Виленский Марк Эзрович

Обед с режиссером

Неприятность

Молодой министерский служащий Игорь Николаевич написал в одной бумаге вместо Краснодара Красноярск. О чем он в это время думал, точно сказать не можем. Скорее всего мысль его крутилась меж таких трех сосен — вчерашний хоккей, многообещающая улыбка Гали из соседнего отдела и где бы занять денег на покупку стереомагнитофона.

Из-за описки Игоря Николаевича гигантский импортный подъемный кран укатил в Сибирь. Первая тревожная весточка пришла через два месяца от красноярских железнодорожников. Они требовали с министерства штраф за неявку получателя.

Зашевелились разные ревизоры, контролеры, зашелестели папки с копиями накладных, наконец докопались до злосчастной бумажки, сочиненной Игорем Николаевичем. Он попытался было свалить все на пожилую секретаря-машинистку, но стреляная воробьиха хранила черновики и с благородным негодованием отбила наветы.

Над Игорем Николаевичем нависли кары. Он не сомневался, что строгий с занесением угрожал ему, как минимум, а это, помимо потери прогрессивки, означало, что «летит» туристическая поездка в Югославию — человеку с выговором путевку не дадут. Ну а если узнает министр или выше, то могут и турнуть с работы.

Неприятности должны были начаться дней через десять с возвращением из командировки начальника главка Арташевского.

Игорь Николаевич, человек с лабильной нервной системой, очень запереживал. Женская и магнитофонная тематика сразу выцвели в его сознании, а метание потных парней по льду из-за какого-то кружка резины показалось вообще возмутительно-бессмысленным занятием.

Мама Игоря Надежда Григорьевна, естественно, близко к сердцу приняла беду сына и, напрягши весь свой разум, решительно стала его спасать. Покуда Игорь сидел на работе, матушка его названивала разным своим знакомым, всем рассказывая, что стряслось с Игорьком, и тщательно процеживала ответные сочувствия, отсеивая зерна дельных советов от половы пустых слов.

— Тебе нужно обязательно поговорить с Борисом Сидоровичем, дядей Мусеньки Качурской, с которой ты, когда был маленький, жил одно лето на даче в Ильинском, помнишь? — сказала вечером сыну Надежда Григорьевна.

— Туманно. А что он, этот ее дядя, зачем он мне?

— Очень умный человек, стоматолог на пенсии. У него когда-то была совершенно аналогичная история, и он вышел сухим из воды. Вот его адрес. Он тебя ждет, купи бутылочку вина и поезжай.

Игорь купил и поехал.

Борис Сидорыч, полный лысый человек в бархатной куртке и шлепанцах, рассказал, как он однажды назначил больного Грищенко на пломбирование, а больного Гращенко на экстракцию пяти зубов. Регистратура перепутала истории болезни, и он выдрал Грищенко полдесятка ни в чем не повинных зубов. Борису Сидорычу тоже хотели пришить дело, но он предложил Грищенко поставить бесплатно три золотых зуба и два из нержавейки, Грищенко согласился и закрыл рот. «Конечно, дорого, но зато тихо. А что делать?» — такими словами закончил Борис Сидорыч свой рассказ.

— Ну а я кому должен вставить золотые зубы? — усмехнулся Игорь.

— Разумеется, начальнику главка. Пришли его ко мне, и я сделаю ему новый рот. А ты заплатишь, понял?

— Понял, — засмеялся Игорь, выпил «посошок» и пошел одеваться.

Следующим вечером Надежда Григорьевна встретила сына в передней и, не дав ему раздеться, сказала:

— Вот тебе адрес, поезжай, сыночек.

— Куда еще? — спросил Игорь, не очень довольный результатами вчерашнего визита.

— Умнейший человек Коконов. Дядя первого мужа Люси Гончаровой. У этого Коконова брат попал в точности такую же передрягу и благополучно выскочил. Купи бутылочку коньяка, недорогого, рублей за девять-десять. Вот тебе адрес. Он ждет с нетерпением.

— У меня язва, печень и гипертония, — сказал Коконов, похожий на обрюзгшего цыганского барона, — так что коньяк вам придется распивать с моей дочерью. Я чисто символически пригублю.

Появилась с подносиком дочь Коконова — пышнотелая некрасивая брюнетка лет тридцати, в очках и джинсах. Джинсам приходилось туго. Дочь выгрузила на журнальный столик нарезанный кекс, лимон и пузатые бокальчики, суживающиеся кверху.

Папаша Коконов рассказал, что с его братом Мишей, который живет, кстати, тоже в Кемерове, произошла абсолютно такая же история — у него тоже сломался кран в кухне. Миша вызвал сантехника, но тот заявился только на четвертый день, и кемеровский брат Миша в точности, как Игорь, не туда его послал, и из-за этого тоже стряслись большие неприятности — брат Миша долго лежал в челюстно-лицевой палате хирургического отделения. Но все кончилось хорошо — кран все-таки починили, а швов на скуле уже почти не видно. Так что и у Игоря наверняка все обойдется. А теперь он, Коконов, приносит извинения, поскольку у него давление и он вынужден рано ложиться спать, но очень рекомендует молодым людям посмотреть по цветному телевидению программу «В мире животных».

Телевизор работал прекрасно, Игорь и дочь Коконова сидели в разноцветной полутьме, дочь советовала Игорю отпустить волосы подлиннее, а стричься только в «Чародейке» и водила при этом прохладными нежными пальцами по Игоревой шее, обозначая докуда отпускать. Игорь обещал…

Утром на работе Игорь почувствовал, что с нетерпением ждет вечера, чтобы опять куда-то ехать и неторопливо пить вино с добрыми, благожелательными людьми, изливать перед ними душу и купаться в их утешениях.

К счастью, его мама не сидела сложа руки. Надежда Григорьевна позвонила Игорю на работу и сообщила, что дело, считай, сделано. Огромная удача: мама сумела выйти на портниху Арташевской, жены начальника главка. Портниха обещала замолвить словечко. Поэтому необходимо сегодня же поехать к ней и рассказать подробно, чтобы она знала, о чем говорить с Арташевской.

После работы Игорь купил портвейн, торт и поехал к портнихе.

Анна Вячеславовна и ее супруг Василий Васильевич жили в получасе автобусной езды от последней станции метро, в облезлом пятиэтажном доме близ насыпи окружной железной дороги. Они очень обрадовались приходу Игоря — в старости приятно чувствовать, что ты еще кому-то нужен. Особенно рассуетился Василь Василич, старичок-боровичок в подтяжках. Его яростные синие глаза, не обесцвеченные старостью, пылали энтузиазмом. Он говорил напористо и много, руку пожал железно, и чувствовалось, что тело сохранил литое, непроминаемое.

— А-а-а, давай-давай, заходи, молодец! Я специально купил селедочку и что к ней следовает. А портвей свой отставь. Для серьезного разговора он не годится. Анюта, ставь картошку на газ!

Старик шмыгнул на кухню и вернулся оттуда, неся разделанную селедку с лучком и миску с капустой провансаль.

— Сейчас, сейчас, голубь, посоветуемся в лучшем виде, — приговаривал он, расставляя на потертой клеенке мутные стопки.

Видно, Анюта держала его под жестким контролем, и вот кои веки представилась возможность выпить легально, дома, по серьезному поводу.

— Да ты погоди, пусть Игорь Николаевич сперва расскажет про свою беду, — сказала Анна Вячеславовна.

Но прежде чем Игорь успел раскрыть рот, Анна Вячеславовна сама стала рассказывать про свою дружбу с Лилией Евгеньевной Арташевской, подробно перечисляя, какие платья и юбки и из какого материала она ей шила в разные годы.

— Уж это такая женщина — волевая, настырь! — И, прикрывшись ручкой, шепнула, словно по секрету: — Андрей Владимирович-то у нее под каблуком. Она ему печенку прогрызет, если ей что-то нужно. Ну, так что у вас стряслось?

— Чтоб легче рассказывалось! — не выдержал Василь Василич и поднял стопочку.

Игорь проглотил водку и, не дыша, искал глазами на столе сок или минеральную, но ничего такого не было, и пришлось закусывать по-народному, без разведения.

Игорь рассказал про несчастный кран, ушедший в Красноярск вместо Краснодара.

— Сейчас я ей позвоню, попробуем, попробуем. — Анна Вячеславовна воздела очки, раскрыла потрепанную записную книжечку и набрала номер.

— За успех этого предприятия, ну! — Василь Василич властно мотнул подбородком, поднимая стопку.

Выпив вторую, Игорь сморщился и стал слушать.

—…Да, давненько, давненько, — сладко причитала в трубку Анна Вячеславовна. — Мы чего, мы обыкновенно живем, на пенсии. А вы-то как, Лилия Евгеньевна? Андрей Владимирович как?

Но тут сладкое выражение слиняло с лица старой портнихи, заменившись некоторым испугом и растерянностью. Она заойкала и запереживала:

— Ой, беда-то… Ну, ничего, может и к лучшему, так спокойнее. А та-то, та-то — молодая, нет?

Игорь все понял еще до того, как портниха положила трубку, — Арташевский решил спасти хотя бы остатки своей изгрызенной печенки и переженился.

— Ну и хрен с ними! — сказал старичок-боровичок в подтяжках. — Я тебе лучше помогу! — Он подмигнул бешеным васильковым глазом, и они махнули по третьей. — Вот слушай.

И Василь Василич рассказал, как в молодые годы он на гусеничном тракторе въехал в сельпо. Сельпо обвалилось, а он получил три года за хулиганство.

— Ну и чего? Ну и ничего. Как видишь — жив-здоров, чего и тебе желаю. Прошел школу жизни.

— Ну я-то в тюрьму не собираюсь, — усмехнулся Игорь.

— Не зарррекайсь, не за-ре-кайсь! — старик помахал перед носом Игоря коротким железным пальцем, лоснящимся от подсолнечного масла. — Ты допустил преступную халатность, на это имеется статья! Раньше бы тебя за такое дело мигом — куда следовает!

Потом они выпили за теперешние добрые времена, потом появилась вторая поллитровка, после нее настал черед Игорева портвейна. Потом Игорь и Василь Василич танцевали вприсядку, Анна Вячеславовна, тоже пьяненькая, махала платочком, притоптывала, воображая, небось, что плывет по кругу белой лебедью.

Потом Игорь брел под черным небом по ночному пустынному микрорайону, перебегал какую-то улицу, надеясь догнать одинокий троллейбус. И тут рычащим дьяволом из-за поворота вывернулся таксомотор и с жуткой силой наподдал Игорю в бедро, и он куда-то летел по воздуху, как во сне…

Очнулся он в больнице, весь загипсованный, зашитый, несчастный. Рядом сидела заплаканная Надежда Григорьевна в сером оренбургском платке на плечах. И волосы у нее были серые и лицо тоже.

Когда через полгода Игорь пришел на работу, все спрашивали о его здоровье, жалели. Арташевский перешел с повышением в другое министерство. О кране никто не вспоминал, словно и не было той истории.

Так что, друзья мои, если у вас стрясется на службе беда, обязательно консультируйтесь с максимально широким кругом людей. Это приятно, интересно и в конечном итоге полезно, как вы только что могли убедиться.

Собака

Филя Карданахов лепил на дому образ загнанной собаки. Он начинал лепить этот образ, едва переступив порог родной квартиры.

Подгибая ноги в коленях, словно под тяжестью пятипудового мешка, изнуренно приспустив веки, он хрипел в прихожей:

— Устал как собака…

Жена его, Лидия Петровна, искренне верила, что ее обычная замотанность не идет ни в какое сравнение с большой усталостью мужа. Она жалела своего Филю, бросалась помогать ему снимать плащ, целовала, приговаривая:

— Иди, милый, ужинать. И сразу ляжешь…

При этом частенько обнаруживалось, что от Фили крепко попахивало спиртным. Но он и не думал этого скрывать.

— Чуешь? — говорил он и нагло дышал прямо в лицо Лидии Петровне. — Опять заставили пить, интеллигенты.

Интеллигентами он называл начальника ремстройтреста Белова и его зама Соловьева.

— Да что ж они с тобой делают, Филя, — возмущалась Лидия Петровна, накладывая со сковороды на тарелку котлеты с вермишелью. — У тебя же почки, разве они не знают?!

— Да, они пожалеют, — с едкой интонацией говорил Филя и качал головой. — Французская делегация, понимаешь, пожаловала. Ну, мои интеллигенты сразу: «Товарищ Карданахов, тащи их в ресторан и представительствуй!» Я говорю: «Товарищ Белов, помилосердствуйте, у меня еще после голландцев почка ноет. Я сегодня гусь, категорически!» «Гусь» на нашем шифре значит «не пью», а кто пьет — тот свинья, гусь свинье не товарищ, понимаешь? «Нет, все равно иди в ресторан, покажи этим фирмачам наше гостеприимство, лучше тебя никто не может». Ну просто собачья жизнь какая-то!

В действительности со времен создания ремстройтреста туда не ступала нога француза, американца, итальянца, мальгаша и вообще представителя какого-либо зарубежного народа — большого или малого. Манеру томно жаловаться на «фирмачей, которые идут косяком», Филимон взял от своего приятеля Вадима, товароведа из «Экспортигрушки», с которым они по субботам ходили париться в финскую.

Деньги на выпивку Филимон вымогал у прорабов на стройках. Ощутив сосущий позыв, он говорил себе: «Пойду-ка я попью из крана». И отправлялся на стройку цепляться к крановщикам.

Там, злобно кривя рот, Филимон угрожал немедленно опечатать кран за какое-нибудь чепуховое нарушение инструкции. Поскольку остановка крана означала бы срыв графика и потерю прогрессивки, прораб приглашал Филю в свой вагончик и вручал ему десятку бог знает из каких фондов.

В пятницу вечером Филя приволокся домой в одиннадцатом часу и, едва ворочая языком, простонал в передней:

— Ну денек сегодня выдался, врагу не пожелаешь. Как собаку замотали, ну как собаку…

Он действительно сегодня намаялся. Хмель прошел, и во рту горчило. Есть ему совершенно не хотелось, но, чтобы не обидеть жену, он сел за стол и стал через силу жевать отвратительно пресную запеканку. Нужно было что-то объяснять, и он принялся выдавать легенду, на скорую руку сочиненную в лифте.

— Ремонт, понимаешь, в конторе затеяли. Надо мебель таскать. Кто же будет таскать? Как всегда, Карданахов, на все дыры затычка. Интеллигенты-то ведь сами не любят руки марать. Поверишь, стульев двести на своем горбу перетаскал да столов десяток. Ладно, думаю, хватит на сегодня, поишачил — и пора домой. Не тут-то было! Белов: «Карданахов! Куда? Останьтесь!» Ты представляешь, Лидуш, он сегодня в отпуск уходит, так мы должны ему скинуться на отвальный банкет! А все жмутся, хоть сегодня получка, дают по рублю, а то и по полтиннику. Ну, пришлось своих пятнадцать рублей выложить. А что поделаешь? Банкет не устроишь, прогрессивки лишит. У нас все так.

— Нездоровая у вас в тресте атмосфера, Филя. Ты бы поговорил в министерстве…

— Что ты, что ты! — заслонился ладонью Филя. — Сор из избы? Совсем сомнут.

Начальник треста Белов, молчун и сухарь, в тот день действительно отбыл в отпуск, но отбыл бесшумно, незаметно, дав лишь необходимые наставления своему заму Соловьеву.

Что касается изнурительного таскания стульев на горбу, то Филя перенес за весь день всего один стул — для учетчицы Тамары, молодой разводки с ямочками. И ремонта никакого не было, а просто, заигрывая с Тамарой, он оперся рукой о спинку ее стула, при этом спинка скрипнула и качнулась. Филимон тут же вызвался заменить стул и единым мигом доставил из соседнего кабинета новый, крепкий. А когда Тамара, благодарно улыбаясь, пересаживалась, Филимон, будто помогая, огладил ее по круглой, хорошей коленке.

— На работе этим не занимаются, Филимон Кондратьевич, — кокетливо упрекнула Тамара.

— А домой нас не приглашают, — тут же зацепился Филя.

— Почему же, милости просим, мой чай, ваш торт, — сказала Тамара с тем спокойствием, от которого мужские сердца на секунду ухают в ледяную пропасть.

Так Филимон оказался вечером в гостях у Тамары, потратив пятнадцать рублей из получки на водку, закуску и такси…

— Иди ложись скорее, отдыхай, милый, — суетилась Лидия Петровна, — я уже постелила.

— Мало того, что работаешь как собака, так еще после работы ишачь, деньги и здоровье переводи на них… Начальнички… — бормотал Филимон, выходя из-за стола, и при этом осуждающе цокал языком и качал головой.

Филимон быстро разделся, повалился на тахту, натянул одеяло на ухо, расслабился. Но тут дочь громко заговорила в коридоре:

— Ма, опять задачка не получается…

— Тише, тише, — зашикала Лидия Петровна. — Папа спит. Ты что, не видела, что отец вернулся с работы усталый как собака?

Филимон усмехнулся в темноте.

— Собака! — презрительно фыркнула за дверью дочь. — Собаки с гулянья прибегают трезвые…

— Юля! — ахнула жена.

Филимон отбросил одеяло и с размаху поставил босые ноги на ковер. Он уже открыл было рот с намерением львиным рыком сокрушить домашнюю крамолу, но представил себе бесстрашное языкатенькое, глазастое семнадцатилетнее существо в джинсах, помотал головой и осторожно, чтоб тахта не скрипнула, залез обратно под одеяло. «Н-да…» — прошептал он подушке.

Домашний образ, кажется, дал трещину…

Витя, давай!

Ко мне позвонил друг-приятель.

— Что собираешься делать?

— Ложусь смотреть футбол.

— А у меня другое предложение — поедем на стадион.

— Как ты сказал? Ста-дион? А что это такое?

— Ну, место, где снимают футбол для телевидения.

— А разве на съемки пускают посторонних?

— Ну, конечно. Ты ведь иногда видишь в телерепортажах кучки людей на трибунах.

— Конечно, но я полагал, что это ближайшие родственники Озерова, невесты игроков, ну, там, осветители, помрежи…

— Нет, это зрители. Некоторые из них даже специально купили билет, чтобы посмотреть игру.

— Бедняги, неужели у них нет дома телевизора!..

— Есть, есть у них телевизоры! Но, говорят, будто личное присутствие — это совсем другое дело, иное ощущение, ты дышишь одним воздухом с игроками.

— Ну, это уж совсем ни к чему — отнимать у кого-то воздух, тем более при нынешнем дефиците кислорода…

— Ничего, ничего, на всех хватит, — не отвязывался друг. — Собирайся.

— А в пижаме туда пускают? — осведомился я.

— Это неприлично. В театр ведь ты наряжаешься, а футбол тоже общественное зрелище.

Мы встретились у выхода из метро, как договаривались. Но куда дальше, ни я, ни мой друг понятия не имели. Друг мучительно тер себе лоб.

— Черт возьми, ведь в детстве я ездил на этот стадион, а сейчас, убей, не помню дороги.

— Стадион? — удивлялись прохожие. — Это, наверное, не здесь, а в Останкино, в телецентре.

Наконец какой-то старикан с клюкой откашлялся и сказал:

— Как сейчас помню, в одна тысяча девятьсот пятьдесят пятом году был я в последний раз на стадионе на футбольном матче. Дак вот, помнится, надо идти прямо, потом направо…

Память ветерана нас не подвела, и вскоре мы с другом сидели на трибуне огромного стадиона.

Конечно, я мог бы оставаться в пижаме и шлепанцах — никто нас не видел. Даже родственники игроков почему-то не почтили своим присутствием этот матч. Нам стало страшно, как путникам, заблудившимся в пустыне. Зябкий ветер гулял по пустым скамьям, шевелил наши волосы. Мы поеживались и боязливо озирались по сторонам.

Наконец у четырех телекамер, расставленных в разных точках стадиона, появились операторы и навели свои трубы на поле. Выбежали игроки, и игра пошла.

— Почему так мелко показывают? — возмутился я. — Безобразие. Ни одного крупного плана. Сапожники.

— Тебе никто ничего не показывает. Ты сам смотришь, — объяснил друг.

— Разве?! — Честно говоря, я не поверил ему.

Цвета показались мне блеклыми. Я стал шарить под лавкой.

— Что ты там потерял? — осведомился друг.

— Ищу ручки настройки цвета. Хочу сделать поле и майки посочнее, поярче…

— Ты спятил! Это натура.

Такая новость неприятно поразила меня, и я грустно стал следить за игрой, довольно вялой, между прочим. Был, правда, миг, когда бело-черные могли забить гол, но судья определил «вне игры».

— Не было офсайда, — сказал мой друг. — Я видел.

— Сейчас покажут повтор, и ты убедишься, что офсайд был.

— Идиот, здесь не бывает повторов.

— Вот тебе раз! Еще не легче… — огорчился я. — Неужто им так трудно вернуться на исходные позиции и повторить всю сцену атаки сначала? Так ведь всегда делается…

— Повтор — это чисто телевизионный трюк, а здесь футбол на-ту-раль-ный!

— В таком случае я окончательно отказываюсь понять, зачем ты меня сорвал с тахты и приволок сюда. Если дирекция этого стадиона не в состоянии обеспечить зрителя простеньким, элементарненьким повтором, то за что они вообще деньги берут?

— Честно говоря, я позвал тебя из сентиментальных соображений. Захотелось заново испытать ощущения далекого, безвозвратного детства. Помнишь, как мы с тобой, бывало, ехали на трамвае через весь город?..

Я мрачно смотрел на поле. Почему я должен расплачиваться за чужие сентиментальные порывы?

В это время сине-белый игрок обвел бело-черного и вяло затрусил к воротам, подталкивая мяч. И тут с нами что-то стряслось. Видимо, внезапно прорезался какой-то могучий условный рефлекс, казалось, навсегда уснувший в наших душах. Неведомая сила подбросила нас со скамьи, мы вскочили на ноги, а руки сами взметнулись к небу. Наверное, в этот миг мы напоминали две римские десятки — XX, но при этом обе десятки истошно орали на весь пустой стадион:

— Витя, дава-аа-ай!

Витя вздрогнул, его скучные дотоле глаза зажглись бешеным азартным огнем, он наддал, словно включил другую скорость, и понесся к воротам противника. Его опекун тоже наддал, и вообще все на поле ожили, встряхнулись и повеселели. А молодец Витя: чертом ворвался в штрафную и пушечным ударом всадил мяч в сетку ворот.

Мы с другом прыгали и обнимались, как дети. Игроки на поле делали то же самое.

— А знаешь, — говорил я другу на обратном пути, — мне показалось, что мы с тобой, как бы это сказать, некоторым образом причастны к голу. Да-да, помнишь, когда мы с тобой заорали «Витя, давай!», он как-то действительно взбодрился, этот самый Витя.

— Безусловно. А знаешь почему? Я, кажется, догадался. Игра действует на нас, а мы на нее. Взаимовозбуждение игроков и зрителей, обратная связь, эффект присутствия.

А ведь действительно, подумал я, тут что-то есть! Есть какая-то магия в личном присутствии зрителя на стадионе, честное слово, есть!

Премиальное ведро

Мы в конструкторском бюро думали-думали и придумали: заменить железные оцинкованные ведра пластмассовыми. Огромная экономия металла получится.

Конечно, пластмассовые ведра и до нас были, но как-то они в быт прочно не вошли. А мы придумали ведра из прозрачной пластмассы, чистой, как хрусталь. Ведра наши стали похожи на огромные стопки, расширяющиеся кверху. Очень аппетитные получились ведра. Ржавчины никогда не будет и что на донышке не утаишь: ни грязи, ни осадка, ни подмеси — все видно.

Ну, принесли мы наше изобретение на ведерный завод, там посмотрели и спрашивают:

— Сколько будет стоить такое ведерко?

— А стоить оно будет в десять раз дешевле, чем ваше железное.

— Что вы говорите! — ахнули на заводе. — Не пойдет!

— Почему же не пойдет? — несказанно удивились мы.

— Да потому что дешево.

— Так ведь это — преимущество. И к тому же красиво. Посмотрите, какой стаканчик получился, — загляденье.

— Кому загляденье, а кому разоренье, — вздохнули заводчане.

— А кому разоренье?

— Нам.

— Это почему же?

— Потому что план-то мы в рублях даем. Сейчас у нас план — дать на миллион рублей готовой продукции, а с вашими стекляшками мы на сто тысяч едва дадим. Нас за это не похвалят.

— Зато какая экономия на металле!

— И на наших премиях. Нет, друзья, вы там какие угодно ведра придумывайте, но только с одним условием: чтобы мы премию не потеряли. А премия, не забудьте, идет из расчета выполнения плана в рублях.

Что тут будешь делать! Вернулись к себе в НИИ огорченные. Думали-думали и придумали — дужку нашего прозрачного ведра вставлять в ушки из чистого золота. Тогда ведро будет стоить в семнадцать раз дороже старого, железного.

Так мы и сделали: приклепали к прозрачному ведру золотые ушки, а в них вставили пластмассовую дужку.

Приходим на завод.

— А это вам нравится?

— А что это?

— А это ушки не простые, а золотые. Так что ведерко, вы уж извините, получилось в семнадцать раз дороже вашего старого, железного.

— Господи, за что же извинять! Это праздник вы нам принесли! Выходит, мы и премию будет получать в семнадцать раз больше!

И наладили они выпуск наших ведер — прозрачных, но с золотыми ушками.

Прошло время, решили мы съездить к ним на завод, проверить, как дела, так сказать, в порядке авторского надзора. Меня в командировку послали.

Прихожу к главному инженеру.

— Ну как, — спрашиваю, — у вас новые ведра идут? Хорошо?

— Прекрасно, не нарадуемся. Получаем все виды премий.

— То есть как?

— А так. За выполнение плана в рублях — раз. За экономию железа — два. За экономию золота — три. За рационализацию — четыре.

— А как же вы золото экономите?

— Очень просто — одно ушко ставим золотое, а другое — железное. Рационализация!

И главный инженер улыбнулся широко-широко, и в кабинет словно солнышко заглянуло: у инженера все зубы золотыми оказались. За счет экономии, наверное.

«Дофонарин»

Впервые о своем заболевании я узнал от Пончикова.

Он подошел к моему столу, подмигнул и сказал:

— Старик, что ты делаешь сегодня после работы?

— Побегу в строительный магазин. Ищу, понимаешь, облицовочную плитку для ванной комнаты.

— Есть более интересное занятие на вечер. Я приду к тебе с двумя мировыми девахами. Устроим небольшой разворот с детским криком на лужайке.

— Я не совсем тебя понимаю. Я ведь женат.

— Но жена-то твоя, насколько мне известно, отдыхает на Пицунде.

— Правильно, — ответил я. — Но от того, что она отдыхает на Пицунде, она не перестает быть моей женой, а я ее мужем.

— А никто тебя и не собирается разводить с твоей женой. Просто повеселимся, развеемся.

— Нет, нет. Мне надо искать плитку облицовочную. Я обещал Тусеньке к ее приезду облицевать ванную.

— Знаешь, что я тебе скажу, — сказал Пончиков с презрительной ухмылкой, — тебе нужно лечиться. Ты с большим приветом.

Плитки я в тот вечер не достал. Но, проходя мимо канцелярского магазина, решил зайти купить почтовой бумаги. Каждый день я писал Тусеньке на курорт письма, и дома кончилась вся бумага.

В магазине я встретил Вепринского. Он выбирал авторучку. Мы не виделись с ним сто лет.

— Как ты, как жена? — спросил я.

— Хорошо. А как ты, как жена? — спросил он.

— Хорошо, — сказал я.

Затем Вепринский осведомился, за чем я пришел в магазин, и, узнав, что за писчей бумагой, страшно удивился:

— А разве на работе у вас нет бумаги?

— Ну как-то неудобно… — ответил я.

— Ты что, с ума сошел? — выкатил глаза Вепринский. — Тебе нужно лечиться. От пяти листочков государство не обеднеет.

В воскресенье, когда я читал «Неделю», в дверь позвонила незнакомая женщина в болонье. В одной руке она держала большую и, видимо, тяжелую сумку, в другой бидон.

— Облицевать плиткой метлахской ничего не нужно? — спросила она.

— Боже, какое везенье! — воскликнул я. — Сколько вы возьмете за ванную?

— Четвертной, как со всех, — ответила женщина в болонье. — Я тут в вашем доме многим делала.

— Приступайте же немедленно, наш добрый ангел! — сказал я, но тут же на всякий случай поинтересовался: — А вы откуда?

— Да уж не из бюро добрых услуг, — симпатично улыбнулась облицовщица.

— А откуда?

— Да со стройки, откуда же еще!..

— То есть, если я правильно вас понял, эти плитки украдены у государства?

— А вы, милый гражданин, не волнуйтесь — на стройках недостачи плитки списывают как бой.

Я наотмашь распахнул входную дверь и заорал не своим голосом:

— Вон из моего дома, немедленно! Воровка!

— Псих! Тебе лечиться надо, — посоветовала облицовщица, покидая мою квартиру.

Когда трое говорят тебе, что ты пьян, иди спать, учит народная мудрость. В течение месяца мне трижды сказали в глаза, что я ненормальный. Значит, надо действительно обращаться к услугам медицины.

Друзья дали мне адрес доктора по фамилии Брудершафт.

Брудершафт оказался пожилым бритоголовым человеком с тяжелой нижней челюстью. Я поведал ему, как и при каких обстоятельствах три раза за последний месяц разные люди, не сговариваясь, рекомендовали мне обратиться к психиатру.

Доктор внимательно всмотрелся в мое лицо.

— И давно это с вами?

— Что это?

— Вот такая патологическая стыдливость, застенчивость, ненормальная конфузливость?

— Наверное, с детства. Бабушка хотела сделать меня воспитанным, порядочным человеком.

— А вместо этого привила вам комплекс неполноценности. Но я вам помогу. Я пропишу вам таблетки, которые мои благодарные пациенты окрестили «дофонарин», — вам все будет «до фонаря». Вы знаете такое выражение?

— Нет.

— А «до лампочки»?

— Впервые слышу.

— Вы меня удивляете. «До лампочки» — это значит, что вам все будет до Феньки.

— А кто эта Фенька? — спросил я.

Брудершафт почему-то затрясся и ударил кулаком по столу.

— Вы, кажется, надо мною издеваетесь! Смотрите, как бы я не упек вас в стационар.

Наконец он успокоился и выписал мне свои чудо-таблетки.

Уже после третьей таблетки я понял, что такое «до фонаря». Я не хожу, а летаю, я хохочу во все горло. Чудесные идеи бурлят в голове моей, как пузыри на поверхности кипящей воды. И, главное, я тут же эти идеи реализую.

Дождавшись, пока все ушли с работы, я взял со стола коллеги Пончикова казенную пишущую машинку «Эрика» и отволок ее к ближайшему комиссионному. Я «толкнул» машинку прямо у входа в магазин. На следующий день я позвонил жене Вепринского и пригласил ее слетать со мной в Сочи денька на два. Она охотно согласилась.

…Мы расстались на рассвете в гостинице «Магнолия». Мадам Вепринская посапывала на тахте у меня за спиной. Она заснула в полной уверенности, что завтра в шесть вечера мы полетим обратно в Москву. Так я ей сказал. На самом деле вылетел я один и не в шесть вечера, а в шесть утра. У меня не было желания тратиться на второй билет. Но я не сомневался, что умная, интеллигентная женщина найдет выход из любого положения.

И я не ошибся. Она где-то раздобыла денег на билет и прилетела в Москву сутками позже, пыша энергией. Энергии в ней было столько, что она прямо с аэродрома примчалась на такси ко мне на работу и вручную разукрасила левую часть моей физиономии. На глазах у коллеги Пончикова и еще пяти коллег, включая председателя месткома.

Аккурат в обеденный перерыв прискакал ее муж, сам Вепринский, собственной персоной. Я все понял и, действуя строго по евангелию, подставил ему правую часть физиономии. Он ее разукрасил. В присутствии всех едоков служебного буфета, включая буфетчицу Тамару.

Когда я вернулся из буфета в кабинет, там сидел дознаватель из райугрозыска. Он сказал, что, по его мнению, моя судьба тесно переплелась с судьбой машинки «Эрика»…

Эти строки я пишу в камере предварительного заключения.

Я пишу и думаю. Я думаю о том, что таблетки «дофонарина» — штучка рискованная. Мне они определенно противопоказаны. И воообще, наверное, всем нам, в кого с детства вбили то, что моя бабушка называла старомодным словом «порядочность», лучше продолжать жить тихо и правильно.

Случай с парадоксом Хрисанпа

(Из истории формальной логики)

Малолетний древний грек Меркуриос вернулся из гимнасии несколько расстроенный. У матери его Эвридики глаз был наметанный, и она спросила:

— Не случилось ли чего такого, сынок, на фронте успеваемости?

— По математике получил пятерку, — сказал Меркуриос и грустно добавил: — В обратном смысле.

— В каком таком обратном? — нахмурилась мать и полезла в его школьную холщовую суму.

На математическом папирусе чернела размашистая двойка, вывденная стилом явно рассвирепевшего педагога.

Ребенок был сечен розгами. На следующий день Меркуриос пришел из гимнасии сияя и заявил с порога:

— А я получил двойку по греческому!

Мать привычной рукой потянулась к розге, но проказливый отрок добавил:

— Двойку в обратном смысле. — И продемонстрировал папирус с пятеркой.

Так началась в их доме странная игра.

— Разреши, мама, я останусь сегодня в душном, давно не проветриваемом помещении?

А Эвридика, переведя слова сына из обратного смысла в прямой, отвечала:

— Ладно уж, иди гуляй, сынок.

Отец Нарциссий тоже включился в игру. Вернувшись с работы около полуночи, он, устало сбрасывая сандалии, объяснял Эвридике:

— Опять у любовницы залежался, будь она неладна.

Эвридика не ревновала. Она понимала, что Нарциссий задержался на производственном совещании у архонта.

А в день получки Эвридика грозно сказала мужу, пересчитывая принесенные им драхмы:

— Опять притащил лишние четыре драхмы двенадцать сантимий. А ну вздохни!

Нарциссий правильно понимал, чего от него требуют, и воровато выдыхал в сторону. Учуяв винный дух, Эвридика безотлагательно награждала муженька увесистым ударом скалки по седалищу в самом прямом смысле этого слова.

Дурацкая привычка говорить «обратными словами» постепенно настолько въелась в плоть и кровь этой семейки, что они, забываясь, стали говорить на тот же манер с внешним миром — с соседями и сослуживцами. Эвридика, например, занимая у соседки пол-амфоры муки, поклялась бюстом Афродиты вернуть долг в ближайший понедельник, хотя твердо знала, что сумеет отдать муку только в следующую субботу. Прождав понедельник, вторник, среду, четверг, соседка, не разумевшая «обратного языка», прибежала во двор к Эвридике, где и произошла болезненная таска хозяйки за волосья.

А папа Нарциссий отколол хохму еще похлеще и тоже, скажем, забегая вперед, с плачевным итогом. Вместо того чтобы на заседании ареопага заявить напрямую, что его цех годовой план недовыполнит на двадцать семь процентов, он брякнул обратными словами:

— За оставшийся квартал мы обязуемся удвоить усилия и перевыполнить годовой план по выпуску сандалий на пятьдесят четыре процента. Гип-гип салют нашему ненаглядному архонту!

Весь ареопаг буквально ахнул. Но поверили, записали.

А в конце года скандал — жуткое недовыполнение.

— Уволить хулигана без выходного пособия и примерно проучить. В рамках закона, конечно, — распорядился архонт.

Так Нарциссий очутился в сыром, мрачном узилище, где компанию ему составляли пауки да мокрицы.

Безутешная Эвридика металась по городу, консультировалась со всеми встречными и поперечными антропосами на предмет, как вызволить Нарциссия. И тут кто-то ее возьми да надоумь:

— Обратись-ка ты, бедная Эвридика, к философу Хрисанпу. Головастый старик и, говорят, приглашаем порой на виллу к самому.

Философ-идеалист Хрисанп проживал в бочке без всяких удобств — философы любят выпендриваться перед населением. Впрочем, некоторые удобства в бочке все-таки имелись. Во-первых, за проживание в ней не надо было вносить квартплату. А во-вторых, когда жильцам ближайшего дома надоедало глазеть на желтые стариковские пятки, торчавшие из бочки, жильцы говорили философу: «А ну, катись, старик, отсюдова». И он катился в соседний двор. Ему не надо было пользоваться услугами разных транспортных бюро и контор по перевозке мебели — толкнул бочку ногой, и обитель покатилась на новое место жительства. Согласитесь, что это в самом деле очень удобно.

Всклокоченный старикашка вылез из своей обители и выслушал Эвридикины горести.

— Понимаешь, Хрисанп, все наше семейство — вруны. Ну, это у нас игра такая — мы говорим словами противоположного смысла, а понимаем, как надо. Ну, к примеру, если я говорю мужу: «Я люблю тебя одного, Нарциссий», — он от ревности скрежещет зубами и грозит мне кулаком. А чтобы его утешить, я гаркаю ему в лицо: «Надоел ты мне, старый черт, хуже горькой редьки», — он расцветает от удовольствия. Но, к сожалению, мы так заигрались и заврались, что я стала говорить в обратном смысле с соседками, а Нарциссий и того хуже — с начальством в ареопаге. Он дал обещание перевыполнить план по выпуску сандалий, хотя прекрасно знал, что гады-поставщики, как всегда, сорвут поставки подошв из сандалового дерева. Так и вышло, а архонт разозлился и заточил моего мужа за невыполнение обязательств.

— Умолкни, женщина, достаточно, я уже вылущил зерно здравого смысла из твоей риторической шелухи, — остановил ее философ.

Он поставил бочку на попа, хлопнул по днищу ладонью и сказал:

— Деньги на бочку! Я спасу твоего мужика.

Эвридика вытащила из сумки пригоршню драхм и передала философу.

— Сегодня я продумаю концепцию защиты несчастного Нарциссия, а завтра спозаранок отправлюсь к самому, — пообещал философ. — В полдень заходи, все узнаешь.

В полдень на следующий день Эвридика с бьющимся сердцем вбежала во двор, где оставила вчера Хрисанпа. Старик носился вокруг своей бочки, словно его преследовал рой взбесившихся пчел. Взор у него был мутный, губы в пене, и он что-то бубнил себе под нос. Появления Эвридики Хрисанп даже не заметил. Пришлось ей поймать философа за развевающиеся рубища и притянуть к себе силой.

— Ну что? — спросила она. — Что сказал архонт о судьбе моего мужа?

— Не был я во дворце, не был! — прокричал с надрывом старикашка. — Всю ночь я метался по двору, пытаясь разрешить головоломку, которую ты мне подсунула. Голова моя трещит, кровеносные сосуды раздуваются от прилива избыточной крови и вот-вот разорвутся. Ах, если бы ты, женщина, могла понять своими мизерными мозгами, какой неразрешимый парадокс ты мне подбросила!

— Моего мужа зовут Нарциссий, а не Парадокс.

— Дура! Парадокс — это логическое противоречие, из которого нельзя найти выход. — Старик Хрисанп обрадовался тому, что у него появился слушатель и есть кому выложить клубок мыслей, жаливших изнутри его черепную коробку. Хрисанп оперся тощим задом о бочку и, глядя перед собой в пустоту безумными, яростными глазами, начал вслух строить силлогизмы:

— Итак, большая посылка — «Эвридика сказала: „Все наше семейство — вруны“». Малая посылка: «Эвридика — член своей семьи». Вывод: «Эвридика тоже лгунья, поскольку она член своей семьи». Продолжаем рассуждение. Если лгунья сказала: «Все мое семейство лжецы», — значит, она сказала неправду, и, следовательно, все ее семейство — правдивые, честные люди. Так? Но если все семейство — честняги, значит, честна сама Эвридика, и ее муж Нарциссий, как член семьи, — тоже честный человек. Но если честная Эвридика говорит: «Все наше семейство — вруны», — значит, ей надо верить, и следовательно, поскольку ты и твой муж — члены своего семейства, вы оба вруны. А если врун говорит, что вся его семейка — сборище вралей, то ему нельзя верить, поскольку он врун, и значит, вся семья, включая говорящего, — честные люди… А-а-а! — Философ Хрисанп заорал не своим голосом, словно рой взбесившихся пчел все-таки настиг его и впился в его тщедушное тело тысячью жал.

Обхватив голову, Хрисанп затрусил по двору. Драненькие серые рубища развевались, обнажая голубоватые цыплячьи ноги философа.

— Порочный круг! Парадокс! — вопил он, тряся серой, спутанной бороденкой, засоренной шелухой дешевых злаков, которые философ жевал в сыром виде, поскольку плиты для варки пищи в бочке не имелось.

— Да перестань же ты колбаситься, Хрисанп, — гаркнула Эвридика. — Отправляйся-ка поскорей во дворец и поделись своей головоломной чертовщиной с архонтом. Только в своих рассуждениях остановись на том месте, где получается, что Нарциссий — честный человек.

— Глупая баба! Один порочный круг нельзя разрубить на две правильные половинки! И вообще, что ты понимаешь в парадоксах, жалкое существо с волосами Сирены и мозгами курицы! Я, я, философ Хрисанп, один из умнейших людей Древней Греции, пытался разорвать эту замкнутую цепь с помощью всех девятнадцати модусов всех четырех фигур силлогизмов. Я действовал модусом первой фигуры Барбара и модусом второй фигуры Фестино. Я призвал на помощь модус третьей фигуры Дарапти и пытался вскрыть истину модусом четвертой фигуры Брамалип — и все впустую! Все впустую!..

У Эвридики лопнуло терпение.

— Стой, старый дурак! Я тебе заплатила двадцать драхм не за то, чтоб ты тут метался по двору, как наскипидаренный пес. Марш во дворец, шелудивый старикашка, а не то я отберу у тебя деньги!

И вот тут-то, в этих экстремальных, стрессовых обстоятельствах, и выяснилось, что под личиной формального логика идеалистического толка скрывается самый что ни на есть пошлый, вульгарный материалист. Перспектива лишиться двадцати драхм сразу отрезвила старика. Он остановился, расчесал пятерней бороденку, нацепил на бочку фанерку с надписью «Форма без содержания» и зашагал во дворец.

Архонт принял философа без промедления. Властелин обувного треста возлежал на кушетке, а молодая черная рабыня в златотканых бикини «топлес» массировала его дряблое жирное тело, добираясь сильными тонкими пальцами сквозь желе подкожного сала до самых корней межреберной невралгии. Розовые соски и малиновые ногти на руках и ногах невольницы чарующе гармонировали с ее темно-кофейной кожей. Белозубая улыбка массажистки наполняла комнату эманацией сенсуального оптимизма. Властедержец сладостно покряхтывал. Ему хотелось жить и работать.

— Чао, старик! — мило пошутил архонт. — Ну-с, выкладывай свои софизмы, силлогизмы и прочие импликации.

Хрисанп присел на египетский пуфик и, абстрагируясь от сосков массажистки, начал излагать дело Нарциссия во всем его мучительном философском аспекте. Но Хрисанп не удержался и пренебрег советом Эвридики — он не оборвал цепочку умозаключений в том звене, где Нарциссий получался честнягой, а, соскочив с резьбы, завертелся в своем проклятом бракованном силлогизме, как белка в колесе.

— Хватит! — приказал властелин, переваливаясь с живота на спину, и пояснил рабыне: — Это я ему. А ты продолжай, Кефиртити, продолжай. Добрый тебе совет, Хрисанп, не морочь мне голову твоими дурацкими формально-логическими выкрутасами. Люди с незапамятных времен договорились называть кошку кошкой, а мышь мышью. А кто в рабочее время называет кошку мышью, тот общественно вредный осел и должен понести наказание.

И вседержитель обувного треста захохотал руководящим басом, и живот его заколыхался, и Кефиртити тоже засмеялась всеми своими зубами, и розовые соски ее черно-кофейных грудей прыгали в такт ее смеху.

А тощий нищий философ стоял, опираясь на посох, и в который раз за свою жизнь удивлялся тому, что для сильных мира сего не существует мучительных парадоксов формальной логики. Им всегда все ясно, хотя они не в состоянии отличить модус силлогизма третьей фигуры Дарапти от модуса четвертой фигуры Брамалип.

Звездная пыль

Чудо началось с тусклой фразы директора:

— Макар Ефимыч! Вам придется съездить сегодня в трест на совещание. К четырем ноль-ноль.

Я собираю справки и сводки, опускаю их в портфель и долго, многоступенчато еду в трест — автобус, метро, троллейбус…

Ровно в четыре в конференц-зале появляется секретарша начальника треста и приносит извинения — начальника неожиданно вызвали в главк, «так что вы, товарищи, свободны».

Я свободен! Как это прекрасно звучит! И я действительно свободен, потому что возвращаться на работу глупо, а идти домой рано.

Я выхожу из треста и бреду по улице. А на улице сентябрь, бабье лето. Год, как и я, катится в белую зиму, до которой хоть и далеко, но все-таки ближе, чем до минувшей весны…

У витрины спортивного магазина замираю — там гора круглых бело-черных шаров. На их крутых боках заграничными буквами написано: «Фифа». Я захожу в магазин и прошу показать мне мяч. Он большой, как арбуз, пустой и твердый. Я беру мяч и бросаю его об пол. Он подпрыгивает до моего носа. Я хватаю мяч и нюхаю. Он пахнет солдатским сапогом, детством и вратарской удалью. Мячу душно в сумеречном магазинном воздухе. Ему хочется на волю — кататься в голубом пологе стадионного ветра.

За тридцать рублей я покупаю мяч и выхожу на улицу. Сажусь в «Жигули» — у меня модель 7, изумрудного цвета с молдингами, — бросаю футбольный шар на заднее сиденье и легко трогаю с места. Я спокоен и счастлив.

Торможу на перекрестке — красный свет. А по тротуару идет Алла Коваленко, всемирная кинозвезда. Один ее глаз голубеет сквозь упавшую на пол-лица прядь, другой бьет в открытую, как синий цирковой прожектор. Алла радостно мне улыбается. Я открываю дверцу, и она садится рядом.

Светофор меняет красное на зеленое. Жму на газ. Моя приемистая «Волга» срывается со старта первой. Перламутровой пулей вылетаем за город. Слева косая стена леса, справа косая стена леса. Зелень чуть сбрызнута желтизной — ранняя седина хлорофилла. Оба леса, левый и правый, уползают в точку схода линейной перспективы. Шоссе с жарким сковородным треском летит под колеса.

А моя точка схода жизненной перспективы — Алла Коваленко. Мы ведь старые знакомые — как-никак Алла получила Главный приз за лучшую женскую роль в совместном советско-итальянском фильме, снятом по моему сценарию. И хотя мы с Аллой виделись редко и случайно — в Доме кино, в Доме литераторов, мне кажется, мы с нею всегда знали, что рано или поздно наша машина, по-утиному переваливаясь, съедет с шоссе…

Стоп. Поляна. Клочья голубизны, застрявшие между верхушками сосен и елей. Первоисточное, несуетное, вечное, тихое…

Достаю из багажника красно-черный шотландский плед, польскую ветчину в банке, калач, бутылку «Салхино», хрустальные бокалы. Апельсины бильярдными шарами разбегаются по пледу. Помните «Завтрак на траве» Моне? Ну, что-то в этом роде.

Тонко и мудро поет хрусталь соударенных бокалов.

Мы обнимаемся… Стрелки всех часов в мире останавливаются. Время берет тайм-аут. На красных качелях любви мы уносимся выше сосен и елок, в бесконечную, всепрощающую вечность, а оттуда низвергаемся неотвратимо и жутко на багровом гребне падающей стометровой волны цунами… Оглушенные, мы распластаны на красно-черном пледе. Сердце мое гулко стучит в земной шар…

Но вот я прихожу в себя, группируюсь, как молодой ягуар, и вспрыгиваю на пенек. Я живая статуя, молодой бог, отлитый из светлой бронзы. Я перебираю тонкими, сильными пальцами гитарные струны и пою. Я мудро-печален, как Окуджава, и свиреп, как Высоцкий. Разумеется, слова и музыка мои. В заемном не нуждаемся.

Ах, голуби, ах, голуби, зачем

Испачканные красками закатными,

Вы в клетки возвращаетесь горбатые,

Ах, голуби, ах, голуби, зачем? —

вот так приблизительно пою я.

Алла, обняв руками колени, смотрит на меня, не мигая. Льнопад волос струится по ее плечам, рукам, коленям. Она заворожена моим пением.

Потом мы, босые, бредем по лесу. Вдруг — чу! — из-за деревьев долетают звонкие тугие хлопки. Я тяну Аллу вперед. Футбол! Футбол! Футбольные чары не отпускают меня с детства. Одиннадцать Фрейдов не смогли бы объяснить мое либидо к футболу, игре игр.

Между деревьями свежесалатно светится обширная поляна. Мелькают майки. Ого, да это тренируется сборная Союза!

— О, Макар! — приветственно машет мне лучший нападающий Европы. — А ну, становись в ворота, мы тебе постучим.

Знают, черти, читали в «Неделе» — там было мое интервью на 13-й странице, — что я прирожденный вратарь, с изумительной прыгучестью и реакцией, и если бы не всепоглощающая страсть к литературе — быть мне лучшим вратарем мира.

Босой и голый до пояса, в одних подвернутых джинсах «Леви Страус», я должен закрыть собою, своим молодым летящим телом зияющий проем ворот — двадцать один квадратный метр. И я их закрою, черт возьми, эти воздушные метры, сейчас вы увидите, мальчики.

Пошла бомбежка. Пестрые ядра несутся на меня со всех сторон. Верхние дальние мячи шуршат в воздухе (с трибун вы этого не слышите). Я ловлю их мягким движением продавца антикварного магазина, снимающего фарфоровую вазу с верхней полки, — бережно и точно.

Уразумев, что дальние мячи для меня — семечки, игрушки, бомбардиры вступают в штрафную площадку. Лучший форвард Европы лупит прямой наводкой. (Форвард — всегда Онегин. Он баритон, он стреляет первым. Вратарь — тенор, лиричный и жертвенный. Но футбол не опера, здесь может победить Ленский!) Мяч, злобный болид, рвется в левую от меня девятку… В отчаянном прыжке зависаю по диагонали. Надо мной резко голубое небо, трагически простертые руки — мои руки — и темный диск мяча. О, несказанное, звериное наслаждение перехватом летящей добычи! Взял!!! Я изгибаюсь в воздухе полумесяцем и в обнимку с мячом мягким перекатом обрушиваюсь на землю.

— А знаете, — говорит мне задумчиво тренер сборной, седовласый футбольный мудрец в синем тренировочном костюме, — а что, если…

— Не нужно меня заявлять в сборную, Кузьмич, — говорю я. — У меня просто нет для этого времени. Я сейчас готовлю к переизданию свой шеститомник — дыхнуть некогда, пойми меня правильно, старина!

Протянув Алле руку, я плавно и мощно поднимаю ее с травы…

Моя синяя «Тойота» вскарабкалась на шоссе и катит в Москву. Аллина голова на моем правом плече.

— Я могу отвезти тебя домой, но… — я не договариваю, жду реакции.

— Нет, не домой, — говорит Алла, предоставляя мне решать, как нам жить дальше.

От предчувствия гигантских перемен в моей и ее жизни захолонуло сердце.

— Знаешь, — говорю я, — пока что полетим в Гагру купаться. Сейчас полетим, сразу. Холодная «Хванчкара» и по-карски. Вода ночью — двадцать шесть градусов. Машину оставлю в Домодедово на площадке у аэропорта.

— Хочу! — говорит Алла, не открывая глаз.

Насквозь, через всю Москву пилим в Домодедово. Уголком глаза замечаю — проезжаем мимо магазина «Овощи». И тут странная сила, таинственный внутренний приказ заставляет меня затормозить у магазина. Я должен купить три кило картошки. Должен. Почему должен, не помню, но обязан. Приказ выплыл из памяти, как красный шар на ниточке из тумана, а кто держит нитку за другой конец, не знаю…

С раздувшейся авоськой выхожу из магазина. Моей машины нет, она куда-то унеслась, растворилась вместе с изумительной Аллой Коваленко. Я горько усмехаюсь — прощай, Алла, прощай, моя кино-супер-звезда! Я не в обиде на тебя, что ты!.. Спасибо и на том…

Я останавливаюсь у парикмахерской и долго смотрюсь в овальное зеркало у входа. Наконец дергаю мешочком под левым глазом, что должно означать бодрое, стоическое: «Ничего, мы еще повоюем!» — и плетусь домой, где жена и дочь ждут меня и картошку.

Не знаю, как Алла, а я часто вспоминаю наш дивный, сказочный завтрак на траве. И всякий раз жестоко корю себя — ну, зачем, зачем ты, идиот, затормозил у овощного магазина?.. Дул бы себе напрямик в Гагру!..

Обед с режиссером

Есть обманчивые названия, вводящие в заблуждение простодушных граждан.

Например, докторская колбаса. Почему «докторская»? Ведь с таким же аппетитом ее жуют и пациенты.

Или московская улица Большая Полянка. Упаси вас бог лечь загорать посреди этой «Полянки» — задавят или в лучшем случае оштрафуют.

Или возьмем сценарные отделы на киностудиях. Не подумайте нести туда сценарий. Это все равно, что сдавать заказное письмо в аптеку. С вами, правда, поговорят, но разговор будет короче воробьиного носа: «А режиссер у вас есть?».

У вас много чего есть — носовой платок, жена, профбилет, соли есть в четвертом позвонке, интересные идеи имеются, но режиссера у вас нет. И в этом ваша величайшая трагедия. Потому что владыка кино — режиссер. Он там хозяин, это ясно. Режиссер берет сценарий за уголок, как отец — пеленку, и говорит брезгливо: «Фэ! Не вижу фильма». И отбрасывает в корзину для бумажного мусора.

А изредка кричит во все горло, как колумбовский матрос:

«Вижу! Вижу фильм!»

Правда, частенько это ему только мерещится: галлюцинация на почве многолетнего простоя.

Но как же все-таки и где же сценарист может обзавестись режиссером?

Некоторые действуют по знакомству. Жена вспоминает, что у них на работе кассирша Бельмесова будто говорила, что племянник жены ее соседа, некий Славик, — кинорежиссер. Увы, при проверке выясняется, что Славик не кинорежиссер, а киномеханик в клубе стоматологов.

Выдвигается также идея в духе времени — электронная сваха. Вообразите себе: автор сценария накалывает шилом на перфокарте сюжетный заворот и главную мысль. Карту вставляют в щель машины, нажимают кнопку — и через прорезь обратно выскакивают пять карточек с адресами и фамилиями режиссеров, томящихся в поисках чего-нибудь читабельного, отпихнувшись от чего, можно сварганить что-нибудь смотрибельное.

Но вряд ли реально это механизированное сватовство. Слияние режиссерской и сценаристской души — процесс настолько интимный, что технике тут делать нечего. Личное общение, внезапно проклюнувшееся обоюдное доверие, синхронный сердечный трепет — и, как голубая троллейбусная вспышка, таинство зарождения кинофильма.

Так где же должны происходить смотрины и знакомства сценаристов с режиссерами? Может быть, открыть для личных творческих контактов специальный ресторан под вывеской «Свидание муз»? Вместо входящего в моду варьете на возвышении будет сидеть ведущий, он же аукционист. Любой человек с готовым сценарием или с заявкой на оный является в «Свидание муз», чтобы накормить-напоить режиссера и попытаться соблазнить его творческой задумкой.

Видится такая процедура.

На сцену выходит сценарист и объявляет в микрофон:

— Производственная лирика. Молодой инженер любит молодую искусствоведку. Он едет на БАМ. Она отказывается ехать с ним. На БАМе инженер влюбляется в опалубщицу деваху Марусю. Но тут из Москвы приезжает искусствоведка, встревоженная отсутствием писем, и поступает на курсы экскаваторщиц. Сердце инженера разрывается на две половинки. Чтобы избавить его от душевной смуты, опалубщица Маруся уезжает в Москву и поступает на философский факультет МГУ. Котлета по-киевски, сто пятьдесят граммов водки и кофе.

Последняя фраза — прямая апелляция к режиссерским желудкам.

Зал стыдливо отводит глаза и молча курит. Сценарист беспомощно глядит на аукциониста. Аукционист — многоопытнейший киностарик с висячим носом, знающий кино вдоль и поперек от Люмьера до Каплера, шепчет:

— Добавьте что-нибудь остренькое, пикантное!

— В сюжет?! — загорается сценарист.

— Да не в сюжет, в меню!

— Шашлык карский с аджигой, селедка с картошкой, жюльен из дичи, кофе! — кричит в зал несчастный автор. И прибавляет с отчаяния: — С перцем!

Бархатный баритон из зала:

— А что будем пить?

— Коньяк «Мартель» за четвертной! — взвизгивает сценарист. Он играет ва-банк.

— Есть об чем поговорить, — отвечает бархатный.

Вышколенный официант срывается на кухню. Сценарист опускается в зал и бредет судьбе навстречу.

На сцене следующий автор.

— У вас нет шансов, — шепчет аукционист, уныло покачивая носом-сарделькой. — Не тратьте время и деньги.

— Почему? — удивляется претендент.

— Вы неправильно одеты. Сюда можно приходить только в замшевом, кожаном или на худой конец вельветовом пиджаке. Такова униформа, таковы правила игры. В вашей мосодеждовской паре вы им чужак.

Чужак удаляется на поиски кланового пиджака.

— Драма юнната! — потея и дрожа, выкрикивает следующий и сыплет скороговоркой: — Маленький Алеша находит близ своего дома раненого аистенка. Мальчик выхаживает птицу, она к нему привязывается, как собачка, но пьяный, свирепый Харитон убивает аистенка. Бифштекс рубленый, салат из крабов, «Ризлинг»!

Зал молчит. Зал не проведешь. Зал знает, что бифштекс рубленый — это псевдоним котлеты, а роль крабов в салате исполняет недоваренный хек. Да и «Ризлинг» — даже через «з» — это тоже не нектар богов, ради которого стоит выслушивать жалкий зазывный лепет сценариста.

— Подойдите сюда, — подзывает аукционист. — Ухо ближе. Ваш аистенок может получиться только у старика Полотерова. Но ему противопоказано острое, жареное и копченое, равно как кислое и соленое. Он язвенник-хроник.

— Понимаю, — говорит сценарист и с просветленным лицом кричит в микрофон:

— Каша манная, яблоко печеное. Стакан кипяченого молока.

— Пройдите, пожалуйста, сюда, молодой человек. — Гипсово-белая дряблая рука Полотерова маячит в табачном облаке, указывая, куда пройти.

Следующий…

Что говорить, не самый, конечно, идеальный способ установления творческих контактов. Отнюдь, отнюдь… Но что делать? Других способов что-то не предвидится.

Можно еще, впрочем, расклеить на фонарных столбах объявление: «ОДИНОКОМУ СЦЕНАРИСТУ СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ РЕЖИССЕР ДЛЯ ВСТУПЛЕНИЯ В ТВОРЧЕСКИЙ КОНТАКТ». Но и это не панацея.

Так как же все-таки найти режиссера?

Титикака

Инженер Соусов написал сценарий «Тетя весом в сто кило» и по наивности отнес его на киностудию. «Тетей» у них на заводе называли толстенную металлическую болванку, из которой после обработки получалась махонькая деталька, а все остальное шло в стружку. Такая бесхозяйственность очень возмущала Соусова, и поэтому сценарий, как он верил, получился у него острый и полезный. К тому же и героев своих Соусов знал, как говорится, «вась-вась».

И вот через каких-нибудь пять месяцев Соусову позвонили домой, и молодой женский голос пригласил его на студию в творческое объединение «Индустрия» на обсуждение сценария.

Соусов подскочил на стуле от счастья. Радужные надежды воссияли в его заколотившемся простодушном сердце…

В указанный день и час инженер Соусов вошел в святилище. Зальце было уютное, симпатичное: усердно натертый паркет, диванчик, кресла, столики, одним словом, все тут располагало к умственным, разветвленным разговорам. Соусов поздоровался с присутствующими и сел в углу за столик, специально предназначенный, как ему подумалось, для обсуждаемого.

Обсуждатели тоже опустились в кресла. Их было четверо: румяный бодрячок Бакенбардский с медной бородкой клинышком, Генриетта Недремайло, женщина в черном, с лицом, лишенным природного и косметического обаяния, далее сидел Геннадий Мухов, высокий узкогрудый молодой человек с длинным кротко-печальным лицом, и, наконец, за секретарским столиком разместилась девушка Танечка, разложившая перед собой скоросшиватель, блокнот и шариковую ручку.

Бакенбардский, Недремайло и Мухов переговаривались о чем- то своем. Обсуждение почему-то не начиналось. Наверное, кого- то ждали.

И тут вошел похожий на седого коршуна сам Кулебяка, известнейший кинорежиссер, худрук объединения «Индустрия». Пышно-седой, горбоносый, эффектно загорелый, с ярко-синими острыми глазками под густющими черными бровями, умница и удачник, Кулебяка был жутко выездным человеком. Смотаться в Сан-Франциско и обратно было для него проще, чем нам с вами из Москвы в Калугу. И вот теперь этот выдающийся человек в несерьезном джинсовом костюме и какой-то вишневой рубашечке вошел в зальце. Бакенбардский, Недремайло и Мухов отреагировали на шефа без подхалимской суеты, а с ленцой равноправных творческих работников, но все равно какая-то кроличья субординационность на миг промелькнула в их глазах.

Кулебяка дружески потряс всем руки, а перед Соусовым еще вдобавок и повинился:

— Вы уж простите, голубчик, не сумел я прочитать вашего сценария. Только вчера, понимаете, вернулся из командировки в Латинскую Америку. Милые хозяева нас совсем заездили — то на Копакабану, с Копакабаны на Титикаку, это озеро такое с неприличным названием на границе Боливии и Перу. С Титикаки — обратно в Рио. Кошмар! Какой-то калейдоскоп имен, племен, лиц и событий. Ну, ничего, я посижу тут тихонечко в уголке, послушаю и, надеюсь, кое-что пойму. — И Кулебяка мило улыбнулся.

— Конечно, конечно, — забормотал Соусов, вспыхнувший от того, что знаменитый режиссер так вполне по-товарищески разговаривает с ним.

— Ну-с, начнем, пожалуй, — благодушно сказал Кулебяка, отваливаясь на спинку дивана.

Веселая уверенность подхватила Соусова, как майский ветерок тополиную пушинку. Мелькнула даже честолюбивая мыслишка: «А не возьмется ли сам Кулебяка поставить „Тетю весом в сто кило“»?

Соусов чувствовал себя, как на школьном экзамене среди хороших, добрых учителей, где провал исключен не только по причине доброжелательности экзаменаторов, но и потому, что он действительно знает предмет насквозь.

— Разрешите мне, — сказала Генриетта Недремайло, вставая.

Тонкая линия рта на ее сером лице искривилась в брезгливой гримасе.

— Я внимательно ознакомилась со сценарием, — тусклым голосом произнесла Недремайло, — и должна заявить прямо: он производит гнетущее и даже где-то, поймите меня правильно, отталкивающее впечатление.

Соусов не поверил ушам своим.

— Начиная с первой страницы, — продолжала Генриетта, — автор ничтоже сумняшеся утверждает, будто у нас после наступления темноты женщине якобы опасно без охраны появляться на улице…

— Да откуда вы это?.. — залепетал было Соусов, но Бакенбардский, тоже кисло сморщившись, прервал его:

— Не перебивайте! Вам еще будет предоставлено слово…

А Недремайло уже закруглялась:

— И вот в такой чернительной тональности выдержан весь сценарий, претендующий якобы на показ нашей действительности. По-моему, тут просто не о чем говорить, товарищи, поймите меня правильно.

Потрясенный Соусов блуждал глазами по первой странице сценария, пытаясь найти строки, в которых Недремайло уловила намек на опасность ночного хождения по улицам. Всю страницу занимал эпизод в женском общежитии при заводе. Девушки весело обсуждали предстоящую свадьбу инструментальщицы Маруси и новатора-фрезеровщика Валерия, а Марусина подруга Аля спела задорную частушку:

Эх, ночь темна,

Да я боюсь одна,

Дайте провожатого,

С гармонью, неженатого!

И тут Соусов ахнул: неужто по одной этой частушке, которую он мог в один миг заменить любой другой частушкой, Недремайло сделала свой уничтожающий вывод о всем сценарии?!

Но прежде чем Соусов успел обдумать свои подозрения, из угла подал грудной басок тощий Геннадий Мухов:

— И вообще это сценарий для детей!

Вконец опешивший бедняга Соусов только и мог сделать, что распахнуть рот. «Дети-то при чем?» — с тоской подумал он и, закрыв рот, повернул голову к Кулебяке, надеясь у метра найти поддержку в эту гибельную минуту.

Но в ответ на молящий взгляд тонущего Соусова Кулебяка томно сдвинул лохматые черные брови, улыбнулся извиняющейся улыбкой и, чуть разведя ладони, что-то прошептал. По движению его губ Соусов догадался: «Увы, не читал — Копакабана, Титикака…»

— Разрешите, я тоже скажу несколько слов, — встал бодрячок Бакенбардский и, не дожидаясь ничьего разрешения, застрекотал: — Я позволю себе не согласиться с уважаемой Генриеттой Климовной.

Соусов перевел дух и с надеждой взглянул на Бакенбардского, — наконец-то раздался голос разума и справедливости.

— Лично мне, знаете, не показалось, что пафос сценария в показе хулиганства на городских улицах. Нет, нет. Я считаю, что перед нами — типичный мюзикл, легкая комедия из жизни заводских девчат. Частушки, бойкий девичий перепляс…

«Наваждение какое-то, — подумал Соусов. — Значит, и этот тоже прочитал из всего сценария только первую страницу со злосчастной частушкой!» Сцена в общежитии занимала всего лишь одну страницу из семидесяти пяти, а дальше в соусовском сценарии повествовалось о том, как фрезеровщик Валерий конфликтует с главным технологом Слепаковым, потому что совесть не позволяет Валерию вытачивать из стокилограммовой «тети» одну крохотную детальку, а весь остальной металл переводить в стружку.

— Как вам не стыдно! — прервал Соусов Бакенбардского. — Вы же не читали сценария! Какой мюзикл, какая комедия?!.

— Ну, знаете! — вспыхнул Бакенбардский и оглянулся. Недремайло возмущенно пожала черными плечиками. Мухов неодобрительно поводил длинным подбородком. Великий Кулебяка иронично улыбался кончиками губ. Ощутив поддержку коллег, Бакенбардский сгустил голос:

— Умейте себя вести на обсуждении в творческом коллективе! Вы не в пивной. Тем более, что я отнюдь не перечеркиваю вашу работу. Я хочу лишь сказать, что вы попали с вашим сценарием не по адресу. Как говорится, шел в комнату, попал в другую. Ваша главная героиня мечтает о женихе, о веселом парне с гармонью, неженатом, не так ли? И прекрасно. Пусть мечтает! Но согласитесь, что объединение «Индустрия» здесь ни при чем. Идите в «Хоровод» — творческое объединение музыкально-комедийных фильмов.

— И вообще сценарий для пионеров, — прогудел тощий, узкогрудый Мухов.

К этому моменту инженер Соусов уже понял все. Он понял, что он здесь не нужен. Соусов прямо-таки физически чувствовал, что хозяева дома выталкивают его обратно на улицу, как спихивают с подоконника на землю чужую кошку, нахально вспрыгнувшую в окно дорогой дачи.

Единственное, что Соусову было еще не вполне ясно, так это почему Мухов упорно твердил, будто сценарий предназначен для пионеров. И уже складывая бумаги в портфель, Соусов спросил устало:

— А при чем тут пионеры, вы мне не объясните?

— Вот те раз, — удивился Мухов. — Так у вас же говорится про вожатого.

— Да, да, конечно, — догадался Соусов. — Про вожатого, с гармонью неженатого. Правильно. — И Соусов, вставая, с лязгом застегнул портфель.

— Подождите, подождите, товарищ, э-э-э, Подливкин, куда вы? — сказал Бакенбардский.

— Моя фамилия Кетчупов, — поправил Соусов.

— Да-да, извините, Кетчупов. Сядьте. Обсуждение еще не закончилось. Мы ради вас собрались, а вы так невежливо убегаете. Никанор Калистратыч, вы не желали бы подвести итоги обсуждения? — обратился Бакенбардский к Кулебяке.

Кулебяка отвалился от спинки дивана, поиграл бровями, внимательно оглядел свои костлявые загорелые пальцы и сказал:

— Ну, собственно, что же?.. К великому сожалению, мне не удалось глубинно изучить сценарий, размять его как следует — командировка помешала. Но тем не менее сейчас, пока вот шло обсуждение, я, так сказать, наметанным глазом ухватил, кажется, зерно. И я хочу сказать вот что…

Тонкий лучик надежды засветился на миг в окутанном свинцовой хмарой сердце инженера Соусова.

— Я хочу сказать нашему молодому сценаристу: не следует, дорогой мой, смеяться над полными женщинами. Поверьте мне, это неэтично. Если некая тетя весит сто кило, право же, это не повод для комедии. Мы же гуманисты, черт возьми!

Дальше Соусов не стал слушать. Он схватил портфель и двинулся к двери. Но на пороге он оглянулся и, вонзив взгляд в коршуньи глазки Кулебяки, произнес всего только одно слово, но в это слово он вложил столько жгучего, клокочущего презрения, что его хватило бы на часовую прокурорскую речь. Он сказал:

— Титикака!

И ушел.

Визит в Мансуровский

Володю Соколова, круглолицего, грассирующего тридцатилетнего прораба, одолевали автовладельцы.

Володя строил белый, крупноблочный двенадцатиэтажный дом в теснине старых московских домов близ Садового кольца. Хозяева частных автомобилей, деликатно именуемые в прессе автолюбителями, входили в прорабский вагончик и пытались совратить честного, неиспорченного Володю, толкнуть его на преступный путь.

Одни трусоватые, с фальшивыми улыбочками, желая остаться в своих глазах порядочными, со многими «извините, пожалуйста» спрашивали, нет ли случайно бракованных плит, списанных, «может, разбились при выгрузке, штучек восемь хорошо бы, я бы в долгу не остался, могу даже официально внести в кассу вашего СМУ…»

А сегодня заявился какой-то толстомордый, лупоглазый, в зеленом вельветовом пиджаке, с наглым стуком выставил на стол бутылку коньяка «для знакомства» и: «Слушай, браток, сделай штук десять плит, для гаража нужно — во! Называй любую цену. „Жигуль“ гниет на улице, понимаешь?»

Приставания частников бесили Володю. Он не испытывал маниакального влечения к этому средству передвижения. Володя вообще не понимал радости вождения машины, как никогда не куривший не понимает, зачем держать во рту слюнявую бумагу и наполнять легкие тошнотворным дымом. «Моторизованное мещанство», — желчно пробормотал он себе под нос, выпроводив лупоглазого с его бутылкой. И тут же из памяти выплыл человек, от которого он когда-то услышал эту фразу, — похожий на грустного матадора учитель истории в девятом классе Олег Матвеевич. С бледным зауженным лицом, прямоносенький, с черными бачками, в голубой водолазке под горло, он был по-товарищески близок с мальчишками. Было историку тогда, наверное, лет тридцать — столько же, сколько сейчас Володе Соколову.

— Я исповедую философию антибарахлизма, — говорил на уроке Олег Матвеевич. Он вообще нередко отвлекался от предмета, за это его любили. — Охота за барахлом опустошает душу. Не в тряпках и мебельных гарнитурах счастье, запомните, мои маленькие друзья. Счастье — это соучастье в добрых человеческих делах. И в близости к нашей праматушке-природе. Сел на поезд и покатил слушать песни дождей и черемух, чем здоровый живет человек. Кстати, чьи это слова? Ну, какого поэта? Не знаете. Стыдо-о-бища! Есенин! Сергей Александрович Есенин. И чему вас только Лидия Николаевна учит…

И вскоре — вроде это было в мае, да, наверняка в мае, человек шесть мальчишек из их класса вместе с историком отправились на электричке куда-то далеко за город. От платформы прошли через поселок, заглубились в лес и наконец очутились на шикарной поляне. Стали играть в футбол. Мяч, помнится, был тяжелый, плохо надутый, малопрыгучий, но это было даже лучше — далеко не улетал. Олег Матвеевич тоже бегал, смешно семенил ногами, пытался отковырнуть мяч из-под ног у мальчишек. Володе первому надоело, он повалился на землю, под молодую березу. Положил подбородок на ладони, стал разглядывать близко-близко лаковые лучики новорожденной травы. И тут к Володе медленно, с иссякающей скоростью подкатился мяч. Володя не отвел головы. Он явственно слышал, как под мячом, подминаемые его последним оборотом, прошуршали травинки, тихонько треснул жухлый прошлогодний листок, и мяч замер, качнувшись, словно заснул на месте, в сантиметре от Володиного лба. От него пахло сапожной кожей. И тут все, приуставшие, повалились, гогоча, вокруг Володи. О чем тогда говорили на поляне, Володя не упомнил, но было удивительно хорошо и привольно, и жизнь впереди казалась полной свежих бессчетных радостей, как весенний лес — молодой листвой. Олег Матвеевич и еще трое ребят — но не Володя — закурили. Володя этого не одобрил, хотя, конечно, ничего не сказал. «Неужели бросят окурки на траву?» — с тоской подумал он и уже ничего не слушал, а только ждал. Учитель расковырял пальцем дырку в земле, засунул туда окурок, присыпал землей. Остальные поступили так же. Но все равно Володе было неприятно, почему-то обидно за весеннюю, в зеленом дыму поляну.

Потом шли обратно к станции, но каким-то другим путем, переходили речку через мостик, а внизу на бережку стояли три «Москвича» с распахнутыми дверцами, рядом на подстилке загорали, выпивали и закусывали приехавшие. Орала вынесенная на травку «Спидола», серебрясь иголочкой антенны. И вот тут-то Олег Матвеевич надменно фыркнул и произнес эту фразу, застрявшую у Володи в памяти: «моторизованное мещанство». Слова эти показались тогда Володе злыми, несправедливыми, в ту пору автомобильная лихорадка еще не начиналась, на владельцев машин смотрели скорее как на фанатиков и отчасти мучеников…

В Москве на вокзале не разошлись, а поехали к Олегу Матвеевичу домой в какой-то старинный переулочек, вроде бы возле Крымского моста. Историк жил в одноэтажном домике, запомнились наличники на одном окне, вырезанные самим Олегом Матвеевичем, — были там козьи морды, петушиные головы, груши, танцующие скоморохи; Олег Матвеевич рассказал, что чуть не два года орудовал ножами и стамесками…

Все это было давным-давно, в детстве, а сегодня эта морда в болотном пиджаке до того взвинтила Володю своими нечестивыми домогательствами, что он и дома не мог успокоиться.

Отхлебывая перловый суп с грибами и сметаной, поданный женой Еленой, Володя пожимал плечами и гневно недоумевал:

— Какой-то автомобильный пир во время бензиновой чумы.

— А что такое?

— Да то такое, что частники замучили: продай да продай им стройматериалы для гаража. Газет люди не читают. Нефть иссякает, через десять лет бензина для частников уже не останется, их коробочки пойдут в металлолом по пять копеек кило, а они с ума сходят, гаражи строят, да еще из ворованного. Через двадцать лет на лошадках ездить будем. Нет, я б машину не стал покупать ни за какие коврижки, даже если бы у меня были деньги.

— Ну, этот вариант нам не угрожает, — сказала Елена, ставя на стол сковороду с котлетами и жареной картошкой.

— Какой вариант?

— Ну, деньги…

— А ты что, голодаешь или голая ходишь? Тебе все мало, тебе надо, чтобы я воровал? Так и скажи.

— Нет, мне этого совсем не надо. Я только хочу сказать, что если бы у нас были большие деньги, ты бы и на «Жигули» смотрел иначе. И давно бы себе гараж отгрохал. Из бракованных плит.

— Что за наглые утверждения! — взорвался Володя и хотел добавить еще что-то резкое, но он здорово умаялся за день, а теперь еще размяк от еды и потому ничего не сказал, а обиженно завалился на тахту, взял спортивную газету, уставился на нее невидящими глазами и вдруг подумал: «А может, я отсталый?»

И как все крепко верующие люди, он, почувствовав сомнение в истинной ценности объекта своей веры, испугался, словно земля качнулась под ним и пошла зловещими трещинами, грозящими превратиться в разверстую пропасть.

«Нет, нет!» — сказал он себе и помотал головой, отгоняя сомнения. Однако мотание головой плохо помогло. Срочно требовалось как-то дополнительно утвердиться в правоте своего неприятия частновладельческого автомобилизма.

В пятницу после работы прораб Володя Соколов доехал на метро до Кропоткинской и пошел по левой стороне, заходя во все переулки: Всеволожский, Лопухинский, Мансуровский…

В тихом, дремотном Мансуровском Соколов увидел справа за чугунной решеткой забора запущенный тенистый садик, а в нем темный одноэтажный дом, каким вроде бы уж и нечего делать в центре гигантского города. Не сюда ли они приехали с вокзала пятнадцать лет назад? Домик как будто тот, но окна без резных наличников. Соколов нажал белую пуговку звонка.

Дверь отворил человек в джинсовой курточке по поясницу и в затасканных брючишках того же материала. Человек жевал и, сузив глаза, чуждо, выжидательно глядел на Соколова. Некогда острый клин его матадорского лица чуть затупился, оплыл, узкие бачки стали серенькими, но все-таки это был Олег Матвеевич, и никто другой.

— Олег Матвеевич? — полувопросил, полуподтвердил Соколов.

— Угу, — сказал Олег Матвеевич, что-то проглатывая и освобождая рот для разговора. Губы и примыкающий к правому уголку губ кусок щеки лоснились.

— Не узнаете? — спросил Соколов.

Будто ставенки распахнулись на зрачках историка, а за ними открылись теплые, дружеские глаза.

— Десятый бэ, Коршунов, — сказал историк.

— Почти правильно. Соколов.

— Заходи, заходи, я же помню — пернатая фамилия…

Володя прошел в дом. На антикварном столике с гнутыми ножками стояла на газете сковорода с блинами, тарелка, масленка.

— Не желаешь ознакомиться с моими кулинарными экспериментами? — спросил историк, садясь за прерванный ужин. — Жена уехала отдыхать…

— И все блины комом?

— Только первый. Но я его съел, принял удар на себя.

— Спасибо, я сыт, — наврал Соколов.

Он сел и огляделся. У окна стоял письменный стол, на котором лежали пузатая папка с тесемками и кассетный магнитофон.

— Записываем песни дождей и черемух? — спросил, кивая в сторону магнитофона.

— Какая там черемуха… — Олег Матвеевич сокрушенно махнул вилкой, прежде чем вонзить ее в очередной блин. — Не жизнь, а крысиные гонки в беличьем колесе. Дохнуть некогда, долгов — выше головы. Вон халтуры набрал — на весь уикэнд…

— Вы все в школе по-прежнему?

— Давно ушел, — сказал историк, крепко утирая губы и щеку носовым платком. — Ну уж, чаю мы с тобой попьем, тут ты не отвертишься.

— Чаю можно, — согласился Соколов.

Олег Матвеевич сходил на кухню, принес две чашки чаю.

— Понимаешь, сеять в школе разумное, вечное, конечно, почетно и необходимо. Но это немножко монотонное занятие для самого сеятеля. Каждый год одно и то же. Я перешел в издательство. Редактирую, составляю сборники, сам пишу… Это и разнообразнее и материально интереснее и вообще… Но мне очень приятно, что в памяти, наверное, двухсот таких пацанов, как ты, я остался учителем и, надеюсь, неплохим дядькой.

— Да, мне вы запомнились крепко. И домик ваш я нашел без адреса, по памяти. Только окна меня ввели в сомнение — вроде у вас были резные наличники — какие-то коровы, балалайки, груши? Верно?

— Ну как же, конечно, были. Пришлось продать, понимаешь, — явились из музея народного творчества, пристали, как с ножом к горлу — отдай да отдай в музей. А мне как раз деньги были весьма нужны… Ну, а как у тебя жизнь сложилась, Соколов?

— Я инженер, строитель. Работаю прорабом на стройке.

— Ух ты! И что же ты строишь, если это не государственная тайна?

— Сейчас сооружаю обыкновенный жилой дом — двенадцатиэтажный, блочный.

— Слушай-ка, слушай! — воскликнул Олег Матвеевич, словно его осенило.

Володя замер, будто сверху, с крюка подъемного крана сорвался стеновой монолитный блок и летит прямо на него, а у него уже нет времени сообразить, куда отскочить, куда отбежать, и вот он стоит, прикрыв руками темя, в последней слабой надежде, что жуткий груз просвистит мимо.

— У тебя там, вероятно… — начал Олег Матвеевич (падающий блок уже застил полнеба), — есть бракованные… («Нет, нет, он не об этом, он мимо!») железобетонные плиты? — докончил вопрос бывший учитель. И пояснил тут же: — Я, понимаешь, вынужден строить гараж — «Жигуль» у меня гниет на открытой стоянке.

(Грохот, ухнула, дрогнула земля. Скорую! Скорую!..)

— У нас нет списанных, Олег Матвеевич, не бывает. Ну, до свидания, я пошел. Извините, что так вломился…

— Может, еще чашечку?

Соколов отрицательно помотал головой и, чуть пошатываясь, пошел к двери, не протянув руки на прощание.

«Странный какой парень, — думал Олег Матвеевич, затворяя за ним дверь. — Наверное, поругался с женой или с начальством, поддал и пошел для утешения искать свое детство. Хотя как будто от него не пахло… Чудной…»

Три свидания с поэзией

Прослыть поэтом приятно и почетно. Вот почему по редакционным коридорам бродят тоскливые стайки пришлых людей со стихами за пазухой. Их мечта и цель — просунуть в печать свои рифмованные творения (иногда не свои). Еще не признанные миром гении тычутся не в те двери, пока их наконец не посылают по верному адресу — к литсотруднику, специально натасканному отличать чистые бриллианты поэзии от графоманских стекляшек.

Работа у него непростая — народ идет всякий, с разными норовами. Одно удовольствие, например, иметь дело с весельчаком-налетчиком.

I

Этот влетает в кабинет восторженный и лучезарный.

— Здрасьте вам!

— Привет.

— Стишками вы занимаетесь?

— Я.

— Читайте, завидуйте. По-моему, получилось во! — и протягивает мятый тетрадный листок в линеечку.

Литсотрудник читает:

Вдоль маленьких домиков белых

акация душно цветет.

Хорошая девочка Лида

на улице Южной живет…

— Ну как? — сияя, спрашивает весельчак-налетчик. — Ведь правда здорово, признайтесь?

— Действительно здорово, — признает литсотрудник.

— Хоть сейчас в печать? — улыбится налетчик.

— Нет. Это уже было.

— Ну да?! Да я к вам первому! Как написал, так сразу к вам.

— Понимаете, в чем трагедия, — до вас эти стихи уже один раз написал Ярослав Смеляков.

— Не может быть! А у него дальше тоже: «Ее золотые косицы затянуты, будто жгуты»?

— Представьте, и у него так же.

— Ну, дела… Когда же он успел?

— Давненько. Лет тридцать назад.

Весельчак-налетчик ничуть не тускнеет.

— Бывают же такие феноменальные совпадения! Подумать только! А можно я еще что-нибудь накатаю и принесу?

— Валяйте. Катайте. Если вас не затруднит, накатайте, пожалуйста «Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты».

— Хорошо, попробую. Чао!

Он смеется весело и нахально. Он знает, что разгадан, но это его не удручает и не пугает. Да и чего ему пугаться? Под суд его не потащат, милицию не вызовут — для этого редакция слишком интеллигентное учреждение.

II

Чугунок — это совсем другое дело. Он пишет сам, но от этого никому не легче. Наоборот, еще хуже. Чугунок невежествен и бездарен. Его таран — демагогия. Чугунок хмур и серьезен. Смотрит зло и подозрительно. Рот искривлен. На лице написано острое отвращение к редакционному люду.

— Стихотворение тут кому показать можно?

Многоопытный литсотрудник сразу смекает, что ближайшие полчаса будут не самыми радостными в его жизни.

— Садитесь, пожалуйста. Показывайте, что у вас.

Чугунок достает из потасканного школьного портфельчика захватанный, изрядно помятый листок. На нем убористо, без интервалов, натюкано на подслеповатой машинке:

Шумит завод и план дает.

Машины крутятся ударно.

Продукция со знаком

качества идет

Без штурмовщины,

не пожарно.

А в сельских наших

местностях

Комбайны жнут на высоких

скоростях.

Я на родных люблю

просторах

Цветочки белые в лугах,

На них у них сидеть люблю

И славлю местность свою…

— К большому сожалению, — без малейшего сожаления говорит литсотрудник, — стихи ваши нам не подойдут.

— Это почему же? — глаза у Чугунка сужаются, крылья носа напрягаются, он улыбается страшноватой, соляно-кислотной ухмылкой. — Я, по-моему, славлю успехи нашей промышленности и сельского хозяйства, а также воспеваю красоту родной природы. Вы что, против?

Хотя литсотрудник ждал такого хода, ему делается не по себе. Чтобы не сорваться, он берет дыхание под контроль и, стараясь не частить, объясняет:

— В ваших стихах хромает ритмика, размер. Далее. «Сельская местность» — это канцеляризм, а «местностя» — вообще не лезут ни в какие ворота. Это просто неграмотно. «На них у них» — нагромождение местоимений, невнятица какая-то…

— Не согласен! — твердо заявляет Чугунок. — Стихи ясные, понятные широкому народу. «На них» — значит на лугах, а «у них» — значит у цветочков.

И тут литсотрудник все-таки срывается с резьбы:

— Да нет, ну как же, нельзя же так. Завод работает, комбайн жнет, а где поэзия? Поэзии-то нет.

— Таа-ак… — скрежещет Чугунок. — Так. Засорен у вас тут редакционный аппаратик формалистами и бюрократами. Нужна прополочка от сорняков, ох, нужна…

— Вы что, угрожаете?! — нервически вскрикивает литсотрудник. — Вы мне тут не угрожайте!

Но Чугунка не собьешь, он только прибавляет свинца в голос.

— Я имею право выразить чувство законной гордости. И если у меня что не так, вы обязаны подровнять и подправить. Вас для этого здесь и держат. Вы за это народные денежки получаете.

Литсотрудник весь изнутри круто стягивается и размеренно, увесисто, словно выбивает вечные слова на мраморе, изрекает:

— Чтобы писать стихи, нужно уметь писать стихи. Вы литературным мастерством не владеете. Запишитесь в литкружок, в литобъединение и учитесь. Печататься вам еще рано, просто не с чем выходить на люди. Пока что своими корявыми виршами, больше похожими на пародию, вы лишь компрометируете святую великую тему. И я здесь поставлен для того, чтобы не пропускать стихотворный брак в печать!

— Ну, это мы еще посмотрим, кто из нас чего компроментирует. Где тут у вас сидит главный редактор?

— Кабинет редактора — по коридору, налево, последняя дверь. Только не просите у него «Книгу жалоб и предложений». Здесь редакция, а не парикмахерская.

— Вам еще недолго осталось тут хихикать, гражданин хороший. Я не позволю всяким надо мной испещряться, — шипит Чугунок и уходит сигнализировать.

III

Сахар Медович внешне полная противоположность Чугунку. Он цивилизован, обкатан, начитан, улыбчив, льстив, работает «на обаяшку», играет «своего человека». Но в чем-то существенном он тоже Чугунок, только эмалированный!

Сахар Медович заглядывает в дверь, любовно улыбаясь.

— Здрасьте, Канстин Севстьянч!

Узнал, собака, заранее имя и отчество литсотрудника и произнес с такой небрежной фамильярностью, словно они сообща успели съесть по восемь килограммов соли на брата.

— Наконец-то, дорогой Канстин Севстьянч, я могу лично пожать вашу мужественную длань. Я понимаю, что моя фамилия Медович для вас пока еще пустой звук, но, как говорят французы, «ки вевра верра» — будущее покажет. Это вам.

— Что это? — удивляется литсотрудник, хотя отлично видит перед собственным носом импортную шариковую ручку. На стволе ручки — стройная дама в купальнике. Гость наклоняет авторучку, и купальник магическим образом сползает с дамочки. Желтоватые от табака пальцы Медовича качают ручку в другую сторону, и красотка оказывается вновь одетой.

— Это вам, как пишущему человеку. Для вдохновения. Берите, не стесняйтесь. Мой брат из Австралии привез мне три десятка таких ручек, — легко, без напряжения врет Медович. На самом деле он перед визитом в редакцию специально купил эту ручку за трешку у спекулянта перед комиссионным на Беговой.

Литсотрудник вертит ручку, одевая и раздевая девицу. Он понимает, что его самого покупают и притом задешево. Но он не находит в себе сил вернуть презентик. Если бы Медович сунул ему деньги, предложил половину гонорара, о, тогда иное дело, тогда бы он с восторгом спустил взяточника с лестницы. Но тут дешевенькая ручка, а к письменным принадлежностям редакционная братия неравнодушна. К тому же поэмка, накатанная самим Константином Севастьянычем, уже пять лет как покоится в шкафу-могильнике журнала «Кедры», и ручка очень пригодится для подношения заведующему отделом поэзии «Кедров» — маленький камешек иногда вызывает большой обвал.

— Спасибо. Так что у вас?

Сахар Медович расщелкивает плоский чемоданчик «атташе» и извлекает листок. На нем просторными строфами на хорошей, ясной машинке напечатаны стишки.

— Вручаю с трепетом, — интеллигентно улыбаясь, произносит Медович и присовокупляет: — Как говорили древние, «аве цэзар моритури тэ салютант».

— Ну, ну, зачем уж так сразу моритури? — благожелательно бурчит литсотрудник. — Постараемся не допустить летального исхода.

— Спасибо, Канстин Севстьянч, спасибо, — истово, со слезой в голосе бормочет Медович.

Едва сотрудник, обхватив голову руками, склоняется над стихами, Медович снова встревает:

— Извините, Канстин Севстьянч, маленькое, но необходимое предуведомление. Я ведь литературных институтов не кончал. Я, как говорят англичане, — сэлфмейдмен, так что буду вам крайне признателен за любую поправку. Просто я счел своим гражданским долгом поднять голос в защиту природы-матушки. Не могу, понимаете, молчать, слова сами рвутся из груди…

— Да, да, я понимаю. Дайте прочесть…

И читает:

Пусть бьется волна

В озерах и реках,

Пусть служит вода

На века человеку.

Не плюнем мы в воду,

Не спустим отходы,

Потомкам оставим мы

Чистой природу.

— Ну, что же, что же, в общем, неплохо… Актуальненько, — кривит душой литсотрудник. — Правда, «плюнем и спустим» это, конечно, не Тютчев, не Блок, но не беда, я немножко подстругаю и буду пробивать.

Ничего он, конечно, стругать и пробивать не будет. Он отлично видит, что стишки неизлечимы. Ручка ручкой, а служба службой. Медовичу он послезавтра скажет, что стихи «зарублены» начальством.

А иногда в редакцию приходят настоящие талантливые поэты. Не часто…

Content

Виленский Марк Эзрович Обед с режиссером

Неприятность

Собака

Витя, давай!

Премиальное ведро

«Дофонарин»

Случай с парадоксом Хрисанпа (Из истории формальной логики)

Звездная пыль

Обед с режиссером

Титикака

Визит в Мансуровский

Три свидания с поэзией