Василий Олегович Авченко

Дальний Восток: иероглиф пространства. Уроки географии и демографии

Мало создавать города – надо создавать людей.

Вера Кетлинская

Есть вещи, которые для тебя означают всё, а для другого – лишь слова на бумаге. У меня, например, при слове «Магдагачи» или «Курумкан» мурашки по хребту ползут. Вот и охота поделиться. Мурашками.

Михаил Тарковский

© Авченко В.О., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Геолирическое вступление

Ужели вам не наскучило слышать и читать, что пишут о Европе и из Европы?

Иван Гончаров. Фрегат «Паллада»

– У меня есть хороший тост, – встала Женя. – Предлагаю выпить за наш Дальний Восток, за самый глубокий тыл, который в любой час может превратиться в передний край. Пусть товарищ москвич попробует не выпить!

Василий Ажаев. Далеко от Москвы

Это никакое не краеведение – у краеведения иные задачи.

Это попытка расшифровать иероглиф пространства. Объяснить человека в его движении.

Сказать обо всём невозможно, да и не нужно: это не учебник и не диссертация. Нет смысла опрокидывать айсберг, обнажая его необъятную подводную часть – на то она и подводная.

Сенсаций не будет. Все факты в wiki-век общеизвестны и общедоступны. В информационную и бесцензурную эпоху фильтрация, отбор и осмысление данных становятся важнее их обнаружения.

Выбор личностей и событий субъективен, но неслучаен. Каждая и каждое достойны романов и фильмов, которых, за немногими исключениями, не появилось. А ведь мы узнаём историю именно по книгам и кино, оставляя архивы и документы специалистам, круг которых узок.

Многое кануло навсегда.

Кажется, новые поколения живут так, словно до них ничего не было.

До нас было многое.

После нас тоже должно быть.

Каждая территория – загадка. Есть смыслы, которые пространство передаёт нам, и смыслы, которыми мы сами пытаемся его наделить.

Когда русские пришли осваивать Дальний Восток, сама эта земля освоила пришельцев. Мы её русифицировали – она нас одальневосточила, тихоокеанизировала. Думая, что подчиняем территорию себе, мы не заметили, как она подчинила себе нас.

Кто мог знать век назад, что Приамурье удобно для размещения космодрома, в Якутии обнаружатся алмазы, а на шельфе Ледовитого будут добывать газ?

Возможно, наши предки не представляли, чем станет для России Дальний Восток. Но чувствовали: его надо осваивать.

Слово «освоение» в нашем повествовании – одно из ключевых: присоединить – ещё не значит освоить.

«Русская бессмысленная и бесполезная великая глубина», – заметил однажды Андрей Тарковский о литературе. То же можно сказать о русской территориальной бесконечности (лишь на первый взгляд бесполезной), отражающейся в бездонной русской словесности.

Кому-то гигантские дальневосточные пустыни кажутся ненужными, лишними…

Ничего лишнего у нас нет.

«Каждый день, каждый час вливаются в армию выносливые, крепкие, привыкшие к зимним невзгодам сибирские полки, блестяще показавшие себя в последних боях», – писал в репортаже с Первой мировой Алексей Толстой.

На следующей мировой комбат Высоцкого оттолкнётся ногой не только от Урала, но и от тихоокеанских берегов.

Знаменитые «сибирские дивизии», спасавшие безнадёжное, казалось бы, положение под Москвой в конце 1941 года, по большей части были именно дальневосточными: 107-я мотострелковая, 32-я Краснознамённая стрелковая, 78-я, 239-я и 413-я стрелковые, 58-я и 112-я танковые, 62-я, 64-я, 71-я, 82-я морские бригады… Их держали на востоке, опасаясь нападения Японии. Когда полыхнуло на западе, командующий Дальневосточным фронтом Апанасенко[1] начал отправку эшелонов через всю страну, стремительно формируя новые части взамен убывающих. Только с июля 1941-го по июнь 1942-го с Дальнего Востока ушло в бой двадцать две дивизии, не считая других соединений. Сибирскими их могли называть потому, что они шли со стороны Сибири, да и Дальний Восток вплоть до советских времён не вычленяли из Восточной Сибири – расквартированные в Приамурье и Приморье части именовались сибирскими.

Под Москвой бились солдаты со всего Союза. Бессмысленны попытки калькулировать и акцентировать вклад какого-то одного народа или региона. Страна воевала вся, включая, естественно, сибиряков – железных людей, олицетворяемых для меня снайпером-«шаманом» Номоконовым и лётчиком Покрышкиным, каждый из которых истребил врагов, как добрая воинская часть. Да и в тех самых дальневосточных дивизиях служили, разумеется, бойцы и командиры со всей страны.

И всё-таки мне кажется это глубоко символичным: в страшный час под Москву приходят солдаты с Дальнего Востока, и этот засадный полк спасает страну от гибели.

В последние годы Дальний Восток, кажется, снова вошёл в моду: саммит АТЭС, Восточный форум, территории опережающего развития, переориентация с «западных партнёров» на Азию… С другой стороны, ревизию «европейского пути» тормозит наш консерватизм – проклятый и благословенный (если правда, что Россия движется не вперёд, а по кругу, то этот круг может быть спасательным, спасительным). Дальневосточье доныне остаётся территорией, открытой лишь наполовину. Порой о Дальнем Востоке рассуждают почти как о Марсе. Сегодня и ежедневно говорит Москва, восточная же периферия корчится безъязыкая, потому что в Петропавловске-Камчатском – вечная полночь.

Юрий Рытхэу однажды сказал, что его писательской задачей было показать: чукчи – такие же люди, как все.

Этот тезис применим к дальневосточникам вообще.

Однако, если назвать Владивосток обычным российским городом, будет неинтересно. Хочется экзотики: крабы, киты, пираты, тигры, браконьеры…

Всё это, конечно, есть. Но это ли главное?

Дальний Восток – провинция в кубе. По дальневосточным меркам Поволжье и Урал – почти Подмосковье. ДВ-фобию подметил ещё Чехов на каторжном Сахалине, констатировав предубеждение против места. Каторги давно нет – предубеждение осталось. Непросто поверить, что Дальний Восток – такое же наше, как Волга или Вологда, что здесь можно просто жить, а не выживать, бороться, покорять, нести вахту.

Можно попробовать понять Дальний Восток через стихии: суша, море, тайга, воздух, огонь, слово… «Стихи» неслучайно созвучны со «стихией». Мысли, образы, мелодии – эфирная, невесомая стихия, составляющая ту самую ноосферу, которую прозрел Владимир Вернадский[2], – главный и высший результат человеческого существования.

Если определять Дальний Восток двумя словами, можно взять «полигон» и «передовая».

Это территория двойного, специального назначения.

Представив Россию организмом, где у каждой части – от казачье-кавказского Юга до европейского Петербурга и горнозаводского Урала – своё предназначение, мы увидим Дальний Восток не просто телесной периферией империи, но землёй особой, незаменимой.

Среднюю Азию называли подбрюшьем Советского Союза. Приморье на карте напоминает аппендикс, что вызывает тревогу: надо – не надо, отрежут – не отрежут… Или же не аппендикс, а крюк, которым Россия заякорилась в настоящей, азиатской Азии?

«Одна шестая», самая большая страна – не данность, а огромная работа многих поколений. Даже материки не стоят на месте; тем более не навсегда границы, проведённые людьми. История продолжается, происходит.

Дальний Восток – не только тайга, где ловится рыба, добывается золото, рубится лес.

Сразу же по приращении к России регион стал полем гигантского эксперимента. Здесь испытывалось новое оружие, создавались и гранились новые люди, закалялась сталь, из которой можно делать не то что, по словам поэта Тихонова, гвозди, а предметы куда крепче: напильники, победитовые свёрла, буровые коронки, бронебойные пули. Алмазы, которые добывают в Якутии, рождаются из самого обычного графита, углерода, в условиях неимоверного сжатия и нагрева. Дальний Восток – территория подобного сжатия. Она может убить – или сделать сильнее. А в критический момент способна спасти Москву – и всю страну.

Есть рабочие, пролетарские металлы: железо, медь, алюминий… Их добывают в огромных объёмах. Есть драгоценные, благородные – золото, платина, серебро. Ещё есть элементы, которые называют «редкие земли». Родятся они в небольших количествах, применяют их в гомеопатических дозах. Но именно они способны превратить беспородный металл в сплав, выдерживающий в прямом смысле слова неземные нагрузки, сообщить обычному веществу небывалые свойства.

Их не может быть много. Их и не надо много, как не надо много соли. Они и есть – соль земли. Водятся они в немногих, зачастую отдалённых местах, которые тоже можно назвать редкими землями.

Каждый из языков, каждую из культур можно понимать как опыт и задачу.

У России задача особая.

Народ, который сможет выстоять на малопригодной для жизни территории, – уже победитель.

Но если Россия – полигон выживания, то Дальний Восток – полигон вдвойне. Это Россия, возведённая в высшую степень, «сверхРоссия».

В России сравнительно немного людей в пересчёте на квадратные парсеки. На Дальнем Востоке ещё меньше: 5,5 % населения на площади в треть с лишним от всей страны; восемь миллионов людей на семь миллионов кв. км – от Байкала до Берингова пролива.

Считается, что во всей России суровый климат, но полюс холода находится именно на Дальнем Востоке.

Чемоданные настроения здесь тоже сильнее, чем в среднем по стране.

Исследователь северо-восточных рубежей Степан Крашенинников ещё в середине XVIII века сформулировал: «О состоянии Камчатки трудно вообще сказать, недостатки ли её больше, или важнее преимущества». Дальний Восток – ещё более нерыночная территория, чем вся Россия. С точки зрения ортодоксального рыночника весь Дальний Восток надо поскорее закрыть.

На Дальнем Востоке каждый человек – на вес колымского золота. В силу редкости он огромен и значим. Здесь ему часто приходится играть не только основную, «служебную» роль. Дополнительная нагрузка нередко становится главной: священник становится лингвистом, офицер – географом…

Задача Дальнего Востока – не в том, чтобы хранить корневые традиции, как у Сибири (которая теперь и стала настоящей центральной Россией), и не в том, чтобы улавливать, примерять, осваивать или отторгать мировые моды, как у авангардных космополитичных столиц.

На Камчатке есть полигон Кура, который наши военные обстреливают межконтинентальными ракетами из Баренцева моря – через пол-Земли. Весь Дальний Восток напоминает эту избитую Куру или же атолл Бикини, где испытывали атомную бомбу американцы. Только у нас холоднее – на таёжной реке Бикин ватник уместнее бикини.

Не то чтобы кто-то специально определил Дальний Восток полигоном, но исторически сложилось именно так.

Дальний Восток – пограничный, суровый, огромный, полупустой – оказался новой границей Европы и Азии, стыком материка и океана, приливной и прибойной зоной, военно-таёжно-морской цивилизацией, передовым рубежом обороны и наступления; одновременно – тылом, куда можно отступить, где можно формировать пополнение, устраивать запасную столицу, кладовой, валютным цехом, обетованной землёй и даже Четвёртым Римом.

На дальневосточном полигоне обкатываются разные формы социальной организации: от каторжного Сахалина до украинского Зелёного Клина, от колымского «Дальстроя» до «города Юности» – Комсомольска, от царского порто-франко до «свободного порта Владивостока», от Русской Америки и Желтороссии до Дальневосточной республики и Еврейской автономии.

Дальний Восток – русский фронтир. «Фронтир» можно перевести как «рубеж» или же применить другое хорошее и тревожное слово – «передовая». Передовая – это не только проволочные заграждения и окопы. Это зона контакта с иным; если продолжать использовать милитаристские метафоры – плацдарм для наступления (необязательно военного) вовне.

Идеальное пространство для Большого Дела, Дальний Восток притягивал пионеров. Тут всегда есть чем заняться: прокладывать Транссибы, БАМы и Севморпути, основывать города, бороться с собой и природой.

Каждой империи нужен свой Дальний Восток. Без него она неполна – и агрессивна – в поисках недостающего, как были агрессивны тихие, даже слишком тихие сегодня европейские страны каких-то сто, двести или триста лет назад.

Дальний Восток – территория, где возможно всё.

В позднесоветское время Владивосток был закрытым военно-морским городом, но одновременно столицей фарцы и месторождением организованной преступности (здешняя «третья смена» 1970-х – предтеча группировок 1990-х). Нынешние «территории опережающего развития» и «дальневосточные гектары» напоминают дореволюционные эксперименты по заселению и развитию восточной окраины империи. Чиновники – что царские, что постсоветские – ощущали: Дальний Восток жив нестандартными подходами.

Он ещё не застыл, не перекипел. Это уловил чуткий визионер Пришвин, написавший в Приморье в 1931 году об «особенной силе напряжения разрушения и созидания». Края территории подрагивают, как протуберанцы; лава ещё не стала холодным пеплом и ноздреватым базальтом. Дальний Восток – раскалённый докрасна, шипящий в океанских водах металл, который может принять любую форму; летящий самолёт, курс которого не определён. Это земля маргинальная, мерцающая, калейдоскопно пересобирающаяся, напоминающая туманный фантом, радужную плёнку на волне. Ещё неустоявшаяся, неотвердевшая, как старая континентальная Россия.

Это новая земля без имени. «Дальний Восток» – не имя, а лишь пространственное обозначение, как в солдатском строю при расчёте на первый-второй.

Есть молодая наука геофизика, исследующая строение Земли. Есть куда более почтенная по возрасту область философии – метафизика.

Эту книгу можно назвать введением в геолирику. Или геометафизику.

Ведь лирика – одна из форм физики. Или наоборот.

Для меня это очень личная книга уже потому, что мои дети – приморцы в пятом поколении. Дальний Восток для меня – не дальний и не восток, а место, где живу; малая родина, неотрывная часть большой. «Дальний» – это если смотреть из Москвы или считать Европу центром мира.

Иногда кажется, что дальневосточник – моя профессия. Что я живу здесь не только в своё удовольствие и потому, что так сложилось, но и для сохранения демографии и географии, чтобы земля эта не заросла сорняком и не была занята другими, чужими. Как говорят военные моряки, для демонстрации флага.

Архипелаг Джетлаг

Дальний Восток по территории больше Европы, а много ли знают у нас о нём?

Владимир Арсеньев

Поставить русскую избу на азиатском пределе? Разве это не достойно мечты?

Олег Куваев

Россия двинула на Восток с такой скоростью, словно собиралась ликвидировать Азию как географическое понятие, присоединив к Европе. Опомнились лишь в Калифорнии: оказалось, мы бежали от Европы.

Андрей Битов

Неевклидова география

Это было в августе.

Я перегонял японскую машину из Владивостока в Красноярск. Пять тысяч километров – полстраны.

В решётку радиатора набивались крупные мясистые чёрные бабочки, которых у нас называют без разбора махаонами. На ветровом стекле разноцветно расплывались жирные шлепки насекомых. Асфальт трассы «Уссури» был пёстр и неровен, покрыт зигзагообразными росчерками тормозных следов, усеян обрывками грузовых покрышек с торчащими проволочками корда. На ремонтируемых участках в воздухе стоял перегретый пылевой туман.

Под Дальнереченском телефон впервые поймал через близкую границу сеть China Unicom. Потом, за Хабаровском, в радиоэфир прорвались бодрые китайские марши.

Но вот цивилизация осталась позади, я словно вышел в открытое море или преодолел земное притяжение. Радиосигналы утихли, остался только ровный фоновый баритон мотора – и география почти без демографии.

Ещё недавно между Хабаровском и Читой была не дорога – направление. Глухой, гиблый участок. Сколько здесь оставили разорванных в лоскуты покрышек, разбитых машин, потерянных жизней – не счесть. Можно было заблудиться, заправок не хватало, туда-сюда сновали разводбригады: «У нас дороги платные!» «Перегоны» возили с собой стволы – травматические, охотничьи, боевые.

Сегодня трасса «Амур» похожа на взлётную полосу. Теряется за горизонтом, шёлковой лентой убегает под капот. Иногда проваливается – это плывёт вечная мерзлота, – но дорогу быстро подновляют. Настоящий европейский автобан – с поправкой на пустынные амурско-даурские пейзажи.

Перегон от Хабаровска до Читы – выход в открытый космос, нырок в межзвёздную пустоту.

Это дорога жизни, хрупкая артерия.

Российским расстояниям соразмерны самолётные, если не космические скорости. Но самолёт, прекрасный как средство быстрого перемещения на большие дистанции, практически бесполезен как способ познания страны. А обойти Россию пешком – жизни не хватит. В самой большой стране приоритетом должна быть лёгкость перемещения. Дорога – национальная идея России, важная составляющая нашей ДНК. Русская дорога – жанр, до которого далеко легкомысленным западным травелогам. Наш травелог – это Радищев, душа которого «страданиями человечества уязвлена стала», едва он отъехал от столицы; Гончаров, дошедший на фрегате «Паллада» до Японии и едва не увязший в Сибири на обратном пути домой; Чехов, стремившийся на каторжный Сахалин и Русско-японскую войну. Даже если взять подмосковную электричку, выйдет экзистенциальный кошмар ерофеевских «Петушков».

А здесь не Подмосковье – Забайкалье-зазеркалье.

Вдоль дороги – ковёр из поспевающей брусники.

Раньше на вершинах сопок водружали кресты, размещали военные дозоры… Большой Стиль ушёл. Господствующие высоты заняты ретрансляторами сотовой связи.

Невер – ответвление на север в сторону Тынды, Якутска, Магадана.

Лагар-Аул, Лондоко, Кульдур, Икура, Аур, Амазар… – названия словно залетели из других историй и географий: кавказской, французской, японской, греческой. Тахтамыгда, Улятка, Урюм, Джелонда, Жирекен, Итака, Арго-Юрях…

Здешние районы принято измерять в Швейцариях или Бельгиях. «У нас область маленькая, с Португалию».

Селеткан, Ушумун, Магдагачи, Нюкжа, Ерофей Павлович, Архара, Амазар, Могоча. «Бог создал Сочи, а чёрт – Сковородино и Могочу».

И это ещё юг – по российским меркам (по нероссийским – почти Заполярье).

С географической точки зрения Восток и Запад – одно и то же; они давно слились. Нет ни востока, ни запада. Север и юг есть – это полюса, через которые проходит ось вращения Земли. Восток же и запад – понятия относительные, склонные к зеркальному перевёртыванию; недаром Колумб отправился на восток через запад.

Для меня как жителя Владивостока даже Китай – запад, а уж Пакистан или Иран – запад дальний. Западом на Дальнем Востоке называют не только Германию или Францию, но и Москву с Петербургом. Аляскинский Анкоридж – восток в географическом, но запад в политическом смысле. Аляска, родственная дальневосточным Чукотке и Колыме ментально и геологически, находится куда западнее самого дальнего из диких западов. Капиталистический Гонконг расположен на юго-восточной, а сепаратистско-среднеазиатский Урумчи – на северо-западной окраине Китая, хотя политически Урумчи, – конечно же, восток, а Гонконг и Шанхай – самый настоящий запад.

Язык бунтует, не желая называть Забайкалье Забайкальем: для меня это – Предбайкалье. Но я вынужден принимать москвоцентристскую точку зрения: все иные считаются маргинальными, да и нужна же общая шкала.

Как ни странно, самая западная точка России находится не в Калининграде, а на Чукотке, потому что восточная часть Чукотки лежит уже в западном полушарии. Это иллюстрирует относительность деления планеты на восток и запад. Именно через Чукотку проходит 180-й меридиан – «восточный Гринвич», из-за чего Россия лежит сразу в двух полушариях, подобно европейским и африканским странам, рассечённым «западным Гринвичем».

Владивосток окружают Страна восходящего солнца, Страна утренней свежести и Поднебесная империя – по-восточному поэтичные, но необоснованно претенциозные названия. Как будто в других странах не встаёт солнце; как будто все остальные – страны утренней несвежести. Во всех этих именах, включая «Поднебесную», проявляется географический эгоцентризм, убеждённость человека в том, что он живёт в особенном, главном месте.

Наверное, человек и должен так думать. Но Японию пусть называют Страной восходящего солнца где-нибудь на Западе. Для жителей российского острова Кунашир Япония – страна заходящего солнца: каждый вечер видно, как светило падает за отросток Хоккайдо.

Даже Владивосток находится восточнее всего Кюсю и кусочка Хонсю, не говоря о Нагасаки, лежащем куда западнее Биробиджана, на одной долготе с Якутском. Магадан, Петропавловск, Анадырь настолько восточнее Японии, что она для них – далёкий запад, как Лондон или Париж для Москвы. Строго говоря, восточные соседи России – не Китай или Япония (это соседи южные), а США и Канада.

Если судить по часовым поясам, то Япония лежит не к востоку, а к западу от Владивостока, где-то в районе Забайкалья (Чита и Токио живут по одному времени).

На самом деле это над Россией, а не над какой-нибудь невеликобританией никогда не заходит солнце. Россия никогда не спит. Жизнь в нашей стране организована подобно корабельному распорядку: когда засыпают москвичи, на вахту заступают дальневосточники. Кто-то всегда бодрствует – нас не застать врасплох.

Есть странная, необъяснимая магия пространства. Человек, покидая пространство страны и родного языка, перестаёт им принадлежать, даже если сам он думает иначе. Родину нельзя унести на подошвах. Невидимые ниточки рвутся, и человек, ещё говоря на родном языке, превращается в иностранца. Голова начинает мыслить иначе, сердце бьётся по-другому. Он, говоря компьютерным сленгом, перепрошивается, даже если сам не замечает изменений, но они происходят – серьёзнейшие и, возможно, необратимые.

Сколь принципиальны наши азиатские соседи: то, что для нас – Южные Курилы, для Японии – исключительно «северные территории»; корейцы, у которых давние обиды на японцев, не признают названия «Японское море» – только «Восточное море Кореи». Чтобы быть последовательными, Жёлтое море они называют Западным морем Кореи, Восточно-Китайское – Южным морем Кореи. Русские куда толерантнее: пусть будет Японское, невзирая на войны, интервенцию, Хасан, Халхин-Гол и «курильский вопрос».

Широта и долгота – всего лишь паспортные данные территорий и акваторий, не учитывающие их индивидуальности. Владивосток лежит на крымской широте, на одной параллели с Сочи и Марселем, но климат здесь не крымский: на него влияют морские течения, якутские воздушные фронты, дыхание Гоби. В своё время обсуждался проект строительства дамбы на Сахалин, которая не только свяжет остров с материком, но и перекроет поступление к приморским берегам холодного охотского течения; тогда-то во Владивостоке и установится крымский климат, сюда сразу же потянутся люди – без всяких дальневосточных гектаров.

Парадокс, но в Евразии климат определяется не столько широтой, сколько долготой: чем восточнее, тем суровее. Это заметил ещё Гончаров, в 1854-м добравшийся на «Палладе» до дальневосточных берегов: «На южном корейском берегу… так холодно, как у нас в это время в Петербурге, тогда как в этой же широте на западе, на Мадере например, в январе прошлого года было жарко». Позже Пржевальский отметит: в Архангельске, лежащем куда севернее Уссури, зима теплее. «Несмотря на довольно южное положение этого края… здешний климат далеко не может сравниться с климатом соответствующих местностей Европы и в общем характеризуется гораздо большею суровостью». В начале ХХ века Арсеньев добавит: «Владивосток, находясь на широте Неаполя, имеет среднюю годовую температуру 5°, соответствующую температуре Лофотенских островов у Норвегии». О том же напишет Нансен в 1913 году: «Хотя Владивосток лежит практически на широте Ниццы и Флоренции… среднегодовая температура… ниже, чем в Кристиании (Осло. – В. А.)».

На западе Евразии, в разных там испаниях, – жара; в Восточной Европе климат умереннее; затем начинается снежная Россия, но и она в своей западной («центральной») части отличается погодой сравнительно мягкой. Дальше идёт Сибирь, о морозах которой сложены легенды. Ещё восточнее – Якутия, полюс холода Оймякон, ледяная Колыма, а ведь это далеко не Заполярье – тот же Магадан лежит на широте Петербурга.

Принято стремиться на юг.

Но случайно ли именно Полярная звезда стала путеводной? Даже идя на юг, ориентируешься по северу. Самолёт из Владивостока в Москву летит не по прямой, не вдоль Транссиба, а по далёким северам, тем самым сокращая расстояние, что отлично видно на глобусе.

Чем дальше на север, тем теплее люди.

Сколько раз нас спасал и ещё спасёт наш Север, который мы проклинаем.

…Люблю разглядывать карты. Всегда открываешь что-то новое, как будто карта при каждом новом взгляде меняется, подобно калейдоскопной картинке.

Хранящаяся у меня карта СССР протёрлась в самом центре, на сгибе. Так выяснилось, что центр нашей страны – Ворогово. Это на Енисее, ниже Красноярска. Москва – давно не центральная Россия: страна разрослась на восток, Москва оказалась на дальнем западе.

Интересно проследить, как расположение столицы влияет на политику. Звучат слова о «развороте на восток», но мы всё равно остаёмся европейской страной, что давно не соответствует ни облику, ни расположению, ни задачам России: столица держит. Есть ощущение, что обе головы нашего орла по-прежнему смотрят на запад – столь же увлечённо, как дети втыкают в гаджеты.

Россия за Уралом – редкие оазисы городов среди горно-таёжной пустыни.

Когда-то периферийная, теперь Сибирь стала настоящей центральной Россией. Это ядерный реактор, родник, стратегический энзэ, хранящий смыслы и понятия. Неслучайно звучат предложения перенести столицу в Сибирь.

Сегодня слово «провинция» предпочитают заменять словом «регионы». Многим кажется, что «провинция» или «периферия» – что-то обидное. Но, во-первых, от использования «регионов» провинция не перестаёт быть провинцией. Во-вторых, не хочется терять старое уютное слово «провинциал» (не «регионалы» же мы). В-третьих, провинциальность бывает разная: одну нужно выдавливать из себя по капле, другую – беречь и культивировать. Эта вторая провинциальность – не пустота, а наполненность.

О существовании Кондопоги мы узнали после межнациональной поножовщины. О существовании Краснокаменска – после отправки туда по этапу зэка Михаила Ходорковского. О существовании Светлогорья – после остановки вольфрамового комбината. О существовании Териберки – после фильма Звягинцева «Левиафан»…

Страна подобна человеку, не подозревающему о наличии того или иного органа, пока этот орган не заболит. Когда болит, забывшаяся страна начинает заново узнавать саму себя, вспоминать о том, что есть в ней и такие места – разные, интересные, замечательные. Что не только в столицах и даже не только в городах живут люди. Что у этих нестоличных людей не только такое же тело, но такая же душа, такие же мысли, чувства.

Раньше за расширение географических представлений отвечала литература. Сегодня она переместилась на периферию, перестав быть полем всеобщего интереса. Кино, оставшись искусством более или менее массовым, слишком привязано к столицам: Владивосток снимают в Севастополе, чукотскую тундру – в сибирской тайге[3]. Российское общество знакомят с периферийными территориями информагентства. Чаще всего новости – негативные: таковы законы журналистики. А дальше включается великий и могучий интернет с очередями комментов, шрапнелью лайков и разрывами перепостов. Жаль, конечно, что где-то должно взорваться, чтобы страна узнала о себе, но хоть так…

Между Москвой и Берлином – меньше двух тысяч километров. «Пол-Европы прошагали, пол-Земли…» – а это примерно как от Владивостока до Благовещенска, которые издалека кажутся соседями. К тому же Москва и Берлин связаны заселёнными и густо пронизанными дорогами землями. С учётом реальной преодолимости это расстояние можно снабдить уменьшающим коэффициентом, а на Дальнем Востоке применять повышающий. Но «от Москвы до Берлина» – звучит, а «от Владивостока до Благовещенска» – нет, не звучит.

Владивосток и Хабаровск считаются городами соседними. Между ними меньше восьмисот километров; по местным меркам – рядом. До Петропавловска-Камчатского от Владивостока – две тысячи с лишним, до Анадыря – три тысячи семьсот… Есть у нас такие края, откуда не то что Магадан – даже Сусуман кажется центром цивилизации.

Дело не в расстояниях как таковых, а в доступности. До Москвы из Владивостока добраться куда проще и быстрее, чем до Камчатки или Чукотки, куда не ведут ни автомобильные, ни железные дороги. Мне известны люди, которые из Владивостока в чукотский Певек летают через Москву – проще и быстрее. До Колымы или Камчатки из Владивостока добраться никак не дешевле, чем до Москвы. Ближе ли Приморье к Чукотке или Камчатке, чем к Москве? Не факт. В Москве дальневосточники бывают чаще, чем в «соседних» регионах: дорого, сложно, нет повода.

Всё это – наброски к ещё никем не сформулированной теории зауральской относительности. Альтернативная, русская, лобачевская, неевклидова география.

Дальневосточный километр кажется одновременно длиннее и короче европейского. Логистика разорвана: если на Чукотку нет дорог, мерить это расстояние европейским аршином бессмысленно. В Европе тысяча километров – всегда тысяча километров. В России, а на Дальнем Востоке в особенности, сто километров могут быть длиннее тысячи. Именно в силу закона зауральской относительности никому не известна точная длина Транссиба: на стеле во Владивостоке значится число 9288, на Ярославском вокзале Москвы – 9298. «Что толку, что Сибирь не остров, что там есть города и цивилизация? да до них две, три или пять тысяч вёрст!» – воскликнул Гончаров, возвращаясь сушей с охотоморского побережья в Петербург. Позже это ощущение назовут «островным синдромом» дальневосточников. «Свет мал, а Россия велика», – записал Гончаров и прибавил: «Приезжайте из России в Берлин, вас сейчас произведут в путешественники: а здесь изъездите пространство втрое больше Европы, и вы всё-таки будете только проезжий». И ещё: «Какой детской игрушкой покажутся нам после этого поездки по Европейской России!» Переваливая через Джугджур и сплавляясь по Мае, Гончаров вёл себя на удивление мужественно, не теряя ни самообладания, ни юмора: «А слава Богу, ничего: могло бы быть и хуже». Вот ответ на вопрос, как русские смогли освоить Сибирь. Даже в медлительном барине, которого напрасно путают с его героем Обломовым, обнаруживаются выносливость, смелость, известное безразличие к своей судьбе, киплинговский имперский инстинкт.

Страна Тартария

Что такое Дальний Восток, никто точно не знает.

В России под Дальневосточным федеральным округом понимают одиннадцать «субъектов федерации» – от корейской границы до американской, от Ледовитого океана до Монголии. На Западе понятие Far East выходит далеко за пределы нашего ДВФО: Корея, Япония, Китай, Лаос, Филиппины, Индонезия… Но и Запад – понятие размытое, условное, ненаучное, и термин «Азиатско-Тихоокеанский регион» всяк понимает по-своему, то ограничивая его восточными берегами Евразии, то присовокупляя некоторые сухопутные азиатские государства, северо– и южноамериканское побережья и весь Тихий океан.

Дальний Восток не так уж давно обособили, выделив из Восточной Сибири. В 1885 году в Петербурге вышло исследование географа Франца Шперка «Россия Дальнего Востока»; в 1908-м естествоиспытатель Николай Слюнин опубликовал работу «Современное положение нашего Дальнего Востока»; год спустя при царском правительстве появился Комитет по заселению Дальнего Востока… но по-настоящему этот термин утвердился и распространился уже в советский период.

Тихоокеанский флот в его досоветском изводе именовался Сибирской флотилией, притом что базировались корабли сначала в Николаевске-на-Амуре, а затем во Владивостоке. Муравьёв-Амурский, штаб-квартира которого располагалась в Иркутске, назывался генерал-губернатором Восточной Сибири; отдельное Приамурское генерал-губернаторство с хабаровской штаб-квартирой появится позже. Браконьеры Джека Лондона били котиков у «берегов Сибири» – у Камчатки и Командор. За рубежом и теперь вся зауральская Россия часто зовётся Сибирью, амурский тигр – сибирским[4] и так далее; как будто вся Россия состоит из Москвы, Петербурга и – Сибири.

Возможно, так оно и есть; да и в самой России ещё в начале ХХ века вся восточная необъятность именовалась Сибирью. Даже в 1940-х географ и писатель Владимир Обручев называл остров Врангеля между Восточно-Сибирским и Чукотским морями «далёкой Сибирью». В 1920-х его же герои говорили: «Будем ли мы строить в России, Туркестане или Сибири…», противопоставляя России не только Туркестан, но и Сибирь, даром что первый и вторая входили в состав как Российской империи, так и СССР. Пржевальский писал о возвращении с Уссури и Амура «через Иркутск в Россию». У Вересаева: «“Какая это моя Сибирь, я сам из России”, – огрызался заруганный сторож…» Под Россией порой понимали (и понимают) не только государство, но определённую географическую область – центральную Россию, историческую Русь.

Термин «Дальний Восток» активно применялся в связи с полуфантомной Дальневосточной республикой, обе столицы которой находились в Забайкалье. После вливания ДВР в РСФСР на месте первой возникла Дальневосточная область, включавшая, помимо прочего, Прибайкальскую и Забайкальскую губернии, территории которых в 2000 году отнесли к Сибирскому федеральному округу. В это же время Якутия, до 1990-х не считавшаяся Дальним Востоком, попала в границы Дальневосточного федерального округа; с другой стороны, ещё в 1963 году Якутию включили в Дальневосточный экономический район.

В 2018 году в пределы ДВФО втащили Бурятию с Забайкальским краем, которые прежде относили к Сибири. Но Забайкалье осталось равным самому себе. Как раньше оно не совпадало с енисейско-обской, сердцевинной Сибирью, так теперь оно отличается от тихоокеанского Дальнего Востока. Границы федеральных или военных округов не всегда адекватны сложившимся общностям.

Мы говорим «сибирский характер», не противопоставляя при этом сибиряка русскому. «Дальневосточник» – понятие ещё более молодое, неустоявшееся; текучее, как керосин, колеблющееся, как мираж, нестабильное, как радиоактивный изотоп.

Едва ли стоит противопоставлять дальневосточников жителям других регионов России. Обобщение – всегда упрощение, а значит, искажение; нужно долго всматриваться, чтобы заметить отличия, оттенки, переливы – тонкие, неформулируемые, фиксируемые каким-то шестым или седьмым органом чувств.

Определения «тихоокеанский» и «дальневосточный» нередко существуют на равных: геологический институт во Владивостоке называется Дальневосточным, географический – Тихоокеанским. Из представления о том, что «Дальний Восток» изжил себя и не соответствует ни сегодняшнему, ни тем более завтрашнему дню, родился термин «Тихоокеанская Россия». Академик, географ Пётр Бакланов считает: в словах «Дальний Восток» слышны относительность и евроцентризм. Академик, историк Виктор Ларин говорит: «Может быть, для Европы мы и дальние, но для Азии и тем более для самих себя – нет». «Дальний Восток» – это что-то далёкое на востоке; может быть, даже не совсем Россия? Морская составляющая этим термином вообще уведена за кадр: слишком долго мы считали себя сухопутным народом. Но ведь Дальний Восток – не только суша и даже не только двухсотмильная экономическая зона России, но и выход в океан. «Дальний Восток» ориентирован вовнутрь, «Тихоокеанская Россия» – вовне. Говоря о Тихоокеанской России, мы вбираем в поле зрения океан (а это – рыба, нефть, транспорт, космос…), одновременно подчёркивая российскую принадлежность территорий и акваторий. Тихоокеанская Россия – распахнутая в океан бесконечность, прочно связанная с родным материком. Вместо «дали» и «востока» – Россия на Тихом океане.

Переименовывать Дальний Восток в Тихоокеанскую Россию, впрочем, было бы неправильно уже потому, что эти понятия не совпадают. Якутия – точно не Тихоокеанская Россия, скорее Сибирь; хотя и Сибирь неоднородна: Иркутск – одно, Красноярск – другое, Барнаул, Абакан, Кызыл – третье, Омск, Томск, Кемерово – четвёртое, пятое, шестое… Запад Якутии – Сибирь, восток – почти Чукотка. Две трети Колымы протекают по Якутии, но столицей «Колымского края» называют Магадан, стоящий на Охотском море, которое не имеет отношения к бассейну текущей на север Колымы.

В здешних долготах слова склонны обретать новые значения – тот же «материк», как здесь зовут остальную Россию. Колыма – не только река, как Трасса – не только сама двухтысячекилометровая дорога от Магадана до Якутска, а территория, сообщество, образ жизни…

Возможно, имеет смысл говорить о Дальневосточном федеральном округе в контексте внутреннего административного деления страны и о Тихоокеанской России как о планетарной геополитической категории.

Или же мне напрасно слышится в «Дальнем Востоке» некая пренебрежительность? Может, всё наоборот: не просто север, а крайний, не просто восток, а дальний, примерно как «гвардии капитан»?

Географическая реальность зыбка и переменчива уже в силу того, что даже геологическая история (не говоря о социально-политической) продолжается. Живя по инерции в старых координатах, мы по-прежнему считаем, что граница Европы и Азии проходит по «Камню» – Уральскому хребту, хотя Европа уже давно дошла до Тихого океана. Владивосток – передовой пикет Европы. Это где-то далеко на западе мы, дальневосточники, можем показаться кому-то азиатами; в настоящей Азии сразу чувствуешь себя европейцем. Граница между Европой и Азией условна, как условны сами эти понятия. Что такое Европа, как не далёкая западная окраина Азии? Географические границы давно не соответствуют культурным, не говоря о том, что и о последних можно спорить.

Подлинный хребет России – не Урал, а рукотворный Транссиб, ниточка жизни в горно-таёжно-степной бесконечности. Железный каркас, держащий мышцы страны и передающий по вязи нервов сигналы. Эта длиннейшая в мире магистраль – двойного или тройного назначения, как и весь Дальневосточный регион.

«Как без посещения Мекки нельзя быть настоящим мусульманином, так, не проехав из столицы до Дальнего Востока, нельзя будет называться подлинным русским», – писал в 1892 году Александру III министр путей сообщения, будущий премьер Витте, при котором в российских поездах появились металлические подстаканники. По моим наблюдениям, проехаться по всему Транссибу чаще всего мечтают москвичи или иностранцы. Для дальневосточников и сибиряков это не экзотика, а средство передвижения: надо ехать – едешь, не видя особой романтики в многодневной тряске.

Мы делаем ошибку, считая Дальний Восток чем-то однородным, единым. Когда по телевизору говорят: «На Дальнем Востоке завтра будет преобладать (какая-нибудь) погода…» – это смешно. Это всё равно что: «Над всей Европой безоблачное небо». Дальний Восток не только невообразимо огромен, но дико разнороден: как можно сравнивать маньчжурские субтропики Приморья, бамбуково-лианный Сахалин и ледовитое побережье Чукотки?

На всей этой гигантской, почти с Австралию, территории – всего несколько относительно крупных (ни одного миллионника) городов.

Дальний Восток – насквозь условный термин, под которым можно понимать что угодно. Как единая общность он существует только на карте или в чиновничьем воображении. Это разноплановая, пёстрая, лоскутная вселенная, искусственно сведённая воедино. Восточный макро– или мокрорегион – чуть не половина площади России с набором климатических зон от арктической до субтропической, двумя океанами, несколькими морями, великими реками[5], континентальной бесконечностью, букетом народов и культур – от заполярных эскимосов до родственных монголам бурятов.

Здесь свободно поместилась бы целая часть света, несколько великих государств, два-три цивилизационных гнезда вроде Междуречья или Средиземноморья.

Живут на этих 40 % площади России всего 8,2 млн человек – чуть больше 5 % населения.

Если в остальной России неблагоприятные для проживания территории занимают 36 %, то на Дальнем Востоке – 81 %.

Чукотские Анадырь, Уэлен, Певек – крайние север и восток России и всей Евразии. Остров Фуругельма у берегов Приморья – самый южный в России. Вот заявочные столбики, вбитые когда-то по углам материка русскими старателями.

Дальний Восток похож на архипелаг: слишком далеки даже друг от друга, слишком малы и немногочисленны здешние человеческие поселения и слишком мало между ними дорог. Это ведь только с точки зрения формальной географии Магадан и Париж принадлежат одному материку; Колыма представляется отдельной планетой.

Если лучший образ для постижения Сибири – её великие реки и Байкал (чистота, холод, сокровища), то наиболее подходящий образ для понимания Дальнего Востока, – Курильские острова – далёкие и малонаселённые, извергающиеся и колыхающиеся, оспариваемые и прекрасные, оторванные от метрополии и друг от друга.

Дальний Восток – Архипелаг Джетлаг.

Когда не было Дальнего Востока, была Сибирь. Это магическое слово; такие слова нельзя объяснять или переводить – в них надо погружаться, постигать их, приобщаться и восходить к ним. Сибирь непостижима – это не Sibir и не Siberia. Евразийская (только в России очевидно, что противопоставление Европы и Азии не имеет смысла), грозная (тоже непереводимое слово; когда Ивана Грозного называют Ivan the Terrible, выходит пошло), бесконечная, таинственная.

Ещё раньше была Тартария. Так европейцы именовали всё, что лежит далеко на востоке, от Каспия до Тихого океана. Рудиментом этой странной топонимической практики остался Татарский пролив между Сахалином и материком, не имеющий никакого отношения к татарам и Татарстану. В Тартарии слышатся и бездонный Тартар, и потусторонние тартарары. Тартария – нечто дикое, жуткое, почти преисподнее, откуда приходят орды варваров. Татарами европейцы звали чуть не все казавшиеся им дикими народы.

Берегом Тартарии в 1787 году прошёл Лаперуз, от которого Приморью остался топоним Терней, Сахалину – Монерон и Крильон. По-французски Дальний Восток – Extrême-Orient. Мы – экстремальные ориенталисты.

Английский врач Джон Тронсон, оставивший записки о восточном походе корабля «Барракуда» в 1854–1856 годах, во время Крымской войны, тоже определял побережье нынешних Хабаровского и Приморского краёв как Тартарию (Tartary). Чехов в «Острове Сахалине» упоминает «татарина-магзу» – речь о «манзе», как называли живших на Дальнем Востоке китайцев (точнее – маньчжур).

До Тартарии добрался даже Робинзон Крузо, обуянный на старости лет тягой к перемене мест. Побывав в Индии и Китае, он в самом начале XVIII века возвращался домой через Забайкалье и Сибирь. Политкорректности не знали ни Дефо[6], ни его герой; азиатов и московитов Робинзон считал людьми второго сорта. Китайцы показались Крузо «презренной толпой или скопищем невежественных грязных рабов, подвластных достойному их правительству». Вот что Робинзон думал о русско-китайских отношениях: «Если бы московская империя не была почти столь же варварской, бессильной и плохо управляемой толпой рабов, то царь московский без большого труда выгнал бы китайцев с их земли и завоевал бы их в одну кампанию». О русских: «Я не мог не почувствовать огромного удовольствия по случаю прибытия в христианскую, как я называл её, страну, или, по крайней мере, управляемую христианами. Ибо, хотя московиты, по моему мнению, едва ли заслуживают названия христиан, однако они выдают себя за таковых и по-своему очень набожны». Ещё хуже путешественник отозвался о коренных забайкальцах – бурятах и эвенках: «Из всех виденных мною дикарей и язычников эти наиболее заслуживали названия варваров, с тем только исключением, что они не ели человеческого мяса, как дикари в Америке». Близ Нерчинска Крузо присутствовал при жертвоприношении и без долгих размышлений рассёк саблей деревянного идола. Едва спасшись от «дикарей», просвещённый англичанин затем вернулся и сжёг этого самого идола (как не вспомнить формулировку Константина Леонтьева 1888 года: «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения»), предварительно связав молившихся, чтобы те видели гибель своего божества. Так турист Крузо приобщал к европейским ценностям диких россиян, чтобы они не оскорбляли его религиозных чувств. Интересно, что примерно за полвека до этого здесь же, в Забайкалье, принесение барана в жертву наблюдал протопоп Аввакум, отметив в «Житии…»: «Ох, душе моей тогда горько и ныне не сладко!» Если бы наши аввакумы и их начальники-воеводы вели себя подобно робинзонам, не было бы сегодня в Бурятии ни буддизма, ни шаманизма.

Книга о Крузо в Сибири говорит о психологии захватившего полмира европейца: конкистадора, крестоносца, экспансиониста. Она даёт ответ на мучивший Высоцкого вопрос о том, почему аборигены съели Кука. Вот только кто после этого дикарь?

Если бы это относилось только к прошлому и к иностранцам; есть ощущение, что модная ныне политкорректность – декорация, а в главном отношение людей Запада к людям Востока и вообще чужакам – от Сербии и Ливии до Ирака и Сирии – осталось прежним. Более того, даже для многих соотечественников зауральская Россия до сих пор остаётся почти такой же Тартарией, как для героя Дефо.

Дорога на Океан

К XVII веку стало ясно, что России некуда идти, кроме как на восток. Балтику контролировали шведы, Черноморье – турки. Россия продолжала уточнять свои границы на западе, севере и юге, но это уже не могло перевести страну в новое качество: ещё один пролив, ещё один полуостров, ещё одна провинция… Европа была занята развитыми агрессивными народами.

Оставался один путь – на восток. Там лежал материк Сибирь, и это определило судьбу России, сделало её самой собой. Без Сибири Россия рисковала остаться рядовой европейской державой.

Глядя на карту мира, не могу понять, где в европейских странах помещается провинция. Есть ли она там вообще – или только пригороды столиц? Настоящая провинция может быть в России, или Америке, или Китае, или Бразилии…

У европейских стран Сибири не было, и самые активные из них – Испания, Португалия, Голландия, Англия, Франция – искали себе колонии в Африке, Азии, Америке, на Тихом океане.

Англичане нашли свою Сибирь в Северной Америке, и она стала таким же полигоном для Европы, как Сибирь для России.

Во внутриамериканской системе координат с Дальним Востоком корректнее сравнить не Калифорнию, развитый West Coast, а Аляску – далёкую, оторванную, суровую, тем более что она успела побыть частью русского Дальневосточья вместе с Северной Калифорнией, включая крепость Росс, Russian River (бывшая река Славянка) и бухту Бодега (она же – порт Румянцева) – место съёмок хичкоковских «Птиц». Вплоть до 1840-х Калифорния жила под русским флагом на севере, испанским и мексиканским на юге; только в 1850 году, после начала золотой лихорадки и наплыва старателей на западное побережье, Калифорния стала 31-м американским штатом.

Если на Дальнем Востоке возникло новое значение слова «материк», то аляскинцы придумали для остальных Штатов прозвище Lower 48 – «нижние 48».

Американские старожилы гордятся предками, прибывшими в Новый Свет на «Мэйфлауэре» в 1620 году. История российского ДВ (аббревиатура разворачивается и в «Дикий Восток») началась примерно в те же годы.

Современники порой ведут себя так, как будто до них ничего не было. Читая записки перво– да и непервопроходцев, испытываешь трепет, осознавая: вот то, что больше тебя; ты не явился ниоткуда. Невидимая часть айсберга – не значит несуществующая; сколько огромной работы было до нас – и для нас! – переделано. А мы всё топчемся, пытаясь заново сформулировать то, что было давно понято и много раз сказано.

Чтобы история не закончилась нами, нужно быть соразмерными тем, кто жил до нас. Нам не оставлено выбора – и, может быть, в этом счастье и свобода.

…Удивительный, невероятный XVII век: за какие-то полстолетия, при жизни одного поколения, казаки-землепроходцы (какое тяжёлое слово, как будто речь идёт о проходке шахт – но примерно так и было) одолели Сибирь, выйдя к двум океанам и шагнув на Американский континент – за век до образования США. В 1581 году Ермак, двинувшись на восток, только-только оттолкнулся ногой от Урала, а полвека спустя отряд Москвитина, преодолев несколько тысяч километров дикой тайги и гор, вышел к краю континента. Именно тогда Россия стала самой обширной страной в мире – и остаётся таковой три с лишним века. Российский историк Иоганн Фишер в «Сибирской истории», изданной в 1774 году, писал: «Греция, Рим, Старый и Новый Свет могут гордиться и хвалиться своими героями, сколько хотят, но не знаю, отважились бы они на то, что сибирские герои Буза, Перфильев, Бекетов, Дежнёв, Нагиба, Хабаров, Степанов и многие ещё другие действительно чинили… И удалось бы им покорить через 80 лет не только восьмую часть земли, да при том ещё неудобнейшую и опаснейшую, где голод и стужа вечно имеют своё жилище, но и утвердить, то есть удержать её, эту землю, за собой». Герцен восхищался: «Горсть казаков и несколько сот бездомных мужиков перешли на свой страх океаны льда и снега, и везде, где оседали усталые кучки в мёрзлых степях, забытых природой, закипала жизнь, поля покрывались нивами и стадами, и это от Перми до Тихого океана».

Темп, взятый казаками, поражает и сейчас, в эпоху самолётов и интернета.

Несколько дат:

1632 – Бекетов строит Ленский острог (будущий Якутск).

1639 – Москвитин ставит зимовье на берегу Охотского моря, в устье реки Ульи. Несколько изб, окружённых рвом и изгородью из заострённых бревен, стали первым русским поселением на Тихом океане.

1641 – Стадухин идёт на Индигирку и Колыму, закладывает Нижне-Колымский острог.

1643 – Поярков идёт на Амур.

1647 – Шелковников закладывает Охотск, один из старейших городов Дальнего Востока, до середины XIX века – главные ворота России в Тихий океан. Отсюда двинутся дальше на восток, к Америке, – Беринг, Шелихов, Баранов… До Петербурга оставалось ещё полвека, а Охотск уже существовал.

1648 – из устья Колымы идут на восток, вокруг Чукотки, кочи Дежнёва. Первыми из европейцев дежнёвцы проходят проливом, который позже получит имя Беринга, и строят острог на реке Анадырь.

1649 – на Амур идёт Хабаров (уроженец – как и Дежнёв, Атласов, Шалауров, Бахов – Великого Устюга). Подчиняет дауров. Русские начинают обживать Амур: здесь появляются Албазинский и Нерчинский остроги.

1655 – казак Онуфрий Степанов добирается до севера нынешнего Приморья, исследует Уссури и её притоки.

1697 – Атласов присоединяет к Якутскому воеводству Камчатку. Этот процесс сопровождался многочисленными стычками с аборигенами. Именно эпизоды этих сражений выписывал Пушкин, назвавший Атласова «камчатским Ермаком», в последние дни своей жизни из монографии Крашенинникова «Описание земли Камчатки».

Единственным народом, не побеждённым русскими в бою, считаются чукчи. Ратники, уже покорившие Сибирь, да и Европе себя показавшие, не смогли одолеть их, несмотря на технологическое превосходство. Есть даже версия, что анекдоты про чукчей – компенсаторная реакция на этот факт. В самом деле, народов в России много, но на роль анекдотического выбрали почему-то именно чукчей. Правда, среди анекдотов были всякие, чего стоит тот, где чукча, обучая сына охоте, убивает геолога и поясняет: «Спички». Или другой – тоже про невезучего геолога: чукча приносит в милицию голову человека, представившегося «начальником партии»… Русские называли чукчей «писаными рожами» – те татуировали лица, как индейцы Купера. Трудно найти более небуржуазный народ. Отважное меньшинство, северные пассионарии, отмороженный арктический спецназ, дикая дивизия заполярных Давидов, защищающих свою Брестскую крепость, народ, который не смогли победить русские, – одним этим (и ещё уникальным опытом выживания в условиях, которые можно определить как «гипертрофированная Россия») чукчи застолбили себе надёжное место в истории человечества.

Воеводам приказывали «приводить иноземцев под высокую государеву руку… ласкою, а не жестокостью» – не сравнить с историей заселения Нового Света. Герцен писал: «Соединённые Штаты, как лавина, оторвавшаяся от своей горы, прут перед собою всё; каждый шаг, приобретённый ими, – шаг, потерянный индейцами. Россия понимает кругом, как вода, обходит племена со всех сторон». Когда в XIX веке на средний и нижний Амур пришли русские солдаты, это были вежливые люди. Как писал географ, офицер Михаил Венюков, это «не были нашествия русских войск с целью кого-либо разгромить или покорить оружием, как на Кавказе или потом в Туркестане». Николай I требовал: «Чтобы на Амуре порохом не пахло». Войска, пишет Венюков, «брались на всякий случай, а главное – как рабочая сила для водворения русских оседлостей». И если приходилось с оружием в руках защищать новые владения, то не от китайцев и тем более не от аборигенов, а от европейцев – например, во время Крымской войны.

Пост Владивосток заложили солдаты – три десятка парней при прапорщике Комарове и одном десантном орудии. Комендант поста в 1861–1863 годах Бурачёк писал: комаровские сооружения «чрезвычайно отчётливы», потому что с 1854 года «почти все первые постройки по Амуру» произведены теми же самыми солдатами 4-го Восточно-Сибирского линейного батальона. Это были не столько бойцы, сколько стройбатовцы, колонисты.

Позже, в советское время, курс был сохранён: культбазы, медицина, образование, создание письменности на национальных языках… Канадский писатель, этнограф, эколог Фарли Моуэт, в конце 1960-х дважды побывавший в СССР (Москва – Иркутск – Якутск – Магадан), с удивлением отмечал: в Якутске выходит до пятидесяти оригинальных книг местных авторов в год, многие из них переводятся на русский (и наоборот). Увидев, что большинство местных художников, писателей, журналистов – якуты, эвенки и юкагиры, Моуэт признался: «Не могу себе представить даже отдалённо сопоставимую картину в Америке». В Институте мерзлотоведения отметил: из четырнадцати завлабов восемь – natives, включая трёх женщин. Признавался журналу «Вокруг света»: «Хочу вызвать зависть у канадцев, рассказав им о том, что сделал для своих северных народов Советский Союз».

Вернёмся в XVII век, в конце которого Россия обожглась на Амуре. Границы Китая проходили гораздо южнее, но его власти (с 1644 года в Пекине воцарилась маньчжурская династия Цин) решили притормозить освоение русскими Приамурья. После ряда стычек и осады Албазина было решено провести границу по Горбице и Аргуни, Аргунский острог перенести, Албазинский срыть. Таков смысл подписанного в 1689 году Нерчинского договора; он был невыгоден для России, которой пришлось уйти со среднего Амура, сохранив лишь верхний. Нижний Амур был слабо знаком обеим сторонам, в связи с чем разграничение данной области отложили до «иного благополучного времени». Именно этот пункт, отмечал позже Невельской, оставил России «полное право на возвращение от Китая Амурского бассейна».

А пока пришлось, на время бросив южные пути, торить северные. «Приамурский край для нас как бы не существовал, – писал Невельской о том времени. – Сопредельное же с ним Забайкалье сделалось местом ссылки и было для нас только грозою и каким-то ледяным чудовищем, при воспоминании о котором трепетали в Европе… Между тем народонаселение Сибири возрастало; пути, ведущие в неё из Европейской России, населялись и улучшались. Владения наши более и более распространялись от Якутска к северо-востоку».

Ещё несколько дат:

1711 – Анциферов и Козыревский идут на Курилы, где узнаю́т: японцам запрещено бывать севернее Хоккайдо, а курильчане – айны – независимы от Японии.

1725 – Пётр I, которого мы привыкли считать западником, перед смертью успевает снарядить Первую Камчатскую экспедицию Беринга и Чирикова.

1731 – создаётся Охотская военная флотилия.

1732 – бот Фёдорова и Гвоздева «Св. Гавриил» бросает якорь у берегов Аляски.

1733 – начинается Вторая Камчатская экспедиция.

1740 – основан Петропавловский острог.

В конце XVIII века на Урупе, одном из Курильских островов, возникает первое постоянное русское поселение – Курилороссия.

Якутия, ещё вчера восточный форпост, превратилась в глубокий тыл России, которая, разогнавшись, ушла настолько далеко на восток, что пришла на Запад – опять же с тыла.

Русские всё чаще вспоминали об утраченном Приамурье. «Всё необъятное левое побережье Амура и берег Тихого океана, вплоть до залива Петра Великого… в течение двух столетий манили сибиряков», – писал Пётр Кропоткин, географ и революционер-анархист.

В ломоносовской «Оде на день восшествия на Всероссийский престол Её Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны» 1747 года, разобранной на цитаты (от «Науки юношей питают…» до «…быстрых разумом Невтонов»), есть и такие слова:

…Где солнца всход и где Амур

В зеленых берегах крутится,

Желая паки возвратиться

В твою державу от Манжур.

Речь идёт о пересмотре Нерчинского договора. Воплотить вербализованное Ломоносовым пожелание удалось лишь век с лишним спустя.

В той же оде Ломоносов пишет:

…Колумб российский через воды

Спешит в неведомы народы…

Освоение востока он сравнивает с открытием Америки. Но русские и в прямом смысле слова открыли Америку, придя в неё с запада. Дальний Восток – наш Новый Свет. Если Новая Англия, отделившись от старой, превратилась в США, то Россия выросла, сохранив цельность и оставшись собой. Или даже так: по-настоящему став собой, найдя себя[7].

Слова Ломоносова о том, что могущество России будет прирастать Сибирью, чаще всего цитируют в усечённом виде. Они взяты из интереснейшей работы 1763 года «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию». В ней Ломоносов обосновал возможность и необходимость открытия Северного морского пути[8]. «Россия… простерла свою власть до берегов Восточного океана… но как за безмерною дальностию для долговременных и трудных путей сила ея на востоке весьма укоснительно и едва чувствительно умножается, так и в изыскании и овладении оных земель и в предприятии купеческого сообщения с восточными народами нет почти больше никаких успехов», – писал он, доказывая, что проблемы решит «морской северный ход». Это Ломоносов утверждал ещё до нынешнего потепления, когда ледовая шапка Земли стала шагренево сжиматься, освобождая всё больше путей для движения (в том числе безледокольного) сухогрузов, танкеров, газовозов. В конце – знаменитые слова: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и Америке». Под Сибирью, понятно, Ломоносов подразумевал всё пространство от Урала до Тихого океана.

О том же он писал и стихами, вкладывая в уста первого русского императора такие слова (поэма «Пётр Великий», 1756–1761):

Лишает долгий зной здоровья и ума,

А стужа в севере ничтожит вред сама.

Сам лед, что кажется толь грозен и ужасен,

От оных лютых бед даст ход нам безопасен.

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами новый путь отворят на восток,

И наша досягнет в Америку держава…

Широко мыслил Ломоносов.

Как понять, объяснить это великое стремление на восток, в неизведанные земли, при отсутствии связи и дорог? Слово «романтика» было ещё не в ходу. Шли за землёй? За свободой? Подальше от начальства – и одновременно чтобы выслужиться? В обетованное Беловодье? За соболем, как американцы за золотом?

Именно соболь должен был стать тотемным зверем русских. В освоении Сибири, то есть в становлении современной России как таковой, он сыграл гигантскую роль. А дальше, на Тихом океане, обнаружились морские котики и каланы, которые довели русских до Америки. Пушнина, «мягкая рухлядь», была для России тем же, чем сейчас является газ, – валютоёмким экспортным ресурсом. Нужно ставить памятники соболю – имперообразующему зверю, который сподвиг наших предков ещё в XVII веке дойти до оконечности евразийского материка. Но соболю не досталась даже малая часть культа, каким окружён медведь.

Что нам на самом деле медведь? Прочно прописавшийся в русском фольклоре, он никогда не был для нас тем, чем для северных народов были олень или морж. Не говоря о том, что медведь – символ слишком затёртый, общеевропейский: и Берлин, и Берн названы в его медвежью честь. Неразборчив в еде, неуклюж, спит зиму напролёт… Соболь – совсем другое дело. Изящный, хищный, юркий, он «сделал» несколько русских веков.

Или же не в пушнине дело, а в экспансионистском инстинкте («Чтоб от Японии до Англии сияла родина моя», – сформулирует позже Павел Коган)? Может быть, империя в силу самой своей природы расширяется, подобно газу, занимая весь возможный объём?

Едва ли стоит объяснять русскую экспансию на восток исключительно соболем, как это делают западные авторы. Канаде, допустим, не помог и соболь: её освоили лишь по узкой полоске вдоль южной границы.

Предки наши как будто знали, что земли много не бывает. Что на ней и в ней обнаружится то, чему пока не было ни применения, ни порой даже названия, – от нефти до урана. Что в её реках и снегах будут вязнуть пришельцы с запада, а на необъятном пространстве можно будет строить города и космодромы, искать золото и алмазы, создавать тылы, куда можно будет отступать и где можно будет готовить непобедимые резервы.

Если Ермаки, Атласовы, Дежнёвы, Хабаровы этого не знали, то чувствовали.

Дежнёвым ХХ века стал Гагарин.

Чаадаев: «У каждого народа бывает период бурного волнения, страстного беспокойства, деятельности необдуманной и бесцельной. В это время люди становятся скитальцами в мире, физически и духовно. Это – эпоха сильных ощущений, широких замыслов, великих страстей народных. Народы мечутся тогда возбуждённо, без видимой причины, но не без пользы для грядущих поколений. Через такой период прошли все общества. Ему обязаны они самыми яркими своими воспоминаниями, героическим элементом своей истории, своей поэзией, всеми наиболее сильными и плодотворными своими идеями».

В Америке имперский инстинкт назван Manifest Destiny, по-русски – «Доктрина предопределённой судьбы» или «Явное предначертание». Термин ввёл в 1845 году Джон О’Салливан в статье «Аннексия», доказывая, что Штаты должны простираться от Атлантики до Пасифики. Концепцию Manifest Destiny использовали для обоснования войны с Мексикой и присоединения западных штатов. Порой термин применяется и сейчас для объяснения или оправдания внешней политики США.

Русских и американцев вёл к дальним берегам один могучий инстинкт – в этом смысле мы удивительно похожи. Очевидна неизбежность противостояния США и СССР в ХХ веке: два мировых полюса, два образа будущего, два мессианских сознания. Формально атеистический, СССР на деле был государством религиозным, вооружённым доктриной коммунизма. Внеидеологичные, казалось бы, США исповедуют религию нового времени и типа, догматы которой – «рынок», «демократия», «общечеловеческие ценности», «свобода», «права человека». Америка ориентировалась на Римскую империю, что отразилось в названиях вроде «Капитолий», в России бытовала концепция Москвы как Третьего Рима. Россия шла на восток, Штаты – новая Европа – на запад; когда глобус закончился, страны встретились на Аляске, давшей жизнь невозможному, казалось бы, термину «Русская Америка» и утвердительный ответ на вопрос: «Может ли Россия стать Америкой?» Россию и Америку разделяет (или объединяет) непостижимая линия перемены дат, где сегодняшний день становится вчерашним, а завтрашний – сегодняшним. С разгона выплеснувшись за пределы материка, русские затормозили только в Калифорнии. Аляска стала нашим сверхдальним востоком; в XIX веке Россия вернулась в Евразию, как бы согласившись с рамками своего континента, данными свыше.

Мы живём на Дальнем Востоке три с половиной века, на его юге – больше полутора веков. Здесь уже в несколько слоёв лежат русские кости.

Большая игра

Как ни странно, история освоения Россией Дальнего Востока – хроника соперничества не с Азией, а с Европой, не с «жёлтой», а с «белой» опасностью. Следует понять парадоксальную логику истории: Россия была вынуждена двинуться на восток, чтобы защитить себя от Запада. Угроза с запада вынуждала Россию скорее столбить восток, освоение дальнего Зауралья подстёгивалось европейским колониализмом. Именно к этим выводам приходишь, читая труды первопроходцев, моряков, географов. У них, кстати, обычно прекрасный язык – внятный, неторопливый, образный. Их записки росли из того же корня, что старинные былины и песни, стихи и романы нового времени.

Гораздо позже Россия столкнулась с Японией, преодолевшей свой изоляционизм. Интересы русской и японской империй пересеклись в Корее и Китае, ставших заложниками большой геополитической игры. Япония, стремительно вестернизировавшаяся, шагнула на материк[9] и сумела в 1905 году одолеть Россию.

Историю последних полутора-двух веков можно рассматривать как постоянные попытки Европы подавить Азию – в военном, экономическом, культурном смысле: «опиумные войны» и совместные полицейские операции Запада против Китая; появление многочисленных восточных колоний Европы; принуждение Японии к открытию и резкая ответная реакция в виде лозунга «Азия для азиатов» и экспансии на материк.

Именно Япония – единственная азиатская держава, с которой Россия воевала по-настоящему и которую вплоть до начала XX века Запад не рассматривал всерьёз.

Её разгром в 1945 году Советским Союзом и Америкой стал очередной победой Европы над Азией.

С другой стороны, Япония к тому времени стала «азиатским Западом», оккупировав Корею, часть Китая и другие территории, войдя в состав «оси» вместе с фашистскими Италией и Германией, превратившись в тихоокеанскую версию Третьего рейха (и одновременно – восточный вариант Британии, учитывая островное положение метрополии, колониализм и даже правый руль) и вместе с ним потерпев крах.

Разделив чуть не весь мир, Европа устремилась к последним неразграниченным терри– и акваториям – на Тихий океан.

Прозорливый Ломоносов в упомянутой работе 1763 года писал: на Курилах, где «климат как во Франции», можно «завесть поселения, хороший флот с немалым количеством военных людей, россиян и сибирских подданных языческих народов». Флот этот будет защищать Россию не от Китая или Японии – от Европы: «Против коей силы не могут прочие европейские державы поставить войска ни севером, ни югом… Таким образом, путь и надежда чужим пресечется».

В 1778 году Кук дошёл до Чукотки и Аляски. На Алеутах перерисовал у русских промышленников карту Беринга.

Лаперуз в 1787 году гостил на Камчатке у командира здешнего гарнизона прапорщика Хабарова.

Вовсе не случайно на рубеже XVII и XVIII веков Дальний Восток посетили знаковые персонажи западной литературы – Робинзон Крузо, побывавший в Китае и Забайкалье, и Лемюэль Гулливер, достигший Японии, которая в ту пору казалась европейцу не менее фантастической, нежели Глаббдобдриб или Лапута, и поэтому единственная из реально существующих стран перечислялась в этом сказочном ряду (вот и наш Гончаров назвал Японию «тридесятым государством»).

«Они приходят туда со скромною целью исследования… но вместе с тем, в случае благоприятных условий для плавания в этих местах, имеют заднюю мысль водворить там своё владычество», – писал о восточных походах француза Лаперуза и британца Броутона адмирал Невельской.

В XIX веке исследования перешли в передел. Шла глобализация – слова ещё не было, а понятие уже было. «Девятнадцатый век есть век окончательнаго раздела земной суши между большими народностями. Кто сделает в этот век ошибку, тот не поправит её потом долго и будет страдать от того», – писал Венюков. В работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» Ленин цитирует французского историка Эдуара Дрио: «Все свободные места на Земле, за исключением Китая, заняты державами Европы и Северной Америки… Приходится торопиться: нации, не обеспечившие себя, рискуют никогда не получить своей части и не принять участия в той гигантской эксплуатации Земли, которая будет одним из существеннейших фактов следующего (т. е. ХХ) века».

Европейские державы ринулись к Тихому. На кону стояли очертания политической карты мира на века вперёд.

Англичане, чтобы подчинить Китай, придумали гениальную, как им, должно быть, казалось, идею: «опиумные войны». Порты Китая стали европейскими колониями и плацдармами: Гонконг – английским, Макао – португальским, Циндао – немецким. Англия окопалась на Индостане и в Сингапуре, Франция – в Индокитае…

Не стань Приморье российским, оно рисковало стать не китайским, но английским, французским или американским. Чтобы не отставать от Европы и защитить от неё восточные рубежи, Россия вспомнила о потерянном Приамурье.

О глобализации середины XIX века – «Фрегат “Паллада”» Гончарова, который отправился в поход 1852–1855 годов как секретарь адмирала Путятина. Главной задачей Путятина было завязать связи с Японией, тогда сверхзакрытой и непонятной. С той же целью в Японию отправился американский коммодор Перри.

Одновременно решались другие задачи: выяснялись очертания берегов, изучалось население, просчитывались варианты войн и приобретений…

Пытаясь понять психологию «крайневосточных» народов, Гончаров многое сообщает о представлениях своих современников. Сам европеец, он смотрит на Японию едва ли не конкистадорски: «“А что, если б у японцев взять Нагасаки?” – сказал я вслух, увлечённый мечтами… “Они пользоваться не умеют”, – продолжал я». Японцев он сравнивает с детьми, американцев и русских – со старшими, которые должны «влить в жилы Японии те здоровые соки, которые она самоубийственно выпустила… из своего тела и одряхлела в бессилии и мраке жалкого детства». Гончаров допускал насильственный характер такого вливания: «Надо поступить по-английски, то есть пойти, например, в японские порты, выйти без спросу на берег, и когда станут не пускать, начать драку, потом самим же пожаловаться на оскорбление и начать войну»; ни слова о морали или международном праве. «Если падёт их система, они быстро очеловечатся», – писал Гончаров о японцах. Отметим это «очеловечатся»: народы, не ставшие на единственно верный с точки зрения европейца путь, выводятся за рамки человечества. О корейцах Гончаров пишет: они должны сделать «неизбежный шаг к сближению с европейцами и к перевоспитанию себя». Перевоспитываться должны все, кроме самих европейцев; азиаты для них – не совсем люди, не субъекты истории. Раз Азия спит, Европе до́лжно вмешаться – для блага самой же Азии.

Европа выступала в роли насильника. Торговля, которой она добивалась, походила на грабёж. Перед глазами японцев был пример Китая, где Англия с 1840-х вела «опиумные войны», добиваясь свободного ввоза наркотиков, которые она производила в Индии, в Поднебесную – в обмен на китайский чай, шёлк, фарфор… Это была, говоря сегодняшним языком, наркоторговля под крышей государства, «подсадка» целой нации на наркотики, эскиз современного мирового наркотрафика.

Открытие китайских портов для Англии привело к восстанию тайпинов 1850–1864 годов против иностранного влияния. Подавлять его китайским властям помогали Англия, Америка, Франция. Меньше чем через полвека вспыхнет антизападное Боксёрское восстание, которое снова будет подавлять Европа, включая и Россию.

По поводу «опиумных войн» и вообще британской восточной политики Гончаров высказывается резко: «Они не признают эти народы за людей, а за какой-то рабочий скот… На их же счёт обогащаются, отравляют их, да ещё и презирают свои жертвы!» О британцах: «Бесстыдство этого скотолюбивого народа доходит до какого-то героизма, чуть дело коснётся до сбыта товара, какой бы он ни был, хоть яд!» Венюков называл то, что делала Англия в Китае, «историей грабежей на широкую ногу». «Вся английская нация, с правительством во главе, не церемонится нарушать самые общепринятые правила нравственности, чести и даже положительного закона, если ей это выгодно», – писал он[10]. Неудивительно, что Япония всячески старалась закрыться от мира. Это была безнадёжная попытка сохранить суверенитет; примерно так же сегодня сопротивляется КНДР с её чучхе – идеологией «опоры на собственные силы».

Критикуя англичан, Гончаров разделял представления своего времени и окружения: Европа – этот передовой отряд человечества, над которым играет «солнце судьбы», – должна всюду экспортировать свой порядок и нести бремя белого человека, не беря в расчёт мнение отсталых народов. О многополярном мире, суверенитете, альтернативе не говорили. Пока европеец не ступил на новую землю, она считалась не существовавшей вовсе. На колонизированных Испанией Филиппинах Гончаров записал: «Филиппинский архипелаг… ещё не имеет права на генеалогическое дерево. Говорить… о нём значит говорить об истории испанского могущества». Позже он скажет о Корее: «Здесь разыгрывались свои “Илиады”, были Аяксы, Гекторы, Ахиллесы… Только имена здешних Агамемнонов и Гекторов никак не пришлись бы в наши стихи, а впрочем, попробуйте: Вэй-мань, Цицзы, Вэй-ю-цюй». До азиатских «Илиад» европейцам дела не было, да есть ли теперь?

Если Китай изобрёл порох, то в военных целях его начал применять именно Запад. Но об исторической вине Европы перед Азией говорить не принято в силу застарелого евроцентризма и того, что в политике доныне действует право сильного, невзирая на все декорации.

Особое место в ряду первопроходцев занимает Геннадий Невельской. Он был не просто офицером и исследователем. Де-факто он стал политиком, далеко выйдя за пределы своих полномочий. Берега и бухты описали бы другие, но без Невельского Россия рисковала не прирасти Приамурьем. Сегодня больше половины дальневосточников живут именно в Приамурье, Приморье, на Сахалине.

В конце XVIII века Лаперуз и Броутон сочли, что Сахалин – полуостров, а вход в устье Амура с моря для крупных судов невозможен. В 1805 году к тем же ошибочным выводам пришла экспедиция Крузенштерна (последний заключил: «Между Сахалином и Татариею вовсе не существует пролива»). В 1846 году поручик Гаврилов подтвердил мнение о недоступности устья Амура и полуостровной сути Сахалина.

Невельской: «Если бы упомянутые заключения знаменитых мореплавателей были безошибочными, то благоразумие и выгода наши требовали бы оставить этот край без внимания». Амур, казалось, выпал за рамки политического интереса России. Невельской: «Мы его (Приамурский край. – В. А.) не трогали, боясь этим раздражить китайское правительство, а оно, в свою очередь, не обращало внимания на этот край, опасаясь нас раздражить». Министр иностранных дел Нессельроде в 1848 году решил провести границу с Китаем по южному склону Станового хребта, отдав весь Амурский бассейн как бесполезный для России «по недоступности для мореходных судов устья реки Амура и по неимению на его прибрежье гавани». Главными тихоокеанскими портами оставались Аян, основанный в 1843 году и оказавшийся более удобным по сравнению с Охотском, и Петропавловск.

Едва не свершилось великое географическое закрытие. Тут-то в игру и вступил никому не известный, недоверчивый, амбициозный капитан-лейтенант Невельской (к вопросу о роли личности в истории). «На моей совести лежало навести… Правительство… на важное значение Приамурского края для России… Надобно было действовать решительно, то есть несогласно с инструкциями», – писал он позже. Невельской решил – не слишком ли самонадеянно, по рангу ли? – что ни мелководность амурского устья, ни наличие перешейка между Сахалином и материком неочевидны. Требовалась новая экспедиция, но теперь, понимал он, «не только нельзя было ожидать на это согласия, но, напротив, тех, которые осмелились бы сделать подобное представление, ожидало бы явное или тайное преследование… Тут нужны были люди, которые решились бы действовать в сложившихся обстоятельствах вне повелений».

Невельской добивается назначения на Дальний Восток. Ему поручают на транспорте «Байкал» доставить военный груз на Камчатку. Невельской просит у главы морского ведомства князя Меншикова разрешения заодно исследовать Амурский лиман, но тот позволил осмотреть лишь юго-западный берег Охотского моря. Упрямый офицер обращается к генерал-губернатору Муравьёву и в итоге получает добро на исследование Амурского лимана и устья Амура – тихой сапой: «Как на транспорте, так и на гребных судах не должно быть поднимаемо ни военного, ни коммерческого русского флага». Всё это походило на какой-то заговор. Невельской даже собрал в каюте офицеров и сказал: «Господа, на нашу долю выпала столь важная миссия… Всё, что я вам объявляю, должно оставаться между нами и не должно быть оглашаемо».

В 1849 году Невельской установил судоходность амурского устья и Татарского пролива (не залива, как считалось раньше), а также тот факт, что Сахалин – остров. Выяснил он и другое: китайской армии на Амуре нет, вопреки данным Петербурга о китайской флотилии, крепости и гарнизоне в четыре тысячи человек. В Приамурье вообще нет китайцев; лишь несколько нивхских («гиляцких») поселений. «Китайского правительственного влияния в нём (Приамурском крае. – В. А.) не существует и Китай как бы не признаёт его своей принадлежностью и оставляет свободным», – констатировал Невельской. Если пустующее побережье от Амура до Кореи не возьмёт под контроль Россия, его займут англичане, французы или американцы, корабли которых, как теперь ясно, могут войти в Амур. Уже с 1820-х эти места посещались американскими китобоями. Они нападали на поселения, грабили жителей… «Приамурский край… легко может сделаться добычей первого смелого пришельца», – заключил Невельской.

История с географией подталкивали к парадоксальному решению: занять Амур для защиты от Запада. «Правительство должно сосредоточить своё внимание и средства, чтобы… утвердиться на нижнем Амуре. Отсюда следует… заселять пути, ведущие к устью Амура, для того, чтобы, с одной стороны, обеспечить сообщение Амурского бассейна с Забайкальем, а с другой, иметь возможность довольствовать местным продовольствием размещённые там наши военные силы», – писал Невельской. Нессельроде счёл поступок офицера «дерзким». Однако за Невельского вступился Николай I, простив ему несанкционированный поход на Амур. Невельского повысили в чине и поручили ему новую экспедицию. Он должен был основать на юго-западном побережье Охотского моря зимовье «для расторжки с гиляками», но «ни под каким видом не касаться лимана и реки Амура».

Невельской основал Петровское зимовье, после чего – снова в нарушение инструкций – на шлюпке отправился по Амуру вверх на сотню километров, взяв с собой гиляка Позвейна и тунгуса Афанасия как переводчиков, шестерых вооружённых матросов и лёгкую пушечку-фальконет. В августе 1850 года он основал Николаевский пост – будущий Николаевск-на-Амуре. Гилякам и приехавшим к ним для торговли маньчжурам Невельской объявил: этот край вместе с Сахалином, до корейской границы, принадлежит России. На возмутившегося было маньчжура Невельской направил двуствольный пистолет. Успокоившись, маньчжур признался, что тоже нарушил инструкцию – Пекин запрещал своим подданным посещать левобережье и низовья Амура, – и рассказал: китайских постов на Амуре нет, местные племена Пекину неподвластны, ясак не платят.

Позже Арсеньев напишет: «Амурский… край китайцы почти совсем не знали, и только появление в этой стране русских заставило их обратить на неё своё внимание. Уссурийский же край находился в стороне, и о нём китайцы знали ещё меньше… пока не появились Невельской и Завойко со своими кораблями». В Приморье китайцы пошли лишь в 1840-х, и то частным порядком. Официальный Пекин вплоть до 1870-х (когда уже стояли Хабаровск и Владивосток) об этом не ведал. «Вопреки весьма распространённому, но ни на чём не основанному мнению, что китайцы будто бы владели Уссурийским краем с незапамятных времён, совершенно ясно можно доказать противное: китайцы в Уссурийском крае появились весьма недавно», – утверждал Арсеньев. Точнее даже, не китайцы, а маньчжуры, в русской обиходной речи «манзы»; Китаем правила маньчжурская династия Цин, «настоящим» китайцам – ханьцам – запрещали селиться севернее Стены.

…Невельской убедился: Китай не считает Приморье и Приамурье своими. Это был вывод с далеко идущими последствиями. Географические открытия прямо перетекали в политические шаги. Вернее, география тогда и была политикой.

Нессельроде потребовал разжаловать Невельского в матросы и снять Николаевский пост, однако император нашёл поступок моряка «молодецким, благородным и патриотическим», наградил его и произнёс знаменитое: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен».

Началось «водворение» русских в Приамурье.

Из записок Невельского с очевидностью следует, что, если бы Приамурье и Приморье действительно были китайскими, Россия туда бы не двинулась.

О том же самом позже писал Арсеньев: «Китайцы вообще плохо знали страну и если и смотрели на неё как на принадлежащую к Китайской Империи, то так же, как они смотрели и на все окружающие их страны и народы… которых они считали своими вассалами… Вот почему и Невельской так легко – без одного выстрела – захватил весь Уссурийский край от Амура до Владивостока». Лишь сам факт начала переговоров, убеждает Арсеньев, дал китайцам мысль о том, что они имеют некие права на эту землю. А «отсутствие твёрдой уверенности, что край принадлежит им, исключило какие бы то ни было осложнения».

Есть, правда, скользкий момент – китайские топонимы. Но тот же Арсеньев доказывает: ими пестрят только юг Приморья и долина Уссури. Для остального Приморья характерны названия «туземные» – орочские, удэгейские, нанайские… Из этого следует: на севере Уссурийского края китайцев не было никогда. На юг же они пришли чуть раньше русских и начали заменять «инородческие» топонимы своими. Это вообще в китайской традиции: из-за языковых особенностей, а может, и в силу политических соображений они придумывают свои названия. Даже Сан-Франциско у них превратился в Цзюцзиньшань[11]; так что считать Владивосток «бывшим китайским городом» только на том основании, что китайцы называют его «Хайшэньвэй», то есть «залив трепанга»[12], – абсурдно.

«Исторические факты с непостижимой ясностью свидетельствуют нам, что, когда китайцы пришли на Амур, там были уже русские», – резюмирует Арсеньев. Он предлагает новую точку отсчёта: «Начало российского владычества в Приамурском крае надо считать не с 1859 года – года административного присоединения края, а с начала XVII столетия, то есть со времени фактического владычества русских на Амуре». Арсеньев доказывает: Россия имеет куда больше исторических прав на обладание Дальним Востоком, нежели Китай.

В 1853-м русские заняли Сахалин (Крузенштерн ещё в ходе экспедиции 1803–1806 годов предлагал «застолбить» залив Анива на юге острова: «Бесспорно, что многие не одобрят предполагаемого мною насильственного овладения сим местом. Однако почему преимущественнейшее право должны иметь японцы на владение Сахалином, нежели какая-либо европейская держава?»). «Заняв… главный пункт острова (Томари. – В. А.), в котором находится главное пристанище японцев, мы тем самым ясно покажем им, что Россия всегда признавала территорию острова Сахалина своею», – писал Невельской. Чехов позже отмечал: «Многие, в том числе Невельской, сомневались, что Южный Сахалин принадлежит Японии, да и сами японцы, по-видимому, не были уверены в этом до тех пор, пока русские странным поведением не внушили им, что Южный Сахалин в самом деле японская земля. Впервые японцы появились на юге Сахалина лишь в начале этого (девятнадцатого. – В. А.) столетия, но не раньше… Вообще во всей этой сахалинской истории японцы, люди ловкие, подвижные и хитрые, вели себя как-то нерешительно и вяло, что можно объяснить только тем, что у них было так же мало уверенности в своём праве, как и у русских». Официально весь Сахалин стал российским в 1875 году, когда Японии по Петербургскому договору отошли Курилы.

Главным препятствием в присоединении новых земель были не восточные народы, а столичные бюрократы. Судьба территории решалась не столько на Амуре, сколько на Неве, в дворцовых залах и министерских кабинетах. Кажется даже удивительным, что Россия столь легко выиграла бескровную битву за Амур с Западом и российскими чиновниками. Описывая «дипломатическую войну» между графом Путятиным и генерал-губернатором Муравьёвым, Венюков говорил: «Я начинал понимать тогда, что значит воевать за присоединение Амура не против китайцев, а против своих». Он же писал, как противился присоединению Амура Нессельроде. Картограф, офицер Будогосский говорил Венюкову: «Все амурские затеи рано или поздно окажутся затеями». Путятин и другие недруги Муравьёва, по словам Венюкова, называли Амур болотом: «Эти внутренние враги были для Муравьёва опаснее внешних». Правительство, писал Венюков, не понимало важности Амурского края: «Оно склонно было видеть во всем амурском деле не великую государственную задачу, а “муравьёвскую затею”, которая, бог весть, удастся ли ещё; а потому не давало денег».

Это сейчас карта России кажется нам чем-то само собой разумеющимся, непреложным, данным свыше, как законы физики или очертания материков. А Невельскому приходилось доказывать, что Дальний Восток нужен России.

Доказывать это приходится до сих пор.

Венюков: «Противники… старались выставить его смешным, ограниченным сумасбродом… Да! И Колумб был сумасброд, и Гарибальди сумасброд, даже очень ограниченный, если верить официальным журналистам и дипломатам. Только для них обоих есть история; есть она и для Невельского, а всех официозных журналистов и многих дипломатов что же ожидает, кроме забвения и часто даже презрения?»

Странно, что никто до сих пор не додумался создать компьютерную игру-стратегию «Капитан Невельской».

«Открытие Невельским нового выхода к Тихому океану заставило эту державу (Англию. – В. А.) ускорить объявление нам Севастопольской войны, имевшей целью совершенное уничтожение нашего флота и разрушение опорных пунктов на всех морях, омывающих Россию. Неизбежность же этой войны, ставшая очевидной ещё в 1852 г., побудила нас в свою очередь к более энергичным действиям на Амуре», – писал первый русский геополитик генерал Алексей Вандам. Крымская война шла не только на Чёрном море: англичане и французы атаковали Камчатку, рейдерствовали в Охотском море, составляли карты побережий, давая имена здешним бухтам и мысам.

Исследования Миддендорфа, открытия Невельского, данные Венюкова создали предпосылки к пересмотру Нерчинского договора, поскольку была установлена фактическая неподвластность Приамурья и Приморья Китаю. Венюков пишет: уже в январе 1854 года «амурский вопрос» был решён «в принципе». Николай I по представлению генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьёва решил занять Амурский край, который «оставлен был в небрежении китайцами и заселён ими всего в одном месте, да и то очень слабо».

После неудачной Крымской войны необходимость Амура стала очевидной: без этой реки восточные владения империи оказывались слишком уязвимы, пути снабжения Русской Америки – крайне ненадёжны. Положения договора 1689 года сдерживали Россию, не позволив в Крымскую войну должным образом обеспечить оборону тихоокеанских владений от вторжения европейцев.

Надо было чем-то компенсировать потери, не допустить усиления Запада на востоке, надёжно закрепиться на дальних рубежах. Камчатка, база России на Тихом океане, была оторвана от метрополии. Война показала: снабжать и защищать её неимоверно сложно. Вот если бы у России появились порты южнее – в Приморье и Приамурье… Высказывались и другие идеи. Адмирал и географ Фёдор Литке предлагал для обеспечения Камчатки занять японские острова Бонин-Сима. Ещё в 1816-м на гавайском острове Кауаи была построена Елизаветинская крепость, впрочем быстро оставленная русскими; очертания империи колебались, приливы сменялись отливами. России была необходима «вторая нога» на тихоокеанском побережье. Невельской: «В Петербурге и в Иркутске осознали всю справедливость моих постоянных представлений, что всякие затраты на Петропавловск, Аян и т. п. пункты, совершенно отрезанные от Сибири, напрасны, и что только в Приамурском и Приуссурийском краях мы можем твёрдо встать на отдалённом нашем Востоке».

Уже в 1855 году, свидетельствует Венюков, началось целенаправленное заселение бесхозных амурских земель солдатами, казаками, позже – крестьянами. В 1856 году была образована Приморская область, в которую включили земли от Чукотки до нынешнего Приморья, учреждена «Сибирская флотилия на Восточном океане». Тем самым, указывает Невельской, «официально признавалась зависимость устья реки Амур от России, и Нижнеамурский край официально присоединился к русским владениям в Азии». В 1858 году начали заселять Уссури.

Гончаров, побывавший в Татарском проливе в 1854 году, писал: «…Всё тянется глухой, маньчжурский, следовательно принадлежащий китайцам берег». Но встретил он здесь не китайцев, а тунгусов-охотников Афоньку и Ивана, которые сносно объяснялись по-русски.

Противостоять приходилось не только Англии и Франции, но и предприимчивым американцам. Венюков: «Уже со второго года нашего появления на Амуре (то есть в 1856 году. – В. А.) появились там и американцы… Они составили проект соединить железною дорогою Амур с Байкалом (прото-БАМ! – В. А.) и таким образом экономически притянуть всю богатую Восточную Сибирь к Тихому океану. Мысль великая и которая рано или поздно осуществится…» Американцам вежливо отказали, причём Венюков прямо говорит, что все аргументы против проекта были надуманными, а суть заключалась в другом: «Нельзя пустить американцев на Амур и в Забайкалье», иначе «Сибирь отвалится».

Итак, Россия вернулась на Амур. «Те из нас, которые впервые увидали Амур, испытывали ощущение, родственное с тем, какое было чувствуемо, например, Васко Нуньесом де Бальбоа, когда он с высот Панамского перешейка увидал впервые Тихий океан», – с объяснимым пафосом пишет Венюков.

Настал подходящий момент: после вторжения Англии и Франции в Китай Пекин пошёл на сближение с Россией, ставшей буфером между Востоком и Западом. На переговорах в Айгуне представители Пекина заявляли, что Приамурье и Приморье принадлежат Китаю, но Муравьёв возразил: ни на Амуре, ни в Приморье китайцев не было и нет, если не считать беглых; Россия, напротив, уже заняла Приамурье (что, кстати, защищало Китай от нападения европейцев с севера).

Переговоры, однако, не решили всех вопросов. По Айгунскому договору 1858 года левобережье Амура признавалось российским, Уссурийский край – в общем владении России и Китая.

Венюков: «Для Восточной Сибири “век Муравьёва” был тем же, чем век Екатерины II для всей России и век Людовика XIV для Франции. Не было только поэтов, сочинителей од, хотя, например, 16 мая 1858 года – день заключения Айгунского договора… мог бы дать повод какому-нибудь жрецу Аполлона и муз написать не один десяток строф рифмованной лести».

Останавливаться было нельзя: Муравьёв опасался, что англо-французский флот, уже побывавший здесь в Крымскую войну, займёт южные гавани. Англия и Франция готовили новую экспедицию против Китая, которая могла обернуться для России потерей видов на Приморье. Надо было скорее его занять. Одни говорили, что достаточно ограничиться треугольником с вершинами в устье Уссури, Де-Кастри и Императорской Гавани, другие предлагали взять земли до поста Ольги (основан в 1858-м, как и Хабаровск), третьи – чуть не всю Маньчжурию вплоть до Жёлтого моря.

В 1859 году Муравьёв-Амурский на пароходо-корвете «Америка» осматривает берега Приморья и наносит на карту русские названия взамен европейских – символический акт. До этого здешние места носили французские и английские имена, поскольку в 1852–1856 годах эти берега исследовали французский фрегат «Каприз», английские «Винчестер», «Стикс», «Нанкин», «Барракуда», «Хорнет»[13]. Нынешние Уссурийский и Амурский заливы, омывающие Владивосток, были наречены в честь Наполеона и Герена, залив Петра Великого – именем британской королевы Виктории, острова близ Владивостока назывались архипелагом французской императрицы Евгении. Полуостров Муравьёва-Амурского, на котором расположен Владивосток, носил имя супруга английской королевы – Альберта. Залив Ольга назывался гаванью Сеймур, остров Аскольда – Termination, остров Путятина – островом Форсайта, залив Находка – бухтой Хорнет, Славянский залив – гаванью Брюса и так далее[14]. Бухта Золотой Рог, на берегах которой основали Владивосток, ещё в 1855 году была названа англичанами Port May – в честь штурмана «Винчестера» Френсиса Мэя. История этих мест могла пойти совсем иным, не российским путём. Гавань Мэя могла бы стать новым Гонконгом, но стала Владивостоком.

Первое описание места, где в 1860 году появится пост Владивосток, оставил английский моряк Джон Тронсон, побывавший в гавани Мэя в 1856 году: «Окрестные сопки, плавно сбегая к срезу воды, местами поросли дубом, вязом и орешником, но местами стояли голые без деревьев, покрытые лишь густой травой, цветущими растениями да зарослями виноградной лозы… На одной стороне гавани виднелся обширный огород, на котором росли разнообразные овощи. На соседнем поле колосились хлебные злаки: ячмень, гречиха и просо, а чуть поодаль за полем паслось несколько лошадей». Местные жители – маньчжуры – объяснили британцам, что временами из леса выходят тигры, вынуждая огораживать жилища частоколом. Маньчжуры вооружены фитильными ружьями, некоторые умеют читать и писать; подле их домов – ухоженные огороды: картошка, лук, фасоль, кабачки, огурцы… Вот они, первые владивостокцы – ещё до высадки стройбатовцев Комарова. Но если для нас Port May важен как прото-Владивосток, то для Тронсона это не более чем одна из «тартарских» бухт. Постоянно здесь живут маньчжуры или сезонно, сколько их, когда они пришли в «Хайшэньвэй» – остаётся неизвестным. Записки Тронсона «Плавание “Барракуды”» – свидетельство того, что юг Приморья к моменту прихода русских был обитаем. Не следует, впрочем, на этом основании заключать, что Приморье было китайским; сюда из Китая шли – очень небольшим числом – охотники, рыбаки, сборщики дикоросов, здесь скрывались беглые преступники; территория де-факто не находилась под юрисдикцией Пекина, китайской государственности здесь не было никогда. К числу коренных народов края китайцы – в отличие от удэгейцев, нанайцев, орочей – не относятся.

Отношения Британии и России в середине XIX века напоминают отношения СССР и США после 1945 года.

В 1857-м корреспондент «Санкт-Петербургских новостей» в Николаевске-на-Амуре Романов сообщил: англичане намерены занять остров Хоккайдо и бухту на «татарском» берегу между Императорской (Советской) Гаванью и заливом Посьета в нынешнем Приморье.

Покорив Индию, Англия подступала к русским границам с юга, усиливала позиции в Китае.

Если бы карты легли иначе, Приморье стало бы колонией Британии. Но карты легли так, как легли. В 1859 году появляется карта залива Петра Великого, на которой присутствует гавань Владивосток – за год до официального основания одноимённого поста. Приказав создавать посты на юге Приморья, Муравьёв писал: если иностранные корабли придут сюда, они найдут эти места «в нашем фактическом владении». Это потом Владивосток стали считать форпостом против «жёлтой угрозы»; закладывался он как симметричный ответ на действия Англии и Франции, активно интересовавшихся де-факто ничейными землями на востоке Евразии.

Топонимический подтекст откровенен: залив нарекли именем царя, прорубившего окно в Европу (теперь рубилось окно в Азию), пост – с некоторым имперским высокомерием, если не самонадеянностью, – Владивостоком. Последним названием были недовольны и британцы, и японцы[15].

В 1860 году англичане и французы предприняли очередной поход на Китай, что сыграло опять-таки в пользу России. Николай Игнатьев, русский посланник в Пекине, вызвался стать посредником в переговорах (по варианту-максимум Россией рассматривалась прямая военная помощь Китаю). Когда англо-французские войска в августе 1860 года, заняв Тяньцзинь, пошли на Пекин и сожгли зимний императорский дворец, брат бежавшего императора Сяньфэна князь Гун принял предложение Игнатьева. Тот гарантировал князю безопасность и поддержку в обмен на заключение в дополнение к Айгунскому договору нового. При содействии Игнатьева 24 и 25 октября были подписаны мирные договоры с Францией и Англией, а 2 ноября 1860 года – Пекинский трактат, по которому Приморье признавалось российским. Русское Приморье, как ни странно это звучит, – побочное дитя европейского империализма.

То, что Китай был ослаблен западноевропейскими державами, России оказалось на руку; всё складывалось одно к одному. За новые земли Россия соперничала с Англией и Францией, одновременно защищая от них же Китай; молниеносно реагировала на изменения в международной политике, делая снайперски точные ходы. Франция и Англия давно растеряли восточные колонии – Дальний Восток остаётся российским.

Двадцативосьмилетнего Игнатьева наградили, произвели в генерал-адъютанты, назначили директором Азиатского департамента МИДа. Муравьёв писал главе МИДа Горчакову: «Теперь мы законно обладаем и прекрасным Уссурийским краем, и южными портами… Всё это без пролития русской крови… а дружба с Китаем не только не нарушена, но скреплена более прежнего». Россия не «отжала» Приморье, но помогла Китаю – и взамен получила право на прежде ничьи территории и гавани, а Китай – прикрытие с севера и востока. Стоит ли удивляться, что Запад и сегодня опасается российско-китайского альянса и пытается расколоть евразийских союзников, убеждая Россию, что призрачная «жёлтая угроза» куда страшнее, чем НАТО и США?

Айгунский и Пекинский договоры официально закрепили за Россией Приамурье и Приморье, но заселение Амура и Уссури началось задолго до подписания этих документов. Россия ставила Китай и мир перед фактом. Подписание лишь оформило уже начавшееся освоение региона, став не отправной точкой, а промежуточным итогом. Сам факт водворения русских колонистов на Амуре стал аргументом в переговорах с Пекином.

Венюков считал, что приобретение Россией Приамурья и Приморья – дело «важнейшее из всех, сделанных русским народом не только во второй половине XIX века, но и вообще в этом столетии, и если ещё нашим современникам может казаться, что Кавказ, Польша и Финляндия важнее, то потомки, конечно, скажут противное. Ни Финляндия, ни Польша, ни Закавказье никогда не станут чисто русскими землями…» Венюков угадал: Польша, Финляндия, Закавказье рано или поздно откололись, Амур и Уссури приросли накрепко.

Заселение не было стихийным – это была государственная политика.

Ещё Ломоносов, ратуя за открытие Севморпути, предлагал «в опасные места посылать преступников, которые заслужили наказание, вместо смерти». Кропоткин писал: «…Нужны были засельщики, которых Восточная Сибирь не могла дать. Тогда Муравьёв прибег к необычайным мерам. Ссыльно-каторжным, отбывшим срок в каторжных работах и приписанным к кабинетским промыслам, возвратили гражданские права и обратили в Забайкальское казачье войско, созданное в 1851 году. Затем часть их поселили по Амуру и по Уссури. Возникли, таким образом, ещё два новых казачьих войска. Затем Муравьёв добился полного освобождения тысячи каторжников (большею частью убийц и разбойников), которых решил устроить, как вольных переселенцев, по низовьям Амура».

Такая политика имела немало минусов. Венюков сетовал: переселенцами стали «люди, от которых нельзя было ожидать никакой пользы новому краю, – опороченные и холостые солдаты… Штрафованные солдаты… были не способны ни на что более, как есть даром казённый хлеб, заниматься воровством у мирных жителей и поселять среди их разврат». С продуктами наблюдались перебои, места для станиц выбирались без учёта особенностей местности и климата. Кропоткин: «Пёстрые толпы забайкальских казаков, освобождённых каторжников и “сынков” (штрафников, распределённых по казачьим семьям. – В. А.), поселённых наскоро и кое-как по берегу Амура, конечно, не могли благоденствовать, в особенности по низовьям реки и по Уссури, где каждый квадратный аршин приходилось расчищать из-под девственного субтропического леса; где проливные дожди, приносимые муссонами в июле, затопляли громадные пространства; где миллионы перелётных птиц часто выклёвывали хлеба. Все эти условия привели население низовьев в отчаяние, а затем породили апатию». Пржевальский тоже критиковал эту политику: «Казаки с первого шага стали враждебно смотреть на новый край, куда явились не по собственному желанию, а по приказу начальства… Бо́льшая часть из них лишилась во время трудной дороги и последнего имущества… Казаки явились на Уссури в полном смысле голышами. К такому населению подбавлено было ещё в следующие годы около 700 штрафованных солдат… Мало можно сказать хорошего и про казаков-то, а про этих солдат решительно ничего, кроме дурного. Это самые грязные подонки общества, сброд людей со всевозможными пороками… Эти люди всего менее способны сделаться хорошими земледельцами, тем более в стране дикой, нетронутой, где всякое хозяйское обзаведение требует самого прилежного и постоянного труда». Пржевальский предлагал разрешить всем желающим казакам вернуться в Забайкалье за казённый счет: «Безопасность прочного владения нами Уссурийским краем уже достаточно установилась… нет никакой необходимости заселять Уссури непременно казачьим населением… Граница вполне обеспечена безлюдностью и непроходимостью прилежащих частей Маньчжурии». Он выступал за то, чтобы выселить штрафников, простить казённые долги, помочь земледельцам, привлечь в Приморье крестьян – прежде всего в плодородные Ханкайские степи и Сучанскую долину. Причём везти их морем: это быстрее и комфортнее.

Вскоре так и сделали – появился «Доброфлот». Регулярные морские перевозки переселенцев на восток начались в 1880-х и шли вплоть до постройки Транссиба. За два десятка лет суда «Доброфлота» доставили в Приморье свыше пятидесяти семи тысяч переселенцев и двадцать восемь тысяч специалистов разного профиля.

Едва ли можно говорить о том, что Дальний Восток в те времена управлялся эффективно и дальновидно. «Мертвящее русское правительство, делающее всё насилием, всё палкой, не умеет сообщить тот жизненный толчок, который увлёк бы Сибирь с американской быстротой вперёд», – писал Герцен. Пример, приведённый Венюковым: «У нас население южной части Приморской области долго кормилось мукой, доставляемой контрагентом морского ведомства Паллизеном, который привозил её из Кронштадта. И, в то же время, адмиралы-губернаторы во Владивостоке жаловались, что хлебопашество в русских южноуссурийских колониях не развивалось, ибо колонисты не видели, куда им сбывать свой хлеб. Нужно было, чтобы в край прибыл, из-за 4000 вёрст, генерал-губернатор, который, наконец, разрешил покупать для солдат и матросов во Владивостоке хлеб у соседних русских земледельцев в долине Суйфуна».

Венюков опасался, что из-за бедственного положения колонистов и отсутствия прочных связей Амурского края с метрополией Россия «при первой войне с Англиею или даже с какою-нибудь другою, менее сильною, но морскою державою или же с Китаем» может лишиться этой земли. Надо сказать, что генерал Венюков, ставший кем-то вроде диссидента (сошёлся с политическим ссыльным Петрашевским, впоследствии эмигрировал), порой напоминает интонацией Салтыкова-Щедрина. Государственных мужей, именами которых на Дальнем Востоке названы улицы и посёлки, он описывает живыми людьми со слабостями, сообщает о бюрократии, интригах, воровстве, разгильдяйстве… Всё это неудивительно. Удивительно другое: дело, так или иначе, двигалось вперёд. При всей противоречивости равнодействующая восточной политики состояла в том, что Россия расширялась в сторону Тихого и Ледовитого. Развесовка сгрудившейся на западе страны стала меняться.

С основанием Владивостока Россия приобрела не то чтобы законченность, ибо история продолжается, но необходимую стилистическую гармоничность. Она зарифмовалась сама с собой, найдя подходящее созвучие северо-западному Петербургу. До этого восточные её пределы как бы провисали, терялись в сибирской тайге, полярной тундре, океанской дали, но вот наконец появилась опора для громоздкой конструкции.

В 1871 году Сибирскую флотилию, берущую начало от созданной ещё в 1731 году Охотской флотилии, перевели из Николаевска во Владивосток.

Своим рождением Владивосток в большой степени обязан Крымской войне. Проигрыш на Чёрном море подстегнул освоение тихоокеанских берегов – особенно южных, как раз черноморской широты. Следующие войны давали городу новые импульсы: падение Порт-Артура переориентировало силы, деньги, кадры на Владивосток; в Первую мировую его порт стремительно рос потому, что был, в отличие от балтийских гаваней, неуязвим для немецких подлодок. Тогда же, во время «германской», большая Россия по-настоящему познакомилась с дальневосточной рыбой и консервами из неё.

Иногда кажется, что метрополия по-настоящему бралась за развитие восточных территорий только тогда, когда наступала смертельная опасность. Дальний Восток жив мобилизующими угрозами.

После присоединения Приморья было решено отказаться от Аляски. Можно спорить о неизбежности или целесообразности продажи этой крайней плоти страны, но 1850-е дали России новые земли и гавани на юге Дальнего Востока, как бы компенсировавшие и проигрыш в войне, и будущую уступку Аляски.

Венюков: «Бывшие наши владения там собственно не были достоянием государства, а принадлежали частной торговой компании (Российско-Американской компании. – В. А.); но как защита их в случае войны падала на государство и по необходимости должна была обходиться дорого, то явилась мысль уступить их Соединённым Штатам, тем более что во время Восточной (Крымской. – В. А.) войны они уже состояли под покровительством этой великой республики».

Интересно, что первым предложил продать Аляску Муравьёв-Амурский, которого мы чтим за присоединение Приамурья и Приморья. Он ещё в 1853 году подал Николаю I соответствующую записку. Александр II предлагал Аляску Великобритании и Штатам. Британцы отказались, в Америке идею тоже раскритиковали: в печати сделку называли «Глупостью Сьюарда» (Уильям Генри Сьюард – тогдашний госсекретарь), саму Аляску – Walrussia (игра слов: walrus – «морж»). Конгрессменов пришлось подкупать при помощи Эдуарда фон Стёкля, русского посла в США. Венюков: «Американцы не прочь бы подвести под категорию бывших владений Российско-Американской компании и острова Командорские… Даже более того: они уже много лет приглядываются к Чукотской земле, где, по их словам, нет русских властей, так что земля эта может считаться ничьею, т. е. может быть сделана американскою».

Сделкой были недовольны и коренные аляскинцы. Они считали – вполне резонно, – что Аляска принадлежит им, а значит, Россия и США не имеют права ни продавать её, ни покупать. «Это даже затруднило запланированные мероприятия по случаю 150-й годовщины покупки Аляски в 2017 году», – пишет аляскинский журналист Дэвид Рамсер в книге «Растопить ледяной занавес». Вице-губернатор Аляски Байрон Маллотт, тлинкит по национальности, настоял, чтобы это событие называлось «ознаменование» (commemoration), а не «празднование» (celebration). «Никто не говорил, что мы не должны отмечать это событие, – сказал Маллотт. – Но будем чувствительны к реальности и не превратим его в одностороннее евроцентричное мероприятие».

В 1867 году Аляску продали по два цента за акр (священник Тихон Шаламов, отец Варлама, в 1900 году писал о «вине русских людей, продавших Аляску поистине за тридцать сребреников»). На холме Баранова в Ситке – бывшем Ново-Архангельске – взвился американский флаг[16].

Преподобный Шелдон Джексон, пресвитерианский миссионер, приехавший на Аляску в 1877 году, заявил: «Через 25 лет на Аляске не останется ни одного православного верующего». И ошибся: как раз четверть века спустя на Кадьяке служил Тихон Шаламов.

Полноценным Штатом Аляска стала только в 1959 году.

Там, откуда уходили русские, вскоре обнаруживалось золото. Так было и в Калифорнии, и на Аляске. Наверное, это было не наше золото. Наше лежало на Колыме.

Калифорнийская золотая лихорадка 1849 года породила джинсы – штаны для старателей, этих американских дальневосточников, вернее, дальнезападников, forty-niner’ов («людей сорок девятого года»). Придумал джинсы предприимчивый Levi Strauss (Лёб Штраусс, Ливай Страусс – всяк читает по-своему; не путать с антропологом Леви-Строссом и философом Лео Штраусом). Он сообразил, что старателям нужны крепкие недорогие штаны в большом количестве, и начал их шить из парусины. Далеко не каждый старатель нашёл в Калифорнии золото, а вот Strauss воистину отыскал золотое дно. Точно так же в 1897 году, во время уже второй, аляскинской золотой лихорадки Джек Лондон не найдёт золота и, заболев цингой, будет вынужден отправиться восвояси – с пустыми карманами и выпадающими зубами, но с подлинным сокровищем в виде сюжетов северных рассказов. А золото? Что золото? «Глупый металл», от которого – «сплошная судимость», как говаривал Безвестный Шурфовщик Олега Куваева, советского Джека Лондона.

Для колымских приисков больше джинсов подходили ватники. Они могли стать столь же модной одеждой, как и джинсы, но в области пиара Россия от Запада отстаёт, предпочитая молча перекрывать Енисей, делать ракеты и шить эти самые ватники, греющие не одно поколение наших соотечественников.

Северный вектор сменился южным: возникли Благовещенск, Хабаровск, Владивосток, позже Россия заняла Порт-Артур. Охотск, Николаевск, Петропавловск стали дальневосточной периферией.

Ещё в 1853 году Герцен писал: «Сибирь имеет большую будущность – на неё смотрят только как на подвал, в котором много золота, много меху и другого добра, но который холоден, занесён снегом, беден средствами жизни, не изрезан дорогами, не населён… Увидим, что будет, когда устья Амура откроются для судоходства и Америка встретится с Сибирью возле Китая… В этом будущем роль Сибири, страны между океаном, южной Азией и Россией, чрезвычайно важна. Разумеется, Сибирь должна спуститься к китайской границе. Не в самом же деле мёрзнуть и дрожать в Берёзове и Якутске, когда есть Красноярск, Минусинск и проч.».

Сибирь действительно «спустилась» к Китаю, Корее, Японскому морю.

Святые несвятые

Освоение востока с самого начала шло в режиме, как сказали бы сейчас, частно-государственного партнёрства. На тактическом уровне многое зависело от личной инициативы. Возможно, в точной дозировке вольницы и контроля – секрет ошеломляющего успеха и быстроты первопроходцев. Делая государственное дело, они понимали его как своё. Искали воли, но для устройства не собственного будущего, а государственного.

Иногда действовали на грани авантюры, превышали полномочия.

Нередко освоение новых земель – экономическое, культурное, духовное, научное – проходило по принципу «не было бы счастья», в чём видится высший промысел. Войны, угрозы, бунты приводили к укреплению и расширению государства.

В слове «острог» слилось два смысла: крепость, опорный пункт – и место заточения. Новые земли столбили казаки и солдаты, за ними приходили ссыльные и каторжники, перебирались крестьяне. Дальний Восток был одновременно территорией свободы и несвободы, причём в высшем, адском градусе.

Уже в 1645 году в Якутск отправили осуждённых Давыда Иванова и Олимпия Кепрякова. Протопоп Аввакум в 1650-х добрался до Забайкалья. Его, сосланного было в Тобольск, приставили в качестве духовника к Даурской экспедиции воеводы Афанасия Пашкова, посланной восстанавливать Нерчинский острог. Поход за Байкал был тяжёл: тонули, голодали… В своём «Житии…» Аввакум вспоминал: «И сам я, грешной, волею и неволею причастен кобыльим и мертвечьим звериным и птичьим мясам. Увы грешной душе!» В районе Нерчи произошёл знаменитый диалог между протопопицей Анастасией Марковной и Аввакумом: «Долго ли муки сея, протопоп, будет?» – «Марковна, до самыя смерти!» – «Добро, Петрович, ино еще побредем…» С некоторой натяжкой Аввакума можно считать первым писателем Дальнего Востока и предтечей Шаламова.

В 1714 году пленных шведов отправили в Охотск, где они занимались постройкой судов. В Тобольске военнопленные преподавали в школе.

В 1730-х появились Охотская и Нерчинская каторги.

Декабрист Александр Бестужев-Марлинский писал на берегах Лены рассказы и этнографические статьи. В балладе «Саатырь» объединил якутский фольклор и европейский романтизм.

Его брат Николай Бестужев, сосланный в Забайкалье, писал портреты и пейзажи, занимался научными исследованиями, изобретательством. Алексей Старцев – его незаконнорождённый сын от бурятки Сабилаевой – стал в Приморье видным предпринимателем и меценатом.

Карл Ландсберг, петербургский офицер, сосланный за двойное убийство на Сахалин, проявил себя на каторге как подвижник, в войне с Японией – как герой.

Заслуги декабристов, участников Польского восстания 1863 года, народовольцев в освоении Зауралья трудно переоценить. Это учёные Тан-Богораз (отец отечественного североведения, автор первого русского фэнтези «Жертвы дракона» и первых же, дошаламовских «Колымских рассказов», в советское время – инициатор создания Комитета Севера, Института народов Севера и Музея истории религии); Бронислав Пилсудский (брат Юзефа – первого лидера возрождённого Польского государства; именно Бронислав достал для брата Ленина – Александра Ульянова – взрывчатку для покушения на Александра III, был осуждён на казнь, которую царь заменил сахалинской каторгой); писатель Серошевский – автор «Якутских рассказов» и «Китайских рассказов», проза которого вдохновила режиссёра Балабанова на «Реку» и «Кочегара», предприниматель Янковский…

В Сибири к государственным преступникам даже чиновники относились лучше, чем в столицах. Герцен свидетельствовал: «Сосланные по четырнадцатому декабря пользовались огромным уважением. К вдове Юшневского делали чиновники первый визит в Новый год. Сенатор Толстой, ревизовавший Сибирь, руководствовался сведениями, получаемыми от сосланных декабристов, для поверки тех, которые доставляли чиновники… Простой народ ещё менее враждебен к сосланным, он вообще со стороны наказанных. Около сибирской границы слово “ссыльный” исчезает и заменяется словом “несчастный”».

Гончаров писал, что в Иркутске он «широко пользовался своим правом посещать и тех, и других, и третьих, не стесняясь никакими служебными или другими соображениями… Перебывал у всех декабристов, у Волконских, у Трубецких, у Якушкина и других».

Венюков вспоминал, как генерал-губернатор Муравьёв, встретив на людях декабриста Горбачевского, громко с ним поздоровался и дружески пожал руку. Тотчас по приезде в Иркутск, «в самый разгар реакции против всего либерального», Муравьёв «открыл им (политическим ссыльным. – В. А.) двери своего дома и посещал некоторых из них лично». Возможно, коррективы вносила сама реальность – как в море или на войне. Венюков: «Здесь, на далёком Востоке Азии, все мы, живые и мёртвые, правые и левые, красные и зелёные, – члены одной великой русской семьи…» Но Муравьёв выделялся даже на общем фоне. Он, по свидетельству Венюкова, «ласкал» петрашевцев. Более того, сам Петрашевский «был даже одно время чем-то вроде хозяйки дома Муравьёва, за отсутствием уехавшей в Париж жены». Петрашевский в лицо критиковал Муравьёва, а тот «слушал, оспаривал, как умел». Муравьёв был чиновником диссидентствующим, в итоге эмигрировал (его прах привезли во Владивосток из Парижа в 1990 году). Но показательно вот что: иркутский губернатор Пятницкий, отправивший по поводу подозрительных связей Муравьёва донос в столицу, был тут же уволен решением царя.

Для географов Михаила Венюкова и Николая Пржевальского, объездивших полсвета, Приморье стало полигоном, школой, тренировкой. Венюков попал на Уссури двадцатишестилетним, Пржевальский – двадцати восьми лет.

Ивана Черского, сосланного за участие в Польском восстании, и Николая Пржевальского, подавлявшего это самое восстание, объединило Русское географическое общество. Теперь для нас важны научные изыскания обоих, а не их политические взгляды. Само пространство мирило противников, превращая охранителей в очарованных странников, а бунтарей – в стражей империи.

Изучая судьбы ссыльных, приходишь к страшноватой мысли: если бы бунтов не было, их следовало придумать. Пенитенциарная система – ценой огромных страданий нередко безвинных людей – сделала неимоверно много для освоения востока. Ссылка в Сибирь оставляла человеку возможность работать, участвовать, развивать. На тихоокеанскую окраину, в медвежьи углы империи попадали активные, умные, образованные, предприимчивые люди – и территория сразу это ощущала. Из якутских записок ссыльного, писателя Владимира Короленко: «Кто знает, что было бы, если бы у русского правительства не было похвального обыкновения заселять самые отдалённые окраины европейски образованными людьми?»

Каторжный Сахалин родил Василия Ощепкова – легендарного спортсмена и разведчика, создавшего борьбу «самбо». Это готовый герой остросюжетного романа. Угодивший в «японские шпионы» и надолго забытый, разведчик Ощепков оказался заслонён своим преемником Зорге, спортсмен Ощепков – своим учеником Харлампиевым и соперником Спиридоновым.

Единоборства – одна из немногих мировых мод, пришедших с Дальнего Востока.

Мастером айкидо стал актёр Стивен Сигал, потомок одесситов и владивостокцев, с недавних пор гражданин России, чуть не получивший «дальневосточный гектар».

Чак Норрис открыл для себя восточные единоборства в Корее, где служил в армии.

Если европейский бокс – голая практичность, то восточный спорт – философия и эстетика, а уже потом всё остальное.

Китай долго испытывал комплекс неполноценности, чувствуя себя отодвинутым на периферию цивилизации. Не хватало по-настоящему всемирного героя китайского происхождения, не локального, а глобального бренда. Таковым стал Брюс Ли, с которого начался планетарный бум восточных единоборств.

В перестроечном детстве мы смотрели его фильмы в видеосалонах по рублю, не считывая ни юмора, ни идеологического подтекста (как не считывали политику в верновских «Детях капитана Гранта» или «Двадцати тысячах лье под водой», воспринимая лишь приключенческую составляющую). Оценивали только эффектность драк. Подозревали, что «Шварц», железный Арни (сын нациста, ставший кумиром нашего поколения) дерётся не очень, из-за чего питает страсть к пулемётам. А Брюс Ли – как те «звери из стройбата, которым даже оружия не выдают»; я бы не удивился, увидев, как он ловит пули зубами.

«Кулак ярости»: начало ХХ века, Шанхай оккупирован японцами – одна из бесчисленных восточных войн, не замеченных Европой; плакат в парке: «Вход собакам и китайцам запрещён». Завязка сюжета – убийство китайского мастера ушу Хо Юаньцзя. Его ученик, которого играет Ли, решает мстить. На стороне японцев – некий русский «мятежник», силач с оригинальной фамилией Петров. Брюс развешивает японцев и китайских пособников на столбах, как комсомольцы Краснодона в «Молодой гвардии» – полицаев. Его персонаж преодолевает китайские комплексы, одолев и титана Петрова, и японцев с их карате. В массовке мелькает Джеки Чан, что символично: приняв эстафету от Ли, он первым из китайцев получит «Оскар», как бы и за Брюса тоже.

Не очень понятно, зачем в этом фильме был нужен Петров, но русский антигерой – в традиции и восточных, и тем более западных боевиков. Побить русского – дорогого стоит. В американском «Не отступать и не сдаваться», где в качестве второстепенного героя появляется призрак Брюса Ли, «плохого парня», русского Ивана, играет юный Ван Дамм. Со Сталлоне в «Рокки-4» бьётся Иван Драго – капитан Советской армии в исполнении Дольфа Лундгрена. Ещё один герой Сталлоне, Рэмбо, тоже повоевал против русских – в Афганистане. Плохие русские олицетворяют для западного зрителя империю зла, беспощадное чудовище, которое тем не менее можно одолеть.

«Путь дракона», первая голливудская работа Брюса, – вроде бы лёгкий боевичок, едва ли не комедия, если не считать финального пафосно-трагического поединка «Брюсли» с «Чакнорисом» (так мы говорили в детстве: «фильмы про Брюсли», «фильмы про Шварца»). Герой Ли приезжает из Китая в Рим, чтобы защитить земляков от рейдеров, пытающихся отжать ресторанчик. Уже здесь – столкновение Азии и Европы. Глядя на античные руины Рима, герой отворачивается: «Похоже на наши трущобы». В фешенебельном районе кривится: «У нас в Гонконге на такие деньги можно было столько построить… И ещё осталось бы». Римские китайцы, которых защищает «дракон», занимаются карате, но это «заморское» (японское) искусство их не спасёт. Другое дело – китайское ушу (кун-фу), превосходство которого Ли доказывает в каждой сцене. Для расправы с «драконом» из Америки выписан супербоец Кольт, которого играет молодой, ещё безбородый Чак Норрис. Гладиаторское столкновение Востока и Запада происходит в Колизее. Восток сворачивает шею Западу на его же территории; китайское боевое искусство – и с ним весь Китай, комплексующий от национальных психотравм, нанесённых европейцами и японцами, – торжествует. «Путь дракона», вышедший в один год с шукшинскими «Печками-лавочками», – тоже авторское кино: сценарист и режиссёр Ли сыграл главную роль.

«Выход дракона» больше похож на стандартный западный боевик. Герой Ли карает преступника, предавшего законы монастыря Шаолинь. Ван Дамм говорил, что благодаря этому фильму увлёкся спортом. В «Игле» Нугманова с Цоем боевые сцены отсылают именно к «Выходу дракона».

Восхищался Брюсом Ли актёр Талгат Нигматулин. Если Кола Бельды на эстраде, а Максим Мунзук в кино отвечали за все коренные малочисленные народы Севера и Дальнего Востока, то каратист, полуузбек-полутатарин Нигматулин воплощал экзотических злодеев – от индейца Джо в «Томе Сойере» до Салеха в «Пиратах ХХ века». В фильме «Приказ: перейти границу» о войне 1945 года в Маньчжурии Нигматулин играл японского смертника, в «Жизни и бессмертии Сергея Лазо» – капитан-лейтенанта Мацуми. В «Восточном рубеже», одном из фильмов цикла «Государственная граница», действие которого происходит в 1929 году в Харбине, Талгат снова эксплуатировал свою восточную внешность и владение карате. Последний фильм примечателен тем, что легализовал эмигрантский «жестокий романс» Марии Волынцевой «Институтка» («Чёрная моль»). В кино прозвучала харбинская версия этой песни.

Советские истерны, действие которых чаще всего происходило где-нибудь в Средней Азии, не затмили голливудских вестернов. «Фар-истернов» было ещё меньше – редкая киногруппа долетит до Дальнего Востока. Удивительно, что иногда они всё-таки долетали – и тогда в кадре появлялись Владивосток («Внимание, цунами!»), Находка («Путина»), уссурийская тайга («Дерсу Узала»).

«Игра смерти» – последняя голливудская работа Ли, завершить которую он не успел. Решение сблизить актёра с героем «до степени смешения» оказалось роковым. Ли как будто заигрался со смертью, кинематографический сюжет стал жизненным. Словно сама судьба спутала Брюса Ли с его героем Билли Ло, которого пришлось доигрывать дублёру в тёмных очках на пол-лица.

(Ли скончался в тридцать два, Цой разбился на машине в двадцать восемь, Нигматулина насмерть забили сектанты в тридцать пять.)

Благодаря Брюсу Ли, этому символу «китайской идеи», Поднебесная начала преодолевать свою провинциальность. И «Оскар» Джеки Чана, и Нобелевка Мо Яня – во многом заслуга Ли. В том, что Китай наконец заговорил в полный голос, сыграла важную роль Россия, не раз защищавшая его от Запада, желавшая видеть его не только дружественным, но и самостоятельным. Мао и Ли – символы освобождения Китая и его новой мировой роли.

Тащившиеся по боевикам с Брюсом, Чаком и Арнольдом, мы ничего не знали о Василии Ощепкове – русском ниндзя, советском Бонде, предшественнике Зорге, мастере дзюдо, создателе самбо.

В романе братьев Вайнеров «Эра милосердия», действие которого происходит осенью 1945 года, есть эпизод (не вошедший в поставленный по книге фильм Говорухина «Место встречи изменить нельзя») обучения муровцев новой борьбе. Лишь Шарапов, прошедший школу разведки, стал для инструктора Филимонова достойным соперником, но и он оказался на лопатках; инструктор объяснил: система борьбы, разработанная «товарищами Спиридоновым и Волковым», называется «самбо». Фамилию подлинного основоположника этой системы тогда мало кто знал.

Василий Ощепков родился на рубеже 1892–1893 годов на Сахалине. Его отцом был столяр Сергей Плисак, матерью – каторжанка Мария Ощепкова, угодившая на остров за некое тяжкое преступление. Чехов с ней разминулся едва-едва, иначе, возможно, мы знали бы о ней больше; младенцу дали фамилию матери в силу его «незаконнорождённости» – брак был, как сказали бы сейчас, гражданским.

Жил Ощепков в посту Александровском (ныне Александровск-Сахалинский). Вскоре после смерти в 1902-м и 1904-м отца и матери опекуны отправили подростка на учёбу в Токио. Сирота попал в Токийскую православную духовную семинарию знаменитого миссионера и востоковеда архиепископа Николая Японского (в миру Иван Касаткин, в 1970-м причислен к лику святых). Порой пишут, что последний был российским разведчиком. Это миф, но то, что в какой-то момент Россия начала направлять в Токийскую семинарию русских подростков, чтобы получить дефицитных переводчиков и разведчиков, – факт. Вот и за обучение Ощепкова в итоге стало платить российское военное ведомство, почему он позже попал в разведку. Тренировки по дзюдо, разработанному в 1880-х на основе старинного искусства «дзюдзюцу» (в русском языке, пройдя через фильтр английского, прописалось как «джиу-джитсу»), вёл в семинарии Окамото-сан – инструктор из Кодокана, главной школы дзюдо, которой руководил создатель этой борьбы Кано Дзигоро. Вскоре Ощепкова пригласили в Кодокан. В 1913-м почти одновременно он окончил семинарию и получил чёрный пояс, став первым русским и четвёртым европейцем, кому был присвоен первый дан – начальная мастерская степень. О нём писала японская пресса: «Русский медведь добился своей цели».

Ощепков вернулся в Россию и попал сначала в штаб Приамурского военного округа в Хабаровске, потом во Владивосток, в контрразведку. Городское спортивное общество предложило молодому мастеру поделиться умениями, и в 1914 году Ощепков открыл во Владивостоке первую в стране секцию дзюдо. Летом 1917 года во Владивостоке прошёл первый в истории международный (российско-японский) турнир по дзюдо. В том же году Ощепков получил в школе Кодокан второй дан.

В 1919 году Ощепкова мобилизовали в армию Колчака. В белогвардейском мундире он служил у интервентов – в управлении военных сообщений японского экспедиционного корпуса, вскоре начал работать на большевистскую разведку. В 1923 году Ощепков едет на занятый японцами Северный Сахалин под легендой «бэнси» – человека, который переводит и комментирует фильмы. Ощепков крутил кино для японских военных и передавал на материк данные о дислокации и вооружении частей, показал себя способным аналитиком, обращал внимание на политику, психологию, быт японцев. В 1925 году глава кинопрокатной фирмы Slivy films Василий Ощепков показывает кино уже в Токио, продолжая передавать в Советскую Россию разведданные под псевдонимом «Монах». Годом позже его отозвали в СССР и чуть не отдали под суд, обвинив в растрате и неплодотворной работе, хотя налицо была некомпетентность кураторов, неспособных распорядиться ценным агентом: «бэнси» плохо финансировали (фильмы ему приходилось покупать за свой счёт), сводки Ощепкова зачастую никто не переводил…

Разведчик закончился – зато развернулся спортсмен. Ощепков возвращается во Владивосток, служит переводчиком, обучает дзюдо. Среди его здешних учеников – видные в будущем спортсмены Кузовлев, Жамков, Косицын. В 1927-м Ощепкова перевели в Новосибирск, где он продолжил тренировать военных. «Дзюудо» (так тогда говорили) Ощепкова всё серьёзнее отличалось от классического. Да и раньше, во Владивостоке, он показывал приёмы защиты от револьвера, отсутствовавшие в кодокановском дзюдо. Это было уже протосамбо, алхимический синтез Востока и Запада.

С 1929 года Ощепков в Москве: инструктор Центрального дома Красной армии, преподаватель Института физкультуры. При его участии выходят руководство по физподготовке РККА и пособие по физическим упражнениям для военных. «Кабинетным» борцом он не был – не раз демонстрировал навыки в уличных схватках с хулиганами.

Историк спорта Андрей Ларионов называет годом рождения самбо 1932-й: тогда утвердили комплекс ГТО II ступени, куда вошла «новая поясная борьба». Сначала её называли «дзюу-до», потом «борьбой вольного стиля». Переименовали неслучайно: во-первых, она уже сильно отличалась от дзюдо, во-вторых, отношения СССР и Японии ухудшились и нужно было замаскировать японские корни советского искусства. Появилась легенда о том, что самбо создано на основе боевых искусств народов СССР.

Официальной датой появления самбо, однако, считается 16 ноября 1938 года, когда Спорткомитет СССР издал приказ «О развитии борьбы вольного стиля». Самого Ощепкова к тому времени уже не было в живых: он умер в Бутырской тюрьме в октябре 1937 года. Тогда в «харбинцах» и востоковедах видели японских шпионов, а Ощепков к тому же служил у Колчака, работал на японцев, бывал в Харбине. В тюрьме спортсмен прожил чуть больше недели. Богатырь, которому не было и сорока пяти, в последние годы страдал стенокардией, не выходил из дома без нитроглицерина. Это, видимо, его и убило: в Бутырке таблеток не было.

На двадцать лет, до реабилитации в 1957-м, имя Ощепкова отовсюду вычеркнули. Отцами самбо называли то Анатолия Харлампиева, то Виктора Спиридонова. Именно о Харлампиеве Юрий Борецкий в 1983 году снял истерн «Непобедимый» с Андреем Ростоцким (обучение карате в СССР в 1981–1986 годах находилось под запретом; случайно ли кино, пропагандирующее отечественное самбо и, прямо скажем, фальсифицирующее историю, появилось именно в это время?).

В основе самбо лежит именно система Ощепкова. Роль Спиридонова, по большому счёту, свелась к тому, что эту систему в конце 1940-х нарекли придуманным им словом «самбо» (звучит по-восточному экзотично, а расшифровывается скромно: «самозащита без оружия»). Что касается Харлампиева, то он был учеником Ощепкова и продолжил дело учителя, хотя его роль в сохранении ощепковского наследия интерпретируют в широком диапазоне: от «спас» до «присвоил».

Самбо постепенно завоёвывало страну и мир; в 1964 году, после того как дзюдо стало олимпийским видом спорта, СССР направил на Токийскую олимпиаду самбистов. Они «выносили» дзюдоистов так, что уже в 1965-м в Японии появилась своя федерация самбо, а советские методички стали переводить на японский. Так искусство Ощепкова вернулось на историческую родину.

Мы не сделали из самбо того, что сделали из восточных единоборств Гонконг и Голливуд, хотя наш «Монах» не менее крут, чем монахи Шаолиня, а самбо – столь же конкурентоспособный экспортный российский товар, как икра, газ, «калаш» и литература. Узнай Кано Дзигоро об успехах самбиста Фёдора Емельяненко – многократного чемпиона мира по смешанным единоборствам, «Последнего императора», – наверняка был бы горд за себя и своего русского ученика Ощепкова.

Строителями империи оказывались первопроходимцы и авантюристы, каторжане и ссыльные, офицеры и священнослужители. Сама территория заставляла человека перерастать себя.

Священники, отправлявшиеся на Дальний Восток, были миссионерами в самом широком смысле слова.

Именно священники стали первыми русскими востоковедами – как, например, отец Иакинф Бичурин, глава русской духовной миссии в Китае.

Митрополит Иннокентий Вениаминов, прибывший в миссию на Алеутах в 1824 году, прожил в Русской Америке пятнадцать лет. Оставил записки об Алеутских островах, высоко оценённые Гончаровым, перевёл на алеутский язык Евангелие, издал алеутский букварь. Позже занялся тем же в Якутии. Он же отыскал новую дорогу от Якутска к Охотскому морю, после чего был основан новый порт – Аян.

Священники становились лингвистами, этнографами, переводчиками, издателями. Участвовавший с тем же Гончаровым в походе на «Палладе» архимандрит Аввакум был и китаеведом, и дипломатом.

Священник Тихон Шаламов в 1893–1904 годах служил настоятелем Воскресенского храма на острове Кадьяк; основал школу для алеутов и – ещё до учреждения в США «Анонимных алкоголиков» – общество трезвости. Был не только священником, но просветителем, экологом, правозащитником, социологом. Из рук будущего патриарха Тихона (Беллавина), тогда епископа Алеутского и Аляскинского, получил золотой нагрудный крест «за крепкостоятельное служение на пользу православия среди инославия». В одном из рассказов его называвший себя атеистом сын Варлам, для которого невольным подвигом и жестоким монастырём стали колымские лагеря, опишет судьбу того самого креста. Ослепший, обедневший старик священник рубит золото топором, чтобы купить еды, и говорит жене: «Разве в этом Бог?» Интересно, что шаламовские Вологда, Кадьяк и Магадан лежат почти на одной параллели; Кадьяк даже чуть южнее.

Архимандрит Палладий (Кафаров) писал работы о морском сообщении между Шанхаем и Тяньцзинем, о восстании тайпинов, составлял китайско-русский словарь. В Приморье занимался археологическими и этнографическими изысканиями.

В токийской семинарии Николая Японского для России готовили профессиональных разведчиков.

Священник, философ Павел Флоренский, попав в 1933 году за решётку, написал в приамурском городе с оригинальным названием Свободный, где располагалось управление БАМлага, работу «Предполагаемое государственное устройство в будущем». В 1934-м в Сковородине на опытной мерзлотной станции проводил научные исследования, впоследствии использованные его сотрудниками Быковым и Каптеревым в книге «Вечная мерзлота и строительство на ней» (1940).

Даже в наши дни священник на Дальнем Востоке отличается от священника средней полосы. Митрополит Тихон (Шевкунов) пишет, как наместника Псково-Печерского монастыря архимандрита Гавриила, известного суровым нравом, перевели в Хабаровск: «Священники на Дальнем Востоке были совсем другими людьми, нежели печерские монахи. О беспрекословном послушании, к которому привык Владыка Гавриил в монастыре, здесь говорить было весьма сложно… Однажды в храме какой-то священник затеял весьма дерзкую перепалку с Владыкой Гавриилом. Тот… грозно пресёк его. В Печорах это было в порядке вещей. Но здесь батюшка пришёл в ярость и с выражениями, далёкими от церковнославянского языка, схватил один из богослужебных предметов, острое копие, – и пошёл с ним на своего архиерея». Владыка Гавриил спустил дерзкого батюшку с лестницы, за что был запрещён в священнослужении на три года.

Для освоения и удержания земель нужны были люди, много людей, не только военные и не только ссыльные.

Кстати оказалась отмена крепостного права: наделы освобождённых крестьян оказались малы, оставалось арендовать землю у помещиков, подаваться в город либо отправляться на восток.

Наряду с принудительным началось добровольное переселение. Крестьянам давали по сто десятин земли, освобождали от рекрутской повинности на десять наборов и от платы за землю на двадцать лет[17]. Ехали сначала сушей (дорога могла занимать два-три года) – из Черноземья, Поволжья, Сибири… С 1880-х – пароходами «Доброфлота» из Одессы (тогда на восток поехали украинцы, прозвавшие Приморье «Зелёным Клином»). С первых лет ХХ века – железным Транссибом.

Поражение в войне с Японией обострило «приморский вопрос». Начался столыпинский этап заселения.

Пришельцы из средней полосы России или с Украины попадали в край, где гуляли тигры, извивались лианы, рос виноград и пробковое дерево, бушевали тайфуны.

Многие везли в Приморье камни – гнёт для засолки капусты. Может быть, из опасения: вдруг там, на краю света, и камней нет. Или же из сентиментальных соображений: камни служили семьям столетиями, их брали с собой как символ оставленного очага.

Гибли, выживали; был немалый поток «обратников»: далеко не у всех хватило сил прижиться на новом месте.

И всё-таки население Дальнего Востока росло.

Дежнёвских, шалауровских, стадухинских казаков геофизик и писатель Олег Куваев сравнивал с советскими бичами 1950–80-х, без которых освоение Крайнего Севера заметно затормозилось бы.

Считается, что слово «бич» – морского (от beach – берег) происхождения, но мы сейчас имеем в виду бичей других – таёжных и тундровых. Некоторые путают бичей с бомжами – ошибка грубейшая. Бичи – люди маргинализованные, но далеко не бесполезные, а в дальневосточных условиях часто незаменимые. Герой романа Анатолия Буйлова «Тигроловы» говорит: «Бичей хоть и поругивают, а без них нам туго бы пришлось. Рабочих рук на Дальнем Востоке не хватает. Вот, к примеру, работал я в позапрошлом году в геологоразведочной экспедиции. Живут в тайге в палатках. Заработки не ахти какие высокие, а условия, мягко говоря, не лёгкие. Степенный, семейный человек поработает в такой шараге два-три месяца и увольняется. Потому что ему нужна квартира, а где её в экспедиции возьмёшь? А бич неприхотлив. Поработал на сезонке полгода и дальше перебрался… Бичи для осваиваемых районов нужны. Где шарага, где плохое снабжение, скверная организация, трудные условия – там и бичи. Взять Цезаря нашего. Пять лет он топит тепляки в нашем леспромхозе – живёт в вагончике или в таком вот барачке. Зимой тепляк топит, а летом здесь в тайге остаётся сторожить инвентарь, бензин и прочее. Вырвется раз в месяц в деревню, в общежитии поживёт, с бичами водку попьёт и опять в тайгу. Ну кто бы на такую работу пошёл, кроме бича? А его сменщик десять лет на такой работе проработал».

О том же говорит герой «Территории» Куваева: «Города не возникают на пустом месте. Чтобы сюда устремились за той самой романтикой, требовался работяга по кличке Кефир. Биография его не годится в святцы, но он честно делал трудную работу. В этом и есть его святость. Нет работы без Кефира, и Кефир не существует без трудной работы. Потом, наверное, станет иначе. Большеглазые девушки у сложных пультов – всё как на картинке. Но сейчас работа груба. Вместо призывов – мат, вместо лозунгов – дождик, вместо регламентных трудностей – просто грязь и усталость».

Герой куваевских же «Правил бегства»: «В официальной истории они называются казаки-землепроходцы. Официальная история – чушь. Это были бичи, голытьба, рвань. Что главное в любом босяке? Ненависть к респектабельным. Ненависть к живым трупам. Где респектабельность – там догматизм и святая ложь. Ложь! Он бежит, чтобы не видеть их гладких рож, пустых глаз и чтобы его не стеснял регламент. Он бежит от лжи сильных. Он ищет пустое место, куда они ещё не добрались. В тот момент на востоке было пустое место. Туда и бежали твои землепроходцы. А по их следам шли респектабельные, чтобы установить свой идиотский порядок. И принести туда свою ложь».

Маргиналы – люди окраины и одновременно – передового рубежа, они всегда – на грани познанного и потаённого, передовой дозор, разведгруппа человечества.

Здоровая империя непостижимо мудра. Она всё обращает себе на пользу. Нокаутирует противника в контратаке, как боксёр Тайсон. Прирастает каторгами, войнами, бунтами (революция – одна из форм эволюции). Расширяется, подобно Вселенной после Большого взрыва.

Логика истории нелинейна, диалектична, парадоксальна. Проигрыш в Крымской войне подтолкнул возвращение России на Амур. Агрессия Англии и Франции привела Китай и Россию к союзу и новому разграничению земель. Потеря Порт-Артура и южной ветки КВЖД усилила Владивосток и ускорила достройку Транссиба. Вторжение Японии в Маньчжурию заставило советскую власть восстанавливать Тихоокеанский флот, строить альтернативный Владивостоку Ванинский порт, зачинать БАМ. Не будь агрессии Германии на западе и Японии на востоке, и Россия могла не вернуть себе южный Сахалин.

Закон работает и применительно к человеку: вызовы, перегрузки, опасности до известного предела действуют мобилизующе, покой и комфорт – расслабляют.

Дальневосточные республики

Русская Америка закончилась в XIX веке. На рубеже XIX и XX веков начался русский Китай – «Желтороссия».

Ещё Невельской в отчёте об Амурской экспедиции писал: устье Сунгари и весь бассейн Уссури должны принадлежать России, Амур – только «базис наших действий». В 1864 году в «Военно-статистическом обозрении Приамурского края» молодой Пржевальский напишет: «Чтобы вполне воспользоваться выгодами, представляемыми бассейном Амура, нам необходимо владеть и важнейшим его притоком Сунгари, орошающим лучшую часть этого бассейна, и, кр. того, в своих верховьях близко подходящим к северным провинциям Китая» (из последних слов видно, что Маньчжурию – нынешний северо-восток КНР – Китаем тогда вообще не считали). В 1895 году начальник Главного штаба генерал Обручев в записке Николаю II заявлял: для упрочения позиций на Тихом океане России следует занять север Маньчжурии, включая бассейн Сунгари, и часть Северной Кореи. Иначе защищать и снабжать Владивосток будет сложно, враги отрежут Уссурийский край от России.

Удобный случай дала Японо-китайская война 1894–1895 годов, когда японцы вырезали Порт-Артур, заняли Ляодун и Тайвань. Россия, Германия и Франция при подписании Симоносекского договора вынудили Японию отказаться от Порт-Артура, а уже в 1896 году Россия и Китай заключили соглашение о строительстве Китайско-Восточной железной дороги. В 1898 году Россия арендовала Ляодунский полуостров, построила порт Дальний, получила военную базу Порт-Артур. Название восходит ко Второй «опиумной войне», когда Ляодунский полуостров захватили англичане[18]; в 1897 году они намеревались вновь занять Порт-Артур, но русские увели базу буквально из-под носа.

Одну из железнодорожных партий, занимавшихся изысканиями в Корее и Маньчжурии, возглавлял писатель Гарин-Михайловский. Путешествия тогда были занятием не только героическим, но и осмысленным, преследовавшим конкретные цели – военные, колонизационные, культурные, научные. Путешествие было вызовом буржуазности, странствие было Делом. Это был настоящий русский туризм, осмысленный и беспощадный – часто к самому себе. У кого кругозор шире – у невыездного Пушкина или современного буржуа, объехавшего полмира? Как количество понятых книг важнее количества прочитанных, так и перемещение тела в пространстве само по себе не даёт ничего, кроме иллюзии осмысленности собственного существования.

КВЖД с полосой отчуждения, эта страна в стране, связала Забайкалье с Приморьем напрямую – через территорию Китая. Южная ветка КВЖД шла к Порт-Артуру. Столицей КВЖД стал Харбин, вплоть до 1940-х остававшийся полурусским городом. «Магазины, рестораны, кафе, кондитерские, конторы, учреждения, гимназии и высшие учебные заведения – сплошь с вывесками на русском языке», – вспоминал писатель, эмигрант Валерий Янковский. Генералу Белобородову, в 1945 году ставшему комендантом Харбина, казалось, что он попал в старую Россию: «По улицам катили пролётки с извозчиками в поддёвках и высоких цилиндрах, пробегали стайки девочек-гимназисток, степенно шагали бородатые студенты в мундирах и фуражках со значками политехнического института…»

Желтороссия подразумевала превращение в Россию части Китая – не наоборот.

Активность России в Корее и Китае нервировала Японию, уже считавшую эти территории зоной своего влияния.

Если в XIX веке главными империалистами были Англия и Франция, то теперь наступала очередь Германии, США и – единственной из азиатских стран – стремительно развившейся Японии. Эти государства и Советская Россия определили контуры ХХ века.

В 1904-м грянула война, лишившая Россию Порт-Артура, Дальнего, южной ветки КВЖД, половины Сахалина.

Проект «Желтороссия», однако, не был свёрнут. В 1920-х КВЖД управляли советские служащие. Большевистская Москва рассчитывала на советизацию Китая. В 1925 году Сунь Ятсен умер, отношения СССР с Китаем вскоре испортились, в 1931-м Маньчжурию заняла Япония, которой Советскому Союзу пришлось продать КВЖД. В 1945-м Далянь и Порт-Артур снова заняла русская армия. Окончательно проект «Желтороссия» свернули в 1955-м. Дальний стал Далянем (при японцах был Дайреном), Порт-Артур – Люйшунем.

На Дальнем Востоке после Даманского, в 1972 году, прошла топонимическая реформа: нерусские названия рек, сопок, посёлков (не только китайские, но и нанайские, удэгейские) заменили русскими. Шамора стала бухтой Лазурной, Пидан – горой Ливадийской, Тетюхе – Дальнегорском, появились целые гроздья Медвежьих гор. Менее известно, что ровно то же происходило на северо-востоке Китая, где с начала ХХ века бытовали русские «кавэжэдинские» топонимы. Их было сравнительно немного; в русской традиции – сохранять местные названия, из-за чего на карте России столько топонимов финно-угорского и тюркского происхождения. Но всё-таки и русские названия в Китае были: станицы Драгоценка, Караванная, Ключевая, Дубовая, гора Головань, станции и разъезды КВЖД: Маньчжурия, Широкая Падь, Эхо… Была даже амурская деревня Матёра. С 1963 года, когда отношения маоистского Китая и хрущёвского СССР разладились, началась китаизация топонимики, завершившаяся в 1977-м. С маньчжурской Матёрой пришлось проститься – в те же годы, что и с ангарской (повесть Валентина Распутина, действие которой происходит в середине 1960-х, вышла в 1976-м). Мало кто знает, что Ябули – горнолыжный курорт под Харбином, место проведения Зимних Азиатских игр и XXIV Зимней Универсиады – это бывшие русские Яблони.

Дальневосточная республика, на гербе которой вместо серпа и молота изобразили якорь и кайло, существовала чуть больше двух лет – с весны 1920-го по осень 1922-го. Порой говорят, что это была прекрасная демократическая альтернатива Советской России, безжалостно растоптанная большевиками… Миф часто красивее породившей его действительности. Факт же в том, что Дальневосточная республика, этот фантом с кочующей столицей, была придумана красной Москвой и ею же упразднена, как только в существовании ДВР исчезла необходимость. Независимой ДВР была только на бумаге; рискну предположить, что куда сильнее на самостоятельное государство походил колымский трест «Дальстрой».

И всё-таки многое в ДВР было крайне любопытным.

В 1918 году во Владивостоке высадился десант интервентов – Советы пали. В начале 1920 года красные партизаны вошли в города, где стояли японские гарнизоны. Руководители Советской России решили, дабы не воевать на два фронта, создать «красный буфер» – демократическую, де-юре суверенную страну, а восстановление Советов отложить. Ленин писал: «Вести войну с Японией мы не можем и должны всё сделать для того, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без неё»[19].

Дальневосточную республику провозгласили 6 апреля 1920 года в Верхнеудинске (ныне – Улан-Удэ). Там же расположилась её столица, позже перекочевавшая вслед за Народно-революционной (фактически – Красной) армией республики в Читу. В 1921 году у ДВР появились Конституция и правительство во главе с большевиком Александром Краснощёковым. В республику включили Забайкалье, Приамурье, Приморье, Камчатку и Северный Сахалин, но фактически дальше Забайкалья власть ДВР поначалу не распространялась.

Республика, которую немедленно признала РСФСР, отнюдь не была победой дальневосточного сепаратизма. Если появление в те же годы мини-республик на Кубани или Донбассе было связано с «местническими тенденциями», то ДВР была учреждена сверху, исторических корней не имела. Вот как описывал республику в повести «По ту сторону» писатель Виктор Кин (настоящая фамилия – Суровикин, большевик-подпольщик, в 1921 году попавший на Дальний Восток): «О, это была весёлая республика – ДВР! Она была молода и не накопила ещё того запаса хронологии, имён, памятников и мертвецов, которые создают государству каменное величие древности. Старожилы ещё помнили её полководцев и министров пускающими в лужах бумажные корабли, помнили, как здание парламента, в котором теперь издавались законы, было когда-то гостиницей, и в нём бегали лакеи с салфеткой через руку. Республика была сделана только вчера, и сине-красный цвет её флагов сверкал, как краска на новенькой игрушке».

ДВР имела все внешние признаки самостоятельного государства: правительство, символику, почтовые марки, законы… Власти печатали свои деньги («буферки»), но в ходу была и разномастная валюта, и царское золото.

Историк Юрий Качановский указывает: в ДВР не было ни военного коммунизма, ни нэпа. «С самого начала допускалась свобода торговли и частного предпринимательства. Не были национализированы банки. Не вводился рабочий контроль, не требовались обязательные коллективные договоры предпринимателей с профсоюзами. Не конфисковывались жилища богачей, рабочие не переселялись в лучшие квартиры. Сохранялись частные школы, не было школьного налога на буржуазию. Не вводилось уравнительно-трудовое землепользование, частным лицам сдавались в аренду большие участки пашни и лугов. Не создавались комбеды, не вытеснялось кулачество». Действовало всеобщее избирательное право, сохранялась многопартийность. Вместе с тем политику республики направляло Дальбюро ЦК РКП(б), важнейшие вопросы решались в Москве.

В 1921 году главкомом Народно-революционной армии ДВР стал Василий Блюхер, которого позже сменил Иероним Уборевич. Покончив с «читинской пробкой» атамана Семёнова, армия шла на восток и на юг – на белое Приморье. Противник отступал с боями («Штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни…»). 25 октября 1922 года армия заняла Владивосток, последний островок некрасной России, откуда японцы согласились вывести войска.

На этом история ДВР закончилась. Трудящиеся республики потребовали воссоединения с Советской Россией, и уже в ноябре 1922 года Дальневосточная республика влилась в РСФСР. На пленуме Моссовета Ленин произнёс знаменитые слова о том, что Владивосток – далеко, но «это город-то нашенский». То есть никакой больше самостоятельности, даже на бумаге. Дальневосточную республику поглотила единая Россия.

Удивительно, как Приморье умудрилось в те годы не отвалиться от России. Словно жидкий терминатор, страна разделилась, чтобы потом собраться вновь.

Миф о ДВР стал актуальным в перестройку и сразу после неё. В 1992 году некая Дальневосточная республиканская партия даже потребовала референдума о восстановлении ДВР, угрожая сформировать временное правительство и выступить в ООН и Гааге (тогда это не выглядело совсем уж бредом – вот и свердловский губернатор Россель успел-таки в 1993-м создать Уральскую республику). Якутия установила на границе с Амурской областью таможенные посты и взимала плату за въезд на «суверенную территорию». Хабаровский губернатор Ишаев вспоминал: в 1992 году на заседании Ассоциации экономического взаимодействия регионов Дальнего Востока вице-премьер РФ Махарадзе сказал, что правительство и президент «весьма обеспокоены участившимися высказываниями официальных лиц о создании Дальневосточной республики…»

К началу нового века всё стихло; сегодня едва ли можно говорить о дальневосточном сепаратизме всерьёз.

Ещё одна фантомная страна Дальнего Востока, неудавшийся эксперимент – Зелёный Клин, вторая Украина. В смутных 1917–1919 годах во Владивостоке проходили съезды украинцев Дальнего Востока. На одном из них избрали Украинский Дальневосточный секретариат во главе с Юрием Мовой-Глушко. Предполагалось, что власть возьмёт Дальневосточная Рада; появился проект Конституции украинцев Дальнего Востока. Территорией украинской республики могли стать Приамурье и Приморье в варианте-минимум; звучали названия «Зелёная Украина» и «Новая Украина». Во Владивостоке выходила газета «Украинец в Зелёном Клине», в Благовещенске – «Амурский украинец», в Харбине, где создавалась украинская армия полковника Слищенко для похода на советский Дальний Восток («Далекий схiд»), – «Засiв».

Если просоветская Дальневосточная республика была по сути имперским, хотя и неимперским по форме проектом, то Зелёный Клин (он же «Закитайщина») – антиимперским. Интересно, что его закрыл уже в 1919 году Колчак. После падения Колчака надежды украинских националистов связывались с атаманом Семёновым. Однако советская власть, к концу 1922 года установившаяся на всём Дальнем Востоке, создавать Зелёный Клин не позволила; лидеров украинских организаций судили.

Перебравшиеся в Харбин рассчитывали на японцев, которые обещали в обмен на помощь в войне против СССР создать на Дальнем Востоке независимое украинское государство. Востоковед, писатель Георгий Пермяков упоминает заявление украинцев Харбина на имя начальника Японской военной миссии за подписью «самостийника» Кулябко-Корецкого: «Украинцы-отделенцы просили Японию сделать их собственностью русское Приморье».

Причудливый зигзаг советской национальной политики: в 1931-м в ряде районов Приморья, где с царских времён преобладали малороссы (отсюда многочисленные топонимы: Киевка, Полтавка, Чугуевка, Черниговка и т. д.), начали открывать украинские школы, выпускать газеты, вводить документооборот на украинском, изготавливать вывески. В прессе клеймили «русотяпов», саботировавших украинизацию из соображений великорусского шовинизма. Появились украинские национальные районы: Черниговский, Ханкайский, Спасский, Калининский. Однако уже в конце 1932 года эту политику свернули.

Обилие украинских фамилий в Приморье удивляет приезжих и сейчас. Однако перепись населения 2010 года зафиксировала: за прошедшие после предыдущей переписи восемь лет число тех, кто относит себя к украинцам и белорусам, сократилось в Приморье вдвое (зато впятеро выросло число узбеков). По данным переписи, 92,5 % приморцев назвали себя русскими. Далее идут украинцы (2,8 %), корейцы (1 %), татары (0,6 %), узбеки (0,5 %), белорусы (0,3 %), армяне (0,3 %), китайцы (0,2 %), азербайджанцы (0,2 %), мордва (0,1 %). В 2018 году советник украинского президента Порошенко Олег Медведев заявил о желании украинизировать юг Дальнего Востока, но почвы для этого сегодня не больше, чем для китаизации или, скажем, маоризации.

Один из самых экзотических регионов России – Еврейская автономная область у китайской границы. Она появилась в 1934 году, задолго до Израиля, став первым воплощением мечты евреев о своей земле.

Ещё в 1924 году при правительстве СССР появился Комитет по земельному устройству еврейских трудящихся. Высказывались идеи создания еврейской автономии в Крыму, но глава республики, лидер крымских татар Ибраимов выступил против. Тогда почвовед Вильямс предложил рассмотреть Амур. Вскоре вышло постановление «О закреплении за КомЗЕТом для нужд сплошного заселения трудящимися евреями свободных земель в приамурской полосе Дальневосточного края». Кремль преследовал в том числе геополитические цели: заселить пустующий приграничный регион. Из Китая, где красного Сунь Ятсена сменил чуждый идеям Коминтерна Чан Кайши, проникали диверсанты-белоэмигранты и хунхузы. Конфликт вокруг КВЖД выльется в локальную войну 1929 года. Ещё через три года Япония создаст в Китае, у границ СССР, государство-плацдарм Маньчжоу-го…

Уже в 1928 году возникло первое еврейское поселение на Амуре – Бирофельд. В прото-Израиль ехали евреи со всего мира, в том числе из депрессивной Америки. Вокруг станции Тихонькой рос город Биробиджан, в имени которого слились реки Бира и Биджан. В 1935 году число евреев в автономии, чуть не вдвое превосходящей Израиль по площади, достигло четырнадцати тысяч человек, или 23 %. Впоследствии эта доля лишь сокращалась.

Заселению мешали экономические трудности, ежовщина (первого главу ЕАО Либерберга расстреляли как троцкиста, КомЗЕТ в 1938 году расформировали), война… В 1948-м возник Израиль, где вместо идиша, слишком близкого к скомпрометированному Гитлером немецкому, возродили древний иврит. В 1989–2010 годах доля евреев в автономии сократилась с 4,1 % до 1 % (около полутора тысяч человек), доля русских выросла с 83 % до 92 %. Не совсем понятно, как называть жителей ЕАО; существует необщепринятый термин «еврейцы». В Еврейской автономии до сих пор выходит газета «Биробиджанер Штерн» с вкладкой на идише. Вывеска на вокзале Биробиджана и таблички с названиями улиц по-прежнему двуязычны. Это единственная территория планеты, где идиш – в законе.

«Штерн» значит «Звезда» – так называлась повесть Эммануила Казакевича о фронтовых разведчиках. До войны Казакевич строил Еврейскую автономию, а его отец Генех (Генрих) редактировал ту самую «Биробиджанер Штерн». Казакевич-младший руководил колхозом «Валдгейм», стройкой Дома культуры, возглавлял театр, переводил на идиш Пушкина и Лермонтова, Горького и Арбузова, публиковал стихи, написал пьесу «Молоко и мёд» («Милх ун хоник»).

Война иногда обнаруживает в людях таланты, которые в них никто не мог предположить. В 1941 году стихи Казакевича вошли в сборник «Фарн эймланд, ин шлахт!» – «За Родину, в бой!». Поэты тогда отвечали за слова и без колебаний брали в руки оружие. Освобождённый от армии по зрению, белобилетник Казакевич пошёл в ополчение, рассовав по карманам запасные очки. Попал в писательскую роту вместе с авторами «Красных дьяволят» и «Дикой собаки Динго…» Павлом Бляхиным и Рувимом Фраерманом. Этого ему было мало. Он рвался в бой, подобно уволенному из армии по здоровью Гайдару, который стал бойцом партизанского отряда, или Хемингуэю, то и дело превышавшему полномочия военкора-«нонкомбатанта». Офицерские курсы, военкорство, побег на передовую, ночные поиски, захват «языков», ранение, боевые ордена, возвращение в Москву на трофейном «опеле»… Русский прозаик Казакевич рождён войной: раньше он писал стихи на идише, теперь – прозу на русском. «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова и «Звезда» Казакевича, опубликованные в 1946 и 1947 годах, открыли лейтенантскую прозу Великой Отечественной.

Дочери строителя Израиля-на-Амуре перебрались в Израиль настоящий, южный.

Не только ЕАО – весь Дальний Восток был землёй обетованной, территорией самореализации, воспитания, эксперимента.

Для попавших сюда не по своей воле он стал местом сурового испытания и даже проклятием.

Трест «Дальстрой», существовавший на северо-востоке СССР в 1931–1957 годах, соотносят с такими колониальными монстрами, как «Компания Гудзонова залива» или «Ост-Индская компания». Сравнение, конечно, хромает: сильнее всего «Дальстрой» – экспериментальное «государство в государстве» – был похож сам на себя.

Его крёстным отцом стал геолог Юрий Билибин, открывший большое золото Колымы. Главной задачей «Дальстроя» – Государственного треста по дорожному и промышленному строительству в районе Верхней Колымы – стала добыча золота, валютного ресурса, пушнины ХХ века. До войны им оплачивали индустриализацию, во время войны – помощь союзников, после войны – восстановление разрушенной страны. Специалистов привлекали в «Дальстрой» зарплатами, льготами, перспективами. Широко применяли труд заключённых. «Спецконтингент» Севвостлага стал на Колыме рабочей силой, строившей прииски, посёлки, дороги, фабрики (сейчас в основном руинированные) в условиях вечной мерзлоты.

4 февраля 1932 года на пароходе «Сахалин» в порт Нагаево (будущий Магадан) прибыл первый директор «Дальстроя» Берзин – выпускник Берлинского художественного училища, ветеран Первой мировой и Гражданской, латышский стрелок. На фото он напоминает партизанского командира Ковпака: бородка, орден, харизма… О нём хорошо отзывался Шаламов: «Эдуард Петрович Берзин пытался, и весьма успешно, разрешить проблему колонизации сурового края и одновременно проблемы “перековки” и изоляции. Зачёты, позволявшие вернуться через два-три года десятилетникам. Отличное питание, одежда, рабочий день зимой – четыре-шесть часов, летом – десять часов, колоссальные заработки для заключённых, позволяющие им помогать семьям и возвращаться после срока на материк обеспеченными людьми». В годы «берзинского либерализма» на Колыме широко экспериментировали с вольными поселениями, как на чеховском Сахалине. «Колымский ад» начался уже после, когда пришли другие времена и люди. Берзина, расстрелянного в 1938-м (он будто бы морем гнал золото за границу и хотел отторгнуть Дальний Восток в пользу Японии) и реабилитированного в 1956-м, сменил Карп Павлов. В том же 1938-м посадят начальника Севвостлага Степана Гаранина (умрёт в лагере); Павлов застрелится в оттепельном 1957-м.

Помимо золота, «Дальстрой» давал олово (до того стратегический «металл № 2» покупали за рубежом), вольфрам, кобальт, уран. У треста имелась и другая миссия – освоение перемороженных, далёких, необжитых пространств, вовлечение Дальнего Севера в «единый народнохозяйственный комплекс страны». Магадан изначально мыслился не как временный старательский Доусон, а как современный город для жизни. На Колыме не только добывали руды, но обживали землю, застраивали её городами, дорогами и заводами, не считаясь с затратами.

И армия, и геология (если говорить о науке, занимающейся фундаментальными вопросами познания мира, а не о поисках, допустим, нефти) – нерыночные институты. В таких местах, как Север и Дальний Восток, обычное понятие выгоды отходит на второй план. Рынок пусть будет там, где много людей, денег и тепла, а здесь не до рынка, здесь он не сможет работать или будет тянуть не в ту сторону. Здесь результат дают только мобилизация, госплан, порой – и насилие, что ставит вечный вопрос о целях и средствах.

Задолго до прихода царской и советской власти коренные северяне поняли: единственный путь выживания здесь – не конкуренция, а кооперация. Отсюда – «первобытный коммунизм», отмеченный Арсеньевым, коллективизм, отсутствие воровства…

«Комбинат особого типа, работающий в специфических условиях, и эта специфика требует особых условий работы, особой дисциплины, особого режима» – так охарактеризовал «Дальстрой» Сталин. Сначала трест находился в подчинении Совета труда и обороны СССР. В 1938 году его передали НКВД, переименовав в Главное управление строительства Дальнего Севера (сокращённо – просто ДС). «Дальстрой» относился к Дальневосточному, а позже Хабаровскому краю лишь формально. Де-факто это была территория с особым статусом, где власть советских и партийных органов была серьёзно ограничена. Территория эта постоянно прирастала. На своём пике империя «Дальстроя» занимала пространство от Якутии до Чукотки, от Охотского и Берингова морей до Ледовитого океана – в общей сложности до трёх млн кв. км, одна седьмая площади СССР. Здесь действовали свои писаные и неписаные законы. Олег Куваев в «Территории» вывел «Дальстрой» под именем «Северстроя»: «На земле “Северстроя” слабый не жил. Слабый исчезал в лучший мир или лучшую местность быстро и незаметно. Кто оставался, тот был заведомо сильным».

В считаные годы Северо-Восток стал «валютным цехом страны». К 1956 году «Дальстрой» дал 1148 тонн золота, 62 тысячи тонн олова, 3 тысячи тонн вольфрама, 398 тонн кобальта, 120 тонн урана… Непарадная сторона известна из «Колымских рассказов» Шаламова, «Крутого маршрута» Гинзбург, «Чёрных камней» Жигулина. На Колыме побывали ракетный конструктор Королёв, артист Жжёнов, генерал Горбатов, писатель Домбровский… Поэт Нарбут погиб на Колыме. Мандельштам до Нагаево не доехал – умер во Владивостоке, на пересылке.

На Колыме родились музыкант Шевчук (в Ягодном; так и хочется переставить ударение на второй слог), артист Шифрин, провёл детство писатель Аксёнов… Среди заключённых встречались поразительные, невероятные типы. Чего стоит изобретатель музыкального инструмента «терменвокс» и подслушивающих «жучков» Лев Термен, который в Магадане работал бригадиром строителей, пока его не перевели в «туполевскую шарашку» (в 1991 году, на излёте СССР, девяностопятилетний Термен вступит в КПСС, объяснив: «Обещал Ленину»). Среди подневольных строителей Комсомольска-на-Амуре был Мирон Мержанов – «личный архитектор Сталина», возводивший подмосковную дачу вождя и резиденцию «Бочаров Ручей», автор эскизов медалей «Золотая Звезда» и «Серп и Молот», которыми награждали Героев Советского Союза и Социалистического Труда. Певец Вадим Козин, отбыв второй срок, остался в Магадане – то ли из-за «нехороших» мужеложеских статей, то ли Козин действительно, как считал Шаламов, был стукачом. В 1949–1951 годах в Ванине отбывал заключение легендарный подводник, автор «атаки века» Александр Маринеско, осуждённый за разбазаривание социалистической собственности.

Оттепель пришла на Колыму в 1953-м. Здесь образовали Магаданскую область, «Дальстрой» передали от МВД в Минцветмет, а в 1957-м упразднили. Великая и ужасная эпоха героев и мучеников завершилась.

Годы и города

Дальневосточных городов немного. Они расположены неблизко друг от друга. Может быть, поэтому у каждого – своё лицо. Они не сливаются в нечто усреднённое – они неповторимы. Они штучные, как алмазы с собственными именами, гении или краснокнижные амурские тигры.

Они похожи на остроги, заставы, пикеты: десантировались, окопались, держимся до подхода основных сил, построив казарму, баню, котельную и бокс для техники. Дальневосточники напоминают упрямые кривые деревья, выросшие на скалах, где, кажется, и почвы нет. Живём, держась прямо за камень неожиданно быстро отросшими корнями. А почва появится.

Владивосток описан двумя цитатами двух Владимиров – Ленина и Высоцкого. Первый назвал его городом далёким, но нашенским. Второй за четверть века до открытия города для иностранцев спел: «Открыт закрытый порт Владивосток…» Продолжение фразы – «…но мне туда не надо» – владивостокцы обычно опускают.

Считается, что название «Владивосток» придумал Муравьёв-Амурский (по другой версии – один из его подчинённых, подполковник Дмитрий Романов). Владивосток получил имя на вырост и по аналогии с Владикавказом, где до этого служил Муравьёв. Владикавказ был крепостью южного рубежа, Владивосток должен был отвечать за восточный.

Претенциозная владивостокская топонимика содержит и второй, более глубокий слой.

Бухту в центре будущего города назвали Золотым Рогом, пролив, отделяющий материковый Владивосток от Русского острова, – Босфором-Восточным. В советской школе нам объясняли, что очертания бухты и пролива напомнили Муравьёву-Амурскому Стамбул. Тогда это объяснение удовлетворяло. Потом я понял, что дело не в Стамбуле, а в Константинополе – «Втором Риме». В 1850-х Россия, проиграв войну за Царьград, как бы в компенсацию снабдила новую восточную гавань византийскими названиями: наши Римы отрастают, как головы Лернейской гидры, все не переру́бите. Золотой Рог и Босфор-Восточный символизировали перечёркнутые Крымской войной, но оставшиеся живыми мечты. Владивосток – побочное дитя той неудачной войны – с рождения претендовал на статус запасного, уже четвёртого (после Москвы) Рима, нового Константинополя, где вместо Чёрного и Средиземного морей, разделённых не нашими проливами, распахивался весь Тихий океан. Здесь было найдено новое, азиатское Средиземноморье. Наконец стало ясно, куда смотрит вторая голова русского орла – вот откуда слишком гордое для обычного военного поста имя – Владивосток.

На роль главного дальневосточного порта претендовали то Охотск, то Петропавловск, то Николаевск… Уже после основания Владивостока рассматривались альтернативы: Посьет, Ольга, Порт-Артур… Всё это были альтернативные Владивостоки. Империя пульсировала, выпускала щупальца и ложноножки, набрасывала эскизы самой себя, стирала неудачные варианты, оставляла лучшие.

Пржевальский в конце 1860-х, сравнивая плюсы и минусы дальневосточных гаваней, пришёл к выводу: Посьет удобнее Владивостока.

Имя имеет значение. Возможно, в утверждении и возвышении Владивостока сыграло роль именно его название. Остальные посты, создававшиеся в те же годы, нарекались куда скромнее. Имя дирижировало историей – люди и силы должны были сосредоточиться в городе с таким названием, а не с каким-то другим.

Неслучайный интерес к местной топонимике выказывал Джеймс Бонд, в романе «Жизнь даётся лишь дважды» вопрошавший: «…что это за слово “Владивосток”? Что оно значит? Я его знал когда-то, и связано оно с большой страной. По-моему, она называется Россия».

Очертания восточной части империи, поколебавшись, оформились. Проявились два главных города: сухопутный, амурский, сибирского облика Хабаровск – и морской Владивосток. Они кажутся мне единым городом, существующим рассредоточенно. Благоустроенный, неторопливый Хабаровск – и бесшабашный Владивосток, который ещё Хрущёв обещал превратить в «советский Сан-Франциско».

Самые молодые, сталинской эпохи города – Комсомольск-на-Амуре и Магадан. Их жизнь пока не длиннее человеческой.

Экспериментальный, полигонный Комсомольск называли «Городом Юности». Режиссёр Довженко снял про условный и безусловный Комсомольск фильм «Аэроград». О том же – «Дорога на Океан» Леонида Леонова, где Океаном назван идеальный коммунистический город далеко на востоке. Прокладка магистрали к Тихому была путём не только на восток, но и в светлое будущее. Об этом в 1931 году догадался во Владивостоке Пришвин: «Двигаясь вперед, как двигалась история казацких завоеваний, мы достигли, наконец, предельной точки земли у Тихого океана. Казалось бы, конец продвижения, а нет… Дело казацкого расширения перешло к большевистскому, и в этом весь смысл нашей истории. Так сложился путь казацкого продвижения и большевистского в один путь…» Преодоление пространства слилось с духовным восхождением.

Интересно, что Довженко придумал свой Аэроград тогда, когда Комсомольск только зачинался. Он ещё не стал Аэроградом: в нём не было авиазавода. Довженко намечтал новый город. В те годы не только искусство могло идти за жизнью, но и жизнь – за искусством. Эпоха без страха смешивала фантастику и реализм.

Комсомольск строили с чистого листа – и сразу на вырост, расчертили строго и в то же время свободно, как, может быть, Петербург или, например, Вашингтон. Он строился как новый город во всех смыслах слова – образцовый, совершенный, коммунистический. С широкими проспектами и тротуарами, зелёными зонами. Это город придуманный, искусственный, сконструированный инженерами, как корабль или самолёт.

Людей в нём живёт четверть миллиона – немало по дальневосточным меркам.

Среди строителей Комсомольска – Алексей Маресьев, будущий герой-лётчик, и поэт Заболоцкий, отбывавший здесь заключение. Люди строили город, город строил людей. Трудно найти более непохожие биографии, нежели у Маресьева и Заболоцкого, и всё же двух строителей – добровольного и подневольного, сталинского сокола и сталинского зэка – связали место и время, выковывавшее из одних стальных сверхлюдей, а из других – гвозди. Которые вбивались по самые шляпки в основание новой и, конечно же, счастливой жизни. В Комсомольске и в судьбах его строителей отразился весь русский ХХ век с его зигзагами и штопорами, провалами и взлётами – этим высшим пилотажем судьбы.

Уже того, что первый полёт Маресьев совершил в аэроклубе Комсомольска, достаточно, чтобы считать этот город Аэроградом. Сегодня в Комсомольске делают боевые «сушки» и гражданские «суперджеты». Не Довженко ли с Маресьевым запрограммировали город?

В 1990-х Комсомольск носил неофициальное звание криминальной столицы Дальнего Востока, был вотчиной группировки «Общак» во главе с Евгением «Джемом» Васиным. Городское кладбище, на котором лежат герои 1990-х, называется «Старт».

Комсомольск сконструирован из нанайского стойбища Дзёмги, аэроклуба лётчика Маресьева, чертежей поэта-арестанта Заболоцкого, «сталинки» со шпилем и лозунгом на фасаде: «Труд в СССР – дело чести, доблести и геройства», группировки «Общак», самолётов «суперджет». На выходе получился неповторимый алхимический сплав, не сводимый к слагаемым.

Магадан могли назвать Северосталинском или Эвенградом. Его сравнивают с Ленинградом – оба лежат на одной широте белых ночей, и лишь заваленный горным рельефом горизонт выдаёт колымскую долготу.

Официально Магадан образован в 1939-м, но культбаза и порт Нагаево на месте будущего города заработали десятком лет раньше. Магадан называют «столицей Колымского края», хотя Колыма начинается в сотнях километров от него и течёт не в Охотское море, на котором стоит город, а в Северный Ледовитый океан. Магадан компактен и чёток, как кристалл алмаза или стихотворение. Обходи́м пешком. Заповедник «сталинского ампира» – стиль «баракко» давно вышел из моды.

Якутск – самый большой город планеты, возведённый на вечной мерзлоте. Якутское чудо: за девяностые и нулевые его население не сократилось, как в других дальневосточных городах, а выросло, причём вполовину.

Приполярный Анадырь – самый восточный город России. Заполярный Певек – самый северный.

Венюков писал, что Усть-Зейскую станицу произвели в чин города и переименовали в Благовещенск ввиду предстоявшей благой вести о заключении Айгунского договора; Невельской считал, что дело в храме Благовещения. Так или иначе, очевиден религиозный пафос и подтекст, сопровождавший основание дальневосточных форпостов: Петропавловская гавань, бухты Провидения и Преображения…

Из центра «Благи» виден китайский город Хэйхэ через неширокий здесь – с полкилометра – Амур. С той стороны доносится звук автомобильных моторов и даже, кажется, китайская речь. Если на Чукотке пропускной режим даже для российских граждан отменили только в 2018 году (Америка рядом, мало ли что), то в Благовещенске – ни пропусков, ни колючей проволоки; разве что катер береговой охраны дежурит. Летом в Амуре можно купаться, нельзя только переплывать на тот берег.

Мы экспортируем не только газ и оружие; в Благовещенском военном училище – ДВОКУ – учатся парни из десятков стран, считающих за честь и удачу получить офицера, подготовленного в России. Много лет ДВОКУ возглавляет Владимир Грызлов, двоюродный брат бывшего спикера Госдумы Бориса Грызлова, сыгравшего, к слову, эпизодическую роль в фильме «Земля Санникова».

Благовещенск вырос у стрелки Зеи и Амура. Зея здесь шире и полноводнее, чем Амур. Еретики от географии убеждены: не Зея впадает в Амур, а Амур – в Зею. Следовательно, Хабаровск стоит на Зее. Комсомольск-на-Зее, Николаевск-на-Зее – так могло бы звучать. Почему нет? География – не математика.

Благовещенск – столица русской динозаврии. Прямо среди жилых кварталов учёные выкапывают скелеты доисторических ящеров. Здесь открыты новые, не известные доселе науке динозавры – амурозавр и керберозавр. Жили они 65 млн лет назад, были милы, травоядны и очень умны.

Приграничная забайкальская Кяхта (Троицкосавск) – чайная столица России. Именно через Кяхту с XVIII века везли чай из Китая. Основал Кяхту дипломат, посол России в Китае Савва Рагузинский-Владиславич, тот самый, что привёз Петру из Турции малолетнего «арапа», прадеда Пушкина Ибрагима Ганнибала.

Улан-Удэ и Чита – столицы Дальневосточной республики.

Ситка, она же Ново-Архангельск, – главный город Русской Америки.

Харбин, Далянь, Порт-Артур – центры русского Китая.

Южно-Сахалинск, первую версию которого выстроили японцы на месте села Владимировки и назвали Тоёхара, – единственный город России, где в гостинице могут лежать газеты на корейском. Небольшой, уютный, ровный – блюдце между сопок. На Сахалине растёт бамбук, в море плещутся нерпы, в реках нерестится кета, с деревьев падают сливы, а по огородам ползают крабы, прячась в тень поразивших Чехова гигантских съедобных лопухов. Железная дорога здесь до самых последних лет была узкоколейной, ещё японской.

Потрясающий и потрясаемый Петропавловск-Камчатский лежит между гейзеров и вулканов. Выдающимся вулканическим излияниям присваивают собственные имена: Извержение имени 8 Марта 1980 года, Извержение имени IV Всесоюзного вулканологического совещания, Трещинное извержение имени 50-летия Института вулканологии и сейсмологии ДВО РАН, Боковой прорыв имени Пийпа…

На Дальнем Востоке нет городов, которые бы возникли сами по себе, завязались, как почки на дереве. Они придуманы, нанесены на карту рукой стратега. У каждого – своя миссия.

Южно-Сахалинск, сменивший японское гражданство на русское, – восточная рифма к Калининграду-Кёнигсбергу.

Магадан – восточный Петербург.

Петропавловск – и Мурманск, и Севастополь.

Владивосток – тоже Севастополь, но ещё и Сочи вместе с Одессой.

Карту России можно сложить пополам где-нибудь по Енисею, и всё зарифмуется. Россия удивительно гармонична даже географически. В редком, как созвездие, разбросе российских городов есть высокая симметрия. Когда старая, первая Россия получила восточное отражение, страна наконец ощутила себя полной, целой. Без северов и востоков она была бы столь же ущербна, как без запада, юга или столицы.

Владивостокский художник Джон Кудрявцев – бывший морпех, огромнобородый чудак в берете, которого знали все, – однажды сказал: «Россию не разделяю ни на Европу, ни на Азию, ни на Дальний Восток, ни на Северо-Запад… Это одна цельная субстанция. Люди, реки, поля, леса, моря – всё это я воспринимаю как единую кровеносную систему».

Отруби́ Дальний Восток или Крайний Север – и страна станет инвалидом с фантомными болями.

Быть гражданином мира неплохо, но я не очень понимаю, что это такое. Слишком принадлежу этому, своему, нашему пространству.

Как ни странно, в советское время на Дальнем Востоке целый ряд городов сохранили свои монархические и церковные имена. Николаевск-на-Амуре, Благовещенск, Петропавловск-Камчатский, Александровск-Сахалинский, Преображение не тронули. Во Владивостоке на обелиск Невельского в 1960 году вернули орла.

С другой стороны, Императорскую Гавань переделали в Советскую, Алексеевск (назван в честь наследника престола) – в Свободный, Никольск-Уссурийский на время стал Ворошиловом.

Петропавловск-Камчатский нарекли столь громоздко единственно для того, чтобы не путать с Петропавловском в Казахстане. Последний теперь за границей, но дальневосточный Петропавловск по-прежнему несёт ставший лишним пояснительный титул.

Хабара́, Бла́га, Южный, Комса́ – так в обиходе зовут дальневосточные города. Есть и свой Питер – Петропавловск. Владивосток когда-то был прозван (возможно, моряками) Владиком, но сегодня, кажется, его называют так только неместные.

Руководители страны добрались до восточных окраин не сразу. Из царей на Дальнем Востоке не побывал никто[20]. Цесаревич Николай, будущий император Николай II, посетил Владивосток и Хабаровск на обратном пути из Японии в 1891 году. Сталин, единственный раз после туруханской ссылки доехавший до Сибири в 1928 году, посылал на Дальний Восток Жданова и Микояна. Первым действующим руководителем страны, добравшимся до Дальнего Востока, стал Хрущёв. Брежнев приезжал трижды, в том числе для переговоров с главами КНДР и США Ким Ир Сеном и Джеральдом Фордом. Но чаще всех на Дальнем Востоке бывал Путин.

Если Комсомольск был первым городом, возведённым методом всесоюзной комсомольской стройки, то последним городом, зачатым в СССР тем же способом, стал другой город на Амуре.

Его основали в сотне километров ниже Комсомольска, на окраине села Нижнетамбовского, в январе 1986 года. Он мыслился как центр химической промышленности. Заложили завод азотных удобрений, детсад, улицы Первостроителей, Комсомольскую, Белорусскую, Украинскую… Ожидалось, что здесь будут жить двести – двести пятьдесят тысяч человек.

Появилось даже имя – Баневур, в честь героя-комсомольца Гражданской войны Виталия Баневура (1902–1922), уроженца Варшавы, жителя Владивостока. Его зверски убили белые в приморской Кондратеновке – вырезали сердце. Часто фамилию пишут «Бонивур» – вслед за Дмитрием Нагишкиным, автором романа «Сердце Бонивура». Это породило топонимический разнобой: под Уссурийском появилась станция Баневурово, во Владивостоке – станция Бонивур, названная, выходит, в честь литературного героя; впрочем, скорее всего, это просто путаница. Что касается города, то своё имя он должен был получить в честь не столько самого Баневура, сколько комсомольского стройотряда «Баневуровец» из-под Хабаровска.

На всесоюзную стройку ехали за туманом и рублём комсомольцы с Украины, из Белоруссии, из Воронежской, Кемеровской, Тамбовской областей, Краснодарского края. Баневур называли «город XXI века» и «младший брат Комсомольска». В январе 1986 года здесь побывал поэт Роберт Рождественский, которого торжественно приняли в число бойцов отряда «Комсомолец Приамурья». Летом того же года делегацию первостроителей направили на встречу с Горбачёвым в Комсомольск. Игрались свадьбы, рождались дети… В фундамент одного из домов Баневура заложили капсулу с посланием комсомольцам 2017 года – подарок к столетию Октября.

Стройке не повезло с эпохой. Едва зачатый, Баневур не успел появиться на свет. Уже в 1987 году были отмечены неполадки в строительстве и отсутствие ясных перспектив. В 1988-м со стройки сняли статус всесоюзной комсомольской – она стала краевой. Третью годовщину закладки города в начале 1989 года никто уже не отмечал. Строительство завода признали нецелесообразным, к ноябрю город законсервировали, попросту говоря, бросили. По одной версии, из-за экологии, по другой – из-за экономики… А вернее всего, Баневур убило время. Винты ещё вращались, но советский «Титаник» шёл на дно, таща за собой и рождённое, и только задуманное. Крах Баневура знаменовал наступление новой эпохи, которой стало не до строительства городов.

Городу, как тому комсомольцу, вырезали сердце. Остался бетонный скелет – руины детсада, дороги, контуры завода… В грозди домов – коттеджном посёлке строителей – до сих пор живут люди, теперь этот район Нижнетамбовского называют «Заречка». Капсула с посланием комсомольцам 2017 года так и лежит в фундаменте. Адресат выбыл – навечно.

В приморском Кавалерове подобную капсулу извлекли, но не смогли прочесть – будто бы истлела бумага. На самом деле мы оказались неспособны прочесть послание от себя себе. Утратили язык, код, размагнитились, переформатировались.

Абортированный Баневур стал дальневосточной Припятью, брошенной не из-за взрыва АЭС, а в силу социального катаклизма ещё более разрушительной силы. Город оказался не нужен, как не нужны стали герои ушедшей эпохи, начиная с того же Виталия Баневура. Сегодня о новых городах на Амуре никто не помышляет – удержать бы оставшееся население.

Разве что космический Циолковский, созданный несколько лет назад в Приамурье на базе закрытого городка Углегорск при космодроме «Восточный» (последний в перспективе способен заменить уплывший зачем-то за рубеж Байконур – империя отрастила запасную конечность), кажется более счастливым кузеном Баневура. Появлением на свет Углегорск обязан дислоцировавшейся здесь дивизии ракетных войск. В целях маскировки и дезинформации вражеской разведки городок назвали Углегорском, хотя никакой угледобычи здесь сроду не велось. В 1990-х дивизию сменил космодром «Свободный», где производились космические пуски с мобильных установок. Когда на месте «Свободного» стал расти полноценный космодром «Восточный», город назвали именем Циолковского, который когда-то передал эстафету от своего предшественника космиста Фёдорова своему последователю конструктору Королёву. Приамурский город Циолковский наконец объяснил, какая связь между Калугой, где жил знаменитый мыслитель, и калугой – осетром, обитающим в Амуре.

На советских картах 1980-х не обозначены секретные военные города и ведущие к ним железнодорожные ветки. Тогда населённых пунктов в реальности было больше, чем на карте. Теперь – наоборот.

«…И здесь Россию сделаем!»

На наших необъятных северах немало вахтовых территорий, но всё же русский подход всегда состоял в том, чтобы не только эксплуатировать, но заселять и развивать. Так появились самые северные в мире города и дороги.

В Якутске росли многоэтажные здания, поразившие опытного полярника Фарли Моуэта: «Как, во имя всего святого, они строят восьмиэтажные каменные здания на вечной мерзлоте? У нас строят лёгкие одно– и двухэтажные домики из дерева или алюминия». Канадец в шутку предположил, что дома надстраивают по мере их погружения под землю. Секрет заключается в том, что в Якутске строят на сваях; японцы научились строить дома в зоне землетрясений, русские – на мерзлоте. Надо сказать, что и раньше наш опыт освоения пространств и выживания в высоких широтах ценили по всему миру. Не случайно Роберт Скотт, идя на штурм Южного полюса, по совету Нансена включил в состав экспедиции двоих дальневосточников – конюха из Владивостока Антона Омельченко и каюра из Николаевска-на-Амуре Дмитрия Гирева.

Про Магадан Моуэт писал: «Чистый, современный, привлекательный, он планировался и строился людьми с воображением и вкусом… Он даёт своим обитателям всё необходимое в материальном и культурном отношениях и при этом лишён многих недостатков больших городов».

В 1943 году в Магадане побывал американский посол Гарриман, чтобы убедиться в том, что у русских хватит золота расплатиться за помощь союзников. «Перед отъездом он осмотрел бухту и сказал: “Никто в мире не смог бы построить настоящий город в этом богом забытом месте. Зачем вы пытаетесь это сделать?” – вспоминал академик Шило, возглавлявший в Магадане Северо-Восточный комплексный НИИ. – Он думал в терминах капитализма: устроить добычу, выкопать золото из земли и уехать, точно как было на Юконе. И что сегодня представляет собой… Клондайк? Я там был, видел своими глазами… Мёртвый город Доусон – и всё, помимо разрушенных речных долин. Мы думаем в других понятиях. Ресурсы следует использовать как основу для построения новых человеческих сообществ, а не как средство обогащения старых сообществ в удалённых местах».

Только при таком подходе эти гигантские земли могли быть освоены и удержаны не самым большим численно народом. Мы ведь не китайцы и не индусы; русских немногим больше, чем, например, японцев.

Когда Пржевальский в 1860-х знакомился с первыми русскими поселениями на Уссури и Ханке, ему запомнились слова крестьян: «А даст бог пообживёмся… так мы и здесь Россию сделаем!» Переселенцы, отмечал он, «принесли с собою все родимые привычки, поверья и приметы. Все праздники… исполняются ими так же аккуратно, как бывало на родине, и каждое воскресенье в деревнях можно видеть наряженных парней и девушек, которые спешат к обедне в церковь там, где она уже выстроена». Этот подход рос из важного ощущения: мы дома, теперь и это – наша земля, как в Рязани или Воронеже. Россия там, где русские. Страна шагала на восток, сдвигая границу Европы и Азии. Сибирь – когда-то далёкий каторжный край – стала не просто Россией, а её корневой, сердцевинной частью. В Азии русский человек не стал азиатом, но ощутил себя дома, едва разбив палатку и разведя огонь. Русский консерватизм не слабее русской вольницы. Он тормозит, но и бережёт; ему нипочём социальные и технические революции. В советских гимнастёрках угадываются косоворотки, в васнецовских будённовках – богатырские шлемы, в космических ракетах – церковные купола.

Где-нибудь в Москве дальневосточники могут бравировать своим мнимым азиатством, но в Японии сразу чувствуешь: ты не просто «гайдзин», то есть чужак, ты – европеец. Беря многое от всех, русский человек остался собой что в Сибири, что на Сахалине, что в Маньчжурии. Как какой-нибудь минерал, например гранат, чередуя атомы в кристаллической решётке, меняет цвета, но остаётся гранатом, не суть важно – кровавым пиропом, травяно-зелёным уваровитом или жёлтым гроссуляром.

В 1890 году затосковавший на Амуре Чехов воскликнул: «Боже мой, как далека здешняя жизнь от России! …У меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Техасе». Но ещё в 1854-м Гончаров записал в Якутске: «Всё-таки это Русь, хотя и сибирская Русь!»

В обиходе с противопоставлением Дальнего Востока и России можно столкнуться до сих пор, но теперь оно имеет чисто географический смысл. Культурной пропасти давно нет – страна однородна. Азиатские территории стали русскими, как стало главной верой самой холодной страны жаркое южное христианство. В каждом клочке от Балтики до Берингии – единая ДНК. Из любой пяди земли может регенерироваться целая Россия. Страна связана тысячью нитей, порой невидимых, но очень прочных. Она перекликается множественными эхами. Озеру Ханке отзывается полуостров Ханко, адыгейцам – удэгейцы, Приморью – Поморье, Владивостоку – Владикавказ…

ХХ век отобрал у европейских держав азиатские колонии. Дальний Восток колонией России никогда не был. Непонимание этого приводит к популярности и у нас, и за рубежом мнения о неизбежности потери Россией Дальнего Востока. Последний сравнивают с Британской Индией или Французским Индокитаем, но дело именно в том, что здесь «сделали Россию», и ещё в том, что Приамурье и Приморье, в отличие от Порт-Артура или Гонконга, никогда не входили в состав китайского государства. Оспорить российскую принадлежность Приморья могли бы разве что бохайцы или чжурчжэни, жившие здесь когда-то народы с развитой государственностью[21], промышленностью, культурой. При чжурчжэнях населения в Приморье было больше, чем сейчас. Но бохайцев ещё в Х веке сокрушили кидане, чжурчжэней в веке XIII – монголы.

Россия куда более однородна и монолитна, чем представляется, невзирая на все региональные и национальные экзотики, расстояния, тарифы. Это выглядит удивительным, даже невозможным, но это так. Разорванная, казалось бы, страна крепко спаяна неведомо чем, как атомы в молекуле. Это единый организм – как планетная система с её строгостью орбит, как океан с его приливными циклами. Все мы в России куда более схожи между собой, чем итальянцы с разных краёв Италии или китайцы из разных пределов Поднебесной. Эти китайцы или итальянцы могут в прямом смысле слова не понимать друг друга; мы – понимаем. Людей в России можно переселять целыми областями – ничего не изменится: приморцы станут рязанцами, а рязанцы – приморцами, почти не заметив этого. Центры и окраины, несмотря на все «островные синдромы», говорят на одном языке. Работают какие-то сложнопостижимые связи, таинственный русский вайфай.

Когда русские пришли в Приморье и Приамурье, здесь жили нанайцы, эвенки, удэгейцы – но без государственности. Китайцев было немного – кто-то искал женьшень, кто-то скрывался от властей.

Миф о «жёлтой угрозе» для Сибири и Дальнего Востока, как и миф о сибирском и дальневосточном сепаратизме, не имеет сколько-нибудь реальной почвы. Дальневосточная Россия отличается от Москвы не более, чем Уральская, Кубанская, Поморская. Тем более теперь, когда пространство связали не только телеграф и Транссиб.

Определённая часть западной интеллигенции думает о России примерно так: всё-таки этот медведь с нагайкой хочет завоевать мир. Сколько бы мы ни сочиняли песен вроде «Хотят ли русские войны» – нам не верят. Примерно так же в России многие воспринимают Китай, считая, что он намерен завоевать или мирно заселить Россию примерно до Урала. О том, что Дальний Восток «неизбежно» отойдёт Китаю, говорят представители и консервативного, и либерального лагерей. Многие убеждены, что Китай мечтает о нашей территории и вот-вот всё отнимет – или Москва сама отдаст; что Дальний Восток уже «наполовину китайский». Скептикам кажутся лукавством уверения в «стратегическом партнёрстве» Китая и России, они верят в секретные протоколы пекинских мудрецов.

Откуда взялся этот иррациональный страх перед Китаем? Может, его внушает Америка, опасаясь союза дракона с медведем? Или китайскую карту разыгрывают дальневосточные губернаторы, выторговывая преференции у Кремля? Или наша синофобия имеет чисто антропологические корни – китайцы в силу внешних отличий воспринимаются как чужие?

Чисто европейское ханжество: сначала десятилетиями грабить Китай, а потом создать миф о «жёлтой угрозе», перевалив с больной головы на здоровую. Китай вправе предъявить счёт Западу: не Китай подавлял Европу, всё было ровно наоборот. Но боимся мы почему-то Китая. Казалось бы, у России куда больше оснований опасаться Запада, откуда к нам столько раз приходили чужие армии. Терроризм, НАТО, США – что угодно, но почему Китай? Из-за Даманского? С турками, шведами, французами, немцами Россия воевала куда чаще и страшнее. Но мы же не боимся, что турки заберут Крым, а финны – Выборг. Кто вообще решил, что китайцам нужен наш Дальний Восток? Почему не Вьетнам? Не Монголия? В конце концов (в начале начал) – не их же, китайский, Тайвань?

За последний век с небольшим Россия несколько раз вводила в Китай войска – не наоборот. Подавление Боксёрского восстания, Русско-японская, конфликт на КВЖД, помощь Китаю в войне против Японии, Советско-японская… Штурм Пекина русскими – не фантастика, не альтернативная история, а факт. Нет ли оснований у Китая подозревать, что Россия вслед за Крымом вспомнит о Порт-Артуре и КВЖД?[22] Чем мнение о «неизбежном» возвращении Аляски в Россию абсурднее мифа о «жёлтой угрозе»? У кого более раскосые и жадные очи?

Это раньше во Владивостоке было много китайцев, корейцев, японцев. Потом их не стало совсем – одни уехали, других выслали. С конца 1930-х во Владивостоке сколько-нибудь заметного числа китайцев не было (да и когда было, никто Приморье не отобрал). В 1990-х они появились вновь – торговцы, парикмахеры, рестораторы – но в очень небольшом числе: пара-тройка рынков, гроздь кафе-«чифанек»… Завязавшиеся контакты с китайским приграничьем помогли Приморью и Приамурью выжить после краха СССР. Кажется, в миф о китайской угрозе верят в основном в Москве и её окрестностях. Чем дальше от Китая находится автор очередной алармистской статьи, тем истовее он верит в миллионы китайцев, скрытно рассредоточившихся по Дальнему Востоку и мечтающих аннексировать Зауралье. Хотя китайцев на Дальнем Востоке нет как сколько-нибудь значимой статистической величины и нет совсем как категории политической, многие аналитики убеждены: если провести в Приморье референдум, миллионы китайцев (которых я не вижу, но они где-то есть и даже обладают правом голоса) выступят за включение Приморья в состав провинции Хэйлунцзян. Хорошо бы напомнить этим аналитикам приписываемую Андропову фразу: «Мы не знаем страны, в которой живём».

Популярна мантра о том, что китайцы «мыслят тысячелетиями», и вот, когда мы вымрем…

Давайте не вымирать.

Сам Китай, вопреки расхожим представлениям, отнюдь не перенаселён. Это на самом деле полупустая страна, подавляющее большинство населения которой сосредоточено на юге и востоке (даже если не рассматривать конспирологическую версию, согласно которой китайцев на самом деле куда меньше, чем декларирует Пекин; это, мол, уловка: нас тьмы, и тьмы, и тьмы…). Китайцы не хотят обживать даже свои «севера». И тем более не хотят отбирать у России Приморье с Приамурьем, даже если бы это было технически легко.

Рассветы и закаты

Чего не отнять у советской власти – она умела дать человеку дело. Даже так: Дело.

Мечта, которую норовят списать за экономической неэффективностью, не всегда выживает в столкновении с реальностью. Значит ли это, что нужно перестать мечтать?

Пик населённости Дальнего Востока пришёлся на 1991 год. Потом мы стали уезжать и умирать. Из восьми миллионов за два десятка постсоветских лет осталось шесть (сейчас – снова восемь за счёт включения в ДВФО Бурятии и Забайкальского края). С 1959-го по 1989 год число дальневосточников выросло на 3 млн человек, или 64,3 % – против 25,4 % по РСФСР и 37,3 % по СССР в целом. В 1991–2010 годах дальневосточников стало на 19 % меньше, причём 90 % потерь составил отток. Такой убыли не знает ни один другой регион; на самом Дальнем Востоке подобных потерь не было даже в Великую Отечественную.

В двадцатилетие 1939–1959 приморцев стало почти на полмиллиона (474,2 тысячи человек) больше. В двадцатилетие 1992–2012 – на 364 тысячи меньше: уехавшие, умершие, неродившиеся. И это – Приморье, самый южный, тёплый, комфортный регион Дальнего Востока. Северам куда хуже: Магаданская область только в 1991–2001 годы потеряла 40 % населения, Чукотка – 45 %.

Инопланетянин, увидев эти цифры, вправе усомниться: точно ли в 1940-х гремела великая война? А может, она началась в 1990-х и продолжается до сих пор?

«Жить и работать в Приморье», – говорил приморский губернатор, уехавший в Москву. «Нам здесь жить», – говорил другой, тоже уехавший. Не остался ни один. Главный магнит теперь – Москва, Дальний Восток размагнитился совершенно. Комсомольские стройки и распределение молодых специалистов по всем углам страны прекращены. Последним геополитическим проектом СССР стала прокладка БАМа; в 1990-х Дальний Восток бросили.

Ещё недавно территория страны расширялась, население росло. Потом наступила другая фаза – сжатия. Жизни человека не всегда хватает, чтобы уловить неторопливый ритм векового дыхания империи.

Империя – не что-то данное раз и навсегда, как может показаться при взгляде на карту. Это работа, сопоставимая с геологическими процессами, двигающими материки и вздымающими горы. Это баржа, которую тащат против течения из поколения в поколение. Иногда бечеву бросают, и баржа может разбиться, если её вовремя не подхватят новые люди.

Гончаров писал о Сибири: «Я теперь живой, заезжий свидетель того химически-исторического процесса, в котором пустыни превращаются в жилые места, дикари возводятся в чин человека, религия и цивилизация борются с дикостью и вызывают к жизни спящие силы. Изменяется вид и форма самой почвы, смягчается стужа, из земли извлекается теплота и растительность – словом, творится то же, что творится, по словам Гумбольдта, с материками и островами посредством тайных сил природы… И когда совсем готовый, населённый и просвещённый край, некогда тёмный, неизвестный, предстанет перед изумлённым человечеством… пусть тогда допрашивается история о тех, кто воздвиг это здание, и так же не допытается, как не допыталась, кто поставил пирамиды в пустыне».

Действительно, сегодня, глядя на россыпи ржавых двухсотлитровых бочек из-под солярки на северных побережьях, РИТЭГи – атомные маячки, заросшие взлётные полосы, противоатомные убежища для подлодок, вырубленные прямо в скале, испытываешь примерно те же чувства, что при виде египетских пирамид: кто всё это строил, как? Если бы мы не знали точно, что всё это сделано нашими соотечественниками одно-два-три поколения назад, мы бы в это нипочём не поверили. Как эти руины воспримут те, кто придёт (уже приходит) после нас? Ощутят их своими или взглянут на них так же, как мы смотрим на идолов острова Пасхи? Как современные итальянцы – на древних римлян, как нынешние египтяне – на тех, пирамидальных?

Дом удивительно быстро ветшает, если человек перестаёт в нём жить. Руины зарастают травой, потом кустами, деревьями.

Так умер городок ПВО на дальневосточном острове Аскольд: замершие грузовики, водопровод, пустые дома…

На островке Фуругельма стоял гарнизон – теперь остался только кордон заповедника. Торчащие в небо печные трубы, развалины дома комсостава, снарядные погреба… На сопке – могила красноармейца Николая Единцова, умершего в 1939 году. История его жизни и смерти давно забыта. На другой сопке – четыре 130-мм орудия, которые в 1945-м на пределе дальности били по позициям японской армии в Корее, помогая нашему десанту. На ржавых стволах сидят чайки. Почти тропические заросли: лианы, пробковое дерево, рододендроны. В море мелькают головы нерп и колышутся поплавки, сорванные штормом с корейских сетей. Заросшие руины кажутся остатками какой-то древней цивилизации вроде чжурчжэньской или бохайской. Советская эпоха отдалилась, как Древняя Греция. Неужели мы вправду – внуки самураев и атлантов? И как всё это вообще могло случиться, как можно было освоить эту огромную мёрзлую территорию, заселить её, развить, защитить?

Русский остров: Ворошиловская батарея – гигантские орудийные башни; руины казарм из кирпича с клеймом «2РОВСК» – «2-я Русского острова войсковая строительная комиссия»; батареи на мысах, форты на сопках; ленинские комнаты и библиотеки, покрытые слоем рваных, многократно вымокших и высохших, грязных трупов книг.

В куче мусора обнаружился бетонный бюст. Поставив его «на ровный киль», долго идентифицировал лицо. Чётко видны дужки очков; нос и подбородок деформированы… Пришёл к выводу, что памятник, павший жертвой беспамятства, – Калинину.

Они по-прежнему нас сторожат, пусть даже потомки не помнят их имён и лиц, как принято забывать старых, отринутых богов. Отблески их свинцовых взглядов – в бортах кораблей, стоящих в Золотом Роге. Несгибаемость скульптурных спин угадывается в стройности пограничных столбов, огораживающих территорию по-прежнему самой большой страны планеты.

Иногда памятниками становятся вышедшие на пенсию боевые самолёты: МиГ-23 в Угловом, МиГ-17 в Чугуевке, Ту-16 в Воздвиженке, Су-7 в Хороле, МиГ-21 в Новосысоевке, Су-15 в Золотой Долине, Як-38 в Фокино – бывшем Шкотово-17 (кодовые названия закрытых городов похожи на имена радиоактивных изотопов: какой-нибудь цезий-137)… Раз не случилось новой большой войны, значит, они нас защитили. А теперь превратились в окостеневшие мумии ушедшей цивилизации, небезобидные тотемы. Казармы, аэродромы, дороги, ракетные шахты, запасные полосы для ракетоплана «Буран» – целый параллельный мир, священнослужители которого приращивали мускулы нашей демографии и географии.

Остров Путятина: причал, посёлок, озеро с лотосами. Остатки имения «Родное» того самого Алексея Старцева, сына декабриста Бестужева. Из кирпича с клеймом Startseff построено, наверное, пол-Владивостока. На Путятине Старцев построил фарфоровый завод, разводил лошадей и оленей, занимался шелко– и пчеловодством, выращивал абрикосы и персики. В советское время остров жил другой энергией, уже не подвижнической, а государственной. Здесь появился рыбокомбинат, зверосовхоз с оленями и норками… На путятинской школе – мемориальная доска учителя русского языка, корейца Александра Мина. Преподавал в 1932–1937 годах, был выслан в Среднюю Азию. Оборонял Москву, сражался в Курской битве, погиб в 1944 году на Украине. Посмертно капитан Мин стал Героем.

…А потом и от этой эпохи кирпича на кирпиче не осталось. Обломки старинных, мясного цвета старцевских кирпичей перемешаны с советскими силикатными. Бюст на могиле Старцева и уцелевший на одном из зданий профиль Ильича равно принадлежат призрачному и невозвратному прошлому. Эпохи слиняли, кончились, как двухсерийное кино о любви и смерти. Островной посёлок остался, но, кажется, лишился сюжета существования. Новое время ещё не создало здесь того, от чего могут остаться хотя бы руины. Их роль играют ржавые остовы старых «королл» и «паджериков», ввезённых в 1990-х из Японии.

Полтора столетия назад Пржевальский осматривал в Приморье остатки средневековых построек. Писал: «В глубоком раздумье бродил я по валам укреплений, поросших кустарником и густой травой, по которой спокойно паслись крестьянские коровы. Невольно тогда пришла мне на память известная арабская сказка, как некий человек посещал через каждые пятьсот лет одно и то же место, где встречал попеременно то город, то море, то леса и горы и всякий раз на свой вопрос получал один и тот же ответ, что так было от начала веков».

Интересно, что напишут о нас археологи будущего.

Акватория: человеки и пароходы

Тихий океан – Средиземное море будущего.

Александр Герцен

Океан един. Континент раздроблен.

Пётр Савицкий

Я упиваюсь твоей синевой,

Я улыбаюсь чаще,

И уж не нужно мне ничего —

Ни гор, ни степей, ни чащи.

Недаром храню я, житель земли,

Морскую волну в артериях

С тех пор, как предки мои взошли

Ящерами на берег.

Илья Сельвинский

После того как отзвучит последний выстрел и последний военный взрыв, в мире ещё останутся шовинисты. Это люди с морских побережий…

Это будет чисто географический шовинизм, который приобретается вместе с ордером на квартиру в прибрежном посёлке.

Олег Куваев

Громкий океан

Слова, вынесенные в первый эпиграф, Герцен в «Былом и думах» снабдил примечанием: «С большой радостью видел я, что нью-йоркские журналы несколько раз повторили это». В старом и новом Йорках значение океана вообще и Тихого в частности поняли куда раньше нас.

Англию звали «владычицей морей». В «Острове Сокровищ» посетители трактира «Адмирал Бенбоу» восхищаются пиратом, пьяницей и дебоширом Билли Бонсом: «Именно такие люди, как наш капитан, сделали Англию грозой морей». Даже благовоспитанный сквайр Трелони говорит о пирате Флинте: «Испанцы так боялись его, что, признаюсь вам, сэр, я порой гордился, что он англичанин». Британские подлодки обеих мировых войн, возвращаясь из удачного похода, поднимали над рубкой «Весёлого Роджера» с черепом и костями.

Русские долго считались нацией сухопутной.

Только выход в Ледовитый и Тихий океаны превратил европейскую, речную, континентальную Россию в страну океанскую и глобальную. Ни Маркизова лужа, ни Черноморье не давали нужного простора. Если малёк симы не выйдет на океанский простор, он не вырастет в полноценного красивого лосося, оставшись на всю жизнь мелкой речной пеструшкой. Именно на востоке и севере Россия распахнулась на весь мир, хотя, кажется, до сих пор не вполне осознала себя в качестве морской державы[23]. И всё-таки это Россия обживала полюса, открывала Антарктиду (экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева на деревянных парусных шлюпах, без современных средств навигации, обнаружила самый южный материк в 1820 году, опровергнув мнение Кука о нерешаемости этой задачи, – последнее географическое открытие, достойное именоваться по-настоящему великим)[24], держала в далёких морях крупнейшие в мире китобойные флотилии, строила лучший – вернее, единственный в мире – ледокольный флот, рассылала подводных «стратегов» по всей планете, создавала свою школу океанологии и управляла орбитой прямо с просторов Тихого. Всё это позволяло нам выживать, восстанавливаться, расти.

Началом русского мореплавания на Тихом океане считается выход казаков Ивана Москвитина в Охотское море 1 октября 1639 года. Москвитинская «лодья» по современным меркам кажется судёнышком смешным, но великим был день: русские – и вообще европейцы – впервые вышли к Тихому океану в его северо-западной части. Географический облик России обрёл эстетическую завершённость, западные моря уравновесились восточными. Пусть это был всего лишь эскиз, пусть у России тогда ещё не было ни Приморья, ни Приамурья – всё это уже предполагалось, прямо следовало из открытий Москвитина, предопределивших появление и капитана Невельского, и дипломата Муравьёва. Ещё не было Петербурга и «окна в Европу», а русские уже шли тихоокеанскими водами. Эта дата могла бы стать национальным праздником – Тихоокеанским днём России.

Здесь же, на охотоморском побережье, в устье Ульи, москвитинцы зимой 1639–1640 годов соорудили «плотбище» – первую тихоокеанскую верфь, где построили два семнадцатиметровых коча; так начиналась история дальневосточного судостроения и Тихоокеанского флота. Именно Москвитин открыл для русских Охотское (Ламское) море, привёз первые сведения о Шантарах, Амуре, Сахалине. К сожалению, о Москвитине мы мало что знаем, хотя он – из тех, кого Ломоносов называл «колумбы росские». Россия не сама «прирастала» (если вспомнить известные слова того же Ломоносова) Сибирью – это был итог долгой работы поколений.

В 1716 году Козьма Соколов построил в Охотске ладью «Восток» и достиг на ней Камчатки.

В 1731 году Анна Иоанновна подписала указ об учреждении Охотской военной флотилии.

В 1740-м в Охотске построили пакетботы «Святой Пётр» и «Святой Павел» для похода Беринга и Чирикова к берегам Америки (имена судов впоследствии переплавились в название Петропавловска-Камчатского).

В 1741-м открылась Якутская навигацкая школа – первая за Уралом.

Название «Тихий океан» никуда не годится. Тихим его окрестил европеец Магеллан.

Тихий называли Восточным и Великим. Последнее – лучше всего.

Тихоокеанский флот по-английски – Pacific Fleet, то есть миролюбивый, пацифистский. Вежливые люди в тельниках. Символом ТОФ мог бы стать значок-«пацифик»: мы мирные люди, но наш броненосец.

Тихоокеанским огненным кольцом называют область, в которой находится большинство действующих вулканов планеты и чаще всего случаются землетрясения. Здесь Земля дышит, колеблется. Здесь всё ещё длится живая, созидательная стадия геологической истории.

Приезжие спрашивают, глядя на жидкую оправу Владивостока:

– Это океан или море?

– Это Амурский залив, – отвечаю я и слышу разочарованное:

– А, залив…

Никогда не понимал условности проведённых человеком границ – что между Европой и Азией, что между морями и океанами. Каждая капля солёной воды – океан, зовём ли мы его отдельные органы морями, заливами, бухтами, проливами, лиманами, шарами или губами.

Более того, вода в некотором смысле тоже земля, «голубой континент».

Споры о геологической природе арктического шельфа имеют прямое политическое значение: мир готовится к переделу Арктики, долго казавшейся никому не нужной. Соглашение Шеварднадзе – Бейкера 1990 года, по которому американцам досталась часть советского шельфа Берингова моря, – наша территориальная потеря. Решение ООН 2014 года, признавшее Охотское внутренним морем России, – наше территориальное приобретение.

Россия не видит берегов.

У нас нет границ – только горизонты.

Корабли не тонут

Конечно, я читал о плотности, плавучести, силе Архимеда, но всё равно до конца не понимаю, почему корабль железный, а не тонет. Мне это кажется чудом.

В английском языке понятие ship – корабль – традиционно было одушевлено и имело женский род, откуда пошёл термин sistership (однотипное судно). Как это могло бы звучать по-русски – кораблиха, корабльша, кораблесса, кораблинья?

У людей – прописка, у кораблей – приписка. Если в «прописке» слышится что-то полицейское, то насколько иначе звучит кораблиный «порт приписки» – родная гавань. Без порта приписки корабль испытывал бы космическое, вернее, океанское сиротство.

История Владивостока может быть написана по истории его кораблей. Они – полноправные граждане морских городов. У них есть имена, а теперь даже номера мобильных телефонов.

О каждом из кораблей можно написать роман.

В 1860-м основателей Владивостока – тех самых прапорщика Николая Комарова и его стройбатовцев[25] – высадил на берег Золотого Рога транспорт «Манджур» (тогда писалось именно так), которым командовал капитан-лейтенант Алексей Шефнер, дед поэта Вадима Шефнера.

Это было время, когда прапорщики создавали города.

В 1878 году в России запустили краудфандинг – сбор средств на строительство судов. Первыми пароходами новой судоходной компании – Добровольного флота – стали «Россия», «Москва», «Петербург», «Нижний Новгород». Начались рейсы «Доброфлота» между Одессой и восточными портами России (новую линию опробовали на каторжанах, после чего пришла очередь вольных переселенцев). Чехов, возвращавшийся с Сахалина на «Петербурге», писал: «С пароходами “Доброфлота” на Дальний Восток пришла цивилизация».

Первые улицы Владивостока названы именами кораблей – Американская (впоследствии Светланская) и Алеутская. Бухты Владивостока – опять же из-за кораблей – получили гомеровские имена: Диомид, Улисс, Патрокл… Из-за кораблей же на карты попало разношёрстное воинство: Джигит, Абрек, Разбойник, Наездник, Опричник, Стрелок, Витязь.

А сколько бухт, мысов, сопок названо фамилиями моряков – не только адмиралов, но лейтенантов, прапорщиков, гардемаринов…

Первые монументы Владивостока – обелиск в честь Невельского и памятник погибшему экипажу шхуны «Крейсерок» у Матросского клуба.

Сначала это была шхуна «Генриетта», приписанная к порту Сан-Франциско. Под командованием капитана Декстера она вела незаконный промысел в российских водах. Согласно «Общим правилам рыболовства» (1884) браконьер подлежал конфискации, команда – отправке на каторгу. В 1886 году шхуну с грузом китового уса, моржовых клыков и шкур арестовал у чукотских берегов русский клипер «Крейсер». «Генриетту» включили в состав Сибирской флотилии под именем «Крейсерок» и отправили стеречь российские границы и котиковые лежбища. Осенью 1889 года «Крейсерок» захватил у восточного берега Сахалина другую американскую шхуну, «Розу», и повёл её во Владивосток. В проливе Лаперуза суда попали в жестокий шторм. Моряк по фамилии Корсунцев, находившийся на борту «Розы» и чудом спасшийся (добрался до сахалинского берега), свидетельствовал: когда шхуну выбросило на камни, у шлюпок началась свалка; матрос Трапезников, призвавший американцев к порядку, получил удар в шею ножом. Шлюпку «Розы» подобрал «Крейсерок», но до Владивостока не дошёл – тоже погиб. То ли из-за обледенения, то ли в результате стычки с американцами, не желавшими на каторгу.

История «Крейсерка» отсылает к «Морскому волку» Джека Лондона, где американские зверобои, промышляющие у российских (сибирских) берегов, больше штормов и рифов боятся русских сторожевиков и каторги.

Та же самая тема – в «Стихах о трёх котиколовах» (The Rhyme of the Three Sealers) Киплинга 1893 года, где впервые большой литературой замечен Владивосток:

Свинцом и сталью подтверждён, закон Сибири скор:

Не смейте котиков стрелять у русских Командор![26]

В оригинале – не «закон Сибири», а «закон московита» – Law of the Muscovite; вместо не названных Киплингом Командор упоминаются некие острова в the Smoky Sea. Но переводчики не грешат против исторической точности: у Киплинга упоминается смерть Беринга, случившаяся именно на Командорах, а один из героев говорит, что к северу от 53-й параллели не действуют ни человеческие, ни Божьи законы (Командоры расположены на 54-м и 55-м градусах северной широты).

Дальше:

…И вот браконьеры из года в год идут по запретный

мех.

Японец медведя русского рвёт, и британец не хуже

рвёт,

Но даст американец-вор им сто очков вперёд.

Один из браконьеров маскировался русским флагом и был поэтому атакован другим, который не желал идти под конвоем «на верную смерть во Владивостокский порт» (And lie for a rotting contraband on Vladivostock slip).

Дальше:

Ибо русский закон суров – лучше пуле подставить

грудь,

Чем заживо кости сгноить в рудниках, где роют

свинец и ртуть.

Итог:

И красной радугой била кровь, пузырясь по палубам

вширь,

И золото гильз среди мертвецов стучало о планширь.

Джек Лондон знал эти стихи, даже цитировал их в эпиграфе к рассказу «Строптивый Ян». А в год, когда Киплинг их сочинил, Джек сам был среди героев этой поэмы: именно в 1893-м он шёл на шхуне «Софи Сазерленд» к берегам России бить котиков. Теоретически семнадцатилетний Лондон мог угодить на русскую каторгу, и тогда мы бы имели совсем другого писателя.

Киплинг пишет Vladivostock; в рассказе Джека Лондона 1900 года на ту же тему «Исчезнувший браконьер» (The Lost Poacher) название пишется уже по-современному: Vladivostok. То же – у Джойса в «Улиссе»: Alexander J. Christ Dowie, that’s yanked to glory most half this planet from ‘Frisco Beach to Vladivostok[27].

В «Исчезнувшем браконьере» один из гребцов говорит: «Уж лучше умереть, чем попасть в Сибирь… Будешь там работать до тех пор, пока не подохнешь. И никогда не увидишь дневного света! Рассказывают, как одного парня приковали к напарнику, а тот взял да умер». В «Морском волке» об американских браконьерах, пойманных на острове Беринга (один из Командорских) и отправленных в Сибирь, рассказывает матрос по прозвищу Смок – не отсылка ли к киплинговскому Smoky Sea? В «Морском волке» говорится о сибирских соляных копях, в балладе Киплинга – о ртутных рудниках. Гребец из «Исчезнувшего браконьера» упоминает и соляные, и ртутные копи. Тема не отпускала Джека: герой его рассказа «Неукротимый белый человек» (1911) Джон Саксторт когда-то бил тюленей, но «шхуна, на которой он служил, была захвачена русским крейсером, и всю команду отправили на соляные копи в Сибирь».

Подводная лодка С-56, заложенная в Ленинграде по немецкой лицензии и достроенная во Владивостоке, в 1942 году совершила переход через Тихий океан и Атлантику на Северный флот. Топила немецкие корабли у норвежских берегов, став самой эффективной подлодкой СССР в применении торпедного оружия (по суммарному тоннажу отправленных на дно целей С-56 Григория Щедрина отстаёт от С-13 Александра Маринеско и Л-3 Петра Грищенко, по общему количеству побед – от той же Л-3 и К-1 Михаила Августиновича, результаты которых достигнуты в основном постановкой мин). В 1954 году гвардейская С-56 Северным морским путём вернулась на Тихий океан, первой из субмарин совершив полную кругосветку. С 1975 года – на почётной пенсии: лодку установили на Корабельной набережной во Владивостоке, С-56 стала непотопляемой навсегда.

Среди знаменитых матросов-срочников ТОФ – Юз Алешковский, Никита Михалков, Евгений Гришковец, Илья Лагутенко.

В 1960-м на весь мир прославились младший сержант Асхат Зиганшин, рядовые Анатолий Крючковский, Филипп Поплавский, Иван Федотов. 17 января баржу Т-36, на которой ночевали четверо срочников (даже не матросов, а солдат), унесло с Итурупа в открытый океан. Скорлупка, не предназначенная для дальних походов, болталась в море 49 дней. В кубрике – койки и печка, из запасов – буханка хлеба, немного гороха и пшена, ведро картошки, банка с жиром, три коробка спичек и ржавая – «техническая», но пресная вода. «Если бы дурная мысль забрела в голову, дня не прожили бы. Прекрасно понимал это, сам не раскисал и ребятам не давал, пресекал любые пораженческие настроения», – вспоминал Зиганшин (когда он умер под Петербургом в 2017-м, последним живым участником легендарного дрейфа остался киевлянин Крючковский). Как ни пытались растянуть припасы, 23 февраля иссякли последние. Ели мыло, зубную пасту. Съели ремешок от часов, кожаный пояс от брюк, взялись за кирзовые сапоги – резали голенище на кусочки, кипятили в морской воде, обжаривали на машинном масле… Наконец бойцов подобрал американский авианосец «Кирсардж». Меня особенно восхитило то, как Зиганшин – уже дошедший, галлюцинирующий от голода – просил у американцев солярки, продуктов и карту: дальше, мол, пойдём сами, холодная война всё-таки… Бойцов, переправленных из США на родину, наградили орденами Красной Звезды. Министр обороны Малиновский подарил штурманские часы – «чтобы в другой раз не заблудились». Героям приходили телеграммы от Хемингуэя, Бомбара, Хейердала. Пахмутова и Добронравов написали песню «О четырёх героях». Первая (или «нулевая», если первой считать «Татуировку») песня Высоцкого называлась «Сорок девять дней», исполнялась на мотив «Батальонного разведчика».

Самое мореходное, непотопляемое судно – танкодесантная баржа, если на ней трое солдат и с ними толковый сержант. В экстремальных условиях «Тихого» океана выковывались новые люди: дрейфовали, но не дрейфили. Солдаты-срочники становились героями-робинзонами, флотский бухгалтер – грозным снайпером Зайцевым. Здесь создавался не имевшийся в природе суперсплав – легче титана, твёрже вольфрама, дороже платины.

Но если Зайцеву или Зиганшину досталась слава, то сколько подобных историй осталось запечатлёнными лишь в уютных бесхитростных книжках давно умершего «Дальиздата», а ещё больше – в устных легендах, которые теряются с каждой сменой поколений.

Флагманом дальневосточного пассажирского флота считался паротурбоход «Советский Союз», полученный по репарациям от Третьего рейха. Ходили легенды, что на этом пароходе была личная каюта Гитлера на карданном подвесе (дабы фюрера не укачивало), что судно из-за своих габаритов не могло развернуться в Золотом Роге и его чуть не наполовину обрезали, что первоначально оно называлось «Адольф Гитлер»…

На самом деле стодевяностометровое судно, сошедшее с гамбургских стапелей в 1922 году, называлось Albert Ballin. После прихода Гитлера к власти его переименовали в Hansa, в 1939-м передали кригсмарине – военно-морским силам. В марте 1945 года Hansa, подорвавшись на мине у порта Варнемюнде, легла на грунт. После войны судно подняли, переименовали в «Советский Союз» и отправили на Дальний Восток.

Именно с «Советского Союза» в декабре 1974 года бежал за границу невыездной водолаз, диссидентствующий йог, инструктор по глубоководному погружению Института биологии моря (Владивосток) Станислав Курилов. Он решил бежать с парохода во время круизного тура «Из зимы в лето» – к экватору и обратно без захода в иностранные порты. Побег с «Советского Союза» и из Советского Союза удался: проплыв, как утверждается, за двое с лишним суток сотню километров, Курилов добрался до Филиппин. Впоследствии жил в Израиле, предисловие к его книге написал Василий Аксёнов. Утонул во время водолазных работ в 1998 году в возрасте шестидесяти одного года.

А «Советский Союз» в 1980-м поставили на прикол и стали готовить к сдаче на металлолом. Специально переименовали в «Тобольск», чтобы не разделывать на металл «Советский Союз». В 1982 году судно вышло в последний рейс – в Гонконг, где его порезали на иголки.

Не прошло и десятка лет, как та же участь постигла Советский Союз без кавычек.

Саблиных в русском флоте было немало: Алексей Саблин (1756–1834) – вице-адмирал, участник Русско-шведской войны; Михаил Саблин (1869–1920) – вице-адмирал, командующий Черноморским флотом, участник Цусимского сражения; Николай Саблин (1880–1937) – участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской; ещё один Николай (1880–1962) – участник обороны Порт-Артура, начальник Сатакундской флотилии…

Наконец, Валерий Саблин. Ленинградец, потомственный военный моряк.

Саблин считался отличным офицером. После окончания академии был назначен замполитом на большой противолодочный корабль Балтийского флота «Сторожевой»; награждён орденом «За службу Родине» 3-й степени.

Вечером 8 ноября 1975 года образцовый военмор поднял мятеж. «Сторожевой» стоял в Риге, многих офицеров из-за праздника на борту не было. Заперев командира корабля Анатолия Потульного в каюте, капитан третьего ранга Саблин выступил перед офицерами и мичманами. Объявил: руководство СССР забыло ленинские нормы, в стране расцвели очковтирательство и бюрократия. Саблин объявил, что принимает командование кораблём на себя, ведёт его в Кронштадт и требует телеэфира. «Сторожевой» направился к выходу из Рижского залива.

Старший лейтенант Фирсов сумел ночью покинуть «Сторожевой» и добраться до стоявшей на рейде подлодки. В два ночи о ЧП доложили главкому адмиралу Горшкову. Началось преследование мятежного БПК. Командование опасалось, что Саблин угонит корабль в Швецию: до шведских вод было сорок с небольшим миль, до Кронштадта – свыше трехсот. Именно в Швецию в 1961 году угнал плавучую базу подводных лодок «Смольный» офицер Йонас Плешкис. БПК проекта 1135 «Сторожевой» был кораблём новым и, безусловно, интересовал иностранные разведки.

Утром один из преследовавших БПК лётчиков положил бомбу под корму «Сторожевого». Тот потерял управление и закружился. В это же время матросы освободили командира «Сторожевого», он поднялся на мостик и из пистолета прострелил Саблину ногу. Корабль вернули в Ригу, замполита арестовали. В августе 1976 года Саблина, признанного виновным в измене Родине, расстреляли. Самый активный его помощник, матрос Александр Шеин, получил восемь лет, остальные отделались увольнениями или взысканиями. Экипаж «Сторожевого» расформировали.

День своего выступления Саблин приурочил к семидесятилетию мятежа на крейсере «Очаков», поднятого лейтенантом Шмидтом в ноябре 1905 года. Саблин очень интересовался личностью Петра Шмидта. Даже сыну завещал собственноручно написанный портрет мятежного лейтенанта, который, кстати, тоже увлекался живописью. Шмидта расстреляли в тридцать девять, Саблина – в тридцать семь.

История эта (кстати, упомянутая в «Охоте за “Красным Октябрём”» Тома Клэнси) до сих пор вызывает вопросы. Одни сомневаются во вменяемости Саблина, другие считают его честным идеалистом, третьи – агентом иностранной разведки… На магнитной ленте сохранилось обращение Саблина к советскому народу. «Наше выступление не есть предательство Родины, а чисто политическое, прогрессивное выступление… Мы наблюдаем игру в формальный парламентаризм при выборах в советские органы и в исполнении Советами своих обязанностей… Судьба всего народа находится в руках избранной элиты в лице Политбюро ЦК КПСС… Пропала вера в существование справедливости в нашем обществе… Мы должны честно признаться, что у нас нет политического или общественного органа, который бы позволил развернуть дискуссию по многим спорным вопросам общественного, политического, экономического и культурного развития нашей страны, так как всё находится под давлением партийных и государственных органов». Саблин призывал к новой коммунистической революции. Заявлял: «Нынешний государственный аппарат будет основательно очищен, а по некоторым узлам разбит и выброшен на свалку истории, так как он глубоко заражён семейственностью, взяточничеством, карьеризмом, высокомерен по отношению к народу. Во-вторых, на свалку должна быть выброшена система выборов, превращающая народ в безликую массу. В-третьих, должны быть ликвидированы условия, порождающие всесильность и бесконтрольность государственных органов».

В 1994 году Военная коллегия Верховного суда пересмотрела дело Саблина и заменила расстрел – посмертно! – десятью годами лишения свободы. Гипотетически Саблин мог выйти на волю в 1985 году. В перестройку его заявления показались бы уже не крамольными, а, напротив, слишком консервативными или даже ретроградными, примерно как письмо Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» 1988 года. Куда более антисоветскими, чем действия Саблина, стали риторика и практика верховной власти.

Про «Сторожевой» ходили слухи: будто бы корабль после подавления мятежа переименовали или даже сразу отправили на металлолом. Это не так. Корабль попал – словно в ссылку – на Тихоокеанский флот, где прослужил ещё целую четверть века.

«Сторожевых», как и Саблиных, в истории российского флота было несколько: один защищал Порт-Артур и был затоплен при сдаче крепости, другой воевал в Первую мировую и ходил в Гражданскую под красным флагом, третий участвовал в обороне Ленинграда и был потоплен немецкой авиацией в 1941 году. Что до саблинского, то он уже на Камчатке был, как и другие БПК того же проекта, переведён в класс сторожевых кораблей – СКР. Получилось тавтологично: сторожевой корабль «Сторожевой».

Получив новый экипаж, «Сторожевой» служил безупречно, словно пытаясь реабилитироваться за историю 1975 года. Брал призы главкома ВМФ, признавался лучшим кораблём ТОФ, был первым в минной постановке. Принимал участие в поиске ядерной боеголовки, потерянной подлодкой в 1977 году у берегов Камчатки. В 1980 году выполнил задание командования – засёк в районе Сингапура американский крейсер «Лонг Бич». Спасал экипаж подлодки К-429, затонувшей в 1983 году. Ходил в дальние походы – от Камчатки до Индийского океана.

Капитан первого ранга в отставке Михаил Храмцов в 1977–1984 годах командовал на Камчатке той самой 173-й бригадой противолодочных кораблей, куда попал «Сторожевой». Историю с саблинским мятежом не афишировали, но все знали, что это за корабль. «У него на трубе были заплатки от пробоин. Его же сначала обстреляли из авиапушки… Лётчика наградили орденом, который он ни разу не надел», – вспоминал Храмцов.

В начале 1980-х «Сторожевым» на Камчатке командовал Михаил Ежель, уроженец Украинской ССР, прошедший на ТОФ путь от командира зенитно-ракетной батареи эсминца до комбрига и командира дивизии противолодочных кораблей. С 1993 года Ежель – на Украине – был главкомом военно-морских сил, в 2010–2012 годах занимал пост министра обороны Украины. В 2013 году президент Янукович назначил его послом в Минске, в 2015-м президент Порошенко его от этой должности освободил. В 2014 году стало известно, что в отношении Ежеля власти Украины завели около пятидесяти уголовных дел. Судя по сообщениям украинских СМИ, Ежель – министр обороны в правительстве Януковича – то ли разворовал, то ли развалил украинскую армию. В 2016-м Главная военная прокуратура Украины объявила Ежеля в розыск, сам он остался в Белоруссии.

В 1990-е годы корабли проекта 1135 один за другим отправляли на покой. «Сторожевой» списали одним из последних – в 2002 году. Спустили флаг, исключили из списков флота. Пустили на гвозди – лучшие гвозди в мире.

В 2010 году морпехи с большого противолодочного корабля «Маршал Шапошников» Тихоокеанского флота (в просторечии – «Шапка») освободили танкер «Московский университет», захваченный сомалийскими пиратами. Пиратов, по официальной версии, отпустили; вскоре их лодка исчезла с экранов радаров – «они утонули».

Больше, чем ракетный крейсер или десантный корабль, о войне говорит самим своим видом плавучий госпиталь «Иртыш», ошвартованный в центре Владивостока, – с красными крестами на белом, чуть поржавевшем, как бинт, борту.

«Я список кораблей прочёл до середины», – писал поэт, не переживший владивостокской зимы 1938–1939 годов. Отечественный ВМФ не уступает гомеровской флотилии. Вот далеко не полный перечень эсминцев, сошедших в разное время со стапелей Амурского судостроительного завода. Имянаречение кораблей не терпит случайностей – это строгая система, целый церемониал. В данном случае стояла задача подобрать прилагательное на «в». Вот что вышло:

«Внушительный»;

«Выносливый»;

«Властный»;

«Встречный»;

«Ведущий»;

«Важный»;

«Вспыльчивый»;

«Величавый»;

«Вёрткий»;

«Вечный»;

«Вихревой»;

«Видный»;

«Верный»;

«Внезапный»;

«Внимательный»;

«Выразительный»;

«Волевой»;

«Вольный»;

«Вкрадчивый»;

«Вдумчивый»;

«Вразумительный»;

«Вызывающий»;

«Веский»;

«Вдохновенный»;

«Возмущённый»;

«Возбуждённый»;

«Влиятельный»;

«Выдержанный»… – и так далее.

Многим заслуженным судам не досталось и сотой доли славы, выпавшей на долю «звёзд». Но как забыть трудяги-паромы: «Бригадир Ришко», «Уссурийский залив», «Залив Восток» – столько лет возившие нас на Русский, на Песчаный, на Попова? А северокорейские рыбацкие шхунёшки, которые после шторма десятками выбрасывает на наше побережье – иногда с рыбаками, иногда даже с живыми? А знакомые по старым фотоснимкам китайские лодки, которые во Владивостоке называли «шампуньки» (слово, родственное «сампану»)?

У Владивостока целых два tall ship’а – редкий город мира может этим похвастаться – «Паллада» и «Надежда», учебные трёхмачтовые парусники.

На «Надежде» я в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет однажды взобрался на крюйс-брам-салинг, то есть почти на самый верх бизань-мачты, ночью, в дождь, после доброй порции водки из металлической баночки Black Death.

С занятий в морской школе запомнилось несколько узлов – прямой, выбленочный, беседочный, несколько команд – «шабаш, рангоут ставить», «вёсла на валёк»… С военных сборов во флотской учебке – выражение «Проявите флотскую смекалку».

Из занятий парусным спортом я понял, что такое киль и как он важен не только для корабля, но и для человека. Понял, почему парусное судно может идти против ветра – не прямо навстречу, но скулой, лавируя, меняя галсы, дрейфуя и всё-таки взбираясь на ветер. Парус – верхняя часть айсберга, киль – подводная, незаметная, но очень важная. Без киля самый лучший парус бесполезен; лучше лишиться паруса, чем киля.

Крушения русских кораблей на Тихом океане начались с середины XVII века.

В июне 1648 года семь кочей, выйдя из Нижнеколымского острога, пошли вокруг Чукотки. К октябрю уцелело два, большинство участников похода погибли. Коч Дежнёва выбросило на берег в районе устья реки Анадырь; лишь коч Попова благополучно достиг Камчатки. Условия для мореплавания в тех краях и сегодня считаются сложными, а тогда – на скорлупках, без навигационных приборов?

В неполном списке погибших в восточных водах российских кораблей и судов – около девятисот имён. «Когда читаешь донесения и слушаешь рассказы о том, как погибала “Диана”, хочется плакать, как при рассказе о медленной агонии человека», – писал Иван Гончаров. Дно морей – настоящее кладбище. Коренные приморцы говорят о смерти: «уйти к верхним людям»; здесь можно сказать – «уйти к нижним кораблям». Море – опрокинутое небо.

Корабли садятся на камни, взрываются, гибнут от обледенения, стискиваются айсбергами, пропадают без вести, тонут в шторм, переворачиваются у пирсов. Остовы погибших кораблей похожи на скелеты гигантских китообразных, выбросившихся на берег и объеденных участниками круговорота материи в природе. Корабельные кили и шпангоуты – позвоночники с рёбрами, напоминающие о том, что всё в мире похоже. У приморских берегов находят ядра и гильзы, фарфоровых Будд и бронзовые лампы, гарпуны, уключины, глиняные грузила (во время и после войны не хватало металла).

Осенью 1922 года наступление красных войск на Приморье поддерживали корабли Амурской флотилии. Бронекатер «Барс» затонул в озере Ханка в шторм, был поднят и вошёл в состав китайского, а затем маньчжурского флота. Вторично, уже насовсем, потоплен там же, на Ханке, советскими бронекатерами в августе 1945 года.

В 1934 году в Чукотском море был раздавлен льдами и затонул пароход «Челюскин». В 1965 году у Чукотки погиб раздавленный льдами теплоход «Витимлес». В 1983 году в проливе Лонга между материком и островом Врангеля была раздавлена льдами и ушла на дно «Нина Сагайдак».

В декабре 1939 года пароход «Индигирка», шедший из Магадана во Владивосток, натолкнулся на подводные камни и затонул у берегов Хоккайдо. На пароходе находились более восьмисот отбывших срок заключённых, пятьдесят этапируемых на пересмотр дел, вольные дальстроевцы. Погибло около семисот человек, часть спасли японцы. Как раз в конце 1939 года на колымском прииске Мальдяк работал молодой конструктор, зэка Королёв. В декабре его дело благодаря хлопотам лётчиков Громова и Гризодубовой направили на пересмотр. Королёва вызвали в Москву, в «туполевскую шарашку». Покидать Колыму он должен был на «Индигирке», но по дороге с прииска заболел и попал в лазарет. Возможно, именно эта случайность сохранила жизнь отцу советской космонавтики.

Во время Второй мировой дальневосточные торговые суда гибли от японских, немецких, американских бомб и торпед. На дно в 1941–1945 годах ушло двадцать четыре судна Дальневосточного пароходства – в Арктике, Атлантике, Тихом и Индийском океанах. Десять потопили немцы, восемь – японцы (задолго до вступления СССР в войну против Японии), шесть – союзники-американцы по ошибке. От американской торпеды погиб «Ангарстрой» в Восточно-Китайском море, причём экипаж спас японский сухогруз. Так же пошла на дно «Обь» у Камчатки. Командир американский подлодки SS-281 Sunfish сказал, что в темноте принял советский пароход за японское судно, хотя на бортах «Оби» были нарисованы флаги СССР, в ночное время их освещали. Американская подлодка SS-276 Sawfish под командованием лейтенант-коммандера Сэндса за одни сутки потопила два советских парохода – «Колу» и «Ильмень». Пароход «Белоруссия», шедший в марте 1944-го на выручку зажатому льдами пароходу «Маныч», был торпедирован в Охотском море американской субмариной SS-381 Sand Lance. Двадцать два моряка погибли сразу, на шлюпки перебрались ещё двадцать восемь. Выжили лишь двое – кочегары Яков Почернин и Иван Петровичев, дошедшие льдами до Итурупа (откуда двумя с небольшим годами ранее ударное соединение японского авианесущего флота направилось к Пёрл-Харбору, а через шестнадцать лет отсюда же начнёт свой дрейф зиганшинская баржа Т-36). Последним советским торговым судном, погибшим в годы Второй мировой войны, стал «Трансбалт», шедший в июне 1945-го из Сиэтла во Владивосток. Его потопила в районе пролива Лаперуза американская подлодка SS-411 Spadefish. Командовавший в то время подводными силами Тихоокеанского флота США адмирал Локвуд позже издал мемуары с характерным заглавием «Топи их всех!».

В 1946 году пароход «Дальстрой» в Находке, загружая тринитротолуол для колымских приисков, взлетел на воздух. В 1947 году в порту Нагаево взорвались пароходы «Генерал Ватутин» и «Выборг», гружённые взрывчаткой. Капитан Анна Щетинина вспоминала, как в годы войны её «Жан Жорес» пришёл в Нагаево с взрывчаткой и осуждёнными власовцами на борту. При выгрузке несколько ящиков упали на палубу и раскололись; в одном – в нарушение инструкции – обнаружились взрыватели. Щетинина: «Каждому ясно, что эти минные взрыватели в ящик с маркой “аммонал”… были подложены в порту погрузки. И позднее, когда взорвались наши суда в Находке и в Нагаево, то это было что-то такое же…»

В январе 1965 года траулеры «Бокситогорск», «Нахичевань», «Себеж» и «Севск», промышлявшие рыбу в Беринговом море, в условиях сильного обледенения опрокинулись и затонули. Спасти удалось лишь одного моряка, снятого с плавающего кверху днищем «Бокситогорска». Народный артист России Александр Михайлов, тогда морячивший во Владивостоке, вспоминал: эта трагедия привела к тому, что он оставил море и пошёл учиться на актёра. «На берегу нас уже похоронили. Знали во Владивостоке, какая беда там у нас разыгралась. И когда я всё же сошёл живым на берег, на причале стояла мама… И сразу, на причале, она сказала: “Всё, сын. Или море, или я”… Вынужден я был списаться на берег».

Судьбы кораблей столь же различны, как судьбы людей.

О «Варяге» и «Авроре» сложены песни. Революционная «Аврора», принявшая боевое крещение в Цусимском сражении, оказалась удачливее «Варяга». Она не могла погибнуть при Цусиме: ей была уготована иная роль.

Моряки известны суеверностью, но интересно, что назвать корабль в честь погибшего с честью собрата не считается плохой приметой. Та же «Аврора» была наречена в память одноимённого фрегата, отличившегося в 1854 году при обороне Камчатки от англичан и французов. Ракетный крейсер «Варяг», флагман ТОФ, – потомок рудневского корабля, затопленного в Чемульпо. Учебная «Паллада» – правнучка нахимовско-путятинско-гончаровской. Славные имена не пропадают; корабли не гибнут, просто их души переходят в другие тела.

От сухопутного полка корабль отличается тем, что на передовой позиции находятся все, от матроса до командира, и рискуют одинаково. Более того, и в мирном, и в немирном флоте капитан или командир покидает борт гибнущего судна последним.

Для военного корабля мирного времени не существует. Подлодка К-129 погибла в 1968 году у Гавайских островов; командующий ТОФ адмирал Амелько был убеждён, что её протаранила американская субмарина. В 1973 году в заливе Петра Великого, недалеко от Владивостока, атомная подлодка К-56 столкнулась с научно-исследовательским судном «Академик Берг». Дизелюха С-178 погибла в 1981 году – тоже вблизи Владивостока, столкнувшись с транспортным «Рефрижератором-13». В 1983-м у Камчатки затонула АПЛ К-429…

В 1990-х боевых выходов стало меньше, аварии приобрели другой характер. Эсминец «Стойкий» в 1999 году затонул прямо у причала в заливе Стрелок из-за хищения забортной арматуры. Поднят, в 2001-м продан в Китай на иголки.

По дороге в приморский посёлок Дунай в одной из бухт можно наблюдать гигантский силуэт атомного ракетного крейсера «Адмирал Лазарев» – тяжёлого, как его судьба. Он стоит близ города Фокина, в советское время не обозначавшегося на картах, и ждёт возвращения в строй или утилизации. Его атомное сердце давно вырезано.

Одну из подлодок проекта 629, выведенную из состава флота, в 1992 году продали за рубеж на металл. При буксировке внутрь прочного корпуса стала поступать вода, лодка затонула на подходах к Цусимскому проливу. Для новой Цусимы не понадобились ни японская шимоза, ни адмирал Того.

В середине 1990-х были проданы в Корею и Китай на металлолом оба авианесущих крейсера ТОФ – «Минск» и «Новороссийск». Ответственности никто не понёс. «Минск» поставили в Шэньчжэне в качестве плавучего аттракциона – как памятник российскому военному отсутствию 1990-х. Он теперь называется Minsk World. Надписи на рубках и бортах обновляют китайцы, не знающие русского, из-за чего они превратились в тарабарщину. Уходя в последний поход, «Минск» и «Новороссийск» завидовали кораблям, погибшим в бою.

Первым китайским авианосцем стал недостроенный «Варяг», проданный Китаю в 1998 году Украиной – будто бы под плавучее казино. В 2012 году под именем «Ляонин» он вошёл в состав флота Китая.

Врагу продаётся наш гордый «Варяг».

Нередко преподносится чуть ли не подвигом увод из Владивостока адмиралом Старком кораблей Сибирской флотилии осенью 1922 года, когда Приморье занимали красные части: мол, не только эвакуировал белую гвардию, но сохранил флаг флотилии. Корабли Старк (во время Русско-японской служивший, кстати, на «Авроре») в итоге продал, но и это подают как доблесть: «Не себе взял, всё поделил с товарищами». Имел ли он на это право? Корабли – военный, коммерческий, промысловый, гидрографический флот – не принадлежали Старку. Для меня уход Старка и продажа «Минска» с «Новороссийском» – события одного порядка: адмирал увёл и продал корабли, принадлежавшие не ему, а государству, пусть ставшему советским. После ухода флотилии во Владивостоке остались лишь буксир и два портовых ледокола. В первые советские годы на Дальнем Востоке флота не хватало катастрофически, приходилось фрахтовать у японцев и китайцев. Часть флотилии вскоре вернулась – то по инициативе просоветски настроенных экипажей, то по решению иностранных судей. Одним из вернувшихся капитанов был Владимир Родзянко, родственник экс-спикера Госдумы.

Умирают пароходы совсем не так, как поезда.

Есть славные корабельные гибели и почётные корабельные пенсии. А бывает и по-другому.

В 1884 году легендарные суда основателей Владивостока – транспорты «Манджур» и «Японец», пароходо-корвет «Америка» – продали с молотка на дрова.

Линкор «Полтава» живёт в орудиях, которые он отдал в начале 1930-х Владивостоку для обустройства Ворошиловской батареи на Русском.

Пароходы типа «либерти» возили во время войны ленд-лизовские грузы из Америки. Последний на Дальнем Востоке «либертос», при рождении наречённый Henry W. Corbett, а в СССР переименованный в «Александра Невского», честно служил Дальневосточному пароходству тридцать лет, а на пенсии был передан мореходной школе под плавмастерскую. В 1997 году пошёл на металл.

Рабочая лошадка рыбацкого флота, скромная МРС-ка (малый рыболовный сейнер) превратилась во Владивостоке в памятник самой себе.

Подлодка С-56 и «Красный вымпел» (бывший «Адмирал Завойко») стали на последний прикол на Корабельной набережной Владивостока.

Паром «Георг Отс», пришедший в Приморье в 2012 году в качестве плавгостиницы для гостей саммита АТЭС, угнали, как автомобиль, и пустили в Китае на металл.

Приморская бухта Чажма – кладбище подлодочьих реакторов, выведенных из эксплуатации, и одновременно местный Чернобыль. Здесь у причала судоремзавода в посёлке Дунай в 1985 году произошёл взрыв на атомной подводной лодке – предвестник череды катастроф, сопровождавших полураспад Союза. Десять человек погибли на месте. Их похоронили там же, в закрытой зоне. Они радиоактивны и потому лишены права даже лежать рядом с другими людьми.

«Чажма», «Чернобыль» – сказочно страшные слова. Как будто специально придуманные для размещения ядерных объектов.

Некоторые корабли умирают, как бомжи. В течение полутора лет на виду у всего Владивостока погибал «Еруслан» – сухогруз венгерской постройки. В 1990-х он пошёл по рукам, сменив отечественный флаг на «удобный» камбоджийский (подразумевается, что российский – неудобный), и возил из Японии подержанные тачки. Осенью 2015-го его бросил зарегистрированный где-то за рубежом и оставивший экипаж без зарплаты судовладелец. Через несколько месяцев оголодавшие моряки покинули арестованное судно. Оно болталось на рейде, потом оказалось зажатым льдами Амурского залива, но тонуть не хотело. К нему по льду, пешком и на машинах, потянулись металлисты-мародёры, срезавшие с поверженного богатыря арматуру. Потом кто-то поджёг «Еруслан». Внутрь стала поступать вода, корабль получил дифферент на корму и должен был пойти на дно, когда ослабнет лёд. Только угроза экологического бедствия заставила спасателей в феврале 2017-го заделать пробоину, откачать воду и продать «Еруслан» на металлолом, чтобы хоть частично погасить долги судовладельца.

Ольга Садовская или Антонина Нежданова были для владивостокцев прежде всего теплоходами. Эту серию пассажирских судов так и называли – «актрисы».

Теперь всё это теряется, уходит. Язык, прежде известный каждому жителю морского города, превращается в секретный код, по которому узнаются посвящённые: СРТМ, БМРТ, БАТМ, МРТК…

Одной из «актрис» была «Любовь Орлова», появившаяся на свет на югославской верфи имени Тито по заказу Министерства морского флота СССР в 1976 году («Таким образом Леонид Брежнев давал работу безработным и тунеядцам в югославском порту», – резвилась ядовитая западная пресса). Портом приписки стал Владивосток. Двухпалубное стометровое судно имело две сотни спальных мест, все помещения оборудовали кондиционерами. На борту были ресторан, кафе, кинозал, танцплощадка, эстрада; появился даже музей Любови Орловой. Муж актрисы, знаменитый режиссёр Григорий Александров, слал приветственные радиограммы. Почётным гостем теплохода был Джеймс Паттерсон (советский подводник, писатель, ныне – житель США), сыгравший в фильме Александрова «Цирк» 1936 года негритёнка Джима, сына героини Орловой. «Актриса» курсировала между Владивостоком, Тернеем и Светлой. В 1979 году с грузом гуманитарной помощи ходила в Кампучию, лежавшую после гражданской войны и падения Пол Пота в руинах. В 1992 году Дальневосточное морское пароходство акционировали, государство перестало дотировать пассажирские рейсы, сочтённые (как и многое другое) неэффективными. Важнейшим из искусств для Дальнего Востока стал импорт подержанных автомобилей из Японии, в котором приняли участие и «актрисы».

В 1996 году «Орлову» продали за границу. Ставшая иностранкой Lyubov Orlova (редкий случай: ей оставили прежнее имя) теперь ходила в антарктические круизы из аргентинского порта Ушуая, бывала и в Арктике. В сентябре 2010 года, завершив очередной рейс, Orlova зашла в канадский Сент-Джонс для пополнения запасов воды, продуктов и топлива. К тому времени судно ходило под «удобным» флагом Островов Кука. Тогда-то теплоход и арестовали за долги судовладельца, в качестве которого фигурировала офшорная кипрская компания. Долги выбить не удалось, судовладельца объявили банкротом. Голодающих моряков, которым было не на что уехать домой, подкармливала местная общественность. Наконец последний капитан «Орловой» Похилец достучался до правительства России, и родина купила морякам билеты домой. Законсервировав судно и передав его портовым властям, на берег сошла последняя группа моряков во главе с капитаном. Простояв на приколе два года, «актриса» была продана с молотка за 250 тысяч долларов – сумма, которой не хватило даже на покрытие издержек. Новый хозяин решил пустить судно на металл, в январе 2013 года Lyubov Orlova на буксире покинула Сент-Джонс. «Актрису» отправляли на слом в Доминиканскую Республику. Эта участь теплоход не устраивала. Разыгрался шторм, буксировочный трос лопнул, и «Орлова» ушла в последнее самостоятельное плавание. Она болталась на просторах Северной Атлантики без экипажа, топлива и бортовых огней, став «летучей голландкой».

Под занавес «Любовь Орлова» устроила настоящий спектакль. Её последняя гастроль прошла с глобальным размахом. Об «Орловой» появлялись противоречивые слухи: то судно будто бы видели у берегов Ирландии, то кто-то поймал в эфире сигнал её радиобуя, а значит, «актриса», скорее всего, утонула… Явно заниженная цена продажи и решение тащить исправное судно на буксире породили ряд конспирологических версий: то ли теплоход затопили специально, дабы получить страховку, то ли «Орлова» вообще спокойно ходит по морям под другим именем.

Началась международная кампания «Где Любовь Орлова?» – возник одноимённый сайт, на котором шли споры о том, как отыскать беглянку и что с ней делать дальше – отправить на металл, превратить в музей или, может быть, основать на борту плавучее государство. У пропавшего теплохода появились twitter– и facebook-аккаунты. Фразу Have you seen L. Orlova? помещали на кружках и майках. Таблоиды пугали обывателя рассказами о гигантских крысах-каннибалах, живущих на судне и уже готовых десантироваться в Европу. Канадские и шведские рокеры писали об «Орловой» песни, французская метал-группа взяла имя Orlova…

Корабельный век может быть длиннее человеческого, но жизнь «Любови Орловой» оказалась короче, чем у советской примадонны, давшей судну своё имя. Теплоход растворился в морском тумане. Как исчезнувший на поле брани солдат, Orlova числится пропавшей без вести. На сайте marinetraffic.com о ней сказано: «Статус: списан или потерян».

«Брежневские» панельные дома – долгие девятиэтажки, опоясывающие владивостокские сопки, – зовут у нас крейсерами. С лифтовыми рубками наверху, антеннами и мачтами они в самом деле похожи на корабли. Особенно в туман.

Слова и соль

Огромное количество морских терминов, чаще всего голландского происхождения, пришли в Россию при Петре. Они известны нам из Стивенсона, Верна, Лондона: все эти стеньги, кнехты, планшири, брештуки, кницы, краспицы, бакштаги, ахтерпики…

Кажется, всё это придумано специально, чтобы запутать непосвящённых. Так когда-то торговцы-офени создали тайный язык, ставший основой уголовного жаргона – фени.

«Погляжу в одну, в другую бумагу или книгу, потом в шканечный журнал и читаю: “Положили марсель на стеньгу”, – “взяли грот на гитовы”, – “ворочали оверштаг”, – “привели фрегат к ветру”, – “легли на правый галс”, – “шли на фордевинд”, – “обрасопили реи”, – “ветер дул NNO или SW”. А там следуют “утлегарь”, “ахтерштевень”, “шкоты”, “брасы”, “фалы” и т. д., и т. д. … – писал Гончаров о первых днях на «Палладе». – “Боже мой, да я ничего не понимаю! – думал я в ужасе, царапая сухим пером по бумаге, – зачем я поехал!”»

Ладно, если эти термины обозначают сугубо морские понятия: шкот, гак, штаг… Но на море и порог зовут комингсом, и лестницу – трапом, и пол – палубой, и потолок – подволоком, и окно – иллюминатором, и верёвку – концом. Запутать? Подчеркнуть особость – у нас всё иначе, мы жители не суши, но моря и вот даже говорим по-своему? Не солдат, не сержант, не полковник – матрос, старшина какой-нибудь статьи, капраз (каперанг); не дедовщина – годковщина.

В других словах моряки переставляют ударения: компа́с, рапо́рт, Мурма́нск… Почему, к примеру, у лётчиков не так?

«Человек, вдоволь испивший солёной влаги из бездонной чаши океана, поражается странной болезнью, в результате которой со временем наполовину теряет бесценный дар человеческой речи. Такой человек вместо слов родного языка, вполне точно обозначающих тот или иной предмет, применяет вокабулы столь затейливые, что порой с личностью, не заражённой этой болезнью, уже и объясниться не может, – писал знаменитый капитан Христофор Б. Врунгель, предложивший выразительный термин “вмордувинд” вместо невнятного “левентик” (положение судна, когда ветер дует спереди). – В ранней молодости недуг этот поразил и меня. И сколь настойчиво ни пытался я излечиться, меры, принятые мною, не принесли желанного исцеления. По сей день выстрел для меня не громкий звук огнестрельного оружия, а рангоутное дерево, поставленное перпендикулярно к борту (чтобы не допустить путаницы, огонь из ружей или пушек на флоте называли не стрельбой, а пальбой. – В. А.); беседка – не уютная садовая постройка, а весьма неудобное, шаткое висячее сиденье; кошка в моём представлении, хотя и имеет от трёх до четырёх лап, является отнюдь не домашним животным, но маленьким шлюпочным якорем».

Для меня эти слова ожили, когда я освоил своё первое судно – шестивёсельный ял, оснащённый парусным вооружением типа «разрезной фок», и, посидев на кливер-шкоте, пересел за румпель, чтобы приводиться, уваливаться, поворачивать оверштаг и через фордевинд.

Как криминальный жаргон давно проник в нашу речь и уже не воспринимаются в качестве тюремного говора все эти «заначки», «беспределы», «шмотки», так и многие слова, пришедшие с моря, прочно прописались на суше: «маякнуть», «семафорить», «аврал»… Иначе и быть не могло, если мы вышли к трём океанам, а дотянулись – китобойными ли флотилиями, стратегическими ли подлодками – до всех. Привычно и даже стёрто, обесцвеченно звучат выражения «семь футов под килем», «на всех парусах», «мёртвый штиль», «надёжная гавань», «без руля и ветрил», «отдать концы», «красной нитью проходит»…

«Шило» в значении «спирт» тоже пришло с флота – из времён, когда алкоголь на судах хранили в опечатанных кожаных ёмкостях, которые хитрые матросы наловчились незаметно прокалывать шилом.

Или «амбал» («амбальный») – раньше так называли портовых грузчиков. «Маячить», «дрейфить», «зашкериться» (спрятаться; от шхер – узких фьордов, где легко скрыться? Но «шкерить» – ещё и разделывать рыбу)…

Очкурами во Владивостоке называют всевозможные закоулки и тайные проходы. У Даля это слово значит «пояс», но в значении «закоулок, тёмный угол» оно использовалось опять же плавсоставом.

Называть аэропорт портом, по-моему, – чисто материковская привычка. В морском городе порт – это порт.

А «варшавянка» для нас – не песня и не жительница польской столицы, а прежде всего многоцелевая подлодка.

Есть настолько меткие флотские выражения, что становится досадно: почему они не сошли на берег? «Вытряхивать заклёпки» – вести судно на предельных оборотах, до дрожи корпуса. «Разгонять шваброй на баке туман» – заниматься напрасным делом. «Вода из ковша выливается» – наступает утро (имеется в виду наклоняющийся ковш Большой Медведицы).

«Вытравить до жвака-галса» значит выпустить якорную цепь на всю длину, до предела. «Забункеровался под жвак», – говорил мой знакомый, бывший судовой радист дядя Слава, когда в него уже не лезла ни выпивка, ни закуска.

Якорь напоминает крест, но даже без отсылки к христианству, сам по себе, якорь – важный, сильный, нагруженный символ. В старину было понятие «священный якорь» – самый тяжёлый и прочный, которым пользовались в крайнем случае, когда речь шла о жизни и смерти.

Кажется, мачты даже теперь, когда они не нужны в качестве носителей парусов, делают крестообразными неслучайно.

Воинские части напоминают остроги и монастыри. Есть монастыри плавучие и даже подводные.

Маяки и обликом, и сутью своей похожи на церкви.

Соборы в морских городах от века располагались так, чтобы играть роль навигационных знаков.

Морские термины мы заимствовали у голландцев, авиационные – у французов (все эти элероны с фюзеляжами; даже изобретённое русским инженером Глебом Котельниковым спасительное устройство получило французское имя «парашют»). Удивительно, что потроха автомобиля называются по-русски – цепи, успокоители, натяжители, кулачки, пальцы, червячные передачи… Ещё более удивительным кажется отвоёвывание языком утраченных было позиций. Так в какой-то момент (борьба с низкопоклонством?) голкиперов, хавбеков и форвардов вытеснили вратари, полузащитники и нападающие.

Интересны слова, сумевшие устоять при вторжении иностранных. Сохранилась, например, «палуба», однокоренная с лубом и лубком (у протопопа Аввакума – «полубы» на «дощенниках»). «Рубка», считается, произошла от голландского roef, а может, от русского «рубить», «сруб»?

Многие морские термины имеют ветвящиеся, как речные дельты, значения, и смысл можно уловить лишь контекстуально: бухта троса и бухта как часть акватории, галс – курс относительно ветра и галс – снасть, гюйс как флаг и как элемент одежды, риф парусный и подводный, лаг – морской спидометр и лаг – борт…

Глагол «травить» имеет как минимум три морских значения, помимо основного сухопутного. Иван Гончаров на «Палладе» узнал два из них. Первое – «вытравливать (вместо выпускать) канат или верёвку». Второе описано так: «Офицер хотел что-то закричать матросам, но вдруг отвернулся лицом к морю и опёрся на борт… “Что это, вас, кажется, травит?” – говорит ему другой». Есть и третье значение – «травить» («травить баланду») в смысле «рассказывать байки». Флотская травля заслуживает того, чтобы официально признать её особым жанром словесности.

Иногда сухопутные, казалось бы, слова в море получают новые значения – как «банка» в значении «скамья для гребцов» или «отмель», «набить» в смысле «туго натянуть», «узел» как единица скорости, «утка» – дельная вещь (это термин; от нидерландского deel – часть) для крепления такелажа…

Интересно, что за триста послепетровских лет многие морские термины до сих пор не устоялись, не застыли, по-прежнему допуская различные варианты написания и произношения: «планширь» и «планшир», «бушприт» и «бугшприт», «баркас» и «барказ», «рей» и «рея», «траверз» и «траверс»…

Принято считать – особенно у насквозь сухопутных людей, – что по морю не плавают, а ходят, а плавает только г… Уже во времена Гончарова встречались морские пуристы, настаивающие на исключительности термина «ходить»: «Боже вас сохрани сказать когда-нибудь при моряке, что вы на корабле “приехали”: покраснеют! “Пришли”, а не “приехали”!»

Людям, морщащимся от слова «плавать», я всегда советую изложить свои соображения любому капитану дальнего плавания и послушать, что он скажет в ответ. Или почитать капитана Щетинину, баталёра Новикова-Прибоя, мариниста Конецкого, адмирала Кузнецова, которые совершенно спокойно употребляют глагол «плавать» (Конецкий – ещё и «верёвку», и ничего).

Чаще всего на непременном «ходить» настаивают люди береговые; на море это метко прозвано «камбузным жаргоном». Корабль, конечно, идёт, но морской переход можно назвать и плаванием. Есть официальные термины: «капитан дальнего плавания», «загранплавание», «справка о плавании», «стаж плавания», сигнал «Желаю вам счастливого плавания», «подплав», «мореплаватель»… Что, конечно, вовсе не отрицает ни судоходства, ни мореходства. Термины «плавучесть» и «ходкость» мирно сосуществуют в морском вокабуляре. Ущемлять красивое слово «плавать» в правах столь же бессмысленно, как настаивать на непременном «крайний» вместо «последний».

Говорят, что слово «человек» упомянуто в Корабельном уставе только раз – в команде «Человек за бортом». Это не совсем так, но доля правды здесь есть: выпав за борт, ты превращаешься из штатной единицы – в человека, которого нужно спасать без оглядки на должность.

Адмирал Кузнецов писал, что кочегаров на флоте звали «духами» (вероятно, связано это с тем, что они редко появлялись из «преисподней», были чёрные и потные). Позже «духами» прозвали афганских моджахедов (от «душманов») и ещё – новобранцев (от их прозрачности, почти бестелесности?).

Капитан – мастер, старпом – чиф, стармех – дед, боцман – дракон, моторист – маслопуп, мичман – сундук… «Салага» (молодой, неопытный матрос), как говорят лингвисты, – искажённое «салака».

Слово «полундра» пришло из нидерландского, но стремительно и бесповоротно обрусело.

«Рында» обязана своим появлением недоразумению: при Петре иностранные офицеры, обучавшие матросов, нередко отдавали команды на английском, и Ring the bell превратилось в «Рынду бей». Точно так же английское Yes превратилось в «Есть!».

Флотские команды, как и армейские, – шедевры лаконичности: «Свистать всех наверх», «Человек за бортом», «Так держать», «По местам стоять, с якоря сниматься», «Поворот “все вдруг”»…

Лучшая в мире униформа – морская: тельник с синими и белыми полосами – «морская душа» (моряки чаще говорят именно «тельник», переводя тельняшку в мужской род; расцветкой эта морская рубаха напоминает берёзу – не потому ли тельники прижились в России столь прочно, и не только на флоте?), фланка с воротником-гюйсом, полоски на котором говорят о выигранных русскими Гангутском, Чесменском, Синопском сражениях, клеша€, беска (бескозырка), гады (ботинки).

Лучший мастер ругани – боцман.

Задолго до появления бритых братков у матросов было принято называть друг друга братишками, братвой (а в монастырях была братия).

Писатель Гончаров некоторые морские словечки оценил высоко – «приглубый берег», «остойчивость», «наветренная и подветренная» стороны, а другие считал насилием над языком. Например, «мористее». Наряду со словом «акула» Гончаров использовал «шарку» – от английского shark: «Шарка откусила голову матросу с китоловного судна».

«Шторм» – слово, пришедшее, как и многие другие, из Голландии при Петре. С выходом к Тихому, а особенно с возвращением Курил и Южного Сахалина в наш язык вошли слова китайские и японские: «тайфун», «цунами».

Систему предупреждения о цунами в СССР начали создавать после того, как в 1952 году смыло Парамушир. Северо-Курильск пришлось строить заново, на высоком месте. В спасательной операции участвовал писатель Аркадий Стругацкий, служивший тогда на Дальнем Востоке военным переводчиком с японского.

О происхождении слова «тайфун» спорят: одни возводят его к китайскому tа€ifēng и японскому taifū, другие – к древнегреческому чудовищу Тифону. Гончаров придерживался первой версии: «Китайцы называют ураган тайфун, то есть сильный ветер, а мы изменили это слово в тифон». В любом случае впечатляет фонетическое родство азиатского тайфуна и европейского Тифона.

Шкипер Гек и капитан Анна

Гончаров писал о море: «Там нельзя жить дурному человеку… Ежели и попадётся такой человек, он непременно делается хорошим – хоть на время по крайней мере. Там каждый шаг виден, там сейчас взвесят каждое слово, угадают всякое намерение…» После рейса на «Палладе» писатель снова собирался в моря, но не вышло. В 1874 году написал: «Мне поздно желать и надеяться плыть опять в дальние страны… Лета охлаждают всякие желания и надежды. Но я хотел бы перенести эти желания и надежды в сердца моих читателей – и – если представится им случай идти (помните: “идти”, а не “ехать”) на корабле в отдалённые страны – предложить совет: ловить этот случай, не слушая никаких преждевременных страхов и сомнений… Человеку врождённа и мужественность: надо будить её в себе и вызывать на помощь, чтобы побеждать робкие движения души и закалять нервы привычкою».

Если моряки – люди особые, то капитаны – особые вдвойне. Взять хоть дальневосточных ледокольщиков – касту, подобной которой нет в мире.

Голландский географ Бернхард Варен в труде «Всеобщая география» (1650) определил арктическую акваторию как Гиперборейский океан. Европейцы называли его Северным, Скифским, Ледяным, Тартарским, Арктическим. Русское его имя – Северный Ледовитый – было окончательно утверждено постановлением ЦИК СССР в 1935 году.

Восточный сектор Арктики – от Дудинки до Чукотки – считается самым сложным для мореплавания. Здесь рождаются и шлифуются корабли и люди ледового класса.

Летом 1911 года пароход «Колыма» под командованием капитана Трояна совершил первый рейс из Владивостока в устье Колымы. Троян, Миловзоров, Дублицкий торили ледовые пути в начале ХХ века. Их ученики Готский, Ляшко, Николаев, Марков, Лютиков, Хлебников, Инюшкин в 1930–50-х сделали Арктику рабочей магистралью. Следующее поколение – Филичев, Холоденко, Садчиков, Васильев, Абоносимов, Антохин (спасал на ледоколе «Владивосток» попавший в антарктическую ловушку дизель-электроход «Михаил Сомов», о чём Николай Хомерики снял фильм «Ледокол»), Ковальчук…

Каждый из капитанов и командиров – военных, рыбацких, торговых, ледовых – заслуживает отдельной книги. Вот только писать их почему-то некому.

Коротко расскажу всего о двух фигурах, в каждой из которых по-своему отразилось время и место.

Фамилия неистового русского финна Фридольфа Гека, грозы китов, хунхузов и браконьеров, заставляет вспомнить марк-твеновского Гека, который тоже – Финн.

«Организм капитана Дека работал, как морской хронометр лучшей английской марки… Единственным заводом, который ему при этом требовался, было колыхание палубы и солёный ветер… единственной смазкой – бледно-янтарный, медвяный, пахучий шведский пунш». Так русский шанхаец Михаил Щербаков описывал в рассказе «Последний рейс» старого морехода Дека, в котором узнаётся Фридольф Фабиан (Фридольф Кириллович по-русски) Гек – вольный шкипер, китобой, страж морских границ.

Он родился на юге Финляндии, входившей в пределы Российской империи. Двенадцатилетним мальчишкой бежал из дома и нанялся юнгой на бриг «Ольга», затем поступил в мореходную школу в порту Або (ныне Турку). В 1857 году устроился гарпунёром на бриг «Граф Берг» Российско-Финляндской китоловной компании, что определило судьбу Гека: именно тогда он попал на Дальний Восток и освоил ремесло китобоя. В 1863 году, имея необходимый плавательный ценз, вернулся в Финляндию и получил диплом вольного шкипера – судоводителя, не состоящего на государственной службе.

Гек возглавил Финляндский коммунистический эксперимент – полсотни финнов решили основать на Дальнем Востоке коммуну под лозунгом «Назад к природе». Весной 1869 года после многомесячного похода вокруг Африки колонисты сошли на приморский берег с борта брига «Император Александр II», которым командовал Гек. В документальной книге «Нэнуни» дальневосточника Валерия Янковского это путешествие описано так: «Цинговали, чуть не погибли. В Южно-Китайском море их судёнышко попало в невиданной силы ураган. Все решили, что им конец, побросали свои места и, упав на колени, звали на помощь небо… И только шкипер Гек не пал духом, заревел: “Мужчины вы или бабы?! А ну – все по местам!” Один привёл в себя весь экипаж, спас судно и людей…»

Переселенцы получили наделы в районе нынешних Находки и Фокино, но вскоре на коммунаров стали рушиться напасти – от климата до разбойников-хунхузов и непонимания со стороны местных чиновников. Землю пришлось вернуть государству, судно передать Сибирской флотилии в зачёт полученной ссуды.

Гек принял предложение своего земляка купца Отто Линдгольма наладить на Тихом океане китобойный промысел. Набрал команду, вышел в море на шхуне «Каролина Торнквист»; внёс изменения в конструкцию гарпунной пушки.

Коммерсантам, военным, морякам на Дальнем Востоке приходилось выполнять отнюдь не только свои прямые обязанности. Вот и Гек, помимо добычи морзверя, внёс вклад в исследование территории и акватории: провёл съёмку берегов Чукотки, Камчатки, Приморья, Кореи, открыл несколько бухт, промерил глубины, определил места якорных стоянок. Результаты его съёмки поступали в Санкт-Петербург, в Главное гидрографическое управление и до сих пор используются в навигации. Гек вступил в Общество изучения Амурского края, привозил этнографические и морские экспонаты для музея, написал статью «Положение чукчей и китобойный промысел».

В 1877 году Фридольф Кириллович поселился на юго-западе Приморья в Сидеми (нынешнее Безверхово). Построился, на входе в усадьбу установил гранитные столбы с выбитыми на них подковами, ворота изготовил из китовых рёбер. Его соседом и другом был Михаил Янковский, участник Польского восстания 1863 года, сосланный в Сибирь, а после перебравшийся в Приморье и развернувший здесь коммерческую, общественную, научную деятельность. «Широкоплечий финн в кожаной куртке и высоких сапогах смотрел в подзорную трубу. Ветер слегка шевелил пышную рыжеватую бороду, у пояса, в ножнах, висел длинный кривой кинжал», – таким впервые увидел Гека Янковский.

Подковы счастья не принесли: в 1879 году на дом шкипера в Сидеми напали хунхузы. Работники и жена Гека были убиты, имущество разграблено, малолетний сын исчез. Шкипер бывал в Китае, искал среди массы чёрных голов светлую голову сына, но так и не нашёл; дал клятву мстить хунхузам. В рассказе Щербакова говорится, что отныне любой человек в китайской одежде, приблизившийся к заимке капитана, получал пулю. Если писатель и преувеличил, то ненамного. Ополчение Янковского и Гека проводило настоящие таёжные зачистки. Приходилось обороняться и от тигров с леопардами, в изобилии водившихся в Приморье.

О характере Гека говорит его ссора с Янковским. Тот в отсутствие Гека проложил в Сидеми новую дорогу – частично по земле капитана. Гек пришёл в ярость. По словам Янковского-внука, при столкновении с Михаилом шкипер даже выхватил кинжал. Потом остыл, но поклялся десять лет не разговаривать с соседом. Точно по истечении срока Гек подошёл к другу и протянул руку.

С 1893 года бывший китобой № 1 ходил по морям на казённом «Стороже», бывшей «Марии», конфискованной у американских зверобоев. Теперь Гек охранял котиковые лежбища и охотился уже на двуногих. Его судно прозвали «чёрт-шхуной».

«Настигнутые хищники, в особенности американцы, становились гораздо более опасными, чем все три породы камчатских китов… нередко брались за винчестеры и кольты, – говорится в том же рассказе Щербакова. – Тогда капитан свирепел. “У, шорт паршивы, дьяволэ, сатана!” – кричал он, мешая родные и русские ругательства, хватал винтовку и навскидку разбивал оружие в руках целившегося янки». Дек брал браконьера на абордаж, конфисковывал добычу и «превращал физиономию владельца судна в сплошной кровоподтёк своими узловатыми кулачищами».

Одновременно Гек продолжал вести съёмку побережья, составлял лоции. Курсанты мореходных классов Владивостока считали честью попасть к нему на практику.

Со временем шкипер сдал: страдал бессонницей, головными болями, помрачением рассудка. Говорили, что под конец у него обнаружился рак желудка. Летом 1904 года шестидесятисемилетний Гек застрелился в капитанской каюте.

Бить китов давно запрещено, хунхузов не стало, но морские границы Дальнего Востока стережёт патрульный корабль «Шкипер Гек». Старый морской волк по-прежнему в строю.

Лучшие примеры эмансипации женщин дал СССР. Именно в «тоталитарном» Союзе геолог Попугаева открывала алмазы, лётчицы Гризодубова, Осипенко и Раскова устанавливали воздушные рекорды, снайпер Павличенко сотнями уничтожала гитлеровцев, капитан Щетинина водила суда, а подвижник, строитель и депутат Валентина Хетагурова (жена Георгия Хетагурова, командовавшего в боях на КВЖД батареей, а впоследствии ставшего Героем Советского Союза и генералом армии) привлекала на Дальний Восток тысячи комсомолок.

Вот он, феминизм высшей пробы, стальной закалки.

Морская примета говорит: женщина на корабле – не к добру. Возможно, это суеверие связано с тем, что корабль в английском языке имеет женский род, и другие женщины не допускались на борт, чтобы не вызвать его (её) ревности. Адмирал Кузнецов рассказывал, как в 1942 году командир английского крейсера «Кент» не пускал советскую делегацию, в которой были две женщины. Пришлось пустить; вскоре после этого крейсер столкнулся с танкером.

А если женщина – капитан?

Говоря «генеральша» или «капитанша», мы имеем в виду не даму, дослужившуюся до генеральских лампасов или капитанских нашивок, а генеральскую или капитанскую жену. Щетинину никому в голову не пришло бы называть капитаншей – только «капитан». Феминитив был бы неуместен и, пожалуй, оскорбителен для Анны Ивановны. Капитанка, капитанесса? Сам язык отторгает эти формы. Без вариантов: капитан Щетинина, генерал Терешкова.

Её называли «капитан Анна», lady-captain Anna, Анна Ивановна, за глаза – «Аннушка», и сразу было понятно, о ком речь: первая в мире женщина, ставшая капитаном дальнего плавания, Герой Социалистического Труда, почётный гражданин Владивостока…

Если какие-то советские герои сегодня и кажутся неактуальными, то слава Щетининой не померкла ничуть. Даже странно, что её не подняли на щит феминистки.

Она родилась в 1908 году под Владивостоком, на Океанской. Некоторое время жила в районе Шкотово. Когда родители отлучались, детям оставляли заряженные берданки на случай нападения хунхузов.

Газеты призывали женщин осваивать мужские профессии, и Щетинина решила пойти – вопреки воле отца – во Владивостокский водный техникум. Пришла к начальнику, тот стал отговаривать. Проявился характер будущего капитана: «Вам запрещено принимать девушек?» – «Нет, не запрещено…» Выдержала экзамен, поступила – в числе сорока двух из двухсот абитуриентов.

Ей пришлось куда сложнее, чем парням. На первой же практике – пароход «Симферополь», 1926 год – к ней подошёл матрос: «От баб только и было спасение, что на судне, а теперь и сюда лезут?»

Жила в общежитии вместе с парнями. В 1927 году, после приезда высокого чина из Наркомата водного транспорта, её койку перенесли в учебный корпус, в отдельную комнату. Но заниматься по старой привычке ходила в кубрик, к коллективу.

Вспоминая юность в мемуарах «На морях и за морями», Щетинина называет себя «правдоискателем»: спорила с начальством, выступала на собраниях, «хватала через край». Чтобы отстоять право быть моряком, никогда не отказывалась от дополнительной работы. Вообще слово «работа», кажется, встречается в её воспоминаниях чаще других. Однажды капитан распорядился освободить Щетинину 8 Марта от вахты. Она возмутилась, побежала к капитану… Тот замахал руками: «Стойте вахту на здоровье! Зачем же так нервничать?»

Практика на паруснике «Брюханов», вооружение – двенадцать винтовок и пистолеты у комсостава; арестовали – со стрельбой – японский катер, браконьерничавший в бухте Камбальной. Потом работа на одном из первых плавучих крабоконсервных заводов, который так и назывался: «Первый Краболов». На теплоходе «Охотск», везущем с Командор лис и голубых песцов – тех самых, которых поселят на приморском острове Фуругельма, о них напишет Пришвин. На плавзаводе «Ламут», где Щетинина – уже третий помощник. На борту – пятьдесят четыре члена экипажа и триста четыре работника завода. На Щетинину легли, помимо прочего, обязанности завмага. «В начале промысла тройной одеколон никто не брал… Потом его начали брать, и тут же обнаружилось его применение… Капитан распорядился: отпускать его только женщинам. С этого момента женщины потянулись в магазин… В общем, всё равно одеколон шёл по тому же назначению».

Из воспоминаний Щетининой о морских нравах тех лет: «Каждому члену экипажа был выдан специальный промысловый нож… Приход во Владивосток был ознаменован разгулом астраханцев (завербованных рыбаков. – В. А.). Пришлось организовать бригаду по изъятию ножей у всех поголовно… Приходилось успокаивать буянов, убеждать, оказывать первую помощь пострадавшим».

О рыбалке на «Чавыче» у берегов Камчатки: «Были у нас и серьёзные проступки, за которые следовали не менее серьёзные наказания, вплоть до высаживания провинившегося против его желания где-нибудь на побережье Камчатки или Сахалина, где он волей-неволей должен был много поработать, прежде чем возвратиться куда ему нравилось. Случалось, что после долгих странствий такие товарищи снова просились на судно, и их уже безо всякого опасения принимали обратно. Были на совести у наших кавалеров, в том числе штурманов и механиков, и дебоши… Нередко после очередного “выступления” экипажа… меня спрашивали: как я могу плавать с такими хулиганами? Что я могла на это ответить? По эпизодическим поступкам отдельных товарищей нельзя было судить о коллективе. А может быть, я и сама была в душе такой же, как самые буйные мои соплаватели…»

Ещё о морских реалиях 1930-х: «Стоит сказать об одном интересном пункте нашего коллективного договора, по которому мы были обязаны сдавать лишь промысловую рыбу: треску, камбалу и морского окуня. Всё остальное – так называемый частик – шло в пользу команды. У нас был выборный артельщик – машинист Кривин. Он с комиссией занимался реализацией нашей части улова… На банках залива Петра Великого попадались в изобилии креветки, разнорыбица и осьминоги. Всё это шло команде на законном основании. Креветок варили под паровой трубой в кастрюле и, охладив морской водой, вываливали на стол в столовой для всех желающих. Жареная рыба всегда стояла в изобилии и на камбузе, и в столовой на противнях. Это была внеочередная еда для всех работавших. Повара трудились безотказно, так как кроме доли в разделке рыбы им шло определённое отчисление из тех сумм, которые выручал артельщик за продажу частика и осьминогов. А на последних, как ни странно, был большой спрос. Как только судно приходило в порт, на борту появлялись покупатели-китайцы и брали осьминогов нарасхват».

Легенда родилась в 1935 году, когда в Гамбурге на борт «Чавычи» поднялась двадцатисемилетняя капитан Щетинина. В Одессе судно атаковали журналисты. «Из газет я узнала, что я – первая в мире женщина-капитан, что я отважная дочь своего народа… Это приятно щекотало самолюбие, и в то же время меня необыкновенно раздражала бесцеремонность корреспондентов». В 1936 году Щетинина получила орден Трудового Красного Знамени. В 1938-м возглавила создаваемый во Владивостоке рыбный порт.

После воды и медных труб – огонь: рейсы на Балтике под атаками гитлеровской авиации, перевозка ленд-лизовских грузов из США на Дальний Восток на «Жане Жоресе». В США Щетинину встречали с почётом, даже пригласили в Голливуд. На студии 20th Century Fox её принимал эмигрант, продюсер Борис Мороз, позже оказавшийся двойным агентом разведок СССР и США.

Снова Балтика, в 1960-м – возвращение в родной Владивосток. В стенах ВВИМУ-ДВВИМУ-ДВГМА-МГУ имени Невельского Щетинина не только преподавала морские дисциплины, включая управление судном, но и ввела факультативный курс «Правила хорошего тона». Руководила Приморским отделением Географического общества СССР, при всякой возможности ходила в моря. Коллега Щетининой, капитан, чемпион гребли и паруса Евгений Жуков, ушедший из жизни в 2016 году в возрасте девяноста четырех лет, рассказывал: «Никогда не поносила никого с трибуны. Если человек вёл себя некорректно, могла сказать ему один на один… Одевалась скромно, никто её не узнавал на улице. Если приходилось стоять в очереди, никогда не показывала, кто она такая. Она из сибирских кержаков, а это особая порода людей – первопроходцев, таких, как казак Хабаров… Её шлифовало время, в котором были Валентина Гризодубова, Марина Раскова, Полина Осипенко, Дуся и Маруся Виноградовы».

«Говорят, что женщины болтливы. Мне, в основном работавшей среди мужчин, приходилось убеждаться в том, что не только женщины», – писала Щетинина. Саму её называли «застёгнутой на все пуговицы». Едва ли не единственное эмоциональное место в воспоминаниях относится к сентябрю 1945 года, когда закончилась война с Японией: «Перед входом в Босфор-Восточный мы увидели и услышали взрывы, и всё небо над нашим городом и портом было в трассирующих следах от снарядов и пулемётных очередей… Это был САЛЮТ по окончании войны с империалистической Японией!!! Наши военные тоже включились в этот Салют. Пока мы дошли до своего причала, от нас несколько раз требовали прекратить стрельбу. Но это было невозможно!.. Угрозы всем за такую стрельбу, конечно, не были выполнены… Никаких неприятностей не было».

Щетинина жила на улице мариниста Станюковича, в одном подъезде с моими родственниками. Из жизни ушла в 1999-м. Лежит на Морском кладбище, рядом с Арсеньевым и матросами с «Варяга».

…Никогда не принимал фразы «таких больше не делают».

Но когда уходят капитаны, как уходят за горизонт корабли, оставляя похожий на хвост кометы кильватерный след, и на похоронах каждого стоят соратники, смотрят друг на друга, непременно думая: «Кто следующий?..» – понимаешь, что таких действительно больше не делают, что с ними уходит эпоха, которая не повторится.

Будет какая-нибудь другая эпоха, но не такая.

Небо: люди с крыльями

…Случилось то, чего я вовсе не ожидал. Я услышал хлопанье крыльев. Из тумана выплыла какая-то большая тёмная масса и полетела над рекой. Через мгновение она скрылась в густых испарениях, которые всё выше поднимались от земли… Вечером после ужина я рассказал удэхейцам о том, что видел в тайге. Они принялись очень оживлённо говорить о том, что в здешних местах живёт человек, который может летать по воздуху. Охотники часто видят его следы, которые вдруг неожиданно появляются на земле и так же неожиданно исчезают, что возможно только при условии, если человек опускается сверху на землю и опять поднимается на воздух… В это время вмешался в разговор Чжан Бао. Он сказал, что в Китае тоже встречаются летающие люди. Их называют «Ли-чжен-цзы». Они живут в горах, вдали от людей, не едят ни хлеба, ни мяса, а питаются только растением «Ли-чжен-цау», которое можно узнать только в лунные ночи по тому, как на нём располагаются капли росы. Чжан Бао даже сам видел такого человека… Ли-чжен-цзы – сын молнии и грома, он младенцем падает на землю во время грозы. Это сильный, божественный человек, заступник обиженных, герой.

Владимир Арсеньев. В горах Сихотэ-Алиня

С детства и навсегда моей читательской любовью стали книги про лётчиков. Вырасти из этих книг оказалось невозможно.

Чаще всего это были мемуары – потому ли, что лётная профессия моложе моряцкой и традиция «большого небесного романа» не успела сложиться?

Своего Экзюпери – большого писателя-лётчика (летератора?) – у нас не родилось, но отечественные пилотские воспоминания увлекают не хуже романов. Эта безыскусная литература обеспечена золотым запасом правды – факта, эмоции, жизни. Вот почему так завораживают скромные воениздатовские переплёты с вытисненными на них наивно-пафосными заглавиями: «Звёзды на крыльях», «Эскадрильи уходят на запад», «Крутые виражи», «Крылья победы», «Чистое небо», «В воздухе “Яки”»…

Ещё были авиамодели, которые надо было клеить. Сколько их стало теперь – и не только «ла» или «яки», но и «мессершмитты», о которых мы в детстве и подумать не могли («мессер» ведь тоже, если отвлечься от свастик, красив, как бывает красив хищник). Но если чего-то становится много, оно сразу теряет в ценности.

С детства я знал, что у «аэрокобры» мотор – позади пилотской кабины, что Ла-5 делали цельнодеревянным, что Чкалов с Байдуковым, пролетая над Северным полюсом, скалывали лёд со стекла кабины своего негерметичного, промёрзшего АНТ-25 обычной финкой.

АНТ означает «Андрей Николаевич Туполев». С какого-то момента в марке самолёта стали зашифровывать фамилию конструктора. До этого чаще обходились указанием на тип машины и численным обозначением: И – истребитель, ТБ, ДБ или СБ – тяжёлый, дальний или скоростной бомбардировщик, Р – разведчик (хотя ещё раньше, до революции, один из первых русских самолётов – четырёхмоторный биплан Сикорского – получил имя «Илья Муромец»). Туполева и Поликарпова словно прятали, как впоследствии будут «секретить» фамилии конструкторов космических кораблей; или же они, подобно древним летописцам, сами отказывались от авторства, ибо его подчёркивание суть гордыня, а индивидуализм не соответствует моральному облику строителя коммунизма?

Но вот всё изменилось – и появились «яки», совсем не похожие на грузных яков, «миги», которым очень идёт это сокращение от «Микояна-и-Гуревича», «су» («сушки»), «пе» («пешки»), «лагги» (Лавочкин-Горбунов-Гудков)… Эти сокращения быстро приобрели грозное, боевое звучание. А взять авиапушку ШВАК: расшифровывается как «Шпитального-Владимирова авиационный крупнокалиберный», но как звучит: шваркнет – и швах. Не хуже, чем «чека», увязавшая гранату со спецслужбой, или военная контрразведка по имени СМЕРШ.

Почему-то с танками было иначе: просто Т – танк, КВ – «Клим Ворошилов», ИС – «Иосиф Сталин»… Фамилия Михаила Кошкина, создателя знаменитого Т-34, не на слуху, в отличие от тех же Поликарпова, Ильюшина или Сухого.

(Отечественная военная техника всегда казалась мне доброй на лицо. Примерно как отец, призванный на военные сборы: ему выдают форму, оружие, но он всё равно остаётся родным, добрым. Не то с техникой неотечественной. С гитлеровцами понятно: у них даже автоматы и каски отличались каким-то на редкость злобным выражением. Но и союзническая форма, оружие, техника кажутся агрессивными, хищными. Наша амуниция, напротив, представляется порой едва ли не безобидной. Войны – большие и малые, которые называют «локальными конфликтами в горячих точках», – показывают, что эта безобидность обманчива.)

Безотказного работягу У-2 после смерти его создателя Поликарпова переименовали в По-2. Прозвище «кукурузник» по наследству перешло к Ан-2, набравшему вес и выглядевшему замечательно надёжно – как спасательный круг, как старший брат. «Аннушка» относится к шедеврам техники, которые служат по полвека и больше. Как винтовка Мосина (применялась ещё при подавлении восстания ихэтуаней в Китае в 1900 году) или автомат Калашникова, как вертолёт Ми-8 или бомбардировщик Ту-95, взлетевший ещё при Сталине, а впервые применённый по прямому назначению в наши дни – в Сирии.

Облик человека продиктован химическим составом атмосферы, температурой Земли, гравитацией. Точно так же самолёт или корабль создают не столько конструкторы, сколько среды – воздушная, водная. Конструкторы лишь приспосабливают материю к физическим законам. В технике эволюция происходит несопоставимо быстрее, чем в живом мире: не миллионы лет – считаные годы. Сколь короток и сколь насыщен путь от изделий Можайского[28] и братьев Райт до современных самолётов и ракет, от казачьего коча до подводного атомохода.

Случаются самолёты-метисы. Так, в бомбардировщике Ту-4, ставшем первым в СССР носителем атомного оружия, – гены американской «суперкрепости» B-29, наносившей ядерные удары по Хиросиме и Нагасаки.

Опыт Второй мировой показал: Советам нужен дальний бомбардировщик, способный нести атомное оружие. Официальное предложение о продаже партии В-29 США отклонили. Но ещё в 1944 году в Советский Союз попало несколько американских машин, участвовавших в войне против Японии и совершивших вынужденную посадку под Владивостоком. Действовал советско-японский пакт о ненападении, в соответствии с которым самолёты были интернированы. В 1945 году – уже разгоралась новая война, холодная – было решено не изобретать велосипед, а попросту скопировать эти самые B-29 (метод «обратной разработки»). Самолёты перегнали в Москву, уже в 1947-м первый Ту-4 поднялся в воздух. Это был клон «суперкрепости», но с советскими моторами и пушками; приспособленный к дозаправке в воздухе, чтобы долететь с атомной бомбой до недавнего союзника. Первый советский «стратег» дал ощутимый импульс отечественной электронике.

Байдуков, Ворожейкин, Голубев, Береговой, Девятаев, Галлай, Каманин, Савицкий, Шахурин… Лётных и окололётных мемуаров написаны горы.

Среди авторов и героев есть суперзвёзды, как Чкалов или Покрышкин. Есть известные в узких кругах асы, как герой «незнаменитой» Корейской войны Евгений Пепеляев, одержавший два десятка побед на реактивной машине.

Почему так волнуют эти старые книги? Потому ли, что лётчик имеет дело с несвойственной двуногому стихией, пытаясь, подобно Икару, разорвать кандалы гравитации, опровергнуть тезис о «рождённом ползать», ибо излишняя приземлённость опаснее витания в облаках? Потому ли, что авиационная работа (как и морская, военная, геологическая) даёт примеры человеческого поведения, идущие вразрез с современными глянцевыми трендами?

Точно знаю: самолёты – это не только про войну, «логистику» или тем более пошлый туризм.

Читая эти книги, восхищаешься не только сверхдарвиновскими темпами эволюции машин, но и ковавшимися в небе сверхчеловеками.

Такими, как сибиряк Покрышкин, сочетавший со смелостью и физподготовкой мощнейший интеллект, «с колёс» создававший новую тактику истребительной авиации, боровшийся одновременно с врагом, командирами и самим собой, проводивший каждый следующий бой лучше, чем предыдущий. На войне случайно встретившаяся Покрышкину дочь знаменитого лётчика Нестерова подарила ему фотографию отца, и он хранил её, как оберег, сражаясь там же, где Нестеров таранил австрийского «альбатроса», – под Львовом. Покрышкин одержал бо́льшую часть побед на американской «кобре», но воюет пилот, а не оружие. Сопоставимые по результативности асы – Кожедуб, Алелюхин, Попков, Амет-Хан, Ворожейкин – воевали на «лавочкиных» и «яковлевых».

Такими, как Маресьев. Мы знаем из книги Полевого «Повесть о настоящем человеке» и фильма Столпера с Павлом Кадочниковым в главной роли о том, как раненый лётчик полз по лесу, выжил и сумел вернуться в строй с ампутированными ногами, но был и другой подвиг – первый, связанный с чудесным исцелением болезненного юноши, попавшего на одну из футуристических строек Дальнего Востока.

4 апреля 1942 года Алексея Маресьева сбили в Новгородской области над территорией, занятой врагом. Восемнадцать суток пробирался к линии фронта, сначала пешком на повреждённых ногах, потом ползком. Был спасён, но ступни пришлось отнять. Маресьев сделал почти невозможное – вернулся в строй. До ранения сбил четыре вражеских самолёта, после – ещё семь. В 1943 году гвардии старшему лейтенанту Маресьеву присвоили звание Героя Советского Союза. С 1946 года он в отставке: преподаёт, пишет диссертацию, работает в Комитете ветеранов. 18 мая 2001 года в Театре Российской армии должен был пройти вечер в честь 85-летия Маресьева, но торжество обернулось трауром: Алексей Петрович не пришёл. Воистину: где стол был яств…

Маресьев был не единственным в истории лётчиком-инвалидом, но, безусловно, самым известным – благодаря книге Полевого. В ней он выведен как Мересьев. Попали в повесть и другие реальные лица. Друг Мересьева лётчик Дегтяренко – это старший лейтенант Андрей Дехтяренко, начавший воевать с Халхин-Гола. Именно он вывез Маресьева с территории, занятой врагом; погиб в июле 1942 года, посмертно удостоен звания Героя. Капитан Чеслов, в эскадрилью которого попадает Мересьев после госпиталя, тоже реален: ас Александр Числов (1915–2009), Герой Советского Союза. Фамилию маресьевского ведомого Петрова Полевой менять не стал.

Есть и отклонения от фактов: Мересьев со своим полком «проделал боевую кампанию 1943–1945 годов», а Маресьев в 1944 году согласился стать инспектором-лётчиком и перешёл в Управление вузов ВВС. У Полевого он был сбит на «ишачке» – на самом деле на Як-1…

Книга Полевого начинается с рокового апрельского дня 1942 года. Это своего рода вторая серия. Но была и первая. Путь Маресьева к небу начинался на Дальнем Востоке. Именно здесь он стал необыкновенным, железным – тем самым «настоящим».

Родился на Волге, после школы получил специальность токаря по металлу. Дважды подавал документы в лётное училище, его не брали из-за слабого здоровья: в детстве перенёс тяжёлую форму малярии, заработал ревматизм, проблемы с суставами… Решил поступать в Московский авиационный институт – всё-таки тоже самолёты. Но райком комсомола направил парня на строительство Комсомольска-на-Амуре. Тот поначалу отказывался, готов был положить на стол комсомольский билет… Всё же поехал. Вспоминал потом: «Когда перед отъездом я проходил медкомиссию, ко мне подошла женщина-врач и так по-матерински сказала: “Алёша, ты, конечно, можешь не ехать. Но знай: если ты одной ногой ступишь на ту землю, все твои болезни пройдут”. Я и подумал, что раз смогу выздороветь, то и лётчиком стану». Неведомая врач оказалась пророком.

Пароходик доставил молодёжь на амурский берег. Был 1934 год, Комсомольск заложили всего двумя годами ранее. Алексей валил лес, строил бараки, работал на катере «Партизан» мотористом-дизелистом. Поставил себе цель стать абсолютно здоровым – работал наравне со всеми и ещё лучше, по утрам бегал, обтирался снегом… «Через некоторое время выяснилось, что я совершенно здоров», – вспоминал он потом, объясняя исцеление действием дальневосточного климата. Алексей стал крепким парнем, готовым к любому труду и обороне.

Одним из первых записался в аэроклуб Комсомольска, легко пройдя медкомиссию. Клуб, правда, ещё предстояло создать – для начала раскорчевать лётное поле. У Полевого Комсомольск упоминается лишь однажды, как раз в связи со строительством аэроклуба, открытого в 1935 году: «Когда строители отдыхали после трудового дня, аэроклубовцы, возглавляемые Алексеем, смазав своё тело керосином, долженствующим отгонять комара и гнуса, выходили в тайгу… Они пилили, корчевали деревья, взрывали пни, ровняли землю, отвоёвывая у тайги пространство для аэродрома… С этого аэродрома Алексей и взмыл в первый раз в воздух на учебной машине, осуществив наконец заветную мечту детства». Первый самостоятельный полёт он совершил в июне 1937 года.

В том же году Маресьева призвали в армию, в Пограничные войска НКВД. Служил на Сахалине техником авиаотряда. Сведений об этом немного; Маресьев говорил, что не летал, а «заносил хвосты» у самолётов.

С Сахалина Маресьева направили в Батайскую авиационную школу, которую он окончил в 1940 году, получив звание младшего лейтенанта. Как один из лучших курсантов, был оставлен в школе инструктором. Там же, в Ростовской области, встретил войну.

Но в Батайск школу перевели только в октябре 1939 года, а возникла она в августе 1938 года в Чите как «30-я Военная школа пилотов». Маресьев начинал осваивать истребитель на старинном читинском аэродроме «Черёмушки» («Чита-1»). Здесь ещё до революции базировались аэропланы французского производства, а в 1920 году стоял Маньчжурский авиаотряд атамана Семёнова. Поле и сегодня в строю: вертолёты Ми-8 вылетают отсюда тушить лесные пожары.

В 1973 году капитан Юрий Козловский повторил здесь подвиг Маресьева: увёл неисправный самолёт Су-7 от Читы и катапультировался. Со сломанными ногами, без еды и тёплой одежды несколько дней полз по морозной тайге. Ноги пришлось отнять, но пилот не сдался: освоил управление воздушным шаром, летал на лёгком самолёте, прыгал с парашютом. Встречался с Маресьевым.

В Комсомольске, на Сахалине, в Чите Маресьев жил с восемнадцати до двадцати трех лет. Полевой в своей книге не говорит о роли Дальнего Востока в судьбе лётчика. Может быть, он был не в курсе нюансов довоенной жизни Маресьева. Если верить самому писателю, он всего лишь ночь проговорил с лётчиком на фронте, будучи военкором «Правды». Но следует признать: Маресьев стал Маресьевым именно на Дальнем Востоке, давшем ему путёвку в небо и жизнь. Не просто исцелил («вот чем стоит лечить», писал Смеляков), но превратил в сверхчеловека, которого писатель Полевой определил как «настоящего», чтобы избежать намёка на чуждое советскому духу ницшеанство. Чудесным образом, подобно Илье Муромцу, избавившись от недугов, Маресьев не просто закалил тело – преодолел себя, совершил первый подвиг. Следующие подвиги он совершит, когда выживет в гибельном лесу, убедит военную бюрократию в том, что способен драться на «лавочкине», вновь поднимется в небо. Да и после войны Маресьев жил в режиме ежедневного подвига, что сложнее мгновенной вспышки ярости и самоотречения. Он строил город на Амуре, а построил себя, достигнув такой степени человеческой цельности, при которой целостность телесная уже не имела значения. Небо снова стало доступной ему средой. У Маресьева, человека с неограниченными возможностями, не было ног, но были крылья. Рождённый летать ползать не будет. Вернее, доползёт куда угодно, чтобы снова взмыть.

«Что-то джек-лондоновское!» – говорит в книге ползущий по лесу Мересьев, пытаясь взглянуть на себя со стороны. Похожий на лучших героев Лондона, Маресьев родился в тот самый год, когда Джек умер.

Дальний Восток – гигантский авиационный полигон, который именно самолёты сделали чуть менее недоступным. Расстояния здесь измерялись неделями и месяцами пути. Появление железных дорог сократило их до суток, но лишь самолёты свели к часам.

Первый «фарман» под управлением лётчика Якова Седова проплыл во владивостокском небе в 1911 году. Через два года в Приморье появилась эскадрилья штабс-капитана Никифорова – несколько аэропланов «блерио». В 1925-м на собранные Обществами друзей воздушного флота деньги построили восемь бипланов Р-1 – эскадрилью «Дальневосточный ультиматум». Борта машин украшали сжатый кулак и лозунг: «Ннаа!»

В 1926 году гидросамолёт показался в небе Чукотки.

В 1931-м в Хабаровске открылась школа гражданских пилотов, которую возглавила Зинаида Кокорина, первая в СССР женщина, ставшая военным лётчиком.

Авиаторы, осваивавшие восточные маршруты, были похожи на очарованных странников. Несли культуру большого народа – и впитывали культуру малых, увлечённо писали об обычаях нанайцев и чукчей, выходя, как когда-то священники и разведчики, за пределы служебных обязанностей.

Даже в усечённом 1991 годом состоянии Россия – авиационный рай. Лётчику нужен планетарный размах. Вот почему Экзюпери срывался в Сахару и Южную Америку, пытался долететь до Вьетнама… Нам проще – наши зауральские пространства, которые принято измерять италиями и швейцариями, часто вообще лишены шоссейных и железных дорог. Остаётся временами жидкое море, временами твёрдые зимники да вечно газообразное небо.

Моя родная Вторая Речка на севере Владивостока – колыбель приморской авиации. В 1930-х здесь появилось сразу две площадки. Гидроаэродром «Мыс Фирсова» располагался на берегу Амурского залива. Летом 1932 года Илья Мазурук приводнился здесь на гидросамолёте, открыв регулярное сообщение между Хабаровском и Владивостоком (молодым говорил: «Кончил школу – лети на Дальний Восток. Это настоящий университет»). Рядом возник сухопутный аэродром «Вторая Речка». При Хрущёве на месте взлётной полосы проложили Русскую – одну из немногих ровных улиц Владивостока – и выстроили новый жилой район (создателем хрущёвок выступил архитектор Виталий Лагутенко, дед главного певца Дальнего Востока, за что получил звание Героя Соцтруда). На Русской доныне располагается штаб флотской авиации.

Моя бабушка Лиза ещё до войны выучилась в Свердловске на авиатехника (к вопросу о равноправии полов и «мужских» профессиях). Воистину у нас была великая эпоха: бабушка, которую я помню музыкальным руководителем в детсаду и скромной пенсионеркой, прыгала с парашютом и готовила истребители к боевым вылетам. Только узнав это, я понял, почему именно от бабушки в своё время услышал фамилию Арцеулова. Казалось: где она, а где Арцеулов?

Константин Константинович Арцеулов (1891–1980) известен куда меньше, чем Нестеров, с которым вполне сопоставим по заслугам.

Арцеулов – истребитель (какое грозное слово и какая страшная двусмысленность в словосочетании «истребитель нового поколения») Первой мировой. Укротитель страшного «штопора»: в 1916 году впервые в мире намеренно ввёл самолёт в «штопор» и благополучно вывел. Новую пилотажную фигуру ввели в курс обучения пилотов – и бог весть, сколько жизней спасли смелость и расчёт Арцеулова.

Первый отечественный «пилот-паритель», как называли планеристов. Дружил с Максимилианом Волошиным, основал в Коктебеле кружок «Парящий полёт». Через «планерные слёты» в Коктебеле прошли многие знаменитые впоследствии лётчики.

Первый испытатель: в 1923 году опробовал истребитель И-1 конструкции Поликарпова.

Наставник Валерия Чкалова, Михаила Водопьянова, Сергея Королёва.

В 1933-м выслан на четыре года в Архангельск, работал мотористом на катере. После ссылки к полётам не вернулся. Внук мариниста Айвазовского, Арцеулов прекрасно рисовал. Иллюстрировал книги Джека Лондона, Ивана Ефремова, Стивенсона, Водопьянова, рисовал морские и небесные обложки для журналов «Техника – молодёжи» и «Знание – сила». 13 апреля 1961 года на первой полосе «Правды» вышел рисунок Арцеулова, посвящённый полёту Гагарина.

Дед лётчика по отцу, инженер-кораблестроитель Николай Арцеулов готовил к походу фрегат «Паллада», на котором адмирал Путятин и писатель Гончаров отправились в Японию. Тётя лётчика вышла за морского писателя Станюковича. Есть «теория шести рукопожатий»; на самом деле – одно, максимум два. Всё близко, всё тесно, все мы – очень рядом.

В первых кадрах «Аэрограда» Довженко о стройке далеко на востоке коммунистического города появляется поликарповский Р-5 – «разведчик пятый». Самолёт летит, судя по титрам, «между Беринговым морем, где гуляют льды и эскадры наших китов, и устьем сверхреки Амура». Оцените лексику: эскадры (!) наших (!) китов, сверхрека… В последних кадрах на восток летит уже целая москитная стая самолётов.

О судьбе одного из Р-5 рассказал в мемуарах лётчик Михаил Водопьянов. На этом полутораплане он возил по стране матрицы «Правды», однажды без разрешения дал самолёт Чкалову – прокатить землячку… На том же Р-5 спасал челюскинцев. Позже самолёт попал в Испанию, воевал, погиб при налёте «юнкерсов» на аэродром.

В записках Водопьянова «Полярный лётчик» (1959) есть эпизод: он, ещё молодой пилот, летит ночью из Казани в Москву и не может сориентироваться. «Москву я знал хорошо. Найду, думаю, Тверскую, по ней прилечу на Ходынку. Прилетел в центр. Кручусь над крышами, пытаюсь узнать какую-нибудь улицу. Но это не так-то легко. Всё мелькает: не успеешь оглянуться, как пролетел. Видны площади, трамваи, но определить место, где находишься, невозможно. Наконец минут через пятнадцать я увидел Сухареву башню. Ура! Теперь уж я найду! Полечу сначала по Садовой, поверну на Тверскую, а она приведёт меня прямёхонько на аэродром. Сделал круг, полетел по Садовой, повернул на Тверскую, увидел вокзал – скоро должен показаться аэродром. Но это оказался не Белорусский вокзал, а Курский. Я попал в противоположную сторону! Вернулся к башне, на этот раз сделал два круга и… опять попал на Курский вокзал». Спустя десятилетие Венедикт Ерофеев напишет знаменитое: «…это у меня всегда так: когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал. Мне ведь, собственно, и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я всё-таки пошёл в центр, чтобы на Кремль хоть раз посмотреть: все равно ведь, думаю, никакого Кремля я не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал».

Именно Водопьянов считается основателем гражданской авиации на Дальнем Востоке. В январе 1930 года он с бортмехаником Аникиным и тремя пассажирами на самолёте Junkers F13 (мотор из-за мороза удалось запустить только на тринадцатый день) открыл воздушное сообщение между Хабаровском и Сахалином.

В 1933-м Водопьянов едва не погиб, разбившись на Байкале. В 1934-м летал к челюскинцам, в 1937-м первым посадил на Северном полюсе четырёхмоторный АНТ-6 с командой знаменитого полярника Ивана Папанина (в 1925-м последний, бывший комендант Крымской ЧК, строил в Якутии первую радиостанцию; во время войны обеспечивал навигацию на Севморпути, порой решая проблемы «в ручном режиме» – как, например, при снятии с камней парохода «Войков», капитаном которого был Иван Ман – прототип Лома в повести Андрея Некрасова «Приключения капитана Врунгеля»; после войны Папанин организовывал научно-исследовательский флот; страдал стенокардией, падал с приступами, носил в кармане нитроглицерин, но прожил более девяноста лет, не переставая работать).

В 1939-м Водопьянов попросился на финскую. Летал ночами на бомбёжки на тихоходной арктической «корове», выкрашенной в оранжевый цвет.

В августе 1941-го бомбил Берлин. Получил благодарность командования, но в том же августе был снят с должности комдива из-за больших потерь. После этого Водопьянов – Герой Советского Союза, депутат Верховного Совета – стал единственным командиром самолёта в генеральском звании.

«Челюскин» с экспедицией Отто Шмидта на борту, затёртый льдами Чукотского моря, затонул 13 февраля 1934-го. Правительственная комиссия во главе с Куйбышевым решала, как спасти людей, оказавшихся на льду. На собаках не вышло, ледоколы не успевали… Решили – впервые для подобных задач – использовать авиацию.

Гражданский пилот Молоков вывез с льдины тридцать девять человек, капитан Каманин, командовавший отрядом из пяти военных Р-5, – тридцать четыре человека, Ляпидевский – двенадцать, Водопьянов – десять… Под крыльями маленьких «эр пятых» пришлось крепить для дополнительных пассажиров фанерные парашютные ящики. В итоге эвакуировали всех сто четырех челюскинцев. Последний авиарейс на льдину совершён 13 апреля, через два месяца после гибели парохода.

Семеро из лётчиков, спасавших челюскинцев, стали первыми Героями Советского Союза – звание ввели специально для них. Золотую Звезду поначалу не вручали, к званию полагался орден Ленина и грамота ЦИКа. Фамилии первых Героев знали наизусть: Ляпидевский, Леваневский, Молоков, Каманин, Слепнёв, Водопьянов, Доронин. В 1939 году Героям вручили свежеучреждённую медаль «Золотая Звезда». Награду Леваневского передали родственникам – герой № 2 в 1937 году пропал без вести где-то над Северным полюсом.

Герой № 1 Ляпидевский скончался в 1983 году, простудившись на похоронах Героя № 3 Молокова.

В июне 1934 года Владивосток встречал челюскинцев и их спасителей, прибывших с Чукотки на пароходе «Смоленск». Город спешно приводили в порядок – ремонтировали дороги, белили фасады. Ему всегда были нужны внешние импульсы для развития – войны, ЧП, визиты первых лиц… Владивостокскую гостиницу «Версаль», где останавливались почётные гости, в 1935 году переименовали в «Челюскин», в 1990-х вернули историческое название. А всё-таки «Челюскин» звучит лучше. Какой, к чёрту, «Версаль» во Владивостоке, откуда это наше постоянное провинциальное стремление походить на парижан, а не на самих себя?

История «Челюскина» дала толчок развитию полярной авиации и Севморпути. В 1942 году сооружением воздушного моста для перегона ленд-лизовских самолётов с Аляски в Сибирь руководил Василий Молоков. Командиром перегоночной дивизии стал «небесный каюр», первопроходец Севера, депутат Верховного Совета Илья Мазурук.

Дежнёв, Хабаров, Москвитин, Атласов не могли знать, что в тех неимоверно, космически далёких землях, которые они открывали, присоединяли и осваивали, найдут золото, олово, уран, что Чукотка и Колыма станут трассой для перегона американских самолётов, а драгметалл – платой за помощь союзников. Первопроходцев XVII века больше интересовал соболь. Но человек предполагает – история с географией располагают.

Строительство в суровом климате и без дорог неимоверно сложно и дорого. Однако уже к осени 1942 года в строю было пять основных (Красноярск, Киренск, Якутск, Сеймчан, Уэлькаль) и пять дополнительных (Алдан, Олёкминск, Оймякон, Сусуман, Марково) аэродромов. Строительство новых площадок велось и после: Нижнеилимск, Витим, Хандыга, Омолон, Анадырь, Гижига… В строительстве одной из них летом 1944 года принял участие четырнадцатилетний Рытхэу, будущий писатель.

Самым сложным был участок от Сеймчана до Якутска длиной в тысячу двести километров. Трасса Алсиба шла над таёжной пустыней, горными хребтами, полюсом холода – Оймяконом. Морозы зашкаливали за минус шестьдесят, бо́льшая часть самолётов не отапливалась. Точных карт не было, магнитные компасы работали ненадёжно, приборы показывали мили и футы. Сесть «на вынужденную» зачастую было просто негде, выброситься с парашютом означало оказаться одному на сотни километров вокруг. Случались истории в духе Джека Лондона – морозились, ползли, гибли, выживали… Лётчик Дьяков, сумев приземлиться на неисправном самолёте у Верхоянского хребта, ждал спасения больше месяца.

Война дала импульс для развития далёкой периферии, как это уже бывало с Крымской, Русско-японской, Первой мировой. Построенная сеть аэродромов, узлов связи, дорог ускорила освоение Колымы и Чукотки, позволив наладить регулярное авиасообщение с десятками точек. Сначала Территория позволила стране наладить воздушный мост и победить врага, потом трасса вернула Территории долг, вдохнув в неё новую жизнь.

Говорил и повторю ещё раз: Россия жива войнами и кризисами. Беды и угрозы побуждают строить то, до чего в мирное время не доходят руки. Режим ЧС выступает условием развития.

Именно в дни челюскинской эпопеи родился Гагарин, которого будет готовить к космосу Каманин, уже генерал.

Николай Каманин был одним из тех, кому Дальний Восток дал высокий старт. Его жизни (1908–1982) хватило бы по меньшей мере на три равно незаурядных биографии. Первая – Дальний Восток, Крайний Север, «Челюскин»; вторая – Великая Отечественная, где генерал Каманин командовал авиакорпусом; третья – космическая: Каманин в ранге помощника главкома ВВС руководил подготовкой первых лётчиков-космонавтов.

Стремительный взлёт Каманина к вершинам долгой авиационной судьбы начинался с предгорий Сихотэ-Алиня. В 1929 году молодой лётчик прибыл в Приморье. Его самолёт Р-1 стоял на окраине Спасска-Дальнего в эллинге, у которого в 1920 году партизан Булыга – будущий писатель Фадеев – был ранен японской пулей.

Легкобомбардировочная эскадрилья имени Ленина, в которую попал Каманин, считалась частью славной и боевой. Её создали в ноябре 1918 года по указанию Ленина. «В этой воинской части я служил в 1929–1934 годах… в ней я вырос от младшего лётчика до командира отряда, там я обрёл крылья, оттуда летал на Север спасать челюскинцев», – вспоминал Каманин.

Бипланы Р-1 («разведчик первый»), которыми была вооружена эскадрилья, по нынешним временам кажутся смешными: хрупкие фанерные этажерки. Но они, эти первые советские самолёты конструкции Поликарпова, честно участвовали в боевых действиях на КВЖД и Сунгари в 1929 году. Каманин: «Попасть в гущу событий в Приморье было заветной мечтой каждого из нас, выпускников Борисоглебской военной школы лётчиков». Конфликт быстро погасили, СССР восстановил контроль над КВЖД, повоевать Каманин не успел, не хватило каких-то дней.

Прибыв в гарнизон, он удивился словам дежурного, спросившего его о жизни «там, в России»: «“А здесь разве не Россия?” – “Э, молодой человек, здесь Восток, да еще Дальний. Да-а-аль-ни-иий”, – нараспев протянул Барановский».

Каманин летает вместе с лётчиком-наблюдателем Ван Сюном. Тот слабо говорит по-русски, Каманин берёт у него уроки китайского. «Славный парень Ван Сюн! …Несколько недель назад китайские генералы-реакционеры гнали в бой своих солдат против Страны Советов, а китаец Ван Сюн в это время учился в нашей школе военному делу, чтобы принять участие в разгроме нашего общего врага».

Лётчику поручают наземное путешествие по Приморью – выбрать места для взлётно-посадочных полос. Николай едет верхом, бойцы – на тачанке. Поход длился два месяца. Особенно сложным, пишет Каманин, был поиск мест для посадочных полос в районе Владивостока с его горным рельефом. О результатах Каманин докладывает командующему ВВС страны Якову Алкснису, лётчика премируют велосипедом.

Многие аэродромы, оборудованные по результатам каманинской разведки, сейчас зарастают травой и разрушаются. Из металлических дырчатых пластин, использовавшихся как покрытие, делают заборы.

Потеряв ориентировку в ночном полёте над Ханкой («Вдруг я увидел звёзды там, где, по моим представлениям, должна быть земля… Представление о том, где небо, где земля и в каком положении самолёт, было потеряно»), Каманин решает освоить «слепые» полёты. В 1931-м становится командиром звена, в 1932-м – коммунистом. В 1932-м часть вооружили новыми самолётами Р-5. В 1934-м Каманин – командир отряда, выполняет сложный одиннадцатичасовой полёт до расчётной точки в Японском море. Ожидается война с Японией, лётчики изучают матчасть вероятного противника. Но прежде их ждало другое испытание – мирное: спасать челюскинцев.

Вместе с Каманиным и другими военными лётчиками на Чукотку отправились пилоты Камчатского погранотряда и гражданской авиации. Каманинские «эр пятые» во Владивостоке разобрали, пароходом доставили на Камчатку. Самым сложным было долететь оттуда к берегу Ледовитого океана. От места выгрузки самолётов до лагеря челюскинцев – около двух тысяч километров неизвестности. Высота хребтов, очертания Камчатки и Чукотки были обозначены на картах лишь приблизительно. «Мы находились на краю земли, лежащей за пределами цивилизации. Никаких аэродромов, никаких радиомаяков. Мы знали только, что в Анадыре и бухте Провидения должно быть для наших машин горючее, но и это не наверняка», – пишет Каманин. Добраться удалось не всем, часть лётчиков совершили вынужденные посадки.

Алкснис (ему оставалось четыре года до расстрела) предложил первым Героям учиться дальше: «Стране нужны очень хорошие, высокообразованные кадры для нашей авиации. Проблему среднего звена мы решили… Теперь надо готовить кадры высшего звена».

И Каманин полетел дальше: академия, война, генеральство, космонавты… Снимки в книге его мемуаров: на глазах эволюционирующие самолёты; ледовый лагерь челюскинцев; сам Каманин – невысокий, шустрый, улыбающийся. Снимок 1943 года – он уже командующий корпусом, тридцатипятилетний генерал. Его лётчики – мастера штурмовых ударов. А вот он с Королёвым, с Гагариным…

Дальний Восток был взлётной полосой, откуда можно было взмыть на самый верх. Судьба Каманина тому подтверждение; в каком-то смысле она типичная. Неслучайно дальневосточные страницы генеральских мемуаров наполнены какой-то детской восторженностью. Это сейчас считается, что «показать себя» можно только в Москве, в крайнем случае в Питере. Дальний же Восток нередко воспринимается как личное проклятие, которое нужно преодолеть.

Каманин жил в фазе расширения империи. Нам, росшим в 1990-е, выпала фаза обратная. Сегодня, несмотря на наличие относительно доступной пассажирской реактивной авиации, небо стало от нас дальше. Мы не записываемся в аэроклубы, не мастерим планеры, не рвёмся в военно-воздушные училища, не платим взносов в Осоавиахим и не поём про «пламенный мотор». Во Владивостоке 1990-х были другие «комсомольские призывы»: возить лапшу из Кореи, шмотки из Китая, тачки из Японии – или идти в рэкетиры.

И всё-таки небо наше не отвердело.

Над нашей улицей Чкалова то и дело проносятся истребители 22-го гвардейского полка. Всякий раз я останавливаюсь и провожаю взглядом серебристые силуэты. Мне по-прежнему кажется, что в кабинах сидят какие-то особые, небесные сверхлюди. Может быть, из-за этого в лётчики меня не тянуло – небо казалось недосягаемым, себя я мог представить максимум за штурвалом скромного Ан-2, и то чисто теоретически.

Странно думать, что в этих несущихся над городом машинах – обычные молодые парни. Или всё-таки небожители? Мы узнаём их имена, когда они погибают.

«Недалеко от Ямполя лётчики сели, считая, что здесь ещё находятся наши. А там уже были немцы. Они окружили Соколова и Овсянкина, хотели взять их живыми. Наши товарищи отбивались до последнего патрона. Поняв, что вырваться не удастся, они решили, что лучше остаться мёртвыми на родной земле, чем мучиться в фашистском плену. Вы спросите, как мы узнали о мужестве наших боевых друзей? Об этом рассказал на допросе немецкий лётчик, взятый недавно в плен. “Я каюсь, – говорил он, – что не поступил так, как ваши лётчики под Ямполем. У нас тоже есть понятие воинского долга!”»

Это рассказ командира полка майора Виктора Иванова, приведённый в воспоминаниях Покрышкина «Небо войны». Относится он к 1941 году.

А вот – год 2018-й, история майора Романа Филипова. Его Су-25 в Сирии был сбит из переносного зенитного комплекса. Катапультировавшись, Роман отстреливался от боевиков из «стечкина», а когда его окружили и подошли вплотную, подорвал себя гранатой со словами: «Это вам за пацанов!»

Конечно, неважно, откуда именно был родом погибший лётчик, всё равно он наш, соотечественник. Но всё-таки когда видишь фото незнакомого майора – это одно. А когда смотришь на его же фото в «Одноклассниках»: светловолосый парень, снят на рыбалке под Владивостоком с двумя свежевыловленными камбалами. И ещё снимок: тот же парень стоит у краеведческого музея Южно-Сахалинска – знаменитое, построенное ещё японцами здание, – всё воспринимается куда ближе к сердцу.

Роман Филипов родом из Воронежа, несколько лет служил в штурмовом авиаполку в приморской Черниговке. Бывал во Владивостоке, ходил по тем же улицам (одна из новых улиц «небесной» Второй Речки уже названа его именем), тягал ту же камбалу. Моложе меня на четыре года. На фото, выложенном боевиками в интернет, – личные вещи Филипова. Среди них зелёная скидочная карта дальневосточной сети «Гиперавто», у меня такая же. «Парень из нашего города», как писал Симонов. Только там была не Сирия, а Испания.

Почему у нас принято считать элитой не профессоров или офицеров, а модных бесполезных идиотов?

Читая воспоминания Каманина «Лётчики и космонавты» (издание 1971 года с экслибрисом моего деда), думал, откуда так знаком факсимильный росчерк автора по переплёту. Потом понял. Каманин пишет: в 1968-м он приезжал в «свою» часть имени Ленина. Наследником каманинской эскадрильи, стоявшей в Спасске, к тому времени стал 319-й вертолётный полк, расположенный чуть южнее, в Черниговке. Вертолётчики в разное время выполняли задания во Вьетнаме, на Кубе, в Афганистане… В Черниговку Каманин приехал на 50-летие части вместе с космонавтами Титовым и Береговым. В бумагах моего покойного деда Виктора Авченко (он в те годы работал секретарём Приморского крайкома КПСС, курировал сельское хозяйство, а до этого жил и в Спасске, и в Черниговке) хранится снимок 1968 года. Изображён на нём Георгий Береговой, воевавший в каманинском авиакорпусе[29], горевший в Ил-2, за штурмовки получивший первого Героя. Много лет спустя он пришёл к Каманину – проситься в космонавты. Тот опешил: «Тебе же сорок шесть?» – «И что? Здоровье в норме…» Раньше было принято подписывать фотографии. На лицевой стороне снимка синим фломастером расписался Береговой, на обороте – автограф Титова и этот самый росчерк Каманина.

Каманин окончил Борисоглебскую школу лётчиков, где проходил практику Филипов. Учился Роман в Армавирском центре Краснодарского высшего авиационного училища, бывшего Батайского, созданного в Чите, где осваивал истребитель Маресьев. Связано, перекрещено всё и вся.

Восьмым Героем стал лётчик Громов – за рекордный перелёт.

Длительные беспосадочные перелёты имели, что называется, двойное назначение.

Чкалову первому стала мала вся страна. Совершив в 1936 году перелёт от Москвы до Охотского моря, он год спустя полетел через полюс в Америку.

Фильм «Чкалов» 1941 года заканчивается не гибелью, а взлётом. Таков, сказали бы сейчас, месседж. Хотя между кадрами трагическая гибель Чкалова, конечно же, подразумевалась.

Интересно, куда бы пошла наша история, прими Чкалов предложение Сталина возглавить НКВД?

Летом 1938 года пилот Владимир Коккинаки и штурман Александр Бряндинский совершили беспосадочный перелёт из столицы на Дальний Восток, приземлив дальний бомбардировщик «Москва» на военном аэродроме в Спасске-Дальнем, там, где несколькими годами ранее служил Каманин. Летели не по трассе Транссиба, а по северам – так короче. Примерно по тому же маршруту пассажирские лайнеры летают и теперь, только быстрее – полёт занимает меньше девяти часов. Коккинаки потребовались сутки и ещё тридцать шесть минут.

В том же 1938-м Валентина Гризодубова возглавила первый женский беспосадочный перелёт на Дальний Восток. С ней на самолёте «Родина» летели Полина Осипенко и Марина Раскова, только что совершившие прыжок на гидросамолёте от Севастополя к Архангельску. Планировалось, что за Байкалом «Родина» полетит над линией Транссиба, но обстановка на границе после хасанских боёв оставалась сложной, решили не рисковать. В итоге оказались над Охотским морем, повернули на юг, чтобы дотянуть до Комсомольска, но горючее иссякло. Гризодубова, решив идти на вынужденную, приказала штурману Расковой прыгать с парашютом – оставаться в носу, в нижней части самолёта, было опасно. Машина удачно села на заболоченную поляну, экипаж искали десять суток, причём Гризодубова и Осипенко ждали на месте, а Раскова бродила по тайге с двумя плитками шоколада, коробкой спичек и пистолетом (в ходе поисков два самолёта столкнутся; среди погибших окажется Бряндинский, штурман Коккинаки). Три лётчицы стали первыми женщинами – Героями Советского Союза.

Осипенко разобьётся в испытательном полёте через полгода; Раскова, командуя бомбардировочным полком, погибнет на Великой Отечественной. Гризодубова проживёт долгую жизнь – до 1993-го, будет испытывать радиоэлектронную аппаратуру для авиации.

Небо Китая и Монголии стало боевой школой многих легендарных лётчиков – Полбина, Супруна, Рычагова…

В феврале 1938 года капитан Фёдор Полынин повёл двадцать восемь самолётов СБ на японскую авиабазу Мацуяма на Тайване. Бомбардировщики без потерь вернулись в Ханькоу. В июне советских «бомберов» стали атаковать японские палубные истребители И-96. Выяснилось, что они базируются на авианосце «Ямато-мару», бывшем «Джузеппе Верди», переоборудованном пароходе итальянской постройки. Лётчик Тимофей Хрюкин, ранее воевавший в Испании, обнаружил авианосец на Янцзы и потопил его. За это получил Звезду Героя; потом попал на финскую, на Великой Отечественной стал дважды Героем. Войну тридцатипятилетний Хрюкин закончил в должности командующего воздушной армией. В 1953 году замглавкома ВВС Хрюкин возвращался с учений. На дороге оказалась группа женщин, шофёр затормозить не успел, Хрюкин схватился за руль и направил машину в кювет. Вскоре от полученных травм умер.

Арсений Ворожейкин, один из самых результативных советских асов Второй мировой, начинал воевать на Халхин-Голе. Выбросившись с парашютом из повреждённого самолёта, на земле бился на ножах со сбитым им же японцем. Победил.

Первые дважды Герои – всё лётчики, «сталинские соколы», любимцы вождя: Грицевец, Кравченко, Смушкевич. Григорий Кравченко первую Звезду получил за Китай, вторую – за Халхин-Гол; Сергей Грицевец и Яков Смушкевич воевали в Испании и на Халхин-Голе.

О подвиге Грицевца, на одноместном И-16 приземлившегося на занятой японцами территории, чтобы вывезти выпрыгнувшего с парашютом майора Забалуева, Лебедев-Кумач написал поэму «Два сокола-друга»:

…От напряженья сухо во рту…

– Скорей!.. В фюзеляж полезай!..

А сам с револьвером сидит на борту,

Услышав далёкий «банзай»!

Влез командир… Нелёгок подъём, —

Но рядом – спасённый брат!

И вот в одноместной машине вдвоём

Два друга к границе летят…

Грицевец и Кравченко погибнут тридцатилетними. Первый – в самолётном ДТП в «польском походе» 1939 года, второй – в боях с немцами в 1943-м (молодой генерал, командир соединения, выпрыгнул из повреждённого Ла-5, но парашют не раскрылся: трос перебило осколком). Смушкевич в 1941-м станет единственным расстрелянным дважды Героем.

Единственная женщина, ставшая дважды Героем, – космонавт Светлана Савицкая, дочь лётчика, маршала авиации и тоже дважды Героя Евгения Савицкого. Первые трижды Герои – снова лётчики: Покрышкин и Кожедуб.

Асы Второй мировой кажутся ангелами-хранителями страны: умер Покрышкин – стартовала перестройка, умер Кожедуб – распался Советский Союз… Судьбы лётчиков и космонавтов отсылают к житиям мучеников, богатырей, святых: Покрышкин, родившийся в день иконы «Благодатное небо», Маресьев, излечившийся чудесным образом от хворей и летавший без ног, Гагарин, в нимбе скафандра вознёсшийся на небо…

Штабс-капитан Пётр Нестеров известен как лётчик-новатор, изобретатель «мёртвой петли» и воздушного тарана. Он впервые поднялся в небо во Владивостоке, где в начале ХХ века служил в воздухоплавательной роте и разработал методику корректировки артиллерийской стрельбы с аэростата.

Воздушный таран, который стал фирменным оружием русских, ещё в 1910 году описал Уэллс в романе «Когда Спящий проснётся»; иногда кажется, что весь наш мир придумал Уэллс.

В 1911 году в журнале «Вестник воздухоплавания» авиатор Николай Яцук осторожно предположил: «Возможно, что в исключительных случаях лётчики будут решаться таранить своими аэропланами чужой». В 1914 году Нестеров впервые применил таран на практике, атаковав своим «мораном» австрийский «альбатрос». Оба самолёта разбились, все погибли – сам Нестеров и его противники: пилот Франц Малина и наблюдатель барон Розенталь.

Пожалуй, самый известный последователь Нестерова – Виктор Талалихин, первым таранивший врага в небе Москвы. Но он был далеко не единственным.

Автором второго в истории авиации тарана стал самый результативный русский лётчик Первой мировой, поручик Александр Казаков, сокрушивший в 1915 году «альбатрос» и успешно посадивший собственный аэроплан.

В 1937 году над Барселоной лейтенант Евгений Степанов («камарада Эухенио») совершил первый таран в истории советской авиации и одновременно первый ночной таран, сбив своим И-15 итальянский бомбардировщик «савойя-маркетти» и успешно вернувшись. Впоследствии воевал на Халхин-Голе, получил Звезду Героя № 34.

Следующим был Антон Губенко («Ху Бенхо»), в 1938 году в небе Китая рубанувший винтом японский истребитель И-96 и сумевший довести свою машину до аэродрома. Национальный Герой Китая и Герой Советского Союза погиб в 1939-м при отработке пилотажных фигур.

Первым (но не последним) пилотом, совершившим таран в небе Халхин-Гола, стал Витт Скобарихин, срубивший винтом японский Ки-27 и вернувшийся на аэродром на повреждённой машине.

Широко известен подвиг Гастелло и его экипажа, но первый огненный таран наземной цели совершил опять же на Халхин-Голе комиссар Михаил Ююкин. Он направил бомбардировщик, подбитый зениткой, в скопление японских войск, приказав стрелку-радисту и штурману прыгать. Штурман Морковкин успел спастись, радист Разбойников и сам Ююкин погибли. В том же 150-м бомбардировочном полку на Халхин-Голе сражался и Николай Гастелло.

В годы Великой Отечественной советские лётчики совершили около шестисот таранов. Только в первый день войны на таран пошли семеро (по другим данным, даже больше) пилотов. Многие применяли таран неоднократно. Лётчик Борис Ковзан – автор четырёх таранов, причём в трёх случаях он на своём «миге» возвращался на аэродром. После четвёртого тарана лётчик с недораскрывшимся парашютом упал в болото, получил тяжёлые травмы, лишился глаза, но восстановился и продолжил боевую работу. Всего уничтожил двадцать восемь немецких самолётов.

Старший лейтенант Екатерина Зеленко – единственная женщина, совершившая таран. В результате был уничтожен «мессершмитт», но и сама Зеленко погибла.

В других странах таран не поощрялся как слишком рискованный для атакующего приём, хотя единичные случаи имели место; в относительно широком масштабе он применялся только в ВВС СССР, на последнем этапе Второй мировой – в японской авиации (знаменитые камикадзе).

Эпоха воздушных боёв, где с каждой стороны сходились десятки самолётов, оказалась скоротечной: от Испании до Кореи, от 1936 года до 1953-го. Теперь боевая работа в небе носит иной характер: бомбардировка, ракетные удары, иногда – перехват воздушной цели.

В русском космизме слились техницизм, христианство и коммунизм. Фёдоров и Циолковский стремились к небу ради воскрешения мёртвых, заселения других планет, обретения рая. Революционер Кибальчич, неожиданным образом реинкарнировавшийся в гайдаровском Кибальчише, даже в тюрьме разрабатывал ракеты.

Случайно ли маяки похожи на церкви и космические ракеты, а нимбы святых – на гермошлемы? Или дело просто в том, что количество форм в мире невелико?

«Всё непрерывно и всё едино», – писал Циолковский.

В 1956-м Ефремов закончил роман «Туманность Андромеды» о космосе и коммунизме, через год взлетел первый спутник. Воплотившаяся мечта о космосе позволяла надеяться на скорое воплощение другой мечты – о коммунизме.

Однако революция погибла, космический век не привёл к торжеству космизма и коммунизма. Авиация и космос стали сферами узкоутилитарного применения. Орбиту используют для войны, сотовой связи и прогноза погоды.

Великий конструктор Сергей Павлович Королёв – олицетворение выхолощенного, сведённого к технологии космизма. Советские мегапроекты вроде поворота рек – лишь тень замыслов космистов: скажем, тот же Циолковский предлагал устранить земную атмосферу.

Наследник космистов – дальневосточный голос Илья Лагутенко, в песнях которого звёздная тема занимает одно из центральных мест: «Инопланетный гость», «Медведица», «Доброе утро, планета», «Расстегнул бы твой тугой скафандр…», «Начистить звёзды, чтоб всем было светлей»… Лагутенко ввёл в поп-культуру косноязычие космической высоты. То самое гумилёвское «высокое косноязычье», когда речь рассыпается на хрустальные осколки, после чего атомы смыслов сочетаются по-новому – происходит словесная алхимия.

Первый космический корабль назывался «Восток», следующий – «Восход». Только потом – «Союз»: политически верно, но уже скучновато. Когда в Приамурье в 2016 году ввели в строй космодром «Восточный», космос на Дальнем Востоке перестал быть предчувствием. Город Циолковский, выросший при «Восточном», – первый город, названный именем космиста.

В приморском селе Галёнки смотрят в небо гигантские чаши – антенны размером с футбольное поле, «работающие» по космосу. Именно отсюда в 2001 году подали команду на затопление космической станции «Мир».

Неподалёку в своё время построили запасную полосу для «Бурана» – советского «шаттла».

Судьба многообещавшего «Бурана» напоминает судьбу Нелюбова – космонавта, которого не пустили в космос.

Григорий Нелюбов – ровесник Гагарина, член первого отряда советских космонавтов и даже первой шестёрки (пять фамилий из этих шести известны всему миру). Человек, которому подпалили крылья; второй – после Титова – дублёр Гагарина. Он мог стать первым, или вторым, или третьим космонавтом – но не случилось.

Из дневников Каманина «Скрытый космос», запись от 6 января 1961 года: «Главком ВВС подписал приказ о назначении комиссии по приёму выпускных экзаменов у первых шести слушателей-космонавтов… Сдавать экзамены будут следующие товарищи: капитан В.Ф. Быковский, капитан А.Г. Николаев, капитан П.Р. Попович, ст. лейтенант Ю.А. Гагарин, ст. лейтенант Г.Г. Нелюбов, ст. лейтенант Г.С. Титов». 18 января: «Все слушатели показали отличные знания… Комиссия единогласно решила всем слушателям поставить общую отличную оценку и записала в акте: “Экзаменуемые подготовлены для полёта на космическом корабле «Восток-3А», комиссия рекомендует следующую очерёдность использования космонавтов в полётах: Гагарин, Титов, Нелюбов, Николаев, Быковский, Попович”… Все шестеро космонавтов – отличные парни. О Гагарине, Титове и Нелюбове сказать нечего – они не имеют отклонений от эталона космонавта. Николаев самый спокойный из шестёрки. Быковский менее, чем другие, внутренне собран, способен на некоторую долю развязности и может сказать лишнее. Попович пока загадка: создаёт впечатление волевого человека, но ведёт себя в раздорах с женой излишне мягко». 21 марта: «Гагарин, Титов и Нелюбов… тренировались в надевании скафандра, посадке в кабину корабля, проверке скафандра и средств связи». 3 апреля: «Сегодня в 15:00 в Президиуме ЦК КПСС должен решаться вопрос о полёте человека в космос. Главком приказал, чтобы я с космонавтами Гагариным, Титовым и Нелюбовым находился в Главном штабе ВВС и был готов, если потребуется, немедленно выехать в ЦК КПСС… Гагарин, Титов (ему сегодня вручили партбилет) и Нелюбов записали на магнитофон свои речи перед стартом в космос». 4 апреля: «Главком подписал удостоверения пилотов-космонавтов Гагарину, Титову и Нелюбову».

На рассвете 12 апреля к старту готовили троих – Гагарина, Титова, Нелюбова.

Слетал Гагарин, за ним Титов. Казалось, не сейчас – так потом. Вперёд пропустили Николаева, потом полетели Попович, Быковский, Терешкова… Кто-то говорил: фамилия «Нелюбов» якобы не понравилась Хрущёву.

А потом вмешался случай. В буфете на станции Нелюбов встретил стажёров отряда космонавтов Аникеева и Филатьева. Ударили по пиву, начали бороться на руках, сбили со стола солонку. Эта солонка и сломала нелюбовскую судьбу. Буфетчица возмутилась, рядом случился патруль; после разговора на повышенных тонах всех троих забрали в комендатуру.

Дневник Каманина, 5 апреля 1963 года: «Вчера получил… документы по факту пьянки трёх космонавтов 27 марта 1963 года на станции Чкаловская. Нелюбов, Аникеев и Филатьев уже не первый раз замечаются в выпивках. Двое последних не представляют ценности как космонавты (пьянки, слабоволие и низкие успехи в учёбе), и этот случай даёт нам законное право освободиться от них. Нелюбов входил в первую “гагаринскую” шестёрку и одно время был кандидатом на 3-й или 4-й полёт, но потом показал нелучшие результаты на центрифуге и отошёл на второй план. В данном происшествии он повинен меньше других (был в гражданской одежде и пытался уговорить товарищей пораньше уйти). Вершинин, Руденко, Рытов и Одинцов за увольнение из космонавтов всех троих. Гагарин считает, что нужно уволить только Филатьева, а Нелюбова и Аникеева следует строго наказать, но в Центре оставить. Было бы правильным уволить всех троих, хотя они и составляют 25 процентов от общего числа подготовленных к полётам космонавтов. Я за увольнение из Центра Филатьева и Аникеева и за попытку последний раз проверить Нелюбова, бывшего совсем недавно одним из лучших космонавтов первого набора».

Решением главкома ВВС Вершинина Филатьев, Аникеев и Нелюбов были отчислены. Имя Нелюбова отовсюду вымарали, как и лицо с фотографий первого космического призыва. Офицера перевели в 224-й авиаполк, дислоцировавшийся в Приморье, в селе Кремово между Уссурийском и Спасском. Как нарочно, сослали куда подальше. Даже в испытатели не взяли. А ведь он был почти на орбите, уже разгонялся до первой космической…

Гарнизон в Кремове считался образцовым. Дом, где поселился Нелюбов с женой, был благоустроенным, квартиры со всеми удобствами. Снабжение идеальное, зарплата хорошая. Нелюбов освоил МиГ-23, стал начальником парашютно-десантной службы. Бывал в Москве, где его обнадёживали: мол, ещё вернёшься в космонавты. Каманин записал 4 июля 1963 года: «…Был в госпитале у Быковского и Терешковой… Валерий и Валя просили меня пересмотреть решение об отчислении из отряда Нелюбова, Аникеева и Филатьева. По этому вопросу вся шестёрка космонавтов говорила с Вершининым. Главком передал мне их просьбу и просил подумать, что мы можем предпринять. Я честно и прямо ответил и космонавтам и Главкому: “Если Нелюбов через год получит отличную аттестацию, то я не буду возражать против его возвращения в отряд, но для Филатьева и Аникеева путь в космос закрыт”».

В космонавты Нелюбова не возвращали, и он сломался. Переживал, пил. Пик слишком быстро сменился пике. Этой перегрузки пилот не выдержал, решил, что ему ампутировали крылья. Маресьеву в своё время отняли только ноги – крылья оставили.

Начинался 1966 год. Товарищ Нелюбова Гагарин вот уже пятый год был суперзвездой мирового масштаба.

Казалось бы, вся жизнь впереди, Нелюбову нет и тридцати двух лет, да и военный лётчик сам по себе – элита, мечта…

Тело несостоявшегося космонавта № 3 нашли у железнодорожной станции Ипполитовка 18 февраля 1966 года. Одни считают, что он сам бросился под поезд, другие говорят о трагической случайности. Ясно одно: Нелюбов не смог пережить крушения космической судьбы, вычеркнул себя из жизни куда раньше, чем оказался у злосчастной железнодорожной ветки. Попал в сбитые лётчики задолго до того, как попал под поезд.

Этот советский Икар – не только дублёр Гагарина, но и его несчастливый двойник. Может быть, у каждого взлетевшего к звёздам есть дублёр, остающийся в тени?

У него говорящая фамилия: нелюбимый судьбой. В итоге, как может показаться, судьба невзлюбила и Гагарина, но это вопрос. Возможно, она, иезуитски мудрая, катастрофой 1968 года сберегла Гагарина для вечности.

Детей у Нелюбова и его жены Зинаиды не было. 224-й полк в 1998 году из Кремова вывели. На окраине села осталась могила – памятник чёрного камня.

Если для Каманина Приморье стало взлётной полосой, то для Нелюбова – концом карьеры и жизни.

Филатьев после отчисления из отряда космонавтов служил в ПВО, в 1969 году вышел в отставку, преподавал в Орле в ПТУ. Аникеев также продолжил службу в авиации, в 1975 году вышел в запас. Увлекался музыкой и театром.

Ещё одна оборотная сторона привычно-героической авиационной медали – история Виктора Беленко.

В 1976 году страницы мировой прессы обошла фотография: советский истребитель-перехватчик МиГ-25 на острове Хоккайдо. Вначале сообщали, что он сел вынужденно. Лётчик вроде бы даже пытался запретить фотографировать самолёт и никого не подпускал к нему. Потом стало ясно: это перебежчик.

Беленко родился в 1947 году в Нальчике, окончил Армавирское авиаучилище. В 1975 году попал на Дальний Восток в 530-й истребительный авиаполк, базировавшийся в Чугуевке (аэродром «Соколовка»). В это же время началось перевооружение полка с МиГ-17 на новейшие МиГ-25.

Сергей Скольчиков, командир звена, в котором служил Беленко, вспоминал: вскоре после прибытия нового лётчика командир полка приказал ехать на переподготовку в Горьковскую область. Когда прибыли на место, Беленко отказался жить в одной комнате со Скольчиковым и другими лётчиками, пояснив: вы курите, а я нет. Скольчикову запомнилось упорство, с которым Беленко занимался всё свободное время в секретной библиотеке, учил английский… Потом ему это припомнят: неужели неясно, что такое поведение подчинённого подозрительно?

Закончив обучение, лётчики решили это дело отметить. «Позови Беленко, как-то неудобно, парень всё откалывается», – сказал Скольчиков кому-то из товарищей. Беленко пришёл, выпил коньяку, полушутя назвал присутствующих пьяницами и ушёл. И дальше от «встреч без шлемофонов» уклонялся.

Как лётчик был на хорошем счету, состоял в КПСС, временно исполнял обязанности замполита эскадрильи.

6 сентября 1976 года старший лейтенант Беленко поднялся в воздух на МиГ-25П для выполнения полётного упражнения. В срок не вернулся. Когда с бортом № 31 пропала связь, в Чугуевке подумали: что-то случилось с самолётом, летчик, возможно, катапультировался. Готовили поисково-спасательную группу. Но оказалось, что Беленко, ведя самолёт на малой высоте, пересёк Японское море и приземлился в Хакодате. Самолёт был разобран и тщательно изучен японскими и американскими специалистами. Только после этого возвращён в СССР.

Беленко, бросивший на родине жену и сына, получил политическое убежище в США. В Советском Союзе его заочно приговорили к расстрелу, на Западе объявили борцом против тоталитаризма. Беленко заявлял в интервью, что даже американские консервы для кошек вкуснее того, чем питаются советские граждане. Сотрудничал с ЦРУ как эксперт по советской авиации, выпустил книгу MiG Pilot: the Final Escape of Lt. Belenko, женился. Слух о том, что Беленко будто бы погиб в ДТП, подстроенном нашими спецслужбами, не соответствует действительности. Он по сей день жив и здоров.

Поэзия и небо всегда были рядом. Само слово «самолёт» ввёл в обиход футурист Василий Каменский – один из первых авиаторов, родившийся во времена опытов Можайского и доживший до гагаринского полёта. Каменский мог извлечь это слово из сказок про ковёр-самолёт; самолётами в XIX веке также называли быстроходные речные суда. Как бы то ни было, именно Каменский прописал в языке «самолёт» вместо «аэроплана».

Слово «лётчик», по одной из версий, придумал футурист Хлебников. Иначе пришлось бы нам обходиться одним лишь «пилотом».

Говорят, словом «вертолёт» мы обязаны конструктору винтокрылых машин Николаю Камову. По другой гипотезе, его автор – фантаст Александр Казанцев. Слово это молодое: в романе Григория Адамова «Изгнание владыки», законченном в 1942 году, ещё сплошь «геликоптеры». В «вертолёте» слышится ветер, создаваемый винтами, – «ветролёт». Вот настоящая поэзия: попробуй изобрети слово и закрепи его в языке так, чтобы оно казалось естественным, необходимым; примерно как сейчас вместо «телефона» ввести какой-нибудь «самозвон». «Самолёт» с «вертолётом», возможно, поначалу казались словами смешными и нелепыми по сравнению с общепринятыми «аэропланами» и «геликоптерами», но прижились, как позже прижился «спутник» (иначе был бы «сателлит»).

Лётчики и космонавты были идолами советской эпохи. С Чкалова и Гагарина делали жизнь. «Он так прекрасен, что нас колбасит», – сформулировала группа «Ундервуд» в хите о первом космонавте.

Времена, когда бредили небом, прошли. Сейчас колбасит от другого. Но мне по-прежнему жизненно необходимы зафиксированные лётчицкими мемуарами цельность, воля – и непреходящая вера людей, называвших себя атеистами.

Редкие земли: сокровенное

Там, где растёт дикая клубника.

Там, где растёт дикий чеснок.

Там, где выходит из океана

Четвёртый троллейбус на Владивосток.

Илья Лагутенко

Лучшее в моём путешествии – были эти встречи с морем в одиночестве среди пустынных гор и дико распавшихся скал. И тут, у края земли, возле белого кружева солёной воды, среди ракушек, морских звёзд и ежей и сюрпризов моря человеческого (сколько бочонков!), на твёрдой земле тут лучше всего: тут вся трагедия мира, тут всё, и в этом огромном я тоже живу.

Михаил Пришвин

Городской человек оборвал множество ниточек, связывавших его с миром растений и животных, а через тех – с космосом. Много мы знаем в лицо деревьев, трав, птиц? То ли дело марки автомобилей, бытовой техники…

Вместо лошади и коровы теперь в лучшем случае кошка с собакой. Рыбалка и охота, некогда носившие высокое звание промысла, списаны в легкомысленный разряд хобби. Рудиментом былой связи с почвой в самом широком смысле слова остались дачи, хотя они всё чаще выступают категорией не аграрной, а рекреационной.

И всё-таки на Дальнем трудно забыть о природе. Она слишком часто напоминает о себе – океанским ли тайфуном или цунами, песчаной ли бурей из Гоби, вышедшим ли на автомагистраль хищником.

Здесь, на крымской широте и колымской долготе, имеется всё: от фарфорового сырья до лечебных грязей, от алмазов до вольфрама, от женьшеня до тигра. Северная корюшка и южная фугу, встречающие друг друга в водах залива Петра Великого; кедрач, лимонник, тропические леопарды, за какие-то грехи предков сосланные в снега Сихотэ-Алиня; пришвинские камень-сердце и олень-цветок, чеховский кит; японские тайфуны, солоноватые туманы и китайско-монгольские пыльные бури; красивейшие скарны, эти «приморские малахиты» (не было у нас своего Бажова, а жаль) Дальнегорского месторождения, и стотонный железный гость из космоса – Сихотэ-Алинский метеорит, рухнувший в тайгу в 1947-м…

Здесь зарождались и умирали целые профессии и индустрии, как, например, китобойный промысел (хабаровский писатель Анатолий Вахов доказывал, что первыми китобоями были чукчи, а мы почему-то привыкли отдавать приоритет баскам либо норвежцам) или пантоварение.

Здесь были странные верования, представления о мире, которые всерьёз воспринял от своих таёжных проводников очарованный странник Арсеньев и передал нам.

Свои пищевые привычки: сыроедение, употребление ферментированного (попросту – подтухшего) мяса, мухоморные настойки – задолго до Кастанеды и Пелевина.

Местные болезни, от морской до цинги, и местные же лекарства.

«Это – особая страна, не похожая на наши места; мир, к которому надо привыкнуть… Во всей своей торжественной дикости и жестокости предстаёт здесь природа», – писал Заболоцкий об Амуре, где отбывал заключение.

Дальний Восток подтверждает справедливость выражения «ждать у моря погоды». Пришвин: «Русскому все непонятно на Д. В., растения невиданные, животные, насекомые, в особенности непонятны и неожиданны переходы в погоде». Чехов: «Владивостокский городской голова как-то сказал мне, что у них во Владивостоке и вообще по всему восточному побережью нет никакого климата, про Сахалин же говорят, что климата здесь нет, а есть дурная погода, и что этот остров – самое ненастное место в России». Полвека с лишним спустя у Хрущёва осталось вовсе не чеховское впечатление от теплейшего приморского октября, и он срезал дальневосточные надбавки, которые потом возвращал Брежнев (ведь коэффициентами зарплаты снабжались не потому, что приморцы мёрзнут сильнее вологодцев или сибиряков, а для того, чтобы привлечь сюда специалистов).

Сухопутное море, отдельная стихия – тайга. Не лес – именно тайга с сибирскими холодами и тропической непролазностью. В Приморье, когда-то обойдённом ледниковым периодом, встречаются звери и растения, каких больше нет нигде на свете. Пржевальский, попавший в 1867 году на Уссури, отметил: «Странно непривычному взору видеть такое смешение форм севера и юга, которые сталкиваются здесь как в растительном, так и в животном мире. В особенности поражал вид ели, обвитой виноградом, или пробковое дерево (амурский бархат. – В. А.) и грецкий (маньчжурский. – В. А.) орех, растущие рядом с кедром и пихтой. Охотничья собака отыскивает вам медведя или соболя, но тут же рядом можно встретить тигра, не уступающего в величине и силе обитателю джунглей Бенгалии». Биолог Куренцов сравнил Амур с Амазонкой. «Есть сказание, что будто бы Бог при посеве своём забыл про Дальний Восток и, увидев его пустым, посеял остатки всевозможных семян», – записал Пришвин.

Даже те деревья, которые называются так же, как среднерусские, – берёза, дуб, сосна – отличаются и видом, и характером, что отражено в титулах «даурская», «уссурийская», «охотская», «маньчжурская». Они здесь другой, смешанной, редкоземельной расы. Плоть некоторых тонет в воде и годится на изготовление подшипников.

Арсеньев сравнивал тайгу с храмом: «В тайге грубеешь, но та же тайга облагораживает душу. В такие минуты одиночества чувствуешь себя счастливым. Одиночество родит мышление, которое анализирует твои же жизненные поступки. Вот покаяние, вот исповедь».

Другие с восторгом писали книги о зверях («Великий Ван» Николая Байкова о царь-тигре) и дикоросах (пришвинский «Женьшень»).

Тигр выкрашен в цвета осенней тайги или лесного пожара. Сам я ни разу не встречал в природе ни тигра, ни леопарда, но видел их следы и знаком с людьми, пострадавшими от тигриных когтей. В моём гараже от предыдущего владельца осталась памятка о том, как вести себя при встрече с тигром. От знания, что эти звери обитают где-то рядом, твоя собственная жизнь кажется более настоящей.

Если бы русские поселились в Приморье не в XIX веке, а несколькими столетиями раньше, у нас были бы фамилии Тигрюк или Барсов в добавление к привычным Медведевым и Зайцевым.

Слово «изюбрь», которым называют самого крупного нашего оленя, кажется мне подходящим для обозначения одного из месяцев золотой приморской осени.

На иркутский герб в силу исторического недоразумения и слабости коммуникаций между столицей и провинцией попал не виданный в природе зверь бабр – так в Сибири называли тигра. Вместе с геополитически дальновидным двуглавым орлом бабр, напоминающий гибрид бобра и кота Бегемота – с толстым хвостом, перепончатыми лапами и хулиганской мордой, – занял место в ряду мифических существ как русский ответ европейскому единорогу и азиатскому дракону.

Бабр с соболем в зубах на иркутском гербе – символ встречи Юга с Севером.

Не удивлюсь, если где-нибудь в Якутии до сих пор бродят мамонты, а на далёких тихоокеанских островах живут драконы; случайно ли они проникли в сказки стольких отдалённых друг от друга народов?

Уссурийские тигры должны быть благодарны Льву Капланову – директору Судзухинского (ныне Лазовский) заповедника. Именно он начинал защищать тигра (и так бывает: Лев спасает тигра) во времена, когда полосатого зверя считали абсолютным злом и нещадно отстреливали. Наперебой рассказывались истории о тиграх, таскающих собак, коров и даже людей; маршал Будённый рассказывал адмиралу Кузнецову байку из своей приморской драгунской юности: утром на месте, где стоял часовой, нашли только фуражку… Если бы Капланова не услышали в Москве, уже сейчас амурский тигр был бы вымершим зверем вроде стеллеровой коровы из отряда сирен, открытой Берингом (Гарин-Михайловский, описывая виденный им в музее Хабаровска скелет этого животного, говорил: «Люди их били. Но коровы не боялись, не убегали, а, напротив, шли к людям и поплатились за своё доверие. Даже и теперь в этом громадном, закруглённом, тяжёлом скелете чувствуется добродушие, не приспособленное к обитателям Земли»). После выступления Капланова весной 1941 года во Всероссийском обществе охраны природы было принято решение добиваться запрета отстрела тигра. В 1947-м советского тигра взяли под защиту (что небеса или таёжные духи отметили падением Сихотэ-Алинского метеорита), и сегодня он неплохо себя чувствует. А тридцатидвухлетнего Капланова в 1943-м убили в тайге браконьеры.

Дело даже не в том, что у нас сохранился тигр, а в том, что здесь вывелся тигр особый – крупнее, сильнее, морозоустойчивее тропических родичей; для него Дальний Восток тоже оказался полигоном, вызовом, испытанием.

У людей было принято поклоняться большим зверям, тем же тиграм, медведям. Но им – редким, красивым, сильным – сложнее всего. Именно они могут оказаться на грани или даже за гранью вымирания скорее, чем мелкие, слабые и, казалось бы, более уязвимые: насекомые, грызуны. Кто же тогда настоящий хозяин тайги?

Пишут романы о волках, лошадях, собаках… О рыбах романов не пишут. «Рыбы всегда жили в чужом нам мире, мы не встречались с ними, мы не слышали, как они там мычали или блеяли в разговорах друг с другом, мы не почёсывали маленьких рыб, как почёсывали за ухом телёнка. И потому в нас не могла возникнуть любовь к ним – холодным и скользким. И потому сегодня мы косим рыбьи косяки тралами, как косим тростник, то есть не испытываем при этом никаких жалостных эмоций», – писал философ моря Виктор Конецкий. Заслуженное доброе слово не досталось многим существам, не вышедшим, с человеческой точки зрения, ста́тью. Чего стоят пауки-крестовики, нити коконов которых, как говорится в книгах геодезиста Григория Федосеева, советские картографы середины ХХ века применяли в высокоточных теодолитах в качестве оптических перекрестий; пауки, выходит, помогли составить карту нашей страны.

В море удивительно всё: фосфорически искрящийся планктон, дайверы-нерпы, подводные кустарники; мидии, гребешки, устрицы, которыми я резал руки, кажется, чаще, чем собственное лицо безопасной бритвой.

В воде становишься совершенно одиноким, изолированным от остального человечества, как в космосе. Глядя на всё, что живёт и движется под водой, испытываешь восторг и ужас перед мирозданием.

Океан познан человеком меньше, чем космос.

Нам не нужны расширители сознания, уместные в какой-нибудь Голландии. У нас для расширения сознания – целая страна, где всё – настоящее. Иного не дано – и не надо.

Русская уха отличается от заграничного fish soup столь же серьёзно, как вольный птичий базар на морских скалах – от невольничьего птичьего рынка. Сочетание «дикая рыба», ставшее модным в ресторанах, звучит для нас странно: какая ещё – домашняя, что ли? Мы по-прежнему не понимаем западного феномена «спортивной рыбалки», когда пойманную рыбу следует отпустить. Несокрушим инстинкт охотника: добыть и съесть. Мы и сами – как «дикий русский лосось» по сравнению с норвежской сёмгой, теплично выращенной на рыбной ферме. Дикороссы, которых впору заносить в Красную книгу как особо ценный и редкий вид.

Всё это, говоря языком учёных, биоразнообразие, множество подводных и надводных форм жизни – для чего оно? Неужели это всего лишь текущий результат бессмысленной и беспощадной эволюции по Дарвину – или же есть какой-то сверхсмысл? Может быть, это запасные, или маневровые, или тупиковые пути общего движения жизни вперёд и вверх, к усложнению и переходу в новое качественное состояние?

В чём замысел о мире? Для чего живёт человек? «Для счастья» – мелко, пошло; тогда – для познания? восхождения?

Обывательский антропоцентризм несостоятелен, мир куда больше человека. Но именно человек продвинулся дальше других существ по восходящей спирали, пройдя долгий, почти невероятный путь от неживого к живому, а потом – к чувствующему, мыслящему, верящему, творящему… Эволюция не окончена, человеку предстоит ещё долго идти – туда, не знаю куда; или же придётся передать эстафету другой, более совершенной форме жизни, которой на Земле пока нет, но которая, возможно, появится после ядерной войны, эпидемии или экологической катастрофы.

Как удивительно, что ракушка, извлечённая из моря, – и «морепродукт», и способ познания мира, зеркало, в котором видишь себя – и всё сущее.

Золото Билибина, алмазы Попугаевой

Крёстными отцами большого колымского золота стали Билибин и Цареградский – молодые геологи, выпускники питерского Горного (какая интересная фамилия – Цареградский; старинное стремление к Византии обернулось дорогой к золотой Колыме).

О том, что на Колыме есть золото, знали ещё до революции, но мало кто верил в промышленные запасы этого металла, которые оправдали бы гигантские траты на освоение далёкого перемороженного региона. Среди тех, кто верил, был Юрий Билибин, после института работавший в тресте «Алданзолото» и там услышавший о золоте Колымы, к которому присматривались отдельные старатели и артели. Билибин решил: Колыма – пряжка пояса, протянутого от Амура до Калифорнии.

На геологической карте 1922 года северо-восток России выглядит огромным белым пятном, расчленённым редкими маршрутами. (Только в 1956 году под руководством академика Наливкина будет составлена геологическая карта Союза масштаба 1: 2500000, на которой впервые не окажется белых пятен.) Но Билибина это не смущало. Он даже знал, где именно будет искать золото: на колымском притоке Среднекане. Именно там в 1917 году нашёл золото легендарный «Бориска» – Бари Шафигуллин, после чего умер загадочной смертью в выбитой им яме (впоследствии на этом месте появится прииск Борискин). В том же районе в 1927 году Фёдор Поликарпов организовал артель.

Билибину стоило немалых трудов убедить Геологический комитет Высшего совета народного хозяйства и трест «Союззолото» профинансировать экспедицию. Это был его первый подвиг – лоббистский.

Началом планомерного изучения и освоения Колымского края принято считать 1-ю Колымскую экспедицию Билибина, которая 12 июня 1928 года отплыла из Владивостока.

4 июля на охотоморский берег близ посёлка Ола (Магадану ещё предстояло появиться по соседству, в бухте Нагаева) сошли начальник экспедиции Билибин, его однокашник и товарищ Цареградский, геодезист-астроном Казанли (сын композитора Николая Казанли), поисковики Раковский и Бертин, врач Переяслов, завхоз Корнеев, пятнадцать рабочих – алданских старателей.

В Оле Билибин обнаружил две артели, привлечённые слухами о колымском золоте. Ещё одна артель уже вела «хищнические работы» как раз в районе Среднекана. Государству золото не сдавали – оно уходило командам японских и китайских пароходов, зафрахтованных «Совторгфлотом» для снабжения побережья. Билибина восприняли как ревизора; Ольский райисполком чинил ему препятствия, жаловаться было некуда. «Такая политика РИКа продолжалась больше года, и лишь осенью 1929 года состав РИКа был сменён и предан суду за противодействие развитию золотого промысла и связанный с этим целый ряд контрреволюционных поступков», – вспоминал Билибин.

Сумев найти несколько лошадей, Билибин, чтобы не терять летнего времени, решил с группой рабочих дойти до вершин притоков Колымы и сплавиться до Среднекана. Другие оставались в Оле для поиска транспорта и последующей заброски в тот же район.

Для сплава подходили две реки: Бую́нда и Бахапча́. Буюнда была рекой спокойной, но впадала в Колыму на семьдесят километров ниже Среднекана. Бахапча – порожистая, «бешеная», зато впадает в Колыму выше Среднекана. Билибин решил рискнуть и сплавиться по Бахапче. Этот поход можно считать его вторым подвигом.

Передовой разведочный отряд – Билибин, Раковский, рабочие Дураков, Алёхин, Чистяков, Лунеко – вышел из Олы 12 августа 1928 года. К сплавбазе на Малтане караван вёл якут Макар Медов, при лошадях состояли проводники Вензель и Белугин. 22 августа Билибин записал: «Ночью выпал иней. Утро холодное. Подходим к руслу самого Малтана… Здесь это всего лишь небольшой ручеёк. Невдалеке от него лежат громадные рога горного барана свыше 1 пуда весом. Долина слева. Здесь развалины часовни. Это место называется “Церковь”».

Двадцатисемилетний начальник экспедиции был высок, жилист, с яркими синими глазами, рыжей бородой – настоящий викинг. На поздних снимках Билибин гладко выбрит; волевое жёсткое лицо, глаза – даже на чёрно-белых карточках – горят холодным огнём.

На реке Малтан билибинцы «сплачивают» два плота – десятиаршинный «Разведчик» и двенадцатиаршинный «Даёшь золото!». Прощаются с Медовым и 29 августа отплывают – сначала по Малтану, затем по Бахапче. Тридцатикилометровый порожистый участок преодолевали три дня. Плоты застревали на камнях – приходилось лезть в воду, рубить брёвна, перекладывать груз… «Не только было обеспечено наше прибытие на Колыму, но был найден удобный сплавной путь для снабжения приискового района», – писал Билибин, заключив: прошли плоты – пройдут и «карбаза́» (большие лодки). Вплоть до 1934 года, пока до Колымы не довели автодорогу, прииски снабжались именно по Бахапче.

10 сентября передовой отряд Билибина добрался до Колымы, через два дня прибыл к устью Среднекана, где уже били ямы ольские старатели. Построив барак, билибинцы начали разведку долины ключа Безымянного.

У ольцев кончились продукты, Билибину пришлось с ними делиться. В декабре перешли на собак, конские кишки и кожу… Лишь 26 декабря пришёл продовольственный транспорт из Олы и с ним – остальные билибинцы.

Перекопали всё устье Безымянного, но продолжения ранее обнаруженной россыпи не нашли (зато Билибин выявил её черты, оказавшиеся характерными для большинства колымских россыпей). Настрой был унылым; решили разбиться на несколько отрядов. На реку Утиную послали отряд Раковского, в верховья Среднекана – Бертина, в верховья Буюнды – Цареградского. Билибин и Казанли направились «в вершину» Малтана.

12 июня 1929 года Сергей Раковский нашёл в устье реки Утиной богатую россыпь, от которой ведут отсчёт Золотой Колымы. Была годовщина отправки экспедиции из Владивостока – и ключ назвали Юбилейным. Вскоре ещё лучшие результаты обнаружились на смежном Холодном ключе. «Не приходилось сомневаться, что эти два ключа имеют крупное промышленное значение», – заключил Билибин. Уже в зиму 1929/30 года «Союззолото» начало их разведку. До 1933 года эти россыпи оставались крупнейшими объектами колымской золотодобычи.

Возвращались осенью 1929 года двумя маршрутами – для изыскания лучшего пути к морю (одна из троп впоследствии стала направлением Колымского тракта). Вышли в бухту Нагаева, где уже действовала культбаза Комитета Севера и агентство «Совторгфлота». Позже здесь вырастет Магадан.

Доклады об открытии грандиозной золотоносной провинции Билибин делал во Владивостоке, Иркутске, Москве. Его слушали, но делали поправку на «колымский патриотизм» геолога. Вернувшись в Ленинград, он продолжил, по его же слову, «пропагандировать Колыму». Ему не очень верили, но дело потихоньку шло: в 1930-м Валентин Цареградский возглавил 2-ю Колымскую экспедицию, сам Билибин остался составлять отчёты, продолжать лоббистскую деятельность. Применив геолого-статистический метод, он оценивает перспективы Колымы – и цифры приводят его самого в «священный ужас». Пересчитывает по-другому – результат выходит примерно тот же. Билибин пишет «План развития геологоразведочных работ на Колыме», обещая к 1938 году обеспечить страну запасами золота в объёме четырёхкратной добычи всего СССР на 1930 год. «В зиму 1930/31 г. мне пришлось сделать бесконечное количество докладов, писать докладные записки, уговаривать, убеждать, доказывать. Одни первый раз в жизни слышали о Колыме и наивно спрашивали: “А золото там вообще обнаружено?” Другие… считали мои цифры фантастическими, нереальными, требовали разведанных запасов. Мои аргументы… о громадности золотоносной области считались необоснованными, – вспоминал Билибин. – Несмотря на громадное количество затраченной мною энергии, все мои попытки потерпели к весне 1931 г. полное фиаско». «Союззолото» расширяло деятельность на Колыме, в Нагаево шли пароходы, но Билибин добивался иных масштабов финансирования, строительства, разведки. Его считали авантюристом, мечтателем. Требовалось предъявить надёжное золото – коренное, рудное, а не «легкомысленное» россыпное. Единственным веским аргументом была Среднеканская дайка. На поверку эта жила оказалась непромышленной, но самим фактом своей находки она сыграла важную роль в освоении Колымы – помогла привлечь финансирование и кадры.

Наконец Билибину поверили: «Поднятые мною разговоры о грандиозных перспективах Колымы не утихли… Неизвестными для меня путями они достигли наконец Совета труда и обороны… Тресты и главки не верили в мою оценку перспектив Колымы, СТО в эти перспективы поверил и решил тотчас приступить к широкому промышленному освоению Колымы». Это был третий подвиг Билибина. В 1931 году решением ЦК ВКП(б) и Совета труда и обороны создаётся «Дальстрой» – Государственный трест по промышленному и дорожному строительству в районе Верхней Колымы. Пионерский период освоения Колымы завершился, настал этап больших строек. Уже в 1932 году на пяти первых приисках (Среднекан, Борискин, Первомайский, Юбилейный и Холодный) добыли 511 кг химически чистого золота.

Но и теперь перспективы Колымы были неясны. По россыпному золоту прогнозы подтверждались, по рудному – нет. У Билибина, в 1932 году ставшего главным геологом «Дальстроя», возникли трения с директором треста Берзиным. К 1933 году стало ясно: затрачены огромные средства, а обещанных Билибиным золотых гор нет. Сам он заявлял: руководством «Дальстроя» совершён ряд серьёзных ошибок из-за «полного незнания северной тайги, пренебрежительного отношения к специфическим условиям приисковой работы и опыту старых таёжников».

В 1933-м Колыма, оказавшаяся нашей запасной Аляской, дала 791 кг золота, в 1934-м (когда Нагаево и прииски связала шоссейная дорога) – 5,5 тонны, в 1936-м – 33 тонны, обогнав Калифорнию. Тогда-то Берзин и сказал знаменитые слова: «Вексель Билибина, выданный государству, полностью оплачен». В 1938 году вышло первое издание главного труда Билибина «Основы геологии россыпей». По-настоящему его заслуги отметили в конце недолгой жизни: Сталинская премия и член-корреспондентство в 1946-м, должность завкафедрой полезных ископаемых ЛГУ в 1950-м… Сердце, надорванное работой на износ, остановилось в 1952-м – на пятьдесят первом году жизни.

Герой «Территории» Куваева говорит: «Там, где купец останавливался на ночлег, выросли торговые города древности. По нашим следам также растут города». Геология создавала индустриальные районы, выступала в прямом смысле слова градообразующей отраслью. Сегодня на пути к Среднекану – горы перемытого грунта по распадкам, брошенные дома и целые неживые посёлки, руины фабрик… И всё-таки Трасса жива. Жива и особая человеческая порода – колымчане.

Если 1930-е – это золото Колымы, то 1950-е – алмазы Якутии. Первое отечественное коренное месторождение алмазов, кимберлитовую трубку «Зарница», открыла в 1954 году на якутской реке Вилюй геолог Лариса Попугаева, достойная войти в число культовых женщин мира наряду с капитаном Щетининой и космонавтом Терешковой.

До тех пор коренных алмазов у России не было, лишь редкие случайные находки. А камни эти были нужны позарез – для промышленности, не для украшений. Их Советскому Союзу приходилось покупать за валюту, в том числе через подставные фирмы.

Ещё до войны геологи Соболев и Моор указали на сходство строения Южноафриканской и Сибирской платформ. После войны по предложению геолога Одинцова была создана особая экспедиция. Учёные понимали: алмазы следует искать в кимберлитовых трубках, образовавшихся при прорыве магмы из глубин Земли наверх. Индикатором кимберлита служил пироп – красный гранат, зёрнышки которого похожи на ягоды или капли крови.

По первооткрывательнице в полной мере прошёлся выпавший ей век: отца – секретаря райкома – расстреляли в 1937-м, вступительные экзамены в институте выпали на июнь 1941-го. Лариса, носившая тогда отцовскую фамилию Гринцевич, добровольцем пошла на войну. Победу встретила младшим сержантом, заместителем командира расчёта зенитного орудия – как в книге Бориса Васильева «А зори здесь тихие…». В 1950-м наконец окончила ЛГУ.

Когда Попугаева попала в Якутию, открытие алмазов было уже скорее технической задачей: район возможной находки и метод поисков кимберлитовых трубок (его автор – геолог Наталия Сарсадских) были определены. Но всё-таки честь открытия принадлежит именно Попугаевой.

Из её походного дневника 1953 года: «Холодно. Сегодня ещё 20–25 км по колено в снегу, но самое ужасное – нет еды, остались какие-то крохи. Уже 3-й день сидим без сухарей. Муку используем как заварку для супа… Но всё ничего, всё должно кончиться, как всё кончается на свете. И мы выберемся “на честном слове и на одном крыле” в места обетованные…»

22 августа 1954 года Лариса закричала лаборанту: «Смотри, Федюня, голубая глина, и вся в пиропах!» Это и была «Зарница», с которой всё началось (хотя промышленное содержание алмазов в самой «Зарнице» было подтверждено гораздо позже, её разработку начали только в 2000 году). В 1955 году геологи Хабардин и Елагина открыли крупнейшее в мире месторождение алмазов – трубку «Мир». В считаные годы в условиях жесточайшего климата была создана с нуля алмазодобывающая индустрия; построены рабочие посёлки, города Мирный и Удачный, гидроэлектростанция на Вилюе, дороги, ЛЭП…

Что до Попугаевой, то она пострадала от ведомственных и начальничьих амбиций. База, куда она привезла образцы кимберлита, относилась к Амакинской экспедиции Министерства геологии СССР, тогда как Попугаева работала в Центральной экспедиции, подчинявшейся Ленинграду. Возможно, ей припомнили расстрелянного (и на тот момент ещё не реабилитированного) отца. Требовали, чтобы она написала заявление о переходе в Амакинскую экспедицию – тогда премии и награды достались бы начальству именно этой структуры. Она отказывалась, потом написала; через несколько лет начальника Амакинской экспедиции сняли с работы. В 1958-м Попугаеву наградили орденом Ленина, но только в 1970-м она защитила кандидатскую и получила знак «Первооткрыватель месторождения» – высшую награду геолога. Два якутских алмаза впоследствии назовут «Лариса Попугаева» и «Наталия Сарсадских».

Ещё в 1944 году палеонтолог и фантаст Иван Ефремов в рассказе «Алмазная труба» предсказал находку алмазов в Сибири – в нескольких сотнях километров от «Зарницы», с точностью до деталей («пиропный метод»). Фантастика становилась реальностью, вымысел смешивался с действительностью до неразличения. Это далеко не единственное сбывшееся пророчество Ефремова, успевшего написать о жидких кристаллах, трёхмерном телевидении, электронных книгах, лучевой терапии. Его Дар Ветер из «Туманности Андромеды» в «Звёздных войнах» Джорджа Лукаса трансформировался в Дарта Вейдера…

Якутские кимберлиты интересны уже тем, что их открытие предсказал фантаст, а совершила женщина, которая могла бы куда с большим основанием, чем Мэрилин Монро ровно в то же время, спеть песню «Бриллианты – лучшие друзья девушек». Понятно, впрочем, что женщины в СССР искали алмазы не от хорошей жизни, а потому, что мужчин выбила война.

В специальных, популярных, художественных текстах таких авторов, как доктор наук Ефремов, академики-геологи Ферсман и Обручев, смыкались научный и интуитивный методы познания, реализм, фантастика, космизм. Каждому из них удалось реализовать не только талант учёного, но и художественный, философский и даже мистический дар. По мере развития науки воцаряются узкая и сверхузкая специализации, что, наверное, неизбежно, но с эпохой всеобъемлющих гениев, подобных Леонардо и Ломоносову, уходит важное – поэзия, ощущение причастности к Космосу.

Если один из отцов геохимии, поэт камня Ферсман балансировал между наукой и литературой, то Обручев уверенно ступил на территорию литературы, другой ногой, впрочем, продолжив опираться на науку. В этом нет противоречия; герой куваевской «Территории» говорит: «Ты читал когда-нибудь отчёты классиков? Мушкетова? Старика Обручева? Богдановича? <…> Старики-классики писали геологические романы. Они давали завязку – фактический материал, они давали интригу – ход собственных мыслей, они давали развязку – выводы о геологическом строении. Они писали комментарии к точке зрения противников, они писали эссе о частных вариантах своих гипотез. И, кстати, они великолепно знали русский язык. Они не ленились описать пейзаж так, чтобы ты проникся их настроением, их образом мыслей». «Коралловый остров» Обручева – наивный, но симпатичный ремейк жюль-верновского «Таинственного острова» в координатах 1941 года. Он же писал продолжение уэллсовской «Машины времени», замешенное на коммунизме и космизме. Обручевская «Плутония» (наш «Парк Юрского периода»), его же «Земля Санникова» – никакая не фантастика, а мечта всерьёз. Обручев вглядывался в даль и глубь Земли, как другие всматривались в космос. Под земной корой он прозревал то доисторическую Плутонию, то источник вечного дешёвого тепла (в рассказе «Тепловая шахта» инженеры бурят сверхглубокую скважину на юге Приморья, на месте будущих хасанских боёв; та же тема – в толстовском «Гиперболоиде», герой которого, зловещий инженер Гарин, хочет добуриться до «оливинового пояса», где будто бы плещется расплавленное золото).

Мы не знаем Земли, на которой живём.

Мы спорим о потеплении и озоновом слое, о природе приливов, атмосферы и Луны, о том, сжимается Земля или расширяется, существовала ли Атлантида, и если да, то где именно (а может, были когда-то ещё и Охотия, Берингия, Арктида, Пацифида с развитыми цивилизациями…), наступит ли новый ледниковый период, куда удрейфуют материки за некоторое смешное по геологическим меркам время, проснутся ли спящие вулканы, врежется ли в нас астероид ещё до того, как погаснет солнце… Даже Кольская сверхглубокая вторглась в плоть нашей планеты всего-то на двенадцать с чем-то километров. Нас ждёт множество открытий буквально под ногами. Надо только настроить фокус и двинуться вглубь.

Существует, впрочем, суеверие, согласно которому человеку непозволительно вклиниваться в недра земные слишком глубоко; что Вавилонская башня навыворот будет наказана сходным образом.

Кремниевая падь

В США его знали как Альфреда Саранта. В СССР он стал Филиппом Старосом. Даниил Гранин в романе «Бегство в Россию» изобразил его под именем Картос.

Жизнь одного из основоположников советской микроэлектроники напоминает остросюжетное голливудское кино. Уже дата его появления на свет – загадка. По американским данным, Сарант родился в 1918 году в Спарте. По советским (из личного дела Староса, хранящегося в Академии наук) – в 1917-м в Леонидеоне. Такой уж это специальный человек – с ветвящимися, как постмодернистский роман, версиями биографии.

Уже в 1918 году семья перебралась из Греции в Новый Свет. В 1941 году Сарант окончил колледж Cooper Union в Нью-Йорке, став бакалавром электроники (по версии из советского личного дела, в 1940-м он окончил университет в Торонто, получив специальность инженера-электрика, а в 1943-м, в Канаде же, стал математиком-электроником и магистром технических наук).

Молодой инженер работал в компании Western Electric, оборонных фирмах США. Проектировал системы связи. В лаборатории ядерной физики Корнеллского университета участвовал в сооружении циклотрона. В советских документах этот период отражён крайне лаконично: в 1940–50-х годах Старос будто бы работал в Торонто как инженер, затем начлаб и главный конструктор неких «изделий» на неназываемых «предприятиях и фирмах». США не упоминаются вообще; на то есть причины.

Студентом Сарант вступил в Лигу молодых коммунистов, позже – в компартию США. Согласно автобиографии, написанной во Владивостоке в 1974 году, он с 1938 года участвовал в митингах и демонстрациях, в 1940-м стал членом компартии Канады (видимо, под Канадой здесь снова зашифрованы США). По данным американского журналиста Кучмента, Сарант принадлежал к той же ячейке компартии Штатов, куда входил Юлиус Розенберг, передавший в СССР чертежи атомной бомбы.

Инженер-оборонщик, секретоноситель с левыми взглядами не мог не обратить на себя внимание советской разведки. К работе на СССР его в 1944 году привлёк коллега Джоэл Барр, родившийся в Нью-Йорке в семье выходцев с Украины. Оба действовали из идейных соображений, отказываясь от вознаграждения. С Барром и Сарантом контактировал советский разведчик Александр Феклисов, тот самый, что передал в Союз материалы Розенберга и в 1996 году был удостоен звания Героя России. Барр и Сарант делились с Москвой данными о радарах, локаторах, авиаприцелах, системах управления огнём.

В 1950-м супругов Юлиуса и Этель Розенбергов арестовали, позже отправили на электрический стул за шпионаж. Саранта по этому же делу допросили. Он решил бежать (Барр тогда уже находился в Европе). Вместе с возлюбленной Кэролайн Дэйтон (оба оставили в США семьи, детей) тридцатитрехлетний Сарант на машине пересёк границу США и Мексики. Хотел обратиться в советское посольство, но не решился: рядом дежурил подозрительный автомобиль. При помощи польских дипломатов Альфред и Кэрол попали – через Гватемалу и Испанию – в Восточную Европу. В позднейшей автобиографии Старос напишет, что в 1950 году «вынужден был покинуть Канаду с женой из-за усиленного преследования». Следы запутывались, чтобы никто не понял, что Старос – это Сарант (впрочем, американский след нет-нет да мелькнёт; так, в характеристике Староса, подписанной в 1974 году главой Дальневосточного научного центра Капицей, упоминается, что профессор работал на радиоэлектронных предприятиях в Канаде и США).

В 1951–1955 годах Сарант и Барр работают в Праге – чистилище между полюсами мира. Теперь их зовут Филипп Старос и Иосиф Берг. Они создают электронные системы управления зенитными комплексами и делятся знаниями с товарищами из Москвы.

С 1955-го Старос и Берг – в СССР. В Ленинграде Старос руководил спецлабораторией СЛ-11, подчинявшейся Госкомавиатехнике, в 1959 году возглавил КБ-2 в системе Госкомрадиоэлектроники (впоследствии – Министерство электронной промышленности СССР). Здесь были созданы микрокалькулятор С3-15, компьютеры «Электроника К-200» и «К-201», бортовая аппаратура для судов, самолётов, космических кораблей. В 1958 году Староса наградили орденом Трудового Красного Знамени «за выполнение специальных заданий».

Под руководством Староса был разработан малогабаритный компьютер УМ-1НХ, запущенный в серию на Ленинградском электромеханическом заводе и применявшийся на Белоярской АЭС, Череповецком металлургическом заводе и др. Эту машину прославил журнал «Советский Союз», выходивший «на экспорт» на разных языках; разработчиком был указан «тов. Филиппов». Американский журнал Control Engineering в 1966 году назвал УМ1-НХ «замечательной» по размерам и потребляемой мощности «настольной моделью». В 1969 году «Правда» сообщит о присуждении за разработку УМ-1НХ Госпремии СССР в области науки и техники коллективу во главе с Филиппом Старосом. Тогда станет понятно, что «тов. Филиппов» – это Старос (можно представить, как интересовалась этими публикациями американская разведка).

В 1960 году Филипп Георгиевич Старос получил советское гражданство, в 1962-м вступил в КПСС. В том же году КБ-2 посетил Хрущёв, которому Старос продемонстрировал возможности ЭВМ и презентовал проект Научного центра микроэлектроники союзного масштаба, который включал бы сеть НИИ, КБ, Институт электронной техники, завод… Хрущёв дал добро, разрешив в случае чего обращаться напрямую к первому лицу.

Под советскую «Кремниевую долину» (американская возникла позже) определили только что заложенный спутник Москвы Зеленоград, мыслившийся центром текстильной промышленности. Его переориентировали на микроэлектронику, директором Научного центра стал разработчик радиотехнических комплексов Фёдор Лукин, Староса назначили его заместителем по науке.

К 1964-му начались проблемы: не заладилось ни с Лукиным, ни с министром электронной промышленности Шокиным. Старос пошёл ва-банк – написал Хрущёву, но тут генсека отправили в отставку. После этого Шокин якобы сказал Старосу: «У вас возникла странная фантазия, будто вы являетесь создателем советской микроэлектроники. Это неправильно. Создателем советской микроэлектроники является Коммунистическая партия».

В 1965 году от Зеленограда Староса отодвинули. Он продолжал работать в КБ-2. В 1969-м Старос и коллеги на основе компьютера УМ-2 создали «Узел» – систему управления ракетной и торпедной стрельбой с подлодок. Всего Старос имел около полутора сотен научных работ и изобретений. В 1967 году стал доктором технических наук, в 1971-м – профессором.

В 1973 году лишился должности главного конструктора КБ-2, а само бюро влилось в производственное объединение «Светлана».

Тогда-то знаменитый физик, академик Пётр Капица и посоветовал Старосу ехать во Владивосток, где Дальневосточный научный центр возглавлял его сын, член-корреспондент Андрей Капица. В системе Академии наук Старосу пообещали «зелёную улицу»: отдел, ставки, квартиры для сотрудников, средства, в перспективе – звание академика и преобразование отдела в институт.

Старос переезжает во Владивосток с женой, сыном Николасом и двумя дочерьми. В начале 1974 года его утверждают членом президиума ДВНЦ. При юном Институте автоматики и процессов управления (ИАПУ) Старос создаёт отдел искусственного интеллекта.

Его ученик Виктор Заводинский, пришедший в отдел в том же 1974-м, вспоминал: «Отдела как такового ещё не существовало, был лишь человек с фантастическими идеями и не менее фантастическим прошлым… Мой будущий шеф оказался человеком небольшого роста, с лёгкой, ладно скроенной фигурой, с курчавой, начавшей седеть шевелюрой и жёсткой щёточкой усов под характерным мясистым носом. Его тёмно-коричневые, чуть навыкате глаза смотрели внимательно и цепко… От моего собеседника исходила странная магическая сила, которая заставляла верить, что этот человек сумеет добиться того, чего захочет. Я подумал, что с таким человеком будет трудно, но интересно».

Отдел включал несколько лабораторий. Одну из них – управляемого роста микроэлектронных структур – возглавил сам Старос. Сюда пришли молодые учёные Заводинский, Лифшиц, Розовский, Гаврилюк, Галкин, Коробцов, Саранин, Кульчин. Фирдман (позже он уедет в США) заведовал лабораторией алгоритмизации систем искусственного интеллекта. Лабораторию программных систем искусственного интеллекта возглавил Клещёв. Старос «пробил» открытие на местном физфаке кафедры микроэлектроники и сам возглавил её.

Не всё шло гладко; как пишет Заводинский, директор ИАПУ академик Воронов говорил, что тематика работ Староса не соответствует профилю института, и «не выделял ему ни единого квадратного метра». Да и не было тогда этого метра. Старос получил для отдела несколько комнат в академическом общежитии на улице Кирова, 62. Ныне это обычная владивостокская «гостинка» – самое дешёвое жильё с крошечными, но отдельными комнатушками. Именно в этом доме я провёл первые годы жизни, естественно не зная о том, что здесь в 1974–1975 годах велись работы по созданию «куба памяти» в кремниевой матрице – системы, которая должна была приблизиться по возможностям к мозгу человека. «Старос… предвосхитил идеи наноэлектроники и квантовых компьютеров, возникшие в научном мире много позже», – пишет Заводинский.

Владивосток мог стать вторым Зеленоградом, советской Кремниевой долиной. Или, если использовать местные словечки, Кремниевой падью, распадком. Из-за сходства английских слов silicon (кремний) и silicone (силикон) калифорнийскую Кремниевую долину порой называют у нас Силиконовой, что неверно. Подлинная Силиконовая долина тоже находится в Калифорнии, но только в Голливуде.

В 1976 году хозяйство Староса переехало в полуподвал школы-интерната знаменитого педагога Николая Дубинина, народного учителя СССР. Аренду учёные оплачивали бартером – вели занятия по математике и физике. Появлялись новые люди, прибывало оборудование, в том числе импортное. «Ничего, ребята! Генри Форд тоже начинал в сарае», – говорил Старос, происходивший, по семейному преданию, от одного из тех самых трёхсот спартанцев.

Старос открыл во Владивостоке английский клуб и музыкальный салон (играл на нескольких инструментах, переводил на русский тексты «Битлз» и «Роллинг Стоунз»), возглавил яхт-клуб учёных, его жена вела на местном телевидении передачу «Ду ю спик инглиш?». Прошлое профессора, однако, оставалось тайной. «Мне было известно, что это человек с непростой биографией, но следы были запутаны. Опыт получения пинков у нас был, вопросов без нужды не задавали… Иностранцем его не считали. По-русски Филипп Георгиевич говорил правильно, с лёгким акцентом – я бы сказал, кавказским», – вспоминал бывший декан физфака и ректор Дальневосточного университета Виктор Горчаков.

Одни Староса поддерживали, другие ему не доверяли. Учёный понимал: вытащить отдел из подвала и развернуть его в институт поможет членство в академии. Уже в октябре 1974 года Староса выдвинули в член-корреспонденты. Андрей Капица дал блестящую характеристику: «Проявил себя крупным учёным, смелым конструктором и способным организатором… Создана научная школа, охватывающая широкий круг вопросов в области управляющей техники и микроэлектроники». Первая попытка не удалась. В 1976 году Староса назначили заместителем директора ИАПУ и вновь выдвинули в членкоры; опять неудача. В 1979-м выдвинули в третий раз, шестидесятидвухлетний профессор вылетел в Москву. Умер от инфаркта в машине, мчавшей его по Ленинскому проспекту, успев удивлённо сказать: «Ребята! Я теряю сознание».

Староса кремировали в Москве, прах захоронили на Морском кладбище Владивостока. Потом перевезли в Ленинград, на могиле установили тот самый «куб памяти». Отдел искусственного интеллекта исчез, но старосовские лаборатории жили, влившись в другие подразделения института. Ученики Староса набирали научный авторитет. В 2004 году ИАПУ возглавил член-корреспондент Виктор Лифшиц. Позже во главе института стал академик Юрий Кульчин. Его заместитель и руководитель отдела физики поверхности, в который выросла лаборатория Староса, – член-корреспондент Александр Саранин. Ещё один замдиректора – доктор физико-математических наук Николай Галкин. Стали докторами Клещёв, Коробцов, Гаврилюк. Заводинский возглавил Институт материаловедения в Хабаровске.

Дневников или мемуаров Старос не оставил. О его первой жизни стало известно – и на Западе, и в СССР – лишь на рубеже 1980-х и 1990-х.

Корни жизни

В 1932 году на прифронтовом Дальнем Востоке возник не только обновлённый Тихоокеанский флот, но и Дальневосточный филиал Академии наук – первый в стране. Его создавал академик Владимир Комаров – ботаник, ещё в конце XIX века изучавший Приморье, Маньчжурию, Корею.

В регион пришла большая наука; в 1970-м филиал вырос в Дальневосточный научный центр. Географию «ставил» москвич, уроженец Кембриджа Андрей Капица, морскую биологию – ленинградец (на войне – командир зенитного взвода) Алексей Жирмунский. Рождались научные школы, появлялись столь нестандартные фигуры, как физик Филипп Старос, фармаколог Израиль Брехман, педагог Николай Дубинин… Для учёных Дальний Восток – таёжный, морской, удалённый от европейских столиц – тоже стал полигоном.

Самое драгоценное и мифологизированное растение уссурийской тайги – женьшень (с китайского – «человек-корень»; у корейцев – «инсам», у приморских аборигенов – «панцуй»). «Корень жизни» наряду с трепангом и пантами – молодыми оленьими рогами – считали панацеей. Магии корня поддались пришлые европейцы. Пржевальский писал: «Китайская медицина приписывает корню женьшеня различные целебные свойства даже при таких болезнях, как истощение сил, чахотка и т. п.; поэтому в Китае платят за него громадные деньги». Арсеньев сравнивал восточные мифы о женьшене с западными легендами о жизненном эликсире («Идея одна и та же!»), приводил разные версии происхождения женьшеня, в том числе – от молнии. О свойствах корня писал: «Трудно допустить, чтобы все корейцы и все китайцы, численностью около пятисот миллионов, – заблуждались… Европейцы до сих пор подвергают осмеянию чужую медицину только потому, что ничего в ней не понимают».

Пришвин, путешествовавший по Приморью в 1931 году, отнёсся к рассказам о чудодейственных качествах женьшеня, влияющих, в частности, на потенцию, со скепсисом. Он приводит рассказ владивостокца Ивана Ефимовича: «Приехал ко мне приятель, никакого вина не было. Думал, думал и дал ему рюмочку женьшеня, за рюмочкой по другой выпили, по третьей, и кончили бутылку. Утром жена и говорит: “Никакой пользы от женьшеня я не вижу”».

Фармаколог Израиль Брехман изучал свойства трепанга, элеутерококка, мёда, моллюсков, пантов. Учёный, фамилия которого отсылает к индийским брахманам – жрецам, учителям, – в 1970-х строил мосты между восточной медициной и современной наукой, вводил в оборот неизвестные европейским врачам вещества. Именно Брехман прописал женьшень в большой фармакологии; отправляя женьшеневые препараты космонавтам, он объединял предания удэгейцев с русским космизмом.

В 1961–2002 годах в приморской Староварваровке действовал совхоз «Женьшень». Идея возникла у Сталина в 1951 году, реализовывал её Микоян. Не то чтобы раньше женьшень никто не культивировал – этим занимались и китайцы, и приморский коммерсант и подвижник Янковский, – но в 1960-х процесс был поставлен на научную основу и приобрёл промышленные масштабы. Препараты из продукции совхоза, изготовленные на Владивостокской фармацевтической фабрике, шли в Хабаровск, Ленинград, применялись в военных госпиталях. Женьшень пробовали выращивать в других регионах – издавались брошюры «Женьшень на Кубани», «Женьшень на Украине», «Женьшень в Карачаево-Черкесии», «Женьшень на Северном Кавказе»…

Профессор Брехман, изучив семейство аралиевых, установил: женьшеню по стимулирующим, тонизирующим, адаптогенным свойствам не уступает элеутерококк, распространённый куда шире. Растение применяли для адаптации космонавтов к орбите и послеполётной реабилитации.

Изучая природные адаптогены, Брехман обратил внимание на то, что они снижают тягу к алкоголю; из виноградной косточки и чего-то таёжного он создал вещество «каприм» (Кахетия + Приморье). На основе этого самого каприма в Грузии получили грушевую беспохмельную водку «Золотое руно». Для полевых испытаний Брехман выбрал Северо-Эвенский район Магаданской области как один из изолированных. В 1984 году начался эксперимент: в магазинах обычную водку заменили «Золотым руном» с корабликом «Арго» на этикетке. Её действие изучали под видом очередной диспансеризации. Результаты, говорят, превзошли ожидания, но на опытах поставил крест идеолог горбачёвского сухого закона Егор Лигачёв. Больше «Руна» известны другие настойки, созданные Брехманом с использованием приморских дикоросов, – «Золотой Рог», «Уссурийский бальзам».

Ещё одно чудо-растение – лимонник, тонкая лиана, на которой вызревают сочные красные ягоды. На вкус они и кислые, и горьковатые, и терпкие, и даже сладковатые и солоноватые; недаром китайское имя лимонника означает «ягода пяти вкусов». Недальневосточной России лимонник открыл профессор Пётр Сенов, в 1928 году окончивший Владивостокский фармацевтический техникум, а позже создавший советскую школу фармацевтического анализа. Он обратил внимание: приморские охотники, съев горсть ягод лимонника, без устали ходят по сопкам и распадкам. В 1942 году Сенов провёл исследования свойств лимонника, после чего соответствующие препараты стали давать раненым, назначать лётчикам и разведчикам перед выполнением ночных заданий.

Учёные пытаются добыть из плоских морских ежей, ранее считавшихся существами никчёмными, средства от рака, инфаркта, инсульта. Морские ежи обладают невероятно сложной иммунной системой и вообще не стареют. У трепангов чрезвычайно развиты регенеративные способности – они восстанавливаются даже из половинки себя, куда там ящерице.

«Будьте как ежи». «Будьте как трепанги».

С чем едят Дальний Восток

Особенности Дальнего Востока – территории огромной, малонаселённой, слабоосвоенной, неоднородной – не могли не повлиять на пищевые привычки русских людей, пришедших к Тихому океану. Сохранив сердцевину, их кухня приобрела лёгкий азиатский акцент, обогатившись за счёт тайги и моря. Процесс этот не был простым и быстрым; собственно говоря, он только начат.

Человек привыкает к тому, что растёт и водится рядом с ним, начинает любить то, что есть. По крайней мере, так было до глобализации. Привыкнуть к новой, чуждой пище – задача не для одного поколения.

«Важно, чтобы население освободилось от традиционной антипатии к тому или иному виду пищи, которая прививается с самого раннего детства… Употребление морских продуктов полезно для здоровья человека», – убеждали читателя авторы книги «200 блюд из морепродуктов», выпущенной «Дальиздатом» в 1969 году. Действительно, распробовать морепродукты для континентального человека, выросшего на хлебе, борще и каше, – настоящий подвиг. Убедить его есть моллюсков или каких-нибудь иглокожих непросто.

Приобщение русского человека к богатствам Тихого океана началось с рыбы – продукта более или менее привычного: корюшка, селёдка, камбала, навага… Минтай, любимая пища корейцев и японцев, этот «морской хлеб» и редчайший пример заимствования русским языком корейского слова, ещё недавно считался у нас рыбой третьесортной и шёл на удобрения или на корм норкам.

Природа сделала так, что самые ценные рыбы и крабы водятся в холодных водах. Лучшие районы промысла – Охотское и Берингово моря (последнее – самое большое и глубокое среди омывающих Россию). Здесь живут драгоценные тихоокеанские лососи – горбуша (название получила из-за того, что у самца в период нереста вырастает горб), кета (по-нанайски «кета» – просто «рыба»), сима, нерка, кижуч, чавыча (самый крупный тихоокеанский лосось, его называют «королевским», в длину достигает полутора метров). Ещё в середине XVIII века Степан Крашенинников писал: «Главное довольство камчатских обывателей состоит в разных родах лососей». Он же говорил: у коренных жителей Камчатки, ительменов, юколу, то есть подвяленный лосось, «должно почесть за ржаной хлеб». О том же в начале ХХ века писал Арсеньев применительно к коренным приморцам: «Юкола для инородцев то же самое, что для русских хлеб».

Лососей называют красной рыбой. Раньше так звали осетров, употребляя слово «красный» в смысле «красивый, ценный, лучший».

Когда к берегам Приморья подходила нежная сардина «иваси» (в обиходе – «сельдь-иваси»), её ловили в невероятных объёмах. В 1929 году промысел иваси в Приморье увлечённо описывал поэт Павел Васильев, в 1932-м – Аркадий Гайдар. Пришвин фотографировал в Семёновской гавани Владивостока китаянок, ждущих возвращения рыбаков: «Женщины сидели на корточках у самого моря, китаянки с ребятами, привязанными назади, все ждали судов, иваси 60 к. десяток, и беднота ожидает, чтобы купить. Жарить иваси можно без масла, такая она жирная».

В 1940-х иваси загадочным образом исчезла. Первый секретарь Приморского крайкома ВКП(б) Пегов вспоминал: «Планы лова, а следовательно, и переработки рыбы оказались под угрозой катастрофического невыполнения… Иваси составляла почти половину общего улова приморских рыбаков». Время было военное, рыба считалась ресурсом не менее ценным, чем патроны и снаряды. Тогда-то и было решено расширить начатый в 1933 году китобойный промысел, чтобы снабжать население китовым мясом, до того считавшимся несъедобным. Пегов: «В газетах начали публиковать рецепты, как лучше приготовлять китовое мясо. Традиционное предубеждение – а это сила огромная – против китового мяса преодолели… Это мясо выручило нас в Приморье».

Вот как прозаик Диковский в 1930-х описывал начало советского китобойного промысла: «Палуба “Алеута” похожа на фантастическую бойню, в которой лилипуты свежуют каких-то допотопных чудовищ. Лежат челюсти величиной с ворота, хвостовой стебель, похожий на фюзеляж самолёта, позвонки толщиной с бочонок. Лебёдка поднимает сердце кита – метровый мешок, наполненный черноватой кровью. Ноги скользят по жирной палубе».

Вплоть до 1980-х годов, когда СССР присоединился к международной конвенции о защите китов (сегодня в России их разрешено добывать лишь северным народам в небольших количествах), Владивосток был столицей китобоев. Отсюда на север и далеко на юг, в Антарктику, уходили китобойные флотилии, в том числе крупнейшая в мире – «Советская Россия».

Норвежцы, исландцы, японцы продолжают бить китов и сегодня. Из «Приключений капитана Врунгеля» Андрея Некрасова (1937): «…взял слово представитель одной восточной державы, адмирал Кусаки. – Наша общая цель, – сказал он, – охрана китообразных от вымирания. Какие же средства есть у нас для достижения этой благородной цели? Вы все прекрасно знаете, господа, что единственным действенным средством является уничтожение китообразных, ибо с уничтожением их некому будет и вымирать». А вот сообщение 2017 года: «Несмотря на то, что Япония подписала мораторий Международной комиссии по промыслу китов 1986 года, их отлов в стране продолжается. Для этого японские власти используют лазейку в формулировке документа: в одном из пунктов говорится, что убийство китов возможно в научных целях… Японские китобои убили по меньшей мере 333 малых полосатика в рамках “программы экологических исследований”, которую поддерживает правительство Японии». В 2018-м Япония официально объявила о выходе из комиссии и расширении китобойного промысла.

В 1970-х иваси в Приморье вернулась, её снова начали добывать миллионами тонн; в начале 1990-х исчезла вновь. Археологи будущего, наткнувшись на бетонные соты чанов для засолки ивася́[30], раскиданные по нашим берегам, могут принять их за древние календари или капища.

Из моллюсков на русском столе прочнее всего обосновался, пожалуй, кальмар.

Летом, когда вода прогревается, приморцы ныряют за ракушками. Особенно любим местными жителями гребешок («гребень»), который едят чуть обжаренным либо сырым – с лимонным соком или же соевым соусом.

Мидию и спизулу ещё недавно есть было не принято. Теперь, когда гребешок на доступной почти каждому трёх-пятиметровой глубине найти сложно, едят и эти ракушки, которые прежде использовали лишь как наживку.

Чехов на Сахалине называл креветок длиннохвостыми раками, чиримсами и шримсами (shrimps по-английски). Павел Васильев через тридцать с лишним лет писал во Владивостоке о «челимсах». Морскую еду русские только начинали открывать, что отражалось в неустоявшихся, незастывших словах.

Приморские устрицы крупнее атлантических. Их оценил тот же Чехов, возвращаясь домой через Владивосток.

Биологи говорят: среди тысяч тихоокеанских устриц невозможно найти две одинаковые по форме раковины. Археолог Давид Бродянский, изучая раковинные кучи на побережьях, сделал открытие: марикультура, которой мы только сейчас начинаем заниматься, в Приморье существовала ещё в неолите. «В сотрудничестве с Раковым (гидробиолог, доктор наук. – В. А.) сделали работу по древней аквакультуре. Впервые в российской и мировой археологии обосновали существование в каменном веке устрицеводства… Это наш… вклад в открытие великого учёного генетика Николая Ивановича Вавилова о появлении в неолите земледелия и животноводства. Теперь к ним добавились устричные грядки юга Приморья».

Больше, чем устриц, в Приморье любят морских ежей – не чёрных, самых распространённых, а зеленовато-бурых, с короткой игольчатой щетиной. Их разбивают и едят оранжевую внутренность, именуемую икрой, в сыром виде. Считается, что ежи исключительно полезны; существует легенда, что их даже доставляли из Приморья в Кремль для поддержки стареющих руководителей ЦК КПСС. Пожалуй, впервые в отечественной литературе ёж описан Гончаровым в «Фрегате “Паллада”»: «Морской ёж – это полурастение, полуживотное: он растёт и, кажется, дышит».

Помимо ежей, к иглокожим относятся кукумарии и трепанги, которых первым описал тоже Гончаров: «Старик вынул из-за пазухи свёрток бумаги с сушёными трепангами (род морских слизняков с шишками)». Ели их в основном китайцы; до сих пор на дальневосточных таможнях задерживают контрабандные партии сушёного трепанга. В Китае «русский красный трепанг», собранный в дикой природе, ценится выше выращенного искусственно.

У водоросли ламинарии широкие кожистые бурые листы – «слоевища». Она образует на морском дне настоящие леса. Именно благодаря водорослям прибой пахнет йодом. Вначале морская капуста не считалась русскими за еду. Само название – «морская капуста» – выдаёт сухопутного крестьянина, не придумавшего ничего лучше, как сравнить подводную траву с капустой. «Жители не могли дать нам провизии: едва ли у них столько было у самих, чтоб не умереть с голоду. Они мочат и едят морскую капусту, выбрасываемую приливом, также ракушки», – писал Гончаров о корейцах. Уже из интонации ясно отношение классика к такому меню. В «Кратком историческом очерке г. Владивостока» Николая Матвеева-Амурского (1910) морская капуста упоминается лишь как экспортная статья экономики; ламинарию продавали в Китай, русские её не ели. Королём капусты стал первый гражданский житель Владивостока коммерсант Яков Семёнов. В советское время делались попытки приучить русского человека к этому своеобразному и полезному продукту, но пирамиды из консервных банок с морской капустой в магазинных витринах вошли в анекдоты о дефиците «нормальной» еды.

Зато ещё в 1960-х агар-агар (растительный аналог желатина, редчайший пример заимствования из малайского), получаемый из приморской водоросли анфельции, позволил технологу-кондитеру из Владивостока Анне Чулковой разработать особый рецепт конфет «Птичье молоко», принёсший ей звание Героя Соцтруда.

«Трепанги, гребешки и морские ежи во Владивостоке были всегда. Но в моём советском детстве нам в голову не приходило, что их можно есть, – вспоминал музыкант Илья Лагутенко. – Мы стояли в очередях за колбасой, а на городском пляже под ногами были те самые деликатесы, за которыми некоторые летают в другие страны».

Поначалу русские дальневосточники брезговали даже крабами. В «Справке по вопросу о мерах для устранения финансово-экономического кризиса в Приамурье», датированной 1913 годом, говорится: крабы идут сугубо на экспорт – в Китай. В военные годы краб оказался кстати, но даже тогда его ели с недоверием. Гроза бандитов Глеб Жеглов в романе братьев Вайнеров «Эра милосердия» рассуждает: «Конечно, краб – это не пища… Так, ерунда, морской таракан. Ни сытости от него, ни вкуса». Крабов приходилось навязчиво рекламировать: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы!» И вот итог: герой фильма Рязанова «Ирония судьбы» Женя Лукашин признаётся в любви к крабам.

Если крабы, гребешки, трубач стали общепризнанными деликатесами, то в отношении других морепродуктов «традиционная антипатия» сохраняется. В кухню дальневосточников проникло далеко не всё из того, что водится в местных морях, – рыбные рынки японской Осаки или корейского Пусана не сравнить с владивостокскими.

К речной рыбе многие дальневосточники относятся пренебрежительно («тиной пахнет») – и совершенно напрасно. К тому же в наших реках водится немало того, чего не найти на Волге или на Дону. В холодных северных реках живёт самая благородная рыба: хариус, таймень, нельма, чир, муксун. Эта рыба – такое же сокровище, как золото, рождающееся в тех же северных реках. Возможно, она дана нам для того, чтобы мы всерьёз посмотрели на холодные пустынные пространства, поняли, что они-то и есть наше главное и сокровенное, а не модные шумные города или тёплые беззаботные курорты. Сейчас ещё не понимаем – когда-нибудь поймём. Мечтать нужно о Севере и холоде, и выиграет тот, кто поймёт это первым. Даже старик Хоттабыч решил пойти радистом в управление Севморпути. Мистик Рерих писал: «…вообще помни о Севере. Если кто-нибудь тебе скажет, что Север мрачен и беден, то знай, что он Севера не знает. Ту радость, и бодрость, и силу, какую даёт Север, вряд ли можно найти в других местах… Подойди к Северу без предубеждений».

Как, должно быть, смешно звучат для посторонне-потустороннего человека слова «Русский Север» или «Юг России»: у нас ведь всё – Север. Для нас так же смешно может звучать словосочетание «Северный Заир». Живут там северные заирцы и шутят над южными, которые мёрзнут, приезжая к родственникам в гости…

Среди обитателей Амура – толстолоб, амур (тёзка реки), косатки-скрипуны, осетры, включая калугу. В начале XX века она была ценной промысловой рыбой. Писатель Владимир Илюшин говорил: калугу старые рыбаки избегали называть по имени – всё больше «она», «её» (примерно как с медведем и тигром). В 1959-м генсека Хрущёва угощали во Владивостоке на крейсере «Калинин» крабами, сваренными в молоке и пиве, и калугой, привезённой из-под Хабаровска. Хрущёв шутил: «А рыбы “самары” или “саратова” у вас нет?»

Ещё одна удивительная рыба Амурского бассейна – змееголов. В длину достигает метра, может обходиться без воды несколько суток, дыша воздухом и хрюкая, и даже переползать из одного водоёма в другой. У «змея», как его называют, – белое бескостное мясо, из него готовят прекрасное заливное, хорош он в ухе, в жарёхе, запечённый в фольге. В корейских преданиях, записанных Гариным-Михайловским, фигурируют плавучие удавы не то крокодилы; современные исследователи предполагают, что героями мифов стали змееголовы или их родственники.

В приморском озере Ханка и в реке Уссури водятся не только рыбы. Пришвин писал о дальневосточной черепахе: «Глаза у неё жёлтые, злющие, и вся кусачая черепаха, с вытянутой шеей, когда смотришь на неё, кажется в отдалённом родстве со змеёй, вроде как бы змеиной тёщей». Ещё: «Клыков рассказывал, будто в Амуре есть черепаха, которая хватает человека всегда за яйца во время купанья. Раз было прихватила черепаха человека и створками своими прикрыла его вещи. Человек помертвел. Хорошо, тут на берегу была китайская кузница, и черепаху заставили раскрыть створки калёным железом».

В приморской тайге растёт виноград, маньчжурские орехи – родственники грецких. Под ногами – черемша, жёлто-красный кесарев гриб, который подавали в Древнем Риме на лукулловых пирах, папоротник-орляк – его побеги тушат, солят, маринуют. В славянской мифологии цветок папоротника наделяли магическими свойствами; по легенде, он цветёт всего лишь мгновение в ночь на Ивана Купалу. На самом деле папоротники не цветут, размножаются спорами, как грибы. Но, в отличие от грибов, есть папоротник на Руси было не принято. В словаре Брокгауза и Ефрона говорилось: «Иногда во время голода корневище, богатое крахмалом, употребляется как суррогат хлеба, а на Канарских о-вах… корневище его постоянно бедными жителями примешивается к муке». О дальневосточной кухне тогда знали мало. Российская мода на блюда с папоротником родилась на Дальнем Востоке – из-за влияния соседей или благодаря корейской диаспоре Сахалина, обогатившей нашу кухню целым рядом рецептов.

Сахалин известен не только гигантскими лопухами, которые употребляют в пищу (Чехов: «Таких громадных лопухов, как здесь, я не встречал нигде в России, и они-то главным образом придают здешней чаще, лесным полянам и лугам оригинальную физиономию»), но и сиропом из клоповки, она же – красника.

Необычный сибирский и дальневосточный продукт – «сера», натуральная жевательная резинка, которую делают из смолы хвойных деревьев. Её описал Рувим Фраерман в книге «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви», действие которой происходит в не названном прямо, но узнаваемом Николаевске-на-Амуре.

Удэгейцы, нанайцы, орочи, коряки, чукчи, нивхи, якуты, эвены, эвенки, ительмены – дальневосточники, жившие здесь до прихода русских. Раньше их называли «инородцами» и «туземцами», сейчас – «коренными малочисленными народами». Главными занятиями жителей тайги была охота и рыбалка. Традиционная их кухня в основном состоит из мяса и рыбы, хотя бывают блюда и посложнее. Крашенинников писал: «Камчадалы едят березовую крошёную кору с икрой и кладут оную в берёзовый сок». Арсеньев вспоминал, как удэгейка угощала его «чумизной кашей с рыбьей икрой» (чумиза – маньчжурский злак, «чёрный рис»). Вот что писал Чехов о меню гиляков (нивхов): «Весь жир расходуется на тепло, которого так много должно вырабатывать в себе тело сахалинца, чтобы возмещать потери, вызываемые низкою температурой и чрезмерною влажностью воздуха. Понятно, почему гиляк потребляет в пище так много жиров. Он ест жирную тюленину, лососей, осетровый и китовый жир, мясо с кровью, всё это в большом количестве, в сыром, сухом и часто мёрзлом виде… Пища исключительно животная, и редко, лишь когда случается обедать дома или на пирушке, к мясу и рыбе прибавляются маньчжурский чеснок или ягоды». В Якутии едят конину, говядину, оленину, рыбу. На Чукотке основными продуктами исстари считались оленина, мясо морского зверя, рыба. Среди чукотских блюд – «кергипат» (слегка отваренная оленина), «мантак» – китовое сало с кожей, «копальхен» – ферментированное мясо. Вот как описывал приготовление копальхена из моржа летописец Чукотки Юрий Рытхэу: «Кожу вместе с мясом и жиром сворачивают в своеобразный рулет. Иногда внутрь добавляют куски печени, почек. Получается нечто вроде пакета, сшитого сырым ремнём, вырезанным из той же кожи, что и весь копальхен. Вес этого шмата килограммов 30–40. По-чукотски это изделие называется кымгыт. Эти кымгыты зарывают в землю, в слой вечной мерзлоты, или перевозят в селение, где каждая семья имела свой собственный увэран, мясное хранилище. Оно неглубокое. В нём копальхен доходит до своей кондиции и набирает тот запах, который так ненавистен тангитанам (не-чукчам, «белым людям». – В. А.)… Зимний, пролежавший несколько месяцев в слое вечной мерзлоты копальхен в разрезе представлял собой весьма аппетитное зрелище: снаружи шёл слой серой кожи, довольно толстой, сантиметра в полтора-два, за ним слой жира, чуть желтоватого, затвердевшего, а потом уже розовое мясо с прожилками нутряного сала. Все эти слои отделялись друг от друга зелёными прокладками острой, необыкновенно острой плесени, напоминающей вкус хорошего рокфора».

Крашенинников в «Описании земли Камчатки» рассказывал о вине из «сладкой травы» (борщевика). По его словам, вино это «весьма проницательно, и великую в себе содержит кислость»; «люди с него скоро упиваются, и в пьянстве бывают бесчувственны и лицем сини». Если человек выпьет «хотя несколько чарок», то «во всю ночь от диковинных фантазий беспокоится, а на другой день так тоскует, как бы зделав какое злодеяние».

Коренные жители Камчатки, а за ними и русские казаки готовили настойки на мухоморах. Крашенинников: «Иногда употребляют для веселья и мухомор, известной оной гриб, которым у нас обыкновенно мух морят. Мочат его в кипрейном сусле, и пьют оное сусло, или и сухие грибы, свернув трубкою, целиком глотают, которой способ в большем употреблении. Первой и обыкновенной знак, по чему усмотреть можно человека, что его мухомор разнимает, – дёргание членов, которое по прошествии часа или меньше последует, потом пьяные как в огневой бредят; и представляются им различные привидения, страшные или весёлые, по разности темпераментов: чего ради иные скачут, иные пляшут, иные плачут, и в великом ужасе находятся, иным скважины большими дверьми, и лошка воды морем кажется. Но сие о тех разуметь должно, которые чрез меру его употребляют, а которые немного, те чувствуют в себе чрезвычайную лёгость, веселие, отвагу и бодрость, так, как сказывают о турках, когда они опия наедаются. Сие примечания достойно, что все, кои мухомор едали, единогласно утверждают, что какие они сумозбродства тогда ни делают, всё делают по приказу мухоморову, которой им повелевает невидимо. Но все действия их столь им вредны, что естьли бы за ними не было присмотру, то бы редкой оставался в живее… Умеренное употребление – четыре гриба или меньше, а для пьянства едят до десяти грибов». Судя по чукотским петроглифам, эти практики восходят к древним временам. Писатель, этнограф Тан-Богораз писал: «Мухомор обычно высушивается и нанизывается по три штуки на нитку. Эта доза считается средней… При употреблении гриб отрывается маленькими кусочками и постепенно, кусок за куском, пережёвывается и проглатывается с небольшим количеством воды. У коряков часто разжёвывает гриб женщина и даёт проглотить готовую жвачку своему мужу».

Было бы неверно сказать, что для русских дальневосточников азиатская кухня стала родной, однако некоторое влияние соседей налицо. С 1990-х во Владивостоке, Хабаровске, Благовещенске появились «чифаньки», они же «китайки», – недорогие китайские ресторанчики. Корейская кухня стала популярной в России сравнительно недавно, причём прежде всего благодаря советским корейцам, жившим на Дальнем Востоке и в 1937 году высланным в Узбекистан и Казахстан. Там корейцы готовили привычную еду из того, что было под рукой. Так появилась знаменитая «корейская морковь», о которой не слышали ни в Южной Корее, ни в Северной, – морковку в Средней Азии использовали за неимением пекинской капусты. В сахалинском Холмске изобрели дальневосточный стритфуд – пян-се: сваренные на пару пирожки с капустой, мясом и специями.

И всё-таки сила инерции оказалась сильнее ландшафта. Придя в Азию, русский человек больше принёс своего, чем воспринял чужого. Не привык ни к каше из чумизы, ни к водке на гаоляне, хотя это прекрасный напиток. Возможно, везде нужно пить местное; каждая территория диктует свой напиток, будь то виски, чача, коньяк, ром или граппа. Русская водка лучше всего идёт на морозе или с мороза – хорошего, настоящего русского мороза.

Наш человек, даже привыкнув отдыхать в «Тае», по-прежнему шокируется некоторыми особенностями азиатской кухни, подобно Ивану Гончарову, воскликнувшему в Шанхае: «Боже мой, чего не ест человек! Конечно, я не скажу вам, что, видел я, ел один китаец на рынке, всенародно… Я думал прежде, что много прибавляют путешественники, но теперь на опыте вижу, что кое-что приходится убавлять».

Уже в 1850-х Гончаров отмечал: облик Восточной Сибири, включая кухню, приобретает всё более отчётливый «среднерусский» облик, хотя и с поправкой на местную специфику. «Приедешь на станцию: “Скорей, скорей дай кусочек вина и кружок щей”. Всё это заморожено и везётся в твёрдом виде; пельмени тоже, рябчики, которых здесь множество, и другая дичь. Надо иметь замороженный чёрный и белый хлеб».

Основой нашей кухни остались борщи, каши и прочая картошка с селёдкой; можно это понимать как неизбывный крестьянский консерватизм или даже косность, но, возможно, именно это качество бережёт нас, как невидимая броня, сохраняя привычки, язык и саму территорию.

* * *

Из национального парка «Земля леопарда» мне прислали селфи, сделанные пятнистыми хищниками при помощи фотоловушек – установленных на деревьях автоматических камер. Леопарды-котята резвятся на сопке – Хасанский район, самый юг Приморья, стык с Кореей и Китаем.

Спасибо за эти снимки отчаянным казакам-землепроходцам; действовавшему на грани авантюры Невельскому, дипломатам Муравьёву и Игнатьеву и ещё – пограничнику Махалину, в 1938 году погибшему на одной из этих самых сопок.

Огонь на сопках Маньчжурии

Меня до сих пор удивляет, как мало мы интересуемся выдающимися эпизодами из нашей истории.

Владимир Короленко

Сталь получают только в печи, где высокая температура; крепкие и красивые цветы растут, как правило, под дождём, на ветру, в поле.

Ким Чен Ир

…что вне омытых нашей кровью дат

быть человеком – странная потребность:

он уязвим, как уязвима крепость,

построенная сотни лет назад.

Геннадий Лысенко

В мире, который нам дан, смерть – не только неизбежность, но условие жизни.

Названная Гераклитом «отцом всего», а Толстым – «противным человеческому разуму и всей человеческой природе событием», война, как ни страшно произнести, – норма для человечества. Не патология, но способ его существования. Подобный геохимическим превращениям материи или извержениям вулканов, несущий гибель и рождение.

Пацифизм столь же привлекателен и столь же несостоятелен, как вера в личное бессмертие. Рискну сформулировать «закон диалектики парабеллума», согласно которому милитаризм и пацифизм – одно целое: второе невозможно без первого. Самый последовательный пацифист – тот, кто слывёт милитаристом.

Случившиеся и неслучившиеся войны выступали формой развития Дальнего Востока. Освоить его можно было только в режиме подвига, для которого нужен повод более веский, нежели благополучие обывателя.

Иные рождаются в рубашке – Дальний Восток родился в шинели. Через малые войны и большие пространства этого естественного полигона прошло неисчислимое воинство – от лётчика Грицевца до писателя Гришковца. Это коловращение преследовало не только военные, но и культурные цели: перемешать, перезнакомить людей друг с другом и с разными уголками страны, дать им чувство большой Родины от океана до океана. Ту же негласную миссию несло советское послевузовское распределение, помимо основной – снабжения окраин специалистами.

На Дальнем служили и воевали лётчики Нестеров и Каманин; снайпер Зайцев и комендант Берлина-1945 Берзарин, отцы самбо Ощепков и Спиридонов, лейтенант Шмидт, адмирал Макаров, маршал Блюхер, ас Пепеляев. Подводник Гаджиев здесь служил, подводник Маринеско – сидел. Язов, последний маршал СССР, командовал Дальневосточным военным округом. Кожедуб – дивизией, защищавшей небо Кореи.

Бывший колчаковский офицер профессор Вологдин в 1928–1930 годах изготовил во Владивостоке первые цельносварные мост и катер, внедрив электросварку в судостроение.

Каждый из трёх лучших советских маршалов – Жуков, Конев, Рокоссовский – имел свою дальневосточную историю. Комкор Жуков победил японцев на Халхин-Голе, впервые состоявшись здесь как кризис-менеджер войны. Конев ещё в Гражданскую служил в армии Дальневосточной республики, позже в Монголии, командовал армией в Хабаровске, Забайкальским военным округом. Рокоссовский преследовал Унгерна в даурских степях, служил в Монголии и Приморье, отбивал КВЖД у «белокитайцев». Они как будто были здесь на стажировке, чтобы потом, на западе, уже по-взрослому схватиться с лучшими в мире немецкими генералами. Дальний Восток был отличным полигоном: тут постоянно искрило и гремело. Чуйков, Мерецков, Белобородов, Савицкий, Федюнинский, Хетагуров, Черепанов – перечислять военачальников дальневосточной закалки можно долго. И наоборот, маршал Василевский, выученный величайшей войной, летом 1945 года переводится на Дальний Восток и проводит маньчжурский блицкриг.

Константин Константиновский, бывший малолетний преступник, воспитанник знаменитого Макаренко, будущий укротитель тигров, работавший в фильме «Полосатый рейс», руководил кинологической службой Дальневосточного пограничного округа и готовил собак-камикадзе, бросавшихся с гранатами под танки.

Служивший на Сахалине и имевший за плечами семь классов сержант Олег Лаврентьев предложил проект водородной бомбы; получил высокую оценку Сахарова и Берии и вызов в Москву.

С Дальнего Востока уходили в Афганистан братья Аушевы. Один из них, Руслан, стал Героем Советского Союза и президентом Ингушетии.

Многие родились на Дальнем Востоке в офицерских семьях – от полковника Квачкова, которого судили после покушения на Чубайса, до писателя-перебежчика Резуна-Суворова. Танцор Нуреев считается уроженцем станции Раздольной под Владивостоком. Он появился на свет в поезде в марте 1938 года – мать ехала в Приморье к месту службы отца. Последний, политрук Хамет Нуреев, в августе того же года принял участие в боях у Хасана.

Будущий премьер-министр и глава Счётной палаты Степашин родился в Порт-Артуре, где его отец служил на тральщике, обезвреживая оставшиеся с войны мины. Позже Степашины жили во Владивостоке, в бараке на улице Гамарника. Барак доскрипел до 2015 года и только благодаря вниманию Степашина был расселён и снесён. Соседние бараки так и стоят – степашиных на всех не хватает.

В соседнем доме жил Иван Лоскутов, командовавший в Великую Отечественную взводом разведки на Северном флоте, а в 1945-м освобождавший корейский Сейсин (Чхонджин). Прославил его Константин Симонов, которому в 1941 году командир полка Рыклис рассказал о том, как послал лейтенанта Лоскутова, сына своего старого друга, корректировать огонь. Немцы засекли корректировщиков; Лоскутов и двое бойцов вызвали огонь на себя и постарались укрыться. Противник отступил, бойцы чудом остались живы. Симонов написал поэму «Сын артиллериста», где превратил Рыклиса в майора Деева, а Лоскутова – в лейтенанта Петрова. После войны Симонов разыщет Лоскутова во Владивостоке через его сослуживца Николая Букина, автора текста песни «Прощайте, скалистые горы…».

Мемориальная доска, открытая во Владивостоке на доме Лоскутова, – пример того, как могут сливаться художественный вымысел и реальность. Примеры увековечивания памяти о литературных персонажах и их прототипах нечасты. Посёлок Лаулю на севере Приморья после событий на Даманском переименовали в Дерсу, в честь героя книг Арсеньева (прототипа звали чуть иначе – Дэрчу Очжал). Именем заглавного героя романа Анатолия Вахова «Трагедия капитана Лигова» (прототип – китобой Отто Линдгольм) в приморской Ливадии под Находкой назвали улицу и шхуну. На Сахалине у таможенников несёт службу катер «Павел Верещагин», названный в честь героя фильма «Белое солнце пустыни», сыгранного Павлом Луспекаевым.

Сама здешняя территория готовит универсальный спецназ: Маресьева, способного пилотировать истребитель без ног, командира корейского батальона РККА Ким Ир Сена, возглавившего яростное антиглобалистское государство. В доме силикатного кирпича, возведённом стройбатовцами на улице Крестьянской в Уссурийске, жил на первом этаже с женой, дочкой и сыном (последний погибнет в 1990-х на Северном Кавказе) Василий Колесник – легенда спецназа, организатор штурма дворца Амина в Афганистане, Герой Советского Союза. Владивостокский художник Александр Арсененко, отец которого руководил в уссурийской бригаде спецназа ГРУ парашютно-десантной службой, называл Колесника «дядя Вася».

Разница между нашими дядями Васями с Крестьянской и киношными Рэмбо с Бондами в том, что первым не досталось Голливуда. Если какую-то войну мы проиграли, то лишь информационную.

Во время холодной войны суда Дальневосточного пароходства возили ракеты на Кубу и грузы во Вьетнам. В приморской бухте Витязь готовили дельфинов-диверсантов. Уже в наше время морпехи ТОФ усмиряли пиратов Сомали, дойдя от Золотого Рога до Африканского.

Один из непарадных символов Дальнего Востока – камчатский полигон Кура, который нещадно расстреливают ракетами из глубин Баренцева моря и с космодрома «Плесецк». Бьём своих, чтобы чужие боялись. Пролетев полпланеты, ракеты падают у бывшего Нижнекамчатского острога, где Беринг строил бот «Святой Гавриил».

На Дальнем Востоке случилось несколько полузабытых, но важных войн. Их незнаменитость вызвана и попаданием в тень войн более масштабных, и нашим не всегда осознаваемым евроцентризмом, и советской страстью к засекречиванию. Объяснить забвение можно, оправдать – нельзя. Наши войны нужно помнить, потому что за нас никто этого не сделает – или сделает не так.

На некоторые напрочь забытые войны указывают лишь старые топонимы. Приморская Даубихе, пришли к выводу учёные, – это «река больших войн».

Арсеньев, в честь которого эту реку переименуют после Даманского, вглядывался в старинное название, пытаясь прозреть события многовековой давности: кто здесь жил, с кем воевал, что будет дальше с этой странной землёй, удержится ли здесь Россия?

Уже в силу названия Крымской войны мы, вспоминая её, ищем на карте Чёрное море. Но боевые действия также шли на Балтийском, Белом, Баренцевом морях; некоторые историки считают Крымскую «нулевой мировой». Один из самых впечатляющих её эпизодов произошёл на Тихом океане.

Ни Приморье, ни Приамурье ещё не были российскими, зато российской была Аляска, где добывали «мягкую рухлядь» – углеводороды своего времени. Петропавловский порт на Камчатке служил перевалочной базой для снабжения Аляски. Когда в 1849 году Петропавловск объявили центром только что созданной Камчатской области, в нём жило около полутора тысяч человек. Почта из столицы шла четыре месяца.

Запад делил последние ничейные воды и земли, по Тихому океану шныряли английские, французские, американские корабли. В Китае появлялись колонии европейских держав, соперничавших за тихоокеанские гавани, азиатские рынки, транспортные коридоры.

Известие о возможном нападении англо-французских сил поступило к губернатору Камчатки, командиру Петропавловского порта Василию Завойко в мае 1854 года от гавайского короля Камеамеа Третьего. Завойко обратился к жителям с воззванием: «Англия и Франция соединились с врагами христиан… Петропавловский порт должен быть всегда готов встретить неприятеля, жители не будут оставаться праздными зрителями боя и будут готовы, с бодростью, не щадя жизни, противостоять неприятелю и наносить ему возможный вред…» Штатских мобилизовали в ополчение, горожане принялись строить артиллерийские позиции. После прихода двух больших кораблей, «Авроры» и «Двины», гарнизон вырос почти до тысячи человек. Врага готовились встретить семь только что оборудованных батарей с сорока четырьмя пушками и названные корабли, которые должны были отражать нападение левыми бортами (пушки с правых перенесли на берег).

Тем временем из перуанского Кальяо выходила союзническая эскадра. Старшим флагманом выступал британский контр-адмирал Дэвид Пауэлл Прайс, французами командовал Огюст Феврие де Пуант. На бортах шести кораблей (шестидесятипушечный La Forte, сорокапушечный Pique, пятидесятипушечный Prе́sident, а также L’Euridice, Obligado и Virago) имелось 212 орудий и 2250 бойцов. В разгар войны Петропавловскому порту, оторванному от метрополии тысячами километров и месяцами пути, ждать подмоги было неоткуда. Защитникам города оставалось сдаться или героически погибнуть.

Эскадра 19 августа начала штурм, но взять город с ходу не удалось. В этот же день произошло загадочное событие, породившее массу домыслов: адмирал Прайс прямо на борту «Президента» неожиданно застрелился (по другой, и весьма распространённой, версии – погиб случайно, чистя оружие; есть и гипотеза о диверсии). На другой день штурм продолжился. Завойко, учитывая нехватку боеприпасов, приказывал «не тратить времени на стрельбу, а прогонять неприятеля штыками и драться до последней капли крови». Город бился весь – даже дети подносили к пушкам зарядные картузы. Одиннадцатилетнему Матвею Хромовскому оторвало руку. При перевязке он не плакал и на вопрос, больно ли ему, отвечал: «Нет, это за царя».

24 августа союзники вновь высадили десант. На берег с саблей в руке отправился сам адмирал де Пуант. Завязался бой, положение стало критическим. Завойко, собирая последние силы, смог выставить против почти тысячи десантников лишь около трёхсот человек. Тут и случилось «петропавловское чудо» – отчаянный штыковой удар русских отрядов. Неприятель дрогнул и побежал. 27 августа союзная эскадра покинула Петропавловск. Впоследствии гарнизон и порт пришлось эвакуировать на Амур, в пост Николаевский. Камчатскую флотилию переименовали в Сибирскую, будущий ТОФ.

Героизм защитников Петропавловска затмили Севастопольская страда и Синопское сражение. Александр II учредил медаль «За защиту Севастополя» – для петропавловцев специальной награды не появилось. Поручик Толстой находился на бастионах Севастополя, и потому у нас есть «Севастопольские рассказы», а «Петропавловских» нет. Восточные форпосты империи долго считались её задворками; инерцию этого представления мы не можем преодолеть до сих пор.

А «манзовская война» 1868 года – серия стычек между русскими и китайцами («манзами») в Приморье, всего несколькими годами раньше присоединённом к России?[31]

Началось с того, что на острове Аскольд у южного берега Приморья были замечены китайцы, мывшие золото. Командир шхуны «Алеут» капитан-лейтенант Этолин потребовал от «чёрных копателей» покинуть остров, те не подчинились. В стычке погибли трое матросов, было ранено ещё десять членов экипажа. Вскоре хунхузы уничтожили русский военный пост в заливе Стрелок, сожгли деревни Шкотово, Суйфунскую (нынешнее Раздольное) и Никольское (будущий Уссурийск). Во Владивостоке объявили военное положение. Из Хабаровки в Приморье выступил стрелковый полубатальон под командованием полковника Тихменева. Одну из рот поручили штабс-капитану Пржевальскому, который занимался в Приморье естественно-научными изысканиями. Китайские джонки топили, главарей вешали на реях, как в пиратских романах. Среди стрелков, боровшихся с хунхузами, были последние шестьдесят девять солдат Ситкинского гарнизона, прибывшие в Приморье после продажи Аляски. 29 мая 1868 года произошло главное сражение манзовской войны: в районе нынешнего села Михайловка русские войска вступили в бой с отрядом китайцев, шедшим от Никольского к Камню-Рыболову, и после шестичасовой перестрелки рассеяли его. «Появление русского штыка в таких трущобах, которые считались манзами совершенно неприступными для движения отрядов, и строгое исполнение военной экзекуции над хунхузами, взятыми с оружием в руках, навели панический страх на всех манз… Этот урок послужил на несколько лет к умиротворению края», – писал географ, организатор заселения Приморья Фёдор Буссе.

А Боксёрское восстание? Его первопричиной стали действия Англии и Франции, методично грабивших Китай. Перестав быть хозяевами на своей земле, китайцы восстали.

Термин «восстание боксёров» свидетельствует о нашем закоренелом евроцентризме: ведь никаких боксёров в Китае сроду не было. Символом борьбы против засилья иностранцев стал сжатый кулак, отсюда и «боксёры». Дмитрий Янчевецкий – военкор, востоковед, брат писателя Василия Яна, предпочитал термин «ихэтуанцы» (от «и хэ туань» – «дружина правды и согласия»), называя мятежников «ослеплёнными патриотами, ведущими свою родину к погибели».

Ныне выглядящий диковато альянс Италии, США, Франции, Австро-Венгрии, Японии, Германии, России и Англии в ответ на убийства иностранцев и осаду дипломатических миссий ввёл в Китай войска. Французы привезли в Китай отряды аннамитов (вьетнамцев), британцы погнали в бой сипаев из Индии. Вхождение в коалицию России объясняется, видимо, тем, что царь не желал терять позиции в Маньчжурии, где уже строились КВЖД, Харбин, Порт-Артур, Дальний.

Считая интервенцию оправданной из-за беспредела «боксёров», Янчевецкий видит истоками бунта агрессию Европы: «На самых мирных землепашцев и торговцев, двести лет ни на кого не нападавших и ненавидевших войну, ополчились племена Азии, Европы и Америки». Ни о каких джентльменских правилах на этой войне речи не шло. Обе стороны даже не брали пленных – только убивали. «Хотя европейские народы и любят кичиться своим просвещением и христианством, однако в 1900 году в городах и деревнях Китая они ничем не доказали своей особенной просвещённости и цивилизации и их образ действий ничем не отличался от образа действий их врагов – китайцев», – констатирует Янчевецкий. Поддерживая политику России («единственное государство, которое может стать действительным и вековым другом китайцев»), он сочувственно относится к Китаю и холодно – к союзникам-англичанам. Дело тут не в личных симпатиях, а в российской геополитической традиции, для которой эпизод 1900 года – случайность, тогда как противостояние с Западом – закономерность («Несмотря на вековую дружбу России с Китаем, в 1900 году русские гранаты первые громили ворота Северной столицы. Будем надеяться, что эти гранаты были и последние»). Неудивительно, что между союзниками не было доверия, причём «почин таким отношениям положили инициаторы многих международных недоразумений – англичане», которые относились «весьма ревниво» к доминирующему положению русских. Бороться приходилось зачастую с союзниками, а не с «боксёрами», и ещё вопрос, что сложнее – стрельба или дипломатия.

Как ни странно, лучшими союзниками русских в китайском походе стали японцы: «Главными действующими силами, которые вынесли на себе всю тяжесть международной экспедиции… – были русские и японцы… Пекин был взят кровью и по́том двух верных союзников – русских и японцев, с которыми мы впервые, под огнём и ядрами, испытали братство по оружию». На контингенты из других стран Янчевецкий глядел свысока: «Английские индусы, может быть, годятся только в обозные погонщики или в маркитанты»; «Американцы… не могут ходить так, как русские, и уже отстали от нас на целый переход вместе с англичанами». Вместе с тем Янчевецкий старался быть объективным. Он указал, например, на то странное обстоятельство, что у русских не было карт местности, их приходилось просить у японцев.

Штурмовал Пекин генерал Линевич. Первым в китайскую столицу вошёл высланный им отряд генерала Василевского в ночь на 1 августа 1900 года. Утром подключились японцы. Англичане и американцы вошли в Пекин позже, без боя. 15 августа состоялся парад, который принимал генерал Линевич. «Заслуги русских в освобождении Тяньцзиня и Пекина были торжественно признаны отрядами всех союзных наций», – пишет Янчевецкий. Он честно рассказывает о разграблении поверженных городов. Вот Тяньцзинь: «Грабили не только в домах, поспешно покинутых в последнюю минуту со всем добром китайскими купцами, чиновниками и всякими горожанами, но грабили и в домах, в которых ещё жили хозяева. В китайцах не уважали никаких человеческих прав. Установился какой-то странный средневековый взгляд, что с китайцами можно всё делать. Их считали за какую-то жалкую тварь, которую можно и даже должно безнаказанно преследовать, насиловать и даже можно убивать, если она осмелится сопротивляться. У китайцев отымали всё, что им принадлежало: серебро, шёлковое платье и всё более или менее ценное. Если хозяева не хотели показывать, где у них хранится добро, то им грозили ружьями и позорили их жён и дочерей. К сожалению, грабили и бесчинствовали представители всех наций». А вот Пекин: «Не было никакой возможности прекратить грабёж столицы и насилия над жителями… Солдаты говорили, что китайцы не люди, и поэтому позволяли себе всякие бесчинства… Врывались в покинутые и не покинутые дома, в которых ещё жили люди, грабили и вымогали всякое добро. Зато много таких солдат, попавших в руки мстительным китайцам, не вернулось обратно и пропало без вести».

На чём основана нынешняя синофобия западного человека – не на исторической ли вине Европы перед Китаем?

Публицист Борис Тагеев считал, что победа над слабо подготовленной китайской армией привела к «головокружению от успехов», которое, как показала Русско-японская, было непростительным; триумф Пекина обернулся трагедией Порт-Артура. Военачальники, усмирившие «боксёров», на новой восточной войне проявили себя не просто слабо, но предательски: тот же генерал Стессель, в китайском походе раненный в руку, а позже сдавший японцам Порт-Артур и осуждённый за это (китайские чиновники и военачальники, не сумевшие отстоять Пекин, вели себя иначе: многие покончили с собой вместе с семьями, не выдержав позора). Ошибки России пришлось исправлять позже – в 1945 году.

В мультиках о казаках, снятых на «Киевнаучфильме» режиссёром Владимиром Дахно, не хватает одного эпизода: «Как казаки Пекин брали». Снимать эту серию начали в 1967 году – в пору обострения советско-китайских отношений, накануне Даманского.

Полузабыт и конфликт на КВЖД – блицкриг Красной армии в Маньчжурии, завершившийся 22 декабря 1929 года подписанием Хабаровского протокола. Термин «белокитайцы» и последний триумф Блюхера, первое боевое применение ручного пулемёта Дегтярёва и двухместных, кажущихся сегодня нелепыми МС-1, первенцев отечественного танкостроения, использование авиации, ввод армии в Китай с трёх направлений, участие будущих прославленных военачальников – Рокоссовского, Чуйкова, Белобородова, Черепанова – всё это конфликт на КВЖД, первый после Гражданской поход РККА.

В 1924 году СССР и Китай признали КВЖД советско-китайским предприятием, несмотря на попытки США на Вашингтонской конференции 1921–1922 годов «интернационализировать» дорогу. СССР, опираясь на основателя партии Гоминьдан Сунь Ятсена, надеялся на коммунизацию Китая, фактически продолжив проект «Желтороссия» на новых идеологических основаниях. Главным военным советником Сунь Ятсена в 1924–1925 годах под псевдонимом «генерал Уральский» служил Василий Блюхер – легендарный полководец Гражданской, герой Перекопа и Волочаевки.

«1923–1927 годы были периодом господства советского влияния в Китае. Это был “советский период” китайской революции, почти осуществившаяся попытка превращения Китая в московскую вотчину», – пишет белоэмигрантский историк Пётр Балакшин.

В 1925 году Сунь Ятсен умер. Новый глава Гоминьдана Чан Кайши имел иные взгляды на будущее Китая, но и он поначалу пользовался услугами Москвы. В 1926–1927 годах Блюхер – «Зой Галин» (псевдоним составлен из имён дочери и жены) – служил в Китае советником Чан Кайши. Участвовал в подготовке Северного похода армии Гоминьдана, помог Чан Кайши объединить Китай военным путём.

Официальную советскую точку зрения на корни инцидента 1929 года изложил Василий Чуйков, в 1927 году служивший советником в Китае: «Военное выступление Чан Кайши осуществлялось под нажимом империалистических держав, которые были заинтересованы прощупать мощь Красной Армии штыками китайцев… Не двинет ли в случае удачи китайских войск свои силы и Япония? <…> Немалую роль в решимости Чан Кайши пойти на вооружённый конфликт с Советской Россией сыграли… белоэмигранты».

Харбин был восточным центром русской эмиграции. Здесь жили белые офицеры, не оставившие надежд на реванш. В 1920-х и 1930-х диверсионные отряды белогвардейцев десятки раз проникали в Забайкалье и Приморье. Конфликт вокруг КВЖД Москва расценивала не как локальную ссору двух соседей, а как раунд глобальной политической игры и «афтершок» русской Гражданской.

Начались провокации: захват советского парохода «Память Ленина» на Янцзы, разгром советского полпредства в Пекине, консульства в Тяньцзине. Балакшин: «К концу 1927 года советское влияние в Китае сошло на нет. Чан Кайши очистил Гоминьдан от коминтерновских советников и коммунистических элементов». Весной 1929 года китайская полиция совершила налёт на советское консульство в Харбине. Всего в этот период было арестовано свыше двух тысяч советских граждан. 20 июля Китай и СССР разорвали дипломатические отношения.

6 августа 1929 года создаётся Особая Дальневосточная армия. Её возглавил Блюхер, после возвращения из Китая и лечения (экзема, неврастения, гипертония) служивший помощником командующего Украинским военным округом Ионы Якира. Блюхер не просто знал Китай – он сам создавал и обучал армию, против которой теперь должен был воевать.

На границе продолжало искрить. Балакшин: «В сентябре китайские военные части совместно с отдельными эмигрантскими отрядами произвели ряд налётов на советскую территорию в районе рек Амура, Сунгари и Уссури». Случались перестрелки и настоящие бои, в том числе с кратковременным пересечением границы в обоих направлениях, пусть на небольшую глубину.

Блюхер решил бить противника, имеющего численное превосходство, но отстающего в оснащении и выучке, на упреждение. Это называли «дать отпор» (приграничный разъезд КВЖД № 86 получит название Отпор; позже по просьбе ставшего дружественным Китая его переименуют в Забайкальск). Чуйков: «Мы старались не дать козырь империалистической пропаганде, которая постаралась изобразить дело так, будто Советский Союз стремится к каким-то захватам в Китае. Наша цель была одна – заставить Чан Кайши уважать договорные обязательства».

Удары нанесли с трёх направлений: со стороны Хабаровска, из Забайкалья и Приморья.

В ходе Сунгарийской операции была уничтожена китайская флотилия (появилась поговорка: «Был у Чан Кайши флот надводный, стал подводный»), десантники взяли города Лахасусу (ныне Тунцзян) и Фугдин (Фуцзинь), разрушили укрепления и вернулись в СССР.

Затем РККА начала «активно оборонительные действия» (сравнить с «принуждением к миру» Грузии в 2008 году) со стороны Забайкалья. По советским данным, «белокитайцы» намеревались перерезать Транссибирскую магистраль в Забайкалье и Приморье, оторвав Дальний Восток. Некоторые современные исследователи, впрочем, оспаривают эту позицию, считая, что китайцы, захватив КВЖД, не собирались нападать на СССР, а готовились лишь к обороне. Операцией в районе Чжалайнора и Маньчжурии (Маньчжоули), ставшей самой масштабной за всё время боевых действий на КВЖД, руководил комкор Степан Вострецов – герой «штурмовых ночей Спасска», кавалер четырёх орденов Красного Знамени, который в 1923 году брал на охотоморском побережье отряд белого генерала Анатолия Пепеляева[32]. Чуйков: «Армия… не располагала достаточными средствами подавления противника. Ощущался острый недостаток артиллерии… Мы могли действовать только стремительным маневром, внезапными передвижениями войск и концентрацией превосходящих сил на отдельных участках фронта… Было решено громить противника по частям, создавая превосходство поочерёдно против каждого гарнизона». Наступление на Чжалайнор началось после артподготовки и воздушного удара. Успешно действовали и пехота, и кавалерия – бурятский дивизион Бусыгина, бригада Рокоссовского. Чуйков: «Мы впервые могли наблюдать танковое наступление во взаимодействии с пехотой. Всё это было очень далеко от будущей методики применения танков в годы Великой Отечественной войны. Танки не вводились в прорыв, они прорывали оборону, прикрывая собой наши пехотные цепи. Их атака была внезапной для китайских солдат, удивила она в не меньшей степени и красноармейцев… Мы видели в бинокли, как китайские солдаты и офицеры, завидев наши танки, высунулись почти в полроста из окопов. Мы ожидали, что они в панике побегут, но удивление оказалось столь сильным, что оно как бы парализовало их волю и убило даже страх. Странно вели себя и красноармейцы. Они тоже не успевали наступать за танками, а некоторые как зачарованные глядели на двигающиеся стальные черепахи, изрыгающие огонь… Шёл 1929 год. Крестьянские парни, служившие в армии, знали о танках и даже о тракторах только понаслышке. Танки беспрепятственно дошли до китайских позиций и открыли огонь вдоль окопов… Десять танков без каких-либо потерь с нашей стороны прорвали оборону противника. Если бы у нас было лучше налажено взаимодействие танков с пехотой, мы могли бы молниеносно развить успех».

18 ноября пал Чжалайнор, 20 ноября – Маньчжурия. В те же дни, 17–18 ноября, РККА провела Мишаньфускую операцию: выступив из Приморья, разгромила гарнизон Мишаня. Также был занят Хайлар близ забайкальского участка границы.

По официальным данным, советская сторона на КВЖД потеряла двести восемьдесят одного человека убитыми и семьсот двадцать девять ранеными. Китайские потери гораздо выше – по разным оценкам, от трёх до шести тысяч только убитыми. Дальневосточная армия стала Краснознамённой, Блюхер – первый кавалер ордена Красного Знамени – получил орден Красной Звезды № 1.

Демьян Бедный написал песню:

Нас побить, побить хотели,

Нас побить пыталися,

Но мы тоже не сидели,

Того дожидалися!

Советский блицкриг на КВЖД вполне соответствовал сформулированному несколько позднее Ворошиловым лозунгу «воевать малой кровью на чужой территории»; вот только соблюдать его потом удавалось не всегда. Холодным кровавым душем стал Хасан, позже – в куда больших масштабах – Финляндия; жестокая, но ненапрасная школа.

Из китайских пленных тысяча двести сорок человек отказались возвращаться на родину и попросили советского гражданства. Судьба доставленных в СССР двухсот сорока четырех белоэмигрантов оказалась куда печальнее – около ста пятидесяти из них расстреляли. Окончательный крах восточной столицы русской эмиграции настанет в 1945 году, когда советские войска войдут в Харбин. Брать Харбин в 1945-м будет генерал Афанасий Белобородов, в 1929 году воевавший на КВЖД в качестве политрука роты.

Белобородов не единственный крупный военачальник, прошедший школу КВЖД. Кавалерист Рокоссовский станет прославленным маршалом Второй мировой. Федюнинский и Хетагуров – генералами армии (жена последнего, Валентина, в 1930-х привлечёт тысячи комсомолок-«хетагуровок» на Дальний Восток). Чуйков в 1940 году станет главным военным советником недавнего врага – Чан Кайши (тот вёл войну против японцев, в чём СССР ему помогал ради защиты собственных восточных рубежей, в то же время поддерживая другой рукой боровшихся против Чан Кайши коммунистов Мао). Позже Чуйков – «генерал-штурм» – прославится в Сталинграде, разработает тактику уличного боя, во главе гвардейской армии дойдёт до Берлина. Александр Черепанов, служивший в Китае и известный в Афганистане как Али Авзаль-хан (вот тоже забытые страницы – афганские походы Красной армии 1929 и 1930 годов), на КВЖД командовал дивизией, а в 1938-м вновь попал в Китай как главный военный советник, стал генералом, в Великую Отечественную командовал армией.

Вострецов в 1932 году застрелился. Блюхеровский начштаба Лапин, в 1937-м арестованный в Хабаровске, покончил с собой в тюрьме. В 1938-м за решёткой умрёт командующий Амурской флотилией Озолин, награждённый за действия на Сунгари вторым орденом Красного Знамени. Бывшего комдива Онуфриева, получившего за КВЖД третий орден, расстреляют.

Для Блюхера победа на КВЖД оказалась последней. Он остался служить на Дальнем Востоке, в 1935 году вошёл в число первых пяти маршалов СССР вместе с Тухачевским, Ворошиловым, Будённым и Егоровым. В 1938 году карьеру и жизнь маршала перечеркнёт другой локальный конфликт – у озера Хасан, который выявит «огромные недостатки» в подготовке войск. Командующего Дальневосточным фронтом Блюхера обвинят в пораженчестве, саботаже приказаний и нежелании воевать, снимут с должности, арестуют. Осенью того же года он умрёт в тюрьме.

Самая долгая жизнь досталась противнику Блюхера в конфликте на КВЖД – Чжан Сюэляну. В 1936 году он пытался свергнуть Чан Кайши, после чего полвека провёл под домашним арестом. Получив свободу передвижения лишь в 1991 году, умер в 2001-м в возрасте ста лет.

А тогда, после разгрома «белокитайцев», маршал Чжан Сюэлян согласился с требованиями СССР: освободить арестованных советских граждан, восстановить статус-кво на КВЖД. По Хабаровскому протоколу дорога вновь признавалась советско-китайским предприятием.

Уже в 1931 году в Маньчжурии, оккупированной Японией, возникнет государство Маньчжоу-го. В 1935 году после ряда провокаций Москва была вынуждена продать дорогу властям Маньчжоу-го (де-факто – Японии). Многих из вернувшихся в СССР «кавэжэдинцев» репрессировали как шпионов. Контроль над дорогой Советский Союз вернёт в 1945 году. Деятельность совместного предприятия продолжится до 1955 года, когда КВЖД с Порт-Артуром и Дальним окончательно передадут Китаю – уже красному, дружественному СССР. А считаные годы спустя случится разрыв Хрущёва и Мао Цзэдуна, следствием чего станут бои на Даманском.

Полустолетняя война: от немаленькой непобедоносной до маньчжурского блицкрига

Русско-японские войны попали в тень мировых, хотя Россия – если вспомнить Цусиму, интервенцию, Хасан, Халхин-Гол, Маньчжурию – воевала с Японией почти всю первую половину ХХ века: от немаленькой непобедоносной до сталинского блицкрига.

Началась эта война на границе XIX и XX веков, когда Россия вела проект «Желтороссия» и её интересы в Корее и Китае столкнулись с японскими.

Есть неакадемическая версия, согласно которой во всём виноват полубезумный японский полицейский, напавший на цесаревича Николая в Стране восходящего солнца. Это событие будто бы не только породило выражение «японский городовой», но и предопределило отношение будущего царя к восточному соседу, обусловив войну, которая, в свою очередь, спровоцировала революцию 1905 года, и так далее. Но, скорее всего, страны столкнулись бы всё равно.

Ещё в 1896 году владивостокский предприниматель швейцарских корней Жюль (Юлий) Бринер, дед актёра Юла Бриннера, выторговал у корейского правителя права на заготовку леса на севере Кореи, после чего передал их русскому императору, что породило вопрос: не был ли Бринер тайным агентом Петербурга? По другой версии, король Кореи сам пошёл на сделку, чтобы русские защищали его от Японии. Лесные концессии позволили России под видом охраны промыслов вводить в Корею войска, что вкупе с другими шагами – Порт-Артур, КВЖД, Харбин – подтолкнуло Японию к нападению на Россию.

Военкор Джек Лондон, который первую половину 1904 года провёл в Корее и Маньчжурии, писал: «Недоверчивый старый мир качал головой и говорил: “Японцы – азиаты. До сих пор они и дрались только с азиатами. Но что будет, когда им придётся сойтись с нашим племенем, с белой расой?” Японцы очень чувствительны к этой теме, и они рвались утвердить свою доблесть в глазах белых, сражаясь с белыми. Доказать свою доблесть с самого начала значило существенно укрепить свой престиж и заставить Россию “потерять лицо” в глазах других азиатских народов… Япония доказала, что её солдаты – отчаянные и умные бойцы. Она доказала, что может на равных сойтись на поле брани с белым человеком».

На той войне Япония удивила весь мир – и саму себя. Лондон описывал японских солдат с удивлением и даже, пожалуй, страхом: «Они маршируют без видимых усилий в сорокадвухфунтовом снаряжении. Не сутулятся, не волочат ноги, никто не отстаёт, никто не поправляет ремешки ранца, не слышно звона баклажек или других посторонних звуков. Так идёт вся армия, так идёт каждый отряд… Японцы – нация воинов, и их пехота соединяет в себе все достоинства идеальной пехоты… Японцы, несомненно, воинственная нация. Все их мужчины – солдаты… Японцы – азиаты, а азиаты не ценят жизнь так, как мы её ценим».

В 1904–1905 годах на сопках Маньчжурии и в восточных морях воевали известные нам по другим, будущим войнам Юденич, Деникин, Корнилов, Врангель, Краснов, Брусилов, Самсонов. Гидрографы Вилькицкий и Колчак (в начале обручевской «Земли Санникова», вышедшей в 1926 году, выступает с докладом морской офицер с «мужественным лицом, обветренным полярными непогодами», который ходил на вельботе по Ледовитому океану в поисках экспедиции барона Толля; это не названный по имени, но узнаваемый Колчак). Фортификатор, человек-крепость Карбышев, драгун и будущий маршал Будённый, барон и будущий финский президент Маннергейм… – цвет нации, ещё не разделившейся на красный, белый и другие лагеря.

Русский прадед Виктора Цоя Филимон Гусев, подпрапорщик 86-го пехотного Вильманстрандского полка, получил на этой войне Георгиевский крест. Корейский прадед Цой Ён Нам тогда уже перебрался во Владивосток. Оба предка лидера группы «Кино» находились рядом, не зная друг о друге.

Адмирал Макаров – учёный, инженер, стратег – погиб в Порт-Артуре при взрыве броненосца «Петропавловск» вместе с художником Верещагиным. Удивительно, но миг гибели «Петропавловска» запечатлён на фотографиях, сделанных с берега.

Маринист, баталист – красивейшие слова, хотя означают они изображение стихии, хаоса, смерти. Верещагин накануне своего личного апофеоза войны вернулся из Японии, писал царю, давал ему советы, выступая кем-то вроде консультанта-разведчика.

Другой Верещагин – таможенник из «Белого солнца пустыни» – тоже погиб в море при взрыве баркаса; не потому ли он получил фамилию художника?

Капитан первого ранга Владимир Миклуха, брат того самого Миклухо-Маклая, пошёл на дно вместе с броненосцем «Адмирал Ушаков», которым командовал.

Затопленный «Варяг», торчавший из воды в корейском Чемульпо, фотографировал военкор Джек Лондон.

Баталёр Новиков, тогда ещё не Прибой, напишет «Цусиму» – не столько о самой Цусиме, сколько о Первой русской революции, в отрыве от которой ту войну теперь уже не рассмотришь («Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война», – говорил министр Плеве; вышло ровно наоборот: большая и неудачная). Александр Степанов напишет двухтомный «Порт-Артур» – оборону крепости он мальчишкой наблюдал изнутри. Пятилетний Олеша видел, как в Одессу привезли останки погибшего в Порт-Артуре генерала Кондратенко. «Красный смех» Андреева, «Девушка пела в церковном хоре» Блока, «К Тихому океану» Брюсова, «Цусима» Тан-Богораза[33], первые стихи Северянина – всё это о Русско-японской.

Чехов собирался ехать на войну врачом – не успел. Успели другие врачи – Януш Корчак и Викентий Вересаев.

На фронт ехал барон Унгерн, но опоздал. Котовского призвали, а он не явился на сборный пункт.

На Русско-японской появилась добровольческая Кавказская конная бригада – прообраз Дикой дивизии. Для «охотников»-магометан разработали особый Георгиевский крест – с орлом вместо Святого Георгия (сам крест, в отличие от фигуры воина-христианина, никого не смущал). Многие горцы, однако, предпочитали крест «с джигитом», а не «с птицей». В одном из полков бригады воевали внук Хаджи-Мурата и правнук наполеоновского маршала Мюрата.

Эта война стала черновиком Первой мировой. Здесь впервые применялись дальнобойная артиллерия, броненосцы, пулемёты, мины, проволочные заграждения, торпеды, прожектора, телефон, телеграф… В осаждённом Порт-Артуре капитан Гобято и мичман Власьев изобрели и опробовали миномёт, а офицеры с роскошными фамилиями Мелик-Парсаданов и Дебигорий-Мокриевич наладили производство ручных гранат. На полях Маньчжурии русские солдаты впервые надели ватники, ещё не зная, что ватник – не только одежда, но идеология.

На этой же войне началось системное применение подводных лодок. Первенцем российского подводного флота стал «Дельфин», построенный на Балтике по проекту Ивана Бубнова и зачисленный в 1902 году в состав флота как «миноносец № 150». В 1904 году его вместе с другими лодками железной дорогой доставили во Владивосток (первая в истории перевозка кораблей сушей на столь большое расстояние), где в январе следующего года появилось первое же соединение субмарин – отдельный отряд подводных миноносцев: «Форель», «Скат», «Налим», «Касатка», «Сом», «Бычок», «Палтус», «Плотва» (из ряда рыбьих названий выламывалось одно – «Фельдмаршал граф Шереметев»)… «Дельфином» командовал лейтенант Георгий Завойко, внук адмирала Василия Завойко, организатора обороны Камчатки от англо-французской эскадры во время Крымской войны[34].

Опыт надводного плавания человека составлял тысячи лет, подводное только начиналось. Первых лётчиков считали самоубийцами, то же можно было сказать о подводниках. Лодки были «сырыми», чаще стояли в ремонте, но всё-таки регулярно выходили из владивостокской бухты Улисс на боевое патрулирование. Лодки «Сом» и «Кета» (один из создателей последней – инженер Евгений Колбасьев, дядя знаменитого писателя-мариниста, энтузиаста джаза Сергея Колбасьева) пытались, хотя и без успеха, атаковать японские миноносцы у берегов Приморья и в Татарском проливе – это первое боевое применение субмарин в России. Если Балтика стала колыбелью, то Владивосток – школой подводного флота: здесь совершенствовались инженерные решения, обучались кадры, создавалась тактика, впервые было освоено плавание во льдах и подо льдами. Для защиты от лодок врага на подходах к Владивостоку впервые в мире установили противолодочную сеть с минами и подрывными патронами. Командовавший во Владивостоке одной из субмарин князь Владимир Трубецкой писал: подлодки могут появлением в неприятельских портах «наводить нравственный страх и переполох». Полвека спустя внуки «Дельфина» наводили «нравственный страх» уже в планетарном масштабе, став звеном стратегической ядерной триады СССР. Что касается самого «Дельфина», то он во время Первой мировой попал в Александровск-на-Мурмане (Полярный, где во время следующей войны будет нести службу другая знаменитая тихоокеанка – С-56 Григория Щедрина), после Гражданской пошёл на гвозди.

Инженер Михаил Налётов строил в осаждённом Порт-Артуре первый подводный минный заградитель; его командиром назначили мичмана Бориса Вилькицкого (в будущем он обнаружит Северную Землю – одно из последних больших открытий), но в строй лодку так и не ввели.

Один из героев «Трёх разговоров о войне, прогрессе и конце всемирной истории», написанных Владимиром Соловьёвым в 1899 году, говорит: «Дикари весьма успешно истребляются и вымирают, а воинственные варвары, как турки или японцы, цивилизуются и теряют свою воинственность… Война при всей своей интересности для поэзии и живописи… вовсе теперь не нужна, потому что невыгодна… военный период истории кончился… я твёрдо уверен, что ни мы, ни наши дети больших войн – настоящих европейских войн – не увидим, а внуки наши и о маленьких войнах – где-нибудь в Азии или Африке – также будут знать только из исторических сочинений… Современные нации не только не хотят, но, главное, перестают уметь воевать… Меня поражает, что все так мало поражены этим новым характером войны, её, можно сказать, бескровностью…»

Уже через пять лет громыхала Русско-японская, но и тогда военный корреспондент Джек Лондон, наблюдая за перестрелкой у речки Ялу, размышлял схожим образом: в будущих войнах число жертв будет стремиться к нулю; войны сведутся к демонстрации силы и «автоматической» капитуляции слабейшего. «Праща и ручное оружие Давидовых времён, с учётом затрат энергии, были в сто раз более смертоносными, чем цивилизованное оружие сегодняшнего дня… В войне ХХ века, если генерал не дурак и не бездарь, те люди, которые всё же гибнут, гибнут случайно… Армия-победительница неторопливо займёт территорию, а побеждённая армия попросту отступит… В древних войнах всё решало уничтожение врагов; в современных войнах решающую роль играет возможность уничтожения… Убийство на войне становится всё менее возможным. Когда военная техника достигнет предела совершенства, убийства прекратятся вовсе», – убеждённо писал Лондон. Через десятилетие завертится мясорубка Первой мировой, после которой человечество вновь будет верить, что подобного не повторится; конечно повторится – через какие-то два десятка лет.

Итоги первой Русско-японской – потеря Порт-Артура, Портсмутский (так и слышится «смута») мир, передача Японии Южного Сахалина… Одновременно поражение дало импульс Владивостоку, который утвердился в качестве главного тихоокеанского города страны – и остаётся таковым до сих пор. Это физиология империи: отпадёт одна конечность – усилится другая. Арсеньев: «Прошлая несчастная война всколыхнула всю Россию и тем принесла пользу Амурскому краю. Дальним Востоком заинтересовалось русское общество… Великая волна русского переселения хлынула на Восток».

Владивостокскую крепость начали строить ещё в 1878 году – из-за Русско-турецкой войны опасались конфликта с «владычицей морей» Англией. Русско-японская подтолкнула эту стройку: форты на сопках, батареи на мысах, капониры, редуты, люнеты… Каждое сооружение – шедевр фортификационного зодчества. Главный строитель генерал Алексей Шошин, будущий создатель советских инженерных войск, приказывал «всё до последних мелочей» делать «аккуратно, правильно и чисто», сформулировав слоган крепости: «Русские здесь остаются навсегда». На свет появлялась красота, которую видели, может быть, несколько офицеров и полурота солдат, – потаённая, сокровенная, набитая порохом и минами.

В 1922 году, после завершения Гражданской и накануне возвращения Дальневосточной республики в Россию – теперь уже Советскую, японские интервенты покинули Приморье на условиях демилитаризации Владивостока. С фортов и батарей сняли вооружение, но уже через десяток лет, ввиду новой угрозы со стороны той же Японии, крепость расконсервировали и усилили. Не воевавшая ни дня, она выполнила свою задачу: Япония, союзница гитлеровской Германии, не атаковала Приморье.

Оба случая, когда война напрямую касалась Владивостока, связаны с Японией. В начале 1904 года город обстреляла японская эскадра; в августе 1945-го зенитчик танкера «Таганрог» сбил японский истребитель.

На Первой мировой Япония ненадолго стала союзницей России, не столько из проснувшихся добрососедских чувств, сколько из желания умерить дальневосточные аппетиты Германии. Владивосток, которому не угрожали немецкие подлодки, стал основным портом для перевалки военных грузов. Шпиономания меняет японский акцент («Штабс-капитан Рыбников» Куприна) на немецкий – и вот в Сибирь ссылают владивостокского предпринимателя, мецената, действительного статского советника Адольфа Даттана, а его старший сын, корнет Александр Даттан, гибнет смертью храбрых за русского царя и Отечество (в это же время другого сына Даттана, оказавшегося в Германии, мобилизуют в немецкую армию).

Японская интервенция 1918–1922 годов была прямой попыткой отторгнуть восточные территории России. На севере Сахалина интервенты оставались до 1925 года. Можно считать интервенцию второй русско-японской.

Глава английских интервентов в Сибири Уорд в 1920-х писал о японцах: «Они были введены в заблуждение своей уверенностью, что Германия предназначена управлять миром… Они стали брать пример с этого ужасного образца. Они совершенно открыто бахвалятся, что они “германцы востока”. Будем надеяться, что они правильно поймут недавний урок истории». Урок был понят неправильно: вскоре после ухода из «Сибири» Япония взялась за свою «барбароссу» – план войны против СССР. В 1928 году Арсеньев сообщал в Далькрайком ВКП(б): «Вожделение её (Японии. – В. А.) распространяется на все острова Тихого океана… Япония ищет случая овладеть Северным Сахалином и даже полуостровом Камчатка… Япония встала между океаном и выходами на Азиатский материк, чтобы отрезать от моря всю Восточную Азию и иметь экономическое и политическое влияние на народы, обитающие на азиатских берегах Великого океана… В случае войны с Америкой Япония немедленно оккупирует Северный Сахалин и будет опираться на свою базу Сейсин (Чхонджин на севере Кореи. – В. А.)… Тогда ей нечего бояться длительной блокады со стороны Великого океана, тогда она не будет отрезана от тыла, необходимого ей для жизни и борьбы. Стремление Японии безраздельно хозяйничать в Маньчжурии и выйти на Амур не мечта, не фантазия и не призрак, а вполне конкретное явление. Конечной целью японского империализма является желание отодвинуть нас от берегов Тихого океана. Мысль эта весьма популярна в Японии… Об этом всё сильнее и сильнее раздаются голоса в японской печати и открыто говорят выдающиеся японские государственные люди… Идёт лихорадочная работа по увеличению военных и морских сил». Всё это Арсеньев писал ещё до японской оккупации Маньчжурии, до перестрелок на границе, до Хасана и Халхин-Гола, до начала работы Зорге в Токио.

СССР в 1920-х делал ставку на Китай. КВЖД стала плацдармом Москвы и Коминтерна. Действия «руки Москвы» в Китае не могли не нервировать Японию, которая вела себя в тихоокеанской Азии не менее размашисто, чем Германия в Европе. Алармизм Арсеньева и советской литературы оправдался. В 1931-м Япония оккупировала Маньчжурию – северо-восточные провинции Китая, ближайшие к Приморью и Приамурью. Здесь появилось «марионеточное», как непременно писали в СССР, государство Маньчжоу-го. Тем не менее Москва установила с ним дипломатические отношения – не затем ли, чтобы сохранить официальное присутствие в Маньчжурии перед неизбежным столкновением с Японией?

Маньчжоу-го возглавил Айсиньгёро Пу И. Впервые он стал императором Китая ещё в 1908 году, в двухлетнем возрасте; после революции 1911 года был низложен; в 1917-м его вновь провозгласили императором, две недели спустя отстранили, а в 1924 году лишили всех титулов и изгнали из пекинского «Запретного города». Опальный вождь перебрался на территорию японской концессии в Тяньцзине. Провозглашённый при поддержке японцев главой «Великой Маньчжурской империи», реальной власти император Пу И (как и его премьер Чжан Цзинхуэй) не имел. «Номинально во главе органов маньчжурской власти стояли китайцы. Но на деле им помогали советники, заместители, помощники, консультанты – все только японцы… Они и были администрацией Маньчжоу-го де-факто… – писал Георгий Пермяков, дальневосточный писатель и востоковед, после революции живший в Харбине, с 1945-го – в Хабаровске. – Над всем японо-китайским правительством нависало 4-е управление Штаба Квантунской армии. Именно это управление и его 39 главных офицеров были истинным правительством 35-миллионного населения Дунбэя» (северо-востока Китая).

В Маньчжурию поехали японские переселенцы. Росла численность войск, строились железные дороги, аэродромы, укрепрайоны. В 1934 году японцы создали БРЭМ – Бюро по делам русских эмигрантов, которое учло все восемьдесят четыре тысячи русских. Членство в БРЭМе стало для русских обязательным, без этого нельзя было получить работу; БРЭМом руководили русские генералы, при которых состояли японские советники.

Харбинские русские относились к новой России по-разному. Одни, как бывший генерал-губернатор Гондатти, отказались сотрудничать с японцами (с началом Великой Отечественной число «оборонцев» среди эмигрантов выросло), другие согласились. Во всех городах Дальнего Востока японская разведка имела резидентов, скрытых под видом фотографов, аптекарей, владельцев ресторанов и отелей, журналистов.

В книгах типа «Лёд и пламень» или «Щит и меч» мы читали о злокозненных диверсантах, пришедших в Приморье из Харбина, и, кажется, не особо в них верили. Когда стали доступны источники с той стороны, оказалось: всё – правда и даже больше.

Вот что пишет Балакшин: «В эмигрантских кругах не переставали развиваться планы антикоммунистической борьбы – от засылки на советскую территорию одиночек-партизан до фантастических замыслов закладки динамита в железнодорожных туннелях Забайкалья и Заамурья». Подполковник Емлин «несколько раз переходил на советскую сторону, пробираясь насколько можно вглубь, поднимая население против особо ненавистных комиссаров и чекистов и беспощадно расправляясь с ними». Одиночек сменили диверсионные группы: «Из начальников этих отрядов особенно выделились казаки Гордеевы, Мыльников, погибшие в Забайкалье, и полковник Г. Почекунин, умерший на Тубабао, на Филиппинах». Отряд Вершинина действовал в Забайкалье, Марилова – в Приморье, старообрядца Худякова – в Амурской области… Японцы предлагали эмигрантам создать дивизию «со специальными техническими частями»; обсуждались планы «глубокого проникновения» на советскую территорию, взрывов мостов на Транссибе. Не раз отряды диверсантов гибли в боях с пограничниками. Знаменитому Никите Карацупе, служившему на границе в Приморье, противостояли люди типа Мищенко из знаменитого романа Владимира Богомолова «Момент истины (В августе сорок четвёртого…)», того самого Мищенко, которого ловит группа капитана Алёхина (из книги мы узнаём, что Мищенко – харбинец, член Русского общевоинского союза и фашистской партии Родзаевского, любитель трепанга с луком). О борьбе пограничников против диверсантов, маскирующихся под безобидных косцов или даже красноармейцев, писал Сергей Диковский, участвовавший в конфликте на КВЖД и погибший в Финляндии (он продолжил традицию русских писателей Золотого века, шедших на все войны, которые вела Родина, – экспансионистские или оборонительные, не суть важно). Один только Карацупа за двадцать лет службы задержал триста тридцать восемь нарушителей, уничтожил сто двадцать девять шпионов и диверсантов, участвовал в ста двадцати перестрелках и рукопашных (а сначала на заставу его брать не хотели: ростом не вышел). Безумная шпиономания, из-за которой в 1937–1938 годах расстреливали востоковедов и военачальников, расцвела не на пустом месте.

На дальневосточных границах искрило безостановочно. Диверсии, столкновения, перестрелки были обыденностью. Никто не сомневался: дело идёт к большой войне. В «Волочаевских днях» режиссёров Васильевых сама Волочаевка – битва красных и белых под Хабаровском – появляется на какие-то десять минут в конце; это кино не столько о Гражданской, сколько о новом противостоянии с Японией. В 1937 году, когда снималось кино, японская угроза была куда актуальнее войны красных и белых[35]. Характерен финал картины; уходя из Приморья, японский полковник говорит: мы занимались русским по два часа в день – впредь будем по три. Те же предчувствия – в «Аэрограде» Довженко, «Комсомольске» Герасимова, «Военной тайне» Гайдара, начатой в Хабаровске: «У газетных киосков стояли нетерпеливые очереди. Люди поспешно разворачивали газетные листы и жадно читали последние известия о событиях на Дальнем Востоке. События были тревожные»… Ещё в 1932 году газета «Тихоокеанская звезда», в которой тогда работал Гайдар, сообщала: «На полях Маньчжурии… гремят орудия. Война в Маньчжурии – это зарница надвигающейся новой мировой империалистической бойни».

Если с японцами у нас было две войны, интервенция и Хасан с Халхин-Голом, то с корейцами – ничего подобного, хотя Корея и Россия граничат между собой, что, казалось бы, создаёт почву для конфликтов.

Тем не менее по драматичности судьба корейцев в России сопоставима с историей еврейского народа.

«Часть их направилась от Посьета к оз. Ханка, а часть по льду Амурского залива к Владивостоку… Корейцы встали на колени и заявили, что они лучше умрут на русской земле, но не вернутся назад на родину. Сильный голод… и страх ответственности за самовольный переход границы… заставили корейцев просить русских, чтобы они приняли их в своё подданство» – так о добровольном переселении корейцев, начавшемся в 1860-х, писал Арсеньев. Пржевальский, называя причинами миграции высокую населённость Корейского полуострова, нищету и деспотизм, писал: «Корейское правительство всеми средствами старалось и старается приостановить подобное переселение и употребляет самые строгие меры, расстреливая даже тех корейцев, которых удаётся захватить на пути в наши владения… Мне кажется, следует на время приостановить дальнейший приём корейцев в наши пределы… Другое дело, если бы эти корейцы были поселены где-нибудь подальше, например на среднем Амуре или даже хотя в степной полосе между озером Ханка и рекой Суйфуном. Здесь бы они жили вдали от родины и притом среди наших крестьян, от которых исподволь стали бы проникать к ним русский язык и русские обычаи». Гарин-Михайловский позже добавил: «Если б не запрещались переселения, вся Северная Корея перешла бы в Россию».

По Арсеньеву, корейцы в Приморье «довольно охотно» крестились, носили русскую одежду, учились в русских школах, посещали храмы (не то – китайцы: «Я видел крещёных китайцев, но не обрусевших»). Если китайцы приходят на сезонные заработки, то корейцы «прочно садятся на землю»; «китайцы – хищники, корейцы же – колонисты». Последовательный протекционист, Арсеньев предлагал выдворять китайцев, а корейцев оставлять в статусе иностранных подданных. «Принимать… в русское подданство следует только тех… которые действительно обрусеют и переменят свой образ жизни… Торопиться с колонизацией Края иностранными подданными не следует».

Историк, доктор исторических наук Елена Чернолуцкая указывает: если вначале русская администрация относилась к корейским мигрантам сочувственно, то вскоре всё изменилось. Первым регулировать миграцию пробовал ещё в 1867 году военный губернатор Приморской области Фуругельм. В 1891-м решили считать прибывших в Россию до 1884 года постоянными жителями края с правом на подданство и надел, других возвращать в Корею, а вновь прибывающих обязать покупать «билеты на право временного проживания в России». Проблема нелегальной миграции остро стояла уже тогда. Как пишет Арсеньев, в 1906–1910 годах генерал-губернатор Унтербергер производил аресты и принудительные выселения.

В 1910-м японская оккупация Кореи вызвала новую волну беженцев в Приморье. Позже – накануне и во время Второй мировой – японцы везли корейцев на Южный Сахалин как рабочую силу.

Уже в начале ХХ века в России говорили об «опасности использования корейской диаспоры японцами в своих… интересах», хотя в основном корейские мигранты были настроены антияпонски. Японская угроза и корейский вопрос по наследству от царской власти перешли к советской. К 1926 году корейцы составляли четверть населения Приморья, в ряде районов были национальным большинством. Всё обострилось в начале 1930-х, когда на границе запахло порохом, участились случаи шпионажа. Корейцев пытались переселять поначалу из приграничных районов в глубь региона. В итоге, опасаясь, что они станут японской «пятой колонной», власти решили – впервые в истории СССР – подвергнуть корейцев поголовной депортации по этническому признаку.

Регионами вселения определили Казахскую и Узбекскую ССР. Выплачивали зарплату и выходное пособие, разрешали брать имущество, инвентарь, живность; «желающим выехать за границу чинить какие-либо препятствия запрещалось». В сентябре-октябре 1937 года перевезли сто семьдесят одну тысячу человек, тридцать шесть тысяч семей. Перепись 1939 года зафиксировала на Дальнем Востоке лишь 246 корейцев. В тот же период в Маньчжурию выслали около двадцати тысяч китайцев; японцы в основном уезжали сами. Так в предвоенное время приграничные районы Дальнего Востока были очищены от иностранцев.

После 1945 года из Средней Азии на Дальний Восток корейцев никто уже не возвращал. Многие корейцы, привезённые на Сахалин японцами, остались там, став советскими гражданами. Вот почему именно на Сахалине – крупнейшая в России корейская диаспора. В 1990-е некоторые выехали на историческую родину. «На Сахалине мы считали себя корейцами. В Корее оказалось, что мы русские», – сказала мне в Пусане одна из репатрианток.

В 1893 году в рыбацкой деревне Сонджин на севере Кореи родился некто Цой Ён Нам. Четырнадцатилетним подростком он перебрался во Владивосток. В посемейном списке корейского населения Владивостока за 1913 год Цой Ён Нам аттестован как чернорабочий и буддист. Жил в Новой Корейской слободке на улице Сеульской; здесь же, во Владивостоке, познакомился с Анной Югай. В 1914 году в их семье родился сын – Цой Сын Дюн, по-русски Максим Петрович. Он работал учителем начальных классов, в 1936-м женился на Ким Хе Ден, также уроженке Владивостока, которая пела в хоре корейского радиовещания. В 1937 году супругов депортировали в Казахстан. Там Цой Сын Дюн окончил Кзыл-Ординский пединститут. В 1943–1958 годах служил в органах госбезопасности, несмотря на «ссыльный» статус.

В Кзыл-Орде у Цой Сын Дюна и Ким Хе Ден родился мальчик Роберт. Он вырос, поехал учиться в Ленинград. Сына Роберта по имени Виктор узнает вся страна. Потомок корейских рыбаков и русских солдат споёт про идущий на восток троллейбус, странное место Камчатку и сосны на морском берегу[36].

В 1935 году СССР был вынужден продать Японии КВЖД. По формулировке Пермякова, японцы купили дорогу методом «диверсионного вымогательства». Корея и Маньчжурия, занятые Японией, стали плацдармом, с которого можно было наступать в Приморье, Забайкалье, Сибирь. Транссиб, идущий вдоль китайской границы, стал слишком уязвим, и в 1932 году Москва постановила строить Байкало-Амурскую магистраль. Начальником стройки стал Нафталий Френкель – бывший вождь Беломорканала, идеолог использования труда заключённых. БАМ планировалось ввести в строй в 1945 году, но помешала война; в 1942 году рельсы на участке «Бам – Тындинский» разобрали, чтобы строить Волжскую рокаду у Сталинграда. В 1960-х, после длительного перерыва, БАМ решили реанимировать. Если раньше необходимость дороги связывалась с угрозой со стороны Японии, то теперь испортились отношения с Китаем; уже в 1972 году началось восстановление разобранной дороги между Бамом и Тындинским, а настоящим вторым рождением БАМа стал 1974 год, когда дорогу объявили всесоюзной ударной комсомольской стройкой. Так что и БАМ обязан своим появлением на свет военной угрозе. Как и ветки до Комсомольска и Совгавани, как и железнодорожный тоннель имени Сталина во Владивостоке, прорубленный в сердцевине сопки. Этот тоннель, построенный в 1935-м для переброски пушек и эшелонов в бухту Улисс, позже использовали для обеспечения работы рыбного порта, по нему же пустили электрички. Вот она, диалектика двойного назначения; объём военного бюджета невозможно подсчитать точно, война и мир всегда сливаются.

Дальний Восток, по слову Диковского, был охвачен «великой бессонницей». Восстанавливался Тихоокеанский флот, оживлялась и достраивалась Владивостокская крепость («С укреплений восточной полосы ещё не сняли опалубку, но бетон уже затвердел»). На острове Русском, прикрывающем Владивосток с моря, как Кронштадт прикрывает Петербург, появилась Ворошиловская батарея – огромные башни 305-миллиметровых орудий, снятые с линкора «Полтава». Дальний Восток усиливался войсками, перебрасываемыми с Запада. Приморье было передним краем, это потом 1941 год переставит акценты, и эшелоны пойдут на запад, а сразу после краха Гитлера полярность магнита величиной в континент изменится и дивизии вновь двинутся на восток.

В 1936 году в интервью американскому журналисту Говарду Сталин сказал: «Имеются, по-моему, два очага военной опасности. Первый очаг находится на Дальнем Востоке, в зоне Японии… Второй очаг находится в зоне Германии. Трудно сказать, какой очаг является наиболее угрожающим, но оба они существуют и действуют… Пока наибольшую активность проявляет дальневосточный очаг опасности. Возможно, однако, что центр этой опасности переместится в Европу». В том же 1936 году Япония и Германия заключили антикоминтерновский пакт, к которому годом позже присоединилась Италия.

Говоря о Второй мировой, мы уделяем основное внимание европейскому театру военных действий, отодвигая восток на второй план, но только в ходе «нанкинской резни» было убито около трехсот тысяч китайцев. Общие человеческие потери Китая на Второй мировой превышают даже советские; называются цифры от двадцати до тридцати пяти миллионов. Но одно дело, если беда происходит в Европе, и совсем другое – в Азии или Африке. Мы наслышаны о Нюрнбергском процессе, а много ли знаем о Токийском и Хабаровском трибуналах? Знаем про Освенцим – а про харбинский «Отряд 731»?

Западные историки полагают началом Второй мировой нападение Германии на Польшу 1 сентября 1939 года, и мы с этим зачем-то соглашаемся (хотя ещё в «Кратком курсе» истории ВКП(б) 1938 года издания чёрным по белому говорилось: «Вторая империалистическая война уже началась…»). Нам всегда было важнее происходящее во Франции или Италии, а не в Китае и Корее, хотя граничим-то мы с последними. Следует ли считать взгляд условных британских учёных единственно верным?

Война в Азии, Африке да и Европе шла задолго до осени 1939-го.

В 1935-м Италия вторглась в Эфиопию, в 1936-м началась Гражданская война в Испании, к которой подключились будущие противники по мировой; аншлюс Австрии, оккупация Италией Албании, Мюнхенский сговор 1938 года между Англией, Францией, Германией и Италией, после которого Чехословакию растерзали немцы, поляки и венгры… Брать в качестве точки отсчёта 1 сентября 1939 года неверно ни исторически, ни политически – в этом случае причиной мировой войны можно счесть договор Германии и СССР о ненападении, и подобные попытки вывернуть историю наизнанку делаются, как будто до встречи Молотова и Риббентропа в Европе ничего «такого» не происходило. Не говоря о том, что ещё раньше подобные договоры с Гитлером заключили Польша, Великобритания, Франция… Уже в Испании чуткий Хемингуэй понял: колокол звонит по всем, никто – не остров.

На Дальнем Востоке звучали не только последние, но и первые залпы Второй мировой. Балакшин: «В Северной Африке Муссолини строил величайшую Римскую империю. Гитлер кровью и железом выковывал в Европе Третий рейх, который должен был бы стоять незыблемым тысячи лет. Япония в лихорадочном возбуждении принялась воздвигать над огромным пространством Восточной Азии Хакко-Ичиу – Крышу о Восьми Углах – японский вариант мирового господства».

Официальная точка зрения Китая состоит в том, что Вторая мировая война началась 7 июля 1937 года с инцидента на мосту Лугоу, когда Япония атаковала Китай. Началась война между странами с совокупным населением свыше полумиллиарда человек – больше, чем во всей Европе. Китайский подход к хронологии Второй мировой представляется более обоснованным, нежели западный: война ведь была именно что мировой, а не европейской.

Можно взять ещё более раннюю точку отсчёта – 18 сентября 1931 года, когда с Мукденского инцидента начался захват японцами Маньчжурии.

Ещё до начала большой европейской войны Пекин, Тяньцзинь, Шанхай, Нанкин, Ухань, Гуанчжоу были заняты японцами. Но почему-то частью мировой войну в Азии стали считать лишь с декабря 1941 года, когда Япония атаковала американскую базу Пёрл-Харбор. Запад смотрит на Восток в перевёрнутый бинокль: пока Япония громит Китай – это всего лишь далёкий спор азиатов между собой. Но если мы включаем в границы Второй мировой разгром Японии в 1945-м, то почему выносим за скобки начало японской экспансии на Тихом океане и на континенте? В тот же контекст ложатся Хасан и Халхин-Гол. Для СССР Вторая мировая началась Испанией, Китаем, Хасаном, Монголией, Финляндией.

В небе Китая в 1937–1940 годах дралось свыше тысячи советских лётчиков. Они защищали Ханькоу, бомбили японскую базу на Тайване, топили суда на Янцзы. Более двухсот наших лётчиков в Китае погибли – в боях и на сложнейшей перегонной трассе Алма-Ата – Урумчи – Ланьчжоу.

Конечно, это был не только «интернациональный долг». Зорге передавал в Центр: если японцы сомнут Китай, война Токио против Москвы будет неотвратима. Помогая Китаю, Советский Союз защищал себя. Здесь проходила передовая полувековой русско-японской; Москва, ещё вчера клеймившая «белокитайцев», помогала Чан Кайши бороться против Японии – большего зла. Договор о ненападении и соглашение о военно-технической помощи Китай и СССР подписали 21 августа 1937 года; месяц спустя китайская компартия и гоминьдановские власти заключили перемирие, создав единый антияпонский фронт. В Китай потянулись советские истребители И-15бис, И-16, бомбардировщики СБ и ТБ-3 (до этого небо принадлежало японцам, своей авиации у Китая не было). Советские инженеры строили в Китае авиабазы, открывали училища, налаживали сборочные производства. Помощь Китаю оказал только СССР: американский сенат отказался ввести эмбарго на экспорт военного оборудования и сырья в Японию, Англия в июле 1939-го признала японские захваты в Китае, фактически санкционировав продолжение агрессии («дальневосточный Мюнхен»).

Только Пёрл-Харбор изменил отношение Запада к Японии, но уже с 1945-го, с завершением Второй мировой, Япония вновь стала рассматриваться Западом как фактический союзник, плацдарм в противостоянии с СССР.

В Китае впервые после Гражданской русские встретились в бою с японцами. Боевой счёт советские добровольцы открыли 21 ноября 1937 года, когда семь «ишачков» в бою с двадцатью японскими самолётами над Нанкином сбили три машины, не потеряв ни одной своей.

Помощь Китаю была государственной политикой СССР, но лётчики ехали на войну по своей воле – добровольцев было больше, чем требовалось. Сюда рвался знаменитый испытатель депутат Верховного Совета Степан Супрун, которого не пустили в Испанию, и получил за Китай Звезду Героя. Здесь же воевал другой известный испытатель, тоже Герой – Константин Коккинаки. В китайском небе побывали столь видные лётчики, как Хрюкин, Рычагов, Жигарев, Тхор. Военными советниками служили будущие маршалы Рыбалко, Чуйков, Батицкий.

Именно в Китай уходит корнями фольклор про лётчика Ли Си Цына. Советские писатели и пропагандисты не могли молчать, но не могли говорить всей правды. В книгах «Крылья Китая» и «Записки китайских лётчиков», вышедших в 1939–1940 годах под фамилиями Ван Си и Фын Юко (на самом деле их авторы – и журналисты Юрий Жуков и Юрий Корольков), советские лётчики были зашифрованы как Ван Юшин (Ванюшин), Ху Бенхо (Губенко) и т. п.

О китайских командировках наших лётчиков известно куда меньше, чем о действиях пилотов (часто тех же самых) в Испании. Может быть, потому, что в Китае мы, решая задачу сдерживания Японии, помогали впоследствии проклятому в Советском Союзе режиму Чан Кайши? Из-за ухудшения отношений с ним и опасений, что советское оружие обратят против китайских коммунистов, уже в 1940 году СССР стал свёртывать военную помощь Китаю.

В 1941 году на Японо-китайскую войну попал Хемингуэй. Встречался с главой Гоминьдана Чан Кайши и правой рукой Мао – Чжоу Энльлаем, временно заключившими перемирие перед лицом общего врага.

Японский генерал Исии известен куда меньше немецкого доктора Менгеле, хотя в некоторых отношениях его «фабрики смерти» превзошли нацистские лагеря.

Заняв Маньчжурию, японцы, давно интересовавшиеся бактериологическим оружием, получили огромный полигон для опытов. Вскоре здесь появилась сеть секретных объектов: «отряд 100» у Синьцзина (ныне Чанчунь) изучал возможности заражения кавалерии и скота, «отряд 516» в Цицикаре занимался химическим оружием. Самым крупным стал «отряд 731» под Харбином у станции Пинфань. Официально именовавшийся базой по водоснабжению и профилактике эпидемий, на деле он был штабом биологической войны – научно-производственным комбинатом с трёхтысячным штатом. На территории, окружённой земляным валом, рвом и забором с колючей проволокой, появились лаборатории, тюрьма, крематорий, стадион, синтоистский храм, аэродром с авиагруппой, электростанция. Руководил отрядом микробиолог, генерал-лейтенант медицинской службы Сиро Исии. Он ещё в 1927 году защитил диссертацию по профилактике эпидемий, преподавал в Военно-медицинской академии, стажировался в Германии. Высокий и худой Исии одевался по-европейски, отличался жизнелюбием и любвеобильностью. Человек, прозванный «генерал-чума» и «кровавый генерал», был завсегдатаем ресторанов и борделей. В 1942 году снят с должности за растрату, но вскоре вновь возглавил «отряд 731». Видимо, считался незаменимым.

В 1956 году один из его бывших стажёров издал под псевдонимом Хироси Акияма книгу «Особый отряд 731». В ней говорилось, что в 1945 году отряд состоял из трёх отделов: один выращивал болезнетворные бактерии, второй разрабатывал биологические бомбы, третий изучал возможности заражения сельскохозяйственных культур.

Под Харбином растили тонны смертоносных бацилл для войны с СССР, США, Китаем, Монголией. Дважды – в 1941-м и 1945-м – объём производства расширялся. Согласно документальной книге японского писателя Сэйити Моримуры «Кухня дьявола», в месяц отряд производил до трёхсот килограммов бактериальной массы чумы (выведенные здесь чумные палочки по вирулентности в шестьдесят раз превосходили обычные), до шестисот килограммов сибирской язвы, до девятисот килограммов брюшного тифа и дизентерии, до тонны холерных бацилл.

По сведениям Акиямы, уже в 1939 году во время войны на Халхин-Голе проводились эксперименты по заражению водных источников. Летом 1942 года сотрудники «отряда 100» рассеяли двенадцать килограммов бактерий сапа в реке Дэрбул, притоке Аргуни, вместе с Шилкой образующей Амур.

Существует версия (впрочем, не доказанная документально), что клещевой энцефалит, распространившийся в Приморье и пошедший отсюда в Сибирь и дальше на запад, – дело рук японцев. По данным Моримуры, в «отряде 731» экспериментировали с энцефалитом. Клещи в дальневосточной тайге водились всегда – у того же Арсеньева казаки на привале то и дело вычёсывают их из бород; но вирус клещевого энцефалита (некоторое время бытовал термин «клещевой тиф») открыли в Приморье только в 1930-х. Его изучал профессор Зильбер, брат писателя Каверина. Именно на территориях, прилегающих к бывшей Маньчжоу-го, клещи до сих пор самые «злые».

В ходе полевых испытаний уничтожались целые китайские деревни. Их заражали с помощью крыс и блох, отравляли колодцы, давали детям пирожки со смертоносной начинкой, испытывали бактериологические пистолеты в виде авторучек и тростей. Деревни, где вспыхивали эпидемии чумы, сжигались. «Такие опыты были необходимы. Испытывая сострадание к жертвам этих опытов, я тем самым нарушал свой служебный долг», – пишет Акияма.

Материалом для исследований служили люди – в основном китайцы, а также русские, монголы, корейцы из числа военнопленных, партизан или неблагонадёжных. Только один «отряд 731» в год губил порядка шестисот «марута», то есть «брёвен» – так здесь называли жертв. Их хорошо кормили – в прямом смысле на убой: нужно было понять, как инфекция действует на здоровый организм. Разрабатывались методы профилактики и лечения – болезни не должны были коснуться японцев.

Жертв привязывали к столбам на полигоне и обстреливали фарфоровыми и стеклянными бомбами (они не взрывались, а разлетались на куски, из-за чего бактерии не гибли). С воздуха распыляли чумных блох. Следили за эффективностью поражения и ходом болезни; подопытных «марута» иногда лечили, но потом всё равно убивали.

В лабораториях «отряда 731» ставились изуверские опыты. Выпускники лучших медицинских вузов Японии заражали людей тифом, сибирской язвой, холерой, чумой. Трёхдневного младенца искололи иглами и опустили в ледяную воду. Живых людей вскрывали без анестезии. Вводили в организм кровь животных, подвешивали вниз головой и ждали, когда человек умрёт, удаляли желудок и пришивали пищевод к кишкам, вырезали внутренние органы, выкачивали насосом кровь… Всё это – не из садизма, а из научно-прикладного интереса. «Вскрытие живого человека было идеальным способом пронаблюдать изменения… в живой ткани», – пишет Моримура. Врачи искали предел терпимости человека к жаре, холоду, току, способы влиять на волю. Особый интерес врачей, думавших о войне с северным соседом, вызывала реакция организма на переохлаждение. Подопытным замораживали руки и ноги, потом лечили или ампутировали.

Шансов выйти отсюда живым не было. Смерть была избавлением от пыток. Неизвестный русский узник в 1945 году пытался устроить массовый побег, но бунт подавили.

Всего в двадцати шести «фабриках смерти» замучили до десяти тысяч человек. Число жертв полевых испытаний в Маньчжурии гораздо выше – до двухсот пятидесяти тысяч человек. В начале 1940-х биологическое оружие не раз применялось японцами в ходе войны с Китаем. Американский исследователь Баренблатт пишет, что всего на совести генерала Исии – от семисот тысяч до миллиона человеческих жизней.

Пока агонизирующая Германия вводила в строй реактивные самолёты и ракеты «Фау-2», а США создавали ядерную бомбу, японская «гумбацу» («военщина») шла своим путём. «Отряд 731» был японским «вундерваффе», и как знать, что бы случилось, если бы не молниеносная операция маршала Василевского. «В конце войны готовых к употреблению бактерий в отряде хранилось столько, что, если бы они при идеальных условиях были рассеяны по земному шару, этого хватило бы, чтобы уничтожить всё человечество», – пишет Моримура. На суде в Хабаровске главком Квантунской армии генерал Ямада признал: лишь советский блицкриг лишил Японию возможности начать большую биологическую войну.

Когда на Квантунскую армию с запада, севера и востока хлынуло «советское цунами», генерал Исии решил вывезти наиболее ценные материалы, документы и личный состав «отряда 731». Все «фабрики смерти» вместе с оставшимися «брёвнами» уничтожили, бактериальную массу сожгли (разбежавшиеся крысы вызвали в Маньчжурии эпидемию чумы), сотрудникам приказали молчать. «В тюрьме кипела работа. Одни вытаскивали трупы за руки и за ноги из камер, другие подтаскивали их к ямам во внутреннем дворе. Дым с отвратительным запахом… шёл из больших ям, в которых пылал огонь… – вспоминал Акияма безумную ночь с 10-го на 11 августа 1945 года. – Большая часть территории была охвачена огнём. Повсюду торчали обуглившиеся столбы… На месте кирпичного корпуса учебного отдела лежала груда развалин… Лишь чёрный столб дыма указывал место, где раньше стояли склады».

Личные данные 3607 сотрудников «отряда 731» Национальный архив Японии рассекретил только в 2018 году. Среди них – 52 хирурга, 49 инженеров, 38 медсестер, 1117 военврачей.

Сегодня в Харбине на месте «отряда 731» действует жуткий «музей смерти». В 1988 году китайский режиссёр Тун Фей Моу снял об отряде Исии фильм «Человек за солнцем». В Японии его запретили после первого же сеанса по причине запредельной натуралистичности.

Главные преступники сумели скрыться, но советские военные арестовали ряд лиц, причастных к «фабрикам смерти». Георгий Пермяков, ещё в Харбине сотрудничавший с советской разведкой, в конце 1945 года переехал в Хабаровск, где стал переводчиком на «спецобъекте 45», в лагере для пленных японских генералов. Здесь-то и выяснились подробности об «отряде 731». «Установили, что в нашем лагере… находятся три генерала, которые руководили этой работой, – Кавасима, Кадзицука, Такахаси. Они стали давать показания», – вспоминал Пермяков. Когда в мае 1946 года начался «Восточный Нюрнберг» – международный Токийский процесс над японскими военными преступниками, – в трибунал были переданы эти показания и доклад прокурора Нанкина о применении японцами в Китае бактериологического оружия. Однако по настоянию США вопрос об Исии и биологическом оружии в Токио не рассматривался: мол, неясно, где находится «доктор-чума», да и против СССР и США его чудо-оружие не применялось… На самом деле Сиро Исии ещё в 1945 году нашла в Японии американская разведка. Он согласился сотрудничать с недавним врагом в обмен на жизнь и свободу. Материалы «генерала-чумы» попали в Форт-Детрик – центр биологических исследований армии США. Пишут, что иммунитет японским военным преступникам тайно предоставил глава оккупационной администрации генерал Макартур. Если гитлеровский ракетчик Вернер фон Браун стал отцом американской астронавтики, то японский доктор Исии пригодился бактериологам Пентагона. По словам Моримуры, американское командование «ликовало, заполучив огромное количество уникальных… данных».

Япония в 1945-м была разгромлена и наказана ровно так же, как гитлеровская Германия; Нюрнбергский процесс зарифмовался с Токийским. Но почти сразу же Япония де-факто стала союзником США в борьбе с коммунистической угрозой – китайской, русской, корейской.

В декабре 1949 года Советский Союз провёл свой – Хабаровский процесс. Он был открытым. Билеты распространялись по трудовым коллективам, на улицу из здания Дома офицеров вывели репродуктор. По словам Пермякова, выступавшего переводчиком, в зале при оглашении показаний подсудимых случались истерики и обмороки. Отчёт с процесса в «Известиях» назывался в духе тех лет – «Звериный лик агрессоров». «Тихоокеанская звезда» писала: «Сидя за высоким барьером, подсудимые искоса поглядывают в переполненный зал, трусливо отводят глаза, зябко поёживаются. Хвалёной самурайской выдержки хватает ненадолго: до первого обвинительного заключения». «Правда» особо прошлась по Штатам: «Новые претенденты на мировое господство… выступили в качестве защитников и покровителей презренной шайки японских извергов».

Все двенадцать подсудимых признали вину. Генералы Ямада, Кадзицука, Такахаси и Кавасима получили по двадцать пять лет лишения свободы, другие офицеры – пятнадцать – двадцать, младшие чины – от двух до десяти лет. Сидели под Ивановом; в 1956 году, когда СССР и Япония провели «перезагрузку», всех (кроме одного, в неволе покончившего с собой) тихо вернули на родину.

Исии со своими подручными не только избежал наказания, но и продолжил работу по специальности. В 1950-м началась война в Корее, где южан поддерживали США и ООН, северян – Китай и СССР. Американцы доставили в Корею бывших руководителей «отряда 731» Сиро Исии и Масадзи Китано, экс-начальника «отряда 100» Вадзиро Вакамацу. 22 февраля 1952 года китайское информагентство «Синьхуа» сообщило: «С 28 января по 17 февраля этого года военные самолёты американского агрессора систематически рассеивали в больших количествах в Корее – на позициях наших войск и в тылу – бактерии и различных ядовитых насекомых». По данным Моримуры, американцы применяли в Корее керамические и стеклянные бомбы, разработанные в «отряде 731».

В 1959 году Сиро Исии, безнаказанный и нераскаявшийся преступник, умер от рака горла в возрасте шестидесяти семи лет. За год до смерти он, собрав бывших сотрудников своего дьявольского хозяйства, заявил: «Вы должны гордиться тем, что служили в “отряде 731”, созданном для спасения родины».

Хасанские бои («разгром японских захватчиков у озера Хасан» в советской историографии, «инцидент у высоты Чжангуфэн» – в японской) стали не первым, но самым крупным пограничным столкновением Японии и СССР. На фоне последовавших битв Великой Отечественной двухнедельная война кажется малозначительным эпизодом, но взятый в широком контексте конфликт у Хасана имеет далеко не локальные масштабы.

Ещё в апреле 1938 года командующий Дальневосточной армией маршал Блюхер ввёл повышенную боеготовность. В июне армию преобразовали в Дальневосточный фронт в составе двух армий – 1-й Приморской во главе с комбригом Подласом и 2-й Отдельной Краснознамённой во главе с комкором Коневым.

13 июня того же года к японцам сбежал Генрих Люшков, начальник управления НКВД Дальневосточного края. В Хабаровске он принимал активное участие в фабрикации политических дел; вскоре «сигналы» посыпались уже на самого Люшкова. В мае его вызвали в Москву к Ежову; решив, что это конец, Люшков через границу ушёл в Маньчжоу-го. Рассказал японцам всё, что знал о численности советских войск, дислокации подразделений, видах связи с центральным командованием… Люшков обладал данными о военных объектах на Украине, где долго служил; эта информация пригодилась Германии. Японцы поручили Люшкову сочинение пропагандистских материалов, разоблачающих кровавый большевистский режим. «Восточный Власов» стал писать о тирании Сталина, об освобождении, которого ждёт советский народ… Из источника в источник ходит сюжет о том, как Люшков с бывшими белыми офицерами разработал план убийства Сталина в Сочи (операция «Медведь»), но в диверсионную группу, уже переброшенную на советско-турецкую границу, внедрился советский агент, и покушение провалилось; вероятнее всего, это выдумка, взятая из японской художественной литературы. Что до фактов, то в августе 1945 года, когда в Маньчжурию вошла Красная армия, предателя застрелили коллеги по Японской военной миссии. «Помогли тебе твои японцы?» – мог бы спросить Люшкова старый Тарас.

В июле 1938 года японцы потребовали от Москвы вывода советских пограничников с высот Безымянной и Заозёрной в районе озера Хасан, на самом юге Приморья. В ответ МИД указал на Хунчунское соглашение 1886 года, согласно которому Заозёрная и Безымянная находились на российской территории.

На склоне Заозёрной появилась огневая позиция советских пограничников, один из которых 15 июля застрелил японского разведчика Мацусиму. Позже этот инцидент называли причиной конфликта, но следует понимать, что в 1930-х на границе действительно «тучи ходили хмуро» – вспыхивали перестрелки, гибли люди. Летом 1938 года один из десятков таких инцидентов был использован японской стороной как повод, так что обвинять пограничника Виневитина в провокации конфликта (это стало особенно модным в перестройку) означает вырывать событие из контекста. А контекст был жёсткий и не Виневитиным созданный.

Двухнедельная война, в которой применялись танки (в том числе – впервые – огнемётные), самолёты, флот, артиллерия, началась в ночь на 29 июля рейдом усиленной роты японцев на сопку Безымянную. Из одиннадцати советских пограничников, оборонявших сопку с винтовками и ручным пулемётом, погибли пятеро во главе с начальником заставы лейтенантом Алексеем Махалиным. Подоспевшие пограничники и стрелковая рота лейтенанта Дорофея Левченко штыковой атакой и гранатами выбили захватчиков с высоты. «Столкновения на границе происходили тогда часто, японские провокации были довольно обычным делом, и то, что произошло у Хасана, мы сперва расценили как очередную такую вылазку», – вспоминал адмирал Кузнецов; тот же Махалин ранее уже был ранен в перестрелке с японцами.

Отражение агрессии возложили на 39-й стрелковый корпус Штерна; общее руководство боевыми действиями осталось за командующим Дальневосточным фронтом Блюхером. Одной из морских бригад командовал капитан третьего ранга, будущий главком ВМФ Горшков, – доставлял в район Хасана войска и технику, вывозил раненых. Действиями авиации руководил уже знаменитый к тому времени лётчик Павел Рычагов, герой Испании и Китая.

Сначала японцы продвинулись в глубь территории СССР на четыре километра; потом Красная армия перешла в наступление. Вот что писали газеты: «Наши танки… поливали огнём самураев, как в душе вода поливает человека… Храбрый танкист тов. Андреев шёл только вперёд… Самураев, притаившихся в окопчиках, он начал топтать гусеницами танка». Или: «На меня набросился один японский солдат и хотел приколоть штыком, но ему не удалось, я успел убить его со своего нагана. Он сразу свалился и даже не успел прокричать по-японски “банзай”. В другой атаке было так: мы подползли на близкое расстояние, поднялись и пошли в атаку на японцев, они, трусы, покинув свои окопы, стали убегать. Один офицер, зная, что будет убит, лёг за японского убитого солдата и ожидал нас с тем расчётом, чтобы убить два-три наших бойца, а после – себя. Мечта его не сбылась – я заметил, что что-то возле убитого солдата ворошится. Быстро взял наган наизготовку и слежу за ним. Он хотел бросить гранату, но ему не удалось. Я убил его. МЕЛЬНИК Д.М.» («По пути Сталина», 19 ноября 1938 года).

6 августа Красное знамя на Заозёрной водрузил лейтенант Иван Мошляк. К 9 августа японцев оттеснили за пределы советской территории, посол Японии предложил начать переговоры. 11 августа было подписано перемирие, восстановившее границу по Хунчунскому соглашению. Потери советской стороны составили тысячу девять человек убитыми, умершими от ран и пропавшими без вести. Японская армия, по неточным оценкам, потеряла убитыми около шестисот пятидесяти человек.

Хасан завершился победой Красной армии, линия границы была восстановлена, однако из-за больших потерь операцию расценили как неудачную. 31 августа Главный военный совет РККА пришёл к выводу: боевая подготовка находилась на «недопустимо низком уровне», войска были «раздёрганы и небоеспособны». В секретном приказе наркома обороны № 0040 от 4 сентября говорилось: «Благодаря расхлябанности, неорганизованности и боевой неподготовленности войсковых частей и растерянности командно-политического состава… мы имеем сотни убитых и тысячи раненых командиров, политработников и бойцов». Оттуда же: «Во многих случаях целые артиллерийские батареи оказались на фронте без снарядов, запасные стволы к пулемётам заранее не были подогнаны, винтовки выдавались непристрелянными, а многие бойцы и даже одно из стрелковых подразделений 32-й дивизии прибыли на фронт вовсе без винтовок и противогазов. Несмотря на громадные запасы вещевого имущества, многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви, полубосыми, большое количество красноармейцев было без шинелей». Снабжение было организовано плохо, припасы хранились в «хаотическом состоянии». Задача обеспечить «полную и постоянную мобилизационную и боевую готовность войск фронта» была признана невыполненной.

Ещё 1 августа 1938 года Сталин спросил Блюхера по телефону: «Скажите, т. Блюхер, честно – есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту…» Блюхера сняли с должности, арестовали – вероятно, в том числе за излишнюю самостоятельность, граничившую с диссидентством. Оказывается, накануне боёв он послал на высоту Заозёрную комиссию и пришёл к выводу, что именно наши пограничники первыми нарушили границу, передвинув столб на три метра в глубь территории Маньчжоу-го. Блюхер даже пытался добиться ареста начальника погранотряда как виновного в провоцировании конфликта. Возможно, в данном конкретном случае маршал был прав, но не смотрел шире и дальше этих трёх метров. Выстрелы с обеих сторон звучали уже несколько лет (сам Блюхер писал в 1936 году в приказе по войскам: «Игра с огнём вдоль наших дальневосточных границ не прекращается… Не прекращаются… попытки новых и новых нарушений наших границ со стороны японо-маньчжурских военных отрядов»), но агрессором в данном случае выступила именно Япония, которой нужен был повод для вторжения. В 1946 году на допросе начальник штаба Квантунской армии генерал Хата Хикосабуро признает: «Действия Японии… в районе озера Хасан… носили провокационный характер… Основная цель… заключалась в захвате вооружённой силой части территории… Действия Японии… можно сопоставлять с действиями шелковичного червя, постепенно поедающего лист тутового дерева». Арестованный в Маньчжурии атаман Семёнов назовёт хасанские события «разведкой боем» и сообщит: в случае успеха в Приморье должны были ввести «крупные силы японской армии», а белоэмигрантские части использовать для «закрепления оккупированных территорий».

РККА оказалась не вполне готовой к отражению агрессии, за что поплатилась и сама армия, и её командующий. Возможно, уже тогда Сталин понял, что ставка на легендарных военачальников Гражданской ошибочна. Для новой войны нужны были новые полководцы – Жуков, Рокоссовский, Конев, Кузнецов…

Блюхер, говорится в приказе № 0040, отказывался выполнять требование о введении в бой авиации «под предлогом опасения поражений корейского населения», не ставил войскам «ясных задач на уничтожение противника», мешал боевой работе командиров, уклонялся от связи с Москвой, «несмотря на бесконечные вызовы его по прямому проводу народным комиссаром обороны». Можно догадаться, чего стоили эти формулировки при тогдашней шпиономании. Едва ли Блюхер был японским шпионом; хотя тот же Зорге сообщал в Москву, что японцы будто бы намерены именно с Блюхером вести переговоры о разделе СССР. В конце 1937 года Рамзай передал: в Токио ведутся «серьёзные разговоры» о «сепаратистских настроениях» маршала…

Блюхер был не только военачальником: в Китае стал политиком, на Дальнем Востоке – хозяйственником. В 1932 году он положил символический камень в основание Комсомольска-на-Амуре. Роптал в адрес Москвы: «Не понимают они там наших трудностей, оторванности от цивилизации, не знают условий жизни военнослужащих, да и всех наших дальневосточников». Выступал по радио: «На Дальнем Востоке… жить становится всё лучше… Но всё же мало, слишком мало строителей в нашем крае. И мне кажется, это является следствием того, что трудящиеся Советского Союза мало о нём знают. В художественной литературе, на киноэкране до сих пор по-настоящему ещё не показан новый большевистский Дальний Восток, пришедший на смену “дебрям Уссурийского края”, о которых в своё время писал Арсеньев». Говорил колхозникам: «Нам до зарезу нужна на Дальнем Востоке собственная продовольственная база».

Что-то в железном маршале, похоже, сломалось. Он не смог всю жизнь быть патроном, досланным в ствол. Болел. Проявил известные мужские слабости. Далеко от Москвы, Амур, катер, рыбалка, графинчик… Расслабляться, как оказалось, было нельзя. Советские песни про бронепоезд, стоящий на запасном пути, надо было понимать буквально[37].

Удивительная, авантюрная судьба: герой Первой мировой и Гражданской, советник в Китае, легенда (основанная на немецкой фамилии и псевдониме китайского периода) о том, что на самом деле он – не крестьянский сын, а потомок прусского фельдмаршала Блюхера не то австрийский граф фон Гален, ордена́ Красного Знамени и Красной Звезды номер один…

Победителей иногда судят, но Блюхер до суда не дожил – умер в Лефортово.

В октябре 1941 года расстреляют генералов Штерна, Рычагова, Смушкевича – героев Испании, Китая, Хасана, Халхин-Гола. Тринадцать лет спустя реабилитируют.

Звезда Блюхера на Хасане закатилась. Он сгорел священной жертвой обороноспособности.

Меньше чем через год на Халхин-Голе взошла маршальская звезда Жукова.

Эти двое военачальников – как две стороны юбилейной медали «ХХ лет РККА».

Итоги Хасана и особенно Халхин-Гола повлияли – наряду с другими факторами – на то, что в 1941 году Япония так и не решилась открыть свой второй фронт против СССР[38].

Для советских военачальников Хасан стал жестокой школой. Имею в виду не только конец Блюхера, но и систему готовностей флотов, разработанную адмиралом Кузнецовым, наркомом ВМФ. «Я видел скопление наших кораблей в бухте Владивостока и понимал, какую беду может причинить внезапный налёт вражеских самолётов… В последний момент просто не успели бы отдать нужные распоряжения. Мы должны были заранее позаботиться о каждом корабле, воинской части, о городе, его людях. Требовалась общая чёткая система, которая сразу вступила бы в действие по определённому сигналу… В разгар боёв у озера Хасан мы дали кораблям и частям первые директивы по оперативной готовности. Определили, что должны делать по условному сигналу каждый корабль и каждое соединение, – вспоминал Кузнецов. – Мы твёрдо знали теперь, что система оперативных готовностей необходима. Знали также, что для её детальной разработки и введения в жизнь нужно немалое время, и только постоянные тренировки могут обеспечить быстрое выполнение всех предусмотренных мер. Затемнение базы, приём боеприпасов, рассредоточение кораблей и выполнение первых боевых операций – всё это отрабатывалось непрерывно… Система оперативных готовностей, начало которой положили на Тихом океане, позднее была введена на всех флотах и сыграла важную роль, когда разразилась Отечественная война… Смысл наших мер заключался в том, чтобы… отпарировав первый удар врага, обеспечить себе дальнейшее развёртывание сил». 22 июня 1941 года советский военный флот не потерял ни одного корабля.

Морские и сухопутные просторы, неустойчивая погода, немногочисленность населённых пунктов, бытовые неудобства, неспокойная обстановка – всё это, писал Кузнецов, делало Тихоокеанский флот «отличной школой воспитания и закалки». «Те, кто прошёл там выучку, как правило, проявили себя наилучшим образом и в годы Великой Отечественной войны».

Приморский край как отдельный субъект был образован сразу после (и во многом вследствие) Хасана. Уже в октябре 1938 года Дальневосточный край разделили на два – Хабаровский и Приморский. Тем самым Владивосток оказался подчинён напрямую Москве – без промежуточного звена в виде Хабаровска. Началось строительство новых дорог и укреплений, усиление войск.

Приморье возглавил тридцатитрёхлетний Николай Пегов. Флагман 2-го ранга (соответствует контр-адмиралу) Николай Кузнецов в том же тридцатитрёхлетнем возрасте стал командующим Тихоокеанским флотом. Вот такие социальные лифты образца 1938 года.

Большой литературы о Хасане не родилось, но тень боёв на приграничных сопках мелькает тут и там. «В честь годовщины победы красных под Хасаном комсомольцы посёлка устроили в парке большой карнавал – концерт и гулянье» – это из гайдаровской повести «Тимур и его команда». Из «Усвятских шлемоносцев» Евгения Носова: «“Чем это тебя, товарищ лейтенант?” – “Было дело, – гудел сквозь струи лейтенант, радостно отфыркиваясь. – Хасан это… Озеро Хасан…”»

Именно на Хасане родился главный слоган Великой Отечественной – «За Родину, за Сталина!» (в «Правде» и «Красной звезде» он появился в сентябре 1938 года в статьях о хасанских боях). Медали «За отвагу» и «За боевые заслуги» учредили 17 октября 1938 года, первыми награждёнными стали «хасанцы». Это были первые советские медали, не считая учреждённой в январе того же года юбилейной «XX лет РККА».

Сегодня Хасанщина – «жемчужина Приморья», дальневосточный курорт. Участок сравнительно тёплого морского побережья, какие в России можно пересчитать по пальцам одной руки. Именно здесь, в Хасанском районе, живут последние дальневосточные леопарды.

На сопку Заозёрную ведёт лестница. Неширокая дорожка, обозначенная белыми камешками, и пробитая по хребту просека разделяют государства. Полосатый столб с гербом, плита и обелиск у того самого камня, где лейтенант Мошляк водружал красный флаг. У ног скользит нарушитель государственной границы – щитомордник. На той стороне – квадратики полей, домики…

В 2003-м я записывал воспоминания одного из последних ветеранов Хасана – артиллериста, командира сорокапятки, позже старшины батареи Степана Сергеевича Шаронова (было ему под девяносто, год спустя он скончался): «Только мы начали перебежки с пушками, как с этой Пулемётной высотки – она была вся у них окутана проволокой, не знаю, сколько у них там пулемётов, миномётов стояло, – закидали нас абсолютно. Летят по траве – прямо блеск от них, от снарядов. Мы ползли до самой Заозёрной вдоль берега, обходили эту несчастную Пулемётную. Когда уж наши выгнали их оттуда, легче стало. Наш расчёт продвинулся между Заозёрной и Пулемётной – там какая-то Грязная падь была, две корейских фанзы стояли, огороды, – вот мы по ним и продвинулись между сопками, чтобы стрелять и по левой стороне, и по правой… Танки японские не шли, мы стреляли всеми нашими снарядами – и осколочными, и бронебойными приказали на третий день, штурмовой огонь открыли по блиндажам, по огневым точкам. Аж орудья покраснели… Ранен я не был. Планшет мой весь издырявили, крышку – как бороной. Потом ещё в бинокле крышку открываю, а там осколочек. Извините, доживаю девятый десяток, уже память вышибать начинает…»

Советские «трёшка» и «пятёрка» 1938 года с лётчиком и солдатом напоминают и о Хасане, и о Халхин-Голе.

«Халхин-Гол» звучит как название жестокого вида спорта.

Если война 1904–1905 годов стала репетицией Первой, то Халхин-Гол с авиационными и танковыми сражениями (в отечественной историографии боевые действия в Монголии в 1939 году называют «необъявленным локальным конфликтом», в японской – «Номонханским инцидентом»; многие историки, впрочем, считают эти события настоящей войной) – прологом битв Второй мировой. Британский историк Энтони Бивор называет Халхин-Гол первым эпизодом Второй мировой, считая этот конфликт поворотной точкой, предопределившей дальнейшее направление японской экспансии.

Выход Японии на Транссиб грозил Москве потерей Забайкалья, Приамурья, Приморья. В главы прояпонского государства «Сибирь-го» прочили белоэмигранта – атамана Григория Семёнова. В послевоенном Токийском трибунале выяснилось: линия разграничения зон немецкого и японского влияния должна была проходить в районе Омска. Японское правительство даже печатало особые рубли для оккупированных территорий СССР.

Японцы потребовали от Монголии перенести линию границы между МНР и Маньчжоу-го к западу, до реки Халхин-Гол. Тем самым японцы хотели обезопасить строившуюся железную дорогу Халунь-Аршань – Ганьчжур, которая вела прямиком к советскому Забайкалью.

Москва и Улан-Батор ещё в 1936 году заключили протокол о взаимопомощи, согласно которому в Монголии был развёрнут 57-й Особый корпус РККА. С 1937 года им командовал Иван Конев, с 1938-го – Николай Фекленко. В мае 1939 года численность корпуса составляла пять с половиной тысяч человек. Помогая Монголии, Союз защищал свои рубежи.

На монгольской границе то и дело вспыхивали перестрелки, но днём начала конфликта считается 11 мая 1939 года, когда японские кавалеристы атаковали погранзаставу на высоте Номон-Хан-Бурд-Обо. Отряд отбросили, но три дня спустя японцы вновь атаковали одну из застав. Так, по позднейшей формулировке маршала Жукова, началась «необъявленная война на Халхин-Голе».

«Выбранный для нападения восточный выступ МНР… давал ряд существенных преимуществ японской армии, – пишет военный историк Мариан Новиков. – К району планируемых боевых действий со стороны Маньчжурии подходили две железные дороги… В распоряжении японских войск имелись две грунтовые дороги, идущие к Халхин-Голу от Хайлара». Советско-монгольским войскам пришлось сложнее: до ближайшей железнодорожной станции – семьсот километров, причём на этом пути не было ни населённых пунктов, ни воды, ни топлива. 17 мая комдив Фекленко направил к Халхин-Голу пехоту, сапёров и артиллеристов, которые, перейдя Халхин-Гол, отбросили японцев и заняли оборону на восточном берегу реки. В первых же боях проявилась недостаточная подготовленность советских войск к местным условиям. Танки на жаре заводились плохо, из-за интенсивного испарения бензина случались пожары прямо на марше. Из романа Константина Симонова «Товарищи по оружию»: «За три дня марша в бригаде уже десять человек пострадало от тепловых ударов. Один башенный стрелок умер, так и не придя в себя, и был похоронен в степи… Песок был всюду: хрустел на зубах, забирался в нос, царапал горло… Буксовали гусеницы, перегревались моторы, раскалённый воздух струился над башнями». Японские солдаты были лучше подготовлены к боям в условиях жары, жажды, обилия гнуса. Они имели особую обувь и обмундирование, включавшее накомарник.

Лидировали японцы и в небе. Советским истребителям И-15бис и И-16 противостояли японские Ki-27 («тип 97»). Японские лётчики демонстрировали высокое мастерство: грамотно вели групповой бой, использовали радио, могли вести прицельный огонь даже вверх колёсами.

Арсений Ворожейкин – один из лучших истребителей Великой Отечественной – вспоминал первый воздушный бой 27 мая 1939 года: при налёте девятки японцев шестёрка пошла на взлёт, троих сожгли сразу же. На другой день навстречу врагу поднялась десятка И-16. Восемь пилотов погибли, двое приземлились в степи. «Надо было учиться воевать», – пишет лётчик.

Выводы были сделаны: уже 29 мая в Монголию направили сорок восемь лётчиков во главе с заместителем начальника Военно-воздушных сил РККА комкором Яковом Смушкевичем – небесную элиту, ветеранов Испании и Китая. Асы не только воевали, но и учили, усовершенствовали тактику, улучшили систему воздушного наблюдения, оповещения и связи. В Монголию поступили более современные истребители – И-153 («Чайка»), И-16 новых модификаций, в том числе вооружённые реактивными снарядами (первое боевое применение НУРСов). Уже в конце июня воздушные потери японцев заметно выросли.

Константин Симонов: «Первые два месяца превосходство было на стороне японцев, и только на третий месяц после упорной борьбы оно перешло к нам… Я никогда потом не видел такого количества самолётов в воздухе сразу в обозримом глазом пространстве». Историк Вячеслав Кондратьев: «Развернувшиеся на Халхин-Голе воздушные битвы с участием 200–300 самолётов являлись беспрецедентными в истории авиации вплоть до начала знаменитой “Битвы за Англию”. Да и во времена Второй мировой сражения такого масштаба происходили нечасто».

Здесь принял боевое крещение Иван Полбин – будущий генерал, лучший пикировщик предстоявшей войны. В Монголии он командовал бомбардировочной эскадрильей.

Именно в разгар боёв на Халхин-Голе, 1 августа 1939 года, была учреждена медаль «Золотая Звезда», которую стали вручать Героям Советского Союза вместе с орденом Ленина. Если первые Герои появились над чукотскими льдами, то первые дважды Герои – в Монголии.

5 июня в городок Тамцаг-Булак, где располагался штаб 57-го корпуса, прибыл комдив Георгий Жуков, заместитель командующего Белорусским военным округом по кавалерии, командированный в Монголию для изучения причин неудач. Через несколько дней по докладу Жукова комдива Фекленко сняли с должности за потерю управления и незнание обстановки, а на его место назначили самого Жукова. Первым делом «кавалерист» переместил свой командный пункт ближе к линии соприкосновения. Жуков решил: открытое пространство требует подвижных войск, способных к быстрому маневру; условие внезапности – широкое рассредоточение войск и скрытность; необходимо надёжное воздушное прикрытие, снабжение, медицина; важны навыки ночного боя. В июне Жуков укреплял оборону на восточном берегу Халхин-Гола и готовил контрудар. Для координации действий советских и монгольских войск прибыл командарм Штерн. На Халхин-Гол направили начальника артиллерии РККА комкора Воронова.

В ночь со 2 на 3 июля группа генерал-майора Кобаяси, форсировав Халхин-Гол, заняла на западном берегу реки гору Баин-Цаган. Планы японцев сорвал подвижный резерв Жукова, который, не дожидаясь подхода пехоты, с марша бросил в бой танковую бригаду Яковлева. Нарушая устав и действуя вопреки мнению Штерна, Жуков рисковал. Позже из Москвы для проверки его действий даже высылали две комиссии во главе с заместителем наркома обороны Куликом и начальником Главного политуправления Мехлисом, но обошлось. В Баин-Цаганском сражении с обеих сторон участвовало до четырёхсот танков и бронемашин, более восьмисот орудий, сотни самолётов – ничего подобного военная практика не знала. 5 июля японские войска начали отступать, потеряв почти все танки и пушки, но всё ещё оставались на территории Монголии. Жуков приступил к разработке наступательной операции, решив ударами с флангов окружить и уничтожить противника между Халхин-Голом и монгольско-маньчжурской границей. 15 июля 57-й корпус развернули в армейскую группу, из Московского военного округа перебросили танки БТ-7 и БТ-5, в Забайкальском военном округе провели частичную мобилизацию. Сосредоточение войск происходило скрытно; войска, технику, боеприпасы, продукты везли по ночам за сотни километров на грузовиках. Наступление советско-монгольских войск началось 20 августа артподготовкой и авианалётом. К 26 августа окружение 6-й японской армии завершилось. «Японские части дрались до последнего человека», – писал Жуков. В беседе со Сталиным он так оценит противника: «Японский солдат… хорошо подготовлен, особенно для ближнего боя… Дисциплинирован, исполнителен и упорен в бою… Как правило, младшие командиры в плен не сдаются и не останавливаются перед харакири». А вот японские офицеры, по оценке Жукова, были малоинициативны и склонны действовать по шаблону.

Началось дробление и уничтожение японской армии. «Мы пошли по окопам, буквально забитым телами убитых японцев. Я никогда потом не видел такого количества трупов в окопах», – вспоминал Симонов. К 31 августа территорию МНР очистили от японских войск, 16 сентября вступило в силу соглашение между СССР, МНР и Японией о прекращении военных действий.

Потери японо-маньчжурских войск убитыми составили, по неточным данным, до двадцати пяти тысяч человек, советских – девять тысяч семьсот, монгольских – сто шестьдесят пять человек.

Халхин-Гол имел далеко идущие политические последствия.

Договор СССР о ненападении с союзницей Японии, Германией, был подписан ровно в те дни, когда Жуков громил врага на Халхин-Голе; дипломатия была вторым фронтом.

Поражение в Монголии стало одной из причин отказа Японии от вторжения в СССР в 1941 году.

Назначение Жукова командующим корпусом повлияло не только на итог Халхин-Гола, но и на весь ход Второй мировой. Именно в Монголии Жуков проявился полководцем первого ряда, здесь взошла его маршальская звезда.

Сам Жуков позже вспоминал в беседе с Симоновым, что монгольский поход спас его от репрессий: «На меня готовились соответствующие документы… Дело шло к тому, что я мог кончить тем же, чем тогда кончали многие другие. И вот после всего этого – вдруг вызов и приказание ехать на Халхин-Гол. Я поехал туда с радостью. А после завершения операции испытал большое удовлетворение. Не только потому, что была удачно проведена операция, которую я до сих пор люблю, но и потому, что я своими действиями там как бы оправдался, как бы отбросил от себя все те наветы и обвинения, которые скапливались против меня в предыдущие годы».

Уже в августе 1939 года Жукову присвоили звание Героя Советского Союза. В 1940 году он стал генералом армии и возглавил Киевский военный округ, в начале 1941-го – Генеральный штаб.

Мы больше знаем об американском, чем о монгольском ленд-лизе. Но Вторая мировая была не только войной моторов, но и последней войной лошадей. Именно МНР в годы войны поставила СССР полмиллиона «монголок». Невысокие длинногривые потомки конницы чингисхановских орд помогали выжигать европейскую чуму ХХ века. «Неприхотливая монгольская лошадка рядом с советским танком дошла до Берлина», – вспоминал генерал Исса Плиев, в 1945-м при освобождении Маньчжурии от японцев командовавший конно-механизированной группой советско-монгольских войск. А ещё из Монголии шло мясо (почти столько же, сколько из США), шерсть, кожа, мех, вольфрам… Долгое время СССР был единственным государством, признавшим независимость провозглашённой ещё в 1924 году Монгольской Народной Республики. Для всего остального мира она представляла собой что-то вроде сегодняшних непризнанных республик Донбасса. Монголия могла бы попасть в состав СССР, её считали неофициальной шестнадцатой республикой Союза; даже современная монгольская письменность создана при помощи Москвы на основе кириллицы. В 1949 году МНР признала другая новорождённая республика – Китайская. И только в 2002 году – потерявший гоминьдановское большинство в парламенте Тайвань.

Во время боёв на Халхин-Голе вышел на экраны фильм «Трактористы». В нём Николай Крючков исполнил песню «Три танкиста» о том, как «у высоких берегов Амура» самураи решили «перейти границу у реки». Песня оказалась навсегда связанной с боями на Хасане и Халхин-Голе, став гимном пограничников и танкистов.

Давид Ортенберг, будущий редактор «Красной звезды», редактировал в монгольском Тамцаг-Булаке («войлочный город», он же «Ортенбург») газету «Героическая красноармейская». Военкорами в ней служили Владимир Ставский, Борис Лапин, Захар Хацревин, Лев Славин, Константин Симонов.

Именно Халхин-Гол стал первой войной двадцатитрёхлетнего Симонова – советского Киплинга, к тому времени опубликовавшего поэмы «Ледовое побоище» и «Суворов», цикл «испанских» стихов. Монгольский материал войдёт в его первый роман «Товарищи по оружию».

Интересно, что о японцах он писал уважительно:

…Да, враг был храбр.

Тем больше наша слава.

Не так – потом о немцах:

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Когда говорят пушки, музы не молчат. У них просто меняется тембр.

Симонов реализовался на войне – и на всю жизнь остался заложником темы. Его последними горячими точками стали Вьетнам и Даманский, где он передал эстафету Проханову.

Почему чужими киплингами мы интересуемся и восхищаемся больше, чем своими?

Рихард Зорге, который работал в Японии под легендой немецкого журналиста и был знаком с Карлом Хаусхофером – отцом геополитики, сторонником блока «Берлин – Москва – Токио», спасал Союз от войны на два фронта. Разведчик стал теневым политиком. Рамзай продвигал в высших кругах Японии идею, согласно которой главные интересы империи – не на севере, а на юге, а значит, воевать нужно против Англии и США на Тихом океане и в Азии, а не против СССР.

В 1940-м Япония занимает Индокитай, в 1941-м атакует Пёрл-Харбор, захватывает военные базы Англии в Гонконге и Сингапуре, оккупирует Новую Гвинею, Филиппины, не говоря о Китае и Корее. В Токио провозгласили курс на «Великую Восточную Азию», что предполагало захват Монголии, Индии, всех островов Тихого океана и даже Австралии.

Известие о заключении СССР и Германией пакта о ненападении, позволившего Сталину отодвинуть границы от Москвы, Ленинграда, Киева и выиграть время для модернизации армии и промышленности, стало для Японии шоком. Сочтя себя обманутой, она не могла больше всецело доверять Берлину. В том числе и поэтому она не вступила в войну против СССР. В апреле 1941 года СССР и Япония заключили пакт о нейтралитете. Тем не менее в июне того же года в Токио утвердили план войны с Советским Союзом – «Кантокуэн» («Особые маневры Квантунской армии»). В 1946 году бывший командующий Квантунской армией генерал Ямада Отодзо скажет на допросе, что планировалось наступать одновременно на Владивосток, Хабаровск и Благовещенск.

Пообещав на Ялтинской конференции в ответ на предложение Рузвельта вступить в войну с Японией через два-три месяца после капитуляции Германии, Сталин выговорил для СССР Южный Сахалин (на тот момент – японская префектура Карафуто) и Курилы. Идя навстречу союзникам, СССР защищал свои интересы: вернуть территории, усилить позиции в Азии, ликвидировать угрозу со стороны Японии.

5 апреля 1945 года Молотов объявил о денонсации советско-японского пакта о нейтралитете в связи с тем, что Япония воюет против союзников СССР. Фактически это было предупреждение о войне, которая оказалась вот именно что победоносной и маленькой: об августе 1945-го даже песен сложить не успели. Нужна ли была та война вообще? – спорят сегодня, ведь всё было предрешено атомными ударами США по Японии… Но едва ли в те дни быстрый исход казался очевидным: вспомнить хотя бы усилия и жертвы, с какими американцы брали Иводзиму и Окинаву. Да и при «обычных» бомбардировках Токио людей погибло больше, чем при атомных; о долгоиграющих последствиях радиации тогда ещё не знали.

Японцы надеялись на терпимые условия капитуляции, на то, что США не захотят пойти на большие жертвы, неизбежные при высадке десанта на Хонсю?

В Китае у границ СССР стояла миллионная Квантунская армия – на самом деле группа армий. В Маньчжурии добывался уголь, железо, цветные металлы, работали военные заводы.

Это из нашего времени 1945-й видится победным и триумфальным. Кто знает, сколько могла продлиться война на востоке, не вступи в неё СССР. Маршал Василевский приводит мнение госсекретаря США Стеттиниуса: «Накануне Крымской конференции начальники американских штабов убедили Рузвельта, что Япония может капитулировать только в 1947 году или позже, а разгром её может стоить Америке миллиона солдат».

Блицкриг Василевского не оставил Японии шанса. 9 августа 1945 года японский премьер Судзуки заявил: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны». Американский генерал Ченнолт признал: «Вступление Советского Союза в войну против Японии явилось решающим фактором, ускорившим окончание войны на Тихом океане, что произошло бы даже в том случае, если бы не были применены атомные бомбы». Василевский: «Именно действия Советских Вооружённых Сил… а не атомная бомбардировка городов Японии… решили судьбу Японии и ускорили окончание Второй мировой войны». Даже Черчилль признал: «Было бы ошибкой предполагать, что судьба Японии была решена атомной бомбой».

Есть и такой взгляд: военного смысла в атаках на Хиросиму и Нагасаки не было – имела место демонстрация Советскому Союзу возможностей атомного оружия. Взрывы атомных бомб были не только завершающими раскатами Второй мировой, но и началом новой войны – холодной.

Свою роль в поражении Японии сыграли и американские бомбы, и действия Советской армии в Китае. Акцент на первое или на второе делается из политических соображений, когда хотят затушевать или, напротив, выпятить заслуги США либо СССР. История – наука не точная, её пишут победители, причём каждый – по-своему. Наивно думать, что есть какая-то одна объективная правда, которую примет весь мир. Но нам, потомкам победителей, ничто не мешает иметь и защищать свой взгляд.

В апреле 1945 года Госкомитет обороны СССР принял постановление об улучшении работы железных дорог Дальнего Востока и Сибири. За Урал направились целые дивизии машинистов и слесарей, которые работали над ростом пропускной способности. В мае началась скрытная срочная перевозка войск в труднопредставимых масштабах – сотни тысяч вагонов, тысячи эшелонов. Наращивалась добыча нефти, развивалась проводная связь Москвы с Дальним Востоком, росли порты – интересы обороны снова позволили сделать шаги, нужные и для мирной жизни.

Из Хабаровска на Маньчжурию с начала 1945 года вещала радиостанция «Отчизна», подрывавшая доверие между японскими властями и русскими эмигрантами. Японцы глушили это радио, придуманное хабаровскими чекистами, как позже Советский Союз – «Голос Америки».

В июле 1945 года появилось Главнокомандование советскими войсками на Дальнем Востоке во главе с Василевским. К августу дальневосточная группировка насчитывала полтора миллиона человек, двадцать шесть тысяч орудий, пять с половиной тысяч танков и самоходок, три с половиной тысячи боевых самолётов.

Снова на китайской территории схватились Россия и Япония, продолжая неисчерпанное противостояние. Эти десять дней тоже потрясли мир.

Короткая – не значит локальная или лёгкая; эту войну с долгой предысторией и далеко идущими последствиями забывать нельзя.

9 августа Забайкальский фронт Малиновского, 1-й Дальневосточный фронт Мерецкова и 2-й Дальневосточный Пуркаева вошли в Маньчжурию с трёх направлений. Плюс десанты в Корее (среди матросов одного из минных тральщиков, обеспечивавших десант, был моторист-дизелист Кола Бельды, приписавший себе лишние годы; награждённый ценившейся у матросов медалью Ушакова, он потом споёт о чукче, ждущем в чуме рассвета, и о том, что пароход – хорошо, а олени лучше), на Сахалине, Курилах. Американцы ступили на корейскую землю лишь 8 сентября, после войны, но по соглашению с СССР взяли под опеку южную половину Кореи.

При штурме Муданьцзяна погибло более сорока тысяч японских солдат и офицеров. Несправедливо, что не появилось медали «За взятие Муданьцзяна»; учредили только общую – «За победу над Японией», почти аналогичную по дизайну медали «За победу над Германией». Мало кто обращает внимание на то, чем различаются эти медали. На «германской» профиль Сталина обращён влево, на запад, на «японской» Сталин смотрит на восток. Медали 1945 года зарифмовались с царским двуглавым гербом, причём в роли византийского имперского орла оказался неистовый Виссарионыч.

Изучая советскую военную топографию, понимаешь, что СССР был готов воевать везде – в зарослях саксаула и бамбука, за полярным кругом, на экваторе. Маньчжурия – не Европа с её полями и дорогами; операция 1945 года замечательна по территориальному размаху, стремительности, соотношению потерь. Возможно, это вообще самая удачная наша война. Театр военных действий только на суше занял полтора миллиона кв. км – больше, чем площадь Германии, Италии и Японии, вместе взятых. Протяжённость границы, вдоль которой развёртывались советские войска, – пять тысяч километров. Не имела аналогов скрытая переброска войск из Европы. А переход Забайкальского фронта через пустыню Гоби и хребет Большой Хинган – песчаные бури, кипящие моторы, спешно отрываемые колодцы? А прорыв 1-го Дальневосточного фронта через укрепрайоны (Василевский: «Нечто вроде “линии Маннергейма”, только в бо́льших масштабах»), тайгу и горы? Темнота, ливень, сопки, болота; танки валят деревья, бойцы гатят путь… А японские смертники, бросавшиеся под танки с гранатами? Здесь японское шахидство столкнулось с русским самурайством.

С какого-то момента японцев в Советском Союзе стали называть самураями, хотя какие в ХХ веке самураи? Или это слово откопали для того, чтобы отделить «плохих» японцев от «хороших»? Примерно как с «немцами» и «фашистами» – чтобы товарищ Эренбург не упрощал, чтобы не переносить ненависть к оккупанту на весь народ?

Венюков, побывавший в Японии в конце XIX века, упоминал «саймураев», поясняя в скобках, что это местная «шляхта». В слове «самурай» слышится русское «умирай». Наши солдаты пересамураили настоящих самураев с их отрядами смертников, пилотами без парашютов, людьми-торпедами, прикованными пулемётчиками. После Хасана японские аналитики писали, что русский солдат боится рукопашной; несколько лет спустя немцы констатировали обратное. Окончательно расставил точки над «i» блицкриг 1945 года в Маньчжурии. Мы – дети, внуки и правнуки советских самураев, которые теперь кажутся античными героями. Матросов и Гастелло почти неотличимы от Пересвета. Это были самурайские жизни и самурайские смерти. На фото погибших предков, где они, совсем юные, кажутся куда старше и серьёзнее нас, каски, не спасшие их от гибели, превращаются в нимбы.

В качестве морского лётчика-истребителя в разгроме Японии принял участие Павел Беляев – будущий космонавт № 10.

Самая экзотическая потеря этой войны – краснофлотец-телефонист Фёдор Мохначёв, 16 августа утонувший при купании в районе Посьета на юге Приморья. В донесении записано: «Утащил осьминог». Похоже на байку, но вот и Пришвин в «Олене-цветке», вспоминая ровно те же места, упомянул о егере, которого будто бы утащил осьминог…

14 августа правительство Японии решило сдаться, но Квантунская армия продолжала сопротивляться. Только 19 августа, пишет Василевский, «японские войска почти повсеместно начали капитулировать». На допросах японские офицеры говорили: понятно всё, кроме слова «капитуляция» – в японском языке его нет. На что командарм Белобородов отвечал генералу Кавагоэ по-римски чеканно: раньше не было – теперь будет.

…Мы расстреляли эту тишину,

Когда входили в город Санчагоу, —

писал поэт Пётр Комаров, вошедший в Китай с 1-м Дальневосточным фронтом как корреспондент ТАСС. Упомянутый им приграничный посёлок, ныне часть уезда Дуннин, наши военные занимали дважды – в 1929-м и в 1945-м.

Маньчжурского императора Пу И держали под арестом в Хабаровске. Переводчик Георгий Пермяков, обучавший его русскому языку и истории ВКП(б), считал трижды низложенного монарха, ставшего марионеткой в руках японцев, фигурой трагической. В Китай он возвращаться не хотел. Просил Сталина оставить его в СССР, говорил, что знакомство с трудами Маркса и Ленина изменило его мировоззрение, обещал передать драгоценности на восстановление хозяйства… Когда Китай возглавил Мао, императора вернули на родину. Он попал в «лагерь перевоспитания», после освобождения работал в ботаническом саду Пекина, пользовался покровительством главы Госсовета КНР Чжоу Эньлая.

«Когда японская армия стала… отступать, колонисты бросили насиженные места и с жёнами, детьми, стариками и старухами пошли по дорогам, догоняя своих солдат. А навстречу этим толпам спешили толпы китайских крестьян, вооружённых дрекольем, косами и топорами. И мы, хотя и понимали закономерность этой клокочущей ненависти к оккупантам, были вынуждены принять меры к охране безоружных беженцев», – вспоминал генерал Белобородов.

«Русская эмиграция с разрешения советского коменданта города отслужила в кафедральном соборе молебен “в честь доблестной Красной армии”. Утром в назначенный день парада и демонстрации к нашему командованию явилась делегация белоэмигрантского офицерства и просила разрешения выйти на демонстрацию в русской военной офицерской форме при всех имеющихся регалиях… Мимо трибуны, где мы находились, шли дряхлые старики, многие из которых, опираясь на костыли, сгорбившись под тяжестью лет, прожитых в изгнании, были увешаны георгиевскими крестами и медалями… Вечер в ресторане закончился выступлением Вертинского, который пел свои знаменитые песни из цикла “Тоска по родине”», – писал глава Приморья Пегов, 1 сентября 1945 года прибывший в Харбин.

Маршал Василевский не просто разгромил Квантунскую армию. Это была отложенная почти на полвека победа, русский реванш на востоке, о котором не создано соразмерного эпоса – несколько второразрядных фильмов, и только. Ни «Спасения рядового Райана», ни «Баллады о солдате»…

Показательно, что именно в 1946 году Сталинскую премию получил роман Александра Степанова «Порт-Артур», опубликованный ещё в 1940–1942 годах.

«Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил», – сказал Сталин. Через четыре десятилетия русские солдаты вернулись туда, откуда ушли. Десантников Тихоокеанского флота, осматривающих Порт-Артур с сопок и идущих по Харбину, вдоль Сунгари, снимал Евгений Халдей, автор знаменитого фото «Знамя Победы над Рейхстагом». Пусть снимки, как и в случае с Рейхстагом, постановочные – что от этого меняется? Именно эти люди именно в те дни занимали города.

Ещё не зная, что какие-то десять лет спустя мы оставим Порт-Артур вновь – из соображений большой политики.

Победа русского оружия в Маньчжурии стала концом русского Харбина. Кто из эмигрантов вернулся на Родину, кто уехал дальше – на Филиппины, в США, Европу, кто попал на Колыму, встал к расстрельной стенке или взошёл на эшафот виселицы, как атаман Семёнов. Согласно докладной записке, поданной начальником СМЕРШа Абакумовым Сталину 15 декабря 1945 года, в Маньчжурии и Корее арестовали 7810 агентов японской разведки, активистов белогвардейских организаций, сотрудников БРЭМа, членов Всероссийской фашистской партии.

Харбин в 1920–1940-х был идейным полигоном. Здесь рождались и развивались разнообразные концепции – от русского фашизма Родзаевского и национал-большевизма Устрялова до теософии Рериха. Это нетипично для периферий, но дело в том, что Харбин на недолгое время стал одним из центров русской культуры.

Николай Устрялов, считающийся основателем русского национал-большевизма, в своё время примкнул к Колчаку, но потом пришёл к выводу, что большевики, воюющие против интервентов, – единственная сила, способная сохранить Россию: «Русский большевизм, сумевший влить хаос революционной весны в суровые, но чёткие формы своеобразной государственности… должен считаться полезным для данного периода фактором в истории русского национального дела». В то же время Устрялов не принимал глобалистского интернационализма с идеей мировой революции. Высшая форма государства, по Устрялову, – полиэтническая империя, не подразумевающая ни унификации, ни неравенства народов. С 1920 года Устрялов жил в Харбине, преподавал, работал в местных советских учреждениях. Его товарищами стали сменовеховцы и евразийцы. Устрялов получил советское гражданство, поддерживал Сталина, видя в нём («социализм в отдельно взятой стране») национал-большевика. Государство Устрялов рассматривал как организм, состоящий из территории, населения и власти; идеологию считал вторичной, веря, что власть, народ и земля преобразят любую идеологию в своём, «почвенном» ключе, и предрекая «обрусение коммунизма». Не принимая атеизма и материализма, Устрялов видел в русском коммунизме с его стремлением к социальной справедливости и братству людей христианскую сердцевину – в отличие от «языческого» фашизма. Устрялов считал: «Лишь “физически” мощное государство может обладать великой культурой… Для этого нужен большой стиль, большой размах, большой масштаб мысли и действия». XX век он называл веком «великодержавия»: каждая сильная нация стремится создать свою империю.

Влияние Устрялова испытал Сталин; по крайней мере, в 1925 году на XIV съезде ВКП(б) он упомянул Устрялова, а Троцкий прямо называл Сталина устряловцем. В 1935 году Устрялов, потеряв работу в занятом японцами Харбине, перебрался в Москву. Преподавал, печатался в «Правде» и «Известиях». В 1937 году по ложному доносу о шпионаже в пользу Японии был расстрелян.

Другим заметным харбинцем был глава Всероссийской фашистской партии Константин Родзаевский. Балакшин писал: партия «ставила первой задачей реорганизацию государственного капитализма Советского Союза в российскую народную империю, основанную на принципах религии, нации и труда… Программа партии предусматривала период партийной диктатуры в целях сохранения порядка в стране и предотвращения попыток расчленения России другими державами. Народам евразийского государства предоставлялось одинаковое право самоуправления на федеральных началах… Управление страной основывалось на системе административной децентрализации, с властью советов в сёлах, городах, районах, провинциях». Отвергая государственный капитализм и экономический либерализм, партия считала необходимым ограничить частную собственность и богатство. Самым плохим в партии Родзаевского было даже не название, а то, что её контролировали японцы, имевшие в отношении России свои планы. Партия стала радикально антисоветской прояпонской организацией, её активистов в 1945 году СМЕРШ арестовывал в первую очередь. Сам Родзаевский после вступления Красной армии в Китай заявил, что раскаялся. В Шанхае написал статью «Неделя, перековавшая душу», в которой признал преемственность советского периода по отношению к царскому и назвал Сталина собирателем московских земель. Родзаевский написал Сталину исповедальное письмо, в неискренность которого трудно поверить (хотя некоторые называют этот документ фальшивкой). Отрёкся от всей прошлой жизни и заявил о готовности сдаться СМЕРШу, попросив дать ему в Советском Союзе любое занятие. Получив заверение в безопасности и обещание журналистской работы, Родзаевский прибыл в Пекин, где три недели жил в советском посольстве. Это был ещё не арест; похоже, на тот момент не было окончательного решения. В октябре 1945 года Родзаевский вылетел в СССР, получив документы лейтенанта Красной армии, но вскоре был арестован. Его обвинили в антисоветской деятельности, подготовке нападения на СССР, участии в провокациях японской разведки, подготовке шпионов и террористов, связях с немецкими спецслужбами. Вину Родзаевский признал и был расстрелян.

За сотрудничество с Японской военной миссией арестовали ярких писателей русского Харбина Арсения Несмелова и Бориса Юльского. Первый умер на пограничной станции Гродеково от инсульта, второй сгинул, бежав из колымского лагеря.

По итогам войны 1945 года Россия вернула себе Южный Сахалин и получила Курилы.

Карту мира перекраивали так, что кровоточит до сих пор: взять хоть разделение Кореи на зоны американского и советского влияния, обернувшееся созданием двух корейских государств.

Сотрудничая с правительством Чан Кайши, СССР параллельно поддерживал китайских коммунистов и в 1945-м передал Мао трофейное японское оружие. «Позднее была передана значительная часть советского оружия», – пишет Василевский. Для Китая война в 1945-м не закончилась: сразу же возобновилась гражданская между коммунистами Мао и националистами Чан Кайши. Это не была чисто внутренняя война, скорее очередной раунд планетарной игры: Дэн Сяопин форсировал Янцзы, американские «летающие крепости» бомбили позиции коммунистов, против джонок Мао действовал английский военный флот.

В 1949 году к власти пришёл Мао. Китай впервые за много лет стал единым и самостоятельным.

В Азии развернулся антиколониальный фронт – тоже эхо августа 1945-го: Вьетнам, Индонезия, Лаос…

Шестьсот сорок тысяч пленных японцев попало на стройки разорённой европейским нашествием страны – от Приморья до Донбасса. Работали они, впрочем, сравнительно недолго, репатриация началась уже в октябре 1946 года, большинство вернулось на родину в 1948–1950 годах.

Начавшись на Дальнем Востоке, Вторая мировая на Дальнем Востоке и закончилась. В ней от начала до конца участвовали наши соотечественники.

В Ухане похоронены советские лётчики, погибшие в Китае в 1938 году. В Шэньяне (он же Мукден, памятный по первой Русско-японской) – советские танкисты, погибшие в августе 1945-го.

2 сентября 1945 года на борту американского линкора «Миссури» была принята капитуляция Японии. Миссурийский мир заключён почти день в день с Портсмутским, но этот финальный аккорд полувековой войны Японии и России оказался в тени Эльбы, Берлина и Нюрнберга.

В 2017 году один из безымянных островков Курильской гряды получил имя генерала Гнечко, который командовал Курильской десантной операцией и брал остров Шумшу, другой – имя генерала Деревянко.

Легендарный, незаурядный человек, что называется, штучный, Кузьма Деревянко ещё в Харьковской школе красных старшин умудрился выучить японский, хорошо знал английский. Окончил Военную академию, служил в разведуправлении РККА. В 1937–1938 годах обеспечивал снабжение Китая оружием, проводя караваны через Тянь-Шань и Гоби. На финской войне служил начальником штаба особой лыжной бригады – разведывательно-диверсионного подразделения, укомплектованного спортсменами из института Лесгафта. Когда отряд мастера спорта Мягкова попал в засаду, Деревянко во главе другого отряда выносил раненых и погибших. За финскую награжден орденом Красной Звезды, досрочно стал полковником.

На Великой Отечественной Деревянко – начальник разведки Северо-Западного фронта. В августе 1941-го возглавил рейд в тыл гитлеровцев, в ходе которого из концлагеря под Старой Руссой были освобождены две тысячи красноармейцев. Генеральское звание, новые награды… В 1945-м Деревянко перевели на Дальний Восток – представителем СССР при союзническом штабе, который возглавлял американский генерал Макартур. Именно генерал-лейтенант Деревянко подписал от имени СССР акт о капитуляции Японии, после чего стал представителем Москвы в Союзном совете в Токио (председатель опять же Макартур). Была и непубличная миссия: изучить последствия атомной бомбардировки. Генерал едет в Хиросиму и Нагасаки, бродит по руинам, лично докладывает Сталину. «Сталин поинтересовался последствиями взрывов атомных бомб, сброшенных американцами на японские города Хиросима и Нагасаки. К ответу я был готов, поскольку успел посетить пострадавшие города и видел всё своими глазами. Передал я Сталину и альбом своих фотографий, на которых были запечатлены разрушения».

Очередная должность – начальник управления информации ГРУ Генштаба. Скорее всего, именно японская командировка подорвала здоровье: в 1954 году пятидесятилетний генерал сгорел от рака. Некролог подписали Жуков, Василевский, Конев, Тимошенко, Малиновский…

Неординарные, нестандартные дальневосточные генералы – Деревянко, Пуркаев, Штыков – были куда больше, чем просто военачальники. О каждом можно писать романы.

Город Чемульпо, из гавани которого выходил на последний парад «Варяг», теперь известен как международный сеульский аэропорт Инчхон. В дьюти-фри миловидные кореянки, опознав в тебе русского, скажут не sputnik и не kalashnikov, а skidka.

Бухта Камрань во вьетнамской провинции с кашляющим названием Кханьхоа, где стояли то американские, то наши военные (пришли в 1979-м, ушли в 2002-м), – ныне тоже курортный международный аэропорт.

Китайско-русский Дальний превратился в Далянь, куда ездят развлечься. Оккупанты нового времени – радостные туристы, «средний класс».

На Сахалине, в окрестностях Корсакова, – песчаный пляж с обрывками ламинарии и обломками гребешков. На возвышении – обломанная стела с иероглифами, отбитая верхушка лежит на земле. Стелу установили в 1906 году японцы. В 1945-м сюда пришла Красная армия. Вот такой остался памятник полувековой войне – изготовленный японцами и доработанный безвестным артиллеристом с советского корабля.

Мы ещё долго будем жить в мире, созданном 1917-м, 1945-м и 1991-м годами – узловыми точками ХХ века.

Земля за Волгой

К лету 1941 года Дальневосточный фронт был одним из самых сильных соединений РККА.

С началом Великой Отечественной на Дальнем Востоке с нуля возникла военная промышленность: станки, боеприпасы, миномёты, орудия… Вступил в строй завод «Амурсталь», появлялись шахты, фабрики, дороги. В который раз угроза стала стимулом рывка.

В Приморье вели учёт партизан, проводили сборы, готовили базы в тайге – на местах стоянок Сергея Лазо. В 1942 году начали эвакуировать семьи военных и железнодорожников, что вызвало панику; тогда эвакуация (за исключением детей-сирот) прекратилась, а жён работников партийного актива даже обязали чаще ходить на выставки и в театры, чтобы люди успокоились.

Одновременно дивизия за дивизией уходили на Запад, под Москву и Сталинград (у Бондарева в «Горячем снеге» описаны моряки-тихоокеанцы, останавливающие рвущиеся на выручку окружённой армии Паулюса танки Манштейна).

Подлодки через два океана шли с Тихоокеанского флота на Северный.

В октябре 1941 года на Бородинском поле прибывшая из Приморья 32-я стрелковая дивизия полковника Полосухина билась с дивизией эсэсовцев «Дас Райх». Немцы даже подвезли сюда 638-й французский полк – для точности исторической рифмы? Полосухин, штаб которого находился на месте командного пункта Кутузова, сказал, глядя в бинокль: «Священное место. На таком поле нельзя плохо драться с врагом». Уже в наше время археологи найдут здесь десятки знаков «Участнику Хасанских боёв» – тремя годами раньше дивизия, которой тогда командовал полковник Берзарин, отбивала у японцев Заозёрную и Безымянную сопки. А в 1945-м армия генерала Берзарина будет брать правительственный квартал Берлина…

Рокоссовский: «Трудно даже сказать, насколько своевременно сибиряки влились в ряды наших войск». Всего с Дальнего Востока на фронт ушло около тридцати дивизий и бригад, не считая маршевых рот, батарей, команд; в общей сложности – около миллиона человек. Первый эшелон отправился на запад 29 июня 1941 года. Генерал Белобородов, командир 78-й дивизии, получил приказ о погрузке 14 октября 1941 года и через десять дней – срок по тем временам рекордный – бился у Истры плечом к плечу с панфиловцами (его дивизия войдёт в десятку первых гвардейских). Ни одна страна не знает такой логистики, ибо ни одна страна не знает таких расстояний.

Ещё Арсеньев надеялся на дальневосточных «инородцев»: «Это природные разведчики, это лучшие лазутчики, каких можно только себе представить и какими никогда не будут наши русские крестьяне-переселенцы». Великая Отечественная показала, что таёжные охотники ещё и отличные снайперы. Они не занимались на курсах Осоавиахима, не знали терминов «превышение траектории», «деривация», «угловая минута», не умели применять для расчёта синусы и косинусы, но стреляли без промаха. Знали, как выслеживать зверя, маскироваться, ориентироваться, умели бесшумно подкрадываться, выбирать позицию, могли часами неподвижно лежать в засаде, не обращая внимания на мороз, голод, боль – Красная армия получила подготовленных всей предыдущей жизнью бойцов. За это им позволяли некоторые вольности. Они не были первыми в строевой подготовке, носили неуставную одежду из оленьих шкур (нанаец Торим Бельды даже нашил на неё погоны), брали на задания деревянных идолов. Госкомитет обороны освободил их от обязательной мобилизации, и поэтому таёжные охотники, как правило, шли на фронт добровольцами. Интересно, что раньше слово «охотник» имело второе значение – «доброволец».

Семён Номоконов, забайкальский хамниган (народ, родственный эвенкам и бурятам), на войну попал в возрасте сорока одного года. Прошёл от Валдая до Маньчжурии, личный подтверждённый счёт – 368 вражеских солдат и офицеров. Не расставался с трубкой, на которой выжигал точки и крестики по числу убитых солдат и офицеров. Враг дал ему прозвище «сибирский шаман». Немцы говорили: Номоконов курит «трубку смерти». Имел несколько ранений. Бывало так, что вражеской пулей у Номоконова изо рта выбивало ту самую трубку – вместе с зубами… На счету якута Фёдора Охлопкова – 429 врагов. Он учил молодых бойцов: «Нельзя рубить топором там, где нужна игла». Эвенк Иван Кульбертинов, родившийся в день Октябрьской революции, приземлил 487 солдат и офицеров противника. Нанаец Максим Пассар – 237. Бурят Арсений Етобаев – 356 человек и два самолёта. Бурят Жамбыл Тулаев, парторг и потомственный шаман, – 313… Илья Эренбург писал снайперу Кириллу Батуму, уроженцу Императорской (ныне Советской) Гавани: «Вы были охотником. Вы стали судьёй». Не имеет смысла выпячивать заслуги одних и отодвигать подвиги других, но, честное слово, это впечатляет: таёжные охотники, часто неграмотные, из богом, казалось бы, забытых мест останавливают привыкших побеждать солдат вермахта. Бьют их из старых добрых трёхлинеек десятками, сотнями, тысячами – как белку, соболя, волка… Родственники следопыта Дерсу Узала были парни не промах.

Война дала ещё один ответ на вопрос о том, зачем казаки шли далеко на север и восток, присоединяя к России всё новые земли. Соболь, который когда-то вёл русских за Урал, воспитал непревзойдённых снайперов – секретный таёжный спецназ.

Ничего лишнего у нас нет: ни пяди земли, ни зверя… И тем более – ни одного человека.

Грозным снайпером стал тихоокеанец Василий Зайцев, о котором американцы сняли фильм «Враг у ворот» с Джудом Лоу. Только за месяц с небольшим в Сталинграде Зайцев истребил под две с половиной сотни немецких солдат и офицеров. Не расставался с тельняшкой, которую надел во Владивостоке: «Конечно, тельняшка – это лишь внешний признак. Но попробуйте хоть раз надеть её на себя – сразу появится желание расправить плечи… Тельняшка оттеняет твои мускулы, делает их рельефными, и если ты не “стручок”, не хилый духом, тебе непременно захочется проверить себя на каком-нибудь трудном деле. А потом ещё и ещё… Так и закаляется человек. Вот почему не напрасно говорят, что люди в тельняшках не знают страха, презирают смерть и врага о пощаде не просят» (на фронтовых фото видно, что и ремень у Зайцева флотский, с якорем). На ТОФ Зайцев служил писарем, потом – по финансовой части («В штабе там отсиделся, писарем», – говорил балабановский герой Данила Багров). Только с пятого раза рапорту Зайцева об отправке на фронт дали ход. Генерал Чуйков утверждал, что именно Зайцев первым произнёс рифмующуюся с «Велика Россия, а отступать некуда» политрука-панфиловца Клочкова крылатую фразу: «За Волгой для нас земли нет». Сформулировал это тихоокеанец, прекрасно знавший, сколько ещё земли за Волгой, но понимавший и другое.

Первым ворвался в Берлин батальон капитана Воронина – с Океанской под Владивостоком. Бойцы батальона моряка-тихоокеанца Самсонова первыми водрузили знамя над Рейхстагом. Первым комендантом Берлина стал Берзарин – герой Хасана.

Горячая холодная

Мы привыкли – для собственного удобства – периодизировать историю, проводя чёткие границы между эпохами. Началом Второй мировой мы считаем нападение Германии на Польшу; началом холодной – Фултонскую речь Черчилля 5 марта 1946 года…

С некоторой натяжкой можно сказать, что холодная война СССР и США началась даже раньше Второй мировой; последняя лишь на время прервала её, ненадолго превратив Союз и Штаты в друзей.

Дэвид Рамсер в книге «Растопить ледяной занавес» пишет: «Не успели высохнуть чернила на довоенном дипломатическом соглашении, регулирующем поездки советского и американского коренного населения через Берингов пролив (по документу 1938 года аборигены могли без виз ездить с Чукотки на Аляску и обратно. – В. А.), как возросла паранойя США по поводу советских намерений в регионе». Уже в 1940 году Даймонд, представитель Аляски в Конгрессе, объявил: Москва размещает «тысячи русских, вероятно, колонистов» на советском острове Большой Диомид (он же Ратманова, самая восточная точка России), расположенном в Беринговом проливе в двух с половиной милях от американского Малого Диомида (Крузенштерна). Даймонд заявил: колонисты относятся к «молодому поколению, захваченному идеей покорить мир и посеять семена революции»; их задача – «наложить руку на Аляску, которую царское правительство так по-идиотски продало капиталистической Америке». Вскоре американская береговая охрана отметила: на Большом Диомиде строится ангар; аборигены Аляски сообщили, что видели советские субмарины. Даже культбазы, появлявшиеся для снабжения Крайнего Севера и приобщения коренных народов к здравоохранению и образованию, американцы считали частью советской программы по «накачиванию военных мускулов». Появились подозрения в строительстве в Беринговом проливе базы для подлодок и в том, что немцы будто бы действуют совместно с СССР. Лишь нападение Германии на Советский Союз, пишет Рамсер, «в корне изменило отношения в районе пролива, и подозрения сменились международным сотрудничеством».

Это сейчас нам кажется естественным и безальтернативным то, что Англия и США в ходе Второй мировой были союзниками СССР. Могло сложиться как угодно иначе, не атакуй, к примеру, Япония Америку.

Уже в начале 1945 года, когда судьба Германии и Японии стала ясна и надо было думать о послевоенной конфигурации мира, а США возглавил Трумэн, холодная война возобновилась.

Новый президент Штатов сменил курс в отношении Москвы. Если искать чёткую дату для отсчёта холодной войны, то таковой можно считать 12 апреля 1945 года – приход Трумэна к власти; в Германии ещё шли бои.

Весной 1945 года началось соперничество США и СССР за Китай: первые ставили на Чан Кайши, второй – на Мао. СССР рисковал получить «летающие крепости» с атомными бомбами вдоль советско-китайской границы – пришлось действовать на опережение. Истерзанный Китай в который раз стал полем большой международной игры (11 июля вице-министр иностранных дел Великобритании Сарджент, заявив, что «США и Советский Союз… начнут борьбу за душу и тело Китая», предложил «приостановить политические злодеяния России» путём «более смелого, но всё ещё дружественного дипломатического воздействия со стороны Великобритании и США»). Если в конце XIX века Россия заняла Порт-Артур, опередив Англию, то теперь, придя в Порт-Артур, Союз упредил американцев.

Ещё не успев разбить Гитлера, союзники стали соперниками. Сталин был приемлем для Запада, пока громил фашистов, и стал неприемлем в отсутствие общего врага.

Вторая мировая перетекла в холодную. Между ними нет чёткой границы, и можно задуматься о том, не устарело ли вообще деление на мирное время и военное. Война не прекращается никогда, меняются лишь её формы; можно мечтать о мире без войн, но жить приходится не в мечте.

1945 год стал не точкой – лишь запятой; среди его ближайших следствий – война в Корее, как войны на постсоветском пространстве вплоть до наших дней – продолжение перестройки и 1991 года.

В июне 1945-го закордонный агент НКГБ сообщил: Римский Папа принял японского посла Хараду и предложил Японии заключить сепаратный мир с США. В июле начальник погранвойск Приморского округа генерал Зырянов доложил: самолёты США нарушали морскую границу семьдесят девять раз, на американском острове Малый Диомид в Беринговом проливе обнаружена «военизированная группа» эскимосов, занимающихся разведкой. 18 августа американский резидент НКГБ передал: несмотря на подписанный японским императором указ о капитуляции, США решили наращивать выпуск стратегических бомбардировщиков В-29, способных нести атомное оружие.

Адмирал Шерман в книге «Американские войска в войне на Тихом океане» писал: «13 августа (1945 года. – В. А.), в один из последних дней войны, я вылетел на самолёте в район боевых действий… Адмирал Нимиц сообщил мне, что он только что получил от президента Трумэна директиву оккупировать порт Дальний около бывшей японской базы Порт-Артур, прежде чем туда вступят русские». Но русские выбросили воздушный десант, над крепостью взвился красный флаг. Когда к берегам Ляодунского полуострова подошли американцы, русские открыли автоматный огонь в воздух, запрещая высадку. Это были первые выстрелы войны, позже названной холодной; до речи Черчилля оставалось ещё более полугода. В октябре ситуация повторилась: корабли США под флагом вице-адмирала Сеттла хотели войти в Дальний, но комендант генерал Козлов этого не допустил, пригрозив орудиями береговой обороны.

Согласно договору между Китаем и СССР, военная база Порт-Артур, свободный порт Дальний и КВЖД на тридцать лет переходили под контроль СССР. В Китае продолжалась гражданская война, США и СССР поддерживали противоположные стороны – как будет несколько лет спустя и в Корее. Когда в 1949 году Мао победил, Порт-Артур, Дальний и КВЖД было решено досрочно вернуть теперь уже красному Китаю. Сроки сдвинула Корейская война, во время которой Порт-Артур стал тыловой базой корейских, китайских, советских войск; в 1955-м его наконец передали Китаю.

После прихода к власти Мао стало ясно: СССР выиграл у Америки Китай. Зато Америка выиграла Японию и половину Кореи.

Поддерживая Мао, Сталин не только защитил интересы СССР в Азии, но и помог Китаю избавиться от угрозы со стороны как Японии, так и Запада. Впервые за века Китай начал самостоятельную игру, после 1949 года его уже не раздёргивали. СССР помог Китаю стать независимым, а китайцы сделали верные выводы из новейшей истории, поняв: для предотвращения угроз извне страна должна быть единой и сильной.

История и география кажутся нам данностью в силу неотменимости, безвариантности того, что случилось. Прошлое окостенело, став фактом истории и представляясь нам естественным, непреложным, как закон всемирного тяготения. Но ведь могло случиться и по-другому. Помимо берлинской, могла бы вырасти, к примеру, токийская стена. Советская армия всерьёз готовилась к высадке на Хоккайдо (на юге Сахалина уже стоял и ждал отмашки 87-й стрелковый корпус) – не столько из военных соображений, сколько из политических. Очерчивались контуры нового, послевоенного мира.

14 августа 1945 года командующий американскими войсками на Тихом океане Макартур получил приказ не допустить повторения «немецкого сценария» и включить всю Японию в зону контроля США. Американцы могли занять Курилы, как они заняли Японию и Южную Корею, где до сих пор стоят их военные базы. В ночь на 15 августа маршал Василевский отдал приказ овладеть Курилами. Это самый трагичный эпизод «советского блицкрига»: жертвы при десанте на остров Шумшу превысили шестьсот человек, причём почти четыреста пропали без вести (утонули при высадке). На Шумшу старшина 1-й статьи Вилков и краснофлотец Ильичёв повторили подвиг Матросова, закрыв своими телами двухамбразурный дот. Советские войска спешили – не для того даже, чтобы вынудить Японию сдаться (это было уже предрешено), а чтобы опередить американцев. Историк из США японского происхождения Хасэгава Цуёси считает: «Решение Сталина занять Курильские острова… было продиктовано желанием обеспечить и гарантировать безопасность восточных границ Советского Союза… Сталин был абсолютно прав относительно того, что без физической оккупации этих островов союзники совсем не обязательно сдержат свои обещания». Трумэн хотел разместить американские самолёты на Курилах – Сталин в ответ предложил оборудовать советские базы на Алеутах. Летом 1945 года СССР де-факто воевал на два фронта, и ещё вопрос, какой был важнее. СССР и США боролись не только с общим врагом, но уже и друг с другом.

Самая холодная война шла на Чукотке. Об этом оставил любопытные страницы упомянутый выше Владимир Богомолов. О том, что он – фронтовой офицер, воевавший в Польше и Германии, хорошо известно. Менее известно о его службе на Дальнем Востоке. Надо сказать, что биография Богомолова изобилует разночтениями. Неясно, например, в разведке или контрразведке служил писатель, до 1950-х носивший фамилию отца – Войтинский, а впоследствии изменивший материнскую фамилию «Богомолец» на «Богомолов»; почему избегал публичности и не вступал в творческие организации. После смерти Богомолова появились публикации, согласно которым он будто бы выдумал себе военную биографию, – оставим эти сенсации на совести их авторов.

Книга Богомолова «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…», вышедшая полностью только в 2012 году, – самое непрочитанное его произведение. Повествование ведётся от лица старшего лейтенанта Федотова, сам Богомолов называл книгу «автобиографией вымышленного лица», так что ставить знак равенства между автором и героем нельзя. Но жизнь Федотова похожа на судьбу Богомолова, что называется, до степени смешения, а текст настолько насыщен невыдуманными деталями, что не верить автору нет причин. Осенью 1945 года Федотов-Богомолов попадает во Владивосток и получает назначение на Чукотку – место, по слухам, «чудовищное, гиблое». Туда, в Анадырь и в бухту Провидения, перевели 126-й лёгкий горно-стрелковый орденов Богдана Хмельницкого и Красного Знамени корпус. Бойцам пришлось спешно строить землянки и бараки, оборудовать батареи, аэродромы, бомбоубежища. Первое время страшно мёрзли, болели. Герой Богомолова – офицер, прошедший войну, – говорит, что именно на Чукотке он «впервые познал, почём фунт лиха». Весной 1946 года в бухте Провидения прошли учения «Организация обороны морского побережья, отражение и уничтожение десанта противника». Похожие маневры шли на другом берегу: США испытывали танки, стрелковое оружие, обмундирование в условиях Крайнего Севера. «Это было лучшее место в Америке для проведения учений по наземному и воздушному бою в холодном климате, схожем с погодными условиями СССР», – пишет Рамсер.

По свидетельству Богомолова, над расположением советских частей гудели базировавшиеся на Аляске самолёты, разведчики и бомбардировщики, в Беринговом проливе барражировали американские корабли и подлодки. «Американские моряки, различимые даже с берега в полевые бинокли… часами рассматривали нас, фотографировали; на крейсерах же игралось учение: броневые орудийные башни разворачивались в нашу сторону, одновременно на воду спускались катера, полные вооружённых американских матросов… В бригаде каждый раз объявлялась боевая тревога». В чукотских эскимосах, до 1948 года имевших право ездить на Аляску к родственникам, подозревали шпионов. Федотову снились американцы, форсирующие пролив: «Как саранча, как татаро-монголы, несметными полчищами… пёрли на нашу территорию». Были и другие сны: «Выбив американцев с советской земли, мы… высаживались за океаном и мчались куда-то по гладким, широким шоссейным дорогам… Трудящиеся Соединённых Штатов приветствовали нашу высадку». В 1948-м на базе корпуса сформировали 14-ю армию под командованием боевого генерала, Героя Советского Союза Олешева. В устьях Индигирки и Колымы началось строительство аэродромов для стратегических бомбардировщиков. В случае ядерной войны они должны были лететь через полюс на Вашингтон и Нью-Йорк. Пошли слухи, будто Сталин хочет захватить Аляску.

ФБР, пишет Рамсер, начало «сверхсекретную миссию по найму и обучению аборигенов – рыбаков, охотников, пилотов и других частных лиц – для отражения возможного советского вторжения в бывшую пушную колонию России». Шло обучение «гражданских агентов», которые после прихода Красной армии должны были укрыться в специальных пунктах с запасами еды и радировать о перемещениях захватчиков. До перестройки дожил плакат, размещённый у склада боеприпасов на острове Малый Диомид: «Если русские атакуют, сдавайтесь» (у нас бы наверняка написали: «Стоять насмерть!»). В план ядерной бомбардировки СССР Пентагон включил заполярный Певек. Это сегодня десант с Аляски на Чукотку или наоборот кажется фантастикой. Тогда всё было всерьёз.

А совсем скоро, в 1950-м, полыхнуло по-настоящему – и именно на Дальнем Востоке, только южнее.

Небо Кореи

Хроники этой войны политизированы и противоречивы, начиная уже с вопроса о том, кто 25 июня 1950 года её развязал. Вроде бы всё-таки северяне, с ходу занявшие почти весь полуостров; но точно известно, что войну хотели и намеревались начать обе стороны. Столкновения на границе продолжались несколько лет. Северокорейские историки считают: с 1947 года в Корее шла «локальная война, координируемая США», которая через три года с подачи тех же США превратилась в нелокальную. Интересно, что Сталин, к которому обращался Ким Ир Сен с просьбой о поддержке, отнюдь не был инициатором «похода на юг».

Корея, в 1910–1945 годах жившая под оккупацией Японии, была освобождена союзниками – и тут же поделена надвое по 38-й параллели при участии этих самых союзников, ставших заклятыми соперниками.

Ещё в 1939-м наркомы обороны и внутренних дел Ворошилов и Берия подписали документ об оказании помощи партизанскому антияпонскому движению в Маньчжурии. Для перешедших в СССР партизан создали Северный лагерь в Хабаровском крае и Южный в Приморье. Понятно, что Москва руководствовалась не только гуманизмом: СССР беспокоило японское присутствие в Маньчжурии. Среди перешедших в СССР партизан был кореец Ким Сон Чжу. В 1940–1945 годах он жил в Хабаровском крае, в чине капитана РККА командовал корейским батальоном в составе 88-й особой интернациональной бригады, укомплектованной корейцами и китайцами (их готовили к войне против Японии; командовал бригадой китаец Чжоу Баочжун). В 1942-м или годом раньше у капитана Кима в селе Вятском родился сын Юра; в 1945-м офицера наградили орденом Красного Знамени. Ким рвался освобождать родину от японцев, но его берегли для другого. В сентябре 1945 года, после освобождения Кореи, тридцатитрёхлетний Ким через Владивосток вернулся на родину. Здесь он стал заместителем коменданта Пхеньяна, затем – главой новорождённой КНДР[39]. Теперь его звали Ким Ир Сеном, сына Юру – Ким Чен Иром[40].

Первым послом СССР в Пхеньяне стал генерал, политработник Терентий Штыков (фамилия под стать эпохе). На первых порах Ким Ир Сен был ещё не вполне самостоятельным лидером; одним из «стартаперов» северокорейской государственности следует считать именно Штыкова.

В Пхеньяне служил отец режиссёра Сергея Соловьёва, до того – начальник СМЕРШа Карельского фронта; автор «Ассы» утверждает, что в детстве играл с маленьким Ким Чен Иром.

Выбор Пхеньяна как столицы красной Кореи был обусловлен не столько историческим фоном (в 427 году он стал столицей Когурё, одного из трёх корейских королевств, но уже в конце VII века потерял этот статус; столица после этого располагалась в Кёнджу, Кэсоне, а с 1394 года – в Сеуле, именовавшемся «Хансон» и «Ханян»), сколько соображениями советских военачальников. Когда маршал Мерецков спросил генерала Чистякова, где тот намерен разместить штаб, в Пхеньяне или Хамхыне, последний предпочёл Пхеньян. Неслучайно конституция КНДР 1948 года называла столицей Сеул, куда, по мысли северян, после объединения страны вокруг коммунистов должна будет переехать высшая власть. Только в 1972 году обновлённая конституция Северной Кореи провозгласила вечной столицей Пхеньян.

Если Советский Союз – соучредитель КНДР, то США – соучредитель Республики Корея. Юг с подачи американцев возглавил семидесятилетний Ли Сын Ман, доктор философии Принстонского университета, гражданин США, тоже боровшийся против японцев, только из Нью-Йорка.

В 1946 году Ким Ир Сена спас советский офицер Яков Новиченко. На митинге в Пхеньяне он увидел гранату, брошенную из толпы в произносящего речь Ким Ир Сена. Сумел поймать гранату, но швырнуть её было некуда – кругом толпа, тогда младший лейтенант лёг на гранату. Невероятно, но он выжил, в том числе потому, что за поясом была книга. Получил тяжёлые травмы, потерял правую кисть. В 1984 году Ким Ир Сен разыскал Новиченко, и тот по приглашению вождя ездил с семьёй отдыхать в Северную Корею. Ему присвоили звание Героя Труда КНДР; некоторые корейцы даже меняли фамилию, чтобы стать Новиченко. Спасённый и спаситель скончались в одном, 1994-м, году. Фильм о подвиге Новиченко «Секунда на подвиг» сняли в 1985 году советские и корейские кинематографисты. Сценарий Бородянского, музыка Артемьева, натурные съёмки в КНДР – казалось бы, есть предпосылки для шедевральности, но не сложилось.

Фильмов дальневосточной тематики вообще немного, в основном это картины второго ряда. Географическая периферия, перестав восприниматься в качестве передовой, стала периферией и культурной. На Дальнем Востоке не снято ни «Офицеров» (в которых, кстати, мелькнула Японо-китайская война), ни «Семнадцати мгновений весны», ни «Белого солнца пустыни». С политической точки зрения фильм о подвиге Новиченко тем не менее интересен. Он содержит чёткий посыл: Япония разгромлена, враг теперь – Америка. Точно так же в «Семнадцати мгновениях» главный враг уже не Германия – с ней в марте 1945-го всё понятно, а США. Штирлиц борется не с Гитлером, а с Даллесом. Это кино о том, как мировая война без паузы перетекла в холодную.

Корейская война – послесловие к Второй мировой и первая битва холодной.

Эта война – и наша тоже.

Впервые с обеих сторон использовались реактивные истребители – МиГ-15 и F-86 Sabre. В небе Кореи русские и американцы воевали друг против друга. Участие советских граждан в боевых действиях секретили, тогда как с противоположной стороны формальности в виде одобрения ООН были соблюдены. За южан воевали не только американцы, но контингент из добрых полутора десятков стран: Франция, Великобритания, Бельгия, Голландия, Греция, Таиланд, Эфиопия, Новая Зеландия, Индия, Австралия, Филиппины, Колумбия, Канада. За северян вступился Китай, подав своё вмешательство как порыв миллиона добровольцев. Демилитаризованная Япония фактически приняла участие в войне на стороне своего недавнего врага – США: японские офицеры помогали информацией и картами, участвовали в работе штабов, принимали участие в боевых действиях. Япония стала тыловой базой Штатов. Командующий контингентом ООН Риджуэй заявил: если бы не помощь Японии, американцы не продержались бы в Корее и трёх месяцев.

Хроники той войны порой звучат сюрреалистично: «В марте 1952 года китайские лётчики сбили в Корее истребитель южноафриканских ВВС».

Осенью 1950 года двое американских пилотов, заблудившись в небе, обстреляли аэродром Сухая Речка в Приморье, в Хасанском районе, между селом Перевозным и станцией Кедровой. В ясную погоду из бухты Перевозной прекрасно виден Владивосток, до которого по прямой через Амурский залив каких-то тридцать километров.

На Сухую Речку только что перебросили авиаполк, вооружённый американскими ленд-лизовскими «кингкобрами», уже порядком устаревшими. 8 октября в небе показались два реактивных истребителя-бомбардировщика Lockheed F-80 Shooting Star, которыми управляли Олтон Квонбек и Ален Дифендорф. Снизившись над аэродромом, они открыли пулемётный огонь. В готовности находилось только дежурное звено, но команду на взлёт не дали: то ли по растерянности, то ли для того, чтобы не обрекать пилотов на сбитие при взлёте. Да и догнать американцев на поршневых машинах всё равно не получилось бы. Обошлось без жертв, но в результате двух заходов «шутинг старов» было повреждено семь машин. Из людей никто не пострадал – порой пишут о якобы засекреченных жертвах налёта, но эти слухи ничем не подтверждаются.

Главный пожар пришлось тушить не аэродромной команде, а дипломатам. Правительство США признало вину в нарушении границы, объяснив инцидент аэронавигационной ошибкой и заверив, что виновные понесут наказание. Споры о том, была ли это ошибка или провокация, идут до сих пор. Сторонники первой версии указывают: война в Корее началась недавно, местность американцы знали плохо. В 1990 году сам Квонбек писал в «Вашингтон пост»: «Снизившись до трёх тысяч метров, через просвет в облаках я увидел, что мы находимся над рекой в долине, окружённой горами… По пыльной дороге… шёл грузовик. Мы решили догнать его и вышли на аэродром. Это было похоже на аэродром Чхонджин, который мы видели на крупномасштабной карте… Фотографий и детальных карт объектов не было». Есть сторонники и у версии о провокации. Лётчик Владимир Забелин, служивший на Сухой Речке, говорил: погода стояла ясная, а контуры берега совсем не похожи на Чхонджин.

Наказали американских лётчиков или нет – тоже вопрос. Квонбек после двадцати двух лет службы в авиации работал в ЦРУ и в комитете Сената по разведке, его напарник Дифендорф отслужил тридцать три года. Кого точно наказали, так это наших: командира полка, заместителя и начальника штаба судили и понизили в должности за «слабое воспитание личного состава». Были и другие следствия ЧП: ускорили переучивание лётчиков на переброшенные из Подмосковья МиГ-15, усилили противовоздушную оборону. Уже в декабре 1950-го на юге Приморья был сбит американский разведчик RB-29.

Сухую Речку законсервировали в конце 1950-х. На смену поршневым машинам пришли реактивные, им были нужны другие площадки. Поле заросло травой и кустами, об аэродроме напоминают несколько развалин и сама идеальная ровность площадки. В стороне – речка (действительно суховатая), станция Кедровая, неэлектрифицированный железнодорожный путь. Пыхтя соляровым выхлопом, идут в сторону недалёкой корейской границы товарняки.

Война прокатилась до самого юга Кореи. Сначала северяне заняли весь полуостров, кроме Пусанского пятачка; пришлось вмешаться США – американцы удержали последний плацдарм и высадили десант в тылу северян у Инчхона. Война покатилась на север – до границ Китая и СССР. Вмешался Мао, не желавший иметь американские войска у порога. 25 октября 1950 года в боевые действия включились «добровольцы» маршала Пэн Дэхуая. Война снова двинулась на юг. Китайцы, показав завидную выносливость и тактическую грамотность, разгромили 1-ю дивизию морской пехоты США, отбив обе корейские столицы – Пхеньян и Сеул.

В ноябре того же года после просьб правительств КНДР и КНР в войну вступил советский 64-й истребительный авиакорпус (авиация северян, состоявшая из немногочисленных поршневых Як-9, Ил-10, Ла-9, уже была разгромлена). Наши лётчики оказались в небе Кореи спустя несколько недель после атаки на Сухую Речку; нельзя исключать, что инцидент ускорил принятие решения о переброске «ограниченного контингента» на китайские аэродромы. Наши «миги» защищали не только КНДР, но и границы СССР от новых провокаций или недоразумений. Во Владивостоке ввели затемнение, ночью выли сирены и шарили по небу лучи прожекторов, в небо поднимали аэростат, в городе появились зенитные батареи, на окна клеили кресты из газетных полос.

Участие советских ВВС в боях с американцами держали в тайне, пусть это был секрет Полишинеля. Советские истребители базировались на китайских аэродромах и не имели права пересекать линию фронта. Бои шли только над территорией, занятой северянами. Русские вновь воевали у реки Ялу, но теперь не с японцами, а с американцами. Фактически наша авиация выполняла функции ПВО, прикрывая объекты и коммуникации северян. «Даже на складах мы не имели ни одной бомбы, ракеты, бака для зажигательных смесей или другого оружия, которое можно было бы отнести к разряду наступательного», – вспоминал генерал Лобов. Наших авиаторов маскировали под китайцев и корейцев. Самолёты имели корейские опознавательные знаки, лётчики носили китайскую форму. В полёт не брали документов, но брали шпаргалки, чтобы переговариваться по-корейски. «Во время учебных полётов дело обстояло более-менее нормально, но в бою корейская грамота улетучивалась из головы, и радиообмен шёл исключительно на русском», – вспоминал Сергей Крамаренко, ставший в небе Кореи Героем Советского Союза. Господству американцев в воздухе пришёл конец. 12 апреля и 30 октября 1951 года вошли в историю американской авиации как «чёрный четверг» и «чёрный вторник». «За “чёрную неделю” с 22 по 27 октября 1951 года нам удалось сбить 20 В-29. Более “крепости” в зону действия “мигов” не лезли. Корейские сёла и города были спасены от ковровых бомбардировок. Мы же стали презрительно называть В-29 летающими сараями», – писал Крамаренко. И ещё: «Считаю, своим участием в боевых действиях в начале 1950-х годов мы остановили третью мировую войну. Наши лётчики разгромили стратегическую авиацию США, показав, что В-29 лучше не соваться на территорию СССР». Долину пограничной между Китаем и Кореей реки Ялуцзян американцы прозвали MiG Alley. Дневные полёты их бомбардировщиков прекратились.

Одной из авиадивизий, воевавших в Корее, командовал под псевдонимом «Крылов» трижды Герой Советского Союза Кожедуб. В его облике есть что-то общее с Гагариным: невысокий, открыто, «по-детски» улыбающийся; сложно поверить, что это самый результативный истребитель. Ещё над Берлином Кожедуб сбил двоих американцев, по ошибке его атаковавших (приняли «лавочкин» за «фокке-вульф»). После разбора пилоту будто бы сказали: «Эти победы пойдут в счёт будущей войны». И вот она началась; один из лучших асов корейского неба Евгений Пепеляев так вспоминал Кожедуба: «Его спокойный низкий голос с КП дивизии при выполнении боевых вылетов… придавал лётчикам… уверенность… Часто во время групповых воздушных боёв с КП был слышен его уверенный подбадривающий голос: “Бей гадов”, “Бей интервентов”». Самому Кожедубу совершать боевые вылеты запрещалось, но есть легенда, что на самом деле он, конечно же, летал, сбивал и якобы даже сам был сбит, выпрыгнул с парашютом, был спасён китайцами…

Другой дивизией командовал дважды Герой Алексей Алелюхин. Заместителем Кожедуба был ещё один дважды Герой – Виталий Попков, командир «поющей эскадрильи» под названием «Комсомолец Дальстроя» (построена на средства, собранные колымчанами), прототип Маэстро и одновременно Кузнечика в фильме Леонида Быкова «В бой идут одни старики». Сбивший на Великой Отечественной свыше сорока немцев, в Корее Попков уничтожил четыре самолёта и принудил B-29 к посадке.

Всего 64-й корпус сбил 1097 самолётов противника, потеряв 110 лётчиков и 319 самолётов. Общие потери СССР в Корее составили 315 человек.

Самым результативным в мире пилотом реактивной истребительной авиации стал Николай Сутягин, одержавший в Корее не меньше двадцати двух побед. Хорошо, что асы той войны Пепеляев и Крамаренко дожили до времён, когда обо всём стало можно говорить вслух, и опубликовали мемуары. Есть потрясающая фотография: 2018 год, Крамаренко едет в московском метро (кто-то снял и выложил в интернет). Сухой прямой старик в генеральском мундире, с тростью, сидит и смотрит перед собой – один из лучших реактивных асов в истории[41].

Корейская война могла превратиться в третью мировую. Генерал Макартур настаивал на применении ядерного оружия. Возможно, Америку остановила непредсказуемость реакции СССР, в 1949 году испытавшего атомную бомбу.

Затяжная позиционная война завершилась «худым миром» в Пханмунджоме, где 27 июля 1953 года заключили соглашение о прекращении огня. Представители Южной Кореи ставить подписи отказались, Ли Сын Ман настаивал на продолжении войны. От Севера подпись поставил северокорейский генерал Нам Ир (в будущем маршал, министр иностранных дел КНДР, а в прошлом – советский гражданин, декан пединститута в Узбекской ССР). Несостоявшаяся мировая закончилась непонятно чем; обе стороны считают, что победили, обе по-своему правы. Начатая на рассекшей Корею 38-й параллели война завершилась там же. В Москве надеялись на реализацию в Корее китайского сценария 1949 года – не вышло. Цена «ничьей» – сотни тысяч погибших, разрушенная страна (Сеул четырежды переходил из рук в руки, Пхеньян отстраивали заново). Поэтому есть и противоположный взгляд: обе стороны проиграли. Война ничего не решила, лишь закрепила раскол между Севером и Югом. 1945-й и 1953-й годы определили конфигурацию поляризованной Кореи: коммунистический Север, не предавший идеалов даже после того, как их забыл разделившийся сам в себе[42] «большой брат» Советский Союз, и рыночный прозападный Юг.

27 июля 1953 года американский лётчик Ральф Парр сбил над территорией Китая самолёт Ил-12, на котором из Даляня во Владивосток возвращались офицеры ТОФ. По одной версии, пилоту «сейбра» не хватало десятой победы, чтобы стать «двойным асом», по другой – американцы считали, что на самолёте летит командование Тихоокеанского флота. Погибли все находившиеся в Ил-12: шестеро членов экипажа и пятнадцать пассажиров. Пханмунджомское соглашение было подписано, когда самолёт находился в воздухе. Два дня спустя у берегов Приморья, в районе острова Аскольд, пара МиГ-15бис сбила американский разведчик RB-50 с пятнадцатью военнослужащими на борту.

Корейская война и знакомство с американским опытом подтолкнули наших конструкторов к созданию десантного вертолёта Ми-4, потомок которого – знаменитая «восьмёрка», и более вместительного Як-24.

Среди жертв Корейской войны был старший сын Мао Цзэдуна – Мао Аньин, под именем Сергея Маева участвовавший в Великой Отечественной. Его мать расстреляли японцы, мальчик попал в СССР; детдомовец, суворовец, лейтенант-танкист, он брал Варшаву, Прагу, Будапешт. После Победы просился на родину – продолжать борьбу против японцев; Сталин на прощание подарил ему именной револьвер. В 1950-м двадцативосьмилетний генерал погиб на реке Ялу при попадании в штаб американской бомбы. Маршалу Пэн Дэхуаю, повинившемуся перед вождём, Мао ответил по-сталински: «Неужели оттого, что он – мой сын, он не может погибнуть во имя общего дела народов Китая и Кореи?» (В 1966 году, во время «культурной революции», маршала, не раз критиковавшего Мао, арестовали; в 1974 году он скончался в заключении, в 1978-м реабилитирован посмертно.)

Пикассо посвятил той войне картину «Резня в Корее» (1951). Она известна куда меньше «Герники», в Южной Корее была запрещена к показу вплоть до 1990-х годов. На ней изображены беременные женщины, стоящие с детьми у братской могилы, и люди в доспехах, готовящиеся их убить. Считается, что тем самым Пикассо осудил военные преступления американцев в Корее против гражданского населения – «бойню у деревни Ногылли» или «Синчхонскую резню» 1950 года.

В 1953–1954 годах советский художник Пен Варлен, родившийся в 1916 году в Приморье в корейской семье (имя звучит почти как «Поль Верлен», в оригинале чуть иначе: Пён Воллён), работал в Пхеньяне, ещё лежавшем в руинах, помогал восстанавливать обучение в Художественном институте. Среди его картин – «Портрет Ким Ир Сена», «Дождливый день в Пхеньяне», «Праздник освобождения в Пхеньяне», «Освобождение Северной Кореи», «Репатриация северокорейских военнопленных в Пханмунджоме» (на картине видно, что пленные срывают с себя одежду, выданную американцами, отказываясь возвращаться на родину в ней).

На корейско-корейской границе, в «демилитаризованной зоне» всего-то в полусотне километров от Сеула, продолжается 1953 год. По разные стороны стоят молчаливыми изваяниями худощавый северокореец в форме, напоминающей старую советскую, и дюжий американец. На расстоянии не то что выстрела – прыжка. Их лица непроницаемы. Когда они встречаются взглядами, в воздухе проскакивают электрические разряды. Огонь прекращён, но не погашен; здесь, где сохранился реликтовый кусочек железного занавеса, соприкасаются антимиры. Чувствуется напряжение настоящей жизни, нерва истории, а не глобального Голливуда вперемешку с Диснейлендом. Больше таких мест на Земле нет.

Монастырь чучхе

КНДР, отметившая в 2018 году семидесятилетие, живёт уже дольше, чем Советский Союз, и распадаться не собирается. Проект, как к нему ни относись, удался.

В мире есть слабо соотносящийся с реальностью, но устойчивый миф о КНДР – кровавой восточной диктатуре.

Пропаганда, как теперь ясно, свойственна вовсе не только «тоталитарным» обществам; не убеждён, что пхеньянская пропаганда в меньшей степени соответствует действительности, нежели антипхеньянская. Однако последней (часто дикой до смешного – со всеми этими разрываниями собаками и расстрелами из миномёта) в «цивилизованном мире» почему-то принято безоговорочно верить, первой – столь же безоговорочно не верить.

Несколько цитат из сочинений Ким Чен Ира – почти наугад.

«Великий вождь товарищ Ким Ир Сен сказал, что надо заменять траву на мясо. Это действительно мудрые слова. Нам следует заменять не только траву на мясо, но и кукурузу на рыбу… Вот это и есть современная наука, современная цивилизация».

«В хореографическом творчестве Ансамбля песни и танца КНА заметного прогресса не видно. Этот ансамбль после создания хореографической композиции “Мой станковый пулемёт” не дал до сих пор заметного хореографического произведения».

«В обществе произошёл “компьютерный бум”, и нарастает стремление освоить знания компьютерной техники. Это очень хорошее дело… Теперь, в эпоху компьютера, “неграмотными” являются несведущие в компьютере… Когда речь идёт о пользовании компьютером, некоторые работники сейчас ограничиваются только умением находить нужные данные и набирать на клавиатуре. Однако главное не в этом».

«Американская шумиха вокруг “ракетной угрозы”, якобы исходящей от нашей страны, совершенно беспочвенна, это не более чем софистика, нацеленная на прикрытие амбиций тех, кто стремится к установлению своего глобального господства… Наша ракетная программа имеет исключительно мирный характер, никому не угрожает. Реализация мирной ракетной программы – это наше неотъемлемое суверенное право. Всему миру известно, что не мы угрожаем США, а США, оккупировав половину нашей страны своими вооружёнными силами, держат нас под постоянной угрозой… На добро ответить добром, на жёсткость сверхжёсткостью – такова наша неизменная позиция».

«Предлагается, чтобы люди приветствовали друг друга не рукопожатием, а поклоном головы – по-корейски… Способ приветствия рукопожатием заимствован из Европы, он не хорош и с гигиенической точки зрения… Следует всемерно поощрять корейские правила этикета».

Не буду утверждать, что речи вождя объективно отражают картину жизни в КНДР, но к реальности они имеют всё-таки большее отношение, чем западные «страшилки».

Я смотрел на эту страну с севера – из-за пограничной реки Туманной, с юга – с 38-й параллели. В самой КНДР был четырежды. Это небогатая страна, но качество жизни – понятие относительное; для одних это возможность отдыхать у чужого тёплого моря, для других – уверенность в том, что наше дело правое.

В любом случае уровень жизни в КНДР растёт, это не только моя оценка. Ужастики о голоде, лагерях и массовых расстрелах имеют примерно такое же отношение к действительности, как рассказы советских диссидентов на Западе о том, что в СССР едят младенцев, или нынешние страхи московских политологов по части «китайской угрозы» для Дальнего Востока.

Кореевед Андрей Ланьков доказывает: не будучи признанными официально, де-факто в Северной Корее давно и успешно бытуют рыночные отношения. При Киме Втором рынок терпели как неизбежное зло, при Третьем стали поощрять. Страна живёт в режиме государственно-частного партнёрства: фирмы регистрируются как казённые предприятия. «Практика работы под государственной крышей… является стандартной для нового северокорейского бизнеса», – пишет Ланьков. Появилась даже своя буржуазия. Так что представление о КНДР как о стране коммунистической и антирыночной давно устарело. В 2002 году северокорейские газеты лишились лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», в 2012-м с главной площади Пхеньяна исчезли портреты Маркса и Ленина.

Пусть Северная Корея беднее Южной, но вот вопрос: как в условиях многолетней блокады Пхеньян смог выжить, создать ядерные ракеты, показать, кроме шуток, экономический рост? Даже ужесточение санкций не привело к социально-экономической нестабильности или волнениям. Доктор экономических наук, кореевед Светлана Суслина пишет: нельзя однозначно сказать, кто выиграл в гонке Севера и Юга, потому что неизвестно, каким бы вышел результат, будь страны поставлены в равные условия. В основе успеха Юга – внеэкономические причины; ни одна азиатская страна не имела столь крупных инъекций иностранного капитала, как этот американский плацдарм.

«Чучхе» («чу» – «хозяин», «чхе» – «тело, сущность») – термин старинный, не переводящийся одним словом. Тут и самобытность, и традиция, и «опора на собственные силы», как чаще всего передают по-русски суть чучхе; корейский национал-консерватизм, сплавивший конфуцианскую этику с марксизмом. «Жить по-нашему!» – говорил Ким Чен Ир. «Не завидуем никому на свете!» – написано на северокорейской купюре.

Как ни странно, идеи чучхе актуальны для России. Весь советский проект можно рассматривать как русское чучхе. Распад Советского Союза ненадолго изменил отношение к русским в мире, но вскоре всё вернулось на круги, предначертанные историей и географией. Вокруг России снова строится железный занавес; не все снаружи и внутри понимают, что он может быть не губительным, а спасительным. Пресловутое импортозамещение, причём не только в материальном плане, – вполне в русле идей чучхе. В мире есть всего несколько стран, которые могут позволить себе чучхе; Россия – одна из них. Просто потому, что у нас есть всё – от Балтики и Чукотки до металлургии и космодрома «Восточный»; всё, кроме, может быть, кофе.

Чуточку понятнее для внешнего мира мог бы сделать Северную Корею встряхнувший планету коронавирус. Эта страна давно живёт в режиме самоизоляции, боясь проникновения заразы извне; соблюдает социальную дистанцию с миром, носит маску, которую в 2020 году надело и всё так называемое открытое общество.

Малым странам неизмеримо труднее, но КНДР держится. У северян были времена сложнее, чем сейчас, – в ту же Корейскую войну или в 1990-х, когда распался СССР, умер Ким Ир Сен и случился неурожай. Но и в условиях блокады они сумели выжить и сохранить суверенитет, наладить систему жизнеобеспечения – от образования и науки до медицины и армии, добиться впечатляющих по любому счёту успехов вплоть до космических пусков и атомного оружия, что по силам считаным государствам Земли.

Специфика, конечно, есть; нелепо отрицать культ личности (вовсе не обязательно создающийся исключительно сверху). Значки с вождями, которые северокорейцы носят у сердца, не продаются, но всё ли должно продаваться? В 1997 году в КНДР ввели своё летоисчисление, берущее начало с 1912 года – рождения Кима Первого. Чересчур? Но правда: где Корея – и где Рождество Христово?

Лишь последние семьдесят с небольшим лет Пхеньян независим. Ким Ир Сен так вспоминал японскую оккупацию: «Корея была в буквальном смысле слова сущим адом… Корейцы жили не человеческой, а рабской невыносимой жизнью… Я бывал в разных местах мира и повидал немало стран, бывших в прошлом колониями, но нигде не видел такого жестокого империализма, который лишал бы другую нацию даже языка и фамилии». В 1950–1953 годах страна пережила страшнейшую войну. Здесь помнят и американский напалм, и биологическое оружие. Дело прошлое? Нет. Буш-младший включает КНДР в «ось зла», развесёлые голливудские кинематографисты снимают «Интервью» об убийстве Ким Чен Ына. Вот историко-информационный контекст, в котором живёт КНДР и вне которого нельзя понять политику чучхе. У северян есть причины не доверять ни заморским, ни заокеанским соседям. Они живут по принципу «Хочешь мира – готовься к войне». «Можно обойтись без конфет и печенья, но нельзя без патронов и оружия», – сказал Ким Чен Ир. КНДР ни на кого не собирается нападать, корейцы хотят жить в своей стране по-своему. В случае атаки извне вся республика станет Брестской крепостью.

В 1968 году северокорейцы захватили у своих берегов американский корабль-разведчик «Пуэбло». На борту находились восемьдесят три человека, один был убит при штурме. Штаты пригрозили отобрать «приз» силой и выслали в закипающее Японское море две авианосные группы. Командующий ТОФ адмирал Амелько отправил к корейским берегам корабли и подлодки, в воздух поднялись ракетоносцы. Ким Ир Сен заявил: на возмездие Корея ответит возмездием, на тотальную войну – тотальной войной. В итоге США пришлось сочинить едва ли не единственную в своей истории извинительную ноту, чтобы вернуть хотя бы пленных. «Пуэбло», официально до сих пор числящийся в составе флота США, стоит в центре Пхеньяна на набережной Тэдона как плавучий музей, а ведь тогда у КНДР ещё не было ракет.

Американские бомбы падали на Пхеньян – или корейские на Вашингтон? Япония оккупировала Корею – или Корея Японию? Это в Корее бывали японские, русские, американские, китайские войска – не наоборот. Мы говорим о многополярном мире, об альтернативности путей развития – КНДР демонстрирует эту альтернативу. Не единственную, конечно. но не следует лезть в чужой монастырь со своим уставом.

Ядерная программа КНДР началась одновременно с нашей перестройкой. По словам востоковеда Георгия Толорая, Ким Ир Сен уже после первой встречи с Горбачёвым в 1985 году отнёсся к последнему настороженно и начал создавать ядерное оружие как гарантию безопасности. В 1990 году, когда СССР установил дипломатические отношения с Южной Кореей, Ким Ир Сен отказался принять главу советского МИДа Шеварднадзе, а пхеньянский коллега последнего Ким Ён Нам заявил: «Вы нас бросаете, а раз так, мы будем создавать ядерное оружие».

КНДР не измерить общим аршином. Доктор исторических наук Сергей Курбанов: «Рассматривать проблему прав человека в Северной Корее с точки зрения истории и культуры западной цивилизации не представляется корректным… С точки зрения как властей, так и граждан КНДР, в этой стране восточноазиатской культуры нет нарушений прав человека». Права человека в западном понимании оказываются для КНДР вторичными: главное – независимость государства, без которой всё остальное теряет смысл. В Конституции КНДР, помимо прав, прописаны обязанности граждан. Среди них – «защищать сплочённость народа и идейное единство», «повышать революционную бдительность»…

Сколько раз мы слышали, что КНДР не выдержит изоляции и развалится, что политика Кимов неэффективна, что Пхеньяну следует отказаться от ядерной программы – а Корея выстояла. К ней боятся применить югославский, иракский, ливийский сценарии. Может быть, потому, что корейцы усвоили: заигрывать с Западом, верить Западу – нельзя. Стокгольмский синдром на противоположном конце евразийской диагонали не действует. И вот мы видим, как в 2018 году всемогущие США пошли на переговоры с КНДР. Политика Пхеньяна – гнуть свою линию – себя оправдала.

Воссоединение Кореи под вопросом. Иногда кажется, что ни Север, ни Юг не верят в объединение, о котором столько говорят. Если понимать нацию как общность не кровную, а социально-культурно-политическую, то следует признать: в Корее кристаллизуются две нации. Северяне и южане расходятся всё дальше; выросло несколько поколений, для которых два корейских государства – данность. 38-я параллель из границы географической превратилась в ментальную.

Лингвист Валерий Сухинин: «Использование “северокореизмов” в южной аудитории либо “южнокореизмов” в северной, как правило, негативно воспринимается собеседниками… С учётом взаимного дипломатического непризнания Пхеньяном и Сеулом друг друга особенно осторожно следует обращаться с самоназваниями государства (Корея – Чосон на Севере и Хангук на Юге)». Лингвист Татьяна Мозоль: «Отмечаются существенные различия в северокорейском и южнокорейском языковых вариантах… Согласно исследованию, проведённому среди северокорейских перебежчиков в Республике Корея, большинство из них (71,9 %) испытывали трудности из-за языковой разницы, причём эта разница оказалась серьёзнее, чем они предполагали (52,9 %). Почти половина респондентов (44,8 %) ответили, что сначала они “совсем” или “почти” не понимали южных корейцев». Предпосылкой для языкового расхождения стало различие северных и южных диалектов, потом вмешались иные факторы. В южно-корейском варианте больше заимствованных слов, главным образом английских. Появились такие слова, как «кредитная карта», «интернет-банкинг»… В КНДР – своя лексика: «собрание для подведения итогов», «передовик», «пхеньянская скорость»… Мозоль: «На Севере и Юге реализуется разная языковая политика, формируются разные языковые культуры, возникает большое количество безэквивалентной лексики, соотносящейся с разными социокультурными реалиями, что означает постепенное формирование более глубоких различий по сравнению с диалектными различиями одного языка». Иначе говоря, уже не совсем ясно, считать северокорейский и южнокорейский различными диалектами одного языка или это уже разные языки.

Отчаянный Давид с ядерной пращой идёт своим путём.

Горячий лёд Уссури

В Пекине есть военный музей. Техника под открытым небом: «тридцатьчетвёрки», приползшие в Маньчжурию в 1945-м и потом воевавшие в Корее, бронированный «Цзисы» – ЗиС-110 (Сталину сказали, что Мао ездит на американском джипе, вождь подарил председателю правильный – советский автомобиль); «миги», «сейбры»…

Вот и он: танк Т-62, похожий на старого умного краба.

Международные смотрины Т-62 прошли в Чехословакии в 1968 году. Через год случился Даманский, но воевать по-настоящему танк начал позже, в Афганистане. Прошёл все ближневосточные и постсоветские конфликты вплоть до войны 2008 года в Грузии.

Человек по имени Демократ Леонов, судьба которого связана с судьбой стоящего в пекинском музее танка, в 1969-м был полковником, начальником 57-го (Иманского) погранотряда в Приморье.

Ещё в XIX веке Россия, вступая во владение восточными территориями, добилась проведения линии границы на Уссури по урезу воды у китайского берега, хотя обычно разграничение делают по фарватеру или середине русла. Так островок Даманский у китайского берега стал российским. И одновременно – миной замедленного действия.

До поры островок площадью меньше квадратного километра никого не волновал. Ни на нём, ни в округе никто не жил. Граница здесь почти не контролировалась. Эти места даже теперь – глушь.

К 1960-м дружба между Китаем и хрущёвским СССР дала трещину. «Маоистская клика» клеймила «советских ревизионистов», и наоборот. Вместо «Русский с китайцем – братья навек» зазвучал глумливый молодой Высоцкий: «Возле города Пекина ходят-бродят хунвейбины…», «Мао Цзэдун – большой шалун…» На севере Приморья воссоздавали погранотряд, оборудовали границу. Заставу Нижне-Михайловка построил в 1964 году Иван Стрельников, ставший её первым начальником. В 1967 году Виталий Бубенин, прослуживший некоторое время заместителем Стрельникова, построил и возглавил соседнюю заставу – Кулебякины Сопки. Зимой Даманский стали обходить советские пограничные наряды, что было использовано как повод для конфликта. На острове начали появляться китайские крестьяне, рыбаки. Наши их выдворяли. Стрелять было запрещено – выдавливали плечами, применяли «тактику живота», дрались стенка на стенку, применяли дубины и дедовские рогатины. Хроникальные кадры, запечатлевшие эти стычки, вошли в «Зеркало» Тарковского. В феврале 1968 года произошло настоящее ледовое побоище – сошлось около тысячи человек. По версии КНР, советский БТР задавил четверых китайцев, но до открытия огня не дошло. «Фактически мы готовились к… вторжению на нашу территорию», – вспоминал Бубенин. И всё-таки того, что случилось в воскресенье 2 марта 1969 года, никто не ожидал.

В тот день у Даманского заметили группу нарушителей. Стрельников, предупредив по телефону Бубенина и попросив о помощи, выдвинулся с личным составом к острову на трёх машинах – ГАЗ-69, БТР, ГАЗ-63. Погранцы вышли на лёд, не снимая автоматов с плеч. Думали: может, снова дойдёт до рукопашной… Не знали, что ночью на острове залегла засада.

Сохранились три снимка, сделанные фотографом особого отдела рядовым Николаем Петровым за несколько минут до гибели. Первый: нарушители на льду Уссури. Второй: к ним идут пограничники во главе со Стрельниковым, чтобы заявить протест. Третий: китайский командир поднимает руку…

Это был не бой – расстрел. Пограничники из групп Стрельникова и Рабовича не успели сделать ни одного выстрела. Раненых китайцы добили ножами. Из двух групп чудом спасся только рядовой Серебров – раненного, его случайно не убили.

Пограничники третьей группы, ехавшие на ГАЗ-63 и отставшие, приняли бой. Стрелок Абзалдин Бикузин рассказывал: «Пули свистят, кажется, что стреляют со всех сторон. Мы находились на южной оконечности острова, почти на открытом месте. Рассредоточились, залегли. Страха не было совсем. Никто не паниковал. Рядом со мной, метрах в трёх, убило бойца… По мне бил снайпер: только высуну голову – выстрел… До противника было недалеко, меньше 200 метров. Всё было прекрасно видно, я стрелял из автомата короткими очередями. На нас пошла цепь китайцев, начали окружать, Бабанский дал команду отползать с открытого места. Патроны кончались. Мы тогда больше 25 патронов в магазин не заряжали. У кого был один магазин, у кого – два, то есть максимум по 50 патронов на человека». Младший сержант Бабанский вспоминал: «Через 20 минут боя из 12 ребят в живых осталось восемь, ещё через 15 – пять…» Группу Бабанского уничтожили бы, не примчись на помощь старший лейтенант Бубенин с бойцами. Обогнув остров на бэтээре, Бубенин зашёл китайцам в тыл, расстреливая и давя живую силу. Когда машину повредили, раненый Бубенин вернулся на советский берег, пересел в БТР Стрельникова и снова помчался к Даманскому.

В то кровавое воскресенье погибло три десятка наших бойцов, но бой с многократно превосходящими силами регулярной армии КНР пограничники выиграли. Противник отступил. Только на острове остались две с половиной сотни убитых китайцев. Бубенин: «Батальон… при поддержке двух миномётных и одной артиллерийской батарей в течение двух часов жесточайшего боя не смог сбить с острова и уничтожить группу пограничников в 30 человек… На каждого из нас в среднем приходилось от 15 до 20 китайских солдат и почти одно орудие или миномёт. Примерно такое же соотношение в потерях… В это трудно поверить. Но это так».

СССР готовился к войне. Полковник-морпех Сергей Кондратенко, в 1969-м – курсант военного училища в Благовещенске (город отделён от Китая только нешироким в тех местах Амуром), рассказывал: «Наш первый курс оставляли на прикрытие границы. Ждали, что начнётся война. Я был командиром отделения, как сейчас помню: наш участок – от роддома до кафе “Золотой якорь”. По сигналу “Ураган 269” мы должны были занять позиции на набережной. Минут 15, наверное, продержались бы».

Второй бой произошёл 15 марта. С китайской стороны начался артиллерийский и миномётный обстрел. Потом пошла пехота.

Наши войска, стянутые к границе, в бой не вводили: это ещё не война – пограничный конфликт. Удар снова приняли на себя погранцы. Начальник погранотряда Демократ Леонов требовал от армейцев поддержки, те медлили, боясь ответственности (Москва ещё спала). Тогда полковник решил сам повести к Даманскому на помощь сражающейся мотоманевренной группе погранотряда четвёрку танков. Перестраховщики тут же, «на коленке», оформили передачу танков от армии в погранвойска КГБ. Заняв место командира в головном танке, Леонов двинулся к Даманскому. Танкам удалось отвлечь противника, пограничники получили возможность сменить позиции и вывезти раненых. Но танк Леонова подбили из гранатомёта. Когда полковник покидал машину, пуля снайпера попала ему в сердце.

Лишь к вечеру командующий Дальневосточным военным округом генерал Лосик отдал приказ нанести удар по территории Китая (Бубенин: «Наконец-то политическое руководство страны проснулось. В Москве наступило утро»). Артиллерийский полк и дивизион «Градов» ударили по Даманскому и китайским тылам, выжигая всё живое и неживое. «У нас был позывной “Сабля”. Пришёл приказ: “Сабля, огонь!” Вношу метеопоправку – ветер, температура, давление, быстренько рассчитываю… Нанесли удар с дистанции 17 750 метров в глубь китайской территории, по месту сосредоточения резервов личного состава, боеприпасов, техники, – вспоминал Вячеслав Качанов, тогда – старший вычислитель реактивного дивизиона. – За 20 секунд выпустили 440 снарядов. По данным разведки, в результате было уничтожено до полка пехоты, две артиллерийские батареи и одна миномётная».

Потери советской стороны в марте 1969 года составили пятьдесят восемь человек убитыми. Китайской, по разным оценкам, – от пятисот до трех тысяч.

Пятеро стали Героями Советского Союза: полковник Леонов, старший лейтенант Стрельников, младший сержант, армеец Владимир Орехов, старший лейтенант Бубенин, младший сержант Бабанский. Трое первых – посмертно.

На Даманском наши пограничники впервые после июня 1941 года приняли бой с регулярной армией сопредельной страны; впервые столкнулись две коммунистические ядерные державы, причём обе стороны стреляли из калашниковых, приняли боевое крещение БТР-60 и система «Град».

Перестрелки на Уссури продолжались; в августе случился бой у озера Жаланашколь на казахстанском участке советско-китайской границы, тоже с жертвами, хотя и не тех масштабов, что на Даманском. 10 сентября пограничникам запретили открывать огонь; Даманский заняли китайцы. Днём позже советский премьер Алексей Косыгин, возвращаясь с похорон Хо Ши Мина, приземлился в Пекине и встретился со своим китайским коллегой Чжоу Эньлаем. Было решено прекратить боевые действия, оставив войска на занятых позициях, и начать переговоры о демаркации. Де-факто это означало передачу Даманского Китаю. У нас об этом молчали, пока в 1991 году, перестав стесняться, не отдали Даманский Китаю уже официально. Теперь он зовётся Чжэньбаодао, что значит «драгоценный остров».

Об итогах пограничной войны 1969 года можно спорить: мы выиграли бой, но отдали остров. Или же Кремль путём уступки спорного и, прямо скажем, никчёмного островка избежал войны, заодно показав Китаю наши военные возможности? Ещё вопрос: сами китайцы точно знали, чего хотели?

Заставе Нижне-Михайловка присвоено имя Ивана Стрельникова, Кулебякиным Сопкам – Демократа Леонова. В начале марта здесь морозно, ясно. Внизу – Уссури в ледяном бронежилете, на горизонте – бурые сопки. Пустынный низменный противоположный берег – китайский. За излучиной реки – Даманский…

Для Бубенина 1969 год стал судьбоносным. Его заметил и запомнил председатель КГБ Андропов. В 1974 году именно майору Бубенину, служившему в Заполярье, Андропов поручил создание антитеррористического спецназа КГБ – группы «А», знаменитой «Альфы». Бубенин стал её первым командиром, прошёл Афган. Командовал Дальневосточным пограничным округом, создавал в Хабаровске пограничный институт, в отставку вышел генералом. Блестящую карьеру предопределили самоубийственно отчаянные рейды в тыл противника по льду Уссури. Внешне Бубенин не похож ни на Рэмбо, ни на генерала: невысокий, худощавый, в очках, интеллигентный…

Ещё одна судьба: первые репортажи с Даманского делал спецкор «Литературки» Александр Проханов, прибывший на границу между двумя мартовскими боями. Именно с этой горячей точки начался киплинговский путь «соловья Генштаба». Он вспоминал, как пережил на льду Уссури перерождение: «Я был… фрондёром… И моё бегство в леса, и мои связи, мои дружбы с московскими эзотерическими кружками, с безумными символистами, диссидентами… Они… сделали меня противником системы… И вот там, на Даманском… я понял, что речь идёт о большой войне… И это меня сотрясло. Я почувствовал себя включённым в историческую тенденцию, очень сложную, страшную для моей страны… Мне пришлось выбирать между моей страной и чем-то другим, что ей грозит. Я выбрал страну… Там был один молодой особист, пограничник… Нам хотелось… приблизиться к этим лёжкам кровавым, которые оставляли эти раненые пограничники. И мы с ним… вышли на этот лёд и поползли, не получив директив даже. И в момент, когда мы двигались рядом по этой реке, а лёд был достаточно толстым, но под ним гудела вода, рокотал этот гигантский восточный поток и нас сотрясал, я вдруг почувствовал какую-то поразительную солидарность с этим человеком, связанным с системой, госбезопасностью, армией, войной… Тот человек, который совсем ещё недавно казался мне нон-грата, профессия, которой пугали моих друзей… этот человек вдруг стал мне родным… И потом… на протяжении всей своей жизни мне приходилось выбирать между страной, родиной… и явлениями, связанными с истреблением, умалением, ослаблением государства. И я всегда выбирал государство». Интересно, что Проханов, как и во многом созвучный ему Юлиан Семёнов, никогда не вступал в КПСС, хотя не было журналистов с бо́льшим «допуском», в том числе заграничным.

Песню Яна Френкеля и Игоря Шаферана «Двадцатая весна» («Тишина на границе») исполнил в приграничном Имане, переименованном после Даманского в Дальнереченск, Иосиф Кобзон. 19 марта 1969 года «Литературная газета» опубликовала стихи Евтушенко «На красном снегу уссурийском», описывающие ужасное будущее в случае завоевания СССР Китаем:

…И родина наша им снится, где Пушкин с Шевченко —

изъяты,

Где в поле растёт не пшеница, а только цитаты, цитаты,

Где челюсти зверски хрустят, как морскою капустой, —

искусством,

Где луковки суздалей – в суп осьминожий для вкуса,

Где нету сибирской тайги, ибо всю её махом

Спилили на рамы портретов отца человечества —

Мао,

Где Буртова Нюшка[43] хрипит и под тяжестью корчится,

Таща на хребтине гранит для скульптуры Великого

Кормчего,

Где в седенького профессора – камнями, гнилыми

креветками,

Где месит Майя Плисецкая цементную жижу

балетками,

Где наших республик столицы под императорской

туфлею,

Где, словно к хвосту кобылицы, к хвосту самолётному —

Туполева,

Где жгут на кострах ошалело их низколобые тёмники

Чонгури Важи Пшавелы, гармошку Василия Тёркина,

Где Зыкину прямо со сцены – в промозглую сырость

барака,

Где рвут хунвейбины все струны с гитары Булата,

Где пляшут разгульно коней мохноногих подковы

По книгам Расула, Кулиева и Смелякова,

Где нищий, босой Шостакович бредёт по морозу

И где заставляют Андрея[44] не «Озу» писать,

а «Маозу»…

Евтушенко призывал к борьбе «за Русь и за веру», «за китайчат несмышлёных» – против «новых батыев»:

Но если накатят – ударит набат колоколен,

И витязей хватит для новых полей куликовых!

Написал о Даманском и Высоцкий:

…Что обидно! – этот самый миномёт

Подарили мы китайскому народу.

Александр Городницкий сочинил «Марш хунвейбинов»:

Если мы не дойдём до далёкой Москвы,

Значит, мы недостаточно любим Китай.

Приморские пионеры пели своё:

Малютка Даманский, закованный в лёд,

Полвека дозорную службу несёт,

Но мартовской ночью не ждал он врагов,

Не ждал он предателей с тех берегов.

Всю ночь перед боем на льду Уссури

Захватчики пили ханшин до зари,

Чтоб совесть в угаре хмельном утопить,

На чёрное дело себя вдохновить…

В 1972 году было решено убрать с карты Приморья едва ли не все нерусские названия, не только китайские, но и удэгейские, нанайские… Их заменили русскими, часто дежурно-безвкусными, тогда как многие старые топонимы удивительно красивы. Некоторые в ходу до сих пор, как бухта Шамора (Лазурная) или река Суйфун (Раздольная) – их не запретишь никаким указом. Хорошо, что не стали трогать Сихотэ-Алинь – кощунственно убивать такие слова, – что не переименовали Уссури в Куренцовку или Венюковку (при всём уважении), в Пограничную или Дальнюю.

Подбитый Т-62 Леонова остался на льду, рядом с китайским берегом. Наши хотели отбуксировать его обратно – не вышло; решили подорвать. В итоге осевший на дно танк выволокли из реки китайцы. Трофей стал новым геном в ДНК китайского военпрома: вскоре на свет появился танк WZ-122A San Ye – копия Т-62. А леоновская машина попала в музей. «Китайские пограничники, отражая русское вторжение, подбили этот танк…» – так объясняются события марта 1969 года на табличке.

Молчащий танк не похож на побеждённого: отремонтирован, покрашен, без внешних повреждений (на фото с места боя видно: гусеница сорвана, ходовая часть разбита), хобот пушки фаллически бодр. Железная память о странной короткой войне с мутными мотивами и двусмысленным итогом.

Сегодня российская власть не знает, что делать с памятью Даманского. В 2019 году, в дни пятидесятилетия конфликта, траурные мероприятия близ границы состоялись, но в бесшумном, полузакрытом режиме, чтобы не нервировать соседей-друзей. В редких телесюжетах почтили мужество павших и выживших, ни словом не упомянув Китай, как будто боевые действия велись с солдатами неустановленной страны.

* * *

Нашёл старый групповой снимок – выпуск Приморской высшей партийной школы 1957 года. Внизу – мой дед, участник хасанских боёв, в старомодных круглых очках. Вверху – Терентий Фомич Штыков, руководитель Приморья, бывший советский посол в Пхеньяне. В центре – Элеонора Рувимовна (Нора Романовна) Коварская, дочь писателя Фраермана, прототип Тани Сабанеевой из «Дикой собаки Динго». Фраерман, в юности партизанивший на Амуре, успел написать и о Корейской войне.

Удивительное ощущение: всё близко, всё рядом.

Слова

– Лес-то один не может стоять, – ровным голосом произнесла Евдокия. – Кто-нибудь должен по нему ходить, курлыкать, петь да перекликаться.

Без голосу лес-то засохнет, умрёт.

Олег Куваев

Живите в доме – и не рухнет дом.

Арсений Тарковский

Литература – способ осознания истории и географии.

Культурное освоение территории не менее важно, чем военное, административное, экономическое. Только та территория становится по-настоящему освоенной, которая переплавлена в слова, мелодии, образы. Равновеликий Невельскому присоединитель Сахалина к России – Чехов; Приморья – соразмерный Муравьёву-Амурскому Арсеньев.

Русской становится земля, где живёт русская речь. А приключения русского слова на берегах Тихого океана не менее увлекательны, чем подвиги Невельского и Арсеньева.

Герои

Каждый дальневосточный гений места – на вес якутского алмаза, колымского золота, уссурийского женьшеня.

Пушкин, отправляясь на последнюю дуэль, оставил на столе наброски о покорении Камчатки; стремился в Сибирь, в Китай. Вот три темы национальной истории, интересовавшие его более всего: Пётр, Пугачёв и освоение Дальнего Востока. Особенно занимала Пушкина «пионерско-индейская» сторона дела: завоевание, объясачивание… Дальний родственник поэта Василий Пушкин в 1644 году был назначен воеводой в Якутск. Прадед Ибрагим Ганнибал, попав после смерти Петра в опалу, был послан в Сибирь с (цитируем самого Пушкина) «препоручением измерить Китайскую стену», что бы это ни значило.

Гончаров сделал то, чего Пушкин не успел, – добрался до восточных пределов империи морем и вернулся обратно через бесконечную Сибирь.

Её прописывали в литературе декабристы, каторжане, ссыльные – Бестужев-Марлинский, Достоевский, Короленко… Чехов отправился на каторжный Сахалин добровольно. За ним пришёл офицер Арсеньев, через которого к Дальневосточью приобщился Пришвин. Между ними – моряки, военные, географы, дипломаты, бравшие на себя дополнительную литературную нагрузку.

Одним из первых писателей, не приехавших издалека, а родившихся на месте, стал Николай Матвеев (Амурский) – летописец Владивостока, автор «Уссурийских рассказов», родоначальник литературного клана, куда входят футурист Венедикт Март, поэт Иван Елагин, бард Новелла Матвеева…

В революционные годы Владивосток стал столицей футуризма. Кого только сюда не заносило: от поэтов Бурлюка, Третьякова и Асеева до режиссёра «Красных дьяволят» Перестиани и певца Алёши Димитриевича.

В 1930-х на восток шло два параллельных потока: комсомольско-романтический (режиссёры Довженко, Герасимов, Васильевы, писатели Фадеев, Гайдар, Фраерман, Диковский, Сельвинский) и опять же каторжный – назначением на Колыму: Шаламов, Домбровский, Нарбут.

Бамовско-геолого-туристская мода пришлась на 1960-е и 1970-е. Тогда же создавались геополитические романы Романа Кима и Юлиана Семёнова, эколого-таёжные детективы Бориса Можаева, геологические повести Олега Куваева.

В СССР каждый малый народ получил своего классика: Владимир Санги у нивхов, Григорий Ходжер у нанайцев, Джанси Кимонко у удэгейцев и так далее. Самым известным стал летописец Чукотки Юрий Рытхэу, в СССР издававшийся огромными тиражами, а в 1990-х оказавшийся почти забытым («Рытхэу» и значит «неизвестный»). Его последней, уже посмертной книгой стал «Дорожный лексикон» – словарик-эссе-воспоминание, лиричный, наполненный добрым юмором. Рытхэу перечисляет слова, которых не было в чукотском языке: абитуриент, автомобиль, баня, газета, дворник, евреи, кино, коррупция, математика, милиция, радио… В главе «Выборы» вспоминает о том, как в 1946 году уэленец Отке баллотировался в Верховный Совет, а земляки давали ему наказы: везти противотанковые ружья для охоты на китов и спирт вместо водки. В главе «Имя» пишет: «Наличие в мужском имени названия мужского полового органа не такая уж редкость в чукотском обиходе. Так, в педучилище со мной учился парень с ласковым именем Лелекай – Маленький Х…ёк, в Энемеленском совхозе в своё время был широко известен китобой Алелекэ – Бесх…евый… Пристальное внимание к таким якобы неприличным именам пришло с появлением русских». В главе «Колхоз» рассказывает, как эскимос Ашкамакин умудрился в порядке личной инициативы организовать колхоз на американском острове Святого Лаврентия. В «Арбузе» – о том, как юный Рытхэу, впервые увидев этот плод во Владивостоке и не зная, как его едят, швырнул арбуз в море.

Дальний Восток не породил большой литературы русского фронтира. Те же Гончаров, Чехов, Чернышевский находили своих героев в Центральной России. Здешние типажи, за которых ухватились бы Купер, Киплинг и Джек Лондон, прошли под радарами наших классиков; дядя Ваня и Обломов были понятнее и привычнее, чем адмирал Невельской, шкипер Гек, повстанец Янковский или авантюрист Бринер. Чехов на Сахалине подобных персонажей встречал: офицера, пассионария, уголовника и подвижника Ландсберга, эксцентрика Ювачёва (отца Даниила Хармса), Соньку Золотую Ручку, но не сделал их своими героями. Роль фронтира и Дикого Запада в XIX веке исполнял Кавказ, а не Дальний Восток, ещё не воспринимавшийся как полноценная часть России. И читающим, и пишущим ближе было то, что происходило в «основной» России. На Дальнем же Востоке русская жизнь только начиналась; большие писатели до поры обходились дорожными записками, не создав дальневосточного романа. Нужно было время для того, чтобы русское слово здесь прижилось и начало плодоносить.

Первого дальневосточного героя – Дерсу Узала – создал Арсеньев.

За ним пришёл Фадеев с партизаном Левинсоном.

Дальше – гайдаровский Кибальчиш, некрасовский капитан Врунгель, семёновский Штирлиц. Все эти герои имеют дальневосточные корни. Гайдар начал «Военную тайну» в Хабаровске в пору ожидания войны с Японией; Некрасов работал в «Дальморзверпроме» (поэтому главный враг Врунгеля – японский адмирал Кусаки, а поход «Беды» – травелог от слова травить – завершается на Камчатке); Юлиан Семёнов начал эпопею о забайкальском уроженце Штирлице с того, что заслал его в белый Владивосток.

Первая книга о Штирлице (тогда ещё Владимирове, взявшем псевдоним «Исаев») написана в 1966 году и называется «Пароль не нужен»; действие её происходит в Приморье, Хабаровске, Маньчжурии. У Штирлица – вереница прототипов от Блюмкина и Зорге до Шандора Радо, Абеля, Николая Кузнецова и даже брата поэта Сергея Михалкова – Михаила. Но первым стал некий молодой журналист, появившийся летом 1921 года в белом Владивостоке и назвавшийся Максимом Максимовичем. Осенью 1922 года, после занятия Владивостока Народно-революционной армией Уборевича, юношу вместе с последним видели в красноармейской форме, после чего «Максим Максимович» исчез. Писателю, востоковеду Юлиану Семёнову о нём рассказал в 1963 году другой писатель и востоковед (и к тому же спецслужбист) Роман Ким. Сам Семёнов, изучая историю Гражданской войны на Дальнем Востоке, нашёл в госархиве Хабаровского края любопытный документ – записку не то от комиссара Постышева к военачальнику Блюхеру, не то от Блюхера к командиру кавалерийского полка. В ней говорилось: во Владивосток переправлен «чудесный молодой товарищ» от ФЭДа – Дзержинского. Сопоставив факты, писатель решил: «Максим Максимович» и «чудесный молодой товарищ» – одно лицо. Фамилия его – загадка, но именно с него начался Всеволод Владимирович Владимиров, он же Максим Максимович Исаев, он же Макс Отто фон Штирлиц. Пароль ему не был нужен для связи с агентом Ченом, известным под именем «Марейкис». Главный прототип Чена – вышеупомянутый Роман Ким: востоковед, контрразведчик, «лубянский ниндзя». Ким родился во Владивостоке в 1899 году в семье активиста корейского антияпонского подполья, воспитывался в Японии, около 1922 года стал работать на ГПУ. Переводил Рюноскэ Акутагаву, написал комментарий к книге Бориса Пильняка «Корни японского солнца» под названием «Ноги к змее», где впервые рассказал русскому читателю о ниндзя и самурайском кодексе – бусидо. В 1937 году арестован по обвинению в шпионаже, чудом избежал расстрела; даже в тюрьме японист и дешифровщик работал на НКВД, опровергая тезис «незаменимых нет». Именно Ким, «советский Флеминг», стал основоположником отечественного остросюжетного политического детектива: «Тетрадь, найденная в Сунчоне», «Девушка из Хиросимы», «По прочтении сжечь»… Семёнов продолжил – и довёл жанр до блеска.

В «Пароле» появляются исторические персонажи – Блюхер (задумывался как главный герой, но Штирлиц перетянул всё на себя), Постышев, Уборевич, атаман Семёнов. Репрессированных Постышева, Блюхера, Уборевича реабилитировали за несколько лет до написания романа. Материалов было немного, но писатель нашёл консультантов: старого большевика Фёдора Петрова, генерала Штеменко, маршала Конева, служившего с Блюхером. Семёнов продолжил посмертную реабилитацию репрессированных средствами уже не юриспруденции, а литературы.

Согласно роману, в 1920 году Всеволод Владимиров под легендой ротмистра Максима Исаева работал в пресс-группе Колчака. Летом 1921 года Дзержинский направляет его во Владивосток. В ресторане «Версаль» Исаев познакомился с Сашенькой Гаврилиной, своей будущей женой, попутно утихомирив дебошира. Устроился в газету к редактору Ванюшину, знавшему Исаева по службе у Колчака. Осенью 1922 года, когда Владивосток занимали красные, Штирлицу приказали уйти за рубеж с белыми. У его любимой во Владивостоке в 1923 году родится сын Саша, тоже будущий разведчик, известный как Коля Гришанчиков (роман «Майор Вихрь»). Исаев прилежно разлагал белую эмиграцию в Харбине, Шанхае, Японии, после чего, обернувшись немецким аристократом Штирлицем, проник в верхушку партии Гитлера. Однажды Юлиану Семёнову в Польше рассказали о советском разведчике, внедрённом в окружение генерал-фельдмаршала Кейтеля. «Словесный портрет, данный польским товарищем, удивительным образом совпадал с описанием Максима Максимовича Исаева – покойный Роман Ким совершенно великолепно и очень точно обрисовал мне “белогвардейского газетчика”. Именно это и заставило меня допустить возможность “перемещения” Максима Максимовича в Германию».

Последнее задание по разоблачению неонацистов в ФРГ разведчик получил в 1967-м – в год смерти своего «крёстного отца» Романа Кима и выхода первого фильма о Штирлице, поставленного Борисом Григорьевым по «Паролю». Исаева сыграл Родион Нахапетов, которому съёмки запомнились покупкой во Владивостоке японского магнитофона (это потом, после успеха «Мгновений» Лиозновой, к Штирлицу навсегда приклеится облик Вячеслава Тихонова); Блюхера – Николай Губенко, бухарца Чена-Марейкиса, прикидывающегося корейцем, – Василий Лановой, японца Мацумото – Михаил Глузский, в тот же период игравший у Гайдая кавказца. Кино снимали в Приморье, в массовку брали матросов, призванных из Средней Азии: в закрытом Владивостоке 1960-х японцев и китайцев было не найти. Полвека спустя, когда Сергей Урсуляк снимал сериал «Исаев» по тем же книгам Юлиана Семёнова, до уже открытого Владивостока киногруппа не доехала – под него гримировали более доступный Севастополь. Это далеко не единственный пример; в фильме Василия Шлыкова «Риск без контракта» о перегоне иномарки из «Владика» в Москву обошлось вообще без Владивостока. Благо что «тойоту» играла действительно «тойота», причём редчайшая – «целика-камри» начала 1980-х.

Возможно, самый важный дальневосточный герой – Дерсу, этот первобытный коммунист, как определял его Арсеньев. Книги Арсеньева часто считают документом, минимально обработанным полевым дневником. Это далеко не так: Арсеньев преодолевал, перерастал документ, взлетая к вершинам художественной философской прозы. Дерсу серьёзно отличается от своего прототипа, кстати не единственного. Этот герой обладает развитым экологическим сознанием, до которого мы, просвещённые европейцы, не доросли до сих пор; Дерсу – критик технического прогресса в отсутствие нравственного; толерантный человек в самом хорошем смысле этого слова, дискредитированного сегодняшними гримасами тоталитарной толерантности.

Создание нового человека – сквозная тема советской литературы. Дальний Восток был настоящей лабораторией, где на рубеже стихий и культур творилась антропологическая алхимия. Появлялся новый русский человек – целеустремлённый, как Левинсон, несгибаемый, как Штирлиц, мудрый, как Дерсу.

Проводник-праведник, таёжный человек, живущий в гармонии с миром; волевой партизанский командир; герой-мальчишка, прозванием отсылающий к бомбисту, космисту, ракетчику Кибальчичу; капитан дальнего плавания; разведчик без страха и упрёка… Все они здесь – свои, в отличие от таких случайно завернувших на Дальний Восток персонажей, как Джеймс Бонд (Владивосток мелькает минимум в трёх романах бондианы, причём Флеминг проявляет удивительную осведомлённость в реалиях закрытого города – например, сообщая о военном аэродроме на Второй Речке), Робинзон Крузо и Лемюэль Гулливер.

Песня амурских волн

Песни и мелодии, написанные на Дальнем Востоке или в связи с ним, были, как правило, рождены войной; пули, как поёт Илья Лагутенко, переплавлялись в струны.

В Мукденском сражении родился великий вальс «На сопках Маньчжурии» капельмейстера Ильи Шатрова, с музыкой выводившего Мокшанский полк из окружения. По свидетельству приёмного сына Сталина Артёма Сергеева[45], в 1930-х вождь часто заводил пластинку с этим вальсом, повторяя слова «Но верьте, ещё мы за вас отомстим и справим кровавую тризну» (дореволюционный вариант текста на музыку Шатрова, написанный Скитальцем).

Поистине народной стала песня о последнем бое «Варяга» – «Наверх вы, товарищи, все по местам…». Автор стихов – австрийский поэт Рудольф Грейнц. Евгения Студенская перевела стихи на русский, семнадцатилетний воспитанник 12-го Астраханского гренадерского полка Алексей Турищев написал музыку.

В оригинале текст начинался так:

Auf Deck, Kameraden, all’ auf Deck!

Heraus zur letzten Parade!

Der stolze Warjag ergibt sich nicht,

Wir brauchen keine Gnade!

Была в песне и такая строфа:

От пристани верной мы в битву идём,

Навстречу грозящей нам смерти,

За Родину в море открытом умрём,

Где ждут желтолицые черти!

Эти строки десяток лет спустя вымарали, поскольку на Первой мировой Япония стала союзником России. Развившаяся тогда же германофобия привела к тому, что автора оригинального текста забыли. Широкому российскому читателю Грейнц известен по гашековскому «Швейку», где цитируются его глумливые стихи:

На виселице в приятной выси

Качается Эдуард Грей из породы лисьей…

Вальс, известный как «Амурские волны», написал во Владивостоке военный музыкант Макс Кюсс, страдая от несчастной любви к жене своего полкового командира. Сначала музыка называлась «Волны Амурского залива», прямо отсылая к Владивостоку. Позже название поправили и снабдили музыку текстом: «Плавно Амур свои волны несёт…» Так состоялся рейдерский захват владивостокской мелодии хабаровчанами.

По одной из версий, у агапкинского «Прощания славянки» тоже дальневосточные корни. Мелодия цитировавшейся Куприным в «Поединке» песни:

Ах, зачем нас отдали в солдаты,

Посылают на Дальний Восток… —

впоследствии будто бы превратилась в знаменитый военный марш. К «Прощанию славянки», как и к «Сопкам Маньчжурии», в разное время написано несколько вариантов текста; по-моему, лучше слушать эту музыку без слов.

В 1920 году во Владивостоке были написаны два стихотворения, ставшие широко известными песнями.

Первая из них, имеющая крайне запутанную историю с авторством, – «Марш дальневосточных партизан» («По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд…»).

Началось всё с того, что двадцатилетний Пётр Парфёнов, родом из-под Уфы, сменив в юности множество работ и обойдя полстраны, оказался в Приморье. Здесь он влюбился в гимназистку Веру Смага и посвятил ей стихи:

По долинам, по загорьям

Целый месяц я бродил.

Был на реках и на взморье,

Не жалея юных сил…

Шёл 1914 год. С началом мировой войны Парфёнов попал в Иркутское военное училище, где обнаружил, что под эти стихи удобно маршировать. Юнкера, чеканя шаг, хором распевали их; на какую мелодию – неизвестно.

В 1915 году знаменитый журналист Владимир Гиляровский опубликовал патриотические стихи «Марш сибирских стрелков» с тем же размером:

Из тайги, тайги дремучей,

От Амура, от реки,

Молчаливо, грозной тучей

Шли на бой сибиряки…

Эх, Сибирь, страна родная,

За тебя мы постоим,

Волнам Рейна и Дуная

Твой привет передадим!

Позже, в Гражданскую, белый полковник Баторин сочинил «Марш Дроздовского полка» – возможно, взяв стихи Гиляровского за образец:

Из Румынии походом

Шёл дроздовский славный полк,

Во спасение народа

Исполняя тяжкий долг…

Шли дроздовцы твёрдым шагом,

Враг под натиском бежал.

И с трёхцветным русским флагом

Славу полк себе стяжал!

Мелодию для марша дроздовцев написал (хотя есть те, кто в этом сомневается) в 1919 году Дмитрий Покрасс, подвизавшийся в ростовском варьете «Кривой Джимми». Всего год спустя он станет (вместе с братом Даниилом) автором «Марша Будённого», впоследствии – целого ряда знаменитых советских песен, включая «Дан приказ ему на запад…» и «Три танкиста».

Музыка ушла в народ; появился даже гимн махновцев, исполнявшийся на тот же мотив (впрочем, скорее всего, это позднейший новодел, а не песня времён Гражданской):

Махновщи́на, махновщи́на,

Ветер флаги твои вил,

Почерневшие с кручины,

Покрасневшие с крови.

По холмам и по равнинам

В дождь, и ветер, и туман

Через степи Украины

Шли отряды партизан…

Тем временем Парфёнов, получивший на мировой войне Георгиевский крест и печатавший стихи под псевдонимом Пётр Алтайский, оказался у красных, потом у белых, где дослужился до подполковника, и вновь у красных. В начале 1920 года он попал во Владивосток, где власть ненадолго взяли большевики. Ему – начальнику политотдела штаба Красной Армии Приморской области – поручили написать бодрую солдатскую песню. «Казалось, что близок конец разрушительной гражданской войне, атаманам и капиталистам не оставалось больше никакого убежища, кроме отрезанной с трёх сторон семёновской Читы», – вспоминал Парфёнов. Взобравшись для вдохновения на Комаровскую гору, он написал партизанский марш, переделав свои старые стихи и, возможно, держа в голове как мелодию Покрасса, так и строки Гиляровского:

По долинам, по загорьям

Шли дивизии вперёд,

Чтобы с боем взять Приморье —

Белой армии оплот…

Текст понравился не всем по соображениям как политики, так и эстетики; Парфёнов внёс правку. Если в первой редакции было:

Этих дней не смолкнет слава,

Не забудут никогда,

Как лихая наша лава

Занимала города…

То во второй:

Этих дней не смолкнет слава,

Не померкнет никогда.

Партизанские отряды

Занимали города.

От точной рифмовки первой и третьей строк поэт, как видим, отказался – возможно, из-за неблагозвучного сочетания «наша лава».

Были в первой редакции и такие строки:

Сохранятся, точно в сказке,

Вековые будто пни,

Штурмовые ночи Спасска,

Николаевские дни.

Пни Парфёнов по совету товарищей убрал:

Будут помниться, как в сказке,

Как манящие огни,

Штурмовые ночи Спасска,

Николаевские дни.

Автору указали: напоминать о недавних боях в Николаевске-на-Амуре нежелательно из-за достигнутого с японскими интервентами нейтралитета. Парфёнов не смог быстро придумать строчке замену, а уже в апреле 1920 года случилось «японское выступление». Японцы атаковали красные гарнизоны по всему Дальнему Востоку. Во Владивостоке арестовали и вскоре казнили большевистских лидеров Сергея Лазо, Алексея Луцкого, Всеволода Сибирцева – кузена писателя Александра Фадеева. Сам Фадеев, имевший партизанский псевдоним Булыга, был в те же дни ранен в Спасске-Дальнем в бою с японцами. Красным пришлось вновь уходить в сопки, в подполье. Стихи Парфёнова тогда так и не напечатали.

Когда в феврале 1922 года произошло сражение под Волочаевкой, открывшее красным путь на Хабаровск и Владивосток, Парфёнов сообразил: «николаевские дни» проще и правильнее всего заменить «волочаевскими». Он внёс ещё ряд поправок, например заменил «приамурских партизан» на «из рабочих и крестьян», поскольку партизанщина из моды выходила, её сменила регулярная армия Дальневосточной республики. Вскоре ДВР влилась в РСФСР. Песня, написанная о событиях 1920 года, теперь стала относиться к событиям 1922-го – окончательному освобождению Приморья от белогвардейцев и интервентов.

В этой версии стихи читались, пелись. Многие считали песню народной. В 1929 году текст отредактировал поэт Сергей Алымов, в годы Гражданской войны живший во Владивостоке и Харбине, переводивший японскую поэзию и сочинявший футуристические стихи. Именно он заменил «загорья» на «взгорья» (хотя, сочиняй эту песню коренной дальневосточник, было бы не «По долинам и по взгорьям», а «По распадкам и по сопкам»). Алымова не раз называли автором текста. В алымовской редакции «Марш дальневосточных партизан» в 1929 году вошёл в репертуар Ансамбля красноармейской песни Александра Александрова. Композитором, что интересно, поначалу указывался не Покрасс, а некий ротный командир Илья Атуров, от которого песню услышал Александров. Последний, обработавший мелодию, считался её соавтором.

В 1934 году в «Известиях» вышла коллективная статья литераторов и бывших партизан, которые утверждали: автор текста – не Алымов, а Парфёнов. Последний к тому времени сделал неплохую карьеру: работал в Коминтерне, редактировал журналы «Советский путь» и «Коллективист», возглавлял Госплан РСФСР, стал членом Союза писателей, опубликовал ряд книг о Гражданской войне. Казалось, справедливость восстановлена. Однако вскоре после публикации имя Парфёнова надолго предали забвению: его арестовали и в 1937 году расстреляли по ложному доносу как контрреволюционера. В 1956 году реабилитировали посмертно, в 1962-м вдова Парфёнова в суде подтвердила его авторские права на песню.

Что до Алымова, то он ещё в начале 1930-х был арестован и отправлен на Беломорканал. Освободился досрочно, попал в число авторов коллективной писательской книги о Беломорканале под редакцией Горького. Позже сочинил тексты песен «Вася-Василёк», «Марш краснофлотцев», «Бейте с неба, самолёты»… Погиб в автоаварии в 1948 году.

Ещё одной песней стало написанное той же весной 1920 года во Владивостоке стихотворение Арсения Несмелова «Интервенты» («Соперники»). Несмелов воевал на мировой, потом сражался у Колчака; в 1920 году, сняв погоны поручика, оказался во Владивостоке, где начал печатать стихи (и, кстати, познакомился с вышеупомянутым Алымовым). В 1924-м ушёл в Харбин, где в 1945 году его арестовал СМЕРШ за сотрудничество с японцами; умер в тюрьме Гродеково, на советской территории. В 1999 году Валерий Леонтьев исполнил песню на музыку Владимира Евзерова, текстом которой стали несмеловские стихи:

Серб, боснийский солдат, и английский матрос

Поджидали у моста быстроглазую швейку.

Каждый думал – моя. Каждый нежность ей нёс

И за девичий взор, и за нежную шейку…

И присели – врагами взглянув – на скамейку

Серб, боснийский солдат, и английский матрос…

Для эстрады текст несколько изменили: Леонтьев поёт «Югославский солдат и английский матрос…». Припевом стали финальные строки:

Каждый хочет любить – и солдат, и моряк,

Каждый хочет иметь и невесту, и друга.

Только дни тяжелы, только дни наши – вьюга,

Только вьюга они, заклубившая мрак.

В песнях конца 1930-х про трёх танкистов и Катюшу говорится о тревожных дальневосточных границах. Если в первой прямо фигурируют «самураи», то во второй география обозначена намёком: «дальнее пограничье». О каком именно конфликте с Японией идёт речь в песне о трёх танкистах, тоже не совсем ясно; «в эту ночь решили самураи перейти границу у реки» отсылает к Халхин-Голу, но тогда непонятно, при чём тут «высокие берега Амура», да и строчку «по родной земле дальневосточной» к войне в Монголии отнести сложно. Эту обобщённую песню о боях на восточных границах СССР написали братья Покрассы на слова Бориса Ласкина.

В сентябре 1941 года редактор «Красной звезды» Ортенберг заказал Лебедеву-Кумачу «рерайт» песни о трёх танкистах:

Расскажи-ка, песенка-подруга,

Как дерутся с чёрною ордой

Три танкиста, три весёлых друга,

Экипаж машины боевой.

Не дают они немецким танкам

Тёмной ночью в тыл пробраться к нам.

Без пощады бьют фашистов с фланга,

Угощают крепко по зубам…

Одновременно звучала и каноническая версия. Экипаж из трёх человек имели танки Т-26 и БТ, которые участвовали в боях на Хасане и Халхин-Голе, но к началу Великой Отечественной считались устаревшими; экипаж тридцатьчетвёрки состоял из четырёх человек. Но строку про трёх танкистов менять не стали, а вот «самураев» переделали во «вражью стаю».

В 1946 году Ласкин написал мирный вариант песни:

На полях, где шли бои когда-то,

Где гремела грозная война,

Строят мир бывалые солдаты,

Расцветает мирная весна…

Пронесут от севера до юга

Знамя славы вечной и живой

Три танкиста, три весёлых друга, —

Экипаж машины боевой!

Что касается «Катюши», то бытует версия, согласно которой прототип героини песни – родом из Владивостока. Будто бы речь идёт о Екатерине Алексеевой (урождённой Филипповой), которая поступила в Ленинградскую консерваторию. В Ленинграде она вышла замуж за капитана Алексеева, которого вскоре отправили на Хасан начальником штаба погранотряда. Катюша вслед за мужем вернулась на малую родину и первой из женщин получила орден Красной Звезды за участие в хасанских боях, после чего Блантер написал песню. Эта версия, правда, слабо стыкуется с воспоминаниями автора текста Михаила Исаковского, который утверждал: стихи о Катюше он начал писать ещё в начале 1938 года, а завершил по просьбе Блантера в августе, сразу после хасанских событий; награждение же Екатерины Алексеевой, сделавшее её известной, состоялось позже. Как бы то ни было, в 2013-м во Владивостоке появился памятник Катюше.

Каждая война рождает свой жаргон; в воспоминаниях советских лётчиков, воевавших в Китае в 1937–1940 годах, истребители И-16 именуются исключительно «ласточки» (ещё не «ишачки»), бомбардировщики СБ – «катюши». Так их почему-то прозвали ещё в Испании, задолго до написания песни и появления других, куда более знаменитых «катюш» – реактивных миномётов.

«Народность» песни определяется не столько отсутствием конкретного автора с именем и фамилией (часто – профессионального поэта; взять хоть «Когда качаются фонарики ночные…», написанные, оказывается, Глебом Горбовским), сколько неофициозной популярностью и ветвящимся текстом.

Ряд народных песен породили лагеря. Одна из них – «Я помню тот Ванинский порт…», по поводу авторства которой спорят до сих пор. Она связана с периодом конца 1940-х – начала 1950-х, когда заключённых на Колыму везли через Ванино (до того – через Находку, ещё раньше – через Владивосток).

Не менее народными, чем «Ванинский порт» или «Таганка», стали такие песни про Туруханский край и Колыму, как «Товарищ Сталин, вы большой учёный…» и «Окурочек». Их автор – Юз Алешковский, успевший попасть в лагеря в самые последние сталинские годы, но не за политику, а за угон автомобиля, совершённый им с друзьями, матросами Тихоокеанского флота, из алкогольно-хулиганских побуждений. В том же Туруханском крае на рубеже 1950-х и 1960-х народную песню «От злой тоски не матерись…» сочинил молодой геолог Городницкий, которому, как и Алешковскому, позже не раз приходилось отстаивать своё авторство.

В новое время главным голосом тихоокеанской России стал Илья Лагутенко, благодаря которому чайки Владивостока «запели на знакомом языке». В 2017 году, к двадцатилетию знаменитого альбома «Морская», появилась купюра номиналом 2000 рублей, на которой изобразили Владивосток, – не без влияния мумий-хита «Владивосток 2000» из того самого альбома.

Тексты «Мумий Тролля», на первый взгляд кажущиеся абсурдистскими, обладают гигантским пророческим потенциалом («Шамамамаманы всё знают…»). Беда лишь в том, что расшифровываются эти неосознанные пророчества лишь задним числом, представляясь поначалу сумбурными обрывками сновиденческой морской капусты. Убеждён, что Лагутенко подключён к какому-то неземному серверу, неслучайно у него так много космических и даже космистских песен.

Юл, Акира и другие

Несмотря на внешность редкой киногеничности, Дальний Восток так и не стал кинозвездой, оставшись актёром второго плана, но зато ярким и узнаваемым.

В огороженном железным занавесом Советском Союзе для любой натуры и любых типажей находились места и люди – снимай хоть тропики, хоть Арктику. Нигматулин отвечал за азиатов, Мунзук – за таёжников, прибалты – за немцев, сама Прибалтика – за Европу, Чёрное море – за океаны; нашёлся для фильма «Цирк» даже негритёнок Джим, будущий советский подводник Джеймс Паттерсон. Техас («Всадник без головы») снимали в Крыму, Африку («ТАСС уполномочен заявить…») – на братской Кубе.

Тарковский хотел снимать непостижимый океан Солярис в Долине гейзеров на Камчатке. Он видел: Дальний Восток фантастичен даже без грима.

Но киногруппы доезжали сюда нечасто, предпочитая ту же Прибалтику, Кавказ, Черноморье. Вот и Тарковский, снявший город будущего в Токио, до Камчатки не долетел.

Полноценным дебютом региона в большом кино следует назвать фильм Бориса Григорьева «Пароль не нужен».

В 1969 году во Владивостоке снимали один из первых советских фильмов-катастроф «Внимание, цунами!» Юнгвальда-Хилькевича, впоследствии прославившегося экранизацией «Трёх мушкетёров». В начале фильма появляется только что построенный кинотеатр «Океан» на Набережной, у которого матросы знакомятся с девушками; Высоцкий написал для фильма две песни – «Долго же шёл ты в конверте, листок…» и «Цунами».

Действие повести Бориса Можаева «Власть тайги», по которой режиссёр Назаров снял фильм «Хозяин тайги» с Высоцким и Золотухиным, происходит в Приморье, но съёмки шли под Красноярском, из-за чего история стала сибирской. В кино в отличие от повести отсутствуют нанайцы, удэгейские баты (лодки) и тигры.

В 1971 году в фильме Эдуарда Гаврилова «Путина» снялась Находка.

Возможно, единственное шедевральное кино, снятое в Приморье, – «Дерсу Узала» Акиры Куросавы (1975). Для Куросавы, который ценил русскую классику (снял «Идиота» и «На дне», использовал мотивы «Смерти Ивана Ильича», примерялся к «Тарасу Бульбе» и «Запискам из Мёртвого дома»), эти съёмки стали спасением от личного кризиса. Фильм «Под стук трамвайных колёс» провалился, режиссёр пытался покончить с собой… Замысел экранизировать Арсеньева появился у него ещё в 1940-х. Куросава думал о Хоккайдо, но потепление отношений позволило снять фильм в Советском Союзе. Сценарий цветной двухсерийной ленты сочинили сам Куросава и писатель Юрий Нагибин. Вторым режиссёром выступил Владимир Васильев, оператором Асакадзу Накаи, «глаза Куросавы». Непростым вопросом был выбор актёра на роль Дерсу – гольда, то есть нанайца. Сначала Куросава хотел снимать своего любимца Тосиро Мифунэ, но тот не смог; пробы проходили певец-нанаец Кола Бельды и бурятский танцовщик Цыден Бадмаев. В итоге Дерсу великолепно сыграл тувинец Максим Мунзук, хотя к его внешнему сходству с Дерсу были претензии – грузноват, широколиц, тяжеловат на ногу… Арсеньева сыграл Юрий Соломин (Куросава был восхищён «Адъютантом его превосходительства»), китайца Чжана Бао – киргиз Суймонкул Чокморов. Самыми капризными членами съёмочной группы были молодой тигр Артём (у него менялись зубы, и для зверя приходилось доставать дефицитную мякоть), медведица Рита и изюбриха Катя. Диких кабанов сыграли выписанные из колхоза хряки, которых выкрасили чёрным.

Экспедиция базировалась в Арсеньеве, натурные съёмки шли в Анучинском, Яковлевском, Ольгинском районах Приморья (однажды из Анучино приехали с претензиями: кинематографисты пустили дым, изображавший туман, и потравили совхозных пчёл). Куросава назовет съёмки в СССР «нерестом японского лосося в русской реке».

Режиссёр был замкнут, погружён в себя, молчалив. «Сидел… нога на ногу, уголки рта опущены, с резкими и нервными движениями… В этот момент даже японцы старались не беспокоить Куросаву. Если его что-то не устраивало, он ломал в руках ветку, подходил к камере, порой на повышенных тонах указывал актёрам и своим помощникам. Но в то же время был предельно внимателен к говорящему, не перебивал его, когда находил полезное в беседе, сразу улыбался. У него была улыбка ребёнка, мягкая и беззащитная, особенно когда он снимал очки, – вспоминал уроженец Арсеньева Евгений Парфёнов, работавший на съёмках переводчиком. – Его скрупулёзность проявлялась в подборе реквизита. Зритель на экране никогда не заметит, что за посох держит в руках Дерсу Узала. А мастер просил чуть подержать его на огне, чтобы он приобрёл натуральный вид. Или ещё одна деталь – котомка Дерсу. Даже ремешки на ней были изготовлены из настоящей сыромятной кожи, как и описывал Арсеньев». Усы и бороды актёров были настоящими, солдатские ремни Куросава лично старил наждачной бумагой. Клал в ручей камень, чтобы течение каким-то особенным образом разбивалось об него, поправлял что-то в зарослях, подкрашивал листья, чтобы продлить золотую осень…

В Китае, отношения СССР с которым после Даманского были сложными, кино вызвало негативную реакцию. В Пекине фильм сочли пропагандой советского и японского экспансионизма, частью «антикитайского международного заговора». Неторопливый, медитативный философский истерн стал событием политическим. «Ренегатская клика советских ревизионистов не упускает случая использовать литературу для пропаганды своей экспансионистской политики… В сценарии не только описан ряд действий царя по оккупации китайской территории, но и обнаружилась претензия нового царя к нашей территории в настоящее время», – писали китайские СМИ. Им не нравилось, что Дерсу в кино ругает китайцев-браконьеров, а старый китаец кланяется Арсеньеву: «Это сделано по строгому распоряжению руководителей советской ревизионистской империи, которые хотят, чтобы современный Китай так же склонялся перед СССР». Председатель КГБ Андропов писал в ЦК КПСС: дело может вылиться в «довольно жгучую политическую проблему».

Была и ещё одна экранизация «Дерсу Узала» – первая, снятая в 1961 году Агаси Бабаяном, не столь знаменитая, но по-своему неплохая. Дерсу в этом кино – заглавную роль исполнил казахский актёр Касым Джакибаев – куда больше похож на себя: поджар, сух.

В 1987 году в фильме Александра Муратова «Моонзунд» по роману Пикуля снялась Ворошиловская батарея Русского острова – ныне музей, а тогда действующая воинская часть; действие фильма происходит в 1917 году на Балтике, но только во Владивостоке нашлась стреляющая батарея 305-мм орудий.

В фильме Виталия Каневского «Замри – умри – воскресни!» (1989), получившем специальный приз Каннского фестиваля, показаны Владивосток и Сучан, нынешний Партизанск. Фильм невыносимо мрачен; количество беззубых и пьяных людей, распевающих песни типа «Дрын дубовый я достану и чертей калечить стану – почему нет водки на Луне?», зашкаливает. Одни считают фильм шедевром, другие – чернухой; в нём дебютировала Динара Друкарова, впоследствии сыгравшая в фильме Балабанова «Про уродов и людей».

Сериал «Спец», снятый в 2005 году в Уссурийске, – нечастый пример чисто местной и к тому же авторской кинопродукции. Кино снял Виталий Дёмочка, ранее имевший прямое отношение к криминалу; снял, что называется, на коленке – по своему сценарию, сам сыграл главную роль. «Спец» – человек, занимающийся подставами на дороге и трясущий перегонщиков, которые доставляют японские машины из Приморья в Сибирь; несмотря на кустарность, помешавшую фильму добиться большой аудитории и славы, в «Спеце» присутствуют не только знание материала, но и неподдельный драматизм.

В «Сказке про темноту» Николая Хомерики (2009) Владивосток, пожалуй, впервые выступил не фоном, а полноценным героем. Город показан через контраст света и тьмы: от мрачных гостинок до солнечных брызг на морской глади. В настроении города отражается состояние героев Алисы Хазановой и Бориса Каморзина.

В последние годы Владивосток активно снимают соседи: корейцы («Тайфун»), японцы («Отель Венера», «Седьмой код»), китайцы («Старый солдат», «Международное расследование»)… Для азиатского кинематографа Владивосток – ближайший европейский город; в основном пока получается нагромождение штампов про мафию и разведку. Взять тот же «Седьмой код» Киёси Куросавы: японский бизнесмен ездит по Владивостоку почему-то на старой «Волге»; в какой-то развалине обнаруживается штаб русской мафии, завладевшей «крайтроном» – чем-то вроде атомной бомбы; японка, оказавшаяся секретным агентом, уезжает на попутном грузовичке, гружённом динамитом, в Хабаровск, и т. д.

Может, со временем во Владивостоке или на Сахалине появится полноценная киностудия, способная заменить для России Одесскую и выдавать морские, приключенческие ленты, «фар-истерны»?

Дальневосточный институт искусств окончили Юрий Кузнецов, Александр Михайлов, Валерий Приёмыхов, приехавшие учиться во Владивосток из Хакасии, Забайкалья, Приамурья.

У Приёмыхова редкая, запоминающаяся внешность. Он выглядел одновременно сильным и хрупким, жёстким и интеллигентным, яростным и сдержанным. В кино казался суперменом – в жизни был скромен до застенчивости. Признавался: «Зажатый был очень, таким и остался. Мне это очень мешает». Казалось, он прошёл через испытания, от которых его лицо стало жёстким и острым, как разбитая в «розочку» бутылка. Частью образа стала каторжная худоба, иногда казавшаяся почти болезненной, как у язвенников, иногда оборачивавшаяся волчьей двужильной поджаростью. По-настоящему он раскрылся ближе к сорока, превратившись из симпатичного юноши, каких много, в зрелого серьёзного мужчину. Приёмыхов доказал: можно быть красивым, не имея эталонной голливудской внешности. От киношных суперменов он отличался тем, что был настоящим, непригламуренным. Вместо горы мышц – нервная сила, жилистость, которая важнее мускулатурного рельефа. Приёмыхов напоминал одновременно Шаламова и Шукшина; селф-мейд-провинциал, актёрство он считал недостаточным для себя. Пришёл к авторскому кино: самому писать, играть, снимать (в том числе непрофессиональных актёров с незаезженными лицами). Снял фильмы «Штаны» и «Мигрантов» – оба, кажется, толком не посмотрели и не оценили. Хотя «Штаны» (1988) интересны уже тем, что там играют Юрий Яковлев, сам Приёмыхов и будущий глава Росрыболовства Андрей Крайний. Что до «Мигрантов», то Приёмыхов, пожалуй, первым – в 1991 году – произнёс в кино это слово, обозначив тему, которая только начинала накаляться. Наконец – получивший массу премий «Кто, если не мы» (1998). Было множество замыслов – сценарных, литературных, киношных (задумал фильм о крещении Руси). Смерть от рака мозга в 2000-м поставила на них крест; вопрос «кто, если не он?» открыт.

Иные забывают свою провинциальность, выбрасывая её, как балласт. Реализовавшись в столице, Приёмыхов остался дальневосточником навсегда. В конце жизни говорил, что его «сделал» Дальний Восток – «моя, пожалуй, главная любовь…». Добавлял: «Все люди там красивы. Мужчины – примерно такие, как актёр Саша Михайлов…» Это, может, и не так, но тут важен образ малой родины, который Приёмыхов бережно хранил в себе. Дальневосточной роли он так и не сыграл, хотя на лице героя «Холодного лета пятьдесят третьего…» – тень лагерей, может быть и колымских или приамурских: Приёмыхов рос неподалёку от Свободного, где находилось управление Бамлага. Вот и героиня его «Мигрантов» родом из неназванного райцентра Амурской области.

Герой Приёмыхова – мужчина. Отвечающий не только за себя, но и за других. Не такой, какого предлагает сегодняшнее телевидение (предлагает оно либо бесполых никчёмных существ, либо перебруталенных до фальшивости мачо). Это и Паша в «Пацанах», и Басаргин в «Холодном лете», и Самохин из «Кто, если не мы». Последняя картина – своего рода ремейк «Пацанов»: герой, «ловец во ржи», снова борется за души мальчишек, но здесь спасение нужно уже и ему самому.

Забайкальский парень Саша Михайлов бредил морем – и попал во Владивосток, устроился мотористом на дизель-электроход, ходил по Охотскому, Берингову, Японскому морям. Однажды его побили за то, что он нарушил бойкот, объявленный командой судовому стукачу. Сам стукач бросился за борт: «Все правила, соответствующие этой ситуации, были соблюдены. Но… спасательный круг был брошен на несколько секунд позже. А разворот судна по тревоге “человек за бортом” был сделан чуть больше. Конечно, он погиб… Спустили на воду шлюпку. Искали, как положено. И пошли дальше своим рейсом. Потеряли человека – и будто ничего не произошло. Вот что меня страшно поразило». В 1965-м во Владивостоке молодой моряк случайно попал на дипломный спектакль «Иванов» первого выпуска института искусств. Приёмыхов играл доктора Львова. Михайлов: «Такое это было потрясение, что я до сих пор помню – сидел в четвёртом ряду на 17-м месте, вцепившись в кресло, и впервые за много лет плакал. И потом не поехал домой, а пошёл на берег Амурского залива. Допоздна просидел, прощался с Тихим океаном, сказал себе: сделаю возможное и невозможное, но стану актёром». Поступил в тот же институт. На одном курсе с Михайловым учился Юрий Кузнецов, впоследствии партнёр Приёмыхова по «Холодному лету…».

Самый прославленный актёр, появившийся на свет во Владивостоке, – Юл Бриннер. Семейная хроника этого швейцарского рода, в конце XIX века прописавшегося на российском Дальнем Востоке, – целая гроздь незаурядных судеб, авантюрных сюжетов и романтических мифов.

Основателем дальневосточной ветви рода Бринеров (фамилия тогда писалась с одной «н») стал самый настоящий пират. Швейцарский юноша Жюль (Юлиус) Бринер устроился юнгой на корсар, грабивший торговые суда; сошёл на берег в Шанхае, позже в Нагасаки стал компаньоном английской судоходной фирмы. Когда патрон скончался, предприятие перешло к Жюлю; с этого началась бизнес-империя Бринеров. Жюль перебрался во Владивосток – молодой «порто-франко» – где стал зваться Юлием Ивановичем и основал в 1880 году компанию «Бринер, Кузнецов и Ко» (потом она вольётся в FESCO – Дальневосточное морское пароходство).

Иностранцев во Владивостоке было много. Европейцы и американцы – Кларксон, Кустер, Купер, Кунст с Альберсом, Де-Фриз – вели самый разнообразный бизнес. Предприниматель, меценат, общественный деятель Юлий Бринер стал заметной в городе фигурой. В 1890-м Чехов на обратном пути с Сахалина пил у Бринеров чай; год спустя у писателя появится племянник Михаил, который сыграет важную роль в судьбе внука и тёзки Юлия.

Жюль начал горное дело в Тетюхе (нынешний Дальнегорск), где обнаружились запасы серебра, свинца, цинка. Продолжателем должен был стать сын, Борис Юльевич Бринер. В 1910 году его отправили учиться в питерский Горный, где он познакомился с Марусей Благовидовой, дочерью русского врача, тоже из Владивостока. Они поженились, вернулись во Владивосток. Здесь 11 июля 1920 года у них родился сын Юлий – будущий оскароносец Юл Бриннер, бритоголовый герой «Великолепной семёрки». Произошло это в особняке на Алеутской, 15б (в советское время здание занимал партком Дальневосточного пароходства). Формально Юл появился на свет на территории Дальневосточной республики; за дверью комнаты, в которой принимали младенца, спали японские интервенты. Юлия крестили в православной церкви, хотя были в городе и кирха, и костёл.

Через несколько лет Борис Бринер влюбится в актрису Екатерину Корнакову и оставит семью. После Гражданской он, успевший поработать министром промышленности и торговли Дальневосточной республики, встретится в Москве с Дзержинским – не только чекистом, но и главой Высшего совета народного хозяйства; по итогам переговоров концессия в Тетюхе будет сохранена, Борис («последний капиталист СССР») создаст с английским инвестором совместную фирму «Тетюхе Майнинг Корпорейшн» и уже в 1926 году вновь запустит производство. Вскоре мировые цены на свинец и цинк рухнули, к 1931 году компания попала в долги, британский инвестор Бейти начал её ликвидацию. Советы согласились в течение восемнадцати лет выплатить компенсацию в 932 тысячи фунтов, причём, как докладывал Бейти, «вели себя очень честно». Британский юрист компании отрицал, что советская власть вынуждала инвестора бросить концессию или хотела её отобрать; другое дело, что фирма в любом случае не просуществовала бы долго: наступали иные времена. Новым директором горнорудного предприятия, носившего теперь название «Сихали», стал Михаил Кокшенов-старший, отец актёра. В 1938 году его расстреляли, «Дальполиметалл», наследник бринеровских рудников, функционирует поныне.

Вместе с новой женой Борис Бринер перебрался в Харбин. Здесь уже находилась его первая жена Маруся с детьми Верой и Юлом; после оккупации Маньчжурии Японией она уедет с ними в Париж. До тринадцати лет так или иначе Юл жил на Дальнем Востоке и говорил по-русски – учился в школе Ассоциации молодых христиан, где занятия шли на русском. В Харбине гастролировали советские артисты, Юл слышал Лемешева…

Борис Бринер жил в Харбине до 1945 года, когда его вместе с женой арестовали советские военные. Обращались уважительно (под Новый год Бориса и Катерину везут на самолёте в СССР, офицеры угощают их шампанским и ставят «Катюшу»). Их обменяли на советских разведчиков, раскрытых в Швейцарии; так Борис вернулся на историческую родину.

1933 год: Юл везёт из Харбина в Париж запас опия и читает Достоевского – или это уже начало его мифа? Париж, знакомство с цыганами-артистами Димитриевичами; семиструнная гитара, русские романсы; работа в цирке, травма спины; пристрастие к опию (Юл даже снабжал наркотиком поэта и драматурга Жана Кокто), избавление от которого будет долгим и нелёгким.

1940 год, Нью-Йорк: будущий король Бродвея изучает английский и добавляет к своей фамилии вторую n, чтобы она не читалась как «Брайнер»; учится актёрскому мастерству у Михаила Чехова. В 1955-м Чехов попросит Юла написать предисловие к своей книге о технике актёрской игры. Её будет штудировать Мэрилин Монро, мечтавшая сыграть Грушеньку в «Братьях Карамазовых»; этого не выйдет, зато у Мэрилин с Юлом, по словам его сына Рока, кое-что выйдет.

После Пёрл-Харбора Юл просится в армию США, но его не берут из-за рубцов в лёгких. Работает в управлении военной информации: передаёт сводки на французском бойцам Сопротивления, на русском – советским союзникам.

Подавая документы на американское гражданство, он указал местом рождения «Сахалин, СССР». Дальше в каждом интервью Юл систематически дезинформировал мир о дате и месте своего появления на свет, называясь то сахалинцем, то монголом, то цыганом; такие мистификации любили его друзья Димитриевичи, считавшие, что «гаджё» (чужим, нецыганам) можно лгать.

Размышляя о причинах этих мистификаций, Рок Бриннер призывает на помощь Бердяева, писавшего о самозванстве как о чисто русском явлении. Но национальная идентичность Юла – вопрос сложный; всё-таки он покинул Россию слишком юным. Судя по поздним записям с Алёшей Димитриевичем, русский язык Юл в итоге почти утратил.

И всё-таки неслучайно то, что Бриннер играл то Тараса Бульбу, то Митю Карамазова, то советского офицера, подавляющего Венгерский мятеж 1956 года (фильм Анатоля Литвака «Путешествие» сегодня смотрится забавно: Юл в форме майора-танкиста с гвардейским значком пьёт водку, закусывая стаканом, и поёт под гармошку: «Песни звук в тиши вечерней слышится, а в душе лишь тоска одна»), то полковника КГБ.

Слово «пионер» подходит к Юлу лучше всего: один из первых радиоведущих, один из первых телережиссёров… Говорят, облик Фантомаса срисован с Бриннера. Задолго до Шварценеггера он сыграл робота-убийцу («Западный мир» Крайтона, 1973). В СССР Юла знали как Криса – стрелка из «Великолепной семёрки», защищающего крестьян от бандитов; несколько лет спустя в «Белом солнце пустыни» появится наш ответ Крису – дембель-красноармеец Сухов.

На рубеже 1950-х и 1960-х Юл работал консультантом Верховного комиссара ООН по беженцам и написал книгу «Выводите детей: путешествие к забытым народам Европы и Среднего Востока». В 1974 году поехал во Вьетнам и удочерил двоих осиротевших девочек. Позже стал почётным президентом Международного цыганского союза.

Он создал фирменный брутальный образ, важную роль в котором играет бритая наголо голова. Поводом впервые показаться со сверкающей макушкой стала принесшая ему «Оскар» роль короля Сиама, брившего голову в буддийском монастыре. Шаг был вызывающим: в 1940-х, пишет Рок Бриннер, лысина считалась если не позорной, то комичной (времена Гоши Куценко ещё не пришли – приблизил их именно Юл). Одно время Бриннер даже носил парик.

В 1965 году Юл отказался от гражданства США, не желая платить налоги с гонораров. Сегодня он мог бы, подобно Депардьё, принять гражданство РФ и даже переехать в родной Владивосток, но тяжелобольной (травма позвоночника, инсульт, рак лёгких…) Юл умер в 1985-м, напоследок записав ролик-завещание о вреде курения. Во Владивосток за него вернулся сын Рок. Он закольцевал одиссею своей семьи, пройдя по Владивостоку в сапогах, которые носил Юл в «Великолепной семёрке».

Во Владивостоке Рок познакомился с рок-музыкантом Александром Ф. Скляром, на творчество которого повлияли исполнявшиеся Юлом Бриннером и Алёшей Димитриевичем цыганские романсы. Скляр в 1980-х служил дипломатом в Северной Корее, в Чхонджине, совсем рядом с Новиной – имением дальневосточников Янковских (друзей и даже родственников Бринеров), где бывал Юл. Именно там Скляр сочинил песню «Аргентина», в которой упомянут «цыган Алёша»; позже Скляр напишет предисловие к русскому изданию книги Рока Бриннера об отце.

Всё – рядом, всё – сейчас.

Юл Бриннер не просто рождён во Владивостоке. Он рождён Владивостоком. Дитя страстей своего рода, бурь своего века, духа своего города.

Уроки хунхузского

Слов дальневосточного происхождения в русском языке немного. Все они – редкие, краснокнижные. Слишком недолго русские живут на Дальнем, слишком нас здесь мало, да и культурный взаимообмен с настоящими азиатами – японцами, корейцами, китайцами – очень слабый. Из китайских слов, проникших в русский, навскидку вспоминаются чай, чесуча (у Станюковича – «чечунча»), женьшень, фанза; из корейских – минтай, из японских – иваси… Даже при тесных, например, торговых контактах, как правило, китайцы изучают русский, а не наоборот; в приграничных китайских городках на русском говорит едва ли не каждый, в приграничных российских на китайском – почти никто.

Как ни странно, знакомство с Японией долго шло у нас через Запад и англоязычную культуру, что породило спор «сусистов» и «сушистов»: на что больше похоже шепелявое японское shi? По тем же причинам многие японские слова прописались в русском языке в исковерканном виде. В английском, к примеру, нет буквы «ё», из-за чего слова с соответствующим звуком писались через io, получая лишний слог, отсутствующий в оригинале: Токио вместо Токё, Киото (как похоже на русский «киот») вместо Кёто.

Вплоть до ХХ века Япония была страной сверхзакрытой. Первым русским, родившимся в Японии, считается Николай Матвеев, летописец Владивостока. В 1920-х Японию приоткрывали писатели Роман Ким и Борис Пильняк.

Японскими словами изобилует повесть Сергея Диковского «Патриоты» о жизни приморской границы в 1930-х: хантэн, сакэ, синдо, хибати, сампасэн, исабунэ, ханьши, соба, сэнсэй, кавасаки. Вот музыкальный инструмент «самисэн» – сейчас принято говорить «сямисэн», вот игра «маджан» – маджонг, вот деревянные тапки «гета» (теперь пишут «гэта»), «остров Тайван» (Тайвань). Диковский был первопроходцем, этих слов в русском языке тогда не было, и видно, с каким наслаждением недоучившийся востоковед тащил их в родную речь. Цитировал японские поговорки и даже японскую песню «Катюша неописуемой красоты», сложенную в честь толстовской героини Кати Масловой: «Катюса каваийя вакаре но цураса», то есть «Катюша кавайная» – понятно без перевода. Вот японские солдаты, готовясь завоёвывать материк, учат русский, и писатель смотрит на родную речь чужими глазами: «Легче пройти с полной выкладкой полсотни километров, чем произнести правильно “корухоз” или “пуримёт”… Это был странный язык, в котором “а” и “о” с трудом прорезывались среди шипящих и свистящих звуков, а “р” прыгало, как горошина в свистке». Японский солдат-балагур Тарада утверждает: «Русский понятен только после бутылки сакэ». По его словам, одному пехотинцу после занятий русским даже пришлось ампутировать вывихнутый язык… В «Приключениях катера “Смелый”» Диковского уже советские моряки-пограничники, охраняющие Камчатку, штудируют японский, путаясь в непривычных, избыточно вежливых конструкциях: «Ни боцман, ни я не могли уяснить, почему “простудиться” означает “надуться ветром”, а “сесть” – “повесить почтенную поясницу”. Я сам встречал фразы длиной метров по сто и такие закрученные, что без компаса просто выбраться невозможно. По-русски, например, сказать очень легко: “Я старше брата на два года”, а по-японски это будет звучать так: “Что касается меня, то, опираясь на своего почтенного брата, я две штуки вверх”. Сначала дело не клеилось: легче нажать спусковой крючок, чем приставить к слову “бандит” частицу “почтенный”. Но мы были терпеливы и уже к пятому уроку вместо понятного на всех языках: “Стоп! Открою огонь!” – могли сказать нараспев, по-токийски гундося: “О почтенный нарушитель! Что касается вас, то, опираясь на господин пулемёт, прошу остановиться или принять почтенную пулю”».

У Диковского, погибшего в начале 1940 года на финской, интересны довоенные армейские жаргонизмы: грузовики вязнут в грязи «по диффер» (сейчас сказали бы – «по мосты»), боевые листки называются «ильичёвками», бойцы носят «мильсовские гранаты». Их Диковский сравнивает с перезревшими треснувшими плодами; маузер у него «разгрызает» обойму.

Военный язык – и официальный, уставной, бронзово-чеканный, и казарменный жаргон – крайне интересен сам по себе. Взять «ядро» и «гранату»: смертоносные снаряды сравнивали с орехом или фруктом (granatus значит «зернистый»). Ручная осколочная граната Ф-1 прозвана лимонкой – получился взрывчатый гибрид, незнакомый даже Мичурину. При этом и гранат, и лимон почему-то перевели в женский род.

У Фраермана упомянут «ментуй», то есть минтай, у Диковского рыба «нярка» – теперь «нерка» и «кет» (чуть раньше, у Арсеньева, была и «кэта» – ныне только «кета»; разнобой говорит о том, что слово попало в русский язык недавно, только-только остепенилось). Слово «лосось» у Диковского употребляется в женском роде. Интересно, что первые русские насельники Приморья, особенно из староверов, давали женский род тигру с кедром: «тигра», «кедра». Когда Диковский говорит о «бобровых лежбищах», речь идёт о калане, которого ещё зовут морской выдрой, как лахтака – морским зайцем. Всё это наследие привычек речного народа, вышедшего к океану и давшего морским рыбам имена пресноводных – окуня, ерша. Если называть каланов бобрами перестали, а Бобровое море переименовали в Берингово, то не менее нелепые «морские коты» остались. Соответствующих зверей так и зовут котиками.

Описывая начало Золотой Колымы, когда в порт Нагаево, ещё не выросший в город Магадан, тянулись первые пароходы, Диковский объясняет бытующее здесь до сих пор выражение «на материке», видимо, тогда и возникшее: «Нагаево лежит как остров на двух морях. Здесь и говорят, и в официальных бумагах пишут вразрез с географией, но подчёркивая своё островное положение». «Материк», «большая земля» – вся остальная Россия; у геодезиста Федосеева близкое значение имеет слово «жилуха» – «обжитые территории».

С конца XIX века и до 1940-х в Приморье, Приамурье, на КВЖД бытовал русско-китайский пиджин, в котором фигурировали не только русские и китайские, но и особые, синтетические слова, которых нет ни в том, ни в другом языке. Следует учитывать и то, что по соседству с Приморьем жили не собственно китайцы – «хань», а маньчжуры (отсюда обиходное название выходцев из Китая – «манзы»; на Транссибе даже была станция Манзовка, после Даманского переименованная в Сибирцево).

Некоторые словечки из этого языка находим в записках Вересаева с Русско-японской войны: «Шанго (хорошо)? – с гордостью спрашивали мы, указывая на сестру». «“Шанго” – хорошо, – приводит поэт Несмелов слова Арсеньева, называвшего этот жаргон «волапюком». – Этого слова нет… ни в русском, ни в китайском языках. Китайцы думают, что это русское слово, мы – что оно китайское. Но понимаем его одинаково: хорошо».

Взаимопроникновение русского и китайского описано в харбинских рассказах Несмелова: «бойка» (прислуга, от boy), «полиза» (полиция), «машинка» (мошенник), «хо» и «пухо» – хорошо и плохо, «ходя» – китаец. Те же и другие слова записывал Пришвин, заставший в 1931 году Владивосток ещё многонациональным: «купеза» (купец), «мадама» – женщина, «бабушка» – жена. Хунхузами называли китайских таёжных разбойников, капитанами коренные приморцы величали любое русское должностное лицо; ханой, ханжой или ханшином в Приморье звали китайскую водку с характерным запахом. Питомзой или питонзой (у писателя Басаргина – «питауза») называют подводную авоську, с которой ныряют за моллюсками. «Шампунька» – лодка, «старшинка» – глава китайского сообщества…

Этот жаргон исчез после исхода азиатов из Приморья и конца русского Харбина. В 1990-х, когда в Китай из Приморья и Приамурья рванули «челноки», возник новый приграничный «суржик». Корефаном китаец на рынке назовёт покупателя, к китаянкам принято обращаться «куня». Интересно проследить этимологический след: «корефан» возник из смешения китайского «кайфан» («открыто» – так кричат зазывалы) и русского «кореша». Или «помогайка»: это и китаец, помогающий приобрести нужный товар, и русский турист, перевозящий через таможню чужой баул под видом личных вещей, чтобы импортёр сравнительно легально ушёл от уплаты пошлины.

Шанхаями называли городские окраины, застроенные разномастными хибарами и населённые соответствующим контингентом (Олег Куваев: «“Шанхай” всегда располагается на морской окраине. Эта позиция свидетельствует о его обречённости. Новое строительство наступает из центра. “Шанхаю” отступать некуда»). Кое-где это слово ещё бытует, хотя на современный Шанхай маргинальные фавелы не походят даже отдалённо.

Слово «байдарка» пришло в русский из алеутского. «Байдарой» звали плавсредство достаточно высокой мореходности, изготовленное из моржовых шкур и китовых рёбер. Легкомысленный суффикс превратил древнее транспортно-промысловое судно чукчей, алеутов, эскимосов вместимостью до тридцати человек в лёгкую спортивную лодку с двухлопастным веслом.

«Фонага», чаще «поняга» – приспособление для переноски груза на спине; слово взято у эвенков.

Гончаров, возвращаясь в 1850-х с Охотоморья в Петербург, записывал новые для себя слова: горбуша, черемша, нарты, пурга, заимка, морда (снасть), кухлянка, торбасы, чижи, пыжик, хиус, шуга… Сегодня почти все стали общепонятными, а тогда Гончарова удивляли даже бурундуки: «По деревьям во множестве скакали зверки, которых здесь называют бурундучками, то же, кажется, что векши…» В Приморье бурундуками пугали переселенцев-новичков: мол, зверёк вырастает в тигра.

Гончаров отметил странное для русского уха употребление в Сибири слова «однако»: «“Однако подои корову”, – вдруг, ни с того ни с сего, говорит один другому русский якут». То же замечал Пржевальский: «Каждому новому человеку как на Уссури, так и на Амуре бросается в глаза беспрестанное употребление жителями слова “однако”. О чём бы вы ни заговорили, везде вклеят это “однако”. Бывало, спросишь казака: “Это твоя мать?” – “Однако, да”, – отвечает, подумав, он, как будто сомневается даже в этом случае». Кропоткин в «Записках революционера» пишет, что «однако» в Сибири означает «должно быть», а вовсе не «но». В свою очередь, «но» нередко используется вместо «да».

Пржевальский: «Казаки на Уссури, да и в Забайкалье, употребляют довольно много особенных, местных слов. “Лонись, лонской”, значит в прошлый раз».

Крашенинников: «Людей, ободранных медведями, называют камчадалы дранками».

Пришвин: «Солнца уже не было там и моросило из тумана что-то среднее между дождём и росой: бус, как называется это моросиво на Камчатке». Во Владивостоке для описания схожей погоды – не то туман, не то морось – имелось слово «чилима́», а чилимом называли и водяной орех, и креветку.

Открыватель золота Колымы Билибин писал в предисловии к одному из своих трудов: «Поскольку основной потребитель книги – работники приисков, во многих случаях мы допускали, в отклонение от русского литературного языка, употребление “приискизмов”: вместо русского “горный ручей” – приисковое “ключ”, вместо русского “проток” – приисковое “протока”, вместо “болото” – “марь” и т. д.».

Выросший в дальневосточной геологической семье, я с детства думал, что «ключ» и «протока» – нормальные, общевойсковые русские слова, а оказывается – горняцкие жаргонизмы; или же горняки подслушали эти словечки у сибирских охотников, да так и пошло? Неисповедимы пути лексические. Подобные же открытия происходили у меня с «сопкой», «падью» («распадком»). У Арсеньева находим сноски: «Распадок – местное название узкой долины». Вот она, цветущая багульником (который на самом деле рододендрон остроконечный) сложность маньчжурских сопок.

В записках Билибина находим выражение «сильно золотило», то есть промывка показывала высокое содержание драгметалла. Слово «стараться» Билибин использует в значении «мыть золото».

Есть и другие специальные слова – «энцефалитка» (закрытая брезентовая куртка с капюшоном), «пикетажка» – полевая книжка геолога, «латунза» – вырезанный и прижжённый знак на дереве, оставленный корневщиками, искателями женьшеня…

Пржевальский: «Общим названием “гнус” казаки называют комаров, мошек и оводов, которые появляются летом из Уссури в несметном количестве и, действительно, невыносимо мучат как животных, так и человека». Арсеньев: «…появилась мошка. Местные старожилы называют её “гнусом”. Другое название этих мелких зловредных мошек, тучами вьющихся вокруг, покрывающих толстым слоем горячий чай или суп, – “мокрец”». Энтомолог Куренцов: «Ужин и чай были, конечно, с приварком из мокреца»; «Трудно было представить себе, чтобы кто-нибудь из нас мог хлебнуть хотя бы ложку супу или глоток чаю без примеси мелкого гнуса». Несмелов: «…появились… комары и, что много хуже, сибирский гнус, как называют мелкую, но очень злую мошку. Между прочим, сибиряки произносят это слово с ударением на “а”: мошка́». Это доныне так. Во множественное число слово «мошка» переводится переносом ударения на последний слог.

Для меня до сих пор остаётся загадкой, почему холмы и горы на Дальнем Востоке зовут сопками. Загадочно и само происхождение этого слова – то ли от «сыпучей горки», то есть насыпного кургана, то ли от «сопящей», сиречь вулкана. В «Диких пчёлах» Басаргина приводится полушутливая версия первопоселенца Ивана Ворова: «Дэк ить мы и дали им такое прозвание, сопишь, сопишь на ту сопку, ажно зипун насквозь пропотеет. Пойду, мол, посоплю на сопку».

Может быть, сопки прописаны в дальневосточной речи вальсом «На сопках Маньчжурии»? Но мукденские сопки с приморскими или камчатскими не сравнить – невзрачные бугорки посреди степи. Да и ещё у Крашенинникова – а это середина XVIII века – находим «горелые сопки», как казаки называют камчатские вулканы. «Сопка» уверенно вытеснила из местной речи «горы» и «холмы», став чем-то вроде восточного поребрика; и вот уже архитекторы питерского РосНИПИ Урбанистики пишут: «Сопка – элемент существующей планировочной структуры, характерный именно для Владивостока».

Фарли Моуэт в своей до сих пор не вышедшей на русском книге The Siberians упоминает непереводимые слова – taiga, stroganina; ихтионимы omul и chir (из последних готовится вкуснейшая ukha). Сибирское «язви тя в душу» Моуэт переводит буквально – ulcers on your soul; получается, конечно, не то.

Региональные особенности проявляются не только в словечках, но и в ударениях. Скажем, имя улицы Пекинской во Владивостоке, названной в честь Пекинского договора, а в советское время ставшей улицей Адмирала Фокина, старожилы почему-то произносили с ударением на первый слог. У старых харбинцев было принято произносить «в Харбине» с ударением на последний.

При всех этих и других нюансах не может не удивлять однородность русского языка, в котором региональные отличия носят сугубо косметический характер; не то – Китай, где жители различных провинций могут в прямом смысле слова не понимать друг друга, или маленькие по нашим меркам Италия, Германия, Франция. Это кажется чудом: огромная страна, немногочисленные города, похожие на полюса недоступности, – и все каким-то неуловимым образом связаны; все говорят на одном языке.

Тем не менее, ставя вопрос о существовании «дальневосточного региолекта русского языка», филологи склонны отвечать на него положительно.

Хотя называть те или иные слова сугубо дальневосточными зачастую можно лишь с натяжкой. Многие слова, считающиеся ныне отличительной особенностью Дальнего Востока, привезены сюда среднерусскими, южнорусскими или сибирскими крестьянами, военными, ссыльными и почему-то здесь прижились, а в остальной, большой России получили поражение в правах, как та же «сопка». Порой слова меняли значение (например, «кишмиш» в Приморье – не виноград, а актинидия – лиана, на которой растут крупные ягоды, в разрезе напоминающие киви; «корнем» называют женьшень, откуда происходят другие слова: «корневать», «корневщик», «корнёвка»). Но всё-таки лексическими эндемиками их назвать сложно: большинство этих слов понятно любому носителю русского языка.

Разве что жаргонизмы, связанные с японскими машинами, родились именно на Дальнем Востоке в 1990-х: «сайра» (Toyota Soarer), «хорёк» (Toyota Harrier), «целка» (Toyota Celica), «вэдовый» (полноприводный), «конструктор» и «распил» (автомобили, ввезённые по частям для занижения таможенных платежей; потом «распил» выродился в «пилу» и «планку» – имеется в виду переваренная планка с номером кузова). Везде свои тонкости: на Сахалине Toyota Crown зовётся «кроуном», а в Приморье – «крауном»; на Сахалине – «титаны», в Приморье – «литьё» (литые легкосплавные колёсные диски); на Сахалине – «гидромуфта», в Приморье – «автомат» (автоматическая коробка передач).

На Дальнем Востоке обитает добрая гроздь экзотических слов вроде «шибаться» (бродить, шататься), «изюбрь» (самый крупный олень), «химка» (наркотик из местной конопли), «панты» (молодые оленьи рога), «срастить» (организовать, решить вопрос), «исполнять» (выделываться, валять дурака), «фонарно» (просто), «втарить» (купить), но всегда есть риск спутать аборигенные слова с «понаехавшими» откуда-нибудь из Сибири или средней полосы; их ведь никто не ограничивает в свободе передвижения.

Слов, которые бы, возникнув на востоке, пришли на запад и стали общеупотребительными, почти нет. Прописать новое провинциальное слово в большой русской речи куда труднее («язык – не резиновый!»), чем переселить рыбу-пиленгас из Японского моря в Чёрное.

В советское время названия дальневосточных предприятий начинались с «Даль»:

– Дальзавод;

– Дальдизель;

– Дальрыба;

– Далькомхолод;

– Дальморепродукт;

– Дальгипрорис;

– Дальхимпром… – примитивная, но стальной крепости конструкция.

Сибиряк Михаил Тарковский изобрёл термин «Дальдаль»; у Пришвина находим «Дальвосток» – сейчас так не говорят.

Дальслово. Дальдело…

Ещё были труднопроизносимые Приморгражданпроект, ПромстройНИИпроект, Востокпроектверфь – так назывались советские офисные центры, в которых вместо нынешнего «планктона» работали инженеры и конструкторы.

В 1990-х, когда они переквалифицировались в автобизнесменов, челноков и охранников, пошла другая мода: «Строй-ДВ», «Запчасть-ДВ», «Аркон-ДВ», «Окна-ДВ», «Колёса-ДВ», «Нагасаки-ДВ».

Филологи до сих пор не решили, как правильно аббревиатурить Дальний Восток: одной буквой или двумя. На равных сосуществуют ДВО (Дальневосточное отделение Академии наук) – и ДГК (Дальневосточная генерирующая компания); нет ясности даже с тем, как шифровать Дальневосточный федеральный округ: ДВФО или ДФО. Возможно, корни разнобоя уходят в старые времена, когда писалось «Дальне-Восточный», что естественным образом порождало аббревиатуры с двумя буквами – ДВ, тогда как позже стали писать «дальневосточный», что в сокращении сводимо к одной букве Д.

Среди дальневосточников бытует мнение, будто бы у них самая правильная и чистая речь в России, свободная от оканий, аканий и других особенностей, свойственных коренным, «старым» русским областям. Сибиряки это мнение азартно оспаривают. Специалисты, по-моему, с иронией смотрят и на первых, и на вторых.

* * *

Лермонтов, «Герой нашего времени»: «Душно стало в сакле, и я вышел на воздух освежиться».

Арсеньев, «По Уссурийскому краю»: «В фанзе было душно; я вышел на улицу подышать свежим воздухом».

Два офицера, два разведчика, два очарованных странника. Два фронтира одной империи – от океана до океана, от сакли до фанзы, на равных влившихся в русский язык. Два форпоста – Владикавказ и Владивосток, зарифмованные поэтом от геополитики Муравьёвым-Амурским.

* * *

Недавно видел: Владивосток, рынок на Второй Речке, мороз и ветер; двое узбеков торгуются с китайцем – прицениваются к новогодней ёлке. Разговор идёт на русском.

* * *

…Перегон продолжался. Чита: деревянный домик, в котором жил ссыльный Фрунзе; здание правительства Дальневосточной республики; степи, горы, русские и бурятские лица. Объявление в степи: «Юрты». Плёсы Селенги. Улан-Удэ: салон «Бурят Моторс», Богатырский мост. Граница Иркутской области, стела с бабром – зверем, ведущим род от тигра и бюрократической неразберихи. В стороне громыхает Транссиб. Километровый столб с числом 5360 – расстояние до Москвы; вот она, настоящая центральная Россия. Если Сахалин – Дальний Восток, то Москву справедливо определить как Дальний Запад.

Огибаем Байкал. Промахиваем Иркутск. Нижнеудинск, Канск… Наконец – Красноярск. На одометре прибавилось пять с лишним тысяч километров – не просвистевших стратосферно, а прощупаннных ногами и покрышками, просмотренных, прочувствованных, продуманных.

Россия – не Красная площадь, не красная карта и не красная икра. Это огромное пустое пространство, на котором кое-где («кругом пятьсот») мерцают редкие огоньки человеческих поселений. Связаны эти островки тонкой ниточкой дороги, узким фарватером; и чем-то ещё – неуловимым, нематериальным. Портретами президента в каждом чиновничьем кабинете? Шрифтом на указателях с названиями населённых пунктов?

Хребет страны – протянувшийся на 9288 км стальной Транссиб, продублированный для прочности асфальтовой лентой и перекрещивающийся с Енисеем. Вот она, наша декартова система координат с точкой отсчёта в Сибири. Наш крест.

Что есть у нас? Бесконечная география – и шагреневая, неравномерная демография. Они срослись – плоть земная и плоть человеческая, они превращаются друг в друга в бесконечном круговороте. Земля, политая потом и кровью, переплавленная в слова и мелодии, перестаёт быть только территорией – она сливается с человеком, объединяя гео– и био-; именно поэтому столь болезненны попытки отторжения даже никчёмной, казалось бы, скалы в Охотском море, бесполезного островка на Уссури.

Крылато-анекдотную фразу «куда я денусь с подводной лодки» можно понимать и так: субмарину оставить невозможно даже не по техническим причинам, а просто потому, что нельзя покидать свой пост, торпедный или реакторный отсек: подведёшь всех, с кем выпало оказаться в одном корабле. Поэтому: куда мы денемся с выпавшей нам передовой? Порученный тебе участок фронта оставлять нельзя. Как не оставил его сталинградский сержант Путилов, перед смертью зажав зубами перебитый телефонный провод.

Мне кажется, что невероятная страна наша жива этими неразрывными проводами и неубиваемыми сержантами.

* * *

Есть меньшинства национальные, религиозные… Мы – меньшинство географическое.

Численность живущих на Дальнем Востоке – на уровне статистической погрешности: то ли есть мы, то ли нет нас вовсе.

Очень не хочется, чтобы конец географии означал конец демографии.

Что останется от нас на этой странной, редкой земле?

Люди – ещё не родившиеся, ныне живущие и давно ушедшие, ставшие самой этой землёй.

Города – построенные, заложенные и лишь задуманные, которые ещё появятся в будущем.

Трассы, теплотрассы, взлётные полосы.

Нефть – выкачанная из недр, сгоревшая в моторах, воплотившаяся в пластиковых пакетах, которые образуют в океане мусорные материки.

Бетонные заборы архитектора Лахмана – те, что с выпуклыми ромбиками. Ими можно перепоясать весь бывший Союз. Даже странно, что они ещё не стали жертвами законов постсоветских государств о «декоммунизации».

Другие заборы – из «рулёжек», дырчатых металлических пластин с полевых аэродромов.

Двухсотлитровые железные бочки из-под топлива.

Кухтыли – обмотанные канатом стеклянные поплавки от рыбацких сетей.

Старые автомобильные покрышки, из которых делают кранцы, свисающие с судовых бортов.

Бараки – жильё первопроходцев, следующий после палатки или землянки этап: армейские, геологические, зэковские…

Телогрейки, шинели, камуфляж, моряцкие робы.

Синяя изолента, которой оборачивают всё – от электрической проводки до автоматных магазинов.

Рыбки и чёртики, которых плели из трубочек от капельниц матросы в госпитале.

Колымские могилы, за которыми давно некому ухаживать: все умерли или уехали.

Стройные, остроклювые геологические молотки, отличающиеся от обычных бытовых молотков, как торпедный катер от речной баржи.

Чифирь, национальный напиток арестантов и дальнобойщиков, и спирт – вместо кофе и виски джек-лондоновских старателей. «Даже самые крутые люди, каких я знал, – рыбаки с Ньюфаундленда – так с судьбой не шутят», – сказал Фарли Моуэт, когда его в Якутии не то в Магадане угостили неразбавленным шилом.

Останется ли от нас что-то – навсегда? Или – всё разрушится, зарастёт, растворится, исчезнет, подобно кильватерному следу и звуковому пунктиру морзянки?

Не знаю.

Знаю другое: главное – это слово, которое человек отправляет в эфир.

Примечания

1

Апанасенко Иосиф Родионович (1890–1943) – кавалер трёх Георгиевских крестов и трёх орденов Красного Знамени, генерал армии. Погиб под Белгородом. Здесь и далее – примечания автора.

2

Вернадский Владимир Иванович (1863–1945) – учёный необычайно широких интересов, человек удивительной судьбы: геолог, философ, космист, один из отцов геохимии, действительный статский советник, член партии кадетов, товарищ министра во Временном правительстве, лауреат Сталинской премии, кавалер царских и советских орденов, отец философа-евразийца, эмигранта-врангелевца Георгия Вернадского, родственник писателя Короленко и т. д.

3

Кроме шуток, «Исаев» Сергея Урсуляка (2009), «Территория» Александра Мельника (2014).

4

В Северной Корее этот зверь зовётся корейским тигром в соответствии с идеологией чучхе.

5

Писатель Евгений Петров заметил в очерке 1937 г.: «На Дальнем Востоке всё удивительно и громадно. Река Горюн, едва ли известная даже учителям географии, при впадении в Амур достигает ширины Днепра» (правильное название – Горин).

6

Писатель Даниель Дефо считается создателем английской разведки. Существует даже версия, что он побывал в России с разведывательной миссией (как позже другой английский писатель и разведчик – Сомерсет Моэм, который в 1917 г., между Февралём и Октябрём, проехал по Транссибу от Владивостока до Петрограда, пытаясь воспрепятствовать выходу России из войны с Германией).

7

В.Я. Брюсов «К Тихому океану»:

Вот чего ждали мы, дети степей!

Вот она, сродная сердцу стихия!

Чудо свершилось: на грани своей

Стала Россия.

8

В этой же работе Ломоносов предполагал наличие островов к востоку от Шпицбергена. Позже Пётр Кропоткин на основе теоретических расчётов предсказал открытие в Ледовитом океане Земли Франца-Иосифа, обнаруженной австро-венгерской экспедицией Карла Вайпрехта и Юлиуса Пайера в 1872–1874 гг., а также Северной Земли (первоначально – Земля Императора Николая II), найденной в 1913 г. Борисом Вилькицким. В царской и советской России не раз поднимался вопрос о переименовании архипелага, получившего имя австро-венгерского императора Франца Иосифа I, в Землю Романовых, Землю Кропоткина или Землю Нансена.

9

В «Трёх разговорах» Владимира Соловьёва (1899) г-н Z читает «краткую повесть об Антихристе» – антиутопию, в которой говорится: «Подражательные японцы, с удивительною быстротою и успешностью перенявши вещественные формы европейской культуры, усвоили также и некоторые европейские идеи низшего порядка. Узнав из газет и из исторических учебников о существовании на Западе панэллинизма, пангерманизма, панславизма, панисламизма, они провозгласили великую идею панмонголизма, т. е. собрание воедино, под своим главенством, всех народов Восточной Азии с целью решительной борьбы против чужеземцев, т. е. европейцев… Они приступили к осуществлению великого плана – сперва занятием Кореи, а затем и Пекина, где они с помощью прогрессивной китайской партии низвергли старую маньчжурскую династию и посадили на её место японскую». Соловьёв, как видим, угадал вектор японской внешней политики первой половины ХХ века.

10

А преемник Венюкова в деле исследования Приморья В.К. Арсеньев в 1926 г. писал в объяснительной для ОГПУ по поводу поданных на него доносов, в частности следующее: «Англичане великие мастера создавать коалиции… Из газет “Известия ВЦИК”, “Правда”, “Тихоокеанская звезда” видно, что и теперь англичане собирают коалицию против СССР… Это дельный народ. Но хорошего нам ждать от них нечего. Интервенция эта будет окончательной гибелью нашего государства – разделом, и мы все русские сойдём в положение туземцев, ещё на более низкую ступень, чем индусы».

11

(данные востоковеда Ивана Зуенко).

12

Японцы подобрали для обозначения Владивостока созвучное иероглифическое  – «Урадзио», «Соляная бухта». Владивосток по-японски – «Урадзиосутоку».

13

Первую известную карту нынешнего Приморья составил в 1474 г. флорентиец Паоло Тосканелли, который, вероятно, пользовался китайскими источниками; второй была карта фламандца Герарда Меркатора 1569 г. Вплоть до муравьёвского топонимического реванша русские моряки пользовались картой Жан-Батиста д’Анвиля 1737 г. В 1852 г. моряки французского корвета «Каприз» назвали именем д’Анвиля залив в южной части нынешнего Приморья. Через два года здесь побывал фрегат «Паллада», залив получил имя участника экспедиции – офицера Константина Посьета.

14

Интересно, что некоторые английские топонимы дожили до наших дней, будучи просто переведёнными на русский; например, мыс Песчаный и Тигровая сопка во Владивостоке (Sandy Point и Tiger Hill).

15

Китайским радикалам топоним «Владивосток» тоже не по душе. В 2020 г. недовольство китайских интернет-пользователей вызвал пост, опубликованный посольством РФ в Пекине в социальной сети Weibo к 160-летию Владивостока. В тексте говорилось о том, что название города означает «владеть востоком». «Что ты содрал с меня шкуру и ешь моё мясо – я терплю. Но то, что ты при этом чавкаешь, – это слишком…» – высказался один из китайцев. На следующий день посольство удалило свой пост.

16

В 2020 г. памятник Александру Баранову, правителю Русской Америки, убрали с центральной площади Ситки и поместили в музей, чтобы он не «оскорблял чувств коренных народов». Эта акция продолжила серию протестов и погромов в США, связанных с убийством афроамериканца Джорджа Флойда полицией. Остров, на котором расположена Ситка, по-прежнему носит имя Баранова.

17

В конце 1930-х первый секретарь Приморского крайкома ВКП(б) Николай Пегов добивался введения для переселенцев налоговых льгот, бесплатного проезда на Дальний Восток, выделения лесных делянок, разработки системы поощрений для остающихся в крае демобилизованных солдат и матросов. В 2016 г. правительство РФ в тех же целях объявило программу «Дальневосточный гектар», однако население ДВФО с 1992 г. и по сей день уменьшается.

18

По одной версии, эту гавань, где располагался китайский посёлок Люйшунь, англичане переименовали в честь принца Артура Уильяма Патрика, герцога Коннаутского и Стратернского, будущего фельдмаршала. По другой, своё имя Порт-Артур получил из-за того, что в 1860 г. здесь ремонтировался британский корабль, которым командовал лейтенант Уильям К. Артур.

19

В этот же период Ленин говорил, что будто бы готов продать или отдать Америке на 60 лет Камчатку, вёл об этом переговоры. Эти шаги делались для того, чтобы стравить между собой США и Японию.

20

Зато до Якутска добрался двадцатилетний поручик, будущий шеф жандармов Бенкендорф.

21

Дальневосточный археолог кандидат исторических наук Надежда Артемьева рассказывает о государстве Бохай, возникшем в конце VII века: «Оно имело разветвлённый аппарат управления. Армия чиновников подразделялась на ранги, судить о которых позволяли подвески в виде рыбки на головных уборах – золотые, серебряные, бронзовые, деревянные. У танского Китая бохайцы заимствовали пышные названия своих административных ведомственных департаментов. Департамент Верности ведал кадрами. Департамент Гуманности – землями, налогами и финансами. Департамент Мудрости – войсками, картами, охраной границ. Департамент Этикета – наказаниями. Департамент Честности – ремёслами, строительством».

22

«При упоминании о России многие сразу вспоминают о воинственном народе…» – писал в декабре 2019 г. китайский медиапортал «Соху» () в статье о «Стеклянном пляже» в пригороде Владивостока.

23

Характерна проговорка адмирала, экс-главкома ВМФ СССР Н.Г. Кузнецова, сделанная им в мемуарах «Накануне»: «В нашей стране делами флота занимались, как правило, в последнюю очередь».

24

Одно из последних географических открытий сделано также в Антарктиде географом Андреем Капицей, в 1970-х руководившим Дальневосточным научным центром АН СССР; он выдвинул гипотезу о наличии под антарктической станцией «Восток» подлёдного озера, которая в 1996 г. подтвердилась.

25

В шканечном журнале «Манджура» говорилось: на берег отправлены обер-офицер, двое унтер-офицеров и 28 рядовых «для занятия поста».

26

Пер. В. и М. Гаспаровы.

27

Это я, Александр Дж. Христос Дауи, что приволок ко спасению колоссальную часть нашей планеты от Сан-Франциско до Владивостока. (Пер. С. Хоружий, В. Хинкис.)

28

Можайский Александр Фёдорович (1825–1890), будучи флотским офицером, в 1853–1855 гг. принял участие в дальневосточном походе фрегата «Диана», сменившего дряхлую «Палладу»; после гибели «Дианы» в результате цунами покинул тонущий корабль в числе последних.

29

3-й воздушной армией, куда входил корпус Каманина, командовал знаменитый лётчик Михаил Громов. Входившей в корпус дивизией, где служил штурмовик Береговой, командовал товарищ Чкалова по арктическим перелётам Георгий Байдуков.

30

Рыбу «иваси», что по-японски означает просто «сардина», дальневосточники нередко называют в мужском роде: «ивась подошёл», «проблемы с ивасём».

31

Термин «манзовская война» ввёл автор «Петербургских трущоб» Всеволод Крестовский, служивший несколько позже упомянутых событий историографом при командующем Тихоокеанской эскадрой адмирале Лесовском.

32

А.Н. Пепеляев – герой документального романа Леонида Юзефовича «Зимняя дорога» (М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015).

33

…Седые лежат адмиралы,

И дремлют матросы вокруг,

У них прорастают кораллы

Сквозь пальцы раскинутых рук… —

стихотворение Богораза «Цусима» после смерти последнего переработал Василий Лебедев-Кумач, не раз замеченный в плагиате; соответствующая песня, прозвучавшая в фильме «Моряки» (1939), приписывалась именно ему.

34

Завойко-внук не отличался примерным поведением. В 1906 г., отстранённый от командования «Дельфином» за излишнюю тягу к картам и вину и списанный на берег, он покончил с собой в приморском селе Спасском.

35

Константин Симонов в записках «Глазами человека моего поколения» отметил ещё один посыл: картина закрепляла концепцию, в соответствии с которой фигуры Блюхера, Уборевича, Постышева, руководителей борьбы против белогвардейцев и интервентов на Дальнем Востоке, исчезают из поля зрения; хотя на момент премьеры был расстрелян только Уборевич, а Блюхер и Постышев ещё находились при должностях.

36

Цой – русский вариант произношения фамилии Чхве, одной из самых распространённых в Корее. Поэтому в современной Корее русского музыканта называют «Виктор Чхве».

37

В беседе с Константином Симоновым маршал Иван Конев говорил, что Блюхер к 1937 г. был «человеком с прошлым, но без будущего», который «по уровню своих знаний, представлений недалеко ушел от Гражданской войны». Конев считал: «Представить себе, что Блюхер справился бы в современной войне с фронтом, невозможно… Во всяком случае, такую небольшую операцию, как хасанские события, Блюхер провалил… Последнее время он вообще был в тяжёлом моральном состоянии, сильно пил, опустился».

38

Ещё в 1899 г. философ Владимир Соловьёв устами одного из своих персонажей говорил: «Вы думаете, если бы жёлтый человек знал, что за Россией стоит Европа, был бы нам в Азии какой-нибудь запрет? Ну а если бы он, наоборот, увидал, что Европа стоит не за Россией, а против России, то он, конечно, и о вооружённом нападении на нашу границу стал бы подумывать, и нам пришлось бы обороняться на два фронта на расстоянии десять тысяч вёрст. Я не верю в пугало монгольского нашествия, потому что не допускаю возможности европейской войны, а при ней, конечно, и монголов пришлось бы бояться». Примерно так и вышло; только в роли новых монголов оказались японцы, а монголы первыми предложили Москве помощь.

39

Строить новое государство ему помогали в том числе и советские корейцы-фронтовики. Так, полковник Пётр Цой, ранее начальник бронетанкового училища в Саратове, стал одним из создателей Корейской народной армии и лично разрабатывал в 1950 г. план взятия Сеула.

40

По северокорейской официальной версии, Ким Чен Ир появился на свет в партизанском лагере у священной горы Пэкту.

41

Крамаренко умер в мае 2020 г. в возрасте девяноста семи лет – последним из лётчиков, получивших Героя за бои над Кореей.

42

Ср.: «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то…» (Мк. 3: 24).

43

Бетонщица, персонаж поэмы Евтушенко «Братская ГЭС».

44

Имеется в виду поэт Андрей Вознесенский.

45

Его отец, большевик Фёдор Сергеев, известный как «товарищ Артём», погиб в 1921 г. при испытании аэровагона, после чего мальчик воспитывался в семье Сталина. Сергеев-младший воевал, дослужился до генерала, был одним из основателей зенитных ракетных войск СССР. В честь его отца в Приморье назван Артём – город-спутник Владивостока.

Content

Василий Олегович Авченко
Дальний Восток: иероглиф пространства. Уроки географии и демографии

Геолирическое вступление

Архипелаг Джетлаг

Неевклидова география

Страна Тартария

Дорога на Океан

Большая игра

Святые несвятые

Дальневосточные республики

Годы и города

«…И здесь Россию сделаем!»

Рассветы и закаты

Акватория: человеки и пароходы

Громкий океан

Корабли не тонут

Слова и соль

Шкипер Гек и капитан Анна

Небо: люди с крыльями

Редкие земли: сокровенное

Золото Билибина, алмазы Попугаевой

Кремниевая падь

Корни жизни

С чем едят Дальний Восток

Огонь на сопках Маньчжурии

Полустолетняя война: от немаленькой непобедоносной до маньчжурского блицкрига

Земля за Волгой

Горячая холодная

Небо Кореи

Монастырь чучхе

Горячий лёд Уссури

Слова

Герои

Песня амурских волн

Юл, Акира и другие

Уроки хунхузского

Примечания