать лет спустя убил его собственного сына?

Флориана потрогала прозрачную оправу очков, как будто желая убедиться, что они все еще на месте. На несколько секунд наступило молчание. Мария Серафино отложила в сторону еще несколько листков.

— Я бы хотела вернуться к вопросу, на который вы так и не ответили. Не припомните ли вы что-нибудь необычное из детства Бернардо? Что-то, что могло бы стать тревожным сигналом? Какая-то особенность поведения, странный эпизод.

— Он был очень возбужденный ребенок.

— Многие дети бывают чересчур возбужденными.

— Но его возбужденность была не такая, как у других детей. Она не была… нормальной.

— Например.

— Однажды он поймал зайца. И на глазах у брата зарезал его ножницами. Просто чтобы попробовать, каково это. Никола прибежал ко мне в слезах, он был потрясен. Умолял меня не говорить Берну, что он рассказал мне об этом. Боялся, что Берн сделает то же самое с ним.

— Из-за этого случая вы и решили отправить его в Германию, к отцу?

— Мы попросили отца Берна на какое-то время взять его к себе. Он жил во Фрайбурге. Возможно, такая перемена в жизни пошла бы Берну на пользу.

— Мать Берна тоже так считала?

— Она полагалась на Чезаре.

— Она делала все, как говорил Чезаре?

— Чезаре — ее старший брат. Он был ей как отец.

— Итак, он решил отправить Бернардо в Германию, к отцу. А что за человек отец Бернардо?

— Мы мало его знали.

— Однако решились доверить ему мальчика.

— Все же это его отец.

— Как сложилось жизнь мальчика во Фрайбурге?

— Берн не хотел привыкать к новой обстановке. Упрямился с самого начала. Думал только о ферме, это было у него навязчивой идеей. Через несколько месяцев Немец написал нам письмо, в котором…

— Немец?

— Отец Берна.

— Он написал вам письмо? А почему не позвонил по телефону?

— На ферме тогда не было телефона.

— Надо кое-что прояснить, Флориана. Речь идет о событиях 1985 года, верно?

— Да. Приблизительно. По-моему.

— И в 1985 году у вас не было телефона?

— Чезаре не хотел его ставить. Он старался не пускать грязь на территорию фермы.

— Грязь? Вы имеете в виду телефонные звонки?

— Всю грязь, которая проникала из внешнего мира. В том числе и через телефон.

— Значит, Бернардо не мог рассказать вам о своей жизни в Германии, поскольку у вас не было телефона?

— Он мог написать нам.

— А с матерью он мог поговорить?

— Он мог написать и ей.

— Шестилетний ребенок мог написать письмо?

— Берн очень рано научился писать.

— Значит, вы с ним переписывались.

— Он написал нам несколько писем, но Чезаре не хотел, чтобы мы отвечали ему слишком часто. Говорил, что так будет лучше для всех.

— Вернемся в Германию. Бернардо живет там с отцом…

— Берн. Мы всегда звали его Берном. Никто не говорил «Бернардо».

— Берн, конечно. Извините. Итак, Берн живет с отцом, которого не очень хорошо знает, в городе, который не знает совсем, и думает о ферме.

— Он постоянно сидел в маленьком дворике за домом. А однажды перестал есть. Об этом написал его отец. Утром, перед уходом на работу, он оставлял Берну мюсли с молоком, а вернувшись, находил тарелку с клейкой жижей на том же месте. От обеда и ужина Берн тоже отказывался, он вообще ничего не ел. Отец сначала пытался воздействовать на него уговорами, потом перешел к более жесткой тактике.

— И в чем это выражалось?

— Перестал обращать на него внимание. Рано или поздно он должен был проголодаться и что-то съесть. Но он плохо знал Берна, не представлял, сколько упорства в этом ребенке. Однажды вечером он обнаружил Берна во дворике без сознания и отвез в больницу, где его накормили через зонд. И тогда он решил отправить его обратно. Письмо пришло за несколько дней до приезда Берна.

— Когда он вернулся, ему было семь лет. Так вы мне сказали во время нашей первой беседы.

— Да.

— А Марина, его мать, в этот период работала. Верно?

— Да.

— И она не могла взять его к себе?

— Было предпочтительнее, чтобы о нем заботился Чезаре. Вместе со мной.

— Почему? Обычно считается предпочтительным, чтобы о ребенке заботилась мать. Разве не так?

— Марина славная девушка, но… У нас в этих делах было больше опыта.

Еще одна рекламная пауза. Когда она закончилась, продолжение интервью Флорианы показали не сразу. Сначала на экране появился центр Специале: улица, рассекающая поселок пополам, бар, продуктовый магазин и маленькая церковь с беленым фасадом, где уже так давно я была на отпевании бабушки. Какая-то машина пробиралась по сельским дорогам, которые я знала слишком хорошо, с оштукатуренными каменными оградами по обеим сторонам. Выбрав самый длинный путь из всех возможных, машина остановилась у ворот фермы. Журналист без зазрения совести пролез под шлагбаумом, а затем, не переставая говорить, зашагал по грунтовой дороге, по моей земле, в сопровождении оператора. Дойдя до дома, он обошел его кругом. Двери и окна были закрыты.

Мария Серафино спросила:

— Ваш муж решил, что лично займется образованием Николы и Бернардо. Почему?

— Чезаре сам очень образованный человек.

— Многие образованные люди все же отправляют своих детей в школу.

— У нас было свое мнение на этот счет. Было и остается.

— В том смысле, что, если бы у вас появилась возможность, вы могли бы все это повторить еще раз?

— Да. Ну, может быть, не все. Не все.

— В свете того, что произошло, не думаете ли вы, что такая изоляция могла способствовать изменению личности Бернардо?

— Берна.

— Берна, прошу прощения.

— Чезаре приобщил всех их к прекрасной культуре. Лучше той в какой воспитываются другие мальчики их возраста.

— Это правда, что он заставлял их заучивать наизусть целые страницы из Библии?

— Нет, неправда.

— Когда мы с вами беседовали в первый раз, вы говорили…

— Я сказала, что Берн заучивал наизусть фрагменты из Библии. Он сам так захотел. Чезаре никогда не принуждал его к этому. Для Чезаре было достаточно, чтобы они учили небольшие отрывки, только самое необходимое.

— Самое необходимое для чего?

— Для того, чтобы они поняли.

— Что они должны были понять, Флориана?

На секунду камера показала ведущую, у которой в этот момент было сердитое выражение лица. Прежде чем заговорить снова, она сделала долгую паузу.

— Флориана, мне кажется важным, чтобы вы сейчас прояснили это обстоятельство. Это нужно для того, чтобы наши зрители смогли во всем разобраться. Что именно мальчики обязательно должны были выучить?

— Основы веры. Основы… поведения.

— И у вас существовали наказания для тех, кто отказывался заучивать наизусть то, что Чезаре считал необходимым?

Флориана едва заметно покачала головой: могло показаться, что она вздрогнула.

— Во время нашей первой беседы вы сказали, что к тем, кто не слушался Чезаре, применялись суровые наказания.

Флориана молчала. Мария Серафино чуть понизила голос:

— Никола, ваш сын, и Бернардо когда-нибудь подвергались телесным наказаниям со стороны вашего мужа?

В этот момент Флориана резко повернула голову, словно ища кого-то, а я заметила на экране явный монтажный стык. В следующем кадре на столе возле Флорианы стоял заполненный наполовину стакан воды, и ее верхняя губа была чуть влажной, а ведущая, задавая очередной вопрос, сидела в более напряженной позе, чем раньше.

— После гибели Николы вы решили расстаться с мужем. Считаете, в какой-то мере на нем лежит ответственность за случившееся?

Флориана отпила глоток воды, потухшим взглядом посмотрела на стакан, потом кивнула.

— Почему вы решили поделиться своей историей?

— Потому что я хочу, чтобы люди знали правду.

— Думаете, что правда делает нас свободными, Флориана?

Она ответила не сразу, как будто вопрос всколыхнул какое-то нежданное воспоминание. Ее глаза раскрылись чуть шире, то есть до нормального размера, и она уверенно, четко произнесла:

— Да, я так думаю.

— Флориана, что бы вы сказали Бернардо, если бы знали, что он сейчас смотрит нашу передачу?

— Я бы предложила ему осознать свою ответственность. Как его учили.

— А что бы вы сказали сейчас Николе, если бы, конечно, могли, синьора Флориана? Что бы вы сказали вашему сыну?

— Я…

— Нельзя ли принести платок синьоре Флориане? Не волнуйтесь. Можете не торопиться. Выпейте еще воды. Вы в состоянии продолжать? Мы говорили о Николе. Когда я пришла к вам, вы сказали, что у Чезаре свое, особое видение католической религии. Он убежден, что души после смерти обретают новое воплощение. Следуя этой концепции, если бы вам пришлось закрыть глаза и представить… Закройте на секунду глаза, Флориана. Попробуйте представить себе, в какое существо мог перевоплотиться ваш сын. Скажите нам, в кого перевоплотился бы Никола?

Флориана стала открывать рот, очень медленно, или мне так только показалось, — и тут кто-то переключил канал. На экране появилась другая картинка: группа молодых людей, которые открывают рты, произнося слова какой-то песни.

Я подошла к стойке, но барменша не обратила на меня внимания, она слушала очередной анекдот парня с лицом, заляпанным краской. Когда я вмешалась, оба обернулись и в ярости посмотрели на меня.

— Переключите, пожалуйста, обратно, на тот канал, где интервью, — попросила я.

— Это интервью никому не интересно.

— А мне интересно. Я его смотрела.

Пульт лежал рядом с мойкой, на секунду мне захотелось его схватить.

— Если тебе не надо ничего, кроме чашки кофе, смотрела бы телик у себя дома, — отрезала барменша и снова повернулась к своему приятелю. Тот промолчал. Он взял бутылку пива, поднес ее к губам и выпил залпом, глядя на меня.

— Тогда скажите, что мне заказать. Или просто дайте бутылку пива.

— Ты пришла подать мне на бедность? Мне?

— Прошу вас. Это важно.

Она взяла пульт, но, вместо того чтобы переключить канал, положила его на полку у себя за спиной, где стояли бутылки.

— Кофе я тебе дарю, — сказала она. — А теперь убирайся вон. Мы всё поняли: ты — подружка тех парней.

Я бродила по безлюдным в это время улицам Сан-Вито. Приземистые дома, ложные колонны с нарисованными капителями, киоск, где продавались арбузы. Я не нашла другого бара. Я уже думала позвонить в первую попавшуюся дверь и попроситься посмотреть телевизор, но я и так уже совершила достаточно безумств и чувствовала себя усталой, опустошенной. Мне так и не удалось досмотреть интервью. Только много месяцев спустя я узнала, как ответила Флориана на вопрос, который задала ей Мария Серафино по поводу реинкарнации Николы. Она сказала, что по-настоящему никогда не верила в переселение душ, что долгие годы мужу удавалось вводить ее в заблуждение, но теперь с этим покончено. Земная жизнь, дарованная нам Господом, — одна-единственная, та, которую мы проживаем сейчас, сказала она, и никакой другой не будет.

Однажды, августовским утром, я сквозь щели жалюзи наблюдала за очередным незнакомцем, проникшим на территорию фермы. У него не было ни телекамеры, ни фотоаппарата. Постучав в дверь и не дождавшись ответа, он стал расхаживать по двору, до круглых, как шары, цветущих кустов олеандров и обратно. Я потеряла его из виду, когда он обходил вокруг дома. Появившись снова, он решительно взглянул на мое окно, как будто догадывался, что я слежу за ним, затем сел за стол в беседке, где его наполовину скрывали плети глициний, и больше не двигался с места.

Прошло полчаса, а может, и больше, незнакомец не уходил. Меня охватило самое настоящее бешенство. Какая несправедливость: мне приходится быть пленницей в собственном доме, прокрадываться по комнатам в полутьме, притворяясь, что меня тут нет. Я спустилась на первый этаж и распахнула входную дверь.

— Вы не можете здесь оставаться! — крикнула я. — Немедленно уходите!

Незнакомец вскочил на ноги. На секунду мне показалось, что он готов сдаться и уйти, однако он остался стоять, где стоял.

— Ты Тереза? — произнес он.

Это был совсем молодой человек, гораздо моложе меня, полноватый, безобидный с виду. На ногах у него были стоптанные сандалии, на голове — пестрая шляпа-канотье, вся в пятнах пота. Лицо тоже было вспотевшее.

— Вы должны немедленно уйти, — повторила я. — Иначе я вызову полицию.

Но вместо того чтобы уйти, юноша словно бы осмелел. Он шагнул ко мне и нагнул голову, изобразив нечто вроде поклона.

— Я друг, — вполголоса произнес он.

— Друг? Чей друг?

— Друг Берна. Он меня…

Знаком я приказала ему молчать и следовать за мной. Мы направились к оливковой роще. Когда мы отошли достаточно далеко от дома, я засыпала его вопросами: кто он, откуда знает Берна, давно ли общался с ним; я была в таком смятении, что уже не помню, о чем именно его спрашивала.

Даниэле терпеливо отвечал мне, как будто заранее ожидал такой бурной реакции. Он сказал, что познакомился с Берном в лагере активистов в Ории полтора года назад, и с тех пор они не расставались. Он был с Берном и в ту ночь в «Замке сарацинов», но не видел, что там случилось с двумя полицейскими; когда после первых столкновений началась полная неразбериха, он и другие ребята разбежались.

Говоря все это, он старался не встречаться со мной взглядом. Он словно обращался к какому-то воображаемому предмету за моим правым плечом и время от времени вытирал взмокший лоб тыльной стороной ладони. Я спросила, сколько ему лет. Двадцать один год, ответил он.

— Мы можем отойти в тень? — спросил он в какой-то момент. Только тут я сообразила, что привела его на самый солнцепек, где даже земля была раскаленной, как будто боялась, что на каждом дереве спрятаны гроздья микрофонов.

Мы зашли в тень оливы. У него была легкая одышка. Я спросила, почему он так долго ждал, прежде чем прийти ко мне.

— Я был под домашним арестом, — сказал он. — Четыре месяца. Полиция заподозрила, что я — ответственный за арсенал только потому, что изучаю химию в университете. Но они не нашли никаких доказательств. К счастью, изучать химию пока еще не преступление.

— Это была правда?

— Что?

— Ты правда был ответственным за арсенал?

Мне самой стало смешно, когда я произносила это слово — «арсенал». Даниэле пожал плечами:

— Взрывчатка у нас была самая примитивная, такую любой смог бы изготовить. Достаточно заглянуть в инструкцию, в интернете их сколько хочешь.

Он осмотрелся кругом, щурясь, когда в поле зрения попадал дом; казалось, он искал что-то, скрытое от глаз за стеной деревьев. Потом вдруг резко обернулся.

— Фуд-форест — это там, верно?

— Откуда ты знаешь о фуд-форесте?

— Он часто говорил об этом месте. О ферме. Описывал ее в мельчайших подробностях. А вон там вы держали пчел, да? Там, где заросли.

Когда я услышала это слово, у меня закружилась голова.

— Да, это там.

— Я коплю деньги. Когда наберется достаточно, куплю себе участок земли. Если честно, я его уже нашел. Сейчас это просто развалины, но его можно привести в порядок. Он будет, как ферма.

— Хочешь увидеть фуд-форест?

Глаза у него зажглись.

— Отведешь меня туда?

Но когда мы с Даниэле проходили среди увядших от жары растений, отчаянно пытавшихся выжить летом, у меня создалось впечатление, что он уже побывал здесь. Вероятно, он самостоятельно искал фуд-форест, пока ждал, когда я выйду из дома.

— Ты что, никогда его не поливаешь? Не даешь ему ни капли воды?

— В последние дни — практически нет. От силы два раза в неделю — иначе ему не справиться.

Он стал на колени, чтобы разглядеть затейливое переплетение стеблей, которое образовали тесно растущие ароматические травы. И провел ладонью по этой спирали.

— Он в точности такой, как описывал Берн, — сказал он. — А можно увидеть сухую ванну?

— Ее больше нет. Я ее разобрала.

На его лице отразилось нескрываемое разочарование. Берн отреагировал бы так же, подумала я.

— Вечерами он читал нам книгу Фукуоки, — сказал Даниэле.

— Данко прямо одержим этой книгой, — сказала я.

— Данко? При чем тут Данко? Я говорю о Берне. Это Берн читал нам «Революцию одной соломинки». Это он знал все эти вещи. А Данко сидел и слушал вместе с нами.

Он склонил голову, как будто устыдившись.

— Я никогда не встречал таких людей. Для меня это стало глотком свежего воздуха.

С самого начала я хотела, но не позволяла себе задать ему этот вопрос, и вот наконец уступила искушению:

— А обо мне он говорил?

Даниэле покачал головой:

— Я не слышал. Я только из газеты узнал, что он женат.

Наступила пауза. Потом он сказал:

— Поедешь со мной в лагерь? Ребята будут рады с тобой познакомиться.

— Но ведь лагерь ликвидировали.

Даниэле улыбнулся:

— Лагерь нельзя ликвидировать. Он существует в виртуальном пространстве. Нас можно согнать с одного места, с другого, но мы не перестанем существовать. Это Берн нам объяснил.

— Где же сейчас ваш лагерь?

— Возле Триказе. В туфовом карьере.

— Туда ехать больше двух часов.

Он огляделся вокруг.

— У тебя есть занятие получше?

Его машина была покрыта пылью не только снаружи, но и внутри, на лобовом стекле — налипшая земля, так что дорогу сквозь него было почти не видно. Даниэле, наклонившись вперед, нервно сжимал руль левой рукой, а правой — переключатель скоростей.

— В этот раз нам пришлось повозиться, чтобы восстановить нашу группу, — сказал он. — Выжидали, пока суматоха не уляжется. За многими из нас следили. Однажды я обнаружил у нас в университете полицейского в штатском. Преподаватель химии спросила одного из сидящих в аудитории: «Вы новенький?» — а затем написала на доске формулу и поинтересовалась, понимает ли он то, что написано. Тот стал лиловый от стыда и практически сбежал из аудитории. Он даже тетрадку с собой принес для камуфляжа.

Машину сильно тряхануло, когда Даниэле переключил скорость. Он откашлялся.

— С каждым из нас приключилась как минимум одна такая история. Но мы ведь на юге, здесь никакая система не может нормально функционировать слишком долгое время. Ты представляешь, какая это огромная работа — шпионить за всеми нами? Мы выждали какое-то время — и полицейские в штатском исчезли. И тогда мы начали мало-помалу восстанавливать контакты. Но не перезванивались, не переписывались по электронной почте или в социальных сетях, это было слишком рискованно. Мы использовали для связи только пароли. Да, пришлось повозиться. Ребята сказали, что месяц просидели в карьере без дела, их там было меньше десяти человек. Но к тому времени, когда у меня кончился испытательный срок и я вернулся к ним, группа была уже почти в полном составе. Жаль, что Берн не видит место, где мы сейчас обосновались. Ему бы там понравилось. Наверняка он навел бы нас на какие-нибудь гениальные идеи: пока что нам ничего такого в голову не приходит. Обидно, черт возьми. Я хотел бы, чтобы у меня тоже бывали такие озарения, как у него, ну, хотя бы одно-единственное, чтобы понять, что при этом чувствуешь.

Взглянув на часы, он добавил:

— Может, мы еще успеем вовремя.

— В смысле?

— Успеем к началу чтения тетради. Мы читаем ее по очереди, главу за главой, каждый вечер в шесть часов, по одному отрывку.

— Что за тетрадь?

По авторадио звучала музыка в стиле метал. Время от времени Даниэле вдруг словно бы начинал к ней прислушиваться, покачивая в такт головой. Вот и сейчас он беззвучно артикулировал слова песни.

— Мы тогда еще были в лагере в Ории, — начал он объяснять. — Десяток олив уже срубили, еще сотню пометили красными крестами. Нас тогда было не так много, как сейчас, всего человек сорок. Мы несли вахту днем и ночью, разделившись на небольшие отряды, это здорово нас выматывало. И все равно территория была слишком обширная, чтобы можно было патрулировать ее всю целиком. Данко составлял расписания дежурств, прорабатывал графики, маршруты. Если один из наших патрулей сталкивался с бригадой, нанятой для вырубки деревьев, кому-то надо было бежать за подкреплением, а оставшихся было слишком мало, чтобы защитить деревья. Поэтому бригада без проблем приступала к работе и к моменту, когда прибывало подкрепление, успевала срубить три или четыре дерева. Не говоря уже о том, что рубщики нередко объединялись в цепочку. Пока одна бригада работала, другая оставалась на подхвате в нескольких километрах от первой, в неохраняемой зоне. В общем, нам не давали выступить единым фронтом.

— Ты говоришь об этом, как о войне.

Даниэле возмущенно обернулся:

— А, по-твоему, это не война?

Я посмотрела в окно. Кайма из отбросов, тянущаяся вдоль обочины, равнина, бегущая параллельно автостраде, за ней бесконечные поля помидоров и оливковые рощи, а на горизонте — лиловатая мгла, под которой скрывалось море.

— Стратегия Данко была обречена на провал. Он считал, что сможет победить их с помощью математических формул. Планы, которые он разрабатывал, становились все изощреннее и сложнее. Он посылал самых молодых участников группы измерять расстояние между оливами, говорил, что, если у него будет точная карта местности, он сможет установить над ней полный контроль. И становился все более нервозным. Тем временем регион распространения эпидемии расширялся, другие деревья шли под нож. Если бы дело и дальше продвигалось такими же темпами, все оливы вокруг Ории были бы уничтожены. А мы всё не могли сдвинуться с мертвой точки.

До этого момента Берн редко высказывался. Он предпочитал оставаться в тени Данко, был при нем кем-то вроде оруженосца. Я его почти не замечал. Это кажется невозможным, но так было. Я даже не помню, когда он приехал. Знаю только, что в какой-то момент он оказался в лагере. Вначале он не жил у нас постоянно, только приезжал и уезжал, и всегда был в черном, как ворон.

Однажды, когда мы собрались, нас охватило такое отчаяние, над нами нависла гнетущая тишина и мы сидели, поджав под себя ноги, кто-то взял щепку и чертил ею узоры по земле. И тут Берн встал. Он стал ходить от одной оливы к другой, поглощенный своими мыслями, как будто прислушиваясь к какому-то внутреннему голосу, который говорил ему: сюда, а теперь в другую сторону, развернись, пройди еще десять шагов. Что-то в этом роде. Он подходил к оливе, клал руку на ствол и несколько секунд стоял неподвижно, затем направлялся к другому дереву.

Он отдалился от нас настолько, что казался маленьким, словно черный росчерк на фоне красно-зеленых полей, и с этого расстояния мы увидели, как он ухватился за самую толстую ветвь старого величественного дерева, хотя далеко не самого старого и самого величественного из всех, потому что не это его привлекло, хотя позднее, оказавшись на этой ветке, именно так Берн и утверждал. Он искал свою оливу, кора которой могла бы оживать, становиться теплой, говорить с ним. Да, говорить с ним, реагировать на его прикосновение так, чтобы он мог узнать ее.

Даниэле обернулся, чтобы взглянуть на меня. Он улыбался. Возможно, ему хотелось убедиться, что я способна поверить в его рассказ. А я, разумеется, поверила, я была единственным человеком в мире, неспособным поставить под сомнение то, что он рассказал.

— А потом? — спросила я.

— Он подтянулся и влез на эту ветвь. Затем повернулся вокруг собственной оси и уселся верхом. Никто из нас до сих пор не двинулся с места, мы только инстинктивно повернули головы в его сторону, следя за этой черной фигуркой, которая теперь карабкалась на верхние ветви оливы, пока не забралась так высоко, что мы перестали различать ее в густой кроне дерева.

Он оставался там весь день. А вечером не захотел спускаться. Группа людей подошла к больному дереву, помеченному красной краской. Они боялись, что ксилелла повредила древесину оливы так, что ее ветви стали хрупкими, а та из них, на которой сидел Берн, созерцая неизвестно что, может треснуть и обвалиться. Падая с такой высоты, он вполне мог бы сломать шею. Но он не спускался. На все уговоры он отвечал односложно или не отвечал вообще, казалось, он все еще поглощен той мыслью, которая захватила его утром: по крайней мере, так мне рассказывали позже, потому что я сам подошел к этому дереву только на следующее утро, — впрочем, к тому моменту ситуация почти не изменилась. Берн все еще сидел на дереве, правда, уже на другой его стороне, решив, вероятно, что ночью там будет удобнее. Мало-помалу, незаметно для самих себя, мы все собрались под этим деревом: лагерь целиком переместился на несколько метров. И, возможно, это был первый урок, который хотел преподать нам Берн, — что его символический жест оказался действеннее множества акций, смелых и неоднократно повторявшихся. Но я говорю это сегодня. Многие вещи стали мне понятны только сейчас.

Он замолк на несколько секунд, как будто именно в этот момент к нему пришло понимание чего-то такого, что до сих пор от него ускользало.

— Прошел день, другой, и все вокруг только об этом и говорили. Но ограничивались только констатацией факта: Берн не спускается с дерева, надо отнести ему туда еду. Когда не нашлось больше добровольцев, готовых вскарабкаться на оливу, — это было действительно трудно, а Берн даже не говорил «спасибо», — нам пришлось смастерить устройство вроде блока, чтобы поднимать наверх еду, воду, зубную пасту и щетку.

Как-то вечером подул северный ветер. Ночью сильно похолодало, к утру палатки намокли от росы. Берн попросил теплый спальный мешок, и кто-то грубо ответил ему: спустись и возьми сам. Многим из нас ситуация начинала действовать на нервы. Что он в сущности хотел доказать, засев там, наверху? Может, это была такая форма эксгибиционизма? Или у него было не все в порядке с головой? Эта версия часто казалась наиболее убедительной. Мы собрались в этом лагере ради серьезного дела, чтобы защитить нашу землю от хищнической эксплуатации и опустошения. А поведение Берна могло выставить нас на посмешище.

Даже Данко старался держаться подальше от оливы, большую часть времени он сидел у себя в палатке и составлял все более и более сложные графики дежурств и схемы связи на расстоянии. Я тогда понимал далеко не все, но догадывался, насколько важно то, что предпринял Берн, — чуял это печенкой. Вот почему я принес ему спальный мешок. Сложил, сплюснул так, чтобы можно было засунуть в сумку, и поднял наверх.

«Не влезай на эту ветку, — предостерег он меня — я прекрасно это помню. — Она не выдержит нас двоих». Похоже, он точно знал, какой вес выдержит каждое из ответвлений главного ствола, как если бы дерево, которое он выбрал, — или которое выбрало его, — составляло единое целое с его телом и он мог представить себе его возможности, подобно тому, как каждый из нас представляет возможности своих собственных рук и пальцев.

Я оставил мешок там, где он указал. Мы сидели с ним вдвоем, он на своей ветке, я на своей, и молча смотрели на подернутое зеленой рябью озеро олив, раскинувшееся под нами. Берн, казалось, не вполне отдавал себе отчет в том, что я рядом с ним: мое присутствие для него было таким же малосущественным, как присутствие птиц, которые ежеминутно садились или вспархивали вокруг него. У него в глазах было что-то необычное. Решимость, огонь — не знаю, как это описать. Похожий взгляд был в детстве у моего брата, когда у него сильно поднималась температура.

Внизу, в лагере, ребята готовили ужин, сверху они казались козявками, а их суета — пустой и бессмысленной. Берн произнес фразу, которая была обращена не конкретно ко мне, а ко всему пространству, расположенному ниже и тонувшему в оранжевом свете заката: «Небо начинается на этой высоте». Он показал воображаемую отметку, как будто чувствуя на раскрытых ладонях тяжесть неба.

Затем, вспомнив обо мне или просто желая избавиться от меня, произнес: «Завтра мне понадобится чистая тетрадь и ручка. А еще ведро и кусок мыла». Никаких «Если нетрудно» или «Как думаешь, ты смог бы?»: только перечень предметов, которые дерево не могло ему предоставить. А чтобы я понял, что в дальнейшем мое присутствие будет лишним, добавил: «Можешь воспользоваться блоком».

Даниэле снова обернулся, чтобы улыбнуться мне, я заметила, как он взволнован.

— Так я превратился в его помощника на земле. Да, в его помощника, мне нравится так себя называть. Другие сейчас признают за мной эту заслугу — то, что я первый решился помогать ему. Если бы не моя преданность, Берн не выжил бы на дереве. Его морили бы голодом, пока не вынудили бы бы спуститься, а может, он предпочел бы умереть; кто может знать, что было у него на уме? В любом случае мы сейчас не были бы теми, кто мы есть. Но я не думаю, что за это надо благодарить меня одного. Тебе это покажется нелепостью, но я уверен: Берн сам выбрал меня. Это было его решение, там, наверху: «Он. Он будет помогать мне. Даниэле».

Его лицо сияло от гордости. Мы свернули на грунтовую дорогу, петлявшую среди олив. Я по привычке взглянула на телефон: сигнала не было. Даниэле отчаянно жал на педали, он снова начал открывать рот, беззвучно произнося слова песни, глядя на узкую дорогу сквозь единственный участок лобового стекла, который не был заляпан грязью. Я села в машину к незнакомому человеку, позволила завезти меня в глушь, откуда даже нельзя было вызвать помощь, — потому только, что этот человек утверждал, будто он — друг Берна. Я спросила, на месте ли мы уже, и он, не оборачиваясь, кивнул.

— Каждое утро я с помощью блока поднимал ему на дерево в корзине все, в чем он нуждался. Когда он дергал за веревку два раза, я тянул корзину вниз. В ней лежал написанный на тетрадном листке список того, что ему должно было понадобиться на следующий день. Потребности у него были самые скромные: еда из расчета на два раза в день, вода, предметы гигиены. Он сам стирал в ведре свою одежду и сушил на более тонких ветках оливы. Днем он часами сидел неподвижно, пока у него не появлялась какая-нибудь мысль, тогда он хватал тетрадь и в лихорадочной спешке ее записывал. Ночью он исчезал внутри спального мешка. Когда он спал, то снизу казался большой темной личинкой.

Даже ливень не мог заставить его сдаться. Вначале он ничего не делал, чтобы укрыться от обрушивавшихся ему на голову потоков воды, принимая их так же безучастно, как листья, которые его окружали. Потом попросил у меня моток шпагата и ножницы. Это был единственный раз, когда он добавил к просьбе слово «пожалуйста», возможно, чтобы дать понять, что дело очень срочное; или он так промок и продрог, что решил поступиться гордостью. Как я ни старался, достать шпагат не удалось. Меня охватило необъяснимое возбуждение, как будто это был вопрос жизни и смерти. Я не допускал мысли, что Берн мог бы спуститься с дерева и зайти под крышу. Это было бы чудовищным предательством, громадным разочарованием, которого я бы не вынес. Дождь между тем усиливался.

В итоге я вынул оттяжки из моей палатки, и она осела под тяжестью воды. Я отдал их Берну, а сам залез под ветви оливы и стал смотреть, что он будет делать, хотя вода с ветвей попадала мне в глаза. Берн сорвал несколько веток, которые он перед этим тщательно выбрал, и связал их вместе каким-то очень сложным способом. В течение часа он соорудил крышу, прикрывавшую, хоть и не полностью, спальный мешок, крышу достаточно прочную, чтобы вода не просачивалась сквозь нее, а стекала с одной стороны. Он залез в спальный мешок, спрятался под крышу и в течение двух дней, пока не кончилось ненастье, больше не обращался ко мне ни с какими просьбами.

Мы вышли из машины в безлюдном месте, прошли через сжатое пшеничное поле. Даниэле продолжил свой рассказ:

— Они приехали глубокой ночью. Они часто так делали, чтобы застать нас врасплох, сонными, оглушить ревом моторов среди ночной тишины и ослепить светом прожекторов, направленных на оливковую рощу. Они взяли нас в кольцо. Сразу стало ясно, что сегодня их цель — не просто уничтожить как можно больше деревьев, но и разогнать лагерь раз и навсегда, они хотели запугать нас: в самом деле, с ними прибыли карабинеры, мы слышали вой полицейских сирен.

Нас выгнали из палаток. Кто-то запаниковал, и неудивительно: нас поймали в ловушку по всем правилам. Мы решили, что эти бульдозеры собираются не только выкорчевать оливковую рощу, но и должны сровнять с землей наш лагерь и палатки вместе с их спящими обитателями. Но мы знали, что делать; Данко инструктировал нас на этот случай. Тогда мы разделились на двойки, по одной на каждое дерево, и заняли стратегические позиции. Обеспечить максимальное прикрытие, учил Данко.

В палатках было тепло, снаружи — лютый холод. Земля раскисла от воды, мы были босиком, в трусах и майках, но тем не менее, как было предусмотрено, каждая двойка заняла позицию возле своего дерева, прижавшись спинами к стволу и взявшись за руки так, чтобы вокруг каждой оливы образовалось живое кольцо. Всего таких двоек было около сорока, мы перекликались, выкрикивая оскорбления противникам и слова поддержки своим, пытались заглушить вой сирен, рев моторов, а затем и визг циркулярных пил: казалось, они готовы были распилить пополам любое препятствие на своем пути, в том числе, если понадобится, и нас.

Карабинерам удалось оттеснить крайние двойки. У нас в лагере были и совсем молодые ребята, несовершеннолетние, их можно было напугать перспективой провести ночь в камере или угрозой сообщить родителям. Мы кричали друг другу: «Не отходите от деревьев, не расцепляйтесь!» Я был в двойке с Эммой, ты увидишь ее в карьере, она была одной из первых, кто поселился у нас в лагере. Руки у нее стали ледяными, губы посинели, но она была в такой ярости, что не замечала этого. Я боялся, что, если выпущу ее ледяные пальцы из своих, она побежит к бульдозерам и начнет бить их кулаками и пинать ногами, пытаясь остановить. Правда была в том, что мы были бессильны, поэтому я удерживал ее, когда она пыталась вырваться, ведь все, что мы могли сделать, это спасти одно-единственное, отдельно взятое дерево, которое было старше нас всех, если бы даже все наши возрасты перемножить друг на друга, подумал я, когда увидел, как падает первое дерево. Ты слышала когда-нибудь, с каким стуком падает тысячелетнее дерево? Кажется, что рушатся не только центнеры веток, листьев и древесного сока, но и все эпохи, свидетелями которых были эти ветки, листья и соки. Это не стук, это взрыв. Под моими босыми ногами дрожала земля. Я сжимал ледяные руки Эммы, а она без конца повторяла: мерзавцы, мерзавцы, мерзавцы!

И вдруг я вспомнил о Берне, Берне, который сидел в кроне дерева, которого нельзя было не заметить в красном и синем свете мигалок. Эту оливу охраняли Данко и Джулиана; я видел, как они стояли, не шелохнувшись, обхватив руками ствол, мне показалось, что Джулиана закрыла глаза, но я мог ошибиться. Мне захотелось побежать к ним на подмогу, но наш план этого не предусматривал, каждый должен был оставаться на своем посту.

Затем рабочие выключили пилы и отступили на несколько шагов. Карабинеры надели противогазы и бросили гранаты со слезоточивым газом к деревьям, которые еще оставались под нашей защитой. Им удалось разогнать всех. По-видимому, они получили четкие указания: в этот раз действовать жестко, не останавливаться, пока не будет уничтожено последнее зараженное дерево. Нам позволили взять из палаток одеяла и одежду, мы собирали их на ощупь, потому что газ обжег нам глаза. Затем нас собрали всех вместе. На тех, кто пытался оказать сопротивление, надели наручники, даже на Эмму, а вот на Данко и на меня не стали, поняв, что не стоит зря утруждать себя. Мы смотрели, как рабочие в защитных касках и светоотражающих жилетах взялись за очередную оливу; теперь они действовали совершенно спокойно, даже с каким-то жутким эксгибиционистским удовлетворением уничтожали деревья у нас на глазах.

Представь себе рощу вековых олив. А теперь представь на ее месте ровную площадку с вывернутыми пнями и обрубками стволов. Так это выглядело утром, после долгих часов работы бульдозеров. Карабинеры заметили Берна в жилище, которое он устроил себе в кроне оливы, с сохнущей на ветвях одеждой, навесом от дождя и системой блоков и ведер для доставки воды. Это их не впечатлило, они бросили слезоточивую гранату, чтобы отогнать Данко и Джулиану, которые затем, не теряя самообладания, под аплодисменты направились к нам. Но дерево рабочие не тронули: решили, видимо, оставить его на потом. Возможно, задумали торжественный финал.

Несколько дней спустя Берн рассказал мне, каково это было: смотреть на массовое убийство сверху, видеть, как макушки олив склоняются одна за другой. Он сказал, что вначале плакал, прижимая к груди тетрадь, а потом перестал: грусть ушла, ее место заняла ярость. Какая-то новая ярость, раньше он такой никогда не испытывал. Она не была обращена против тех, кто уничтожал деревья, или против карабинеров, применивших газ, а против чего-то более масштабного и отвлеченного, чьими жертвами были в том числе и пильщики деревьев, и карабинеры. Сверху, с высоты громадной оливы, ему не видны были люди, пилившие стволы. Он видел только, как исчезают кроны деревьев, как будто их поглощает нечто невидимое, некое абсолютное зло.

Был почти полдень, когда Берном, наконец, заинтересовались. Уставшим, раздраженным рабочим уже было не до смеха, они мечтали только об одном: вернуться домой и смыть с себя следы преступления. Оставалось ликвидировать последнее дерево. Карабинеры приказали Берну спуститься. Иначе они сами залезут к нему наверх и арестуют его. Берн не реагировал. Они повторяли свои угрозы, но он так и не ответил, словно к нему обращались на чужом языке. Карабинеры быстро сообразили, что тут ничего нельзя сделать, и стали совещаться, кому из них лезть наверх; в итоге полезли двое, пустив вперед спортивного паренька из рабочих. Когда они оказались на близком расстоянии от ветки, где сидел Берн, он вскарабкался выше, невесомый, точно паук. Они уже почти добрались до него, но тут он переместился дальше от ствола, сжимая коленями ветку, еще более узкую.

На конце ветка была такой тонкой, что не выдержала бы даже ребенка. Там, где сидел Берн, она изогнулась под его тяжестью. Он смотрел на своих преследователей, не произнося ни звука, но было ясно, что он хочет им сказать: «Еще чуть-чуть — и ветка обломится». До земли было метров двенадцать. Мы все стояли и смотрели. Кто-то зааплодировал, многие выкрикивали его имя: «Берн, Берн, Берн!»

Карабинеры занервничали. Те, кто был внизу, приказали тем, кто был на дереве, заставить Берна отползти назад, иначе он разобьется. Они передали ему этот приказ, но он не послушался, и их охватила паника. Они с большой осторожностью проделали обратный путь, стараясь не задеть ни одного листика. Берн оставался на оконечности ветки, пока второй карабинер не ступил на землю. Он победил. Мы победили. Многие на радостях стали обниматься. А я так и стоял, глядя на Берна, и увидел, как он оторвал руку от ветки, чтобы схватиться за нее немного дальше, и она не выдержала этого легчайшего колебания, как будто дерево все это время боролось вместе с Берном, силы которого были на исходе.

Берн перекатился на спину и, прежде чем рухнуть в пустоту, успел уцепиться за другую ветку, потом за соседнюю и таким образом добрался до середины дерева. Во время последнего прыжка он сильно ударился плечом о ствол.

Возможно, все повторилось бы снова, карабинеры опять полезли бы на дерево, а он попытался бы найти убежище на другой ветке, и на третий или на четвертый раз все же упал бы. Но у него болело плечо, и так или иначе это не могло продолжаться до бесконечности. Было и еще кое-что, он рассказал мне об этом позже, когда мы с ним ждали результат рентгеновского снимка в Мандурии, куда его доставила скорая помощь. Когда я увидел, что он спускается, я не понял, в чем дело. Сначала я был в недоумении, затем почувствовал разочарование, потом рассердился, глядя, как Берн, вместо того чтобы остаться на посту, соскользнул по стволу оливы и впервые за несколько недель коснулся земли, прошел мимо изумленных карабинеров, не обращая на них ни малейшего внимания, и смешался с толпой обитателей лагеря. Да, вначале я не понял, но по решимости в его глазах почувствовал, что он вынашивает какой-то новый, далеко идущий замысел.

Дерево выкорчевали. Место, где была роща, оголилось. Наступила тишина. Данко подошел к Берну и обнял его за талию. Вдвоем они смотрели на то, что, возможно, было поражением, а может, и победой. Мы вместе поехали в Мандурию, в больницу; когда мы вернулись, у Берна рука была на перевязи, а в кармане — запас обезболивающего. Несколько дней мы раздумывали, куда перенести лагерь, но мы были напуганы и растеряны. Он держался со мной, как с едва знакомым человеком; то есть вполне дружелюбно, но так, словно это не я заботился о нем все то время, пока он был на дереве. Я чувствовал себя немного обиженным.

Берн решил на несколько дней уехать к другу в Таранто. Однако он пробыл там гораздо дольше, а когда вернулся в Орию, в лагерь, который у нас до сих пор не хватило духу свернуть, на это кладбище пней, с каждым днем все больше усыхавших и твердевших, то сообщил нам о следующей вырубке олив, которая намечалась в «Замке сарацинов». Сказал, что там роща величественных, тысячелетних деревьев и, как ему стало известно, на самом деле они никакие не зараженные. Потом добавил, что на этот раз все будет иначе.

Перед тем как продолжить действовать, он выбрал один пень, возможно остов того самого дерева, которое однажды было его домом, хотя сейчас их уже нельзя было отличить друг от друга. Он забрался на этот пень, чтобы стать выше. И сказал, что, пока он, бросив вызов карабинерам, сидел на оконечности ветки, над пустотой, ему стало ясно, что наше сопротивление должно выйти на другой уровень. Прежнего, мирного сопротивления теперь недостаточно. «Отныне речь пойдет о борьбе, — сказал он. — А для всякой борьбы необходимо вооружиться, даже если это вам претит, даже если для вас такое раньше было немыслимо. Но посмотрите вокруг. Посмотрите, что они сделали!»

И пока мы пытались представить себе, как может выглядеть в реальности то, что на данный момент было лишь идеями и словами, Берн, стоя там, наверху, вдруг запел. Впервые мы услышали его пение. Это была самая смелая акция, на которой я когда-либо присутствовал, — запеть в одиночку, стоя на обрубке дерева, среди дня. Мы притихли и слушали его.

…Пройдя через пшеничное поле, мы с Даниэле свернули на узенькую дорожку, по обеим сторонам которой росли кипарисы. Дорожка заканчивалась скалой, круто обрывавшейся вниз, а под скалой открывался туфовый карьер. Его дно заросло кустарником.

— Спустимся здесь, — сказал Даниэле.

Мы шли вдоль края карьера, пока склон не стал пологим. Дикие заросли доходили мне до бедер, большинство кустов кололись, но я не обращала на это внимания.

— Накануне акции в «Замке сарацинов», Берн передал мне тетрадь. «Сбереги ее», — сказал он. Как будто знал, что не вернется в лагерь, — продолжал свой рассказ Даниэле, шедший впереди меня.

У стены, где заканчивался карьер, стояли палатки. К нам подошли несколько молодых людей, Даниэле представил меня как жену Берна. Лица у ребят просияли, они стали подходить по одному, чтобы пожать мне руку. Все они были очень молоды, на вид от двадцати до двадцати пяти лет.

— Вы уже начали? — спросил Даниэле.

— Еще нет. Идемте.

Активисты собрались на площадке, где росла уже порядком затоптанная трава. Кто-то принес мне табуретку, и я, единственная из всех, села, а другие опустились на корточки вокруг меня, будто я была божеством.

«Нет, — тут же подумалось мне. — Будто я — супруга божества».

Девушка с дредами, закрученными на африканский манер стала перед нами, на фоне мощной глыбы туфа, открыла маленькую черную книжечку и начала читать вслух.

Даниэле повернулся ко мне, и я нагнулась, чтобы он мог шептать мне на ухо. «Это не настоящая тетрадь. Настоящая хранится у меня. Но мы сделали по копии для каждого».

Я кивнула, не зная, что сказать, а он добавил: «Могу дать копию и тебе».

— Мысль 88, — читала девушка. — Вы смотрели на остовы вековых олив? Смотрели, как они рассыхаются и скручиваются, словно в каком-то недвижном танце? Прикладывали ухо к этим обрубкам? Слышали то, что слышал я? Если да, то как вы можете говорить: «Это дерево — просто материал, и я делаю с ним, что хочу»?

— Мысль 56, — продолжала она. — Сколько стоит жизнь одного, отдельно взятого человека? Больше, чем жизнь одного дерева? Если так, сколько нужно деревьев, чтобы их цену можно было приравнять к цене одной человеческой жизни? Десять? Пятьдесят? Миллион? А я лично думаю, что моя собственная цена не превышает стоимости травинки, выросшей на обочине дороги.

Даниэле сидел, упершись коленями в грудь. Время от времени он поглядывал на меня, словно ожидая подтверждения услышанного.

Солнце садившееся у нас за спиной, исчезло. В ту же минуту мистраль угомонился, и мне показалось, что вся природа притихла и внимала заповедям Берна.

— Мысль 39. Однажды один человек спросил меня: «Если моя жизнь стоит не больше травинки, что я должен делать? Перестать питаться даже травой и умереть от голода?» Но он так ничего и не понял. Пределы моей жизнедеятельности — экосистема. Я вправе убить то, что мне нужно для пропитания, лишь бы я оставался внутри нее. Но когда высокомерие или жадность побуждают меня выйти за ее пределы, я совершаю преступление.

Когда девушка с дредами закончила чтение, все встали. Как по команде они молча взялись за руки и выстроились в круг. Даниэле и еще один парень потеснились, чтобы освободить место для меня. Потом кто-то запел, я не успела заметить, кто именно, потому что другие тут же присоединились к нему. Это он нас научил, сказал мне потом Даниэле. Мог бы и не говорить: я узнала одну из песен Флорианы и характерную для Берна манеру поднимать подбородок к небу.

Потом принесли и раздали еду: завернутые в бумажные салфетки сандвичи с сыром и жаренными на гриле цукини. Мы пили вино из бутылки, передавая ее друг другу. На обратном пути я заснула в машине Даниэле. Когда он разбудил меня, положив свою руку на мою, авторадио молчало. Фары освещали беседку на ферме.

Начался школьный год, но образовательные экскурсии на ферму не возобновились. Я позвонила учительнице Эльвире, она не ответила. Я позвонила снова через час, потом назавтра, потом на следующий день. С каждой неудачной попыткой я все больше падала духом. Когда наконец она ответила на звонок, я не смогла сдержать раздражения в голосе:

— Я хотела бы узнать расписание на осень.

— Мне жаль, Тереза. Эти встречи в нашей программе не предусмотрены.

— Я собираюсь построить вольер и держать в нем птиц всех пород, какие водятся в нашем регионе. Горихвосток, зуйков, дроздов, синиц.

— Тереза…

— Теперь, когда у нас появились сороки, биоразнообразие оказалось под угрозой. Не говоря уже об охотниках…

— Мне правда очень жаль.

Идея с вольером появилась у меня за час до этого разговора. Я не знала даже, с чего начинать его строительство. А возможно ли вообще, чтобы птицы разных пород ужились в одной клетке?

— Детям это наверняка понравится, — настаивала я.

— Педагогический совет решил в этом году не включать ферму в программу внеклассных занятий.

А как бы я защитила своих питомцев от бездомных кошек и лис? Если бы даже клетка была с такими частыми прутьями, что они не смогли бы в нее сунуться, само их появление напугало бы птичек до смерти.

— Знаю, последняя экскурсия оказалась неудачной, — продолжала я. — На ферме был кавардак.

Стала бы я умолять ее? А если и стала, изменило бы это что-нибудь? Так или иначе, Эльвира не оставила мне выбора. Ее тон внезапно изменился.

— Как, по-твоему, я смогла бы оправдаться перед родителями, если бы повела их детей на экскурсию в дом к… — она запнулась и не смогла произнести это слово.

Затем, дав волю обиде, которую таила в себе все лето, добавила:

— Ты должна была сказать мне, Тереза.

— Сказать что?

— Ты должна была мне сказать. Бог ты мой, я же привозила сюда детей! Детей! Я отвечала за них!

После этого разговора я взглянула на ферму другими глазами. Эльвира была права. Сейчас ферма не имела ничего общего с заманчивой фотографией на моем сайте. Несколько месяцев назад бурей сорвало водосточную трубу, гортензии умерли от жажды, а огород был в полном запустении. А во мне только с большим трудом можно было узнать ту женщину в фартуке, которая улыбалась с фотографии, держа в руках цветочную гирлянду.

Из банка мне прислали сообщение, что на моем счете отрицательный баланс. Я пересчитала наличные, оставшиеся в коробке из-под чая: сорок два евро и несколько центов. На меня напал истерический хохот.

Наконец, даже садовнику надоело ждать, когда он получит свое жалованье. Он объявил, что пришел в последний раз. Подтвердив мои опасения насчет лиственницы, показал полоски смолы на стволе, похожие на раны, сочащиеся кровью. Дерево медленно умирало, эта агония могла длиться годами. Хочу ли я, чтобы он пришел и срубил лиственницу? Нет, ответила я, не надо. Я предпочитала, чтобы лиственница угасала медленно, день за днем, вместе со мной.

Сначала я продала кур. Потом улья. Затем кое-какие инструменты и, наконец, козу, ее купил один сельскохозяйственный кооператив в Латиано. Они не зарезали бы ее, для этого она была уже слишком старая, но беременеть еще могла, и козлята родились бы как раз к Пасхе. Они спросили, нужен ли мне козленок, они бы оставили его для меня. Не стоит, сказала я.

Последние месяцы были засушливыми, поэтому инжир вызрел в изобилии, плоды были сочные и очень сладкие. Я собрала урожай с деревьев на ферме, потом с тех, что росли в бабушкином саду. Сосед уехал двумя неделями раньше, так что он не узнал бы об этом. Я выбрала лучшие ягоды, красиво разложила их в коробочки, для большей привлекательности сделала для них подстилку и обрамление из листьев. Остальные пошли на варенье. Вечером у меня все пальцы были в липком соке, пришлось смывать его жидкостью для снятия лака. Я была совершенно без сил, зато ощутила некоторую уверенность в себе, возможно впервые за долгое время.

На следующий день я загрузила багажник инжиром и поехала на обзорную площадку между Остуни и Челье. Поставила машину в тупик у обочины, разложила коробки с товаром в открытом багажнике, а сама села в тени на невысокую каменную ограду.

Ну вот я и превратилась в странствующую торговку, вроде тех стариков, которые сидят с голой грудью на улицах в провинции и продают арбузы. В детстве я не понимала, как на это можно жить, и часто просила папу купить у них что-нибудь. А он терпеливо объяснял, что это не нищие, а земледельцы, но не мог меня переубедить. Что бы он подумал, увидев меня сейчас?

Многие притормаживали, чтобы взглянуть на коробочки, но редко кто останавливался. По всей округе полно было спелого инжира, а туристы, единственные, кого можно было этим удивить, уже разъехались. Какой-то тип опустил окно и, прикрываясь солнечными очками, сделал мне непристойное предложение, причем вполне дружеским тоном. Мимо ехал в грузовом мотороллере крестьянин из Специале с женой. Я узнала их, а они узнали меня. У них был участок земли недалеко от фермы. Они проехали, не поприветствовав меня.

И все-таки до заката я продала весь свежий инжир и большую часть варенья. На деревьях фруктов уже не осталось, и в дальнейшем надо было придумать что-то еще. Но в данный момент, если сократить потребности до минимума, вырученных денег хватило бы на несколько недель.

Как-то вечером, в сумерках, я увидела мотороллер соседа-крестьянина у ворот фермы. Он вышел, поставил что-то на землю и уехал.

Я долго шла к воротам по дороге, которая уже успела зарасти высокой травой. У ворот стояла корзина. В ней были свежие овощи, два пакета пасты, бутылка масла и бутылка вина. Милостыня. Наверное, прав был мой папа. Никогда мне не понять Специале, не понять местных нравов и местных жителей с их постоянными перескоками от ненависти к милосердию, с их ошарашивающей грубостью и неожиданной заботливостью. Я сварила овощи и пообедала за столом в беседке. Впервые за долгие месяцы я поела сидя.

От прошлогодних попыток заняться бизнесом у меня остался интернет. Связь функционировала с перебоями, так было с самого начала, но скорость была вполне сносной. Мне и не нужно было быстрое соединение: секунды ожидания перед пустым экраном, когда загружалась очередная страница, были моментами полной отрешенности, без страдания.

Чаще всего я смотрела ролики на Ютьюбе. Начинала с первого попавшегося, а потом позволяла перебрасывать себя с одного на другой, убаюканная этим эфемерным путешествием. Ничто из увиденного не вызывало у меня интереса, но все завораживало. Снаружи садилось солнце, тьма заволакивала поля и дом, кроме светящегося прямоугольника, от которого мучительно болели глаза. Но я продолжала смотреть на него до глубокой ночи, пока совсем не переставала соображать и, дотащившись до дивана, засыпала.

Однажды я проснулась от шороха колес по щебенке. Я еще не подняла жалюзи, хотя было уже позднее утро. Я осталась лежать, глядя на полоску света, которая просачивалась в комнату. В дверь постучали, через минуту-другую стук повторился.

— Доставка! — крикнул снизу мужской голос.

Я подошла к окну, сощурившись, приподняла жалюзи настолько, чтобы можно было взглянуть вниз. Курьер помахал пакетом:

— Вы синьора Гаспарро?

— Да.

— Надо расписаться.

Я натянула старую майку Берна и спустилась вниз.

— Извините, что разбудил.

— Я давно проснулась, — соврала я. — Просто немного простужена.

— Я с трудом до вас добрался. У вас тут улица без названия, верно? В итоге мне ваш сосед показал, как проехать.

Пакет от «Амазона», заклеенный скотчем.

— Что внутри?

— Наверное, вам лучше знать, что вы заказали, — улыбнулся курьер.

— Ничего я не заказывала. Я даже не зарегистрирована на «Амазоне».

Он пожал плечами и указал на экран, на котором я должна была расписаться. — Распишитесь пальцем. Не страшно, если подпись получится неидеальной. — Он убрал гаджет в боковой карман брюк. — Если не заказывали, значит, это подарок. В таких случаях внутри обычно бывает записка.

Оставшись одна, я вскрыла пакет. Внутри был флакон с какой-то жидкостью. Рисунок на этикетке изображал растение и нечто похожее на вошь, увеличенную под микроскопом. Очевидно, это было средство для борьбы с садовыми вредителями, но инструкция была написана по-немецки или на другом языке, я даже не могла определить, на каком именно.

Очевидно, жидкость прислали мне по ошибке. Так или иначе, поскольку у меня в данный момент не было более интересного (или вообще никакого другого) занятия, я села за компьютер и старательно набрала в переводчике Google немецкий текст с этикетки. Результат получился не слишком вразумительный, но я все же поняла, что речь идет о пестициде, произведенном из натуральных компонентов. Колпачок средства надо было развести в десяти литрах воды и раз в два дня, вечером, опрыскивать им зараженное растение. Опять милостыня, подумала я. Это садовник пожалел меня или пожалел лиственницу. Я дала дереву дозу пестицида, и этого хватило, чтобы мне стало легче и я весь день чувствовала себя спокойнее.

Каждый день я думала о том, чтобы снова отправиться в карьер и слушать мысли Берна в густеющих сумерках, но всякий раз что-то меня удерживало. Однажды вечером на ферму опять приехал Даниэле. Мы долго сидели под навесом беседки и пили наливку из плодов рожкового дерева, которую он привез с собой. Когда мы встали с места, бутылка была пуста.

Я была совсем пьяная и повела его в дом, на второй этаж, в нашу с Берном спальню. Даниэле послушно шел за мной. Я смотрела, как он раздевается у постели, с трудом сохраняет равновесие, снимая носки. Живот у него был немного дряблый, и, увидев это, я расхохоталась.

Не знаю, что на меня нашло. Я лизала ему лицо, покусывала плечи, пока он не попросил меня перестать, — ему было больно. Тут я внезапно лишилась сил, меня захлестнула волна грусти. Я упала на кровать и вмиг унеслась куда-то далеко. Позволила ему сделать то, что он должен был сделать с самого начала, и дойти до конца. Вещи в комнате то разрастались, то съеживались, как в ту пору, когда я была маленькой девочкой.

Только потом я вспомнила, что дом напичкан «жучками». И задалась вопросом: что подумают обо мне полицейские, которые прослушивали дом сегодняшней ночью, что они скажут о жене террориста, которая, соблазнив мужчину моложе себя, потом больше часа говорит с ним о пропавшем муже, жалуется, как ей в это самое мгновение не хватает его плоти и как ей не хватало его плоти мгновением раньше. И что они скажут об этом мужчине, который выслушал ее исповедь молча, не переставая гладить ее по голове.

Когда утром я проснулась, то была в постели одна. Даниэле на кухне готовил завтрак. Стаканы, из которых мы пили вчера, были вымыты и сушились рядом с мойкой. Меня вдруг охватило отвращение, настолько сильное, что я с трудом его скрывала. После того, как мы поели, я сказала Даниэле, чтобы он уходил и больше не возвращался. Он не стал спрашивать, в чем дело. Когда его машина скрылась из виду, я тут же пожалела, что выгнала его, и чуть не побежала за ним вслед.

Несколько недель спустя, в середине октября, мне доставили еще один пакет. Тот же курьер, тот же фургон, припаркованный наискось у заросшего огорода.

— Вы все-таки зарегистрировались, — сказал курьер, протягивая мне пакет.

— В смысле?

— Зарегистрировались на «Амазоне». Не говорите мне, что это опять ошибка, я не поверю.

— Боюсь, так и есть. Это опять ошибка.

— На «Амазоне» ошибок не бывает. Вы уверены, что ничего не заказывали?

Я снова расписалась пальцем.

— На вашем месте я проверил бы кредитную карту, — сказал курьер. — Для собственного спокойствия.

На этот раз я не стала дожидаться его ухода, чтобы вскрыть пакет. А он, похоже, и не торопился уходить. С интересом следил за моими руками.

— Записка есть? — спросил он, когда я рассматривала обложку книги.

— Нет.

— Вы хорошо себя чувствуете, синьора?

Он ушел, да, конечно, в какой-то момент он точно ушел, хотя я не могла бы сказать, когда именно, потому что совсем не помню эти минуты, помню только, что снова осталась одна и сидела под навесом беседки с книгой в дрожащих руках и не могла отвести от нее глаз, хотя у меня не было сил открыть и перелистать ее. Другое издание, более яркая, гладкая обложка; но это была та самая книга, которую я почти двадцать лет назад пыталась, но так и не смогла прочесть, тот же автор, то же название: Итало Кальвино. «Барон на дереве».

Я села за компьютер, зашла на сайт «Амазона». Несколько раз пыталась набрать свой электронный адрес, но все время ошибалась, потому что у меня дрожали пальцы. Нажала на «восстановить пароль», получила код, чтобы войти в почту, куда я не входила неделями, потому что устала от спама, рекламы распродаж и дурацких предложений секса. Ввела код, теперь надо было выбрать новый пароль. Я долго смотрела на экран, в голове было пусто, я не могла придумать комбинацию букв и цифр. Попробовала написать два слова, но они не подошли, оказались слишком простыми. Когда наконец мне удалось подобрать пароль, я очутилась на своем аккаунте в «Амазоне», аккаунте, который я никогда не заводила.

Я кликнула на «Мои заказы» и увидела два заказа: пестицид из натуральных компонентов и «Барон на дереве». Выбрала книгу — и узнала, что купила ее 16 октября 2010 года. Где-то должен был быть раздел об оплате заказов; я стала его искать. Номер кредитной карты совпадал с номером моей, я узнала последние цифры.

Ничего не понимая, я села в машину и поехала в Специале. Там был только один банкомат. Летом его кто-то украл, подцепив крюком от трейлера, но недавно на его место поставили новый. Баланс моего счета опять стал положительным, хотя я его не пополняла. Я распечатала выписку. Приход: тысяча евро; поступление: месяц назад; расход: заказы в «Амазоне» и обслуживание карты. Источник поступления: перевод с банковского счета моего отца.

Я вернулась на ферму. Нужная мне визитная карточка должна была до сих пор лежать на столе. Безразличие и отрешенность, охватившие меня на исходе весны, привели к тому, что у меня накопился целый ворох всевозможного мусора — квитанций, рекламных буклетов, упаковок от фаст-фуда, свернутых целлофановых пакетов. По неизвестной причине я перестала что-либо выбрасывать. Порывшись в этой куче, сначала беспорядочно, потом отбрасывая ненужное, я нашла то, что искала. «Алессандро Брельо. Помощь при проблемах с компьютером». Контакты были указаны внизу. Я набрала его номер, но затем подумала, что звонить — это риск.

Час спустя я вошла в мастерскую в Бриндизи, заваленную неисправными мониторами и клавиатурами. Парень за прилавком смерил меня взглядом, пытаясь вспомнить, где он мог видеть мое лицо, но я не дала ему на это времени.

— Может ли быть так, что другой человек вошел в мой компьютер и совершал действия от моего имени, например покупал те или иные товары?

Его глаза зажглись каким-то странным огнем, словно от возбуждения.

— Вас взломали? Такое вполне возможно.

— Откуда это можно сделать?

Он не мог сдержать улыбки. Видимо, понял, что перед ним — начинающий пользователь, которому нужно подробно объяснять, как войти в почту, как открыть и закрыть письмо и так далее.

— Это можно сделать даже с Луны, — ответил он. — Если хотите, я могу взглянуть, что у вас там. У нас есть очень удобная система безопасности.

— Мне нужно идентифицировать человека, который совершал покупки от моего имени.

— Думаю, это будет очень трудно сделать. Можете заявить в полицию, но я по опыту знаю, что они от вас просто отмахнутся. Присаживайтесь, я расскажу вам, как действует наша система.

— Не надо мне никакой системы!

Наверное, я закричала: ошарашенный продавец откинулся на спинку стула и замолчал.

Минуту спустя он сказал:

— На вашем месте я бы хорошенько подумал. Эти хакеры — просто дьяволы. Они даже могут шпионить за вами, если захотят.

— Шпионить за мной? Но как?

— Вы представляете себе, что такое веб-камера? Миниатюрный объектив, который устанавливается над экраном. Вот такой. Теоретически они могут смотреть на вас отсюда, когда ваш компьютер включен.

Я попыталась вспомнить, был ли включен компьютер той ночью, когда я привела Даниэле в дом.

— Так вы хотите, чтобы я взглянул на ваш компьютер, или нет?

Но я уже выходила из мастерской. На обратном пути я ехала очень медленно. Передо мной тащился грузовик с сеном. Сухие травинки высыпались из кузова и плавали в воздухе. За мной выстроилась целая вереница машин, но я не пыталась обогнать грузовик.

Приехав, я позвонила в Турин. К телефону подошел мой отец.

— Я только хотела узнать, как ты, — сказала я.

— Минутку.

Я услышала, как он переходит из одной комнаты в другую и закрывает за собой дверь.

— Спасибо за деньги, — сказала я.

Возможно, это было ошибкой. Если бы эту простую фразу услышал кто-то чужой, она могла бы вызвать цепную реакцию с ужасными последствиями. А вдруг это не папа перевел деньги на мой счет? Я двигалась на ощупь внутри плана, цель которого была мне неизвестна. Я могла положиться только на собственное чутье и на слепую веру в Берна.

Папа откашлялся и сказал:

— Я все еще думаю о том, что ты мне написала.

То, что он произнес затем, торопясь и смущаясь, было для меня настолько неожиданно, что я даже не уверена, ответила ли ему перед тем, как повесить трубку. Это были слова, абсолютно естественные в разговоре отца с дочерью, но абсолютно неестественные в нашем с ним разговоре:

— Ты ведь знаешь, что я тоже тебя люблю.

Я долго потом смотрела на бумажный мусор, разбросанный по полу, как будто сейчас даже в этом хаосе содержалось некое тайное послание, которое надо было расшифровать.

Я открыла бутылку красного вина, вынесла ее из дому и села на садовые качели. Их металлические перекладины были изъедены ржавчиной. Воздух был теплый, напоенный ароматами, я различала запах зерен перца в плодах, которые медленно высыхали на деревьях. Лиловый гибискус, посаженный мной год назад, ростом уже доставал до середины стены. Все, что я видела, глубоко волновало меня, почти что причиняло боль.

Я стала читать книгу, которую прислал Берн. Под конец меня развезло от вина, я уже мало что понимала, но не прерывала чтения, строчки проплывали у меня перед глазами одна за другой, вплоть до самой последней. Книга не побывала в руках у Берна, она прибыла на ферму прямо из магазина, запечатанная в целлофан, но я все же поднесла ее к носу, словно на ней мог остаться его запах.

Когда я встала с качелей, было уже темно. В доме я натыкалась на мебель, как будто кто-то в шутку передвинул все эти столы и комоды на несколько сантиметров. Берн был где-то там, далеко, он не мог сказать мне об этом, но нашел способ дать мне это понять, единственный способ, который не могли отследить «жучки». Головоломка скринсейвера то складывалась, то рассыпалась в полутьме, это было похоже на дыхание. Я тронула «мышь», и монитор стал таким же, каким я оставила его несколько часов назад. Казалось, прозрачный глаз веб-камеры погас. Но, быть может, в эту минуту на меня смотрел Берн?

Я сбросила куртку, стащила с себя свитер. Снимая майку, зазывно повела плечами, как бы с иронией, словно играла перед зеркалом. Потом начала плавно покачиваться из стороны в сторону, но это был не танец, хоть я и пыталась напевать про себя какую-то мелодию.

Я смотрела на холодный зрачок компьютера, когда снимала джинсы, когда осталась в одном белье в сырой комнате, когда расстегивала лифчик и скидывала трусы, я была уверена, что Берн сейчас видит меня, экран компьютера смотрел на меня его черными глазами. Я еще немного покачалась, стараясь двигаться так, как ему могло бы понравиться, так, как я двигалась только для него одного.

Каждый день я ждала новой посылки. И поскольку она не приходила, каждый день входила в свой аккаунт на «Амазоне», чтобы проверить, не изменилось ли что-нибудь. Но больше там ничего не происходило.

До тех пор, пока однажды утром, в конце ноября, на ферму не приехал Даниэле с еще одним активистом, которого я помнила только смутно, — он был в тот день в лагере. Я пошла навстречу Даниэле, когда он вылезал из заляпанной грязью машины.

— Я сказала тебе, чтобы ты больше сюда не приезжал.

— Тебе надо ехать с нами.

— Ты что, не слышал? Ты находишься на моей земле.

— А я тебе сказал, что время не терпит. Садись в машину!

Что-то в его голосе заставило меня повиноваться. Он уже откинул переднее сиденье, чтобы я могла протиснуться внутрь.

— Не надо ничего брать с собой, просто садись в машину, — сказал он, заметив, что я оглянулась на дом, где у меня остались сумка, бумажник и ключи.

Я села в машину. Второй парень с невероятной скоростью набирал что-то на клавиатуре телефона. Он не удостоил меня взглядом. Машина резко сдала назад, подняв колесами тучу пыли.

— Ты слышала про яхту?

— Нет.

— Про яхту Де Бартоломео. Ее захватили прошлой ночью.

— Не понимаю, о чем ты.

Парень, писавший что-то в телефоне, быстро взглянул на меня в зеркало заднего вида.

— Они скоро приедут, — произнес он, снова глядя на экран телефона.

— Черт!

Даниэле совершил отчаянный маневр, обогнав на изгибе дороги впереди идущую машину. Та едва не вылетела на встречную полосу и спустя долю секунды рявкнула на нас клаксоном.

— Де Бартоломео — депутат Европейского парламента, председатель специальной комиссии по борьбе с ксилеллой. Это он подписал приказ об уничтожении олив.

Он говорил, стискивая зубы, и, похоже, сам не замечал этого.

— Коротко говоря, это продажный сукин сын. Он подписал приказ, а потом распорядился насадить вместо уничтоженных деревьев другие, генно-модифицированные, невосприимчивые к ксилелле. Патент на эту породу принадлежит компании, зарегистрированной на Кипре. И надо же: среди учредителей этой компании случайно оказалась жена Де Бартоломео. На кону миллионы.

На секунду он обернулся, словно желая проверить, едут ли за ним остальные. Машину слегка занесло к центру проезжей части.

— Мы и раньше подозревали, что он в сговоре с владельцем «Замка сарацинов». Это некто Наччи, ты, наверное, видела его по телевизору после тех событий.

— Да.

— Наччи сунул взятку Де Бартоломео за то, чтобы его оливковую рощу включили в план по вырубке. Там совершенно здоровые деревья. Мы с самого начала это знали, но у нас не было доказательств.

Другой парень показал ему что-то на экране телефона, он кивнул.

— А прошлой ночью этот Наччи был гостем Де Бартоломео на его яхте, в порту Леуки.

Второй парень стал водить большим пальцем по экрану, чтобы увеличить изображение.

— Он в больнице. Схватил пулю.

Даниэле хлопнул по рулю.

— Черт!

— Говорят, его только задело. Рана неопасная.

Даниэле глубоко вздохнул и снова посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Мы пока не знаем подробностей. Только то, что они проникли на яхту во время праздника. Собрали на палубе всех, и гостей и команду. Но кое-кого они не заметили.

— Повара, — сказал другой парень.

Даниэле покачал головой.

— Он связался с береговой охраной. Те прибыли на место, и началась перестрелка между ними и людьми, захватившими яхту.

— Кто это был? — спросила я.

Но Даниэле как будто не слышал.

— Это было неправильно.

— Кто это был, Даниэле?

Я просунула голову между спинками передних сидений.

— Это их методы. Но не наши.

Я оперлась о спинку переднего кресла. На автостраде было много машин, и мы ехали зигзагами, обгоняя всех.

— Они взяли Данко, — сказал Даниэле. — Мы должны попасть в Лечче до того, как его перевезут в тюрьму.

Парень с телефоном остался в машине, а мы с Даниэле побежали к полицейскому управлению. Сразу после нашего приезда к зданию подрулили два полицейских автомобиля с включенными сиренами. На ступеньках перед входом собралась группа людей; сначала я подумала, что это журналисты, но потом, когда полицейские вытащили из машины человека в наручниках, взяли его с двух сторон под локти, и Данко, а это был он, улыбнулся маленькой толпе своей дерзкой улыбкой, передние шеренги сомкнулись и образовали живую цепь. Я узнала несколько лиц, которые видела в карьере. Они стояли здесь, сцепившись за руки. Зазвучала песня, я уже слышала ее в тот вечер, но сейчас они пели очень громко, как будто это был боевой гимн.

Даниэле толкнул меня вперед, но я осталась на месте. Я смотрела на Данко, на торжествующий вид, с которым он шел к товарищам, смотрела, как они раскачиваются, словно канат на ветру, пятятся назад, но не повинуются полицейским, которые знаками приказывают им расступиться.

Даниэле снова подтолкнул меня вперед:

— Пошли!

— Нет.

— Он хотел бы этого!

Поняв, что я не двинусь с места, он побежал к манифестантам. Наверху лестницы стояли фотографы и щелкали затворами. Песня кончилась, наступила странная тишина, во время которой две группы людей выжидающе смотрели друг на друга. Ближе всего к активистам стояли трое полицейских, позади, в нескольких шагах, между двумя другими полицейскими — Данко с опущенной головой. Он производил впечатление какого-то чужеродного элемента по отношению ко всему тому, что происходило вокруг него.

В этот момент он повернул голову в мою сторону. Он не искал меня взглядом, не удивился, когда заметил, словно ожидал увидеть именно на этом месте. Мгновение он смотрел на меня, затем его рот растянулся в улыбке, которая показалась мне полной грусти.

Приехали два броневика, оттуда высыпали полицейские в шлемах и бронежилетах из подразделения быстрого реагирования, которые без труда прорвали живую цепь. Образовался проход, через который провели Данко, и он исчез в дверях полицейского управления. Люди выкрикивали лозунги, проклинали полицию, один раз прозвучало имя Николы.

Вечером Наччи в больничной палате дал интервью, в котором рассказал, как три человека проникли на яхту и собрали всех на палубе, как обстановка накалилась и как один из нападавших выстрелил и ранил его в плечо. Затем он разволновался и не смог больше произнести ни слова, только рыдал перед телекамерой, которая продолжала его снимать.

В противоположность ему Данко за несколько дней не сказал ни слова. В новостях ежедневно сообщали о его молчании. Упорство Данко поражало многих, но не меня. В дальнейшем стало понятно, что тогда он только готовился к своему звездному часу. Уже после новогодних праздников он изложил собственную версию происшедшего, но настоял на том, чтобы сделать это по-своему. Он прочел перед судьей и журналистами заранее написанное заявление, потребовав, чтобы за все время чтения его ни разу не прерывали.

Он выглядел гораздо более ухоженным, чем когда я видела его у полицейского управления; рыжеватые волосы и борода окаймляли его белое лицо. На нем был серый костюм, а в нагрудном кармане вместо платка — веточка оливы, которую многие комментаторы приняли за католический символ мира.

Он читал уверенным, жестким голосом, взгляд его временами перебегал с текста заявления на судью, и в этом взгляде не было ничего похожего на страх. Он обращался к тем, кто присутствовал в зале суда, но и ко всем нам, зная, что мы впоследствии услышим его, зная, как нас много и какие истины он должен нам открыть. Он прочел свое письмо из тюрьмы не как исповедь, не как акт капитуляции, а как программную речь, которую, вероятно, не раз прорабатывал в своем могучем воображении.

Он рассказал о заговоре против апулийских олив, примерно то же, что рассказывал мне Даниэле, но более возвышенно, в духе эпической поэмы. Говорил о «Замке сарацинов», о поле для гольфа и о генно-модифицированных породах, создаваемых «для обогащения капиталистов, все более безответственных, алчных и безжалостных».

Рядом с ним был его адвокат, такой молодой и так похожий на него, что их можно было принять за братьев. Он сидел, скрестив на груди руки, с вызывающим видом, словно гордясь тем, что представляет интересы такого известного человека.

Тем же бесстрастным тоном Данко заявил, что не назовет имен сообщников. Но не он стрелял в Наччи, которому пулей оцарапало плечо. Ему всегда претило брать в руки оружие. И все же эти имена прозвучали, они перелетали из уст в уста, заполняя зал суда, который он превратил в свою трибуну, и тысячи домов, где люди услышали их по телевизору, как несколько месяцев назад услышали крик Флорианы. Бернардо Колуччи и Джулиана Манчини, имена, которые люди выучили наизусть и которые они не скоро забудут.

— По поводу смерти Николы Дельфанти, — сказал в заключение Данко все тем же холодным тоном, как будто этот факт заслуживал меньшего внимания, чем сговор между Наччи и транснациональными агрокомпаниями, — по поводу смерти Николы Дельфанти могу только сказать, что это не я размозжил ему голову. Я был там, видел, что произошло, но это был не я. И это все, что я могу сказать по данному вопросу.

Прошло два года.

Зимой во дворе, в щелях цемента образовался мох — мягкая, поблескивающая подушка, в начале лета он высыхал и крошился, а потом вырастал снова; безмолвный и вечный круговорот природы. Я заново выкрасила стены внутри дома, потому что от дождей на них появились коричневые подтеки. Неприличный рисунок, который Берн и я сделали на стене, давно сгинул под слоями извести, я попробовала процарапать их, чтобы увидеть хотя бы след этого рисунка, но у меня ничего не вышло.

Последними словами, официально сказанными о смерти Николы, были слова Данко в зале суда. Прокурор заметил, что синяки на лице Николы по форме совпадают с рисунком подошвы обуви, которая была на обвиняемом. Но адвокат сумел убедить суд, что эти гематомы были настолько нечеткой формы, что она не совпадала с рисунком ни на одной подошве. Оставались только показания Данко, которые некому было опровергнуть и в которых он, хоть и косвенно, обвинял в случившемся Берна. Но Данко лгал. Я знала это. Я не нуждалась в благостных уверениях моих родителей, в словах Даниэле: невиновность Берна запечатлелась в моей плоти, так же, как память о днях, проведенных вместе.

Я обратилась в тюрьму в Бриндизи с просьбой о свидании с Данко. Мне много раз отказывали, однако в итоге мою просьбу удовлетворили. Я пришла в зал для свиданий, но Данко не явился. Я повторила попытку, но результат оказался тот же самый. На третий раз администрация тюрьмы дала мне знать, что заключенный не желает принимать посетителей. Они не уточнили, идет ли речь обо всех посетителях вообще или только обо мне одной. Это было еще одним подтверждением того, что он солгал.

Я еще несколько раз виделась с Даниэле, но после той сцены у полицейского управления недоверие между нами усилилось. Он уже не был уверен, что может считать меня своей союзницей. Я в отношении Даниэле испытывала те же сомнения. Я даже не рассказала ему о посылках из «Амазона» и хранила для себя одной этот секрет — секрет, который еще больше отдалял меня от всех. Мама по телефону всегда повторяла одну и ту же фразу: «Ты еще молодая». Вначале это звучало как утешение: «Ты еще молодая, можешь все начать заново», но постепенно переросло в зловещее напоминание: ты еще молодая, но это ненадолго, тридцать один год, тридцать два, пора уже начинать все заново. А что начинать? Мне казалось, что ход времени, как его воспринимали другие, как когда-то воспринимала его и я, теперь для меня остановился. Это случилось до смерти Николы, до ухода Берна; возможно, это произошло в тот миг, когда я осознала, что с моим чревом что-то не в порядке. Мои часы остановились и с тех пор показывали только этот миг.

По крайней мере, с деньгами у меня дела пошли лучше. Одна молодая пара из Ночи, мечтатели и энтузиасты, наняли меня консультантом. Они хотели заняться сельским хозяйством по принципу пермакультуры. Я не знала, известно ли им, что я замешана в истории с убийством полицейского, возможно, их это не интересовало. С другой стороны, об этом давно уже перестали говорить.

Затем владелец нескольких участков в здешних местах захотел арендовать у меня теплицу. Платил он мало, но регулярно. Кроме того, отец каждый месяц посылал мне деньги. Долгие годы я думала, что в моей жизни он был единственным лишним человеком. Потом, когда он перестал разговаривать со мной, я твердила себе, что, если бы только наши отношения наладились, моя жизнь стала бы идеальной. Теперь мне это казалось ребячеством. Я узнала, что он говорил обо мне как о «специалисте по одному из направлений в агрономии».

Два года. С тех пор как Данко был задержан береговой охраной и без сопротивления доставлен в полицейское управление по обвинению в вооруженном нападении, захвате заложников, пиратстве и терроризме, — и до того дня, когда мне позвонили из «Медитерранеа Трэвел», турагентства во Франкавилле-Фонтане, и сообщили, что на меня оформлен авиабилет и вылет назначен на завтра.

— Вы ошиблись номером, — сказала я.

Моя собеседница на другом конце провода с кем-то посовещалась, затем сказала:

— Я говорю с синьорой Гаспарро? Терезой Гаспарро, родившейся в Турине 6 июня 1980 года?

— Да, это я.

— Так ведь мы говорили с вами вчера. Вы что, не помните? Вы попросили меня срочно заказать авиабилет.

Я почувствовала мощный выброс адреналина. Словно что-то начало пульсировать у меня в руках и ногах. Это он. Он вернулся.

— Ну конечно. Извините за рассеянность. Вы не могли бы повторить мне координаты рейса?

— Вылет из Бриндизи в 9:45. Пересадка в Мальпенса. Вылет рейсом «Айслэндэйр» в 23:40. Прибытие в час сорок пять утра.

В момент, когда она позвонила, я пересаживала клубнику. Жирная черная земля набилась мне под ногти.

— Я вам немного завидую, — продолжала моя собеседница. — Я побывала там два года назад, и это было самое прекрасное путешествие в моей жизни. Обязательно посмотрите ледник, который спускается прямо в море. А еще не упустите прогулку на катере среди айсбергов. За три дня, конечно, мало что можно успеть, но это — самое необходимое.

Я спросила, можно ли забрать билет в агентстве. Она ответила, что билет электронный, и она уже выслала его мне по почте. Если я захочу, она может оформить и посадочные талоны. И еще она попросила подтвердить, что с собой у меня будет только ручная кладь.

Не помню, как закончился наш разговор, возможно, я просто повесила трубку. Чуть позже я изучила на экране компьютера посадочный талон на Рейкьявик и задумалась, стоит ли его распечатывать: я боялась, что он может исчезнуть, если я нажму не на ту клавишу.

Я внимательно прочла все правила авиаперевозок написанные крошечными буквами в билете, как будто в них могло скрываться что-то очень важное. Но ничего не обнаружила. Только номер места, максимальные размеры ручной клади, рекламу отеля, который обещал сорокапроцентную скидку на посещение «Голубой Лагуны» и фотографию мужчины и женщины, завернувшихся в банные полотенца и сквозь облако серных паров созерцающих горизонт.

Мне надо было измерить чемодан на колесах, уложить в него вещи, выяснить, какой может быть сейчас максимальная и минимальная температура в Рейкьявике, а еще, пожалуй, привести в порядок волосы, которые я в последнее время привыкла подстригать сама кухонными ножницами. Вместо всего этого, я вышла из дому и уселась под навесом беседки. Лето уже было на исходе, вечер наступал внезапно, но еще полчаса или чуть больше закат заливал поля ярко-алым светом.

Скатерть с картой мира так выгорела на солнце, что верхний слой клеенки осыпался мелкими чешуйками. Только на отдельных участках можно было угадать, какого цвета они были изначально. Я потрогала отслоившуюся бледно-розовую чешуйку, на которой было написано: «Исландия». Дрейфующий кусочек материка.

7

Я проснулась от легкого толчка: самолет коснулся колесами посадочной полосы. У меня так затекла шея, что несколько секунд было трудно поворачивать голову. Я всеми силами старалась не заснуть во время полета, чтобы запомнить каждую мелочь, которая будет предшествовать моей встрече с Берном, но сонливость, изнеможение и пониженный уровень кислорода в салоне взяли надо мной верх. На трапе меня продул насквозь холодный и очень сухой ветер. Было уже далеко за полночь, а небо оставалось светлым, вдоль горизонта тянулась сияющая желтая полоска. Белые ночи: я должна была знать об этом, но почему-то представляла себе, что прилечу в Рейкьявик в кромешной тьме.

Я прошла в зал выдачи багажа. Магазины аэропорта были закрыты, решетки на витринах опущены. От тревоги и неизвестности моя походка стала легкой: похожее состояние бывало у меня, когда я после долгого отсутствия возвращалась к родителям в Турин. Боязнь перемен, которые могли произойти, пока меня не было.

За хромированным ограждением стояли группы людей в ожидании прибывших пассажиров. Они были одеты как на горнолыжном курорте — в вязаных шапочках на головах; мне было дико на это смотреть, ведь я прибыла из тепла, из лета, которое забросило меня сюда. Я стала озираться в поисках Берна — при его привычке одеваться в черное его легко было бы заметить среди ярко одетой толпы, — не переставая идти вперед, чтобы со стороны не казалось, будто я заблудилась. Я искала его в первом ряду встречающих, потом в задних рядах, несколько раз я перехватывала устремленные на меня взгляды светло-голубых приветливых глаз: очевидно, эти люди, у которых в руках были таблички с именами, принимали за другую, ту, кого они ждали. Я искала Берна в крошечном здании аэропорта, похожем на альпийскую хижину, но вместо него увидела Джулиану, стоявшую в стороне, у окна. Она меня заметила, но, по-видимому, ожидала того же с моей стороны, потому что, когда наши взгляды встретились, просто подняла руку — это не было приветствием, просто знаком «тебе сюда», — после чего сразу направилась к выходу.

Я догнала ее уже снаружи, у длинной стеклянной стены, за которой сияли вывески ослепительной белизны, и все кругом казалось идеально чистым, словно в воздухе не было ни пылинки.

— У тебя с собой только это? — спросила она, глядя на мою куртку.

— Она теплая, — соврала я.

Я долго изучала прогноз погоды в Рейкьявике, но не представляла, насколько здесь холоднее, чем в Специале. Из-за этого я почему-то ощутила жгучий стыд. На самом деле это чувство возникло у меня из-за присутствия Джулианы. Я хотела в свое оправдание сказать, что мне пришлось собираться очень быстро, но она отрезала:

— У меня кое-что есть в машине, я тебе дам.

Мы шли к какой-то неизвестной цели, пересекая по диагонали парковку; я с трудом поспевала за ней, на языке у меня вертелось столько вопросов (включая самый главный: где он?), но мы обе молчали, пока шли к машине, внедорожнику «Сузуки»: и когда Джулиана схватила мою сумку, чтобы положить в багажник, и при этом впервые коснулась моих пальцев (этого не хотели ни она, ни я), и когда она достала из своей сумки ветровку и сунула ее мне.

Мы проехали несколько километров по сказочного вида равнине, со светящимися лишайниками и лужицами какой-то жидкости, похожей на молоко. Джулиана заявила, что остаток ночи мы проведем в ближайшем поселке, Гриндавике, в пансионе. Ради этого придется сделать крюк, но небольшой. Это было единственное пристанище, которое ей удалось найти, потому что в Исландии сейчас пик туристического сезона. После чего она сказала:

— До места, куда нам нужно, сейчас ехать нет смысла, слишком далеко. Поедем рано утром.

Потом она спросила, поменяла ли я валюту в аэропорту.

— Нет, не успела.

— Обычно в пансионе берут евро, но по кошмарному курсу, — недовольно сказала она.

Джулиана стала меньше ростом. Возможно, так казалось из-за новой прически, стрижки «ежиком», как у мужчины, которая подчеркивала яйцевидную форму ее головы. Однако, поглядывая не нее искоса с соседнего сиденья, я убедилась, что и фигура у нее стала другой: она как будто усохла. Глядя на ее тонкие, нервные пальцы, сжимавшие руль, я представила себе, какое костлявое тело скрывается под утепленной красной курткой.

Мы въехали в поселок с аккуратными, чистенькими, похожими друг на друга домиками с фасадами из листового металла разных цветов, напоминающего пластик. Гриндавик. Казалось, его построили за одну ночь. Подальше, за таким же опрятным и ухоженным портом, виднелась эмалевая гладь моря. В пансионе нас встретил парень с очень светлыми волосами. «Встретил» — это большое преувеличение, потому что он сделал ксерокопии наших документов, поменял мне деньги и выдал нам один ключ на двоих, не переставая смотреть по своему айпаду какой-то черно-белый фильм. Джулиана сказала ему что-то на языке, который не был английским, но на котором, похоже, она свободно объяснялась. Я спросила, выучила ли она исландский.

— Только необходимый минимум, чтоб выжить, — ответила она.

— Давно ты здесь?

Ей пришлось повозиться с магнитным замком, который словно не узнавал ключ.

— Мы здесь около года.

Комната оказалась крошечная, со стенами, обшитыми деревянными панелями. Запах в ней был какой-то химический, я не разобрала, какой именно, но пахло, по-видимому, от ковра на полу. Кровать в этом номере на двоих была узка даже для одного. А ванная, как сказала Джулиана, здесь общая. Она пошла туда первой и вернулась очень быстро. Я почистила зубы, ополоснула лицо и собралась принять душ, но передумала: запачканная чем-то черным занавеска провисала, ее нижний край мокнул в поддоне. Я надела пижаму (летнюю, как и остальные вещи, которые я собрала так поспешно и так неосмотрительно) и вернулась в номер. Джулиана сняла только куртку и туфли, бросив то и другое на ковер, и легла на кровать со стороны окна спиной ко мне и подобрав колени. Она лежала неподвижно, словно уже заснула.

Я помолчала, боясь разбудить ее, но потом все же решилась ее спросить:

— Куда мы завтра поедем?

— В Лофтхеллир, — ответила она, не поворачиваясь ко мне.

— Что это?

— Такое место на севере.

— Он там?

— Да.

Если посмотреть сверху, в этой позе, остриженная почти наголо, Джулиана еще больше напоминала мужчину. Она не повернулась ко мне и, как я поняла, не собиралась этого делать. Я сначала оперлась на кровать одним коленом, стесняясь этого вынужденного интимного соседства, затем другим.

— Почему он не приехал с тобой? — спросила я.

— Он не мог. Завтра поймешь.

Не знаю, что на меня нашло, но я, стоя на коленях на кровати, вдруг стала трясти исхудалое тело Джулианы, снова и снова повторяя:

— Почему он не приехал с тобой, я хочу знать почему, хочу знать сейчас.

Это продолжалось до тех пор, пока она не схватила меня за руку и не отбросила назад изо всех сил. Раньше я не думала, что способна на такое.

— Не смей больше ко мне прикасаться, — сказала она. Затем, поправив подушку под головой, добавила: — А теперь спи. Или не спи, мне все равно. Только не шуми. Мне надо поспать хотя бы три часа, чтобы завтра отвезти тебя туда.

Через несколько минут она заснула, а я сидела, прислонившись к стене, к панели из какого-то светлого дерева, наверное бука ли березы. Я вдруг поняла, что на всем пути от аэропорта не видела ни одного дерева. Окно было закрыто только наполовину синтетической занавеской, поэтому казалось, что уже рассвело. Но это не был день, и это не была ночь, а я сидела здесь и ждала неизвестно чего в свете этой бесконечной зари. А в детекторе дыма на потолке с равномерными промежутками вспыхивал зеленый огонек.

Была ли это галлюцинация, или Джулиана действительно в какой-то момент потянулась ко мне, сжала мою руку и не отпускала? Или это сделала не она, а я?

Так или иначе, когда я открыла глаза, я опять увидела вчерашнюю Джулиану, нервную и замкнутую. Она надевала треккинговые ботинки, заляпанные грязью.

— Уже шесть часов, — сказала она. — Пора ехать.

Она обещала, что проспит ровно три часа, и сдержала обещание, хотя будильник в комнате не звонил.

Она завязала шнурки, встала и открыла дверь.

— Увидимся внизу.

Я слышала ее шаги в коридоре, синтетическое шуршание рукавов ее ветровки. Я сидела как парализованная, не могла ни за что взяться, потом подобрала вещи, которые разбросала перед сном, и, перед тем как выйти, последний раз взглянула на комнату, на одеяло, приоткрытое только с одной стороны кровати, — наверное, в какой-то момент я замерзла и забралась под него, но я этого не помнила, — а сейчас лежавшее на стороне Джулианы и едва примятое ее хрупким телом.

Зайдя в общую ванную, я опять почувствовала запах, который не могла определить вчера: это был запах серы, он исходил от труб или от воды, успевшей вобрать его в себя.

На первом этаже, в холле, никого не было. Я подошла к стоявшей у стены кофейной машине, но она была выключена. Я стала искать кнопку, чтобы ее включить, но увидела за окном Джулиану: она уже сидела за рулем в нетерпеливом ожидании.

— Можешь позавтракать этим, — сказала она, сунув мне пластиковый пакет из супермаркета.

Я заглянула туда: два сандвича и пачка печенья, одни привычные, другие с незнакомыми названиями.

— Что, не будешь есть? — жестко спросила она.

— Конечно, буду.

Я открыла упаковку с сандвичами, их там было два, я взяла один и протянула ей. Тогда она вроде бы немного расслабилась. Прожевав кусок, она сказала:

— Здесь можно купить только такую вот гадость. Постепенно привыкаешь. По дороге мы можем остановиться и выпить кофе. Если тебе хочется.

Мы поели молча, затем не знаю, как у нас завязался разговор. По правде говоря, я не думаю, что смогла бы хоть сколько-нибудь достоверно воспроизвести по памяти беседу, которую мы вели в последующие семь часов, слова спеклись в плотный ком, без начала и конца, и не из-за того, что рассказ Джулианы часто становился слишком взволнованным, путаным и несвязным, но еще и потому, что после почти бессонной ночи в пансионе на меня то и дело наваливалась дремота и до конца поездки мне так и не удалось стряхнуть ее с себя. Я вдруг переставала что-либо понимать, потом опять приходила в чувство, на несколько минут засыпала, а когда открывала глаза, Джулиана снова начинала говорить или я сама задавала ей какой-то вопрос; я, конечно же, неоднократно прерывала ее рассказ, но мой голос был таким пустяком по сравнению с тем фактом, что ей, Данко и Берну пришлось скрываться, по сравнению с поразительными обстоятельствами, которые в итоге привели их двоих на этот дрейфующий остров. Да, наверное, мой мозг расставил эти сведения в правильном порядке, но на самом деле это не имело никакого значения, во всяком случае сейчас.

Каждый раз, очнувшись от этого подобия обморока, я видела за окном совершенно другой пейзаж. Однообразные, бескрайние луга; фермы, затерянные среди пустошей; гряды ноздреватых, как губка, скал; фьорды, падающие с высоты; пляжи, засыпанные вулканическим песком; и единственная дорога, без ограждений, гладкая, бесконечно разворачивающаяся перед нами, к которой Джулиана обращалась более охотно, чем ко мне, словно мое любопытство было для нее нестерпимым. В какой-то момент она и правда сказала злым голосом:

— Ну, думаю, тебе очень хочется знать…

И я ответила:

— Да, я хотела бы знать.

Помнится, тут она развела руками, оторвав их от руля, лицо у нее задрожало, как будто она крепко стиснула зубы, и она произнесла:

— А что дает тебе право знать?

Тогда я опустила глаза на свое обручальное кольцо и повернула его на пальце. На внутренней стороне была выгравирована дата нашей свадьбы — 13 сентября 2008. Вот это, подумала я, это дает мне право.

— Мы долго не могли покинуть убежище, — сказала она. — Скрывались после гибели полицейского. Это еще чудо, что мы тогда не поубивали друг друга. Сидеть втроем взаперти, в подвале, днем и ночью. Месяцами.

— В Греции, — тихо добавила я.

— В Греции? Придет же такое в голову!

— Так поговаривали. Что вы добрались в шлюпке до Корфу, а оттуда — до континентальной Греции. Другие утверждали, что вы отправились в Дураццо.

Она покачала головой. Потом горько, зло усмехнулась:

— Наверное, я что-то пропустила. Похоже, идея Данко в итоге себя оправдала.

— Какая идея?

— Оставить джип на берегу. Я была уверена, что они не клюнут на эту наживку. Черт возьми, спасательный круг на скалах! Явный спектакль! Не хватало только записки: мы отправились туда-то. Ну надо же! Правду говорят, что в мире полно дурачья.

Я тоже была среди этого дурачья. Передо мной снова возникли телевизионные кадры траурной службы, улицы Афин, заваленные бумажным мусором, — место, где я только мечтала побывать и которое вдруг стало почти реальным. Я подождала, пока эта химера рассеется, и спросила:

— Значит, вы не ночевали в Скало?

— Нет, мы никогда не ночевали в Скало. Я даже забыла это название. И мы никогда не были в Греции, нам такое даже в голову не приходило. Вначале мы решили ехать на север.

Я ничего не сказала. Мое молчание по сути означало просьбу продолжать рассказ. На север? А куда именно? И насколько далеко на север? С кем, на сколько и с какой целью?

— Через друзей мы вышли на автоперевозчика. Один полоумный словак, который уже несколько лет колесил по побережью Адриатики, на север и на юг, по два рейса в месяц. Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять: он не имеет ничего общего с нашим движением. Совсем непохож на защитника окружающей среды. Он водил автовозку.

— Что такое автовозка?

На этот раз Джулиана даже не обернулась.

— Ты что, не знаешь?

Прежде чем ответить, она выдержала небольшую паузу, видимо, чтобы дать этой крупице невежества разбухнуть и еще больше увеличить расстояние между нами.

— Это такой огромный двухэтажный грузовик, на котором перевозят машины. Поняла теперь? Ну вот, этот парень показался нам надежным, и мы не ошиблись. Кое-кто довез нас на своей машине до стоянки, откуда он должен был отправиться дальше.

— Кто вас довез?

— Не имеет значения.

— Кто это был?

— Даниэле. Это был он.

Почему-то мне показался странным ее тон, когда она упомянула Даниэле: словно я обязательно должна была понять, о ком идет речь. Что позволяло ей так думать? Во рту у меня остался привкус сандвича, меня слегка мутило, а еще я чувствовала сонливость и в то же время — неуемное волнение.

— Он довел нас до стоянки и уехал, а словак появился только спустя полчаса, которые мне показались вечностью. Мы с Данко улеглись на асфальт, у всех на виду, но ничего не происходило. Данко прижался руками и ногами к асфальту, как будто умоляя о чем-то, например, чтобы асфальт поглотил его или хотя бы согрел. Думаю, виной тому было наше подавленное состояние. Я даже понятия не имела, что случилось. У меня были предчувствия, но я ничего не знала. Берн и Данко прибежали ко мне через оливковую рощу и закричали: надо убираться отсюда, скорей, скорей, потом мы сели в машину к Даниэле; Данко все время оборачивался и смотрел в заднее окно, а Берн, сидевший впереди, не обернулся ни разу, но как-то странно положил руки на колени — словно эти руки были не его, подумала я.

Там, на стоянке, пока мы ждали словака (мы прежде никогда его не видели, с ним связывался другой человек), Берн произвел на нас странное впечатление, он как будто одеревенел. Попросил у меня сигарету, я ему ее дала и только в этот момент поняла, откуда эта скованность и почему его руки всю дорогу были точно прикованы к коленям: у него на руках были раны, на которых уже запеклась кровь. Я достала платок и вытерла ему руки, но, чтобы смыть кровь, нужна была вода, хоть немного. Тогда Берн плюнул на платок, дал его мне и подставил руки с необычной для него покорностью. Руки были… какие-то вялые. Я спросила, больно ли ему, а он сказал, чтобы я не волновалась. Я оттерла кровь с одной руки, потом с другой, и, к моему удивлению, на них не оказалось ран. Я посмотрела на него, а он невозмутимо выдержал мой взгляд, своими глазами передавая информацию моим глазам. Так вот что случилось. Так вот что мы сделали. Я закурила, мы с Берном стояли и молчали, а Данко распростерся на асфальте, словно призывая чей-то гнев на свою голову. Это он так объяснил, как бы обращаясь к небу, что имел место несчастный случай. «Они первые на нас напали», — сказал он, и я все поняла.

Вспомнив, как она курила на стоянке в ту роковую ночь, Джулиана достала из кармана ветровки пачку сигарет и спокойно зажгла одну от прикуривателя. Только выпустив из ноздрей дым, она спросила, не против ли я.

— Кури, если хочешь, — сказала я, но у меня было впечатление, что мой ответ ее абсолютно не волнует. Тем не менее она немного опустила стекло и стала выдыхать дым в образовавшуюся щель.

— Когда словак нас увидел, он не был удивлен и не стал ни о чем спрашивать. Он еще раз уточнил название места, куда должен нас доставить. И назвал цену: по двести евро с человека — деньги вперед. Перед тем как отправиться в «Замок сарацинов», мы устроили так, чтобы у каждого были с собой деньги, в том числе и у нас троих, поскольку нельзя было знать заранее, как все сложится. Поэтому мы смогли рассчитаться со словаком. Взяв деньги, он свернул их в трубочку и сунул в карман. Потом показал нам машины, в которых мы должны были ехать: в каждой машине по одному человеку, потому что ехать надо лежа и ни при каких обстоятельствах не поднимать головы. Все это он нам объяснил на ломаном итальянском языке, состоявшем из существительных и неопределенных форм глаголов. Он показал, как подняться на верхний этаж грузовика: там безопаснее. Все машины были марки «Ситроен», мне досталась белая. Я видела, как Данко и Берн забрались в свои машины; при этом, насколько я помню, мы не помахали друг другу, не пожелали счастливого пути, даже не взглянули друг на друга на прощанье. Сиденья в ситроене были покрыты нейлоновыми чехлами; я улеглась на них. Еще до того, как железная громадина автоперевозчика пришла в движение и, описав полукруг, выехала со стоянки, я заснула.

Проснулась я от холода: прошло, наверное, два или три часа, во всяком случае, уже совсем рассвело. В машине было как в морозильнике. Я съежилась, пытаясь завернуться в нейлон, но это не помогло. Словак сказал, что путешествие продлится примерно шестнадцать часов, а я подумала, что при такой температуре столько не продержусь. Вдобавок мне еще захотелось по-маленькому. Наверное, от холода и от волнения. Час я терпела, потом меня начало трясти. Словак не говорил, что по пути будут остановки. Он не дал нам свой номер телефона, к тому же Данко категорически запретил нам включать мобильники, иначе полиция моментально определила бы, где мы находимся. Мне оставалось только протиснуться между передними сиденьями и нажать на клаксон, который я удерживала минуту или две, сжимая колени, чтобы не описаться. Наконец я заметила, что мы тормозим, потом останавливаемся, но прошло еще какое-то время, прежде чем словак открыл дверь ситроена.

— Что ты творишь? — набросился он на меня.

Я объяснила, что мне срочно надо в туалет, и он помог мне слезть вниз.

— Только скорее!

Выйдя из туалета, я встретила Данко, но мы сделали вид, будто незнакомы. Странно, мы ведь не договаривались о встрече в этом месте, скорее, это чутье привело нас сюда. Наверное, нас уже ищут, подумала я, а впоследствии узнала, что так оно и было. Я жестом дала понять, что замерзаю. Данко пошел в магазин при заправке, но там не оказалось ничего подходящего, только смешные детские плащики с портретами супергероев. Он все же взял две штуки с витрины, якобы в подарок детям. У меня самой, после того как я рассчиталась с перевозчиком, совсем не осталось денег. У выхода я взяла с полки пакетик с готовым завтраком, но положила обратно. Данко все понял, купил завтрак и пачку крекера. Вышли мы порознь.

Когда мы заворачивали за угол, направляясь к стоянке, то увидели словака, который разговаривал с полицейскими: вид у него был спокойный. Я так испугалась, что не могла пошевелиться, пока Данко не взял меня за локоть и не потянул назад. Несколько минут мы с ним стояли, едва дыша, прислонившись к стене, из-за которой вот-вот могли показаться копы. Берн не выходил из своего убежища. А вдруг его обнаружили? Я сказала Данко, что надо перелезть через ограждение и бежать в поля. Не может быть и речи о том, чтобы бросить Берна одного, ответил он. Когда мы снова выглянули из-за стены, полицейских уже не было. Словак ждал нас у грузовика.

— Что им было нужно? — спросила я, но он сделал нам знак поторопиться. Он протянул мне пустую пластиковую бутылку и сказал: «В следующий раз воспользуйся», — не сообразив, очевидно, что у меня это не получится. Потом показал на еду, которую я держала в руках, и выразительным жестом дал понять, что задушит меня, если я оставлю крошки в салоне машины. По-моему, он не шутил: он вполне был на это способен. Мы не могли бы найти лучшего помощника, который казался бы менее заинтересованным в судьбе оливковых деревьев, в нашей или кого бы то ни было на этой планете. Его тошнило от нашего присутствия, но деньги для него были важнее.

Джулиана раздавила окурок в пепельнице, которая находилась между ней и мной. Там уже лежало несколько окурков, и от этой кучки сильно воняло. Должно быть, Джулиана перехватила мой взгляд, потому что сказала:

— Да, знаю, они разлагаются десять лет. И стоят они на этом острове непомерно дорого. Но сейчас не самый подходящий момент, чтобы бросить курить.

Она захлопнула крышку пепельницы.

— У тебя есть жвачка? — спросила она, и в ее голосе впервые за все время послышались веселые нотки.

Она прищурила глаза, а щурилась она постоянно, это был нервный тик, которым, насколько я помнила, она раньше не страдала. Чтобы не столкнуться с ехавшим навстречу грузовиком, она слишком сильно взяла вправо, заехала на бордюр, из-под колес отскочил камешек и стукнул по ветровому стеклу.

— Сколько разлагается жвачка?

— Она биоразлагаемая, — ответила я.

— Мне тоже так говорили. Раз она биоразлагаемая, выбрось ее в окно. На самом деле у нее на это уходит пять лет. А у батарейки?

— Не знаю.

— Ну же, думай!

— Можно обойтись без загадок? — раздраженно спросила я.

— Мы играли в эту игру во Фрайберге, — сказала Джулиана. — Мы придумывали много всяких развлечений, чтобы скоротать время.

— Во Фрайберге?

— У отца Берна.

На мгновение Джулиана отвернулась: на лице у нее отпечаталось презрение.

— Это там мы жили.

— Берн не видел отца с самого детства, — заметила я.

— Может, и не видел, зато слышал наверняка. Иначе не знал бы наизусть его номер телефона. Может, ему не хотелось об этом рассказывать. Берн может быть очень скрытным, когда дело касается некоторых вещей, точнее, не скрытным — непроницаемым. Думаю, его отец — одна из таких запретных тем, и тут он, на мой взгляд, поступает правильно.

Эта манера говорить о Берне, сообщать о нем нечто новое, давая понять, что теперь она знает его лучше меня, несомненно, доставляла ей живейшее удовольствие. И все же я не удержалась и спросила, почему Берн не любил говорить о своем отце.

— Скажем так: не всякий хотел бы иметь его своим соседом. В частности, он занимается тем, что перепродает произведения искусства сомнительного происхождения.

— Краденые?

И снова Джулиана пожала плечами:

— Думаю, он продает их не сам, он только посредник, а то он был бы гораздо богаче и вел бы другую жизнь. Но у него целый склад произведений искусства, в основном африканского и доколумбовой Америки, скульптур, масок и так далее. Все это он держит в помещении, похожем на гараж, в котором почему-то есть ванная и холодильник, маленький, как мини-бар в гостинице. И еще у него там высокоскоростная оптико-волоконная связь. Наверное, он проводил там много времени. Как бы то ни было, он поселил нас там. Примерно на тринадцать месяцев.

Перед свадьбой, когда я спросила Берна, не хочет ли он пригласить на торжество своего отца — это стоило мне огромных душевных сил, потому что он окружил тот период своей жизни непроницаемой тайной, — он посмотрел на меня, как умел смотреть он один, и сказал: понятия не имею, где он сейчас, мне это неинтересно. Оказывается, его отец всегда жил в своем родном городе, Фрайберге, и они общались по телефону. Когда они разговаривали? Когда меня не было дома? Или когда он уходил в оливковую рощу, чтобы ощутить единение с природой?

— Значит, вы жили там, — сказала я, ощутив вдруг прилив грусти.

— Это был наш немецкий период, как мы любим его называть, — сказала Джулиана. — Вся печаль мира словно сосредоточилась в этом месте, хоть мы и не смогли толком увидеть город. Иногда мы по одиночке выходили на улицу, но надо было быть очень осторожными. Немец нам это запрещал.

Немец. Черный копатель.

— Данко там было не по себе. Ведь это же склад произведений искусства. Он постоянно говорил, что этим вещам место в музее, что мы, живя здесь, становимся сообщниками Немца. Как будто это была наша самая большая проблема. Но он тогда плохо соображал. Та ночь в «Замке сарацинов» подействовала на него сильнее, чем могло показаться. Он просыпался среди ночи, оттого что не мог дышать, сбрасывал одеяло, которым мы укрывались втроем, и начинал расхаживать по комнате, бормоча что-то невнятное. У него и раньше, в университете, случались панические атаки перед экзаменами, но их нельзя было сравнить с тогдашним его состоянием.

— Вы спали втроем? — спросила я, зацепившись за эту незначительную подробность.

— Там была только одна кровать, — спокойно ответила Джулиана.

— Данко сказал, что это не он убил Николу.

Когда я произнесла эту фразу, щеки у меня зачесались, потом зуд превратился в жжение, которое распространилось на шею и руки. Но и тогда Джулиана не отреагировала на мои слова. Разве что испытала некоторую досаду.

— Ты видела всех этих адвокатов вокруг него? — сказала она. — Маленькое наемное войско, как у Папы. К тому же Вильоне-старший только и ждал удобного случая, чтобы ему пригодиться. Данко всегда знал, что у него надежные тылы. Но, думаю, всем приходится прибегать к этому ресурсу, так что в итоге мы возвращаемся к отправной точке. Для меня это большая проблема.

Она язвительно усмехнулась. Я вспомнила, как Джулиана, Коринна и я иногда беседовали втроем, делились самым сокровенным, и как Джулиана и Коринна начинали спорить, у кого из них прошлое было тяжелее, а родители ужаснее. Все это сейчас казалось мне ерундой, даже вспоминать было противно, какой жалостливой и впечатлительной я была тогда — благодарной слушательницей этих обвинительных речей.

— Он солгал, да? — спросила я.

Джулиана поболтала пальцами в воздухе, потом опять взялась за руль.

— Кто может это сказать?

— Ты можешь. Ты там была. И потом все время находилась с ними.

— Извини. Тут я тебе помочь не могу. Понимаю, для тебя, наверное, это важно, но для меня — нет.

Я чувствовала, что все ее тело напряглось, словно она готовилась к борьбе. Или к этому готовилась я?

— Для тебя это неважно? Хочешь сказать, ты ни разу не спросила его, что на самом деле там произошло?

Джулиана покачала головой. Она продолжала смотреть на дорогу. Кажется, я слегка наклонилась к ней.

— Вы тринадцать месяцев прожили в гараже, спали втроем в одной постели и за все это время ни разу не говорили о той ночи?

— Случилось то, что случилось. Что мы могли изменить? Начать выяснять, кто из нас виноват больше, а кто меньше? В «Замке» мы были все вместе. Мы трое и еще тридцать человек. Это могло произойти с каждым.

— Ты шутишь?

— Ты слишком сильно волнуешься, Тереза.

— Но ведь погиб человек! Человек, которого я знала!

— Да, Берн мне рассказывал. У тебя с этим полицейским что-то было?

— Ты спрашивала об этом Данко или нет? Ты спрашивала об этом Берна или нет?

Джулиана рассеянно потрогала волосы, вернее, то, что от них осталось. Ее как будто удивило, что они не такие длинные, как раньше.

— Остановимся здесь, сказала она, съезжая с дороги. — Нам надо заправиться. Надеюсь, у тебя остались наличные.

На заправке мы разделились. Там не было настоящего бара, только уголок, где стояли термосы с кофе и целая башня из бумажных стаканчиков. И табличка с ценой. Выпив кофе, посетитель должен был заплатить за него в кассе. Если бы человек вышел, не заплатив, никто не обратил бы внимания, но, наверное, здесь, на острове, это было не принято. Я походила среди полок с сувенирами, которые в последующие дни мне предстояло увидеть еще много раз, но в тот момент я смотрела на них впервые: игрушечные тюлени, толстые свитера с традиционными скандинавскими узорами, миниатюрные шапочки викингов с рогами и тролли с лохматой матерчатой шевелюрой, сморщенной кожей и злобными лицами.

На стене висела большая, слегка пожелтевшая карта Исландии. В местах, привлекающих внимание туристов, расклеили фотографии и обвели их рамочками. Гейзеры, вулканы, водопады — все с непроизносимыми названиями. На одной из фотографий я увидела айсберги в море, наверное, те, о которых говорила сотрудница турагентства.

— Мы находимся здесь, — сказала Джулиана, протянув руку поверх моего плеча. — Рядом с Блёндюоусом.

В руках у нее были стаканчики с кофе, она дала мне один.

— Сейчас мы едем по этой дороге. Она идет вокруг всего острова. А попасть нам надо сюда. — Она показала на озеро, расположенное почти в самом центре карты, может быть, чуть севернее.

— Мюватн, — прочла я.

Она объяснила, как это произносится, а потом перешла к правилам словообразования в исландском языке. И я вдруг осознала всю нелепость происходящего — стою в этом магазине, на краю земли, с женщиной, чуждой мне во всем, среди магнитиков для холодильника, изображающих вулканическое извержение, которое засыпало пеплом всю Европу. Хотя, возможно, нелепой эта ситуация была только с рациональной точки зрения, сердцем я воспринимала ее иначе. Находиться в обществе Джулианы, направляться вместе с ней в место, название которого я даже не могла правильно произнести, — все это казалось мне вполне нормальным, даже интересным: одно из первых ярких впечатлений за столько лет.

— Почему вы обосновались здесь? — спросила я.

— Мы искали место, не оскверненное человеком. Нетронутое.

— И вы его нашли?

Джулиана резко отвернулась, теперь она стояла спиной к карте и ко мне.

— Он его нашел, да. Пошли. Нам еще надо заправиться.

Какое-то время мы ехали молча. Я смотрела на скопление облаков справа от себя, огромное, вздутое, как ядерный гриб, неподвижно висящее в небе. Даже облака здесь были особенные. Сколько мы ни ехали, гриб оставался на том же месте, к нему нельзя было приблизиться, его нельзя было объехать кругом, нельзя было оставить в стороне.

— Это было очень хрупкое равновесие, — сказала Джулиана. — Постарайся понять. Никто из нас никогда не оказывался в подобной ситуации. Никто даже не представлял себе такого.

Она говорила о Германии.

— Вы бросили джип Данко возле Скало, — сказала я, — оставили там кучу фальшивых улик, чтобы сбить полицию со следа, значит, вам было чего опасаться.

— Это была простая предосторожность.

— Но она вам понадобилась?

Джулиана глубоко вздохнула. Она случайно включила «дворники», и они со скрипом заерзали по сухому стеклу. На мгновение мне показалось, что она в растерянности.

— Очень хрупкое равновесие, — повторила она, как будто «дворники» смахнули все, что я сказала после этого. — Данко был не в себе. Гипотетически он всегда проявлял неукротимую отвагу, но когда возникает реальная угроза, он ведет себя, как трус. Когда Словак довез нас до Инсбрука, вернее, выкинул на пустыре, посреди индустриальной зоны, у него случился нервный припадок. Мы с Берном поняли, что он всю дорогу пролежал в своем ситроене, трясясь и истерически рыдая. Он повторял, что мы совершили ошибку, и теперь мы должны вернуться. Я была уверена, что, когда он нес всякую чушь, то пытался выкинуть из головы картину, которая не давала ему покоя: образ распростертого на земле полицейского. Нам долго пришлось его успокаивать. Я осталась с ним, а Берн отправился искать телефон. Прошла целая вечность. Наконец он нашел лавку с восточной едой и умолил хозяина-египтянина разрешить ему позвонить. Его отец кого-то пришлет за нами, сказал он потом. Сам он, конечно, приехать не мог, полиция уже следила за ним. У Берна и у меня возникло подозрение, что и его телефон уже под контролем и что вместо его друга за нами придет австрийская полиция. Но выбора у нас не было. Мы ничего не сказали об этом Данко, чтобы не напугать его еще больше.

Но, по-видимому, полиция не торопилась. Друг Немца появился только через несколько часов. За это время у нас кончились запасы еды и питья, но никто не решился на еще одну вылазку. Друг Немца привез нас прямо в гараж. Он не назвался, не сказал ни единого слова, было ясно, что он не желает иметь ничего общего ни с этой историей, ни со всеми нами. Не знаю, почему он не отказался от этого поручения, наверное, он как-то зависел от отца Берна. Потом мы видели его снова, иногда он ходил за покупками для нас, но и в дальнейшем держался все так же настороженно. Мы ехали с ним пять часов, в основном ночью, в угрюмом молчании. Данко и я сидели сзади, Берн — впереди.

Немец навестил нас неделю спустя. Я узнала бы его, даже если бы он не представился: когда они с Берном стояли друг против друга, их сходство поражало: если бы не разница в цвете волос и глаз — у Немца волосы преимущественно седые, а глаза светлые, — могло бы показаться, что Берн стоит перед зеркалом. Затем Немец раскрыл объятия — и Берн кинулся к нему и замер, словно притянутый магнитом, весь отдался радости встречи. Не знаю почему, но эта сцена меня растрогала, мы тогда еще не успели прийти в себя, за всю неделю ни разу не вышли на улицу, не имели доступа к новостям, были словно в подвешенном состоянии, видели только человека, который приносил нам еду и не произносил при этом ни слова, — и тут вдруг появляется отец Берна, вот Берн и дает волю эмоциям, словно маленький мальчик.

Немец пожал руку мне и Данко. Мы были в смятении, напуганы, подавлены, а он — такой бодрый, жизнерадостный. Он спросил, не скучно ли нам здесь. Но нам было не до скуки. Затем спросил, воспользовались ли мы компьютером, но нам это даже не приходило в голову. Тогда он сел за письменный стол и сказал нам, что мы можем входить в интернет совершенно безбоязненно. У меня брандмауэр, как в Пентагоне, сказал он, и IP-адрес, который невозможно вычислить. Он не стал объяснять, что причина всех этих предосторожностей — его нелегальный бизнес, торговля произведениями искусства, а большая часть таких сделок совершается по интернету; мы сами это поняли, по крайней мере я, Данко, наверное, тоже, а вот Берн остался в полном неведении, поскольку ничего не смыслил ни в компьютерах, ни в сетях. Немец сел за компьютер, я встала у него за спиной, за мной Берн, и последним — Данко: он все еще сторонился незнакомых людей, но ему было интересно. Ведь после дней, проведенных в ожидании и тревоге, это было наше первое развлечение.

К тому времени мне уже приходилось слышать о луковой маршрутизации. В университете мы использовали ее, собравшись в группы, в основном для покупки гашиша по интернету, либо просто из любопытства: в те годы репутация хакера была гарантией популярности. Помню, мы собирались в кабинете информатики, и один из нас стоял спиной к монитору, смотрел, не идет ли мимо кто-то из техников или преподавателей. А Немец пользовался даркнетом, словно это было в порядке вещей, словно никакой другой сети и не было. Он спросил, знаю ли я, что такое Линукс, я ответила, что пользуюсь этой системой уже не один год.

— Думаю, вам, ребята, надо что-то менять, иначе вы тут застрянете на всю жизнь, сказал он. — В последнее время о вас много говорят. И, поскольку ваши приметы изменить нельзя, придется придумать каждому из вас новую личность. Садись на мое место.

Я села за компьютер. Все оказалось достаточно просто. Надо было сделать наши фотографии крупным планом, загрузить их, и через несколько недель у нас будут новые паспорта. Мы могли выбрать любую национальность, но, поскольку мы не владели достаточно свободно ни одним иностранным языком, Немец посоветовал нам остаться итальянцами. Он принес с собой маленький цифровой фотоаппарат. На счету у него были кое-какие накопления в биткойнах, которые мы могли расходовать. Документы, сказал он, придут на его обычный почтовый ящик. Это было вполне надежно, уверил он. Он излучал непостижимое спокойствие, говорил веселым тоном, да, как бы абсурдно это ни казалось, эта ситуация, похоже, веселила его.

Он еще какое-то время беседовал с нами. Рассказал о системе, по которой скульптуры из гаража проходят экспертизу, а потом поступают в продажу: это была сложная схема, которой он явно гордился. Он обещал скоро вернуться, а перед уходом взлохматил волосы Берну — образцовое поведение отца в отношении сына-подростка.

Берн предложил нам взять одну и ту же фамилию, как будто мы братья и сестра. Мы долго спорили по этому поводу, мне такое решение казалось рискованным. Потом мы начали обсуждать, в какую страну направимся, когда получим новые документы, и сошлись только в одном: это будет не европейская страна. Берн и я предлагали разные варианты, заглядывали в интернет, Берн изучал разные города по картам GoogleEarth, и каждый вечер нам казалось, что мы нашли идеальное место, а на следующий день нас одолевали сомнения, и дискуссия начиналась снова. Куба, Эквадор, Лаос, Сингапур. А вот Данко неизменно отказывался участвовать в этих разговорах. Он снова и снова повторял: затея с поддельными паспортами ни к чему хорошему не приведет. Откуда нам знать, кто за этим стоит? К каким криминальным структурам мы обращаемся за помощью? Он с отчаянным упорством отстаивал свои высокие моральные принципы, за которые я когда-то его полюбила. Он не отдавал себе отчета в том, что для нас с Берном было очевидным: мы трое давно уже переступили черту. И отсюда, с другой стороны, мораль, которую защищал Данко, казалась нам ублюдочной и мелкой.

Джулиана обернулась и протянула руку к заднему сиденью, где лежала ее сумка, порылась в ней и, не найдя того, что искала, взяла ее целиком и положила себе на колени.

— Посмотри, — сказала она, протягивая мне паспорт.

Страницы паспорта были совершенно чистые, без единого штампа. С фотографии, запаянной в переливчатый пластик, на меня смотрело лицо Джулианы. Волосы уже были острижены под ноль. Рядом с фото стояло новое имя: Катерина Баррези.

— Они используют имена покойников, — серьезным тоном сказала она. — Когда мы приедем, пожалуйста, называй меня Катериной.

— А какую фамилию выбрал он?

— Томат. Это фриульская фамилия, достаточно распространенная, только вот выговор у Берна совсем не напоминает фриульский. Но поскольку он ни за что не хотел отказываться от своего крестного имени, а других паспортов на имя Бернардо не было, пришлось взять этот. С Данко все обстояло еще сложнее. Его пришлось снимать скрытой камерой. Пока удалось получить приличную фотографию, прошло много времени. Его отношения с Берном начали портиться с самого приезда, и к этому моменту он перестал с ним разговаривать. Это непросто — жить втроем в гараже, когда двое из троих не разговаривают друг с другом. В глубине души Данко считал себя ответственным за то, что произошло. Иногда он еще принимался судорожно рыдать, но это случалось реже, чем в первые дни. Однажды утром мы с Берном проснулись и увидели, что его нет. Каждый выход на улицу у нас был чрезвычайным событием, об этом надо было предварительно договариваться с остальными: так нам посоветовал Немец. К тому же время для этого было самое неподходящее: утром на улицах полно народу, люди идут на работу, в школу. Часа два мы его ждали, волнуясь все больше и больше, потом Берн не выдержал и пошел его искать. Вернулись они вдвоем. Только что кончилось обеденное время, от обоих пахло пивом, Данко выглядел смертельно усталым и несчастным. Но я тут же поняла, что Берну удалось убедить его. Данко снова признал его правоту.

— Почему снова?

— У них давно были напряженные отношения. С тех пор, как еще в лагере они стали приверженцами двух совершенно разных стратегий. До какого-то момента всеми операциями командовал Данко, но его план действий оказался неэффективным. Он настаивал на том, что мы должны уважать наших противников, в то время как они не проявляли к нам ни малейшего уважения. И вот Берн, поразмыслив, разработал нечто вроде сборника заповедей.

— Его тетрадь, — сказала я.

— Да, тетрадь. Таким образом он давал нам понять, что мы должны пойти дальше, что пассивное сопротивление ничего не даст, поскольку они превратят нашу землю в пустыню прежде, чем мы отдадим себе в этом отчет. Просто однажды мы проснемся среди громадной пустоши, и тогда уже ничего нельзя будет сделать. Нужно бороться.

Джулиана сделала паузу. Я посмотрела в окно слева. Мы были у оконечности фьорда; на скалах, на краю обрыва, стояли два одинаковых домика, с двускатными крышами, оторванные от остального мира. Но по выражению лица Джулианы я поняла, что она их не видит, что перед глазами у нее оливковая роща в Апулии, красная земля, так непохожая на ту, по которой мы ехали, хотя тоже лишенная растительности.

— Данко отвергал саму идею использовать оружие. Она противоречит тем принципам, в которые он верит всю жизнь, говорил он, и это была правда; я знала, что это была правда. Но она шла вразрез и со всем тем, во что верили я, и Берн, и все, кто был с нами. А что нам оставалось делать, если это было необходимо? Иногда ради высокой цели нужно пойти дальше того, что ты считал допустимым. Новый порядок должен прийти через беспорядок: вот что хотел нам сказать Берн, но Данко был с этим несогласен.

Я вспомнила, как он явился на ферму со списком вещей, которые нужно было взять, с решимостью во взгляде, — злой решимостью, но тогда я этого еще не понимала.

— А потом?

— А потом Берн повел его прогуляться среди срубленных и выкорчеванных олив и сумел убедить в своей правоте.

Джулиана опустила стекло, выставила руку наружу, несмотря на холод, а потом еще повернулась в ту сторону, подставив лицо ветру.

— Можешь ненадолго сесть за руль? — спросила она.

По правде говоря, мне совсем этого не хотелось. Меня до сих пор клонило в сон, во рту еще был кислый вкус от сандвича и отвратительного кофе, который мы выпили. И я знала, что не смогу ехать на такой же скорости, как Джулиана, по этой дороге, где на каждом изгибе казалось, что машина вот-вот вылетит на обочину.

— Всего на полчаса. Этого мне хватит, чтобы вздремнуть, настаивала Джулиана.

Прежде чем сесть на пассажирское сиденье, Джулиана возле машины нагнулась, схватила себя за щиколотки и простояла так секунд двадцать — под джинсами и ветровкой было видно, как напряглись ее мускулы. Она была гибкая, словно балерина. Выпрямившись, она выполнила несколько упражнений, похоже относящихся к одному из боевых искусств.

Первые несколько километров ее глаза действительно были закрыты, голову она держала прямо и напоминала статую, но она не спала, я знала это. Открыв глаза, она сказала бесстрастным тоном, к которому я уже начала привыкать:

— Мне не хватает олив. Мне не хватает всего. Особенно жары. В этом году лето здесь длилось не больше месяца — и то из-за глобального потепления. В прошлом году в Гренландии подтаяли ледники и охладили Гольфстрим. В результате, пока весь мир нежится на солнышке, мы здесь даже в августе трясемся от холода.

— Я побывала в лагере, — сказала я, то ли чтобы утешить ее, то ли, наоборот, чтобы усугубить ее ностальгию. — Его развернули заново в туфовом карьере.

— Я знаю, — сказала она.

— Знаешь?

— Мне сказал Даниэле.

— Ты говорила с Даниэле?

Джулиана прищурившись, взглянула на меня:

— Я говорю с ним почти каждый день. Иначе почему бы, по-твоему, он приехал к тебе?

После этого у нее произошла очередная перемена настроения.

Гораздо более любезным тоном она добавила:

— Мы с ним опять стали общаться месяца через два после нашего приезда во Фрайберг. Это было совсем нелегко. Если моя цифровая грамотность не дотягивала до современного уровня, то познания Даниэле были попросту убогими. Чтобы отправить ему письмо, не оставив следов, пришлось изрядно поломать голову. Идею мне подсказал «Амазон». Даниэле был под домашним арестом, если бы он заказывал себе товары по интернету, это бы выглядело вполне естественно. И я послала ему, якобы от его имени, электрическую зубную щетку. Когда-то раньше он рассказывал мне, что мать заставляла его брать с собой такую щетку, куда бы он ни шел. И действительно, он взял ее с собой даже в лагерь и расхаживал там, на природе, с этой жужжащей штуковиной. Но пришлось потратить несколько дней, чтобы взломать его компьютер и добыть данные кредитной карты: для этого я воспользовалась руководством из интернета, их там выкладывают всякие психи. Когда он получил щетку, то сразу понял, что это от меня и что мы сможем наладить контакт через компьютер. Я послала ему инструкции в нескольких электронных письмах, которые кто угодно принял бы за спам. И через несколько дней в нашем распоряжении был защищенный канал связи, по которому мы могли общаться напрямую.

Она уперлась ногой в приборную панель и съехала на своем сиденье чуть ниже.

— Не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Первое, что ты могла бы сделать, вернувшись в Италию, — пойти и доложить все полиции.

Я бы этого не сделала. Не знаю даже почему, но мне это и в голову бы не пришло. Как будто я изначально была частью этого плана.

— Такой же фокус Берн проделал со мной, — сказала я. — Только он прислал мне пестицид и книгу.

— Это мы с Берном послали, — уточнила она. — Хотя пестицид мы послали втроем — я, Берн и Данко. В одиночку Берн не сумел бы даже включить компьютер.

— Но почему вы не поручили Даниэле передать мне, что вы здесь, если у вас с ним был уже налаженный контакт?

— Ну да, я об этом просто не подумала! — иронически заметила Джулиана.

— Так почему?

— Даниэле не захотел этого. Сказал, что узнал тебя поближе, и решил, что ты не заслуживаешь доверия.

«Узнал поближе». То есть переспал со мной.

— А видеть меня вы могли? — спросила я, начиная заводиться. — Парень из мастерской по ремонту цифровой техники сказал мне, что это возможно.

— Когда твой монитор был включен — могли. Так захотел Берн, при этом он заставлял нас отворачиваться. Но я, честно говоря, иногда подглядывала. По-моему, ты носишь мои трусы. — И она рассмеялась — ехидно, но как-то напряженно. Я остановила внедорожник у кармана, посыпанного галькой.

— Ты что делаешь?

Я вышла из машины и зашагала через заросли вереска. Земля на этом острове была голая, куда бы я ни посмотрела, мой взгляд нигде не встречал препятствия. Сзади хлопнула дверца.

— Эй, вернись? — крикнула Джулиана. — Прости, я не хотела тебя обидеть! Вернись!

Но я не остановилась. Земля между кустами вереска была темная, почти черная. Джулиана, кажется, побежала за мной, но я не стала оборачиваться. Вот она поравнялась со мной, затем забежала вперед, чтобы преградить мне путь.

— Нам еще долго ехать. Если будем тратить время зря, придется ждать до завтра. А завтра может быть уже поздно.

— Поздно для чего?

Поскольку я не останавливалась, ей пришлось идти позади.

— Увидишь. А теперь идем в машину.

— Где Берн? Я не вернусь в машину, пока ты не скажешь, где он.

— Я тебе сказала: увидишь.

Тут я закричала:

— Где он, черт возьми?

— В пещере.

— В пещере?

— Он заблокирован там, внутри. И, вероятно, долго не продержится.

Я остановилась. Нас продувало ветром, он здесь был не порывистый, как трамонтана в Специале, а ровный и постоянный. И я подумала, что это не так уж странно, общем-то я даже и не удивилась: Берн в пещере — такое было возможно. За все эти годы он приучил меня к своим бесчисленным странностям, — жил в полуразрушенной башне, жил в доме без электричества, жил на дереве, — что очередная причуда уже не могла стать для меня потрясением. Я спросила только:

— Давно он там.

— Почти неделю.

— И не может выйти?

— Нет. Он не может выйти.

Дул упорный, яростный ветер, и пучки вереска дрожали, цепляясь за камни. Джулиана протянула руку к отвороту моей куртки, той, что она мне одолжила, — было бы странно, если бы мы с ней трогали друг друга за руку. Я позволила ей отвести меня обратно, к внедорожнику. Она снова села за руль, а я не стала возражать. Я забралась в глубину сиденья, чтобы быть подальше от нее, но долго ехать нам не пришлось. Она припарковалась у здания крупнее остальных, на вершине холма.

— Здесь мы сможем прилично поесть, — сказала она. — По-моему, мы в этом нуждаемся.

В помещении горел камин, на стенах развешаны тряпичные головы животных, что окончательно превращало этот псевдоальпийский интерьер в пародию, — здесь никто бы не подумал вешать на стены чучела настоящих животных. Мы с ней устроились за столиком в углу, я села спиной к окну. Я была вялая, ощущение усталости разлилось по всему моему телу. Когда нам принесли меню, у меня даже не было сил перелистать его. — это жест казался мне слишком решительным, слишком нормальным, я же не могла даже пошевелиться, а сделать это мне мешал вертевшийся на языке вопрос, но который невозможно было произнести: если он не может выйти, что же с ним будет?

Джулиана заказала еду и себе, и мне. Похоже, ее здесь знали. То есть, очевидно, знали Катерину, а не ее. Официантка, совсем юная, лет семнадцати, с нежным лицом и изящными движениями, принесла нам белый суп, в котором плавали какие-то темные кусочки.

— Это грибной суп, — сказала Джулиана. — Надеюсь, тебе понравится.

Наверное, я была очень бледная или в моем лице было что-то тревожнее, чем бледность, потому что такие любезности были совершенно не в духе Джулианы. Не помню, она ли пододвинула мою руку к приборам или я сама взяла ложку, но я съела суп, ложку за ложкой, в том числе и грибы, жесткие, как шарики из полистирола. После этого я почувствовала себя немного лучше, но к лососине, которую подали следом, все же не притронулась — только взглянув на нее, а почувствовала приступ тошноты, побежала в туалет, и меня вырвало всем, что я съела.

Нет, он не сможет выйти.

Я долго смотрела на неузнаваемое лицо в зеркале, на щеки, раскрасневшиеся от жары в ресторане и холода снаружи, или от смущения. Когда я вернулась к Джулиане, со стола успели все убрать. Она спросила, лучше ли мне, а я ничего не ответила.

Джулиана сделала знак официантке, и та через несколько минут принесла счет. Как обычно, она ждала, пока я достану бумажник и заплачу за нас обеих. Когда я хотела собрать с маленького подноса сдачу, несколько исландских крон, она жестом остановила меня:

— Оставь чаевые.

Я ее послушалась.

Пошел дождь. Тонкие, невесомые капли. Взглянув на рукав куртки, я поняла, что это не дождь, а снег. В конце августа. Но я вспомнила, как в Киеве Берн пошел в дальний конец парковки, где лежал заледеневший снег, как дотронулся до него и какое изумление отразилось на его лице. Ни я, ни Джулиана не высказались по поводу перемены погоды.

— Зачем вы мне отправили эти посылки — средство от вредителей, книгу? — спросила я. — Зачем, если вы мне не доверяли?

— Берн настоял на этом. У него был такой несчастный вид, когда он сидел за компьютером; он беспокоился о тебе. Средство от паразитов, разумеется, нашел Данко. Это был один из тех редких случаев, когда он сел за клавиатуру и принял участие в наших делах. К тому времени он уже почти не разговаривал с нами. По ночам его мучили кошмары либо он не спал вообще. Я попросила Немца принести нам снотворное и иногда, измельчив таблетки, подсыпала их ему в кофе. Теперь мне стыдно об этом вспоминать, но я делала это ради него. Боялась, что он сойдет с ума.

— Значит, Даниэле знал, где вы. Все время знал. — Эта мысль не давала мне покоя.

— Только приблизительно. Сообщать ему точные координаты было слишком рискованно.

— А знал он, что вы собираетесь захватить яхту Де Бартоломео? Потому что вы с Берном тоже там были. Ведь это очевидно, что вы были там.

— Затея с яхтой с самого начала была ошибкой, — продолжала Джулиана. Сейчас она говорила медленнее, почти нараспев. — Мы уже стали плохо соображать. Все эти месяцы безвылазного сидения в гараже, и всегда втроем. Данко и Берн старались не смотреть друг другу в лицо. У нас было отчаянное желание что-то сделать, тем более что теперь у нас имелись чистые документы, новые, незапятнанные имена. Даниэле послал нам фотографии парка в «Замке сарацинов», вернее, того, что когда-то было парком. Вывороченные пни вместо вековых деревьев. Не знаю, как тебе это объяснить, но, когда мы сидели там, взаперти, и разглядывали эти фотографии, происходящее казалось еще страшнее. «Мы тут сидим и жиреем, пока они все уничтожают», — говорил Берн. В первые недели, по крайней мере, о нас еще говорили, на нас шла охота, мы чувствовали, что вокруг нас происходит какое-то неслышное движение. Но с приходом осени этот застой стал невыносимым. Тишина в гараже, тишина снаружи и эти фотографии. А мы сидим тут и жиреем. Мы сами не заметили, как у нас начал созревать план.

— Сами не заметили? — ехидно произнесла я: надо было хоть как-то ответить на сарказм, который она щедро расточала в мой адрес в эти часы.

— Я уже говорила: мы были немного не в себе. Видела бы ты, что мы там ели. Одни консервы, к тому же еще и холодные. А у Немца было странное пристрастие к азиатской еде быстрого приготовления — а может, это была инициатива его помощников, ведь это они приносили нам еду. Мне казалось, она стала для меня медленно действующим ядом, и, наверное, так оно и было.

Джулиана вздохнула, как будто уже не раз повторяла эту историю и ей это надоело.

— Короче, я взломала компьютер Наччи. Так же, как компьютер Даниэле и твой. Пароль там оказался настолько примитивный, что я расхохоталась, когда мне удалось угадать его уже с пятой или шестой попытки. Я обнаружила там всевозможные гадости. А главное, нашла доказательство того, что мы были правы насчет поля для гольфа и всего остального, и если бы нас тогда послушали, ничего бы не случилось. Ничего.

— О чем ты на самом деле сожалеешь? — Ее словоохотливость почему-то разозлила меня больше, чем все остальное. — Тебе жалко Николу, которого убили? Или человека, который был ранен? Тебе жалко оливы? Или только саму себя?

Впервые в ее взгляде промелькнула неуверенность.

— Оливы были важнее всего, — прошептала она.

— Оливы? По-твоему, оливы были важнее человека, которого убили?

— Так я думала тогда. Мы все тогда так думали. Наверное. Возможно, мы ошибались.

Да, вы ошиблись, и как еще ошиблись. Но вслух я этого не сказала.

Когда мне было двадцать лет, мы с Николой переписывались, он писал мне из Бари, я отвечала из Турина, но в этих письмах мы так и не сумели сказать самого главного — что он влюблен в меня, а я в него — нет. Но я и этого не сказала Джулиане. Только проговорила осуждающим тоном:

— У вас были пистолеты.

— В тех местах Сети, куда нам помог проникнуть Немец, можно достать все.

— И что дальше?

— Я только хочу сказать, что достать пистолеты было легко. Легче, чем можно себе представить. А Данко… В тот момент он не возражал. Совсем. Как будто этот план полностью его устраивал. Вернуться на юг, несмотря на огромный риск, с оружием, — такая перспектива его не пугала. Он тогда уже решил сдаться, но мы об этом не догадывались. Я в жизни не встречала другого такого притворщика. Казалось, именно этот план разбудил его, вернул ему веру в себя.

— А Немец?

— Он был не в курсе. Берн решил ничего ему не говорить. Даже о том, что мы уезжаем. Они оба были такие странные. После той первой встречи, когда они обнялись, они больше не подходили друг к другу. Никто бы не подумал, что это отец и сын. Накануне отъезда я гуляла с Немцем по берегу Неккара. Он долго говорил о Берне, рассказывал, как ему не хватало сына после того, как они год провели вместе. Я спросила, почему он решил излить мне душу, а он ответил, что просто вдруг ощутил такую потребность. Но, думаю, он предчувствовал, что этой ночью мы уедем и он никогда больше не увидит сына.

Джулиана расчувствовалась. У нее на глазах выступили слезы. Когда она замолкла, то, похоже, ее удивило, что я все еще здесь. Глядя на нее, захваченную воспоминанием о незначительном событии, которое касалось даже не ее, а Берна и его отца, я кое-что поняла. Не то, как человек может совершить нечто, прежде казавшееся ему непостижимым, даже немыслимым, а то, как можно поймать порхающий в воздухе комочек пыльцы, если долго следить за ним взглядом, даже не догадываясь, что это такое. Я поняла то, что давно уже знала, но не хотела принимать. То, что знала с той самой минуты, когда всматривалась в группу встречающих в аэропорту, надеясь увидеть среди них Берна, а вместо него увидела Джулиану.

— Зачем ты так коротко остригла волосы? — спросила я.

И снова этот жест, который со вчерашнего вечера Джулиана повторяла уже много раз: она дотронулась до своей макушки, словно искала отсутствующую шевелюру.

— Не знаю.

— Чтобы тебя не узнали?

— Нет, — ответила она, но тут же добавила: — Может быть. Я подумала… Ему так больше нравилось.

— Берну так больше нравилось? Да?

Я знала это задолго до того, как приземлиться на этом далеком, холодном острове. Нескрываемая враждебность, с которой Джулиана встретила меня тогда на ферме и которая со временем не угасла, ее привычка подолгу смотреть на Берна, класть руки ему на плечи в конце дня, массировать ему лопатки и шею (он при этом закрывал глаза: это всего лишь проявление дружбы, говорила я себе, но всякий раз находила себе занятие, чтобы не смотреть на них, не видеть блаженный покой, нисходящий на его лицо).

— Вы были любовниками, — сказала я.

И поскольку Джулиана не удостаивала меня иным ответом, кроме удрученного молчания, мне пришлось продолжить:

— Это началось еще раньше. До моего приезда на ферму.

— Какая теперь разница?

Она достала сигареты, закурила. Пальцы у нее дрожали.

— И не прекратилось, когда я приехала?

— Отстань от меня со своей паранойей.

Я схватила ее за ту руку, которая была ближе ко мне, — за правую. И сжала так сильно, что под несколькими слоями ткани чувствовала биение ее пульса; я не хотела причинять ей боль, только не дать ей ускользнуть, как будто правда, которую она отказывалась признать, была привязана к ее телу. Джулиана напрягла мускулы, но не попыталась высвободиться.

— Я вправе знать, — тихо произнесла я.

— Только два раза. В самом начале.

Я отпустила ее руку, откинулась назад.

— А Данко?

Джулиана пожала плечами, это могло означать, что ей теперь нет дела до Данко, или что Данко теперь нет дела до нее, или же что Данко был не в курсе. Но нет: оказалось, что Данко все знал. Это объясняло многое: и его постоянные ссоры с Берном, и, возможно, даже его арест. Главной причиной его разрыва с другом была Джулиана. Судьба олив, применение оружия, даже убийство — все это играло второстепенную роль.

Потом у меня возникло ощущение, которое я испытывала когда-то давно, — что предметы отдаляются от меня, уменьшаясь в размере. Только на этот раз отдалялась я сама, несясь с бешеной скоростью назад, по туннелю, открывшемуся у меня в голове.

— Стой! — крикнула я Джулиане, но она еще несколько секунд продолжала двигаться, и, прежде чем я успела повторить это, у меня из желудка хлынула едкая струя, наполнившая мне рот, но я удержала ее руками. Джулиана застыла на месте. Я открыла дверь и извергла из себя остатки супа, все эти ядовитые грибы.

Она протянула мне платок, я не взяла его, и тогда она положила платок мне на колено. Я вытерла рот, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, сердцебиение понемногу утихало. Я кивнула, давая Джулиане понять, что можно ехать дальше. Я почувствовала, как внедорожник вернулся на проезжую часть, как он начал двигаться со все возрастающей скоростью, но я не открыла глаз: не хотелось снова увидеть, что окружающий мир неумолимо отторгает меня.

Через два часа мы подъехали к озеру Мюватн. Небо очистилось, повеяло летом. Из расселины в горе валил густой пар. И здесь тоже чувствовался запах серы, причем сильнее, чем накануне в пансионе.

Мы немного постояли у озера, водная гладь искрилась, там и сям из-под нее выглядывали торфяные островки, поросшие изумрудной травой, некоторые были соединены деревянными мостиками. Дальше виднелись группы домов и лужайка, где паслись лошади. Это место было более привычным и умиротворяющим, чем безлюдные, угрюмые пространства, которые мы пересекали на пути сюда.

Джулиана въехала на парковку на пологом склоне и заглушила мотор.

— Там, внутри, есть купальни, — сказала она.

Я чувствовала себя слабой, отупевшей.

— Мы уже на месте? — спросила я Джулиану.

— Нам надо сменить джип. На этой машине мы не доедем до пещеры.

У нового джипа были гигантские колеса, непропорционально большие по отношению к шасси, как будто кто-то шутки ради надул их сильнее, чем надо: когда я стояла рядом, они доходили мне до плеч. Машина принадлежала какому-то агентству, организующему групповые туры, его название я обнаружила в салоне — то ли Adventure, то ли Outdoor, не помню. Помню только фотографию на машине снаружи: группа туристов во время рафтинга, их улыбающиеся лица в брызгах пены.

Джулиана представила мне нашего гида, Юргена. На вид ему было не больше двадцати пяти, одет он был, несмотря на холод, в рубашку с короткими рукавами, а рукава непромокаемой куртки завязаны вокруг пояса. Они поговорили друг с другом на быстром, отрывистом английском языке, который я была не в состоянии понять. Затем Юрген самым сердечным тоном спросил, есть ли у меня с собой перчатки и какая-нибудь обувь помимо той, что сейчас на мне. Джулиана ответила за меня, сказав, что одолжит мне и то, и другое. С помощью Юргена я взобралась на очень высокую ступеньку джипа, Джулиана следила за этим снизу, а через минуту мы тронулись в путь.

Мы поехали по той же дороге вокруг озера, только в обратном направлении, миновали то место, где свернули на нее с автострады, и через полчаса Юрген направил джип на грунтовую дорогу без указателей. Мы с Джулианой сидели на противоположных рядах сидений. Джип был рассчитан на двенадцать пассажиров, но, кроме нас, в салоне больше никого не было. Я разглядывала пейзаж, начинала уже привыкать к этим просторам и смогла представить себе, что почувствовал Берн, когда впервые ехал по этой земле, какое изумление его охватило, — ведь изумление у него всегда было непомерным. Он искал нечто первозданное. Мне хотелось попросить Джулиану рассказать об этом подробнее, но, если бы она снова заговорила о Берне, я бы не вынесла этого — по крайней мере, в тот момент.

Через несколько километров дорога стала неровной. Если вначале она была похожа на вьючную горную тропу, то теперь сузилась до размеров двойной колеи, проложенной, по всей видимости, гигантскими колесами того самого джипа, на котором мы и ехали. Посередине тропы росла трава. Я вспомнила подъездную дорогу на ферме, но эта была более опасной — совсем разбитой, как после наводнения. Из-за впадин и кочек джип трясло так сильно, что, казалось, еще немного — и он перевернется. Глядя в зеркало заднего вида, Юрген знаком велел мне схватиться за резиновую ручку, свисавшую с потолка, и я успела это сделать за мгновение до того, как колесо джипа попало в особенно глубокую впадину и я слетела со своего сиденья. Немного дальше Юрген остановился, вышел из джипа и осмотрел одну из покрышек. Он открыл заднюю дверь, достал ящик с инструментами и вернулся к переднему колесу.

— У нас пробито колесо? — спросила я Джулиану. Я инстинктивно обернулась, чтобы взглянуть на нее. Это можно было истолковать как перемирие, в чем я тут же раскаялась. Но Джулиана едва взглянула на меня.

— Он снижает давление в шинах, чтобы у колес улучшилось сцепление с дорогой, которая дальше станет только хуже.

Когда Юрген проделал эту операцию со всеми четырьмя колесами, мы двинулись в путь. Мне казалось невозможным, что дорога может стать еще хуже, но я ошибалась. В течение следующего часа мне пришлось все время держаться одной рукой за резиновую ручку, а другой — за сиденье. Пальцы у меня побелели от усилия. Но эти постоянные встряски не могли замаскировать внутреннюю дрожь, которая началась у меня при мысли о страшном месте, куда мы направлялись. Хотя нет: не само место внушало мне страх, а встреча с Берном после долгой разлуки. И эта дрожь, почти конвульсивная, не прекратилась и тогда, когда дорога вдруг выровнялась, колеса джипа покатили по мягкому, как ковер, и ровному песку у подножия вулкана. Небо здесь было еще более странным, чем в других местах, тускло-голубое, сплошь в белых полосках, пересекавшихся под разными углами.

Юрген снова повозился с шинами, но теперь он увеличил давление. Я не отрываясь разглядывала невысокие деревца, росшие на склоне, похожие на рододендроны. Это были первые растения, которые я увидела после приезда сюда. Затем я заметила вдали сооружение, похожее на судно для перевозки лошадей, единственный след пребывания человека в этой пустыне. Джулиана спросила Юргена, долго ли еще не стемнеет: был уже шестой час. Юрген пожал плечами и сказал, что мы уже на месте.

Внутри этого сооружения на деревянных полках были расставлены по размерам черные сапоги. Напротив, в ящике, лежала куча грязных защитных касок.

— Надо переобуться, — сказала Джулиана.

— Останусь в этих, — ответила я.

В сложившейся ситуации принять от нее какое-либо одолжение было невозможно. Но она с такой жесткостью произнесла: «Здесь ты должна делать то, что мы скажем» — что я нагнулась и начала развязывать шнурки на кроссовках. А вместо них надела ботинки Джулианы.

— Завяжи шнурки на щиколотках крест-накрест. Затяни как можно туже, — приказала она все тем же властным тоном.

Затем Юрген дал мне пару сапог, каску и толстые носки, от которых пахло застарелым потом. Он объяснил, что все это надо будет надеть перед тем, как войти в пещеру, а туда идти еще полчаса. Он указал направление.

— Лавовое поле, — объяснил он, показывая на нагромождение широких, плоских скал, открывшееся перед нами. Это пространство прорезали маленькие каньоны, похожие на прожилки в камне. Пещера была где-то там. Берн был где-то там.

Переход через поле занял больше времени, чем предполагалось. Возможно, я двигалась не так быстро, как думал Юрген, или же время пути рассчитали, соединив две точки воображаемой прямой линией, а нам надо было выискивать лазейки среди скал. Я очень устала, была совсем без сил, но внутреннее напряжение поддерживало меня. Один раз я неловко встала на камень и подвернула ногу. Джулиана успела подхватить меня сзади, не дав упасть, но мне пришлось на несколько минут остановиться. Юрген присел передо мной на корточки, положил мою ногу себе на колено, развязал шнурки и осторожно покачал ступню то в одну сторону, то в другую. Затем спросил, смогу ли я идти дальше: если я не смогу идти самостоятельно, он не пустит меня в пещеру. Щиколотка болела, но я сказала: да, я в состоянии идти, — и, как могла, старалась скрыть, что прихрамываю.

У входа в пещеру мы увидели палатку и двух девушек. Они сидели за походным столом, на котором стояли два термоса. Нас быстро представили друг другу, девушки явно знали заранее о моем приезде и ждали меня. Они обменялись несколькими словами с Джулианой по поводу нашего опоздания, возможно, сказали они, сегодня уже не стоит идти в пещеру, лучше отложить экскурсию на завтра. Джулиана настояла на том, чтобы мы побывали там сегодня. В итоге мы договорились, что вернемся самое позднее через час.

Пока они спорили, я подошла ко входу в пещеру. Это было круглое отверстие в земле диаметром метров в десять, но его можно было заметить, только подойдя совсем близко. Влажный, поблескивающий мох, словно плащ, покрывал груду камней, очевидно, образовавшуюся после обвала, в результате которого люди узнали о существовании пещеры. Вниз вела узкая, железная, ненадежная на вид лестница с веревкой вместо перил. Я шагнула ближе, чтобы заглянуть внутрь, но у меня закружилась голова, и пришлось попятиться назад.

Инструкции Юргена я слушала невнимательно, голова все еще кружилась. Мне одинаково сильно хотелось броситься туда, вниз, — и немедленно уехать отсюда, вернуться домой. Однако из его объяснений я усвоила, что пещера внутри покрыта льдом, поэтому резиновые подошвы сапог подбиты гвоздями, чтобы не поскользнуться, но все равно я должна быть осторожной. Еще, помнится, Юрген спросил, не страдаю ли я клаустрофобией, для верности он дважды повторил по-английски это слово.

Потом мы спустились по лестнице, Юрген шел впереди. Джулиана не пошла с нами, она осталась у входа. Я снова поднялась на несколько ступенек:

— Ты не пойдешь?

Она стояла, скрестив на груди руки, под глазами у нее были лиловые круги — или так падал свет.

— Он хочет говорить с тобой наедине, — сказала она. — Он просил меня об этом, так что иди.

Затем она отвернулась, и тут я поняла, чего ей стоило сказать мне эти слова, чего ей стоило встретить меня в аэропорту, ночевать со мной в одной постели, а потом ехать в одной машине почти десять часов, — чтобы отвести к человеку, за которого мы с ней молчаливо соперничали долгие годы; она — с самого начала сознавая это, а я — только чувствуя. Мне стало ее жаль.

Низ лестницы находился в полутьме, так что виднелась только решетка, преграждавшая вход в пещеру. Чтобы войти, надо было вскарабкаться на скользкий валун и протиснуться в щель шириной с полметра. Юрген показал, как это делается, но у меня получилось только с пятой попытки. Потом пришлось идти нагнувшись, по низкой подземной галерее, фонарик на моей каске освещал синтетические брюки Юргена. Я почувствовала, что мне не хватает воздуха, сердце бешено заколотилось, может, я ошиблась и у меня на самом деле клаустрофобия. Я вспомнила ту ночь, когда Берн привел меня в башню, и черные ступеньки перед собой; вспомнила, как я запаниковала и стала умолять Берна поскорее вывести меня на воздух. Здесь все обросло плотным слоем льда, и луч фонарика выхватывал из тьмы разноцветные камешки, сверкавшие, как хрусталь, под этой ледяной корой.

Когда галерея пошла под уклон, Юрген велел мне перевернуться на живот и осторожно сползти вниз, держась за веревку. Потом он должен был помочь мне приземлиться. Сначала я никак не решалась отпустить веревку, но, услышав его подбадривающий голос, который раздавался откуда-то издалека, все же разжала руки и съехала вниз.

Мы оказались в узкой и длинной расселине с ледяным полом и нависающими над головой темными каменными выступами. Юрген предупредил, чтобы я не соприкасалась с торчащими снизу сталагмитами: некоторые из них были высотой всего в несколько сантиметров, другие — в человеческий рост. Он сказал, что сталагмиты формируются столетиями, но достаточно задеть их ногой, чтобы они рассыпались, поэтому я должна идти за ним след в след. Вначале я продвигалась крошечными шажками, потом почувствовала себя увереннее на этом скользком полу. Мы прошли через одну нишу и вступили во вторую. Я огляделась, чтобы представить себе ее размеры. Она был меньше первой, и из нее не было видно выходов. Казалось, здесь пещера заканчивается.

Юрген поднял руку и указал на что-то вверху; только тогда я различила впереди горизонтальную, очень узкую трещину.

— He is here[4], — произнес он.

Затем сложил ладони рупором и позвал:

— Берн!

Это имя пробудило эхо, которое показалось мне бесконечным.

Тишина еще не успела поглотить его, когда Берн откликнулся:

— Yes.

Я больше не могла сдерживаться, слезы вскипели у меня в груди и хлынули из глаз. Позже, много позже вспоминая эту минуту, я подумала, что слезы с моих щек упали на пол и спаялись в одно целое со слоем вечного льда, — но это было позже. Тогда для меня существовал только Берн, он был по ту сторону скалы, толщину которой я не могла себе представить.

Юрген помог мне взобраться на метр-два вверх, ближе к трещине. Показал на камень, куда можно было сесть, подняться выше я бы не смогла, но отсюда Берн мог меня слышать, если бы я говорила достаточно громко. Юрген отошел в противоположный конец прохода: он не хотел уходить, оставив меня там одну.

— Берн, — сказала я.

Ответа не последовало.

— Громче, — подсказал Юрген, и я повторила имя: это был почти крик.

— Вот и ты, — произнес Берн сквозь щель, или сквозь вибрации камня, словно он ждал меня. Мне казалось, что он находится где-то ниже по отношению ко мне, потому что звук был далеким и приглушенным, — но, возможно, я ошибалась. Что мне сказать ему?

Но он заговорил сам:

— Ты успела вовремя. Я знал, что ты успеешь. Никогда больше не услышать твоего голоса — такое невозможно себе даже представить.

— Почему ты не возвращаешься, Берн? Выйди оттуда, вернись, прошу тебя.

От холода у меня перехватывало дыхание. Воздух в пещере был плотный, тяжелый.

— Ах, Тереза, поверь, я хотел бы вернуться, но, боюсь, уже слишком поздно. Я не в состоянии этого сделать. Наверное, я что-то сломал, когда падал, — скорее всего, берцовую кость. Да еще ребро, потому что у меня болит бок — болит, правда, не постоянно, уже несколько часов я его вообще не чувствую.

— Но тебе помогут выбраться. Сможет же кто-нибудь пробраться туда и вытащить тебя на поверхность.

Где-то там, в темноте, находился Юрген. Он погасил фонарик на своей каске, наверное, чтобы я почувствовала, что мы с Берном одни.

Берн как будто не слышал меня.

— Здесь высокая, гладкая стена, — сказал он. — Она словно отлита из серебра, и по ней стекает тоненькая струйка воды. Если направить на нее определенным образом луч света, то в ней, как в зеркале, можно различить очертания моей головы. И это при том, что батарейка у меня на исходе. Как бы я хотел, чтобы и ты, Тереза, увидела это чудо. А знаешь что? Я постараюсь представить, что лицо, которое я там вижу, не мое, а твое. По правде-то говоря, я уже проделывал этот трюк несколько раз, с тех пор, как оказался здесь. И я хочу кое о чем тебя попросить. Можно?

— Конечно, — пробормотала я, но он не мог расслышать такой слабый звук, и мне пришлось прокричать это слово еще раз.

— Оглядись вокруг. Найди какое-нибудь закругление, выступ скалы, которое было бы похоже на мое лицо, и говори, обращаясь к нему. Ты же помнишь, как мы смотрели на стволы олив и видели в складках коры фигурки животных? А однажды ты разглядела на стволе детское личико.

Я направила луч фонарика на стену пещеры, но, сколько ни вглядывалась, не увидела в этом страшном месте ничего, кроме бесформенных выступов, острых и выпуклых.

Берн помолчал, давая мне время на поиски, затем спросил:

— Нашла?

— Да, — солгала я.

— Хорошо. А этот шорох? Ты слышишь, как шуршат капли? Если мы секунду помолчим, ты его услышишь; это похоже на музыку, на звук, который издает ксилофон, если ударить по нему совсем слабо. Но главное, выключи фонарик, чтобы зрительные образы не отвлекали тебя, ведь они всегда целиком поглощают наше внимание. Тереза, выключи свет на каске. Ш-ш, а теперь прислушайся.

Я сделала, как он сказал. Возилась с фонариком на каске, пока он не погас. Пещера погрузилась в кромешную тьму, темнее которой я не видела в жизни. Берн был прав: через несколько секунд я услышала, как падают капли. Некоторые просто стучали, как деревянные палочки, а другие издавали настоящие музыкальные звуки, с регулярными интервалами. К ним постоянно присоединялись новые, словно мой мозг натренировался и начал лучше распознавать их, а слух научился извлекать их из тишины. Под конец звук обрел полноту, это напоминало оркестр из сотен крохотных инструментов, и мне показалось, что я вижу пещеру, ощущаю ее каким-то шестым чувством, к которому не прибегала до сих пор и которое теперь воссоздавало для меня пространство, его объемы и формы.

— Слышала? — спросил Берн, и по сравнению с симфонией капель его голос показался мне ревом. — Только Бог мог создать нечто подобное.

— Ты снова веришь в Бога, Берн?

— Верю всей душой. Я никогда по-настоящему не переставал верить. Но теперь это новая вера, она разлита по всему моему телу, внутри и снаружи. Чтобы почувствовать ее, мне даже не нужно совершать никаких усилий. Ты знаешь эти слова, Тереза? «Я ускользнул из руки твоей, чтобы вернуться в руку твою». Ты их знаешь?

— Нет. Я их не знаю, Берн, — сказала я, а сердце у меня разрывалось.

— Это была одна из любимых фраз Чезаре, он произносил ее, когда мы, ребята, чем-то его огорчали. Иногда мы огорчали его нарочно. А он притворялся, что не понял: он знал, что раньше или позже мы опять придем к нему. Когда такое случалось, он шептал мне на ухо эти слова: «Я ускользнул из руки твоей, чтобы вернуться в руку твою».

Берн делал длинные паузы между фразами, как будто ему не хватало дыхания.

— Расскажи мне о ферме. Прошу тебя. Ты не представляешь, как мне ее не хватает. Я мало о чем сожалел, оказавшись здесь, в пещере, — помимо возможности встретиться с тобой. Но я тосковал по ферме. Скажи, что там было, когда ты уезжала.

— Созрел инжир.

— Созрел инжир. Ты собрала его?

— Собрала все, что смогла.

— А лиственница? Ты вылечила ее?

— Да.

— Хорошая новость. Я за нее очень боялся. А еще? Расскажи что-нибудь еще, Тереза.

Но я не смогла сдержать слез, подступивших к горлу, они душили меня.

— На гранатовом дереве тоже много плодов, — выкрикнула я наконец, повернувшись к щели во льду.

— На гранатовом дереве, — задумчиво повторил он. — Тут надо подождать, по крайней мере, до ноября. Ты ведь знаешь, что за нрав у этого граната. Дерево усыпано великолепными плодами, а за неделю до того, как дозреть, они лопаются. Так говорил Чезаре. «Наверное, с корнями что-то не в порядке», — говорил он. Может, его отравляет перец, который растет рядом, но я в этом не уверен. Тебе надо будет укрыть его, когда наступят первые холода.

— Укрою.

— Знаешь, какое время дня я больше всего любил? Время наших прогулок, перед закатом, когда все работы уже закончены. Ты всегда немного задерживалась, и я ждал тебя под лиственницей. Потом мы шли по подъездной дороге. Дойдя до конца, обычно поворачивали направо. Не каждый раз, но чаще всего. И никогда не колебались, прежде чем свернуть. Как будто сговорились заранее. Заходящее солнце с головы до ног заливало нас светом. Я все еще чувствую его тепло, представляешь? Слабо, но чувствую. Когда созревал инжир, мы собирали его не только со своих, но и с чужих деревьев. Потому что на самом деле нам принадлежало все. Разве не так, Тереза?

— Да, Берн.

— Все принадлежало нам. Деревья, стены. И небо. Небо тоже принадлежало нам, Тереза.

— Да, Берн.

«Да, Берн» — это было единственное, что я могла произнести, потому что мысль моя забегала вперед, к моменту, когда я больше не смогу его услышать. И я перестала его слушать — уже тогда меня парализовала паника.

Из темноты раздался голос Юргена, наблюдавшего за мной: пора уходить, сказал он. Я притворилась, что не слышу. Как же можно позволить себе прервать все в такой момент? Как можно прекратить этот разговор и оставить Берна одного? Но я знала, что долго не выдержу: ноги в сапогах одеревенели от холода. Я не могла пошевелить пальцами, которые больше не чувствовала.

— Мне нужно кое о чем спросить тебя, Берн. Это касается Николы.

Он помолчал, затем сказал совершенно спокойно:

— Говори громче. Я тебя не слышу.

Действительно ли он не расслышал или просто хотел, чтобы я повторила вопрос? Возможно, он чувствовал, что мужество мое на исходе, ведь он знал меня лучше, чем кто-либо другой.

Но я была в состоянии произнести это снова, вернее, прокричать, чтобы он не смог сделать вид, будто не расслышал, и оглушительное эхо бросило мне обратно мое подозрение, множество раз отраженное каждым камнем пещеры.

— Я хочу знать про Николу. Это был ты, Берн?

Я представила себе его близко посаженные глаза, выражение его лица. Мне не нужно было искать выступ скалы, похожий на это лицо, оно запечатлелось у меня внутри.

— Хотелось бы солгать, сказать, что это был не я. Но лжи больше не будет, я дал слово.

— Но зачем ты это сделал, Берн, зачем?

— Что-то толкнуло мою ногу. Что-то чудовищное. Голова Николы лежала на камне, и эта сила приподняла мою ногу и направила вниз. Господь остановил руку Авраама, но там, в оливковой роще, он не остановил меня. Бога не было там в ту минуту, была только его противоположность, — и тогда я наступил на висок Николы. Я бы так хотел сказать, что все это неправда, Тереза. Поверь, у меня нет более сильного желания.

— Он был твоим братом. Я не понимаю.

— Он сказал эту фразу.

— Какую фразу?

Но он снова умолк.

— Какую фразу, Берн?

— Это он дал ей те листья. Понимаешь? Нарвал листьев и сунул их ей в руки. Он сделал это, чтобы защитить себя.

— Какие листья? О чем ты говоришь, Берн?

— Иногда мы впадаем в безумие, Тереза.

В глубине пещеры блеснул фонарик: Юрген направлялся ко мне.

— We have to leave now[5], — сказал он.

— Нет.

— We have to leave now.

Не знаю как, но он вытащил меня оттуда. Подниматься оказалось труднее, чем спускаться. Может быть, у меня от холода и душевной боли просто кончились силы. Я попробовала поставить ногу в углубление, на которое указал Юрген, но сапог соскользнул: нога потеряла чувствительность. Я стала сползать вниз, Юрген подхватил меня. Он посмотрел на мое лицо, освещенное фонариком, и я увидела ужас в его глазах. Он сказал: надо поторопиться, у тебя может возникнуть переохлаждение.

И снова голос Берна наполнил ледяной свод:

— Ты вернешься?

Я пообещала, что вернусь. Потом мы прошли пещеру в обратном направлении, пробрались между хрупкими ледяными сталагмитами, лежа на животе, протиснулись по наклонной галерее вверх, потом поползли на коленях, и все это время Юрген не отпускал рукав моей куртки, словно боялся, что я потеряюсь.

После этого у меня наступает провал в памяти. Когда я очнулась, лежа на лавовой скале, надо мной снова было небо, слишком светлая ночь, а на мне — два одеяла. Джулиана, склонившись, разглядывала меня. Она сказала, что я потеряла сознание, когда поднималась по металлической лестнице, и чуть не скатилась вниз.

Когда я смогла сесть, мне дали кофе и велели пить маленькими глотками. Прошло полчаса, а может, меньше.

— Он умрет, — сказала я.

Джулиана отвела глаза. И налила в колпачок термоса новую порцию кофе.

— Выпей еще.

— Как он смог выжить там все эти дни?

— Он хорошо подготовился. Запасся едой и водой на неделю. К тому же он невероятно выносливый.

— Но почему его не спасают?

— Ни один спасатель не смог бы туда пробраться. А если бы и смог, не сумел бы его вытащить. По-видимому, у него сломана нога.

— Можно взломать скалу, чтобы образовался проход.

Ее глаза зажглись.

— Пещера — охраняемый природный объект. Ее нельзя разрушать.

— Но ведь там, внутри, человек! Там Берн!

Джулиана коснулась моей щеки. Рука у нее была холодная и сухая.

— Тебе никогда этого не понять, да?

Мы вернулись к озеру в сумерках, которые сгущались с необычной медлительностью. Нас сопровождали двое молодых людей, которых мы встретили накануне. Обратный путь показался мне короче, чем вчерашняя поездка. Мне предоставили комнату в доме, где жили проводники. Она была похожа на больничную палату: ничего лишнего. На кровати лежала сложенная перина. Время ужина давно прошло. Джулиана сказала, что все магазины закрыты, но, если я голодна, можно найти автоматы с готовой едой. Я долго стояла под очень горячим душем, чтобы прогнать холод, который пробрал меня до костей. Когда я вернулась в комнату, там стояло белое облако пара. У меня не было сил даже на то, чтобы достать из чемодана чистое белье; нагишом, как была, я завернулась в одеяло и заснула.

Той ночью мне приснилась ферма. Я не могла войти, потому что дверь была заперта на замок, но я знала, что Берн в нашей спальне, лежит на кровати; я стояла во дворе и звала его, но он не откликался. Вдруг из открытого окна спальни вылетел камешек. Я подобрала его и бросила обратно Берну — наверное, он выбрал такой способ общения со мной, подумала я. Из окна вылетело еще несколько камешков, их бросали пригоршнями. Под конец камешки посыпались с неба, стуча, как град темного цвета, они в одно мгновение погребли под собой дом, покрыли поля вокруг, и я оказалась одна посреди бескрайней пустыни.

Утром мы вернулись в Лофтхеллир. С нами был один из вчерашних молодых людей, тот, который охранял пещеру внутри. В машине он всю дорогу сидел рядом с Юргеном, они вели между собой беседу на гортанном, первобытном, режущем слух языке. Иногда они начинали смеяться, но тут же замолкали, сдерживая себя, как будто считали смех бестактностью по отношению ко мне.

За завтраком Джулиана подошла к моему столику. Перед тем как поставить тарелку с жалкой едой, которую она себе набрала — большой ломоть темного ноздреватого хлеба, какой пекут на Севере, ложка красного варенья, нарезанный огурец, — она спросила, не предпочитаю ли я завтракать в одиночестве. Я разрешила ей сесть рядом, правда, не слишком любезным тоном. Мы вяло обменялись несколькими пустыми замечаниями о том, что мы, итальянки, даже прожив несколько месяцев в этой стране, не можем заставить себя есть на завтрак копченую сельдь. Позже, в машине, я спросила Джулиану, почему он оказался в пещере, почему именно в этой пещере, почему вне досягаемой расщелине этой пещеры.

— После дурацкой затеи с нападением на яхту Де Бартоломео в нем что-то изменилось. Не знаю, какое событие на него так подействовало. Возможно, это произошло, когда Данко неподвижно стоял на палубе, хотя мы звали его, кричали, чтобы он спрыгнул на причал, пока не прибыла береговая охрана, а Данко в ответ только смотрел на нас, смотрел с обидой, разочарованием и презрением, но словно бы и с облегчением. Или же несколькими секундами раньше, когда раздался звук выстрела, такой реальный звук, и человек согнулся пополам и закричал от боли. Не знаю. Возможно, эта перемена в Берне произошла еще раньше. После того как он услышал интервью той женщины, Флорианы, он не спал две ночи подряд. Все время повторял, что были аспекты, которые она не учитывала, а когда я спрашивала, какие именно, отмалчивался. Может, был не в состоянии объяснить, что он имеет в виду.

— Хочешь сказать, он раскаялся?

Джулиана порылась в кармане ветровки, достала жевательную резинку и сунула в рот. Она прислонила левую руку к окну и положила голову на руку.

— Он тогда еще был полон любви к этим деревьям. Когда один из наших на своей машине увозил нас из Бриндизи, Берн приказал ему остановиться на сельской дороге, в чистом поле. Это было где-то в районе Галатины, мы избегали автострад с оживленным движением, приходилось проезжать через центры деревень-призраков, петлять среди полей. Даже при таких предосторожностях мы сильно рисковали: наверняка полицейские патрули прочесывали весь регион. И все же Берн потребовал, чтобы мы остановились, а парень за рулем не решился возразить: слово Берна было для нас законом. И вот мы остановились там глубокой ночью, словно сами хотели нарваться на полицейских. И Берн один пошел в оливковую рощу. Он шел с трудом, клонясь на один бок. Я видела, как он прислонился головой к стволу оливы. Плакал ли он? Не знаю. На всякий случай я дала ему немного побыть в одиночестве. Но мы не могли торчать там всю ночь, поэтому я вышла из машины и подошла к нему. И там, меньше чем в сотне километров от Бриндизи, где уже арестовали Данко, где нас все разыскивали, он начал рассказывать, как однажды они с братьями спали в домике на дереве и он уговорил их остаться на ночь в саду, чтобы посмотреть на падающие звезды, а потом они уговорили его дядю присоединиться к ним. Впервые в жизни он ночевал не под крышей, и, пока он так долго смотрел в темное небо, с ним что-то произошло. Он почувствовал себя частью чего-то важного. Берн рассказывал эту историю с мельчайшими подробностями, хоть у меня и создалось впечатление, что он был немного не в себе. Что мне было делать? Я понимала: если поторопить его, дело может кончиться также, как с Данко — он откажется ехать дальше, усядется здесь, и в итоге нас с ним арестуют. В этот момент я осознала пугающую силу любви, которая жила в его сердце. Эта любовь относилась не только к оливам, она охватывала всё и всех, не давала ему дышать, она душила его изнутри. Тебе кажется бредом то, что я говорю?

— Нет.

То, что она говорила, не казалось мне бредом. Это было самое точное описание Берна, какое я от кого-либо слышала. Значит, Джулиана искренне любила его. Мысль об этом перестала доставлять мне неудовольствие. Я приняла это — и баста.

— Я все же сумела усадить его в машину. Каким-то чудом мы добрались до Чивитавеккьи, не наткнувшись на блокпосты. Во второй половине дня мы сели на паром в Барселону, на который предварительно забронировали билеты по новым паспортам.

— Почему в Барселону?

— Мы установили контакт с одной местной группой.

— Что за группа?

— Так, всего понемножку. Выступали за независимость Каталонии, ходили на демонстрации в черном и с закрытыми лицами — в ожидании повода для настоящей драки. Но мы надолго там не остались, мне не нравилась эта ситуация, и наибольшие опасения вызывал Берн. Тревожность довела его до срыва.

Джулиана вытянула ноги под сиденьем впереди и несколько секунд разглядывала их.

— Он отказывался выходить из квартиры, где мы жили. Там, снаружи, всё насквозь больное, говорил он. Разве не видишь? Не видишь, как мы загубили все кругом? Сто раз мы вели с ним эти разговоры, но сейчас он имел в виду что-то совсем иное, и я никак не могла понять, что именно. Он отправился на встречу с одним из лидеров этой каталонской группы, и дело чуть не дошло до конфликта.

Это был мужчина лет пятидесяти, его звали Карлос, и он раньше работал на судах «Гринпис» в Арктике. Они с Берном разговаривали много и подолгу, на смеси итальянского и испанского. Я была с ними и помогала, если требовалось что-то перевести. Берн был очарован Карлосом. Это от него он впервые услышал термин «антропоцен».

— Антропоцен?

— Геологический период, в котором мы живем. Когда все на планете, каждое место, каждая экосистема изуродованы человеческой активностью. Это была просто идея, концепция, я о ней уже где-то слышала, а Берн — нет, и для него она стала откровением. В последующие дни он не мог говорить ни о чем другом. У него начало формироваться желание найти хотя бы одно место, которое было бы исключением из правила. Место, которое не увидели и не изуродовали люди. Нечто абсолютно чистое.

— Поэтому вы приехали сюда?

— Исландия казалась местом, откуда имело смысл начинать поиски. Думаю, сам Карлос подсказал Берну эту идею. Наверное, думал, что для Берна это игра, не принимал его всерьез. Он назвал Исландию, как мог бы назвать леса Амазонки или Марианскую впадину. Но назвал Исландию, и Берн воспринял это как пароль. И мы приехали сюда. Деньги кончились очень быстро, недели за две. И мы нанялись работать на хутор, в районе фьордов, в таком затерянном месте, что становилось страшно.

Я слушала ее, и на мгновение меня охватила зависть. Берн и Джулиана в одном из домов с обитыми сверкающим металлом стенами, какие здесь повсюду, окутанные туманом, ледяной холод снаружи, тепло внутри. И секс. Наверняка у них был секс. Я всеми силами гнала от себя картину, которая нарисовалась в моем воображении.

— Там мы провели зиму, а весной перебрались к озеру. Там мы познакомились с Юргеном и другими ребятами из туристической компании. Им нужен был дополнительный персонал для высокого сезона, люди, готовые взяться за любую работу. Некоторые туры были сопряжены с опасностью. О’кей, сказали мы. Берн не забыл о своем плане. Вместе с Юргеном мы побывали в самых отдаленных точках острова, но ни одна из них не показалась ему подходящей. Сам факт, что до них, пусть и с трудом, но можно было добраться, по мнению Берна, доказывал, что проклятие Человека уже успело проникнуть туда. Наконец, мы узнали об этой пещере.

— Но ведь и в пещеру тоже можно войти, там есть решетчатая дверь.

— Туда можно пройти ровно до того места, куда дошла ты. Но никто и никогда не имел доступа в следующий зал. Было известно, что он существует, но войти в него было нельзя: слишком трудно и слишком опасно.

— Значит, Берн решил стать первым.

— И, очевидно, последним, если учесть, чем это для него обернулось.

— Почему никто не остановил его?

Джулиана быстро взглянула на меня, потом снова устремила взгляд на пейзаж за окном машины.

— Один из этих ребят сам мечтал сделать то, что сделал Берн. Им хотелось узнать, что там, за стеной, а впустив его туда, они становились причастными к его открытию. Изучив особенности циркуляции воздуха в Лофтхеллире, они, как им кажется, установили, что из пещеры есть второй выход. Где-то в лавовых полях.

— Значит, Берн мог бы найти этот выход и вернуться?

— Возможно, да, если бы не сломал ногу. А сейчас об этом не может быть и речи.

Наступила недолгая пауза. В этот момент мы проезжали самый неудобный участок дороги, джип подскакивал на амортизаторах, но на этот раз сила толчков не удивила меня. Вероятно, чтобы рассеять мучившие нас с ней тяжелые предчувствия, Джулиана сказала:

— На этой дороге туристы всегда развлекаются. Некоторые начинают визжать, как на американских горках. Вот и Берну тут нравилось. Он восхищался всем, что видел на этом острове. Когда он входил в пещеру, собираясь проникнуть в недоступный дальний зал, он улыбался. Зная, что это может для него плохо кончиться. Зная, что превратился в сплошной комок нервов, в сгусток решимости, он улыбался. Я никогда не видела его таким счастливым. Кроме как в день вашей свадьбы, наверное.

Еще и сегодня я не знаю, сказала ли она это искренне или чтобы сделать мне приятное, но в тот момент я предпочла ей поверить.

— Комок нервов? — спросила я.

— Он потерял почти двадцать кило. В эту щель не пролез бы даже ребенок, не говоря уже о взрослом мужчине. Но он был убежден, что сумеет это сделать, и ведь сумел. Готовился несколько месяцев, изучал последовательность движений, необходимость выворачиваться в том или ином направлении. Мы измерили расселину, каждый ее выступ и каждую неровность, какую можно было разглядеть в свете фонаря, и он изготовил ее гипсовую копию с абсолютной точностью. Он держал эту копию во дворике за домом, она и сейчас еще там. Весит не меньше тонны. Из окна спальни я видела, как он тренировался.

— Из окна вашей спальни? — не выдержала я.

— Да, из окна нашей спальни, — устало ответила Джулиана. — Казалось, он репетирует балетную партию. Он скрупулезно заносил все в блокнот. А в свободное от тренировок время часами сидел на лужайке, поджав под себя ноги, как будто медитировал или молился, как будто ждал, когда в его теле рассосутся последние волокна жира. Голодную диету он выдерживал без проблем. Однажды он рассказал мне, что его дядя в юности соблюдал строгий пост в течение месяца, так что он легко может обходиться одной чашкой бульона и ломтиком фрукта в день. Так или иначе, заставить его съесть что-то сверх этого стало невозможно.

— Почему?

— В каждом продукте он видел результат каких-то манипуляций. Еще одним его занятием, которому он чаще предавался по вечерам, был подсчет всех тех способов, какими человек изменял окружающую среду и в том числе продукты питания. Экстенсивные методы земледелия, генно-модифицированные овощи, гормоны, впрыскиваемые домашнему скоту.

— Он всегда был одержим этим, — сказала я. — По крайней мере, с тех пор как познакомился с Данко.

«И с тобой», — чуть не сказала я, но вовремя сдержалась. Это было бы уже лишним: Джулиана и так почувствовала осуждение в моих словах.

— Но не до такой степени, — ответила она. — Он отказывался есть помидоры, потому что этих растений не было в Исландии, пока их не занесли туда люди. Очень жаль, говорил он, что вся еда на острове появилась вместе с людьми. Из этих соображений он питался исключительно отваром местной травы. Когда готовить этот отвар приходилось мне, я тайком добавляла в него мясо. Он, конечно, замечал это, но делал вид, что не замечает. В этот период он отличался удивительной уступчивостью. Я чувствовала, что запросто могу ранить или даже убить его какими-нибудь неосторожными словами. И такая хрупкость объяснялась не только его худобой. Но когда настало время войти в пещеру, после всех тренировок, после того как мы с Юргеном переделали его одежду так, чтобы она как можно плотнее прилегала к телу и сберегала тепло, когда мы намазали его рыбьим жиром, чтобы он легче проскальзывал между скал, — он был счастлив. И улыбался.

В тот день Джулиана тоже осталась ждать снаружи. Возможно, она уже простилась с Берном, еще до моего приезда, — я так и не спросила ее об этом. Моим проводником снова был Юрген. В этот раз я двигалась увереннее, чем накануне, и добралась до дальнего конца пещеры вдвое быстрее. Снова уселась на плоскую скалу в этой небывалой исповедальне с гулким эхом и позвала Берна.

Откликнулся он только на третий или четвертый раз, когда сердце у меня уже замерло от ужаса. Голос звучал глуше и дальше, чем вчера, словно за ночь он погрузился еще глубже в ледяную воронку, в которой, как мне представлялось, лежал среди кромешной тьмы.

Он не сразу произнес мое имя, сначала сказал:

— Здесь очень холодно.

Я спросила, не пробовал ли он пошевелить ногой или встать, но он не ответил, словно у него была гораздо более важная тема для разговора.

— Это не то приключение, которого я хотел, Тереза. Я хотел приключения с тобой.

На самом деле эти слова произнес не Берн. Берна там больше не было. За него говорил какой-то призрак, эхо его голоса, застрявшее в ловушке из льда и черного камня.

Потом несколько секунд был слышен только серебристый звон капель. И наконец Берн крикнул:

— Прости! — И это было последнее слово, которое он произнес, последний звук, которому удалось зацепиться за вершину скалы, пронестись сквозь расселину и долететь до меня. Словно он продержался всю ночь и все утро ради того, чтобы издать этот единственный крик.

После этого я звала и звала его, не знаю, сколько времени это длилось, пока рядом не появился свет фонаря, направленный мне прямо в глаза, и две руки, которые подхватили меня сзади, сомкнулись, и Юрген не понятно как, может быть волоком, извлек меня наружу, где мир продолжал существовать.

Джулиане удалось добиться от Юргена, чтобы экскурсии в пещеру, запланированные наутро, отменили, но был пик летнего сезона, и после полудня жизнь должна была вернуться в привычную колею. В три часа появилась группа из десяти человек, они гуськом прошли через лавовое поле, каждый в каске и с сапогами под мышкой. Сказали ли им, что в пещере кто-то застрял? И сейчас этот «кто-то» умирает?

Джулиана была рядом со мной, пока проводник объяснял им, как вести себя в пещере, повторял те же инструкции, которые я слышала вчера. Мне казалось, он украдкой наблюдает за мной, на случай, если я поведу себя неподобающе. Но я только подошла к проводнику, когда он закончил объяснения, и спросила, могу ли снова зайти в пещеру вместе с группой. Тут вмешался Юрген, он вел себя со мной мягко, но решительно. В пещеру зайдет его помощник и позовет Берна. Если тот ответит, меня проведут туда еще раз, чтобы я могла поговорить с ним.

Прошел час, а мне показалось, что еще больше. Я взяла веточку, окунула ее в ручеек, вырыла на дне ямку. Когда на вершине металлической лестницы появился проводник, — он спустился последним, пропустив вперед группу обессилевших, но сияющих от радости туристов, — то обратился не ко мне, а к Юргену. Он покачал головой, и я поняла, что Берн не откликнулся.

Мы вернулись к трейлерам и к джипу. Я села на заднее сиденье. Всю дорогу во мне кипела злоба на туристов за их веселость, за то, с каким бесстыдством они передавали друг другу плитку шоколада и в конце концов предложили ее мне. Но в этом не было смысла. Не было смысла и в самих туристах, и в моем гневе. Ни в чем больше не было смысла. Джулиана сидела рядом со мной, но от ее присутствия легче не становилось.

У меня больше не было причин оставаться в Исландии, и все же я поменяла билет на самолет, а потом сделала это еще раз. И провела в квартире, откуда была видна безмятежная поверхность озера Мюватн, в общей сложности две недели. Несколько дней я звонила отцу и спрашивала, сможет ли он поехать на ферму и заняться там огородом и всем остальным. Я не могла сказать, где я и что случилось, но он понял, что это связано с Берном, — по тому, как я заплакала, негромко и неудержимо. Он обещал отправиться на ферму уже на следующий день. Сказал, что, когда приедет, спросит у меня, что нужно сделать.

Я не вернулась в пещеру. Каждое утро я одевалась так, будто намеревалась отправиться туда, добиралась до парковки, но когда начинали собираться туристы, молодые парочки, одержимые странами с суровым климатом, спелеологи-любители, толстые немки, которым явно не удалось бы даже протиснуться внутрь, решимость у меня пропадала. Я чувствовала себя чужой среди них. И тогда я подходила к Юргену или к другому дежурному проводнику и напоминала ему, чтобы он позвал Берна, когда будет в пещере. Спустя какое-то время мне даже не приходилось их упрашивать: они терпеливо заверяли меня, что непременно это сделают. Думаю, они достаточно скоро перестали это делать, перестали звать Берна, но я упорно цеплялась за мысль, что это не так, — мне больше ничего не оставалось.

Я еще не вполне понимала, насколько Юрген был осведомлен о недавнем прошлом Берна и Джулианы; но когда настал момент сообщить властям о кончине Берна, проводник словно бы забыл это сделать: как если бы чутье подсказывало ему, что человек, решившийся пробраться в запретные глубины пещеры, и существует, и в то же время не существует для всего остального мира. Как если бы чутье подсказывало ему, что судьба Берна не заботит никого, кроме меня.

Чтобы прожить каждый следующий день, я долго гуляла вокруг озера, утром в одну сторону, после полудня — в другую. Как правило, это были одинокие прогулки, но иногда Джулиана сопровождала меня. Она, по крайней мере отчасти, преодолела отчужденность, которую я чувствовала в ней первое время. Да и какой в этом сейчас был бы смысл? И какой смысл было мне и дальше испытывать к ней враждебность? Что нам с ней оставалось теперь делить, кроме воспоминаний?

В эти дни она рассказала мне кое-какие подробности, которых я до сих пор не знала, например, что путешествие из Фрайберга в Апулию длилось три недели, и все эти три недели они ночевали у незнакомых людей, обычно на хуторах либо на мрачных, унылых городских окраинах. Спальные мешки, разложенные на земле, пицца, разогретая в микроволновке, бесконечные партии в карты, Берн, который читал роман, найденный в отцовском гараже, а закончив его, принимался читать сначала. Когда следующий отрезок путешествия был обговорен с какими-нибудь знакомыми знакомых, с трудом вспомнившими друг друга, их сажали в машину и везли до очередного пристанища. Добравшись до Апулии, они решили продолжить путь на восток, через государства, где предположительно привлекут к себе меньше внимания: Чехию, Словакию. Венгрию, Сербию, Македонию и, наконец, Албанию. Часто, рассказывала Джулиана, ей случалось забывать, в какой она стране, потому что пейзаж всюду был примерно один и тот же: серая равнина, пшеничные поля, темная горстка домиков, окруженная асфальтом и чахлым кустарником. Могло создаться впечатление, что они движутся по кругу. Но в итоге они добрались до Албании. Они собирались в Дураццо сесть на катер и переправиться через Адриатику, то есть проделать именно тот маршрут, который, как считали их преследователи, должны были проделать семь месяцев назад, — только в обратном направлении.

В Албании Берн потребовал, чтобы они сделали крюк, и тем самым чуть не сорвал все их планы. Но переубедить его не было никакой возможности. Ему надо было попасть в одну горную деревню. Причину он не объяснил, но дал понять, что для него это жизненно важно. Между ним и Данко произошла серьезная ссора. К тому моменту Джулиана окончательно перестала понимать, что творится в голове у Данко, он все время был настроен враждебно, и были все основания подозревать, что, добравшись до Италии, он не только сам сдастся полиции, но и сдаст их обоих. Однако Берн одержал верх в этом споре, как бывало всегда, и наш перевозчик с большой неохотой отвез нас в эту затерянную деревню. Там Берн велел нам подождать его на стоянке, а сам пошел по домам. Через два часа он вернулся и сказал только: «Можем ехать».

В Дураццо мы дождались, когда настанет та самая ночь. Несколько недель назад, взломав почту Наччи, мы нашли там письмо от Де Бартоломео по поводу организации на его яхте, стоящей в порту, званого ужина, который скрепил бы их сотрудничество. Нам оставалось надеяться, что эти двое не поменяют свои планы. Даниэле давно уже отслеживал все их перемещения. Даниэле был в курсе всего. Единственное, чего он не знал, — что на сей раз у Берна и Джулианы было с собой оружие, не хлопушки, собранные на коленке в подвале, а настоящие пистолеты с боевыми патронами, до которых Данко неизменно отказывался даже дотрагиваться.

— А потом все пошло к чертям, — продолжала Джулиана. Мы с ней шли по тропинке вдоль озера, нас обгоняли велосипедисты, группы всадников, в общем, люди прибывшие сюда для семейного отдыха. Тот парень на яхте ухитрился вызвать береговую охрану, и они открыли стрельбу.

— Неужели ты стреляла? — спросила я Джулиану. Меня внезапно вновь охватила ярость. — В это трудно поверить.

— И тем не менее. Мы хоть и предполагали, но не предвидели, что все так обернется. А потом это случилось, и у нас не было времени подумать.

Джулиана не могла сказать с уверенностью, кто именно ранил Наччи, — может, она сама, может, Берн, или даже кто-то из сотрудников береговой охраны. Но когда этот человек согнулся пополам от боли, а его дети и жена бросились к нему, в Берне что-то сломалось. И они с Джулианой спрыгнули на причал, побежали по спящему городку до условленного места встречи, а Данко остался на яхте, стоял с поднятыми руками и ждал. Он даже не обернулся, чтобы посмотреть им вслед.

— Вот и все, — добавила Джулиана. Мы с ней прошлись еще немного, уже молча. Я в последний раз наклонилась над водой, чтобы посмотреть, есть ли там рыба, но не увидела ничего, кроме водорослей, колыхавшихся у берега, под поверхностью воды, а дальше чернело дно, круто уходившее вниз.

Ночью, накануне вылета, меня разбудил негромкий стук в дверь. Я не стала вставать, у меня не было уверенности, что это не сон, но стук раздался снова. Я встала и отодвинула задвижку. За дверью стояла Джулиана, полностью одетая, в куртке и в ботинках.

— Накинь что-нибудь и выйди. Быстрее.

Прежде чем я успела спросить, в чем дело, она уже побежала вниз по лестнице, покрытой ковровой дорожкой. Я влезла в джинсы и, чтобы не замерзнуть, надела свитер, который купила здесь.

На лужайке, перед входом в пансион, собрались проводники. Они подошли ко мне. Юрген показал куда-то вверх. В небе, которое в этот час было уже по-настоящему темным, висели полотнища ярко-зеленого цвета.

— В это время года его не бывает. Оно появилось раньше обычного, это какое-то чудо.

Каждый, достав телефон, выбирал подходящую перспективу, чтобы сфотографировать небо. Все пришли в невероятное возбуждение, хотя было ясно, что я — единственная из присутствующих, кто видит это впервые. Зеленые лучи как будто исходили из одной точки на горизонте, а потом расплывались в воздухе, словно дым.

— Будто специально для тебя, — сказала Джулиана. И когда она произнесла это, я поняла: так и есть. Я не спросила ни у нее, ни у Юргена, откуда в точности исходят лучи, не оттуда ли, где находится пещера. Я была уверена, что это так и есть, что я вижу зримое проявление энергии, высвободившейся из кратера вулкана, который высился среди лавовых полей.

Устав разглядывать небо, люди по одному возвращались в дом. Под конец ушли Юрген и Джулиана. Я осталась одна. Зеленые огни так и застыли в небе. Если они и менялись, их движение было настолько медленным, что глаз не замечал его. Вернувшись в комнату, я подняла пластиковую штору на окне, чтобы можно было еще посмотреть на небо. Утром, когда я проснулась, огни исчезли.

Перед тем как войти в здание аэропорта, мы с Джулианой выкурили одну сигарету на двоих; желания курить у меня не было, но хотелось продлить эту минуту.

— Ты останешься здесь? — спросила я.

— Пока что я не представляю себе другого места, где могла бы жить, — ответила она. — А ты? Вернешься на ферму?

— Пока что я не представляю себе другого места, где могла бы жить.

Она улыбнулась. Смяла пальцами горящий кончик сигареты и сунула в карман окурок — с фильтром, которому предстояло разлагаться долгие годы. Каждой вещи нужно время, чтобы исчезнуть, подумала я, но в итоге это все же происходит. Вот и наше с ней горе тоже исчезнет.

— Возможно, когда-нибудь ты увидишь меня здесь, — сказала я.

Я прикоснулась щекой к ее щеке и вошла в здание аэропорта. Когда я затем обернулась, чтобы взглянуть на нее сквозь стеклянную стену, ее уже не было.

У меня осталось несколько исландских крон. Я подошла к сувенирным киоскам: весь их ассортимент я осмотрела уже в первый день, и повсюду он был одинаковый. Я купила фигурку тролля: морщинистый старичок с посохом и с насмешливым взглядом искоса.

В самолете я заметила чей-то глаз, следивший за мной из промежутка между креслами. Это был мальчик трех, может быть, четырех лет. Я тоже посмотрела на него, и его лицо исчезло, но через несколько секунд снова оказалось на том же месте. Мы еще немного поиграли в эту игру: его глаз появлялся между креслами, я притворялась, что ничего не заметила, потом вдруг устремляла не него пристальный взгляд, а он прятался, ему было страшно и весело. Вскоре мне это надоело, но он не сдавался. Встал на кресло и повернулся ко мне. Его голова была лишь чуть выше спинки кресла, поэтому он наклонился вперед. Мать хотела усадить его, но он вырвался. Мы разглядывали друг друга, потом я протянула руку, и он схватил меня за указательный палец. Это его рассмешило. Теперь он был доволен, сел на место и больше не оборачивался. Когда мы выходили из самолета, он помахал мне на прощание из-за маминого плеча.

На ферме я рассказала отцу о том, что случилось в Исландии. Рассказ получился путаный, я сама удивлялась странности того, что произносила, вплоть до того, что задумалась: не подводит ли меня память? Однако папа вслушивался в каждое слово, потом он обнял меня и долго не отпускал, а я плакала у него в объятиях, как не плакала никогда в жизни.

Впервые с тех пор, как я проводила лето у бабушки, нам с папой довелось жить под одной крышей. Каждое утро, стоя на пороге дома, он говорил мне: я здесь больше не нужен, будет лучше, если я вернусь к маме, но проходил еще один день, а он по-прежнему оставался на ферме. Он должен был помочь мне собрать помидоры, починить дверь, которая обвисла на петлях и задевала пол, это самая подходящая работа для инженера, а еще ему пришло в голову смастерить «художественный» стул из подручных средств. Год назад он досрочно ушел на пенсию (ему оставалось четыре года), потому что из-за кризиса его предприятие лишилось заказов. Мама по телефону прямо говорила мне, что у него депрессия. Думаю, она решила так потому, что он необъяснимо долго оставался на ферме. И все же я не переставала верить, что он делает это еще и ради меня.

Дни становились короче, в семь часов уже было темно, и приходилось прекращать работу. Мы вдвоем готовили еду. Я нашла в себе силы рассказать еще кое-что о Берне, о его убежище в Германии, и о том, что было раньше, когда мы жили здесь и жизнь обещала быть совсем не такой, какой стала. Отец осторожно переставлял тарелки, чтобы их стук не мешал мне рассказывать. После ужина мы сразу ложились спать. Мне было очень тяжело находиться в спальне, и это повторялось каждый вечер, но я знала, что совсем недалеко, в том же коридоре, — мой отец, если я прислушивалась, то слышала сквозь неплотно закрытые двери его храп: когда-то этот звук вызывал у меня отвращение, а сейчас помогал выжить. И я вспоминала слова, которые услышала от Берна в Лофтхеллире: «Я бежал от руки твоей, чтобы вернуться в руку твою».

К тому времени, когда он наконец уехал, я уже была в состоянии жить одна. Когда я провожала его в Бриндизи, он сказал:

— Ты должна по крайней мере сообщить его родителям.

— Не уверена.

— Это его родители, — непререкаемым тоном произнес папа.

Прошло еще несколько недель. У меня мало кто бывал, кроме как по делам: в понедельник и четверг приезжали покупатели за овощами и зеленью, время от времени приходили мастера для ремонтных работ, раз в два дня — помощница по хозяйству. Конец лета выдался мягкий и погожий, осень никак не наступала, баклажаны снова и снова давали урожай, они выросли высокие, как молодые деревца. Я проводила на воздухе почти весь день, у меня всегда была уйма дел, и это не было мне в тягость. Работа избавляла меня от мыслей, а те, что оставались, были в основном связаны с повседневной жизнью и сиюминутными заботами. И все же мне случалось подолгу сидеть возле фуд-фореста, не глядя ни на что определенное. Рано или поздно придется отвечать на вопросы: что делать дальше? С чего начинать? Мне было тридцать два года, впереди — океан времени: надо его чем-то заполнить. Останусь ли я навсегда на этой земле, где моей жизнью управляют времена года?

Я укладывала поленницу возле сарая с инструментами, когда на подъездной дороге показалась машина. Это была незнакомая малолитражка с вмятиной спереди. Я направилась к дороге, снимая на ходу перчатки и, когда машина подъехала ближе, увидела, что за рулем сидит Чезаре. Он помахал мне рукой в знак приветствия. Рядом была его сестра, которая решила поздороваться со мной, только выйдя из машины. Когда мы оказались лицом к лицу, она протянула мне маленькую, нежную руку, которую я хорошо помнила со дня свадьбы.

— Не хотите ли зайти в дом? — спросила я. — Кажется, сейчас пойдет дождь.

Чезаре широко раскрыл рот и вдохнул воздух полной грудью. Он словно пробовал этот воздух на язык, жевал его. Запах фермы: я точно знала, чего ему хотелось.

— Давай сначала пройдемся, — сияя, сказал он. — Я хотел бы тут все осмотреть, если ты не против.

И я повела его осматривать территорию, которая когда-то принадлежала ему, сообщила обо всех переменах, какие здесь произошли, и обосновала их, в точности так, как это сделали когда-то Берн и Данко: показала систему канализации и фильтрации дождевой воды, сухую ванну, плетень из щепок и соломы, внутри которого росли ароматические травы: каждое из этих нововведений потрясало его до глубины души, он слушал меня, заложив руки за спину, а потом произносил: «Великолепно!» Марина шла за нами, но ее взгляд блуждал по сторонам, и когда Чезаре спрашивал, нравится ли ей то или это, она отмалчивалась.

— Ты вдохнула новую жизнь в это место, — в заключение произнес Чезаре с высокопарностью, которая была ему присуща и которая у любого другого человека показалась бы смешной.

Мы сели за стол под навесом. Чезаре с изумлением и недоумением (а быть может, и с толикой ностальгии) взглянул на истрепанную скатерть с картой мира, потом с тем же выражением лица посмотрел на меня.

— Я пока не нашла подходящей скатерти на замену, — стала я оправдываться, — но, так или иначе, эта отслужила свое.

Чезаре ощупал стол, края столешницы и ножки, словно проверяя его состояние. Я принесла графин с водой, открытую бутылку вина и жареный миндаль.

— Я получил твое сообщение, — сказал Чезаре. — Мы получили. Марина очень благодарна тебе за то, что ты поставила нас в известность. Не правда ли? — Он ласково тронул сестру за руку, а она застенчиво кивнула. — Мы понимаем, что, написав нам о случившемся, ты поставила под угрозу благополучие других людей, и хотим сказать тебе: не беспокойся.

— Хорошо, — сказала я.

— Этот мальчик был способен на необыкновенные дела, — сказал Чезаре, глядя на меня своим пристальным взглядом, который трудно было выдержать. — Но его идея с пещерой потрясла меня.

— Я не связалась с вами после похорон. Сожалею.

— Истинное страдание дороже любых выражений соболезнования, Тереза. Дороже всех телефонных звонков в мире. А я знал, что ты страдаешь, я чувствовал это.

Они не прикоснулись ни к вину, ни к воде. Мне надо было самой наполнить бокалы, но на меня напало какое-то оцепенение.

— А Флориана? — спросила я.

— О, моя Флориана. Горе отравило ее сердце. Как бы мне хотелось найти противоядие, чтобы исцелить ее. Но я его не нахожу. Возможно, это терпение. Время? Знаешь, я не могу себе представить, что мы с ней еще долго будем в разлуке. И, быть может, Господу будет угодно исполнить молитву мужчины, которого все сильнее одолевает старость.

Он улыбнулся. Это была правда: за последние годы он сильно постарел, на лбу и в углах рта залегли морщины, добрые глаза слегка запали; волосы спереди поредели, сейчас они были средней длины, но, казалось, не потому, что он решил отрастить их, просто некому было напомнить ему, что за ними время от времени надо ухаживать.

— На что ты живешь? — спросил он.

Я была не готова к такому откровенному разговору.

— У меня всегда много работы, — сказала я, и Чезаре задумчиво кивнул, словно прикидывал, удовлетворяет его этот ответ или нет.

— Когда будешь собирать оливки?

— Наверное, в ноябре. Если пойдут дожди, придется начать раньше. Сентябрьские дожди не идут на пользу урожаю, — сказав это, я тут же устыдилась собственной самонадеянности. И добавила: — Но ты знаешь это лучше меня.

— По этому поводу есть одна поговорка, — сощурившись, произнес Чезаре, — но, кажется, я ее забыл.

Все эти натянутые любезности, светская беседа на краю пропасти, по которому мы ходили, были мне неприятны, особенно в общении с ним. Тем не менее, мы еще какое-то время поболтали. Чезаре спросил, буду ли я отжимать масло только из олив, снятых с дерева, или из падалок тоже. Я объяснила, что падалки продам дробильщику. Тогда у тебя получится масло отменного качества, сказал он. После этого наступило неловкое молчание; я заметила, что Чезаре старается перехватить взгляд сестры, словно желая спросить у нее разрешения на что-то, и заметила, как она нервно поджала губы.

— Марина и я, — серьезным тоном начал Чезаре, — приехали попросить тебя об одолжении. Мы понимаем, что обстоятельства смерти Берна не позволяют извлечь его тело и предать земле. Но ты ведь знаешь, как это важно для нас. Предание земле — единственный способ, которым душа может освободиться, чтобы найти новое вместилище. Помнишь похороны лягушек здесь, в саду? В день, когда ты впервые пришла к нам, на ферму?

— Да, — прошептала я.

— Ну так вот, мы с Мариной уверены: Берн наверняка хотел бы, чтобы его символическое погребение — единственно возможное в данных обстоятельствах — имело место здесь. Ты не против?

— Мы не знаем, умер ли он.

— Из того, что ты мне написала, по тому, как ты выразила свои мысли в письме… У меня сложилось впечатление, что мы знаем достаточно.

— Извините, но это невозможно, — ответила я, на сей раз твердым голосом, но глядя на Марину, а не на него.

— Быть заключенными в бездействующем теле — тяжелое испытание для душ, — настаивал Чезаре. — Они там как пленницы.

— Понятно, — ответила я, затем, помявшись, все же произнесла: — Но ведь это только твои идеи.

Однако от слов Чезаре передо мной с мучительной ясностью встала картина: Берн, лежащий в черной ледяной норе пещеры, сломанная нога, согнутая под неестественным углом, кожа на лице, задубевшая, как и все тело, широко раскрытые глаза одного цвета с воздухом и скалой. Отныне Берн не подвержен ни каким изменениям или искажениям, он вошел в вечность.

— Извини, Марина, мы на секунду, — вставая, сказал Чезаре. — Тереза, пойдем со мной. Пожалуйста.

— Куда?

— Ты еще не показала мне лиственницу, а ведь прошло столько лет. Пойдем и посидим под ней недолго. Можешь оказать такую любезность пожилому человеку?

Я последовала за Чезаре. Глядя на него сзади, я заметила, что старая травма поясницы все еще дает о себе знать: походка у него была неровная. Каждый раз, когда надо было ступить на левую ногу, он словно падал на нее.

Мы сели на скамью под лиственницей. Чезаре сорвал листик, всмотрелся в его контуры, затем, нахмурившись, взглянул на ствол.

— Я ее лечу, — успокоила я Чезаре. — Садовник говорит, она уже выздоровела.

— Благодарение небу. Это была бы невосполнимая утрата!

Он взял лист за черенок, разгладил его с обеих сторон.

— Берн и другие ребята, с которыми он дружил в последнее время, — им было свойственно благоговейное отношение к деревьям, так ведь?

Я кивнула.

— Я читал об этом в газетах, но, похоже, ничего не понял. Не то что бы они были неправы, но я был бы рад, если бы Берн поговорил об этом со мной. Возможно, мы с Берном к чему-то пришли бы. Мы так хорошо разговаривали вдвоем. Я чувствовал, что он очень одарен в вопросах веры, но его отличала некоторая неосмотрительность. Не отрицаю, деревья могут внушать нам священный трепет, но у них нет души, такой, как у нас. И все же как они великолепны, а? Просто царственны. Взгляни на это, над нами.

Я посмотрела на лиственницу, хотя это зрелище было мне хорошо знакомо: я любовалась им в разные времена года.

— Ты что-то скрываешь от меня, Тереза, — сказал Чезаре.

— Нет, — возразила я, может быть, слишком поспешно.

Мы долго сидели молча. Я смотрела на дом, Чезаре слегка раскачивался взад-вперед, все еще держа в руках лист. У меня было ощущение, что он улыбается, но я не решалась обернуться, чтобы удостовериться в этом. Я чувствовала нарастающее раздражение. И в конце концов случилось то, чего он ждал с самого начала: признание вырвалось у меня в минуту, когда голова была ничем не заполнена, беззащитна. Я сказала, что в пещере услышала от Берна что-то важное, о чем не смогла и не захотела упомянуть в письме.

— Я тебя слушаю, — подбодрил меня Чезаре.

— Это он убил. Ударил по голове.

Я произнесла эти слова впервые, я не смогла сказать их даже в разговоре с отцом. Они как будто подожгли послеполуденный воздух.

Чезаре положил руку на мою:

— Бедная Тереза, какое тяжкое бремя пришлось тебе нести. Я знаю, как ты любила их обоих.

Он несколько раз с трудом перевел дух. Потом произнес:

— Я правда думаю, что наш Берн хотел бы быть погребенным здесь.

И тут я закричала:

— Ты что, не слышал, что я сказала?

— Слышал.

— Тогда почему тебе волнует его погребение? Какой в этом смысл?

Он снова запрокинул голову и посмотрел вверх. Закрыл глаза, а когда снова открыл, казалось, они были преисполнены благодарности. И я вспомнила, каким он был в молодые годы, вспомнила ощущение кроткой мудрости, которое исходило от всего его существа.

— Потому что это Берн. Мой сын.

— Но он убил Николу! Твоего родного сына! Как ты можешь простить его?

— Поразмысли об этом, Тереза. Какой толк был бы от всего, чему я вас учил, если бы я не мог сейчас его простить? — Не сумев подобрать нужные слова, он прочел из Евангелия: — «Господи! Сколько раз мне прощать брату моему, согрешившему против меня? До семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи раз, но до седмижды семидесяти раз». До седмижды семидесяти. А я еще даже не начал, видишь? И я надеюсь, что ты мне в этом поможешь.

Я попыталась совладать с собой.

— Проводники знали, что в пещере есть еще один выход. Они были уверены в этом. Возможно, он все еще жив.

Чезаре пристально посмотрел на меня и смотрел до тех пор, пока я была в силах выдерживать его взгляд.

— Твоя надежда трогает мне душу, и Господь, конечно, сумеет вознаградить тебя. Я прошу только поразмыслить об этом. Если ничего не изменится, и ты сочтешь, что момент настал.

— Почему вы не хотите сделать это сами? Раз это так важно? Я вам совершенно не нужна.

— Боюсь, это будет не то же самое. Ты его жена. И твое присутствие было бы ему желаннее, чем любое другое.

Я встала.

— Вернемся к Марине? — сказала я и, не дожидаясь ответа, зашагала к беседке.

— Мы готовы ехать? — спросил Чезаре у сестры.

Она поднялась с места. Протянула мне руку, как вначале, но на сей раз еще наклонилась и поцеловала в щеку.

— Мне хотелось бы получше узнать тебя, — сказала она.

Внезапно меня охватило сострадание. Я взяла коробку с жареным миндалем, как будто мне срочно надо было отнести ее в дом, но так и осталась стоять в нелепой позе, с этой коробкой в руках, затем поставила ее обратно на стол.

Я проводила их до машины. Перед тем как включить зажигание, Чезаре застегнул ремень безопасности.

— До свидания, Тереза, — сказал он мне, опустив окно.

Но теперь я не была готова отпустить их.

— Берн говорил о каком-то растении, — сказала я. — О сорванных листьях.

Он нахмурился:

— Не понимаю тебя.

— Может быть, он выражался не вполне связно, однако речь явно шла о чем-то важном. О чем-то, к чему Никола тоже имел отношение. О чем-то грустном.

Тут его взгляд на секунду скользнул в сторону оливковой рощи. Если точнее, в сторону зарослей, но тогда я еще не могла уловить тут связь, — зарослей, шелестящих и невидимых за деревьями.

— Наверное, он говорил о той девушке, Виолалибере.

Опять, как годы назад, взрывной спазм в желудке, растерянность и страх. И еще что-то, не такое ясное и знакомое: может быть, раскаяние?

— Виолалибера? — тихо повторила я.

— Это было несчастное создание. Ребята тогда были еще так молоды. С тех пор Берн стал другим. Я был уверен, что он все рассказал тебе.

— Ну да. Конечно, он мне все рассказал.

Затем они уехали. И я осталась одна. Если на свете действительно существует что-то похожее на озарение, то со мной оно случилось в тот момент, когда машина Чезаре исчезла в глубине подъездной дороги, но его недавнее присутствие все еще было ощутимым, — случилось после того, как я услышала забытое имя: Виолалибера, имя, вернувшееся спустя годы, вылезшее из земли, как своевольный сорняк, имя — и мне это вдруг стало ясно — связавшее в неразрывный узел наши жизни, начало проклятия, которое пало на это место и частью которого была я сама.

Вечером я поехала к Томмазо. Я не виделась с ним после возвращения из Исландии. Мысль, что он имеет право знать о случившемся с Берном, не давала мне покоя, но я все не решалась с ним встретиться. Но теперь больше нельзя было откладывать. Если был на свете кто-то, способный прояснить мне раз и навсегда все, касающееся Виолалиберы, это был он.

С тех пор Берн стал другим.

Наконец-то пошел дождь, вернее, ливень со шквалистым ветром, который, казалось, решил дать себе полную волю после месяцев воздержания. Водители на своих машинах были захвачены врасплох, на дорогах началась неразбериха, и в итоге я застряла в пробке на мосту у лагуны. Я включила радио, но музыка, голоса и реклама действовали мне на нервы, пришлось его выключить и сидеть, слушая, как дождь барабанит по крыше.

Я припарковалась как попало, влезла на границу чьей-то частной территории и включила аварийные огни. Я не собиралась задерживаться там дольше, чем нужно. Тут же, заколебавшись, я выключила аварийку, но затем включила снова.

Фамилии жильцов были в основном иностранные, славянские, арабские или китайские, по нескольку, иногда по пять или шесть одинаковых на табличке. Среди табличек сразу бросался в глаза кусочек желтой бумаги, небрежно приклеенной скотчем, с инициалами Т.Ф. Я позвонила. Томмазо, ничего не спрашивая, тут же открыл.

Я не знала, на каком этаже его квартира, поэтому поднималась пешком. Когда я дошла до пятого этажа, на лестнице погасла лампочка. Дверь справа была приоткрыта, сквозь щель виднелся красноватый свет. Изнутри доносились голоса, я подошла ближе. За столом, покрытым зеленым сукном, сидели четверо мужчин и играли в карты. В комнате висел табачный дым. Я подошла ближе, но Томмазо не дал мне войти.

— Что ты тут делаешь?

— Ты сам мне открыл, — ответила я.

В квартире раздался смех. Один из мужчин что-то сказал, другие голоса заглушили его голос. Томмазо вышел на площадку, и за долю секунды, когда щель оставалась свободной, я успела заметить женщину в шортах, с длинными голыми ногами и белокурыми волосами, свисавшими на спину. Она проскользнула мимо щели, как призрак.

— Уходи! — сказал Томмазо.

— Кто они?

— Не твое дело. Люди.

— Вижу, что люди.

— Я работаю.

— Это твоя работа?

— Можно узнать, что тебе надо?

Он схватил меня за плечо. Это прикосновение смутило нас обоих, он сразу же отдернул руку.

— Виолалибера, — произнесла я, и посмотрела ему в лицо, чтобы увидеть его реакцию.

— Не понимаю, о чем ты.

Он открыл дверь и юркнул внутрь, но я успела схватиться за створку, чтобы не дать захлопнуть дверь у меня перед носом.

— Скажи мне, что произошло, Томмазо.

— Если тебе интересно, что произошло, спроси у Берна. А сейчас убирайся вон.

— Берн умер.

Еще несколько часов назад, в разговоре с Чезаре, я не хотела даже слышать эти слова, а сейчас бросила их в лицо разъяренному Томмазо, который смотрел на меня через дверную щель. Его глаза вмиг стали безжизненными. Он слегка наклонил голову.

— Не приходи сюда больше, — вполголоса сказал он.

Я убрала руку, и он закрыл дверь. Я осталась стоять, где стояла. Отчетливо услышала, как один из мужчин спросил, где пицца, потом опять общий смех. Еще немного, и Томмазо откроет мне, подробно расспросит, что произошло, сам будет умолять меня войти. Надо только чуть-чуть подождать. Я нашарила на стене выключатель. Через несколько минут свет погас, я опять его включила. Кто-то снизу вызвал лифт, потом этажом выше зазвякали ключи. И как мне только взбрело в голову задать такой вопрос: «Это твоя работа?» Разве я имела на это право? Меня давно уже не касается — если вообще когда-либо касалось, — чем занимается Томмазо. Когда на лестнице опять зажегся свет, я ушла.

Вечером я заболела. Сейчас мне кажется естественным называть это состояние болезнью, но в те несколько недель все происходящее со мной казалось мне абсолютно нормальным. Более того, я словно обрела какую-то необыкновенную ясность ума, обостренную восприимчивость. Резкие звуки, яркий свет, даже приторные запахи осени, любые внешние раздражители стали для меня болезненными, почти непереносимыми, и я испытывала лихорадочное возбуждение, которое не мог унять даже сон, я то засыпала, то просыпалась, и ночи тянулись бесконечно.

Я желала Берна. Не по-настоящему, как если бы он во плоти и крови стоял передо мной, но так, словно он вот-вот должен был появиться, а я предвкушала его появление. Чаще всего это случалось в машине, когда я возвращалась на ферму. В определенный момент, перед поворотом на подъездную дорогу, вдруг наступала уверенность: сейчас приеду — и увижу, что он ждет меня во дворе, сидя на садовых качелях или стоя ко мне спиной. Поза могла меняться, но сам образ всегда представлялся мне с неизменной, поразительной четкостью и достоверностью. Когда я выходила из ванной на первом этаже. Когда разгибалась после долгой работы в теплице. Когда слышала, как хлопает окно. И в каждом таком случае у меня не было и тени сомнения, что Берн здесь. Вот и он, говорила я себе без малейшего удивления. Немного удивляло только то, что он так и не появляется. Однако это было всего лишь легкое разочарование, как если бы он запаздывал или находился не совсем рядом, но где-то поблизости.

Ясность этих видений не пугала меня. Но я все же остерегалась рассказывать о них людям, остерегалась и встречаться с людьми. Когда наступил декабрь, я сказала родителям, что не приеду на Рождество. Может быть, позже, неопределенно пообещала я. Очевидно, я производила впечатление нормальной, потому что они не настаивали.

Я развесила на лиственнице четыре электрические гирлянды. К этому свелись все мои праздничные приготовления. Несмотря на безразличие, с каким я относилась к Рождеству, в сочельник мне пришлось бороться с ощущением, что на ферму со всех сторон надвигается нечто неприятное. Около семи часов вечера я улеглась на диван, в доме было уже темно, и я собиралась пролежать здесь весь следующий день, пока Рождество не останется позади. Не уверена, был ли тогда один из тех моментов, когда я чувствовала близкое присутствие Берна, помню только, что когда зазвонил телефон, я ответила не сразу, помедлила, глядя, как при каждом звонке экран бросает отсвет на стены.

— Это я, — сказал мужской голос, потом пробормотал что-то невразумительное, как будто вдруг отвернулся от микрофона.

— Томмазо?

— А?

Пауза.

— Томмазо, что случилось? Зачем ты позвонил?

Я услышала, как он дважды глубоко вздохнул.

— Ах, Тереза. Надеюсь, я не помешал тебе готовиться к Рождеству.

Мне показалось или он правда хихикнул? Я огляделась вокруг. В комнате была почти полная темнота, только мигающий свет гирлянд на лиственнице выхватывал из мрака отдельные предметы.

— Нет, не помешал.

— Я так и думал.

— Ты позвонил, чтобы поиздеваться надо мной?

— Нет. Прости. Нет, конечно.

Снова глубокие вздохи, потом какое-то бульканье. Наверное, опять отвернулся от телефона.

— Я жду Аду, — произнес он, прокашлявшись, но все еще не очень внятно. — В этом году она встретит Рождество со мной. Но я, кажется, заболел. И я подумал: может, ты сможешь прийти и заняться ею?

Выходит, я ему понадобилась. Выгнал меня из своего дома, а теперь просит о помощи. Несколько секунд я молчала.

— Ну, так что? — настаивал он.

Как я ни старалась демонстрировать враждебность, мне было его жаль. Неужели на свете больше не было никого, кому он мог бы позвонить?

— Я могу приехать, — ответила я.

— Ада будет здесь меньше чем через час.

— Так быстро я не доберусь.

— Ладно, сделай что можешь. Было бы лучше всего, если бы она меня не увидела.

Я стала искать в темноте туфли, куртку и ключи от машины. При этом я уронила стойку с ручками на письменном столе, но не подумала их подбирать. Перед уходом я задумалась: а купил ли Томмазо дочке подарок на Рождество? Фигурка тролля была там же, куда я поставила ее по приезде из Исландии — на книжкой полке. А вдруг малышка ее испугается? Ладно, потом разберусь. Я схватила фигурку и вышла.

Когда лифт привез меня на пятый этаж, дверь, как и в прошлый раз, была приоткрыта, но внутри стояла тишина. Я осторожно вошла.

— Сюда, — позвал голос Томмазо из другой комнаты.

Он сидел на кровати, на землисто-бледном лице под глазами залегли лиловые тени. Когда он попытался приподнять голову, на лице появилась гримаса боли. Я заметила выглядывающий из-под под кровати пластиковый тазик, и поняла, чем пахнет в комнате.

— Ты не болен, — сказала я. — Ты пьян.

— Ай-ай-ай! Выпил немножко.

Он слабо улыбнулся. На незанятой половине двуспальной кровати лежала собака. Она кротко смотрела на меня.

— Почему ты не сказал мне об этом по телефону?

— Боялся, что ты не так сильно будешь меня жалеть.

— Я приехала не потому, что пожалела тебя.

— Вот как? Почему же?

— Потому что…

Я не знала, как закончить фразу. «Потому, что мы друзья»?

— Образцовый папаша, верно? — сказал Томмазо. — «Рождество с пьяным папой». Этого достаточно, чтобы вызвать социальных работников. В следующий раз так и будет. Коринна ждет не дождется.

Он снова попытался встать, но у него так закружилась голова, что мне пришлось подхватить его, иначе бы он упал.

— Лежи! — Я была напугана. — Не понимаю, что ты мог выпить, чтобы дойти до такого состояния.

— Я нарушил все четыре правила употребления алкоголя, — сказал он, прижимая ладонь ко лбу так, словно хотел остановить что-то вертящееся. — Не смешивать, не снижать градус, не пить натощак. И самое главное: не начинать раньше пяти вечера.

— А когда ты начал?

— Начал-то я в шесть. Но еще вчера.

И опять раздался смешок, который я слышала по телефону.

— Никогда не видела человека в таком состоянии.

Он осторожно оторвал ладонь ото лба, как будто хотел удостовериться, что мозг при этом остался на месте.

— Это значит, что мы с тобой очень давно не виделись, Тереза.

Он попросил запереть комнату на ключ снаружи. Запереться сам он не мог, потому что не ручался за себя. Я была с ним согласна. Пришлось дать ему слово, что я не открою дверь, пока Ада будет здесь, как бы она ни настаивала на этом.

— Если она увидит меня таким, то расскажет матери, а если она расскажет матери…

— Понимаю, — сказала я, — мать вызовет социальных работников. Я умею справляться с детскими капризами. Мне надо будет спуститься за ней, когда ее привезут?

— Просто открой дверь. Она приучена подниматься сама, чтобы не возникал повод для встреч отца с матерью. Только ничего не говори в домофон. Открой — и все. Если она услышит женский голос…

— Но ведь она все равно расскажет, что здесь была женщина.

Томмазо стукнул кулаками по матрасу.

— Верно. Вот черт! Черт возьми! Черт, черт, черт!

— Не заводись.

Он посмотрел в потолок.

— Коринна и сейчас еще жутко ревнивая.

Он был весь проспиртован, это было отвратительно. Дав ему стакан воды и заперев его в спальне, я, как могла, постаралась придать гостиной уютный вид. До этой ночи я думала, что коллекции пустых бутылок бывают только в кино, но здесь они попадались мне в самых неожиданных местах. Я их вынесла на кухонный балкон. Медея послушно ходила за мной по пятам: Томмазо решил вывести собаку за дверь спальни, считая, что ее присутствие успокоит девочку.

На черно-белом экране домофона я увидела сияющую от радости Аду: она была уверена, что на нее смотрит отец. Коринна стояла на несколько шагов позади, мне были видны только ее ноги. Очевидно, Аде разрешалось самостоятельно подниматься наверх, но не пользоваться лифтом. Я услышала на лестнице ее приближающиеся шаги. Сначала она бежала, но под конец шаги замедлились. Каждый раз, когда свет на лестнице гас, я опять включала его. В такие моменты Ада останавливалась, вероятно, пораженная этим маленьким чудом.

По моим подсчетам ей должно было быть шесть лет. Помнит ли она меня, хотя бы смутно? Вряд ли. А когда она вбежала на площадку лестницы, грациозная, в шерстяной шапочке с помпоном, светлокожая, хоть и не до такой степени, как отец, — мои сомнения исчезли. Она смотрела на меня так, как будто думала, что ошиблась дверью, или этажом, или домом, или перепутала день, и не знала, как себя вести. Все, что она умела, это добираться из подъезда до квартиры Томмазо. И уже хотела повернуть назад, когда я сказала ей:

— Не беспокойся, Ада. Это здесь.

Услышав свое имя, она вздрогнула.

— Я Тереза, друг твоего папы. Он сегодня неважно себя чувствует, у него поднялась температура, поэтому я здесь.

Она помедлила: ей вспомнилось, как ее учили, как ее заклинали не доверять незнакомым людям; однако она не могла не довериться мне, поскольку другого выхода у нее не было.

— Мы уже встречались, — сказала я.

Она медленно покачала головой.

— Но ты тогда была совсем еще маленькая, вот такая.

Что-то в этом жесте должно было пробудить в ней доверие, потому что в итоге она перестала цепляться за перила и шагнула ко мне. Войдя, она осмотрелась, желая убедиться, что находится в знакомой квартире, затем бросилась к двери в комнату Томмазо, единственную комнату в квартире, помимо гостиной, кухни и ванной, и безуспешно попыталась открыть эту дверь.

— Папа отдыхает. Ты поздороваешься с ним позже, обещаю.

Но Ада продолжала дергать за ручку с упрямством, какое проявляют все дети, когда они оказываются перед запертой дверью. К счастью, из кухни пришла Медея: она раз или два тявкнула, дала себя погладить и потереться щекой о свой нос.

Воспользовавшись моментом, я спросила:

— Хочешь, приготовим печенье для Санта-Клауса? Испечем и поставим на подоконник вместе с чашкой молока. А может, надо будет еще положить рядом подушку.

В ответ я не дождалась ни слова, ни даже ласкового взгляда. Раньше я легко и просто управлялась с целой оравой школьниц, а теперь из-за молчания одной маленькой девочки готова умереть от смущения. Ада села на диван, все еще в пальто и шапочке. Вид у нее был разочарованный. И в этот самый момент за стеной раздался громкий храп Томмазо. Ада стала прислушиваться. Мне необходимо было сказать хоть что-нибудь, лишь бы перекрыть этот оглушительный храп, поэтому я продолжила болтовню про Санта-Клауса, про то, как он влетит в окно, я уже сама не знала, что говорю, но говорила громко, и, очевидно, сумела как-то воздействовать на нее, потому что когда я замолкла, она как будто изменилась, успокоилась. И сказала:

— Есть хочу.

Вот и прекрасно: есть повод выйти из гостиной и пойти на кухню. Я уговорила ее снять пальто и шапку. На кухне открыла холодильник и шкаф для продуктов. Там тоже были пустые бутылки.

— Паста с оливковым маслом, — объявила я наконец. — Вот наше меню на Рождество. Что скажешь?

Ада кивнула, и в первый раз за все время я заметила у нее на лице подобие улыбки. За столом, во время еды она не сводила глаз с маленькой елки в углу. Елка была довольно-таки жалкая, из пластика, украшенная светящимися пучками оптоволокна, которые меняли цвет — из красных становились желтыми, потом зелеными, потом лиловыми, потом опять красными. Ада спросила меня, как это получается. Сначала я хотела придумать какое-нибудь сказочное объяснение, но у меня ничего не получилось, и в итоге пришлось объяснить Аде, что цвет меняется от движения вращающегося круга, вмонтированного в основание елки. Вскоре она утратила интерес и к елке. Она сунула руку под стол, чтобы угостить Медею ломтиком белого хлеба, и собака взяла хлеб, вытянув и слегка повернув морду, чтобы не задеть зубами маленькие пальчики.

— Какая воспитанная собака, — сказала я, а девочка и на этот раз в ответ только кивнула.

Часа через два, когда она заснула на диване, посасывая левую руку, от чего ее нижняя челюсть то выступала вперед, то втягивалась обратно, я достала из кармана ключ и отперла спальню.

— Она спит? — спросил Томмазо.

— Да. Я думала, ты тоже заснул. А может, умер. Я беспокоилась.

— Я точно не сплю, — сказал Томмазо. — А вот что я жив, гарантии дать не могу. Как у вас с ней прошло?

— Хорошо. Мы пекли печенье и рисовали.

— Ада послушная девочка, — сказал Томмазо. Казалось, опьянение полностью исчерпало его силы.

— Тебе надо выпить воды, — сказала я. — Сейчас принесу.

Я поставила на тумбочку полный стакан воды. Расправила простыню и одеяло, потом помогла приподнять верхнюю часть туловища и подложила под голову еще одну подушку. Томмазо с веселым любопытством наблюдал, как мои руки двигаются вокруг его тела.

— Вот уж никогда бы не подумал, — заметил он.

— Я тоже, уверяю тебя.

Когда мне показалось, что теперь ему должно быть достаточно удобно, я посмотрела на него сверху и произнесла:

— Виолалибера.

Томмазо закрыл глаза:

— Пожалей меня.

— Я могу прямо сейчас пойти и разбудить ее.

— Ты не сделаешь этого.

Тогда я прокричала имя его дочери, не на предельной громкости, доступной для моего голоса, но достаточно громко, чтобы ее можно было разбудить. Томмазо вздрогнул:

— Перестань! Ты с ума сошла?

— Виолалибера. Последний раз повторяю. Завтра позвоню Коринне.

Бешенство, которое я вызывала у него когда-то, овладело им снова. Бледные кулаки, лежавшие поверх одеяла, сжались.

— Ладно.

— Я жду. — Я боялась, что с минуты на минуту могу утратить решимость.

— Возьми вон тот стул, — сказал он, — показывая на стул у шкафа, заваленный одеждой.

— Это обязательно?

— Возьми стул и сядь. Когда я вижу тебя на ногах, у меня опять начинает болеть голова.

Я шагнула к стулу, одной рукой сгребла лежавшие на нем вещи и бросила их на пол, затем поставила стул рядом с кроватью. Томмазо снова закрыл глаза. Квартира погрузилась в тишину, которую нарушали только влажное дыхание Медеи и чуть более частое дыхание Ады в гостиной. Вначале ничего не произошло. Томмазо открыл рот, но ничего не сказал. Он медленно покачал головой: не с этого надо начинать. И времени понадобится гораздо больше.

— Институт был страшным местом, — сказал он.

Эпилог

Черный день

Много лет назад моя бабушка говорила: человека нельзя узнать до конца. Я стояла в бассейне, вода доходила мне до бедер, а она, лежа в шезлонге, зажимала в кулак дряблую кожу на коленях, отрешенно разглядывая то, во что превратилось ее тело: «Человека нельзя узнать до конца, Тереза. А иногда лучше было бы и не начинать».

В тот день я не придала значения ее словам. Мне было семнадцать лет, к советам я относилась с нетерпимостью и недоверием. Мама часто говорила, что я импульсивная и в то же время упрямая, а такое сочетание не сулит ничего хорошего. Возможно, она была не так уж и неправа. И все же слова, услышанные тогда у бассейна, отложились в каком-то уголке моей памяти, и после ночи в доме Томмазо, этой долгой ночи без сна, без движения, полной признаний и обид, мне часто приходилось вспоминать их.

Человека нельзя узнать до конца. А иногда лучше бы и не начинать.

Правда о человеке. Вот что, как мне кажется, она имела в виду. Наступает ли такой момент, когда мы можем утверждать, что знаем ее? Правду о Берне, правду о Николе, о Чезаре, о Джулиане, о Данко, правду о Томмазо и снова о Берне, — да, главным образом о нем, как всегда. Теперь, когда я восстановила все недостающие фрагменты в истории Берна, в нашей с ним истории, могла ли я сказать, что по-настоящему узнала его? Уверена, бабушка на этот вопрос ответила бы отрицательно, как и любой здравомыслящий человек: правды о ком бы то ни было попросту не существует.

И однако, несмотря на все то, что я узнала о Берне от Томмазо, от Джулианы и от всех тех, кому довелось быть с ним рядом, когда я была лишена этого преимущества, мое мнение не изменилось, мой ответ остался тем же, который я тогда не произнесла вслух, боясь обидеть бабушку, тем же, каким остается и сегодня: я знаю его. Я его знала. И никто другой, кроме меня. Никто.

Все, что надо было узнать о Берне, я узнала сразу, из первого взгляда, который он бросил на меня через порог нашего дома, когда пришел извиниться за нелепое вторжение; правда о нем, вся без остатка, была в его темных, близко расставленных глазах, и я ее увидела.

Рождественским утром, когда я проснулась, Томмазо в комнате не было. Простыня с его стороны была скомкана, подушка, на которой он спал (вторую он отдал мне), была сложена пополам. Возможно, он почувствовал тошноту, и это заставило его опять сесть. Комната была залита пыльным зимним светом. От душевной бури, которую вызвал во мне ночной рассказ, осталось только чувство безмерной усталости. Я услышала голос Томмазо и серебристый голосок Ады, доносившиеся из гостиной. Что-то несколько раз ударилось об пол. Потом прозвучал звонок, открылась и закрылась входная дверь. Тишина. Я встала и подняла жалюзи. Конкретность предметов, к которым я прикасалась, поразила меня, как нечто новое. Я открыла окно, и в комнату ворвался зимний воздух.

Четырьмя этажами ниже, на тротуаре, стояла Коринна в кремовом пальто. Элегантность очень шла ей, пальто прекрасно облегало фигуру, прекрасно сочеталось с шапкой кудрявых черных волос. Рядом появились Томмазо и Ада, я смотрела, как они беседуют. Томмазо наклонился поцеловать дочку, а выпрямившись, с некоторым вызовом повернулся к Коринне. Их щеки соприкоснулись, затем она удалилась, ведя за ручку Аду.

Когда Томмазо вернулся, я готовила кофе.

— Я не дал ей с тобой попрощаться, — сказал он. — Подумал, будет лучше, если она не увидит тебя здесь утром, это было бы трудно объяснить.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто мне отрубили голову, а потом приклеили задом наперед.

В самом деле, выглядел он ужасно. Он оперся о кухонный стол, мы ждали, когда кофе будет готов.

— Она так гордится монстром, которого ты ей подарила, — сказал он.

— Это не монстр. Это тролль.

— Она рассказывала мне о тебе. О печенье, которое вы испекли для Санта-Клауса.

— Черт! — Я забыла убрать печенье с подоконника и вылить из чашки молоко.

— Я придумал для нее историю про Санта-Клауса, — сказал Томмазо. — По-моему, получилось неплохо. А вот печенье вышло отвратительное.

— А ты знал, что у тебя в холодильнике нет даже сливочного масла?

Мы сели пить кофе. Я знала, что теперь моя очередь рассказывать. Когда несколько недель назад я топталась перед дверью Томмазо, пока он обхаживал своих клиентов, в отместку я без всяких церемоний известила его о смерти Берна: это было как плевок в лицо. Но сейчас он не требовал от меня подробностей, просто сидел и пил кофе, измученный тяжелой ночью и похмельем. И я сама затронула эту тему. Сообщила немногим больше того, что написала в письме Чезаре: о Германии, об отце Берна, о Джулиане, о дезертирстве Данко и о трещине в стене пещеры, в которую сумел пробраться Берн, словно задумав оплодотворить землю, — эта мысль пришла мне в голову непосредственно перед тем, как я ее высказала. Я говорила недолго и была далеко не так откровенна, как Томмазо в своей исповеди. Например, умолчала о разговоре, который был у нас с Берном в пещере. Томмазо сидел, ухватившись за край кухонного стола, но во время моего рассказа лицо у него не менялось, он не заплакал, а когда я закончила, не задал ни одного вопроса.

После этого я пошла за сумкой. Мне пришла в голову шутка про ночь, проведенную в доме мужчины, но я не произнесла ее вслух, сообразив, что это огорчило бы нас обоих. Спокойствие этого утра напоминало тончайшую перепонку, которую ничего не стоило прорвать. Мы оба были поглощены мыслями о Берне, его отсутствие завораживало нас, как когда-то его присутствие. Томмазо спросил, есть ли у меня планы насчет рождественского обеда.

— Никаких планов, никакого обеда, — ответила я. — А у тебя?

— Аналогично.

Но ни один из нас не предложил провести еще какое-то время вместе. Мы не были к этому готовы. Более того, выйдя на лестничную площадку, я подумала, что, наверное, виделась с ним в последний раз, и таким теперь запомню его, моего самого близкого врага.

— Спасибо, что спасла меня вчера, — сказал он. — Наверное, в таких случаях предлагают оказать ответную услугу, вот только я не знаю, что тебе предложить.

Домой идти не хотелось, и я долго гуляла по старому городу. Бары и магазины были закрыты, на улицах попадались только семьи, возвращавшиеся с рождественской мессы, некоторые шли с букетами, завернутыми в целлофан, или сумками, полными подарков. Я посмотрела издалека на окна Коринны, мне показалось, что за стеклами кто-то двигается. Мне не хватало Коринны, не хватало ее голоса, ее язвительной улыбки. Возможно, когда-нибудь я захочу встретиться с ней снова.

Я рассчитала, сколько у меня займет обратный путь на ферму: если ехать не по автостраде и на малой скорости, все время рождественского обеда я проведу в дороге. Не то что бы меня пугало одиночество, я успела к нему привыкнуть: мне казалось, что так будет проще, только и всего.

Когда полтора часа спустя я свернула на подъездную дорогу, то подумала, что сейчас, как обычно, буду предчувствовать явление Берна, но этого почему-то не произошло. В последние месяцы его образ представлялся мне по-разному — иногда на фоне окрестных полей, а иногда и сам по себе, в моем мозгу. Но в это рождественское утро он исчез, и (я была уверена в этом) исчез навсегда. Все на ферме было такое же, как вчера, ручки, упавшие с письменного стола, лежали на полу, с некоторых свалился колпачок. Я подобрала их и снова поставила в бокал, словно букет из разноцветных стебельков.

Я думала, что никогда больше не увижу Томмазо; но я ошибалась. Несколько месяцев спустя я сама позвонила ему. Было начало весны, я потратила немногие остававшиеся у меня деньги на большую цветущую гортензию и посадила ее у стены дома, под выступом крыши, который давал бы ей тень. Летом гортензии требовалось непозволительно много воды, я это знала, но мне всегда хотелось иметь ее у себя, и, возможно, двор перед домом, лишенный растительности, стал казаться мне суровым и неприглядным. Наконец, гортензия — растение неагрессивное, она не повредит почве и порадует меня своими горделивыми соцветиями-шарами, сложенными из белоснежных лепестков.

Я напомнила Томмазо, как в рождественское утро он предлагал ответить мне услугой на услугу и спросила, остается ли в силе это предложение. Он ответил «да», хоть и с осторожностью, как будто ждал, что я попрошу его о чем-то трудноисполнимом. Возможно, так и будет, подумала я, но первый шаг уже сделан.

— Ты согласен отправиться со мной в путешествие? Через две недели.

— Далеко?

— Достаточно далеко. Но я возмещу тебе расходы.

В феврале я снова побывала в Бриндизи, у доктора Санфеличе. Я пришла без записи, и мне пришлось ждать, когда доктор освободится, под присмотром его новой секретарши, улыбчивой и любезной. Если бы я сделала все, как положено — заранее записалась на прием, ждала своей очереди, чтобы в отведенное для меня время зайти в кабинет, мужество в последний момент могло бы изменить мне. А так я справилась.

Увидев меня, доктор выпрямился в кресле, лицо его выразило тревогу, рука потянулась к телефону, чтобы позвать на помощь.

— Не беспокойтесь, — сказала я, — его нет.

Санфеличе отвел руку от телефона, но все еще был настороже.

— В тот раз он ворвался сюда и до смерти напугал моих пациенток. И, честно говоря, меня тоже. Видите этот картонный футляр? Он схватил его и начал тут все крушить.

Доктор покачал головой, словно желая вытрясти из нее эту жуткую картину. Затем, спохватившись, что не предложил мне сесть, указал на стул. Ему стоило большого усилия взять себя в руки. Стекло в рамке, где стояли фотографии детей доктора, треснуло пополам. Это Берн его разбил?

Я сказала Санфеличе, что хочу сделать еще одну попытку.

— Ваш муж согласен?

— Я же сказала, его нет.

Подумав, он предпочел воздержаться от дальнейших расспросов. Я объяснила ему, что в документах, которые мы с Берном подписали в Киеве, был пункт о согласии на замораживание эмбрионов. Быть может, они все еще существуют.

— А мы можем это проверить прямо сейчас, — сказал доктор, у которого сразу поднялось настроение. Он достал записную книжку и набрал номер. Поговорив по-английски с доктором Федченко, он повернулся ко мне и кивнул.

Так, в апреле, через пять лет после нашего с Берном путешествия, я снова проехала по мосту через Днепр, который весь сверкал и переливался в этот пока еще холодный, но ослепительно солнечный день. По реке в обе стороны ходили катера, за которыми тянулся веерообразный след. Я заметила, что Васса бросала на Томмазо в зеркало заднего вида неприязненные взгляды. С тех пор как мы встретились в аэропорту, она почти не раскрыла рта.

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказала я, — но он просто друг. Берн не смог приехать сам.

— А я в чужие дела не лезу, — обиженно ответила она, но я заметила, что это уточнение ее порадовало.

— Мы здесь потому, что настал черный день.

— Какой еще черный день? — спросила она, почти не обернувшись.

— Ты сама когда-то мне сказала об этом. Что надо делать запасы на черный день. И вот он настал.

Она поняла, что у меня что-то случилось, ее усталое лицо помрачнело, однако она не решилась меня расспрашивать. Вместо этого она улыбнулась:

— Ну, тогда я очень рада, что сказала тебе об этом.

После трансплантации Томмазо тайком вошел в палату, где я отдыхала.

— Я не сплю, — сказала я. — Подойди.

У него поверх обуви были надеты голубые нейлоновые бахилы, поверх одежды — рубашка с завязками на спине. Его внимание растрогало меня.

— Видишь вон там золотые купола? — я протянула руку к окну. — Это Лавра. Берну она очень нравилась. Он никогда не упускал случая обратить на нее мое внимание.

Но Томмазо смотрел на меня, со страхом разглядывал мое распростертое тело.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, — ответила я.

— А что теперь?

— Теперь мы вернемся домой. Возьми, пожалуйста, мои вещи. Они должны быть в шкафу.

Думаю, что приняла это решение в последний момент, когда Томмазо медленно и осторожно помогал мне влезть в рукава свитера, может быть, чуть-чуть смущаясь от близости моего полуобнаженного тела. Я решила выполнить желание Чезаре. Несмотря ни на что, сказала я себе.

И все же я выждала, когда кончится май, а затем июнь, так что когда назначенный день настал, лето было в самом разгаре.

Чезаре пришел в лиловой столе, накинутой на плечи.

— Какое место ты выбрала? — спросил он.

— Тутовник.

Мы направились туда, где Берн и его братья когда-то устроили себе убежище. Чезаре и я шли впереди, за нами шла Марина, Томмазо замыкал шествие. Вокруг него прыгала Ада. Когда мы шли под оливами, нас сопровождало немолчное, почти агрессивное пение цикад, — все было как в те первые годы, когда я познакомилась с Берном, когда Специале была для меня только летним местом, местом, где никогда не кончается лето.

Чезаре попросил Марину подержать края столы, когда он раскапывал верхний слой почвы.

— Покажи то, что ты принес, — сказал он.

Я обернулась к Томмазо. Он достал из кармана брюк пожелтевшую, измятую книгу с обтрепанными углами.

— Я нашел ее, — произнес он.

Чезаре взял у него из рук экземпляр «Барона на дереве», который Берн читал в детстве. Все так же сидя на корточках, бегло перелистал книгу. Его внимание привлекла фраза, подчеркнутая карандашом.

— По-моему, она подойдет, — сказал он наконец, — но лучше положить ее в пластиковый пакет.

Я пошла в дом. Ноги у меня слегка дрожали. Когда я вернулась к тутовнику, Чезаре завернул книгу в пластик и положил ее в миниатюрную могилу. Он прочел псалом «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем», затем отрывок из Евангелия от Иоанна и, наконец, спросил, не хочет ли кто сказать еще что-нибудь. Все мы стояли молча, глядя на пластиковый конверт, под которым виднелась обложка книги. И тогда, поскольку никто не взял слова, Чезаре запел. Он уже отчасти утратил ту покоряющую интонацию, которая была у него когда-то, голос порой переставал слушаться, особенно на высоких нотах, выходивших чуть-чуть гнусавыми, — я прекрасно помнила эти звуки. Но решимость, с какой его пение разливалась в раскаленном воздухе, осталась прежней. Я думала, он будет петь один от начала до конца, но во второй строфе к нему присоединился Томмазо. И они допели дуэтом. Ада почувствовала торжественность момента и постаралась не нарушить ее. Пока ее отец пел, она смотрела на него снизу вверх, словно узнала о нем что-то неожиданное и очень важное.

Мы закопали яму. Чезаре послал нас собрать камни, потом положил их над тем местом, где была закопана книга, так, что образовалась пирамида. Прощай, моя любовь, подумала я.

После того как Чезаре и Марина ушли, мы с Томмазо решили пройтись под оливами. Ада тем временем гонялась за одним из одичавших котов, живших поблизости от фермы.

— Будешь иногда приезжать сюда? — спросила я.

Он посмотрел на дом. Я была уверена, что, в какую бы сторону он здесь ни взглянул, ему, как и мне, видятся люди и события прошлого.

— Аде здесь нравится, — ответил он. — Похоже, она уже начала привязываться к этому месту.

— Мне здесь наверняка понадобится помощь. Бесплатная, — добавила я.

Томмазо улыбнулся:

— Разумеется, бесплатная.

Впрочем, мы ничего друг другу не обещали. В этом не было нужды. Я рассказала ему о зеленых полотнищах, появившихся в небе над озером в ту ночь, когда умер Берн. Раньше я не хотела ему об этом рассказывать, а сейчас почувствовала, что должна.

— Мне сказали, что в это время года северное сияние можно увидеть очень редко.

— Но ты не удивилась, — заметил Томмазо.

— Нет, не удивилась. По-твоему, я неправа, считая, что это было связано с ним, что это был он? Иногда мне кажется, я — сумасшедшая. Подумай, что мы сейчас сделали. Мы похоронили книгу.

Указательным пальцем левой руки Томмазо нарисовал в воздухе росчерк.

— Может, это и безумие, — сказал он. — И, вероятно, зрелище, которое ты тогда видела, было всего лишь атмосферным явлением, имеющим свои научно обоснованные причины. Но до чего же грустно думать, что это так.

— Представь, как раскричался бы сейчас Данко.

— Мракобесы! Озверевшие реакционеры! — воскликнул он, передразнивая картавый выговор Данко.

— Чертовы консерваторы! — подхватила я.

Мы посмеялись над этой пародией. Затем Томмазо сказал:

— Я слышал, он вернулся в Рим.

— Да, я тоже это слышала.

С земли взлетела сорока и села на ветку. Секунду мы оба смотрели на нее.

Мы еще поиграли с Адой, потом они ушли. Я села на садовые качели. У меня бывали внезапные приступы усталости, как будто вся кровь в моем теле вдруг всасывалась какой-то одной точкой. Санфеличе сказал, такое случается. Особенно в первые месяцы. Я подождала, когда приступ пройдет.

Солнце ослабило хватку, теперь свет был таким ласковым, таким идеальным, что мне захотелось, чтобы он оставался таким всегда. То был час, когда ты влюблялась в это место на всю жизнь. Мне вспомнилось, какое волнение охватывало Берна, когда на закате он любовался окрестными полями. Может ли это волнение передаваться по наследству? Закреплено ли оно в генетическом коде или развеется, как вздох? Этого я не знала. Но я надеялась, что оно не исчезнет без следа. Все, что я могла бы сделать однажды, это рассказать моей дочери, кем был ее отец, подарить ей каждое воспоминание, попытаться объяснить, чему он поклонялся и какие ошибки при этом совершал, объяснить все то, что он в своей недолгой жизни любил — бесконечно, с самозабвением и страстью, какие дарованы человеку землей и небом.

Об авторе

Паоло Джордано — итальянский писатель и сценарист. По образованию физик-теоретик, имеет докторскую степень по физике, преподает в университете. Как писатель получил всемирную известность после выхода романа «Одиночество простых чисел» (2008), удостоенного самой престижной итальянской премии Стрега, изданного общим тиражом около двух миллионов экземпляров на более чем сорока языках. Также в России вышли его романы «Человеческое тепло», «Черное и серебро», и публицистическое эссе «Заражение: COVID-19, наука, общество и глобальный кризис».

Примечания

1

Еккл. 7:24.

2

Лев. 11:4.

3

Лев. 11:6–7.

4

Он здесь (англ.).

5

Нам пора уходить (англ.).

Content

Паоло Джордано
И даже небо было нашим

Часть первая Великие эгоисты

Часть вторая Обитель

Часть третья Лофтхеллир

Эпилог Черный день

Об авторе

Примечания