ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ

ТОМ I

ИСТОРИЯ ЦАРЯ ШАХРИЯРА И БРАТА ЕГО, ЦАРЯ ШАХЗЕМАНА

Да будет воля Аллаха!

Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

Хвала Аллаху, Господу вселенной! И да будет благословен Его посланник, наш господин и владыка Мухаммед, и весь дом его! Благословен во веки веков, до дня Страшного суда!

И затем да послужат повествования древних уроком для ныне живущих, дабы человек мог видеть то, что произошло с другими до него; тогда он научится почитать и обдумывать слова и деяния народов, сошедших с лица земли, и сможет запечатлеть их в сердце своем.

И еще да будет слава тому, кто сохранил предания одних в поучение другим.

Ибо из этих преданий почерпнуты сказки «Тысячи и одной ночи» и все, что есть в них удивительного и назидательного.

ИСТОРИЯ ЦАРЯ ШАХРИЯРА И БРАТА ЕГО, ЦАРЯ ШАХЗЕМАНА

Когда он отпер этот ящик, из него поднялась молодая девушка дивной красоты, блеск которой затмевал сияние солнца.

Говорят — но один только Аллах всеведущ, всемудр, всемогущ и всеблаг, — что некогда, в давно минувшие дни глубокой древности, был на островах Индии и Китая[1] царь из царского рода Сасанидов[2]. У него было много войска и много телохранителей, слуг и приближенных. И было у него два сына: один взрослый, а другой отрок. Оба были храбрые витязи, и старший даже храбрее младшего. Старший мудро и справедливо управлял своими землями и народами. И люди его земель и царств любили его. Звали его царь Шахрияр[3]. Младший же был царем Самарканда персидского, и звали его царь Шахземан[4].

И двадцать лет царствовали они в своих царствах и достигли предела славы и благоденствия. И жили они так до тех пор, пока старший брат не соскучился по младшему. Тогда он повелел своему визирю[5] отправиться к царю Шахземану и привезти его с собой. Визирь выслушал повеление царя и сказал:

— Слушаю, государь, и повинуюсь!

И он отправился в дальний путь и по милости Аллаха совершил его благополучно. И, представ пред лицом царя Шахземана, пожелал ему мира[6] и передал ему привет от своего господина и сообщил, что царь Шахрияр соскучился от долгой разлуки и просит его приехать к нему. Шахземан с радостью принял это приглашение и стал готовиться к отъезду. Он велел разбить за городом палатки, собрать верблюдов, мулов, слуг и телохранителей, назначил своего визиря правителем и вышел из города.

Однако около полуночи он вспомнил, что забыл кое-что во дворце, и вернулся обратно. И, войдя в опочивальню, он увидел свою жену спящей в объятиях черного невольника. И свет померк в его глазах, и он сказал себе: «О Великий Аллах, если это могло случиться, когда я только что вышел из города, как же будет вести себя эта негодная, когда я буду в царстве брата моего?»

И, вынув меч свой, он заколол неверную жену и ее любовника и оставил их бездыханные тела на ложе, покрытом коврами. Потом он вернулся к свите, ожидавшей его, и приказал тотчас же двинуться в путь. И ехал он день и ночь не останавливаясь, пока не прибыл в город, где жил его брат.

Когда царь Шахрияр узнал о приближении брата, он преисполнился радости и вышел к нему навстречу и, увидав его, воскликнул:

— Мир тебе!

И в избытке чувств он приказал украсить город по-праздничному в честь царя Шахземана. Но Шахземан не мог изгнать из души своей воспоминания о позорном поступке царицы, и тяжкие думы омрачали его чело. И тело его стало хиреть, а лицо пожелтело. Когда царь Шахрияр заметил это, он подумал, что брат скучает по своему царству и по своему дому, и не стал расспрашивать его, предоставляя его самому себе. Однако прошло еще несколько дней, и он сказал Шахземану:

— О брат мой, скажи, отчего лицо твое пожелтело и отчего хиреет тело твое?

И тот ответил:

— Брат, меня грызет внутренний недуг.

Но он не упомянул о поступке царицы и о том, что было с ним.

И Шахрияр сказал:

— Не хочешь ли выехать со мной на охоту, чтобы уйти от своей тоски?

Однако Шахземан отклонил это предложение, и Шахрияр выехал на охоту один.

Удалившись в свои покои, Шахземан подошел к окну, которое выходило в сад. В это время отворилась дверь в стене дворца, и в сад вышли двадцать невольников и двадцать невольниц, и среди них шла сама царица во всем сиянии своей красоты. Все они подошли к большому фонтану, сняли с себя одежды и сели рядом. И вдруг царица крикнула:

— Массуд! Эй, Массуд!

В тот же миг к ней подбежал высокий, сильный негр, схватил ее в свои объятия и, повалив на землю, вошел в нее. Тогда и все другие невольники принялись обнимать и ласкать невольниц и делать с ними то же самое. И так длилось всю ночь, и только с наступлением утра прекратились объятия, поцелуи, совокупления и ласки.

Увидав это, брат царя Шахрияра сказал себе: «Клянусь Аллахом, несчастье, постигшее меня, далеко не так ужасно!»

И он изгнал из души своей гнев и печаль и стал есть и пить по-прежнему, повторяя:

— Воистину, это гораздо хуже того, что случилось со мной.

Когда царь вернулся с охоты и братья обменялись приветствиями, Шахрияр стал всматриваться в брата и заметил, что тот повеселел, и на лице его снова играет румянец, и ест он теперь с удовольствием. Он очень изумился этой перемене и сказал:

— О брат мой, я видел тебя таким желтым в лице, а теперь к тебе вернулась прежняя свежесть. Расскажи мне, что случилось с тобой.

И Шахземан ответил:

— Брат, я скажу тебе, почему лицо мое пожелтело, но, ради Аллаха, не требуй, чтобы я открыл тебе, что утешило меня.

И Шахрияр сказал:

— Так расскажи же мне прежде всего о том, что лишило лицо твое свежести и наполнило твою душу печалью.

И тот ответил:

— О брат мой, знай, что после того, как ко мне прибыл твой визирь с повелением предстать пред лицом твоим, я тотчас же стал собираться в путь и вышел из города. И тут я вспомнил, что забыл дома драгоценный перстень, который я приготовил тебе в подарок. Когда же я вернулся за ним во дворец, то нашел царицу, жену мою, в объятиях черного невольника: они спали крепким сном на коврах моего собственного ложа! Тогда я убил обоих и уехал к тебе. С тех пор душа моя не знала покоя, и вот почему пожелтело лицо мое и тело стало хиреть. Но отчего я поправился и в чем нашел исцеление — об этом, о брат мой, я не могу говорить. Ради Аллаха, избавь меня от этого!

Услыхав этот ответ, царь Шахрияр сказал:

— Во имя Аллаха заклинаю тебя, поведай мне, что дало тебе исцеление.

Тогда царь Шахземан рассказал ему все, что видел в саду.

И царь Шахрияр, потрясенный его словами, воскликнул:

— Клянусь Аллахом, я должен видеть все это собственными глазами!

И Шахземан сказал:

— Брат, сделай вид, что снова собираешься на охоту. Разбей палатки за городом, а сам спрячься у меня; тогда ты увидишь все то, что я видел, и проверишь все собственными глазами.

И царь, не теряя времени, объявил через своих глашатаев, что снова уезжает на охоту. Люди его вышли с палатками за город, и сам он расположился в своей палатке и приказал своему слуге не допускать никого в царскую палатку. Затем он переоделся, вышел тайком из лагеря и отправился во дворец, где ждал его брат. Тут оба они сели у окна, которое выходило в сад.

Не прошло и часа, как в сад вышли невольницы со своей повелительницей, и вслед за ними пришли невольники-негры и проделали все то, о чем рассказывал Шахземан. И в этих преступных забавах они провели весь день до наступления асра[7].

Когда царь Шахрияр увидел все это, у него помутился рассудок, и он сказал своему брату:

— Брат мой, уйдем отсюда и поищем нашу судьбу на пути, уготованном нам Аллахом, ибо мы не можем нести на себе заботы о царстве своем до тех пор, пока не найдем такого человека, с которым произошло то же, что случилось с нами. И если нам не удастся найти такого человека, то лучше умереть, чем влачить эту позорную жизнь.

Шахземан принял предложение брата, и оба, не замеченные никем, вышли из дворца. И странствовали они день и ночь и наконец увидели дерево, одиноко стоявшее посреди луга на самом берегу Соленого моря. На лугу этом струился ручеек, и, утолив жажду, братья расположились отдохнуть под деревом.

И вдруг море застонало и заволновалось, и из него поднялся черный столб дыма, который взвился к небесам и оттуда стал спускаться на луг. Тогда братья испугались и взлезли на самую вершину дерева. И вот черный столб остановился и превратился в джинна[8] чудовищных размеров, с мощной грудью и огромной головой, на которой он нес сундук. Спустившись на землю, он направился к дереву, поднял крышку сундука, вынул из него большой ящик, и, когда он отпер этот ящик, из него поднялась молодая девушка дивной красоты, блеск которой затмевал сияние солнца, — одно из тех очаровательных созданий, о которых поэт сказал:

Как луч во тьме, краса ее блистает,

И где она, там светлый день встает!

Она идет — и розовые зори

Горят ясней. Улыбкой глаз прекрасных

Блеск лун и солнц как будто обновлен!

К ее ногам все падают созданья,

Едва покровы с тайн ее спадают,

И перед нежной молнией очей

Любовных слез живительная влага

Глаза людей невольно увлажняет!

Налюбовавшись своей красавицей, джинн сказал:

— О царица всех красавиц в мире, ты, которую я похитил в самый день свадьбы, позволь мне отдохнуть тут!

И, положив голову на колени своей пленницы, дух тотчас же заснул. И вот, случайно подняв глаза, молодая девушка увидела на дереве двух братьев-царей. Тогда она сняла со своих колен тяжелую голову джинна, опустила ее на землю и, став под деревом, сказала им:

— Сойдите вниз и не бойтесь этого ифрита.

Но братья ответили ей знаками:

— О, ради Аллаха, уволь нас от этого!

Тогда она воскликнула:

— Клянусь Аллахом, слезайте сейчас же, или я сама разбужу духа, и он предаст вас самой ужасной смерти!

Тогда братья испугались и слезли с дерева.

И красавица подошла к ним, легла перед ними и сказала:

— Ну, приласкайте же меня — как следует вонзите в меня свои копья, не то я сейчас же разбужу ифрита.

И Шахрияр сказал Шахземану:

— Брат, исполни ты первый ее требование.

Но Шахземан ответил:

— Нет, брат, ты старший, ты должен подать пример младшему.

И при этом они подмигивали друг другу, и каждый побуждал другого начать.

Тогда красавица сказала им:

— Зачем вы подмигиваете друг другу? Повторяю, если вы не подойдете сейчас же и не сделаете того, что я требую, я сейчас же разбужу ифрита!

Тогда из страха перед ифритом оба они, один за другим, исполнили ее приказание, и, когда они удовлетворили ее, она сказала:

— Ну, вы, я вижу, оба молодцы!

Потом она достала из кармана небольшой мешочек и вынула из него ожерелье, составленное из пятисот семидесяти драгоценных перстней, и спросила:

— Знаете ли вы, что означают эти перстни?

А они ответили:

— Нет, не знаем.

Тогда она сказала:

— Знайте же, что владельцы этих перстней наставляли со мной рога этому ифриту. А потому и вы дайте мне свои перстни.

Тогда оба они сняли с пальцев свои перстни и отдали их ей.

— Знайте же, — продолжала она, — что этот джинн похитил меня в ночь моей свадьбы и поместил в ящик, а ящик тот — в сундук, который он запер семью замками и опустил на дно бушующего моря, где волны с ревом разбиваются одна о другую. Однако он не подумал о том, что ничто в мире не помешает женщине исполнить то, что она пожелает, ведь сказал поэт:

— О друг, не верь ты женщинам! Улыбкой

На все их клятвы только отвечай!

Их настроенье, доброе иль злое,

Зависит лишь от прихоти их плоти,

Они любовь фальшивую всегда

Явить готовы, но одним коварством

Полны их души; даже их одежды

Коварством лишь подбиты! — Вспоминай

С почтеньем изречения Юсуфа.

И не забудь, что изгнан был Адам

Иблисом[9] из-за женщины из рая.

Не порицай — напрасны порицанья!

Ведь завтра же безумной станет страстью

Любовь того, кого ты порицал.

Не говори: «Я избежать сумею —

Когда влюблюсь — влюбленного безумств!».

Не говори. То было бы ведь чудом

Неслыханным, когда б сумел мужчина

Избегнуть женской прелести сетей.

Слова эти поразили братьев, и они сказали:

— Уж если этого ифрита, несмотря на все его могущество, постигло несчастье еще позорнее нашего, то мы можем утешиться.

И они оставили молодую девушку и пустились в обратный путь.

Вернувшись домой, царь Шахрияр приказал отрубить голову царице и всем ее невольницам и невольникам. Потом он повелел своему визирю приводить ему каждую ночь непорочную девушку и после брачной ночи немедленно казнить ее. И целых три года продолжалось это зверство, и столица огласилась воплями, и подданные спасались бегством, увозя своих дочерей, обреченных на гибель. И скоро в городе, где жил царь Шахрияр, не осталось ни одной девушки в брачном возрасте.

И вот однажды, когда царь, по обыкновению, приказал своему визирю привести к нему молодую девушку, тот не нашел ни одной и возвратился домой с сокрушенным сердцем, не зная, что сказать царю.

А у самого визиря были две дочери, которые были одарены красотой, умом, привлекательностью и всеми совершенствами души и тела. Старшую звали Шахерезадой[10], а младшую — Доньязадой[11]. Старшая, Шахерезада, зачитывалась летописями и сказаниями о жизни древних царей и народов, давно ушедших с лица земли, и у нее было до тысячи книг, в которых были собраны все сказания о жизни древних царей и поэтов. При этом она обладала даром слова, и речь ее очаровывала слушателей.

Увидав опечаленного отца, Шахерезада сказала ему:

— Отец, отчего ты так переменился, отчего так подавлен бременем скорби и забот? Припомни слова поэта:

О ты, что так печалишься, — утешься!

Ничто не вечно: радость улетит, Но ведь и скорбь забудется тобою.

Тогда великий визирь рассказал дочери, что случилось с царем, от начала и до конца.

И Шахерезада сказала:

— Отец, именем Аллаха умоляю тебя, выдай меня замуж за царя! Я хочу принести себя в жертву ради спасения дочерей мусульман и избавления их от царского гнева.

— Да хранит тебя Аллах, дитя мое, не подвергай себя такой опасности!

Но Шахерезада сказала:

— Отец, я должна сделать это!

Тогда визирь воскликнул:

— О, берегись, дочь моя, чтобы с тобою не случилось того же, что описывается в одной басне. Вот послушай…

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ОСЛОМ И ВОЛОМ У ОДНОГО ХОЗЯИНА

Знай, о дочь моя, что некогда жил купец, у которого было много земли и скота и всякого добра. И дал ему Всемогущий Аллах способность понимать язык зверей и птиц. Двор купца находился на плодородном берегу реки, и были на этом дворе осел и вол.

И вот однажды вол зашел в стойло осла, блиставшее чистотой и порядком; в корыте у него был хорошо просеянный ячмень и мелко изрубленная солома. Осел лежал тут же, благодушно предаваясь отдыху. Время от времени хозяин ездил на нем в город по делам, а затем снова предоставлял ему долгий отдых.

И вот купец слышит, как вол говорит ослу:

— Ешь на здоровье, и да послужит это тебе к удовольствию и пользе! Ты вот вечно отдыхаешь, а я выбился из сил. Тебя чистят, и холят, и кормят отборным зерном, и за что, как подумать! Свезешь ты порой хозяина в город, а затем снова предаешься отдыху. Меня же с утра до ночи заставляют пахать землю да приводить в движение мельничный жернов!

Выслушав вола, осел сказал:

— Послушай, что я скажу тебе, товарищ. Когда тебя выведут в поле и станут надевать на шею ярмо, ложись на землю и не поднимайся даже тогда, когда начнут тебя бить, а если и встанешь под ударами, то затем снова ложись. Когда же тебя поведут обратно в хлев и дадут бобов, то не ешь их, а притворись больным и постарайся не есть и не пить целый день, а то и два, три дня, таким путем ты отдохнешь от трудов и печалей.

А купец слышал весь этот разговор.

И вот когда работник пришел покормить вола, он увидел, что вол ничего не ест, а когда ранним утром он хотел вывести его на пашню, оказалось, что вол болен.

Тогда купец сказал работнику:

— Возьми осла и запряги его в ярмо вместо вола на целый день.

И работник повиновался и вывел в поле осла вместо вола и пахал на нем до вечера.

Когда же к концу дня осел вернулся в свое стойло, вол стал благодарить его за добрый совет. Но осел уже раскаивался самым горьким образом и ничего не сказал волу в ответ.

На следующий день снова пришел работник и вывел в поле осла и пахал на нем до самого вечера. И к концу дня осел возвратился домой в полном изнеможении и с шеей, натертой ярмом. Увидав его в таком состоянии, вол опять начал благодарить его и превозносить до небес его добродетели.

Тогда осел сказал ему:

— Я хочу дать тебе еще один совет, товарищ. Сегодня я слышал, как наш хозяин говорил работнику, что если вол не встанет завтра на ноги, то нужно будет зарезать его, а из шкуры его сделать покрышку для стола. Предупреждаю тебя об этом, чтобы ты мог принять меры к своему спасению.

Услыхав эти слова, вол поблагодарил осла и сказал:

— Завтра же добровольно отправлюсь на работу.

Затем он набросился на корм и съел все без остатка и вылизал языком свое корыто.

А купец слышал этот их разговор.

И вот когда наступил день, он отправился с женой к тому помещению, где находились осел и вол. В это время пришел работник выводить вола из стойла. Увидав хозяина, вол начал махать хвостом и выкидывать такие забавные прыжки, что купец расхохотался так сильно, что упал на собственный зад.

Тогда жена спросила его:

— Чему это ты так смеешься?

— А тому, что я видел и слышал, но чего не могу рассказать тебе, потому что раскрытие этой тайны стоило бы мне жизни.

Тогда жена сказала:

— Я должна узнать, чему ты смеешься, хоть бы это и стоило тебе жизни.

Но муж ответил:

— Не могу, жена, выполнить твоей просьбы, потому что боюсь смерти.

И жена сказала:

— Теперь я вижу, что ты просто смеялся надо мной.

И она продолжала спорить с ним и так настойчиво требовала своего, что наконец разум купца помутился. Бедняга любил свою жену, потому что она была дочь его дяди[12] и мать его детей и потому что он прожил с ней целых тридцать лет. И вот он потребовал к себе детей, пригласил кади[13] и свидетелей, чтобы составить духовное завещание, прежде чем отправиться на тот свет. Потом он послал за родней жены и за соседями и рассказал им все, что произошло, и повторил им при этом, что в ту минуту, как он откроет кому-нибудь свою тайну, он должен будет умереть.

И все собравшиеся сказали его жене:

— Да пребудет с тобою Аллах, откажись от своей затеи, не лишай жизни мужа твоего, отца твоих детей!

Но жена купца отвечала:

— Нет, я не отстану от него до тех пор, пока он не откроет мне своей тайны, хотя бы это и стоило ему жизни!

Тогда собравшиеся поняли, что бесполезно уговаривать ее, а купец встал и направился в сад, чтобы совершить омовение и приготовиться к смерти. А был у этого купца еще и петух, властвовавший над полусотней кур, и была у него собака. И вот слышит купец, что собака эта бранит петуха и говорит ему:

— Не стыдно ли тебе веселиться, когда наш хозяин прощается с жизнью?

Тогда петух спросил, в чем дело, и, когда он узнал все, что произошло, он воскликнул:

— Клянусь Аллахом, не много же ума у нашего хозяина! Вот у меня полсотни жен, и я справляюсь с ними, прибегая то к ласке, то к брани. А у него же всего одна жена, и он не знает, как справиться с нею. А между тем нет ничего проще этого. Стоит ему только нарезать тутовых прутьев, войти с ними в ее комнату и сечь ее до тех пор, пока она не испустит дух или не раскается. И поверь, тогда она не станет больше приставать к нему.

Когда купец услышал эти слова, разум его сразу прояснился, и он решил высечь свою жену.

Тут визирь остановился и сказал Шахерезаде:

— И мне следовало бы поступить с тобой так же, как поступил купец со своей женой.

А Шахерезада спросила:

— И как же он поступил с нею?

И великий визирь продолжил:

— Купец вошел в комнату своей жены с пучком тутовых прутьев и, припрятав их там, позвал жену:

— Пойдем, жена, в твою комнату, где никто нам не помешает. Я поведаю тебе свою тайну и после этого отдам богу душу.

И, войдя с нею в ее комнату, он запер за собою двери и начал бить упрямицу, и бил ее до тех пор, пока она едва не лишилась чувств.

Тогда она взмолилась:

— Каюсь, каюсь! — и бросилась целовать ноги и руки мужа.

И когда оба они вышли из комнаты, все присутствующие обрадовались им и все родные возликовали. И они прожили в счастье и довольстве до самой смерти.

Выслушав рассказ отца, Шахерезада сказала:

— Отец, умоляю тебя, исполни мое желание!

Тогда визирь не настаивал более. Он велел купить для своей дочери брачные одежды, а сам пошел с докладом к царю.

В это время Шахерезада подозвала к себе младшую сестру Доньязаду и сказала ей:

— Когда я буду у царя, я пошлю за тобою. И когда ты придешь и увидишь, что царь уже побыл со мною, то скажи: «Сестра, расскажи одну из твоих чудесных сказок, чтобы нам провести вечер без скуки». Тогда я стану рассказывать тебе сказки, и эти сказки — если на то будет воля Аллаха — должны будут спасти от гибели дочерей магометан.

Затем пришел великий визирь и повел старшую дочь свою во дворец.

И царь обрадовался ей и спросил визиря:

— Та ли это, которую я жду?

И визирь произнес почтительно:

— Да, государь.

Однако, когда царь захотел приласкать молодую девушку, она заплакала.

Тогда царь спросил ее:

— Что с тобою?

И Шахерезада сказала:

— О государь, у меня есть младшая сестра, с которой мне хотелось бы проститься!

Тогда царь велел привести младшую дочь визиря, и Доньязада пришла в опочивальню царя, бросилась на шею Шахерезаде и затем скромно приютилась у подножия царского ложа. Вслед за тем царь поднялся и взял девственную Шахерезаду, лишив ее невинности, после чего они принялись беседовать.

И Доньязада сказала своей сестре:

— О сестра, — да хранит тебя Аллах! — расскажи нам какую-нибудь сказку, чтобы нам было приятнее провести ночь.

Шахерезада ответила:

— От всего сердца, сестра, я готова исполнить твою просьбу, если только получу на то разрешение от моего благородного повелителя.

Царь охотно согласился прослушать сказку Шахерезады, так как страдал бессонницей.

И Шахерезада в эту первую ночь начала рассказ:

Царь охотно согласился прослушать сказку Шахерезады, так как страдал бессонницей.

РАССКАЗ О КУПЦЕ И ИФРИТЕ

РАССКАЗ О КУПЦЕ И ИФРИТЕ

ПЕРВАЯ НОЧЬ

Рассказывают, о счастливый царь, что некогда, в давно минувшие дни, жил богатый купец, который вел обширные дела во всех странах мира. И вот как-то раз он сел на своего коня и отправился в далекие страны, где дела требовали его присутствия. Так как было очень жарко, он остановился, сел под деревом и, засунув руку в мешок со съестными припасами, вынул оттуда кусок хлеба и несколько фиников.

Утолив голод, он отбросил от себя косточки фиников, как вдруг увидел перед собою великана ифрита. Размахивая мечом, ифрит подошел к купцу и сказал:

— Встань, я хочу убить тебя, как ты убил сейчас моего сына!

Купец сказал:

— Но как же я мог, сидя здесь, убить твоего сына?

Тогда ифрит ответил:

— А вот, когда ты бросил косточки, они попали в грудь моему сыну, и он тут же скончался[14].

Тогда купец сказал ифриту:

— Знай, о великий дух, что я принадлежу к числу правоверных и потому не стану лгать. Я оставил дома жену и детей, и много разного добра, и много чужих денег, которые были доверены мне. Позволь же мне вернуться домой, чтобы я мог сделать все необходимые распоряжения и удовлетворить всех моих кредиторов. Клянусь Аллахом, как только я покончу с делами, я тотчас же вернусь к тебе, и тогда делай со мной, что хочешь.

Ифрит поверил словам купца и отпустил его домой.

Купец вернулся на родину, разделался со всеми своими обязательствами и уплатил все свои долги. Тогда он сообщил жене и детям о том, что случилось с ним, и все родственники его, и жена, и дети залились слезами; потом он составил свое завещание и пробыл со своей семьей до конца года. И вот когда истек условленный срок, он взял саван под мышку, простился со своими близкими, родными и соседями и с печалью в сердце пустился в путь. И все оставшиеся принялись плакать и причитать, как на похоронах. Однако купец продолжал свой путь не останавливаясь и дошел до того самого места, где с ним приключилась беда. А было это в первый день нового года. И вот когда он сидел, проливая слезы над своей участью, он увидел шейха[15], который вел за собой на веревке хорошенькую лань. Поклонившись купцу, шейх пожелал ему всякого благополучия и спросил:

— Добрый человек, что привело тебя в это место, излюбленное духами?

И купец рассказал ему обо всем, что с ним случилось.

Шейх очень удивился его рассказу и молвил:

— Клянусь Аллахом, о брат мой, верность твоя изумительна! И история твоя столь необычайна, что достойна быть записанной иглой в уголке глаза и может служить уроком для тех, кто предается размышлениям.

С этими словами он сел рядом с купцом и сказал:

— Клянусь Аллахом, брат мой, я не двинусь с этого места до тех пор, пока не увижу, что произойдет у тебя с ифритом.

И он действительно остался и принялся беседовать с купцом, который трепетал от страха и несколько раз лишался чувств. В то время как они разговаривали, к ним подошел другой шейх с двумя черными собаками. Поздоровавшись с ними, он спросил, почему они остановились в этом заклятом месте. Тогда они рассказали ему всю историю от начала и до конца. Но едва только он присел к ним, как подошел третий шейх, ведя за собой серую ослицу, и сказал:

— Мир вам! — и стал расспрашивать, почему они остановились в этом заклятом месте.

Тогда они рассказали ему всю историю от начала и до конца, но нам незачем повторять ее.

Между тем поднялся густой столб пыли и подул сильный ветер, двигая столб все ближе и ближе, на самую середину луга. И вот наконец пыль рассеялась, и перед ними появился страшный ифрит; в руке у него был острый меч, из глаз летели огненные искры. Подойдя к сидевшим, он схватил помертвевшего от страха купца и сказал:

— Встань, я хочу убить тебя, как ты убил моего сына, душу моей жизни, свет моего сердца!

При этих словах купец принялся плакать и стенать, и все три шейха плакали и стенали вместе с ним.

И вот первый шейх, хозяин лани, набрался смелости и, целуя руку ифрита, сказал:

— О великий ифрит, о царь царей ифритов! Позволь мне рассказать тебе историю, приключившуюся со мною и с этою ланью, и если ты найдешь ее достойной удивления, то подари мне в награду третью часть крови этого купца!

Тогда ифрит сказал:

— Хорошо, почтенный шейх, если ты расскажешь мне историю, которую я найду удивительной, то я подарю тебе ее.

РАССКАЗ ПЕРВОГО ШЕЙХА

Знай, о великий дух, что эта лань — дочь моего дяди и что она нашей плоти и крови. Я женился на ней, когда она была еще девочкой, и прожил с нею тридцать лет. Однако Всемогущий Аллах не благословил ее детьми, и потому я взял себе наложницу, которая по милости Аллаха родила мне мальчика, прекрасного, как восходящая луна; у него были прекрасные глаза, тонкие брови и стройный стан. Когда моему сыну исполнилось пятнадцать лет, мне пришлось отправиться по делам в далекое путешествие. Жена моя — вот эта лань — с раннего детства была обучена колдовству и искусству превращать людей в животных. И вот во время моего отсутствия она при помощи своих чар превратила моего сына в теленка, а невольницу, его мать, — в корову и велела нашему пастуху стеречь их вместе с прочим скотом.

Возвратившись домой из дальнего путешествия, я осведомился прежде всего о моем сыне и его матери.

И жена моя, дочь моего дяди, сказала:

— Твоя невольница умерла, а сын твой пропал без вести.

Целый год провел я, не осушая слез, но когда наступил праздник жертвоприношения[16], я послал сказать пастуху, чтобы он привел мне самую лучшую корову. И действительно, пастух привел мне самую лучшую корову, но — увы! — то была моя невольница, заколдованная вот этой ланью. Я уже засучил рукава, завернул полы моей одежды и с ножом в руке направился к ней, чтобы заколоть ее, когда она вдруг заревела и залилась горькими слезами. Тогда я приостановился, но все-таки приказал пастуху принести ее в жертву, что и было исполнено. Заколов ее и содрав с нее шкуру, он, однако, не нашел у нее ни жиру, ни мяса, а лишь кожу да кости. Тогда меня взяло раскаяние, однако оно ни к чему уже не могло послужить. Я предоставил убитую корову пастуху и велел ему привести мне самого жирного теленка. И вот он привел мне моего мальчика, превращенного этой ланью в теленка!

Увидев меня, теленок рванулся так сильно, что оборвал веревку, на которой его привели, подбежал ко мне, припал к моим ногам и стал так жалобно мычать, что мною овладела необъяснимая жалость, и я сказал пастуху:

— Приведи мне другую корову, а этого теленка отведи обратно в стадо.

В эту минуту Шахерезада заметила, что занимается заря, и скромно замолчала, как будто не желая дольше злоупотреблять разрешением царя.

Тогда Доньязада сказала:

— О сестрица, как восхитительны, как полны свежести и вкуса твои рассказы!

А Шахерезада сказала:

— О сестра, они далеко уступают тому, что я расскажу тебе следующей ночью, если только царю, моему повелителю, угодно будет сохранить мне жизнь.

«Клянусь Аллахом! — сказал про себя царь. — Я не убью ее до тех пор, пока не узнаю продолжения ее рассказа!»

Затем царь провел остальную часть ночи в объятиях Шахерезады, а когда наступило утро, он отправился на заседание Совета, чтобы заняться государственными делами. Тут ждал его визирь с саваном, предназначенным для его старшей дочери. Однако царь ничего не сказал ему по этому поводу и продолжал отправлять правосудие, назначая на должности одних и смещая других. Визирь же был потрясен до глубины души и не мог прийти в себя от изумления.

К концу дня диван[17] закрылся, царь возвратился во дворец, а когда наступила

ВТОРАЯ НОЧЬ,

Доньязада сказала сестре:

— О сестра, расскажи нам окончание истории о купце и ифрите.

И Шахерезада ответила:

— От всего сердца, сестрица, если только я получу на то разрешение царя, моего повелителя.

Тогда царь Шахрияр сказал:

— Рассказывай!

И Шахерезада начала:

Когда купец увидел слезы теленка, сердце его сжалось от сострадания, и он сказал своему пастуху:

— Отведи этого теленка обратно в стадо.

Ифрит страшно удивился, слушая эту удивительную сказку, а хозяин лани сказал ему:

— О царь царей духов, знай, что дочь моего дяди — вот эта самая лань — была при этом, видела все и сказала: «Нужно заколоть этого теленка, он лучший в стаде».

Однако я не мог решиться принести его в жертву и велел пастуху увести его.

На другой день ко мне пришел пастух и сказал:

— Хозяин, я пришел к тебе с вестью, которая обрадует тебя и за которую, надеюсь, ты будешь благодарен.

Я ответил:

— Не сомневайся во мне.

Тогда он сказал:

— Слушай же, почтенный купец. У меня есть дочь-колдунья. Она научилась колдовству у старухи, которая жила у нас. Так вот, когда вчера ты отдал мне теленка, я вошел вместе с ним в комнату моей дочери. Однако едва она увидала его, как тотчас же закрыла лицо покрывалом и засмеялась, а вслед за тем заплакала и сказала:

— Отец, неужели ты так мало дорожишь моей честью, что приводишь ко мне в комнату чужого мужчину?

Я спросил:

— Где же тут мужчина и почему ты засмеялась, а потом заплакала?

— Отец мой, — отвечала она, — этот теленок — родной сын нашего хозяина. Превратила же его в теленка его мачеха, околдовавшая и его мать. Поэтому, увидав его живым, я засмеялась, а заплакала я оттого, что мать его, превращенная в корову, была принесена сегодня в жертву его отцом.

Слова дочери глубоко поразили меня, и я ждал только утра, чтобы сообщить тебе эту весть.

— О могучий дух, — продолжал шейх, — когда я услыхал слова пастуха, я тотчас же отправился с ним к его дочери, опьяненный мыслью, что увижу моего сына. И когда я вошел в дом моего пастуха, дочь его встретила меня словами:

— Добро пожаловать, господин! — и поцеловала у меня руку. Потом подбежал ко мне мой теленок и припал к моим ногам.

Тогда я сказал дочери моего пастуха:

— Правда ли то, что ты говорила отцу об этом теленке?

И она отвечала:

— Да, хозяин, совершенная правда! Это твой сын, искра твоего сердца!

Тогда я сказал ей:

— О милая девушка, помоги мне! И если ты избавишь моего сына от чар и возвратишь ему прежний образ, то я отдам тебе весь скот мой и земли, которые я поручил твоему отцу.

Услыхав эти слова, дочь пастуха улыбнулась и сказала:

— Хозяин, я могу принять твои богатства только при двух условиях: во-первых, ты дозволишь твоему сыну жениться на мне, а во-вторых, ты дашь мне право околдовать дочь твоего дяди, чтобы избавиться от ее козней.

Услыхав, о великий дух, эти слова дочери пастуха, я сказал ей:

— Я принимаю твои условия и отдаю тебе из моего богатства все то, что находится на руках у отца твоего. Что же касается дочери моего дяди, то поступай с ней как знаешь.

Тогда молодая девушка взяла небольшой медный сосуд, наполнила его водой и произнесла над ней несколько волшебных заклинаний. Потом она обратилась к теленку и произнесла громким голосом:

— Если Аллах создал тебя теленком, то и оставайся теленком, но если ты околдован, то с соизволения Всевышнего Аллаха прими свой естественный вид!

С этими словами она окропила водой теленка, который в то же мгновение превратился в прелестного юношу. Я бросился к нему на шею, сжал его в моих объятиях и сказал:

— Сын мой, расскажи мне, ради Аллаха, что сделала с тобою и с твоей матерью дочь моего дяди?

Тогда он рассказал мне все, что с ними произошло, и я сказал ему:

— О дитя мое, вот Аллах, Властитель судеб, послал тебе спасительницу и защитницу прав твоих!

Затем, добрый дух, я женил своего сына на дочери моего пастуха. И вот она, пользуясь моим разрешением и своим искусством, превратила дочь моего дяди в ту самую лань, которую ты видишь здесь перед собой.

Я шел мимо этого места и увидел тут этого купца и, узнав, что с ним случилось, решил остаться с ним, чтобы видеть, что будет дальше. Вот и вся моя история.

— Эта история действительно необычайна, — сказал дух, — и потому дарю тебе третью часть крови этого купца.

В эту минуту подошел второй шейх, хозяин борзых собак, и сказал:

РАССКАЗ ВТОРОГО ШЕЙХА

Знай, о царь царей духов, что эти две собаки — мои родные братья.

Нас было три брата, и я — младший из них. Умирая, отец оставил нам в наследство три тысячи динаров[18]. Я на свою долю открыл лавочку и стал торговать. Один же из моих братьев захотел отправиться с караваном торговать в далекие страны. Он отсутствовал целый год и наконец вернулся домой нищим, потеряв все, что было у него.

И я сказал ему:

— Брат, а я ведь советовал тебе не пускаться в путешествие!

В ответ он заплакал и сказал:

— О брат, это случилось по воле Всемогущего Аллаха, и потому твои слова теперь не помогут мне.

Тогда я повел его к себе в лавку, а потом сводил его в хаммам[19] и дал ему лучшее из своих платьев. Затем мы вместе сели за стол, и, когда он подкрепился, я сказал ему:

— Брат, я сейчас подсчитаю прибыль от моей лавки за этот год и отдам тебе половину.

И действительно, я привел в известность свои торговые обороты и нашел, что за этот год капитал мой увеличился на тысячу динаров. Тогда я принес благодарение Аллаху, отдал брату половину прибыли, и мы зажили в мире и согласии. А через год и второй брат мой тоже продал свою лавку и отправился с караваном в далекие края. И он тоже вернулся ко мне нищим, и я отдал ему половину моей прибыли, и мы опять зажили в мире и согласии.

Но вот однажды приходят ко мне оба брата и начинают уговаривать меня отправиться с ними в далекие края. Я отказался наотрез.

— Братья, — сказал я им, — вы уже потерпели неудачу; что же может склонить меня последовать вашему примеру?

Тогда они стали осыпать меня упреками, но я оставался непреклонен, и мы продолжали торговать в наших лавках. Через год они снова принялись уговаривать меня отправиться с ними путешествовать, и по-прежнему безуспешно. Наконец, после шести лет неотступных уговоров, я согласился поехать с ними, но сказал им:

— Братья, сосчитаем прежде всего, сколько у нас денег.

Сосчитали мы наши деньги и нашли до шести тысяч динаров.

Тогда я сказал им:

— Возьмем по тысяче динаров на брата, а остальные три тысячи зароем в землю, чтобы воспользоваться ими, если нас постигнет несчастье.

Братья сказали:

— Да благословит Аллах твою мысль!

Тогда я зарыл три тысячи динаров в надежное место, а остальные три тысячи разделил поровну между нами. Потом, накупив разных товаров, мы наняли судно и отправились в путь.

Пробыв в пути целый месяц, мы благополучно прибыли в торговый город, где распродали все наши товары, и на каждый динар нажили десять. Затем мы собрались в обратный путь. И вот когда мы пришли на берег моря, мы застали там очень бедно одетую девушку.

Увидев меня, она подошла ко мне, поцеловала мою руку и сказала:

— Господин, не можешь ли ты помочь мне? Поверь, я сумею отблагодарить тебя.

Я ответил ей:

— Я готов помочь тебе, чем могу, а в твоей благодарности я не нуждаюсь.

Тогда она сказала:

— Господин, если хочешь спасти меня, женись на мне и увези меня с собой. Я отдамся тебе всем сердцем и заплачу тебе любовью за твою услугу. Только ты не стыдись моей нищеты.

Когда я услышал эти слова, я почувствовал в сердце моем жалость к этой девушке и подчинился воле Аллаха. Я увел ее с собой, одел в богатую одежду, расстелил для нее на судне великолепные ковры и устроил ей самый радушный прием. Потом мы пустились в обратный путь.

И я привязался к ней всем сердцем и не расставался с нею ни днем ни ночью. Она также любила меня и жила только мною. Однако братья, видя мое счастье, преисполнились зависти; они не могли примириться с моей удачей в торговле и бросали жадные взгляды на прекрасные товары, которые мне удалось приобрести. Наконец, поддавшись власти шайтана[20], они сговорились убить меня и овладеть моим добром.

И вот однажды, когда я спал в объятиях моей жены, они схватили нас и бросили в море. Однако тут обнаружилось, что жена моя — волшебница. Оказавшись в воде, она преобразилась в ифриту, подхватила меня к себе на плечи и силой своего волшебства перенесла меня на остров.

— Теперь ты знаешь, кто я, — сказала она мне. — С соизволения Великого Аллаха я спасла тебя от неминуемой смерти. Я полюбила тебя с той минуты, когда в первый раз увидела тебя, такова была воля Аллаха. Ты женился на мне, невзирая на мою нищету, и я за твой великодушный поступок спасла тебя от верной смерти. Что же касается твоих братьев, то я ненавижу их и не успокоюсь до тех пор, пока не убью их.

Я был потрясен словами волшебницы, моей жены, и горячо поблагодарил ее за то, что она для меня сделала. Потом я рассказал ей обо всем, что произошло между мною и моими братьями, с самого начала и до конца.

Выслушав меня, она сказала:

— Этой ночью я настигну их и потоплю их корабль, пусть они гибнут на дне морском!

Однако я стал просить ее:

— Ради Аллаха — да будет милость Его с тобою, — не делай этого! Ведь говорит пословица: «О ты, благодетельствующий недостойному, знай, что преступник достаточно наказан своим преступлением».

Но она повторяла:

— Нет, я должна извести их!

И напрасно я взывал к ее состраданию, она настаивала на своем. Наконец она взяла меня к себе на плечи и перенесла на крышу моего дома. Я отпер входную дверь, вырыл мои три тысячи динаров, обменялся приветом с моими соседями и, закупив товаров, снова открыл свою лавку. К концу дня я запер лавку и, когда пришел домой, нашел у себя этих двух борзых собак. Увидав меня, они подбежали ко мне и прижались к моему платью, заливаясь слезами. Вслед за тем появилась жена моя, волшебница, и сказала:

— Вот твои братья!

И я спросил:

— Кто же смог совершить это превращение?

Тогда жена моя сказала:

— Я обратилась к моей сестре, которая искуснее меня в колдовстве, это она совершила превращение, от которого твои братья смогут избавиться лишь через десять лет.

Вот почему я нахожусь здесь, о великий дух! Я иду просить сестру моей жены снять с них чары, так как десятилетний срок, назначенный ею, уже истек.

Проходя мимо, я увидел этого доброго человека и старика с ланью и, узнав о случившемся, решил остаться, чтобы увидеть, что произойдет между ним и тобою.

— Это действительно чудесная история, — сказал дух, — и потому я дарю тебе третью часть крови этого купца.

Тогда подошел третий шейх, хозяин ослицы, и сказал духу:

— Я расскажу тебе еще более удивительную историю, если ты согласишься подарить мне за это остальную треть крови этого купца.

Дух ответил:

— Да будет по-твоему!

И третий шейх начал так:

РАССКАЗ ТРЕТЬЕГО ШЕЙХА

О султан, о владыка духов! Знай же, что эта ослица была моей женой. Однажды я отправился в путешествие и пробыл целый год в разлуке с нею. Покончив с делами, я вернулся домой ночью и застал ее лежащею на коврах моего ложа в объятиях невольника-негра: оба они весело болтали, смеялись и целовались, возбуждая друг друга. Как только жена увидела меня, она быстро вскочила и бросилась на меня с кружкой воды в руках.

Пробормотав какие-то слова, она окропила меня водой и громко произнесла:

— Оставь свой настоящий вид и прими вид собаки!

И в то же мгновение я превратился в собаку. Тогда она прогнала меня из моего дома. Долго бродил я по улицам и наконец вошел в мясную лавку, где принялся глодать кости. Когда хозяин лавки заметил меня, он подозвал меня и привел к себе домой.

Однако когда меня увидела дочь мясника, она закрыла свое лицо покрывалом и сказала отцу:

— Как это ты вводишь к нам в дом постороннего мужчину?

Отец же спросил:

— Где же этот мужчина?

И дочь ответила:

— Вот эта собака и есть мужчина. Его околдовала женщина, но я могу избавить его от ее чар.

Тогда отец сказал:

— Ради Аллаха — да будет Его благословение над тобою, — избавь его от чар, о дочь моя!

Тогда дочь мясника взяла кружку с водою, прошептала над нею какие-то слова и окропила меня этой водой со словами:

— Оставь свой теперешний вид и прими снова прежний!

Как только она произнесла эти слова, я опять принял прежний вид. Тогда я подошел к молодой девушке, поцеловал у нее руку и сказал:

— Да будет благословение Аллаха над тобою! Я желал бы, чтобы ты заколдовала мою жену точно так же, как заколдовала она меня.

Тогда она дала мне немного воды и сказала:

— Если ты увидишь твою жену спящей, окропи ее этой водою, и она примет такой вид, какой ты пожелаешь!

И действительно, я застал жену спящей, окропил ее этой водою и сказал:

— Оставь свой теперешний вид и прими вид ослицы!

И как только я проговорил эти слова, она превратилась в ослицу.

И вот перед тобой эта ослица, о султан и владыка царей духов!

Тогда дух обратился к ослице и спросил:

— Правда ли все то, что рассказал о тебе этот старик?

И она принялась кивать головою, как будто говоря: «О да, о да! Все это правда!»

Этот рассказ привел ифрита в такой восторг, что он подарил третьему шейху последнюю треть крови купца.

Тут Шахерезада увидела, что занимается заря, и скромно замолчала, не желая злоупотреблять разрешением царя.

Тогда Доньязада сказала:

— О сестрица, как прелестны, как полны свежести и вкуса твои рассказы!

И Шахерезада ответила:

— Но что это в сравнении с тем, что я расскажу тебе в следующую ночь, если только султан, мой повелитель, захочет продлить мою жизнь!

«Клянусь Аллахом, — сказал про себя царь, — я не убью ее до тех пор, пока не узнаю продолжения этого удивительного рассказа!»

Затем он провел остальную часть ночи в объятиях Шахерезады, а когда наступил день, отправился в залу Совета, где ждали его визирь и другие чиновники. И царь занимался делами, и творил суд, и обсуждал назначения и смещения чиновников, и так до самого конца дня. Потом, когда диван закрылся, он отправился к себе во дворец, и, когда наступила

ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

Доньязада сказала сестре:

— Сестрица, прошу тебя, доскажи нам твою чудесную сказку.

Шахерезада ответила:

— От всего сердца исполняю твою просьбу.

И она начала так:

Счастливый царь, рассказывают, что история третьего шейха привела джинна в такой восторг, что он сказал:

— Я дарю тебе третью часть крови купца в искупление его вины и отпускаю его домой.

Тогда счастливый купец стал горячо благодарить своих избавителей, и старики не менее его самого радовались его спасению. Затем, распростившись друг с другом, каждый отправился своим путем.

— Но, — продолжала Шахерезада, — история эта далеко не так удивительна, как рассказ о рыбаке и ифрите.

Тогда царь спросил Шахерезаду:

— Какой же это рассказ о рыбаке и ифрите?

И Шахерезада начала:

РАССКАЗ О РЫБАКЕ И ИФРИТЕ

РАССКАЗ О РЫБАКЕ И ИФРИТЕ

Дошло до меня, о счастливый царь, что некогда, в давно минувшие дни, жил старый, бедный рыбак, у которого были жена и трое детей. Каждый день он отправлялся к морю ловить рыбу, но никогда не закидывал сеть более четырех раз в день.

Однажды он, по обыкновению, отправился в полдень к морскому берегу, снял с плеч свой мешок и закинул сеть; прождав некоторое время, он стал вытаскивать ее на берег, но при этом почувствовал необычайную тяжесть и не в состоянии был ее вытащить. Тогда он прикрепил конец сети к палке, которую воткнул в землю, разделся, нырнул на дно и только после страшных усилий справился с делом.

Сердце его забилось от радости, и он поспешно стал одеваться, но когда он подошел к сети, то увидел вместо рыбы скелет осла. Это зрелище омрачило его душу, но он смиренно произнес:

— Один Аллах всеведущ и всемогущ!

Потом он добавил:

— А все-таки этот дар Аллаха удивителен!

И ему припомнились такие стихи поэта:

Пловец! Во мраке слепо ты ныряешь,

Во тьме погибели! Оставь старанья

И труд свой тяжкий лучше прекрати —

Сама людей Фортуна посещает,

Она людской не любит суеты.

Выбросив скелет осла, он выжал из сети воду и разостлал ее на берегу, потом снова вошел в воду и со словами: «Да будет со мною Аллах!» — вторично закинул сеть.

Прождав некоторое время, он стал ее вытаскивать, но оказалось, что она еще тяжелее, чем в первый раз, и точно приросла ко дну. Он подумал, что это рыба; привязав сеть к палке, рыбак разделся, нырнул на дно и после долгих усилий вытащил сеть на берег, но вместо рыбы он нашел в ней огромную корзину, наполненную доверху песком и илом. Тогда он с горечью произнес:

Довольно! Сжальтесь над несчастьем смертных,

Оставьте их, Превратности Судьбы!

Какая скорбь! Нет на земле награды,

Чтобы воздать за подвиг благородства,

За добродетель праведной души.

Случается, что с кроткою надеждой

Я выхожу из дому моего

Искать Фортуну. Мне же отвечают,

Что уж давно Фортуна умерла.

О, горе, горе! Так ли, о Фортуна,

В тени ты держишь добрых и разумных,

Чтоб этим миром правили глупцы?

Выбросив корзину, он выжал сеть, очистил ее от ила, помолился Аллаху, прося прощения за невольный ропот, и в третий раз закинул свою сеть. Однако когда он после больших усилий вытащил ее на берег, то нашел в ней груду разбитых горшков и бутылок. Увидев это, он вспомнил слова поэта:

Поэт, не тешься светлою надеждой,

Тебя ведь счастья ветер не коснется!

Ужели ты, как глупое дитя,

Не видишь сам, что ни тростник[21] твой быстрый,

Ни звучный стих богатства не дадут?

И, подняв глаза к небу, он воскликнул:

— Милосердный Аллах! Тебе известно, что я закидываю свои сети только четыре раза в день! А я уже трижды закидывал их!

После этого он еще раз призвал благословение Аллаха и в четвертый раз закинул сеть. Прождав некоторое время, он хотел вытащить ее, но, несмотря на все его усилия, она ему не поддавалась. Тогда он разделся, нырнул на дно и бился до тех пор, пока ему не удалось вытащить сеть на берег. На этот раз в ней оказался огромный медный сосуд, плотно закупоренный и залитый свинцом, на котором была оттиснута печать царя Сулеймана ибн Дауда[22].

Оглядев свою добычу, рыбак обрадовался и подумал: «Эту вещь я продам на базаре медникам и выручу за нее по крайней мере десять динаров!» Он хотел встряхнуть сосуд, но не смог поднять его. Тогда он сказал себе: «Я должен непременно открыть его и узнать, что в нем содержится, а потом я положу его в мешок и отнесу на рынок медникам».

И он взял свой нож, отковырял после долгих усилий свинец и опрокинул сосуд отверстием вниз, чтобы вытряхнуть его содержимое. Однако, к его удивлению, из сосуда пошел густой дым, застилая небо и берег. И вот когда дым вышел из сосуда, он стал уплотняться, стягиваться и наконец превратился в ифрита, голова которого касалась облаков, а ноги упирались в землю. И голова его была точно купол храма, руки точно гигантские грабли, ноги точно мачты; рот напоминал пещеру, зубы — камни, нос — огромную трубу, глаза — горящие факелы; волосы же его были растрепаны и покрыты пылью. При виде этого чудовища рыбак оцепенел от ужаса: члены его затряслись, зубы судорожно сжались, в горле пересохло, а в глазах потемнело.

Увидев рыбака, ифрит воскликнул:

— Нет Бога, кроме Аллаха, и Сулейман — Его пророк! О великий Сулейман, пророк Аллаха, не убивай меня! Я обещаю повиноваться тебе и не противиться больше твоим повелениям!

Тогда рыбак сказал ему:

— О дерзкий, мятежный дух, ты осмеливаешься называть Сулеймана пророком Аллаха! Знай же, что уже восемнадцать веков прошло с тех пор, как переселился в вечность Сулейман! Но скажи, кто ты и как попал ты в этот сосуд?

Тогда джинн ответил:

— Нет Бога, кроме Аллаха! Рыбак, могу обрадовать тебя доброй вестью.

Рыбак спросил:

— Что же ты возвестишь мне?

Джинн ответил:

— Твою смерть! Ты должен сейчас умереть, рыбак, и самой ужасной смертью!

Рыбак же сказал:

— За эту весть, о полководец ифритов, небо лишит тебя своей милости. Чем же я заслужил такую смерть? Я освободил тебя из сосуда, я спас тебя от пребывания на дне морском, я вернул тебя на землю!

Тогда ифрит сказал:

— Я предоставляю тебе решить. Какого рода смерть ты предпочитаешь? Каким способом ты желаешь умереть?

Рыбак сказал:

— Но в чем же я провинился перед тобой, скажи, чем заслужил такое страшное наказание?

Ифрит ответил:

— О рыбак, выслушай прежде всего мою историю.

Рыбак сказал:

— Говори! И не томи меня многословием, потому что душа моя от нетерпения готова уйти в пятки!

При виде этого чудовища рыбак оцепенел от ужаса: члены его затряслись, зубы судорожно сжались, в горле пересохло, а в глазах потемнело.

— Знай же, — сказал ифрит, — что я самый мятежный из ифритов! Имя мое — Сакр эль-джинн, и восстал я против Сулеймана, сына Дауда. Тогда Сулейман прислал ко мне своего визиря Ассафа, сына Варакия, который овладел мною, несмотря на мое сопротивление, и передал меня Сулейману.

Увидев меня, Сулейман вознес свои молитвы Аллаху и принялся уговаривать меня перейти в его веру и признать его своим владыкой. Однако я отказался от того и другого. Тогда он велел принести этот сосуд, заключил меня в него, запаял его свинцом и наложил свою печать с именем Великого Аллаха. Затем он призвал своих покорных джиннов и велел им бросить сосуд в море. Сто лет пробыл я под водой, ежедневно повторяя в глубине души моей: «Клянусь обогатить навеки того, кто освободит меня!»

Но столетие прошло, и никто не являлся освободить меня. Когда наступило второе столетие, я сказал себе: «Я открою и отдам все земные сокровища тому, кто вырвет меня из неволи!»

Но никто не являлся вырвать меня из неволи. Так прошло четыре столетия, и я сказал себе: «Тот, кто освободит меня, может высказать три желания, и я исполню их, каковы бы они ни были».

Однако никто не освободил меня. Тогда мною овладела ярость, и я сказал в душе: «Теперь я убью того, кто освободит меня, но предоставлю ему выбрать любой род смерти!» И вот, рыбак, являешься ты, и я предоставляю тебе решить, какой смертью ты желаешь умереть!

Выслушав рассказ ифрита, рыбак воскликнул:

— Чудны дела Твои, Господи! Нужно же было именно мне освободить тебя, о дух! Пощади меня, и Аллах тебя помилует! Если же ты убьешь меня, то знай, что Аллах лишит и тебя жизни.

Однако ифрит воскликнул:

— Ты должен умереть, рыбак, выбирай любой род смерти!

Тогда рыбак воскликнул:

— О начальник ифритов, так вот как ты платишь злом за добро! Значит, правду говорит пословица!

И он привел следующие стихи:

Коль хочешь ты изведать жизни горечь,

Будь добр и будь услужлив. В том клянусь я,

Что благодарность неизвестна злым!

Коль хочешь знать — испробуй! И наверно,

Как и Магире, матери Амера[23],

Тебе несчастье будет суждено!

Однако ифрит остановил его:

— Довольно слов, рыбак! Смерть твоя неизбежна!

Тогда рыбак сказал себе: «Я простой смертный, а он ифрит, но Бог наделил меня разумом, я должен что-нибудь придумать, чтобы взять его хитростью, и тогда увидим, сумеет ли он побороть меня коварством и силой».

И он сказал ифриту:

— Так ты действительно решил лишить меня жизни?

Ифрит ответил:

— Не сомневайся в этом!

— В таком случае заклинаю тебя именем Всевышнего, начертанным на печати Сулеймана, дай мне правдивый ответ на один вопрос.

Упоминание о Всевышнем взволновало ифрита, и он ответил:

— Хорошо, спрашивай, и я отвечу тебе правду.

Тогда рыбак сказал:

— Как мог ты находиться в этом сосуде? Ведь он так мал, что не только все тело твое, но даже одна нога твоя или рука не поместится в нем?

Ифрит сказал:

— Неужели ты действительно сомневаешься в этом?

Рыбак ответил:

— Да, не могу поверить этому, пока собственными глазами не увижу, как ты войдешь в этот сосуд.

В эту минуту Шахерезада увидела, что наступило утро, и скромно замолчала,

а когда наступила

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Рассказывают, о счастливый царь, что, когда рыбак сказал ифриту: «Я не могу поверить тебе, пока не увижу собственными глазами, как ты войдешь в этот сосуд», ифрит вздрогнул, вытянулся и превратился в дым, который поднялся к небесному своду, а потом стал сгущаться и постепенно вбираться в сосуд, пока не осталось ничего. Тогда рыбак быстро схватил свинцовую крышку с печатью Сулеймана и закрыл ею отверстие сосуда. Закупорив сосуд, он обратился к ифриту со словами:

— Эй, джинн, теперь предоставляю тебе решить, какой смертью ты хочешь умереть! Если же ты не желаешь умереть, то я брошу тебя в море, и построю себе домик на берегу, и буду следить за тем, чтобы никто не ловил тут рыбу, и скажу каждому, кто подойдет к берегу: «Тут, на дне морском, лежит ифрит. Он поклялся убить того, кто освободит его, и в благодарность предоставит ему выбрать любой род смерти».

Когда ифрит услыхал эти слова, он напряг все свои силы, чтобы вырваться из сосуда, но должен был убедиться, что это невозможно, так как над ним была печать Сулеймана. Тогда он понял, что рыбак заключил его в темницу, из которой не могли освободить его ни самые слабые, ни самые сильные из ифритов. И, чувствуя, что рыбак тащит его в море, он сказал:

— Нет, нет, рыбак, не делай этого!

Рыбак ответил:

— Это необходимо!

Тогда джинн смирился и сказал:

— О рыбак, скажи, что ты хочешь сделать со мною?

Рыбак ответил:

— Бросить тебя в море! Ты пробыл на дне морском восемнадцать веков, а я прикреплю тебя к нему до самого дня Страшного суда. И разве я не говорил тебе, чтобы ты пощадил меня? Тогда Аллах помиловал бы тебя, и, не убивай ты меня, Господь продлил бы твою жизнь! Но ты отверг мою просьбу, ты хотел отплатить мне злом за добро! И вот Аллах передал тебя в мои руки, и я без всякого сожаления покончу с тобой!

Тогда ифрит сказал:

— Открой сосуд, и я осыплю тебя благодеяниями.

Но рыбак ответил:

— Ты лжешь, проклятый! Если бы я отпустил тебя, ты поступил бы со мною точно так же, как визирь царя Юнана поступил с врачом Руяном.

Тогда ифрит спросил:

— Что же случилось с визирем царя Юнана и врачом Руяном? Расскажи мне эту историю!

РАССКАЗ О ВИЗИРЕ ЦАРЯ ЮНАНА И О ВРАЧЕ РУЯНЕ

Рыбак сказал:

— Знай, о ифрит, что некогда, в давно минувшие дни, был в городе персов и земле Румана[24] царь по имени Юнан. Он был богат, могуч и располагал сильным войском. Однако тело его было поражено проказой, с которой не могли справиться ни ученые, ни врачи. Ни микстуры, ни пилюли, ни мази не приносили ему облегчения, и все усилия врачей ни к чему не приводили. И вот однажды в город царя Юнана прибыл старый искусный врач по имени Руян. Он был знаком с греческими, персидскими, римскими, арабскими и сирийскими книгами, изучал медицину и астрологию и прекрасно знал их законы и основания и те хорошие и дурные действия, которых можно достигнуть при их содействии; он знал также все растения и травы, сухие и свежие, и все их вредные и полезные свойства; занимался он и философией, и многими другими науками. И когда этот врач по прибытии в город узнал о болезни царя, ниспосланной ему Богом, и о тщетных попытках врачей и ученых исцелить его, он провел целую ночь над своими книгами. А когда наступил день и солнце озарило землю, он облекся в свои лучшие одежды и отправился во дворец. И, представ пред лицом царя, он поцеловал землю у ног его и вознес мольбу к Аллаху, дабы Он осенил царя Своей милостью, продлил его могущество и даровал ему полное благоденствие.

Потом, представившись царю, он сказал:

— Государь, я узнал о болезни, поразившей твое тело, и о том, что никто из врачей не нашел средства исцелить ее. Я же, о государь, надеюсь излечить тебя, и при этом не буду терзать тебя ни микстурами, ни мазями.

Услыхав эти слова, царь спросил с изумлением:

— Как же ты можешь сделать это? Клянусь Аллахом, если ты в самом деле излечишь меня, я обогащу твой род до третьего колена, и исполню все твои желания, и будешь ты моим сотоварищем и другом!

После этого царь дал ему почетную одежду[25] и разные подарки и сказал:

— Так ты действительно обещаешь вылечить меня от болезни без микстур и мазей?

Тогда Руян ответил:

— Да, обещаю тебе, государь, и при этом ты не будешь испытывать ни боли, ни усталости.

Тогда царь изумился и сказал:

— О великий врач Руян, скажи, в какой же день и час свершится то, о чем ты говоришь? Поторопись, о сын мой!

Руян ответил:

— Слушаю, государь, и повинуюсь!

По окончании аудиенции у царя Руян вышел из дворца и нанял себе дом, в котором поместил все свои книги, снадобья и ароматические травы. Потом он занялся приготовлением экстракта из лекарственных трав, пропитал им короткую изогнутую рукоятку, проделал в ней отверстие и прикрепил к ней палку; затем он изготовил мяч и, окончив эту работу, отправился во дворец. Представ перед царем, он поцеловал землю у ног его и предписал ему немедленно отправиться верхом на мейдан[26] для игры в мяч.

Когда царь в сопровождении своих эмиров, визирей, придворных и первых сановников государства прибыл на место игр, врач Руян подошел к нему, передал ему палку и мяч и сказал:

— Государь, возьми эту палку и держи ее за рукоятку так, как я указываю тебе, и бей ею по земле и по мячу изо всех сил, пока не выступит пот на твоей ладони и на всем твоем теле; тогда лекарство впитается в твою ладонь и разойдется по всему телу. Когда же ты вспотеешь и пройдет достаточно времени, чтобы лекарство могло подействовать, возвратись во дворец, сходи в хаммам, а после ложись в постель, и ты будешь исцелен. Теперь же да будет мир с тобою!

И царь Юнан взял палку из рук врача и всей рукою схватился за рукоятку. Придворные сели на лошадей и стали бросать ему мяч; он же скакал за ним на коне, догоняя и неистово ударяя по мячу палкой, сжимая в кулаке рукоятку. И он продолжал наносить удары по мячу до тех пор, пока не выступил обильный пот на его ладони и на всем теле. Таким образом лекарство впиталось в ладонь и разошлось по всему телу. Когда же врач Руян убедился в этом, он приказал царю возвратиться во дворец и немедленно принять ванну. И царь Юнан вернулся во дворец и приказал приготовить хаммам.

Тогда управляющие, слуги и невольники бросились готовить чистое белье и все необходимое для омовения царя. Затем царь вошел в хаммам, принял ванну, оделся и, вернувшись во дворец, тотчас же лег в постель.

Так было дело с царем Юнаном.

Что касается врача Руяна, то, вернувшись домой, он лег спать, а когда наступило утро, отправился во дворец, и, представ перед царем, он поцеловал землю у ног его и произнес торжественным голосом:

О, если б был отцом ты красноречья,

Оно давно бы пышно расцвело

И никого тебе не предпочло бы!

О светлый лик, твой лучезарный блеск

Затмит огонь пылающей жаровни!

Пускай черты преславные твои

Столь долго блещут свежестью цветущей,

Что даже Времени суровый лик

Покрыть успеют старости морщины!

От глубины души, великодушный,

Меня осыпал милостями ты,

Как туча в зной долину осыпает

Живительным и благостным дождем.

Бессменным рядом подвигов высоких

Достиг ты ныне славы и побед,

Давно любимец ты Судьбы всевластной,

У ней ни в чем тебе отказа нет!

Когда врач произнес последние слова, царь поднялся со своего трона и бросился к нему на шею, потом он усадил его рядом с собою и повелел дать ему почетную одежду. Ведь когда царь вышел из хаммама, он осмотрел свое тело и не нашел на нем ни малейших следов проказы: кожа его стала чистой, как полированное серебро. Тогда он преисполнился радости и вздохнул с облегчением. И как только наступило утро, он вошел в залу Совета и сел на свой трон.

И все придворные и высшие сановники разместились вокруг него, и между ними врач Руян. И когда царь увидел Руяна, он поспешно поднялся и усадил его рядом с собой. И им подали разные яства и напитки, и пировали они целый день за одним столом, а с наступлением ночи царь дал врачу две тысячи динаров, не считая почетных одежд и подарков, и отдал ему своего коня, после чего врач Руян выразил царю свою благодарность и отправился к себе домой.

Царь же продолжал удивляться великому искусству врача, говоря:

— Он излечил меня без микстуры и без мазей! Клянусь Аллахом, это чудесная наука! Я осыплю этого человека благодеяниями и сделаю его моим сотоварищем и другом!

Царь Юнан лег в постель, безмерно радуясь своему исцелению.

А когда наступило утро, царь вышел в тронную залу и сел на своем троне, и все высшие сановники стали вокруг него, а эмиры и визири сели по правую и по левую руку от трона. И царь повелел привести врача Руяна, и тот пришел и поцеловал землю у ног царя. И царь поднялся с трона и усадил его рядом с собой. И до наступления ночи он не переставал беседовать с ним, и ел с ним за одним столом, и приказал выдать ему еще пять почетных одежд и тысячу динаров. И когда царь отпустил врача Руяна, тот отправился домой, благословляя великодушного царя.

На другой день царь опять пришел в залу Совета, где ожидали его эмиры, визири и придворные. И был у царя великий визирь, наделенный от природы безобразной наружностью и черной душой. Мрачный, скупой и завистливый, он был полон ненависти и злобы. И когда он увидел, что царь сажает врача рядом с собой и осыпает его благодеяниями, он воспылал ненавистью и решил в душе погубить своего соперника в соответствии с пословицей, которая гласит: «Завистливые готовы напасть на кого угодно; злоба лежит в засаде в сердце завистливых, и только сила раскрывает ее, а слабость удерживает ее сокрытой». И вот он приблизился к царю Юнану, поцеловал землю у ног его и сказал:

— О повелитель веков и народов, осыпающий смертных своими благодеяниями, позволь мне дать тебе совет неоценимой важности, ибо я не вправе скрывать его от тебя! О государь, прикажи мне открыть тебе мою тайну, и я исполню твое повеление!

Царь, смущенный этими словами, спросил:

— В чем же твоя тайна?

Тот ответил:

— О великий царь, предки наши говорили: «Тому, кто не думает о конце и о последствиях, никогда не улыбнется судьба». А между тем ты, государь, выказал страшную опрометчивость, осыпая милостями и щедротами врага, желающего погубить твое царство. И вот почему мною овладел страх за жизнь моего повелителя.

Услыхав эти слова, царь смутился и, изменившись в лице, сказал:

— Кто же тот, которого ты называешь моим врагом и которого я осыпал милостями?

Великий визирь ответил:

— О государь, если ты дремлешь, проснись: я говорю о враче Руяне.

Но царь сказал:

— Клянусь Аллахом, это мой лучший друг, и он мне дороже всех на свете, потому что он исцелил меня при помощи предмета, который я держал в руках, и освободил меня от болезни, с которой не могли справиться никакие врачи. И нет равного ему по искусству во всем мире, ни на Западе, ни на Востоке. И как осмеливаешься ты взводить на него подобную клевету? Знай же, что я не поддаюсь клеветникам и что с этого дня я назначаю ему содержание в три тысячи динаров в месяц, да и того еще будет мало! Если бы я отдал ему полцарства, я и тогда еще не расплатился бы с ним. Но я уверен в том, что только ревность побуждает тебя действовать таким образом…

В эту минуту Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

Тогда Доньязада сказала ей:

— О сестра, как прелестны, как полны очарования и вкуса твои рассказы!

И Шахерезада ответила ей:

— Но что это в сравнении с тем, что я расскажу вам следующей ночью, если только царю, моему повелителю, угодно будет сохранить мне жизнь!

И царь сказал себе: «Клянусь Аллахом, я не убью ее, пока не услышу продолжения ее рассказа! Поистине, это чудесный рассказ!»

И они провели остальную часть ночи в тесных объятиях, а когда наступило утро, царь отправился в свой диван, где ждали уже его эмиры, визири и придворные. И царь отправлял правосудие, назначал и смещал чиновников и рассматривал все текущие дела, и так до самого конца дня. И после закрытия дивана царь вернулся во дворец.

И когда наступила

ПЯТАЯ НОЧЬ

и царь насытился любовью в объятиях Шахерезады, дочери визиря, она начала так:

Говорят, о счастливый царь, что царь Юнан сказал своему визирю:

— О визирь, ты позволил зависти свить себе гнездо в твоем сердце и подстрекаешь меня убить этого человека, чтобы мне пришлось потом раскаиваться, как раскаялся царь Синдабад после того, как он убил своего сокола. Визирь же спросил:

— Как же это случилось?

И царь Юнан начал:

РАССКАЗ О СОКОЛЕ ЦАРЯ СИНДАБАДА

Рассказывают, о визирь, что некогда, в давнопрошедшие времена, жил в Персии царь, который страстно любил всякие развлечения, но больше всего любил он охоту. И был у него сокол, которого он сам вырастил и с которым не расставался ни днем ни ночью. И когда царь отправлялся на охоту, он всегда брал с собой своего сокола и поил его из золотого кубка, который висел на шее птицы. Однажды, когда царь сидел в своих покоях, к нему подошел векиль[27]и сказал:

— О царь веков, пора отправляться на охоту!

Царь стал готовиться к отъезду, посадил своего сокола к себе на руку и выехал со всей своей свитой. И прибыли они в долину, где и расставили сети. И вот в сети попалась газель, и царь сказал:

— Знайте, что я отрублю голову тому, кто не схватит эту газель, когда она побежит мимо него!

Потом стали затягивать сети вокруг газели, и вдруг газель подбежала к царю, поднялась перед ним на задние ноги и прижала к груди передние, как будто собираясь поцеловать землю у ног царя. И когда царь наклонился к ней, она внезапно перепрыгнула через него и скрылась из виду. Тогда царь повернулся к своим телохранителям и увидел, что они подмигивают друг другу. И царь спросил своего визиря:

— Почему они подмигивают друг другу?

Тот ответил:

— Они хотят сказать, что ты поклялся убить того, мимо которого пробежит газель.

И царь сказал:

— Клянусь моей головой, я должен догнать эту газель и привести ее обратно!

Затем он помчался верхом по следам газели и скоро настиг ее. И сокол стал бить ее по глазам своим клювом и ослепил ее, а царь взял палицу и ударил ее так сильно по голове, что она свалилась с ног. Тогда он сошел с лошади, зарезал ее, содрал с нее шкуру и привязал к своему седлу. День был жаркий, а местность пустынная и безводная. Царю хотелось пить, и коня его также терзала жажда. И, оглянувшись, царь увидел дерево, с которого текла какая-то маслянистая жидкость. Тогда, не снимая перчаток, он отцепил кубок, висевший на шее сокола, наполнил его этой жидкостью и поставил перед собой, собираясь пить. Но в эту минуту сокол толкнул лапой кубок и опрокинул его. Тогда царь, полагая, что птица страдает от жажды, во второй раз наполнил кубок и поставил его перед соколом, но тот опять оттолкнул кубок и вылил его содержимое. И царь рассердился на сокола и в третий раз наполнил кубок и поднес его своему коню. Но сокол ударил по кубку крылом и в третий раз опрокинул его.

Тогда царь воскликнул:

— Да сгноит тебя Аллах, о ты, вестник несчастья! Ты помешал мне пить, и сам не пил, и лишил воды моего коня.

И ударом меча царь отрубил крылья соколу. Но сокол поднял голову, как бы говоря: «Посмотри, что там, на дереве!»

И когда царь поднял глаза, он увидел на дереве змею, и с нее лился на землю змеиный яд. Тогда царь горько раскаялся в том, что отрубил крылья своему соколу. Он встал, сел на коня и уехал, увозя с собой убитую газель. И, приехав во дворец, он бросил ее своему повару со словами:

— Возьми эту газель и зажарь ее.

Потом царь, держа на руке своего сокола, опустился в кресло. Однако сокол испустил слабый крик и пал мертвым. Увидев это, царь огласил воздух воплями и жалобами, горько раскаиваясь в том, что убил своего верного сокола, который спас его от смерти.

Такова история царя Синдабада, и поэтому не заставляй меня раскаиваться, как это сделал он и ревнивый владелец попугая.

И когда визирь царя Юнана спросил: «А что это за история?» — царь Юнан начал так:

РЕВНИВЫЙ МУЖ И ПОПУГАЙ

У одного ревнивого мужа была красавица жена, которую он ни на шаг не отпускал от себя. И вот однажды, когда ему представилась необходимость надолго отлучиться из дома, он отправился на базар, купил себе говорящего попугая и поместил его в клетку в своем доме, не сомневаясь в том, что болтливая птица донесет ему обо всем, что произойдет во время его отсутствия, поскольку попугай этот был хитер, остроумен и наблюдателен. Когда же муж покончил с делами и после долгого отсутствия возвратился домой, он велел принести к себе попугая, и тот рассказал ему в точности все, что день за днем творили в его доме красавица жена и ее любовник. Тогда муж обезумел от ревности и бросился к изменнице и жестоко избил ее.

Заподозрив в предательстве своих служанок, жена стала допрашивать их одну за другой, но все они клялись в том, что выдал их хозяйку попугай. Узнав об этом, жена при первой отлучке мужа велела одной из своих служанок вертеть всю ночь кофейную мельницу под самой клеткой, другой — пускать всю ночь над клеткой струйки воды в виде дождя, а третьей — повертывать всю ночь перед глазами птицы стальное зеркало.

Когда на другой день муж вернулся и обратился с допросом к попугаю, тот ответил:

— Ах, ничего не знаю, мой господин! Меня всю ночь ослепляла молния и оглушали гром с дождем.

Однако в то время стояла ясная летняя погода, и муж воскликнул с негодованием:

— Горе тебе, о лживая птица, ведь теперь не время дождей!

Но попугай сказал:

— Да, клянусь Аллахом, всю эту ночь шел дождь, сверкала молния и гремел гром!

Тогда мужу стало ясно, что попугай болтает вздор и что его первое донесение об измене жены также может быть ложью. В порыве гнева он выхватил попугая из клетки и бросил на пол с такой силой, что убил его наповал. Вслед за тем, однако, он узнал от своих соседей, что попугай рассказал ему сущую правду о поведении хозяйки; узнал он также и о ее коварной проделке, жертвой которой сделался бедный попугай. Тогда он стал горько раскаиваться в своем несправедливом поступке, но раскаяние его не могло уже исправить беды.

Когда визирь услышал этот рассказ царя Юнана, он сказал:

— О великий царь, преисполненный всяких доблестей, скажи, какое зло мог причинить мне этот человек и что мог я сделать ему? Неужели ты не видишь, что мною руководит только забота о тебе? И ты убедишься впоследствии в истине моих слов! Знай же, о государь, если ты внемлешь моим словам, то спасешь свою жизнь; если же ты не обратишь внимания на мое предостережение, то погибнешь так же, как погиб тот визирь, который обманул царского сына.

И когда царь спросил: «А что это за история?» — визирь начал так:

РАССКАЗ О ЦАРСКОМ СЫНЕ И ГУЛЕ[28]

У одного царя был сын, страстно любивший охоту. И был у него визирь. И царь приказал этому визирю не спускать глаз с принца и следовать за ним, куда бы тот ни пошел. Однажды принц отправился на охоту, и визирь сопровождал его. И вот по дороге они увидели какого-то чудовищного зверя, и визирь сказал принцу:

— Ну-ка догони этого зверя!

И принц погнался за зверем и скоро скрылся из виду.

Но когда он зашел в уединенное место, следы зверя исчезли, и принц не знал, в какую сторону ему направиться. И тут он увидел молодую девушку, которая сидела на краю дороги и плакала. Принц спросил ее:

— Кто ты?

А девушка ответила:

— Я дочь одного из царей Индии. Я шла в пустыне с караваном, и вдруг на меня напал сон, и я свалилась с седла, не заметив этого. И когда я проснулась, то очутилась в пустыне одна, и не знаю, куда мне теперь идти.

Когда принц услыхал эти слова, он почувствовал сострадание к молодой девушке и усадил ее за собой на своего коня. Так ехали они некоторое время, и принц увидел зеленый островок.

И говорит ему девушка:

— О господин мой, позволь мне сойти на минутку!

И принц подъехал к островку и спустил ее с лошади. Однако, видя, что она долго не возвращается, он пошел за нею, пробираясь между кустами так, чтобы она не могла заметить его. И тут он увидел, что эта молодая девушка — гуль!

В эту минуту она говорила своим детям в пещере:

— О детки мои, сегодня я привела к вам прекрасного, упитанного юношу!

И дети отвечали хором:

— О, приведи его скорей, матушка, мы так проголодались!

Когда принц услыхал эти слова, он задрожал всем телом и в ужасе вернулся к своему коню, но в ту же минуту гуль вышла из своей пещеры и, заметив, что принц дрожит от страха, спросила его:

— Чего ты испугался?

Принц ответил:

— У меня есть враг, которого я боюсь.

— Но ведь ты сказал мне, что ты принц?

Он ответил:

— Да, это верно.

Тогда она сказала:

— Почему же ты не даешь денег твоему врагу, чтобы умилостивить его?

Он отвечал:

— Враг мой не удовлетворится деньгами, ему нужна моя душа. И я боюсь его, потому что я невиновен и сделаюсь жертвой несправедливости.

Тогда девушка сказала:

— Если, по твоим словам, ты невиновен, почему же ты не помолишься Аллаху? Он защитит тебя от козней твоего врага и всех тех, кого ты боишься.

Тогда принц поднял глаза к небу и воскликнул:

— О Ты, внимающий угнетенным, обращающимся к Тебе, помоги мне восторжествовать над моим врагом и удали его от меня, ибо Ты всемогущ!

Услыхав эту молитву, гуль в тот же миг исчезла.

И принц благополучно вернулся к царю, своему отцу, и рассказал ему о коварном совете визиря. И царь повелел казнить вероломного визиря.

— О царь! — продолжил визирь царя Юнана. — Если ты доверишься этому врачу, то подвергнешься самой мучительной смерти. Несмотря на то что ты осыпал его милостями и осчастливил своей дружбой, он замышляет твою погибель. Разве ты не видишь, что он избавил тебя от болезни наружным средством, действуя на тебя вещью, которую ты держал в руке? Разве тебе не ясно, что он погубит тебя теперь другой вещью, которую он даст тебе в руку?

Тогда в душу царя Юнана вкралось сомнение, и он сказал:

— Ты прав, о визирь, мой добрый советник! Весьма вероятно, что врач этот прибыл сюда в качестве шпиона, замышляя погубить меня. Разумеется, если он исцелил меня посредством вещи, которую я держал в руках, то теперь он может убить меня посредством другой вещи, которую он даст мне понюхать.

И царь Юнан преисполнился страха и сказал визирю:

— О визирь, что же ты посоветуешь сделать с ним?

И визирь ответил:

— Нужно, не теряя времени, послать за ним и, как только он войдет сюда, отрубить ему голову. Только таким путем ты предупредишь его злоумышления и, избавившись от него, обретешь спокойствие.

И царь сказал:

— Ты прав, о визирь!

И он тотчас же послал за врачом Руяном, который пришел в самом веселом настроении, не подозревая о решении великодушного царя, ведь поэт сказал:

— Ты, что судьбы ударов так страшишься,

Утешься, друг! Не знаешь разве ты,

Что все в руках Того, Кто создал землю?

Что суждено, того уж не изменишь!

Того ж бояться нечего тебе,

Чему и так не суждено свершиться.

— О господин! Могу ль я день прожить,

Чтобы не петь хвалы, тебя достойной!

К чему тогда мой дар стиха чудесный,

К чему поэта сладостный язык?

Ведь всякий дар, что вновь я получаю

Из рук твоих, прекрасней прежних всех

И мне дается раньше, чем успею

Я пожелать! О, как же мне не петь

Твою всю славу, все твое величье?!

Как мне не петь тебя и пред толпой,

И в глубине признательного сердца?!

Но никогда уста мои не смогут

Тем красноречьем дивным обладать,

Чтобы воспеть тебя! Не в силах плечи

Снести твоих благодеяний гнет,

Которыми меня ты осыпаешь!

— О ты, чей дух сомнение гнетет,

Предай себя на волю ты Аллаха,

Лишь Он один — мудрец из мудрецов!

Ничто твоею волей не свершится,

Его лишь воля правит на земле!

Забудь же все печали и заботы,

Отчаянью предаться ты не смей!

Не знаешь разве, как заботы точат

Сильнейшие, крепчайшие сердца?

Оставь же все! Намерения наши —

Бессильные намеренья рабов.

Перед лицом Единого Владыки

Отдайся жизни — и узнаешь ты,

Что на земле есть прочное блаженство!

Когда царь увидел врача Руяна, он сказал ему:

— Знаешь ли, зачем я призвал тебя?

Тот отвечал:

— Один Аллах всеведущ!

Тогда царь сказал:

— Я призвал тебя, чтобы лишить тебя жизни.

Слова эти поразили врача, точно удар грома, и он сказал:

— О государь, за что ты хочешь лишить меня жизни? Чем провинился я перед тобою?

А царь отвечал:

— Говорят, что ты шпион и что ты прибыл сюда, чтобы погубить меня. И вот я решил убить тебя, чтобы предотвратить мою смерть.

И царь позвал своего палача и сказал ему:

— Отруби голову этому изменнику и освободи нас от его козней!

И врач стал просить царя:

— Не лишай меня жизни, и Аллах продлит твою жизнь, и не убивай меня, если не хочешь, чтобы Аллах убил и тебя!

Долго молил врач царя о пощаде, как молил и я тебя, о ифрит! Но ты не внял моей просьбе и безжалостно требовал моей смерти.

И царь Юнан сказал врачу:

— Нет у меня к тебе доверия, и я не успокоюсь до тех пор, пока не лишу тебя жизни. Ибо если ты мог исцелить меня вещью, которую я держал в руках, то я имею основание опасаться, что ты уморишь меня какой-нибудь другой вещью, которую ты дашь мне понюхать, или каким-нибудь иным способом.

И врач сказал:

— О государь, так вот как ты отплачиваешь злом за добро!

Но царь воскликнул:

— Довольно слов! Смерть твоя решена бесповоротно!

И когда врач убедился, что решение царя непоколебимо, он залился слезами и опечалился, скорбя о том, что оказал услугу недостойному, и вспоминая слова поэта о Маймуне[29]:

Маймуна так юна, и безрассудна,

И лишена возвышенной души!

Ее ж отец известен добрым сердцем,

И дарованья славятся его.

Взгляните ж вы! Всегда несет он светоч

В своей руке, чтоб грязь и пыль дорог

Его одежды не могла коснуться,

Чтобы споткнуться он во тьме не мог!

И вот по повелению царя к Руяну подошел палач, завязал ему глаза и, вынув меч из ножен, обратился к царю со словами:

— С твоего разрешения, государь!

Но врач продолжал плакать, говоря:

— О царь, не лишай меня жизни, и Аллах продлит твою жизнь! И он привел следующие стихи поэта:

Мои советы были безуспешны,

Советы же невежд предпочтены!

И я за все пожал одно презренье.

О, если я остануся в живых,

Я никому не дам уже совета!

А если я умру, пусть мой пример

Послужит людям предостереженьем,

Чтоб их язык поменьше говорил!

Потом он сказал царю:

— Так вот моя награда! О царь, ты поступаешь со мною точно так же, как поступил один крокодил.

Царь спросил:

— А как же поступил этот крокодил?

Врач ответил:

— О царь, я так расстроен, что не в состоянии рассказать тебе эту историю, но умоляю тебя, пощади меня, и Аллах смилуется над тобой!

И слезы текли ручьями из глаз его. Тогда некоторые из придворных — любимцы царя Юнана — поднялись со своих мест и сказали:

— О государь, мы умоляем тебя не лишать жизни этого врача, поскольку нам известно, что он ни в чем не провинился перед тобой; наоборот, мы знаем, что он исцелил тебя от болезни, с которой не могли справиться ни ученые, ни врачи.

И царь сказал своим придворным:

— О, вы не знаете, что заставляет меня настаивать на смерти этого врача. Знайте же, что если он останется в живых, то я сам должен погибнуть! Ибо тот, кто исцелил меня от болезни, заставляя меня держать какую-то вещь в руке, тот может уморить меня, предложив мне что-нибудь понюхать. И теперь я боюсь, что он погубит меня, чтобы получить награду за мою смерть, так как он, несомненно, шпион, который прибыл сюда с целью лишить меня жизни. И вот почему он должен умереть, и только с его смертью я избавлюсь от страха за мою собственную жизнь.

Тогда врач Руян повторил:

— О, пощади меня, если хочешь, чтобы Аллах продлил твою жизнь, и не убивай меня, чтобы Аллах не убил и тебя!

Когда же врач увидел, что решение царя непоколебимо, он сказал ему:

— О государь, если ты не желаешь помиловать меня, отпусти меня домой, чтобы я мог созвать родных и соседей и сделать необходимые распоряжения относительно моего погребения и завещать мои медицинские книги. Есть между ними одна особенная книга, которую мне хотелось бы преподнести тебе, о государь, поскольку она достойна занять место в твоей сокровищнице.

Тогда царь Юнан спросил:

— Какая же это книга?

Тот отвечал:

— Она полна чудесных свойств, и главное из них следующее: когда ты отрубишь мне голову и откроешь эту книгу, переверни первые три листа и прочитай первые три строки на левой странице, и тогда голова моя, отделенная от туловища, будет отвечать на все твои вопросы.

Услыхав это, царь пришел в неописуемый восторг и сказал врачу Руяну:

— Так, значит, если я отрублю тебе голову, ты все-таки будешь говорить?

Тот ответил:

— Да, государь, это чудо свершится!

Тогда царь отпустил его домой с надежным конвоем. Врач же Руян вернулся домой и занялся приведением в порядок своих дел, а на следующий день он явился в залу Совета, где собрались уже эмиры, визири, придворные и набобы[30], так что диван походил на цветущий сад. И врач подошел к подножию трона, держа в руках старинную книгу и коробочку с каким-то порошком. Опустившись на сиденье, он сказал:

— Принесите мне поднос!

И когда ему принесли поднос, он высыпал порошок из коробочки, распределил его по всей поверхности подноса и сказал:

— О царь, возьми эту книгу, но не раскрывай ее раньше, чем отделится голова моя от туловища. Когда же она будет отрублена, положи ее на этот поднос и прикажи прижать к порошку, чтобы остановить кровь. Тогда раскрой эту книгу.

Однако царь, вне себя от радости и нетерпения, уже не слушал его наставлений. Он взял из рук врача книгу и открыл ее, но оказалось, что страницы ее склеены. Тогда он поднес палец ко рту, смочил его слюной и перевернул первый лист. То же пришлось повторить для второго и третьего листа, которые с трудом поддавались его усилиям. Таким образом он перевернул шесть листов, но не нашел никаких записей.

Тогда он сказал:

— О Руян, ведь здесь ничего не написано!

Врач же ответил:

— Переверни еще несколько листов таким же образом.

И царь продолжил смачивать листы книги слюной, но через несколько минут яд, которым была пропитана книга, уже начал действовать. И царь свалился в страшных конвульсиях и закричал:

— О, я отравлен!

Тогда врач Руян произнес следующее:

О судьи, судьи! Все свои права

Они в своем превысили решенье,

Всю справедливость мудрую поправ!

Но справедливость все же существует.

И гневных судей покарал Аллах!

Когда б они судили справедливо,

Их пощадил бы милосердный Рок.

Но как они жестоко угнетали,

Так их теперь возмездие гнетет

И подвергает тягостным напастям!

Теперь удел их — жалость да насмешки

Прохожего. Таков всегда закон!

Одно всегда другое вызывает!

Свершилась лишь премудрая Судьба.

Как только он произнес последние слова, царь скончался.

— Знай же, о ифрит! Если бы царь Юнан не решил лишить жизни врача Руяна, Аллах продлил бы его жизнь. Однако он отверг его мольбу и настаивал на его смерти, и вот Аллах сразил его самого. Так и ты, о ифрит! Если бы ты сжалился надо мною, Аллах продлил бы твою жизнь.

В эту минуту Шахерезада заметила, что занимается заря, и скромно умолкла.

И Доньязада сказала:

— О сестра, как очаровательны твои рассказы!

И Шахерезада отвечала:

— Но что это в сравнении с тем, что я расскажу вам следующей ночью, если царю, моему повелителю, угодно будет сохранить мою жизнь!

И они провели эту ночь в полном блаженстве, предаваясь до самого утра радостям любви. Потом царь отправился в свой диван, а когда диван закрылся, он вернулся во дворец.

И когда наступила

ШЕСТАЯ НОЧЬ,

Шахерезада сказала:

Я слыхала, о счастливый царь, что рыбак так сказал ифриту:

— Если бы ты сжалился надо мной, Аллах продлил бы твою жизнь, но ты хотел моей смерти, и вот я теперь брошу в море этот сосуд, в котором ты и будешь томиться до конца веков!

Тогда ифрит воскликнул:

— Именем Аллаха заклинаю тебя, о рыбак, не делай этого! Смилуйся надо мной и не наказывай меня за мой поступок. И если я выказал неблагодарность, то ты зато будь великодушен. Ведь говорит пословица: «О ты, делающий добро тому, кто делает тебе зло, прости преступнику его злодеяние». Не следуй примеру Умамы в его поступке с Атикой.

Рыбак спросил:

— Что же сделал Умама?

Ифрит же ответил:

— Я не могу рассказывать сказки в этой тесной тюрьме, а вот когда ты выпустишь меня, рыбак, я расскажу тебе этот случай.

На что рыбак сказал:

— Нет, ифрит, я должен бросить тебя в море, чтобы ты до конца веков не мог выйти на свет божий. Когда я молил тебя о пощаде, ты упорно требовал моей смерти, хотя я не только ничем не провинился пред тобой, но оказал тебе великую услугу, высвободив тебя из тюрьмы. И вот когда ты отплатил мне злом за добро, я понял, что ты принадлежишь к породе злых духов. Так знай же, что я брошу тебя на дно морское и постараюсь предупредить того, кто попытается извлечь тебя, чтобы он вторично бросил тебя в море. И останешься ты там до конца веков и изведаешь все муки мира!

Тогда ифрит сказал:

— Выпусти меня из сосуда, рыбак, и я расскажу тебе эту историю. Клянусь, что не сделаю тебе никакого вреда. Наоборот, я научу тебя, что ты должен сделать, чтобы разбогатеть.

Это обещание смягчило рыбака, и он предложил ифриту поклясться именем Аллаха, что он честно исполнит свое обещание, и, когда дух поклялся в этом, он открыл сосуд. И снова поднялся густой дым, который постепенно стал уплотняться и наконец превратился в ифрита самого безобразного вида. Прежде всего он толкнул ногой медный сосуд, который скатился в море. Увидав это, рыбак испугался и сказал себе: «Это дурная примета!»

Однако он постарался укрепить свое сердце и воскликнул:

— О ифрит, помни, что Всемогущий Аллах сказал: «Вы должны держать вашу клятву, ибо вам придется дать отчет в ней». И вот ты поклялся исполнить твое обещание. Знай же, если ты не исполнишь его, то Аллах подвергнет тебя тяжкому наказанию, ибо Он ревнив, и, хотя милость Его не знает меры, Он ничего не забывает. Повторяю тебе то, что сказал врач Руян царю Юнану: пощади меня, и Аллах продлит твою жизнь!

При этих словах дух рассмеялся и сказал:

— Следуй за мной, рыбак!

И он пошел вперед, а рыбак последовал за ним со своими сетями, еще не вполне уверенный в своем спасении. Они вышли за город и поднялись на гору, а с горы спустились в обширную пустыню, посреди которой было озеро. Тут ифрит остановился и приказал рыбаку закинуть сеть. Рыбак стал смотреть в воду и увидал в ней много рыбы четырех цветов: белого, красного, голубого и желтого. И, закинув сеть, он вытащил четыре рыбы различных цветов.

Тогда ифрит, видя его радость, сказал ему:

— Возьми этих четырех рыб и отнеси их султану, он даст тебе за них столько денег, сколько у тебя не бывало за всю твою жизнь. А теперь, ради Аллаха, прости мне мое поведение, ибо я позабыл все правила хорошего тона за эти восемнадцать веков, которые я провел на дне морском, лишенный общения с миром. Я разрешаю тебе ловить рыбу в этом озере, но предупреждаю тебя: не закидывай сеть более одного раза в день. И да будет с тобою Аллах!

С этими словами ифрит ударил ногами о землю, и земля разверзлась и поглотила его.

А рыбак вернулся в город, не переставая думать о своем чудесном приключении. Он принес рыб в свой дом, опустил их в кувшин с водой, поставил кувшин себе на голову и отправился по совету ифрита во дворец султана. И велико было удивление султана, когда рыбак явился к нему и передал своих рыб, так как во всю свою жизнь он не видал подобных!

И он сказал своему визирю:

— Вели отнести этих рыб нашей поварихе-негритянке.

А эта негритянка только три дня тому назад была прислана в подарок султану греческим царем и не успела еще показать своего искусства. Визирь отнес рыб негритянке и передал их со словами:

— О добрая негритянка, вот рыбы, которых сегодня преподнесли султану. Покажи нам сегодня на них свое искусство!

После этого визирь вернулся к султану, который приказал выдать рыбаку четыреста динаров. Визирь исполнил приказание султана, и счастливый рыбак вернулся к своей жене, полный радости и веселья, и тотчас же он накупил своим детям всего, что им было нужно.

После ухода визиря негритянка взяла рыб, очистила их, сложила в кастрюлю и поставила на огонь. И когда рыбы зарумянились с одной стороны, она собиралась перевернуть их на другую сторону, как вдруг стена в кухне раздвинулась, и из нее вышла высокая, стройная молодая девушка неописуемой красоты. Длинные ресницы, зачерненные углем, придавали особый блеск ее глазам, голова была окутана голубым шелковым шарфом; в ушах сверкали серьги, на руках — браслеты, на пальцах — кольца, усеянные драгоценными камнями. Держа в руках бамбуковую палочку, она подошла к очагу и, прикоснувшись ею к кастрюле, произнесла:

— О рыбы, рыбы, помните ли вы вашу клятву?

Увидав это, негритянка лишилась чувств.

А молодая девушка еще два раза повторила тот же вопрос. И все четыре рыбы высунули головы и сказали:

— О да! О да!

Потом они запели хором:

Коль ты вернешься, мы поступим так же;

Коль обещанье выполнишь свое,

И мы свое исполним обещанье;

Но если ты захочешь увильнуть,

Добьемся мы, чтобы сдержал ты слово.

Как только они произнесли последние слова, молодая девушка опрокинула кастрюлю и исчезла в стене, которая тотчас же сдвинулась за ней. Когда повариха очнулась, она увидала, что рыбы сгорели и превратились в черный уголь. И она опечалилась и залилась горькими слезами.

В эту минуту вошел визирь и сказал:

— Подай рыбу султану!

Тогда она со слезами на глазах рассказала ему все, что произошло.

Визирь крайне удивился, услыхав ее рассказ, и сказал:

— Да, это удивительное приключение!

И он послал за рыбаком, и когда тот явился, он сказал ему:

— Послушай, рыбак, принеси мне сейчас же еще четырех рыб, точь-в-точь таких же, как в первый раз.

Рыбак пошел к озеру, закинул свою сеть и опять вытащил четырех рыб различных цветов, и он отнес их во дворец и передал визирю султана. Визирь же отнес их поварихе-негритянке и сказал ей:

— Зажарь этих рыб в моем присутствии, чтобы я видел, в чем дело!

И негритянка взяла рыб, очистила их, положила в кастрюлю и поставила на огонь. И вот прошло несколько минут, стена раздвинулась, и из нее вышла высокая, стройная молодая девушка в том же наряде и с бамбуковой палочкой в руках. Коснувшись своей палочкой кастрюли, она сказала:

— О рыбы, рыбы, помните ли вы вашу клятву?

И рыбы высунули головы и запели хором:

Коль ты вернешься, мы поступим так же;

Коль обещанье выполнишь свое, И мы свое исполним обещанье; Но если ты захочешь увильнуть, Добьемся мы, чтобы сдержал ты слово.

В эту минуту Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно замолкла.

А когда наступила

СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Мне довелось слышать, о счастливый царь, что, как только рыбы произнесли эти слова, молодая девушка опрокинула кастрюлю своей палочкой и исчезла в стене, которая снова сдвинулась. Тогда визирь поднялся и сказал:

— Это необычайное происшествие, и я не могу утаивать его от царя, моего повелителя!

И он отправился к султану и рассказал ему все, что произошло на его глазах.

И султан сказал:

— Я должен видеть все собственными глазами!

И он послал за рыбаком и приказал ему доставить ему четырех рыб различных цветов, точь-в-точь таких же, как в первый раз. И рыбак в тот же день исполнил поручение султана, который приказал выдать ему еще четыреста динариев, а потом сказал визирю:

— Зажарь этих рыб в моем присутствии!

И визирь отвечал:

— Слушаю, государь, и повинуюсь!

И он велел принести кастрюлю в покои султана, очистил рыб и, положив их в кастрюлю, поставил на огонь. И когда рыбы зарумянились с одной стороны, он хотел перевернуть их на другую сторону, как вдруг стена раздвинулась, и из нее вышел черный гигант с толстой зеленой дубиной в руках; подойдя к очагу, он спросил громовым голосом:

— Рыбы, рыбы, помните ли вы вашу клятву?

И рыбы высунули головы из кастрюли и сказали:

— О да! О да!

И они хором запели:

Коль ты вернешься, мы поступим так же;

Коль обещанье выполнишь свое,

И мы свое исполним обещанье;

Но если ты захочешь увильнуть,

Добьемся мы, чтобы сдержал ты слово.

Как только рыбы произнесли эти слова, негр-гигант подошел к кастрюле, опрокинул ее своей дубиной, и рыбы превратились в уголь. В ту же минуту негр скрылся в стене, которая сдвинулась за ним.

И султан сказал:

— О, это такое происшествие, которое нельзя обойти молчанием. Нет никакого сомнения, что в этих рыбах кроется какая-то тайна!

И он приказал призвать рыбака, и, когда тот пришел, он спросил его:

— Скажи, рыбак, откуда выловил ты этих рыб?

И тот ответил:

— Из озера, окруженного четырьмя холмами, за той высокой горой, которая видна отсюда.

И султан спросил:

— А сколько дней нужно, чтобы дойти до него?

Рыбак ответил:

— О государь, не более получаса!

Султан очень изумился этому и приказал своим воинам сопровождать рыбака, а тот, смущенный таким поворотом дела, стал в душе проклинать ифрита.

А султан велел оседлать коней для себя и своей свиты и в ее сопровождении двинулся в путь. И поднялись они на гору, и потом спустились на обширную равнину, которой никогда не видели раньше. И султан и его свита удивлялись этой равнине, окруженной четырьмя холмами, и озеру, в котором играли рыбы четырех цветов: красного, белого, голубого и желтого.

И султан остановился и сказал своей свите:

— Видел ли раньше кто-нибудь из вас это озеро и эту местность?

И все в один голос ответили:

— Нет, государь!

И султан сказал:

— Клянусь Аллахом, я не вернусь в мою столицу и не буду восседать на моем троне, пока не узнаю всю правду об этом озере и его обитателях.

И он повелел своим воинам оцепить эти холмы, что и было исполнено. После этого султан призвал к себе своего визиря. Это был человек мудрый, красноречивый и сведущий во всех науках.

И султан сказал ему:

— О визирь, я должен сообщить тебе мое решение: в эту ночь я предполагаю удалиться один из лагеря, чтобы искать разгадку этого волшебного озера, окруженного холмами, и его говорящих рыб. Ты же оставайся под моим шатром, а завтра скажи моим эмирам, визирям и другим придворным, что я нездоров и приказал не впускать к себе никого. И никому не говори о моем намерении!

Как ни старался визирь отклонить султана от его затеи, его повелитель остался тверд в своем решении. Он сменил царскую одежду на более удобную, вооружился мечом и тайком вышел из лагеря. Он шел всю ночь не останавливаясь, до самого восхода солнца; только в полдень палящие лучи солнца заставили его отдохнуть. Подкрепив свои силы кратковременным отдыхом, он пошел дальше и шел целый день и всю следующую ночь, и к утру второго дня он увидел, что вдали чернеет какое-то здание. И он обрадовался и сказал в душе своей: «Вероятно, я найду там кого-нибудь, кто расскажет мне историю волшебного озера и его обитателей».

Подойдя ближе, он увидел, что это замок, сооруженный из черного камня и скрепленный широкими железными полосами. Одна половина двустворчатой входной двери была открыта, и султан обрадовался этому, подошел к двери и постучал в нее. Однако ответа не последовало; он постучал во второй и в третий раз, но никто не отвечал. Тогда в четвертый раз он ударил в дверь изо всех сил, но нигде не слышалось ни малейшего звука. И он подумал: «Вероятно, в замке этом нет никого» — и, собравшись с духом, он вошел внутрь и произнес громким голосом:

— О хозяин, позволь мне, усталому путнику, подкрепиться и отдохнуть здесь!

Потом он еще два раза повторил эти слова и, не получив ответа, прошел во внутренние покои дворца. Но и здесь он нигде не встретил ни одной души, хотя все комнаты были украшены великолепными коврами, а посреди внутреннего двора красовался большой бассейн, по углам которого стояли четыре льва из литого золота, и из пастей их струилась вода, рассыпаясь жемчужными и алмазными зернами. Стаи прелестных птиц оглашали воздух пением, не покидая сада, потому что над дворцом были раскинуты на большом протяжении тончайшие сети. Удивляясь всей этой роскоши, султан был, однако, очень опечален тем, что не нашел во дворце никого, кто мог бы дать ему какие-нибудь сведения о волшебном озере и о его рыбах. Предаваясь своим размышлениям, он присел отдохнуть, как вдруг услышал жалобные стоны, словно исходившие из сердца, объятого печалью. Потом нежный голос запел следующие стихи:

Я не умел таить своих страданий,

И выдал я любви своей тоску.

И с той поры сон с глаз моих исчез,

Бессонница томит меня ночами!

Любовь, любовь! На мой ты зов пришла,

Но как меня жестоко истерзала!

О, пощади! О, дай мне отдохнуть!

Но только к той, что мне дороже жизни,

Да, только к ней шагов не направляй!

Она одна мне в горести отрада!

Ее, молю, страдать не заставляй!

Когда султан услышал этот голос, он вскочил с места и направился в ту сторону, откуда он доносился. Подойдя к одной двери, он откинул тяжелый занавес и вошел в обширную залу, посредине которой стояла высокая постель, на ней сидел в богатой, шитой золотом одежде стройный юноша несравненной красоты, о котором сказал поэт:

Высок и строен юноша прекрасный,

Темнее ночи мрак его кудрей,

Чело же блещет белизной такою,

Что озаряет даже ночи тьму!

И никогда такою красотою

Не услаждалось зрение людей!

Среди других ты юношей прекрасных

Его всегда сумеешь отличить

По родинке, что видится под глазом

На розовой ланите у него!

Увидев его, султан обрадовался и сказал:

— Мир тебе!

Однако юноша не поднялся с места. Голосом, полным скорби, как и все его существо, он отдал султану поклон и сказал:

— О владыка, прости, что не могу встать с места!

Тогда султан сказал:

— О юноша, открой мне тайну этого озера и его загадочных рыб! Объясни мне также, что это за дворец и почему ты живешь тут в таком уединении и так предаешься печали?

При этом вопросе юноша горько заплакал.

Султан изумился и спросил:

— О юноша, скажи, что служит причиной твоего отчаяния?

Посреди внутреннего двора красовался большой бассейн, по углам которого стояли четыре льва из литого золота.

Молодой человек ответил:

— О владыка, как мне не предаваться отчаянию? Взгляни на меня!

И он поднял полы своей одежды и раскинул ее. И султан увидел, что вся нижняя половина его туловища превращена в мрамор!

Зрелище это поразило султана, и он попросил юношу рассказать ему свою историю.

И несчастный начал:

РАССКАЗ О ЗАКОЛДОВАННОМ ЮНОШЕ И РЫБАХ

Знай, о султан, что отец мой был царем Четырех Островов и этих четырех холмов. Звали его Махмуд, и царствовал он семьдесят лет, а после его смерти я вступил на престол и женился на дочери моего дяди, которая так любила меня, что, если я случайно вынужден был удаляться, она не ела и не пила до моего возвращения. Так прожили мы в мире и согласии пять лет. И вот однажды дочь моего дяди отправилась в хаммам, заказав повару приготовить ужин. Я же прилег на софу и приказал двум невольницам навевать на меня прохладу опахалами, и одна из них поместилась у моего изголовья, а другая у моих ног. Однако отсутствие жены беспокоило меня, и хотя я лежал с закрытыми глазами, но не мог уснуть. И вот невольница, сидевшая у моего изголовья, сказала другой, сидевшей у моих ног:

— О Массуда, какую печальную юность дала судьба нашему повелителю! Какое горе, что у него такая развратная, преступная жена!

А та ответила:

— Да падет проклятие Аллаха на всех вероломных жен! Разве могла найти лучшего мужа эта развратница, которая уходит от него тайком каждую ночь, проводя ее на разных ложах?

Тогда первая невольница сказала:

— Поистине, наш господин удивительно беспечен, если он не видит проделок этой женщины!

Тогда вторая невольница возразила:

— Но как он может видеть их? Ведь она так искусно прячет все концы! Каждый вечер она кладет кусочек банжа[31] в напиток, который муж ее пьет перед сном, и он тотчас же крепко засыпает. В таком состоянии он, разумеется, не может видеть того, что происходит, не замечает, как она уходит и когда возвращается. Между тем, как только царь засыпает, она наряжается и уходит, оставляя мужа одного; и возвращается она только на рассвете и жжет над ним какое-то зелье, и тогда он пробуждается ото сна.

— О султан, когда я услыхал эти слова, свет померк в моих глазах, и я стал ждать с нетерпением дочь моего дяди. Когда она вернулась из хаммама, мы накрыли стол и сели ужинать; и ужинали мы целый час, и я, по обыкновению, потребовал вина, которое пил каждый вечер перед сном. Дочь моего дяди подала мне мой кубок, но, вместо того чтобы выпить его, я быстро вылил его за ворот моего платья.

И вот мы легли, и я притворился, что заснул.

Тогда она сказала:

— Спи, ненавистный, и хорошо бы тебе не просыпаться вовек! Ибо, клянусь Аллахом, мне ненавистен образ твой, и душа моя пресытилась тобою!

Потом она встала, нарядилась в лучшее свое платье, надушилась, прицепила меч к поясу, отворила дверь и вышла. Тогда я вскочил с постели и последовал за нею. Она вышла из дворцовой ограды, прошла мимо базара и наконец очутилась у городских ворот. Тут она произнесла несколько непонятных для меня слов, и ворота распахнулись перед ней. Я также вышел из ворот, не замеченный ею, и следовал за нею, пока она не дошла до возвышения, образованного свалкой отбросов, на котором стояла башня с куполом.

Жена моя подошла к башне и отворила двери, а я взобрался на крышу, чтобы наблюдать за нею оттуда. И вот я увидел, что она вошла в комнату, в которой лежал на соломе отвратительный негр; верхняя губа его походила на крышку кастрюли, а нижняя — на кастрюлю, и все тело его было изъедено болезнями. Увидев его, дочь моего дяди поцеловала землю у его ног, а он поднял голову и сказал:

— О, будь ты проклята! Почему ты пришла так поздно? Я пригласил сюда друзей моих негров, и они пировали и ласкали своих любовниц, но я не мог пить из-за тебя.

И дочь моего дяди ответила нежным голосом:

— О мой повелитель! О радость моего сердца! Разве ты не знаешь, что я жена сына моего дяди[32], и что мне ненавистен его образ, и что душа моя пресытилась им? О господин мой, если бы не страх за тебя, я давно разрушила бы этот город, и не осталось бы в нем камня на камне, и жили бы здесь только вороны и совы, и перенесла бы я эти камни за Кавказские горы!

Тогда черный невольник сказал:

— Ты лжешь, развратница! Клянусь честью негров и мужским превосходством нашим над белыми, что если ты в другой раз так опоздаешь, то я не прикоснусь больше к тебе и не позволю тебе приходить ко мне! О подлая изменница, ведь я знаю, что ты пришла так поздно потому, что в другом месте удовлетворяешь свои гнусные желания, о гниль, о мерзейшая из белых женщин!

Когда я услышал этот разговор и увидел собственными глазами, что произошло между ними, свет померк в моих глазах и разум мой помутился. А дочь моего дяди продолжала стонать и плакать в объятиях негра, повторяя:

— О мой возлюбленный, о плод моего сердца, ты единственная моя радость! О, что будет со мною, несчастной, если ты прогонишь меня? О милый мой, о свет моих глаз!

И она не переставала плакать и терзаться, пока он не простил ее. Тогда она исполнилась радости, сняла с себя платье и шальвары и, полностью обнажившись, сказала:

— О повелитель мой, дашь ли ты поесть твоей рабе?

Негр ответил:

— Подними крышку кастрюли, и ты найдешь в ней соус из мышиных костей, который ты должна съесть до последней косточки, а потом возьми этот кувшин и напейся бузы[33].

И дочь моего дяди повиновалась и стала есть и пить; потом, вымыв руки, она легла рядом с негром на соломе и, совершенно голая, прижалась к нему под смрадными лохмотьями.

И когда я увидел все, что делала дочь моего дяди, я не мог более владеть собой. Я спустился с крыши и, бросившись в комнату, взял меч у изменницы, собираясь убить обоих. Я начал с негра и ударил его мечом по шее. И, услыхав его хрип, я подумал, что убил его.

В эту минуту Шахерезада заметила приближение утра и скромно замолкла. И когда настало утро, царь Шахрияр отправился в залу Совета и занимался государственными делами до самого вечера. Потом, когда диван закрылся, царь вернулся во дворец, и Доньязада сказала сестре:

— Сестрица, прошу тебя, доскажи нам свой рассказ!

И Шахерезада сказала:

— От всего сердца, сестрица, исполню твое желание.

И когда наступила

ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Мне довелось слышать, о счастливый царь, что заколдованный юноша сказал султану:

— Ударив негра мечом по шее, я услышал хрип и подумал, что убил его. Дочь моего дяди, спавшая в это время глубоким сном, проснулась после моего ухода, вложила в ножны меч свой, возвратилась во дворец и прилегла на мою постель.

На другой день я увидел, что она обрезала себе волосы и надела траурные одежды. Я не стал спрашивать у нее разъяснения, но она сказала мне:

— О сын моего дяди, не осуждай моих действий! Я только что узнала, что мать моя умерла, что отец убит в священном сражении, что один из моих братьев умер от укуса скорпиона, а другой похоронен заживо под обломками обрушившегося здания.

На это я ответил совершенно спокойно:

— Делай все, что считаешь нужным, я не буду препятствовать выражению твоей печали.

Тогда царица затворилась в своих покоях и дала полную волю своим слезам и своему безумному горю. И целый год она не переставала плакать и убиваться. Наконец, по истечении года, она сказала мне:

— Я хочу выстроить для себя в ограде царского дворца усыпальницу в виде храма, и я назову ее Храмом Скорби.

Я отвечал:

— Делай все, что тебе приятно.

И она воздвигла Храм Скорби, увенчанный куполом, и внутри его вырыла яму для могилы. Затем она перенесла туда полуживого негра, который был так слаб, что не мог уже ничем служить дочери моего дяди. Однако это не мешало ему пить все время вино и бузу. И хотя он не мог уже говорить, но продолжал жить, так как срок его жизни еще не истек. И каждый день, на рассвете и в сумерках, дочь моего дяди входила к нему и предавалась слезам и припадкам отчаяния и поила его напитками и различными отварами. И это продолжалось в течение всего второго года, и я по слабости души моей терпеливо переносил этот позор. Однако как-то раз я тайком отправился вслед за ней в Храм Скорби и застал ее в слезах.

В припадке безумного горя она била себя в лицо и голосом, полным печали, говорила:

Когда меня, о милый, ты покинул,

Я удалилась тотчас от людей;

Ничто уж мне не дорого на свете,

С тех пор как, милый, ты меня покинул!

Коль ты вблизи своей угасшей милой

Когда-нибудь пройдешь, о, я молю,

Возьми ее печальные останки

И подари им склепа тихий сон,

Где ты захочешь, лишь с тобою рядом;

Коль ты пройдешь вблизи угасшей милой,

Пусть голос твой мое припомнит имя,

Которым ты меня когда-то звал,

Пусть зазвучит он над моей могилой!

Увы! Увы! Тогда тебе в ответ

Мои лишь кости загремят уныло!

Когда она произнесла последние слова, я подошел к ней и воскликнул:

— О изменница, твои слова пропитаны ядом разврата!

И, вынув меч из ножен, я собирался ударить ее, как вдруг она вскочила и, догадавшись, что это я ранил ее негра, произнесла какие-то слова, которых я не разобрал, и вслед за тем добавила:

— Пусть силой моих чар Аллах превратит в мрамор половину твоего тела!

И в ту же минуту, о султан, я стал таким, каким ты видишь меня. Я не могу ни стоять, ни лежать; я не мертвый и не живой. Совершив надо мной это превращение, она заколдовала весь город со всеми его улицами и полями и обратила его в озеро, а все население, состоявшее из народов четырех различных религий, — в рыб четырех цветов: белые рыбы — это мусульмане, красные — огнепоклонники, голубые — христиане, желтые — евреи. Четыре же острова моего царства она превратила в те четыре холма, которые окружают волшебное озеро. Но и это еще далеко не все! Каждый день она подвергает меня истязаниям, нанося мне удары по спине кожаным ремнем. Отсчитав сто ударов, она покрывает мое окровавленное тело грубой волосяной одеждой, поверх которой надевает это пышное платье.

Тут молодой человек снова залился слезами и произнес следующие стихи:

С терпением Твоей покорен воле,

Я жду, о Боже, Твоего суда!

Но как гнетут меня мои несчастья!

Я задыхаюсь! Лишь в Тебе одном

Моя надежда, о Господь пророка!

Тронутый рассказом юноши, султан сказал ему:

— О злосчастный, ты отяготил мое сердце новой печалью! Но скажи мне, где же эта женщина?

Тот ответил:

— В Храме Скорби, где находится ее негр. Каждый день она является сюда, снимает с меня одежду и наносит мне сто ударов ремнем, несмотря на мои крики и слезы, и я не в состоянии защититься от нее. Потом, подвергнув меня истязанию, она возвращается к своему негру и несет ему вино и отвары.

Услыхав это, царь сказал:

— Клянусь Аллахом, о честный юноша, я должен спасти тебя! И подвиг мой сделается достоянием истории, и память обо мне сохранится в будущих поколениях!

И султан продолжал беседовать с юношей до вечера.

Дождавшись полуночи, он снял с себя одежду, взял свой меч и отправился к тому месту, где находился негр. Храм был освещен множеством свечей и ламп и был наполнен ароматами ладана и помад. Не оглядываясь по сторонам, султан прямо подошел к негру и со всего размаха ударил его мечом, потом он взвалил себе на плечи его тело и бросил в колодезь, находившийся в ограде замка. Затем он вернулся в Храм Скорби, накинул на себя одежды негра и с минуту расхаживал по храму, размахивая обнаженным мечом.

Час спустя колдунья пришла к несчастному юноше, раздела его, взяла ремень и стала наносить ему удары. Султан слышал из храма, как он кричал и плакал, умоляя ее пощадить его. Но она отвечала:

— А разве ты щадил меня? Разве ты не лишил жизни моего возлюбленного? Нет, теперь не жди от меня пощады!

И когда все тело юноши покрылось кровавыми рубцами, она надела на него грубую волосяную одежду, а поверх нее парадное платье. После этого она направилась в храм, неся с собой вино и отвар из овощей. И, войдя в храм, она разразилась рыданиями и жалобами, восклицая:

— О повелитель мой, молви хоть слово!

Потом она запела:

О, долго ль будет длиться отчужденье,

Что разбивает сердце мне жестоко?

Любовь к тебе, которой я полна,

Меня терзает непосильной пыткой!

Доколь чуждаться будешь ты меня?

Коль ты хотел лишь моего несчастья,

Так радуйся — печаль моя безмерна,

Исполнено желание твое!

И она опять залилась слезами, повторяя:

— О повелитель мой, молви хоть слово, услышь меня! Тогда мнимый негр, подражая говору негров, произнес: — Га-га! Один Аллах всемогущ!

Услыхав эти слова, колдунья вскричала от радости и лишилась чувств, но, придя в себя, сказала:

— О мой возлюбленный, неужели ты исцелился?

Тогда султан произнес глухим, слабым голосом:

— О негодная, ты не заслуживаешь, чтобы я отвечал на твои речи!

Она спросила:

— О повелитель мой, почему же?

Он отвечал:

— Потому что ты каждый день подвергаешь истязанию твоего мужа, а его крики и вопли не дают мне заснуть ни днем ни ночью. Не будь этого, я давно бы исцелился, силы мои восстановились и я бы смог отвечать на твои речи.

Тогда она воскликнула:

— О повелитель мой, прикажи, и я верну ему прежний вид!

Тогда мнимый негр сказал:

— Да, освободи его, чтобы мы могли наслаждаться покоем.

Она ответила:

— Слушаю и повинуюсь!

И с этими словами она встала и вышла из храма. Войдя во дворец, она взяла медную чашу, наполнила ее водой и произнесла над ней несколько магических слов, и вода закипела, точно на огне. Тогда колдунья окропила ею своего мужа и сказала при этом:

— Силой этого заклинания повелеваю тебе оставить этот вид и принять прежний!

В ту же минуту юноша встал на ноги и, радуясь своему избавлению, произнес:

— Один Бог — Аллах, и Мухаммед — пророк Его! Да будет на нем благословение Аллаха!

Потом она крикнула ему:

— Сейчас же убирайся из этого дворца и не возвращайся никогда, если дорожишь жизнью!

И царь поспешно удалился, а колдунья вернулась к негру и сказала ему:

— О повелитель мой, встань, чтобы я могла видеть тебя!

Однако он ответил слабым, глухим голосом:

— О, ты сделала далеко не все! Ты вернула мне только часть моего спокойствия, но ты не уничтожила главную причину моих терзаний; ты удалила ствол, но оставила корень.

Тогда она сказала:

— О мой возлюбленный, что ты разумеешь под этим?

И мнимый негр отвечал:

— Рыбы в озере не дают мне покоя; каждую ночь, около полуночи, они поднимают головы над поверхностью воды и призывают небесную кару на нас. И вот почему я не могу исцелиться. Освободи их от заклятия и приведи все в прежнее состояние и тогда приходи ко мне и помоги мне подняться.

Услыхав слова султана, которого колдунья все время принимала за негра, она воскликнула:

— О повелитель мой, я не замедлю исполнить твое повеление! Да будет на то воля Аллаха!

И с этими словами она вскочила с места и побежала к озеру, зачерпнула из него воды и…

В эту минуту Шахерезада заметила, что занимается заря, и скромно замолкла.

И когда наступила

ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Рассказывают, о счастливый царь, что, когда колдунья зачерпнула воды из озера и произнесла над нею какие-то магические слова, рыбы в озере затрепетали, подняли головы над водой и в ту же минуту снова обратились в людей. И вся заколдованная страна освободилась от чар, и город раскинулся в прежнем своем великолепии со своими домами и базарами, и население вернулось к прежним занятиям, а вместо пустынных холмов опять зазеленели острова.

Совершив это превращение, колдунья вернулась к мнимому негру и сказала:

— О возлюбленный мой, дай мне поцеловать твою руку!

А султан ответил шепотом:

— Подойди поближе ко мне…

И когда она подошла к нему, он схватил свой меч и вонзил его в грудь колдуньи с такой силой, что острие его показалось за спиной. Потом он разрубил тело колдуньи на две части и вышел из храма навстречу юноше, который ждал его с нетерпением. Султан поздравил его с избавлением, и, когда тот в порыве благодарности поцеловал руку у своего избавителя, он спросил его:

— Скажи, хочешь ли ты оставаться в твоих владениях или отправишься со мною в мое царство?

В ответ на это юноша сказал:

— О царь веков, знаешь ли ты, какое расстояние отделяет нас от твоего царства?

Султан ответил:

— Два с половиной дня.

Тогда молодой человек сказал:

— О султан, если ты находишься во власти сна, проснись! Чтобы доехать до твоей столицы, потребуется целый год! Ты прибыл сюда в два с половиной дня только потому, что царство мое было заколдовано. Однако знай, о султан, что если бы мне пришлось идти с тобой на край света, то я и тогда не расстался бы с тобой!

При этих словах султан исполнился радости и сказал:

— Хвала Аллаху, Которому угодно было поставить тебя на моем пути! А поскольку родных детей у меня нет, то я признаю тебя моим сыном и наследником моего престола.

Тут оба царя нежно обнялись и, предаваясь безмерной радости, отправились в царский дворец. И царь созвал своих придворных и чиновников и объявил им, что предпринимает паломничество в Мекку. Затем он стал готовиться к отъезду, потому что султан соскучился по своей столице, которую он покинул ровно год тому назад. И когда все было готово, оба царя двинулись в путь в сопровождении пятидесяти нагруженных подарками мамелюков[34].

Они ехали день и ночь в течение целого года, пока не прибыли в столицу султана. И визирь, потерявший уже надежду на его возвращение, вышел к нему навстречу со всем войском. И когда воины увидели своего султана, они бросились целовать землю у ног его и радостно приветствовали его. И султан вошел во дворец, сел на свой трон и сообщил своему визирю обо всем, что произошло с ним. И когда визирь узнал историю юного царя Четырех Островов, он поздравил его с благополучным избавлением от чар злой колдуньи. И султан наградил многих из своих подданных подарками и отличиями и повелел своему визирю послать за рыбаком, освободителем царя Четырех Островов и всего населения его владений. И когда рыбак явился, султан приказал дать ему почетную одежду и спросил, есть ли у него дети. Рыбак сообщил ему, что у него две дочери и сын, и султан решил жениться на одной из его дочерей, а другую дать в жены молодому царю Четырех Островов; сына же он взял к себе во дворец и назначил его хранителем царской сокровищницы.

Вслед за тем он предложил своему визирю отправиться в столицу Четырех Островов и сделал его царем этих островов. И в провожатые он дал ему тех же пятьдесят мамелюков, которые прибыли с ним оттуда, и отправил с ними много почетных одежд для всех эмиров царства Четырех Островов. И визирь поцеловал руку у своего повелителя и отправился в путь. А рыбак вскоре сделался самым богатым человеком во всей стране, и его дочери-царицы пользовались почетом до самой смерти.

— Однако, — продолжала Шахерезада, — этот рассказ далеко не так богат чудесами, как

РАССКАЗ О НОСИЛЬЩИКЕ И ТРЕХ СЕСТРАХ

РАССКАЗ О НОСИЛЬЩИКЕ И ТРЕХ СЕСТРАХ

В городе Багдаде жил некогда бедный человек, который был холост и по ремеслу был носильщиком. Однажды, когда он, по обыкновению, сидел на базаре, небрежно опираясь на свою корзину, к нему подошла молодая девушка, окутанная чадрой из мосульской ткани, осыпанной золотыми блестками и подбитой парчой. Приподняв немного покрывало, скрывавшее прекрасные черные глаза, тонкие брови, длинные ресницы и восхитительные черты лица, она произнесла звучным голосом:

— Носильщик, возьми свою корзину и иди за мной!

Носильщик, который давно ждал нанимателя, обрадовался этим словам, взял корзину и пошел за нею. Сначала она остановилась у дверей одного дома и постучала в нее. На этот зов вышел нусрани[35], который взял у нее динар и вынес ей кувшин оливкового масла. Она поставила масло в корзину и сказала носильщику:

— Возьми это и следуй за мной!

И носильщик обрадовался и сказал:

— Хвала Аллаху! Вот так счастливый день!

И он взял корзину и последовал за своей нанимательницей. Потом она остановилась перед лавкой продавца фруктов и купила сирийских яблок, османской айвы, персиков Омана, халебских жасминов, дамасских лилий, нильских огурцов, египетских лимонов, султанской цедры, ягод мирты, цветов лавзонии, ромашки, горных тюльпанов, фиалок, цветов граната и нарциссов. Уложив все это в корзину, она сказала ему:

— Неси дальше!

И он последовал за нею до мясной лавки; тут она остановилась и сказала мяснику:

— Отрежь мне десять ратлов[36] мяса.

Мясник исполнил ее требование, завернув мясо в банановые листья, а она опустила его в корзину и сказала носильщику:

— Неси дальше!

И он последовал за ней до лавки торговца сушеными фруктами, у которого она взяла миндалю и орехов всевозможных сортов. Уложив все в корзину, она сказала носильщику:

— Бери корзину и следуй за мной!

И он последовал за нею до кондитерской, где она снова остановилась. Здесь она купила поднос и уставила его всякими сластями: сахарными завитками на масле, мускатными пирожными с удивительной начинкой, бисквитами сабун, лимонными паштетами, вареньями разных сортов, сластями, называемыми мушабак, а также воздушными пирожными — лукмат аль-кади и ассаби-зейаб, сделанными на масле, меде и молоке. И когда она поставила поднос в корзину, носильщик сказал:

— О госпожа, если бы ты предупредила меня, что у тебя будет столько покупок, я взял бы мула!

Молодая девушка рассмеялась и пошла дальше, к торговцу благовонными товарами, у которого она купила десять сортов душистой воды: розовой, из померанцевого цвета и много другой; она взяла также меру опьяняющих напитков, сосуд розовой воды с мускусом, ладана, кусочков дерева алоэ, серой амбры и александрийских восковых свечей. Уложив все это в корзину, она сказала носильщику:

— Возьми корзину и иди за мной!

И он пошел за ней, и они шли, пока не дошли до роскошного, украшенного колоннами дома с прекрасным садом и обширным двором; входная двустворчатая дверь была из черного дерева с золотыми инкрустациями.

Молодая девушка остановилась и тихо постучала в дверь привешенным к ней молотком. Тотчас же обе половинки двери распахнулись, и на пороге показалась такая красавица, какой носильщик не видел ни разу в жизни. Лоб ее был белее первых лучей новой луны, глаза — как глаза газели, брови — как серп луны в месяце Рамадане, щеки — как горные тюльпаны, ротик — как печать Сулеймана, лицо — как полная луна при ее восходе, грудь — как два спелых граната. Молодое, упругое тело ее скрывалось под одеждой, как драгоценное письмо под своей оберткой. При виде этой красавицы носильщик так растерялся, что чуть не уронил корзину со своей головы. И он сказал себе: «Клянусь Аллахом, у меня во всю мою жизнь не было такого счастливого дня!»

Между тем молодая девушка, стоявшая на пороге, сказала своей сестре и носильщику:

— Войдите! И да благословит Аллах ваш приход!

Тогда оба вошли в дом; пройдя сени, они вступили в великолепную, выходившую на внутренний двор залу, обитую золотой и шелковой парчой и уставленную мебелью с золотой инкрустацией, мраморными сиденьями, драгоценными вазами и шкафами. Тяжелые занавеси закрывали двери боковых помещений. Посреди залы находилось мраморное ложе, украшенное прекрасным жемчугом и драгоценными камнями, над которым было натянуто красное атласное покрывало для защиты от москитов, а на ложе лежала девушка удивительной красоты с глазами вавилонянки, прямым, как начертание буквы «алеф»[37], станом и лицом такой красоты, что оно должно было омрачить самое лучезарное солнце. Казалось, что это родная сестра блестящих звезд или одна из тех благородных женщин Аравии, о которых сказал поэт:

Тот, кто твой стан, о дева, измеряет,

Чтоб с гибкой ветвью сравнивать его,

Еще далек от истины и судит

Ошибочно, как он ни одарен.

Подобного нигде не сыщешь стана,

Нет близнеца для тела твоего!

Свободная от всяких украшений

Ветвь хороша лишь на родном стволе,

А ты всегда прекрасна, во всех видах,

И все одежды легкие твои

Очарованья только прибавляют!

Молодая девушка встала с постели и, подойдя к сестрам, стоявшим посреди залы рядом с носильщиком, сказала им:

— Что же вы стоите? Снимите ношу с головы носильщика!

Тогда обе девушки подошли к носильщику и взялись за корзину: одна — спереди, другая — сзади, и с помощью третьей сестры сняли ее с головы носильщика, потом они дали ему два динара и сказали:

— Повернись лицом назад и уходи, носильщик!

Однако носильщик не мог оторвать своих глаз от молодых девушек, так как за всю свою жизнь он не видал таких красавиц. В то же время он заметил, что в доме нет ни одного мужчины, и, когда он посмотрел на все приготовленные фрукты, сласти, цветы и напитки, он совершенно позабыл о том, что ему нужно уходить.

Тогда старшая из сестер сказала ему:

— Что же ты не уходишь, носильщик? Разве ты не доволен платой?

И она обратилась к сестре, ходившей за покупками, и сказала ей:

— Дай ему еще один динар!

Но носильщик сказал:

— Клянусь Аллахом, о госпожи мои, мне обыкновенно платят два полудинара, и платой вашей я вполне доволен. Но мое сердце и моя душа поглощены вами, и я спрашиваю себя, какую жизнь ведете вы, живя одни, потому что в доме вашем нет мужчины и вы лишены мужского общества. Разве вы не знаете, что минарет хорош только тогда, когда он будет одним из четырех минаретов мечети? А вас, о госпожи мои, только трое, и вам недостает четвертого! И разве вы не знаете, что счастье женщины невозможно без мужчины? Как сказал поэт, гармонический аккорд требует непременно сочетания четырех инструментов: арфы, лютни, цитры и свирели. А вас, о госпожи мои, только трое, и вам недостает четвертого инструмента — свирели, которым был бы толковый мужчина, человек с умом и сердцем, умеющий держать язык за зубами.

Тогда молодые девушки сказали ему:

— О носильщик, разве ты не знаешь, что мы девственницы? Мы имеем достаточно оснований бояться нескромного вмешательства в наши дела. И мы читали поэтов, которые говорят: «Храни от всех свою тайну, ибо, если ты доверишь ее другому, она перестает быть тайной».

Услыхав эти слова, носильщик воскликнул:

— Клянусь вашей жизнью, о госпожи мои! Я человек благоразумный, верный и надежный, читавший книги и изучавший летописи. Я говорю только о том, что приятно слушать, и никогда не упоминаю о печальных вещах; и вообще я применяю к жизни слова поэта:

Лишь мудрый муж хранить умеет тайну,

Лишь лучшие из смертных на земле

Свое держать умеют обещанье.

Все тайны, что мне вверены, во мне,

Как в доме, крепко запертом, хранятся

За крепкими замками, и на дверь

Наложена печать, а ключ потерян.

Стихи и речи носильщика понравились молодым девушкам, но для соблюдения приличия они сказали ему:

— Ты знаешь, что мы истратили много денег на все эти покупки; можешь ли ты чем-нибудь вознаградить нас? Мы пригласим тебя только с тем условием, что ты покроешь часть наших расходов. Не в том ли твое желание, чтобы остаться у нас, быть нашим застольным товарищем, любоваться нашей красотой и заставить нас бодрствовать всю ночь, пока утренняя заря не озарит наши лица?

Потом старшая из девушек, по-видимому хозяйка дома, прибавила:

— Любовь без денег не может уравновесить чаши весов!

А девушка, отворявшая двери, сказала:

— Если у тебя нет ничего, так и уходи ни с чем!

Однако девушка, ходившая за покупками, воскликнула:

— Перестаньте, о сестры мои! Ибо, клянусь Аллахом, этот юноша нисколько не помешает нам! И другой на его месте не был бы так терпелив с нами. К тому же я беру на себя все издержки, которые выпадут на его долю.

Услыхав эти слова, носильщик обрадовался и сказал девушке, ходившей за покупками:

— Клянусь Аллахом, тебе одной обязан я удачей сегодняшнего дня!

Тогда все три девушки сказали ему:

— Оставайся же здесь, честный носильщик, и знай, что ты будешь у нас дорогим гостем!

Вслед за тем девушка, ходившая за покупками, встала, подобрала свое платье, накрыла стол у бассейна и приготовила все, что было нужно. Потом она разлила вино, и сестры сели за стол, а носильщик поместился между ними, думая все время, что он грезит. И вот девушка наполнила вином свой кубок и осушила его до дна, потом снова наполнила его и подала по очереди сестрам и наконец носильщику, который произнес следующие стихи:

Сестры сели за стол, а носильщик поместился между ними, думая все время, что он грезит.

О, пей вино, источник веселья!

Кто пьет его, найдет здоровье в нем,

От всех болезней верное лекарство!

Кто может пить струю веселья

И не познать приятного волненья?!

Полнейшее блаженство на земле

Нам может дать одно лишь опьяненье!

Потом он поцеловал руки у молодых девушек, выпил еще кубок вина и сказал хозяйке дома:

— О госпожа моя, я твой раб, твоя вещь, твоя собственность!

И он произнес в ее честь стихи поэта:

Здесь перед дверью раб твоих очей

Стоит теперь, ничтожнейший, быть может,

Из всех рабов твоих! Но знает он,

Как госпожа его великодушна

И как щедры все милости ее.

Всего же лучше знает благодарность,

Что ей за все он должен воздавать.

И хозяйка дома сказала ему:

— Пей, друг мой, и пусть этот напиток даст тебе веселье, здоровье и укрепит твои силы!

И носильщик взял кубок, поцеловал руку хозяйки и нежным, тихим голосом запел:

Моей подруге предложил вина я,

Столь свежего, как цвет ее ланит;

Ее ланит, пылающих столь жарко,

Что только с блеском яркого огня

Сравнить могу я блеск их лучезарный!

Она вино с улыбкой приняла

И мне сказала: «Как могу я выпить Свои ланиты?»

Я же отвечал ей: «О, пей же, пламя сердца моего!

Напиток этот — слез моих потоки,

Его же пурпур — это кровь моя,

Что за тебя всегда готов пролить я,

А в их смешенье — вся моя душа».

Тогда молодая девушка взяла кубок из рук носильщика, поднесла его к своим губам и, осушив его, передала своей сестре. Потом все начали танцевать, петь и перебрасываться цветами. И носильщик обнимал молодых девушек и целовал их, и они играли и шутили с ним и бросали в него цветами. И они продолжали веселиться и пить, пока их рассудок не помутился. И когда опьянение совсем овладело ими, отпиравшая двери молодая девушка сбросила с себя свои одежды, голая бросилась в бассейн и стала играть с водой; потом она набрала воды в рот и обрызгала ей носильщика. После этого она омыла свои члены и что находилось у нее между бедрами.

Потом она выскочила из воды, кинулась на грудь к носильщику и спросила его:

— О мой господин, знаешь ли ты, как это у меня называется?

И носильщик ответил:

— Ха! Обычно это называется домом милосердия!

Однако она воскликнула:

— Ах! Как тебе не стыдно! — и, схватив его за шею, надавала ему хороших шлепков.

Тогда носильщик воскликнул:

— Нет, нет! Это корытце!

Но она возразила:

— Нет! Это называется совсем по-другому!

И носильщик сказал:

— Тогда передок!

А молодая девушка ответила:

— Совсем не так!

А он предложил:

— Это твоя мохнатка!

При этом красавица так сильно ударила его по шее, что оцарапала ему кожу.

Тогда носильщик взмолился:

— Так скажи мне, как это у тебя называется?

И она ему ответила:

— Базиликовые мостки!

Услыхав это, носильщик воскликнул:

— Слава Аллаху и вам, о мои базиликовые мостки, за спасение!

Затем все четверо снова стали пить и есть.

И вот вторая сестра тоже сняла свои одежды и прыгнула в бассейн и проделала все то, что делала ее сестра, и наконец вышла из воды, бросилась на колени к носильщику и, указывая на то, что находилось у нее между бедер, спросила:

— О свет моих очей, скажи, как это называется?

И он ответил:

— Твоя щелка!

А она сказала:

— О, какое гадкое слово, мой дружок!

При этом она дала ему такую затрещину, что по комнате пробежало эхо.

Тогда он воскликнул:

— Нет, нет! Это базиликовые мостки!

А она сказала:

— А вот и нет! — и опять начала потчевать его увесистыми тумаками.

Тогда он взмолился:

— Так как же это у тебя называется?!

И она ответила:

— Лущеный кунжут!

После нее и третья сестра поднялась и сняла свои одежды и прыгнула в бассейн и проделала то же, что делали ее сестры. И когда она вышла из бассейна, она бросилась на колени к носильщику и сказала ему:

— Угадай, как это у меня называется! — показав ему при этом свои самые нежные места.

А он тогда начал говорить, что это называется и так и этак.

А третья сестра воскликнула:

— Нет! Это караван-сарай Абу Мансура!

И вот, следуя примеру молодых девушек, поднялся и носильщик. Сняв с себя одежды, он сошел в бассейн, а меч его при этом был вровень с поверхностью воды. И носильщик омыл свое тело, как это делали сестры, и вышел из воды и уселся на коленях у девушки, отворявшей двери, а ноги свои положил на колени той, которая делала покупки. Затем, указав на свое мужское достоинство, он спросил хозяек дома:

— О мои госпожи! Как это называется?

При этих словах три сестры разразились таким смехом, что попадали на спины.

И они стали восклицать:

— Это твой зебб![38] Твой зебб!

А он ответил:

— А вот и нет! — и слегка куснул каждую из них.

Тогда они удивились и сказали:

— Этой твой инструмент?

А он ответил:

— Вовсе нет, — и ущипнул легонько каждую за грудь.

— Но это определенно он, и он такой твердый. Это твой зебб, и он двигается! — смеялись сестры.

А носильщик при каждом ответе качал отрицательно головой, раздавая хохотавшим сестрам нежные щипки, поцелуи и объятия.

Наконец они спросили его:

— Назови же тогда нам его имя!

При этих словах носильщик ненадолго задумался, опустил взор к своим бедрам и сказал:

— О мои госпожи, вот что на это мне ответил мой зебб, мой дружок:

Вот вам имя мое — сокрушающий мул,

Никогда не стоящий понуро.

Я люблю ароматный лущеный кунжут

На мостках во дворе аль-Мансура!

И все три сестры так рассмеялись, что опрокинулись на спину.

Затем они опять стали пить по очереди из одного кубка и пили до наступления ночи.

Тогда они сказали носильщику:

— Теперь отврати твое лицо и иди, чтобы мы видели ширину твоей спины!

Однако носильщик воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Легче моей душе расстаться с телом, чем мне уйти из вашего дома, о госпожи мои! Соединим эту ночь со следующим днем, а завтра пусть каждый из нас пойдет по предназначенному ему Аллахом пути.

Тогда девушка, ходившая за покупками, вмешалась и сказала:

— О сестры, пригласим его провести эту ночь у нас! Он развлечет и позабавит нас, потому что он веселый малый, не знающий стыда.

Тогда сестры сказали носильщику:

— Хорошо, ты можешь провести у нас эту ночь с тем условием, что ты во всем подчинишься нам и не будешь спрашивать никаких объяснений тому, что ты увидишь, что бы здесь ни происходило!

Носильщик сказал:

— О, разумеется, госпожи мои!

И сестры сказали ему:

— В таком случае встань и посмотри, что написано над этой дверью!

И он встал и увидел на двери следующую надпись, сделанную золотыми буквами: «Не говори о том, что не касается тебя, если не хочешь услышать того, что будет тебе неприятно».

В эту минуту Шахерезада заметила наступление утра и скромно замолчала.

Но когда наступила

ДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

Доньязада сказала ей:

— О сестра, доскажи нам твой рассказ о носильщике и трех сестрах!

И Шахерезада ответила:

— Охотно исполняю этот приятный долг, сестрица!

И она продолжила:

Мне довелось слышать, о счастливый царь, что, когда носильщик дал это обещание сестрам, молодая девушка, ходившая за покупками, встала и поставила на стол кушанья, и все они принялись есть и пить.

Потом сестры зажгли свечи и стали жечь душистое дерево и другие благовонные вещества; после чего все четверо опять стали пить и есть купленные на базаре лакомства, и больше всех пил и ел носильщик, что не мешало ему произносить звучные стихи для развлечения сестер. И вдруг в самом разгаре пира они услышали стук в двери. Молодая девушка, открывавшая двери, пошла узнать, кто стучит, и, возвратившись, сказала:

— Воистину, сегодня ночью не будет пустых мест за нашим столом, потому что я нашла у дверей трех ахжанов[39] с бритыми бородами, и все трое кривы на левый глаз. Не правда ли, какое удивительное совпадение! Я сразу догадалась, что это чужестранцы, прибывшие из греческих земель. И у всех троих такие забавные лица и одежды, что невозможно смотреть на них без смеха. О сестры, если мы впустим их переночевать, то вволю посмеемся над ними!

И она так долго уговаривала сестер, что те наконец сказали:

— В таком случае впусти их, но поставь им такое условие: «Не говорите о том, что не касается вас, если не хотите услышать того, что будет вам неприятно».

Молодая девушка радостно побежала к дверям и вскоре возвратилась, ведя за собою трех кривых. Действительно, у них были бритые бороды и длинные, закрученные кверху усы; по всему было видно, что они принадлежат к саалукам — нищим странствующим монахам. Войдя в залу, все трое приветствовали присутствующих, а затем один за другим отошли в сторону.

Тогда молодые девушки встали и пригласили их сесть. Усевшись, все трое взглянули на носильщика, который был совершенно пьян. Присмотревшись к нему, они решили, что он также принадлежит к их братству, и сказали:

— О, это такой же саалук, как и мы! Он составит нам приятное общество.

Однако носильщик, услышавший их замечание, встал и, окинув грозным взглядом трех саалуков, сказал им:

— Полно болтать о том, что вас не касается! Прочтите-ка лучше надпись над дверьми!

При этих словах молодые девушки громко рассмеялись и сказали:

— Вот теперь мы позабавимся над носильщиком и саалуками!

Потом они стали угощать новых гостей, которые принялись есть, а девушка, отворявшая двери, принесла вина и по очереди подавала кубок, усердно наполняя его каждый раз до краев.

Наконец, когда саалуки в достаточной мере утолили свою жажду, носильщик сказал:

— Послушайте, братья наши! Не знаете ли вы какой-нибудь чудесной истории или необычайного приключения, которым вы могли бы повеселить нас?

Саалуки, возбужденные выпитым вином, потребовали музыкальных инструментов, и девушка, отворявшая двери, принесла мосульский барабан, украшенный бубенчиками, иракскую лютню и персидскую арфу. И саалуки поднялись со своих мест; один из них взял лютню, другой — барабан, третий — арфу, и все трое дружно заиграли. И молодые девушки вторили им своими свежими, чистыми голосами. А носильщик, вне себя от восторга, восхищался силой и красотой звуков и все время повторял:

— О Аллах! О Аллах!

И вдруг в самом разгаре концерта послышался стук. Девушка, отворявшая двери, пошла узнать, кто мог стучаться в такой поздний час.

А дело было вот в чем.

В ту ночь переодетый купцом халиф[40] Гарун аль-Рашид в сопровождении своего визиря Джафара аль-Бармаки[41] и своего палача Масрура обходил улицы своего города, чтобы видеть собственными глазами все, что происходит в нем. И вот, проходя мимо дома трех сестер, халиф услышал звуки инструментов, пение и смех и сказал своему визирю:

— Войдем в этот дом и посмотрим, что там делается.

Но Джафар ответил:

— Там, вероятно, пьянствуют какие-нибудь гуляки, и лучше не заходить туда, потому что они в состоянии опьянения могут сделать нам какую-нибудь неприятность.

Но халиф возразил:

— Я непременно хочу узнать, что там делается! Придумай только, под каким предлогом мы могли бы войти туда.

И Джафар ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И он подошел к двери и постучал в нее, и на его стук вышла молодая девушка, отворявшая двери.

Когда Джафар увидел ее, он проговорил:

— О госпожа моя, мы купцы из Табариаты[42]. Мы прибыли сюда десять дней тому назад с товарами и остановились в кагане[43] для купцов. Сегодня мы были в гостях у одного купца, и он угостил нас на славу; мы ели у него и пили целый час и немного опьянели, и когда мы вышли из его дома, то, не зная города, сбились с пути. И вот мы обращаемся к твоему великодушию, о госпожа! Позволь переночевать в твоем доме, и Аллах вознаградит тебя за это доброе дело.

Тогда девушка, отпиравшая двери, посмотрела на них и нашла, что они действительно похожи на купцов и имеют очень почтенный вид. И она пошла к своим сестрам спросить у них совета.

И те сказали:

— Хорошо, впусти их!

Тогда она вернулась, открыла им двери и сказала:

— Войдите!

И все трое — халиф, Джафар и Масрур — вошли, и, увидав их, молодые девушки встали, чтобы служить им, и сказали:

— Милости просим, и пусть ваше пребывание здесь будет продолжительно и приятно! Располагайтесь, как сочтете для себя удобнее, гости наши! Но мы требуем от вас исполнения одного условия: не говорите о том, что не касается вас, если вы не хотите услышать того, что будет вам неприятно!

И новые гости ответили:

— О да, конечно!

И они сели, им предложили вина, и кубок переходил из рук в руки. Потом халиф посмотрел на трех саалуков и, увидев, что все они кривы на левый глаз, очень удивился.

Вслед за тем он взглянул на молодых девушек и был поражен их красотой и грацией. Между тем молодые девушки продолжали разговаривать со своими гостями и приглашали их пить с ними; потом они поднесли кубок превосходного вина халифу, но он отказался, говоря:

— Я добрый хаджи[44] и не пью вина.

Тогда девушка, отпиравшая двери, подвинула к нему маленький столик тонкой работы, поставила на него китайскую фарфоровую чашечку, положила в нее кусочек льда и, размешав в ней сахар с розовой водой, предложила халифу. Он взял чашку и поблагодарил молодую девушку, думая про себя: «Завтра же надо будет вознаградить ее за этот поступок и за все добро, которое она делает».

А молодые девушки продолжали исполнять свои обязанности хозяек и неустанно угощали вином гостей. Но когда вино начало оказывать свое действие, хозяйка дома встала, спросила их еще раз, не желают ли они чего-нибудь, потом взяла за руку девушку, ходившую за покупками, и сказала ей:

— О сестра моя, встань! Мы должны исполнить наш долг!

Та же ответила ей:

— Приказывай, я готова!

Тогда девушка, отворявшая двери, встала, попросила саалуков освободить середину залы и стать у дверей; потом она убрала все, что было посреди залы, и подмела пол. Между тем две другие девушки позвали носильщика и сказали ему:

— Ради Аллаха, ты должен доказать нам свою дружбу! Ты здесь не чужой, о носильщик, ты теперь почти свой человек в нашем доме!

И носильщик поднялся с места, запахнул полы своей одежды, опоясался и сказал:

— Приказывайте, о госпожи мои, я повинуюсь вам!

Тогда сестры сказали ему:

— Подожди тут!

Через несколько минут девушка, ходившая за покупками, сказала ему:

— Следуй за мной и помоги мне!

И он вышел вслед за нею из залы и увидел двух собак черной шерсти на цепочках. И по приказанию молодой девушки носильщик взял их и вывел на середину залы. Тогда хозяйка дома подошла, засучила рукава, взяла в руки плеть и сказала носильщику:

— Подведи ко мне одну из собак!

И он потянул цепь и подвел к хозяйке одну из собак, и собака жалобно завыла, глядя с мольбой на молодую девушку, но, не обращая на это внимания, молодая девушка бросилась к ней и стала бить плетью по голове, и несчастная собака не переставала визжать и выть. Наконец молодая девушка выбилась из сил; тогда она бросила плеть, взяла собаку на руки, прижала ее к своей груди, отерла ее слезы и, обняв ее обеими руками, со слезами на глазах стала целовать ее в голову. Потом она сказала носильщику:

— Отведи эту собаку обратно и приведи мне другую!

И носильщик заставил подойти к ней другую собаку, и молодая девушка сделала с нею то же, что и с первой.

Тогда халиф почувствовал, что сердце его переполнилось жалостью, и грудь его сжалась от печали; и он подмигнул Джафару, требуя знаками, чтобы тот допросил молодых девушек. Но Джафар ответил ему знаками, что лучше будет промолчать.

Вслед за тем хозяйка дома обратилась к сестрам и сказала им:

— А теперь, о сестры, сделаем то, что мы привыкли делать в это время!

И хозяйка дома села на мраморное ложе, украшенное серебром и золотом, и сказала своим сестрам:

— А теперь покажите нам ваше искусство!

Тогда девушка, отпиравшая двери, села на ложе рядом с сестрой, а девушка, ходившая за покупками, вышла, прошла в свою комнату и вскоре вернулась, держа в руках атласный мешок, обшитый зеленой шелковой бахромой. Остановившись перед сестрами, она открыла мешок и вынула из него лютню. И она подала ее молодой девушке, отпиравшей двери; та взяла ее, настроила и, ударив по ее струнам, запела о страданиях любви:

О, вас молю! Верните сон спокойный

Моим глазам, которых он бежит!

Скажите мне, куда мой разум скрылся?

Едва приют я согласился дать

В себе любви, как сон меня покинул

И на меня разгневался совсем.

Они спросили: «Что с тобою, друг наш?

Ты шел всегда по правому пути,

Кто ж ввел тебя в такое заблужденье?»

Ответил я: «Не я вам дам ответ —

Она вам лучше объяснит причину!

Скажу лишь я, что кровь моя

Лишь ей одной принадлежит,

Что за нее я предпочту пролить

Ее до капли, чем хранить всю тяжесть

Ее в себе! Я женщину избрал,

Чтоб ей одной все посвятить мечтанья,

В них отразилась лишь одна она!

И если образ этот изгоню я,

Я внутренности сам себе сожгу

Губительным огнем. Ее увидев,

Наверно вы простили бы меня!

Ведь сам Аллах такую драгоценность

Обделывал — искусный ювелир

— При помощи могучей влаги жизни;

А тою влагой, что еще осталась,

Потом Он создал жемчуг и гранат!»

Они сказали: «Что же в этой страсти

Находишь ты, безумец, кроме жалоб, Страдания, и неутешных слез,

И только кратких сладостных мгновений?

Коль ты теперь в кристальные струи

Взглянуть захочешь, только тень увидишь

Ты там того, кем ты когда-то был!

Источник тот, к которому прильнул ты,

Он утоляет прежде, чем коснутся

Его струи горячие уста».

Я отвечал: «Его я не касался,

И не струей его я опьянен,

А только тем, что им я любовался.

И с той поры меня покинул сон!

Не то, что прожито, меня спалило,

А лишь ее прошедшее одно!

И не разлука с тем, что было прежде

Мне дорого, а только с ней одной.

Могу ли снова обратить я взоры

Теперь к другой, когда моя душа

Так скована с ее душистым телом,

И с амброю, и с мускусом духов,

Какими тело то благоухает?!»

Когда она закончила, сестра ее сказала: — Да утешит тебя Аллах, о сестра моя! Но молодая девушка была так охвачена печалью, что разорвала на себе одежды и без чувств упала на пол. При этом движении тело ее обнажилось, и халиф заметил на нем следы ударов плетью и прутьями, и это открытие привело его в ужас и недоумение. Но ходившая за покупками девушка подошла к сестре и брызнула ей водой в лицо, после чего молодая девушка пришла в себя. Потом сестра принесла ей другую одежду и переодела ее.

Тогда халиф сказал своему визирю:

— Ты, как вижу, нисколько не расстроен. Разве ты не видел рубцов на теле этой девушки? Что касается меня, то я больше не могу молчать и не успокоюсь, пока не узнаю, что все это значит.

И Джафар ответил:

— О государь и повелитель мой, помни об условии, которое поставили нам в этом доме: не говори о том, что тебя не касается, если не желаешь услышать того, что будет тебе неприятно!

Между тем девушка, ходившая за покупками, встала, взяла лютню и, пробежав пальцами по струнам, запела:

Коль на любовь нам жаловаться станут,

Что можем мы на это отвечать?

Когда бы нас самих любовь сразила,

Что предпринять могли бы мы тогда?

Коли ответ поручим мы другому,

Другой, увы, не сможет передать

Все сетованья любящего сердца,

А если мы в молчании снесем

Возлюбленного горестное бегство,

Тогда нас быстро может свесть печаль

Безвременно в холодную могилу!

О, горе нам! Лишь жалобы, и скорбь,

И жгучие нам слезы остаются!

А ты, о мой изменник незабвенный,

Ты, что бежал от взоров глаз моих,

Ты, что порвал все узы, что связали

Тебя со мной, скажи, ужель в тебе

Не сохранился след любви минувшей,

Ничтожный след, что вопреки годам

Нельзя изгнать из трепетного сердца?

Или забыл в разлуке долгой ты,

Из-за чего я вяну и страдаю

И что причиной бледности моей?..

Коль мой удел — томиться здесь в изгнанье,

Я попрошу отчета у Творца

Когда-нибудь за все мои страданья!

Печальные звуки этой песни так расстроили хозяйку дома, что она зарыдала, разорвала свои одежды, как и ее сестра, и упала без чувств.

И девушка, ходившая за покупками, встала и брызнула ей водой в лицо, чтобы привести ее в сознание, и принесла ей другое платье.

И хозяйка дома, оправившись немного, села на ложе и сказала девушке, ходившей за покупками:

— О сестра, прошу тебя, спой еще раз, чтобы мы могли заплатить свой долг!

Тогда девушка, ходившая за покупками, снова настроила лютню и запела:

Когда ж конец покинутости этой,

Когда разлуке тягостной конец?

Не знаешь ты, что уж в глазах усталых

Нет больше слез оплакивать тебя?..

Меня ты бросил! Долго ли еще ты

Былую дружбу станешь забывать?

О, если ты хотел во мне лишь ревность

Разжечь сильней, успел ты в том вполне!

Когда бы рок жестокий лишь мужчинам,

Лишь их любви коварно помогал,

Увы, тогда бы женщинам несчастным

Ни одного не оставалось дня,

Чтоб упрекать любовников неверных!

А я, увы, кому могу открыть

Свою всю душу, все свои несчастья?

Твоя рука мне причинила их,

О ты, убийца любящего сердца!

Увы! Увы! Какая участь ждет

Того, кто вексель потерял случайно

Или расписку в долге возвращенном!

Больного сердца горькую тоску

Лишь обостряет жгучее желанье!

Тебя хочу! Тебя хочу давно!

Ты обещал! Но где же ты, неверный?

О мусульмане-братья! Вас молю,

Отмстите вы неверному жестоко!

Пусть он страдает так же, как и я!

Едва глаза усталые сомкнутся,

Пусть тотчас их бессонница раскроет

И сон бежит от воспаленных век!

Его любовь до худших унижений

Меня теперь жестоко довела.

Пускай другой теперь его унизит

И за меня натешится над ним!

Доныне я любила и страдала,

Пусть завтра он тоскует, как, бывало,

Томилась я, поруганная им!

При последних словах этой песни девушка, отпиравшая двери, снова упала без чувств на пол, и при этом обнажилось ее тело, покрытое следами ударов плетью и прутьями.

Тогда саалуки сказали:

— О, лучше было бы нам не заходить в этот дом, хотя бы даже всю ночь пришлось нам провести, лежа на голой земле, потому что это зрелище расстроило нас свыше меры!

Тогда халиф повернулся к ним и спросил:

— Разве вы не принадлежите к этому дому?

Они отвечали:

— Нет! Мы думали, что этот дом принадлежит тому человеку, который стоит рядом с тобой!

Тогда носильщик воскликнул:

— О, клянусь Аллахом, я в первый раз сегодня ночью вошел в это жилище! Но мне приятнее было бы проспать всю ночь на голой земле, чем провести ее в этом доме!

Тогда все они начали советоваться и сказали:

— Нас семь мужчин, а их только три женщины. Потребуем у них объяснения всему этому. Если они не захотят сделать это добровольно, то мы принудим их силой.

И все они согласились с этим, кроме Джафара, который сказал:

— Разве это честно и справедливо? Вспомните, что мы их гости и что они поставили нам свои условие, которое мы должны честно исполнить. Впрочем, ночь уже близится к концу, а с наступлением утра каждый из нас пойдет по пути, предназначенному ему Аллахом.

Потом он мигнул халифу и, отведя его в сторону, сказал ему:

— Нам остается еще провести здесь не более часа. И обещаю тебе, что завтра же передам их в твои руки, и мы потребуем у них объяснения их странного поведения.

Но халиф не хотел слушать его советов и сказал:

— Невмоготу мне ждать до завтрашнего дня!

И все они продолжали совещаться и наконец спросили:

— Но кто же из нас задаст им этот вопрос?

И некоторые из них решили, что это должен сделать носильщик.

Между тем молодые девушки, заметив, что они перешептываются, спросили:

— О добрые люди, о чем говорите вы?

Тогда носильщик встал, остановился перед хозяйкой дома и сказал:

— О повелительница моя, умоляю тебя именем всех твоих гостей, расскажи нам историю этих двух черных собак, объясни нам, почему ты так била их, а потом плакала над ними и обнимала их. И объясни нам также, чтобы мы все слышали это, причину рубцов и шрамов на теле твоей сестры. Такова наша просьба, о госпожа. И да будет мир с тобою!

Тогда хозяйка дома спросила у всех собравшихся:

— Правда ли, что носильщик говорит от вашего имени?

И все, кроме Джафара, ответили:

— Да, это правда.

И только Джафар не произнес ни одного слова.

Услыхав этот ответ, молодая девушка воскликнула:

— Клянусь Аллахом, о гости мои, вы нанесли нам самое ужасное оскорбление. Ведь, принимая вас, мы поставили вам непременное условие, чтобы вы не говорили о том, что вас не касается, если не желаете услышать того, что будет вам неприятно. Разве с вас не довольно было того, что вы вошли в наш дом и ели с нами за одним столом? Впрочем, это вина нашей сестры, которая привела вас к нам.

С этими словами она откинула свои рукава, три раза топнула ногой и закричала:

— Эй, скорей сюда!

В тот же миг распахнулась дверь одной из боковых уборных, закрытых драпировками, и оттуда выскочили семь негров-гигантов с обнаженными мечами.

И молодая девушка сказала им:

— Свяжите руки этим людям, у которых слишком длинные языки, и привяжите их друг к другу.

Негры исполнили ее приказание и спросили:

— О повелительница наша, о цветок, скрытый от глаз мужчин, разрешаешь ли ты отрубить им головы?

Она же ответила:

— Подождите еще часок. Мне хочется сначала узнать, что это за люди.

Тогда носильщик воскликнул:

— Именем Аллаха умоляю тебя, о повелительница моя, не карай меня за преступление, совершенное другими! Это они заставили меня обратиться к тебе с вопросом, сам же я и не думал об этом. О, клянусь Аллахом, мы провели бы здесь веселую ночь, если бы не явились эти злосчастные саалуки! Эти зловещие братья способны разрушить своим присутствием самый цветущий город!

И бедняга привел следующие строки поэта:

Как велико прощенье, как прекрасно,

Что сильный беззащитному дарит!..

Тебя ж молю: во имя нашей дружбы

Ненарушимой не карай невинных

Ты за виновных гнусную вину!

Когда он произнес последние слова, девушка рассмеялась…

В эту минуту Шахерезада заметила, что занимается заря, и скромно замолчала.

А когда наступила

ОДИННАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

остановилась на том, о счастливый царь, что молодая девушка, выслушав стихи носильщика, рассмеялась и, подойдя к своим пленникам, сказала:

— Расскажите мне все, что вы можете сказать о себе, потому что вам остается жить только один час! И знайте, что я даю вам эту отсрочку только потому, что вы бедные люди. А будь вы люди знатные в своем племени или же его правители, то я немедленно приказала бы казнить вас!

Тогда халиф сказал Джафару:

— Горе нам, о Джафар! Если ты не скажешь ей, кто мы, она велит казнить нас!

И Джафар ответил:

— Что ж, мы получим только то, что заслужили.

Но халиф сказал ему:

— Не следует шутить в такую серьезную минуту, потому что всему есть свое время!

После этого молодая девушка подошла к саалукам и спросила их:

— Не братья ли вы?

Они ответили ей:

— Нет, клянемся Аллахом! Мы беднейшие из нищих, и мы живем тем, что ставим банки и пускаем кровь.

Тогда она обратилась к первому саалуку и спросила его:

— Скажи мне, ты кривой от рождения?

Тот ответил:

— Нет, госпожа. Но история потери моего глаза так удивительна, что, будь она написана иглой в уголке глаза, она послужила бы уроком, который люди читали бы с уважением.

Тогда она обратилась ко второму и к третьему саалуку, и оба они дали тот же ответ. Потом все трое прибавили в один голос:

— Все мы пришли из разных стран, и наши истории очень занимательны, и приключения наши необыкновенны.

Тогда молодая девушка сказала:

— Пусть каждый из вас расскажет нам свою историю и объяснит, что привело его в наш дом, и потом пусть приложит руку ко лбу[45] в знак благодарности и уходит с миром.

Услыхав эти слова, носильщик первый заговорил:

— О повелительница моя, я простой носильщик и ничего более! Сестра твоя, ходившая за покупками, наняла меня на базаре и привела сюда. И вы хорошо знаете, мои госпожи, все, что тут было со мною и с вами и чего я не хочу пересказывать, — вы понимаете почему. Вот и вся моя история, и мне нечего более прибавить к ней. Мир да пребудет с вами!

Тогда молодая девушка сказала ему:

— Хорошо, прикоснись теперь к своей голове, чтобы убедиться, что она все еще на своем месте, пригладь свои волосы и ступай!

Однако носильщик сказал:

— Нет, клянусь Аллахом! Я не уйду отсюда, пока не выслушаю историю моих товарищей, которые находятся здесь.

Вслед за ним выступил первый саалук и, повинуясь приказанию хозяйки дома, начал:

РАССКАЗ ПЕРВОГО СААЛУКА

Я расскажу тебе, о повелительница моя, о том, как я лишился одного глаза и что заставило меня сбрить бороду.

Знай, что я сын султана и что у отца моего был брат, царивший в другой стране. Случилось так, что моя мать родила меня в тот же день, когда и у моего дяди родился сын.

После этого прошли годы и еще много дней и лет, и я и сын моего дяди[46] подросли. И вы должны знать, что через известное число лет я должен был навещать моего дядю и даже проводить у него по несколько месяцев. В последний мой приезд сын моего дяди устроил мне особенно торжественный прием, приказал заколоть несколько баранов и принести разных вин. И мы стали есть и пить, и при этом оказалось, что вино сильнее нас. И когда мы опьянели, сын моего дяди сказал мне:

— О сын моего дяди, о ты, которого я люблю всей моей душой, дай мне обещание, что ты не откажешь мне в моей просьбе и не помешаешь мне исполнить то, что я задумал!

Я ответил ему:

— Обещаю тебе это от всего сердца!

Тогда он заставил меня произнести торжественную клятву, требуя, чтобы я поклялся нашей священной верой. После этого он встал, вышел на несколько минут и вскоре вернулся, а за ним шла молодая женщина, вся в драгоценностях, надушенная, одетая в роскошное платье, которое, вероятно, стоило очень дорого. И, обращаясь ко мне, он сказал:

— Возьми эту женщину и иди впереди меня в то место, которое я укажу тебе (и он указал мне это место, описав так подробно, где оно находится, что я хорошо понял его). Там ты найдешь усыпальницу среди других усыпальниц и в ней подождешь меня.

И я не мог ни отказать ему в этом, ни уклониться от этой просьбы. И я взял женщину, пошел с ней и вошел в усыпальницу над могилой; тут мы сели и стали ждать сына моего дяди, который вскоре пришел к нам с кувшином воды, мешком извести и киркой в руках. Он положил все это у могилы, оставив у себя только кирку. Он начал разбивать камни могилы в усыпальнице и один за другим относить их в сторону; затем он начал киркой копать землю, пока не откопал крышку величиною с маленькую дверь. Он поднял ее, и под нею оказалась винтовая лестница. Тогда он повернулся к женщине и сказал ей:

— Ну, выбирай!

И она стала спускаться вниз и скрылась.

Тогда он повернулся ко мне и сказал:

— О сын моего дяди! Я прошу тебя оказать мне услугу, исполнить которую ты обещал мне. Когда я спущусь вниз, закрой крышку и завали ее землей, как было раньше. Затем тебе останется только довершить обещанную услугу. Смешай хорошенько известь, которая находится в этом мешке, с водой, которую я принес в этом кувшине; затем положи на место все камни, как они лежали раньше, и щели между ними замажь известкой, совершенно так, как это было раньше, чтобы никто не мог сказать: «Вот свежая могила, у которой штукатурка новая, а камни старые!» О сын моего дяди, одному Аллаху известно, что я уже целый год работал над этим!

Потом он прибавил:

— И да утешит меня Аллах в моем одиночестве, когда ты будешь далек от меня, о сын моего дяди!

И он спустился по лестнице и погрузился в глубину могилы. Когда сын моего дяди скрылся, я встал, поставил на место крышку и поступил так, как требовал от меня сын моего дяди, так что могила приняла прежний вид. Тогда я возвратился во дворец моего дяди, но дядя мой был на охоте, и потому я тотчас же пошел спать. Проснувшись на другое утро, я стал раздумывать о том, что произошло ночью, и стал раскаиваться в том, что я сделал. Но раскаяние никогда ни к чему не приводит. Тогда я отправился на кладбище и стал искать ту усыпальницу, в которой все это произошло, но я не мог найти ее среди других. И я бродил по кладбищу до наступления ночи, не находя того, что искал. И я возвратился во дворец, но не смог ни пить, ни есть, так как все мысли мои были заняты сыном моего дяди, и я не мог найти следов его могилы. Тогда я предался печали и всю ночь не мог сомкнуть глаз. На другой день я опять отправился на кладбище, думая все время о том, что сделал сын моего дяди, и не мог простить себе, что я послушался его. И я опять принялся разыскивать его могилу, но не мог найти ее. И в течение целой недели я продолжал свои поиски, но совершенно безуспешно. Тогда мною овладело такое беспокойство, что я почти лишился рассудка.

Чтобы оправиться и отдохнуть от своей печали, я решил отправиться путешествовать и поехал к моему отцу. Но когда я приблизился к воротам города моего отца, меня вдруг окружила стража, и несколько человек связали мне руки. Это повергло меня в изумление, так как я был сын царя этого города и все это были слуги моего отца и также мои юные невольники. И страх овладел мною, и я сказал себе: «Кто знает, что случилось с моим отцом?»

И я начал расспрашивать тех, которые связали меня, но они не дали мне никакого ответа.

Тогда один из моих юных невольников сказал мне:

— Отец твой пал жертвой злого рока. Его телохранители изменили ему, а визирь велел убить его. Нам же было приказано ждать тебя тут и схватить тебя, как только ты явишься сюда.

Затем они схватили и потащили меня, и я почти не сознавал, нахожусь ли я еще на этом свете, так потрясли меня все эти новости и так огорчила меня смерть моего отца. И они привели меня к визирю, который убил моего отца. Между ним и мною была давнишняя вражда, и причина его ненависти ко мне была следствием моей страсти к стрельбе из лука. Однажды, когда я сидел на террасе дворца моего отца, на террасу дворца визиря спустилась большая птица, но там же был и визирь. Я хотел застрелить эту птицу из лука, но стрела попала не в птицу, а в глаз визиря и выбила его по воле и решению Аллаха, как сказал поэт:

Оставь судьбе свой неизменный ход

Свершать средь нас и исправлять пытайся

Лишь смертных судей черные дела!

Ни перед чем ни радости, ни горю

Не предавайся — все не вечно здесь;

Что суждено, то мы и совершили;

Что было нам предписано судьбой,

То мы точь-в-точь и выполнили в жизни.

Мы можем лишь безропотно читать

То, что судьба нам в жизни предписала.

Лишившись таким образом глаза, визирь должен был безмолвно покориться своей участи, так как отец мой был царем того города; но злоба глубоко запала в его душу.

И вот когда меня привели к нему со связанными руками, он приказал палачу отрубить мне голову.

Тогда я сказал ему:

— Ведь я не совершил никакого преступления, — за что же ты хочешь убить меня?

Он же ответил:

— Может ли быть более тяжкое преступление? — и указал на свой погибший глаз.

Я же сказал:

— Но ведь я сделал это нечаянно!

И он ответил:

— Ты сделал это нечаянно, а я сделаю это с умыслом!

И он протянул свою руку и воткнул свой палец в мой левый глаз и выбил его, и я, как видите, стал кривым. Затем визирь велел связать меня и положить в ящик, и, когда это было исполнено, он сказал своему палачу:

— Поручаю тебе этого человека. Возьми с собою свой меч, вывези его за черту города, отруби ему голову и брось тело его на растерзание хищным зверям!

И палач отвез меня за город и, остановившись в поле, высвободил меня, связанного по рукам и ногам, из ящика. И он собирался завязать мне глаза, чтобы приступить к казни. Тогда я заплакал и произнес следующие стихи:

Я счел тебя надежною бронею,

Чтобы меня от дротиков врагов

Ты мог спасти, но сам же обратился

Ты в наконечник острого копья

И в грудь мою предательски вонзился!

Когда моим уделом власть была,

Тогда нередко правою рукою,

Что наказанья раздавать должна,

Я в левую перелагал оружье,

В бессильную. Да, так я поступал.

Избавьте же, молю вас, от упреков,

От осуждений тягостных меня,

Пусть лишь врагов губительные стрелы

Вонзаются в растерзанную грудь!

Душе моей, израненной врагами,

Пожертвуйте молчанья кроткий дар,

Не угнетайте жесткими словами

И тяжестью упреков вы своих!

Я брал друзей, чтобы бронею прочной

Они мне были, — прочною броней

Они и были, но во вражьем стане,

Навстречу мне, в руках моих врагов!

Я брал друзей, чтоб стрелами вонзались

Они в сердца. И тучей стрел смертельных

Впились они, — но только в сердце мне!

К себе сердца я привлекал усердно,

Чтоб были мне в нужде они верны;

Они верны — чужой любви и дружбе!

Я их лелеял с жаркою любовью,

Чтоб постоянны были мне они;

И постоянны мне они — в измене!

Слушая эти стихи, палач вспомнил, что он служил палачом у моего отца и что в то время я осыпал его благодеяниями. И он сказал мне:

— Могу ли я убить тебя, я, твой покорный раб?!

Потом он прибавил:

— Беги! Ты спасся от смерти! И не возвращайся больше в эти края, если не хочешь погубить себя и меня также! И запомни слова поэта:

Друг, будь свободен, и свою ты душу

Освободи от тяжести оков!

Пускай дома гробницами послужат

Для тех, кто их построил! Ты ж беги!

Твоя страна ведь не одна на свете,

Земель есть много без твоей земли,

Но никогда нигде ты не отыщешь

Другой души, чем та, что есть в тебе!

Подумай сам ты! Что за странность это,

Что за безумье — жить в такой стране,

Где ты встречаешь только униженья,

Когда земле Аллаха нет границ!

Но если что предписано Судьбою…

Да, если смерть кому предрешена

В одной земле — в другой ее не встретит!

Но как узнать, где та лежит земля

Твоей судьбы? Не забывай ты только,

Что шея льва и крепнет, и растет

Лишь с той поры, как полно разлилась

На всей свободе львиная душа!

Когда он произнес эти стихи, я поцеловал у него руки и поспешно удалился. Однако я только тогда уверовал в свое спасение, когда оставил далеко за собой город моего отца.

Впоследствии, размышляя о своем избавлении от угрожавшей мне гибели, я утешился в потере глаза. И я продолжал свой путь и наконец прибыл в город моего дяди. И я пришел к нему во дворец и сообщил ему о том, что случилось с моим отцом и со мною.

Тогда он залился слезами и воскликнул:

— О сын моего брата! Ты явился со своим горем к моему горю и со своей печалью к моей печали! Ибо я должен сказать тебе, что сын твоего бедного дяди, которого ты видишь перед собою, пропал без вести много дней тому назад, и я не знаю, что с ним и где он может быть.

И дядя мой рыдал так долго, так горько, что наконец лишился чувств. И когда он пришел в себя, он сказал мне:

— О дитя мое! Я так печалился о потере сына твоего дяди, я, его отец! А ты принес новую печаль к моей печали, рассказав мне о том, что случилось с тобой и с отцом твоим! Но что касается тебя, о дитя мое, то все же лучше лишиться глаза, чем жизни!

Тут я не в силах был скрывать долее того, что случилось с сыном моего дяди, и рассказал его отцу всю правду.

И дядя мой исполнился радости и сказал мне:

— О сын моего брата, пойдем скорее, и укажи мне, где эта могила!

Я отвечал ему:

— Клянусь Аллахом, о дядя мой, я не знаю теперь, где она! Я ходил туда много раз, но никак не мог найти ее!

Тогда мы отправились вдвоем на кладбище, и на этот раз, оглядываясь направо и налево, я узнал ту усыпальницу. И радость наша не имела пределов! Мы вошли в усыпальницу, разрыли землю, потом сняли дверцу и спустились на пятьдесят ступеней вниз. Но внизу лестницы все было скрыто в густом дыму.

Тогда дядя мой сказал слово, отнимающее страх у того, кто произносит его:

— Один Аллах Всевышний всемогущ и всесилен!

И мы смело пошли вперед и прошли в большую залу, наполненную мукой, крупой разных сортов и разными припасами и многими другими вещами. Посреди залы был балдахин с опущенными занавесями, за которыми скрывалось ложе. И дядя мой подошел и откинул занавеску и увидел на ложе своего сына в объятиях женщины, которая спустилась сюда вместе с ним. Но оба они совершенно почернели и обуглились, как будто их вытащили из огня.

Увидев их, дядя мой плюнул в лицо своему сыну и воскликнул:

— Ты заслужил это, о негодяй! И это только заслуженная кара в здешнем мире, а на том свете тебя ждет еще более ужасное возмездие!

И, говоря это, дядя мой снял туфлю и ударил ее подошвой по лицу[47] мертвого своего сына.

В эту минуту Шахерезада заметила приближение утра и остановилась, не желая злоупотреблять полученным разрешением.

А когда наступила

ДВЕНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Мне довелось слышать, о счастливый царь, что саалук сказал, обращаясь к молодой девушке, в то время как все присутствовавшие, и между ними халиф и его визирь Джафар, слушали его:

— И вот когда дядя мой ударил подошвой туфли по лицу мертвого своего сына, я был крайне изумлен. И, глядя на обугленные тела сына моего дяди и молодой женщины, я опечалился и сказал:

— Ради Аллаха, дядя, облегчи страдания твоего сердца! Ибо сердце мое и все существо мое объято скорбью по поводу того, что случилось с твоим сыном! Но более всего печалит меня вид этих обугленных покойников и то, что ты, отец его, не довольствуясь этим, бьешь подошвой туфли твоего умершего сына!

Тогда дядя мой рассказал мне следующее:

— Знай, о сын моего брата! Знай, что сын мой с детства воспылал страстью к своей родной сестре. Я всеми средствами старался удалить его от нее, хотя в душе говорил себе: «Будь спокоен! Они еще так молоды!» Но я ошибся.

Как только они достигли зрелости, между ними произошло преступное сближение, и я узнал об этом. Я не вполне верил этому, но сделал строгое внушение сыну и сказал ему: «Берегись этих гнусных дел, которых никто не совершал до тебя и не совершит после тебя! Неужели же ты хочешь покрыть вечным позором наш царский род? И вестники на конях распространят наш позор по всему свету! Отрешись же от этого преступного чувства, если не хочешь, чтобы я проклял и казнил тебя!» После этого я принял самые строгие меры, чтобы прекратить всякое сообщение между ними. Но нужно думать, что эта подлая тварь уже не могла вырвать из своего сердца преступной любви к брату и сам шайтан укрепил их союз! И вот когда я удалил сестру от брата, сын мой, никому не говоря ни слова, принялся за устройство этого подземелья. И как видишь, он перенес сюда всякие припасы и все необходимое. И когда я уехал на охоту, он воспользовался моим отсутствием и увел ее сюда. Однако небесное правосудие не попустило такого позора и сожгло их обоих своим огнем! И еще страшнее будет возмездие на том свете!

Говоря это, дядя мой заплакал, и я тоже заплакал вместе с ним.

Потом он сказал мне:

— Теперь ты, о дитя мое, займешь его место и будешь моим сыном!

И я целый час раздумывал о делах сего мира, и между прочим о смерти моего отца, и о вероломном визире, завладевшем его престолом и лишившем меня глаза, и о том, что случилось с сыном моего дяди, и я дал волю своим слезам. Потом мы вышли из усыпальницы, опустили дверцу, засыпали ее землей и вернулись во дворец моего дяди.

Не успели мы присесть, как вдруг до нас донеслись воинственные звуки барабанов и труб; со всех сторон мчались воины на конях, и весь город был полон шума и смятения, и всюду поднималась пыль от ног лошадей. Мы были поражены, точно ударом грома, не зная причины этого переполоха. Наконец царь, дядя мой, осведомился об этом, и ему ответили:

— О царь! Визирь, убивший твоего брата, собрал все свое войско и поспешил сюда взять приступом твой город. И так как жители не могли сопротивляться ему, то они сдали ему город твой!

Услышав это, я сказал себе: «Разумеется, он убьет меня, если я попадусь в его руки».

И снова душу мою обуяли печаль и забота, и я стал припоминать все невзгоды, постигшие моего отца и мою мать. И я не знал, что мне делать. Вместе с тем я не сомневался в том, что жители города моего отца и его воины сейчас же узнают меня и постараются покончить со мной. И вот чтобы спасти свою жизнь, я сбрил бороду, переоделся саалуком и вышел из города. И я направил стопы свои к Багдаду, надеясь прибыть туда благополучно и найти там кого-нибудь, кто дал бы мне возможность проникнуть во дворец повелителя правоверных, великого халифа Гаруна аль-Рашида, которому я хотел рассказать о моих злоключениях.

Я прибыл в город Багдад этой ночью и, не зная, куда направиться, остановился в раздумье. В эту минуту я увидел перед собой этого саалука. Я пожелал ему мира и сказал ему:

— Я здесь чужой.

Он же отвечал:

— И я также.

Не успели мы обменяться несколькими словами, как к нам подошел третий саалук. Он пожелал нам мира и сказал нам:

— Я здесь чужой.

И мы ответили ему:

— И мы также.

Тогда мы пошли вместе, и счастливая судьба привела нас к вам, о госпожи мои.

Вы знаете теперь, как я лишился глаза и почему я сбрил бороду.

Когда первый саалук закончил свой рассказ, молодая девушка сказала ему:

— Хорошо, мы довольны твоим рассказом! А теперь приложи руку к своей голове и уходи поскорей!

Однако первый саалук возразил ей:

— О госпожа моя, клянусь Аллахом, я не уйду отсюда, пока не услышу, что расскажут о себе все находящиеся здесь мои товарищи!

Между тем все присутствующие были поражены удивительным рассказом первого саалука, и халиф сказал Джафару:

— Поистине, я должен признать, что никогда не слыхал о подобном приключении!

И первый саалук отошел в сторону и сел, скрестив ноги. Тогда выступил второй саалук, поцеловал пол у ног молодой хозяйки дома и начал:

РАССКАЗ ВТОРОГО СААЛУКА

Знай, о госпожа моя, что и я не родился кривым. И история моей жизни так удивительна, что, будь она написана иглой в уголке глаза, она служила бы уроком для тех, кто способен предаваться размышлениям.

Знай также, что я царь и сын царя и что имя мое как ученого распространилось далеко за пределы моей страны. Я читал Коран и семь толкований его, я изучил важнейшие сочинения всех великих ученых, я занимался наукой звезд и книгами поэтов; и я столько предавался изучению наук, что превзошел познаниями всех своих современников.

И слава о моей учености распространилась до самых отдаленных стран, и все цари узнали мое имя. И вот, услышав о моей учености, царь Индии отправил к моему отцу посла с царскими подарками и просьбой отпустить меня к нему. Отец мой согласился исполнить его просьбу; он велел снарядить шесть кораблей и нагрузить их всяким добром, и, когда все было готово, я уехал.

Путешествие наше по морю длилось целый месяц; наконец мы увидели землю и пристали к ней. Выйдя на берег, мы выгрузили наших лошадей и верблюдов, навьючили десять верблюдов подарками, предназначенными для царя Индии, и собрались в путь. Но лишь только мы двинулись с места, как перед нами вдали поднялось густое облако пыли. Оно медленно приближалось к нам, застилая небо и землю; и только через час оно рассеялось, и мы увидели перед собой шестьдесят вооруженных всадников, подобных разъяренным львам. Присмотревшись к ним, мы убедились, что это — арабы пустыни, занимавшиеся разбоем на больших дорогах. Заметив, что мы собираемся бежать и что с нами десять верблюдов, навьюченных драгоценностями, они во весь опор поскакали нам навстречу. Мы стали делать им знаки руками, и, когда они подъехали, мы сказали:

— Знайте, что мы послы к великому царю Индии, и потому не делайте нам зла!

Они ответили:

— Мы не на его земле и не под его властью, и нам нет дела до него!

Затем они перебили некоторых из моих молодых слуг; те же, которые остались в живых, разбежались во все стороны; и я был тяжело ранен и тоже бежал вместе с другими. Арабы не преследовали нас, а занялись расхищением наших богатств, оставшихся на спинах верблюдов. И я в своем бегстве не знал, где я нахожусь и куда мне следует направить стопы свои.

Увы! Еще так недавно я наслаждался всеми благами жизни, и вот теперь я очутился в нужде и горе! Но я без отдыха продолжал свой путь, пока не добрался до вершины горы, где я заметил отверстие пещеры. И тут наконец я отдохнул и провел ночь.

Когда наступило утро, я вышел из пещеры и продолжил свой путь, пока не достиг большого красивого города с благодатным климатом, — никогда не заглядывала в него зима, и весна вечно царила в нем, рассыпая всюду свои благоухающие розы. При виде этого прекрасного города я очень обрадовался, потому что был изнурен своим странствием и весь пожелтел от душевного расстройства.

Войдя в город, я остановился в нерешительности, не зная, куда направиться, когда увидел в одной лавке портного, который сидел за работой. Я подошел к нему и пожелал ему мира. Он любезно ответил на мое приветствие, поцеловал меня и усадил рядом с собой. Затем он стал расспрашивать, откуда я пришел и почему оставил родную страну. И я рассказал ему все, что было со мною, от начала и до конца.

Тогда он опечалился и сказал:

— О юноша, будь осторожен, не открывайся здесь никому! И знай, что царь этого города — величайший враг твоего отца и он собирается отомстить ему за старую обиду!

Когда наступило утро, я вышел из пещеры и продолжил свой путь, пока не достиг большого красивого города.

Затем он предложил мне есть и пить, и я ел и пил, и он вместе со мной, и мы беседовали до поздней ночи; потом он очистил для меня местечко за лавкой и принес туда сколько было необходимо подушек и одеял.

На третий день после моего прибытия он спросил меня:

— Знаешь ли ты, о юноша, какое-нибудь ремесло, которым ты мог бы зарабатывать себе на пропитание?

И я ответил ему:

— О да, конечно, я изучил юриспруденцию и многие другие науки, я хорошо пишу и бегло считаю.

Тогда он сказал:

— О друг мой, все это не ремесло! — Но, увидев мое опечаленное лицо, он прибавил: — Вернее, такое ремесло не находит спроса на рынке нашего города.

Слова портного смутили меня, и я сказал:

— Клянусь Аллахом, я не знаю ничего, кроме того, что я перечислил!

Тогда он сказал:

— Опояшь свой кафтан, возьми веревку и топор, иди в ближайший лес и наруби там дров; этим ты можешь существовать, пока Аллах не изменит твоей судьбы. Но не говори никому о своем происхождении, если дорожишь жизнью!

С этими словами он вышел, купил для меня топор и веревку и познакомил меня с другими дровосеками и послал меня в лес вместе с ними.

И я отправился в лес и нарубил много дров; потом я снес их на голове в город и продал за полдинара; часть этих денег я истратил на свое пропитание, а остаток отложил. И так работал я в течение целого года, и каждый день я заходил к моему другу-портному и садился, скрестив ноги, в углу его лавки и отдыхал у него.

Однажды я, как обыкновенно, отправился в лес рубить дрова и попал в густую чащу. Я выбрал одно засохшее дерево и начал разрывать землю вокруг его корней, как вдруг топор мой наткнулся на медное кольцо. Тогда я осторожно разрыл землю в этом месте и нашел деревянную крышку, к которой и было приделано это кольцо. Я поднял ее и увидел под ней лестницу; я спустился по ней вниз и увидел перед собой дверь, и, когда я отпер ее, я очутился в великолепной зале подземного чертога, и в ней увидел молодую женщину, прекрасную, как лучшая из жемчужин. И красота ее была такова, что она изгоняла из сердца всякую печаль, и заботы, и горе. И когда я увидел ее, я пал ниц пред Создателем, сотворившим такую дивную красоту.

А она взглянула на меня и сказала мне:

— Скажи мне, ты человек или джинн?

Я ответил:

— Я человек.

И она сказала мне:

— Но кто же мог привести тебя в это место? Вот уже двадцать лет, как я живу здесь, и за все это время я ни разу не видела человеческого существа.

На эти слова, которые она произнесла удивительно нежным голосом, я отвечал ей:

— О повелительница моя! Сам Аллах привел меня в твое жилище, чтобы я забыл мое горе и мою печаль!

И я рассказал ей все, что было со мною, от начала и до конца. И ее опечалила моя судьба, и она заплакала.

Потом она сказала мне:

— Я тоже расскажу тебе свою историю. Слушай.

Ты должен знать, что я дочь царя Аннама, последнего царя Индии, повелителя острова Черного Дерева. Отец мой выдал меня замуж за сына моего дяди, когда мне исполнилось двенадцать лет. Но в самую ночь моей свадьбы, прежде чем муж успел лишить меня невинности, меня похитил ифрит Джорджирус — сын Раджмуса, который был сыном самого Иблиса.

Он схватил меня, улетел со мною и принес меня в этот чертог, где были приготовлены для меня всякие сласти, и наряды, и дорогие ткани, и мебель, и разные кушанья, и напитки. С тех пор он является сюда через каждые десять дней и проводит ночь со мною, а с наступлением утра исчезает. Впрочем, он предупредил меня, что в любое время дня или ночи я могу призвать его к себе на помощь; для этого мне надо лишь прикоснуться рукой к этим двум строкам, начертанным на этом куполе посреди залы. И действительно, как только я прикасаюсь к этой надписи, он тотчас же появляется. Теперь прошло только четыре дня со времени его последнего посещения, и он не возвратится ранее как через шесть дней. Хочешь ли провести со мною пять дней, а за день до его появления удалиться отсюда?

Я отвечал ей:

— Разумеется, хочу!

Тогда она повеселела, вскочила со своего места, взяла меня за руку и провела меня через сводчатую дверь в прелестно убранный хаммам, в котором была разлита приятная теплота. Тут я разделся, и она тоже сняла свою одежду и села со мной, и, полностью голые, мы оба вошли в ванну. Выйдя из ванны, мы уселись на скамьях хаммама, и она села рядом со мною и угощала меня мускусным сиропом и восхитительными печеньями. И мы долго и приятно беседовали и ели сласти, приготовленные ифритом, ее похитителем.

Наконец она сказала мне:

— Сегодня ты должен хорошо выспаться и отдохнуть, чтобы встать завтра в хорошем расположении духа.

И я последовал ее совету, постаравшись выразить ей всю мою благодарность. И я забыл обо всех моих несчастьях и заботах и заснул крепким сном.

Когда я пробудился ото сна, я увидел, что она сидит на моей постели и растирает мои ноги своей рукой. Тогда я вознес молитву Аллаху, призывая на нее Его благословение. После этого мы провели целый час в веселой беседе, и наконец она сказала:

— Клянусь Аллахом! Пока я была одна в этом подземном чертоге, я изнывала от тяжкой тоски и грудь моя сжималась от печали, потому что в течение двадцати лет у меня не было никого, с кем бы я могла побеседовать! Теперь же да будет благословен Аллах, пославший тебя мне! Потом она пропела своим нежным голосом следующие стихи:

О, если бы предупредили нас,

Что ты придешь! Ковром бы разостлали

Мы кровь сердец своих на бархат глаз

У ног твоих. Когда б мы только знали!..

Тебе на ложе, путник молодой,

Мы бы постлали свежесть щек душистых

И тело юных бедер шелковистых!

Ты выше взоров, путник дорогой!

Когда она закончила, я поблагодарил ее, приложив руку к сердцу. И любовь к ней еще сильнее возгорелась во мне, и все мои заботы и огорчения рассеялись. Потом мы стали пить из одного кубка, и это продолжалось до наступления ночи. И в эту ночь я спал с ней на одном ложе и испытал величайшее блаженство. Клянусь Аллахом, никогда во всей моей жизни не было у меня ночи, подобной этой ночи! И когда наступило утро, мы встали очень довольные друг другом и вполне счастливые.

Но, разгоряченный страстью и желая продлить свое счастье, я сказал красавице:

— Хочешь, я выведу тебя из этого подземелья на свет божий и избавлю тебя от твоего джинна?

Она рассмеялась и сказала:

— О, замолчи и довольствуйся тем, что есть у тебя! Подумай, этот бедный ифрит будет пользоваться только одним из десяти дней, а тебе обещаю остальные девять дней!

Но я, отуманенный пылом страсти, воскликнул:

— Нет, я сейчас же разобью вдребезги этот купол, на котором начертана волшебная надпись! И пусть явится сюда ифрит, чтобы я мог убить его! Знай, что я давно стяжал себе славу истребителя ифритов, как живущих на земле, так и пребывающих под землей!

Тогда, желая успокоить меня, она произнесла следующие стихи:

О ты, что просишь отложить разлуку

И что, страдая, расставанья ждешь,

Не знаешь разве, что одна разлука

Нам не дает привязываться сильно

И позволяет радостно любить?!

Не знаешь разве, что лишь утомленье

Привязанность нам долгая дает

И что разлука — дружбы завершенье?!

Однако я, не обращая внимания на ее слова, изо всех сил ударил ногой о купол…

В эту минуту Шахерезада заметила приближение утра и скромно замолкла.

И когда наступила

ТРИНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

О госпожа моя, когда я изо всех сил ударил ногой о купол, молодая женщина закричала:

— Вот идет ифрит! Он сейчас будет здесь! Разве я не предупреждала тебя? О, клянусь Аллахом, ты погубил меня! Однако постарайся спасти свою жизнь и выйди тем же путем, каким пришел сюда!

Тогда я бросился к лестнице. Но к несчастью, я был так потрясен, что забыл внизу свои сандалии и топор. И когда я поднялся на несколько ступенек и оглянулся, чтобы взглянуть на свои сандалии и топор, я увидел, что земля разверзлась и из нее вышел огромный, безобразный ифрит.

И, подойдя к женщине, он закричал:

— Что случилось здесь? Что означает это страшное сотрясение, которым ты потревожила меня?

Она ответила:

— О, клянусь тебе, ничего не случилось! Но, соскучившись в одиночестве, я почувствовала стеснение в груди и хотела достать какой-нибудь освежающий напиток и так неосторожно вскочила с места, что поскользнулась и ударилась о купол.

Но ифрит сказал:

— Ты бесстыдно лжешь, подлая тварь!

И он начал озираться во все стороны и наконец увидел мои сандалии и топор.

Тогда он воскликнул:

— А это что? Как попали сюда эти вещи?

Она отвечала:

— Я в первый раз вижу их! Вероятно, они случайно попали к тебе на спину и ты сам, не замечая этого, принес их с собой!

Услышав это, ифрит грозно воскликнул:

— Нечего болтать вздор, подлая развратница! И не думай, что я позволю тебе дурачить меня!

С этими словами он повалил ее на пол, распростер ее крестом, привязал к четырем колам, вбитым в пол, и начал истязать ее, требуя, чтобы она созналась ему во всем. Вопли и крики несчастной раздирали мне душу, и я поспешно стал взбираться по лестнице, дрожа от страха. Затем я закрыл отверстие крышкой и завалил ее землей, чтобы не возбуждать никаких подозрений. И я горько раскаивался в своем поступке и не мог отогнать тяжелых мыслей о молодой женщине, и о ее красоте, и о мучениях, которым подвергал ее этот проклятый ифрит, невзирая на то что она была верна ему двадцать лет. В особенности терзало меня сознание, что она подвергается мучениям по моей вине. И я опять подумал о моем отце, и о его царстве, и о тяжелом ремесле дровосека. И слезы полились ручьями из глаз моих.

Когда я пришел к моему другу-портному, я застал его в сильной тревоге.

Увидев меня, он сказал:

— Я боялся, что ты сделался жертвой какого-нибудь дикого зверя, и сердце мое всю ночь было с тобой! Да будет благословен Аллах, сохранивший тебя!

Я поблагодарил моего друга за его участие и удалился в мой угол, не переставая думать о том, что случилось со мною, и жестоко раскаиваясь в своем легкомыслии. И когда я сидел, погруженный в свои мысли, ко мне подошел портной со словами:

— Там, у дверей, стоит какой-то человек, по-видимому персиянин; он принес твой топор и твои сандалии и желает видеть тебя. Он заходил с ними ко всем портным на этой улице, спрашивая каждого: «Не знаешь ли ты, кому принадлежат эти сандалии и топор?» Я вышел на рассвете, чтобы поспеть к утренней молитве, и вот по дороге нашел эти вещи. Тогда портные, узнав твой топор и твои сандалии, поспешили дать твой адрес этому персиянину. Он ждет тебя у дверей моей лавки. Выйди к нему и поблагодари его за внимание и возьми у него топор и сандалии.

При этих словах лицо мое пожелтело, и силы оставили меня. В эту минуту земля передо мной разверзлась, и из нее вышел мнимый персиянин, о госпожа моя, и это был ифрит! Он подверг самой ужасной пытке свою молодую жену, но она ни в чем не созналась. Тогда он взял сандалии и топор и сказал ей:

— Я докажу тебе, что я все тот же всемогущий Джорджирус, потомок Иблиса! И ты увидишь, сумею ли я привести сюда владельца этих сандалий и этого топора!

И он решил прибегнуть к хитрости и обошел всех портных нашей улицы.

Не успел я опомниться от страха, как ифрит схватил меня и унес. Сначала он полетел со мной под облаками и потом с такой быстротой опустился на землю, что я потерял сознание. И земля разверзлась перед нами, и мы очутились в том же подземном чертоге, в котором я испытал такое блаженство. И я опять увидел молодую женщину: она лежала на полу, обнаженная, обагренная кровью! И глаза мои наполнились слезами, а ифрит направился к ней и, толкнув ее, закричал:

— А, развратница, вот он, твой любовник!

Молодая женщина взглянула на меня и сказала:

— Я не знаю его! И я в первый раз вижу его!

Тогда ифрит сказал ей:

— Как, негодная, ты и теперь еще будешь отпираться?

Но она повторила:

— Я не знаю его! Я никогда раньше не видела его! И я не буду лгать перед лицом Аллаха!

Услыхав эти слова, ифрит сказал:

— Если ты действительно не знаешь его, возьми этот меч и отруби ему голову!

Тогда она взяла у него меч и подошла ко мне. Я стоял перед нею, пожелтев от страха, и, делая ей отрицательные жесты бровями, умолял ее пощадить меня. И слезы лились ручьями по моим щекам. Тогда она также начала делать мне знаки бровями, как бы говоря: «Ты один виновник всех наших несчастий!»

Но я продолжал объясняться с ней движением бровей и выразил ей знаками следующие стихи, смысла которых не мог уловить ифрит:

Мои глаза так ясно говорят

С тобою, что язык мой бесполезен!

Они тебе так ясно выдают

Теперь все тайны трепетного сердца!

Когда явилась ты передо мной,

Мои глаза отрадными слезами

Наполнились; я был как будто нем,

— Но за меня довольно говорили

Мои глаза о пламени моем!

Миганье век всё чувство выражает,

И ни к чему еще движеньем рук

Их дополнять тому, кто сам разумен.

Нам наши брови заменяют все.

Молчанье же! И пусть всегда отныне

Здесь говорит за нас одна любовь!

Молодая женщина поняла мою речь, и меч ифрита выпал из ее рук. Тогда ифрит поднял меч и, подавая его мне, сказал:

— Отруби ей голову; тогда я отпущу тебя и не сделаю тебе никакого зла!

Я сказал ему:

— Хорошо.

И я взял меч и, подойдя к ней, поднял руку.

Тогда она сказала мне движением своих бровей: «Сделала ли я тебе хоть малейшее зло?»

И глаза мои наполнились слезами, и я бросил меч и сказал ифриту:

— О могучий ифрит! О непобедимый дух! Если бы эта женщина была преступна, как ты полагаешь, она пожелала бы видеть, как упадет моя отрубленная голова. Но она, наоборот, предпочла бросить из рук меч. Как же я могу решиться отрубить ей голову, тем более что я до этого дня никогда не видел ее? И знай, что я ни за что не решусь на такой поступок, хотя бы мне пришлось принять самую ужасную смерть!

Услыхав эти слова, ифрит воскликнул:

— О, теперь я убедился в том, что вы любите друг друга!

С этими словами он схватил меч и одним ударом отрубил молодой женщине руку; потом он отрубил ей другую руку, потом правую ногу и наконец левую ногу. Таким образом, он лишил ее четырех членов четырьмя ударами меча. И я видел все это собственными глазами и был уверен, что и меня ожидает такая же участь.

В эту минуту молодая женщина взглянула на меня и подмигнула мне. Но увы, ифрит заметил это и закричал:

— О негодная, ты совершила прелюбодеяние своим глазом!

И он ударил мечом по ее шее и отрубил ей голову. Потом он повернулся ко мне и сказал:

— О человек, знай, что наши законы разрешают и даже находят желательным убийство неверной жены. Знай же, что я похитил эту молодую женщину в день ее свадьбы, когда ей было только двенадцать лет и она еще не знала ни одного мужчины! Я унес ее сюда и через каждые десять дней приходил к ней в образе персиянина и проводил с нею целую ночь! И вот когда я узнал, что она изменила мне, я убил ее! Впрочем, она обманула меня только глазом, которым она подмигнула тебе. Что же касается тебя, то я не могу доказать твою виновность и поэтому не стану убивать тебя. Но все-таки я не убежден в твоей невинности, и, так как я не желаю, чтобы ты потом смеялся надо мною, я хочу наказать тебя. И я предоставляю тебе выбрать. Какого рода наказание ты предпочитаешь?

Тогда, о госпожа моя, у меня помутился рассудок от радости, что я избавился от смерти, и я стал умолять ифрита о помиловании.

Я сказал ему:

— О могучий ифрит, я не знаю, какое зло из всех зол мне следует выбрать, и предпочитаю не выбирать ни одного!

Тогда ифрит в гневе ударил ногою об землю и вскричал:

— Говорю тебе: выбирай! Какого животного предпочитаешь ты принять вид? Не хочешь ли ты, чтобы я превратил тебя в осла? Нет? Ну, тогда в собаку? Или, может быть, в мула? Или в ворона? Или лучше в обезьяну?

Но я на все отвечал отрицанием, обольщаясь надеждой, что он помилует меня, и сказал ему:

— Ради Аллаха, о повелитель мой Джорджирус, потомок могущественного Иблиса! Если ты помилуешь меня, и тебя помилует Аллах! Он наградит тебя за помилование доброго мусульманина, который не сделал тебе никакого зла! — И я продолжал умолять его, смиренно стоя перед ним, и наконец сказал ему: — Несправедливо осуждаешь ты меня!

Тогда он ответил:

— Довольно слов, иначе смерть тебе! Не злоупотребляй больше моей добротой, я должен околдовать тебя!

С этими словами он схватил меня и, рассекая своды и землю над нами, взлетел со мною на воздух и поднялся так высоко, что земля приняла вид чашки с водою. Потом он опустился на вершину горы, поставил меня на ноги, взял в руки горсть земли, произнес над ней какие-то непонятные для меня слова, потом, осыпав меня этой заколдованной землей, крикнул:

— Оставь свой человеческий образ и прими образ обезьяны!

И в тот же миг я превратился в обезьяну, в безобразнейшую обезьяну, которой было по меньшей мере сто лет! Когда я увидел себя в этом образе, я сначала почувствовал досаду и стал прыгать, да, я действительно прыгал, о госпожи мои! Но, видя, что это нисколько не помогает мне, я заплакал над своей судьбой и над всем, что случилось со мною. А ифрит засмеялся своим отвратительным смехом и исчез.

Тогда я предался размышлениям о несправедливости судьбы, так как я испытал на самом себе, что судьба не зависит от поступков человека.

Затем я начал спускаться вниз с вершины горы и спустился до ее подошвы. И я отправился в путь, проводя ночи под защитой деревьев, и шел я таким образом целый месяц, пока не добрался до берега Соленого моря. Тут я просидел около часу и наконец увидел вдали судно, которое мчалось к берегу, гонимое благоприятным ветром.

Тогда я спрятался за скалой и оставался там в ожидании. Но когда я увидел людей, которые бегали по судну взад и вперед, я ободрился и прыгнул в судно.

Тогда один из пассажиров крикнул:

— Прогоним скорее это безобразное существо, вид которого предвещает несчастье!

Другой сказал:

— Нет, лучше убьем его!

Тогда третий обнажил саблю и сказал:

— Вот я убью его этой саблей!

Тогда я заплакал и остановил рукой кончик сабли, и слезы лились градом из моих глаз.

И капитан сжалился надо мной и сказал:

— О купцы, эта обезьяна тронула меня своей мольбой, и я беру ее под свое покровительство! Прошу вас не гнать и не беспокоить ее. Потом он ласковым словом подозвал меня к себе, и я понимал все его слова. Тогда он сделал меня своим слугой, и я исполнял все его приказания и усердно служил ему.

Ветер благоприятствовал нам в течение пятидесяти дней, и мы пристали к большому городу, в котором было столько жителей, что один Всеведущий Аллах мог знать их число!

Как только мы пристали, к нашему судну приблизились мамелюки, посланные царем этого города. Они любезно поприветствовали купцов, пожелав им всякого благополучия, и сказали им:

— Наш царь шлет вам поздравление с благополучным прибытием, и он приказал нам передать вам этот свиток пергамента и сказал: «Пусть каждый из вас напишет на нем несколько строк наилучшим почерком!»

Тогда я в своем виде обезьяны подскочил к ним, вырвал у них из рук свиток пергамента и убежал с ним на другой конец судна. И все они испугались, полагая, что я хочу бросить его в море. И они начали кричать и хотели убить меня. Но я знаками показал, что я умею и хочу писать!

И капитан сказал им:

— Предоставьте ей писать! Если мы увидим, что она пишет только каракули, мы отнимем у нее свиток, если же окажется, что у нее красивый почерк, то я усыновлю ее. Клянусь Аллахом, никогда еще я не видел такой умной обезьяны!

И я взял калям[48], обмакнул его в чернила, стараясь, чтобы были смочены обе стороны пера, и начал писать следующие строчки четырьмя различными стилями, принятыми у арабов.

Деяние людей великодушных

Давно успело время указать,

Но перечислить все дела благие,

Что сделал ты, отчаялось оно!

Вслед за Аллахом только ты явился

Прибежищем для всех людей земли,

Воистину отцом благодеяний!

Я говорю вам о его пере:

Его перо!

Прекраснейшее в мире,

Родоначальник перьев на земле!

Могущество его неизъяснимо!

Оно его поставило в ряды

Прославившихся мудростью ученых!

С его пера, что пять сжимают пальцев,

Пять рек обильных по свету текут,

Пять рек поэзии и красноречья!

Я о его бессмертье вам скажу:

Нет на земле писателей бессмертных,

Но вечно все, что только пишет он!

Итак, пускай перо твое здесь пишет

Лишь то, чем мог бы возгордиться ты

В великий День восстания из мертвых!

Коль ты свою чернильницу откроешь,

Пускай то будет только для того,

Чтоб начертать целительные строки

Дарящего отрадные слова!

Но если ты дарить не в состоянье,

Открой ее лишь ради красоты,

Тогда причислен будешь ты к мудрейшим

Писателям, что были на земле!

Первую строфу я написал стилем рика, вторую — райхан, третью — сулюсом, а четвертую — стилем мухаккак.

Написав эти строки, я передал свиток мамелюкам, и они пришли в неописуемый восторг; потом все купцы стали выводить буквы на папирусе один за другим, и, когда они закончили, мамелюки отправились со свитком к царю. Царь рассмотрел все написанное, но его удовлетворили только мои строфы, написанные четырьмя различными способами. Почерк мой, о госпожа, славился во всем мире еще в то время, когда я был сыном царя.

И царь сказал всем своим приближенным и невольникам:

— Идите к тому, кто написал эти стихи, и дайте ему эту почетную одежду, чтобы он облекся в нее; и пусть он сядет на лучшего из моих мулов и прибудет в мой дворец под звуки музыки и в сопровождении почетной свиты!

При этом повелении царя все присутствующие улыбнулись. Заметив это, царь рассердился и закричал:

— Как, я отдаю вам приказание, а вы смеетесь над ним?!

Тогда они ответили:

— О царь веков, мы никогда не осмелились бы рассмеяться над твоими словами! Но ты должен знать, что тот, кто написал эти прекрасные стихи, не человек, а обезьяна, и она принадлежит капитану судна, прибывшего к нам!

Царь страшно изумился этому чуду и, вне себя от восторга, воскликнул:

— Я хочу непременно приобрести эту обезьяну!

Затем он приказал всем своим приближенным отправиться на судно за обезьяной и взять с собой почетное платье и мула, говоря:

— Вы должны надеть на нее почетное платье, усадить ее на мула и привезти сюда!

И они отправились на судно и купили меня, предложив большую сумму капитану, который сначала не соглашался на это. И я простился с моим хозяином, стараясь выразить ему знаками, насколько опечален необходимостью расстаться с ним. Потом меня облекли в почетную одежду, усадили на мула, и мы все двинулись под мелодичные звуки инструментов этого города. И все население города смотрело с любопытством на это удивительное зрелище.

Когда меня привели к царю и я увидел его, я трижды поцеловал землю между рук его и потом остановился в неподвижности. Тогда царь указал мне на место рядом с ним, но я опустился перед ним на колени. И все присутствующие были поражены моей благовоспитанностью и моими хорошими манерами, но более всех сам царь. И он приказал всем присутствующим удалиться из комнаты, и в зале с ним остались только начальник евнухов, маленький мальчик-невольник и я, о госпожа моя.

Тогда царь приказал, чтобы подали угощение, и слуги внесли стол, уставленный всеми яствами, которые составляют утеху души и глаз. И царь знаками приказал мне есть. И я поднялся и семь раз поцеловал землю между рук его и, усевшись за стол, стал есть, как самый благовоспитанный человек.

Когда слуги унесли стол, я встал и пошел вымыть руки, потом вернулся, взял чернильницу, перо и лист пергамента и написал стихи о превосходстве арабских сластей.

О чудные и сладкие печенья,

Закрученные пальцами так нежно!

Противоядие вы от всяких ядов!

Я, кроме вас, ничто любить не в силах!

Вы вся надежда, вы вся страсть моя!

О, как отрадно сердце замирает,

Когда гляжу я на накрытый стол,

Где аппетитно плавает кенафа[49]

На круглом блюде в масле и меду!

О ты, кенафа! Сетью нитей вкусных

Сплелась ты, как золото волос!

Как глубоко, как страстно то желанье,

Которое меня к тебе влечет!

Ни одного я дня прожить не в силах,

Коль нет кенафы на моем столе!

О ты, кенафа! О моя кенафа!

А ты, сироп! Ты чудный сладкий сок!

Я день и ночь готов тобой питаться

И снова в жизни будущей вкушать!

Написав эти строки, я положил на место калям и лист пергамента и уселся в почтительном отдалении от царя. И, прочитав мои стихи, царь пришел в неописуемый восторг и воскликнул:

— Неужели же простая обезьяна может обладать таким красноречием и таким прекрасным почерком? Клянусь Аллахом, это чудо из чудес!

В эту минуту царю подали шахматный столик, и он спросил меня знаками: «Умеешь ли ты играть?»

Я ответил ему, кивая головой: «Да, умею».

И я подошел к столику, поставил фигуры и начал играть с царем.

Мы сыграли два раза, и оба раза я остался победителем. Тогда царь пришел в недоумение, и разум его помутился, и он сказал себе: «Если бы это был человек, он превзошел бы всех своих современников!»

И царь сказал начальнику евнухов:

— Иди к твоей госпоже, моей дочери, и скажи ей, что царь просит ее прийти сейчас же к нему! Ибо я хочу, чтобы моя дочь потешилась этим зрелищем и увидела эту необыкновенную обезьяну.

Начальник евнухов удалился и вскоре вернулся со своей молодой госпожой, дочерью царя. Но как только она увидела меня, она закрыла лицо свое чадрой и сказала:

— О отец, как решился ты позвать меня сюда и показывать меня незнакомому мужчине?

И царь сказал:

— О дочь моя, здесь никого нет, кроме этого маленького невольника, этого евнуха, воспитывавшего тебя, этой обезьяны и меня, твоего отца. От кого же ты прячешь свое лицо?

Тогда молодая девушка сказала:

— О, знай же, отец мой, что эта обезьяна — сын царя Аймара, который правит в далекой стране. Его заколдовал и обратил в обезьяну ифрит Джорджирус из рода Иблиса, который убил свою собственную жену, дочь царя Аннама, повелителя острова Черного Дерева. Эта обезьяна — юноша, известный своей ученостью и глубиной ума.

Услышав эти слова, царь удивился и, глядя на меня, сказал:

— Правда ли, что говорит о тебе моя дочь?

Я ответил кивком головы: «Да, это правда!» — и при этом заплакал.

Тогда царь спросил:

— Но как же ты могла узнать, что он заколдован?

И молодая девушка отвечала:

— О, знай, отец мой, что, когда я была еще маленькой девочкой, у моей матери жила старуха, очень искусная в тайнах магии. Это она посвятила меня в искусство колдовства. С тех пор я сама совершенствовалась в этой науке и изучила сто семьдесят ступеней магии, и самая незначительная из них дала бы мне возможность перенести весь твой дворец со всеми его камнями и весь твой город за Кавказские горы и превратить всю эту страну в большое море, а все население его — в рыб.

Тогда отец ее воскликнул:

— Ради Аллаха, о дочь моя, избавь от чар этого молодого человека, чтобы я мог сделать его моим визирем! И как это могло случиться, что ты одарена такой чудесной способностью, а я ничего не знал о ней! О, прошу тебя, избавь его поскорее, и я тотчас же сделаю его своим визирем, потому что убежден в том, что это прекрасный юноша необыкновенного ума.

И молодая девушка отвечала:

— От всего сердца готова исполнить твое повеление, отец!

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

Но когда наступила

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Счастливый царь, до меня дошло, что второй саалук сказал хозяйке дома:

— О госпожа моя, сказав это, молодая девушка взяла в руки нож, на котором были вырезаны какие-то слова на еврейском языке, очертила им круг посередине дворца и на середине этого круга начертила какие-то имена и таинственные знаки. Потом она стала в середину круга, начала шептать какие-то магические слова и стала читать из старинной книги какие-то изречения, которые были для всех непонятны. И все вокруг потемнело, как в самую глубокую ночь, и нам казалось, что наступил конец мира. И вот перед нами появился ифрит Джорджи-рус во всем своем ужасающем безобразии; руки его были как вилы, ноги — как мачты, глаза — как две пылающие головни. И мы пришли в смятение и ужас, увидев его.

Но дочь царя сказала ему:

— Не могу встретить тебя добрым приветом, о ифрит, и оказать тебе радушный прием!

Тогда ифрит сказал:

— О вероломная, как могла ты нарушить свою клятву? Не клялась ли ты соблюдать наш договор — не мешать и не вредить друг другу? О изменница, ты заслужила то, что ожидает тебя! Берегись!

И ифрит в тот же миг превратился в ужасного льва, который раскрыл во всю ширину свою страшную пасть и бросился на молодую девушку.

Тогда она быстрым движением выдернула из своей косы волос, поднесла его к своим губам и прошептала над ним несколько магических слов, и волос превратился в острый меч. Тогда она схватила этот меч и с такой силой поразила им льва, что рассекла его на две части. Но вот половина льва, на которой была его голова, превратилась в скорпиона, который подполз к пятке молодой девушки, чтобы укусить ее, а она обратилась в огромную змею, которая бросилась вперед, чтобы умертвить проклятого скорпиона, в образе которого скрылся ифрит, и между ними началась упорная борьба. Однако скорпион вдруг превратился в коршуна, а змея тотчас же превратилась в орла, и орел кинулся вслед за коршуном. И вот когда он уже настигал коршуна, тот неожиданно превратился в черную кошку, а молодая девушка тотчас же приняла вид волка, и кошка с волком сцепились посреди дворца, и между ними завязалась страшная борьба; и кошка, видя, что волк ее одолевает, переменила свой вид и превратилась в гранат, красный и очень большой. И этот гранат упал в большой бассейн, который находился посередине двора, и погрузился на самое дно его, но волк прыгнул в бассейн и уже готовился схватить гранат, как тот вдруг выскочил оттуда и поднялся в воздухе. Однако поскольку он был слишком тяжел, то упал на мраморные плиты двора и раскололся, и все зерна его посыпались одно за другим и усеяли все пространство двора. Тогда волк превратился в петуха, который начал своим клювом подбирать и глотать их одно за другим, и вот наконец осталось только одно зерно, но когда петух хотел проглотить и его, оно выпало из его клюва — таково было предопределение рока — и упало в маленькую щель у бассейна, и петух не видел, где оно находится. Тогда петух закричал и начал бить крыльями и делать нам какие-то знаки своим клювом, но мы не понимали его и не знали, что он хочет сказать. И тогда он испустил ужасный крик, видя, что мы не понимаем его, и нам показалось, что на нас обрушился весь дворец. Тогда он начал метаться по всему двору, разыскивая это зерно, пока не нашел его в щели у бассейна, и только он хотел схватить его, как оно упало на середину бассейна и превратилось в рыбку, которая погрузилась в воду. Тогда петух превратился в ужасного кита, который ринулся в бассейн и скрылся под водой от наших взоров, и мы не видели их в течение целого часа. По истечении этого времени мы услышали страшный крик и задрожали от ужаса. И вдруг перед нашими взорами предстал ифрит в прежнем своем чудовищном виде, но теперь он был весь в огне, как пылающий уголь, и из уст его вырывалось пламя, а из глаз его и ноздрей вырывался огонь и дым; и вслед за ним показалась молодая девушка в прежнем виде дочери царя, но и она тоже была вся в огне, как расплавленный металл, и она бросилась на ифрита, который обратился в нашу сторону. И все мы были в страхе и боялись, что сгорим заживо и лишимся жизни, и мы уже были готовы броситься в воду, как вдруг ифрит поразил нас ужасным криком и выбежал на середину залы, выходившей на двор, и дунул нам в лицо пламенем. Но молодая девушка настигла его и тоже дунула нам в лицо пламенем. И случилось так, что нас коснулось и его пламя и ее, но пламя ее не повредило нам, а пламя ифрита причинило немало бед. И одна искра попала мне в левый глаз, и он погиб безвозвратно. Другая искра попала царю в лицо, и у него обгорела вся его нижняя часть, борода и рот и выпали все нижние зубы. И еще одна искра попала евнуху в грудь, и огонь сразу охватил его, и он умер в то же мгновение.

Между тем молодая девушка продолжала преследовать ифрита, обдавая его своим огненным дыханием.

И вдруг мы услышали возглас:

— Один Аллах велик! Один Аллах всемогущ! Он поражает отступника, отрекающегося от веры Мухаммеда, нашего господина!

Это говорила дочь царя, указывая пальцем на ифрита, и он на наших глазах сгорел и превратился в кучу пепла.

Потом она подошла к нам и сказала:

— Принесите мне поскорее чашку с водой!

И когда ей подали чашку с водой, она произнесла над ней несколько непонятных слов, потом окропила меня водой и сказала:

— Именем и правдой Всемогущего Аллаха освободись от чар и прими свой прежний образ!

Когда она договорила последнее слово, я снова стал тем человеком, каким был до превращения, но я остался кривым на всю жизнь. Тогда молодая девушка, как будто желая утешить меня, сказала:

— Огонь остается огнем, бедное дитя!

И с этими же словами она обратилась к отцу, у которого была опалена нижняя часть лица и выпали зубы.

Потом она сказала:

— О, знай, отец мой, что я должна умереть, ибо эта смерть предназначена мне свыше. Что касается ифрита, то мне не так трудно было бы побороть его, если бы он был простым смертным: тогда я в первой же схватке убила бы его. Но более всего подорвали мои силы рассыпавшиеся зерна граната, и то зерно, которое мне не удалось проглотить, было самое главное, так как в нем заключена была душа ифрита. И если бы я склевала это зерно, ифрит в тот же миг перестал бы существовать. Но, увы, я не могла увидеть его, ибо таково было предопределение рока. И вот я должна была выдержать столько жестоких схваток и под землей, и в воздухе, и в воде, и каждый раз, когда ифрит открывал двери спасения, я открывала перед ним двери гибели, пока наконец он не отворил ужасные двери огня. Знайте же, что раз двери огня открыты, смерть неизбежна. Но судьба все-таки дозволила мне сжечь ифрита прежде, чем его огонь сожжет меня. Я хотела убедить его принять нашу веру, святую веру ислама, но он отказался, и я сожгла его. А теперь должна умереть и я. Пусть Аллах ниспошлет на вас Свою милость и утешит вас в вашей печали!

После этого она стала заговаривать огонь, пока не появились черные искры. Они посыпались на ее грудь и лицо. А когда огонь охватил ее лицо, она заплакала и сказала:

— Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха! И свидетельствую, что Мухаммед — пророк Его!

И, как только она произнесла эти последние слова, тело ее превратилось в кучу пепла рядом с пеплом ифрита.

Тогда мы предались безграничной печали. И я предпочел бы быть на ее месте, чтобы не видеть этой кучки золы вместо лучезарного лица прекрасной царевны, оказавшей мне такое благодеяние! Однако веления Аллаха ненарушимы.

Когда царь увидел, что дочь его превратилась в кучу пепла, он вырвал у себя остатки своей бороды, и стал бить себя по щекам, и разорвал свои одежды. И я сделал то же. И оба мы проливали слезы над нею. Потом пришли приближенные царя и начальники областей и увидели, что их царь в горести и плачет над двумя кучками пепла.

И это зрелище поразило их, и они целый час ходили вокруг царя, не осмеливаясь заговорить с ним. Наконец царь пришел в себя и рассказал им все, что произошло с его дочерью и с ифритом.

И они воскликнули:

— Аллах! Аллах! Какое ужасное несчастье! Какое страшное горе!

Потом явились все женщины дворца и их рабыни, и в течение семи дней совершались обряды скорби и траура. И вслед за тем царь повелел поспешно соорудить лепную усыпальницу для праха дочери и приказал, чтобы в ней днем и ночью горели свечи и лампы. А прах ифрита был предан проклятию Аллаха и развеян по ветру.

Царь же после всех этих огорчений заболел и был близок к смерти. И болезнь его продолжалась целый месяц. Наконец, когда его силы немного восстановились, он позвал меня и сказал:

— О юноша, до твоего прибытия все мы жили в полном счастье, защищенные от ударов судьбы. И вдруг явился ты, и на нас обрушились все эти бедствия. О, лучше бы нам никогда не видеть твоего лица, принесшего нам несчастье и повергшего нас в такую печаль. Ибо, во-первых, ты был причиной смерти моей дочери, которая одна стоила более ста мужчин. Во-вторых, и сам я ради тебя чуть не сделался жертвой огня. И у меня выпали нижние зубы, а верхние испортились. И в-третьих, погиб мой бедный евнух, мой верный слуга, воспитавший мою дочь. Однако ты не виноват в этом и теперь не можешь исправить беды: все это случилось с нами и с тобою по воле Аллаха. И да будет благословен Аллах, дозволивший моей дочери спасти тебя ценою своей жизни! Таков наш рок. Но все же уходи из нашей страны, дитя мое. Ибо уже довольно и того, что приключилось с нами из-за тебя, хотя все это и было предопределено Аллахом. Уходи же отсюда, и да будет мир с тобою!

И я, о госпожа моя, вышел от царя, не вполне уверенный в своем спасении. И я не знал, куда направить стопы свои. И вспомнил я в сердце своем все, что случилось со мною, от начала и до конца: как разбойники пустыни пощадили меня, как я скитался целый месяц, перенося всякие лишения, и как я пришел в незнакомый город. И вспомнил я также мою встречу с портным, и мое незабвенное сближение с прелестной женщиной в подземном чертоге, и мое спасение от мести ифрита, который хотел сначала убить меня, и все последующее от начала и до конца, включая и мою службу в образе обезьяны у капитана судна, и мой переход к царю, который приобрел меня за большие деньги, восхитившись моим прекрасным почерком, и, наконец, мое избавление от чар, и даже, увы, последнее мое приключение, лишившее меня глаза.

Но я поблагодарил Аллаха, говоря себе: «Все же лучше лишиться глаза, чем жизни!» Затем я отправился в хаммам, чтобы принять ванну, прежде чем выйти из города. Тут я сбрил себе бороду, о госпожа моя, так как решил продолжать путь под видом саалука. И с тех пор я не переставал проливать слезы и сокрушаться о всех несчастьях, перенесенных мною, и в особенности о потере моего левого глаза. И каждый раз, когда я вспоминаю об этом, слезы наполняют мой правый глаз и мешают мне видеть, но они никогда не помешают мне размышлять о следующих стихах поэта:

Известно ль Милосердному Аллаху,

В каком смятенье нахожусь я?

Все на меня обрушились несчастья,

И слишком поздно их я увидал!

Но все судьбой назначенные муки

С терпеньем буду я переносить,

Чтоб мир узнал, что снес без возраженья

Я то, что горче самого терпенья!

В терпении ведь есть своя краса,

Коль им владеет муж благочестивый!

Должно свершиться, что решил Аллах.

Открыты тайны моего алькова

Таинственной возлюбленной моей;

И будь то тайна тайн, ничто не может,

Ничто не будет скрыто от нее.

Тому ж, кто скажет, что на этом свете

Есть наслажденья, отвечай всегда,

Что скоро сам вкусит он дней горчайших,

Что мирры[50] сок, — и вспомнит он тебя.

Итак, я уехал из этого города, и побывал в разных странах, и посетил разные столицы, и наконец направился к обители мира — Багдаду, надеясь проникнуть к эмиру правоверных и рассказать ему обо всем, что случилось со мной.

И я прибыл в Багдад только в эту ночь. И здесь я встретил этого саалука, который стоял в недоумении, и я сказал ему:

— Мир тебе!

И он ответил мне:

— Мир и тебе, брат мой! И да будет с тобой милость и благословение Аллаха!

Когда же я вступил с ним беседу, к нам подошел третий саалук, который пожелал нам мира и сказал нам, что он только что прибыл в город.

И мы сказали ему:

— Мы также чужие и только этой ночью прибыли в этот благословенный город.

Потом мы все трое пошли искать убежища, и ни один из нас не знал ничего о других своих товарищах. И вот судьба привела нас к этому дому, и мы вошли к вам. Теперь вы знаете, о госпожи мои, как я лишился глаза и почему я сбрил бороду.

Выслушав рассказ второго саалука, молодая хозяйка дома сказала ему:

— Твои приключения действительно необычайны! А теперь пригладь свои волосы и иди по пути, уготованному тебе Аллахом!

Но саалук сказал:

— Поистине, о госпожа моя, я не уйду отсюда, пока не услышу рассказа моего третьего товарища.

Тогда выступил третий саалук и начал так:

РАССКАЗ ТРЕТЬЕГО СААЛУКА

О далекопрославленная госпожа, не подумай, что моя история так богата чудесами, как история моих товарищей! Но она еще гораздо более достойна удивления, чем их приключения.

Если мои товарищи — вот эти двое — были несчастны, то таков был их жребий и такова была их судьба. Но не то было со мною. Причина, по которой я должен был сбрить мою бороду и лишился глаза, лежала во мне самом, — все это произошло по моей собственной вине, я сам навлек на себя свою судьбу, я сам наполнил свое сердце заботами и горестью.

Слушай же. Я царь и сын царя. Моего отца звали Кассиб, и я его сын. Когда царь, мой отец, умер, я наследовал его царство; и я воцарился и правил по справедливости и делал много добра моим подданным.

Но у меня было большое влечение к путешествию по морю. И я не воздерживался от этого, так как моя столица была расположена на берегу моря и на весьма значительном протяжении моря мне принадлежали острова, которые были укреплены на случай обороны или войны. И вот однажды я захотел посетить все мои острова. Я приказал снарядить десять больших кораблей и снабдить их на месяц провиантом, а затем отправился в путь. Эта поездка длилась двадцать дней, и в самом конце ее — в одну ночь среди других ночей — мы увидели, что на нас устремляется противный ветер; и так продолжалось до самого восхода солнца.

Затем, когда ветер немного утих и море успокоилось, мы увидели на рассвете маленький остров, у которого мы решили пристать; и вот, мы сошли на землю, приготовили кое-что для подкрепления сил, поели и отдохнули. Через два дня буря улеглась, и мы опять вышли в море. И пробыли мы на море еще двадцать дней, и наконец мы потеряли наш курс. Воды, по которым мы теперь плыли, не были известны ни нам, ни нашему капитану. И действительно, капитан совершенно не узнавал этого моря.

Тогда мы сказали дозорному:

— Осмотри внимательно море!

И дозорный поднялся на мачту, затем спустился и сказал нам и капитану:

— Направо от нас я видел рыб на поверхности воды, а посреди моря я заметил что-то вдали, что казалось то черным, то белым.

При этих словах дозорного капитан пришел в ужас; и он бросил об землю свой тюрбан и начал рвать бороду и сказал нам:

— Объявляю всем вам нашу общую гибель! Ни один не выйдет отсюда здравым и невредимым!

И он заплакал, и мы тоже вместе с ним начали оплакивать свою судьбу.

Потом я спросил капитана:

— О капитан, объясни нам слова дозорного!

Он отвечал:

— О государь мой, знай, что с того дня, когда начал дуть противный ветер, мы потеряли наш курс, и вот уже одиннадцать дней, как он потерян, и в свое время не было благоприятного ветра, который вывел бы нас на надлежащий путь. И еще узнай, что означает то, что является то черным, то белым, и что означают рыбы, всплывающие на поверхность моря. Завтра мы приблизимся к горе из черных скал, которая называется Магнитной горой, и море повлечет нас по направлению к этой горе, и корабли наши распадутся на части, так как все скрепы кораблей улетят, притянутые Магнитной горой, и пристанут к ее бокам, ибо Всевышний Аллах дал этой Магнитной горе таинственную силу притягивать к себе все железное. И ты не можешь даже вообразить себе, какое огромное количество железа скопилось здесь, пристав к этой горе, с тех пор как корабли насильно привлекаются к ней! Лишь один Аллах может измерить это количество. Кроме того, с моря можно видеть, что на вершине этой горы блестит купол из желтой меди, утвержденный на десяти колоннах; а на вершине этого купола можно видеть медного всадника на медном коне. В руке этого всадника копье из меди, а на груди висит свинцовая доска, а на ней вырезаны неизвестные имена, обладающие таинственной силой. И знай, о царь, что, пока этот всадник будет сидеть на этом коне, все корабли, проезжающие мимо, должны рассыпаться на части, и все плывущие на них должны гибнуть, а все железное на кораблях должно приставать к этой горе. И спасение невозможно до тех пор, пока этот всадник не будет низвергнут со своего коня.

После этих слов, о госпожа моя, капитан заплакал, и все мы поняли, что нам нет надежды на спасение, и каждый из нас простился со своими друзьями.

И действительно, лишь только наступило утро, мы очутились поблизости от горы из черных магнитных скал, и море с силою влекло нас к ней. И наконец, когда все наши десять кораблей приблизились к подножию горы, скрепы их начали вылетать, а вместе с ними и все железное, и все это направилось к горе и пристало к ней; и наши корабли распались, и все мы погрузились в море.

И целый день мы провели в борьбе с морем, и одни из нас утонули, другие спаслись, но гораздо больше было таких, которые утонули; и те, которые спаслись, не могли ни увидеть, ни найти друг друга, так как ужасные волны и ветры, дующие в разные стороны, рассеяли их по всем направлениям.

Что же касается меня, о госпожа моя, то Всевышний Аллах спас меня, предназначив для меня еще другие горести, еще другие великие страдания и великие бедствия. Мне удалось ухватиться за одну доску, плававшую среди других досок, и волны и ветер выбросили меня на берег к подножию этой Магнитной горы.

Тогда я нашел тропинку, которая доходила до самой ее вершины и которая состояла из ступеней, высеченных в скале. И тотчас же я призвал имя Всевышнего Аллаха и…

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

И наши корабли распались, и все мы погрузились в море.

И когда наступила

ПЯТНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

О счастливый царь, до меня дошло, что третий саалук, обращаясь к молодой хозяйке дома, в то время как его товарищи, охраняемые семью неграми с обнаженными саблями в руках, сидели, скрестив руки, продолжил так:

— Я призвал имя Всевышнего Аллаха и предался глубокой молитве. После этого я начал, как умел, цепляться за скалы и высеченные в них ступени, и, так как наконец ветер по воле Аллаха утих, я успел взобраться на вершину этой горы. И я радовался своему спасению, и радость моя не имела границ. И мне осталось только приблизиться к куполу, и я подошел к нему и вступил в него. И тут я преклонил свои колени и вознес молитву и благодарил Аллаха за свое избавление.

В эту минуту усталость настолько охватила меня, что я бросился на землю и тотчас же заснул. И во время своего сна я услышал голос, который говорил мне: «О сын Кассиба! Когда ты пробудишься от своего сна, рой землю у своих ног, и ты найдешь медный лук и три свинцовых стрелы, на которых начертаны письмена, обладающие таинственной силой. Возьми этот лук и порази из него всадника, который находится на вершине этого купола, и ты воздашь должное человечеству и избавишь его от этого ужасного бича. И лишь только ты поразишь этого всадника, он упадет в море, а лук из твоих рук упадет на землю; тогда ты возьмешь лук и зароешь его в землю на том самом месте, куда он упал. В это время море начнет кипеть, а затем подыматься, пока не дойдет до вершины, на которой ты находишься.

И вот ты заметишь на море лодку, а в лодке человека. И это будет уже другой человек, а не всадник, упавший в море. Этот человек приблизится к тебе с веслом в руках. И ты без всякого опасения вступи в лодку! Но тщательно остерегайся произносить святое имя Аллаха! Не делай этого ни в коем случае! Лишь только ты войдешь в лодку, этот человек повезет тебя, и вы будете плыть в течение десяти дней, пока он не доставит тебя в Море спасения. По прибытии в это море ты найдешь человека, который поможет тебе возвратиться в твою землю. Но не забывай, что все это может совершиться только с тем непременным условием, чтобы ты ни разу не произнес святого имени Аллаха!»

В этот момент, о госпожа моя, я пробудился от своего сна и, полный бодрости, приступил тотчас же к выполнению всего, что мне приказывал голос. Найдя лук и стрелы, я поразил всадника, и тот упал. И упал он прямо в море. Лук упал из моей руки, и я тут же закопал его. И вот море заволновалось, забурлило и, подымаясь все выше и выше, достигло вершины горы, на которой я находился. И я увидел, как в некотором отдалении посредине моря показалась лодка, которая направлялась ко мне. И я возблагодарил Всевышнего Аллаха. И когда лодка приблизилась ко мне, я заметил в ней человека из меди; на груди у него висела свинцовая доска, а на ней были вырезаны какие-то имена и таинственные знаки. И я тотчас же вошел в лодку, не произнося ни слова. И медный человек повез меня, и вез он меня целый день, и вез второй и третий день, и так продолжалось до конца десятого дня. И вот я увидел, что вдали показались острова. Это было спасение! Я обрадовался и в избытке радости, так как не мог сдержать порыва своего восторга и своей благодарности Всевышнему, я назвал имя Аллаха, и прославляя Его, я воскликнул:

— Аллах акбар! Аллах акбар![51]

Но лишь только произнес я это священное слово, как медный человек схватил меня и сбросил с лодки в море, а затем удалился от меня и скрылся вдали.

Так как я умел плавать, я плыл весь день до самой ночи, и наконец руки мои обессилели, плечи изнемогли, и я был уже на краю гибели! И вот, предвидя уже свою гибель, я покаялся и приготовился к смерти. Однако в эту минуту волна, более высокая, чем все морские волны, поднялась вдали, точно какая-то гигантская крепостная стена, и подняла меня и бросила с такой силой и так далеко, что я в то же мгновение очутился на берегу одного из островов, которые я видел ранее. Такова была воля Аллаха.

И я вступил на его берег и тотчас же выжал воду из своих одежд и разложил их на земле, чтобы они просохли, и затем я заснул тут же совершенно голый. После своего пробуждения я оделся, и мои одежды были совершенно сухи. Затем я поднялся и посмотрел, куда мне направиться. И я увидел перед собою маленькую плодородную равнину и проник в нее и обошел ее во всех направлениях; затем я возвратился опять на то место, на котором я был раньше, и увидел, что нахожусь на маленьком острове, окруженном со всех сторон морем. И тогда я сказал себе: «О, какое несчастье! Лишь только я выхожу из одной беды, я попадаю в другую, еще худшую!»

И вот когда я погрузился в печальные размышления, которые привели меня к горячему желанию смерти, я увидел вдали на море судно и на нем много народа. Тогда из опасения, чтобы со мною опять не произошло какой-нибудь прискорбной случайности, я взобрался на дерево и остался там в наблюдательном положении. И я увидел, что судно причалило к берегу, и оттуда вышло десять невольников, и у каждого в руках была лопата. И они шли вперед, пока не очутились посередине острова; тут они начали копать землю и наконец откопали крышку и, подняв ее, открыли вход, который находился под нею.

Сделав это, они вернулись к судну и стали выгружать из него множество различных вещей: хлеб, муку, мед, масло, баранину, полные мешки припасов и всего прочего, что только может пожелать обитатель любого дома; и рабы продолжали ходить взад и вперед от входа в подземелье к судну и от судна к подземелью, пока не сгрузили с судна все тяжелые предметы; потом они вынесли из судна, перекинув их на руки, множество роскошных, богатейших одежд; и затем я увидел, что из судна выходит окруженный рабами почтенный старец весьма преклонного возраста, настолько обремененный годами и изнуренный превратностями времени, что он походил на тень человека. Этот старец держал за руку мальчика ослепительной красоты, как будто отлитого в форме совершенства. Он был так строен и так изящен, как нежный, гибкий росток, и так очарователен, как сама красота; и он сразу покорил мое сердце, и все внутри меня задрожало. Все они прошли до самого того места, где был вход в подземелье, и спустились вниз и скрылись из моих глаз, но через некоторое время они снова появились, но уже без прелестного юноши. И все они возвратились к судну, взошли на него и отчалили от берега.

Когда они удалились настолько, что уже не могли видеть меня, я сошел с дерева и направился прямо к тому месту, которое они засыпали землей. И я принялся вновь снимать землю и работал до тех пор, пока не добрался до крышки; и я увидел, что крышка эта была из дерева и величиною с мельничный жернов. Я приподнял ее с помощью Аллаха и увидел под ней витую лестницу. Крайне удивленный, я начал спускаться вниз по каменным ступенькам и дошел до самого конца лестницы.

Внизу я нашел обширную залу, увешанную коврами высокой ценности, шелковыми тканями и бархатами, и в ней на низком диване посреди горящих свечей, и ваз с цветами, и сосудов, наполненных фруктами, и других сосудов, наполненных разными лакомствами, сидел, обмахиваясь веером, тот самый юноша, которого я видел. При моем появлении он, по-видимому, испугался, но я сказал ему, стараясь по возможности смягчить свой голос:

— Да будет мир с тобой!

Тогда, успокоившись, он ответил мне:

— И с тобою тоже да пребудет мир и милость Аллаха и Его благословение!

И я сказал ему:

— О повелитель мой, да будет покой твоим уделом! Обо мне же знай, что я сын царя и сам царь! Аллах направил меня к тебе, чтобы я освободил тебя из этого подземелья, поскольку я видел людей, которые привели тебя сюда для твоей погибели. Я же пришел освободить тебя. И ты будешь моим другом, поскольку ты пленил мое сердце своей красотой.

Тогда юноша улыбнулся; с улыбкой на губах он пригласил меня сесть рядом с ним на диван и сказал мне:

— О повелитель мой, я нахожусь в этом месте не для своей погибели, но для спасения от гибели. Знай же, что я сын крупного торговца бриллиантами, известного по всему миру своим богатством и множеством своих сокровищ. Молва о нем разносится по всем странам, через которые проходят его караваны, развозя драгоценные камни для царей и эмиров всей земли. При моем рождении на склоне его жизни мой отец получил предостережение от прорицателей, что его сын умрет раньше своего отца и своей матери. И мой отец в этот день, несмотря на свою радость и блаженство матери, которая произвела меня на свет по истечении девяти месяцев в срок, определенный Аллахом, впал в тяжкую тоску, в особенности когда ученые, прочитав по звездам мою судьбу, сказали ему: «Сын твой будет убит царем, сыном царя Кассиба, ровно через сорок дней после того, как этот царь низвергнет в море медного всадника Магнитной горы».

Тогда мой отец, торговец бриллиантами, впал в глубокую горесть. И он всячески заботился обо мне и старательно воспитывал меня, пока мне не исполнилось пятнадцать лет от роду. И вот мой отец узнал, что всадник уже сброшен в море, и он начал плакать и сокрушаться, и моя мать вместе с ним. Цвет лица его переменился, и тело его похудело, и сам он сделался глубоким старцем, совершенно дряхлым от лет и огорчений. Вот почему он привез меня в это подземное жилище, на этот остров, на котором после моего рождения он заставил работать многих людей, чтобы скрыть меня от поисков царя, который должен убить меня в пятнадцатилетнем возрасте, после того как он низвергнет в море медного всадника. И мой отец и я, мы оба уверены в том, что сын Кассиба не может найти меня здесь, на этом неизвестном острове. И вот причина моего нахождения в этом месте.

Тогда я подумал в душе своей: «Как могут обманываться люди, читающие по звездам! Аллах свидетель! Этот юноша понравился мне, и я скорее убью себя, чем его!»

И я сказал ему:

— О дитя мое, Всесильный Аллах не захочет, чтобы прервалась жизнь такого юного существа. И я буду защищать тебя и не пощажу для этого даже своей жизни!

Тогда он отвечал мне:

— Мой отец явится сюда, чтобы взять меня к себе обратно в конце сорокового дня, потому что по истечении этого времени мне нечего уже будет опасаться.

И я сказал ему:

— Клянусь Аллахом, о дитя мое, я останусь с тобою эти сорок дней и потом упрошу твоего отца отпустить тебя со мною в мое царство, и я сделаю тебя моим другом и наследником моего трона!

Тогда юноша, сын торговца бриллиантами, поблагодарил меня в самых изысканных выражениях, и я еще раз заметил, насколько он благовоспитан и как сильно наше влечение друг к другу. И мы принялись дружески беседовать и потом закусили многим из числа изысканных припасов, которых могло бы хватить для угощения ста приглашенных в течение целого года. Поев, мы прилегли, заснули и проспали всю ночь. А когда пришло утро, я встал и умылся, и юноша тоже подошел к медному тазу с душистой водой и тоже умылся. Потом я приготовил все, что нужно, и мы поели, а потом мы опять принялись беседовать и шутили и смеялись до самого вечера, а тогда мы накрыли стол; и мы ели баранину, начиненную миндалем, сушеным виноградом, мускатными орехами, гвоздичными головками и перцем, и пили подслащенную, освежающую воду, и еще ели арбузы и дыни, и пирожки на меду и на масле, и пирожные, одновременно сладкие и легкие, как пух, на которые не пожалели ни масла, ни меду, ни миндаля, ни корицы. И потом, когда наступила ночь, мы опять легли спать. И так мы проводили спокойно и среди удовольствий время до сорокового дня.

И вот когда наступил последний день, в который должен был прибыть торговец бриллиантами, юноша пожелал принять ванну, и я разжег дрова и разогрел воду в большом котле, а потом я вылил горячую воду в большую медную лохань и прибавил холодной воды настолько, чтобы вода сделалась приятной; и юноша сел в воду, и я помог ему обмыться, и я растирал его и разминал, и потом надушил его и помог ему выйти и прилечь на постель, и укрыл его одеялом, и обернул его голову куском шелковой материи, вышитой серебром, и подал ему напиться прохладительного шербета[52], и он уснул.

Когда он проснулся, то пожелал поесть, и я отобрал для него самый лучший и самый большой арбуз и положил его на поднос, и поставил поднос на ковер, а сам поднялся на постель, чтобы взять большой нож, который висел на стене над самой головой юноши, и юноша, желая пошутить, вдруг пощекотал у меня ноги, а я оказался так чувствителен к этому, что вопреки своему желанию упал, и нож, который я уже взял в руку, вонзился в его сердце, и он в то же мгновение испустил дух. При виде этого, о госпожа моя, я ударил себя по лицу и залился слезами, и разорвал на себе одежды, и бросился с воплями и криками на землю. Но мой юный друг был мертв, и судьба его свершилась, чтобы оправдать слова астрологов.

И я поднял глаза свои и руки свои к Всевышнему и сказал:

— О Властитель мира, если я совершил преступление, я готов получить возмездие от праведного Твоего суда!

В ту минуту я бестрепетно готов был взглянуть в лицо смерти. Но, о госпожа моя, ни зло, ни добро не внемлет нашим желаниям. И я не мог более переносить вида этого места; когда же я подумал, что отец юноши, торговец бриллиантами, должен прибыть сюда в конце сорокового дня, я поднялся по лестнице, вышел и запер подземелье и засыпал его землей, как это было раньше. Потом я сказал себе: «Я должен видеть, что здесь произойдет, но мне нужно спрятаться, иначе я буду убит этими десятью рабами, которые наверно предадут меня самой злой смерти!»

И я опять взобрался на большое дерево, которое стояло вблизи входа в подземелье, и я уселся на нем и начал выжидать. Час спустя я увидел, как на море появилось судно со стариком и его рабами; и все они сошли на землю и поспешно прошли под деревом, но, когда они увидели, что здесь лежит совершенно еще свежая земля, они начали беспокоиться, и старик почувствовал уже, что душа его отделяется от тела. Рабы же начали тотчас копать землю и сняли ее, и все спустились вниз.

Тогда старик начал звать сына по имени громким голосом, а юноша не отвечал ему, и все принялись искать его и нашли его лежащим на постели с пронзенным сердцем.

При виде этого старик почувствовал, что его душа уходит, и он лишился чувств, и рабы начали плакать и сокрушаться; потом они вынесли на своих плечах старика по лестнице, а за ним мертвого юношу; и они начали опять копать землю и завернули юношу в саван и похоронили его. Потом они перенесли старика на судно, и взяли с собою все сокровища и все оставшиеся припасы, и отчалили, и скоро скрылись в морской дали. И вот в таком бедственном положении я сошел с дерева и начал думать о своем несчастье, и я горько плакал, и в отчаянии принялся ходить по маленькому острову, и ходил так весь день и всю ночь.

И я продолжал безостановочно ходить, как вдруг заметил, что море мало-помалу убывает и удаляется и оставляет сухим все пространство между островом и твердой землей впереди его. Тогда я возблагодарил Аллаха, Который соблаговолил наконец освободить меня от лицезрения этого проклятого острова, и я пошел по песку, и вступил на твердую землю, и продолжал свой путь, призывая имя Аллаха. И так продолжалось до заката солнца. И вдруг я увидел, что вдали показался большой красный огонь, и я направился прямо на этот красный огонь, так как я надеялся найти там людей, собирающихся жарить баранину. Однако когда я подошел ближе, то увидел, что красный огонь есть не что иное, как большой дворец из желтой меди, который так блестел в лучах заходящего солнца.

При виде этого величественного дворца из желтой меди я пришел в крайнее удивление и, в то время как я восхищался прочностью его постройки, увидел, что из главных дверей дворца вышло десять молодых людей. Все они были одного роста и одной наружности, и все такие прекрасные, что могли явиться хвалой Творцу, создавшему такую красоту, но я увидел, что все эти десять молодых людей были кривы на левый глаз, исключая одного почтенного, величественного старца, который был одиннадцатым.

Тогда, увидав это, я сказал себе: «Какое странное совпадение! Клянусь Аллахом! Как могло случиться, что десять человек окривели в одно и то же время, и притом все на левый глаз?»

В то время, когда я думал об этом, десять молодых людей приблизились ко мне и сказали:

— Да будет мир с тобой!

И я тоже отвечал им пожеланием мира и рассказал им свою историю от самого начала и до конца, но я нахожу бесполезным повторять ее перед тобой во второй раз, о госпожа моя.

И мои слова повергли их всех в изумление, и они сказали мне:

— О господин, войди в это жилище, и да будет тебе здесь широкий и радушный прием!

Я вошел, и они со мной, и мы прошли через многочисленные залы, все обтянутые атласными материями, и наконец вступили в последнюю залу, просторную и разукрашенную более всех остальных; и посреди этой большой залы было десять ковров, покрывавших десять матрасов; и посреди этих десяти великолепных постелей был еще одиннадцатый ковер, без матраса, но такой же прекрасный, как и все остальные. Тогда старик сел на одиннадцатый ковер, и десять молодых людей сели каждый на свой ковер, и они сказали мне:

— Присядь, о господин, в переднем конце залы и не спрашивай нас ни о чем, что ты здесь увидишь.

Через несколько минут старик поднялся и вышел, и он возвращался несколько раз, принося различные кушанья и напитки, и все ели и пили, и я вместе с ними.

После этого старик убрал все оставшееся и возвратился и сел опять на прежнее место. Тогда молодые люди сказали ему:

— Как ты мог сесть прежде, чем принести все, что нам нужно для исполнения нашего обета?!

И старик безмолвно поднялся и вышел и возвращался десять раз. На голове у него каждый раз была миска, закрытая атласной материей, и в руке фонарь, и он ставил каждую миску и каждый фонарь перед каждым из молодых людей. Однако он не дал мне ни того, ни другого, и это очень меня раздосадовало. Когда же они сняли атласную материю, я увидел, что в этих мисках находился пепел, и песок, и уголь, и сажа. И они брали пепел и сыпали его на свои головы, а уголь — на свои лица и сажу — на свои левые глаза; и вместе с тем они принялись плакать и вопить и говорили так:

— Все это заслужили мы за свои проступки и прегрешения!

И они не прекращали этого занятия до самого наступления утра. Тогда они умылись над другими мисками, принесенными стариком, и оделись в новые платья и стали опять как прежде.

Когда я увидел все это, о госпожа моя, я был крайне удивлен, но я не смел ни о чем спрашивать по причине положенного на меня запрещения. И когда пришла ночь, они повторили все, что делали в первую ночь, и то же было и в третью, и в четвертую ночь.

И я был не в состоянии сдерживать дольше своего любопытства и воскликнул:

— О господа мои, я прошу вас объяснить мне, каким образом вы лишились своих левых глаз и зачем вы посыпаете свои головы пеплом, и углем, и сажей, ибо, Аллах свидетель, я предпочитаю смерть этому недоумению, в которое вы меня повергли!

Тогда они воскликнули:

— О несчастный! О чем просишь ты?! В этом твоя гибель!

А я ответил им:

— Я предпочитаю свою гибель этому недоумению!

Тогда они сказали мне:

— Побереги свой левый глаз!

И я сказал им:

— Что мне за нужда в моем левом глазе, если я буду оставаться все в том же недоумении?!

Тогда они сказали мне:

— Да свершится судьба твоя! С тобой произойдет все то, что произошло с нами, но ты не сетуй, ибо это будет по твоей вине! И кроме того, после потери своего левого глаза ты не пытайся более возвратиться сюда, потому что нас уже здесь десять и у нас нет места для одиннадцатого.

После этих слов старик принес живого барана, зарезал его, ободрал и затем очистил его шкуру.

Потом он сказал мне:

— Ты будешь зашит в эту баранью шкуру и положен на террасе этого медного дворца. Тогда большой коршун, называемый Рух, который в состоянии унести целого слона, примет тебя за настоящего барана, подлетит к тебе и подымет тебя под самые облака, а потом опустит тебя на вершину высокой горы, не доступную ни для одного человека, и там приготовится пожрать тебя. Тогда ты вот этим ножом, который мы даем тебе, разрежь баранью шкуру и выйди из нее; тогда ужасный Рух, который не ест людей, не станет есть и тебя и скроется из твоих глаз. Тогда ты иди вперед, пока не достигнешь дворца, в десять раз большего, чем наш дворец, и в тысячу раз великолепнее его. Этот дворец весь обложен золотом, и все стены его усажены крупными драгоценными камнями, и всюду на нем изумруды и жемчуга. Войди в его открытые двери, как входили и мы сами, и ты увидишь то, что видели и мы. Что же касается нас, то мы все потеряли свой левый глаз и понесли еще заслуженное наказание, и мы искупаем свою вину, делая каждую ночь все то, что ты видел. Такова наша история вкратце, ибо, если ее изложить подробно, она заполнила бы собой все страницы большой книги. Что же касается тебя, то теперь да свершится судьба твоя!

С этими словами, так как я не отказывался от своего намерения, они дали мне нож, зашили меня в шкуру барана и положили на террасу дворца, а сами удалились. И вдруг я почувствовал, что меня схватила ужасная птица Рух, которая прилетела сюда; и вот, когда я почувствовал, что она меня опустила на землю, на вершину горы, я разрезал ножом баранью шкуру и вышел из нее, крича: «Кыш, кыш!», чтобы отогнать ужасного Руха, который тотчас же грузно поднялся и улетел. И я увидел, что это была огромная белая птица, своим объемом равная десяти слонам, а вышиною — двадцати верблюдам. Тогда я тронулся в путь, и я очень спешил, так как весь горел от нетерпения, и вот в полдень я приблизился к дворцу. При виде этого дворца, несмотря на описание его, сделанное десятью молодыми людьми, я был изумлен в высшей степени, ибо он был гораздо более великолепен, чем это можно было заключить из их слов. Огромные золотые двери, через которые я вошел во дворец, были окружены девяноста девятью дверями из дерева алоэ и из сандалового, и двери залы были из черного дерева с инкрустациями из золота и алмазов, и все эти двери вели в залы и сады, в которых я увидел собранные вместе все сокровища земли и моря.

Войдя в первую залу, я очутился среди сорока юных девушек, которые блистали такой красотой, что ум терялся, а глаза не находили, на которой из них остановиться, и я был в таком изумлении, что голова моя пошла кругом.

Увидав меня, все девушки поднялись и сказали мне:

— Да будет наш дом твоим домом, о гость наш, и да будет место твое над нашими головами и на наших глазах!

И они пригласили меня сесть и поместили меня на возвышении, а сами все сели внизу передо мною на коврах и сказали мне:

— О повелитель наш, все мы твои рабыни и твоя собственность, и ты наш владыка и венец на головах наших!

И после этого все начали услуживать мне: одна принесла теплой воды и утиральники и обмывала мне ноги; другая лила мне на руки благовонную воду из золотого кувшина; третья надевала на меня шелковую одежду с поясом, затканным золотом и серебром; четвертая подносила мне чашу с напитком восхитительного вкуса и аромата; и та смотрела на меня, а та улыбалась; одна подмигивала мне, а другая декламировала стихи; та протягивала ко мне руки, а эта изгибала передо мною свой стан; и одни говорили: «Ах!», и другие: «Ух!», и те говорили: «О ты, наш глаз!», а эти: «О ты, душа наша!», и иные: «О внутренность наша!» И одна говорила: «О моя печень!», и другая: «О огонь моего сердца!»

И после этого все они приблизились ко мне и начали меня гладить и ласкать и говорили мне:

— О гость наш, расскажи же нам свою историю, ибо мы здесь одни и давно уже без мужчины, и поэтому счастье наше неполно!

Тогда я несколько успокоился и начал рассказывать им свою историю, и так продолжалось, пока не наступила ночь.

Тогда принесли свечи необычайных размеров, и в зале стало светло, точно в яркий солнечный день. Затем разложили скатерть и принесли много вкусных кушаний и живительных напитков, и играли на разных увеселительных инструментах, и пели обворожительными голосами, и некоторые принялись танцевать, и все это продолжалось до тех пор, пока я не закончил есть.

После всех этих увеселений они сказали мне:

— О наш милый, теперь пришло время сна и других наслаждений; выбери сам одну из нас и не бойся обидеть остальных, так как каждая из нас (все мы, сорок сестер) проведет с тобою одну ночь. И потом каждая, когда вновь придет ее очередь, будет услаждать тебя в постели, и так будет во все ночи.

Тогда я, о госпожа моя, не знал, на которой из сестер остановить свой выбор, так как все они одинаково были для меня желанны. И я закрыл глаза и простер свои руки, и схватил одну из них, и открыл опять глаза. Однако я тотчас же снова закрыл их, так ослепительна была ее красота. И она взяла меня за руку, подвела к своей постели, и я провел с нею всю ночь. И я разрядил в нее сорок раз заряд своего орудия, и каждый раз она отвечала мне взаимностью. И каждый раз она говорила мне: «О свет моих очей! О душа моя!» И она ласкала меня, а я покусывал ее, а она нежно пощипывала меня, и все это длилось в том же роде на протяжении всей ночи.

И я продолжал, о госпожа моя, проводить в том же духе каждую ночь с одной из сестер, и каждая ночь была полна множества игривых нападений с каждой стороны. И эта игра продолжалась в течение целого года, расцветая и пополняясь все новыми приемами и подробностями. И после каждой ночи, утром, девушка, которая должна была провести со мной следующую ночь, приходила ко мне, и уводила меня в хаммам, и обмывала все мое тело, и крепко растирала меня, и душила меня всеми благовониями, уготованными Аллахом для всех верных Ему.

И вот пришел конец года. Утром последнего дня я увидел, что вокруг моего ложа собрались все сорок молодых девушек, и все они горько плакали и в горести рвали на себе волосы и жалобно причитали, и тогда они сказали мне:

— Знай, о свет очей наших, что мы покидаем тебя, как покидали всех и до тебя, ибо ты должен знать, что ты не первый и что до тебя многие перебывали у нас, как и ты, и делали с нами то же, что и ты. Но только ты, поистине один только ты, дал нам то, чего не мог дать никто! И конечно, ты был самый страстный и самый милый из всех. И теперь мы не можем жить без тебя.

И я сказал им:

— Но скажите же мне, почему должны вы расстаться со мною? Ибо я этого не желаю нисколько и вовсе не хочу потерять вас — усладу своей жизни!

Они же мне отвечали:

— Знай, что все мы дочери одного царя, но разных матерей. С тех пор как мы созрели для любви, мы живем в этом дворце, и каждый год Аллах направляет к нам одного мужчину, который дает нам удовлетворение, и мы ему также. Но каждый год мы должны покидать это жилище на сорок дней для посещения нашего отца и наших матерей. И вот теперь пришел такой день.

Тогда я сказал им:

— О мои красавицы, я могу остаться в этом доме, восхваляя Аллаха, до вашего возвращения!

И они отвечали мне:

— Да исполнится твое желание! Вот все ключи дворца, которыми можно открыть все двери его. Этот дворец твое жилище, и ты в нем хозяин. Однако остерегайся отпирать медную дверь в глубине сада; если же ты откроешь ее, ты больше не увидишь нас и тебя неизбежно постигнет большое несчастье. Помни же, что ты должен остерегаться отпирать медную дверь!

С этими словами они начали одна за другой подходить ко мне, и они обнимали и целовали меня среди слез и плача и говорили мне:

— Аллах да пребудет с тобою!

Заливаясь слезами, они еще раз посмотрели на меня и удалились.

Тогда я, о госпожа моя, держа в руке ключи, вышел из залы и начал обходить дворец, поскольку до этого дня я не находил времени, чтобы осмотреть его, настолько моя душа и мое тело были отданы молодым девушкам. И вот первым ключом я открыл первую дверь.

Когда же я ее открыл, то увидел большой сад, и все деревья его изобиловали плодами, такими крупными и прекрасными, что им подобных я не видел ни разу в жизни и нигде во всем мире. Вода по маленьким каналам так обильно орошала все деревья, что плоды на них по величине и красоте были несравненны. И я ел многие из этих плодов, главным образом бананы, финики длиною в палец благородного араба, гранаты, яблоки и персики. Когда я поел различных плодов, я возблагодарил Аллаха за Его дары и открыл вторую дверь вторым ключом.

Когда я же открыл эту дверь, мои глаза и мой нос были очарованы цветами, которыми был переполнен большой сад, орошаемый маленькими ручейками. В этом саду были все цветы, какие только могут встретиться в садах всех эмиров на земле: жасмин, нарциссы, розы, фиалки, гиацинты, анемоны, гвоздика, тюльпаны, лютики и все цветы всех времен года. Когда я надышался ароматом всех этих цветов, я сорвал два цветка жасмина, вложил их в свои ноздри и оставил их там, чтобы дышать через них, и возблагодарил Аллаха Всевышнего за все Его милости. Затем я открыл третью дверь, и уши мои были очарованы голосами птиц всех расцветок и всех видов, какие только бывают на земле. Все эти птицы находились в большой клетке, сделанной из прутьев сандалового дерева и дерева алоэ; питьевая вода для этих птиц была налита в маленькие чашечки из нефрита и превосходной цветной яшмы; зерно было насыпано в маленькие золотые блюдца; пол был подметен и полит водою; и птицы прославляли Творца. И я слушал пение этих птиц, пока не наступила ночь, и так закончился этот день.

На следующее утро я поспешно вышел и открыл четвертую дверь четвертым ключом. И вот, о госпожа моя, я увидел нечто, чего ни один человек не может увидеть даже во сне. Посреди большого двора я увидел купол удивительной постройки; по ступенькам из порфира можно было подняться к сорока дверям из черного дерева, инкрустированным золотом и серебром; через каждую из них, когда створки их были открыты, можно было увидеть просторную залу, и в каждой из этих зал помещалось собрание каких-нибудь драгоценностей, и каждое из этих собраний стоило больше, чем все мое царство. И я увидел, что в первой зале были насыпаны рядами кучи жемчужин больших и жемчужин маленьких, но жемчужин больших здесь было гораздо больше, чем маленьких, и каждая из них была величиною с голубиное яйцо и блистала, как луна во всем ее сиянии. Вторая зала превосходила своим богатством первую: в ней доверху были насыпаны алмазы, рубины красные и рубины голубые[53] и карбункулы[54]. В третьей зале были только смарагды[55]; в четвертой — самородки золота; в пятой — золотые монеты всех стран земли; в шестой — самородное серебро; в седьмой — серебряные монеты всех стран земли. И в остальных залах были собраны всевозможные драгоценные камни, добытые из недр земли и из глубины моря: топазы, бирюза, гиацинты[56], камни из Йемена[57], сердолики всех цветов, сосуды из нефрита, ожерелья, запястья, пояса и всевозможные драгоценности, употребляемые при дворах эмиров и царей.

И я, о госпожа моя, поднял руки свои и взоры свои и возблагодарил Аллаха Всевышнего за все Его благодеяния. И я продолжал каждый день открывать две или три двери до самого сорокового дня, и удивление мое возрастало с каждым днем, и вот наконец у меня остался один только последний ключ, и это был ключ от медной двери.

И я подумал при этом о сорока юных девах, и я испытывал величайшее блаженство, думая о них, и об их сладостных движениях, и о свежести их тел, и об упругости их широких бедер, и о вступлении в скрытые между ними врата, и я вспоминал также их голоса, которыми они говорили: «Ах! Ты зеница моего глаза!», «Ой! Ах! Ты пламя моего сердца!» И я воскликнул в душе своей: «Аллах свидетель! Наши ночи снова будут благословенными ночами, ночами просветлений!»

Однако нечистый сделал так, что я все время чувствовал у себя ключ от этой медной двери, и он непреодолимо искушал меня, и искушение оказалось сильнее меня, и я открыл медную дверь. Однако глаза мои не увидели ничего, и только нос мой почувствовал какой-то запах, настолько сильный и неприятный, что я тотчас же упал в обморок.

Но я упал по эту сторону двери, которая заперлась сама собою. Когда я очнулся, я все-таки продолжал упорствовать в своем намерении, внушенном мне самим шайтаном, и я вновь открыл дверь и подождал, пока запах не сделался менее сильным.

Тогда я вошел в просторную залу, всю посыпанную шафраном и освещенную благовонными свечами из серой амбры и ладана и великолепными лампами из золота и серебра, в которых горели ароматические масла; от них-то и распространялся этот сильный запах. И вот среди золотых подсвечников и золотых ламп я увидел дикого черного коня с белой звездой на лбу; и белые пятна были также на концах его задней левой и передней правой ноги. Седло на нем было из парчи, а повод — золотая цепь; кормушка у него была наполнена хорошо просеянным ячменем; в корыте была свежая вода, сдобренная для аромата розовой водой. И вот, о госпожа моя, так как у меня была страсть к хорошим лошадям и сам я считался наиболее знаменитым наездником во всем моем царстве, я подумал, что этот конь подходит как раз для меня; и я взял его за узду и вывел в сад и сел на него, но он не шевелился. Тогда я ударил его по шее золотой цепью. И вот, о госпожа моя, конь распустил два огромных черных крыла, которых я не замечал до этого мгновения, заржал ужасным голосом, ударил три раза о землю своим копытом и взлетел вместе со мною на воздух.

Тогда, о госпожа моя, земля понеслась перед моими глазами; но я сжал свои ноги и удержался, как хороший наездник. И вот наконец конь спустился вниз и стал на террасе дворца из желтой меди, где жили десять кривых на левый глаз молодых людей. И тут он стал на дыбы и встряхнулся так сильно, что сбросил меня с себя; и тогда он приблизился ко мне и опустил крыло прямо мне на лицо и концом крыла ударил меня в левый глаз и совершенно выбил его. После этого он взлетел в воздух и скрылся.

И вот я приложил руку к своему выбитому глазу и начал ходить вдоль и поперек по террасе, плача и потрясая от скорби рукой. И вдруг я увидел десять молодых людей, которые, приблизившись ко мне, сказали:

— Ты сам не захотел послушаться нас! И вот плоды гибельного твоего решения! И мы не можем принять тебя в нашу среду, так как нас уже здесь десятеро. Однако, идя по таким-то и таким-то дорогам, ты придешь в город Багдад, к эмиру правоверных Гаруну аль-Рашиду, слава о котором дошла и до нас, и твоя участь будет в его руках.

И вот я тронулся в путь и шел вперед безостановочно и днем и ночью. И я сбрил свою бороду и надел это платье саалука, чтобы не навлечь на себя еще какого-нибудь несчастья. И я шагал не останавливаясь, пока не вступил в эту обитель мира — Багдад. Здесь я встретил этих двух кривых, поклонился и сказал им:

— Я чужеземец.

И они отвечали мне:

— И мы тоже чужеземцы.

И вот таким образом все мы трое попали в этот благословенный дом, о госпожа моя. И такова причина, по которой я потерял свой глаз и сбрил свою бороду.

Выслушав этот удивительный рассказ, молодая хозяйка дома сказала третьему саалуку:

— Прекрасно! А теперь приложи руку к своей голове и уходи. Я прощаю тебя!

Но третий саалук сказал:

— Клянусь Аллахом, я не уйду отсюда, пока не услышу рассказы всех остальных присутствующих!

Тогда молодая девушка обратилась к халифу Гаруну аль-Рашиду, Джафару и Масруру и сказала им:

— Теперь ваша очередь!

И Джафар подошел к ней и повторил ей все, что он сказал молодой девушке, отворившей ему двери.

И, выслушав его рассказ, молодая девушка сказала им:

— Прощаю вас всех, господа, но удалитесь отсюда немедленно!

И все вышли и очутились на улице.

И халиф сказал саалукам:

— Куда же вы теперь направите стопы свои?

И они отвечали ему:

— Мы не знаем еще, куда нам идти.

Тогда халиф сказал им: — Идите с нами. — И он шепнул Джафару: — Уведи их к себе и приведи их завтра ко мне, и мы увидим, что можно будет сделать для них.

И Джафар исполнил приказание халифа.

А халиф отправился в свой дворец, но всю ночь не мог сомкнуть глаз. На другой день он встал и отправился в тронную залу, воссел на трон и велел принять всех начальников областей, и, когда те удалились, он сказал Джафару:

— Приведи сюда вчерашних трех молодых девушек и их черных собак, а также трех саалуков.

И Джафар удалился и вскоре вернулся в сопровождении трех молодых девушек и их собак и трех саалуков. И молодые девушки закрыли свои лица чадрою и почтительно встали перед халифом, и тогда Джафар сказал им:

Конь распустил два огромных черных крыла, и взлетел вместе со мною на воздух.

— Мы прощаем вас, потому что вы помиловали нас, не зная, кто мы, и вы были снисходительны к нам. А теперь знайте, что ваша судьба в руках пятого потомка династии Аббаса[58], халифа Гаруна аль-Рашида. И вы должны поведать ему всю правду.

Когда молодые девушки услышали эти слова из уст Джафара, говорившего от имени халифа, старшая из них выступила вперед и сказала:

— О повелитель правоверных, история моей жизни так удивительна, что, будь она написана иглой в уголке глаза, она была бы хорошим уроком для всякого, кто захотел бы прочитать ее с почтением в сердце.

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ШЕСТНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

— До меня дошло, о счастливый царь, что старшая из молодых девушек приблизилась к повелителю правоверных и начала так:

РАССКАЗ ЗОБЕЙДЫ, ПЕРВОЙ ДЕВУШКИ

О повелитель правоверных, знай, что имя мое — Зобейда[59]; сестру мою, ту, которая отворила тебе двери, зовут Аминой, а младшую сестру мою — Фаимой. Все мы родились от одного отца, но от разных матерей. Что же касается этих двух собак, то это мои родные сестры по отцу и по матери.

Когда умер наш отец, после него осталось пять тысяч динаров, которые мы разделили поровну между собой. Сестры мои, Амина и Фаима, оставили нас и поселились со своей матерью; я же осталась с двумя другими моими сестрами в доме нашего отца. Я была младшей из нас троих, но старше, чем мои сестры от другой матери, Амина и Фаима.

Немного спустя после смерти нашего отца сестры мои вышли замуж, но некоторое время продолжали жить в одном доме со мною. Однако мужья их вскоре стали собираться в далекое путешествие по торговым делам. Они взяли по тысяче динаров, принадлежавших их женам, чтобы накупить товаров, и уехали со своими женами, оставив меня одну.

Таким образом, они пробыли в отсутствии четыре года. В это время мужья моих сестер разорились, потеряли все свои товары и уехали, покинув своих жен в чужих странах на произвол судьбы.

И сестры мои испытали крайнюю нужду и наконец явились ко мне жалкими нищенками. Взглянув на этих нищенок, я вначале не признала в них моих сестер и отошла от них. Когда же они заговорили со мною, я узнала их и сказала:

— О сестры мои, как это вы могли дойти до такого состояния?

— О сестра, теперь слова бесполезны, ибо случилось то, что было написано в книге судеб![60]

При этих словах сердце мое наполнилось жалостью к ним, и я послала их в хаммам и дала каждой из них прекрасное новое платье и сказала:

— О мои сестры, обе вы старше меня, и я буду почитать вас, как отца и мать! Впрочем, знайте, что наследство, которое я получила вместе с вами, удостоилось благословения Аллаха и очень увеличилось за это время. Вы можете пользоваться им вместе со мной, и мы будем жить в почете и уважении и не будем более расставаться.

И действительно, я осыпала их благодеяниями, и они прожили у меня целый год, пользуясь всем, что было у меня.

Но однажды они сказали мне:

— Поистине, нам больше по сердцу жизнь в супружестве; мы не можем долее обходиться без мужей, и у нас не хватает терпения выносить это одиночество.

Тогда я сказала им:

— О сестры мои, вы не найдете в замужестве ничего хорошего, потому что истинно честные и добрые мужья встречаются очень редко. И разве вы не испытали уже, что дает супружеская жизнь? Разве вы забыли, что вы нашли в ней?

Однако сестры мои не обратили внимания на мои слова и решили выйти замуж даже без моего согласия. Тогда я сделала им необходимое приданое и выдала их замуж. И они ушли от меня со своими мужьями.

Но вскоре после того, как они уехали, мужья их взяли у них все, что они получили от меня, и, бросив их, скрылись. Тогда они вернулись ко мне в жалком рубище и, раскаиваясь в своем поступке, сказали мне:

— О сестра, не порицай нас! Правда, по годам ты моложе, но по уму ты старше нас! И мы обещаем тебе не произносить больше ни слова о супружестве!

Тогда я сказала им:

— Да будут двери моего дома открыты для вас, о сестры мои! Нет у меня никого на свете, кто был бы мне ближе вас!

И я обняла их и осыпала их благодеяниями.

Мы прожили таким образом целый год. По истечении этого года мне пришла мысль нагрузить корабль разными товарами и поехать торговать ими в Басру. И действительно, я приготовила корабль и нагрузила его товарами и всем тем, что могло понадобиться мне во время путешествия, и сказала моим сестрам:

— О сестры мои, желаете ли вы жить в моем доме до моего возвращения, или же вы хотите ехать со мною?

И они ответили мне:

— Мы поедем с тобою, о сестра, потому что мы не перенесем разлуки с тобой!

Тогда я взяла их с собой, и мы уехали. Но перед моим отъездом я разделила свои деньги на две части и половину взяла с собою, а другую половину спрятала, сказав себе: «Быть может, с кораблем случится несчастье, а мы останемся живы. И тогда, если нам удастся вернуться домой, мы найдем кое-что, что нам пригодится».

Мы плыли не останавливаясь днем и ночью. Но, к несчастью, капитан сбился с пути, течение увлекло нас в открытое море, и мы попали совсем не в то море, куда направлялись. Нас гнал очень сильный ветер, не прекращавшийся целых десять дней. Наконец мы заметили вдали смутные очертания города и спросили капитана:

— Как называется этот город, к которому мы подъезжаем?

Он ответил:

— Клянусь Аллахом, я не знаю этого! Я никогда не видал его и во всю мою жизнь я не бывал в этом море! Но во всяком случае мы должны радоваться тому, что избавились от опасности. И теперь вам не остается ничего другого, как войти в этот город и выставить там ваши товары. И если представится возможность продать их, то советую вам сделать это.

Час спустя он опять подошел к нам и сказал:

— Поспешите войти в этот город, чтобы увидеть чудеса Аллаха в Его творениях. И призовите Его святое имя, чтобы оно охранило вас от всякого несчастья!

Тогда мы направились к городу и, как только мы вошли в него, были поражены и пришли в крайнее изумление, ибо все жители этого города были превращены в черный камень! Но превратились в камень только люди и животные; базары и торговые улицы были полны богатейших товаров, и мы нашли много золотых и серебряных вещей.

Увидев это, мы очень обрадовались и сказали:

— Вероятно, тут кроется какая-нибудь удивительная тайна!

Тогда мы разошлись по городу, и каждый занялся делом, забирая, сколько можно было захватить золота, серебра и дорогих материй.

Я же поднялась в крепость и увидела царский дворец. И я вошла во дворец через большие ворота из массивного золота и, приподняв бархатную занавесь, увидела, что вся мебель там золотая и все предметы сделаны из золота и серебра. И во дворе, и во всех залах стояли и сидели телохранители и придворные, и все они, хотя и окаменелые, были точно живые. А в последней зале, наполненной придворными, полководцами и визирями, я увидела царя, неподвижно сидевшего на своем троне, и роскошь его одежды способна была смутить умы. Его окружали пятьдесят мамелюков в шелковых кафтанах, и у каждого была в руке обнаженная сабля. Трон царя был украшен жемчугом и драгоценными камнями, и каждая жемчужина сияла, словно звезда. Поистине, я боялась, что лишусь рассудка от всех этих чудес.

Однако я продолжала идти вперед и дошла до залы гарема и нашла, что она еще удивительнее всего, что я видела в этом дворце. В ней все, и даже решетки на окнах, было из чистого золота; стены были обиты шелковой материей, а на дверях и окнах были драпировки из бархата и атласа. Наконец среди окаменелых женщин я увидела саму царицу в богатом наряде, украшенном редким жемчугом. На голове у нее был венец, усеянный драгоценными камнями, а на шее — ожерелья и золотые цепи удивительной работы. Но и она, как и все другие, была превращена в черный камень.

Из этой залы я прошла в другие помещения и увидела открытую настежь дверь, обе половинки которой были из чистого серебра; от нее вела лестница из семи порфировых ступенек, и, поднявшись по ней, я очутилась в белой мраморной зале, устланной коврами, затканными золотом. Посредине залы возвышалась эстрада, усеянная смарагдами и бирюзой, а на ней стояло алебастровое ложе, покрытое дорогими тканями и вышитое жемчугом и драгоценными камнями. Над этим ложем что-то сияло ярким светом, и, подойдя ближе, я увидела на табурете огромный бриллиант величиною со страусиное яйцо; и он был такой чистой воды и так прекрасно отшлифован, что игра его граней освещала всю залу. По обеим сторонам ложа стояли зажженные светильники из чистого золота, но они как будто стыдились своего света, который казался тусклым перед сиянием этого бриллианта. И я сказала себе: «Если эти светильники горят, то кто-нибудь должен был зажечь их».

И я пошла дальше и прошла через целый ряд других зал и в каждой из них останавливалась в восхищении и старалась найти какое-нибудь живое существо. И я так увлеклась всем тем, что представлялось моим глазам, что совершенно забыла и о моем корабле, и о моих сестрах и не замечала даже в моем восхищении, как подкрадывалась ночь. Когда стало совсем темно, я хотела выйти из дворца и стала искать выход, но заблудилась и не могла найти его. Наконец я опять очутилась в зале, где находились алебастровое ложе, большой бриллиант и зажженные золотые светильники. Я присела на ложе, натянула на ноги голубое атласное одеяло, расшитое серебром и жемчугом, и взяла лежавшую здесь священную книгу — наш Коран, — написанную великолепным почерком, с золотыми и красным буквами и заставками всех цветов. И я принялась читать некоторые страницы, чтобы настроиться и поблагодарить Аллаха, и я думала о словах пророка и взывала к милости Аллаха. Потом я прилегла на ложе, надеясь уснуть, но не могла сомкнуть глаз и таким образом пролежала до полуночи.

В полночь я услышала мягкий, нежный и приятный голос, произносивший вслух слова Аль-Корана[61]. Я поспешно встала и направилась в ту сторону, откуда раздавался этот голос, и наконец подошла к открытой двери; тут я поставила светильник на пол и заглянула в дверь. И я увидела молельню, освещенную подвесными лампами из зеленого стекла; посредине лежал ковер для коленопреклонения, и на нем сидел юноша несравненной красоты и читал Аль-Коран мелодичным голосом, то повышая, то понижая его. И, глядя на него, я пришла в изумление, спрашивая себя, как мог один человек избежать смерти, объявшей весь этот город. И, войдя в комнату, я обратилась к нему с пожеланием мира.

Юноша повернул ко мне свое лицо и также пожелал мне мира.

Тогда я сказала ему:

— Умоляю тебя святой правдой тех стихов, которые ты только что читал из Аль-Корана, ответь на мой вопрос.

Выслушав мои слова, он улыбнулся и спокойно сказал:

— Объясни мне раньше, о женщина, как попала ты в эту молельню, и тогда я отвечу тебе на твой вопрос.

И я рассказала ему все, что было со мною, и рассказ мой привел его в изумление. Тогда я попросила его объяснить мне, что привело город в такое состояние.

И он сказал мне:

— Подожди одну минуту.

Затем он взял священную книгу и вложил ее в атласный футляр; потом он пригласил меня сесть рядом с ним. И я присела, и начала внимательно всматриваться в него, и увидела, что он прекрасен, как луна во время полнолуния, и преисполнен всяких совершенств; и у него был тонкий, красивый стан, и щеки его были чисты, как хрусталь, и лицо цвета свежих фиников; и казалось, что поэт думал о нем, слагая свои стихи:

Затем он взял священную книгу и вложил ее в атласный футляр, потом он пригласил меня сесть рядом с ним.

Чтец звезд на небе наблюдал светила,

Когда очам представился его

Вдруг стройный образ юноши младого.

И он подумал: «Верно, сам Зохаль[62],

Дал эти кудри черные светилу,

Похожие на пышный хвост комет!

Миррих[63] украсил огненным румянцем

Его ланиты! Острый блеск очей —

То тучи стрел Стрельца с семью звездами!

А Хутаред[64] ему ту мудрость дал

Чудесную, что всех в нем поражает!

Сам Абильсуха наделил его

Той ценностью, что золота дороже!»

И чтец светил в смятение пришел,

Не мог он чуда объяснить такого.

Тогда звезда склонилася к нему

И улыбнулась с неба голубого.

И, глядя на него, я почувствовала сильное волнение крови и пожалела о том, что не знала его до этого дня.

И я сказала ему:

— О повелитель мой и царь, теперь исполни мою просьбу!

И он отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И он рассказал мне следующее:

— Знай, о высокочтимая госпожа, что этот город был городом моего отца. И в нем жили все его родственники и его подданные. И тот окаменелый царь на троне, которого ты видела, — это мой отец, и царица, которую ты видела, — моя мать. Отец и мать моя были магами, поклонниками ужасного Нардуна. Они поклонялись огню и свету, мраку и теплу и движущимся звездам.

Долгое время отец мой оставался бездетным, и только к концу его жизни родился я, надежда его старости. И отец очень заботился о моем воспитании, и я рос и развивался, и меня осенило Божие благословение.

Во дворце моего отца жила мусульманка, женщина преклонных лет, верная Аллаху и Его посланнику. Однако она никому не выдавала своей тайны и прикидывалась, что разделяет веру моих родителей. И отец мой относился к ней с большим доверием, зная ее верность и целомудрие. И он великодушно осыпал ее своими благодеяниями и твердо верил, что она исповедует его веру.

И вот когда я подрос, он поручил меня ей и сказал:

— Возьми его и воспитай его, как следует, и посвяти его в законы нашей веры, и дай ему хорошее образование, и служи ему правдой, заботясь обо всех его нуждах.

И старуха взяла меня на свое попечение и обучала меня исламу, посвящая меня во все таинства, от обряда омовения до священных формул молитвы. И она подробно объяснила мне Аль-Коран на языке пророка.

И когда мое воспитание было закончено, она сказала мне:

— Дитя мое, ты должен хранить это в тайне от твоего отца, ибо, если он узнает это, он непременно убьет тебя!

И я действительно заботливо хранил мою тайну. И вскоре после того, как было закончено мое воспитание, святая мусульманка умерла, сделав свои последние распоряжения, но и после ее смерти я продолжал втайне исповедовать веру Аллаха и Его пророка. А жители моего города все более черствели в своем неверии, гордости и невежестве. И вот однажды, когда они, по обыкновению, исполняли свои обряды, раздался голос невидимого мусульманина, и он говорил так громко, что был слышен самому близкому и самому далекому уху:

— О вы, жители этого города, откажитесь от поклонения огню и Нардуну и уверуйте в Единого и Всемогущего Бога!

Тогда страшное смятение воцарилось в сердцах жителей, и они собрались у моего отца, царя этого города, и спросили у него:

— Что означает этот страшный голос, который мы только что слышали? Он всех нас поверг в ужас!

И отец мой сказал им:

— Не страшитесь этого голоса и не бойтесь его! И придерживайтесь твердо вашей старой веры!

И сердца жителей охотно склонились к словам моего отца, и все они по-прежнему продолжали поклоняться огню и Нардуну. И они пребывали в своем слепом заблуждении в течение всего этого года, до годовщины того дня, когда они слышали голос невидимого мусульманина. И в этот день снова раздался таинственный голос, и в течение трех лет каждый год слышалось в этот день предостережение невидимого мусульманина. Но население уже не обращало на это внимания и продолжало исполнять свои дикие обряды. И вот в одно утро, едва только стала заниматься заря, над ними разразилось проклятие неба и они были превращены в черный камень — они, и их лошади, и их мулы, и их верблюды, и весь скот их! И из всех жителей я один избавился от этой кары, потому что я один верил в Единого Бога.

И вот с того дня я провожу дни в молитве, посте и в чтении Аль-Корана.

Но я соскучился, о высокопочтенная госпожа, в одиночестве, в котором я пребываю, не встречая человеческой души, с которой мог бы побеседовать.

Тогда я сказала ему:

— О юноша, одаренный всякими совершенствами, не отправишься ли ты со мной в Багдад? Там ты найдешь ученых и почтенных шейхов, знающих основательно наши законы и нашу веру. И в их обществе ты расширишь свои познания в науках и Откровении Божьем. Что же касается меня, то хотя я пользуюсь большим почетом в моем городе, но я согласна быть твоей рабой и твоей вещью! У меня есть рабыни, слуги и молодые невольники, и здесь у меня есть корабль, нагруженный товарами. Сама судьба привела нас к этому берегу и познакомила с этим городом и послала нам это приключение. И вот по воле рока моя судьба соединилась с твоей.

И я не переставала внушать ему желание уехать со мною, пока не добилась от него утвердительного ответа.

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и умолкла, не желая по своей скромности злоупотреблять разрешением царя.

А когда наступила

СЕМНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Счастливый царь, мне довелось слышать, что юная Зобейда не переставала внушать юноше желание последовать за ней в Багдад, пока не получила его согласия.

И оба они продолжали разговаривать, пока сон не овладел ими. Тогда Зобейда легла и уснула у ног молодого человека. И она была на вершине радости и счастья.

И вот какими словами Зобейда продолжала свой рассказ перед халифом Гаруном аль-Рашидом, Джафаром и тремя саалуками:

— Когда наступило утро, мы встали и пошли осматривать все драгоценности во дворце и взяли с собою все, что было более ценного и что можно было унести. И мы спустились из крепости в город и встретили моих рабов и капитана, которые давно уже разыскивали меня. И когда они увидели меня, они обрадовались и спросили меня о причине моего долгого отсутствия. Тогда я рассказала им все, что я видела, и историю молодого человека, и причину несчастья, постигшего жителей этого города, со всеми подробностями. И они были поражены моим рассказом.

Что же касается моих сестер, то, едва они увидели меня рядом с прекрасным юношей, они исполнились зависти и ненависти и втайне решили погубить меня.

Между тем мы все отправились на корабль, и я была на вершине счастья, и блаженство мое не знало границ благодаря любви молодого человека. И мы дождались благоприятного ветра и, распустив паруса, пустились в море. Что касается моих сестер, то они проводили все время с нами и однажды, когда мы были одни, сказали мне:

— О сестра, каковы твои намерения относительно этого молодого человека?

И я сказала им:

— Я рассчитываю взять его себе в мужья.

Потом я подошла к нему и сказала:

— О повелитель мой, я хотела бы сделаться твоею вещью! Прошу тебя, не отказывайся от меня!

И он отвечал мне:

— Слушаю и повинуюсь!

При этих словах я повернулась к моим сестрам и сказала им:

— О сестры, я довольствуюсь этим юношей! Что касается моих богатств, то вы можете располагать ими!

И сестры отвечали мне:

— Воля твоя — наша услада! — но вместе с тем замышляли предательство и преступление.

И мы продолжали наш путь при благоприятном ветре и вышли из моря Ужасов и вошли в Море спасения. Тут мы ехали еще несколько дней и наконец стали подъезжать к Басре, строения которой виднелись вдали перед нами. И поскольку уже наступила ночь, мы решили остановиться, и вскоре все заснули на корабле.

И в то время как мы спали крепким сном, сестры мои поднялись и схватили меня и прекрасного юношу вместе с нашими постелями и всем прочим и бросили нас в море. Что касается молодого человека, то он не умел плавать и утонул, ибо по предопределению Аллаха ему суждено было попасть в число мучеников. Я же значилась в списке тех, кому суждено было жить. И вот когда я упала в море, Аллах послал мне кусок дерева; и я села на него верхом и понеслась по волнам и наконец была выброшена морем на берег ближайшего от Басры острова. Здесь я сняла с себя промокшую одежду и легла спать, а утром проснулась и стала осматривать остров, надеясь отыскать дорогу. И действительно, я нашла дорогу, на которой были следы ног человеческих.

И она шла от самого берега вглубь острова. Между тем одежда моя успела уже просохнуть, и я оделась и пошла по этой дороге и шла по ней, пока не увидела вдали, на противоположном берегу, строения города Басры. И вдруг внимание мое привлекла змейка медянка, которая с удивительной быстротой направлялась ко мне, а вслед за нею показался огромный змей, который нагонял ее. И бедная медянка была уже в изнеможении от быстрого движения, и у нее высунулся язык и висел из ее пасти. Тогда я пожалела ее и схватила большой камень, бросила его в голову змея и убила его на месте. В ту же минуту медянка развернула два крыла и, поднявшись в воздух, исчезла из моих глаз.

И я была вне себя от изумления.

Но так как я была очень утомлена, я прилегла на этом же месте и спала целый час. И когда я проснулась, я увидела у ног моих хорошенькую негритянку, которая растирала мне ноги и ласкала меня. И мною овладело смущение, и я поспешила отдернуть от нее мои ноги, потому что не понимала, чего хочет от меня эта хорошенькая девушка.

И я сказала ей:

— Кто ты и чего ты желаешь от меня?

И она отвечала мне:

— Ты оказала мне неоценимую услугу, убив моего врага, и я поспешила вернуться к тебе. Знай, что я та самая медянка, которую ты спасла от змея, и что этот змей — джинн, а я — джинния. Он был мой непримиримый враг и хотел изнасиловать меня, а потом убить. И ты одна спасла меня. И как только я избавилась от него, я поспешила настичь корабль, с которого сбросили тебя в море твои сестры.

И я околдовала обеих твоих сестер и обратила их в черных собак, которых я привела к тебе.

И действительно, я увидела двух собак, привязанных к дереву за моей спиной.

А негритянка-джинния продолжала:

— Затем я перенесла в твой дом, находящийся в Багдаде, все богатства, бывшие на корабле, а сам корабль потопила. Что касается твоего юноши, то он утонул, и я бессильна против смерти, ибо один Аллах всемогущ!

При этих словах она взяла меня на руки, отвязала собак, моих сестер, и, взвалив их себе на спину, полетела с нами. И мы прибыли целы и невредимы в Багдад, на террасу этого самого дома.

И я обошла весь дом и нашла сложенными в величайшем порядке все богатства, бывшие на корабле. И ни одна вещь не была испорчена, и ничего не пропало.

Потом джинния сказала мне:

— Повелеваю тебе святой надписью на печати Сулеймана отсчитывать каждый день этим двум собакам по триста ударов кнутом. И если ты хоть раз забудешь исполнить это приказание, я прилечу сюда и превращу тебя в такую же собаку!

И я вынуждена была ответить ей:

— Слушаю и повинуюсь!

И с того дня, о повелитель правоверных, я должна была сечь их, и вслед за тем мною овладевала жалость, и я принималась ласкать их.

Такова моя история.

Но вот сестра моя Амина расскажет тебе свою историю, о повелитель правоверных, и ты увидишь, что она еще удивительнее моей.

Выслушав этот рассказ, халиф Гарун аль-Рашид был вне себя от изумления. И он обратился к юной Амине, отворившей ему двери предыдущей ночью, и попросил ее:

— Теперь расскажи нам ты, о красавица, почему у тебя все тело покрыто следами от ударов плетью?

При этих словах халифа юная Амина выступила вперед и сказала:

РАССКАЗ АМИНЫ, ВТОРОЙ ДЕВУШКИ

О эмир правоверных, не стану повторять того, что тебе уже известно о наших родителях со слов сестры моей Зобейды. Знай же, что, когда умер наш отец, я вместе с младшей из нас пятерых — Фаимой — поселились отдельно от других с нашей матерью, тогда как сестра моя Зобейда и две другие сестры поселились со своей матерью.

Вскоре после этого мать моя выдала меня замуж за старика, который был самый богатый человек своего города и своего времени. Через год после женитьбы старый муж мой умер верным Аллаху и оставил мне восемьдесят тысяч динаров, составлявших по нашим законам мою законную часть. И я поспешила заказать себе десять великолепных платьев, по тысяче динаров каждое. И я ни в чем не отказывала себе.

И вот однажды, когда я сидела у себя, ко мне пришла в гости старуха, которую я никогда раньше не видела. Старуха эта была ужасно безобразна: у нее был приплюснутый нос, вылезшие брови, глаза старой развратницы, искривленная шея и сломанные зубы. Впрочем, она хорошо описана поэтом, который сказал:

Противная, зловещая старуха!

Когда б Иблис сам повстречался с ней,

Она б его всем выучила козням

Без лишних слов — молчанием одним!

Она распутать тотчас бы сумела

Хоть тысячу упрямых старых мулов,

Запутались что в сетке паука,

Не разорвав нисколько паутины!

Она умеет злобно ворожить

И сделала все гадости на свете…

И вот старуха эта вошла ко мне, и поклонилась мне, и сказала:

— О госпожа, соединяющая в себе все прелести и все совершенства! У меня живет бедная сиротка, и эта ночь будет ее свадебной ночью. И вот я пришла просить тебя — и Аллах вознаградит тебя за твою доброту — оказать нам честь присутствовать на свадьбе этой бедной девушки, печальной и смиренной, у которой нет никого, кроме Аллаха Всевышнего!

При этих словах старуха заплакала и принялась целовать мои ноги. И я, не подозревая обмана, почувствовала к ней жалость и сострадание и сказала ей:

— Слушаю и повинуюсь!

Тогда она сказала мне:

— Теперь я удалюсь, с твоего разрешения; ты же приготовь свой наряд и приоденься, а вечером я приду за тобою.

Потом она поцеловала мне руку и удалилась.

После ее ухода я встала и отправилась в хаммам и надушила свое тело благоухающими веществами; потом я выбрала самое красивое из своих десяти новых платьев и облеклась в него и надела мое лучшее ожерелье из крупного жемчуга, мои браслеты, и запястья, и все мои драгоценности; потом я закуталась в мою голубую, затканную золотом чадру, опоясалась парчовым поясом и опустила на лицо маленькую вуаль, подтушевав глаза сажей.

И когда вернулась старуха, она сказала мне:

— О госпожа, дом мой полон гостей; уже собрались все родственницы жениха, и это самые знатные дамы города. Я уже предупредила их о том, что ты будешь здесь, и они очень обрадовались этому, и теперь все ждут тебя с нетерпением.

Тогда я взяла с собой несколько невольниц, и мы вышли и дошли до широкой улицы, которая была хорошо полита и по которой дул свежий ветерок. И мы остановились перед величественным порталом из мрамора с алебастровой сводчатой крышей. И за ним, в глубине двора, мы увидели высокий дворец, который поднимался почти до самых облаков. Мы вошли через портал, и, когда мы подошли к дверям дворца, старуха постучала, и нам отворили дверь. И мы вошли в коридор, обитый коврами и обоями и освещенный цветными лампами, подвешенными к потолку, и светильниками, горевшими на всем его протяжении. На стенах висели разные предметы из золота и серебра и разные драгоценности и оружие из драгоценных металлов. Пройдя через этот коридор, мы вошли в залу, где было так много чудес, что невозможно описать их.

Посередине этой залы, обтянутой шелковыми материями, стояло алебастровое ложе, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и над ним спускался атласный полог.

Когда мы вошли в залу, с этого ложа приподнялась молодая девушка, и она была прекрасна, как луна.

И она сказала мне:

— Маргаба! Аалан! Уа саалан! Анастина![65] О сестра моя, ты оказала нам величайшую честь! Ты служишь нам усладой, и ты наша гордость! Потом она произнесла следующие стихи поэта, обращаясь ко мне:

О, если б камни этого жилища

Проведали о госте дорогом,

Они б друг другу это рассказали

И радостью исполнились бы светлой,

На след его шагов любуясь!

И на своем наречье бы вскричали:

«Привет, привет сердечный и радушный

Великодушным дорогим гостям!»

Потом она присела и сказала мне:

— О сестра моя, я должна сказать тебе, что у меня есть брат, который видел тебя на одной свадьбе. Это очень красивый юноша, гораздо красивее меня. И с той ночи он полюбил тебя нежным и пылким сердцем. И это он дал денег этой старухе, чтобы она пошла к тебе и привела тебя при помощи хитрости, которую она придумала. И он прибегнул к этому, чтобы встретиться с тобою у меня, ибо у него одно только желание — жениться на тебе в этом году, благословенном Аллахом и Его пророком. И не нужно стыдиться дозволенных законом поступков!

Когда я услыхала эти слова и увидела, что меня знают и уважают в этом доме, я сказала молодой девушке:

— Слушаю и повинуюсь!

Тогда она исполнилась радости и захлопала в ладоши. И по этому сигналу отворилась дверь, и в комнату вошел юноша, прекрасный, как луна. Казалось, это о нем сказал поэт:

Достиг такой он дивной красоты,

Что стал Творца творением достойным,

Сокровищем на славу Ювелира,

Создавшего такую красоту!

Он в красоте дошел до совершенства,

До цельности! Не должно удивляться,

Что всех с ума он сводит от любви.

Его краса нам взоры ослепляет,

Она в его написана чертах.

И я клянусь, что нет в подлунном мире

Другой ему подобной красоты!

И при виде его сердце мое склонилось к нему; а он подошел и сел рядом со своей сестрой, и вслед за тем вошел кади и четыре свидетеля. И они тоже сели, отвесив нам поклон. Потом кади написал наш брачный договор, и свидетели подкрепили его своими печатями, и после этого все удалились.

Тогда молодой человек подошел ко мне и сказал:

— Да будет эта ночь благодатной ночью! — Потом он добавил: — О госпожа моя, я должен поставить тебе одно условие.

И я сказала ему:

— О господин мой, говори, какое же это условие?

Тогда он встал, принес мне священную книгу и сказал:

— Ты поклянешься на Аль-Коране, что никогда не предпочтешь мне другого мужчину и что никогда у тебя не будет влечения к другому!

И я поклялась ему в этом. Тогда он чрезмерно возрадовался и обвил мою шею руками, и я почувствовала, что любовь его проникает в мое тело до самой глубины моего сердца.

И рабы тотчас же накрыли стол, и мы ели и пили до насыщения.

И потом, когда наступила ночь, он лег вместе со мной на ложе; и мы провели всю ночь, сжимая друг друга в объятиях до самого утра.

И мы провели таким образом целый месяц в блаженстве и радости. В конце этого месяца я попросила у своего мужа позволения пойти на базар и купить несколько материй. И он позволил мне это. Тогда я оделась и взяла с собою старуху, которая оставалась в доме с того времени, и пришла на базар. И я подошла к лавке молодого торговца шелковыми материями, которого мне очень хвалила старуха за доброкачественность его материй и которого, по ее словам, она знала уже очень давно.

И она прибавила:

— Этот молодой человек после смерти своего отца наследовал много серебра и других богатств! — Потом, обращаясь к торговцу, она сказала ему: — Покажи нам самые лучшие и самые красивые из твоих материй, так как они предназначаются для этой молодой девушки!

И он сказал:

— Слушаю и повинуюсь!

И потом старуха, пока торговец был занят развертыванием материй, не переставала расхваливать мне его и обращать мое внимание на его достоинства.

И я отвечала ей:

— Я не знаю, к чему все эти похвалы и что мне до его достоинств, наша цель — купить у него то, что понадобится нам, а затем возвращаться домой.

Когда мы отобрали некоторые материи, мы предложили торговцу плату за них. Но он отказался принять деньги и сказал:

— Сегодня я не приму от вас денег; пусть это будет подарок за то удовольствие и честь, которые вы мне оказали, зайдя в мою лавку.

Тогда я сказала старухе:

— Если он не желает принимать денег, отдай ему обратно его материи!

Тогда он воскликнул:

— Аллах свидетель! Я не приму их от вас обратно! Я подарил их тебе! А взамен их подари мне, о прекрасная девушка, один поцелуй, один только поцелуй! Для меня твой поцелуй стоит гораздо больше, чем все товары, находящиеся в моей лавке!

И старуха со смехом сказала ему:

— О прекрасный молодой человек, ты, вероятно, сошел с ума, считая поцелуй чем-то неоценимым! — Потом она сказала мне: — О дочь моя, ты слышишь, что говорит этот молодой торговец? Ты можешь быть покойна, с тобою не случится ничего дурного из-за одного маленького поцелуя, которого он у тебя просит; взамен же его ты можешь выбрать и потребовать от него все, что только тебе понравится из этих роскошных материй!

Тогда я отвечала ей:

— Разве ты не знаешь, что я связана клятвой?

И она возразила мне:

— Позволь поцеловать себя, но сама не говори ни слова и не делай никаких движений, — таким образом, тебе не в чем будет упрекнуть себя. И за это ты получишь обратно свои деньги и возьмешь эти материи.

И старуха продолжала всячески оправдывать этот поступок, и я наконец согласилась принести эту жертву. И при этом я закрыла глаза и приподняла края своего покрывала, чтобы не могли ничего заметить прохожие. И вот молодой человек просунул свою голову под мое покрывало, приблизил свои губы к моей щеке и поцеловал меня. Но при этом он укусил меня, и так сильно, что щека была прокушена до крови. И я от боли и от волнения лишилась чувств.

Когда же я очнулась, то нашла себя на коленях у старухи, которая, казалось, была очень опечалена этим. Что же касается лавки, то она была заперта, и молодой торговец исчез.

Тогда старуха сказала:

— Хвала Аллаху! Мы избежали худшего несчастья! — Потом она сказала мне: — Теперь нам надо вернуться домой. И ты притворись, что больна, а я принесу тебе лекарство, которое ты приложишь к укушенной щеке, и она тотчас же исцелится.

Тогда я не замедлила подняться и, вся охваченная мыслями и страхом за последствия, направилась к своему дому; и страх мой возрастал, по мере того как я приближалась к нему. И, возвратившись домой, я вошла в свою комнату и притворилась больной.

И тогда ко мне вошел муж мой, весьма озабоченный, и сказал мне:

— О госпожа моя, что за несчастье случилось с тобою в то время, когда ты уходила из дому?

И я отвечала ему:

— Ничего не случилось. Я совершенно здорова.

Тогда он внимательно посмотрел на меня и сказал мне:

— Но что за причина этой раны на твоей щеке, на самом нежном и тонком месте?

Тогда я сказала ему:

— Когда с твоего разрешения я вышла сегодня из дому, чтобы купить эти материи, верблюд, навьюченный дровами, прижал меня в загроможденной улице и разорвал у меня покрывало и ранил мне щеку, как ты сам видишь. О эти узкие улицы Багдада!

Тогда он рассердился и сказал мне:

— Завтра же я пойду к правителю города и пожалуюсь на погонщиков верблюдов и дровосеков, и правитель прикажет повесить всех до последнего!

Тогда я, охваченная состраданием, сказала ему:

— Ради Аллаха, не бери на себя прегрешений других. Это произошло по моей вине, и только по моей, потому что я села на осла, который начал подо мною брыкать и прыгать, и я упала на землю, и по случайности на этом месте оказался кусок дерева, который и повредил мне лицо и ранил щеку.

Тогда он вскричал:

— Завтра же я пойду к Джафару аль-Бармаки и расскажу ему эту историю, и он убьет всех ослов в этом городе!

Тогда я вскричала:

— Не желаешь ли ты убить весь мир ради меня?! Знай, что все это случилось по воле Аллаха и по Его предопределению!

Услышав эти слова, муж мой не мог больше сдержать своей ярости и закричал:

— О вероломная! Довольно лжи! Ты должна понести наказание за свою вину!

И он бранил меня еще более резкими словами, и топнул ногою о землю, и начал звать громким голосом. И на его зов двери открылись, и в комнату вошло семь ужасных негров, которые схватили меня с моего ложа и бросили меня на середину двора этого дома. И тогда муж мой приказал одному негру держать меня за плечи и сесть на меня; и другому негру приказал сесть на мои колени и держать мои ноги.

Тогда третий негр, который держал в руке меч, вышел вперед и сказал:

— О господин мой, я ударю ее мечом и рассеку ее на две части!

И другой негр прибавил:

— И каждый из нас отрежет у нее по большому куску тела и бросит его на съедение рыбам в реку Тигр! Ибо таково должно быть наказание каждому, кто изменяет клятве и дружбе!

И чтобы подкрепить свои слова, он произнес:

Когда б я видел, что в мою любовь

Вмешался третий, вмиг бы возмутилась

Моя душа и вырвала б навек

Она любовь погибельную эту!

И я б сказал душе моей тогда:

«Моя душа, для нас с тобою лучше,

Коль в благородстве вместе мы умрем!

В любви с врагом ведь не бывает счастья!»

Тогда муж мой сказал негру, который держал меч: — О мужественный Саад, руби эту изменницу! И Саад поднял свой меч!

И муж мой сказал мне:

— А теперь ты говори громким голосом свою исповедь. И вспомни все, что есть у тебя, и все твои платья, и вещи, принадлежащие тебе, и сделай свое завещание, — потому что пришел уже конец твоей жизни!

Тогда я сказала ему:

— О служитель Всеблагого Аллаха! Дай только мне время исповедаться и сделать свое завещание!

И я подняла свои взоры к небу и потом обратила их на самоё себя и начала думать и размышлять о том жалком и унизительном положении, в котором я находилась, и у меня потекли слезы, и я заплакала и произнесла следующие стихи:

В моей груди разжег ты пламя страсти,

Но сам остался холоден ко мне!

Мои глаза ты бодрствовать заставил

В теченье долгих сладостных ночей,

А сам теперь спокойно засыпаешь!

Но я!.. Ведь место я тебе дала

Меж глаз моих и сердца! Как же может

Оно теперь забыть тебя и как

Могу не плакать больше о тебе я?

Ты мне клялся в безмерном постоянстве,

Но чуть лишь сердце покорил мое,

Как тотчас взял свое обратно сердце;

Теперь тебе не жаль его совсем,

Моей ты грусти сострадать не можешь!

Неужто вправду и родился ты

Лишь на мое да юности несчастье?

Друзья мои! Аллахом вас молю,

Когда умру я, на моей могиле

Вы напишите: «Здесь лежит преступник

Ужаснейший на свете: он любил!»

Тогда, быть может, путник огорченный,

Что сам познал страдания любви,

Слезу уронит жалости невольной

И на останки бренные мои.

И когда я закончила эти стихи, я опять залилась слезами. Услыхав мои слова и увидав мои слезы, муж мой пришел в еще большую ярость и возбуждение и произнес мне, в свою очередь, такие стансы:

Нет, не от скуки, не от пресыщенья

Покинул я того, кого любил!

А совершил он преступление такое,

Что я его покинуть должен был!

Он пожелал, чтоб в нашу страсть вмешался

Еще и третий! Вся ж моя душа,

Мои все чувства и весь разум мой —

Никто из них на то не соглашался!

Когда он закончил эти стихи, я опять заплакала, чтобы смягчить его, и я сказала себе: «Лучше буду покорна и смиренна. И тогда я облегчу свою участь. И может быть, он помилует меня от смерти и удовольствуется принадлежащими мне богатствами».

И я начала умолять его и как можно мягче прочла ему следующие строки:

О, если б ты желал быть справедливым,

Ты бы меня до смерти не довел!

Но тот, кто счел разлуку неизбежной,

Тот справедливым не был никогда!

Меня нести заставил ты жестоко

Все тяжкие последствия любви,

Когда мои изнеженные плечи

С трудом выносят гнет рубашки тонкой

И даже всякий самый легкий гнет.

Но смерть моя меня не удивляет;

Лишь то меня способно изумлять,

Что даже после нашего разрыва

Мое вконец измученное тело

Тебя не может перестать желать!

И когда я закончила, я заплакала. Тогда он посмотрел на меня, сделал резкий жест отрицания и начал опять обвинять меня и сказал:

Тебя влекла совсем иная дружба,

И ты меня покинула совсем!

Ужели так бывало с нами прежде?

Тебя покину я, как ты меня

Покинула, презрев мое желанье;

И выкажу такое же терпенье,

Какое ты выказывала мне!

И когда он закончил эти стихи, он подозвал негра и сказал ему: — Разруби ее на две половины! Она уже нам больше не нужна! И тогда негр обратился ко мне, и я уже была уверена в своей смерти, и отчаялась в своей жизни, и думала, что мне уже больше ничего не остается, как только вверить свою судьбу Всевышнему Аллаху. И в этот миг я увидела старуху, которая вошла и бросилась к ногам молодого человека, и она обняла их и сказала ему:

— О дитя мое, я умоляю тебя, я, твоя кормилица, во имя той заботы, которой я окружала тебя, помилуй эту девушку, так как она не совершила поступка, заслуживающего такой кары! Ты еще так молод, и я боюсь, чтобы на тебя не пало ее проклятие!

И старуха заплакала и до тех пор продолжала преследовать его своими мольбами, пока он не сказал ей:

— Ну хорошо, ради тебя я пощажу ее! Но за все это я хочу положить на нее клеймо, которое не сходило бы с нее в продолжение всей оставшейся жизни!

С этими словами он отдал приказание неграм, которые тотчас же сорвали с меня все одежды и выставили меня совершенно обнаженную. Тогда он приказал одному из них принести гибкий прут айвы и бросился на меня и начал сечь все мое тело, и сильнее всего мою спину, грудь и бока, и он бил меня так жестоко и так сильно, что я лишилась сознания, потеряв всякую надежду остаться в живых после таких побоев. Наконец он перестал меня бить и ушел, покинув меня распростертой на земле и приказав рабам оставить меня в этом состоянии до самой ночи, чтобы потом под покровом темноты перенести меня в прежний мой дом и бросить меня там как какую-нибудь ненужную вещь. И рабы сделали так и бросили меня в прежнем моем доме по приказанию их господина.

Когда же я пришла в себя, то не могла сделать ни малейшего движения; потом я прибегла к помощи различных лекарств и мало-помалу исцелилась, однако следы ударов и рубцы остались на моих членах и на моем теле. И вы сами видели эти следы.

Когда в конце четвертого месяца я совершенно поправилась, я пожелала пойти и украдкой бросить взгляд на дворец, в котором я перенесла это истязание, но он был разрушен до основания; он и вся улица, на которой он стоял, от одного конца и до другого. И на месте всех этих чудес не оставалось ничего, кроме груды отбросов, собранных со всего города. И, несмотря на все мои поиски, я не могла ничего узнать о моем муже.

Тогда я вернулась к моей младшей сестре Фаиме, которая оставалась девственницей, и обе мы отправились к нашей сестре по отцу, Зобейде, той самой, которая рассказала тебе свою историю и историю сестер, обращенных в собак. И мы обменялись обычными приветствиями, и я рассказала ей все, что было со мною, и она рассказала мне свою историю.

Потом она сказала мне:

— О сестра моя, никто в этом мире не застрахован от превратностей судьбы! Но по милости Аллаха мы обе остались в живых! Дадим же обет не разлучаться более, и в особенности не произносить ни слова о замужестве, и даже изгнать из нашей памяти всякое воспоминание о нем!

С тех пор наша младшая сестра Фаима осталась с нами. Она взяла на себя ведение домашнего хозяйства, и она ежедневно ходит на рынок и закупает все необходимое. Мне же поручено отпирать двери тем, которые стучатся к нам, и принимать наших гостей. Что же касается нашей старшей сестры Зобейды, то она заботится о порядке в доме и обо всем, что находится в нем.

Таким образом мы прожили в полном счастье вдали от мужчин до того дня, когда сестра наша Фаима привела к нам носильщика, груженного множеством вещей, и мы пригласили его отдохнуть в нашем доме. И вслед за тем пришли три саалука, а после них вы трое, переодетые купцами. И ты знаешь, что случилось далее и каким образом мы были отданы в твои руки, о повелитель правоверных!

И такова моя история.

И халиф крайне изумился и…

Но, дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

Но когда наступила

ВОСЕМНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Мне довелось слышать, о счастливый царь, что, когда халиф Гарун аль-Рашид выслушал рассказы двух молодых девушек, Зобейды и Амины, которые стояли перед ним рядом с младшей сестрой Фаимой, с двумя черными собаками и тремя саалуками, он крайне изумился и приказал писцам канцелярии записать самым изысканным почерком оба эти рассказа, а также рассказы трех саалуков и хранить их в царских архивах.

Потом он сказал старшей из молодых девушек, Зобейде:

— А теперь скажи, о госпожа, исполненная благородства, не знаешь ли ты, где эта джинния, околдовавшая твоих двух сестер, придав им образ собак?

И Зобейда отвечала:

— О эмир правоверных, я имею возможность узнать это, поскольку она дала мне прядь своих волос и сказала мне: «Когда тебе понадобится моя помощь, сожги один волос, и я тотчас же явлюсь, где бы я ни была, хотя бы даже за Кавказскими горами!»

Тогда халиф сказал молодой девушке:

— О, дай мне эту прядь волос!

И Зобейда передала ему всю прядь; и халиф взял из нее один волос и сжег его. И как только послышался запах горелого волоса, весь дворец затрясся, как от подземного удара, и затем появилась джинния в образе роскошно одетой молодой девушки. И поскольку она была мусульманской веры, она не преминула сказать халифу:

— Мир с тобой, о наместник Аллаха!

И халиф отвечал ей:

— И да снизойдет на тебя мир, и да будет с тобой милосердие Аллаха и Его благословение!

Тогда она сказала ему:

— Знай, о повелитель правоверных, что эта молодая девушка, которая вызвала меня сюда по твоему желанию, оказала мне великую услугу и посеяла в душе моей семена, которые пустили ростки. И потому, что бы я ни сделала для нее, я никогда не в состоянии буду вознаградить ее за то добро, которое она сделала мне. Что касается ее сестер, то я не убила их только потому, чтобы не причинить их сестре слишком тяжкого огорчения. Но если ты, о повелитель правоверных, желаешь их освобождения, то я могу возвратить им их прежний образ — в угоду тебе и их благородной сестре. И впрочем, я никогда не забываю, что я добрая мусульманка.

Тогда он сказал ей:

— Разумеется, я желаю, чтобы ты освободила их! После этого мы рассмотрим случай молодой девушки со следами ударов на теле.

Весь дворец затрясся, как от подземного удара, и затем появилась джинния в образе роскошно одетой молодой девушки.

Весь дворец затрясся, как от подземного удара, и затем появилась джинния в образе роскошно одетой молодой девушки.

И если правдивость ее рассказа подтвердится, я заступлюсь за нее и накажу того, кто так несправедливо наказал ее!

Тогда джинния сказала:

— О эмир, подожди минуту, и я позову к тебе того, кто так жестоко поступил с юной Аминой и отнял у нее богатства. И знай, что этот человек самый близкий тебе из всех живущих на свете!

Потом джинния взяла чашку с водой, произнесла над ней какие-то заклинания, окропила этой водой обеих собак и сказала им:

— Примите сейчас же ваш прежний человеческий образ!

И в то же мгновение обе собаки превратились в молодых девушек, красота которых служила во славу Творцу, создавшему их.

Затем джинния повернулась к халифу и сказала ему:

— Знай же, что человек, истязавший юную Амину, твой собственный сын аль-Амин!

И она рассказала ему всю эту историю, и халиф мог убедиться в правоте рассказа Амины, подтвержденного устами джиннии.

И халиф Гарун аль-Рашид был чрезвычайно изумлен и сказал:

— Хвала Аллаху, дозволившему освободить этих двух молодых девушек при моем посредничестве!

Потом он призвал своего сына аль-Амина и потребовал от него объяснений. И аль-Амин сознался ему во всем. Тогда халиф велел привести нескольких кади и свидетелей в залу, где находились три саалука, сыновья царей, и три молодые девушки с обеими сестрами, освобожденными от чар колдовства.

И тогда при содействии кади и свидетелей он вторично женил своего сына аль-Амина на юной Амине, а юную Зобейду выдал замуж за первого саалука, сына царя; и двух других молодых девушек — за второго и третьего саалука, сыновей царей. И сам он приказал написать свой брачный договор с молодой девушкой, ходившей за покупками, с очаровательной кроткой девственницей Фаимой.

И он повелел выстроить отдельный дворец каждой паре и осыпал всех богатствами, чтобы все они могли жить в счастье и довольстве. И сам он с наступлением ночи поспешил в объятия юной Фаимы, с которой провел восхитительную ночь.

— Но, — продолжала Шахерезада, обращаясь к царю Шахрияру, — не думай, о счастливый царь, что в этом рассказе больше чудес, чем в том, который я сейчас расскажу тебе!

И Шахерезада начала так:

РАССКАЗ О ЗАРЕЗАННОЙ ЖЕНЩИНЕ, О ТРЕХ ЯБЛОКАХ И О НЕГРЕ РИГАНЕ

В одну прекрасную ночь среди других ночей халиф Гарун аль-Рашид сказал Джафару аль-Бармаки:

— Я желаю походить с тобою эту ночь по городу, чтобы произвести разведку о правителях и вали[66]. У меня твердое намерение устранить всех тех, на которых мне будут принесены жалобы.

И Джафар отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И вот халиф, Джафар и меченосец Масрур переоделись, вышли и принялись ходить по улицам Багдада, пока наконец не увидели в одном переулке старика весьма преклонного возраста, который нес на голове рыболовную сеть и корзину, а в руке держал палку. Он шел медленным шагом, напевая про себя следующие стихи:

Они сказали мне: «О муж мудрейший!

Твои познанья светят средь людей,

Как и луна сияет в мраке ночи!»

Я отвечал: «Молю, избавьте вы

От этих слов! Нет никакой науки,

Как лишь наука высшая судьбы!»

Ведь все мои познания, и книги,

И рукописи древние мои

Не могут день один уравновесить

Влияния всеведущей судьбы!

И все, кто станут за меня ручаться,

Те потеряют только свой заклад!

Что безотрадней в жизни, чем бедняк,

Чем жалкое его существованье,

И горький хлеб, и вся его судьба?!

Свои он силы летом изнуряет;

Зимой холодной тело согревает

Ему остывший пепел очага!

Чуть только он на миг остановился —

Его сейчас же гонят злые псы!

Несчастен он! Он цель обид, насмешек.

Кто может быть несчастнее его?

Кто пожалеть несчастного захочет,

Коль он стыдится жаловаться всем

И нищету выказывать всечасно?

Коль таковы страданья бедняка,

Ему и смерть покажется прекрасной!

Услышав эти жалобные стихи, халиф сказал Джафару: — Эти стихи и вид этого бедного человека обличают крайнюю нужду.

Потом он приблизился к старику и сказал ему:

— О шейх, каково твое ремесло?

И тот отвечал:

— О господин мой, я рыбак. И я очень беден, и у меня большая семья. И вот с полудня и до сего времени я был вне своего дома на работе, и Аллах не соблаговолил дать мне хлеба, которым я мог бы накормить своих детей. И вот у меня явилось отвращение к самому себе и своей жизни, и я не желаю себе ничего более, кроме смерти.

Тогда халиф сказал ему:

— Не можешь ли ты пройти с нами к Тигру и забросить свою сеть с берега в реку на мое счастье, чтобы мне узнать мою судьбу? И все, что ты вытащишь из воды, я покупаю у тебя и плачу тебе сто динаров.

И старик обрадовался этим словам и отвечал:

— Я принимаю твое предложение и возвращаюсь с вами обратно!

И рыбак пошел с ними к Тигру и забросил свою сеть и начал выжидать; потом он потащил сеть за веревку, и сеть показалась из воды. И старый рыбак нашел в сети запертый сундук и, поднимая его, заметил, что он очень тяжел. И халиф попробовал поднять его и тоже нашел, что сундук очень тяжел. И он тотчас же отдал рыбаку сто динаров, и тот ушел совершенно утешенный.

Тогда Джафар и Масрур взялись за сундук и принесли его во дворец. И халиф приказал зажечь светильники, и Джафар с Масруром приблизились к сундуку и взломали его. И они нашли в нем корзину из пальмовых листьев, зашитую красною шерстью; они разрезали шерстяные нитки и нашли в корзине ковер; они подняли ковер и под ним нашли большое белое женское покрывало; они приподняли покрывало и под ним нашли белую, точно самородное серебро, молодую женщину, убитую и изрезанную на куски.

При этом зрелище халиф не мог удержаться от слез, которые потекли по его щекам; но потом он обратился, полный ярости, к Джафару и закричал:

— Ты собака, а не визирь! Вот что происходит в мое царствование! Учиняются убийства, и жертвы топятся в реке! И кровь ее падет на меня в день Страшного суда и тяжко обременит мою совесть!

Аллах свидетель! Убийца должен получить возмездие, и я должен казнить его! Что же до тебя, о Джафар, то клянусь, что как верно мое прямое происхождение от халифа племени Бани Аббас, так верно то, что, если ты не представишь мне убийцу этой женщины, за которую я хочу отомстить, я распну на воротах моего дворца тебя и сорок твоих двоюродных братьев!

И халиф был полон гнева.

И Джафар сказал ему:

— Дай мне три дня сроку!

И он отвечал:

— Даю их тебе!

Тогда Джафар покинул дворец и, полный горечи, шел по городу, так разговаривая сам с собою: «Как могу я когда-либо узнать, кто убил эту молодую женщину, или найти ее убийцу и представить его халифу? С другой стороны, если я представлю не убийцу, а кого-нибудь другого, который умрет вместо него, то этот поступок отяготит мою совесть. Итак, я не знаю, что мне остается делать».

И Джафар вступил в свой дом и оставался в нем в течение трех дней данного ему срока в совершенном отчаянии. А на четвертый день халиф прислал за ним. И когда он предстал перед ним, халиф спросил его:

— Где убийца этой молодой женщины?

Джафар отвечал:

— Мог ли я разгадать невидимое и сокровенное, чтобы узнать убийцу среди всех остальных жителей города?

Тогда халиф пришел в страшную ярость и приказал распять Джафара на воротах своего дворца и приказал глашатаям объявить об этом по всему городу и его окрестностям, возглашая:

— Всякий, кто желает присутствовать при зрелище распятия Джафара аль-Бармаки, визиря халифа, и при распятии сорока из рода Бармакдов на воротах дворца, да шествует для присутствия при этом зрелище!

И все жители Багдада шли по всем улицам, чтобы присутствовать при распятии Джафара и его двоюродных братьев; но никто не знал причины этого; и все были огорчены и оплакивали их, ибо Джафар и все Бармакиды были любимы за их благодеяния и щедроты.

Когда было воздвигнуто древо пытки, приговоренных поставили под ним, ожидая приказания халифа для начала казни. И вдруг в то время, как все жители города заливались слезами, какой-то красивый и хорошо одетый молодой человек стремительно протеснился сквозь толпу и, представ пред Джафаром, сказал ему:

— Да будет даровано тебе избавление, о государь мой, величайший из всех великих вельмож, прибежище всех несчастных! Ибо я и есть тот, который убил эту женщину, разрезанную на куски, и который положил ее в сундук, выловленный вами из Тигра! Убей поэтому меня и направь на меня твое возмездие!

Когда Джафар услышал эти слова молодого человека, он очень обрадовался за самого себя, но сильно опечалился за молодого человека.

И он потребовал от него более подробного разъяснения, как вдруг какой-то почтенный старец раздвинул толпу, стал рядом с Джафаром и молодым человеком и, поклонившись им, сказал:

— О визирь, не верь словам этого молодого человека, ибо вовсе не он убийца этой молодой женщины, а я, я один! И только мне одному должен ты воздать мщением за это!

Но молодой человек сказал:

— О визирь, этот шейх бредит и сам не знает, что говорит. Я повторяю тебе, что я и есть тот, который убил ее! Я один только должен быть наказан!

Тогда шейх сказал:

— О дитя мое! Ты еще молод, ты должен еще любить жизнь! Я же стар и уже пресытился этим миром. Да послужу я выкупом за тебя, за визиря и его двоюродных братьев! Я повторяю еще раз, что убийца — я. И возмездие должно обратиться на меня!

Тогда Джафар с согласия начальника стражи увел молодого человека и старика, предстал с ними пред халифом и сказал:

— О эмир правоверных, вот перед тобою убийца молодой женщины!

И халиф спросил:

— Который же?

И Джафар сказал:

— Этот молодой человек и этот шейх, каждый заявляет и утверждает, что он и есть убийца.

Тогда халиф взглянул на шейха и молодого человека и сказал им:

— Который же из вас двоих убил молодую женщину?

Молодой человек отвечал:

— Это я!

Но шейх сказал:

— Нет! Это я один!

Тогда халиф, не расспрашивая более, сказал Джафару:

— Возьми их обоих и распни!

Но Джафар возразил на это:

— Если только один из них убийца, то казнь другого будет величайшей несправедливостью!

Тогда молодой человек воскликнул:

— Клянусь Тем, Кто поднял на эту высоту небеса и опустил на эту глубину землю, что я один убил молодую женщину! И вот доказательства этому! — И тут молодой человек объявил о находке, сделанной халифом, Джафаром и Масруром и известной только им.

И халиф убедился в виновности молодого человека и пришел в крайнее удивление и сказал молодому человеку:

— Но ради чего совершено это убийство? Ради чего это признание твоего участия в нем, не вынужденное ни одним ударом палки? И что за причина того, что ты требуешь себе наказание?

Тогда молодой человек сказал:

— Знай, о эмир правоверных, что молодая женщина была моей женой и дочерью этого шейха, который, следовательно, приходится мне тестем. Я женился на ней, когда она была еще молода и невинна. И Аллах даровал мне от нее трех детей мужского пола и дочку, младшую. И она продолжала любить меня и служить мне; и я не замечал за ней ничего достойного порицания.

Однако в начале этого месяца она впала в тяжкую болезнь; и я велел позвать самых сведущих врачей, которые и не преминули излечить ее с помощью Аллаха. И вот поскольку я не спал с ней с самого начала ее болезни, у меня теперь явилось желание, но я хотел, чтобы она раньше приняла ванну.

Но она сказала мне:

— Прежде чем идти в хаммам, я хочу, чтобы было удовлетворено одно мое желание.

И я сказал ей:

— Каково же твое желание?

Она отвечала:

— Я желаю иметь яблоко, чтобы насладиться его запахом и откусить один кусочек.

И вот я тотчас же пошел на рынок, чтобы купить яблоко, хотя бы ценою золотого динара! И я искал по всем фруктовым лавкам, но в них не было ни одного яблока! И я возвратился совершенно опечаленный домой и не осмелился видеться с женой; и я всю ночь проходил, размышляя, какими средствами раздобыть мне одно яблоко. И утром, на рассвете, я вышел из своего дома и направился в сады, и я обошел их один за другим, дерево за деревом, но безуспешно. Но на своем пути я встретил старика — сторожа одного сада — и осведомился у него о яблоках.

И он сказал мне:

— Дитя мое, это вещь, которую найти очень трудно по той простой причине, что ее нигде нет, кроме Басры, во фруктовом саду повелителя правоверных, но и там иметь ее очень трудно, поскольку стражи тщательно оберегают яблоки, предназначенные только для стола самого халифа.

Тогда я возвратился к своей жене и рассказал ей обо всем этом, но моя любовь к ней заставила меня поспешно приготовиться к путешествию. И я поехал, и находился в пути целых пятнадцать дней, и днем и ночью, пока не прибыл в Басру и не возвратился обратно; и судьба благоприятствовала мне, и я возвратился к своей жене с тремя яблоками, купленными у стража фруктового сада в Басре за три динара.

И я вошел очень радостный к своей жене и поднес ей три яблока; но она, увидев их, не выказала почти никаких признаков удовольствия и бросила их небрежно на ложе возле себя. И я увидел, что во время моего отсутствия к жене возвратилась лихорадка, и очень сильная; и моя жена была больна еще двенадцать дней, и я ни на одно мгновение не покидал ее. Но благодарение Аллаху, к концу этого времени к ней возвратилось здоровье; и я мог наконец выйти из дому и пойти в свою лавку; и я начал опять продавать и покупать.

И вот когда я уже сидел в своей лавке, около полудня мимо меня прошел негр, держа в руке яблоко, которым он играл. Тогда я сказал ему:

— Эй! Друг мой, где взял ты это яблоко? Скажи мне, так как и я хочу купить себе такое же.

Услышав эти слова, негр рассмеялся и сказал:

— Я получил его от своей любовницы! Я пришел повидаться с ней, но, так как я некоторое время ее не видел, я нашел ее больной, и возле нее лежало три яблока; и на мои расспросы она сказала мне: «Вообрази только себе, о возлюбленный мой, печальные рога моего супруга, который ездил в саму Басру, чтобы купить мне их, и купил он их за три золотых динара!» И после этого она подарила мне это яблоко, которое я теперь держу в своей руке.

Когда негр сказал эти слова, о эмир правоверных, в глазах моих все потемнело; и я тотчас же запер свою лавку и возвратился домой, потеряв по дороге всякий разум под наплывом ярости. И я осмотрел постель и действительно не нашел третьего яблока.

И тогда я сказал жене своей:

— Но где же третье яблоко?

И она отвечала мне:

— Не знаю, не имею никакого понятия!

И утром, на рассвете, я вышел из своего дома и направился в сады, и я обошел их один за другим.

Тогда я поверил словам негра и бросился на нее с ножом в руке, и я поставил свои колени на ее живот и изрезал ее ударами ножа; и я отрезал ей голову и члены и сложил все это в корзину со всевозможной поспешностью и потом прикрыл все это покрывалом и ковром и положил все в сундук и запер его. Потом я взвалил этот сундук на своего мула и тотчас же отвез его к Тигру и бросил его в воду, и все это я сделал собственными руками.

И вот теперь, о повелитель правоверных, я умоляю тебя казнить меня смертью в наказание за мое преступление, чтобы этим искупить его, ибо я очень боюсь отдавать в нем отчет в день Страшного суда!

Когда же я бросил сундук в Тигр, то затем, никем не замеченный, я вернулся домой. И я нашел там младшего своего сына, который плакал. И хотя я знал, что ему ничего не известно о смерти его матери, однако я спросил его:

— О чем ты плачешь?

И он ответил мне:

— Я взял одно из яблок, которые были у моей матери, и вышел с ним на улицу поиграть с моими братьями, и я увидел большого негра, который проходил мимо меня, и он вырвал у меня из рук яблоко и сказал мне: «Откуда у тебя это яблоко?» И я ответил ему: «Оно у меня от моего отца, который ездил за ним и привез его моей матери вместе с двумя другими, такими же, которые он купил в Басре за три динара». Однако, несмотря на мои слова, негр не возвратил мне яблоко, и он ударил меня и ушел и унес это яблоко! И вот теперь я боюсь, что мать будет бить меня за это яблоко!

При этих словах ребенка я понял, что негр солгал относительно дочери моего дяди и что я только напрасно убил ее!

И я уже пролил много слез, когда ко мне приехал мой тесть, этот почтенный шейх, который теперь здесь со мною. И я рассказал ему эту печальную историю. Тогда он сел рядом со мною и тоже заплакал. И мы оба плакали до самой полуночи. И мы приступили к совершению погребальных обрядов, которые длились пять дней. И до сих пор мы продолжаем оплакивать эту смерть.

И я заклинаю тебя, о эмир правоверных, священной памятью твоих предков поскорее казнить меня и воздать мне должное возмездие за это убийство.

Выслушав это повествование, халиф пришел в крайнее изумление и воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Я желаю убить этого вероломного негра!

Но, дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно замолкла.

А когда наступила

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Рассказывали мне, о счастливый царь, что халиф поклялся убить этого негра, после того как увидел, что молодой человек достоин прощения.

И халиф обратился к Джафару и сказал ему:

— Приведи мне этого вероломного негра, который был виною всего этого происшествия! И если ты не найдешь его, ты сам умрешь вместо него!

И Джафар ушел с плачем и так говорил себе: «Где же я найду его, чтобы представить пред его очи? По такой же случайности, по какой мог не разбиться горшок, который упал на землю, и я избежал смерти в первый раз. Но теперь?.. Впрочем, Тот, Кто пожелал спасти меня в первый раз, может быть, пожелает спасти меня и во второй раз? Что же касается меня, то, клянусь Аллахом, я просижу эти три дня у себя дома, не трогаясь с места. Ибо к чему могут привести напрасные розыски? Я предаю себя правосудию Всевышнего!»

И действительно, Джафар не выходил из дому в течение трех дней данного ему срока. И вот на четвертый день он пошел к кади и у него составил свое духовное завещание и затем в слезах начал прощаться со своими детьми. А потом пришел посланец халифа и сказал ему, что халиф по-прежнему хочет казнить его, если он не найдет негра. И Джафар заплакал еще сильнее, и вместе с ним заплакали его дети. И он захотел в последний раз еще обнять дочку, младшую из своих детей, которую он любил больше всех остальных; и он прижал ее к своей груди, и мысль, что ему необходимо с нею расстаться, заставила его пролить много слез. И вот когда он прижимал ее к себе, он почувствовал что-то круглое в кармане у девочки, и он спросил ее:

— Что это у тебя в кармане?

И она отвечала:

— О отец мой, это яблоко! Мне дал его наш негр Риган. И оно у меня уже четыре дня. Но Риган дал его мне только тогда, когда получил от меня два динара.

При этих словах о негре и яблоке Джафар почувствовал неудержимый прилив радости и воскликнул:

— О Спаситель!

Потом он приказал позвать негра Ригана. И когда тот пришел, Джафар спросил его:

— Откуда это яблоко?

И он отвечал:

— О господин мой, пять дней тому назад, проходя по городу, я зашел в один переулок и увидел в нем играющих детей, и у одного из них было в руках это яблоко. И я ударил его и отобрал это яблоко, а ребенок заплакал и сказал мне: «Это яблоко моей матери, которая больна. Она пожелала иметь яблоко, и мой отец ездил искать его в Басру и привез его вместе с двумя такими же яблоками и заплатил за них три золотых динара. И я взял одно из них, чтобы поиграть им». И ребенок опять заплакал. Однако я, вместо того чтобы успокоить его плач, ушел домой с этим яблоком и отдал его за два динара госпоже своей, твоей дочери.

При этом рассказе Джафар пришел в чрезмерное изумление стечением всех этих тревожных обстоятельств и смерти молодой женщины, происшедших из-за лжи его негра Ригана. И он приказал тотчас же бросить его в темницу. И, радуясь своему избавлению от верной смерти, Джафар произнес следующие стихи:

Коль все твои несчастья от раба, Зачем себя не пробуешь избавить Ты от него? Ужель не знаешь ты: Есть тьмы рабов, душа ж твоя — едина, Ее ничто не может заменить!

И Джафар скоро опомнился, взял с собою негра и представил его пред лицом халифа, которому и рассказал всю эту историю.

И халиф Гарун аль-Рашид был так удивлен ею, что приказал внести эту историю в летописи для сохранения ее в назидание людям.

Однако Джафар сказал ему:

— Не очень удивляйся этой истории, о повелитель правоверных, ибо она далеко не сравнится с историей визиря Нуреддина и его брата Шамзеддина.

И халиф воскликнул:

— Что же это за история, еще более удивительная, чем та, которую мы только что услышали?

И Джафар сказал:

— О эмир правоверных, я расскажу ее тебе только при том условии, что ты простишь моего негра Ригана за его бессознательный проступок!

И халиф отвечал:

— Да будет так! Я дарю тебе его кровь.

Тогда Джафар аль-Бармаки начал свой рассказ так:

РАССКАЗ О ВИЗИРЕ НУРЕДДИНЕ, О БРАТЕ ЕГО, ВИЗИРЕ ШАМЗЕДДИНЕ, И О ГАССАНЕ БАДРЕДДИНЕ

Так знай, о повелитель правоверных, что жил некогда в стране Маср[67] справедливый и добродетельный султан. У этого султана был мудрый и просвещенный визирь, искушенный в науках и литературе, и визирь этот был уже преклонный старец; и было у него двое детей, подобных двум лунам; и назывался старший Шамзеддин[68], а младший — Нуреддин[69]; и Нуреддин поистине был еще прекраснее и совершеннее, чем Шамзеддин, которого можно было считать верхом совершенства; и Нуреддину не было равного во всем мире. Красота его была так поразительна, что слава о нем разнеслась по всем странам, и множество путешественников приезжали в Египет из самых отдаленных стран, чтобы насладиться созерцанием его совершенства и красоты его лица.

И вот по воле судьбы его отец, визирь, скончался, и султан был очень огорчен этим. Тогда он позвал к себе двоих его детей, и они предстали пред ним, и он приказал надеть на них почетные одежды и сказал им:

— С этой минуты вы будете выполнять при мне обязанности вашего отца.

И они обрадовались и облобызали землю между рук султана. Потом они распорядились, чтобы погребальные обряды по их отцу продолжались в течение целого месяца; и только после этого они вступили в свою новую должность визиря. И каждый из них по очереди в течение недели исполнял обязанности визиря. Когда же султан уезжал куда-либо, он всегда брал с собой одного из братьев.

И вот в одну ночь среди других ночей, когда султан наутро следующего дня должен был уехать и очередь исправлять обязанности визиря на эту неделю выпадала на долю Шамзеддина, старшего из братьев, случилось так, что оба брата разговаривали о том и о другом, чтобы провести вечер. И во время разговора старший сказал младшему:

— О брат мой, я должен тебе сказать, что у меня есть намерение жениться, о чем мы оба давно уже мечтаем. И я желал бы, чтоб мы оба женились в одну и ту же ночь.

И Нуреддин отвечал ему:

— Поступай по своему желанию, о брат мой, ибо я готов следовать тебе во всем.

И когда они сговорились об этом между собой, Шамзеддин сказал Нуреддину:

— И когда мы с соизволения Аллаха вступим в союз с двумя молодыми девушками, и когда мы проспим с ними одну и ту же ночь, и когда обе они понесут с одного и того же дня, и — если будет на то воля Аллаха — они подарят нам в один и тот же день: твоя жена — мальчика, и моя жена — девочку, тогда мы поженим их, тем более что они ведь двоюродные!

Тогда Нуреддин отвечал:

— О брат мой, но что же ты думаешь потребовать от моего сына в качестве выкупа за то, что ты даешь ему свою дочь?

И Шамзеддин сказал:

— Я возьму с твоего сына как выкуп за мою дочь три тысячи золотых динариев, три фруктовых сада и три лучших в Египте деревни. И поистине, это еще будет очень мало в вознаграждение за мою дочь. И если молодой человек, твой сын, не пожелает принять эти условия, то между нами ничего и не состоится!

На это Нуреддин отвечал ему:

— Какой вздор! Что это, в самом деле, за выкуп, который хочешь ты потребовать от моего сына? Или ты забыл, что мы братья, и притом исполняем одну и ту же должность визиря? Вместо этого требования ты должен бы просто отдать свою дочь в дар моему сыну, даже и не думая спрашивать его о каком бы то ни было выкупе. И кроме того, разве ты не знаешь, что мужчина всегда стоит больше, чем женщина? И вот мой сын — мужчина, а ты требуешь выкуп, который должна бы по-настоящему внести сама дочь твоя! Ты поступаешь, как тот купец, который, не желая уступить своего товара, начинает для отвода покупателя вчетверо повышать на него цену.

Тогда Шамзеддин сказал ему:

— Я хорошо вижу, что ты в самом деле воображаешь, будто твой сын более знатен, чем моя дочь. И это доказывает мне, что у тебя не хватает ни разума, ни здравого смысла, ни даже просто благодарности. Ибо, говоря о должности визиря, ты совершенно забыл, что только мне одному обязан ты своим высоким положением, и если я приобщил тебя к себе, то это просто из жалости к тебе и чтобы ты помогал мне в моих трудах. Но пусть будет по-твоему! Ты можешь говорить, что тебе угодно! Что же касается меня, то с того времени, как ты заговорил таким образом, я не могу выдать свою дочь за твоего сына, хотя бы и за равный вес золота!

Нуреддин же был очень оскорблен этими словами и сказал:

— Да и я не желаю женить своего сына на твоей дочери!

А Шамзеддин отвечал:

— Конечно! Пусть будет так! Но теперь, поскольку я завтра уезжаю вместе с султаном, я не могу ничего сделать, чтобы дать тебе почувствовать все неприличие твоих слов. Однако потом ты сам увидишь, что будет. По моем возвращении, если Аллаху будет угодно, произойдет то, что произойдет.

Тогда Нуреддин удалился, весьма огорченный этим разговором, и лег спать, весь поглощаемый своими печальными мыслями.

На следующий день утром султан в сопровождении визиря Шамзеддина выехал в путь и направился к Нилу. Переехав его на судне, он прибыл в Гезиру, а оттуда поехал в сторону пирамид.

Что же касается Нуреддина, то после того, как он провел эту ночь в очень дурном настроении духа по причине случившегося между ним и его братом, он поднялся рано утром, свершил омовение и прочитал первую утреннюю молитву; потом он направился к своему шкафу, взял из него сумку и наполнил ее золотом, не переставая думать о презрительных словах брата и о своем унижении, и он вспомнил и произнес при этом следующие строки:

Иди же, друг! Все брось и уходи!

Других друзей найдешь ты, лучше, несомненно,

Чем те, которых покидаешь ты!

Покинь дома, раскинь свои палатки!

Живи в палатке! Там и только там

Найдешь ты жизни чистой наслажденья!

В жилищах прочных, в каменных домах

Ни дружбы нет, ни веры настоящей!

Верь мне, беги от родины своей

И с корнем вырви ты себя из почвы

Своей страны — в чужие углубись!

Заметил я: стоячая вода

Легко гниет, но может измениться,

Коль вновь она с журчаньем побежит, —

Но иначе поправиться не может!

Я наблюдал и полную луну:

О, сколько глаз у ней, блестящих светом!

Но если б я в пространстве не следил

За всем ее неспешным превращеньем,

Я знал ли б каждой четверти глаза?

Глаза, что сверху на меня глядели?

А лев? Как мог бы я травить его,

Когда б не вышел из лесу густого?

А стрелы? Как разили бы они,

Когда бы с силой не срывались с лука?

А серебро и золото? Остались

Они б презренным прахом, если б их

Не извлекли из их убежищ темных!

О звонкой лютне знаешь ты и сам:

Она была б обрубком деревянным,

Когда б искусной мастера рукой

Не изменен был вид ее и форма!

Покинь страну — и расцветешь душой!

Но если ты прикованным к земле

Останешься, — ты никогда не сможешь

Достигнуть высших царственных вершин!

После того как он прочитал эти стихи, он приказал одному из своих молодых рабов оседлать серого мула, крупного и хорошего на ходу. И раб выбрал самого лучшего мула и поместил на него седло, оправленное в золото и парчу, с индийскими стременами, с чепраком[70] из испанского бархата, и он так убрал его, что мул стал походить на новобрачную, одетую во все новое и наиболее блестящее. И тогда Нуреддин приказал еще положить на спину мула большой шелковый ковер и поверх него — маленький коврик для молитвы. Когда же все это было исполнено, он взял сумку, наполненную золотом и драгоценностями, и положил ее между большим и маленьким ковром.

Сделав это, он сказал юному рабу и всем остальным рабам: — Я желаю проехаться за город по направлению к Кальюбии, где предполагаю провести три ночи, ибо я чувствую стеснение в груди и желаю там облегчить себя, вдыхая свежий воздух. Но я запрещаю следовать кому бы то ни было за мною!

Потом, взяв на дорогу некоторое количество провизии, он сел на мула и поспешно отправился в путь. Выехав из Каира, он путешествовал благополучно до полудня, когда он прибыл в Бильбейс, где и остановился. Тут он сошел с мула, для того чтобы отдохнуть самому и дать отдых своему мулу. Он поел, купил в Бильбейсе все, что могло понадобиться как для него, так и для мула, и опять тронулся в путь. Два дня спустя, в самый полдень, благодаря усердию своего доброго мула он прибыл в святой город Иерусалим. Здесь он сошел с мула, отдохнул, дал отдых мулу, вынул мешок с провизией и закусил; после этого он положил мешок под свою голову на землю, разложив сначала большой шелковый ковер, и уснул, с гневом думая о поведении своего брата по отношению к нему.

На рассвете следующего дня он опять сел в седло и продолжил свое путешествие, подгоняя мула, пока не прибыл в город Халеб. Здесь он остановился в одном из городских караван-сараев и провел три дня в полном покое, отдыхая сам и давая отдых мулу. Потом, надышавшись прекрасным воздухом Халеба, он решил продолжить свое путешествие. И он сел на мула, накупив превосходных сластей, которые так хороши в Халебе и которые там начинены обсахаренными фисташками и миндалем; и все это были вещи, которые он очень ценил с самого детства.

И он предоставил своему мулу идти, куда ему вздумается, поскольку он уже не знал местности за Халебом. И ехал он днем и ночью и в один вечер среди других вечеров, перед закатом солнца, прибыл в город Басру. И поскольку он не знал имени этого города, то, остановившись в одном из караван-сараев, осведомился о том, где он находится. Получив ответ, он сошел со своего мула, снял с него ковры, провизию и сумку и поручил привратнику караван-сарая поводить немного мула для предохранения от простуды после долгой езды. Сам же он разложил свой ковер и присел, чтобы отдохнуть в караван-сарае.

Тогда привратник взял за повод мула и начал водить его. И вот случилось такое совпадение, что в эту самую минуту визирь Басры сидел перед окном своего дворца и смотрел на улицу. И он обратил внимание на красивого мула и на его великолепное убранство большой ценности и подумал, что этот мул непременно должен принадлежать какому-нибудь визирю из иноземных визирей или даже какому-нибудь царю из царей других стран. И он продолжал разглядывать его и пришел в большое недоумение; и тогда он отдал приказание одному из своих мальчиков-рабов тотчас же привести к себе привратника, который водил мула. И мальчик побежал, разыскал привратника и привел его к визирю. И привратник выступил вперед и поцеловал землю между рук визиря, который был старик уже очень преклонных лет и весьма внушительного вида.

И визирь сказал привратнику:

— Кто владелец этого мула и каково его звание?

И привратник отвечал:

— О господин мой, владелец этого мула — очень красивый юноша, поистине обольстительной наружности, и одет он очень богато, как сын какого-нибудь богатого купца; и весь вид его внушает почтение и удивление.

Выслушав эти слова привратника, визирь встал на ноги, сел на коня, со всевозможной поспешностью поехал к караван-сараю и въехал на его двор. И при виде визиря Нуреддин встал, поспешил встретить его и помог ему сойти с коня. И тогда визирь приветствовал его по обычаю, и Нуреддин отвечал ему тем же и принял его очень сердечно.

И визирь сел рядом с ним и сказал ему:

— Дитя мое, откуда и зачем приехал ты в Басру?

И Нуреддин сказал ему:

— О господин мой, я прибыл из Каира, моего города, где я родился. Мой отец был визирем у султана Египта, но он умер и предстал пред Милосердным Аллахом!

И потом Нуреддин рассказал визирю всю свою историю от начала и до конца. При этом он добавил:

— И я твердо решил не возвращаться в Египет, пока я не побываю во всех городах и во всех странах света!

При этих словах Нуреддина визирь сказал ему:

— Дитя мое, выкинь из своей души это пагубное желание пуститься в далекие путешествия, ибо оно приведет к твоей гибели.

Знай, что странствования по чужим землям — это конец концов! Итак, послушайся моих советов, дитя мое, потому что я боюсь для тебя всяких случайностей жизни!

Потом визирь приказал невольникам расседлать мула и развернуть ковры и шелковые материи. И он увел Нуреддина в свой дом и дал ему отдельную комнату и предоставил ему отдых, снабдив всем, что могло ему понадобиться.

И Нуреддин оставался некоторое время в доме визиря; и визирь виделся с ним ежедневно и осыпал его милостями и отличиями. Наконец он так полюбил Нуреддина, что однажды сказал ему:

— Дитя мое, я становлюсь стар, и у меня нет мужского потомства. Но Аллах послал мне дочь, и она может сравниться с тобой по красоте и совершенству; и до этого дня я отказывал всем просившим ее руки. Но тебя я полюбил от всего моего сердца, и я пришел спросить тебя, желаешь ли ты сделать мою дочь твоей рабою, ибо я хотел бы, чтобы ты стал мужем моей дочери. И если ты согласен принять мое предложение, то я отправлюсь к султану и скажу ему, что ты мой племянник, недавно прибывший из Египта, чтобы просить руки моей дочери. И султан, вероятно, назначит тебя своим визирем, и ты займешь мое место, потому что я становлюсь стар и нуждаюсь в покое. И я восстановлю мой дом и не покину его больше.

При этом предложении визиря Нуреддин молча опустил глаза, а потом произнес:

— Слушаю и повинуюсь!

Тогда визирь предался радости и тотчас же приказал рабам приготовить все для пира и убрать и осветить приемную залу, самую большую в его доме, предназначенную для приема самых великих среди эмиров. Потом он собрал всех своих друзей и пригласил всех знатных людей страны и всех богатых купцов Басры. И все они явились к нему. И визирь, объясняя им, почему он предпочел Нуреддина всем другим претендентам, сказал им:

— У меня был брат, который был визирем при дворе Египта. И Аллах послал ему двух сыновей, а мне, как вам известно, — одну дочь. И брат мой перед смертью горячо просил меня выдать мою дочь за одного из его сыновей, и я обещал исполнить его просьбу. И вот перед вами этот молодой человек, один из сыновей моего брата-визиря. И он прибыл сюда с этой целью. И я желаю составить брачный договор его с моей дочерью, и пусть он живет с нею у меня.

И все отвечали в один голос:

— О, разумеется, нам понятно твое желание!

И все приглашенные приняли участие в роскошном пире, устроенном в доме визиря, и пили разные дорогие вина и ели разные пирожные и варенья. Потом, когда по установленному обычаю все залы были окроплены розовой водой, они простились с визирем и Нуреддином и разошлись.

Тогда визирь приказал своим молодым невольникам отвести Нуреддина в хаммам и приготовить ему хорошую ванну. И визирь дал ему самое великолепное из своих платьев и послал в хаммам утиральники, медные тазы, благовония и все, что было необходимо. И Нуреддин принял ванну и вышел из хаммама, облеченный в новую одежду, и он был прекрасен, как полная луна в самую прекрасную ночь. Потом он сел на своего мула цвета сизого голубя и отправился во дворец визиря. И на всех улицах, по которым он проезжал, народ любовался им и восхищался его красотой и восхвалял Аллаха, сотворившего такую красоту. И он сошел с мула и вошел к визирю и поцеловал у него руку. Тогда визирь…

Но, дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада увидела приближение утра и скромно умолкла, не желая продолжать его в эту ночь.

Но когда наступила она сказала:

ДВАДЦАТАЯ НОЧЬ,

Мне довелось слышать, о счастливый царь, что, увидав Нуреддина, визирь поднялся, радостно встретил его и сказал:

— Иди, сын мой, войди в комнату жены твоей и будь счастлив! А завтра я отправлюсь с тобой к султану. Теперь же мне остается только испросить для тебя милости и благодеяния Аллаха.

И Нуреддин еще раз поцеловал руку у визиря, своего тестя, и вошел в комнату молодой девушки. И случилось то, что должно было случиться.

Вот что было с Нуреддином.

Что же касается брата его Шамзеддина в Каире, то вот что случилось с ним. Когда путешествие его с египетским султаном к пирамидам пришло к концу, он вернулся домой. И он очень встревожился, не найдя брата своего Нуреддина, и стал расспрашивать своих слуг, и те сказали ему:

— В тот самый день, когда ты отбыл с султаном, наш господин Нуреддин сел на своего мула, оседланного, как в дни парадных выездов, и сказал нам: «Я хочу проехаться по направлению к Кальюбии, где я предполагаю провести день или два, ибо я чувствую стеснение в груди и желаю облегчить себя, вдыхая свежий воздух. Но я запрещаю кому бы то ни было следовать за мной!» И с того дня, о господин, мы ничего не слышали о нем.

И Шамзеддин глубоко опечалился отсутствию брата, и с каждым днем печаль его росла. И он подумал: «Конечно, не может быть иной причины его внезапного отъезда, кроме как те жестокие слова, которые я сказал ему накануне моего отъезда с султаном. Они, вероятно, и побудили его бежать от меня. И я должен загладить свою вину перед этим добрым братом и разослать гонцов за ним».

И Шамзеддин отправился к султану и объяснил ему все, что случилось. И султан приказал написать письма и приложить к ним его печать и разослать их с конными гонцами по всем направлениям, ко всем его наместникам во всех странах, возвещая в этих письмах о том, что Нуреддин исчез и что его должно искать повсюду. И спустя некоторое время все гонцы вернулись без всяких результатов, потому что ни один из них не был в Басре, где находился Нуреддин.

Тогда Шамзеддин дошел до крайнего предела печали и сказал себе: «Все это произошло по моей вине! И случилось это только потому, что у меня было слишком мало сдержанности и такта!»

Однако поскольку все на свете приходит к концу, то и Шамзеддин в конце концов утешился, и некоторое время спустя он посватался к дочери одного из богатейших купцов в Каире и заключил брачный договор с этой молодой девушкой и женился на ней. И случилось то, что должно было случиться. Но по удивительному совпадению в ту же самую ночь, в которую Шамзеддин вошел в брачную опочивальню, и Нуреддин в Басре вошел в спальню новобрачной, дочери визиря. И случилось это по воле Аллаха, дабы знали люди, что Он полный властелин над судьбою Своих созданий.

И все произошло так, как было условлено между братьями до их ссоры, и жены их зачали в одну и ту же ночь и разрешились от бремени в один день и в один и тот же час. Жена Шамзеддина, визиря Египта, родила дочь, и не было во всем Египте равной ей по красоте, а жена Нуреддина в Басре дала жизнь сыну, и во всем мире не было равного ему по красоте. О нем сказал поэт:

Дитя! О, как оно прекрасно, стройно!

Как тонок стан! Пить с ротика его!

Пить этот ротик и забыть навеки

Ряд звонких чаш, наполненных вином!

Пить с уст его и жажду утолять

Той свежестью, что дышит на ланитах!

Глядеться в воды тихие очей

И позабыть и вкус, и опьяненье,

И аромат пурпурного вина!

Коль красота явилась бы нарочно

Помериться с малюткой этим здесь,

Она б смущенно голову склонила.

И если б ты спросил: «О красота,

Скажи, видала ль ты ему подобных?»,

Она б в ответ сказала: «Никогда!»

И сын Нуреддина был назван за свою красоту Гассаном Бадреддином[71]. И рождение его было встречено всякими изъявлениями радости, и на седьмой день его жизни были устроены пиры и празднества, достойные сыновей царей.

Когда же празднества закончились, визирь взял с собой Нуреддина и отправился с ним к султану. И Нуреддин поцеловал землю между рук султана, и так как он обладал великим даром слова и смелым духом и был также очень сведущ в литературе, то он вспомнил и произнес следующие стихи поэта:

Он тот, пред кем мудрейший благодетель

Склоняется смиренно, ибо он

Привлек сердца всех избранных из смертных!

Я воспеваю все его дела,

И все они так дивны и прекрасны,

Что в ожерелье следовало б их

Все нанизать и надевать на шею!

И если пальцы рук его теперь

Целую я, так потому, что в них

Не пальцы зрю я, а благодеяний

Его несметных чудные ключи.

Султан, восхищенный этими стихами, великодушно осыпал дарами Нуреддина и визиря, его тестя. Но он до этого дня не слыхал о женитьбе Нуреддина и не знал даже о его существовании, и потому он спросил визиря, после того как он поблагодарил Нуреддина за его прекрасные стихи:

— Кто же этот молодой человек, столь прекрасный собою и столь красноречивый?

Тогда визирь рассказал султану всю историю от начала и до конца и сказал ему:

— Этот молодой человек — мой племянник.

И султан сказал:

— Как же это случилось, что я до сих пор ничего не слыхал о нем?

И визирь сказал:

— О повелитель мой и господин, ты должен знать, что у меня был брат, и был он визирем при египетском султане. Умирая, он оставил двух сыновей, старший из которых был назначен визирем на место моего брата, а младший — тот, которого ты видишь здесь, — пришел ко мне, потому что я обещал и клялся его отцу, что выдам замуж мою дочь за одного из моих племянников. И вот как только он прибыл сюда, я женил его на моей дочери. Как видишь, он еще молод, а я становлюсь стар и немного оглох и не могу так внимательно, как делал это раньше, следить за делами твоего царства. И я пришел просить моего повелителя и султана назначить моего племянника и зятя моим преемником. Могу уверить тебя, что он поистине достоин быть твоим визирем, потому что он человек высокого ума и всегда найдет мудрый совет и чрезвычайно искусен в ведении дел.

Тогда султан еще внимательнее всмотрелся в Нуреддина и пришел в восторг, и, не откладывая этого дела, он послушался совета своего старого визиря и назначил Нуреддина великим визирем на место его тестя, и подарил ему великолепнейшую почетную одежду, лучше которой не было ни у кого, и мула из своих собственных конюшен, и назначил ему телохранителей и придворных.

И Нуреддин поцеловал руку у султана и вышел от него со своим тестем, и оба вернулись домой на вершине счастья и стали целовать новорожденного, Гассана Бадреддина, говоря:

— Рождение этого ребенка принесло нам счастье!

На следующий день Нуреддин отправился во дворец, чтобы приступить к отправлению своих новых обязанностей, и, придя туда, он поцеловал землю между рук султана и произнес следующие стихи:

Тебя все дни дарят всё новым счастьем,

И, видя то, завистник сохнет злой!

Пусть дни твои все будут лучезарны,

А дни врагов — мрачнее тьмы ночной!

И султан разрешил ему сесть на диван визиря, и Нуреддин занял это место. И он приступил к исправлению своих обязанностей и занялся текущими делами и отправлял правосудие, как будто уже много лет состоял визирем. И он так прекрасно справлялся со всеми затруднениями на глазах самого султана, что султан был поражен его умом и его пониманием дел и удивительным умением, с которым он отправлял правосудие. И он еще более полюбил его и сделал его своим приближенным.

Что же касается Нуреддина, то он продолжал исполнять свои обязанности с большим искусством, но вместе с тем не забывал и о воспитании своего сына Гассана Бадреддина, несмотря на все свои заботы о делах государства. И значение его росло с каждым днем, и султан осыпал его своими щедротами и увеличил число его придворных, слуг, телохранителей и гонцов. И Нуреддин так разбогател, что мог уже предпринимать большие торговые дела, и посылать вооруженные торговые корабли по всему свету, и сооружать большие дома, мельницы и колеса для подъема воды, и разводить великолепные сады и шпалерники. И всем этим он занимался до того времени, пока сыну его Гассану Бадреддину не исполнилось четыре года.

В это время старый визирь, тесть Нуреддина, умер, и Нуреддин устроил ему пышные похороны и шел в погребальном шествии вместе со всеми знатными людьми страны.

Тогда Нуреддин всецело посвятил себя воспитанию своего сына. Он пригласил одного ученого, самого сведущего в законах, религиозных и гражданских; и ученый этот приходил каждый день в дом визиря и занимался с Гассаном Бадреддином и постепенно, шаг за шагом посвятил его в законы Аль-Корана, и юный Гассан вскоре дошел до того, что знал наизусть весь Аль-Коран. После этого старый ученый еще долгие годы продолжал обучать своего ученика, прививая ему разные полезные знания. И Гассан продолжал развиваться, и красота его и грация достигли высшего совершенства, как сказал поэт:

Прекрасный мальчик! Он луне подобен

И, как она, сияет с каждым днем

Красой все большей, большим совершенством!

Само ведь солнце блеск свой лучезарный

От анемонов щек его берет!

Он царь красы; изящества он полон,

Подобного которому нет в мире!

И подозренье не идет с ума,

Что красота полей, цветов роскошных —

Вся от него похищена была!

В течение всего этого времени молодой Гассан Бадреддин ни на минуту не покидал дворца своего отца Нуреддина, потому что старый ученый требовал величайшего внимания к своим урокам. Но когда Бадреддину исполнилось пятнадцать лет и старый ученый передал ему все свои знания, отец дал ему самое лучшее из всех своих платьев, усадил его на самого красивого из своих мулов и отправился с ним в сопровождении многочисленной свиты к дворцу султана. И когда они шествовали по улицам Басры, все жители пришли в восторг от несравненной красоты юноши, его стройности и его изящных манер, и все восклицали:

— О Аллах, что за красота! Смотрите, какая луна! Да охранит его Аллах от дурного глаза!

И так продолжалось все время, пока Бадреддин и его отец не прибыли во дворец султана. И когда султан увидел юного Гассана, он был так поражен его красотой, что потерял дыхание и некоторое время не мог прийти в себя. Потом он подозвал юношу к себе и полюбил его, и сделал своим любимцем, и осыпал своими милостями, и сказал отцу его Нуреддину:

— Визирь, ты должен каждый день присылать его ко мне, ибо я чувствую, что не в силах жить без него!

И визирь Нуреддин вынужден был ответить:

— Слушаю и повинуюсь!

Но в то время как Гассан Бадреддин сделался другом и фаворитом султана, Нуреддин, отец его, серьезно заболел и, чувствуя, что Аллах скоро призовет его к Себе, потребовал к себе своего сына и, сделав свои последние распоряжения, сказал ему:

— Знай, о дитя мое, что мир сей только временная обитель, а мир будущий вечен! И, покидая этот мир, я хочу дать тебе несколько добрых советов; ты же выслушай их внимательно и запечатли их в сердце своем!

И Нуреддин собрал все свои силы и посвятил Гассана Бадреддина во все правила житейской мудрости, поучающие, как жить в обществе себе подобных и ориентироваться в жизни.

После этого Нуреддин вспомнил о брате своем Шамзеддине, визире египетском, и о своей родине, и о родных своих, и друзьях в Каире; и он не мог удержать слез своих при мысли, что ему не привелось увидеться с ними перед смертью. И он сказал своему сыну:

— Дитя мое, запомни хорошенько мои слова, ибо они имеют важное значение. Знай же, что у меня в Каире есть брат по имени Шамзеддин. Это твой дядя, и к тому же визирь египетского султана. Мы когда-то немного повздорили, и я поселился здесь, в Басре, без его ведома и согласия. И вот я хочу продиктовать тебе мои последние распоряжения по этому поводу. Возьми же лист бумаги, калям и пиши под мою диктовку.

Тогда Гассан Бадреддин взял лист бумаги, вынул из-за пояса письменный прибор, выбрал из коробочки самый лучший очиненный калям, опустил его в пропитанную чернилами вату, находившуюся внутри прибора, потом он сел, положил лист бумаги на свою левую ладонь и, держа калям в правой руке, сказал своему отцу Нуреддину:

— О отец мой, внимаю твоим словам!

И Нуреддин начал так:

— «Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного…» — и продиктовал сыну всю свою историю от начала и до конца.

Потом он велел сыну записать, в какой день он прибыл в Басру и в какой день состоялась его свадьба с дочерью старого визиря. И он продиктовал ему всю свою генеалогию, и имена всех своих предков, и имена их отцов и их дедов, и все свои отличия — личные и наследственные, — и все, что касалось рода его отца и рода его матери.

Потом он сказал сыну:

— Сохрани этот лист бумаги. И если по воле судьбы тебя постигнет несчастье, то вернись туда, где родился я, твой отец Нуреддин, в благословенный город Каир. Там ты спросишь адрес твоего дяди-визиря, который живет в нашем доме; передай ему мой поклон, пожелай ему мира и скажи ему, что я умер, и что я скорбел о том, что умираю на чужбине, вдали от него, и что перед смертью у меня было лишь одно желание — увидеться с ним! Вот, сын мой Гассан, те советы, которые я хотел дать тебе. Умоляю тебя, не забывай их!

Тогда Гассан Бадреддин тщательно сложил бумагу, посыпав ее песком, обсушив и приложив печать своего отца-визиря; потом он зашил ее в свой тюрбан[72], просунув между материей и феской[73], но, желая предохранить бумагу от влаги, он тщательно завернул ее в кусок вощеного холста.

Справившись с этим делом, он весь предался своему горю и залился слезами, целуя руку своего отца Нуреддина и ужасаясь при мысли, что он остается один на свете и что лишится в такие юные годы лицезрения отца. И Нуреддин не переставал давать наставления своему сыну Гассану Бадреддину, пока не отдал богу душу.

Тогда Бадреддин предался глубокой печали, и вместе с ним печалились султан и все эмиры, и великие, и малые. Потом визиря Нуреддина похоронили со всеми почестями, подобавшими его сану.

И Гассан Бадреддин в течение двух месяцев исполнял похоронные обряды; и во все это время он ни на минуту не отлучался из своего дома и забыл даже в своем горе о том, что ему нужно пойти к султану. А султан, не понимая того, что только печаль держит прекрасного Гассана Бадреддина вдали от него, подумал, что тот не желает его видеть и избегает его. И он пришел в ярость, и, вместо того чтобы назначить Гассана визирем на место отца его Нуреддина, он назначил на это место другого, а к себе приблизил другого молодого придворного.

Не довольствуясь этим, султан приказал опечатать и отобрать в казну все его имущество: и все его дома, и все, что было в них. Потом он приказал схватить Бадреддина и привести его во дворец закованным в цепи. И новый визирь поспешил взять с собой нескольких придворных и направился к дому Гассана, который и не подозревал о несчастье, которое ему угрожало.

А между молодыми невольниками царского дворца был один юный мамелюк, который очень любил Гассана Бадреддина. И, узнав о приказании султана, он полетел стрелой к молодому Гассану, который сидел у себя опечаленный, с поникшей головой и удрученным сердцем, отдаваясь мыслям о покойном отце. И мамелюк сообщил ему о том, что ожидает его.

Тогда Гассан спросил:

— Есть ли еще время захватить что необходимо для моего бегства в чужие страны?

И молодой мамелюк отвечал:

— Время дорого! Думай теперь только о том, как бы поскорее скрыться отсюда!

Услышав это, юный Гассан, одетый как был и не успев ничего захватить с собой, вышел со всевозможной поспешностью, закрыв полами одежды свою голову, чтобы его не узнали. И он шел не останавливаясь, пока не очутился за городом.

Когда жители Басры узнали о приказе арестовать юного Гассана Бадреддина, сына покойного визиря Нуреддина, и отобрать в казну его имения и о его предполагаемой смерти, они были очень поражены и говорили с удивлением:

— О, как жаль такого красивого и очаровательного молодого человека!

Проходя же неузнаваемым по улицам, юный Гассан слышал эти сожаления и восклицания. Однако он спешил еще более и продолжал идти вперед еще быстрее, и его жребий и судьба были таковы, что он очутился как раз у кладбища, на котором была усыпальница его отца. Тогда он вошел на кладбище и прошел мимо других могил и приблизился к усыпальнице своего отца. Только тут опустил он свое платье, которым до этого времени была закрыта его голова, и вступил под купол усыпальницы, решив провести здесь ночь.

И вот когда он здесь присел, отдавшись своим мыслям, он увидел, что к нему приблизился один еврей, купец, хорошо известный во всем городе. И этот купец возвращался из соседней деревни и держал путь к городу. Проходя мимо могилы Нуреддина, он заглянул внутрь и увидел там юного Гассана Бадреддина, которого он тотчас же узнал. Тогда он вошел в усыпальницу, почтительно приветствовал юношу и сказал ему:

— О мой господин! Какое у тебя изменившееся и расстроенное лицо, — у тебя, при твоей красоте! Уж не постигло ли тебя новое несчастье, еще большее, чем смерть твоего отца, визиря Нуреддина, которого я так чтил и который любил меня и уважал? Но так было угодно Аллаху в святом Его милосердии.

Однако юный Гассан Бадреддин не пожелал говорить об истинной причине перемены в его лице и ответил ему так:

— Когда я заснул сегодня после полудня на своей постели, я увидел во сне, что ко мне приблизился мой покойный отец и начал сурово упрекать меня за то, что я недостаточно усердно посещаю его могилу. Тогда я, исполнившись страха и скорби, сразу же проснулся и, потрясенный, поспешно прибежал сюда. И ты видишь меня еще находящимся под этим тягостным впечатлением.

Тогда еврей сказал ему:

— О господин мой, уже давно я собирался повидаться с тобой и переговорить об одном деле; и судьба благоприятствует мне сегодня, поскольку я встретил тебя. Знай же, о юный господин мой, что визирь, твой отец, с которым я вел дела, снарядил в далекий путь корабли, которые скоро придут, нагруженные товарами на его имя.

Если ты желаешь уступить мне грузы с этих кораблей, я предлагаю тебе по тысяче динариев за каждый груз и могу заплатить тебе тотчас же наличными деньгами.

И еврей вытащил из-под своего платья кошель, наполненный золотом, отсчитал тысячу динариев и предложил их тотчас же юному Гассану, который не преминул принять это предложение, ниспосланное ему Аллахом, чтобы вывести его из того затруднительного положения, в котором он находился.

Потом еврей прибавил:

— А теперь, о господин мой, напиши мне расписку в получении денег и приложи к ней твою печать.

Тогда Гассан Бадреддин взял бумагу, которую протянул ему еврей, и калям, обмакнул его в медную чернильницу и написал на бумаге следующее: «Свидетельствую, что написавший эту бумагу есть Гассан Бадреддин, сын покойного визиря Нуреддина, — да помянет его Аллах в Своем милосердии! — и что он продал еврею такому-то, сыну такого-то, купцу из Басры, груз первого корабля, который прибудет в Басру, из числа кораблей, принадлежавших его отцу Нуреддину; и все это за сумму в тысячу динариев — ни более ни менее». Потом он приложил свою печать внизу листа и передал его еврею, который ушел, почтительно поклонившись.

Тогда Гассан заплакал, думая о своем покойном отце, и о своем прежнем положении, и о нынешней своей участи. Но когда наступила ночь, он лег на могиле своего отца, и на него снизошел сон, и он заснул в усыпальнице. И он спал, пока не взошла луна; в этот момент голова его скатилась с надгробного камня, он повернулся и лег на спину, и таким образом лицо его было ярко освещено луной и блистало во всей своей красе.

А это кладбище было местом, посещаемым джиннами из рода добрых джиннов, из джиннов мусульман, правоверных. И вот случайно одна прекрасная джинния захотела подышать в этот час свежим воздухом при лунном свете, и она проносилась мимо спящего Гассана, и увидела его и заметила его красоту и изящные пропорции его тела, и была сильно удивлена, и сказала:

Одна прекрасная джинния увидела спящего Гассана, и заметила его красоту и изящные пропорции его тела.

— Хвала Аллаху! О, какой красивый юноша! Поистине, я влюбилась в его прекрасные глаза, и я угадываю, какой они черноты и какой белизны!

Потом она сказала себе: «В то время, пока он спит, я хочу еще полетать немного, прогуляться по воздуху». И она продолжила свой полет и поднялась очень высоко, чтобы освежиться; и в вышине она встретила на своем пути джинна, тоже правоверного. И она мило приветствовала его, и он почтительно ответил на ее поклон. Тогда она сказала ему:

— Откуда ты идешь, товарищ?

И он отвечал:

— Из Каира.

И она ему сказала:

— Хорошо ли себя чувствуют правоверные в Каире?

И он отвечал:

— Благодарение Аллаху, хорошо!

Тогда она сказала:

— Не хочешь ли ты, товарищ, пойти со мною подивиться красоте одного молодого человека, который заснул на кладбище Басры?

И джинн отвечал:

— Я к твоим услугам.

Тогда они взялись за руки и вместе спустились на кладбище и направились к спящему Гассану.

И джинния сказала джинну, подмигивая ему:

— Ну? Не права ли я?

И джинн, ошеломленный дивной красотой Гассана Бадреддина, воскликнул:

— Аллах! Аллах! Он не имеет себе подобного; он создан для того, чтобы возбуждать желание у всех женщин! — Потом, подумав немного, он прибавил: — Однако, сестра моя, я должен сказать тебе, что я видел кое-кого, кого можно сравнить с этим прекрасным юношей.

И джинния воскликнула:

— Этого не может быть!

И джинн сказал:

— Аллах свидетель! Я видел! И это было в Египте, в Каире! И это дочь визиря Шамзеддина!

И джинния сказала ему:

— Но я ее не знаю.

И джинн сказал:

— Слушай же. Вот ее история.

Визирь Шамзеддин, ее отец, находится из-за нее в большом горе. Дело вот в чем: султан Египта, услышав разговоры женщин о необычайной красоте дочери визиря, просил у него ее руки. И визирь Шамзеддин, который предназначил свою дочь для другого, почувствовал большое смущение и сказал султану:

— О господин мой и повелитель, соблаговоли принять мои извинения, самые смиренные, и прости меня за это дело. Ибо ты знаешь историю моего бедного брата Нуреддина, который вместе со мною был твоим визирем. Ты знаешь, что однажды он уехал, и мы более не слышали, чтобы о нем говорил кто-либо. И он сделал это поистине без всякой основательной причины! — И он в подробностях рассказал султану причины этого происшествия. Потом он прибавил: — И вот вследствие этого я поклялся перед Аллахом в день рождения моей дочери, что я отдам ее замуж, что бы там ни случилось, только за сына моего брата Нуреддина. И вот с тех пор прошло уже восемнадцать лет. И к несчастью, я узнал всего лишь несколько лет тому назад, что мой брат Нуреддин был женат на дочери визиря в Басре и что у него есть от нее сын. Таким образом, моя дочь, которая родилась от меня и моей жены, предназначена и записана на имя своего двоюродного брата, сына моего брата Нуреддина. Что же касается тебя, о господин мой и повелитель, то ты можешь взять себе какую угодно красавицу. Египет полон их. И среди них немало достойных царя.

Услышав это, султан впал в величайший гнев и закричал:

— Как?! Жалкий визирь! Я хочу сделать тебе честь и жениться на твоей дочери, я снисхожу до тебя, и ты, ты смеешь под предлогом, самым глупым, самым ничтожным, отказывать мне! Ну хорошо же!

Клянусь моей головой! Я заставлю тебя выдать ее замуж наперекор твоему носу, о ничтожнейший из моих подданных!

А у султана был маленький конюх, безобразный и горбатый, с горбом спереди и с горбом сзади. И султан приказал, чтобы он тотчас же явился и подписал свой брачный договор с дочерью визиря Шамзеддина, не обращая никакого внимания на мольбы отца. Потом он приказал маленькому горбуну в ту же ночь лечь спать с юной девушкой. И, не довольствуясь этим, султан повелел отпраздновать свадьбу торжественно и с музыкой.

Что же касается меня, о сестра моя, то я покинул их в то самое время, когда юные рабы дворца окружили маленького горбуна и отпускали веселые египетские шуточки и держали каждый в руке свадебные свечи, чтобы сопровождать новобрачного. Что же до новобрачного, то я оставил его направляющимся в хаммам принять ванну, посреди шуток и смеха юных рабов, которые говорили:

— Мы предпочли бы осла этому жалкому горбуну!

И действительно, о сестра моя, он был очень невзрачен, этот горбун, и очень безобразен!

И джинн при одном воспоминании о нем плюнул на землю, сделав ужасную гримасу. Потом он прибавил:

— Что же касается молодой девушки, то она самое прекрасное создание, какое я только видел в своей жизни. Уверяю тебя, она еще красивее, чем этот юноша. Впрочем, и называется она Сетт эль-Госн[74], и это совершенно верно! Я оставил ее горько плачущей, вдали от отца, которому запрещено присутствовать на празднестве. И она совершенно одинока среди этого празднества, среди играющих на музыкальных инструментах, среди танцовщиц и певиц; жалкий конюх скоро выйдет из хаммама, и все ждут только его прихода, чтобы начать торжество.

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила наступление утра и скромно замолкла, оставив свое повествование до следующей ночи.

И когда наступила

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

Шахерезада сказала:

Говорили мне, о счастливый царь, что, когда джинн закончил свой рассказ словами: «И все только ждут выхода горбуна из хаммама» — джинния сказала:

— Так! Но, товарищ, я думаю, что ты сильно ошибаешься, утверждая, что Сетт эль-Госн более красива, чем этот юноша. Это невозможно! Что же касается меня, то я утверждаю, что равного ему по красоте не было еще никогда!

Но джинн отвечал ей:

— Клянусь Аллахом, о сестра моя, и уверяю тебя, она еще прекраснее этого юноши! Впрочем, ты можешь пойти со мною посмотреть на нее. Это совсем нетрудно. И мы воспользуемся случаем лишить гнусного горбуна обладания этим дивным телом. Эти два юные создания достойны друг друга, и они так походят друг на друга, что их можно принять за родных брата и сестру или по крайней мере за двоюродных. Что за беда, если этот горбун не соединится с Сетт эль-Госн!

Тогда джинния ответила:

— Ты прав, брат мой. Да, мы перенесем на руках спящего юношу и соединим его с молодой девушкой, как ты предлагаешь. Таким образом мы сделаем доброе дело, и, кроме того, мы хорошенько посмотрим, кто из двух более прекрасен!

И джинн отвечал:

— Слушаю и повинуюсь, ибо слова твои полны здравого смысла и вполне справедливы. Идем же!

И джинн взял молодого человека к себе на спину и полетел, сопровождаемый джиннией, которая помогала ему, чтобы они могли лететь как можно скорее; и вот оба они, нагруженные таким образом, прибыли в Каир. И тут они сняли с себя прекрасного Гассана, все время спавшего, и положили его на скамейку одной из улиц, перед дворцом, который был полон народа; и затем они исчезли.

Гассан проснулся и пришел в крайнее изумление, увидев, что он уже не в усыпальнице, на могиле отца, в Басре. Он посмотрел направо, и он посмотрел налево. Все было ему незнакомо. Это был город, совершенно непохожий на Басру. И все это было так для него неожиданно, что он уже открыл рот, чтобы закричать, но в это время он увидел перед собой человека очень большого роста и бородатого, который подмигивал ему, как будто говоря, чтобы он не кричал.

И Гассан послушался его. И этот человек (а это был джинн) дал ему зажженную свечу и приказал ему смешаться с толпой народа, в которой все держали в руках свечи, зажженные для свадебного торжества, и сказал ему:

— Знай, о юноша, что я джинн правоверных! Это я перенес тебя сюда во время твоего сна. И город этот — Каир. Я перенес тебя сюда, ибо желаю тебе добра и желаю оказать тебе безвозмездно услугу единственно из любви к Аллаху и ради твоей красоты. Возьми же эту зажженную свечу, вмешайся в толпу и иди с нею к тому хаммаму, который ты видишь. И вскоре оттуда выйдет маленький горбун и направится к дворцу, а ты следуй за ним. Или лучше иди рядом с горбуном, который и есть новобрачный. Войди вместе с ним в этот дворец, вступи в большую залу собраний и становись по правую руку горбуна, новобрачного, как будто ты принадлежишь к этому дому. И каждый раз, как только ты увидишь, что к вам приближается музыкант, или танцовщица, или певица, опускай руку в карман, и благодаря моим заботам ты его всегда найдешь полным золота; и ты бери золото полной горстью без раздумья и бросай его небрежно всякому. И не опасайся недостатка в золоте — я буду его пополнять. И ты будешь давать горсть золота всякому, кто только к тебе приблизится. И прими уверенный вид, и не бойся ничего! И тебе поможет Аллах, Который создал тебя таким красавцем, и я, поскольку я люблю тебя. Впрочем, все, что произойдет, произойдет по воле и могуществу Всевышнего Аллаха.

И с этими словами джинн исчез.

Тогда Гассан Бадреддин из Басры, выслушав эти слова джинна правоверных, сказал себе: «Что может означать все это? И о какой это услуге говорит мне этот удивительный джинн?»

Но, не останавливаясь более на подобных вопросах, он пошел и зажег свою свечу, которая потухла, о свечу одного из приглашенных и подошел к хаммаму в ту самую минуту, когда горбун, приняв ванну и одетый во все новое, уже садился на лошадь.

Тогда Гассан Бадреддин из Басры смешался с толпой и, пробираясь тут и там, очутился во главе шествия, рядом с горбуном. И тогда красота Гассана явилась всем во всем ее дивном блеске. Ибо Гассан был в том самом роскошном платье, в котором он ходил по Басре: на голове у него была шапочка — тарбуш[75], — обернутая в великолепный шелковый тюрбан, вышитый золотом и серебром и свернутый по моде, принятой в Басре; и его верхнее платье было выткано шелком с примесью золотых нитей. И все это еще более возвышало его величественный вид и его красоту.

И каждый раз, как какая-нибудь певица или танцовщица отделялась во время шествия от группы музыкантов, игравших на разных инструментах, и приближалась к нему перед самим горбуном, Гассан Бадреддин опускал руку в карман и вынимал ее оттуда полной золота, и он разбрасывал это золото вокруг себя целыми пригоршнями и клал целые пригоршни золота на тамбур[76] с бубенчиками молодой танцовщицы или молодой певицы, и так каждый раз; и все это он делал с несравненным изяществом и грацией. И тогда все женщины, так же как и вся толпа, пришли в полное изумление и были очарованы его красотой и приятным обращением.

И вот шествие приблизилось к дворцу. Тогда дворцовые служители оттеснили толпу и не дозволили войти никому, кроме музыкантов и группы танцовщиц и певиц, шедших позади горбуна. И больше они не дозволили входить решительно никому. И тогда певицы и танцовщицы единодушно обратились к дворцовым служителям и сказали им:

— Клянемся Аллахом! Вы имеете полное основание не пускать мужчин в гарем вместе с нами для присутствия при одевании новобрачной! Но мы совершенно отказываемся войти, если вы не дозволите войти вместе с нами этому молодому человеку, который осыпал нас своими щедротами! И мы отказываемся принимать участие в свадебном торжестве, если на нем не будет присутствовать этот молодой человек, наш друг!

И женщины насильно овладели Гассаном и ввели его с собою в гарем, на середину большой залы собраний и празднеств. И таким образом, он был единственный мужчина, допущенный в гарем вопреки желанию горбуна, который не мог помешать этому.

В зале празднеств собрались все дамы, жены эмиров, визирей и служащих при дворце. Все эти дамы расположились двумя рядами, и каждая держала в руке большую свечу; и лица у всех были закрыты вуалями из белого шелка ввиду присутствия двух мужчин. И вот Гассан и горбун-новобрачный прошли между двумя вереницами женщин. Они поднялись на возвышение и сели, пройдя между этими двумя рядами, которые тянулись от залы собраний и празднеств и до самой брачной комнаты, откуда вскоре должна была выйти для участия в церемонии новобрачная.

И при виде Гассана Бадреддина, при виде его красоты, прелести его лица, блиставшего, как вновь народившаяся луна, женщины пришли в волнение, дыхание у них остановилось, и они чувствовали, что теряют разум. И каждая из них горела желанием обнять этого дивного юношу и броситься на его грудь и остаться связанной с ним в течение года, или месяца, или хоть одного часа, или по крайней мере столько времени, сколько нужно для того, чтобы получить хоть одну его ласку и почувствовать его прикосновение.

И все эти женщины, которые не в силах были сдерживать себя долее, сразу открыли свои лица, приподняв свои вуали. И все они показывали себя без всякой сдержанности, совершенно забыв о присутствии горбуна.

И все они старались подойти к Гассану Бадреддину, чтобы поближе им полюбоваться и сказать ему слово любви или по крайней мере сделать ему знак глазом, чтобы он мог видеть, в чем заключается их желание. Между тем танцовщицы и певицы усиливали еще более это впечатление, рассказывая о щедрости Гассана и побуждая этих дам еще более ухаживать за ним.

И дамы говорили:

— О Аллах! Аллах! Вот это молодой человек! Именно он достоин спать с Сетт эль-Госн! Они созданы друг для друга! И что за противный горбун, и как не истребит его Аллах?!

И вот в то время, когда дамы в зале продолжали восхвалять Гассана и посылать проклятие горбуну, певицы ударили вдруг в свои тамбурины, и двери брачной комнаты открылись, и новобрачная, прекраснее луны во время полнолуния, вышла в залу в сопровождении евнухов и прислужниц.

Сетт эль-Госн, дочь визиря Шамзеддина, шла среди женщин, и она блистала, как гурия[77], и все остальные рядом с нею казались только сопутствующими светилами и окружали ее, точно звезды луну, выходящую из облака. И она была надушена амброю, мускусом и розою; и волосы у нее были убраны и блистали под шелком, который их прикрывал; и плечи дивно обрисовывались под роскошными одеждами, которые их прикрывали. И она действительно была одета по-царски; между прочим, на ней было одеяние, все вышитое червонным золотом, и на его ткани были изображены фигуры зверей и птиц; но это было только верхнее одеяние; что же касается других, нижних, одеяний, то один только Аллах был бы в состоянии понять и оценить их стоимость! И на шее у нее было ожерелье, которое могло стоить… кто знает сколько тысяч динариев! Каждый камень, из которых оно состояло, представлял такую редкость, подобной которой не видел ни один из смертных, будь то даже сам царь!

Одним словом, Сетт эль-Госн, новобрачная, была так хороша, как полная луна в свой четырнадцатый день![78]

Что же касается Гассана Бадреддина из Басры, то он продолжал сидеть, восхищая всех присутствующих дам. И вот в его сторону направилась новобрачная. Она подошла к возвышению, грациозно покачиваясь направо и налево. И тогда конюх-горбун поднялся и поспешил к ней, чтобы обнять ее, но она с ужасом оттолкнула его, быстро отвернулась и в тот же миг очутилась перед прекрасным Гассаном. И подумать только, это был ее двоюродный брат, и она этого не знала, и он тоже!

При виде всего этого все присутствующие женщины засмеялись, в особенности когда юная новобрачная остановилась перед прекрасным Гассаном, к которому она тотчас же воспылала страстью, и вскричала, протянув руки к небу:

— Аллахумма![79] Сделай так, чтобы этот прекрасный юноша был моим супругом! И избавь меня от этого горбатого конюха!

Тогда Гассан Бадреддин, как ему приказывал джинн, опустил руку в карман и вынул ее полной золота; и он бросал золото горстями прислужницам Сетт эль-Госн, и танцовщицам, и певицам, а они восклицали:

— Ах! Если бы ты мог обладать новобрачной!

И Бадреддин любезно улыбался на все их пожелания и на их похвалы.

Что же касается горбуна, то он оставался все время один, безобразный, как обезьяна. И все окружили Сетт эль-Госн и прекрасного Гассана, не обращая внимания на отвратительного горбуна, который сидел, покинутый всеми, возбуждая смех и презрение. И всякая, случайно приближаясь к нему или проходя мимо него, тушила свою свечу, чтобы посмеяться над ним. И он все время оставался один, и злился, и выходил из себя, и все женщины издевались над ним, проходя мимо, и отпускали бесцеремонные шутки.

И одна говорила ему:

— Обезьяна! Ты можешь обойтись как-нибудь без жены!

И другая говорила ему:

— Посмотри! Куда ты годишься в сравнении с нашим прекрасным господином!

И прочие говорили:

— Он мог бы одним ударом забросить тебя обратно в твою конюшню!

И все смеялись.

Что же касается новобрачной, то она семь раз подряд, и каждый раз одетая иначе, обходила кругом залу в сопровождении всех дам; и она останавливалась после каждого круга перед Гассаном Бадреддином. И каждое новое платье на ней было еще прекраснее предыдущего, и каждое убранство бесконечно превосходило прежнее. И все время, пока новобрачная медленно, шаг за шагом подвигалась вперед, играющие на инструментах творили чудеса, и певицы пели любовные песни, все более страстные и возбуждающие, и танцовщицы, ударяя в тамбурины с бубенчиками, танцевали, как птички! И каждый раз Гассан Бадреддин из Басры не забывал бросать золото горстями, рассыпая его по всей зале, и все женщины теснились, чтобы сколько-нибудь получить золота и коснуться руки этого юноши. И вот, охваченные всеобщим весельем, возбужденные звуками музыки и опьяненные пением, они разыгрывали любовные пантомимы перед глазами Гассана, который сидел и улыбался.

А горбун, сильно раздосадованный, должен был смотреть на все это! И досада его увеличивалась все более и более, так как женщины, отходя от Гассана, подходили к нему и делали, издеваясь над ним, непристойные жесты и шутили над ним. И все окружающие смеялись.

После седьмого круга свадьба закончилась, так как уже прошла значительная часть ночи. И играющие на инструментах перестали играть на них, танцовщицы и певицы остановились и вместе со всеми дамами проходили перед Гассаном, одни — целуя его руки, другие — касаясь полы его платья; и все уходили, оглядываясь в последний раз на Гассана и как бы говоря ему, чтобы он оставался здесь.

И вот наконец в зале не осталось совсем никого, кроме Гассана, горбуна и новобрачной с ее прислужницами. И тогда прислужницы увели новобрачную в уборную комнату и начали снимать с нее одежды одну за другою, каждый раз говоря: «Во имя Аллаха!» — чтобы оградить ее от дурного глаза.

И потом они удалились, оставив ее одну с ее старой кормилицей, которая, прежде чем провести ее в брачную комнату, должна была подождать, чтобы туда прошел первым новобрачный-горбун.

И тогда горбун встал со своего места и, увидав, что Гассан все еще сидит по-прежнему, сказал ему очень сухо:

— Поистине, о господин, ты сделал нам величайшую честь своим присутствием и осыпал нас своими щедротами этой ночью. Но теперь чего же ждешь ты? Разве ты не собираешься уходить, прежде чем тебя прогонят?

Тогда Гассан, который, в общем, не считал справедливым оставаться здесь более, сказал, поднимаясь:

— Во имя Аллаха!

И он поднялся и вышел. Но лишь только он вышел из дверей залы, как увидел джинна, который приблизился к нему и сказал:

— Куда же ты уходишь, Бадреддин? Подожди здесь, хорошенько слушайся меня и исполни мои указания. Горбун скоро войдет в кабинет удобств; и я пойду туда же и задержу его там! Ты же, заметив это, ступай тотчас же в брачную комнату и, когда войдешь к новобрачной, скажи ей: «Это я настоящий твой муж! Султан и твой отец воспользовались этой хитростью, чтобы отвратить от тебя дурной глаз завистливых людей! Что же касается конюха, то это самый жалкий из наших конюхов; и, чтобы вознаградить его за это, для него приготовлен на конюшне хороший горшок простокваши, чтобы он мог подкрепиться за наше здоровье!»

Потом ты возьмешь ее без страха и колебаний и снимешь с нее вуаль и сделаешь то, что сделаешь.

И джинн исчез.

И горбун действительно вышел в кабинет удобств, чтобы облегчиться, перед тем как войти к новобрачной, и присел на мрамор.

И вот в это самое время джинн принял вид большой крысы и вышел из отверстия кабинета удобств и начал, подражая крысе, издавать звук:

— Цык! Цык!

А горбун захлопал руками, чтобы отогнать крысу, и закричал:

— Кыш! Кыш!

Тогда крыса начала увеличиваться и превратилась в большого кота со страшными светящимися глазами, который начал громко мяукать. И пока горбун сидел, кот все увеличивался и превратился в большую собаку, которая громко залаяла:

— Гав! Гав!

Тогда горбун перепугался и закричал:

— Пошла прочь, подлая!

Тогда собака начала увеличиваться и надуваться и превратилась в осла, который заревел на горбуна:

— Гак! Ги-гак!

И тогда горбун исполнился ужаса и почувствовал, что у него сильнейший понос, и начал кричать громким голосом:

— Помогите, помогите, живущие в этом доме!

Тогда из опасения, чтобы горбун не ушел отсюда, осел увеличился еще более и превратился в громадного буйвола, который совершенно загородил собою дверь кабинета удобств, и буйвол на этот раз заговорил уже человеческим голосом и сказал:

— Горе тебе, дрянной горбун! Самый вонючий из всех конюхов!

При этих словах горбун почувствовал холод смерти и потерял сознание, и он упал на пол полураздетый, и челюсти его стучали одна о другую, и от ужаса он не мог открыть рта.

Тогда буйвол закричал ему:

— О презренный горбун! Разве ты не мог найти себе другой женщины, кроме моей повелительницы?!

Но горбун, полный ужаса, не мог произнести ни слова.

И джинн сказал ему:

— Отвечай же мне, или я заставлю тебя поглотить твои собственные нечистоты!

Тогда горбун при этой страшной угрозе мог только сказать:

— Ради Аллаха! Это не моя вина! Меня принудили к этому! К тому же, о могучий повелитель буйволов, мог ли я предвидеть, что у молодой девушки есть любовник среди буйволов! Но клянусь тебе, я уже передумал и прошу прощения у Аллаха и у тебя!

Тогда джинн сказал ему:

— Клянись именем Аллаха, что ты будешь повиноваться моим приказаниям!

И горбун поспешил дать клятву.

Тогда джинн сказал ему:

— Ты должен оставаться здесь всю ночь, пока не взойдет солнце! И только тогда можешь ты выйти отсюда! Но ты не должен говорить никому ни слова обо всем этом, иначе я разобью твою голову на тысячу кусков! И никогда нога твоя не должна быть ни в этом дворце, ни в гареме! Иначе, повторяю, я размозжу твою голову и упрячу тебя в яму с нечистотами!

Потом он прибавил:

— Впрочем, я сам придам тебе положение, которое я запрещаю тебе менять до самого рассвета!

И тогда буйвол схватил своими зубами конюха за ноги и втиснул его головою вперед в отверстие над ямой кабинета удобств и снаружи оставил только его ноги. И он еще раз повторил ему:

— Смотри же, до утра не смей и пошевелиться!

И вслед за тем он исчез.

Вот что было с горбуном.

Что же касается Гассана Бадреддина из Басры, то он предоставил поле сражения горбуну и джинну, а сам пробрался через внутренние покои дворца прямо в брачную комнату и уселся там в отдаленном углу. И не успел он сесть, как в комнату вошла новобрачная, поддерживаемая своей старой кормилицей, которая остановилась у дверей, в то время как Сетт эль-Госн вошла одна в комнату.

И, полагая, что в комнате сидит горбун, старуха сказала ему:

— Встань, о доблестный герой, и возьми свою жену и действуй на славу! И да будет Аллах с вами, о дети мои!

Проговорив эти слова, она удалилась.

И от тоски в груди новобрачной Сетт эль-Госн замерло сердце, и она сказала себе: «Нет! Лучше отдаться смерти, чем этому безобразному конюху-горбуну!»

Но не успела она сделать несколько шагов, как узнала прелестного Гассана! Тогда из груди ее вырвался крик счастья, и она сказала:

— О желанный, как это мило, что ты ждал меня все это время! И неужели ты тут один? Какое счастье! И знаешь, я думала сначала, видя тебя все время рядом с этим противным горбуном, что вы оба условились владеть мною.

И Бадреддин отвечал:

— О повелительница моя, как можешь ты говорить это! Как смеет этот горбун прикасаться к тебе! И как могли мы условиться насчет тебя?

Тогда Сетт эль-Госн спросила:

— Но, наконец, кто же из вас двоих мой муж — ты или он?

И Гассан отвечал ей:

— Конечно я, о госпожа моя! Вся эта шутка с горбуном была придумана, чтобы позабавить нас и чтобы отвратить от тебя дурной глаз, так как все женщины, живущие во дворце, говорят о твоей несравненной красоте. И отец твой нанял этого горбуна, чтобы он служил отводом дурному глазу, и дал ему десять динариев, и теперь, он, вероятно, собирается очистить в конюшне за наше здоровье целый горшок простокваши.

При этих словах Сетт эль-Госн обрадовалась до высшего предела радости, и она приятно улыбнулась и потом еще приятнее рассмеялась и, не в состоянии долее сдерживать себя, воскликнула:

— Ради Аллаха, дорогой мой, возьми меня! Возьми меня! Прижми к своей груди!

И так как Сетт эль-Госн сняла уже с себя нижние одежды, то оставалась теперь только в одной верхней, кроме которой на ней не было ничего. И со словами: «Прижми меня к своей груди!» — она приподняла свою одежду, и он увидел всю прелесть ее тела. И при виде этого тела гурии он почувствовал непреодолимое желание!

И он начал раздеваться и сбросил с себя широкие шальвары с бесчисленными складками; и он вынул кошелек с тысячей динариев, отсчитанных ему евреем из Басры, и положил на диван, под шальвары; потом он снял свой красивый тюрбан и положил его на стул и надел на голову ночной колпак, который был приготовлен для горбуна; и на нем не осталось ничего, кроме тонкой рубашки из шелковой кисеи, вышитой золотом, и нижних шальвар из голубого шелка, стянутых у талии шнурком с золотыми кистями.

И Бадреддин бросился к Сетт эль-Госн, тянувшейся к нему всем существом, и они обнялись и слились в тесном объятии. И он насладился ее юными прелестями и лишил ее невинности, и, без сомнения, с этой ночи Сетт эль-Госн понесла, как это ты и сам увидишь из последующего, о эмир правоверных.

И Бадреддин долго ласкал Сетт эль-Госн, и потом он лег рядом с нею и осторожно положил свою руку под ее голову, и Сетт эль-Госн тоже обвила его своими руками, и оба они лежали, крепко обнявшись, и, прежде чем ими овладел сон, произнесли следующие стихи:

О, не страшись, и пусть твое копье

Предмет любви пронзает торжествуя!

Откинь совет завистника ты злого,

Твоей любви не может он помочь,

Аллах не создал зрелища прекрасней,

Чем два влюбленных, что на ложе страсти

В объятье тесном радостно слились,

Взгляни на них, когда, прильнув друг к другу,

Благословенья полные лежат,

И кисти рук им служат изголовьем!

Когда услышит бессердечный свет,

Что две души слились в единой страсти,

Он их железом жаждет разлучить!

Ты ж проходи! Когда по воле рока

Ты красоту встречаешь на пути,

Люби ее, ведь полюбить ты должен,

Лишь с нею жить, и только с ней одной!

Вот что случилось с Гассаном Бадреддином и Сетт эль-Госн, дочерью его дяди.

Что же касается джинна, то он отыскал джиннию, свою подругу, и они отправились полюбоваться молодыми людьми, которые спали обнявшись.

И джинн сказал джиннии, своей подруге:

— Ну что, сестра, разве я не был прав? — Потом он прибавил: — Теперь твоя очередь нести этого юношу и доставить его на то самое место, с которого мы взяли его, — на кладбище в Басре, в усыпальницу его отца Нуреддина! И поспеши сделать это, и я помогу тебе, потому что приближается утро, и не следует, чтобы его застали здесь!

Тогда джинния взяла молодого Гассана и взвалила его себе на плечи, и он остался как был, в одной только рубахе, потому что нижние шальвары у него спустились во время его возни с Сетт эль-Госн. И джинния улетела с ним, а рядом с нею летел джинн.

И вот во время этого полета джинн предался разным похотливым мыслям относительно своей подруги и вздумал изнасиловать ее, в то время как она летела со своей прекрасной ношей. И джинния не противилась бы его желанию, но она боялась уронить прекрасного Гассана. Впрочем, Аллах Всемилостивый послал против джинна Своих ангелов, и они направили на него падучую звезду, которая сожгла его. И таким образом джинния и Гассан избавились от джинна, который, вероятно, погубил бы обоих, потому что джинны ужасны в своих проявлениях любви. И джинния спустилась на землю на том самом месте, где был сброшен джинн.

И в книге судеб было написано, что место, на которое джинния опустит юного Гассана Бадреддина, будучи не в силах одна нести его дальше, будет у самого города Дамаска, в стране Шам[80]. И вот джинния принесла Гассана к одним из ворот города Дамаска и осторожно положила его на землю и затем улетела.

На рассвете, когда открылись городские ворота, все выходившие из них люди были крайне поражены, увидав красивого юношу, спавшего на земле в одной рубашке, без нижних шальвар, в ночном колпаке вместо тюрбана на голове.

И одни из них сказали, глядя на него:

— Вероятно, этот юноша долгое время был лишен сна, если он мог погрузиться в такой глубокий сон!

А другие сказали:

— О Аллах, Аллах! Какой прелестный юноша! И как счастлива та женщина, которая спала с ним. Но почему он раздет?

И некоторые отвечали:

— Вероятно, бедняга пробыл дольше, чем следовало, в трактире и выпил больше, чем может пить. Возвращаясь вечером домой, он нашел городские ворота запертыми и уснул на голой земле.

Но в то время как собравшиеся разговаривали, поднялся легкий утренний ветерок и, лаская юного Гассана, приподнял его рубашку, и все увидели его чистое, как кристалл, тело и его стройные члены. И при виде такой красоты все пришли в неописуемый восторг.

В эту минуту Гассан Бадреддин проснулся и увидел себя у ворот незнакомого города и толпу людей вокруг себя. И он удивился до пределов изумления и сказал:

— Где я, скажите, о добрые люди? Почему вы собрались тут вокруг меня? И что случилось?

И ему отвечали:

— Что касается нас, то мы остановились, чтобы посмотреть на тебя просто ради удовольствия. Что же касается тебя, то разве ты не знаешь, что ты у ворот Дамаска? Где же ты провел эту ночь и почему ты раздет?

И Гассан отвечал:

— Ради Аллаха, добрые люди, не смейтесь вы надо мною! Я провел ночь в Каире, а вы говорите, что я в Дамаске!

Тогда все рассмеялись, и один из толпы воскликнул:

— О, это большой любитель гашиша!

А другие говорили:

— Он, вероятно, сошел с ума! Как жаль, что такой красавец лишился рассудка!

И третьи спрашивали его:

— Что это за нелепая история, которую ты нам рассказываешь?

И Гассан Бадреддин отвечал:

— Клянусь Аллахом, о добрые люди, я не лгу никогда! Уверяю вас и повторяю, что я провел эту ночь в Каире, а прошедшую ночь — в Басре, в родном моем городе.

При этих словах один воскликнул:

— Какие чудеса!

А другой:

— Это сумасшедший!

И многие надрывались от смеха и хлопали в ладоши.

И иные говорили:

— Ну разве не досадно, что такой красивый юноша лишился рассудка? И какой бесподобный сумасшедший!

Другой, более благоразумный, сказал Гассану:

— Сын мой, опомнись! И не повторяй таких глупостей!

Тогда Гассан сказал:

— Я прекрасно знаю, что говорю. И знайте еще, что я провел в Каире этой ночью много приятных минут как новобрачный!

При этих словах все убедились в его безумии, и один из толпы воскликнул:

— Вы видите, — этот бедный юноша женился во время сна! И что же? Приятна была твоя свадьба во сне? И кто была эта счастливица — гурия или распутница? И сколько раз ты обнимал ее?

Но Бадреддин начинал уже раздражаться от этих шуток, и он нетерпеливо ответил:

— Да, это была гурия! И обнимал я ее не во сне, а наяву! И я занял место безобразного горбуна и даже надел его ночной колпак, как видите!

Потом он стал припоминать все случившееся с ним и вдруг воскликнул:

— Но, ради Аллаха, скажите, о добрые люди, где мой тюрбан, и мои шальвары, и мое платье, и в особенности где мой кошелек?

И Гассан поднялся и стал искать вокруг себя свою одежду. И все подмигивали друг другу, как будто говоря: «Он совершенно помешан!»

Тогда бедный Гассан должен был войти в город раздетым, и за ним следовала толпа ребят по улицам и базарам, через которые он проходил, и народ говорил:

— Это сумасшедший!

И бедный Гассан не знал, куда спрятаться. Тогда Аллах, желая спасти его от толпы, направил его шаги мимо лавки пирожника, который только что открыл свою дверь. И Гассан бросился в открытую дверь и спрятался в лавке, и так как пирожник был здоровенный малый, похождения которого были хорошо известны всему городу, то никто не решился войти в лавку, и вся толпа вскоре рассеялась.

Когда пирожник, которого звали эль-Гадж Абдаллах, увидел Гассана Бадреддина, он стал со вниманием всматриваться в него и залюбовался его красотой и природными дарованиями; и в тот же миг сердце его наполнилось любовью, и он сказал юному Гассану:

— О милый мальчик мой, скажи мне, кто ты и откуда ты пришел? Не бойся ничего и расскажи мне всю свою историю, потому что я полюбил тебя больше моей собственной души.

И Гассан рассказал ему всю свою историю от начала и до конца.

И пирожник удивился до пределов изумления и сказал Гассану:

— Повелитель мой, Гассан Бадреддин, твоя история поистине необычайна, и твой рассказ достоин удивления. Но, о дитя мое, советую тебе не говорить ни с кем о твоих приключениях, потому что опасно доверяться людям. Предлагаю тебе оставаться в моей лавке до тех пор, пока Всемилостивому Аллаху не угодно будет прекратить испытания, которые Он ниспослал тебе. Впрочем, у меня нет детей, и ты осчастливишь меня, если позволишь мне усыновить тебя!

И Гассан Бадреддин отвечал ему:

— Добрый дядя! Да исполнится желание твое!

И пирожник отправился в рынок и купил великолепную одежду и по возвращении облек в нее Гассана. Потом он отправился с ним к кади и в присутствии свидетелей усыновил его.

И Гассан остался в лавке пирожника, который относился к нему как к родному сыну. Он получал деньги от покупателей и продавал им пирожные, и баночки с вареньем, и фарфоровые чашечки с кремом и разными сластями, которыми так славится Дамаск. И в короткое время он прекрасно изучил кондитерское искусство, к которому у него была особенная склонность, потому что мать его, жена визиря Нуреддина из Басры, посвятила его в это искусство, приготовляя в его присутствии всякие пирожные и варенья.

И красота Гассана Бадреддина из Басры, приемного сына пирожника, скоро стала известна во всем Дамаске, и кондитерская эль-Гаджа Абдаллаха привлекла столько покупателей, что сделалась самой богатой из всех кондитерских Дамаска.

Вот что было с Гассаном Бадреддином.

Что же касается новобрачной, Сетт эль-Госн, дочери визиря Шамзеддина из Каира, то, проснувшись на другой день после брачной ночи, она увидела, что рядом с ней нет прекрасного Гассана. Тогда она подумала, что он отправился в кабинет удобств, и стала ждать его возвращения.

Между тем визирь Шамзеддин, ее отец, пришел узнать, как чувствует себя его дочь. И он был очень расстроен. И он возмущался в душе несправедливостью султана, который заставил его выдать прекрасную Сетт эль-Госн за безобразного конюха-горбуна. И прежде чем войти к своей дочери, визирь сказал себе: «Если я узнаю, что моя дочь отдалась этому отвратительному горбуну, я наверное убью ее!»

И он постучал в дверь спальни и сказал:

— Сетт эль-Госн!

И оттуда послышался голос дочери:

— Сейчас, отец!

И она поспешно встала и побежала отворить дверь отцу. И она была прекраснее, чем когда-либо, и лицо ее сияло, и душа ликовала после упоительных ласк красивого юноши. И она кокетливо встретила отца и низко поклонилась ему и поцеловала его руки.

Но отец, увидев радость своей дочери, сказал ей:

— О бесстыдница, как ты смеешь показывать мне такое радостное лицо после того, как ты спала с этим отвратительным горбуном?

При этих словах Сетт эль-Госн лукаво улыбнулась и сказала:

— О, ради Аллаха, отец мой, прекрати эти шутки! Довольно с меня того, что я была вчера посмешищем всех приглашенных, дразнивших меня моим нареченным, этим противным горбуном, который не стоит даже кончика ногтя моего прекрасного возлюбленного, моего настоящего супруга этой ночи! О, незабвенная ночь! В каком блаженстве провела я ее в объятиях моего милого! Прекрати же эти шутки, отец, и не упоминай больше о противном горбуне!

При этих словах дочери визирь рассвирепел, и глаза его потемнели от бешенства, и он воскликнул:

— О, горе нам! Что ты говоришь? Как? Неужели же горбун не спал с тобою в этой комнате?

И она отвечала:

— Ради Аллаха, о отец мой, не говори мне больше о нем! И да поразит его Аллах — его, и его отца, и его мать, и весь его род! Теперь я прекрасно знаю, что ты придумал всю эту шутку только для того, чтобы избавить меня от дурного глаза!

И она стала описывать отцу все подробности свадебного пира и всей этой ночи. И она добавила:

— О как хорошо мне было в объятиях моего дорогого мужа, прелестного юноши с такими изысканными манерами, такими прекрасными черными глазами и такими красиво изогнутыми черными бровями!

При этих словах визирь воскликнул:

— О дочь моя, неужели же ты лишилась рассудка? О ком говоришь ты? Где же этот молодой человек, которого ты называешь своим мужем?

И Сетт эль-Госн отвечала:

— Он ушел в кабинет удобств!

Тогда визирь, встревоженный до глубины души, выбежал из спальни и побежал в кабинет удобств. И тут он увидел горбуна погруженным головой в отверстие и с торчащими вверх ногами. И визирь страшно изумился и воскликнул:

— Что я вижу? Не ты ли это, горбун?

И он повторил громким голосом свой вопрос.

Но горбун не отвечал, ибо он оцепенел от страха, воображая, что с ним говорит джинн…

В эту минуту Шахерезада увидела приближение утра и скромно умолкла.

И когда наступила она сказала:

Слышала я, о счастливый царь, что Джафар продолжал свой рассказ перед халифом Гаруном аль-Рашидом такими словами:

— Запуганный горбун, думая, что с ним говорит джинн, боялся вымолвить слово. Тогда визирь рассердился и закричал:

— Отвечай сейчас, проклятый конюх, или я отрублю тебе голову этим мечом!

И горбун, все еще не поднимая головы, отвечал из глубины отверстия:

— Ради Аллаха, о начальник джинний и джиннов, сжалься надо мною! Клянусь, что я всю ночь оставался здесь неподвижен, повинуясь твоему приказанию!

При этих словах визирь совершенно растерялся и воскликнул:

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ НОЧЬ,

— О чем это ты говоришь, болван? Я совсем не джинн, я отец новобрачной!

Тогда горбун тяжело вздохнул и сказал:

— А если это ты, то убирайся отсюда! И беги скорее, чтобы тебя не застал здесь страшный джинн, похититель душ! И я больше не желаю видеть тебя, ибо ты был причиной моего несчастья! Ты женил меня на любовнице буйволов, ослов и джиннов! Да будешь ты проклят! Ты и твоя дочь, вы все мошенники!

Тогда визирь сказал ему:

— Вылезай поскорей, сумасшедший, и уйдем отсюда, чтобы я мог разобрать, что было с тобою!

Но горбун отвечал:

— Пусть я сумасшедший, но я не настолько еще лишился рассудка, чтобы двинуться отсюда без дозволения джинна, ибо он строго наказал мне не шевелиться до восхода солнца! И убирайся ты отсюда и оставь меня в покое! Скажи мне только, скоро ли взойдет солнце или еще не скоро?

И визирь, изумляясь все более и более, сказал:

— Но что же это за джинн, о котором ты говоришь?

Тогда горбун рассказал ему, как он пришел в кабинет удобств, как к нему явился джинн под разными образами — крысы, кошки, собаки, осла и, наконец, буйвола — и как он втиснул его в это отверстие головой вниз, приказав ему не шевелиться до утра. И после этого горбун начал стонать и плакать.

Тогда визирь подошел к нему и схватил его за ноги и вытащил из отверстия. И горбун, повернув к визирю свое желтое, запачканное, искаженное лицо, закричал:

— Будь ты проклят, — ты и твоя дочь, любовница буйволов!

И, дрожа от страха при мысли, что джинн может опять явиться, горбун пустился бежать, оглашая воздух стонами и не оглядываясь назад. И, придя во дворец, он поднялся к султану и рассказал ему обо всем, что произошло у него с джинном.

Что же касается визиря Шамзеддина, то он точно помешанный вернулся к своей дочери Сетт эль-Госн и сказал ей:

— Дочь моя, я чувствую, что разум мой мутится. Объясни мне как следует всю эту историю.

И Сетт эль-Госн сказала ему:

— Знай, отец мой, что этот прелестный юноша, которого чествовали на свадебном пиру как новобрачного, спал со мною всю эту ночь и насладился моей девственностью, и, без сомнения, у меня будет ребенок от него. И если хочешь убедиться в правдивости моих слов, взгляни сюда: вот на стуле его тюрбан, а вот на диване его верхние шальвары, а вот его нижние шальвары на моей постели. Кроме того, в его шальварах спрятан какой-то предмет, и я никак не могу догадаться, что бы это могло быть.

Услышав эти слова, визирь подошел к стулу и взял тюрбан Гассана и стал рассматривать его со всех сторон; потом он воскликнул:

— Но ведь это точь-в-точь такой тюрбан, какие носят визири в Басре и Мосуле!

Потом он развернул материю и нашел зашитое под нею письмо, которое он поспешил взять; потом он осмотрел шальвары и нашел в них кошелек, и в нем тысячу динариев, которые еврей из Басры дал Гассану Бадреддину. В кошельке был еще клочок бумаги, и на нем были написаны рукой еврея следующие строки: «Свидетельствую, что я такой-то, купец из Басры, вручил эту тысячу динариев по добровольному соглашению господину Гассану Бадреддину, сыну визиря Нуреддина, — да помилует его Аллах! — в уплату за груз первого его корабля, который прибудет в Басру». Когда визирь Шамзеддин прочитал эти строки, из груди его вырвался громкий крик, и он лишился чувств. И когда он пришел в себя, он поспешил открыть письмо, найденное в тюрбане, и сразу узнал почерк своего брата Нуреддина.

Тогда он стал плакать и убиваться и воскликнул:

— О бедный брат мой! Бедный брат мой! — Наконец, когда он немного успокоился, он сказал: — Аллах всемилостив и всемогущ! — Потом он обратился к дочери и сказал ей: — Дочь моя, знаешь ли ты имя того, кому ты отдалась этой ночью? Это племянник мой, сын твоего дяди Нуреддина, это — Гассан Бадреддин!

А эта тысяча динариев — выкуп за тебя! Да будет благословен Аллах Всевышний!

Потом он произнес следующие стихи:

Его следы открыл я, и мгновенно

Я таю весь от страстного желанья!

И горько лью все слезы глаз моих

Я, о жилище счастья вспоминая.

И без ответа тщетно я кричу:

«Кто разлучил со мной его жестоко?

Пускай же тот, причина бед моих,

Смягчит свой гнев, позволив мне вернуться!»

Потом визирь еще раз прочитал со вниманием завещание брата и нашел в нем всю историю Нуреддина и сына его Гассана. И он был крайне изумлен всем этим, особенно когда он удостоверил и сопоставил числа, данные его братом, с числами своего бракосочетания в Каире и рождения дочери Сетт эль-Госн. И он отметил полное совпадение этих чисел.

И он пришел в такое изумление, что поспешил к султану и рассказал ему всю эту историю и показал все документы. И султан также изумился до пределов изумления и приказал придворным летописцам написать эту удивительную историю и отдать ее на хранение в архивы.

Что же касается визиря Шамзеддина, то он вернулся к своей дочери и начал ждать возвращения своего племянника, молодого Гассана Бадреддина. Но он убедился, что Гассан Бадреддин исчез, и неизвестно куда. И, не понимая причины его исчезновения, он сказал себе: «Клянусь Аллахом, это самое необычайное происшествие! Поистине, никто не испытал подобного!»

Дойдя до этого места в своем повествовании, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла, не желая утомлять долее Шахрияра, царя островов Индии и Китая.

Но когда наступила

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Услышала я, о счастливый царь, что Джафар аль-Бармаки, визирь халифа Гаруна аль-Рашида, продолжал в таких выражениях свой рассказ:

— Когда визирь Шамзеддин убедился, что племянник его Гассан Бадреддин исчез, он сказал себе: «Благоразумно будет — ибо все бытие на земле состоит из жизни и смерти, — если я приму теперь все меры, чтобы племянник мой Гассан мог увидеть этот дом в том же состоянии, в каком он оставил его».

И вот визирь Шамзеддин взял чернильницу, калям и лист бумаги и записал предмет за предметом — все в том же порядке, в каком оно стояло в его доме: «Такой-то шкаф стоит там-то; такая-то занавесь находится там-то…» и так далее. И когда он закончил, он запечатал эту записку, прочитав ее своей дочери Сетт эль-Госн, и со всеми предосторожностями запер ее в шкаф с документами. Затем он поднял тюрбан, колпак, шальвары, платье и кошелек, связал все это в узел и заботливо спрятал его в надежное место.

Что же касается Сетт эль-Госн, дочери визиря, то она действительно забеременела после своей первой брачной ночи и по истечении девяти месяцев произвела на свет мальчика, прекрасного, как луна, и совершенно походившего на отца: такого же красивого, и такого же обаятельного, и такого же совершенного. И при его появлении женщины обмыли его и зачернили ему веки сажей[81], потом отрезали пуповину и передали его на попечение нянек и кормилицы. И за его удивительную красоту его назвали Аджиб[82].

Когда прекрасный Аджиб, подрастая день за днем, месяц за месяцем и год за годом, достиг возраста семи лет, визирь Шамзеддин, его предок, отправил его в школу очень известного учителя, который обещал визирю заботиться о его внуке. И каждый день маленький Аджиб в сопровождении негра Саида, доброго евнуха его отца, отправлялся в школу, и вечером он возвращался домой. И в течение пяти лет мальчик посещал эту школу, пока ему не исполнилось двенадцать лет. Но в это время маленький Аджиб сделался ненавистен всем другим детям, своим школьным товарищам, которых он постоянно бил и бранил, говоря при этом:

— Кто из вас может сравниться со мною? Я сын визиря Египта!

Наконец все школьники сговорились и пожаловались школьному учителю на дурное обращение Аджиба. И вот школьный учитель, который уже успел убедиться, что наставления не действуют на сына визиря, но не решался исключить его из школы из почтения к его деду-визирю, выслушал жалобу детей и сказал им:

— Я научу вас, что нужно сказать Аджибу, чтобы он не возвращался больше в нашу школу. Завтра во время отдыха окружите Аджиба и говорите друг другу: «Мы придумали очень забавную игру. Но в ней может принять участие только тот, кто громко произнесет имя своего отца и своей матери. Тот же, кто не может сделать этого, будет признан незаконным сыном и не сможет играть с нами».

И вот утром, как только Аджиб явился в школу, дети окружили его, и один из них, как было раньше условлено между ними, воскликнул:

— Да, это чудесная игра! Но в ней может принять участие только тот, кто назовет имя своего отца и своей матери! Ну, начинайте теперь по очереди! — И он подмигнул им.

Тогда выступил вперед один из мальчиков и сказал:

— Меня зовут Набих! Мать мою зовут Набиха! А отца — Изеддин!

Потом выступил другой и сказал:

— Меня зовут Нагиб! А мать мою зовут Гамилла. А отца — Мустафа!

Потом выступили третий и четвертый и сказали то же самое.

И когда пришла очередь Аджиба, он произнес высокомерно:

— Я Аджиб! А моя мать — Сетт эль-Госн! А отец мой — Шамзеддин, визирь Египта!

Тогда все дети закричали:

— Нет, клянемся Аллахом, визирь не твой отец!

И маленький Аджиб воскликнул с гневом:

— Да сразит вас Аллах! Визирь поистине мой отец!

Однако дети стали хихикать и хлопать в ладоши и, повернувшись к нему спиною, закричали:

— Убирайся! Ты не знаешь имени своего отца! Шамзеддин не отец тебе, а дед! Он отец твоей матери! И ты не можешь играть с нами!

И дети разбежались, заливаясь смехом. Тогда Аджиб почувствовал стеснение в груди и готов был разрыдаться.

Но школьный учитель подошел к нему и сказал:

— Как, Аджиб, неужели же ты не знаешь, что визирь не отец твой, а дед, отец твоей матери Сетт эль-Госн? Что же касается твоего отца, то ни ты, ни мы и никто вообще не знает, кто он. Ибо султан выдал замуж Сетт эль-Госн за конюха-горбуна, но конюх не мог спать с Сетт эль-Госн, потому что в ночь его свадьбы — так говорит весь город со слов горбуна — джинны заперли его и овладели Сетт эль-Госн. И горбун рассказывал удивительные вещи о буйволах и ослах и других подобных существах. Итак, знай, что имя твоего отца не известно никому! Смири же свое сердце перед Аллахом и твоими товарищами, которые относятся к тебе как к незаконнорожденному. Ты, Аджиб, находишься в том же положении, как и дитя, купленное на рынке и не знающее имени своего отца. Повторяю тебе, знай, что визирь Шамзеддин — твой дед, а отец твой не известен никому. И советую тебе смирить твою гордость.

Услыхав слова школьного учителя, маленький Аджиб побежал к своей матери Сетт эль-Госн, и рыдания так душили его, что он долгое время не мог произнести ни слова. И мать принялась утешать его, и при виде его печали сердце ее сжалось от тоски, и она сказала ему:

— Дитя мое, объясни твоей матери причину твоего горя! — И она осыпала его ласками и поцелуями.

Тогда маленький Аджиб сказал ей:

— Скажи мне, о мать моя, кто мой отец?

И Сетт эль-Госн, пораженная этим вопросом, отвечала:

— Как? Разве ты не знаешь, что отец твой визирь Египта?

Но Аджиб сказал ей со слезами:

— О нет, визирь не мой отец! Не скрывай правды от меня! Я знаю, визирь твой отец, а не мой! Нет, нет, ты должна сказать мне всю правду, или я сейчас же убью себя этим кинжалом!

И маленький Аджиб повторил матери слова школьного учителя. Тогда при этом напоминании о ее муже и двоюродном брате красавица Сетт эль-Госн вспомнила о своей свадебной ночи и об удивительной красоте и обо всех совершенствах прекрасного Гассана Бадреддина из Басры. И при этом воспоминании она заплакала от волнения и среди слез и со вздохом прошептала следующие стихи:

Во мне зажег он страстное желанье,

И сам ушел далёко от меня,

И удалился вовсе из жилища!

Мой бедный разум возвратится вновь

Лишь в светлый час, когда вернется милый!

А я все жду! Утрачен мирный сон,

И истощилось все мое терпенье!

Меня он бросил! Вместе с ним исчез

Весь мой покой, и счастье улетело!

Лишилась я покоя с той поры!

Меня он бросил. Слезы глаз моих

Его уход оплакивают вечно;

Они текут, и их ручьи давно бы

Наполнили глубокие моря!

Когда лишь день один мое желанье

Меня к нему всесильно не влечет

И не трепещет сердце страстной мукой,

Тотчас же образ милого встает

Передо мной, перед душой моею, —

И я вдвойне томлюсь и вспоминаю,

И я вдвойне желаю и люблю!

Всегда лишь он; его любимый образ

Меня встречает с утренней зарей!

И так всегда! В душе моей нет места

Другим мечтаньям и любви другой!

И после этих слов она заплакала, и Аджиб, видя, что мать плачет, начал плакать и сам. И вот в то время, как мать и сын отдавались слезам, визирь Шамзеддин услышал крики и плач и вошел к ним. И при виде своих плачущих детей он встревожился, и сердце его наполнилось горечью, и он сказал им:

— Дети мои, из-за чего это вы плачете?

Тогда Сетт эль-Госн рассказала ему все, что произошло у маленького Аджиба с другими детьми в школе. И визирь, слушая ее, вспомнил все минувшие несчастья, пронесшиеся над ним, и он подумал о своем брате Нуреддине, и о своем племяннике Гассане Бадреддине, и, наконец, о маленьком Аджибе, и при этих воспоминаниях он не мог удержаться от слез и горько заплакал. И вот в совершенном отчаянии он предстал перед султаном, и передал ему всю историю, и сказал ему, что такое положение нестерпимо для его имени и для имени его детей, и просил у него разрешения отправиться через страну Левант[83] в город Басру, где он надеялся найти своего племянника Гассана Бадреддина. И еще просил он султана написать ему грамоты, которые он мог бы взять с собою и по которым ему дозволено было бы во всех странах, через которые он будет проезжать, производить расследования, необходимые для отыскания и возвращения его племянника. И потом он горько заплакал. Султан же был растроган в сердце своем и написал необходимые грамоты для всех стран и областей. Тогда визирь очень обрадовался и послал султану множество благодарностей, восхваляя его великодушие, и он простерся перед ним и поцеловал землю между рук его, а затем взял отпуск и вышел. И тотчас же он сделал необходимые распоряжения для своего отъезда, а потом, взяв с собой свою дочь Сетт эль-Госн и маленького Аджиба, он отправился в путь.

И ехали они много дней не останавливаясь по направлению к Дамаску и наконец в полной безопасности прибыли в Дамаск. И они остановились у самых ворот, на Мейдане-эль-Гасба[84], и раскинули здесь свои палатки, чтобы отдохнуть два дня, прежде чем продолжить свой путь. И они нашли, что Дамаск — дивный город, изобилующий деревьями и проточной водой, и что это город, достойно воспетый поэтом в стихах:

Один я день и ночь провел в Дамаске.

Дамаск! Дал клятву тот, кем создан он,

Что не создаст такого чуда больше!

Любовно ночь его крылом укроет,

А утро дарит сладостную свежесть

Садов тенистых. Чистая роса,

Что осыпает листья и деревья,

То не роса, а жемчуг, что дробится

Под дуновеньем нежным ветерка!

Везде природы видно проявленье:

Щебечет птичка утреннюю песнь,

Ручей бегущий — чистая страничка,

Где под диктовку пташки ветерок

Капризно пишет, а из белых тучек

Капли дождевые летят, дробясь,

Как будто букв блестящие ряды!

И люди, сопровождавшие визиря, не преминули посетить город и его базары, чтобы купить кое-что из нужных вещей и продать кое-что привезенное ими из Египта; и они не преминули принять ванны в знаменитых хаммамах и сходить в мечеть Джамия-аль-Умейи[85], расположенную в самом центре города и не имеющую себе равных во всем мире.

Что же касается Аджиба, то и он, сопровождаемый добрым евнухом Саидом, пошел развлечься в город. И евнух шел несколько позади него и держал в руке дубину, которой можно было бы убить верблюда, ибо он знал репутацию обитателей Дамаска и желал при помощи этой дубины помешать им приближаться к хорошенькому Аджибу, его господину. И действительно, он не ошибся; ибо, лишь только в городе показался Аджиб, жители Дамаска тотчас же заметили, сколько в нем грации и очарования, и увидели, что он нежнее северного ветерка, слаще свежей воды во время жажды, приятнее здоровья во время избавления от болезни; и вот все люди из домов и из лавок начали сбегаться позади Аджиба и евнуха, и они все время следовали безотлучно за Аджибом, невзирая на огромную дубину евнуха. А иные бежали скорее других и опережали Аджиба и садились на землю на его пути, чтобы получше и подольше насмотреться на него. Наконец по воле рока Аджиб и евнух очутились перед лавкой пирожника и, желая избавиться от этой нескромной толпы, остановились.

И эта лавка была как раз лавка Гассана Бадреддина, отца Аджиба.

К тому времени старый пирожник, названый[86] отец Гассана, умер, и Гассан наследовал его лавку. И в этот день Гассан собирался готовить одно восхитительное блюдо из зерен граната и других сладких и вкусных вещей. И вот при виде входящих в его лавку Аджиба и его раба Гассан был очарован красотою маленького Аджиба, и не только очарован, но даже потрясен, и сердце его наполнилось каким-то божественным и необыкновенным чувством, и, охваченный любовью, он воскликнул:

— О юный господин мой, ты, который пришел покорить мое сердце и который овладел уже всем сокровенным моим существом, ты, к которому влекут все мои чувства до глубины моей внутренности, не сделаешь ли ты мне такую честь, не войдешь ли в мою лавку? И не можешь ли ты мне сделать удовольствие — отведать моих сластей хотя бы из сострадания ко мне?

И при этих словах глаза Гассана наполнились против его воли слезами, и он заплакал, вспомнив все свое прошлое и сравнивая прежнее свое положение с настоящим своим жребием.

Когда Аджиб услышал слова своего отца, сердце его смягчилось, и он повернулся к своему рабу и сказал ему:

— Саид! Этот пирожник тронул мое сердце, и мне кажется вероятным, что он оставил где-нибудь вдали своего ребенка и что я напоминаю ему этого ребенка. Войдем же к нему, чтобы сделать ему удовольствие, и отведаем того, что он предлагает нам. И если мы будем сострадательны к его несчастью, вероятно, и Аллах смилостивится над нами и пошлет нам успех в наших поисках.

Однако на эти слова Аджиба евнух воскликнул:

— Ради Аллаха, господин мой, это невозможно! О! Ни в коем случае! Неприлично сыну визиря входить в лавку пирожника на базаре и тем более есть, как хочешь ты, у всех на виду! Ах, нет! Впрочем, если ты боишься этих негодяев и этой толпы, которая следует за тобою, и ради этого желаешь войти в эту лавку, то я сам могу прогнать их всех и оградить тебя от них при помощи этой хорошей палки! Но входить в лавку! О нет, нет, никогда!

При этих словах евнуха пирожник Гассан Бадреддин очень рассердился, и он обратился к евнуху с полными слез глазами и с мокрыми щеками и сказал ему:

— Какой вельможа! Почему это ты не желаешь принять во мне участие и сделать мне удовольствие войти в мою лавку? О ты, черный, как каштан снаружи, и такой же белый, как и он, внутри! О ты, которого восхваляли все наши поэты в дивных стихах, я могу открыть тебе тайну, как сделаться тебе таким же белым снаружи, как и внутри!

Тогда честный евнух рассмеялся и вскричал:

— В самом деле? В самом деле? Ты можешь? И как же это? Ради Аллаха! Скажи же мне это поскорее!

И тогда Гассан Бадреддин произнес следующие удивительные стихи в честь евнухов:

Его манер приветливая мягкость,

И благородство всей его осанки,

И вежливость изящная его

Давно его превознесли над всеми

Хранителями во дворцах царей!

Какой примерный он слуга в гареме!

И так он мил, что ангелы с небес

К нему нисходят, чтоб служить покорно!

Эти стихи поистине были так прекрасны и так хорошо и кстати произнесены, что евнух был тронут и в то же время чрезвычайно польщен; и, взяв за руку Аджиба, он вошел вместе с ним в лавку пирожника.

Тогда Гассан Бадреддин обрадовался до высшего предела радости и совершил в честь их множество телодвижений. Потом он взял самую красивую из своих фарфоровых чаш и наполнил ее зернами граната, приправленными сахаром с очищенным миндалем и надушенными приятно и в самую меру; и потом он поднес им эту чашу на самом роскошном из своих медных подносов чеканной работы и с насечками. И, видя, что они едят со знаками удовольствия, он сказал им:

— Поистине, какая честь для меня! И какое счастье! И пусть это будет вам в удовольствие и усладит ваши желудки!

И маленький Аджиб после первых же глотков не упустил из виду пригласить пирожника сесть, говоря ему:

— Ты можешь остаться с нами и есть вместе с нами! И Аллах вознаградит нас и даст нам успех в наших поисках!

Тогда Гассан Бадреддин сказал ему:

— Как, дитя мое? Ты еще так юн, а уже понес утрату чего-то дорогого?

И Аджиб отвечал ему:

— Да, добрый человек, мое сердце уже испытано и обожжено отсутствием одного дорогого человека! И этот человек — не кто иной, как мой собственный отец! И мой дед и я, оба мы выехали из своей земли, чтобы обойти, отыскивая его, все страны.

И маленький Аджиб при этом воспоминании заплакал, и Бадреддин не мог остаться безучастным к его слезам и тоже заплакал. И даже евнух начал сочувственно качать головой. Однако все это не помешало им оказать честь зернам граната, надушенным и приправленным с полным знанием дела. И они ели до насыщения, настолько это было вкусно.

Когда же прошло некоторое время, Гассан не мог их долее удерживать; и евнух увел Аджиба, и они пошли обратно, направляясь к палаткам визиря. Но лишь только ушел Аджиб, Гассан Бадреддин почувствовал, что вместе с ним удалилась и его душа, и, будучи не в силах противиться желанию последовать за ним, он поспешно запер свою лавку и, нисколько не подозревая, что Аджиб его сын, вышел и ускорил свои шаги, следуя за ними; и он настиг их раньше, чем они успели выйти из больших ворот Дамаска.

Тогда евнух заметил, что пирожник следует за ними, и обернулся к нему и сказал:

— Зачем это ты следуешь за нами, пирожник?

И Бадреддин ответил:

— Да просто потому, что у меня маленькое дело за городом, и я хотел присоединиться к вам двоим, чтобы проделать этот путь сообща, а затем я вернусь обратно. И к тому же уход ваш вырвал у меня душу из тела.

При этих словах евнух очень рассердился и закричал:

— Поистине, эта чаша стоит нам очень дорого! Что за несчастная чаша! Этот пирожник хочет теперь испортить наше пищеварение! И вот он теперь идет по нашим следам с одного места на другое!

Тогда Аджиб повернулся, увидел пирожника, сильно покраснел и пробормотал:

— Саид, перестань! Дорога Аллаха открыта для всех мусульман! — А потом он прибавил: — Если он не перестанет следовать за нами до самих палаток, тогда мы увидим, что он действительно преследует меня, и мы можем тогда прогнать его.

После этого Аджиб опустил свою голову и продолжал свой путь, и евнух шел за ним в нескольких шагах позади.

Что же касается Гассана, то он продолжал следовать за ними до самого Мейдана-эль-Гасба, где были разбиты их палатки. Тогда Аджиб и евнух оглянулись и увидели его в нескольких шагах позади себя.

Аджиб на этот раз тоже рассердился, и он побоялся, что евнух расскажет обо всем деду, — как Аджиб вошел в лавку пирожника и как, в свою очередь, пирожник следовал за Аджибом. При этой мысли, которая ужаснула его, он поднял камень и посмотрел на Гассана, который стоял неподвижно, созерцая его со странным блеском в глазах.

Аджиб же, думая, что этот огонь в его глазах — огонь двусмысленный, рассердился еще более и изо всей силы бросил в него камнем и жестоко поразил им Гассана в лоб. И после этого Аджиб и евнух поторопились к палаткам. Гассан же Бадреддин упал на землю без чувств и весь залился кровью. Однако, к счастью, он скоро пришел в себя и остановил кровь, оторвав лоскут от ткани своего тюрбана и перевязав лоб. Потом он принялся журить себя и сказал себе так: «Поистине, так и следовало за мою оплошность! Я поступил легкомысленно, заперев лавку и неприлично следуя за этим прекрасным мальчиком, дав ему повод думать, что я следую с двусмысленными намерениями».

Потом он вернулся в город, отпер свою лавку и принялся за приготовление пирожных и продавал их, думая с печалью о своей бедной матери в Басре, которая учила его, когда он был ребенком, приемам кондитерского искусства. И он заплакал и, чтобы утешиться, произнес следующий стих:

Не жди ты справедливости от Рока:

Разочарован будешь горько ты,

Ведь справедливость Року неизвестна!

Что же касается визиря Шамзеддина, дяди пирожника Гассана Бадреддина, то после трехдневного отдыха в Дамаске он велел снять лагерь на Мейдане-эль-Гасба и, направляясь к Басре, держал путь на Хомс, Хаму и Халеб.

И везде он производил свои розыски, надеясь найти Гассана. Из Халеба он отправился в Мардин, оттуда в Мосул и в Диярбакыр и наконец прибыл в Басру.

После кратковременного отдыха он поспешил представиться султану Басры, который принял его очень милостиво и любезно осведомился о цели его приезда в Басру. И Шамзеддин рассказал ему всю историю и сообщил ему, что он родной брат его бывшего визиря Нуреддина.

И, услышав имя Нуреддина, султан сказал:

— Да будет с ним милость Аллаха! — и потом добавил: — Да, друг мой, Нуреддин был действительно моим визирем, и я очень любил его, и он действительно умер пятнадцать лет тому назад! И после него действительно остался сын, Гассан Бадреддин, который был моим любимцем и который внезапно исчез. И с тех пор мы ничего не слышали о нем. Однако здесь, в Басре, живет его мать, жена твоего брата Нуреддина, дочь моего старого визиря, предшественника Нуреддина.

Узнав об этом, Шамзеддин исполнился радости и сказал султану:

— О царь времен, мне хотелось бы видеть мою невестку!

И султан дал ему свое разрешение на это.

Тогда Шамзеддин отправился к дому своего покойного брата Нуреддина, осведомившись о том, где находится этот дом, и он не переставал думать о своем брате Нуреддине, который умер вдали от него, скорбя о том, что не мог обнять своего брата перед смертью. И когда он прибыл к дому брата, он горько заплакал и произнес следующие строки:

О, если б мог вернуться я в жилище

Ночей минувших! Если бы я мог

Поцеловать его родные стены!

Но не любовь к тем стенам дорогим

Мое так сердце больно поразила,

А лишь любовь к тому, кто в них живет!

И он вошел через большие ворота в обширный двор, в глубине которого возвышался прекрасный дом. Входная дверь этого дома была настоящим чудом — вся из гранита, оживленного мрамором всевозможных цветов. И на этой двери, на великолепном мраморе, он увидел имя Нуреддина, вырезанное золотыми буквами. Тогда он поклонился, поцеловал это имя и предался печали и слезам и произнес следующие стихи:

Когда восходит рано утром солнце,

Я о тебе спешу его спросить,

И каждый вечер молнии блестящей

Я предлагаю этот же вопрос!

Когда я сплю — да, если даже сплю, —

Желанья жало, тяжкий гнет желанья,

Желания зубчатая пила

Меня терзает, не дает покоя!

И никогда не жалуюсь ему я.

О нежный друг, не удлиняй разлуки!

Мое разбилось сердце на куски,

Разбилось вдребезги от тягости разлуки!

Как будет счастлив несравненный день,

День благодатный нашего свиданья!

Но не подумай, что наполнить мог

Я без тебя свой ум иной любовью:

Нет места в сердце для второй любви!

Потом он вошел в дом и прошел через все покои и наконец дошел до комнаты, удаленной от других комнат, в которой жила его невестка, мать Гассана Бадреддина из Басры.

С тех пор как скрылся сын ее Гассан Бадреддин, она удалилась в эту комнату, проводя дни и ночи в слезах и рыданиях. И посередине этой комнаты она воздвигла маленькое сооружение наподобие храма, изображавшее могилу ее бедного дитяти, которого она считала умершим. Тут она проводила все дни и ночи в слезах и молитве, и, когда печаль доводила ее до изнурения, она склоняла голову на могилу сына и засыпала.

Когда Шамзеддин подошел к двери этой комнаты, он услыхал голос своей невестки, и этот печальный голос произносил следующие стихи:

Тебя Аллахом я молю, гробница,

Скажи, исчезла ль друга красота

И совершенства все его бесследно?!

Ужель навек померк отрадный блеск

Такой красы?.. Скажи мне, о гробница:

Ведь ты не сад волшебных наслаждений,

Ведь ты не неба лучезарный свод,

Так отчего ж во тьме твоей я вижу,

Как ветвь цветет и как блестит луна?

Тогда визирь Шамзеддин вошел в комнату и с глубочайшим почтением поклонился своей невестке. И он сообщил ей, что он брат Нуреддина, ее мужа, и рассказал ей всю историю: как сын ее Гассан проспал ночь с его дочерью Сетт эль-Госн, и как он на другой день исчез, и как Сетт эль-Госн с этой самой ночи забеременела и родила Аджиба. Потом он добавил:

— Аджиб тут со мной! И ты должна считать его своим сыном, потому что он рожден моей дочерью от твоего сына!

И вдова Нуреддина, сидевшая все время безучастно, как женщина, вполне отдавшаяся своей печали и уже отказавшаяся от света, при вести, что сын ее жив, и что внук ее тут же, и что перед нею ее зять Шамзеддин, визирь Египта, быстро вскочила с места, бросилась к ногам визиря и принялась целовать у него ноги и в честь его произнесла следующие строки:

Осыпь дарами ты того, кто ныне

Мне эту весть счастливую принес!

Ведь он принес мне лучшее известье

Из всех, какие слышала я в жизни!

И если он подарок взять захочет,

Свое я сердце подарю ему,

Истерзанное тягостной разлукой!

И визирь послал за Аджибом, который не замедлил явиться. Тогда бабушка поднялась с места и бросилась к нему на шею, заливаясь слезами.

И Шамзеддин сказал ей:

— О мать, поистине теперь не время предаваться слезам, ибо ты должна собраться в путь и отправиться с нами в Египет! И да соединит нас всех Аллах с Гассаном, твоим сыном и моим племянником!

И бабушка Аджиба отвечала:

— Слушаю и повинуюсь!

И она тотчас же поднялась и собрала все необходимые для отъезда вещи и съестные припасы и взяла всех своих слуг и собралась в дорогу.

И визирь Шамзеддин отправился к султану Басры, чтобы проститься с ним. И султан одарил его гостинцами и послал множество подарков его повелителю, египетскому султану. Потом Шамзеддин двинулся в путь с обеими дамами и Аджибом в сопровождении многочисленной свиты.

И они ехали не останавливаясь, пока не вернулись в Дамаск.

И тут, на площади Канун, они разбили свои палатки.

И визирь сказал:

— Мы пробудем в Дамаске целую неделю, чтобы иметь время накупить гостинцев и подарков, достойных египетского султана.

И вот в то время, когда визирь всецело был занят переговорами с богатыми купцами, которые явились к палаткам, предлагая свои товары, Аджиб сказал евнуху:

— Баба[87] Саид, мне хотелось бы развлечься немного. Пойдем в город на базар и узнаем там все новости, а также, что сталось с тем пирожником, который угощал нас сластями и которому мы чуть не пробили голову камнем в отплату за его гостеприимство. Поистине, мы отплатили ему злом за добро.

И евнух отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И Аджиб вышел в сопровождении евнуха из палаток, и он действовал таким образом по слепому инстинкту, подталкиваемый бессознательной любовью сына к отцу. Придя в город, они ходили по базарам, пока не очутились перед кондитерской. Это было как раз в тот час, когда правоверные отправлялись в мечеть Джамия-аль-Умейи на послеполуденную молитву.

В эту самую минуту Гассан Бадреддин готовил в своей лавке то восхитительное пирожное, которым он угощал их и в тот раз: зерна граната, приправленные миндалем, обсахаренные и надушенные в самую меру. И Аджиб мог хорошо рассмотреть пирожника, и он увидел на его лбу след от удара камнем, который он бросил в него.

Тогда сердце его исполнилось умиления, и он сказал:

— Мир с тобою, о пирожник! Меня привело сюда желание узнать что-нибудь о тебе. Разве ты не узнаёшь меня?

И как только Гассан увидел мальчика, он почувствовал, что как будто все внутри его перевернулось, и сердце его забилось неровными ударами, и голова склонилась к земле, как будто собираясь упасть, и язык его прилип к гортани, и он не мог произнести ни одного слова. Наконец он поднял голову и взглянул на него со смирением и покорностью и произнес следующие строки:

Упреков рой возлюбленному я

Готов был сделать, но едва увидел

Его черты, как все я позабыл

И управлять не мог я ни глазами,

Ни языком! Я мог лишь замолчать,

И пред его достойным, гордым видом

Свои я взоры молча опустил.

Свои я чувства затаить решился,

Но был не в силах притворяться я.

Страниц десятки исписал я раньше

Упреками, но, увидав его,

Не мог прочесть ни одного я слова.

Потом он добавил:

— О мои господа, соблаговолите войти в мою лавку и будьте снисходительны — отведайте этого блюда! Ибо, клянусь Аллахом, о юноша, что с первого раза, как только я увидел тебя, сердце мое устремилось к тебе! И я сожалею о том, что последовал за тобой; это поистине было безумием!

Но Аджиб отвечал ему:

— Клянусь Аллахом, ты опасный друг! Из-за пирожного, которым ты угостил нас, ты чуть было нас не погубил! И теперь я не войду к тебе и не попробую твоего пирожного, пока ты не поклянешься нам, что не выйдешь отсюда и не будешь следовать за нами! Если же ты не дашь нам этой клятвы, то никогда наша нога не ступит более сюда! Ибо знай, что мы собираемся провести целую неделю в Дамаске, чтобы накупить подарков для египетского султана!

Тогда Гассан Бадреддин воскликнул:

— Клянусь в этом перед вами обоими!

Тогда Аджиб и евнух вошли в лавку, и Бадреддин предложил им фарфоровую чашу, наполненную восхитительным блюдом из зерен граната. И Аджиб сказал ему:

— Садись и ешь с нами! Быть может, Аллах увенчает успехом наши розыски!

И Гассан исполнился радости и сел против них. Но все это время он не мог оторвать глаз от Аджиба, и он смотрел на него с таким упорством, что Аджиб наконец смутился и сказал:

— Клянусь Аллахом, ты тяжелый и неприятный человек! Я уже раньше упрекнул тебя в этом! Перестань же рассматривать меня с таким упорством и пожирать меня глазами!

На эти слова Бадреддин отвечал следующими стихами:

Глубоко в сердце от тебя скрываю

Одну я тайну, мысль одну свою,

Что передать словами не могу я!

О ты, пред кем в смущении луна

Спешит укрыться, гордое светило;

Пред кем бледнеет алая заря,

Внемли, внемли мне, образ лучезарный!

Тебе безмолвно поклоняюсь я,

Сосуд избранный, и мои молитвы

Все горячей, прекрасней с каждым днем!

И вот теперь я таю, весь пылая!

Клянусь тебе, мой рай — в твоих чертах!

И я умру от этой страстной жажды;

Твои лишь губы могут утолить

Такую жажду; освежить ты можешь

Ее мученья — медом уст своих!

После этих строк он произнес еще другие, столь же прекрасные, но в другом духе и уже обращаясь к евнуху. Потом, когда гости насытились, Гассан поспешил принести им все необходимое для омовения рук; и он подал им хорошенький медный рукомойник и полил им на руки душистую воду и обтер им руки красивым утиральником из яркой шелковой материи, висевшим у его пояса. Потом он окропил их розовой водой, которую он приберегал для торжественных случаев на самой верхней полке в своей лавке. Но этим не ограничилась его заботливость. Он вышел на минуту из лавки и вернулся с двумя кувшинами, наполненными шербетом из розовой воды с мускусом, и подал каждому из них по кувшину и сказал им:

— Благоволите выпить это! Вы довершите этим ваше снисхождение!

Тогда Аджиб взял кувшин и стал пить из него и потом передал его евнуху, который также отпил из него и потом снова передал кувшин Аджибу, и так они чередовались, пока не напились так, как никогда в жизни. После этого они поблагодарили пирожника и поспешили уйти, чтобы поспеть в стан до захода солнца.

И, придя в стан, Аджиб поспешил поцеловать руку у своей бабушки и у своей матери Сетт эль-Госн. И бабушка поцеловала его и вспомнила о своем сыне Гассане Бадреддине, и долго плакала и вздыхала и наконец произнесла следующие строки:

Когда бы я не верила, что снова

Всех разлученных съединит судьба,

Я б никогда надеяться не смела,

Когда ушел ты, видеть вновь тебя!

И поклялась я, что не зародится

Во мне любовь иная, чем к тебе.

И был Аллах свидетель этой клятвы.

Он знает тайны всех людских сердец!

Потом она сказала Аджибу:

— Дитя мое, скажи, где ты гулял сегодня?

И он отвечал:

— Я был на базаре Дамаска.

И она сказала:

— Тогда ты, вероятно, очень голоден!

И она встала и принесла ему фарфоровую чашу, наполненную столь прославленной смесью из зерен граната с сахаром и миндалем, тем восхитительным блюдом, в котором она была очень искусна и которому она обучила своего сына Бадреддина, когда он был еще ребенком, в Басре.

Она сказала также и рабу Саиду:

— Ты можешь есть это вместе с твоим господином Аджибом.

При этом евнух подумал: «Клянусь Аллахом, у меня поистине нет никакого аппетита! И я не мог бы проглотить ни одного кусочка!»

Однако он сел рядом с Аджибом.

Что же касается Аджиба, то и его желудок был переполнен всеми теми вещами, которые он ел и пил у пирожника. Однако он взял кусочек и попробовал его, но он был не в состоянии проглотить его, до того он был пресыщен. И ему показалось, что пирожное недостаточно сладко, хотя, разумеется, это было неверно, просто он был сыт по горло. И вот, делая гримасу отвращения, он сказал своей бабушке:

— Право, оно невкусно, бабушка!

Тогда бабушка рассердилась и сказала:

— Как, дитя мое, ты осмеливаешься утверждать, что я плохо готовлю? Неужели же ты не знаешь, что во всем мире нет никого, кто мог бы сравниться со мною в искусстве приготовления пирожных и сластей, кроме разве Гассана Бадреддина, моего сына и твоего отца, который, впрочем, научился у меня этому искусству.

Но Аджиб отвечал ей:

— Клянусь Аллахом, бабушка, твоему блюду недостает чего-то; в нем, кажется, мало сахару. И вообще это совсем не то! Ах, если бы ты только знала, бабушка! Мы только что познакомились на базаре — признаюсь тебе в этом, но не выдавай нас дедушке и мамаше — с пирожником, который угостил нас тем же блюдом. Ах! Один аромат его радовал сердце! А что касается его вкуса, то ручаюсь тебе, что оно возбудило бы аппетит даже в том, кто страдает расстройством пищеварения! Поистине, бабушка, твое изделие нельзя сравнить с тем, нет, никоим образом!

При этих словах бабушка исполнилась негодования и, окинув евнуха сердитым взглядом, сказала ему…

Но, дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада увидела приближение утра и скромно умолкла.

Тогда сестра ее, юная Доньязада, сказала ей:

— О сестра, как приятны и нежны твои слова и какой прелестный, занимательный рассказ!

И Шахерезада улыбнулась и сказала:

— Да, сестра, но что это в сравнении с тем, что я расскажу вам следующей ночью, если только по милости Аллаха и доброй воле царя я останусь в живых!

И царь сказал в душе своей: «Клянусь Аллахом, я не убью ее, пока не услышу продолжения ее рассказа! И я должен признать, что это поистине удивительный и необыкновенный рассказ!»

Потом царь Шахрияр и Шахерезада провели остаток ночи в тесном объятии, наслаждаясь любовью до наступления утра.

И когда наступило утро, царь Шахрияр отправился в заседание Совета, и диван был наполнен визирями, придворными и телохранителями.

И царь исправлял правосудие, и назначал на должности, и смещал с них, и подписывал приказы, и занимался текущими делами, и так до самого конца дня. Потом диван закрылся, и царь вернулся во дворец.

И когда наступила

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

он пришел к Шахерезаде, и, когда он побыл с нею, юная Доньязада поднялась с ковра и сказала:

— Я прошу тебя, о сестра, расскажи нам конец восхитительного рассказа о прекрасном Гассане Бадреддине и жене его, дочери его дяди Шамзеддина! И вот на каких словах ты остановилась вчера: «Тогда бабушка бросила на евнуха Саида сердитый взгляд и сказала ему…» Так что же она ему сказала?

И Шахерезада улыбнулась сестре и ответила так:

— Да, конечно, со всем сердцем и всей душой я согласна досказать этот рассказ, но не раньше чем получу на то разрешение от этого благородного царя!

Тогда царь, который ждал с нетерпением конца рассказа, сказал Шахерезаде:

— Ты можешь продолжать!

И она сказала:

Я слыхала, о счастливый царь, что бабушка Аджиба рассердилась и бросила на евнуха недовольный взгляд и сказала ему:

— О горе, неужели же ты развратил этого мальчика? Как осмелился ты ввести его в лавку поваров и пирожников?

При этих словах бабушки Аджиба евнух перепугался и поспешил отклонить это обвинение, сказав:

— Мы не входили в эту лавку, мы только прошли мимо нее.

Однако упрямый Аджиб воскликнул:

— Клянусь Аллахом, мы вошли в лавку и ели там пирожные! — и добавил с лукавой улыбкой: — И повторяю тебе, бабушка, они были гораздо лучше тех, которыми ты угостила нас!

Тогда бабушка окончательно вышла из себя и отправилась, ворча, к своему зятю-визирю, которому не преминула передать о великом проступке подлеца евнуха. И она так сильно восстановила визиря против Саида, что Шамзеддин, который от природы был очень вспыльчив и постоянно кричал на своих людей, тотчас же отправился со своей невесткой в ту палатку, где находились Аджиб и евнух.

И визирь закричал:

— Саид, входил ты или не входил с Аджибом в лавку пирожника?

И евнух, дрожавший от страха, отвечал визирю:

— Нет, мы не входили в лавку!

Но лукавый Аджиб воскликнул:

— Конечно, входили! А что касается того, что мы ели там, то ха-ха, бабушка! — все это было так вкусно, что мы наелись по горло, и потом пили восхитительный шербет! О Аллах, какой вкусный шербет! И славный пирожник не пожалел сахару, как наша бабушка!

Тогда гнев визиря удвоился, и он повторил тот же вопрос евнуху, но евнух стоял на своем.

Тогда визирь сказал ему:

— Саид, ты бессовестный лгун! И у тебя хватает смелости уличать во лжи этого ребенка, который, несомненно, говорит правду. Впрочем, я согласен поверить тебе, если ты съешь все содержимое этой чаши, приготовленной моей невесткой. Тогда у меня будет доказательство того, что ты не ел ничего.

И Саид, несмотря на то что желудок его был переполнен благодаря гостеприимству Гассана Бадреддина, согласился подвергнуться этому испытанию. И он присел перед чашей и смело принялся за нее. Но при первом же глотке он должен был остановиться, так как был сыт по горло; и он выплюнул взятый в рот кусочек, ибо не мог проглотить его. Но он поторопился сказать, что накануне в палатке вместе с другими рабами он так сильно наелся, что у него сделалось расстройство желудка.

Однако визирь тотчас же сообразил, что евнух действительно был в этот день у пирожника. И он приказал рабам разложить его на земле и бросился на него и начал наносить ему тяжкие удары изо всех своих сил. Тогда евнух начал молить о пощаде, все время продолжая кричать:

— О повелитель мой, это от вчерашнего у меня расстроен желудок!

И поскольку визирь почувствовал себя утомленным от этих ударов, он остановился и сказал Саиду:

— Ну! Теперь говори правду!

Тогда евнух сознался и сказал:

— Хорошо, о повелитель мой, вот в чем истина! Мы действительно вошли на базаре в лавку пирожника! И никогда в моей жизни я не ел такого прекрасного пирожного! И как я несчастен, что после него я вынужден был отведать этого противного блюда! О Аллах, как оно противно!

И визирь громко рассмеялся, позабавленный словами Саида, но бабушка не могла долее сдерживать своей досады и, возмущенная до глубины души, воскликнула:

— Ах ты, наглый лгун! Ведь все это сочинено им! Хорошо, иди же теперь и принеси нам это чудесное блюдо твоего пирожника! Да, разрешаю тебе взять фарфоровую чашу и принести нам эту необыкновенную смесь! И вот когда ты принесешь ее, мы сравним, по крайней мере, работу твоего пирожника с моей! И пусть зять мой будет судьей!

И евнух ответил:

— Да, конечно!

Тогда бабушка дала евнуху полдинария и фарфоровую чашу.

И евнух отправился и пришел в лавку и сказал пирожнику:

— Слушай, мы только что держали пари на твое блюдо с людьми нашего дома, которые тоже приготовили блюдо из зерен граната. И вот я пришел купить у тебя этой смеси на полдинария.

И постарайся хорошенько приготовить ее, приложив все свое искусство, не то меня опять угостят палочными ударами, как это было сейчас. Уверяю тебя, я точно весь разбит!

Тогда Гассан Бадреддин рассмеялся и сказал:

— Не бойся ничего! Нет на свете никого, кто мог бы приготовить эту смесь так, как я, — кроме, впрочем, моей матери. Но моя мать теперь в далеких краях.

Потом Бадреддин наполнил чашу невольника, тщательно приготовив свою смесь, к которой прибавил еще немного мускуса и розовой воды. И евнух взял у него чашу и поспешил возвратиться к палаткам. И бабушка Аджиба выхватила у него чашу, чтобы попробовать ее содержимое и убедиться, действительно ли оно так превосходно по вкусу и аромату. Но как только она поднесла его к своим губам, она испустила громкий крик и упала… Она узнала руку своего сына Гассана!

Тогда визирь и все окружающие пришли в крайнее изумление и брызнули розовой воды в лицо бабушке, которая вскоре пришла в себя.

И она сказала:

— Клянусь Аллахом, приготовивший это блюдо — не кто иной, как сын мой Гассан Бадреддин! Я уверена в этом! Только я одна умею приготовлять его таким образом, и я научила этому сына моего Гассана!

При этих словах визирь, исполненный радости и нетерпения увидеть поскорее своего племянника Гассана, воскликнул:

— О, наконец-то Аллах Всевышний соединит нас с ним!

И он тотчас же созвал своих слуг и предался размышлению и наконец сказал им:

— Выберите из своей среды двадцать человек, и пусть они немедленно отправятся в лавку пирожника Гассана, известного на базаре под именем Гассана из Басры, и пусть они разрушат эту лавку с крыши до основания! А пирожнику свяжите руки материей его тюрбана и приведите его сюда. Но смотрите хорошенько, не причиняйте ему ни малейшего вреда! Отправляйтесь поскорее!

И сам визирь вскочил на лошадь, захватив с собой письма египетского султана и отправился в Дар-эс-Салам, где жил правитель, замещавший в Дамаске египетского султана, своего повелителя. И, прибыв в Дар-эс-Салам, визирь представил правителю письма египетского султана, и правитель поднялся с места и поцеловал эти письма и приложил их с благоговением к своей голове. Потом он обратился к визирю и сказал ему:

— Приказывай! Кого же хочешь ты взять в Дамаске?

И визирь отвечал ему:

— Только пирожника, торгующего на базаре!

Тогда правитель сказал:

— Нет ничего легче этого!

И он приказал своей страже отправиться на помощь людям визиря. Тогда визирь простился с правителем и вернулся в свои палатки.

Что же касается Гассана Бадреддина, то он оцепенел от ужаса, увидев вдруг перед собой толпу людей, вооруженных палками, лопатами и топорами. И все они ворвались в лавку и сбросили на пол все пирожные и все сласти и разрушили до основания всю лавку. Потом они схватили ошеломленного Гассана и связали его материей его тюрбана, не произнося ни слова. И несчастный Гассан подумал в душе: «О Аллах, Аллах! Вероятно, всему причиной это блюдо из зерен граната! Как знать, что они могли найти в нем!»

И вот Гассана Бадреддина привели в палатку визиря.

И Гассан залился слезами и воскликнул:

— О государь, скажи, в чем мое преступление?

И визирь спросил его:

— Это ты изготовил блюдо из зерен граната?

Он отвечал:

— Да, государь! Неужели же нашлось в этом блюде что-нибудь такое, за что мне могут отрубить голову?

И визирь отвечал строгим голосом:

— Отрубить тебе голову? Ну, это было бы слишком слабое наказание! Ожидай худшего! Вот увидишь!

Что же касается обеих дам, то визирь просил их не вмешиваться в его действия, ибо не хотел ничего говорить им до приезда в Каир. И вот он позвал своих юных невольников и сказал им:

— Приведите сюда одного из наших верблюдов и принесите большой деревянный ящик.

И невольники исполнили это повеление. И по знаку визиря они схватили запуганного Гассана и посадили его в ящик, и закрыли ящик крышкой и взвалили его на спину верблюду. Потом по приказанию визиря были собраны палатки, и все двинулись в обратный путь.

И шли они весь день до наступления ночи. И к ночи они остановились, чтобы отдохнуть и подкрепиться, и выпустили Гассана на минутку, чтобы накормить его, и потом опять заключили в ящик и продолжили путь. И время от времени они останавливались и тогда выпускали на минутку Гассана, и каждый раз визирь спрашивал у него:

— Это ты, действительно ты изготовил то блюдо из зерен граната?

И запуганный Гассан неизменно отвечал:

— Да, государь!

И визирь каждый раз приказывал после такого допроса:

— Свяжите этого человека и посадите его обратно в ящик.

И они шли таким образом, пока не прибыли в Каир. Но прежде чем войти в город, они остановились в предместье Зайданиахе, и визирь приказал выпустить Гассана из ящика и привести к нему. И тогда он сказал:

— Поскорее приведите сюда плотника!

И когда привели плотника, визирь сказал ему:

— Сними мерку с этого человека, его длину и ширину, и сооруди немедленно по этой мерке позорный столб и прикрепи этот позорный столб к телеге, запряженной парой буйволов!

Тогда Гассан воскликнул с ужасом:

— О государь, что же ты хочешь сделать со мною?

И визирь отвечал:

— Пригвоздить тебя к позорному столбу и ввезти тебя в таком виде в город на посмешище всем жителям!

И Гассан спросил:

— Но за какое же преступление заслужил я подобное наказание?

Тогда визирь Шамзеддин сказал:

— За небрежность, с которой ты приготовил блюдо из зерен граната. Ты недостаточно положил в него пряностей и благовоний!

При этих словах Гассан ударил себя по лбу и воскликнул:

— О Аллах, и это все? Так вот за что ты подвергнул меня столь утомительному путешествию, и за весь день только один раз дал мне поесть, и теперь хочешь пригвоздить меня к этому позорному столбу?

И визирь отвечал серьезным тоном:

— Да, разумеется, именно за то, что в твоем блюде было недостаточно приправ!

Тогда Гассан Бадреддин дошел до пределов изумления и поднял руки к небу и впал в глубокое раздумье.

И визирь спросил у него:

— О чем размышляешь ты?

И он ответил:

— О государь, о пустяках! Я просто думаю о тех безумцах, начальником которых ты, вероятно, состоишь! Потому что, не будь ты первый из безумцев на свете, разве мог бы ты поступить таким образом со мной из-за того только, что в моем пирожном одной щепоткой больше или меньше благовоний?!

И визирь сказал ему:

— Но разве я не должен предупредить повторение этой ошибки? А для этого не оставалось другого средства!

И Гассан Бадреддин сказал ему:

— Во всяком случае, твое отношение ко мне составляет более тяжкое преступление! И ты должен был бы прежде всего наказать самого себя!

Тогда визирь воскликнул:

— Без сомнения, ты заслужил этот крест!

Во время этого разговора плотник продолжал изготавливать древо пытки и от времени до времени бросал украдкой взгляд на Гассана, как бы говоря ему: «О да, ты заслужил этот крест!»

Между тем наступила ночь; и слуги по приказанию визиря схватили Гассана и снова посадили его в ящик, и визирь крикнул ему:

— Завтра же ты будешь распят!

Потом он подождал несколько часов, пока Гассан не уснул крепким сном, и тогда он повелел взвалить ящик на спину верблюда и отдал приказ двинуться в путь. И шли они не останавливаясь, до тех пор пока не прибыли в Каир, в дом визиря Шамзеддина.

И только тут визирь решил сказать всю правду своей дочери и своей невестке.

И он сказал Сетт эль-Госн:

— Хвала Аллаху, по милости Которого нам удалось найти твоего мужа Гассана Бадреддина! Он здесь с нами! Иди же, дочь моя, и будь счастлива! И позаботься о том, чтобы мебель и ковры во всем доме и в твоей брачной комнате были на том самом месте, на котором они находились в ту ночь!

И Сетт эль-Госн, несмотря на то что была на вершине блаженства, тотчас же сделала все необходимые распоряжения, и служанки ее дружно принялись за работу и зажгли все светильники.

И визирь сказал им:

— Я помогу вам восстановить все по-прежнему!

И он пошел к своему шкафу и вынул оттуда бумагу, на которой он сделал опись всей мебели и всех предметов с точным указанием места, где они находились тогда. И он стал читать вслух эту опись и следил за тем, чтобы каждая вещь находилась на прежнем месте. И все было приведено в такой порядок, что самый внимательный наблюдатель мог бы вообразить, что он вновь присутствует на свадебном пире прекрасной Сетт эль-Госн и горбатого конюха.

Потом визирь собственноручно разложил на прежние места вещи Гассана Бадреддина: его тюрбан — на стул, его ночные шальвары — на смятую постель, его верхние шальвары и кафтан — на диван, а под ними — кошелек с тысячей золотых динариев и распиской еврея. Письмо же, завернутое в вощеный холст, он по-прежнему зашил между феской и материей тюрбана.

Потом он велел своей дочери одеться точь-в-точь как в ту первую ночь и пойти в брачную комнату и приготовиться к посещению своего мужа и двоюродного брата, Гассана Бадреддина, и, когда он войдет, сказать ему: «О как ты замешкался в кабинете удобств! Молю тебя именем Аллаха, если ты нездоров, не скрывай этого от меня! Разве я не твоя вещь и не твоя раба?»

И он еще советовал ей, хотя Сетт эль-Госн совсем не нуждалась в его наставлениях, быть как можно нежнее с двоюродным братом и устроить ему приятную ночь, не пренебрегая милыми разговорами и хорошими стихами поэтов.

Потом визирь записал у себя число этого счастливого дня и направился к той комнате, в которой помещался ящик со спящим Гассаном. И он повелел вытащить его, сонного, из ящика, и развязал ему ноги, и раздел его, и надел ему только одну тонкую рубашку и ночной колпак, как в ночь его свадьбы. После этого визирь быстро скрылся, отворив все двери, которые вели в брачную комнату, и оставил Гассана одного.

А Гассан скоро проснулся и остолбенел, увидев себя почти голым в этом великолепно освещенном коридоре, который казался ему очень знакомым. И он сказал себе: «Ну, разберись-ка теперь, молодец, находишься ли ты в глубоком сне, или все это происходит наяву?»

Однако после первых минут изумления он решился встать и сделать несколько шагов по направлению к одной из дверей, выходившей в коридор. И вдруг у него остановилось дыхание: он сразу узнал залу, в которой происходило незабвенное торжество — в честь его, Гассана, и в ущерб горбуну! И через открытую дверь, выходившую из залы в брачную комнату, он увидел на стуле свой тюрбан, а на диване — свои шальвары и кафтан! Тогда пот выступил у него на лбу, и он отер его своей рукой. И он сказал себе: «О да! Да! Проснулся я? Или сплю? Цох! Цох! Не сошел ли я с ума?»

Однако он продолжал идти вперед, но так, что одной ногой он делал шаг вперед, а другой — шаг назад, не осмеливаясь проникнуть дальше и все время отирая со лба холодный пот. Наконец он воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Не может быть никакого сомнения! Это не сон! И ведь я действительно сидел в ящике со связанными ногами! Нет, нет, это не сон!

И, говоря это, он дошел до дверей брачной комнаты и осторожно заглянул в нее.

И тогда из глубины постели, закрытой голубой шелковой драпировкой, Сетт эль-Госн, лежавшая во всей своей нагой красе, приподняла края драпировки и сказала ему:

— О дорогой господин мой! Как ты замешкался в кабинете удобств! О, иди скорее сюда, ко мне!

При этих словах бедный Гассан захохотал, как потребитель гашиша или опия, и закричал:

— Гу! Ги! Гу! Какой удивительный сон! Какой несообразный сон!

Потом он продолжал продвигаться вперед, как будто ступая по змеям, с бесчисленными предосторожностями, одной рукой приподнимая край рубахи, а другой ощупывая воздух, как слепой или пьяница.

Потом, не будучи долее в силах подавить свою душевную тревогу, он сел на ковер и погрузился в глубокое раздумье, делая руками знаки крайнего недоумения, как помешанный человек. Однако же он видел возле себя свои шальвары, такие же, какие были тогда, широкие и в правильных складках, свой тюрбан из Басры, свое верхнее платье и под ним — шнурки кошелька, которые свешивались вниз!

И Сетт эль-Госн вновь заговорила из глубины постели и сказала ему:

— Что же ты, мой милый! Я вижу тебя в сильном смущении, ты даже дрожишь. Ах! Ты не был таким вначале! Что случилось?

Тогда Бадреддин, все еще продолжая сидеть на ковре и держась обеими руками за свой лоб, принялся хохотать как сумасшедший и наконец сказал:

— Ха! Ха! Ты говоришь, что я не такой, как вначале! Как вначале! Но клянусь Аллахом, что с той ночи прошли уже годы и годы! Ха! Ха!

Тогда Сетт эль-Госн сказала ему:

— О мой милый, успокойся! Именем Аллаха умоляю тебя! Успокойся! Я говорю о той ночи, которую ты пришел провести в моих объятиях, о той, в которую ты покрывал меня своими ласками! Милый мой! Ты только что вышел в кабинет удобств. И ты на целый час замешкался там! Я вижу, ты нездоров! Приди же ко мне, я согрею тебя, приди, мой милый, приди, мое сердце, мои глаза!

Но Бадреддин продолжал хохотать как сумасшедший и потом сказал ей:

— Может ли это быть правдой?! Впрочем… Может быть, я действительно заснул в кабинете удобств и там, оставаясь в полном покое, видел такой неприятный сон?! — Потом он прибавил: — О да! Очень неприятный! Вообрази только, мне снилось, что я был нечто вроде повара или пирожника в городе Дамаске, в Сирии, очень далеко отсюда! Да! И что я двенадцать лет провел там за этим занятием! И мне снился мальчик благородного происхождения, сопровождаемый евнухом! И у меня случились с ними такие-то и такие-то происшествия.

И бедный Гассан почувствовал, что у него выступил на лбу пот, и он отер его, но в этот момент он ощутил шрам от удара камнем и опять принялся кричать:

— Нет! Нет! Вот шрам от удара камнем, брошенным этим мальчиком! Нечего сказать, это уже слишком! — Потом он немного подумал и прибавил: — Или нет! Это был действительно сон! Этот удар, может быть, просто удар, который я получил во время забав с тобою, Сетт эль-Госн! — Потом он сказал: — Я расскажу тебе продолжение моего сна. В этом городе Дамаске я очутился однажды утром — не знаю каким образом — в таком виде, как сейчас: на мне была одна рубашка и ночной колпак! Колпак горбуна! И кругом были жители этого города! И я не знал, чего они хотят от меня! И я получил в наследство лавку пирожника, доброго старика!.. Ну да! Ну да! Это был не сон! И я приготовил блюдо из зерен граната, а им показалось, что в нем слишком мало ароматов!.. И вот тогда!.. Полно!.. Могло ли все это быть во сне?.. И разве это не было в действительности?..

Тогда Сетт эль-Госн воскликнула:

— Мой милый, поистине, какой ты видел странный сон! Пожалуйста, расскажи мне его подробнее.

И Гассан Бадреддин, не переставая восклицать, рассказал Сетт эль-Госн всю историю — свой сон или действительность — от начала и до конца.

А потом он прибавил:

— И мне сказали, что я должен был быть распят! И я был бы уже распят, если бы только сон вовремя не прервался. Аллах! Я еще весь в поту от этого ящика!

И Сетт эль-Госн спросила его:

— За что же хотели тебя распять?

И он отвечал ей:

— Конечно, за то, что я положил слишком мало ароматов в блюдо из зерен граната! Да! И меня уже ждал ужасный позорный столб вместе с телегой, которую тащила пара нильских быков! Однако — благодарение Аллаху! — все это оказалось не более как сон, ибо поистине потеря кондитерской, разрушенной от крыши и до основания, очень бы меня огорчила!

Тогда Сетт эль-Госн, будучи не в силах долее сдерживаться, вскочила с постели и бросилась на шею к Гассану Бадреддину и прижала его к своей груди, обнимая его и покрывая его поцелуями. Но он не смел даже пошевелиться.

И вдруг он воскликнул:

— Нет, нет! Все это только сон! Аллах! Где я? Наяву ли все это?!

И бедный Гассан, нежно перенесенный на руках Сетт эль-Госн на ложе, погрузился в тяжелый сон, и, в то время как Сетт эль-Госн бодрствовала над ним, он продолжал бормотать сквозь сон то снова: «Это сон!», то снова: «Нет! Это наяву!»

К утру душа и мысли Гассана Бадреддина успокоились, и, проснувшись, он нашел себя в объятиях Сетт эль-Госн и увидел возле нее, в ногах постели, своего дядю — визиря Шамзеддина, который тотчас же пожелал ему мира.

И Бадреддин сказал ему:

— Ради Аллаха, скажи, разве ты не тот самый, который приказал связать мне руки и разрушить мою кондитерскую? И все это по причине недостаточного количества ароматов в блюде из гранатовых зерен?

Тогда визирь Шамзеддин, не находя более оснований молчать обо всем этом, сказал ему:

— О дитя мое, знай, что ты Гассан Бадреддин, мой племянник, сын моего покойного брата Нуреддина, визиря Басры! И сам я страдал от такого обращения с тобой, к которому должен был прибегнуть для доказательства твоей подлинности и для того, чтобы убедиться, что ты и есть тот самый, который взошел на ложе моей дочери в первый день ее брака. И это доказательство я получил, увидев, что ты узнаёшь (ибо я спрятался позади тебя) этот дом, и эту обстановку, и свой тюрбан, и шальвары, и кошелек, и в довершение всего расписку в кошельке и письмо, спрятанное в тюрбане и содержащее в себе наставления твоего отца Нуреддина. Прости меня, дитя мое! Ибо я не имел в руках иного средства узнать тебя, я, который до этого никогда не видел тебя, поскольку ты родился в Басре! Ах, дитя мое! Все это произошло вследствие незначительной размолвки, случившейся в самом начале между твоим отцом, моим братом Нуреддином, и мной, твоим дядей! — И визирь рассказал ему всю историю, а потом прибавил: — О дитя мое! Что же касается твоей матери, то я привез ее из Басры, и ты можешь видеть ее, а также твоего сына Аджиба — плод первой ночи твоего брака с его матерью!

И первым вошел после этого Аджиб, который бросился на шею к своему отцу без прежних опасений. И Бадреддин в восторге произнес:

Когда ушел ты, стал я плакать горько

И долго плакал. И не в силах были

Мои глаза сдержать потоки слез.

Я клятву дал, что, если вновь Аллах

Соединит томящихся влюбленных,

Не будет места на моих устах

Словам упрека о былой разлуке!

Вдруг на меня обрушилось все счастье,

И так нежданно, и в таком блаженстве

Я утопал, что в радости своей

Потоки слез я проливал невольно!

Поклялся Рок моим врагом быть вечно,

Причиною страданий и скорбей,

А я, о Рок, о Время, я разрушил

Такую клятву! Это богохульство!

Но счастье честно выплатило долг

И мне свое сдержало обещанье.

Мой друг вернулся! Встань же, чтоб спешить

Навстречу другу, что приносит счастье,

И подними своей одежды полы,

Чтобы ему как следует служить!

Лишь только окончил он эти стихи, как бабушка Аджиба, мать самого Бадреддина, вошла, рыдая, к ним и упала на руки сына, потеряв от радости сознание. И после многих излияний среди слез радости они рассказали друг другу свои истории, и свои невзгоды, и все свои страдания.

И потом все возблагодарили Аллаха за то, что Он наконец соединил их всех здравыми и невредимыми, и снова начали свою жизнь в счастье, и полном благоденствии, и в чистых наслаждениях, и все это продолжалось до конца их дней, которые были очень многочисленны, и они оставили много детей, которые все были прекрасны, как луна и солнце.

— И такова была, о счастливый царь, — сказала Шахерезада царю Шахрияру, — удивительная история, которую визирь Джафар аль-Бармаки рассказал халифу Гаруну аль-Рашиду, эмиру правоверных, в городе Багдаде. Да, вот это и есть история приключений визиря Шамзеддина, его брата, визиря Нуреддина, и Гассана Бадреддина, сына Нуреддина.

И халиф Гарун аль-Рашид не преминул сказать:

— Клянусь Аллахом, все это удивительно и необыкновенно!

И в своем удовольствии он не только в благодарность за нее отдал визирю Джафару негра Ригана, но даже приблизил к себе молодого человека, мужа зарезанной женщины из рассказа о трех яблоках, и, чтобы утешить его в потере столь несправедливо убитой жены, он дал ему в наложницы одну из самых красивых девушек, и дал ему богатое жалованье, и приблизил к себе, как ближайшего друга и сотрапезника. Потом он приказал придворным своим писцам записать эту необыкновенную историю самым лучшим почерком и старательно запереть в ящик с бумагами для сохранения ее в назидание детям их детей.

— Однако, — продолжала прекрасная и скромная Шахерезада, обращаясь к Шахрияру, царю островов Индии и Китая, — не думай, о счастливый царь, что эта история так же удивительна, как та, которую я приготовилась рассказать тебе, если только ты не испытываешь утомления.

И царь Шахрияр сказал ей:

— Что же это за история?

И Шахерезада отвечала:

— Она еще несравненно более достойна удивления, чем все предшествующие.

И Шахрияр сказал ей:

— А как же называется эта история?

И она отвечала:

— Это рассказ о портном, горбуне, враче-еврее, маклере-христианине и цирюльнике в Багдаде!

И царь Шахрияр отвечал:

— Конечно, ты можешь рассказать ее!

Примечания

1

Имена собственные и географические названия употребляются в текстах «Тысячи и одной ночи» настолько произвольно, что иногда трудно привязать их к историческим и географическим реалиям.

2

Сасаниды — династия персидских царей (шахиншахов), правивших в III–VII вв.

3

Шахрияр (перс.) — «владеющий царством».

4

Шахземан (перс.) — «владеющий временем».

5

Визирь — первый министр.

6

Мир вам! — арабское приветствие, укоренившееся в исламе и используемое мусульманами разных стран.

7

Аср — время начала совершения послеполуденной молитвы.

8

Согласно арабской мифологии, существует четыре вида джиннов: ифриты, гули, силаты и мариды. Самыми могущественными и злыми из них являются ифриты — джинны, повелевающие огнем, они считаются слугами шайтана и могут серьезно навредить людям. Гуль — существо из арабских мифов, обычно женского пола, обитающее в пустынях и на кладбищах и питающееся свежей мертвечиной. Мариды (малики) — джинны воздуха или воды, рациональные и разумные создания, с которыми можно договориться. Силаты — слабейшие из джиннов, они неспособны менять свой облик и крайне уязвимы к древесине (удар деревянной палкой мгновенно убивает их).

9

Иблис — в мусульманской мифологии дьявол, сотворенный из огня мятежный дух, противник Аллаха; он отказался помогать сотворенному из глины Адаму.

10

Шахерезада (перс.) — «дочь города».

11

Доньязада (перс.) — «дочь мира».

12

Дочь моего дяди — так арабы часто называют своих жен, поскольку после свадьбы отец жены называется дядей.

13

Кади — в мусульманских странах судья-чиновник, назначаемый правителем и осуществляющий судопроизводство на основе мусульманского права.

14

В арабской мифологии самые слабые из джиннов крайне уязвимы по отношению к древесине.

15

Шейх — здесь: уважаемый старец.

16

Имеется в виду Курбан-байрам, или Ид аль-адха — «праздник жертвоприношения».

17

Диван — здесь: собрание царедворцев, Высший совет, а также место, где проводятся подобные собрания.

18

Динар, или динарий — золотая монета, равнялась 20 серебряным дирхемам. Деньги, упоминаемые в Коране, также называются динарами.

19

Хаммам (от араб. «хам» — «жарко») — общественная баня в странах Востока, своим происхождением она обязана римским термам.

20

Шайтан — сатана, злой дух.

21

Тростник — здесь: тростниковое перо.

22

Сулейман ибн Дауд — царь Соломон, сын Давида, в исламской традиции. На его перстне, по преданию, было вырезано величайшее из девяноста девяти имен Аллаха, дававшее власть над джиннами, птицами и ветрами.

23

В оригинале «камуджири Умми Амири» — «как и тому, кто приютил гиену». Умм Амира («мать Амира») — прозвище (кунья) гиены, считается, что она кусает кормящую ее руку. В арабской поэзии принято вместо названий животных использовать прозвища (куньи) с приставкой «умм» («мать») или «абу» («отец»), например, у верблюда может быть кунья Абу Айюб («отец Айюба»).

24

Землей Румана на Ближнем Востоке называли Византию.

25

Почетная одежда в странах Ближнего Востока была знаком отличия, она была украшена драгоценными камнями и стоила порой огромных денег.

26

Мейдан (майдан) — «ровное, свободное место»; любая открытая площадка, парк или площадь; главная торговая площадь в городе, базар.

27

Векиль (вакиль) — человек, которому что-нибудь поручается, вверяется; уполномоченный, заместитель.

28

Гуль — разновидность джиннов. Они оборачиваются молодыми женщинами, заманивают путников к себе в логово и пожирают их. Спастись от гулей можно силой оружия, ударив их лишь единожды (второй удар оживляет оборотня). Увидеть их в истинном виде удается, воззвав к Аллаху.

29

Маймуна бинт аль-Харис — одна из жен пророка Мухаммеда, мать правоверных.

30

Набоб (наваб) — титул правителя провинции.

31

Банж, или бандж — у древних арабов экстракт из белены или любое снотворное на основе конопли.

32

Сын моего дяди — выражение, аналогичное выражению «дочь моего дяди»; так арабские женщины могут называть своих мужей, поскольку после свадьбы их отцы называются дядями.

33

Буза — слабоалкогольный густой и сладкий напиток вроде пива, который получают в результате брожения из пшеницы, кукурузы или проса.

34

Мамелюки, или мамлюки — воины, обычно набираемые из юношей-рабов. После обязательного принятия ислама они становились свободными и подчинялись только правителю государства, являясь «слугами двора».

35

Нусрани — назареянин, так мусульмане называли христиан.

36

Ратл (ратль) — мера веса, широко использовавшаяся в Средние века на арабском Востоке, примерно 0,5 кг.

37

Алеф — первая буква семитских алфавитов (еврейского, финикийского, арабского и др.).

38

Зебб — этим словом в текстах «Тысячи и одной ночи» называется половой член.

39

Ахжанами арабы пренебрежительно называют всех людей, говорящих не на арабском языке, при этом чаще всего подразумеваются персы.

40

Халиф (калиф) — самый высокий титул у мусульман, в данном случае — наследственный титул светского правителя.

41

Бармакиды — род, из которого произошли первые иранские министры Багдадского халифата.

42

Табариата (ныне Тверия) — город на западном берегу Тивериадского озера в Галилее.

43

Каган, или караван-сарай — постоялый двор со складом для караванных товаров в Средней Азии и на Ближнем Востоке.

44

Хаджи — почетное звание мусульманина, который успешно завершил обряд хаджа (паломничества в Мекку).

45

Этот жест на Востоке соответствует европейскому поклону.

46

Сын моего дяди — здесь: двоюродный брат.

47

В арабском мире это страшное оскорбление.

48

Калям — тростниковое перо.

49

Кенафа — вид печенья из теста в виде сплетенных тонких нитей.

50

Мирра, мирро, смирна (от араб. «мурр» — «горький») — камедистая смола, получаемая от африканских и аравийских деревьев рода коммифора.

51

Аллах акбар! — дословно с араб.: «Бог велик!»; формула, используемая мусульманами для прославления Аллаха.

52

Шербет (сорбет) — здесь: фруктово-ягодный холодный напиток.

53

То есть сапфиры.

54

Карбункул — устаревшее общее название драгоценных камней красного цвета, обычно это разновидности граната.

55

Смарагд — старое название изумруда.

56

Гиацинт — редкий драгоценный камень, разновидность циркона кровавого цвета.

57

Имеются в виду агаты; по преданию, именно такой камень украшал перстень пророка Мухаммеда.

58

Бани Аббас («сыновья Аббаса»), или Аббасиды — вторая (после Омейядов) династия арабских халифов, происходившая от Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба (ок. 568–653), дяди пророка Мухаммеда.

59

Зобейда (Зубейда, Зубайда) (араб.) — «сливки», «сливочное масло».

60

По мусульманскому поверью, Аллах прежде всех вещей создал перо, которым заранее записал все, что произойдет в будущем до дня Страшного суда.

61

Аль-Коран (устар.) — то же, что Коран; священная книга мусульман. Слово «Коран» происходит от араб. «чтение вслух», «назидание».

62

Зохаль (араб.) — Сатурн.

63

Миррих (араб.) — Марс.

64

Хутаред (араб.) — Меркурий.

65

Слова дружелюбного приветствия с пожеланием всего хорошего.

66

Вали — губернатор провинции от имени султана.

67

Маср — так арабы называли Египет.

68

Шамзеддин (араб.) — «солнце веры».

69

Нуреддин (араб.) — «луч веры».

70

Чепрак (чапрак) — суконная, ковровая, меховая подстилка под конское седло.

71

Гассан (араб.) — «прекрасный», Бадреддин (араб.) — «полная луна веры».

72

Тюрбан — чалма; мужской и женский головной убор в виде куска ткани, обмотанного вокруг головы.

73

Феска, или фес — головной убор; шерстяной колпак красного цвета с голубой или черной шелковой кисточкой; на феску обычно наматывают тюрбан.

74

Сетт эль-Госн (араб.) — «владычица красоты».

75

Тарбуш — другое название фески. Феска, или фес — головной убор; шерстяной колпак красного цвета с голубой или черной шелковой кисточкой; на феску обычно наматывают тюрбан.

76

Тамбур (танбур, тамбурин) — здесь: ударный народный музыкальный инструмент, род бубна.

77

Гурии («прекрасные», «роскошные») — в Коране райские девы, которые будут супругами праведников в раю. Они обладают поразительной красотой, живут в шатрах райских садов, подносят правоверным фрукты и шербет, а в их объятиях правоверных ожидает бесконечное блаженство.

78

То есть во время полнолуния.

79

Аллахумма! — обращение к Аллаху; переводится с араб. как «О Аллах!» и рассматривается как эквивалент «Йа Аллах!».

80

Страна Шам — Сирия.

81

Восточный обычай; считалось, что это защитит ребенка (в основном мальчика) от сглаза.

82

Аджиб (араб.) — «чудесный».

83

Левант — общее название территорий стран восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан, Палестина, Израиль, Иордания, Египет, Турция, Кипр и др.), в более узком смысле — Сирии, Палестины, Израиля и Ливана.

84

Мейдан-эль-Гасба — «площадь, посыпанная гравием».

85

Джамия-аль-Умейи (Большая мечеть, или мечеть Омейядов) — одно из первых в исламской архитектуре и наиболее почитаемых мусульманами молитвенных зданий; основана халифом аль-Валидом в 706–715 гг. как государственная мечеть Омейядов на древнем священном участке в центре Дамаска.

86

Названый (устар.) — не являющийся родственником, неродной, приемный, побратавшийся.

87

Баба — на Востоке обращение к более старшему и мудрому мужчине.

Content

ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ
ТОМ I

ИСТОРИЯ ЦАРЯ ШАХРИЯРА И БРАТА ЕГО, ЦАРЯ ШАХЗЕМАНА

ИСТОРИЯ ЦАРЯ ШАХРИЯРА И БРАТА ЕГО, ЦАРЯ ШАХЗЕМАНА

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ОСЛОМ И ВОЛОМ У ОДНОГО ХОЗЯИНА

РАССКАЗ О КУПЦЕ И ИФРИТЕ

РАССКАЗ О КУПЦЕ И ИФРИТЕ

РАССКАЗ ПЕРВОГО ШЕЙХА

РАССКАЗ ВТОРОГО ШЕЙХА

РАССКАЗ ТРЕТЬЕГО ШЕЙХА

РАССКАЗ О РЫБАКЕ И ИФРИТЕ

РАССКАЗ О РЫБАКЕ И ИФРИТЕ

РАССКАЗ О ВИЗИРЕ ЦАРЯ ЮНАНА И О ВРАЧЕ РУЯНЕ

РАССКАЗ О СОКОЛЕ ЦАРЯ СИНДАБАДА

РЕВНИВЫЙ МУЖ И ПОПУГАЙ

РАССКАЗ О ЦАРСКОМ СЫНЕ И ГУЛЕ

РАССКАЗ О ЗАКОЛДОВАННОМ ЮНОШЕ И РЫБАХ

РАССКАЗ О НОСИЛЬЩИКЕ И ТРЕХ СЕСТРАХ

РАССКАЗ О НОСИЛЬЩИКЕ И ТРЕХ СЕСТРАХ

РАССКАЗ ПЕРВОГО СААЛУКА

РАССКАЗ ВТОРОГО СААЛУКА

РАССКАЗ ТРЕТЬЕГО СААЛУКА

РАССКАЗ ЗОБЕЙДЫ, ПЕРВОЙ ДЕВУШКИ

РАССКАЗ АМИНЫ, ВТОРОЙ ДЕВУШКИ

РАССКАЗ О ЗАРЕЗАННОЙ ЖЕНЩИНЕ, О ТРЕХ ЯБЛОКАХ И О НЕГРЕ РИГАНЕ

РАССКАЗ О ВИЗИРЕ НУРЕДДИНЕ, О БРАТЕ ЕГО, ВИЗИРЕ ШАМЗЕДДИНЕ, И О ГАССАНЕ БАДРЕДДИНЕ

Примечания