Владимир Вишняков

Живи за двоих

Посвящаю моей маме

Валентине Владимировне

с благодарностью за любовь и поддержку

Автор выражает искреннюю благодарность коллективу журнала «Байкал» (г. Улан-Удэ): Наталье Николаевне Ильиной, Булату Лубсановичу Аюшееву,

а также Егору Исаеву — рецензенту литературного сайта Fabulae (fabulae.ru).

Интро-версия. 1-й цикл рассказов Р

«Мне уже нечего ждать от жизни». Что можно на это ответить? Что было действительно необходимо — это коренное изменение нашего отношения к жизни. Мы должны были научиться, и более того, учить отчаявшихся людей, что на самом деле имеет значение не то, что мы ждём от жизни, а то, что жизнь ожидает от нас. Нам нужно было перестать спрашивать о смысле жизни, а вместо этого понять, что жизнь задаёт вопросы нам, ставит задачи — ежедневно и ежечасно. Наш ответ должен состоять не в разговорах и размышлениях, а в правильных поступках и правильном поведении. В конечном счёте «жить» означает брать на себя ответственность за выбор правильного ответа на проблемы жизни и выполнять задачи, которые она постоянно даёт каждому человеку.

Виктор Франкл, «Человек в поисках смысла»

Прощение

Шёл снег. И правда, какой Новый год без снега? Всё же в России живём. Вадим направлялся туда, где сегодня его не ждали.

Стемнело. Город наполнялся праздничными огнями. Где-то вдалеке раздавался смех. Кто-то не очень талантливо, зато от всей души, исполнял глупую (как сейчас казалось Вадиму) новогоднюю песенку.

Компания из пяти молодых людей и девушек, весело поздравляя друг друга, остановилась на детской площадке во дворе многоэтажки. Один из парней смахнул свежевыпавший снег с деревянного столика, а другой начал расставлять на нём бутылки с пивом.

Но не всем весело в этот вечер.

Вадим поднял воротник пальто и засунул руку в карман. Другая рука была занята — он нёс пакет. А то бы и её в карман положил. Несмотря на то, что было не очень холодно.

Наконец Вадим увидел знакомую десятиэтажку. Дом, который когда-то был и его домом. Пока судьба не решила всё за него. Вадим набрал номер кодового замка входной двери и, глубоко вздохнув, вошёл внутрь.

Лена открыла не сразу.

— Вадим, не надо. Уходи. Мы тебя не ждали.

— Костя ждал, я знаю, — ответил Вадим, не здороваясь.

Лена не дала ему войти.

— Иди домой. Ему вовсе не обязательно видеться с тобой.

— Послушай, Лена, — голос Вадима стал официально-жёстким. — До тех пор, пока суд не лишил меня родительских прав, я имею право видеть сына. Костя и мой ребёнок тоже.

Лена помолчала. Потом отошла в сторону.

— Ну, раз ты так ставишь вопрос… Проходи.

Вадим расстегнул пальто, на котором ещё не растаял снег, но снимать его не стал.

— Ура! Папа пришёл!

Одиннадцатилетний светловолосый мальчишка подбежал к отцу и повис на нём, как будто не видел целую вечность. «Да, так и есть. Целую вечность», — подумал Вадим.

— Я так и знал, что ты придёшь.

— Как же иначе? Кто ещё передаст тебе подарок от Деда Мороза?

— Подарок? Ух, ты! Где-где-где?

— Сейчас. Подожди секунду.

Вадим достал из пакета коробку, обёрнутую блестящей синей подарочной бумагой.

— Что это, пап?

— Разверни, узнаешь.

— Можно сейчас?

— Ну, конечно, Костик!

Мальчик радостно открыл коробку.

— Вот это да! Ноутбук! Пап, а как ты узнал, что я хотел ноутбук?

— Говорю тебе: я тут ни при чём. Дедушка Мороз сказал мне, что ты, Костя, хороший мальчик: помогаешь маме по дому, не шалишь, учишься хорошо. И велел тебя наградить.

— Да ладно тебе, пап. Я уже большой. Знаю, что Деда Мороза не бывает. — Мальчик со сноровкой заправского пользователя открыл ноутбук. — Папа, а ты во сколько лет перестал верить в Деда Мороза?

— Кто сказал, что перестал? До сих пор верю. Я верю.

В разговор вмешалась Лена:

— Сынок, поиграй пока с компьютером в комнате. Мы с папой поговорим.

— Ладно. Пап, ты не уходи только. — Радостный Костя, схватив подарок под мышку, побежал в комнату.

— Вадим, вовсе не нужно было дарить ему такую дорогую вещь. Я сама смогу его всем обеспечить.

— Ты знаешь, что дело не в этом. Я люблю его так же, как и ты.

— А вот интересно, кого ты любишь больше: Костю или эту свою Свету, кажется, так её зовут?

— Лена, давай без истерики. Костя — мой сын. Наш сын. И я не брошу его никогда. Что бы ни случилось.

Лена села на стул и тихо произнесла:

— Когда-то я думала, что и меня ты никогда не бросишь.

Вадим присел на корточки рядом с ней.

— Лена… Знаю, тебе сейчас тяжело. Поверь, мне тоже очень нелегко. Но… Но я не могу иначе. Понимаешь, я люблю Свету. Ты имеешь полное право считать меня последней сволочью. Наверно, так оно и есть.

Она подняла голову и посмотрела на него глазами, полными слёз.

— Неужели те двенадцать лет, что мы были вместе, ничего не значат для тебя? — Лена снова опустила глаза. — Помнишь, как ты подошёл ко мне тогда, у фонтана в сквере? Неужели всё это было случайно? Неужели случайно, Вадим?

Он взял её за плечи.

— Нет, нет, не случайно, Лена. Всё, что мы пережили вместе, очень важно для меня. Я любил тебя. Но… Прости. Не знаю, что ещё сказать. Я… я виноват перед тобой. Но прошу тебя: не лишай меня сына. Что бы ни случилось, у Кости будет отец.

Лена тщетно старалась прикрыть лицо руками, но Вадим видел, как она беззвучно плачет. Он не мог простить себя за то, что снова сделал ей больно. В который раз.

— Я пойду. Передай Костику, что зайду на днях. И скажи, что я его люблю. Не плачь, Лена, прости. — Он встал и поспешил к двери.

— Вы что, опять поссорились? Пап, ты куда, я ещё не показал тебе, что мне мама и бабушка подарили. Мам, ты плачешь?

— Нет, сынок, не плачу. Соринка в глаз попала.

Вадим не знал, что ему делать. Он вдруг осознал себя лишним здесь.

— Костя, с Новым Годом тебя, сынок. Я приду дня через два, хорошо? Береги маму. — Вадим резко открыл дверь и вышел.

Хотелось убежать.

Но он просто опёрся о стену.

Нет прощения.

Лена открыла дверь. Подошла к Вадиму.

Он молчал.

Она улыбнулась сквозь слёзы, взяла его за руку.

— Ладно уж, останься. Уйдёшь в следующем году.

11 августа 2007 г.

♪ ONE REPUBLIC — Apologize

Вина

— Доктор, проснитесь… — почти прошептала медсестра. Ей не хотелось будить молодого ординатора, который спал всего двадцать минут после сложной операции. Но это было необходимо.

Алексей быстро спрыгнул с кушетки.

— Да-да, я не сплю. Что там?

— ДТП. Четверо поступили. Очень тяжёлые. Весь приёмник в крови. Все врачи уже внизу. Не справляются.

— Николая Михайловича вызвали?

— Сама ему звонила. Ругается на чём свет стоит. И как вы с ним работаете?

— Позвоните в хирургию, пусть придут все, кто может.

Молодой врач, застёгивая на ходу халат, побежал к лифту.

Ординатура в крупной столичной клинике когда-то казалась Алексею пределом мечтаний. Правда, сейчас, в четвёртом часу утра после двух изматывающих операций он был не так оптимистично настроен. Но для деревенского парня из глухой подмосковной деревушки, который с детства мечтал стать врачом и помогать людям, подобные трудности не имели значения. Да и возможностей для воплощения своей мечты у Алексея было хоть отбавляй. Травматология — вот где людям помощь врача нужна как воздух. Ну что, «студент»? Вперёд!

В приёмном отделении и вправду творился полный беспорядок. Пострадавшим помощь оказывали тут же. Несколько женщин, видимо родственниц, громко рыдали и просили врачей помочь. Два дежурных терапевта старались как-то их успокоить.

— Лёха, сюда! — крикнул ординатору пожилой травматолог.

— Что у нас, Никодим Ильич?

— Остановка дыхания. Множественные переломы таза и бедра. Давление нулевое. Я — сердце, ты — лёгкие, пошёл!

Пока Никодим Ильич и Алексей проводили реанимацию, подбежал третий врач и попытался войти в артерию.

— Так, что за чертовщина тут творится? Вывести посторонних! Где заведующий? Доложите о состоянии пострадавших! — Николай Михайлович, ведущий травматолог клиники, любил сразу же показать, кто здесь главный.

«А вот и кавалерия прибыла», — едва слышно произнёс заведующий и поспешил дать объяснения:

— ДТП на МКАДе. Трое насмерть, четверо поступили. Состояние у двоих крайне тяжёлое, у двоих других — критическое. У всех гемодинамика нестабильна. Травматический шок второй и третьей степени. Делаем всё, что…

— Здесь что? — резко перебил заведующего Николай Михайлович, указывая на человека, которому помогал Алексей. — Сколько времени уже проводите реанимацию?

— Шесть минут, — ответил врач, не отрываясь от экрана кардиомонитора. Никодим Ильич и Алексей продолжали попытки вернуть мужчину к жизни. Но сердце упрямо не хотело биться.

— Адреналин вводили? — каким-то неуместно спокойным голосом поинтересовался Николай Михайлович.

— Да, без эффекта. Где дефибриллятор?! — крикнул Никодим Ильич.

— Не надо дефибриллятора. Отойдите от него.

Врачи разом переглянулись.

— Ещё есть шансы, профессор, — не веря в то, что происходит, прошептал Алексей.

— Шансов нет. Видите, рефлексы отсутствуют, мышечный тонус на нуле, — Николай Михайлович поднял и опустил руку пострадавшего. Та упала как плеть. — Это терминальное состояние, агония, смерть. Господа, идите и помогите лучше тем троим, там шок второй степени, их можно спасти. А иначе у нас будет четыре трупа вместо одного. Давайте-давайте, живее, работаем!

— Профессор, мы можем спасти его. Сейчас сделаем дефибрилляцию… — попытался возразить Алексей.

— Вы оглохли, молодой человек? Я не для того семнадцать лет практиковал, чтобы ординатор первого года обучения сомневался в моей компетентности! — почти прокричал Николай Михайлович. — Я уже начинаю жалеть, что взял вас к себе в ординатуру. Мы обсудим ваше поведение на заседании кафедры. Быстро к другому больному! А вы что встали? Мне ещё раз повторить?

Алексей хотел сказать что-то, но Никодим Ильич счёл нужным отвести его в сторону.

— Пойдём, Лёша, пойдём. Сделали, что могли.

— Зафиксируйте время смерти, — бросил профессор стоящей рядом медсестре. — Неужели кругом одни идиоты?

Николай Михайлович направился к выходу. Здесь он более не нужен.

Разбудили посреди ночи. Авария как авария — Москва, мегаполис, что вы хотели? Люди умирали, умирают и будут умирать — такова жизнь. Как там у классика: «Человек смертен и смертен внезапно», кажется? Что же теперь, ночами не спать, переживать сей дефект человеческого бытия? Разбудили посреди ночи…

Николай Михайлович мчался по автостраде, торопился домой, где бы мог наверстать прерванный сон. Чёрт бы побрал эту больницу, туповатых врачей — и наглых не по годам ординаторов. Ещё какая-то медсестра звонит домой посреди ночи. С воскресенья на понедельник. Притом, что завтра конференция в научном центре, лекция в институте и заседание кафедры.

Зазвонил мобильник. Профессор ответил, удерживая руль одной рукой.

— Коля, ну ты где? — звонила жена.

— Я уже еду домой. Минут через десять буду, — быстро ответил Николай и сбросил.

Неожиданно машину резко повело влево. Последнее, что увидел доктор, свет фар несущегося навстречу КамАЗа.

— Чёрт возьми!

В следующую секунду на огромной скорости грузовик подмял под себя иномарку.

Сегодня на утренней планёрке велели быть всем. В конференц-зале клиники с утра обычно не бывало так много врачей. Все вели себя очень тихо, едва слышно перешёптываясь.

Пожилой травматолог Никодим Ильич пытался как-то ободрить молодого коллегу:

— Лёша, чего ты нос повесил? Работа у нас такая. Трое же выжили. Профессор правильно сказал. Понимаешь, это как на войне…

— Мы не на войне, — после тяжёлой ночи на Алексее не было лица.

— Да успокойся. Понимаю: молодой, горячий. Поработаешь с моё — проще станешь. Жизнь — такая штука…

Главный врач попросил тишины.

— Уважаемые коллеги, друзья. Нас постигло большое несчастье. Сегодня ночью в автокатастрофе погиб замечательный доктор, профессор, наш учитель и наставник Николай Михайлович Косов. Как мне сообщили в ГИБДД, смерть наступила мгновенно. Николай Михайлович был светилом отечественной медицины, пионером многих новейших методов лечения в травматологии, замечательным преподавателем. Медицинская наука понесла тяжёлую утрату. Нелепая случайность стала причиной тому, что теперь с нами нет человека, который на протяжении многих лет находился в авангарде развития нашей клиники и…

— Не случайность, — произнёс едва слышно Алексей.

— Что? — удивлённо спросил сидящий рядом Никодим Ильич.

— Не случайность… — повторил тихо Алексей.

Ординатор встал и, на ходу снимая халат и колпак, вышел из зала.

4 сентября 2007 г.

♪ Rob Dougan — Clubbed To Death (Matrix OST)

Сны

Ей снился замечательный сон. Всё вокруг сияло разными цветами радуги. Она шла по живому тёплому зелёному ковру, и цветы распускали свои лепестки перед её ногами. Она знала, что здесь и сейчас возможно всё. Она могла летать — с легкостью взмыть к прекрасным небесам и парить в вечности. Но ей хотелось ещё раз пройти по этой замечательной траве, по этому удивительному лугу, полному красивых и никому не известных цветов… Прекрасная мелодия без чёткого мотива звучала отовсюду. Красоту звука нельзя было передать в словах, нотах или как-то ещё… Музыка просто была — здесь и сейчас. Но где и когда это «здесь и сейчас», её не волновало. Она просто чувствовала. Чувствовала то, чего, казалось, не может чувствовать никто в мире…

Она ощущала тысячи, миллионы, миллиарды ароматов трав и цветов. Все вместе и каждый по отдельности. Каждый аромат был не похож на другой, был не похож на что-либо ощущаемое ею наяву. Да и где сейчас эта явь… Может, этот сон и есть настоящая реальность? Неважно. Важно то, что она чувствует.

Увы, она проснулась. Там, в лучшем мире, мире её снов, о которых не знал никто другой, у неё не было имени. А здесь — было.

Она — Оля. Ей четырнадцать лет.

Оля проснулась. Да, её комната. Немного голова болит. Сегодня понедельник и нужно через час быть в школе. Зачем? Надо, наверно, если все туда ходят. К тому же мама расстроится, если Оля не пойдёт в школу.

Девочка умылась, оделась и прошла на кухню, где мама готовила завтрак.

— Оленька, проснулась? В школу не опоздай. Давай кушай и вперёд, — торопливо сказала мама.

— Знаешь, мне снился такой красивый сон. Вот бы ты это видела, — произнесла Оля, садясь за стол. Есть не хотелось, но нельзя было огорчать маму. — Там было столько цветов, музыка…

— Сны — это хорошо. Кушай и бегом в школу, а то опоздаешь. Придёшь пораньше, и сходим к папе в больницу.

Мама не всегда была такой. Вот папа заболел, и что-то изменилось. Что-то случилось с сердцем, и он уже месяц был в больнице.

— С папой всё будет хорошо. Даже если он умрёт. Там лучше, чем здесь. Я сама видела, — тихо сказала Оля.

Мама от неожиданности чуть не выронила нож, которым резала салат.

— Оля, ты… что ты такое говоришь? — испуганным шёпотом произнесла женщина.

— Неважно. Пока. Я тебя люблю.

Девочка встала из-за стола и вышла из кухни.

Женщина села на стул, не зная, как всё это понимать, как реагировать. Сколько бед на голову свалилось в последнее время. У Паши инфаркт случился. Ещё и Оля чудит.

Раздался звонок телефона. С работы вроде бы звонить не должны так рано. Боже, неужели что с Пашей…

— Алло, можно услышать Аллу Ивановну? — мужской голос показался Алле знакомым.

— Да, это я. Говорите, — дрожащим от страха голосом ответила женщина.

— Алла Ивановна, беспокоит лечащий врач вашего мужа. Вам необходимо срочно приехать в больницу.

— Что… что случилось? — у женщины перехватило дыхание. — Что с Пашей?

— У Павла Константиновича серьёзное нарушение ритма. Он переведён в отделение кардиореанимации. Мы делаем всё возможное, но вам лучше приехать.

— Я… я еду, — Алла бросила трубку и выбежала из кухни.

Оля не плакала на похоронах. И на поминках тоже. И почему кругом все так расстроены? Папе сейчас хорошо. Лучше, чем всем им. Наверно, никто не видел того места, где теперь её папа. Там светло, тепло. Там музыка и цветы.

Только маму жалко. Она всё время плачет. Она тоже не знает. Оля часто сидела с ней рядом. Сидела и молчала. А мама плакала.

Ночью после поминок, на десятый день после смерти папы, Оля вдруг проснулась. Пусть она и не спала, но слышала музыку. Красивые голоса пели песни без слов и смысла. Да и кому он нужен, этот смысл, когда так красиво. Её комната медленно наполнялась светом, всеми цветами радуги и бесконечностью ароматов. Свет шёл из окна. На душе вдруг стало так спокойно, как будто не было ничего — ни похорон, ни маминых слёз… Мама! Надо показать маме! Показать, что это не сон, а правда! И с папой всё хорошо.

- Мама, иди, посмотри! Мама, ты где? Иди сюда!

Девочка встала и пошла к Свету, льющемуся из окна. Навстречу теплу, музыке и цветам.

«Оля кричала или показалось? — сквозь сон подумала Алла. — Наверно, ей кошмар приснился».

Женщина торопливо прошла в комнату дочери. И чуть не потеряла сознание. Оля стояла на подоконнике распахнутого настежь окна и звала её, маму. Алла с криком подбежала к окну и рывком опрокинула дочь на пол.

— Олечка, милая, ты что делаешь? — женщина рыдала, прижимая к себе дочь, как будто та всё ещё могла упасть. — Олечка, ты же у меня одна осталась, Оля…

На лице девочки застыла блаженная улыбка. Глаза смотрели куда-то вдаль. Она бормотала еле слышно бессвязные слова, что-то про свет и музыку, про голоса, про слёзы. Мать принялась бить её по щекам.

— Оля, ты чего?! Посмотри на меня, Оля! Что с тобой?!

Через пятнадцать минут приехала «скорая». Врач осмотрел девочку, немного непонимающе кивнул фельдшеру.

— Везём в психоневрологический. Какой-то острый приступ психоза.

В детском отделении психоневрологического диспансера Олю принялись приводить в чувство. Игорь Алексеевич, немолодой психиатр с весьма озадаченной физиономией, отвёл Аллу в ординаторскую.

— Алла Ивановна, что могло спровоцировать такое состояние?

— Доктор, — заплаканная женщина едва могла говорить. — Десять дней назад умер мой муж, Оленькин папа. Она стала странно себя вести в последние несколько недель. У Паши случился инфаркт, и Оля стала совсем не своя… Мало разговаривала, домашнее задание делала только если я просила. Ещё говорила часто про какие-то красивые сны. А сегодня чуть не выпала из окна. Доктор, что с ней, что с моей Олечкой?.. — Женщина снова заплакала.

— Алла Ивановна, сейчас я не могу сказать ничего конкретного. Надеюсь, мы скоро выведем её из психотического приступа, и она сама нам всё расскажет.

Доктор попытался немного ободрить несчастную мать. Но сейчас это было бесполезно.

— Жанна, принеси валерьянки быстро, — сказал Игорь Алексеевич медсестре.

Между тем из отделения вдруг раздался крик Оли, затем крики персонала.

— Зачем?! Зачем разбудили?! Не хочу… Отпустите! Не хочу! Не понимаете ничего… Зачем?! Мама! Мама где?! Не хочу, отпустите меня!

— Ещё дроперидола, быстрее сюда, держите её!

— Больше нельзя, доктор, предельная доза…

— Коли, я кому сказал! Держите же её!

— Аккуратней, покалечится!..

Мать соскочила с дивана.

— Что там такое?! Она меня зовёт!

Доктор еле удержал женщину.

— Тише-тише, Алла Ивановна. Они знают, что делать. Не волнуйтесь, скоро ей будет лучше, я вам обещаю!

Вскоре крики прекратились.

На следующий день Оля стала спокойнее. Почти весь день смотрела в белую стену напротив кровати, но на вопросы доктора отвечала. Игорь Алексеевич спрашивал девочку о снах. Она отвечала.

Алла Ивановна ждала доктора в ординаторской.

— Игорь Алексеевич, как она? Что с ней вообще такое? — за последние дни женщина сильно похудела и как бы состарилась.

— К счастью, Оля рассказывает о своих переживаниях, что обычно нехарактерно для шизофрении.

— У неё… шизофрения?

— Я склонен считать, что это так. Очень редкая форма — онейроид. Это периодически возникающее состояние, похожее на сон с яркими, приятными по содержанию галлюцинациями.

— Ей станет лучше? Или… — в глазах измученной женщины читалось отчаяние.

— Увы, в целом процесс необратим. Но ей станет лучше, я обещаю. Сейчас Оле как никогда нужна ваша любовь.

А через несколько дней стало похоже, что девочка идёт на поправку. Мама навещала её каждый день. Они разговаривали, но всё же большей частью сидели вместе молча. Алла старалась не плакать при дочери.

В тот вечер Игорь Алексеевич дежурил и перед сном решил зайти к Оле, чего раньше не делал.

— Как дела у нас?

— Хорошо. Только спать хочется, — не сразу ответила Оля.

— Мама приходила сегодня? — доктор присел на кровать пациентки.

— Да. Я её люблю. Не хочу, чтобы она плакала.

— Ну вот и хорошо. Тогда нужно выздоравливать. И не огорчать больше маму.

— Вы хороший, Игорь Алексеевич. Как папа. Как мама. Вы тоже не плачьте никогда, — девочка слабо улыбнулась.

Игорь видел её улыбку впервые. И улыбнулся в ответ.

— Спокойной ночи, Олечка. Я приду завтра.

— Спокойной ночи. Я буду спать, — девочка повернулась на бок.

В ту ночь ей снова снились замечательные сны. И уже не было важно ничего, кроме них.

Ей было неважно, что в ту ночь больных разбудил крик дежурной медсестры, которая бежала по коридору и кричала доктору, что у девочки из двенадцатой палаты остановилось сердце. Ей было неважно, что Игорь Алексеевич тщетно пытался вернуть её к жизни. Ей было неважно, что наутро на кухне её квартиры вновь зазвонит телефон и мама узнает, что осталась одна.

Ничего уже не казалось важным.

Остались только сны. Замечательные сны.

9-10 декабря 2007 г.

♪ DJ Tiesto & Marc Vision — Time Gate (Update)

Painball

Разница между бойцом и обычным человеком заключается в том, что боец всюду видит брошенный ему вызов, в то время как обычный человек рассматривает всё либо как благодеяние, либо как проклятие.

Карлос Кастанеда

2155 год

Пятеро мужчин в тёмно-серых камуфляжах с автоматами в руках тихо перемещались вдоль стены плохо освещённого коридора. Идущий впереди знаком указал остальным — противник за поворотом. Три, два, один. Практически бесшумно группа обезвредила двух часовых из команды противника. На одежде мнимых «убитых» красными пятнами растеклась краска от выстрелов из оружия для пейнтбола. «Убитые» были обезврежены до конца раунда. При попадании в камуфляж встроенное в него устройство подавало мощный электрический разряд, вызывающий временный паралич мышц.

Двое из нападавших отшвырнули подальше оружие поверженных противников из команды Ин-Сити. На всякий случай.

У Ин-Сити оружие было настоящим. Для них это было игрой. Игрой в «пейн-бол».

- Фокс, давай карту.

Один из солдат достал схему лабиринта и показал её командиру группы.

- Джон, часовые здесь, как мы и предположили. Значит, нападения из коридора «F» группа «Ин-Сити-2» не ожидает.

- Группа Мэг идёт по коридору «J», — Джон сплюнул на пол. — У перехода в коридор «H» мы объединимся и возьмём в окружение вторую группу противника. И девятую контрольную точку.

- Возьмём и уничтожим, — процедил ещё один солдат, проверив магазин автомата.

- Барни, да кого ты уничтожишь шариками с краской? — спросил Фокс, не отрываясь от схемы лабиринта.

- Всё бы отдал, чтобы взять настоящий автомат и изрешетить кого-нибудь из этих городских ублюдков, — Барни со злостью хлопнул рукой по магазину.

- Я тоже был бы рад, громила, — ответил Джон. — Но тогда твоя семья, как и весь Аутсайд, останется без еды и воды. Крепись, приятель!

- Есть, сэр, — нехотя согласился Барни. — Кстати, сэр, твоя сестричка Мэг весьма недурна собой. И автоматом владеет будь здоров.

- Хочешь за ней приударить, громила? — ухмыльнулся Фокс.

- Пусть только попробует. Череп проломлю, — по-дружески похлопав Барни по плечу, Джон улыбнулся. — Хватит болтать. Пошли.

До конца игры оставалось шесть минут. Бойцы Аутсайда взяли восемь контрольных точек в лабиринте. Группы «5» и «6» — группы Мэг и Джона — по плану должны были взять контрольную точку номер девять. Выбить девять из двенадцати — это победа. Победа для тех, кто живёт вне Города, защищённого Экраном от палящих лучей солнца. Победа — значит, что в ближайшие шесть месяцев жителям Аутсайда будет что пить и есть.

Промежуточные сигналы сирены каждую минуту отмеряли время, остающееся до конца игры.

Три минуты. Группа Джона заняла позиции у перехода коридора «F» в коридор «H». По плану группа Мэг должна была начать атаку на взвод «Ин-Сити-2».

Две минуты. В конце коридора «J» раздались выстрелы. Судя по крикам, нападение Мэг стало для врага полной неожиданностью. Джон дал команду к атаке, и группа «6» вошла в небольшой круглый зал, где находилась необходимая контрольная точка номер девять.

Четверо бойцов группы «5», в том числе и Мэгги, вели перестрелку с двумя оставшимися в строю солдатами группы «Ин-Сити-2». Вскоре последние сопротивлявшиеся были парализованы.

Одна минута до конца. Джон оглядел место решающей битвы.

- Барни, активируй контрольную точку. Мэг, ты сегодня просто превзошла саму себя!

- И ты тоже, брат! Не забывай: мы — команда.

Барни меж тем занёс руку над кнопкой контрольной точки. Но не нажал.

- Эй, ты сдурел? Сорок секунд осталось! — крикнул Фокс.

- Их тут четверо. Четверо лежат, — тихо сказал Барни. — Есть ещё один городской!

В следующую секунду из коридора «D» с криком выскочил боец «Ин-Сити-2» и дал очередь по стоявшим рядом с контрольной точкой.

- Мэгги!!!

Джон видел, как две пули прошили насквозь камуфляж его сестры, а раненный в ногу Барни упал.

Под градом шариков с краской в следующую секунду рухнул и нападавший.

Двадцать две секунды. Фокс в два прыжка оказался у контрольной точки и ударил по кнопке — индикатор сменил красный цвет на зелёный.

Девять из двенадцати.

Джон подбежал к упавшей на пол сестре и приподнял её.

- Мэгги! Нет!

- Я же… говорила… Мы — команда…

Она свела ослабевшие пальцы правой руки в кулак и прижала их к раскрытой левой ладони. Знак смерти для воина.

- Всё будет в порядке… — прошептал Джон, пытаясь остановить хлынувшую из ран Мэг кровь.

- Всё и так хорошо… Девять из двенадцати… победа. Прости… вот только я не смогла… Позаботься об Энни, братишка…

- Нет! Мэгги! Я не дам тебе уйти! Слышишь?!

Но она уже не слышала его.

Финальная сирена.

«Команда Аутсайда побеждает! Девять из двенадцати! Вот это настоящее шоу!»

- Мэгги!

— Мэгги!

Джон соскочил с кровати как ошпаренный кипятком.

Сон. Снова проклятый сон.

Тяжело дыша, мужчина закрыл руками лицо, мокрое от пота. Снова этот кошмар. Он снится Джону почти каждую ночь уже полгода — с тех пор как Мэг погибла.

Кошмар уже стал явью. Стал тем, чего не исправишь.

Мэгги больше нет.

Перед тем как умер отец, Джон обещал ему, что не даст Мэгги в обиду. Но он не смог, не справился.

Мэгги больше нет.

Джон почти до крови прикусил губу, пытаясь сдержать слёзы. Их, слёзы воина, никто не увидит. Даже Энни. Теперь она — всё, что у него осталось.

А где Энни? Да, конечно. Наверняка сидит сейчас у берега океана и смотрит на звёзды. «И что такая нежная и романтичная девушка нашла во мне?». Джон часто спрашивал себя об этом. Ответ он знал. Ответ был прост. Энни его любила.

Они с детства были вместе втроём. Сорванец и задира Джон, его непоседа сестра Мэг и примерная девочка с соседней улицы Энн, которая всегда выгораживала Джонни и Мэгги, когда те выкидывали какую-нибудь штуку. Джон вдруг вспомнил, как в детстве дал взбучку своему приятелю Питеру, когда тот нелестно отозвался об Энн. Помнится, грубияну Питеру досталось и от Мэгги. Троица стояла горой друг за друга. Они обещали друг другу и сами себе, что всегда будут вместе и никогда не расстанутся.

Но Мэгги больше нет.

Для Джона осталась лишь Энн. И память о сестре.

Мужчина быстро оделся и вышел из комнаты.

…Девушка сидела почти у самой кромки воды. Тёмные воды ночного океана с меланхоличным шумом подкатывали к её ногам, чтобы в следующий миг вернуться обратно. Она смотрела куда-то вдаль, может, на тусклые звёзды, может, на нечёткий, подёрнутый дымкой горизонт.

Джон тихо подошёл и сел рядом.

— О чём думаешь? — тихо спросил он, будто боясь, что она вздрогнет от неожиданности.

— Знаешь, а когда-то всё было по-другому, Джон. Вон там, — Энн указала рукой куда-то в сторону океана, — был большой город. Нью-Йорк. Я читала о нём в книгах. Там люди жили вместе. — Девушка опустила глаза. — Я бы хотела жить в то время…

Джон обнял Энни.

— Да. Тогда здесь были США: «Страна Бога и моя». Но прошлого не вернёшь.

— Джон, если бы я жила в то время и знала, что произойдёт, я бы смогла предупредить людей.

— О чём? О том, что в один прекрасный день климатическая катастрофа уничтожит цивилизацию? Что Америка будет разрушена чудовищными торнадо, залита ливнями, а затем все прибрежные районы будут затоплены океаном? Поверь мне — они знали. Знали, что так случится. И случится по их вине.

— Но почему они тогда не сделали ничего, чтобы выжить? — по-детски наивно спросила Энн, глядя на Джона так, словно он знал ответы на все вопросы. Он взглянул в её глаза, а потом на тёмные волны.

— Человеку свойственно разрушать всё вокруг себя. Люди всегда были и будут такими. Те, кого бы ты хотела спасти, были такими же, как жители Ин-Сити, которые убивают нас в этом чёртовом лабиринте. Убивают ради забавы. Так, как они убили Мэгги.

Он отвернулся. К горлу подкатил комок.

— Но не все люди так жестоки. Ни ты, ни я… И Мэг не была такой. Значит, надежда есть? — Энн крепко прижалась к Джону.

— Да. Надежда есть всегда. И скоро я воплощу в жизнь нашу мечту.

— Что ты собираешься делать? — Энн вдруг внимательно взглянула на Джона.

— Через пять дней очередной турнир по пейн-болу. Это шанс проникнуть в Город. Я захвачу их президента и заставлю их признать, что те, кто живут снаружи, тоже люди.

Его слова обжигали холодом.

— Что ты задумал?! Ты знаешь закон. Любая попытка диверсии — и Город полностью прекратит поставки продовольствия в Аутсайд. Тогда мы долго не протянем.

— А как долго мы протянем, если всё будет по-прежнему?! За что погибла Мэг?! — Джон встал. — Я не остановлюсь, пока мой народ не перестанет страдать. Пока не отомщу за Мэг. Я должен.

Он направился прочь от берега. Энн поднялась с сырой земли.

— Джон!

Мужчина обернулся.

— Джон, ты всё решил?

— Да, — уверенно ответил он.

— Тогда я иду с тобой.

— Нет. Исключено. Я не могу рисковать.

— Без меня ты не справишься, — Энн подошла почти вплотную. Её взгляд означал одно: её не переубедить. — Мы обещали друг другу всегда быть вместе. И иного не дано.

— Энни, я потерял Мэг. Ты думаешь, я смогу жить, если потеряю и тебя? Энн, ты — всё, что у меня осталось. Я не могу…

— Послушай, я тоже потеряла Мэгги, мне больно, как и тебе. Но ты без меня не справишься, не справишься один! — с жаром ответила девушка.

— Нет. — Джон покачал головой. — Я пойду один. Если я погибну, то погибну один. Ты должна жить.

— Что ты задумал? — Энн непонимающе посмотрела на любимого мужчину. — А ты жить не должен? Почему ты так говоришь?

Джон посмотрел в тёмное ночное небо, в любой момент грозящее разразиться холодным дождём. Энни в сумраке ночи показалось, что она видит в глазах Джона слёзы. За много лет она никогда не видела, чтобы Джон плакал.

И не увидит сейчас. И слёз нет — это лишь иллюзия света и тени.

— Энни… Я люблю тебя. Но я — воин. Для меня честь умереть за свободу своего народа. Когда придёт время смерти — я буду готов.

— Джонни, я… — девушка едва не разрыдалась. — Я люблю тебя больше жизни. Не покидай меня…

Он обнял Энн и глубоко вздохнул.

— Энни, малышка… Я воин — таков мой путь. Есть лишь одно, чего я боюсь. — Мужчина посмотрел в глаза той, что любила его всегда. — Я боюсь потерять тебя, боюсь увидеть твою смерть. Это сильнее моего страха умереть.

Энн прижалась к Джону.

— Я боюсь того же, любимый, — по её щекам текли слёзы. — Я боюсь, что ты погибнешь. А если мы равны в своих страхах, то и путь у нас с тобой один. Один на двоих. Мы идём вместе.

Ещё минуту они стояли, обнявшись, на берегу холодного океана.

— Хорошо, — наконец прошептал он. — Прости, что сомневался в тебе.

— Всё нормально. Мы вместе — и это главное. Так каков наш план? — натянуто улыбнувшись сквозь слёзы, поинтересовалась девушка.

— Мы проберёмся в Город под видом солдат Ин-Сити.

В лабиринте смерти снова шёл бой. Группа «6» ждала своего часа.

— …Нет, ты спятил, командир! Мало того, что ты взял в команду Энни. А теперь ты собираешься…

— Мне повторить ещё раз, Фокс? — почти со злостью ответил Джон. — Я сказал: вы втроём идёте по коридору «D» и поддерживаете вторую группу. Я и Энн заходим с тыла через коридор «Z» и отвлекаем часовых противника. Нам нужна одиннадцатая контрольная точка.

— Шеф, времени мало, — возразил Барни. — А вас с Энни могут просто пристрелить ни за что.

— Громила, так давай мы сейчас сядем в кружок, ты достанешь калькулятор и высчитаешь в процентах вероятность успеха операции, — Джон с явной агрессией ткнул пальцем в грудь Барни. — Только вот беда: время уходит. А теперь — разделились и вперёд!

— Есть, — смирился Фокс и подал Джону руку. — Удачи, командир.

— И вам удачи, парни, — Джон крепко сжал руку товарища, с которым они не раз вместе рисковали жизнью в лабиринте смерти. — Фокс, я горжусь тем, что я в одной команде с вами: с тобой, Барни, Сэмом.

— Шеф, ты словно прощаешься, — тихо произнёс Барни.

Джон ещё крепче сжал руку Фокса.

— Воин готов ко всему. Мы сегодня готовы к победе.

— Удачи, шеф. Мы всё сделаем, — ответил Фокс.

Через минуту трое солдат Аутсайда скрылись за поворотом коридора.

— Джон, мы их обманули? — спросила Энн.

— Нет. Они поняли всё, — ответил Джон, поправляя амуницию. — Идём.

Джон и Энн тихо пробирались по лабиринту. Время от времени по коридорам гулко проносилось эхо далёких выстрелов. Аутсайд был на высоте: уже десять контрольных точек взято теми, кто живёт снаружи.

— Как мы выберемся из лабиринта в Город? — шёпотом спросила девушка.

— По окончании боя — вместе с солдатами Ин-Сити. Нужно только раздобыть их форму.

— Да, уж это точно — проще простого, — усмехнулась Энн.

— Тише! — Джон резким взмахом ладони остановил идущую позади него девушку. — Там двое горожан. Сколько времени?

Энни взглянула на электронные наручные часы.

— Минута до конца.

— Подождём. После финального сигнала они не станут стрелять. По крайней мере, сразу.

Вскоре раздалась сирена и голос комментатора игр подвёл итог чемпионата: «Десять из двенадцати! Аутсайд снова побеждает, пусть ценой больших потерь. Горожане немного подкачали. Но шоу удалось на славу!..».

— Джон, ребята не взяли одиннадцатую точку, — испуганно прошептала Энни. — Как они там?

— Не знаю, милая. Надеюсь, им просто не хватило времени. Мы должны надеяться, — он указал на расслабившихся часовых. — Время. Пошли.

Двое горожан, явно недовольные результатами сегодняшней игры, сняли шлемы и собрались к шлюзу — месту сбора своей команды. Джон и Энн без страха вышли из коридора к ним навстречу.

— Привет, ребята, — криво улыбнулся Джон.

Солдаты Ин-Сити немного опешили.

— Вот это сюрприз! — бросил один из них. — Макс, пристрелим заблудших овечек? Они нам здорово насолили сегодня.

— Без вопросов!

Оба солдата взялись за автоматы.

— Ребята, слышали басню о волках в овечьих шкурах? — вдруг спокойно спросил Джон.

Один из солдат-горожан хотел было ответить, но в следующую секунду Джон в один прыжок оказался между ними. Тому, что стоял справа, он со всей силы нанёс удар ребром ладони по шее, ломая гортань. Вмиг Джон быстрой подсечкой повалил второго солдата на пол и резким движением повернул его голову в сторону, пока не хрустнули позвонки. Оба горожанина были мертвы до того, как успели оказать хоть какое-то сопротивление.

— Переодевайся. Возьми костюм вот этого. Макс — вполне сойдёт за женское имя.

Энн глубоко вздохнула, стараясь не смотреть на тела убитых противников.

— Да… Уже переодеваюсь.

Облачившись в костюм противника, Джон проверил радиосвязь.

— План такой. Солдаты их команды могут нас раскусить. Мы выйдем на связь позже остальных. Наденем шлемы и спокойно войдём в Город.

Через шесть минут в наушнике Джона раздался голос.

— Команда «IC-3», Макс, Джед, вы где? Отвечайте!

— Мы идём к шлюзу. Скоро будем, — ответил Джон.

— Что так долго? Пошевеливайтесь, шлюз закрывается через четыре минуты. Отбой.

— Принял. Отбой. — Джон отключил связь.

Диверсанты подошли к выходу из лабиринта за две минуты до закрытия шлюза, соединяющего лабиринт с Городом. Все солдаты команды Ин-Сити, очевидно, уже покинули место сражения. На выходе двух оставшихся в лабиринте воинов ждал техник-инструктор. Он явно нервничал, но, когда увидел у поворота две фигуры в камуфляже, помахал им рукой. Джон и Энн поправили на всякий случай шлемы, более чем наполовину скрывавшие их лица, и подошли к технику.

— Чёрт вас дери, ребята! Вы где потерялись? — радостная интонация его слов явно не соответствовала их содержанию.

— Были причины, приятель, — мягко ответил Джон. — У нас с Макс были ещё дела в лабиринте.

— Да уж, — оценивающе оглядев девушку в камуфляже, произнёс техник. — На твоём месте, Джед, я бы тоже нашёл лишний повод побыть с Макс наедине.

— Так мы пройдём или ты будешь пялиться на меня до следующего чемпионата? — резко спросила техника Энн.

— Горячая штучка! — улыбнулся Джон, отмечая, что инструктор явно опешил.

— Проходите, — техник поставил две галочки в папке, которую держал в руках. — Простите, если обидел, мэм.

— Всё о’кей. Но больше так не делай, — Энн бросила высокомерный взгляд на инструктора и направилась к шлюзу.

— Моя девочка, — Джон снова улыбнулся и пошёл за ней, не забыв хлопнуть сконфуженного техника по плечу. Инструктор проводил парочку взглядом.

— Да, — сказал он уже сам себе. — Неудивительно, что мы третий раз подряд проигрываем. Они там занимаются чем угодно, только не делом.

— Куда дальше, Джон? — спросила Энн, когда они удалились от инструктора на достаточное расстояние.

— У лабиринта общая система вентиляции с городскими оранжереями. По вентиляционной шахте мы доберёмся до оранжерей, а оттуда попадём непосредственно в Город, — ответил Джон, оглядывая стены коридора.

— Откуда ты это знаешь?

— У Мэг был информатор в Городе. Он выходил на связь только с Мэг и запретил рассказывать что-либо другим. Она даже мне не сразу сказала.

— Значит, у нас есть союзники в Городе? — в голосе Энн звучала надежда.

— Возможно, Энни. Но маловероятно. Думаю, тот тип преследовал какие-то свои цели, предоставляя Мэг некую информацию. — Джон остановился и указал на решётку на потолке. — Нашёл! Вход в систему вентиляции. Нам туда. Энн, я посажу тебя на плечи, а ты прикладом выбьешь решётку.

— О’кей! Хорошо, потолки здесь не очень высоко.

Решётка поддалась не сразу, но, наконец, под ударами приклада упала. Джон помог Энни подтянуться и забраться в вентиляционную шахту, а затем, подпрыгнув, забрался сам. Вентиляционный ход был достаточно просторным, но передвигаться по нему всё же можно было только на четвереньках.

— Как мы узнаем, в каком направлении двигаться? — Энн попыталась закинуть автомат на спину, чтобы он не мешал движениям.

— Поток воздуха идёт из оранжерей в лабиринт, — ответил Джон.

— Стало быть, передвигаемся против ветра? — догадалась Энн.

— Так точно, солдат. Вперёд!

— Есть, сэр! — улыбнулась девушка.

Через десять минут утомительного передвижения по шахте Энни через решётку увидела под собой что-то зелёное.

— Джон? Ты видишь? Кажется, это растения.

— Да. Мы в оранжерее. Продвинься вперёд. Я выбью решётку.

От сильного удара прикладом вентиляционная решётка упала на пол. Джон спрыгнул сверху и помог спуститься Энн. Девушка, оглядевшись, поняла, что они стоят на металлическом пролёте одного из ярусов большого строения, состоящего из лестниц, балконов и площадок, окружающих собственно оранжерею. Первый уровень сооружения располагался на пять-шесть метров ниже того яруса, где сейчас были диверсанты. А на их уровне находились кроны высоких деревьев с широкими тёмно-зелёными листьями. В десяти метрах над кронами оранжерею покрывал матовый стеклянный свод, через который ровным потоком проникал солнечный свет.

— Вау, как красиво! — Энн подошла к краю яруса и, дотянувшись до ближайшей ветви, осторожно коснулась плотной зелёной листвы. — Никогда не видела таких высоких деревьев. Они прекрасны.

— Да, в Аутсайде самое высокое дерево едва ли больше моего роста, — ответил Джон, оглядываясь вокруг. — Тут нет радиации от солнца. Только солнечный свет. Растения защищены Экраном и стеклянным покрытием самой оранжереи. Деревья вырабатывают много кислорода для горожан.

Энни не могла оторвать взгляда от искусственного зелёного сада.

— Здесь так приятно дышать. Как бы хотелось побыть здесь часок…

— Да, но у нас нет этого времени. Идём, Энн, нам вниз.

Девушка поспешила вниз по лестнице вслед за Джоном.

В оранжерее было тихо. Только где-то вдалеке работало несколько больших вентиляторов, нагнетающий воздух из оранжерей в вентиляционную систему Города.

Спустившись на первый ярус, Энн окликнула Джона.

— Джон, я хочу попросить тебя кое о чём.

Мужчина остановился и обернулся.

— Джон, обещай, что никто больше не умрёт.

Он ответил не сразу.

— Энни, я… Я не могу этого обещать.

— Джон, я прошу тебя. Столько крови уже пролилось. Мы здесь, потому что хотим всё это прекратить. Обещай, что больше не будет напрасно пролитой крови.

Он посмотрел на зелёные кроны. А потом в глаза Энни. Её взгляд требовал ответа.

— Обещаю, что никто не умрёт напрасно.

В коридоре на уровне первого яруса располагался ряд дверей — кабинеты для персонала оранжереи.

— Не будем шуметь, — шёпотом произнёс Джон. — Здесь наверняка есть охрана или дежурная смена.

Мужчина и девушка бесшумно пробрались к двери с надписью: «Грэгори Мортон, технический директор городской оранжереи». Джон дёрнул ручку — дверь была заперта.

Вдруг где-то в конце коридора раздались шаги.

— Кто-то идёт! — шепнула Энн.

Джон сильно толкнул дверь, ломая хлипкий замок. Диверсанты быстро вошли в кабинет и мягко прикрыли за собой дверь. Когда звук шагов перестал быть слышен, взломщики оглядели помещение. В кабинете располагалось несколько столов с компьютерами, книжные полки, телемонитор и шкаф для униформы сотрудников.

Энни подошла к шкафу.

— Форма работников оранжереи.

— Отлично, — ответил Джон, включая один из компьютеров. — Посмотрим, что ещё может быть нам полезно.

Мужчина нажал несколько клавиш на клавиатуре и позвал Энн.

— Взгляни. У начальника оранжереи сегодня вечером встреча с президентом. Это наш шанс. Мы дождёмся, пока начальник придёт сюда…

— Джон, ты обещал, что напрасной крови не будет, — перебила его Энн. — Должно быть другое решение.

— Хорошо, — Джон слегка растерялся, но спорить с девушкой не стал. — Есть и другой план. Мы переоденемся и придём на встречу раньше.

— Отлично, — девушка открыла дверцу шкафа и достала два форменных костюма. — Всегда можно найти гуманное решение. Если захотеть.

Джон улыбнулся, глядя на Энни.

— Я люблю тебя, — сказал он вдруг.

— И я люблю тебя, ты знаешь, — девушка улыбнулась в ответ.

На одной из центральных улиц Ин-Сити было много людей. Чиновники, работники и управленцы в униформе разного цвета спешили по своим делам. Но большинство горожан в это вечернее время просто прогуливались, наслаждаясь хорошей погодой. Здесь, под куполом Города, плохой погоды не могло быть по определению. Экран защищал жителей от дождя, ветра и, главное, от обжигающей радиации солнца. Городская система климата контролировала температуру, влажность и даже прохладный искусственный ветерок под куполом Города, создаваемый для комфорта жителей.

В толпе горожан два человека в тёмно-зелёной форме работников городских оранжерей — мужчина и девушка — практически никак не выделялись.

— Веди себя естественно, не оглядывайся по сторонам, не то кто-нибудь поймёт, что ты здесь в первый раз, — тихо сказал мужчина своей спутнице.

На экране большого монитора, располагающегося над головами прохожих, мелькали картинки яркого телевизионного ролика. Из динамиков, установленных вдоль всей улицы, раздавался голос, знакомый всем горожанам и даже Джону и Энни. Голос комментатора чемпионатов по пейн-болу.

— Сегодня завершился очередной чемпионат по игре в пейн-бол. Да — вам известен результат игры. Да — вы слышали наши комментарии в реальном времени. Но увидеть всё потрясающее реалити-шоу целиком в видеоформате можно, только приобретя лицензионное видео! Не пропустите презентацию диска! Через пять дней Город увидит очередной виток Шоу Тысячелетия! Правительство Ин-Сити предупреждает о серьёзном наказании граждан, распространяющих и приобретающих поддельные видеоверсии трансляции чемпионата.

Текст комментатора сопровождал сцены реальной бойни в лабиринте.

— Они делают шоу из смерти людей в лабиринте. Как можно?.. — потрясённо шепнула Энни.

— Пейн-бол даёт Правительству многое: деньги, власть, общего врага для всех горожан. Народ требует зрелища — и получает его.

— Неужели они все одинаковые? Не могут люди быть все такими кровожадными — все как один! — не удержалась Энн.

— Тише. Я тебе уже говорил, девочка моя: люди жестоки сами по себе. Такова наша природа, — спокойно заключил Джон.

На мониторе меж тем появилось лицо человека, суровое и угрюмое. Колючий взгляд, короткие седые волосы, резкий и упрямый изгиб тонких губ — весь облик выдавал человека жёсткого; человека, наделённого властью, но не избалованного ею. Голос комментатора представил того, кого знал в лицо каждый горожанин.

— Итоги вчерашней игры кратко прокомментировал вице-президент Ин-Сити Алекс Шнайдер, ветеран игр и бессменный наставник городской команды по игре в пейн-бол.

— Очередное поражение команды Города на чемпионате заставляет нас проанализировать причины неудач и принять ряд мер по улучшению качества подготовки наших бойцов, — даже в спокойной интонации голоса вице-президента была слышна плохо скрываемая агрессия. — Будет проведён тщательный анализ действий каждого бойца. И если выяснится, что причиной поражения нашей команды стала чья-то преступная халатность, виновные будут наказаны самым строгим образом, вплоть до изгнания за пределы Города. Полагаю, что лишь такие меры…

Джону, очевидно, лицо Шнайдера было знакомо. В отличие от Энн.

— Я не знаю его. Но фамилия почему-то кажется знакомой.

— Госпожа президент носит эту фамилию. Она его жена, — пояснил Джон.

— Кто он? — спросила Энн.

— Алекс Шнайдер. Воин. Практически основатель пейн-бола, создатель идеи игры и автор многих её правил, — в голосе Джона удивительным образом сочетались уважение и ненависть к этому человеку. — А также беспощадный убийца и живодёр. Несколько десятков лет подряд Шнайдер участвовал в чемпионатах сам. Был самым искусным воином. Говорят, и сейчас в свои шестьдесят с лишним он сможет победить любого.

— А почему живодёр? — спросила Энн, внимательно глядя в немигающие глаза пожилого человека на экране телемонитора.

— Превосходно владеет всеми видами оружия. Особенно неравнодушен к боевым ножам. Рассказывают, что лет тридцать назад он взял с собой в лабиринт только один нож — и никакого огнестрельного оружия. В тот раз Алекс Шнайдер собственными руками прирезал пятерых воинов команды Аутсайда.

— Чудовище… — прошептала Энни.

— Каждый человек — чудовище. Более или менее, — Джон указал направо. — Здание Правительства там. Держись уверенно. Я верю в тебя, любимая.

Джон нежно взглянул на Энни, которая явно робела, пусть и пыталась показать, что всё в порядке.

— Я в порядке, любимый. Я верю в нас.

— Тогда вперёд.

Охрана в холле правительственного корпуса проверила лишь подлинность удостоверений визитёров. Без сомнения, документы были настоящими — диверсанты достали их в кабинете начальника оранжерей, как и униформу. Охранник выдал Джону и Энн карточки посетителей.

— Мистер Мортон, мисс Лайт, приём назначен на восемнадцать ноль-ноль. Вы рановато.

— Мы подождём приглашения госпожи президента в её зале ожидания, — уверенно ответил Джон.

— Хорошо, я сообщу охране и референту госпожи президента, что вы прибыли. Вам на лифте, двенадцатый этаж, — охранник указал посетителям в сторону лифта, а сам взял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер референта.

Джон и Энн прошли несколько метров по коридору и сели в лифт.

— Удостоверения сотрудников оранжереи не содержат никаких личных данных? Там даже фотографий нет, — удивилась Энни.

— Правительство Ин-Сити почти ничего не боится. Оппозиции у него нет. Диверсантов из Аутсайда они не опасаются, так как уверены, что, полностью обеспечивая нас продовольствием, имеют абсолютный рычаг воздействия.

— Любая диверсия — и все жители Аутсайда умрут от голода и жажды… А местные преступники? Они Правительству не угрожают? — спросила Энн, разглядывая панель лифта.

— В Ин-Сити почти нет преступности. За любым преступлением следует незамедлительное и жестокое наказание: смерть, — ответил Джон.

— Они казнят всех преступников?

— Хуже. Они обрекают их на медленную гибель, изгоняя из Города. Преступник без защиты городского Экрана быстро получает свою дозу солнечной радиации и умирает от солнечных ожогов, голода или жажды, в конце концов.

— Как жестоко…

— Зато действенно. — Лифт остановился на двенадцатом этаже. — Наша остановка. Ты готова? — Джон взял Энни за руку.

— Да. Я люблю тебя, Джон.

— Я люблю тебя, Энни. Ты знаешь, как действовать. Вперёд.

Два диверсанта вышли из лифта и подошли к посту охраны президента. В фойе просторного зала у металлоискателя стоял охранник в светло-серой форме. Поодаль на диване сидели ещё трое военных. Они громко разговаривали и смеялись. Спокойно миновав ворота металлоискателя, Джон и Энн подошли к дежурному охраннику. Не дожидаясь вопросов, оба визитёра протянули «свои» удостоверения. Тот сверил документы с записями на экране компьютера.

— Вам назначено на восемнадцать ноль-ноль. Вы рано.

— Да. У нас срочное сообщение для госпожи президента. Сообщите, что это чрезвычайно важно. Дело касается нормального функционирования городских оранжерей, — тоном, не терпящим возражений, ответил Джон.

Неодобрительно взглянув на посетителей, охранник связался по внутренней связи с референтом президента.

— Всё в порядке. Президент ждёт вас, мисс Лайт, мистер Мортон, — охранник указал посетителям на дверь, ведущую в приёмную.

Неожиданно один из военных, услышав фамилии посетителей, поднялся с дивана.

— Мистер Мортон здесь? Я хотел спросить, сэр… э-э… Вы не мистер Мортон! — опешил офицер, разглядев визитёра.

— Нам пора, — резко сказал Джон.

— Ни с места! — дежурный охранник вытянул руку, преграждая путь Джону. — Эй, какого…

Джон левой рукой крепко схватил охранника за его вытянутую руку, а правой ударил противника в грудь. В следующий миг выхватил из кобуры потерявшего сознание охранника пистолет и, направив оружие на троих военных, оттолкнул от себя поверженного врага. Охранник упал.

— О, чёрт! — один из военных попытался расстегнуть кобуру.

— Стоять на месте, — тихо произнёс Джон. — Мы пройдём. Энн?

Девушка подошла к столу охраны, выдернула шнур телефона внутренней связи и с силой бросила аппарат на пол, после чего разбила монитор и клавиатуру компьютера.

— Теперь медленно все трое достали свои рации и положили на пол, — скомандовал Джон. Офицеры подчинились. — Медленно, по полу, толкнули их девушке.

Подняв рации с пола, Энн разбила их о стену.

— Аккуратно достали оружие и таким же образом — девушке.

Три офицера положили свои пистолеты на пол и толкнули их в сторону Энн. Она заткнула два пистолета себе за пояс, а один направила на военных.

— Порядок, — сказала Энн Джону.

— Один момент, — мужчина подошёл к столу охраны и, наклонившись, вывел из строя тревожную кнопку.

— Вы двое! Взяли этого, — Энн указала на лежащего охранника, — и все вместе в комнату.

Диверсанты заперли четырёх офицеров в подсобном помещении. Джон закрыл дверь снаружи и сломал ключ, оставив часть его в скважине замка.

Пинком открыв дверь в приёмную, Джон направил пистолет на президентского референта. Ничего не ожидавший молодой лейтенант поднял руки.

— Сидеть на месте. Президент нас ждёт, я уверен.

Связав референта, диверсанты без стука вошли в кабинет президента. Апартаменты представляли собой просторное круглое помещение со светлыми колоннами по периферии. Стены зала были отделаны белым и жёлтым мрамором и украшены композициями из холодного оружия. Здесь были щиты и мечи, сабли и пики. Весь этот интерьер средневекового замка дополняла огромная золотая люстра у самого потолка.

Кэтрин Шнайдер, президент Ин-Сити, красивая брюнетка чуть старше сорока, сидела за большим рабочим столом. Когда двое в зелёной форме вошли, она встала.

— Мистер Мортон? Я ждала вас позже… Постойте… Кто вы? — правильные черты её лица выражали недоумение.

Джон направил пистолет на верховного чиновника Города.

— Мы своего рода послы. Послы Аутсайда, — ответил Джон.

— И мы пришли потребовать своё, — добавила Энн. — Выйдите из-за стола.

— Что бы вы ни задумали, вы не уйдёте отсюда живыми, — тихо, но уверенно произнесла президент, делая два шага в сторону.

Джон и Энн не заметили, что при этом женщина наступила на тревожную кнопку, располагавшуюся на полу под столом.

— Может, для начала просто поговорим? Итак, чего вы хотите?

— Простите, мэм, но теперь вопросы здесь будем задавать мы, — жёстко ответил Джон, не опуская пистолета. — Вы отправитесь с нами в Аутсайд.

В холле у входа в приёмную президента группа захвата готовилась к штурму. Двери лифта открылись, оттуда вышел Алекс Шнайдер. Жёсткой походкой он подошёл к командиру взвода.

— Что произошло?

— Господин вице-президент, — начал командир, — мы приняли сигнал тревоги из апартаментов президента. На наш запрос охрана этажа и референт не ответили. Мы немедленно мобилизовали группу спецназначения. Госпожа президент взята в заложники.

— Кто? — Шнайдер едва сдерживал ярость.

— Мы наладили сигнал с одной из камер наблюдения в кабинете, — оператор спецгруппы развернул к вице-президенту экран ноутбука, на котором было видно, как два человека в зелёной форме угрожают Кэтрин оружием.

— Увеличь изображение и сделай чётче, — приказал Шнайдер.

Оператор сделал изображение лица человека с пистолетом более отчётливым. Алекс узнал террориста.

— Я знаю его. Джон Брейвер, гладиатор Аутсайда. Он убьёт Кэтрин.

— Группа готова к штурму, — отрапортовал командир взвода. — Что прикажете делать, сэр?

— Отставить штурм. Я иду один. Вы следите за ситуацией по экрану, — Алекс сделал шаг к входу в зал президента.

— Сэр, это неразумно, — подал голос референт, потирая недавно развязанные руки. — У них оружие…

Шнайдер ухмыльнулся. В следующий миг от его сильного удара референт перелетел через стол и, с грохотом сломав своим телом кресло, упал на пол и остался недвижимым.

— Этого — за периметр Города, — произнёс со злостью вице-президент, вытирая платком кровь референта со своего кулака. — Я иду за Кэтрин.

— Вы знаете, что ждёт вас и ваш народ, если вы меня убьёте. Неужели оно того стоит? — уверенно продолжала Кэтрин.

— Стоит. Ваша забава в лабиринте стоила моей сестре жизни. Моей сестре и сотням других людей, которые для вас — лишь мясо для игры в пейн-бол. Но этому больше не бывать, — громко произнёс Джон.

— Вы прекратите чемпионаты навсегда и дадите право на достойную жизнь всем, кто живёт вне Купола Города, — сказала Энн. — Мы не хотим крови.

— А если я не выполню ваши требования — вы пристрелите меня? Так выражается ваше нежелание проливать кровь?

— Хватит патетики. У вас нет выбора, миссис Шнайдер, — Джон сделал два шага вперёд. — Сообщите вашим людям, что вы идёте с нами. Если они попытаются нам помешать, я вас убью. Мне нечего терять.

— Неправда. Ты боишься потерять её, — Кэтрин бросила взгляд на Энни. — Алекс придёт за мной. Но пока ещё можно предотвратить кровопролитие. Я обещаю: если вы сдадитесь сейчас, никто больше не умрёт.

— Не пытайтесь нас обмануть. Это бесполезно. Мы пойдём до конца. И нам действительно нечего терять. Теперь делайте, как вам было сказано, — уверенно проговорила Энн.

— Вы не понимаете, вы не знаете ничего, — Кэтрин попыталась подойти к столу, но Джон остановил её, взведя курок своего пистолета. — Тут на столе — проект моратория на проведение чемпионатов по пейн-болу. Я планирую внести его на рассмотрение Городского Совета через три месяца…

— А почему не сегодня? Вы эту сказку сходу придумали?! — почти прокричал Джон.

— Не сегодня, потому что я должна заручиться поддержкой большинства депутатов, иначе закон будет отклонён. В Городе много противников игр, многие считают их аморальными, в том числе и я. Но мой муж Алекс и его…

— Молчать! — прервал президента Джон. — Ваш муж — убийца. И вы — убийца. Вы все убийцы!

— Джон, давай взглянем на документ. Вдруг она говорит правду? — попыталась возразить Энни.

— Нет, Энн! Это ловушка. Она просто хочет выиграть время, — рука Джона еле заметно дрожала, и Энни показалось, что он сейчас спустит курок.

— Я знаю тебя, Джон Брейвер, — тихо сказала Кэтрин. — Ты воин, а не убийца. Не совершай глупостей. Подойди к столу и прочти документ.

Неожиданно дверь распахнулась и на пороге президентского зала появился Шнайдер. Он сделал три шага вперёд и остановился.

— Он не воин, а просто трус, раз угрожает оружием женщине, — лицо вице-президента Ин-Сити было спокойно.

— Ни шагу больше! — Энн направила пистолет на Алекса.

— Угрожать пистолетом безоружному? Так гласит кодекс чести воина? — Шнайдер медленно подошёл к мраморной стене и дотронулся до одного из мечей. — Брось свой пистолет, Джон, и сражайся, как подобает воину.

— Отойти от стены и руки вверх! — приказала Алексу Энн.

— Ты всегда убивал исподтишка, Шнайдер, — ответил ему Джон.

— Отлично. Я и не думал, что всё будет просто.

В следующий миг с невероятной скоростью и проворством Алекс бросился прямо на Энн. Девушка выстрелила трижды, но промахнулась. Оказавшись рядом, он попытался выбить из её рук пистолет, но получил удар в грудь. Джон не мог стрелять, так как боялся задеть Энни. Энн пыталась сопротивляться превосходящему её во всём противнику, но после серии быстрых ударов Шнайдера она выронила пистолет. Неожиданно Алекс выхватил из рукава пиджака нож и, оказавшись за спиной Энн, приставил клинок к её горлу.

— Вот так, Джонни. Интересно меняется диспозиция, правда? — ухмыльнулся Шнайдер.

— Отпусти её! — потребовал Джон.

— Иначе ты убьёшь Кэтрин? Тогда твоя цыпочка умрёт, — сухо процедил Алекс. — Предлагаю последний раз, Брейвер. Сразись со мной. На раздумья времени нет.

Шнайдер прижал острое как бритва лезвие ножа к коже девушки. Капля крови покатилась по бледной шее. Энн закрыла глаза, готовясь умереть.

— Стой! — Джон отбросил пистолет в сторону. — Отпусти её. Сразимся.

— Наконец-то, Джонни, — Шнайдер оттолкнул Энни в сторону и, подойдя к стене, взял в руки изящный меч. — Сегодня ты умрёшь.

— Защищайся, убийца.

Джон схватил со стены меч и напал.

Звон стали наполнил зал. Алекс легко парировал первый выпад Джона. Противники обменялись сильными ударами стальных мечей. Движения клинков были столь стремительными, что подчас вместо них были видны лишь металлические блики. Более минуты противники сражались на равных, не уступая друг другу ни шагу. Но ловким взмахом меча Алексу удалось, наконец, пробить оборону Джона: лезвие плашмя коснулось плеча воина Аутсайда, порезав рукав зелёного форменного кителя. Джон увернулся и неожиданно нанёс Алексу слева удар кулаком в живот. Шнайдер покачнулся и чуть не выронил меч. Джон резким выпадом меча попытался ударить противника в грудь, но Шнайдер парировал удар. Однако маневр пожилого воина получился не совсем удачным. Меч Джона обрушился на правое бедро Алекса: тот упал на одно колено, но и раненый продолжал яростно обороняться. Джон снова перешёл в активную атаку, нанося удар за ударом, но в некий момент потерял бдительность и получил глубокий порез на правом боку. Шнайдер, пользуясь передышкой, попытался подняться с колена, но получил от Джона прямой колющий удар в живот и повалился на пол.

— Нет! Алекс! — крикнула Кэтрин и попыталась броситься к раненому мужу, но её остановил пистолет Энн, направленный ей в грудь.

Джон отбросил ногой меч противника в сторону.

— Я не стану убивать тебя только потому, что она, — он указал на побледневшую Кэтрин, — любит тебя. И ещё — я не убийца. Президент пойдёт с нами.

Джон направился к Кэтрин и Энн, стоящим в пяти метрах от стола.

— Да… Ты меня победил, — прохрипел истекающий кровью Алекс, пытавшийся левой рукой зажать рану. — И ты… не убийца. И в кое-чём другом ты прав, воин. Я — убийца.

Неожиданно проворно для тяжелораненого Шнайдер выхватил из-под пиджака большой боевой нож и метнул его в спину удаляющегося противника. Нож глубоко вошёл Джону в поясницу.

— Джон, нет!!!

Мужчина упал на колени.

— Умри! — закричала Энн и трижды выстрелила в лежащего на полу Шнайдера. Одна из пуль попала в голову Алекса — и холодный мраморный пол обагрили брызги крови.

— Нет!! Алекс! Алекс! — Кэтрин бросилась к неподвижному телу мужа. — Не умирай. Это я виновата… нет!.. нет!..

Джон из последних сил выдернул клинок из своей спины и медленно повалился на пол. Энн подбежала к Джону и подхватила его.

— Чёрт… Энни, любимая, я… ошибся… Прости, я…

— Не говори ничего, ты ранен, — Энни попыталась прижать кулаком рану на пояснице мужчины и остановить хлещущую из пореза кровь. Но пульсирующая струя не ослабевала.

— Так мало времени, — Джон побледнел. — Прости, Энни… я просто струсил. Боюсь увидеть твою смерть и потому… ухожу раньше.

— Джонни, любимый, не надо… Я люблю тебя, слышишь… Ты не умрёшь, ты не можешь умереть, слышишь? Ты нужен. Ты нужен мне, ты нужен людям! — Энн понимала, что кровь не остановить — и пульс Джона всё слабее.

— Я люблю тебя, Энни, прости… что обрекаю тебя… и не сдержал обещания, что никто не… — Джону становилось всё труднее говорить, — что никто… не умрёт напрасно. Прости… меня…

Его бледная правая кисть с трудом сжалась в кулак, которым умирающий воинкоснулся раскрытой ладони левой руки. Знак смерти для воина.

— Прости, но я готов. Теперь — готов…

— Нет…

Обливаясь слезами, Энн обнимала неподвижное тело воина. Тело мужчины, которого любила всегда.

Она не слышала, как начался штурм, как двери президентского зала были почти сорваны с петель вошедшими бойцами городского спецназа. Солдаты быстро приблизились к центру апартаментов, где две женщины оплакивали своих погибших в бессмысленной битве мужей.

— Не стрелять! Зацепите президента! Повторяю — не стрелять! — раздался голос командира.

Один из солдат подбежал к рыдающей над телом Джона девушке и сильно ударил её прикладом в затылок. Теряя сознание, Энни упала на красный от крови мраморный пол.

Девушка очнулась от беспамятства и осознала, что лежит на мягкой постели.

— Нет… Почему?.. Я жива.

Энни не сразу заметила, что у её кровати сидит Кэтрин. Заплаканные глаза президента Ин-Сити были направлены куда-то в пустоту.

Энн осознала, что произошло. Джон погиб…

— Он говорил всегда, что мечтает умереть как воин — в бою, — бесцветным голосом произнесла президент. — Но не так…

Раненая девушка отвернулась. Хотелось разрыдаться, но сил не было.

— Теперь, когда Алекса нет, мне удастся убедить Совет запретить игру. Его смерть ускорит процесс примирения Города и Аутсайда — так, — Кэтрин вздохнула, — так говорили мои союзники в Совете и Правительстве. Они хотели убрать его. Но я не позволила.

— Ты любила его, — Энн задала вопрос, не требующий ответа.

— Да, я… — президент замолчала. — К чему теперь все слова.

Обе женщины теперь смотрели в пустоту перед собой.

— Когда я умру?

Голос Энн более ничего не выражал.

— Ты не умрёшь. Он сказал: никто не умрёт напрасно. Пусть будет так, как сказал он. — Кэтрин встала. — Больше никто не умрёт. И ты будешь жить.

Вдова Шнайдера вышла из комнаты. И Энни, наконец, расплакалась, заливая слезами подушку.

Два офицера молча вывели бледную и заплаканную девушку за пределы Города. Города, где рухнула её жизнь.

Занимался рассвет, и восходящее над подёрнутым белесой дымкой горизонтом солнце опалило первыми горячими лучами камни, песок и чахлую растительность.

— Аутсайд в сорока минутах ходьбы к северу. Поторопись, иначе получишь ожоги, — произнёс один из офицеров, после чего оба горожанина поспешили вернуться под защиту городского Купола.

Энни смотрела на север, где был её дом. Смотрела туда, откуда ещё вчера они с Джоном пришли в Город, чтобы изменить судьбу.

Ничего не вернуть, не исправить…

Она упала на колени и её волосы разметались по горячей бесплодной земле. Жестокий песок впитывал её горячие слёзы. Жестокое солнце обжигало её кожу.

Ничего не вернуть, не исправить…

Но никто не умер напрасно. И воин сдержал своё обещание.

1 февраля — 2 апреля 2008 г.

♪ DJ Tiesto & York — The Reacher Of Civilisation

После дождя

Тёплый летний ветер качнул листья на деревьях. Первые капли дождя упали на нагретый солнцем асфальт и серый шифер крыш.

Город затих в ожидании чего-то нового. В город пришёл первый летний дождь.

Большие прозрачные капли, падая, разбивались на сотни мелких брызг. Дождь, как кисть художника, преображал дворы, деревья и дома. Вода смывала пыль с городских улиц.

Шелест листьев, ставших ещё более зелёными, сливался с шумом дождя.

Аня услышала, как крупные капли бьют по карнизу за стеклом. Девушка захлопнула книгу и подбежала к окну.

Люди, до того неторопливо прогуливавшиеся по улице, теперь пытались укрыться от дождя, прикрывая головы чем придётся и забегая в ближайшие подъезды. Кто-то натянул на себя капюшон или пиджак поверх безнадёжно испорченной причёски. В отличие от взрослых, игравшие на улице дети не боялись промокнуть и искренне радовались дождю, пришедшему на смену недельной жаре.

Аня пробежала из комнаты в гостиную и босиком выбежала на балкон.

Она смотрела на дождь. Старалась запомнить эти мгновения. Старалась ничего не упустить. Шум зелёных листьев, прохладный влажный ветерок, высокие белоснежные облака, дарившие земле драгоценную влагу, всё казалось таким важным, таким значительным. Каждая капелька этого дождя представлялась ей бесценным бриллиантом.

Из-за белых облаков выглянуло солнце — и мириады капель, падающих на землю, взорвались всеми цветами радуги. Аня внимала и сопереживала каждой сверкающей капле, которой через миг предстояло упасть на землю и разлететься на тысячи разноцветных брызг. Каждой капле она одновременно и завидовала, и сочувствовала.

«Так и люди… Как капли этого дождя…»

— Анюта, ты снова без обуви. Простынешь! — раздался тревожный голос бабушки.

— Ба, лето уже! — смеясь ответила девушка.

Она протянула вперёд руки. Разбиваясь о её ладони, разноцветные капли приятно холодили кожу. В следующий миг вода снова собиралась в капли — и, срываясь с тонких пальцев, летела вниз миллионами радужных алмазов.

Лучи солнца стали ярче и теплее. Радужный поток постепенно иссякал. Летний дождь уходил дальше.

Аня достала мобильник и набрала привычный номер.

— Привет, Андрюша!

— Привет, солнышко! А я только собрался тебе позвонить. Чем занимаешься?

— Ты видел дождь? — спросила девушка, смотря на стайку облаков, которую ветерок теперь неторопливо гнал куда-то на юг.

— Да. Уже закончился.

— Собирайся, я жду тебя у подъезда, — Аня улыбалась ласковому солнцу и прохладному ветерку. — В парк пойдём!

Они гуляли по извилистым тропинкам парка, по влажной траве, среди деревьев в ярко-зелёной листве.

— Догоняй!

Смеясь, девушка перепрыгивала через лужи. Юноша не отставал. Наконец, уставшие, они сели прямо на влажную траву.

— Анюта, у меня для тебя новость, — Андрей легко обнял девушку. — Родители разрешили поступать на местный факультет.

— Это значит, ты никуда от меня не уедешь? — улыбнулась Аня.

— Да, солнышко. Я буду здесь — рядом с тобой.

Они смотрели, как лучи солнца играют на каплях, оставшихся на деревьях после недавнего дождя.

— Я боялся, что нам придётся расстаться… Но, знаешь… самое главное — это то, что мы вместе… Здесь и сейчас.

Одна из бесчисленных капель скатилась с влажного зелёного листа и упала вниз.

— Как бы там ни было, — почти прошептала Аня, — что бы ни случилось с нами в будущем… Я хочу, чтобы ты запомнил всё так, как есть сейчас.

Другая капля летнего дождя подкатилась к краю, но не упала, а, остановившись на самом краю, засверкала в косых лучах заходящего солнца.

Он обнял её крепче.

— Мы будем помнить это вместе…

4 июня 2008 г.

♪ Adam White & Andy Moor Present Whiteroom — The Whiteroom

Парк

Возможно, в этом мире ты всего лишь человек, но для кого-то ты — весь мир.

Г.Г. Маркес

Тихая и солнечная погода в этот осенний день удачно совпала с выходным. Видимо, поэтому сегодня в парке отдыхающих было больше чем обычно. К концу сентября разноцветная листва ещё не успела опасть полностью, но широкие аллеи городского парка уже были покрыты красно-жёлтым ковром из листьев, которые ещё пару недель назад были зелёными. Молодой парень в широких потёртых джинсах и чёрной бейсболке сидел на лавке, держа в руке бутылку пива, и наблюдал за проходящими по аллеям людьми. Могло показаться, он просто скучает. Но нет. Он размышлял.

Вот интересно. Каждый человек по-своему чем-то интересен. У каждого своя жизнь, свои радости, горести, проблемы. Кто-то всю жизнь работает, кто-то валяет дурака… А он… А что он? Ничего особенного. Ничего интересного…

Юноша посмотрел на проходящего мимо подтянутого мужчину в чёрном в полоску костюме. Прохожий разговаривал по мобильнику. В руке кожаная барсетка. Шаг быстрый. Но не торопливый, как если б он куда-нибудь опаздывал. Напротив, быстрый, уверенный. Да — он знает, что делать. Знает, чего хочет от жизни.

«Счастливчик, — вдруг подумал Юра. — Ему, наверно, везёт по жизни. Или упорный донельзя: всего, что захочет, добивается своим упорством».

«Счастливчик» меж тем положил сотовый во внутренний карман пиджака, бегло взглянул на часы и поспешил дальше. У него много дел. Он всё успеет, со всем справится. А вечером, придя домой, посмотрит на своё отражение в зеркале, довольный собой улыбнётся и скажет себе любимому: «Ты красавчик, парень!».

Или вот — молодая женщина с детской коляской. Остановилась, заботливо поправляет покрывало у ребёнка. Улыбается. Счастливая. Потому что мамой недавно стала. Знает, зачем живёт. Ради своего сына. Ну, или дочери… Знает, что нужна своему ребёнку. Ещё она нужна любящему мужу. Любящему и любимому.

Юре захотелось глубоко вздохнуть, но он сдержал себя.

Он любил этот парк. Любил сидеть на этой лавке. И смотреть на людей — разных, интересных. Не таких, как он.

По воскресеньям юноше было как-то по-особенному грустно. Конечно, не надо было идти на работу, что радует. Но в этот выходной день он отчётливо осознавал, что… Как бы выразиться? Как бы определить это ощущение для самого себя?.. Осознавал, что никому не нужен. И что ему ничего не нужно.

Странные слова. Странные мысли. Что бы они могли значить?

И почему так?

Может, потому, что он, как ни старался, не видел в себе ничего особенного. Юра часто прокручивал в памяти события своей жизни. И каждый раз — не видел ничего особенного. Родился в обычном маленьком городе, в обычной семье, учился в обычной маленькой школе. Училище. Потом — обычная работа.

Если всё так «обычно» — в чём тогда смысл того, что он живёт на свете? Юра часто думал: «К примеру, если я вдруг исчезну, что изменится в мире?». Ответ понятен. Ни-че-го.

Ни-че-го. Зачем тогда?..

Нет. Глупые мысли. Никчёмные. Не стоит зацикливаться.

Парень взял бутылку и хлебнул пива. Домой надо идти. На работу собираться. А иначе с такими мыслями можно раскиснуть окончательно.

По аллее шла девушка. Прямые тёмные волосы ниже плеч, модные сапожки, чёрная кожаная курточка. Сумочка на плече. Неброский макияж, аккуратный маникюр. И тут Юра поймал себя на необычной мысли. Он впервые подумал не о том, кто она, а о том, что бы она подумала о нём. Странно… И что можно подумать о пареньке, сидящем на лавке в парке с бутылкой пива? Допустим, она бы и обратила на него внимание. Да, пусть так. И что же тогда, интересно?

Девушка, проходя мимо лавки, мельком взглянула на сидящего парня. И, странное дело, на лице её мелькнула тень улыбки.

Юра ощутил что-то странное: захотелось встать, подойти, заговорить. Но этого не будет. Потому что… Неважно почему. Просто не будет. Она уйдёт. И всё будет по-прежнему. Обычно.

А почему в его жизни всё обычно? Может, потому что он поступает по-обычному? Ну же, давай, парень, сделай что-нибудь необычное! Может, что-то да изменится!

Встать и окликнуть? Подойти? Для чего? Не попросить же закурить! Спросить «который час»?..

Ерунда! Плевать на повод! Неважно!

— Девушка! — он встал, сделал три шага по аллее. — Девушка, постойте!

Она обернулась. Взглянула на парня в широких потёртых джинсах и чёрной бейсболке. И улыбнулась. Улыбнулась ему!

— Да?

— Извини, я… я бы хотел… то есть… — Юноша вдохнул побольше воздуха и выпалил: — Привет! Знаешь, как только тебя увидел, сразу захотел с тобой познакомиться. Если ты не против. Меня Юрой зовут. А тебя?

Девушка чуть не рассмеялась от такого неожиданного начала разговора.

— Привет. Я Юля. Познакомиться не против. Тем более, с таким необычным парнем, — улыбнулась незнакомка.

— Необычным? Почему ты так решила? — немного опешил Юра, глядя в глаза той, которую ещё минуту назад совсем не знал.

Новая знакомая поправила чёлку.

— Не каждый подойдёт к девушке и сразу скажет, для чего подошёл. Ведь так, согласись?

— Думаю, так. Хотя… Не знаю. Я об этом не думал, если честно, — Юра немного растерялся.

— А о чём ты обычно думаешь? — спросила Юля, с интересом глядя на нового знакомого.

— Ну, обычно я сижу вот здесь, на этой лавочке в парке, смотрю на проходящих мимо людей. И пытаюсь угадать, кто они, чем занимаются, что для них важно, а что — нет…

— Интересно, — девушка дотронулась до своих тёмных волос. — А что ты подумал обо мне?

Юра посмотрел в её карие глаза.

— Знаешь, я только сейчас понял. Наверно, я часто ошибаюсь в людях. Лучше ты сама расскажи что-нибудь о себе.

— Хорошо! — рассмеялась Юля. — Но, чур, ты тоже о себе расскажешь!

— Договорились!

Девушка протянула Юре руку.

— Погода отличная. Прогуляемся?

— Давай. Там через пару метров — киоск с мороженым, — ответил парень, взяв девушку за руку.

Разговаривая и весело смеясь, они пошли по аллее осеннего парка, усыпанного жёлтыми листьями.

И всё было в этот день необычно. Как пустая лавка в городском парке.

20 сентября 2008 г.

♪ Paul Oakenfold & Ascension — Someone (Original Vocal Mix)

Живи за двоих

Когда биение сердца того, кто рядом, важнее биения твоего…

Тёмно-синий седан подъехал к зданию школы и остановился. Дженни любила, когда папа отвозил её в школу. Но сегодня настроения не было. Вообще-то чаще бывало, что её отвозила мама. Но сегодня — папа. Маме вчера стало хуже, и её снова положили в больницу. Дженни видела, что папа очень расстроен, хотя и старался вести себя так, будто ничего необычного не произошло. Он это делал, потому что не хотел ещё больше расстраивать дочь. Но она всё и так понимала — немаленькая…

— Завтрак не забыла, милая? — спросил у дочери Нэш.

— Нет, пап. Ничего не забыла. — Девочка не спешила выходить из машины. — Пап?

— Да, милая?

— С мамой всё будет хорошо? Или…

— Конечно, Джен. Конечно, с мамой всё будет хорошо, — торопливо ответил отец.

Дженни немного помолчала. Потом открыла дверь и собралась выйти.

— Солнышко, — окликнул её Нэш, девочка обернулась. — Я сейчас поеду к маме в больницу. Поговорю с врачом, дядей Дэвидом — ты его знаешь. Он скажет, что делать. С мамой всё будет хорошо. Я обещаю.

Джен слабо улыбнулась.

— Передай маме, что я её люблю, — она снова задумалась. — Папа?

— Да, солнце?

— Папа, тебя я тоже люблю.

Нэш улыбнулся.

— И я люблю тебя, милая. Бабушка заберёт тебя после уроков, как обычно. Пока!

— Пока!

Мужчина подождал, пока Дженни зайдёт в школу, а потом, тяжело вздохнув, поехал в больницу.

Зайдя в холл госпиталя ветеранов, Нэш увидел доктора Роджерса, тот разговаривал с медсестрой.

— Доктор Роджерс! Дэвид! — окликнул его Нэш.

— Нэш, доброе утро, — знакомые пожали друг другу руки.

— Ну, как дела у Энджи?

— Пойдём в кабинет, поговорим.

Бывший десантник Нэш Рестон и доктор Роджерс были знакомы не первый год. Неформально последний являлся семейным врачом Рестонов. Мужчинам часто приходилось встречаться по невесёлому поводу: жене Нэша Анджеле всё чаще требовалось лечение в больнице.

— Дэвид, я обеспокоен. Как дела у Энджи? Дженнифер сильно переживает.

— Нэш, — доктор сел за свой стол и достал историю болезни Анджелы. — Одиннадцать лет консервативной терапии. У твоей жены тяжёлый гломерулонефрит с двадцати шести лет.

— Да-да, я это всё знаю, Дэйв, — нетерпеливо перебил Нэш. — У Энджи тяжёлая болезнь почек. В течение двух лет она на диализе. Три года назад ты внёс её в список доноров почки. Знаю. А что нового?

— Нэш, — доктор крепко сцепил пальцы в «замок». — Энджи хуже. Болезнь прогрессирует. Скоро потребуется проводить диализ каждый день. Прогноз… очень серьёзный.

Мужчина опустил голову.

— А что насчёт трансплантации? Есть шанс, что ей достанется донорская почка хотя бы в этом году? — в его голосе звучало отчаяние.

— Приятель, мы давно знакомы. Не буду тебя напрасно обнадёживать…

— Так что с почкой?

— Судя по темпам продвижения очереди, Энджи пойдёт на трансплантацию не раньше чем через шестнадцать месяцев.

— Нет-нет… — покачал головой Нэш. — Это почти полтора года. А сколько она сможет ещё жить на диализе?

— Нэш, никто не берётся предсказать срок жизни для конкретного пациента…

— Но есть средние цифры! Статистика или как её там, Дэйв! Сколько? Скажи, сколько?

— Нэш…

— Сколько? Я должен знать, чёрт возьми, я должен знать, Дэйв!

Дэвид понимал, что не сможет скрыть правду от друга.

— С такой динамикой анализов и учитывая темпы прогрессирования болезни — четыре месяца. В среднем. Статистически. По данным нашего госпиталя.

Нэш замолчал и взялся руками за голову.

— Значит, шансов почти нет. Дэйв, приятель, — он посмотрел на доктора. — Есть же какой-нибудь выход. Слушай, помоги мне найти донора. За деньгами дело не станет. Я неплохо заработал на своём бизнесе. Скопил семьдесят тысяч баксов. Если надо, займу ещё столько же. Да что там… Продам машину и дом…

— Нэш, у тебя дочь. Ты ей нужен. Ты живёшь для неё.

— Да-да. Но… Как же Анджела…

Нэш не знал, что ещё сказать.

— Послушай, друг. Энджи — замечательная женщина. Она родила тебе дочь, уже будучи почти инвалидом. Она страдает. Прости, но… но я должен тебе это сказать. Пришло время. — Доктор посмотрел в глаза Нэшу. — Пришло время — отпустить её.

Мужчина отрицательно качнул головой.

— Нет. Дэйв, нет. Я не позволю ей умереть. Она нужна мне больше жизни, понимаешь? Она нужна Дженни. Дженни всего десять — кто будет с ней рядом, если не мама?

Дэвид не помнил, видел ли он, как Нэш плачет. Сейчас на его глазах он видел слёзы.

— Дэйв, я люблю их. Я живу только ради них — моих родных девочек. Чёрт возьми, там, в Ираке, когда мне было уже почти всё равно, истекая кровью, я знал, что единственное, ради чего я живу, единственное, ради чего мне не следует подыхать посреди чёртовой пустыни, — это Энджи и Дженни, которые ждут меня дома. Ждут и надеются, что я вернусь. И я вернулся. Даже память о них, их фото спасло меня от смерти однажды, я рассказывал тебе. А теперь… Что я могу сделать для них? Вот если бы… Чёрт бы побрал того хирурга, который вырезал мне грёбаную простреленную почку…

— Почку невозможно было сохранить, ты знаешь это, Нэш.

— Знаю. Но тогда я ещё не знал, что эта почка могла бы спасти Анджелу сейчас!

— Да, — вздохнул доктор. — Это как дурная шутка судьбы. Ты прекрасно подходишь для Энджи как донор. Но почка у тебя одна. Прости, Нэш. Думаю, мы сделали всё, что могли…

Они снова замолчали. Комок в горле мешал говорить, а в голове путались мысли — одна страшнее другой…

— Слушай, Дэйв, — наконец, тихо произнёс Нэш. — Прости, что я тут кричал. Просто я… Знаю, ты делаешь всё, что можешь. Ты хороший врач.

— Не надо извиняться, дружище… Я продолжу искать донора — вдруг повезёт. — Дэвид встал вслед за Нэшем. — Всё же подумай о том, о чём мы с тобой говорили сегодня, о’кей?

— Хорошо, док. Слушай…

— Да?

— Могу я увидеть её?

— Конечно. Я провожу.

Они не виделись всего пару дней. Но Энджи словно вдруг постарела. Она была бледна. Увидев мужа, женщина слабо улыбнулась.

— Нэш, привет. Джен в школе?

— Да, милая. Ты как?

— Не очень хорошо. Но… Ты здесь — и мне лучше.

Он присел на койку и взял руку Анджелы в свою.

— Слушай, Энджи. Я что-нибудь придумаю. Ведь не бывает безвыходных ситуаций. Ты выкарабкаешься — я верю.

— Знаешь, — женщина отвела взгляд. — Я часто думала о том, как мы с тобой пойдём на выпускной к нашей малышке, зная, что она будет самой красивой в этот вечер. Ещё я надеялась увидеть внуков… Самой смешно как-то. Но я надеялась. Жаль. Жаль, что этого не будет.

— Не надо так, Энджи, милая. Посмотри на меня, — Нэш нежно коснулся рукой её лица. — Всё будет хорошо. Я что-нибудь придумаю.

— Послушай меня, Нэш, любимый. Я… Ты понимаешь, что… что моё время вышло. Ты должен будешь позаботиться о Дженни, дать ей всё, что нужно. — Анджела тяжело вздохнула и посмотрела прямо в глаза Нэшу. — Обещай, что позаботишься о нашей девочке, когда… когда меня не станет.

— Не говори так. Этого не будет. Мы вместе будем заботиться о нашей девочке. Энджи, неужели ты сдалась? Ты не можешь сейчас сдаться! Помнишь, ты рассказывала о том, как на меня пришла похоронка из Ирака? Ты не поверила, ты не сдалась! И я выжил — выжил только ради тебя и Джен! Почему ты хочешь сдаться сейчас?

— Нэш… Я хотела бы верить, но… этого не избежать.

Он молчал и просто смотрел на неё.

— Теперь послушай, — продолжила женщина. — Ради нашей девочки ты должен жить за двоих: за себя — и за меня. Тебе придётся принять это.

Выйдя из госпиталя на улицу, Нэш вдохнул тёплый весенний воздух. Вдох получился каким-то судорожным. Сердце трепыхалось в груди.

«Энджи, я не могу тебя потерять! Это непостижимо! Это просто невозможно! Этого не может произойти! И этого не будет, чёрт меня побери!»

Мужчина быстро подошёл к машине, резким движением открыл дверцу и сел. Он не знал, что ещё можно сделать. Где найти донора?..

Несколько дней прошли как во сне. Работа не клеилась, всё валилось из рук. Нэш руководил небольшим собственным бизнесом по ремонту автомобилей, и его энтузиазм обычно приносил неплохие дивиденды. Но теперь ему было сложно думать о делах. На работе все эти дни Нэш часами просиживал в Интернете, надеясь найти донора для Анджелы. Все его подчинённые знали, что случилось, и старались справляться с работой своими силами, хотя обычно на предприятии без внимания Нэша не оставался ни один вопрос.

Снова и в который раз не найдя информации о донорских органах в Интернете, Нэш глубоко вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Раздался стук в дверь.

— Войдите.

В кабинет вошёл Пол, сотрудник фирмы.

— Мистер Рестон, распишитесь, тут накладные и счета за услуги доставки запчастей.

— Давай, — Нэш быстро поставил свои подписи на бумагах. — Что-нибудь ещё?

— Да, — Пол несколько замялся. — Мистер Рестон, мы все знаем о болезни вашей жены… То есть, я приношу извинения, если мы лезем не в своё дело, но… Если мы с ребятами можем чем-нибудь помочь, хотя бы деньгами, то мы готовы… В общем, так.

— Спасибо, Пол, — тихо ответил Нэш. — Тут проблема не в деньгах. Спасибо вам всем.

— И всё-таки, мы с ребятами готовы помочь. Вы только скажите. — Полу явно стало неловко. — Я могу быть свободен?

— Да, конечно. Ещё раз спасибо.

Пол вышел. Нэш встал и подошёл к окну. Чувство тоски и бессилия наполняло его сердце.

Нет. Нельзя сдаваться. Надо что-то делать. Он снял с кресла пиджак и быстро вышел из кабинета.

За остаток дня Нэш побывал в нескольких медицинских центрах города, но ни один врач не дал ему хотя бы одного шанса из тысячи, что Энджи сможет получить донорскую почку в ближайшее время.

Вечером Нэш вернулся в клинику к доктору Роджерсу. Тот принял его.

— Дэйв, может ли Анджела получить почку по донорской карточке? Мне объяснили, что если… Если кто-нибудь из добровольных доноров внезапно погибает, его органы могут быть использованы для пересадки.

— Да, Нэш, но и тут существует большая очередь из нуждающихся, — ответил доктор.

— Дэйв, послушай… Есть хоть какая-нибудь возможность для Анджелы, скажем, обойти эту очередь?

— Видишь ли, Нэш… — Доктор Роджерс отвёл взгляд. — Забор и распределение донорских органов строго контролируются. Попытка нарушить очередность — это не просто потеря лицензии, это уголовное преступление… Прости, я не могу…

— Нет-нет, Дэйв, дружище, — перебил его Нэш. — Забудь. Я не имею права требовать от тебя такого. Я просто хотел знать, есть ли шанс.

Нэш невольно сжал кулаки и замолчал.

— Нэш, не теряй надежды. Шанс всегда есть. Если появится донор, органы которого окажутся более подходящими именно Анджеле, есть шанс, что ей достанется почка.

— Знаешь, Дэйв, — не сразу ответил Нэш. — Всё так странно. Чтобы Анджела жила, её донор должен умереть. Я раньше об этом никогда не думал.

— Да, это так. Мы обычно этого не замечаем, Нэш, но смерть способна даровать жизнь…

Машина Нэша остановилась у старой католической церкви. Энджи любила бывать здесь. Сам Нэш не считал себя особенно религиозным человеком, но часто посещал проповеди и мессы вместе с женой и был знаком с настоятелем, отцом Уильямом.

Внутри храма было тихо и прохладно. Вечерняя месса закончилась, прихожан не было. Священник заметил вошедшего мужчину и подошёл.

— Нэш, здравствуй. Ты без Анджелы? Что-то случилось? — обеспокоенно спросил святой отец.

— Здравствуйте, падре, я… Анджела в больнице. Снова. Я хотел бы поговорить с вами.

— Конечно, пойдём.

Нэш рассказал отцу Уильяму о болезни Анджелы, о невозможности найти донора.

— …Простите, падре, что взваливаю на вас всё это. Просто я никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Впервые в жизни я действительно не знаю, что мне делать. Я знаю, что Господь есть и видит всё, что происходит. Простите меня, падре, что я никогда не был крепок в вере в Него. Но я верю, что Он не оставит Энджи в беде.

— Нэш, сын мой, я буду молить Господа за Энджи. Я бы хотел, чтобы ты знал ещё одну вещь. На всё воля Господа нашего. Но Господь и Спаситель даёт каждому из нас шанс сделать свой выбор. Человек всегда свободен, помни это. Даже если ситуация представляется тебе безнадёжной, шанс на спасение всегда есть. Подумай, что ещё ты можешь сделать для Анджелы. Будь крепок духом. И Господь поможет тебе.

Уже стемнело, когда Нэш наконец вернулся домой. Дома никого не было: Джен была у миссис Эндрюс, матери Анджелы. Бабушка забирала Джен к себе каждые выходные, пекла для неё свой «фирменный» яблочный пирог. Хорошо, что сегодня суббота. Дженнифер и вправду лучше побыть у бабушки.

Поднявшись на второй этаж, Нэш хотел было по привычке включить свет в спальне, но передумал. Без Энджи и Джен дома было очень тихо и тоскливо. Нэш снял пиджак и кинул его куда-то мимо стула. Потом подошёл к кровати и сел. Тишину нарушало лишь тиканье часов. Тиканье бессмысленных часов, бессмысленных минут.

К чему всё, если Энджи не станет? Сколько он помнит себя, Энджи привносила смысл в его жизнь. Она родила для него дочь — самую лучшую девочку на свете! К чему всё, если Энджи не станет?!

За окном начался дождь. Тяжёлые капли гулко ударялись о крышу и карниз, вначале по одной, затем всё чаще.

Мужчина лёг на пустую постель. Через окно в комнату проникал слабый свет уличных фонарей, растекавшийся по оконному стеклу вместе с каплями дождя. Нэш отвернулся.

На тумбочке стояла фотография, сделанная много лет назад, где они втроём. Нэш взял фото в руки. На нём Энджи и Джен такие счастливые. «Только ради их улыбок и стоит жить», — подумал Нэш.

Он не заметил, как уснул. Сказалась усталость последних дней.

День в пустыне выдался как обычно жарким. Сержант Нэш Рестон и рядовой Джейсон Райт, военнослужащие десантных войск США, в этот «прекрасный» день застряли в пригороде Басры. Получив задание доставить пакет неких документов в штаб южной группы войск, Рестон и Райт отправились по короткому пути на юг и недалеко от Басры, которую недавно заняли британские войска, их хаммер вдруг сломался. Жители местной деревушки помогли отбуксировать машину американцев в эту деревню. Одна семья позволила солдатам переночевать, разумеется, не бесплатно.

- Сэр, у нас карбюратор к чёрту полетел. Да и аккумулятор надо бы поменять, если не хотим снова встать посреди пустыни, — заключил рядовой Райт, громко хлопнув крышкой капота хаммера.

- Отсюда до Басры двадцать километров. Стоит запросить помощи у британцев, — ответил Нэш, рассматривая карту местности.

- Сэр, думаю, британцы не проявят особого энтузиазма. Ждать помощи от них по крайней мере дня два. А у нас график, — возразил рядовой.

- Сами мы с ремонтом не справимся? — спросил Нэш.

- Если бы были запчасти.

- Что предлагаешь?

- Починить машину с помощью местных жителей. Я поговорил с одним из местных. Его зовут Али. Он пообещал найти механика и запчасти.

- Хорошо, действуй. Я пока попытаюсь связаться с «Югом» на резервной радиочастоте.

К вечеру Райт и местный механик закончили ремонт хаммера. Нэш собрал всё снаряжение и вышел из дома, где местная семья позволила им остановиться. Рядовой Райт вышел из машины и пошёл навстречу сержанту.

- Вы готовы, сэр?

- Да. Машина завелась?

- Завелась, — ответил рядовой. — Доедем без сюрпризов.

- Уверен? — переспросил Нэш. — Ты не доверяешь британцам, но веришь иракцам?

- Сэр, мы же пришли освободить их от режима Саддама. Они должны быть благодарны нам — мы за них тут свою кровь проливаем.

- Это твоя точка зрения. Надеюсь, ты следил за этим механиком, пока он копался в нашей тачке. — Нэш поставил кладь на землю. — Слушай, отнеси вещи в машину. Мне надо вернуться. Я забыл фотографию в доме.

- Да, сэр, — ответил рядовой и, взяв кладь в руки, направился к хаммеру.

- И ещё, — окликнул его Нэш. — Как думаешь, откуда у местного механика запчасти к нашим хаммерам?

— Ну, — Райт пожал плечами.

— То-то. Жди меня в машине.

Рядовой взял в руки сумки и направился к автомобилю. Нэш зашёл в дом, огляделся и взял с пустого стола забытую им семейную фотографию, сделанную год назад в Диснейленде. Анджела и Дженнифер на ней выглядели такими счастливыми. «Да, ради них стоит жить. Ради них стоит выжить здесь», — подумал Нэш.

Неожиданно тишину прервал громкий хлопок взрыва, и Нэша окатило градом осколков оконного стекла. Через миг сержант, выбежав из дома, понял, что произошло. В нескольких десятках метров от дома, где был Нэш, пылал раскуроченный взрывом хаммер, а вокруг него уже собралась толпа кричащих местных жителей. Кто-то из них догадался бежать за водой; несколько испуганных женщин и детей громко плакали.

- Райт! Райт! — не в силах поверить, что рядовой погиб, Нэш побежал к месту взрыва, но жар от горящей машины не позволял приблизиться.

Несколько иракцев уже начали тушить машину водой из вёдер.

Нэш стоял, всё ещё не веря в произошедшее.

Через минуту он осознал, что до сих пор машинально держит в руке фотографию Энджи и Джен, за которой вернулся в дом.

- Боже мой, как же… Я жив…

Проснулся Нэш утром. За окном светило солнце. Он присел в постели и посмотрел на фото. То самое фото, которое спасло его шесть лет назад в Ираке.

«Я должен был погибнуть. Но остался, чтобы жить. Жить ради них. Жить — до этого дня».

Теперь всё стало предельно ясно для него.

Машина Нэша подъехала к дому матери Анджелы. Выйдя из седана, мужчина позвонил в дверь. Ему открыла миссис Эндрюс.

— Нэш, здравствуй. Ты так рано? За Дженни приехал? Она недавно проснулась, ещё не позавтракала. Проходи в дом.

— Нет, миссис Эндрюс. Позовите, пожалуйста, Дженни.

Несколько удивлённая поведением зятя, женщина позвала внучку:

— Дженнифер, милая! Папа приехал!

Девочка подбежала и обняла отца.

— Папа, привет! Пойдём завтракать.

— Привет, милая! Слушай, мне сейчас некогда. Я приехал, чтобы сказать тебе кое-что важное. Может, ты сейчас всего не поймёшь, но я прошу — запомни мои слова. Хорошо?

Девочка напряжённо посмотрела в глаза отцу.

— Папа, у тебя такие грустные глаза. И мне тоже грустно.

Нэш взял девочку за плечи.

— Не грусти, ладно? А теперь послушай меня. Запомни, что бы там потом ни говорили, папа всегда всё делал ради тебя. И ради мамы. Потому что я люблю тебя и маму. Потому что я вас люблю — люблю больше жизни. Ты меня понимаешь?

Девочка опустила взгляд.

— Я люблю тебя, папа…

Джен обняла отца.

— Папе нужно уйти, — прошептал Нэш, крепко обнимая дочь. — Но всё будет хорошо, я тебе обещаю, милая. Ты мне веришь?

— Да, папа.

— Ты сегодня сам не свой, — сказала миссис Эндрюс. — Нэш, да что с тобой? Пойдём в дом, поговорим.

— Миссис Эндрюс, — Нэш поднялся с корточек. — Я хотел поблагодарить вас за всё. За вашу прекрасную дочь Анджелу. Позаботьтесь о ней и о Дженни. Прощайте.

Он снова коснулся плеча дочери.

— Пока, милая. Знай, что папа будет любить тебя всегда.

— Пока, папа, — было видно, что девочка едва сдерживается, чтобы не расплакаться, сама до конца не понимая, почему. — Я тебя люблю.

Нэш медленно спустился с крыльца, обернулся. Махнул рукой.

— Нэш! — окликнула его растерянная миссис Эндрюс. Но Нэш уже сел в машину.

Он быстро ехал обратно домой. Давил на педаль газа, не обращая внимания на сигналы других машин. На глаза наворачивались слёзы.

Но он должен сделать то, что должен.

Он хотел ещё раз увидеть Анджелу. Но если… Нет. Она обязательно поймёт. И тогда он не сможет. Не сможет сделать то, что должен сделать.

Припарковавшись у своего дома, Нэш вышел из машины. Зайдя в дом, он поднялся в спальню и сел на кровать. Взял в руки фотографию, ту самую, что спасла ему жизнь, и провёл по ней рукой.

Нэш вспомнил слова доктора Роджерса. «Мы обычно этого не замечаем, Нэш, но смерть способна даровать жизнь…»

— Да. Именно так, Дэйв, приятель.

Нэш подошёл к небольшому сейфу в углу комнаты и набрал код замка. Сейф открылся. Мужчина достал небольшой малокалиберный пистолет. Уверенным привычным движением вставил в него обойму и проверил магазин. Положив оружие на стол, Нэш подошёл к телефону и набрал номер.

— Госпиталь ветеранов, я вас слушаю, — ответил женский голос.

— Здравствуйте, могу я услышать доктора Роджерса?

Через пару секунд Нэша соединили с доктором.

— Доктор Роджерс слушает.

— Дэвид, доброе утро.

— Привет, Нэш, — ответил доктор. — Ты насчёт Анджелы? Она хотела бы увидеть тебя. Я дежурю сегодня, приезжай в госпиталь, заодно поговорим. Вот только по поводу донора новостей пока нет.

— Теперь это неважно, док, — тихо ответил Нэш. — Дружище, жаль, что не могу пожать тебе руку и поблагодарить за всё, что ты для нас сделал. Я хочу попросить тебя кое о чём ещё. Ничего не спрашивай — просто сделай, как я прошу. Скажи своим парням из хирургии — пусть готовят операционную для Анджелы. Ещё: высылай сейчас же скорую на мой адрес. Ничего не говори Анджеле про донора — до операции, понял? Договорились, Дэйв?

— Хирурги-трансплантологи всегда готовы, Нэш. Но я тебя не… — голос доктора в трубке вдруг резко изменился. — Нэш! Ты чего задумал?! Не делай этого! Не вздумай! Я сейчас приеду к тебе, слышишь! Давай без глупостей, дружище! Нэш, ты меня слышишь? Нэш!..

— Высылай машину. Спасибо тебе за всё, друг. Прощай.

— Нэш, постой!..

Мужчина положил трубку. Потом медленно подошёл к столу и, взяв ручку, написал несколько слов на листе бумаги.

За окном в это весеннее воскресное утро деревья шелестели молодой листвой. Как начало новой жизни.

Нэш взял в правую руку пистолет и снял его с предохранителя. Рука дрожала.

Мужчина понял, что по его щекам текут слёзы.

— Надо же… — мотнул головой Нэш. — Как девчонка…

Он медленно, но уверенно приставил пистолет к виску. Теперь он слышал только биение своего сердца и вторящее ему тиканье часов. Тиканье секунд, которые теперь не бессмысленны.

— Живи за двоих, милая моя Энджи. Живи за двоих.

Тиканье часов. Биение сердца.

Выстрел.

16 марта — 2 августа 2009 г.

♪ DJ BT — See you on the other side

Помни меня

Я иду вдоль ровной асфальтовой дороги. Сейчас лето. Жарко. Солнце такое яркое. Всё так прекрасно вокруг. На душе тяжело. Необъяснимая тоска наполняет мою душу — через край, без повода и без причины…

Ветер шелестит тёмно-зелёной листвой больших и красивых деревьев, что вдоль дороги, которой иду я. Я смотрю на них и понимаю — эта листва, это небо — лишь миг. Но этот миг — вечен.

То, что я иду здесь и сейчас — важно. Пусть ничего не происходит, пусть мало кто обращает внимание на этот асфальт, это синее небо, эти деревья, этот ветер, но это важно.

Слышу музыку. Это Пол Окенфолд. И композиция: «Grace — Not Over Yet». Тоска непередаваемой пустоты и потери переполняет меня. «Ещё не всё».

«Я живу для тебя. Мои слёзы для тебя. Помни меня, сколько сможешь — живи…»

Not over yet.

Это ещё не всё.

Я помню. Помню то, чего не было. Помню то, чего не было со мной в этой жизни. Но я помню.

Я не помню тебя… Не помню твоего лица, не помню твоих объятий и поцелуев. Я помню лишь, что потерял тебя когда-то. Возможно, в прошлой жизни, когда-то очень давно. Давно — до начала меня.

Иду по асфальту, не считая шагов. Вокруг никого. Только небо, зелёная листва, ветер и музыка, которые наполняют душу воспоминаниями, которых мне не дано вспомнить, болью, которую нельзя забыть. Я чувствую смысл в чувствах, которые необъяснимы и немыслимы.

Где и когда мы расстались с тобой? Кем был я? Кем была ты? Не знаю. Но мы были. Мы были вместе.

Я люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду любить. Нас разделило время. Нас разделило расстояние. Мы забыли всё, что было с нами. Но Любовь нельзя забыть.

Мне больно. Тебе тоже больно, я чувствую.

Сейчас ты идёшь где-то и… Ты видишь небо, деревья, их листву, чувствуешь прикосновение ветра. Солнце касается тебя своими тёплыми лучами. Где и когда это происходит? Где ты? Неважно. Потому что я чувствую тебя. А ты чувствуешь меня — здесь и сейчас. И ты помнишь, как и я… Ты помнишь? Ты тоже помнишь!

Я помню твои слова: «Пусть смерть разлучит нас. Но мы снова будем вместе. Когда-нибудь. Помни меня. Помни о нас…».

Я живу ради встречи с тобою. Я живу каждый миг в надежде, что встречу тебя.

Только прошу — помни меня.

Мы встретимся снова. Я жду тебя.

И мы будем вместе.

8 июня 2009 г.

♪ Paul Oakenfold & Grace — Not Over Yet (Perfecto Mix)

Персонаж

Памяти великого психиатра

Виктора Хрисанфовича Кандинского

В кабинет начмеда заглянул врач пятого отделения.

— Игорь Валентинович, разрешите?

Заместитель главного врача отвлёкся от бумаг и пригласил молодого доктора войти.

— Проходи, Слава. Что, какие-то трудности?

— Не то чтобы трудности, Игорь Валентинович, — ответил Станислав, садясь за стол и открывая историю болезни. — Интересный случай. Хотел, чтобы мы вместе осмотрели одного больного.

Начмед посмотрел на младшего коллегу поверх очков, слегка прищурившись.

— Пока молодой, Слава, всё интересно. Что у этого пациента?

— Подозреваю шизофрению. Есть негативная симптоматика и все компоненты синдрома Кандинского-Клерамбо. Я хотел обратить ваше внимание на необычную фабулу бреда пациента. Пересказывать не хочу, лучше вы сами его послушайте.

Два доктора шли по узкому коридору психоневрологического диспансера мимо зарешёченных окон.

— Ты хотя б предысторию изложи, — произнёс начмед.

— Начало, казалось бы, типичное. Молодой человек, студент математического института, зовут Кривогорницын Иван. Три месяца назад мать стала замечать, что сын стал молчаливым, задумчивым, неопрятным. Стал пропускать занятия. Говорил, что идёт в институт, а сам по улицам без дела шатался. Матери ни на что не жаловался.

— Типичная апато-абулия, — заключил Игорь Валентинович. — Наш клиент. Если ты о шизофрении. А как в стационар попал?

— Три дня назад пришёл в книжный магазин недалеко от своего дома. Там доступ к книгам свободный. Стал рвать книги, кричать что-то нечленораздельное, как будто что в них искал и не находил. Вызвали милицию, отвезли его в отдел. Там вёл себя неадекватно: выкрикивал отдельные слова, требовал найти какого-то писателя. Дежурный милиционер вызвал скорую, привезли к нам, госпитализировали. Возбуждение купировали. Сейчас стал спокойнее, контактен.

— Ну, ты с ним разговаривал? Что за бред-то?

— В общем, Иван считает, что он — персонаж чьей-то книги.

— Да ты что? Раньше о таком не слыхал. Ну, показывай своего уникума.

Игорь Валентинович и Станислав свернули направо по коридору. Станислав открыл решётку, установленную перед входом в каждое отделение, и пропустил вперёд начмеда. Доктора прошли в ординаторскую.

— Лена, скажи санитарам, пусть приведут к нам Кривогорницына.

Через минуту два санитара привели и усадили на стул молодого человека лет двадцати, худощавого, со светлыми нечёсаными волосами. Он выглядел задумчивым и подавленным, большей частью смотрел в пол.

— Иван, познакомься, это Игорь Валентинович, доктор, заместитель главного врача.

— Здравствуйте, Игорь Валентинович, — тихо проговорил пациент, не поднимая глаз.

— Иван, — вступил в разговор начмед. — Ты знаешь, где ты сейчас находишься?

— Мне уже задавали эти глупые вопросы. Я нахожусь в психоневрологическом диспансере. Сегодня третье сентября две тысячи девятого года. Я болен. Всем вам кажется, что я сошёл с ума.

— Хорошо, Иван. Расскажи всё с самого начала, чтобы мы могли тебе помочь.

— С начала чего? Всего этого рассказа?

— Какого рассказа? — переспросил начмед.

— Рассказа о нас с вами, где всё и происходит. Понимаете, я появился только вчера. Вы, впрочем, тоже. Меня придумали. И вас тоже придумали. Только вы этого не знаете. А я — знаю.

— Придумал кто? — заинтересованно переспросил Игорь Валентинович.

— Писатель. Не знаю его лично, не видел никогда. Но всё, что окружает меня, выдумка. Ничего этого нет. И меня нет. Я — персонаж его рассказа.

Доктора помолчали несколько секунд.

— Иван. Когда всё началось?

— Если вы о времени, то — времени не существует. Мне кажется, что я живу двадцать лет. Но это не так. Писатель придумал меня вчера, до этого меня не было.

— Иван, я вижу, тебе неприятно говорить об этом. Давай лучше о другом. Ты учишься?

— Учился, — не сразу ответил пациент. — Я математик. Только это не имеет смысла.

— Твоя мать рассказала нам, что ты перестал ходить на учёбу, с ней ни о чём не разговаривал. Скажи, почему?

— Критерий смысла? Или критерий бессмысленности? — как бы невпопад ответил молодой человек, посмотрев на докторов широко раскрытыми глазами. — Всё — неважно. Ничего этого нет. Всё придумано. Я пишу математическую формулу — и она появляется на бумаге из небытия, из ничего. Я сжигаю лист бумаги с формулой — и она возвращается обратно в небытие.

— Ты поэтому перестал посещать институт? — спокойно спросил Игорь Валентинович.

— Поймите же! Институт здесь ни при чём. Меня — нет. Меня — не существует. Я — только на бумаге. Разница между вами и мной лишь в том, что я знаю, а вы — не знаете.

— Иван, всё-таки, постарайся описать, что ты чувствовал в последнее время, — попросил Станислав. — Как ты узнал, что ты… персонаж книги? Что ты знаешь об этом писателе?

— Понимаете, доктор, это… Зачем вы спрашиваете? Вы знаете, что я думаю. Или нет? Тогда он знает!

— Кто знает?

— Он! Автор! Писатель. Знает мои слова, мои мысли. Всё ненастоящее. Я могу сказать, что будет. Я могу видеть поведение других людей — они тоже персонажи и потому предсказуемы. Даже когда вы, — пациент посмотрел на начмеда, — ещё не пришли, я уже примерно знал, что вы носите очки, и ваше имя. А ваше имя, Станислав Вениаминович, настолько необычно, что просто не может быть настоящим.

Психиатры с истинным удивлением переглянулись.

— Но любое положение нуждается в доказательстве, — продолжил разговор начмед. — Ты как математик должен доказать нам.

Неожиданно глаза пациента быстро забегали, он покраснел, поёрзал на стуле.

— Это… — он сглотнул, — это сложно. Я искал. В сети, в книгах… Но только фразы, слова… отдельные фразы-слова, слозы-фрава… Причудливость звуков, скрытость… несокрытость… завязка и катарсис…

— Спокойно, не волнуйся, Иван, — доверительным тоном прервал непонятную речь сумасшедшего Станислав Вениаминович. — Можешь не отвечать на вопрос. Иди в палату, отдохни, поспи. Хорошо?

Пациент широко открытыми глазами посмотрел на своего врача, мотнул головой как-то полуутвердительно.

Станислав открыл дверь ординаторской и позвал санитара. Ивана увели в отделение.

— Ну, что скажете, Игорь Валентинович?

— Слушай, Слава, — удивлённо взмахнул рукой начмед. — Нередко удаётся поймать шизофрению на этапе чёткого, структурированного паранойяльного бреда. Но само содержание бреда действительно необычно.

— Да, — продолжил Станислав. — То, что окружающий его мир — выдумка, это дереализация. О себе он говорит, что он персонаж — деперсонализация. Негативная симптоматика — апатия, абулия — есть. Псевдогаллюцинации у него тоже есть, но в этот раз он о них не упомянул.

— Слушай, так как это первый приступ, пока в диагнозе пиши шизоаффект. Кандинского-Клерамбо выставишь позже — посмотрим на динамику, во что выльется.

— Хотя все компоненты синдрома уже есть: открытость мысли, бред воздействия и псевдогаллюцинации, — парировал молодой доктор.

— Не спеши, Слава. Вдруг не шиза в чистом виде, а шизоаффективный психоз. Острый и без последствий. Пролечим его. Вдруг выкарабкается ещё. Пересидел за своими формулами и сорвался.

— Да я тоже надеюсь, Игорь Валентинович. Жалко парня, — вздохнул Станислав.

Начмед встал.

— Ладно, если будет что новое, вызовешь.

Весь оставшийся день странный пациент не выходил из головы у Игоря Валентиновича. Доктор вспомнил слова известного немецкого психиатра Крепелина о том, что душевная болезнь, даже в самых лёгких формах, принадлежит к самым тяжёлым страданиям. Каково сейчас этому парню? Искренне верить в то, что тебя кто-то выдумал? Что тебя нет! Должно быть, нет ничего страшнее, чем сомневаться в своём собственном существовании.

Через два дня всё забылось. Много дел, потом выходные, дежурство, новые больные.

В понедельник, седьмого сентября, около одиннадцати утра на мобильный Игоря Валентиновича вдруг позвонила старшая медсестра пятого отделения, что было достаточно необычно. Голос женщины был очень взволнованным.

— Игорь Валентинович, прошу вас, срочно подойдите в пятое! У нас тут больной угрожает самоубийством! Станислав Вениаминович с ним в ординаторской.

— Понял, иду!

Начмед почти бегом спешил до пятого отделения. «Наверняка Кривогорницын! Других угрожаемых по суициду в пятёрке нет! Логика его проста: зачем жить, если ты не существуешь?..»

У двери ординаторской Игорь Валентинович увидел такую картину. В проходе стояли Станислав и двое санитаров. Доктор старался успокоить пациента, который был в ординаторской. Больной — а это был Иван — кричал оттуда:

— Не подходите! Я уйду и всё! Он не распоряжается мной, моей жизнью!..

Игорь Валентинович подскочил к двери ординаторской.

— Санитарам отойти! Быстро! Не пугайте его!

Санитары подчинились. Начмед встал у входа в ординаторскую рядом со Станиславом и увидел, что больной плотно прижимает к своей шее остриё ручки, как раз в месте, где проходит сонная артерия. Любое движение — и сумасшедший мог бы нанести себе серьёзное ранение. Доктор обратил внимание, что книги из шкафа валяются на полу и на столе.

— Иван, постой! Ты чего задумал?! — начмед вытянул вперёд руку, как бы стараясь предотвратить опасное движение пациента.

— Оставьте! Я знаю, что делаю. Всё бессмысленно, если меня выдумали! Но он не может так со мной поступить! Я ему не принадлежу! Я могу делать так, как я хочу!

— Иван, ты себя поранишь, не надо, — Игорь Валентинович старался говорить как можно увереннее и убедительнее. — Что ты хочешь доказать?

— Послушайте, доктор. Я докажу, что сам распоряжаюсь своей жизнью. Пусть меня не станет, но…

— Для этого не обязательно умирать, — перебил безумца Игорь Валентинович. — Ты искал ответ в книгах?

Пациент, тяжело дыша, нахмурился и растерянно посмотрел вначале на врача, потом на разбросанные по ординаторской книги.

— Да, — не сразу ответил он. — Но… но там ничего нет… я не нашёл. Он прячется, ускользает от меня… Скрывает!..

— Знаешь, автор твоего рассказа хочет тебе кое-что сказать, — уверенно проговорил начмед. — Это есть в книге.

— Не обманывайте меня, — отрицательно качнул головой больной, при этом ручка опасно упёрлась в шею. — Я везде смотрел.

— Не везде, Иван, — ответил доктор. — Там, в столе у Станислава Вениаминовича, лежит толстая книга. Достань её и прочтёшь.

Больной поколебался, но, посмотрев на ящик стола, стал медленно убирать ручку от шеи. Игорь Валентинович почувствовал, что стоящие за его спиной санитары уже готовы наброситься на разбушевавшегося пациента, и, не оборачиваясь, резко махнул им левой рукой, велев, таким образом, держаться подальше.

— Давай, Ваня. Книга в коричневой обложке.

Пациент дрожащей рукой молча открыл ящик рабочего стола и достал оттуда книгу в коричневом переплёте.

— Где? — почти шёпотом спросил он у врача.

— Страница сто два. Открывай и читай. Читай. Там написано, что ты свободен и сам распоряжаешься собой.

Станислав и санитары удивлённо переглянулись.

Иван открыл книгу на указанной странице.

— Видишь? Читай. Читай вслух, — почти по слогам произнёс Игорь.

Пациент растерянно шарил взглядом по строчкам, пока вдруг резко не остановился где-то на середине страницы.

— Увидел, Иван? Читай. Это для тебя.

Пациент стал медленно и удивлённо читать:

— «Здравствуй, Иван. Меня зовут Владимир. Я — писатель. Я придумал тебя. Но это не решает твоей судьбы. Это не лишает тебя твоего выбора. Ты волен делать всё как ты хочешь. Ты можешь исцелиться. А я больше не буду писать о тебе. Теперь свою жизнь ты будешь писать сам. Прощай».

На лице больного появилось выражение спокойствия и умиротворения. Он медленно положил книгу и сел на стул.

— Спасибо. Спасибо… Я теперь… теперь… сам. Сам могу.

Начмед ещё раз махнул рукой санитарам, чтобы они не приближались. Потом медленно подошёл к столу, за которым сидел Иван, осторожно взял в руки ручку, которой угрожал пациент.

— Иван? Ты меня слышишь? Теперь ты всё понял. Сейчас пойдёшь в палату, поспишь. С завтрашнего дня ты сам будешь решать всё.

— Да… да, — тихо ответил больной.

Начмед подозвал Станислава.

— Слава, отведи его в палату. Пусть аккуратно вколют три кубика флуспирилена. Потом уложат спать.

— Всё понял, — шёпотом ответил молодой врач.

Когда пациента увели и тот заснул после укола, Станислав зашёл в кабинет начмеда.

— Игорь Валентинович, я поражён! — всплеснул руками молодой психиатр. — Вы встроились в бредовое переживание больного! Я где-то читал, что это опасно…

— Да, верно. Видишь ли, большинство пациентов на высоте бреда внушаемы. Но попытка суицида была реальной. Мне пришлось рискнуть.

— Да уж. — Станислав сел за стол. — Пациент открыл книгу и нашёл то, что ожидал увидеть. Даже имя «автору» придумал. Но вы здорово рисковали. Что если в «послании» от этого своего писателя больной «увидел» бы призыв к суициду?

Начмед задумался, глядя в зарешеченное окно.

— Думаю, он бы не посоветовал Ивану такого.

— Кто? — непонимающе спросил Станислав.

— Автор, — спокойно ответил Игорь Валентинович. — Бред, конечно. Но откуда ты или я можем знать, что всё вокруг, да и сами мы — настоящие? А? Что мы не выдумка писателя?

— Ну, я… — опешил Станислав. — Игорь Валентинович, вы меня пугаете…

Заметив напряжённый взгляд младшего коллеги, начмед рассмеялся.

— А здорово вы меня!.. — рассмеялся в ответ Станислав.

— Но согласись, Иван прав, что твои имя-фамилия как нарочно придуманы? Это же надо — Станислав Вениаминович!

— Ну да!

Коллеги посмеялись.

— Всё, Слава, иди уже работай, — весело махнул начмед в сторону двери. — «Выдумка писателя».

Станислав, улыбаясь, встал со стула и вышел в коридор.

Игорь Валентинович посмотрел ему вслед, потом повернулся в кресле в сторону окна. Лицо его стало серьёзным.

— Напугал? Нет. Каждый сам пугает себя. Каждый — сам себя.

3-9 сентября 2009 г.

♪ Union Jack — Two Full Moons And A Trout (Caspar Pound Remix)

Асклепиад

VI век до н. э.

Жаркое солнце щедро одаряло теплом землю Эллады. Ученик при храме бога Асклепия по имени Аристокл сидел под ветвями старой оливы. Он изучал пергаменты по искусству исцелять людей от болезней. За годы усердного труда послушником при храме бога врачевания Аристокл узнал многое о целебной силе трав, заговоров и молитв, изучил приёмы вправления вывихов и переломов. Но душу его занимала печаль. Уже целых полтора года ученик не мог завершить обучение при храме.

Аристокл оторвался от своих пергаментов, видя, как к нему подошёл другой ученик-медик по имени Менелай.

— Приветствую тебя, Аристокл, — Менелай присел на траву.

— Здравствуй, — ответил ему Аристокл.

— Изучаешь пергаменты? Почему не в храме?

— Свежий воздух помогает запомнить больше из написанного. А как твоё учение?

— Сегодня я прошёл обряд. Я видел сон! Я видел его, друг мой Аристокл!

— Асклепий явился тебе? — взволнованно спросил Аристокл. — Как он выглядел? Что он сказал тебе?

— Было как наяву. Он выглядел старцем. Поблагодарил меня за усердие в учении. Даровал мне рецепт лечения проказы и велел идти в Акропы, чтобы там помогать прокажённым. Сегодня я предстал перед старейшинами. Рассказал о сновидении. Они считают моё учение оконченным. Завтра перед всеми послушниками меня объявят асклепиадом.

— Я так рад за тебя, друг Менелай! — воскликнул Аристокл.

— Спасибо, друг! Отец будет очень рад, когда узнает, что его сын стал врачевателем! А как твоё учение, брат?

— Знаешь… — растерянно проговорил Аристокл, с грустью взглянув на свои пергаменты. — Боги прогневались на меня. Я не могу исполнить обряд. Пытался много раз, но Асклепий не дарует мне благословения.

— Сколько раз ты молился в храме?

— Множество. Множество раз. Молился усердно. Но всё тщетно. Я в отчаянии.

— Ты правильно выполняешь обряд? Ничего не упускаешь?

— Всё верно до мелочей.

— Но Асклепий не является тебе? Ты ни разу не видел сновидений в храме?

— Ни разу.

— Я знаю тебя, Аристокл, как честного и прилежного послушника. Ты обязательно станешь великим врачевателем. Для меня загадка, почему боги не посылают тебе благословения. Но ты должен верить.

— Да, наверно. Ты прав. Спасибо тебе, друг Менелай…

Пять дней Аристокл усердно нёс службу в храме. Наконец, настало время полной луны. Именно в такую ночь бог Асклепий обычно являлся ученикам, предававшимся сну в храме, и благословлял их на врачевание. Как рассказывали ученики и учителя, Асклепий мог явиться в образе человека, змея или другого животного. Наутро ученик рассказывал о своём сне совету старейшин-врачевателей храма. Старейшины решали.

Но Аристоклу не удавалось увидеть сон.

Сегодня, в ночь полнолуния, послушник снова возжёг в храме свечи и обрядовые благовония. Его молитва была искренней.

«О великий Асклепий! Я, твой верный послушник, молю: явись и благослови меня на великий подвиг врачевания. Люди ждут моей помощи, я знаю это. Если ты недоволен мною, яви мне гнев твой. Если молитва моя угодна тебе, о великий Асклепий, яви мне милость твою».

Спать на холодном каменном полу было неудобно, но того требовал обряд. Минуты шли за минутами, часы за часами, но Аристокл так и не смог в эту ночь сомкнуть глаз. Отчаяние терзало его. В лице статуи бога Асклепия ученику представлялось то безразличие, то гнев…

Наутро, когда забрезжил рассвет нового дня, подавленный очередной неудачей Аристокл покинул храм бога. Вернувшись в обитель, где проживали ученики, послушник предался своему горю. Он думал о том, что скажет матери и отцу, когда вернётся из Афин ни с чем. Думал о том, чем прогневил великого Асклепия. И много ещё о чём… Вопросы без ответов.

Часы бесплодных размышлений и терзаний утомили юношу. С закатом солнца тяжёлый сон сломил, наконец, ученика.

Проснулся Аристокл перед рассветом уже другого дня. В эту беспокойную ночь по велению Морфея разные тревожные мысли и видения мелькали перед его взором. Но одно из этих видений не давало покоя уму юного врачевателя и тревожило его душу. Ему пригрезился мальчик, что лежит в углу небольшой, но уютно украшенной комнаты. Мальчик сильно болен. Его терзает жар и жажда. Перед ним сидит его мать; глаза женщины полны слёз. Потом, как миг, другое видение. Та же женщина отправляет своего раба в Афины за лекарем. Не зная, откуда, но для Аристокла было понятно — раб не успеет привезти лекаря для ребёнка…

— Элея… — произнёс вслух Аристокл. — Элея. Это часов десять пути…

Юноша накинул на плечи хитон и быстро покинул свою обитель.

— Ты так взволнован, Аристокл. Что с тобой? — увидев своего друга, приветствовал его Менелай.

— Не спрашивай ничего, — быстро ответил Аристокл. — Одолжи мне коня. Я должен ехать.

— Ехать? Куда? Нет-нет. Завтра все послушники должны быть в храме: богиня Панакея дарует благословение врачевателям. Ты не можешь пропустить это событие!..

— Знаю. Но… Возможно, ты не поймёшь. Но кое-кто в Элее ждёт моей помощи, и я обязан быть там как можно скорее.

— В Элее? С чего бы это?.. Откуда тебе это известно?!

— Мне было видение…

— В храме? — с надеждой в голосе спросил Менелай.

— Нет, в моей опочивальне.

— В опочивальне? О боги! За что вы лишили этого человека разума?! Брат Аристокл, неужели ты не понимаешь? Если тебя не будет на завтрашнем обряде в честь дочери великого Асклепия, тебя ждёт изгнание из храма!

Аристокл помолчал. Потом уверенно посмотрел в глаза другу.

— Я знаю, друг мой Менелай. Но иначе поступить не могу. Ты дашь мне своего коня?..

До деревни Элея путь был неблизкий. Аристокл гнал лошадь во весь опор через лес. Он ехал короткой дорогой, зная, что рискует. В глухом лесу его ждало множество опасностей — от диких зверей до разбойников. Послушник за девять часов пути лишь раз сошёл с коня, хотя и останавливался каждый час, чтобы лошадь отдохнула. Остановился он, чтобы набрать воды. Юноша сел на влажную траву у ручья. Солнце не пробивалось через густую сень крон деревьев. Только тихое журчание воды нарушало тишину леса. Сомнения мучили Аристокла.

«Что я делаю? Возможно, Менелай прав: и боги действительно лишили меня разума. Что я делаю? Куда и зачем иду? Этот сон — как наваждение — ведёт меня куда-то… Когда я вернусь, меня с позором изгонят из храма. Асклепий, чем я прогневил тебя?..»

Он думал так, глядя на чистую воду ручья, которая бежала куда-то дальше, в глубь леса. Бежала бесконечно. Бесконечно — и только вперёд.

«Что ж. Как бы ни было — поворачивать вспять уже поздно. Теперь — только вперёд.»

Аристокл поднялся с земли, быстро набрал воды и продолжил путь до Элеи.

Солнце уже близилось к закату, когда Аристокл понял, что лес становится реже. Вскоре он увидел вдалеке дым от очагов жилищ. Элея была небольшой деревушкой, каких много на земле Эллады. С вершины холма Аристокл разглядел, что у колодца на окраине деревни кто-то есть. Пришпорив коня, ученик приблизился. Молодая женщина в обычном крестьянском одеянии набирала воду. Аристокл остановился и слез с лошади.

«Что же я спрошу у этой женщины? — думал врачеватель. — Не болеет ли кто в её деревне? Безумство… О боги…».

Аристокл подошёл к незнакомке.

— Приветствую тебя, женщина. Окажи мне услугу. Моё имя Аристокл из Эвбеи. Я послушник великого Асклепия. По его воле я здесь.

— Чем я могу помочь тебе, господин? — с удивлением ответила ему крестьянка.

— Я ищу мальчика. Я его не видел, но… то есть… Он живёт в твоей деревне. Я знаю, что он болен.

— Деревня большая, господин, — произнесла женщина, всё ещё удивлённо глядя на путника. — В деревне много детей…

Аристокл вздохнул. Потом поспешил к своей лошади.

— Хорошо. Благодарю тебя.

Юноша быстро забрался в седло и хотел было тронуться с места, когда крестьянка окликнула его.

— Подожди, господин! Не знаю, поможет ли тебе это, но я слышала от своей матери, что обитель одной госпожи посетила беда. Следуй в деревню. Увидишь дом с большим садом масличных деревьев. Слышала, что сын хозяйки дома Клеоны серьёзно болен. Клеона сегодня на заре отправила в Афины раба, чтобы тот привёз с собой лекаря.

Аристокл почувствовал надежду.

— Значит, это всё не зря. Да благословят тебя боги, женщина!

Юноша пришпорил коня и направился к деревне.

Найдя нужный дом, Аристокл постучал в дверь. Ему отворила немолодая женщина.

— Кто ты? — спросила она.

— Моё имя Аристокл из Эвбеи. Я послушник при храме великого Асклепия. Твоё имя Клеона?

— Да, я Клеона. Ты — лекарь? Ты явился так быстро? Тебе повстречался мой слуга? — напряжённо вопрошала хозяйка дома.

— Нет, женщина, я не видел твоего слугу. Не медли. Покажи мне, где ложе твоего сына…

Женщина провела нежданного гостя в комнату, где находился её сын. Мальчик выглядел очень плохо. Его терзали жар и пот. Аристокл понял: ребёнка поразила болотная лихорадка.

— Клеона, принеси мне тёплой воды, уксуса и вина.

Из своей седельной сумки Аристокл достал порошки и снадобья. Среди них были и средства от лихорадки.

— Слава богам, — произнёс лекарь. — Клеона, разведи огонь в очаге, потом оставь нас вдвоём.

Когда женщина исполнила то, что ей велел молодой лекарь, тот приступил к лечению. Аристокл возжёг привезённые с собой из храма целительные благовония.

«О великий Асклепий! Премудрая Панакея! Милостивая Гигиея! Смилостивьтесь над этим ребёнком и ниспошлите ему исцеление. Вашими именами и моим старанием пусть отрок сей будет здоров…»

Произнося молитву, лекарь развёл в тёплой воде уксус и вино, принесённые Клеоной, и смочил горячую кожу ребёнка. На разожжённом в очаге огне Аристокл приготовил отвар из трав, коры и кореньев, которые должны были излечить больного от лихорадки.

Всю ночь лекарь не отходил от ложа мальчика, заставляя пить отвары целебных трав и обтирая его уксусом и вином. К рассвету мальчик заснул. Жар спал.

— Скажи мне, господин, — обеспокоенно спросила Клеона. — Мой сын будет жить?

— Не волнуйся, женщина, — тихо ответил Аристокл, глядя на спящего мальчика. — Асклепий смилостивился. Твой сын будет здоров.

Лекарь устало взглянул на Клеону, в глазах которой блестели слёзы.

— Не плачь. Лучше приготовь мне и своему сыну еды.

К полудню следующего дня стало понятно, что с мальчиком всё будет хорошо. Он с аппетитом принял приготовленную матерью пищу, стал весел.

Врачеватель сложил свои снадобья в седельную сумку и собрался покинуть дом.

Мать мальчика была безмерно рада исцелению сына.

— О господин! — обратилась она к Аристоклу, протягивая горсть золотых монет. — Чем ещё я могу отплатить тебе?

— Оставь золото себе. Оно тебе нужнее. Я всего лишь слуга Асклепия. Вознеси великому богу молитву. Мне нужно вернуться в Афины.

— Да благословят тебя боги, о великий лекарь! Пусть Зевс и Гера даруют тебе много счастливых лет.

— Благодарю тебя, женщина, за твои слова.

— Всё же, господин, меня не покидает сомнение. Скажи, как ты узнал, что мой сын болен?

— На всё воля богов. Им угодно было, чтобы я был здесь. Прощай, женщина. Береги своего сына.

На обратном пути в Афины Аристокл уже не спешил. Душу его, наконец, посетило успокоение. Ученика не волновало, что ему предстоит давать объяснения перед советом учителей. Странно, но его даже не беспокоило, что вскоре он будет изгнан из храма, так и не закончив своего учения. Самое важное, что простой мальчик по имени Эномай из Элеи выздоровел. Это и есть главный итог всего послушания ученика-медика.

Аристокл, улыбаясь, слушал пение лесных птиц и шелест листвы. Душа его была умиротворена. Теперь он знал, что для него действительно важно.

На рассвете Аристокл предстал перед советом учителей-жрецов великого Асклепия. Суровые старцы, одетые в белоснежные гиматии, восседали на высоких креслах. Когда в зал совета вошёл Аристокл, он поклонился жрецам.

— Сегодня подлежит обсуждению поведение послушника Аристокла из Эвбеи, — объявил старейшина, верховный жрец-асклепиад храма по имени Геронт. — Накануне Аристокл посмел осквернить своим отсутствием праздник премудрой Панакеи. Совет должен решить судьбу ученика Аристокла. Согласно воле совета и великого Асклепия послушник, нарушивший обряд служения Панакее, должен быть изгнан из храма.

— Предлагаю выслушать объяснение самого послушника, — произнёс другой член совета — жрец по имени Афиний.

— Да будет так, — задумчиво проговорил Геронт и взглянул на стоящего перед советом Аристокла. — Говори, послушник. Совет выслушает себя. Где ты был?

— Я был в деревне Элея, — негромко ответил Аристокл.

— Какая нужда привела тебя в эту деревню в день праздника великой Панакеи, когда ты должен был быть в храме? — спросил Геронт.

— Меня привела туда болезнь одного отрока по имени Эномай. Болотная лихорадка грозила ему смертью. Но волей Асклепия и моими стараниями мальчик выздоровел.

Старцы переглянулись.

— И ты утверждаешь, что исцелил его? Как мы можем знать, что ты говоришь правду? — строго спросил Геронт.

— Учитель, Аристокл говорит правду, — произнёс жрец Афиний. — Вчера из Элеи в храм прибыл раб некой женщины по имени Клеона. Он просил, чтобы кто-нибудь из жрецов исцелил сына этой женщины — мальчика по имени Эномай.

— Но Аристокл уже покинул Афины к тому времени и утверждает, что направился именно к этому мальчику в Элею. Откуда он узнал?.. — удивлённо спросил другой учитель.

Геронт нахмурился.

— Аристокл, объясни нам, как ты узнал, что ребёнку требуется помощь врачевания?

— Учителя! Накануне праздника великой богини Панакеи мне было видение. Во сне я увидел, что ребёнок болен.

— Почему же ты не явился совету? Ты видел сон в храме?

— Нет. В своей опочивальне.

— И, поддавшись этому видению, ты оставил храм, зная, что будешь наказан?

— Я сожалею. Но, прибыв в Элею, я действительно нашёл там больного отрока. Мои молитвы и отвары помогли мальчику. Великие учителя! Столько лет вы учили меня в стенах храма быть верным воле великого Асклепия. Я не оправдал ваших надежд. Я покину храм сегодня на закате.

В стенах зала совета повисло молчание. Афиний что-то тихо шепнул старейшине Геронту. Геронт посмотрел на остальных жрецов. Те молча кивнули старейшине как бы в ответ на его безмолвный вопрос. Геронт улыбнулся и посмотрел на ученика.

— Нет, послушник, — произнёс старейшина. — Ты покинешь храм завтра, после благословения Асклепия. Потому что твоё послушание при храме окончено. Ты прошёл последнее испытание. Асклепий явил тебе своё благословение.

Двенадцать жрецов встали перед удивлённым Аристоклом.

— Аристокл из Эвбеи, подойди ближе к своим учителям. С благословения великого Асклепия, явившего тебе свою милость в видении, милостивых Панакеи и Гигиеи, чьей волею ты смог спасти жизнь ребёнка, объявляю тебя асклепиадом. Подойди, надень гиматий слуги Асклепия и прими благословение твоих учителей.

4-27 сентября 2009 г.

♪ HI-FI — Нить

Транзит

Sic transit vita homini.

Так проходит жизнь человека.

Пролетаешь мимо городов, в которых не был. А если пролетаешь мимо — значит ли это, что ты здесь был? Наверно, да. Всё же был.

Это была обычная командировка. Конец ноября. Долгий перелёт через несколько городов. Через Иркутск, Красноярск и Новосибирск в Томск — пункт назначения. Долгие ожидания в аэропортах разных городов. Разные люди рядом, незнакомые. Их видишь только раз в жизни. Раз в жизни, чтобы больше не увидеть никогда. Так и проходит жизнь. Мимо людей и событий, которые мелькают, чтобы не повториться в твоей жизни никогда. Мелькают, чтобы вообще никогда не случиться в твоей жизни…

В аэропорту Красноярска наш транзитный рейс застрял на сорок пять минут. Все пассажиры вынуждены были проводить бесполезные минуты в зале ожидания. Я тоже скучал, разглядывая интерьер и окружающих пассажиров.

На табло у стеклянных шлюзовых дверей красными знаками высвечивался номер и направление рейса. И тут, рядом с этим табло, я увидел её — неприметную с виду девушку в бежевом пальто. На ней была светлая, в тон пальто, вязаная шапочка, которая почти полностью скрывала пряди волнистых светлых волос. Как и остальные пассажиры, девушка ожидала своего рейса. В её глазах читалась какая-то еле заметная грусть. Может, это была просто усталость от утомительного ожидания, но мне тогда показалось иначе.

«О чём ты грустишь, незнакомка?» — думал я, глядя на неё. Ответа я не знал. Но мне так хотелось узнать. Узнать её. Нас разделяло расстояние в десять метров и объединяло время — общее время: сорок пять минут ожидания в аэропорту чужого города.

Девушка открыла свою сумочку и достала мобильник. При этом она выронила кожаную перчатку. Я подошёл и поднял её. Наши взгляды встретились.

— Вы обронили… — как-то невпопад произнёс я, протягивая девушке перчатку.

Она посмотрела на меня. Вежливо улыбнулась.

— Спасибо, — произнесла она и взяла перчатку из моей руки.

Я кивнул.

— Пожалуйста, — тихо ответил я и отошёл.

До посадки на рейс оставалось семь минут. Я стоял в десяти метрах от неё и смотрел. Смотрел на её светлые волосы, тонкие пальцы, державшие мобильный, её грустные глаза. Она кому-то позвонила. Ни тени улыбки не появилось на её прекрасном лице, когда этот кто-то ответил ей. Мне было неважно, с кем и о чём она сейчас говорит.

Важно было другое.

Я люблю её. Она — моя судьба. Или… нет. Или всего лишь транзит. Что, если…

В зал вошла работница аэропорта.

— Транзитные пассажиры, следующие до Новосибирска! Подходим для посадки! Посадочные талоны не забываем!

Мой рейс. Я двинулся к дверям выхода. Она осталась на месте. У неё другой рейс.

У неё другая жизнь. Другая судьба.

Я бросил в её сторону ещё один взгляд. И девушка вдруг посмотрела в мою сторону.

— Счастливого пути, — произнёс я, хотя вряд ли она услышала меня. Может, прочитала по губам. Прочитала по губам, потому что всё поняла и махнула рукой мне на прощание. Я наконец увидел её улыбку. И всё.

Взгляд её глаз я помню до сих пор. Не в силах забыть.

О любви сказано многое, но… Но когда я вспоминаю её глаза, моё сердце каждый раз наполняется теплотой и светом.

Я люблю её.

Прошло много лет, а я всё ещё люблю её. Что ещё можно мне пожелать для себя? Ничего…

Мне не больно, ибо моя любовь не омрачена разочарованиями, ссорами, обидами или изменой. И у нас с ней не было долгого и мучительного расставания. Потому мне не больно.

Меня спрашивали, пытался ли я найти её — ту, с которой мы виделись лишь однажды. Нет. Потому что то, что было, то уже случилось.

Я люблю тебя. Спасибо, что ты была в моей жизни. Была и остаёшься в моём сердце. Навсегда.

28 ноября, 13 декабря 2009 г.

♪ Edward Maya — Stereo Love

Интенденция. 2-й цикл рассказов

ИНТЕНЦИЯ (лат. intentio — стремление, внимание) — фундаментальное свойство человеческого сознания. Сознание не существует само по себе — отдельно от объектов. Сознание всегда есть знание о чём-то. Это нечто, о чём я размышляю, мечтаю, вспоминаю. Интенциональность есть отражение в сознании человека окружающего его мира.

Философский словарик

Маяк

Старик в серой потёртой телогрейке стоял на берегу. Прохладный летний бриз привычно обдувал грубую кожу смотрителя маяка маленького острова в холодном Баренцевом море. Лето в высоких широтах суровое. Сейчас, в конце июня, земля едва покрылась несмелой бледно-зелёной травой, а на карликовых берёзах только начинали проклёвываться из почек первые листочки.

Здесь, на крошечном островке в пятидесяти морских милях от материка, человек жил один. Уже тридцать четыре года. Полжизни. Нет — всю жизнь.

Смотритель ждал гостя. Ждал без особой радости. Тот, кто сегодня приплывёт, должен будет забрать старика на большую землю.

Маяк закрывают. Навсегда.

Послышался шум мотора, нарушивший ровную песню ветра. Вскоре старик смог разглядеть приближающийся к берегу катер. Через пару минут маленькое моторное судно причалило к старому деревянному пирсу. На борту был один человек: военный моряк. Молодой — лет двадцати пяти. Он заглушил мотор и бодро спрыгнул с палубы на скрипучие доски причала. Только сейчас смотритель разглядел погоны военного: это был старшина второй статьи.

Оценивающе поглядывая по сторонам, моряк вначале остановил взгляд на высившемся в паре сотен метров от берега маяке и лишь потом заметил стоящего на небольшом холмике старика и направился к нему.

— Здрасте, — несколько вальяжно поздоровался старшина со стариком, протягивая руку. — Вы же Земцев?

— Да, я смотритель того маяка, — сощурившись от солнца, ответил старик, пожав руку старшины.

— Давай на ты, — продолжил вальяжничать молодой моряк.

Старик в телогрейке, улыбнувшись, поглядел на старшину искоса, но без обиды. В уголках глаз смотрителя появились лукавые морщинки.

— Идёт тебе форма, парень, — ответил смотритель. — Только вот порядку пока не научили. Я сам в море ходил. Давно, правда. Но, как ни крути, старшим мичманом ушёл с флота.

Выражение лица молодого старшины резко изменилось. Он вытянулся по стойке смирно.

— Виноват, товарищ старший мичман, — по уставу обратился моряк к старику.

Смотритель снова искренне улыбнулся и легко хлопнул старшину по плечу.

— Хорошо, на ты будем! Вижу, парень неплохой. Как звать?

— Орлов Сергей. Можно просто Серёга, — старшина улыбнулся в ответ.

— А меня зовут Юрий Герасимович. Можно просто Герасимыч. Все меня так зовут. Пойдём на маяк.

Старшина и смотритель неспешно направились от берега к высокому старому строению.

Войдя внутрь, мужчины сняли верхнюю одежду. Здесь, на первом этаже маяка, старик жил. Обстановка была простой: ничего лишнего. В углу стояла старая кровать, рядом — обитый железом сундук. На стене висели часы с блестящим круглым маятником; такие теперь увидишь только в старых чёрно-белых фильмах. В другом углу, у окна, располагался деревянный шкаф, а посреди помещения — пара стульев и круглый дубовый стол, на котором стояла расписная деревянная хлебница с маковыми баранками.

— Садись, Серёжа, — пригласил смотритель старшину к столу. — Сейчас чаю сообразим. Ждал тебя, видишь?

Герасимыч указал рукой на готовый самовар.

— Здорово, — улыбнулся Сергей, садясь. — Самовар настоящий, с сапогом — как дома в деревне! У тебя тут дизеля нет, что ли?

— Дизель есть, — ответил старик, наливая чаю. — На зиму берегу. А на живом огне и чай живой. С брусникой тебе налью. Полезно.

— Спасибо, Герасимыч.

Смотритель поставил две кружки горячего чая на стол рядом с баранками и присел на скрипучий дубовый стул.

— Вообще, — с грустью произнёс старик. — Сегодня я этот самовар кипятил в последний раз. Ехать нужно сегодня же?

— Так точно, — ответил Сергей, откусывая баранку и отхлёбывая чаю. — Приказано доставить тебя на берег.

— Успеется. Что слышно нового на большой земле, моряк? — спросил смотритель, как-то натянуто улыбнувшись.

— Всё то же, — старшина отпил брусничного чаю и взял вторую баранку. — Слушай, Герасимыч. Жаль, что все маяки закрывают. Оказалось, больше не нужны. Теперь всякие спутниковые навигации появились: джи-пи-эсы, глонассы…

— Да уж… Время пришло. Маяк больше не нужен. — Смотритель не сдержался и глубоко вздохнул.

Старшина придвинулся ближе к столу и перестал жевать.

— Время идёт вперёд, товарищ старший мичман. Прогресс. Против него не попрёшь. Через полтора года — самое большее — в России не останется ни одного действующего маяка. Некоторые — что поближе к материку — переделают под музеи, а остальные…

В комнате повисла тишина. Её нарушало только тиканье старых часов с маятником. Юрий Герасимович смотрел куда-то вниз.

— Не расстраивайся так, — сказал, наконец, Сергей. — У тебя дочь и внуки в Магадане — я в деле читал. Переедешь к ним. Пенсия тебе будет хорошая.

Смотритель молчал. Орлов почувствовал себя неловко. Видимо, потому, что не знал, что ещё сказать человеку, который сегодня должен будет покинуть место, где он прожил отшельником половину жизни. Покинуть — навсегда.

— Мы можем побыть на острове до вечера, — тихо произнёс старшина. — Но к завтрашнему дню я должен доставить вас на материк. Ещё есть время собрать вещи.

Старик посмотрел на Сергея каким-то потухшим взглядом.

— Вещи собраны. Но если есть ещё время, пройдёмся?

— Не вопрос.

Старшина одним глотком допил чай и поднялся из-за стола.

Они шли по каменистым тропинкам острова около часа. Северный ветер гнал по бело-голубому небу рваные облака. Было достаточно тепло — по местным меркам; можно было чувствовать себя комфортно в одной кофте или куртке. Двое мужчин в очередной раз свернули и теперь шли по молодой траве, пока не пришли к небольшому покосившемуся от времени деревянному домику почти на другом конце острова.

— А тут что? — спросил Сергей, чуть не споткнувшись о большой камень.

— Сейчас увидишь. Пойдём.

Старик и парень обошли домик. Недалеко от него за старой металлической оградкой находились три могилы, над которыми были установлены старый деревянный крест и два памятника с красными звёздами.

Юрий Герасимович подошёл и перешагнул через невысокую оградку. Перекрестившись, он наклонился и протёр мозолистой ладонью керамическую табличку с фотографией на надгробии крайней могилы.

Старшина подошёл следом, пытаясь прочитать надписи. На кресте и памятниках была одна и та же фамилия — Земцев. Фамилия смотрителя.

— Тут вот, под крестом, мой прадед Кузьма Иваныч, — рукой указал Юрий. — Там — дед. А здесь, — смотритель вздохнул, — отец мой, Герасим Владленович Земцев. Смотритель маяка. Все — смотрители маяка.

Старшина Орлов размашисто, но старательно перекрестился и вздохнул.

— Мой отец всю жизнь здесь прожил. Даже нас с матерью в Магадане почти не навещал. Я был зол на него. Думал, что он нас бросил. — Смотритель осторожно коснулся керамической таблички с фотографией отца. — Мы с ним не разговаривали. До смерти матери. Я уже служил на флоте, когда, наконец, решился приехать к нему на его маяк. Всё ж таки — родная душа… Так и ездил к нему потом раз в год. А когда мне было тридцать три, у отца нашли опухоль — курить-то любил батя, ничего не скажешь…

— И отец тебя… — начал Орлов.

— Да, — вздохнул с грустью старик. — Я ушёл с флота, приехал сюда. Думал, отдам дань отцу да вернусь обратно. Но… Видишь как. Тридцать пятый год уж здесь. Прикипел. Прикипел крепко…

Юрий Герасимович встал и посмотрел на молодого моряка.

— Тут лежит мой отец. А тут, — смотритель маяка указал на свободный клочок земли, — должен буду быть я. Рядом с отцом.

Старшина Орлов опустил взгляд.

Со стороны моря подул холодный ветер.

У старого пирса моряк готовил катер к отплытию. Старик с потухшим взглядом закинул вещи на палубу и оглянулся. Вдалеке в лучах вечернего северного солнца непоколебимо стоял каменный маяк, который больше никогда не озарит светом тьму холодного моря, указывая кораблям правильный путь.

Больше — никогда.

Старик, ссутулившись, стоял на берегу, у самого края воды.

— Пора, Юрий Герасимович, — тихо сказал старшина и подошёл к мотору.

Бывший смотритель медленно опустился на колени и поклонился клочку земли, который был и навсегда останется его домом. Старик встал и, медленно переступив через борт катера, взобрался на палубу.

Вскоре катер исчез за горизонтом. На пустом острове гулял ветер. Холодный морской бриз обдувал стены молчаливого маяка. Но этого не видел более никто.

Солнце скрылось за серо-сизыми облаками.

Одинокий маяк погрузился в темноту.

27-30 июня 2010 г.

♪ Tiesto — Ten Seconds Before Sunrise

Остров свободы

Vita sine libertate, nihil.

Жизнь без свободы — ничто.

Рим, 80-й год нашей эры.

У большого дома богатого патриция Гая Кассия стояла жалкая лачуга. Это было жилище кузнеца Ферба. Ферб был рабом своего господина Кассия.

Молодой и крепкий черноволосый чужеземец, каких римляне презрительно именовали варварами, не всегда был рабом. Когда-то давно он жил в Дакии, земле далеко на востоке от Италии. Отец Ферба, храбрый воин Клос, был вождём племени. Он научил сына ездить верхом, владеть мечом и копьём. Но однажды брат отца подло убил Клоса, борясь за власть над его землями. Предатель велел убить и всю семью Клоса, но мать Ферба успела раздобыть для сына коня. Молодой Ферб вынужден был покинуть родную землю, направляясь на запад…

По сравнению с иными рабами, трудившимися на рудниках или гребцами на галерах, Ферба можно было считать счастливым человеком. Он не нуждался в пище и одежде, мог позволить себе краткий отдых. Хозяин ценил талант молодого дака в ковке замечательной красоты мечей и различных вещиц из меди и бронзы. Когда настроение господина было особенно хорошим, Кассий даже выдавал рабу-кузнецу несколько медных ассов в награду за труд и отпускал на день в Город.

Сейчас кузнец Ферб, как обычно, делал своё дело. В его мастерской из бесформенного металла в огне рождался новый меч. Раб вынул продолговатую заготовку из горящей печи и внимательно взглянул на раскалённый металл, представив, каким ярким бликом будет играть солнце на гладком клинке, когда он будет готов.

В деревянную дверь кузницы осторожно постучали. Ферб уже знал, что так приходит к нему лишь один человек.

— Проходи, мудрый Петроний! — крикнул кузнец.

Дверь лачуги отворилась. В помещение осторожно вошёл худой старик с белой как снег бородой, одетый в простую тунику и короткую накидку греческого покроя.

— Приветствую тебя, искусный Ферб! — улыбнувшись кузнецу, произнёс старик.

— Привет тебе, мудрец! — Ферб положил горячую металлическую заготовку на наковальню и взял в мускулистую руку тяжёлый молот. — Рад буду побеседовать с тобою. Но не могу прервать свой труд сейчас, прости.

Старик Петроний улыбнулся и медленно присел на грубую деревянную скамью у входа.

— Позволь спросить тебя, о Ферб. Твои мечи так дивны. Кто учил тебя кузнечному искусству? Не сам ли Гефест-Вулкан, владыка огня и молота?

Кузнец ударил пару раз по металлу, а затем с улыбкой посмотрел на старика. Грек Петроний тоже был рабом при доме Кассия.

— Нет, мудрый старец, — ответил кузнец. — Мне боги не являются. Кузнечному искусству меня учил отец. И было мне двенадцать лет, когда мой подлый дядя лишил его жизни. Рассказывай, Петроний, для чего пожаловал ко мне?

Лицо старика стало задумчиво-серьёзным.

— Я пришёл к тебе, молодой друг мой, чтобы ты рассказал мне кое-что.

Ферб по-доброму ухмыльнулся.

— Что могу я, раб-варвар из Дакии, поведать просвещённому мудрецу-греку? Разве рассказать о пути, что послали мне боги…

— Да, ты прав, Ферб, — ответил Петроний. — Но я также раб. Тебе известно, в чём, однако, разница между нами?

Кузнец отложил в сторону молот, опустил заготовку клинка в чан с водой и присел у горящей печи.

— Я не силён в мысли, как ты, старец-философ, — задумчиво ответил Ферб. — Быть может, разница лишь в том, что ты мудрец, а я всего лишь покорный раб.

Петроний снова улыбнулся.

— Я не о том хотел спросить совета твоего. Послушай, молодой мой друг. Я родился в неволе. Мой отец и дед мой были несвободны. Я — раб, и все предки мои — рабы… Ответь мне, кузнец. Что есть свобода?

Ферб рассмеялся.

— О Петроний, если б могли мы лицезреть богов, услышали б сейчас с тобой мы звонкий смех Минервы. Богиня мудрости смеялась бы громко, услыхав, как один раб вопрошает у другого о свободе!

Старый грек рассмеялся в ответ. Но вскоре лицо его снова стало задумчивым и грустным.

— Прости меня, мудрец, — тихо произнёс Ферб, — если словом случайным обидел или оскорбил тебя. Скажи, что именно желаешь ты услышать от простого кузнеца.

— Поведай мне, юноша, каково это — быть свободным? Ты говорил, отец и мать твои были свободными. И ты был…

Ферб с грустью посмотрел на огонь в печи.

— Ты прав, мудрец Петроний. Как другу я поведаю тебе. Я был свободен. Как ветер в горах. Я был тогда совсем ребёнком… Мой дядя — подлый Нахлос — после убийства моего отца хотел и меня предать смерти. Мать спасла меня, велев бежать в западные земли. Двенадцати лет разбойники пленили меня, привезли в Рим и продали одному господину. У него я прожил три года. Потом меня снова продали — на сей раз нашему господину Кассию. С тех пор, мудрец, я здесь, — Ферб взмахнул рукой, указывая, очевидно, на свою кузницу. — И я — раб…

— А что есть для твоей души свобода, которую ты утратил? — спросил с ожиданием старик Петроний. — Хотел бы ты обрести её снова?

Ферб посмотрел на свою наковальню и тяжкий молот.

— Знаешь, старец… Больше всего на свете я хотел бы увидеть родные леса и степи, свою деревню… своих братьев… и мать. А для этого нужно быть свободным. — Кузнец взглянул в глаза Петрония. — Свобода — это то, что важнее самой жизни. Я помню свободу. Она подобна полёту орла над горами. Орёл не выживает в клетке, без полёта. Даже если его кормить и лелеять. Не живёт — без полёта.

Варвар внимательно смотрел на старца.

— И я, Ферб из Дакии, тоже однажды обрету свободу. Клянусь всеми богами — это свершится.

Неожиданно дверь в кузницу распахнулась, и в лачугу быстро вошёл толстый краснощёкий раб по имени Тулий. Он был управляющим всем хозяйством.

— Чего расселись, бездельники? — забрюзжал Тулий, взмахнув пухлой рукой, очевидно, полагая, что его жест будет выглядеть угрожающе. — Языками чешете? А кто работать будет?

Петроний встал со скамьи. Молодой Ферб даже не шелохнулся, однако, и, поглядев на управляющего надменным и тяжёлым взглядом, спокойно произнёс:

— Я предупреждал тебя, Тулий-галл, не врывайся в мою кузницу, когда я работаю.

Потом мускулистый дак резко поднялся. От страха краснощёкий толстячок резко попятился назад, ударившись спиной о деревянную дверь.

— Я повторю только единожды, бездельник, — спокойно произнёс Ферб. — Если ещё раз ты, недостойный галл, войдёшь в кузницу мою без стука, клянусь Марсом и Юпитером, я отсеку твою голову и принесу её хозяину. Поверь, он лишь посмеётся.

Толстячок покраснел от страха и от злости, но, кивнув, резко выскочил из кузницы. Потом Фербу и Петронию послышалось, как Тулий тихо прошептал: «Проклятый варвар, пусть боги покарают тебя…».

Когда управляющий поспешно ретировался, два раба громко рассмеялись. Но вскоре, вспомнив о теме своего разговора, грек и дак снова загрустили.

Так Петроний и Ферб молча смотрели, как огонь в печи пожирает сухие дрова.

— Я мучил тебя этим разговором, мой молодой друг, — произнёс, наконец, старый грек, — чтобы узнать одно. Я тоже хочу обрести свободу.

— Как ты сможешь сделать это? — спросил кузнец.

— Я стар и болен, — со вздохом ответил старик. — Если господин позволит, я смогу отправиться в храм Эскулапа, бога врачевания. Храм его на острове посреди Тибра. Там я смогу обрести свободу.

— Кто же освободит тебя, мудрец? — спросил Ферб. — Неужели сам Эскулап?

— Я узнал, что волею императора Клавдия немощные и больные рабы, привозимые на остров в храм бога врачевания, становятся свободными.

Лицо молодого кузнеца озарила искренняя радость.

— Твоя свобода счастьем и для меня будет, мой мудрый друг! Но чем могу помочь тебе я?

— Если господин отпустит меня, прошу тебя, мой друг, доставь меня до острова, — тихо попросил старик.

— Конечно, Петроний! О чём ты спрашиваешь? — кузнец подошёл и крепко пожал руку старца. — Но позволь, глупый дак даст совет мудрецу. Обратись вначале к госпоже Лавинии. Она хоть и римлянка, но у неё доброе сердце.

Петроний вошёл в покои Лавинии, супруги Кассия, и поклонился хозяйке. Женщина была одета в пурпурную паллу — одеяние из дорогой индийской ткани — и восседала в мягком кресле.

— Приветствую тебя, о госпожа!

— Петроний, — ответила старику немолодая, но красивая аристократической красотой женщина. — Мне доложили, что ты хотел беседовать со мной.

— Да, госпожа, — ответил, преклонив голову, грек.

— Тогда садись и говори.

Раб покорно сел на низкий табурет.

— Госпожа, не знаю, как начать мой разговор. Я не хотел тревожить господина и прежде решил посоветоваться с тобой, Лавиния.

— Ты мой верный слуга, — ответила патрицианка. — Ты был слугой моего отца. Если просьба твоя важна, я посодействую тебе. Говори же.

— Я стар и болен, о госпожа, — начал робко Петроний. — Долгие годы я служил господину Кассию, тебе, госпожа, и вашим благородным детям. Осмелюсь я теперь просить тебя, — волнуясь, старец сделал паузу, — отпустить меня на остров к храму Эскулапа.

Лавиния задумалась.

— По указу Божественного Клавдия, раб, отправляясь в храм Эскулапа, обретает свободу. — Госпожа с каким-то сожалением посмотрела на своего старого слугу. — Мне будет жаль, слуга Петроний, что тебя не будет более в нашем доме. Ты много лет был педагогом моих детей, воспитывал моего сына и дочь в мудрости, читал им басни и мысли древних мудрецов. Чем мы обидели тебя? Разве плохо тебе в нашем доме? Может, кто-то круто с тобой обошёлся?

— Я понимаю, госпожа, твоё недоумение, — тихо произнёс Петроний. — Прости, если оскорбил тебя словом. В твоём доме у меня есть крыша над головой, еда и вино. Но я всегда был рабом. Прежде, чем дух мой отправится в царство Плутона, я хотел бы обрести то, чего не имел никогда — свободу.

Лавиния помолчала, задумавшись.

— Но что есть «свобода», старец? — спросила женщина. — Куда ты пойдёшь? Как распорядишься своей свободой? Стоит ли она того? Останься — и живи с почётом и уважением…

Старец молчал, опустив взгляд.

Госпожа Лавиния вздохнула.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Мне жаль, Петроний. Но, если ты решил — господин освободит тебя.

Никогда ещё Лавиния не видела такой радости в глазах своего слуги, которая появилась после её слов.

— Благодарю тебя, о госпожа! Пусть благословят тебя боги!

За обеденной трапезой, возлежа на кушетке, Лавиния решила поговорить с супругом о старом Петронии.

— Кассий, выполни просьбу своей любимой жены, — с улыбкой начала Лавиния.

— Чего желает моя прекрасная супруга, взгляд которой подобен взгляду самой Венеры? — ответил Кассий, накладывая в тарелку сардины и салат.

— Обещай мне, что не откажешь, — игриво взглянув на мужа, произнесла Лавиния.

— Клянусь Юпитером и Юноной! Говори же, не терзай меня любопытством.

Женщина сделала глоток вина.

— Наш раб Петроний. Грек. Помнишь?

— Да, — ответил Кассий, набивая рот салатом. — Старик-педагог. А чем он привлёк твоё внимание, Лавиния?

— Хочу просить тебя о нём, господин, — ласковым голосом произнесла женщина. — Он стар и болен. Просьба моя к тебе такова: отпусти его на остров, что посреди Тибра, в храм Эскулапа.

Кассий перестал жевать и посмотрел на супругу.

— Но всякий раб, попадая в храм Эскулапа-целителя, становится свободным.

Лавиния улыбнулась.

— В этом и есть моя просьба, господин мой.

Задумавшись, патриций отпил из кубка.

— Ты поклялся Юпитером и Юноной… — вкрадчиво прошептала женщина.

Кассий вздохнул.

— Ну, будь по-твоему, — взмахнул рукой супруг. — Какое дело мне до дряхлого раба. За него на рынке не дадут и двадцати денариев. Пусть будет свободен. Хоть завтра.

На следующий день, вскоре после восхода солнца, Кассий собрал всю фамилию и всех рабов.

— Сегодня мы, Гай Флавий Кассий и Лавиния, оповещаем всех, что волей нашей, императора Рима Тита и по указу мудрейшего Божественного Клавдия даруем свободу нашему слуге Петронию из Сиракуз. Как свободный человек, наш бывший слуга решил направиться в храм Эскулапа. На то — его воля. Подойди к нам, Петроний.

Старик грек медленно подошёл к бывшим господам и встал на колени.

— Встань, Петроний из Сиракуз, — громко сказала госпожа Лавиния.

Старик медленно поднялся.

— В знак твоей свободы мы даруем тебе буллу. Это — знак твоего освобождения.

Хозяйка взяла в руки небольшой круглый бронзовый медальон на простой верёвке и надела его на шею Петрония.

— Теперь, о мудрый Петроний из Сиракуз, ты свободен. Завтра ты отправишься в храм Эскулапа. Кузнец Ферб сопроводит тебя.

Видевшие церемонию рабы громко захлопали в ладоши и огласили воздух радостными криками. Старик поклонился Кассию и Лавинии, а потом, повернувшись, радостно улыбнулся стоявшему в стороне другу Фербу. Кузнец взмахнул рукой в ответ…

Медленно, но верно работая вёслами, молодой кузнец Ферб направлял лодку к острову посреди реки Тибр, на котором высился величественным пантеоном храм бога-целителя. Вольноотпущенник Петроний сидел на корме, с грустью глядя на друга-дака, с которым ему предстояло вскоре проститься.

Когда лодка достигла острова, Ферб спрыгнул на берег и помог ступить на землю и старому Петронию. На шее грека висела бронзовая булла — медальон, означавший его свободу.

— Что же, — сказал тихо кузнец. — Пора проститься, мудрый Петроний.

Старый грек вздохнул.

— Искусный Ферб, — с грустью ответил Петроний, — радость моей свободы омрачает лишь расставание с тобою.

Друзья обнялись.

— Вряд ли господа позволят мне навещать тебя, — вздохнул кузнец. — Что останется мне от тебя, старец, кроме твоих историй и басен?..

— Друг мой Ферб, — улыбнулся грек. — В бывшем жилище моём найдёшь ты свитки с моими мыслями и сочинениями.

— Как? — удивлённо воскликнул Ферб. — Ты не взял свитки с собою? Мне известно, как ты ими дорожишь!

Старик коснулся плеча кузнеца.

— Я оставил пергаменты для тебя, мой друг, — тихо сказал Петроний. — Надеюсь, ты не разучился читать по-латыни?

— Я помню, друг мой! Но если господин узнает, что раб-варвар владеет грамотой и что ты меня ей обучил, он отсечёт голову мне и прикажет сделать то же с тобою! — рассмеялся Ферб. — И не посмотрит, что ты теперь свободен!

Грек-вольноотпущенник и раб-варвар, посмеявшись, обнялись в последний раз.

— Хочу сказать тебе, Петроний, — произнёс уверенно кузнец. — Я также намерен стать свободным. Я стану гладиатором. И обрету свою свободу в честном бою на арене.

— А если вместо свободы ты обретёшь смерть? — с грустью в голосе спросил старый грек.

— Значит, на то воля богов, — ответил Ферб. — Но то, что человек должен свершить сам, боги не сделают за него. Ты учил меня этому, так ведь?

Петроний улыбнулся.

— Ступай, Ферб из Дакии, — тихо сказал старец. — Я научил тебя всему, что мог. Далее судьба твоя в руках твоих. Прощай.

— Прощай, мудрый Петроний. Прощай навсегда.

Молодой раб сел в лодку и поплыл к другому берегу.

Проводив лодку кузнеца взглядом, Петроний вздохнул, коснулся морщинистой рукой медальона, повернулся и медленно направился к храму.

Книдий, молодой врачеватель при храме Эскулапа, вошёл в покои своего учителя Юлия.

— Разреши, учитель, задать тебе вопрос, — начал Книдий. — Я столкнулся с некоторым затруднением при беседе с больным по имени Петроний. Он прибыл сегодня в храм.

— Что затруднило тебя, Книдий? — спросил седовласый Юлий, сидя за большим столом и изучая какой-то пергамент.

— Этот старик мне показался, — с сомнением в голосе ответил ученик, — блаженным. Сумасшедшим.

Юлий оторвался от своего пергамента и посмотрел на молодого медика.

— Чем же этот старец вызвал у тебя такие подозрения?

— Утром я спросил его, что беспокоит его, — отвечал Книдий. — Он, однако, ответил мне с улыбкой, что у него всё хорошо. Потом попросил не беспокоить его. Мне показалось странным, учитель, что дряхлого старика не заботят никакие страдания тела…

Юлий встал и подошёл к ученику.

— Ты ещё очень молод, Книдий. Этот человек не болен. А если и болен, то болезнь его именуется счастьем.

— Не понял тебя, учитель, — недоуменно пролепетал медик-ученик.

— Я видел старика издали, — пояснил Юлий, глядя в окно. — На груди его булла, которую он бережно лелеет. Он был рабом, а стал свободен. Это и есть причина его счастья.

Пожилой медик посмотрел на молодого.

— Не беспокой его до завтрашнего рассвета, — распорядился Юлий. — Иногда человеку нужно совсем немногое. Пусть насладится своей свободой.

На утро следующего дня молодой лекарь Книдий вошёл в комнату, отведённую для прибывшего накануне старца. В маленькое окно проникал яркий свет утреннего солнца. Слышалось пение птиц.

Петроний лежал на своём скромном ложе, не шелохнувшись. Юный врач подошёл и коснулся плеча старика. И понял, что кожа его холодна.

Старец не дышал. И сердце его не билось.

Рука Петрония, бывшего раба из Сиракуз, сжимала крепко бронзовый медальон, а на лице старика застыла благостная улыбка.

3-6 июля 2010 г.

Красный берег

Посвящается всем жертвам нацизма

и обычной жестокости человеческой души

Белоруссия, деревня Красный Берег, 1941 г.,

оккупированная территория

В маленьком классе деревенской школы шёл урок. Обычный урок арифметики: пожилой учитель Александр Георгиевич, как обычно, писал мелом на чёрной крашеной доске арифметические задачки для своих ребятишек. Только вот обычно уроки в четвёртом «А» классе проходили весело. Но теперь всё изменилось. Совсем недавно, в июне, началась война.

Что такое война? Многие ребята задавали этот вопрос пожилому учителю тогда, двадцать второго июня, когда взрослые выбегали из своих домов, слыша по радио это страшное слово. Дети не знали, чего ждать и чего бояться. Для ребят «война» так и оставалась просто чем-то, чего надо бояться так, как боятся Кощея Бессмертного, слушая сказки у горящей печки. Но в отличие от четвероклассников, Александр Георгиевич, седой, слегка сутуловатый учитель с добрыми серыми глазами, знал, что на самом деле есть война…

На фронт почти сразу ушли все мужчины и юноши — все, кто мог держать в руках оружие. Остались только женщины, дети и старики. Прошло совсем немного времени — и вскоре война пришла и в Красный Берег. Враг был силён, и красноармейцы были вынуждены отступить без боя. Тогда дети увидели сами, кто принёс им войну.

Когда фашисты вошли в деревню, некому было защищать стариков и детей. Солдаты в серой форме говорили на непонятном языке, веселились, пьянствовали и делали всё, что хотели. В первую ночь немцы врывались в дома, избивали стариков и женщин, уносили с собой всё, что могли унести. Тех, у кого находили красный советский партбилет, выводили и расстреливали прямо во дворе своего дома.

На утро следующего дня фашисты согнали всех жителей деревни на площадку перед домом председателя колхоза. Капитан вермахта Ульрих Тауб, немецкий офицер в строгой выглаженной тёмно-серой форме, круглых очках и с железным крестом у чёрного воротника, объявил, что деревня переходит под его контроль. Два солдата с короткими автоматами вывели из деревянного дома председателя. Кузьму Петровича, плечистого кудрявого мужчину, которого уважала вся деревня, было не узнать: белая рубашка на нём была порвана и испачкана грязью, под правым глазом виднелся большой кровоподтёк, а у свежей раны на лбу запеклась кровь. Немец в круглых очках подошёл к председателю, презрительно окинул его надменным взглядом и задал какой-то вопрос. Кузьма Петрович рассмеялся громко и плюнул фашисту в лицо. Тогда офицер прокричал что-то по-немецки, резко выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в председателя…

Так и дети тоже узнали, что такое война.

И всё же школьный учитель Александр Георгиевич, как обычно первого сентября, начал новый учебный год для своих четвероклашек. Александр, будучи до революции православным священником, верил, что детям будет легче, если они будут вместе в это трудное время — вместе друг с другом и со своим учителем. Ведь кто-то из ребят остался совсем один…

Сейчас шёл урок арифметики. Пожилой учитель писал скрипучим мелом на чёрной доске арифметические примеры, но думал он о другом.

Витя, светловолосый голубоглазый мальчишка со смешными веснушками на носу, сидел, опустив голову, на третьей парте в ряду у старого окна. Александр Георгиевич жалел этого мальчишку больше остальных детей. Десятилетний Витя потерял всех своих родных: его мать умерла три года назад, отец ушёл на фронт. А сестру недавно забрали немцы.

В тот день в деревню приехала большая крытая брезентом грузовая машина с медицинским крестом на бело-красном фоне. У детей из второго и третьего классов немецкие врачи взяли кровь на какой-то анализ. Когда анализы были готовы, женщина из медицинской службы СС — очевидно, главная здесь — скомандовала солдатам: «Всех с первой группой крови — в машину. Остальных детей обследуем в следующий раз». Нескольких семи- и восьмилетних мальчишек и девчонок фашисты забрали прямо из школьных классов. Среди них была и Маша, сестра Вити.

У четвёртого «А» в это время тоже шёл урок. Витя увидел из окна, как немцы выводят из школы ребят и сажают их в машину с крестом. Мальчик выскочил на улицу и попытался подбежать к сестре, которую солдат в каске и с автоматом уже подсаживал в кузов грузовика.

— Маша! Маша! — громко кричал мальчишка, бежав, спотыкаясь, к немецкому грузовику. — Не трогайте её! Куда?..

До машины Витя не добежал — один из солдат схватил его за шиворот и кинул на землю. Мальчик упал, ударившись лбом о камень, но попытался подняться, сквозь слёзы крича имя сестры. Тогда солдат громко проорал что-то по-немецки и изо всех сил ударил Витю прикладом по спине. Мальчишка снова упал лицом в пыль, чувствуя сильную боль: фашист наступил ему сапогом на спину, намертво прижав к земле.

Так Машу увезли, и Витя остался совсем один. Александр Георгиевич забрал парнишку к себе. Учитель, как мог, старался разговорить Витю, но тот почти всё время молчал. О чём думал и что переживал маленький одинокий человек — знал только один Бог…

— Так, ребята, — произнёс Александр Георгиевич. — Завтра будет проверочная работа. На первый урок никому не опаздывать.

Неожиданно деревянная дверь в класс распахнулась от резкого удара. Несколько сидящих за партами девочек вздрогнули от неожиданности. Вошли двое: немецкий солдат с автоматом и бывший местный бездельник Степан. Последний, как только пришли немцы, нацепил на себя старый чёрный пиджак и попросился в полицаи.

— Дядя Саша, — надменно произнёс Степан, изо всех сил стараясь вывернуться так, чтобы учитель видел повязку полицая на рукаве пиджака. — Господин капитан приказал привести тебя к нему. Беседовать с тобой будет.

— Я ещё не закончил урок, — тихо, но уверенно ответил Александр Георгиевич.

Степан замялся, но, желая казаться значительным, повысил голос.

— Господина капитана, да и меня, это не волнует. Пойдём по-хорошему.

В подтверждение слов полицая солдат нетерпеливо махнул автоматом:

— Шнель!

Видя, что дети напуганы, учитель кивнул.

— Спокойно, ребята. Тамара Петровна проведёт у вас грамматику. Завтра готовьтесь к проверочной. — Александр посмотрел на немца и полицая. — Я иду.

Учителя привели к дому, где разместился капитан вермахта Тауб. Полицай Степан открыл скрипучую деревянную дверь и пропустил вперёд Александра Георгиевича. Учитель вошёл в избу. За столом сидел сам Тауб. Рядом с капитаном стоял офицер помладше, широкоплечий и высокий обер-лейтенант, которому на вид было не более двадцати пяти. На поясе младшего офицера справа были закреплены ножны с небольшим кортиком — такой Александр видел у немца впервые.

Капитан с железным крестом взмахом руки велел солдату и полицаю выйти. Те подчинились.

— Мартин, будешь переводить, — не поднимая взгляда, по-немецки обратился капитан к стоящему рядом обер-лейтенанту. — Пусть сядет. Скажи ему, что я — капитан Ульрих Тауб, комендант деревни.

Обер-лейтенант не успел ничего произнести. Услышав слова капитана, русский учитель сел на стоящую у деревянного стола табуретку и ответил Таубу на немецком:

— Я понял вас, герр капитан.

— Говоришь по-немецки? — несколько удивился старший офицер, внимательно посмотрев на пожилого седого русского поверх очков.

— Воевал в первую германскую, в четырнадцатом. В Австрии, — ответил учитель.

— А, старый противник, — с полуулыбкой отреагировал капитан, откинувшись на спинку стула. — Но твоё произношение — почти без акцента. Разведчик?

— Нет, служил я простым солдатом. До войны изучал языки в семинарии, — ответил Александр.

Стоящий у стола обер-лейтенант Мартин Клаус сложил руки на груди и ухмыльнулся:

— Так ты поп, что ли?

— Священник, — тихо ответил Александр Георгиевич. — До революции был священником.

— Конечно, — продолжал ухмыляться обер-лейтенант. — Теперь ты учитель. Кто же позволит тебе служить в церкви? Коммунисты?

— Тише, Мартин, — поднял руку Тауб. — Александр, я позвал вас, чтобы поговорить. Насколько вам известно, староста вашей деревни отказался с нами сотрудничать. Потому — по закону военного времени — он был казнён. Это, однако, крайняя мера. Насилие для нас — не самоцель. Считаю нужным пояснить истинную причину наших действий и политику великого Рейха.

Капитан окинул старика оценивающим взглядом. Учитель молчал.

— Наша миссия здесь — на территории Белоруссии — освобождение населения, порабощённого советской властью, — продолжал капитан Тауб. — Вы, Александр, как человек образованный, должны понимать это со всей ясностью. Русский коммунизм поработил белорусов, украинцев и десятки других народов, лишив их права на выбор своего исторического пути. И сейчас мы, армия великого германского Рейха, вняв призыву нашего фюрера, предлагаем вам освобождение от красного рабства. Но нам нужно также, чтобы вы были лояльны к новому порядку. Тем, кто согласится на сотрудничество с нами, мы обещаем достойную жизнь. А тем, кто станет сопротивляться… — Офицер встал из-за стола. — Впрочем, вы всё видели сами. Поймите меня правильно: я не хочу на вас давить. Знаю, в деревне все вас уважают. Александр, нам необходима ваша помощь. Поговорите с сельчанами. Убедите их в том, что мы не враги белорусскому народу. Мы — враги советской власти, поработившей народ Белоруссии и Украины. Короче говоря, я предлагаю вам провести беседу на сельском сходе. Думаю, священнику поговорить со своей паствой несложно.

Старик сидел, опустив голову.

— Вы можете подумать, если хотите, святой отец, — мягко произнёс капитан, подходя к Александру справа. — Недолго.

Русский учитель посмотрел на ухмыляющегося молодого обер-лейтенанта, а потом — на Тауба, ответив ему:

— Герр капитан, я не могу сделать то, что вы требуете.

Ухмылка на лице стоящего у стола младшего офицера сменилась выражением явной агрессии. Капитан Тауб медленно обошёл сзади сидящего на табуретке Александра и, наклонившись, тихим, но напряжённым голосом спросил у русского:

— Почему, святой отец?

— Потому что вы принесли на эту землю боль и смерть, — ответил бывший священник.

Офицер в очках медленно выпрямился и, заложив руки за спину, сделал два шага к обер-лейтенанту.

— Неужели, святой отец, — со злостью процедил Тауб, — неужели одна проповедь может иметь для тебя большую ценность, чем вся твоя жизнь? Я не требую ничего невозможного — просто убеди своих односельчан не сопротивляться. Даю тебе ещё один шанс. Соглашайся.

Пожилой учитель молчал.

— Не упрямься, поп, — насмешливо произнёс обер-лейтенант Клаус. — И не надо злоупотреблять великодушием господина капитана. В отличие от него, я могу пустить тебе пулю в лоб прямо здесь и сейчас. Ну же, прими решение, старик!

Александр Георгиевич поднял глаза и внимательно посмотрел на угрожающего ему молодого нациста.

— На всё воля Божья, — ответил бывший священник.

Капитан Тауб сделал один резкий шаг к столу и, что было силы, ударил по нему кулаком:

— «Воля Божья»?! Воля Бога?! — проорал старший офицер. — Какого Бога?! Какого Бога, скажи мне, поп в отставке?!

— Бога Единого, — коротко ответил Александр.

Капитан сел на свой стул.

— Что ж. Хорошо, — продолжил Тауб спокойно, как ни в чём не бывало поправив очки. — Скажи мне, отец Александр, по-твоему, Бог есть только по той причине, что ты в Него веришь? Или есть иные, более веские причины того, что Он действительно существует?

— Да, герр капитан, — ответил сельский учитель. — Будучи священником, я видел чудеса. Много чудес.

Обер-лейтенант Клаус зло ухмыльнулся.

— Ты узрел, как Он обращает воду в вино или оживляет мёртвых? — насмешливо задал вопрос капитан Тауб.

— Нет, — серьёзно ответил Александр. — Я видел, как рождается ребёнок. Видел, как вор отдаёт награбленное. Видел, как раскаивается убийца. Это — настоящие чудеса, творимые Им.

Неожиданно обер-лейтенант выхватил из своей кобуры пистолет.

— Последним узренным тобой чудом будет пуля, которая вышибет твои фанатичные мозги! — почти крикнул Клаус.

— Тихо! — оборвал подчинённого капитан. — Я веду допрос, обер-лейтенант Клаус.

Младший офицер нехотя кивнул и спрятал оружие обратно в кобуру.

— Святой отец, — продолжил капитан Тауб. — Давайте поговорим с вами как здравомыслящие люди. Вы человек в возрасте и застали то время, когда коммунисты ещё не успели сжечь все неугодные им книги. Вы учились в духовной семинарии. Читали ли вы труды великого философа Фридриха Ницше? Напомню вам, что этот великий германский гений доказал одну простую вещь: Бог умер.

— Такова была вера этого безбожника, — ответил твёрдо священник. — Он сам уверовал в своё безумие. Я сочувствую Ницше, герр капитан.

Тауб внимательно посмотрел на допрашиваемого, потом вздохнул и произнёс:

— Вас, святой отец, исправит только могила. Что ж. Сейчас вы можете идти. Мы ещё побеседуем с вами. Позже.

Под удивлённым взглядом младшего офицера русский встал с табуретки и вышел.

— Но герр капитан?.. — с растерянным возмущением начал было Клаус.

— Молчать и слушать меня, — резко поднялся со стула старший офицер. — Обер-лейтенант Мартин Клаус. Вам необходимо понять одно: я снисходителен к вам только по той причине, что ты, Мартин, мой племянник. Но и это не даёт тебе права перебивать старшего по званию офицера. Ты меня понял, обер-лейтенант?

— Да, герр капитан, — опешил молодой подчинённый. — Прости, дядя. Но этот русский поп просто вывел меня из себя. Вдобавок ты его отпустил. Пойми — он опаснее всех коммунистов и партизан вместе взятых. Воевал. Знает немецкий. Вдобавок этот святоша учит детей в школе. Чему он там поучает маленьких русских поросят? Верить в Бога? Ненавидеть нас? Ненавидеть фюрера?

— Что предлагаешь, Мартин? — спросил Тауб, снова садясь за стол.

— Священника необходимо немедленно казнить, — с уверенностью ответил Клаус.

Капитан взглянул на обер-лейтенанта и усмехнулся:

— Ты слишком молод и горяч, племянник. Его нельзя просто взять и расстрелять. Если советского председателя кто-то да недолюбливал, то священника уважают в деревне практически все. Я разговаривал с полицаями из местных. Никто про школьного учителя ни слова плохого не сказал. А если его взять и убрать — будут волнения. У нас здесь пока очень мало сил. И если начнутся действительно серьёзные беспорядки — мы потерпим поражение. Как минимум нам необходимо дождаться, пока в деревню прибудет отряд СС гауптштурмфюрера Краузе. Тогда у нас будет достаточно сил для любого противодействия и местным, и партизанам. Помни, племянник: чтобы одержать победу, необходимо мыслить стратегически. А этого попа пока оставь в покое. Что касается твоих опасений насчёт его преподавания в школе — пусть на его уроках постоянно присутствует какой-нибудь штабс-ефрейтор и контролирует, чтобы учитель не вёл никакой пропаганды против нас. Приказ понятен, обер-лейтенант?

— Так точно, — ответил Клаус. — Что это за страна, где за каждую вшивую деревеньку надо бороться, как за крепость. Проклятые варвары…

Сидя за столом, капитан вермахта Ульрих Тауб писал. Это было письмо. И то, о чём он писал, касалось только двоих.

«Здравствуй, дорогая Марта. Пишет тебе твой Ульрих. Прежде всего, хотел бы в ответном твоём письме узнать, как твоё здоровье и как тебе живётся в Кёльне. В прошлом письме от тебя были только общие фразы, имеющие цель, очевидно, лишь успокоить меня. Пойми, моя любимая супруга, я очень беспокоюсь за тебя. В Вене — и в Австрии вообще — сейчас беспокойно. Знаю, что Вена — твой дом, и сожалею, что вынужден был заставить тебя уехать в Германию. Но в Австрии гестаповцы устроили чистки, в том числе среди людей, абсолютно преданных Рейху и фюреру. Я всегда был верен своей стране. Но в Вене у меня много личных врагов, которые могут оклеветать и меня, и тебя заодно. Потому я и решил защитить тебя, на время перевезя в Кёльн. Там у меня есть друзья, которые при необходимости смогут уберечь тебя, моя дорогая супруга, от гестаповских ищеек. Надеюсь, ты разделяешь мою обеспокоенность.

Дорогая Марта, я очень сожалею, что в эти трудные дни не могу быть рядом с тобою. Моя Родина призвала меня снова. Я — воин и обязан служить своей Родине — Великой Германии и Рейху. Как и тогда, в 1914-м, я внял призыву своей страны и направился защищать её интересы на фронте.

Прости меня, любимая, что не сказал тебе лично об одной важной вещи. Когда ты разговаривала с моим другом майором-медиком Кольбе, он сообщил тебе неправду касательно состояния моего здоровья. Если помнишь, ты просила Кольбе выписать для медицинской комиссии справку о том, что я не годен для военной службы по причине полученной мной в 1916-м контузии. Кольбе сказал тебе тогда, что состояние моего здоровья не препятствует моей службе на фронте. Он солгал. Он солгал тебе — по моей просьбе. На самом деле доктор мог легко выписать мне справку об увольнении в запас по состоянию здоровья. Но я не смог, Марта. Прости, моя дорогая Марта, но — я нужен моей стране и не могу отсиживаться в тылу, когда другие воины Рейха проливают кровь во имя славы Германии. Я солдат и моё место на фронте. Если можешь, прости меня.

Я снова на войне, милая Марта. Мы в России. Воюем с красной заразой. Каждый день фронт продвигается на несколько километров в глубь этой страны. Однако… Хочу предупредить тебя, любимая, что мои сокровенные мысли предназначены только для тебя — и ни для кого иного. Меня стали терзать сомнения, которых раньше не было. Эти русские дерутся как сумасшедшие. Они умирают так безрассудно, будто уверены, что в следующую минуту воскреснут и снова ринутся в бой против нас. Таких варваров я не видел нигде и никогда.

Мы сейчас стоим в одной маленькой белорусской деревушке. Поддерживать порядок здесь крайне сложно. Местный староста даже под угрозой смерти отказался подчиниться. Когда перед ним щёлкнул затвор пистолета — он смеялся, как безумный… Именно тогда я впервые усомнился в том, что мы правильно поступили, вторгнувшись в Россию. Нет, милая Марта, я верю в гений фюрера, но… Но я сомневаюсь…»

От письма капитана Тауба отвлёк стук в дверь. Ульрих торопливо сложил лист бумаги вдвое и положил неоконченное письмо в ящик стола.

— Войдите.

Дверь избы со скрипом открылась и в помещение вошла высокая женщина в тёмно-серой форме вспомогательных служб СС. Белокурая голубоглазая медичка подняла правую руку в приветствии:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер, — ответил капитан Тауб. — Отряд гауптштурмфюрера Краузе уже в деревне, фрау?

— Никак нет, герр капитан, — учтиво произнесла эсэсовка. — Позвольте представиться: оберхельферин Грета Шварцман, медицинская служба. Я и пятеро моих подчинённых прибыли в деревню ранее корпуса Краузе.

На лице Тауба отразилось удивление.

— Присаживайтесь, фрау Шварцман. Кое-что припоминаю. Если не ошибаюсь, вы уже приезжали в эту деревню несколько дней назад с командой своих медиков. Я в тот день выезжал в штаб фронта, потому мы разминулись. Так с какой целью вы и ваши люди прибыли в деревню, фрау?

Женщина села за рабочий стол напротив Тауба.

— У нас достаточно специфическая задача, герр капитан. Наши передовые части на линии фронта терпят большой урон. В том числе много раненых с большой потерей крови. Доноров не хватает.

— И вы планируете найти этих доноров здесь? Хотите принудить русских сдавать кровь для солдат Рейха? — задумчиво спросил Тауб. — Видите ли, ситуация в деревне нестабильна. Если ещё и принудить жителей к сдаче крови…

— Мы возьмём кровь у тех, кого можно особо и не спрашивать, — ответила, недобро усмехнувшись, Шварцман. — У детей.

Тауб снял очки и с сомнением взглянул на медичку:

— Считаете это необходимым, фрау?

— Разумеется, — уверенно ответила нацистка. — Это приказ, который мне надлежит выполнять. Если у вас есть основания мне не доверять, герр Тауб, вы можете связаться с Краузе, он подтвердит…

— Нет, — учтиво перебил собеседницу офицер, надевая круглые очки, — нет, фрау. В этом нет необходимости. Выполняйте ваш приказ.

— Благодарю, герр капитан, — немка встала и сделала пару шагов в сторону выхода.

— Постойте, фрау Шварцман, — остановил её Тауб. — В чём именно будет состоять ваша деятельность?

— Для начала мы обследуем местных детей семи-одиннадцати лет на группу крови. Лица с первой группой крови — универсальные доноры, то есть их кровь подходит для переливания всем людям, с любой групповой принадлежностью. Детей с первой группой мы и отберём для взятия крови.

— Понятно, — задумчиво произнёс капитан. — Ещё один вопрос, фрау Грета. Много ли крови можно взять у ребёнка? Я не медик, конечно, но… У ребёнка крови, кажется, не так уж много, чтобы…

Стоящая у двери женщина в серой униформе холодно улыбнулась:

— Обычно мы забираем всю кровь. До последней капли. Пусть хотя бы так эти люди второго сорта послужат великому Рейху.

Сегодня уроки Александра Георгиевича проходили в присутствии младшего немецкого офицера — штабс-ефрейтора. В начале первого урока широколицый усатый немец принёс небольшой портрет какого-то незнакомого детям человека с маленькими усиками и зачёсанными налево жидкими волосами. Солдат встал на стул и повесил портрет на гвоздь над классной доской.

— Переведи своим поросятам: это Адольф Гитлер, наш фюрер, — сказал штабс-ефрейтор учителю, с гордой улыбкой тыкая пальцем в изображение. — Пусть знают, кто принёс им свободу!

Только после этого немец разрешил начать урок.

Александр Георгиевич старался вести занятия с ребятами как раньше, но это было трудно: немецкий надзиратель постоянно сидел на стуле у входа в класс, положив ноги в сапогах на первую парту и что-то нажёвывая. Потом штабс-ефрейтор раздобыл ещё и полбутылки самогона.

На середине третьего урока захмелевший фашист заявил, что ему надоели занятия.

— Какая у вас тут скукотища! А ну-ка, герр учитель, пусть твои щенки сделают что-нибудь стоящее… Во! — Немец сбросил ноги в сапогах на пол и встал. — Пусть они хором повторяют: «Я люблю Германию». Ну, щенки, давайте хором: «Я люблю Германию», «Я люблю Германию»!

Не желая перечить пьяному фашисту, Александр Георгиевич решил выполнить его прихоть.

— Ребята, повторяйте все вместе: «Ихь либе Дойчланд»…

— Ихь либе Дойчланд, — хором произнесли дети.

— Ещё давай! — крикнул по-немецки штабс-ефрейтор. — Громче!

Дети ещё несколько раз повторили непонятную для них фразу. Немец рассмеялся, размахивая руками как дирижёр.

— У меня собственный хор поросят! Ха-ха! Ха-ха…

Потом улыбка вдруг исчезла с его пьяной физиономии. Очевидно, штабс-ефрейтор увидел, что бутылка с самогоном опустела.

— Всё равно скучно с вами… Я сейчас… Ждать меня здесь!.. Хор поросят… Чёрт бы вас…

Фашист, шатаясь, вышел из класса. Дети молчали.

— Спокойно, ребята, — попытался успокоить учеников Александр. — Он не будет тут всё время. Ничего страшного не случится…

Неожиданно Витя, сидевший за третьей партой, встал со своего места и подошёл к доске.

— Витя… — непонимающе произнёс учитель.

Белобрысый мальчишка быстро встал на стоявший перед классной доской стул и сорвал портрет Гитлера со стены. Фотография фюрера в простой рамке упала на пол.

— Витя! Нет! — крикнул учитель, поднимая портрет с пола.

Александр снял мальчика со стула, встал на стул сам и быстро повесил рамку на гвоздь. Но учитель не сразу заметил, что при падении из рамки выпало и разбилось стекло…

Дверь распахнулась и в класс ввалился пьяный штабс-ефрейтор с полной бутылкой самогона в руке. Наступив сапогом на осколки стекла, немец поднял голову и посмотрел на портрет Гитлера.

— Вы чего — уронили?! — нахмурился усатый фашист, ставя бутылку на пол. — Ну, сейчас… Уронить фюрера… Я сейчас позову обер-лейтенанта! Он вам покажет… покажет!.. Стадо свиней!

Немец снова вышел.

Александр Георгиевич опустился на корточки перед учеником и крепко взял Витю за плечи.

— Витя, смотри на меня, — строго сказал учитель. — Если офицер спросит тебя о портрете, скажешь, что он висел криво и я хотел его поправить. Понял? Скажешь, что я. Ты меня понял?!

— Ненавижу, — тихо прошептал мальчик, опустив голову. — Ненавижу их…

— Нет! Нельзя! Нельзя ненавидеть, слышишь? — учитель почти тряхнул Витю за плечи. — Нужно молиться и верить! Ненавидеть — нельзя!

— Нет…

Дверь снова распахнулась, и в учебный класс вошёл обер-лейтенант Мартин Клаус, а вслед за ним — выпивший усатый надзиратель.

— Вот, герр обер-лейтенант, — заплетающимся языком промямлил штабс-ефрейтор, указывая на осколки стекла на полу. — Рамку разбили…

— Вижу, — ответил офицер с кортиком и бросил усатому пренебрежительно: — А ты, пьянь, пшёл вон отсюда. Сам разберусь.

— Слушаюсь…

Попятившись, надзиратель покинул класс.

— Ну, — Клаус присел на корточки и посмотрел с улыбкой на стоящего у доски светловолосого мальчишку. — Это ведь ты сделал?

— Нет, — ответил офицеру по-немецки Александр, сделав шаг вперёд. — Это я, герр обер-лейтенант, хотел поправить портрет, но он сорвался…

Молодой нацист зло взглянул на старика-учителя.

— Ты за дурака меня держишь, поп? — процедил Клаус. — Ты пастве своей сказки рассказывать будешь! А мне тут всё понятно.

Обер-лейтенант посмотрел снова на Витю и начал говорить с ним по-русски.

— Ты хотел сорвать фото, мальчик?

— Нет, — тихо ответил Витя, не глядя на немца. — Я хотел поправить…

— Врёшь, — вздохнул Клаус. — Боишься. Потому врёшь.

— Не вру, — шмыгнул носом паренёк. — Не вру. Ихь либе Дойчланд…

— Что ты сказал? — удивлённо спросил обер-лейтенант по-русски. — Повторить.

— Ихь либе Дойчланд…

Фашист рассмеялся, похлопав Витю по плечу.

— Молодец! Вот, — обратился он к классу, — пример берите! Мальчик любит Германию. Молодец! Конфету хочешь?

— Нет, — тихо ответил Витя, не поднимая глаз.

— Нет? — удивился обер-лейтенант. — А чего хочешь?

Мальчик посмотрел на офицера.

— Хочу знать, где Маша…

— Маша? А кто эта Маша? — спросил с интересом немец.

— Моя сестра. Её на машине с крестом увезли…

— А, — кивнул Клаус, поправив фуражку. — Медики, значит, увезли. Что же. Жалко — ничем не могу помочь. Нет больше твоей Маши.

Витя посмотрел на фашиста. По покрасневшим щекам мальчика потекли слёзы.

— Мне знакомый врач рассказал, — продолжил Клаус нейтральным тоном. — У твоей сестры возьмут кровь, чтобы отдать её нашим раненым солдатам. Врач сказал, как он это сделает. Твою сестру подвесят под мышки, потом сделают несколько надрезов на пятках. И станут ждать, пока вся кровь не вытечет. Так что сестру ты больше не увидишь. Но её кровь нужна Германии. А ты же любишь Германию?

Класс молчал. Лицо Вити вдруг стало бледным. Мальчик моргнул. Из глаз его выкатилась одна-единственная слеза.

— А как я могу быть нужен Германии? — тихо спросил у немца Витя.

Обер-лейтенант рассмеялся.

— А ты нравишься мне, мальчик! Нравишься… Проси, чего хочешь.

Витя заметил, что к поясу обер-лейтенанта прикреплены ножны с коротким кортиком.

— Можно подержать? — спросил вдруг мальчишка.

— Кортик? — переспросил немец. — Это награда моего отца. Он тоже был солдатом. Героем. Подержать хочешь? Ну, такому хорошему мальчику могу и разрешить.

Обер-лейтенант достал блестящий двадцатисантиметровый клинок из ножен и протянул его Вите.

— Держи аккуратно только.

Витя осторожно взял кортик за рукоятку и посмотрел на блестящее лезвие.

— Ихь либе Дойчланд, — тихо прошептал мальчик.

— Ну, довольно. Посмотрел и хватит, — сказал Клаус, протягивая руку, чтобы забрать клинок. Офицер взялся за край рукоятки кортика — но с удивлением понял, что русский мальчишка не отпускает эфес.

Мартин посмотрел на мальчика: лицо Вити было мертвенно-бледным, а глаза полны ярости.

— Что?..

Обер-лейтенант не успел договорить — светловолосый мальчишка неожиданно что было силы схватился за рукоятку кортика ещё и левой рукой и направил лезвие прямо в грудь немца. Резкое движение детских рук — и острый клинок вошёл в сердце обер-лейтенанта вермахта.

Девочки из класса вскрикнули.

Ошеломлённый смертельно раненый офицер круглыми от удивления глазами посмотрел на кортик, а потом — на искажённое ненавистью лицо маленького мальчика.

— Будь ты… проклят… — поперхнувшись кровью, прошептал Клаус.

Немец захрипел и, закрыв глаза, стал медленно оседать вниз, а потом камнем рухнул на деревянный пол. Кортик остался в руке мальчика.

Оправившись от шока, Александр подбежал к неподвижно застывшему Вите.

— Что же ты наделал? Что ты натворил?.. — тихо произнёс седой учитель. — Сядь. Сядь на место. Когда придут немцы, все скажете, что это сделал я. Поняли?

Но Витя не успел сесть. В класс вернулся усатый штабс-ефрейтор:

— Герр обер-лейтенант, разрешите…

Пьяный немец увидел лежащего на полу Клауса и стоящего рядом мальчишку с веснушками, который держал в руке окровавленный кортик. Моментально протрезвевший штабс-ефрейтор попятился назад.

— Стоять на месте! — заикаясь, немец поднял автомат, с торопливой растерянностью передёрнув затвор.

Дети испуганно попрятались под парты. Александр схватил Витю и завёл себе за спину, ожидая, что немец будет стрелять.

Фашист, однако, продолжил пятиться назад, пока не споткнулся о порог. Тогда штабс-ефрейтор буквально вылетел из класса и побежал по коридору.

Учитель выхватил из рук мальчика окровавленный кортик.

Через минуту в класс быстрым шагом вошёл капитан Тауб.

— Мартин, — офицер остановился как вкопанный, увидев на полу тело обер-лейтенанта Клауса. — Мартин… Мартин!

Капитан упал на колени перед убитым племянником.

— Мартин! Как же так?..

Затем Тауб поднял глаза и взглядом, полным ярости, посмотрел на учителя и дрожащего за его спиной светловолосого мальчишку.

— Кто? Кто… это сделал? — офицер резко поднялся с пола. — Кто?!

— Я! — почти крикнул седой учитель. — Я! Это я, капитан.

Тауб выхватил из кобуры пистолет и приставил его ко лбу Александра.

— Молись своему Богу, поп…

Дети закричали. Витя крепче схватился за руку учителя.

— Не надо, — едва слышно прошептал Александр. — Не надо.

Тауб зло оскалился.

— Что, святой отец, — произнёс капитан сквозь стиснутые зубы, — святые тоже боятся умирать? А я думал, они рады встретиться со своим обожаемым Богом в Царствии Его…

Александр тяжело сглотнул и закрыл глаза.

— Не надо, — прошептал учитель. — Не здесь. Только не здесь…

Немец побагровел от злости.

— «Не здесь»? «Не здесь»?! Не хочешь, чтобы это дети видели?.. Будь ты проклят, священник! — проревел капитан. — Даже сейчас ты заботишься о своих щенках! Будь ты проклят!..

В класс опасливо заглянул усатый штабс-ефрейтор.

— Герр Тауб, герр капитан… — пролепетал надзиратель. — Это мальчишка. Этот мальчишка…

Дрожащей рукой штабс-ефрейтор указал на Витю, стоящего за спиной старого учителя, ко лбу которого был приставлен пистолет. Капитан Тауб изменился в лице и удивлённо посмотрел на маленького мальчика, прячущегося за спиной старика. Опустив пистолет, офицер медленно, одной левой рукой вывел несопротивляющегося Витю из-за спины Александра.

— Ты умрёшь, — тихо проговорил капитан Тауб, посмотрев на мальчишку.

Фашист резко взмахнул рукой и с силой ударил наотмашь Витю по лицу. Мальчик упал на пол, не проронив ни звука.

— Вы все умрёте, — со злостью выдохнул капитан, яростно оглядев класс, и, повернувшись, крикнул в сторону коридора: — Лейтенант!

Через несколько минут немцы согнали всех жителей на окраину деревни, к старому сараю. Старики и женщины с ужасом увидели, как солдаты ведут к ним двадцать ребятишек и старика-учителя. Резким широким шагом рядом с ними шёл капитан Ульрих Тауб.

— Боже святый, — прошептала одна из женщин в толпе сельчан. — Детишек-то за что?..

Немецкий офицер резко остановился перед стоящими в кольце автоматчиков жителями деревни и заложил руки за спину. Взмахом руки капитан приказал вывести вперёд десятилетнего белобрысого мальчишку с веснушками. Один из солдат грубо вытолкнул Витю вперёд.

— Этот мальчишка, — громко произнёс капитан Тауб, — посмел поднять руку на германского офицера. Потому он и все его одноклассники будут казнены. Ефрейтор!

Капитан кивнул в сторону детей из четвёртого «А». Ефрейтор скомандовал — и пятеро солдат построились в ряд перед напуганными детьми и стали передёргивать затворы автоматов. В толпе послышались возмущённые крики и женский плач.

— Стой! — оттолкнув стоявшего рядом солдата, Александр сделал два шага к капитану. Солдат схватил старика за пиджак, но Тауб остановил подчинённого:

— Отставить!

Капитан медленно подошёл к Александру, не разжимая рук, сцепленных за спиной. Смерив учителя тяжёлым взглядом, немец произнёс:

— Что касается тебя, священник. Ты будешь жить. Я тебя не трону. Слово офицера. Вернись на место.

Старик стоял неподвижно.

— Убей меня вместо них, — тихо сказал Александр по-немецки, глядя в глаза Таубу. — Убей меня. Только оставь детей в покое.

Капитан не мигая смотрел в лицо русского старика. Потом немец опустил взгляд.

— Они все умрут — всё равно. Вернись на место.

Голос Тауба — к удивлению Александра — сейчас звучал почти как просьба.

— Отпусти детей, — тихо произнёс бывший священник.

Капитан вдруг резко поднял правую руку и со всей силы наотмашь ударил старика по лицу.

— Вернуться на место! — прокричал разъярённый фашист. — Сейчас же!

Покачнувшись от удара, Александр медленно выпрямился. Сутуловатый учитель продолжал стоять на месте, глядя на капитана вермахта. Тауб со злостью втянул носом воздух.

В следующий миг офицер ударил старика кулаком в живот. Александр упал на колени.

— Не испытывай моё терпение, святой отец, — процедил капитан. — Вернись на место.

— За что учителя бьёшь, изверг?! — прокричал какой-то старик из толпы сельчан, немедленно получив удар прикладом от стоящего рядом автоматчика.

К удивлению Тауба, Александр Георгиевич медленно поднялся с колен и сейчас снова стоял перед ним, глядя прямо в глаза.

— Так, значит? — яростно произнёс капитан. — Библейский сюжет? Хочешь пожертвовать собой ради ближних, как твой любимый Христос Спаситель? У меня для тебя нет креста. Но, если ты готов, святоша, — как насчёт огня?..

Тауб подозвал к себе лейтенанта и отдал ему какие-то распоряжения. Через полминуты к капитану подбежал солдат с бензиновым огнемётом.

— Старика и мальчишку — к сараю! — приказал капитан Тауб.

Александра и Витю завели в старый полуразваленный сарай, у которого почти не было крыши. Солдат толкнул мальчика, и тот упал. Второй солдат обмотал испуганного бледного Витю прочной цепью вокруг пояса, а концы цепи крепко прибил скобой к торчавшей из земли деревянной доске.

— Что ты делаешь? — прошептал с ужасом Александр, взглянув на неподвижно стоящего капитана. — Оставь его. Он ребёнок…

Фашист ухмыльнулся, сверкнув линзами круглых очков.

— Этот ребёнок уже обагрил свои руки кровью. Ты, священник, помнишь шестую заповедь: «Не убивай»? Думаешь, этот мальчишка не должен искупить свою вину?

— Убей меня вместо него! — прокричал старик. — Возьми меня!

Капитан продолжал ухмыляться.

— Мальчишка умрёт. Но если ты, священник, готов пожертвовать своей жизнью ради спасения других своих поросят, — кивнул Тауб, — так уж и быть. Я дам тебе шанс, возможность выбирать. Я дам тебе такое право — раз твой Бог не дал тебе выбора.

Один из солдат достал вторую цепь, но капитан остановил его.

— Условия таковы, святой отец, — произнёс офицер. — Этот мальчишка всё равно умрёт. Ты будешь рядом с ним — но без цепей. Дверь будет открыта. Ты сможешь выйти, старик. Если ты пробудешь с мальчишкой хотя бы три минуты и не выйдешь из сарая раньше, я не трону твой класс. Однако, — ухмыльнулся фашист, поправив железный крест у воротника, — даю голову на отсечение, что ты не сможешь. Не сможешь.

Александр смотрел на немецкого офицера. Тауб чувствовал, что выражение лица русского старика ему непонятно. Морщинистое лицо учителя не выражало страха. «Не понимаю, не понимаю», — крутилось в голове Тауба.

— Обещай, что пощадишь детей, если я не выйду отсюда, — тихо произнёс старик. — Обещай, капитан.

Тауб перестал ухмыляться.

— Клянусь честью офицера, старик, — бросил капитан и направился к выходу, через который уже вышли оба солдата.

У двери сарая Тауб вдруг обернулся, внимательно взглянул на Александра и произнёс сухо:

— Скажи, что хочешь сказать.

Сгорбившийся старик-учитель посмотрел вниз, потом на капитана и ответил:

— Пусть Господь помилует твою душу. Ибо не ведаешь, что творишь.

Фашист поправил очки, потом со вздохом взглянул на старика и прикованного к земле мальчика.

— Жду тебя снаружи, святой отец.

Капитан быстрым шагом вышел из сарая и махнул стоящему снаружи огнемётчику:

— Поджигай!

Солдат направил дуло огнемёта к стене сарая и окатил деревянные доски огнём.

Седой старик подбежал к сидящему на земле мальчику и попытался освободить его от цепи. Тщетно. Жёсткий металл плотно стягивал туловище ребёнка.

— Дядя Саша, развяжи… — испуганно прошептал Витя.

— Сейчас, Витенька, родной, сейчас…

Александр пытался выдернуть металлическое звено, крепившее цепь к скобе, но металл не поддавался.

— Мне страшно… Помоги… — по веснушчатому лицу мальчика текли слёзы.

Дёрнув металлические звенья, старик осознал, что не сможет справиться с цепью.

Неожиданно полуразваленную правую стену старого сарая окатила волна пламени снаружи. Сухие доски быстро занялись. Витя вскрикнул от страха.

Александр подбежал к горящей стене, но с ужасом понял, что тушить пламя нечем.

— Дядя Саша, помоги! — плача, кричал ребёнок. — Помоги!

Огонь быстро охватывал две соседние стены и доски на крыше.

— Помилуй нас… Помилуй… — шепча молитву, седой старик сел на землю рядом с прикованным мальчиком и накинул на него свой старый пиджак.

В сарае стало жарко. Мальчик рыдал и звал на помощь маму и папу. Александр крепко обнял испуганного Витю.

— Не бойся, — прошептал старик, гладя ребёнка по непослушным волосам. — Господь не оставит…

— Ненавижу… — сквозь слёзы выдохнул мальчик. — Ненавижу! Ненавижу их…

Сарай заполнился дымом, режущим глаза.

— Нельзя, — борясь с кашлем, прохрипел Александр, прижимая к себе ребёнка. — Нельзя… Нельзя ненавидеть. Надо верить…

— Ненавижу, ненавижу…

Старик расстегнул свою рубаху и сорвал с шеи простой металлический крест. Дрожащей рукой Александр вложил крестик в мокрую ладошку мальчика. Витя сжал ладонь с крестом.

— Нет, Витя. Надо верить. Молись со мной. Помнишь, как я тебя учил, — молитва, когда страшно и плохо? Помнишь? — пытался как можно спокойнее говорить старый учитель. — Помнишь?..

Мальчик часто дышал, задыхаясь от слёз и горячего дыма.

— «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…», — начал шептать старик, обняв ребёнка.

Мальчик дрожал, прижимаясь к Александру всем телом.

— «…Не убоишися от страха нощнаго, — тихо продолжил Витя молитву, — от стрелы летящия во дни… Падёт от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится, обаче очима твоима смотриши и воздаяние грешников узриши…»

Огонь трещал вокруг старика и ребёнка, сидящих на горячей земле и молящихся вместе.

— «…Не приидёт к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих…»

Старик молился, но голос мальчика и его дыхание становилось всё слабее.

— «…На руках возьмут тя, да некогда преткнеши о камень ногу твою…»

Старик молился, чувствуя, как тело мальчика обмякло. Александр закрыл глаза. Дышать было уже нечем. Прижав к себе Витю из последних сил, священник окончил свою молитву.

— «Воззовёт ко Мне, и услышу его: с ним есть в скорби… и явлю ему спасение Моё…»

Капитан Тауб неподвижно стоял перед объятым пламенем старым сараем. За его спиной плакали деревенские женщины, простирая к небу руки.

Офицер посмотрел на часы. «Пять минут. Уже пять минут… Выходи же, старик. Достаточно. Почему ты не выходишь? На тебе нет цепей…»

В десяти шагах от капитана стояли солдаты. Немцы о чём-то переговаривались и смеялись.

— Почему не выходишь, старик? — прошептал Тауб, — почему?.. Я должен знать: почему? во имя чего?..

Неожиданно капитан развернулся и прокричал:

— Солдаты! Вытащить их оттуда! Быстро!

Поражённые немцы опешили.

— Но, герр капитан, сарай горит… — пролепетал один из них.

— Выполнять! — проорал офицер, выхватив из кобуры пистолет. — Выполнять!!!

Трое солдат окатили друг друга водой из вёдер и побежали к пылающему сараю. Один немец держал в руке тяжёлый молоток, которым прибивал цепь, сковавшую приговорённого русского мальчика.

Капитан ошарашено смотрел вслед солдатам. На лице фашиста застыли ужас и смятение.

Через минуту закашлявшиеся немцы выволокли из горящего сарая старика и мальчика, положив их на траву. Подбежавшие с вёдрами лейтенант и прапорщик облили русских водой.

Неверными шагами капитан Тауб подошёл к неподвижному телу Александра и неуверенно наклонился. Глаза старика были закрыты, а лицо спокойно. Он не дышал.

— Не понимаю… — прошептал Ульрих, встав на одно колено. Коснувшись рукой груди русского, немец не почувствовал биения сердца. Александр был мёртв.

— Зачем? — продолжал вопрошать капитан. — Зачем? Во имя чего? Во имя чего, чёрт тебя подери, священник?!

Тауб схватил тело старика за грудки.

— Во имя чего?! — уже кричал офицер, — почему ты не сказал мне?! Я должен знать! Не понимаю… Не понимаю!

Все вокруг — и сельчане, и немцы — замолчали и удивлённо наблюдали за немецким офицером, склонившимся над телом русского старика.

Наконец, к капитану медленно подошли лейтенант, двое солдат и Грета Шварцман.

— Герр капитан? — с беспокойством произнесла медичка. — Вам нехорошо?..

Тауб резко взглянул на врача и приказал:

— Осмотри мальчишку. Быстро.

Не осмелившись перечить, Шварцман подошла к неподвижно лежащему на траве светловолосому мальчику. Наклонившись, она удивлённо произнесла:

— Дышит…

— Что?

Капитан резко поднялся и подошёл к Шварцман, склонившейся над русским мальчиком. Капитан коснулся рукой груди ребёнка, резко поднялся и крикнул стоящим поодаль солдатам:

— Двое! Быстро его в лазарет!

Секунду поколебавшись, двое солдат вермахта всё же подняли Витю с земли и понесли к госпиталю.

— Что вы?.. — растерянно произнесла фрау Шварцман. — Герр капитан? Что вы делаете?..

Тяжело дыша, Тауб подошёл к медичке почти вплотную и властно произнёс:

— Ребёнок должен жить. И ты выходишь этого мальчишку, поняла меня? Это приказ. Поняла?

Напуганная немка, покосившись вниз, заметила, что капитан всё ещё держит в правой руке пистолет. Глядя в безумные глаза Тауба, Шварцман, испуганно моргнув, кивнула:

— Так точно, герр капитан…

— Иди, — бросил офицер, взмахнув пистолетом. — Иди!

Медичка развернулась и поспешила за солдатами, забравшими ребёнка.

Капитан вермахта, тяжело дыша, посмотрел на лежащего на траве русского священника, потом развернулся и ушёл прочь.

На столе в избе Ульриха Тауба горела свеча. Капитан писал.

«Милая Марта, прости, если мои строки причинят тебе боль. Я не хотел, никогда не хотел видеть слёз на твоих глазах. Сейчас я прошу у тебя прощения в этом письме. Потому что не смогу сделать этого, глядя тебе в глаза, милая моя Марта.

Вчера я убил человека. Русского старика-учителя. Бывшего священника. Я не хотел.

Один русский мальчишка убил моего племянника Мартина. Я приказал сжечь ребёнка в старом сарае. И этот безумный старик — будь он проклят! — пошёл в огонь вместе с мальчишкой.

Видит Господь — я не хотел смерти этого священника. Этот человек не заслуживал смерти, но он пошёл ей навстречу, не колеблясь ни секунды. Я поражён и сломлен…

Прости меня, Марта. Не осталось больше ничего, чем я могу оправдать себя. Я не ведал, что творил. Я всегда гордился тем, что я — воин. Я жил этим. Но теперь я — всего лишь палач.

Мы больше не увидимся с тобой, любовь моя. Помни меня таким, каким я был в день нашей первой встречи, — простым пареньком, подарившим тебе букет белых полевых цветов. Я буду помнить тебя такой же, какой ты была в тот наш первый вечер: прекрасной незнакомкой с волосами цвета льна… Увы. Всё ушло безвозвратно. И от меня уже ничего не осталось.

Прости меня, если сможешь, моя родная Марта.

Прости.

Любящий тебя всегда — твой Ульрих».

Капитан вложил лист исписанной бумаги в плотный конверт и заклеил его. В дверь постучали.

— Войдите.

В избу вошёл унтер-офицер и вытянул правую руку в приветствии.

— Хайль Гитлер!

— Проходи, Пауль, — произнёс сидящий за столом капитан. — У меня есть для тебя два важных поручения.

— Слушаю, герр капитан, — ответил стоящий по струнке коротко стриженый светловолосый парень, которому на вид было не более девятнадцати лет.

Тауб встал из-за стола и подошёл к юноше.

— Вольно, — тихо сказал капитан. — Пауль, ты всегда был верен мне. Но сейчас я прошу тебя верить мне как никогда ранее. О поручениях, которые ты сейчас получишь, ты не должен будешь сообщать никому и никогда. Даже под угрозой смерти. Никому — и никогда. Понятно?

— Так точно, герр капитан, — чётко ответил несколько удивлённый унтер-офицер.

— Хорошо. Тогда слушай. Первое, — Тауб подошёл к столу, взял плотный конверт из пергаментной бумаги и протянул его Паулю. — Нужно доставить это письмо в штаб почтовой службы СС и передать лично унтерштурмфюреру Генриху Линденбергу. Чтобы ты понимал, Пауль, я буду искренен с тобой. Линденберг — мой старый друг. Он сможет переправить это письмо адресату без проверки гестаповцев. А мне требуется именно это — чтобы письмо не попало в чужие руки. Ясно?

— Так точно, — ответил Пауль.

— И второе, — продолжил капитан. — В лазарете под присмотром медиков из СС находится русский мальчик. Через два часа, когда будет переполох, — при этих словах Тауба на лице молодого унтер-офицера появилась растерянность, — медикам будет не до него. Ты должен будешь незаметно вывезти мальчишку из лазарета в лес и оставить там. Ты меня понял?

— Герр капитан… — растерянно прошептал молодой парень.

— Я прошу тебя верить мне, Пауль, — спокойно произнёс Тауб. — Так надо. Сделаешь?

Паренёк вначале растерянно посмотрел на капитана, но потом с уверенностью кивнул.

— Так точно, герр капитан. Я верю вам.

— Хорошо, — ответил Тауб. — Вывезешь мальчика в лес. Недалеко. Мне нужно, чтобы его нашли русские партизаны. Потом отвезёшь письмо в штаб почты СС, лично Линденбергу.

— Так точно, герр капитан.

Унтер-офицер взял письмо и вышел.

Капитан проводил подчинённого взглядом. Потом Тауб подошёл к углу избы, где на небольшой косой полочке из дерева стояла православная икона. Со старого полотна на немецкого офицера взирал печальный лик Богородицы. Её руки с тонкими пальцами были у сердца. Капитан подошёл ещё ближе к иконе и пригляделся поверх круглых очков. Ульрих заметил то, чего не видел раньше. К сердцу Богоматери были направлены семь острых лезвий, похожих на рапиры. И руки Богородицы касались остриёв лезвий, как бы останавливая их.

Тауб быстро подошёл к письменному столу, взял с него спички, торопливо вернулся к иконе, чиркнул одной и зажёг стоявшую перед Богородицей восковую свечу.

В колеблющемся свете свечи капитан с трудом прочитал надпись в низу иконы, сделанную старославянским шрифтом.

— «Пресвятая Богородица-Семистрельница», — с трудом прошептал по-русски Тауб.

Пламя свечи отражалось на металлическом окладе иконы. Немец стоял неподвижно и, не отводя глаз, смотрел на лик Матери Бога и на направленные к её сердцу острые стрелы…

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в избу вошла Шварцман.

— Вы вызывали, герр капитан?

Увидев стоящего перед иконой Тауба, немка несколько опешила.

— Герр Тауб, с вами всё в порядке?

— Вы принесли список, о котором я говорил? — не оборачиваясь, спросил капитан.

— Так точно, — ответила Грета. — Список с результатами анализов крови детей из класса этого священника. Но я не понимаю, зачем?..

Тауб развернулся.

— Фрау Грета, — резко распорядился капитан. — Сейчас вы перепишете этот список. Исправите группу крови тем, кто должен быть направлен на взятие крови. Первую группу — на какую-нибудь другую. Вам ясно?

— Нет, не ясно, герр капитан, — возмущённо ответила Шварцман. — Это подлог! И вообще, я не обязана выполнять приказы офицеров вермахта. А учитывая последние события, у меня возникли сомнения в вашей адекватности…

Ульрих не дал нацистке договорить. Капитан подошёл к Грете почти вплотную и, выдернув у неё из рук список, положил его на стол.

— Я — комендант деревни, фрау, — тихо, но властно произнёс Тауб, — и вы будете выполнять мои приказы. Сейчас — немедленно исправьте список.

Растерянная медичка села за стол и изменила записи результатов анализов крови детей из четвёртого «А». Потом немка резко встала.

Тауб снова стоял у иконы с горящей перед ней свечой.

— Документ оставьте на столе, — бесцветным голосом приказал офицер.

— Герр капитан, — с возмущением выдохнула Шварцман. — Мало того, что вы приказали мне выхаживать русского мальчишку, который убил вашего же племянника. Теперь вы вынудили меня фальсифицировать результаты анализов — с целью, очевидно, избавить этих русских щенков от дачи крови. Считаю, что вы либо больны, либо… Я буду вынуждена немедленно доложить о вашем странном поведении гауптштурмфюреру Краузе.

Тауб обернулся.

— Увы, фрау, этого не случится.

— Что?..

Медичка попятилась назад, увидев, что в правой руке капитан держит пистолет.

— Герр капитан, — растерянно пролепетала нацистка, попятившись назад. — Осторожнее… Давайте поговорим, хорошо? Думаю, вы просто запутались… плохо себя чувствуете… и… и не совсем понимаете…

Капитан с безразличным видом посмотрел на напуганную женщину.

— Нет, фрау, — качнул головой Тауб. — Понимаю. Теперь понимаю. Я понял то, чего вам уже не суждено понять. Я сожалею.

При этих словах капитан резко вскинул пистолет.

— Нет!!! — немка ринулась к двери.

Капитан выстрелил. Шварцман резко вскинула вверх руки и рухнула на пол. Тауб спокойно опустил пистолет и посмотрел на убитую им женщину. Потом медленно повернулся к иконе. Глядя на яркий свет горящей свечи и скорбный лик Богородицы, офицер перезарядил оружие.

— Ты был прав, святой отец, — тихо произнёс Тауб. — Бог есть.

Медленно приставив ещё дымящееся дуло пистолета к виску, немец спустил курок.

Подёрнутая пламенем выстрела свеча погасла.

Белоруссия, мемориальный комплекс «Красный Берег», 2007 г.

Прохладный ветер проносился над недавно открытым мемориалом детям, погибшим в фашистском концлагере у деревни Красный Берег. Несколько дней назад на открытии мемориального комплекса было много людей: журналистов, официальных лиц, военных, ветеранов и детей. Но сейчас не было ни души.

В тишине, неподвижно, подняв тонкие руки к небу, стояла бронзовая фигура девочки. На лице её навеки застыл страх от беззащитности и обречённости. Поодаль располагалась двадцать одна пустая школьная парта из белого камня и чёрная классная доска. Школьный класс, в котором никогда не будет ни уроков, ни детей. Парты, за которые не сядет никто. Никто и никогда. И лишь ветер нарушал покой каменного монумента памяти.

Старенькая белая «волга» остановилась недалеко от мемориала. В машине были трое: парень, девушка и старик. Водитель, молодой темноволосый парень в чёрной одежде православного монаха-послушника, заглушил мотор и повернулся к сидящему на заднем сидении пожилому священнику:

— Отец Александр, я провожу вас? Здесь просто ближе на машине подъезжать нельзя.

— Нет, Алёша, — ответил седой как лунь священник с длинной прямой бородой. В выцветших, голубых когда-то глазах старика читалась трудно скрываемая им грусть.

— Деда Саша, — спросила сидящая на переднем пассажирском сидении молоденькая девушка с каштановыми вьющимися волосами. — Мне тоже в машине остаться?

Старик-священник вздохнул.

— Да, Инночка, — ответил отец Александр, — побудь здесь с Алёшей, родная. Я скоро вернусь, хорошо?

Старик открыл дверь и медленно, опираясь на трость, вышел из машины.

— Деда, долго не стой! Ветер! — крикнула из окна вслед дедушке Инна.

Священник, улыбнувшись, кивнул и медленно направился к мемориалу.

— Лёш, извини, что выдернула тебя, — сказала девушка, повернувшись к иноку. — Просто дед последние дни сам не свой. Так загорелся сюда приехать.

— Ничего страшного, Инна, всегда рад помочь, — ответил Алексей, глядя вслед старому священнику. — Слушай, отец Александр тоже родом из Красного Берега? Он был здесь, когда фашисты… тут такое творили?

— Да, — с грустью ответила Инна. — Ему было лет десять, не больше. Он здесь всех родных потерял. Но только, — девушка повернулась к монаху, — учти: ничего у него не спрашивай. Он никому не рассказывает, что здесь с ним произошло тогда. Ты знаешь моего деда: добрее и отзывчивее человека не найдёшь. Но, когда разговор заходит о Красном Береге, он замолкает надолго. Мы с родителями давно это заметили и уже не пытаемся с ним об этом говорить.

— Ну, а ты? — спросил Алексей, опираясь на руль, — ты что-нибудь знаешь?

— Да, — качнула головой Инна. — Кое-что. Родная сестрёнка дедушки погибла в концлагере в сорок первом. Там, на мемориальной плите, есть и её имя. Её Машей звали, она ещё младше деда Саши тогда была. Да и вообще… Дедушку по паспорту зовут Виктором, но он не любит, когда его так называют. Александр — имя, данное при крещении, но его и домашние все зовут Александром: дядя Саша, деда Саша… А несколько дней назад он по телевизору увидел репортаж об открытии мемориала детям, погибшим в концлагере у Красного Берега. Беспокойным с тех пор стал, задумчивым, грустным. Но на открытие ехать почему-то отказался. Взял с меня обещание, что я свожу его позже. То есть сегодня.

Инок Алексей вздохнул.

— Инна, послушай… Не знаю, как сказать. Отец Александр живёт с этим столько лет. Попробуй с ним поговорить. У тебя должно получиться — ты для него родной человек. Он так страдает. Помоги ему. Он расскажет — и станет легче.

Инна молчала, видя через окно автомобиля, как дедушка, медленно дойдя до мемориального комплекса, осторожно присел на край одной из каменных школьных парт.

— Нет, — произнесла девушка, не глядя на собеседника. — Легче не станет. Дедушка однажды сказал, по другому поводу, правда: «Есть боль, которую способно вынести только одно сердце»… И он живёт с этим.

Седоволосый старик в рясе сидел на холодном мраморе монументальной школьной парты и смотрел на воздетые к хмурому небу тонкие руки девочки, навеки застывшей в тёмной бронзе. Священник сидел неподвижно, словно боясь нарушить покой памяти. Памяти тех, кто остался в Красном Береге навсегда.

Перед глазами старика проплывали воспоминания того, что, казалось, происходило вчера. Урок в родном четвёртом «А» классе старой школы; сестра Маша, которую немецкий солдат подсаживает в машину с крестом; безразлично-ненавидящий взгляд немецкого капитана в круглых очках; жестокая ухмылка на лице молодого обер-лейтенанта… И конечно, доброе морщинистое лицо и серые глаза учителя — дяди Саши — прикрывшего его, маленького мальчика Витю, от жестокого огня в старом пустом сарае… Тогда, в сорок первом. Старый священник помнил и молитву, которую он вместе с дядей Сашей шептал тогда, плача от страха перед смертью…

Старик чувствовал невыносимую боль, не дававшую вдохнуть. Слёзы текли по сухим, испещрённым глубокими морщинами щекам священника.

— Прости меня, дядя Саша… Я так виноват перед тобой… Так виноват…

Неожиданно Александру показалось, что рядом с памятником девочке кто-то стоит. Старик-священник удивлённо повернул голову и моргнул, пытаясь прогнать с глаз слёзы. Александр пригляделся — и с удивлением узнал человека, которого не видел шестьдесят шесть лет. Рядом с бронзовой девочкой, чуть сгорбленный, стоял его школьный учитель — дядя Саша — и смотрел на седобородого старика своим таким тёплым взглядом серых глаз.

Священник, шатаясь, встал с каменной парты.

— Дядя Саша… Дядя Саша!

Забыв о трости, старик в рясе, превозмогая боль в ногах, быстро сделал несколько шагов.

— Дядя Саша! — почти кричал старик, задыхаясь от слёз и ковыляя по каменным плитам. — Постой… Не уходи. Постой! Прости меня… Прости!..

Стоящий неподвижно человек с добрыми серыми глазами опустил голову и развернулся. Сделав шаг в сторону по покрытой чахлой травой земле, фигура учителя растворилась в прохладном воздухе.

— Нет… Нет! Постой! — кричал священник, пытаясь догнать своего учителя. — Не уходи!..

Седой заплаканный старик доплёлся до места, где стоял Александр Георгиевич, и, обессиленный, опустился на колени в траву.

— Прости меня, дядя Саша… — шептал старик сквозь слёзы, — прости… Как я виноват… как виноват…

Невыносимая боль сжимала его грудь — сжимала намного больнее, чем та цепь, которой он был прикован к земле, проговорённый к смерти тогда, в сорок первом. И вдруг среди зелёной травы плачущий священник заметил что-то блестящее. Замолчав, старик протянул трясущуюся сухую руку…

Сидящие в машине Алексей и Инна увидели, что отец Александр вдруг резко поднялся с мраморной парты, за которой до этого спокойно сидел, и что было силы пустился к памятнику девочке.

— Боже мой… — прошептала Инна. — Что-то случилось… Бежим! Скорее!..

Монах и девушка выскочили из машины и подбежали к старику в рясе, который уже стоял на коленях в траве.

— Дедушка! — крикнула Инна, схватив рыдающего старика за плечи. — Что с тобой? Тебе плохо? Тебе больно?

Старик плакал навзрыд, но на лице его была улыбка облегчения.

— Нет… нет, — шептал сквозь слёзы седой старик. — Нет. Мне не больно. Теперь не больно…

В дрожащей руке старый священник сжимал простой нательный крестик.

16 июня — 7 ноября 2010 г.

♪ HI-FI — Ты прости

♪ К. Дебюсси — Прелюдия. Девушка с волосами цвета льна

Пламя

Кто в состоянии выразить,

как он пылает,

тот охвачен слабым огнём.

Франческо Петрарка

Звёзды уже скрылись в ожидающем рассвета небе. За окном светало. Максим проснулся.

Странный час. Ночь на исходе, но утро ещё не успело преобразить неясные ночные силуэты домов и улиц в предрассветный пейзаж нового дня. Это час безвременья, когда неважно, где ты и когда. Час, в который имеет смысл лишь то, что внутри. Лишь то, кто ты есть.

Максим присел на кровати и вздохнул. Он посмотрел в окно, где в предутренней прохладе вот-вот должен был родиться новый день.

Что-то неясное, но сильное и непреодолимое, тревожило проснувшегося человека. Оно было глубоко внутри, но в этот час, когда ночь сменяется днём, оно вдруг проявилось, стало значимым, значительным. Стало вдруг таким важным, как сама жизнь.

«Что такое? — думал Максим. — Что происходит? Откуда это… Откуда это чувство?..»

Молодой парень посмотрел вниз. Пальцы его коснулись свежих рубцов на груди. Рубцы от швов. Там, где сердце. Его новое сердце.

Максим провёл рукой вдоль шва. Что это за чувство? Это больше не то, что было раньше, когда сердце из-за болезни не могло биться дальше. Теперь биение его было верное, сильное, горячее. Но то, что он ощущал, это…

Это была боль. Другая боль.

— Что это такое? — прошептал Максим. — Не понимаю…

Первый луч рассвета озарил облака на востоке. То, что секунду назад было голубовато-серой пеленой над горизонтом, вдруг, освещённое солнцем, превратилось в алые всполохи, осиявшие утреннее небо. Новый день пришёл. И с ним в душу Максима ворвалось ещё что-то, пылающее и яркое.

И это была любовь. Любовь его нового сердца.

За окном врачебного кабинета был ясный весенний день. Сегодня молодой человек пришёл на очередной приём к своему лечащему врачу.

— Что сказать тебе, Максим? — произнёс с воодушевлением доктор, садясь за свой стол. — Твоё новое сердце работает как часы. Не знай я, что его тебе пересадили, сказал бы: бьётся как родное!

— Спасибо, Вячеслав Михайлович, — ответил пациент, застёгивая рубашку. — Если б не вы — не быть бы мне сейчас здесь.

— Это просто моя работа, дружище, — улыбнулся врач, откинувшись на спинку кресла. — Хотя, чего греха таить, без пересадки ты действительно не дожил бы и до Нового года. Но теперь всё будет замечательно, уж поверь мне. Только не забывай регулярно меня навещать. И таблетки придётся всю жизнь пить, тут ничего не поделаешь.

— Да, это само собой. Спасибо, доктор.

— Максим. Я очень рад, что ты хорошо себя чувствуешь. Но, если у тебя есть какие-то жалобы или неприятные ощущения — пусть самые незначительные, — не умалчивай. Это может быть важным. Важным для тебя самого, для твоего будущего. Так что?

Парень задумался, посмотрев в окно.

— Знаете, Вячеслав Михайлович, — не сразу ответил Максим. — Не знаю, может, это и какой-нибудь симптом… В последние пару месяцев я иногда просыпаюсь рано, перед рассветом. Почему — не знаю. Как бы это описать?.. Мне вдруг становится так волнительно, когда вижу, как восходит солнце. Будто это не просто рассвет, а чудо какое-то. И ещё… — Парень глубоко вздохнул. — Я чувствую в такие минуты, что рядом со мной должен быть человек… Один человек. Девушка, которую я… которую я люблю.

Доктор улыбнулся и придвинулся к столу:

— Продолжай.

— Ну, — смутился Максим. — Такого раньше никогда не было. Это всё очень странно, непонятно для меня. Я пока не разобрался с этим. Наверно, мне как никогда раньше хочется быть с кем-нибудь рядом. Хочется кого-то любить.

Вячеслав Михайлович снова медленно откинулся на спинку кресла и, улыбаясь, произнёс:

— Что ж, Макс. Можешь быть уверен: это не симптом. Это значит лишь одно — ты остался человеком.

Максим тоже улыбнулся врачу, встал и протянул ему руку:

— И всё же — я очень вам благодарен.

Вячеслав Михайлович приподнялся с кресла, подавая руку в ответ:

— На здоровье. Справедливости ради скажу. Будь благодарен тому парню, который стал твоим донором.

— Да, — задумчиво произнёс Максим, поглядев перед собой. — Жаль, что не могу пожать ему руку. Как бы мне этого хотелось.

Доктор снял очки и поглядел в окно, где весенний ветер шелестел молодыми листьями деревьев.

— Могу сказать одно. Знаешь, что самое лучшее из того, что ты можешь сделать для этого парня — твоего донора? Посмотри на себя, улыбнись — и живи.

Максим вышел из здания кардиоцентра и легко спустился с лестницы, по старой привычке машинально посчитав ступеньки.

Теперь всё будет по-другому. Теперь не нужно думать, с каким трудом ему даются эти шаги. Впредь всё будет легко.

Максим уже почти привык к ежеминутной слабости, ограниченности и беспомощности. До третьего класса он был обычным здоровым мальчишкой. Но вот десять лет назад какая-то болезнь, начавшаяся как обыкновенная простуда, дала осложнение на сердце. С тех пор Максим уже не мог бегать, играть в свой любимый футбол — сердце перестало справляться с нагрузками. Но это было только начало… С каждым годом парню становилось хуже. Вскоре он уже не мог посещать школу. Потом невозможными стали многие простые вещи: подняться по лестнице хотя бы на один пролёт, пройтись по улице до любимого сквера и даже вдохнуть полной грудью. Как сказали врачи, поражённое болезнью сердце необратимо слабело. Спасти парня могла только пересадка. И это случилось.

Полгода назад Максима стали готовить к трансплантации и, к счастью, донор нашёлся практически сразу. Максиму не сообщили его имя. Сказали только, что этот молодой мужчина получил смертельную травму в автокатастрофе.

Операция прошла успешно.

Максим с наслаждением вдохнул свежий воздух. Теперь вдох не отдавался болью в груди и головокружением, к которым парень почти привык за многие годы болезни. Максим улыбнулся и зашагал вдоль по улице.

Одно не давало ему покоя. Он чувствовал, как всё вокруг изменилось. И дело было не в том, что он почти впервые за десять лет может спокойно один идти по улице, свободно дышать и говорить. Нет, дело не в этом.

Что-то волновало его душу. Волновало так непривычно, что временами, особенно по утрам, он не мог найти себе места. Его влекло куда-то. Максим не мог разобраться в своих ощущениях.

Его новое сердце что-то пыталось сказать ему. Сказать что-то важное. Указать Путь.

Нежное весеннее солнце, проникая через свежую весеннюю листву, мягко касалось лица. Максим дотронулся до груди, где билось его новое сердце, его новая жизнь.

Сердце пылало — и звало его. Он слушал.

«Я пойду, куда укажешь, — с волнением подумал Максим. — Я готов идти».

В новом городском парке было свежо и прохладно. Максим шёл по аллеям, наблюдая за проходящими рядом людьми: мужчинами и женщинами, детьми и пожилыми. Кто-то гулял по узким тропинкам, кто-то сидел на лавочке. Недалеко ватага ребятишек гоняла мяч по свежей ярко-зелёной траве.

На деревянной скамейке сидела молодая женщина. Максим остановился. Первое, что почему-то пришло в голову парню, — эта женщина никого не ждёт. Взгляд её был неподвижен. Она пыталась скрыть свою грусть, но печаль в глазах выдавала её. Её тёмно-каштановые волосы были аккуратно собраны простой заколкой. Женщина сидела почти без движения и смотрела на играющих детей.

Максим пригляделся. Нет, с этой женщиной он раньше не встречался. И никогда не видел её лица. Он мог быть в этом уверен. Но…

Но сердце, его новое сердце — пылало. Оно говорило ему, оно пыталось сказать…

Он чувствовал, что хочет сказать ей — этой незнакомой ему женщине — что-то важное. Но что именно — не помнит.

Сердце бешено колотилось. Оно горело, оно влекло.

Максим, тяжело вздохнув, сделал два шага — два очень трудных шага — и присел на скамейку рядом с незнакомкой.

— Простите, — неуверенно произнёс парень. — Я могу… Я могу посидеть тут?

Она повернулась в его сторону, но не взглянула на Максима, а только несколько растерянно кивнула.

— Да. Сидите, если хотите.

Парень смотрел на неё. Смотрел на её каштановые волосы, её тонкие пальцы, сжимающие белый носовой платок.

Его новое сердце знало её.

— Здравствуйте, — наконец смог выдохнуть Максим, не отрывая глаз от сидящей рядом женщины.

Что говорить дальше? — он не знал.

Незнакомка вздохнула, крепче сжав в руках платок, и тихо произнесла:

— Не хочу показаться грубой, но думаю, вы сможете найти себе лучшего собеседника. Я не расположена сейчас…

Она не договорила и отвернулась. Максиму стало крайне неловко. Он хотел встать и уйти, но… Но оно… оно не позволяло ему. Преодолевая свой сопротивляющийся разум и слушая зов сердца, парень выдавил несколько слов. Несколько нужных здесь и сейчас слов:

— Не обижайтесь, но всё-таки… Разрешите побыть рядом.

Впервые за всё время разговора женщина посмотрела на собеседника. Взгляд должен был быть мимолётным, но она чуть не вздрогнула. Этот молодой парень с голубыми глазами был ей незнаком, но она вдруг почувствовала, что рядом кто-то очень близкий. Она пристально смотрела в глаза незнакомцу.

— Я Максим, — неловко, но искренне улыбнулся молодой человек.

— Анна… — растерянно ответила женщина, спустя мгновение удивившись, зачем она назвала своё имя.

Она смотрела на него, не отрывая глаз. Внезапно в её груди что-то ёкнуло, и Анна почувствовала, что готова расплакаться.

— Мы знакомы? — тихо и растерянно спросила она. — Кто вы?

Максим улыбнулся.

— Да. Мы знакомы. И вы тоже… это чувствуете.

Анна вздохнула — гнетущая боль сдавила её сердце… Хотелось расплакаться.

— Простите, — торопливо произнесла она. — Я должна идти.

Анна быстро поднялась со скамейки.

— Постойте, — Максим резко взял её за руку.

Анна остановилась и медленно посмотрела на руку молодого человека, сейчас державшую её запястье. Она должна была потребовать от незнакомца отпустить её — потребовать немедленно, но… Но она просто смотрела. Почувствовав неловкость, Максим сам отпустил руку женщины и отстранился на шаг.

— Я… — тяжело сглотнул он. — Я… прошу прощения.

Анна смотрела на него. Душу её переполняла боль. Необъяснимая боль. Она едва сдерживала внезапные слёзы.

— Простите меня, я не понимаю, что происходит… Кто вы? Почему я… Мы виделись раньше?

Не отрывая глаз, Максим медленно мотнул головой.

— Знаете, думаю, что нет. Но… Можно попросить вас? Подождите меня здесь.

Анна с каким-то страхом смотрела на этого парня. Спустя миг она вдруг отвернулась.

— Нет. Не надо… Для чего? — торопливо прошептала она дрожа. — Зачем?..

Сердце говорило Максиму, оно кричало ему: сделай!..

— Подождите меня… — прошептал он тихо в ответ. — Подождите меня здесь. Всего несколько минут.

— Нет…

— Я прошу вас…

Парень поднялся со скамейки, не отрывая взволнованного взгляда от удивлённой и растерянной женщины.

— Я прошу вас, не уходите… Поверьте мне.

Парень быстро развернулся и поспешил куда-то по аллее.

Анна смотрела ему вслед, разрываемая мыслями и чувствами. Она должна встать и уйти, сейчас же, немедленно! — говорил разум. Она должна остаться и ждать! — кричало ей её сердце.

Анна коснулась дрожащими руками лица, едва сдерживая слёзы. Зачем она здесь? Что вообще происходит?..

Женщина приходила в этот парк почти каждый день. Сколько долгих часов она могла сидеть на этой скамейке — она не замечала времени. Время остановилось для неё, когда она потеряла всё, что у неё было. Теперь ничего уже не имело никакого значения и смысла.

Однажды Миша не вернулся. В тот день он — её самый дорогой человек — как обычно, поехал на соревнования. Каждый раз, когда он уезжал, он обещал — так легкомысленно и легко! — что обязательно вернётся. «Ты чего волнуешься, глупенькая моя? — улыбался Миша, касаясь её щеки. — Мотоцикл не опаснее велосипеда! На самолёте и то страшнее летать. Что может со мной случиться?..»

Но это случилось. Это произошло. Анна осталась одна. И теперь она каждый день приходила сюда, в парк, где они познакомились. Зачем? Для чего? Незачем. Не для чего… Вопросы теперь не имели никаких ответов.

Она потеряла всё. Потому что Михаил был для неё всем.

Были слёзы, было много слёз. Но потом слёз не осталось. Анна ощутила пустоту и безмолвие внутри. Теперь немая тишина наполняла её душу, где раньше горело пламя.

Но сегодня — сейчас — безмолвие в её сердце было нарушено внезапной болью и волнением. Увидев этого странного парня, которого она не видела никогда в жизни, но откуда-то знала, её душа была снова пронзена волнующей надеждой.

Но это необъяснимо и немыслимо! «Уходи!» — кричал её разум.

Но Анна осталась.

Взглянув на аллею, она увидела его. Максим спешил к ней, боясь не успеть. Боясь, что она прямо сейчас, завидев его, встанет и уйдёт. Но она смотрела на него, пока Максим не подошёл к скамейке. Парень держал в руках букет цветов. Это были жёлтые розы. Максим подошёл к боящейся шелохнуться Анне и медленно протянул ей букет. Глубокий вздох вырвался из груди Анны, когда боль воспоминаний, острая, как осколки мечты, снова ранила её сердце. Женщина коснулась рукой дрожащих губ.

— Откуда?.. — прошептала она, глядя на Максима растерянно. — Откуда вы… узнали?

Максим тяжело сглотнул, не зная, что ответить.

— Я не… я не могу вам ответить. Я не знаю… Быть может, знаете вы?

Несколько горячих слёз скатились по её щекам.

— Я столько раз ему говорила, каждый раз, — произнесла она, глядя на цветы. — Почему розы жёлтые? Жёлтый цвет — цвет разлуки. Но он всё равно дарил. Он знал, что мне нравились эти цветы. Он чувствовал… — Анна взглянула на Максима. — Откуда вы знаете? Вы следили за нами? Вы не могли догадаться… Вы не можете знать. Вы не можете…

Максим посмотрел в грустные глаза Анны, которая так хотела верить ему, но не могла.

— Я ничего не знаю, — тихо прошептал он. — Я просто чувствую это.

— Почему?

— Потому что оно чувствует.

— Что?..

Максим медленно приложил правую ладонь к своей груди, где пылающее сердце своим пламенем обжигало его душу:

— Оно чувствует.

Анна больше не могла сдерживать слёз. Безмолвие и холод исчезли, сменившись новым чувством, новой болью, новой надеждой. Она рыдала.

Максим обнял плачущую женщину. Теперь биение его пылающего сердца стало ясным и осмысленным.

— Я люблю его, но я… его потеряла. Что мне?.. — сквозь слёзы прошептала Анна, дрожа. — Что нам теперь делать?

Солнце тёплыми лучами легко касалось её лица, нежно осушая солёную влагу на её глазах.

— Не знаю, — ответил Максим. — Но я хочу вернуть вам то, что вы потеряли. Его сердце.

9-27 мая 2011 г.

♪ Пахельбель — Канон

Река времени

4 июня 2012 года

По ровной глади реки разливался золотой свет солнца.

Сегодня заря лета. После холодной зимы, сковавшей деревья, реку и набережную, после ветреной весны, осыпавшей молодую, несмело пробивающуюся траву по-осеннему холодными дождями, наконец пришло тепло и солнце.

Ирина сидела на зелёном пригорке. Как приятно просто дышать. Дышать и смотреть на всё, что окружает тебя.

Девушка прислушивалась к лёгкому ветру. Он был едва ощутимо прохладен и нежен, как воздушное прикосновение. Рядом не было никого.

Поверхность воды была почти зеркально ровной и спокойной. Солнце пока не успело набраться летнего жара и одаривало реку тёплым светом. И этот свет, не желая тонуть в неспешно текущих водах, разливался по ним струящимся золотом. Ирина прикрыла глаза ладонью и улыбнулась. Какая радость увидеть всё это снова после бесконечных месяцев снега, ветров и моросящих дождей.

«Всему своё время, — думала Ира, улыбаясь солнцу. — Своё время — кружащимся в танце снежинкам, своё время — вальсу жёлтых и багряных листьев, опадающих с деревьев навсегда. И свой черёд приходит зелёной траве, мягкому ветру и спокойной глади реки».

Мысли и чувства неспешно сменяли друг друга. Что-то из переживаемого ею сейчас казалось Ирине странным и необъяснимым, но она и не задавалась целью всё объяснить.

И нет сейчас никого рядом с ней здесь, на берегу. Но почему так тепло на душе? Почему тепло, несмотря на то, что ей сейчас даже не к кому обратить взгляд, некому улыбнуться?

Послышался ровный шум мотора. Из-за поворота реки показался катер. Он нарушил зеркальное спокойствие водной глади, превратив её в мелкую рябь. Ирина обхватила колени руками и прислушалась. Вот волны достигли берега, издавая лёгкий шум прибоя…

«Я так жду тебя. А ты всё не появляешься… Иногда приходят страх и отчаяние. Вдруг мы пройдём мимо друг друга, не заметим… И тогда я вглядываюсь в сотни окружающих меня лиц в надежде, что увижу тебя и узнаю. А если не узнаю? А если не узнаешь ты? Ведь может так случиться, что двое, проходя рядом, не видят, не замечают… А это лишь миг — мгновение, чтобы узнать и понять, кто перед тобой. Понять, что перед тобой — родная душа, возможно, потерянная тобой среди стран и времён, среди долгих дорог и бесконечной череды бессмысленных лет, складывающихся в годы, десятилетия и века…

И вмиг уходят суета и шум, наполняющие собой твой разум, судорожно дёргающие его в разные стороны глупым смехом и слезами, поверхностными улыбками и мелкими печалями… Уходит суета — и перед взором предстаёт единственно важное… Твои глаза.

Как странно. Я тебя ещё не встретила, но так отчётливо говорит мне моё сердце: я знаю тебя. Улыбка скользит по моим губам… О чём я? Если б мне знать, какой ты… Тогда и найти тебя было бы легко. По каким-то приметам.

А какого цвета твои глаза? Интересно… Голубые, как небо, на которое сейчас смотрю? Или карие? А может, чёрные, внимательные, проникающие в самую душу…

Если бы я знала…

Мне неизвестно, как ты выглядишь — это точно. Но я знаю, я чувствую какой ты есть. Потому что внешнее обманчиво и изменчиво, а ты — такой же, каким был всегда, несмотря на мелькание веков и стран…

И я осталась прежней, слышишь? Я — такая же, как была, когда мы расставались где-то и когда-то в прошлом, не здесь и не сейчас — в другом пространстве, в ином времени. Расставались — в надежде встретиться вновь…»

Время… Оно течёт как река. Из прошлого в будущее. Секунды складываются в минуты, минуты в часы, часы в дни, недели, месяцы и годы. И вся жизнь, наверное, проходит как один день — от рассвета и до заката…

Ирина коснулась ладонью свежей зелёной травы. Она как символ того преходящего, что появляется весной, чтобы прожить недолгое лето и уйти в небытие вновь пришедшей осенью…

«Время… Моё время уходит… Наше с тобою время уходит, утекает… Я так жду тебя… Почему ты не приходишь?.. Подожди, не отвечай. Я знаю ответ. Всему своё время. Но как я устала ждать…»

Солнце медленно закатилось за горизонт. Подул прохладный вечерний ветерок. Он мягко гладил лицо. Ирина вздохнула и закрыла глаза.

«А я бы всё отдала, чтобы ты сейчас так же коснулся моей щеки, как этот ветерок… Нежно… Но время нашей встречи ещё не пришло. А когда оно придёт, я буду уверена, что времени нет. Я помню тебя, а значит…

Времени не существует».

Времени — нет.

Есть лишь ты и я.

Есть лишь мы.

14 февраля, 4 марта 2012 г.

♪ Tiesto pres. Clouded Leopard — Hua-Hin

Два письма

Ведь это так важно — знать,

что тот, кого ты ждёшь,

обязательно вернётся,

несмотря даже на всемирные законы.

Лондон, 1825 год.

В просторной гостиной в викторианском стиле за вечерним чаем в доме лорда Дэвидсона сегодня принимали гостя. Майор Эдвард Уилсби, давний друг семьи, накануне прибыл из Индии.

— Мы чрезвычайно рады снова видеть вас в нашем доме, майор, — проговорил лорд Дэвидсон.

— Сэр, позвольте поблагодарить за столь любезное приглашение. Безмерно рад встрече с вами, вашей прекрасной супругой леди Маргарет и юной леди Мэри, — учтиво улыбнулся Уилсби. — Особенно счастлив оказаться в столь уютном обществе после посещения Индии.

— В Индии сейчас неспокойно, мистер Уилсби? — с тревогой спросила майора супруга лорда.

— Да, мэм. Поездка была напряжённой. Ост-Индская компания испытывает значительные препятствия по продвижению в Индии, во многом из-за ситуации с Бирмой.

— Ох уж эта Бирма, — раздражённо вздохнул лорд Дэвидсон. — Вот уже больше года генерал-губернатор Индии не может справиться с кучкой туземцев! Право, это начинает утомлять не только меня, но и других членов Парламента.

— Позволю себе некоторое уточнение ситуации, сэр, — произнёс майор, опустив взгляд. — Бирманская армия, несмотря на старое оружие, достаточно хорошо организована. Мой давний друг и сослуживец капитан Сэлман участвовал в последних столкновениях с бирманцами в Аракане, на границе с Индией. Он отметил их высокий боевой дух и храбрость.

При этих словах майора на лице Дэвидсона отразилась брезгливость.

— Не думаю, что само понятие храбрости может быть применимо к этим азиатским варварам. К тому же, насколько мне известно, после высадки нашего экспедиционного корпуса на юге бирманцы оставили Аракан и вынуждены обороняться в Рангуне.

— Это так, сэр, — кивнул Уилсби. — И эта оборона длится уже почти год. К сожалению, корпус генерал-майора Кэмбелла несёт большие потери.

При этих словах офицера Мэри, дочь лорда Дэвидсона, выронила чайную ложечку. Прибор громко звякнул, ударившись о край блюдца.

— Прошу прощения, — тихо проговорила девушка. — Скажите, мистер Уилсби, а каковы последние известия из Рангуна?

— Юная леди интересуется политикой? — удивился майор.

Лорд с улыбкой взглянул на Мэри и произнёс:

— Моя дочь обладает широким кругозором и множеством талантов.

— Не сомневаюсь, что свою любознательность леди наследовала от вас, сэр, — улыбнулся Уилсби и ответил на вопрос девушки: — Действительно, последние сообщения из Рангуна обнадёживают. Сообщают, что командующий бирманской армией генерал Бандула убит. Думаю, сопротивление бирманцев вскоре будет сломлено.

Мэри вежливо улыбнулась и поблагодарила майора.

— А какие они, эти бирманцы? — спросила с интересом супруга лорда. — То же, что и китайцы? Или как индийцы?

— Нет, — ответил Уилсби. — Внешностью схожи с китайцами, но по сути совсем иные. Маленький, но гордый народ. От китайца или индийца вы вряд ли увидите столько презрения и пренебрежения к европейской культуре, которые способен выразить бирманец. Представьте: в Бирме верят, что их обычаи более прогрессивны, чем европейские.

— Но это, право, черта дикарей, — недовольно проговорил Дэвидсон.

Майор решил не противоречить лорду и сменил тему беседы.

Сегодняшний вечер был необычен тем, что в пасмурном и мрачном Лондоне незадолго до заката вдруг выглянуло солнце. Его косые лучи скользнули по тёмной решётке камина. Изысканные тяжёлые гобелены в золотом вечернем свете как бы утеряли свою величавость, сделав обстановку в комнате более уютной.

Мэри сидела за столиком из красного дерева, перед зеркалом в изысканной резной оправе. На столе стояла пара шкатулок и ларь с многочисленными подарками от отца: украшениями и разными другими дорогими вещицами. Лорд Дэвидсон любил свою единственную дочь безмерно и нежно, как любят редкий и дорогой цветок. Отец ни в чём не отказывал Мэри и, несмотря на строгость характера, свойственную ему как политику, никогда не позволял себе даже повысить голос на любимую дочь. Желая ей самого счастливого будущего, лорд Дэвидсон, однако, не мог знать, сколько печали кроется в сердце юной и такой одинокой девушки.

В сотый раз перебирая бусы и серьги из дорогих заморских камней и золота, Мэри старалась не расплакаться — её слёзы не для родителей… Вот луч солнца коснулся края столика и узорной рамки зеркала. Девушка вдруг улыбнулась. Она вспомнила, как Роберт делился с нею впечатлениями о своей первой военной экспедиции в Индию. Будучи солдатом колониального корпуса, он рассказывал, как необычно для англичанина видеть солнце каждый день…

Роберт любил юную леди Дэвидсон. А она чувствовала себя виноватой в том, что именно по этой причине он сейчас рискует своей жизнью на военной службе в далёкой Азии.

— Я обязательно женюсь на тебе, обязательно! — жарко шептал Роберт, сидя рядом с Мэри на скамейке в саду особняка лорда Дэвидсона, куда он проник тайно.

— Моя нежность к тебе безмерна, — шептала в ответ она, — но ты знаешь моего отца… Он не позволит нам…

— Это поправимо! Поправимо, моя милая Мэри! — отвечал молодой человек, крепко сжимая тонкое запястье девушки. — Пусть я небогат, но военная служба даст мне возможность стать офицером. Твой отец очень уважает людей военного сословия.

— Роберт, я не могу так, — опустила взгляд Мэри. — Ты говорил, твой отец хочет, чтобы ты последовал его традиции и стал пастором. Я не хочу, чтобы из-за меня…

— Да, я хотел стать служителем церкви, — перебил девушку Роберт, — но встретив тебя, понял, что живу только ради того, чтобы быть с тобой… Потому сейчас я вынужден покинуть тебя — на время. Набирают добровольцев в экспедицию в Ост-Индию. Это мой шанс. Наш шанс когда-нибудь быть вместе…

Это было год назад. Уже больше двенадцати долгих месяцев Мэри не видела возлюбленного. Не знала, что с ним. Не знала даже, может, он…

В груди так тягостно сжалось сердце. Так же тягостно, как сегодня во время беседы с майором Уилсби, когда он рассказал о тяжёлой военной ситуации в Бирме. В последнем письме, написанном почти четыре месяца назад, Роберт сообщил, что их корпус вероятно перебросят из Калькутты именно в Бирму…

В комнату вбежала горничная.

— Госпожа! Госпожа! Пришло! Оно пришло…

Мэри резко поднялась из-за столика.

— От Роберта? — почти шёпотом от неожиданного волнения спросила леди.

— Да!

Горничная протянула юной госпоже небольшой конверт.

— О Боже… — девушка нежно провела пальцами по надписи на конверте. Это был его почерк… Мэри строго взглянула на служанку. — Пенни, отец не заметил тебя?

— Что вы, госпожа, что вы, — замахала руками горничная.

— Хорошо, — улыбнулась девушка. — А теперь ступай и следи, чтобы отец или мать не зашли случаем ко мне в комнату.

— Конечно, госпожа.

Пенни вышла, затворив за собой дверь.

Тяжело дыша, Мэри села за столик и вскрыла конверт. На листе серой бумаги знакомым и таким любимым почерком было написано её имя. Слёзы счастья застыли в её глазах…

«Здравствуй, моя милая Мэри! Не имел возможности отправить тебе письмо последние два месяца. Представляю, как ты волнуешься, и прошу у тебя прощения за эту боль.

Как я и думал, долго отсиживаться в Калькутте нам не пришлось. Сейчас я пишу тебе из Рангуна — это город в Бирме. Нас предупреждали, что кампания в Бирме может быть тяжёлой, но я всё же согласился. Это реальный шанс получить внеочередное повышение и дополнительное жалование. Ты знаешь — я небогат и не из знатной семьи. Поэтому военная служба — единственный шанс стать достойным твоей руки в глазах твоего отца. Прошу тебя помнить об этом. Всё это — только ради нашего с тобою будущего.

В составе пополнения мы прибыли в Рангун три недели назад. Положение наше тяжёлое. Рангун практически обезлюдел: после высадки нашего корпуса почти все местные жители покинули город. Судя по всему, многие из них сформировали партизанские отряды, которые нападают внезапно, чаще по ночам. Перестрелки и мелкие стычки с бирманцами изматывают, хотя в целом дни и часы проходят мучительно и монотонно… Бирманцы отчаянно сопротивляются, хотя это далеко не самая горькая из бед. Не хватает продовольствия и лекарств. Лазареты переполнены: солдаты гибнут от болезней. Недавно в моей роте несколько человек заболели и умерли. Медик заподозрил, что это холера. Я уже видел, как погибают мои товарищи на поле боя, но смерть от болезни вдали от родины ужаснее в разы… Да и эта война не представляется мне чем-то доблестным или необходимым. Я не имею ничего против этого народа, моя милая леди. Я не политик, а просто солдат…

Иногда, признаюсь, мне страшно, что и я могу умереть здесь, не увидев более тебя, моя милая Мэри. Но я гоню от себя эти мысли. Тем более, что мы, вероятно, скоро вернёмся обратно в Англию. Часть нашего корпуса продвинулась вверх по реке Иравади, к столице Бирмы. Скоро бирманцы вынуждены будут сдаться.

Хочу рассказать тебе об одном случае. Две недели назад, ночью, патрулируя пригород, я заметил у колодца троих бирманцев. Возможно, они хотели отравить воду. Я выстрелил — завязалась перестрелка. Через пару минут на помощь подоспели ребята из моего отряда — и двое бирманцев убежали. Но третий убежать не успел и накинулся на меня. Я ударил его, он упал. Признаюсь, направив на него ружьё, я чуть не выстрелил. Что остановило меня? Понимаешь, Мэри, в пылу схватки часто не думаешь ни о чём, просто сражаешься, понимая, что если не убьёшь врага, то сам будешь убит. Но когда я уже держал этого бирманца на прицеле, мне помешал нажать на курок его взгляд. О чём думает человек перед лицом смерти? О своём страхе. Да, в его глазах был страх. Страх и отчаяние. Но это не было просто страхом умереть — тут было нечто иное… Подоспели мои товарищи. Мы решили взять бирманца в плен.

Утром я доложил о пленном капралу. Капрал посчитал этого бирманца бесполезным и приказал расстрелять его.

Дождавшись темноты, я повёл пленника к тому месту, где накануне у нас случилась стычка. И снова я увидел что-то странное в его глазах. Наверно, он осознавал свою участь. Но взгляд его выражал не страх перед смертью.

Дойдя до колодца, я развязал бирманцу руки. Он был очень удивлён. Знаешь, о чём жалел я в тот момент? О том, что не знаю его языка и не могу спросить, что значат тоска и боль в его глазах…

Опустив ружьё, я сел на траву. Удивлённый бирманец последовал моему примеру. «А может, всё же удастся спросить?» — внезапно подумал я.

Я указал на свои глаза, а потом — на его, не надеясь, что мой вопрос в форме жеста будет понят. Но, к моему удивлению, пленник вдруг улыбнулся и приложил руку к груди — туда, где сердце. И тогда я понял…

Не о своей жизни грустил он, понимая накануне, что я вот-вот спущу курок.

Бирманец улыбнулся и указал пальцем на яркую луну в небе над нами, а затем — на свои глаза.

«Её взгляд прекрасен, как свет луны», — промелькнуло в моей голове…

Пленник аккуратно коснулся зелёной травы, а потом провёл рукой по своему предплечью.

«Её кожа нежна, как молодая трава», — подумал я…

Бирманец закрыл глаза, опустил голову и крепко прижал к груди смуглую ладонь.

«И моё сердце навсегда принадлежит только ей одной». Я понял это так ясно, как будто он сам сказал это…

Бирманец снова смотрел на меня, и теперь в его взгляде не было страха. Я раскинул руки, а потом указал в сторону, откуда он пришёл накануне со своими товарищами.

Пленник снова приложил правую кисть к груди, а потом указал туда же.

«Она там, откуда я пришёл. Она ждёт меня».

Он улыбнулся, а потом, похлопав по груди себя, указал пальцем на моё сердце. Задав этот немой вопрос, он наклонил голову, ожидая ответа. Я приложил руку к сердцу, а потом указал в сторону океана… Туда, где очень далеко меня ждёшь ты, моя милая Мэри… Бирманец улыбнулся радостно, закивал. Невероятно, но он понял… Он понял всё.

Вспомнив о приказе, я уже понимал, что не смогу убить этого человека. Человека, который любит.

Я знал, что никому не будет дела до этого бирманца, что никто не проверит, убил ли я его или нет. Я отпустил его.

Странное чувство, Мэри. Вынужденные общаться лишь жестами, мы и не чувствовали необходимости что-то говорить друг другу на словах. Он оставил кого-то там, на севере, и тот страх в его глазах, когда я чуть не выстрелил, был страхом больше никогда не встретиться с той, которая ему дорога. Это так знакомо мне, моя милая леди…»

Бирма

Солнце медленно двигалось к закату, освещая небольшую рыбацкую деревушку в пятидесяти шагах от берега Иравади. У одной из простых хижин на плетёной циновке сидел мальчик лет десяти. Коротко стриженые волосы выдавали в нём начинающего послушника буддийского монастыря. Мальчик был поглощён делом. В руке он держал небольшой нож и продолговатую деревянную заготовку. Куску дерева, по замыслу молодого мастера, предстояло стать дудочкой. Бо Сан — так звали мальчика — загорелся желанием приобрести чудесный музыкальный инструмент, когда увидел такую дудочку у монаха по имени Чан До. Звуки, издаваемые простой полой палочкой с несколькими отверстиями, когда на ней играл Чан До, были настолько прекрасны, что даже птицы отвечали на них своими трелями.

Поражённый Бо Сан спросил у монаха:

— Скажи, где можно достать такую дудочку?

Монах улыбнулся и указал на ближайшее дерево:

— Да вот же их сколько. Бери любую.

Мальчик недоумённо взглянул на Чан До:

— Где же? Я вижу только дерево…

— Каждая из ветвей дерева — дудочка. Приглядись…

И вот уже неделю юный Бо Сан часами сидел с ножиком в руке, пытаясь превратить простую ветку в источник музыки.

«Ничего не получается, — с досадой думал мальчик. — Вот если бы Тан был здесь, он бы помог мне! И зачем он ушёл? Я скучаю по нему. Как здорово мы с ним рыбачили… Да и сестра скучает…»

Бо Сан вздохнул и посмотрел в сторону реки. У причала, кроме рыбацких лодок, стояли две большие баржи, приплывшие с юга.

«На такой же барже Тан уплыл вниз по течению», — с грустью вспомнил мальчик о парне, жившем в хижине по соседству. Тан, восемнадцатилетний послушник при монастыре, был его другом и другом его сестры Тин Лу. Десятилетний Бо Сан учился в монастыре грамоте. Иногда Тан и Бо Сан читали древние тексты вместе. Мальчик привязался к старшему товарищу и очень не хотел, чтобы Тан становился монахом. «Женись на моей сестре! — однажды сказал мальчик молодому послушнику. — Тин Лу очень добрая и заботливая». «Всё очень сложно, мой друг, — задумчиво ответил тогда Тан. — Ты знаешь, я должен стать монахом».

Бо Сан был очень расстроен. Потому что видел, как его сестра смотрит на Тана при встрече, а однажды услышал, как ночью она шептала его имя и плакала…

И вот четыре месяца назад, когда пришла новость о том, что англичане, уже захватившие соседнюю Индию, начали войну на юге и хотят завладеть прибрежным городом Янгоном, Тан решил отправиться на юг и воевать против англичан. Бо Сан вспомнил, как таким же солнечным вечером его друг о чём-то разговаривал с Тин Лу на причале, а потом, махнув рукой, запрыгнул на баржу и уплыл вниз по Иравади, на юг. Туда, где война.

«Поскорей бы Тан вернулся, — с грустью и досадой думал Бо Сан, снимая стружку с ветки. — А когда он вернётся, он обязательно поможет мне доделать дудочку. И женится на Тин Лу. И мы снова будем вместе рыбачить…»

Со стороны причала к хижине бежала девушка в цветном платье. В её тёмные волосы был вплетён большой алый цветок, какие росли у самой воды на реке.

— Бо Сан! Бо Сан!

Сидящий на циновке мальчик пригляделся. Это была его сестра.

— Бо Сан! Наконец-то… От Тана!

Мальчик вскочил и, подбежав к Тин Лу, взволнованно спросил:

— Письмо? От него?

— Да! Да! — улыбалась радостно девушка, сжимая в руках лист жёлтой бумаги. — Брат, прочти для меня! Прочти!

— Неужели правда Тан написал? — обрадовался мальчик, разворачивая письмо.

Тин Лу кивнула:

— Написал! Читай же! Читай!

Брат и сестра присели у входа в дом. Бо Сан читал:

— «Здравствуй, Тин Лу! Сейчас я нахожусь чуть севернее Янгона. Узнав, что одна из барж поплывёт на север, я написал это письмо и попросил Маун Пэ — это мой друг — доставить его тебе. Он обещал, что обязательно найдёт тебя и передаст это письмо.

Не беспокойся за меня. Я жив. У нас было несколько боёв с англичанами и индийцами, которые им помогают. Я не хотел быть воином, но уверен, что это мой долг — бороться с теми, кто захотел захватить нашу землю. Ты знаешь, я покинул монастырь. Учитель не одобрил моего выбора, сказав, что меня захватили страсти этого мира. Я говорил с ним, объяснял, что мы должны бороться против англичан. В какой-то момент учитель вдруг посмотрел на меня — и взгляд его наполнился лукавой искрой.

«Ты хотел бы скрыть от меня также и иную причину своего желания покинуть храм», — произнёс он.

Знаешь, Тин Лу, учитель был прав. Я осознал ещё кое-что, когда принял решение оставить родной край. Осознал, как буду скучать по тебе — по твоей улыбке, по твоему взгляду. Тин Лу, если я вернусь домой, я больше не пойду в монастырь. Я попрошу тебя стать моей женой.

И этой мыслью я живу всё это время. В боях и стычках иногда бывает очень страшно, признаюсь тебе, но оттого мне ещё сильнее хочется победить англичан, чтобы поскорее вернуться, снова увидеть тебя и твою улыбку.

Тин Лу, я жив именно благодаря мыслям о тебе. Вот что произошло некоторое время назад, когда мы были под Янгоном.

Меня и ещё двух моих товарищей направили на разведку в пригород. У нас было задание выяснить примерное расположение и численность англичан. Но нас постигла неудача: мы наткнулись на вражеский патруль. Англичан было больше, человек семь. Мои товарищи растерялись и обратились в бегство. В темноте я отстреливался, но внезапно получил удар от незаметно приблизившегося ко мне солдата. Я выронил оружие и упал. В руках англичанина было ружьё, которое он направил на меня. Если бы я не знал тебя, я бы испугался, я бы закрыл глаза, чтобы не видеть своего последнего мига. Но я должен был взглянуть в глаза тому, кто сейчас прервёт мою жизнь, кто сейчас отнимет у меня шанс ещё раз увидеть тебя, Тин Лу.

И тогда произошло нечто необычное. Солдат как-то странно посмотрел на меня, потом оглянулся. Опустил оружие. Он должен был убить меня, но почему-то не сделал этого. Помню, я прошептал очень тихо одно слово: «Почему?». Солдат вряд ли услышал, а если бы и услышал, то не понял бы.

Меж тем подошли остальные солдаты. Тот, который взял меня в плен, что-то спросил у старшего. Их командир вначале покачал головой, но после ещё одной фразы солдата всё же неохотно кивнул и отдал команду взводу. Англичане отвели меня в свой лагерь и посадили в яму, выставив у неё часового. Там я провёл ночь и следующий день, ожидая своей участи.

Вечером тот же солдат (но на этот раз почему-то один) повёл меня к колодцу. Я ждал удобного случая, чтобы вырваться и убежать, потому что понимал: ему приказано убить меня. Однако дойдя до колодца, солдат жестом велел мне остановиться. Тогда он подошёл и снял с моих рук верёвки. Затем англичанин спокойно отложил ружьё в сторону и сел на траву. Я не понимал, чего он хочет от меня. Разум говорил мне: «Это твой шанс! Хватай оружие! Или просто беги!». Но странное поведение англичанина смутило меня. Неужели он выстрелит в спину, если я побегу? Знаешь, Тин Лу, эти англичане хуже самых презренных дикарей. Однажды я видел издалека, как они издеваются над пленными, смеясь и потешаясь над их страданиями, будто они не люди, а лесные обезьяны… Но этот европеец показался мне странным ещё с того дня, когда он взял меня в плен — ведь он почему-то тогда не нажал на курок. И я решил посмотреть, что задумал этот чужеземец. Если бы он придумал какую-нибудь пытку для меня, — у меня в любом случае был бы шанс сразиться с ним.

Я медленно опустился на траву и посмотрел на солдата выжидающе. Англичанин показал пальцем на свои глаза, а потом — на мои, кивнув в сторону своего ружья. Очевидно, он хотел узнать, почему я так смотрел на него накануне, когда он угрожал мне оружием. Я и не знал, как рассказать ему об этом. Как рассказать ему о тебе?

Я приложил руку к сердцу. Солдат странно улыбнулся и кивнул, ожидая ещё чего-то. Над головой ярко светила луна. Мне вдруг отчётливо представились твои глаза, прекрасные, как её сияние… Моя ладонь касалась мягкой зелёной травы, нежной, как твоё прикосновение. Как я мог рассказать об этом чужеземцу?.. Я приложил к груди ладонь. Мне подумалось вдруг, что и этот человек, откуда бы он ни пришёл, тоже чувствует сердцем.

Англичанин улыбнулся, показал ладони, а потом указал пальцем на север. Неужели он понял, что я говорил о тебе? Я улыбнулся и кивнул. Да! Там, далеко, откуда несёт свои воды великая Иравади, там ты, моя Тин Лу, ждёшь меня. И даже этот чужак теперь знает об этом!

Этот человек — враг мне и моей земле — понимал, что движет мной, понимал так же ясно, как и я сам. Значит, и он… Отняв ладонь от своей груди, я указал на его сердце. И солдат ответил мне. Его рука указала на запад.

Я кивнул. Теперь я понимал, что его ждут там. Ждут с такой же печалью и нежностью. Ждут с такой же надеждой, с какой меня ждёшь ты. Я улыбнулся.

Солдат поднялся с земли, взял своё оружие, улыбнулся мне в ответ и пошёл прочь.

Я сидел на траве. В этот момент я осознал, что моя война только что закончилась. И я возвращаюсь — возвращаюсь к тебе.

Обними за меня Бо Сана. Скажи, что скоро мы с ним встретимся. Как и с тобой, моя Тин Лу.

Жди меня».

Мальчик дочитал письмо. Девушка в цветном платье сидела молча. Её взгляд был устремлён в сторону великой реки. В глазах её блестели слёзы.

Лондон

Лето наполняло деревья новой жизнью. Мэри сидела на каменной скамейке в саду. Над скамейкой был навес, защищавший от солнца. Девушка не любила его: он мешал видеть небо. Но в эти минуты ей было это неважно. Проснувшись сегодня утром, юная леди ощутила, как последняя надежда оставляет её измученное разлукой и одиночеством сердце. Она не знала, что будет делать, если вдруг узнает, что больше не увидит Роберта…

Где-то справа со стороны забора вдруг раздался едва слышный шорох, потом звук сломанной ветки. Мэри прислушалась. Неужели…

— Кто это? — прошептала девушка.

Сердце её вдруг так томительно и радостно замерло. Она не верила, что это случится. Случится прямо в этот миг, после бесконечных недель и месяцев тоски и одиночества.

— Роберт? Роберт!

Из-за густой листвы долговязого дуба, росшего почти у самого забора, показалась фигура мужчины в песочной военной форме.

— Роберт!

Офицер увидел Мэри и бросился к ней. Через миг она оказалась в его объятиях.

— Прости, прости меня, — шептал мужчина, покрывая поцелуями бледное лицо своей возлюбленной. — Прости, что меня так долго не было рядом…

— Ты вернулся, — шептала в ответ Мэри, — вернулся…

Неожиданно за спиной Роберта раздались быстрые шаги. Он почувствовал, как Мэри испуганно отстранилась от него, и обернулся.

В двух шагах от них стояли лорд Дэвидсон, отец Мэри, и садовник.

— Вот, сэр! — с неким торжеством воскликнул последний. — Я же говорил, что слышал шум!

— Можешь идти, — властно скомандовал садовнику хозяин дома, не поворачивая головы.

Слуга поспешно ретировался. Лорд, сложив перед собой руки, кинул суровый взгляд на человека в военной форме.

— Отец, — произнесла Мэри. — Позволь представить тебе…

— Не надо, — резко прервал девушку лорд. — Я полагаю, что мужчина военного сословия, если он носит эту форму по праву, найдёт в себе силы представиться, это первое. И второе, он постарается объяснить, почему проник в мой дом тайно, словно вор.

— Отец… — испуганно прошептала юная леди, но не посмела продолжить.

Офицер сделал шаг вперёд и по-военному вытянулся.

— Сэр, моё имя Роберт Хаксли, — произнёс он. — Этот мундир я ношу по праву, так как являюсь лейтенантом армии Его Величества.

— Что ж, — оглядев офицера, сказал лорд Дэвидсон. — А что касается второго моего вопроса?

— Приношу свои глубочайшие извинения, сэр, — спокойно ответил Роберт, — за столь неучтивое вторжение в ваш сад. Дело в том, что я только что вернулся в Англию из военной экспедиции, длившейся больше года. Всё это время я мечтал увидеть леди Мэри… Простите, сэр. Не имея чести быть знакомым с вами, я не имел и права войти в ваш дом через дверь.

Лорд едва заметно улыбнулся. Ответ молодого офицера понравился ему.

— Где же вы воевали, если не секрет? — осведомился Дэвидсон.

— В Бирме, сэр.

Неожиданно в разговор вмешалась Мэри.

— Отец, если позволишь, лейтенант Хаксли мог бы рассказать нам о своей службе за чашкой чая.

Произнеся это, девушка ещё больше побледнела, вспомнив вдруг о крутом нраве отца. Однако лорд не сдержал улыбки.

— Что ж, думаю, это не самая плохая идея, — ответил Дэвидсон. — Но прежде чем вы войдёте в мой дом, юноша, пообещайте мне, что больше не будете лазать по заборам. Тому, кто воевал во славу Его Величества в Бирме, вряд ли к лицу пробираться в мой дом через сад. В следующий раз воспользуйтесь парадной дверью.

Мэри улыбнулась. Роберт чётко ответил:

— Слушаюсь, сэр!

Бирма

Великая Иравади неспешно несла свои воды к далёкому югу. На берегу сидела девушка с алым цветком, вплетённым в чёрные как смоль волосы. Её печальное лицо было обращено к закатному солнцу.

К берегу медленно причалила очередная большая баржа. Тин Лу пригляделась. С баржи на берег торопливо сошли несколько мужчин. Один из них был высоким смуглым юношей. Его внимательные глаза оглядывали причал. Девушка вскочила с земли и бросилась к тому, кого ждала бесконечными днями и ночами.

— Тан! — прокричала она. — Тан!

Мужчина повернулся на голос и побежал навстречу.

Апрель — ноябрь 2012 г.

♪ Tiesto pres. Global Experience — Madras

♪ R. Armando Morabito ft Julie Elven — Angel

Останься мечтою

13 октября 2010 года, среда

Тишину в холле гостиницы «Рубин», разбавляемую мерно звучащей тихой музыкой, нарушил звук открываемой ногой входной двери. Вошёл молодой парень в красной куртке, стильно потёртых джинсах и песочного цвета ботинках на толстой рельефной подошве. В одной руке гость держал большую спортивную сумку, а в другой — портфель. Очевидно, именно занятость обеих рук вынудила его открыть дверь при помощи ноги.

— Добрый вечер, — улыбнулась вошедшему девушка на ресепшн. — Рады приветствовать вас в отеле «Рубин-Новосибирск». У вас забронировано?

— Здрасте, — кивнул парень, сняв бейсболку. — Должно быть так. Свиридов Андрей. Вот паспорт.

— Господин Свиридов, для вас забронирован номер 540, пятый этаж…

Сотрудница отеля начала шаблонно вежливо объяснять гостю правила проживания и другие важные вещи, затем стала говорить о дополнительных услугах.

К ресепшн подошла молодая женщина в чёрном приталенном пальто и обратилась к другой девушке за стойкой. Парень поймал себя на мысли, что излишне внимательно смотрит на незнакомку. Хотя она и не замечала этого взгляда, ему вдруг стало неловко. Андрей уже не слушал, что ему говорили про его номер, но понял, что у женщины какие-то проблемы.

— Сожалею, но ваша бронь аннулирована в связи с истечением времени.

— Понимаете, мой рейс задержали в «Домодедово» на пять часов, — с грустью проговорила женщина. — Ведь я не виновата…

— Прошу прощения, но номер уже занят.

— Что же мне делать?

— Могу предложить вам комнату, аналогичную забронированной на ваше имя, но за наличный расчёт.

— Понимаете, у меня только банковская карта…

Парень отвлёкся от подслушивания чужой беседы, когда ему протянули магнитный ключ от его комнаты.

— Приятного отдыха, господин Свиридов.

— Ага, спасибо, — рассеянно поблагодарил Андрей и сделал шаг к женщине.

— Привет! — непринуждённо произнёс он. — А я стою и думаю, ты или не ты?

— Здравствуйте, — ответила незнакомка, растерянно разглядывая странного паренька. — А мы…

— Не ожидал тебя здесь встретить! — широко улыбнулся Андрей. — Надо же! С самой школы не виделись!

— Извините, я…

— Да ладно! Андрей, не помнишь? Ну ничего, это позже. Что у нас за проблемы? — деловито обратился парень к сотруднице отеля. — Я тут невольно снаушничал. Если загвоздочка в наличных, то это дело не безнадёжное.

— Право, не стоит, — качнула головой незнакомка. — Я сейчас найду поблизости банкомат и сниму наличные.

— Ну уж нет, — неожиданно твёрдо возразил Андрей. — Темно, поздно, погода собачья. Я бы не позволил при таких условиях идти искать банкомат даже незнакомой девушке, не то что бывшей однокласснице. — Парень снова обратился к сотруднице отеля: — Я оплачу наличными, оформляйте.

— Да, конечно, — кивнула девушка на ресепшн.

Андрей подмигнул шатенке. Она была настолько удивлена странному поведению незнакомого парня, что только растерянно улыбнулась. А может, и правда бывший одноклассник…

— Прошу вас, комната номер 424, — девушка протянула гостье магнитный ключ. — Приносим извинения за вынужденные неудобства с оплатой. Приятного отдыха.

— Спасибо, — кивнула женщина в пальто и взяла в руку свою сумку.

— Позволь, — Андрей проворно выхватил багаж у новой знакомой. — До номера помогу.

Дойдя до лифта, парень положил свою кладь на пол и подмигнул спутнице:

— Айн момент.

Вернувшись к ресепшн, странный паренёк взял пять бесплатных леденцов на палочке и положил их в карман куртки.

— С вашего позволения, — подмигнул он сотруднице отеля. — Пока добирался из аэропорта, у меня похоже, сахар крови упал.

Девушка за стойкой невозмутимо улыбнулась.

— На здоровье.

Войдя в лифт, парень молча нажал на кнопку четвёртого этажа. Женщина сложила руки на груди.

— Я понимаю, что вы оказали мне услугу, но прошу учесть, что я не просила и…

Она хотела продолжить, но по-детски искренняя улыбка странного паренька заставила её потерять мысль.

— Всё о'кей, — просто ответил незнакомец. — Я понимаю. Кажется, ваш этаж, четвёртый.

«Значит, всё-таки не одноклассник, — подумала женщина. — Конечно. Что же я сразу не обратила внимания: ему нет и тридцати…»

Дойдя до номера 424, Андрей поставил на пол сумку своей спутницы и ещё раз улыбнулся. Постоялица открыла дверь номера.

— Спасибо, что помогли, — произнесла она. — Деньги верну завтра. Напомните, пожалуйста, в какой комнате вы остановились?

— Пятьсот сорок, — ответил Андрей.

— Хорошо, — кивнула женщина. — Завтра в шесть вечера.

— Что ж… Меня, кстати, зовут Андрей.

— Очень приятно, — быстро ответила незнакомка. — Извините, мне ещё нужно позвонить. До завтра.

— До завтра.

Дверь номера закрылась. Андрей пару секунд постоял, потом взял свою сумку и, что-то насвистывая, поднялся на пятый этаж.

Войдя в номер, Вероника огляделась. Комната была обставлена стандартно, как это принято в гостиницах, очевидно, с целью удовлетворить вкусы разных постояльцев. Безликость комнаты вызвала у женщины внезапную и острую тоску по дому.

«Пусто здесь, — подумала она с грустью. — Ладно, раскисать не стоит. Это всего на три дня. Время быстро пролетит». Пройдя в ванную комнату, женщина включила воду в душевой кабине. Дома она всегда так делала. «Привычка — сильная штука», — промелькнула мысль. После долгой дороги Веронике хотелось сразу упасть на кровать и уснуть, но это, убедила себя она, не комильфо.

«Позвонить домой, узнать, как там Алёнка с Мишенькой, сказать Владу, что наконец добралась, принять душ — и спать». Вскоре она выполнила все пункты этого плана на вечер. Муж сказал по телефону, что дети остались у его мамы. Вероника дала ему парочку ценных наставлений. Потом он сказал, что уже скучает и любит. Она быстро ответила ему: «Я тебя тоже» и пожелала спокойной ночи.

14 октября, четверг

На следующий день у Вероники начался трёхдневный семинар. Она работала медицинским психологом в противотуберкулёзном диспансере — и так бы всё было гладко, если бы и в медицину не проникла мода на различного рода обучающие «тусовки» и прочие интерактивные штуки.

Поначалу Веронике нравилась неформальная и доброжелательная обстановка тренингов, но со временем и это стало навевать скуку. После рождения Мишеньки выезды в другие города стали для Вероники ещё и поводом для тревоги — настолько ей не хотелось уезжать от детей даже на несколько дней. Муж предлагал поменять работу, но женщина не спешила. «Коней на переправе не меняют», — ответила она Владу. Да и отъезды случались не очень часто. Можно и потерпеть. Терпимо…

— Доброе утро, коллеги, — с улыбкой произнёс тренер, оглядывая сидящих полукругом участников семинара. — Наша с вами работа продлится три дня и будет касаться особенностей психологического сопровождения больных туберкулёзом. Для начала давайте познакомимся…

Весь день Вероника ощущала непонятную растерянность и подавленность. «Это из-за разницы во времени», — думала она. Ей стоило больших усилий не терять нить беседы по ходу тренинга. А ещё она непроизвольно поглядывала на часы, ожидая очередного перерыва.

Вечером, сидя на кровати в своём номере и пересматривая на ноутбуке семейные фотографии, сделанные недавно, на дне рождения Алёнки, Вероника вздрогнула.

— Господи, да я же забыла!

Ну, конечно. Девятый час вечера! А она должна была вернуть долг этому странному парню.

— Господи, — вздохнула Вероника. — Я же так и не сняла деньги с карты. А где я сейчас найду банкомат?..

Она встала с постели, машинально переоделась, судорожно вспоминая, в каком же номере остановился её «благодетель».

— Пятьсот сорок? Или нет? — вслух рассуждала женщина. — Можно позвонить на ресепшн. А кого спросить? Он сказал, что его зовут Андрей… И что я скажу? «Не подскажете, в какой номер поселился мужчина, который заплатил за меня накануне, а я не знаю его фамилии»? Как же неловко! Да и что он подумает? «Заплатил за неё, а она потерялась куда-то».

Вероника вдруг вспомнила, что накануне к тому же была не очень-то дружелюбна с Андреем, хотя тот помог ей донести вещи до номера. Он ещё представился, а она ему даже не сказала своего имени.

— Право, это вообще по-свински с моей стороны, — казнила себя Вероника. — Так, стоп. Деньги я верну завтра. Нужно позвонить ему в номер, извиниться… Ну да. Позвонить. В довершение к своему портрету в его глазах! «Надо же, деловая! Ну хоть позвонила», — подумает он.

Ещё одна мысль появилась у Вероники: «А чего это я так переживаю, что этот Андрей обо мне подумает? Мы с ним даже не знакомы толком, а я переживаю, как будто он мне брат или сват… Или муж…».

Эта мысль показалась женщине деструктивной и бесполезной.

— Так, — скомандовала она себе вслух для пущей убедительности. — Нужно пойти и извиниться. И всего делов.

Выйдя из своего номера, Вероника поднялась на пятый этаж. Постучав в дверь комнаты 540, она прислушалась. Постучала ещё раз. Видимо, постояльца в номере не было.

«А может, и к лучшему, — подумала она. — Завтра и деньги верну, и извинюсь».

Вероника направилась к лифту. Проходя мимо холла на этаже, она заметила, что у окна на диванчике сидит молодой человек с ноутбуком на коленях.

— Андрей? Добрый вечер, — улыбнулась Вероника.

— А! Вечер добрый! — встрепенулся паренёк. — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Спасибо.

— А вы, наверно, ко мне стучали, а я вот тут… — Судя по всему, Андрей был и рад неожиданной встрече со вчерашней знакомой, и в то же время растерян.

— Да, я стучала к вам. Работаете? А почему не в номере? — задала вопрос она и тут же подумала: «И зачем я спросила? Какое мне дело…».

— Знаете, номер мне уже порядком надоел, — ответил искренне Андрей. — Все гостиничные номера угнетают. Даже само слово «номер» безликое какое-то. Не комната, а именно номер.

«Странно… Я и сама об этом вчера размышляла…»

— Но это только на русском, — возразила Вероника. — А к примеру, на английском — room — не так уж и печально.

— Наверно, англичан гостиничные номера не угнетают, — подмигнул собеседник.

— Возможно… — женщина смутилась. — Андрей, я не смогла сегодня снять наличные, потому верну вам долг завтра. Простите, мне очень неловко.

— Ничего страшного! — обезоруживающе улыбнулся паренёк. — Я надеюсь, вы не сильно из-за этого переживали сегодня?

— Нет. То есть… Конечно, я переживала… В общем… Сегодня весь день сама не своя… — «Господи, ну что я говорю! — укорила себя мысленно Вероника. — Пора прощаться и идти к себе».

— Это бывает, — произнёс парень. — Тут ещё разница во времени. Я из Москвы, а вы?

— Из Нижнего, — ответила женщина. — Кстати, неловко вышло… Я же не представилась даже. Меня зовут Вероника.

— Очень приятно! — Андрей немного приподнялся с дивана.

— Взаимно, — улыбнулась Вероника, ловя себя на мысли, что ей нравится улыбаться этому человеку.

— Знаете, а я вчера весь вечер думал, как вас зовут.

— И придумали?

— Неа! — смешно мотнул головой Андрей. — Что вы Вероника — ни за что не догадался бы.

— Почему? — рассмеялась женщина. — Моё имя мне не к лицу?

— Что вы! Просто это достаточно редкое имя…

— Да, наверно…

— А вы читали «Вероника решает умереть»? — вдруг спросил Андрей.

— Это Коэльо? Да, читала.

— Как жаль.

— Почему? — удивилась она.

— Честно признаюсь, я хотел выпендриться! — подмигнул паренёк. — Если бы вы не читали, я бы вкратце пересказал вам содержание книги, и вы бы подумали: «Какой начитанный молодой человек!».

— Тогда мне надо было притвориться, что не читала.

Они рассмеялись.

— Признаться, это единственная книга Коэльо, которую я прочёл, — сознался Андрей. — Правда, мы разошлись в оценке главной героини с моим шефом.

— Вы с шефом обсуждаете Коэльо? — спросила с интересом Вероника.

— Да, бывает разное. Мне с начальником повезло. Он строг, но сухарём его никак не назовёшь.

Тут Вероника подумала, что слишком заболталась с малознакомым человеком. И что уже поздно. «А с другой стороны — ну заболталась, ну поздно. Всё равно всего два дня осталось, а потом я вернусь домой…»

— А кто вы по профессии, если не секрет? — смело спросила она.

— Я эпидемиолог, — ответил Андрей. — Работаю в Центре инфекционного контроля. А сюда, в Новосиб, на семинар по санитарной охране территории отправили.

— Интересно, — улыбнулась Вероника. — А с чем конкретно вы работаете?

— Вопросы предотвращения завоза опасных инфекций на территорию России, — важно ответил Андрей. — Я не так давно перешёл на эту работу, и вот мой шеф Игорь Константинович натаскивает меня по специфике. В том числе организует мне участие в профильных семинарах… Ну, это частности! А вы кем работаете?

— Мы с вами в некоторой степени коллеги. Я работаю в медицине, хотя и не медик. Психолог в противотуберкулёзном диспансере.

— Ого! — воскликнул Андрей. — Уважаю. Работёнка не из простых…

— Но это, как вы сказали, частности.

— То есть, — подмигнул парень, — предлагаете вернуться к Коэльо?

— Именно так, — улыбнулась в ответ женщина, уже забывшая о времени, недавнем чувстве неловкости и прочих тревогах…

— Ах да, — Андрей картинно приложил руку к щеке, — о Веронике из романа Коэльо. Вообще, я её понимаю. Ну надоело всё девушке, вот и решила она покончить со всей бессмысленностью своего бытия… Вы, возможно, тоже понимаете её? Хотя бы как тёзка?

— Нет, — отрицательно качнула головой Вероника. — Не понимаю. Какая скука может быть в жизни? В жизни всегда полным-полно задач, проблем, целей. Как можно скучать? К тому же, человек должен обладать чувством ответственности, а не просто правом решать гамлетовский вопрос. Что может быть проще: ту би ор нот ту би? Два варианта на выбор — и никаких заморочек.

— А вы категоричны, — улыбнулся Андрей. — Для психолога.

— Да. Даже психолог должен быть категоричен в вопросах о суициде. Потому что в этом вопросе положительного ответа быть не должно.

Парень вдруг пристально посмотрел на Веронику. Она даже немного смутилась.

— Вот-вот, — кивнул Андрей. — Мой шеф сказал почти то же самое.

— А вы с этим не согласны? — с интересом спросила собеседница.

— Вообще-то согласен. Однако думаю, что роман Коэльо всё же не о самоубийстве, а немного о другом… — интригующе начал паренёк, но замолчал, увидев, что Вероника посмотрела на часы.

Но женщина взглянула с улыбкой на Андрея и произнесла:

— Что ж, хотя я и читала эту книгу, но у вас всё ещё остался шанс, как вы сказали, выпендриться. Так о чём, по-вашему, пишет Коэльо?..

Они разговаривали до глубокой ночи о разном и расстались только под утро.

15 октября, пятница

— Таким образом, сделаем вывод из проведённого нами упражнения, — произнёс тренер. — Любое ваше слово больной в меру своего изменённого восприятия может истолковать превратно — и тогда проблем не избежать. Поэтому при осуществлении психологического сопровождения психологу необходимо тесное взаимодействие с лечащим врачом. О способах такого взаимодействия мы с вами поговорим после обеденного перерыва.

Участники тренинга с облегчением зашумели и стали подниматься со своих мест. Вероника едва удержалась, чтобы не потянуться на неудобном стуле.

— Ну что, в ресторан? — спросила её с улыбкой коллега из Томска.

— Да, — улыбнулась в ответ Вероника. — Только я загляну вначале к себе в номер: телефон утром забыла. Вдруг звонили из дома. Оля, займи для меня место, пожалуйста.

— Хорошо! Давай быстрее.

Вероника поднялась по лестнице на свой этаж. Открыв дверь комнаты, она чуть не наступила на лежащую на полу открытку.

— Странно, — произнесла она вслух. — Под дверь подсунули, видимо…

На открытке был изображён букет красных роз, а внутри витиеватым почерком написано следующее:

«Вероника!

Сие есть официальное приглашение на ужин в ресторане «Рубин» при одноимённом отеле. Джентльмен, пригласивший Вас, хотел бы остаться инкогнито, но — увы! — Вам, как девушке в высшей мере сообразительной, не составит труда разоблачить наглеца. Посему Андрей из 540-го будет ждать Вас к восьми часам вечера сего дня у дверей вышеуказанного ресторана. Будет ждать и надеяться. Надеяться и ждать».

Женщина рассмеялась.

— Какой забавный…

Потом подошла к зеркалу, висевшему над рабочим столом, и улыбнулась своему отражению.

— А что? А я пойду с ним. Пойду! Сегодня…

Она увидела его из другого конца коридора. Андрей стоял в трёх шагах от входа в ресторан и старался сделать вид, что никого не ждёт (он ещё не заметил, что Вероника наблюдает за ним). Парень в приталенном сером костюме неклассического покроя с некоторой долей тщательно скрываемой растерянности поглядывал то в сторону лифта, то на дверь. Вероника знала, что уже двадцать минут девятого, и Андрей наверняка испытывает тревогу, что она так и не придёт. Она на миг почувствовала вину за то, что мучает паренька. Но вскоре это чувство сменилось радостью от того, что он всё ещё ждёт её, что он не ушёл.

«Хорошо, что взяла с собой одно платье, — с удовлетворением подумала Вероника. — Как бы я пошла в ресторан в брюках или джинсах?»

Что ж, пора прекратить его мучения. С этой мыслью женщина направилась к Андрею.

— Добрый вечер, — улыбнулась она.

— Здрасте… Ой, — смутился Андрей и потёр ухо. — Добрый вечер! Я уж подумал, что вы…

— Но, как видите, я пришла, — ответила Вероника.

— Да, — парень внимательно посмотрел на неё. — Это здорово, что вы пришли. Знаете, вам очень идёт это платье.

— Спасибо, — кивнула женщина. — А вам к лицу костюм. Но что-то подсказывает мне, что классический стиль в одежде вам самому не по вкусу. Не так ли?

— В точку! — с улыбкой кивнул парень. — Шеф, правда, заставляет меня привыкать к костюмам. Тинэйджером обзывает. Хотя сегодня… В первый раз в жизни не захотелось надевать джинсы, представляете? Но сейчас не об этом! Позвольте пригласить вас за столик, леди.

— С удовольствием…

…Ресторан при отеле был небольшим и уютным. За каждым столиком мягко горел светильник, создавая вечернюю атмосферу расслабленности и отдыха. Тёмно-красные тона, в которых было выдержано оформление зала, при таком освещении способствовали лёгкой и непринуждённой беседе.

Именно такую беседу вели сейчас женщина в чёрном вечернем платье и молодой парень в стильном костюмчике, сидящие за круглым, покрытым красной скатертью столиком.

— …И вот тогда я понял, что это не учебная тревога, — с чувством рассказывал парень, — и в самом деле у нас подозрение на геморрагическую лихорадку. Чего стоило только успокоить пассажиров самолёта: там же все как сельди в бочке…

— Испугались сами? Если честно? — спросила женщина, держа в руке бокал красного вина.

— Вообще, да, — кивнул неохотно Андрей. — Меня тогда успокоило то, что рядом был шеф. А так — потом ещё сутки руки тряслись. Подозрение, правда, позже сняли в инфекционной больнице. Но это было позже!

Вероника улыбалась и смотрела на Андрея.

— А давайте выпьем? — произнесла она.

— А тост предложите? — подмигнул парень.

— За то, чтобы рядом всегда были близкие люди, — ответила Вероника. — Или, если хотите, за друзей!

— За друзей? Тогда на брудершафт!

— Легко! — рассмеялась она.

Собеседники осушили бокалы и посмотрели друг другу в глаза.

— Ну, теперь мы просто обязаны перейти на ты, — улыбнулся парень.

— Несомненно…

Весь вечер они рассказывали друг другу о разных интересных эпизодах жизни, впечатлениях, прочитанных книгах, городах, в которых им приходилось бывать. Веронике было спокойно и приятно беседовать с этим молодым парнем. Ей вдруг подумалось, что большинство из рассказанного ею произошло в её жизни до замужества. Она боялась только, что он спросит о семье… Ей не хотелось говорить об этом сейчас. Но он и не спрашивал.

Этот вечер не мог быть бесконечным. Пришло время расходиться по номерам. Вино давало о себе знать, и Вероника боялась споткнуться. В прямом и переносном смысле…

— Какой замечательный сегодня вечер, — произнесла она. — Жаль, что пора…

— Вечер был замечательный, — кивнул Андрей. — Но у нас есть ещё и ночь…

Вероника улыбнулась ему.

— Даже если ты пригласишь меня в свой номер, я не пойду. И к себе пригласить не могу. Ты меня должен понять.

Андрей смущённо улыбнулся.

— Прости, как-то я не так сказал, как хотел… Это всё вино! Оно виновато!

— Да, — рассмеялась Вероника. — Конечно, оно… «Вино» и «виноватый» — однокоренные слова…

— Давай посидим на диванчике, в холле, как вчера. И вина возьмём с собой…

Она нежно улыбнулась.

— Андрей… Ты чудо…

…В холле было тихо и сумеречно. Парень и женщина сидели на диванчике. И в этой ночной тишине двое смотрели в глаза друг другу, ничего не ожидая, ничего не спрашивая, ничего не пытаясь понять или осмыслить. Время шло, но для них его ход уже не имел значения.

— Андрей, можно спросить? — тихо произнесла она. — Можешь не отвечать, если не хочешь…

— Спрашивай.

— А у тебя есть девушка?

— Была, — не сразу ответил парень. — Мы расстались недавно.

— Прости, я не хотела…

— Ничего. Это не было для нас обоих чем-то важным…

Вероника не удержалась и тяжело вздохнула.

— Я хочу признаться тебе, — прошептала она.

— В чём? — тихо ответил он.

— Я весь вечер боялась, что ты спросишь меня… — Она опустила глаза. — В общем… Ты, конечно, заметил кольцо… Знаешь… Спасибо, что ничего не спрашиваешь.

— Понимаю, — кивнул Андрей. — Я могу объяснить, почему не спрашиваю. Мы здесь и сейчас не для этого.

— А для чего? — с надеждой спросила она.

Он улыбнулся.

— Мы здесь с тобою — ради Мечты.

Впервые за всё это время, что они знакомы, Вероника ощутила тоску, исподволь сжавшую грудь.

— Понимаю тебя, — прошептала она. — Но ты ещё можешь мечтать. Я — уже нет. Не могу…

Он легко коснулся ладонью её щеки.

— Это не так…

Никто и никогда не касался её так нежно.

«Никто не увидит. Никто не узнает», — подумала она с болью и тоской.

— Андрей… Обними меня.

— Да…

Она придвинулась ближе к нему, ощутив его объятие. Сердце её билось теперь спокойно и обречённо.

Они сидели так, вместе и молча, пока не забрезжил рассвет.

16 октября, суббота

В ресторане тихо играла музыка. Андрей сидел за столиком и рассеянно разглядывал изредка проходящих мимо официантов, готовящих заведение к закрытию. Он посмотрел на часы: стрелки медленно ползли к полуночи.

Вечером он подходил к номеру Вероники. На стук в дверь никто не ответил. Постояв, Андрей вздохнул и ушёл. Ему не следовало знать, что она была в комнате. Смотрела в окно и не решалась открыть дверь.

Когда Андрей постучал в первый раз, Вероника вздрогнула. Хотела открыть, но ей показалось, что он ушёл. Но когда он постучал снова, она уже решила, что не откроет…

Повертев в руках жёлтую салфетку, Андрей бросил её на красную скатерть. И тут, подняв глаза, увидел её. Вероника вошла в ресторан и огляделась. Андрей хотел броситься ей навстречу, но был настолько растерян, что нашёл в себе силы только встать.

Она медленно подошла к столику.

— Привет, — улыбнулся парень. — Садись, пожалуйста… Я…

— Привет, — ответила Вероника с грустной улыбкой. — Я знаю. Ты ждал меня.

— Да… Ты голодна? — растерянно спросил он.

— Нет, — качнула она головой.

Андрей машинально взял со стола мятую салфетку.

— Я тоже нет, вообще-то… Вот, — тихо произнёс он. — Извини, это я стучал в дверь вечером. Не хотел мешать… Извини.

Парень посмотрел на сидящую напротив женщину.

— Знаешь… Я вообще не должен был…

Вероника улыбнулась и медленно коснулась пальцем его губ.

— Не говори ничего, — прошептала она. — Потанцуй со мной.

— Тут, кажется, никто не танцует…

— Ерунда.

Вероника поднялась и подошла к Андрею. Он встал из-за столика и приблизился к ней. С улыбкой женщина коснулась ладонями его плеч. Андрей осторожно обнял её за талию.

Тихо звучали фортепьяно и саксофон. За барной стойкой два усталых официанта молча смотрели, как медленно танцуют, нежно друг друга обняв, молодой высокий парень в сером костюме и красивая шатенка в чёрном вечернем платье.

— Жалко, — прошептал официант, что помоложе. — Нам закрываться пора.

— Да, — ответил второй, возясь с кассой. — Похоже, время вышло.

Музыка затихла. В тишине нескольких долгих секунд парень и женщина стояли, не смея прервать объятий.

— Что хочешь сказать? — прошептала она, заметив его взволнованный взгляд.

— Ты — моя Мечта…

Она закрыла глаза и поцеловала его.

— Я кое о чём попрошу тебя завтра, — произнесла она. — Обещай, что выполнишь мою просьбу.

— Обещаю.

Вероника сделала шаг назад, взглянула в глаза Андрею и вышла из ресторана. Он стоял один ещё минуту, ощущая, как постепенно уходит с нею запах её духов.

Она вошла в номер. Подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение. Легла на кровать, уткнулась в подушку и заплакала.

Она так и не смогла ему сказать.

17 октября, воскресенье

Утро было серым. Андрей спустился по лестнице на первый этаж отеля и направился к выходу.

— Господин Свиридов, — окликнула его девушка с ресепшн. — Доброе утро!

— Доброе, — кивнул парень, подходя к стойке.

— Ваша знакомая оставила для вас записку. Вот, пожалуйста.

Парень взял в руки лист бумаги и развернул его.

«Андрей, прости меня. Я не сказала тебе. У меня муж, доченька и сыночек, дом. В моей жизни до сих пор не было такого человека, как ты. Теперь — есть.

За годы я почти разучилась мечтать. Но благодаря тебе вспомнила, что всё ещё могу…

Но ещё я поняла, что мечта так и должна остаться мечтой. Прости, если сделала тебе больно.

Вчера я просила тебя выполнить мою просьбу.

Обещай, что не будешь искать меня.

Обещай, что не забудешь меня.

Прощай. Твоя Вероника».

Андрей вздохнул и посмотрел в сторону.

— Обещаю, — прошептал он. — Обещаю, милая моя Вероника.

26 ноября — 22 декабря 2012 г.

♪ МакSим — На радиоволнах

Смерти нет.

Любовь вечна.

Non est mors.

Amor aeternus est.

Es gibt keinen Tod.

Liebe ist ewig.

There is no death.

Love is eternal.

Δεν υπάρχει θάνατος.

Η αγάπη είναι αιώνια.

Content

Владимир Вишняков
Живи за двоих

Интро-версия. 1-й цикл рассказов Р

Прощение

Вина

Сны

Painball

После дождя

Парк

Живи за двоих

Помни меня

Персонаж

Асклепиад

Транзит

Интенденция. 2-й цикл рассказов

Маяк

Остров свободы

Красный берег

Пламя

Река времени

Два письма

Останься мечтою