ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ

ТОМ IX

ПРИТЧА ОБ ИСТИННОМ ЗНАНИИ ЖИЗНИ

Рассказывают люди, что в одном из городов, где поучали всем наукам, жил прекрасный собой, любознательный и прилежный молодой человек. И, несмотря на то что он обладал всем нужным для счастливой жизни, им владела ненасытная жажда все больших и больших знаний. И вот однажды узнал он из рассказа странствующего купца, что в весьма отдаленной стране живет ученый и самый святой человек ислама, обладающий знаниями, мудростью и добродетелью всех ученых того века, вместе взятых. И узнал молодой человек, что, несмотря на свою славу, этот ученый занимался кузнечным ремеслом, которым занимались и отец, и дед его. И, услышав об этом, он вернулся в дом свой, взял сандалии, дорожный мешок и палку и тотчас же покинул родной город и друзей своих. И направился он в далекий край, где жил святой учитель, с целью сделаться учеником его и позаимствоваться от него знаниями и мудростью.

И шел он сорок дней и сорок ночей, и после многих опасностей и утомительного пути он милостью Аллаха благополучно прибыл в тот город, где жил кузнец.

И сейчас же отправился он на базар кузнецов и явился к тому, чью лавку указывал ему каждый прохожий. И, поцеловав край его одежды, он стал перед ним в почтительном положении. А кузнец, человек преклонных лет и с печатью благословения на лице, спросил у него:

— Чего желаешь, сын мой?

Тот ответил:

— Учиться науке!

Вместо всякого ответа кузнец вложил ему в руки веревку от кузнечного меха и велел тянуть. Новый ученик повиновался и тотчас же принялся тянуть и отпускать веревку, и он делал это без перерыва с минуты прихода своего и до заката солнца. На другой день исполнял ту же работу, и так же в следующие дни, и целые недели, и месяцы, и целый год, между тем как ни учитель, ни многочисленные ученики, исполнявшие такую же тяжелую работу, не сказали с ним ни слова, и никто не жаловался и не роптал на утомительную работу, производившуюся в глубоком молчании. И так прошло пять лет. И вот однажды ученик решился заговорить и робко сказал:

— Учитель!

Кузнец прервал свою работу. И все ученики, беспредельно взволнованные, последовали его примеру. И среди всеобщего молчания, царившего в кузнице, учитель обратился к молодому человеку и спросил:

— Что тебе нужно?

Тот ответил:

— Знание.

А кузнец сказал:

— Тяни веревку!

И, несмотря на то что он обладал всем нужным для счастливой жизни, им владела ненасытная жажда все больших и больших знаний.

И, не произнося уже более ни слова, он снова принялся за свое кузнечное дело. И прошло еще пять лет, в течение которых с утра и до вечера ученик без передышки тянул веревку мехов, и никто не говорил с ним ни слова. Но если кто-нибудь из учеников желал получить ответ на какой бы то ни было вопрос, он мог написать свой вопрос и подать свою просьбу учителю утром, входя в кузницу. Учитель же, никогда не прочитывая ее, или бросал ее в кузнечную печь, или прятал в складки своего тюрбана. Если он бросал ее в огонь, то это, несомненно, означало, что вопрос не заслуживал ответа. Но если бумага пряталась в тюрбан, то подавший ее ученик находил вечером ответ учителя, написанный им золотыми буквами на стене своей кельи.

По прошествии десяти лет старый кузнец подошел к молодому человеку и тронул его за плечо. И молодой человек впервые за эти десять лет выпустил веревку кузнечного меха. И большая радость снизошла на него. А учитель заговорил с ним и сказал:

— Сын мой! Приобретя все знания мира и воспитав жизнь сердца, ты можешь возвратиться на родину, в дом твой, ибо все это ты стяжал благодаря добродетели, именуемую терпением! — И поцеловал он его и отпустил с миром.

Ученик же, просвещенный, возвратился на родину, в среду друзей своих; и стала ему жизнь ясной и понятной.

А царь Шахрияр воскликнул:

— О Шахерезада, как прекрасна эта притча! И как заставляет она призадуматься! — И с минуту оставался он погруженным в размышления, а потом прибавил: — Поспеши же, о Шахерезада, рассказать мне о Камаре и о сведущей Халиме!

Но Шахерезада ответила:

— Позволь мне, о царь, повременить еще немного, так как мой ум не расположен сегодня вечером к этому повествованию, и позволь мне начать сегодня другой, самый милый, свежий и чистый из известных мне рассказов!

Царь же сказал:

— Конечно! О Шахерезада, я расположен тебя слушать, так как ум мой в сегодняшний вечер склонен к таким рассказам! К тому же эта отсрочка позволяет мне применить на практике притчу о терпении.

Тогда Шахерезада сказала:

ФАРИЗАДА РОЗОВАЯ УЛЫБКА

Дошло до меня, о царь благословенный, о благовоспитанный, что в былые времена, в давнопрошедшие дни — но один Аллах знает все — жил в Персии султан по имени Хосрой-шах, которого великий Раздаватель щедрот одарил могуществом, молодостью и красотой и в сердце которого вложил такое сильное чувство справедливости, что в его царствование тигр и козленок мирно уживались и пили, стоя рядом, из одного ручья. И этот султан, любивший собственными глазами видеть все, что происходило в его столице, имел обыкновение гулять по городу ночью в одежде чужеземного купца и в обществе своего визиря или кого-нибудь из своих придворных.

И вот однажды ночью, проходя по кварталу, где жили бедняки, он услышал в глубине одного из переулков молодые голоса. И подошел со своим спутником к смиренному жилищу, откуда слышались голоса, и, приложив глаз к щели дверей, заглянул внутрь. И увидел трех молодых девушек, сидевших на циновке вокруг светильника и беседовавших по окончании трапезы. Эти три девушки походили одна на другую, как сестры, и все три были прекрасны. Меньшая же намного превосходила остальных красотой.

И первая говорила:

— Мое желание — так как я должна высказать желание — сделаться женой пирожника султана. Вы ведь знаете, как люблю я пирожное, в особенности эти нежные и восхитительные слоеные пирожки, которые зовут «султанскими». И один только пирожник султана умеет их готовить в совершенстве. Ах, сестры мои, вот тогда-то будете вы мне завидовать, видя, как, постоянно лакомясь этими пирожками, я пополнею и похорошею и цвет лица моего сделается ровным и цветущим!

А вторая говорила:

— Я, сестры мои, не так честолюбива. Я удовольствовалась бы замужеством с поваром султана. Ах, как я этого желаю! Это позволило бы мне отведать всех необыкновенных яств, которые едят лишь во дворце султана! А главное, там подают, между прочим, запеченные огурцы с начинкой, при одном виде которых, когда их несут на подносах, сердце мое наполняется трепетом. О, как бы я поела их! Однако не буду забывать и вас и буду приглашать вас от времени до времени, если позволит муж мой, повар, но я думаю, что он этого не позволит.

И, выразив так свои желания, сестры обратились к меньшой сестре, все время хранившей молчание, и с насмешкой спросили у нее:

— А ты, о малютка, чего желаешь? Но будь покойна, мы обещаем тебе, что когда выйдем замуж за наших избранников, то постараемся выдать тебя замуж за одного из конюхов султана или за какого-нибудь другого служащего того же звания, для того чтобы ты жила возле нас. Говори же, что ты об этом думаешь?

А смущенная меньшая сестра ответила голосом нежным, как журчание ручейка:

— О сестры мои! — и больше ничего не могла сказать.

А обе молодые девушки, смеясь над ее робостью, засыпали ее вопросами и шутками и наконец заставили ее заговорить. И, не поднимая глаз, она сказала:

— О сестры мои, я желала бы выйти замуж за господина нашего султана! Я дала бы ему благословенное потомство. И сыновья, волею Аллаха родившиеся от нашего союза, были бы достойны отца своего. А дочь, которую мне хотелось бы иметь, была бы улыбкой самого неба; волосы у нее были бы с одной стороны золотые, а с другой серебряные; и слезы ее были бы падающими на землю жемчужинами; смех ее звучал бы как золотые динары; а улыбки ее были бы розовыми бутонами, расцветающими на ее губках. Вот и все, чего я желаю.

А султан Хосрой-шах и его спутник видели и слышали все. Но, не желая быть замеченными, решили удалиться и не стали дольше слушать.

Хосрой-шах нашел все это очень забавным и почувствовал в душе своей желание исполнить то, чего желали девушки; и, ничего не сообщая о своем намерении спутнику своему, он приказал хорошенько заметить тот дом для того, чтобы на другой день прийти за тремя девушками и привести их к нему во дворец. Визирь ответил, что слушает и повинуется, а на следующий день поспешил исполнить приказ султана и привел сестер во дворец.

Султан же, сидевший на троне, сделал им головою и глазами знак, означавший: «Подойдите».

И подошли они, дрожа всем телом и путаясь в своих бедных полотняных платьях; а султан сказал им, добродушно улыбаясь:

— Мир вам, о молодые девушки! Сегодня решится судьба ваша и исполнятся ваши желания. А желания ваши мне известны, так как цари все знают. Прежде всего будет исполнено твое желание, старшая, и сегодня же выйдешь ты замуж за моего главного пирожника. Ты же, вторая, будешь женою моего старшего повара.

И, сказав это, султан остановился и обратился затем к младшей, которая была так взволнована, что сердце у нее замерло и она готова была упасть на ковер. И встал он, и, взяв ее за руку, посадил на трон рядом с собой, и сказал:

— Ты царица! Этот дворец — твой дворец, а я — супруг твой!

И действительно, свадьба трех сестер была отпразднована в тот же день: свадьба султанши — с неслыханным великолепием, а свадьба двух других сестер, вышедших замуж за повара и за пирожника, — по обычаю обыкновенных свадеб простых людей. Поэтому зависть и досада проникли в сердца двух старших сестер, и с того дня они замыслили погубить меньшую. Однако они тщательно скрывали свои чувства и с притворной благодарностью принимали знаки дружбы, которые не переставала оказывать им султанша, сестра их, допускавшая их к себе, несмотря на их невысокое положение. Но вместо того чтобы удовлетвориться счастьем, посланным им Аллахом, они, глядя на благополучие меньшой сестры своей, испытывали муки ненависти и зависти.

И девять месяцев прошло таким образом, и в конце девятого султанша милостью Аллаха родила сына, прекрасного, как серп молодой луны. Старшие же сестры, по просьбе султанши присутствовавшие при разрешении ее от бремени и исполнявшие обязанности повитух, нисколько не были тронуты ее добротой к ним и красотой новорожденного и нашли наконец способ разбить сердце молодой матери. Они взяли ребенка тотчас после его рождения, положили его в маленькую плетеную корзинку, спрятали ее на время и заменили ребенка дохлым щенком, которого и показали всем дворцовым женщинам, уверив, что щенка родила султанша. И при этом известии у султана Хосрой-шаха потемнело в глазах, беспредельно огорченный, заперся он в своих покоях, отказываясь от занятий государственными делами. Султанша же была погружена в печаль, душа ее была унижена, а сердце разбито.

Что же касается новорожденного, то тетки бросили корзинку с ним в воды канала, протекавшего у самого дворца. Но судьбе было угодно, чтобы управляющий садами султана, прогуливавшийся по берегу канала, увидел корзинку, покачивающуюся на волнах. При помощи заступа он притянул корзинку к берегу, осмотрел и нашел в ней красавца ребенка.

И удивился он, как удивилась дочь фараона, найдя Моисея в камышах[1].

Управляющий садами давно уже был женат и желал иметь ребенка, и даже двух или трех детей, которые благословляли бы Создателя. Но его желание и желание жены его до тех пор не были исполнены Всевышним. И оба они страдали от бездетности и одиночества. Поэтому, когда управляющий нашел ребенка несравненной красоты, он взял корзинку и, бесконечно радуясь, побежал в конец сада, где находился его дом, и, войдя в комнату жены своей, взволнованным голосом сказал ей:

— Мир тебе, о дочь моего дяди! Вот дар Щедрого в этот благословенный день! Пусть дитя, которое я принес тебе, будет нашим сыном, как он является сыном судьбы!

И рассказал он жене, как нашел корзинку, качавшуюся на воде канала, и утверждал, что Аллах посылает им этого ребенка, вняв их постоянным молитвам. И жена управляющего садами взяла ребенка и полюбила его. Слава же Аллаху, вложившему в сердце бесплодных женщин чувство материнства, как вложил Он и в сердце бесплодной курицы желание высиживать камни!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Слава же Аллаху, вложившему в сердце бесплодных женщин чувство материнства, как вложил Он и в сердце бесплодной курицы желание высиживать камни!

На следующий год бедная мать, столь безжалостно обманутая и лишенная плода своего, волей Раздавателя щедрот произвела на свет другого сына, еще более прекрасного. Но обе сестры сторожили, выказывая притворное участие, а на самом деле преисполненные ненависти; и так же как и в первый раз, не пожалели они новорожденного сестры своей и тайком унесли ребенка в корзинке на канал. А всем во дворце показывали котенка, уверяя, что им только что разрешилась от бремени султанша. И все были удивлены и опечалены. А до крайности пристыженный султан, без сомнения, предался бы порывам бешенства, если бы не была ему знакома покорность велениям неисповедимой справедливости.

Сердце султанши было полно горечи и отчаяния, и плакала она горючими слезами.

А что касается ребенка, то Аллах, охраняющий судьбу младенцев, заставил управляющего садами, гулявшего на берегу, снова заметить корзинку. И как и в первый раз, управляющий спас ребенка и отнес его жене своей, которая полюбила его как собственное дитя и воспитывала его так же тщательно, как и первого.

И во исполнение молитв своих правоверных Аллах даровал плодородие султанше, которая родила и третьего ребенка. А сестры ее, ненавистничество которых еще не было удовлетворено, продолжали замышлять гибель меньшой сестры своей и поступили с новорожденной девочкой так же, как поступили раньше со своими племянниками. Но и ее приютил сострадательный управляющий, как и двух братьев ее, царевичей, и вместе с ними кормил ее, ухаживал за ней и любил ее.

Но на этот раз, когда сестры, сделав свое дело, положили на место новорожденной слепую мышь, султан, несмотря на все свое милосердие, не мог уже сдержать гнева своего и воскликнул:

— Аллах проклинает род мой из-за женщины, которую я взял себе в жены! Я женился на чудовище! Только смерть может избавить от нее мое жилище!

И приговорил он к смерти султаншу и приказал меченосцу своему свершить казнь. Но когда увидел в слезах и бесконечной печали ту, которую любило его сердце, султан почувствовал великую жалость. И, отвернувшись от нее, велел увести и запереть на весь остаток дней ее в отдаленную каморку во дворце. И с этой минуты не видел он ее и предоставил ее слезам и печали. И бедная мать изведала все земные горести.

Сестры же радовались, удовлетворив свою злобу, и отныне могли безмятежно есть пирожные и другие блюда, изготовляемые их мужьями.

И дни, и годы протекали с одинаковой быстротою над головами невинных и над головами виновных, принося и тем и другим то, что влекла за собою их судьба.

И вот когда трое приемных детей управляющего достигли юношеского возраста, они стали ослеплять взоры всех своей красотою. И звали их: старшего — Фарид, второго — Фаруз, а дочь — Фаризада.

Фаризада была улыбкой самих небес. Волосы у нее были с одной стороны золотые, с другой серебряные; когда она плакала, слезы ее падали жемчужинами на землю; когда смеялась, смех ее звучал как золотые динары, а улыбки ее были распускающимися на пурпурных губках розами.

Вот почему все знавшие ее, а также отец, мать и братья, называя ее по имени — Фаризада, всегда прибавляли: Розовая Улыбка. Но чаще всего ее просто звали Розовая Улыбка.

И все дивились ее красоте, уму, кротости, ловкости, с какою сидела она на лошади, сопровождая братьев на охоте, метала стрелы и дротики; восхищались изяществом ее обращения, познаниями ее в стихотворстве и тайных науках и роскошью волос ее, с одной стороны золотых, а с другой серебряных. И, видя ее такой прекрасной и совершенной, подруги матери ее плакали от умиления.

И так росли приемыши управляющего садами султана. И, окруженный их любовью и уважением, радуясь их красоте, сам он скоро дожил до глубокой старости. Супруга же его, прожив назначенную ей долю жизни, была отозвана Всевышним ранее его. Смерть ее была для всей семьи причиной горести и огорчений, так что управляющий не пожелал уже жить в том доме, где покойная была для них источником счастья и мира. И бросился он к ногам султана и умолял освободить его от обязанностей, которые исполнял он столь долгие годы. Султан огорчился разлукой с верным слугой и с большим сожалением исполнил его просьбу. Отпустив же его, он подарил ему великолепное имение вблизи города, с обширными пашнями, лесами, лугами, роскошно убранным дворцом, искусно разбитым по плану самого управляющего садом и обширным парком, обнесенным высокими стенами и населенным птицами всех цветов и животными, дикими и ручными.

В это-то имение и удалился добродетельный человек со своими приемными детьми. Здесь и умер он в Господе, окруженный любовью и заботами. Да будет милосерден к нему Аллах! И плакали по нему его приемыши, как ни один родной отец не был оплакиваем своими детьми. И унес он с собою, под никогда не разверзающуюся могильную плиту, тайну их рождения, которая и ему самому не вполне была известна.

А в дивном имении его продолжали жить юноши и их маленькая сестра. И так как их воспитывали мудро и просто, то ничего иного и не желали они, как жить в мире и дружбе, в тишине и спокойствии.

Фарид и Фаруз часто ездили на охоту в леса и луга, окружавшие их владения. Фаризада же Розовая Улыбка больше всего любила гулять в саду. И вот однажды, когда она, по обыкновению, собиралась идти гулять, невольницы доложили ей, что какая-то старуха с печатью благословения на лице просит разрешить ей отдохнуть часок под тенью этого прекрасного сада. Фаризада же, сердце которой было так же участливо, как прекрасны были ее душа и лицо, захотела сама принять старуху. Она предложила ей еду и питье и подала фарфоровый поднос с прекрасными плодами, печеньем, сухими вареньями и вареньями в соку. А затем повела она ее в сад, понимая, что всегда полезно быть в обществе опытных людей и слушать мудрые речи.

И гуляли они вместе в саду. А Фаризада Розовая Улыбка поддерживала добрую старуху. Когда же дошли они до самого красивого дерева в саду, Фаризада усадила ее под тенью этого дерева. И слово за слово спросила наконец старуху, как она находит эти места и нравятся ли они ей.

Тогда старуха после довольно долгого размышления подняла голову и ответила:

— Да, госпожа моя, я провела всю жизнь мою, странствуя по землям Аллаха, и никогда еще не доводилось мне отдыхать в таком прелестном месте. Но, о госпожа моя, подобно тому, как ты единственная красавица на земле, как солнце и луна едины на небе, я желала бы, чтобы ты имела в этом прекрасном саду три также единственных в своем роде предмета, которых в нем нет!

Фаризада Розовая Улыбка была чрезвычайно удивлена, узнав, что ее саду недостает трех несравненных вещей, и сказала старухе:

— Сделай милость, добрая мать моя, скажи мне поскорее, чтобы я знала, какие же это три несравненные и мне неизвестные предмета?

А старуха отвечала:

— О госпожа моя, в благодарность за гостеприимство твоего сострадательного сердца, оказанное мне, чужой старухе, я поведаю тебе об этих трех предметах. — И, помолчав немного, она сказала: — Знай, о госпожа моя, что, если бы первый из этих предметов был в этом саду, все птицы слетелись бы смотреть на него и все хором запели бы, потому что соловьи, зяблики, жаворонки и малиновки, щеглы и горлицы — все бесконечное число птиц признают его превосходство и красоту. Это, о госпожа моя, Бюльбюль эль-Газар — Говорящая Птица.

Второй несравненный предмет, о госпожа моя, если бы был здесь, в саду, то ветерок, заставляющий петь деревья, остановился бы, чтобы его послушать; и порвались бы струны лютен, арф и гитар в здешних жилищах. И это потому, что ветерок, заставляющий петь деревья в саду, лютни, арфы и гитары, о госпожа моя, признают его совершенство и красоту. Это Поющее Дерево. Ни ветерок, играющий листьями деревьев, ни лютни, ни арфы, ни гитары не издают таких стройных звуков, которые могли бы сравниться с хором тысячи невидимых ртов, заключающихся в листьях Поющего Дерева.

А третий из этих несравненных предметов, о госпожа моя, если бы находился в этом саду, то все воды в них остановили бы свой ропот и журчанье и стали бы смотреть на него. И это потому, что все воды земли, и моря, и ключи, и реки в городах и в садах признают его превосходство и его красоту. Это Вода Золотые Струи.

Да, о госпожа моя, одна капля этой воды, если бросить ее в пустой водоем, раздувается и бьет золотым снопом и не перестает бить и падать, никогда не переливаясь через край водоема. Этой-то золотой водой, прозрачной, как топаз, любит утолять свою жажду Бюльбюль эль-Газар — Говорящая Птица, — и этой же золотой водой, свежей, как топаз, любят утолять свою жажду тысячи невидимых ртов-листьев Поющего Дерева…

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И этой же золотой водой, свежей, как топаз, любят утолять свою жажду тысячи невидимых ртов-листьев Поющего Дерева. — И, сказав все это, старуха прибавила: — О госпожа моя, о царевна, если бы все эти дивные вещи находились в твоем саду, как прославилась бы красота твоя, о обладательница роскошных волос!

Когда Фаризада Розовая Улыбка выслушала слова старухи, она воскликнула:

— О благословенное лицо, о мать моя, как все это восхитительно! Но ты не сказала мне, где находятся эти три несравненных предмета?

А старуха, уже вставшая и собиравшаяся уходить, ответила:

— О госпожа моя, эти три чуда, достойные глаз твоих, находятся в одном месте, у границ Индии. Дорога же туда проходит именно позади дворца, в котором ты живешь. Если захочешь послать за ними кого-нибудь, то тебе стоит только сказать человеку, чтобы он шел по этой дороге двадцать дней, и на двадцать первый пусть спросит он у первого встречного: «Где Говорящая Птица, Поющее Дерево и Вода Золотые Струи?» И прохожий непременно укажет это место. Да наградит Аллах твое великодушное сердце обладанием этих созданных для твоей красоты предметов! Уассалам, о благодетельница, о благословенная!

И, сказав это, старуха закуталась в покрывало и удалилась, шепча благословения.

Она была уже далеко, когда Фаризада вышла из задумчивости, в которую погрузило ее известие о таких необыкновенных вещах, и ей пришло на мысль позвать ее или бежать за ней, чтобы получить более точные указания о месте, где они находятся, и о способах их достижения. Но, видя, что уже поздно, она принялась вспоминать каждое слово из немногих полученных указаний, чтобы ничего не забыть. А в душе ее росло непреодолимое желание овладеть этими чудесами или хотя бы взглянуть на них, хотя она и старалась не думать о них. И стала она бродить по аллеям сада и по всем любимым уголкам своим; но все они вдруг лишились своего очарования и показались скучными; а голоса птиц, приветствовавших ее, только докучали ей.

И Фаризада Розовая Улыбка опечалилась, и долго плакала она, гуляя по аллеям.

И по мере того как она шла и падали из глаз ее слезы, на песке оставались их застывшие и превратившиеся в жемчужины капли.

Между тем братья ее, Фарид и Фаруз, возвратились с охоты, и, не найдя сестру свою Фаризаду в жасминной беседке, где она обыкновенно дожидалась их возвращения, они огорчились таким невниманием с ее стороны и принялись искать ее. И увидели они на песке ее застывшие слезы-жемчужины и сказали себе: «О, как огорчена сестра наша! Что же растревожило душу ее? Отчего она так плачет?»

И пошли они по ее следам и нашли ее, всю в слезах, в глубине рощи. И подбежали они к ней и стали ласкать ее, стараясь утешить дорогую сестру. И сказали ей:

— О Фаризада, сестрица, где розы радости твоей и золото веселья твоего? Сестрица, отвечай же!

Фаризада улыбнулась им, так как любила их, — и внезапно крошечная роза распустилась на губах ее, — и воскликнула:

— О братья мои! — но застыдилась и ничего не сказала о своем первом желании.

Они же сказали ей:

— О Фаризада Розовая Улыбка, о сестра наша, какое неведомое волнение смутило душу твою? Но расскажи нам о своем горе, если не сомневаешься в нашей любви!

Фаризада решилась наконец заговорить и сказала им:

— О братья мои, я разлюбила мой сад!

И залилась она слезами, и слезы-жемчужины посыпались у нее из глаз. Они слушали ее молча, опечаленные таким важным известием, а она сказала:

— О, я разлюбила свой сад! В нем нет Говорящей Птицы, Поющего Дерева и Воды Золотые Струи!

И вдруг, поддавшись силе своего влечения, Фаризада не переводя дух рассказала братьям о посещении доброй старухи и, волнуясь до крайности, объяснила им, в чем заключается превосходство Говорящей Птицы, Поющего Дерева и Воды Золотые Струи.

Братья же, выслушав ее, чрезвычайно удивились и сказали ей:

— О милая сестра, успокой душу свою и осуши глаза свои! Все эти предметы, хотя бы они находились на вершине горы Каф[2], мы достанем тебе. Но чтобы облегчить наши поиски, не можешь ли сказать нам, в каком месте их можно разыскать?

И Фаризада, сильно покрасневшая, оттого что высказала свое первое желание, объяснила все, что знала о месте, где должны находиться эти предметы, и прибавила:

— Вот все, что знаю, и больше ничего.

И воскликнули оба брата:

— О сестра, мы отправимся искать их!

Но она в испуге закричала им:

— О нет, нет! Не уезжайте!

А старший, Фарид, сказал:

— Твое желание для нас дороже глаз и головы, о Фаризада! Но я старший брат и должен взять на себя его исполнение. Лошадь моя еще не расседлана и довезет меня, не ослабевая, до границ Индии, туда, где находятся эти три чуда, которые привезу тебе, если позволит Аллах!

И повернулся он к брату своему Фарузу и сказал ему:

— Ты, брат, останешься здесь, чтобы охранять ее одну дома!

И тотчас же подбежал он к своей лошади, вскочил на нее и, нагнувшись, поцеловал брата своего Фаруза и сестру свою Фаризаду, которая, вся в слезах, сказала ему:

— О старший, молю тебя, не пускайся в этот опасный путь и слезь с лошади. Я готова не видеть и не обладать ни Говорящей Птицей, ни Поющим Деревом, ни Водой Золотые Струи, лишь бы не горевать в разлуке с тобою!

Но Фарид еще раз поцеловал ее и сказал:

— О сестрица, не бойся, так как мое отсутствие не будет долго продолжаться, и с помощью Аллаха со мной не случится никакой беды. Впрочем, для того чтобы ты не мучилась беспокойством без меня, я дам тебе вот этот нож. — И вынул он из-за пояса нож, рукоятка которого была украшена первыми жемчужинами, упавшими из глаз Фаризады, когда она была еще ребенком, подал его сестре и сказал: — Этот нож, о Фаризада, будет приносить тебе известия обо мне. От времени до времени ты будешь вынимать его из ножен и смотреть на его лезвие. Если оно будет чисто и ясно, как теперь, это будет означать, что я жив и нахожусь в добром здравии; если оно потускнеет и заржавеет, ты будешь знать, что со мной случилось несчастье или что я попал в плен; если же капли крови закапают с него, ты можешь быть уверенной, что меня уже нет среди живых. И в этом случае ты и брат будете молить Всевышнего, чтобы Он оказал мне милосердие Свое.

Сказал он так и, не желая ничего слушать, поскакал на своем коне по дороге, ведущей в Индию.

И ехал он двадцать дней и двадцать ночей по пустынным местам, где виднелась только трава и где присутствовал один лишь Аллах.

И на двадцать первый день своего пути приехал он на луг у подошвы горы.

И на этом лугу росло дерево. И под деревом сидел старый-престарый шейх. И лицо этого шейха исчезало под его длинными волосами, густыми бровями и бородой, необычайно длинной и белой, как вычесанная шерсть. Руки и ноги у него были необыкновенно худы. На пальцах рук и ног ногти были чрезвычайной длины. Левой рукой он перебирал четки, а правую держал неподвижно на высоте лба, с поднятым по обряду пальцем во свидетельство единства Всевышнего. Это, без сомнения, был старый отшельник, удалившийся от мира, кто знает, сколько времени тому назад.

А так как он и был первым встреченным Фаридом человеком в этот двадцать первый день его пути, то царевич Фарид слез с лошади и, держа ее на поводу, приблизился к шейху и сказал ему:

— Мир тебе, о святой человек!

И старик ответил ему тем же, но голос его так заглушался густотой усов и бороды, что царевич Фарид не мог разобрать слов.

Тогда Фарид, остановившийся лишь для того, чтобы получить сведения о том, зачем приехал из своего далекого края, сказал себе: «Нужно же разобрать то, что он скажет».

И достал он из своего дорожного мешка ножницы и сказал шейху:

— О достопочтенный дядя, позволь мне позаботиться немного о тебе, так как ты не мог сделать этого сам, будучи погружен в святые мысли!

А так как со стороны шейха не последовало ни отказа, ни сопротивления, то Фарид принялся стричь и подравнивать ему бороду, усы, брови, волосы, ногти, так что шейх помолодел по крайней мере на двадцать лет. И, оказав эту услугу старику, он по обычаю цирюльников сказал ему:

— Да освежит это тебя и да послужит наслаждением!

Когда шейх был облегчен от лишней тяжести, он выказал крайнее удовольствие и улыбнулся путешественнику. А затем сказал голосом более ясным и чистым, нежели голос ребенка:

— Да снизойдет на тебя благословение Аллаха, о сын мой, за благодеяние, оказанное старику! И кто бы ты ни был, о добродетельный путник, я готов помочь тебе моим опытом и советом!

Фарид же поспешил ответить ему:

— Я приехал из весьма далекого края искать Говорящую Птицу, Поющее Дерево и Воду Золотые Струи. Не можешь ли сказать мне, где их найти? И не знаешь ли чего о них?

При этих словах молодого путешественника шейх от сильного волнения перестал перебирать свои четки. И ничего не ответил. Фарид же спросил:

— Добрый дядюшка, почему же ты ничего не говоришь? Скажи поскорее, знаешь ты что-нибудь или нет, чтобы не остыла здесь моя лошадь!

И шейх сказал наконец:

— Конечно, о сын мой, я знаю место, где находятся эти предметы, и знаю дорогу, ведущую к ним. Но ты оказал мне такую великую в моих глазах услугу, что я, со своей стороны, не могу решиться подвергнуть тебя страшным опасностям такого предприятия. — И он прибавил: — Ах, сын мой, поспеши лучше назад и возвратись в свой родной край! Сколько уже до тебя прошло здесь молодых людей, и никто из них не вернулся!

Фарид же, не теряя мужества, ответил:

— Добрый дядя, укажи мне только путь и не беспокойся обо всем остальном. Аллах дал мне руки, умеющие защитить своего владельца.

Шейх же, растягивая слова, спросил:

— Но как защитят они его от невидимого, о дитя мое, когда руки невидимого насчитываются тысячами тысяч?

Фарид взмахнул головой и ответил:

И под деревом сидел старый-престарый шейх. И лицо этого шейха исчезало под его длинными волосами, густыми бровями и бородой, необычайно длинной и белой.

— Силой и мощью владеет один Аллах, нами прославляемый, о почтенный шейх! Судьба моя связана со мной, и, если убегу от нее, она погонится за мной! Скажи же мне, так как тебе это известно, что остается мне сделать? Этим ты окажешь мне великую услугу.

Когда сидевший под деревом старик увидел, что нельзя отговорить молодого путешественника от его предприятия, он опустил руку в привязанный к поясу мешок свой и вытащил из него шарик из красного гранита.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Когда сидевший под деревом старик увидел, что нельзя отговорить молодого путешественника от его предприятия, он опустил руку в привязанный к поясу мешок свой и вытащил из него шарик из красного гранита.

И подал он путешественнику этот шарик и сказал:

— Он доведет тебя, куда должен довести. Садись на лошадь и брось его перед собой. Он покатится, а ты следуй за ним до тех пор, пока он не остановится. Тогда слезай с лошади и привяжи ее поводьями к этому шарику, а он останется на том же месте до твоего возвращения. Ты же взойдешь на гору, вершину которой видишь отсюда. И повсюду под ногами своими увидишь крупные черные камни и услышишь голоса, это будут голоса не потоков, не ветра, не пропастей, а голоса невидимого. И будут они реветь слова, от которых леденеет кровь человека. Но ты не слушай их. Потому что, если испугаешься и обернешься, в то время как они будут звать тебя то вблизи, то вдали, в ту же минуту ты будешь превращен в черный камень, как те, что лежат на горе; если же не станешь их слушать и взойдешь на вершину, то найдешь там клетку и в клетке — Говорящую Птицу. И скажешь ей: «Привет тебе, о Бюльбюль эль-Газар! Где Поющее Дерево? Где Вода Золотые Струи?» И Говорящая Птица ответит тебе: «Уассалам!»

Проговорив все это, шейх глубоко вздохнул и умолк.

Тогда Фарид поспешно вскочил на лошадь и бросил перед собою шарик. И красный гранитный шарик покатился, покатился, покатился… Конь Фарида, молния среди скакунов, с трудом следовал за шариком через кустарник, по которому он мчался, через канавы, которые перепрыгивал, и препятствия, которые преодолевал. И продолжал он катиться с неослабевающей скоростью до тех пор, пока не толкнулся о первые камни горы. Тогда он остановился.

Фарид слез с лошади и обмотал поводья вокруг гранитного шарика. Лошадь встала на своих четырех ногах как вкопанная.

И тотчас же царевич Фарид стал взбираться на гору. И сперва не слышал он ничего. Но по мере того как он поднимался, земля стала покрываться глыбами черного базальта — это были люди, обращенные в камни. И не знал он, что это были тела молодых и знатных людей, предшественников его в этих печальных местах. И вдруг из среды скал раздался крик, подобного которому он не слыхивал во всю свою жизнь, и за этим криком последовали скоро справа и слева другие крики, в которых не было ничего человеческого. И то не был вой ветра в пустынях, или рев потоков, или грохот водопадов, низвергающихся в бездну, — то были голоса невидимого.

Одни из них говорили:

— Чего хочешь?

А другие:

— Задержите его! Убейте его!

И другие говорили:

— Толкните его! Бросайте в пропасть!

А другие насмехались, крича:

— Хо! Хо! Красавчик! Хо! Хо! Иди сюда! Иди сюда!

Но Фарид, не обращая внимания на эти голоса, продолжал взбираться на гору, не останавливаясь и не теряя мужества. Голоса же умножались и становились ужаснее; порою их дыхание почти касалось его лица, и страшно гремели они справа и слева, впереди и позади; так грозен и так настойчив был их призыв, что Фарид невольно задрожал. Забыв совет старика, сидевшего под деревом, он под влиянием одного, более сильного голоса обернулся. И в тот же миг раздался ужасающий вой тысяч голосов, а за ним последовало глубокое молчание — и царевич Фарид превратился в глыбу черного базальта. А у подошвы горы то же самое случилось и с лошадью, которая превратилась в форменную каменную глыбу. А красный гранитный шарик покатился назад, к тому дереву, под которым сидел старик.

В тот самый день царевна Фаризада, по обыкновению, вынула из ножен нож, постоянно висевший у ее пояса. И побледнела она и задрожала, увидев, что еще вчера столь ясное и блестящее лезвие теперь потускнело и покрылось ржавчиной. И, упав на руки прибежавшего на зов брата, царевича Фаруза, она воскликнула:

— Ах, брат мой, зачем отпустила я тебя? Что сталось с тобой в этих чужих краях? О я несчастная! О преступная Фаризада, я не люблю тебя более!

Рыдания душили ее, и вздымалась грудь ее. Не менее ее огорченный царевич Фаруз пытался утешить ее, а потом сказал:

— Что случилось, то случилось, о Фаризада, от судьбы не уйти! Но теперь я должен ехать на поиски нашего брата и в то же время привезти тебе те три предмета, из-за которых он теперь должен быть в неволе.

А Фаризада умоляющим голосом воскликнула:

— Нет, нет, молю тебя, не уезжай! Если уедешь за тем, чего пожелала ненавистная душа моя, о брат мой, и с тобой случится несчастье и я умру!

Но слезы и жалобы ее не поколебали царевича, и он не отказался от своего намерения. Он сел на коня, простившись с сестрой, и подал ей жемчужное ожерелье (эти жемчужины были вторыми слезами, которыми плакала Фаризада в детстве), и сказал он ей:

— Если эти жемчужины перестанут перебираться одна за другой под твоими пальцами в том порядке, как я нанизал их, это будет знаком, что меня постигла одинаковая участь с нашим братом!

И сильно опечаленная Фаризада сказала, обнимая его:

— О брат мой любимый, да оградит тебя от всякой напасти Аллах и да возвратишься ты домой вместе с нашим старшим!

И в свою очередь царевич Фаруз пустился в путь по дороге в Индию.

И на двадцать первый день пути он доехал до старика, сидящего под деревом, и сидел он совершенно так, как сидел в то время, когда проезжал царевич Фарид; а указательный палец правой руки его был поднят на высоту его лба. И после приветствий старик в ответ на просьбу царевича уведомить его об участи, постигшей брата, всячески старался отклонить его от затеянного предприятия. Но, убедившись, что настояния его ни к чему не приведут, он дал ему красный гранитный шарик. И шарик привел его к подошве роковой горы.

Царевич Фаруз стал смело взбираться на гору, и голоса раздавались на его пути. Но он не слушал их. На ругательства, угрозы и призывы он не отвечал ни слова. И дошел он уже до половины пути, как вдруг услышал позади себя:

— Брат мой! Брат мой! Не беги от меня!

И, позабыв всякую осторожность, Фаруз обернулся — и в тот же миг был превращен в глыбу черного базальта.

А в своем дворце Фаризада, не расстававшаяся с жемчужным ожерельем ни днем ни ночью и беспрерывно перебиравшая жемчуг, тотчас же заметила, что его зерна перестали повиноваться ее пальцам и приклеились одно к другому. И воскликнула она:

— О бедные братья, пожертвовавшие собою из-за моей прихоти, я пойду к вам!

И, подавив печаль свою, не теряя времени на бесплодные жалобы, она переоделась всадником, вооружилась всеми нужными доспехами и уехала на коне по той же дороге, по которой следовали ее братья.

И на двадцать первый день встретила она шейха, сидевшего под деревом у самой дороги. И почтительно поклонилась она ему и сказала:

— О святой старец, отец мой, не видел ли ты в промежутке двадцати дней двух молодых и прекрасных всадников, искавших Говорящую Птицу Бюльбюль эль-Газар, Поющее Дерево и Воду Золотые Струи?

А старик ответил:

— О госпожа моя, Фаризада Розовая Улыбка, я видел их и давал им указания. Но — увы! — их, как и многих господ перед ними, остановило на их пути невидимое!

Услыхав, что святой человек называет ее по имени, Фаризада крайне смутилась, а старик сказал ей:

— О прекрасная госпожа, тебя не обманули те, кто говорил о трех несравненных предметах, за которыми ездили столько царевичей и знатных господ. Но те люди не сказали тебе обо всех опасностях, сопровождающих такое необыкновенное приключение.

И сообщил он Фаризаде все, чему она подвергнется, разыскивая братьев и три чуда. И Фаризада сказала ему:

— О святой человек, душа моя смущена твоими словами, потому что робость легко овладевает ею. Но как отступлю я, когда дело идет о том, чтобы разыскать моих братьев?! О святой отец, внемли мольбам любящей сестры и укажи мне способы освободить их от чар!

А шейх ответил:

— О Фаризада, дочь султана, вот гранитный шарик, который поведет тебя по их следам. Но освободишь ты их лишь после того, как овладеешь теми тремя чудесными предметами. А так как ты подвергаешь свою жизнь опасности лишь из любви к братьям, а не потому, что тебя побуждает желание овладеть невозможным, то невозможное будет рабом твоим.

Знай, что из сынов человеческих ни один не может противостоять призывам голосов невидимого. Вот почему, чтобы победить невидимое, следует вооружиться против него ловкостью, потому что сила на его стороне. И ловкость сынов человеческих победит все силы невидимого.

И, проговорив все это, сидевший под деревом старик вручил Фаризаде красный гранитный шарик; потом вынул он из-за пояса клок шерсти и сказал:

— С этим легким клочком шерсти, о Фаризада, ты победишь силы невидимого! — и прибавил: — Наклони ко мне венец головы твоей, о Фаризада!

И наклонила она к старику свою голову, половина волос которой была золотая, а половина серебряная. А старик сказал:

— Пусть дочь человеческая при помощи этого клочка шерсти победит все силы летающих в воздухе и все козни невидимого! — И, разделив клочок на две части, он положил по клочку в каждое из ушей ее, а потом знаком руки приказал ей ехать.

И Фаризада рассталась со стариком и смело бросила шарик по направлению к горе. Когда же достигла она первых скал и, оставив лошадь, начала взбираться на гору, голоса послышались у ее ног между глыбами черного базальта и подняли ужасающий гам. Но ей слышалось лишь неопределенное жужжание, она не разбирала отдельных слов, не различала призывов, а потому и не испытывала никакой боязни. И поднималась она по горе не останавливаясь, несмотря на нежность своего сложения и на то, что ноги ее привыкли лишь к мелкому песку аллей. И, не ослабев, добралась она до вершины горы. И посредине площадки этой вершины заметила она перед собой на золотом цоколе золотую клетку. А в клетке увидела Говорящую Птицу.

И бросилась к ней Фаризада, положила руку на клетку, вскричав:

— Птица! Птица! Я держу тебя! Я держу тебя! Ты не уйдешь от меня!

И в то же время она вырвала из ушей и бросила далеко от себя теперь уже бесполезные клочки шерсти, которые делали ее глухой ко всем призывам и угрозам невидимого. Все голоса невидимого уже смолкли, и глубокая тишина водворилась на горе.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она продолжила:

И среди этого безмолвия в прозрачном воздухе звонко раздался голос Говорящей Птицы. И говорила она своим певучим голосом, говорила и пела на своем птичьем языке:

Скажи мне, о Фаризада,

С улыбкою, подобной розе,

Скажи же мне, о Фаризада,

Как я могу желать

Тебя покинуть?! Ах! О ночь!

Увы, увы! Мои глаза!

Ах, ах! О ночь! Я знаю, знаю,

И знаю лучше, лучше я,

Чем ты сама, кто ты такая,

О Фаризада, Фаризада!

Ах, ах! О! О!

О ночь и очи! О глаза!

Да, знаю лучше я, чем ты,

Кто ты такая, Фаризада!

О ночь и очи! О глаза!

Твоя раба я, Фаризада!

Так пела — о лютни! — Говорящая Птица, и бесконечно восхищенная Фаризада забыла о своих печалях и затруднениях; и, поймав на слове дивную Птицу, только что объявившую себя ее рабой, она поспешила сказать ей:

— О Бюльбюль эль-Газар, о чудо воздуха, если ты раба моя, то докажи это, докажи!

А Бюльбюль пропела в ответ:

Твоя я верная раба,

О Фаризада, Фаризада!

Приказывай, о Фаризада!

О Фаризада, прикажи!

Ведь для меня внимать тебе —

Уж означает покоряться!

Тогда Фаризада сказала ей, что должна просить ее о нескольких вещах, и начала с того, что попросила указать ей, где находится Поющее Дерево. И Бюльбюль пропела, что оно находится на противоположном склоне горы. Фаризада повернулась в ту сторону и посмотрела. И увидела она посреди склона дерево, такое огромное, что под его сенью могло бы приютиться целое войско. И удивилась она в душе своей и не знала, как вырвет она с корнями такое дерево и как унесет его. Бюльбюль же, видя, что она затрудняется, объяснила ей, распевая, что вовсе и не нужно вырывать с корнями, а достаточно отломить хотя бы малейшую ветку и посадить куда угодно, и сейчас же пустит она корни и сделается таким же прекрасным деревом, как то, которое она теперь видит.

Фаризада направилась к Дереву и услышала несущееся от него пение. И поняла она тогда, что находится перед Поющим Деревом. Ни ветерок в садах Персии, ни индийские лютни, ни арфы Сирии, ни египетские гитары никогда не издавали звуков, могущих сравняться с этим хором тысячи невидимых ртов, заключавшихся в листьях этого Дерева-музыканта.

И когда Фаризада опомнилась от восхищения, в которое погрузила ее эта музыка, она сорвала ветку с Поющего Дерева, вернулась к Птице Бюльбюль и попросила указать ей место, где находится Вода Золотые Струи. И Говорящая Птица велела ей повернуться на запад и посмотреть за голубой скалой, которую она увидит там. И повернулась Фаризада на запад и увидела скалу нежно-бирюзового цвета. И направилась она в ту сторону и за бирюзовою скалою увидела тонкую струйку источника, подобную расплавленному золоту. И эта золотая вода, вытекавшая из бирюзовой скалы, была тем более изумительной, что была прохладна и светла, как топаз. А на скале в нише была помещена хрустальная урна. И Фаризада взяла эту урну и наполнила ее великолепной водой. И она вернулась к Бюльбюль с хрустальной урной на плече и поющей веткой в руке.

И таким образом Фаризада Розовая Улыбка овладела тремя несравненными предметами.

И сказала тогда она Птице Бюльбюль:

— О прекраснейшая из птиц, у меня есть и еще просьба к тебе! И для исполнения этого дела я и пришла искать тебя из далекого края.

А когда Птица попросила ее высказать эту просьбу, она произнесла дрожащим голосом:

— Мои братья! О Бюльбюль, мои братья!

Услышав эти слова, Бюльбюль, видимо, смутилась, потому что знала, что не в ее власти бороться с силами невидимого и его чарами, и потому что сама она с вековечных времен была подчинена им. Но затем она сказала себе, что если судьба дала восторжествовать царевне, то отныне можно служить ей вопреки прежним хозяевам. И в ответ пропела она:

Кропи водой, водой, водой,

Водою из хрустальной урны,

О Фаризада, Фаризада,

Кропи ты этою водой,

О роза, царственная роза,

Кропи ты камни на горе

Ее ты каплями живыми,

О Фаризада, Фаризада!

И в одну руку взяла Фаризада хрустальную урну, а в другую — золотую клетку с Бюльбюль и Поющую Ветвь и пустилась в обратный путь. И каждый раз, как встречался ей черный базальтовый камень, она кропила на него несколько капель Воды Золотые Струи — и камень оживал и принимал человеческий образ. Фаризада не пропустила ни одного камня и так нашла своих братьев.

Освобожденные таким образом Фарид и Фаруз подбежали и обняли сестру свою. И все пробужденные от каменного сна знатные господа подошли к Фаризаде и поцеловали у нее руку. И объявили они себя ее рабами. И все вместе спустились они в долину и сели на коней, после того как Фаризада освободила и коней от сковывавших их чар. И направились они все к дереву старика.

Но старика уже не было на лугу, и дерево его также исчезло. Когда же Фаризада спросила Птицу, что все это значит, Бюльбюль отвечала (и голос ее внезапно сделался степенным и важным):

— Зачем хочешь снова увидеть старика, о Фаризада? Он научил дочь человеческую употреблению клочка шерсти, побеждающего злые голоса, голоса ненависти, голоса докучливые и все те, что смущают душевный мир и мешают ему подняться на вершины. И как учитель простирается перед лицом своей науки, так и старик, сидевший под деревом, исчез после того, как передал тебе свою мудрость, о Фаризада. И отныне душа твоя будет избавлена от зол, огорчающих большую часть людей, потому что ты не будешь поддаваться внешним случайностям жизни, существующим лишь потому, что им поддаются. Ты же узнала ясность душевную, а она — мать всякого счастья.

Так говорила Птица на том самом месте, где некогда возвышалось дерево старика. И все восхищались красотой ее речи и глубиной ее мысли.

И все сопровождавшие Фаризаду продолжили путь свой. Но скоро этот конвой стал убывать, так как освобожденные Фаризадой господа один за другим, по мере того как находили дорогу, по которой приехали, еще раз выражали свою благодарность, целовали руку у Фаризады и прощались с ней и ее братьями. А на двадцать первый день вечером царевна Фаризада и царевичи Фарид и Фаруз благополучно прибыли в свое жилище.

Как только они ступили на землю, Фаризада поспешила привесить клетку в саду, в одной из беседок. И не успела Бюльбюль подать голос, как все птицы слетелись посмотреть на нее и, увидев, хором приветствовали ее, ибо соловьи, зяблики, жаворонки и малиновки, щеглы и горлицы — все породы птиц, в великом множестве живущие в саду, тотчас же признали ее красоту и превосходство. И громкими, и тихими голосами, как альмеи[3], сопровождали они своим хором ее одинокое пение. И каждый раз, как она завершала это пение искусной трелью, птицы выражали свое восхищение мелодичными приветствиями на своем птичьем языке.

И подошла Фаризада к большому алебастровому водоему, в котором имела обыкновение любоваться, как в зеркале, своими волосами, с одной стороны золотыми, а с другой серебряными, и влила в водоем одну каплю из хрустальной урны. И золотая капля раздулась, и поднялась сверкающими снопами, и не переставала бить вверх и падать, распространяя свежесть морской пещеры в раскаленном воздухе.

И собственными руками посадила Фаризада ветвь Поющего Дерева. И ветвь тотчас же пустила корни и несколько минут спустя превратилась в такое же прекрасное дерево, как и то, от которого была отломана. И понеслось с небесной стройностью такое дивное пение, с которым не могли сравниться ни ветерки садов Персии, ни индийские лютни, ни арфы Сирии, ни гитары Египта. И чтобы прислушаться к тысячам звуков невидимых певцов, заключавшихся в музыкальных листьях, ручьи остановили свое журчание, сами птицы примолкли, а прихотливые ветерки в садовых аллеях подобрали свои шелковые покрывала.

А в доме по-прежнему потекла жизнь в своем счастливом однообразии. Фаризада возобновила свои прогулки по саду по целым часам, беседуя с Говорящей Птицей, слушая Поющее Дерево и любуясь на Воду Золотые Струи. А Фарид и Фаруз предавались охоте и бродили по лесам и полям.

И вот однажды на лесной тропинке, такой узкой, что не успели они вовремя посторониться, оба брата встретились с султаном, охотившимся в том же лесу.

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

СЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И вот однажды на лесной тропинке, такой узкой, что не успели они вовремя посторониться, оба брата встретились с султаном, охотившимся в том же лесу. И поспешно соскочили они с коней, и распростерлись они перед ним. Султан чрезвычайно удивился, встретив в этом лесу незнакомых ему всадников, так богато одетых, как будто они принадлежали к его свите; ему захотелось увидеть их лица, и он велел им встать. И оба брата поднялись и стали между рук султана, держась с достоинством и с почтительностью. Султан был поражен их красотой и некоторое время молча разглядывал их с ног до головы. Потом спросил он их, кто они такие и где живут. Сердце его расположилось к ним и было взволнованно. Они же отвечали:

— О царь времен, мы сыновья умершего раба твоего, бывшего управляющего садами. Живем же мы недалеко отсюда, в доме, которым обязаны твоей щедрости.

Султан был очень рад познакомиться с сыновьями своего верного слуги; но его удивило то, что они до сих пор не являлись во дворец и не принадлежат к его свите. И спросил он их о причине такого уклонения.

Они ответили:

— О царь времен, прости нас за то, что до сих пор не являлись между великодушных рук твоих; но у нас есть сестра, наша меньшая, о которой поручил нам заботиться отец перед своей смертью. И мы охраняем ее с такою любовью, что не можем и думать о разлуке с нею.

Султан был чрезвычайно тронут такой братской дружбой и еще более порадовался своей встрече, говоря себе: «Никогда не думал я, чтобы в моем царстве нашлось двое таких прекрасных во всех отношениях и в то же время столь мало честолюбивых молодых людей».

И почувствовал он непреодолимое желание посетить их в их жилище, чтобы вдоволь порадовать глаза свои. И сейчас же выразил он это юношам, которые отвечали повиновением и поспешили сопровождать его. А царевич Фарид скоро опередил их, чтобы предупредить сестру свою Фаризаду о посещении султана.

Фаризада же, не привыкшая к приемам, не знала, как и взяться за дело, чтобы достойно принять султана. И в своем затруднении она нашла, что лучше всего посоветоваться с подругой своей Птицей Бюльбюль. И сказала она ей:

— О Бюльбюль, султан делает нам честь, он хочет видеть дом наш, и мы должны угостить его. Научи же меня, что должны мы сделать для того, чтобы он остался нами доволен.

Бюльбюль же ответила:

— О госпожа моя, не стоит приказывать поварихе готовить подносы и блюда, потому что сегодня только одно блюдо может понравиться султану, и его-то и нужно подать. Это блюдо — огурцы, начиненные жемчугом.

Фаризада удивилась и, подумав, что Птица обмолвилась, поспешила возразить ей:

— Птица! Птица! О чем ты говоришь?! Огурцы с начинкой из жемчуга! Да это неслыханное кушанье! Если султан делает нам честь и желает отобедать у нас, то, значит, он желает есть, а не глотать жемчужины! Ты, верно, хотела сказать: огурцы с начинкой из риса, о Бюльбюль!

Но Говорящая Птица воскликнула с досадой:

— Вовсе нет! Вовсе нет! Начинка из жемчуга, жемчуга, жемчуга! А не рис, не рис, не рис!

Фаризада, во всем доверявшая чудесной Птице, поспешила заказать старой поварихе приготовить огурцы с начинкой из жемчужин. А так как в доме не было недостатка в жемчуге, то нетрудно было найти его в достаточном количестве.

Между тем султан, сопровождаемый царевичем Фарузом, вошел в сад. Фарид же, ожидавший его на пороге, поддержал ему стремя и помог сойти с коня. А Фаризада Розовая Улыбка в первый раз (по совету Бюльбюль) закрыла лицо свое покрывалом, подошла и поцеловала у султана руку. Султан был чрезвычайно тронут ее приветливостью и чистотой, которой вся она дышала, как чистый жасмин, и, вспомнив о своей бездетной старости, он заплакал. А потом, благословляя Фаризаду, сказал:

— Тот, кто оставляет после себя потомство, не умирает. Да дарует тебе Аллах, о отец столь прекрасных детей, место избранника по правую руку Свою и среди блаженных! — И, снова устремляя взор свой на склонившуюся перед ним Фаризаду, он прибавил: — А ты, дочь слуги моего, стебель благоухающий, веди нас под тишь каких-нибудь прелестных деревьев, которые защитят нас от зноя!

И султан, предшествуемый дрожащей Фаризадой и сопровождаемый обоими братьями, направился в тень.

И прежде всего поразил взоры султана Хосрой-шаха сноп золотой воды. Он остановился на минуту, изумленно глядя на него, и воскликнул:

— Чудесная вода, так приятно смотреть!

И подошел он поближе, чтобы лучше разглядеть, а тут вдруг услышал хор Поющего Дерева. И с восхищением прислушивался он к этой небесной музыке и долго слушал. А потом воскликнул:

— Это музыка, какой я никогда не слышал!

И между тем как он, желая приблизиться к тому месту, откуда, как ему казалось, она исходила, пошел в ту сторону, музыка прекратилась и сад уснул в безмолвии. И среди этого безмолвия внезапно раздался голос Говорящей Птицы, громкий и взволнованный. И пела она:

— Добро пожаловать, султан Хосрой-шах! Добро пожаловать! Добро пожаловать! Добро пожаловать!

И когда прозвучала последняя волшебная нота этого дивного голоса, хор из всех птиц ответил:

— Добро пожаловать! Добро пожаловать!

И султан Хосрой-шах был восхищен и изумлен всем этим, и душа его, уже взволнованная всем, что пришлось ему перечувствовать в столь короткое время, преисполнилась умиления. И воскликнул он:

— Здесь дом счастья! О, я согласился бы отдать мое могущество и мой престол за возможность жить с вами, сыновья моего управителя!

Потом, когда он собирался расспросить Фаризаду и ее братьев о происхождении непонятных для него чудес, они показали ему Поющее Дерево и Говорящую Птицу.

И прежде всего поразил взоры султана Хосрой-шаха сноп золотой воды. Он остановился на минуту, изумленно глядя на него.

И Фаризада сказала ему:

— Что касается источника этих чудес, то я расскажу о нем господину нашему султану, когда он отдохнет.

И пригласила она султана в ту самую беседку, которая служила убежищем для Бюльбюль и куда только что принесли угощение на большом подносе. И сел султан на почетном месте. И подали ему на золотом блюде огурцы, начиненные жемчугом.

Султан, действительно любивший огурцы с начинкой, увидев их на блюде, которое подавала ему сама Фаризада, был тронут этим вниманием и не знал, как объяснить его. Но удивление его дошло до крайних пределов, когда он увидел, что вместо обыкновенной начинки из риса и фисташек огурцы начинены жемчужинами! И сказал он Фаризаде и братьям:

— Клянусь жизнью! Какой новый способ приготовления! И с каких это пор жемчуг заменяет рис и фисташки?

Фаризада готова была выронить блюдо и убежать от смущения, когда Говорящая Птица возвысила голос и назвала султана по имени, говоря:

— О господин наш Хосрой-шах! — Султан поднял голову к Птице, которая степенно продолжила: — О господин наш Хосрой-шах! А с каких пор дети персидской султанши превращаются при своем рождении в животных? Если, о царь времен, ты поверил некогда такому невероятному обстоятельству, то теперь не имеешь права удивляться такой простой вещи. — А затем прибавила: — Вспомни, о господин наш, слова, которые слышал однажды вечером в смиренном жилище! Если ты забыл эти слова, то позволь рабе Фаризады повторить их тебе. — И нежным, подобным девичьему говору голосом она сказала: — О сестры мои! Когда я буду супругой султана, у нас будет благословенное потомство, потому что сыновья, которых дарует нам Аллах, будут во всем достойны своего отца; дочь же, которая порадует глаза наши, будет улыбкой самого неба. Волосы у нее будут с одной стороны золотые, а с другой серебряные; слезы ее, когда она заплачет, будут жемчужинами, смех — золотыми динарами, а улыбки — распускающимися розами.

И при этих словах султан схватился за голову и зарыдал. И старое горе дало себя почувствовать даже сильнее, нежели в прежние дни. И все мысли, подавленные в глубине его доведенной до отчаяния души, прихлынули к его сердцу и разорвали его.

И скоро снова раздался голос Бюльбюль, но теперь он звучал радостью и счастьем. И пела она:

— Подними покрывало перед отцом твоим, о Фаризада!

И Фаризада не могла ослушаться голоса своей подруги, и приподняла она покрывало. И вместе с покрывалом упала и повязка, сдерживавшая ее волосы. И султан увидел это и, протянув руки вперед, встал с громким криком. А голос Бюльбюль закричал ему:

— Твоя дочь, о султан!

И действительно, волосы у нее были с одной стороны золотые, а с другой серебряные; на ее веках висели жемчужины — слезы радости, а на губах распускалась роза.

И в ту же минуту султан взглянул на братьев-красавцев. И узнал он в них себя. А голос Бюльбюль закричал ему:

— Твои сыновья, о султан!

И в то время как султан Хосрой-шах еще стоял безмолвно и недвижимо от волнения, Говорящая Птица быстро рассказала ему и его детям их истинную историю от начала и до конца, не упуская ни одной подробности. Но повторять ее нет надобности.

И не успела она еще закончить свое повествование, как уже султан и его дети обняли друг друга, и смешались их слезы и лобзания.

Слава Аллаху Великому и Неисповедимому, соединяющему тех, кого разлучил!

А когда они немного успокоились, султан сказал:

— О дети мои, поспешим к вашей матери!

Но, о слушатели мои, не будем описывать того, что произошло, когда бедная мать, томившаяся в своей уединенной каморке, снова увидела султана, супруга своего, и признала себя матерью Фаризады Розовая Улыбка и двух юношей-красавцев, братьев ее. И благодарение Аллаху, благость Которого бесконечна, а правосудие неукоснительно, — обе завистливые сестры умерли от бешенства в день торжества, а султан Хосрой-шах, супруга его султанша, красавцы царевичи Фарид и Фаруз и прекрасная царевна Фаризада жили долгие годы весело и счастливо, пока не явилась и к ним разлучница друзей и разрушительница государств — смерть. Слава Предвечному, остающемуся неизменным!

Такова дивная повесть о Фаризаде Розовая Улыбка. Но Аллах мудрее всех!

Когда Шахерезада закончила свое повествование, маленькая Доньязада воскликнула:

— О сестра моя, как сладки и обворожительны, как свежи и сочны слова твои! И как восхитителен этот рассказ!

И царь Шахрияр сказал:

— Это правда!

А Доньязаде даже показалось, что глаза царя увлажнились, и прошептала она Шахерезаде:

— О сестра моя, в левом глазу у царя, кажется мне, слеза, и в правом тоже!

И Шахерезада украдкой взглянула на царя, улыбнулась и, обняв девочку, сказала:

— Желаю, чтобы и рассказ о Камаре и сведущей Халиме понравился царю не менее этого!

Царь же Шахрияр сказал:

— Мне незнаком этот рассказ, и ты знаешь, что я жду его и желаю прослушать!

Она же сказала:

— Если позволит Аллах и если разрешит царь, я начну свой рассказ завтра.

А царь Шахрияр, помнивший притчу об истинной мудрости, сказал себе: «Подожду до завтра».

Шахерезада же заметила, что наступает утро, и не сказала более ни слова.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЬМИДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

маленькая Доньязада воскликнула:

— О сестра моя Шахерезада, Аллах с тобой! Поспеши рассказать нам историю о Камаре и сведущей Халиме!

И Шахерезада сказала:

РАССКАЗ О КАМАРЕ И СВЕДУЩЕЙ ХАЛИМЕ

Жил, говорят, в стародавние времена — но Аллаху все лучше известно — всеми уважаемый купец по имени Абд эль-Рахман, которого Аллах по Своему великодушию наградил дочерью и сыном. Дочь назвал он Утренней Звездой по причине совершенства ее красоты, а сына — Камаром, потому что он был прекрасен, как луна в полнолуние. Но когда дети подросли, купец Абд эль-Рахман, видя, какою красой и какими совершенствами наделил их Аллах, стал бесконечно опасаться за них, боясь дурного глаза завистников и ухищрений испорченных людей, и держал он детей своих взаперти до четырнадцатилетнего возраста, не допуская к ним никого, кроме старой невольницы, их вынянчившей. Но однажды, когда купец Абд эль-Рахман, против своего обыкновения, был весел и разговорчив, жена, мать детей его, сказала ему:

— О отец Камара, сын наш достиг возмужалости, он теперь мужчина. Но ты, что думаешь ты о нем? Девочка он или мальчик, скажи мне?

И чрезвычайно удивленный купец Абд эль-Рахман ответил:

— Мальчик!

А она сказала:

— Если так, то почему же прячешь ты его от всех глаз, как девочку, и не берешь с собой на базар, не сажаешь рядом с собой в лавке, чтобы он узнал людей, и люди узнали бы его, и знали бы люди, что у тебя есть сын, способный наследовать тебе и хорошо вести дела, покупать и продавать? А не то после твоей долгой жизни (да продлит ее Аллах бесконечно!) никто не будет и подозревать о существовании у тебя наследника, который тщетно скажет людям: «Я сын купца Абд эль-Рахмана». Ему же ответят с недоверием и гневом: «Мы тебя никогда не видали! Мы никогда не слыхали о сыне Абд эль-Рахмана». И горе нам тогда! Казна наложит руку на твое имущество и лишит сына твоего того, что принадлежит ему! — И, высказав все это с большим одушевлением, она продолжала в том же духе: — Тоже и дочь наша Утренняя Звезда. Я хотела бы, чтобы о ней узнали наши знакомые; таким образом найдется для нее и жених, и мы порадуемся ее счастью. Дело в том, о отец Камара, что на свете живут и умирают, и никто не знает смертного часа своего.

При этих словах жены своей купец Абд эль-Рахман задумался, а потом поднял голову и ответил:

— О дочь моего дяди, разумеется! Никто не может уйти от судьбы своей! Но ты ведь знаешь, что я держал детей взаперти только потому, что боялся дурного глаза! Зачем же упрекать меня за мою осторожность и забывать о моих заботах?

Она же сказала:

— Прочь от нас, лукавый, злокозненный! Молись пророку, о шейх!

Он же ответил:

— Благословение Аллаха да пребудет над ним и всеми его близкими!

А она продолжала:

— А теперь возложи свое упование на Аллаха, и Он сумеет охранить наше дитя от дурных влияний и дурного глаза. К тому же вот и тюрбан из белого мосульского шелка, который я приготовила для Камара и в который я зашила серебряный футляр со священными стихами, предохраняющими от всякого зла. Поэтому ты без всякого страха можешь увести сегодня Камара на базар и показать ему лавку отца его.

И, не дожидаясь согласия мужа, она пошла за юношей, которого уже успели нарядить в его лучшие одежды, и привела его и поставила между рук отца, сердце которого возликовало при виде сына; и прошептал он:

— Машаллах![4] Имя Аллаха над тобою и вокруг тебя, йа Камар!

Потом, поддавшись уговорам жены, он встал, взял сына за руку и вышел вместе с ним.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И поддавшись уговорам жены, он встал, взял сына за руку и вышел вместе с ним.

И как только они переступили порог своего дома и сделали несколько шагов по улице, тотчас же обступили их прохожие, останавливавшиеся на их пути, смущенные до чрезвычайности красотой юноши. При входе же на базар и не то еще было! Здесь прохожие столпились, и одни подходили поцеловать руку у Камара после приветствий его отцу, а другие восклицали:

— Йа Аллах! Солнце взошло вторично сегодня утром! Молодой месяц Рамадана засиял над созданиями Аллаха! Над базаром засветило новолуние!

И такие восклицания сыпались со всех сторон, все восхищались и желали юноше всего хорошего, толпясь вокруг него. Отец с трудом сдерживал гнев свой и смущение, кричал и отвечал грубостями, но на это не обращали внимания, предаваясь созерцанию необыкновенного красавца, вступавшего на базар в этот благословенный день.

И оправдывали они стихотворца, применяя к себе такие стихи:

Господь, Ты создал красоту, чтоб разум

У нас отнять, и Ты сказал: «Страшитесь

Вы порицанья Моего, о люди!»

Господь, источник всякой красоты,

Прекрасное Ты любишь Сам во всем,

Так как же мы, Твои созданья, можем

Не преклоняться перед красотой

Или свои желанья подавлять

Пред всем, что мило и прекрасно?!

Когда купец Абд эль-Рахман увидел себя окруженным тесными рядами мужчин и женщин, стоявших неподвижно и созерцавших его дитя, он пришел в большое затруднение и в душе своей стал проклинать жену и осыпать ее мысленно теми бранными словами, которыми желал бы осыпать этих несносных людей, вымещая на них свою досаду.

Наконец, видя, что убеждение на них не действует, он растолкал толпу и поспешил к своей лавке, которую отпер тотчас же, посадив Камара так, чтобы прохожие могли видеть его лишь издалека. И весь базар стал толпиться у лавки; и скопище именитых и простых людей с часу на час росло и увеличивалось: те, кто видел, желали посмотреть еще раз, а кто не видел, изо всех сил старались увидеть хоть что-нибудь.

Все восхищались и желали юноше всего хорошего, толпясь вокруг него. Отец с трудом сдерживал гнев свой и смущение.

И вот тем временем к лавке подошел дервиш с восторженным взглядом, и как только заметил он красавца Камара, сидящего рядом с отцом своим, сейчас же остановился, глубоко вздыхая, и чрезвычайно взволнованным голосом произнес такие стихи:

И вижу я: на дереве шафрана

Качается тихонько ветка бана,

На ней луна сияет Рамадана,

И говорю я: «Как тебя зовут?»

«Жемчужиной», — в ответ я слышу.

Я говорю: «Приди, приди ко мне!»

«О нет, о нет», — она мне отвечает.

Затем старый дервиш, поглаживая бороду, седую и длинную, подошел к лавке между рядами присутствующих, сторонившихся перед ним из уважения к его старости. И взглянул он на юношу глазами, полными слез, и предложил ему ветку сладкого базилика.

Потом он сел на скамью, поближе к юноше. И, видя его в таком состоянии, можно было, без сомнения, сказать словами поэта:

Красивый отрок с нежным юным ликом,

С луной сравнимый в месяц Рамадан,

На площади красуется пред всеми.

К нему степенным шагом шейх почтенный

Неспешно из толпы густой подходит.

Он знает толк в любви, ведь сей предмет

Он изучал годами, став ученым

В дозволенном и строго запрещенном, —

Он разбирается в юницах. Нежный отрок

Ему любезен, впрочем, в равной мере,

Хоть сам уже скелет под дряблой кожей.

Он содомит, тот шейх почтенный,

Подобный многим из страны Магриб,

И вечно в паре он с юнцом безусым.

Он знает в ласках толк — и грубых, и нежнейших, —

Хотя для зрелых женщин от него нет проку.

Зато нет разницы, что Зеин, что Зейнаб,

Лишь бы сорвать цветок еще в бутоне.

Он сердцем мягок, прочее ж как камень.

Он вечно на посту, он иль она — неважно для него,

Для шейха-содомита из Магриба.

Когда люди, толпившиеся перед лавкой, заметили восторг дервиша, они стали обмениваться по этому поводу замечаниями и говорили:

— Валлахи![5] Все дервиши похожи один на другого! Они не различают пола!

А другие восклицали:

— Прочь от нас, лукавый! Дервишу понравился хорошенький мальчик! Да смутит Аллах всех дервишей такого рода!

Купец же Абд эль-Рахман, отец молодого Камара, видя все это, сказал себе: «Всего умнее будет пораньше вернуться домой».

И чтобы заставить дервиша убраться поскорее, он вынул из пояса несколько монет и подал их ему, говоря:

— Возьми свое, о дервиш!

И, повернувшись к сыну своему Камару, сказал ему:

— Ах, сын мой, пусть Аллах отплатит твоей матери за все сегодняшние неприятности!

Но так как дервиш не двигался с места и не протягивал руки, чтобы взять предлагаемые ему деньги, он сказал ему:

— Вставай, дядя, нам нужно запирать лавку, идти своей дорогой!

И, сказав это, купец встал и принялся запирать лавку. Тогда дервиш вынужден был встать со скамьи, на которой так плотно уселся, и пошел он по улице, ни на минуту не отрывая глаз от молодого Камара. Когда же купец и сын его, заперев лавку, протолкались сквозь толпу, направились к воротам базара и вышли из него, дервиш последовал за ними по пятам и, постукивая палкой, проводил их до самого их дома. Купец же, видя настойчивость дервиша и не смея обругать его из уважения к его духовному званию, а также и потому, что кругом были люди, смотревшие на них, обернулся к нему и спросил:

— Что тебе нужно, о дервиш?

А тот ответил:

— О господин мой, я очень желал бы, чтобы ты пригласил меня переночевать. Ты ведь знаешь, что приглашенный — гость самого Аллаха, да прославлено будет имя Его!

И отец Камара сказал:

— Добро пожаловать, гость Аллаха! Войди же, о дервиш!

А себе сказал он: «Клянусь Аллахом! Я увижу, в чем дело. Если у этого дервиша дурные намерения и он затеет что-нибудь или скажет неподходящее, я убью его, похороню в саду и плюну на могилу. Ну, как бы там ни было, а прежде всего накормлю его, как подобает накормить гостя, встреченного на пути Аллаха».

И ввел он его в дом свой и велел негритянке принести кувшин с водой и таз для омовений, а также пищу и питье. И, покончив с омовениями, дервиш призвал имя Аллаха, стал на молитву, а потом прочел всю Аль-Бакару[6] и Аль-Кафирун[7]. Затем он произнес: «Бисмиллах!»[8], приступил к поданной ему пище и ел не торопясь, с достоинством. И затем поблагодарил он Аллаха за благодеяния Его.

Когда купец Абд эль-Рахман узнал от негритянки, что дервиш закончил трапезу, он сказал себе: «Теперь нужно все выяснить». И, обратясь к сыну своему, он сказал ему:

— О Камар, ступай к нашему гостю, дервишу, и спроси у него, все ли ему подали, и побеседуй с ним, так как приятно слушать дервишей, странствующих повсюду; рассказы их обогащают ум слушателя. Сядь же рядом с ним и, если он возьмет тебя за руку, не отнимай руки, потому что тот, кто поучает, любит чувствовать прямую связь между собой и учеником своим, и это помогает передаче поучения. И вообще будь внимателен и послушен, как это следует по отношению к гостю и человеку преклонного возраста.

И, наставив таким образом сына, он послал его к дервишу, а сам поспешил подняться в верхний этаж и стал в таком месте, с которого мог, не будучи замеченным, видеть и слышать все, что будет происходить в той зале, где находился дервиш.

Как только прекрасный юноша появился на пороге, дервишем овладело такое волнение, что слезы брызнули у него из глаз, и принялся он вздыхать, как мать, потерявшая и снова нашедшая свое дитя. Камар подошел к нему и голосом, способным превратить в мед горечь мирры, спросил, не нужно ли ему чего и получил ли он свою долю благ, расточаемую Аллахом сынам Своим. И он подошел с грацией и элегантностью, чтобы сесть рядом с ним, и, садясь, он обнажил, хотя и не специально, свое бедро, которое было белым и нежным, как миндальная паста. И именно об этом так сказал поэт:

О правоверные, бедро, как жемчуг, бело,

Или очищенный божественный миндаль!

И дух воскреснет вновь, коль скоро

Его увидеть нынче предстоит!

Но, и оставшись наедине с юношей, дервиш вел себя пристойно.

Он даже встал со своего места и сел поодаль на циновке, причем держал себя с полным достоинством и самоуважением. И продолжал он смотреть на юношу молча, глазами, полными слез, и с тем же волнением, которое заставляло его сидеть неподвижно на скамье в лавке купца. Камар изумился таким поведением дервиша и спросил его, почему он отдаляется от него и доволен ли гостеприимством их дома. Дервиш же вместо всякого ответа произнес следующие прекрасные стихи поэта:

Мое все сердце к красоте стремится,

Ведь лишь любовь к прекрасному поможет

Нам совершенства высшего достичь!

Но страсть моя свободна от желанья

И вожделений плотских! Презираю

Я всех, кто любит иначе, чем я!

Вот и все, что случилось с дервишем.

Отец же Камара видел и слышал все и бесконечно смутился.

И говорил он себе: «Я оскорбил Аллаха и унизил себя перед Ним, подозревая порочные намерения у этого мудрого дервиша. Да смутит Аллах искусителя, внушающего человеку такие мысли по отношению к ближнему!»

И, успокоившись относительно дервиша, он поспешно спустился в залу. И приветствовал он своего гостя в Аллахе и наконец сказал ему:

— Именем Аллаха, о брат мой, заклинаю тебя, объясни мне причину твоего волнения, твоих слез и почему при виде сына моего ты так глубоко вздыхаешь! Все это, несомненно, должно иметь причину.

Дервиш же сказал:

— Ты говоришь правду, гостеприимный хозяин!

А тот сказал:

— Если так, то поспеши объяснить мне эту причину!

А дервиш ответил:

— О господин мой, зачем растравлять мою рану и повертывать нож в теле моем?!

Купец же сказал:

— По праву гостеприимства прошу тебя, о брат мой, удовлетвори мое любопытство!

Тогда дервиш сказал:

— Так знай, о господин мой…

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она продолжила:

На это дервиш ответил:

— Так знай, о господин мой, что я бедный дервиш, постоянно странствующий по землям и краям Аллаха, дивясь творениям Создателя дня и ночи. И вот однажды в пятницу утром судьба привела меня в город Басру. И, войдя в город, увидел я, что базары и лавки открыты, на витринах разложены товары и всякого рода съестные припасы — все, что едят и пьют, — также имеются в наличии, но в то же время я заметил, что ни на базарах, ни в лавках не видно ни одного купца, ни одного покупателя, ни одной проходящей женщины или девушки; и так пустынны были улицы, что не было на них ни кошек, ни собак, ни играющих детей, — повсюду безлюдье и тишина и присутствие одного только Аллаха. И удивился я и сказал в душе своей: «Куда же ушли жители этого города со своими кошками и собаками, оставив на витринах все свои товары?»

Но поскольку меня сильно мучил голод, я недолго предавался таким размышлениям и, заметив лавку пирожника, поел, сколько хотелось, его печений. Затем я направился в другую лавку и там съел три-четыре куска жирной ягнятины с вертела, одного-двух цыплят, еще не остывших в печи, и несколько таких лепешек на яйцах, каких не едал и не нюхал во всю мою странническую жизнь; и возблагодарил я Аллаха за Его милости, расточаемые беднякам. Потом вошел я в лавку продавца шербета и выпил один или два кувшинчика надушенного нардом и росным ладаном питья, и тем несколько утолил жажду моего горла, давно отвыкшего от напитков богатых горожан. И возблагодарил я Благодетеля, не забывающего о Своих верных и дающего им и на земле предвкушение вод источника Сальсабиль.

Утолив голод и жажду, я снова стал раздумывать о странном состоянии этого города, который, как по всему было видно, только сейчас был покинут своими жителями. И чем больше думал, тем больше тревожился; мне становилось страшно уже от звука собственных шагов в этой пустыне, как вдруг услышал я музыку, приближавшуюся в мою сторону.

Тогда, несколько смущенный всем, что видел, я убедился, что город этот заколдован и что музыканты — ифриты — зловредные джинны, да смутит их Аллах. И, страшно испугавшись, я бросился в глубину лавки и спрятался за мешком с бобами. Но так как, о господин мой, я от природы подвержен любопытству, — да простит меня Аллах! — то и постарался занять такое место, откуда мог бы выглядывать на улицу, не будучи замеченным. И едва успел я примоститься поудобнее, как увидел на улице ослепительное шествие, но не джиннов — ифритов, — а, наверное, гурий из самого рая. Их было сорок молодых девушек с лучезарными лицами, и шли они во всей красе, без покрывал, в два ряда, и самые шаги их звучали как музыка. А предшествовала им группа музыкантш и танцовщиц, которые сообразовали с музыкой свои легкие, как у птиц, движения. Поистине, и были они как птицы, белее голубок и, наверное, легче их, потому что могли ли быть так стройны и воздушны дочери человеческие?! Не были ли это скорее какие-нибудь существа из дворца Ирама Многоколонного[9] или из садов Эдема, сошедшие на землю, чтобы обворожить ее?!

Как бы то ни было, о господин мой, не успела последняя пара пройти мимо лавки, где я спрятался за мешком с бобами, как увидел я на лошади, у которой была звездочка на лбу и которую вели две негритянки, приближавшуюся молодую женщину, и ее свежесть и красота окончательно лишили меня рассудка, так что у меня захватило дыхание и я едва не упал навзничь за мешком с бобами, о господин мой! И тем ослепительнее была она, что одежда ее была усеяна драгоценными камнями, и волосы ее, шея, кисти рук и лодыжки исчезали под блеском бриллиантов, ожерелий, браслетов из жемчуга и самоцветных камней.

А по правую ее руку шла невольница и держала в руке обнаженную саблю, рукоятка которой была из цельного изумруда. И ослепительное видение удалилось мерным шагом, оставляя меня с израненным страстью сердцем, с душой, навеки порабощенной, и глазами, не умеющими забыть и повторяющими при виде каждой красавицы: «Что ты в сравнении с ней?!»

Когда шествие совершенно исчезло из вида, а музыка стала долетать только издали, я решился выйти из-за мешка с бобами и из лавки на улицу. И хорошо сделал, потому что в ту же минуту, к моему крайнему удивлению, базары оживились, и все купцы точно выросли из-под земли и заняли свои обычные места у лавок, а хозяин лавки, в которой я прятался, явился, не знаю откуда, и принялся продавать зерно людям, откармливающим птицу, и другим покупателям. Я же, не зная, что делать, решился подойти к одному из прохожих и спросить, что означает только что виденное мною зрелище и кто та дивная молодая дама, ехавшая на лошади, у которой была звездочка на лбу. Но к великому удивлению моему, прохожий взглянул на меня с испугом, лицо его пожелтело, и, подняв полы одежды своей, он опрометью пустился бежать от меня, быстрее, чем спасаясь от смертного часа. Я же подошел к другому прохожему и повторил тот же вопрос. Но вместо ответа он притворился, что не видит и не слышит меня, и продолжал идти своей дорогой, повернув голову в противоположную сторону. И спрашивал я о том же у множества людей, но никто не захотел отвечать на мои расспросы, и все бежали от меня, будто я вышел из выгребной ямы или размахивал мечом, собираясь рубить всем головы. Тогда я сказал себе: «О дервиш, для разъяснения этого тебе остается только зайти в лавочку цирюльника, чтобы побриться и порасспросить обо всем. Тебе ведь известно, что у цирюльника всегда чешется язык, а слова всегда висят на его кончике. Только от цирюльника сможешь ты узнать то, что тебя интересует».

И, поразмыслив, я вошел в цирюльню, щедро расплатился, отдав все имевшиеся у меня деньги; и заговорил я о том, что меня так занимало, и спросил, кто та необыкновенная красавица. Цирюльник также остолбенел и стал ворочать глазами вправо и влево, но наконец ответил:

— Клянусь Аллахом, дядюшка дервиш, если ты желаешь, чтобы голова твоя не слетела с плеч, то не говори никому о том, что видел. Для большей же безопасности ты хорошо сделаешь, если немедленно удалишься из нашего города, иначе ты пропадешь безвозвратно.

Вот все, что могу сказать тебе, потому что это тайна, и она — истинное мучение для здешних жителей, которые мрут, как саранча, если не удастся им спрятаться перед прохождением шествия. Невольница, держащая обнаженный меч, действительно рубит головы любопытным, желающим взглянуть на шествие или не успевшим спрятаться вовремя. Вот и все, что могу сообщить тебе об этом.

И вот, господин мой, когда цирюльник обрил мне голову, я поспешил выйти из его лавочки и успокоился лишь тогда, когда очутился за городскими стенами. И странствовал я по разным краям и пустыням, пока наконец не пришел и в ваш город. А в душе моей постоянно жил образ мельком виденной несравненной красоты; и думал я о ней и днем и ночью, так что нередко забывал о пище и питье. И в таком настроении подошел я к лавке твоей милости и увидел сына твоего Камара, красота которого напомнила мне с необыкновенной яркостью красоту той несравненной женщины в Басре, ибо он похож на нее, как брат на сестру. И так растрогало меня это сходство, что я не в силах был удержаться от слез, что, конечно, очень глупо. Такова, о господин мой, причина моих вздохов и моего волнения.

И когда дервиш закончил, он снова залился слезами, взглянув на молодого Камара, и прибавил он, рыдая:

— О господин мой, теперь, после того как я рассказал тебе то, что имел рассказать, и поскольку я не желаю злоупотреблять гостеприимством, оказанным тобою служителю Аллаха, именем Аллаха прошу тебя отворить мне дверь и дать следовать по пути моему. И если могу выразить пожелания моим благодетелям, то пусть Аллах, создавший два столь совершенных существа, довершит творение Свое и дозволит союз сына твоего с той женщиной, которую я видел в Басре!

И, сказав это, дервиш встал, несмотря на то что отец Камара приглашал его остаться, еще раз призвал благословение на хозяев и ушел, вздыхая, как и пришел.

Вот и все, что случилось с ним.

Что же касается молодого Камара, то он во всю ночь не сомкнул глаз, до такой степени рассказ дервиша о необыкновенной женщине взволновал его. На другой день на заре вошел он к матери своей, разбудил ее и сказал:

— О мать, собери мои вещи, так как я должен сейчас же ехать в город Басру, где меня ждет судьба моя!

Мать же при этих словах заплакала, застонала, позвала мужа и со слезами сообщила ему это удивительное и неожиданное известие. И отец Камара напрасно пытался уговорить сына, тот ничего не хотел слушать и в заключение сказал:

— Если не уеду сейчас в Басру, то непременно умру!

И отец и мать Камара ввиду таких решительных речей и твердого решения могли только вздохнуть и покориться тому, что предначертано судьбой. Отец же не преминул обвинить жену во всех неприятностях, случившихся с ними после того, как он послушался жены, посоветовавшей ему взять с собою Камара на базар. И говорил он себе: «Ни к чему не привели твои попечения и твоя осторожность, Абд эль-Рахман. В одном Всемогущем прибежище и сила! Что предначертано, то должно случиться, и никто не может побороть судьбу».

А мать Камара, вдвойне огорченная и упреками мужа, и намерениями сына, вынуждена была готовить его к отъезду. И дала она ему мешочек, в который спрятала сорок драгоценных камней, алмазов и изумрудов, и сказала:

— Береги хорошенько при себе этот мешочек, о сын мой. Он пригодится тебе, когда будешь нуждаться в деньгах.

Отец же дал ему девяносто тысяч золотых динаров на дорогу и на пребывание в чужих краях. И оба обняли его и, плача, простились с ним. И поручил его отец покровительству начальника каравана, отправлявшегося в Ирак. Камар же, поцеловав руку у отца своего и у матери своей, отправился в Басру, сопровождаемый их напутствиями. И Аллах благословил путь его, и прибыл он благополучно в этот город.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Аллах благословил путь его, и прибыл он благополучно в этот город.

И вышло так, что прибыл он именно в пятницу утром; и Камар мог убедиться, что все рассказанное дервишем было чистой правдой. Действительно, базары были пусты, улицы пустынны, лавки открыты, но продавцы и покупатели отсутствовали. А так как он проголодался, то ел и пил все, что попадалось ему под руку, и сколько хотел. И не успел он покончить с этой трапезой, как услышал музыку и поспешил спрятаться, как это сделал и дервиш. И скоро показалась молодая женщина и ее сорок прислужниц. И, увидав красавицу, он был охвачен таким волнением, что лишился чувств в своем углу. Придя в себя, он заметил, что базары оживились и наполнились сновавшими по ним людьми, как будто жизнь и не прекращалась на них. И, перебирая в памяти несравненные прелести молодой красавицы, он отправился покупать себе великолепные одеяния, все, что мог найти самого роскошного у лучших торговцев. А затем пошел он в хаммам и после продолжительного и тщательного омовения вышел из хаммама сияющий, как юный царь. Тогда пустился он на поиски того цирюльника, который брил когда-то голову дервишу, и нашел его очень скоро.

И вошел он в его лавочку и после обычных приветствий сказал ему:

— О отец легкой руки, я желаю переговорить с тобою по секрету. Поэтому прошу тебя, запри лавку свою, не принимай никого, и вот тебе возмещение убытков. — И подал он ему кошелек, наполненный золотыми динарами, который цирюльник взвесил на руке и поспешил спрятать за пояс. И когда они остались одни в лавочке, Камар сказал ему: — О отец легкой руки, я чужеземец в вашем городе. Узнать же от тебя желаю только причину, по которой базары ваши пустеют в пятницу по утрам.

Цирюльник, подкупленный щедростью молодого человека, а также его величественной наружностью, ответил:

— О господин мой, это тайна, в которую я никогда не пытался проникнуть, хотя я, как и все, прячусь каждую пятницу по утрам. Но так как ты принимаешь это дело близко к сердцу, я сделаю для тебя то, чего не сделал бы и для родного брата. Для этого я познакомлю тебя с моей женой; она знает все, что делается в городе, так как продает духи во все гаремы Басры, во дворцы знатных людей и султана. А так как я вижу по твоему лицу, что ты нетерпеливо желаешь разъяснить это дело и что предложение мое понравилось тебе, то побегу сейчас же к жене моей и расскажу ей обо всем. Жди меня здесь!

И оставил цирюльник Камара в лавочке, а сам поспешил к жене и объяснил ей, зачем пришел, и в то же время передал ей кошелек с золотом. Жена же цирюльника, обладавшая изобретательным умом и услужливостью, ответила:

— Пусть будет он желанным гостем в нашем городе! Готова служить ему изо всех сил! Сходи за ним и приведи его сюда, чтобы я могла передать ему все, что ему нужно!

Цирюльник возвратился в свою лавочку, где нашел дожидавшегося Камара, и сказал ему:

— О сын мой, вставай и пойдем к дочери моего дяди, которая велит сказать тебе: «Дело это может быть сделано».

И взял он его за руку и привел в дом свой, где жена его встретила гостя ласково и приветливо, и, предлагая ему сесть на диван, на почетное место, она сказала:

— Семью и благополучие желаю милому гостю! Дом этот — твой дом, а хозяева его — рабы твои! Приказывай — и мы будем повиноваться. Слышать — значит повиноваться!

И поспешила она предложить ему поставленные на медном подносе прохладительные напитки и варенье разных сортов, как того требует гостеприимство, и заставила его отведать по ложечке каждого сорта, каждый раз приговаривая:

— Наслаждение и укрепление сердцу нашего гостя!

Тогда Камар взял полную горсть золотых динаров из своего кошелька и высыпал ее на колени жене цирюльника, говоря:

— Извини за эту малость! Но — иншаллах! — я сумею отблагодарить тебя за доброту твою! — А потом сказал: — Теперь, матушка, расскажи мне все, что знаешь!

И жена цирюльника сказала:

— Знай, о сын мой, о зеница ока и венец главы, что царь города Басры получил однажды в дар от индийского султана такую дивную жемчужину, которая родилась, наверное, от какого-нибудь солнечного луча, пролившегося на какое-нибудь морское яйцо. Жемчужина та была и бела, и золотиста, судя по тому, как на нее посмотришь, казалось, что внутри у нее переливался целый пожар в море молока. И любовался на нее царь целый день и пожелал, чтобы никогда не расставаться с ней, носить ее на шее своей, на шелковом шнурке. А так как в ней не было еще отверстия, то и призвал он всех ювелиров Басры и сказал им:

— Я желаю, чтобы вы искусно прокололи эту царицу жемчужин. И тот, кто сумеет это сделать, не повредив чудесного вещества, тот может просить у меня чего хочет, и все будет дано ему и даже более того. Но если он не вполне хорошо исполнит это и если повредит жемчужину хотя бы самую малость, то его ждет лютая смерть: я велю отрубить ему голову, заставив испытать все мучения, которые заслужит он своею святотатственной оплошностью! Что скажете на это, о ювелиры?

Выслушав такие слова царя и видя, чему они могут подвергнуться, ювелиры страшно взволновались, испугались и ответили:

— О царь времен, такая жемчужина — вещь очень нежная. Нам известно, что, для того чтобы проколоть и обыкновенный жемчуг, нужна редкая ловкость и сноровка и что редкий ювелир достигает цели без нескольких неизбежных неудач. Умоляем тебя, не налагай на нас непосильной обязанности, так как мы признаем, что не обладаем требуемым искусством. Впрочем, мы можем указать тебе человека, который сумеет совершить это чудо искусства, и этот человек — наш шейх.

Царь спросил:

— А кто ваш шейх?

Они ответили:

— Это ювелирных дел мастер Обейд. Он несравненно искуснее нас: у него по глазу сидит на конце каждого пальца, и необычайно тонко видит каждый глаз.

Царь сказал:

— Ступайте и приведите его, да не мешкайте!

И поспешили повиноваться ювелиры и вернулись со своим старшиной Обейдом, который, поцеловав землю между рук царя, стоял в ожидании приказаний. И царь рассказал ему, что требуется исполнить, и какая награда, и какое наказание ожидают его, судя по удаче или неудаче, и в то же время показал ему жемчужину. Ювелир Обейд взял дивную жемчужину, рассматривал ее с час и ответил:

— Согласен умереть, если не проколю!

И тут же с позволения царя сел на пол, вынул из пояса несколько тонких инструментов, поставил жемчужину между двумя большими пальцами сдвинутых ног своих и с невероятною ловкостью и легкостью поиграл своими инструментами, как ребенок играет волчком, и проколол жемчуг насквозь, без малейшей трещинки или царапинки, проколол двумя совершенно одинаковыми и симметричными отверстиями. Потом вытер жемчужину обшлагом своего рукава и подал ее царю, который задрожал от восхищения и удовольствия. И повесил ее себе царь на шею на шелковом шнурке и пошел садиться на трон свой.

И смотрел он вокруг себя озаренными радостью глазами, а жемчужина сияла у него на шее, как солнце. После этого обратился он к мастеру Обейду и сказал ему:

— О мастер Обейд, говори теперь желание свое!

И подумал ювелир с час и ответил:

— Да продлит Аллах дни царевы! Но у раба, имевшего великую честь дотронуться своими немощными руками до чудесной жемчужины и вручить ее нашему господину проколотой по его желанию, есть молоденькая жена, за которою он должен много ухаживать, ввиду того что сам он стар, а пожилые люди, если не желают утратить милость своих супруг, должны обходиться с ними бережно и ничего не предпринимать, не посоветовавшись с ними. В таком именно положении находится раб твой, о царь времен. Ему хотелось бы пойти узнать мнение жены своей по поводу просьбы, которую разрешает ему наш великодушный господин, и посмотреть, не имеется ли уже у нее какого-нибудь желания, предпочтительного тому, которое он сам мог бы придумать. Аллах наделил ее не только молодостью и обворожительностью, но и изобретательным умом, проницательностью и большой рассудительностью.

Царь же сказал:

— Ступай же скорее, оста Обейд[10], посоветуйся с женою и принеси мне ответ, потому что я не успокоюсь до тех пор, пока не исполню своего обещания!

И вышел ювелир из дворца, пошел к жене своей и рассказал ей, в чем дело. А молоденькая женщина воскликнула:

— Слава Аллаху, день мой наступает раньше времени! У меня действительно есть желание и мысль, правда довольно странная, которую хочу привести в исполнение! Благодаря милостям Аллаха и процветанию твоих дел мы богаты и ни в чем не будем нуждаться до конца дней наших. Поэтому с этой стороны нам нечего желать, а мое желание не будет стоить ни единой драхмы царской казне. Вот оно. Ступай к царю и попроси, чтобы он позволил мне кататься каждую пятницу, и с такой же свитою, как у царских дочерей, по базарам и улицам Басры и чтобы никто под страхом смертной казни не смел тогда показываться на улице. Вот и все, чего желаю от царя в награду за то, что ты потрудился проколоть жемчужину.

Услыхав такие слова своей молодой жены, ювелир удивился до чрезвычайности и сказал себе: «Аль-Карим![11] Хитер тот, кто может похвалиться тем, что знает, какие мысли сидят в женском мозгу!»

Но так как он любил жену, да к тому же был стар и очень некрасив собою, то и не захотел противоречить, а ограничился тем, что ответил:

— О дочь моего дяди, твое желание свято! Но если торговцы должны будут прятаться и покидать свои лавки во время прохождения кортежа, то кошки и собаки опустошат эти лавки и наделают убытков, которые будут на нашей совести!

Она же отвечала:

— Это ничего не значит, можно приказать всем жителям и базарным сторожам, чтобы они запирали в тот день всех собак и всех кошек. Я желаю ведь, чтобы лавки оставались открытыми во время прохождения моего шествия. А все люди, большие и малые, будут прятаться в мечетях, и двери мечетей будут заперты, чтобы никто не высовывался и не смотрел.

Тогда ювелир Обейд пошел к царю и, сильно смутившись, передал ему желание своей супруги.

А царь сказал:

— Тому нет препятствий!

И тотчас же велел глашатаям объявить по всему городу, что каждую пятницу за два часа до молитвы жители, оставляя лавки свои открытыми, должны прятаться в мечети и не сметь выглядывать из них под страхом смертной казни. И приказано было также запирать кошек и собак, ослов и верблюдов и всех вьючных животных, которые могли бы появиться на базарах.

И вот с той поры супруга ювелира прогуливается каждую пятницу за два часа до утренней молитвы, и ни человек, ни кошка, ни собака не смеют показаться в это время на улице. И вот ее-то, йа Камар, видел ты сегодня утром, она и есть та необыкновенная красавица, окруженная девушками и предшествуемая невольницей с обнаженным мечом, которая рубит голову каждому, кто осмелится взглянуть на ее госпожу!

И, рассказав Камару все, что желал он узнать, жена цирюльника, посмотрела на него, улыбаясь, и прибавила:

— Но я вижу, о обладатель чарующего лица, о благословенный господин мой, что тебя не удовлетворяет мой рассказ и что ты еще чего-то желаешь от меня, например, чтобы я указала тебе способ еще раз увидеть дивную красавицу, супругу старого ювелира!

Камар же ответил:

— О мать моя, действительно таково желание моего сердца. Чтобы увидеть ее, я пришел из моего края, покинув дом, отца и мать, которые оплакивают и любят меня.

Жена же цирюльника сказала:

— В таком случае, сын мой, скажи, чем владеешь ты по части драгоценностей?

Он ответил:

— О мать моя, я имею при себе, между прочим, драгоценные камни четырех сортов: камни первого сорта стоят каждый по пятьсот золотых динаров, второго — по семьсот, третьего — по восемьсот пятьдесят, и четвертого — по меньшей мере по тысяче динаров.

Она спросила:

— А готова ли душа твоя уступить четыре камня, по камню из каждого сорта?

Он ответил:

— Душа моя готова отдать все камни и всё, чем владею!

Она сказала:

— Если так, встань, о сын, о венец на главе великодушнейших, и иди на базар ювелиров и золотых и серебряных дел мастеров, разыщи там ювелира оста Обейда и исполни в точности все, что скажу тебе! — И указала она ему все, что хотела указать для достижения им желаемой цели, и прибавила: — Во всяком деле, сын мой, нужны осторожность и терпение. Но когда исполнишь все, что я только что указала тебе, не забудь прийти ко мне с отчетом и принести сто динаров золотом для мужа моего, цирюльника, потому что он бедный человек.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И когда исполнишь все, что я только что указала тебе, не забудь прийти ко мне с отчетом и принести сто динаров золотом для мужа моего, цирюльника, потому что он бедный человек.

Камар же ответил, что слушает и повинуется, и вышел из дома цирюльника, повторяя про себя наставления продавщицы духов, супруги цирюльника. И благословлял он Аллаха, пославшего ему на эту добрую женщину как путеводный камень.

И пришел он таким образом на базар ювелиров и золотых и серебряных дел мастеров, где все спешили указать ему лавку шейха ювелиров оста Обейда. И вошел в эту лавку и увидел посреди учеников самого ювелира, которому поклонился с большим почтением, приложив руку к сердцу, ко лбу и к голове, говоря:

— Мир тебе!

И оста Обейд ответил на его приветствие, принял его предупредительно и попросил сесть.

Тогда Камар вынул из своего кошелька отборный камень, но менее ценный из всех имевшихся у него, и сказал ему:

— О господин, мне очень желательно, чтобы ты сделал мне оправу, достойную этого камня, но простую и весящую не более одного мискаля[12]. — И подал он ему двадцать золотых монет, говоря: — Это, о мастер, лишь небольшой задаток из той суммы, которую уплачу тебе за твою работу.

И дал он по золотому каждому из многочисленных учеников, а также и каждому из многочисленных нищих, появившихся на улице, как только заметили они, что в лавку вошел богато одетый молодой чужеземец.

И, поступив таким образом, он вышел, оставив всех в изумлении и восхищении от щедрости, красоты и его прекрасных манер.

А оста Обейд безотлагательно занялся изготовлением перстня, и так как он работал с необычайной быстротой и ловкостью да, кроме того, обладал инструментами, которых не имел никто из ювелиров в целом свете, то к вечеру того же дня закончил оправу, отчеканил и отполировал. А поскольку молодой человек должен был зайти за перстнем только на следующий день, то мастер взял перстень с собою домой, чтобы показать его жене, молодой красавице, восхитившейся камнем, вода которого была так чиста, что хотелось омочить ею губы.

Когда молодая жена оста Обейда увидела перстень, она нашла его прекрасным и спросила:

— Для кого это?

Он ответил:

— Для одного молодого чужеземца, который сам много прекраснее этого дивного камня. Знай, что владелец этого камня, за который мне заплачено вперед и так щедро, как никогда не платили мне за работу, сам прекрасен и обворожителен; глаза у него мечут стрелы, щеки подобны лепесткам анемона в цветнике, усыпанном жасминами, рот его подобен печати Сулеймана, губы красны, как сердолик, а шея подобна шее антилопы, грациозно несущей свою тонкую голову, как стебель несет венчик цветка. Одним словом, он действительно прекрасен собой и настолько же привлекателен и напоминает тебя не только своими совершенствами, но и возрастом и чертами лица.

Так описывал золотых и серебряных дел мастер своей супруге молодого Камара, не замечая, что слова его внезапно зажгли в сердце молодой женщины страсть, тем более пламенную, что предмет оставался невидимым.

И забыл он, обладатель лба, на котором, как на жирном черноземе огурцы, готовы были вырасти рога, что муж, неосмотрительно расхваливавший жене достоинства незнакомца, действует хуже всякого сводника.

Так поражает слепотой и заставляет бродить впотьмах Всевышний, когда желает осуществить Свои веления в отношении созданий Своих.

Молодая жена ювелира запомнила слова мужа, но ничем не обнаружила волновавших ее чувств. И сказала она ему равнодушным голосом:

— Покажи-ка этот перстень! — и небрежно взглянула на него и лениво надела себе на палец. А потом заметила: — Точно для меня это сделано! Посмотри, как хорошо сидит!

А ювелир ответил:

— Да здравствуют пальчики гурий! Клянусь Аллахом, о госпожа моя, владелец этого перстня щедр и предупредителен, я завтра же попрошу его продать мне перстень все равно за какую цену и принесу его тебе!

Тем временем Камар пошел отдавать отчет жене цирюльника о том, как выполнил ее наставления; и вручил он ей сто золотых монет для цирюльника-бедняка. И спросил он у своей покровительницы, что ему делать дальше. Она же сказала ему:

— А вот что. Когда увидишь ювелира, не бери у него перстень. Скажи, что он тебе слишком тесен и подари ему этот перстень, а потом дай ему другой камень, еще прекраснее первого, из тех, что стоят по семьсот динаров каждый, и попроси сделать для него отменную оправу. И в то же время дай ему шестьдесят динаров и по два каждому из его учеников в виде награды. Да не забудь и нищих, стоящих у дверей. А когда исполнишь все это, дело примет благоприятный для тебя оборот. И не забудь также, о сын мой, прийти ко мне и сообщить о ходе дела, да принеси что-нибудь для мужа моего, цирюльника-бедняка!

Камар ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И ушел он от жены цирюльника, а на другой день не преминул выйти на базар к ювелиру оста Обейду, который, как только увидел его, встал в знак уважения к нему и после саламов подал ему перстень. Камар сделал вид, что примеряет его, а затем сказал:

— Клянусь Аллахом, мастер Обейд, оправа очень хороша, но перстень мне немного тесен. Знаешь что, я отдаю его тебе, чтобы ты подарил его одной из многочисленных невольниц твоего гарема. А теперь вот другой камень, который больше первого нравится мне, и он будет еще лучше в простой оправе. — И, говоря это, он подал ему камень в семьсот золотых динаров; в то же время дал он ему шестьдесят золотых и по два каждому из учеников и сказал: — Это вам на шербет. Но я надеюсь, что, если работа будет быстро окончена, вы останетесь довольны платой.

И вышел он, раздавая направо и налево золотые монеты нищим, собравшимся у дверей лавки.

Мастер был чрезвычайно удивлен щедростью своего молодого заказчика. Вечером, вернувшись к себе домой, он не мог нахвалиться перед женой этим щедрым чужеземцем, о котором говорил:

— Клянусь Аллахом! Он не только хорош собой, как ни один красавец в мире, но и щедр, как царский сын!

И чем более хвалил он, тем глубже внедрялась в сердце жены его любовь к юному Камару.

Когда же он отдал ей подарок клиента, она медленно надела перстень на палец и спросила:

— А не заказывал ли он тебе второго?

Муж ответил:

— Ну да! Я работал над ним целый день, так что он уже готов.

Она сказала:

— Покажи! — потом взяла, взглянула, улыбаясь, и сказала: — Мне хотелось бы оставить его у себя!

А муж сказал:

— Кто знает, может быть, этот человек способен подарить мне и второй?!

Тем временем Камар отправился советоваться с женою цирюльника по поводу только что происшедшего, а также и о том, что оставалось делать. И вручил он ей четыреста золотых динаров для супруга ее, цирюльника-бедняка. И сказала она ему:

— Сын мой, дело твое подвигается как нельзя лучше. Когда будешь у ювелира, не бери заказанного ему перстня; скажи, что он слишком широк и оставь ему в виде подарка. Затем принеси ему другой драгоценный камень, из тех, что стоят по девятьсот динаров каждый, и дай сто динаров хозяину и по три каждому из учеников. И не забудь, когда придешь, сообщить мне о ходе дела, да принеси что-нибудь супругу моему, цирюльнику-бедняку, чтобы он мог купить себе кусок хлеба. Да хранит тебя и да продлит драгоценные дни твои Аллах, о великодушный!

Камар в точности последовал советам продавщицы духов. А ювелир, беседуя с женой, уже не находил слов и выражений для описания щедрости прекрасного чужеземца. Она же, примеряя новый перстень, сказала:

— И тебе не стыдно, о сын моего дяди, что ты до сих пор не пригласил к себе в дом человека, который выказал столько великодушия по отношению к тебе?! А между тем милостью Аллаха ты не скуп и в роду у тебя не было скупцов, но мне кажется, что ты не всегда соблюдаешь приличия! Ты должен непременно пригласить этого чужеземца на завтра отведать хлеба-соли нашего гостеприимства!

Со своей стороны, Камар, посоветовавшись с женой цирюльника, которой отдал восемьсот динаров вознаграждения цирюльнику-бедняку только на кусочек хлеба, не преминул отправиться к ювелиру для примерки третьего перстня. И, примерив его, снял с пальца, взглянул на него с презрением и сказал:

— Сидит он довольно хорошо, но этот камень мне совсем не нравится. Оставь его для одной из твоих невольниц и оправь мне, как следует, вот этот камень. И вот тебе двести динаров вперед и по четыре твоим ученикам. Извини меня за все причиняемое тебе беспокойство.

И с этими словами подал он ему дивный белый камень, стоивший тысячу золотых динаров. Беспредельно смутившийся ювелир сказал ему:

— О господин мой, не пожелаешь ли почтить мой дом своим присутствием и осчастливить меня, поужинав со мною сегодня вечером? Сердце мое чувствует твои благодеяния и привязалось к великодушной руке твоей!

Камар же ответил:

— Клянусь головой и глазами! — и дал ювелиру адрес того хана, в котором остановился.

Вечером ювелир отправился в этот хан за своим гостем. И привел он его в дом свой…

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Он привел его в дом свой, где приготовил для него великолепный прием и угощение. Когда же убрали кушанья и напитки, невольница подала шербет, приготовленный собственными руками молодой хозяйки. Однако, несмотря на все свое желание, жена ювелира не захотела нарушать обычая, по которому женщины никогда не появляются во время трапез, и осталась в гареме. И там ждала она последствий своей хитрости.

Не успели Камар и хозяин дома отведать прелестного шербета, как оба уснули глубоким сном, так как молодая женщина насыпала сонного порошка в кубки. Подававшая же шербет невольница ушла тотчас после того, как увидела их уснувшими и неподвижными.

Тогда молодая женщина, в одной рубашке и приготовившись, как для первой брачной ночи, приподняла занавес у двери и вошла в залу пиршеств. И всякий, кто увидел бы эту молодую красавицу, с глазами, метавшими смертоносные стрелы, почувствовал бы, что сердце его разрывается на мельчайшие кусочки. И подошла она к Камару, которого до сих пор видела только мельком из окна, когда он входил в дом, и стала смотреть на него. И понравился он ей вполне. И она начала с того, что подсела к нему очень близко и начала нежно поглаживать его лицо рукою. А потом вдруг, как голодная курочка, так жадно набросилась на юношу и стала так сильно впиваться поцелуями в его губы и щеки, что из них полилась кровь. И после этих жестоких укусов, которые длились некоторое время, начала она совершать такие движения, что один Аллах мог знать, что могло случиться от них для этой взволнованной курочки, сидящей верхом на молодом спящем петухе. И вся ночь прошла в этой игре, но, когда занялась утренняя заря, она достала из-за пазухи четыре косточки ягненка и положила их Камару в карман. Сама же вернулась в гарем. И послала она тогда в залу доверенную невольницу свою, исполнявшую обыкновенно все ее приказания, ту самую, которая шла с обнаженным мечом во время шествий по улицам Басры. И невольница, чтобы пробудить молодого Камара и старого ювелира, вдунула им в ноздри противосонный порошок. И порошок этот не замедлил подействовать, так как спящие тотчас же чихнули и проснулись. А молодая невольница сказала ювелиру:

— О господин наш, госпожа наша Халима прислала меня разбудить тебя и велит сказать тебе: «Время утренней молитвы наступило, и муэдзин зовет уже правоверных со своего минарета». Вот таз и вода для омовений.

Еще не вполне очнувшийся старик воскликнул:

— Аллах! Как крепко спится в этой комнате! Каждый раз, как засну здесь, просыпаюсь только поздним утром!

Камар же не знал, что и сказать. Поднявшись для омовений, он почувствовал, что губы и лицо у него пылают как в огне. И удивился он чрезвычайно и сказал ювелиру:

— Не знаю, отчего это губы и лицо у меня горят огнем, что же это такое?

А старик ответил:

— О, это пустяки! Просто покусали москиты! Мы имели неосторожность спать без полога!

Камар возразил:

— Да, но почему же на твоем лице не заметно никаких укусов, а ты ведь спал рядом со мной?!

Старик ответил:

— Клянусь Аллахом, ты прав! Но ты должен знать, что москиты любят молодые лица, не обросшие волосами, и терпеть не могут лица бородатые. Смотри, как нежна кожа твоего прекрасного лица, и посмотри, как длинна борода, которой обросло мое лицо.

Затем, совершив омовение, они помолились и позавтракали вдвоем, после чего Камар ушел и отправился к жене цирюльника.

Она уже ожидала его. И встретила она его со смехом и сказала ему:

— Ну, сын мой, рассказывай о приключении этой ночи, хотя и без того я вижу его написанным на твоем лице!

Он же сказал:

— Эти знаки — простые укусы москитов, мать моя, и больше ничего!

А жена цирюльника засмеялась еще громче и сказала:

— В самом деле, москиты? И твое посещение дома той, которую любишь, не имело иных последствий?

Он ответил:

— Нет, клянусь Аллахом! Вот разве то, что я нашел у себя в кармане бабки, которыми играют дети, и не знаю, как они туда попали.

Она же сказала:

— Покажи их мне! — И взяла она их, осмотрела и продолжила: — Какой же ты недогадливый, сын мой, ты и не догадался, что эти знаки на лице твоем не укусы москитов, а следы страстных поцелуев той, кого ты любишь. А эти кости, положенные ею тебе в карман, — упрек от нее за то, что ты спал, между тем как мог провести с нею ночь гораздо приятнее. Она хотела тем сказать тебе: «Ты ребенок и спишь по ночам. Вот же тебе детская игрушка!» Для первого раза это достаточно ясно. Впрочем, ты убедишься в этом сегодня вечером. Ювелир пригласит тебя опять на ужин, а ты, надеюсь, воспользуешься этим приглашением как следует и доставишь удовольствие и себе, и матери твоей, и которая любит тебя, дитя мое! И когда придешь ко мне, вспомни, о зеница ока моего, о бедности мужа моего, цирюльника-бедняка!

Камар ответил:

— Клянусь головой и глазами!

И вернулся он в свой хан.

Вот и все, что случилось с ним.

Что же до молодой Халимы, то, когда супруг ее, старый ювелир, пришел в гарем, она спросила его:

— Как же принимал ты гостя своего, молодого иностранца?

А он ответил:

— Со всевозможной предупредительностью и вниманием. Но он, кажется, нехорошо спал, так как его искусали москиты.

Она же сказала:

— А это уж твоя вина, потому что ты уложил его спать без полога. Но в следующую ночь он, вероятно, будет лучше спать. Ведь я надеюсь, что ты пригласишь его еще раз. Ты обязан хоть это сделать для него за всю его щедрость и великодушие.

На это ювелир мог ответить только согласием, тем более что и самому ему полюбился юноша.

И вот когда Камар пришел в лавку, хозяин пригласил его; и в эту ночь, как и в предыдущую, все произошло таким же порядком, несмотря на полог. И в эту ночь, как только усыпляющее питье оказало свое действие, юная Халима, возбужденная пуще прежнего, не переставала ласкать юношу и извиваться верхом на молодом петушке, и даже более, чем в первый раз. А наутро молодой Камар, проснувшись от попавшего ему в нос противосонного порошка, почувствовал, что лицо его пылает и все тело изнурено укусами, засосами и другими подобными знаками, оставшимися от его пылкой возлюбленной.

Однако Камар уже ничего не сказал об этом ювелиру, когда тот спросил у него, хорошо ли он спал, и, простившись с ним, он отправился давать отчет жене цирюльника. В кармане же у себя нашел он нож, который кто-то ему подложил. И показал он нож своей покровительнице, вручая ей пятьсот динаров вознаграждения для цирюльника-бедняка. Жена же цирюльника, поцеловав у него руку и увидев нож, воскликнула:

— Да оградит тебя Аллах от опасности, дитя мое! Твоя возлюбленная рассердилась и грозит убить тебя, если опять найдет тебя спящим, — вот что означает этот нож.

Камар же пришел в большое затруднение и спросил:

— Но как же мне сделать, чтобы не заснуть? Я и в прошлую ночь решил не спать и все-таки заснул!

Она же ответила:

— Чтобы не заснуть, оставь ювелира пить, а сам вылей на пол содержимое кубка, делай вид, что пьешь, и притворись затем спящим, пока не уйдет невольница. Таким образом ты достигнешь цели.

Камар ответил, что слушает и повинуется, и не преминул последовать в точности этому превосходному совету.

И все произошло так, как предвидела жена цирюльника. По совету жены ювелир пригласил Камара и на третий ужин по обычаю, требующему приглашение гостя три вечера подряд. И когда подававшая шербет невольница увидела, что и гость и хозяин заснули, она пошла известить об этом госпожу свою.

При этом известии пламенная Халима пришла в бешенство оттого, что молодой человек ничего не понял из ее предупреждений, и вошла в залу пиршества с ножом в руке, готовая вонзить его в сердце неосторожного. Но Камар, смеясь, вскочил и поклонился до земли молодой женщине, а она спросила:

— Кто научил тебя такой уловке?

Камар не скрыл от нее, что поступал, следуя советам жены цирюльника.

Она же улыбнулась и сказала:

— Жена цирюльника превзошла себя! Но отныне ты будешь иметь дело только со мной! И не пожалеешь!

И, сказав это, она привлекла к себе девственного юношу, еще не знавшего женских объятий, и начала обращаться с ним настолько искусно…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Начала она обращаться с ним настолько искусно, что внезапно научился он без колебаний, отставив в сторону все прочее, переводить пассивную оборону в горячее, активное наступление. И повел он себя в этой битве ног и бедер с такой храбростью и с такими перемежающимися атаками, что этой ночью победа осталась по преимуществу за бравым петушком. Хвала Аллаху, научающему птенцов первому их полету, развевающему гриву на шее львенка, исторгающему поток из недр скалы и влагающему в сердца правоверных побуждение, непреодолимое и прекрасное, как пение петуха на заре!

И когда сведущая Халима с помощью этой своей хитрой проделки успокоила пожиравшее ее пламя, она сказала, осыпая возлюбленного тысячей ласк:

— Знай, о ядро моего сердца, что я уже не могу жить без тебя! Поэтому не следует думать, что я удовлетворюсь одной-двумя ночами, одной-двумя неделями, или двумя месяцами, или двумя годами. Я хочу провести с тобою всю мою жизнь, покинув моего старого и безобразного мужа и последовав за тобою в твой родной край. Выслушай же меня, и, если ты доволен этою ночью, сделай то, что посоветую я тебе. Вот. Если мой старый супруг пригласит тебя еще раз, отвечай ему: «Клянусь Аллахом, дядя, слишком частые посещения могут внушить отвращение к гостю. Извини же меня, если откажусь от твоего любезного приглашения, я боюсь злоупотреблять твоим вниманием, удерживая тебя четыре ночи подряд вдали от твоего гарема».

И, сказав ему это, ты попросишь его нанять для тебя дом по соседству от нас под предлогом, что вам удобнее будет обмениваться вечерними посещениями. Муж мой наверное придет советоваться со мной, и я посоветую согласиться. А когда это устроится, Аллах возьмет на себя остальное.

Камар же ответил:

— Слышать — значит повиноваться!

И он поклялся ей выполнить все ее пожелания, и, чтобы запечатать свою клятву, он повторил все свои наскоки и был даже более настойчив, чем вначале. И конечно же, в эту ночь посох паломника усердно стучал по дорожке, уже утоптанной усилиями первого наездника.

Затем Камар по совету своей милой как ни в чем не бывало растянулся рядом с ювелиром. Поутру же, когда ювелир пробудился, вдохнув противосонный порошок, Камар, по обыкновению, хотел проститься с ним. Но он удержал его насильно и опять пригласил на ужин. И Камар, не забыв наставлений своей возлюбленной, не пожелал принять это приглашение, но изложил ему план, придуманный вместе с ней, как единственный способ отныне не причинять друг другу неудобств и беспокойства. А старый ювелир ответил:

— Тому нет препятствий!

И, не откладывая дела, он встал и отправился нанимать соседний дом, богато меблировал его и водворил в нем своего молодого друга. Со своей стороны, опытная Халима, сохраняя дело в большой тайне, велела пробить дверь в смежной между обоими домами стене и скрыть ее с обеих сторон шкафами.

Поэтому на следующий день Камар чрезвычайно удивился, когда его возлюбленная неожиданно вошла в его комнату. И она, осыпав его ласками, открыла ему тайну шкафа и, усевшись на него, повелела ему знаком исполнить свой петушиный долг. И Камар пробежал по дорожке с готовностью и быстротой семь раз подряд, орудуя посохом паломника. После этого Халима, еще вся трепещущая от удовлетворенной страсти, передала ему великолепный кинжал, принадлежавший ее мужу и его же работы, с рукояткой, украшенной чудесными драгоценными камнями. И сказала она Камару:

— Возьми этот кинжал, иди в лавку моего мужа и спроси у него, нравится ли ему эта вещь и какая ей цена. И когда оста Обейд спросит, кто дал тебе этот кинжал, скажи, что, проходя мимо оружейных лавок на базаре, ты слышал, как двое мужчин разговаривали между собою и один из них сказал другому: «Смотри, вот подарок моей возлюбленной! Она передает мне все вещи, которые принадлежат ее старому мужу, самому безобразному и самому противному из всех мужей на свете». И прибавь еще, что, когда человек, говоривший это, подошел к тебе, ты купил у него этот кинжал. После этого выходи, не медля ни минуты, из лавки и поспеши вернуться домой; я же буду ждать тебя в шкафу, чтобы взять у тебя этот кинжал.

И Камар, взяв кинжал из ее рук, отправился в лавку ювелира, где он в точности исполнил все, что было предписано ему его возлюбленной.

Когда ювелир оста Обейд увидел свой кинжал и услышал рассказ Камара, он пришел в неописуемое волнение и стал бормотать бессвязные слова, как человек лишившийся рассудка. А Камар, видя, в каком состоянии находится ювелир, поспешил выйти из лавки и побежал домой, чтобы возвратить кинжал своей возлюбленной, которая уже ждала его в шкафу. И он подробно описал ей, что случилось и в каком состоянии он оставил ее мужа, ювелира оста Обейда.

Что касается несчастного ювелира, то он также бросился бежать домой, терзаемый ревностью и шипя от злости, как разозлившаяся змея.

И вошел он в дом свой с глазами, готовыми выскочить из своих орбит, и закричал не своим голосом:

— Где мой кинжал?

А Халима ответила с самым невинным видом и глядя на него своими большими, удивленными глазами:

— Он на своем обычном месте, в шкатулке. Но клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я вижу, что у тебя помутился разум, и потому я не решаюсь отдать его тебе из страха, что ты бросишься с ним на кого-нибудь.

Но ювелир продолжал настаивать на своем и клялся, что не тронет никого. Тогда Халима отперла шкатулку и подала требуемый кинжал. И пораженный оста Обейд воскликнул:

— О, что за чудо?!

Она спросила:

— Что тут чудесного?

А он сказал:

— Мне показалось, что я только что видел этот кинжал у пояса моего молодого друга!

Она воскликнула:

— Клянусь жизнью! Так ты мог заподозрить твою жену, о презреннейший из людей?!

Тогда оста Обейд стал просить у нее прощения и всеми силами старался усмирить ее гнев.

На другой день Халима, сыграв, по обыкновению, партию в шахматы из семи действий со своим возлюбленным, стала обдумывать, какими средствами можно было бы принудить старика ювелира дать ей развод. И сказала она Камару:

— Ты видишь, первая попытка наша не удалась. А теперь я переоденусь невольницей, а ты веди меня в лавку моего мужа; и ты скажешь ему, что только что купил меня на базаре невольниц. И увидим, раскроет ли ему наконец глаза эта проделка.

И она встала и, переодевшись невольницей, последовала за своим возлюбленным в лавку ювелира. И когда они вошли в лавку, Камар сказал старику:

— Вот невольница, которую я только что приобрел за тысячу золотых динаров. Нравится ли она тебе?

И с этими словами он приподнял покрывало с ее лица; и оста Обейд едва не лишился чувств, когда увидел свою жену; и на ней были все драгоценности его собственной работы и кольца, подаренные ему Камаром. И он воскликнул:

— Как зовут эту невольницу?

А Камар сказал:

— Халима.

Тогда ювелир почувствовал, что горло его сжимается, и упал навзничь. А Камар и молодая женщина воспользовались его обмороком и поспешили удалиться из лавки.

Когда оста Обейд пришел в себя, он тоже побежал домой, но на этот раз чуть не умер от страха и изумления, когда увидел свою жену в том же самом наряде, в каком только что видел ее в лавке. И он воскликнул:

— Нет силы и прибежища, кроме Аллаха Всемогущего!

А она сказала ему:

— О сын моего дяди, чему же так изумился ты?

Он ответил:

— Да сразит Аллах лукавого! Я только что видел невольницу, которую купил мой юный друг, и она так похожа на тебя, что я готов был принять ее за тебя!

А Халима, как будто задыхаясь от негодования, закричала:

— Как, о клеветник с белой бородой, ты осмеливаешься оскорблять меня столь постыдным подозрением?! Идти сейчас же к нему и убедись собственными глазами! Посмотрим, не застанешь ли там и теперь эту невольницу?!

Муж сказал:

— Ты права: всякое подозрение рассеется при таком доказательстве!

И он спустился с лестницы и побежал к Камару. А Халима, воспользовавшись шкафом в стене, очутилась там раньше мужа. И несчастный оста Обейд, смущенный столь поразительным сходством, мог только пробормотать:

— Аллах велик! Он создает игру природы и все, что Ему заблагорассудится!

И вернулся он в свой дом в величайшей тревоге и недоумении, и, застав жену свою там же, где оставил ее, осыпал ее похвалами, и со слезами умолял простить его. Потом он вернулся в свою лавку.

Что касается Халимы, то она после ухода мужа снова пробралась к Камару и сказала ему:

— Ты видишь, нет никакой возможности раскрыть глаза этому старику с позорной бородой! И нам остается только, не медля долее, бежать отсюда. Я сделала уже все необходимые приготовления: верблюды уже навьючены, и лошади готовы; караван ждет только нашего прибытия, чтобы тронуться в путь.

С этими словами она поднялась и, закутавшись в свои покрывала, склонила его последовать за нею к тому месту, где дожидался их караван. И оба сели на приготовленных для них лошадей и бежали из города. И Аллах даровал им благополучный путь, и они прибыли в Египет, не подвергаясь никаким неприятным случайностям.

И когда они прибыли в дом отца Камара и почтенный купец узнал о возвращении сына, радость наполнила все сердца; и обильно полились слезы счастья при встрече родных с Камаром. А когда Халима вошла в дом, красота ее ослепила всех. И отец Камара спросил сына:

— О сын мой, это, наверное, принцесса?

Камар же ответил:

— Нет, не принцесса, а та красавица, из-за которой я и предпринял это путешествие. Ибо о ней-то и рассказывал нам почтенный дервиш. И теперь я решил жениться на ней, следуя Сунне и Корану!

И Камар, не утаивая ничего, рассказал отцу всю свою историю от начала и до конца, но бесполезно повторять ее.

Узнав о приключениях сына, почтенный купец Абд эль-Рахман воскликнул:

— О сын мой, да будешь ты проклят в этой и в будущей жизни, если ты не откажешься от мысли связать себя браком с этой женщиной, вышедшей из глубины ада! Ах, страшись, дитя мое, чтобы в один прекрасный день не провела она и тебя столь же позорным способом, как провела она своего первого мужа! О, позволь мне лучше поискать для тебя подругу среди юных дочерей наиболее почтенных семейств нашего города!

И он так долго и так красноречиво убеждал сына, что тот наконец поддался его увещеваниям и сказал ему:

— Я поступлю согласно твоей воле, о отец мой!

Тогда почтенный купец обнял своего сына, а Халиму тотчас же велел запереть в самый отдаленный павильон, приказывая не выпускать ее до дальнейших распоряжений.

После этого он отдался заботам о поиске молодой девушки, которая была бы вполне достойна его сына. И после многих совещаний матери Камара с женами самых знатных граждан Каира и богатейших купцов решено было обручить молодого Камара с дочерью каирского кади, ибо она, бесспорно, была самой красивой девушкой во всем Каире. И по сему случаю в течение сорока дней не прекращались пиры, иллюминации, танцы и игры; а в последний день был устроен праздник для всех бедных города, которых позаботились усадить вокруг щедро уставленных яствами столов.

И вот Камар, лично наблюдавший за слугами во время пиршества, заметил среди бедняков, явившихся на пир, одного несчастного старика, одетого хуже самого последнего из бедняков, с лицом, обезображенным загаром, усталостью и страданиями. И, остановив на нем взгляд свой, Камар узнал ювелира оста Обейда. И побежал он сообщить об этом своему отцу, который сказал ему:

— Вот удобный случай исправить, поскольку это в нашей власти, то зло, которое ты причинил старику по наущению его развратной жены!

И он направился к ювелиру, который собирался уже уходить, и, назвав его по имени, нежно обнял его и стал расспрашивать о том, что довело его до такой бедности.

И оста Обейд рассказал ему, что уехал из Басры, чтобы никто не мог узнать о его приключении, которое, несомненно, дало бы врагам повод к насмешкам и издевательствам. Но в пустыне он попал в руки грабителей-арабов, и они разграбили все его имущество. Услышав это, почтенный Абд эль-Рахман приказал слугам своим отвести старика в хаммам и после ванны дать ему самые роскошные одежды. И когда это было исполнено, он сказал ему:

— Ты гость мой, и я ничего не скрою от тебя. Знай же, что жена твоя Халима здесь, в отдаленном павильоне, куда я велел запереть ее; я хотел было отправить ее к тебе в Басру, но, если Аллах привел тебя сюда, значит, судьба этой женщины была заранее предначертана. И теперь я поведу тебя к ней, и от тебя одного зависит — простить ее или поступить с ней так, как она того заслуживает. Ибо не скрою от тебя, что мне известно все это прискорбное приключение, в котором виновата она одна, так как мужчина, соблазненный женщиной, не виноват, ибо он не может противостоять влечению, которым наделил его Всевышний. Но женщине Он дал совсем иное сложение, и она одна виновата, если не отталкивает благоразумно приближение и нападение мужчины. Ах, брат мой, неистощимым запасом мудрости и терпения должен обладать тот, у которого есть жена!

И ювелир оста Обейд ответил:

— Согласен с тобой, о брат мой! Жена моя одна виновата во всем. Но где же она?

Купец сказал:

— Она в том павильоне, который ты видишь вдали перед собой, а вот и ключ от него.

И ювелир взял ключ и пошел к павильону и, отперев двери, вошел к своей жене Халиме. И приблизился он к ней, не произнося ни слова, и вдруг охватил руками ее шею и задушил ее со словами:

— Так умирают все развратницы твоей породы!

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Так умирают все развратницы твоей породы!

Что касается купца Абд эль-Рахмана, то, желая по возможности загладить вину своего сына Камара и заслужить милость Всевышнего, он счел своим долгом в самый день свадьбы Камара, выдать замуж дочь свою Утренняя Звезда за ювелира оста Обейда. Но Аллах могущественнее и великодушнее всех!

И, рассказав эту историю, Шахерезада умолкла. А царь Шахрияр воскликнул:

— Да дозволит Аллах, о Шахерезада, чтобы всех развратниц на свете постигла участь жены ювелира! Ибо такой именно конец приличествовал бы многим из тех историй, которые ты рассказывала мне! Признаюсь, я нередко испытывал раздражение в душе, о Шахерезада, когда узнавал, что некоторых женщин постигла судьба, далеко не соответствовавшая моим взглядам и наклонностям. Ибо тебе известно, как поступил я с моей лживой и бесстыдной женой — да не смилуется над нею Аллах! — и со всеми ее вероломными невольницами!

Но Шахерезада, не желавшая, чтобы царь слишком долго останавливался на подобных мыслях, не сказала больше ни слова по этому поводу и поспешила приступить к рассказу о бараньей ноге.

РАССКАЗ О БАРАНЬЕЙ НОГЕ

Рассказывают — но Аллах мудрее всех, — что в царствование царя из царей этой страны жила в Каире молодая женщина, одаренная такой необычайной хитростью и ловкостью, что для нее, казалось, легче было пройти через ушко самой тонкой иглы, чем выпить глоток воды.

И к тому же Аллах, распределяющий по Своему усмотрению добродетели и пороки, одарил ее таким пылким темпераментом, что, если бы ей пришлось быть одной из четырех жен правоверного и делить ночи по всей справедливости на четыре равные части — по одной для каждой из четырех жен, — она, наверное, умерла бы от неудовлетворенного желания.

Кроме того, она так умело устроила свои дела, что не только сделалась единственной женой одного молодца, но даже ухитрилась сочетаться законным браком с двумя мужьями, которые принадлежали к той породе петухов из Верхнего Египта, что способны удовлетворить двадцать кур одну за другой.

И действовала она к тому же с такой ловкостью и с такими предосторожностями, что ни один из ее мужей не подозревал об этом дележе, столь противном закону и обычаям правоверных. Впрочем, успеху ее ухищрений больше всего содействовала сама профессия ее мужей, ибо один из них был ночным вором, а другой — дневным. И вот когда один из них, проработав весь день, возвращался к ночи домой, то другого, выходившего на работу по ночам, уже не оказывалось дома. Что касается их имен, то одного звали Харам-вор, а другого — Акил-мошенник.

И проходили дни и месяцы, и Харам-вор и Акил-мошенник превосходно справлялись со своими обязанностями: петуха — дома, и лисицы — вне дома.

Но вот в один день среди других дней Харам-вор, удовлетворив искуснее, чем когда-либо, пылкость дочери своего дяди, обратился к ней с такими словами:

— Дело чрезвычайной важности, о жена, заставляет меня отлучиться на неопределенное время из дома. Да ниспошлет мне Аллах удачу в моем предприятии, дабы я мог поскорее вернуться к тебе.

А молодая женщина ответила ему:

— Да будет имя Аллаха над тобой и вокруг тебя, о глава над сынами Адама! Но скажи, что будет с несчастной в отсутствие ее милого?!

И она предалась печали, и на тысячу ладов выражала свое огорчение, и не хотела отпустить его, пока не заставила его принять множество самых несомненных доказательств своей любви. И Харам-вор, захватив мешок со съестными припасами, которые позаботилась приготовить ему в дорогу его возлюбленная, отправился в путь, радостно настроенный и прищелкивая языком от восторга.

Не прошло и часа после его ухода, как вернулся домой Акил-мошенник. И волею судеб оказалось, что он также собирался уехать за город и пришел сообщить об этом жене. И молодая женщина не преминула выказать и своему второму мужу, как печалит ее разлука с ним, и после всевозможных и несомненных многочисленных доказательств своей любви она наполнила мешок его различными съестными припасами и простилась с ним, призывая на его голову благословение Аллаха (да будет Он прославлен!). И Акил-мошенник вышел из дому, восхваляя свою пылкую и внимательную жену и пощелкивая языком от удовольствия.

И так как судьба всякого живого существа поджидает его на каком-нибудь повороте его пути, то оба мужа встретились именно в таком месте, где менее всего ожидали. Действительно, под конец своего путешествия Акил-мошенник прибыл в хан, расположенный у самой дороги, и решил переночевать в нем. И, войдя в хан, он застал там лишь одного путешественника, и после обычных приветствий и поклонов он не преминул завязать с ними беседу. А путешественник этот был не кто иной, как Харам-вор, возвращавшийся тем же путем, что и его товарищ, которого он никогда не видал.

И первый сказал второму:

— О товарищ, ты, должно быть, порядком устал!

Тот же ответил:

— Клянусь Аллахом, сегодня я, не останавливаясь нигде, пришел из Каира. А ты откуда идешь, товарищ?

Первый сказал:

— Я тоже из Каира. И да благословен будет Аллах, посылающий мне столь приятного спутника! Ибо пророк наш (да пребудет над ним мир и молитва!) сказал: «Добрый товарищ в пути лучше всяких припасов». Так закрепим нашу дружбу хлебом и солью! Вот, о товарищ, мой мешок с провизией; ты найдешь в нем свежие финики и жаркое с чесноком.

Второй ответил:

— Да умножит Аллах твое имущество, о товарищ! Я принимаю твое угощение от всего дружеского сердца! Но позволь и мне принести сюда мой мешок.

И в то время как первый вынимал из мешка свою провизию, второй тоже стал выкладывать на циновку, на которой они сидели, содержимое своего мешка.

Когда наконец оба выложили все, что было у них в мешках, они с удивлением заметили, что припасы-то у них совершенно одинаковые: лепешки из сезамового[13] семени, свежие финики и у каждого половина бараньей ноги. И изумление их дошло до крайних пределов, когда убедились они, что обе половинки бараньей ноги подходят одна к другой с необычайной точностью. И воскликнули они:

— Аллах акбар![14]

Ведь было заранее предначертано, что эта баранья нога узрит обе половинки свои воссоединенными, даже несмотря на смерть, на печку и приготовление.

Потом мошенник сказал вору:

— Да будет над тобой благословение Аллаха, о товарищ! Могу ли узнать, откуда ты взял эту половину бараньей ноги?

Вор ответил:

— Мне дала ее в дорогу дочь моего дяди. Но, призывая над тобой благословение Аллаха, о товарищ, могу ли, в свою очередь, узнать, откуда ты взял свою половину?

Мошенник сказал:

— Мне положила ее в мешок дочь моего дяди. Но не можешь ли сказать мне, в каком квартале находится твой почтеннейший дом?

Вор ответил:

— Возле Ворот победы.

А мошенник воскликнул:

— Да и мой там же.

И так, переходя от вопроса к вопросу, оба плута пришли к убеждению, что с первого же дня свадьбы они оба, не подозревая этого, делили ложе и очаг.

И воскликнули они:

— Прочь от нас, лукавый! Мы оба были жертвами этой проклятой!

Потом, несмотря на то что это прискорбное открытие в первый момент чуть было не привело их к насильственным действиям, они пришли к тому решению — ибо были достаточно опытны и благоразумны, — что наилучший выход из их положения — вернуться домой и выяснить — увидеть собственными глазами и услышать собственными ушами — то, что еще оставалось выяснить в проделках этой пройдохи. И, сговорившись, они направились к Каиру и не замедлили прибыть в дом, который принадлежал, как это выяснилось, им обоим.

Когда молодая женщина отперла двери и увидела обоих мужей своих, она ни на минуту не усомнилась, что обман ее обнаружен, а так как была чрезвычайно хитра и рассудительна, то решила, что на этот раз было бы совершенно напрасно искать каких бы то ни было уверток для сокрытия истины. И подумала она: «Сердце самого черствого мужчины не может противостоять слезам любимой женщины».

И, распустив волосы, она разразилась рыданиями и бросилась к ногам мужчин, умоляя их о пощаде. Они же действительно любили ее, и чары ее неотразимо действовали на их сердца. И потому, несмотря на непреложные доказательства ее вероломства, они чувствовали, что привязанность к ней нисколько не ослабела; и подняли они ее с полу и простили ее, после того, разумеется, как хорошенько отчитали ее со сверкавшими гневом глазами. Потом, видя, что она продолжает стоять молча и с недоумением на лице, они прибавили, что это еще не все, что нужно прекратить без промедления это положение, столь несогласное с обычаями и нравами правоверных.

И сказали они ей:

— Ты должна решить сию же минуту, кого из нас ты выбираешь себе мужем!

При этих словах молодая женщина наклонила голову и глубоко задумалась. И сколько ни настаивали они, требуя, чтобы она немедленно приняла какое-нибудь решение, невозможно было заставить ее признать, кого она предпочитает, ибо она находила их равными по силе, мужеству и упорству. Но когда, выведенные из терпения ее молчанием, они закричали угрожающим голосом, чтобы она сейчас же произнесла свое решение, она подняла голову и сказала:

— Нет прибежища и милосердия, кроме Аллаха Всевышнего и Всемогущего! О господа мои, если вы требуете, чтобы я выбрала одного из вас и приняла решение, которое дорого стоит моему сердцу, ибо я одинаково люблю вас обоих, то я по зрелом размышлении должна признать, что не нахожу никаких оснований предпочесть одного из вас другому, и вот что предлагаю вам. Вы оба существуете благодаря вашей необычайной ловкости, и в этом отношении совесть нисколько не должна тревожить вас, ибо Аллах будет судить творения Свои, сообразуясь со всеми теми наклонностями, которые Он сам вложил в их души, и не откажет вам в Своем милосердии.

Ты, Акил, крадешь днем, а ты, Харам, воруешь ночью. И вот я заявляю перед Аллахом и вами, что выберу себе в мужья того из вас, кто даст мне наиболее блестящее доказательство своей ловкости и сыграет наиболее тонкую шутку.

Выслушав эти слова, оба отвечали, что слушают и повинуются, и тотчас же стали они готовиться к испытанию.

Первым приступил к делу Акил-мошенник, отправившись в сопровождении своего товарища Харама на базар менял. Придя туда, он указал пальцем на старого еврея, который медленно расхаживал между лавками менял; и сказал он своему товарищу:

— Видишь, о Харам, этого собачьего сына? Ну так знай, что не успеет он закончить свою прогулку мимо меняльных лавок, как я овладею его мешком, полным золота!

И, проговорив эти слова, он с легкостью перышка подкрался к гулявшему у лавок еврею и вытащил из кармана его кафтана мешок, наполненный золотыми динарами. И вернулся он к своему товарищу, а тот, опасаясь, что его могут схватить, как сообщника, сначала хотел было устраниться, но потом, восхищенный подобной ловкостью, осыпал товарища похвалами. И сказал он ему:

— Клянусь Аллахом, думается мне, что не совершить мне столь блестящего подвига! Я всегда полагал, что обобрать еврея — свыше сил правоверного!

Но мошенник рассмеялся и сказал:

— О бедняга! Это только начало, и не таким способом думаю я овладеть мешком еврея. Ибо правосудие может в конце концов напасть на следы вора и заставит меня поплатиться за эту шутку. Я же намерен сделаться законным владельцем этого мешка и его содержимого и так рассчитываю повести дело, что сам кади присудит мне имущество этого еврея, набитого золотом.

Сказав это, он отправился в уединенное местечко, защищенное от глаз любопытных, развязал мешок, сосчитал находившиеся в нем золотые монеты, взял оттуда десять динаров, а вместо них положил туда свое медное кольцо. После этого он завязал мешок и, приблизившись к ограбленному еврею, ловко сунул мешок в карман его кафтана. Ловкость есть дар Аллаха, о правоверные! И вот не успел еврей пройти несколько шагов, как мошенник подбежал к нему, и на сей раз уже без всяких предосторожностей, и закричал во все горло:

— Презренный сын Аарона, наступил час расплаты! Возврати мне сейчас же мешок мой или отправляйся со мною к нашему кади!

Еврей чрезвычайно удивился, увидев перед собою человека, которого он не знал ни по отцу, ни по матери и которого не видел во всю свою жизнь. В первую минуту он рассыпался в извинениях, чтобы спастись от ударов и клялся Авраамом, Исааком и Иаковом, что нападающий ошибается, что он и не думал брать его мешок. Но Акил, не слушая ни клятв, ни уверений, поднял на ноги весь базар и наконец, схватив еврея за полы его кафтана, воскликнул:

— Идем сейчас же к нашему кади!

А так как еврей сопротивлялся, то он схватил его за бороду и, сопровождаемый криками и смехом толпы, потащил его к кади.

Увидев их, кади спросил:

— Что привело вас ко мне?

Акил же ответил:

— О господин наш кади, этот еврей из рода Израиля, бесспорно, самый дерзкий вор из всех когда-либо вступавших в залу твоих решений! Вот и теперь, похитив у меня мешок с золотом, он осмеливается спокойно расхаживать по базару, словно безупречный мусульманин!

А еврей, из бороды которого мошенник успел уже вырвать добрую половину волос, простонал:

— О господин наш кади, это ложь! Никогда не видел я и не знал этого человека, который так грубо обошелся со мною и поверг меня в то жалкое состояние, в котором я теперь нахожусь, после того как он поднял против меня весь базар и навсегда лишил меня и кредита, и доброй славы безукоризненно честного менялы.

Но Акил воскликнул:

— О проклятый сын Израиля! С каких это пор слова такого пса, как ты, значат больше, чем слова правоверного?! О господин наш кади, этот мошенник отрицает свое воровство с такой же дерзостью, как тот купец из Индии, историю которого я мог бы рассказать твоей милости, если она тебе неизвестна!

И кади ответил:

— Нет, я не знаю истории купца из Индии. Так что же случилось с ним? Расскажи мне вкратце.

И Акил сказал:

— Клянусь головой моей и глазом моим! О господин наш, буду краток: индийский купец этот был человеком, сумевшим внушить такое доверие торговым людям, что однажды ему вручили на сохранение большую сумму денег, не взяв с него расписки. И он воспользовался этим обстоятельством, чтобы отрицать получение денег, когда собственник явился получить их от него обратно. И так как против него не было ни свидетелей, ни записки, то он, конечно, преспокойно воспользовался бы чужим имуществом, если бы кади того города не удалось хитростью заставить его сознаться во всем. И, добившись этого сознания, он приказал дать ему двести палочных ударов по пяткам и выгнал его из города. — Затем Акил продолжил: — И теперь я уповаю на Аллаха, о господин наш кади, и надеюсь, что милость твоя благодаря проницательности и тонкости твоей легко найдет способ обнаружить двоедушие этого еврея. И прежде всего дозволь рабу твоему просить тебя приказать обыскать этого вора, дабы уличить его в воровстве.

Выслушав речь Акила, кади приказал стражникам обыскать еврея. И они не замедлили найти на нем мешок, о котором шла речь. И обвиняемый с громкими стенаниями продолжал утверждать, что мешок этот был его законною собственностью. А Акил, со своей стороны, уверял со всевозможными клятвами и с бранью против иноверца, что он в совершенстве узнает похищенный у него мешок. И тогда кади, будучи опытным судьей, приказал, чтобы каждая из тяжущихся сторон заявила, что содержится в этом спорном мешке.

И еврей заявил:

— В моем мешке находится, о господин наш, пятьсот золотых динаров — ни на один больше, ни на один меньше, — которые я положил туда сегодня утром.

А Акил воскликнул:

— Ты врешь, собака! Если только, в противность вашему обыкновению, ты не собираешься возвратить мне больше, чем тебе было дано. Я же объявляю, что в мешке находится только четыреста девяносто динаров — ни на один больше, ни на один меньше. И сверх того, там должно еще храниться медное кольцо с моей печатью, если только ты уже не припрятал его.

И кади открыл мешок при свидетелях, и содержимое его лишь подтвердило показания мошенника. И кади тотчас же передал мешок Акилу и приказал тут же наказать палками еврея, онемевшего от изумления.

Когда Харам-вор увидел, что проделка сотоварища его Акила-мошенника увенчалась успехом, то поздравил его и сказал, что ему будет очень трудно превзойти его. Однако он все-таки условился встретиться с ним в тот же вечер близ дворца султана, дабы в свою очередь попытать свои силы на какой-нибудь проделке, которая не оказалась бы недостойной той чудесной плутни, свидетелем которой он только что был.

И вот с наступлением ночи оба сотоварища встретились на условленном месте. И Харам сказал Акилу:

— Товарищ, тебе удалось посмеяться над бородой еврея, да еще и кади. Я же думаю обратиться к самому султану. Вот и веревочная лестница, при помощи которой я проникну в покои султана. Но ты должен сопровождать меня туда, чтобы быть свидетелем всего, что произойдет.

И Акил, привыкший не к воровству, а лишь к мошенничеству, был сначала сильно напуган дерзостью этого предприятия, но ему стало стыдно идти на попятную перед своим сотоварищем, и он помог ему перебросить веревочную лестницу через стену, окружавшую дворец. И оба они вскарабкались по ней, спустились на землю с противоположной стороны, прошли через сад и вступили во дворец под покровом ночной темноты.

И добрались они по галереям до покоев самого султана; и Харам, приподняв занавес, показал своему спутнику спящего султана, подле которого находился мальчик, потихоньку щекотавший ему пятки. И мальчик этот…

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И мальчик этот, услаждая этим движением сон султана, по-видимому, с трудом боролся со сном и, чтобы не заснуть окончательно, жевал кусочек смолы.

Увидев это, Акил, охваченный страхом, чуть не упал навзничь, а Харам сказал ему на ухо:

— Чего же ты так испугался, друг? Ты говорил с кади, а я, в свой черед, хочу говорить с султаном!

И, оставив его за занавесом, он с удивительной ловкостью приблизился к задремавшему мальчику, скрутил его, завязал и подвесил, как какой-нибудь куль, к потолку. Затем он сел на его место и принялся щекотать пятки султана, и так умело, как лучший растиральщик в хаммаме.

И через некоторое время он нарочно сделал так, чтобы разбудить султана, который, проснувшись, начал громко зевать. И Харам, подражая голосу мальчика, сказал султану:

— О царь времен! Если твоя милость не спит, то не желает ли, чтобы я рассказал ей что-нибудь?

И тогда султан ответил:

— Можешь рассказывать!

Харам же сказал:

— Жили-были, о царь времен, в некотором городе вор по имени Харам и мошенник по имени Акил, которые состязались между собой в ловкости и смелости. И вот что однажды предпринял каждый из них… — И он рассказал султану плутню Акила со всеми подробностями и так далеко зашел в своей наглости, что сообщил ему и о том, что происходило в его собственном дворце, изменив только имя султана и место происшествия. И, закончив свой рассказ, он сказал: — А теперь, о царь времен, скажи, которого из этих двух товарищей находит твоя милость более искусным?

Султан ответил:

— Да уж, бесспорно, вора, проникшего в царский дворец.

Услышав этот ответ, Харам под предлогом, что ему нужно пойти по своей надобности, вышел из комнаты и отыскал товарища своего, который во все время беседы чувствовал, что душа его вот-вот вылетит у него через нос от страха. И они вышли тем же путем, как и пришли, и выбрались из дворца так же, как забрались туда.

Но на следующее утро султан, который весьма удивился, что любимец его, выйдя на минутку, не вернулся, был изумлен до крайних пределов изумления, увидав его подвешенным к потолку, точь-в-точь так, как в той истории, которую ему рассказывали. И он скоро вполне убедился, что сам оказался жертвой дерзкого вора. Но он не только не рассердился на того, кто посмеялся над ним, но еще пожелал видеть его; и с этой целью он велел объявить через глашатаев, что он прощает того, кто проник к нему во дворец, и обещает ему большую награду, если он явится к нему. И Харам, полагаясь на это обещание, пошел во дворец и явился пред лицо султана, который весьма похвалил его за смелость и, чтобы вознаградить его за такую изворотливость, тотчас же назначил его начальником стражи всего своего государства.

А молодая женщина, со своей стороны, узнав об этом, не замедлила избрать Харама как единственного мужа и зажила с ним в наслаждениях и радости. Но Аллах мудрее всех!

И Шахерезада не захотела в эту ночь оставить царя под впечатлением этой истории и немедленно начала рассказывать ему следующую удивительную историю:

КЛЮЧИ СУДЬБЫ

До меня дошло, о царь благословенный, что халиф Мухаммед бен-Тхей-лун, султан Египта, был государем столь же мудрым и добрым, как отец его Тхейлун был жестоким притеснителем. Ибо, далекий от того, чтобы мучить своих подданных, принуждая их трижды или четырежды уплачивать одни и те же подати, и осыпать их палочными ударами, чтобы заставить их откопать те несколько драхм, которые они зарывали в землю из страха перед сборщиками, он поспешил восстановить спокойствие и правосудие среди своего народа. И он употреблял богатства, собранные отцом его Тхейлуном посредством всяких насилий, на то, чтобы оказывать покровительство поэтам и ученым, награждать доблестных и помогать бедным и несчастным. И потому Воздаятель даровал ему удачу во все время благословенного царствования его, ибо никогда разливы Нила не были столь обильны и столь правильны, жатвы так богаты и многочисленны, поля люцерны и волчьего боба так густо-зелены и купцы никогда не видывали столько золота в своих лавках.

Но вот в один из дней султан Мухаммед призвал к себе всех сановников дворца своего, чтобы расспросить каждого из них по очереди об обязанностях его, о прежних его заслугах и об окладе, который получал он от казны. Ибо он хотел таким образом проверить самолично, каково их поведение и средства к существованию, говоря самому себе: «Если я найду, что у кого-нибудь тяжелые обязанности и небольшое жалованье, то облегчу его службу и увеличу оклад; если же найдется кто-нибудь со значительным окладом, но с легкой службой, то уменьшу ему жалованье и прибавлю работы».

И первыми явились пред лицо его визири, которых было сорок человек, все — почтенные старцы, с длинными белыми бородами и с отпечатком мудрости на лице. И на голове у каждого из них красовалась тиара, обвитая чалмой и украшенная драгоценными камнями; а в руке была длинная трость с янтарным наконечником — знак их власти, — на которую они и опирались. Затем явились вали областей, начальники войска и все, кто был более или менее причастен к трудной обязанности поддерживать спокойствие и вершить правосудие. И один за другим они опускались на колени и целовали землю пред халифом, который подолгу расспрашивал их, а затем вознаграждал или отставлял, судя по тому, что, казалось ему, они заслуживали.

И последним представился ему евнух-меченосец — исполнитель приговоров правосудия. И, несмотря на то что он был толст, как человек, который хорошо ест и которому нечего делать, у него был весьма печальный вид, и, вместо того чтобы гордо выступать с мечом наголо, он шел, опустив голову и вложив меч свой в ножны. И, представ пред лицом султана Мухаммеда бен-Тхейлуна, он облобызал землю у ног его и сказал:

— О господин наш, о корона главы нашей, настал наконец день, когда правосудие засияет и для раба твоего, исполнителя правосудия твоего! О государь мой, о царь времен, со смерти покойного отца твоего, султана Тхейлуна — да упокоит его Аллах в милосердии Своем, — с каждым днем видел я, как убавлялись обязанности должности моей и исчезали доходы, которые я извлекал из них. И жизнь моя, которая некогда была счастливой, протекает теперь уныло и бесполезно. И если Египет будет, как теперь, пользоваться спокойствием и изобилием, то мне грозит опасность умереть с голоду, не оставив даже, на что купить саван для себя. Аллах да продлит жизнь господина нашего!

Когда султан Мухаммед бен-Тхейлун услышал эти слова меченосца своего, то, подумав об этом несколько минут, признал, что жалобы его были основательны, ибо наибольшие доходы от службы получал он не из жалованья, которое было весьма незначительно, а из того, что доставалось ему в дар или в наследство от тех, кого он казнил. И он воскликнул:

— Мы все исходим от Аллаха и к Нему возвращаемся. И счастье всех поистине только мечта, ибо то, что составляет радость одних, заставляет других проливать слезы. О меченосец, успокой душу свою и осуши глаза свои, ибо отныне, раз должность твоя не приносит дохода, ты будешь ежегодно получать двести динаров жалованья, чтобы облегчить твое существование. И да угодно будет Аллаху, чтобы в продолжение всего моего царствования меч твой оставался столь же ненужным, как сейчас, и покрылся мирной ржавчиной покоя!

И меченосец облобызал край одежды халифа и вернулся в ряды придворных.

И все это я рассказываю для того, чтобы показать, сколь справедливый и милостивый государь был султан Мухаммед.

И, уже собираясь закрыть заседание, султан заметил за рядами сановников шейха, с лицом, покрытым морщинами, и со сгорбленной спиной, которого он еще не расспрашивал. И он знаком велел ему приблизиться и спросил его, какова его должность во дворце. И шейх ответил:

— О царь времен, должность моя состоит всего-навсего лишь в том, чтобы хранить некую шкатулку, порученную мне на хранение покойным султаном, отцом твоим. И за эту службу назначено мне из казны десяти золотых динаров ежемесячно.

Султан Мухаммед удивился этому и сказал:

— О шейх, это очень большой оклад за такую легкую службу. Но что же содержится в этой шкатулке?

Он ответил:

— Клянусь Аллахом, о господин наш, вот уже сорок лет, как она вверена мне на хранение, но я не знаю, что в ней находится!

И султан сказал:

— Пойди и принеси мне ее как можно скорее!

И шейх поспешил исполнить приказание.

Шкатулка же, которую шейх принес султану, была из чистого литого золота, изысканной работы. И шейх по приказанию султана открыл ее в первый раз. Но заключалась в ней лишь рукопись, начертанная блестящими письменами на куске кожи серны, окрашенной в пурпур. И еще было на дне немного какого-то красного порошка.

И султан взял свиток из кожи серны, на котором были начертаны блестящие письмена, и хотел было прочитать, что говорилось в нем. Но, несмотря на то что он был весьма сведущ в писании и в науках, он не мог разобрать ни единого слова в неизвестных письменах, которыми была исписана рукопись. И ни визири, ни законоведы не сумели разобрать в ней хоть сколько-нибудь. И султан вызвал к себе одного за другим всех знаменитых мудрецов Египта, Сирии, Персии и Индии; но ни один из них не мог сказать, на каком языке эта рукопись. Ибо мудрецы обыкновенно не более как жалкие невежды, скрывающие за пышными чалмами совершенное отсутствие знаний.

И султан Мухаммед велел объявить по всему государству, что он пожалует величайшую награду тому, кто сможет только указать ему человека, настолько ученого, чтобы разобрать эти незнакомые письмена.

И вот недолго спустя после того, как было сделано это объявление, явился на прием к султану старик в белой чалме и, получив разрешение говорить, сказал:

— Да продлит Аллах жизнь господина нашего султана! Раб, которого ты видишь пред собой, — старый служитель отца твоего, покойного султана Тхейлуна, и лишь сегодня возвратился я из изгнания, на которое был осужден. Да смилуется Аллах над усопшим, приговорившим меня к этой ссылке! Я же явился пред лицо твое, о господин и повелитель наш, чтобы сказать тебе, что лишь один человек может прочесть тебе рукопись на коже серны. И человек этот — законный владелец ее, шейх Гассан Абдаллах, сын аль-Ашара, который сорок лет тому назад был брошен в темницу по приказанию покойного султана. И один Аллах знает, томится ли он там еще или уже умер.

И султан спросил:

— А по какой причине шейх Гассан Абдаллах был заключен в темницу?

Он ответил:

— Потому что покойный султан хотел силой принудить шейха прочитать ему эту рукопись, после того как отобрал ее у него.

И султан Мухаммед, услышав это, тотчас же послал начальников стражи осмотреть все тюрьмы в надежде найти шейха Гассана Абдаллаха еще в живых. И судьбе было угодно, чтобы шейх оказался жив. И начальники стражи по приказанию султана одели его в почетную одежду и привели его пред лицо господина своего. И султан Мухаммед увидел, что это был человек почтенной наружности, лицо которого носило печать глубоких страданий. И султан поднялся в его честь и попросил простить все несправедливые притеснения, которым подверг его халиф Тхейлун, отец его. Затем он усадил его подле себя и, вручая ему кожаный свиток, сказал ему:

— О почтенный шейх, я не хочу долее удерживать у себя эту вещь, которая не мне принадлежит, хотя бы мог благодаря ей овладеть всеми сокровищами земли.

Услышав эти слова султана, шейх Гассан Абдаллах пролил обильные слезы и, воздев руки к небу, воскликнул:

— Господи, Ты воистину источник всякой мудрости, ибо лишь по Твоему велению одна и та же почва производит и отравы ядовитые, и целебные растения! Целых сорок лет жизни моей пропали в темнице! И не кому иному, как сыну притеснителя моего обязан я счастьем умереть, увидев снова солнце! Господи, хвала и слава Тебе, чьи веления неисповедимы! — Затем он обратился к султану и сказал: — О господин и повелитель наш, то, в чем отказал я насилию, я охотно уступлю доброте! Свиток этот, за обладание которым я не раз рисковал жизнью, будет отныне твоей законной собственностью. В нем начало и конец всей учености, и это единственное сокровище, принесенное мною из города царя Шаддада бен-Ада-Ирама Многоколонного[15], таинственного города, куда не проникал ни один человек.

И халиф обнял старика и сказал ему:

— О отец мой, поспеши, молю тебя, рассказать мне все, что ты знаешь об этом свитке из кожи серны и о городе царя Шаддада бен-Ада — Ираме Многоколонном!

И шейх Гассан Абдаллах ответил:

— О царь, история этого свитка есть история всей моей жизни. И если бы она была записана иглой в уголке глаза, то послужила бы хорошим уроком тому, кто читал бы ее со вниманием.

И он стал рассказывать:

— Знай, о царь времен, что отец мой был одним из самых богатых и уважаемых купцов Каира. И я единственный его сын. И отец мой ничего не жалел для моего образования и приставил ко мне лучших учителей со всего Египта. И потому к двадцати годам я был уже известен среди законоведов моими глубокими познаниями и сведениями, почерпнутыми мною из книг древних. И отец мой и мать моя, желая порадоваться моей свадьбе, дали в супруги мне юную девственницу, с очами, полными звездного сияния, с гибким и стройным станом, подобную серне по изяществу и легкости. И свадьба моя была отпразднована с великолепием. И я проводил с супругой моей дни, полные радости, и счастливые ночи. И так прожил я целых десять лет, прекрасных, как первая брачная ночь. Но, о господин мой, кто может знать, что готовит ему судьба на завтра? Итак, по прошествии этих десяти лет, промелькнувших, как сон, полный покоя ночи, я стал жертвой судьбы, и все бедствия сразу обрушились на благополучие дома моего. Ибо на протяжении нескольких дней чума унесла отца моего, пламя пожрало дом мой, а волны поглотили мои корабли, которые торговали в дальних краях моими богатствами.

И, оставшись неимущим и нагим, как ребенок, только что вышедший из чрева матери, я мог надеяться лишь на милосердие Аллаха и сострадание правоверных. И я принялся ходить по дворам мечетей с нищей братией Аллаха и жил в обществе велеречивых монахов. И нередко случалось мне, в наиболее неудачные дни, возвращаться домой без куска хлеба и, проведя весь день без пищи, ложиться спать, ничего не поев. И я до крайности терзался нищетой своей и нищетой матери моей, супруги моей и детей моих.

Но вот однажды, когда Аллах не послал никакой милостыни нищему Своему, супруга моя сняла с себя последнюю одежду и со слезами отдала ее мне, говоря:

— Пойди, попытайся продать ее на рынке, чтобы купить кусок хлеба для детей наших.

И я взял одежду жены и вышел, чтобы пойти продать ее, на счастье детей наших.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Я взял одежду жены и вышел, чтобы пойти продать ее, на счастье детей наших. И в то время как подходил к рынку, я встретил бедуина, ехавшего верхом на рыжей верблюдице. И, увидев меня, бедуин внезапно остановил свою верблюдицу, заставил ее опуститься на колени и сказал мне:

— Привет тебе, о брат мой! Не можешь ли ты указать мне дом одного богатого купца, именуемого Гассан Абдаллах, сын аль-Ашара?

Но я, о господин мой, устыдился бедности своей, хотя бедность, так же как и богатство, посылает нам Аллах, и ответил, опустив голову:

— Привет и тебе, и да будет благословение Аллаха над тобой, о отец арабов! Но насколько я знаю, в Каире нет человека, именуемого так, как ты сказал.

И я уже хотел продолжить путь свой. Однако бедуин соскочил со своей верблюдицы и, взяв мои руки в свои, сказал мне с упреком в голосе:

— Аллах велик и милостив, о брат мой! Но не ты ли сам и есть шейх Гассан Абдаллах, сын аль-Ашара? И возможно ли, что ты отвергаешь гостя, которого Аллах посылает тебе, стараясь скрыть имя свое?

Тогда я, в полном смущении, уже не мог удержать слез своих и, умоляя его простить меня, взял его руки и хотел поцеловать их, но он не дал мне сделать этого и заключил меня в свои объятия, как брат обнял бы брата своего. И я повел его в дом свой.

И в то же время как мы шли домой вместе с бедуином, который вел в поводу верблюдицу свою, сердце мое и ум жестоко страдали от мысли, что мне нечего было предложить гостю. И, придя к себе домой, я поспешил сообщить дочери моего дяди о встрече с бедуином, и она сказала мне:

— Чужеземец — гость, посланный Аллахом, и даже хлеб детей надлежит отдать ему! Пойди же продай платье, которое я дала тебе, и на деньги, полученные от продажи этой, купи, что нужно для гостя. И если он оставит что-нибудь, то мы покормимся этими остатками.

Но чтобы выйти из дому, я должен был пройти через прихожую, где оставил бедуина. И, видя, что я стараюсь спрятать платье, которое нес, он сказал:

— Брат мой, что это у тебя под одеждой?

И я ответил, опустив от смущения голову:

— Так, ничего.

Но он настойчиво переспросил:

— Ради Аллаха, о брат мой, умоляю тебя, скажи мне, что ты несешь под платьем?

И я в замешательстве ответил:

— Это платье дочери моего дяди, которое я несу к соседке, занимающейся починкой одежды.

Но бедуин, настаивая на своем, сказал:

— Покажи мне платье это, о брат мой!

И я, краснея, показал ему платье, и он воскликнул:

— Аллах милосерден и милостив, о брат мой! Ты, видно, собираешься пойти продать с молотка платье супруги твоей, матери твоих детей, чтобы исполнить по отношению к гостю обязанности гостеприимства. — И он обнял меня и сказал: — Посмотри, о Гассан Абдаллах, вот десять золотых динаров, которые посылает тебе Аллах, чтобы ты, истратив их, купил нам всего, что нужно для нас и для дома твоего.

И я не смог отвергнуть предложение гостя и взял золотые монеты. И изобилие и благополучие возвратились в дом мой.

И так бедуин, гость мой, каждый день вручал мне такую же сумму, и я, согласно приказанию его, тратил ее, как и в первый раз. Так продолжалось пятнадцать дней. И я прославлял Воздаятеля за благодеяния Его.

Но на шестнадцатый день утром бедуин, гость мой, сказал мне после приветствий:

— Йа Гассан Абдаллах, хочешь продаться мне?

А я ответил:

— О господин мой, я уже раб твой и принадлежу тебе всей признательностью моей!

Но он сказал мне:

— Нет, Гассан Абдаллах, я не так понимаю это. Если я предлагаю продаться мне, то потому, что хочу на самом деле купить тебя. Но я не хочу торговаться с тобою и предоставляю тебе самому назначить цену, за которую ты согласен продаться.

Я же, ни на минуту не сомневаясь в том, что он говорит все это в шутку, ответил ему шутя:

— О господин мой, цена свободного человека назначена в Коране в тысячу динаров, если он будет убит сразу. Но если его убивают в несколько приемов, нанося ему три или четыре раны, или же если его режут на куски, то цена его поднимается до полутора тысяч динаров.

И бедуин сказал мне:

— Я нахожу это вполне подходящим, Гассан Абдаллах. И уплачу тебе эту сумму, если ты согласишься на эту продажу.

И я, поняв тогда, что гость мой не шутит, но вполне серьезно решил купить меня, подумал в душе своей: «Это Аллах посылает тебе этого бедуина, чтобы спасти детей твоих от голода и нищеты, йа шейх Гассан. Если тебе суждено быть изрезанным на куски, то ты не сможешь избежать этого».

И я ответил:

— О брат-араб, я согласен продаться тебе! Но позволь мне только посоветоваться об этом с семьей моей!

И он ответил мне:

— Сделай это!

И он оставил меня и вышел, чтобы пойти по своим делам.

Я же, о царь времен, пошел к матери моей, к супруге моей и к детям моим и сказал им:

— Аллах избавляет вас от нищеты!

И я рассказал о предложении бедуина. И, услышав слова мои, мать моя и супруга моя стали бить себя в лицо и в грудь, восклицая:

— О, горе на наши головы! Что хочет сделать с тобой этот бедуин?

И дети мои бросились ко мне и уцепились за одежду мою. И все плакали. И супруга моя, которая была разумна и предусмотрительна, сказала:

— Кто знает, не вздумает ли этот проклятый бедуин, если ты теперь воспротивишься продаже этой, потребовать, чтобы мы возвратили ему все, что он истратил здесь? И потому, чтобы не быть захваченным врасплох, ты должен как можно скорее найти кого-нибудь, кто бы согласился купить этот жалкий дом, последнее оставшееся у тебя имущество, и посредством вырученных за него денег расплатиться с бедуином. И таким образом ты ничего не будешь должен ему и останешься свободным.

И она разразилась рыданиями, уже представляя себе детей наших без крова, на улице. И я принялся обдумывать наше положение и был в величайшем затруднении. И я думал беспрестанно: «О Гассан Абдаллах, не пренебрегай случаем, который посылает тебе Аллах. Деньгами, которые предлагает тебе бедуин за продажу себя, ты обеспечишь хлеб семье своей».

Потом я подумал: «Это так, конечно, но для чего хочет он купить тебя? И что хочет он сделать с тобою? Если бы еще ты был юным, безбородым мальчиком! Но борода твоя точно шлейф Хаджар! И ты не соблазнишь даже туземца Верхнего Египта! Верно, он хочет умертвить тебя в несколько приемов, раз он платит тебе согласно второму условию».

Тем не менее, когда бедуин к вечеру возвратился домой, то я уже знал, как действовать, и решение мое было твердо; и я встретил его с улыбающимся лицом и после приветствий сказал ему:

— Я принадлежу тебе!

Тогда он снял пояс свой, вынул из него полторы тысячи золотых динаров и отсчитал их мне, говоря:

— Молись именем пророка, йа Гассан Абдаллах!

Я ответил:

— Молитва, мир и благословение Аллаха да будут над ним!

И он сказал мне:

— Теперь, о брат мой, когда ты уже продан, ты можешь оставить свои опасения, ибо жизнь твоя будет невредима, а свобода ничем не ограничена. Я только хотел, приобретая тебя, иметь приятного и верного товарища для долгого путешествия, которое намереваюсь предпринять. Ибо ты знаешь, что пророк (да упокоит его Аллах в милости Своей!) сказал: «Товарищ — это лучший запас для путешествия».

Тогда я, весьма обрадованный, вошел в комнату, где находились мать моя и супруга моя, и положил перед ними на циновку тысячу пятьсот динаров, полученных за продажу себя. Но они при виде этого, не желая слушать объяснений моих, стали испускать громкие вопли, вырывая волосы на головах своих и причитая, как над гробом усопшего. И они восклицали:

— О несчастье! О несчастье! Никогда не притронемся мы к плате за кровь твою! Лучше умереть с голоду вместе с детьми!

И я, видя бесполезность моих попыток успокоить их, предоставил им некоторое время изливать горе свое. Затем я принялся уговаривать их и клялся, что бедуин — человек благожелательный, с самыми лучшими намерениями, и мне удалось наконец несколько утишить вопли их. И я воспользовался этим затишьем, чтобы обнять их и детей и проститься с ними. И с удрученным сердцем оставил я их в слезах и горести. И я покинул дом свой вместе с бедуином, господином моим.

И как только пришли мы на базар скота, я купил по указанию его верблюдицу, славившуюся быстротой хода. И по приказанию господина моего я наполнил мешок необходимыми для длинного пути припасами. И когда все наши приготовления были окончены, я помог господину моему влезть на его верблюдицу, сел на свою и, призывая имя Аллаха, мы тронулись в путь. И мы ехали безостановочно и скоро достигли пустыни, где парил лишь Аллах и не видно было ни малейших следов путешественников на сыпучем песке. И господин мой бедуин руководился среди необозримой пустыни этой какими-то особыми указаниями, доступными лишь ему да его верблюдице. И мы ехали так под жгучим солнцем целых десять дней, и каждый из этих дней показался мне длиннее ночи, полной ужасных сновидений.

Но на одиннадцатый день утром мы подъехали к необъятной равнине, почва которой вся блестела и, казалось, состояла из серебряных пластинок.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Но на одиннадцатый день утром мы подъехали к необъятной равнине, почва которой вся блестела и, казалось, состояла из серебряных пластинок. И посреди этой равнины возвышалась высокая-высокая колонна из гранита. На вершине этой колонны стоял юноша из красной меди, с протянутой вперед правой рукой, из которой свешивались, с каждого из пяти пальцев, по ключу. И первый ключ был золотой, второй серебряный, третий из китайской меди, четвертый из железа, а пятый из свинца. И каждый из этих ключей был могучий талисман. И человек, овладевший одним из этих ключей, должен был испытать связанный с ним жребий. Ибо это были ключи судьбы: золотой ключ был ключ бедствий, серебряный — ключ страданий, ключ из китайской меди — ключ смерти, железный — ключ славы, и свинцовый — ключ мудрости и счастья.

Но в то время, о повелитель мой, я еще ничего не знал об этом; знал же один только господин мой. И мое неведение было причиной всех моих последующих несчастий. Но бедствия, так же как и радости, ниспосылает нам Аллах Всеправедный, и каждая тварь должна принимать их со смирением.

И вот, о царь времен, когда мы подъехали к подножию колонны, господин мой бедуин заставил верблюдицу свою опуститься на колени и сошел на землю. И я сделал то же. И тогда господин мой вынул лук какой-то необычайной формы и вставил в него стрелу. И, натянув лук, он пустил стрелу по направлению к юноше из красной меди.

Но по действительной ли его неловкости или же по сознательному расчету стрела не попала в цель. И тогда бедуин сказал мне:

— Йа Гассан Абдаллах, вот когда можешь ты отплатить мне и, если хочешь, вернуть себе свободу! Я знаю, что ты силен и ловок, и ты один можешь попасть в цель! Возьми же этот лук и постарайся сбить эти ключи!

Тогда я, о повелитель мой, счастливый тем, что могу этой ценою отплатить ему свой долг и вернуть свою свободу, не колеблясь повиновался господину моему. И я взял лук и, осмотрев его, увидел, что он был индийского изделия и искусной работы. И, желая показать господину моему свое искусство и ловкость, я с силой натянул лук и прицелился в кисть юноши на колонне. И первой моей стрелой я сшиб один ключ, и это был золотой ключ. И, полный гордости и радости, я поднял его и подал господину моему. Но он не захотел взять его и, отказываясь, сказал мне:

— Оставь его себе, о бедняк! Это награда за твою ловкость!

И я поблагодарил его и положил золотой ключ в пояс свой. И я не знал, что это был ключ бедствий.

Вслед за тем вторым ударом я сбил еще один ключ, и это был ключ серебряный. Но бедуин не захотел и прикоснуться к нему, и я положил его также за пояс рядом с первым. И я не знал, что это был ключ страданий.

После чего еще двумя стрелами я сшиб еще два ключа — железный и свинцовый. И один из них был ключ славы, а другой — ключ мудрости и счастья. Но я этого не знал. И господин мой, не дав мне времени подать их ему, подхватил их, испуская радостные восклицания и говоря:

— Благословенно будь чрево, которое носило тебя, о Гассан Абдаллах! Благословен будь тот, кто наставил руку твою и приучил твой глаз! — И он сжал меня в своих объятиях и сказал мне: — Отныне ты принадлежишь себе!

И я поцеловал руку ему и хотел вновь отдать ему золотой и серебряный ключи. Но он отказался, говоря:

— Они твои!

Тогда я вынул из колчана пятую стрелу и собирался сшибить последний ключ, тот который был из китайской меди, не подозревая, что это ключ смерти. Но господин мой поспешил воспротивиться моему намерению, остановив руку мою и воскликнув:

— Что хочешь ты делать, несчастный?

И я, испугавшись, по оплошности уронил стрелу на землю. И она как раз попала мне в левую ногу и пронзила ее, сильно поранив. И это было началом бедствий моих.

Когда господин мой, огорченный случившимся со мною несчастьем, перевязал как умел рану мою, он помог мне взобраться на мою верблюдицу. И мы продолжили путь наш. Но вот после трех дней и трех ночей езды, весьма болезненной для моей пораненной ноги, мы выехали на большой луг, где и остановились на ночлег. И на этом лугу росли деревья неизвестной мне породы, каких я никогда не видывал. И на деревьях этих красовались великолепные спелые плоды, свежий и соблазнительный вид которых манил руку сорвать их. И я, терзаемый жаждою, дотащился до одного из этих деревьев и поспешил сорвать один из плодов. И он был золотисто-алого цвета и с чудным запахом. И я поднес его ко рту и откусил. Но тут, увы, зубы мои вдруг вонзились в него с такою силой, что я уже не мог разжать челюсти. И я хотел крикнуть, но из горла моего вырвался лишь глухой и невнятный звук. И я стал страшно задыхаться. И я принялся бегать из стороны в сторону со своей хромой ногой и с плодом, крепко сжатым в сведенных судорогой челюстях, размахивая руками как сумасшедший. Потом я, с вылезающими на лоб глазами, стал кататься по земле. Тогда господин мой бедуин, увидав меня в таком состоянии, сначала сильно испугался. Но когда он понял причину моего мучения, то подошел ко мне и попытался освободить мои челюсти. Но все усилия его лишь увеличивали мои страдания. И, видя это, он оставил меня и пошел подбирать под деревьями опавшие плоды. И, внимательно осмотрев их, он выбрал один из них, а другие отбросил. И, снова подойдя ко мне, он сказал мне:

— Посмотри на этот плод, Гассан Абдаллах! Ты видишь насекомых, которые грызут и точат его? Так вот эти насекомые и будут лекарством в беде твоей. Но нужно быть спокойным и терпеливым. — И он прибавил: — Я же рассчитал, что, если посадить на плод, закрывающий рот твой, несколько таких насекомых, они примутся грызть его, и через два или три дня ты будешь освобожден.

И зная, что он человек бывалый, я предоставил ему действовать, как он находил нужным, думая про себя: «Йа Аллах! Три дня и три ночи такого мучения! О! Насколько лучше было бы умереть!»

А господин мой, усевшись подле меня в тени, сделал то, что сказал, — посадил на проклятый плод спасительных насекомых.

И в то время как насекомые-точильщики принялись за свою работу, хозяин мой вынул из мешка с припасами финики и сухой хлеб и стал есть. И он время от времени отрывался от еды, чтобы побудить меня к терпению, говоря:

— Видишь, йа Гассан Абдаллах, как жадность твоя задерживает меня в пути и отсрочивает исполнение моих планов. Но я благоразумен и не мучаюсь чрезмерно из-за этой помехи. Делай, как я!

И он устроился на ночлег и посоветовал мне сделать то же самое.

Но я, увы, провел всю ночь и весь следующий день в мучениях. И кроме боли в челюстях и в ноге, я мучился еще от жажды и от голода. И бедуин, чтобы утешить меня, уверял, что работа насекомых продвигается. И таким образом он заставил меня потерпеть до третьего дня. И наутро этого третьего дня я почувствовал наконец, что челюсти мои разжимаются. И, призывая и благословляя имя Аллаха, я отбросил проклятый плод со спасителями-насекомыми. Освобожденный таким образом, я прежде всего озаботился обыскать мешок с припасами и пощупать мех с водой. Но я убедился, что господин мой истощил все запасы в течение этих трех дней моего мучения, и я принялся плакать, обвиняя его в моих страданиях. Но, нисколько не волнуясь, он спокойно сказал мне:

— Справедлив ли ты, Гассан Абдаллах? И следовало ли и мне также умереть от голода и жажды? Возложи же лучше упование твое на Аллаха и пророка Его и пойди поищи источник, где бы ты мог утолить жажду свою!

И тогда я поднялся и принялся искать воду или же какой-нибудь плод, который был бы мне известен. Но из плодов там был только тот ядовитый сорт, действие которого я уже испытал. Наконец после долгих поисков я нашел в расщелине скалы маленький ключ, блестящая и свежая вода которого могла утолить жажду. И я опустился на колени и стал пить, пить, пить… И, остановившись на мгновение, я пил еще и еще. И, несколько успокоившись, я согласился продолжать путь и последовал за господином моим, который был уже далеко на своей рыжей верблюдице. Но мой верблюд не сделал еще и сотни шагов, как я почувствовал такие страшные схватки в животе, что, казалось, все огни ада запылали во внутренностях моих. И я стал кричать:

— Ой, мать моя! Йа Аллах! Ой, мать моя!

И я тщетно старался хоть немного замедлить бег моей верблюдицы, которая громадными шагами неслась во всю прыть за своей быстроногой товаркой. И от прыжков, которые она при этом делала, и от всей этой тряски страдания мои сделались так ужасны, что я стал испускать страшнейшие вопли и осыпать такими проклятиями верблюдицу, самого себя и все на свете, что бедуин наконец услышал меня и, подъехав ко мне, помог мне остановить верблюда моего и сойти на землю.

И я присел на песок и (прошу извинить за эти подробности жизни раба твоего, о царь времен) дал волю толчкам в моих внутренностях. И я почувствовал, что все мои внутренности распадаются, а в моем бедном животе разразилась целая буря с сотворенными ею ужасными шумами, в то время как мой хозяин бедуин сказал мне:

— Йа Гассан Абдаллах, будь терпеливым!

Я же от всего этого упал на землю замертво. Не знаю, сколько времени продолжался мой обморок, но когда я очнулся, то увидел себя снова на спине верблюдицы, которая шла за своей товаркою. И был уже вечер. И солнце уходило за высокую гору, к подножию которой мы подъезжали. И мы остановились там отдохнуть. И господин мой сказал мне:

— Хвала Аллаху, не дозволившему нам остаться голодными! Не тревожься ни о чем и будь спокоен, ибо моя опытность относительно пустыни и путешествий позволит мне найти пищу, здоровую и освежающую, там, где ты нашел бы только отраву.

И, сказав это, он подошел к кусту какого-то растения с толстыми, мясистыми листьями, покрытыми шипами, и стал срезать некоторые из них своим мечом. И он снял с них кожицу и вынул какую-то желтую сладкую мякоть, по вкусу похожую на маслины. И он дал мне этой мякоти, сколько я захотел, и я ел ее до тех пор, пока не насытился и не освежился.

Тогда я начал понемногу забывать о своих мучениях и надеялся даже, что эту ночь я проведу в спокойном и глубоком сне, сладости которого уже так давно не испытывал. И когда взошла луна, я разостлал на земле свой плащ из верблюжьей шерсти и собирался уже заснуть, как вдруг бедуин, господин мой, сказал мне:

— Йа Гассан Абдаллах, теперь-то сможешь ты показать, действительно ли ты чувствуешь ко мне какую-нибудь признательность…

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И теперь Гассан Абдаллах, сможешь ты показать, действительно ли чувствуешь ко мне хоть какую-нибудь признательность, а именно: я желал бы, чтобы ты совершил сегодня в ночь восхождение на эту гору и, достигнув вершины ее, дождался там солнечного восхода. И тогда, стоя лицом к востоку, ты прочитаешь утреннюю молитву, и затем ты спустишься сюда, вниз. Вот та услуга, о которой я прошу тебя. Но только помни, сын аль-Ашара, берегись, чтобы сон не овладел тобою, ибо испарения почвы этой вредны до чрезвычайности, и здоровье твое было бы потрясено непоправимо.

Тогда я, о государь мой, несмотря на чрезвычайное утомление и возможные страдания, ответил покорностью и послушанием, ибо я не забыл, что бедуин дал мне денег на хлеб для детей моих, для супруги моей и матери моей; и я подумал также, что, может быть, если бы я отказался оказать ему эту странную услугу, он покинул бы меня одного в этой дикой местности. И, возложив упование свое на Аллаха, я стал взбираться на гору и, несмотря на болезненное состояние ноги моей и живота, достиг вершины в середине ночи.

И почва там была белая и обнаженная, без единого кустика или клочка травы. И ледяной ветер, свирепо дувший на вершине, и утомление этих последних несчастных дней повергли меня в такое оцепенение, что я не смог удержаться, чтобы не повалиться на землю и, несмотря на все усилия воли, не проспать до утра.

Когда я проснулся, солнце только что поднялось над горизонтом. И я хотел тотчас же исполнить предписание бедуина. И вот я сделал усилие, чтобы вскочить на ноги, но бессильно упал снова на землю; ибо ноги мои, сделавшиеся толстыми, как у слона, были дряблы, болезненно ныли и совершенно отказывались поддерживать тело мое и живот мой, раздувшиеся, как бурдюк. И голова моя тяжело давила на плечи, как если бы вся она была из свинца, и я не мог приподнять рук моих, ибо они онемели.

Тогда из опасения прогневать бедуина я заставил тело мое все-таки повиноваться усилию воли моей и, несмотря на ужаснейшие страдания, которые при этом испытывал, кое-как поднялся на ноги. И затем, повернувшись лицом к востоку, прочитал утреннюю молитву. И восходящее солнце освещало мое жалкое тело и отбрасывало огромную тень от него к западу.

Исполнив таким образом долг свой, я решил спуститься с горы.

Но склон ее был так крут, а я так слаб, что с первого же сделанного мною шага ноги мои подогнулись под тяжестью моего тела и я упал и покатился, как шар, с ужасающей быстротой. И камни, и тернии, за которые я в отчаянии пытался ухватиться, не только не задерживали моего падения, но еще вырывали у меня куски платья вместе с мясом. И я перестал наконец катиться таким образом, орошая землю кровью своей, лишь у подножия горы, в том месте, где находился господин мой бедуин.

Он же сидел и, наклонившись над землей, чертил какие-то линии на песке с таким глубоким вниманием, что совершенно не заметил моего присутствия, и он не видел, как очутился я подле него; и когда мои многократные стоны отвлекли его наконец от занятия, в которое он был погружен, он воскликнул, не оборачиваясь ко мне и не взглянув на меня:

— Альхамдулиллах![16] Мы родились под счастливой звездой, и нам все удастся! И вот благодаря тебе, йа Гассан Абдаллах, мне наконец удалось найти то, что я искал в течение нескольких лет, измерив тень, которую отбрасывала голова твоя с вершины горы. — Затем он прибавил, по-прежнему не поднимая головы: — Иди скорее, помоги мне рыть яму там, где я воткнул свое копье!

Но так как я ответил молчанием, прерываемым лишь жалобными стенаниями, он наконец поднял голову и обернулся в мою сторону. И он увидел, в каком состоянии я нахожусь — весь скорчившийся в комок и недвижимый на земле. И он приблизился ко мне и крикнул:

— Неосторожный Гассан Абдаллах! Ты, видно, не послушался меня и спал-таки на горе! И ядовитые испарения проникли в твою кровь и отравили тебя!

Но так как зубы мои стучали и я имел самый жалкий вид, он успокоился и сказал:

— Да! Но не отчаивайся все же в моем участии, я сейчас вылечу тебя!

И, говоря это, он вытащил из-за пояса нож с тонким и острым лезвием и, раньше чем я успел помешать ему, сделал мне несколько глубоких надрезов на животе, на руках, на ляжках и на ногах. И из них тотчас обильно потекла вода — и опухоль сразу опала, как опорожненный бурдюк. И кожа моя обвисла на костях, точно слишком широкое платье, купленное на торгах. Но в то же время я сразу почувствовал некоторое облегчение и, несмотря на слабость, мог встать и помочь господину моему в том, что он затеял. Итак, мы принялись рыть землю в том самом месте, где воткнуто было копье бедуина. И скоро мы отрыли там гроб из белого мрамора. И бедуин приподнял крышку гроба и нашел там остатки человеческих костей и свиток из кожи серны, окрашенный пурпуром, который теперь в руках твоих, о царь времен, и на котором были начертаны золотые блестящие письмена. И господин мой, весь дрожа, взял эту рукопись и, несмотря на то что она была написана на незнакомом языке, принялся внимательно читать ее. И по мере того как он читал, бледное чело его стало покрываться краской удовольствия и глаза сверкать от радости. И наконец он воскликнул:

— Я знаю теперь путь в таинственный город! О Гассан Абдаллах, радуйся! Мы скоро войдем в Ирам Многоколонный, куда еще никогда не проникал ни один из сынов Адама! И там найдем мы основу всех богатств земли, зачаток всех драгоценных металлов — красную серу!

Но я, испуганный до крайних пределов испуга при одной мысли о дальнейшем путешествии, воскликнул, услышав слова эти:

— Ах, повелитель мой, прости раба твоего! Ибо он хотя и разделяет радость твою, но находит, что все сокровища мира не нужны ему, и он предпочел бы жить в бедности, но здоровым в Каире, чем быть богатым, но претерпевать мучения в Ираме Многоколонном.

И господин мой, услыхав это, посмотрел на меня с сожалением и сказал:

— О бедняга! Ведь я стараюсь столько же для твоего счастья, сколько для своего. И до сих пор я все время поступал так.

И я воскликнул:

— Это правда, клянусь Аллахом! Но увы, на мою долю пришлись все испытания, и судьба обрушилась лишь на меня.

И господин мой, не обращая более внимания на мои сетования и жалобы, сделал большой запас растения, похожего по вкусу на мякоть маслины, а затем он влез на свою верблюдицу. И мне волей-неволей пришлось сделать то же самое. И мы снова пустились в путь, направляясь на восток и огибая гору. И ехали мы еще три дня и три ночи. И на четвертый день утром мы увидели перед собой вдали как будто зеркало, отражающее солнечные лучи. И, приблизившись, мы увидели, что это поток ртути, преграждающий нам путь. И через него был перекинут хрустальный мостик без перил, такой узкий, крутой и скользкий, что человек, одаренный разумом, не стал бы пытаться перейти по нему.

Но господин мой бедуин, не колеблясь ни минуты, соскочил на землю и велел мне сделать то же и расседлать наших верблюдиц, чтобы они могли свободно щипать траву. Затем он вынул из сумки шерстяные бабуши, которые и надел на ноги, и дал мне такие же, приказывая мне сделать то же самое. И он велел мне следовать за ним, не глядя ни направо, ни налево, и твердыми шагами перешел по хрустальному мосту. И я, весь дрожа, принужден был следовать за ним. И Аллах на этот раз не судил мне смерти через утопление в ртути. И я сошел весь как был на другой берег.

После нескольких часов ходьбы в молчании мы пришли к проходу в Черную долину, окруженную со всех сторон черными утесами, где росли только черные деревья. И сквозь их черную листву я увидел ползущих по ним отвратительных больших черных змей, покрытых черной чешуей. И, охваченный ужасом, я повернулся, чтобы бежать из этого страшного места. Но я не мог различить, с какой стороны я вошел, ибо всюду вокруг меня поднимались черные утесы, словно стены глубокого колодца.

Видя это, я, плача, повалился на землю и закричал господину моему:

— О сын достойных людей, зачем привел ты меня к смерти путем страданий и несчастья?! Увы мне! Никогда не увижу я больше ни детей, ни их матери, ни матери своей! Ах, зачем оторвал ты меня от прежней моей жизни, бедной, но спокойной?! Я был, правда, лишь нищим у дверей Аллаха, но я посещал дворы мечетей и слушал красноречивые изречения наших монахов!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И я слушал красноречивые изречения наших монахов! И господин мой сказал мне без гнева:

— Будь мужчиной, Гассан Абдаллах, и не теряй мужества! Ибо ты не умрешь здесь и скоро вернешься в Каир уже не беднейшим из бедняков, но богатым, как богатейший из царей!

И, проговорив это, господин мой сел на землю, развернул кожаный свиток и принялся перелистывать его, смачивая свой палец, и читать по нему так спокойно, как если бы он находился среди своего гарема. Спустя час он поднял голову, подозвал меня и сказал:

— Ты ведь хочешь, о Гассан Абдаллах, чтобы мы вышли отсюда как можно скорее и чтобы мы достигли цели нашего путешествия?

И я воскликнул:

— Йа Аллах! Хочу ли я этого?! Ну разумеется! — И я прибавил: — Скажи мне только, ради бога, что должен я сделать для этого? Может быть, нужно, чтобы я прочитал подряд все главы Корана? Или же чтобы я перечислил все имена и качества Аллаха? Или же должен я дать обет ходить на богомолье в Мекку и в Медину целых десять лет подряд? Говори же, о господин мой, я готов на все!

Тогда господин мой, по-прежнему глядя на меня добрым взглядом, сказал мне:

— Нет, Гассан Абдаллах, нет. То, о чем я хочу просить тебя, гораздо легче, чем все это. Ты должен только взять вот этот лук и эту стрелу и идти по этой долине до тех пор, пока не встретишь большую змею с черными рогами. И так как ты весьма ловок, то, конечно, сразу убьешь ее, а потом принесешь мне ее голову и сердце. Вот и все, что ты должен сделать, если хочешь выйти из этих печальных мест.

И я при этих словах воскликнул:

— Ай! Ай! Так это считаешь ты таким легким делом? Почему же тогда, о господин мой, не сделать это тебе самому? Что касается меня, то я заявляю, что лучше умру на этом самом месте, но не сдвинусь больше за всю мою несчастную жизнь!

Но бедуин слегка тронул меня за плечо и сказал:

— Вспомни, о Гассан Абдаллах, о платье супруги твоей и о хлебе для твоей семьи!

И я при воспоминании об этом разразился слезами и признал в душе своей, что мне не следовало отказывать в чем-либо тому, кто спас мой дом и семью мою. И, весь дрожа, взял я лук и стрелу и направился к черным утесам, где кишели страшные гады. И мне недолго пришлось искать того, которого нужно было найти, и я узнал его по рогам, возвышавшимся над безобразной черной головой его. И, призывая самого Аллаха, я прицелился и пустил стрелу. И змея взвилась от боли и задергалась, извиваясь самым ужасающим образом, потом вытянулась и упала на землю без движения. И когда я убедился, что она совсем издохла, я отрезал ей ножом своим голову и, распоров ей живот, вынул у нее сердце. И я отнес то и другое господину моему бедуину.

И господин мой встретил меня приветливо, взял обе части змеиного тела и сказал мне:

— Теперь помоги мне устроить костер.

И я набрал сухой травы и мелких сучьев и принес их ему. И он сложил из них большую кучу. Затем вынул из-за пазухи алмаз и повернул его к солнцу, которое стояло в зените, так, чтобы от него упал яркий луч света, и от этого луча сразу загорелся наш костер из хвороста.

Когда же огонь запылал, бедуин вынул из-под платья небольшой железный горшок и сосуд, высеченный из цельного рубина, содержавший какую-то красную жидкость. И он сказал мне:

Взял я лук и стрелу и направился к черным утесам, где кишели страшные гады. И мне недолго пришлось искать того, которого нужно было найти, и я узнал его по рогам, возвышавшимся над безобразной черной головой.

— Ты видишь этот сосуд из рубина, Гассан Абдаллах? Но ты не знаешь, что в нем содержится. — И он остановился на минуту и потом прибавил: — Это кровь феникса[17].

И, говоря это, он откупорил сосуд, вылил содержимое в железный горшок и положил туда же сердце и мозг рогатой змеи. И он поставил горшок на огонь и, развернув свиток, прочитал какие-то слова, недоступные моему пониманию. И он внезапно поднялся, обнажил свои плечи, как делают богомольцы в Мекке, перед тем как уйти, и, погрузив конец своего пояса в кровь феникса, смешанную с мозгом и сердцем змеи, приказал мне натереть ему этим спину и плечи. И я счел своим долгом немедленно исполнить его приказание. И по мере того как я растирал его, кожа на спине и плечах его стала вздуваться, лопнула, и из нее медленно выступили крылья, которые, все увеличиваясь у меня на глазах, скоро спустились до земли.

И бедуин сильно взмахнул ими, стоя на земле, и вдруг взвился в воздух. А я, предпочитая тысячу смертей тому, чтобы остаться одному в этом зловещем месте, призвал на помощь все свои силы и мужество и крепко уцепился за пояс господина моего, конец которого, по счастью, свисал, и я был унесен вместе с ним из этой Черной долины, из которой я уже не надеялся выбраться. И мы залетели в область облаков.

Я не могу сказать тебе, о повелитель мой, сколько времени длилось наше воздушное путешествие. Но знаю, что мы скоро оказались над необъятной равниной, которая заканчивалась вдали, на горизонте, стеной из голубого хрусталя. И земля на этой равнине была, казалось, из золотого песка, а камешки — драгоценными каменьями. И посреди этой равнины возвышался город, полный дворцов и садов.

И господин мой воскликнул:

— Вот Ирам Многоколонный!

И он перестал махать крыльями и, неподвижно раскинув их во всю ширину, стал тихо опускаться, и я тоже вместе с ним.

И мы стали на землю как раз у самых стен города царя Шаддада бен-Ада. И крылья господина моего стали понемногу уменьшаться и наконец совсем исчезли.

Стены же эти были выстроены из золотых кирпичей, чередовавшихся с кирпичами серебряными, и имели восемь ворот, подобных вратам рая! Первые были из рубина, вторые из изумруда, третьи из агата, четвертые из коралла, пятые из яшмы, шестые из серебра, и седьмые из золота.

И мы вошли в город через золотые ворота и стали продвигаться вперед, призывая имя Аллаха. И мы шли по улицам, окаймленным дворцами с алебастровыми колоннадами и садами, где весь воздух был молочный и ручейки — из душистой воды. И мы подошли к дворцу, который выделялся среди всех других и был построен с искусством и великолепием невообразимым, и террасы его поддерживались тысячей золотых колонн с перилами из разноцветного хрусталя и стенами, выложенными изумрудами и сапфирами. И в середине дворца красовался волшебный сад, почва которого, ароматная, как мускус, была орошаема тремя реками: чистого вина, розовой воды и меда. И посреди сада возвышалась беседка, свод которой, высеченный из цельного изумруда, скрывал трон из червонного золота, украшенный рубинами и жемчугом.

И на троне стояла маленькая золотая шкатулка — та шкатулка, о царь времен, которая находится теперь в твоих руках.

И господин мой бедуин взял шкатулку и открыл ее. И, увидев в ней какой-то красный порошок, воскликнул:

— Вот она, красная сера, йа Гассан Абдаллах! Это химия[18] мудрецов и ученых, которые все умерли, не открыв ее.

И я сказал:

— Выкинь презренную пыль эту, о господин мой, и давай лучше заполним шкатулку драгоценностями, которыми переполнен этот дворец!

И господин мой взглянул на меня с состраданием и сказал мне:

— О бедный! Эта пыль — источник всех богатств земли! И одной крошки этой пыли достаточно, чтобы превратить в золото самые презренные металлы! Это — химия! Это — красная сера, о бедный невежда! С этим порошком я могу, если захочу, построить дворцы более роскошные, чем этот, основать города великолепнее, чем этот город; я могу купить жизнь людей и совесть чистых душ, соблазнить саму добродетель, я сделаюсь царем и сыном царей!

И я сказал ему:

— А можешь ли ты этим порошком, о господин мой, продлить хоть на один день свою жизнь или вычеркнуть хоть один час из твоего прежнего существования?

И он ответил мне:

— Один Аллах велик!

Я же, не будучи убежден в действительности драгоценных свойств этой самой красной серы, предпочел на всякий случай набрать самоцветных камней и жемчуга. И я уже набил ими пояс свой, свои карманы и чалму, когда господин мой крикнул мне:

— Горе тебе, человек с грубым умом! Что ты делаешь? Разве не знаешь ты, что если бы мы похитили хоть один камешек из этого дворца и с этой земли, то были бы в ту же минуту поражены смертью?!

И он большими шагами вышел из дворца, унося с собою шкатулку. Я же с большим сожалением опорожнил свои карманы, пояс и чалму и последовал за господином моим, не раз оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на эти неисчислимые богатства. И я догнал в саду господина моего, и он взял меня за руку, чтобы пройти по городу, из страха, что я соблазнюсь всем, что представится взорам моим, и мы вышли из города через ворота из рубинов.

И мы подошли к дворцу, который выделялся среди всех других и был построен с искусством и великолепием невообразимым, и террасы его поддерживались тысячей золотых колонн.

И когда мы дошли до стены из голубого хрусталя, замыкавшей горизонт, она подалась и дала нам пройти. И, выйдя за нее, мы обернулись, чтобы в последний раз взглянуть на чудную равнину и город Ирам; но и равнина, и город уже исчезли. И мы очутились на берегу ртутного потока, через который мы перешли, как и в первый раз, по хрустальному мостику.

И мы нашли на другом берегу наших верблюдиц, дружно щипавших траву. И я подошел к своей, как к старинному другу. И после того как я подтянул подпруги, мы сели каждый на свою верблюдицу, и господин мой сказал мне:

— Мы возвращаемся в Египет.

И я воздел руки к небу, благодаря Аллаха за эту добрую весть.

Но, о повелитель мой, золотой ключ, а также серебряный по-прежнему хранились в моем поясе, и я не знал, что это были ключи бедствий и страданий.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

И я не знал, что это были ключи бедствий и страданий.

И потому-то в продолжение всего путешествия до приезда нашего в Каир я претерпел немало всяких бед и лишений и испытал много страданий вследствие моего разрушенного здоровья. Но по воле судьбы, о которой я все еще ничего не знал, я один был жертвой всех несчастных случаев в пути, в то время как господин мой, спокойный и радостный до величайшей степени радости, казалось, еще выигрывал от всех этих терзавших меня несчастий. Казалось, он шел по жизненному пути между всевозможными бедствиями и напастями улыбаясь, будто по шелковому ковру.

И таким образом прибыли мы в Каир, и первой моей заботой было, конечно, тотчас же поспешить к себе домой. Но я увидел, что дверь моего дома раздроблена и открыта; бродячие собаки сделали своим убежищем прежнее жилище мое. И никого не было там, чтобы встретить меня. И я не нашел никаких следов ни матери моей, ни супруги моей, ни детей моих. И один из соседей, который видел, как я вошел в дом, и слышал крики моего отчаяния, открыл дверь свою и сказал мне:

— Йа Гассан Абдаллах! Да продлятся дни твои теми, которых они лишились! Все умерли в доме твоем.

Я же при этом известии упал на землю замертво. Когда же пришел в себя после этого обморока, я увидел подле себя господина моего бедуина, который ухаживал за мной и брызгал мне розовой водой в лицо. Я же, задыхаясь от слез и рыданий, не смог на этот раз удержаться от нареканий в его адрес, и я обвинял его в том, что он явился причиной всех моих несчастий. И я долго осыпал его всякими ругательствами, называя его виновником тех злоключений, которые собирались надо мною и преследовали меня. Но он, нимало не теряя ясности духа и не изменяя спокойствию своему, тронул меня за плечо и сказал:

— Все исходит от Аллаха, и к Аллаху все возвращается!

И, взяв меня за руку, он увлек меня прочь из дома моего.

И он привел меня в великолепный дворец на берегу Нила и принудил меня поселиться там вместе с ним. И, видя, что ничто не могло отвлечь душу мою от страданий и бедствий моих, он в надежде утешить меня захотел разделить со мною все, что имел. И, доводя великодушие свое до крайних пределов, он принялся обучать меня тайным наукам и научил читать по книгам алхимиков и разбирать каббалистические рукописи. И он часто приказывал при мне принести пуды свинца, которые тут же плавил, и затем, бросив в растопленный свинец немножко красной серы из шкатулки, он превращал презренный металл этот в чистейшее золото.

Но посреди всех этих сокровищ и окруженный ликованиями и празднествами, которые ежедневно устраивал господин мой, я чувствовал тело мое удрученным болезнями и душу несчастной. И я не мог даже переносить ни тяжестей, ни прикосновения богатых одежд и драгоценных тканей, которыми он заставлял меня покрываться. И мне подавали самые тонкие кушанья и лучшие напитки, но это было напрасно, ибо я не чувствовал ничего, кроме отвращения и омерзения ко всему. И у меня были великолепные покои, и ложе из душистого дерева, и диваны из пурпура, но сон не смыкал глаз моих. И сады дворца нашего, освежаемые ветерком с Нила, были полны самых редких деревьев, привезенных с большими издержками из Индии, Персии, Китая и с островов; и искусно выстроенные машины поднимали воды Нила, которые падали освежительными струями в бассейны из мрамора и порфира, но я не испытывал никакого наслаждения от всего этого, ибо яд, не имеющий противоядия, пропитал и тело и душу мою.

Что же до господина моего бедуина, то дни его протекали среди удовольствий и наслаждений, и ночи его были предвкушением радостей рая.

И он жил неподалеку от меня, в покоях, обтянутых шелковыми, затканными золотом тканями и освещенных мягким светом, подобным свету луны. И его дворец находился среди рощ померанцевых и лимонных деревьев, к которым примешивались также жасмины и розы. И там принимал он каждую ночь все новых и новых гостей, которым оказывал великолепный прием. И когда сердца и чувства их были расположены к услаждениям изысканными винами, музыкой и пением, он приказывал проходить перед их взорами юным девам, прекрасным, как гурии, купленным на вес золота на рынках Египта, Персии и Сирии. И как только один из гостей бросал взгляд, горевший желанием, на одну из них, господин мой брал ее за руку и, подводя ее к тому, кто пожелал ее, говорил ему:

— О повелитель мой, ты чрезвычайно обяжешь меня, отведя эту невольницу в дом свой!

И таким образом все, кто сближались с ним, становились друзьями его. И его звали не иначе как великолепный эмир.

Но вот однажды господин мой, который часто навещал меня в моих покоях, где страдания принуждали меня жить уединенно, неожиданно явился ко мне, приведя с собою новую девушку. И лицо его было освещено опьянением и удовольствием, а вдохновенные глаза блистали необычайным огнем. И он сел подле меня и, посадив молодую девушку к себе на колени, сказал мне:

— Йа Гассан Абдаллах, я буду петь! Ты еще не слыхал моего голоса, послушай!

И, взяв меня за руку, он запел голосом, полным страсти, покачивая головой, следующие стихи:

О девушка, приди! Лишь тот мудрец,

Кто радостью умеет жизнь наполнить!

Оставь ты воду людям богомольным

Для их молитв, а мне налей вина,

Что озаряет красотою новой

Живые розы на твоих щеках,

И до безумья дай его напиться!

Но раньше ты отпей без колебаний

Из этой чашки, чтоб придать вину

Благоуханье уст твоих прекрасных,

Ведь наше счастье здесь увидеть могут

Одни деревья апельсинной рощи

С ласкающим и сладким ароматом

Да ручейков игривые струи!

Пусть голос твой поет о страсти жгучей —

И вмиг ревниво смолкнут соловьи!

Ты ж смело пой влюбленные напевы,

Ведь я один здесь слушаю тебя,

И ты другого не услышишь звука,

Как тихий шелест нежных лепестков,

Что раскрывают, расцветая, розы,

Да страстный трепет сердца моего!

Один тебя я слушаю и вижу,

О, пусть спадет ревнивый твой покров,

Свидетелями страсти нашей будут

Лишь звездочки да яркая луна…

Склонись ко мне и дай запечатлеть

Мне поцелуй на лбу твоем прекрасном!

Дай целовать мне ротик твой, и глазки,

И непорочной груди белизну!

Склонись ко мне! Лишь розы и жасмины

На нас глядят! Приди в мои объятия,

Нет больше сил — пылаю страстью я!

Но раньше ты закрой свое лицо,

Ведь сам Аллах, когда б увидел нас,

Узнал бы ревность жгучую, наверно!

И, пропев это, господин мой бедуин испустил глубокий вздох удовлетворения, склонил голову на грудь и как будто уснул. И девушка, сидевшая на коленях у него, осторожно освободилась из его объятий, чтобы не потревожить покой его, и тихо вышла. И я подошел к нему, чтобы укрыть его и подложить подушку под голову, и заметил, что дыхание его прекратилось; и я наклонился к нему, крайне взволнованный, и убедился, что он отошел в вечность как предназначенный к блаженству, с улыбкой на устах. Да упокоит его Аллах в милосердии Своем!

Тогда я, чувствуя, что сердце мое сжимается от исчезновения господина моего, который, несмотря ни на что, всегда был добр и благожелателен ко мне, и, забыв о том, что несчастья стали преследовать меня с того дня, как я встретил его, я приказал устроить ему великолепные похороны. Я сам омыл тело его душистыми водами, старательно заткнул надушенной ватой все отверстия тела его, выщипал волосы, тщательно расчесал бороду, окрасил его брови, вычернил ресницы и обрил голову.

Затем я покрыл его в качестве савана чудесной тканью, которая была изготовлена для какого-то персидского царя, и положил его в гроб из дерева алоэ, выложенный золотом. После чего я пригласил многочисленных друзей, которых господин мой приобрел благодаря своей щедрости, и приказал пятидесяти невольникам, облеченным в приличные по случаю одежды, поочередно нести гроб на плечах. И, выстроившись в процессию, мы двинулись к кладбищу. И значительное число плакальщиц, заранее нанятых мною для этого, следовали за погребальным шествием, испуская жалобные вопли и махая платками над головами своими, в то время как чтец Корана открывал шествие, напевая священные стихи, на которые толпа отвечала, повторяя:

— Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его!

И все проходившие мимо мусульмане спешили подойти помочь нести гроб, хотя бы только касаясь его рукою. И мы предали его земле среди воплей и стенаний целого народа. И я велел зарезать на могиле его целое стадо баранов и молодых верблюдов.

Исполнив таким образом долг свой по отношению к покойному господину моему и покончив с обязанностями хозяина на поминальном торжестве, я уединился во дворце, чтобы заняться приведением в порядок дел наследования. И первой моей заботой было заглянуть в золотую шкатулку, чтобы увидеть, остался ли там еще порошок красной серы. Но я нашел в ней лишь то ничтожное количество, которое находится там и посейчас и которое ты имеешь перед глазами, о царь времен. Ибо господин мой благодаря неслыханной расточительности своей истощил уже почти весь запас, превращая в золото многие и многие пуды свинца. Но и того немногого, что оставалось еще в шкатулке, было достаточно, чтобы обогатить могущественнейшего из царей. И об этом я не беспокоился. Да и вообще я не заботился более о богатстве, находясь в том жалком положении. Тем не менее мне захотелось узнать содержание таинственной рукописи на коже серны, которую господин мой никогда не хотел дать мне прочесть, хотя и научил меня разбирать волшебные письмена. И я развернул ее и пробежал глазами. И тогда только, о повелитель мой, узнал я в числе прочих необыкновенных вещей, о которых я когда-нибудь еще расскажу тебе, благоприятные и неблагоприятные свойства всех пяти ключей судьбы. И я понял, что бедуин купил и взял меня с собой лишь для того, чтобы избавиться от печального обладания золотым и серебряным ключами, обратив на меня их злую силу. И я вынужден был призвать на помощь все прекрасные мысли пророка — мир и молитва да будет над ним, — чтобы не проклинать бедуина и не плюнуть на могилу его.

И я поспешил вынуть из пояса моего два роковые ключа и, чтобы навсегда отделаться от них, бросил их в плавильник и развел огонь, чтобы расплавить их и дать металлу улетучиться. И в то же время я принялся разыскивать два другие ключа: железный — ключ славы, и свинцовый — ключ мудрости и счастья.

Но тщетно обыскал я весь дворец до мельчайших его закоулков — я так и не нашел их. И я вернулся к плавильнику и стал наблюдать за уничтожением двух проклятых ключей. Но в то время как я был занят этой работой…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

В то время, как я был занят этой работой, надеясь благодаря уничтожению этих двух злополучных ключей навсегда освободиться от несчастного жребия своего, раздувал огонь, чтобы ускорить их разрушение, которое, по-моему, подвигалось недостаточно быстро, я вдруг увидел, что дворец окружен и захвачен стражами халифа, которые бросились на меня и повлекли меня к господину своему.

И халиф Тхейлун, отец твой, о повелитель мой, сурово сказал мне, что ему известно, что я знаю тайну алхимии, и что я должен немедленно открыть ее ему и предоставить пользоваться ею. Но я, зная, увы, что халиф Тхейлун, притеснитель народа, стал бы пользоваться познаниями этими во вред справедливости и употребил бы их во зло, отказался говорить. И халиф в величайшем гневе велел надеть на меня оковы и бросить в самую мрачную тюрьму. И в то же время он приказал разорить и разрушить дворец наш сверху донизу и завладел золотой шкатулкой, в которой хранилась рукопись на коже серны и остатки красного порошка. И он поручил хранить эту шкатулку тому почтенному шейху, который теперь отдал ее тебе, о царь времен, и каждый день он подвергал меня пытке, надеясь таким образом добиться от слабости тела моего раскрытия моей тайны. Но Аллах дал мне силу переносить эти страдания. И в течение многих и многих лет жил я таким образом, ожидая освобождения лишь от смерти. Но теперь, о повелитель мой, я умру утешенный, ибо гонитель мой отошел, чтобы дать отчет Аллаху в поступках своих, я же удостоился сегодня приблизиться к самому справедливому и великому из царей.

Когда султан Мухаммед бен-Тхейлун выслушал этот рассказ почтенного Гассана Абдалаха, то приподнялся на троне своем и обнял старика, восклицая:

— Хвала Аллаху, Который позволяет служителю Своему возместить несправедливость и утешить страдание!

И он тут же назначил Гассана Абдаллаха великим визирем и надел на него царский плащ свой. И он поручил его заботам самых искусных врачей своего государства, дабы они содействовали его излечению. И приказал самым умелым писцам дворца тщательно записать золотыми буквами необыкновенную историю эту и хранить ее в шкафу для государственных бумаг.

После чего халиф, не сомневаясь в чудесных свойствах красной серы, пожелал не откладывая испытать ее силу. И он приказал расплавить в обширных глиняных котлах тысячу берковцев[19] свинца и примешал к ним те несколько песчинок красной серы, еще остававшиеся на дне шкатулки, произнося при этом волшебные слова, которые подсказывал ему почтенный Гассан Абдаллах. И весь свинец тотчас же превратился в чистейшее золото.

Тогда султан, не желая, чтобы все это богатство было потрачено на что-нибудь ничтожное, решил употребить его на дело, которое было бы угодно Всевышнему. И он решил построить мечеть, которая бы не имела себе равных во всех мусульманских странах. И он призвал знаменитейших строителей государства своего и приказал им наметить по его указаниям план этой мечети, не стесняясь никакими трудностями выполнения и никакими соображениями относительно расходов, которые на это потребуются. И строители наметили у подножия холма, возвышающегося над городом, огромнейший четырехугольник, стороны которого были обращены к четырем странам света. И на каждом углу они поставили по восхитительно стройной башне, верхушка каждой была украшена галереей и увенчана золотым куполом. И с каждой стороны мечети они воздвигли тысячу столбов, которые поддерживали изящно изогнутые и прочные своды, и устроили на них террасу с золотыми ажурными перилами дивной работы. И посредине здания они воздвигли огромный купол, который отличался такой легкостью и воздушностью постройки, что, казалось, покоился без подпоры между небом и землей. И свод купола был покрыт голубой эмалью и усеян золотыми звездами. И пол был из редких пород мрамора, и мозаика — из яшмы, порфира, агата, жемчужного перламутра и самоцветных камней. И столбы, и своды были покрыты выпуклыми и раскрашенными различными красками надписями стихов Корана. И дабы дивное здание это было застраховано от огня, ни единого кусочка дерева не было употреблено на постройку его. И целых семь лет, и семь тысяч человек, и семь тысяч пудов золотых динаров потребовалось на то, чтобы вполне закончить эту мечеть. И назвали ее мечетью султана Мухаммеда бен-Тхейлуна. Под этим названием известна она и в наши дни.

Что же касается почтенного Гассана Абдаллаха, то к нему скоро вернулось и здоровье, и силы, и он дожил среди всеобщего уважения и почета до ста двадцати лет — предела жизни его, назначенного ему судьбою. Но Аллах еще мудрее! Он один будет жить вовеки!

И Шахерезада, закончив эту историю, умолкла.

А царь Шахрияр сказал:

— Конечно, никто не может избежать судьбы своей! Но, о Шахерезада, как эта история опечалила меня!

И Шахерезада сказала:

— Да извинит меня царь, но именно поэтому я расскажу ему сейчас историю о неизносимых бабушах, извлеченную из «Сборника легкого балагурства и веселой мудрости» шейха Магида Эддина Абу Тахера Мухаммеда, — да примет его Аллах в милосердии Своем и да упокоит в милости Своей!

И Шахерезада сказала:

СБОРНИК ЛЕГКОГО БАЛАГУРСТВА И ВЕСЕЛОЙ МУДРОСТИ

НЕИЗНОСИМЫЕ БАБУШИ

Рассказывают, что был в Каире некий москательщик по имени Абу Кассем эт-Тамбури, который славился своей скупостью. И хотя Аллах даровал ему богатство и удачу в делах купли и продажи, он жил и одевался как беднейший из нищих; и платье, которое носил он, все состояло из заплат и лохмотьев; и чалма его была такая старая и грязная, что уже нельзя было определить цвет ее; но из всей его одежды особенно выказывалось его скряжничество на его бабушах, ибо они были не только подбиты огромными гвоздями и тверды, как осадные машины, с подошвами толстыми, как голова бегемота, и тысячу раз починенными, но и верх их был до того в заплатах, что за двадцать лет, в течение которых бабуши эти были бабушами, самые искусные из чеботарей и кожевников Каира истощили все свое уменье, чтобы как-нибудь стянуть жалкие остатки их. И вследствие всего этого бабуши Абу Кассема стали такими тяжелыми, что давно уже вошли в поговорку по всему Египту; ибо, когда желали определить что-нибудь очень тяжелое, они всегда являлись предметом сравнения.

Так, если приглашенный слишком долго засиживался в доме хозяина, о нем говорили: «У него кровь тяжелая, как бабуши Абу Кассема».

И если школьный учитель из породы школьных учителей, зараженных тупою мелочностью, пытался выказать свое остроумие, о нем говорили: «Сохрани нас бог! Его остроты тяжелы, как бабуши Абу Кассема».

И если носильщик изнемогал под тяжестью своей ноши, он, вздыхая, говорил: «Да проклянет Аллах владельца этой ноши! Она тяжела, как бабуши Абу Кассема».

И если старуха из проклятой породы вечно хмурых старух в каком-нибудь гареме пыталась помешать юным женам господина своего забавляться друг с другом, они говорили: «Дал бы Аллах, чтобы она окривела, злосчастная! Она тяжела для нас, как бабуши Абу Кассема».

И если слишком неудобоваримое кушанье закупоривало кишки и производило целую бурю внутри живота, то говорили: «Да освободит меня Аллах! Это проклятое кушанье оказывается тяжелым, как бабуши Абу Кассема».

И так далее и так далее — во всех случаях, когда тяжесть особенно давала себя чувствовать.

Но вот однажды, когда Абу Кассем как-то особенно выгодно устроил свои дела с покупкой и продажей, он пришел в прекрасное расположение духа. Но вместо того чтобы дать большой или хоть маленький пир по обычаю купцов, которым Аллах послал особенную удачу в каком-нибудь торговом деле, он нашел более полезным пойти вымыться в хаммам, куда, насколько помнили люди, он не заглядывал еще ни разу.

И, заперев лавку свою, он направился к хаммаму, взвалив бабуши свои на спину, вместо того чтобы надеть их на ноги, ибо он уже давно поступал таким образом, чтобы они меньше изнашивались.

И, придя в хаммам, он поставил свои бабуши на пороге вместе со всеми остальными, по обычаю выстроенными в ряд. И он вошел в хаммам помыться.

Но кожа Абу Кассема настолько пропиталась грязью, что банщики и растиральщики лишь с большим трудом отмыли его; и они закончили свою работу лишь к концу дня, когда все купающиеся уже разошлись.

И Абу Кассем вышел наконец из хаммама и стал искать свои бабуши, но их не оказалось, а на их месте стояла пара прекрасных кожаных туфель лимонного цвета. И Абу Кассем сказал себе: «Без сомнения, это Аллах посылает их мне, зная, что я давно уже мечтаю купить себе именно такие. Или, может быть, кто-нибудь обменял их на мои по оплошности».

И, радуясь, что избавлен от горестной необходимости покупать себе другие, он взял их и ушел.

На самом же деле кожаные туфли лимонного цвета принадлежали кади, который еще оставался в хаммаме. Что же до бабуш Абу Кассема, то человек, поставленный стеречь обувь, увидав эту мерзость, которая издавала зловоние и отравляла воздух у входа в хаммам, поспешил взять их и спрятать в уголок. Затем, когда день кончился и время его службы прошло, он ушел, не подумав о том, чтобы поставить их на место.

И вот когда кади выкупался, прислужники хаммама, спешившие услужить ему, напрасно стали искать его туфли; и они нашли наконец в уголке удивительные бабуши, которые тотчас признали за бабуши Абу Кассема. И они бросились в погоню за ним и, догнав его, привели назад в хаммам с поличным на плечах. И кади, взяв то, что ему принадлежало, велел отдать ему его бабуши и, несмотря на все его оправдания, послал его в тюрьму. И Абу Кассем, чтобы не умереть в тюрьме, должен был поневоле быть щедрым в бакшишах сторожам и начальникам стражи, ибо, зная, что он настолько же начинен деньгами, насколько весь прогнил от скупости, они не давали ему дешево отделаться. И Абу Кассем таким образом вышел из тюрьмы, но огорченный и раздосадованный до крайности.

И, приписывая все свое злоключение своим бабушам, он поспешил отделаться от них, бросив их в Нил.

Но несколько дней спустя рыбаки, с большим трудом вытащив свои сети, которые казались гораздо тяжелее обыкновенного, нашли там бабуши, которые тотчас и признали за бабуши Абу Кассема. И они с бешенством убедились, что гвозди, которыми они были усажены, попортили петли их сетей. И они бросились к лавке Абу Кассема и со всей силы бросили бабуши в лавку, проклиная их обладателя.

И бабуши, брошенные таким образом, попали в склянки с розовой водой и другими водами, которые стояли на полках и, повалив их, разбили на тысячу кусков.

Когда Абу Кассем увидел это, горе его достигло крайних пределов, и он воскликнул:

— Ах, проклятые бабуши, больше-то вы уже не причините мне убытков!

И, подобрав их, он пошел к себе в сад и принялся рыть яму, чтобы закопать их там. Но один из его соседей, которому он досадил чем-то, воспользовался случаем отомстить ему и тотчас бросился предупредить вали, что Абу Кассем откапывает какой-то клад у себя в саду. И вали, зная богатство и скупость москательщика, нимало не усомнился в истинности этого сообщения и тотчас послал стражников схватить Абу Кассема и привести его к себе. И несчастный Абу Кассем напрасно клялся, что не находил никакого клада, но хотел только похоронить свои бабуши, — вали не мог поверить такому странному намерению, притом столь противоречащему баснословной скупости обвиняемого; и так как он рассчитывал так или иначе получить денег, то принудил огорченного Абу Кассема внести, чтобы получить свободу, весьма крупную сумму.

И Абу Кассем, освобожденный после этой весьма неприятной для него затраты…

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Абу Кассем, освобожденный после этой весьма тягостной для него затраты, стал от отчаяния вырывать себе бороду и, взяв свои бабуши, поклялся отделаться от них во что бы то ни стало. И долго бродил он, размышляя о том, каким способом вернее достигнуть цели, и наконец решился пойти бросить их в канаву, находившуюся далеко за городом. И он надеялся, что на этот раз уж не услышит о них больше. Но судьбе было угодно, чтобы водой канала бабуши были принесены к мельнице, которую вода канала приводила в движение. И бабуши попали в колеса и заставили их запрыгать, расстроив их мерное движение. И хозяева мельницы прибежали, чтобы поправить повреждение, и увидели, что причиной этого были огромные бабуши, которые попали в шестерню и которые они тотчас признали за бабуши Абу Кассема. И несчастный москательщик был снова брошен в тюрьму и приговорен на этот раз уплатить крупный штраф владельцам мельницы за причиненный им убыток. И сверх того, он должен был заплатить крупный бакшиш, чтобы вернуть себе свободу. Но в то же время ему вернули и его бабуши.

Тогда, совершенно растерявшись, он пошел домой и, поднявшись на террасу, облокотился о перила и принялся глубокомысленно размышлять, что ему делать дальше. И он положил свои бабуши неподалеку от себя, на террасе, но стоял, повернувшись к ним спиной, дабы не видеть их. И как раз в эту минуту собака соседей заметила бабуши Абу Кассема, схватила в пасть одну из бабуш и стала играть с ней.

И во время этой игры бабуша была далеко отброшена, и злой судьбе было угодно, чтобы она упала с террасы на голову проходившей по улице старухи. И тяжесть бабуши, окованной железом, раздавила старуху, вдавив высоту ее в ширину ее. И родственники старухи узнали бабушу Абу Кассема и подали на него жалобу кади, требуя уплатить пеню за убийство или смерти Абу Кассема. И несчастный должен был уплатить эту пеню согласно закону. И сверх того, чтобы избегнуть тюрьмы, принужден был заплатить крупный бакшиш стражникам и их начальникам.

Но на этот раз решение его было твердо. И, вернувшись домой, он взял злополучные бабуши и, снова явившись к кади, поднял обе бабуши над головой и воскликнул с горячностью, рассмешившей и кади, и свидетелей, и всех присутствующих:

— О господин кади, вот причина всех моих злоключений! И я скоро буду вынужден просить подаяния во дворах мечетей. Умоляю тебя смилостивиться надо мною и издать заявление, свидетельствующее, что Абу Кассем теперь уже не владелец этих бабуш, что он отдает их тому, кто пожелает взять их, и не ответствен более за все несчастья, которые они причинят в будущем.

И, проговорив это, он бросил бабуши посреди залы заседаний и бросился бежать босиком, в то время как все присутствующие, покатываясь со смеху, опрокинулись на спины. Но Аллах мудрее всех!

И Шахерезада, не останавливаясь, стала рассказывать еще:

БАХЛУЛ — ШУТ АЛЬ-РАШИДА

До меня дошло, что халиф Гарун аль-Рашид имел постоянно проживающего у него во дворце шута, обязанного развлекать его в минуты мрачного настроения. И шут этот назывался Бахлул Мудрый. И халиф однажды сказал ему:

— Йа Бахлул[20], знаешь ли ты, сколько безумцев в Багдаде?

И Бахлул ответил:

— О повелитель мой, список их вышел бы несколько длинен.

И Гарун сказал:

— Я поручаю тебе составить этот список. И требую, чтобы он был верен.

А Бахлул ответил на это долгим раскатом смеха.

И халиф спросил его:

— Что с тобой?

И Бахлул сказал:

— О повелитель мой, я враг всякой утомительной работы. И поэтому, чтобы исполнить твое желание, я сейчас же составлю список мудрецов, живущих в Багдаде, ибо для этой работы потребуется не больше времени, чем на то, чтобы выпить глоток воды. И по этому списку, который будет весьма короток, ты будешь знать, клянусь Аллахом, как велико число безумцев в столице твоего государства.

И тот же Бахлул, усевшись однажды на трон халифа, получил за эту дерзость от привратников целый град палочных ударов. И отчаянные крики, которые он испускал по этому случаю, привели в волнение весь дворец и привлекли даже самого халифа. И Гарун, видя, что шут его плачет горькими слезами, стал утешать его.

Но Бахлул сказал ему:

— Увы, о эмир правоверных, горе мое безутешно, ибо не о себе я плачу, но о господине моем халифе! Ибо ведь если я получил столько ударов за то, что занимал трон его всего лишь одну минуту, то какой град ударов ожидает его там, его, который занимал трон в течение многих и многих лет?!

И это все тот же самый Бахлул оказался настолько мудрым, что питал отвращение к браку. И Гарун, желая подшутить над ним, заставил его насильно жениться на молодой девушке из числа своих невольниц, уверив его, что она сделает его счастливым и что он сам ручается ему в этом. И Бахлул волей-неволей должен был повиноваться и вошел в брачный покой, где ожидала его молодая супруга, отличавшаяся редкой красотою. Но едва только расположился он подле нее, как внезапно вскочил в ужасе и выбежал из комнаты, как если бы за ним гнались невидимые враги, и начал точно сумасшедший бегать по всему дворцу. И халиф, узнав о происшедшем, призвал Бахлула к себе и строго спросил его:

— Почему, о проклятый, нанес ты такую обиду супруге своей?

И Бахлул отвечал:

— О повелитель мой, против страха нет никаких лекарств, что же до меня, то я, конечно, не могу ни в чем упрекнуть супругу, которую ты был так милостив пожаловать мне, ибо она и прекрасна, и скромна. Но, о повелитель мой, только что опустился я на брачное ложе, как явственно услышал несколько голосов, одновременно исходивших из груди супруги моей. И один из них просил у меня платье, другой требовал шелковое покрывало, этот — бабуши, тот — вышитую куртку, а другой — еще других вещей. Тогда я не смог подавить страх свой и, несмотря на твое приказание и прелесть молодой девушки, бросился бежать изо всех сил, боясь стать еще безумнее и еще несчастнее, чем прежде.

И тот же Бахлул отказался однажды от подарка в тысячу динаров, который дважды предлагал ему халиф. И когда халиф, чрезвычайно изумленный таким бескорыстием, спросил его о причине отказа его, Бахлул, который сидел, вытянув одну ногу вперед, а другую поджав под себя, удовольствовался вместо всякого ответа тем, что, совершенно не стесняясь, вытянул перед лицом аль-Рашида обе ноги сразу. И, увидев эту величайшую неучтивость и недостаток уважения по отношению к халифу, начальник евнухов хотел схватить и наказать его, но аль-Рашид знаком остановил его и спросил Бахлула о причине, заставившей его забыть приличия. И Бахлул ответил:

Тогда я не смог подавить страх свой и, несмотря на твое приказание и прелесть молодой девушки, бросился бежать изо всех сил.

О повелитель мой, если бы я протянул руку, чтобы принять дар твой, я бы навсегда потерял право вытягивать ноги.

И наконец, все тот же Бахлул, войдя однажды в шатер аль-Рашида, возвращавшегося из какого-то военного похода, нашел своего господина томящимся жаждой и громко требующим стакан воды. И Бахлул поспешил сбегать принести ему стакан свежей воды и, подавая его, сказал ему:

— О эмир правоверных, прошу тебя, скажи мне, раньше чем выпьешь, сколько бы дал ты за этот стакан воды, если бы его почему-нибудь нельзя было или трудно было достать?

И аль-Рашид сказал:

— Я бы, наверное, отдал, чтобы получить его, половину моего государства!

И Бахлул сказал:

— Выпей же его теперь, и да сделает его Аллах полным услады для сердца твоего!

И когда халиф выпил, Бахлул сказал ему:

— А если бы, о эмир правоверных, теперь, когда ты уже напился, этот стакан воды почему-нибудь отказался покинуть твое тело из-за удержания мочи в твоем благородном мочевом пузыре, какой ценой купил бы ты возможность освободиться от него?

Аль-Рашид ответил:

— Клянусь Аллахом! Я отдал бы, кажется, в этом случае все мое государство во всю длину и ширину его!

И Бахлул стал внезапно грустным и сказал:

— О повелитель мой, государство, которое тянет не больше на чаше весов, чем стакан воды или менее того, не стоит всех тех забот, которые оно доставляет тебе, и тех кровавых войн, которые оно приносит нам.

И Гарун, услышав это, заплакал.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВСЕОБЩЕГО МИРА

Рассказывают, что один почтенный деревенский шейх имел на хуторе своем великолепный птичий двор, которому посвящал все свои попечения и который был весьма богат всевозможной птицей, и самцами, и самками, приносившими ему чудные яйца и прекрасных цыплят превосходного вкуса. И в числе самцов у него был большой чудесный петух со звонким голосом, с блестящим золотистым оперением, который при всех этих наружных преимуществах был еще одарен бдительностью, мудростью и опытностью в переменах погоды, делах света и житейских невзгод. И он был полон справедливости и внимания к супругам своим и исполнял свои обязанности относительно них столь же усердно, сколь и беспристрастно, чтобы не дать ревности проникнуть сердца их и злобе наполнить взоры их. И он был известен среди обитателей птичника как образцовый муж по доброте и силе. И хозяин его прозвал его Голос Зари.

Но вот однажды Голос Зари, в то время как жены его занимались уходом за птенцами и приглаживали и чистили перья свои, вышел чтобы осмотреть земли, принадлежавшие тому же хутору. И, дивясь всему, что видел перед собой, он щипал и клевал прямо с земли, по мере того как они попадались ему, зерна пшеницы, или ржи, или маиса, или сезама, или гречихи. И, увлеченный своими поисками и находками дальше, чем намеревался идти, он очутился вдруг за чертой фермы и города и увидел себя совершенно одиноким в диком месте, которое он никогда не видал. И тщетно посматривал он направо и налево — нигде не видно было ни одного дружеского лица, ни одного знакомого предмета. И он начал тревожиться и испустил несколько кратких тревожных возгласов. И в то время как он собирался вернуться по следам своим…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И в то время, как он собирался вернуться по следам своим, взгляд его упал на лису, которая бежала к нему рысью. И, увидев ее, он устрашился за свою жизнь и, повернувшись спиною к своему врагу, поднялся вверх всею силою своих распростертых крыльев и взобрался на самый верх полуобвалившейся стены, на которую лисе совершенно невозможно было подняться.

И лиса примчалась к подножию стены, пыхтя и задыхаясь. Но, видя, что нет возможности взлезть на стену, чтобы настичь желанную птицу, она подняла голову и сказала ей:

— Мир тебе, о предвестник добра, о брат мой, о прелестный друг!

Но Голос Зари не отвечал на ее приветствия и даже не удостоил ее взглядом.

И лиса, заметив это, сказала:

— О друг мой, о нежный, о красавец, почему не хочешь ты удостоить меня взглядом, тогда как я томлюсь желанием объявить тебе великую новость?

Но петух упорным молчанием отклонил всякие сближения и любезности.

А лиса снова заговорила:

— Ах, брат мой, если бы ты только знал, что мне поручили объявить тебе, ты поспешил бы сойти ко мне и, наверное, обнял бы меня и поцеловал!

Но петух продолжал выказывать равнодушие и рассеянность и, не произнося ни звука, смотрел вдаль своими округлившимися и неподвижными глазами.

А лиса продолжала:

— Знай же, о брат мой, что только что произошла встреча между царем зверей, повелителем нашим львом, и царем птиц, господином нашим орлом; и собрали они на зеленом лугу, украшенном цветами и ручейками, представителей животных всего света: тигров, гиен, леопардов, рысей, пантер, шакалов, антилоп, волков, зайцев, домашних животных, коршунов, ястребов, ворон, голубей, перепелок, куропаток, домашних и других птиц. И когда представители всех их подданных предстали между рук их, повелители наши издали указ, чтобы впредь на всем протяжении обитаемой земли царили спокойствие, братство и мир, чтобы дружба, товарищество и любовь установились на вечные времена между всеми племенами диких зверей, домашних животных и птиц, чтобы старая родовая вражда и ненависть были преданы забвению, чтобы все отныне стремились к единой цели — к обеспечению счастья всех и каждого на земле. И постановили они, что всякий, кто совершит малейший проступок против этого указа, будет без всякого промедления предан Верховному суду и беспощадно осужден. И меня избрали они герольдом для оповещения этого постановления и поручили мне провозгласить его по всему свету, приказав представить им имена сопротивляющихся, которые немедленно будут преданы суду за неповиновение. И вот почему я у подножия этой стены, на которой ты сидишь, о брат мой петух, ибо знай, что меня именно, поистине меня и никого иного, избрали посредником, герольдом, уполномоченным наших государей и повелителей. И вот почему я приблизилась к тебе с пожеланиями мира и словами дружбы, о брат мой!

Вот и все, что было с лисой.

Но петух, не обращая никакого внимания на ее красноречие, точно он и не слышал ничего, продолжал смотреть вдаль равнодушным взглядом, закрывая время от времени глаза и покачивая головой.

А лиса, сердце которой сгорало от желания разорвать на части эту добычу, продолжала:

— О брат мой, почему же ты не соблаговолишь почтить меня ответом, почему не удостоишь меня ни словечком, ни даже взглядом — меня, посланницу льва, царя зверей, и орла, царя птиц? Так позволь мне напомнить тебе, что, если ты будешь упорствовать в молчании твоем, я буду вынуждена донести об этом в Совет; и я очень опасаюсь, что ты подвергнешься каре нового закона, неумолимого в своем стремлении водворить всеобщий мир, хотя бы даже пришлось для этого перерезать добрую половину всех живущих. Итак, в последний раз прошу тебя, брат мой, объяснить мне, почему ты не удостаиваешь меня ответом?

Тогда петух, все время сохранявший высокомерное равнодушие, вытянул шею и, наклонив голову набок, уставил на лису свой правый глаз и сказал:

— Поистине, о сестра моя, твои слова на моей голове и в моих глазах, и я чту тебя в сердце, как посланника и уполномоченного исполнителя воли нашего царя орла. И если я не отвечал тебе, то не объясняй это дерзостью, или мятежным духом, или другим непохвальным чувством. Нет! Клянусь твоею жизнью, нет! Но я был чрезвычайно смущен тем, что видел и теперь продолжаю видеть там, вдали, прямо передо мною!

Лиса же спросила:

— Аллах над тобою, о брат мой! Что же видел ты и продолжаешь видеть там? Да сразит Аллах лукавого! Ничего серьезного, надеюсь, ничего угрожающего нам?

А петух еще более вытянул шею и сказал:

— Как, о сестра моя, неужели же не видишь ты того, что я вижу там, вдали? А между тем Аллах Милосердный поместил над твоим почтенным носом два острых, хотя и немного косых глаза — не в обиду тебе будь сказано.

И лиса спросила с тревогой:

— Но скажи же наконец, умоляю тебя, что же видишь ты там? Ибо, признаюсь, у меня сегодня немного болят глаза, хотя я ни в малейшей степени не страдаю косоглазием, — не в обиду тебе будь сказано.

А петух сказал:

— Поистине, я вижу вдали облако пыли, а в небесной выси стаю охотничьих соколов, которые кружатся кольцом.

При этих словах лиса задрожала, и тревога объяла ее, и спросила она:

— Это все, что ты видишь, о лицо, предвещающее добро? А на земле не видишь ли никого бегущего впереди?

И Голос Зари окинул горизонт долгим взглядом, поворачивая голову вправо и влево, и наконец сказал:

— Да, я вижу, что впереди бежит какой-то зверь на высоких лапах, с тонкой, острой мордой и длинными висячими ушами. И он направляется прямо к нам.

А лиса, дрожа всем телом, спросила:

— О брат мой, скажи, быть может, это легавая собака? Да защитит нас Аллах!

Петух ответил:

— Не знаю, о друг мой, я никогда не видел этой породы, и Аллаху одному известно все. Но во всяком случае, это, несомненно, собака, о прекрасное лицо!

Когда лиса услышала эти слова, она воскликнула:

— О брат мой, я должна проститься с тобою!

И с этими словами она повернулась спиной к Голосу Зари и пустилась бежать, отдавая себя под защиту матери-безопасности.

Но петух закричал ей:

— Го! Йа! Послушай, подруга, я сейчас спущусь вниз! Почему же не хочешь ты подождать меня?

А лиса ответила:

— Потому, видишь ли, что у меня особенная антипатия к этой легавой собаке, с которой я не связана ни дружбой, ни родством.

А петух продолжал:

— Но, о благословенное лицо, разве не говорила ты мне, что явилась сюда в качестве герольда или посланника от имени наших государей, чтобы провозгласить всеобщий мир, предписанный на общем собрании и при участии всех представителей животного царства?!

А лиса закричала уже издалека:

— Да, разумеется! Да, разумеется, о брат мой петух! Но эта легавая собака — да будет она проклята Аллахом! — не явилась на конгресс, и порода ее не послала своих представителей, и имя ее не произносилось во время присоединения всех видов к постановлению всеобщего мира. Вот почему, о петух, исполненный нежности, сохранилась неприязнь между ее племенем и моим и вражда между нами. Но да сохранит тебя Аллах в добром здравии до моего возвращения!

И, проговорив это, лиса скрылась вдали. И таким образом Голос Зари спасся от зубов своего злейшего врага благодаря своей находчивости и уму. И он поспешил сойти со стены и благополучно прибыл на ферму, прославляя Аллаха, Который привел его здравым и невредимым на птичий двор. И он не замедлил рассказать своим женам и всем соседям, какую шутку он только что сыграл с их общим наследственным врагом. И все петухи птичьего двора огласили воздух громкими изъявлениями радости, прославляя торжество Голоса Зари.

И в эту же ночь Шахерезада сказала:

НОВЫЕ ПОДВЯЗКИ

Говорят, что один из царей сидел однажды на троне во время заседания своего дивана и давал аудиенцию своим подданным и тут в залу вошел почтенный шейх, который нес на голове своей корзину с красивыми фруктами и различными ранними овощами. И он поцеловал землю между рук царя, и призвал на него благословение Аллаха, и предложил ему корзину рано созревших фруктов. И царь, ответив на его приветствия, спросил его:

— И что же именно в этой корзине под листьями, о шейх?

И тот ответил:

— О царь времен, там свежие овощи и фрукты, плоды земли моей, которые я принес тебе, они первые в этом сезоне!

И царь сказал:

— Они приняты от всего сердца!

И царь убрал листья, которые защищали содержимое корзины от сглаза, и увидел, что под ними были красивые огурцы, нежная бамия[21], бананы, баклажаны, лимоны, другие фрукты и ранние овощи. И царь воскликнул:

— Иншаллах! — взял пупырчатый огурец и с огромным удовольствием схрумкал его, а потом повелел евнухам отнести все остальное в гарем свой.

И евнухи поспешили исполнить это приказание. И женщины в гареме тоже испытали много наслаждения от этих ранних даров земли. И брала каждая, что хотела, и поздравляли они друг друга, говоря:

— Да принесут нам эти плоды здоровье, чтобы и в следующем году мы были прекрасны и в добром здравии. — Затем они раздали рабам то, что осталось в корзине, и сказали: — Клянемся Аллахом!

Эти ранние овощи и фрукты весьма изысканны! Надо послать бакшиш тому, кто их принес!

И они послали феллаху через евнухов сто золотых динаров. И царь тоже был чрезвычайно доволен съеденным им пупырчатым огурцом, и он добавил еще двести динаров к дару жен своих. И таким образом феллах положил в свою корзину триста золотых динаров.

Однако это еще не все о нем, ибо царь стал задавать ему разные вопросы о делах земледелия и о других вещах, и он находил ответы на них весьма разумными и радовался тому, что говорил феллах, который обладал изящной речью, легким языком, живой реакцией, глубоким умом, выразительной жестикуляцией, а слог его изобиловал вежливыми оборотами.

И царь тотчас пожелал сделать его своим гостем и сказал ему:

— О шейх, ты знаешь, как держать себя в компании царей?

И феллах ответил:

— Знаю.

Тогда царь сказал ему:

— Это хорошо, о шейх! Возвращайся скорей в свою деревню и отнеси семье своей то, что Аллах даровал тебе сегодня за продажу, а потом поспеши найти меня, чтобы составить мне компанию.

И феллах ответил, что слушает и повинуется, и, отвезя семье своей триста динаров, посланных ему Аллахом, он вернулся к царю, который в это время сел за свою вечернюю трапезу. И царь усадил его рядом с собою перед полным подносом и велел ему есть и пить, ни в чем себе не отказывая. И он нашел этого феллаха еще более приятным, чем в первый раз, очень полюбил его и спросил:

— Ты, конечно же, должен знать разные занимательные истории, которые было бы приятно послушать, о шейх!

И феллах ответил:

— Да, клянусь Аллахом! И следующим вечером я расскажу тебе одну из таких историй.

И царь при этой новости был на пределе ликования и стал раскачиваться от удовольствия. И чтобы выказать своему гостю знак своей заботы и дружбы, он привел из своего гарема самую молодую и красивую девушку из вновь прибывших, девственную и нетронутую…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Он привел из своего гарема самую молодую и красивую девушку из вновь прибывших, девственную и нетронутую, и подарил ее феллаху, хотя со дня ее покупки он хотел приберечь ее для себя.

И он предоставил молодым прекрасную комнату во дворце, рядом со своей, великолепно меблированную и оснащенную всеми удобствами. И, пожелав им всех удовольствий ночью, он оставил их в покое и вернулся в свой гарем. И тогда юница, раздевшись, стала ждать в постели, пока ее новоявленный повелитель не придет к ней. И образованный шейх, который ни разу в своей жизни не видел и не пробовал столь белое тело, восхищался увиденным и прославлял в сердце своем Того, Кто создает столь прекрасные белые тела.

И он подошел к девушке и начал резвиться с нею и совершать все шалости, обычные в таких случаях. Однако по непонятной причине малыш, доставшийся ему от отца, не поднимал головы, оставался безжизненным, казалось, задремал и отвернулся. И, несмотря на то что феллах наставлял его и ободрял его по-всякому, тот не хотел ничего слышать, оставался непокорным и противостоял всем призывам по необъяснимой причине своего упрямства. И бедный выращиватель фруктов был на грани растерянности и воскликнул:

— По правде говоря, это удивительное дело!

И юница, дабы разбудить желание малыша, начала шутить с ним, и играть с ним своей теплой рукой, и обнимать его всеми объятиями, порой принуждая его ласками, а порой и ударами, но ей так и не удалось добиться его пробуждения. Тогда она в конце концов воскликнула:

— О мой господин, пусть Аллах отвечает за развитие этого дела! — И, видя, что все ее усилия прошли даром, она добавила: — О мой господин, я думаю, что ты не знаешь, почему ребенок твоего отца не хочет просыпаться!

Он же сказал:

— О Аллах! Я не знаю!

Она же сказала:

— Это потому, что отец твой плохо его подвязал!

И он спросил:

— И как же, о проницательная, нужно поступить, чтобы избавиться от этих плохих подвязок?

Она сказала:

— Не беспокойся об этом. Я знаю, как это сделать.

При этих словах она встала, взяла ладан и, бросив его в курильницу, начала окуривать своего господина, как это делают над мертвыми, приговаривая:

— Пусть Аллах пробудит мертвых! Пусть Аллах разбудит спящих!

И, проделав это, она взяла кувшин, наполненный водой, и начала обмывать ею малыша его отца, как это делают с телами покойников, прежде чем покрыть их саваном. И, обмыв его таким образом, она взяла муслиновый шарф и накрыла им спящего ребенка, как накрывают плащаницей покойников. И, выполнив все эти подготовительные церемонии, которые она провела словно для настоящего погребения, она позвала рабынь, которых царь отправил для услужения ей, а также ее господину, и показала им бедного выращивателя фруктов, который лежал неподвижно, покрытый шарфом и окутанный облаком благовоний. И, увидав это, женщины разразились взрывами смеха и стали бегать по всему дворцу, рассказывая всем, что только что видели.

А наутро царь, встав более бодрым, чем обычно, послал за выращивателем фруктов, его гостем, и, пожелав ему доброго утра, он спросил его:

— Как прошла ночь твоя, о шейх?

И тот простодушно рассказал царю все, что он испытал, не скрыв от него ни одной подробности.

И царь, слушая этот рассказ, смеялся так сильно, что завалился на спину; а затем он воскликнул:

— О Аллах! Юница, которая отнеслась таким образом к завязыванию твоих подвязок, — девушка, одаренная мудростью, утонченностью и остроумием! Я забираю ее себе!

И он приказал привести ее и повелел ей рассказать, что произошло. И девушка повторила царю то, что случилось, и рассказала ему во всех подробностях, какие усилия она предпринимала, чтобы развеять сон упрямого малыша своего повелителя, и о всех приемах, к которым прибегала, впрочем, безрезультатно.

И царь, дойдя до пределов ликования, повернулся к феллаху и спросил его:

— Это правда?

А феллах кивнул утвердительно головой и потупил взор свой.

И царь, смеясь от всего сердца, сказал ему:

— Клянусь моей жизнью, о шейх! Расскажи еще раз, что с тобой случилось!

И когда бедняга повторил свою историю, царь начал плакать от смеха и воскликнул:

— По правде говоря, это удивительное дело!

А затем, сразу после того как муэдзин призвал к молитве с минарета и царь вместе с выращивателем фруктов выполнили свои обязанности по отношению к своему Создателю, царь сказал:

— Теперь, о удивительный шейх, поспеши завершить мою радость и расскажи мне обещанную историю!

И выращиватель фруктов ответил:

— От всего сердца, в знак дружбы и уважения к нашему щедрому повелителю!

И, усевшись лицом к царю и подогнув ноги, он рассказал следующее:

ИСТОРИЯ ДВУХ ЛЮБИТЕЛЕЙ ГАШИША

Знай, о господин мой и венец главы моей, что в одном городе из городов, жил человек, рыбак по ремеслу и любитель гашиша по наклонности. И каждый день по продаже своего улова он уделял часть своего заработка на покупку съестных припасов, а остальную часть — на приобретение той веселящей травы, экстракт которой и дает гашиш.

И принимал он ежедневно три порции гашиша: одну — натощак утром, другую — в полдень, а третью — при заходе солнца. И таким образом он проводил жизнь свою среди веселья и безумия. И вместе с тем это занятие нисколько не мешало ему отдаваться своему делу, то есть рыбной ловле, хотя нередко и бывали с ним довольно странные приключения.

Так, например, однажды вечером, приняв несколько больше гашиша, чем обыкновенно, он начал с того, что зажег сальную свечу, сел перед ней и стал говорить с самим собою, задавая вопросы, отвечая на них и наслаждаясь всем очарованием сновидений и ничем не нарушаемого удовольствия. И довольно долго просидел он таким образом, и только свежесть ночи и яркий свет луны — это было в полнолуние — вывели его из этого чудесного состояния полусна.

И он сказал себе: «Ого, брат, смотри! Улица объята тишиной, веет свежий ветерок, и лунный свет манит на прогулку. Так не пойти ли тебе подышать воздухом и взглянуть, что творится на свете, пока люди не бродят здесь и не могут нарушить твоего удовольствия и приятного уединения твоего?»

И, размышляя таким образом, рыбак вышел из своего дома и направился в сторону реки. Между тем был четырнадцатый день луны, и ночь была полна ее светом. И рыбак, видя на мостовой серебристый свет лунного лика, принял лунный свет этот за воду, и его возбужденное воображение подсказывало ему: «Клянусь Аллахом, о рыбак такой-то, вот ты пришел на берег реки, и нет здесь ни одного рыбака, кроме тебя! Как хорошо сделал бы ты, если бы пошел скорее взять свою удочку и, возвратившись, принялся бы за улов всего, что пошлет тебе удача этой ночи!»

Так подумал он в своем безумии, и так он и сделал. И, принеся свою удочку, он сел на тумбу и принялся удить при лунном свете, закидывая свою лесу на белеющую полосу света, казавшуюся еще ярче на гладких плитах мостовой.

Но вот огромная собака, привлеченная запахом мяса, служившего приманкой, бросилась на удочку и проглотила ее. И крючок застрял у нее в горле и причинял ей такую боль, что она принялась отчаянно дергать за лесу, чтобы как-нибудь освободиться. А рыбак, полагая, что он выудил чудовищных размеров рыбу, тянул ее к себе как только мог; и собака, страдания которой становились невыносимыми, тянула в свою сторону, испуская болезненные завывания; так что рыбак, не желая упустить своей добычи, потерял наконец равновесие и повалился на землю. Тогда, опасаясь утонуть в реке, которую рисовало ему его воображение под влиянием гашиша, он стал издавать отчаянные крики, призывая на помощь. И на шум этот прибежали сторожа околотка, и рыбак, увидев их, закричал им:

— На помощь, о мусульмане! Помогите мне вытащить чудовищную рыбу из глубины реки, или она увлечет меня за собою! Йа Аллах! Йа Аллах! Спасите, молодцы! Я тону!

И сторожа, очень удивленные, спросили его:

— Что с тобой, о рыбак? И о какой реке говоришь ты? И о какой рыбе идет речь?

И он сказал им:

— Да проклянет вас Аллах! Время ли теперь шутить, когда нужно помочь мне спасти душу свою от погибели, а рыбу вытащить из воды?!

И сторожа, смеявшиеся сначала над его чудачеством, рассердились, услышав, что он ругает их, и бросились на него, и, исколотив его, отвели его к кади.

Но кади с соизволения Аллаха также имел сильное пристрастие к гашишу.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

А кади с соизволения Аллаха также имел сильное пристрастие к гашишу. И, увидев рыбака, он сразу понял, что человек, которого сторожа обвиняли в нарушении тишины околотка, находился под властью веселящего зелья, так охотно употребляемого им самим, и поспешил сделать строгий выговор сторожам и отослать их. И он приказал своим невольникам ухаживать за рыбаком и дать ему хорошую постель, чтобы он мог провести ночь в полном спокойствии. И он пообещал самому себе, что возьмет его в сотоварищи для удовольствия, которое он предполагал на завтрашний день.

И действительно, проведя ночь в полной тишине и покое и насладившись на следующий день прекрасным столом, рыбак вечером был призван к кади, который принял его с приветливостью и обошелся с ним как с братом. И, поужинав вместе с ним, он сел рядом с ним перед зажженными свечами и, предложив ему гашиша, принялся за него и сам. И вдвоем они употребили его в таком количестве, которое могло бы свалить с ног столетнего слона.

Когда гашиш окончательно одурманил им головы, он пробудил их природные склонности. И, раздевшись, они остались совсем нагими и принялись танцевать, петь и производить тысячи глупостей.

В это самое время султан и его визирь гуляли по городу, переодетые в купеческие платья. И они услышали шум, доносившийся из дома кади; и так как двери вовсе не были заперты, они вошли и увидели кади и рыбака в безумном ликовании. И кади и его сотоварищ, увидев гостей, посылаемых им судьбой, перестали танцевать, поприветствовали их и усадили с радушием, не выказывая никакого смущения в их присутствии.

И султан, увидав, что кади города танцует обнаженным перед таким же обнаженным человеком, чей зебб был бесконечной длины, черный и видавший виды, расширил глаза и, прислонившись к уху визиря, сказал ему:

— Клянусь Аллахом! Наш кади не так хорошо экипирован, как его сотоварищ.

А рыбак, повернувшись к нему, сказал ему:

— Что ты там шепчешь на ухо этому? Садитесь-ка вы оба, я вам это приказываю! Я, ваш повелитель, султан этого города! Или же я немедленно прикажу визирю моему, который пляшет здесь, снести вам головы! Ведь вы не сомневаетесь, что я султан, что вот этот — мой визирь и что я весь свет держу, как рыбу, в ладони правой руки моей?!

И султан и визирь при этих словах поняли, что они находятся в обществе двух потребителей гашиша самой удивительной разновидности. И визирь, чтобы позабавить султана, сказал рыбаку:

— Когда же, о повелитель мой, стал ты султаном города? И можешь ли ты сказать мне, что сталось с прежним нашим повелителем, твоим предшественником?

Он же сказал:

— Правду говоря, я сместил его, сказав ему: «Уходи вон!» И он ушел. И я занял его место.

Визирь же спросил:

— И султан не сопротивлялся?

Он ответил:

— Нисколько! Он был даже весьма рад свалить на меня всю тяжесть управления. А я, чтобы отплатить ему за его милости, оставил его подле себя для услужения. И я намерен еще рассказать ему несколько историй, если он сожалеет о своей отставке. — И, сказав это, рыбак добавил: — У меня есть большое желание отлить!

И, подняв свой длиннющий инструмент, он подошел к султану и сделал вид, что опорожняет его.

А кади, в свою очередь, сказал:

— Я тоже очень хочу отлить!

И он подошел к визирю и хотел поступить так же, как рыбак.

И, видя это, султан и его визирь быстро вскочили и пустились бежать, восклицая:

— Да проклянет Аллах потребителей гашиша, подобных вам!

И они с трудом спаслись от безумных товарищей.

Но вот на следующий день султан, желая довершить развлечение вчерашнего вечера, приказал страже своей предупредить кади города, чтобы он явился во дворец со своим гостем. И кади в сопровождении рыбака не замедлил явиться пред лицо султана, который сказал ему:

— Я позвал тебя, о представитель закона, для того чтобы ты вместе со своим товарищем изъяснил мне, каким образом удобнее всего отлить?

Нужно ли в самом деле, как это предписывает обряд, присесть на корточки, осторожно поднимая платье и оберегая его от возможных последствий? Или лучше поступать как неверующие, которые писают в вертикальном положении? Или мы должны мочиться на своих собратьев нагишом, как это сделали два потребители гашиша, с которыми я познакомился вчера вечером?

Услышав эти слова султана и зная, что султан имеет привычку гулять ночью переодетым, кади понял, что сам султан был свидетелем его вчерашних безумств, и он пришел в ужас при мысли, что оказал неуважение султану и визирю. И он упал на колени, восклицая:

— Аман! Аман![22] О повелитель мой, это гашиш внушал мне грубость и неуважение!

Но рыбак, который под влиянием ежедневного употребления гашиша продолжал находиться в состоянии одурения, сказал султану:

— Да и что ж такое? Если ты теперь в своем дворце, то и мы были вчера в нашем!

И султан, в высшей степени развеселившись манерами рыбака, сказал ему:

— О ты, очаровательнейший чудак моего царства, поскольку оказывается, что ты султан, а я также султан, то прошу тебя остаться отныне при мне во дворце моем! А так как ты знаешь немало историй, то надеюсь, что ты пожелаешь усладить слух наш одной из них.

И рыбак ответил:

— От чистого сердца и в знак должного почтения! Но право, не раньше, чем ты простишь моего визиря, который стоит коленопреклоненный пред тобою!

И султан поспешил приказать кади, чтобы он встал, и простил ему вчерашние безумства его, и велел ему возвратиться домой к исполнению своих обязанностей. И он удержал подле себя только рыбака, который, не медля более, рассказал ему историю одного кади.

ИСТОРИЯ ОТЦА ВЫСТРЕЛОВ

Рассказывают, что в городе Траблусе, в Сирии, во времена халифа Гаруна аль-Рашида жил некий кади, который исполнял возложенные на него обязанности с необыкновенной строгостью и суровостью. И суровость его была давно известна всему городу.

И вот этот злополучный кади имел у себя в услужении одну старую негритянку, кожа которой была груба и толста, как у нильского буйвола. И это была единственная женщина, которую он имел в своем гареме. Да лишит его Аллах милости своей! Ибо кади этот отличался такой необыкновенной скаредностью, которая могла быть сравнена только с суровостью его судебных приговоров. Аллах да проклянет его! И, несмотря на то что он был богат, он питался только черствым хлебом и луком, и вместе с тем он был полон тщеславия, и его скупость была постыдна, ибо он хотел всегда казаться щедрым и живущим в роскоши, тогда как жил он, собственно, с мелочной расчетливостью, достойной погонщика верблюдов, запасы которого приходят к концу. И чтобы придать своему дому вид роскоши, которой в нем не было и в помине, он имел привычку покрывать табуреты для трапез своих скатертью, украшенной золотой бахромой. И таким образом, когда кто-нибудь случайно заходил к нему по делу во время его трапезы, кади никогда не упускал случая позвать свою негритянку и сказать ей громким голосом: «Постели скатерть с золотой бахромой!»

И он полагал, что это заставит людей поверить, что стол его отличается пышностью и что блюда его по количеству и качеству соответствуют красоте украшенной золотой бахромой скатерти. Но никогда никто не удостаивался приглашения разделить с ним трапезу, поданную на роскошной скатерти; и настолько ни для кого не была тайной гнусная скупость этого кади, что когда кого-нибудь плохо угощали на каком-нибудь пиршестве, то всегда говорили: «Там подавали на скатерти такого-то кади».

И таким образом человек этот, которого Аллах наделил богатством и почестями, жил жизнью, какой не пожелала бы и бездомная собака. Да будет он навсегда стерт с лица земли!

Но вот однажды несколько человек, желавших смягчить его приговор, сказали ему:

— О господин наш кади, почему не выберешь ты себе супругу? Ведь старая негритянка, которую ты имеешь в доме своем, недостойна тебя!

И он ответил:

— Есть ли кто-нибудь среди вас, кто пожелал бы найти жену для меня?

И один из присутствующих ответил:

— О господин наш, я имею дочь-красавицу, и ты почтил бы раба твоего, если бы пожелал взять ее себе в жены.

И кади принял это предложение; и поспешили отпраздновать свадьбу; и молодая девушка была в тот же вечер введена в дом супруга своего. И она чрезвычайно удивилась, когда увидела, что для нее не было приготовлено никакой трапезы и что об этом не было даже и речи, но так как она была скромна и очень осторожна, то не предъявила никаких требований и, желая сообразоваться с обычаями супруга своего, постаралась развлечься.

Что касается брачных свидетелей и приглашенных, то они ожидали, что в честь этого брака кади будет устроено празднество или, по крайней мере, закуска; но их надежды и ожидания были напрасны, часы протекали, а кади не делал никаких приглашений. И все гости удалились, проклиная этого скрягу.

Что же касается новобрачной, то после долгих страданий от такого сурового и продолжительного воздержания она наконец услышала, как супруг ее позвал негритянку с буйволовой кожей и приказал ей поставить табурет для трапезы, постелив скатерть с золотой бахромой и выбрав лучшие украшения. И тогда несчастная возымела надежду вознаградить себя наконец за тяжелый пост, на который перед тем была осуждена, жившая всегда в доме отца своего среди изобилия, роскоши и благосостояния. Но — увы! — что сталось с нею, когда вместо подноса с яствами негритянка принесла чашку, в которой лежали три кусочка черного хлеба и три луковицы?! И так как она не смела сделать ни одного движения и ничего не понимала, то кади с сокрушенным сердцем взял кусочек хлеба и луковицу, дал такую же часть негритянке и пригласил молодую супругу свою сделать честь пиршеству, сказав ей:

— Не бойся злоупотребить дарами Аллаха!

Сам же он при этом начал есть с поспешностью, которая показывала, как он наслаждался этой прекрасной пищей.

И негритянка тоже быстро съела луковицу, так как это была ее единственная трапеза в течение дня. И бедная обманутая молодая девушка хотела попробовать поступать, как они, но, привыкшая к самым тонким блюдам, она не могла проглотить ни кусочка. И она встала из-за стола голодная, проклиная в душе горькую судьбу свою. И три дня прошли таким образом, в том же воздержании, с тем же приглашением в час обеда, с теми же прекрасными украшениями на столе, с той же скатертью с золотой бахромой, с черным хлебом и несчастными луковицами. Но на четвертый день кади услышал ужасные крики…

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СЕМЬСОТ ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

А на четвертый день кади услышал ужасные крики, доносившиеся из гарема. И негритянка, воздевая руки к небу, пришла сообщить ему, что госпожа ее возмутилась против всех в доме и послала за отцом своим. И кади в бешенстве и с горящими глазами вошел к ней и накричал на нее, оскорбляя ее и обвиняя в том, что она предалась всяческому разврату, и, несмотря на ее сопротивление, обрезал ей волосы и прогнал ее от себя, сказав ей:

— Ты разведена троекратным разводом!

И он грубо выгнал ее из дому и запер за нею дверь. Да сразит его Аллах! Он заслуживает проклятия!

Но вот несколько дней спустя после его развода, благодаря тому что многие нуждались в нем, скаредный сын такого же скареда нашел другого обвиняемого, который предложил ему дочь свою в жены. И он вступил в брак с молодой девушкой, которая подверглась той же участи и которая, будучи не в состоянии терпеть более трех дней питания луком, возмутилась, и была также отвергнута. Но это не послужило уроком для других, ибо кади нашел еще несколько молодых девушек, которых выдали замуж за него, и вступал с ними в брак, чтобы каждую, в свою очередь, отвергнуть по прошествии одного или двух дней за возмущение против черного хлеба и луковиц.

Но когда разводы эти умножились до крайности, слух о скаредности кади дошел до ушей тех, которые ничего не знали о нем, и его поведение по отношению к своим женам стало предметом разговоров во всех гаремах. И свахи утратили к нему всякое доверие, и он потерял всякую возможность вступить в новый брак.

Но вот однажды, мучимый желаниями, ибо уже ни одна женщина не хотела знать его, кади, прогуливаясь за городом, увидел молодую женщину, приближавшуюся к нему на сером муле. И он был поражен ее осанкой и дорогими одеждами. Тогда, закрутив вверх усы свои, он приблизился к ней с изысканной учтивостью, отвесил ей глубокий поклон и после приветствий сказал ей:

— О благородная дама, откуда едешь ты?

Она же отвечала:

— С той дороги, которая осталась позади меня.

И кади улыбнулся и сказал:

— Да, разумеется, разумеется! Я знаю это, но из какого города?

Она ответила:

— Из Мосула.

Он спросил:

— Замужняя ты или девица?

Она сказала:

— Пока еще девица.

Он спросил:

— В таком случае хочешь ты быть моей супругой и чтобы я, в свою очередь, стал твоим мужем?

Она ответила:

— Скажи мне, где ты живешь, и я дам тебе ответ завтра.

И кади объяснил ей, кто он и где живет. Но она знала это! И она покинула его, послав ему вслед многообещающую улыбку и подмигнув.

И вот на следующее утро молодая женщина послала вестника к кади с уведомлением, что она согласна выйти замуж за него, если он пришлет ей выкуп в пятьдесят динаров. И, с трудом преодолев свою скупость ввиду страсти, которую он питал к молодой женщине, скряга отсчитал и послал ей пятьдесят динаров и отправил свою негритянку за нею. И девица, не изменяя своему слову, действительно пришла в дом кади; и их союз поспешно был заключен в присутствии свидетелей, которые удалились тотчас же, не будучи приглашены на угощение.

И кади, верный своему обычаю, сказал негритянке напыщенным голосом:

— Постели скатерть с золотой бахромой.

И по обыкновению, на роскошно убранном столе вместо каких-нибудь яств были поданы три кусочка черного хлеба и три луковицы. И новобрачная с весьма довольным видом взяла себе третью долю и, покончив с ней, сказала:

— Альхамдулиллах![23] Какой прекрасный обед!

И при этом она улыбнулась с видом полного удовлетворения. И кади, видя и слыша это, воскликнул:

— Слава Всевышнему, даровавшему мне в щедрости Своей супругу, которая соединяет в себе все достоинства и умеет довольствоваться настоящим, воздавая благодарность своему Создателю как за многое, так и за малое.

Но ослепленный скряга, свинья, — да сотрет его Аллах с лица земли! — еще не знал, что готовила ему судьба в лице молодой супруги его.

Итак, на следующий день утром кади был в заседании дивана, а молодая женщина во время его отсутствия принялась осматривать одну за другой все комнаты в доме. И она дошла таким образом до небольшой комнаты, дверь в которую была тщательно заперта тремя огромными замками, закреплена тремя толстыми железными болтами и поэтому внушила ей жгучее любопытство. И после того как она долго ходила вокруг этой комнаты, осматривая все, что только было возможно, она наконец заметила щель в одном из резных украшений двери, приблизительно в палец шириной. И она заглянула в эту щель и была до крайности удивлена и обрадована, увидав, что сокровища кади были собраны тут в виде золота и серебра и хранились в широких медных сосудах, стоявших на полу. И ей сейчас же пришла в голову мысль немедленно воспользоваться этим неожиданным открытием; и она побежала, чтобы отыскать длинную трость из пальмового прута, вымазала конец ее клейким составом и осторожно просунула ее в щель.

И благодаря тому что она вертела палку, несколько золотых монет прилипло к концу ее, и она немедленно вытащила их. И, придя на свою половину, она позвала негритянку и, протягивая ей золотые монеты, сказала ей:

— Пойди поскорее на рынок и принеси оттуда горячих лепешек с кунжутом, рису с шафраном, самый лучший кусок баранины и все, что найдешь лучшего из фруктов и сластей!

И удивленная негритянка, выслушав ее, выказала послушание госпоже своей, которая по ее возвращении с рынка велела ей приготовить подносы и разделила с ней принесенные ею вкусные кушанья. И негритянка, которая в первый раз в жизни так хорошо поела, воскликнула:

— Да сохранит тебя Аллах, о госпожа моя, и да обратит Он в нежную полноту тела твоего прекрасные яства, которыми ты угостила меня! Клянусь жизнью твоей! За этим одним обедом, благодаря щедрости руки твоей, ты накормила меня такими вкусными блюдами, каких я никогда не пробовала в продолжение всей своей службы у кади.

И молодая женщина сказала ей:

— Ну так если хочешь каждый день получать такую же или еще лучшую пищу, то тебе стоит только исполнять все, что я прикажу тебе, и держать язык за зубами в присутствии кади.

И негритянка, призывая на ее голову благословение, поблагодарила ее, поцеловала у нее руку и поклялась ей в преданности и повиновении.

Ибо нельзя было ни минуты колебаться в выборе между щедростью и вкусной едой, с одной стороны, и лишениями и отвратительной скупостью — с другой.

И когда около полудня кади вернулся домой, он крикнул негритянке:

— О рабыня, постели скатерть с золотой бахромой!

И когда он сел, жена его встала и сама прислуживала ему, подавая ему все оставшееся от прекрасного обеда. И он ел с большим аппетитом, радуясь такой вкусной пище, и спросил:

— Откуда эти кушанья?

И она ответила:

— О господин мой, у меня в этом городе есть много родственниц, и это одна из них прислала мне сегодня угощение, которое я оценила только потому, что радовалась при мысли о возможности разделить его с господином моим!

И кади мысленно похвалил себя за то, что женился на женщине, у которой были такие почтенные родственники.

Между тем на следующий день опять была пущена в ход трость из пальмового дерева, и, как и в первый раз, она выудила из сокровищ кади несколько золотых монет, на которые жена кади послала купить разных вкусных яств, в том числе фаршированной фисташками баранины, и пригласила нескольких соседок разделить с ней прекрасную трапезу. И они самым приятным образом провели время до возвращения кади. И тогда женщины, очень довольные друг другом, разошлись, обещая себе, что этот благословенный день повторится. И кади, едва войдя в дом, крикнул негритянке:

— Постели скатерть с золотой бахромой!

И когда обед был подан, скупец — да проклянет его Аллах! — был очень удивлен, увидев на подносах мясо и другие блюда, еще более вкусные и более тонко приготовленные, чем накануне. И, полный беспокойства, он спросил:

— Клянусь головой моей! Откуда все эти дорогие вещи?

И молодая женщина, сама прислуживавшая ему, ответила:

— О господин, успокой душу свою, осуши глаза свои и не волнуясь долее насчет благ, посылаемых нам Аллахом, думай только о том, чтобы хорошо поесть и усладить внутренности свои. Ибо это одна из моих теток прислала мне все эти блюда, и я счастлива, если только господин мой чувствует себя удовлетворенным.

И кади, обрадованный до крайней степени тем, что жена его так любезна, и так заботлива, и имеет таких прекрасных родственников, думал только о том, как бы побольше воспользоваться этими даровыми яствами.

И вот после года такой жизни кади до такой степени разжирел и у него отрос такой живот, что для определения чего-нибудь огромного жители города употребляли такое сравнение: «Это громадно, как живот кади».

Но скаред — да избавит нас Аллах от лукавого! — не знал, что его ожидает, и не подозревал, что жена его поклялась отомстить ему за всех несчастных девушек, которых он брал себе в жены, а затем морил голодом и выгонял, обрезав им волосы и отринув от себя троекратным разводом. И вот каким образом молодая женщина приступила к исполнению своего замысла.

Среди соседок, которых она ежедневно кормила, была одна бедная беременная женщина, у которой было уже пять детей и муж которой, по ремеслу носильщик, зарабатывал так мало, что едва-едва удовлетворял насущные нужды семьи. И вот жена кади сказала ей однажды:

— О соседка моя! Аллах даровал тебе многочисленное семейство, и муж твой не может прокормить его. А теперь волею Всевышнего ты опять беременна. Не хочешь ли ты отдать мне ребенка, которого ты родишь, чтобы я взрастила его как мое собственное дитя, ибо Аллаху угодно было оставить меня бесплодной. И я обещаю тебе за это, что тебе никогда не придется ни в чем терпеть нужды и что на дом твой снизойдет великое благополучие. Только прошу тебя никому не говорить об этом и передать мне ребенка своего втайне от людей, так чтобы никто во всем околотке ничего не знал об этом.

И жена носильщика приняла это предложение и обещала соблюдать тайну. И в самый день родов, которые прошли в полной тайне, она передала жене кади новорожденного, который оказался мальчиком, и таким крупным, что весил не меньше двух обыкновенных мальчиков.

Между тем молодая женщина собственноручно приготовила в этот день к обеду особенное блюдо, составленное из турецких бобов, гороха, белых бобов, капусты, чечевицы, лука, чеснока, различных сортов муки и зерна и толченых пряностей. И когда кади вернулся домой, чувствуя в своем огромном и совершенно пустом животе ужаснейший голод, она подала ему это весьма аппетитное кушанье, которое он нашел превосходным и с жадностью принялся уплетать. Он накладывал его себе несколько раз и наконец опорожнил все блюдо, говоря:

— Никогда еще не едал я кушанья, которое с такою легкостью проскользнуло бы в желудок. Я желаю, о жена моя, чтобы ты ежедневно приготовляла мне его, и еще в большем количестве, чем сегодня! Ибо я надеюсь, что щедрость твоих родственников не оскудеет!

А молодая женщина ответила:

— Да будет это кушанье легко и приятно для желудка твоего!

И кади поблагодарил ее за это пожелание и еще раз с удовольствием подумал о том, какая у него прекрасная и заботливая жена.

Но не прошло и часа со времени обеда, как живот злополучного кади стал явным образом увеличиваться и вздуваться; и во внутренностях его поднялся шум и рев, подобный реву бури; и глухие раскаты, подобные грозным раскатам грома, послышались под сводами живота его, а затем у него начались ужаснейшие боли, рези и судороги. И лицо его пожелтело, и он принялся стонать и кататься по полу, как бочонок, держась обеими руками за живот и восклицая:

— Йа Аллах! Что это за буря у меня в животе! О! Кто спасет меня от этого?!

И скоро схватки в животе его, раздутом наподобие переполненных мехов, до того усилились, что он заревел благим матом. И на эти крики прибежала жена его и, стараясь облегчить его страдания, заставила проглотить горсть анисового и укропного порошку, который вскоре должен был произвести свое действие, и в то же время, утешая и ободряя его, она принялась гладить его по всему телу, как страдающего ребенка, и тихонько растирать ему больное место, равномерно проводя по нему рукою. Но вдруг она прервала это растирание, испустив пронзительный крик, за которым последовал ряд смущенных и удивленных восклицаний:

— Иу! Иу! Что за чудо! Что за диво! О господин мой! О господин мой!

А кади, не переставая корчиться от ужасных болей, спросил ее:

— Что такое? О каком чуде ты там говоришь?

Она сказала:

— Иу! Иу! О господин мой! О господин мой!

Он спросил:

— Да что такое? Скажи же!

А она ответила:

— Имя Аллаха с тобою и над тобою!

И она принялась снова поглаживать по его ревущему животу, приговаривая:

— Слава Всевышнему! Он может сотворить и творит все, что хочет! Да совершатся тайны Его!

А кади между двумя стонами спросил:

— Да что такое, о женщина! Говори же! Да разразит тебя Аллах за то, что ты так мучишь меня!

Она сказала:

— О господин мой! О господин мой! Да исполнится воля Его! Ты беременен! И разрешение твое от бремени уже близко!

При этих словах жены своей кади, несмотря на боли и судороги, приподнялся и воскликнул:

— С ума ты сошла, о женщина! С каких это пор мужчины делаются беременны?!

Она сказала:

— Клянусь Аллахом, я и сама не знаю! Но младенец уже шевелится в животе твоем. Я чувствую удар его ножек и прощупываю руками его головку! — И она прибавила: — Аллах бросает семена плодородия, куда Ему угодно. Слава имени Его! Молись пророку, о муж мой!

И кади, корчась в судорогах, проговорил:

— Да пребудет над нами благословение и милости Аллаха!

И так как боли его все усиливались, он принялся вновь кататься по полу, испуская жалобные вопли; и он ломал руки и не мог перевести дыхания, — до того ужасна была возня в его животе. И вдруг наступило внезапное облегчение! И в жилище воцарилась тишина. И мало-помалу кади пришел в себя и увидел перед собою, на маленьком тюфячке, запеленатого младенца, который плакал и делал самые забавные гримасы. Потом он увидел жену свою, которая сказала:

— Хвала Аллаху и пророку Его за это благополучное разрешение! Альхамдулиллах, о муж мой!

И она принялась призывать на новорожденного младенца и на главу супруга своего все священные имена! А кади не знал, спит он или бодрствует, и думал, не повредился ли он от перенесенных им мук в рассудке своем. Однако он не мог отвергнуть свидетельства чувств своих; и вид новорожденного, и прекращение болей, и воспоминание о буре, вырвавшейся из живота его, заставило его поверить в это удивительное разрешение. И материнская любовь заговорила в нем и заставила его признать ребенка; и он сказал:

— Аллах бросает семена и творит жизнь везде, где угодно Ему! И даже мужчины, если Он предназначит их к этому, могут забеременеть и родить в положенное время!

Затем он обернулся к жене своей и сказал ей:

— О жена моя! Ты должна позаботиться о том, чтобы достать кормилицу для этого ребенка, ибо я не могу кормить его!

А она ответила:

— Я уже позаботилась об этом. Кормилица ждет там, в гареме. Но уверен ли ты, о господин мой, что груди твои не развились и что ты не можешь сам кормить этого ребенка? Ибо, ты ведь знаешь, ничто не может сравниться с молоком матери!

Но кади, совершенно ошеломленный, с беспокойством ощупал свои груди и ответил:

— Нет, клянусь Аллахом! Они совсем такие же, как прежде, и в них ничего нет!

Вот что было с ним.

А лукавая молодая женщина радовалась про себя успеху своего хитроумного замысла. Затем, желая довести его до конца, она заставила его, подобно роженицам, лечь в постель и провести таким образом, не вставая с места, сорок дней и сорок ночей. И она стала поить его различными напитками, какие обыкновенно даются роженицам, и ходить за ним, и всячески угождать ему. И кади, чрезвычайно утомленный пережитыми им мучительными болями и передрягой, происшедшей во внутренностях его, не замедлил погрузиться в глубокий сон и проснулся лишь долго спустя, здоровый телом, но совершенно расстроенный духом.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЬМИСОТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Он проснулся лишь долго спустя, здоровый телом, но совершенно расстроенный духом. И первым делом он попросил жену свою сохранить все это происшествие в тайне, говоря:

— Горе нам горькое, если люди узнают, что кади разрешился от бремени живым младенцем!

А лукавая молодая женщина, вместо того чтобы успокоить его, принялась раздувать его беспокойство, говоря:

— О господин мой, ведь не мы одни знаем об этом чудесном и благословенном событии. Ибо все соседки уже узнали о нем от кормилицы нашей, которая, несмотря на мои увещания, поспешила разгласить о совершившемся чуде и разболтать о нем направо и налево; и право, нет никакой возможности удержать кормилицу от этой болтовни, а также и остановить теперь распространяющуюся по городу молву.

И кади, совершенно убитый мыслью, что он является предметом всех этих толков, сопровождаемых более или менее оскорбительными объяснениями, неподвижно пролежал все сорок послеродовых дней в постели, не смея шевельнуться, из страха вызвать какие-нибудь осложнения и кровотечения, размышляя с насупленными бровями о своем горестном положении. И он говорил себе: «Ну вот! Само собой разумеется, что многочисленные ехидные враги мои будут теперь обвинять меня в том, что я позволил себя каким-то необычным способом поиметь, и будут они говорить, что кади — потаскуха, что кади — выродок, раз после поимения его в зад это привело к беременности и родам. Стоило разыгрывать из себя такого сурового судью, коль скоро он завел какие-то странные отношения! А ведь я, клянусь Аллахом, не знал ничего подобного, да и не в мои годы привлекать к себе любострастные взоры».

Так размышлял кади, не подозревая даже, что он сам навлек на себя все эти злоключения своею скаредностью. И чем более он размышлял, тем более все представлялось ему в мрачном свете и тем более смешным и жалким казалось ему его положение. И когда наконец жена его сказала, что он может встать с постели, не опасаясь каких-либо послеродовых осложнений, он поспешил подняться и совершить омовение, но не решился выйти из дому и пойти в хаммам. И чтобы уйти от насмешек и намеков, которые ему отныне неизбежно предстояло слышать в этом городе, он решился покинуть Траблус и открыл это намерение жене своей, которая, не переставая разыгрывать великую скорбь по поводу его отъезда из дому и оставления должности кади, в душе своей предалась ликованию и стала поощрять его к отъезду, говоря:

— Конечно, о господин мой, ты совершенно прав, покидая этот проклятый город с его злыми языками, но ведь ты уедешь лишь на время, до тех пор, пока все это происшествие не будет предано забвению. А тогда ты возвратишься, чтобы заняться воспитанием этого ребенка, для которого ты являешься одновременно и отцом и матерью и которого мы назовем, если тебе это угодно, в память его чудесного рождения Источником Чудес!

А кади ответил:

— Я против этого ничего не имею.

И в ту же ночь он выбрался украдкой из дому, возложив на жену свою заботу о воспитании Источника Чудес и присмотр за всеми вещами и мебелью дома. И, избегая оживленных улиц, он вышел из города и побрел по направлению к Дамаску.

И он прибыл в Дамаск после утомительного пути, но утешаясь мыслью, что в этом городе уже никто не знал ни его, ни истории его.

Но он имел несчастье услышать, как история его рассказывалась и здесь в общественных местах рассказчиками, ушей которых она уже успела достигнуть. И как он и опасался, рассказчики в этом городе никогда не отказывали себе, рассказывая его историю, в том, чтобы прибавить какую-нибудь новую подробность, или, желая насмешить слушателей, приписывали ему совершенно необыкновенные органы и не только давали ему то прозвище, которого он так боялся, но даже называли его сыном, внуком и правнуком того, чьего имени он не решился бы произнести даже про себя. Но по счастью, никто не знал его в лицо, и он мог таким образом остаться незамеченным. И по вечерам, проходя мимо рассказчиков, он не мог удержаться, чтобы не остановиться и не послушать собственную историю, которая в устах их получила совсем необычайный характер, ибо говорили уже, что у него родился даже не один ребенок, а целая куча детей, один за другим; и ликование собравшихся было так велико во время этого рассказа, что в конце концов он и сам вместе с другими начинал хохотать над своей историей, счастливый, что никто не может узнать его, и при этом говорил себе: «Клянусь Аллахом! Пусть говорят обо мне все что хотят, только бы меня не узнали!»

И он стал жить таким образом, в высшей степени уединенно и еще в большей скудости, чем жил прежде. И, несмотря на все это, он наконец истощил все деньги, которые захватил с собой из дому, и вынужден был продать одежды свои, чтобы как-нибудь существовать, ибо не решался послать нарочного за деньгами к жене своей, чтоб не быть вынужденным открыть ей, где находятся его сокровища. Ибо он и не подозревал, бедняга, что сокровища его давно уже открыты. И он воображал, что супруга его продолжает жить за счет родственниц и соседок своих, как она и уверяла его раньше. И нищета его дошла наконец до такой крайности, что был вынужден он, бывший кади, наняться к каменщику поденно в качестве носильщика.

И так протекло несколько лет. И несчастный, несший на себе тяжелый гнет всех проклятий, посылаемых ему жертвами его суровых приговоров и жертвами его скаредности, сделался худ, как кот, забытый хозяевами на чердаке. И тогда подумал он о том, чтобы возвратиться в Траблус, надеясь, что годы изгладили воспоминание о его приключении. И он покинул Дамаск и после долгого пути, весьма тяжелого для ослабевшего тела его, прибыл к воротам родного города своего Траблуса. И в ту минуту, как он входил в ворота, он увидел детей, которые играли между собою, и услышал, как один из них говорил другому:

— Как можешь ты рассчитывать выиграть игру, когда ты родился в злополучный год кади по прозванию Отец Выстрелов?

И несчастный обрадовался, услышав слова эти, и подумал: «Клянусь Аллахом! Приключение твое забыто, раз имя уже другого кади является теперь поговоркой у детей!»

И он подошел к тому, который упоминал об Отце Выстрелов, и спросил его:

— А кто этот кади, о котором ты говорил, и почему называют его Отец Выстрелов?

И ребенок рассказал ему историю хитроумной супруги кади со всеми подробностями от начала и до конца. Но бесполезно повторять ее.

Когда старый скряга выслушал рассказ ребенка, то не мог более сомневаться в своем несчастье и понял, что оказался игрушкой и посмешищем хитроумной супруги своей. И, оставив детей, которые продолжали игру, он устремился к дому своему, желая в ярости своей наказать дерзкую, так жестоко посмеявшуюся над ним. Но, подойдя к дому своему, он увидел, что двери его открыты всем ветрам, потолок провалился, стены наполовину обрушились и весь дом разорен дотла. И он поспешил к сокровищам своим, но уже не было ни сокровищ, ни следа сокровищ, ни запаха сокровищ — ровно ничего! И соседи, сбежавшиеся при его появлении, сообщили ему среди всеобщего ликования, что супруга его давно уже уехала, считая его умершим, и увезла с собой неизвестно в какую отдаленную страну все, что только было в доме. И, узнав таким образом всю глубину постигшего его несчастья и видя себя предметом всеобщих насмешек, старый скряга поспешил покинуть город, не оборачивая назад головы.

И о нем уже более не слышали.

— Такова, о царь времен, — продолжал потребитель гашиша, — история кади по прозвищу Отец Выстрелов, которая дошла до меня. Но Аллах еще мудрее!

И султан, выслушав эту историю, весь затрясся от смеха и от удовольствия, подарил рыбаку почетную одежду и сказал ему:

— Аллах над тобой, о сахарные уста! Расскажи мне еще какую-нибудь историю из тех, которые ты знаешь!

И потребитель гашиша ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И он начал рассказывать:

ОСЕЛ-КАДИ

До меня дошло, о царь благословенный, что жил в одном из городов страны Египетской некий человек, сборщик податей по ремеслу своему, которому приходилось по делам службы своей часто отлучаться из дому. И так как он не отличался мужественностью в том, что называется быть мужественным в супружестве, то супруга его не упускала случая пользоваться его отлучками, чтобы принимать возлюбленного своего — юношу, который был прекрасен, как луна, и он всегда был готов удовлетворить желание ее. Поэтому-то она и любила его до чрезвычайности и не только угощала его всем, что было лучшего в саду, но даже, ввиду того что он был небогат и не умел еще зарабатывать деньги в различных сделках купли и продажи, она покупала ему все необходимое, никогда не требуя возврата иначе, как только ласками, любовными играми и другими подобными же делами. И жили они так жизнью самой сладостной, платя друг другу взаимной любовью. Хвала Аллаху, Который одних наделяет силой, других же поражает бессилием! Его замысел непостижим!

Но вот однажды сборщик податей, супруг молодой женщины, собираясь ехать по делам службы, приготовил осла своего, положил в сумку свою деловые бумаги и платье и приказал супруге своей наполнить второй карман сумки припасами в дорогу. И молодая женщина, радуясь, что отделается от него, поспешила дать ему все, чего он желал, но не могла найти хлеба, ибо недельный запас его был уже истощен, и негритянка как раз занята была изготовлением хлебов на следующую неделю. Тогда сборщик податей, не имея времени ждать, пока испекут хлебы дома, пришел на рынок, чтобы там достать столько, сколько ему было нужно. И он оставил на это время в конюшне, перед кормушкой, уже оседланного осла своего.

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И он оставил на время в конюшне, перед кормушкой, уже оседланного осла своего. А супруга его оставалась на дворе, чтобы дождаться его возвращения, как вдруг во двор вошел ее возлюбленный, полагавший, что сборщик податей уже уехал. И он сказал молодой женщине:

— У меня срочная нужда в деньгах. Необходимо, чтобы ты сейчас же дала мне триста драхм.

И она ответила:

— Клянусь пророком! У меня нет их сегодня, и я не знаю, где достать!

И юноша сказал:

— Но зато ведь есть осел, о сестра моя! Ты отлично можешь дать мне осла твоего мужа, которого я вижу там, перед кормушкой, уже оседланным, чтобы я продал его. И я, наверное, выручу за него те триста драхм, которые мне необходимы, совершенно необходимы!

И молодая женщина, весьма изумленная, воскликнула:

— Клянусь пророком! Ты сам не знаешь, что говоришь! А как же быть мне с мужем, который сейчас вернется и не найдет осла своего?! Ты не подумал об этом?! Он обвинит меня в пропаже осла, так как он поручил мне оставаться здесь, и он, наверное, прибьет меня!

Но юноша сделал такое несчастное лицо и стал так красноречиво просить ее отдать ему осла, что она не смогла устоять перед его просьбами и, несмотря на страх, который внушал ей супруг ее, сборщик податей, позволила ему увести осла, но лишь после того, как он снял с него сбрую. Но вот несколько минут спустя вернулся муж с хлебными лепешками под мышкой и направился в конюшню, чтобы положить их в сумку, а затем взять осла своего. И он увидел узду осла висящею на гвозде, а седло и сумку лежащими на соломе, но не нашел ни осла, ни следов осла, ни даже запаха осла. И, чрезвычайно изумленный, он вернулся к супруге своей и сказал:

— О жена, что сталось с ослом?

И супруга его, не смущаясь, ответила спокойным голосом:

— О сын моего дяди, осел только что вышел, но на пороге повернулся ко мне и сказал, что отправляется на заседание дивана городского суда!

Услышав эти слова, сборщик податей, сильно рассердившись, занес кулак над женой своей и крикнул:

— О беспутная, ты осмеливаешься смеяться надо мной! Разве не знаешь ты, что я одним ударом могу вогнать длину твою в ширину твою?!

А она ответила, нимало не теряя спокойствия своего:

— Имя Аллаха да будет над тобой, и надо мной, и вокруг тебя, и вокруг меня! Зачем стала бы я смеяться над тобой, о сын моего дяди?! И с каких это пор способна я обманывать тебя в чем бы то ни было?! Да если бы я осмелилась попытаться сделать это, то проницательность твоя и тонкость ума твоего скоро обнаружили бы мои грубые и тяжеловесные измышления. Но с твоего позволения, о сын моего дяди, я должна сказать тебе одну вещь, о которой до сих пор не смела рассказывать, опасаясь, что раскрытие ее навлечет на нас какое-нибудь неотвратимое бедствие. Знай же, что осел твой заколдованный и что от времени до времени он превращается в кади!

И сборщик податей, услыхав это, воскликнул:

— Йа Аллах!

Но молодая женщина, не дав ему времени ни испустить другие восклицания, ни подумать, ни заговорить, продолжала с той же спокойной уверенностью:

— В самом деле, первый раз, когда я вдруг увидела, что из конюшни вышел незнакомый мужчина, которого я не видела входящим туда и которого никогда раньше не встречала, я страшно перепугалась, и, повернувшись к нему спиной и закрывая лицо подолом платья своего, которое приподняла, не имея в эту минуту на голове покрывала, я хотела пуститься со всех ног и искать спасения в бегстве, так как ты был тогда в отсутствии.

Но человек этот приблизился ко мне и сказал мне голосом, полным доброты и серьезности, не поднимая на меня глаз из опасения оскорбить целомудрие мое: «Успокой душу твою, о дочь моя, и осуши глаза свои! Я вовсе не незнакомец для тебя, ибо я осел сына твоего дяди! Но по природе своей я человек, и кади — по занятию. И я был превращен в осла врагами моими, которые посвящены в тайны колдовства. А так как я не знаю мудрости их, то оказываюсь беспомощным и безоружным перед ними. Но так как они все-таки правоверные, то позволяют, чтобы от времени до времени, в дни судебных заседаний дивана, я снова принимал человеческий облик свой, чтобы идти в заседание дивана. И я должен жить, таким образом, то ослом, то кади до тех пор, пока Всевышнему не угодно будет освободить меня от чар моих врагов и разбить колдовство, которым они опутали меня. Но умоляю тебя, о добросердечная, заклинаю тебя отцом твоим, твоей матерью и всеми твоими родными, никому не говорить о состоянии моем, даже и доброму сыну твоего дяди, моему господину, сборщику податей. Ибо, если бы он узнал мою тайну, он был бы способен — ибо это человек с просвещенным умом и строгий блюститель веры — отделаться от меня, чтобы не иметь более в доме своем существа, находящегося под властью колдунов; и он продал бы меня какому-нибудь феллаху, который мучил бы меня с утра до вечера и давал бы вместо корма гнилые бобы, тогда как здесь мне так хорошо во всех отношениях».

Затем он добавил: «Я должен попросить тебя еще об одной вещи, о госпожа моя! О добрая! О милосердная! А именно попросить господина моего, сборщика податей, сына твоего дяди, не так сильно колотить мне зад, когда он торопится ехать, ибо эта часть особы моей отличается, к несчастью, особенной чувствительностью и невероятною нежностью».

И, сказав все это, осел наш, сделавшийся кади, оставил меня в полном недоумении и отправился вести заседание дивана. Там ты и можешь найти его, если пожелаешь.

Я же, о сын моего дяди, не могла долее одна хранить эту тягостную тайну, в особенности теперь, когда на меня падает обвинение и я рискую навлечь на себя гнев твой и немилость твою. Я прошу прощения у Аллаха, что не сдерживаю таким образом своего обещания бедному кади — никогда никому не говорить о его превращении в осла. Но раз это уже случилось, позволь мне, о господин мой, дать тебе один совет, а именно: отнюдь не отделываться от этого осла, который не только является превосходным животным, полным усердия, и никогда не пукающим, и полным приличия, ибо он редко показывает свой инструмент, когда мы смотрим на него, но и который мог бы также в случае надобности давать тебе весьма полезные советы по сложным вопросам юриспруденции и относительно законности того или другого иска.

Когда сборщик податей услышал эти слова супруги своей, которую он слушал с видом все более и более изумленным, то пришел в крайнее недоумение и сказал:

— Да, клянусь Аллахом, это удивительное дело! Но что же должен я делать теперь, когда у меня нет под рукой осла, между тем как мне нужно ехать собирать подати в такой-то и в такой-то деревне в окрестностях? Не знаешь ли ты, по крайней мере, когда он вернется? Или он ничего не говорил на этот счет?

И молодая женщина ответила:

— Нет, он не определил этого времени. Он сказал мне только, что идет в заседание дивана. Но я отлично знаю, что бы я сделала, если бы была на твоем месте. Впрочем, мне совершенно ни к чему давать советы человеку, гораздо более умному и, несомненно, гораздо более тонкому и прозорливому, чем я.

Но простак сказал:

— Выкладывай уж все как есть. Я посмотрю, может быть, ты и не совсем лишена ума!

Она сказала:

— Ну так вот. Будь я на твоем месте, я направилась бы прямо в заседание дивана, где находится кади, захватила бы с собою горсть бобов и, став перед несчастным заколдованным председательствующим в заседании дивана, показала бы ему издали бобы, которые принесла в горсти, и знаками дала бы ему понять, что нуждаюсь в его услугах в качестве осла. И он, конечно, понял бы меня, и, так как у него есть сознание своих обязанностей, он оставил бы заседание и последовал бы за мною, тем более что, увидав бобы, любимую пищу свою, не смог бы удержаться, чтобы не пойти вслед за мною.

И сборщик податей, услыхав слова эти, нашел весьма разумной мысль супруги своей, и он сказал:

— Мне кажется, что это лучшее, что я могу сделать. Ты, право, очень толковая женщина.

И он вышел из дому, захватив горсть бобов, дабы в случае, если ему не удастся привести осла путем убеждения, он мог бы, по крайней мере, овладеть им посредством возбуждения в нем главного его порока — жадности. И когда он уже уходил, жена его еще крикнула ему:

— Но только смотри, о сын моего дяди, берегись, во всяком случае, чтобы не очень вспылить и не обидеть его, ибо ты ведь знаешь, что он очень щепетилен и, сверх того, он в качестве осла и в качестве кади, должно быть, упрям и мстителен вдвойне!

И, выслушав этот последний совет супруги своей, сборщик податей направился к дивану и вошел в залу заседаний, где на возвышении заседал кади.

И он остановился в самом конце залы, позади других, и, подняв руку, сжимавшую горсть бобов, принялся другой рукой делать кади знаки настойчивого подзывания, явственно означавшие: «Иди скорее! Мне нужно переговорить с тобой! Иди же!»

И кади заметил наконец эти сигналы и, узнав в человеке, который вызывал его, одного из наивных сборщиков податей, подумал, что он хочет переговорить с ним частным образом о каких-то важных делах или же сделать ему какое-нибудь безотлагательное сообщение от лица вали. И он тотчас встал, прервав судебное заседание, и последовал в прихожую за сборщиком податей, который, чтобы вернее привлечь его, шел впереди, показывая ему бобы и поощряя его голосом и движениями, как это делается относительно ослов.

Но как только оба они вышли в прихожую, сборщик податей наклонился к уху кади и сказал ему:

— Ради Аллаха, о друг мой, мне очень неприятно, и досадно, и обидно за тебя, что ты околдован какими-то чарами! И уж конечно, не для того, чтобы сделать тебе неприятность, явился я сюда за тобой, но мне необходимо тотчас же ехать по делам моей службы, и я не могу ждать, чтобы ты закончил здесь дела свои. И поэтому я прошу тебя без промедления превратиться вновь в осла и дать мне взобраться к тебе на спину.

И, видя, что кади в ужасе отступает от него, по мере того как он говорит, сборщик прибавил тоном величайшего соболезнования:

— Я клянусь тебе пророком, — мир и молитва да пребудут над ним! — что если ты сейчас же последуешь за мною, то никогда более не буду я колоть тебе зад острием погоняла, ибо знаю, что ты весьма чувствителен и весьма нежен в этой части особы твоей! Ну, пойдем же, милый мой ослик, добрый друг мой! И ты получишь сегодня вечером двойную порцию бобов и свежей медуницы!

Подумать только! А кади, полагая, что имеет дело с каким-нибудь сумасшедшим, вырвавшимся из сумасшедшего дома, все дальше и дальше пятился от него к двери в залу в величайшем изумлении и ужасе, сделавшись желтым, как шафран. Но сборщик податей, видя, что он вот-вот ускользнет от него, произвел быстрый поворот назад и кругом и поместился между ним и дверью в залу суда, закрыв собою выход. И кади, не видя ни одного сторожа, ни кого-либо, кого можно было бы позвать на помощь, решил действовать путем кротости, осторожности и уступок; и он сказал сборщику податей:

— Вероятно, о господин мой, ты потерял своего осла и, как мне кажется, желал бы возместить потерю. Ничто, по моему мнению, не может быть справедливее. Так вот тебе от меня триста драхм, дабы ты мог купить себе другого. А так как сегодня базарный день и большой выбор домашнего скота, то тебе нетрудно будет выбрать за эту цену самого лучшего осла. Уассалам!

И, говоря таким образом, он вынул из пояса своего триста драхм, вручил их сборщику податей, который принял этот дар, и возвратился в залу заседаний, приняв важный и озабоченный вид, как если бы только что выслушал сообщение о весьма серьезном деле. И он говорил самому себе: «Клянусь Аллахом! Я сам виноват, что потерял таким образом эти триста драхм. Но это все же лучше, чем довести это дело до скандала в присутствии моих подсудимых. Да к тому же я отлично сумею вознаградить себя относительно денег, описывая имущество обвиняемых».

И он снова занял свое место и возобновил судебное заседание.

Вот и все, что случилось с ним.

Что же касается сборщика податей, то о нем скажу вот что. Когда он явился на базар, чтобы купить себе осла, то принялся внимательно, не стесняясь временем, осматривать всех предлагаемых животных одного за другим.

И наконец, заметив отличного осла, казалось, отвечающего всем поставленным условиям, он подошел, чтобы осмотреть его вблизи, как вдруг узнал собственного осла. И осел также узнал его и, заложив назад уши, принялся сопеть и кричать от радости. Но сборщик податей, сильно задетый его дерзостью после всего, что произошло, стал пятиться от него, махая на него руками, и воскликнул:

— Нет, клянусь Аллахом, я уж, конечно, не тебя куплю теперь, если мне будет нужен верный осел, ибо, будучи то кади, то ослом, ты вовсе не годишься мне!

И он отошел, оскорбленный дерзостью осла своего, который имел смелость предлагать ему взять его обратно. И он купил себе другого и поспешил вернуться домой, чтобы оседлать его и отправиться на нем в путь, после того как рассказал супруге своей обо всем, что с ним произошло.

И таким образом, благодаря изобретательному уму молодой женщины, жены сборщика податей, все были удовлетворены, и никто не потерпел ущерба.

Ибо возлюбленный ее получил деньги, в которых нуждался, муж приобрел себе лучшего осла, не истратив ни одной драхмы из своего кармана, а кади не замедлил возместить убыток, честно взыскав со своих признательных подсудимых вдвое больше того, что он дал сборщику податей.

Вот и все, о царь благословенный, что известно мне об осле-кади.

Но Аллах еще мудрее!

Когда султан выслушал эту историю, он воскликнул:

— О сахарные уста, о чудеснейший из собеседников, я назначаю тебя первым придворным!

И он велел тотчас же украсить его знаками нового чина и усадить его подле себя и сказал ему:

— Клянусь жизнью моей, о первый придворный мой, ты, наверное, знаешь еще какую-нибудь историю, и мне очень хотелось бы, чтобы ты рассказал ее мне.

И рыбак, потребитель гашиша, сделавшийся первым придворным по велению судьбы, ответил:

— От чистого сердца и в знак должного почтения!

И, покачивая головой, он так повел рассказ свой…

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И рыбак, потребитель гашиша, сделавшийся первым придворным по велению судьбы, ответил:

— От чистого сердца и в знак должного почтения!

И, покачивая головой, он так повел рассказ свой:

КАДИ И ОСЛЕНОК

До меня дошло, о царь благословенный, что жил в одном городе некий человек с супругой своей и были они очень бедные люди, странствующие продавцы поджаренного маиса; но была у них дочь, подобная луне и уже достигшая возраста, обычного для замужества. И Аллаху было угодно, чтобы некий кади посватался к ней и получил ее в жены от родителей ее, которые поспешили дать свое согласие, несмотря на то что кади этот был чрезвычайно безобразен, с бородой жесткой, как иглы ежа, косой на один глаз и такой старый, что мог бы сойти за отца молодой девушки. Но он был богат и пользовался большим почетом. И родители молодой девушки, мечтая лишь об улучшении, которое брак этот внесет в образ жизни и общественное положение их, не подумали о том, что если богатство и содействует счастью, то все же не составляет самое его основание. Но впрочем, самому кади пришлось скоро испытать это на собственной особе.

Прежде всего он постарался быть приятным, несмотря на отталкивающие свойства своей особы вследствие старости и безобразия, тем, что ежедневно осыпал молодую супругу свою все новыми и новыми подарками и исполнял малейшие ее прихоти. Но он забывал, что ни подарки, ни исполнение прихотей не могут заменить молодой любви, удовлетворяющей желание. И он сетовал в душе своей, не находя того, чего он ждал со стороны супруги своей, которая уже по самой неопытности своей не могла доставить ему того, чего сама не знала.

Но кади имел при себе юного писца, которого очень любил и о котором иногда говорил даже и супруге своей. И он также не мог удержаться, как это ни было противно обычаю, чтобы не беседовать иногда с юношей о красоте супруги своей, и о той любви, которую он питал к ней, и о холодности супруги своей по отношению к нему, несмотря на все, что он делал для нее. Ибо так ослепляет Аллах создание Свое, заслуживающее гибели, даже более того! Словно для того, чтобы веление судьбы исполнилось, кади дошел в безумии и ослеплении своем до того, что однажды показал из окна этого юношу молодой супруге своей. И так как он был красив и привлекателен, молодая девушка полюбила юношу. И так как ищущие друг друга сердца в конце концов всегда находят друг друга и соединяются, несмотря на все препятствия, молодые люди сумели обмануть бдительность кади и усыпить его постоянно бодрствующую ревность. И юная красавица полюбила юношу более, чем зеницу ока своего, и, отдав ему душу, отдалась ему всем прекрасным телом своим. И юный писец отвечал ей тем же и дал ей испытать то, чего никогда не мог достигнуть кади. И оба зажили на вершине блаженства, часто встречаясь и с каждым днем любя друг друга все сильнее. И кади был, по-видимому, весьма доволен, видя супругу свою еще более прекрасной и цветущей юностью, здоровьем и свежестью. И все были счастливы, каждый по-своему.

Между прочим, молодая девушка, чтобы иметь возможность встречаться со своим возлюбленным в полной безопасности, условилась с ним, что если платок, повешенный на окне, выходившем в сад, будет белый, то он может входить повидаться с ней; если же платок будет красный, то он должен воздержаться и идти прочь, ибо сигнал этот означает, что кади дома.

Но судьбе было угодно, чтобы однажды, когда красавица после ухода кади в заседание дивана только вывесила белый платок, она услышала вдруг сильный стук в дверь и крики; и немного спустя увидела мужа своего, который шел, опираясь на руки евнухов, и был с изменившейся осанкой и совсем желтым лицом. И евнухи объяснили ей, что во время заседания кади внезапно почувствовал сильную дурноту и поспешил вернуться домой, чтобы найти заботливый уход и отдохнуть. И в самом деле, бедный старик имел такой жалкий вид, что молодая девушка, супруга его, несмотря на несвоевременность его появления и переполох, который наделал его приход, принялась опрыскивать его розовою водою и всячески ухаживать за ним. И когда он с ее помощью разделся, она уложила его в постель, которую сама приготовила ему и где он, облегченный заботами супруги, в скором времени уснул. И молодая девушка вздумала воспользоваться свободным временем, которое дало ей это внезапное возвращение супруга ее, чтобы сходить в хаммам. И в досаде и смущении, в котором она находилась, она забыла снять белый платок свиданий и заменить его красным — сигналом помех. И, захватив узелок с надушенным бельем, она вышла из дому и направилась в хаммам.

Между тем юный писец, видя на окне белый платок, весело взобрался на соседнюю террасу, откуда, по обыкновению, прыгнул на террасу кади, а затем проник в комнату, где находил обыкновенно возлюбленную свою, которая ожидала его уже нагая в постели, скрывшись под одеялами. И так как ставни были плотно затворены, и полная темнота царила в комнате, для того чтобы способствовать сну кади, и так как молодая женщина нередко ради забавы встречала возлюбленного своего полным молчанием и не подавала никаких признаков своего присутствия, то он, смеясь, подошел к постели и, приподняв одеяло, быстро просунул руку, словно собираясь пощекотать «историю» своей возлюбленной, — и вдруг — гей! гей! — рука его опустилась — да избавит нас Аллах от лукавого! — на что-то дряблое и мягкое, расположенное посреди зарослей, что было не чем иным, как старческим орудием кади.

И при этом прикосновении он с испугом и ужасом отдернул руку, но не настолько быстро, чтобы кади, внезапно пробужденный и уже оправившийся от своего нездоровья, не успел поймать руку, которая обшаривала ему низ живота, и тотчас же бросился в бешенстве на ее обладателя. И так как гнев придавал ему силы, в то время как изумление сковывало полной неподвижностью обладателя руки, то он одним пинком опрокинул его на пол посреди комнаты, сгреб в охапку и, в темноте приподняв в воздухе, бросил в большой ларь, в котором днем обыкновенно складывают тюфяки и который оказался открытым и пустым, вследствие того что тюфяки были вынуты. И он быстро опустил крышку и запер ларь на ключ, не успев даже разглядеть лица своего пленника.

После чего благодаря возбуждению, заставившему кровь его обращаться быстрее и произведшему на него целебное действие, он почувствовал, что силы окончательно вернулись к нему, и, одевшись, справился у евнуха, куда отправилась супруга его, и побежал ожидать выхода ее у порога хаммама. Ибо он говорил себе: «Раньше чем убить дерзновенного, я должен знать, не находится ли он в соглашении с супругой моей. Поэтому-то я и буду ожидать здесь ее выхода, а потом отведу ее домой и в присутствии свидетелей поставлю ее лицом к лицу с пленником. Ибо необходимо, раз я кади, чтобы все совершалось по закону. Тогда уж я отлично увижу, имею ли перед собой одного виновного или же двух соумышленников; и в первом случае я казню пленника своей собственной рукой в присутствии свидетелей; во втором же случае я задушу обоих своими десятью пальцами».

И, размышляя таким образом и повторяя в уме своем эти планы мести, он принялся поочередно останавливать купальщиц, входивших в хаммам, говоря каждой из них:

— Ради Аллаха над тобою, скажи жене моей такой-то, чтобы она вышла тотчас же, ибо мне нужно переговорить с нею!

Но он говорил им слова эти так неожиданно и возбужденно, а глаза у него так и сверкали, а лицо было такое желтое, движения такие необычные, и голос такой дрожащий, и весь вид его так явно выражал бешенство, что испуганные женщины бросались бежать от него, испуская пронзительные крики, ибо принимали его за помешанного.

И первая же из них, во всеуслышание исполнившая поручение его посреди залы хаммама, внезапно напомнила молодой девушке, супруге кади, о рассеянности ее по поводу белого платка, оставленного на окне. И она сказала себе: «Наверное, так и есть! Я погибла безвозвратно! И один Аллах ведает, что случилось теперь с моим возлюбленным!»

И она поспешила закончить купание свое, между тем как в зале хаммама сообщения вновь приходящих купальщиц быстро следовали одно за другим; и муж ее, кади, сделался единственной темой разговора перепуганных женщин. Ибо, по счастью, ни одна из них не знала в лицо молодую девушку, которая, впрочем, делала вид, что совершенно не интересуется тем, что говорится, как если бы все это совсем не касалось ее. И, одевшись, она вышла в прихожую и увидела там бедную торговку стручковым горохом, сидевшую перед кучей своего товара, который она продавала купальщицам. И она окликнула ее и сказала:

— Добрая тетушка моя, вот тебе золотой динар, если ты согласишься одолжить мне на один только час синее покрывало свое и пустую корзину, которая стоит около тебя.

И старуха, счастливая таким заработком, отдала ей ивовую корзину и убогое покрывало свое из грубой материи. И молодая девушка закуталась в это покрывало, взяла в руки корзину и, переряженная таким образом, вышла из хаммама.

И, выйдя на улицу, она увидела мужа своего, расхаживающего взад и вперед перед дверями хаммама, размахивая руками и громко проклиная все хаммамы на свете, и тех, кто ходит в хаммамы, и хозяев хаммамов, и тех, кто строит хаммамы. И глаза его вылезли из орбит, и изо рта шла пена. И она подошла к нему и, изменив голос и подражая говору странствующих торговок, спросила его, не купит ли он гороха. И тогда он принялся проклинать горох, и продавщиц гороха, и возделывателей гороха, и потребителей гороха. И молодая девушка, смеясь над безумием его, удалилась к дому, не будучи узнана в переодетом виде. И, не видя никого в комнате, ставни которой она поспешила открыть, она испугалась и собиралась уже позвать евнуха, чтобы он успокоил ее, когда услышала совершенно явственно, что из ларя для тюфяков раздаются стенания, и она поспешила к ларю, ключ от которого не был вынут, и открыла его, восклицая:

— Во имя Аллаха Благого и Милосердного!

На этом месте своего повествования Шахерезада увидала, что близок рассвет, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Раздаются стенания, и она поспешила к ларю, ключ от которого не был вынут, и открыла его, восклицая: — Во имя Аллаха Благого и Милосердного!

И она увидела там возлюбленного своего, который уже готов был задохнуться вследствие недостатка воздуха. И, несмотря на все волнение, которое она испытывала, она не могла удержаться от смеха, увидав его скорчившимся и с перекошенными глазами. Но она поспешила опрыскать его розовой водой и оживить. И когда он совершенно оправился и пришел в себя, она заставила его вкратце объяснить, что случилось, и тотчас решила, как нужно действовать, чтобы все устроилось.

В конюшне у них была в это время ослица, которая ожеребилась накануне маленьким осленком. И молодая девушка бросилась в конюшню, взяла хорошенького осленочка на руки, принесла его в свою комнату, поместила в ларь, где сидел перед тем ее возлюбленный, и заперла крышку на ключ. И, поцеловав возлюбленного своего, она отправила его, наказав ему приходить не раньше, чем он увидит белый платок. Сама же, со своей стороны, поспешила вернуться в хаммам и увидела мужа своего, который продолжал ходить взад и вперед, проклиная хаммамы и все, что к ним относится. И видя, что она входит в хаммам, он окликнул ее и сказал:

— О торговка стручковым горохом, скажи жене моей такой-то, что если она не выйдет сейчас же, то я, клянусь Аллахом, убью ее, не дождавшись сегодняшнего вечера, и заставлю хаммам обрушиться на голову ее!

А молодая девушка, смеясь в душе, вошла в прихожую хаммама, возвратила покрывало и корзину продавщице стручковым горохом и тотчас же вышла опять с узелком под мышкой и покачивая бедрами.

Как только муж ее, кади, заметил ее, он бросился к ней и закричал:

— Ты где же была, где же? Я жду тебя здесь уже два часа! А теперь ступай за мной! Иди же, о лукавая, о развратная! Иди!

А молодая девушка, остановившись, ответила:

— Ради Аллаха! Что с тобою?! Имя Аллаха да будет над нами! Что с тобою, о муж?! Не сошел ли ты внезапно с ума, что так скандалишь на улице, ты, кади города?! Или же нездоровье твое помутило разум твой и смутило рассудок, что ты на улице и на виду у всех так неуважительно обходишься с дочерью своего дяди?!

Но кади возражал:

— Довольно бесполезных слов! Ты будешь говорить что хочешь уже дома! Ступай за мной!

И он пошел вперед, размахивая руками, крича и изливая желчь свою, но не обращаясь, однако, прямо к супруге своей, которая молча следовала за ним на расстоянии десяти шагов.

И когда они пришли домой, кади запер супругу свою в верхней комнате, а сам пошел звать четырех шейхов околотка и четырех законных свидетелей, а также и всех, кого только встретил из соседей. И он привел всех их в комнату с ларем, где заперта была супруга его и где все они должны были стать свидетелями того, что произойдет.

Когда кади и все сопровождавшие его вошли в комнату, то увидели молоденькую девушку, все еще окутанную покрывалом своим, которая, забравшись в самый отдаленный угол, говорила сама с собою, но так, чтобы все слышали ее. И она говорила:

— О, злополучие наше! Увы! Увы! Бедный супруг мой! Это нездоровье свело его с ума! Несомненно, он наверное совсем сошел с ума, что осыпает меня такими ругательствами и вводит в гарем чужих мужчин! О, горе нам! Чужие в гареме нашем, чужие будут смотреть на меня! Увы! Увы! Он помешался, совсем помешался!

И в самом деле, кади был в таком бешенстве и в таком возбуждении, и лицо его было так желто, с трясущейся бородой и горящими глазами, что он действительно имел вид больного горячкой, был как в бреду. И потому некоторые из сопровождавших его старались успокоить его и советовали ему прийти в себя; но слова их лишь еще больше раздражали его, и он кричал им:

— Входите, входите! Не слушайте ее, негодную! Не поддавайтесь сетованиям коварной! Вы сейчас увидите! Вы увидите! Это последний день ее! Это час расправы! Входите, входите!

Когда же все наконец вошли, кади запер дверь и направился к ларю для тюфяков, снял крышку с него — и тут маленький осленок высунул голову, повел ушами, посмотрел на всех своими большими кроткими черными глазами, шумно втянул воздух и, подняв хвост и держа его совершенно вертикально, принялся кричать от радости, что снова видит свет, призывая мать свою.

Увидав это, кади дошел до последней степени гнева и бешенства и почувствовал сильные судороги и спазмы во всем теле; и он вдруг устремился к супруге своей, собираясь задушить ее.

Она же принялась кричать, бегая по комнате:

— Клянусь Аллахом! Он хочет задушить меня! Остановите полоумного, о мусульмане! На помощь!

И присутствующие, действительно видя пену бешенства на губах кади, не сомневались более в его сумасшествии и встали между ним и супругой его и, крепко схватив, сильно удерживали его на ковре, в то время как он бормотал какие-то невнятные слова и пытался вырваться от них, чтобы убить жену свою. И шейх околотка, чрезвычайно огорченный тем, что видит кади города в таком состоянии, видя буйное безумие его, не мог все же не сказать присутствующим:

— Нужно, увы, держать его неподвижным, как сейчас, до тех пор, пока Аллах не успокоит его и не возвратит ему разум!

И все воскликнули:

— Да исцелит его Аллах! Такой почтенный человек! Какая тяжелая болезнь!

А некоторые говорили:

— Как можно ревновать к осленку!

Другие же спрашивали:

— Каким образом попал этот осленок в ларь для тюфяков?

А другие говорили:

— Увы! Ведь это он сам запер там этого ослика, приняв его за мужчину!

И шейх околотка прибавил в заключение:

— Да поможет ему Аллах и да избавит Он его от лукавого!

И все ответили:

— Да избавит Он нас от лукавого!

И все разошлись по домам, за исключением тех, которые держали кади недвижимым на ковре. Но и этим недолго пришлось оставаться там, ибо злосчастного кади вдруг снова охватил такой приступ бешенства и ярости и он принялся так громко кричать какие-то непонятные слова и так безумно отбиваться, пытаясь опять наброситься на супругу свою, которая издали делала ему втихомолку рожи и насмешливые знаки, что жилы у него на шее лопнули и он умер, выплюнув целый поток крови. Да примет его Аллах в сострадании Своем! Ибо он был не только неподкупным судьей, но оставил супруге своей, молодой девушке, столько богатств, что она могла жить в довольстве и выйти замуж за юного писца, которого она любила и который любил ее.

И, рассказав эту историю, рыбак, потребитель гашиша, видя, что султан слушает его с восхищением, сказал себе: «Я еще кое-что расскажу ему».

И он сказал:

Кади запер дверь и направился к ларю для тюфяков, снял крышку с него — и тут маленький осленок высунул голову.

ДОГАДЛИВЫЙ КАДИ

Рассказывают, что был в Каире некий кади, совершивший столько преступлений по должности и постановивший столько нелицеприятных приговоров, что был он наконец уволен со своей должности и вынужден, чтобы не умереть с голоду, жить всевозможными проделками и ухищрениями. И вот он истощил уже всю изобретательность ума своего и опустошил все средства существования — сколько он ни искал в уме своем, а так и не мог придумать никакого средства, чтобы добыть сколько-нибудь денег. И однажды, видя себя в такой крайности, он позвал единственного невольника, который еще оставался у него, и сказал ему:

— О такой-то, я очень болен сегодня и не могу выйти из дома, но ты постарайся раздобыть нам где-нибудь чего-нибудь поесть или прислать ко мне людей, нуждающихся в юридических советах. А я уж сумею заставить их заплатить мне за труд.

И невольник, который был таким же отъявленным мошенником, как и господин его, во всякого рода хитростях и проделках и который был так же заинтересован в удаче, вышел из дому, говоря себе: «Я попробую оскорбить одного за другим нескольких прохожих и ввяжусь в ссору с ними. А так как не всем же известно, что господин мой отставлен от должности, то я явлюсь с ними к нему под предлогом разрешить наше столкновение и заставлю их порастрясти кошельки свои перед ним».

И, думая таким образом, он заметил впереди прохожего, который спокойно шел, заложив свою палку за голову и держа ее обеими руками, и ловким ударом ноги сшиб его в грязь. И бедный человек этот, испачкав платье свое и порвав туфли, поднялся взбешенный, намереваясь хорошенько наказать обидчика своего. Но, узнав в нем невольника кади, он не пожелал вступать с ним в препирательства и, совершенно сконфуженный, удовольствовался тем, что сказал, удаляясь самым поспешным образом:

— Да избавит нас Аллах от лукавого!

И невольник, пройдоха этот, видя, что первая попытка не удалась, продолжал путь свой, говоря себе: «Это средство не годится. Поищем какое-нибудь другое, ибо все знают господина моего и меня». И в то время как он размышлял о том, что делать, он увидел слугу, который нес на голове поднос, где лежал великолепный гусь с начинкой, украшенный со всех сторон томатами, маленькими тыквами и бадиджанами, весьма искусно заготовленными. И он последовал за этим невольником, направлявшимся к общественной печи, чтобы отдать изжарить этого гуся; и он видел, как тот вошел и передал поднос хозяину печи, говоря ему:

— Я приду за ним через час.

И затем он ушел.

Тогда невольник кади сказал себе: «Это как раз то, что мне нужно».

И спустя некоторое время он подошел к печи и сказал:

— Привет тебе, йа хаджи Мустафа!

И хозяин печи узнал невольника кади, которого он не видел уже давно, так как в доме кади нечего было посылать жарить в общественную печь; и он ответил:

— Привет и тебе, о брат мой Мубарак. Откуда это ты? Печь моя уже так давно не топилась для господина нашего кади! Чем могу я сегодня услужить тебе и что ты принес мне?

И невольник сказал:

— Ничего, кроме того, что уже есть у тебя, ибо я пришел за начиненным гусем, который стоит у тебя в печи.

И печник ответил:

— Но гусь этот, о брат мой, ведь не твой.

Он сказал:

— Не говори так, о шейх. Этот гусь не мой, говоришь ты? Но я видел, как вылупился он из яйца, я сам выкормил его, сам его зарезал, сам начинил и приготовил.

И хозяин печи сказал:

— Клянусь Аллахом, пусть так! Но что должен я сказать тому, кто принес мне его, когда он вернется?

Он ответил:

— Не думаю, чтобы он вернулся. Во всяком случае, ты просто скажешь ему в шутку, ибо это человек весьма забавный и любящий посмеяться: «Валлахи! О брат мой, в ту минуту, как я ставил поднос твой в печь, гусь испустил внезапно пронзительный крик и улетел…»

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Увидев его, ты просто скажешь в шутку, ибо это человек весьма забавный и любящий посмеяться: «Валлахи! О брат мой, в ту минуту, когда я ставил поднос твой в печь, гусь испустил внезапно пронзительный крик и улетел. — И он прибавил: — Дай мне теперь этого гуся, он, должно быть, уже достаточно изжарился!

И хозяин печи, смеясь над тем, что только что слышал, вынул поднос из печи и доверчиво передал его невольнику кади, который поспешил отнести его своему господину и съесть гуся вместе с ним, облизывая пальчики от удовольствия.

В это самое время слуга, принесший гуся, вернулся за ним к печи и спросил свой поднос, говоря:

— Гусь должен быть теперь как раз в самую пору, о хозяин!

А хозяин пекарни сказал:

— Валлахи! В ту минуту, когда я клал его в печь, он издал пронзительный крик и улетел!

И тогда этот человек, который в действительности вовсе не был расположен к шуткам, пришел в ярость, убежденный в том, что содержатель общественной пекарни хочет пошутить над ним, и воскликнул:

— Как смеешь ты смеяться над моей бородой, о жалкое ничтожество!

И вот слово за слово, оскорбление за оскорблением, и наконец оба они вступили в драку. И снаружи не замедлила собраться толпа, и все стали прислушиваться к крикам и наконец проникли в пекарню. И одни говорили другим:

— Хаг Мустафа дерется с этим человеком из-за воскресения начиненного гуся!

И большая часть приняла сторону владельца пекарни, честность и порядочность которого уже давно были известны; некоторые же выражали сомнение в действительности этого воскресения.

И вот когда вокруг дерущихся теснилась толпа, среди нее оказалась беременная женщина, которую любопытство выдвинуло в первый ряд; и когда пекарь размахнулся, чтобы нанести получше удар своему противнику, она получила в живот ужасный удар, который предназначался совсем для другого. И она упала наземь и начала кричать, точно курица, которую режут, и тут же выкинула.

И муж этой женщины, живший по соседству, во фруктовой лавочке, тотчас же был уведомлен и прибежал с огромнейшей дубиной в руках и закричал:

— Я отколочу пекаря, и отца его, и деда его и искореню весь род их!

И хозяин пекарни, уже утомленный своей первой дракой, увидав, что на него идет этот разъяренный человек со своей ужасной дубиной, не мог больше держаться и бросился бежать, ища спасения на дворе. И, увидав, что за ним гонятся, он взобрался на стену и оттуда перескочил на соседнюю террасу, а с террасы спрыгнул на землю. И судьбе было угодно, чтобы при этом он упал прямо на магрибинца, который спал у дома, завернувшись в свои покрывала. И пекарь, который был очень тяжел и падал с большой высоты, совершенно раздавил его. И магрибинец без всякого замедления испустил дух.

И все близкие его, и все магрибинцы базара сбежались и схватили владельца пекарни, осыпая его ударами, и приготовились вести его к кади. И со своей стороны, человек, который принес гуся, увидав владельца пекарни схваченным, поспешил присоединиться к магрибинцам. И вот с криками и воплями все принялись искать дорогу к обители правосудия.

В это время человек, съевший гуся, служитель кади, затерявшись в толпе, увидел наконец, что здесь происходило, и сказал всем жалобщикам:

— Следуйте за мною, добрые люди! Я покажу вам дорогу!

И он привел всех к своему господину.

И кади с серьезным видом прежде всего потребовал у всех жалобщиков уплаты двойной таксы. Потом он повернулся к обвиняемому, на которого все указывали пальцами, и сказал ему:

— Что можешь сказать ты по поводу гуся, о содержатель пекарни?

И добряк понял, что в настоящем случае, имея в виду слугу кади, ему лучше придерживаться первого своего утверждения, и поэтому он сказал:

— Ради Аллаха, о господин наш кади, птица испустила пронзительный крик, и, хотя была начинена, поднялась из гарнира и улетела!

И принесший гуся, услышав это, воскликнул:

— Ах! Собачий сын, ты еще смеешь утверждать это перед господином кади!

И кади, приняв негодующий вид, сказал ему:

— О ты, неверующий, о нечестивый, как осмеливаешься ты не верить тому, что Тот, Который в день Страшного суда воскресит все существа, собрав воедино их кости, рассеянные по всему лицу земли, не может возвратить жизнь какому-нибудь гусю, у которого были целы все кости и у которого недоставало только перьев?

И толпа при этих словах воскликнула:

— Слава Аллаху, Воскресителю мертвых!

И все принялись гикать на несчастного собственника гуся, который ушел, раскаиваясь в своем маловерии.

Потом кади повернулся к мужу выкинувшей женщины и спросил его:

— А ты что можешь сказать против этого человека?

И, выслушав его жалобу, он сказал:

— Случай совершенно ясный и не возбуждает никаких сомнений. Это верно, выкидыш произошел по вине владельца пекарни, и к нему в точности приложим закон возмездия. — И он повернулся к мужу и сказал ему: — Закон дает тебе основание, я же даю тебе право отвести твою жену к виновному, с тем чтобы он возвратил ее тебе беременной. И ты оставишь ее на его попечении в течение первых шести месяцев беременности, так как выкидыш произошел на шестом месяце.

И муж, выслушав этот приговор, воскликнул:

— Ради Аллаха, господин кади, я отказываюсь от своей жалобы, и пусть Аллах простит моего противника!

И он удалился.

Тогда кади сказал родственникам умершего магрибинца:

— А вы, о магрибинцы, каково содержание вашей жалобы на этого человека, владельца пекарни?

И магрибинцы, сильно жестикулируя, в целом потоке слов изложили свою жалобу и показали бездыханное тело своего родственника, требуя цены крови.

И кади сказал им:

— Верно, о магрибинцы, вам следует получить цену крови, так как все обстоятельства говорят против владельца пекарни. Итак, вам остается только сказать мне, желаете ли вы, чтобы эта цена была уплачена вам натурой, то есть кровь за кровь, или же в виде вознаграждения.

И магрибинцы, сыны жестокосердной расы, отвечали хором:

— Натурой, о господин кади!

Тогда он сказал им:

— Да будет так! Возьмите этого владельца пекарни, заверните его в покрывало покойного вашего родственника и положите под минаретом мечети султана Гассана. И когда будет это исполнено, пусть брат убитого взойдет на минарет и спрыгнет с вершины его на владельца пекарни, чтобы раздавить его таким же образом, каким был раздавлен покойный брат его! — И он прибавил: — Где же ты, о брат убитого?

И на эти слова из среды магрибинцев выступил один магрибинец и воскликнул:

— Ради Аллаха, о господин кади, я отказываюсь от своей жалобы на этого человека! И Аллах да помилует его!

И он удалился в сопровождении всех других магрибинцев.

И толпа, которая присутствовала при этих прениях, разошлась, пораженная юридическими познаниями кади, его справедливостью, его глубокомыслием и тонкостью. И молва об этой истории дошла даже до ушей султана, и кади вошел в милость и был вновь возвращен к исполнению своих обязанностей, тогда как его заместитель увидел себя смененным единственно лишь по той причине, что у него не было такого ловкого помощника, каким был человек, съевший гуся.

И рыбак, потребитель гашиша, видя, что очарованный султан слушает его с прежним вниманием, почувствовал себя крайне польщенным и начал следующий рассказ:

УРОК ЗНАТОКА ЖЕНЩИН

До меня дошло, о счастливый царь, что в Каире жили некогда два молодых человека, женатый и холостой, связанные узами неизменной дружбы. Женатый назывался Ахмад, а неженатый — Махмуд. И вот Ахмад, который был двумя годами старше Махмуда, приобрел на него влияние, так как эта разница в возрасте позволяла ему разыгрывать роль наставника и учителя своего друга, в особенности во всем, что касалось знания женщин. И он постоянно говорил об этом предмете и описывал тысячи случаев, в которых он выказывал свою опытность, и обыкновенно прибавлял в заключение:

— Теперь, о Махмуд, ты можешь сказать, что в своей жизни ты узнал того, кто изучил в совершенстве эти лукавые создания. И ты должен чувствовать себя счастливым, что у тебя такой друг, как я, который может раскрыть тебе все их козни.

И Махмуд день ото дня все более и более удивлялся познаниям своего друга и был уверен, что никогда ни одна женщина, как бы хитра она ни была, не в состоянии обмануть или хотя бы только ввести в заблуждение его бдительность. И он не раз говорил ему: «Ахмад, ты достоин удивления!»

И Ахмад самодовольно принимал покровительственный вид и, похлопывая своего друга по плечу, говорил ему:

— Я научу тебя всему, и ты будешь таким же, как я.

И вот однажды, когда Ахмад повторял: «Я тебя научу всему, и ты будешь таким же, как я. Учиться нужно у того, кто познал все, а не у того, кто учит, не испытав ничего», юный Махмуд сказал ему: — Ради Аллаха! Прежде чем научить меня, как разрушать козни женщин, не можешь ли ты, о друг мой, научить меня, что мне надо сделать, чтобы вступить в сношение хотя бы с одной из них?

В эту минуту Шахерезада заметила, что наступает утро, и, по обыкновению своему, скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Не можешь ли ты, о друг мой, научить меня, что мне надо сделать, чтобы вступить в сношение хотя бы с одной из них?

И Ахмад отвечал тоном школьного учителя:

— Ради Аллаха, это как нельзя проще! Тебе надо только пойти завтра, в праздник Мавлид ан-Наби[24], к шатрам и хорошенько всматриваться в женщин, которых набирается там без счету. И ты выберешь одну из них, такую, которая будет там в сопровождении маленького ребенка, и будет отличаться красивой походкой, и у которой будут ярко блестеть глаза сквозь чадру ее. И, сделав свой выбор, ты купишь фиников и обсахаренного гороху, и угостишь ими ребенка, и будешь заигрывать с ним все время, не упуская возможности посматривать на мать его, и ты будешь нежно ласкать его и целовать. И когда ребенок перестанет дичиться тебя, тогда только ты попросишь у матери его, но не глядя на нее, милостивого разрешения отнести ребенка в ее жилище. И в продолжение всего пути ты будешь отгонять мух от лица ребенка, и разговаривать с ним детским языком, и говорить ему тысячи забавных вещей. И в конце концов мать обратится к тебе с каким-нибудь словом. И если она сделает это, ты обязательно станешь ее петухом.

И, сказав все это, он удалился. Махмуд же, до крайности удивляясь опытности своего друга, провел всю ночь, повторяя урок, который он только что прослушал.

И вот на следующий день рано утром он поспешил к мечети Мавлида, где с точностью, показывающей, насколько он доверял опытности своего друга, он начал приводить в исполнение совет, данный ему накануне. И к величайшему его изумлению, результат превзошел его ожидания. И судьбе было угодно, чтобы женщина, за которой он последовал и ребенка которой он нес на своих плечах, была как раз женой его друга Ахмада. И, идя вслед за ней, он был далек от мысли, что изменяет своему другу, потому что, с одной стороны, он никогда не был в его доме, а с другой — не мог угадать, что это жена Ахмада, так как никогда не видел ее ни под покрывалом, ни без покрывала. Что же касается молодой женщины, то она радовалась возможности испытать степень прозорливости своего мужа, который также преследовал и ее своим знанием женщин и всех их козней.

И эта первая встреча юного Махмуда и жены Ахмада была чрезвычайно приятна для обоих. И юноша, который был еще девственен и совершенно неопытен, вкусил во всей полноте удовольствие, оказавшись в руках и между ног разбирающейся в этом ремесле египтянки. И они были так довольны друг другом, что повторяли это много раз в следующие дни. И женщина радовалась, что она таким образом могла унизить своего ни о чем не догадывающегося, самонадеянного мужа; и муж удивлялся, что он не встречал больше Махмуда в те часы, в которые он привык встречаться с ним, и говорил себе: «Он, должно быть, ищет женщину, воспользовавшись моими советами и указаниями».

Однако по истечении известного времени, когда он в одну из пятниц отправился в мечеть, он увидал во дворе, возле фонтана омовений, своего друга Махмуда. И он приблизился к нему и после поклонов и приветствий спросил его с заботливым видом, были ли успешны поиски его и хороша ли женщина, которую он избрал себе. И Махмуд, крайне радуясь случаю открыться своему другу, воскликнул:

— Йа Аллах! Хороша ли она?! Она из масла и молока! Она полна и бела! Она из мускуса и жасмина! И какой ум! И чем только она меня ни угощает при каждом нашем свидании! Но ее муж, о друг мой Ахмад, должно быть, неисправимый дурак и сводник!

И Ахмад начал смеяться и сказал:

— Ради Аллаха! Большая часть мужей такова! Ну что ж, я очень рад, что ты так удачно воспользовался моими советами! Продолжай в том же духе, о Махмуд!

И они вместе вошли в мечеть для молитвы и наконец потеряли друг друга из виду.

И вот Ахмад по выходе из мечети в эту пятницу, не зная, как провести время, и видя, что все лавки заперты, пошел в гости к своему соседу, который жил рядом, дверь с дверью, поднялся к нему и сел у окна, выходившего на улицу. И тотчас же он увидел своего друга Махмуда, который вошел в его дом, не постучавшись в двери, — верный признак того, что здесь было какое-то соглашение и что его ждали внутри этого дома. И Ахмад, остолбенев от того, что ему пришлось увидеть, сперва хотел было броситься прямо в свой дом и застать там врасплох друга своего и жену свою и тут же наказать их. Но потом он сообразил, что, пока он будет стучаться в двери, его жена, которая оказалась такой распутницей, сумеет спрятать молодого человека или вывести его через террасу; и вот он решил проникнуть в свой дом другим путем, не возбуждая ничьего внимания.

И действительно, в его доме был общий колодец, разделенный на две половины; одна из этих половин принадлежала ему и находилась в его дворе, другая принадлежала соседу, у которого он теперь сидел в гостях, и выходила на его двор.

И Ахмад сказал себе: «Это как раз годится для того, чтобы их накрыть».

И он сказал своему соседу:

— Ради Аллаха, о сосед, я только что вспомнил, что сегодня утром уронил в колодец свой кошелек. И я теперь прошу у тебя разрешения спуститься в него для поисков. И я могу подняться затем к себе с той стороны, которая выходит на мой двор.

И сосед отвечал:

— К этому я не вижу никаких препятствий! И я сам желаю посветить тебе, о брат мой!

Но Ахмад не желал воспользоваться этой услугой, предпочитая спуститься в темноте, чтобы свет, выходящий из колодца, не потревожил кого-нибудь в его доме. И вот с позволения своего друга он спустился в колодец.

И спустился он совершенно благополучно, но, когда уже собирался подняться и выйти с другой стороны, счастье отвернулось от него. И действительно, Ахмад уже вскарабкался, действуя ногами и руками, до половины высоты, как вдруг служанка-негритянка, которая пришла набрать воды из колодца, услышала в глубине колодца какой-то шорох, наклонилась и заглянула в него. И она увидела что-то черное, движущееся в полутьме, и, не узнав своего господина, прониклась ужасом, выронила из рук веревку с ведром и бросилась бежать, неистово крича:

— Ифрит! Ифрит! Он выходит из колодца, о мусульмане! Помогите!

И ведро, которое было таким образом упущено, упало всей своей тяжестью на голову Ахмада, чуть не убив его до смерти. И вот когда негритянка подняла тревогу, жена Ахмада поспешила вывести своего возлюбленного, сошла во двор и, наклонившись над колодцем, спросила:

— Кто здесь, в колодце?

И тогда она узнала голос своего мужа, который, несмотря на случившееся, нашел в себе силы разразиться тысячами ругательств против колодцев, и против тех, которые спускаются в колодцы, и против тех, которые берут воду из колодцев.

И она спросила у него:

— Ради Аллаха и ради наби![25] Что можешь ты делать на дне колодца?

И он отвечал ей:

— Замолчишь ли ты, наконец, проклятая! Все это из-за кошелька, который я уронил сюда сегодня утром! Вместо того чтобы задавать мне вопросы, ты бы лучше помогла мне выбраться отсюда!

И молодая женщина, смеясь в душе, так как она прекрасно поняла истинную причину этого спуска в колодец, пошла сзывать соседей, которые пришли и с помощью веревок вытащили несчастного Ахмада, который был не в силах пошевелиться, настолько его оглушил удар ведром. И он дозволил перенести себя на свою постель и не произнес ни слова, сознавая, что в подобных обстоятельствах самое лучшее — затаить свою злобу до будущего раза. И он чувствовал себя крайне униженным не столько в своем достоинстве, сколько в своем знании женщин и всех их хитростей.

И когда по истечении некоторого времени он мог подняться, у него не было другой заботы, как только найти средство отомстить за себя.

И вот однажды, когда он укрылся в одном из углов улицы, он увидел своего друга Махмуда, который проскользнул в дом, незапертая дверь которого тотчас за ним захлопнулась. И он бросился к своему дому и начал стучаться в двери изо всех сил.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

пророков Адам, Нух, Ибрахим, Исмаил, Якуб, Юсуф, Муса, Дауд, Сулейман, Иса и др. Последним пророком называется пророк Мухаммед.

И он бросился к своему дому и начал стучаться в двери изо всех сил.

И его жена без всякого колебания сказала Махмуду:

— Вставай и следуй за мною!

И она спустилась вместе с ним и, поставив его в углу, как раз позади двери, которая вела на улицу, впустила своего мужа, говоря ему:

— Ради Аллаха! Чего ради так стучаться?!

Но Ахмад, схватив ее за руку и быстро увлекая ее внутрь дома, с бранью бросился в верхние покои, чтобы захватить там Махмуда, который в это время совершенно спокойно открыл дверь, позади которой он был спрятан, и вышел вон. И Ахмад, видя, что все поиски его напрасны, чуть не умер от ярости и решил тотчас же развестись со своей женой. Но потом он рассудил, что лучше будет потерпеть еще немного, и он в молчании затаил свою злобу.

И вот случай, которого он искал, представился сам собой через несколько дней после этого происшествия. Дело же было так. Дядя Ахмада, отец его жены, устраивал празднество по случаю обрезания ребенка, дарованного ему в его старости. И Ахмад и его жена были приглашены провести у него этот день и этот вечер. И он тогда придумал, как привести в исполнение замысел, который у него уже вполне сложился. И он пошел разыскивать своего друга Махмуда, который все еще не подозревал, что он обманывает своего друга; и, встретившись с ним, он пригласил его принять участие в празднестве его дяди. И все уселись перед столами, уставленными кушаньями, посреди двора, ярко освещенного, богато устланного коврами и украшенного флагами. И женщины могли видеть все происходящее из окон гарема, будучи невидимы сами, и слышать все, что там говорилось. И Ахмад во время трапезы свел разговор к непристойным анекдотам, которые больше всего любил отец его жены. И когда каждый рассказал все, что он знал по этому предмету, Ахмад сказал, указывая на своего друга Махмуда:

— Ради Аллаха! Наш брат Махмуд, который находится здесь, рассказывал мне когда-то правдивый анекдот, героем которого был он сам и который более занимателен, чем все анекдоты, которые мы здесь слышали.

И дядя воскликнул:

— Расскажи его нам, йа сиди Махмуд!

И все присутствующие прибавили:

— Да, ради Аллаха, расскажи его нам!

И Ахмад сказал ему:

— Да! Ты хорошо знаешь ее, эту историю молодой женщины, пышной и белой, как свежее масло!

И Махмуд, польщенный этим всеобщим вниманием, принялся рассказывать первую свою встречу с молодой женщиной, которая пришла со своим ребенком к шатрам в праздник Мавлид ан-Наби.

И он передавал такие точные подробности относительно этой молодой женщины и ее дома, что дядя Ахмада немедленно догадался, что дело идет не о ком ином, как о его собственной дочери. И Ахмад уже торжествовал в душе, убежденный, что наконец он в присутствии свидетелей получит доказательство неверности жены своей, и разведется с нею, и лишит ее прав на приданое. И дядя, насупив брови, уже готов был подняться и сделать то, что считал нужным, как вдруг послышался пронзительный и жалобный крик, как будто крик ребенка, которого ущипнули; и Махмуд, внезапно возвращенный этим криком к действительности, нашел в себе присутствие духа, чтобы изменить окончание своего рассказа, и закончил его такими словами:

— И вот когда я принес на своих плечах ребенка молодой женщины, я пожелал, очутившись на дворе, подняться с ребенком в гарем. Но — да удалится нечистый! — на мою беду, я нарвался на честную женщину, которая, заметив мою дерзость, взяла у меня из рук ребенка и ударила меня кулаком прямо в лицо, так что знак от удара остался у меня до сих пор. И она прогнала меня, угрожая созвать соседей. Да будет она проклята Аллахом!

И дядя, отец молодой женщины, услышав такое окончание рассказа, принялся громко смеяться, и все присутствующие тоже. Один только Ахмад не присоединился к общему смеху и спрашивал себя, не понимая причин всего этого, почему Махмуд переменил таким образом окончание своего рассказа. И когда трапеза закончилась, он приблизился к нему и спросил:

— Аллах да будет над тобою! Можешь ли ты мне сказать, почему ты не рассказал всего так, как это случилось в действительности?

И Махмуд отвечал:

— Слушай! Это просто потому, что я понял по крику ребенка, который все слышал, что этот ребенок и мать его находятся здесь, в гареме, и что, следовательно, и муж ее равным образом должен находиться в числе приглашенных. И я поспешил обелить эту женщину, чтобы не навлечь на нас обоих каких-либо неприятностей. Но не правда ли, что моя история, рассказанная таким образом, очень позабавила твоего дядю?

Но Ахмад, пожелтев в лице, покинул своего друга, даже не ответив на его вопрос. И на следующий день он развелся со своей женой и отправился в Мекку в качестве паломника.

И таким образом, Махмуд мог по истечении законного срока жениться на своей возлюбленной. И он счастливо жил с нею, потому что у него не было никаких притязаний на знание женщин и на искусство разоблачать их хитрости и предвидеть их обманы. Но один лишь Аллах всеведущ!

И когда рассказ этот был закончен, рыбак, потребитель гашиша, ставший уже дворецким, умолк.

И султан, крайне восхищенный, воскликнул:

— О мой дворецкий, о медовый язык, я назначаю тебя своим великим визирем!

И вот так как в это самое время в приемную залу вошли два тяжущихся, взывая к султану о правосудии, рыбаку, назначенному великим визирем, было поручено тут же выслушать их жалобы, уладить их распрю и постановить приговор об их деле.

И вот новый великий визирь, надев на себя знаки своего достоинства, сказал тяжущимся:

— Приблизьтесь и изложите причину, которая поставила вас между рук нашего повелителя султана.

И вот какова их история.

ПРИГОВОР ПОТРЕБИТЕЛЯ ГАШИША

Когда, о благочестивый царь, — сказал выращиватель фруктов, — рыбак, потребитель гашиша, только что назначенный великим визирем султана, приказал тяжущимся говорить, первый из них заявил:

— О господин мой, у меня есть жалоба на этого человека!

И визирь спросил его:

— В чем же заключается твоя жалоба?

Он сказал:

— О господин мой, у меня там, внизу, у входа в диван, стоит корова с теленком. И вот сегодня утром я пошел с ними на луг свой, чтобы покормить их; и моя корова шла впереди меня, а ее теленок, резвясь, следовал за ней; в это время к нам приблизился этот человек, сидя верхом на кобыле, которую сопровождал ее сын, маленький жеребенок безобразного и жалкого вида. И вот мой теленок, увидав жеребенка, побежал к нему, чтобы познакомиться с ним, и начал прыгать вокруг него, и ласкать его своей мордой, и обнюхивать его, и играть с ним на тысячу ладов, то мило брыкая ногами, то подбрасывая в воздух своими маленькими копытцами лежащие на дороге камешки.

И вдруг, о господин мой, вот этот человек, эта скотина, собственник жеребенка, сошел со своей кобылы и подошел к моему неугомонному, милому теленку, надел ему на шею веревку, говоря мне: «Я увожу его! Я не хочу, чтобы мой теленок оборотился, играя с этим жалким детищем твоей коровы и потомком ее!» И он повернулся к моему теленку и сказал ему: «Ступай, о детище моей кобылы и потомок ее!»

И, несмотря на мои изумленные крики и мои протесты, он увел моего теленка, оставив мне жалкого маленького жеребенка, который находится теперь здесь, внизу, вместе со своей матерью, и угрожая убить меня, если я еще буду пытаться взять обратно то, что есть мое имущество и моя собственность перед Аллахом, Который взирает на нас и перед людьми.

Тогда новый визирь, бывший рыбак, потребитель гашиша, повернулся к другому тяжущемуся и сказал ему:

— А ты, о человек, что можешь сказать на слова, которые только что слышал?

И этот человек отвечал:

— О господин мой, поистине известно всем, что теленок есть плод моей кобылы и что жеребенок есть потомство коровы этого человека.

И визирь сказал:

— Разве это верно, что теперь коровы могут приносить жеребят, а кобылы телят? Ибо это вещь, которой до сих пор не мог допустить ни один человек без того, чтобы не усомнились в его рассудке.

И человек отвечал:

— О господин мой, разве ты не знаешь, что нет ничего невозможного для Аллаха, Который творит то, что Ему угодно, и сеет там, где Ему угодно, а творениям Его остается только преклоняться пред Ним и прославлять Его?!

И визирь сказал:

— Верно! Верно! Ты говоришь правду, о человек, ничего нет невозможного для всемогущества Всевышнего, и Он может сделать так, что коровы будут приносить жеребят, а кобылы — телят!

Потом он прибавил:

— Но прежде чем присудить тебе теленка, детище твоей кобылы, и отдать твоему противнику то, что принадлежит ему, я равным образом желаю сделать вас свидетелями другого проявления всемогущества Всевышнего!

И визирь приказал принести ему мышь и большой мешок зерна.

И он сказал тяжущимся:

— Смотрите внимательно на то, что произойдет здесь, и не говорите ни слова.

Потом он повернулся ко второму из тяжущихся и сказал ему:

— А ты, о владелец теленка, детища твоей кобылы, возьми этот мешок с зерном и положи его на спину этой мыши.

И человек воскликнул:

— О господин мой, как могу я положить такой большой мешок зерна на спину мыши, не раздавив ее?

И визирь сказал ему:

— О маловерный, как смеешь ты сомневаться во всемогуществе Всевышнего, по воле Которого теленок родился от кобылы?

И он приказал стражам схватить этого человека по причине его невежества и нечестности и наказать его палками. И он приказал возвратить первому тяжущемуся его теленка и присудил ему, сверх того, и кобылу с ее жеребенком.

Такова, о царь времен, полная история рыбака, потребителя гашиша, достигшего достоинства великого визиря. И этот случай показал, как велика была его мудрость, как он сумел дойти до истины приведением к нелепости и насколько султан был прав, назначив его своим великим визирем, и сделав своим сотрапезником, и осыпав его почестями и преимуществами. Но Аллах всех щедрее, всех мудрее, всех великодушнее, всех добродетельнее!

И когда царь выслушал эту серию забавных историй из уст выращивателя фруктов, он вскочил и, находясь на грани ликования, воскликнул:

— О шейх восхитительных людей, о медовый и сахарный язык! Кто более тебя заслуживает, чтобы быть великим визирем, ведь ты можешь остро мыслить и говорить сладко, со вкусом и совершенством, вызывая восторг!

И он немедленно назначил его великим визирем, и сделал его своим личным сотрапезником, и не расставался с ним, пока не явилась к ним разделительница друзей и разрушительница компаний — смерть.

— И вот, — продолжала Шахерезада, обращаясь к царю Шахрияру, — все, что я прочитала в книге «Сборник легкого балагурства и веселой мудрости».

И сестра ее Доньязада воскликнула:

— О сестра моя, как сладостны твои слова, как приятны, утешительны, как изящны в своей свежести!

И Шахерезада сказала:

— Но можно ли сравнивать это с тем, что я расскажу завтра о прекрасной царевне Нуреннахар, если только, конечно, я сохраню свою жизнь и если это дозволит мне наш владыка царь!

И царь Шахрияр сказал:

— Конечно! Я хочу прослушать эту историю, которой еще не знаю!

И когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

маленькая Доньязада сказала сестре своей:

— О сестра моя, пожалуйста, поскорее начни обещанную историю, так как ты обещала ее нашему господину, этому царю, обладающему столь изысканными манерами!

И Шахерезада сказала:

— От всего моего дружеского сердца и в изъявление моего уважения к этому благовоспитанному царю!

И она начала так:

ИСТОРИЯ ЦАРЕВНЫ НУРЕННАХАР И ПРЕКРАСНОЙ ДЖИННИИ

Жил в древние времена сильный и могущественный султан, которому Щедрый Аллах даровал три сына, прекрасных, как луны, и которые назывались: старший — Али, второй — Хассан, и наименьший — Хоссейн. И эти три царевича воспитывались во дворце отца своего вместе с дочерью их дяди, царевной Нуреннахар, которая была воспитанницей их отца и матери и которая не имела себе равной по красоте, уму, прелести и всем совершенствам среди всех дочерей смертных; глаза ее походили на глаза испуганной газели, рот ее напоминал кораллы, и розы, и жемчуг, щеки ее — нарциссы и анемоны, а стан — гибкую ветку дерева бан. И она росла вместе с тремя юными царевичами, сыновьями своего дяди, и участвовала во всех их радостях и забавах, вместе с ними играла, вместе с ними ела, вместе с ними спала.

И вот султан, дядя царевны Нуреннахар, постоянно держал в своем уме, что, когда она достигнет зрелости, он отдаст ее замуж за одного из царских сыновей из числа своих соседей.

Но когда молодая царевна надела покрывало зрелости, он не замедлил удостовериться, что все три царевича, сыновья его, страстно любят ее одинаковой любовью и все трое желают завоевать ее сердце и обладать ею. И он был весьма смущен в душе своей, и чувствовал себя в крайнем затруднении, и так говорил себе: «Если я отдам царевну Нуреннахар одному из ее двоюродных братьев в предпочтение перед двумя другими, то эти двое будут недовольны и станут роптать на мое решение и сердце мое не в силах будет видеть их опечаленными и огорченными; если я выдам ее за какого-нибудь из иностранных царевичей, то все три моих сына дойдут до пределов скорби и отчаяния, и души их будут погружены во мрак и печаль, и, кто знает, не покончат ли они с собой в этом случае или не покинут наше жилище для войны в какой-нибудь отдаленной стране. И поистине, дело это исполнено тревоги и опасности и крайне трудно для разрешения».

И султан долгое время размышлял над этим, как вдруг он поднял голову и воскликнул:

— Хвала Аллаху! Дело решено!

И он тотчас же позвал всех трех царевичей — Али, Хассана и Хоссейна — и сказал им:

— О сыновья мои, перед моими глазами у всех вас одинаковые заслуги, и я не могу решиться отдать кому-либо из вас предпочтение в ущерб братьям и назначить ему в жены царевну Нуреннахар, тем более не могу отдать ее всем троим сразу. И вот я нашел средство удовлетворить вас в равной степени, не обижая ни одного из вас, и сохранить между вами согласие и любовь. Выслушайте же теперь меня внимательно и исполните все, что я потребую от вас. Вот план, на котором остановилась мысль моя: пусть каждый из вас отправится в какую-нибудь страну и привезет мне оттуда какую-нибудь редкость, которую он найдет наиболее необыкновенной и наиболее чудесной. И я отдам царевну, дочь вашего дяди, тому, кому удастся привезти наиболее дивное чудо. Итак, если вы согласны выполнить этот план, который я вам предлагаю, я готов дать вам столько золота, сколько вам будет необходимо для вашего путешествия и для приобретения предмета, избранного вами.

И вот три царевича, которые всегда были послушными и почтительными сыновьями, тотчас же согласились на это предложение отца своего, и каждый был убежден, что он привезет редкость, наиболее достойную удивления, и получит таким образом в супруги свою двоюродную сестру Нуреннахар. И султан, увидав это, повел их в сокровищницу свою и дал им столько мешков золота, сколько они пожелали. И, дав им совет не слишком затягивать пребывание в чужих странах, он простился с ними, обняв их и призывая на их головы все благословения. И вот, переодевшись странствующими торговцами и каждый в сопровождении одного лишь раба, они покинули с благословением Аллаха свое жилище и сели на благородных коней.

И ехали они сначала вместе и прибыли в один хан, расположенный в месте, где дорога разделялась натрое. И здесь они остановились, сели за еду и условились, что их отсутствие продлится ровно один год — ни на один день больше и ни на один меньше. И назначили они, что по возвращении они сойдутся в том же хане при условии, что первый прибывший будет дожидаться своих братьев, пока наконец не соберутся все трое, чтобы вместе предстать перед султаном, отцом их.

И по окончании еды они умыли руки и, обнявшись и пожелав взаимно счастливого возвращения, сели на коней, и каждый отправился своей дорогой.

И вот царевич Али, старший из трех братьев, через три месяца пути по равнинам и горам, по степям и пустыням прибыл в одну из приморских стран Индии — в царство Бишангар. И он остановился в большом хане, в котором останавливались купцы, и занял для себя и раба своего самую большую и чистую из комнат. И после того как он отдохнул от трудностей своего путешествия, он вышел, чтобы ознакомиться с городом, который был обнесен тремя стенами и имел два парасанга в длину и в ширину. И прежде всего он отправился прямо на базар и чрезвычайно удивился ему, так как он состоял из нескольких больших улиц, которые выходили на центральную площадь с прекрасным мраморным бассейном посредине. И все эти улицы были покрыты сводами и были прохладны и хорошо освещены сквозь отверстия, проделанные вверху. И каждую улицу занимали торговцы различных национальностей, но каждая из них содержала в себе товары только одного рода. И в одной улице вы увидели бы тонкие индийские полотна, цветные ткани, блиставшие чистыми и живыми оттенками цветов и украшенные рисунками, представлявшими животных, поля, леса, сады и цветы; были там персидская парча и китайский шелк; а в другой улице вы увидели бы прекрасный фарфор, блестящий фаянс, красивых форм вазы, блюда тонкой работы и чашки всевозможной величины; а рядом с этой, в третьей улице, вы увидели бы большие кашмирские шали, которые можно было, сложив, целиком зажать в руке, настолько они были тонки и нежны; и были там ковры для молитвы и другие всяких размеров; слева же от этих улиц находилась улица ювелиров и золотых и серебряных дел мастеров, которая запиралась с обоих концов двумя стальными дверями; и она блистала самоцветными камнями, бриллиантами и золотыми и серебряными изделиями, и всего этого было неслыханное множество. И, прогуливаясь по этому ослепительному базару, он с удивлением заметил, что в этой толпе индийцев и индианок, которые толпились перед окнами лавок, даже женщины из народа носили ожерелья, браслеты и украшения на ногах, в ушах и даже в носу и что чем белее был цвет лица у женщин, тем выше было их общественное положение и тем более драгоценны и блистательны были их украшения, хотя более темный цвет лица других женщин имел то преимущество, что выгодно оттенял блеск драгоценных украшений и белизну жемчугов.

Но что в особенности очаровало царевича Али, так это множество мальчиков, которые продавали розы и жасмин, и приятный вид, с которым они предлагали их, и ловкость, с которой они сновали в толпе, постоянно находившейся на улицах. И он удивлялся необыкновенной любви индийцев к цветам, которая заходила так далеко, что они не только их носили всюду на себе, в волосах и в руках, но даже клали их за уши и в ноздри. И все лавки были украшены вазами, полными роз и жасмина, и весь базар был наполнен благоуханием, и в нем можно было прогуливаться, точно в висячем саду.

Когда царевич Али насладился созерцанием всех этих прекрасных вещей, он пожелал немного отдохнуть и принял приглашение одного купца, который, сидя в своей лавке, жестом и улыбкой попросил его войти и присесть. И когда он вошел в лавку, купец посадил его на почетное место, и стал угощать его прохладительными напитками, и не предложил ему ни одного праздного или нескромного вопроса, и не пытался навязать ему никакой покупки, настолько он был воспитан и так хороши были его манеры. И царевич Али крайне высоко оценил это и сказал себе: «Какая очаровательная страна! И как утонченны ее обитатели!»

И он настолько был прельщен учтивостью купца и его знанием жизни, что тут же пожелал приобрести все, что находилось в его лавке. Но потом он подумал, что ему некуда будет деть все эти товары, и поэтому удовольствовался пока простым знакомством с этим купцом.

И вот в то время как он разговаривал с ним и расспрашивал его о нравах и обычаях индийцев, он увидел, что перед лавкой проходит глашатай, держа в руках маленький ковер, не более шести футов в квадрате. И глашатай, приближаясь, поворачивал голову направо и налево и кричал:

— О люди, о покупатели! Кто купит — не потеряет! Ковер за тридцать тысяч золотых динаров! Ковер для молитвы, о покупатели, за тридцать тысяч золотых динаров! Кто купит — не потеряет!

И, услыхав эти возгласы, царевич Али сказал себе: «Какая удивительная страна! Ковер для молитвы за тридцать тысяч золотых динаров! Вот чего я никогда еще не слышал. Но может быть, этот глашатай пожелал просто пошутить?»

Потом, увидав, что глашатай повторяет свой возглас, он, повернувшись к нему с серьезным видом, сделал знак приблизиться и показал ковер; и царевич Али долго рассматривал его и наконец сказал:

— О глашатай, ради Аллаха, я не вижу вовсе, почему этот ковер для молитвы такой непомерной цены, какую ты выкрикиваешь!

И глашатай улыбнулся и сказал:

— О господин мой, не спеши удивляться этой цене, которая вовсе не чрезвычайна в сравнении с действительной его стоимостью. Впрочем, твое удивление увеличится еще более, когда я скажу тебе, что я имею приказание поднять эту цену до сорока тысяч золотых динаров и не отдавать ковер никому, кто не выплатит мне полностью этой суммы.

И царевич Али воскликнул:

— Поистине, о глашатай, ради Аллаха, необходимо, чтобы этот ковер при такой цене заслуживал удивления во многих отношениях, которых я не знаю и которых я не постигаю!

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И поистине, о глашатай, ради Аллаха, необходимо, чтобы этот ковер при такой цене заслуживал удивления во многих отношениях, которых я не знаю и не постигаю!

И глашатай сказал ему:

— Ты говоришь это, о господин. Знай же, что этот ковер одарен невидимым свойством, в силу которого каждый, кто на него сядет, тотчас же переносится туда, куда только он пожелает, и притом с такой скоростью, что у него не будет времени закрыть и открыть глаза. И никакое препятствие не в состоянии преградить ему путь, так как перед ним удаляется буря, бежит гроза, горы и стены раскрываются, и самые крепкие замки перед ним ничто. Таково, о господин мой, невидимое свойство этого ковра для молитвы.

И, не прибавив более ни слова, глашатай начал складывать ковер, как будто собираясь уходить. И царевич Али, вне себя от восторга, воскликнул:

— О благословенный глашатай, если этот ковер действительно обладает такими достоинствами, как я от тебя слышал, я готов тотчас же купить его у тебя не только за сорок тысяч динаров, которых ты требуешь, но как посреднику прибавлю еще тысячу тебе в подарок. Только необходимо, чтобы я видел это собственными глазами и осязал собственными руками.

И глашатай без всякого замешательства отвечал:

— Где же эти сорок тысяч динаров, о господин мой? И где еще тысяча, которую ты мне так великодушно обещал?

И царевич Али отвечал:

— Они в большом хане, в котором останавливаются купцы, где я остановился со своим рабом. И я хочу отправиться туда и рассчитаться с тобою, лишь только я увижу, коснусь того, о чем ты говорил.

И глашатай отвечал:

— Твои слова над моей головой и перед моими глазами! Но большой хан довольно далеко отсюда, и мы скорее достигнем его на этом ковре, чем на наших ногах.

И, повернувшись к хозяину лавки, он сказал ему:

— С твоего позволения!

И он вошел в глубину лавки, распростер ковер и попросил царевича сесть на него. И, усевшись рядом с ним, он сказал ему:

— О господин мой, произнеси в уме своем желание быть перенесенным в твой хан, в твое собственное помещение!

И царевич Али произнес в уме своем это желание. И прежде чем он успел проститься с хозяином лавки, который так учтиво принял его, он увидел себя перенесенным в свое помещение без малейшего толчка и без всякого неудобства в том самом положении, которое он принял, и он даже не мог сообразить, был ли он перенесен по воздуху или же под землей. И глашатай по-прежнему сидел рядом с ним, улыбающийся и довольный. И тотчас же между рук его предстал раб его, ожидая его приказаний.

Испытав на деле чудесное свойство ковра, царевич Али сказал рабу своему:

— Отсчитай тотчас же этому доброму человеку сорок кошельков по тысяче динаров в каждом и прибавь ему еще один кошелек в тысячу динаров.

И раб исполнил его приказание. И глашатай, оставив ковер у царевича Али, сказал ему:

— Славная покупка, о господин мой! — и удалился.

Что же касается царевича Али, то, сделавшись обладателем волшебного ковра, он почувствовал себя удовлетворенным и пришел в полный восторг, раздумывая о том, какую необыкновенную редкость он нашел по прибытии в этот город и в это царство Бишангар. И он воскликнул:

— Машаллах! Альхамдулиллах![26] Вот я и достиг без всякого труда цели моего странствования! И я не сомневаюсь теперь в своем торжестве над моими братьями! И никто, кроме меня, не получит в жены дочь моего дяди, царевну Нуреннахар!

И потом какова будет радость моего отца и удивление моих братьев, когда я покажу им, что можно сделать при помощи этого замечательного ковра! Ибо невозможно, чтобы мои братья, как бы ни благоволила к ним судьба, были в состоянии найти какой-нибудь предмет, который более или менее мог бы сравниться с этим!

И он сказал себе: «Но если бы я захотел отправиться тотчас же в мою страну, то расстояния теперь для меня не существует».

Потом по здравом размышлении он вспомнил о годичном сроке, о котором он условился со своими братьями, и сообразил, что если тотчас же отправиться отсюда, то ему придется слишком долго дожидаться в хане, расположенном у развилки трех дорог, — месте их будущей встречи. И он сказал себе: «Ожидание ради ожидания? Нет, лучше я проведу время здесь, а не в уединенном хане у развилки трех дорог. Здесь, в этой удивительной стране, я могу не только развеяться, но еще и научиться многому, чего я не знаю». И со следующего же дня он начал посещать базары и прогуливаться по улицам города Бишангар.

И таким образом он мог надивиться всем поистине несравненным достопримечательностям этой страны — Индии; и между прочими достойными внимания вещами он видел храм, посвященный идолам, весь из меди, с куполом и на террасе, вышиной в пятьдесят локтей; он был украшен резьбою и живописью; и весь храм был покрыт барельефами превосходной работы, с переплетающимися рисунками; и он был расположен посреди обширного сада, наполненного розами и другими цветами, приятными для зрения и обоняния. Но самой замечательной вещью в этом храме, посвященном идолам, — да будут все они низринуты и разрушены! — была статуя из массивного золота вышиной в человеческий рост, у которой вместо глаз было два рубина, движущихся и приспособленных с таким искусством, что они вполне походили на живые глаза, и смотрели они на того, кто находился перед ними, и следовали за всеми его движениями. И по утрам, и по вечерам жрецы в этом храме совершали служения их нечестивого культа, за которыми следовали игры, музыка, прыжки шутов, пение альмей, кружение танцовщиц и, наконец, пиршества. И жрецы эти содержались за счет приношений толпы паломников, беспрерывно прибывающих сюда из самых отдаленных стран.

И царевич Али во время своего пребывание в Бишангаре мог еще быть зрителем большого празднества, которое ежегодно совершалось в этой стране и на котором присутствовали вали всех областей, военачальники, брамины — идолослужители и старейшины нечестивого культа — и несметная толпа народа. И все они собирались на необозримой равнине, над которой господствовало здание страшной вышины, служившее местом пребывания царя и его двора, поддерживаемое восьмьюдесятью колоннами и расписанное снаружи видами природы, животных, птиц, насекомых, даже мух и комаров; и все они были точно живые. И возле этого огромного строения были расположены три или четыре значительных размеров платформы, на которых усаживался народ, все эти строения имели ту особенность, что были подвижны и время от времени преображались, меняя свой вид и украшение. И зрелище началось проделками жонглеров, крайне замысловатыми, и шутками фокусников, и танцами факиров. Потом показались поставленные в боевом порядке, недалеко один от другого, тысяча слонов в пышных сбруях, и у каждого из них была на спине четырехугольная башня из позолоченного дерева, и в каждой башне были шуты и музыканты, играющие на разных инструментах. И хоботы, и клыки этих слонов были вызолочены, и на их туловищах были изображены в живых красках лица, причудливо скорченные, снабженные тысячей ног и рук. И когда это грозное войско предстало перед зрителями, два слона, на которых не было башен и которые были крупнее всех из тысячи, выступили из рядов и прошли до самой середины круга, образуемого платформами. И один из них принялся танцевать под звуки музыкальных инструментов, держась при этом то на задних, то на передних ногах. Потом он ловко взобрался на столб, укрепленный перпендикулярно, и, став на вершине его всеми четырьмя ногами, начал бить по воздуху своим хоботом, и хлопать ушами, и поворачивать во все стороны голову в такт музыке. В то же время второй слон расположился на конце другого бревна, положенного горизонтально на подставке, которая подпирала его посередине, и его груз был уравновешен камнем огромнейших размеров, положенным на другой конец бревна, и он пришел в движение и начал качаться, то поднимаясь, то опускаясь, тогда как его голова двигалась в разные стороны в такт музыке.

И царевич Али пришел в восхищение от всего этого и также от многого другого. И с возрастающим интересом стал он изучать обычаи индийцев, столь отличных от обитателей его родины; он совершал долгие прогулки и навещал купцов и именитых людей той страны. Но поскольку его все время терзала любовь к дочери его дяди, прекрасной Нуреннахар, то вскоре, еще до истечения года, он решил покинуть Индию и приблизиться к предмету своих мечтаний, чувствуя, что не может быть счастлив при таком отдалении от него. И после того как раб его уплатил поставщику деньги за комнату, оба они сели на волшебный ковер; и царевич сосредоточился в самом себе и горячо пожелал быть перенесенным в хан у развилки трех дорог. И когда он открыл глаза, которые он закрыл на минуту, чтобы лучше сосредоточиться, он заметил, что уже прибыл в этот хан. И он поднялся с ковра, вошел в хан в одеянии купца и расположился там в ожидании прибытия остальных братьев.

Вот и все, что случилось с ним.

Что же касается царевича Хассана, второго из трех братьев, то с ним было вот что. Когда он отправился в путь, встретил караван, направлявшийся в Персию. И он присоединился к этому каравану, и после продолжительного путешествия по равнинам и горам, по степям и пустыням они прибыли в столицу Персидского государства, в город Шираз.

И он остановился по указанию купцов каравана, с которыми он подружился, в большом хане города. И на следующий день после своего прибытия, в то время как его прежние спутники раскрывали свои тюки и выкладывали свои товары, он поспешил выйти, чтобы осмотреть то, что стоило осматривать. И он велел провести себя на базар, который называется в этой стране базистаном[27] и на котором продавались драгоценные вещи, самоцветные камни, парча, красивые шелковые ткани, тонкое полотно и всевозможные ценные товары. И он стал прогуливаться по базистану, удивляясь огромному количеству прекрасных вещей, которые он находил в лавках. И повсюду он видел зазывал и глашатаев, которые сновали по всем направлениям, выставляя роскошные ткани, красивые ковры и другие прекрасные вещи, названия которых они выкрикивали.

И вот среди всех этих людей, занятых таким образом, царевич Хассан заметил одного, который держал в руках трубку из слоновой кости длиною около фута и толщиной с большой палец. И этот человек, вместо того чтобы приставать и суетиться, подобно другим, прогуливался медленно и с достоинством, держа в руке трубку из слоновой кости, как царь держит скипетр своего царства, и даже еще величественнее.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И этот человек, вместо того чтобы приставать и суетиться, подобно другим, прогуливался медленно и с достоинством, держа в руке трубку из слоновой кости, как царь держит скипетр своего царства, и даже еще величественнее. И царевич Хассан сказал себе: «Вот торговец, который внушает мне доверие».

И он направился уже в его сторону, чтобы попросить его показать ему трубку, которую он держал с таким важным видом, как вдруг услышал, что торговец закричал голосом, полным гордости, с величайшей напыщенностью:

— О покупатели! Кто купит — не раскается! За тридцать тысяч динаров трубка из слоновой кости! Тот, кто делал ее, умер и никогда не покажется более! Вот трубка из слоновой кости! Кто купит — не потеряет! Кто хочет видеть ее, может смотреть! Она то что надо! Вот трубка из слоновой кости!

Услышав этот крик, царевич Хассан, сделавший уже шаг вперед, отступил назад от изумления и, обратившись к торговцу, к лавке которого он прислонился, сказал ему:

— Аллах да будет над тобой, о господин мой, скажи мне, в здравом ли уме этот человек, выкрикивающий эту маленькую трубку из слоновой кости за такую непомерную цену, или он потерял весь свой рассудок, или все это только шутка?

А хозяин лавки отвечал:

— Клянусь Аллахом, о господин мой, я могу уверить тебя, что этот человек самый честный и самый мудрый из наших глашатаев; и его услугами чаще всего пользуются торговцы, так как он внушает к себе доверие и так как он старейший из всех своих сотоварищей. И я ручаюсь за его рассудок, если только он не потерял его сегодня утром, но я так не думаю. Вероятно, эта трубочка стоит тридцать кошельков и даже больше, если он выкрикивает ее за эту цену. И вероятно, она стоит так дорого из-за некоторых особенностей, которые не бросаются в глаза. Впрочем, если хочешь, я позову его, и ты сам спросишь. Я попрошу тебя зайти присесть в мою лавку и отдохнуть минутку.

И царевич Хассан принял любезное приглашение торговца. И лишь только он сел, глашатай подошел к лавке, услышав, что его назвали по имени. И торговец сказал ему:

— О глашатай такой-то, вот этот господин был очень удивлен, когда услышал, что ты выкрикиваешь за тридцать тысяч динаров эту маленькую трубочку из слоновой кости; и сам я тоже был бы удивлен, если бы я не знал тебя за человека, наделенного удивительной честностью. Отвечай же этому господину, чтобы у него не было о тебе невыгодного мнения.

И глашатай обратился к царевичу Хассану и сказал ему:

— Поистине, о господин мой, сомнение позволительно тому, кто не видел. Но когда ты увидишь, ты не будешь более сомневаться. Что же касается цены трубочки, то она равна не тридцати тысячам динаров — это только объявленная цена, — а сорока тысячам. И мне дано приказание не уступать и не отдавать ее тому, кто не заплатит наличными деньгами.

А царевич Хассан сказал:

— Я охотно верю тебе на слово, о глашатай, но еще я должен знать, благодаря какому свойству эта трубочка заслуживает такое уважение и благодаря какой особенности она привлекает к себе внимание.

И глашатай сказал:

— Знай, о господин мой, что, если ты посмотришь в эту трубочку с того конца, который украшен этим кристаллом, и пожелаешь увидеть что бы то ни было, ты тотчас будешь удовлетворен в своем желании.

И царевич Хассан сказал:

— Если ты говоришь правду, о глашатай благословенный, то я не только дам тебе цену, которую ты требуешь, но заплачу лично тебе еще тысячу динаров. — И он прибавил: — Покажи скорее мне тот конец, который я должен приставить к глазу!

И глашатай показал ему. И царевич посмотрел в трубочку и пожелал увидеть царевну Нуреннахар. И тотчас же он увидел ее, сидящую в ванне своего хаммама, в руках своих рабынь, которые занимались ее туалетом, а она смеялась, играя водою и смотрясь в свое зеркало.

И, увидев ее такой прекрасной и так близко от себя, царевич Хассан, придя в сильное возбуждение, не мог удержаться и, испустив громкий крик, выронил трубочку из рук.

И, получив таким образом доказательство того, что эта трубочка — самая чудесная вещь в мире, он не задумался ни на минуту купить ее, уверенный, что он никогда не найдет другой такой диковинки, хотя бы путешествие его длилось десять лет и хотя бы даже он объехал весь свет. И он сделал глашатаю знак следовать за ним. И, простившись с торговцем, он отправился в хан, в котором жил, и велел отсчитать глашатаю через своего раба сорок кошельков, прибавив ему еще один кошелек как посреднику. И он стал обладателем трубочки.

И когда царевич Хассан сделал это драгоценное приобретение, он не сомневался более в своем превосходстве над братьями, и в своей победе над ними, и в обладании своей двоюродной сестрой, прекрасной Нуреннахар. И, полный радости, он рассчитывал, так как у него было много времени впереди, ознакомиться с обычаями и нравами персов и посмотреть редкости города Шираз. И он проводил дни в прогулках, присматриваясь и прислушиваясь. И так как у него был богатый ум и чувствительное сердце, он посещал сведущих людей и поэтов и выучил наизусть лучшие персидские поэмы. И только тогда решил он вернуться в свою страну; и, воспользовавшись отъездом того же самого каравана, он присоединился к купцам, составлявшим его, и отправился в путь. И Аллах ниспослал ему благополучие, и он без всяких приключений прибыл в хан у развилки трех дорог — на место свидания. И он нашел там своего брата, царевича Али. И он остался с ним, дожидаясь возвращения третьего брата.

Вот и все, что случилось с ним.

Что же касается царевича Хоссейна, который был самым младшим из трех братьев, то я прошу тебя, о царь благословенный, склонить ко мне твой слух, ибо случилось вот что. После продолжительного путешествия, во время которого не произошло ничего действительно замечательного, он прибыл в город, который ему назвали Самаркандом. И это был действительно Самарканд, тот самый город, в котором царствует теперь твой знаменитый брат Шахземан, о царь времен. И на следующий день после своего прибытия царевич Хоссейн отправился на базар. И он нашел, что базар этот чрезвычайно красив. И в то время как он, прогуливаясь, весь погрузился в рассматривание своими двумя глазами всего, что было по сторонам, он увидел внезапно в двух шагах перед собою глашатая, который держал в руке яблоко. И это яблоко было таким удивительным — красное с одной стороны и золотое с другой и величиной с арбуз, — что царевич Хоссейн пожелал тотчас же купить его, и он спросил у того, кто нес его:

— Сколько стоит это яблоко, о глашатай?

А глашатай сказал:

— Тридцать тысяч динаров золота, о господин мой; в такую сумму оно оценено, но мне приказано не уступать его дешевле сорока тысяч и только за наличные деньги!

А царевич Хоссейн воскликнул:

— Клянусь Аллахом, о человек, это яблоко прекрасно, и я не видел подобного во всю мою жизнь! Но ты, без сомнения, смеешься, запрашивая за него такую невероятную цену.

А глашатай отвечал:

— Нет, клянусь Аллахом, о господин мой! Сумма, которую я требую, — ничто в сравнении с действительной ценностью этого яблока. Ибо, как ни красиво и ни изумительно оно снаружи, это ничто в сравнении с его запахом. А запах его, о господин мой, несмотря на всю свою прелесть и утонченность, — ничто в сравнении с его свойствами! А свойства его, о венец головы моей, о мой добрый господин, как они ни удивительны, — ничто в сравнении с тем употреблением, которое извлекается из них на благо людей!

И царевич Хоссейн сказал:

— О глашатай, если это так, то поскорее дай мне почувствовать прежде всего его запах! А затем ты скажешь мне, каковы его свойства и их употребление.

И глашатай, протянув руку, поднес яблоко к носу царевича, который понюхал его. И он нашел его запах столь сильным и приятным, что воскликнул:

— Йа Аллах! Вся усталость моя после путешествия забыта, и я как будто только что вышел из утробы матери моей! Ах! Какой дивный запах!

А глашатай сказал:

— Так вот, о господин мой, так как ты, только что понюхав это яблоко, испытал сам на себе столь неожиданные свойства его, то знай, что это яблоко не настоящее, а сделано рукою человека, и оно не плод слепого и лишенного чувств дерева, а плод изучения и трудов великого ученого и знаменитого философа, который провел всю свою жизнь в наблюдениях и опытах над свойствами растений и минералов. И он добился изготовления этого яблока, в котором в сконцентрированном виде заключены все элементы всех полезных растений и целебных минералов. В самом деле, нет больного, одержимого какой угодно болезнью, хотя бы это была чума, или красная лихорадка, или проказа, который, находясь уже при смерти, не выздоровел бы, только понюхав это яблоко. Впрочем, ты только что сам отчасти испытал его действие, так как твоя усталость от путешествия исчезла от одного его запаха. Но я хочу для большей очевидности, чтобы кто-нибудь, страдающий неизлечимой болезнью, был вылечен на твоих глазах, дабы ты уверился в свойствах и особенностях яблока, как в этом уверены все жители этого города. Тебе стоит действительно только спросить купцов, которые собрались здесь, и большинство из них скажет тебе, что если они еще живы, то единственно благодаря этому яблоку, которое ты видишь.

И вот в то время как глашатай говорил таким образом, многие остановились и окружили его, восклицая:

— Да, клянусь Аллахом! Все это правда! Это яблоко — царь среди яблок и лучшее из средств! И самых безнадежных больных оно возвращает из дверей смерти!

И словно для испытания тех качеств, которые они приписывали яблоку, показался бедный человек, слепой и разбитый параличом, сидевший в корзине на спине своего носильщика. И глашатай быстро подошел к нему и поднес к его носу яблоко. И тотчас немощный поднялся в своей корзине и, выпрыгнув через голову своего носильщика, подобно молодой кошке, опустился на ноги и открыл глаза, горевшие, как два очага. И все видели это и уверовали.

Тогда царевич Хоссейн, пораженный чудодейственной силой этого удивительного яблока, сказал глашатаю:

— О лицо, предвещающее добро, прошу тебя доследовать за мною в мой хан!

И он повел его в хан, в котором жил, и заплатил ему сорок тысяч динаров и дал ему кошелек в тысячу динаров в качестве подарка за посредничество. И, сделавшись обладателем чудесного яблока, он с нетерпением ожидал отъезда какого-нибудь каравана, чтобы вернуться в свою страну. Ибо он был уверен, что при помощи яблока он легко восторжествует над своими двумя братьями и сделается супругом царевны Нуреннахар. И когда караван собрался в путь, он отправился из Самарканда и, несмотря на утомление от продолжительного путешествия, благополучно прибыл с соизволения Аллаха в хан у развилки трех дорог, где ждали его братья-царевичи, Али и Хассан.

И три царевича после взаимных нежных объятий и поздравлений с благополучным прибытием…

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

Но когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И три царевича после взаимных нежных объятий и поздравлений с благополучным прибытием уселись все вместе, чтобы поесть.

И после еды царевич Али, который был старшим, обратился к братьям с такой речью:

— О братья мои, перед нами целая жизнь, и мы еще успеем сообщить друг другу все подробности нашего путешествия. Теперь же нам предстоит показать друг другу привезенные редкости, которые являются целью и плодом нашего странствования, чтобы мы могли оценить их по справедливости и посмотреть, кому из нас султан, отец наш, отдаст руку двоюродной сестры нашей. — И он остановился на минуту и продолжил: — Что касается меня, то я, как старший, открою вам мою находку. Знайте же, что мое путешествие привело меня в приморское царство Индии, Бишангар. И привез я оттуда только один этот ковер для молитвы, на котором я сейчас сижу; он сделан из простой шерсти и не отличается блестящей внешностью. Но именно благодаря этому ковру я и надеюсь получить прекрасную Нуреннахар. — И он передал своим братьям историю летающего ковра и его достоинства и то, как он в мгновение ока перенес его сюда из царства Бишангар. И чтобы придать своим словам больше весу, он попросил братьев сесть рядом с ним на ковре и совершил с ними в мгновение ока путешествие, на которое при других способах передвижения потребовалось бы несколько месяцев. Затем он прибавил: — Надеюсь, вы согласитесь теперь со мною, что все, что вы привезли, не может выдержать сравнения с моим ковром! — И, закончив таким образом восхваление преимуществ предмета, которым он обладал, он замолчал.

Царевич же Хассан в свою очередь обратился к братьям с такой речью:

— Поистине, брат мой, этот летающий ковер — удивительная вещь, и во всю свою жизнь я не видел ничего подобного. Но, как он ни изумителен, вы должны будете оба согласиться со мною, что на свете есть еще другие достойные внимания вещи, и вот как доказательство этого эта трубочка из слоновой кости, которая на первый взгляд не кажется столь необычайной редкостью. Но поверьте, она стоила мне того, что я заплатил за нее, и, несмотря на скромный вид, это в высшей степени удивительная вещь. И вы тотчас же поверите мне, как только приблизите глаз к тому концу этой трубочки, где вы видите кристалл. Смотрите! Делайте так, как я покажу вам. — И он поднес трубочку к своему правому глазу, закрыв левый глаз и говоря: — О трубочка из слоновой кости, дай мне сейчас же увидеть царевну Нуреннахар! — И он посмотрел сквозь кристалл. И оба брата его, которые не спускали с него глаз, были в высшей степени изумлены, увидев, как он вдруг изменился в лице и стал совсем желтым, как будто под влиянием сильного огорчения. И прежде чем они успели спросить его, он воскликнул: — Нет, о братья мои, бесполезно мы все трое предприняли столь тяжелое путешествие, надеясь на счастье! Увы! Через несколько минут нашей двоюродной сестры не будет больше в живых, так как я только что видел ее, лежащую в постели, окруженную плачущими женщинами и потерявшими надежду евнухами. Впрочем, вы сами увидите сейчас, в каком плачевном положении она находится, о, горе нам! — И с этими словами он передал трубочку из слоновой кости царевичу Али, внушив ему сосредоточиться в уме своем на желании увидеть царевну Нуреннахар.

И царевич Али посмотрел сквозь кристалл и отступил, так же пораженный, как и его брат.

И царевич Хоссейн взял трубочку в руки и увидел то же печальное зрелище. Но, не выказывая такого огорчения, как его братья, он засмеялся и сказал:

— О братья мои, верните уверенность глазам вашим и спокойствие душам вашим, ибо, как бы ни была тяжела болезнь нашей двоюродной сестры, она не может устоять перед свойством этого яблока, один запах которого вызывает мертвых из глубины их гробниц.

И он передал в немногих словах историю яблока и его свойства и уверил братьев, что оно, несомненно, вылечит их двоюродную сестру.

Услышав эти слова, царевич Али воскликнул:

— В таком случае, о брат мой, нам остается только перенестись при помощи моего ковра с возможною скоростью в наш дворец. И ты испытаешь на возлюбленной сестре нашей целебные свойства этого яблока.

И три царевича приказали своим рабам ехать за ними на лошадях и отпустили их. Затем, усевшись на ковре, они сосредоточились все на одном желании — быть перенесенными в комнату царевны Нуреннахар. И в то же мгновение они увидели, что сидят на ковре посреди комнаты царевны.

Тогда рабыни и евнухи Нуреннахар, вдруг увидав трех царевичей в комнате и не понимая, как они сюда попали, были охвачены ужасом и изумлением. И евнухи, не узнав их вначале и приняв их за иностранцев, хотели уже броситься на них, когда увидели свою ошибку.

А три брата тотчас же поднялись с ковра; и царевич Хоссейн быстро подошел к постели, на которой лежала в агонии Нуреннахар, и поднес к ее ноздрям чудесное яблоко. И царевна открыла глаза, повернула голову в одну, в другую сторону, удивленными глазами осматривая окружающих, и приподнялась на своей постели. И она улыбнулась своим двоюродным братьям и дала им поцеловать свою руку, поздравляя их с благополучным приездом, и спросила об их путешествии. И они сообщили ей, как они счастливы, что прибыли вовремя, чтобы с помощью Аллаха способствовать ее выздоровлению. И ее женщины рассказали ей, как прибыли братья и как царевич Хоссейн возвратил ее к жизни, дав ей понюхать яблоко. И Нуреннахар поблагодарила их всех вместе и царевича Хоссейна в отдельности. Затем, поскольку она потребовала одеться, ее двоюродные братья простились с нею, пожелав ей долгой жизни, и удалились.

И, предоставив свою сестру на попечение ее женщин, три брата пошли, чтобы броситься к ногам султана, отца их, и выразить ему свое почтение. И султан, который был уже предупрежден евнухами об их прибытии и о выздоровлении царевны, поднял их, обнял и возрадовался вместе с ними, увидав их в добром здравии. И когда они выразили таким образом свои взаимные чувства, три царевича представили султану диковинки, которые привез каждый из них. И, дав ему по этому поводу объяснения, которые каждый должен был дать, они попросили его высказать свой приговор и объявить свой выбор.

Когда султан услышал все, что сыновья его пожелали передать ему о преимуществах привезенных вещей, и когда он, не перебивая их, выслушал все, что они рассказали относительно выздоровления царевны, он погрузился на некоторое время в молчание, предаваясь глубокому размышлению, после чего поднял голову и сказал им:

— О сыновья мои, дело это очень тонкое, и его еще труднее разрешить теперь, чем до вашего отъезда, так как, с одной стороны, я нахожу, что привезенные вами редкости стоят друг друга, а с другой — все они, каждая в своем роде, участвовали в выздоровлении вашей двоюродной сестры.

В самом деле, трубочка из слоновой кости первая разъяснила вам положение царевны, ковер перенес вас к ней без всякого промедления, яблоко же вылечило ее от болезни. Но этот чудесный исход не мог бы осуществиться с соизволения Аллаха, если бы хоть одной редкости не было бы в наличии. Поэтому вы видите вашего отца в еще большем затруднении относительно выбора, чем раньше. И сами вы, руководствуясь тем чувством справедливости, которым вы одарены, должны быть в таком же затруднении и в таком же смущении, как и я.

И, говоря таким образом, мудро и беспристрастно, султан погрузился в размышления относительно этого необыкновенного случая. И по прошествии часа он воскликнул:

— О сыновья мои, остается одно средство, чтобы выйти из затруднения. И я укажу вам его. Вот оно, дети мои: так как до ночи у вас остается еще время, возьмите каждый по луку и по стреле и отправьтесь за город, на поле, которое служит местом для конских ристалищ, и я пойду с вами. И я объявляю, что отдам царевну Нуреннахар в супруги тому из вас, кто пустит стрелу дальше всех.

И три царевича ответили, что согласны и повинуются. И все вместе в сопровождении большого числа придворных и воинов отправились на ипподром.

И царевич Али, как старший, взял свой лук и стрелу и выстрелил первый; и царевич Хассан выстрелил вторым, и его стрела упала дальше стрелы его старшего брата. И третьим стрелял царевич Хоссейн, но ни один из воинов, расставленных на известном расстоянии друг от друга на огромном пространстве, не видел его стрелы, которая по прямой линии пронеслась в воздухе и исчезла вдали.

И все принялись бегать и искать, но, несмотря на все поиски и все приложенное старание, не было никакой возможности отыскать стрелу.

Тогда султан в присутствии всех собравшихся вокруг него воинов, сказал трем царевичам:

— О сыновья мои, вы видите, приговор свершается! Хотя ты, о Хоссейн, по-видимому, забросил стрелу дальше всех, однако, несмотря на это, ты все-таки не победитель, так как для признания очевидности и несомненности победы, нужно, чтобы стрела была найдена. И я вижу, что вынужден объявить победителем моего второго сына, Хассана, стрела которого упала дальше стрелы его старшего брата.

Итак, о сын мой Хассан, ты, бесспорно, должен стать супругом дочери твоего дяди, царевны Нуреннахар, ибо таково решение судьбы!

И, постановив это решение, султан тотчас же повелел приступить к приготовлениям и брачным церемониям по случаю бракосочетания сына его Хассана и царевны Нуреннахар. И несколько дней спустя свадьба их была отпразднована с необыкновенной пышностью.

Вот и все о царевиче Хассане и супруге его Нуреннахар.

Что касается царевича Али, старшего сына, то он не пожелал присутствовать при брачных торжествах, и так как любовь его к дочери его дяди была чрезвычайно сильна и совершенно безнадежна, то он не пожелал больше жить во дворце и в присутствии всего двора отрекся от своих прав на престол отца. И он облачился в одежду дервиша и предоставил себя духовному руководству одного шейха, прославившегося своей святостью, ученостью и примерной жизнью; и жил он в самом глубоком уединении.

Вот и все, что случилось с ним.

Что же касается царевича Хоссейна, стрела которого исчезла вдали, то…

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ОДИННАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

А что касается царевича Хоссейна, стрела которого исчезла вдали, то с ним было вот что. Он, так же как и брат его Али, не пожелал присутствовать при бракосочетании царевича Хассана и царевны Нуреннахар. Но он не облачился в одежду дервиша и не только не отказался от мирских благ, но, наоборот, пожелал доказать, что несправедливо был лишен того, что заслужил, и с этим намерением отправился на поиски своей стрелы, так как был уверен, что она не могла исчезнуть бесследно. И в то время как в царском дворце продолжались празднества по случаю бракосочетания царевича Хассана, царевич Хоссейн удалился и отправился на то самое поле, на котором происходило испытание. И, войдя на него, он пошел прямо вперед, по направлению предполагаемого полета стрелы, посматривая по сторонам, то направо, то налево, и так на каждом шагу. И шел он таким образом очень долго, не находя ничего. Но он не падал духом и продолжал идти вперед по прямой линии; и шел он таким образом до тех пор, пока не очутился перед грудой скал, загромождавших весь горизонт. И подумал он, что именно здесь, а не в другом месте он должен найти свою стрелу, так как она не могла пробить этих скал. И не успел он подумать об этом, как увидел лежавшую острием вперед и ни на волос не ушедшую в землю стрелу, помеченную его именем и которую он пустил собственной рукой. И сказал он себе: «О чудо! Йа Аллах! Ни я и никто иной на земле не мог бы пустить стрелу на такое неслыханное расстояние. И вот оказалось, однако, что она не только долетела сюда, но даже ударилась с большой силой о скалу, а затем уже была отброшена сюда сопротивлением камня. Поистине, удивительный случай, и, кто знает, какая тайна скрывается за ним!»

И, подняв стрелу с земли, он стал поглядывать то на нее, то на скалу, в которую она ударилась, как вдруг заметил углубление в скале, высеченное наподобие двери. И он приблизился и увидел, что тут действительно находится потайная дверь без замков и запоров, вырубленная в скале и отделяющаяся от нее только едва заметной щелью. И движением, вполне естественным в подобном случае, он толкнул ее, даже не думая, что она может уступить давлению. И он крайне изумился, увидав, что она подалась перед его рукой и повернулась, как будто петли ее были только что смазаны. И, не задумываясь над тем, что он делает, он вошел со стрелой в руке в коридор, слегка спускающийся вниз, который замыкался этой дверью. Но лишь только вступил он туда, дверь, словно толкаемая собственными силами, захлопнулась и совершенно закрыла вход в коридор. И он очутился в полной темноте.

И тщетно пытался он открыть дверь опять — только поранил себе руки и ободрал ногти.

И вот так как о выходе нечего было и думать и так как он одарен был мужественным сердцем, он без колебаний начал спускаться прямо во мрак и пошел по отлогому скату коридора. И вдруг увидел впереди свет и поспешил на него, и очутился он у выхода из коридора. И неожиданно оказалось, что он находится под открытым небом, перед зеленеющей равниной, посреди которой возвышался великолепный дворец. И прежде чем он успел надивиться архитектуре этого дворца, из него вышла какая-то женщина, окруженная толпой других женщин, без сомнения, госпожой которых она была, если судить по ее дивной красоте и величественной осанке. И на ней были одежды, казавшиеся неземными, и волосы ее были распущены и спускались волнами до самой земли. И она приблизилась легкой поступью к входу в коридор и, сделав рукою исполненный сердечности жест, сказала:

— Да будет благословен твой приход, о царевич Хоссейн!

И юный царевич, низко склонившийся перед нею, дошел до пределов изумления, услыхав, что его называет по имени женщина, которой он никогда не видел и жившая в стране, о которой он никогда не слышал.

И лишь только он открыл рот, чтобы выразить свое изумление, молодая женщина сказала ему:

— Не расспрашивай меня ни о чем. Я сама удовлетворю твое законное любопытство, лишь только мы придем во дворец мой.

И, улыбаясь, она взяла его за руку, повела по аллее и ввела в приемную залу, которая сообщалась с садом через огромный мраморный портик. И она посадила его на софу рядом с собой посреди этой великолепной залы. И, держа его руку в своих, она сказала ему:

— О прекрасный царевич Хоссейн, твое удивление пройдет, когда ты услышишь, что я знаю тебя с самого твоего рождения и что я улыбалась тебе, когда ты лежал еще в колыбели. Знай же, что я царевна-джинния, дочь царя джиннов. И моя судьба связана с твоей. И это именно я послала в Самарканд дивное яблоко, которое ты купил, и в Бишангар — ковер для молитвы, который увез с собою твой брат Али, и в Шираз — трубочку из слоновой кости, которую нашел твой брат Хассан. Из этого ты можешь видеть, что я не пренебрегаю ничем, что касается тебя. И я заключила, так как моя судьба связана с твоей, что ты достоин счастья более высокого, чем счастье быть супругом твоей двоюродной сестры Нуреннахар. И поэтому я сделала так, что твоя стрела исчезла, и принесла ее в это место, чтобы ты сам открыл сюда дорогу. И теперь зависит вполне от тебя не выпустить из своих рук счастье.

И, произнеся эти слова тоном глубокой нежности, прекрасная царевна-джинния опустила глаза и покраснела. И ее юная красота от этого выиграла еще более. И царевич Хоссейн, хорошо зная, что царевна Нуреннахар не может больше ему принадлежать, и видя, насколько царевна-джинния превосходит ее по красоте, прелести, очарованию, уму и богатству, насколько он мог судить по тому, что он уже видел, и по роскоши дворца, в котором находился, благословил судьбу, которая довела его как будто за руку до самого этого места, настолько близкого и настолько незнакомого, и, склонившись перед прекрасной джиннией, он сказал ей:

— О царевна джиннов, о дама красоты, о владычица! Счастье быть рабом очей твоих и узником совершенств твоих ничем не заслужено мной, и оно способно лишить рассудка такое человеческое существо, как я! Ах! Как могла дочь джиннов обратить свой взор на ничтожного сына Адама и предпочесть его невидимым царям воздушных областей и подземных стран?

И юный царевич, низко склонившийся перед нею, дошел до пределов изумления, услыхав, что его называет по имени женщина, которой он никогда не видел.

Но может быть, о царевна, ты поссорилась со своими родителями и поселилась с досады в этом дворце, в котором принимаешь меня без одобрения царя джиннов, отца твоего, и царицы джиннов, матери твоей, и других твоих родственников? И может быть, в этом случае я явлюсь для тебя причиной неприятностей и предметом стеснения и заботы?

И, говоря таким образом, царевич Хоссейн склонился до самой земли и поцеловал низ платья царевны-джиннии, которая подняла его и, взяв за руку, сказала:

— Знай, о царевич Хоссейн, что я сама себе госпожа, и сама руковожу своими поступками, и не терплю, чтобы кто-нибудь из джиннов вмешивался в то, что я делаю или собираюсь делать. Итак, в этом отношении можешь быть спокоен, и ничто не нарушит нашего благоденствия. — И она прибавила: — Желаешь ли ты быть моим супругом и любить меня?

И царевич Хоссейн воскликнул:

— Йа Аллах! Желаю ли я?! Да я готов отдать всю свою жизнь, чтобы провести с тобой один день не только твоим супругом, но даже последним из твоих рабов!

И, говоря это, он бросился к ногам прекрасной джиннии, и она подняла его и сказала ему:

— Если так, я принимаю тебя своим супругом и отныне я твоя супруга. — И она прибавила: — А теперь, поскольку ты, вероятно, голоден, пойдем сядем за первую нашу трапезу.

И она повела его во вторую залу, еще более великолепную, чем первая, освещенную бесчисленными свечами, благоухающими амброй и размещенными в приятной для глаз симметрии. И она уселась вместе с ним перед дивным золотым подносом, уставленным кушаньями, один вид которых радовал сердце. И тотчас же послышались звуки гармонических инструментов и хор женских голосов, которые, казалось, неслись с самого неба. И прекрасная джинния принялась служить новому супругу собственными руками и подавала ему самые нежные кусочки разных кушаний, которые она ему называла одно за другим.

И царевич нашел прелестными все эти кушанья, о которых раньше он даже никогда не слышал, а также вина, фрукты, пирожные и варенья, подобных которым он тоже никогда еще не пробовал на пиршествах и свадебных торжествах человеческого рода.

И когда трапеза была закончена, прекрасная царевна-джинния и ее супруг пошли и уселись в третьей зале, покрытой куполом и еще более красивой, чем предыдущая. И они прислонились спинами к шелковым подушкам, на которых были вышиты крупные цветы всевозможных оттенков и удивительного изящества. И тотчас же вошло в залу множество танцовщиц, дочерей джиннов, и принялись они танцевать восхитительные танцы с легкостью птичек. И в то же время послышалась музыка, невидимо несущаяся словно с высоты. И танцы продолжались, пока прекрасная джинния не поднялась со своего места и ее супруг тоже. И танцовщицы, гармонично переступая в такт музыке, вышли из залы и, напоминающие колеблющиеся движения шарфа, шли перед новобрачными до самых дверей комнаты, где было приготовлено брачное ложе. И они выстроились рядами, чтобы пропустить их, и все вместе удалились, предоставив им свободно лечь и уснуть.

И юные супруги легли на благоухающее ложе не только для сна, но и для забав.

В эту минуту Шахерезада заметила, что занимается заря, и скромно замолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВЕНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И юные супруги легли на благоухающее ложе не только для сна, но и для забав. И царевич Хоссейн мог таким образом наслаждаться и сравнивать. И он нашел, что эта джинния — несравненная девственница, с которой не могли идти ни в какое сравнение самые очаровательные девушки рода человеческого. И когда он пожелал насладиться вновь ее несравненными прелестями, он нашел ее по-прежнему девственно-нетронутой. И он понял тогда, что у дочерей джиннов девственность постоянно возобновляется. И он наслаждался этой находкой до пределов наслаждения. И он все более и более восхвалял судьбу свою, которая дала ему столько неожиданного. И он провел эту ночь и много-много других ночей и других дней в приуготованных ему утехах. И его любовь нисколько не уменьшалась от обладания и даже увеличивалась все больше, так как он беспрестанно открывал что-нибудь новое в своей прекрасной царевне-джиннии, как в прелестях ее ума, так и в совершенствах ее особы.

И вот по истечении шести месяцев этой счастливой жизни царевич Хоссейн, который всегда отличался сыновней преданностью отцу своему, подумал, что его продолжительное отсутствие должно было повергнуть отца его в беспредельную скорбь, тем более что оно было необъяснимо, и он почувствовал пламенное желание вернуться к нему. И он без всяких уверток открылся своей супруге-джиннии, которая вначале была очень обеспокоена этим решением, так как боялась, что это только предлог, чтобы покинуть ее. Но царевич Хоссейн дал ей и продолжал давать столько доказательств своей преданности, и выказывал такую пылкую страсть, и говорил ей о своем отце с такой нежностью и с таким красноречием, что она не могла больше противиться его сыновней склонности. И она сказала, обнимая его:

— О мой возлюбленный! Конечно, если бы я слушалась только своего сердца, я не могла бы решиться расстаться с тобой даже на один день или еще того менее. Но я теперь настолько убеждена в твоей привязанности ко мне и так верю в прочность твоей любви и в истину твоих слов, что я не могу более тебе отказывать в своем разрешении уехать повидаться с султаном, отцом твоим. Но пусть это будет с тем условием, что твое отсутствие не будет слишком продолжительно, и я хочу, чтобы ты для моего спокойствия поклялся мне в этом.

И царевич Хоссейн бросился к ногам своей супруги-джиннии, чтобы выказать ей, насколько он проникнут сознанием ее доброты к нему, и сказал ей:

— О владычица, о дама красоты, я сознаю всю цену милости, которую ты мне оказываешь, и, что бы я ни сказал в благодарность, будь уверена, что мысли мои идут гораздо далее. И я клянусь тебе моей головой, что отсутствие мое не будет продолжительно. А впрочем, могу ли я, любя тебя так, как я люблю, продолжить свое отсутствие долее, чем это необходимо, чтобы увидеть моего отца и вернуться обратно?! Успокой же душу свою и осуши глаза свои, потому что все время я буду думать о тебе; и да не постигнет меня ничто неприятное! Иншаллах!

И эти слова царевича Хоссейна окончательно успокоили волнения прелестной джиннии, которая отвечала, снова обнимая супруга своего:

— Отправляйся же, о мой возлюбленный, под охраной Аллаха и возвращайся ко мне в добром здравии! Но я прошу тебя, не придавай дурного значения тому, что я дам тебе несколько советов, как тебе следует держать себя во время пребывания во дворце отца твоего. Прежде всего я думаю, что тебе не следует ничего говорить султану, отцу твоему, или братьям твоим ни о нашем браке, ни о моем происхождении, ни о месте, где мы живем, ни о пути, ведущем сюда. Но скажи им всем, и пусть они удовольствуются этим, что ты совершенно счастлив, что все желания твои удовлетворены, и что ты не желаешь себе ничего другого, как жить все в том же благополучии, и что ты возвратился к ним единственно для того, чтобы прекратить беспокойство, которое могло появиться относительно твоей участи.

И, сказав это, джинния дала мужу своему двадцать всадников, хорошо вооруженных джиннов, прекрасно одетых и снабженных всем необходимым; для него же велела она привести коня такой красоты, что подобным не обладал никто в царстве отца его. И когда все было готово, царевич Хоссейн простился с супругой своей, царевной-джиннией, и, нежно обняв ее, повторил свое обещание возвратиться без всякого промедления. Потом он подошел к прекрасному коню, который задрожал при его приближении, и поласкал его рукою, и пошептал что-то ему в ухо, и поцеловал его, и грациозно вскочил в седло. И супруга его смотрела на него и восхищалась. И после того как они сказали друг другу последнее прости, он отъехал во главе своих всадников.

И так как дорога, ведущая в столицу его отца, была недлинна, то царевич Хоссейн не замедлил прибыть туда и вступить в город. И народ, который узнал его, был счастлив, что видит его, и принял его с восклицаниями, и сопровождал его с криками и ликованием до самого дворца султана. И его отец, увидав его, почувствовал себя счастливым и принял сына в свои объятия с родительской нежностью, плача и жалуясь на печаль и волнение, в которые он был повергнут этим долгим и необъяснимым отсутствием, и он сказал ему:

— Ах, сын мой, я уж и не думал, что буду иметь утешение опять видеть тебя! И действительно, я страшно боялся, чтобы вследствие решения судьбы в пользу твоего брата Хассана ты в отчаянии не совершил бы чего-нибудь над собой.

И царевич Хоссейн отвечал:

— Конечно, о отец мой, мне тяжело было потерять царевну Нуреннахар, двоюродную сестру мою, завоевание которой было единственной целью моих желаний. И любовь есть страсть, от которой нельзя отрешиться по желанию, особенно когда она является чувством, господствующим над тобой и владеющим тобой, и не дает тебе времени оградиться советами рассудка. Но, о отец мой, ты, без сомнения, не забыл, что, когда я пустил свою стрелу во время состязания с моими братьями на поле, случилось необыкновенное и необъяснимое обстоятельство: моя стрела, выпущенная в совершенно открытом месте перед тобой и перед всеми присутствующими, не могла быть найдена, несмотря на все поиски. И вот я, побежденный враждебным роком, не пожелал тратить времени на жалобы, прежде чем дать полное удовлетворение разуму моему, обеспокоенному этим происшествием, которого я не понимал. И я, никем не замеченный, ушел со свадебного торжества моего брата и возвратился один на поле, чтобы попытаться еще раз разыскать мою стрелу. И я принялся искать, идя вперед по прямой линии, в направлении предполагаемого ее полета и все время глядя по сторонам — то направо, то налево. И все поиски мои были бесполезны, но это, однако, не остановило меня. И я шел все дальше и дальше, поглядывая вперед и по сторонам и взяв на себя труд рассматривать каждый малейший предмет, который более или менее походил на стрелу. И таким образом я прошел значительное расстояние и наконец сообразил, что было совершенно невозможно, чтобы стрела, кем бы пущена она ни была, хотя бы рукою в тысячу раз сильнейшей, чем моя, могла залететь так далеко. И я спросил себя: не потерял ли я вместе со стрелою и рассудок свой? И я уже готов был отказаться от своего намерения, когда увидел, что достиг линии скал, которые совершенно закрывали горизонт; и вдруг у подножия одной из этих скал я заметил мою стрелу, и притом вовсе не воткнувшуюся в землю своим острием, но лежащую на некотором расстоянии от того места, в которое она, должно быть, ударилась. И это открытие крайне поразило меня, вместо того чтобы обрадовать. Ибо в уме своем я не мог представить, чтобы я был способен пустить стрелу на такое далекое расстояние. И тогда, о отец мой, я раскрыл эту тайну и все случившееся со мною во время моей поездки в Самарканд. Но это — тайна, которую, увы, я не могу раскрыть тебе, не нарушив клятвы. И я только могу сказать тебе, о отец мой, что с этого момента я забыл мою двоюродную сестру, и мою неудачу, и все мои заботы и вступил на ровный путь счастья. И для меня началась жизнь утех, нарушаемая лишь тем, что я находился вдали от моего отца, которого я люблю больше всего в мире, и мыслью о том, что он должен обо мне беспокоиться. И я подумал, что мой сыновний долг — поехать повидаться с ним и успокоить его. Такова, о отец мой, единственная причина моего прибытия.

Когда султан выслушал эти слова сына своего, он понял из них, что царевич счастлив вполне, и отвечал ему:

— О сын мой, чего же более может желать любящий отец сыну своему? Конечно, я бы предпочел видеть тебя в счастье возле себя, потому что годы мои уже преклонны, а не в чужой стороне, которой я не знаю и даже не слышал о ее существовании. Но не можешь ли ты, по крайней мере, научить меня, куда мне надо обращаться, чтобы почаще получать известия о тебе и не испытывать более беспокойства, в которое повергло меня твое отсутствие?

И царевич Хоссейн отвечал:

— Что касается твоего спокойствия, о отец мой, то я буду навещать тебя настолько часто, насколько это позволит мне опасение наскучить тебе. Но что касается названия места, в котором ты можешь получать обо мне сведения, то, умоляю тебя, избавь меня от необходимости называть его, потому что это тайна, хранить которую я поклялся.

И султан, не желая более настаивать, сказал царевичу Хоссейну:

— О сын мой, Аллах да охранит меня от проникновения в эту тайну против твоего желания! Ты можешь, когда пожелаешь, возвратиться в обитель утех, в которой ты теперь живешь. Я только хочу потребовать от тебя, чтобы ты равным образом обещал мне, отцу твоему, что ты будешь приезжать сюда и видаться со мной один раз в месяц, не опасаясь наскучить мне, как ты говоришь, или обеспокоить меня. Ибо может ли быть для любящего отца занятия милее, чем согревать сердце свое близостью детей своих, и освежать душу свою их присутствием, и радовать свои взоры их видом?!

И царевич Хоссейн отвечал, что он слушает и повинуется, и, дав требуемое обещание, он остался во дворце на целых три дня, по истечении которых простился с отцом своим и наутро четвертого дня с восходом солнца отбыл во главе своих всадников, сыновей джиннов, как и прибыл.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

ВОСЕМЬСОТ ТРИНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И царевич Хоссейн отвечал, что он слушает и повинуется, и, дав требуемое обещание, он остался во дворце на целых три дня, по истечении которых простился с отцом своим и наутро четвертого дня с восходом солнца отбыл во главе своих всадников, сыновей джиннов, как и прибыл.

И супруга его, прекрасная джинния, приняла его с бесконечной радостью, и ее удовольствие было тем полнее, что она не надеялась так скоро увидеть его. И они вдвоем отпраздновали это счастливое возвращение, забавляясь друг с другом самыми приятными и разнообразными способами.

И начиная с этого дня прекрасная джинния не жалела ничего, чтобы сделать для супруга своего как можно привлекательнее его пребывание в очаровательном жилище ее. И они самыми разнообразными способами наслаждались воздухом, прогуливались, ели, пили, шутили, смотрели танцы танцовщиц, слушали пение альмей и звуки гармонических инструментов, декламировали стихи, вдыхали аромат роз, украшали себя цветами сада, срывали с ветвей прекрасные спелые плоды и забавлялись несравненной игрой влюбленных, которую можно назвать настоящей игрой в шахматы на ложе, — столько всевозможных комбинаций насчитывается в этой деликатной игре.

И по истечении месяца этой восхитительной жизни царевич Хоссейн, который уже рассказал супруге о своем обещании султану, отцу своему, был вынужден прервать эти удовольствия и проститься с опечаленной джиннией. И, одевшись и снарядившись еще более великолепно, чем в первый раз, он сел на прекрасного коня, стал во главе сыновей джиннов, своих всадников, и отправился навестить султана, отца своего.

И вот во время его отсутствия, лишь только покинул он дворец после первого посещения отца своего, ближайшие советники султана, судившие о могуществе царевича Хоссейна и его неизвестных богатствах по тому, что они видели в течение трех дней, проведенных им во дворце, не преминули злоупотребить свободой, с которой султан позволял им говорить, и влиянием на ум его, которым они пользовались, и постарались зародить в нем подозрения против сына его и заставить его поверить, что царевич хочет ввести его в заблуждение. И они доказывали ему, что самое простое благоразумие требует, по крайней мере, знать, где находится убежище его сына и где у него находится золото, необходимое для расходов, подобных тем, которые он производил во время своего пребывания во дворце, и для поддержания той пышности, которую он выставлял напоказ единственно для того, говорили они, чтобы выказать свое пренебрежение к отцу и показать, что он вовсе не нуждается в его щедротах или в его покровительстве, чтобы жить как царевич. И они говорили ему, что он должен сильно опасаться, как бы царевич не приобрел народной любви и не поднял верных подданных против их повелителя, чтобы лишить его трона и сесть самому на его место.

Но султан, хотя его и взволновали эти слова, не хотел думать, что сын его Хоссейн, его любимец, способен злоумышлять против него столь вероломным образом. И он отвечал своим ближайшим советникам:

— О вы, язык которых источает сомнения и подозрения, разве вы не знаете, что сын мой Хоссейн горячо любит меня и что я тем более уверен в его любви ко мне и его преданности, что сам не давал ему никогда ни малейшего повода быть недовольным мною?!

Но наиболее опытный из них отвечал ему:

— О царь времен, да дарует тебе Аллах долгую жизнь! Но не думаешь ли ты, что царевич Хоссейн так скоро мог позабыть то, что он считает несправедливостью с твоей стороны, а именно твое постановление относительно царевны Нуреннахар? Подумай только о том, а это совершенно ясно, что царевич Хоссейн не оказался настолько благоразумным, чтобы покорно подчиниться велению судьбы и последовать примеру старшего брата своего, который, не желая восставать против предназначенного ему, предпочел облечься в одежды дервиша и предоставить себя духовному руководству святого шейха, погруженного в изучение Корана. И потом, о господин наш, разве не заметил ты еще раньше нас, что, когда царевич Хоссейн приезжает сюда, он сам и его люди совершенно свежи и их одежды, и украшения, и чепраки их лошадей блестят, как будто они только что вышли из рук мастера, делавшего их? И разве ты не обратил внимания на то, что у коней их кожа суха и блестяща и они не более утомлены, как если бы они возвратились с обыкновенной прогулки? И все это, о царь времен, доказывает, что царевич Хоссейн устроил свою тайную обитель вблизи самой столицы, чтобы иметь возможность выполнить свои губительные замыслы, и поднять к мятежу народ, и предаться пагубным проискам. И мы бы не исполнили своего долга, о великий царь, если бы не приняли на себя тяжелой обязанности обратить твое внимание на это обстоятельство, столь же деликатное, сколь оно важно и значительно, для того чтобы ты сам пришел к необходимости позаботиться о своем собственном спасении и о благе твоих верных подданных.

И когда фаворит закончил свои рассуждения, исполненные злобой и подозрениями, султан сказал ему:

— Я не знаю поистине, должен ли я верить или не верить всем этим неожиданным выводам. Во всяком случае, я признателен вам за ваше предупреждение, и, что бы ни случилось, у меня теперь, по крайней мере, открыты глаза.

И он отпустил их, не показав им, насколько он угнетен и встревожен их словами. И чтобы иметь возможность в один прекрасный день пристыдить их или поблагодарить за их доброжелательный совет, он решился понаблюдать за их действиями и за поступками своего сына Хоссейна во время ближайшего его возвращения.

И царевич Хоссейн не замедлил приехать, как было им обещано. И султан, отец его, принял его с той же радостью и тем же удовлетворением, как и в первый раз, тщательно остерегаясь, чтобы он не заметил подозрений, возбужденных в его уме визирями, заинтересованными в его гибели. Но на другой день он призвал к себе одну старуху, славившуюся во дворце своим колдовством и своей злобой и которая способна была распутать, не разорвав, нить тончайшей паутины.

И когда она предстала между его рук, он сказал ей:

— О благословенная старица, настал день, когда ты можешь доказать свою преданность царю твоему. Знай, что с того времени, как я вновь обрел моего сына Хоссейна, я не могу добиться от него, чтобы он открыл мне место, в котором живет. И чтобы не обидеть его, я не хочу прибегать к своему отцовскому авторитету и заставлять его разоблачить эту тайну против его желания. И вот я приказал позвать тебя, о царица колдуний, так как знаю, что ты сведуща в этих делах и найдешь способ удовлетворить мое любопытство, так чтобы ни сын мой, ни кто-либо из живущих во дворце не мог ни о чем догадаться. И прошу тебя приложить к этому делу всю тонкость твоего ума, не имеющего себе равных, чтобы выследить моего сына по его отбытии, которое последует завтра утром на рассвете. И может быть, чтобы не терять времени, ты еще сегодня пойдешь в то место, в котором он нашел свою стрелу, туда, где ряды скал замыкают с востока равнину. Ибо это то самое место, в котором вместе со стрелой он нашел и свою судьбу.

И старуха колдунья отвечала, что она слушает и повинуется, и вышла, чтобы отправиться к скалам и поискать способа все видеть, будучи невидимой.

И вот на другой день, лишь только рассвело, царевич Хоссейн выехал из дворца со своими всадниками, чтобы не привлечь к себе внимания служителей и прохожих. И, приблизившись к углублению, в котором находилась каменная дверь, он скрылся за ней со всеми своими спутниками. И старая колдунья видела все это и изумилась до крайних пределов изумления.

И когда она пришла в себя, вышла из своей засады и пошла прямо к тому углублению, в котором на ее глазах скрылись люди и лошади. Но, несмотря на всю свою сообразительность и несмотря на то что она рассматривала это место со всех сторон, то удаляясь, то приближаясь по нескольку раз к одному и тому же месту, она не заметила никакой двери и никакого входа. Потому что каменная дверь, которую увидел царевич Хоссейн при первом своем приближении к ней, была заметна только определенным мужчинам, а именно только тем, присутствие которых было приятно прекрасной джиннии, но никогда и ни в каком случае эта дверь не была заметна для женщин, и в особенности для безобразных и устрашающих взор старух. И, расстроенная тем, что ее поиски ни к чему не приводят, она почувствовала себя очень худо и повесив нос возвратилась к султану и отдала ему отчет во всем, что она видела, и прибавила:

— О царь времен, в следующий раз я надеюсь иметь больше успеха. И я только прошу тебя потерпеть немного и не расспрашивать о средствах, к которым я хочу прибегнуть.

И султан, удовлетворенный уже и этими первыми результатами, отвечал старухе:

— Даю тебе полную свободу, действуй как знаешь. Ступай же, и да покровительствует тебе Аллах, а я терпеливо буду дожидаться того, что обещано тобою. — И для того чтобы приободрить ее, он дал ей в подарок огромный алмаз и сказал: — Прими это в знак моего удовольствия. Но знай, что это — ничто в сравнении с тем, чем я намерен вознаградить тебя в случае удачи.

И старуха поцеловала землю между рук султана и пошла своей дорогой.

И вот через месяц после этого происшествия царевич Хоссейн выехал, как и в последний раз, из каменных дверей в сопровождении двадцати великолепно снаряженных всадников. И лишь только он оставил за собою скалы, он заметил бедную старуху, которая лежала на земле и жалобно стонала, как будто она испытывала жестокие страдания. И была она одета в рубище и горько плакала. И царевич Хоссейн, движимый состраданием, остановил своего коня и ласково спросил старуху, чем страдает она и чем он может помочь ей. И старая притворщица, которая нарочно пришла сюда и легла здесь, чтобы добраться таким образом до цели своих поисков, отвечала, не поднимая головы, голосом, прерываемым стонами и вздохами:

— О милосердный господин мой, сам Аллах послал тебя вырыть мне могилу, потому что я умираю! Ах, душа моя покидает меня! О господин, я вышла из своей деревни, чтобы пойти в город, и на пути меня схватила красная лихорадка, и я упала здесь без сил, вдали от людей и без всякой надежды на помощь и сострадание!

И царевич Хоссейн, у которого было жалостливое сердце, сказал:

— Моя добрая тетушка, позволь двум моим людям поднять тебя и перенести в то место, куда я возвращусь сам, чтобы позаботиться о тебе.

И он сделал знак двоим из своих людей, чтобы они подняли старуху. И они сделали это, и один из них посадил ее позади себя на лошадь. И царевич вернулся с дороги обратно и приблизился со своими всадниками к каменной двери, которая открылась и пропустила их.

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И царевич вернулся с дороги обратно и приблизился со своими всадниками к каменной двери, которая открылась и пропустила их.

И царевна-джинния, увидав, что все возвратились по своим следам и не понимая причины, побудившей их к этому, поспешила навстречу царевичу Хоссейну, супругу своему, который, не сходя с коня, указал ей пальцем на старуху, имевшую вид умирающей и поддерживаемую двумя всадниками. И он сказал ей:

— О владычица моя, эта старуха по слана на нашем пути Аллахом в том жалком состоянии, в котором ты видишь ее, и нам следует оказать ей помощь и поддержку. И я поручаю ее твоему состраданию и прошу тебя позаботиться о ней во всем, что покажется тебе необходимым.

И царевна-джинния приказала своим женщинам принять старуху из рук всадников, отвести ее в запасную комнату и там оказать ей тот же почет и внимание, которые они обязаны были оказывать ей самой. И когда женщины удалились вместе со старухой, прекрасная джинния сказала своему супругу, понижая голос:

— Аллах да вознаградит тебя за твое милосердие, о признак благородного сердца! Но ты не можешь быть совершенно спокоен относительно этой старухи, потому что она не более больна, чем глаз мой, и я знаю причину, которая привела ее сюда, и тех людей, которые побудили ее к этому, и цель, которой она добивалась, став на твоем пути. Но ничего не бойся и будь уверен, что я огражу тебя от всех замыслов, направленных против тебя с целью убить тебя или причинить тебе какое-нибудь зло, и все козни против тебя будут тщетны. — И, обнимая его, она сказала: — Отправляйся же под покровительством Аллаха!

И царевич Хоссейн, уже привыкший не требовать от своей супруги-джиннии никаких объяснений, простился с нею и направил путь свой к столице отца своего и вскоре прибыл туда со своими спутниками. И султан принял его, как обыкновенно, и не выказал ни перед ним, ни перед своими советниками тех мыслей, которые так волновали его.

Что же касается старой колдуньи, то две прислужницы прекрасной джиннии проводили ее в великолепную запасную комнату и помогли ей лечь на ложе, тюфяки которого были покрыты вышитым атласом и простыни которого были из тонкого шелка, а одеяло — из золотистого сукна. И одна из них подала ей чашку, наполненную водой из Львиного фонтана, и сказала ей:

— Вот чашка воды из Львиного фонтана, которая излечивает самые тяжелые болезни и возвращает здоровье умирающим.

И старуха выпила воду из чашки и через несколько мгновений воскликнула:

— О дивная влага! Вот я уже здорова, точно кто-то клещами извлек из меня болезнь мою! Пожалуйста, проводите меня поскорее, чтобы я могла поблагодарить вашу госпожу за ее доброту и выразить ей мою признательность!

И она поднялась, прикидываясь, что оправилась от болезни, которой она никогда не страдала. И две прислужницы провели ее через несколько комнат, одна великолепнее другой, в залу, где находилась их госпожа.

А прекрасная джинния сидела на троне из массивного золота, богато украшенном камнями, и была окружена множеством женщин ее свиты, которые все до одной были прекрасны; и на них были такие же дивные наряды, как и на их госпоже. И старая колдунья, ослепленная всем, что видела, распростерлась у подножия трона, бормоча свои благодарности.

И джинния сказала ей:

— Мне очень приятно, о добрая женщина, что ты поправилась. И ты теперь свободно можешь оставаться в моем дворце столько времени, сколько пожелаешь. И мои женщины к твоим услугам, чтобы показать тебе дворец.

И старуха, поцеловав во второй раз землю, поднялась и последовала за двумя молодыми женщинами, которые провели ее по всему дворцу и показали ей его во всех дивных подробностях. И когда они закончили эту прогулку, она сказала себе, что теперь ей лучше всего было бы уйти, после того как она увидела все, что она хотела увидеть.

А прекрасная джинния сидела на троне из массивного золота, богато украшенном камнями, и была окружена множеством женщин ее свиты.

И она выразила свое желание двум молодым женщинам, поблагодарив их сначала за их любезность. И они проводили ее до каменной двери и пожелали ей счастливого пути. И после того как она вышла из скалы, она повернулась, чтобы хорошенько заметить место двери, но так как дверь была невидима для женщин ее рода, то она напрасно искала, и, повернувшись, она была крайне поражена тем, что не успела рассмотреть дороги.

И, представ перед султаном, она отдала ему отчет во всем, что сделала, и во всем, что видела, и сообщила также ему о том, что оказалось невозможным вновь найти вход в этот дворец. И султан, вполне удовлетворенный в своих розысках, созвал своих визирей и своих фаворитов и разъяснил им положение дел и спросил их мнения. И одни из них советовали предать царевича Хоссейна смерти, представляя ему, что сын злоумышляет против его трона; другие полагали, что достаточно было бы схватить его и заключить на всю жизнь в тюрьму.

И султан повернулся к старухе и сказал ей:

— А ты? Что думаешь ты?

И она сказала:

— О царь времен, я думаю, что лучше было бы воспользоваться отношениями твоего сына и этой джиннии, чтобы заставить его взять у нее и потом завладеть теми удивительными вещами, которые находятся во дворце ее. И если он откажется сделать это или откажется отдать она, тогда только можно будет подумать о жестоких средствах, предлагаемых визирями.

И царь сказал:

— Нет ничего проще!

И он велел позвать своего сына и сказал ему:

— О сын мой, так как ты достиг большего богатства, чем отец твой, не можешь ли ты в следующий раз привезти мне что-нибудь, что могло бы доставить мне удовольствие, например, хороший шатер, который мог бы мне пригодиться на охоте или на войне?

И царевич Хоссейн отвечал так, как следовало, свидетельствуя отцу о той радости, которую ему доставит удовлетворение его желаний.

И после того как он возвратился к своей супруге-джиннии, он сообщил ей о желании отца своего.

И она ответила:

— Ради Аллаха! Но то, чего хочет от нас султан, — простая безделица. — И она позвала свою казначейшу и сказала ей: — Ступай выбери шатер, самый большой, какой только найдется в моей сокровищнице, и прикажи принести его сюда вашему стражу Шаибару!

И казначейша поторопилась исполнить это повеление. И через несколько минут она вернулась в сопровождении стража сокровищницы, который был джинном совершенно особой породы. И в самом деле, вышиной он был в полтора фута, и у него была борода длиною в три фута и усы, густые и поднимающиеся до самых ушей, и глаза у него были как у свиньи, глубоко ввалившиеся, и голова его была величиной с его туловище, и он держал на плече тяжелую железную дубину, в пять раз тяжелее его самого, а в другой у него был небольшой сверток. И джинния сказала ему:

— О Шаибар, ты пойдешь вслед за моим супругом, царевичем Хоссейном, к султану, отцу его. И ты сделаешь то, что должен сделать.

И он отвечал, что слушает и повинуется, и спросил:

— Должен ли я отнести туда также и шатер, который я держу в своей руке?

И она сказала:

— Конечно, но прежде раскинь его здесь, чтобы царевич Хоссейн мог видеть его!

И Шаибар пошел в сад и развернул сверток, который был у него в руке. И вот из него появился шатер, который, будучи раскинут, мог покрыть собою целое войско и который имел свойство увеличиваться и уменьшаться, судя по тому, что он должен был покрывать. И, показав его таким образом, он сложил его опять и сделал из него сверток, который можно было удержать в одной руке. И он сказал царевичу Хоссейну:

— Теперь отправимся к султану!

И вот когда царевич Хоссейн, предшествуемый Шаибаром, шел в столицу своего отца, все прохожие, охваченные ужасом при виде карлика-джинна, выступавшего со своей дубиной на плече, разбегались, прятались в домах и в лавках и поспешно запирали за собою двери. И по прибытии их во дворец привратники, евнухи и стражи попрятались, издавая крики ужаса. И оба они вошли во дворец и предстали перед султаном, который был окружен своими визирями и своими фаворитами и беседовал со старой колдуньей. И Шаибар подошел к ступеням трона и, подождав, пока царевич Хоссейн поздоровается с отцом своим, сказал:

— О царь времен! Я принес тебе шатер!

И он раскинул его посреди залы и заставлял его увеличиваться и уменьшаться, держась на некотором расстоянии от него. Потом он вдруг поднял свою дубину и опустил ее на голову великого визиря и уложил его на месте. Потом он начал избивать таким же образом других визирей и всех фаворитов, тогда как они, оцепенев от ужаса, не имели даже сил поднять руки для своей защиты. И наконец, он убил и старую колдунью со словами:

— Это чтобы научить тебя умирать!

И когда он таким образом перебил всех, он опустил железную дубину на плечо и сказал султану:

— Я покарал их всех за коварные советы их. Что же касается тебя, о султан, так как у тебя ум слишком слаб и так как ты никогда бы не подумал предать смерти или заключить в темницу царевича Хоссейна, если бы тебя к этому не побуждали, то тебя я избавляю от их участи. Но я низлагаю тебя. И если кто-нибудь в городе подумает противиться этому, я уничтожу и его. И я перебью весь город, если только он откажется признать своим султаном царевича Хоссейна. А теперь ступай прочь отсюда, иначе я убью и тебя.

И султан поспешно повиновался и, сойдя с трона, покинул дворец и отправился жить в уединении, возле своего сына Али, под началом святого дервиша.

Что же касается царевича Хассана и его супруги Нуреннахар, то, ввиду того что они не принимали никакого участия в этом заговоре, царевич Хоссейн, сделавшись султаном, назначил ему в удел лучшую область царства и оставался с ними в самых дружеских отношениях.

И жил царевич Хоссейн со своей супругой, прекрасной джиннией, в утехах и благоденствии. И они оставили многочисленных потомков, которые царствовали после их смерти многие и многие годы. Но лишь один Аллах всеведущ!

И Шахерезада, рассказав эту историю, умолкла. И сестра ее Доньязада сказала ей:

— О сестра моя, как сладостны, мудры, изысканны твои слова!

И Шахерезада улыбнулась и сказала:

— Но можно ли это сравнивать с тем, что я расскажу вам, если только это будет дозволено мне царем!

И царь Шахрияр сказал себе: «Что же еще может она рассказать, чего я не знал бы?»

И он сказал Шахерезаде:

— Даю тебе позволение!

И Шахерезада сказала царю Шахрияру:

ИСТОРИЯ ЖЕМЧУЖНОГО ПУЧКА

Жил, о царь благословенный, в древние времена правитель. В летописях мудрых и книгах минувших времен говорится, что эмир правоверных аль-Му-тазз Биллах, шестнадцатый халиф из династии Аббасидов, внук аль-Му-таваккиля Алаллаха и внук Гаруна аль-Рашида, был одарен благородной душой, бестрепетным сердцем и возвышенными чувствами, что он был исполнен очарования и изящества, благородства и прелести, мужества и доблести, величия и мудрости, что силой и смелостью равнялся он львам и при этом обладал столь утонченным духом, что его считали одним из первых поэтов своего времени. И в Багдаде, его столице, для помощи в управлении делами неизмеримого его царства, у него было шестьдесят визирей, исполненных неутомимого усердия, которые пеклись об интересах народа столь же деятельно и неусыпно, как и их повелитель. Благодаря всему этому ни одно происшествие, как бы оно ни было ничтожно на первый взгляд, не оставалось скрытым среди всего того, что делалось в его царствование в странах, простиравшихся от пустыни Шам до границ Магриба и от гор Хорасана и Восточного моря до отдаленнейших пределов Индии и Афганистана.

И вот однажды, когда он прогуливался с Ахмадом ибн Хамдуном, ближайшим его рассказчиком и любимым застольником, тем самым, которому мы обязаны устной передачей стольких прекрасных историй и дивных поэм древних предков наших, он приблизился к дому, принадлежавшему, если судить по внешнему виду, какому-то важному господину. И дом этот весьма изящно скрывался среди садов и гармоничностью своей архитектуры свидетельствовал о вкусе его владельца более деликатно, чем это мог бы выразить самый красноречивый язык. И для того, кто, подобно халифу, обладал чувствительным глазом и внимательной душой, это жилище было само красноречие.

И вот когда оба они присели на мраморную скамейку у фасада дома, расположились здесь отдохнуть и стали вдыхать прохладу ветерка, насыщенного благовониями лилий и жасмина, они увидали перед собой двух юношей, выходящих из тени сада, прекрасных, как луна в четырнадцатый день ее появления. И они разговаривали друг с другом, не замечая присутствия двух незнакомцев на мраморной скамейке. И один из них говорил своему спутнику:

— Да сотворит Небо, о друг мой, чтобы и в этот чудесный день явились случайные гости и навестили нашего господина! Он опечален уже тем, что час обеда наступил, а нет никого, кто бы с ним разделил его, тогда как обыкновенно он видит рядом с собою друзей-иноземцев, которых он любезно угощает и которым оказывает широкое гостеприимство.

И второй юноша отвечал:

— Верно! Сегодня впервые наш господин сидит одиноко в зале празднеств. И это очень странно, что, несмотря на сладость этого весеннего утра, ни один гуляющий не избрал для своего отдыха наших садов, столь прекрасных, что побывать в них приходят обыкновенно даже из очень отдаленных мест.

Услышав эти слова двух юношей, аль-Мутазз был крайне удивлен не только тем, что в его столице оказалось столь высокопоставленное лицо, жилище которого ему неизвестно, но еще и тем, что этот человек вел жизнь совершенно исключительную, и тем, что он не любил уединения во время трапезы. И он подумал: «Ради Аллаха! Я, халиф, часто люблю быть один на один с самим собою, и я умер бы в самый короткий срок, если бы мне пришлось чувствовать постоянно чужую жизнь рядом с моей, — столь бесценно иногда уединение!»

И он сказал верному своему застольнику:

— О Ибн-Хамдун, о рассказчик с медовым языком, ты, который знаешь все истории минувших времен и не пренебрегаешь ни одним из происшествий современности, знал ли ты о существовании этого человека, владельца этого дворца? И не думаешь ли ты, что нам необходимо безотлагательно познакомиться с одним из наших подданных, жизнь которого настолько отличается от жизни других людей и удивляет своей одинокой пышностью? А впрочем, не дает ли это мне случая выказать по отношению к одному из моих подданных радушие, еще более великолепное, чем то, с которым он, должно быть, принимает своих случайных гостей?

И рассказчик Ибн-Хамдун отвечал:

— Эмир правоверных не будет, конечно, сожалеть о своем посещении этого господина, пока нам незнакомого. И я думаю, если таково желания моего повелителя, позвать этих прекрасных юношей и объявить им о нашем посещении владельца этого дворца.

И он поднялся со скамейки, так же как и аль-Мутазз, который, по обыкновению, был переодет купцом. И он подошел к двум прекрасным юношам и сказал им:

— Ступайте, да благословит вас Аллах, и предупредите вашего господина, что у дверей его дома два чужестранных купца ходатайствуют о входе в его жилище и умоляют о чести предстать между рук его.

И оба юноши отправились к дому, на пороге которого не замедлил появиться и господин этих мест собственной персоной.

И это был человек с открытым лицом, изысканной внешностью и изящной осанкой, и весь облик его отличался совершенством и деликатностью.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ПЯТНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И это был человек с открытым лицом, изысканной внешностью и изящной осанкой, и весь облик его отличался совершенством и деликатностью.

И верхняя одежда его была из нишабурского шелка, и на плечах у него был бархатный плащ с золотой бахромой, а на пальце — кольцо с рубином. И он приблизился к ним с благосклонной улыбкой на губах и, приложив левую руку к сердцу, сказал им:

— Салам, сердечный привет благосклонным господам, оказывающим нам высокую милость своим приходом!

И они вошли в дом, и при виде дивного его убранства они подумали, что это настоящий райский уголок, ибо внутренняя красота его вполне соответствовала и даже более его прекрасному внешнему облику и, без сомнения, была способна отнять у страдающего влюбленного всякое воспоминание о его возлюбленной.

И в зале собраний маленький садик отражался в алебастровом бассейне, в котором журчала алмазная струя; и тут всюду чувствовалась нежная и чарующая свежесть. И если большой сад, опоясывавший дом всеми цветами и листьями, какие только украшают землю Аллаха, по его блеску можно было назвать безумием растительности, то маленький садик казался самой мудростью. И растения, его составлявшие, были только четырех видов, — да, его составляли только четыре вида цветов, но таких, какие человеческий глаз мог созерцать только в первые дни творения.

И первый цветок была роза, склонившаяся на своем стебельке и совершенно одинокая, не роза простых розовых кустов, но роза, необыкновенная сестра которой цвела в Эдеме до грозного прихода ангела, — огонь радости, пышная заря, роза живая, светло-алая, бархатная, свежая, девственная и обольстительная. И в венчике своем она заключала пурпур, из которого делают мантии царей. Что же касается ее запаха, то он заставлял раскрываться все опахала сердца, говоря душе: «Упивайся!», и придавал телу крылья, говоря ему: «Уносись!»

И второй цветок был тюльпан, сидящий прямо на своем стебельке и совершенно одинокий, но это не был тюльпан из какого-нибудь царского цветника, но старинный тюльпан, выросший из крови дракона, тюльпан того истребленного Господом вида, который цвел в Ираме и окраска которого говорила кубку старого вина: «Я опьяняю, не касаясь губ!», и пылающему очагу: «Я горю, но не сгораю!»

И третий цветок был гиацинт, сидящий прямо на своем стебельке и совершенно одинокий, не гиацинт обыкновенных садов, но гиацинт — мать лилий чистейшей белизны, нежный, благоухающий, хрупкий гиацинт, который говорил лебедю, выходящему из воды: «Я белее тебя!»

И четвертый цветок была гвоздика, склонившаяся на своем стебельке и совершенно одинокая, не та, о, вовсе не та гвоздика террас, которую поливают молодые девушки, но гвоздика, напоминающая раскаленный добела шар, частица восходящего солнца, флакон аромата, заключающий в себе летучую душу перца, та самая гвоздика, сестра которой была поднесена царем джиннов Сулейману для украшения волос Балкис, для приготовления эликсира долголетия, бальзама мудрости, царского алькали[28] и териака[29].

И вода в этом бассейне от малейшего прикосновения и даже от прикосновения одного только изображения этих четырех цветов дрожала и волновалась даже тогда, когда умолкала музыкальная струя и переставал падать дождь бриллиантов, и четыре цветка, сознавая свою красоту, клонились, улыбаясь, на своих стебельках и внимательно смотрели друг на друга.

И ничто не украшало эту прохладную залу из белого мрамора, за исключением этих четырех видов цветов вокруг бассейна. И восхищенный взор останавливался на них, не требуя ничего более.

И вот когда халиф и его спутник уселись на диване, покрытом хорасанскими коврами, хозяин после новых пожеланий благоденствия пригласил их разделить с ним трапезу, состоявшую из многих превосходных блюд, которые служители приносили на золотых подносах и расставляли на бамбуковых табуретах. И трапеза протекала в сердечности, какую друзья высказывают по отношению к своим друзьям, и по знаку хозяина была оживлена приходом четырех юниц, видом своим подобных лунам; и первая из них играла на лютне, вторая — на цимбалах, третья была певица, и четвертая — танцовщица. И в то время как они музыкой, пением и грацией движений дополняли гармонию этой залы и очаровывали ее воздух, хозяин и двое его приглашенных отведывали из кубков различные вина и наслаждались сорванными вместе с ветками фруктами, столь прекрасными, что они могли произрастать только на деревьях рая.

И рассказчик Ибн-Хамдун, хотя и привык к роскошной обстановке своего повелителя, почувствовал, что душа его приходит в экстаз от благородных вин и от всей совокупности этих красот, повернулся с вдохновенными глазами к халифу и с кубком в руке продекламировал стихи, зародившиеся в нем при ожившем воспоминании о юном друге, которым он обладал. И своим прекрасным ритмичным голосом он прочел:

О ты, мой друг, чьи нежные ланиты

Подобны розе дикой, а по форме

Напоминают строгий, тонкий облик

Богов китайских; юноша с глазами

Черней агата, с тонким станом гурий,

Нарушь скорей ленивый свой покой,

И, опоясав бедра молодые,

Возьми ты чашу с влагою живой,

Со влагой цвета юного тюльпана!

Для мудрости и для безумья в жизни

Часы даны. Сегодня — дай вина!

Ты знаешь ведь, как эту кровь люблю я,

Мехов желанных если непорочна

Она, как сердце юное твое.

Не говори мне, что напиток этот

Коварен мне, — что значит опьяненье

Тому, кто пьяным родился на свет?!

Мои желанья спутались сегодня,

Как ряд колец густых твоих кудрей.

Не утверждай же, что и для поэтов

Вино опасно. Ведь пока так ясен

(Ведь для спасения тебе осталась вечность)

Небесный плащ и так лазурен он,

Пока земли покров так изумруден,

До той поры я буду пить безмерно,

И до смерти упиться я готов!

Пусть юноши с прекрасными чертами,

Что посетить придут мою могилу,

Услышав запах сладостный вина,

Что вопреки земле сырой, холодной,

До них дойдет от праха моего, —

Пускай они тотчас же опьянеют,

Едва вдохнув тот пьяный аромат!

И, закончив свою импровизацию, рассказчик Ибн-Хамдун поднял глаза на халифа, чтобы увидеть по его лицу, какое впечатление произвело его стихотворение. Но вместо удовлетворения, которое он привык видеть, он заметил столь сильное выражение недовольства и такой сосредоточенный гнев, что у него выпал из руки кубок, полный вина. И он затрепетал в душе своей; и он подумал уже, что погиб безнадежно, но в то же время заметил, что халиф даже не слушал его стихотворение; и увидел он, что глаза его блуждают, точно растерявшись над раскрытием какой-то неразрешимой задачи. И он сказал себе: «Ради Аллаха! Только мгновение тому назад лицо его сияло весельем, и вот уже оно омрачено неудовольствием, и никогда не видел я еще его таким гневным. И я, привыкший читать его мысли по выражению лица его и угадывать его чувства, не знаю теперь, чему приписать эту внезапную перемену. Да удалит Аллах нечистого и да охранит нас от его козней!»

И вот пока он мучился таким образом, пытаясь догадаться о причинах этого гнева, халиф устремил на своего хозяина взгляд, исполненный недоверия, и в противность всем правилам гостеприимства и наперекор обычаю, требующему, чтобы хозяин и гости никогда не расспрашивали друг друга об их именах и достоинствах, он спросил у хозяина этого места голосом, силу которого он старался сдержать:

— Кто ты, о человек?

Хозяин при этом неожиданном вопросе переменился в лице и выказал крайнее оскорбление, однако не пожелал отказываться от ответа и сказал:

— Обыкновенно меня зовут Абул Гассан Али ибн Ахмад аль-Хорасани.

И халиф отвечал:

— Знаешь ли ты, кто я?

И хозяин отвечал, побледнев еще более:

— Нет, клянусь Аллахом! Я не имею этой чести, о господин мой!

Тогда Ибн-Хамдун, чувствуя, насколько положение сделалось затруднительным, поднялся и сказал молодому человеку:

— О наш хозяин, ты находишься в присутствии эмира правоверных, халифа аль-Мутазза Биллаха, внука аль-Мутаваккиля Алаллаха.

И, услышав эти слова, хозяин этого места поднялся, тоже крайне изумленный, поцеловал землю между рук халифа и, трепеща, сказал:

— О эмир правоверных, заклинаю тебя доблестями твоих благочестивых и достославных предков простить твоему рабу все его прегрешения, сделанные им по неведению против священной особы твоей, и недостаток учтивости, которую тебе должно оказать, и недостаток почтения, и недостаток щедрости, конечно!

И халиф отвечал:

— О человек, я вовсе не намерен попрекать тебя недостатками подобного рода. Ты, напротив, выказал в отношении нас щедрость, которой могли бы позавидовать самые щедрые из царей. Но если я тебе задал такой вопрос, то меня побудила к этому весьма основательная причина, потому что иначе я не знал бы, как и отблагодарить тебя за все то прекрасное, что видел я в доме твоем.

И хозяин, совершенно расстроенный, сказал:

— О верховный мой повелитель, умоляю тебя! Не дай излиться твоему гневу на раба твоего, прежде чем ты не убедишься в его преступлении!

И халиф сказал:

— Я неожиданно заметил, о человек, что все в этом доме, начиная с мебели и кончая надетыми на тебя одеждами, носит на себе имя моего деда аль-Мутаваккиля Алаллаха. Итак, можешь ли ты мне объяснить эту странность? И не должен ли я думать о каком-нибудь тайном расхищении дворца святых предков моих? Говори же без всяких недомолвок, иначе тебя тотчас же постигнет смерть!

И хозяин, вместо того чтобы затрепетать, пришел в себя, улыбнулся и самым мягким голосом сказал:

— Да пребудут над тобой милость и покровительство Всемогущего, о господин мой! Конечно, я буду говорить без всяких недомолвок…

Но, дойдя до этого места, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла, отложив до следующего вечера продолжение своего рассказа.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Конечно, я буду говорить без всяких недомолвок, потому что истина есть внутреннее твое одеяние, чистосердечие — твое одеяние внешнее, и никто не сумеет в твоем присутствии говорить иначе, как только согласно с истиной.

И халиф сказал ему:

— В таком случае садись и говори!

И Абул Гассан по знаку халифа сел на свое место и сказал:

— Знай же, о эмир правоверных, — да дарует тебе Аллах силу и успех! — что я не сын царя, как это можно бы предположить, и не сын шерифа, и не сын визиря, и по своему рождению нисколько не приближаюсь к людям благородного происхождения. Но история моя столь необыкновенна, что, записанная иглою во внутреннем уголке глаза, она могла бы служить в поучение тем, кто читал бы ее с почтением и вниманием. Ибо, хотя я сам не принадлежу к числу сыновей благородных и не принадлежу даже к семье новопожалованных, я осмеливаюсь без лжи подтвердить господину моему, если только ему будет угодно склонить ко мне свое ухо, что эта история удовлетворит его и рассеет гнев его, возникший против раба, говорящего с ним.

И Абул Гассан на несколько мгновений прервал свою речь, сосредоточиваясь на воспоминаниях, собрал их в мыслях своих и продолжил так:

— Я родился в Багдаде, о эмир правоверных, от отца и матери, которые, кроме меня, не имели никакого другого потомства. И отец мой был простым купцом на базаре. Тем не менее он был самым богатым из купцов и самым уважаемым в городе. И он не был купцом какого-нибудь одного базара, на каждом базаре у него была лучшая из лавок: и на базаре менял, и на базаре дрогистов[30], и на базаре торговцев тканями. И в каждой из этих лавок у него был смышленый приказчик для совершения купли и продажи. И позади каждой лавки у него было устроено помещение, где, укрывшись от всех за коридорами и переходами, он мог располагаться с полным удобством во время жары и отдыхать там; а чтобы освежить его во время сна, специальный раб должен был обмахивать веером его яички, потому что у моего отца они были чрезвычайно чувствительны к жаре, и ничто не приносило им такой пользы, как ветерок от веера.

И вот поскольку я был его единственным сыном, он нежно любил меня, и ни в чем не отказывал мне, и не жалел никаких издержек для моего воспитания. Впрочем, по милости Аллаха богатства его умножались год от года и вскоре сделались неисчислимы. И вот час судьбы его исполнился, и он умер — да осенит его Аллах милосердием Своим, и да примет его с миром, и да продлит днями, отнятыми у покойного, жизнь эмира правоверных!

Что же касается меня, то, сделавшись наследником бесчисленных владений отца моего, я продолжал ходить, как и при его жизни, на базар и заниматься торговыми делами. Впрочем, я нисколько не отказывал себе в меру есть, пить и веселиться с избранными мною друзьями. Поэтому счастье мое длилось без упрека и горечи, и я не желал ничего более, как только чтобы эта жизнь продолжалась до конца дней моих.

Ибо то, что люди называют самолюбием, и то, что тщеславные называют славой, и то, что бедные духом называют добрым именем, и почести, и шум — все это было для меня невыносимым. И я предпочитал всякому удовлетворению внешнему — спокойствие моего существования, и ложному величию — мое простое счастье, скрывающееся в среде приятных мне друзей.

Однако, о господин мой, в жизни, как бы проста и ясна она ни была, не избежать осложнений. И я должен был по примеру подобных мне вскоре испытать это. И осложнение вошло в мою жизнь под самым очаровательным видом. Ибо, клянусь Аллахом, есть ли на земле очарование, равное очарованию красоты, когда она выбирает для своего воплощения лицо и формы девушки в возрасте четырнадцати лет?! И может ли быть, о господин мой, девушка более обольстительная, чем та, которой не ожидаешь и которая, чтобы зажечь твое сердце, заимствует лицо четырнадцатилетней юницы?! Ибо под этим видом, а не под каким-либо иным предстала та, о эмир правоверных, которая должна была навсегда запечатлеть мой разум печатью своей власти.

И действительно, однажды я сидел перед своей лавкой и разговаривал о том о сем с моими друзьями, как вдруг увидел, что прямо ко мне приближается, улыбаясь и покачиваясь, молодая девушка с глазами вавилонянки, и она бросила на меня один взгляд, только один взгляд — и ничего более. И я, словно пронзенный острой стрелой, затрепетал душой и телом и почувствовал все свое существо в волнении, точно ко мне приближалось мое счастье. И молодая девушка через мгновение повернулась в мою сторону и сказала мне:

— Не здесь ли лавка, принадлежащая господину Абул Гассану Али ибн Ахмаду аль-Хорасани?

И она произнесла это, о господин мой, голосом, напоминающим журчание струи фонтана; и она стояла передо мной, стройная и гибкая в своей грации; и ее ротик отроковицы под кисейным покрывалом был точно пурпурный цветочный венчик, открывающий два влажных ряда градинок.

И я отвечал, поднимаясь в ее честь:

— Да, о госпожа моя, это лавка раба твоего.

И все мои друзья тоже поднялись и из скромности удалились.

Тогда девушка вошла в лавку, о эмир правоверных, приковав мой разум к своей красоте. И она уселась, точно царица, на диван и спросила меня:

— Где же он?

И я отвечал невпопад, настолько мой язык путался от волнения:

— Это я сам, йа ситти!

И она улыбнулась и сказала мне:

— Прикажи тогда своему приказчику, чтобы он отсчитал мне триста золотых динаров.

И я в ту же минуту повернулся к старшему приказчику, стоявшему за прилавком, и сделал распоряжение отвесить триста динаров и поднести их этой необыкновенной посетительнице. И она взяла мешок с золотом, который был подан ей моим приказчиком и, поднявшись, вышла, не произнеся ни слова благодарности и не сделав ни одного прощального жеста. И поистине, о эмир правоверных, мой разум не мог не последовать вслед за ней по стопам ее.

И вот когда она скрылась, мой приказчик почтительно сказал мне:

— О господин мой, на чье же имя должен я записать выданную сумму?

И я отвечал:

— Ах, если бы я знал о такой! И кроме того, как могут люди писать в своих торговых книгах имена гурий?! Если хочешь, напиши: «Выдана сумма в триста динаров сокрушительнице сердец».

Когда мой старший приказчик услышал эти слова, он сказал себе: «Ради Аллаха! Мой господин, обыкновенно столь осторожный, поступает так непоследовательно единственно с целью испытать мою находчивость и сообразительность. Поэтому я должен догнать незнакомку и спросить ее имя».

И, не посоветовавшись со мною, он, полный усердия, выскочил из лавки и побежал за молодой девушкой, которая скрылась из глаз. И по прошествии некоторого времени он вернулся в лавку; и он держал руку на левом глазу, и лицо его было орошено слезами. И с опущенной головой он пошел к своему обычному месту, вытирая слезы, бегущие из глаз.

И я спросил его:

— Что с тобою?

И он отвечал мне:

— Да удалится нечистый, о господин мой! Я думал сделать лучше, последовав за молодой особой, которая была здесь, и спросив у нее ее имя. Но как только она заметила, что за нею следуют, она неожиданно повернулась ко мне и нанесла мне в левый глаз удар кулаком и едва не разбила мне голову. И вот теперь у меня подбит глаз рукой, которая тяжелее молота. Вот и все. Хвала Аллаху, о господин мой, скрывшему столько силы в руке газели и придавшему столько проворства движениям ее!

И в течение всего этого дня мой ум был связан воспоминанием о ее убийственных глазах, и душа одновременно была истерзана и освежена появлением похитительницы моего разума.

И вот на следующее утро, в тот час, как я сходил с ума от любви, я увидел перед моей лавкой очаровательницу, которая, улыбаясь, смотрела на меня. И при виде ее у меня от радости чуть было не испарился и тот небольшой остаток разума, которым я еще обладал. И лишь только я открыл рот, чтобы приветствовать благодушный ее приход, она сказала мне:

— Не правда ли, йа Абул Гассан, что, думая обо мне, ты должен говорить в уме своем: «Какой подлой должна быть та, которая взяла то, что взяла, с тем только, чтобы удрать!»

Но я отвечал:

— Имя Аллаха над тобой и вокруг тебя, о владычица моя! Ты взяла только то, что принадлежит тебе, так как здесь все твоя собственность — и содержащее, и содержимое. Что же касается раба твоего, то со времени твоего появления его душа больше не принадлежит ему и может считаться одним из не имеющих цены предметов этой лавки.

И молодая девушка, услышав это, откинула с лица вуаль свою и наклонилась, точно роза на стебле лилии, и, смеясь, уселась, звеня браслетами и шурша шелковыми нарядами. И вместе с нею в лавку проникло бальзамическое благоухание всех садов земли.

Потом она сказала мне:

— Если это так, йа Абул Гассан, то отсчитай мне пятьсот динаров!

И я отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И, приказав отвесить пятьсот динаров, я передал их ей. И она взяла их и вышла. И это все. И я, как и накануне, продолжал чувствовать себя пленником ее очарования и узником ее красоты. И, не зная, какое колдовство лишило меня разума и мыслей, я не мог решиться остановиться на чем-нибудь или сделать какое-нибудь усилие, чтобы извлечь себя из того состояния отупения, в которое я погрузился.

Но когда на следующий день я побледнел еще более, еще глубже погрузился в состояние бездействия, она опять появилась передо мной, со своими продолговатыми глазами, огненными и темными, и со своей обворожительной улыбкой. И на этот раз, не произнося ни слова, она положила палец на бархатный ящик, в котором находились бесценные драгоценности, и просто улыбнулась мне.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она продолжила:

Не произнося ни слова, она положила палец на бархатный ящик, в котором находились бесценные драгоценности, и просто улыбнулась мне. И я в то же мгновение, о эмир правоверных, отцепил этот бархатный ящик, завернул его со всем содержимым и передал очаровательнице, которая взяла его и удалилась, не прибавив к этому ровно ничего.

И на этот раз, видя, как она удаляется, я был не в состоянии оставаться в неподвижности и, преодолев робость, происходившую от опасения подвергнуться поношению, подобному тому, какое постигло моего приказчика, поднялся и пошел по ее следам. И я прибыл таким образом, идя вслед за нею, на берег Тигра и увидел, что она села в маленькую лодку, которая на быстрых своих веслах подъехала к мраморному дворцу эмира правоверных аль-Мутаваккиля, твоего деда, о господин мой. И я при виде этого пришел в крайнее беспокойство и подумал в своей душе: «Теперь ты, йа Абул Гассан, вовлечен в рискованные предприятия и ввергнут в мельницу осложнений!» И я невольно вспомнил слова поэта:

Когда чело усталое склоняешь

Ты на руку возлюбленной своей,

На белую пленительную ручку,

Столь мягкую, как лебединый пух,

Тогда в нее внимательней вглядись ты

И берегись — опасность тут как тут!

И я оставался там долгое время в раздумье, глядя на воды реки, но не видя их; и вся моя жизнь, без счастья и такая сладостно однообразная в прошлом, проносилась перед моими глазами, точно барки, плывущие одна за другою по течению реки и ничем не отличающиеся одна от другой. И вдруг перед моими глазами вновь появилась барка, обтянутая пурпуром, в которой находилась молодая девушка; и теперь эта барка стояла у нижней ступени мраморной лестницы и была покинута гребцами. И я воскликнул:

— Ради Аллаха! Не стыдно ли тебе за твою сонную жизнь, йа Абул Гассан?! И как можешь ты колебаться в выборе между этой жалкой жизнью и той огненной жизнью, которая увлекает всех не боящихся осложнений?! И не вспоминаешь ли ты слова поэта:

Восстань, о друг, и сбрось свою сонливость,

Ведь роза счастья не цветет во сне!

Не пропускай ты жизненных мгновений

И в бурной жизни лучше их сжигай!

И, приободренный этими стихами и при воспоминании об очаровательной молодой девушке, я решился теперь, узнав, где она живет, не пренебрегать ничем, чтобы добиться ее. И, весь охваченный этим намерением, я возвратился к себе и вошел в покои матери моей, нежно любившей меня, и рассказал ей, не скрывая ничего, обо всем, что ворвалось в мою жизнь. И мать моя пришла в ужас и, прижав меня к сердцу своему, сказала:

— Аллах да охранит тебя, о дитя мое, и да оградит твою душу от всяких осложнений! Ах, сын мой Абул Гассан, единственная привязанность моей жизни, зачем ты пренебрегаешь спокойствием твоим и моим?! Если эта молодая девушка живет во дворце эмира правоверных, как можешь ты упорствовать в желании встретиться с нею опять?! Разве не видишь ты пропасти, над которой стоишь, не осмеливаясь приблизиться, хотя бы даже только в мыслях, к дворцу нашего повелителя халифа?! О сын мой, умоляю тебя ради девяти месяцев, в течение которых я вынашивала жизнь твою, откажись от намерения видеться вновь с этой незнакомкой и не впускай больше в свое сердце этой пагубной страсти!

И я отвечал, стараясь успокоиться:

— О мать моя, успокой свою нежную душу и осуши глаза твои! Не случится ничего, что не должно случиться. И что написано в книге судеб, должно свершиться. И Аллах над всеми!

И на другой день, придя в свою лавку на базаре ювелиров, я принял посетившего меня здесь уполномоченного моего, который заведовал делами лавки на базаре дрогистов. И это был человек почтенного возраста, к которому мой покойный отец питал неограниченное доверие и с которым он советовался обо всех трудных и запутанных делах.

И после приветствий и обычных пожеланий он сказал мне:

— Йа сиди, почему эта перемена, которую я вижу в лице твоем, и эта бледность, и это озабоченное выражение? Аллах да предохранит нас от дурных дел и недобросовестных клиентов! Но каково бы ни было несчастье, постигшее нас, оно поправимо, так как сам ты находишься в добром здравии.

И я сказал ему:

— Нет, клянусь Аллахом, о почтенный дядюшка, с моими делами не случилось ничего худого, и я вовсе не обманут недобросовестными клиентами. Но в жизни моей произошла перемена, на первый взгляд очень простая. И путаница в мое настроение внесена появлением девушки четырнадцати лет.

И я рассказал ему все, что произошло со мною, не пропуская ни одной подробности. И я описал ему похитительницу моего сердца так точно, как если бы она находилась здесь, перед нами.

И почтенный шейх, подумав минутку, сказал мне:

— Верно. Дело очень сложное. Но оно не выше житейской опытности твоего старого раба, о господин мой. И действительно, среди моих знакомых есть человек, который живет во дворце самого халифа аль-Мутаваккиля в качестве портного служащих и евнухов. И я хочу отправиться туда с тобой и представить тебя ему; и ты поручишь ему какую-нибудь работу и щедро оплатишь ее. И тогда он будет рад служить тебе.

И без промедления он повел меня во дворец и вошел вместе со мной к портному, который встретил нас весьма приветливо. И чтобы дать ему понять, что я пришел с заказом, я показал ему один из своих карманов, который позаботился по дороге распороть, и попросил его тут же зашить его. И портной с готовностью исполнил это. И я в вознаграждение за его труд вложил ему в руку десять золотых динаров и, извиняясь, что даю ему так мало, обещал вознаградить его более щедро при втором заказе. И портной не знал, что подумать о моем образе действий; и, взглянув на меня с изумлением, он сказал мне:

— О господин мой, ты одет как купец, но ты очень далек от купца по манерам своим. Обыкновенно купец тратит осмотрительно и не отдает ни одной драхмы, если не рассчитывает получить на нее десять. А ты за незаметную работу даешь мне цену всего одеяния эмира! — Потом он прибавил: — Только влюбленный может быть столь великодушен! Аллах над тобой, о господин мой, не влюблен ли ты?

И я отвечал, опуская глаза:

— Как бы я мог не быть влюбленным, увидев то, что я увидел?

И он спросил меня:

— Кто же причина твоих терзаний? Молодой олененок или газель?

Я отвечал:

— Газель.

И он сказал мне:

— В этом нет никакого затруднения. И я готов, о господин мой, служить тебе проводником, если ее жилище — этот дворец, потому что если это газель, то здесь находятся наиболее прекрасные разновидности этого рода.

И я сказал:

— Да, она живет здесь.

И он сказал:

— Каково же ее имя?

Я сказал:

— Это ведает один Аллах, да еще ты, может быть.

Он сказал:

— Тогда опиши мне ее.

И я описал ее как только умел, и он воскликнул:

— Э, ради Аллаха, да это госпожа наша Жемчужный Пучок, музыкантша эмира правоверных аль-Мутаваккиля Алаллаха! — И он прибавил: — Вот как раз ее маленький евнух, который идет в нашу сторону. И ты, о господин мой, не упускай случая подкупить его, чтобы он ввел тебя к своей госпоже Жемчужный Пучок.

И действительно, о эмир правоверных, я увидел, что к портному вошел совершенно еще молодой белый раб, прекрасный, как луна в месяце Рамадане. И, вежливо нам поклонившись, он сказал портному, показывая на маленькую парчовую куртку:

— Сколько стоит эта парчовая куртка, о шейх Али? Мне нужна именно такая, так как мне приходится теперь сопровождать мою госпожу Жемчужный Пучок, когда она выходит из дворца.

И я тотчас же взял эту куртку с того места, где она находилась, и передал ее ему, говоря:

— Она оплачена и принадлежит тебе.

И мальчик посмотрел на меня и слегка улыбнулся, совершенно как его госпожа, и сказал мне, беря меня за руку и отводя меня в сторону:

— Ты, без всякого сомнения, Абул Гассан Али ибн Ахмад аль-Хорасани.

И я, крайне удивленный при виде такой сообразительности почти ребенка и тем, что слышу свое имя, надел ему на палец дорогое кольцо, которое я снял со своего, и отвечал:

— Ты сказал верно, о прелестный отрок! Но кто открыл тебе мое имя?

И он сказал:

— Ради Аллаха, как мог я не узнать его, если моя госпожа столько раз в день произносит его, с тех пор как она влюбилась в Абул Гассана Али, великодушного господина?! Клянусь заслугами пророка, — милость и благословение над ним! — если ты так же влюблен в мою госпожу, как она в тебя, я вполне готов способствовать тебе добраться до нее.

Тогда я, о эмир правоверных, поклялся отроку самыми священными клятвами, что я без памяти влюблен в его госпожу и что я наверное умру, если тотчас же не увижу ее.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ВОСЕМНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

А я, о эмир правоверных, поклялся отроку самыми священными клятвами, что я без памяти влюблен в его госпожу и что я наверное умру, если тотчас же не увижу ее. И мальчик-евнух сказал мне:

— Если это так, о господин мой Абул Гассан, я совершенно к твоим услугам. И я немедленно помогу тебе устроить свидание с госпожой моей. — И он расстался со мной, говоря: — Я сейчас же вернусь.

И действительно, он не замедлил вернуться и застал меня еще у портного. И в руках у него был сверток, который он развернул, и он вынул оттуда куртку из льняной ткани, вышитую золотом, и кафтан, который был одним из кафтанов самого халифа, как я мог узнать это по отличительным его признакам и по имени, написанному на ткани золотыми буквами; и это было имя аль-Мутаваккиля Алаллаха.

И маленький евнух сказал мне:

— Я принес тебе, о господин мой Абул Гассан, платье, которое надевает халиф, когда он вечером приходит в гарем. — И он помог мне облачиться в него и сказал: — Когда ты придешь в длинную внутреннюю галерею, в которую выходят частные покои фавориток, не забудь, проходя по ней, вынимать по зернышку мускуса вот из этого флакона и класть его перед дверьми каждого покоя, потому что такова привычка халифа и он делает это каждый вечер, проходя по галерее гарема. И лишь только ты подойдешь к комнате, порог которой из голубого мрамора, ты, не стучась, откроешь ее и будешь в объятиях госпожи моей. — Потом он прибавил: — Что же касается твоего ухода оттуда после свидания, то тебе поможет Аллах!

И, дав мне эти наставления, он простился со мною и, пожелав мне успеха, удалился.

Тогда я, о господин мой, хотя совершенно не привык к похождениям подобного рода и хотя это было только началом новой жизни, нисколько не поколебался одеться в платье халифа и, точно я всю жизнь провел во дворце и родился в нем, смело пошел через дворы и колоннады и пришел в галерею покоев, предназначенных для гарема. И тотчас же я вынул из кармана флакон с зернами мускуса и по инструкции маленького евнуха не упускал, проходя перед дверьми каждой из фавориток, класть по зернышку мускуса на маленькие фарфоровые блюда, поставленные здесь с этой целью. И таким образом я пришел к двери, порог которой был из голубого мрамора. И только что я приготовился толкнуть ее, чтобы войти к столь желанной, поздравляя себя с тем, что я до сих пор не был еще узнан никем, как вдруг услышал большой шум и в тот же момент заметил свет множества светильников. И то был халиф аль-Мутаваккиль собственной особой, окруженный толпою придворных и обычною своею свитой. И, с бьющимся сердцем, я не мог ничего сделать, как возвратиться по следам своим. И при моем бегстве вдоль галереи я слышал голоса фавориток, которые восклицали, говоря:

— Ради Аллаха, как странно! Вот эмир правоверных сегодня второй раз проходит по галерее. Конечно, это он только что прошел и положил каждой на блюдечко обычное зернышко мускуса. Впрочем, мы бы узнали его по благоуханию его одежды.

И я, не думая уже ни о чем, продолжал бежать, но вскоре должен был остановиться, так как идти дальше было невозможно без риска обратить на себя внимание. И я все время слышал шум шествия и видел приближение огней. Тогда, не желая под страхом смерти быть захваченным в этом месте и в таком виде, я толкнул первую дверь, которая подалась под моей рукой, и поспешил войти, совершенно позабыв о том, что я переодет халифом, и все, что из этого могло выйти. И я очутился в присутствии молодой женщины с продолговатыми испуганными глазами, и она, поднявшись резким движением с ковра, на котором лежала, издала громкий крик ужаса и стыда и быстрым жестом оправила свои одежды и закрыла лицо и волосы.

И я оставался здесь, перед нею, смущенный, чувствуя себя круглым дураком и желая в душе своей, чтобы земля разверзлась под моими ногами, и тогда я мог бы скрыться и выпутаться из этого невыносимого положения. Ах! Этого я поистине пламенно желал! С другой же стороны, я проклинал свое безрассудное доверие к маленькому евнуху, более не сомневаясь нисколько, что он будет причиной моей смерти, и я уже видел себя утопленным или посаженным на кол. И, задерживая свое дыхание, я ожидал, что из уст испуганной молодой девушки вырвутся крики призыва и сделают меня предметом, достойным сожаления, и примером возмездия, уготованного для любителей похождений. Но вот когда юные губы раскрылись под кисейным покрывалом, голос, исходивший из них, зазвучал очарованием и сказал:

— Да будет благословен твой приход в мою комнату, о Абул Гассан, так как ты тот, который любит сестру мою Жемчужный Пучок и любим ею!

И при этих неожиданных словах, о господин мой, я бросился лицом на землю между рук молодой девушки, и поцеловал край одежды ее, и покрыл свою голову ее защитным покрывалом.

И она сказала мне:

— Благоденствие и долгая жизнь благородным людям, йа Абул Гассан! Как отличился ты в своих поступках относительно сестры моей Жемчужный Пучок! И как ты, к своей чести, вышел из испытаний, которым она подвергла тебя! И вот она не перестает говорить мне о тебе и о той страсти, которую ты в ней возбудил к себе. Поэтому ты можешь благословлять судьбу, направившую тебя ко мне, тогда как она могла привести тебя, переодетого в платье халифа, к гибели. И ты теперь можешь быть совершенно спокоен, так как я желаю все устроить так, чтобы не случилось ничего не отмеченного печатью благоденствия!

И я, не зная, как отблагодарить ее, продолжал в молчании целовать край одежды ее.

И она прибавила:

— Только, йа Абул Гассан, прежде чем заняться твоими делами, я должна хорошенько убедиться в твоих добрых намерениях относительно моей сестры, потому что я не могу допустить, чтобы из всего этого для нее вышло что-нибудь дурное.

И я отвечал, воздев руки:

— Аллах да охранит тебя и да соблюдет тебя на пути справедливости, о госпожа и покровительница моя! О, клянусь твоей жизнью!

Могут ли мои намерения быть иными, как только чистыми и бескорыстными?! И я не желаю себе ничего другого, как только повидаться с твоей прекрасной сестрою Жемчужный Пучок, чтобы глаза мои порадовались, глядя на нее, и чтобы мое изнемогающее сердце вернулось к жизни! Только этого, и ничего более! Аллах Всевидящий свидетель моих слов, и Он знает мои мысли!

Тогда она сказала мне:

— В таком случае, йа Абул Гассан, я жалею, чтобы ты только достиг законной цели своих желаний! — И, говоря таким образом, она хлопнула в ладоши и сказала маленькому рабу, который прибежал по этому ее знаку: — Ступай разыщи госпожу твою Жемчужный Пучок и скажи ей: «Твоя сестра Миндальное Тесто шлет тебе приветствия и просит тебя без замедления прийти к ней, потому что она чувствует в эту ночь стеснение в груди и единственно твое присутствие может облегчить ее. И кроме того, между нею и тобою есть один секрет».

И раб тотчас же вышел исполнить это приказание.

И вскоре, о господин мой, я увидел, как она вошла во всей своей красоте, во всей своей грации. И она была завернута вместо всякого платья в большое покрывало из голубого шелка, и ноги ее были обнажены, и волосы распущены.

И вот сначала, не замечая меня, она сказала своей сестре Миндальное Тесто:

— Что с тобою, дорогая моя? Я выходила из хаммама и не успела даже одеться. Но скажи мне, что за секрет между нами?

И вместо всякого ответа моя покровительница показала Жемчужному Пучку на меня пальцем, сделав мне знак приблизиться к ней. И я вышел из тени, в которой держался.

И, увидав меня, моя возлюбленная не выказала ни стыда, ни смущения, но прямо подошла ко мне, бледная и взволнованная, и бросилась мне на руки, как ребенок на руки матери. И я подумал, что я держу у своего сердца всех гурий рая. И я не знал, о господин мой, настолько все тело ее было нежно и сочно, была ли она создана из лучшего масла или же из миндального теста. Да будет благословен Тот, Кто сотворил ее! И руки мои не посмели опереться об это детское тело. И новая жизнь целого столетия вошла в меня вместе с ее поцелуем.

И мы оставались так в объятиях друг друга, не знаю сколько времени, ибо я помню хорошо, что был в экстазе или в состоянии, близком к нему.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Не знаю, сколько времени мы оставались в объятиях друг друга, ибо я помню хорошо, что был в экстазе или в состоянии, близком к нему.

Но когда я наконец вернулся к действительности, я пожелал рассказать ей все, что перестрадал из-за нее, но вдруг мы услышали, что шум в галерее усилился. И то был сам халиф, который шел повидаться со своей фавориткой Миндальное Тесто, сестрой Жемчужного Пучка. И у меня только хватило времени подняться и вскочить в большой сундук, который они закрыли за мною как ни в чем не бывало.

И халиф аль-Мутаваккиль, твой дед, о господин мой, вошел в помещение своей фаворитки и, заметив Жемчужный Пучок, сказал ей: — Клянусь моей жизнью, о Жемчужный Пучок, я очень рад, что встретил тебя сегодня у сестры твоей Миндальное Тесто. Где это ты была все последние дни, что я не видел тебя нигде во дворце и не слышал твоего голоса, который мне так нравится? — И он прибавил, не ожидая ответа: — Возьми скорее лютню, которую ты оставила, и спой мне что-нибудь страстное, аккомпанируя себе!

И Жемчужный Пучок, зная, что халиф до крайности влюблен в одну юную невольницу, по имени Венга, нисколько не затруднилась выбрать песню, какой ему хотелось, потому что она была влюблена сама, и ей оставалось только выразить свои чувства, и она, настроив свою лютню, склонилась перед халифом и запела:

Прекрасный друг, кого люблю я, — ах!

Пушок ланит младых его — о очи! —

Своею нежной прелестью — о ночь! —

Росистых роз прекраснее — о очи!

Прекрасный друг, кого люблю я, — ах!

Цветущий мальчик он еще, — о очи! —

Чей нежный взгляд ласкающий — ах! ах! —

Заколдовал бы навсегда — о очи! —

Царей великих Вавилона — ах!

И вот таков — о ночь! ах! ах! о очи! —

Мой юный друг, кого я так люблю!

Когда халиф аль-Мутаваккиль выслушал эту песню, он пришел в крайнее волнение и, повернувшись к Жемчужному Пучку, сказал ей:

— О благословенная девушка, о ротик соловья, я хочу в доказательство моего удовольствия, чтобы ты высказала мне какое-нибудь свое желание. И клянусь заслугами моих славных и достопочтенных предков, я готов отдать тебе даже половину моего царства!

И Жемчужный Пучок отвечала, опустив глаза:

— Аллах да продлит жизнь нашего господина! Но я не желаю ничего, как только, чтобы продлилось благоволение эмира правоверных над головой моей сестры Миндальное Тесто!

И халиф сказал:

— Я хочу, Жемчужный Пучок, чтобы ты попросила у меня чего-нибудь иного!

Тогда она сказала:

— Если господин мой приказывает мне, я прошу отпустить меня на свободу и оставить мне вместо всего только мебель этой комнаты и все, что находится в этой комнате.

И халиф сказал ей:

— Ты владелица ее, о Жемчужный Пучок! И Миндальное Тесто отныне получает для своей комнаты лучший павильон моего дворца! И так как ты свободна, то можешь остаться здесь или уйти!

И, поднявшись, он вышел от своей фаворитки Миндальное Тесто, чтобы направиться к юной Венге, его последней фаворитке.

И вот лишь только вышел халиф, моя возлюбленная Жемчужный Пучок послала своего евнуха за носильщиками и перевозчиками и приказала перевезти ко мне всю мебель комнаты, и все занавеси, и сундуки, и ковры. И сундук, в котором я сидел, был вынесен первым на спине носильщика и прибыл беспрепятственно с помощью Аллаха в дом мой.

И вот на следующий день, о эмир правоверных, я сочетался браком с Жемчужным Пучком перед Аллахом в присутствии кади и свидетелей. Остальное же — таинство мусульманской веры.

И такова, о господин мой, история этой мебели, этих занавесей и этих одежд, помеченных именем славного твоего деда, халифа аль-Мутаваккиля Алаллаха! И я клянусь своей головой, что в этой истории я не прибавил ни слога и ни слога не убавил. И эмир правоверных есть источник всякой щедрости и всех благодеяний! — И, сказав это, Абул Гассан умолк.

И халиф аль-Мутазз Биллах воскликнул:

— Твой язык источает красноречие, о наш хозяин, и история твоя — удивительная история! И чтобы выказать тебе испытанное мною удовольствие, я прошу тебя, принеси мне калям и лист бумаги.

И когда Абул Гассан принес калям и лист бумаги, халиф вручил их рассказчику Ибн-Хамдуну и сказал ему:

— Пиши под мою диктовку! — И он продиктовал: — «Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного! Этим фирманом, подписанным моей рукою и скрепленным печатью, я освобождаю от налогов на всю жизнь верного моего подданного Абул Гассана Али ибн Ахмада аль-Хорасани. И я назначаю его первым моим придворным!» — И, скрепив фирман печатью, он передал его ему и прибавил: — И я желал бы видеть тебя во дворце верным моим застольником и другом!

И с тех пор Абул Гассан сделался неразлучным спутником халифа аль-Мутазза Биллаха. И жили они среди утех до самой неизбежной разлуки, которая заставляет переселяться в могилы даже живущих в самых прекрасных дворцах. Слава Всевышнему, живущему во дворце выше всех уровней!

И, рассказав эту историю, Шахерезада не пожелала прервать свое повествование в эту ночь, не начав историю о двух жизнях султана Махмуда.

И она сказала:

ДВЕ ЖИЗНИ СУЛТАНА МАХМУДА

Говорили мне, о царь благословенный, что султан Махмуд, один из самых мудрых и славных султанов Египта, уединялся в своем дворце, когда на него находили приступы беспричинной грусти и когда весь мир темнел в глазах его. И в эти минуты жизнь казалась ему сплошной пошлостью, лишенной всякого значения. И однако у него не было недостатка в предметах, составляющих счастье земного существа; ибо Аллах щедро наделил его здоровьем, молодостью, могуществом и славой и дал ему в качестве столицы его государства самый восхитительный из всех городов вселенной, где для увеселения души своей он мог наслаждаться красотой земли, неба и женщин, отливающих золотом, подобно водам Нила. Но все это исчезало из его глаз во время приступов его царственной грусти, и он завидовал тогда судьбе феллахов, согнутых над нивами, и кочевников, потерянных в безводных пустынях.

И вот однажды, когда, устремив взгляд в мрачную бездну сновидений, он находился в состоянии уныния более сильного, чем обыкновенно, отказываясь есть, пить и заниматься государственными делами и желая только одного — умереть, в комнату, где он лежал, обхватив голову руками, вошел великий визирь и после обычных приветствий сказал:

— О господин мой и повелитель, вот здесь, за дверью, ожидая аудиенции, находится какой-то старый шейх, пришедший из дальних стран, из глубины Магриба. И насколько я могу судить по моему разговору с ним и по тем немногим словам, которые я услышал из уст его, он, без всякого сомнения, самый удивительный ученый, самый необыкновенный врач и самый замечательный маг, который когда-либо жил среди людей. И так как я вижу моего государя в состоянии печали и уныния, я хотел бы, чтобы этот шейх получил позволение войти в надежде, что прибытие его может прогнать мысли, которые тяготеют над видениями султана нашего.

И султан Махмуд кивнул головой в знак согласия — и тотчас же великий визирь ввел в тронную залу иностранного шейха.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Он тотчас же ввел в тронную залу иностранного шейха.

И в самом деле, вошедший человек был скорее тенью человека, чем живым существом среди других существ. И если бы можно было определить его возраст, то нужно было бы считать столетиями.

Вместо всякой одежды чудовищная борода прикрывала его величественную наготу, в то время как широкий пояс из гибкой кожи образовал гладкую полосу вокруг старой, затвердевшей кожи поясницы. И его можно было принять за одну из тех мумий, какие вырывают порою из гранитных гробниц египетские хлебопашцы, если бы на лице его, под страшными бровями, не горели два глаза, в которых ярко светилась душа.

И святой старец, не преклонившись перед султаном, сказал глухим голосом, в котором не было ничего земного:

— Мир с тобою, султан Махмуд! Я послан к тебе моими тремя братьями, сантонами[31] дальних стран. Я пришел, чтобы возвестить тебе милости Воздаятеля!

И, не делая никаких движений, он подошел к султану торжественной походкой и, взяв его за руку, заставил его подняться и последовать за собою к одному из окон тронной залы.

А в зале этой было четыре окна, и каждое из этих окон соответствовало известной астрономической линии.

И старый шейх сказал султану:

— Открой окно!

И султан повиновался, как ребенок, и открыл первое окно.

И старый шейх сказал ему только:

— Смотри!

И султан Махмуд посмотрел в окно и увидел огромное войско всадников, которые скакали во весь опор с обнаженными мечами с высот цитадели на горе Мокаттам[32]. И всадники первых рядов этого войска, прискакав к стенам дворца, соскочили с лошадей и стали взбираться на стены, испуская крики войны и смерти. И султан при виде этого понял, что его войска изменили ему и хотят низложить его. И, сильно изменившись в лице, он воскликнул:

— Нет Бога, кроме Аллаха! Вот час моего жребия!

Тогда шейх закрыл окно, но через мгновение снова открыл его.

И все войско исчезло. И одна только цитадель мирно возвышалась вдали, выделяясь своими минаретами на полдневном небе.

И шейх, не давая султану времени опомниться от глубокого волнения, подвел его ко второму окну, которое выходило на необъятный город, и сказал ему:

— Открой его и смотри!

И султан Махмуд открыл окно, и зрелище, которое представилось его глазам, заставило его отступить от ужаса. Четыреста минаретов, возвышавшихся над мечетями, купола мечетей, крыши дворцов и террасы, громоздившиеся одна над другой до самых пределов горизонта, — все это представляло дымящийся и пылающий костер, из которого с ужасающим воем вздымались в воздух черные туманы, затемнявшие глаз солнца. И дикий ветер кидал пламя и пепел к самому дворцу, который скоро очутился в море огня, и от этого моря отделяла его только живая сеть дворцовых садов. И султан, охваченный страшной печалью при виде гибели своего прекрасного города, опустил руки и воскликнул:

— Один Аллах велик! У каждой вещи своя судьба, как и у каждого создания! Завтра будет пустыня на пустыне среди безымянных равнин страны, которая была прекраснейшей из стран мира! Слава Единому Живущему!

И он стал оплакивать свой город и себя самого.

Шейх же поспешил закрыть окно, но через мгновение снова открыл его. И все следы пожара исчезли. И город Каир расстилался в своем нетронутом блеске, среди своих садов и пальм, в то время как четыреста голосов муэдзинов возвещали верующим час молитвы и сливались в одном возношении к Господину вселенной.

А шейх, отведя сейчас же султана от окна, подвел его к третьему окну, которое выходило на Нил, и велел ему открыть его. И султан Махмуд увидел выходящую из своих берегов реку, волны которой, нахлынув на город и быстро заливая даже самые возвышенные террасы, с яростью бились о стены дворца. И одна волна, сильнее предыдущих, одним ударом сломила на своем пути все препятствия и ворвалась в нижний этаж дворца. И здание, исчезая, как кусок сахара в воде, пошатнулось с одной стороны и готовилось уже рухнуть, когда шейх закрыл окно и потом опять открыл его. И чудная река по-прежнему величественно протекала мимо бесконечных полей медуницы, погрузившись в сон на ложе своем.

И шейх велел султану открыть четвертое окно, не давая ему времени прийти в себя от неожиданности. Это четвертое окно выходило на чудесную зеленеющую равнину, которая тянулась от ворот города, теряясь вдали, и была покрыта бегущими ручьями и счастливыми стадами, — это была одна из тех равнин, которые воспевались всеми поэтами со времен Умара[33], где кущи роз, василисника, нарциссов и жасмина чередуются с апельсинными рощами, где на деревьях живут горлицы и соловьи, замирающие в бесконечных песнях любви, где земля так же богата и нарядна, как в древних садах Ирама Многоколонного, и так же благоухает, как на лугах Эдема. И вот вместо лугов и фруктовых рощ султан Махмуд увидел одну ужасающую красную и белую пустыню, выжженную неумолимым солнцем, каменистую и поросшую тростником пустыню, которая служила убежищем для гиен и шакалов и местопребыванием змей и зловредных животных. И это мрачное видение не замедлило исчезнуть, подобно предыдущим, когда шейх своей рукою закрыл и снова открыл окно. И опять равнина была во всем своем великолепии и улыбалась небу всеми цветами своих садов.

И султан Махмуд не понимал, спит ли он, или видит это наяву, или находится во власти какого-нибудь колдовства или галлюцинации.

Шейх же, не дав ему прийти в себя от всех этих сильных ощущений, которые он только что испытал, снова взял его за руку, причем у того не явилось даже мысли о малейшем сопротивлении, и подвел его к небольшому бассейну, который освежал залу своей журчащей водой. И сказал он ему:

— Наклонись над бассейном и смотри!

И султан Махмуд наклонился над бассейном, чтобы смотреть, как вдруг шейх быстрым движением погрузил всю голову его в воду.

И султан Махмуд увидел себя потерпевшим кораблекрушение у подножия горы, возвышавшейся над морем. И был он еще, как во времена своего блеска, одет в свои царские одежды и с короной на голове. И неподалеку от него феллахи смотрели на него как на новый предмет и делали друг другу знаки о нем, все время смеясь. Султан же Махмуд при виде этого пришел в безграничную ярость, направленную больше против шейха, чем против феллахов, и воскликнул:

— О проклятый маг, причина моего кораблекрушения! О, если бы Аллах возвратил меня в царство мое, чтобы мог я наказать тебя, как ты этого заслуживаешь! Так гнусно провести меня! И что станется со мною в этой чужеземной стране?! — Затем, подумав, он подошел к феллахам и сказал им торжественным голосом: — Я султан Махмуд! Убирайтесь!

Но они продолжали смеяться, открывая рты до самых ушей.

О, какие рты! Целые пещеры! Пещеры! И чтобы спастись от них и не быть ими проглоченным живьем, он хотел уже убежать, когда тот, кто, по-видимому, был начальником феллахов, подошел к нему, снял с него его корону и одежду и, бросив их в море, сказал:

— О несчастный, к чему все это железо?! Слишком жарко, чтобы так одеваться! Вот, несчастный, одежда, подобная нашей!

И, раздев его догола, он надел на него платье из синей ткани, на ноги — пару старых желтых туфель с подошвами из кожи гиппопотама, на голову — маленькую серую войлочную шляпу. И сказал он ему:

— Пойдем, бедняк, работать вместе с нами, если ты не хочешь умереть с голоду здесь, где все работают!

Но султан Махмуд сказал:

— Я не умею работать.

Феллах же сказал ему:

— В таком случае ты будешь для нас носильщиком и ослом в одно и то же время.

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

Когда же наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И ты будешь для нас носильщиком и ослом в одно и то же время.

И поскольку они уже окончили свой рабочий день, то были очень рады обременить чужую спину вместо своей весом своих рабочих инструментов. И султан Махмуд, сгибаясь под тяжестью заступов, борон, кирок и грабель и с трудом двигаясь, должен был следовать за феллахами. И он пришел вместе с ними, с разбитыми ногами и еле дыша, в деревню, где он послужил мишенью для преследований маленьких детей, которые совсем нагишом бежали за ним, заставляя его выносить тысячу издевательств. И на ночь заперли его в пустой хлев, куда ему бросили для пропитания кусок заплесневевшего хлеба и луковицу.

И на следующее утро он действительно превратился в осла, настоящего осла, с хвостом, копытами и ушами. И на шею повязали ему веревку, а на спину положили вьюк и выгнали его в поле тащить соху.

Но так как он выказывал упрямство, его передали деревенскому мельнику, который живо справился с ним, завязав ему глаза и заставив его вертеть мельничное колесо. И в течение пяти лет вертел он мельничное колесо, отдыхая ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы съесть свою порцию бобов и выпить воды из своего ведра. Пять лет палочных ударов и самых унизительных оскорблений и лишений! И вместо всякого утешения или облегчения он мог только с утра до вечера, поворачивая мельницу, выпускать из себя газы как ответ на все обиды.

И вот мельница вдруг разлетелась, и он снова увидел себя в своем прежнем образе — человека, а не осла. Он прогуливался по базару города, которого он не знал, и он не знал даже, куда ему идти. И он уже устал ходить и искал глазами место для отдыха, когда какой-то старый купец, который заключил по его виду, что он иностранец, вежливо пригласил его зайти к нему в лавку. И, видя, что он утомлен, он усадил его на скамейку и сказал ему:

— О чужеземец, ты молод, и ты не испытаешь несчастий в нашем городе, где молодые люди очень ценятся и где на них большой спрос, особенно если они, подобно тебе, такие здоровые молодцы. Скажи же мне, намерен ли ты оставаться в нашем городе, обычаи которого весьма благоприятны для чужеземцев, желающих поселиться в нем?

И султан Махмуд отвечал:

— Клянусь Аллахом, я не желаю ничего лучшего, как остаться здесь при условии, что я смогу найти здесь лучшую пищу, чем бобы, которыми меня кормили в течение пяти лет!

И старый купец сказал ему:

— Что говоришь ты о бобах, несчастный! Здесь ты будешь есть самые изысканные и питательные вещи для выполнения того дела, которое тебе придется совершать. Слушай же меня внимательно и последуй совету, который я сейчас дам тебе. — И он продолжил: — Пойди поскорее и встань у дверей городского хаммама, который находится вот там, на повороте улицы. И у каждой выходящей оттуда женщины ты должен спросить, приблизившись к ней, есть ли у нее муж. И та, которая скажет, что у нее нет мужа, сделается тотчас же твоей супругой согласно обычаю нашей страны. И особенно остерегайся пропустить хоть одну из женщин, которые будут выходить из хаммама, в противном же случае ты подвергаешься большой опасности быть изгнанным из нашего города.

И султан Махмуд отправился и стал у дверей хаммама; и недолго простоял он там, когда увидел, как из хаммама выходит очаровательная девочка тринадцати лет. И, увидев ее, он подумал: «Клянусь Аллахом, с этой я утешился бы от всех моих несчастий!»

И он остановил ее и сказал ей:

— О повелительница моя, замужем ты или девственница?

И она отвечала:

— Я замужем с прошлого года. — И она пошла своей дорогой.

И вот из хаммама вышла старуха, страшно безобразная. И султан Махмуд задрожал от страха при виде ее и подумал: «Я, без сомнения, предпочел бы умереть с голоду и стать снова ослом или носильщиком, чем жениться на этой старой рухляди! Но так как старый торговец велел мне задавать вопрос всем женщинам, я должен решиться спросить злосчастную».

И он подошел к ней и спросил, отворачивая от нее голову:

— Замужем ты или девственна?

И отвратительная старуха ответила, брызгая слюной:

— Я замужем, душа моя!

И подумал он: «Какое облегчение!» — и сказал:

— Я очень рад, тетушка!

И подумал он: «Да будет милосердие Аллаха к тому несчастному чужеземцу, который предупредил меня!»

И старуха пошла своей дорогой.

И вот из хаммама вышла развалина, гораздо противнее и ужаснее предыдущей. И султан Махмуд приблизился к ней, дрожа, и спросил у нее:

— Замужем ты или девственна?

И она ответила, сморкаясь в руку:

— Я девственна, о око мое!

И султан Махмуд воскликнул:

— Ге! Ля! Ге! Ля! Я осел, тетушка, я осел! Посмотри на мой хвост, на мои уши и мой зебб! Это хвост, уши и зебб осла! За осла же женщины не выходят замуж!

Но отвратительная старуха приблизилась к нему и хотела было его обнять, но султан Махмуд, вне себя от отвращения и ужаса, стал кричать:

— Ге! Ля! Ге! Ля! Я осел, йа ситти, я осел! Смилуйся, не выходи за меня! Я бедный осел с мельницы! Ге! Ля! Ге! Ля!

И, сделав над собой нечеловеческое усилие, он вынул голову из бассейна. И увидел себя султан Махмуд посреди тронной залы дворца своего, и по правую руку от себя — своего великого визиря, а по левую — чужеземного шейха. А перед ним одна из его любовниц предлагала ему на золотом подносе чашку шербета, которую он потребовал за несколько минут до прихода шейха. Ге! Ля! Ге! Ля! Значит, он по-прежнему султан! Он султан! А все это печальное приключение длилось ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы погрузить голову в бассейн и снова вынуть ее! И он не мог заставить себя поверить такому чуду. И принялся он оглядываться вокруг, ощупывая себя и протирая себе глаза. Ге! Ля! Ге! Ля! Он, вне всяких сомнений, был султаном, самим султаном Махмудом, а не тем несчастным, потерпевшим кораблекрушение, не носильщиком, не ослом с мельницы, не супругом страшной развалины! Ге! Аллах свидетель, как счастлив он был, найдя себя снова султаном после всех этих злоключений! И в ту минуту, когда он открыл рот, чтобы попросить объяснения этого странного случая, раздался глухой голос святого старца, говорившего ему:

— Султан Махмуд, я пришел к тебе как посланник трех братьев моих, сантонов дальних стран, чтобы возвестить тебе о милости Воздаятеля!

И, сказав это, магрибский шейх исчез, так что никто не знал, вышел ли он через дверь или улетел в окно.

Султан же Махмуд, когда улеглось его волнение, понял урок своего Господа. И понял он, что все несчастья, которые он видел в повелевающем взгляде старца, могли бы, если бы угодно было судьбе, стать действительными несчастьями его жизни. И он упал на колени, заливаясь слезами. И с этого времени он изгнал всю печаль из сердца своего. И, живя в счастье, он распространял счастье вокруг себя. И такова действительная жизнь султана Махмуда, и такова жизнь, которую он мог бы вести при простом повороте судьбы, ибо Аллах всемогущ!

И, рассказав эту историю, Шахерезада умолкла. А царь Шахрияр воскликнул:

— Какое назидание для меня, о Шахерезада!

Дочь же визиря улыбнулась и сказала:

— Но назидание это — ничто в сравнении с тем, которое можно извлечь из рассказа о бездонном сокровище!

И Шахрияр сказал:

— Я не знаю этого сокровища, Шахерезада!

И Шахерезада сказала:

БЕЗДОННОЕ СОКРОВИЩЕ

Рассказывали мне, о царь благословенный, обладающий утонченным обращением, что халиф Гарун аль-Рашид, самый щедрый и великодушный государь своего времени, имел иногда слабость — а один Аллах без слабости! — хвастаться в разговоре, что никто из живых не может сравниться с ним в щедрости и великодушии.

И вот однажды, когда он пустился расхваливать себя за все дары свои, которые, в сущности, и были даны ему Воздаятелем для обнаружения его щедрости, великий визирь Джафар решил в своей любвеобильной душе, что не следует, чтобы господин его продолжал грешить против смирения перед Аллахом. И взял он на себя смелость открыть ему глаза. И пал он ниц между рук его и, три раза прикоснувшись к земле, сказал ему:

— О эмир правоверных, о венец голов наших, прости раба твоего, осмеливающегося возвысить в твоем присутствии свой голос, чтобы напомнить тебе, что главная добродетель правоверного — смирение перед Аллахом и что добродетель эта — единственная вещь, которою может гордиться земное создание. Ибо все блага земные, и все богатства ума, и все свойства души представляют собой только дар Всевышнего — да будет хвала Ему! Человек же не должен гордиться этим даром в большей степени, чем дерево своими плодами или море водой, посылаемой ему небом. Что же касается восхваления твоей щедрости, то предоставь это твоим подданным, которые непрестанно благодарят небо, даровавшее им родиться под твоею властью, и для которых нет высшего удовольствия, как произносить имя твое с благодарностью. — Затем он прибавил: — Впрочем, о господин мой, не думай, что ты единственный, которого Аллах осыпал бесценными дарами Своими. Знай же, что есть в городе Басре юноша, простой смертный, который живет с большей пышностью и великолепием, чем самые могущественные цари. Зовут его Абулькассем, и ни один из государей вселенной, и даже сам эмир правоверных, не сравнится с ним в щедрости и великодушии.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Когда же наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Его зовут Абулькассем, и ни один из государей вселенной, и даже сам эмир правоверных, не сравнится с ним в щедрости и великодушии.

Когда халиф услышал эти слова своего визиря, раздражение его достигло крайних пределов, и лицо его покраснело, а глаза запылали гневом; и, надменно посмотрев на Джафара, он сказал ему:

— Беда на голову твою, о собака среди визирей! Как смеешь ты лгать перед повелителем своим, забывая, что подобное поведение ведет к неминуемой смерти?!

А Джафар отвечал:

— Клянусь головой, о эмир правоверных, слова, которые я осмелился произнести в твоем присутствии, суть слова истины. И если потерял я все доверие в твоих глазах, ты можешь проверить мои слова, а затем наказать меня, если найдешь их лживыми. Что же касается меня, о господин мой, то утверждаю без колебаний, что во время моего последнего путешествия в Басру я был изумлен гостеприимством юного Абулькассема. И глаза мои не забыли того, что видели, а уши мои — того, что слышали, а ум мой — того, что привело его в восхищение. Вот почему даже под страхом навлечь на себя немилость моего повелителя, я не мог удержаться и не провозгласить Абулькассема самым великодушным человеком своего времени. — И, сказав это, Джафар замолк.

Халиф же, придя в величайшее бешенство, сделал начальнику стражи знак схватить Джафара.

И приказание было немедленно исполнено. И после этого аль-Рашид вышел из залы, и, не зная, как успокоить гнев свой, пошел он в покои Сетт Зобейды, супруги своей, которая побледнела от ужаса, увидев, что лицо его чернее тучи.

И аль-Рашид, с нахмуренными бровями и расширенными зрачками, бросился на диван, не произнося ни слова. А Сетт Зобейда, которая знала, как успокаивать его в минуты тоски, не позволила себе докучать ему пустыми вопросами, напротив, приняв крайне взволнованный вид, она принесла ему чашку надушенной розами воды и, предлагая ее ему, сказала:

— Аллах да будет над тобой, о сын моего дяди! Пусть этот напиток освежит и успокоит тебя! Жизнь слагается из двух цветов: белого и черного. Пусть один только белый отметит твои долгие дни!

А аль-Рашид сказал:

— Клянусь нашими предками, нашими славными предками! Один черный цвет будет отмечать мою жизнь, о дочь моего дяди, пока перед лицом своим я буду видеть потомка Бармакидов, этого проклятого Джафара, которому доставляет особое удовольствие придираться к моим словам, осуждать мои действия и отдавать предпочтение самым жалким из моих подданных!

И он передал Сетт Зобейде все, что только что произошло, и жаловался на великого визиря в выражениях, которые дали ей понять, что голова Джафара на этот раз в большой опасности. Поэтому она поспешила сначала заручиться доверием супруга своего, выразив свое негодование на визиря, позволившего себе такие вольности. Затем она очень ловко представила ему, что было бы предпочтительнее отложить наказание на некоторое время, в течение которого можно было послать кого-нибудь в Басру с целью установить истину.

И она прибавила:

— И вот тогда ты можешь удостовериться в истинности или ложности того, что рассказал тебе Джафар, и поступить с ним по справедливости.

И Гарун, которого уже наполовину успокоила речь супруги его, полная мудрости, ответил ей:

— Ты права, о Зобейда. Действительно, я обязан отнестись со всей справедливостью к такому человеку, как сын слуги моего Яхьи. А так как я не могу отнестись с полным доверием к донесениям моих подданных, то я сам отправлюсь в этот город, чтобы проверить слова визиря. И познакомлюсь я с этим Абулькассемом. И клянусь, что Джафар поплатится головой, если он преувеличил щедрость этого юноши или солгал мне.

И, не теряя времени, Гарун поднялся в тот же час и в ту же минуту, и, не слушая того, что говорила ему Зобейда, уговаривавшая его не предпринимать одному это путешествие, он переоделся иракским купцом, наказал своей супруге блюсти в его отсутствие дела государства и, выйдя из дворца через потайную дверь, покинул Багдад.

И Аллах даровал ему безопасность; и без помех прибыл он в Басру и остановился в большом купеческом хане. И там, не дав себе даже времени отдохнуть и перекусить чего-нибудь, поспешил он узнать у служителя хана об интересовавшем его предмете, спросив его после произнесения приветствий:

— Правда ли, о шейх, что есть в этом городе юноша по имени Абулькассем, который превосходит царей в щедрости, великодушии и великолепии?

И старый слуга, проникновенно покачав головой, ответил:

— Да падут на него благословения Аллаха! Кто из людей не испытал на себе его великодушия?! Что касается меня, йа сиди, то, будь на лице моем сто ртов, и в каждом сто языков, и в каждом языке сокровище красноречия, я и тогда не мог бы подобающим образом передать тебе изумительную щедрость нашего господина Абулькассема.

Затем, поскольку другие купцы подъезжали со своими тюками, служитель хана не имел возможности продолжать этот разговор. И Гарун должен был удалиться, и пошел он подкрепиться и немного отдохнуть в эту ночь.

Но на следующий день рано утром он вышел из хана и стал прогуливаться по базару. И когда купцы открыли свои лавки, он подошел к одному из них, тому, который показался ему наиболее видным, и попросил его указать ему дорогу к жилищу Абулькассема. Купец же, сильно удивленный, сказал ему:

— Из какой далекой страны прибыл ты, что не знаешь жилища господина нашего Абулькассема? Его знают здесь лучше, чем когда-либо знали царя в его собственном государстве!

И Гарун подтвердил, что он прибыл издалека и что цель его путешествия и заключается в том, чтобы познакомиться с Абулькассемом. Тогда купец приказал одному из своих мальчиков проводить незнакомца, сказав ему:

— Проведи этого почтенного иностранца к дворцу нашего великодушного господина.

И поистине, дворец этот был чудесный дворец. И весь он был построен из пестрого мрамора, а двери у него были из зеленого нефрита.

И был Гарун изумлен стройностью этого сооружения, и увидел он, входя во двор, толпу молодых рабов, белых и черных, изящно одетых, которые проводили время в забавах, ожидая приказаний своего господина. И он обратился к одному из них и сказал ему:

— О юноша, прошу тебя, пойди и скажи господину Абулькассему: «О господин мой, во дворе у тебя находится иностранец, который совершил путешествие из Багдада в Басру с единственной целью увидеть твое благословенное лицо».

И молодой раб заключил сейчас же по речи и наружности того, кто обращался к нему, что это был не простой человек. И побежал он предупредить своего господина, который сам вышел на двор встретить иностранного гостя. И после обычных «салам» и пожеланий он взял его за руку и провел в залу, которая была чрезвычайно красива как по отделке своей, так и по совершенству архитектуры.

И лишь только они уселись на широкий диван, крытый шелком и обшитым золотой тканью, который тянулся вокруг всей залы, показались двенадцать молодых белых невольников, чрезвычайно красивых, с вазами из агата и горного хрусталя. И были эти вазы разукрашены геммами и рубинами и наполнены восхитительными напитками. Затем вошли двенадцать молодых девушек, подобных лунам, из которых одни несли фаянсовые вазы, наполненные плодами и цветами, а другие — большие золотые чаши с ледяным шербетом, восхитительным на вкус. И эти молодые невольники и молодые девушки сначала сами попробовали напитки, шербеты и другие угощения, прежде чем предложить их гостю хозяина своего. И Гарун отведал этих различных напитков, и, хотя ему были знакомы самые изысканные напитки со всего Востока, он должен был признать, что никогда не пил чего-либо подобного.

После этого Абулькассем провел своего гостя в другую залу, где был накрыт стол с самыми деликатными кушаньями на блюдах из массивного золота. И предложил он ему собственными руками самые отборные куски. И Гарун нашел, что приготовление этих кушаний было поистине необычайно.

Затем, по окончании трапезы, хозяин дома взял Гаруна за руку и повел его в третью залу, которая была обставлена еще богаче, чем две другие. И рабы, еще красивее предыдущих, принесли множество золотых ваз, с инкрустациями из каменьев и наполненных всевозможными винами, а также большие фаянсовые чашки, наполненные сухим вареньем, и подносы с самыми нежными печеньями. И пока Абулькассем услуживал своему гостю, вошли певицы и музыкантши с разными музыкальными инструментами и исполнили концерт, от которого смягчился бы самый твердый гранит. И Гарун, на вершине восторга, говорил себе: «Поистине, в моем дворце есть у меня певицы с удивительными голосами и даже певцы, подобные Ишаху, для которых нет ничего неизвестного в области искусства, но никто из них не осмелился бы вступить в состязание с этими. Клянусь Аллахом, как мог простой человек, житель Басры, собрать вместе такие совершенные вещи?!»

И в то время как Гарун со вниманием следил за голосом одной певицы, восхищаясь его свежестью, Абулькассем вышел из залы и минуту спустя возвратился, держа в одной руке палочку амбры, а в другой — маленькое деревцо, ствол которого был из серебра, ветви и листья — из изумруда, а плоды — из рубина. А на верхушке этого дерева сидел павлин такой красоты, которая создавала славу тому, кто сотворил ее. И Абулькассем, поставив деревцо у ног халифа, постучал своей палочкой по голове павлина — и тотчас же дивная птица раскрыла свои крылья, обнаруживая весь блеск своего хвоста, и принялась быстро вращаться вокруг своей оси.

И по мере того как она вертелась, аромат амбры, нарда, алоэ и других благовоний, которые в ней заключались, выходили со всех сторон тонкими струйками и наполняли всю залу благоуханием.

Но вдруг, в то время как Гарун весь ушел в созерцание и восхищение от деревца и павлина, Абулькассем взял то и другое и унес из залы. И Гарун был сильно задет таким неожиданным поступком и сказал себе: «Клянусь Аллахом, что за странная вещь?! И что все это значит?! Так вот как обходятся хозяева со своими гостями! Кажется мне, что этот молодой человек не так уж великодушен, как это хотел представить Джафар. Он уносит от меня это деревцо и этого павлина как раз тогда, когда замечает, что я увлекся их созерцанием. Должно быть, он испугался, что я попрошу его подарить мне их. О, я не раскаиваюсь в том, что самолично отправился проверить ту прославленную щедрость, которая, по словам моего визиря, не имеет себе равной в мире».

В то время как эти мысли занимали ум его, молодой Абулькассем вернулся в залу. И явился он в сопровождении маленького раба, прекрасного, как солнце. И было на этом милом ребенке платье из золотой парчи, разукрашенное жемчугом и бриллиантами. И в руке держал он чашу, сделанную из цельного рубина и наполненную вином цвета пурпура. И он подошел к Гаруну и, поцеловав землю между рук его, передал ему чашу. И Гарун взял ее и поднес к губам своим. Но каково же было его удивление, когда, выпив содержимое чаши, он увидел, что она была еще полна до краев! И он взял ее из рук ребенка и, поднеся ко рту, осушил до последней капли. Затем он отдал ее маленькому рабу, удостоверившись, что она снова наполняется, хотя никто ничего не наливал в нее.

При виде этого изумление Гаруна сделалось безграничным…

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

Когда же наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

При виде этого изумление Гаруна сделалось безграничным, и он не мог удержаться, чтобы не спросить, как это могло совершиться.

И Абулькассем отвечал:

— Господин, в этом нет ничего удивительного. Чаша эта — работа одного древнего ученого, который обладал всеми тайнами земли.

И, сказав эти слова, он взял ребенка за руку и поспешно вышел из залы. А пылкий Гарун на этот раз был уже глубоко возмущен. И он подумал: «Клянусь жизнью головы моей! Этот молодой человек потерял рассудок, или, что еще хуже, ему никогда не были известны уважение, которое должно оказывать гостю, и хорошие манеры. Он приносит мне все свои редкости, когда я даже не прошу его об этом, и ставит их передо мной, а когда замечает, что мне доставляет удовольствие любоваться ими, он уносит их прямо у меня из-под носа. Клянусь Аллахом, я никогда не видел подобного бесстыдства и грубости! Проклятый Джафар! Я научу тебя, если позволит Аллах, лучше судить о людях и расправлять язык во рту, прежде чем говорить!»

В то время как аль-Рашид предавался этим размышлениям относительно характера молодого хозяина дома, он увидел, как тот в третий раз входит в залу. И явился он в сопровождении девушки, подобную которой можно найти только в садах Эдема. И вся она была покрыта жемчугом и драгоценностями, и еще больше нарядов украшала ее собственная красота. И при виде ее Гарун забыл деревцо, павлина и неисчерпаемую чашу и почувствовал, что душа его проникается восторгом.

А молодая девушка, отвесив ему глубокий поклон, села между рук его и на лютне, составленной из кусочков алоэ, слоновой кости, сандала и эбенового дерева, принялась играть на двадцать четыре разных лада с таким совершенным искусством, что аль-Рашид не мог сдержать изумления своего и воскликнул:

— О юноша, судьба твоя достойна зависти!

Но лишь только Абулькассем заметил, что гость его в восторге от девушки, он тотчас же взял ее за руку и поспешно вывел из залы.

Когда халиф увидел такое поведение хозяина, он почувствовал себя оскорбленным до глубины души и не мог долее из боязни обнаружить свои чувства оставаться в доме, где с ним обращались таким странным образом. И потому, как только молодой человек возвратился в залу, он сказал ему, вставая:

— О великодушный Абулькассем, я поистине весьма смущен тем приемом, который ты оказал мне, не зная моего звания и положения. Позволь же мне удалиться, не злоупотребляя долее твоей щедростью!

И молодой человек, боясь стеснить его, не хотел его отговаривать от намерения его и, отвесив ему грациозный поклон, проводил до дверей своего дворца и попросил у него извинения, что не принял его с подобающею пышностью.

А Гарун пошел по направлению к своему хану, думая с горечью: «Что за тщеславный человек этот Абулькассем! Ему доставляет удовольствие хвастаться перед иностранцами своими богатствами, чтобы удовлетворить свою гордость и свое чванство. Если в этом состоит великодушие, то я, значит, потерял и рассудок, и зрение. Нет! В сущности, человек этот просто скряга, и скряга самого низкого пошиба. И Джафар в скором времени узнает, что значит обманывать своего повелителя самой пошлой ложью!»

И вот, рассуждая таким образом, аль-Рашид дошел до дверей хана. И увидел он на переднем дворе толпу людей, расположенную в виде серпа и состоявшую из большого числа молодых рабов, белых и черных; и белые стояли по одну сторону, а черные — по другую. И в середине этого «серпа» стояла та прекрасная девушка с лютней, которая привела его в восторг во дворце Абулькассема; по правую сторону от нее стоял милый ребенок с чашей из рубина, а по левую — другой мальчик, такой же милый и красивый, с изумрудным деревцом и павлином.

И вот лишь только он вошел в ворота хана, все рабы пали ниц, а прелестная девушка подошла к нему и поднесла на парчовой подушке свиток из шелковой бумаги. И аль-Рашид, в высшей степени изумленный всем этим, взял лист, развернул его и прочитал следующие строки: «Мир и благословение да будут над дивным гостем, посещение которого доставило честь нашему дому и наполнило его благоуханием! И затем соблаговоли, о отец любезных гостей, остановить взор свой на нескольких, ничего не стоящих предметах, которые посылает твоей милости наша ничтожная рука, и принять их от нас как слабое выражение нашей верности тому, кто посылает свет крову нашему. Ибо заметили мы, что различные рабы, два юных мальчика и молодая девушка, а также деревцо, чаша и павлин произвели особенное впечатление на гостя нашего, — вот почему мы просим его смотреть на них так, как если бы они всегда были его собственностью. Впрочем, все исходит от Аллаха, и к Нему же все возвращается. Уассалам!»

Когда аль-Рашид закончил чтение этого письма и постиг его смысл и значение, он был крайне изумлен такой щедростью и воскликнул:

— Клянусь заслугами моих предков, — да покроет Аллах их лики почестями! — я должен сознаться, что плохо судил о юном Абулькассеме! И что такое твоя щедрость, аль-Рашид, рядом с подобной щедростью?! Да снизойдут на твою голову благословения Всевышнего, о визирь мой Джафар, ибо ты был причиной того, что я оставил свою ложную гордость и тщеславие свое! И в самом деле, вот совсем простой человек, без всякого затруднения и с таким видом, будто это вовсе не стесняет его, побивает в щедрости и великодушии самого богатого монарха земли!

Так говорил он. Затем, внезапно спохватившись, он подумал: «Верно, клянусь Аллахом! Но как же может это быть, что простой смертный делает такие подарки, и где мог он добыть или найти подобные богатства? И как это возможно, чтобы в моих владениях человек вел жизнь, превосходящую в пышности жизнь царей, тогда как я не знаю даже, каким способом достиг он такой степени богатства? Несомненно, я должен не откладывая отправиться к нему и, даже рискуя прослыть назойливым, постараться склонить этого юношу открыть мне, как мог он завладеть таким счастьем».

И аль-Рашид немедленно, сгорая от нетерпения удовлетворить свое любопытство, оставил в хане новых рабов своих и то, что они принесли с собою, и вернулся во дворец Абулькассема. И вот когда предстал перед молодым человеком, он по совершении обычных приветствий, пожеланий и поклонов сказал ему:

— О великодушный повелитель мой, да умножит Аллах Свои милости к тебе и да сохранит те, которыми Он осыпал тебя! Но подарки, которые сделала мне твоя благословенная десница, настолько значительны, что я боюсь, приняв их, злоупотребить моим правом гостя и твоей несравненной щедростью! Позволь же, чтобы я, не боясь оскорбить тебя, возвратил их тебе и, восхищенный твоим гостеприимством, пошел в Багдад, город мой, объявить о твоем великолепии!

Но Абулькассем, сильно опечалившись, отвечал:

— Господин, говоря таким образом, ты, без сомнения, имел основание быть недовольным моим приемом, или, может быть, подарки мои не понравились тебе своей незначительностью? В противном случае ты не вернулся бы из хана твоего, чтобы нанести мне такую обиду.

И Гарун, все время играя роль купца, ответил:

— Да хранит меня Аллах отплатить тебе за твое гостеприимство подобным поступком, о слишком щедрый Абулькассем! Причина возвращения моего лежит единственно в беспокойстве, охватившем меня при виде того, как раздаешь ты столь редкие предметы иностранцам, которых ты видишь в первый раз, и в страхе моем при виде того, как ты, не получая даже соответственного удовлетворения, истощаешь сокровища свои, сокровища, которые, как бы ни были они велики, должны же иметь конец!

При этих словах аль-Рашида Абулькассем не мог удержаться от улыбки и ответил:

— Рассей беспокойство твое, о господин мой, если действительно этой причине я обязан удовольствием снова видеть тебя! Знай же, что во все дни Аллаха я плачу долги свои Создателю, — хвала и слава Ему! — делая тем, кто стучится у двери моей, один, или два, или три подарка, равноценных тем, которые теперь в твоих руках. Ибо сокровище, которое даровал мне Воздаятель богатств, поистине бездонное сокровище. — И, заметив, что черты его гостя выражают величайшее изумление, он прибавил: — Вижу я, о господин мой, что придется мне посвятить тебя в некоторые события моей жизни и рассказать историю этого бездонного сокровища, историю столь удивительную и чудесную, что, если бы она была записана иглою во внутреннем уголке глаза, она послужила бы назиданием тому, кто прочитал бы ее.

И, сказав так, юный Абулькассем взял своего гостя за руку и провел его в залу, полную прохлады, где несколько курильниц наполняли воздух нежным ароматом и где стоял широкий золотой трон, устланный богатейшими коврами. И молодой человек усадил Гаруна на трон, а сам сел рядом с ним и начал свой рассказ так:

— Знай, о повелитель мой, — Аллах — наш всеобщий повелитель! — что я сын крупного ювелира из Каира, которого звали Абдельазиз. Но отец мой, хотя и родился, подобно своему отцу и деду, в Каире, вынужден был покинуть родной город, ибо обладал он такими богатствами, что, боясь навлечь на них зависть и жадность египетского султана, который был в это время самый необузданный из тиранов, он решил расстаться со своей родиной и поселиться в этом городе, Басре, под безопасной сенью потомков племени Бани Аббасс — да ниспошлет им Аллах благословения Свои! И отец мой не замедлил жениться на единственной дочери самого богатого купца в городе. И я родился от этого благословенного брака. И ни до меня, ни после меня никакого другого плода не присоединялось к генеалогии нашей. И таким образом, воспользовавшись всем добром отца моего и моей матери после их смерти, — да примет Аллах их молитвы и да останется ими доволен! — я, еще совсем юный, получил огромное состояние из всякого рода добра и богатств.

На этой месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Когда же наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И я, еще совсем юный, получил огромное состояние из всякого рода добра и богатств. Но поскольку я любил тратить и расточать деньги, я принялся жить так широко, что менее чем в два года наследство мое было промотано. Ибо, о господин мой, все исходит от Аллаха, и к Нему все возвращается. Тогда, очутившись в положении полного разорения, начал я размышлять о моем недавнем поведении. И решил я, что после той жизни, которую я вел, и той роли, которую я играл в Басре, следует мне покинуть мой родной город, чтобы где-нибудь в другом месте влачить свои жалкие дни, ибо бедность легче выносить под взорами чужеземцев. И вот я продал дом свой, единственное имущество, которое оставалось у меня, и присоединился к купеческому каравану, с которым я отправился сначала в Мосул, а затем в Дамаск. После этого я пересек пустыню, совершив паломничество в Мекку, а оттуда направился к великому Каиру, колыбели нашего племени и нашего семейства.

И вот когда я очутился в этом городе красивых домов и бесчисленных мечетей, вспомнилось мне, что ведь здесь родился Абдельазиз, богатый ювелир, и не мог я больше удержаться при этом воспоминании от глубоких вздохов и от слез. И представил я себе отчаяние отца моего, если бы видел он жалкое положение единственного сына своего и наследника. И, занятый этими мыслями, которые совсем растрогали меня, я дошел в своей прогулке до берегов Нила позади дворца султана. И вдруг у одного окна показалась восхитительная головка молодой женщины или девушки (этого я не знал), которая приковала к себе мой взгляд. Но она тотчас исчезла, и я больше ничего не видел. А я остался там в упоении счастья до вечера, напрасно дожидаясь вторичного появления молодой девушки. И в конце концов я должен был удалиться, хотя и против воли, и провести ночь в хане, в котором я остановился.

Но на следующий день, так как черты девушки беспрестанно представали перед моим воображением, я не мог удержаться и снова пошел к тому же окну. Но тщетны были надежда моя и ожидание мое, так как дивное лицо не показывалось, хотя занавесь окна несколько раз слегка дрогнула, и мне показалось, что я вижу за решеткой красивые глаза вавилонянки. И это нежелание показаться мне сильно опечалило меня, хотя и не заставило отказаться от надежды, так как на следующий день я не замедлил возвратиться на то же место.

И каково же было мое волнение, когда я увидел, как решетка открывается и занавесь раздвигается, чтобы пропустить полный месяц лица ее! И поспешно припал я лицом к земле и, поднявшись, сказал:

— О госпожа повелительница, я иностранец, который только что прибыл в Каир! И красота твоя осветила приезд мой в этот город! О, если бы судьба, своей рукой приведшая меня сюда, закончила дело свое согласно желанию раба твоего!

И я умолк, ожидая ответа. А девушка, вместо того чтобы отвечать мне, посмотрела на меня с таким ужасом, что я и не знал, оставаться ли мне или сделать ноги. И я решил остаться на месте, не обращая внимания на те опасности, которым мог я подвергнуться. И я хорошо сделал, ибо девушка вдруг перегнулась над подоконником окна и сказала мне дрожащим голосом:

— Вернись около полуночи! А теперь беги скорее!

При этих словах она быстро исчезла и оставила меня в состоянии величайшего изумления, любви и радости. И в ту минуту забыл я о несчастье и разорении своем. И поспешил я вернуться в свой хан, чтобы позвать городского цирюльника, который выбрил мне волосы на голове, под мышками и в паху и вообще приукрасил меня. Затем я отправился в хаммам для бедных, где за несколько мелких монет принял великолепную ванну, надушился и освежился, и вышел я оттуда совсем оживленный, с телом легким, как перышко.

И вот когда наступил назначенный час, отправился я под прикрытием мрака к окну дворца. И нашел я у этого окна шелковую лестницу, которая спускалась до земли. И так как терять мне было нечего, кроме жизни, к которой ничто не привязывало меня и в которой не было больше смысла, то я, недолго думая, взобрался по лестнице и проник через окно в комнату. Быстро прошел я две комнаты и очутился в третьей, в которой на серебряном ложе лежала, улыбаясь, та, которую я искал. Ах, господин купец, гость мой, что за восторг было это создание Творца! Какие глаза, какие губы! Увидев ее, я почувствовал, что разум мой улетучивается, и не смог произнести ни слова. Она же наполовину приподнялась и голосом более сладким, чем леденец, попросила меня сесть рядом с нею на серебряное ложе. Затем она с любопытством спросила меня, кто я такой. И я рассказал ей свою историю с полной искренностью от начала и до конца, ничего не упуская из виду. Но не стоит повторять ее.

И вот, выслушав меня с величайшим вниманием, девушка была очень тронута тем положением, в которое поставила меня судьба. И, заметив это, я воскликнул:

— О повелительница моя, как бы ни был я несчастен, я не нуждаюсь больше в сожалении, если ты настолько добра, что снисходишь до моих несчастий!

И она ответила на это так, как следовало отвечать, и между нами завязалась беседа, которая становилась все более и более сердечной. И она призналась мне, что, со своей стороны, увидев меня, почувствовала влечение ко мне.

И я воскликнул:

— Хвала Аллаху, Который делает мягкими сердца и нежными глаза газелей!

На что она опять дала соответствующий ответ и прибавила:

— Так как ты рассказал мне, кто ты, я не хочу, чтобы ты оставался в неведении относительно меня. — И, помолчав минуту, она сказала: — Знай, о Абулькассем, что я — любимая супруга султана и что зовут меня Сетт Лабиба. И вот, несмотря на всю ту роскошь, в которой я живу здесь, я несчастлива. Ибо, не говоря уже о том, что я окружена завистливыми соперницами, готовыми погубить меня, султан, который любит меня, не может удовлетворить меня, ибо Аллах, Который распределяет силу даже между петухами, забыл его при распределении Своем. И вот почему, увидев тебя под моим окном и заметив, что ты полон мужества и презираешь опасность, я убедилась, что ты сильный мужчина. И я позвала тебя для испытания. Теперь ты, в свою очередь, должен доказать мне, что я не ошиблась в своем выборе и что сила твоя соответствует твоей пылкости.

Тогда, о господин мой, я, который не нуждался в упрашиваниях, увидел, что мне остается только действовать, и, не желая терять драгоценного времени на стихи, которые принято петь при таких обстоятельствах, я прямо приступил к делу. Но в ту минуту, когда руки наши соединились, раздался глухой стук в дверь комнаты. И прекрасная Лабиба в испуге сказала мне:

— Никто не может стучать так, кроме султана! Мы попались! Мы погибли безвозвратно!

Тогда я подумал о лестнице в окне, чтобы спастись тем же путем, которым я взобрался. Но судьба устроила так, что султан явился как раз с этой стороны, и мне не оставалось никакой надежды на бегство. Поэтому, выбрав единственное, что мне оставалось, я спрятался под серебряную кровать, пока любимица султана поднималась, чтобы открыть ему.

И лишь только дверь открылась, султан вошел в сопровождении своих евнухов, и, прежде чем успел отдать себе отчет в случившемся, я почувствовал на себе двадцать страшных черных рук, которые вытащили меня из-под кровати, потащили как какой-то тюк и приподняли с полу. И евнухи эти, держа меня в руках, подбежали к окну, в то время как другие черные евнухи, с любовницей в руках, подбежали к другому окну. И все руки одновременно выпустили свою ношу, бросив нас с высоты дворца в Нил.

Но в судьбе моей было начертано, что я должен избегнуть смерти утопленника. Вот почему мне, хотя и оглушенному своим падением, удалось, опустившись на дно речного ложа, снова выбраться на поверхность воды и под покровом мрака достигнуть противоположного берега.

И, избегнув столь великой опасности, я не хотел уйти, не сделав попытки спасти ту, которую погубило мое неблагоразумие; и я кинулся в реку с еще большим пылом, чем вышел из нее, и плавал и нырял в различных направлениях, чтобы найти ее. Но все усилия мои оставались тщетными, и так как силы покидали меня, то я вынужден был, чтобы спасти душу свою, вернуться на землю. И в печали своей оплакивал я смерть этой восхитительной любовницы, говоря себе, что я не должен был приближаться к ней, находясь в руках несчастного жребия, ибо несчастный жребий заразителен.

И вот, удрученный горем и мучаясь угрызениями совести, бежал я поспешно из египетского Каира и направился в Багдад, Город мира.

И Аллах даровал мне безопасность, и я беспрепятственно прибыл в Багдад, хотя и в самом жалком положении, ибо денег у меня не было и от всего моего состояния остался в моем поясе один золотой динар. И как только пришел я на базар менял, я разменял свой динар на мелкую монету и, чтобы зарабатывать себе пропитание, купил ивовый лоток и лакомств, душистых яблок, бальзамов, сухого варенья и роз. И принялся я торговать у дверей лавок, продавая каждый день что-нибудь и зарабатывая достаточно, чтобы прожить следующий день.

И торговля шла недурно, так как у меня был хороший голос, и я объявлял о товаре своем не так, как багдадские купцы, выкрикивая его, а нараспев. И вот когда я однажды распевал голосом еще более чистым, чем обыкновенно, один почтенный шейх, владелец лучшей лавки на базаре, подозвал меня, выбрал одно душистое яблоко с моего лотка и, втянув в себя несколько раз его аромат, пригласил, все время пристально глядя на меня, присесть рядом с собою. И я сел, а он стал задавать мне различные вопросы, спрашивая меня, кто я такой и как меня зовут. Я же, сильно смущенный этими вопросами, отвечал:

— О господин мой, разреши мне умолчать о вещах, воспоминания о которых растравляют раны, начинающие уже залечиваться временем. Ибо одно только произнесение собственного имени было бы уже страданием для меня.

Должно быть, я произнес эти слова, сопровождая их вздохами, таким печальным голосом, что старец не захотел настаивать и упрашивать меня. Он тотчас же переменил разговор, переведя его на вопросы о продаже и закупке моих сластей; затем, прощаясь со мною, он вынул из своего кошелька десять золотых динаров, которые он с большой деликатностью вложил мне в руку, и обнял меня, как отец обнимает сына.

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

Когда же наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И затем, прощаясь со мною, он вынул из своего кошелька десять золотых динаров, которые он с большой деликатностью вложил мне в руку, и обнял меня, как отец обнимает сына.

А я благодарил в душе этого почтенного шейха, щедрость которого была особенно дорога мне в моем бедственном положении, и думал о том, что самые знатные господа, которым я обыкновенно предлагал свой ивовый лоток, никогда не давали мне и сотой части того, что я только что получил из этой руки, и я не позабыл поцеловать ее с почтением и благодарностью. И на следующий день, хотя и не вполне уверенный в намерениях моего благодетеля, я снова отправился на базар. И он, заметив меня, сделал мне знак подойти и взял немного ладана с моего лотка. Затем он усадил меня рядом с собою и после нескольких вопросов и ответов с таким участием попросил меня рассказать ему мою историю, что на этот раз я не мог отказаться, не обидев его. Таким образом рассказал я ему, кто я такой и что со мною приключилось, ничего не скрывая. И после того как я закончил свою исповедь, он сказал мне с сильным волнением в голосе:

— О сын мой, во мне ты найдешь отца, более богатого, чем Абдельазиз, — да заслужит он милость Аллаха! — и который будет любить тебя не менее его! И так как у меня нет ни детей, ни надежды иметь их, то я усыновляю тебя, о сын мой! А теперь верни душе своей спокойствие и глазам своим уверенность, ибо, если пожелает Аллах, ты забудешь со мной все свои прежние несчастья!

И, проговорив это, он обнял и прижал меня к сердцу своему.

Затем он заставил меня бросить мой ивовый лоток со всем его содержимым, запер свою лавку и, взяв меня за руку, повел в свой дом, где он сказал мне:

— Завтра мы отправимся в Басру, твой родной город, где я отныне буду жить с тобой, о дитя мое!

И действительно, на следующий день мы отправились в Басру, мой родной город, и прибыли туда без всяких приключений — благодарение Аллаху! И все, кто встречал и узнавал меня, радовались, что я сделался приемным сыном такого богатого купца.

Что же до меня, о господин мой, то я думаю, нечего говорить тебе, что я старался всеми силами души и тела угождать моему старику. И он был очарован моей предупредительностью и часто говорил мне:

— Абулькассем, какой благословенный день для меня — день нашей встречи в Багдаде! Как великодушна судьба моя, поставившая тебя на моем пути, о дитя мое! И как достоин ты моей любви, моего доверия и того, что я делаю для тебя и намерен еще сделать для твоей будущности!

А меня так трогали чувства, которые он выказывал мне, что, несмотря на разницу в летах, я искренно полюбил его и рад был делать все, что могло доставить ему удовольствие. Так, например, вместо того чтобы идти развлекаться с молодыми людьми моего возраста, я оставался с ним, не желая опечалить его.

И вот по истечении года покровитель мой по воле Аллаха заболел, и болезнь его приняла такие размеры, что все врачи потеряли надежду на его излечение. И тогда позвал он меня к себе и сказал мне:

— Благословение да будет над тобой, о сын мой Абулькассем. Ты давал мне счастье в течение целого года, тогда как большинство людей едва ли найдет один счастливый день в своей жизни. И вот пришла пора, прежде чем разлучница станет у изголовья моего, уплатить тебе долги мои. Знай же, сын мой, что я должен открыть тебе тайну, обладание которой сделает тебя богаче всех царей земли. Если бы у меня действительно не было ничего, кроме этого дома со всеми заключенными в нем богатствами, я считал бы, что оставляю тебе слишком незначительное состояние; но все богатства, которые мне удалось скопить в течение моей жизни, покажутся ничтожными в сравнении с сокровищем, которое я хочу открыть тебе. Не скажу тебе, когда, кем и каким способом было доставлено это сокровище в наш дом, ибо сам не знаю этого.

Знаю я только то, что дед мой, умирая, открыл его отцу моему, который за несколько дней до смерти также доверил его мне!

И, сказав это, старик нагнулся над ухом моим, в то время как я плакал, сознавая, что жизнь уходит от него, и сообщил мне, в каком месте дома находится это сокровище. Затем он уверил меня, что, какие бы богатства я ни нарисовал себе в своем воображении, я найду их еще более значительными, чем представлял себе. И он прибавил:

— И вот, о сын мой, ты становишься полновластным хозяином всего этого! Да будет же рука твоя широко раскрыта без боязни истощить когда-либо то, что не имеет конца! Будь счастлив! Уассалам!

И, произнеся эти последние слова, он скончался в мире — да будет на нем милосердие Аллаха и благословение Его!

И вот, отдав ему, как единственный наследник, последние почести, я вступил во владение всем его состоянием и не откладывая пошел осмотреть его сокровище. И к изумлению своему, я увидел, что покойный отец мой не преувеличил его ценности; и решил я сделать из него лучшее употребление.

Те же, которые знали меня и были свидетелями моего первого разорения, были убеждены, что я промотаю все и во второй раз. И говорили они между собой:

— Если бы расточительный Абулькассем имел в своих руках все сокровища эмира, он и тогда, недолго думая, просадил бы и их.

Но каково же было их удивление, когда они увидели, что вместо ожидаемого расстройства в делах моих последние с каждым днем только расцветали! И казалось им непостижимым, как могу я увеличивать свое состояние, расточая его, особенно когда они увидели, что издержки мои становятся все необычайнее и что я содержу на свои средства всех проезжающих через Басру иностранцев, обставляя их, как царей.

И вот по городу вскоре распространился слух, что я нашел сокровище, а этого было достаточно, чтобы пробудить алчность властей. И действительно, в один прекрасный день начальник стражи не замедлил посетить меня и, выждав из приличия необходимое время, сказал мне:

— Господин Абулькассем, глаза мои видят, а уши мои слышат. Но так как я исполняю свои обязанности для того, чтобы жить, между тем как другие живут, чтобы исполнять свои обязанности, то пришел я к тебе не для того, чтобы допрашивать тебя о той широкой жизни, которую ты ведешь, или о сокровище, которое ты имеешь полное основание скрывать. Я просто пришел сказать тебе, что если я человек догадливый, то обязан этим Аллаху и вовсе не ставлю это себе в заслугу. Только хлеб очень дорог, а корова наша не дает больше молока.

Я же, поняв смысл его речи, сказал ему:

— О отец умных людей, сколько нужно тебе в день, чтобы купить хлеба твоему семейству и возместить молоко, которого не дает твоя корова?

Он ответил:

— Не более десяти динаров золота в день, о господин мой.

Я сказал:

— Этого мало, я буду давать тебе сто в день. И для этого тебе нужно будет только приходить сюда в начале каждого месяца, и казначей мой отсчитает тебе три тысячи динаров, необходимых для твоего существования!

Тут он хотел поцеловать мою руку, но я отстранил его, не забывая, что все богатства — дар Создателя. И он ушел, призывая на меня благословение Аллаха.

Но вот на следующий день после посещения начальника стражи вызвал меня к себе кади и сказал мне:

— О молодой человек! Аллах — Господин всех сокровищ, и пятая часть принадлежит Ему по праву. Заплати же пятую часть твоего состояния, и ты безмятежно будешь пользоваться четырьмя остальными!

Я ответил:

— Я не вполне понял, что хочет сказать повелитель наш кади слуге своему. Но я обязуюсь давать ему каждый день в пользу бедных Аллаха тысячу динаров золота с условием, чтобы меня оставили в покое.

И кади принял к сердцу мои слова и согласился на мое предложение.

Но через несколько дней за мной явился стражник от имени вали города Басры. И когда я предстал пред лицо его, вали, принявший меня очень ласково, сказал мне:

— Неужели ты считаешь меня способным отнять у тебя твое сокровище, если ты покажешь мне его?

И я отвечал:

— Да продлит Аллах дни нашего повелителя вали на тысячу лет! Но если бы из меня вырывали мясо раскаленными клещами, я и тогда не открыл бы сокровища, которым действительно обладаю. Но во всяком случае, я согласен платить каждый день повелителю нашему вали в пользу нуждающихся, известных ему, две тысячи динаров золота.

И вали, пораженный предложением, которое показалось ему весьма значительным, поспешил принять его и отпустил меня, выказав мне все знаки почтения.

И с тех пор я аккуратно плачу этим трем должностным лицам ежедневное вознаграждение, которое я обещал им. И они, в свою очередь, позволяют мне вести ту широкую жизнь, для которой я родился.

Вот каково, о господин мой, происхождение моего состояния, которое, как вижу, изумляет тебя и о размерах которого никто, кроме тебя, даже не подозревает.

Когда юный Абулькассем закончил, халиф, охваченный сильным желанием видеть чудесное сокровище, сказал своему хозяину:

— О великодушный Абулькассем, неужели же в самом деле может существовать на свете сокровище, которое не истощило бы твое великодушие! Нет, Аллах свидетель! Я не могу поверить в это, и, если бы я не боялся показаться тебе уж чересчур назойливым, я попросил бы тебя показать мне это сокровище; а я клянусь тебе священными правами гостя и всем, что делает клятву ненарушимой, что не буду злоупотреблять твоим доверием и рано или поздно сумею отплатить тебе за эту ни с чем не сравнимую милость.

При этих словах халифа Абулькассем сильно изменился в цвете и выражении лица своего и ответил печальным голосом:

— Я очень опечален, о господин мой, тем, что в тебе загорелось это любопытство, которое я могу удовлетворить только на очень неприятных условиях, так как я не могу позволить себе, чтобы ты покинул мой дом с неудовлетворенным желанием. И вот необходимо, чтобы глаза твои были завязаны и чтобы, когда я буду вести тебя, ты был без оружия и с обнаженной головой, тогда как сам я буду держать в руке саблю, готовый поразить тебя, если бы ты попытался нарушить законы гостеприимства. Впрочем, я прекрасно знаю, что, поступая таким образом, я совершаю величайшее неблагоразумие и что я не должен был бы уступать твоему желанию. Но пусть наконец все свершится так, как предначертано для нас в этот благословенный день! Готов ли ты принять мои условия?

И Гарун отвечал:

— Я готов следовать за тобою и принимаю твои условия и тысячи других подобных. И я клянусь тебе Творцом неба и земли, что ты не раскаешься, удовлетворив мое любопытство. Впрочем, я совершенно одобряю твои предосторожности и далек от мысли порицать тебя за них.

Тогда Абулькассем надел ему на глаза повязку и, взяв его за руку, свел по потайной лестнице в широко раскинувшийся сад. И после многих блужданий по перекрещивающимся аллеям они проникли в глубокое и широкое подземелье, вход в которое у самого порога закрывался камнем. Затем они прошли длинным, спускающимся вниз коридором, который выходил в большую залу. И Абулькассем снял повязку с глаз халифа, который с удивлением увидел, что эта зала была освещена единственно мерцанием карбункулов, которыми были инкрустированы все стены и потолок. И посредине залы виднелся бассейн из белого алебастра, имевший сто шагов в окружности и наполненный слитками золота и всевозможными драгоценностями, которые только может вообразить себе самый разгоряченный мозг.

И вокруг этого бассейна двенадцать золотых колонн, которые поддерживали столько же изваяний из драгоценных камней двенадцати различных цветов, казались цветами, выросшими на волшебной почве.

И Абулькассем подвел халифа к краю бассейна и сказал ему:

— Ты видишь эту груду золота и драгоценных камней всех форм и всех цветов. Так вот, до сих пор она понизилась не больше чем на два дюйма, тогда как глубина этого бассейна неизмерима. Но это еще далеко не все.

И он провел его во вторую залу, подобную первой по убранству стен, но еще более обширную, в середине которой находился бассейн, наполненный драгоценными камнями, и его осеняли два ряда деревьев, совершенно подобных тому, которое он подарил своему гостю. И посредине купола этой залы красовалась начертанная блестящими буквами надпись: «Да не побоится владелец этого сокровища черпать его — оно никогда не закончится; и да позаботится он лучше о том, чтобы вести приятную жизнь и приобретать друзей, ибо жизнь одна и не возвращается более, и жизнь без друзей — не жизнь!»

Потом Абулькассем провел своего гостя еще во многие другие залы, не уступавшие ни в чем первым, и наконец, увидав, что он уже утомлен этим ослепительным зрелищем, он вывел его опять в подземелье и здесь вновь завязал ему глаза.

И, вернувшись во дворец, халиф сказал своему проводнику:

— О господин мой…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Вернувшись во дворец, халиф сказал своему проводнику:

— О господин мой, после того, что я только что видел, и судя по молодой рабыне и двум миловидным мальчикам, которых ты подарил мне, ты, конечно, человек не только самый богатый на земле, но, вероятно, и самый счастливый. Ибо ты, должно быть, обладаешь в твоем дворце самыми прекрасными дочерьми Востока и самыми прекрасными юницами морских островов.

И молодой человек печально отвечал:

— Конечно, о господин мой, в моем жилище множество рабынь замечательной красоты, но могу ли я любить их, я, у которого не выходит из головы погибшая возлюбленная, прелестная, очаровательная, брошенная по моей вине в воды Нила?! Ах! Лучше бы мне быть носильщиком в Басре и обладать Лабибой, султаншей-фавориткой, чем жить здесь без нее со всеми моими сокровищами и всем моим гаремом!

И халиф удивился постоянству чувств сына Абдельазиза и увещевал его приложить все усилия, чтобы преодолеть скорбь свою. Потом он поблагодарил его за великодушный прием, простился с ним и вернулся в свой хан, убедившись таким образом в истине утверждений своего визиря Джафара, которого он приказал бросить в темницу. И на следующий день он отправился в Багдад со всеми своими служителями, молодой девушкой, двумя мальчиками и со всеми подарками, которыми он был обязан несравненной щедрости Абулькассема.

И Абулькассем подвел халифа к краю бассейна и показал ему груду золота и драгоценных камней всех форм и всех цветов.

И вот по возвращении во дворец аль-Рашид поспешил отпустить на свободу своего великого визиря, чтобы выразить ему сожаление по поводу случившегося, и вернул ему прежнее свое доверие. Потом, рассказав ему все о своем путешествии, он прибавил:

— И теперь, о Джафар, скажи мне, что я должен сделать, чтобы вознаградить Абулькассема за его прекрасный прием. Ты знаешь, что признательность царей должна соответствовать испытанному ими удовольствию. Если я удовольствуюсь тем, что пошлю великодушному Абулькассему все, что только есть самого редкого и драгоценного в моей сокровищнице, это будет ничто в сравнении с тем, чем обладает он сам. Как же мне стать выше его по щедрости?

И Джафар ответил:

— О эмир правоверных, единственное средство, которое находится в твоем распоряжении, чтобы отплатить долг гостеприимства, — это назначить Абулькассема царем Басры!

И аль-Рашид сказал:

— Ты сказал правду, о визирь мой, это лучшее средство расквитаться с Абулькассемом. И ты отправишься тотчас же в Басру и вручишь ему грамоту о его назначении, потом приведешь его сюда, чтобы мы могли отпраздновать это в нашем дворце.

И Джафар ответил:

— Слушаю и повинуюсь! — и без промедления уехал в Басру.

И аль-Рашид пошел к Сетт Зобейде, в покои ее, и передал молодую девушку и деревцо с павлином, оставив себе только кубок. И Зобейда нашла молодую девушку очаровательной и сказала, улыбаясь, своему супругу, что она принимает ее с еще большим удовольствием, чем все остальные подарки. Потом она попросила его рассказать обо всех подробностях этого удивительного путешествия.

Что же касается Джафара, то он не замедлил вернуться из Басры вместе с Абулькассемом, которого он поставил в известность относительно всего, что произошло, и сообщил ему, кто был гость, которого он принимал в своем доме. И когда молодой человек вступил в тронную залу, халиф поднялся в его честь, приблизился к нему, улыбаясь, и обнял его как сына. И он пожелал пройти вместе с ним в хаммам — честь, которой он не оказывал еще никому со времени восшествия своего на престол. И после принятия ванны, в то время как им подавали шербеты, и прохладительные напитки, и фрукты, к ним вошла рабыня-певица, только что прибывшая во дворец.

И Абулькассем, лишь только увидел лицо юной рабыни, испустил громкий крик и упал без чувств. И аль-Рашид, поспешив к нему на помощь, принял его на свои руки и мало-помалу привел его в чувство.

И вот оказалось, что молодая певица и была фавориткой каирского султана, которую рыбак вытащил из вод Нила и продал торговцу невольниками. И этот торговец долгое время скрывал ее в своем гареме, а затем отвез ее в Багдад и здесь продал супруге эмира правоверных.

И таким образом Абулькассем, сделавшись царем Басры, нашел вновь свою возлюбленную и жил с нею в радости, пока не пришла разрушительница всех наслаждений, непреклонная строительница могил — смерть.

— Но я не думаю, о царь, — продолжала Шахерезада, — чтобы эта история была столь удивительна и назидательна, как запутанная история привлекательного незаконнорожденного.

И царь Шахрияр, насупив брови, спросил:

— О каком это незаконнорожденном хочешь ты говорить, Шахерезада?

И дочь визиря отвечала:

— Как раз о том, о царь, о полной превратностей жизни которого я хочу тебе рассказать!

И она сказала:

Примечания

1

«Моисей в камышах» («Обретение Моисея», «Моисей, спасенный из вод» и др.) — это история из Ветхого Завета Библии (Исх. 2:1-10) о нахождении младенца Моисея в реке Нил дочерью фараона.

2

Каф — легендарные горы (иногда употребляется в единственном числе — гора Каф) в персидской мифологии и средневековой исламской космологии. Средневековые мусульманские космографы считали, что эта горная цепь расположена на краю земли и опоясывает ее; верили также, что за горой Каф расположена гора длиной в пятьсот лет пути, которая состоит из снега и льда и защищает мир от жара геенны.

3

Альмея (альма, алмея) — «искусная или ученая женщина»; танцовщица, певица и женщина-музыкант высокого ранга, которая развлекает женщин в гаремах, а также богатых и знатных господ в их домах.

4

Машаллах! (араб.) — «так захотел Аллах», «на то была Божья воля».

5

Валлахи! (араб.) — «Клянусь Аллахом!»

6

Аль-Бакара («Корова») — вторая, самая длинная сура Корана. Сура названа в честь содержащейся в ней притчи о корове, которую Аллах повелел Мусе (библ. Моисею) принести в жертву.

В этой суре подчеркивается, что Коран является руководством, посланным Аллахом для богобоязненных, рассказывается о верующих, которым Аллах даровал Свое благоволение, и о неверных и лицемерах, вызвавших на себя гнев Аллаха.

7

Аль-Кафирун («Неверные») — 109-я сура Корана, в которой говорится об отношении к иноверцам.

8

Бисмиллах! (араб.) — «Во имя Аллаха!»

9

Ирaм-зат-аль-Имaд (Ирам Многоколонный, или Ирам Столпов) — древнее сооружение или город, упоминаемый в Коране и многих доисламских источниках. Его радужные башни, построенные из металла и драгоценных камней, по преданию, были воздвигнуты во времена правления адитского царя Шаддада. По преданию, Ирам был разрушен по воле Аллахa — «ветром шумящим», бушевавшим семь ночей и восемь дней, был стерт с лица земли город Ирам, и пески поглотили земли его народа.

Шаддад, также известный как Шаддад бен-Ад — считался царем потерянного арабского города Ирам Многоколонный (Ирам Столпов), о котором упоминается в 89-й суре Корана. Говорят, что братья Шаддад по очереди правили 1000 адитскими племенами, каждое из которых состояло из нескольких тысяч человек. Здесь, очевидно, имеется в виду один из потомков Шаддада бен-Ада.

10

Оста (от перс. awestad) — «мастер», «ремесленник»; Обейд (араб.) — «маленький раб Аллаха».

11

Аль-Карим («Щедрый») — одно из 99 имен Аллаха (Бога), упоминаемых в Коране и Сунне.

12

Миткаль (мискаль) — единица измерения веса или денежная единица, традиционно использовавшаяся на Ближнем Востоке, равная примерно 4,5 г.

13

То есть кунжутного.

14

Аллах акбар! (араб.) — «Аллах велик!»

15

Ирaм-зат-аль-Имaд (Ирам Многоколонный, или Ирам Столпов) — древнее сооружение или город, упоминаемый в Коране и многих доисламских источниках. Его радужные башни, построенные из металла и драгоценных камней, по преданию, были воздвигнуты во времена правления адитского царя Шаддада. По преданию, Ирам был разрушен по воле Аллахa — «ветром шумящим», бушевавшим семь ночей и восемь дней, был стерт с лица земли город Ирам, и пески поглотили земли его народа.

Шаддад, также известный как Шаддад бен-Ад — считался царем потерянного арабского города Ирам Многоколонный (Ирам Столпов), о котором упоминается в 89-й суре Корана. Говорят, что братья Шаддад по очереди правили 1000 адитскими племенами, каждое из которых состояло из нескольких тысяч человек. Здесь, очевидно, имеется в виду один из потомков Шаддада бен-Ада.

16

Альхамдулиллах! (араб.) — «Хвала Аллаху!»

17

Феникс («пурпурный, багряный») — мифологическая птица, обладающая способностью сжигать себя и затем возрождаться; известна в мифологиях разных культур, часто связывается с солнечным культом.

18

Химия — существует несколько версий происхождения этого слова. Согласно первой версии, слово «химия» произошло от египетского «Хем» — коптского названия этой страны. В таком случае «химия» можно перевести как «египетская наука». Это же слово означало «черный» — видимо, по цвету почвы в долине реки Нил, протекающей по территории Египта. «Кем», или «Хем» (Khemia — «Черная страна», «страна с черной землей») — так называли в Древней Греции Египет. В таком варианте слово «химия» переводится как «черная наука», или «наука черной земли», но и в этом случае имеется в виду Египет. По второй версии, слово «химия» произошло от греческого «хюмос» — «сок растения». Согласно же третьей версии, слово «химия» происходит от греческого слова «хюма» — «литье», «сплав». В таком случае «химия» — это искусство литья и выплавки металлов, то есть металлургии.

19

Берковец — старинная русская мера веса, первоначально использовавшаяся при взвешивании воска, равная 10 пудам, то есть 163,8 кг.

20

Бахлул (араб.) — «шутник», «клоун».

21

Бамия (окра, гомбо, абельмош, дамские пальчики, гибискус съедобный) — овощ из семейства мальвовых. Плоды этого овоща имеют вид коробочки, которая напоминает многогранный стручок, покрытый пушком. В поперечном разрезе стручки имеют форму пятиконечной звезды, по вкусу стручки — что-то среднее между спаржевой фасолью и кабачками или молодыми баклажанами.

22

На Востоке кричать «аман» означает просить пощады, защиты, помилования.

Аман («безопасность») — гарантия безопасности, которую мусульманин дает немусульманину или врагу. В Коране вместо термина «аман» употребляется слово «дживар» («покровительство», «обязательство защиты»).

23

Альхамдулиллах! (араб.) — «Хвала Аллаху!»

24

Мавлид ан-Наби (Маулид ан-Наби, Маулид аль-Наби) — «Рождение Пророка», название посвященного рождению пророка Мухаммеда праздника, который мусульмане традиционно отмечают в третьем месяце мусульманского лунного календаря, Раби аль-аввале. Точная дата рождения пророка Мухаммеда неизвестна.

25

Наби («пророк») — в исламе люди, избранные Аллахом (Богом) для передачи откровения и Священного Писания. Среди упомянутых в Коране

26

Машаллах! Альхамдулиллах! (араб.) — «Так пожелал Аллах! Хвала Аллаху!»

27

Базистан (с перс. «место для тканей») — крытый рынок, обычно для галантерейных и ювелирных изделий, является центральным зданием коммерческой части города, имеет прямоугольную форму, с магазинами по внешнему периметру и центральным хранилищем. Базистан был настолько важным элементом города, что во времена Османской империи города часто делились на две категории — с базистаном и без него.

28

Алькали — старинное арабское название щелочных веществ, обладающих ядовитыми и лечебными свойствами; отсюда современный термин «алкалоиды».

29

Териак — мнимое универсальное противоядие, должное якобы излечивать все без исключения отравления.

30

Дрогист (устар) — торговец сухими лечебными травами и целебными зельями.

31

Сантоны — религиозная секта мусульман, ведущих развратную жизнь и притворяющихся сумасшедшими, вследствие чего пользующихся уважением единоверцев, которые считают безумие признаком святости и вдохновения.

32

Мокаттам (Мукаттам) — хребет холмов и пригород, расположенные на юго-востоке Каира, в Египте.

33

Очевидно, имеется в виду Умар ибн аль-Хаттаб (584/590-644) — второй праведный халиф, выдающийся государственный деятель, стоявший во главе Исламского государства после пророка Мухаммеда.

Content

ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ
ТОМ IX

ПРИТЧА ОБ ИСТИННОМ ЗНАНИИ ЖИЗНИ

ФАРИЗАДА РОЗОВАЯ УЛЫБКА

РАССКАЗ О КАМАРЕ И СВЕДУЩЕЙ ХАЛИМЕ

РАССКАЗ О БАРАНЬЕЙ НОГЕ

КЛЮЧИ СУДЬБЫ

СБОРНИК ЛЕГКОГО БАЛАГУРСТВА И ВЕСЕЛОЙ МУДРОСТИ

НЕИЗНОСИМЫЕ БАБУШИ

БАХЛУЛ — ШУТ АЛЬ-РАШИДА

ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВСЕОБЩЕГО МИРА

НОВЫЕ ПОДВЯЗКИ

ИСТОРИЯ ДВУХ ЛЮБИТЕЛЕЙ ГАШИША

ИСТОРИЯ ОТЦА ВЫСТРЕЛОВ

ОСЕЛ-КАДИ

КАДИ И ОСЛЕНОК

ДОГАДЛИВЫЙ КАДИ

УРОК ЗНАТОКА ЖЕНЩИН

ПРИГОВОР ПОТРЕБИТЕЛЯ ГАШИША

ИСТОРИЯ ЦАРЕВНЫ НУРЕННАХАР И ПРЕКРАСНОЙ ДЖИННИИ

ИСТОРИЯ ЖЕМЧУЖНОГО ПУЧКА

ДВЕ ЖИЗНИ СУЛТАНА МАХМУДА

БЕЗДОННОЕ СОКРОВИЩЕ

Примечания