Симона Лапперт

ПРЫЖОК

Посвящается моим сестре и брату

Всякое тело сохраняет состояние покоя или равномерного и прямолинейного движения, пока на него не действуют внешние силы.

Первый закон Ньютона

Maybe I’m crazy

Maybe you’re crazy

Maybe we’re crazy

Possibly

Gnarls Barkley

*

Перед прыжком она чувствует под ногами холодный металл крыши. По правде сказать, она не прыгает, а скорее делает шаг в пустоту — выставляет ногу в воздух и дает себе упасть. Она падает с открытыми глазами, чтобы ничего не пропустить по пути вниз, ей хочется все увидеть, услышать, почувствовать, понюхать, поскольку лишь раз она испытает такое падение, и ей хочется, чтобы оно того стоило; и вот она падает, падает стремительно, адреналин нагоняет жар в капилляры, она вся краснеет, точно со стыда, но ей совсем не стыдно, она падает, падает вниз лицом, все внутри переворачивается, расширяется: поры, клетки, жилы, сосуды — все раскрывается, кричит, распахивается, чтобы снова сжаться, стянуться. Ее тело теперь как кулак, резко бьющий вниз, увлекая за собой все окружающее. Фасады домов теперь лишь разноцветные черточки на сухих зрачках, а воздух режет сетчатку, рассекая поле зрения. Что-то слепит и горит в глазах и во рту. Город вертится вокруг нее, земля вращается ей навстречу, теперь нет никакого другого шума, кроме воздуха, в который она ввинчивается, режущий воздух, сквозь который она падает, который прибивает одежду к ее костям, давит ей на грудь, и всё теперь совсем близко: асфальт, окна, головы, зеленый, синий, белый и снова синий, и все волосы в иссохшем рту, сердце застряло в горле, и она уже вращается в падении, переворачивается на спину, хочет она того или нет.

*

ДНЕМ РАНЕЕ

Феликс

Феликс разгрыз кубик льда и вздохнул: еще девятнадцать минут до конца обеденного перерыва. Был один из тех майских дней — первых теплых в году, — когда уже пахнет летом, когда все немного отлынивают от своих обязанностей, когда в магазинах холодильники с мороженым на палочке ставят поближе к кассе, а по вечерам вокруг городских фонтанов образуются лужи, потому что дети лезут туда плескаться. Мужчины и женщины, оголяя еще бледные после зимы ноги, снуют по своим делам, разъезжают на велосипедах или прогуливаются не спеша, школьники несут в своих рюкзаках домашнее задание, за которое сегодня так и не возьмутся. Стакан Феликса давно уже был пуст. Он то и дело отпивал талую воду, скопившуюся на дне, или грыз кубики льда, которые на вкус еще отдавали томатным соком. Ему нравилось ощущение, когда твердый кубик льда поддается натиску зубов и теплу рта и тает в крошечный глоток воды, достаточно холодный, чтобы тотчас заморозить всякую мысль. Розвита выставила столы и стулья на террасу, а значит, погода сегодня не изменится, в этом вопросе на Розвиту можно было положиться. Луч солнца пробивался сквозь прорезь в навесе и падал на белую бумажную скатерть — это яркое пятно слепило Феликсу глаза. Он так спешил выйти из полицейского участка, что забыл солнечные очки в шкафчике. Феликс вынул три последние зубочистки из синего пластикового стаканчика и, перевернув его, накрыл пятно, словно надоедливое насекомое. Он снова вздохнул. Пора бы уже попросить счет.

Розвита сидела на плетеном стуле, закрыв глаза, подобрав под себя ноги и откинувшись головой на стену дома. В левой руке она держала электронную сигарету, которой затягивалась каждую пару секунд, после чего скрывалась за большим облаком пара, которое доносило до Феликса запахи наподобие табака, кожи и сена — по всей видимости, вкус Дикого Запада. Розвита скрестила тонкие руки на груди, кулон в виде клубники на ее шее исчез в складках чересчур загорелого декольте.

Феликс слегка прокашлялся, но Розвита не отреагировала. Все знали, что ее нельзя отвлекать во время перекура, но с тех пор, как она перешла с «Голуаз блю» на эту электронную штуку, Розвита стала курить беспрерывно.

— Знаю, знаю, — отозвалась Розвита, не открывая глаз. — Нужен счет, да? Дай мне еще две минуты. Давай эти две минуты подумаем о чем-нибудь прекрасном.

О чем-нибудь прекрасном. Легко сказать. Будто бы есть то, что безоговорочно прекрасно. Взять, например, спокойствие сегодняшнего дня. Как бы Феликс ни наслаждался этим покоем тут, на террасе, он все равно чувствовал его обманчивость. Не бывает спокойных дней. Только не в Тальбахе. Спокойные дни — рекламный вымысел журналов о домашнем декоре, пивоваренных заводов, производителей кофе и туристических агентств. Какая-нибудь трагедия непременно случается. Пока что это авария без пострадавших на кольцевой развязке на выезде из города, кража в магазине торгового центра на Рыночной площади и три укуренных школьных прогульщика за зданием бассейна. Пока что. Феликс наблюдал за тем, как Розвита еще чуть-чуть откинула голову назад и с блаженством выдохнула пар с ароматом сена. О чем она, интересно, думает? О пальмах? О горном озере, березовой роще или каком-нибудь пушистом зверьке? Его подобная безвкусица с календарей не впечатляла. Вот пирамиды он считал в некоторой степени прекрасными. И кубики льда. А еще гладкую поверхность неиспользованного куска мыла. И, конечно, свою девушку Моник, ее длинную шею и короткие волоски на висках, вьющиеся после дождя. Однако здесь, в Старом городе, не было ни одной пирамиды, кубики льда в стакане почти полностью растаяли, обмылком в тесном туалете кафе, разумеется, пользовались, а Моник он в последнее время держал на расстоянии, сам не зная почему. Порой он представлял себе, каково было бы, если бы она ни с того ни с сего потеряла ребенка. Порой ему снилось, как она стоит перед ним с опухшими от слез глазами и держит в руке крошечный гробик, не крупнее коробки с домино из кухонного ящика. Но стоило ей начать отодвигать крышку гроба, он просыпался в холодном поту и тяжело дышал. Феликс заметил, как слепящее пятно медленно приближалось к нему. Он тут же накрыл его стаканчиком для зубочисток. Поморщив нос, стал осматриваться в поисках чего-нибудь прекрасного. Но увидел только людей, которые казались ему смехотворными; все они строили из себя кого-то. Сплошь ходячие цитаты. Там, например, у велосипедной парковки, застенчивый Снуп Догг тащит на плече семейную упаковку туалетной бумаги, точно это бумбокс. Возле парка растрепанная Мэрилин Монро снова и снова встряхивает светлыми локонами и уже десять минут кряду делает селфи в одной и той же позе, изогнувшись в пояснице. А чего стоят эти отрыжки фильма «Волк с Уолл-стрит» в костюмах и с напряженными желваками, которые пробегают мимо, силясь походить на успешных инвесторов с кокаином, элитными проститутками, прогулками на парусных яхтах и вечеринками в пентхаусах. А когда возвращаются вечером домой, сокрушенно садятся на диван, обитый дермантином, и командуют своими женами, собаками или кто уж попадется под руку, а затем, налив себе пива, коньяка или красного вина, запираются в кабинете и благодаря «Юпорн» целых пять минут чувствуют себя королями мира. Нет, здесь ничего прекрасного он увидеть не смог. Многое из того, что другим казалось прекрасным, для него было связано с дурными воспоминаниями. Взять те же пионы в парке. Весь обеденный перерыв он наблюдал, как прохожие с восторгом останавливались у куста с пышными белыми цветами, совали в них носы или фотографировали. Феликсу же эти цветы напоминали о том летнем вечере 1987 года. Первый труп в его жизни.

— Ну не чудесно ли? — Розвита глубоко и основательно вздохнула. — Совсем неохота вставать, — сказала она, — сейчас бы просто предаться жаре и таять, как кубик льда. — Она открыла один глаз и смотрела на Феликса. — Да не гляди ты так сурово. Всех посетителей мне распугаешь своим мрачным видом. Непохоже, чтобы ты думал о прекрасном. Немудрено, что гости обходят кафе стороной. Тут уж мне даже твоя красота не поможет. Рядом с вами, полицейскими, и без того чувствуешь себя под подозрением, а тут еще такая строгость.

Она в последний раз затянулась паром со вкусом Дикого Запада и встала. Феликс подвинул пустой стакан через стол. Стеклянное дно стакана увеличивало текстуру бумажной скатерти. Моник тоже не раз говорила ему, что он нагоняет страх на людей своим суровым видом. Хотя такого намерения у него не было. Интересно, что бы она подумала, если бы знала о тощем маленьком мальчике, что скрывается в этом широкоплечем теле, в которое он сам иногда не верил и не понимал, откуда оно взялось, а вспоминал о нем, только когда намекали, глазели женщины или он видел свое отражение, отдергивая занавеску в душе. Считалось, что он ничего не боится и готов к любому вызову. Униформа тоже играла свою роль — казалось, никто и не сомневался, что он годится в герои.

— С тебя три пятьдесят, шериф. — Розвита стояла возле него, уперев руки в бока, и ухмылялась.

Феликс расплатился и грузно поднялся из плетеного кресла. Солнечное пятно опять было тут как тут. Он еще раз передвинул уже нагревшийся пластиковый стакан. Порядок превыше всего.

В этом доме он еще ни разу не был. Лестничную клетку недавно основательно вымыли, пахло лимоном и хлоркой. Но это ничего не значило. Он не раз выводил в наручниках самых скверных типов по чистейшим коридорам и видел, что в роскошных квартирах заметают грязь под изысканные ковры. Мерзость есть мерзость, а пролитая кровь претила ему хоть на линолеуме, хоть на мраморе. И еще он не любил лестничные клетки, те несколько секунд, в которые он еще не знал, что его ждет. Хуже были только лифты. Ни при каких обстоятельствах он не пользовался лифтом, ничто не вызывало в нем такого чувства бессилия, как движение в стерильной коробке по внутренностям здания при собственной неподвижности. На лестничной клетке было тихо, словно дом пустовал. Только Карола — молодая стажерка, сопровождавшая его сегодня, — тяжело дышала и на каждом пролете с тоской косилась на двери лифта, не решаясь ничего сказать. Когда они поднялись на пятый этаж, Феликс услышал детский плач.

— Вот черт, — выругался он и поспешил через две ступеньки.

Карола отстала.

— Ты это слышал? — испуганно спросила она.

Он ненавидел такое. Ненавидел не знать, что его ждет в квартире, из которой поступил экстренный вызов, и еще сильнее ненавидел, когда в деле бывали замешаны дети.

— Сейчас главное — сконцентрироваться, — сказал Феликс Кароле через плечо. — Соберись. Выдыхай в два раза дольше, чем вдыхаешь.

Он так и знал. За спокойное утро последует расплата. Женщина, открывшая им наконец дверь, вся дрожала, синяя тушь растеклась по щекам. Она крепко обхватила руками свое тело, словно хотела завязать за спиной рукава джемпера. Ребенка не было видно, раздавались только всхлипывания.

— В гостиной, — вымолвила женщина и указала на дверь в конце коридора. — Он в гостиной, у него охотничье ружье. Дверь заперта, как я ни старалась, мне не удалось ее открыть…

Феликс велел Кароле заняться ребенком, направился к двери гостиной, потряс ее, сказал: «Открывайте, полиция!», сказал второй, третий раз. Не услышав ответа, отошел как можно дальше, со всей силы бросился плечом на дверь, та выломилась из рамы, и он ввалился в неожиданно светлую комнату. Его ослепило, и потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и устоять на ногах. Он увидел у окна мужчину, приставившего ружье к голове, ринулся к нему, нацелившись на дуло, отбить его в сторону, прочь от головы, он достал его сбоку, лишь ребром ладони, раздался выстрел, в ушах загремело, он пошатнулся, не понимая сперва, в кого из них двоих попала пуля, но тут мужчина осел на пол, все еще сжимая в правой руке оружие. Феликс выхватил ружье и с силой швырнул под диван, потом наклонился к мужчине, который жалобно стонал на полу, согнув разведенные ноги в стороны. Теплая кровь стекала между пальцев Феликса на серый ковролин. В ушах все еще гремел выстрел. Феликс приподнял голову мужчины, чей мутный взгляд потерянно блуждал по потолку.

Феликс не знал, как долго он поддерживал голову мужчины. Если бы Феликс не задел дуло ружья, вероятно, тот был бы уже давно мертв. А так прострелил себе только ухо. Всего лишь ухо. Феликс мысленно повторял себе эти слова. Всего лишь ухо. Всего лишь ухо. Он крепко зажмурился, голова мужчины на его руках расплылась перед глазами, синий рукав униформы, двое внезапно возникших коллег, серый полосатый котенок, забравшийся под диван и притаившийся возле ружья, мебельная стенка с имитацией под дерево и стеклянный журнальный столик. «Дышать спокойно, — думал Феликс, — это моя работа, ко мне это не имеет никакого отношения. Вот человек, он хотел выстрелить себе в голову. Такое бывает. Всего лишь ухо. Всего лишь ухо». Феликс зажмурился еще крепче, затем быстро поморгал. Прием, о котором пять лет назад шепнул ему на ухо инструктор во время первого выезда на место серьезной аварии. Желудок крутило, начали отниматься руки. Было невыносимо жарко. Вечернее солнце жгло спину и затылок сквозь закрытое окно, капля пота сорвалась со лба, скатилась по щеке, упала с подбородка и просочилась в седые волосы мужчины, который беззвучно шевелил губами. Его дыхание пахло кофе и нечищеными зубами. С улицы донесся вой сирены неотложки, вот-вот они будут здесь и возьмут его на себя, сейчас, с минуты на минуту. Как бы хотелось, чтобы уши, нос и нервные окончания тоже можно было зажмурить, чтобы не чувствовать запахов крови и выстрела, смешанных с запахом средства после бритья, который источала форма начальника полиции Блазера, дыхания мужчины и кошачьего корма в миске у двери. Чтобы слышать только приглушенные нервные шаги по комнате и песню U2, бесконечным повтором идущую из подключенных к айфону колонок на столе, чтобы не чувствовать разницу температур между теплой кровью, которая до сих пор стекала с головы этого незнакомого мужчины, и своими холодными руками, но прежде всего — чтобы помнить потом как можно меньше. Феликс спохватился, что обещал Моник быть дома в половине восьмого. Он хотел взглянуть на наручные часы, но для этого ему пришлось бы повернуть запястье и пошевелить голову мужчины. Феликсу жгло глаза, он ненадолго перевел взгляд на стенку, где за двумя стеклянными дверцами стояли покрытые пылью кубки: с чемпионата Германии по карате за 1993, 1994 и 1997 годы, значок пловца-спасателя и бронзовая медаль — такие Феликс видел на лыжных гонках в отпуске. Ниже стоял телевизор, к которому прозрачным скотчем была приклеена небрежно вырванная бумажка с надписью синим маркером:

МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

ФРАНЦ

— Хотелось бы надеяться, — пробормотал Феликс.

Через открытую дверь доносились всхлипывания жены раненого:

— Он просто-напросто не впускал меня, будто я ему никто, просто-напросто не впускал…

Позади женщины застыл мальчик, от силы лет десяти, она механически гладила его левой рукой по голове. В дверях стояла Карала с багровым лицом, она сжала кулаки, словно по обе стороны крепко держалась за перила, чтобы не упасть в бездну, которая разверзлась перед ней в этой комнате. Феликс с радостью успокоил бы ее, уж он-то понимал, что она сейчас чувствует — всего двадцать лет, только что из полицейской академии, в голове одна теория, не имеющая ничего общего с практикой. Однако он не мог уберечь ее от многочисленных первых разов, которые ей еще предстояли.

— Позаботься, пожалуйста, о мальчике, — сказал он ей. — Уведи его на кухню.

Она, казалось, почувствовала облегчение от возникшей возможности покинуть эту комнату. Перед плоскоэкранным телевизором, а вместе с тем и в поле зрения Феликса появились две ноги в неоново-оранжевых штанах, кто-то наконец выключил музыку, коснулся руки Феликса и произнес:

— Можешь отпускать, мы держим.

Феликс отпустил голову мужчины и встал.

— Не помешало бы помыть руки, — сказал он скорее самому себе, чем санитару напротив.

— В ванную, — бросил тот и указал на одну из дверей в коридоре, на которой висел календарь с кошками.

Феликс намеренно не смотрел в зеркало. Он взял кусок мыла с липкого блюдца на краю раковины, еще мокрый, на него налипло несколько волосков, возможно кошачьей шерсти. «Он что, еще и руки перед этим помыл?» — подумал Феликс, стараясь не всматриваться. Он торопливо повертел кусок мыла в мокрых руках и продолжал мыть их, даже когда вода давно уже была чистой.

Марен

Марен крутилась перед зеркалом. Дужки корсета впивались в подмышки. Она уперла руки в бока, как показывала ей продавщица в магазине нижнего белья. Складки в подмышках стали чуть меньше. Довольная Марен открыла баночку блеска для губ с еще нетронутой поверхностью глянцево-красной пасты. Она макнула в нее подушечку пальца и легкими постукивающими движениями нанесла на губы; блеск был липкий и пах вишней, которую иногда добавляют в коктейли у Розвиты. Ханнес ложился спать вскоре после восьми, поскольку с недавних пор просыпался в полпятого. Такой режим, видите ли, способствует успеху и укрепляет здоровье. Марен же считала, что новая привычка в первую очередь поспособствовала его ворчливости.

Ханнес ни о чем не догадывался. Она все тщательно спланировала. Корсет. Черные замшевые туфли, которые она еще ни разу не надевала, ведь они жали в пальцах. Чулки в сеточку, а поверх тонкий плащ из черной вискозы. В холодильнике веганское просекко. До недавних пор она и не подозревала, что такое вообще существует. Она три часа блуждала по городу в его поисках. На кухне уже ждали своего часа клубника и пудинг из кокосового молока без сахара, подслащенный сиропом агавы.

На цыпочках она подкралась к кровати. Кварцевая лампа еще горела. Оконные ставни были закрыты. Ханнес глубоко и размеренно дышал, сложив руки на мускулистой груди. Ко сну на спине он приучал себя с таким же усердием, с каким качал бицепсы. Видите ли, сон в такой позе улучшает энергопотоки. Марен поправила декольте корсета, аккуратно опустилась на колени, сдвинула одеяло и принялась покрывать тело Ханнеса поцелуями, двигаясь от груди вниз к бедрам. Ханнес сквозь сон пробурчал что-то невнятное, поморщил нос и почесал живот в месте поцелуя. А потом открыл глаза и раздраженно посмотрел на Марен:

— Ради всего святого. Ты что делаешь?

— Провожу время с тобой, — ответила она и поцеловала его в пупок.

Ханнес резко поднялся.

— Но, заяц, нельзя же лезть в кровать в верхней одежде. Ты только вчера была в этом плаще на улице. Он весь в пыльце, а у меня от нее в два счета опухают глаза.

— Точно. Конечно же. Пыльца.

Марен встала, а Ханнес снова сложил руки на груди. Он даже не взглянул на корсет. И на чулки. Заяц, значит. Травоядное. Мягкая игрушка на чистом микробиотическом питании. Марен села на край кровати и сбросила туфли на паркет. Она уже и не помнила, когда последний раз спала с Ханнесом. После многочасовых тренировок по вечерам он камнем падал в кровать. Время от времени одаривал ее кратким поцелуем в лоб или в щеку, отчего ей казалось, будто он хочет ее скорее оттолкнуть, чем приласкать, — отторжение под видом поцелуя. Иногда, точно зная, что он спит, она мастурбировала рядышком на кровати или в ванной на пушистом коврике, стыдливо и второпях, как делала это будучи подростком в своей незапирающейся комнате. Еще каких-то два месяца назад Ханнес ласково называл ее Карамелькой, теперь даже это милое прозвище казалось ему слишком калорийным. Но именно из-за него она сейчас стояла здесь и чувствовала себя дряблой и бесформенной, именно из-за него она такой и была, потому как это он соблазнил ее сладкой жизнью. Своими лекциями о важности наслаждения без сожалений, о том, как его воротит от салата и женщин на протеиновых коктейлях. Каннеллони и карамельными эклерами он сделал ее такой — пухлой дамской портнихой под сорок, которая завидовала выступающим тазовым костям своих клиенток. Они с Ханнесом вот уже двенадцать лет как были вместе, и он ни разу не давал ей повода усомниться в их договоре, в обещании даже в старости делить семейную упаковку шоколадного мороженого перед телевизором. Домашние бунтари, вооруженные маршмеллоу и «Мальборо лайтс» против остального, враждебного к удовольствиям мира. Так и продолжалось вплоть до того дня, как Ханнесу исполнилось сорок лет. Он произнес это как радостную новость:

— Я решил поменять свою жизнь.

С тех пор он похудел на двадцать пять килограммов и отлично выглядел, спору нет, вот только с накачанным прессом, жилистыми руками и загорелым лицом он уже не был похож на прежнего Ханнеса. Ей казалось, будто каждый километр, который он пробегал на домашнем тренажере, отдалял их друг от друга, будто он был далеко-далеко в отъезде, даже если сидел с ней за одним столом с тарелкой овсянки на миндальном молоке и семенами чиа и с укором смотрел на тост, который она мазала джемом. Хотя она и так уже исключила из своего рациона масло. С того самого дня после его сорокалетия, когда он отставил от себя банку «Нутеллы», они стали чужими друг для друга. С каждым граммом набранной мышечной массы он предавал ее, с каждым граммом потерянного жира он сжигал со своих ребер их совместное прошлое.

Ханнес вздохнул.

— Не могла бы ты заодно и свет выключить? Свет — один из сильнейших наркотиков, — сказал он, не открывая глаз. — Из-за него могут слететь внутренние часы, и прощай здоровый сон.

Марен повернулась к нему. Она втянула щеки, изобразив зайца, как при игре с детьми, но не дружелюбно, нет, она скорчила Ханнесу сердитую заячью морду и ушла на кухню. Перед открытой дверцей холодильника она стоя уплетала еще теплый пудинг. Эта дрянь из агавы оказалась не такой уж безрадостной. В ящике под духовкой за пыльной вафельницей Марен нашла баночку с сахаром, которую сама же там и спрятала. Какое наслаждение — макать клубнику в сахар и чувствовать на зубах этот кисло-сладкий хруст. Бутылка просекко открылась почти бесшумно. Марен даже не потрудилась достать из шкафа бокал. Она пила прямо из горла и отрыгнула в полумрак кухни, когда углекислый газ ударил в нос. Включив вытяжку над плитой, она закурила сигарету. Конфорки электрической плиты еще не остыли после приготовления пудинга. Слеза упала на стеклокерамическую поверхность, зашипела и испарилась.

Эгон

Вот и настало лучшее время дня. Эгон отложил бинокль и, покрутив маленькую солонку-мельницу из оргстекла, посолил бутерброд с зеленым луком, который подала Розвита. Таких вкусных бутербродов, как у Розвиты, не делал никто: не слишком тонкий слой масла, не слишком толстый слой зеленого лука, черный зерновой хлеб, ровный разрез посередине, никаких помидоров, никаких морковных розочек, ничего лишнего. Он любил делать первый надкус свежего бутерброда. Еще час назад Эгон стоял у вакууматора и запаивал пакеты с субпродуктами, на руках до сих пор держался запах латексных перчаток, он чувствовал его, когда потирал усталые глаза. Но здесь, у Розвиты, он отдыхал душой. Ни скрипа конвейера, ни визгов животных, ни шума двигателей грузовиков, только ленивое жужжание потолочных вентиляторов и время от времени вращение двери, которая впускала и выпускала посетителей кафе, а еще кантри, едва слышно доносящееся из колонки у прилавка. Только ставя классику — Брамса или Чайковского, — Розвита прибавляла громкость. Она считала, что есть музыка, чтобы делиться, а есть музыка, чтобы слушать одной, и в этом он был с ней согласен. Он сидел за угловым столиком у большого окна, украшенного зелеными бархатными занавесками. Отсюда он видел все, что ему было нужно. Слева прилавок, за которым стояла Розвита — страстная Розвита с небрежной высокой прической, всегда привлекательная, хоть в кафтане, хоть в юбке в горошек; он мог бы часами наблюдать за ней, за тем, как она укладывает в медные корзиночки крашеные яйца и пополняет солонки и перечницы, опускает столовые приборы в горячую воду и затем полирует их кухонным полотенцем, вслепую берет бутылки и стаканы, бедром закрывает выдвижной ящик, одной рукой нарезает пирог, а второй кладет салфетку на тарелку — годами отточенная хореография. Справа, если чуть повернуть голову, был виден магазинчик на противоположной стороне площади. Да, здесь, где на правую половину лица падал бледный свет солнца, он любил сидеть больше всего. Иногда он сидел на этом месте по много часов подряд до самой темноты. Хотя у него начинала ныть спина. Подчас боль отдавала в икры. Все из-за долгого стояния и напряжения в плечах. Из-за отторжения, которое он испытывал к работе, как считала Розвита. Так или иначе, это должно было аукнуться. Врач порекомендовал ему заняться аквааэробикой и даже записал его на занятия. Но одна лишь мысль три раза в неделю ездить со скотобойни в крытый бассейн и там полуголым, в окружении других полуголых людей плескаться с пенопластовым инвентарем примиряла его с колющей болью в пояснице, а периодические уколы и качающий головой врач казались меньшим из зол. На его психическом здоровье этот аквацирк сказался бы уж точно пагубно. Он взял бинокль. Сперва прошелся взглядом вдоль стенки, где раньше вывешивали новые шляпы. Последнюю летнюю коллекцию он изготовил из тончайшего французского фетра, сдержанную, с узкими полями, никаких шляпных лент, никаких перьев и вышивки, ничего лишнего. Благороднейшая из его коллекций, которую он создал за месяц до того, как был вынужден передать ключи. Теперь там висели наушники в двенадцати разных цветах, свернутые кабели и маленькие устройства в форме коробочек, названия которых Эгон не знал. А сверху неоново-розовыми буквами светилась надпись: «Клиника мобильных телефонов с 8:00 до 0:00». Он повернул бинокль к другой части магазина: вся стена была увешана чехлами для смартфонов — с заклепками, блестками, ушками животных, из плюша и искусственной кожи, — все это выглядело как последствие взрыва клеевого пистолета в магазине рукоделия. При одном взгляде на этот нефтяной хлам Эгон почувствовал запах пластмассы, резкий, как воздух, который выпускают из мяча для водного поло спустя две недели после использования. В поле видимости появилась девушка; всхлипывая, она вошла в магазин, вытерла рукавом кофты слезы с лица и положила телефон на белый прилавок, на котором светилась надпись «Неотложная помощь». Продавец в желтой рубашке и с пучком на голове изобразил сочувствие на лице, взял телефон, с которым явно случилось что-то ужасное, потыкал пару раз, покрутил, задал несколько вопросов, предложил девушке носовой платок, в который та страдальчески высморкалась. Когда продавец исчез вместе с телефоном за дверью с неоновой надписью «Отделение реанимации», она стала нервно рвать платок на прилавке.

— Вуаля. — Розвита поставила перед Эгоном четвертинку розового вина и мельком погладила его по щеке. Ему нравилось, когда она так делала, хотя он знал, что был не единственным, кого Розвита одаривала подобным вниманием.

— Пора бы уже научиться расставаться со старым хламом, — сказала Розвита. — И я имею в виду не бинокль.

Эгон отложил бинокль и кончиком пальца столкнул каплю конденсата с графина на столешницу.

— Они уже и пол заклеили, — пожаловался он. — Заклеили мозаику терраццо, Розвита. Это поколение сенсорных экранов не остановится ни перед чем.

— Не преувеличивай, — сказала Розвита. — Если бы ты наконец обзавелся современным мобильником, я бы добавила тебя в группу о мероприятиях в Ватсапе, чтобы ты всегда был в курсе концертов или моих венских кулинарных курсов. А еще присылала бы тебе фото туфель и шляп перед покупкой, чтобы узнать твое мнение.

Эгон вновь взял бинокль и покачал головой.

— Говорю тебе, пройдет несколько десятилетий, и западная цивилизация будет состоять из рахитичных сгорбленных существ с увеличенными большими и указательными пальцами. Повезет, если к тому времени они еще будут знать, что такое «концерт».

Розвита хрипло рассмеялась и, уходя, похлопала его по плечу.

— Кто-то и сам скоро сгорбится от вечного брюзжания.

Эгон улыбнулся. Чаще всего Розвита говорила то, что люди хотели услышать. И только с теми, кто ей действительно нравился, она была откровенна.

Когда на площадь опустились сумерки, в кафе зашла девушка со сломанным телефоном. Судя по всему, его починили; она печатала и водила пальцем по экрану до того увлеченно, что даже не подняла взгляд, когда Розвита подошла к ее столику.

— Латте макиато, пожалуйста, — сказала девушка.

Розвита скрестила руки на груди.

— Хорошо, но стоить будет двадцать пять евро.

Девушка оторвалась от телефона и недоуменно посмотрела на нее.

— Корова будет вспенивать молоко прямо у меня на глазах? За что такая цена?

— Нет, конечно, — ответила Розвита, — но столько стоит такси до «Старбакса», где делают латте макиато, и обратно сюда. Стоимость напитка, разумеется, уже включена.

Девушка закатила глаза.

— Есть тут хотя бы вайфай?

— Еще чего не хватало, — сказала Розвита. Она стояла и пристально смотрела на бедную девушку, пока та наконец не схватила сумку и не удалилась.

— Не ты ли недавно хвалилась своим новым оптоволоконным роутером? — спросил Эгон, когда девушка ушла.

— А еще в моем латте макиато превосходная пенка, — похвалилась Розвита. — Но поздороваться и хотя бы глянуть в глаза — необходимое условие, без которого ассортимент моего кафе резко сужается.

Эгон откинулся назад и смотрел вслед уходящей Розвите. Ну что за женщина! Когда-нибудь он пригласит ее на свидание. Когда-нибудь, когда случится чудо и он наберется смелости.

Финн

Ее присутствие волновало его. И если быть честным с самим собой, именно это волнение рядом с ней привлекало его больше всего. Даже больше, чем ее низкий голос, пятна от травы на коленях или ее незагорелые груди — правая чуть больше левой. Когда он шел с Ману, ему казалось, что у каждой обыденной ситуации есть будоражащее закулисье, куда только она может его пустить. Подле нее он был уверен, что ничего не упустит. Он наслаждался обманчивым чувством, что все меняется к лучшему, что рядом с Ману он и сам меняется, становится лучшей версией себя. Это было капризное чувство, оно зависело от взгляда Ману. От ее прикосновений. От того, как долго она обнимала его на прощание, отворачивалась ли от него во сне. Финн наблюдал за тем, как Ману крадется к пожелтевшему газону у административного здания, к клочку земли под водосточным желобом, ко входу в полицейский участок, где стоял большой цветочный горшок. Она передвигалась в темноте быстро, почти бесшумно, черная кепка скрывала ее светлые волосы, в одной руке она держала ручные грабли, в другой — лопатку. В освещенных окнах первого этажа Финн видел двух полицейских, каждый сидел за своим письменным столом, один из них, насупив брови, что-то печатал, второй, что напротив, необычно часто зевал и украдкой поглядывал на коллегу: возможно, на его экране было что-то, не связанное со службой.

— Пс-ст! — Ману взмахом грабелек подозвала Финна к себе.

Так же быстро и бесшумно добраться до цветочного горшка ему не удалось, но, по крайней мере, он не активировал висевший над входом датчик движения. Ману со знанием дела втыкала лопатку в почву вокруг растения — кипрея мохнатого, как она ему ранее сообщила. Она взялась за основание, провернула горшок, чтобы растение отделилось, и осторожно потрясла, чтобы вытянуть растение с корнем. Грабельками Ману убрала лишнюю землю с корней.

— Давай, — прошептала она и указала на полиэтиленовый пакет с мокрой тряпкой в руке Финна.

Он раскрыл пакет. Ману усадила туда цветок и обернула корни мокрой тряпкой. Финн чувствовал запах солнцезащитного крема на щеках Ману, настолько близко было ее лицо, ему хотелось коснуться пушка на ее висках, провести пальцами по ее крупным ушам.

— Осторожнее, не сломай отростки, — шепнула Ману. — Это же настоящая жемчужина. У него даже корни съедобные.

У головы Ману возбужденно кружилась оса и несколько раз пыталась сесть на козырек ее кепки. Финн хотел отогнать ее. Щелчок, ослепляющий свет. Взмах его руки активировал датчик движения. Ману вздрогнула от испуга.

— Бежим, — прошипела она и сорвалась с места вместе с растением прежде, чем Финн успел понять, что произошло.

Он вскочил и бросился вслед за Ману.

— Стоять! — крикнул выбежавший на улицу полицейский. — Сейчас же остановитесь!

Но Финн и Ману не послушались, они бежали и смеялись, бежали по пустынным улочкам Старого города, между стенами которого настоялся горячий воздух раннего лета, бежали под разбухшими грозовыми тучами, сулившими дождь, долго бежали даже после того, когда бежать уже не было необходимости, бежали на стройку в поле на окраине города, где начинался лес. Ману протиснулась между высокими ограждениями, пересекла заброшенную стройплощадку, снова пробралась через забор на другой стороне и, раскинув руки, упала на кучу песка под зеленым брезентом на опушке леса. Она отдышалась и вытерла кепкой пот со лба. Финн прилег рядом.

— Ты быстро бегаешь, — сказал он.

Ману ухмыльнулась и поставила пакет с растением в траву около себя.

— Еще одно спасли.

— От чего? — спросил Финн.

Ману приподнялась.

— Пойдем со мной, я тебе кое-что покажу. — Она подняла кипрей, аккуратно обернула покрепче тряпку, которая слегка ослабилась, вокруг корней, взяла растение на руки, точно ребенка, и направилась в лес.

Финн включил фонарик на телефоне, чтобы видеть, куда ступает.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — волновался он. — Я слышал, здесь водятся дикие кабаны, у них сейчас как раз поросята народились.

Ману, не останавливаясь, повернулась к нему, продолжая шагать задом наперед.

— В худшем случае проведем ночь на дереве, — засмеялась она.

«Ну отлично, — подумал Финн, — теперь она знает, что я трус». Ману уверенно пробиралась сквозь чащу, придерживая ветки то левым, то правым локтем. Финн пытался повторять за ней, но ветки постоянно вонзались ему в бока или прилетали в лицо, через каждые несколько шагов он спотыкался о корни и даже случайно схватился рукой за крапиву. Он завидовал решимости Ману, но понимал, что, вероятно, никогда бы не встретил ее, будь у него хотя бы половина ее смелости. Тогда бы он уже давно отправился в большое велопутешествие, тогда бы уже давно катил свой велосипед по неаполитанскому или нью-йоркскому асфальту. «Но вот в конце мая, — думал Финн, — в конце мая я решусь, и, кто знает, может быть, Ману поедет со мной». Он вспомнил, как впервые увидел ее в один из последних теплых дней прошлой осени на островке безопасности у заправки. Она стояла, окруженная астрами, цинниями и анемонами — цветами, названия которых он узнал только после знакомства с ней. Уже темнело, ноги Финна забились после целого дня на велосипеде. Ману подпрыгивала среди цветов и размахивала руками.

— Эй ты, да-да, ты, поди сюда!

Он подъехал к ней, затормозил, она даже не дала ему спросить, что случилось.

— Можешь подержать, пожалуйста? — Она без объяснений всучила ему большой оранжевый фонарик. — Посвети-ка сюда, — сказала она, указывая на незасаженный клочок земли посреди островка.

Финн взял фонарик и направил свет на нужное место. Ману молча сажала оставшиеся астры в заранее вырытые ямки. За все время она ни разу не взглянула на него. Старательно посадив все растения, она уперла руки в бока, кивнула довольно и улыбнулась.

— Так, — сказала она, — с меня мороженое.

Он чуть было не врезался в Ману, когда она остановилась и правой рукой потянулась к ветке липы, встала на цыпочки, чтобы достать до соцветий.

— Ты просто обязан их попробовать, они на вкус сладкие как лето.

Финн взял цветок и покрутил между пальцев.

— Липы рано зацвели в этом году. Но их цветки помогают от любой боли, — сказала Ману и положила себе в рот сразу два цветка.

Финн недоверчиво попробовал. Цветок в самом деле на вкус был сладковатый и сочный, немного напоминал мед.

— Это там, впереди. — Ману указала в темноту. — Осталось всего несколько шагов.

Финн поднял телефон повыше и посветил во тьму между деревьями. Ману тоже включила маленький фонарик, висевший на связке ключей. Они вышли на большую поляну, в центре которой цвел внушительный сад; Финн узнал дикий мак, календулу, фуксию и пионы даже несмотря на то, что некоторые бутоны были закрыты. О названиях остальных растений он не имел ни малейшего понятия. По краю поляны росло пять фруктовых деревьев: яблоня и слива — в этом он был уверен, а еще, вероятно, груша и вишня, быть может даже абрикос, лимон или то, с горькими орехами, похожими на жареные апельсины.

— Мы на месте, — сказала Ману. — Мой приют для горшечных растений. — Она указала на фруктовое дерево: — Это померанцевое деревце было первым, я украла его со школьного двора. — Она подошла к навесу, сколоченному из деревянных планок, к его внутренней стене были прислонены садовые инструменты, тачка и лейка. Освободив корни кипрея от ткани, Ману взяла лопату. — А ты прихвати тачку.

Финн откинул тачку от стены и пошел вслед за Ману.

— Зачем ты пересадила сюда все эти растения? — спросил он.

Возле пионов Ману воткнула лопату в землю.

— Представь, что тебя заперли в изолированной камере без связи с внешним миром, без возможности общения. Как бы ты себя чувствовал? — Она активно заполняла тачку землей.

— Ужасно, — ответил Финн. — Наверное, в таких условиях я бы долго не протянул.

— Да уж, — произнесла Ману и посадила кипрей в выкопанную яму. — То же самое и с растениями, запертыми в горшках. Их изолируют. А растения — чуткие создания, они общаются друг с другом подземными переплетениями корней, образуют корневые сети, которыми вооружаются против непогоды. Они образуют сообщества, понимаешь?

Финн кивнул. Не отставая от Ману, он отвез тачку назад к навесу.

— Мне нравится твой украденный сад, — сказал он. — Робин Вуд[1], защитница обеспочвенных, спасительница померанцев!

Ману рассмеялась. Она приставила лопату к стене, повесила фонарь на крюк, ввинченный в кровлю, и уселась на мешок с опилками. Короткие волоски прилипли к ее вспотевшему лбу.

— Когда-нибудь у меня будет свой питомник со всеми видами редких растений. Если я буду упорно работать до конца года, то, наверное, смогу что-нибудь построить. Обжиться, купить шкаф и посуду, все в таком духе. Было бы неплохо.

Она достала два помидора из кармана толстовки, затем стянула ее через голову. Ману сидела перед Финном в одной майке, слегка запыхавшаяся, он видел, как над левой грудью колотится ее сердце.

— Тебе знакомо чувство, — продолжила она, — когда ты вдруг как будто вырастаешь из какого-то места? Когда твоя детская комната вдруг перестает казаться большой или ты сам себе в ней уже не кажешься маленьким? Я всегда, еще маленькой девочкой, хотела сбежать отсюда, просто сбежать, куда угодно. А теперь, теперь я впервые чувствую, что могу здесь прожить. — Она улыбнулась ему и продолжила: — И хорошо, что это не связано с тобой. Совсем никак.

Финн сглотнул. Что же тут хорошего?

— Пойми меня правильно, это правда хорошо, поверь. — Она протянула ему помидор. — Ты знал, что треть наших генов совпадает с генами помидоров? — Она зажала помидор между большим и указательным пальцами. — А это значит, что мы на одну треть пасленовые. — Она посмотрела на Финна, затем на помидор, затем снова на Финна. — Точно, — она ухмыльнулась, — определенное сходство прослеживается. — Ману вгрызлась в ягоду, и сок потек между ее грудей, испачкав майку. Но Ману это, кажется, не волновало.

Финн сел возле нее, покрутил помидор между пальцами, понюхал его, чтобы выиграть немного времени. Помидоры ему не нравились, во всяком случае сырые. Но ему нравилась Ману, и поэтому в конце концов он укусил его. Ману наклонилась вперед и поцеловала Финна — поцелуй со вкусом помидора и солнцезащитного крема. Она села к нему на колени, взяла его руку и просунула ее к себе за пояс, а потом между ног, сняла с Финна футболку. Спортивные штаны на ней сидели свободно, и он легко стянул их с ее бедер. Заниматься любовью с Ману было легко, она направляла его руки, куда ей хотелось, и у него ни разу не возникло чувства, что ей неудобно или что он двигается как-то не так, — именно она задавала ритм. Ману никогда не была громкой, не была и сейчас. На пике наслаждения дрожь проходила по ее телу и бедрам. Она достигла оргазма на несколько секунд раньше него, но продолжала двигаться, вплотную прижавшись лицом к его лицу, и даже после всего оставалась в таком положении еще какое-то время, крепко обхватив его руками, затем поцеловала в висок и отпустила. За то время, что он одевался, она успела сделать небольшую самокрутку из полупрозрачной бумаги. Она поставила на свой голый живот переносную пепельницу из зеленого металла, затягивалась, стряхивала пепел, снова затягивалась, а пепельница вздымалась и опускалась в такт ее дыханию, которое постепенно выравнивалось.

— Таких, как ты, больше нет, — вскоре заговорил Финн.

Ману потушила сигарету.

— Все мы уникальны, — сказала она, надевая толстовку.

— Я серьезно, — возразил Финн, — откуда ты все это знаешь: про помидоры, липовые цветы и померанцы?

Ману встала и отряхнула штаны от опилок.

— В детстве я часто оставалась одна, — ответила она. — Наш дом стоял прямо у леса, недалеко отсюда. Меня пугала темнота и все, что росло и трещало в его чаще. Тогда я начала учить названия растений, узнавать о них больше. И мы нашли общий язык. Одиночество переносится легче, когда нашел общий язык с природой.

— Но ты ведь не одна, — сказал Финн.

Ману пожала плечами. Ей хотелось уйти.

— Где это было? — спросил Финн. — Я имею в виду дом, в котором ты выросла. И почему ты часто оставалась одна?

— Не люблю, когда меня расспрашивают о времени, которого больше нет, — ответила Ману. — Сейчас я здесь, с тобой. Пойдем, дождь вот-вот начнется.

Финн застегнул ремень и встал. Сердце колотилось, голова горела. Он не мог себе представить, что когда-либо еще проведет хоть один день без Ману.

Генри

При взгляде на городок со склона холма казалось, что в нем больше нет таких, как он. Тех, кто остался без крыши над головой и почтового ящика, без очаровательного палисадника или хотя бы подоконника с геранью и зеленым луком. Генри сжал свернутую газету в правой руке и ускорил шаг. Двести пятьдесят тонн фундука плавает в соленой воде Черного моря после проливных дождей, в Кабуле в результате теракта, совершенного смертником, погибло двадцать пять человек, тем временем во Фрайбурге началась ежегодная выставка кроликов. У Генри же, напротив, сегодня почти ничего не произошло. Он нащупал в кармане семечки и достал целую горсть. Они глухо трещали, когда он тряс их в сжатом кулаке. Между тем унялись даже стрижи, до самых сумерек кружившие над крышей железнодорожной станции. «До чего же радостные птицы», — всегда говорила Эстер. Генри считал, что их пение звучит истерично. Они напоминали ему тусовщиков, что шатаются в выходные дни по улицам западной части города, горланят и гогочут, как бы уверяя самих себя в том, что им весело, что эта ночь — приключение на всю жизнь и навсегда превратит их в блаженных гедонистов с солидным послужным списком. Генри подошел к курятнику и убедился, что его никто не видит. Было так тихо, что он слышал сверчков в траве и приглушенный гул электрической изгороди. Генри вдруг стало интересно, чем сверчки занимаются целый день и не утомителен ли для них процесс стрекотания. Есть ли у сверчков дом? И найдутся ли среди них те, кто больше не может вернуться домой? Он посмотрел на первую приблизившуюся к забору курицу и кивнул ей.

— Ну здравствуй, моя красавица, — прошептал он.

Наклонив голову вбок, курица уставилась на кулак, в котором побрякивали семечки. Когда она моргала, ее нижние веки поднимались к верхним, полностью закрывая глаза, не наоборот. Генри такой способ показался неудобным и затруднительным. Он попытался повторить за курицей и поднять нижние веки над зрачками, но ничего не вышло. Генри разжал кулак и бросил несколько семечек за ограду. Курица жадно склевала их и снова пристально посмотрела на него, как бы говоря: «Тебе заняться больше нечем?»

Когда он еще жил с Эстер на лесистой окраине Фрайбурга, к ним на участок захаживала соседская курица. У нее было такое же белое оперение и пытливый взгляд. Едва услышав их голоса, она гордым шагом входила в их сад через дыру в заборе. По воскресеньям, когда он лежал вместе с Эстер на овечьей шкуре под орешником и читал ей газету, курица устраивалась рядышком в траве, как кошка, и закрывала глаза, снизу вверх. Как только Генри замолкал, она открывала глаза, приподнималась и клонила голову набок. Только когда он продолжал читать, она вновь мирно опускалась. Под лестницей в сад Эстер соорудила из соломы небольшое гнездышко и положила туда деревянное яйцо. «Теперь она будет знать, где нести яйца», — сказала Эстер. И действительно, не прошло и недели, как они нашли первое яйцо, бледно-зеленое и теплое. До того дня Генри и не подозревал, что яйца бывают зелеными. Теперь он то и дело воровал здесь по одной штуке, когда собирал травы на неделю, не часто, всего лишь один-два раза в месяц. Утешительное зеленое яйцо.

За его спиной раздался предупредительный сигнал на железнодорожном переезде, к станции Тальбаха подъехал пригородный поезд. Генри обернулся и зафиксировал взгляд на циферблате станционных часов, секундная стрелка прошла полный круг. Он испытывал радость в тот миг, когда начиналась новая минута — еще одна минута, которую он прожил. Раньше он мечтал иметь больше времени. Например, когда бежал вверх по лестнице и свежая ткань рубашки под мышками пропитывалась потом. Когда его телефон во время звонка падал в томатный соус или в унитаз. Когда возвращался домой, а Эстер лежала, отвернувшись, на кровати и крепко спала после целого дня разлуки. Плечи спящей Эстер. Как он скучал по ее широким плечам. Да, Генри думал, что было бы лучше, имей он больше времени, времени ни на что, времени на пустяки. Времени без Эстер, да, и это тоже. В офисе районной администрации он вырисовывал жирными после фисташек пальцами кружки на стеклянном столе, один за другим, маленькие корявые жирные круги, слева направо в два ряда, на больше не хватало времени, потому что каждый раз звонил телефон и Генри принимался отмывать стол моющим средством. Он жаждал скуки, этого чувства, которое он помнил со школьных времен — дней без дат и имен. Фисташки он не ел уже очень давно. Станут ли яйца еще зеленее, если накормить куриц фисташками? Генри достал из кармана зеленый блокнот и огрызок карандаша, который взял много лет назад в гостинице во время командировки. «Гос» — эти три буквы — все, что осталось на карандаше от надписи. Генри развернул блокнот к свету уличного фонаря. «Какие твои любимые орехи? — написал он. — И есть ли кто-то, кто об этом знает? Если есть: он рядом? Если нет: почему?» Курица уселась на землю и моргнула, затем и вовсе закрыла глаза. Генри тоже сел на траву.

— Как думаешь, будет очень больно, если броситься под поезд? — спросил он.

Курица открыла глаза и наклонила голову вбок. В ее взгляде читалось: «Ты серьезно?»

Он встал и, пошатываясь, побрел обратно в сарай, из которого пришел.

Головки подорожника зашипели, когда Генри бросил их в кипящее на сковородке масло, великолепный аромат жареных шампиньонов ударил ему в нос. В это время в парке было тихо и спокойно, охранник уже запер садовые ворота — очередное новое правило: с половины одиннадцатого вечера парк закрыт для посещения. Его ввели вскоре после установки новых скамеек, спроектированных таким образом, чтобы на них нельзя было спать. Не учли одного: неудобно стало всем. Люди в большинстве своем не прочь посидеть в тени деревьев на прямых скамейках, вдали от шума дорог. И, прогнав бездомных стальными скамейками и бетонными островками, этим спроектированным пустырем постепенно прогнали и всех остальных, подумал Генри. Однако ему удалось перехитрить охранника, спрятавшись в зарослях орешника, как в низкопробном кино. Генри усмехнулся и убавил огонь на походной горелке, порылся в пакетах и достал вымытый стаканчик из-под йогурта, в нем смешал молодые побеги одуванчика и щавель с маслом и уксусом из маленьких пластиковых упаковок, которые он стащил из закусочной на площади. Добавил соли и перца из подаренных Розвитой солонки и перечницы. Утром он мог бы снова заглянуть к ней, сегодня был день шоколадного торта; обычно она давала Генри с собой кусочек, а иногда даже немного масла или французского сыра. Она всегда наливала ему кофе, налила бы и сегодня, но он не хотел злоупотреблять ее гостеприимством. Генри научился демонстрировать свою нужду другим дозированно, чтобы их помощь казалась им самим добродетелью, а не превращалась в обыкновение. Большинство вещей, которые люди делают по обыкновению, — и это Генри тоже усвоил за годы, проведенные на улице, — со временем начинают тяготить. Страх перемен превращает привычку в обязанность. Однако разнообразие — младший брат перемен — многим по душе. Вот почему Генри иногда платил за кофе и старался не частить к Розвите в дни шоколадного торта. Он еще раз перемешал содержимое стаканчика и закрыл глаза. Генри наслаждался наступлением темноты, которая понемногу сдирала краски с окружающего мира, голосами людей, возвращающихся из центра домой, постепенно замирающим движением транспорта; никто больше не смотрел на него с сочувствием, не шептался за спиной, не строил догадки о его истории. Он наслаждался мягким угасанием очередного пережитого дня. Темнота равняла его с другими жителями города, давала уединение, которого недоставало днем. Из кустов форзиции послышался громкий затяжной шорох. Не похоже на птицу, возможно, лиса, но не очень проворная. Генри достал фонарик и посветил на желтые ветки. Оттуда показалась голова Тощего Лукаса. Он выполз из-под куста вместе со спальным мешком, сел и потер руками лицо. Теперь о покое можно забыть. Генри так старался найти уединенное место для сна, что было крайне непросто. Несмотря на то, что на улице принято делиться всем — остатками вина, проездным на автобус, последней сигаретой, — свои места для сна бездомные все же хранили в тайне, потому как в усталости мораль уходила на второй план, сносные спальные места были в дефиците. А с тех пор, как во Фрайбурге кто-то облил бензином и поджег спящего на парковой скамейке бездомного, улицы окутал страх. Должно быть, Тощий Лукас следил за Генри и шел по пятам, иначе непонятно, как он здесь оказался. Лукас уже несколько дней шнырял поблизости: он был новичком в городе. Никому другому Генри бы такого не позволил, но Тощий Лукас, по сути, еще ребенок, всего девятнадцать лет, — именно столько исполнилось бы завтра сыну Генри. У него еще только начала расти борода, его руки всегда были чистые, светлые волосы убраны в хвост, свисающий с плеча. Он не пил, лишь временами выкуривал по одной сигарете, иногда поэтапно, чтобы растянуть на несколько раз. Кто знает, может, именно поэтому Генри и позволял Лукасу докучать ему.

— Эй, учитель, что делать, когда видишь в пустыне очередь из змей? — сонно спросил Тощий Лукас и открыл банку энергетика. — Ну же, ответь, очередь из змей, что делать?

Генри снял подорожник с огня.

— Понятия не имею, — сказал он, — не сталкивался с таким, и вряд ли доведется.

— Встать в хвост! — захихикал Тощий Лукас. — Неплохо, да?

Генри взял наполненную в фонтане пластиковую бутылку и поставил воду кипятиться.

— Хочешь? — спросил Тощий Лукас, указывая на банку с энергетиком.

Генри помотал головой.

— Я заварю себе липовый чай. От него лучше спится.

Тощий Лукас снова захихикал.

— Но эта штука совсем не вредная. Правда. Вот, написано: с гуараной и имбирем. Ginger. Gingembre. Я могу сказать это на всех языках. Zenzero! Ecco, italiano! — он пританцовывал вокруг своего спальника, крутил пируэты и напевал: — Ginger, gingembre, zenzero-o-ooo…

Генри хлопнул себя по щеке. Проклятые комары, снова эти твари проснулись. Еще и Лукас вертится вокруг, точно гигантский гиперактивный москит. Бамс! Лукас с выпученными глазами опустился на корточки, подняв указательный палец.

— Имбирь, — сказал он, — так говорят по-русски, учитель. Я должен это знать, ведь моя девушка русская, честно. Ее зовут Миранда, и когда она вернется из Малибу, я похвастаюсь ей своим русским.

Генри поднес руку к губам и жестом велел Лукасу закрыть рот на замок.

— Ладно, ладно, я понял, учитель. Твоя голова уже забита и начинает болеть от моей болтовни, уяснил. Честно. — Он встряхнул пустую банку, еще раз приставил ее к губам, облизал край и затем швырнул в траву. — Можно мне попробовать твое жаркое? — Он указал на сковородку. — Пахнет аппетитно, учитель, ты настоящий гурман, тут не поспоришь.

Генри хмыкнул.

— При одном условии.

— Поднять банку и заглохнуть, — сказал Тощий Лукас. — Понял я, понял.

Генри кивнул. Он достал из пакета пучок сушеного шалфея и протянул Лукасу.

— Вот, зажги пару веточек, это отпугнет комаров.

Тощий Лукас взял шалфей и поднес к пламени походной горелки. Потом встал, помахал веточками, чтобы затушить их, и принялся ходить вокруг Генри, изображая удары карате.

— Кийа-а-а, — бормотал он с каждым ударом, стараясь производить как можно меньше шума. И во время еды Тощий Лукас сидел смирно, один за другим совал пальцами в рот колосья подорожника и каждый раз, пережевывая, кивал — судя по всему, ему нравилось. К салату он не притронулся, ему явно было неловко объедать Генри. Поэтому в конце ужина он достал из рюкзака маленькую жестяную коробочку, в которой лежали две конфеты с нугой.

— Угощайся, учитель, — сказал он. — Мои любимые, приберег их на будущее. Мне их подарила моя девушка, Миранда. Наверняка она привезет что-нибудь еще из Малибу, что-то экзотическое, с ананасом например.

Он закинул в рот конфету и проглотил ее практически целиком, при этом покачиваясь взад-вперед. Генри взял вторую и раскрыл целлофановую обертку.

— Но есть одно условие, учитель, — остановил его Тощий Лукас, подняв указательный палец.

— Почитать тебе вслух что-нибудь из зеленой книжки, — сказал Генри. — Я так и думал.

Тощий Лукас хихикнул.

— Верно, учитель. Хочу послушать твои вопросы, но только новые. И с ответами, понятное дело.

Тощий Лукас старательно помогал мыть посуду в фонтане и затем убирать ее в пакеты. После он забрался в спальный мешок, подпер голову рукой и посмотрел на Генри с детским предвкушением в глазах. Генри достал свою зеленую записную книжку и открыл страницу с последними записями.

— Что-то я не понимаю, учитель, почему люди покупают твои вопросы? Я вчера видел, они нарасхват, честно. Почему?

Генри разгладил загнутый уголок страницы.

— По той же причине, по которой тебе нравится их слушать, — объяснил он. — Если человеку задать вопрос, он всегда придет к какому-нибудь ответу, который многое скажет о нем самом. Нам, людям, это нравится. Приходить к ответу, а вместе с тем знакомиться с собой.

— Мне все чаще кажется, что я себя не знаю. Да и мест, куда я могу прийти, сейчас не так уж много — остается приходить к ответам, — сказал Тощий Лукас. — Так и есть, учитель, ты прав. Задай-ка сейчас вопрос. Пожалуйста.

Генри откашлялся.

— Когда и по какой причине ты в последний раз плакал?

Тощий Лукас фыркнул:

— Учитель, ну честно, можно другой вопрос?

Генри помотал головой.

— Ты же сам хотел один из последних, — сказал он.

— Ладно. — Лукас перевернулся на спину и скрестил руки на груди. — Но, чур, ты тоже ответишь. Итак. Это было не очень давно — девять недель назад. Я тогда сидел в своей гостиной и смотрел, как они повсюду лепят эти наклейки, на все, правда: на бонсай, на диванные подушки, на торшер моей бабушки. Разве что на кошку не прилепили, но все равно забрали ее вместе с кошачьим кормом. Мой кларнет они тоже забрали. А меня — меня они втроем выкатили из квартиры на офисном стуле, прямо на лестничную площадку. Тогда я плакал. Потому что они оставили мне только счета, эти чертовы счета за мою чертову загноившуюся челюсть, их должна была покрыть страховка, честно, но никто так и не заплатил. Дело куда-то затерялось, сказали в конторе, как сквозь землю провалилось. Теперь у меня суперчелюсть из высококлассных материалов, но нет дома. Вот как-то так, учитель. — Тощий Лукас всхлипнул и вытер слезы краем спальника. — А ты? Когда последний раз плакал?

Генри поджег еще две веточки шалфея и положил их на бортик фонтана.

— Когда мой сын прогнал меня, — ответил он. — Это случилось пять лет назад, на его четырнадцатый день рождения. Он ругался, и был прав во всем. Он вытолкал меня с участка и захлопнул калитку. Эту смешную низенькую садовую калитку, через которую я мог бы просто перешагнуть. Мы вместе красили ее, когда он еще учился в начальной школе. Я видел по нему, что он меня боится. Я видел этот страх в его глазах. Только представь, мой собственный сын меня боялся. Тогда я заплакал. Но сперва отвернулся от него. Только тогда.

Лукас смущенно поднес пустую банку к губам.

— Честно, учитель, — сказал он, — ты меня убиваешь. Давай-ка скорее следующий вопрос, а то мне уже не по себе.

Генри кивнул.

— Конечно. Что тебя утешает?

Тощий Лукас приставил банку ко рту, как флейту, и подул в отверстие — раздался глухой свист.

— Сложно, правда сложно, надо подумать. — Он размышлял, все это время продолжая дуть в банку. — О, я знаю! — воскликнул он. — Знаю, что меня утешает: мысль, что все меняется. Что ничто не вечно. Правда, в любой день все может неожиданным образом измениться, и как раньше уже не будет, и, может, там и для меня найдется что-то действительно хорошее. Мясной рулет с картофельным пюре или собственная квартира, что-то такое. Красивая женщина, настоящая красотка, которая спит со мной, потому что действительно хочет. Как-то так. А что у тебя, учитель?

Генри захлопнул записную книжку.

— Хватит на сегодня, — сказал он, — надо бы немного отдохнуть. Завтра нас ждет еще один долгий день.

Тощий Лукас приподнялся.

— Так нечестно, учитель, правда. Я тут душу оголяю, а ты хочешь просто лечь спать. Мы так не договаривались.

Генри принялся надувать матрас с помощью ножного насоса.

— Ну ладно, — уступил он. — Я могу все это вынести — вот что меня утешает. Что у меня достаточно сил, чтобы тащить всю эту ношу. — Он указал на свои пакеты и матрас.

Тощий Лукас промолчал. Он лишь посмотрел на Генри с изумлением, а затем повернулся к нему спиной, зарывшись в своем спальнике. Как будто ждал совсем не такого ответа.

Феликс

Когда Феликс вернулся домой, Моник была на кухне. Она сидела за столом, в майке и трусах, ее рыжие волосы были небрежно собраны в хвост, глаза закрыты, одна рука на выпирающем животе, второй она постукивала по столу в такт французскому шансону, звучавшему из радиоприемника. Моник открыла окно, в доме пахло жареной рыбой и постиранным бельем, вывешенным в саду. Свет уличных фонарей местами желтил кафельный пол. Снаружи доносился гул машин и нетерпеливое переключение передач, когда загорался зеленый свет. Феликс поставил следственную сумку на пол. Только сейчас Моник заметила его присутствие и открыла глаза.

— Ему нравится музыка, — тихо сказала она и погладила живот. — Он шевелится, первый раз шевелится, иди-ка сюда, потрогай. — Она протянула ему руку.

Феликс сглотнул. Что-то сдавливало горло. Он посмотрел на счастливую Моник, гладящую свой прекрасный круглый живот, и не сдвинулся с места.

— Я должен сперва вымыть руки, — сказал он наконец и подошел к раковине.

— У тебя на рубашке кровь, — заметила Моник. — Был трудный вызов?

Феликс отмахнулся:

— Не бери в голову. Все не так страшно, как выглядит.

Он включил свет, раздался щелчок, жужжание, неоновые трубки заморгали и загорелись — маленькое бесперебойное счастье. Феликс пошел к холодильнику, взял банку апельсиновой газировки, прижал ее к затылку и закрыл глаза. Ближайшие несколько часов он хотел провести именно так — стоя у распахнутого окна с закрытыми глазами, прижав к затылку холодную банку газировки.

— Ты даже не взглянешь на меня?

Феликс открыл глаза; банка больше не охлаждала, потому что кожа привыкла к температуре. Моник закусила нижнюю губу, как делала всегда, когда была взволнована. Она ждала от него ответа, но он не мог ей его дать.

— Я же вижу, тебя что-то гложет, — сказала Моник. — После тех психологических курсов по повышению квалификации ты сам не свой.

Феликс открыл банку — раздалось характерное шипение — и сделал несколько глотков. Его взгляд был устремлен мимо Моник в сад.

— Пионы уже должны были распуститься, — задумчиво произнес он. — Запоздали они в этом году. В парке уже вовсю цветут.

Моник встала и подошла к нему, погладила по затылку, попыталась поймать его взгляд.

— Или все потому, что я беременна? Ты передумал?

Феликс помотал головой.

— Я просто устал, — сказал он. — Вот и все.

Ему хотелось прижать Моник к себе, почувствовать ее тело, нежную кожу, упругие локоны. Но вместо этого он нагнулся и достал из выдвижного ящика под холодильником упаковку антипылевых салфеток. Он принялся протирать подоконник, столешницу, выступающие части шкафчиков, хромированные ручки.

— Ты знала, что домашняя пыль на девяносто процентов состоит из чешуек человеческой кожи? — спросил он.

Моник затянула потуже резинку на волосах.

— Ладно, занимайся своим делом, — сказала она. — Поговорим позже.

Шлейф ее парфюма висел в воздухе липкой паутиной, в которой запутывались мысли Феликса. Живот Моник — в нем шевелится ребенок. Заброшенный дом на опушке леса, пыль танцует в лучах солнца, желтая подушка взлетает в воздух, отрывистый смех, потом кашель, невыносимо громкий кашель. Феликс допил газировку и смял в руке банку. Неоновые трубки над раковиной замерцали, Феликс выключил их. Взял из холодильника еще одну банку газировки. Куда положил смятую, он уже не помнил. В ушах до сих пор звенел выстрел. Феликс выключил радио. Он устал, но в кровати его ждал лишь бесконечный круговорот образов — дом, пыль, кашель, — а чтобы игнорировать их, его усталости не хватало. Он подошел к окну и посмотрел на улицу, скользнул взглядом по домам. Во многих из них ему уже приходилось бывать на вызовах, он знал, что скрывается за фасадами, как пахнет в подъездах. Тальбах представлялся ему огромной выгребной ямой, где смешались злоба и затаенные обиды; сплошь и рядом беспомощные взрослые, внутри которых сидят травмированные дети, которыми они когда-то были и которые постоянно вырывались наружу в моменты усталости и перегрузки. На несколько минут луна засеребрила крыши и скрасила вид, отчего было трудно представить, что прямо сейчас где-то замахиваются кулаком или грубым словом. Постепенно гасли окна. Феликс зафиксировал взгляд на стеклянных раздвижных дверях круглосуточного магазинчика напротив. Если прищуриться, можно рассмотреть возле двери стойку с акционными товарами: клубника, готовые коржи из песочного теста и взбитые сливки в баллончиках, и на все двадцатипроцентная скидка. Феликс разглядел руки кассира, выдающего сдачу. Видел, как маленькая девочка тайком наполняет свою детскую тележку киндерами. Вот что он находил прекрасным: прозрачные двери, прозрачные стены; помещения, в которые можно заглянуть. «Если бы все дома были прозрачными, — думал Феликс, — все стены, все двери, если бы можно было видеть, что делают другие: как мужчины плачут в своих гаражах, девушки со свежим маникюром ковыряются в носу, юноши взахлеб играют в видеоигры и в ванной перед зеркалом напрягают бицепсы, как люди часами пялятся в телевизор, мастурбируют, посреди ночи лезут в холодильник и вгрызаются в головку сыра, хают друзей за спиной, сдирают кожу с мозолей на пятках или осматривают тело в поисках родинок — если бы все это было видно, — думал Феликс, — возможно, люди считали бы себя чуть менее ненормальными и меньше вымещали бы на других свои комплексы». Феликс нагнулся, вытащил из-под раковины ящик с инструментами и поставил на кухонный стол. Снял рубашку, повесил ее на спинку стула, и на мгновение его обдало приятной прохладой. Вздохнув, он просканировал взглядом кухню. Соковыжималка не подойдет. Слишком просто. Кофеварка еще понадобится, возиться с пылесосом желания не было, а электрическую зубную щетку он только недавно разбирал. Феликс мысленно прошелся по электронным устройствам в ванной и кивнул. Как же он раньше не додумался? Фен Моник висел на полотенцесушителе возле раковины, провод был тщательно обмотан вокруг металла. Каждое утро Феликс задевал коленом насадку-диффузор, и она с шумом грохалась на плиточный пол, а вкрутить ее обратно было не так просто. Он зажал фен под мышкой, насадка отвалилась прямо перед дверью в подвал и закатилась под шкаф. Феликс не стал ее поднимать. В подвале стояла приятная прохлада, даже металлический стол, на котором он разложил инструменты, был холодным. Феликс порылся в ящике, достал и надел налобный фонарь, взял отвертку с нужным наконечником и принялся откручивать корпус фена на ручке возле гнезда подключения. Несколько оборотов — и уродливые беззащитные внутренности прибора лежали перед ним. Он снял предохранитель натяжения с кабеля, повернул плату, к которой были припаяны проводки, взял паяльник и начал нагревать металл, чтобы отделить шнур. Аккуратно оторвал первый проводок от нагретой платы. Ему необходимо было оставаться предельно внимательным и осторожным, чтобы не погнуть проводки. Кропотливая работа. Он нагревал, размягчал, отделял и клал проводки в ряд, один за другим, чтобы не нарушить последовательность. Если он все сделает правильно и не напортачит, на фене не останется и следа вмешательства.

Он уже припаивал проводки обратно, когда услышал шаги Моник. На ней была ночная сорочка с синим ананасом, круглый живот делал фрукт объемным.

— Который час? — спросил Феликс.

— Уже за полночь, — ответила Моник.

Феликс кивнул и вернулся к паяльнику.

— Скоро закончу.

Металл платы успел остыть, пришлось заново его нагревать.

— Ты отдалился от меня, — печально заметила Моник.

Феликс не знал, что сказать. Взял пустую банку из-под газировки, покрутил ее в руках и повернулся к Моник.

— Ты не мог бы выключить фонарь? — попросила она. — Светишь мне прямо в глаза.

Феликс смущенно отстегнул липучку на затылке и снял фонарик.

— Это твое молчание… твое вечное молчание пугает меня, — сказала Моник.

— Тебе нечего бояться. — Феликс взял ее за руку.

Моник крепко сжала его ладонь.

— Я знаю, что ты не можешь просто оставить работу за порогом. Знаю, что тебе сложно переключаться, когда ты возвращаешься домой. Но позволь мне хотя бы попытаться понять тебя, сделать для тебя хоть что-то…

Феликс не дал ей договорить. У него не осталось сил, чтобы держать себя в руках. Он устал. Ему было жарко. И меньше всего ему хотелось выяснять отношения. Он резко отдернул руку.

— Что? Хочешь меня понять? Ты живешь в параллельном мире подушек, набитых просом, и лавандового эфирного масла, Моник. Но есть проблемы, которые не решаются дыхательными практиками и массажем.

Челюсть Моник задрожала, глаза наполнились слезами.

— Такой ты меня видишь?

Феликс понял, что перегнул палку. Он щелкал фонариком в руке, будто этим маленьким выключателем мог регулировать переполняющие его эмоции.

Моник разгладила сорочку на бедрах.

— Мы с тобой живем в одном и том же мире, — сказала она. — Но ты, видимо, выбрал ту его часть, где так темно и мрачно, что нужен налобный фонарь. — Она отвернулась, чтобы уйти.

Феликс схватил ее за руку и потянул к себе. Он многое хотел сказать, но слова застревали в горле и превращались в беспомощное молчание, то вечное молчание, которое отдаляло от него Моник.

Моник вырвала руку.

— Ты делаешь мне больно, — сказала она.

Его разбудил гул заведенной машины Моник. Он уснул за столом в подвале с пустой банкой из-под газировки в руке. Перед ним лежали внутренности фена Моник, темное пятно на столешнице в том месте, куда он положил паяльник, указывало на его небрежность, вызванную усталостью. Было уже девять часов, он проспал. Вообще-то он собирался успеть на тренировку до начала смены в одиннадцать. Теперь уже времени на спорт не оставалось. Феликс не торопясь принял душ и позавтракал. Он хотел позвонить Моник на ясную голову, извиниться перед ней.

Феликс как раз делал себе второй кофе, как вдруг позвонили из главного отделения. Он потер заспанные глаза. Сон отступал с каждым словом начальника операции, несмотря на то что Феликс уловил лишь самое важное: попытка суицида, полицейский психолог на Боденском озере на курсах повышения квалификации, нет персонала с подходящим уровнем подготовки, первый контакт с патрулем, эскалация, явиться немедленно. Феликс выключил кофемашину, собрал все необходимое и поехал на вызов. Он позвонит Моник позже, в обеденный перерыв, когда худшее уже будет позади. Да, так он и сделает.

*

В памяти всплывает картинка: она едет в зеленой машине, высовывает из окна руку на полном ходу; она не знает, кто и куда везет ее, лишь чувствует между пальцами встречный ветер, что обещает простор и свободу, — примерное такое же ощущение во время падения, такой же ветер между пальцами, в волосах; потоки воздуха задувают всюду: под веки, под язык, давят на грудину. А когда перестанет сдавливать ребра? Что будет потом? Перед тем, как закрыть глаза, она видит далекий квадрат неба.

*

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Тереза

Небо еще отдавало синевой, только-только начало светать, уличные фонари вдоль тротуара гасли один за другим. Солнцезащитные зонты были еще влажными от росы, а на брезенте, покрывавшем овощи и фрукты, образовались лужицы конденсата. Тереза раскрыла оба зонта, отнесла брезент сушиться на задний двор, взяла в магазине мел для ценников и тряпку, чтобы вытирать фрукты, и вставила в розетку вилку от светящейся вывески над входом. С тихим жужжанием загорелась надпись: «Продуктовая лавка Вернера». Вывеска моргнула несколько раз, и одна из букв «о» в слове «продуктовая» погасла. Тереза выждала немного, но буква так и не загорелась. Она вытащила провод и снова вставила, повторила так несколько раз. Вздохнула. Это точно не поднимет Вернеру настроение. Если он вообще заметит. Вот уже двести двадцать три дня он не вставал с утра пораньше, двести двадцать три дня он спускался в магазин лишь к полудню, раздраженный, с болью в спине от постоянного лежания и квадратной головой от долгого просмотра телевизора, чтобы с нервным старанием приступить к работе. Наверху на кухне стояла эмалированная кружка, крышкой для которой служило блюдце, сохраняющее температуру его любимого чая — наполовину ромашкового, наполовину шиповникового. Если он не спустится к полудню, она поднимется наверх и сделает ему гавайские тосты, как всегда делала по вторникам: ветчина, плавленый сыр, долька консервированного ананаса и немного горчицы на хлебе. «Гамбургер для бедных», — скажет он и съест три штуки прямо в постели, если день плохой, или за столом, если хороший. За последние двести двадцать три дня тоска Вернера только усилилась. С тех пор как они перешли на самообслуживание и сократили ассортимент — меньше свежих продуктов, больше алкоголя, — с тех пор как на Рыночной площади открылся магазин низких цен, а спустя пару месяцев — торговый центр у восточного входа в парк, у них почти не осталось постоянных покупателей. Люди заходили к ним, если забывали что-то купить или если за просмотром телевизора вдруг закончились сигареты. С тех пор дело всей жизни Вернера медленно загнивало, как виноград на уличной выкладке. Точных цифр Вернер не знал. С самого начала бухгалтерией занималась Тереза, поскольку знала в этом толк. Отец Терезы рано умер, и на ее плечи легли управление фермой, забота о матери и шестерых младших братьях и сестрах, а еще контракты на поставку. Она долго не решалась сказать Вернеру, что они разорены, что закрытие магазина — лишь вопрос времени. В конце концов Тереза ухитрилась за его спиной продать свой голубой автомобиль марки MG. Теперь на складе был хороший запас жидкого мыла, рисового печенья и роликов для одежды. Вы черкнув из списка расходов арендную плату за гараж, она смогла оплатить накопившиеся за полгода счета.

Тереза села на деревянную скамью у выкладки с овощами, подняла взгляд на вывеску. Она до сих пор помнила, как Вернер заказал ее сорок два года назад во время их медового месяца в Нью-Йорке апрельским днем у одного мастера по световой рекламе недалеко от парка Вашингтон-сквер. С обгоревшими носами они вывалились из такси и на ломаном английском на каждом углу спрашивали дорогу у прохожих. После чего в ресторанчике на другом конце парка ели свежих крабов и пили грейпфрутовый лимонад из гигантских пластиковых стаканов. Вернер был несказанно счастлив и по возвращении домой каждый день ждал перед магазином почтальона с посылкой из Америки. Когда дела пошли в гору, он не упускал возможности подчеркнуть, что все это благодаря современной американской вывеске. Долгие годы по утрам они вместе торжественно включали вывеску и на мгновение погружались в воспоминания о захватывающем путешествии в страну современности, о джинсах клеш, автокинотеатрах, кондиционерах, карамельном попкорне и осознании, что ты далеко-далеко от деревенской узколобости на задворках Шварцвальда. До сих пор она помнила запах кожаных сидений арендованного «шевроле-бель-эйр»-баблтоп, желтую пыльцу, которую они каждое утро стирали с лобового стекла, помнила шелковую косынку льняного цвета, купленную Вернером в универмаге на Малберри-стрит, в которой она чувствовала себя настоящей жительницей Нью-Йорка.

Тереза встала со скамьи и вернулась в магазин. Возле холодильника с напитками стояла маленькая картонная коробка. При взгляде на нее сердце Терезы забилось быстрее. Она приберегла ее напоследок. Тереза открыла кассовый аппарат и достала оттуда канцелярский нож. Поскольку вчера они почти ничего не продали, кроме мороженого на палочке, нескольких пачек сигарет, упаковки презервативов и двух банок томатного соуса, то и восполнять было особо нечего. Тем не менее прибыло пять новых коробок. Жвачки с кислой сердцевиной, множество блестящих резиновых мячиков, клубничный и шоколадный йогурт, рисовое печенье, носовые платочки с алоэ, ароматизаторы для туалета и сливочный сыр с травами с долгим сроком годности. Сплошь товары, которым суждено остаться на полках. Товары, которые заказал Вернер. Вечерами хороших дней его любимым занятием было обзванивать поставщиков и потом с кокетливым вздохом вычеркивать из блокнота заказанные наименования. Она все не решалась сказать, чтобы он кончал с этим. Ему нравилось все, что завернуто в пластик и прибыло издалека. Он терпеливо расставлял азиатские супы быстрого приготовления по цветам, а на тумбочке возле кровати у него всегда лежала пачка черно-белого американского печенья, которое Тереза на дух не переносила. Благодаря всем этим искусственным ароматизаторам и избыточной упаковке Вернер отвлекался от воспоминаний о прошлом на ферме, где огрубевшими были не только руки, но и взаимоотношения.

Меньше чем за полчаса Тереза расставила новые товары по полкам, подписала ценники, протерла фрукты, хотя намеренно делала все не торопясь. К семи она уже выдернула пожухлые листья салата, перебрала редьку и морковь, все помидоры пришлось выкинуть, потому что на дне ящика уже образовалась плесень. В магазине она наполнила пульверизатор водой и опрыскала салат и редис, чтобы они протянули хотя бы до утра, если повезет и день будет не слишком жарким. В три минуты восьмого она сварила черный кофе с щепоткой корицы на маленькой кухне за прилавком, а в кармане передника уже лежали наготове кухонные весы, кусок пищевой пленки и канцелярский нож. Выйдя на улицу, Тереза поставила кофе на скамью, положила кухонные весы рядом с собой, поставила на колени коробку, щелкнула лезвием канцелярского ножа, разрезала коричневую ленту скотча, раскрыла картонные створки и достала защитный пенопласт. Она огляделась по сторонам, убедилась, что никто не смотрит. Лишь двое прохожих выгуливали собак, изредка мимо проезжали машины или школьники на велосипедах. Тереза вынула из коробки яйцо-сюрприз, покрутила его во все стороны. Взвесила сперва в правой руке, затем в левой, вверх-вниз, чувствовалась многообещающая тяжесть. Положила яйцо на весы: тридцать два грамма. Очень хорошо. Она поднесла яйцо к уху, потрясла его раз-другой, поднесла к другому уху, снова потрясла — многообещающе глухой звук. Для верности прокатила его по скамье — многообещающе ровная траектория. Она бережно убрала яйцо в карман передника и сбросила показания весов перед тем, как перейти к следующему. Оно оказалось слишком легким, звонко гремело, а потому было забраковано. Все двадцать пять яиц были взвешены и прослушаны, четыре из них оказались в кармане, остальные вернулись в коробку. Наконец Тереза достала из кармана первое яйцо и принялась снимать фольгу. Ей без труда удалось избавиться от обертки, не повредив ее. Раньше она рвала фольгу на две части, но, приноровившись, научилась отделять ее от шоколада невредимой. Тереза разгладила обертку ладонями и отложила в сторону. Пришло время разделить шоколадные половинки. Для этого она использовала ноготь большого пальца на правой руке, который намеренно оставляла длиннее других и придавала ему форму квадрата, чтобы было удобно подцеплять. Тереза обмакнула обе половинки в кофе. Она наслаждалась каждым кусочком потрясающе сладкого тающего шоколада. Только теперь можно было открыть желтый пластиковый контейнер. Он поддался почти без сопротивления, а еще несколько лет назад приходилось прилагать немало усилий. Но определить по внешнему виду, хранит ли в себе яйцо одну из желанных коллекционных фигурок или же простую сборную игрушку, было по-прежнему трудно. Тереза редко ошибалась — больше девяноста процентов попаданий. Когда она открывала контейнер, ее сердце колотилось. Из желтого пластика торчало несколько отдельных деталей. Синий пропеллер, приводимый в движение тягой. Тереза честно собрала его — что распаковано, то распаковано и идет в коллекцию. Как и полагалось, она разгладила вкладыш-инструкцию. Со следующими тремя яйцами Тереза не ошиблась. В каждом оказалась фигурка бегемотика: астронавт, пират, которого она очень ждала, и балерина, которых у нее уже скопилось четыре, но у этой вместо розового платье было почему-то зеленое. Не выбрасывать же из-за этого такую прелестную фигурку. Тереза съела еще три шоколадные половинки, остальные завернула в пищевую пленку. Вскоре кофе был допит, улица начинала оживать. Тереза спрятала фигурки, шоколад и пропеллер в карман, вернула нож, чашку и весы в магазин, а два яйца из коробки положила в просвет на витрине. Остальные отнесла на склад. На следующей неделе из собранного шоколада она испечет три шоколадных торта — один для них с Вернером и два для Розвиты. Посетителям кафе полюбились ее торты, и Розвита платила ей по одиннадцать евро за каждый. Гремя карманом передника, Тереза вошла в ванную за магазином и включила свет. Вдоль стен от пола до потолка друг на друге выстроились ящики с отсеками, почти в каждом отсеке стояло по фигурке или игрушке, где-то даже по две. Наверху слева от двери находились самые старинные из коллекции «Средневековый фестиваль»: прежде всего Зиглинда 1974 года в желтой остроконечной шляпе и сиреневом платье, с трехрожковым подсвечником в руке; чуть дальше лягушки, домовенок Пумукль, сотня смурфов, бегемотики, черепашки, пингвины, слоны на пляже, Губки Бобы и поросята — полные серии без пробелов. Среди них встречались самосвалы, машинки, головоломки, самолеты и всякие диковинки, названия которых Тереза не помнила без вкладышей-инструкций. Она улыбнулась и достала из кармана новые фигурки. Одну она поместила в отведенное для нее место справа от двери, дубликат уложила в большую картонную коробку у раковины, а та, что с дефектом, отправилась в коробку с надписью «брак». Инструкции Тереза вклеила в разлинованную тетрадь, которую хранила в зеркальном шкафчике, и записала дату и названия распакованных фигурок. Присев на крышку унитаза, она еще несколько минут созерцала свою красочную коллекцию. Потом достала из отсека фигурку По из «Кунг-фу панды» и погладила ему пузико, затем взяла Женщину-кошку, постучала по ее сжатому кулачку и острым кошачьим ушкам.

— Вывеска сломалась, — сказала Тереза фигурке. — Представляешь, любимая вывеска Вернера сломалась, та, что из Америки. Так больше не может продолжаться. Без суперспособностей тут не обойтись. Вот что нам нужно.

Винни

Она твердо решила вывихнуть себе оба плеча. Две недели назад на уроке физкультуры Тимо невольно продемонстрировал, что такое возможно. Он вывихнул одно плечо, сделав переворот вперед, и второе при обратном перевороте, после чего без сознания рухнул на гимнастический мат. Учительница подняла его ноги вверх и держала, пока он не пришел в себя. Его освободили от уроков физкультуры на всю следующую неделю. Ранним утром газон был еще мокрый от росы. Винни ухватилась за оранжевые гимнастические кольца и, раскинув в стороны руки, нырнула головой вперед. Ровно так, как делал Тимо. Ничего. Винни безболезненно приземлилась на ноги. Вторая попытка. Она раскачалась и, раскинув руки, начала крутиться вперед и назад. Плечи были на месте. Неужели это так сложно? Добрых четверть часа она вертелась во все стороны на гимнастических кольцах, но так и не добилась желаемого результата. Разве что голова закружилась и стало немного подташнивать.

— Тебя мартышка укусила? — Мать Винни вышла через балконную дверь в сад покурить. — Чем это ты занимаешься?

Винни сделала еще попытку. Тем лучше: если все произойдет на глазах у мамы, будет легче получить освобождение.

— Тренируюсь, — ответила Винни. — Готовлюсь к сегодняшнему уроку. У нас зачет по физре.

Мать Винни отряхнула комбинезон от шлифовальной пыли и затянулась сигаретой.

— Вот как. Тогда дома на кухне тебя ждет контейнер с ланчем. Великие спортсменки должны хорошо питаться.

— Некогда, — пыхтя, сказала Винни и сделала еще один переворот. «Винни, Винни, Винни, порвется все бикини», — гудело у нее в ушах еще с прошлой недели. Никто не хотел стоять за ней в очереди на водную горку, потому что ее зад, по словам Тимо, настолько уродлив, что от взгляда на него по ночам будут сниться кошмары. «Фу-у, — поморщила нос Саломея, когда случайно задела Винни у бассейна. — Я же теперь не отстираю жирные пятна от купальника!» Лицо Саломеи с милыми веснушками до сих пор стояло у Винни перед глазами. Она всегда улыбалась, говоря гадости. Саломея ела одни лишь кукурузные хлопья с обезжиренным молоком на завтрак, обед и ужин, иногда салат без заправки. Некоторые девочки из класса брали с нее пример, только у Винни не получалось. Несколько раз в туалете она пыталась сунуть два пальца в рот, но рвоты так и не добилась: по всей видимости, делала что-то не так. А еще Саломея подворовывала по мелочи. На каждой большой перемене она хвасталась на школьном дворе новыми лифчиками, бижутерией и косметикой. Однажды и Винни попробовала украсть браслет из «Эйч-энд-Эм». Но едва она вышла из магазина, сзади ее за плечо остановил охранник. Приехала мама и подписала какие-то бумаги, а Винни пришлось из своих карманных денег оплатить штраф в сто евро. Винни отпустила кольца. Она сдалась. Сегодня она уже не вывихнет плечи. Да и мама ушла обратно в мастерскую, ей нужно было до вечера закончить комод. Винни отправилась на кухню и поела малинового джема прямо из банки. Потом ей захотелось бутербродов с медом и толстым слоем масла. Она села снаружи на ступеньки и стала раздумывать, как избежать сегодняшнего урока в открытом бассейне. Должен же быть какой-то способ. Вокруг нее вились две осы, Винни отгоняла их руками, но насекомые не отставали. Обе сели на медовый бутерброд.

— Проклятые паразиты, — проворчала она.

И тут ей в голову пришла идея. Без раздумий Винни крепко прижала бутерброд к левому запястью. Вжала крепче, пока не почувствовала жгучую пульсирующую боль в руке. Она выждала немного, чтобы обе осы успели ужалить ее, и только тогда отняла хлеб от руки. Осы еще немного пошевелили усиками, а затем замерли в меду. Место укуса заметно опухло, уже когда Винни пошла мыть руки. Этого должно хватить, по крайней мере на сегодня. Никто не отправит ее в бассейн с опухшей рукой, и это полностью окупало боль.

Финн

Из ванны он видел только ее загорелые ноги; она еще спала, дыхание было размеренным. Ему так хотелось снова лечь к ней, уткнуться носом в ее светлые волосы на затылке и уснуть. Но вторник был днем свиных глаз — одним из самых высокооплачиваемых. До половины десятого Финн должен забрать глаза на скотобойне за гравийным карьером и доставить в глазную клинику на севере города, после чего целый день развозить заказы по округе — мочу и документы, кровь и цветочные букеты. Вторник был не для слабых икр. По вторникам весь город сходил с ума. Финн подставил лезвие бритвенного станка под струю воды и выкрутил кран до упора. Он надеялся, что Ману проснется от шума. Идти в спальню и будить ее он не хотел, чтобы не выглядеть эгоистом в ее глазах. Он спустил воду с плававшими в ней волосками, смахнул с краев раковины темные щетинки, прислушался: Ману спала. Финн вытащил из металлического держателя зеленый пластиковый стаканчик для полоскания рта и бросил его на пол. Много шума это не дало, лишь слабый стук пластика. Ману заворочалась в кровати, но после снова стало тихо. Если уж она спит, ее из пушки не разбудишь. Качая головой, Финн провожал взглядом стаканчик, который покатился по кафелю и уперся в его курьерский рюкзак. Он поверить не мог, что только что сделал это. К счастью, никто не видел. Финн совсем не ожидал, что этот город, который он хотел поскорее покинуть, удивит его женщиной, ради которой он с утра будет разбрасывать пластиковые стаканчики по квартире лишь для того, чтобы побыть с ней на несколько минут дольше. И он не понимал, радоваться ему, злиться или удивляться. Оставив стаканчик на полу, Финн прошел в спальню. За плечом Ману блестел стройный стальной силуэт безупречно отполированной рамы гоночного велосипеда «Пинарелло» с облезлой надписью «Банесто» — логотипом испанского акционерного общества, спонсировавшего Мигеля Индурайна, когда тот в девяностых носился по асфальту с инопланетной скоростью. Большой Миг, который, как и Финн, был слишком рослым для этого вида спорта, да к тому же с кривой спиной, с непревзойденной элегантностью пять раз подряд выиграл «Тур де Франс». Еще несколько месяцев назад это сокровище из металла было единственным, что могло заставить сердце Финна биться чаще. Он считал дни свиных глаз, еще отделявшие его от системы шестеренок и переключателя скоростей «Кампаньоло» — от гоночного велосипеда, при виде которого сам Большой Миг пустил бы слезу. Финн рисовал в воображении путешествие в Стамбул или Неаполь: позади лишь былая скука и четырех с половиной килограммовая подседельная сумка с самым необходимым; впереди — великолепно неведомое будущее из разбитых прибрежных дорог, раскаленного асфальта и пустынных горных перевалов. Позже он переправится на корабле в Нью-Йорк для участия в нашумевшей после несчастного случая с одним из участников гонке велокурьеров Аллейкэт: этот жаркий, стремительный город и он, Большой Финн, — среди претендентов на победу. Все это казалось ему таким далеким теперь, когда он смотрел на Ману, которая лежала в его постели и сбивала ему пульс вместе со всеми планами. Ее большие уши раскраснелись то ли от долгого сна, то ли от жары, короткие светлые волосы почти неразличимы на белой подушке. Цвет ее волос напоминал Финну флуоресцентную краску, которой наносили разметку в центре города. «Она светится», — подумал Финн. Ману свела брови, как будто ее ослепили изнутри фарами, и сжала кулаки, казалось, что и ступни тоже сжала — настолько напряглось ее тело, — будто пыталась затормозить, удержаться в падении. Под простыней вырисовывались очертания ее маленьких грудей, но он не осмелился бы прикоснуться к Ману и разбудить ее, хотя понимал по напряженному телу, что ей снится дурной сон. Ману обладала редкой притягательной глубиной, от нее исходила манящая опасность, присущая, как казалось Финну, лишь людям, перенесшим тяжелую болезнь или большое горе; людям, которые боролись с непреодолимым, как с бешеной собакой, и к которым неосознанно тянуло еще невредимых — все потому, что те больше знали не только о жизни, но и о смерти. Именно это делало их особенными. Лео тоже был таким человеком. Финн вспоминал его пристальный взгляд и то, что он почти не моргал. Его лысую голову, а позже и светлый ежик. Он вспоминал огромный сад у дома на Грибницзее, где они проводили дни напролет. Плот, на котором они плавали по озеру допоздна. О стареньких гоночных велосипедах «пежо» и марафонах вокруг озера. О том времени, когда Лео во второй раз потерял волосы. Присутствие Лео действовало как лупа: при нем все ощущалось ближе, больше, резче. День, проведенный без него, казался пустым. И на похоронах, за четыре дня до пятнадцатилетия Лео, Финн чувствовал, что теперь вся его жизнь пройдет впустую.

Но Ману почти не говорила о прошлом. Он знал лишь, что она, как и Лео, делала его мир больше. Он знал, что как бы близки они ни стали, ее глубина никогда не будет принадлежать ему, он может только одолжить ее на время, как снаряжение, которое рано или поздно придется вернуть. К тому же он знал, что должен рассказать ей про свои намерения: про Неаполь, Стамбул, Нью-Йорк, спросить ее, хочет ли она поехать с ним. Спросить себя, что для него будет значить ее отказ.

— Ты забыл выключить кран? — Ману смотрела на него широко распахнутыми глазами, будто не спала только что глубоким сном.

Застигнутый врасплох Финн схватил из-под кровати верхнюю часть своего велотрико и быстро надел ее.

— Почему ты так решила?

— Я же слышу. — Она выскользнула из постели и пошла в ванную.

Финн направился следом и по пути незаметно поднял стакан.

— Тебе это снова приснилось, — сказал он и провел рукой по ее волосам.

Ману обеими руками ухватилась за вентиль, стиснула зубы и повернула его до скрежета. Финн, вставляя стакан обратно в металлический держатель, не смог сдержать смех.

— Что? — буркнула Ману.

— Ты переусердствуешь.

Ману потерла покрасневшие ладони.

— Плохо, что кран течет, — сказала она. Ее голос был еще хриплым и заспанным. — За несколько часов тут накапает столько воды, что хватило бы полить участок размером с твою спальню. Поэтому кран не должен протекать. — Ее взгляд упал на тарелку с надкушенным бутербродом, стоящую возле диспенсера с жидким мылом на углу ванны. — Сегодня день свиных глаз, — напомнила она. — Тебе нужно позавтракать, предстоит долгий день.

— Я пытался — одолел два укуса. Но потом снова подумал об этих склизких глазных яблоках с красными прожилками. Как мячики для пинг-понга. А на них длинные вязкие жилы, серые, как пуповина, только тоньше, и нужно их как-то вытащить из глазниц…

Ману сняла футболку с логотипом «Тур де Франс» 1992 года, в которой спала, затем стянула шорты. Прислонилась к раковине, притянула Финна к себе и поцеловала. Ее волосы пахли свежевыстиранным постельным бельем и соломенной шляпой, которую она носила на работу. Сквозь синтетическое трико он почувствовал жар ее голого живота. Она сунула руку под пояс трико, потом запустила ее еще ниже.

— Что ты задумала?

— Захотелось отвлечь тебя, — прошептала Ману. — А теперь поешь.

Она высвободилась из его объятий и пошла в спальню. Финн быстро затолкал в рот остатки бутерброда.

— Я тоже тороплюсь, — сказала Ману. — Сначала к тому странному типу с китайскими травами, а потом до полудня надо успеть перенести в безопасное место кактус сагуаро с островка безопасности у торгового центра. Они сказали, туда нужно посадить что-то более подходящее, сакуру например. При этом тот кактус растет там дольше, чем я живу на этом свете! — Ману презрительно фыркнула.

Финн жевал, глядя, как она надевает белые трусы, надорванные на кайме, затем зеленый полукомбинезон для работы в саду. Светлая кожа на груди Ману и между ног обозначали места, доступ к которым был только у его рук, по крайней мере, Финн на это надеялся. Все еще сонная, она подпрыгивала на одной ноге в попытке натянуть второй резиновый сапог, потом пошатнулась и опрокинула старое ведерко из-под майонеза, в котором хранились садовые инструменты. Финн был рад, что она одевается, ему уже пора выходить, а в эластичном трико нет места для эрекции.

— О чем ты думаешь? — спросила Ману, бережно собирая с пола инструменты.

— О твоем загаре, — коротко ответил Финн.

— Это потому, что я купаюсь при любой погоде. Если ты разок слезешь с седла и сходишь со мной, тоже перестанешь быть бледным как хвощ. Но летом-то, летом ты пойдешь со мной плавать?

Финн кивнул.

— Лето уже скоро, — напомнила она.

Финн снова кивнул:

— Я знаю.

Ману оттерла засохшую землю с зубцов ручных грабель.

— Что такое? Ты все еще странно смотришь на меня.

— Ты была раньше тяжело больна? — Финн и сам удивился, что задал этот вопрос вслух.

Ману аккуратно поставила грабли в ведро и спросила, не глядя на Финна:

— Я произвожу такое впечатление? — Она расставила инструменты в ведерке, как букет цветов.

Ответить «да» Финн не мог, она бы неправильно поняла, и пришлось бы долго объяснять.

— Забудь, — сказал он. — Просто подумал.

— Мне не нравится, когда ты смотришь на меня так. Точно хочешь забраться внутрь. Почему люди постоянно на меня так странно смотрят? Будто моя биография — это чердак, на котором можно порыться и откопать что-нибудь интересное.

— Но биографии людей в каком-то смысле похожи на чердаки. Я просто хочу знать, что ты пережила до нашей встречи, твою историю, то, чем заставлен твой чердак.

Ману прошла мимо него и сняла с вешалки соломенную шляпу.

— Вот именно. Мой чердак. Мой. Если тебе не хватает историй, сходи в библиотеку или в кино, — разозлилась она. — Чего все так носятся с историями, что было раньше и что потом, ведь человек преображается, когда влюбляется. Вот что главное — преображение.

Финн хотел согласиться с ней и сказать, что тоже преобразился, что даже основательно размышлял над этими переменами, что ему стало комфортнее находиться в главном штабе с другими велокурьерами, что начал чувствовать себя увереннее рядом с парнями вроде Сайласа или Тома, которые выглядят так, словно заблудились по пути на съемки рекламы парфюма «Давидофф», и хвалятся тем, что держали в руках больше женских грудей, чем шестигранных ключей. Но Ману уже вышла из квартиры и спускалась по лестнице. А он так и не смог вымолвить ни слова.

У окна на площадке между пролетами она, будто что-то забыв, резко остановилась.

— Небо такое чистое, — удивленно произнесла она. — Куда подевались все тучи? — Ману открыла окно и перегнулась через карниз. — На улице жара, и это в мае, что-то тут не то. Разве только что не шел дождь? — Она повернулась к Финну в ожидании ответа.

— Да что ты заладила со своим дождем? Не было никаких туч, ты придумала. Пойдет когда-нибудь твой дождь! — В его голосе слышалась злость, но Ману не могла знать, что злился он на себя, на то, что его привязанность к ней сделала его таким зависимым и беспомощным.

— Я уезжаю отсюда, — сказал он. — На велосипеде. В Неаполь или Стамбул — зависит от погоды. А потом в Нью-Йорк. В конце мая. Если не раньше.

Ману осторожно закрыла окно, будто боялась кого-то разбудить, повернулась к Финну и посмотрела на него.

— Это меньше чем через три недели.

— Так поехали со мной. Только представь, сколько растений нам встретится по пути.

— То, что цветет, не надо пересаживать, — ответила Ману. — Велика вероятность, что все погубишь.

Она зажала ведерко с инструментами под мышкой и спустилась по лестнице. Финн яростно пнул стойку перил. Ни о какой пересадке теперь не могло быть и речи. Сам того не желая, он столкнул горшок с подоконника. Долгое время Финн прекрасно справлялся сам по себе, безо всей этой сердечной чепухи, бессонных ночей, бабочек в животе, мыслей о стрижке и поиска рецептов в интернете. Вся его жизнь умещалась в подседельной сумке. Периодически Сайлас знакомил его с девушками, к которым сам охладел. Но каждая хотела из него что-то сделать. Для них он был чем-то вроде рамы без седла и колес, посредственный каркас, который приходится перекрашивать и кропотливо подбирать детали, прежде чем осмелишься выехать на нем. Потому что, дескать, велокурьер — это не профессия, а клетчатые рубашки давно не в моде, ему нужно отрастить свои кудряшки, потому что с ними он гораздо милее, стены в его квартире нужно покрасить в мятный и приклеить молдинг на уровне пояса, потому что нужно заниматься танцами, и двадцать девять лет для мужчины — это возраст, когда пора покупать мебель. Поэтому его коленки подкашивались разве что от крутого спуска. Конечно, в школьные годы была пара недель, когда он из-за девушки сутками лежал в постели, курил травку и мастурбировал, слушал «Wicked Game» Криса Айзека на бесконечном повторе, и все потому, что она считала, что он милый, как плюшевый медвежонок. А с такими никто не спит. Секс был привилегией широкоплечих эгоистов, которые со взглядом Брэда Питта стояли за спортзалом и вынимали изо рта сигарету лишь затем, чтобы выплевать на асфальте инициалы своего очередного достижения. Однако это было давно, задолго до того, как он смирился с тем, что отдал свое сердце гоночным велосипедам и волнующим извилистым трассам. Прошло много времени с тех пор, как он хотел быть кем-то большим. Ману любила его даже без настоящей профессии, кудряшек и мятного молдинга. Ей нравились белые стены, потому что, как она говорила, на них можно мысленно вешать картины. С ней он полюбил добавлять в еду кетчуп и толочь картофельное пюре, и тот факт, что он на дух не переносил танцы, лишь вызывал у нее легкий смешок. Он должен все исправить во что бы то ни стало.

Эдна

Эдна нащупала пульт на прикроватной тумбе, кончиком указательного пальца нашла кнопку включения, свет телевизора замерцал сквозь закрытые веки, дружелюбный женский голос, вещавший о брачном поведении самок тупоголовых крокодилов, смешался с песней из радиобудильника: Oh baby, baby, it’s a wild world, it’s hard to get by, just upon а… Точный удар кулака по кнопке. Она открыла зудящие глаза, луч утреннего солнца просачивался между шторами и падал на стену комнаты. «Отличный день для черепахи, — подумала Эдна и закашляла. — И слишком жаркий для старухи вроде меня. Да к тому же вторник». Она потянулась за новой пачкой сигарет на подоконнике, целлофановую обертку она с предвкушением сняла еще перед сном. Ей нравилось сопротивление, с которым первая сигарета извлекается из тесноты непочатой пачки. Она открыла спичечный коробок, вынула оттуда спичку и содрала зубами красную головку — Эдна обожала этот чудесный хруст серы между зубами. Вынула вторую — чирк по абразивной полоске — первая затяжка в легкие, жжение в пересохшем после сна горле — вот теперь она проснулась. Ворона в кустах бузины привела тени на стене в движение. Эдна откинула одеяло и стряхнула пепел. Она не любила утренний свет, в нем ее варикозные вены казались еще толще и синее. Она усадила сигарету в углубление на краю пепельницы и увеличила громкость на телевизоре, чтобы он был слышен из коридора. В ванной, пока набиралась вода, закурила еще одну сигарету и включила радиоприемник. Oh baby, baby, it’s a wild world… И на кухне, и в гостиной она закурила по сигарете и включила радио — одну и ту же радиостанцию во всех комнатах, так она могла передвигаться по квартире — тут сделать тосты и достать нож для масла, там полить цветы: лавр, агаву, банановое дерево; вознаградить себя дозой никотина за каждое сгибание коленей перед телевизором, и все это — не пачкая пеплом ковер в коридоре.

С еще мокрыми волосами она вышла в сад, держа в левой руке тарелку с тостами, маслом и айвовым вареньем, а в правой — пучок подорожника, щавеля и клевера, который нарвала на опушке леса и поставила в воду на ночь. Эдна похрустела пучком и сделала несколько шагов в сад, недалеко, чтобы не притоптать высокую траву — там была территория Козимы. Эдна знала, что Козима учует запах свежей зелени. И действительно, вскоре черепаха просунула голову между травинок и, не мешкая, рванула к хозяйке.

Эдна положила пучок на гравий возле столика, села и намазала тосты маслом.

— Вчера была у Магали, — сказала она Козиме, которая первым делом набросилась на клевер. — Эта старая кабаниха кротко сидит на своей кровати в цветочек, а сиделка взбивает ей подушку. А у самой-то под диваном ружье, старая добрая двустволка. Я раньше неплохо стреляла по консервным банкам. Но только не в животных — это совсем не по мне. Никогда не понимала, что она в этом нашла. — Козима уже проглотила и подорожник. — Не торопись, не то опять будешь икать, — предупредила Эдна черепаху, сложила тост пополам и откусила. — Она уже почти ничего не помнит, — с полным ртом продолжила Эдна. — Только всякие авантюры то и дело всплывают в памяти: первый подстреленный олень, два-три любовника, все в таком духе. — Эдна отложила тост на тарелку. — Тебе-то я могу признаться. Иногда я ей завидую. Хотелось бы мне, чтобы все воспоминания со временем растворялись в моей голове. Как шипучая таблетка: пш-ш-ш-ш — и остался лишь слабый привкус. Было бы замечательно. — Она встала и наполнила миску Козимы свежей водой из шланга и смотрела, как пузырьки воздуха на поверхности лопаются один за другим. — Знаешь, если вести здоровый образ жизни, то легко дожить до ста двадцати. Все сходится. Лучше уж ты, чем я.

В банке из-под кофе на холодильнике оставалось восемьдесят семь евро — этого должно хватить до конца месяца. Идти за пенсией ей не хотелось. Из-за новых дверей, у которых не было ручки, только датчик движения. Из-за того, что теперь приходилось тянуть из автомата свой номер, ждать, пока тебя вызовут к окошку, где нужно отчитываться, как преступнице. Уж лучше она проживет на тостах с сиропом и на драниках, главное, что на сигареты хватает. Она небрежно сунула десятку в карман юбки, убедилась, что не забыла зажигалку, и поспешила выйти, пока еще было прохладно. Она выпьет кофе в парке, потом, может быть, заглянет к Магали что-нибудь перехватить от ее обеда, поскольку та к нему почти не притрагивалась, потом прогуляется в лесу, если день будет слишком жарким, поужинает в саду с Козимой, затем заглянет в шумный, бурный «Yellow», где сможет постоять в гремящих басах у барной стойки и ни с кем не разговаривать — где же еще, как не в ночном клубе, женщина ее возраста может быть предельно неприметной, — там она пробудет до полуночи, пока не закончится этот несчастный вторник. Собственно, именно так она и проводила каждый вторник.

Не успела Эдна выйти за порог, как заметила женщину и замерла, держась за дверную ручку. Наверху, на противоположной стороне площади, на коньке крыши светло-зеленого дома, широко расставив ноги, неподвижно стояла женщина. В ее позе читалась решимость. Эдна боялась пошевелиться. В висках и деснах пульсировало. Женщина начала медленно переставлять ступни вниз по скату, прямо к карнизу.

— Боже Всевышний мой, — пролепетала Эдна и до боли в ладони сжала дверную ручку.

Площадь была почти безлюдна, только компания школьников шла со спортивными сумками, но никто из них не смотрел наверх. Эдна отпустила ручку двери и зашагала к светло-зеленому дому. Женщина, кажется, заметила ее и ускорилась, поскользнулась на черепице, проехала немного на пятках вниз, но на самом краю остановилась и, балансируя руками, вернула себе равновесие.

— Мне нужно вниз! — закричала женщина, склонившись над пропастью. — Мне нужно вниз, сейчас!

Силуэт женщины, площадь, фасады домов — все поплыло, Эдну бросило в жар, перед глазами снова щебень, кровь, лопнувшее тело, мерцающий цифровой экран на крыше мыловаренного завода возле путей. Нет, она больше никогда не станет свидетелем чьей-то смерти. Ни за что. Тело Эдны отреагировало тремором, который много лет назад оставил ее. Она отвернулась, за спиной что-то зазвенело, звонко разбилось об асфальт; Эдна не оглядывалась, заткнула уши, чтобы не слышать крик женщины, ничего не слышать, а тем более не видеть. Она толкнула дверь, побежала на кухню, схватила трубку телефона, висящего на стене возле холодильника, просунула палец в отверстие диска, скорее, почему так долго, один один ноль, ее руки дрожали, как и голос, когда на другом конце наконец ответили и она сообщила, что на площади женщина хочет сброситься с крыши, она настроена решительно, нужно приехать как можно скорее.

Три с половиной минуты. Прошло три с половиной минуты, пока Эдна не услышала вой сирен и по кухонным занавескам не скользнул синий свет проблесковых маячков. Они считала секунды по настенным часам, стоя спиной к окну, прижавшись виском к прохладному корпусу телефона. Наконец-то. Она достала из кармана юбки зажигалку и закурила. Левая рука пахла металлом дверной ручки. Эдна поспешила задернуть шторы в спальне, закрыть жалюзи и окно в ванной. В спальне она включила телевизор — детский канал, на котором гарантированно не будет новостей. Темнота ослабила дрожь в конечностях, сведя ее к рукам, которыми Эдна ухватилась за металлические прутья кровати. То, как сильно ее напугала эта женщина, привело ее в шок. Ведь это было годы назад. Ей в распоряжение предоставили эту квартиру, в которой она чувствовала себя хорошо. Ее оставили в покое и ни о чем не спрашивали. Немногие знали о ее прошлом, поэтому ходили слухи, будто она очень богата, раз живет в таком месте, якобы она наследница швейцарского банкира или даже из знатного рода. Эдне нравились приписываемые ей биографии, в которые она могла спрятаться, когда реальность брала верх.

Она натянула одеяло до подбородка и сделала звук погромче. Багз Банни провел охотника, устроил дуэль с ковбоем и перехитрил Стервятника. Эдна выкуривала сигарету за сигаретой. Пепельница стояла у нее на животе, чтобы ей почти не приходилось шевелиться.

Тереза

Она как раз сложила вместе все открытые коробки и отнесла их в подсобку, когда Вернер, даже раньше, чем она предполагала, зашел в магазин через служебную дверь, с заспанными глазами и тщательно зачесанными назад волосами, повесив на плечо зеленый передник.

— Ты уже разобрала товар? — спросил он. — Все пришло?

Тереза кивнула.

— Как спалось?

Вернер пожал плечами:

— Было очень жарко. Я весь извертелся, как стельная корова.

— Мне сегодня попался бегемотик-пират, — похвасталась Тереза. — Еще ни одну серию я так быстро не собирала. Прямо какая-то полоса везения.

Но Вернер не слушал ее. Он достал из кассы красный карандаш и стал переписывать наименования бытовой химии у стеллажа возле двери. Тереза погладила его по голове.

— Ты голоден? — спросила она.

— Тут почти у всего скоро выйдет срок годности, — сказал Вернер. — По меньшей мере половина на выброс. — Он перестал записывать и, нахмурившись, устремил взгляд прямо перед собой, будто пытаясь вспомнить чье-то имя. Тереза считала, что он делает так, потому что мысли в его голове тесно громоздятся друг на друга, как балки старой фермы, где он вырос. В его голове не хватало места из-за большого количества тяжелых мыслей, и потому он постоянно хмурил брови, передвигая их и расчищая место для улыбки. Такое случалось с ним и в молодости, правда намного реже. Ей нравилось, что он не отпускал все время глупые шуточки и что он то и дело замыкался в себе. Вернер всегда был спокойным и рассудительным. Ей бы и в голову не пришло дать ему уменьшительно-ласкательное прозвище — это казалось ей отчаянной попыткой приручения. Она называла своего мужа Вернером, не Верни, или дорогим, или еще какой-нибудь банальщиной. И он тоже называл ее исключительно Терезой, не то что его прежние друзья, которые принижали своих жен зайками, ангелочками и прочими лизочками, будто не хотели осознавать, что делят жизнь с настоящим человеком и полноценной личностью. Но взгляды Вернера сильно устарели. Как и мебель того времени, старые фигурки из яиц-сюрпризов или перегоревшая вывеска, они стали запылившимся антиквариатом. Винтаж, как сказала бы Розвита. Сегодня уже никому не хотелось выковыривать еду из пестрого слоя желатина, мало кого интересовали мясные консервы, маршмеллоу и картофельное пюре быстрого приготовления. Но Вернер перестал оглядываться на мир, где люди предпочитали органические продукты и кофе навынос. Он упорно держался за свою концепцию семидесятых и любой разговор на эту тему подавлял решительным молчанием.

Целый час они работали, не проронив ни слова. Тереза вымыла стеклянные двери холодильника, прилавок и выдвижной ящик кассы, протерла пыль со стойки с лотерейными билетами и с ламп, Вернер проверил срок годности у молочных продуктов и у напитков.

— Весь день сирены, — в какой-то момент прервал тишину Вернер, склонившийся над морозильной камерой. — Можно подумать, настал конец света.

И действительно, Тереза поняла, что за последние десять минут мимо проехала полиция, скорая помощь и пожарная служба.

— Возможно, авария, — предположила она, раскладывая монеты по ячейкам кассового аппарата.

Вскоре ей пришлось отвлечься, поскольку дверь магазина стала открываться все чаще и чаще. Небывалый поток покупателей не прекращался. К полудню сирены не стихли.

— Похоже, и правда случилось что-то серьезное, — сказал Вернер. — Немудрено! С таким-то количеством гигантских драндулетов, что с недавних пор гоняют по узким переулкам. Эти танки загребают все на своем пути. Не удивлюсь, если сейчас один из таких наехал на ребенка или велосипедиста. — Это была одна из любимых тем Вернера.

Он бы ворчал до посинения, если бы в магазин не ворвались пятеро юношей и девушка. Тела парней скрывали безразмерные футболки и штаны, у двоих только-только начал ломаться голос, и лишь у одного было подобие усиков над верхней губой, которую он презрительно скривил, когда девушка показала на телефоне видео.

— Твою мать! — воскликнул он, уставившись на экран телефона. — Вот это ее штырит! Спорим, это видео завирусится. Отвечаю, оно выстрелит!

Тереза не могла видеть, что там было за видео, наверняка какой-нибудь порнофильм или еще что-то непристойное, она также понятия не имела, что означало слово «штырит», оно показалось ей грубоватым. Мальчики сновали между полок, хватая все, что под руку попадало: пять банок «Редбулла», три бутылки холодного чая, две упаковки попкорна, пачку арахисовых хлопьев и два банана. Необычайно красивая девушка только давала указания — она хотела яблоко и диетическую колу. Тот, что с усиками, позаботился об этом. На кассе он попросил у Вернера пачку «Лаки страйк» и зажигалку. Бросив взгляд через плечо, он убедился, что девушка все видит. Вернер замялся — парнишка явно был несовершеннолетним, и Тереза это тоже наверняка заметила. Но если он не продаст сигареты, они купят их в другом месте, а пять евро лишними не будут. Вернер уже взял деньги, но тут вмешалась Тереза:

— Могу я взглянуть на ваш паспорт, молодой человек?

Парень снова презрительно скривил губу.

— Не прокатило, — сказал он. — Ладно. Пробей только пойло и остальную дрянь.

Он швырнул на прилавок двадцатку и фыркнул. Тереза молча крутила в руках красный карандаш, забытый Вернером на полке с бытовой химией.

— Не робей перед такими болванами, — сказала она, когда подростки вышли из магазина. — Это ни к чему.

Вернер молча убрал пачку сигарет. А дверь снова распахнулась, в магазин ворвалась белокурая женщина, она была вся в поту, взволнованная и, очевидно, очень торопилась. Она зашагала прямиком к стеллажу со средствами гигиены и принесла на кассу дезодорант, зубную щетку, пасту, гель для душа, одноразовые бритвы и пачку презервативов, помимо всего еще два банана и большую бутылку воды. Средства гигиены она утрамбовала в сумке, бананы и воду положила в пакет, который ей дал Вернер. Он даже не успел назвать ей сумму, как дверь снова отворилась, вошла женщина с ребенком, за ней пожилой мужчина с собакой, и сквозь стекло витрины Тереза увидела двух девушек, направляющихся к магазину. Все это стало казаться ей странным. Спустя десять минут она уже была в этом уверена.

— Вот видишь, Тереза, — радостно сказал Вернер и завязал передник потуже. — Я всегда говорил, что однажды они вернутся.

Тем временем очередь в магазин выстроилась с улицы. Люди покупали мороженое, воду, выпечку, сигареты, фрукты и сладости. Терезе даже пришлось встать на подмогу Вернеру. Прозрачных полиэтиленовых пакетов осталось совсем немного, да и сдача почти закончилась.

— Как в былые времена, — шепнул ей Вернер, когда она вскрыла новый сверток с пятидесятицентовыми монетами и высыпала в кассу.

Ей показалось, что он улыбнулся. Его лоб блестел. Она не могла припомнить, когда последний раз видела Вернера вспотевшим. Она взяла из кассы несколько купюр в сто и пятьдесят евро и сунула их в почтовый конверт. Ей хотелось наконец выяснить, откуда пришли все эти люди.

— Я схожу в банк, разменяю деньги, — предупредила она.

— Не задерживайся, — сказал Вернер. И на этот раз действительно улыбнулся.

Выйдя из магазина и завернув за угол на площадь, она увидела толпившихся у светло-зеленого дома людей. Их было не меньше сотни, и каждые несколько секунд кто-то присоединялся, запрокидывал голову, доставал телефон и включал камеру. На оградках окрестных домов сидели женщины с детьми и угощали их сиропом, резали булочки и вытирали своим чадам измазанные мороженым рты влажными салфетками. Пенсионеры качали головами, юная девушка расстелила полотенце и легла загорать, в то время как ее друг кидался в нее попкорном. Попкорном из их магазина! Тереза проследила за взглядом толпы. На крыше, скрестив руки на груди, стояла худощавая фигурка. Подойдя ближе, Тереза разглядела в ней молодую женщину в полукомбинезоне садовника. Она сделала еще пару шагов, прищурилась.

— Боже мой! — Она зажала рот ладонью. Еще раз прищурилась, чтобы убедиться, что не ошиблась. Да. Это была она. Большие уши, острый нос, гордая осанка. Это дочь Лесли Кюне. Хоть и со светлыми, почти белыми волосами и повзрослевшая, но это она. Тереза не могла вспомнить имя девушки. Она уже много лет не видела ни Лесли, ни ее дочерей. Все, что она о ней знала, было слухами. Якобы Лесли сейчас живет в Карлсруэ, продает самодельные украшения на «Ибэй» под ником Esmeralda_23 и в четвертый раз вышла замуж. Ну и, конечно же, Тереза знала, что старшая дочь, Астрид, сделала карьеру в политике и баллотируется в мэры Фрайбурга. В городе повсюду висели плакаты с ней. Тереза мяла в руках конверт с банкнотами, судорожно отыскивая в памяти имя женщины на крыше. Нуну. Ей вспомнилось только это прозвище. Сестра звала девочку Нуну. Малышка много натерпелась. Двадцать лет назад, когда они еще жили в поселке возле леса, Тереза изредка присматривала за девочкой, когда старшая сестра была занята. Лесли уже тогда прикладывалась к бокалу шампанского, а отец определенно нанес бы ей меньшую травму своим отсутствием. Однажды он преследовал Лесли с пневматической винтовкой вплоть до самого леса. Тогда девочке было лет двенадцать. Тремя годами позже прошел слух, что они с Астрид, которой не было и двадцати, живут одни, а мать испарилась в поисках нового мужа. Тереза вспомнила иглу, которое малышка Нуну несколько часов строила перед домом, красные щеки девочки и маленькие желтые варежки. «Когда я вырасту, уеду жить к пингвинам на Северный полюс», — поделилась она, добавив, что Астрид рассказала ей, что пингвины неразлучны и живут вместе всю жизнь.

Тереза затаила дыхание. Нуну сдвинулась с места и аккуратными шажками спустилась к краю крыши, остановилась у водостока и посмотрела вниз.

— Святые небеса! — пролепетала Тереза и заспешила к зеленому дому. — Нужно же что-то сделать!

Только теперь она увидела впереди полицейских, а затем и пожарных, которые двигали прыжковую подушку. А на крыше, в одном из слуховых окон она разглядела голову полицейского, который явно уговаривал Нуну. Завыли сирены, сверкнули мигалки, Нуну закрыла лицо руками.

— Да прыгай уже, слабачка! — послышался из толпы ломающийся голос мальчика. — Ну же, сколько можно тянуть!

Нуну отняла руки от лица, взобралась обратно на конек крыши, к дымовой трубе, где стояло белое ведерко. Она порылась в нем, схватила что-то, побежала обратно к карнизу и швырнула вниз предмет, похожий на ручные грабли или лопатку — Тереза не могла определить. Снова взвыли сирены. Нуну опустилась на колени, сорвала с крепления керамическую черепицу и бросила туда, откуда раздавались выкрики. Толпа отпрянула назад. Молодая сотрудница полиции начала оцеплять дом сигнальной лентой.

— Оставьте меня! — кричала Нуну с крыши. — Уйдите все и оставьте меня в покое!

У временного ограждения остановился фургон, из раздвижной двери выскочили семеро полицейских в шлемах и со щитами и заняли позиции возле пожарных, которые тем временем ставили железные ограждения. Увидев полицейских, Нуну забралась наверх и спряталась за трубой, из-за которой выглядывали теперь только светлые волосы и край зеленой штанины. Тереза оглянулась на магазин и увидела, что очередь растянулась вплоть до перекрестка. Она вспомнила про банкноты в кармане передника. Ей нужно вернуться к Вернеру: как бы ей ни хотелось, здесь она ничем не поможет.

Финн

Асфальт уже плавился от жары. Со спортивной площадки доносился запах свежескошенной травы — запах лета. Финн запрыгнул на велосипед, и его настроение слегка улучшилось. Навстречу шаркала пожилая дама с собачкой из дома престарелых на другой стороне улицы, местного долгостроя. «Остается надеяться, — подумал Финн, — что она застанет время, когда вскопанная земля перед ее окном превратится в зеленый сквер, а комната станет похожа на элитное жилье, как вот уже больше года обещает плакат на заборе стройки». Он надавил на педали и тронулся. Когда старушка прошла мимо него, ему почудилось, будто на ее плече висит ружье. Наверняка показалось. Финн решил, что нужно меньше смотреть детективов, и подставил встречному ветру лицо и мысли. Проехав всего ничего, он уже весь вспотел под шлемом, но такой пот доставлял ему наслаждение. Сегодня Финн был быстрым и натянутым как струна, вероятно, из-за утренней ссоры. Мимо дома престарелых, спортплощадки и наркологической клиники он направлялся в сторону автобана. Ездить по автобану на велосипеде запрещено, но в дни свиных глаз Финну было все равно, поскольку это кратчайший путь до скотобойни. К тому же поймали его всего раз, прошлой осенью, а в такую жару полиция предпочитает патрулировать в тени.

С тех пор, как он полтора года назад отправился из Берлина в велопутешествие и застрял здесь, под его колесами побывал каждый сантиметр этого города. Он знал каждую улицу, каждую тропинку, каждый тупик и места скопления наркоманов, он знал людей и их скуку, которая вскоре одолела и его. Как и он, многие жили здесь отнюдь не из-за атмосферы, а скорее застряли, зависли и ждали. Город был перевалочным пунктом. В общем-то, здесь имелось все, что нужно для жизни: несколько заведений с неплохим кофе и дешевым пивом, парочка пляжей, круглогодичный каток, уютный Старый город, два-три небольших парка с корявыми деревьями и сезонной растительностью, футбольное поле, немного искусства и светской жизни, единственный пекарь, который еще относился к своей работе серьезно. По сути, в этом городе было все, кроме того, чего не хватало людям, из-за чего они уезжали. Финн натянул на нос ворот трико и свернул на подъездную дорогу.

Сторож только-только открыл железные ворота, ведущие в пыльный двор скотобойни, а Финн уже заметил Мосбаха, выходящего из служебной двери на солнце. В одной руке он нес холодильный бокс со свиными глазами и пустую банку из-под варенья, в другой — две сигариллы, которые они сейчас вместе выкурят. Из всех работников скотобойни Мосбах нравился Финну больше всего. Маленький желтокожий мужчина с неожиданно низким голосом, он был по профессии шляпником, а еще убежденным вегетарианцем. Но после того, как магазин Мосбаха обанкротился, в его возрасте у него не было другого выхода, кроме как устроиться сюда. Вторничная сигарилла в компании Финна была одной из немногих отдушин в этой работе, о которой он не любил говорить. Мосбах вяло помахал Финну. В отличие от большинства клиентов Финна, ждущих свой заказ, ему, казалось, некуда было торопиться.

— Делу время, потехе час, — сдержанно произнес Мосбах, когда Финн добрался до него. Пустой банкой он зачерпнул свиные глаза со дна холодильного бокса. Финн бережно положил свой старенький «пежо» на гравий и, плюнув, стал полировать несуществующую царапину на руле. Он слышал только хлюпанье и скрип закручивающейся крышки.

— Кончай уже это представление, — сказал наконец Мосбах. — Зенки упакованы. Чище твой велосипед не станет. Радуйся, что приехал так рано, при такой жаре к полудню тут будет стоять дикая вонь.

Он вытащил из кармана пакетик и протянул его Финну, чтобы тот завернул в него банку. На прошлой неделе глаза испортили чье-то свидетельство о рождении. Мосбах хлопнул себя ладонью по лбу.

— Чуть не забыл. Погоди-ка, сейчас вернусь, — сказал он, всучил Финну банку и исчез за дверью скотобойни. Финн успел увидеть туши, скользящие по бойне на подвесном конвейере. Он старался дышать через рот.

— Не держал бы ты их долго на солнце, — посоветовал Мосбах, вернувшись.

Финн завернул банку и убрал в темное нутро рюкзака, после чего вытер руку о шорты.

— Это тебе. — Мосбах протянул ему шляпу цвета серый меланж из тонкого фетра с тисненым логотипом «Шляпы Мосбаха». — Сам сделал из цельного материала, единственный экземпляр! — сказал Мосбах и улыбнулся. — Подумал, она может тебе пригодиться, а на моей мансарде такими вещами только моль кормить.

— А ты не хотел бы еще раз попробовать с магазином? — спросил Финн. — Наверняка не мне одному нужна шляпа. Ты уже пытался продавать через интернет?

Мосбах поднял голову и всмотрелся в небо, будто его ответ зависел от погоды.

— Времена изменились, — сказал он. — Люди предпочитают покупать всякий ненужный хлам. — Он дал Финну сигариллу и прикурил. Мосбах питал слабость к этим ароматизированным палочкам со сладким фильтром, он втягивал дым в легкие и периодически облизывал губы. — В моем бывшем магазине теперь продают чехлы для телефонов с пластиковыми ушками и мордочками. И, кажется, дела там идут неплохо.

— Но будем честны, — сказал Финн, — ты же не можешь смириться с тем, что весь твой многолетний труд просто исчез, и до конца дней копаться в сыром мясе.

Мосбах рассмеялся.

— Поверь мне, мальчик мой, я повидал на своем веку немало исчезновений: я видел, как исчез мой отец через калитку в шестьдесят четвертом году, видел, как мать постепенно исчезала в себе, видел исчезновение скамеек и соседей, башен, стен, лесов, валют, королей, заведений, стиля и хороших манер. Видел, как исчез огонь в глазах почти у всех, кого я знал. — Он каблуком затушил окурок. — Жить — значит, смириться с тем, что все рано или поздно исчезнет. Я тебе кое-что скажу. Ты приходишь в этот мир и теряешь с самого начала: зубы, жир, сердце, волосы, время, работу, близких, а когда-нибудь, может, даже потеряешь рассудок. Жить — значит, не привязываться к вещам, ожиданиям и людям. Лучше тебе как можно раньше это понять. Если хочешь хорошо жить, придется научиться терять и проигрывать.

Финн уже почти докурил до сладкого фильтра. Мосбах еще никогда не был так многословен. Он щелчком пальцев выбросил окурок, обрадовавшись, что зазвонил телефон. Это был Хольгер из штаба — прямая противоположность Мосбаху. Он затараторил быстрее, чем позволял язык, своим высоким гнусавым голосом: мол, заказ из «Плазы», нужна лиловая блузка тридцать шестого размера и носки цвета хаки сорокового, да, похоже на фруктовый салат, но он доверяет это дело Финну, конференц-зал 223, госпожа Гуль, купить в магазине «Грюндерс» у Ратуши, это желание заказчицы, а после нужно отвезти в лабораторию мазки из гинекологии на Шиллерштрассе. «Вперед, ретивый конь!» — посмеялся в конце Хольгер и повесил трубку.

— Мне пора, — сказал Финн Мосбаху, тот заглянул в пустой холодильный бокс и кивнул. — Спасибо за шикарный фетр. Надеюсь, он успеет послужить мне перед тем, как я его потеряю.

С каждой минутой становилось все жарче. Когда Финн прибыл в «Плазу», он пожалел, что не сможет провести остаток дня в вестибюле с кондиционером. С его подбородка на мраморную стойку администрации упали четыре капли пота. Дама за стойкой не подала виду, что заметила это. Ей платили за то, чтобы она с улыбкой игнорировала подобные казусы, внушая человеку напротив, что все так и должно быть. Неестественно преувеличенным жестом она взяла трубку телефона и доложила в конференц-зал о прибытии Финна. Ее речь была пропитана той же стерильной вежливостью, что и объявления о задержке поездов на вокзале.

Не успел он постучаться в дверь конференц-зала с номером 223, как она распахнулась. Перед ним стояла высокая блондинка в лиловой блузке и серых костюмных брюках, в одной руке она держала смартфон, второй задвигала в угол флипчарт на колесиках. Справа на груди виднелось большое пятно от кофе.

— Ханнес, неважно, как ты это сделаешь, — тихо говорила она в смартфон. — Сходи с ним на минигольф, как-нибудь порадуй его, только прошу, сделай так, чтобы он внес меня в шорт-лист, ты же знаешь, как много от этого зависит. Момент, — прервалась она и забрала у Финна сверток, прижимая телефон к уху плечом. Одной рукой она надорвала тонкую папиросную бумагу. — Здрасте, — бросила она Финну, даже не взглянув на него. И только увидев содержимое свертка, подняла на него взгляд. — Вы дальтоник? Нет, Ханнес, это я не тебе. — Она снова обратилась к Финну: — Я же даже большими буквами написала — ЛИЛОВАЯ.

— Лиловый устарел, — спокойно ответил Финн. — Консультант в магазине сказала, что сейчас никто не носит лиловые блузки, поэтому их нет в наличии. Вероятно, сейчас в моде фисташковый. Простите.

Женщина вздохнула.

— Господи, я буду выглядеть как стаканчик мороженого. — Она достала из кармана брюк зажим для купюр и вытянула из него две сотни. — Фисташковый — это зеленый, а зеленый — это плохо, зеленый путает мысли, согласно некоторым исследованиям. Лиловый успокаивает, а мне сегодня предстоит успокаивать целую толпу людей, понимаете? Психологии цвета плевать на тренды, так и передайте тому консультанту. — Она вложила в руку Финну деньги. — Всего доброго, — сказала она напоследок и захлопнула дверь перед его носом. Финн посмотрел на две сотни в руке. Тридцать евро чаевых — очень недурно. На его предплечье завибрировал телефон в чехле на липучке. «Пора кормить хищников», — высветилось на экране сообщение. Его обрадовала перспектива перекусить рыбными булочками на Рыночной площади вместе с Сайласом, и он, посвистывая, спустился вниз.

Поездка от гинекологии до лаборатории прошла быстро и легко, все светофоры на пути Финна горели зеленым; жара привнесла в город плавность и спокойствие, она уравняла людей — все чуть замедлились, стали менее внимательны и требовательны к себе, обходительнее друг с другом, возможно, потому, что вдруг осознали себя беспомощными перед капризами природы.

Он издалека приметил Сайласа у фонтана. Когда Финн подъехал и слез с велосипеда, тот уже заказал рыбные булочки и дынные дольки и подмигнул веснушчатой работнице фургончика-закусочной. Девушка покраснела и смущенно опустила взгляд на фритюрницу. Парням вроде Сайласа не нужны ни мебель, ни молдинг, ни танцевальные курсы. Матраса, зубной пасты и чистых трусов вполне достаточно, чтобы женщины все остальное додумывали сами до тех пор, пока реальность невозможно будет игнорировать. Финн не мог их в этом винить, Сайлас и правда был отличным парнем, даже несмотря на свою склонность ко всякого рода преувеличениям, любвеобильность и вечные проблемы с деньгами. Финн не помнил, чтобы хоть раз видел его в плохом настроении. Даже этот город Сайлас смог сделать для Финна сносным, поскольку именно он помог ему устроиться велокурьером, из-за чего Финн задержался здесь так надолго.

— Эй, да ты сияешь, как начищенная бляха, — вместо приветствия сказал Сайлас. — Можно подумать, что ты провел ночь с женщиной.

Финн снял шлем и накинулся на рыбную булочку: скудный завтрак дал о себе знать по дороге сюда урчанием в животе.

— Не суди всех по себе, — отмахнулся он. Когда-нибудь он расскажет Сайласу о Ману, может, уже завтра или послезавтра, сейчас же ему нравилось быть наедине с их историей. Если их история вообще еще не закончилась. Мысль о ссоре больно кольнула его.

— Короче, — начал Сайлас, — был я вчера в «Единороге», как раз хотел немного попудрить нос и в очереди в туалет встретил такую рыжулю, бампер — выше всяких похвал. Она даже не ломалась, сразу затащила меня с собой в кабинку. Аллилуйя, скажу я тебе, она знала, чего хотела. Даже трусики не надела. А снаружи барабанили в дверь и ругались.

Финн взял еще одну булочку.

— Мгм, — промычал он с набитым ртом, — а потом?

Сайлас усмехнулся и доел последнюю дынную дольку.

— Ну, потом я как-то потерял ее из виду. И кошелек куда-то пропал. Да и черт с ним.

— Понял, — сказал Финн. — Не беспокойся, я заплачу.

Сайлас подмигнул ему, как до этого — работнице закусочной.

— Я твой должник, — сказал он.

Телефон Финна зазвонил как раз в тот момент, когда он подносил ко рту очередную булочку. Это снова был Хольгер, но на этот раз его голос звучал серьезно.

— Где ты сейчас? — спросил он.

— На Рыночной площади, — ответил Финн, надел шлем и сунул Сайласу деньги за булочки.

— Ты на своем фиксе? — спросил Хольгер.

— Да, — честно признался Финн, хотя знал, что Хольгеру не нравилось, когда он ездил по округе без тормозов, потому что полиция могла остановить его в любой момент и конфисковать его фикс. Но ни на одном другом велосипеде он не развивал такую скорость. К тому же он прикрутил к рулю ложные тормоза.

— Послушай, — сказал Хольгер, — сейчас в детской больнице малышу оперируют мозг, ты должен пулей отвезти образец тканей в лабораторию, это очень важно: похоже, дела не очень, потому что голос там был совсем безрадостный. Мальчику четыре, каждая секунда на счету, поэтому я бы хотел поручить это тебе. Ты ведь у нас самый быстрый.

— Уже еду, — без промедления ответил Финн. — Можешь на меня рассчитывать.

Он еще взбегал по ступенькам, когда двери операционной раздвинулись и к нему навстречу засеменила медсестра. Финн успел заметить внутри мальчика на операционном столе, его маленькие ножки и левую ручонку, голову, к счастью, заслоняли хирурги. Финн взял образец ткани и уже на ходу убрал в рюкзак. Он невыносимо хотел пить, но нельзя было медлить ни секунды.

Кратчайший путь до лаборатории лежал через Рыночную площадь, мимо нового торгового центра и по Старому городу.

Сворачивая на мощеные улицы Старого города, он заметил по лицам идущих навстречу людей, что произошло что-то необычное. Они перешептывались, оглядывались, в ужасе зажимали рты руками. «Может, авария, — подумал Финн. — Наверняка опять один из этих чертовых внедорожников, которые носятся на восьмидесяти по узким улочкам и подминают под себя все, что попадется им на пути». Но на велосипеде он был поворотливым и с легкостью мог проехать место происшествия. На выезде из Старого города он увидел, что в ста метрах впереди все огорожено, толпятся люди, стоит пожарная, скорая, полиция, машины сигналят, стены домов отражают синий свет мигалок. Финн не останавливался, ему нужен был именно этот путь, потому как в объезд он потеряет больше десяти минут.

— Что там случилось? — спросил он у прохожего, пожилого господина, который на ходу пытался прикурить сигарету.

— А, попытка суицида, — сказал мужчина и встряхнул зажигалку, которая отказывалась работать. — У какого-то безумца слетели все предохранители, стоит там на крыше. — Он указал на светло-зеленый дом прямо возле входа в парк.

Мужчина снова встряхнул зажигалку и, ругаясь, пошел своей дорогой. Финн тоже выругался и, продолжая усиленно крутить педали, проворчал:

— Ну что за кретин!

Почему это человек решил покончить с собой именно сегодня и, черт возьми, именно сейчас? Финн, не останавливаясь, ехал дальше почти до самых ограждений, когда вдруг понял, что полиция, чего доброго, конфискует у него фикс. Он вспомнил маленькие ножки мальчика и решил рискнуть, понадеявшись, что сейчас у полиции есть дела поважнее.

Улица была перекрыта с обеих сторон, а ему необходимо было миновать этот дом, поэтому ничего не оставалось, кроме как слезть с велосипеда и пойти пешком. Люди стояли вплотную, пахло потом, донерами и сигаретным дымом. Возможно, дело было в курьерском велотрико, но почему-то люди как могли пропускали Финна, затем снова поднимали мобильные телефоны над головой и продолжали снимать. Все шло даже лучше, чем он ожидал. Только когда Финн, мокрый насквозь от пота, увидел впереди в ста метрах последнее ограждение и просвет между деревьями, через который он попадет в парк, а затем снова выедет на улицу, только тогда он впервые поднял взгляд и посмотрел туда, куда были устремлены все взоры. Он запрокинул голову и сделал из ладони козырек. Когда глаза сфокусировались на человеке наверху, у него подкосились колени, сердце ушло вниз и заколотилось, перемалывая все внутри, он сжал ручки руля, ища опору, весь адреналин от быстрой езды, который только что тек по его венам, кажется, изменил свое агрегатное состояние и комьями больно давил на желудок. Наверху, босиком на черепице, стояла Ману. Она рвала на себе волосы, раскачивалась вперед-назад. Ману. Он хотел выкрикнуть ее имя, но губы пересохли и онемели, язык камнем лежал во рту, челюсть дрожала, пропотелое трико прилипло в подмышках, приклеило руки к телу, и когда он попытался переставлять ноги, ему показалось, что и они прилипли к асфальту. Прекрасная, гордая Ману — все, о чем он мог думать сейчас, потому что помимо этого в его голове были только жар и пустота. У него не получалось представить себе статичный кадр Ману, вспыхивали одни бессвязные крупные планы: щель между зубами, мозоли на кончиках пальцев, маленький шрам под правой бровью. Если бы только фасад так не слепил глаза. Ему хотелось выключить свет на площади и у себя в голове, остановить все, пойти с Ману плавать.

Марен

Она скользнула взглядом по изящной женской спине, по каждому тонкому волоску на гладкой коже, задержалась на родимом пятне чуть ниже талии, этой невероятно тонкой талии, опустилась ниже к маленькой округлой попе, кусочек черного кружева между безупречных ягодиц, даже здесь эти тонкие светлые волоски. Женщина повернулась и выставила прямо перед лицом Марен грудь, негатив верха от бикини, маленькие розовые соски на светлой коже. Женщина была как высунутый язык, дразнящий Марен всем своим видом. Ее плоский живот ни на миллиметр не округлялся во время вдоха. От нее исходил свежий тонкий аромат. Мята? Мелисса?

Марен стала машинально записывать снятые мерки, при этом слишком сильно надавила на карандаш, и кончик грифеля надломился. Она взяла с гладильной доски ручку и написала возмутительные цифры, быстро, мелко, угловато.

— И? — спросила женщина. Марен забыла ее имя, плевать, глянет позже в картотеке.

— Пятница, — ответила Ману. — К пятнице я закончу костюм. Если вы захотите полупальто, это займет на пять дней больше. Вы уверены, что не хотите блузку под костюм?

Женщина надела свой серый шелковый топ, бюстгальтер она не носила.

— Столько времени у меня нет, — сказала она. — Но мне кажется, пиджак на голое тело неплохо смотрится. У меня такая маленькая грудь, что ничего страшного. Хоть какое-то преимущество.

— Конечно, — согласилась Марен и вырвала листок с мерками из блокнота. — Тогда до пятницы.

Она проводила женщину взглядом. Та вышла на солнце, закурила сигарету, с наслаждением выпустила дым и скрылась за углом. Марен вздохнула. Шагомер на поясе юбки показывал одну тысячу двадцать четыре шага, не так уж много для полудня. Она прошлась по ателье, поправила вешалки, включила отпариватель. Тысяча девяносто семь. Марен снова громко и тяжело вздохнула, зашла в примерочную и задернула шторку. Она расстегнула молнию на юбке и натянула ее до подмышек. Посмотрела на бледную кожу, которая раньше ей так нравилась. Теперь она просвечивала серым сквозь черные колготки, над эластичным поясом нависала складка. Две, если не втягивать живот и не придерживать тяжелую грудь. Она изо всех сил вобрала живот и прогнулась в пояснице. Талия стала чуточку уже. Немного, но все-таки. Так рассматривать себя ей было в новинку. Раньше у нее и в мыслях не было посмотреть на себя сзади при покупке джинсов. Она гордилась своими веснушками и большой грудью. Марен спустила юбку, поправила шагомер. Две тысячи три шага, когда она вышла из примерочной. Сегодня ей уже не набрать десяти тысяч, рекомендованных Ханнесом на каждый день. В служебном помещении с кухней она открыла пачку «Харибо», набила полный рот и почувствовала, как сладость растекается по нёбу. Не проглатывая, она перестала жевать, склонилась над раковиной, выплюнула липкую массу, оторвала кусок бумажного полотенца, собрала в него комок и выбросила в мусорку. Упаковку мармеладных мишек отправила сразу следом.

— Все в порядке?

Марен испуганно обернулась и ударилась локтем о микроволновку. В дверях стоял Ярис. Он немного поправился и зарос с их последней встречи.

— Сюрприз, — ухмыльнулся он.

Марен почувствовала жар на щеках.

— Что ты здесь делаешь? — удивилась она и вытерла липкие пальцы о юбку. — Я думала, ты приедешь только через неделю.

— Но вот я здесь и хочу пригласить тебя на обед, — сказал Ярис. Он поставил на пол футляр с инструментом. — Дай я тебя обниму.

От Яриса, как и всегда, приятно пахло сандалом и кожаной курткой, которую он носил, немного табаком — каким-то хорошим французским, Марен все время забывала название.

— Прекрасно выглядишь. — Он взял в ладони ее лицо. — Хочу сосчитать твои веснушки. Все до единой. Но ты постоянно убегаешь.

Марен выбралась из его объятий, незаметно сняла с юбки шагомер и спрятала за микроволновкой.

— Могу что-нибудь приготовить, — предложила она. — Ризотто, например. У меня дома есть все ингредиенты.

Ярис был музыкантом, играл в стиле барокко на цинке — странном изогнутом деревянном инструменте, который звучал как гобой, только глубже и теплее. С ним он ездил по миру — Рим, Нью-Йорк, Париж, Одесса — и периодически оказывался здесь, давал концерты и читал лекции в Высшей школе старинной музыки. Пять лет назад он впервые появился на пороге ее ателье, прижимая к себе фрак с порванной подкладкой. Заплатить ему было нечем, но позже на Рыночной площади он угостил ее сладкой ватой. Марен никогда не воспринимала всерьез его заигрывания, во-первых, из-за Ханнеса, во-вторых, потому что Ярис, по ее мнению, был для нее слишком хорош — слишком красив, слишком далек и слишком непостоянен. Она наслаждалась его комплиментами, но скорее как просмотром фильма, осознавая, что предается иллюзиям.

Ярис взял футляр с инструментом.

— Как же я могу устоять перед твоим ризотто? — улыбнулся он.

Марен собрала вещи, взяла сумку, выключила отпариватель и свет. Ярис прислонился к входной двери и ловко скрутил себе самокрутку. Затем еще одну и сунул ее за ухо. Уже за это он нравился ей. Она не знала никого, кроме Яриса, кто бы в свои почти сорок лет хранил запасную сигарету за ухом.

На улице их встретила жара, они сразу же сняли куртки. Ярису хотелось пройтись, поскольку он весь день просидел в полумраке актового зала. Марен с досадой подумала о шагомере, который остался лежать за микроволновкой, и решила считать в уме, но сдалась уже на втором перекрестке.

— Что это там происходит? — удивился Ярис, когда они свернули на улицу, где жила Марен. — У твоего дома опен-эйр, а я не в курсе?

— Какой кошмар, — пролепетала Марен. И в самом деле, у ее дома столпились люди, не меньше ста человек, двое полицейских оцепляли вход в парк сигнальной лентой, выли сирены, мимо пронеслись две полицейские машины. Марен ускорила шаг. — Уж не с Ханнесом ли беда?

— Ах брось, — отмахнулся Ярис, продолжая шагать в том же темпе. — Наверняка кошка застряла на дереве. Ты же знаешь людей, вызывают полицию по любому поводу.

— Чушь. Вон, смотри, там кто-то на крыше. Поверить не могу, на моей крыше! Не может быть!

Приехало телевидение, мигалки освещали фасады, камеры телефонов снимали происходящее. И на каждом видео будут видны бело-голубые полосатые занавески ее спальни и маленький кактус на подоконнике, который расцвел впервые в этом году.

— Это кошмар, — простонала она. — Все перекрыто. Что же теперь делать?

— Уехать со мной в Париж, например, — ухмыльнулся Ярис. — Домой ты все равно не попадешь. У меня на два дня забронирован двухместный номер с видом на канал, дальше во Флоренцию. Подумай. Вдруг это знак.

Марен была уже достаточно близко к дому, чтобы разглядеть худощавую женщину, метавшуюся по черепице, как напуганный зверь. Она ходила взад и вперед, рвала на себе волосы, садилась на корточки и затыкала уши, раскачивалась, снова подскакивала, удерживая руками равновесие, хватала кусок черепицы и швыряла вниз. «Будь я такой стройной, — подумала Марен, — ни за что не покончила бы с собой».

— Она должна слезть оттуда, — сказала Марен. — Сейчас же. Я не хочу жить под крышей, с которой кто-то сбросился. Это, должно быть, какая-то глупая шутка, они же смогут поймать ее. — Она протискивалась к стоящим у ограждений полицейским.

Ярис не отставал, он вынул телефон и включил камеру.

— Чокнутая, — только сказал он. — Абсолютно чокнутая.

— Простите, — обратилась Марен к женщине-полицейскому, подергав ее за рукав. — Простите, я здесь живу и хотела бы попасть в свою квартиру.

Женщина-полицейский обернулась, ее лицо раскраснелось от жары, челка под фуражкой прилипла ко лбу.

— Имя, фамилия.

— Фриче, — назвалась Марен. — Марен Фриче, четвертый этаж, вон там, смотрите, бело-голубые шторы — это моя спальня.

Женщина пожала плечами:

— Сейчас мы никого не можем пустить в дом. Вы же видите, что творится наверху. Обратитесь в полицейский участок Центрального района, если в квартире остались вещи, которые вам срочно нужны, — лекарства, например. Там вам помогут.

Сотрудница полиции повернулась спиной, разговор был окончен. У Марен сжались кулаки. Какая дерзость! И вообще, с чего эта хамка решила, что ей нужны лекарства? Только теперь она увидела в мансардном окне голову мужчины, вероятно полицейского. Кажется, он разговаривал с женщиной, но она, не обращая на него никакого внимания, достала из ведерка с инструментами предмет с красной рукояткой — секатор, как выяснилось, когда предмет грохнулся на асфальт.

Марен помотала головой.

— Быть того не может, — сказала она Ярису. — Это же окно нашей ванной; наверное, полицейский стоит на прямо на крышке унитаза, на крышке моего, черт возьми, унитаза! Я не понимаю! Резиновые пули, страховочная сетка, и дело с концом! Неужели они не справятся с такой коротышкой? — Она произнесла это нарочито громко, но женщина-полицейский никак не отреагировала.

Ярис хихикнул. Марен резко обернулась, ей хотелось ударить его. Но она полезла в сумку за телефоном и набрала Ханнеса.

— Все это, очевидно, нескоро закончится, — сказал Ярис. — Схожу-ка я в кафе перекусить. Умираю с голоду. Может, еще свидимся, но я уезжаю через полтора часа, поняла? — Он поцеловал ее в щеку и был таков.

Ханнес не ответил. Она позвонила второй раз, третий, четвертый, после чего сдалась. Она еще раз потянула женщину-полицейского за рукав со словами:

— Простите. Эй.

Никакой реакции. С нее было достаточно. Сперва та костлявая селедка в ателье, теперь эта тощая сумасшедшая на крыше, на другом конце площади красавчик Ярис, который посмеивался, потому что его это не касалось и потому что завтра он уже будет сидеть в пивной у канала Сен-Мартен и курить самокрутки. А что Ханнес? Где этот чертов предатель? Сидит, наверное, в столовой своего банка и ест сашими с морскими водорослями или, что еще хуже, жарит в приемной какую-нибудь обезжиренную ассистентку на веганском диване из кожзама. И даже если он перезвонит, то даст ей понять, что она нарушила его оптимизированный распорядок дня и что ему до всего этого нет дела. Потому что и до Марен ему давно уже не было дела. Внезапно она почувствовала себя зажатой в тисках потной толпы, ей захотелось вырываться, распинывая всех вокруг. Ей было тесно в этом душном, вонючем, полном посредственности городе. Она была сыта по горло новомодным аскетизмом Ханнеса, его чертовым равнодушием. Ей так надоело быть примерной, сдержанной и порядочной, так надоело, что ее кулаки сжались сами собой, а губы сомкнулись в черточку. Довольно кланяться, кивать и улыбаться, хватит. Прежде всего — избавиться от колготок. Пусть все видят ее рыхлые бледные ноги, о да! Марен согнулась, вцепилась ногтями в эластичный материал, почувствовала, как пошли стрелки, волокна капрона затрещали, колени обдало чудесной прохладой, она разулась, убрала влажные колготки в сумку и снова надела туфли уже на босые ноги. Пот стекал по лицу. Плевать. Ее это не волнует. Она отыскала в телефоне номер Яриса и нажала кнопку вызова. Он ответил спустя пять гудков.

— Знаешь, я подумала, — сказала она, смакуя каждое слово как сладкую карамель. — Я еду с тобой. Покажи мне свой Париж. Сосчитай мои веснушки. Где стоит твоя машина?

— Э-э, ладно… так… вау… это довольно неожиданно, — заерзал Ярис. Он стоял на парковке возле кафе Розвиты, Марен видела его, он растерянно прочесывал пальцами волосы.

— Поехали прямо сейчас, — сказала она.

— Прямо сейчас?

— А когда еще? Я хочу скорее уехать отсюда. Перекусить мы можем и по дороге. Я вижу тебя. Дай мне пять минут, я кое-что куплю.

Не дожидаясь ответа, она положила трубку и направилась к магазинчику на углу, локтями расчищая себе путь. Люди в очереди не стали с ней спорить и пропускали: всем своим видом она давала понять, что с ней лучше не связываться.

И Марен, не мешкая, хватала с полок все самое необходимое: дезодорант, бритвы, зубную щетку, бананы, воду, презервативы.

Финн

— Да прыгай уже, трусиха! — выкрикнул подросток с редкими усиками над губой, стоящий прямо за спиной Финна, один из тех, кто теснился у самых ограждений и ждал, что долгое стояние на солнце все-таки окупится.

Керамическая черепица прилетела к ногам пожарных и звонко разбилась. Финн вздрогнул. Полетела вторая, третья. Он видел, как мужчины подняли над шлемами щиты и как резиновый сапог Ману плавно парил сквозь полуденный зной, а потом с глухим стуком приземлился на один из щитов. «Они, должно быть, все мокрые под экипировкой, — подумал Финн. И: — У Ману будут солнечные ожоги».

— Вы идиоты! — кричала Ману. — Убирайтесь, забирайте свою гребаную надувную подушку и проваливайте, я не прыгну, пока вы не уйдете!

Она отрывала черепицы одну за другой и складывала в стопку у дымовой трубы, старательно выравнивая ее ладонями. Финн знал, что выражение лица у нее было предельно серьезным, хотя видел только ее затылок. Эта гордая серьезность в каждом ее движении. Он поднял руку и выкрикнул ее имя, помахал рукой, крикнул еще раз, но Ману не слышала Финна, она сидела на корточках спиной к нему и продолжала разбирать кровлю. Время от времени она оборачивалась и швыряла вниз то черепицу, то один из своих садовых инструментов.

— Прощу прощения. — Кто-то постучал по его плечу слева. — Вы знаете эту женщину?

Финн оторвал взгляд от Ману и увидел перед собой лицо полицейского с рацией в руке. Рядом с ним стояла его молодая коллега с рыжими волосами. Она повторила вопрос.

— Вы позвали ее по имени, вы знакомы?

У Финна пересохло во рту, было трудно говорить.

— Что происходит? — спросил он. — Что с Ману? Почему она на крыше?

Полицейский снял фуражку и стал обмахивать ею лицо.

— Мы как раз пытаемся выяснить, — ответил он. — Поэтому важно, чтобы вы рассказали нам все, что вам о ней известно. Карола, займись им. — Он всучил девушке в руки рацию. — И доложи Феликсу, как только что-то узнаешь.

— Итак, — начала девушка, — что вы можете нам о ней рассказать?

Финн посмотрел на вспотевшее лицо молодой полицейской, затем на блокнот в ее руках и карандаш, который она крутила пальцами. Он знал, как пахнет ложбинка между шеей и ключицами Ману; знал, что она любит воду и беспокоится о местной флоре, если дольше трех дней не идет дождь; знал, что она училась на биологическом и подрабатывала в ботаническом саду; что писала дипломную работу о noctiluca — крохотном одноклеточном, вызывающем голубое свечение моря; знал, что эти простейшие организмы были так называемыми динофлагеллятами, и от этого слова у Ману начинали светиться глаза; знал, что в университете что-то пошло не так, но что именно — Ману не рассказывала, но даже когда она об этом молчала, ее глаза гасли. Поэтому она стала садовницей по вызову, как она сама себя называла. Она ухаживала за островками безопасности и могилами, работала на задних дворах и в предместьях, и едва ли существовало растение, название которого было бы ей неизвестно. Все это он знал. Но что она делала на крыше? Связано ли это с их утренней ссорой?

— Это Ману, — сказал Финн, — моя… моя девушка. Это какое-то недоразумение, я не верю, что она хочет спрыгнуть.

— Значит, Мануэла? — записала полицейская. — Фамилия? — Карандаш в ее руке нетерпеливо дергался.

Финн сглотнул.

— Я не знаю, — ответил он. — Она мне не говорила.

— Видимо, настолько вы близки, — усмехнулась девушка и записала в блокнот какое-то длинное предложение.

— Послушайте, — возмутился Финн, — я не собираюсь выслушивать подобное, вы могли бы… — он не договорил, поскольку на его руке зазвонил телефон. «Штаб» — высветилось на экране.

— Вот черт, — выругался Финн, вспомнив про образец ткани в рюкзаке и мальчика на операционном столе.

— Где ты, мать твою, застрял? — заорал в трубку Хольгер. — Что происходит? Ты устроил по дороге пикничок? Почему гребаный образец еще не в лаборатории?

Финн отнял телефон от уха, голова шла кругом. Он сделал пару глубоких вдохов и начал пробираться в сторону парка.

— Я как раз собирался позвонить, — ответил он наконец. — Копы забрали мой фикс, я въехал в ограждение возле парка, ничего не могу поделать, мне очень жаль.

— Олух! Встань у любого дома и пришли адрес, я скажу Сайласу, он уже почти у парка. А с тобой мы еще поговорим.

Финн потер глаза и поймал себя на том, что беззвучно плачет, только диафрагма сокращается.

— Черт, — пробормотал он. — Черт, черт, черт.

Финн оглядел парк и увидел стойку приема стеклотары. Он поспешил туда и спрятал за ней свой фикс. Между деревьями уже замелькал серебристый шлем Сайласа, времени пристегнуть велосипед не оставалось.

Финн перебежал через дорогу, встал возле дома с номером 15 и отправил Хольгеру свое местоположение, хотя Сайлас его уже и так заметил.

— Чувак, — выдавил из себя тот, запыхавшись и опершись ногой о землю. — Ты чего творишь? Я таким злым Хольгера еще не видел, он разнес полштаба, даже свинью-копилку о стену разбил.

— А что я мог сделать, если тут собрались все копы города? — раздраженно ответил Финн.

Сайлас огляделся по сторонам.

— Вот это да, — ошарашенно сказал он. — Настоящий соцапокалипсис. — Он ободряюще похлопал Финна по плечу. — Хольгер успокоится, я с ним поговорю. Велосипед только жалко, его ты больше не увидишь. Образец у тебя?

Финн полез в рюкзак, его руки дрожали, дрожало все тело, но он пытался скрыть это от Сайласа.

— Вот. — Он протянул запаянную вакуумную упаковку.

Сайлас убрал ее к себе и кивнул в сторону Ману:

— Кажется, я ее знаю. Не она ли недавно возилась с цветами напротив штаба? Отшила меня. Дерзкая леди. Но, видно, мне повезло. Представляешь, каково иметь отношения с такой психованной? Проблем не оберешься…

— Да заткнись ты, хвастливый придурок, — не сдержался Финн и с такой силой толкнул Сайласа, что даже сам себя испугался.

Сайлас покачнулся на велосипеде и повалился на бок, ударившись ребрами о раму. Он уставился на Финна скорее ошарашенно, чем сердито. Затем быстро поднялся на ноги и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ладно, — сказал он, поправляя шлем. — Твое счастье, что нужно срочно доставить образец. С нетерпением буду ждать объяснений.

Не успел Финн и рта раскрыть, чтобы извиниться, как Сайлас уже умчал. Он так и не понял, из-за чего толкнул друга — то ли от злости на Ману, то ли от привязанности к ней. Его снова накрыл шум улицы: наперебой говорящие люди, сирены пожарной машины, мальчик, кричащий Ману, чтобы она прыгала, звон бьющейся черепицы. Он заметил, что тяжело дышит, как после бега. И когда он поднял взгляд, увидел двух парней, снимавших его на телефоны. Их вид пробудил в нем непонятное безразличие, отяготившее все тело. Он отвернулся и поднял свой рюкзак. На крыше все еще бушевала Ману. Белое ведерко из-под майонеза плавно приземлилось к ногам молодой полицейской. Она оттолкнула его в сторону ботинком, будто этот предмет ее не касался. Финн закинул рюкзак на плечо и снова протиснулся в толпу. Он отправится наверх, к Ману. Скажет ей: «Забудь про этих идиотов, пойдем спасать твой кактус».

Феликс

— Если бы я только знал, — пробормотал Феликс, прикрывая глаза сгибом локтя. Солнце светило палящим прожектором. Он чувствовал себя так, будто его выставили на сцену без занавеса. Он вновь попытался привлечь внимание женщины. Хотя даже не мог назвать ее полным именем. Как, черт возьми, такое возможно, что они до сих пор не знают ее фамилии? Здесь собралась половина города, но никто не знал фамилии. Мануэла — это все, что у них было. И даже на имя она не отзывалась. Ее выдержка и угловатые, птичьи движения напомнили ему танцовщиц современных перформансов, на которые Моник его раньше водила. С таким же отвращением, с каким он сидел на пластиковых стульях в каком-нибудь сарае или на бывшей заправке, он стоял здесь, на этой крышке унитаза. Словно невольный артист постановки одного из тех претенциозных режиссеров в очках с роговой оправой, от которых была без ума Моник, одного из знатоков жизни, которые подбирают шнурки под цвет рубашки и своим сидением без дела с чашкой капучино под думы о жизни зарабатывают вторую межпозвоночную грыжу в свои тридцать пять. Во всяком случае, это была одна из тех постановок, с которой хотелось пораньше уйти. «Моник, Моник, Моник, — думал Феликс, — дай же мне поработать!» Женщина запыхалась, он видел, как дрожат от напряжения мышцы на ее худых ногах, видел потрескавшуюся кожу рук, которыми она отрывала от креплений пластины черепицы. Ее плечи обгорели на солнце, колени все исцарапаны. Долго она так не протянет. Даже у него силы были на исходе, он почти не двигался, только хрипло повторял имя Мануэлы. Но вот. Он снова поймал ее яростный взгляд. Она смотрела на него, фиксируя его нетерпение.

— Мануэла, — спокойно сказал Феликс. — Если вы сейчас спуститесь, я обещаю, что вам не придется ни с кем говорить. Я об этом позабочусь. Вас оставят в покое, вы же этого хотите?

Она подошла ближе. Так близко, что он видел, как пульсирует гнев в ее сонной артерии. Опустилась на корточки, не сводя с него глаз. Она делала это размеренно, не торопясь. У нее было достаточно времени. Его времени, времени людей внизу, у нее было все время мира.

— Что такое, коп? — едко спросила она. — Торопишься домой кормить кота? Так иди же. Проваливай. Ты мне тут не нужен. Никто мне не нужен.

На этом разговор был окончен. Она снова стала возиться с черепицей, которая никак не поддавалась. Она сняла левый резиновый сапог и принялась долбить им по непокорной черепице. Феликс взглянул на часы — пошел уже второй час дня. Вот уже почти три часа он стоял тут. Ни одна операция по предотвращению самоубийства не длилась так долго. Феликс уже все перепробовал, чтобы вовлечь женщину в разговор. Все, чему он обучился на курсах. Ничего не сработало. И всякий раз, когда женщина отворачивалась и ситуация на несколько минут ослабевала, Феликс чувствовал, как нестерпимо он хочет в туалет. Вот уже больше часа. Постепенно боль в мочевом пузыре становилась невыносимой. От того, что он стоял на крышке унитаза, было не легче. О том, чтобы справить нужду в присутствии женщины-коллеги, не могло быть и речи, не говоря уже о том, чтобы выставить ее за дверь. А если женщина на крыше что-нибудь вытворит во время его перерыва на туалет? Выбраться к ней на крышу было слишком опасно — велик риск, что она настроена серьезно. Комиссар Блазер категорически запретил это делать. В самом начале, когда Феликс сменил Блазера, она была еще спокойна, лишь стояла на краю и смотрела вниз, периодически прячась за дымовую трубу. Она оборачивалась, когда он окликал ее, и выглядела скорее напуганной, чем разгневанной. Но с тех пор, как Блазер созвал всю кавалерию — пожарных, скорую, еще четыре патрульные машины на подкрепление, прыжковую подушку, группу специального назначения в полной защитной экипировке, — она стала раздражительной и металась по крыше чуть ли не в панике. Неудивительно. Этот болван Блазер стоял внизу и наслаждался ажиотажем. Он даже пригласил прессу, этих проклятых стервятников, лишь для того, чтобы почувствовать себя важным и вырезать потом свою жирную физиономию с передовиц местных желтых газетенок. Час назад он обещал достать ему стремянку и организовать смену, но вместо этого фотографировался на фоне скорой и декорировал квартал сигнальной лентой, как будто место для вечеринки. Лучшей мерой было бы очистить площадь, а не делать событие этими спецэффектами еще более привлекательным для зевак. Неужели у всех сегодня выходной? И никому никуда не надо? На какое-то время шум толпы заглох, но тут он снова услышал крики: «Да прыгай уже, трусиха!», «Лузерша!». И даже: «Раздевайся, раздевайся, раздевайся…»

Феликс стиснул зубы. Откуда-то донесся аромат жареных колбасок. Он чертовски проголодался. И ему срочно надо было в туалет. Полный мочевой пузырь пульсировал внизу живота. Он еще раз окликнул женщину.

— Что вас страшит, Мануэла? — спросил он. — Что вас так злит?

Он понимал, что это неправильные вопросы. Вообще-то, ему нужно было вовлечь женщину в разговор, заставить ее подумать о приятном, о том, что ей нравится. И хотя сам он в этом деле был не мастак, ему неплохо удавалось приводить людей к мыслям о том, что радовало их, к приятным воспоминаниям или планам на будущее. Но за три часа он исчерпал все вопросы. Даже вспомнил карточки с курсов. Но Мануэла его не слушала, она, кажется, пребывала в своем собственном мире, в котором заперлась изнутри. Чем дольше он наблюдал за ней, тем больше приходил к мысли, что самоубийство никогда не было ее намерением. Может быть, сейчас она и задумалась об этом, но только из-за тех идиотов внизу, подталкивающих ее к этой идее.

— Блазер, — прорычал Феликс в рацию, — черт возьми, где моя смена? Вы узнали фамилию женщины? Хоть что-то о ней вы узнали? У меня тут почти не осталось тем для разговора.

— Смена скоро будет, — ответил Блазер. — Бруно пока еще разбирается с ДТП на магистрали. Никого другого прислать не могу. Потерпи еще немного. У нас тут нашелся друг этой женщины. Сейчас отправлю его к тебе, он явно расскажет больше меня.

— Понял, — сказал Феликс и добавил: — И прошу, сделай одолжение, убери наконец людей с площади, они все только усугубляют.

— Ты будешь объяснять мне, как делать мою работу? — возмутился Блазер. — Сейчас у нас есть проблемы поважнее. Занимайся-ка наверху своими обязанностями, а я внизу буду заниматься своими.

— Кретин, — буркнул Феликс.

Кашель. Он обернулся. У двери стояла Хелен. Он совсем забыл, что она была там все это время, она взмокла в полном обмундировании и выглядела усталой. Феликс надеялся, что не ляпнул ничего вслух.

— Можешь сменить меня ненадолго? — спросил он, зная, что это против правил. Но ему так хотелось в туалет, что он уже не мог ясно мыслить. — Я поищу стремянку.

Было видно, что Хелен не по себе, но ей пришлось встать вместо него. Возразить ему она не осмелилась.

Квартира была вылизана до блеска, на кухне — ни крошки, ни грязной посуды на столе. Феликс решил, что хозяева вызывают уборщицу. И едят вне дома. Пять комнат — и везде чистота. У них, должно быть, просто нет времени наводить беспорядок. Сюда приходят только поспать и поругаться. Если вообще приходят. Феликс открывал каждую дверь, но обнаруживал за ними лишь огромные шкафы, заставленные одинаковыми белыми пластиковыми ящиками. Комнаты были обставлены крупной мебелью в серых и бежевых тонах, на хромированных ножках. На стенах немного декора. Цитаты в рамках: «Choose happy», «Carpe diem». Феликс все не мог отыскать туалет; по всей видимости, унитаз, на котором он недавно стоял, был единственным в квартире. На кухне он открыл кран и жадными глотками смыл сухость во рту. Он смотрел, как уходит в слив журчащая вода. Мочевой пузырь уже напоминал гигантский вздувшийся укус насекомого. Феликс прислушался. Тихо. Только шаги женщины по крыше и приглушенные крики из толпы. Феликс выкрутил кран до упора и расстегнул ширинку. Встал на цыпочки. Какое облегчение. Все жгучее давление схлынуло мощным потоком. Он не припомнил, чтобы был за что-то больше благодарен, чем за эту раковину из нержавеющей стали. Быстро застегнул ширинку и выключил кран. Все прошло гладко. Он уперся руками на край раковины и с облегчением выдохнул. Почувствовал себя намного лучше. Повернувшись, он наткнулся на красное лицо Каролы. Она стояла в дверях и ошарашенно смотрела на него. Она все видела? Она видела, как он во время службы, стоя на цыпочках, писал в шикарную кухонную раковину в чужой квартире?

— Там друг… друг женщины, — замялась Карола. — Он здесь. Хотела доложить. — Уходя, она бросила через плечо: — Ах да, Бруно задерживается. Они выясняют обстоятельства аварии, кажется, там полный кавардак. Блазер обзванивает всех, чтобы найти тебе замену. Но ни у кого нет нужной квалификации.

В ванной Хелен стояла на стремянке, вероятно принесенной Каролой. Она была неподвижной, как человек, окоченевший во время ожидания автобуса на морозе. На краю ванны сидел долговязый паренек в велосипедном трико. Увидев Феликса, он тут же встал и протянул ему холодную дрожащую руку. Глаза у него были красными от слез.

— Финн, — представился он. — Финн Хольцер, я друг, то есть парень Ману. Можно мне к ней? Можно с ней поговорить? Все это какое-то недоразумение, я в этом уверен.

Феликс решил не мучить мальчика формальностями. Еще успеется.

— Поднимайтесь, — сказал он и указал на стремянку. — Но ни в коем случае не выходите на крышу, это слишком рискованно. Вы меня поняли? Ни в коем случае! Постарайтесь говорить с ней о позитивном, о чем-то, что она любит.

Финн кивнул. Феликс встал прямо за ним на ступеньку пониже, чтобы видеть, что происходит на крыше. Женщина сидела на корточках возле стопки черепицы, прикрыв голову руками.

— Ману, — окликнул ее молодой человек. — Эй, Ману, это я.

Она подняла голову, закусила нижнюю губу быстро и сосредоточенно, будто это было обязательным действием для ответа.

— Ману, что ты здесь делаешь? — спросил Финн дрожащим голосом.

Оставаясь на корточках, она перекатывалась на ступнях, пока не развернулась лицом к нему.

— Я хочу пить, — наконец сказала она. — Пожалуйста, принеси мне воды. И сигарет. Курить я тоже хочу.

— Конечно, — взволнованно сказал Финн. — Конечно, я принесу. Ты голодная? Принести чего-нибудь поесть? Может быть, помидоры? Ты же их любишь.

Но женщина снова повернулась спиной и обхватила голову руками. Тем не менее она впервые вышла на контакт и спокойно выразила потребность.

— Ману, — снова позвал ее Финн. — Посмотри же на меня, Ману.

Никакой реакции. Финн обернулся на Феликса, в его глазах стояли слезы.

— Она больше не отвечает. — Он попытался изобразить улыбку, но не смог.

— Все получится, — сказал Феликс. — Не беспокойтесь. Отправляйтесь в магазин за тем, что она попросила. Это хорошая идея, чтобы она приблизилась к окну. На Шнайдергассе есть местный магазинчик, там должно все быть. А дальше поглядим.

Финн потер ладонями лицо, словно пытаясь проснуться.

— А вы не могли бы просто уйти? Не лучше ли всем просто разойтись? Я уверен, тогда она спустится. При такой толпе я бы тоже не спустился. Ни за что.

Феликсу стало жалко парня.

— Я понимаю, о чем вы, — сказал он, — но раз уж нас вызвали, мы обязаны остаться до тех пор, пока все не уладится. Мы не можем просто развернуться на полпути. — Он отступил, чтобы дать Финну спуститься со стремянки, и похлопал его по плечу. — Все будет хорошо, — сказал он ему вслед. — Вот увидите.

В коридоре послышался голос Блазера, он приближался. Только этого еще не хватало.

— Все сюда, — скомандовал Блазер, дойдя до дверей ванной комнаты. — Кроме вас, Хелен, вы стойте на позиции, понятно?

Хелен кивнула. Блазер стоял широко расставив ноги, руки на пряжке ремня — отрепетированная поза, скопированная из плохого американского детективного сериала. — Нам удалось вскрыть дверь на чердак. Спасибо болторезу, — объявил Блазер и кивнул головой в сторону Мануэлы. — Доступ к тому окну открыт, так что будет легче до нее добраться, Феликс, оно ближе к центру, и ты сможешь высунуться дальше.

— Понял, — сказал Феликс. — Чего же мы ждем? — Он был рад любой смене обстановки. По пути к чердаку он скорчил рожу потной спине Блазера, выдвинув нижнюю челюсть вперед. Он мечтал об этом с самого утра.

— Милости прошу. — Блазер толкнул деревянную дверь, вошел на чердак и потряс перед носом Феликса разрезанной цепью. — Путь свободен.

Он стал двигать комод, накрытый белой клеенкой, стоявший под окном. Феликс шагнул в маленькое помещение с низким потолком, заставленное мебелью, и замер на месте. Пыль танцевала в лучах солнца, падавших через мансардное окно, она висела в воздухе тончайшей тканью, заполняла собой всю комнату. Феликс попятился и наступил на ногу Кароле, которая стояла прямо за ним.

— Ай! — вскрикнула она.

Феликс не извинился. Он неподвижно смотрел на пыльный чердак. Внезапно его дыхание стало частым и поверхностным. Он услышал кашель, который становился все громче и громче, ему пришлось заткнуть уши, закрыть глаза. Он не хотел видеть пыль, покрытую клеенками мебель, весь этот забытый хлам. Феликс схватился за дверной косяк, почувствовал, что рука его трясется, как и все тело. Он крепко зажмурился, закрыл глаза сгибом локтя, чтобы стало еще темнее. Чердак кружился, норовил сбить его с ног, уронить в пыль, которая была везде, повсюду, затолкать пыль ему в рот, в легкие, до последнего вздоха. Он пытался восстановить дыхание, но не хватало воздуха.

— Ради всего святого, Феликс, у нас время не бесконечное, — услышал он язвительный голос Блазера. — Слишком много солнца или что опять?

Он почувствовал чью-то руку на плече. Карола назвала его по имени, сказала:

— Кажется, ему действительно нехорошо, шеф. Смотрите, он весь побледнел.

Феликс обхватил себя руками, хотел остановить дрожь, хотел дышать, хотел остаться один, где угодно, только не здесь.

— Боже мой, тогда уходи отсюда, Феликс, — сказал Блазер. — Давай-ка, отдохни. В таком состоянии ты мне тут не нужен. Я же говорил, что ты только языком чесать горазд. Выделывался, говорил, как я должен работать, а сам валишься в обморок при первом же волнении. Давай, Карола, выведи его отсюда и дай что-нибудь, чтобы стабилизировать уровень сахара в крови.

Блазер продолжал говорить, но Феликс уже не разбирал слова, кашель стал слишком громким, заполнил всю его голову. Он почувствовал, как его тянут за локоть, уводят прочь от чердака, от пыли, почувствовал, как пол под ногами стал гладким, почувствовал, что идет по плитке, услышал, как открываются двери лифта, почувствовал, как едет вниз, увидел сквозь закрытые веки, как изменился свет, когда лифт остановился.

— Идем, — услышал он голос Каролы. — Сейчас выйдем на улицу, на свежий воздух.

Феликс все не мог открыть глаза.

Карола провела его мимо толпы зевак и крикунов. Шаг за шагом. Пока они не пришли в более тихое место. Пока не очутились в прохладе лестничной клетки, запах которой ему был знаком. Карола усадила его на ступеньки. Он закрыл глаза ладонями. Пытался выровнять дыхание. Здесь было хорошо. Здесь, у служебного входа кафе Розвиты, он чувствовал себя в безопасности.

— Я принесу тебе лимонад, — сказала Карола. — Ладно?

Феликс кивнул, не отрывая ладоней от лица. Только когда она ушла, он открыл глаза. Сквозь просветы между пальцами увидел дверь, ведущую на задний двор, и штанину Каролы, уходящую в сторону террасы. У него дрожали колени. Стучали зубы. Только кашель в голове немного утих.

Эрнесто

Над Навильо-Гранде кружили чайки, их крики заглушал гул туристов, сидящих в тратториях и кафе вдоль канала. Эрнесто закрыл окно.

— Parassiti[2], — проворчал он, — жалкие паразиты.

Еще в начале недели он собирался уехать в свой летний домик на озере Комо, где за каждым окном стояла тишина. Майский Милан он считал невыносимым. Но коллекция все еще была не готова, и он уже четыре дня не покидал студии. Даже в халате ему было сегодня слишком жарко, он снял его и бросил на диван. От возникшего ветерка зашелестели эскизы на стене — сто двадцать восемь листков, старательно прикрепленных золотыми булавками к бледно-зеленым тканевым обоям. Эрнесто даже видеть их не хотел. Надоели. Он мог вслепую перерисовать их все с точностью до детали. Он знал, что чего-то не хватало, чего-то, что сделает коллекцию исключительной, что объединит ее, вот только чего — он не мог понять. Он прошелся по прохладному мраморному полу в другой конец студии, где большое окно выходило во внутренний двор. Здесь было значительно спокойнее. Для доступа во двор нужен ключ. А ключ имелся только у тех, кто здесь жил, а те, кто здесь жил, знали цену тишине. Эрнесто взял с подоконника флакончик с австралийской цветочной эссенцией. Жидкость обещала творческий подъем и вдохновение. Он высунул язык и накапал из пипетки одиннадцать капель, проглотил, а затем стал медленно рассматривать каждый сантиметр двора в поисках вдохновляющей детали. Высокие окна в стиле модерн, на которые в это время дня свет падал так, что они казались металлическими. Затем петунии — они вспучивались над ящиками, точно карнавальные парики. Шмели резвились вокруг акации в своих всесезонных шубках. Следы ног и велосипедных колес на свежем гравии. Потрескавшаяся от ветра и дождя синяя краска на скамейках в центре двора. Юные влюбленные с третьего этажа, которые всегда одевались одинаково — сегодня они были в отвратительно желтых кофтах с воротником-хомутом, и Эрнесто даже чудилось, будто он слышит треск этой наэлектризованной синтетики. Антенны на крышах. Льняные салфетки синьоры Розетти под деревянными прищепками сушились на синей веревке. Подтеки конденсата на стене под вентиляцией траттории. Кошка лениво играла с брошенной упаковкой от сэндвича. Все это Эрнесто увидел, и ничто из этого ему не помогло. И где, собственно говоря, застрял официант со свежевыжатым соком? Прошло уже верных полчаса с тех пор, как Эрнесто звонил в тратторию на первом этаже. Сам он вниз ни за что не пойдет. Он позвонил Томмазо, своему ассистенту, чтобы тот купил свежевыжатый сок и шоколадный шербет из мануфактуры возле Порта Тичинезе, сразу пол-литра, и что нет, с коллекцией он так и не продвинулся, это трагедия, хуже, чем когда-либо.

В чем мать родила он сел на гребной тренажер. Не жалея себя, он тренировался, пока в дверь не позвонил Томмазо. Тогда Эрнесто наспех промокнул лицо кухонным полотенцем и неохотно накинул халат. Томмазо очень старался подбодрить его.

— До сих пор вы всегда находили решение, синьор, — сказал он. — Вы и в этот раз что-нибудь придумаете.

Эрнесто достал покупки из пакета, скомкал его и швырнул в эскизы. Добрый Томмазо. Он никогда не мирился с несчастьем. Он выглядел бодрым и веселым в своей желтой рубашке и с темными кудрями, которые уже начали седеть на висках. Даже когда он не смеялся, все равно казалось, что его что-то забавляло. Его любили клиенты, и ни одна важная встреча не проходила без Томмазо. Но даже его жизнерадостность сегодня не помогала.

— Отправьте всех по домам, — сказал Эрнесто. — Не хочу никого встретить, когда спущусь. Сегодня я не в состоянии отвечать на вопросы.

Томмазо кивнул.

— С вашего позволения, синьор, — сказал он, стоя уже наполовину в дверях. — Самые желанные вещи редко находятся там, где их ищут, не так ли? Возможно, вам стоит сделать то, что вы никогда не сделали бы при прочих обстоятельствах. Может, даже что-то неприятное.

Эрнесто снял крышку с шербета.

— И что бы это могло быть?

— Вам виднее, синьор, — сказал Томмазо и закрыл за собой дверь.

Эрнесто снова скинул халат на пол, взял ложку и принялся ковырять ею шербет. Конечно, он мог бы спуститься и побродить среди туристов, съесть невкусную пиццу, дать себя узнать и фотографироваться с поклонниками, однако все это он уже когда-то делал.

— Che miseria[3], — пробормотал он себе под нос.

Ему было жарко и тошно. Необходимо взбодриться. Он взял телефон, открыл сайт экспресс-доставки цветов, пролистал каталог и остановил выбор на «Bacio di primavera»[4] — букете из гортензий, васильков, пионов и еще какой-то неизвестной Эрнесто травы. Почему бы не заказать сразу два? «Buona venture»[5] тоже выглядел весьма достойно, Эрнесто и его добавил в корзину. На несколько минут ему стало лучше от сознания, что цветы уже едут к нему. Он допил сок, съел половину шербета, подобрал рубашку и брюки, оделся, зачесал влажные волосы за уши, нанес на лицо немного масла и проглотил еще несколько капель австралийской цветочной эссенции. Взяв телефон, спустился по винтовой лестнице в рабочую зону. Как он и просил, Томмазо отправил всех по домам. Только напольные часы угрожающе тикали, и в углу мастерской через каждые несколько секунд шипел утюг, который забыли выключить. Безголовые манекены в платьях и пальто возвышались среди столов — безмолвная армия, которая проиграет битву за внимание, если Эрнесто в ближайшее время ничего не придумает. Страдания вернулись вскоре после того, как доставили цветы. Как жирное пятно, которое, казалось, отстиралось, но проявилось снова, когда ткань высохла. Эрнесто набрал в вазы воды, освободил букеты от целлофана, поставил в воду, разместил вазы на рабочих столах, затем поставил одну на комод, потом обе на подоконник, унес одну на буфет и снова вернул на подоконник.

— Che diavolo![6] — воскликнул он и плюхнулся на диван. Зарылся поглубже в подушки и вытянул все конечности. Может, заказать еще один букет? Да, отличная идея. Его взгляд упал на пульт, лежавший на столике из тикового дерева. Огонек внизу плоского экрана моргнул, точно подмигнул ему. Он не смотрел телевизор уже больше двадцати лет, а этот купил специально для своих сотрудников, которые засиживались до ночи. Телевизор — вот что было ему неприятно. Даже отвратительно. Он немного помялся.

— Perché no[7], — сказал он в конце концов и взял пульт. Ему и без того было погано, так что попробовать стоило. Он не сразу разобрался, как переключать каналы.

Винни

Крутой выдался свободный урок, ничего не скажешь. Винни уже надоело держать телефон над головой. Она бы давно могла быть дома, спасибо осам. Но вместо этого уже двадцать минут стояла посреди толпы и снимала. Ей было дурно от жары, а осиные укусы болезненно пульсировали на левом запястье. Последний глоток воды она сделала на уроке химии. Винни обернулась и стала искать глазами остальных. Перед магазинчиком на углу выстроилась очередь, но Саломеи и мальчиков там не было. Наверное, они во главе с Тимо пробрались вперед. Он сказал, что принесет чипсов и чего-нибудь попить, а еще хвастался, что купит сигареты, и поручил Винни снимать все происходящее на его айфон. За это пообещал ей мороженое «Виннету» — ее любимое. Так что Винни, стиснув зубы, продолжала снимать несмотря на то, что у нее уже болели руки, челка прилипла к мокрому лбу и урчало в животе. Она стояла у самых ограждений, ей отдавили ноги и постоянно толкали, отчего видео получалось нечетким. Были те, кто смотрел на нее с осуждением, были те, кто тоже снимал, но никто не продержался так долго. Не то чтобы она этим гордилась. Она ощущала себя не в своей тарелке и сочувствовала женщине на крыше: та, похоже была в отчаянии, рвала на себе волосы, прятала голову между колен, снова подскакивала и бросалась черепицей, предметами одежды или инструментами. Винни знала, каково это, когда все пялятся на тебя, смеются или говорят гадости, а ты просто хочешь, чтобы тебя оставили в покое. Винни также знала, каково это — стоять на крыше, у самого карниза, смотреть вниз и представлять, как падаешь, как одежда трепещет от ветра и закладывает уши, как разбиваешься и всему наступает конец. Но именно поэтому она продолжала снимать. Мороженое «Виннету». От Тимо. Если она добросовестно выполнит его поручение, все может измениться. И тогда ей больше не захочется лезть на крышу или запираться в школьном туалете во время большой перемены. Неужели эта женщина тоже кого-то боится? Или чувствует себя отвергнутой? Вообще-то, она была довольно красивой, явно не из тех, кого будут травить или задирать.

— Ну, что мы пропустили? — Тимо ударил ее кулаком в плечо, телефон выскользнул из руки. Нильс, который стоял позади, успел его поймать.

— Пару черепиц и садовые ножницы, — ответила Винни. — А где остальные?

— Саломее было слишком жарко, — сказал Тимо. — Поэтому мы перекусили в парке.

Его руки были пусты, он явно ничего не принес.

— А как же мое мороженое? — спросила Винни.

Тимо забрал у Нильса свой телефон и, хлопая ладонью по губам, издал индейский клич, а потом ухмыльнулся:

— Закончилось.

— Но ты обещал, — огорченно сказала Винни.

Тимо закатил глаза:

— Радоваться должна, я, по сути, тебе одолжение сделал, ведь купальный сезон уже начался. А сегодня как раз урок в бассейне. Бэ-эм! — Он протянул руку Нильсу, чтобы дать пять. Тот опустил глаза в пол и хлопнул ладонью в ответ.

— У нас был уговор, — не унималась Винни.

— Винни, Винни, Винни, порвется все бикини, — пропел Тимо и отвернулся от нее.

Нильс ткнул его в плечо.

— Чувак, ну правда, включи уже камеру.

Тимо фыркнул и поднял телефон над головой. Он стоял с таким апломбом, будто кто-то выбрал его единственным репортером на всем белом свете. Винни чувствовала, как подступают слезы. Как она могла быть такой дурой.

— Эй, пончик, — бросил Тимо через плечо, даже не глядя на нее. — Крикни-ка, чтобы прыгала, или что-нибудь, чтобы вывести ее из себя. Иначе видео не завирусится.

Винни стиснула зубы. Сжала кулаки.

— Эх, все приходится делать самому, — сказал Тимо. — Да спрыгивай уже, наконец, чего тянешь! — закричал он женщине на крыше. — Давай, прыгай!

Бац! Метким ударом Винни выбила телефон из рук Тимо. Еще только замахиваясь, она испугалась самой себя и хотела остановиться. Поздно. Телефон ударился об асфальт. Треснул. Кусочек корпуса отлетел. Тимо поднял мобильник: экран был разбит. Сколько Тимо ни пытался, сенсор больше не реагировал на прикосновения.

— Ты тупая овца, совсем спятила, — прошипел он сквозь зубы. Презрительно опустил уголки рта и, наверное, ударил бы ее, если бы не люди вокруг.

Винни попятилась и затем отвернулась. Она не хотела, чтобы мальчики видели ее слезы.

— Ты об этом пожалеешь, жирная крыса! — кричал Тимо ей вслед. — Пожалеешь, клянусь! Я собственными руками тебя утоплю, и твоя позорная футболка с Суперменом тебе не поможет!

Сердце Винни колотилось так, будто она бежала в гору. Она дала отпор Тимо. Тимо! Винни стояла в очереди в магазин, радуясь, что ее освободили от урока физкультуры. Очередь двигалась медленно, люди закупались едой. Были и те, кто удобно расположился на площади, принес с балконов шезлонги, пляжные полотенца и расстелил скатерть для пикника. Винни стало не по себе при мысли о том, что кто-то наслаждался бы мороженым, пока она падала бы с крыши. Или думала о том, чтобы спрыгнуть. «И эти люди были популярны в школе, — подумала Винни. — Люди, не знавшие одиночества. Или просто те, кто на фоне чужой слабости любит казаться сильнее, такие как Тимо». Наконец подошла ее очередь. Винни даже не удивилась, увидев в морозилке почти полную коробку «Виннету». Забрав сдачу, она заметила через витрину, как Тимо, Нильс и остальные идут мимо парка в сторону бассейна. Она втайне понадеялась, что теперь случится что-то, чему она станет единственным свидетелем в классе, например, женщина сорвется с крыши или пойдет дождь, и все разойдутся. Ее грела мысль о том, чтобы утаить от Тимо какую-нибудь пикантную или жестокую подробность.

Винни села на скамейку под платаном в парке и открыла мороженое. Прежде чем откусить, она приложила его к осиным укусам, боль немного утихла. Сквозь листву Винни видела, что женщина все еще мечется по крыше. Автомобили сигналили, собаки лаяли, то и дело взвывали полицейские сирены. Винни вытерла липкие пальцы о штаны и оглянулась по сторонам в поисках урны. Позади себя она заметила Саломею, которая сидела в тени лавра на своем желтом банном полотенце, зарывшись головой в колени. Саломея, которая с недавних пор стала писать свое имя с акутом над «е» — длинной, размашистой чертой, приставленной к имени антенной, чтобы привлечь еще больше внимания. Наверняка они опять поругались с Тимо. Каждые несколько дней они громко расставались, чтобы через несколько часов так же громко сойтись. «Не мое дело, — подумала Винни. — Пусть поревет». Она достала из рюкзака скетчбук и продолжила рисовать новый комикс, в котором Леди-XS и Капитан Подонок обстреливали из телефонов отравленными хештегами Чудо-Винни, разгадавшую почти весь код, чтобы навсегда отключить интернет. Винни была так увлечена, что не заметила, как пролетело время.

Солнце жарило и слепило глаза, Винни отложила скетчбук и посмотрела наверх. Женщина теперь держалась возле дымохода. У ограждений теперь стояло еще больше людей, а на террасе кафе Розвиты все сидели лицом к зрелищу. Винни глянула на наручные часы. Последние дни она снова стала их носить, а телефон оставляла дома в ящике письменного стола, потому что не хотела больше видеть, что про нее пишут в соцсетях, какие гадкие фотомонтажи распространяют. Больше часа она трудилась над комиксом и почти закончила. Винни подвинулась к краю скамьи, перекинула ноги и села спиной к солнцу. Так лучше. В рюкзаке она нашла коричневый карандаш для веснушек Леди-XS. Только она коснулась грифелем бумаги, как заметила, что Саломея все еще сидит согнувшись на том же месте. По крайней мере, виднелись ее ноги и желтый край полотенца. Винни наклонилась немного в сторону, чтобы увидеть картину целиком. Саломея корчилась, словно от боли. Винни нерешительно повертела в руках карандаш. А что, если с ней правда что-то случилось? В конце концов, она была самой спортивной среди девочек и не стала бы просто так пропускать открытый бассейн. Винни еще разок наклонилась. Саломея как-то странно дышит или ей показалось? Винни отложила скетчбук и встала. Она осторожно приближалась к Саломее, как приближаются к раненому дикому зверю, который может вдруг вскочить и напасть.

— У тебя все нормально?

Саломея испуганно подняла глаза — она не слышала, как Винни подошла. Тушь растеклась и засохла на ее щеках. Она вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Не твое дело, — огрызнулась она.

Винни пожала плечами и пошла назад. Так она и думала. Любовные страдания.

— Подожди, — остановила ее Саломея, — у тебя нет обезболивающих? Может, аспирин или еще что.

Винни остановилась.

— С каких это пор аспирин спасает от любовных страданий?

— Что за бред? Кто тебе сказал про любовные страдания? Придурок Тимо?

— Допустим, — сказала Винни.

— Полная ерунда. — Саломея потерла щеки, чтобы стереть тушь. Стало только хуже. — Я бы не рыдала тут столько часов.

Винни закатила глаза:

— Ну конечно.

— Так есть или нет?

— Что?

— Ну, обезболивающие.

Винни подошла поближе.

— Нет, если не скажешь, что случилось.

Саломея быстро подобрала под себя полотенце и закуталась в него, будто что-то под ним скрывала.

Винни присела рядом с ней на корточки в траву.

— Да что у тебя там?

Саломея укуталась еще крепче.

— Тебя не касается.

— На тебя напали, ранили? — В голове Винни пронеслись все возможные варианты событий. Девочка, одна, в парке.

— Бред. Не средь бела дня же.

— Тогда в чем дело? — Винни потянула за край полотенца. — Ну давай, колись, я же хочу помочь тебе, черт возьми!

Саломея сдалась и отпустила полотенце. Большое бесформенное пятно крови впиталось в махровую ткань под ней.

— У меня все шорты в крови, — всхлипнула Саломея. — Везде эта кровь, она вдруг пошла ни с того ни с сего. Да еще эти спазмы. Что это может быть? Я не могу в таком виде уйти отсюда.

Винни плюхнулась в траве на спину.

— У тебя начались месячные, — проворчала она. — Отлично, так бы сразу и сказала.

Саломея недоверчиво посмотрела на нее.

— Теперь каждый раз будет так плохо? А боль… Это вообще нормально?

Винни ошарашенно подалась вперед.

— Хочешь сказать, у тебя месячные первый раз?

Саломея кивнула. Было видно, как ей неловко. У всех девочек в классе уже давно начались менструации, а ведь Саломея была девушкой Тимо, единственной, о ком шептались, что она больше не девственница.

— Ты же никому не скажешь? Ну, что у меня только сейчас…

— Сейчас у нас другие проблемы, — перебила ее Винни. — Тебе нужны тампоны и таблетки, а для этого придется встать.

Саломея помотала головой:

— Ни за что. Я не хочу, чтобы меня кто-то заметил в таком виде.

— Я дам тебе свое полотенце, можешь в него завернуться.

— Лучше уж остаться здесь, чем показаться на людях в позорном полотенце с Суперменом.

Винни встала.

— Дело твое, — сказала она. — Ночью здесь будет холодно, да и комары агрессивные.

— Ладно, ладно, — согласилась Саломея, — возьму я твое дурацкое полотенце.

Винни вернулась к скамейке, спрятала скетчбук в рюкзаке между тетрадями, достала полотенце и убрала карандаш для веснушек обратно в пенал. Женщина на крыше все еще сидела у дымохода. На мгновение Винни показалось, будто она качает головой, осуждая ее опрометчивую отзывчивость.

Тереза

Она давно не видела Вернера таким оживленным. Он громко и бодро общался с покупателями и стоял за кассой, гордо расправив плечи. А когда на складе они вместе доставали новый ящик холодного чая, он ни с того ни с сего поцеловал ее в щеку.

— Вот видишь, Тереза, — сказал Вернер. — Я всегда знал, что однажды они образумятся. Это наш шанс, Тереза. Если сегодня мы хорошо поработаем, они вернутся и завтра.

Тереза лишь молча кивнула. Ей не хотелось портить ему радость. Правда, она рассказала ему о Нуну на крыше, о наплыве людей, которые расположились на площади, как в кинотеатре, и о том, что приехало телевидение и журналисты. Но Вернер отмахнулся:

— Пойдет молва о нашем магазине. Вот увидишь.

Вернувшись в торговый зал, они застали тележурналиста, который сновал с микрофоном среди покупателей и задавал им вопросы, за ним по пятам ходил оператор. Магазин был набит битком, в коляске кричал младенец, звонили телефоны, покупатели теснились. Полки пустели, лимонада почти не осталось, все фрукты, к огромной радости Терезы, расхватали, мороженое в морозилке стремительно убывало. К кассе шагнул молодой мужчина в велотрико. Бледный, он трясущимися руками выложил на прилавок упаковку коктейльных помидоров и бутылку воды. Наверное, ему стало дурно на солнце, или он проехал большое расстояние.

— С вами все в порядке? — с тревогой спросила Тереза.

Молодой человек окинул взглядом полки за ее спиной.

— Будьте добры, табак для самокруток и фильтры, — сказала он. — И нет ли у вас этих бумажек для сигарет? Они тоже нужны, такие тонкие, почти прозрачные.

Тереза повернулась к товарам и краем глаза увидела, что тележурналист берет интервью у Сварливой Эдны, которая рылась в корзине с косметикой, хотя пришла исключительно за сигаретами. И за склоками.

— С такими разговор должен быть короткий, — негодовала Эдна в микрофон. — К счастью, я с утра вызвала полицию. Она черепицу кидает, видели? Она же опасна для общества. В такую передрягу втянула полгорода, другие это делают по-тихому дома. Расстреливать таких надо, не меньше. Она все равно жить не хочет, так чего церемониться? В наше время постыдились бы такое устраивать. Вот у меня в молодости не было и минуты на такую ерунду. Я была так занята выживанием, что некогда было думать о смерти, понимаете? — Она говорила нарочито громко, чтобы слышно было из каждого уголка магазина, и искала в лицах согласия. Старуха Эдна. Как ни придет в магазин, так ругается: на тех, кто «наверху», на соседей, даже погода и та несправедливо с ней обошлась.

Между тем Тереза отыскала бумагу для самокруток и положила на прилавок перед молодым человеком. Журналист подрулил к кассе и поднес микрофон к лицу Вернера.

— Кажется, дела у магазина идут неплохо?

Вернер подбоченился.

— Что ж. Говорят, стоит там на крыше, как бы это сказать, сумасшедшая, и это, безусловно, трагедия, — начал он. — Но что поделаешь, я пытаюсь искать во всем позитив, таких продаж не было даже во время чемпионата Европы. — Он рассмеялся, как смеются, отпустив безобидную шутку.

Мужчина в велосипедном трико замер, услышав слова Вернера, после чего начал двигаться нарочито медленно. Женщина в очереди за ним уже начала нетерпеливо брякать монетами в руке. Молодой человек открыл свой курьерский рюкзак, вынул оттуда фетровую шляпу и положил на прилавок, убрал помидоры, табак, бумагу, воду — все как в замедленной съемке. Потом оперся обеими руками о прилавок, в одной сжимая двадцатку, в другой поля шляпы, которой теперь явно не было места в рюкзаке. Опустив голову, он тяжело дышал, будто только что бегом поднимался по лестнице. Он посмотрел на Терезу, затем на Вернера, в глазах его стояли слезы.

— С ума сходит всегда кто-то другой, не так ли? — пробормотал он и повернулся к людям в очереди: — С ума сходит всегда кто-то другой, правда? — закричал он, и женщина, стоящая сразу за ним, отпрянула. — Вам кажется это крутым — торчать на улице, жрать сэндвичи, мороженое и печенье, чувствовать свое превосходство и закатывать рукава, чтобы не просто глазеть, а еще и получить красивый загар? Вам весело? Хорошо вам? Вы ничтожества, самые настоящие ничтожества!

Объектив камеры приблизился вплотную к парню, а журналист взволнованно поднес к его лицу микрофон.

— Вы знакомы с этой женщиной? — спросил он. — Можете нам о ней рассказать?

Молодой человек положил двадцатку, вытер тыльной стороной ладони слезы, взял рюкзак и стал проталкиваться к выходу.

— Подождите, — воскликнул журналист и поспешил за ним. — Подождите, расскажите об этой женщине, эй! Постойте!

Молодой человек прикрыл шляпой лицо, а потом повесил ее на объектив камеры.

— Отвалите, — сказал он, — отстаньте от меня!

Он попятился, споткнулся о детский самокат и вылетел на улицу. Шляпа осталась висеть на камере. Оператор и журналист выбежали за ним. В магазине повисла неловкая тишина.

— Будем мы у него еще разрешения спрашивать, — прервала молчание Сварливая Эдна. — Они нам уже и рты хотят позатыкать, до чего докатились!

Мать с младенцем пожала плечами и согласно кивнула, то же сделало еще несколько человек.

— Следующий, пожалуйста, — очнулся Вернер. — Проходите на оплату.

К кассе подошли две девочки — подростка, одна, что выглядела помладше, была в футболке с Суперменом, тесноватой в талии, вторую Тереза сразу узнала: ей запомнилось ее красивое личико, только теперь у девушки поверх бедер было повязано полотенце, тоже с Суперменом. Опустив глаза, та, что с веснушками, положила на прилавок пачку тампонов.

— Три девяносто девять, — сказал Вернер.

— Кошмар, так дорого! — Девушка достала пятиевровую купюру.

— Извините, нет ли у вас туалета, которым мы могли бы воспользоваться? — почти шепотом спросила та, что помладше. — В кафе очередь на несколько часов.

Тереза понимающе кивнула.

— За той дверью после склада направо, — показала она.

Девочки поблагодарили и скрылись за служебной дверью. Снаружи журналист кричал на оператора и тщетно пытался запихнуть шляпу в маленькое отверстие урны перед магазином. В конце концов он сунул ее оператору, махнул рукой и скрылся в толпе. У оператора тоже никак не получалось избавиться от шляпы: урна была забита, отверстие слишком узкое. Он украдкой огляделся по сторонам, подошел к прислоненному к стене велосипеду, положил шляпу в его корзину и побежал догонять журналиста.

— Нас даже по телевизору покажут, — шепнул Вернер Терезе. — Только представь, какая реклама!

Тереза погладила его по спине. Она уже начинала бояться, что Нуну спустится с крыши и люди разойдутся.

— Простите! — Кто-то потянул ее за рукав.

Тереза обернулась, перед ней стояла девушка в футболке с Суперменом.

— Вот это да! — восхищенно сказала она. — У вас есть все, полные серии — бегемотики, черепашки и даже старая средневековая коллекция, невероятно! — Девушка просияла и жестом показала Терезе, чтобы та наклонилась к ней. — Я бы на вашем месте, — шепнула она, — не хранила эти фигурки так открыто, некоторые из них стоят целое состояние!

Тереза удивленно вскинула брови.

— Но это же просто пластик, — поразилась она. — Игрушки, не более того.

Девочка потрясла головой.

— Клянусь, их продают за тысячи евро! Почитайте в интернете. Жаль, конечно, у вас нет фигурок с дефектами, они стоят дороже всего.

— Винни, ну ты идешь? — Девушка с полотенцем на бедрах нетерпеливо переминалась у служебной двери.

— Вы почитайте об этом, — уходя, повторила ее подруга. — И запирайте дверь!

Тереза кивнула и помахала ей вслед. Она тут же подумала о коробке с бракованными экземплярами и о том, что где-то должен быть ключ от туалета, вот только она не помнила, куда его положила.

— Тереза, прошу, ты помнишь про пиво? Надо наполнить холодильник! — Вернер помогал женщине с коляской упаковывать продукты.

— Да, пиво, — задумчиво сказал Тереза. — Уже иду.

Она вспомнила. Ключ лежал в самом туалете, в зеркальном шкафчике.

Эгон

Еще издали слышался шум бетономешалки.

Стрелы грузоподъемных кранов все еще вращались над полуготовым участком. Режущий слух машинный оркестр. Тяжелое испытание для стариков, никакой спокойной жизни. Волна запахов жареной рыбы и средства для мытья стекол захлестнула Эгона, когда тот вошел в западное крыло дома престарелых. Из окна, на стекле которого еще красовались заводские наклейки, он увидел с полдюжины бизнесменов, шагающих по свежепроросшему газону. Они ступали осторожно, будто опасаясь наступить на что-то гадкое. Кто-то прижимал к груди планшет с бумагами, кто-то фотографировал фасад на смартфон, один даже сделал селфи на фоне перекладины для выбивания ковров с висевшим на ней ковриком из зеленого пластика — фотосвидетельство посещения глухого пригорода. «Пригород был тут всегда, — подумал Эгон. — Одна из немногих уцелевших старых застроек». Но в последние несколько месяцев возникло ощущение, что сюда нагло вторглись. Сперва стали другими звуки. А смена звуков всегда предшествует изменениям в городе. Как и во многих других вещах, перемены можно услышать раньше, чем они становятся видимыми.

По коридору шел молодой санитар и шевелил губами, беззвучно подпевая песне, играющей в наушниках. Увидев Эгона, он вынул наушники и улыбнулся.

— Хорошо, что я вас встретил, господин Мосбах, — сказал он. — Нам нужно поговорить о вашей матери.

— Что с ней? — спросил Эгон, не сводя глаз с бизнесменов.

— Ружье, — ответил санитар. — Она не может и дальше держать его при себе, все боятся ее, в конце концов, это опасно.

Эгон повернулся к санитару:

— Я думал, вы забрали у нее патроны. Что же такого может случиться?

— А я вам скажу, что может случиться. Она ходит с ним вокруг домов. Например, сегодня утром ваша мать украла собаку господина Рибовски, умыкнула прямо из-под стола во время завтрака, повесила ружье на плечо и расхаживала с бедным животным по округе.

— Вы опять не вывозили ее в лес, не так ли? Я же вам говорил, что ей хотя бы два раза в неделю необходимы прогулки по лесу. Для нее это важно.

Санитар убрал телефон вместе с наушниками в карман халата.

— Это сейчас даже не обсуждается. Вы же знаете, что наши ресурсы в данный момент ограничены. Несколько часов назад местная жительница вызвала полицию, потому что ваша матушка пряталась в ее саду за туями с ружьем на изготовку. Повезло, что ее не арестовали. Вот так вот.

— Где она сейчас? — спросил Эгон.

— В своей комнате. Она не выходит с тех пор, как мы отняли у нее ружье.

Мать Эгона сидела, забившись в левый угол полосатого дивана в стиле бидермейер, одетая, как на охоту, — в юбке и сапогах, — седые волосы туго собраны на затылке, на коленях зеленая шерстяная шляпа, подаренная Эгоном на ее сорокалетие.

— Вальтер, ну наконец-то ты пришел, — воскликнула она, когда Эгон появился в комнате. — Думаешь, дикие кабаны будут нас ждать? Повезет, если наткнемся хоть на одного тщедушного зайца. И ты ведь не собираешься в лес в таком виде? — Она с укором взглянула на вельветовые штаны и парусиновые туфли Эгона.

— Мама, это я, — сказал Эгон и присел к ней на диван. — Вальтер не придет, ты же знаешь.

Женщина подняла глаза, сжимая пальцами поля шляпы; маленькие слезящиеся глазки гневно уставились на него.

— Трус! — сердито сказал она. — Эта мещанская старая кляча опять не пускает его. Наверняка заставила мыть посуду. Он позволяет ей обращаться с собой как с цирковой обезьянкой. Пожалуй, настало время выкинуть его из своей жизни ко всем чертям.

— Мама, — спокойно произнес Эгон и положил руку на ее костлявое плечо. — Вальтер умер. У него случился инфаркт на охотничьей вышке, помнишь?

Она выдернула плечо из-под его руки.

— Разумеется, я помню это, мальчик мой. Я же была там. — Она отпустила поля шляпы и разгладила образовавшиеся складки. — Ты, должно быть, проголодался. Возьми те бутерброды, я сыта.

Эгон посмотрел на стол, где стояла тарелка с бутербродами с ливерной колбасой. Он не знал, почему она предлагала ему эти бутерброды — то ли из-за деменции, то ли из-за неиссякаемой садистской страсти подсовывать мясо ему под нос.

— Мама, ты же знаешь, что я вегетарианец, — только ответил он. — Может, прогуляемся?

Женщина положила шляпу на стол и поджала губы.

— Эта излишняя чувствительность досталась тебе точно не от меня. Ты очень похож на своего отца, ему тоже не хватало жесткости. От меня ты унаследовал только подтянутые икры. И на том спасибо.

Эгон не мог судить о своем сходстве с отцом, поскольку не был с ним по-настоящему знаком. Знал его только по черно-белой семейной фотографии со смятыми краями, которая теперь торчала в углу рамы зеркала над журнальным столиком. На ней его отца, красивого и с дерзким взглядом, сурово удерживала за плечи в центре композиции мускулистая рука матери, как будто не давала ему сбежать за пределы снимка. В левой руке мать сжимала двустволку, что создавало странный контраст с ее светлым летним платьем. Очевидно, по просьбе фотографа отец держал Эгона лицом к камере. Он делал это как-то неумело, на вытянутых руках, будто ребенок был ему неприятен. Родители стояли по колено в осенней траве на фоне старой беседки, и было видно, что они принуждали себя это делать. Долго их союз не продлился. Отец, по всей видимости, с самого начала был неуклюжим охотником, но однажды в Вогезах случайно подстрелил супоросную кабаниху. Из-за чего охотничьей лицензии лишили и его самого, и его жену. Мать Эгона и по сей день настаивала на том, чтобы ее называли фройляйн — фройляйн Мосбах. Другие формы обращения она категорически игнорировала. К своим последующим любовникам она относилась как к добыче. О новом помощнике пекаря говорила, как о знатном кабане, с такими же горящими глазами. Эгон до сих пор отчетливо помнил ее сидящей в платье и сапогах на том же бидермейерском зеленом диване; она сидела в прачечной, переделанной под охотничью комнату, среди своих трофеев, превращенных в чучела, и, пока в стиральной машинке крутилось белье, обрабатывала голову кабана, для которой на стене уже не было места. Его мать сложно было превзойти в грубости, однако он всегда восхищался ее современностью и силой, самоуверенностью, с которой она шла по жизни своим путем.

— Они забрали мое ружье, — сказала она вдруг. — Представь себе, они считают, что я представляю угрозу — так они и сказали: «угрозу».

Эгон встал с дивана и потер колени.

— Я прослежу, чтобы его тебе вернули. А сейчас давай немного прогуляемся.

Его мать скрестила руки на груди и помотала головой:

— Здешняя сестра Ангелика в свои смены на ночь всегда целует меня в лоб. Такая славная. С другими я чувствую себя непослушным ребенком.

Эгон стал осматривать гардероб.

— Где твоя трость, мама? Ты оставила ее внизу?

Его мать тем временем включила телевизор и в беззвучном режиме принялась переключать каналы. Эгон вновь сел рядом. Не обращая на него внимания, она включила звук. Речь шла о дочери одного известного певца, у которой после неудачной пластической операции отмерли соски; по словам ее нового врача, единственная надежда оставалась на собственные ткани с внутренней стороны бедра. Ведущая передачи выразила дежурное сочувствие и перешла к следующей трагедии в прямом эфире. Всего через пару секунд Эгон понял, что камера показывает площадь у городского парка рядом с кафе Розвиты. «С самого утра женщина, очевидно решившая покончить жизнь самоубийством, стоит на крыше. Все попытки полиции привести в чувства опасную метательницу черепицы пока не увенчались успехом. Вот уже несколько часов жители дома не могут попасть в свои квартиры, Старый город все глубже погружается в хаос. Личность женщины до сих пор не установлена, полиция запрашивает любую информацию, — драматичным голосом объявил корреспондент. — Местное население с недоумением взирает на бессилие органов власти».

Эгон ткнул свою мать в плечо:

— Это же здесь! Это у нас! Возле парка, прямо напротив кафе Розвиты!

— Я знаю, — проворчала женщина, — в конце концов, у меня тоже есть глаза. Та женщина совершенно точно не сумасшедшая, я ее знаю. Она сажала цветы здесь за домом. Знает все о разведении растений и составе почвы. Среди молодежи таких смышленых днем с огнем не сыскать. Очень милая девушка, да к тому же со стержнем, не то что эти кисейные барышни, может за себя постоять, я сразу поняла. В Новой Зеландии она своими руками поймала рысь, мы много об этом болтали.

Между тем на экране мелькали жители города: старуха, считавшая, что таких только расстреливать, Вернер — хозяин продуктовой лавки на углу, — Эгон уже давненько его не видел. И тут он узнал Финна, который явно не желал говорить с репортерами. Эгон скользнул на край дивана поближе к телевизору.

— Смотри, мама. Это же моя шляпа, вот она, я ее сделал! — Он пальцем указал на шляпу, которой Финн закрывался от камеры перед тем, как картинка почернела. Хотя бы для чего-то оказалась полезной. — Бедный парнишка, — сочувствующе произнес Эгон, — видимо, он знает ту девушку. Славный малый, каждый вторник заезжает ко мне за свиными глазами.

— Людям стоит чаще бывать на природе для внутреннего спокойствия, — сказала его мать. — На природе они будут регулярно видеть что-то новое, и не придется собираться в подобные толпы. Невыносимо. — Она выключила телевизор и отложила пульт. — Ее зовут Мануэла Кюне. Скажи полиции, вероятно, им это как-то поможет.

Женщина сложила руки на коленях и сжала кулаки. Напряженно, почти с испугом она смотрела на двуспальную кровать с цветастым покрывалом и желтыми декоративными подушками, как на дикого зверя, готового к нападению.

— Я не хочу умирать в этой проклятой постели, Эгон, — сказала она. — И перед телевизором тоже. Мосбахи не умирают в своих постелях; хоть мы немногословны, но наши смерти заставляют о себе говорить — так было всегда, и так должно оставаться; мы не засыпаем вечным сном, нас насильно вырывают из жизни. Ты помнишь тетку Софию? Ее застрелила собственная такса по кличке Зигфрид. После успешной охоты он наступил на ее винчестер, который София оставила на земле. Выстрел пришелся прямо в живот. Бах! Истекла кровью прямо возле дичи. Вот это настоящая смерть. Понимаешь?

Эгон вздохнул. Он смутно помнил похороны, где простудившийся пастор кашлял после каждой второй фразы, и поминальный фуршет после, который состоял почти исключительно из мяса диких кабанов в различных вариациях. И тут Эгон обнаружил за стулом у окна трость с золотой кабаньей головой.

— Тем больше причин выйти на прогулку, — сказал он. — Если повезет, встретим в лесочке перед тоннелем автобана бешеную лису.

Его мать поднялась с дивана и надела шляпу.

— Только и можешь, что подшучивать над своей старой матерью. Поверь мне, когда окажешься в подобной дыре и с тобой будут разговаривать так, будто ты только что научился завязывать шнурки, ты тоже пожалеешь, что смерть не настигла тебя раньше. — Она пошла за тростью и взяла с тарелки бутерброд. — Возьми себе тоже, не стесняйся. Я же вижу, что ты голоден.

Когда они вышли в коридор, она вцепилась в его руку.

— Надо будет выпотрошить зайцев на месте, — сказала она. — Ты взял нож?

Финн

В висках все еще пульсировала злость. Прижав рюкзак к груди, он стал протискиваться сквозь толпу в сторону дома. Молодая краснощекая сотрудница полиции жестом руки подозвала его к подъезду.

— Вам нужно подняться на чердак, — сказала она. — Мы переместились туда.

Финн нажал кнопку вызова лифта, услышал, как лифт пришел в движение, однако ему казалось, что он спускается слишком медленно. Финн бросился вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Ману. Вот-вот он увидит ее вблизи, вот-вот ей станет лучше, возможно, она даже расскажет ему, что произошло. Запыхавшись, он наконец поднялся на последний этаж и побежал по коридору. В открытую дверь чердака он увидел женщину-полицейского, стоящую на стремянке; она высунулась в окно, видны были только плечи и светлая коса, рядом стояла на страже ее коллега. Мускулистый полицейский, по всей видимости главный здесь, рукой преградил ему путь.

— Попридержи коней, — остановил он Финна.

— Я должен попасть к Ману. Один из ваших сотрудников послал меня в магазин, мне надо отнести все это ей.

Он наспех достал покупки из рюкзака: помидоры, табак, воду и бумагу для самокруток. Полицейский зацепился большими пальцами за пряжку ремня и расставил ноги пошире.

— Ничего не выйдет, — отрезал он. — Уже догадываюсь, чья это была идея.

— Я друг Ману, — не оставлял попыток Финн. — У вас есть мои личные данные, я уже разговаривал с ней, она попросила меня все это принести.

Полицейский помотал головой:

— Мы вам тут не чертов кейтеринг. Пора заканчивать этот балаган, мы пытались по-хорошему, теперь попробуем другой подход.

— Но она хочет пить, — взмолился Финн. — Она истощена. Вы не можете просто дать ей умереть от жажды.

Полицейский вздернул подбородок.

— Если хочет пить, пускай спускается и пьет сколько влезет. Таковы условия.

Финн беспомощно оглядел помещение. Женщина у двери избегала его взгляда. Он почувствовал ком в горле. Сглотнул, но ком только увеличился. Финн уставился на красные жилки на носу полицейского, на его редеющие волосы, валик жира над воротником. Ему хотелось броситься на него, как безрассудно бросаются плечом на запертую дверь.

— Можно хотя бы поговорить с ней? — спросил Финн. — Она ждет меня, я обещал, что вернусь.

Полицейский снова помотал головой:

— Как я уже сказал, мы поменяли стратегию.

— Как вас зовут?

— Блазер. Главный комиссар Блазер.

— Господин Блазер, вы должны пропустить меня к ней. Сейчас ей нужен тот, кому она доверяет. — Финн попытался проскочить мимо полицейского.

Блазер выставил руку и задержал его.

— Если в первый раз не сработало, то не сработает и во второй, — сказал он.

— Но мне необходимо поговорить с ней. — Финн попытался проскочить с другой стороны. — Она должна знать, что я не оставил ее. Пропустите!

Блазер опять поймал его и оттолкнул.

— Ману! — закричал Финн. — Ману-у-у!

Полицейский подал знак рукой, и не успел Финн опомниться, как полицейская, стоящая у двери, быстро шагнула и заломила ему руку за спину, табак и вода упали на пол, плечо пронзила острая боль.

— Ману-у-у! — снова закричал Финн. — Я принес тебе воды, Ману!

Он сопротивлялся, но женщина завела руку выше, отчего боль стала нестерпимой, и Финн сдался и смолк. Не говоря ни слова, женщина вывела его в коридор, на лифте они спустились вниз и вышли на площадь. Заломленная рука стала рычагом, отключившим его волю к сопротивлению.

— Мне очень жаль, — тихо произнесла она и закрыла перед его носом дверь.

Финн заметил, что по пути вниз так сильно прижимал к груди упаковку помидоров, что они раздавились.

Эрнесто

Эрнесто потерял счет времени. Он посмотрел финал черно-белого триллера, документальный фильм о гнездовании орешниковых сонь, второй сет теннисного матча, три блока новостей, кулинарное шоу, «магазин на диване» и чуть было не заказал по телефону электрическую пилку для ногтей, однако настолько утомился, что ему не хотелось двигаться вообще. Он давно уже съел шербет, выпил четыре эспрессо, выкурил две сигареты и получил еще один букет, который до сих пор лежал на комоде, завернутый в целлофан, поскольку у Эрнесто не хватало моральных сил на поиски третьей вазы. Он продолжал листать каналы, в том числе иностранные: французское ток-шоу, испанская мыльная опера, повтор скачек на чешском спортивном канале: гнедой конь с черной гривой, который понравился ему больше всех, шел предпоследним — это все, что он понял. На немецкой новостной программе, где рассказывали о выставке кроликов, он уже клевал носом. Пульт выскользнул из руки. Эрнесто вздрогнул и протер глаза. Наклонившись за пультом, он поднял взгляд на экран и вдруг застыл, как громом пораженный, уставившись на серую фетровую шляпу, которой парень в велосипедном трико закрывался от камеры. Эрнесто вскочил.

— Стоп! — закричал он. — Fermo![8] Стоять!

Эрнесто судорожно искал на пульте кнопку паузы, но никак не мог найти. Он присел на корточки почти вплотную к экрану. «Мосбах» — все, что он успел разобрать из надписи на внутренней стороне шляпы перед тем, как на экране вновь перенеслись в студию.

— Porca miseria![9] — воскликнул Эрнесто, у него на лбу выступили капельки пота. Он растерянно ходил туда-сюда мимо телевизора, не понимая, что делать дальше, затем хлопнул в ладоши. — Andiamo[10], — сказал он. — За работу, forza![11]

Среди диванных подушек он стал искать телефон, торопливо, как вор, который ищет добычу, когда на лестнице уже слышны шаги хозяев дома. От волнения у него даже вылетело из головы имя Томмазо. Гудки казались мучительно долгими. Но вот наконец ему ответили.

Томмазо включил свет, убрал в мойку чашки из-под эспрессо и теперь снимал с букета цветов целлофан.

— Это будет нелегко, синьор, — сказал он. — Вы хоть знаете, о каком городе шла речь? Где находится эта шляпа?

Эрнесто потряс головой. Все еще не в силах стоять на месте, он метался из угла в угол, попутно распахивая все окна, включая и выключая краны, как будто надеялся получить от них желаемую информацию.

— Но, Томмазо, вы бы видели ее! Она идеальна, senza fronzoli, ничего лишнего — мечта! Именно то, чего недостает в коллекции! Тот, кто сделал эту шляпу, — настоящий гений.

— Хорошо. Тогда постараюсь связаться с редакцией и все выяснить.

— У нас мало времени, — сказал Эрнесто. — К завтрашнему вечеру мы должны найти шляпу, иначе придется отменить шоу на следующей неделе. — Он испуганно прикрыл рот рукой. — Томмазо, — произнес он почти беззвучно, — а что, если человек, сделавший эту шляпу, давно умер, что, если тот парень купил ее у торгаша или вообще в Австралии у какого-нибудь пастуха? Dio mio[12], мои нервы, я уже стар для подобных мытарств.

— Вы нашли то, что искали, синьор, — сказал Томмазо. — Теперь я найду то, что вы нашли. Пусть это будет моей заботой. Все сложится.

Эрнесто кивнул.

— Пакуйте и мой чемодан, — попросил он. — Я поеду с вами, куда бы нас ни занесло. Здесь мне остается только сходить с ума.

Феликс

Он не знал, как долго уже сидит на краю кровати с подушкой на коленях, которую хотелось скинуть, и со стаканом теплой колы в руках. Он чувствовал себя пациентом, который отказывается принимать лекарства и со страхом ждет, когда врач огласит диагноз. Он тратил все свои силы на то, чтобы не фокусироваться ни на одном из образов, возникающих в голове. Он пытался сосредоточить внимание на том, что видел вокруг. Темно-коричневая жидкость дрожала в стакане, о стеклянные стенки разбивались крошечные волны, возникавшие всякий раз, когда где-то в доме хлопала дверь или кто-то энергично шагал этажом выше. На тумбочке возле кровати лежал ключ, принесенный Каролой. Маленький ключ от комнаты с непропорционально большим брелоком, на котором была выгравирована цифра 2. Феликс знал, что Розвита сдает три гостевые комнаты, однако никогда не видел их изнутри. Просторная комната с окном во внутренний двор. У окна — кресло с ушами из светло-зеленого бархата в тон занавескам, рядом журнальный столик, на нем бутылка воды. У двери — комод с мраморной столешницей, где стояло фарфоровое блюдо с фруктами и ваза с сухоцветами. Над комодом — зеркало в аккуратной золотистой раме. Слева от окна — узкий деревянный шкаф. Феликсу стало интересно, существуют ли на свете люди, приезжающие на отдых в Тальбах, да с таким количеством одежды, что требуется целый шкаф. Он провел пальцем по наволочке с голубыми цветами. Все здесь напоминало дом его бабушки. Сухоцветы, бархат, металлический каркас кровати, окрашенный белой краской. Сейчас он бы многое отдал за кружку бабушкиного какао с песочным печеньем, за ее любимую фразу: «Утро вечера мудренее». Феликс поставил стакан на тумбочку, взбил подушку и положил ее обратно к изголовью. Он встрепенулся от холода и закатал рукава. Волоски на предплечье стояли дыбом. Возможно, нужно открыть окно, снаружи воздух определенно теплее. Он встал. Широкие половицы заскрипели под ногами. В щелях между досками скопилась пыль. Не смотреть вниз. Просто идти дальше. Повернуть оконную ручку, высунуть голову в теплый воздух. Дышать. Не отдаваться образам в голове. Феликс оперся руками на подоконник. Внутренний двор был наполнен ароматом сирени, слышался звон посуды и кошачье мяуканье, только издали доносились полицейские сирены. Детский смех отражался от стен. Феликс повернул голову в сторону, откуда раздавался смех. На небольшом клочке газона у дома напротив стоял батут. Двое мальчишек прыгали ввысь, радостно взвизгивали, снова отталкивались ногами, переворачивались в воздухе, старались прыгнуть как можно выше, толкались. Феликс впился ногтями в подоконник. Рефлекторно закрыл глаза. Он не уследил, расслабился всего лишь на миг, и в голове снова отчетливо прорисовались образы: узор на обивке дивана, его фактура, пылинки кружатся на свету, четыре детские ножки в грязных ботинках, коллекция фарфоровых котиков на полках, покрытая толстым слоем пыли. Звуки теперь тоже стали громче: смех, кашель, скрип пружин дивана, когда кроссовки касаются обивки. Натяжение батутного полотна передалось ему. Его трясло, ноги стали ватными. Он закрыл окно и отвернулся. Но это не помогло. Образы уже вернулись, четкие, острые, как лезвие бритвы. На протяжении нескольких недель размытые образы преследовали его. Они подстерегали в щелях паркета, на чужих чердаках и во дворах, даже в животе Моник, в каждом предложении, в каждом мгновении бодрствования. Ему было не скрыться. Заброшенный дом, большой диван в желто-зеленую полоску, лучи солнца сквозь грязные стекла, пожелтевшая пленка на покинутой мебели. А еще Игги. Красное мальчишеское лицо Игги, его вскинутые вверх руки, цепочка с серебряным динозавром, позвякивающая во время прыжков. Феликс начал усиленно тереть глаза, будто хотел удалить эти образы со зрачков. Он не хотел больше видеть, не хотел ни о чем думать. Он стукнул себя ладонью по лбу, затем кулаком — все еще недостаточно сильно. Он крепко вцепился в каркас кровати и ударил головой о стену, о глазки в рисунке дерева, которые часами смотрели на него, безучастно следили за каждым его движением. Он трижды ударил головой о деревянную панель. Стало легче. Появилось приятное головокружение. Приятная боль во лбу. Образы смазались, старый дом наконец развалился, контур лица Игги поплыл. Еще разок. Сильнее. Как хорошо.

— Черт возьми, Феликс, ты что делаешь? Прекрати!

Кто-то схватил его за плечо и усадил на кровать. Сел рядом. На него обеспокоенно смотрела Розвита, она взяла его за руки. Комната, образы в голове — все кружилось.

— Только это помогает, — сказал Феликс.

Розвита крепче сжала его руки:

— От чего помогает, Феликс? О чем ты говоришь?

Она погладила его по спине. В этом ощущалось тепло и уют. «Бабушкины руки», — подумал Феликс. Комната стала вращаться чуть медленнее.

— Образы, — отрешенно произнес он, — они уходят.

Розвита вытерла ему лоб какой-то то тканью — то ли это был носовой платок, то ли рукав блузки.

— У тебя кровь, — сказала она. — Что на тебя нашло? Какие еще образы?

— Игги, — коротко ответил Феликс. — Все из-за Игги.

Розвита продолжала гладить его по спине.

— Кто такой Игги? — спросила она.

Феликс взял с тумбочки стакан и сделал пару глотков, кола давно уже выдохлась. Он еще никому об этом не рассказывал. Он скрывал от родителей, от одноклассников, от всех женщин, с которыми когда-либо был, даже от самого себя. Он замалчивал это годами. До тех пор, пока живот Моник не округлился. До тех пор, пока он не пошел на эти курсы и его не начали расспрашивали о детстве. Тогда вдруг со всех сторон натянулось молчание, которым он, сам того не замечая, словно защитной пленкой накрыл образы в своей голове, пока почти полностью не забыл их. Но теперь, измотанный, рядом с Розвитой, которая все гладила и гладила его по спине, он вдруг почувствовал острую потребность говорить, сравнимую с потребностью открыть окно в пыльной комнате.

— Игги был славным мальчиком, — сказал Феликс. — И моим лучшим другом. — Он поставил стакан обратно на тумбочку. По какой-то причине ему захотелось, чтобы обе руки были свободны во время рассказа. — Вообще-то, его звали Игнациус. Но какому одиннадцатилетнему мальчику захочется зваться Игнациусом? — Он откашлялся, чтобы придать бодрости своему сорвавшемуся на фальцет голосу, и начал рассказ. Он поведал Розвите все. Все об Игги и Ежевичном доме.

Игги — это была идея Феликса. Он увидел это имя на одной из отцовских пластинок, и друг тут же на него согласился. Ни у кого не было такого имени, оно было особенным. Почти каждую свободную минуту они проводили вместе, и чаще всего у Игги. У него дома было все, о чем можно мечтать: комната для скалолазания и кинозал, собственная мастерская в подвале и индейский типи в спальне, комиксы, радиоуправляемые машинки, водяные пистолеты и игрушечная железная дорога, у него был даже прибор ночного видения, с помощью которого они по ночам высматривали ежей в саду и птиц на деревьях. Однажды они видели кабана на водопое у бассейна. Над кроватью Игги были приклеены звездочки, светящиеся в темноте, и Игги знал наизусть все созвездия: Кассиопею, Дракона, Пояс Ориона и Большую Медведицу — и каждое показал Феликсу. Феликс любил ночевать у Игги в большом доме на опушке леса. У его родителей было не так много денег, они жили в поселке в квартире с видом на супермаркет. Но Феликсу часто разрешали оставаться на ночь у Игги, когда мать, кассирша в кинотеатре, работала допоздна, а у отца была ночная смена в типографии. К тому же матери Игги не нравилось, когда сын ночевал не дома; у нее был спрей для экстренной помощи, и она хотела быть рядом, если у Игги случится приступ. Отсюда и комната для скалолазания, и мастерская. Родители не разрешали Игги играть на улице из-за гиперреактивности бронхов. У Игги была астма, но никто никогда не произносил этого слова. Феликс знал его только по этикетке на ингаляторе, который Игги подносил ко рту, когда начинался свист при дыхании. Игги выпускали только во время дождя, и еще когда шел снег. Ему запрещалось бегать, кататься на велосипеде и плавать. Он был освобожден от уроков физкультуры. Хуже всего было во время тумана или когда пыльца по весне окрашивала все в желтый. В такие дни мать Игги подчас запирала дверь и прятала ключ. Однако Игги было наплевать на запреты. Они много времени проводили на улице, особенно ночью. С помощью веревок из комнаты для скалолазания они спускались с балкона комнаты Игги в сад, бродили по лесу, иногда покупали мороженое или лимонад на заправке. У Игги был телефон «Волкман», на котором они слушали «Пинк Флойд» и «Лед Зеппелин», подпевали всем песням, хотя не понимали слов. Когда приближались огни фар, они гадали, какой марки машина. Игги наловчился в этом и редко ошибался. Он мечтал стать дальнобойщиком после школы, грезил о том, как будет водить грузовик, слушать музыку и кататься по разным странам. На его прикроватной тумбочке стоял динозавр с качающейся головой, подаренный Феликсом на десятилетие, — трицератопс, которого он хотел поместить на приборную панель своего первого грузовика. Тогда Феликсу было трудно это понять, но Игги завидовал его здоровым бронхам и воскресным походам с родителями в Шварцвальд, этому пустому стаптыванию ботинок, которое Феликс ненавидел всем сердцем. Игги часто одолевала скука. Вероятно, по этой причине ему и пришла в голову идея Ежевичного дома. Такое название дом получил, потому что многие годы пустовал и снаружи зарос ежевикой. Он стоял на отшибе почти в самом лесу, недалеко от заправки. В школе ходили слухи, что он населен привидениями, кто-то считал, что там спрятаны проклятые сокровища, однако никто так и не осмелился войти туда. Даже родители не знали, кто жил в этом доме или кому он принадлежал. Его окна были закрыты изнутри толстыми ставнями, дверь заперта на три разных замка. Этот дом очень занимал Игги, он частенько фантазировал о том, что же скрывают его комнаты, какую тайну они будут хранить от остальных ребят, если им удастся проникнуть внутрь. «А если мы найдем сокровища, — говорил он, — о нас напишут в газетах и покажут по телевизору!» Однажды во вторник Игги внезапно возник у спортивной площадки, где Феликс каждую неделю играл в футбол. Он прятался за орешником и свистнул Феликсу, когда тот ехал на велосипеде на тренировку. Игги не хотел, чтобы его здесь видели. В кармане штанов у него был футляр с инструментами, которые напоминали Феликсу о походе к стоматологу. «Отмычки, — заговорщически прошептал Игги. — Я заказал их в тематическом магазине. С ними мы наконец попадем в Ежевичный дом. Все замки там сувальдные, я проверял!» Тогда еще Феликс не знал, что такое сувальдные замки, и ни разу не видел отмычек, но нисколько не удивился тому, что Игги в этом разбирался. Игги был ходячей энциклопедией. И если он что задумал, то обязательно найдет способ осуществить свой замысел. Матери он сказал, что будет смотреть трилогию «Звездных войн» в кинозале, включил звук погромче и взял поднос с едой и напитками, чтобы она вдруг не надумала что-нибудь ему принести. С третьего этажа он спустился по водосточной трубе. Игги светился от счастья, так что Феликс просто не смог отказать ему в этом приключении. И они вместе поехали к заброшенному дому — Игги на багажнике, ведь собственного велосипеда у него не было. В нетерпеливом предвкушении он всю поездку барабанил ладонями по спине Феликса.

По дороге к дому их сопровождал запах сырой земли и луговых цветов, медленно сохнущих в тени. Мальчики набрали целые горсти земляники и слопали все еще до того, как очутились у двери. Игги прихватил с собой отцовские садовые ножницы и решительно прорезал ими путь через заросли ежевики. «Может быть, мы найдем сундук с деньгами, — прошептал он, когда они стояли перед дверью. — А может быть, скелет!» Он испробовал несколько отмычек, и в конце концов ему удалось открыть два замка из трех, а вскоре и последний поддался. У Феликса чуть сердце не выпрыгнуло из груди, когда они вместе толкнули дверь. Игги достал фонарик из рюкзака и посветил в коридор. Несколько пауков укрылись от света в трещинах кирпичной стены. Мальчики вошли в просторную комнату, которая, видимо, когда-то была гостиной. Игги открывал ставни, хотя многие давались нелегко, и прорезал секатором заросли на окнах, чтобы впустить в дом немного дневного света. Тот, кто здесь жил, явно собирался вернуться и поэтому накрыл мебель пленкой. Они осторожно стягивали один покров за другим: с резного секретера, в замке которого торчал ключ, с остановившихся напольных часов с позеленевшим медным маятником, с полочек, на которых пылились фарфоровые котики, со стеклянного серванта с бокалами и кофейным сервизом в цветочный рисунок, с обеденного стола, со стульев с красной обивкой и с сервировочной тележки, на которой до сих пор стояла бутылка рома. Игги зубами вытащил трухлявую пробку, поднес горлышко к губам и основательно хлебнул, скривился, кашлянул, выплюнул половину и протянул бутылку Феликсу. «Крепкая штука, — прохрипел он. — Но вкусная, попробуй». Феликс тоже сделал большой глоток — ром был ужасен на вкус, алкоголь обжег пищевод, но мальчик не подал виду. Игги тем временем стащил пленку с дивана, стоящего в центре комнаты. Поднялась пыль, Игги закашлял и натянул на нос футболку.

«Похоже, тут жили богачи, — сказал Феликс, ощупывая полость внутри напольных часов. — У моей бабушки такие же часы, только в два раза меньше, и мне не разрешают их трогать. Бабушка говорит, что это семейная реликвия и стоит целое состояние».

Игги кивнул и начал выдвигать ящики секретера.

«А вдруг мы найдем золотые монеты или бриллианты! — восторженно сказал он. — Здесь определенно что-то спрятано!»

Феликс поковырялся в камине, но не нашел ничего, кроме кучи пепла, потом принялся обыскивать кухню. Но все шкафы и ящики оказались пустыми, если не считать двух серебряных ножей, бочонка соли — Феликс залез в него обеими руками — и деревянной мельницы для перца, вращающаяся головка которой давно заржавела. Феликс открутил ее, но внутри обнаружил лишь несколько сморщенных перчинок. Оконные стекла помутнели от непогоды, сквозь трещину в стекле пробилась ветка плюща и доросла до раковины, по синему узорчатому кафельному полу ползали мокрицы. Узкая лестница вела на второй этаж, светлые прямоугольники на стенах указывали на то, что раньше здесь висели картины, возможно, семейные фотографии. Четыре комнаты на втором этаже пустовали: ни кроватей, ни мебели — ничего. Когда Игги радостно позвал Феликса в гостиную, тот переворачивал отошедшую от пола плитку в ванной и ничего, кроме жуков, не находил. Немного расстроенный, что Игги нашел сокровища первым, он спустился вниз.

«Кто прыгнет выше, тому достанется сундук с сокровищами! — объявил Игги, прыгая на диване. — Тут обалденные пружины. Лучше любого батута!»

Феликс залез на сиденье и стал соревноваться с Игги, с каждым разом отталкиваясь все сильнее и переворачиваясь в воздухе. «А ты так можешь? — подначивал он друга. — Эй, Игги, можешь так?» Игги покрутился раз, другой и потерял высоту. Он стал задыхаться, кашлял, каждый вдох звучал как тренерский свисток. Игги подпрыгнул еще пару раз, затем остановился, сел на край дивана, борясь за каждый вдох. Феликс знал, что это значит, хотя ему почти не доводилось видеть друга таким. У Игги случился приступ, ему срочно нужен был ингалятор.

«Игги, где твой спрей? — запаниковал Феликс. — Нам нужен спрей!»

Игги схватился за его плечо: «Я не могу дышать, пыль, проклятая пыль».

Феликс подхватил Игги на спину и понес его по темному коридору наружу. Игги хрипел, на лбу выступил пот, щеки покраснели. «Где твой спрей, Игги?» — еще раз спросил Феликс.

«Рюкзак», — с трудом выдавил Игги. Он не хотел отпускать друга, когда тот, спотыкаясь, побежал обратно в дом. Феликс нашел рюкзак рядом с сервировочной тележкой и вытряхнул все содержимое на деревянный пол: еще один фонарик, пачка мармеладных мишек, салфетки, комикс про Человека-паука, два водяных пистолета, отвертка. Две зажигалки, жевательные резинки, пенал, перочинный нож, кошелек и никакого спрея. В наружном кармане его тоже не оказалось. У Феликса тряслись руки. «Что же делать, — бормотал он, — что же мне делать?» Он побежал обратно к Игги, тот лежал, странно скрючившись на каменном крыльце; обыскал его карманы — ничего. «Я не могу его найти, Игги, спрея нигде нет!»

«Дома, — хрипел Игги. — В кинозале». Он выпучил глаза и раскрыл рот, цепляясь за Феликса. Феликс хотел сесть на велосипед, помчаться к Игги домой или на заправку, дать знать кому-то из взрослых, привезти Игги ингалятор. «Игги, пусти, я привезу тебе спрей, мне нужно съездить за ним!»

Игги перестал хрипеть, свист становился все тише, хватка ослабевала. Феликс подумал, что другу стало лучше, что приступ, вероятно, закончился. Он встал на ноги, а Игги упал ничком на каменную плиту и больше не двигался. Совсем. Феликс положил руку ему на спину. «Эй, Игги… Игги!» Но Игги не дышал. Феликс двумя пальцами проверил пульс, как в детективных фильмах, которые они смотрели вместе. Пульс не прощупывался. Он надавил сильнее. Должен же быть пульс! Должно чувствоваться биение сердца! Не может же быть такого, что сердце Игги остановилось. Они же только играли, всего лишь играли. Он тряс его, переворачивал, но Игги никак не реагировал; он лежал без движения на крыльце Ежевичного дома. Феликса бросило в жар, он попятился назад, сел на велосипед и помчался по лесной тропе к проселочной дороге, к телефонной будке за заправкой, бросил в щель одну монету, вторую, набрал один один ноль, прижал трубку к уху, раздался гудок, ответила женщина. Феликс старался говорить тонким голоском, маскируясь под маленькую девочку: «Кто-то проник в Ежевичный дом, который в лесу, за заправкой. Я слышала выстрелы». Женщина спросила его имя, но он быстро повесил трубку и зарыдал. Сопли текли по подбородку и капали на пуловер. Он хотел их вытереть, но не нашел чем. Он не знал, что делать дальше. Оставаться в телефонной будке нельзя — стены прозрачные, и каждый мог его видеть. Игги. Перед глазами мертвый Игги. Каменный пол, широко распахнутые глаза, рюкзак с бесполезным хламом. Продрогший, мокрый от пота, в соплях, Феликс сел на велосипед и поехал обратно в лес, едва разбирая дорогу сквозь слезы. Он спрятался за куст пионов подальше от дома.

Вскоре прибыли двое полицейских — женщина и мужчина. Они остановили машину прямо у крыльца, выбежали к Игги, стали его трясти, как это делал Феликс до них, проверили пульс и растерянно огляделись. Женщина что-то сказала по рации, в ужасе закрыла рот рукой, села в машину и захлопнула дверцу, словно не хотела иметь ничего общего со всем этим. Мужчина вошел в дом, поднялся на второй этаж — Феликс видел его тень. Вернулся он с рюкзаком Игги, отнес к машине. Женщина вышла и положила рюкзак на крышу машины, порылась внутри, достала кошелек и отдала его коллеге, затем вытащила пенал. Из пенала она вынула карандаши и что-то покрупнее, зеленое. Сердце Феликса ушло в пятки. Это был ингалятор. Женщина снова доложила что-то по рации. Через какое-то время приехала скорая. Феликс не знал, как долго он просидел в кустах не двигаясь. Когда Игги положили в серый мешок и застегнули над его лицом молнию, Феликс до конца осознал, что его друг умер. Что он его больше никогда не увидит. У него затекли ноги, его искусали комары, однако он не шевелился и продолжал сидеть на корточках среди цветов, пока не вышло время тренировки по футболу.

Дома он сел ужинать как ни в чем не бывало. Рассказывал родителям, как прошла тренировка, что команда противника играла нечестно, выдумывал подробности, чтобы звучало как можно убедительнее. Его мать была в приподнятом настроении, говорила о клубнике и о том, что началось лето, что расцвели пионы и что можно снова оставлять на ночь окно открытым. Феликс давился, глотая спагетти, но не подавал виду и продолжал есть, поскольку с тренировок всегда приходил голодным. Чтобы не выдать себя, съел еще кусок клубничного торта со взбитыми сливками. Чуть позже в ванной его рвало, он старался не шуметь: стены были тонкие. Не так-то легко блевать беззвучно. Однако родители ничего не заметили. По телевизору шла викторина, и они сделали погромче. «Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее, — сказала мама, укладывая его спать. — Завтра будет солнечный день». Феликс лежал без сна, смотрел в потолок и видел мертвого Игги.

Было уже темно, когда зазвонил телефон; тихий голос матери, потом отца; телевизор выключили; к двери приближались шаги. Родители вместе вошли в его комнату, чего раньше никогда не случалось. Мама села на край кровати, отец стоял у изножья, опираясь на деревянную спинку. «Птенчик, нам нужно тебе кое-что сказать, — начала мама. — Сейчас будет нелегко, ты должен крепиться». Феликс приподнялся на локтях. Он смотрел, как шевелятся губы матери, слышал, как она говорит, что Игги нашли в лесу, что он, по всей видимости, влез в Ежевичный дом, где было много пыли, и его бронхи не выдержали. Что теперь он на небесах. Феликс застыл. Он смотрел на планеты на покрывале — Плутон, Марс, Уран, пятно от лимонада рядом с Юпитером, оставленное Игги, когда он заходил в начале недели к Феликсу посмотреть фильм. Мама придвинулась к нему, обняла, прижала его голову к груди. У него никак не получилось заплакать, слезы не шли. Мама отпустила его. «Ты что-нибудь знаешь об этом?» — спросила она. Феликс помотал головой. Расспрашивать дальше она не стала. Отец не проронил ни слова о смерти Игги, ни в ту ночь, ни после. Полиция не расследовала это дело, никто не сомневался, что Игги был в лесу один. Через неделю они пошли на похороны, поставили на могилу динозаврика с качающейся головой, потом на поминках ели картошку фри и куриные крылышки — Игги их обожал. Мать Игги долго не выпускала Феликса из объятий и говорила, что он может забрать себе все, что захочет, любые игрушки.

— Но я ничего не хотел, — сказал Феликс. — С тех пор я ни разу к ним не заходил. И до сегодняшнего дня никому не рассказывал о том, что был в Ежевичном доме. — Феликс оперся локтями на колени и схватился за голову. Розвита все еще гладила его по спине.

— Ш-ш-ш, — успокаивала она его. — Тише, тише.

Слезы из его глаз падали на паркет и в щели между дощечками. Он вытер лицо ладонями и выпрямился. Теперь он снова мог дышать.

— Моник знает об этом? — спросила Розвита.

Феликс помотал головой:

— Я ведь и сам как-то забыл. Игги, Ежевичный дом, всё. Но с тех пор, как Моник стала тащить в дом детские вещи и постоянно расспрашивать меня о детстве… — Он не смог договорить.

Розвита достала из кармана передника электронную сигарету и глубоко затянулась. Она старалась не выпускать пар в сторону Феликса.

— Хорошо, когда такие вещи всплывают наружу, — сказала она. — Все равно что достать осколки. В противном случае они вызовут воспаление и убьют тебя. Но доставать их всегда чертовски больно. И чем они больше, тем больнее.

Феликс встал, подошел к окну и открыл его. Голова раскалывалась. Мальчишек на батуте уже не было, внутренний двор опустел.

— Я все думаю, а вдруг с моим сыном случится подобное. Вдруг я не услежу, он покалечится, умрет или случайно убьет кого-то. Что тогда? Что, если я его потеряю, не уберегу?

Розвита убрала электронную сигарету обратно в карман.

— Сейчас тебе стоит беспокоиться о том, как бы не потерять его до того, как он появится на свет. Поговори с Моник, она далеко не глупа и заслуживает знать правду.

Феликс кивнул. Он понимал, что Розвита права.

— А мне пора возвращаться в кафе, там внизу настоящий ад. Я могу тебе еще чем-то помочь?

— Нет ли у тебя тут какао? — спросил Феликс.

Розвита рассмеялась.

— Сейчас принесу. А если повезет, найду тебе упаковку замороженного горошка, чтобы приложить ко лбу.

Феликс снял ботинки и лег под одеяло. Моник, Блазер, женщина на крыше, Игги и Ежевичный дом — все это осталось где-то далеко. Здесь и сейчас был только он, эта кровать, прохладный хлопковый пододеяльник, который он натянул до самого носа, головная боль и тишина внутреннего двора, больше не бьющая по ушам.

Винни

Кофейной ложкой Винни раскрошила таблетку обезболивающего. Саломея дважды пыталась проглотить ее целиком, и оба раза срабатывал рвотный рефлекс. Она лежала с грелкой на животе на старом диване в хозяйственной пристройке, которую Винни использовала как художественную мастерскую. Занавески с желтыми молниями она сшила самостоятельно. С маминой помощью из фанеры и опор смастерила письменный стол и стеллаж, который теперь от пола до потолка заполняли комиксы — масштабная коллекция, упорядоченная по дате выпуска, а особо ценные экземпляры хранились в специальных пластиковых папках. Над диваном на стене висел постер Черной Канарейки, соратницы Флэша, на постере блондинка с шикарной шевелюрой и в сетчатых колготках с ноги врывалась сквозь полотно экрана. У окна — Счастливчик Люк верхом на своем коне Джолли Джампере скакал в закат, а над столом Женщина-кошка грозила кулаком силуэту Готэм-сити. В небольшом помещении пахло свежезаточенными карандашами и мятным сиропом — Винни любила его уже за один ядовито-зеленый цвет. Она налила его самую капельку, поскольку Саломея принципиально не пила ничего сладкого. Подушечкой пальца Винни собрала в ложку порошок.

— Должно получиться, — сказала она. — Мама всегда так делает, когда ей тяжело проглотить таблетку.

Саломея подняла взгляд и протянула руку.

— Но сперва доешь банан, — настояла Винни.

Саломея взяла с подлокотника надкушенный фрукт, который уже успел потемнеть по краям.

— В нем же столько сахара, — простонала она. — Сплошные углеводы.

— А здесь сплошные вещества, которые снимут твою боль, — сказала Винни и указала на ложку. — Но если ты сперва не поешь, тебя опять стошнит, и придется начинать все заново.

Саломея закатила глаза и принялась есть банан маленькими кусочками.

Винни протянула ей ложку. Саломея молча взяла ее в рот, скорчилась и быстро запила порошок сиропом, после чего снова откинулась на подушку.

Винни смотрела, как она лежит, повернув голову набок, сомкнув веки, вцепившись пальцами в грелку. Она не могла поверить, что Саломея здесь, на ее диване, и сомневалась, что ее вообще стоило приводить в мастерскую, место ее уединения, ту самую Саломею, которая всегда поступала с ней подло и высмеивала перед всем классом. Здесь было убежище Винни, секретный домик эскаписта. Хорошо, что она не оставила на столе рисунки Леди-XS. Кто знает, чего от нее ожидать, когда боль пройдет. Винни достала из пенала карандаш цвета кофе с молоком, на вытянутой руке выставила его на фоне волос Саломеи и прищурилась. Слишком светлый. Все это время она использовала слишком светлый карандаш. Попробовала более темный, миндального цвета, — подошел. Винни подалась чуть вперед, сидя на стуле. Впервые у нее появилась возможность изучить Леди-XS с близкого расстояния. Она проверила так же цвет карандаша для веснушек — точное попадание. Веки Саломеи постепенно расслабились, кажется, она заснула. «Я бы могла нарисовать ей усы перманентным маркером, — думала Винни, — или канцелярскими ножницами — чик — откромсать ей волосы с одной стороны. Или сразу и то, и другое». Сквозь карман шорт Саломеи, которые сушились на подоконнике, прорисовывался контур ее телефона. «Или написать Тимо какое-нибудь глупое сообщение? Сфотографировать спящую с открытым ртом Саломею, завернутую в полотенце с Суперменом и грелкой на животе, и отправить ему?» Винни встала и вытащила мобильник из шорт. Нажала кнопку «домой». Телефон был выключен.

— Что ты там делаешь?

Винни вздрогнула от испуга и быстро сунула телефон обратно в карман.

— Мне показалось, что твой телефон звонит, — сказала она.

— Быть такого не может. Я больше никогда его не включу. — Саломея закрыла глаза локтем.

— А что случилось? Поставили слишком мало лайков? — съехидничала Винни.

— Может, мне стоит последовать примеру женщины на крыше… Покончить с этим наконец.

Винни захохотала.

— Из-за месячных? Другие девушки как-то живут. — Она глянула на часы. — Таблетка вот-вот подействует, и станет легче, поверь.

— Боль уже почти утихла. Дело не в этом. — Губы Саломеи задрожали, плечи задергались, она всхлипнула. По щекам на подушку покатились слезы. Она пыталась сдержать их, посмотрела вверх, постучала кончиком мизинца по нижним векам, отвернулась.

Винни стояла рядом, не зная, куда себя деть. Она взглянула на Черную Канарейку, на ее сжатый кулак и решительную мину. После чего осторожно присела на край дивана. Еще осторожнее коснулась плеча Саломеи.

— А из-за чего же тогда?

Саломея громко зарыдала, ее тело содрогалось от всхлипываний.

— Из-за фото, — сквозь слезы пролепетала она. — Оно наверняка уже гуляет в Сети, я больше не смогу выйти из дома, моя жизнь кончена.

— Что еще за фото?

Саломея шмыгнула носом.

— Помнишь вечеринку у Тимо на прошлой неделе?

Винни отдернула руку от ее плеча.

— На которую меня не пригласили?

Саломея села.

— Лучше бы я тоже на нее не ходила. — Она отложила грелку и промокнула слезы рукавом футболки. — У Тимо в подвале было что-то вроде кладовки, там стоял холодильник с напитками и прочим необходимым для вечеринки. Мы с Тимо спустились туда, чтобы уединиться. Мы часто целовались, мне это нравилось, мне нравилось, как он…

Винни закатила глаза:

— А можно промотать немного вперед?

— Короче говоря, — продолжила Саломея, — в какой-то момент Тимо полез мне под топ. Я резко убрала его руку, мне не хотелось. Он попробовал еще раз, сказал, мол, да ладно тебе, все девушки его друзей разрешают лапать себя за грудь. Но, я не знаю, мне было как-то некомфортно, хотелось, чтобы он оставил меня в покое. Но он продолжал ко мне лезть, тогда я влепила ему пощечину. Я не хотела, чтобы его руки были там, не знаю почему.

— Ну и правильно, — сказала Винни.

— Значит, ты меня понимаешь? — Саломея вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Я не понимаю, как вообще можно терпеть руки Тимо хоть где-то.

Саломея слегка улыбнулась уголком рта, но ее глаза тут же снова наполнились слезами.

— Сегодня он опять попытался облапать меня и сказал, что, если не позволю ему сделать это, значит, я его не люблю. Это, мол, доказательство любви. А еще сказал, что я пожалею об этом, потому что он выложит в Сеть мое фото, которое я скинула ему на прошлой неделе.

— А что на нем?

— Не так много… Я топлес. И комнатное растение возле моей кровати. Пальма.

Винни сокрушенно стукнула себя ладонью по лбу.

— Я думала, если отправить ему фото, он успокоится и не будет больше меня уламывать, — продолжала Саломея. — Я думала, он меня любит. Я правда так думала. А оказалось, что ему на меня наплевать. Я даже не могла встать и врезать ему из-за долбаной крови, он бы наверняка и это сфотографировал. — Саломея обхватила руками колени и опустила на них голову. — Если все увидят это фото, тогда, тогда… Куда мне вообще деться, интернет есть везде, как мне теперь…

Винни перебила ее:

— Они же сейчас в бассейне, так?

Саломея молча кивнула.

— А по вторникам Тимо не пропускает вечерние тренировки на спортплощадке. Турники, подтягивания и все такое.

— Какое это имеет отношение к фотографии?

— Фото ты отправила ему в Ватсапе, верно?

— Ну да, и что?

Винни довольно ухмыльнулась:

— Значит, залить в Сеть он его сможет не раньше, чем вернется домой.

Саломея непонимающе смотрела на нее.

— Сегодня, когда он снимал женщину на крыше, я выбила у него из рук телефон. Он упал и разбился об асфальт.

Лицо Саломеи просияло.

— Ты не шутишь?

— И все же тебе нужны рычаги воздействия. Телефон можно починить. И в конце концов, он доберется до фото на ноутбуке.

Саломее снова захотелось свернуться калачиком на диване.

— Соберись, не время расклеиваться, — подбодрила ее Винни. — У меня есть идея. Нам нужно скорее попасть на спортплощадку. — Она открыла ящик стола, взяла свой телефон и сунула в карман.

— Но я не могу пойти в таком виде. — Саломея посмотрела на свои бедра, до сих пор обмотанные полотенцем с Суперменом.

— Если Тимо и правда сольет твое фото в Сеть, это будет меньшая из проблем, — сказала Винни.

— Может, ты одолжишь мне что-нибудь из своих вещей? Что угодно.

Винни помотала головой. Нужно же хоть как-то наказать эту зазнайку.

— На это нет времени, — ответила она. — Идем!

Астрид

У нее оставалось еще пять минут в запасе. Туфли на высоком каблуке она швырнула под гардероб, босиком она была маневреннее. С тех пор, как по настоянию Стефана они заменили большой шкаф на три узких комода, а вещи распределили по двум этажам, собирать по всему дому подарки от Хельги стало труднее. Она уже нашла курицу из проволоки и пластмассовую жабу со встроенным датчиком движения, которая квакала и вращала глазами, когда кто-нибудь проходил мимо. Астрид поставила ее возле входной двери. Или в последний раз она стояла на ступеньках лестницы в сад? Неважно. Совы. Ей нужно найти керамических сов, иначе, если Хельга придет, а на зеркальной полке в ванной не будет рассортированных по цвету и размеру сов, страшно представить, что Астрид придется выслушать. Однажды она забыла дверной стопор в виде мопса, из-за чего Хельга так долго роптала, что Астрид в итоге повесила вину на бедную домработницу. Сегодня она собиралась просить Хельгу выдать наследство авансом на покупку домика на Узедоме, и, как назло, именно сегодня эти совы куда-то запропастились. Она быстро разместила курицу из проволоки на подоконнике в гостевом туалете. И где пропадает Стефан? Астрид специально отменила встречу с городским советом Фрайбурга, чтобы успеть вовремя на такое деликатное дело, и это в разгар предвыборной кампании! А Стефан пообещал в этот раз вовремя уйти с собрания руководства, чтобы ей снова не пришлось носиться с этими безделушками, сидеть наедине с Хельгой в саду и терпеть непрошеные советы. Да и в конце концов, Хельга его мать. На кухне Астрид сняла две кастрюли и дуршлаг с крючков над плитой, а вместо них повесила три деревянные сардины, которые прятала в духовке. К ножам поставила кухонный таймер с мишками на карусели, которая крутилась, если завести часы. Чего только не придумают, дивилась Астрид. Она побежала на верхний этаж к стоящему в коридоре комоду; где-то за ракетками для бадминтона, запасными лампочками и коллекцией ракушек с Лансароте должна быть коробка с этими дурацкими совами. Астрид посветила фонариком телефона в глубь комода; подол юбки натянулся и сдавил подколенные впадины — снова ждать сосудистые сеточки. Астрид вспотела, темные круги въелись в шелковую блузку.

— Если с Узедомом ничего не выйдет, — произнесла она, — я сожгу все это барахло.

И вот за пылесборниками и рождественской гирляндой она разглядела цветастую картонную коробку. Фарфоровые твари должны быть в ней, а еще комнатный фонтанчик, которому полагается стоять на журнальном столике внизу. Она как раз ставила последнюю сову на зеркальную полку, когда раздался звонок в дверь. Астрид глянула на экран телефона. На минуту раньше — как это похоже на Хельгу. Времени на то, чтобы сменить потную блузку с кофейным пятном, уже не оставалось. На первом этаже Астрид накинула блейзер, хотя ей было ужасно жарко. Она влезла в туфли, заправила волосы за уши, выдавила из себя улыбку и открыла дверь.

Хельга была в персиковом платье с запахом, немного тесноватом в подмышках, белых лакированных туфлях и белой соломенной шляпе с пришитыми пластиковыми вишнями. Бронзовый загар из солярия, будто Хельга только сошла по трапу круизного лайнера. «Она похожа на десерт», — подумала Астрид.

— Bonjour, mon amour[13], — сказала Хельга, наклоняясь, чтобы дважды чмокнуть Астрид мимо щек в воздух.

Хельга была из тех людей, что навязчиво используют иностранные приветствия и прощания. В ее арсенале было arrividerci, hasta la vista, ça va и tutto bene, sayonara, ciaociao и dopo, а в конце сообщений она писала bisous, bacio или kisskiss.

— Посмотри-ка, что я тебе принесла! — Хельга достала из плетеной сумки огромную искусственную тыкву. У тыквы были прорезаны глаза и широкая беззубая улыбка. — Она светодиодная, экономит электричество, нужная вещь на Хеллоуин. Никаких плодовых мух и восковых пятен на ковре. Чисто и долговечно! В темноте и не скажешь, что ненастоящая. Ну как тебе? — Хельга довольно улыбалась.

Астрид глубоко вздохнула и взяла тыкву. Она почти ничего не весила и имела едкий запах пластмассы. Узедом сейчас важнее всего.

— Наверняка она еще и водонепроницаемая, — сказала Астрид. Ничего лучшего ей не пришло в голову.

Жаба заквакала и завращала глазами, когда они вошли в прихожую. Астрид от испуга шарахнулась в сторону.

— Разве она живет не на лестнице в сад? — удивилась Хельга. — То окружение подходит ей гораздо больше.

— К несчастью, там слишком солнечно, — ответила Астрид.

Она была рада, что идет позади Хельги, так у нее была возможность скорчить гримасу ей в спину. Астрид сморщила нос, будто от вони.

— Так-так. — По пути в сад Хельга взглядом просканировала кухню. — У меня есть еще парочка деревянных сардин. В гостевом туалете они бы тоже отлично смотрелись. Дай знать, если понадобятся.

Астрид снова сморщила нос. Это необычайно успокаивало ее. В саду было прохладнее, чем дома, а за столиком в тени липы — даже хорошо. Астрид сняла москитную сетку с чизкейка и крышку с кувшина с лимонадом. Хельга как кошка с недоверием следила за каждым ее движением, готовая при малейшей ошибке вмешаться.

— Может, лучше я… — сказала она, когда кусок пирога закачался на лопатке и крошка упала на скатерть.

— Все в порядке. — Астрид положила кусок пирога на тарелку для Хельги.

Подушечкой пальца Хельга смахнула крошку со стола и нетерпеливо сложила руки на коленях.

— Стефан вот-вот придет, — сказала Астрид в вязкую тишину.

Прежде чем воткнуть вилку в творожную массу, Хельга сперва покрутила тарелку, будто искала наименее неудачную сторону пирога.

— Ты должна ему наконец дать причину приходить домой, — сказала она.

Астрид наколола на вилку малину.

Хельга вскинула брови и покачала головой.

— Некоторые вещи в жизни совсем не похожи на вино и сыр, они не становятся тем лучше, чем дольше ждешь.

Астрид раздавила ягоду о край тарелки.

— Мы еще не готовы; по крайней мере, я точно.

— К такому нельзя быть готовым. Пока не пройдешь через это. — Хельга аккуратно отложила вилку. — Я родила Стефана в двадцать один год, а через два месяца снова была подтянутой, как нектарин. Но в твоем возрасте… — Она подалась чуть вперед, будто собиралась поведать секрет: — Если слишком долго ждать, то после родов будешь выглядеть так, будто тебя переехали, а потом залатали.

Астрид резко встала, сжимая вилку в руке.

— Я принесу лед для лимонада, — сказала она сквозь зубы.

Придя на кухню, Астрид положила вилку на стол, открыла холодильник и сунула голову внутрь. Ей совсем не хотелось растить в животе пожизненную ответственность. Она мечтала стать мэром Фрайбурга. И купить домик на Узедоме. И всё. Нравится это Хельге или нет. Она достала формочку для льда из морозилки, выдавила один кубик и протерла им шею и зону декольте.

— С каких пор эта жаба стоит в прихожей?

Астрид от испуга выронила кубик льда. Стефан стоял в проеме двери, небрежно перекинув портфель через плечо.

— Вот всегда ты так, — сказала Астрид, переводя дух, — подкрадываешься сзади, как рептилия.

— Мама еще не пришла? — спросил Стефан и сложил губы в поцелуе, чмокнув воздух.

Астрид подняла с пола кубик льда и бросила в раковину.

— Сидит в саду и планирует наше будущее. Почему ты так долго?

Стефан махнул рукой в сторону коридора:

— Там фонтанчик на лестнице стоит, так и должно быть?

— Проклятье, — прошипела Астрид и проскочила мимо него в дверь. Возвращаясь с фонтаном в гостиную, она столкнулась с Хельгой — та преградила ей дорогу.

— Может, мне позвать соседей, чтобы не сидеть там в одиночестве?

Стефан подошел к ней с распростертыми объятиями:

— А вот и я, мама. Прекрасно выглядишь, так по-летнему.

Хельга отмахнулась:

— Вы меня за дуру держите? Думаешь, я не заметила, что вы его даже не включали? — Она кивнула в сторону фонтанчика в руках Астрид.

— Мама, прошу, давай не будем ругаться в такой чудесный день.

— Хельга, — рявкнула Хельга. — Сколько раз я тебя просила называть меня Хельгой.

— Мне детей навязывает, а сама не хочет, чтобы ее мамой называли, прелестно, — проворчала Астрид себе под нос.

Хельга поджала губы.

— Что ты сказала?

— Ну-ну, — вмешался Стефан и хлопнул в ладоши. — Идемте в сад, отведаем чизкейк!

Хельга хмыкнула.

— Разве ты не за льдом пошла? — обратилась она к Астрид. — Лимонад сейчас закипит на солнце.

Астрид, стиснув зубы от злости, по одному выдавливала кубики льда из формы в стеклянную миску. Из окна она наблюдала за тем, как Стефан неуклюже порезал чизкейк и позволил Хельге положить ему кусок на тарелку. Будь то чизкейк или планы на будущее, подумала Астрид, за него всегда все делает Хельга. Астрид задалась вопросом, влюбилась бы она в него, познакомься они не на Узедоме, не декорации ли сыграли тогда свою роль: раскаленный песок, картофельный салат госпожи Эрики, соленый ветер, плетеные пляжные кресла, в которых всегда хватало места для двоих, море и солнце, что так выразительно садилось за камыши у эллинга. Возможно, думала Астрид, она и влюбилась только потому, что вся обстановка подталкивала ее к этому, — так аплодируешь оркестру или когда делаешь вид, что рад подарку просто потому, что ситуация обязывает. А что ей оставалось делать? Надвигался шторм, одной ей было не вытащить тяжелую лодку из воды, тут вдруг загорелые руки Стефана, солнце, камыши, у Стефана в рюкзаке контейнер с ее любимым салатом, который они разделили, прячась от ливня под тентом эллинга. И все это на ее любимом острове. Эти обстоятельства казались ей идеальными для зарождения романтических чувств к Стефану. Но сегодня, сейчас она сомневалась, что такое могло бы произойти в любом другом уголке планеты. Ее пальцы уже онемели от холода. Она вынесла миску со льдом в сад. Стефан сидел опустив глаза в пол, Хельга ухмылялась.

— Мы тут как раз обсуждали ваши дела, — сказала она. — Я дам вам денег на Узедом, не вопрос.

Астрид склонила голову набок. Это было еще не все, она не могла так просто согласиться.

— При одном условии, — продолжила Хельга и подняла вверх указательный палец, — вы подарите мне внука.

Стефан вытер пальцы салфеткой.

— Что ты сказала?

Что она сказала? Он прекрасно слышал, что она сказала, что она говорила с самого начала и будет говорить всегда. Довольно. Астрид чуть ли не швырнула миску со льдом на стол. Взяла кувшин с лимонадом и вылила его на голову Стефана. Дольки лимона шлепнулись на его белую рубашку. Он хватал ртом воздух и тер глаза. Затем Астрид схватила Хельгу за морщинистый крокодилий затылок и впечатала ее накрашенное лицо в чизкейк до самого бисквитного коржа. Вот, вот что она думает на этот счет.

— Астрид! Ну, что скажешь? — Стефан гладил ее большим пальцем по щеке.

Хельга отрезала себе еще кусочек чизкейка. В кармане брюк Астрид завибрировало. Она поставила на стол миску со льдом и достала телефон, благодарная за то, что ее отвлекли.

— Прошу меня извинить, — сказала она и ответила на звонок.

— Полиция Тальбаха, Блазер, — раздался мужской голос на другом конце провода. — Могу я поговорить с госпожой Гуль?

Астрид сглотнула. Неужели что-то неладное со взносами на предвыборную кампанию?

— Что случилось? — спросила она. — Почему вы звоните?

— Госпожа Мануэла Кюне — ваша сестра? — спросил полицейский.

Астрид прижала руку ко лбу и тяжело вздохнула. Она бросила взгляд на Стефана и Хельгу и отошла от стола.

— Да, — коротко ответила она.

— Госпожа Гуль, ваша сестра с девяти тридцати трех утра стоит на крыше дома в Старом городе и не поддается на уговоры спуститься. Мы считаем, что это попытка суицида. К тому же ваша сестра бросается в людей черепицей. Мы надеемся, что кто-то из близкого окружения сможет уладить ситуацию.

Астрид взглянула на экран — было уже больше семнадцати часов.

— О боже, — промолвила она и посмотрела на Стефана с Хельгой, молча доедающих чизкейк. — Хорошо, — сказала она. — Я приеду. Перезвоню вам через две минуты, ладно?

Она вернулась к столу.

— Мне нужно срочно уехать, неотложное дело. Не ждите меня, поговорим в другой раз.

Она крепко поцеловала Стефана в щеку и оставила этих двоих с повисшим в воздухе вопросом, который, как стенобитный шар, раскачивался туда-сюда над маленьким садом.

Марен

В стареньком «пежо» стоял жар как в духовке, кондиционер не работал, оба боковых стекла были опущены. Марен сосала фруктовый лед, высунувшись из окна и подставив лицо встречному ветру, который снова усилился, когда они выехали с площадки для отдыха на автобан. Они уже проехали Мец, до Парижа оставалось не больше трех часов езды. Марен нравилась эта картина: она сидит на протертом сиденье, закинув босые ноги на приборную панель, щелкает пальцами в такт попсовой песенке, приглушенной встречным ветром, позади под сиденьем легкая ручная кладь в пластиковом пакете, а рядом красавчик Ярис, крупные руки на руле и запах его кожаной одежды, вызывающий волнительную дрожь. Каждые пятнадцать минут он одной рукой сворачивал самокрутку и выкуривал ее так, будто это был его долг, хочет он или не хочет. Марен тоже затянулась пару раз и решила, что в Париже первым делом купит себе пачку «Мальборо». Тальбах, Ханнес, шагомер за микроволновкой — она уезжала от этого все дальше и дальше. Словно линии выкройки, сияли белые линии дорожной разметки. Выкройки чего-то нового. И каждый отрезок пути был как шов, он соединял то, что было, с тем, что будет. Да, думала Марен, она привезет из Парижа это приключение как особенный предмет одежды, наденет его и будет чувствовать себя неповторимо и совершенно по-новому. Она порылась в кармане юбки и достала оттуда свернутую записку.

— У магазина на углу стоял бездомный и продавал вопросы, забавная идея, правда? Прочитать?

Ярис стряхнул пепел в окно.

— Ну прочитай.

Марен бережно развернула записку.

— Если бы завтрашний день был твоим последним, с кем бы ты хотел его провести?

— Ну тут и думать не надо, ясное дело. — Ярис сделал затяжку и драматично выпустил дым. — С Мэрилин Монро!

Кусочек мороженого упал Марен на юбку, она скрючилась и попыталась слизнуть его.

— Серьезно? — спросила она, слегка разочарованная тем, что он даже не додумался соврать и назвать ее имя. — Почему?

— Я бы ей понравился, — ответил Ярис и подмигнул. — Нам было бы хорошо вместе, это точно. И мы могли бы попасть куда угодно, она же универсальный пропуск: можно пойти в Лувр после закрытия, получить люкс в любом отеле, столик в любом ресторане, можно позавтракать с Миком Джаггером и поужинать с Леди Гагой.

— Но-о, — протянула Марен, — Мэрилин Монро умерла.

— Верно, — усмехнулся Ярис. — Слишком нереалистичный ответ на такой реалистичный вопрос.

Он покрутил тюнер, пытаясь настроиться на радиостанцию с лучшим приемом. И никакого встречного «А ты?» или «Кого бы ты выбрала?». Да и хорошо, что он не спросил, так как ни креативного, ни честного ответа у нее не было. Часы на приборной панели показывали шесть.

— Может, на какой-то волне попадутся новости, — сказала Марен, сгрызая остатки льда с деревянной палочки. — Интересно было бы узнать, что там с женщиной на крыше.

Ярис продолжал крутить ручку настройки, пока не наткнулся на скрипичный концерт.

— Ах, Брамс, — со знанием дела сказал он. — Ре мажор, семьдесят седьмой опус. По мне, так лучше всякой болтовни.

Марен не поняла, что он имел в виду под болтовней — ее или новости. После Анривиля он стал неразговорчив и почти не смотрел на нее. Она зажала палочку от мороженого между ребрами боковой вентиляции. Ярис годами заманивал ее в ловушку, а теперь сам попал в нее. Вот уже пять лет он бросался одними и теми же избитыми, пустыми фразами, он привык, что она всегда отказывала, оставалась дома, вырывалась из его объятий и неловко подтягивала пояс колготок; он чувствовал себя уверенно в роли дерзкого путешественника, который время от времени устраивал ей встряску, чтобы самому утвердиться в собственной живости. Но ему не о чем волноваться. Когда они доберутся до Парижа и уединятся в номере отеля на берегу канала, он точно не пожалеет, что взял ее с собой. Однако ей всю дорогу не давала покоя та женщина на крыше. Что толкнуло ее на такой шаг? Марен украдкой поглядывала на экран телефона, проверяя, не объявился ли Ханнес. В конце концов, это и его крыша тоже. Но не было ни пропущенных звонков, ни новых сообщений. Вот сволочь.

— А ты знал, что в Средневековье приходилось забираться на крыши домов, где жили преступники, чтобы наказать их?

Ярис скрутил очередную сигарету и вскинул брови, видимо, в знак того, что внимательно слушает.

— В то время, находясь в своем доме, ты был защищен законом. И если не хотелось в тюрьму, можно было просто спрятаться у себя. Но этот закон утрачивал силу, если у дома не было крыши, поэтому, чтобы арестовать негодяев, крыши разбирали по черепице. — Марен вынула деревянную палочку из вентиляции и стала задумчиво брякать ею по решетке. — А что, если у нас в доме тоже скрывается преступник. Кто знает, может, эта женщина сбежала на крышу, потому что ей угрожали.

— Ей просто захотелось почувствовать себя важной, — возразил Ярис. — Она так привлекает к себе внимание, иначе бы уже давно спрыгнула. Если тебе интересно мое мнение, то все это просто спектакль. И скорее всего, из-за неразделенной любви.

Марен так сильно надавила на палочку, что та сломалась посередине. Ярис раздраженно вырвал ее из пальцев Марен.

— Тебе не все ли равно? — спросил он и выкинул палочку в окно. — Ты эту женщину даже не знаешь. — Он погладил Марен по руке, будто внезапно осознав свою скрытую агрессию. — Расслабься, мы едем в Париж, — сказал он и сделал музыку погромче.

Винни

На спортплощадке было знойно, в углу газона под липами компания ребят поставила гриль, пахло розжигом и колбасками. Из блютус-колонок гремели хип-хоп-биты, семеро парней играли в баскетбол, две девушки — в бадминтон у фонтана, пара пробовала свои силы в акройоге, а Тимо с голым торсом висел на турнике вместе с двумя восьмиклассниками, которых Винни знала только в лицо. Они с Саломеей юркнули за ствол липы и еще раз оглядели местность.

— Это его старший брат. — Саломея указала на парня с золотой цепочкой, который сидел на верхней перекладине, а затем приподнялся на руках и вытянул ноги вперед, сделав уголок. Такое Винни видела только в цирке. — Если они нас поймают, нам конец.

— Пускай у них есть сила, — сказала Винни, — зато у нас есть ум. Если будем держаться плана, с нами ничего не случится. Ты поставила свой велосипед на позицию?

Саломея бросила взгляд на другой конец спортплощадки и кивнула.

— Очень важно, чтобы он меня не заметил, — продолжила Винни. — Встань у него на виду и притворись, будто делаешь селфи. Он будет из кожи вон лезть, чтобы тебя впечатлить. У парней вроде него это рефлекс. Камеру, конечно, направь на него, но не подходи слишком близко, иначе не успеешь убежать.

Саломея грызла ногти.

— Я боюсь, — простонала она.

— Пока они сообразят, что случилось, мы будем уже далеко. Подумай о своем фото. Помни, что он хочет слить его в Сеть.

— Ладно, ладно. Начинаем.

— Еще кое-что. Возьми мой телефон, а мне дай свой.

— Это еще зачем?

— Затем, что Тимо наверняка попытается в школе стащить твой телефон во время занятий. А может, ты окажешься настолько глупой, что помиришься с ним. У меня нет оснований тебе доверять. К тому же я разбила его телефон, так что было бы неплохо иметь на руках что-то в свою защиту. Это называется подстраховкой.

— Пф-ф-ф, — фыркнула Саломея. — Тебе стоит смотреть поменьше детективов.

— Ну так что? — Винни разблокировала свой телефон и протянула его Саломее.

— Согласна.

— И не забудь: окликнешь Тимо, только когда я подберусь достаточно близко, поняла?

Саломея взяла телефон и убедилась, что полотенце туго завязано на талии.

— Ладно, я дам знак.

Винни крадучись прошла по периметру спортивной площадки и оказалась у Тимо за спиной. Впервые сыграло на руку то, что на нее никто не обращал внимания. Когда она была в паре метров от турника, Саломея, как и договаривались, выбежала на газон и нацелила камеру на Тимо.

— Хей-хей, Тимо! — крикнула она ему.

Как и предсказывала Винни, Тимо ускорился. Теперь нужно было действовать быстро, успеть до того, как он устроит передышку. Винни в последний раз взглянула на Саломею, которая рукой взъерошила себе волосы и сделала вид, будто фотографируется. Знак готовности. Сердце Винни колотилось так, что его биение отдавалось даже в зубы. Два-три коротких прыжка — и она обеими руками схватилась за пояс спортивных штанов, в доли секунды убедилась, что захватила резинку трусов, и рывком потянула ткань вниз. Бледный зад Тимо висел прямо перед ее лицом. Она тут же отскочила и бросилась наутек к припаркованному у площадки велосипеду. Обернувшись, она увидела, что Тимо спрыгнул с турника, подтянул штаны и огляделся, заметил Винни, задумался на мгновение, а потом побежал за Саломеей, которая уже почти добралась до своего велосипеда, тогда он повернул обратно, чтобы догнать Винни.

— Ах вы суки! — кричал он. — Я вас прикончу! Стой, толстозадая!

Но Винни уже вовсю крутила педали и у входа на детскую площадку чуть не протаранила двух мужчин щеголеватого вида, склонившихся над картой города. Они выкрикнули ей вслед что-то на итальянском, однако Винни, не останавливаясь, мчала дальше, маневрируя между прохожими, обгоняя других велосипедистов, летела по асфальту, подставляя разгоряченное лицо прохладному встречному ветру — Чудо-Винни, дикая и непобедимая.

Доехав до парка, она издалека заметила мелькающее в кустах полотенце с Суперменом. Какое счастье. Ведь она побаивалась, что Саломея не появится.

— Ну как? — отдышавшись, спросила Винни. — Получилось?

Саломея расплылась в улыбке.

— Еще как! — Она показала Винни фото. — Его глупая рожа и крошечный сморщенный стручок — шедевр! — Саломея протянула Винни ладонь, чтобы дать пять.

Она не шутила. Винни сглотнула. И все-таки ударила в ответ.

— Как думаешь, про нее тоже запостили какую-то гадость? — Саломея указала наверх.

Только сейчас Винни заметила, что женщина до сих пор стоит на крыше, она застыла на краю карниза и смотрела на толпу.

— Вполне возможно, — ответила Винни.

— Надеюсь, она не спрыгнет. Она кажется мне смелой, как будто ей плевать, что все подумают. Хотела бы я тоже быть такой.

— Тогда напиши сейчас Тимо, что ты тоже сольешь его фото в Сеть, если он не оставит тебя в покое.

Саломея протянула Винни ее телефон.

— Я напишу, — сказала она. — А ты классная, правда.

— Ты лучше не мне это говори, а остальным.

Саломея улыбнулась. Обоими уголками рта.

— Одолжишь мне его до завтрашнего утра? — Она показала на полотенце.

— Признайся уже, что оно тебе понравилось, — усмехнулась Винни.

— Ну да, сначала оно мне казалось позорным, но, кажется, это полотенце приносит удачу.

Винни смотрела ей вслед: Саломея уселась на велосипед, обернулась и помахала ей рукой, прежде чем уехать. «Кажется, в комиксе ожидается новый сюжетный поворот, — подумала Винни. — Возможно, во втором томе Леди-XS и Чудо-Винни будут вместе сражаться с Капитаном Подонком. Или же завтра утром все снова будет по-старому, и в будущем Чудо-Винни придется продумывать планы до мелочей, чтобы обойти этих двоих».

Тереза

Вернер насвистывал мелодию Стиви Уандера «You are the sunshine of my life», пока скреплял банкноты по десять штук и складывал в стопку на прилавке, держа наготове калькулятор. Щеки и нос обгорели на солнце — последние три часа он стоял снаружи и продавал бутерброды с ветчиной и сливочным сыром, сделанные собственноручно на кухне. Вернер всегда умело свистел, раньше он любил выдавать джазовые стандарты, в том числе инструментальные соло.

— Могли бы закрыться и на пару часов позже, — сказал он, постукивая стопкой купюр по ладони. — Я думаю, эта бедняжка способна простоять так всю ночь. На площади еще полно людей; если они не разойдутся, то рано или поздно снова проголодаются. Давай откроемся снова, часиков этак в одиннадцать, что думаешь?

Тереза, скинув туфли, сидела на двух перевернутых вверх дном ящиках и растирала отяжелевшие ноги. Больше половины полок пустовали, а по всему залу стояли картонные коробки, которые еще предстояло убрать. У нее не было ни малейшего желания открывать магазин во второй раз. Она хотела наконец вдоволь насладиться радостным Вернером.

— Давно ты так не свистел, — сказала она. — Ты еще помнишь «Moon River»? Мы танцевали под нее в клубе «Виллидж Вэнгард», помнишь? Было ужасно тесно и жарко, приходилось топтаться на месте, чтобы никому не наступить на ногу.

Вернер отложил пачку денег.

— Я насвистывал ее неделями напролет. Чуть не свел тебя с ума. — Он вышел из-за прилавка, сделал несколько символических па, начал насвистывать первый куплет, хоть и немного криво, и протянул руку Терезе: — Могу я вас пригласить?

Тереза встала, Вернер обнял ее за талию и притянул к себе, продолжая насвистывать мелодию; поцеловал ее в висок, и она почувствовала запах кофе от его бороды и стирального порошка от ворота рубашки. Она скучала по близости с Вернером, по его телу, прикосновению рук. В чулках, без туфель, она танцевала с ним, скользя по линолеуму. На высоких нотах Вернер срывался и смеялся от этого. Они то и дело натыкались на коробки и меняли направление. У Терезы стоял ком в горле. В этой жаре она на миг почувствовала себя той молодой девушкой, которой была в Нью-Йорке, с животом, полным креветок и грейпфрутового лимонада, и головой, полной надежд. Но она понимала, что все это кончится, когда Нуну не будет на крыше. Радостная улыбка Вернера и поцелуи — все кончится, может быть, завтра, или уж точно послезавтра, и Вернер снова спрячется от мира под одеялом.

— Давай займемся любовью, — прошептала ему на ухо Тереза. — Поднимемся наверх.

Она начала расстегивать верхние пуговицы на его рубашке. Вернер прижал Терезу к себе и поцеловал, погладил грудь, просунул руку под пояс юбки.

Спустя полчаса они, взмокшие, лежали в кровати, Вернер в носках, Тереза в нижней юбке и переднике. Она гладила седые волосы на его животе.

— Мне бы такие, — с улыбкой сказала Тереза. — Я бы тогда постоянно почесывала себе пузико.

Вернер повернулся к ней:

— А мне нравится твой живот таким, какой он есть. — И он положил ладонь на ее живот.

Он знал, о чем она сейчас думает — о старой боли. И она знала, что он знал. «Быть может, — размышляла Тереза, — люди женятся, сомневаются и все равно остаются вместе именно из-за таких мгновений». Вернер поцеловал ее руку.

— Пойдем прогуляемся, — сказал он. — Мы не делали этого целую вечность. Заглянем к Розвите, выпьем по бокалу портвейна или какой-нибудь из ее фирменных коктейлей.

На улице все еще было жарко и светло. Белая подушка, надутая спасателями, сияла на солнце. Площадь немного опустела, но возле ограждений до сих пор отиралась пара десятков людей, и прохожие все так же останавливались, смотрели вверх, фотографировали и либо шли дальше, либо оставались. Еще издали Тереза увидела, как Нуну в изнеможении балансирует на полуразобранной крыше и складывает черепицу в стопку возле дымовой трубы, как будто выполняет какое-то задание. По всей площади были раскиданы обертки от мороженого и сэндвичей, пустые бутылки, пачки из-под сигарет и чипсов, как наутро после карнавала. Большинство упаковок было из ее магазина. Тереза поборола порыв нагнуться и собрать весь мусор. Не сейчас, когда Вернер держит ее за руку и искренне хочет прогуляться.

— Немудрено, что ей страшно спускаться, — произнесла Тереза, указывая на спасателей. — Как их не бояться, с этими щитами и шлемами.

Вернер кивнул:

— Эта девушка, Нуну, заходила в магазин на прошлой неделе. А я-то ее не узнал. Я помню ее зеленый комбинезон, она пришла после полудня, взяла табак, фильтры и помидоры черри. Выглядела довольно веселой. Сказала, что нам стоит пересадить тот розовый куст на углу дома в клумбу, дескать, там ему будет лучше. А через несколько дней куст исчез, видимо, кто-то его выкопал. — Он указал на пустующий вазон у стены дома возле входной двери Сварливой Эдны. — Бедняжка, — вздохнул он. — Только представь, сколько стоит весь этот банкет: оцепление, персонал и все остальное. Надеюсь, ей не придется это оплачивать.

«Кстати, — подумала Тереза. — Надо бы рассказать Вернеру о киндерах, о том, что мы скоро снова сможем полететь в Нью-Йорк». Пока Вернер закрывал магазин, она заглянула в интернет на их стареньком компьютере. И действительно, девочка в футболке с Суперменом не обманула — некоторые из фигурок стоили целое состояние. Вернер нагнулся и поднял с земли серую фетровую шляпу.

— Это же шляпа того паренька, который вспылил сегодня днем?

— Кажется, да, — кивнула Тереза.

Вернер повесил шляпу на дорожный знак, запрещающий движение, прямо у входа в парк.

— Вдруг он еще за ней вернется.

Им повезло, на террасе нашелся свободный столик. Под навесом собралась добрая половина квартала. Как и каждый вечер, здесь сидел Эгон со своим биноклем. Казалось, он был единственным, кого не интересовало происходящее на крыше. Эгон напоминал ей Вернера, только прятался от мира не в постели, а в воспоминаниях. Он жил в тесном пространстве своей черепной коробки, в то время как Вернер хотел быть где угодно, только не в собственных мыслях. Многих из присутствующих Тереза знала только в лицо, они уже давно не захаживали в их магазин; в основном это была молодежь и пенсионеры из окрестных домов. Они делили между собой крошечные столики, стараясь не мешать друг другу. Тереза села спиной к площади. Она была рада, что не придется видеть Нуну на крыше. Так она могла насладиться романтическим вечером с Вернером в тени навеса, среди множества людей. А глядя на полуразобранную крышу, она бы ни на секунду не могла забыть, что у этого счастья есть западня, которая в любой момент может раскрыться под ее ногами.

К их столику подошла Розвита. Вся взмокшая, измотанная, с растрепанной прической. Тереза с Вернером заказали по коктейлю «Манхэттен» исключительно из-за названия, раньше они такого не пили, но в меню прочитали, что он на основе виски и вермута. А на закуску — два бутерброда с зеленым луком, маринованные оливки и сырную тарелку.

— Рада тебя снова видеть, — сказала Розвита и похлопала Вернера по плечу. — Хорошо выглядишь, румяный такой. — Она подмигнула Терезе и исчезла внутри кафе.

Терезе нравилось сидеть здесь и наблюдать за людьми в этой сомнительной идиллии. Ей вспомнился их с Вернером отпуск в Италии на Лигурийском побережье, ей было всего двадцать пять. Люди валялись на песке, ели мороженое, играли в мяч, резвились на волнах и листали книги, и всё это на фоне гигантского завода, который выпускал в небо зловонный дым. Иногда по вечерам с территории завода в море текли странные желтоватые нечистоты, а на берег постоянно выбрасывало дохлую рыбу. Но людей это не волновало, они продолжали наслаждаться отпуском, и Тереза, хоть ее и мутило, но поддалась всеобщему настроению. Эта площадь была тем же пляжем. А они с Вернером — продавцами мороженого. Ее внимание привлекли двое бездомных, расположившихся под каштаном возле кафе: у старшего на шее висел лоток разносчика, на котором лежали свернутые бумажки, очевидно на продажу. Мужчина был одет весьма опрятно — в голубую, хоть и мятую рубашку и серые полотняные брюки. Тот, что помоложе, — на вид более неряшливый — стоял с голым торсом, его светлые волосы были заплетены в косу. Он останавливал прохожих, что-то говорил им и делал стойку на руках. В конце представления ему хлопали, давали по два, а то и по пять евро. У старшего дела тоже шли неплохо. Люди охотно доставали кошельки, чтобы купить одну из бумажек.

— Я хочу глянуть, что он там продает, — сказала Тереза. — Скоро вернусь.

Блондин с косичкой тут же подскочил к ней.

— Мадам, — обратился он к Терезе, — сколько бы вы дали мне, если бы я прямо здесь и сейчас сделал для вас стойку на руках? Честно, мадам, сколько? Я не хочу попрошайничать, понимаете, мадам, я хочу, чтобы вы тоже что-то получили.

Тереза засмеялась.

— Ну что же, юноша, дерзай! — согласилась она, хотя уже пять раз видела, как он стоит на руках.

В его взгляде была детская искренность, которая сразу пробудила в Терезе материнский инстинкт. Молодой человек упал ниц, но вовремя выставил перед собой руки, выпрямил их и вытянул тощие ноги вверх. Пройдясь немного туда-сюда, он снова встал на ноги, с сияющей улыбкой на лице откинул косу назад, сцепил руки за спиной и поклонился. Тереза вытащила из кармана юбки монету в два евро и отдала ему:

— Пожалуйста, вы это заслужили своим мастерством.

Бездомный еще раз поклонился, только уже глубже.

— Очень щедро, мадам, честно. Спасибо. — Неуклюжим пируэтом он отвернулся от нее и подскочил к следующей жертве.

Тереза подошла к мужчине с лотком. Теперь она вспомнила, что видела его на террасе у Розвиты. Солнце, ветер и непогода сказались на его коже. «Лицо капитана», — подумала Тереза.

— Госпожа, — поприветствовал ее мужчина и чуть наклонил к ней свой лоток. — Как насчет вопроса, который изменит вашу жизнь? Вы готовы к такому?

Тереза сунула руки в карманы.

— Даже не знаю, — с сомнением произнесла она. — Звучит слишком радикально.

Мужчина улыбнулся и перемешал записки.

— Не волнуйтесь, — успокоил он и указал на бумажки. — Все как в жизни — самое тяжелое уходит на дно.

Терезе бросилось в глаза, какие чистые у него руки. Даже грязи под ногтями не было. Ей стало немного стыдно за то, что этот факт ее удивил.

— К тому же, — продолжал мужчина, — вы же еще совсем молоды, у вас достаточно времени на изменения.

Тереза сунула руку в гору бумажек.

— Пока вы не взимаете дополнительную плату за обаяние, сколько же стоит изменение жизни?

— Для вас всего лишь два евро.

Была не была. Тереза взяла одну из нижних записок. Возвращаясь к столику, она развернула ее. «Если бы можно было повторить один день из вашей прошлой жизни, какой бы вы выбрали и почему?» — гласила запись синей ручкой безупречными печатными буквами. Тереза подумала о руке Вернера на своем животе. Это первое, что пришло ей в голову сразу после знака вопроса. Она улыбнулась и убрала записку в карман. Она собиралась наконец рассказать Вернеру о фигурках.

Астрид

«Сейчас, сейчас, — думала Астрид. — Когда стемнеет, когда солнце уйдет за фронтоны кровель, тогда я поднимусь, тогда я пойду к ней». Она уже больше двух часов просидела в машине, незаконно припаркованной на стоянке ветеринарной клиники. Бедра уже прилипали к сиденью. Время от времени она вытирала ладонями белую искусственную кожу, затем пальцы насухо об изнанку юбки, где никто не заметит пятен. Цифровой дисплей на приборной панели показывал без четверти восемь. Астрид выправила зеркало заднего вида. Между проводами обогрева на заднем стекле она видела крышу, видела балансирующую на крыше Ману, видела, как та вырывала из креплений черепицу и складывала в стопку возле трубы. Голова Ману, словно нота, скользила по нотному стану проводков на стекле. «Фальшивит, — подумала Астрид. — Моя маленькая гордая сестренка». У дома до сих пор толпились зеваки. Они ели мороженое, фотографировали, показывали пальцем, с самозабвенным любопытством упивались зрелищем. Родители с колясками кормили своих отпрысков сэндвичами и печеньем, подростки снимали все на телефоны, пенсионеры и разгневанные жильцы, размахивая руками, пытались избавиться от этой напасти, будто Ману была назойливым насекомым. В первых рядах теснились журналисты, как минимум две телекамеры, ведущие борьбу за лучший ракурс; у самого оцепления стояли семеро полицейских, готовых к штурму, в шлемах и со щитами, — семеро мужчин, экипированных с головы до пят, против ее младшей сестренки. Рядом беспокойно расхаживала молодая женщина-полицейский, следила, чтобы никто не зашел за ограждения. И чем громче галдело это сборище, тем быстрее двигалась голова Ману между нитями обогрева, будто толпа была дирижером, задающим ей темп. Астрид хотелось обнять Ману, посадить ее себе на спину и унести подальше отсюда, куда-нибудь на травку, под дерево, где тихо и прохладно, где только пара жуков и облака. Она отвернула зеркало заднего вида, коснулась при этом болтавшегося перед лобовым стеклом лилового ароматизатора в виде дерева. На ее пальцах остался едкий сладковатый запах лесных ягод, судя по извилистой надписи на картонном стволе. Астрид улыбалась сама себе со стопки листовок в ногах пассажирского сиденья, уверенная, в лиловом пиджаке: «Астрид Гуль — за город, где всегда придут на помощь». «Сейчас, сейчас, — снова подумала Астрид, потирая кулаки один о другой. — Еще минута, и я выйду».

Она вздрогнула. Что-то металлическое звякнуло об асфальт. То ли лопата, то ли секатор. С недавних пор Ману была садовницей. Никакой больше учебы на биологическом с ночными дежурствами в строительном магазине. Садовница по вызову. Ману гордо отчеканила эти слова в трубку филиппинской телефонной будки. Она сказала, что у нее наконец есть план и она возвращается домой. Астрид хотела включить радио, но побоялась, что песни впредь будут напоминать ей об этом дне, о ее нерешительности и трусости. Вместо этого она повернула регулятор кондиционера, снизив температуру до девятнадцати градусов. Ей было ужасно жарко и хотелось пить. Она не виделась с Ману после ее возвращения, у нее все не хватало времени, поскольку избирательная кампания была в самом разгаре. Ману это понимала. «Желаю удачи, — сказала она в сквозь треск телефона, — увидимся в июне, когда все успокоится». В последний раз они встречались на празднике в честь шестидесятилетия матери два года назад. Как и сегодня, был жаркий, безоблачный день в конце мая. У Ману тогда еще были длинные красные волосы, она покрасила в красный даже брови и волосы под мышками. Она пила много пунша и рассказывала о своих поездках, о том, что фламинго на соленых озерах Южной Испании мочатся себе на ноги, чтобы освежиться; о роях комаров в Финляндии, которые черными занавесками облепляли окна летних домиков; о зловонных свалках в Кабо-Верде. И, конечно же, о растениях: растения, растения, растения. О том, что некоторые деревья сцепляются корнями под землей, чтобы выстоять против бури; что для кустарниковых растений горшки равносильны тюрьмам; что у людей и помидоров на треть совпадают гены. Она собрала семена в шестьдесят спичечных коробков — по одному сорту на каждый год жизни матери. Мама открыла два или три коробка, а затем ребром ладони расчистила место для следующих подарков. В какой-то момент Ману начала ковырять ложкой свой левый глаз, и по криво стоящему столику прямо в мягкий бок бисквитного торта «Шварцвальд» покатился стеклянный глаз из аргентинского магазина приколов. Пожилые гости побелели от испуга, как взбитые сливки на их ложках.

Губы Астрид растянулись в улыбке. В тот день два года назад она стояла у кофемашины и завидовала Ману. Завидовала ее готовности наделать глупостей и каждый раз начинать все сначала. Сколько она себя помнила, она всегда завидовала Ману. В детстве они часто забирались на крышу. В дни, когда мать уходила в загул, не ночевала дома и возвращалась лишь под вечер следующего дня. Они сидели на крыше возле антенны с термосом, полным сладкого гренадина, пили по очереди из одного стакана, ели прямо из банки арахисовое масло или малиновое варенье, слушали Кэта Стивенса на кассетном плеере и подпевали: «Oh, baby, baby, it’s a wild world»; перематывали туда-сюда, пока не зажевывало ленту и не приходилось с помощью мизинца подкручивать ее на место. Только Ману осмеливалась доходить до самого карниза. Ману, которая могла находиться под водой дольше любого мальчика из класса Астрид. Она крепко спала, когда они вдвоем ночевали на природе в палатке, в то время как Астрид тревожно прислушивалась к каждому шороху. Ману, которая выбегала в грозу, чтобы спасти цветы от града; которая дралась с мальчишками, когда те в очередной раз приклеивали жвачку к волосам Астрид, отнимали у нее очки или зубные пластинки. Ману, которая пила средство для мытья посуды, ела слизняков, обмазывала машины несправедливых учителей кремом «Нивеа» и которую пять раз чуть было не исключили из школы. Ману, которая в шесть лет стащила у соседки плодосборник с длинной ручкой и залезла на крышу, чтобы сорвать полную луну, полагая, что луна созрела и испортится, если ее не собрать. Прямо как перезревшие яблоки в бабушкином саду, которые падали на землю и гнили. Луна уже вся в темных пятнах, сказала тогда Ману и без слез снесла две затрещины от матери.

Вновь зазвонил телефон. Вибрирующий металлический корпус медленно скользил по пассажирскому сиденью. Астрид следила за ним взглядом в ожидании, когда он стихнет. Она заметила гусиную кожу на бедрах от холодного воздуха и выключила кондиционер. Наконец-то настала тишина. Только изредка взвывали сирены или полицейский говорил что-то в рупор. Астрид сидела неподвижно. Она стиснула зубы до боли в челюсти. В последнее время она часто так делала. Слишком часто. Иногда целую ночь, из-за чего теперь спала с капой. Несколько дней назад она проснулась в четыре часа утра со стиснутыми до боли зубами и с капой в кулаке. След от капы на ладони не сошел даже к завтраку. Астрид все же взяла телефон. На экране высветилось одиннадцать пропущенных звонков от офицера полиции, который сообщил ей о Ману. «Сводная сестра, — сказала Астрид в телефон и повторила: — Она моя сводная сестра». Экран вновь загорелся. Сообщение от Ханнеса. Этого еще не хватало. Легким нажатием она открыла предварительный просмотр: «Сегодняшний вечер во Фрайбурге в силе? Можем встретиться в 22 в „Бристоле“». Вообще-то она решила больше не встречаться с Ханнесом. Он ей не сильно-то и нравился. Только его запах и прикосновения возбуждали ее. В начале года она познакомилась с ним на мероприятии по благоустройству городских окраин. Если она правильно помнила, он жил здесь, в Тальбахе, возможно даже где-то неподалеку. После их первой ночи он стал давать ей полезные контакты из банковской среды, которые пришлись очень кстати для ее предвыборной кампании. Встречи с ним были для нее чем-то вроде стакана виски или косяка, служили способом расслабиться, опьянеть и отвлечься. Она подумала о Стефане, Хельге, чизкейке и искусственной тыкве. «ОК», — написала она в ответ и подсчитала: у нее осталось полтора часа. Если выйдет из машины прямо сейчас, если возьмет все в свои руки и наведет порядок. Мысль о ночи в гостинице расслабила ее. Легкий запах хлорки от гостиничных простыней и маленькие пакетики с гигиеническими принадлежностями, швейный набор и набор для чистки обуви, шоколадные конфеты с пралине, которые кладут на подушку независимо от того, кто ты и чем занимался весь день. В гостиницах это не играло роли, перед накрахмаленным постельным бельем и категориями номеров все постояльцы равны.

Астрид положила телефон экраном вверх на пассажирское сиденье. Солнце уже наполовину зашло за трубу, его лучи золотили крыши и светлый затылок ее сестры, белую спасательную подушку, которую двигали туда-сюда в зависимости от передвижений Ману. Сестренка, моя сводная сестренка, думала Астрид. Что, если она всерьез хочет с собой покончить? Здесь, на ее глазах? Астрид включила дворники, на лобовое стекло брызнула жидкость из омывателя. Астрид смотрела, как мыло смешивалось с тонким слоем желтой пыльцы, нанесенной с елей возле парковки. Если Ману спустится, ее, без сомнений, снова поместят в психушку на несколько дней, а может, и недель. Как и три года назад после случая в садовом отделе строительного магазина, что на развилке автобана в направлении Фрайбурга. Никогда еще Астрид не видела ее такой бледной и потухшей, как в кафетерии той клиники. По словам Ману, там было нечем дышать, как будто кто-то ее постоянно душил. «Эти сдвиги достались ей от папаши, — говорила тогда мама по телефону. — Он тоже не знал, куда деть энергию, и вечно приходилось его вытаскивать из очередной передряги. И зачем я только связалась с этим провинциальным Казановой».

Астрид смотрела, как рыжее, тыквенно-рыжее солнце окончательно заходит за крышу. Вздохнула и сказала сама себе:

— Давай же, надо идти.

Она еще раз понюхала пальцы, которые до сих пор пахли лесными ягодами, установила климат-контроль на восемнадцать градусов — ниже уже было некуда, регулятор стоял на пределе. Если она сейчас выйдет, станет известно, что у кандидата в бургомистры сумасшедшая сестра. Как бы она себя ни повела, средства массовой информации обернут это против нее, и все, ради чего она столько трудилась, разлетится вдребезги, как черепица, брошенная Ману на асфальт. Астрид была готова отказаться от домика на Узедоме или, по крайней мере, отложить его покупку. Но она не была готова проиграть еще до выборов в мэрию Фрайбурга только из-за того, что Ману в очередной раз слетела с катушек. Сколько раз она забирала ее с вокзалов, отправляла деньги в какую-то глушь Венесуэлы и Колумбии, оплачивала ее штрафы и заполняла просроченные налоговые декларации. Она всегда приходила на помощь Ману под давлением сурового взгляда матери, в чьи обязанности все это должно было входить, но которая видела в Ману лишь легкомысленную интрижку на стороне, якобы разрушившую ее брак. Астрид так долго шла к своей мечте и была уже на финишной прямой. «Бургомистром Фрайбурга», — еще малышкой отвечала она на вопросы родственников, кем она хочет стать, когда вырастет. «Ты как вьюнок, — говорила Ману. — Растешь прямиком вверх. Я же скорее как мох: расту там, куда меня забросит и где благоприятные условия». Астрид глянула в зеркало заднего вида. Ману стояла у трубы, скрестив руки на груди, и покачивала коленями, будто от холода, волосы порыжели от кирпичной пыли. В такой позе Ману пребывала уже несколько минут. Она, должно быть, сильно обгорела, подумала Астрид. Ей вспомнилось, как восемнадцать лет назад она натирала Ману обезжиренным творогом после того, как та в пасмурный день обгорела на море. Ей вспомнился запах, который потом несколько недель держался в комнате. В ту же ночь была страшная гроза, Астрид в слезах забилась под кровать, с ужасом смотрела на тени от качающихся ветвей во время вспышек и громко вслух считала секунды между вспышкой и громом — эпицентр бури все приближался. Но Ману вытащила ее за дрожащую ручку и отвела в машину у дома. Она сказала, что там они в безопасности, что автомобиль — это клетка Фарадея, которую молния не сможет повредить. «Только посмотри, какие они красивые! — говорила Ману о молниях. — Как будто тучи пускают корни, которые светятся в темноте».

Астрид потерла лицо ладонями. Руки так озябли, что свои же пальцы казались ей чужими. Быть может, не стоит выходить. Зачем? Никто не знал, что она здесь. Там и без нее было семеро полицейских и спасатели, чем она поможет? Она могла бы сказать, что застряла в пробке. Или что машина сломалась. Она призадумалась, нет ли в багажнике чего-нибудь острого, чтобы проколоть шины. Возможно, в ящике с инструментами. Астрид подняла голову и нажала кнопку пуска. Ее успокаивал работающий мотор, вибрация, идущая от ног по всему телу. Наверное, это была ее клетка Фарадея, спасающая от неверного решения. Она стала бить ладонью по рулю, пока та не покраснела. Нажав на кнопку, опустила боковое стекло. Выключила двигатель. Над стоянкой висела жара, словно горячее мокрое полотенце, которое дают в самолете после долгого перелета. Астрид слушала потрескивание остывающих металлических элементов под капотом. На улице постепенно темнело. Она увидела очертания своего лица в обшивке из плексигласа. Затем луну, всходящую в сумерках над крышей ветеринарной клиники: бледную, но круглую, всю в темных пятнах. Созревшая луна, промелькнуло в голове Астрид. Ману, освещенная фарами полицейских машин, присела возле трубы и пыталась оторвать кусок черепицы, дергала его, пинала, снова встала и потянула обеими руками, и наконец кусок поддался, но вылетел из ее рук; она зашаталась, потеряв равновесие, босыми ногами скользнула по крыше, замахала руками и отклонилась назад, скатываясь вниз. У Астрид перехватило дыхание, она вцепилась в руль, вдавила ногой педаль тормоза, вжавшись поясницей в спинку сиденья. Ману уперлась ногами в водосток. Астрид сжимала руль так, что побелели костяшки. Ману отклонилась назад, легла на спину, ища руками опору, замерла на мгновение, затем с трудом поднялась и снова вскарабкалась на вершину, где обняла дымовую трубу, словно друга. Сердце Астрид бешено колотилось. Она медленно отделила пальцы от руля. Телефон снова завибрировал на пассажирском сиденье. Она прижалась лбом к рулю и ждала, когда вибрация прекратится. Блузка царапала кожу, пояс юбки давил на диафрагму, кожа головы болела. Астрид вытерла слезы с руля, вытерла сопли под носом, вытерла ладонь об изнанку юбки. Что, если полицейские проболтаются? Что, если кто-нибудь расскажет прессе, что она не пришла на помощь сестре? Заголовки вроде «Астрид Гуль бросила в беде сестру» разрушат ее карьеру. Она вдруг вспомнила о Хельге. Повезет, если та самостоятельно не позвонит в «Вестник Тальбаха», чтобы дать эксклюзивное интервью.

— Черт, — пробормотала Астрид, — черт, черт, черт!

Ее взгляд упал на сверток из шелковой бумаги, лежащий рядом с листовками. Там была блузка, которую утром привез в гостиницу велокурьер, для заседания правления пригородного дома престарелых, на котором завершение стройки было отложено еще на год. Тогда ей пришлось надеть и застегнуть пиджак, чтобы не было видно пятна от кофе. Фисташковый цвет блузки совсем не подходил для сообщения плохих вестей. Астрид отстегнула ремень безопасности и потянулась за свертком. Она положила его на колени и оторвала маленький клочок упаковочной бумаги. Еще раз взглянула в зеркало заднего вида, после чего разорвала бумагу до конца и достала блузку. Ничего лучше в машине все равно не найти. Она расстегнула пуговицы и зубами отгрызла ценник. Убрала волосы и завязала блузку на голове тюрбаном. Порылась в сумке, надела солнцезащитные очки, взяла телефон и вышла из машины. В таком виде на первых порах ее никто не узнает. Астрид старалась держаться вдоль стен. Дрожащими пальцами она перезвонила полицейскому.

На чердаке было душно и пыльно, Астрид откашлялась. Под снятым с петель чердачным окном стояли две железные стремянки, на одной из них возвышался коренастый полицейский, чья голова скрывалась за окном. Должно быть, это и есть тот самый комиссар Блазер. Он, кажется, не заметил прихода Астрид. Молодая сотрудница полиции, которой она назвала свое имя, при взгляде на тюрбан смущенно опустила глаза. «Видимо, решила, что у меня рак, — подумала Астрид». Несколько минут к ней никто не подходил. Астрид крутила обручальное кольцо на пальце, сопротивляясь желанию снять солнцезащитные очки, хотя почти ничего не видела в них. Девушка продолжала смотреть в пол, офицер на стремянке, казалось, наслаждался тем, что всякое продолжение событий зависело от него, от того, когда он обернется и даст указания. Астрид откашлялась, чтобы обратить на себя внимание. Главный комиссар Блазер вздохнул и наконец повернулся к ней.

— Госпожа сестра! — сказал он. — Наконец-то. Славно, что вы до нас добрались. На улице, должно быть, разверзся ад.

Астрид ничего не ответила.

— Личные данные проверили? — обратился Блазер к молодой сотруднице. Та кивнула. — Тогда поднимайтесь ко мне, — сказал он и махнул головой в сторону окна — движение, знакомое Астрид от вышибал на фейсконтроле.

«Неудивительно, что Ману не хочет спускаться, — подумала она, — я бы тоже не хотела, чтобы меня арестовал такой бугай». Она поднялась на вторую стремянку и оказалась на одном уровне с Блазером.

— Боишься огласки, да? — Блазер кивнул на обвязанную вокруг головы рубашку и скривил губы в насмешливой ухмылке.

Астрид поправила очки.

— Что мне нужно делать? — спросила она.

— Хм, вы же с ней родственники, не я. Может, она хоть с вами поговорит. Может, вы ее убедите, что с каждой потраченной нами минутой она только усугубляет свое положение.

Астрид поднялась еще на одну ступеньку и высунулась из окна в вечерние сумерки. Ману сидела у дымовой трубы на корточках, обхватив колени руками и раскачиваясь, словно пыталась успокоиться. Блазер направил на нее луч фонарика. Шея и уши Ману обгорели докрасна, все руки исцарапаны. Она выглядела маленькой и беззащитной.

— Боже ты мой, — вырвалось у Астрид. — Ману, — осторожно окликнула она сестру. — Эй, Нуну, это я.

Ману перестала раскачиваться и чуть повернула голову до плеча, по крайней мере, она узнала голос Астрид. Никто, кроме Астрид, не называл ее Нуну.

— Повернись ко мне, Нуну, посмотри на меня, прошу тебя.

Ману расцепила руки, оперлась ладонями о крышу, поменяла положение и посмотрела Астрид прямо в глаза.

— Меня заперли, — сказала она.

Астрид бросила взгляд на Блазера, который печатал что-то в телефоне.

— Кто тебя запер? — спросила она. — И где?

Ману пожала плечами.

— Мужчина. Я работала у него на балконе, он вдруг запер дверь, я не могла выйти! — Она потерла глаза. Ее силы, похоже, были на исходе.

— Вы знали это? Она вам говорила?

Блазер поднял руки вверх:

— Мы всё проверили: здесь только два балкона, владелец одного из них отрицает, что вызывал садовника, а до второго мы не можем дозвониться, но в целом считаем эту историю маловероятной.

— Откуда бы у нее тогда были инструменты? Как бы она попала на крышу?

Комиссар Блазер поджал губы.

— В настоящий момент это играет второстепенную роль. Главное, чтобы она спустилась с крыши. И желательно по этой лестнице.

Астрид сжала кулак.

— Послушайте, если все действительно так, как она говорит, то это просто недоразумение! Неудивительно, что она запаниковала. Вы должны расследовать это дело. Иначе зачем ей так говорить?

— Госпожа Гуль, при всем уважении, судя по досье вашей сестры, это не первый инцидент такого масштаба.

— Инцидент, — процедила Астрид. У нее болела голова. Ей хотелось обнять Ману, увести отсюда.

Ману закрыла лицо руками, свет от фонарика слепил ее.

— Да не светите же вы ей прямо в глаза! — прикрикнула Астрид на Блазера своим глубоким сценическим голосом, который она поставила для речей и презентаций. И кажется, это подействовало, Блазер отвернул фонарик. Астрид вновь обратилась к Ману: — Ты помнишь имя того мужчины? — спросила она, стараясь говорить успокаивающе.

Ману не отвечала, она потирала ладонями голени, будто пыталась согреться.

— Ты же не хочешь прыгать, правда? Ты ведь это несерьезно?

Ману провела рукой по волосам, окрасив их кирпичной пылью, затем посмотрела на свои ладони.

— Я же давно хотела, — сказала она.

— Не говори ерунды. Постарайся вспомнить имя мужчины, это важно.

Ману положила подбородок на колени и пожала плечами. Астрид чувствовала пульс в том месте, где живот упирался в стремянку.

— Нуну, прошу тебя. Во всем этом нет смысла. Спускайся ко мне. Давай поговорим, обсудим все, просто спускайся, пожалуйста, сделай это ради себя, ради меня, ради нас всех.

Ману наклонила голову и сердито посмотрела на нее.

— Ты боишься, что тебя здесь увидят, да? Так боишься, что устроила этот маскарад. — Она уткнулась лицом в сгиб руки. Ее плечи задрожали. Ману смеялась. Когда она снова подняла голову, ее лицо казалось краснее, чем прежде. — Иди домой, — сказала она. — Тебе стыдно быть моей сестрой, я понимаю. Так было всегда. Ты мне ничем не поможешь. Ты, как и все другие, не веришь мне.

— Я верю тебе, — возразила Астрид. — Разумеется, я верю тебе.

Губы Ману задрожали.

— Знаешь, я пыталась что-то делать, и получалось неплохо. И тут вдруг появилась полиция. Теперь я не могу отсюда уйти, ты же слышала — они мне не верят, они хотят меня посадить. Я не хочу снова сидеть взаперти.

— Все прояснится, — успокаивала ее Астрид. — Иди ко мне, давай же, я отведу тебя домой.

Ману отпрянула назад и помотала головой.

— Мне нужно подумать, — сказала она и отвернулась.

Теперь, что бы ни говорила Астрид, Ману не реагировала.

Финн

Он знал, что однажды потеряет ее. С самого начала знал. Об этом говорило то, как Ману появилась в его жизни: в грязных штанах, с иголками туи в волосах и решительной готовностью встряхнуть его. Тогда он понял, что это вопрос времени. Такие люди, как Ману, всегда лишь гостят в жизни других. А после их ухода как раньше уже не будет. Но Финн не хотел думать о том, что станет после. Сейчас не время. Упаковка с лопнувшими помидорами запотела изнутри. Он убрал ее под свой складной стул. Он сидел здесь так долго, что у него уже появился свой складной стул. Он вертел в руках пачку бумаги для самокруток, чтобы хоть чем-то себя занять. После того как его выгнали, он целую вечность ходил вдоль ограждений в надежде, что офицеры передумают и все же разрешат ему подняться и отдать ей покупки. С наступлением темноты воздух постепенно остывал, зажигались уличные фонари. На площади почти не осталось зевак, многие разбрелись по домам. «Не сомневаюсь, — думал Финн, — что сейчас они сидят за ужином и обсуждают сумасшедшую на крыше, делятся фото и видеозаписями, смеются и отпускают гадкие замечания». Поодаль на другом таком же стуле сидел репортер с телеканала RTL и раскладывал в телефоне пасьянс, а рядом рыжеволосая сотрудница полиции жевала энергетический батончик. При взгляде наверх Финн мог видеть Ману — она сидела у трубы и прикрывала глаза предплечьем от яркого света фонарика, которым торчащий из слухового окна полицейский светил ей прямо в лицо. Она устало оперлась на вторую руку. Внезапно из окна высунулся второй человек, на оклики которого Ману повернулась. Финн не мог точно определить, мужчина это или женщина, он лишь видел, что у человека на голове странный зеленый тюрбан. Финн встал. Кто это? Почему этому человеку разрешили говорить с Ману, а ему нет? Психолог? А может быть, член семьи? Мать? Ману о ней ни разу не упоминала, только о сестре. «Моя взрослая старшая сестра, — говорила она. — Рядом с ней я всегда буду чувствовать себя ребенком, даже в восемьдесят лет». Теперь, увидев профиль, Финн был уверен, что это женщина. Но вскоре Ману отвернулась и от нее. Прошло еще минуты две, и голова женщины снова скрылась в проеме окна. Ману поднялась на ноги и сделала пару шагов к карнизу, спасатели, отвечающие за надувную подушку, тут же засуетились.

— Почему ты ничего мне не принес? — закричала она, размахивая руками. — Что ты за парень такой — сидишь внизу и ничего не приносишь. Я страшно хочу пить! Хочешь, чтобы я умерла от жажды? Этого ты хочешь?

Финн вскочил. Она впервые за много часов заговорила с ним.

— Меня не пускают к тебе! — закричал он в ответ. — Я все купил, все, что ты просила, но они не пускают меня!

— Сейчас же прекратите кричать, — сказала полицейская, продолжая жевать батончик.

— Спускайся, Ману! — ослушался ее Финн. — Они идиоты, но все выяснится, мы пойдем завтра купаться, обещаю тебе!

Женщина предупреждающе подняла указательный палец.

— Если вы сейчас же не замолчите, я привлеку вас к ответственности за оскорбление должностных лиц и нарушение общественного порядка, — пригрозила она. — Скажите спасибо, что мы вас тут терпим.

Финн опустил глаза. Во что бы то ни стало нужно остаться здесь. Носком ботинка он пнул упаковку помидоров под стулом, открыл пачку бумаги для самокруток, стал вытягивать бумажки одну за другой, скатывал их в маленькие шарики в потной ладони и бросал на асфальт.

— Она тебе очень нравится, да?

Финн обернулся. Позади него стоял Сайлас со своей фирменной широкой улыбкой и упаковкой пива на шесть бутылок под мышкой.

— Я тут подумал, что тебе понадобится подкрепление, — сказал он. — И что-нибудь от нервов.

Он протянул ему пиво. Финн первым делом приложил прохладную бутылку ко лбу. Сайлас взял свободный складной стул и сел рядом.

Финн неумело пытался открыть бутылку о спинку стула.

— По поводу сегодняшнего… — начал он, но Сайлас отмахнулся и забрал у него из рук бутылку.

— Забудь. Я уже сам все понял. — Он в секунду открыл бутылку Финна зажигалкой, отдал другу и проделал то же со своей. — За любовь! — провозгласил он, приподняв бутылку.

Финн молча поднял свою.

После недолгого молчания Сайлас сказал:

— Мальчик, кстати, в порядке.

Финн уже разбалтывал последний глоток пива на дне.

— Какой мальчик?

Сайлас поставил пустую бутылку на землю.

— Ну, тот, с опухолью. Чей образец ткани ты должен был отвезти. Похоже, опухоль оказалась доброкачественной.

Финн допил остатки пива.

— Как ты узнал? — спросил он.

— Ну что сказать, просто я приглянулся медсестрам.

Финн кивнул, чуть улыбнулся, на большее у него не было сил.

— Ну так что, расскажешь наконец, кто она и что делает там, наверху? — Сайлас кивнул в сторону крыши.

Финн тяжело вздохнул и потер руками лицо. И рассказал Сайласу о Ману. О том, как познакомился с ней; о том, что она работает садовницей по вызову и что ему нравится это название; рассказал о липовых цветах и финиковых помидорах, а еще про украденный сад и даже про тонкие, прозрачные волоски на висках Ману; он рассказал и об утренней ссоре, и о том, что теперь чувствует себя виноватым.

Когда Финн закончил, Сайлас открыл им еще по бутылке.

— И ты не знаешь, почему она там? Как она туда поднялась?

— Я не знаю, что она делала в этом доме. Вероятно, работала. Я тут услышал кое-что из разговора полицейских. Кажется, Ману утверждает, что ее заперли на балконе; по крайней мере, она так сказала Блазеру еще утром. Но хозяина квартиры, который мог бы это подтвердить, так и не нашли.

Сайлас поднял взгляд на крышу.

— Странно. Но полиция в этом разберется. Скоро. И все образуется.

Финн пожал плечами.

— Я серьезно, — убеждал его Сайлас, — все будет. В конце все будет хорошо, а если все плохо — значит, это еще не конец. Так сказал какой-то театральный деятель.

Финн хотел бы в это верить, но страх, что все может сложиться иначе, липкой смолой растекался по его животу, по груди и под языком.

Тем временем окончательно стемнело, даже самые стойкие любопытствующие, зевая, разбредались по домам. Полиция каждые двадцать минут включала сирены, чтобы Ману не уснула и не свалилась с крыши. Она сидела, прислонившись к трубе и подперев лоб руками. Между завываниями сирен было тихо, если не считать единичных голосов, доносившихся с террасы кафе, и бряканья экипировки, когда кто-то из полицейских или пожарных шевелился. Репортер канала RTL достал надувную подушку для шеи и вскоре уснул прямо на стуле, открыв рот, прижимая телефон к груди. Женщина-полицейский украдкой терла усталые глаза. То время, что Финн просидел на площади, казалось ему бесконечной поездкой по пустынной, сухой проселочной дороге. Часами не происходило ничего или происходило одно и то же, что в принципе не имело значения, и все ждали, когда это уже наконец закончится. Все, кроме Финна. В почти умиротворенной тишине между воем сирен он понял, что боится момента, когда все закончится, когда Ману слезет с крыши и вся та легкость между ними останется лишь воспоминанием. Воспоминанием о былом. Ушедшем. Его мучил вопрос, что он скажет ей, когда они снова встретятся лицом к лицу. Рад, что ты вернулась? Да, наверное, он бы так и сказал. Хотя такая фраза уместнее, когда кто-то долгое время был в отъезде. Но в каком-то смысле так и есть. Куда ее увезут? Захочет ли она вообще говорить с ним? Слушать его?

Сайлас покачал головой и протянул ему новую бутылку.

— Я же знал, что Ману особенная, — сказал Финн. — Я с самого начала это понимал. Но я не знал, что настолько…

— Вот почему я не ввязываюсь во все это дерьмо. В отношения и прочую ерунду. Не по мне это. Ненавижу момент, когда понимаешь, что сложившийся у тебя образ не соответствует человеку, стоящему перед тобой. Я просто не захожу так далеко. Потому и остаюсь влюбленным в каждую женщину, которую встречал. Так же намного веселее.

Финн катал бутылку между ладонями, пока пиво в ней не вспенилось.

— Может быть, — задумался он, — может быть, именно тогда и начинается любовь. Когда осознаешь, что человек далек от образа, который у тебя сложился. И все равно хочешь быть с ним.

— За то, чтобы найти такого человека! — произнес тост Сайлас. — А что с твоей поездкой в Стамбул, Неаполь, Нью-Йорк? Ты ради этого постоянно брал дополнительные часы.

— Я не знаю, — ответил Финн. — Я терпеть не мог это место и всегда хотел уехать. Это безумие, но с тех пор, как я встретил Ману, мне вдруг понравился этот город.

— Безумие — это давать своим велосипедам женские имена и брать их детали с собой в постель, как это делал Отто, который раньше заведовал штабом. Ты не застал его?

Финн помотал головой.

— Вдобавок поездка ведь никуда не денется, — сказал он.

Сайлас пристально оглядел его.

— Да ты испугался!

— Чушь, — возразил Финн. Хотя он сам не знал, чего боялся больше — поехать или остаться здесь. Он вздрогнул, когда включилась сирена. Сайлас тоже от неожиданности подпрыгнул на стуле и пролил немного пива. Волосы Ману светились синим от скользящих по ним лучей. «Ночесветка», — подумал Финн.

Эдна

У Эдны ныла спина. Женщина несколько часов пролежала в одной позе. По телевизору показывали лошадиные скачки. Сквозь полуопущенные веки она смотрела на галоп мускулистых животных, не вникая при этом в ход соревнований, так бывает, когда смотришь на циферблат и потом не можешь сказать, который час. Эдна не знала, который час. Стемнело и стало немного прохладнее. Вот только ничего не закончилось. Женщина все еще была на крыше. Каждые двадцать минут взвывали сирены, синий свет проблесковых маячков пробегал по занавескам — предупреждающий сигнал, который невозможно было не заметить, окрашивал даже одеяло, которым укрывалась Эдна.

— Уму непостижимо, — проворчала она.

Чем дольше это длилось, тем сильнее были спазмы в желудке. Весь день казался вязким и бессмысленным, как никотиновая жвачка. Эдна уже стала сомневаться, не поторопилась ли она с вызовом полиции. Женщина давно бы уже спрыгнула, если бы действительно хотела умереть. Нет, Эдна вмешалась в нужный момент и воспрепятствовала этому. Она встала с постели и вышла в сад. Яркий мелькающий свет мигалок отражался от фасадов напротив, прорезая кусты и мысли Эдны. Она встала на садовый пластиковый стул и заглянула через каменный забор. У зеленого дома еще стояли люди, но их было гораздо меньше, чем днем. Поход в магазин на углу обернулся сущим кошмаром. Это узколобые мещане как стервятники, жаждущие сенсации, набросились на трагедию. Можно подумать, иначе они бы умерли со скуки. В такие моменты Эдна проклинала жизнь в маленьком городке. На этот гнилой компромисс она пошла лишь из-за того, что вокзал был достаточно далеко, чтобы не попадаться ей на глаза. Те немногие, кто остался на площади, — это, должно быть, родственники, полиция и пожарные и парочка представителей прессы на всякий случай. Женщина все еще ползала по крыше, освещенная полицейскими прожекторами. По ее вялым движениям было видно, что она без сил. Она разобрала почти всю восточную сторону кровли. «Хоть бы ночью не пошел дождь», — подумала Эдна и тут же устыдилась своих мыслей. Глубоко внутри, чуть выше диафрагмы, она понимала ярость этой женщины и ее неспособность усидеть на месте. Эдна покачала головой и слезла со стула. У нее вспотели ладони, и если бы она заткнула уши, то услышала бы тихий свистящий звон — сигнал, что система контроля в ее теле работает на пределе. Она понимала, что с ней происходит. Последний раз такое случалось уже очень давно, однако она помнила и знала, что ей необходимо успокоиться. С помощью фонарика она искала в саду Козиму, но нигде не могла ее найти. Ей хотелось взять черепашку на руки, усадить на колени и почесывать ее морщинистую шею. Козиме это не нравилось, поэтому Эдна делала так крайне редко, только когда не было выхода, когда руки без остановки тряслись или когда ей снилась кровь на щебне, мальчик в кожаной куртке с лопнувшим животом под локомотивом, зовущий ее на помощь. Эдна закурила сигарету, мигалки окрашивали дым в синий цвет. Все сложилось бы намного хуже, если бы она ничего не предприняла. Без всяких сомнений.

Ровно в 22:23 у нее второй раз за день кончились сигареты. Эдна обыскала весь дом: ящики в прачечной, этажерку для обуви, каждую сумку и пальто — ни одной завалявшейся сигареты. Она нащупала в кармане юбки прибереженную десятку. Днем она купила пачку за мелочь из кухонного шкафчика — целую горсть монет по пять и десять центов. Ей было неприятно вспоминать о том, как она потеряла самообладание перед тележурналистом, она не хотела говорить это вслух. И все же ей надо немедленно отправиться в кафе Розвиты: только там она могла достать сигареты так поздно. Женщина находилась на крыше уже больше тринадцати часов; что, если она решит прыгнуть именно сейчас, когда Эдна будет проходить мимо? Она затушила последнюю сигарету в пепельнице у гардероба и погладила свой ноющий живот. Выхода нет. Без никотина она не переживет эту ночь.

На террасе у Розвиты по-прежнему было многолюдно, почти все места заняты. Семья из пяти человек даже умудрилась втиснуться за один столик, повернув все стулья к главному зрелищу; у каждого на коленях стояла тарелка с горячей шарлоткой, которую они торопливо ели, открывая рты и втягивая воздух после каждого куска, чтобы не обжечь нёбо еще не остывшими яблоками. Эдна подошла к прилавку и заказала две пачки «Мальборо».

— Подожди на улице, — попросила Розвита, — я скоро вынесу. Сегодня я обслуживаю только на террасе, там слишком много посетителей. Извини.

Эдна села снаружи прямо у входа за крохотный столик, на котором Розвита держала сменные пепельницы. Она нетерпеливо стучала пальцами по металлической столешнице, глядя на лежащую возле пепельницы зажигалку.

— Вот, ты заслужила. — Розвита поставила перед ней кружку пшеничного пива и блюдце с арахисом. — Насколько я слышала, сегодня не твой день. За счет заведения.

Эдна в благодарность кивнула и покрутила кружку в руках. Розвита хотела как лучше. И все же. Теперь Эдне придется сидеть здесь, пока она не допьет пиво. Она поскорее открыла пачку сигарет и оглядела присутствующих. Среди них были Тереза с Вернером — два обанкротившихся стервятника. В магазине весь день стоял ажиотаж, она видела очередь из окна. Оба потягивали коктейли. Обычно-то они не могут себе этого позволить, думала Эдна. С каждым глотком пива в ее желудке вспенивалась злость, поднимаясь до груди. Злость на жалких зевак, что невозмутимо ели пироги и пили коктейли; злость на женщину на крыше, что спустя столько лет пробудила тремор в ее конечностях; злость на себя и воспоминания, которые вернулись после того, как она затолкала их в самый темный уголок своего сознания.

— Какое расточительство налоговых денег! — воскликнула она после второй сигареты. Эта мысль вырвалась из нее как кашель, как раздражитель, с которым она была не в силах бороться. — Позорище! С такими разговор должен быть коротким: бах — и снять ее с крыши. Вот именно. Она все равно устала от жизни, так к чему вся эта возня?

На нее обернулась Тереза и еще несколько посетителей. Эдна стукнула кружкой по столу, расплескав пиво. Она почувствовала себя неловко, заметила, как к горлу подступает еще больше слов, которые ей совсем не хотелось произносить.

— Разве я не права? Одни полицейские стоят бешеных денег. Нам всем это дорого обойдется, говорю вам. Если не хочет жить, пусть залезет в ванну с феном или наглотается таблеток, чтобы никого в это не впутывать.

Розвита, которая слышала все изнутри, вышла на террасу и молча поставила перед Эдной большой стакан с водой. Она отодвинула его в сторону и закурила еще одну сигарету.

— Да вы же все думаете ровно так же, — продолжила она, — только сказать не осмеливаетесь.

Тереза рывком повернулась на стуле.

— Да прекрати уже, Эдна, — сказала она. — Мы и так все знаем, что это ты вызвала полицию. Возможно, в этом не было необходимости. Возможно, все обернулось бы не так, если бы ты не отреагировала так остро.

Эдна шлепнула ладонью по столу.

— Остро? — воскликнула она. — Я остро отреагировала? На моих глазах женщина стояла на краю крыши и кричала, что спрыгнет! Я единственная, кто хоть как-то отреагировал! А тебе, — она показала пальцем на Терезу, — тебе вообще грех жаловаться, в твоей помойке со времен чемпионата по футболу не было столько клиентов.

— Ты же ничего о ней не знаешь, — продолжала спорить Тереза. — Вдруг твои обвинения несправедливы? Говорят, ее заперли на балконе и она пыталась выбраться.

Эдна вскочила и оперлась костяшками о стол.

— Несправедливы? — возмутилась она. — Я расскажу тебе кое-что о несправедливости. — Она взяла кружку пива и сделала большой глоток. — Несправедливо со мной поступали, когда большинство из вас еще гадили в штаны или питались через пуповину.

— Естественно, — покачала головой Тереза, — самые привилегированные всегда считают себя самыми угнетенными. Успокойся, Эдна, не то еще подавишься.

Послышался смех. Парочка посетителей вскинули брови и насмешливо переглянулись.

Эдна закашлялась. Она взяла из блюдца несколько орешков, запрокинула голову и закинула их из ладони себе в рот. Она чувствовала тесноту в горле, от которой не спасали ни орешки, ни глоток пива.

Розвита похлопала в ладоши.

— Что же, господа, конец рабочего дня, — объявила она. — Хватит на сегодня, у меня уже ноги болят, все-все, до завтра.

Славная Розвита. Единственный достойный человек в этом гадючнике. Одна из немногих, кто не страдал от страха перед иммигрантами. И единственная, кто знал. Знал, что Эдна не всегда была такой. Такой маленькой и ничтожной. Раньше она была дружелюбным и общительным человеком. Никому и слова плохого не говорила. У нее была прекрасная жизнь, которой она всеми силами добивалась. Она знала, что думают другие, видела это по ним, совершенно точно определяла. Но ей было все равно. Ей стало все равно настолько давно, что она уже не помнила, когда началось это безразличие.

В молодости Эдна каждый день сидела в той каморке на вокзале Фрайбурга и добросовестно выполняла свою работу: отвечала на звонки, печатала протоколы, составляла графики. При этом она мечтала только об одном: самой выйти на рельсы, самой стоять в кабине машиниста и с грохотом нестись по округе. Над ней смеялись. Мол, не женская это работа. Куда мы придем, если пустим женщин управлять такой техникой. Женам железнодорожников раздавали брошюры, в которых писалось, как им следует обходиться с мужьями: всегда выглядеть привлекательно, не докучать мужчине своими проблемами. У нее не было мужа. Не то чтобы ей никто никогда не нравился, но мужчины всегда стояли ей поперек дороги. У нее была мечта. Проработав три года секретарем в дирекции вокзала, она знала о локомотивах больше, чем большинство простофиль, что каждый день управляли поездами. Дома перед зеркалом она тренировала мужеподобную походку и низкий голос. Однажды ей даже разрешили быть проводницей. Ее задачей было ходить за начальником поезда, пересчитывать пассажиров и расспрашивать об их маршрутах для общенациональной статистики. Это приключение длилось четыре дня. А после — еще пять лет ожидания. Только в конце восьмидесятых женщинам наконец разрешили обучаться на машинистов. Тогда ей было уже тридцать восемь лет. Она записалась самая первая и самая первая получила свидетельство. Не было на свете ничего прекраснее мгновения, когда локомотив набирал полный ход и она мчалась ранним утром среди туманных полей, распугивая косуль. Она чувствовала душевное спокойствие. Была только она, кабина машиниста и скорость. На протяжении восьми лет она каждый день с нетерпением ждала момента, когда закроется дверь кабины и поезд тронется. Все изменилось в тот вторник, когда мужчина в клетчатой пижаме встал на пути. Она видела его совершенно отчетливо. Он улыбнулся ей. Седые волосы, в уголке рта зажата сигарета. Он улыбнулся и раскинул руки, как делают, когда желают обнять того, по кому давно скучали. С распростертыми руками он встречал ее. И она никогда не забудет тот глухой звук удара, когда тело оказалось под шасси локомотива, грохот, запоздалое торможение. У этого мужчины было трое детей и жена, а еще гора долгов, которую, как он думал, он похоронит под колесами локомотива. Прошло два месяца, прежде чем она снова смогла вернуться в кабину. И всего две недели, прежде чем на путях появился еще один — мальчик в кожаной куртке, наушниках и с прижатым к груди плеером. Он не улыбался, выглядел испуганно, загородившись руками, будто защищаясь от побоев. Из одного наушника еще звучала музыка, Эдна услышала очень тихий бас, рухнув на колени на щебень возле мальчика. Мальчик прожил еще две песни. То был ее последний день в качестве машиниста. Больше она в кабину не вернулась.

Посетители кафе засуетились, один за другим доставали кошельки. Розвита стала складывать вместе опустевшие стулья. Когда все разошлись, она подсела к Эдне и выложила на стол свою электронную сигарету.

— Как ты думаешь, — Эдна большим пальцем указала за спину на светло-зеленый дом, — думаешь, она правда хочет… ну, ты понимаешь.

Розвита пожала плечами и встала.

— Мне кажется, она слишком зла для этого. Кто злится, тому есть что терять.

Вернувшись, она принесла бутылку «Егермейстера» и две рюмки, наполнила обе до краев и одну подняла.

Эдна лишь пригубила.

— Думаешь, она сумасшедшая?

Розвита поставила пустую рюмку на стол.

— А кто нет? Мы миллионы лет торчим на этой планете, эволюционировали уже с ног до головы, пьем капучино и «Егермейстер», у нас есть радиоуправляемые машинки, искусственные ногти, помпы для увеличения пениса, кокаин и кресла-качалки, канарейки, войны беспилотников и яблочные ароматизаторы, — и при всем при этом мы все равно находимся во власти любви и желания быть чьим-то счастьем, во власти усталости и людей, подаривших нам жизнь, и вынуждены постоянно бороться с ленью. Так что, по-моему, быть психически здоровым — уже аномалия.

Двумя глотками Эдна осушила рюмку. Согревающий ликер потек в ее слабый желудок.

— Мне не хватает скорости, — сказала она спустя некоторое время. — Я скучаю по пустынным перегонам и ощущению свободы.

Розвита кивнула и подлила ей.

— Если хочешь, — сказала она, — я возьму тебя как-нибудь покататься на своем мотоцикле, в коляске. Часа в четыре утра автобан почти полностью в нашем распоряжении. И потрясающие горные перевалы.

Эдна похлопала Розвиту по тыльной стороне ладони. «Мы с ней как две черепахи, — подумала она. — Одиночки, которые избегают привязанностей. Лишь иногда касаемся друг друга и понимающе киваем — и этого достаточно».

— Посмотрим, — ответила Эдна. Она глянула на часы. До среды оставалось всего несколько минут.

Генри

Про сон нечего было и думать. Генри сел на скамейку неподалеку от входа в парк и протер глаза. Им с Тощим Лукасом удалось остаться незамеченными во время закрытия, но это не сильно помогло. Каждые двадцать минут полиция включала сирены, чтобы бедняжка на крыше не уснула. Теперь, когда стрижи наконец угомонились, стало действительно тихо и спокойно. В кустах стрекотали сверчки, вдали из автомобиля доносилась «Sexual healing» Марвина Гэя, пахло свежескошенной травой и лосьоном после бритья, с которым переборщил Тощий Лукас. Вот уже полчаса этот сумасшедший гонял по парку на велосипеде, который еще днем нашел за пунктом сбора стекла.

— Удачный день, — радовался он, поочередно поднимая руки с руля. — Какой удачный день!

Идти в ночлежку Генри все же не хотел. Он не любил функциональные помещения, в них он острее всего ощущал, что у него больше нет дома. Еще в былые времена он не любил селиться в гостиницах во время командировок. Эта серо-бежевая имитация домашнего уюта, картины и мебель, которая так желала всем угодить, что в итоге не нравилась никому. В левом кармане куртки позвякивала мелочь, вырученная за продажу вопросов, — был удачный день для торговли из-за скопившихся на площади зевак. Генри посмотрел вверх на женщину — она, сжавшись, сидела у дымовой трубы.

— Как же быстро можно уйти из жизни, — сказал он скорее себе, чем Тощему Лукасу, который тем временем слез с велосипеда и сел по-турецки на скамейку, ласково похлопал по рулю велосипеда, словно потрепал за ухом пса.

— Не говори, учитель. Вот честно, если кому перейти дорогу, так это случится намного быстрее. Никому нельзя переходить дорогу, никогда, вот я о чем.

— Вздор, — возразил Генри. — Появляясь на свет, ты уже переходишь кому-то дорогу, и ничего ты с этим не сделаешь.

Тощий Лукас загнул свое правое ухо, да так ловко, что оно не сразу приняло прежнюю форму. Генри теребил подарочную ленту на коробке конфет с нугой, которую купил днем в кондитерской на Рыночной площади. Его сыну сегодня исполнилось девятнадцать лет. Наверняка он сейчас пьет пиво с друзьями или целуется с девушкой у подъезда. А Эстер наверняка испекла морковный торт. Она пекла его на все дни рождения. Ее морковные торты были самыми вкусными на свете. Интересно, они говорят о нем? Скучают ли в глубине души во время праздничного ужина? Жива ли еще ее курица?

— Вот честно, учитель, она же еще так молода. Почему же хочет покончить с собой? Это же страшно, ты так не думаешь?

Генри помотал головой:

— Разве ты не видел упорство в ее лице, ярость во всем теле? Тот, кто кричит и свирепствует, не хочет кончать с жизнью. Он хочет, чтобы она была другой.

Тощий Лукас разделил волосы на три пряди и начал заплетать косу.

— От своих желаний нельзя отказываться, учитель, иначе смерть.

— Вот, возьми. — Генри протянул ему коробку конфет. — Это тебе.

Тощий Лукас застыл, бросил недоплетенную косу, потер ладони о штанины.

— Не-е, учитель. Не надо, честно. — Он уставился на носки своих ботинок, почесал руку, затем покосился на коробку конфет.

— Я думал, тебе такие нравятся, — сказал Генри и подвинул коробку ближе к Лукасу.

Тот уперся ладонями в скамью и чертил носками линии на гравии. Бросил взгляд на коробку, затем на Генри, его губы задрожали.

— Блин, честно, учитель, ты меня убиваешь. Я не помню, когда последний раз кто-то… и я не понимаю, почему ты…

— Да ладно, — успокоил его Генри. — Мне так захотелось. В конце концов, нечасто мне выпадает возможность кого-то порадовать. Просто возьми их. А я пойду еще чуть-чуть разомну ноги. Поспать сегодня уже все равно не получится.

Генри встал и поплелся к воротам. Краем глаза он видел, что Лукас положил коробку на колени и погладил крышку. Генри встал у железных ворот и скрестил руки на груди. Ему нравилось смотреть отсюда наружу. Так казалось, будто это место принадлежит ему, и никто другой не имел к нему доступа. Его парк, его деревья, его сверчки. Он наблюдал за людьми на террасе у Розвиты. Почти никто уже не смотрел на женщину на крыше. Все были заняты своими делами, но все же сидели так, чтобы ничего не пропустить, если события вдруг примут новый оборот. Генри была известна притягательность мрачных происшествий. Он хорошо помнил возникшее чувство, когда в детстве они с отцом проезжали мимо автокатастрофы. Это осознание, что тебе повезло. Это отчетливое ощущение того, что ты жив и наслаждаешься жизнью. Теперь он и сам встречал во взгляде прохожих это сладкое содрогание. Когда лежал на скамейке в парке и притворялся, что спит. Или когда стирал одежду в общественном фонтане. Именно поэтому он иногда садился на террасе у Розвиты и заказывал кофе, чтобы вклиниться в эту заветную идиллию и взбаламутить ее. Он ощупал карман в поисках блокнота, но вспомнил, что оставил его с вещами у скамьи. Все, что он нашел в нагрудном кармане, — это карандаш и билет на автобус, на самый короткий маршрут. Он торопливо записал: «К какой идиллии у тебя нет доступа? Хочешь ли ты это изменить?» Он сунул карандаш обратно в карман, и тут его взгляд упал на серую фетровую шляпу, висевшую на дорожном знаке перед парком. Должно быть, кто-то ее потерял. Поскольку ворота были заперты, Генри поискал длинную ветку. Он нашел подходящую под каштаном. После пары неудачных попыток ему все же удалось подцепить шляпу.

— Хорошая вещица, — бормотал он, рассматривая свой улов. — Ничего лишнего.

За спиной послышалось шуршание фантиков. Генри обернулся и увидел, как Тощий Лукас, прикрыв глаза, жует конфету и мнет между пальцами обертку у самого уха. Генри улыбнулся. Снова повернувшись к воротам, он заметил на площади двух мужчин, которых никогда раньше не видел в городе. Один постарше, с седыми, зачесанными назад волосами, и второй помладше, с темными кудрями. Оба были элегантно одеты, будто заблудились во время антракта в оперном театре. Старший с телефоном в руках беспокойно ходил туда-сюда, затем остановился и схватился за волосы.

— Porca miseria, Tommaso, — услышал Генри его восклицания. — Non ha senso. Non lo troveremo mai. Mai![14]

Генри надел шляпу и шагнул вплотную к воротам, чтобы поближе рассмотреть этих двоих. Младший, по всей видимости Томмазо, медленно огляделся вокруг, будто надеясь увидеть знакомое лицо в окнах, и вдруг застыл на месте.

— Guardi, maestro, guardi! Vede quel che vedo io?[15]

Никаких сомнений, молодой человек указал прямо на Генри и стремительно зашагал к нему. Генри был так ошарашен, что стоял как вкопанный. Мужчины уже бежали к воротам. На их лицах светились улыбки, и тем радостнее, чем ближе они подбегали. Генри оглянулся, но позади него был только Тощий Лукас, который уже растянулся на скамейке. Не может же быть такого, что эти два элегантных господина бежали к нему. Должно быть, это ошибка, они обознались.

Марен

Что-то тут не так. Марен опустила стекло и попыталась разглядеть вестибюль гостиницы, но из-за отражения в стеклянных дверях ничего не было видно. Ярис ушел туда вот уже три жутких попсовых песни назад. Перед тем как выйти из машины, Марен повернула ключ и заглушила двигатель. На улице оказалось прохладнее, чем она ожидала. Был уже поздний вечер, они несколько часов простояли в пробке перед въездом в Париж, и долгая остановка в придорожной закусочной тоже не прошла даром. Марен села на капот и закурила. Сен-Мартен отражал огни окрестных ресторанов и бистро, а террасы по обе стороны канала были полны людей. Марен огляделась по сторонам, но Эйфелевой башни не увидела. Прошла целая вечность с тех пор, как она последний раз побывала в Париже двадцатилетней студенткой. Они приехали вместе с Элли и жили в мансарде без туалета и водопровода в Восемнадцатом округе. Безрассудная Элли, у которой теперь трое детей, шкаф для нагрева посуды под плитой и живая изгородь из туи по пояс, служившая у них раньше поводом для смеха. Они провели в Париже две ночи, одну из них без сна в подвальном гей-клубе где-то недалеко от Бастилии. Огромный зал, где в клетках танцевали мужчины в одних стрингах, а музыка играла так громко, что приходилось читать по губам. Они танцевали и пили водку с клюквенным соком, Элли всю ночь целовалась с каким-то мужчиной, а после утверждала, что если мужчина гей, то изменой это не считается. На следующий день они отправились на вечеринку в галерее какого-то фотографа. Снова водка, снова громкая музыка, снова Элли с кем-то целуется. «Нужно действовать на упреждение, — сказала тогда Элли. — Либо ты изменишь, либо изменят тебе».

Марен потушила сигарету. Ей надоело ждать Яриса. Она хотела сесть с ним в кафе на углу и выпить аперитив — пастиса или белого вина, — закусить сыром и устрицами, да-да, устрицами, и выкурить самокрутку. А еще ей хотелось ласк, укусить Яриса в шею, поцеловать живот, в губы, и…

— Боюсь, ничего не выйдет. — Возле нее возник Ярис с ключом от номера в руках. Видимо, здесь еще не перешли на эти безликие пластиковые карточки. На золотистом брелоке номер 324. — Мне очень жаль, но с ними невозможно договориться. У них все забронировано, а спать вдвоем в одноместном номере против правил. Я все перепробовал.

Марен пыталась закурить еще сигарету. Спички гасли одна за одной. От злости она прокусила фильтр.

— Эй, я тоже этого очень ждал. — Ярис провел пальцем по ее плечу. — Это не значит, что мы не сможем повеселиться.

Марен убрала сигарету обратно в пачку.

— А где я буду спать после того, как мы повеселимся? — спросила она.

Ярис протянул ей клочок бумаги.

— Они написали мне адрес хостела, где еще остались свободные комнаты, это недалеко. Найти что-то лучше будет сложно, город переполнен. Садись, я отвезу тебя туда. — Он открыл ей пассажирскую дверцу.

— Что мне там делать, у меня же нет багажа. Давай лучше начнем сразу с веселья. Пойдем выпьем чего-нибудь. Тот ресторанчик впереди выглядит довольно мило. У них есть устрицы. Я уже столько лет не ела устриц.

Ярис подергал волосы на груди, вьющиеся над вырезом рубашки.

— Я бы с радостью, правда, — замялся он, — но флейтист заболел, и нам нужно отрепетировать весь концерт с его заменой. Боюсь, раньше полуночи не смогу.

Марен захлопнула пассажирскую дверцу и забрала записку с адресом.

— Тогда до полуночи, — сказала она и оставила его одного. Флейтист. Это просто смешно. Жалкий трус.

В ресторанчике она села за единственный свободный столик с решительным намерением почувствовать себя француженкой. Небольшая столешница была липкой от напитков прежних гостей. Две мухи бились за сладкую добычу. Марен заказала восемь устриц и пол-литра белого вина. Каждую устрицу она опрыскивала лимоном, две из них съежились при попадании кислого сока. Марен не знала почему, но осознание того, что она проглатывает живое существо, придавало ей теплое ощущение своей дерзости и хищности. Насколько Марен было известно, устрицы единственные существа, которых намеренно съедали заживо. Питон. Акула. Орел. Тигр. Крокодил. Они щедро намазала кусочек багета соленым маслом, спрыснула последнюю устрицу, посмотрела, как сжимается почти прозрачная плоть, и выхлебала из раковины массу с привкусом морской воды. Довольно опустила взгляд ни пустую тарелку и заметила, что между зубами хрустнули песчинки. Подвигала челюстями, а затем запила белым вином.

Комната в хостеле оказалась настолько маленькой, что фанерная дверь при открывании упиралась в фанерный шкаф. В бледно желтый ковролин впитались темные пятна, силиконовая затирка в душевой покрылась черной плесенью, а на фанерном изголовье кровати было нацарапано: «Мы здесь трахались». В комнате воняло сигаретным дымом и потными кроссовками. Марен зажала нос сгибом руки, отодвинула синтетическую занавеску у кровати, но открыть окно у нее не получилось. Под радиатором она обнаружила вентиляционное отверстие, откуда совсем не дуло. В какую бы сторону она ни крутила ручку, ничего не работало. В тесном лифте с фанерным полом она проехала восемь этажей вниз к стойке регистрации. Администратор, бледный паренек лет двадцати с пушком над верхней губой и в белой водолазке, объяснил ей, что вентиляция, к сожалению, не работает, а окна не открываются.

Sécurité, — сказал он. — Из соображений безопасности.

А как же кислород? — удивилась Марен. — What about oxygen, it is dangerous for the brain, if you don’t have enough oxygen, did you know that?[16]

Паренек пожал плечами и развел руками, еще раз извинился, а поскольку его сожаления выглядели искренними, Марен кивнула и оставила его в покое. Он все равно ничего не мог сделать.

Она вышла на улицу и быстро зашагала, опустив голову, пока через четыре квартала наконец не показался канал и она не почувствовала, что снова может дышать. Марен закурила, ее внимание привлекла целующаяся на мосту парочка. Она была намного ниже ростом и тянулась к нему на цыпочках, он же едва склонялся к ней. Она закрывала глаза, он же безучастно глядел на воду. Марен достала из сумки телефон и набрала Яриса. Автоответчик. Конечно, как же иначе. Часы на экране показывали полдвенадцатого. Она открыла список последних вызовов и выбрала номер Ханнеса. Автоответчик. Сволочь. Она открыла браузер и поискала новости о женщине на крыше. «Новая стратегия, — гласил заголовок на сайте „Вестника Тальбаха“. — Голод и жажда снимут с крыши метательницу черепицы». Новость была двадцати семиминутной давности. Значит, ничего не закончилось и женщина не сдалась. И если бы Ханнес лежал сейчас дома в постели, он бы несомненно слышал ее шаги сверху, а еще звон черепицы и вой сирены. И он бы позвонил Марен, рассказал бы, что происходит. Было ясно, что Ханнеса нет дома. Было также ясно, что Ярис не на репетиции. Она прокрутила список новостных заголовков. «Сумасшедшая на крыше», — писал RTL. «Обезумевшая метательница черепицы держит в страхе всю округу», — сообщала Bild. Марен убрала телефон обратно в сумку. Она это так не оставит. «Питон, — думала она. — Тигр. Орел. Крокодил».

Она довольно быстро отыскала гостиницу Яриса. В вестибюле вкусно пахло кофе и мятой. Администратор приветливо кивнула, но Марен прошла мимо нее прямиком к лифтам. «324» значилось на брелоке ключа, следовательно, Ярис на третьем этаже. Когда она вызвала лифт, в кармане загудел телефон — на экране высветилось сообщение от Яриса: «Должен срочно лечь спать, прости. Позавтракаем в моей гостинице?» Марен смахнула уведомление. Перед зеркалом в лифте она пригладила волосы, похлопала себя по щекам для румянца и поправила бюстгальтер. Во внутреннем кармане сумки нащупала жвачку, которую пожевала несколько секунд и завернула в завалявшийся чек, когда лифт остановился. Идя по коридору, она с облегчением заметила, что двери в номерах довольно старомодные, с простыми нажимными ручками. Если повезет, она без труда войдет в номер. Хотя коридор был устлан красным ковром, она шла на цыпочках, ее сердце колотилось, а живот тянуло от волнения и злости. Она осторожно приложила ухо к двери под номером 324. Тихо. Хотя нет, вот послышались шаги, звук льющейся в бокал жидкости, лязг креплений занавесок по карнизу, шорох одеяла. Руки Марен тряслись, когда она тянулась к дверной ручке. Перед глазами промелькнула женщина на крыше, ее напряженные мышцы, уверенность, с которой она стояла на вершине и, не стесняясь, выражала недовольство. Если может она, может и Марен. Она распахнула дверь и вошла. В номере стоял полумрак, горела одна прикроватная лампа. Глаза Марен пару секунд привыкали к темноте, затем она увидела Яриса в джинсах, но без рубашки, сидящего на краю кровати с бокалом вина в руке.

— Так и знала, что найду тебя здесь, — сказала она.

Она неторопливо подошла к кровати, по пути кинув сумку на кресло возле двери в ванную. Взялась за край своего топа, стянула его через голову и бросила на пол. «Кобра, — подумала она. — Пантера». Марен остановилась на расстоянии вытянутой руки от Яриса.

— Ты же хотел сосчитать мои веснушки, — томным голосом произнесла она. — Они все в твоем распоряжении.

Ярис не шелохнулся.

— Ты не получила мое сообщение?

— Рано ложатся спать только зануды, — улыбнулась Марен. — Твои слова.

Ярис немного отодвинулся. Он боялся ее. Вся та горделивая дерзость в его взгляде куда-то исчезла. Красивые руки путешественника по миру нервно сжимали край матраса и бокал. Марен взяла у него из рук вино и выпила залпом, после чего аккуратно поставила бокал на прикроватную тумбу.

— Тебе лучше уйти, прошу тебя, — прошептал Ярис.

Марен давно поняла, что происходит. Она сразу услышала, как журчит вода в ванной, дребезжат стенки душевой кабины, смыв унитаза.

— Разве ты забыл? Ты хотел уткнуться в мою грудь, жадно втянуть носом мой запах, как кокаин со стеклянной столешницы. Забыл, как шептал мне это на ушко? — Марен склонилась над ним. — Сегодня твой счастливый день, — сказала она, схватила его за волосы на затылке и с силой прижала лицом к своему декольте.

Ярис уперся обеими руками ей в живот.

— Что ты делаешь, прекрати, — пыхтел он. — Отпусти меня. — Он отталкивал ее, пытался встать, но безрезультатно.

— Ты меня за дурочку держишь? — прошептала она ему на ухо. — За жалкую дурочку? — Она сильнее вжала его голову, слов Яриса было уже не разобрать, она чувствовала его дыхание в ложбинке между грудей.

— Chéri!

Наконец-то. Марен повернула голову, не отпуская Яриса. В дверях ванной застыла молоденькая девушка — не больше двадцати пяти лет, — завернутая в маленькое полотенце, едва прикрывающее грудь и лобок. С ошарашенным взглядом она стояла столбом, сомкнув худенькие ножки, будто все негодование осколками рассыпалось у ее ног.

— Шери уже готов, — сказала Марен, оттянула его за волосы на затылке, зажала ладонями его лицо и вцепилась в губы горьким, едким поцелуем. После того, как она его отпустила, Ярис не мог отдышаться.

— Никогда больше не появляйся у меня, — сказала она. — Никогда. — И поправила бюстгальтер.

Ни Ярис, ни девушка не произнесли ни слова, пока Марен поднимала с пола топ и забирала с кресла сумку. В номере стояла звенящая тишина. Было слышно лишь, как с волос девушки на паркет капала вода. И неспешные уходящие шаги Марен, звук застегивающейся молнии на сумке.

*

Во время падения ее тело становится все меньше и меньше, сжимается потоками воздуха, сдавленное до стука в груди; она размером с сердце, с кулак, летит вниз мимо окон молча, не издавая ни звука.

*

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Феликс

Небо над крышами светлело. Деревья и дома вновь обретали цвет, первые стрижи врывались в новый день. В лицо дул сильный ветер, Феликс чувствовал сухость в глазах. Он сидел на верхней ступеньке стремянки, облокотившись на крышу. Мануэла Кюне держалась правой рукой за дымовую трубу. Терраса кафе Розвиты пустовала, навес убран, окна зашторены. Он любил тот час, когда ночь постепенно выцветала. Это время суток практически свободно от неприятностей — меньше всего преступлений совершалось в пять утра. Большинство людей еще спали, пропуская эту световую смену. Это умиротворенное спокойствие действовало на Феликса благотворно. Последняя сирена отзвучала две минуты назад, а до следующей было целых двадцать минут. В голове еще крутились образы вчерашнего дня: цветастое одеяло в гостевой комнате Розвиты, пыльный чердак, цепочка Игги с динозавром, его мертвое тело на обомшелом каменном крыльце Ежевичного дома, пренебрежительный взгляд Блазера. С тех пор прошло больше пятнадцати часов, и все же Феликсу казалось, что новый день так и не начался. Он проспал до десяти часов глубоким сном, потом вскочил, не понимая, где находится, подставил ноющую голову под холодную воду, выпил у Розвиты двойной эспрессо и к одиннадцати вернулся сюда, чтобы сменить Эстер и Блазера. Комиссар сказал, что Феликсу не избежать последствий за свое поведение. Дескать, будь его воля, он бы как минимум отправил Феликса следить за дорожным движением на стройплощадке. Или еще лучше — в архив. Феликс был благодарен за то, что женщина на крыше уже несколько часов сидела смирно, не заставляя его что-либо предпринимать. И хотя ему было стыдно за свои мысли, но он втайне надеялся, что она продержится на крыше еще немного. Потому что, когда его смена закончится, придется вернуться домой и рассказать обо всем Моник. А пока он здесь, Моник не знает ничего ни об Игги, ни о пыли, ни о Ежевичном доме и все остается по-старому. Карола сидела у входа на перевернутом деревянном ящике и спала, прислонив голову к дверному косяку. Феликс не будил ее, ведь если он это сделает, придется звать Мануэлу и пытаться втянуть ее в разговор, хотя все и так знали, что это бесполезно. «Возможно, — думал Феликс, — она чувствует то же, что и я. Она боится того, что будет после, и тянет время». Феликс старался расслабить мышцы, подвигал челюстью, встряхнул руками, сделал глубокий вдох и продолжительный выдох. Не помогло. В животе тянуло, будто кто-то тащил его назад за веревку, а он изо всех сил сопротивлялся. «Игги и Моник, — думал Феликс, — эти двое тянут веревку, а я не хочу к ним поворачиваться, не хочу». Он проследил за облаком, которое сперва было похоже на голову утки, постепенно трансформировалось в подобие корабля и окончательно растворилось над трубой, за которую держалась женщина. Она ведь чей-то ребенок. Где пропадают ее родители? Почему не пришли защитить свою дочь? Феликс сглотнул, во рту было невыносимо сухо, он достал из кармана бутылочку и отхлебнул апельсинового сока. Неужели ей совсем не хочется в туалет? Он вспомнил вчерашний инцидент с раковиной и почувствовал, как загорелись щеки. Возможно, ее родители живут в Америке, или в Азии, или на каком-нибудь греческом острове. Феликс попытался сложить из осколков памяти пляж на Санторини, где всего раз был в детстве с родителями: светлый песок, крошечные обломки ракушек, каменный риф вдалеке на краю залива. Тут Мануэла Кюне встала и повернулась к нему. Она прошла пару шагов прямо к окну, скрестив руки на груди. Пляж растворился. Феликс не смел пошевелиться — рано. Еще несколько шагов — и он схватит ее за ногу, затащит в безопасность наконец-то. Ее колени были в кровавых мозолях, локти все исцарапаны, зеленый садовый комбинезон и светлые волосы окрасило в терракотовый цвет кирпичной пылью. Мануэла Кюне остановилась. Она не обращала внимания на Феликса, внезапно оглянулась через плечо, будто что-то услышала, повернулась и не спеша снова направилась к краю крыши. Она переставляла ноги медленно, словно ступая по грунтовой дороге. Спустившись до самого карниза, она просто пошла дальше вперед. Без колебаний, без оглядки. Феликс не успел окликнуть ее, осознать всю серьезность положения. Она шагнула в пропасть. Как перед этим ставила ноги на черепицу, она так же выставила ногу в пустоту. Феликс по-прежнему не шевелился. Его рука, которой он готовился схватить женщину, лежала на крыше, сжимаясь в кулак. Он не проронил ни слова.

Феликс не знал, сколько прошло времени, прежде чем он смог повернуть голову к Кароле, которая все еще безмятежно спала возле двери, прежде чем смог разжать кулак и понять, что все это время не мог дышать.

Тереза

Рыжеватый рассвет на пасмурном небе. Тереза проснулась раньше обычного от беспокойства, зуда за грудиной и покалывания в икрах. До того, как погасли уличные фонари, она сидела на деревянной скамье у магазина с чашкой кофе в руке, новой коробкой киндеров на коленях и канцелярским ножом. Уже в утренних сумерках она сняла брезент с овощей, написала ценники и отобрала гнилые плоды. Тереза провела пальцем вдоль ленты скотча на коробке. Вчера они продали почти все киндеры. При мысли о том, скольких детей она обделила за эти годы маленькими фигурками, ей стало немного стыдно. Она достала из кармана передника распечатанный список гостиниц Нью-Йорка. Сегодня Вернеру понадобится что-то ободряющее, ведь покупателей наверняка будет в разы меньше. В газетах и по телевизору подробно освещали ситуацию вокруг Нуну, может, парочка человек пройдет мимо, чтобы взглянуть своими глазами, чтобы потом говорить, мол, я там был. Но вчерашнего ажиотажа точно не стоит ждать. Тереза передвинула скамью за угол, чтобы видеть дом с Нуну на крыше. Бедняжка сидела, обессиленно прислонившись к трубе, а синий свет мигалок каждые пару секунд скользил по ее лицу. Долго она так не протянет, придется сдаться. Когда завыли сирены, она спрятала голову между коленями до тех пор, пока шум не стих. Вокруг трубы крыша была частично разобрана, в просветах виднелся желтый изоляционный материал и полимерная пленка. Внизу на площади двое молодых людей спали на раскладных стульях, прислонившись друг к другу. Родственники, друзья? Тереза задалась вопросом, кто бы провел так ночь, будь на крыше она. Несомненно, это был бы Вернер. Возможно, Розвита. А кто еще? Тереза потрясла головой, отгоняя эти мысли. Она вскрыла коробку. Один за другим она вынимала оттуда шоколадные яйца, клала их на кухонные весы, трясла, прислушивалась и в конце концов остановила выбор на пяти штуках, вернув остальные обратно в коробку. Отхлебнула кофе. Она никуда не торопилась. Бережно развернула первое яйцо и в самом деле обнаружила внутри бегемотика — второго пирата. Когда она взяла следующее яйцо, краем глаза заметила какое-то шевеление. Нуну встала. Тереза подняла голову. Нуну шла к окну, из которого торчала голова полицейского. Сделав несколько шагов, она остановилась и развернулась. Медленными шажками, на полусогнутых ногах она спускалась по покатой крыше все ближе к карнизу, устремив взгляд прямо перед собой; она поставила одну ногу на водосточный желоб, а второй наступила в пустоту; она падала, падала вниз ногами, прижав руки к телу, перевернулась в воздухе на спину, не издала ни звука, тихо и скрытно она падала с крыши, так что никто на площади и не заметил ее падения. Когда Нуну шагнула с крыши, Тереза раздавила в руке шоколадное яйцо. Она мельком посмотрела на смятый в кулаке шоколад, затем быстро вернула взгляд на площадь, где спасательная подушка вздулась по краям. Нуну было не видно. Двое спавших парней вскочили со складных стульев, не сразу осознав, что произошло.

— Ману! — закричал один из них. — Ману, Ману!

Он побежал к подушке, но двое пожарных остановили его. Тереза опознала его по велосипедному трико, это был тот молодой человек, что вчера ругался на весь магазин. «Ну конечно! — вспомнила Тереза. — Ее зовут Мануэла. Мануэла Кюне». Трое пожарных подняли девушку с подушки и положили на носилки. Она была жива, беспомощно пиналась, оставляя на желтых куртках мужчин терракотовые следы.

— Какое счастье, — пролепетала Тереза. Дрожащей рукой она положила раздавленное яйцо в картонную коробку.

Дальше распаковывать яйца ей уже не хотелось. Она опустила лезвие канцелярского ножа в пластиковый короб и защелкнула предохранитель. Затем подняла скамейку и вместе с коробкой, кухонными весами и чашкой кофе отнесла обратно за угол. Больше часа она просидела там, пила маленькими глотками кофе и время от времени вставала, чтобы повернуть яблоко лучшей стороной или отогнать воробья от винограда. Одна из букв «о» в слове «продуктовая» заморгала: о-о, о-о-о.

Ближе к восьми она услышала наверху шаги Вернера. «Все-таки он встал, — подумала она. — Он взялся за дело». Посвистывая, она поставила вариться второй кофе и принялась заполнять холодильник холодным чаем, колой и питьевыми йогуртами. Она порвала на куски картонные коробки, повернула консервы на полках названием вперед, прошлась влажной тряпкой по прилавку и полу, затем скрепя сердце выставила нераспакованные киндеры на витрину. К девяти часам она заметила, что Вернер до сих пор не спустился. Он бреется или снова заполз в постель? Тереза заперла кассовый аппарат маленьким ключиком и поднялась на второй этаж. Вернер сидел спиной к ней в синем полосатом кресле у окна гостиной.

— Эй, бездельник, — рассмеялась Тереза, — мне бы не помешала помощь внизу.

Вернер не отвечал. Наверное, снова уснул, ему нравилось дремать в этом кресле. Тереза подошла ближе, первым делом увидела его ноги — он надел и зашнуровал один ботинок, а второй, все еще с колодкой, стоял рядом.

— Погоди, я помогу тебе, — сказала она, обходя кресло. И в ужасе попятилась.

Вернер смотрел в окно широко распахнутыми глазами, с руками на подлокотниках, в завязанном переднике и с улыбкой на губах, будто ему только что пришла в голову идея. Он не моргал, не шевелился. Тереза тут же все поняла. Она схватила край своего передника и уткнулась в него лицом.

— Вернер, — сквозь слезы произнесла она в передник. — Вернер. — Она склонилась над ним, прикрыла ему веки, поцеловала в висок и в обгоревший нос, в левый уголок рта, где улыбка была отчетливее всего.

— Вернер, — снова и снова повторяла она, — Вернер. — Других слов не было ни на ее устах, ни в этой комнате, ни в целом мире.

Феликс

Когда они с Каролой спустились на площадь, фельдшеры уже заталкивали женщину на носилках в карету скорой помощи. Случайно или намеренно она спрыгнула на подушку? Она еще помнила, где находилась подушка? «Надеюсь, — думал Феликс, — надеюсь, она не собиралась упасть на асфальт». Веревка, сдавливавшая ему живот, немного ослабла. Стрижи с визгом носились вдоль стены дома, будто повторяли прыжок женщины. На площади было практически пусто. Рядом со спасателями стояли парень в велотрико и его друг, сонно потиравший глаза. Репортер RTL с надувной подушкой на шее тоже был тут. Он судорожно ходил по площади в поисках пригодного места для прямого включения. Оператор до сих пор настраивал оборудование, так что он никак не мог снять прыжок. Феликс ощутил в животе волну ликования. Хотя бы так. По крайней мере, она переиграла всех. Только складные стулья и разбросанный мусор напоминали, что здесь на протяжении двадцати часов стояла масса людей. Ветер тащил по брусчатке ворох пластиковых оберток, поднимал вверх по колено и снова бросал. В конце переулка Феликс увидел машину Блазера с включенными спецсигналами. Раз — и веревка на животе снова натянулась.

— Что с ней теперь будет? — Парень в велосипедном трико внезапно возник прямо перед Феликсом, бледный, с красными глазами. — Финн Хольцер, — назвался он. — Вы были вчера, когда я на крыше, ну, когда я пытался… — Движением руки он стер с губ неприятные слова. — Можно мне поехать с ней? — Он указал на скорую, дверцы которой все еще были открыты; Мануэле Кюне оказывали там первую помощь. Ее терракотовые ступни ярко контрастировали с белой простыней.

Феликс помотал головой.

— Мне жаль, — сказал он. — Боюсь, вам придется набраться терпения. Насколько я знаю, ее сперва положат в психиатрическое учреждение. До выяснения всех обстоятельств к ней никого не пустят.

Глаза парня заблестели.

— Кто-то запер ее на балконе. Это не вина Ману, — сквозь слезы сказал он.

Феликс нахмурился. Он слышал об этом впервые.

— Она рассказала об этом ему. — Парень указал на Блазера, который тем временем вышел из машины и поспешил к телекамере. — Вроде как тут только две квартиры с балконами, до хозяев не удалось дозвониться.

Феликс стиснул зубы. Как это похоже на Блазера.

— Я разберусь, — ответил он. — Я вам обещаю. Если все так и было, мы это выясним.

Парень с облегчением кивнул. Феликсу даже захотелось обнять его.

— Ступайте домой и поспите. Все уладится, — сказал он скорее самому себе, чем Финну Хольцеру. Тот прижал рюкзак к груди и потерянно озирался, будто забыл, откуда пришел.

Лужайка перед домом была мокрая от росы, ботинки Феликса потемнели, пока он шел по траве. Он сорвал с куста пион, бутон которого еще не раскрылся. У входа на крыльцо стянул обувь. Из цветка на его ладонь выполз муравей. Феликс не стал его смахивать. На цыпочках прокрался на кухню. Открыл морозилку, достал кубик льда, положил его в рот и разгрыз. Блаженство.

— Тебя долго не было.

Феликс вздрогнул. Моник сидела на полу у двери ванной комнаты в сорочке с ананасом и открытой пачкой шоколадного печенья на коленях. Она выглядела усталой.

— Ты же сидишь на полу, — сказал Феликс, будто она сама не знала этого.

Моник взяла пачку печенья, ухватилась за дверной косяк и встала.

— Я все слышала в новостях. — Она указала на радиоприемник возле раковины.

Феликс положил пион на стол, достал из шкафа вазу и наполнил водой. Поставил цветок в воду. Муравей ползал по предплечью. Руки Феликса дрожали, он обхватил ими вазу.

— Я скучаю по тебе, — сказала Моник. — Мне кажется, будто ты толком никогда не возвращаешься домой.

Он вывернул руку. Муравей куда-то исчез. Феликс подошел к Моник и положил правую ладонь ей на живот, туда, где ткань сорочки натягивалась сильнее всего.

— Просто в последнее время слишком много всего навалилось.

Моник положила свою ладонь поверх его.

— Он спит.

Они простояли так некоторое время, пока Моник не высвободилась из его объятий.

— Я устала, — сказала она.

Он слышал, как она ступает босыми ногами по лестнице, потом стало тихо.

Феликс согнулся и достал из-под раковины ящик с инструментами. Тихонько спустился в подвал, где на жестяном столике все еще лежал фен.

Астрид

Астрид проснулась рано, еще до будильника. Жалюзи на окне гостиничного номера отбрасывало полосатую тень на стену. «Сигнальная лента, — промелькнуло у Астрид, — Ману, Нуну, сестренка». Она натянуло на нос одеяло, которое так приятно пахло хлором — запах гостиничных кроватей, запах, который ее успокаивал. Взяла с тумбочки меню и стала решать, что будет на завтрак, чтобы отвлечься, чтобы оттянуть момент, когда она возьмет телефон и посмотрит новости о Ману. Ханнес еще спал, сложив руки на груди. «Как в гробу», — пришло в голову Астрид. А потом она подумала, что нужно разбудить Ханнеса, потому что он забыл свою зарядку для телефона. Растяпа. Она вернулась к меню. Может, сытную глазунью с сыром? Или блинчики с яблоками и корицей? Ханнес повернулся к ней, полусонно протянул руку и погладил ее грудь. Это всегда было первым, что он делал, когда просыпался, — гладил ее грудь, будто боялся, что за ночь она исчезла. Ханнес открыл глаза и улыбнулся, он выглядел как канючащий школьник. Астрид оттолкнула его руку и встала с кровати. Она не любила проводить утро с Ханнесом: при ярком дневном свете все становилось настоящим и фильтр ночи уже не скрывал безразличие их касаний.

— Через полтора часа у меня совещание со школьным советом, перед этим еще надо заглянуть домой, — сказала она, надевая халат. — Я тороплюсь.

Вчера по дороге во Фрайбург Астрид позвонила Стефану и сообщила, что ей придется остаться в Тальбахе из-за Ману, мол, она там нужна. Она открыла балконную дверь и вышла на солнце, которое ненадолго выглянуло из-за облаков и снова скрылось. Поглощенная мыслями, Астрид сорвала несколько засохших листочков с пурпурной петунии, пышно сгрудившейся на перилах балкона. «Сгрудиться. Грудь, — думала Астрид. — Какая тут связь? Надо погуглить значения. Погуглить. Ману, крыша, проклятье». Она сбросила сухие листья вниз и повернулась. Сквозь стекло она видела сидящего на кровати Ханнеса. Она улыбнулась ему, ведь все это не его вина.

— Закажем завтрак? — спросила она с балкона.

Балконную дверь заклинило, Астрид слегка пнула ее снизу, чтобы петли вошли в пазы. Ханнес недоумевающе взглянул на нее, будто этот пинок относился к нему.

— Дверь заклинило, — объяснила она. — По-другому открыть не получалось.

— Балконная дверь! — воскликнул Ханнес. — Я и забыл про гребаную балконную дверь!

Он вскочил с кровати, судорожно натянул штаны и носки, криво застегнул рубашку, походил кругами по номеру, ища что-то, подвигал по столу папку с информацией о гостинице, приподнял одеяло, потер лицо и сел на матрас. Астрид нашла его ремень на полке для чемодана возле двери и положила на одеяло. Он намотал ремень на левое запястье, снова размотал и отложил обратно на кровать.

— Ты не объяснишь мне, что случилось? — спросила Астрид и тоже начала одеваться.

Ханнес зажал рот ладонями, но было видно, что слова уже рвались из него, хоть он не хотел их произносить.

— Садовница, — сказал Ханнес. — Эта садовница, я же ее вызвал из-за китайских трав на балконе. Я запер ее вчера утром. И забыл про нее, совсем забыл.

Астрид защемила молнией юбки кожу на боку.

— Что-что ты сделал?!

— Садовница, — повторил Ханнес. — Я запер балконную дверь, когда ты мне позвонила, не хотел, чтобы кто-то слышал наш разговор!

— Ах вот оно что; значит, это я виновата?! — воскликнула она, скомкала фисташковую блузку и сунула ее в сумку. Лицо Астрид вспыхнуло, ладони вспотели. Ирония ситуации лавиной обрушилась на нее, унеся с собой в первую очередь ее самообладание. — Ты идиот! — орала она. — Ты тупой, безответственный, эгоистичный идиот! Ты вообще задумывался о последствиях? Она могла умереть от жажды, да мало ли что с ней могло случиться! Может быть, ее уже нет в живых!

— Чего ты раскричалась? — Ханнес продевал ремень в петли брюк. — Наверняка с ней все хорошо, наверняка она вызвала помощь и ее сняли оттуда. Да, с ней все хорошо!

Астрид со злостью швырнула халат на кровать.

— А что, если нет? Что, если нет?!

— Дай мне твой телефон, — попросил Ханнес, нервно вскидывая руки. — Ну же, скорее. Дай мне гребаный телефон, сейчас погуглим.

Астрид разблокировала телефон и протянула ему. Сама тем временем снова открыла балкон и подошла как можно ближе к перилам. Ей хотелось оказаться в любой из проезжающих внизу машин, иметь другую профессию, другое имя, печь торты или гулять с собакой, рыбачить, тихо стоя по колено в воде.

— Черт! — услышала она возглас Ханнеса и обернулась. — Черт, черт, черт!

Он отбросил телефон на кровать, будто обжегся. Астрид прижалась крестцом к кирпичному парапету. Мимо нее пролетел шмель. «Забери меня отсюда», — подумала Астрид.

— Она вылезла на крышу, — взволнованно сказал Ханнес, указывая на телефон. — Она вылезла на крышу и просидела там весь день и всю ночь! — Он стал ходить кругами по комнате, то потрясая руками, то засовывая их в карманы. — Она разобрала нам половину крыши и кидалась черепицей в людей, она вела себя как бешеный зверь! На моей крыше!

Астрид стиснула зубы до боли в челюстях.

— Там такой резонанс — пресса, полиция, соседи, пожарные… а мы лежим здесь и… Так вот что за неизвестный номер дважды звонил мне днем. Я думал, что вечером перезвоню, но мы столько переписывались, и батарея села. Я не знал, что это срочно, не знал, что так важно.

Астрид разжала зубы, но вдавила пальцы ног в туфли.

— Что с ней сейчас? — почти шепотом спросила она.

Ханнес сел на кровать и закрыл лицо руками.

— Она спрыгнула. Рано утром, после пяти утра.

Парапет, казалось, прогнулся под спиной Астрид, колени подкосились, она вцепилась руками в петунию. Узедом, щель между зубами Ману, ее ботанический справочник весь в закладках, зажеванная кассетная лента.

— К счастью, она прыгнула на подушку, — добавил Ханнес. — Ее увезли в психлечебницу. Там ей и место.

Астрид потянула петунию, вытянулась в струнку сама, покачнулась, расправила плечи.

— Ты должен был рассказать Марен о нас, — сказала она, заходя обратно в комнату. — Тогда бы не пришлось запирать дверь, и с девушкой бы ничего не случилось.

Ханнес полез в мини-бар, взял бутылочку «Джека Дэниелса», открутил крышку и залил в себя половину.

— Как будто ты этого хотела. Тебя же не волнует ничего, кроме предвыборной кампании. Ты назвала меня фактором риска, помнишь?

— Ты же понимаешь, что должен сообщить в полицию, что в этом есть и твоя вина? — сказала Астрид.

Ханнес вытер ладонью рот.

— Ничего я не должен, — ответил он. — Это все равно уже никак не поможет. Если мне повезет, они ей не поверят. Судя по прессе, ей как раз никто не верит. Если повезет, с меня ничего не спросят.

Он слегка оттолкнул Астрид и прошел мимо нее на балкон, поставил бутылочку на парапет и уперся в него руками. Эта нелепая детская бутылочка, которую он сосал как соску, чтобы успокоиться. В мгновение ока Астрид захлопнула балконную дверь, пинком вправив ее в петли, и опустила ручку.

Ханнес обернулся.

— Ха-ха, — посмеялся он, залил в себя остатки виски и шагнул к двери. — Оставь эти шутки, Астрид! Что за ребячество?

Астрид отправилась в ванную. Только там она заметила, что все еще сжимает в левой руке пучок петуний вместе с корнем. Она положила растение на край умывальника и тщательно вымыла руки. Почистила зубы, накрасила губы, расчесала волосы. Снаружи Ханнес вопил и стучал по стеклу. Она промокнула губы клочком туалетной бумаги и нанесла второй слой помады. Затем взяла сумку и табличку «не беспокоить» с крючка возле двери, в последний раз оглянулась на Ханнеса и улыбнулась ему. Она с удовлетворением заметила, что он на мгновение растерянно смолк. Выйдя в коридор, она повесила табличку красной стороной на ручку двери.

Внизу она заказала глазунью с сыром, а потом и блинчики с яблоком и корицей. Она не могла вспомнить, когда последний раз была так голодна.

Эгон

Небо заволокло, стало прохладнее, и из парка донесся сырой запах мха. Эгон услышал, как по навесу забарабанили первые капли дождя. Выходной начался с двойной порции бутербродов с зеленым луком на террасе у Розвиты. Он думал было пойти в другое место из-за несчастной женщины на крыше, но услышал по радио, что еще на рассвете она спрыгнула на подушку. Эгон добавил молока в свой черный чай и отрегулировал бинокль колесиком между окуляров, в его бывшем магазине как раз зажегся свет. Трое дворников в оранжевых жилетах длинными щипцами собирали по площади мусор в синие пакеты. По мере того как усиливался дождь, они по очереди натягивали капюшоны. Эгон подвинул стул чуть глубже под навес. На крыше он увидел двух мужчин, укладывающих обратно черепицу, которую женщина сложила возле трубы, и новую, чуть более светлую. Эгон был поражен тем, как ловко они управлялись. Еще несколько часов — и от вчерашнего на крыше не останется и следа, кроме этих пятен. А через пару недель и новая черепица потемнеет. По периметру площади с гулом ездила уборочная машина и двумя крутящимися щетками подметала слишком мелкий для щипцов мусор. Распылитель над щетками непрерывно поливал асфальт водой. Эгон не сдержал смеха. Были дни, когда он чувствовал себя у конвейера таким же бесполезным, как эта струя воды под проливным дождем. Он приставил к глазам бинокль и рассмотрел в уборочной машине женщину. Она была в больших наушниках и подпевала песне, отбивая одной рукой ритм по рулевому колесу. Эгон повернул бинокль к магазину мобильных телефонов. За стойкой прилавка мужчина с пучком на голове уставился в телефон, грызя ногти на правой руке. Он забыл включить неоновую надпись «Неотложная помощь». Эгон поставил бинокль на стол линзами вниз и отвлекся на бутерброды. Чуть позже он, возможно, отвезет маму в заповедник или в кино на дневной сеанс — на Бергмана или Феллини, на что-нибудь неизменное, прочное, — да, это лучшее, что может предложить сегодняшний день.

— Mi scusi[17], — услышал он голос рядом с собой. — Вы синьор Мосбах, не так ли?

Эгон положил бутерброд, который только успел поднести ко рту, обратно на тарелку. Перед ним стоял приветливый мужчина неопределенного возраста, может лет тридцати. Он был красивый, смуглый и с длинными ресницами, обрамляющими темные глаза, кудри зачесаны назад. Ботинки из телячьей кожи с рантом, синяя рубашка индивидуального пошива со скрытой планкой для пуговиц, даже кожаный пояс был ручной работы — все это Эгон сразу приметил. Он поднял брови и кивнул, давая незнакомцу знак, что готов его слушать.

— Томмазо Росси, — представился мужчина, приложив правую руку к груди и слегка поклонившись. — Для вас, синьор, можно просто Томмазо.

Эгон пока молчал. Томмазо полез в темно-синюю матерчатую сумку, которая висела у него на плече, и положил перед Эгоном одну из его фетровых шляп. Эгон сразу узнал в ней ту, что подарил вчера Финну. Лишь для того, чтобы потянуть время, он взял шляпу и заглянул внутрь.

— Откуда она у вас? — спросил он.

— Позвольте? — Томмазо указал на свободный стул.

Эгон подвинул тарелку и бинокль к себе, а шляпу чуть в сторону.

Томмазо сел за стол и взял шляпу в руки.

— Это вы ее изготовили, я прав, синьор? — Томмазо говорил вкрадчиво и с легким итальянским акцентом.

Эгон кивнул.

— Много лет назад, — ответил он.

Томмазо провел ладонями по полям шляпы.

— Меня прислал Эрнесто Валоне. Вам известно это имя?

Эгон сглотнул. Эрнесто Валоне. Звездный миланский дизайнер, которому Готье и Армани в подметки не годились. У Эгона пересохло в горле. Он взял с тарелки бутерброд, откусил и долго пытался прожевать, пока наконец не запил его чаем. Неужели он, сам того не зная, скопировал его коллекцию? Этот молодой итальянец пришел сказать, что с ним будут судиться?

— Кому же не известно, — робко сказал он. — Надевая его пальто, чувствуешь себя, будто входишь в храм.

— Я рад, что вы это сказали, — просиял Томмазо. — Как вы, наверное, уже догадались, мы здесь из-за шляпы.

— Как я уже сказал, дело давнее. Единственный экземпляр, в некотором роде прототип, не стоящий внимания.

Томмазо чуть ли не с нежностью погладил поля.

— Маэстро Валоне считает иначе. И я, с вашего позволения, тоже.

Чашка задрожала в руке Эгона. Он положил руки на колени. Посмотрел на крошечные морщинки вокруг глаз Томмазо, которые появлялись, когда он улыбался. Почему он улыбался? «Почему люди улыбаются, сообщая плохие новости?» — подумал он.

— Синьор, эта шляпа — настоящий шедевр. Не подверженная времени элегантность. Senza fronzoli, или, как говорят у вас, ничего лишнего.

Сердце Эгона на миг замерло и забилось сильнее. Он почувствовал пульс даже в переносице.

— Маэстро Валоне был бы счастлив, если бы ваша шляпа дополнила осеннюю коллекцию этого года. Это была бы огромная честь для него.

Эгон сцепил руки на коленях. Может, это сон? Может, он уснул и все это ему снится? Он таращился на Томмазо, на его промокший зонт, который покачивался на изогнутой рукояти на краю столешницы. И Томмазо, и зонт выглядели вполне реальными. Эгон вспомнил, как где-то читал, что реальность отличается от снов тем, что наяву можно вспомнить, как ты попал в то место, где сейчас находишься. Эгон задумался ненадолго. Все верно, он помнил, как открыл почтовый ящик, помнил, как пересек шумный перекресток и заказал у Розвиты бутерброды с чаем.

— Как вы меня нашли? — наконец спросил он. — И кто вам подсказал, что нужно искать меня здесь?

Из-за волнения Эгону было трудно внимательно слушать Томмазо. Он уловил лишь отрывки сказанного итальянцем. Мол, Эрнесто Валоне был в отчаянии, потому что коллекции чего-то не хватало, он впервые за много лет включил телевизор и увидел в новостях эту шляпу, провел расследование, которое привело его сюда, они нашли шляпу у бездомного в парке, дали ему за нее две тысячи евро и тот сообщил им, что Эгона Мосбаха можно найти здесь и что он обязательно будет с биноклем.

— Понимаю, что это крайне неожиданно, синьор, — завершил свой рассказ Томмазо и положил на стол визитную карточку. — Поужинайте с нами сегодня в «Бристоле» во Фрайбурге, тогда синьор Валоне вам все подробно объяснит. Если вы не против, я пришлю за вами машину в семь часов на желаемый адрес. Просто позвоните мне.

Эгон кивнул и взял визитку, провел кончиками пальцев по острым краям. Визитка тоже казалась реальной.

Томмазо встал из-за стола и протянул ему руку.

— Я надеюсь увидеть вас сегодня вечером, — сказал он и попрощался крепким рукопожатием.

Эгон проводил его взглядом. Томмазо раскрыл зонт и быстро зашагал к черному автомобилю, припаркованному у входа в парк. Эгон ощупал карман брюк. Визитная карточка все еще была на месте. Он обернулся и посмотрел в окно кафе, где за прилавком стояла Розвита и большим кухонным ножом резала пучок зеленого лука. Никогда еще она не казалась ему настолько красивой. Он повертел в руках шляпу.

— Senza fronzoli, — пробормотал он и улыбнулся.

Тут он заметил белый уголок, торчащий из-под внутренней ленты. Эгон потянул за него и достал билетик на автобус. На обратной стороне аккуратным почерком было выведено: «К какой идиллии у тебя нет доступа? Хочешь ли ты это изменить?»

Эгон вновь посмотрел на Розвиту, которая, заметив его взгляд, помахала ему пучком зеленого лука. Он поднял руку в ответ, отвернулся к тарелке и спокойно доел бутерброды и допил чай. Еще раз пощупал визитную карточку в кармане, вытер губы салфеткой и встал. Бинокль он так и оставил на столе. Натянул ворот плаща на голову и пересек площадь, миновав дворников и женщину на уборочной машине, — прямиком к магазину мобильных телефонов. Продавец с пучком на голове поднял взгляд и отложил свой телефон, когда вошел Эгон.

— Вы забыли включить надпись.

— Что, простите? — Молодой человек смотрел на него с недоумением.

— «Неотложная помощь». Надпись у вас за спиной, — уточнил Эгон. — Вы забыли ее включить.

Продавец посмотрел за спину.

— Вы один из управляющих? — спросил он.

— Можно и так сказать. Но не волнуйтесь, я никому не скажу. Я пришел, чтобы купить телефон. Такой, чтобы можно было фотографировать и получать сообщения из Ватсапа, или как там оно называется. Есть у вас что-то подобное?

Молодой человек удивленно вскинул брови.

— Конечно, — ответил он, щелкнул выключатель неоновой надписи, и та с тихим жужжанием загорелась.

Марен

Все было почти как прежде. Почти. Марен стояла на площади и смотрела вверх на окна своей квартиры, на занавески в бело-голубую полоску и кактус на подоконнике, который в этом году впервые расцвел. В одной руке она держала сумку, во второй — вчерашние колготки, пальцами сильнее растягивая место разрыва. Дождь промочил ей волосы насквозь, и теперь она чувствовала холодные капли кожей головы. За стеклом она видела силуэт Ханнеса, он стоял спиной к окну, по всей видимости, разговаривал по телефону. Марен продолжала рвать колготки. Ее успокаивал неуступчивый треск капрона. Ей вспомнился их с Ханнесом переезд в эту квартиру. То, как он развесил повсюду эти дурацкие надписи: «Choose happy», «Carpe diem», «Если судьба преподносит тебе кислые лимоны, сделай из них лимонад!». Какая чушь. Марен и тогда думала так же, но промолчала, поскольку раньше ей многое нравилось в Ханнесе: ямочки на щеках, уют, его шуточки, нежные руки, мороженица. Они валялись на полу в пустой квартире среди картонных коробок, ели чипсы и сливочный сыр, лопали пузырчатую пленку, пузырик за пузыриком, и звук был такой же, как от рвущихся колготок. Марен подумала о том, что между ее грудей, наверное, до сих пор осталась слюна Яриса. И что пакет с покупками все еще лежал в его машине под пассажирским сиденьем. Марен посмотрела на двух кровельщиков, которые, натянув капюшоны, сидели на коньке крыши и ели сэндвичи. «Если бы на той женщине был оранжевый жилет, — подумала Марен, — вероятно, никто бы и не подумал вызвать полицию». Площадь сияла чистотой, ничего больше не напоминало о сотнях людей, стоявших здесь вчера, или о разъяренной женщине на крыше. Лишь стопочка неиспользованной кровельщиками черепицы возле дымовой трубы предательски выдавала некую аномалию. Марен с силой растягивала колготки, пока не услышала треск. Ничего больше не было как прежде. Абсолютно ничего.

Марен тихонько приоткрыла входную дверь. Она хотела застать Ханнеса врасплох, холодным, чтобы у него не было времени на оттаивание морозилки своего равнодушия для поиска жалких оправданий. Только когда Марен дошла по коридору до спальни и убедилась, что он ее увидел, она твердым шагом, стуча каблуками по паркету, прошла мимо Ханнеса, даже не взглянув на него. В гардеробной достала из шкафа чемодан, при этом нарочно вытянула его рывком так, что коробки из-под обуви Ханнеса попадали на пол. О да. Ей доставляло удовольствие с шумом и грохотом сдергивать блузки, платья и брючные костюмы с металлических вешалок, бросать эти вешалки в кучу, а за ними и держатель для ремня.

— Заяц, ты что, с ума сошла? Что ты делаешь? — Ханнес остановил ее за руку.

Марен сперва попыталась вырваться, но быстро сдалась. На мгновение она позволила этой чужой жилистой руке удерживать себя и молча ждала, оставив Ханнесу узкую щель, крошечный просвет, чтобы он мог сказать ей, где был прошлой ночью, чтобы спросил, где пропадала она, крошечный просвет, чтобы вернуть все на свои места. Но Ханнес не спросил и ничего не рассказал, он просто крепко держал ее руку, считая, наверное, что это в данный момент лучшее вмешательство, его долг, если он и дальше хочет строить из себя верного потрясенного спутника жизни.

— Что за спектакль ты устроила? — спросил он. Из всех возможных фраз Ханнес выбрал именно эту. — Мне через пять минут уходить, — продолжил он. — У меня нет времени на такие истерики.

Марен заметила, что волосы его растрепаны, левое предплечье исцарапано, а рубашка на животе в темных пятнах.

— Ужасно выглядишь, — сказала она и нагнулась открыть крышку чемодана.

— Марен.

Ну какая же он тряпка. Кроме «Марен» он так ничего и не сказал. Ни о женщине на крыше, ни о полиции, ни о толпе под окнами, ни о телерепортажах. В конце концов, он мог все это пропустить, наевшись суши и протеиновых батончиков, пыхтел бы на каком-нибудь тренажере в спортзале банка или между куриных ножек секретарши.

— Куда ты, черт подери, собралась? — Ханнес закатал рукава и снова опустил их, ничего лучше он не придумал.

Марен утрамбовала одежду в чемодан, сунула туда же туфли, купальник и маску для снорклинга. Почему бы и не поплавать с маской? Она взяла и ветровку, шапку и — чем черт не шутит — корсет. Захлопнула крышку, застегнула молнию, поставила чемодан на колеса и протиснулась мимо Ханнеса в коридор. Из спальни она забрала кактус — завернула его в шарф и положила в пакет. В ванной смела всю косметику с полки прямо в сумку. Ей всегда хотелось так сделать. В душевой она тоже навела порядок — прихватила все свое, а то, что не понадобится, скинула на пол кабинки. В шкафу с верхней одеждой у входной двери она взяла плащ и толстую шубу.

— А это чье? — спросила она про джинсовую куртку, которую раньше не видела.

— Это не то, что ты думаешь, — залепетал Ханнес. — Я могу объяснить. Ты же помнишь, садовница… травы на балконе, китайские…

Марен залезла в карман чужой куртки, достала оттуда телефон, связку ключей, на которой болтался фонарик, и пару засохших липовых цветков. Она осмотрела предметы на ладони и убрала их обратно.

— Впрочем, неважно, — сказала она и повесила свои ключи на ключницу.

— Марен. Эй, Карамелька, послушай меня!

Марен резко повернулась к нему.

— Я тебе не Карамелька, проклятый ты анорексик! — огрызнулась она.

— Не понимаю, что на тебя вдруг нашло? Давай все обсудим. Куда ты собралась? — Ханнес старался говорить мягко, чтобы утихомирить ее. Он начал понимать, что она не шутит.

— Подальше отсюда, — ответила Марен.

Она перетащила чемодан через порог и захлопнула дверь прямо перед носом Ханнеса. Тот снова открыл ее.

— Скажи уже, что все это значит? — воскликнул он, его слова эхом отдались на лестничной площадке.

Марен вызвала лифт.

— Ладно, я попробую выразить это понятными тебе словами: я делаю лимонад из моих лимонов.

Ханнес в замешательстве уставился на нее, нахмурил брови. Приехал лифт, Марен зашла в кабину и нажала кнопку закрытия дверей.

— Это значит, что я лимон? — недоумевающе вопрошал Ханнес. — Ты это хотела сказать? — Она слышала его крики через закрытые двери лифта: — Ты хочешь сказать, что я лимон?

Выйдя на площадь, Марен натянула тренч на голову, чтобы укрыться от дождя. Она поспешила к магазинчику на углу, хотела купить вчерашний набор: бананы, воду, презервативы. На бумажке, приклеенной изнутри на стеклянную дверь, было написано: «Закрыто». Марен заглянула внутрь — было темно, почти ничего не разглядеть.

— Я уже пробовал стучать. Все напрасно.

Марен обернулась. За спиной стоял Эгон — тот безумный шляпник, которому она иногда одалживала платье для витрины, пока город не продал его магазин на аукционе.

— К сожалению, они давно уже работают кое-как, — добавил он.

Марен кивнула. Ей бросилось в глаза, как элегантно одет Эгон. На нем были жилет и гетры, даже серая фетровая шляпа. Она и не помнила, когда последний раз видела его в шляпе.

— Куда едете? — Он взглядом указал на чемодан.

— Не знаю, — ответила Марен и подозвала рукой такси.

Эгон склонил голову набок.

— Вы вернетесь? — поинтересовался он.

Марен пожала плечами:

— Не знаю.

— Понятно. — Эгон приподнял шляпу, когда подъехало такси. — Езжайте туда, где вам будет хорошо, — сказал он напоследок и пошел своей дорогой.

Марен погрузила чемодан в багажник, села в машину и захлопнула дверцу. Эгон остановился у кафе Розвиты, снял шляпу и вертел ее в руках. Марен подумала о том, что совсем не знает, где ей будет хорошо и чего она хочет, с годами она разучилась желать. Но больше она не хочет двигаться по жизни вместе с кем-то. Ни на пассажирском сиденье, ни на заднем сиденье чужой жизни. Теперь она сама хочет быть за рулем.

— Куда едем? — спросил таксист, постукивая пальцами по баранке.

Марен еще раз взглянула на Эгона. Тот резко выдохнул, будто ему предстояла трудная задача, снова надел шляпу и вошел через вращающуюся дверь в кафе.

— Отвезите меня в ближайший прокат автомобилей, — сказала Марен таксисту и опустила стекло. Белые полосы дорожной разметки ярко светились на солнце.

Финн

Ключ успел нагреться в его руке, пока он стоял перед синей деревянной дверью. Полицейский по телефону сказал, что нужно собрать передачку для Ману: одежду, зубную щетку, книги и еще пару вещей, что могут ей пригодиться. Финн посмотрел на стопку газет и писем, которую всучил ему вместе с ключом мужчина в мастерской на нижнем этаже со словами, что фройляйн Кюне пора бы завести свой почтовый ящик и что он больше не готов хранить у себя ее почту. На первой полосе «Вестника Тальбаха» была Ману — ее силуэт, балансирующий на крыше с едва различимым куском черепицы в руке. «Спрыгнула с крыши спустя двадцать часов», — сообщал заголовок над снимком. Фотография Ману была и в бесплатной газете ниже. «Изолируют ли метательницу кирпичей?» — гласил заголовок. Тут лицо Ману было крупным планом — черты исказились в гневе, на щеках кирпичная пыль. «Боевой раскрас», — подумал Финн. Он провел пальцем по пиксельным волосам Ману. Неужели они заперли ее в одной из тех убогих камер с холодным светом, которые показывают в фильмах? Финн свернул газеты в трубочку и вставил ключ в замочную скважину. Он еще ни разу здесь не был. В «реанимации», как Ману сама называла свое жилище. Обшитая деревянными панелями комната оказалась маленькой и душной, скошенный потолок позволял стоять в полный рост только у двери. Через два крохотных квадратных оконца над кроватью виднелось небо. Финн открыл одно из них. Вокруг кровати стояли глиняные горшки с растениями: маленькими пальмами, кактусами и саженцами, по стенам карабкался пышный плющ, к двери кнопками пришпилены бумажные мешочки. Финн ощупал их. Внутри были семена. Все мешочки подписаны карандашом. «Oxalis tetraphylla», — прочитал он на самом правом в верхнем ряду, «oenothera biennis», — на мешочке слева. На небольшом комоде у двери стояли электрическая плита и чайник, а также тарелка и вилка с погнутым средним зубчиком. Часто ли Ману здесь ела? У изголовья кровати вместо тумбочки стояла красная металлическая лейка. Водопровода здесь не было, поэтому, чтобы наполнить ее, Ману, вероятно, приходилось спускаться в подвал. У единственной вертикальной стены возле комода лежала стопка справочников, больших черных книг с красными корешками, тринадцать томов. Финн наклонился, чтобы разобрать надпись на корешке: «Гржимек. Энциклопедия животного мира. Том VII: Птицы» («Тинамуобразные, бескилевые, поганкообразные, гагарообразные, пингвинообразные, трубконосые, — Финн беззвучно произносил все названия, — пеликанообразные, кулики, фламингообразные, гусеобразные, ястребообразные, курообразные»). Выше лежал одиннадцатый том: «Млекопитающие (шимпанзе, человек и его происхождение, кагуаны, рукокрылые, ксенартры, панголины, грызуны, китообразные)». Финн понятия не имел, кто такие кагуаны или поганкообразные, но эти слова ему понравились. Ему даже захотелось вытащить том с фламингообразными, но он сразу оставил эту мысль. Что принести Ману? Он не нашел в комнате ни одежды, ни фотографий, ни гигиенических принадлежностей. Возможно, Сайлас был прав. Кажется, Финн совсем не знал ее. Вполне вероятно, что он ей был безразличен. Ее фамилию сказала ему сотрудница полиции, и она никогда не приводила его в свою комнату. Зато он знал, что она всегда говорил «халумни» вместо «халлуми», что у нее за ушами пахло кошкой, а под утро она спала на животе и что она обязательно мочила зубную щетку перед тем, как чистить зубы. Разве этого недостаточно, чтобы сказать, что он ее знает?

Дождь барабанил по стеклам маленьких окошек, пахло сухой землей и хлорофиллом. Финн сел на кровать. Он поднес к носу синюю подушку, она не пахла Ману. Лишь немного стиральным порошком. Форма комнаты, шум дождя и тусклая зелень растений напомнили ему палатку, которую он в детстве ставил во дворе родительского дома. Когда Лео еще был жив. Он вернул подушку на место и подошел к комоду. Нижний ящик был пуст. Во втором снизу лежала пустая пластиковая бутылка и желтый шерстяной свитер. В третьем — неоткрытая плитка молочного шоколада. Финн взял и свитер, и шоколадку. Самый верхний ящик на первый взгляд казался пустым. Но потом Финн заметил в глубине две деревянные палочки. Он достал их. Это были палочки от мороженого. Финн рассмотрел их внимательнее. Одна была целой и выглядела неиспользованной, другая — изжевана сверху и треснута посередине. Финн опустился на пол. Это были палочки от фруктового льда, которым его угостила Ману. В тот самый день, когда они познакомились.

— Так вот ты какой, — сказала она тогда и забрала у него палочку. — Ты у нас любишь грызть палочки от мороженого. Буду знать.

Она подошла к обочине дороге, где стояла урна.

— Я слышала, что сегодня в старой пивоварне будут гонки улиток, — сказала она через плечо. — Надо пойти, там можно выиграть много денег. Последний раз хватило на два джин-тоника.

Вернувшись, она поднесла к его носу маленькую улитку:

— Как думаешь, отправить ее на гонки?

— Не знаю, — ответил Финн. — Она какая-то сморщенная, наверное, старая. Давай поищем более подтянутую.

Ману рассмеялась и положила улитку на траву у выезда с заправки. Другую они так и не нашли. В пивоварне они сделал ставку на одну из арендованных для гонок улиток. И ничего не выиграли, потому что та ползала кругами. Но палочки от мороженого Ману не выбросила. Видимо, чем-то он ей тогда приглянулся. Чем-то не связанным с фамилией, прошлым или обстановкой в комнате. Финн сложил в рюкзак шоколадку, свитер, обе палочки и мешочек с семенами из правого верхнего угла с надписью «oxalis tetraphylla». Газеты он тоже взял. На случай, если она захочет их почитать.

Больница располагалась посреди парка на окраине города и состояла из нескольких зданий, соединенных между собой узкими тропинками из гравия. Финн стоял у пруда для уток возле главного входа. Капли дождя падали за воротник и стекали по спине, в ботинках хлюпала вода. Одинокий селезень плыл по пруду, гордо задрав голову и прикрыв глаза, он не обращал на Финна никакого внимания. В кармане куртки Финн теребил ключ от мансарды Ману. Он искал глазами в окнах ее светлую шевелюру, но видел лишь силуэты, очерченные светом ламп, задернутые шторы или отражение в стеклах без света. Только мужчину внизу, в приемной он видел отчетливо — его лысеющая голова выглядывала из-за большого монитора, он периодически тянулся за желтой чашкой. В буфете на первом этаже сидел санитар — он съел подряд три круассана, макая их в стакан с яблочным соком. В одном из окон Финн заметил элегантно одетую женщину. Она без конца скручивала с пальца кольцо, клала его на столик, толкала кончиком пальца к краю, потом надевала обратно, чтобы снова снять. Финну показалось, что он уже где-то видел эту женщину. Никто не покидал здания, никто в него не входил, никто не заметил, как Финн стоял у пруда с подветренной стороны трансформаторной будки, стоял час, может, два, а может, всего десять минут, он весь промок и закоченел. И никто бы не осудил его, если бы он сделал шаг назад, вернулся к железным воротам, сел на свой «пинарелло», упаковал дома подседельную сумку и отправился на Сицилию, в Стамбул, Нью-Йорк.

Финн понимал, что следующий его шаг станет решающим. Он опустил взгляд на ботинки. Из-под листа подорожника выползла улитка, совсем рядом с его ногой, подвигала усиками, вытянула их сначала налево, в сторону входа, затем направо, к улице. «Пойду туда, куда поползет улитка, — решил Финн. — Пускай улитка определит мою судьбу». Но улитка втянула усики, залезла в раковину и больше не подавала признаков жизни. Селезень по-прежнему держал глаза закрытыми. Мужчина в приемной взял желтую чашку. Санитар ушел, а женщина у окна продолжала крутить кольцо.

Финн ждал. Ждал знака, шороха, вспышки света, проезжающего автомобиля, хоть чего-нибудь. Настоящего импульса. Ему было одиноко. Он не припоминал, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким одиноким. Он снова поднял голову и посмотрел на окна. Может быть, Ману спала. Может быть, его бы вообще не пустили к ней сегодня. Может быть, она даже не в состоянии принимать посетителей. Да, может быть, лучше вернуться завтра. Ради Ману. Финн кивнул. Он сделал шаг назад. Затем еще один, развернулся и, не оглядываясь, направился к железным воротам.

*

Она шипит и потрескивает. Все ее тело будто наполнено пузырьками углекислого газа. Ничто не причиняет ей боль. Она чувствует только эти крошечные пузырьки, везде — от кончиков пальцев до корней волос — пузырьки; они лопаются в ее венах, лопаются и щекочут их изнутри, один за другим, даже на языке она чувствует покалывание; она смеется. Первое, что она чувствует, — запах пластика вокруг головы, пластик трется о ее уши, обволакивает чем-то белым и ярким; она думает о нарукавниках для плавания, но им здесь не место, думает она, это все запах, это он все больше смешит ее. Небо слепит сквозь ресницы, даже в глазах покалывает, она не может это унять, не может сфокусироваться, потому что очень ярко, так ярко, что покалывает; зрачки избегают света, прячутся за веками; теперь она чувствует пластик ладонями, он вибрирует под подушечками пальцев, под ней движется что-то большое, и она движется вместе с ним, лежа на спине. И тут она чувствует свои кости среди лопающихся пузырьков, чувствует копчик, лодыжки, запястья; и кажется, будто в ушах разом лопнули все пузырьки и вместо них просачиваются звуки, как вода, холодная и неприятная; она слышит голоса, сирены, грохот, стук, шаги, чувствует капли дождя на лице, свои мокрые волосы на затылке; видит фасады домов и яркие огни и небо, с которого льет дождь; по бокам она видит белую подушку, видит двух мужчин и женщину в оранжевых куртках; они склонились над ней, осыпают ее вопросами; она все еще смеется, но не может ответить, потому что под языком горечь, она не хочет им шевелить. Она моргает, и зрачки фокусируются; она сглатывает, и у нее обостряется слух; она слышит: «Попытка суицида»; она слышит: «Подтверждено»; она смеется и сжимает кулаки, и все ее тело оживает; теперь она внизу, она спустилась; она чувствует, как ее хватают руками; идиоты, думает она, ничего не понимают, совсем ничего. Потому как каждый раз, когда она стояла на крыше, на мосту или на балконе, смотрела вниз, прижимаясь животом к холодным перилам или бетонному парапету, каждый раз, когда чувствовала эту тягу в том месте, где живот соприкасался с ограждением, это свинцовое покалывание, которое вязко просачивалось к икрам, эту тягу вниз, — тогда она яснее всего понимала, что не хотела прыгать насмерть. Она никогда не хотела прыгать, чтобы умереть. Всегда только чтобы жить.

*

Благодарности

Я благодарю Паулу Фюрстенберг, Петера Графа и Ливио Баумгартнер — без них не было бы этой книги.

Я благодарю моего редактора Марго де Век, издателя Филиппа Киля, всю замечательную команду издательства Diogenes, моих агентов Майке Херрманн и Юлию Айххорн и все агентство Graf&Graf за совместный путь от текста к книге.

Я благодарю Паскаля Крайса за то, что подсказал прекрасную идею для эпиграфа.

Я благодарю Лию Цумвальд, Александра Тильмана, Флурину Бадель, Джереми Сарбах, Ноэми Эриг, Бьорна Греве, Марка Яна, Анук Лапперт, Гвенаэль Маттман, Кристиана Хансена и всех участников «Пространства неопределенности» за ценные беседы, ободрение, а иногда и спасительную горячую еду — все это поспособствовало появлению романа.

Я благодарю полицию кантона Базель-Штадт, Марту Штэлин, Мануэля Штайнмана, Давида Блюма, Юлию Минниг и Беттину Нэф за полезные советы и справки, а также всех, кто помогал мне в исследовании и поиске идей.

За подаренное время для написания книги я благодарю фонд Pro Helvetia, Аргауэрский попечительский совет, Литературную комиссию Базеля, чудесный Дом Ледига-Ровольта в Нью-Йорке, Д. В. Гибсона и его команду, Фонд Макса Каде и Немецкий дом в Нью-Йоркском университете, Джулиану Кэмфилд и Сару Гирнер. И я благодарю Всеобщее читательское сообщество Базеля за то, что они есть.

Примечания

1

Непереводимая игра слов: wood (англ. «лес», «дерево») — отсылка к Робин Гуду. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Паразиты (итал.).

3

Какая досада (итал.).

4

«Весенний поцелуй» (итал.).

5

«Удача» (итал.).

6

Дьявол! (итал.).

7

Почему бы нет (итал.).

8

Стоп! (итал.).

9

Черт подери! (итал.).

10

Ну же (итал.).

11

Вперед! (итал.).

12

Ей-богу (итал.).

13

Добрый день, дорогая (франц.).

14

Все пропало, Томмазо. Это не имеет смысла. Мы никогда не найдем ее. Никогда! (итал.).

15

Глядите, маэстро, глядите! Вы видите то же, что и я? (итал.).

16

A вы в курсе, что недостаток кислорода вреден для мозга? (англ.).

17

Прошу прощения (итал.).

Content

Симона Лапперт
ПРЫЖОК

ДНЕМ РАНЕЕ

Феликс

Марен

Эгон

Финн

Генри

Феликс

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Тереза

Винни

Финн

Эдна

Тереза

Финн

Марен

Финн

Феликс

Эрнесто

Винни

Тереза

Эгон

Финн

Эрнесто

Феликс

Винни

Астрид

Марен

Винни

Тереза

Астрид

Финн

Эдна

Генри

Марен

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Феликс

Тереза

Феликс

Астрид

Эгон

Марен

Финн

Благодарности

Примечания