Боевые животные

Научно-популярное издание

Составитель А. Н. Петров

Раздел 1

Боевые животные

Предисловие

Человечество прошло сложный и долгий путь развития.

Сложно развивались и его взаимоотношения с животным миром. На этом пути люди одерживали величайшие победы, сумев приручить животных, найдя себе верных друзей и преданных помощников.

С давних времен человек использовал боевые качества прирученных животных — на войне, на охоте и для увеселительных зрелищ. Слоны, лошади, быки, соколы и многие другие животные более всего соответствовали этим целям.

Невероятные рассказы о слонах существовали (да и сейчас существуют) не только в Европе, но и в Азии, и в Африке — на родине этих животных. Однако убежденность в исключительности слонов не мешала африканцам издавна охотиться на них, использовать их кости, кожу, мясо, а индийцам, кроме того, и приручать слонов.

В борьбе между племенами решающую роль часто играли слоны: побеждал тот раджа, на стороне которого сражалось больше слонов. Очевидно, не одно тысячелетие сражались слоны в Индии.

Боевой слон производил сильное впечатление. Он был украшен различными подвесками, ожерельями, лоб его прикрывал металлический щит, на спине была укреплена башня, в которой сидели лучники. Казалось бы, такой «танк» нельзя остановить ничем — ему не страшны преграды, стрелы и копья (вообще у слона лишь два убойных места: у левой лопатки, когда поражается сердце, и между ухом и глазом, когда поражается мозг. Но ведь в них надо попасть!). Слон не только врывался в расположение противника с десантом, но и сам топтал и калечил солдат врага. История знает немало примеров, когда сражение выигрывали слоны. Так было, например, в 275 году до нашей эры, когда сирийский царь Антиох I Сотер в сражении против галатов ввел в бой 16 слонов. Слонам даже не пришлось ввязываться в битву — при одном их виде противник в панике бросился бежать. Особенно напуганы были лошади.

Пирр, царь Эпира, тоже обязан слонам своей первой победе над римлянами в 280 году до нашей эры. Римляне не только никогда не видели слонов, но даже не знали названия этих животных. Они прозвали слонов «луканскими быками», по местности, где впервые их увидели.

Немалую роль боевые слоны играли и во время Пунических войн. Так, во время 1-й Пунической войны (264–241 годы до нашей эры) карфагеняне широко использовали слонов.

Североафриканское государство, торговое и богатое, имело прекрасно оборудованные слоновники, где слоны содержались в роскошных стойлах. И когда карфагенский полководец Ганнон отправился завоевывать Сицилию, ему помогли одержать победу 60 боевых слонов. В бою с римским войском, которое вторглось на североафриканскую землю, карфагеняне выставили 100 боевых слонов и тоже одержали победу.

Однако слоны как боевые животные были далеко не идеальны. Да, они производили сильное впечатление на людей и лошадей, которые видели слонов впервые. Однако уже при следующих встречах со слонами люди не испытывали такого мистического ужаса. А вскоре нашли и «уязвимое место» слонов. Напуганный слон не только перестает повиноваться, не только покидает поле боя, но в панике с утроенной от страха силой начинает крушить и топтать своих.

В этом убедился Пирр, когда через несколько лет после победы над римлянами вновь ввел боевых слонов в сражение при Беневенте (275 год до нашей эры). Однако на этот раз римляне были подготовлены к такой неожиданности и, очевидно, кое-что знали о нраве слонов. Во всяком случае, они не бросились бежать, а подпустили слонов достаточно близко к своим укреплениям и забросали их стрелами с привязанной к ним горящей паклей. Перепуганные слоны ринулись прочь, внося панику и смятение в ряды войск Пирра.

Царь Эпирский не учел этого урока и вторично потерпел поражение из-за слонов в пелопоннесском городе Аргосе, где испуганные слоны топтали и своих, и чужих.

Карфагеняне тоже долгое время не могли отказаться от использования слонов, тем более, что слоны действительно не раз приносили им победу. Во время 2-й Пунической войны (218–201 годы до нашей эры) — знаменитый полководец Ганнибал ввел в сражение при Заме 80 слонов. Однако на этот раз могучая сила обратилась против солдат Ганнибала: римляне уже знали средства борьбы со слонами и так напугали их, что обезумевшие животные начали крушить и топтать карфагенян.

Это было одно из последних крупных сражений, в котором участвовали слоны. Конечно, их использовали и позже, но в основном как тягловую силу: тут слоны часто действительно были незаменимы.

В XIX веке слоны стали, да и то очень относительно, известны в Европе ученым и широкой публике. Они были достаточно полно описаны в специальной литературе (это, конечно, не исключало фантастические вымыслы), их можно было увидеть в зверинцах и зоосадах (что тоже, кстати, порождало немало выдумок и басен). Но в это время уже никто, конечно, не думал о слонах как о боевых животных — в век огнестрельного оружия такой «танк» был ни к чему. И вдруг слоны снова появились в военных сводках. И не в XIX, и даже не в начале XX века, а в самый разгар второй мировой войны.

В это время Бирма была английской колонией. На Бирму целилась союзница фашистской Германии, а значит, и противница Англии — Япония. В 1942 году японцы вторглись в Бирму, заставив англичан отступить. Вместе с англичанами отступали и слоны — в составе 14-й британской армии были специальные слоновые роты. Конечно, никто не ходил на слонах в атаку, но при отступлении слоны выполняли не менее важные работы: они помогали строить мосты и дороги, эвакуировать города; неоценимы оказались они в горах, где на высоте двух тысяч метров переносили тяжелые грузы. Часть слонов все-таки попала в плен к японцам, которые тоже использовали их как тягловую силу, а заодно отпилили у всех самцов бивни — японцы издавна питали пристрастие к слоновой кости.

Перейдя в контрнаступление, англичане вынуждены были наносить удары по тылам врага, а значит, по караванам слонов. Против слонов, находившихся на службе в японской армии, была брошена авиация. Захватив раненых слонов, англичане пытались их лечить — был создан специальный полевой госпиталь для слонов. Англичане старательно выхаживали их, а раны у слонов, как оказалось, довольно быстро заживают. После окончания войны количество рабочих слонов в Бирме уменьшилось примерно на четыре тысячи.

Насколько слон был известен в древности (в литературе упоминания о нем восходят к Гомеру), настолько в средние века память о нем все более и более стирается. Объясняется это прежде всего тем, что эти гиганты крайне редко попадали в Европу.

Разумеется, нельзя точно сказать, когда именно на протяжении столетий отдельные слоны появлялись в Европе. Ведь до последующих поколений дошли сведения не обо всех слонах, в тот или иной период прибывших в нашу часть света. Но вот с собора Парижской богоматери подмигивает нам добродушный слон. Животное изображено очень верно. Можно определенно сказать, что неизвестный художник, живший в XIII веке, видел живого слона. Никто, однако, не может сказать, где в то время находился этот объект, послуживший ему моделью. И кто сообщит нам, какой именно слон вдохновил Рембрандта сделать два наброска, на которых так точно изображены морщинистая кожа колосса и его тяжеловесное тело (эти наброски хранятся в «Альбертине» в Вене и в Британском музее в Лондоне).

Самое раннее упоминание о слонах в средние века относится ко времени Карла Великого, который получил индийского слона в подарок от багдадского халифа Гаруна-аль-Рашида. Животное прибыло в Ахен в 802 году.

К середине XIII века относится известие о том, что французский король Людовик IX преподнес слона английскому королю Генриху III.

О том, как человек впервые покорил лошадь, написано немало книг.

Мнение, что человек приручил и подчинил себе лошадь, сумев взобраться ей на спину и удержаться там, долгое время господствовало среди ученых, хотя уже более ста лет назад они знали: прежде чем сесть верхом на лошадь, человек ее сначала запряг, а прежде чем запрячь, он ее ел. И разрыв между этими этапами был очень и очень большой.

Однако значение лошади как «мясного животного» отошло на задний план много веков назад. Человек нашел лошади другое применение.

Но этому предшествовало очень важное для человечества событие — изобретение колеса. Сколько лет назад и где это произошло, неизвестно.

С этого момента и начинается, пожалуй, настоящая история второго (после собаки) самого верного друга человека. С этого момента человек всерьез и навсегда начинает заниматься лошадью.

За 2 тысячи лет до нашей эры на древних памятниках Востока уже встречаются изображения лошадей, запряженных в колесницы.

В древних книгах иранцев (примерно 3 тысячелетия до нашей эры) также упоминаются кони в колесницах. Безусловно, то если бы к тому времени уже существовала кавалерия, это нашло бы свое отражение в письменных и изобразительных памятниках: ведь кони, а точнее, боевые колесницы были решающей силой в войнах в течение всего второго тысячелетия до нашей эры.

Высокопочитаемой была лошадь (как, впрочем, очень многие животные) и в Индии. Бог войны, считалось в Индии, имел туловище лошади, и поэтому в особых, исключительных случаях ему приносилась в жертву лошадь. И приносил ее собственноручно правитель страны.

В Японии при храмах держали белых лошадей, которые принимали участие в религиозных праздниках.

Священные лошади были и у персов, а затем появились и у славян, которые, кстати, долгое время не знали слова «лошадь». (Воины князя Игоря, во всяком случае, очень удивились бы, узнав, что они едут на лошадях.) В русский язык слово «лошадь» пришло поздно, лет 700–800 назад, из тюркских языков: конь в тюркских языках — «алаш». У славян сначала отпала начальная буква «а», а затем «лаш» превратилось в «лошадь» и стало употребляться наравне с принятым до тех пор словом «конь».

У древних германцев были священные белые лошади. Но германцы держали их не при храмах, а в конюшнях, так как верили, что эти лошади могут отгонять нечистую силу — такая дана им власть от богов. А чтобы боги не рассердились, на белых конях запрещалось ездить верхом.

Но, пожалуй, нигде так не любили, в те времена лошадей, как в Древней Греции.

Греки, очевидно, узнали лошадей гораздо раньше, чем арабы, и, возможно, несколько позже, чем египтяне. Во всяком случае, герои Троянской войны сражались уже на колесницах, а разрушение Трои, как считают ученые, произошло в 1184 году до нашей эры. Ну и, конечно, не будь у греков лошадей, не мог бы появиться и знаменитый «Троянский конь». Однако «возвышение» лошадей в Греции произошло чуть позднее, хотя и до этого они были посвящены одному из главных богов — богу морей и всех вод Посейдону.

Конечно, странно, что сухопутное животное посвящено богу вод, однако греки считали, что лошади — морского происхождения. Доказательства? Пожалуйста. Во-первых, бег лошадиных табунов очень похож на стремительный бег волн; во-вторых, лошади, как известно, предпочитают более влажные луга с сочной травой (опять же вода!); в-третьих — и это «доподлинно» было известно грекам — бог Посейдон имел прозвище Гиппий, т. е. конный, и получил ее за то, что разъезжает на четверке впряженных в колесницу коней с рыбьими хвостами. Вот почему Посейдон считался покровителем коней и коневодства, и именно к нему, как утверждает легенда, и обратился юноша Пелоп. Пелоп очень хотел жениться на красавице Гипподамии, но для того, чтобы получить на это право, нужно было стать победителем в состязании колесниц. Посейдон посочувствовал юноше — подарил ему золотую колесницу и крылатых коней. Тот, конечно, выиграл состязание, и в честь этого события, как утверждают греки, был сооружен в Олимпии гипподром (ипподром) — «место бега лошадей», и с первых же Олимпийский игр (первая достоверная запись о них относится к 776 году до нашей эры) конные состязания стали неотъемлемой частью этих празднеств.

Соревнования колесниц происходили на ипподроме, который представлял собой прямоугольную беговую дорожку с одним закругленным концом. На этом закруглении был врыт поворотный столб, вокруг которого соревнующиеся должны были повернуть двенадцать раз. Насколько это было сложно и опасно, можно судить хотя бы по дошедшим до нас описаниям соревнований 462 года до нашей эры. На этих соревнованиях из сорока участников лишь один не получил увечий.

Со временем в Олимпийских играх стали принимать участие и всадники, причем от них требовалось не только быстро прийти к финишу, но еще и на полном ходу вскакивать на лошадь и соскакивать с нее, перескакивать с одной лошади на другую.

Победитель награждался почетным треножником и деньгами, увенчивался венком.

Естественно, что конники своей победой, а зрители прекрасным зрелищем во многом были обязаны лошадям. И естественно, что греки не только почитали лошадей, но и всячески старались усовершенствовать их. Известно, например, что отец Александра Македонского, Филипп, приказал привести с Дона 20 тысяч скифских кобыл для улучшения породы лошадей, имевшихся в Греции.

Когда на смену греческой культуре пришла римская, увлечение конными состязаниями (а вместе с ними и лошадьми) не только не прошло, а стало еще большим. Здесь победители конных соревнований получали колоссальные награды (15 больших кошельков, наполненных золотыми монетами, дорогие одежды), в честь них воздвигались статуи из мрамора и бронзы. Сохранились изображения, рассказывающие о чествовании лошадей-победителей. Известно, что любимец императора Калигулы жеребец Инцитата ел и пил только из золотой и серебряной посуды, а накануне соревнований у конюшни Инцитата дежурили специальные солдаты, чтобы никто не потревожил знаменитую лошадь.

Греческие и римские конные соревнования, безусловно, сыграли огромную роль в развитии коневодства. Греки настолько разработали теорию ухода за лошадьми, что, как писал в 1913 году крупный специалист по домашним животным Э. А. Богданов, «и теперь мы не более осведомлены (в вопросах ухода), чем то было у специалистов греков в половине первого тысячелетия до н. э.». Однако увлеченные соревнованиями греки, а особенно римляне, не очень заботились о развитии кавалерии, хотя и имели специальных военных лошадей. (Кроме военных, римляне выделяли еще и беговых, извозных и племенных.) И поэтому, как заметил один из знатоков лошадей, римские кавалеристы были скорее «пехотой, посаженной на лошадей».

Напротив, германцы, разгромившие в IV веке Рим, были отличными кавалеристами. Презирая поначалу даже попоны, которыми римляне и греки покрывали спины лошадей, они, тем не менее, стали изобретателями седел (эти седла имели вид двух плоских дощечек, укрепленных на спине лошади и покрытых звериной шкурой) и стремян (три палочки, связанные в виде треугольника). Однако лошади у них были менее совершенны (впрочем, может быть, более выносливы?), чем у греков, римлян, персов, арабов.

Но еще раньше германцев, в IX–XIII веках до нашей эры, лошадей прекрасно использовали в военном деле ассирийцы. Скотоводы и охотники, ассирийцы побеждали врагов не только благодаря своей отваге и воинственности, но и благодаря прекрасной организованности войск, особенно кавалерии.

В войсках ассирийцев кроме тяжелой и легкой пехоты имелись боевые колесницы парной запряжки и всадники, которых было примерно в два раза больше, чем колесниц.

Сражение обычно начинали колесницы, на каждой из которых было по два воина. Эти «танки» древних ставили своей задачей прорвать фронт противника. В прорыв устремлялась пехота, а следом шла уже конница, которая помогала пехоте и преследовала убегающего противника.

Таким образом, ассирийцы, не изобретая, по сути дела, ничего нового, а лишь иначе используя лошадей, почти всегда побеждали противника.

Колесницы были и у древних египтян. Появление колесниц сыграло большую роль в истории Египта, помогло ему значительно расширить границы. А о том, как в Египте использовалась колесничная конница, рассказал нам один из расшифрованных древнеегипетских текстов: «Тутмос, двигавшийся в первых рядах своей армии, имел время построить ее в боевой порядок. Вперед был выдвинут отряд лучников. Позади расположилась пехота, за нею — 500 отборных колесниц, запряженных быстрыми как ветер лошадьми. Они предназначались для погони». Таким образом, у египтян колесницы предназначались лишь для погони. (У ассирийцев в погоню шли всадники, которых, очевидно, в египетском войске не было). Но и колесницы, видимо, очень помогли им в борьбе со своими соседями.

Итак, лошадь была запряжена. Это величайшее событие в истории человечества. Лошадь «возила и воду и воеводу».

Именно в Европе появились самые сильные и выносливые лошади. И произошло это сравнительно недавно, лет пятьсот — шестьсот назад. Это были времена, когда рыцарские полки под предлогом «освобождения гроба господня» отправлялись в далекие страны Азии и Африки, чтобы огнем и мечом искоренить мусульманскую веру, а заодно (и главным образом для этого!) разбогатеть. Рыцари были одеты в доспехи, на голове шлем, в руках копье и щит. Это облачение весило килограммов 150–200, к тому же нередко и лошадь одевали в панцирь. А если учесть, что дорога была очень длинная, — какая же требовалась для этого лошадь?

Монахи — вдохновители кровавых крестовых походов — позаботились и об этом: они скупали крупных, сильных лошадей и выращивали их на монастырских землях. Потомство этих лошадей походило на родителей, и среди потомков монахи отбирали наиболее рослых и могучих и снабжали ими рыцарей.

Но крестовые походы кончились, уцелевшие рыцари сбросили свои доспехи, а новым поколениям воинов они уже не требовались: появилось огнестрельное оружие. И снова в кавалерию стали отбирать быстрых и ловких коней. Потомки рыцарских лошадей, могучие великаны-тихоходы, занялись самым мирным трудом — земледелием.

…Люди отдали дань лошадям, увековечив их в бронзе, мраморе, граните. Тысячи скакунов красуются в разных городах мира, неся на себе заслуженно и незаслуженно прославленных исторических деятелей, полководцев, героев.

Есть памятники и более конкретные. Во дворе конезавода в венгерском городе Боболне стоит прекрасный памятнике лошадям, павшим на полях сражения. «Верному боевому товарищу» — написано на цоколе.

Для увеселения «почтеннейшей публики» были придуманы массовые зрелища с участием дрессированных животных. Во многих странах была и остается популярной коррида — наиболее «зрелищное из всех зрелищ».

Гойя и Пикассо, Рембрандт и Бласко Ибаньес, да, пожалуй, почти все великие художники и писатели Испании «болели» в своем творчестве корридой, или тавромахией, говоря ученым языком. Они не воспринимали ее отдельно от общей культуры народа и его национального характера, от его вековых традиций, в которых всегда воспевалась храбрость — до безумия, гордость — до крайности, мужество и любовь к риску — до предназначения свыше. И хотя Федерико Гарсиа Лорка удивительно тонко заметил, что на арену для боя быков «каждый вечер является смерть, окруженная ослепительной краской», уверен, что не на ее пир стремятся десятки тысяч людей, а на искусство матадора, побеждающего смерть, на грандиозный спектакль, который зовется фиестой.

Знаменитый матадор Антонио Ченел утверждает, что коррида — это искусство. Корни ее — в древнеримских схватках гладиаторов со львами. «Наш спектакль, в котором нужно не спускать глаз с „партнера“, это чистейшей воды психологическая драма, требующая постоянной импровизации. Ты — лишь одно из действующих лиц, и исполнение твоей роли должно быть честным и без ошибок. С годами все глубже разбираешься в этом искусстве. Твой арсенал приемов и средств обогащается, и ты живешь в нем. Конечно, порою жаль, что все кончается трагически, но разве в реальной жизни не так? — Многие считают, что это чересчур жестокое зрелище, чуть ли не запланированное убийство… — Не согласен и готов доказать. Бык, как известно, способен легко расправиться и с тигром, и со львом — такие представления когда-то устраивали у нас арабы. Он сражается, чтобы победить и человека, постоянно бросаясь в атаку, и не думает, что его убьют. Знаю, что многие принимают сторону быка — за его манеру вести бой, за отчаянную смелость. И мне, признаюсь, не раз было жаль повергнутого соперника. Но ведь кто-то из двоих должен победить. А если он меня? Ведь и такое достаточно часто бывает. Где же в таком случае жестокость? Нет, коррида — это не убийство, а скорее — трагедия. Когда я встречаю устремленные на меня светлые или темные, но никогда не красные, как утверждают некоторые писатели, глаза быка, я не выдерживаю его концентрированного взгляда — он способен тебя загипнотизировать, а в такие мгновенья бык очень опасен. Поскорее отведи этот взгляд от себя или прикрой мулетой. Да я ему нашептываю тогда такие ласковые слова, сам не сознавая этого, какие, наверное, не говорил ни одной женщине. А вы говорите — запланированное убийство. Спектакль.»

С давних пор человек приучал сапсанов и кречетов для охоты. Древние китайцы предавались этой страсти с необычайным увлечением, а в начале нашей эры охота с ловчими птицами стала распространяться и в страны Западной Европы.

В XI веке киевский князь Олег создал соколиный двор, и с той поры на Руси интенсивно развивалась знаменитая соколиная охота — увлекательнейший вид спорта, требующий от его участников ловкости, сообразительности, огромной физической выносливости.

Изображение птиц — соколов и орлов — украшали гербы, знамена и памятники. Человеческая доблесть сравнивалась с доблестью птиц — «горный орел», «сокол ясный». Хищных птиц умело дрессировали, приспосабливая к охоте с участием человека. Такие охоты были страстью царей, князей, шахов и ханов, но были они доступны и простому кочевнику, приручившему сокола и орла.

Дельфин известен человеку с глубокой древности, однако до сих пор остается для нас во многих отношениях загадочным животным. Одна удивительная загадка дельфина — наличие у него способности к эхолокации — была раскрыта совсем недавно, всего лишь около 30 лет назад. Это открытие послужило толчком к более пристальному изучению дельфина.

Дельфин — властелин океана. Он обладает необыкновенным умом, силой, подвижностью, дружелюбием и к тому же быстро обучается выполнять любые задания. Можно ли желать для нас более подходящего помощника в освоении океана?!

Исторические и географические рамки использования боевых качеств животных очень широки и многообразны. Об этом и рассказывается в данной книге.

Часть I

Животные на войне

Глава 1

Танк древности

Почти до самого начала нашей эры и почти во всех крупнейших битвах древности участвовали слоны. Соответственно обученные, с металлическими щитами на лбах, с укрепленными на спинах башнями, в которых прятались стрелки из луков, предварительно разъяренные и напоенные алкоголем, всесокрушающей лавиной устремлялись они в бой. Боевой слон был своего рода живым танком древности. Управлял им один корнак. Он сидел на шее слона, прислонясь спиной к башне, и заостренной железной палкой с крюком у конца (ангом), гнал «танк» на прорыв вражеских фаланг или когорт. А на случай, если раненый и взбешенный слон выйдет из повиновения, что часто и бывало, корнак имел в запасе железный клин, который молотком вбивал в затылок слона, чтобы, умертвив его, избавить своих солдат от разрушительной ярости потерявшего управление «танка».

Погонщиков часто называли индами: в этом видно прямое указание на ту страну, где слонов впервые ввели в боевые действия. Индийцы во все времена были лучшими корнаками. Их часто призывали на службу полководцы и цари других стран.

Долго велись споры между историками военного искусства: были ли все боевые слоны древности в войсках африканских и европейских народов родом из Индии или для военных целей приручались и африканские слоны? Окончательно этот спор еще, по-видимому, не решен. Однако, скорее всего, правы те, кто доказывает, что карфагеняне, например, да и римляне вывозили слонов из Нумидии и более близких окрестностей Карфагена. В ту пору слоны там еще водились. Почти ни одной крупной войны карфагеняне не вели без слонов.

В Карфагене было триста слоновников — больших и отлично оборудованных помещений, где содержались боевые слоны. В войнах с Римом карфагеняне даже в Европу везли слонов. Но при переходе через Пиренеи все слоны Ганнибала, как известно, погибли от холода и голода, что, однако, не помешало ему побеждать римские легионы на их же земле.

Слоны участвовали во многих крупных битвах. В сражении при Тапсе, у небольшого североафриканского города, в одной из последних войн Цезаря живые «танки» предприняли свое последнее и опять-таки неудачное наступление.

Обычно в бой вводили несколько десятков слонов, но иногда и почти полтысячи: например, в сражении при Ипсе в 301 году до нашей эры, где слоны и решили исход битвы. Но не всегда так получалось. Чаще пользы от слонов для своих войск было мало, а вреда много. Так решили историки.

Слоны успешно действовали там, где встречались с солдатами, которые видели их впервые или плохо знали, как с ними бороться, были плохо обучены и недисциплинированны.

Лошади, заранее не приученные к виду слонов, тоже их пугались, и поэтому конница, как правило, отступала перед слонами.

«Мне стыдно, что мы обязаны своим спасением этим шестнадцати животным», — сказал сирийский царь Антиох I, когда в его страну вторгнись галаты и он в критическую минуту неожиданно ввел в бой шестнадцать боевых слонов. Кони врагов в панике кинулись на свою же пехоту и смяли ее колесницами. В честь слонов, героев триумфа, царь приказал на монументе победы высечь изображение слона.

(Акимушкин И. Жизнь животных. — М.: Молодая гвардия, 1971)

Шагающие крепости

Боевые слоны… Танки древности… Эта интересная страница в истории военного дела всегда привлекала к себе внимание писателей, ученых. Особенно увлекательно рассказывали о боевых слонах античные авторы, поскольку для европейцев эти необычные животные, такие огромные и такие послушные воле маленьких погонщиков, всегда оставались экзотической диковинкой. Но слоны участвовали в войнах задолго до того, как эллины и македонцы впервые столкнулись с ними во время индийского похода Александра Македонского. Воевали они всю долгую эпоху средневековья. И если для Запада этот род войск был довольно кратковременным, эпизодическим явлением, то для ряда стран Востока он был традиционным и ушел со сцены вместе с общественным укладом, т. е. уже в новое время.

Впервые слонов для боевых действий стали приручать и обучать в Древней Индии, и уже в первой половине I тысячелетия до нашей эры этот род войск прочно удерживал ведущее место в армиях государств Индостана. Именно слонов древнеиндийские авторы считали основой войска, хотя на самом деле важнее были, скорее всего, колесницы. Но для такого утверждения у этих авторов были свои основания. Помимо замечательных боевых качеств — мощи, массивности, скорости, поворотливости, послушания, ума — слон был престижным животным, одним из олицетворений божественной силы, которая давалась в руки его властителям. И чем больше их было в армии, тем могущественнее считался ее предводитель. В «Ведах», «Махабхарате» и других древнеиндийских сочинениях говорилось об огромных, поистине сказочных количествах боевых слонов в армиях (правда, столь же фантастичны и размеры самих армий). Судя по более поздним сведениям, в основном иностранным, войска имели от нескольких десятков до нескольких сотен слонов.

Слонов в Древней Индии использовали, как правило против конницы, так как лошади боялись слонов. Их выстраивали в линию на расстоянии около 30 метров друг от друга, а за ними в промежутках ставили пехоту, так что строй выглядел подобно стене с башнями. Защитного вооружения слонам в Древней Индии не полагалось, зато их богато украшали металлическими побрякушками и красными попонами. Вообще говоря, слоны были довольно опасным родом войск. При удаче они наносили страшный урон противнику, зато если враг был смел и искусен, слоны могли прийти в замешательство и перетоптать своих же, что случалось весьма часто. Поэтому столь высоко ценилось искусство выучки и вождения этих животных. Оно непременно входило в курс обучения индийских царевичей. Индийских вожаков нанимали и эллинистические государи.

Вместе с индийскими слонами и их вожаками на эллинистический Восток попали и тактические приемы построения и использования слонов в бою, а также пышные слоновьи уборы. Эллины и македонцы добавили к этой амуниции башенку со щитами для экипажа, вооруженного длинными копьями и луками, да некоторые элементы защитного вооружения. После гибели эллинистических государств под ударами римлян, парфян и кушанов европейские народы со слонами на полях сражений уже почти не встречались.

В средние века боевые слоны нашли применение почти во всей Азии — от Ирана до Китая, от Индии до Аравии. Но тактика их использования постепенно менялась. Если в раннем средневековье индийцы и персы все еще бросали на врага целые слоновьи соединения, то позднее, во II тысячелетии нашей эры, слоны играли роль передвижных крепостей, опорных пунктов. В описаниях сражений с участием боевых слонов мы уже не читаем о леденящих кровь сценах массовых слоновьих атак, с сотнями растоптанных, пронзенных клыками и удушенных хоботами. Обычно слонов выстраивали заградительной линией и лишь изредка, в кризисный момент, посылали в короткую контратаку. Все чаще они выполняли транспортные функции, несли на себе стрелков или метательные машины, что очень живо и подробно изображено на кхмерских рельефах XII века. Самой же распространенной функцией слонов в битвах азиатского средневековья осталась престижная.

Все военачальники — индийские, бирманские, тайские, вьетнамские, кхмерские, китайские — старались усесться на слона. А монгольский хан, завоевывая в XIII веке Корею, восседал сразу на двух слонах. Слон для полководца был удобен чрезвычайно, так как с высоты он мог далеко обозревать поле битвы, его самого и его указующую жестикуляцию также видно было издалека, ну а в случае военной неудачи могучее животное могло вынести седока из человеческой и конской схватки.

Оснащение слонов в эпоху средневековья не претерпело кардинальных изменений: по-прежнему их в бою предпочитали украшать, а не защищать. Лишь в XVI–XVII веках индийские мастера делали для слонов панцири из стальных пластинок, соединенных кольцами, чаще же обходились матерчатым оголовьем с металлическими бляхами. В Юго-Восточной Азии для экипажа изобрели специальный помост, так что воины могли не только сидеть на спине слона, но и стоять. Мусульманские воители из Средней Азии и Ирана тоже устраивали на спинах слонов помосты, но частенько дополняли их башенками со щитами, а подчас и с навесом.

Как видим, боевая слава слонов была несколько преувеличенной по сравнению с их действительным значением в мировой военной истории, но сам факт эффективного использования в столь сложной ситуации такого животного, как слон, может вызвать удивленное восхищение изобретательностью и искусством человека.

Итак, двадцать три века назад европейцы впервые столкнулись со слонами, которых народы Востока использовали во время войны. В битве при Гавгамелах персидский царь Дарий выставил против войск Александра Македонского 15 слонов. С тех пор боевые слоны и получили «прописку» в европейских армиях. «Действительная служба» серых гигантов в античных армиях была недолгой — около трех веков. Но об уме, храбрости и преданности боевых слонов современниками и участниками битв было написано очень много. Мы предлагаем читателям несколько историй из жизни боевых слонов античного мира, о которых повествуют древние авторы.

Тщеславный Аякс

Разгромив персидскую армию, Александр Македонский направился в Индию. На реке Гидасп его ожидал с сильным войском Пор, царь Пенджаба. Закипел бой. Пор бросил в атаку свою главную ударную силу — сто (по некоторым источникам — двести) великолепно обученных слонов, которым поначалу удалось потеснить македонские линии. Но греки бесстрашно бросались под ноги колоссам и остро отточенными топорами рубили им хоботы. Атака слонов захлебнулась. Тем временем Александр искусным маневром обошел индийцев и ударил по ним с тыла.

В окружении очутился и сам Пор на своем любимом верховом слоне. Отбиваясь от наседавших врагов, бесстрашный гигант отшвыривал всех, кто пытался к нему приблизиться. Царь был ранен. Умный слон, почуяв, что его хозяин попал в беду, прорвал кольцо македонской пехоты и унес царя с поля боя. Потом слон бережно снял раненого, положил на землю и хоботом вынул стрелы, застрявшие в его теле. Когда неприятельские солдаты нашли беглеца, разъяренный слон, не покидая распростертого на траве господина, защищал его с истинным мужеством.

Все это видел македонский полководец. Восхищенный благородством и смелостью преданного животного, он приказал не трогать слона. Рассказывают, что когда побежденный царь выздоровел, Александр призвал индийца к себе и обещал ему вернуть царство, которое отныне являлось частью империи великого полководца. Взамен он хотел только храбреца слона. Царь согласился.

Полководец назвал слона Аяксом. Вскоре македонская армия возобновила поход. Бедное животное ревело ночи напролет, тщетно зовя своего первого хозяина. Александр, потерявший в последней битве своего боевого друга — коня Буцефала, делал все, чтобы приручить Аякса. Он сам кормил его, а когда узнал, что слону нравилось «наряжаться», не жалел денег на роскошные покрывала. Полководец велел украсить бивни Аякса золотыми кольцами, на которых вырезали надпись: «Александр, сын Зевса, посвящает солнцу этого слона».

…Говорили, что в конце концов тщеславие Аякса победило любовь к своему первому владыке.

Памятник слонам

Антиох, царь Сирии, вел жестокую войну с племенем галатов. В 275 году до нашей эры войска противника сошлись во Фригии. Галаты превосходили сирийцев численностью и были лучше вооружены. Начало сражения не сулило царю ничего утешительного. Он уже подумывал об отступлении, когда один из его помощников посоветовал пустить в дело 16 индийских слонов, спрятанных за рядами пехоты. Шеренги сирийцев вдруг расступились — и галаты окаменели от ужаса. На них тяжелым шагом двигались невиданные чудовища в кроваво-красных чепраках, покрытые чешуей медных щитов. На спинах высились деревянные башни с воинами. Черные плюмажи из птичьих перьев колыхались на размалеванных лбах животных. Издавая резкие трубные крики, слоны угрожающе размахивали хоботами, в которых сверкали длинные кривые мечи.

Дико заржав, кони в панике поскакали прочь. Пешие воины не успели опомниться, как слоны опрокинули, смяли их боевые порядки. Животные, одурманенные пьянящими напитками, дали волю своей ярости. Они догоняли галатов, топтали их, поражали мечами и пронзали бивнями. Лучники, засевшие в башнях, поражали бегущих стрелами.

В благодарность своему четвероногому воинству царь повелел воздвигнуть на поле брани памятник с изображением слона.

…Но заслуживающие доверия свидетели писали, что Антиох стыдился этого своего успеха. «Можно ли гордиться победой, — говорил он, — если в этом заслуга одних животных».

Слоны и свиньи

Бытовало мнение, что слоны как огня боятся свиней. Всеми почитаемый писатель Элиан описывает такой эпизод. Македонский полководец Антипатр осаждал греческий город Мегары и привел под его стены много слонов. Мегарийцы пустились на хитрость. Они обмазали смолой нескольких свиней, подожгли их их погнали в лагерь противника. Несчастные свиньи подняли такой истошный визг, что перепуганные великаны ударились в постыдное бегство, вызвав смятение в войсках осаждающих.

…Скептики, правда, утверждают, что слоны испугались не визга свиней, а огня — ведь всем известно, как боятся его животные. Но, тем не менее, после этого Антипатр приказал слонов воспитывать вместе с поросятами, дабы они привыкли к виду и визгу свиней.

Роковая попытка

После неудачной экспедиции в Италию Пирр, царь Эпирский, вернулся в Грецию, где продолжал свои военные авантюры. Так, с помощью слонов он решил овладеть городом Аргос, что на Пелопоннесе.

Сначала военные действия для царя шли успешно. Ночью, обманув бдительность стражи, изменник открыл эпирцам городские ворота. Пирр намеревался запугать горожан слонами и поэтому пустил их в город первыми. К несчастью, ворота оказались невысокими, и башни, установленные на слонах, мешали в них пройти. Пришлось их снимать, а потом опять устанавливать. Из-за этой непредвиденной задержки был упущен благоприятный момент, и разбуженный гарнизон и жители города успели взяться за оружие. К тому же на узких улочках слоны ничего не могли поделать с защитниками, которые, затаившись в укрытиях, осыпали их камнями и стрелами. Эпирцы мечтали уже о том, как выбраться живыми из этого злосчастного лабиринта. Однако израненные, растерявшиеся слоны вышли из повиновения. Они толпились, никому не давая прохода. У одного слона убили погонщика. Забыв обо всем, тоскующий слон метался по улицам, разыскивая тело хозяина. А найдя, поднял убитого хоботом и принялся крушить своих и чужих. В этой битве погиб и сам Пирр, царь Эпирский.

…Как записали историки со слов участников этой битвы, причиной смерти Пирра был слон. В единственных воротах, через которые могли спастись эпирцы, упал раненый великан и закрыл дорогу. Пирр, прикрывавший отступление, остался один. И камень, брошенный с крыши, убил его.

Триумф Цезаря

Вопреки распространенному мнению, полководцы Рима никогда не придавали слонам большого значения. Они считали их ненадежными и даже опасными помощниками, которые зачастую не только не оправдывали возлагавшихся на них надежд, но и сами способствовали поражению. Так случилось в знаменитой битве у африканского города Тапса, где Юлий Цезарь дал бой войскам сторонников республики под командованием Сципиона Метелла.

На обоих флангах республиканцы поставили по 32 слона. Как только они устремились в атаку, разом заголосили сотни труб противника, загрохотали барабаны, зазвенели медные тарелки. Копейщики закидывали животных дротиками. Оглушенные неожиданным шумом, испуганные свистом стрел, слоны повернули назад, разметали колонны республиканцев и понеслись прямо на укрепленный лагерь Сципиона. Под их мощными ударами рухнули ворота, наспех возведенные ограждения развалились, как карточный домик. Преследуя по пятам животных, в проломы ворвались легионеры Цезаря и захватили всех слонов-неудачников.

…Если верить хронистам, именно эти слоны открывали триумфальное шествие, когда Цезарь въезжал в Рим. Богато украшенные, они шли двумя рядами, подняв вверх хоботы, в которых пылали факелы.

Сражение карфагенян с варварами

Вот как описывает сражение карфагенян с варварами Гюстав Флобер в своей книге «Саламбо»:

…Пятнадцать тысяч варваров, стоящих у моста, были поражены тем, как колебалась земля вдали. Сильный ветер гнал песчаные вихри, они вздымались, точно вырванные из земли, взлетали вверх огромными светлыми лоскутьями, потом разрывались и снова сплачивались, скрывая от наемников карфагенское войско. При виде рогов на шлемах одни думали, что к ним приближается стадо быков, развевавшиеся плащи казались другим крыльями; те же, кто много странствовал, пожимали плечами и объясняли все миражом.

Наконец люди различили несколько поперечных полос, ощетинившихся черными иглами. Полосы постепенно уплотнялись, увеличивались, покачивались какие-то темные бугорки, и вдруг выросли как бы четырехугольные кустарники: то были слоны и пики. Раздался общий крик: «Карфагеняне!»

Оба войска соединились так быстро, что суффет не успел выстроить своих воинов в боевом порядке. Он задержал движение войска. Слоны остановились, они качали тяжелыми головами с пучками страусовых перьев и ударяли себя хоботами по спине.

Между слонами виднелись когорты велитов, а дальше большие шлемы клинабариев, железные наконечники копий, сверкавшие на солнце панцири, развевавшиеся перья и знамена. Карфагенское войско, состоявшее из одиннадцати тысяч трехсот девяноста шести человек, казалось гораздо малочисленней, так как оно выстроилось длинным узким, сжатым прямоугольником.

Чтобы окружить карфагенянское войско с обеих сторон, варвары развернулись по прямой линии, вытянувшейся далеко за его фланги.

Полетели дротики, стрелы, камни из пращей. Слоны, которым стрелы вонзались в крупы, поскакали вперед; их окружала густая пыль, и они скрылись в ее облаках.

Между тем в отдалении раздавался громкий топот, заглушаемый резкими, неистовыми звуками труб. Пространство, лежавшее перед варварами, было наполнено вихрями пыли, смутным гулом и притягивало их, как бездна. Кое-кто бросился вперед. Они увидели, что когорты перестраиваются, бежит пехота, галопом мчится конница.

Эта грозная громада двигалась как один человек, она казалась живой, как зверь, и действовала, как машина. Две когорты слонов выступали по ее бокам, животные вздрагивая, сбрасывали осколки стрел, приставшие к их темной коже. Сидя на их загривках среди пучков белых перьев, индусы сдерживали слонов баграми, в то время как солдаты, скрытые до плеч в башнях, спускали с туго натянутых луков железные стержни, обмотанные зажженной паклей.

Справа и слева от слонов неслись пращники с тремя пращами у бедер, на голове и в правой руке. Клинабарии, каждый в сопровождении негра, выставили копья между ушами лошадей, покрытых золотом, как и они сами. Далее шли на некотором расстоянии друг от друга легко вооруженные воины со щитами из рысьих шкур; из-за щитов торчали острия метательных копий, которые они держали в правой руке. Тарентинцы, ведущие по две лошади, замыкали с обеих сторон эту стену солдат.

Вдруг раздался страшный крик — вопль бешенства и боли. Семьдесят два слона ринулись вперед двойным рядом. Гамилькар ждал, чтобы наемники скучились в одном месте, и тогда пустил на них слонов; индусы с такой силой вонзили свои багры, что у слонов потекла по ушам кровь. Хоботы, вымазанные суриком, торчали вверх, похожие на красных змей. Грудь была защищена рогатиной, спина — панцирем, бивни удлинены железными клинками, кривыми, как сабли, а чтобы сделать животных еще свирепее, их опоили смесью перца, чистого вина и ладана. Они потрясали ожерельями из погремушек и оглушительно ревели; погонщики наклоняли головы под потоком огненных стрел, которые сыпались с башен.

Чтобы устоять, варвары ринулись вперед сплоченной массой; слоны с яростью врезались в толпу. Железные острия из нагрудных ремней рассекали когорты, как нос корабля рассекает волны, когорты стремительно отхлынули. Слоны душили людей хоботами или же, подняв с земли, заносили их над головой и передавали в башни. Они распарывали людям животы, бросали их на воздух, человеческие внутренности висели на бивнях, как пучки веревок на мачтах. Варвары пытались выколоть им глаза, перерезать сухожилия на ногах. Подползая под слонов, они всаживали им в живот меч до рукояти и, раздавленные погибали, наиболее отважные цеплялись за их кожаные ремни. Среди пламени, под ядрами и стрелами, они перепиливали эти ремни, и башня из ивняка грузно рушилась, точно каменная. Четырнадцать слонов на крайнем правом фланге, рассвирепевшие от боли в ранах, повернули вспять, наступая на вторую шеренгу. Индусы схватили молоты и долота и со всего маху ударили слонов по затылку.

Огромные животные осели и начали падать друг на друга. Образовалась гора, и на эту груду трупов и оружия поднялся чудовищный слон, которого звали «Гневом Ваала», нога его застряла между цепями, и он ревел до вечера. В глазу у него торчала стрела.

Другие слоны, как завоеватели, которые наслаждаются резней, сшибали с ног, давили, топтали варваров, набрасывались на трупы и на обломки.

Чтобы оттеснить окружавшие их отряды, слоны вставали на задние ноги и, непрерывно поворачиваясь, подвигались вместе с тем вперед. Силы карфагенян удвоились, битва возобновилась.

Фаланга без труда истребила все, что оставалось от войска варваров.

(Флобер Г. Саламбо. — М.: Правда, 1971)

Полководцы древности и слоны

Знаете ли вы, что миллион лет назад по земле бродило 452 вида разных доисторических слонов (по крайней мере известных науке). Ныне же осталось только два вида: слон африканский и азиатский, или индийский. Прежде, еще каких-нибудь 5–6 тысяч лет назад, африканский слон обитал в Сахаре (тогда пустыни здесь не было). На Синае он встречался с азиатским слоном, который еще во втором тысячелетии до нашей эры водился и в нынешней Турции, и в долине Тигра и Евфрата, и в Персии, и в Китае. Теперь же ареал его ограничен островом Шри Ланка, юго-западом и востоком Индии, Бирмой, Индокитаем, Малайей, Суматрой, Калимантаном. В наше время в Азии и в Африке уцелело, по-видимому, только 400 тысяч слонов. Ежегодно их убивают 45 тысяч.

«Македонцы остановились при виде животных и самого царя. Слоны, стоявшие среди воинов, издали были похожи на башни. Пор был выше обычных людей, но особенно высоким он казался благодаря слону, на котором ехал и который был настолько же крупнее остальных, насколько царь был выше прочих видов» (Квинт Курций Руф).

«Наконец-то я вижу достойную меня опасность», — прошептал Александр Македонский. Перед ним стояло войско индийского царя Пора. 200 слонов, расставленных в шахматном порядке, с интервалом 30 метров, заполненных пехотой. Было это в 326 году до нашей эры в битве при реке Гидасп.

Послушаем Квинта Руфа, что же произошло дальше. «Наши копья достаточно длинны и крепки, — сказал Александр, — ими как раз можно воспользоваться против слонов… Такого рода защита, как слоны, опасна… На врага они нападают по приказу, а на своих от страха. — Сказав это, царь первый погнал коня вперед».

Битва началась и была на редкость упорной. «Особенно страшно было смотреть, когда слоны хоботами схватывали вооруженных людей и через головы подавали их своим погонщикам».

«Македонцы, эти недавние победители, уже озирались кругом, ища, куда бы бежать… Итак, битва была безрезультатной: македонцы то преследовали слонов, то бежали от них; и до позднего времени продолжался такой переменный успех, пока не стали подрубать слонам ноги предназначенными для этого топорами. Слегка изогнутые мечи назывались копидами, ими рубили хоботы слонов…

И вот слоны, наконец обессилев от ран, в своем бегстве валили своих же… Итак, инды бросали поле боя в страхе перед слонами, которых больше не могли укротить».

И так почти всегда: чаще всего пользы от слонов для своих войск было мало, а вреда много!

И тем не менее почти все полководцы древности стремились приобрести боевых слонов. Даже Цезарь, который отлично обходился и без них.

Слоны участвовали во многих битвах античности. Обычно в бой вводилось несколько десятков слонов, но иногда и почти полтысячи, например в сражении при Ипсе в 301 году до нашей эры, где слоны и решили исход боя (как видите, бывало и так!)

На боевых слонов надевалась броня. К хоботу привязывали мечи, а к бивням — отравленные копья. На спине высилось целое укрепление — деревянная башня, защищенная металлическими листами. В ней размещались стрелки из лука и копейщики, а нередко — и «генеральный штаб» всего войска.

Была и противотанковая, то бишь противослоновая, артиллерия — особые, поражающие толстокожих гигантов баллисты и катапульты. Были и специальные, как из рассказа Руфа, топоры и серпы, подрубающие ноги и хоботы слонов.

В сражении при Тапсе, у небольшого североафриканского города, в одной из войн Цезаря живые «танки» предприняли свое последнее и опять-таки неудачное наступление. Это на «европейском», так сказать, театре военных действий, в пределах Римской империи. Однако в странах тропических еще долго после Цезаря в рядах с солдатами бились и слоны. Например, Джелаль ад-Дин Акбар, император Монгольской империи в Индии (1556–1605), счел целесообразным при взятии крепости Хитор, которую защищали 8 тысяч воинов, ввести в бой слонов. А он был отличный полководец. Очевидец пишет:

«Зрелище было слишком ужасным, чтобы его можно было описать словами, ибо разъяренные животные давили этих отважных бойцов, как саранчу, убивая трех из каждых четырех».

И в наши дни история военных слонов имеет свое продолжение. Во второй мировой войне на вооружении 14-й британской армии, действовавшей в Бирме, было 200 слонов. Они перевезли в самый разгар сезона дождей 20 тысяч тонн военного снаряжения.

Были слоны и в японской армии, предпринявшей в марте 1944 года свое неудачное вторжение в Индию. Здесь впервые в истории на поле сражения встретились живые «танки» древности и боевая техника современности. Английские пикирующие бомбардировщики атаковали японские транспорты, и в одном из таких налетов погибло сразу 40 слонов.

Последнее столкновение слонов и самолетов было во время войны во Вьетнаме. Тогда один американский бомбардировщик расстрелял из пулеметов и пушек колонну из 12 вьючных слонов и убил 9 животных.

(Акимушкин И. И. Причуды природы. — М.: Мысль, 1981)

Слоны в английской армии

Слоны издавна приручились человеком и использовались как возчики и носильщики тяжестей. Колонизаторы Индии — англичане решили, однако, расширить поприще деятельности серых великанов, приняв их на военную службу. Специальность слонов — артиллерия. Там, где понадобился бы десяток лошадей для перевозки тяжелого орудия, требуются всего два слона, запряженные цугом, т. е. не рядом, а один за другим.

На шее каждого слона сидит погонщик-туземец с острым копьем, похожим на маленький гарпун, легкими уколами которого он заставляет слона принять желаемое направление. Но слоны шутя справляются со своей задачей. Им нипочем вся эта многопудовая упряжка, лафеты, орудия. Природная смышленость еще более облегчает им военную службу. Очень часто замечали на маневрах, что слоны сами понимают команду. Однако эта смышленость, делающая слонов предметом удивления на маневрах, сильно портит их роль в настоящем сражении. Дело в том, что лошадь, как бы они ни была испугана выстрелами все-таки повинуется строгим поводьям; удержать слона, обратившегося в бегство, нет никакой возможности.

Если погонщик делает такую попытку, то слон немедленно стаскивает его хоботом со спины и в лучшем случае бросает, а в худшем — затаптывает ногами. Ум и сообразительность решительно не позволяют слону оставаться в опасности. Легко себе представить, какой страшный беспорядок могут произвести эти серые артиллеристы.

(«Вокруг света», 1903)

Противник стерт в порошок

К сожалению, население центральной Африки, живущее среди богатейшей фауны, на протяжении всей своей истории не сумело приручить ни одно четвероногое. На слонов только охотились и убивали их. В противоположность африканцам индийцы уже несколько тысячелетий назад увидели в слоне не только поставщика слоновой кости и мяса: они взяли его в плен и научили выполнять самые различные обязанности.

Классическая роль слона в древней Индии — служить раджам военной машиной, внушая противнику страх и подвергая его испытанию. И очень часто именно слон решал, какое племя в самом буквальном смысле слова будет стерто в порошок.

Во время своих походов в долину Инда Александр Македонский впервые узнал, что индийские государи используют слона в качестве тяжелого орудия. Именно тогда Запад познакомился с боевыми слонами и в дальнейшем основательно использовал эти познания.

После смерти Александра Македонского для западного мира началась многовековая эпоха, во время которой боевые слоны играли немалую роль.

Как выглядел этот танк древности? Благодаря всевозможным украшениям он приобретал весьма воинственный вид. На спине его укрепляли башню, в которой сидели 3–4 (а по некоторым источникам даже 32) лучника, готовые пустить стрелы во вражеские полчища. Лоб его был защищен металлическим щитом. На шее животного, прислонившись спиной к башне, сидел погонщик-«индиец», как его, независимо от настоящей национальности, называли в память о служивших Александру Македонскому индийских погонщиках слонов. Слон был хорошо выдрессирован (или по крайней мере должен быть таким). От него ожидали, что на поле брани он выйдет вперед, вторгнется в боевые порядки противника, растопчет врагов и тем скорее оправдает эти ожидания, чем более дико будет вести себя. Чтобы привести слона в ярость, его искусственно возбуждали спиртными напитками.

Слоны нередко выступали как подавляющая боевая сила, которой были обязаны своим триумфом. Однако нередко они не оправдывали возлагавшихся на них надежд и иногда не только не приносили победы, но и сами способствовали поражению.

(Бауэр Г. Книга о слонах. — М.: Мысль, 1964)

«Луканский бык»

Сирийский царь Антиох I Сотер в 275 году до нашей эры вел войну против галатов. Его триумф обеспечивали шестнадцать слонов, которых он пустил в бой не в начале сражения, а (в целях устрашения) лишь на его более поздней стадии. Когда они внезапно появились, враги, и особенно их лошади, были так напуганы неожиданным зрелищем, что самым разумным выходом из положения им показалось паническое бегство. Антиох признал заслуги своих слонов и на сооруженном в честь победы памятнике велел высечь изображение слона.

Римляне впервые и с немалым для себя уроном встретились с боевыми слонами во время битв при Гераклее и Аускуле в войне с Пирром, честолюбивым царем Эпира. Они даже не знали названия этого колоссального животного. Но так как все сущее в этом мире должно иметь название, то получили его и слоны. Римляне прозвали слона «луканским быком» по наименованию области, где впервые увидели его.

Эти «луканские быки» великолепно проявили себя в бою. Они обеспечили своим господам победу над римлянами. Но вскоре Пирру пришлось убедиться, что слоны не всегда гарантируют успех. Спустя четыре года после Гераклеи и Аускула в битве при Беневенте римские стрелки уже не испытали прежнего ужаса перед этим животным. Наоборот, они сами нагнали на слонов такой страх, что те повернули против собственных боевых порядков и внесли в них полное смятение. А когда Пирру пришлось биться в пелопоннесском городе Аргосе, то слоны произвели настоящую катастрофу. На улицах города животных нельзя было заставить отличить своих от врагов. Они топтали каждого, кто попадался им на пути. Эпирцам пришлось отступить. Но ворота, через которые они должны были отходить, оказались прегражденными. В воротах лежал самый крупный из боевых слонов и, издавая убийственный рев, вовсе не желал выполнять приказаний своих хозяев.

Однако, несмотря на эти неудачи, роль боевых слонов не упала. Наоборот, она еще более возросла во время Пунических войн. Карфаген, богатый и сильный город на средиземноморском побережье Африки, уделял боевым слонам большое внимание. В городе было триста стойл для слонов. Североафриканская торговая держава не вела ни одной войны, в которой хорошо выдрессированный слон не выступал бы в качестве ценной вспомогательной силы.

Во время 1-й Пунической войны, когда Карфаген стремился прежде всего овладеть Сицилией, Ганнон с шестьюдесятью слонами переправился на остров. В дальнейшем ходе войны карфагеняне выставили на африканской земле против римского консула Регула сто слонов, которые обеспечили им победу над небольшим вражеским войском.

* * *

Иногда задают вопрос: откуда появились эти боевые слоны — из Индии или из Африки? Есть сторонники и той и другой точки зрения, ибо они имеют свои основания.

В настоящее время в Северной Африке слоны не обитают, однако в давности они там жили, особенно в тогдашней Гетулии. Можно предположить, что они водились вблизи Карфагена (т. е. на территории Туниса).

Следовательно, карфагеняне имели возможность приручать этих животных.

Не подлежит сомнению, что дрессированные слоны были известны в Африке еще в древности. Доказательством этому может служить изображение на нумидийской монете достоинством в четыре драхмы времен 130 года до новой эры африканского (о чем свидетельствуют огромные уши) слона, на котором сидит погонщик с заостренной палкой. Однако сомнительно, чтобы приручение африканского слона получило уже тогда широкое распространение. Ведь до нас даже не дошли сведения о методах ловли этих животных, которые применяли карфагеняне. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что у древних египтян, которые, вероятно, переняли бы карфагенскую практику, ловля и укрощение слонов, по-видимому, не были известны.

Защитники «индийской версии» указывают на то, что карфагеняне были торговцами и мореплавателями, и поэтому вполне можно предположить, что они покупали слонов вместе с погонщиками в Азии, где их приручали с незапамятных времен. Доставка могла происходить без особых затруднений, а именно морским путем в тогдашний Вавилон, а оттуда по суше через Ливию и Киренаику.

(Бауэр Г. Книга о слонах. — М.: Мысль, 1964)

Дуэлянты на слонах

Дуэль на слонах — или как бы получше назвать этот странноватый поединок? — я сначала увидел. Рассказали мне о нем потом. Впрочем, «увидел», наверное, не совсем то слово, потому что в традиционном таиландском театре, чтобы увидеть, мало иметь глаза, надо еще знать, что должно увидеть…

Было это в Бангкоке, и в театр меня привел мой знакомый Тан Прасарат, помогавший мне разбираться в сложных хитросплетениях тайской истории.

Стемнело. Лодочники на канале-клонге зажгли разноцветные лампочки, освещая себе путь. Стучат по асфальту деревянные подошвы прохожих; зазывно кричит продавец фруктов; таинственно подмигивают сотни электрических свечей, подвешенных над прилавками; в воздухе плавают тысячи ароматов и звуков ночного Бангкока… На тротуаре рассыпал потрепанные фолианты букинист; брадобрей в трусах и рваной майке орудует изогнутой бритвой; дремлет у гадательных таблиц старик хиромант; подъезжают машины к обшарпанному ресторанчику, где подают черепаху, жаренную в листьях хризантемы; шуршат беспрестанно крысы в канале… Прямо посередине дороги на деревянном возвышении — сцена, украшенная позолоченной резьбой, свивающейся в прихотливые узоры; над ней — изогнутая крыша. По бокам сцены на раскрашенных столбах висят лакированные доски, испещренные иероглифами. У помоста собралась толпа. Люди грызут орешки с солью, дымят сигаретами и смотрят на сцену. Там никаких декораций, только актеры в ослепительных нарядах. Человек с флагами за плечами и в шлеме — император. Его лицо покрыто красной краской — значит, он хороший человек, у него есть чувство стыда. С белыми лицами — исключительно мерзавцы, люди, никогда не краснеющие от стыда. Военачальник резко выбросил руку вперед — призывает к наступлению. Согнул актер ногу в колене — он переступил порог, повернулся через левое плечо — умер, берет палку в руку — садится на коня. Разукрашенный шест означает слона.

Военачальник на слоне резко выбросил руку вперед, подняв меч, и его соперник — тоже на слоне, тоже с флагами за спиной — тут же повернулся через левое плечо. Он проиграл битву. Зрители разразились торжествующими криками… А воины с обеих сторон стоят неподвижно, будто это их не касается. Потом те, кто стоял за спиной у поверженного, разом бросили оружие и пали на колени, простирая руки к противнику.

— О чем эта пьеса?

— О, это знаменитая вещь! О войне между королем Таиланда и наследным принцем Бирмы в 1592 году. Принц проиграл, и Таиланд оккупировал Бирму.

— Что за война? — не понимаю я.

Пресарат улыбается:

— Погоди, вот пьеса закончится, узнаешь подробнее… Через полчаса я оказался в Ват-Райя-Рос — Храме Королевского Сына, воздвигнутого в честь той самой победы, о которой шла речь в пьесе.

Монах в желтом одеянии, нисколько не удивленный поздним визитом, ведет нас к своей келье. Лязгает ключ в огромном висячем замке, и перед нами темная, с узкими окнами и низкими потолками комната. Тусклый свет ночника вырывает из темноты длинный ряд стенных полок, заставленных книгами.

Монах снимает с одной из них расшитый ящик-футляр, сделанный из картона и обтянутый синим холстом. Отстегивает костяные пуговицы и вытаскивает несколько ветхих книг без обложек. Тексты на китайском, тайском, санскрите. С помощью монаха читаем:

«В луну третью правления Их Божественного Величества соседи пошли войной. Их Божественное Величество повелел снарядить лучшего слона и в сопровождении брата и приближенных отправился усмирять дерзкого соперника, принца бирманского. Принц не один пришел, но привел ораву целую лицезреть на предстоящую войну. Слон божественной особы из-за весенних причин зол был. Увидел огромную ораву — бросился в гущу. Так Их Божественное Величество оказалось в окружении врагов. Те размахивали копьями с умыслом умертвить божественную особу.

Однако ж их принц разогнал всех. И начался решающий поединок. Неприятель нанес удар мечом. Но Их Величество, славно маневрируя, копьем разящий удар нанесло. Упал враг наземь. Когда хотели его в чувство привести, оказалось — уже к праотцам отправился…» Война на этом была окончена. Так в быстротечных «слоновьих дуэлях» в далекие средние века враждующие соседи в Юго-Восточной Азии сводили друг с другом счеты.

Вместо того чтобы собирать войска, вооружать и обучать их, страны-противники постепенно пришли к такой форме войны, когда в ней участвовало всего лишь несколько человек. Как правило, людьми, участвующими в войне, были сами главы государств — короли, принцы, князья и их ближайшее окружение. Они садились на слонов, брали в руки длинные изогнутые мечи, выезжали куда-нибудь «во чисто поле» и сходились с врагом в поединке. Если монарх оказывался поверженным, значит, считалась побежденной в войне и вся его страна.

Слоновьи дуэли — дело весьма сложное. Во-первых, слон — животное гораздо менее маневренное, чем, скажем, лошадь, а во-вторых, слоны в отличие от лошадей принимали самое непосредственное участие в схватке своих седоков. Ярость всадников быстро передавалась животным, и они вступали в единоборство друг с другом, сплетаясь хоботами и сшибаясь клыками. Дело доходило до того, что слоны поднимались на дыбы и сбрасывали сражающихся монархов на землю. Поэтому слонов нужно было готовить к битве самым тщательным образом.

Даже у обученных слонов с солидным стажем службы не исключены случаи бешенства, потому-то слонов для королевского боя специальные комиссии отбирали со всей мыслимой тщательностью, хитроумными тестами эксперты определяли, достаточно ли энергичен слон, достаточно ли он проворен и храбр и так ли умен, чтобы ему можно было доверить судьбу монарха и всего государства. Все было важно: форма головы и шеи, размер хобота. Рот слона должен быть красным, ноги — крепкими и прямыми, как столбы, уши — большими.

Столь мощное орудие, как боевой слон, обслуживала целая команда прислуги — семь человек, больше, чем у самого тяжелого современного танка. Команда делилась, говоря современным языком, на палубный экипаж и группу наземного обслуживания. В экипаж — он помещался на слоновьей спине — входило трое людей. Впереди, на шее животного, восседал сам монарх, и именно он непосредственно вел бой. На спине слона сидел второй человек — сигнальщик. Сигнальщик передавал команды монарха воинам, и в нужный момент они принимались топать ногами, кричать и бить копьями в щиты. Второй его обязанностью, гораздо более важной, было вовремя подать сражающемуся с врагом королю или принцу нужное оружие. В зависимости от обстановки он подавал копье, кривой меч, прямой короткий меч, крюк для захвата и любое другое оружие, которое могло понадобиться монарху. Если в ближнем бою, когда слоны захватывали друг друга клыками, сигнальщик ошибался и подавал не то оружие, поражение монарха становилось неминуемым. Казнь сигнальщика тоже…

От третьего человека, сидевшего на крупе слона, успех поединка зависел тоже в немалой степени. Он следил за тем, чтобы животное не пошло в неверном направлении, не вышло из подчинения. Но в критические, решающие моменты король брал управление слоном в свои руки (а иногда и в ноги — если руки были заняты), дергая за крюки, привязанные к ушам животного. Притом нужно было заставить слона не просто напирать, но, главное, наносить мощные удары хоботом и клыками слону противника, захватывая его, выводя из равновесия и просто причиняя сильную боль.

В группу наземного обслуживания входило четверо пеших. Они занимали позицию у ног животного и следили за их безопасностью, ибо слон с раненой ногой сразу же выбывает из строя. (Попробуйте себе представить разъяренного слона, от ног которого вы не имеете права отойти ни на миг, и вы поймете, почему вакансии на столь почетную службу всегда были открыты…)

На битву слон шел без всяких украшений, чтобы ничего не мешало ему двигаться. Перед тем как отправиться в бой, короли или принцы совершали предписанные обряды.

(Севастьянов Е. «Вокруг света», 1972, № 10)

Глава 2

Лошадь идет на войну

Примерно во II тысячелетии до нашей эры арии стали расселяться по странам, окружающим их прародину.

И всюду арии вели с собой домашних лошадей. Были ли у них боевые колесницы — вопрос неясный. Повозки, запряженные волами, ослами или верблюдами, известны в странах Двуречья (в долинах Тигра и Евфрата — в Месопотамии) в IV тысячелетии до нашей эры — в то время, когда лошадь еще не была прирученной.

Во времена гиксосов (около 1700 года до нашей эры) впервые появились колесницы. Благодаря будто бы им гиксосы и покорили Египет, в котором уже «представляли произведения высокого технического искусства». Отдельные их детали изготавливали разные мастера. И эти детали были сделаны не из какого попало дерева, а из определенных его сортов, которые привозились издалека.

Интересно, что при археологических раскопках на Крите найдено было 500 колесниц. Крит — остров гористый: на колеснице не очень-то по нему покатаешься. Зачем же тогда столько колесниц было в критских дворцах? Думают, что на Крите они производились на экспорт.

Колесницы XV века до нашей эры были очень легкие — каждую мог унести один человек. Вот их размеры: «Ось диаметром 6 см имела длину 1 м и 23 см. Концы ее выступали на 23 см. На них надевались легкие колеса с четырьмя спицами, сделанными, как и втулка, из березы, с ободьями из сосны. Дышло из вяза диаметром 6–7 см имело длину 2,5 метра…» (В. Б. Ковалевская).

Конницы еще не было (она появилась в начале I тысячелетия у ассирийцев), но колесницы участвовали в боях уже более трех с половиной тысяч лет назад. О роли их в первых сражениях мало что известно. Но о битве при Кадеше (конец XIV — начало XIII века до нашей эры) мы имеем документальные данные. В ней не было победителя, но было много странных неожиданностей.

Египетский фараон Рамзес II Великий собрал «самую могущественную армию, какую когда-либо создавал Египет», и пошел войной на хеттов, северных соседей. У него было двадцать тысяч воинов и, по-видимому, две тысячи боевых колесниц. Столько же солдат было и у его врага, царя хеттов Мауваталлы. Но две с половиной тысячи колесниц у хеттов были более «вооруженные»: на каждой ехало три человека — возница, лучник и щитоносец. У египтян лишь два воина — возница и лучник. И у тех, и у других в колесницу запрягались две лошади.

Рамзес II разделил свое войско на 4 колонны, названные именами богов — Амона, Ра, Птаха, Сета. Двигались они одна за другой к Кадешу, хеттской крепости в Сирии. Впереди — колонна Амона (с нею Рамзес), в двух киломометрах — Птаха, а в десяти километрах за этой колонной шел арьергард — армия Сета.

Вблизи от Кадеша египтяне взяли в плен несколько хеттских воинов. На допросе они заявили, что Муваталла испугался и отступил далеко на север. Рамзес приказал распрягать быков и коней и разбить лагерь в одной удобной долине. И лишь тут заметили, что место, на котором решили они остановиться, только что было покинуто хеттами. Совсем недавно здесь был их лагерь. Снова стали бить палками пленных хеттов, и те сознались: первое их показание было военной хитростью.

А в это время Муваталла обошел с фланга стоявшую лагерем колонну Амона и ринулся со всеми колесницами на шедшую походным порядком, не готовую к бою армию Ра. Уничтожил ее, а затем с тыла его колесницы обрушили всю мощь своего удара на неукрепленный лагерь Амона. Воины этой армии, писали сами же египтяне, «бегали, как овцы». Почти всех их перебили хетты. Лишь фараон, не потерявший мужества, надел боевые доспехи и во главе личной стражи прорвал атакующих хеттов. Он направился к морю. И вдруг увидел: прямо навстречу ему со стороны побережья идет в боевом порядке большой отряд воинов. Рамзес II приказал готовиться к бою, но тут, к своему удивлению, обнаружил, что воины, с которыми он готов был сразиться, оказались не врагами — это был гарнизон одной из египетских крепостей.

Теперь уже Рамзес во главе этого войска напал на лагерь, из которого только что бежал. Хетты соскочили с колесниц, делили между собой добычу. Они, конечно, совсем не ожидали, что уничтоженные ими египтяне снова нападут на них. Между тем подошла колонна Птаха, и силы египтян возросли. Хетты с большими потерями отошли, укрылись за укрепленными стенами Кадеша. Наступила ночь, и Рамзес II решил больше не испытывать судьбу, воспользовавшись темнотой, с остатками войска он ушел за свои границы.

Битва закончилась вничью.

Конница побеждает

Во II тысячелетии до нашей эры, если судить по письменным текстам и изображениям на памятниках, только колесницы употреблялись ассирийцами в боях. Но тысячу лет спустя конница в ассирийских войсках почти полностью заменила колесницы.

Известно, что вначале, как и в колесницах, у конного был своего рода возница — «правчий». Он управлял двумя конями: своим и лошадью стрелка из лука, который таким образом освобождал руки для стрельбы и метания дротиков. Вслед за Ассирией и другие соседние с ней страны стали включать в свои войска большие отряды всадников. В конце XIX века до нашей эры в походах царей Урарту участвовало по сто колесниц, около тысячи всадников и только две-три тысячи пехоты. Мы видим иное, чем прежде, соотношение родов войск. В истории военного искусства открыта новая страница: не колесницы, а конница стала главной силой в боях. Но колесницы по-прежнему оставались мощным оружием по крайней мере до V века до нашей эры (во всяком случае у персов), а у бриттов до I века до нашей эры. Когда Юлий Цезарь высадился в Англии, его встретило войско, в котором были колесницы с острыми ножами на колесах.

Походы конных скифов нанесли колесницам первое крупное поражение, а греческая фаланга — окончательное.

Скифы жили в южнорусских степях, там, где была одомашнена лошадь. Они совершали набеги на богатые южные страны: Урарту, Ассирию, Мидию. В VI веке до нашей эры у них была уже тяжелая панцирная конница — главная сила войска. У их врагов — тоже. Но затем в армиях Древнего Рима и Греции совершился новый поворот: ударной силой стала пехота, а конница лишь вспомогательным родом войск.

(Акимушкин И. На коне — через века. — М.: Детская литература, 1981)

Пешие и конные

«…Преступление моих солдат и воинов на колесницах, которые бросили меня, столь велико, что этого нельзя выразить словами. Но видите: Амон даровал мне победу, хотя не было рядом со мной… воинов на колесницах…»

В XIV веке до нашей эры на земле Сирии, вблизи города Кадеш, состоялась битва между египетским и хеттским войсками. Личный летописец Рамзеса II несколько преувеличивал успех своего патрона — египетские войска не могли одолеть хеттов, хотя поле боя осталось за египтянами. Мало того, сам Рамзес чуть не погиб — он чудом пробился со своей личной стражей сквозь боевые порядки хеттов, что, правда, не помешало тому же летописцу воскликнуть — опять же от имени самого фараона: «Было их всех вместе тысяча боевых колесниц, и все целились прямо в огонь (голова Рамзеса была украшена диадемой с изображением змеи, извергающей огонь…) Но я ринулся на них! Я был как Монт и в мгновение ока дал почувствовать им силу своей руки».

Если оставить гиперболы на придворной совести хрониста XIV века до нашей эры, нельзя не увидеть в этих отрывках одно — абсолютное признание боевых колесниц как основной силы обеих армий. И это не случайно, ибо появились они — по письменным источникам) — за тысячелетие до битвы при Кадеше.

Сначала была пехота. В первобытных обществах все мужчины были воинами, готовыми защищать в случае нужды свой род, свое племя, самих себя. С появлением первых в истории человечества государств в Месопотамии и Египте военное дело быстро становилось профессией, появилось новое и дорогостоящее металлическое вооружение: боевые топоры, копья, мечи и кинжалы, шлемы. А в III тысячелетии до нашей эры появились и первые металлические панцири.

Шумерские войска уже в первой половине III тысячелетия до нашей эры применяли правильный боевой порядок, сражаясь в сомкнутом строю, требовавшем дисциплинированности, высокой выучки и дорогостоящего оружия. Но, кроме тяжело- и легковооруженной пехоты, в Месопотамии тогда же появились боевые колесницы, которые очень быстро — сравнительно, конечно — становятся главной ударной силой в армиях всех государств Древнего Востока.

До нас дошли изображения этих боевых колесниц и письменные источники, описывающие их.

…Два шумерских города-государства — Лагаш и Умма — вели войну за плодородную территорию Гуэдин. Война шла с переменным успехом и была столь длительна, что превратилась в обыденность. И, конечно, нашла отражение в «глиняной литературе» — табличках с письменами. Знать сражалась на колесницах, а рядовые граждане — в пешем строю. Война эта проходила в «пехотном» темпе — малоподвижном, неповоротливом. Да и откуда было взяться маневренности и быстроте, если кожаные, обитые металлическими бляхами щиты пехотинцев были так тяжелы, что их держали специально для того обученные воины? А потенциальные возможности колесниц сдерживали и неповоротливость пешего строя, и саму конструкцию их.

И все же появление колесниц в Передней Азии вызвало первую революцию в военном деле и привело к большим политическим потрясениям: ослаблению или даже гибели одних государств и возвышению других. И уже во II тысячелетии до нашей эры колесницы становятся главной ударной силой в армиях многих государств, и не только азиатских. Герои Гомера тоже сражались на колесницах. Правда, одновременно во всех армиях продолжалось совершенствование пехоты. Ее оружие начали постепенно изготовлять из железа, появились длинные мечи, панцири стали более совершенными, и, главное, они теперь были у гораздо большего числа воинов. Но все эти новшества вводились постепенно, не меняя устоявшейся традиции ведения боя. А в то же самое время, когда месопотамские цари, египетские фараоны, хеттские владыки основательно, но не спеша сводили друг с другом счеты при помощи в общем-то маломаневренных колесниц и неповоротливых пехотинцев, в евразийских степях уже появились всадники.

Произошло это примерно в середине II тысячелетия до нашей эры. А еще спустя приблизительно половину тысячелетия жители степей, забросив все остальные занятия, окончательно перешли к кочевому образу жизни. Лошадь была для этого незаменимым животным. Очень скоро выяснилось, что она незаменима и для военного дела. У кочевников каждый человек был прирожденным всадником. Суровые условия жизни, постоянные стычки и войны за скот и пастбища учили стойкости и сплоченности. А когда была освоена стрельба из лука с коня на это едва ли потребовалось много времени впервые в истории появилась новая грозная сила — конница.

И настало время, когда две эти силы столкнулись — скифы вторглись в Переднюю Азию. И навели такой ужас, что сам Асархаддон, царь Ассирии, поспешил откупиться от них и согласился даже отдать свою дочь в жены скифскому царю. Передняя Азия ничего не могла противопоставить скифской коннице: долгими веками отрабатываемая «военная машина» оказалась бессильной перед невиданным оружием — скоростью. Скифы нападали внезапно и в случае нужды столь же быстро отступали, заманивая противника, чтобы неожиданно вновь перейти в наступление. Но, нападая или отступая, они всегда осыпали врагов тучами стрел, разрушая его боевые порядки, сея панику и смерть. Знаменитый «скифский выстрел» — всадник стрелял с коня, обернувшись, — на тысячелетия вошел в боевую практику кочевников древности и средневековья. Изображения кочевников, стреляющих из лука в находящегося сзади противника, дошли до нас из разных стран и от разных эпох. По-видимому, они очень сильно поражали воображение современников.

Правда, на сохранившихся изображениях во дворцах последних ассирийских царей видно, что те уже предпринимали отчаянные попытки завести собственную кавалерию. Но было слишком поздно. Ассирийцы так и не научились ни правильно сидеть, ни управлять конем. Для того чтобы один из новоиспеченных кавалеристов мог стрелять из лука, другой держал поводья его коня. Один лук на двух всадников, к тому же с трудом державшихся на своих конях, было слишком большой роскошью в борьбе с подвижными соединениями противника. В конце концов Ассирия была разгромлена, ее столица Ниневия, «логово львов», была взята и разграблена, и не исключено, что скифы приняли участие в ее решающем штурме.

Конница быстро распространялась по всему цивилизованному Старому Свету, за исключением самых отдаленных его уголков. На Дальнем Востоке китайцы, потерпев ряд сокрушительных поражений от хунну, срочно ввели кавалерию в состав своего войска и любой ценой стремились раздобыть выносливых и породистых коней. А у персов, создавших империю, простиравшуюся от Египта до Индии, конница была уже основным родом войска. Вооруженная луком со стрелами, копьем и коротким мечом, сначала расстреливала противника из луков, затем атаковала его и в ближнем бою довершала дело.

Персы господствовали в Азии, а легкая конница преобладала в их армии. Пехота оказалась в загоне, считалась второстепенным, почти презираемым родом войск, уделом слабых и бедных.

После греко-персидских войн персы пытались как-то реформировать кавалерию, пополнить ее тяжеловооруженными всадниками, имевшими доспехи и лучше приспособленными к ведению ближнего боя. Но наступило время Александра Македонского и его фантастического похода в глубины Азии. И вновь персидская конница терпела одно поражение за другим, оказалась несостоятельной перед фалангой, которая была теперь еще больше усовершенствована. Она стала глубже, а копья гоплитов из задних рядов длиннее — до 5–7 метров, их приходилось держать обеими руками.

Правда, сам Александр очень ценил конницу и всячески стремился усилить всадниками свое войско, но крах Персидской империи окончательно скомпрометировал кавалерию, и в эллинистических войсках она играла только вспомогательную роль. Все внимание и вся забота уделялась фаланге. Пехота торжествовала над конницей, и на несколько столетий фаланга стала господствующей силой во всех эллинских армиях.

Вызов был брошен с Востока. Той самой конницей, которая после Александра, казалось бы, навсегда была обречена на второстепенные роли. Теми самыми кочевниками евразийских степей, которые некогда освоили коня и изобрели легкую конницу. Теперь они же смогли коренным образом и реформировать ее.

В 53 году до нашей эры в столице Армении Арташате парфянский властитель Ород праздновал свадьбу своего сына с дочерью армянского царя. Во время празднеств, когда во дворце смотрели трагедию Еврипида «Вакханки», на сцене появилась предводительница вакханок с ликующей песней бессмертного греческого трагика: «Мы несем домой из далеких гор славную добычу — кровавую дичь». «Кровавой дичью» оказалась голова римского полководца и государственного деятеля Красса, брошенная к ногам царей.

…Римляне умели побеждать. Это знают все. Меньше известно другое: своими победами они не в последнюю очередь обязаны тому, что умели хорошо учиться, в том числе у побежденных.

Зная мощь римской пехоты, бывшие кочевники, парфяне, быстро развили и усовершенствовали новую ударную силу — тяжелую кавалерию, получившую название катафрактариев. Эти войска действовали в тесно сомкнутом строю во взаимодействии с легкой конницей. Катафрактарии врезались в боевые порядки противника, длинными пиками опрокидывали его строй и, не спешиваясь, рубя с коня длинными мечами, довершали бой. А вот римляне, хотя эпизодически и сталкивались с катафрактариями, явно их недооценивали.

…Парфяне сначала отступали. А затем Сурена, полководец царя Орода, дал битву. Легковооруженная конница, охватив полукругом римское каре, стала методично расстреливать его из луков. Римляне попытались атаковать — старый испытанный прием, не раз приносивший им успех. И действительно, легкая конница подалась назад, но в этот момент римляне увидели перед собой сомкнутый строй тяжелой кавалерии: и люди, и кони были закованы с ног до головы в блестящие на ярком южном солнце доспехи. Но многометровые пики в руках катафрактариев не оставили никаких надежд на успех. Поражение римлян было сокрушительным, и голова погибшего в этой битве Красса стала кровавым символом его.

Битва при Каррах была не единичным эпизодом.

Катафрактарии стали постепенно теснить некогда несокрушимые легионы. В I веке нашей эры на дунайской границе Римской державы сарматские катафрактарии не раз одерживали победы, прорываясь и опустошая целые провинции. И великий историк Рима Тацит вынужден был с горечью сказать про сарматов, что «вряд ли какой строй может противиться им, когда они действуют конными отрядами».

Так в IV веке нашей эры в истории военного дела произошел очередной крутой поворот — тяжелая конница стала преобладать над тяжелой пехотой.

После Великого переселения народов в средние века развитие военного дела в Евразии пошло по разным путям. В степях, на бескрайних просторах которых были особенно важны скорость и маневренность, кочевники постепенно вырабатывали новый вид конницы — нечто среднее между тяжелой и легкой кавалерией предшествующего времени. Для этого они значительно усовершенствовали ее снаряжение — распространили стремена и жесткие седла, позволившие всаднику еще лучше управлять лошадью и увереннее чувствовать себя в ближнем бою, панцирь стал легче и постепенно заменялся кольчугой, сабля сменила меч.

А в сравнительно небольшой Западной Европе, в которой преобладала пересеченная местность, нападения норманнов, аваров, арабов и мадьяров побуждали к специализации конницы, становившейся все более и более тяжеловооруженной. Когда в начале VIII века нашей эры в ней стало известно стремя, давно уже распространенное среди кочевников, закованный в доспехи всадник утвердился на закованном в доспехи коне. Как метко заметил один современный историк, «античность выдумала кентавра, раннее средневековье сделало его господином Европы». Появился рыцарь — воин нового типа, отдаленный потомок древних катафрактариев, но еще более специализированный и поэтому многие века казавшийся непобедимым.

И так продолжалось до XIV века, когда в период Столетней войны между Англией и Францией в битве при Кресси английская пехота, состоявшая из свободных крестьян, расстреливала из арбалетов цвет французского рыцарства. Эта битва знаменовала преддверие нового этапа истории. А вскоре появилось огнестрельное оружие. И пехота вновь начала свое восхождение.

(«Вокруг света», 1977, № 1)

Побеждает пехота

Фаланга — тесно сомкнутое, плечом к плечу, построение тяжело вооруженных, панцирных воинов — гоплитов.

Только с фланга или тыла можно было успешно атаковать фалангу, что и делала неприятельская конница.

«Фаланга, — пишет историк военного искусства Ганс Дельбрюк, — лишенная поддержки конницы, не смогла бы сопротивляться общему натиску персидских всадников и стрелков из лука, медленно изойдя кровью, она должна была бы погибнуть».

Охрана флангов была не единственной задачей конницы. Преследование убегающих врагов, нападение на их обозы, разведка и караульная служба — таковы были в те времена обязанности вспомогательного войска — конницы.

То же самое и у римлян: конница — не главный, а вспомогательный род войск. В боевых построениях ставилась она обычно на флангах фаланги. Но, однако, какой сокрушительный удар могло порой обрушить это «вспомогательное» войско, показывает знаменитая битва при Каннах (216 год до нашей эры).

В этом сражении у римлян было 70 тысяч солдат (вместе с оставленным в лагере десятитысячным резервом). У их врага, Ганнибала, одного из лучших полководцев мира, — только 50 тысяч. Но зато конницы у Ганнибала было почти вдвое больше, чем у римлян, — 10 тысяч против 6 тысяч.

Римляне конницу поставили на флангах, Ганнибал — тоже. Но свое войско он построил в виде полумесяца, выпуклой стороной обращенного к врагу. План его — охват флангов неприятеля. Ганнибал был уверен, что его конница скоро опрокинет римскую. Так и случилось: атаку начала тяжелая левофланговая конница Ганнибала. Она быстро разбила противостоящую ей римскую конницу, обойдя тыл римской фаланги, атаковала и уничтожила левофланговую римскую конницу и затем ударила в тыл римской фаланги.

Между тем намного более сильная, чем у Ганнибала, римская пехота сильно потеснила карфагенскую пехоту; полумесяц выгнулся в обратную сторону, и римляне оказались окруженными со всех сторон.

«В течение нескольких часов, — пишет Ганс Дельбрюк, — должно было длиться жестокое, страшное избиение. Одних карфагенян погибло не меньше 5700. Из римлян полегло на поле брани 48 000, бежало 16 000; остальные попали в плен».

«Их тьмы и тьмы…»

Но нигде, ни у одного народа, и никогда, ни до, ни после лошадь не значила так много в жизни — мирной и военной, как у монголов в пору расцвета их империи.

«Исстари, — пишет русский историк С. М. Соловьев, — китайские летописцы в степях на северо-запад от страны своей обозначали два народа под именем монгкулов и тата…»

«Жили они не в городах и не в селах, а в юртах, построенных из хворосту и тонких жердей, покрытых войлоком». У них было столько разного скота — коров, овец, коз, верблюдов и особенно лошадей, — «сколько нет во всем остальном мире».

И далее: «Нет ни одного народа в мире, который бы отличался таким послушанием и уважением к начальникам своим, как татары».

В первые десятилетия XIII века среди таких «начальников», называемых ханами, один, по имени Темучин, назвавший себя позже Чингисханом («Океан-хан»), после жестокой борьбы подчинил своей власти всех других ханов: «орда присоединилась к орде…» И вот двинулись монголы в наступление на цветущие страны к востоку, западу и югу от своих исконных кочевий. Завоевали Китай (даже в Японию намеревались через море переправиться, но шторм погубил их флот), покорили княжества и царства Средней Азии.

Два полковника Чингисхана — Джебе и Субут — вторглись в северную Индию, оттуда в 1224 году двинулись на восток, севером Ирана дошли до Кавказа, громя все на своем пути, вышли в низовья Дона. «Форсировали» его и вдоль берегов Азовского моря добрались до Крыма, затем вновь вышли в южнорусские, а точнее, половецкие степи, пересекли Днепр, вышли к Днестру и вернулись обратно к Чингисхану.

Это был самый дальний и быстрый военный конный рейд, который знает история. 30 тысяч всадников (с вдвое-втрое большим числом лошадей — всего коней в этом войске было 100 000!) за два года с боями прошли около 10 тысяч километров (за сутки до 150 километров!).

И это были те «окаянные татары сыроядцы», с которыми впервые сразились русские на реке Калке.

Дело было так. Разгромив половцев в Кипчаке (в степях между Уралом и Днепром), отправили татары послов к князьям русским, которые, узнав о новых врагах, явившихся с Востока, съехались на совет в Киев. Послы сказали: «Слышали мы, что вы идете против нас, послушавшись половцев, а мы вашей земли не занимали, ни городов ваших, ни сел, на вас не приходили; пришли мы попущением божьим на холопей своих и конюхов, на поганых половцев…»

Русские послов тех умертвили и после долгих споров решили двинуться в поход на татар. Три старших князя, три Мстислава — киевский, черниговский и галицкий, каждый со своим войском. Были с ними и младшие князья — сыновья и племянники.

Перешли Днепр, обратили в бегство «караулы» — разъезды татарские и восемь дней шли степью до реки Калки (приток Дона), переправились через него.

Битва началась 16 июня 1223 года. Не будем описывать ее — как, кто и куда двинулся, где стояли полки и тому подобное. В общем, из-за несогласованных действий русских князей, из-за бегства союзников их, половцев, которые смяли ряды войск, «русские потерпели повсюду совершенное поражение, какого, по словам летописца, не бывало от начала Русской земли».

А победители, татары, «дошедшие до Новгорода Святополчского, возвратились назад к востоку». Больше татары долго не появлялись на русской земле…

Эта «основная сила» явилась в 1238 году. Пришел хан Батый во главе трехсоттысячного войска.

В «рязанских пределах» появилось это войско, разгромив волжских болгар, «лесною стороною с востока». В декабре осадили Рязань и через пять дней взяли ее штурмом и сожгли. Затем такая же участь постигла другие города русские: Коломну, Москву, Суздаль, Владимир… За один лишь февраль 1239 года взяли 14 городов, не считая «слобод и погостов». Ста верст не дошли до Новгорода (весенняя распутица помешала) и ушли на юго-восток, в степь.

В 1240 году Батый взял Киев (киевлянам нельзя было расслышать друг друга от скрипа телег татарских, рева верблюдов, ржания лошадей). Весной 1241 года он перешел Карпаты и в битве у реки Сайо разбил венгерского короля и опустошил его земли. Затем татары, поразив по пути двух польских князей, вторглись в Нижнюю Силезию, победили местного герцога. Путь на запад, вглубь Германии, татарам был открыт. Но тут полки чешского короля Вячеслава преградили им дорогу. Татары не отважились вступать в битву, ушли в Венгрию. Оттуда двинулись было в Австрию, но опять войско Вячеслава и герцогов австрийского и каринтийского встало у них на пути. Не решились с ним сражаться татары и ушли на восток. Западная Европа была спасена, но Русь надолго оказалась обреченной жить под татарским игом.

В чем причина таких совершенно невероятных успехов конного войска? (Пешими у татар сражались только союзники).

Прежде всего железная дисциплина и необычная тактика. То, что русские князья не выступали против татар сплоченно, единым фронтом, тоже облегчало победу их врагам. Но нас интересует другое: почему именно конница, а не пехота, как было до татар в истории битв, стала главной боевой силой.

Итак, дисциплина. По закону Чингисхана, исполняемому неукоснительно, беглецов с поля боя казнили без жалости и снисхождения, «если из десятка один или несколько храбро бились, а остальные не следовали их примеру, то последние умерщвлялись, если из десятка один или несколько были взяты в плен, а товарищи их не освободили, то последние также умерщвлялись», — пишет русский историк С. М. Соловьев.

Теперь о тактике. Она была очень простой и в то же время эффективной: эшелонированное построение центра и широкий обхват на флангах. Впереди едут небольшие отряды — «караулы». Это разведка и дозорное охранение. Сразу в рукопашную схватку татары не вступали: если первый эшелон всадников, осыпав стрелами неприятеля, не смог его опрокинуть, то татары обычно пускались в ложное бегство. Враги устремлялись в погоню, расстраивали ряды своего войска. В суматохе преследования вдруг натыкались на второй, а за ним и третий эшелон центра, более усиленные, чем первый, даже чучелами на лошадях, чтобы казалось больше воинов). А этим двум эшелонам ложное бегство было строжайше запрещено. Сильные отряды флангового обхвата замыкали кольцо окружения. Они были заранее посланы «направо и налево в дальнем расстоянии». Но и тут сначала обычно не сражаются татары врукопашную: главное их оружие — все еще лук, стрелы из которого били с такой силой, что «против них не было защиты». Когда изранят стрелами много воинов и лошадей неприятеля, только тогда начинают татары «ручные схватки».

Вооружение у татар было простое: лук, топор (лишь у немногих сабли), окованные дубины — палицы и сплетенный из ивы и обтянутый толстой кожей щит. У немногих богатых — шлемы и броня (на лошадях тоже из кожи). Каждый воин обязан был возить с собой веревки — «для того, чтобы тащить оседланные машины».

Главная сила этого войска была в его сплоченности и в лошадях. Каждый воин вел с собой в поход одну, три, пять и даже больше запасных лошадей. У войска, которое шло в наступление, обозов не было — были вьюки, пожитки и разное снаряжение, упакованное в кожаных мешках. Провианта для себя и для лошадей почти не брали.

Лошади кормились тем, что росло на земле, даже зимой, копытами разрывая снег. А воины кормились лошадьми, забивая жеребят, раненых, ослабевших или охромевших коней, в крайней нужде и запасных здоровых. Но основная пища — это кобылье молоко, Вскрывали и вены у лошадей, собирали кровь и пили ее, смешав с кумысом.

В дальних походах татарские всадники по двое суток не слезали с седел, чтобы отдохнуть и поесть. Даже спали сидя верхом и не останавливая лошадей (лишь пересаживаясь с уставшей лошади на запасную). Подвижность, маневренность у такого войска были по тем временам невероятные. Одолевая за сутки по сто, даже по двести километров, татарские отряды появлялись совершенно неожиданно в самых отдаленных местах, где никакая разведка не успевала предупредить о их приближении.

Казаки, кони, странствия

Говоря о лошади, нельзя не рассказать о казаках, ибо веками слиты они были воедино — конь и казак. Повадки, норов, все достоинства и недостатки своего боевого друга казак знал лучше, чем собственную родню. Из столетия в столетие с большим умением совершенствовали казаки породу своих лошадей. Угоняли после лихих набегов целые табуны восточных лошадей — персидских, арабских, черкесских, турецких, хивинских и прочих. Особенно ценились знаменитые аргамаки — ахалтекинские кони. По Хопру, Медведице, Бузулуку и Дону, до реки Донца, на Днепре лошади были поначалу не рослые, крепкие, легкие, неутомимые. Приведенные с востока кони придали казачьим лошадям большую резвость, красоту экстерьера, благородство форм. Росту тоже прибавили. Прекрасные, ладно скроенные, выносливые кавалерийские лошади издавна были у донских казаков.

А сколько лошадей на Дону паслось в табунах, работало в хозяйстве и на ратное дело призывалось? Во всех войсковых округах сотни тысяч! В прошлом веке 257–211 (данные знатока казачества В. Броневского за 1834 год).

Казаки улучшали своих лошадей. Одновременно шел и другой процесс — складывался особый характер самого казака, с детских лет привыкшего к тяготам военной жизни и походов. Возможно, именно эта постоянная мобильность, необходимость, а затем и «охота к перемене мест» сделали казака инициативным, сноровистым и изобретательным.

Всем русским известно имя Ермака. Сейчас, через четыре сотни лет, трудно ручаться за слова: «доподлинно известно». Однако все же считают Ермака Тимофеевича уроженцем станицы Калачинской, что на Дону. Полагают, что он изменил свое имя. То ли Ермолаем прозывался вначале, то ли Еремеем. Все — не по нему. А вот краткое Ермак в самый раз (возможно, имя его происходит и от другого слова: в старину в Поволжье «ермаком» называли котел для варки каши). Первые шаги мятежного Ермака достаточно громки.

Строгановы — богатейшие купцы и промышленники, владевшие на Северном Урале огромными поместьями. Их границы охраняли военные дружины, в основном «охотничьи казаки», или, как их еще называли, «отваги». Служил там и Ермак Тимофеевич.

Что же говорят о Ермаке его современники? Пожалуй, лучше всего ответит на это старинная песня уральских казаков:

Выговорил Ермак Тимофеевич:

Казаки, братцы, вы послушайте,

Да мне думушку попридумайте.

Как проходит уже лето теплое,

Наступает зима холодная —

Куда же, братцы, мы зимовать пойдем?

Нам на Волге жить? — Все ворами слыть.

На Яик идти? — переход велик!

На Казань идти? — грозен царь стоит —

Грозен царь Иван, сын Васильевич!

Он на нас послал рать великую,

Рать великую — в сорок тысячей…

Так пойдемте ж мы — да возьмем Сибирь!

Другой род рядом, сразу за Уралом. Другая вера: татарское царство под названием Сибирь. Год 1581-й.

Вверх по течению медленно тянутся казачьи однодеревки, плоты, струги. Строптивый Иртыш. А сколько супротив? Если у Ермака первое время было 540 казаков, то татарских войск — больше в двадцать раз.

Но разбит хан Кучум. Взят Кашлык — столица татарского царства. Сын Кучума, хан Маметкул, в плену.

XVII век. Тяжесть чужеземного нашествия. Поляки. И здесь снова казаки. В сентябре 1612 года ими отбит у поляков Китайгород. Вскоре атаманам Маркову и Епанчину сдается и занятый поляками Московский Кремль. И далее воюют казаки, расширяя границы России. Опять послушаем В. Броневского: «Азовские турки. Дабы воспрепятствовать донским лодкам выходить в море, построили на берегах реки, ниже крепости, две башни, вооружили их пушками и между башнями поперек Дона протянули в 3 ряда железную цепь. Предприимчивые донцы в 1616 году истребляют на Черном море турецкие купеческие корабли и город Синоп нечаянным нападением взяли».

Велика заслуга казачества в исследовании и освоении новых земель, но и не меньшая в таких делах, как защита России от иноземного вторжения. И не только, конечно, в изгнании поляков с русской земли. Во всяком случае, во всех крупных битвах сражались казаки в составе русской армии.

В войнах восставшего народа казачество было немалой силой. Все русские люди знают Имена выдающихся борцов за свободу угнетенного крестьянства — С. Т. Разин, К. А. Булавин, Е. И. Пугачев.

Конница новейших времен

Гусары — наиболее древнего происхождения. В 1458 году венгерский король Матвей Корвин приказал для защиты от турок образовать особое ополчение: от двадцати дворян выставлялся один конный дворянин и при нем определенное число вооруженных людей. Это ополчение называлось «хусар» — от тогдашнего жалованья гусар — 20 уар.

Венгерский князь Стефан Баторий, когда стал в XVI веке польским королем, привел с собой гусар на новую родину. Здесь гусары прочно обосновались на все последующие века, стали модной и почетной кавалерией. В них служили преимущественно богатые люди.

В 1688 году первый регулярный гусарский полк появился в Австрии, затем во Франции, Пруссии, в начале прошлого века — в Англии. В Италии гусар никогда не было.

В России о гусарах как о войске иноземного строя впервые упоминается в 1634 году. Когда Петр I организовал регулярную армию, гусары исчезли и появились вновь лишь в 1723 году, когда царь приказал из сербов, эмигрантов из Австрии, сформировать гусарские полки (набранные обычно из сербов, македонцев, венгров, молдаван, грузин). К 1813 году в России было 12 гусарских полков, а перед революцией — 2 гвардейских и 18 армейских.

Хорошо известна по картинам и фильмам традиционная форма гусар. Доломан — куртка со стоячим воротником и шнурами. К ней пристегивался ментик — короткая куртка, обшитая мехом, которая обычно лишь накидывалась на плечи. На ней в несколько рядов нашиты пуговицы или кивер, чакчири — рейтузы, расшитые шнурами, и короткие сапоги.

Вооружение гусар — сабля, карабин и пистолеты (у офицеров).

Слово «улан» происходит от татарского «оглан» — «юноша». Так назывались члены ханской семьи по младшей линии, которые лишены были возможности занять престол. В Польше на военной службе было много огланов. Одежда у них первое время была татарская. От нее осталась лишь одна деталь — квадратный верх шапки.

В России сформированный при Екатерине II конный полк, вооруженный саблями и пиками, получил сначала название пикинерского. При Павле образовалось еще два полка, которые, несмотря на уланское вооружение (пики), стали называться уланскими лишь с 1803 года, когда появился лейб-гвардейский уланский полк. Позднее несколько драгунских полков были перевооружены в уланские.

Драгуны — «ездящая пехота», как назвал их известный историк военного искусства Ганс Дельбрюк. Драгуны перед сражением спешивались и шли в бой как пехота (позднее воевали и в конном строю).

К тому времени, когда появились гусары, уланы, драгуны, лошадь стала уже не той, что прежде. В рыцарские времена требовались более высокие и тяжелые лошади.

Позднее возникла новая кавалерия и новые лошади: более легкие и быстрые, чем у рыцарей. Ростом тоже уже не те, что в древности: до 170 сантиметров в холке.

После XIV века во всех крупных сражениях преимущество перед конным получает пеший бой. Конница опять становится вспомогательным родом войск. Так было во все века до первой мировой войны включительно.

Но вот в России произошла Октябрьская революция. Потом гражданская война. И в ней снова конница выходит на передний план. Особую боевую мощь в этой войне показала Первая конная армия. Она была сформирована 17 ноября 1919 года по решению РВС Республики на базе 1-го конного корпуса С. М. Буденного. В состав его входили еще пять кавалерийских дивизий, отдельная кавбригада, автобронеотряд, несколько бронепоездов, авиагруппа и другие боевые силы.

Командиром Первой конной армии был С. М. Буденный, комиссаром первое время — К. Е. Ворошилов. Победы этой армии вошли в историю как самые славные подвиги Красной Армии.

(Акимушкин И. На коне — через века. — М.: Детская литература, 1981)

Софист — любимый конь маршала Буденного

Кони — верные спутники человека на войне во все времена, друзья полководцев.

Маршал Буденный обладал бесспорным талантом — он был прирожденным наездником. Любил животных.

Нина Семеновна Буденная окончила факультет журналистики МГУ. Работала в агентстве печати «Новости». Она, как и ее отец, очень любила лошадей.

Повесть Нины Буденной, посвященная двум дням из жизни деловой женщины, называется «Если у вас нету тети».

В повести два невымышленных персонажа — «конь отца» и молодая женщина, названная в книге Анной Павловной, но очень похожая на дочь красного маршала своей любовью к лошадям.

«Лошади очень памятливы. Они надолго, иногда на всю жизнь запоминают людей, с которыми им когда-либо приходилось иметь дело, запоминают их хорошие или дурные поступки и свою оценку этих поступков. Поэтому-то, работая с лошадью, наезднику нельзя оставлять свою команду невыполненной. Иначе конь запомнит, что можно словчить и не затруднять себя лишний раз, и начнет халтурить — именно на этой команде, на этом самом движении. Только настойчивость всадника создает таких лошадей, какими были наши знаменитости. Настойчивая ежедневная работа до пота — своего и лошадиного.

Анна Павловна ехала неторопливо по лощинке вдоль дороги, и мысли ее были ясные-ясные.

Вспомнился вороной красавец, явившийся с завода с кличкой Абориген, что и было красиво воссоздано конюшенными умельцами на табличке над его денником.

Грамотная Анна Павловна лично исправила неточность. Но ездила на Аборигене недолго. Путем жутких интриг мужчины-спортсмены выцыганили у нее лошадь. Она не очень переживала на этот счет, потому что никогда не была столпом команды. Нельзя одинаково хорошо делать сразу несколько дел, не так ли?

Ринг споткнулся, и Анна Павловна немного подтянула повод, чтобы заставить коня быть повнимательнее. Сбросив смотрителя, которого на конюшне прозвали Ботфорты (за фасон сапог, зимой-то он носился в валенках), и навсегда запомнив, как это ловчее всего сделать, конь стал время от времени исправно выполнять этот трюк под молчаливое одобрение работников конюшни. Чем кончилось единоборство, Анна Павловна не знала. Жеребца, на котором она ездила два года, ахалтекинца дивной красоты с загадочным именем Акпилот, продали с аукциона в Италию. К другой лошади душа не прикипела.

А тут и со свободным временем наступила кризисная ситуация. Анна Павловна не болела: пора было бросить свои силы и таланты в иные области человеческой деятельности. Спорт постепенно уходил в прошлое, оставляя ей единственную, но весьма приятную возможность, такую же, как у Ботфортов, но только совершенно бескорыстную — явившись в любое время, взять лошадь и поездить в собственное удовольствие. Но теперь и для этого времени никак не выкраивалось. Таким вот образом Анна Павловна и забросила это дело, бывшее четверть века ее отрадой.

Анна Павловна вздрогнула и пустила Ринга рысью. Тот послушался легко и пошел энергично. Анна Павловна удивилась: Ботфорты в свое время добились того, что он и рысью-то, своим природой данным аллюром, не желал идти, а если и соглашался наконец, то делал это лениво, нога за ногу, как будто было ему лет сто или он смертельно устал. И Анна Павловна решила, что смотрителя сняли с должности.

Ринг принадлежал к буденновской породе и был ее ярким представителем, в качестве чего и находился в непродажном фонде конезавода.

Сколько помнила Анна Павловна, он шел по линии Слединга и приходился дальним родственником конюшенной знаменитости Софисту, который пал несколько лет назад в возрасте Мафусаила — тридцати трех лет. Это был феномен: обычный срок лошадиной жизни — восемнадцать. Правда, на одном из конных заводов Северного Кавказа Анне Павловне пришлось как-то увидеть тридцатишестилетнего жеребца-производителя. Но зато она это и помнила всю жизнь.

Софист был знаменит не только долгожительством. На нем дважды принимали парад на Красной площади, он был призером международных соревнований по высшей школе верховой езды, причем это было его первое и последнее выступление — Софист не был спортсменом. Но таких наездников, с которыми он имел дело, опозорить он просто не смог бы, класс не позволял. То, чему был обучен Софист, представляло собой вершину и эталон лошадиной науки.

Когда Софист пал, тренер плакал три дня, а конюх взял бюллетень. Похоронили лошадь рядом с конюшней, где она доживала свою жизнь, рядом с людьми, которые помнили Софиста молодым и прекрасным, под седлом великого кавалериста, с которым Софист прожил всю свою счастливую лошадиную жизнь.

Тренер где-то раздобыл огромную красивую глыбу серого гранита, которой и увенчал могилу Софиста. Когда ставили этот камень, конники снова еле сдерживали слезы и опять поминали своего любимца, принявшего на себя частицу истории.

Анна Павловна была уверена, что встретит на заводе всех в целости и сохранности: люди при лошадях живут долго, ну, а о преданности профессии и говорить не приходится.

Ринг уже давно шел шагом — приятные воспоминания далеко увели Анну Павловну в глубь времен, к истокам своей судьбы. Тут ей пришло в голову, что она может опоздать к своему автобусу и заставить людей ждать, а может быть, даже волноваться. Следовало поторапливаться.

Анна Павловна, по всем правилам кавалерийской науки, выслала Ринга в галоп. Но тот и ухом не повел, на команду не отреагировал. „Значит, Ботфорты остались в прежней должности“, — поняла Анна Павловна. Пришлось на ходу выломать прут и пощекотать лошадь по шелку ее кожи. Ринг начал прядать ушами, перешел на рысь, поскольку Анна Павловна хлыст с бока не убрала, все-таки поднялся в галоп. Анна Павловна добавила шенкелей, чтобы жеребец не обозначал галоп, а шел им, как того требовалось.

— Ленивая скотина, — сказала Анна Павловна, — упрямое животное, ишак проклятый! — и засмеялась. Потому что все было прекрасно.

Пошли знакомые места. Анна Павловна проехала шагом по мосту через Москву-реку и здесь, оторвавшись от путеводной нити дороги, съехала к реке, на крутой ее бережок. Отсюда напрямик до завода было много короче.

На той стороне реки, на пляже кайфовали любители последнего солнышка. По экзотической экипировке и разнообразию отдыхательных приспособлений было ясно, что народ этот не местный, заграничный.

— Бездельники, шпионы, — проворчала себе под нос Анна Павловна, проведшая полдня в труде, полезном для общества, правда, избыточно хорошо оплаченном. Для того, чтобы сделать „бездельникам“ мелкую пакость, она разобрала повод „по-полевому“, огрела коня по сытому крупу, приподнялась над седлом, сдавив лошадь коленями, и уперлась руками в шею. И разогнала жеребца в карьер. Пусть „бездельники“ смотрят и завидуют.

От реки свернула на дорогу через поле и пошла по прямой к заводу. Здесь уже Ринг сам поднажал: эти хитрецы безошибочно чувствовали, что дорожка ведет их домой, к конюшне. Где-то в середине поля Анна Павловна перевела лошадь на рысь, так доехала то ли до ручья, то ли до болотца, которое перегораживала вечно подмываемая земляная дамбочка, всегда в мокрой грязи и лужах. Отсюда до завода было рукой подать, но Анна Павловна намеревалась, несмотря на подхлестную близостью дома активность жеребца, проехать это расстояние шагом, чтобы потом можно было не вываживать лошадь, а сразу поставить ее в стойло.

Чуть пригнувшись — чисто рефлекторно, потому что в этот проем мог свободно воткнуться и рефрижератор, Анна Павловна, лихо цокая копытами по залитому цементом въезду, энергично проникла в конюшню и немедленно, как лбом о стенку, налетела на железный окрик:

— Куда? Не видишь, кастратов ведут!

По широкому, вольному коридору конюшни, в который выходили все денники, печальной вереницей шли кони. Хвосты подвязаны, морды несчастные. Их вели под уздцы конюхи — мужчины и дамы. Анна Павловна соскочила с лошади, завела ее в денник и расседлала. Амуницию свалила на деревянный диванчик в конце коридора — разберутся. А сама на нетвердых ногах — сказывалось отсутствие тренировки — направилась в рощицу, тут же за конюшней.

Там, у могилы Софиста, горел тихий костерок. Почти невидимое пламя лизало закопченные бока большой алюминиевой кастрюли, ручки которой были перехвачены проволокой. На ней она и держалась над костром. В кастрюле булькало.

На полянке в разных позах расположились человек шесть мужчин, внимательно наблюдавших за клокотавшей водой.

— Всем привет, — поклонилась Анна Павловна.

— Явилась, не запылилась, — осклабился суровый, усатый Алексей Павлович. — Ясное солнышко. Как жива?

— Что это вы тут делаете? — Анна Павловна изобразила тонкую, все понимающую улыбку.

— Не видишь, варим, — ухмыльнулся старый наездник. — Не могу понять, почему у баб к этому блюду такое отвращение? Моя, например, эту кастрюлю сразу на помойку несет.

Молодой малый, растянувшийся на животе и упершийся подбородком о ладони — Анна Павловна его не знала — сказал раздумчиво:

— Думаю, причина тому — большое уважение к этой детали. А мы ее — поедаем.

— Они вкуснее почек, — мечтательно заметил краснолицый тренер. Краснолицый не от чего-нибудь плохого, а от вечного пребывания на солнце и ветру. — Слушай, Анна, ты ведь мне в одном деле помочь можешь! У тебя нет знакомого художника?

— Найдется. А на какой предмет, Федор Сергеевич?

— От бабки, понимаешь, наследство получил. Червонцы золотые. Хочу чеканку сделать: коня с крыльями. Так надо, чтобы мне рисунок подходящий сделали.

— А чеканить кто станет?

— Сам.

— Из чистого золота?

— Из него. На стену повешу, любоваться буду.

— А сумеете?

— Интересное дело: подкову выковать — так Федор Сергеевич. А как коня из золота — так кто-нибудь другой?

— Я узнаю.

— У меня есть скульптор знакомый, — сказал тренер, — тот, что Софиста лепил, — Федор Сергеевич похлопал ласково по зеленому холмику. — Я коня в мастерскую приводил. Держу его, понимаешь, а он как соображает, что его лепят: то одну позу примет, то другую — и замрет. Живая статуя, да и только. Потом вдруг начал беспокоиться, храпеть, — тренер уселся поудобнее, оперся локтем о холмик. — Думаю, что такое? Ногами топочет, приплясывает. Потом ржать начал — тихонько, с придыханием. Скульптор даже струхнул малость. Тут дверь открывается и входит его хозяин, — Федор Сергеевич опять похлопал по холмику. — Он его, понимаешь, издали учуял: вот умная животина.

— Вот ты бы к этому скульптору и обратился, — сказал усатый. — Что ему, трудно нарисовать?

— Это знаменитый скульптор. Мне бы кого попроще.

— Ну, а что сам-то? Зачем он, Федор Сергеевич, к скульптору приехал? — спросил молодой.

— Сказал, что взглянуть, как работа идет, подсказать что-нибудь по профессиональной кавалерийской части. Но, думаю, чтобы посмотреть, как коня устроили, удобно ли. Ведь не на один день его к скульптору привезли.

— Крепко Софист хозяина любил, — сказал, задумавшись, усатый Алексей Павлович. — Вот и виделись они в последние годы редко, а он только о нем и думал. Сижу как-то в своей комнате, вдруг слышу грохот, ржание, шум несусветный. Лечу в конюшню, навстречу конюх перепуганный. „Софист, — кричит, — взбесился!“ Я к деннику. Вижу, мечется лошадь, грудью на стены кидается, ногами в двери молотит. А ведь старый — спина провалилась, над глазами — впадины, палец засунешь, бабки опухшие. Откуда силы только взялись? Я его за недоуздок схватил, из стойла вывел и в манеж запустил: пусть побегает, думаю, а то искалечится в деннике. А он носится, задом бьет. А то вдруг на дыбы встанет, передние ноги на борт манежа закинет. И так стоит, голову свесив. Что с конем происходит? Не пойму я его.

Но вот, вижу, вымотался, сник весь, дрожит. Отвел его в стойло. Он мордой в дальний угол уткнулся, да так и замер. Зашел к нему попозже: все так же стоит, ото всех и всего отвернувшись. Прежде чем домой идти, опять навестил — то же самое. А вечером звонят мне, сообщают — хозяин его в этот день умер. Так-то вот.

— Думали, не переживет Софист этого своего горя, — вступил в разговор Федор Сергеевич. — Потому как видеть никого не хотел. Есть ест, а потом опять в свой угол носом. Да тут догадались приехать навестить его дети хозяина. Он их, почитай, всю жизнь знал. Подошли к деннику, двери открыли, позвали. Он к ним как бросится! Голову на плечи кладет, прислоняется, а в глазах слезы. С тех пор ожил. Понял, что свои еще остались, не один он на белом свете.

— Еще два года прожил, — радостно вспоминал Алексей Павлович. — А потом как-то прихожу к нему, а он лежит. В жизни себе этого не позволял. Я ему: „Софист, вставай! Чего разлегся?“ А он встать уже не может. Хочет, да сил нет. Я ребят кликнул, подняли мы его, на ремни подвесили. Да ты знаешь, как это делается, — кивнул он Анне Павловне.

Та знала. Старых лошадей подвешивали под пузо на брезентовом полотнище: лошадники не усыпляют своих друзей за ненадобностью, на конюшне этого не водится.

— Позвонили вдове его хозяина, — задумчиво продолжил Федор Сергеевич. — Дескать, недолго осталось. Если интересуетесь, приезжайте попрощаться. Вмиг прилетела. Еще по коридору идет, а старик уже голос подает. Шумит из последних сил. А она и в денник робеет войти — не приучена. Хозяин ее к лошадям не подпускал, боялся — зашибут. Детей с четырех лет верхами посадит, а ее — нет. Берег. И все равно Софист ее узнал. Она к нему с трепетом, как к частице мужа. А у него слезы текут. Хотя лошади вообще-то не плачут. Не по этой они части.

— А может, все-таки плачут? — засомневалась тронутая рассказом Анна Павловна. — С чего вы взяли, что нет? Это в наших условиях им не по кому плакать: только и делают, что хозяев меняют. То завод, то ипподром, то спортивная команда, то школа для любителей.

— То мясокомбинат, — сказал Алексей Павлович.

— Кого тут оплакивать? — продолжала свою мысль, как бы не заметив эскапады Алексея Павловича, Анна Павловна. У нее сегодня были другие задачи в жизни. Бодрые. — Просто Софист — очень родственный человек. Хорошо чувствовал свой прайд.

— Людей он хороших чувствовал, — осадил не в меру культурную Анну Павловну молодой неизвестный наездник. — Дай бог всем нам так.

— Да-a, с лошадьми не соскучишься, — значительно взглянув на Федора Сергеевича, произнес с каким-то особым смыслом Алексей Павлович. — Тогда такой случай вышел… — и умолк в раздумье.

— Да уж расскажи, — разрешил Федор Сергеевич. — Оно, конечно, загадочное явление, но интересно.

— Так интересно, что глаза на лоб. Всякое бывало — среди лошадей живем. Но такого…

— Алексей Павлович, да говори же, — заныла Анна Павловна. — Все мое любопытство разбередил.

— Собрались мы в своей комнате втроем: он, — кивнул на Федора Сергеевича, — я и наш зоотехник помянуть хозяина Софиста. Разлили по рюмочке. Но даже поднять не успели, веришь? Вдруг слышим, лошадь заржала, в конюшне по цементному полу копыта зацокали, и поскакал он с нашего конца в тот, дальний. Ну, думаем, Софист вырвался. Бросились ловить.

Выбегаем, смотрим — Софист на месте стоит, а в коридоре между денниками — никого. Пусто. Переглянулись мы и обратно пошли. Обсуждаем это дело, потому что разных баек у конников много ходит; но о таком не слышали. Только вошли, хотели проделать то, чему явление это неопознанное помешало, только руки протянули — опять скачет! Только уже оттуда, с того конца коридора, возвращается. Мы опять выскочили — снова никого. Хоть стой, хоть падай. Вернулись, ждем, что дальше будет. И дождались: снова скачет! Опять от нас в ту сторону. И стук копыт все дальше, дальше, тише, тише и умер. Все.

— Понимаешь, если бы мы хотя бы до рюмок успели дотронуться, могли бы уговорить себя, что пригрезилось. А то ведь нет! Если не веришь, зоотехника спроси, он вообще глава местного общества трезвенников.

— Мистика какая-то, — прошептала Анна Павловна. — Но я верю. У ученых людей спрошу, пусть мне научно объяснят, а то так с ума можно сойти. Больше такое не повторялось?

— Отчего же нет? Обязательно. Когда Софист пал, — и Федор Сергеевич снова погладил траву на холмике. — Но в тот раз только единожды. Ускакала лошадь и не вернулась. Но мы уже ученые были, не сдрейфили.

— Живешь, крутишься, всякой ерундой занимаешься, а настоящая жизнь проходит мимо, — вздохнула Анна Павловна. — Мне вот сейчас даже некогда по конюшне пройтись, лошадьми полюбоваться. А они мне даже снятся по ночам.

— Знаешь, какие требования старые кавалеристы предъявляли к коню? — спросил молодого наездника Алексей Павлович. — Нет? Так я тебе скажу. У него должны быть четыре признака от мужчины, четыре от женщины, четыре от осла, четыре от лисицы и четыре от зайца.

— Какие же?

— От мужчины лошади следовало получить силу, мужество, энергичность и хорошо развитую мускулатуру. От женщины — широкую грудь, долгий волос, красоту движения и кроткий нрав. От осла — прямые бабки, торчащие уши, выносливые ноги, пушистый хвост, смекалистость и плавный ход. Ну, а от косого — широко поставленные глаза, высокий прыжок, быстроту реакции и скорость.

— Да, целая наука, — вздохнул молодой. — Учиться и учиться.

— У тебя пойдет, — сказал Федор Сергеевич. — У тебя чутье на лошадь есть».

(Буденная Н. Старые истории. — М., 1984)

«Кентавры» в Америке

Вернемся на несколько веков назад в Америку, там боевая роль лошади была особенно велика.

Когда Колумб 3 августа 1492 года впервые ступил на землю Нового Света, он не привез с собой ни одной лошади. Но во втором путешествии к берегам Америки лошади с ним были: среди нескольких сотен солдат 20 вооруженных копьями всадников. Уже первые сражения с индейцами показали, как ценна здесь лошадь, как боятся ее индейцы. Очевидно, завоевание Мексики протекало бы совсем иначе, если бы не было у испанцев лошадей. Эрнандо Кортес набрал на Кубе отряд в 508 человек, несколько пушек и 16 лошадей.

С этими мизерными силами отправился в 1519 году на завоевание Мексики, процветающей многолюдной страны индейцев. В этой авантюре главная его надежда была — лошади.

И правда, в первых же столкновениях с индейцами лошади произвели на них ошеломляющее впечатление. В стране Табаско было первое нападение индейцев крупными силами на испанцев. Их пеший отряд они окружили и напирали все сильнее. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в критический момент в тылу индейского войска вдруг не появилась «кавалерия» Кортеса. Шестнадцать всадников так напугали индейцев, что все они разом, побросав оружие, побежали кто куда.

«Никогда еще индейцы не видели лошадей, — пишет историк походов Кортеса, Берналь Диас, — и показалось им, что конь и всадник — одно существо, могучее и беспощадное. Луга и поля были заполнены индейцами, бегущими в ближайший лес».

Завоевание Мексики детально описано Берналем Диасом, и почти на каждой странице у него — восхваление лошадей, без которых, говорит он, мы погибли бы.

(Акимушкин И. На коне — через века. — М.: Детская литература, 1981)

О Бальмунге, Дюрендале и их хозяевах

Бальмунг выглядел так: «…клинок в ножнах, обшитых парчовою каймою… рукоять его с отделкой золотой и с яблоком из яшмы, зеленой, как трава». А вот Дюрендаль: «Ах, Дюрендаль, мой верный меч прекрасный! На рукоятке у тебя в оправе святыня не одна заключена: в ней вложен зуб апостола Петра, святого Дионисия власа, Василия святого крови капли, кусок одежды матери Христа». Хозяин Бальмунга — славный Зигфрид, главный персонаж «Песни о Нибелунгах», владелец Дюрендаля — бесстрашный граф Роланд, герой посвященной ему «Песни».

Рыцари… Неустрашимые воины, преданные вассалы, защитники слабых, благородные слуги прекрасных дам, галантные кавалеры… Неустойчивые в бою, неверные слову, алчные грабители, жестокие угнетатели, дикие насильники, кичливые невежды… Все это рыцари.

И вот вокруг этих противоречивых созданий вертелась, в сущности, история европейского средневековья, потому что они в те времена были единственной реальной силой. Силой, которая нужна была всем: королям — против соседей и непокорных вассалов, крестьян, церкви; церкви — против иноверцев, королей, крестьян, горожан; владыкам помельче — против соседей, короля крестьян; крестьянам — против рыцарей соседних владык. Горожанам, правда, рыцари были не нужны, но они всегда использовали их военный опыт. Ведь рыцарь — это, прежде всего, профессиональный воин. Но не просто воин. Рыцарь на всех языках — рейтер, шевалье и так далее — обозначает всадника. И опять же не просто всадника — в шлеме, панцире, со щитом, копьем и мечом. Все это снаряжение стоило весьма дорого: еще в конце первого тысячелетия, когда расчет велся не на деньги, а на крупный рогатый скот, комплект вооружения — тогда еще не столь обильного и сложного — вместе с конем стоил 45 коров или 15 кобылиц. А это — величина стада или табуна целой деревни.

Но мало было взять в руки оружие — им надо уметь отлично пользоваться. А этого можно было достичь только беспрестанными и весьма утомительными тренировками с самого юного возраста (мальчиков из рыцарских семей с детства приучали носить доспехи — известны полные комплекты для 6—8-летних детей).

Следовательно, тяжеловооруженный всадник должен быть богатым человеком с большим досугом. Крупные владетели могли содержать при дворе лишь очень небольшое число таких воинов. А где взять остальных? Ведь крепкий мужик, если и имеет требуемые 45 коров, то не для того, чтобы отдать их за груду железа и красивого, но не годного для хозяйства коня. Выход нашелся: мелкие землевладельцы обязывались королем работать определенное время на крупного, снабжать его нужным количеством продуктов и изделий ремесла, а тот должен быть готовым служить королю в качестве тяжеловооруженного всадника тоже определенное количество дней в году.

На подобных отношениях в Европе выстроилась сложная феодальная система. И постепенно, к XV–XII векам тяжеловооруженные всадники превратились в касту рыцарей. Доступ в это привилегированное сословие становился все более трудным, основанным уже на родовитости, которая подтверждалась грамотами и гербами. Еще бы: кому хочется тесниться и допускать к жирному куску посторонних! А кусок был жирен, и чем дальше, тем больше.

Ну, а как рыцари воевали? По-разному. Вообще говоря, сравнивать их с кем-то очень трудно, так как в военном отношении они в Европе были предоставлены самим себе. Разумеется, в сражениях участвовала и пехота — каждый рыцарь приводил с собой слуг, вооруженных копьями и топорами, да и крупные владетели нанимали большие отряды лучников и арбалетчиков. Но до XIV века исход сражения всегда определяли немногие господа рыцари, многочисленные же слуги — пехотинцы были для господ хоть и необходимым, но лишь подспорьем. Рыцари их в расчет вообще не принимали. Да и что могла сделать толпа необученных крестьян против закованного в доспехи профессионального бойца на могучем коне? Горя нетерпением сразиться с «достойным» противником — т. е. рыцарем же, — они топтали конями мешающих им своих пеших воинов. С таким же равнодушием рыцари относились и к безуспешным всадникам с мечами и легкими копьями. В одной из битв, когда на группу рыцарей налетел отряд легких всадников, они даже не сдвинулись с места, а просто перекололи своими длинными копьями лошадей противника, и только тогда поскакали на достойного врага — рыцарей.

Вот тут-то и происходил «настоящий» бой — два закованных в железо всадника, закрытые щитами, выставив вперед длинные копья, сшибаются с налета, и от страшного таранного удара, усиленного тяжестью доспехов и весом лошади и умноженного на скорость движения, враг с треснувшим щитом и распоротой кольчугой или просто оглушенный вылетает из седла. Если же доспехи выдерживали, а копья ломались, начиналась рубка на мечах. Это было отнюдь не изящное фехтование: удары были редкими, но страшными. Об их силе говорят останки воинов, погибших в сражениях средневековья, — разрубленные черепа, перерубленные берцовые кости. Вот ради такого боя и жили рыцари. В такой бой они кидались очертя голову, забыв об осторожности, об элементарном строе, нарушая приказы командующих (хотя какие там приказы — рыцарям лишь предлагали, просили держать строй).

При малейшем признаке победы рыцарь кидался грабить лагерь врага, забывая обо всем, — и ради этого тоже жили рыцари. Недаром перед боем некоторые короли, запрещая бойцам ломать боевой порядок при наступлении и ход битвы из-за грабежа, в качестве «наглядной агитации» строили виселицы для несдержанных вассалов. Бой мог быть довольно долгим. Ведь он распадался обычно на нескончаемое количество поединков достойных противников, бесконечно гонявшихся друг за другом.

Ну, а как насчет рыцарской чести? Оказывается, на противника рыцарь может «напасть спереди и сзади, справа и слева, словом, там, где может нанести ему урон», — так гласил устав тамплиеров. Но если противнику удавалось заставить отступить рыцарей, их соратники, заметив это, как правило, ударялись в паническое бегство, которое не в силах был остановить ни один полководец (как, впрочем, и управлять боем после начала атаки). Сколько королей лишились победы только потому, что преждевременно теряли голову от страха!

Воинская дисциплина была не просто слабым местом рыцарей — ее у них не было и быть не могло. Ибо рыцарь — индивидуальный боец, привилегированный воин с болезненно острым чувством собственного достоинства. Он профессионал от рождения и в своем деле — военном — равен любому из своего сословия, вплоть до короля. В бою он зависит только сам от себя и выделиться, быть первым может, только показав свою храбрость, добротность своих доспехов и резвость коня.

И он показывал это всеми силами. Рыцарь сам знает все, и любой приказ для него — урон чести. Такое самосознание рыцаря прекрасно знали и чувствовали полководцы, государственные деятели — мирские и церковные. Видя, что несокрушимые всадники терпят поражение из-за своей горячности и своеволия, вылетая в атаку разрозненными группами и зная, что тяжелая конница непобедима, когда наваливается всей массой, государственная и церковная администрация принимала меры для приведения хоть в какой-то порядок своих выскочек. Дело-то ведь еще и в том, что рыцарей было мало. Например, во всей Англии в 70-х годах XIII века было 2750 рыцарей. В боях участвовало обычно несколько десятков рыцарей, и лишь в больших сражениях они исчислялись сотнями, редко переваливая за тысячу. Понятно, что это мизерное количество полноценных бойцов нельзя было растрачивать, распылять по мелочам. И тогда с конца XV века, во время крестовых походов, стали возникать духовно-рыцарские ордена со строгими уставами, регламентирующими их боевые действия.

Но самый крепкий порядок был, разумеется, в бандах — отрядах рыцарей-наемников, расплодившихся в XII–XIV веках, предлагавших свои услуги кому угодно и грабивших всех подряд в мирное время. (Именно для борьбы с этими бандами впервые в средневековой Европе французскими королями в XIV веке были созданы настоящие регулярные армии, маленькие, состоявшие из разных родов войск, где воины служили за плату постоянно.) Надо сказать, что вся строгость воинских уставов и распорядков иссякала в тех разделах, где трактовалось о боевых действиях рыцарей, т. е. строгость была, но требования были самыми общими: не покидать и не ломать строй, стараться, в разумных пределах, обороняться при неудаче, а не сразу бежать, и до победы лагерь противника не грабить.

Итак, как же воевала рыцарская конница? Чтобы сохранить строй к решающему моменту схватки, она подходила к противнику шагом, была «покойна и невозмутима, подъезжала не торопясь, как если бы кто-нибудь ехал верхом, посадивши впереди себя на седло невесту», — писал один средневековый автор. И, только подъехав совсем близко к врагу, рыцари бросали коней в более быстрый аллюр. Медленное сближение имело еще и тот смысл, что экономились силы лошади для решающего броска и схватки. Пожалуй, самым удобным построением был издавна придуманный для тяжелой конницы «клин», «кабанья голова», или «свинья», как называли его русские дружинники, любившие, кстати, это построение ничуть не меньше своих западных коллег.

«Кабанья голова» имела вид колонны, слегка зауженной спереди. Давно известно, что конницу водить в колоннах очень выгодно, так как в этом случае лучше всего сохраняется сила ее массированного, таранного удара. Это не столько боевое, сколько походное построение — когда «клин» врезается в ряды противника, воины, едущие в задних рядах, немедленно «разливаются» в стороны, чтобы каждый всадник не топтал передних, но в полную меру проявил свои боевые качества, равно как и качества коня и оружия. У «клина» было еще одно преимущество: фронт построения был узок.

Дело в том, что рыцари очень любили сражаться, но совсем не хотели умирать — ни за сеньора, ни за святую церковь. Они должны были и хотели только побеждать. Этому, собственно, и служили их доспехи. Этому служил и «клин». Ведь когда отряд рыцарей медленно, «шаг за шагом», приближается к врагу, он становится великолепной мишенью для лучников противника. Хорошо, если у того нет хороших лучников. А если есть? Если у них вдобавок отличные дальнобойные, мощные луки?

Монголы при Лигнице и англичане при Креси и Пуатье именно из луков буквально расстреляли прекрасно защищенных доспехами рыцарей. А при построении «клина» перед вражескими стрелками оказывалось только несколько всадников.

Да, рыцари умирали весьма неохотно. В случае неудачи они предпочитали бежать или сдаваться в плен. В европейских войнах их гибло очень мало — единицы, и лишь в крупнейших битвах, решивших судьбы стран, — несколько сотен.

С XIII века не только сам рыцарь, но и его боевой конь получают усиленную защиту. Тканые или войлочные попоны, закрывавшие все тело коня, появились еще в XII веке и защищали его от дождя и зноя. Теперь же попона стала кольчужной. А голова коня защищалась железной маской, оставлявшей открытыми только глаза и рот.

Сама идея бронирования лошади пришла в Европу с Востока — из мусульманских стран или от татаро-монголов — через посредство Руси. Но формы, в которые вылился западноевропейский конский доспех, были местными.

Надо сказать, что снаряжение коня и методы управления им менялись и совершенствовались так же, как и остальные средства ведения боя. Таранный удар копьем и связанная с ним опасность быть выбитым из седла потребовали предельно крепкой посадки, что привело в XII веке к созданию седла-кресла с высоченной, очень жесткой задней лукой, охватывающей стан всадника, на которую он откидывался, уперев ступни вытянутых ног в стремена. Высокая передняя лука защищала живот рыцаря.

Строгость в управлении конем обусловила существование специального мундштука и острых конусовидных шпор. С конца XII — начала XIII века мундштук усложнялся и становился все строже, и за счет этого уменьшается необходимость в большой строгости шпор, но возрастает требование более тонкого управления конем. Тогда по всей Европе начинают распространяться более «мягкие» шпоры со звездчатым колесиком. Появление «готического» доспеха привело к расцвету искусства оформления оружия. Раньше отдельные металлические детали украшали узкие, инкрустированные золотом каймы, теперь большое поле давало простор творческой мысли мастера. Но «готические» доспехи XV века красуются только полировкой и изяществом форм. Фантазия мастеров отыгрывалась на шлемах и конских доспехах. Забрала шлемов превращались в звериные морды или страшные маски с крючковатыми носами и стальными усами, конские оголовья ковались в виде голов химер и других чудовищ. С середины XVI века формы стали скромней, но отделка — богаче. Доспехи полностью покрылись узорами инкрустированными, травленными, гравированными, чеканными, золочеными, воронеными. На огромных пластах конских панцирей и круглых щитах — «рондашах» изображались сложнейшие многофигурные композиции на исторические и литературные сюжеты. Лучшие мастера доспеха — «платтнера» работали в Милане — семейства Иссалья, Пиччинино, в Инсбруке — Христиан Трейц, Йорг Зорг, в Аугсбурге — Коломан Хельмшмид, в Нюрнберге — Антон Пеффенхаузер. Немецкие мастера славились чистотой и законченностью работы, полировкой и изящным силуэтом, итальянцы — неистощимым богатством мотивов оформления и виртуозных технических приемов.

Доспехи и мечи — свидетели, и отнюдь не молчаливые, целой эпохи в развитии военного дела, кузнечного ремесла декоративного искусства, свидетели славы и позора — сейчас тихо стоят в музеях и холлах, а кости их хозяев тлеют на полях сражений, под величественными надгробьями. И пусть мы знаем не только о высоте рыцарского духа, но и о низости воинов-феодалов, они по-прежнему видятся нам такими, какими описал их автор «Песни о Роланде»:

…Стальные шпоры на ногах надеты,

Кольчуги белые легки, но крепки,

Забрала спущены у ясных шлемов,

На поясах мечи в златой отделке,

Щиты подвешены у них на шеях,

И копья острые у них в руке.

(«Вокруг света», 1975, № 8)

«Корабль пустыни»

Так уж повелось: стоит произнести слово «верблюд», как почти сразу же добавляют — «корабль пустыни». Некоторые дореволюционные ученые в нашей стране, так же как и некоторые современные ученые на Западе, говоря о верблюдах, усиленно подчеркивают их ограниченные умственные способности, отсутствие привязанности к человеку, а отсюда и сугубо утилитарное, лишенное каких-либо эмоций отношение людей к этим животным. И все-таки трудно согласиться с теми, кто утверждает, что человек не испытывал никаких теплых чувств к верблюду. Без верблюдов люди не смогли бы освоить огромные труднодоступные пространства. Они служили делу объединения народов, установлению контактов между ними. Без верблюдов немыслима была бы и торговля между странами: груженые караваны верблюдов проходили тысячи километров, доставляя товары купцов.

Верблюды были и «военными» животными. Геродот писал, что верблюды не раз решали исход сражений. Например, благодаря верблюдам персидский царь Кир II в 549 году до нашей эры выиграл сражение с лидийским царем Крезом Троном: испугавшись верблюдов, лошади лидийских кавалеристов сбросили всадников и умчались с поля боя.

Трудно сказать, знал ли об этом случае Петр I, выставивший под Псковом против шведской конницы «верблюжью рать», но результат был такой же, как много веков назад: и кони, и люди так перепугались верблюдов, что бросились наутек.

Можно привести немало примеров участия верблюдов в войнах и в очень далекие, и в сравнительно недавние времена.

Например, в 1856 году три десятка верблюдов были вывезены из Турции в США для «военных целей». Вместе с другими четырьмя десятками верблюдов, привезенных через год, они принимали активное участие в войне Севера и Юга, успешно заменяя лошадей.

Глава 3

Дельфины

Профессор зоологического института в Базеле А. Портман сопоставил отдельных представителей живого мира. Он составил шкалу, исходя из результатов исследования различных участков мозга, заведующих теми или иными функциями организма. Конечно, такая шкала весьма условна, она многое не учитывает и не является в полном смысле показателем интеллекта животных. Тем не менее данные заслуживают внимания. Высший балл, естественно, оказался у человека — 215. А следующий получил дельфин — 190 пунктов. Он совсем немного отстал от человека.

Дельфин Таффи на «стажировке» в военном ведомстве

Известный ученый биолог Форрест Глен Вуд, владеющий обширными знания в области морской биологии, около 12 лет работал во Флоридском океанариуме в качестве его куратора и ответственного за комплектование и содержание животных. С 1963 года Вуд работает в Военно-морском подводном исследовательском центре ВМС США. В течение многих лет Вуд был не только свидетелем, но и организатором большинства исследований, связанных с изучением поведения дельфинов и практического применения тренированных животных. В своей книге «Морские млекопитающие и человек» он пишет:

Если не выдавать желаемое за действительное и отказаться от антропоморфических представлений и явных натяжек, ореол, созданный вокруг дельфинов, несколько потускнеет. Но дельфин все равно остается интереснейшим и привлекательным животным, обладающим поистине замечательными способностями.

Исследования, проведенные по заданию военно-морского ведомства, развеяли многие надежды, оказавшиеся ложными. Но — и это гораздо важнее — они позволили выявить, чему нам следует поучиться у дельфинов, и наметить пути, как сделать их помощниками людей, стремящихся проникнуть под воду.

В июле 1965 года мы получили предложение принять участие в осуществлении проекта «Силаб-2».

Подводный дом «Силаб-2» собирались установить на морском дне на глубине 60 м возле Ла-Хойи, у берегов Калифорнии. Эксперимент намечено было провести в августе 1965 года. В подводном доме должны были жить три смены акванавтов (каждая по две недели), возглавляемые бывшим астронавтом командиром Скоттом Карпентером, получившим редкостную должность «начальника дна». Карпентер собирался жить в подводном доме вместе с двумя первыми сменами, т. е. целый месяц. За общую подготовку и проведение эксперимента отвечало Управление исследований военно-морского флота. Кто-то из Управления побывал у нас в Пойнт-Мугу и, побеседовав с нами, предложил нам принять участие в эксперименте. Мы приняли приглашение.

Первое задание дельфина — участие в инсценировке спасения «заблудившегося» акванавта. В принципе, заблудиться под водой очень легко, стоит только потерять из виду подводный дом. В прибрежных водах Калифорнии на глубине 60 м в условиях слабой освещенности и донной мути дальность видимости может уменьшиться до 1,5–2 м, так что вышедшие из дома акванавты в любое время могут потерять ориентировку. А потеря ориентировки означает верную смерть, как только кончится запас дыхательной смеси в баллонах акваланга. Даже попытавшись всплыть на поверхность, акванавт все равно не смог бы спастись: слишком долго он находился под давлением 7 атмосфер.

Так как оставалось всего шесть недель до спуска под воду второй смены акванавтов, с которой должен был работать Таффи, нам пришлось принять простейший вариант сценария операции спасения, чтобы дельфин успел разучить свою роль. Сценарий был основан на том, что акванавты будут выходить из подводного дома на дно только попарно. Мы решили сделать так: «спасаемый» и «спасатель» выйдут из дома с зуммером, на звук которого мы научим плыть Таффи; «спасатель» включит зуммер, а когда Таффи подплывет к нему, прицепит к сбруе дельфина линек и выключит сигнал «зова»; «спасаемый», услышав, что зуммер товарища выключился, включит свой; Таффи направится к «спасаемому», и тот, отцепив линек от сбруи, получит в руки путеводную нить, ведущую к подводному дому.

Условность инсценировки состояла хотя бы в том, что акванавты все время будут находиться рядом друг с другом: отдаляться от товарища им запрещала инструкция. Но это нас не волновало. Нам надо было показать принципиальную возможность создания системы аварийного ориентирования акванавтов, в которой участвовал бы дельфин. Эта система выглядела так: снаружи на подводном доме закреплена катушка с линьком, к концу линька прикреплено кольцо; акванавт, уходя на дно, берет с собой зуммер; по сигналу зуммера дельфин ныряет, подплывает к катушке, подхватывает носом висящее кольцо и несет его, разматывая линек, акванавту, подавшему сигнал тревоги.

Второе задание Таффи было еще проще. Таффи должен был носить с поверхности на дно к обратно предметы, например инструменты. В случае острой необходимости Таффи мог доставить к подводному дому, скажем, медикаменты гораздо быстрее, чем шлюзовыми камерами, соединявшими подводный дом с надводным судном обеспечения, так что эту работу можно было рассматривать как спасательную.

В начале августа в Пойнт-Мугу началась подготовка дельфина к работе на «Силабе». Прежде всего Таффи должен был заучить последовательность передвижений. На дно, на глубину 18 м, уходили два наших водолаза с зуммерами, а дрессировщик Уолли Росс оставался в катере на поверхности. По сигналам зуммеров Таффи плыл сначала к первому водолазу, затем, не поднимаясь на поверхность, ко второму, а потом к Уолли Россу.

И каждый из них давал дельфину рыбу. Таффи был доволен игрой, все шло хорошо.

Акванавты с удовольствием оставили бы Таффи служить почтальоном до самого конца работ на «Силабе», но у нас не было денег.

Поиски затонувшей стартовой тележки беспилотной крылатой ракеты «Регулюс»

Месяцем позже Таффи снова оказался первопроходцем. В районе Пойнт-Мугу близилась к концу программа испытаний беспилотной крылатой ракеты «Регулюс-2». Регулюс запускался на тележке, которая отделялась в воздухе и падала в океан, откуда ее предполагалось извлекать для повторного использования. Но найти ее на дне было очень трудно. Пропало подряд семь тележек, хотя к ним были прикреплены маркировочные приборы, окрашивающие воду над местом падения тележки на дно.

Руководитель испытаний «Регулюса», узнав об участии Таффи в эксперименте «Силаб-2», приехал к нам, чтобы выяснить, нельзя ли использовать Таффи при поисках затонувших тележек.

Именно для такого рода работ мы и собирались дрессировать дельфинов.

К концу октября все прошло как нельзя лучше. Зуммер работал, Таффи нырнул к нему, за дельфином последовали водолазы и вытащили из-под воды тележку стоимостью 4700 долларов.

Участие в поисках боеголовок противолодочных ракет

На этот раз предложение использовать дельфина поступило от морского арсенала на Гавайях, отвечающего за периодическое испытание действующего военно-морского вооружения. Таким испытаниям, в частности, подлежали противолодочные ракеты типа ASROC. Выбрав наугад ракету и удалив из ее боеголовки взрывчатку, боеголовку оснащали комплектом контрольных приборов и запускали снаряд. Всестороннюю оценку качеств боеголовки можно было произвести по показаниям этих контрольных приборов только после отыскания самой боеголовки. Наиболее трудной частью операции было как раз отыскание боеголовки после того, как она падала на дно на глубину 60 м. Во время запуска и поиска все шло, как было задумано.

Ракету запустили с эсминца, боеголовка исчезла в воде, с вертолета, дежурившего у границы запретной зоны, заметили место падения и сбросили там буек. К буйку направился корабль поиска, и вслед за ним на катере отправилась и наша команда. Замыкал колонну Таффи, пристроившийся на кормовой волне катера, он уже освоил этот прием, помогавший ему совершать длительные заплывы.

Возле буйка Блэр Ирвин дал Таффи плоское металлическое кольцо и стал следить, где он с ним нырнет. Таффи нырнул, Блэр подвел туда катер и дал Таффи еще одно кольцо. Дельфин вновь нырнул и вернулся без кольца. Рассудив, что дельфин оставил оба кольца возле боеголовки, лежавшей на дне под катером, Блэр сбросил на дно два маркировочных прибора и сообщил об этом на корабль поиска. Водолазы спустились на дно вдоль линьков маркировочных приборов, вскоре обнаружили боеголовку и подняли ее со дна.

Поиски учебных мин

Пошли слухи, что мы располагаем способом находить затонувшие объекты, оснащенные акустическими маячками. И тут же последовал новый вызов на помощь. Он исходил от младшего офицера минной части Тихоокеанского флота США, расквартированной в Лонг-Биче в Калифорнии. Не может ли Таффи искать учебные мины, которые будут ставить с самолетов близ острова Санта-Роза во время запланированных испытаний?

У нас уже было много дельфинов, которые могли работать в открытом море, но Таффи оставался первым кандидатом на участие в подобных операциях.

День, на который был назначен перелет Таффи, оказался нелетным, стоял туман, и Таффи отправили кораблем. Поэтому группа водолазов с подводными звуковыми пеленгаторами приступили к работе несколькими часами ранее и уже обнаружили и подняли со дна три мины из двадцати одной поставленной.

Задувал ветер, океан был неспокоен. Наши дрессировщики с трудом поспевали за дельфином на катере. Но Таффи ничуть не мешали волны, не смутила его и многочисленность акустических маячков. Время от времени он подплывал к катеру за новым маркировочным прибором — кольцом с линьком, намотанным на поплавок. В выборе цели он не колебался.

За остаток дня Таффи нашел и промаркировал девять мин. Остальные девять нашли водолазы. В результате мы получили письменную благодарность от адмирала, командующего минными подразделениями Тихоокеанского флота. В письме было указано, что дельфин и его дрессировщики работали производительнее, чем водолазы, и что благодаря их помощи срок операции удалось сократить вдвое.

(Вуд Ф. Г. Морские млекопитающие и человек. — М.: Гидрометеоиздат, 1979)

Глава 4

Война и голуби

На одной из площадей Парижа, на высоком постаменте стоит необычный памятник. Парижане уже привыкли к нему и спокойно проходят мимо. А несколько десятилетий назад, когда этот памятник открывали, площадь была запружена до отказа, у памятника застыли в почетном карауле солдаты, играл военный оркестр… Так торжественно открывают памятники лишь национальным героям. И хотя на этот раз памятник открывали голубям, церемония была не менее торжественная. Голуби действительно заслужили самые высокие награды. Многие из них так отличились во время первой мировой войны, что были награждены боевыми орденами Франции! Достаточно вспомнить голубя под номером 183, который во время Верденского сражения, несмотря на ураганный огонь, трижды доставлял важнейшие донесения. Достаточно вспомнить другого голубя, раненного в голову, потерявшего глаз, но продолжавшего выполнять задание. Третий голубь, истекая кровью, все-таки принес очень важное сообщение. Четвертый был ранен шрапнелью, однако пролетел несколько километров и сумел доставить письмо. Пятый…

Впрочем, были и пятые, и десятые, и, наверное, сотые.

Всем голубям — и живущим, и погибшим — был поставлен в Париже памятник.

У парижан имелись и другие основания увековечить голубя. Во время франко-прусской войны Париж был осажден, и ни один посланец не мог пробраться через кольцо блокады. Но вот 23 сентября 1870 года над Парижем поднялся аэростат «Нептун» и, уносимый ветром, проплыл на Большую землю. Осаждающие не могли тогда понять смысл этого полета, не догадывались, что между осажденным Парижем и Большой землей с того дня был установлен воздушный мост. И установлен он был благодаря голубям. В корзинах аэростатов, кроме писем на Большую землю, находились и голуби. Выпущенные затем на свободу, они, несмотря на огонь противника, устремились домой, унося привязанные шелковыми ниточками к хвостам специальные капсулы с письмами.

За время осады французы выслали шестьдесят четыре воздушных шара с голубями, из которых лишь семь не дошли до места назначения. А голуби, доставленные этими шарами, возвращались в Париж с письмами и депешами (всего было доставлено, по утверждению одних, около 200 тысяч писем, по утверждению других — значительно больше миллиона). И это несмотря на то, что голубей подкарауливали снайперы, что немцы стали применять против почтовых голубей специально натренированных соколов и ястребов.

Однако памятник голубям в Париже — не единственный. Бронзовый памятник голубю, точнее, голубке (он поставлен конкретной птице) есть и в Англии.

Это произошло в 1942 году. Английскую подводную лодку атаковали фашистские самолеты и повредили ее. Лодка вынуждена была опуститься на дно. Правда, перед погружением подводники успели передать свои координаты, но течение снесло лодку на несколько сотен километров в сторону. Занимавшаяся ее поисками эскадра вернулась ни с чем. Гибель лодки казалась неминуемой — из строя вышли рули и система всплытия. А вместе с людьми и боевым кораблем должно было погибнуть ценнейшее оборудование — аппаратура звуковой локации, которая впервые испытывалась на этой подлодке.

Но на борту лодки имелись два голубя. Они были последней, хоть и слабой, надеждой моряков. К лапкам голубей прикрепили записки с указанием новых координат, поместили птиц в специальную капсулу и через торпедный аппарат выбросили капсулу наружу. И помощь пришла. Люди могли только догадываться, что пережили птицы, когда разыгрался жесточайший шторм. Голубь погиб, но голубка сумела долететь до базы. За этот подвиг она была удостоена высшей военной награды Великобритании и ей поставили памятник.

Впрочем, этот памятник — знак благодарности и уважения и тем 200 тысячам крылатых связистов, которые «служили» в английской армии во время второй мировой войны, и тем голубям, которых посылали с донесением разведчики, и тем, которые осуществляли связь с партизанами и отрядами Сопротивления.

И не только им. Памятники во Франции и Англии — это, пожалуй, памятники всем голубям, которые вот уже много столетий верные и добросовестные помощники и друзья человека.

(Дмитриев Ю. Человек и животные. — М., 1976)

Часть II

Боевые животные на аренах

Глава 1

Зрелища

Особенно грандиозных размеров достигло истребление животных с установлением обычая устраивать общественные зрелища (в период поздней республики и Римской империи). Если в Италии во II–I веках до нашей эры число зверей, выходивших на арену во время таких зрелищ, исчислялось десятками или сотнями, то в период империи оно возросло во много раз. Venationes стали показывать во многих провинциальных городах, а в Риме количество зверей, выведенных на арену, стало исчисляться тысячами. Так, Цезарь организовал травлю четырехсот зверей, а в «играх», организованных Августом, число убитых зверей достигло трех тысяч пятисот.

В 80 году нашей эры были устроены богатые зрелища, причем в один день было убито пять тысяч различных зверей, а за все празднества — девять тысяч.

Траян после победы над Децебалом и даками устроил в 107 году нашей эры зрелища, продолжавшиеся 123 дня, во время которых было убито 11 000 зверей.

До того как во Флавии соорудили Колизей, амфитеатры в Риме строились в основном из дерева, поэтому во время пожара почти все они сгорели. Но для обещанных игр Нерон приказал выстроить несколько новых амфитеатров, и среди них один огромный, для которого начали доставлять по морю и по Тибету могучие древесные стволы, срубленные на склонах Атласских гор. Так как эти игры великолепием и числом жертв должны были превзойти все прежние, сверх того строились обширные помещения для людей и зверей. Тысячи работников дни и ночи трудились на этих постройках. Работы по сооружению и украшению главного амфитеатра велись без передышки. Народ рассказывал чудеса о поручнях, выложенных бронзой, янтарем, слоновой костью, перламутром и панцирями заморских черепах. Проложенные вдоль рядов канавки с холодной водой, поступавшей с гор, должны были даже в самую знойную пору поддерживать приятную прохладу. Колоссальный пурпурный веларий защищал от солнечных лучей. Между рядами расставляли курильницы с аравийскими благовониями, а на потолке делались устройства, чтобы кропить зрителей шафраном и вербеной. Знаменитые зодчие Север и Целер употребили все свои познания, чтобы воздвигнуть этот несравненный по роскоши амфитеатр, который мог вместить такое число любопытных зрителей, как ни один из известных до той поры.

Потому-то в день первой из назначенных «утренних игр» толпы черни с рассвета ждали, когда откроются ворота, упоенно прислушиваясь к рычанию львов, хриплому реву пантер и вою собак. Зверей уже два дня не кормили, только дразнили их кровавыми кусками мяса, чтобы разжечь ярость и голод.

Временами хор звериных голосов становился столь оглушительным, что стоявшие возле цирка люди не слышали друг друга, а те, кто потрусливее, бледнели от страха… Толпа знала, что зрелища будут длиться недели и месяцы, но тут же начались споры, управляться ли с намеченной на сегодня частью христиан за один день. Мужских, женских и детских голосов, певших утренний гимн, было столько, что, по мнению знатоков, даже если бы отправляли на арену по сто или по двести штук сразу, звери вскоре устанут, насытятся и до вечера не успеют всех разорвать. Другие сетовали, что когда на арене выступает слишком много народу, внимание рассеивается и невозможно как следует насладиться зрелищем. Чем ближе было к часу открытия ведущих во внутрь коридоров, называвшихся «вомитории», тем оживленнее и веселее шумела толпа, споря на различные, касающиеся игр темы. Начали образовываться партии, одни стояли на том, что львы искуснее разрывают людей, другие — что тигры. Тут и там бились об заклад. Многие также обсуждали гладиаторов, которым предстояло выступить на арене…

С раннего утра прибывали в амфитеатр группы гладиаторов во главе с их наставниками — ланистами. Не желая прежде времени утомлять себя, они шли без оружия, часто совершенно нагие, кое-кто с зеленой веткой в руке или в венке из цветов — молодые, полные жизни, блистающие красотой в утреннем свете. Их могучие, точно из мрамора изваянные тела, лоснившиеся от оливкового масла, возбуждали восхищение римлян, любителей красивых форм… Девушки бросали на них влюбленные взгляды, а они, высматривая самых красивых, сыпали шутливыми словечками, как бы не испытывая и тени тревоги, да посылали воздушные поцелуи или кричали: «Обними меня, пока смерть не обняла!» Затем исчезали в воротах, из которых многим суждено было не выйти. Но внимание толпы привлекали все новые группы участников. За гладиаторами шли мастигофоры, люди с бичами, чьей обязанностью было стегать, подбадривая дерущихся. Мулы тянули в сторону сполиария длинную вереницу повозок, на которых высились горы деревянных гробов. Их вид радовал толпу — по большому количеству судили о грандиозности игр. Дальше шли те, которые должны были добивать раненых, и наряжены они были кто Хароном, а кто Меркурием; за ними — те, кто наблюдал за порядком в цирке и раздавал табуреты; затем рабы, которые разносили еду и прохладительные напитки; и, наконец, преторианцы, которых каждый император держал в амфитеатре наготове.

Наконец вомитории отворились, и толпа устремилась в цирк. Однако число жаждущих было так велико, что они шли час за часом — даже не верилось, что амфитеатр может вместить такую пропасть народа. Рычанье зверей, учуявших человеческие запахи, стало еще громче. Рассаживаясь по местам, народ в цирке шумел, как волны морские в бурю.

Но вот появился префект города с отрядом стражей, а за ним непрерывною чередой потянулись носилки сенаторов, консулов, преторов, эдилов, государственных дворцовых чиновников, преторианских начальников, патрициев и знатных дам. Перед некоторыми носилками шли ликторы, несущие топорики в связке розог, перед другими — толпы рабов. В солнечном свете сверкала позолота носилок, яркими красками переливались белые и цветные одежды, перья, серьги, драгоценные камни, сталь топоров. Из цирка доносились крики, которыми народ приветствовал виднейших сановников. Время от времени прибывали небольшие отряды преторианцев…

Обычно зрелище открывалось ловлею дикого зверя, в которой состязались варвары с Севера и Юга, но на сей раз зверей был избыток, поэтому начали с андабатов, т. е. бойцов в шлемах без отверстий для глаз, сражавшихся вслепую. На арену вышли десятка два андабатов и начали махать мечами в воздухе, а мастигофоры длинными вилами подталкивали их друг к другу, чтобы им удалось встретиться. Зрители познатнее смотрели на это зрелище с презрительным равнодушием, однако народ тешился неуклюжими движениями бойцов, а когда они, случалось, сталкивались спинами, раздавались хохот и крики: «Правее!», «Левее!», «Прямо!», которыми порою нарочно сбивали с толку. Все же несколько пар сошлись, и бой становился кровавым. Более рьяные бойцы бросали щиты и, схватившись левыми руками, чтобы уже не разъединиться, правыми сражались насмерть. Упавший подымал руку, умоляя этим жестом о пощаде, но в начале игр народ обычно требовал добивать раненых, особенно же когда речь шла об андабатах с закрытыми лицами и потому никому не известных. Постепенно число сражавшихся уменьшилось, и когда их стало только двое, их толкнули одного к другому так сильно, что оба, встретившись, упали на песок и, уже лежа, закололи друг друга. Под крик «Кончено!» служители унесли трупы, а отроки с граблями закрыли песком следы крови на арене и присыпали их листьями шафрана.

Теперь предстоял бой более серьезный, вызывающий интерес не только черни, но и людей утонченных, — тут молодые патриции делали подчас огромные ставки и проигрывали в пух и прах. Сразу же из рук в руки стали передавать таблички с записанными на них именами любимцев и числом сестерциев, которое каждый ставил на своего избранника. У спектатов, т. е. бойцов, уже выступавших на арене и одерживавших на ней победы, было больше приверженцев, однако среди бившихся об заклад находились и такие, которые ставили крупные суммы на новых, совершенно неизвестных гладиаторов, надеясь в случае их победы на крупный выигрыш. Бились об заклад сам император, и жрецы, и весталки, и сенаторы, и всадники, и народ. Сельские жители, когда у них не оставалось денег, нередко ставили на кон свою свободу. Поэтому все ждали выхода бойцов с сердцебиением, даже с тревогой, многие громко давали обеты богам, чтобы вымолить их покровительство своему любимцу.

Но вот амфитеатр огласили пронзительные звуки труб, и воцарилась полная ожидания тишина. Тысячи глаз обратились к большим воротам, к которым приблизился человек, наряженный Хароном, и при всеобщем молчании трижды стукнул в них молотком, как бы вызывая на смерть тех, кто был за ними. Ворота медленно отворились, и из зияющей черноты на ярко освещенную арену стали выходить гладиаторы. Они шли отрядами по двадцать пять человек — отдельно фракийцы, отдельно мирмиллоны, самниты, галлы, все в тяжелом вооружении; наконец, вышли ретиарии, в одной руке державшие сеть, а в другой — трезубец. При виде их по рядам раздались рукоплескания, перешедшие вскоре в сплошной громоподобный шум. В глазах рябило от вида амфитеатра с разгоряченными лицами, открытыми в крике ртами и хлопающими руками. Гладиаторы ритмичным, пружинистым шагом делали круг по арене, сверкая оружием и богатыми доспехами, и остановились перед возвышением с ложей императора — горделивые, спокойные красавцы. Резкий звук рога прекратил рукоплескания, тогда бойцы выбросили вверх правые руки и, подняв головы и взоры к императору, начали выкрикивать, а точнее, повторять протяжно, нараспев:

«Привет тебе, цезарь, император!

Идущие на смерть приветствуют тебя!»

После чего они быстро рассыпались по арене, занимая каждый свое место. Им предстояло сражаться целыми отрядами, но сперва наиболее знаменитым бойцам было дозволено сразиться попарно — в таких поединках выявлялась сила, ловкость и отвага.

Народ участвовал в поединке душою, сердцем, глазами: выл, рычал, свистел, хлопал, смеялся, подстрекал дерущихся, бесновался. Разделенные на две партии гладиаторы сражались на арене с яростью диких зверей: грудь ударялась о грудь, сплетались тела в смертельном объятии, трещали в суставах могучие конечности, мечи погружались в грудные клетки и в животы, из бледнеющих уст хлестала на песок кровь. С десяток новичков объял под конец такой ужас, что они, вырвавшись из сечи, попытались убежать, но мастигофоры загнали их обратно в гущу схватки бичами со свинчаткой на концах. На песке образовалось множество темных пятен, все больше нагих и одетых в доспехи тел валялось на арене, подобно снопам. Живые сражались, стоя на трупах, спотыкаясь об оружие, о щиты, ранили ноги в кровь обломками мечей и падали. Народ был вне себя от удовольствия, упивался смертью, дышал ею, насыщал зрение ее видом и с наслаждением втягивал в легкие ее запахи.

В конце концов почти все побежденные легли, лишь несколько раненых стояли на коленях посреди арены и, пошатываясь, простирали руки к зрителям с мольбою о пощаде. Победителям раздали награды, венки, оливковые ветви, и настала минута отдыха, которая по воле всемогущего императора была превращена в пиршество. В курильницах зажгли благовония. Из кропильных устройств народ орошали легким шафранным и фиалковым дождем. Разносили прохладительные напитки, жареное мясо, сладости, вино, оливки и фрукты. Народ ел, болтал и выкрикивал здравицы императору, чтобы побудить его к еще большей щедрости. Тем временем трубы возвестили, что перерыв кончился и представление возобновится.

Теперь настал черед христиан. Заскрипели железные решетки, в зияющих темных проходах раздались обычные выкрики мастигофоров: «На арену!» — и в единый миг арену заполнила толпа фигур в косматых шкурах, напоминавших фавнов. Выбегая с лихорадочной поспешностью, они устремлялись к середине круга и там падали на колени один подле другого, воздевая руки кверху. Зрители решили, что они просят пощады, и, возмущенные подобной трусостью, принялись топать, свистеть, швырять порожние сосуды из-под вина, обглоданные кости и вопить: «Зверей! Зверей!» Но вдруг произошло нечто неожиданное. Из груды этих косматых тел послышалось пенье, зазвучал гимн, который впервые услышали в стенах римского цирка: «Христос царит!..»

Изумление охватило зрителей. Обреченные на смерть пели, подняв глаза к веларию. Но в это время отворились другие решетчатые ворота, и на арену с дикой стремительностью и неистовым лаем вырвалась стая собак… нарочно выдержанных на голоде, с запавшими боками и налитыми кровью глазами. Учуяв под звериными шкурами людей и озадаченные их неподвижностью, собаки сперва не посмели напасть. Одни лезли на ограду лож, словно пытаясь добраться до зрителей, другие с яростным лаем бегали по кругу, как бы гоняясь за каким-то невидимым зверем. Народ стал сердиться. Цирк загудел тысячами голосов: одни подражали звериному рычанью, другие лаяли по-собачьи, третьи науськивали собак на всех языках мира. Стены амфитеатра сотрясались от воплей. Раздразненные зрителями собаки то подскакивали к стоявшим на коленях, то опасливо пятились, щелкая зубами, пока, наконец, один из молосских псов не вонзил зубы в затылок женщины, стоящей на коленях впереди всех, и не подмял ее под себя. Тогда десятки собак ринулись на коленопреклоненных, словно прорвались в брешь. Чернь перестала бесноваться, теперь ее внимание было приковано к арене. Среди воя и хрипения еще раздавались жалобные мужские и женские голоса, но разглядеть что-нибудь в образовавшихся клубках из тел собак и людей было трудно. Кровь лилась ручьями. Собаки вырывали одна у другой окровавленные куски человеческого мяса. Запах крови и разорванных внутренностей заглушил аравийские благовония и распространился по всему цирку. Вскоре лишь кое-где были видны одинокие стоящие на коленях фигуры, но их быстро заслонили от глаз движущиеся, воющие своры. В эту минуту начали выталкивать на арену новые группы зашитых в шкуры жертв. Эти, подобно первым, тоже сразу падали на колени, но притомившиеся собаки не желали их терзать. Лишь несколько псов бросились на тех, кто стоял поближе, а прочие улеглись и, задирая вверх морды, поводили боками и отчаянно зевали. Тогда пьяный от крови, разъяренный народ встревожился, и раздались пронзительные вопли: «Львов! Львов! Выпустить львов!» Львов намеревались приберечь для следующего дня, но в амфитеатрах желаниям народа подчинялись все, даже сам император. Посему Нерон подал знак открыть куникул, и народ тотчас угомонился. Послышался скрип решеток, за которыми находились львы. При виде их собаки, тихонько повизгивая, сбились в кучу на противоположной стороне круга, а тем временем львы, один за другим, стали выходить на арену, огромные, рыжие, с большими косматыми головами. Однако львы, хотя и были голодны, нападать не спешили. Красноватый свет на арене пугал их, они щурили глаза, будто им ослепленные; некоторые лениво потягивались, изгибая золотистые туловища, иные разевали пасти, точно желали показать зрителям страшные свои клыки. Но постепенно запах крови и множество растерзанных тел, лежавших на арене, оказывали свое действие. Движения львов становились все более беспокойными, гривы топорщились, ноздри с храпом втягивали воздух. Один из львов вдруг припал к трупу женщины с разодранным лицом и, положив на тело передние лапы, принялся слизывать змеистым языком присохшую кровь, другой приблизился к христианину, державшему на руках дитя, зашитое в шкуру олененка. Ребенок весь трясся от крика и плача, судорожно цепляясь за шею отца, а тот, пытаясь хоть на миг продлить его жизнь, силился оторвать от себя и передать стоявшим подальше. Однако крики и движение раздразнили льва. Издав короткое, отрывистое рычание, он пришиб ребенка одним ударом лапы и, захватив в пасть голову отца, в одно мгновенье разгрыз ее. Тут и остальные львы накинулись на группу христиан. Несколько женщин не смогли сдержать криков ужаса, но их заглушили рукоплескания, которые, однако, быстро стихли, — желание смотреть было сильней всего. Страшные картины предстали взорам: головы людей целиком скрывались в огромных пастях, грудные клетки разбивались одним ударом когтей, мелькали вырванные сердца и легкие, слышался хруст костей в зубах хищников, некоторые львы, схватив свою жертву за бок или за поясницу, бешеными прыжками метались по арене, словно искали укромное место, где бы сожрать добычу; другие, затеяв драку, поднимались на задних лапах, схватившись передними, подобно борцам, и оглашали амфитеатр своим ревом. Зрители вставали с мест. Многие спускались по проходам, чтобы лучше видеть, и в толчее кое-кого задавили насмерть. Казалось, увлеченная зрелищем толпа, в конце концов, сама хлынет на арену и вместе со львами примется терзать людей. Временами слышался нечеловеческий визг, и гремели рукоплескания, раздавались рычанье, вой, стук когтей, скулеж собак, а временами — только стоны. Однако впустить зверей на арену оказалось легче, чем прогнать. Император все же нашел средство очистить ее, да еще доставить народу новое развлечение. Во всех проходах цирка появились группы черных, украшенных перьями и серьгами нумидийцев с луками наготове. Народ догадался, зачем они тут, и приветствовал их радостными криками, а нумидийцы, приблизясь к барьеру и наложив стрелы на тетивы, стали стрелять по скоплениям зверей. Это и впрямь было зрелищем еще не виданным. Стройные, черные торсы ритмично откидывались назад, натягивая тугие луки и отправляя стрелу за стрелой. Пенье тетив и свист длинных оперенных стрел смешивались с воем зверей и возгласами изумления. Волки, медведи, пантеры и люди, еще оставшиеся в живых, падали друг подле друга. Иной лев, почувствовав в своем боку стрелу, резко оборачивал искаженную яростью пасть, чтобы ухватить древко зубами и разгрызть его. Другие выли от боли. Мелкое зверье металось в перепуге по арене или билось о решетки, а между тем стрелы свистели, пока все живое на арене не полегло, дергаясь в смертных конвульсиях. Тогда на арену высыпали сотни цирковых рабов с заступами, граблями, метлами, тачками, корзинами для внутренностей и мешками с песком. Одна партия сменяла другую, работа закипела. Быстро очистили арену от трупов, крови и кала, перекопали, заровняли и посыпали толстым слоем свежего песка. После чего выбежали амурчики и стали рассыпать лепестки роз, лилий и других цветов. Снова зажгли курильницы и убрали веларий, так как солнце уже стояло довольно низко.

(Сенкевич Г. Quo vadis? — Мн.: Мастацкая лiтаратура, 1990)

На арене — слоны

Несмотря на некоторую утрату боевых достоинств слонов, римляне не отказывались от их применения. Они добывали слонов у побежденных врагов или же получали их в виде подарков от дружественных африканских государей. Но в их войнах эти животные никогда не играли решающей роли. Слонов часто использовали в цирках и на арене. Древнеримские устроители празднеств не могли устоять против сенсации, которую таит в себе появление на арене серого гиганта! И хотя римская публика не отличалась тонкостью чувств, она, видимо, не желала, чтобы арена несла слону смерть. Когда Помпей во время игр по случаю освящения храма Венеры выпустил на арену для единоборства с пленными гетулами, вооруженными копьями, двадцать слонов, зрители не только не порадовались этому зрелищу, но, наоборот, сочувствовали обреченным на смерть животным и осуждали Помпея.

В начале нашего века, когда на индийских аренах устраивались бои слонов, для них находили если и не достойную одобрения, то все же гуманную форму.

Обычно слоны относятся друг к другу прекрасно. Они и не помышляют о том, чтобы причинять боль своим собратьям или набрасываться друг на друга. Совсем иное дело, если самец находится в состоянии муста — тогда он становится ненадежным и злобным, легко возбуждается. Внешне это выражается в том, что железа, находящаяся у самцов между глазом и ухом, набухает и выделяет жидкость. Вот таких-то животных и выпускают друг против друга, хоть и не с той целью, чтобы они изувечили или даже прикончили друг друга. Индийцы, не настолько кровожадны, да и никому не интересно ради сенсации бессмысленно жертвовать драгоценными слонами. Устроители подобных зрелищ находят удовольствие в том, чтобы просто заставить животных померятся силами.

Как же вели себя на арене слоны, каждого из которых сопровождал десяток служителей с длинными копьями? Нагнув голову и дико трубя, они мчались друг на друга, сталкивались лбами и стремились оттеснить противника. Когда же более слабое животное начинало сдавать, оно, как правило, отскакивало в сторону и несколько раз как бы в смущении обходило арену. В конце концов оно вновь вступало в бой, и при каждом удобном случае противник стремился повалить его на землю.

Как удавалось разнять животных? Очень просто: между ними бросали ракеты фейерверка, дым и треск которых приходились им в высшей степени не по вкусу. После этого к ним быстро подбегал сторож, стреноживал их, и они, не сопротивляясь, позволяли увести себя прочь.

(Бауэр Г. Книга о слонах. — М.: Мысль, 1964)

Слоновый тореадор

Надо сказать, что индийская арена знает и бой слона с человеком. В круг вступает огромный самец. Он явно не ищет ссоры, его добродушное или по крайней мере нейтральное настроение ему быстро портят люди, которые неустанно колют его копьями. Как бы терпелив ни был слон, но это причиняющее боль поддразнивание в конце концов, становится несносным. Издавая горловые звуки и хлопая ушами, он хоботом начинает искать возмутителя своего спокойствия. Но его продолжают дразнить, и слон раздражается все сильнее и сильнее. Наконец он бросается на одного из своих мучителей. Если слон дотянется до него хоботом, то дело кончится плохо. Хотя у пикадора достаточно быстрые ноги, долго выдержать темп, чтобы сохранять дистанцию между собой и своим преследователем, он не в состоянии. Расстояние постепенно сокращается. В этот момент ему на помощь приходят товарищи. Несколько уколов в заднюю часть тела побуждают гиганта оставить врага и обратиться против другого противника. Новое преследование, которое прерывается новыми уколами. Игра продолжается еще некоторое время. К концу ее слон приходит в такую ярость, что его уже нельзя сбить с избранного им направления. Положение осложняется.

Рассвирепевшее животное вот-вот настигнет своего мучителя. Уже осталось каких-нибудь несколько метров. И тогда в последний момент преследуемый проскакивает в небольшие ворота, ведущие с арены. За ним захлопывается на запор обитая железом дверь.

Слон явно удивлен исчезновением двуногого существа. Он изо всех сил толкает дверь лбом, но тщетно. Он не может сломать прочную дверь. Если слона не начинают мучить снова, он постепенно успокаивается и без сопротивления позволяет увести себя в стойло.

Следует упомянуть еще об одном, правда, давно отошедшем в прошлое, противоестественном использовании слона в роли палача. Когда-то при дворах некоторых индийских князей был обычай умерщвлять осужденных преступников с помощью слона. Так, в старинных, относящихся к XVII веку путевых заметках нюрнбержца Иоганна Якоба Саара сообщается, что тогдашний царь государства Канди, расположенного в глубине Цейлона, держал двух слонов специально для совершения экзекуций. Во время войны голландцев против этого царства один пленный голландский прапорщик за незначительный проступок был приговорен к умерщвлению слоном. Саар описывает, как происходила эта казнь, совершенная в присутствии остальных голландских военнопленных. Прапорщик был привязан к столбу. Затем на осужденного начали натравливать слона, на спине которого сидел погонщик. Не воинственное и не злое от природы животное не выказывало ни малейшей склонности стать палачом. Его никак не удавалось натравить на привязанного к столбу смертника. Но человек все же сильнее (не в физическом смысле), чем слон, и ему удается навязать животному свою, иногда столь гнусную волю. Всевозможными истязаниями слон был приведен в такую ярость, что в конце концов, как говорится в этом описании, «лишь по принуждению устремился на несчастного, пронзил его обоими бивнями, подбросил вверх и, когда тот упал на землю, бросился топтать его, так что он недолго и мучился».

(Бауэр Г. Книга о слонах. — М.: Мысль, 1964)

Исполины-гладиаторы

Согласно Плинию впервые слоны появились на аренах амфитеатров при трибуне Клодии Пульхре.

Достоверно известно, что знаменитый Помпей, отмечая вторую годовщину своего консульства, устроил бой двадцати слонов против гладиаторов, вооруженных копьями. Очень умные были эти слоны. Когда в Африке их грузили на корабли, они уже знали, что их везут в дальние края. Животные согласились войти на палубу лишь после того, как вожак поклялся вернуть их обратно на родину.

И вот, очутившись на кровавой арене, слоны поняли, что их ждет неминуемая гибель. Жалобными криками они пытались растрогать зрителей. Подняв хоботы, метались по цирку, как бы укоряя вожака и богов, что они не сдержали своего обещания. Наконец израненные животные в отчаянии кинулись на решетку, ограждавшую арену от зрителей, и едва ее не опрокинули. После этого арену для безопасности окружили глубоким рвом, наполненным водой…

Слоны, захваченные Цезарем в битве при Тапсе, также вскоре стали гладиаторами. На одном из празднеств тысячи римлян были очевидцами грандиозной баталии этих слонов с пятьюстами пешими и конными воинами. Чтобы подогреть интерес к побоищу, на каждого слона поставили башню с четырьмя лучниками.

Иногда слонов заставляли сражаться против других животных, чаще всего быков. Подобные зрелища обожали императоры Домициан и Элагабал. В день свадьбы Элагабала с Корнелией Паулой на большой цирковой арене разгорелся бой слонов с тиграми, в котором погиб один слон.

…Пишут также, что кровожадный император Коммод, хвастаясь своей удалью, нередко сам брал оружие, чтобы попытать счастья в единоборстве в наиболее свирепыми зверями. Венценосный гладиатор, говорят, обладал страшной силой и однажды ударом копья насмерть поразил слона.

Для увеселения почтеннейшей публики

После битвы при Тапсе интерес к слонам как к воинам постепенно затухает. Прошло и увлечение слонами-гладиаторами. Слоны в Европе окончательно расстались с военной службой. Но долго еще гиганты, покрывшие свои имена славой на поле брани, увеселяли и изумляли римскую публику.

Самые захватывающие спектакли были в царствования Германика, Нерона и Гальбы… На арену выходили 12 слонов — самцы, облаченные в яркие тоги, самки — в нарядные туники, и попарно начинали танцевать. Потом сходились по четыре и несли в хоботах носилки, на которых лежал пятый слон, изображавший больного. Менялась картина, и на арене вырастали большие столы с обильными угощениями в золотых и серебряных блюдах. Огромные животные, искусно лавируя между столами, чинно рассаживались и приступали к трапезе, с комичной непринужденностью выбирая кушанья под гомерический хохот зрителей.

Гвоздем программы, однако были слоны-канатоходцы. Поперек арены натягивали канаты, но не горизонтально, а с повышением. Слоны с циркачами на спинах поднимались по канатам, а затем спускались обратно.

Слоны трудились не жалея сил и близко к сердцу принимали каждую неудачу. Говорили, что группу слонов тренировали к балету, который должен был выступать перед императором Домицианом. Один слон плохо знал свой урок и был за это наказан. И однажды ночью видели, как при лунном свете он самостоятельно повторял свои упражнения.

…Говорят — и, видимо, не без оснований, — что именно самолюбие стало причиной смерти великого Аякса. Полководец Антипатр рассказывает об этом так. Аякс, уже удостоенный царского благоволения и привыкший к почету, обычно возглавлял царскую колонну своих собратьев. Но однажды он отказался выполнять приказ войти в реку, чтобы проверить брод. Тогда царь объявил, что отныне головным будет тот слон, который первый перейдет реку. Это сделал, не дожидаясь приказа царя, слон по имени Патрокл. И получил в награду серебряную попону — убранство, о котором мечтал каждый слон. Аякс не перенес унижения и уморил себя голодом.

(«Вокруг света», 1976, № 1)

Кто перетянет слона

«Слоновьи дуэли» в Таиланде и Бирме, когда схватывались монархи, сидящие верхом на слонах, а подданные, стоя поодаль, с трепетом ожидали исхода боя, отошли в область невозвратного прошлого вместе со всей пышной и наивной эпохой средневековья. Память о них сохранилась лишь в летописях, на сценах театров да еще на страницах журналов.

С тех пор слону уготованы были лишь мирные профессии, и поныне в южных странах он выполняет обязанности бульдозера, трактора, подъемного крана и грузовика. Однако память о боевом прошлом слонов еще жива, и лучшим тому доказательством служит «слоновья олимпиада», которую устраивают каждый год 21–22 ноября в таиландской деревне Сурен.

Полторы сотни слонов со всей страны добираются «своим ходом» до Сурена, чтобы провести своеобразное четырехборье. Состязания начинаются с бега: по команде слоны устремляются вперед и мчат со скоростью сорок километров в час. Правда, разглядеть самих участников забега трудно, ибо при этом поднимаются густые тучи пыли. Судьи, подвергая свою жизнь опасности, аккуратно записывают очки. После краткого — часа четыре — отдыха начинается парад. Разукрашенные животные легким слоновьим шагом двигаются по улицам, а любой из зрителей за небольшую плату может взобраться на спину полюбившемуся ему слону. Последний при этом становится перед седоком на колени. Чем грациознее поклон и приседание слона, тем больше очков в его сумме четырехборья. Судьи идут рядом и фиксируют каждый промах.

Следующий день начинается с Рам Сак — общего танца слонов и людей. Танец этот интересен тем, что, собственно говоря, никто не танцует, ибо слоны… свистят, а люди занимаются акробатикой. Оркестранты бамбуковыми палками ритмично ударяют о землю, и с каждым ударом танцор должен ухватиться за бивень своего слона-партнера и повиснуть в воздухе.

Кульминационный момент соревнований — перетягивание каната. С одной стороны выстраивается цепочка из самых сильных мужчин, отобранных специальной комиссией, с другой стороны — всего одна слониха, опоясанная цепью, к которой привязан канат. На спине у нее сидит погонщик — махаут, который подбадривает ее и разрешает двигаться только вперед. Результат этих состязаний всегда однозначен. Слониха перетягивает канат на свою сторону, но все равно каждый год самые сильные мужчины самым серьезным образом пытаются одолеть слониху.

Спортивный праздник окончен. Завершает его — к вечеру второго дня — военный парад. На слоновьих спинах устанавливают маленькие крепости. Ощетинившись копьями и мечами, крючьями для захвата слона «противника», занимает в них места экипаж в средневековых доспехах. Звон мечей, сверкание копий, победный рев боевых слонов — вот-вот сцепятся клыками и хоботами соперники, вот-вот, зацепив «противника» крюком, ринутся на абордаж воины… Но вдруг все утихает, и «враги» из разных экипажей протягивают руки, вежливо благодарят друг друга за доставленное удовольствие и выражают надежду встретиться на будущий год на слоновьем празднике в Сурене.

(«Вокруг света», 1973, № 1)

Глава 2

Коррида

Бои быков — любимое увеселение в испании

Бои быков — одно из любимейших общественных увеселений в Испании — известны были уже в Древней Греции, особенно в Фессалии и в императорском Риме. Запрещенные в Испании Генрихом IV, бои быков были восстановлены Иосифом, братом Наполеона I. Представления устраиваются ежегодно летом по всей Испании, отличаясь особенной пышностью в Севилье, где для этой цели выстроен каменный цирк, вмещающий 20 000 зрителей. Перед началом боя все борцы дефилируют по арене, предшествуемые представителем власти. Впереди идут пикадоры верхом на обреченных на смерть лошадях; они одеты в древнеиспанские рыцарские костюмы и вооруженны пиками; их место — середина цирка напротив помещения быков. За ними следуют пешком chulos или banderillos, украшенные пестрыми лентами со светлыми шелковыми шарфами в руках; они размещаются вдоль барьера. Наконец является эспада, или тореадор, главный боец, в расшитом золотом костюме, с мечом в правой руке и мулетой (маленькая палочка обернутая шелком) в левой. По знаку представителя власти на арену выпускают быка. Атаку начинают пикадоры: их роль — раздражать быка уколами пикой в шею; когда быку удается ранить лошадь, пикадор спасается бегством; на помощь пикадорам являются хулосы, которые набрасывают на голову быку шарф и спасаются скачками через дощатый барьер арены. Пикадоры тем временем отвлекают криками быка от преследуемого ими хулоса и направляют его на себя. Когда бык утомлен нападениями 10 или 12 пикадоров, на смену им опять являются хулосы, бросающие на быка banderillos (маленькие палочки, обвитые лентами, с крюками, вонзающимися в тело быка). Хулос подпускает к себе быка, но в то время, когда тот бросается на него, спасается и вонзает бандерилью быку в затылок. При этом воспламеняются петарды, находящиеся в конце палочки, происходит треск, оглушающий быка; он мечется в ярости по арене, спасаясь от града бандерилий, и бросается на первого попадающегося ему бойца. Тогда выступает эспада, чтобы нанести последний удар быку, который убегает с закрытыми глазами от мулеты. В то время, когда бык бежит мимо поднятой левой руки эспады, тот вонзает ему в грудь шпагу. Если бык не убит насмерть, но падает тяжело раненный, его добивают матадоры (служители цирка). В общем, бой быков представляет весьма разнообразную живую картину. Публика принимает живое участие в происходящем на арене, ободряет борцов, требует, если бык слишком смирен, чтобы его вывели и заменили другим, аплодируют, в свою очередь, быку, если ему удается победить своих противников. Редкое представление обходится без кровопролития. Из Испании бои быков проникли в смягченном виде в Южную Францию, а со времени последней выставки 1889 г. — в Париж. Во избежание смертных случаев на рога быков надевают кожаные чехлы, так что раны, наносимые бойцами, не смертельны. По всей Гасконии бои быков заменены бегами (courses de taureaux), при которых тореадор подвергается меньшей опасности.

(Брокгауз и Эфрон. Энциклопедический словарь. Т. IV. — С. Петербург, 1891)

Памплон — город знаменитой «фиесты»

В этот день на улицы Памплоны выпускают быков, и каждый желающий может попытать счастья и показать свою храбрость.

Быки гоняются за людьми, и кто порезвее, успевает удрать от разъяренного животного, а некоторые попадают на рога или под копыта. Что и говорить: зрелище необычное. Только мужественные и смелые люди могут участвовать в этой игре.

Коррида вызывает много споров между иностранцами и даже самими испанцами. Испанцы влюблены в массе своей в корриду и могут часами обсуждать достоинства и недостатки участников представления.

И действительно, коррида — необыкновенно впечатляющее зрелище. Представьте себе прежде всего место, где это происходит: большая круглая цирковая арена под открытым небом, наподобие нашего стадиона в Лужниках. В каждом городе и в каждом крупном селении в Испании есть такая арена, где происходит коррида. Заняв свое место, вы сразу попадаете в атмосферу всеобщего возбуждения, праздничного ликования. Толпа заранее наэлектризована, то тут, то там вспыхивают бурные споры, слышатся выкрики или звуки оркестров. Надо сказать, что кроме одного, так сказать, официального оркестра здесь собираются еще 5–6 самодеятельных, которые включаются в моменты наибольшего напряжения борьбы и поднимают вместе с тысячами кричащих зрителей такой шум, который не услышишь даже в Лужниках во время самых острых состязаний.

В одной из лож на верхнем ярусе сидит президент — специальное лицо, которому поручено руководить корридой. По его знаку — он выбрасывает белый платок — и начинается представление. Он же дает знать, когда надо переходить к новому туру игры.

Каждая коррида состоит из нескольких следующих друг за другом этапов. Обычно в ней участвуют 8 быков и 3 тореро — так зовут участников, которые в конечном счете должны убить быка.

Зрелище начинается эффектным парадом: идут матадоры, бандерильеро, выезжают на лошадях пикадоры, резво приплясывают молодые люди, которые ведут за собой разукрашенных, как на свадьбу, лошадей (впоследствии эти лошади вывезут убитых быков с цирковой арены).

И вот начинается первый акт драмы: на пустую арену неожиданно выскакивает бык — чудище весом в полтонны, грузный, как танк, и быстрый, как гоночная автомашина. В загривок ему воткнута небольшая стрела, увешанная разноцветными лентами. Говорят, что эта стрела втыкается в узел нервных сплетений, чтобы вызвать особое раздражение у животного. Мне рассказывали — не знаю, верить этому или нет, — будто бы из-за этой стрелы бык не в состоянии поднимать высоко голову, и тем самым его бойцовские качества сильно ограничиваются. Раздраженный бык, еще более возбужденный криками толпы, стремительно носится по арене в поисках жертвы. Навстречу быку выходят несколько тореро в ярких нарядах с большими полотнищами в руках (с одной стороны оно красное, с другой — белое).

Начинается игра с быком, в которой участвует и тореро. Он внимательно изучает повадки быка, его нрав, подвижность, расположение рогов, манеру наносить удары. Это первая встреча тореро с быком. До этого он не вправе видеть животное.

Участники стараются подпустить быка как можно ближе, но делают это пока еще осторожно: бык полон сил и особенно опасен.

Вся игра основана на том, что бык — так уже устроено его зрение — реагирует только на подвижные, яркие предметы. Поэтому он бросается на красную тряпку, которой машет перед ним тореро. Бык свирепо подскакивает к тряпке, бодает ее и неожиданно останавливается — он озадачен: рога его натыкаются на пустоту. И так повторяется снова и снова.

Затем наступает вторая часть корриды. Выходят несколько бандерильеро, в руках у каждого из них по две стальные стрелы. Они должны вызвать быка на себя и, находясь перед его рогами, воткнуть через его голову в загривок две стрелы и тут же отскочить в сторону.

Это очень опасно, но некоторые бандерильеро из лихачества делают нечто большее: они эффектным жестом обламывают верхнюю часть стрел, и в руках у них остаются совсем короткие стрелы. Тогда особенно трудно воткнуть их в быка. Разъяренный бык, обливаясь кровью, мечется по арене с воткнутыми в загривок стрелами.

И вот следующий этап. На лошади, защищенной со всех сторон плотным покрывалом наподобие стеганого одеяла, выезжает пикадор. Тореро вызывает быка на пикадора, и начинается поединок между ними. Пикадор длинной пикой ранит в загривок быка. А бык в ответ старается поднять на рога пикадора вместе с лошадью. Частенько ему удается опрокинуть лошадь, и, пока пикадор беспомощно лежит на земле, остальные участники представления отвлекают быка с помощью красных полотен. Пикадор вновь забирается на лошадь и снова ищет встречи с быком.

Я видел столкновения пикадора с быком буквально в трех шагах от себя. Человек был бледен, как смерть, и, протыкая пикой холку быка, рычал не хуже зверя. Говорят, что зрители не очень-то любят этот акт схватки. Раньше, когда лошадь и пикадор были не защищены, дело обычно кончалось тем, что бык выпускал кишки лошади и ее уносили с арены. Теперь эта стычка стала безопасной для пикадора и коня, и потому она меньше нравится публике.

Наконец наступает последний акт представления. Появляется матадор, главный участник корриды. В его руках — мулета. Он снимает черную бархатную треугольную шляпу и кланяется — вначале президенту, затем тем, кому он посвящает корриду, чаще всего женщине или знатному гостю.

Последняя игра с быком. Весь ее смысл в том, чтобы пропустить быка как можно ближе у своего тела. Бык почти касается рогами человека и все же проскакивает мимо. Тогда восхищенная публика дружно восклицает: «О-ле! О-ле!» Раздаются звуки самодеятельных оркестров, звучат трубы, фанфары, рожки.

Когда же матадор проявляет робость или — чего боже упаси! — страх, поднимается невообразимый шум среди публики, свистки, крики. Матадор стоит как оплеванный под градом насмешек. Публика требует смелости, риска, изящества в борьбе. Слабости не прощают. Неудивительно, что знаменитые матадоры, как правило, имеют десятки ранений, преимущественно в живот.

И вот поступает команда убить быка. Это кульминационный пункт представления. Медленным шагом матадор подходит к ограде и меняет мулету на боевую шпагу. Потом направляется к быку, становится напротив и, прежде чем нанести удар, должен ждать момента, когда бык опустит голову. Бык устал — от потери крови, которая потоками течет из многочисленных ран, от напряжения борьбы, от непомерного возбуждения. Он стоит против матадора, опустив голову, и смотрит бессмысленным, тяжелым, затуманенным взглядом, ожидая своей участи. Но он еще не сдался, он не повержен. Он продолжает борьбу до последнего вздоха.

В этот момент матадор собирает всю свою волю, все силы, он напряжен, как струна. Величайшее искусство состоит в том, чтобы убить быка с одного удара. Надо попасть шпагой куда-то между четвертым и пятым позвонком, в кружок размером немногим больше пятака. Это дается только самым большим мастерам.

Я видел две корриды. Было убито шестнадцать быков, и только два животных пало с первого удара. Это сделал в Памплоне один из знаменитых тореро, Ордоньес. Он привел всех в восхищение: сколько изящества и красоты, какая уверенность, какие позы! Он торировал без ботинок, в чулках — видимо, род своеобразного шика, и был очень хорош на всех этапах борьбы.

Вот он остановился перед быком, приподнялся на носки и нанес сильный удар, загнав шпагу по самую рукоятку. После этого он отвернулся, отошел в сторону, не глядя на быка, и стал ждать в гордой позе, всем своим видом демонстрируя полную уверенность в победе. Действительно, бык постоял несколько мгновений и вдруг повалился на передние ноги, а затем на бок. Но и это еще не все. По указанию президента наносится удар милосердия — в мозжечок кинжалом — это делает один из участников представления. Последняя конвульсия — и бык мертв. В этот момент толпа взрывается восторженными воплями. Она требует награды для удачливого матадора. Фактически судья состязания — вся толпа, и жюри выполняет ее приговор. Высшая награда — два уха и хвост быка — присуждена за безукоризненную работу на всех этапах.

Матадор, заслуживший награду, делает круг почета. Он гордо несет свой приз и, как правило, бросает его к ногам женщины, которой посвятил корриду.

Круг почета может получить и поверженный бык, если он мужественно вел борьбу, — тело его провозят вокруг арены. Существует и другое любопытное правило: в случае, когда матадор ранен и не может продолжать игру, быка не убивают, он получает свободу и больше никогда не участвует в состязаниях.

Но обычно финальная часть состязания — очень тягостное зрелище. Матадор вынужден наносить не один, а четыре-пять, а то и до десяти ударов, прежде чем убьет быка. Недовольная толпа свистит, требует изгнания матадора с арены, а он, взволнованный, с трясущимися руками, сломленный позором, снова и снова наносит свои неумелые удары.

Коррида не просто зрелище, а национальный праздник для испанца. Каждый мальчишка мечтает стать знаменитым, и тысячи из них пытают свое счастье. Любой новичок может претендовать на выступление в корриде где-нибудь в своей деревне, а затем, если он преуспеет, — на участие и в более крупных представлениях.

(Бурлацкий Ф. Испания: коррида и каудильо. — М.: Правда, 1967)

Награда победителю

Единственное, что начинается в Испании вовремя — это коррида.

В шесть часов пополудни из президентской ложи выпорхнул белый платок, тревожно и уныло пропел рожок, распахнулись ворота корраля, и черный приземистый бык стремительно выскочил на арену.

— А-а-а! — взорвались трибуны.

Этот вопль как бы выплеснул наружу лихорадочно-возбужденное ожидание, которое, казалось, пропитало даже затопленную зноем площадь перед красным каменным кольцом построенного цирка. С теневой стороны цирка пестрым водоворотом кипела толпа. Порывистые жесты, напряженные лица, блестящие глаза.

Грянул оркестр, и на желтый песок арены торжественно вступала куадрилья. Впереди, гордо задрав подбородки, шествовали три матадора в шитых золотом костюмах в обтяжку. За ними — пикадоры на лошадях. Далее — многочисленные торос, на которых возложены все, так сказать, вспомогательные операции. Шествие замыкали упряжки мулов, которые завершают каждый бой, уволакивая поверженного быка.

Все три матадора были как на подбор: стройные, юные, но особенно выделялся своей красотой шедший справа — двадцатидвухлетний Тобало Варгас. Ему и предстояло начать сегодняшнюю корриду. Несмотря на торжественность момента, он весело играл глазами и даже чуть пританцовывал.

Куадрилья сделала круг и скрылась в воротах. На арене остался лишь Тобало Варгас. Он поклонился президенту корриды, испросив тем самым разрешения начать бой, протянул к судейской ложе руки, традиционно посвящая первого быка почтеннейшим судьям.

Он выступал уже на многих аренах Испании. И выступал удачно. Зрители быстро прониклись к нему симпатией. Он делал все, что надлежало, но делал легко, весело, изящно переходя ту границу риска, за которую обычно не ступают опытные матадоры. Смелость и изящество помогали ему легко обходить соперников, которые под свист или холодное молчание публики прямо с арены уходили в неизвестность. Сегодня на карту было поставлено будущее. Капризная фортуна с улыбкой провела Варгаса по многим аренам и вот сейчас вывела на середину сверкающего цирка. Он должен завоевать столичную арену.

Тобало Варгас, стоя посреди арены, сделал отстраняющий жест рукой, удаляя торос. Они мгновенно исчезли за забором и оттуда наблюдали за происходящим. Затем, не дойдя шагов двадцать до ворот корраля, матадор упал на колени, воздев к высокому испанскому небу руки. Он ждал быка.

И тотчас, словно выпущенный из пращи снаряд, выскочил бык. После темного корраля, ошеломленный ослепительным блеском арены, болью от доски с гвоздями, впившимися в его тело за секунду до того, как распахнулись ворота, бык зигзагами несся вперед. Загривок бугрился от ярости, блестящая шерсть черным бархатом обтягивала могучие мускулы.

Вдруг бык увидел матадора, легко повернулся и, опустив голову с изогнутыми вниз и в стороны белыми рогами, бросился на него. Тобало Варгас, как пушинка, взлетел в воздух между широко расставленными грозными рогами, мелькнули его розовые чулки. Скользнув по крупу быка, он тяжело шлепнулся на песок. Шла примерно десятая секунда боя.

Тут же появились торос, большими красными плащами отвлекая быка от поверженного матадора. Бык поводил рогами, раздумывая, кого бы поддеть. Боль от гвоздей, наверное, у него улеглась, и, перебросив через себя матадора, он немного успокоился. Выбрав одного торо, он не спеша двинулся в атаку и, когда тот отскочил, в недоумении остановился.

Тем временем Тобало Варгас зашевелился, уперся руками в песок и встал на колени. С трудом поднявшись, он, пошатываясь, побрел к забору. Бык равнодушно проводил его глазами.

Варгасу подали шпагу. Но пока он не собирался обратить ее против быка: лишь прикрепил к ней красный плащ. С заблестевшими глазами, танцующей походкой он направился к своему противнику и, немного не доходя, остановился. Выгнувшись назад, напряженный и стройный, матадор полоскал перед собою плащом, раззадоривая быка.

В ту же секунду бык ринулся на матадора. Рога коснулись плаща, но Тобало Варгас легким движением уклонился, поворачиваясь одновременно на сто восемьдесят градусов. Бык, уткнувшись мордой в красную тряпку, как собака, послушно обежал вокруг матадора. Варгас остановился. Замер и бык.

Публика зааплодировала.

На арену, держась возле забора, выехал пикадор, одетый словно рыцарь времен Дон Кихота. Лошадь его была защищена толстыми, свисающими с боков матами. Сквозь разошедшийся шов белых штанов пикадора поблескивал металл. Ноги вместо стремян покоились в глубоких совках из толстого железа.

Пикадор развернул лошадь правым боком и, следя за быком из-под полей надвинутой на глаза шляпы, выставил копье с поблескивающим на солнце наконечником.

Тобало Варгас развернул быка так, что тот оказался перед лошадью. Всхрапнув, бык бросился на нее. Пикадор, привстав в своих совках-стременах, под острым углом вонзил копье в спину быка, в бугор перекатывающихся мускулов, и навалился на древко всей тяжестью одетого в доспехи грузного тела. Говорят, в старые времена пикадоры были настолько сильны, что копьем удерживали быка на расстоянии. Но сейчас древко копья заскользило в судорожно напряженных руках пикадора, из-под мышки все выше и выше выползая сзади.

Бык ударил рогами в бок лошади. Она тяжело скакнула вбок и прижалась к забору, дрожа всем телом и прядая ушами. Лошадь не видела быка, так как ее правый глаз был закрыт черной повязкой.

Устав бодать лошадь, бык неожиданно подогнул ноги и улегся у нее под брюхом. Морда его грустно покоилась на песке.

Пикадор отъехал в безопасное место. На быка набросились торос и подняли его. Кровь, словно алая попона, покрывала его спину и бока, поблескивала на солнце.

Между тем разъяренный бык кругами понесся по арене. Торос брызнули от него в разные стороны. Один со скоростью спринтера пересек арену, хотя бык заинтересовался его коллегами, перекинулся через забор и упал обессиленный в безопасном солодке под хохот и веселый рев публики. Тобало Варгас стоял посреди арены — животное не обращало на него ни малейшего внимания — и с веселым любопытством наблюдал, как бык разгоняет его помощников. Оставшись один, он распустил плащ и провел бешено мчащегося противника вплотную мимо себя. Правый рог зацепил отворот камзола и вырвал клок богато расшитой ткани. Плащ протащился по спине быка и сразу потемнел от крови.

Тобало Варгас снова стал в позицию, но тяжелый плащ вдруг выпал из его рук. Со всех сторон к центру арены устремились торос, чтобы отвлечь быка. Увы, тот не замечал их. Он понесся за матадором, который, достигнув забора, прижался к нему спиной и поднял вверх руки с тонкими плоскими запястьями.

Накрепко прижатый лбом быка к забору, бледный, он улыбался и похлопывал быка по шее. По лицу его градом катился пот.

— Оле!.. — ревел амфитеатр.

— Ха! Ха! — кричали, словно щелкая бичом, прыгающие вокруг животного торос.

Один из торос дернул быка за хвост. Бык выдрал завязший рог, проворно повернулся и, мимоходом свалив Тобало Варгаса, припустился за нахалом.

Тобало Варгас выскочил на арену, подобрал плащ и отвлек быка на себя. Несколько вероник прошли у него блестяще, вызвав аплодисменты и крики публики. У животного тяжело ходили бока, оно двигалось все медленнее и, наконец, совсем остановилось. Варгас плащом позвал его, но бык утратил ко всему интерес.

— Ха! Ха! — закричал матадор, танцующим шагом подходя к быку все ближе и ближе.

Он приблизился вплотную к его морде, но и к этому бык остался равнодушен. Тогда Варгас, зайдя сбоку, протащил по его морде и рогам пропитанный кровью плащ. Запах крови вывел быка из себя. Внезапным броском он сшиб матадора и неистово запрыгал на прямых, сведенных вместе ногах. Из-под копыт в стороны летел золотистый песок арены. Тобало Варгас лежал, защищая руками голову.

Несколько раз бык прыгнул прямо на него, но копыта соскользнули с упругого тела матадора.

Чаще всего матадоры лишь имитируют риск. Тобало Варгас был честен в каждом движении. Вся коррида для него, начиная с первых секунд, заключалась в балансировании на грани жизни и смерти. Ни один знаменитый испанский матадор не покидает арены, пока бык не распорет на его груди камзол. Публика аплодирует ему, но сдержанно. Тобало Варгас со своей эмоциональностью и риском был куда милее мадридской толпе. На его месте маститый матадор никогда не отважился бы на бой с таким порывистым и неожиданным быком. Впрочем, у Тобало Варгаса не было выбора. К счастью, пока он вышел победителем. Теперь ему осталось последнее — убить быка.

Гнусаво пропел рожок. На арену выбежали ловкие, как гимнасты, бандерильеры. Они по очереди приближались к яростно метавшемуся быку, откинувшись назад, сводили над головой руки с двумя зажатыми в них метровыми острыми, как гарпуны, бандерильями и бросались навстречу, казалось бы, неизбежной смерти. Но в тот момент, когда рога быка почти касались живота, бандерильер резко наклонялся вперед, вонзая в спину быка бандерильи, и уходил от рогов в сторону. Один оказался чересчур осторожным, метнув бандерильи издалека, и одна скатилась на песок, а другая повисла на боку животного, только пробив шкуру. Публика завопила, на арену полетели банки из-под пива.

Повисшие бандерильи подпрыгивали на боках животного, а те, что были воткнуты крепко, торчали кустом и с деревянным звуком стукались друг о друга.

Как только бандерильеры сделали свое дело, Тобало Варгас вышел на сверкающий золотистый песок, чтобы завершить свой триумф. Ему подали мулету — темно-красную маленькую тряпку с желтой подкладкой и шпагу. Шпага была слегка выгнута с тем, чтобы даже при скользящем ударе лезвие ее прошло вглубь и пробило легкие животного. Матадор взял мулету в левую руку, но не смог ее поднять и помог правой. Выставив перед собой на уровне глаз шпагу, Тобало Варгас позвал быка.

Бык впился глазами в мулету и тяжело поскакал на матадора: он очень ослаб от потери крови. Тобало Варгас бросился ему навстречу, держа в вытянутой руке шпагу. В тот момент, когда они сблизились, Тобало Варгас перегнулся через рога и что было силы вонзил шпагу в спину быка, отскочив в тот же миг в сторону. Шпага изогнулась дугой и вдруг, спружинив, взлетела в воздух, сверкнув на солнце.

Публика недовольно молчала.

Тобало Варгас подобрал шпагу, выпрямил ее о колено и снова стал в позицию. Но бык не хотел идти в атаку. Он опустил голову и смотрел в песок. Тобало Варгас подошел к нему вплотную и провел по ноздрям мулетой.

Бык сделал молниеносное движение и всадил рог в живот матадора. В следующую секунду он прижал Варгаса к земле, потом поднял на роге, и видно было, что тот прошел насквозь. Острие рога было в песке. Стряхнув матадора, бык снова вонзил в него рог. На этот раз в грудь. А затем отошел, раздувая ноздри. То, что было Тобало Варгасом, лежало на ослепительно желтой, празднично залитой солнцем арене жалким, безжизненным кулем.

Торос ловко положили это на пропитанный бычьей кровью плащ и бегом унесли за забор. В нижних помещениях белого цирка все было наготове: и госпиталь, и часовня. То, что еще совсем недавно вызывало восторг и звалось Тобало Варгасом, в госпитале продержали недолго. Затем торос отнесли тело матадора в часовню.

Вот, собственно, и все. Шесть быков, которых положено убить на корриде, поделили между собой два оставшихся матадора. Никто из них не погиб, только один был ранен. Может быть, если их не убьют в следующий раз, когда-нибудь они станут миллионерами. Туши быков тут же утащили привычные к этому мулы. А место, где упал бык, заравнивали и поливали водой. Все делалось очень быстро. Так же быстро заровняли и посыпали свежим песком место, где был убит Тобало Варгас.

Мадрид — Ленинград.

(«Вокруг света», 1974, № 4)

Тореро! Тореро!

В мексиканском столичном аэропорту пели серебряные трубы, звенели гитары, чистый женский голос разносился далеко окрест, рвался к небу. В этот день вся — почти вся — Мексика встречала своего кумира. У выхода из аэровокзала волновалось людское море. Играла популярнейшая группа народных музыкантов «Мариачис». Пел студенческий хор из Атиспана. У края тротуара стояли в почетном карауле четыре горделивых всадника — в больших, тяжелых бархатных сомбреро. Это были знаменитые мексиканские наездники «чаррос».

…Двойная стеклянная дверь распахнулась, толпа вздохнула как один человек, а затем оглушительно стала скандировать: «Тореро! Тореро!» На тротуаре стоял невысокий, худощавый, уже немолодой человек и, подняв руки, благодарил за встречу. Известный мексиканский тореро Хоселито Уэрта возвратился из Швейцарии после сложной нейрохирургической операции. «Я вернусь на арену», — заявил он почитателям и журналистам. И, подтверждая серьезность намерений, добавил, что купил в Мадриде пять костюмов с позументами, в которых тореро выходит на бой с быком, новую мулету, красный плащ и набор длинных шпаг.

Более двадцати лет работает на арене Хоселито Уэрта, не раз он получал серьезные травмы. В декабре 1968 года, когда Уэрта выступал на столичной арене «Эль-Торео», бык по кличке Паблито ударил его рогом в живот. Если тореро в таком случае удается выжить, он, как правило, больше не находит в себе уверенности и душевных сил, чтобы смело противостоять быку и показывать прежнее искусство ведения боя. Но Хоселито залечил рану, преодолел страх и снова начал выступать, покоряя зрителей своим бесстрашием и мастерством. Он выступал еженедельно. После полудня, когда воскресная публика в ожидании традиционного «Праздника храбрости» до отказа заполняет овальные трибуны, Уэрта выходил на песчаную арену и оставался один на один с быком.

— И вот настал тот ужасный день, — вспоминал потом Хоселито. — Я полностью подчинил быка своей воле. Плавными движениями руки — чтобы бык не устал раньше времени — я заставлял его тянуться рогами за мулетой. По моей воле бык проходил в каких-то сантиметрах от меня, он шел налево, направо столько раз, сколько хотел я. Публика очень тепло меня принимала. Неожиданно я почувствовал острую головную боль. Подумал, что пройдет, но боль все усиливалась.

Я решил побыстрее закончить бой и… больше ничего не помню. Арена, трибуны закружились у меня перед глазами. Говорят, что я все-таки заколол быка, но, если откровенно, не помню, как это произошло…

Его увезли с арены в машине «скорой помощи». Сказалось предыдущее ранение, и потребовалась новая, еще более сложная операция. Хоселито не выступал два с половиной года, а потом снова вышел на арену…

— Наша профессия, — говорил Хоселито, — отнимает у человека много сил. Она очень опасная, но ведь смерть дома, в постели, тоже смерть…

Матадор — это тореро высшего ранга, человек, поднявшийся на высшую иерархическую ступеньку корриды, тот, кто в боях завоевал право убивать быка. Матадоров часто спрашивают, не испытывают ли они страха перед воинственным животным, которого специально растят для боя с человеком? «Самая сильная боль не от удара рогом, а от голода» — так ответил один известный испанский тореро прошлого века.

Нужда и сегодня выталкивает на этот рискованный путь многих деревенских и городских юношей Испании, стран Латинской Америки.

Конечно, стать тореро удается лишь немногим. А подняться до уровня известных выпадает единицам. Что нужно, чтобы попасть в их число? Над этим вопросом часто размышляют молодые мексиканцы: ведь Мексика — страна, где «фиеста брава» особенно популярна. Надо полностью отдавать себя избранному делу, требуется мужество, виртуозное владение мулетой — считают одни тореро. Важно умение преодолеть страх перед смертью — говорят другие. Нужна удача — утверждают третьи и добавляют: конечно, не обойтись без храбрости, знания повадок животного, умения находить контакт со зрителями, но все же главное — «суэрте», удача.

«Коррида де торос» в буквальном переводе означает «бег быков». Так назывался родившийся в Испании праздник, связанный с культом быка. И сегодня в испанских селениях можно видеть, как быков выпускают на улицы, а смельчаки, улучив удобный миг, норовят дернуть животное за хвост, оседлать его. Смельчаков много, но еще больше болельщиков — разумеется, они сидят в безопасности на заборах или деревьях.

Такой вид корриды существует даже на юге Индии. Там рога быка обвязывают лентами, и не всякому храбрецу удается их развязать, не получив синяков или даже увечий. А в Испании с начала XVII века — в латиноамериканских странах несколько позже — коррида стала спектаклем, который разыгрывался на арене, отгороженной от зрителей деревянным барьером.

Мексиканские ковбои способны на полном скаку схватить корову за хвост и свалить ее на землю или отделить животное от стада, набросив лассо. Спешившись и взяв в руки мулету, чаррос выстоят и против норовистого быка.

Представление начинается. Из темной глубины загона на яркий свет пулей выскакивает бык. Над воротцами появляется небольшая черная доска, на ней мелом написаны кличка быка и его вес. Тореро, разумеется, уже располагает подробной информацией о животном, но в первые минуты корриды он пополнит ее, наблюдая из специального отсека, как помощники, размахивая тряпками, дразнят быка, чтобы выявить его характер. При малейшей угрозе помощники спасаются бегством, перепрыгивая через деревянный барьер. Бывает, что бык в азарте преследования тоже перемахивает через него. Поднимается суматоха, которая завершается водворением животного на арену. Наступает очередь «бандерильерос». Взметнувшись над рогами быка, они успевают вонзить две бандерильи — короткие пики с цветными лентами — в загривок животного и увернуться от мощного удара рогами или головой. Троекратно испытывают они судьбу, раздразнивая быка, а затем на арене появляются пикадоры. Они выезжают на лошадях, бока которых защищены покровами, напоминающими матрацы. На глазах у лошадей шоры. Бык бросается на пикадоров и наносит хотя и смягченные матрацами, но довольно ощутимые для лошадей удары. Улучив момент, пикадор вонзает длинную пику меж лопаток быка, стремясь отогнать его. Всадник должен сломить сопротивление животного, заставить его опустить рога, только тогда тореро сможет завершить бой. Когда бык чувствует острую боль, то либо сдается, либо бросается в схватку с возросшей яростью. И если он покалечит тореро, то другой матадор обязан довести поединок до конца, потому что быка, побывавшего на арене, как правило, не возвращают на пастбище — он становится слишком опасен для человека.

В истории мексиканской тавромахии были случаи, когда быку сохраняли жизнь. 27 февраля 1972 года известный тореро Куррито Ривера выступал против быка по кличке Пайясо. Бык постоянно нападал. Он смело шел на мулету, и когда Куррито с изяществом отводил ее в сторону, Пайясо с не меньшей ловкостью и прежним азартом преследовал ее. Буквально с первых минут боя зрители стали требовать от судьи наградить быка — возвратить его живым и невредимым на пастбище. По мере того как продолжалась коррида, сторонников у Пайясо становилось все больше. И судья согласился со зрителями. Когда открыли воротца, ведущие в загон, разгоряченный боем бык, по холке которого текла кровь, упирался, не уходил с арены, и его пришлось подталкивать. А тореро преподнесли в виде высшей оценки кончики двух ушей и хвоста ранее убитого быка.

(«Вокруг света», 1984, № 9)

Матадор-паяц

Испанский тореро Блас Ромеро недавно подписал контракт на пять сезонов подряд. Причем он будет выступать в не совсем обычной роли… паяца. Среди любителей корриды это вызвало вспышку страстей. В чем же состоит его номер? Блас Ромеро выходит в шелковом, в блестках костюме, лицо его напудрено. Появляется бык. Но тореро-клоун вместо шпаги берет в руки саксофон. Грустная мелодия плывет над ареной. Даже бык, впадая в меланхолию, задумчиво опускает голову. Левая рука клоуна по-прежнему на клапанах саксофона, а в правой вдруг появляется мулета, которая молниеносно вонзается в загривок зверя. Единственное, чего опасается Блас Ромеро, — это появления быка, лишенного музыкального слуха.

(«Вокруг света», 1973, № 5)

Самое испанское из всех зрелищ

Несколько дней Лас-Пальмас жил ожиданием корриды. На серых стенах домов и выбеленных заборах пестрели красочные плакаты, возвещавшие о предстоящем бое быков. Мальчишки, нанятые устроителями корриды за пять песет, обегали из конца в конец весь город, раздавая программки будущего представления. Крупным шрифтом в них было набрано: «В ближайшее воскресенье в 16 часов на „Пласа дель торрос“ встретятся шесть прекрасных севильских быков господина Санчеса с матадорами братьями Кампесинос и их куадрильей».

Бой быков пришел на Канарские острова несколько столетий назад вместе с испанскими завоевателями. В те годы на островах корридой отмечали лишь очень важные события: возвращение морских экспедиций, заключение мира или освящение нового собора. Тогда это было массовое празднество, правда, больше напоминавшее бойню: четко установленного ритуала еще не существовало. На арену выезжали разодетые всадники с копьями наперевес и на потеху публике устраивали кровавое представление. Если, паче чаяния, бык сбрасывал всадника с лошади, тот вынимал шпагу и с помощью слуг безыскусно убивал животное. К XVIII веку в Севилье уже открылась первая школа тавромахии. Повсюду возникали «пласы» — арены для корриды, складывались правила боя. То была эпоха процветания корриды. Бывшие вояки и беззастенчивые колонизаторы Нового Света обнаружили изрядную любовь к наряду тореро.

Немало лет прошло, но пристрастие к сильным ощущениям по-прежнему влечет жителей Канарских островов к «самому испанскому» из всех зрелищ — корриде. Нельзя, правда, сказать, что бой быков всем по вкусу.

(«Вокруг света», 1977, № 3)

Колете энкарнаду

Когда состоялась первая португальская коррида, никто точно сказать не может, но достоверно известно, что она уже проводилась не менее восьмисот лет назад. О более поздних представлениях даже сохранились документы, в которых подробно описывается, кто принимал участие в корриде, какие туалеты были на дамах, какие попоны были на лошадях и как выглядели кавалеры.

Корриды устанавливались по случаю праздника святого Антониу, по поводу рождения наследника, королевской женитьбы, приезда иностранной коронованной особы и других таких же знаменательных событий.

В более ранние времена не строили специальных стадионов для коррид, а устраивали представление на самых больших площадях. Например, в Лиссабоне к корриде готовили или площадь Росиу, или Террейра ду Пасу.

По периметру площади сооружались гигантские трибуны, скамейки обивали шелком, столбы покрывали золотой краской, над почетными ложами натягивали пологи с разноцветными кистями и украшали знаменами. Высокопоставленные семейства смотрели представления, устроившись у раскрытых окон королевского дворца. Корриде предшествовали спектакли с танцами под музыку, а уж потом на площадь выезжали первые кавалеры, сопровождаемые дюжиной лакеев. Так начиналась коррида в XVII веке, и в ней участвовали только отпрыски знатных семей. А корриды с профессиональными исполнителями ведут свою историю с XVIII века, т. е. с относительно недавних времен.

Собственно говоря, в Португалии распространена не коррида, а «тоурада». Хотя и то и другое называют боем быков, вообще-то никакого сражения между животными не происходит, а на арену быков выпускают по одному. Но только не в Вила-Франка-ди-Шира. И знаменит этот городок, расположенный в тридцати километрах к северу от столицы, своим «колете энкарнаду». «Алый жилет» — так переводится название праздника, посвященного пастухам, которые выращивают быков для тоурады на землях муниципалитета Вила-Франка. Но прежде чем произойдут основные события на арене «Пальа Бланко», на улицах городка начинается парад пастухов. Медленно идут они на лошадях. Поверх белой льняной рубашки — алый жилет, на голове зеленый фригийский колпак с помпоном, на ногах гетры и до блеска начищенные черные башмаки с медными пряжками, в руке — четырехметровый шест, а к луке седла приторочено лассо. Кругом шум, приветствия, крики, мальчишки бегут рядом, стараясь подержаться за стремя, а всадники, невозмутимо торжественные, движутся в этой суматохе, устроенной в их честь.

Три дня в конце первой недели июля длится в Вила-Франка этот праздник. И на это время улица, ведущая к площади возле «Пальа Бланко», меняет свой облик. На перекрестках щиты из толстых досок закрывают проходы на соседние улицы, мостовая посыпана опилками, публика посолиднее загодя занимает удобные места, а молодежь, как петухи на насесте, утраивается поверх щитов. И все с нетерпением ждут начала тоурады — «ларгады». Вот в конце улицы послышались крики: «Пошли, пошли!» Это значит, что выпустили молодых бычков, которым ничего не остается, как только бежать вперед по узкому проходу под свист, улюлюканье и крики зрителей. Вот тут-то любители острых ощущений и стараются показать свою удаль: одни стремглав бегут впереди быков, другие, поддразнивая животных, тем не менее примериваются, куда можно будет отпрыгнуть, дабы избежать нежелательного контакта с рогами и твердым лбом рассерженного животного. Так проходит ларгада. А затем события разворачиваются на «Пальа Бланко».

Публика неистовствует, аплодирует, приветствует, ахает, негодует, возмущается, освистывает. Кажется, человек и лошадь слиты воедино. Кентавр гарцует вокруг быка, роющего копытами песок арены. Кавалейру, бандерильеру, Тоурейру. Мулеты, фарны, пассы. Все это — тоурада, или коррида, или бой быков. Как хотите, так и называйте. Тысячи раз описанные, сотни раз отснятые на пленку акты спектакля. Кроме разве двух особенностей, существующих лишь в португальской тоураде: здесь быков не убивают, и в конце выступают форкадаш.

Как правило, это любители, а не профессионалы. Они выходят на арену последними. Становятся друг за другом в затылок — шестеро форкадаш против одного быка. Старший группы — «кабу» — занимает первое место в линии. Он делает шаг вперед, почему-то всегда при этом поправляя на голове колпак с помпоном, подбоченивается и кричит: «Э, тоуру браву!» — «Эй, смелый бык!» Мол, иди на меня, отважный бык, попробуй, померимся силами! Потом делает еще один шаг и еще. Как правило, бык не ждет, принимает приглашение и бросается, опустив голову, на храбреца. И когда до столкновения остается буквально доля секунды, «кабу» грудью бросается на голову быка: тело его точно укладывается между рогами, руки обхватывают шею животного. Четверо форкадаш также бросаются на быка, пытаясь остановить его, а последний, шестой участник команды, тащит быка за хвост. После такого посрамления быку ничего не остается делать, как остановиться и покинуть арену.

Это и есть вторая особенность тоурады — завершать выход каждого быка состязанием животного с шестеркой смелых форкадаш.

После тоурады глубокой ночью начинаются народные гулянья. С бенгальскими огнями, народными танцами и, конечно, жареными на огне свежими сардинами. Так заканчивается «Колете энкарнаду», народный праздник в городке Вила-Франка-ди-Шира.

(Игнатьев О. «Вокруг света», 1984, № 3)

Валезанские королевы (Коровьи бои в Швейцарии)

Вале — кантон, занимающий всю долину Верхней Роны до ее впадения в Женевское озеро. Это уголок необыкновенных контрастов природы, всякий раз открывающийся все новыми и новыми гранями…

Вале называют главным садом и огородом Швейцарии.

Его жители — великие труженики. Их основное богатство — крупный рогатый скот. Оказывается, бурый валезанский скот ведет свое начало со времен древних римлян! Здешние коровы во многом уступают симменталкам, зато они необычайно цепки, устойчивы на ногах, как нельзя более пригодны для высокогорных альпийских пастбищ. И страшно драчливы!

С 1931 года бои коров начали устраивать по всему Вале, в немалой степени для привлечения туристов. Что делать! Жизнь нелегка, и приходится использовать любой повод, чтобы заработать лишний франк.

Между тем старинные хроники Вале и соседнего Пьемонта в Италии полны упоминаний о боях коров в горах или, верней, при подъеме на альпажи, когда хозяева сводили их в одно стадо. И по сей день, когда коровы попривыкли друг к другу, их сгоняют в одно место, и они тотчас же начинают выяснять между собой отношения. Самая сильная становится королевой стада, а остальные вынуждены ее слушаться. Королева — главный помощник пастухов на альпажах.

Сводить старались равных по силе животных. Бои были скоротечными, и схватку, как правило, проигрывала та из коров, которая была легче весом. Отыскивая точку опоры, она цеплялась всеми четырьмя копытами за камни и кочки. Стоило ей чуть податься назад, как этим спешила воспользоваться соперница. Бедняге ничего не оставалось, как обратиться в бегство.

Все шло раз и навсегда заведенным порядком.

(«Вокруг света», 1982, № 7)

«Коррида» на Фарерах

Пожалуй, нет ни одной страны в мире, где китобойный промысел играл бы такую важную роль, как на Фарерских островах. Мясо кита гринды — основной продукт питания фарерцев. Кит гринда — малютка среди своих сородичей; его длина 4–5 метров. Обитает гринда в Северной Атлантике и обычно ходит стадами от 100 до 1000 голов, появляясь у Фарер чаще всего в июле — сентябре.

При сообщении о появлении гринды все владельцы гребных и моторных лодок оцепляют стадо и гонят его в ближайшую бухту. Закрыв выходы из бухты, фарерцы ударами ручных гарпунов ранят ближайших гринд, те бросаются к берегу, гоня перед собой остальных китов. Побоище в бухте привлекает жителей ближайших деревень. Для фарерцев это не только средство к существованию, но и своеобразный спорт, который иностранцы, сравнивая с испанским боем быков, образно назвали фарерской «корридой».

Когда киты убиты и вытащены на берег, участники промысла по существующей тысячелетней традиции избирают распределителя добычи. Крупнейшую гринду отдают тому, кто первый заметил и подал сигнал. Затем наделяют всех остальных участников. Даже зрители и туристы получают по кусочку в честь удачного промысла.

Всю ночь китобои празднуют удачу в охоте на гринду: едят вареное и жареное китовое мясо, поют традиционные песни, цепочкой, взявшись за руки, танцуют древний танец. Праздник после «корриды» затягивается до утра.

(«Вокруг света», 1964, № 3)

Пять кастрюль гладиаторов…

Задняя комната харчевни, перед входом в которую висели освежеванные и слегка обжаренные оранжевые утки и шипели на противне лепешки, была полна народу. Человек двадцать скопилось в центре, окружив нечто, полностью захватившее их внимание, а несколько человек сидело на корточках перед кастрюлями, кастрюльками и баночками, закрытыми крышками или завязанными марлей.

Заинтригованный таинственным действом, я перебрался поближе к ряду закрытых кастрюль и тоже присел на корточки, ожидая, пока с них снимут крышки. И вот с ближайшей ко мне кастрюли сняли крышку. Бережно, будто суп мог выпрыгнуть.

Но оказалось, что это не суп. Ничего общего с супом. На дне кастрюли миролюбиво толкались с десяток больших сверчков. И только.

Извлек сверчка из своей кастрюли и давешний прохожий. Кое-кто из посетителей полез себе под рубашку, достал оттуда маленькие коробочки. Там тоже оказались сверчки. И тогда я почему-то вспомнил о тараканьих бегах — на что еще могут понадобиться эти прыгучие насекомые явно небогатым людям, собравшимся в задней комнате дешевого ресторанчика?

Шел отбор сверчков. Хозяева еще раз оценивали любимцев, разглядывали, склонившись, ноги и усики. Прошло еще несколько минут, прежде чем два сверчка были пересажены в бадейку.

Мне, как гостю на детском празднике, было выделено место у самой бадейки, под лампой. Владельцы насекомых уселись на корточки друг против друга, достали кисточки и принялись щекотать сверчков. Сверчки расправляли крылышки, поводили усами и двигались все быстрее и быстрее — начинали злиться. И по мере того как они, еще не обращая внимания на соседа по бадейке, все больше суетились, росло напряжение и среди зрителей. Кто-то навалился мне на спину, кто-то дышал прямо в ухо, зашуршал банкнот — кто-то ставил на одного из сверчков. Комнату охватывал азарт, он как сильный жар в этом и без того жарком помещении исходил из круглой бадейки, где два маленьких сверчка вдруг поглядели друг на дружку и с неожиданной яростью бросились в бой.

Сверчки оказались настоящими турнирными бойцами. Они толкались лбами, старались дотянуться до противника сильными задними ногами, раскрывали крылья, подпрыгивали, как петухи. Я поймал себя на том, что с волнением слежу за действиями сверчка поменьше ростом, желаю ему победы и уже не могу оторвать глаз от кипящего боя.

Вдруг случилась беда. Беда для меня и других болельщиков малыша. Под ударом противника он опрокинулся на спину. Хозяин тут же начал переворачивать повергнутого бойца, но сверчок, видно, догадался, что лежать на спине безопаснее — противник тут же терял всякий интерес к бою и отбегал к стене, стараясь найти выход.

Три раза малыша переворачивали на живот, и три раза он при приближении противника ложился лапками кверху. После третьего раза бой был закончен. Перерыв. Я незаметно выбрался из толпы и вышел на улицу.

Что ж, думал я, пожалуй, это самый безобидный из боев, на которые ходят любоваться люди. Он миниатюрен во всем — даже в размерах бойцов. За мной из ресторанчика вышел аптекарь. Вид у него был чуть виноватый. Увидев меня, он подошел.

— Не осуждай их, — сказал он. — В жизни так мало развлечений.

— А за что осуждать? — удивился я, собираясь поведать случайному знакомому свои мудрые рассуждения о невинности этой забавы.

— Но это так опасно, — сказал аптекарь искренне. — Такие большие деньги. Недаром эти бои запрещены во многих городах.

И он рассказал о том, что виденное мною — детская игра по сравнению с настоящим бизнесом, в который превращены сверчковые драки в некоторых странах Азии. Спорт этот (если можно условно применить столь благородное слово к бою сверчков) родился в Китае тысячи лет назад. Он порой так захватывал людей, что случались трагедии. Известно, что полководец сунской династии Ця Су-тао лет восемьсот назад настолько увлекся боями сверчков, что забыл об армии, которой командовал, и армию разгромил противник.

В наши дни «сезон» боев сверчков начинается в августе и продолжается всю осень. В среднем в «конюшне» любителя сверчков живет до трехсот самцов (самки, оказывается, слишком миролюбивы для драк). Из них выбираются лучшие — их откармливают червяками, пауками и рисом. Рядовой сверчок стоит не больше доллара, зато чемпионы «тянут» до пятисот долларов за штуку! Зрелище это доступно всем — за вход на «арену» платят сущие гроши. Главный же доход хозяина не в этом — ему принадлежит процент с любого выигрыша, а, войдя в азарт, любители зачастую проигрывают все, до последней рубашки. В богатых домах, в номерах роскошных гостиниц Гонконга и Макао ставки измеряются в тысячах долларов.

— Это как опиум, — сказал аптекарь. — Только не так заметно. Они такие крошечки, эти насекомые…

Из ресторана вышел давешний прохожий. Он нес за ручку пустую кастрюлю. Остановился у входа, подумал о чем-то и бросил кастрюлю на мостовую. Кастрюля оглушительно загремела по камням.

— Для него, видать, сверчки кончились… Может быть… Человек долго смотрел, как кастрюля, замедляя движение, катится по мостовой. Потом вдруг бросился за ней, догнал, прижал к груди и ушел по улице, быстро затерявшись в толпе.

(Фан. С. «Вокруг света», 1972, № 1)

Гладиаторские бои с акулой

На Гавайских островах археологи обнаружили следы вполне реальных древних обычаев. Недалеко от Пирл-Харбора найдены остатки морской арены — выложенный из камней круг с выходом в море. В таком театре, напоминающем древнеримский, местные гладиаторы сражались с акулами. В присутствии зрителей-знатоков — короля и соплеменников — обнаженные пловцы с одним только коротким кинжалом в руке вступали в поединок с океанскими акулами. Оружие было сделано нарочно для этих схваток и представляло собой большой акулий зуб, насаженный на деревянную рукоятку. Очень остроумное решение: ведь у акул жесткая кожа, и, чтобы ее прорезать, нужно именно что-то вроде такого зуба, острого, как бритва. К тому же на Гавайских островах в ту пору не знали металла. Правда, археологи не могут ничего нам сказать о том, кто же чаще побеждал — человек или акула.

Но если археологи не могут удовлетворить нашего любопытства насчет гавайских подводных коррид, то вот свидетельство недавнего времени. На острове Санто-Доминго я слышал историю про двух негров, которые регулярно устраивали поединки с акулами. Особой арены у них не было, просто мелкая лагуна, соединенная с морем проливом, который перегораживали камнями и ветвями. Негры пользовались настоящими кинжалами, из лучшей стали. Когда удавалось запереть в лагуне крупную акулу, гладиатор, получив условленную сумму денег, входил с кинжалом в руке в воду, и начинался смертельный бой. Нередко уже через несколько секунд оружие человека вонзалось в бок животного. Опасный спорт был главным источником существования этих двух негров, поэтому поединки устраивались часто и, как правило, заканчивались победой.

(Кусто Ф. Чужой среди акул. — «Вокруг света», 1972, № 6)

Коррида на веревке

На Азорских островах коррида называется «тоурада а корда». У нас слово «коррида» вызывает представление о матадорах и пикадорах, балетных движениях и стремительном завершающем ударе. Азорская «тоурада» совсем иная — здесь нет оперных костюмов, нет профессионалов, нет и смертельного удара: по окончании игр быка отправляют снова на пастбище — подлечить раны.

А их стоит лечить! Ведь быка дразнят, раздражают мельканием столь ненавистного для быков красного цвета. Выведенный из себя, бык изо всех сил рвется на обидчиков — людей, одетых в красные свитеры, машущих платками и раскрытыми пунцовыми зонтиками. Его удерживают на прочной длинной веревке пятеро мужчин. А цель тех, кто бежит перед быком, состоит в том, чтобы довести его до такого бешенства, что он вырвет веревку из крепких рук пастухов.

Этой веревкой тоурада и отличается от других бескровных коррид: памплонской или камаргской, где быков гонят через площадь небольшим, но буйным стадом. Но и тут, и там на бычьи рога надеты упругие пробки от шампанского или медные колпачки с шариком на конце, так безопаснее.

…Перед домами — так устраивают тоураду в деревне Ладейра-Гранди на острове Терсейра — построены баррикады из песка и толстых досок. За ними укрываются зрители, и через них же перескакивают участники, если бык чересчур разойдется и положение станет опасным.

Кольнув стрекалом, выгоняют бычка из загона. Человек сто мужчин, кричащих, свистящих, машущих красным, возникают перед ним. Бык возмущен и озадачен: кто главный виновник? На всякий случай он бросается на толпу, пытаясь поддеть то одного, то другого. И каждый, за кем устремляется бык, спасается от него, перепрыгнув через баррикаду. В конце концов остается один — самый увертливый. И начинается гонка. Резким рывком бык освобождается от удерживающих его людей. Догнать и забодать! Забодать и растоптать! Не пустить к загородкам!

И если скрыться за досками и песком уже нельзя, последний участник подпрыгивает из всех сил, ухватывается за навес ближайшего дома и рывком подтягивается…

Против бычьей яростной силы одно оружие — ловкость. Ведь хотя коррида и бескровная, но бык об этом не знает…

(«Вокруг света», 1976, № 10)

Никобарская коррида

Никобарские острова лежат к востоку от полуострова Индостан, достаточно близко к нему, чтобы быть частью Индии, и достаточно далеко, чтобы новые веяния приходили туда с весьма солидным опозданием. Это относится и к традиционным занятиям островитян, и к их развлечениям. Сейчас на Никобарах появились новые виды спорта — волейбол, футбол, теннис, и молодежь в них с увлечением играет. Но все-таки не сравниться им по популярности с традиционными Никобарскими состязаниями: гонками на каноэ, сражением на шестах, стрельбой из лука. А самая Никобарская, самая древняя молодецкая забава — бой с дикой свиньей.

Раньше такие сражения устраивались только в праздник предков Кана ан Хаун не чаще чем раз в два, а то и три года. Кана ан Хуан длится несколько дней, во время которых люди всячески стараются накормить, развлечь и умилостивить духов предков, чтобы они оказали живым свое высокое покровительство.

На подготовку к празднику никобарцы не жалеют ни времени, ни сил. На предварительном совете старейшины назначают день начала празднования и скрупулезно оговаривают все детали подготовки к важному событию. На следующий день о решении совета узнают жители селения, и в соседние деревни начинают поступать приглашения на праздник. Сельчане украшают жилища, готовят нарядную одежду, собирают кокосы, бананы, папайю и, конечно, режут свиней для общего пиршества. Срубают большущее дерево, ствол тщательно выстругивают. Получается длинный гладкий стол, на котором разложат лакомства для духов предков.

Из соседних деревень постепенно прибывают гости с корзинами, полными подарков. Праздник начинается с танцев и песен. Не прекращается он и ночью.

Но сражение с дикой свиньей еще впереди. За день до него в джунглях отлавливают несколько кабанов и помещают их в маленькие загоны, выстроенные по краям огороженной со всех сторон обширной круглой площади. Свинья должна быть совсем дикой, за день ей, понятно, не одомашниться никак, но, чтобы она была еще злее, ее не кормят, зато перед началом боя дают полакать немного пальмового вина. Алкоголь усиливает агрессивность и без того не слишком дружелюбных лесных кабанов. Вот теперь с ними стоит потягаться силой и ловкостью. И среди Никобарских парней от желающих нет отбоя.

На арену выходят двое участников. Распорядители открывают загончик и выпускают свинью. К ее задней ноге привязана очень длинная веревка, и конец ее тут же хватает один из мужчин, тот, что постарше. Он становится в стороне, у выхода, и в его задачу входит чуть придерживать разъяренное животное, несущееся как пушечное ядро по арене, когда положение станет опасным. У второго участника — он-то и есть основное действующее лицо — нет никакого оружия. Его задача — как можно больше раздразнить свинью и вовремя успеть отскочить в сторону, чтобы избежать удара мощных и острых клыков. Поединок длится несколько минут. Кончается он в момент, когда юноше удается схватить свинью за уши. Наградой победителю служат восхищенные крики зрителей и восторженное поклонение подростков, мечтающих вот так же через два-три года удивить односельчан и гостей деревни ловкостью и бесстрашием.

Выходят следующие участники, выпускают новых кабанов. Но состязание не для всех заканчивается удачно. Иному юноше не только не удается схватить животное за уши, но разъяренный кабан бросает обидчика на землю и серьезно ранит его.

В странах, где устраивается коррида, победившего быка прощают, и он остается жить. На Никобарах другой обычай. Именно такой кабан очень нужен старейшинам; ведь ничего лучше не найти для жертвоприношения духам предков, чем свинья, одаренная столь замечательными бойцовскими качествами. Ей и высочайшая честь: ее съедают самые старшие и почтенные члены деревенской общины, самые знатные гости. Этим ритуальным пиром праздник заканчивается. Теперь «свиную корриду» стали устраивать чаще.

Приезжают на острова туристы, гости с материка. Им всем хочется увидеть бой с дикой свиньей. А как отказать гостям? Молодежь устраивает внеочередные состязания, радуясь возможности продемонстрировать ловкость и бесстрашие. Старики ворчат, правда, что нарушаются обычаи предков. Но капризничают больше для виду. Ведь мясо кабана-победителя по-прежнему принадлежит только им…

(«Вокруг света», 1980, № 6)

«Аду-домба»

На Западной Яве в краю Тасикмалайя, населенном суданцами, аду-домба — баранья борьба — процветала еще в те времена, когда здесь господствовал индуизм. Поэтому до сих пор у бойцовых баранов имена взяты из древнеиндийских эпосов «Рамаяна» и «Махабхарата»: Рама, Равана, Кумар. Но аду-домба появилась, наверное, еще раньше: тогда предки сунданцев верили, что жестокие духи «оном» требуют крови, схваток, побоищ. И вместо того, чтобы бороться на поединках самим, люди предпочли стравлять баранов.

Давно древние верования сменились индуизмом, индуизм — исламом, но аду-домба по-прежнему не теряет поклонников. Любители ее даже объединены в «Организацию спортивного искусства борющихся баранов». Она-то и устраивает по воскресеньям в деревне Сегинтур самую знаменитую аду-домбу. Прежде чем выпустить бойцов на поединок, судьи проверяют у них зубы, длину и толщину рогов, ощупывают тело. Тем временем молодые члены «Организации», чтобы зрители не скучали, показывают свое искусство в силат-хибуране — яванской борьбе. Мелкие букмекеры-жучки, не теряя времени, начинают принимать у болельщиков ставки: когда борьба достигает сильного накала и страсти разгорятся, ставки вырастут. Стоит только поднять руку и пальцами показать: сколько.

Зрители рассаживаются с трех сторон небольшой, усыпанной песком площадки. С четвертой стороны разместилось шумное стадо молодых любопытных баранов. «Курсантов борцовой школы» пригоняют на состязания, чтобы те смотрели и учились. А рядом с судьями привязан немолодой баран в красных лентах — известный всей округе многократный чемпион аду-домбы, ушедший по старости на покой. Перед ним ставят поднос с вареным рисом, и он тут же зарывается в него мордой. На совести ветерана не одна жертва, не считая десятков сломанных рогов.

Но вернемся, однако, к нашим баранам.

…Они так и застыли посреди площадки, упершись лбами.

Рога их сцепились, и на первый взгляд ничего не изменилось с начала схватки. Но ценители и знатоки отмечают каждое движение шеи, положение задних ног. Из-под копыт Кумара брызнул песок — это значит, что он с трудом сдерживает напор Раваны. Поднялись над толпой руки с растопыренными пятернями: болельщики Раваны увеличивают ставку на пять рупий. Из стада молодых барашков, которых привели посмотреть бой, донеслось как бы одобрительное блеяние: очевидно, позиция опытного мастера пришлась им по душе. Чемпион же в отставке равнодушно продолжал жевать рис. Равана чуть отвел голову назад, и голова Кумара, прочно скованная с ним рогами, подалась вперед. Кумар крутанул головой, дернулся назад, зрители разом замолкли, и в наступившей тишине послышался треск. Трещали рога Кумара…

Бойцовый баран — даже неудачник с обломанными рогами, исключенный из соревнования, — в пищу не годится, поскольку мясо у него жесткое и невкусное. Жизнь ему обеспечена долгая и скучная. Его повинности — быть производителем и давать шерсть. Более удачливые в борьбе его собратья в свободное время выполняют те же обязанности. Разница в том, что, чем удачливее боец, тем дороже ценится его потомство и связанные из него шерстяные шарфы и свитера. Сунданцы убеждены, что шерсть бойцового барана обладает лечебными свойствами. Кстати, особо заслуженные борцы, как правило, весьма косматы.

Отбор кандидатов в борцы происходит обычно тогда, когда ягнята достигают года. Осматривая подросших барашков, отделяют тех из них, у кого маленькие уши и тяжелые, красиво изогнутые рога. Избранных на пастбище уже не гоняют. Пища их разнообразна и изысканна: нарубленная и подсоленная трава, сваренные вкрутую яйца, мякоть кокосового ореха и рассыпчатый рис.

Первое выступление ждет их года через два. До этого их тренируют на «спортивных снарядах» — вкопанных в землю досках солидной толщины. Тот, который не застывает, глядя на препятствие, так сказать, «как баран на новые ворота», кто идет на него как на врага — лобовым ударом, тот прошел испытание. Хорошо поработав головой, бойцовый баран способен своротить довольно массивные ворота.

К концу четвертого года жизни у удачливого барана набирается десяток-другой побед. Тогда ему присваивают третий класс и навешивают соответствующие регалии: синие ленты на рога и колокольчики на ноги. С этого времени он получает имя. Стоит бойцовый баран третьего класса раза в четыре дороже, чем баран обычный.

В аду-домбе остаются лишь победители: ведь у побежденного чаще всего ломаются рога, и третьеклассники-неудачники выбывают из дальнейших соревнований. После сорока побед боец переходит во второй класс. Рога его теперь украшены желтыми лентами.

…Равана напряг шею. Треск рогов усилился. Кумар, пытаясь высвободиться, оторвал передние ноги от земли. То же сделал и Равана. Оба поднялись на дыбы. Сторонники Раваны удвоили ставки. Владельцы борцов бегали вокруг подопечных, приседали, хлопали себя по бокам. Но ни один из них и пальцем не коснулся своего барана: это грозит и барану, и его хозяину дисквалификацией.

И хотя вроде одинаковы бараны — толстыми ногами, густой шерстью, широкими гладкими лбами и мощными рогами, — инициативой теперь явно овладел Равана. Кумар лишь стремился высвободиться, уйти от схватки.

Равана мощно повел головой — Кумар упирался, копыта его рыли песок, он всеми силами старался остаться на месте. Равана резко крутнулся всем телом, и рога соперника не выдержали. Череп любого барана — будь это кто другой, а не закаленный в боях Кумара, — мог бы треснуть. Кумар отделался лишь рогами — и карьерой. Отныне ему не с чем выходить на площадку аду-домба. Хозяин пинком погнал его прочь — отставного барана второго класса.

Не успели еще повязать победителю новые ленты, как местный торговец договорился с владельцем чемпиона о покупке его шерсти и вручил задаток. Сам Равана теперь сравнялся ценой с целым стадом из пятнадцати простых съедобных баранов.

Хозяину Раваны досталась еще и половина выигрыша. Другую разделили болельщики — в зависимости от ставок.

Владелец победителя обязан, согласно обычаю, угостить судей и деревенских знатоков.

Знатоки бараньей борьбы едят барашка — не бойцового, разумеется, — и во всех подробностях обсуждают сегодняшнюю аду-домбу, сравнивают ее со знаменитыми боями. Приводят Равану. Вновь и вновь осматривают его, отмечая достоинства, незаметные непосвященным, но очень много говорящие ценителям. Тут же договариваются, в чьей овчарне и когда он будет ночевать.

Потом чемпиона уводят на теннисную лужайку. Он получает свою порцию шафранно-желтого риса с крутыми яйцами.

И пока любители аду-домбы договариваются о новых состязаниях в воскресенье в деревне Сежнтур, Равана, не торопясь, поглощает свой гонорар.

Он достиг вершины.

Для него это была семидесятая по счету победа. На свой следующий бой он выйдет в красных лентах первого класса.

(«Вокруг света», 1977, № 8)

Бараньи бои в Тунисе

Песчаная, огороженная канатами площадь размером чуть побольше хоккейного поля. Держась за канаты, зрители передних рядов сдерживают напор. Вокруг азартно спорят, порой достают бумажники и пересчитывают деньги.

Вот с разных концов площадки вывели баранов. Подтащили за веревки к центру арены и принялись натравливать друг на друга… Бараны сначала заупрямились… потом оживились… наконец осерчали. Веревки сняты. Бараны столкнулись лбами, поднялись на задние ноги, постояли, отошли. Разогнались, снова треснулись головами. И так несколько раз. Иногда подолгу стоят, упершись лбами: кто кого? Когда один обессиливал и отворачивался в сторону, соперник бил его в бок. Поединок кончался тем, что более «нервный» баран выходил из боя и бесславно бежал. Скрыться ему было негде, вокруг плотная людская стена. Вроде бы схватка проходила в замедленном темпе, даже вяло, однако зрители орали, свистели, торжествующие подпрыгивали или трагедийно заламывали руки…

Преследователю, наконец, надоело гоняться за побежденным, он встал и мирно заблеял. Бойцам накинули на шеи веревки и увели с арены. Тут же появилась новая пара баранов. Все повторилось…

(«Вокруг света», 1983, № 1)

Коррида с кондором

Почти во всех испано- и португалоязычных странах проводятся бои быков. В Испании — коррида, так сказать, классического образца. В Португалии, на Азорских островах — другая, бескровная. Любопытнейшая разновидность корриды существует в Перу: в роли тореро выступают… кондоры. Эти поединки проводятся в высокогорных андских селениях в день национального праздника Перу.

Андская коррида имеет давнюю историю и наполнена особым смыслом. Как известно, крупный рогатый скот в Южную Америку завезли из Испании. Испанцы же принесли и традицию боя быков. Однако индейцы кечуа и аймара переиначили ее на свой лад. Бык воплощает силу испанских завоевателей, а кондор — священная птица инков — стал символом борьбы за независимость испанских колоний. Со временем, когда андские страны добились независимости, индейская коррида утратила свое политическое значение, но осталась главным «номером» ежегодной праздничной программы.

Казалось бы, что может птица сделать быку, во много раз превосходящему ее по весу? Кондор нападает сверху и вонзает когти в шею быка, а дальше начинается нечто вроде родео. Сумеет бык сбросить кондора — победа за ним. Если же нет — а такое случается очень часто, — то через несколько минут кондор, изнурив окровавленного быка, одерживает верх.

(«Вокруг света», 1981, № 5)

«Галлиус» — по-латыни петух

В Авесте — священной книге древних иранцев — подробно рассказывается о заслугах петухов перед человечеством: главное огненное божество, проснувшись, будит небесного охранника, а тот, в свою очередь, — петуха. Ночью властвуют злые божества — духи мрака дэвы и царица сна Бушиасту. Много черных дел совершают они под покровом ночи. Может быть, они продолжали бы делать свои мрачные дела и днем, но не тут-то было: петух своим пением прогоняет их и обеспечивает людям безопасность. По крайней мере до следующей ночи. Так кому же в голову может прийти съесть такую птицу? И петухов не только не убивали, но тщательно охраняли. Если человек убивал петуха, его ожидала смертная казнь.

О воинственности петухов люди знали очень давно, Недаром воинственные галлы — предки французов — считали петуха своим покровителем и носители его имя («галлиус» — по-латыни петух). И до сих пор изображение галльского петуха во Франции очень популярно.

Спартанцы, одержав победу в честном бою, приносили в жертву боевого петуха, а знаменитый древнегреческий драматург Эсхил вложил в уста героини одной их своих трагедий — Афины такие слова: «Да не разгорятся их сердца желчью, как у петухов, и да не зарождается у моих граждан жажда войны».

Петушиные бои были популярны чуть ли не по всему свету. И птиц этих (кстати, драчливым характером обладают не только петухи, но и куры) держали именно ради боев. И тем не менее хорошо зарекомендовавший себя, т. е. обращавший в бегство многих противников, петух стоил больших денег. Увлечение петушиными боями было настолько велико, что многие птицеводы потратили уйму сил для выведения ловких, увертливых, мускулистых и напористых птиц. Одним из таких страстных любителей петушиных боев, благодаря которому была выведена новая порода бойцовых петухов, был граф Орлов-Чесменский, известный флотоводец и знаменитый создатель славных орловских рысаков.

(Дмитриев Ю. Человек и животные. — М., 1976)

Петушиные бои

На заре доместикации куры не служили источником пищи (в Индии примерно в I тысячелетии до нашей эры даже был закон, запрещающий есть куриное мясо). Тогда человек обратил внимание на агрессивное поведение петухов, их склонность к постоянным дракам между собой. Эти свойства петушиного характера отвечали наклонностям человека бронзового века (конец IV — начало I тысячелетия до нашей эры), поскольку его жизнь состояла из постоянной борьбы за существование, в которой выживает и побеждает сильнейший. Именно поэтому с древних времен бойцовый спорт распространялся во многих регионах — В Индии, странах Индокитая, Малайского архипелага, Древней Греции, Римской империи, позднее — в Средней Азии, Южной Америке.

Для стран с разными культурными традициями характерны свои направления селекции бойцовой птицы и формы проведения петушиных боев. В каждой стране, даже в каждой местности создавалась своя бойцовая порода.

У древних греков петушиные бои были излюбленной развлекательной игрой, особенно в Афинах, где со времен персидских войн (V век до нашей эры) в театре Диониса устраивались публичные бои.

Петух как символ состязания и победы изображался на щитах воинов, а также на больших сосудах, которые преподносились победителям во время празднеств.

В Европе в средние века и позже бойцовыми породами кур славились Англия (английские бойцовые породы старого и нового типа), Бельгия (многочисленные разновидности московской бойцовой породы).

В средние века в Англии школьники во время зимне-весенних каникул устраивали петушиные бои, которые часто проходили в церковных зданиях.

До начала XIX века в английском парламенте имелось специальное место для финальных состязаний петушиных боев. Вероятно, таким образом парламентарии снимали собственную агрессию.

Интересна возможная версия происхождения слова «коктейль», дословно означающего «петушиный хвост». В Англии существовал обычай после петушиных боев пить смесь напитков, состоящую из стольких ингредиентов, сколько оставалось перьев в хвосте у победившего петуха.

(«Природа», 1996, № 5)

Старинные русские забавы

Бои петушиный и гусиный — старинные русские забавы, с каждым годом все более и более отходящие в область преданий. Этот вид русского спорта связан с именем графа Орлова-Чесменского, создавшего до сих пор разводимую породу бойцовых петухов и гусей.

Петушиный бой основан на прирожденной наклонности всех петухов вступать между собою в драку. В уходе за бойцовыми петухами важную роль играет так называемая их отдержка, которая заключается в содержании молодых петухов, попарно с курицами, отдельно от прочих цыплят. Во время отдержки петухам срезают гребни и сережки и дают им склевать, от чего они делаются злобными. Кормят петухов рано утром и вечером при огне, чтобы заранее приучить их к обстановке боя, который производится обыкновенно вечером. При правильной отдержке тело петуха делается твердым и мускулистым, остаток гребня — ярко-красным, перо — блестящим, и сам он тогда получает название «птицы в положении». В старину петушиные бои проводились в комнате или просто на дворе. С тридцатых же годов, по крайней мере в Москве, стали устраивать для них особые арены. Эти арены, или как их называют охотники, ширмы, состоят из круглой загородки, около сажени в диаметре и аршина в высоту; ширмы выстилают внутри войлоком, а над ними устраивают крышу, к которой привешивается лампа. Вокруг ширмы устанавливаются скамейки для зрителей. Между рядами скамеек, с двух противоположных сторон, оставляются узкие проходы к арене, по которым вносятся на бои петухи. Подойдя к арене, два состязающихся охотника обыкновенно тихо раскачивают каждый своего петуха вправо и влево и затем одновременно спускают их на арену. Петухи почти немедленно вскакивают друг на друга и вступают в драку, которая заканчивается поражением и бегством одного из них, после чего обоих петухов уносят.

(Брокгауз и Эфрон. Энциклопедический словарь. Т. IV, 1891)

Гусиные бои

Гусиные бои происходят преимущественно зимою, в феврале и марте, когда снег рыхлый и мягкий. Наиболее пригодными для боя признаются следующие две породы гусей: арзамасские и охотницкие бойцы. При каждом гусаке содержат по две гусыни, которые должны быть задорными подстрекательницами, без чего гусак или вовсе не вступит в бой, или же скоро «отстранит» себя. Травля гусей происходит следующим образом: сперва с той или другой стороны выпускают гусынь и, как только они начнут задорно кричать, тотчас же пускают гусаков, которые от подстрекательства гусынь быстро сходятся, сгибают шеи и ощетинив шейное перо, расставляют крылья, берутся за попортки (охотничье техническое название кости от маслока до груди) и обгладывают на них друг у друга перо и пух до кости. Бой продолжается обыкновенно от 3/4 до 1/4 часа и кончается бегством одного из гусаков. Петушиные и гусиные бои всегда сопровождаются значительными закладами. По настоянию Общества покровительства животным, признавшего бои безнравственною и жестокосердечною забавою, в настоящее время они воспрещены.

(Брокгауз и Эфрон. Энциклопедический словарь. Т. IV, 1891)

Гладиаторы из сабунгана

Петушиные бои на Филиппинах — не просто развлечение, это азарт, страсть, проявление характера, наконец, бизнес. Еще Пигафетта, спутник Магеллана, описывая остров Палаван, заметил, что «все здесь имеют петухов, иногда заставляют их биться друг с другом и при этом ставят определенную сумму». Филиппинский просветитель Хосе Рисаль сто лет назад называл эту страсть болезнью — народ импульсивный, и дух соревнования у них в крови. Непобедимый бойцовый петух в народных сказках что лотерейный билет — каждый мечтает разбогатеть с его помощью. Породистый петух, особенно заморский «техасец», стоит порой как буйвол-карабао. Часами просиживают мужчины, дрессируя своих любимцев, готовя их к предстоящим боям.

Поутру в воскресенье на дорогах особенно оживленно: вереницы мужчин с петухами под мышкой идут пешком, едут в джипни — местных «маршрутных такси» — попытать удачи. Бои разыгрываются не только в специально отведенных сабунганах, но и на улицах, в харчевнях — где придется.

…Внутри сабунгана поместилось человек пятьсот, и вдвое больше сидят вокруг него. Это те, у кого нет денег, чтобы держать пари, кто довольствуется отраженными эмоциями и философскими рассуждениями. На деревянных скамьях, ярусами спускающихся вниз, ни одного свободного места. Публика — все мужчины. Волнуются болельщики, волнуются владельцы петухов. Взгляды их прикованы к арене, огороженной металлической сеткой. Там друг против друга сидят на корточках конкуренты со своими питомцами, нежно поглаживая их, подбадривая и что-то шепча. Кроме них, на арене ведущий бой арбитр и распорядитель, выкликающий ставки и собирающий деньги за пари. В сторонке — ветеринар и человек, добивающий проигравшего «бойца».

Петухов-соперников стараются подбирать контрастной окраски: так легче следить за поединком. Сейчас на арене рыжий петух со свесившимся набок пышным красным гребнем. Второй — черный, поджарый и беспокойный: то вытягивает шею, пытаясь прокукарекать, то вспарывает лапой песок на арене, словно хочет отыскать зерно.

— Это не петух, а ощипанная курица, — слышится сзади.

— Ставлю пятьдесят песо против рыжего, — парирует сосед. — Идет? По рукам.

Страсти разгораются: торги — не менее захватывающий процесс, чем сам бой. Ведущий называет ставку, постепенно увеличивая ее. Чем выше сумма, тем сильнее волнение — зрители свистят, кричат, топают ногами. Когда названа последняя цена, крики перерастают в чудовищный рев, от которого у новичков едва не лопаются барабанные перепонки. Но вот распорядитель сделал жест рукой — и становится тихо, как в храме ночью. Все затаили дыхание, теперь настал черед «гладиаторов».

Владельцы, не выпуская бойцов из рук, раззадоривают, стравливают их, сталкивая клювами. Когда петухи достаточно разъярились — гребни набрякли кровью, воинственно взъерошились перья, — по сигналу арбитра с острых стальных лезвий — тари, прикрепленных к правой ноге петухов, снимают кожаные ножны. Соперники на ринге. Нагнув головы, они медленно сближаются и, улучив мгновение, впиваются клювами друг в друга. Каждый петух норовит нанести врагу удар в самое уязвимое место — в шею. Бой длится две-три минуты. Если ни один из соперников не может одержать верх, фиксируется ничья. Но такое бывает очень редко. Обычно они бьются до гибели одного из бойцов или пока кто-то не в силах продолжать борьбу.

Клювы петухов раскрыты, глаза выпучены, перья летят во все стороны, на арене капли крови. Вот рыжий завалился набок; лапы кверху, когти судорожно скрючились. Зрители неистовствуют…

Наступает новый раунд, выходит следующая пара. И опять стены дрожат от свиста и топота. Случись землетрясение, обвались крыша, никто и не заметит — так поглощены зрители состязанием. И в проливной дождь, и в палящий зной сабунган полон зрителей…

(«Вокруг света», 1984, № 10)

«В следующим раз повезет…»

Когда у таиландца на душе скверно, он, стараясь не впасть в уныние, говорит: «Май пен рай!» — «Обойдется!» И, чтобы оторваться от неприятных мыслей, идет поразвлечься.

Возможности тут самые разнообразные: и борьба воздушных змеев, и тайский бокс, где узаконены удары ногой. Но битвы змеев бывают только в определенный сезон, а за билет на бокс надо платить. То ли дело другие забавы, которые устраивают прямо на улице! Стой сколько хочешь, болей, сколько душе угодно, а есть в кармане лишний бат — можешь заключить пари и даже выиграть!

Особенно разгораются страсти и взлетают ставки на петушиных боях.

Понятно, что бойцовые качества присущи далеко не всякому петуху, а только «оу»: так называют жилистых птиц с густым оперением и очень твердыми шпорами. Тренировка оу начинается в восьмимесячном возрасте. Для этого используют спарринг-петухов, и в битвах с ними закаливается боевой характер. Иногда же в роли партнера выступает сам хозяин, укрыв руку толстой кожаной перчаткой. Развивают у петуха и выносливость: для этого беднягу держат привязанным на солнцепеке до потери сознания — буквально до того момента, как петух упадет в обморок и задерет лапки вверх. Его обливают водой, дают немножко отлежаться в тени — и снова привязывают на солнце.

Учеба эта тяжелая, мучительная, а всего-то утешения у бедного петуха, что кормят хорошо. Дают ему рубленую свинину с сахарным песком, неочищенный рис. Самые жаркие бои — когда съезжаются любители со всей страны — начинаются в январе, после жары. Но обычно состязания продолжаются весь год…

Петушиные бои не знают снисхождения. Погибающий петух задирает голову, показывает белую изнанку перьев, тщетно прося пощады. Отсюда, кстати, тайское выражение «показать белые перья» — струсить в бою. Выигрыши тут бывают огромные, а сам петух с высокими боевыми качествами стоит несколько сот долларов. Страсти разгораются, букмекеры сбиваются с ног, громче всех, конечно, переживают зеваки, которые не рискуют своими деньгами, зато вопят, топают ногами и вообще создают спортивную атмосферу.

* * *

Для рыбьих боев арены не нужно. Бой происходит в специальной широкой бутылке. Длина соперников — пять сантиметров, ширина — один. Они очень ярко окрашены в пурпурные цвета. Называются они «плакад». В бойцы набирают только самцов. Отличить их от самок нетрудно: они ярче раскрашены, у них длиннее хвост и плавники. Ловят их в прибрежных водах сетями с очень мелкими ячейками, и рыбаки долго перебирают улов, отбирая перспективных спортсменов: надо разжать рыбке рот и осмотреть зубы. Если зубы длинные и острые, кандидаты попадают в аквариум. Еще полгода их кормят личинками москитов — мотылем: пища эта сытная и, считается, придает рыбкам злость. Перед состязанием бутылки с бойцами ставят рядом. Обычно отбирают равных по размерам рыбок, а кроме того, проверяют, как они друг на друга реагируют. Вот тут-то знатоки и делают первые ставки. Отобранную пару впускают в бутылку-ристалище. И сразу же начинается бой — два самца-плакада соседства друг друга не выносят. Бой смертный, через пятнадцать-двадцать секунд клочья неудачника, кружась в воде, идут ко дну.

Эстеты утверждают, что в рыбьих боях их прежде всего привлекают стремительная игра красок в прозрачной воде, пронизанной солнцем.

* * *

Кровавые зрелища — бои петухов и рыбок — не всем по душе, и любители забав кротких и утонченных выбирают состязания по воркованию голубей, что водятся в зарослях у обочин рисовых полей. Раньше крестьяне отлавливали их силками, приручали и наслаждались воркованием после трудового дня, сидя у порогов своих хижин. Клетку с голубем при этом ставили в тенистое место, продуваемое ласковым ветерком. Нежная эта птица музицирует только в самых комфортабельных условиях. Теперь появились специально выведенные певчие голуби. Но их вокальное искусство не пускают на самотек, а добиваются нужных результатов упорной тренировкой и — опять-таки! — специальным питанием. «Солдату один рис, а монаху — другой», — говорят в Тайланде. Так вот, голубям предписана пища поэтов и мечтателей: сорго, кукурузная мука, горох, порошковое молоко, кунжут, а перед состязанием еще и мелко нарубленные куриные яйца.

В отличие от открытого поединка петухов и рыб, где сразу видно, кто победил, результаты воркования оцениваются судьями на основании опыта, вкусов и пристрастий. (Примерно как у нас в футболе или баскетболе все ясно, а вот в фигурном катании или в прыжках в воду болельщики порой встречают решение жюри негодующим свистом.)

Голубиные судьи руководствуются чистотой звука, быстротой, регулярностью музыкальных фраз. Классическое пение звучит примерно так: «Нун-ку-ку, нун-нун-ку-ку, ну-нун-ну-нун, нун-ку-ку-ку…»

Соревнующихся помещают в клетки на расстоянии метра полтора друг от друга. Трое судей вслушиваются в голоса голубей, записывая очки по каждому пункту. Победителем считается птица, которая наберет большую сумму очков за десять минут.

(«Вокруг света», 1977, № 10)

Новичок на галлодроме

Дело было на севере, в департаменте Па-де-Кале, в равнинном краю. В здешних пейзажах есть нечто щемящее — бесконечная скучная равнина под низким небом; могильные пирамиды терриконов и тянущиеся ввысь кафедралы заводов, дымящие, словно корабли в открытом море, домики из красного кирпича, скудные палисадники, девушки в платьях с пышными буфами, подающие местную амброзию — пиво; запах жареной рыбы с картошкой, жесткий акцент…

Неяркий край основательных людей, крепко вросших в нещедрую землю. Тем ярче прекрасное зрелище благородной страсти, какую являют сегодня — не чудо ли? — петушиные бои.

Итак, это было в Лансе. Представьте себе две-три сотни мужчин кряжистой северной породы, сидящих на грубо сколоченных скамьях вокруг так называемого «галлодрома» — обычно это заднее помещение кафе. Посередине площадка в 4–5 квадратных метров, огороженная металлической сеткой. Сверху свисает большая люстра. Представьте, вокруг ринга три сотни голубоглазых здоровяков в клетчатых кепках на головах, крепко посаженных на крутые плечи. Они сидят вроде бы спокойно, ведя неторопливый — по обычаю — разговор. Откуда-то выходит человек и подвешивает на веревочках две грифельные доски. На той, что слева, написано мелом: «Коши», на той, что справа, — «Рамбакур». На ринге появляются еще двое. Аудитория мгновенно смолкает, вытягиваются шеи. У тех двоих в руках большие фанерные чемоданы. Они наклоняются, с превеликими предосторожностями ставят ношу на пол: мать не могла бы более бережно нести новорожденного первенца. Но прочь сравнения: это петухи!

В зале тут же поднимается буря неистовства. Со всех концов несутся крики, призывы, в голосах людей слышатся мольба, надежда, угроза, вызов. Едва успеваешь уловить: «Коши — четыре тысячи! Да, четыре! Пять! Рамбакур — две тысячи!» Сравнить это можно разве что с биржей за час до открытия. Заключаются пари. Никаких записей, ничего — все на честности. Уж если вы оказались здесь, значит, вы человек, заслуживающий «доверия и уважающий дисциплину», как записано в № 1 «Официального устава петушиных боев», принятом и опубликованном «Федерацией петушатников севера Франции».

Порядочный человек, одним словом. Какие уж тут бумажки! Достаточно одного слова. Вполне может статься, что вы сами петушатник и привезли с собой своего любимца, или друг петушатника, это много значит. Это уже гарантия.

Ну, а кроме того, вы же не сошли с ума и не хотите подвергнуться страшным санкциям, которые обрушатся на вас согласно № 14: на первый раз — выговор с публикацией в газете «Галльский петух»; затем «временное исключение из конкурсов» и, наконец, «полный запрет на участие».

Какой петушатник после этого осмелится нарушать правила, пускаться в махинации, занижать вес птицы или увеличивать принятую уставом длину шпоры? Да и как можно терять голову на глазах у земляков, воззрившихся на вас из-под клетчатых козырьков! Невозможно. Если петушатнику случилось когда-либо запятнать свою честь, ему не оставалось ничего другого, как купить билет в Японию и совершить там харакири.

Пока суд да дело, Коши и Рамбакур поглядывают на толпу сердитыми черными глазами. Лишенные гребешков головы (украшение срезается в шестимесячном возрасте) поворачиваются из стороны в сторону, втягиваются, вытягиваются. Петухов выносят на ринг и держат в специальных ящиках с маленькими отдушинами. Если боец раньше времени увидит противника, его может от волнения хватить апоплексический удар.

После нескольких слов церемония представления закончена. Оба менеджера уходят с ринга и вбрасывают туда противников, после чего захлопывают решетчатые створки. Им категорически запрещено натравливать птиц (№ 9), а затем, во время боя, «возбуждать их и стимулировать, подражая кудахтанью курицы или издавая любой другой звук». Предписывается абсолютная бесстрастность. Конечно, никакими параграфами не запретишь сжимать до боли челюсти или смертельно бледнеть. Северные страсти!

Момент наступает торжественный. Галлодром смолкает.

Слышатся лишь тяжелое сопение и время от времени сдавленный шепот зрителей, которые продолжают делать ставки.

Пернатые противники, напрягши мускульные торсы, начинают прохаживаться по площадке, бросая друг на друга надменные взгляды. Они разят острее лезвия. Кстати, вследствие этой последней детали бой приобретает характер стремительный и благоразумный. Не будь стальных шпор, битва продолжалась бы слишком долго.

Петуха вооружают следующим образом: вокруг шпоры наматывается лента, а поверх нее на кожаном ремешке укрепляется держак из алюминия. В держак вставляют обоюдоострое лезвие длиной ровно 52 миллиметра.

Вся манипуляция точь-в-точь напоминает суету тренера вокруг боксера, когда он перед матчем бинтует спортсмену кисти и любовно натягивает перчатки. Еще одно сходство с боксом: петухи разделены на три весовые категории (легкую, среднюю и тяжелую), от 8-10 фунтов и выше. Избыток в 100 граммов влечет за собой штраф и дисквалификацию. Продолжительность боя — 8 минут. Но, как правило, он заканчивается раньше — ничейным результатом (если оба противника лежат больше одной минуты), техническим нокаутом (один из противников лежит больше минуты) либо смертельным исходом (один из противников мертв).

С убитой птицей дело ясное. В случае тяжелого ранения мучения петуха мгновенно прерывают за кулисами (так и хочется сказать — «в раздевалке»). Но если раны не опасны, бойцу делают укрепляющую инъекцию и бережно уносят для последующего ухода и лечения. Храбрецы, которым удается выстоять пять-шесть боев, отправляются потом почивать на лаврах, то бишь на насесте, среди хохлаток. Там они могут сколько угодно рассказывать о своих подвигах и поучать молодых петушков, достойных перенять эстафету у героических папаш.

Побежденных же, сваренных в белом вине, украшенных кольцами лука и благоухающих ароматными травами, подают на стол вскоре после состязания.

Петушиные бои восходят к глубокой древности. Судя по ученым изысканиям, их знали все великие цивилизации: египетская, греческая, римская, ацтекская и прочие. В разговоре с петушатником вы можете ссылаться на любые примеры, все равно к вашим рассказам он добавит собственные сведения.

Найдется ли человек, который любит петухов больше, чем настоящий петушатник? Никто лучше крестьянина из Коши или Рамбакура, шахтера из Эвен-Льетара, металлиста из Бапома или горожанина из Ланса не знает повадок своих птиц, не умеет лучше воспитывать и растить их, никто не восхищается ими так, как они. Шести месяцев от роду их тщательно отбирают, начинают кормить лучшим зерном, подогревают для них воду, выводят гулять на солнце. Когда петушатник держит на ладони пушистый комочек, в глазах его столько нежности… Из этих комочков вырастают птицы благородные, свободные, красивые и гордые. Им не подмешивают в пищу химические вещества, не впрыскивают гормоны, их не запихивают тысячами в клетки, где круглосуточно горит сильная лампа. Они не идут потребителю в замороженном виде. Им дают радость (да, именно так!) проявить в один прекрасный день свой бойцовый инстинкт. Если они погибают, то в бою. Если побеждают, их ждет счастливая старость всеми любимых патриархов.

Рамбакур и Коши все еще продолжают горделиво расхаживать. Боже, до чего они красивы — загляденье! Невольно хочется сравнить их с героями песен трубадуров, с богатырями эпоса. Ну прямо Ахилл, выступающий против бесстрашного Гектора!

Доспехи золотые, рыжеватые, черные, голубые; голова с остатками алого хохолка поставлена высоко, ноги ступают с царственным величием. И вдруг…

Атака. Штурм. Мгновенный скачок обоих противников. Они сталкиваются грудь с грудью. Крылья трепещут, перья на шее встают дыбом. Словно два факела смешались в один. Это искра азарта, вспышка инстинкта, вызов — какие еще слова употребить? Гордость в ее чистом виде.

Они расходятся, собираются с силами и вновь вкладывают их без остатка в прыжок. На сей раз Коши оказывается чуть проворней — на какую-то долю секунды, не больше — и взлетает чуть выше противника. Мгновенный удар лезвия — и Рамбакур падает на ринг поверженный, бездыханный, ногами кверху.

Победитель встряхивает головой, словно сбрасывая с глаз невидимую пелену, распускает жабо, разок-другой рассеяно клюет несчастного соперника и удаляется к выходу медленным шагом. Мавр сделал свое дело.

Владельцы — все так же бесстрастно, как и раньше, — поднимаются на ринг. Один уносит под мышкой Коши; второй берет за лапы Рамбакура.

Турнир продолжается. Новые герои сходятся в поединке. Вот Мартиник против Эрнеста, Блютех против Металлиста, Молодец против Рискового… Бойцов нарекают либо по названию деревни, откуда они родом, либо по имени хозяина, либо дают кличку, подходящую к случаю, — по-разному… Во всем этом чувствуется Фландрия Уленшпигеля. Во времена испанского господства фламандцы собирались на петушиные бои.

(«Вокруг света», 1976, № 1)

Кванги входят в па-та-крарм

Петушиные бои, сражения бойцовых рыбок, тараканьи бега… Что еще? Еще есть бои жуков, правда, известны они немногим, потому что популярны только на севере Таиланда. В боях участвуют кванги (это местная разновидность жуков-геркулесов) — насекомые с крепким панцирем и большими рогами. Владельцы содержат квангов на палочках сахарного тростника — конечно, привязывая их длинной ниткой, иначе бойцы могут запросто разлететься. Ухаживают за ними самым внимательным образом: по утрам — обязательно умывание жуков нежной росой, затем плавательная разминка в тепловатой дождевой воде, после этого бег по пересеченной местности и полеты (разумеется, опять-таки на привязи).

По воскресеньям тренеры со своими подопечными и болельщиками собираются в селениях на базарных площадях. Как и положено в таких условиях, зрители возбуждены, поднимается шум, гам, заключаются пари. Бой происходит на обрубке дерева длиной 1 метр и шириной 15 сантиметров — размеры «ринга» жестко обусловлены. Обычно сражение длится 12 раундов, а вот продолжительность каждого раунда не ограничена: бойцы бьются до тех пор, пока не войдут в «клинч», т. е. пока не сцепятся рогами. Такая ситуация носит название «па-та-крарм».

Соперников разъединяют, дают отдохнуть, а затем бой продолжается. Смертельных исходов не бывает. У одного из квангов не выдерживают нервы, он бросается прочь с деревянного ринга, а оставшийся объявляется победителем. Если же все 12 раундов не приносят никому успеха, значит, силы равны, оба кванга — победители. Боевая ничья.

(«Вокруг света», 1979, № 9)

Глава 3

Состязания в рыцарские времена

Перенесемся мысленно на семь-восемь веков назад. Мы в Руане, в городе, захваченном англичанами у французов. 1129 год. Король Генрих Английский требует у Фулька Анжуйского, чтобы тот прислал к нему во дворец своего сына Готфрида. Король хочет сам посвятить его в рыцари. Готфриду 15 лет. Он входит в тронный зал дворца в сопровождении 25 дамуазо (оруженосцев) одних лет с ним. Сам король, Генрих, который «обычно ни перед кем не поднимался», встает с трона и идет к нему навстречу. Он обнимает Готфрида и ведет его к столу. За обедом король задает будущему рыцарю разные вопросы и остается доволен его умом и речью.

На следующий день с раннего утра во дворце готовят ванны. Вымывшись, Готфрид надевает льняную рубашку, полукафтан, шитый золотом, пурпурную мантию, на ноги — башмаки с расшитыми львами. Готфрид со свитою выходит во двор, «словно белоснежный цветок лилии, осыпанный лепестками роз». Приводят коня, приносят доспехи и оружие. Готфрид надевает кольчугу из двойных колец, которую «не пробить ни одному копью», на шею ему вешают щит, на голову надевают шлем с драгоценными камнями, такой крепкий, что «его не пробьет ни один меч», опоясывают мечом работы знаменитого мастера Галана. Прославленные рыцари подвязывают ему золотые шпоры. И вот Готфрид вскакивает на коня (без помощи стремян!) и поражает на скаку надетые на столбы старые кольчуги, щиты и каски. Целый день он предается воинским забавам вместе с дамуазо, посвященными в рыцари.

Таково наиболее пышное посвящение в рыцари XI–XII веков.

Здесь нет удара по шее, нет и освящения епископом меча — обязательного ритуала посвящения более поздних веков.

Излюбленной забавой рыцарей были турниры. Предание называет Готфрида де Прельи изобретателем турниров. Умер он в 1066 году. Однако и до него были турниры. Скорее всего, Готфрид де Прельи ввел определенные правила в турниры. Например, такие: запрещалось сражаться вне очереди, наносить удары лошадям, продолжать бой после того, как противник поднял забрало, нападать нескольким на одного и др.

Германия была первой страной, увидевшей турниры.

В 928 году император Генрих устроил турнир на острове Верден в Маргебурге. Вначале это было простое упражнение в военном искусстве. Но затем турниры превратились в кровавое зрелище. Особенно много смертельных случаев было XIII веке. В 1420 году на турнире в Нейсе (около Кельна) погибло больше шестидесяти рыцарей и оруженосцев.

Церковь в Клермонском соборе в 1130 году запретила турниры. Затем и короли во многих указах присоединились к церковным постановлениям.

Но турниры продолжали существовать.

Устраивали их вначале владетельные князья по случаю разных праздников, затем образовались турнирные общества, которые систематически организовывали турниры в разных городах Европы. Это были торжественные зрелища. За несколько дней до турнира о нем возвещали герольды. В монастырях выставлялись гербы рыцарей — участников турнира. В город, где предстояло быть турниру, приезжало много рыцарей и коронованной знати. Все окна на улицах были украшены знаменами прославленных рыцарей. Пиры, балы…

Место, где проходит бой, окружено высоким забором. Внутри — арена, отделенная перилами от зрителей. Для дам, судей и старейших рыцарей — ложи на деревянных подмостках.

За порядком на арене следили герольды. Они выкликали имена вступивших в бой рыцарей, перечисляли их подвиги и заслуги предков, они же и просили дам остановить бой, когда страсти особенно разгорались.

Турнир обычно состоял из двух частей. В первой — состязания в метании боевых топоров, фехтовании мечами, осада деревянных «замков», построение для турнира, единоборство на конях; скакали навстречу друг другу с копьями наперевес и старались выбить противника из седла.

Вторая часть — сражение отрядов. Строились в две шеренги (обычно по национальности). Тут рыцари бились особенно ожесточенно и нередко с тесной арены выходили в поле.

Решение о том, кто победитель, выносили коронованные особы, старейшие рыцари и дамы, которых просили сказать, кому дать высшую награду. Ее вручала победителю какая-нибудь дама. Затем его вели во дворец, и там дамы снимали с рыцаря оружие и доспехи. Начинался пир.

Победа на турнире приносила рыцарю не только честь и славу, но и материальные выгоды: он мог забрать у побежденного коня и оружие, мог взять его в плен и требовать выкупа.

В конце средневековья турниры уже не были такие смертоубийственные, как в XIII веке. Наконечники с копий были сняты, а прочее оружие допускалось на турнир только тупое. И все равно рыцари гибли на турнирах.

Большое впечатление на общество тех дней произвела смерть Генриха II. В 1559 году он выдал свою старшую дочь за Филиппа II. По случаю свадьбы устроил трехдневный турнир, на котором сам король вступил в единоборство с графом Монтгомери. Копье графа сломалось от удара о панцирь Генриха. Осколок копья вонзился ему в лоб. Через несколько дней король умер от этой раны.

* * *

Постепенно турниры вышли из моды. Их заменила карусель. Сооружался большой вращающийся круг, на нем — корзины. В них сидели дамы и раздавали призы победителям.

А претенденты на эти призы разъезжали вокруг карусели в красочных нарядах — индийских, персидских, римских и древнегреческих.

Обычно они строились в кадрильи — отряды всадников с пажами, оруженосцами и музыкантами. Каждая кадриль отличалась цветом нарядов и своими эмблемами. В каждой был свой руководитель.

За парадом кадрилей, изображавших разные аллегорические фигуры, начинались состязания: фехтование, показательные бои на тупых копьях и на деревянных палицах, метание дротиков, рубка чучел. Затем — общая скачка.

В России карусели впервые были при Екатерине II в 1766 году. Всадники разделились на четыре кадрили, отличавшиеся костюмами разных народов: славянскую, индийскую, римскую и турецкую.

Позднее еще не раз устраивались карусели в Петербурге и Москве. От такого «круговращательного и презабавного сидения» и получилась наша карусель, любимое детское развлечение.

(Акимушкин И. На коне — через века. — М.: Детская литература, 1981)

Когда война окончилась и коррида надоела…

Обычно, когда речь заходит об экзотических видах таиландского спорта, упоминают петушиные бои и поединки бойцовых рыбок, но, вне всякого сомнения, «слоновий» футбол ничуть не уступает им в популярности. А по зрелищности, массовости и накалу страстей ему, пожалуй, принадлежит первенство.

Таиландцы с древних времен ценят силу, ловкость, выносливость слонов. Эти гиганты незаменимы при заготовке леса, когда приходится вытаскивать поваленные стволы из непроходимых тиковых чащоб, или когда нужно быстро и точно разобрать завал на стремительной реке и при этом не угодить под встающие дыбом тяжелые стволы.

В былые времена караваны слонов прокладывали тропы через непролазные джунгли, перенося десятки тонн грузов. А сколько побед приносили сиамским королям подразделения боевых слонов, входившие в состав их армий!..

Впрочем, за столетия жизни и работы бок о бок со слонами люди не только хорошо изучили их повадки, но и пришли к выводу, что столь ценимые рабочие качества животных вполне пригодны для спорта: та же сила, та же ловкость, те же выносливость и сообразительность, а еще — что немаловажно — азарт и дух соперничества.

Вот тогда-то и появились слоновьи бега и слоновий футбол. В принципе, если следовать английской традиции, говорить нужно не «футбол» («нога» + «мяч»), а «транкбол» («хобот» + «мяч»), потому что слоны ведут мяч и посылают его в ворота именно хоботом. Но «футбол» звучит как-то привычнее, и, кроме того, по правилам эта игра ближе всего именно к нему. Встречи проходят на стандартном поле, вот только ухоженный травяной покров не обязателен, а продолжительность тайма сокращена до тридцати минут. Существуют пенальти, штрафные, ауты, удары от ворот, угловые — все как в настоящем футболе.

Есть, конечно, и отличия: все же играют слоны. Так, численность команд может варьировать, но никогда не достигает 11 игроков. Представьте, какое поле нужно для 22 слонов! И основное ограничение — погонщики не имеют права прикасаться к мячу, их дело — лишь «ориентировать» игроков на поле. Футбол-то ведь слоновий!

Встречи всегда проходят в жаркой борьбе, страсти кипят и на трибунах, и на поле. Кричат болельщики, подбадривая любимцев, кричат погонщики, кричат — точнее, трубят — слоны. Кажется, само футбольное поле накалено и дышит жаром сражения. А уж о пыли и говорить нечего. Слоны ведут себя, пожалуй, посдержаннее всех прочих на стадионе, но видно, что и они сердятся, когда партнер промахивается по воротам, радуются точному пасу и получают истинное удовольствие от спортивной борьбы. А при каждом забитом мяче виновник гола трубит, заглушая рев трибун.

В мире не так уж мало разновидностей «нетипичного» футбола. В Венгрии, например, пользуется популярностью конный вариант этой игры. Мяч здесь вырос поистине до «лошадиных» размеров. Если учесть, что «бол» обладает еще и солидным весом, легко понять, сколь опытным должен быть седок, чтобы при «финтах» на полном скаку удержаться в седле и к тому же направить мяч в нужную сторону, то бишь в ворота противника.

Возраст слоновьего и конного футбола измеряется, пожалуй, сотнями лет. Но есть у них еще один «родственник», появившийся в Испании не так давно. Испанцы решили, что коррида уже порядком надоела зрителям и в нее требуется внести некоторые изменения. Поэтому они создали гибрид корриды и… футбола: заменили мяч быком, и получился «футбулл» (мы опять-таки используем, как принято в большинстве видов спорта, английский язык, где «булл» означает «бык»), или, что будет точнее, «буллфут», так как, скорее, не футболисты гоняют быка по полю ногами, а сами уносят от него ноги.

Правила игры просты. Две команды, по шесть человек в каждой, исключительно при помощи телодвижений (брыканья ногами, размахивания руками и так далее — все другие формы ведения борьбы за мяч… простите, «борьбы за быка», запрещены) пытаются заставить копытное пересечь «линию ворот» противника. Когда это удается, команде начисляется очко, а по-футбольному — гол. Игра начинается с разыгрывания быка в центре поля. Но есть много отличий от футбола: попробуйте, например, пробить пенальти быком!

«Футбулл» становится все более популярным в Испании, где, наверное, каждый мальчишка мечтает стать матадором. Кроме того, игра не приносит вреда быку. Правда, этого нельзя сказать про футбуллистов, но на что не пойдешь из любви к спорту!..

(Баратова Н. «Вокруг света», 1978, № 5)

Сердце Сиены

Что такое «контрада»? На огромной площади в узком проходе среди людского моря появились десять всадников в пестрых одеждах. До первого поворота они мчались тесной группой, но вот один замешкался, его оттеснили к ограде, он потерял равновесие и упал. Множество болельщиков всплеснули руками. Впереди скакал наездник в бело-черно-оранжевой форме Волчицы, его настигали трое соперников. Они пронеслись под нашей трибуной, обмениваясь ударами толстых плетей-дубинок.

— Они же покалечат друг друга, Дэулио!

— Все нормально, это в рамках правил… Волчица, вперед! Первый круг позади. Что творится на старинной пьяцца дель Кампо! Рев тысяч голосов, возбужденные глаза, лихорадочное мелькание разноцветных флагов, платков. Даже страсти «тиффози» — футбольных болельщиков — бледнеют перед неистовством сиенцев, собирающихся дважды в год, чтобы посмотреть Палио — старинные скачки на неоседланных лошадях. Само слово «палио» можно перевести как «приз», «премия». В данном случае оно означает полотнище богато расшитой материи, которое вручается победителю.

Удивительная вещь сиенские контрады! Как сохранились в современной жизни эти осколки средневековой государственности? Раньше контрады — объединения жителей сиенских кварталов — были нижней ячейкой общественной структуры. Они ведали сбором пожертвований, выдвигали кандидатов на должности «отцов города», собирали вооруженные отряды для армии. Перед великой чумой 1348 года в Сиене насчитывалось 80 контрад. Однако после эпидемии их число весьма сократилось.

С XIII века контрады стали устраивать в определенный день — 16 августа: торжественные процессии, кулачные бои, гонки быков на ослах по улицам… С 1310 года вошли в традицию соревнования на неоседланных лошадях.

Сейчас скачки проводятся два раза в год — 2 июля и 16 августа, а контрад осталось 17, у каждого свое название Улитка, Башня, Единорог, Пантера, Чаща, Ракушка, Сова, Гусеница…

Ныне функции контрад ограничиваются лишь организацией и проведением Палио, но подготовка к нему длится 12 месяцев в году. Надо договариваться с наездниками, выискивать средства на новые одежды участников парада, заботиться о замене обтрепанных флагов, собирать болельщиков и едва ли не самое главное — отбирать лошадей.

Формально порядок Палио определяется жеребьевкой: лошадь по жребию, наездник по жребию. Даже участие в скачках диктует Его Величество Случай: ведь контрад 17, а скачут лишь 10.

Однако многое зависит от дипломатического умения капитана контрады, который руководит подготовкой к Палио. Контрады выведывают планы соперников, распускают слухи, чтобы сбить с толку.

Не подобные ли внутренние противоречия когда-то способствовали разложению сиенского общества перед лицом единой и сплоченной Флоренции? Знаток сиенской древности историк Чезаре Росси, с которым я разговорился в городском архиве, убежден, что так и было. Может быть, он и преувеличивает значение противоборства контрад, но, во всяком случае, флорентийцы, подчинив Сиену, постарались сохранить Палио, дабы утолить жажду сиенцев к политике и интриге. Пусть, мол, эти хитрецы строят козни друг другу из-за скачек, а большую политику оставят великим герцогам Тосканским.

Палио мало менялся с веками, однако в последнее время появились тревожные симптомы, что к этому народному празднику с его бесхитростной игрой примешивается дух делячества. Случается, ловкие мошенники устраивают при скачках подпольный тотализатор. Бывает, не гнушаются подделкой результатов и подкупом наездников. Правда, в целом контрадам пока еще удается бороться с этим явлением, однако со спекуляцией билетами, со взвинчиванием цен на них ничего не могут поделать даже городские власти. На последнем Палио, например, владельцы домов, окна которых выходят на пьяцца дель Кампо, продавали билеты за солидную сумму в 60–70 тысяч лир, что по карману лишь богатым.

(Ермаков Н. Сердце Сиены. — «Вокруг света», 1982, № 2)

«Вкус к „лошадиным силам“»

На Кубе верховых крестьян-скотоводов называют вакерос. Раз-два в году они собираются в Гаване для участия в традиционных состязаниях — родео, которые считают для себя и хобби, и спортом, и профессией одновременно.

Мне не раз доводилось бывать на состязаниях кубинских вакерос, и все время зрелище захватывало, заставляло восхищаться: «Да, это занятие для настоящих мужчин!» Затвор моей фотокамеры щелкал безостановочно — каждый кадр казался самым интересным, достойным того, чтобы быть запечатленным.

А начинается родео с национального гимна. Все стоят как вкопанные, и даже самые нервные быки в металлических клетках-загонах, кажется, замирают в почтении к государственному символу. Затем зрители на трибунах стадиона становятся свидетелями красочного парада «амазонок» — очаровательных девушек, демонстрирующих искусство верховой езды. (Кстати, как и всех остальных участников родео, лихих наездниц тоже отбирают на конкурсной основе.) Во всех провинциях острова имеются свои команды вакерос, которые соревнуются между собой. После серии отборочных турниров в финал выходят примерно два-три десятка самым ловких вакерос. Они-то и собираются на престижное гаванское родео. Стать его победителем считается у кубинских крестьян весьма почетным.

Возле загона для бычков знакомлюсь с ответственным за родео, грузным колоритным мужчиной в сомбреро. Это Берто Вега. На вид ему под шестьдесят, он чиновник в министерстве сельского хозяйства. Трудно вообразить, что когда-то десять лет подряд он брал на подобных состязаниях все первые призы. Берто Вега — выходец из провинции Матантас, все детство провел в корралях — загонах для скота и в седле — помогал родителям.

— У нас на Кубе, — рассказывает Вега, попыхивая сигарой, — родео как сельское зрелищное представление и как состязание самых умелых вакерос появилось в начале нашего века. Сегодня же, я полагаю, оно признано вдохнуть новую жизнь в село. Наша страна переживает острейший энергетический кризис, и в сельских районах Кубы вновь весьма актуальным стало использовать на сельхозработах лошадей и волов. К сожалению, в последние десятилетия вкус к лошадиным силам быстро утратился. Теперь утраченное приходится возрождать. Однако нас, любителей животных, экологистов, такой поворот даже радует.

Тем временем из загона на арену пулей вылетает первый бычок. За ним стремительно, с места в галоп, срывается смуглолицый парень на коне с лассо. Бросок — и животное, захлестнутое петлей, замирает на миг, а в следующее мгновение от рывка ковбоя заваливается на бок. Всадник спешивается и невероятно быстро связывает не успевшее опомниться животное.

Победитель в этом виде Томас Эрнандес провел всю эту операцию за одиннадцать секунд.

В других видах состязания участники турнира, соскакивая с коня и ловко хватая быка за рога, валят на землю и арканят, доят коров, пытаются удержаться на спине разъяренного быка. По правилам родео нужно усидеть на спине отчаянно брыкающегося, подпрыгивающего животного не меньше восьми секунд. Больше — пожалуйста, но меньше не считается. На нынешнем состязании в норму смог уложиться только Зораэль Перес из провинции Гавана. Он набрал 120 очков, и жюри присудило ему первое место.

По словам Берто Веги, организаторы, энтузиасты родео видят в нем своеобразную рекламу деревенской жизни, сельского труда. С помощью захватывающего зрелища они рассчитывают привлечь молодежь.

(Моисеев А. «Крестьянские ведомости», — 1992, № 34)

Кто быстрее

Можно предполагать, что вовлечение одомашненных животных в спорт имело долгую историю. Человек столетиями использовал недавних диких зверей по прямому назначению — гужевому, тягловому, верховому, мясо-молочному, шерстному — и от чисто практических целей особенно далеко не отходил, но неизбежно кому-то когда-то пришла в голову мысль: а правы ли мы? Не принижаем ли мы наших друзей? Не лишаем ли их возможности проявить свои силы и преданность в полной мере?

Наиболее очевидный пример — лошади. Каких только разновидностей не существует с давних пор в конном спорте: бега, скачки, степльчез… Однако сегодня мы заведем разговор не о рысаках и не об иноходцах. Есть страны, где лошади в силу различных обстоятельств получили малое распространение (или не получили его вовсе), и им — хотя бы в спортивном смысле — пришлось искать замену. В Шри Ланке, например, в скачках принимают участие слоны.

Каждый год на праздник урожая риса в маленький городок Талдува собираются окрестные жители. Торжество длится всего один день, и программа его разнообразна. Здесь и маскарад, и театрализованные представления, и хождение на ходулях, но главная часть праздника — слоновьи скачки.

В сущности, слоны — животные медлительные и спокойные, но уж если разгонится гигант (погонщики, служители зоопарков и заповедников знают это очень хорошо), то остановить его практически невозможно, грузность исчезает, словно ее и не было, а глазам зрителей является многотонный снаряд, пущенный со скоростью, скажем, городского автобуса.

Энтузиасты слоновьих скачек по-разному оценивают стремительность толстокожих. Одни называют цифру 50 километров в час, другие поднимают ее до 100. Данные эти не проверены, спидометра к слону еще никто не прицеплял, остановимся на более вероятной скорости — 30 километров в час. Согласитесь, что и это немало.

Слоновья дистанция в Талдуве маленькая — около четырехсот метров. Казалось бы, засечь время пробега от старта до финиша очень просто. Не тут-то было! Слоны — не лошади и с места в карьер не бегут, а отправляются в путь степенно, с присущей им солидностью. Могут постоять некоторое время после сигнала, обнюхивая соседей, а могут и вовсе свернуть с травяной беговой полосы, если откуда-нибудь донесутся вкусные запахи передвижной кухни.

Погонщики стараются вовсю: колют слонов возле крестца особыми палками, похожими на пожарные багры, давят босыми пятками на чувствительные места позади ушей. И если удается им раззадорить своих подопечных, тогда и начинаются Большие слоновьи скачки. Только держись!..

Шриланкийцы уверяют, что этот род состязаний известен на острове с давнишних времен. Еще великие короли далекого прошлого забавлялись зрелищем соревнующихся в беге слонов. В соседней Индии распространен спорт не менее древний — Гонки повозок. Только запряжены в них уже не слоны, а зебу.

Повозка представляет собой легкую двуколку, изготовленную в основном из бамбука. В упряжке пара волов зебу, погонщиков тоже двое. Все свое умение и мастерство этот двойной тандем вкладывает в соревнование, которое длится всего тридцать секунд.

Дистанции как таковой нет. Можно нестись как угодно, лишь бы не врезаться в зрителей, потому что ограждения тоже нет. Не предусмотрен правилами и приз победителю, но, тем не менее, ажиотаж, поднимающийся здесь, вполне можно сравнить с разгаром страстей на любом международном состязании. Скорость гонки достигает семидесяти километров в час (это уже не преувеличение), зрители галдят, стонут, вопят, приободряя соперников; дробь копыт, громыхание повозок, рев столкнувшихся зебу… Столпотворение!..

Азарт погонщиков не имеет границ. Рот разинут в крике, в руках мелькают бамбуковые палки, кто-то дергает вола за хвост, а некоторые даже кусают. Ведь если хочешь прийти первым, все средства хороши!

В индийском штате Раджастан, близ маленького озера Пушкар, публика собирается уже не на скачки, не на бега, а на настоящий фестиваль, главные герои которого — верблюды.

Раз в году их приводят сюда со всех концов страны тысячами, десятками тысяч: больших и маленьких, взрослых и малолеток, дромадеров и бактрианов, то бишь одногорбых и двугорбых. Это одновременно и недельный праздник, и верблюжий торг, и слет «верблюдофилов», и освященный веками ритуал.

В отличие от воловьих гонок призов в Пушкаре существует множество. Есть приз за самого высокого верблюда, за самого красивого, за лучше всех украшенного, за самого преданного, за умнейшего, за джигитовку на двугорбом верблюде и даже за «кучу малу» на дромадере (рекорд — четырнадцать человек на один горб).

Весь праздник строго расписан. Один из дней посвящен верблюжьему родео. Очевидцы с жаром доказывают, что строптивый верблюд — штучка посерьезнее любого необъезженного быка. По крайней мере лететь с горба на землю значительно дальше. А кульминационный день фестиваля целиком отводится скачкам. Здесь присуждаются награды двух видов: одна — за скорость, вторая — самая почетная — за дальность пробега. Ведь всем известно, что для кораблей пустыни главное — способность к дальним переходам, особая прыть им ни к чему. Это пусть слоны и волы носятся как угорелые…

Праздник в Пушкаре заканчивается всеобщим омовением участников в озере. Верблюды на этот раз остаются в стороне и безучастно наблюдают, как их владельцы смывают грехи, накопившиеся за год. По местному поверью, вода озера Пушкар очищает душу: можно смело начинать следующий год — до нового праздника, до нового выяснения, чей верблюд самый-самый-самый…

(«Вокруг света», 1976, № 12)

Строптивая упряжь

Конный спорт, может быть, понимают и ценят не все. Но уж любуется выездкой, или конкуром, или степльчезом, наверное, каждый, кому случится побывать на конно-спортивных соревнованиях. И каждый понимает, что управлять лошадью без упряжи невозможно. Когда же появилась на свете упряжь?

Быка человек приручил около пяти тысяч лет назад, лошадь — на тысячу лет позже. Но если быка можно вести в поводу, вдев ему в ноздри кольцо с привязанной веревкой, то с лошадью — существом более нежным — так не поступишь. Пришлось придумать удила, и это было первой деталью той упряжи, которую мы знаем сейчас.

Лошадь взнуздана. Можно садиться в седло, но… седла еще нет. Поначалу круп животного просто-напросто обматывали плотной материей, и лишь во II веке нашей эры на Востоке появилось подобие седла. Два столетия спустя седло дошло до римлян, которые «придумали» нынешнее его название — «седиле», «стул». А уж изогнутую деревянную раму, обтянутую кожей и водружаемую на спину лошади, изобрели лишь в средние века.

Итак, седло есть. Теперь бы только вскочить в него и дать шенкеля. Однако не так все легко складывалось во взаимоотношениях человека и лошади. На коня вспрыгивали… вскарабкивались… влезали с приступки или камня… Римские атлеты вскакивали на спину лошади с помощью копья, так что процедура оседлания несколько походила на современный прыжок с шестом. Во II веке нашей эры в Индии догадались пришивать небольшие кольца по обе стороны седла. В кольцо вставляли большой палец ноги, толчок — и всадник уже на коне. Прошло еще четыре столетия, прежде чем кто-то догадался увеличить размер кольца так, что в него можно было просунуть ступню. До Европы нововведение дошло лишь в VIII веке. А столетие спустя стремя приобрело уже более или менее современный вид. Как видим, долгим был путь от первой прирученной — невзнузданной и неоседланной — лошади до современного красавца коня, послушного каждому движению наездника.

(«Вокруг света», 1980, № 6)

Скот клеймят на родео

За селением, на открытом участке поля — «родео», собрался разнаряженный народ. Люди съезжаются на лошадях, каретах, дрожках, но больше на грузовиках и автомобилях. На мужчинах — одноцветные яркие рубахи, с цветастыми платками на шее, просторные шаровары — «бомбачи», перехваченные широкими поясами и заправленные в сапоги, спущенные гармошкой.

Однако добрая половина обута в легкие матерчатые тапочки — «альпаргатас», и многие из них в простенькой городской одежде. Те, кто при деле, больше похожи на гаучо. Одни на лошадях, другие в центре площади готовят лассо, третьи столпились вокруг костра. Каждый, кто пригнал стадо, приносит свое клеймо.

Площадь окружают импровизированные лавки, чуть далее загоны, в которых теснятся табуны молодняка. За ними следят пеоны на лошадях.

Праздник клеймения наиболее популярен в аргентинской пампе.

Проводится он в один из воскресных дней осени, раз в год, в период, когда мухи и прочие насекомые на время исчезают. Громкий взрыв сотен голосов возвестил начало праздника.

То на площадь, оторванный от стада, выскочил первый бычок. За ним на коне с лассо «энлассадор». Его задача — набросив лассо на шею, остановить бычка на нужном расстоянии перед «пиаладором», который набрасывает лассо на передние конечности животного и, когда оно натянулось, резким движением валит его на левый бок. Задача второго пиаладора схватить бычка, телочку или жеребенка за переднюю и заднюю правые конечности и подставить их первому, который уже подскочил, выхватил из-за пояса путы и стреножил животное. И тут же слышится возглас, полный гордости: «Прижми, клеймо идет!» Дымится шерсть, бычок дергается, но в следующий миг он на свободе, вскакивает, брыкается, мотает головой, пытается боднуть пеона или стремглав летит прочь. Но куда бы он ни устремился, что бы ни выделывал, энлассадор подведет его к специальному стаду во главе с обученной коровой, так называемой «крестной матерью». Она примет и обласкает его, и напуганный бычок успокаивается.

Не все, однако, проходит гладко. Иной жеребчик с лассо на шее так упрется, что с места не сдвинуть, а телочка никак не дает себя стреножить. Зрители живо реагируют на малейший промах пеонов укоряющим «у-у-у», а мастерство их отмечают криками одобрения и аплодисментами.

Вот лошадь самого разряженного энлассадора в погоне за чересчур прытким бычком оступилась, седок вылетел из седла, нога застряла в стремени. Раздался свист.

Больше других срывал горячие аплодисменты уже немолодой, лет под пятьдесят, наверное, пиаладор, обросший щетиной, с седыми усами, в голубой рубахе с белым платком, коричневых бомбачах, перехваченных широким, искусно украшенным серебряными бляхами поясом. Маленькая черная фетровая шляпа его с загнутыми кверху полями плотно надвинута на высокий лоб.

Остальные пеоны намного моложе, крупнее и крепче седовласого. Физическая сила их рук и ног, которую они противопоставляли силе необузданного животного, восхищала. Закончился праздник клеймения, наиболее достоверно сохраняющий традиции гаучо, обильным угощением за счет тех, кто пригонял свой скот: вино, агуардьенте — виноградная и тростниковая водка, асадо. Затем скачки и танцы. Были и сочинители куплетов о любви, соревновавшиеся на лучшее четверостишие и исполнение под гитару. Их, как и прежних сочинителей песен гаучо, называют пажадорами.

Скачки — традиция гаучо. Сохранилось, пожалуй, все — разве что лошади стали тучнее, менее резвыми, ставки играющих более рациональными, заезды более многочисленными.

«Играют все. Друг с другом, даже девушки, без тотализатора. В руках у них денег не видно, но они перешептываются — каждая ставит на своего», — записано в дневнике дона Эваристо. И дальше: «Гаучо был азартен — от ощущения свободы! Что могло для гаучо быть более оскорбительным, чем возвращаться домой пешком? А часто бывало, он на скачках или петушиных боях проигрывал все, вплоть до лошади с седлом и сбруей».

(«Вокруг света», 1976, № 5)

«Надом»

Надом (от монгольского слова «надах» — играть, веселиться) — древний традиционный праздник. Его устраивали летом, когда кумыс в изобилии и можно отблагодарить духов гор, степей и лесов, задобрить их. Поделившись с духами кумысом и мясом, люди исполняли ритуальные танцы, а потом состязались в искусстве стрельбы из лука, в борьбе и конных скачках.

В нынешней Монголии надом стал традиционным государственным праздником, отмечается он 11 июля в честь народной революции. Но в Гоби в июле слишком жарко, надом здесь отмечают в сентябре, в лучшее время года.

…На высоком холме на окраине сомона собирались большой живописной группой люди.

Участники скачек — семи-восьмилетние девочки и мальчики в ярких халатах — дэли, расшитых древним орнаментом. Они уже прошли большую часть пути и повернули обратно. Впереди показалась совсем маленькая девочка. Ее, как и всех победителей, ждут старинные песни-восхваления и главная награда — сверток шелка, расшитый драконами и символами счастья и долголетия. В монгольских скачках побеждает не только и не столько ловкость молодых наездников, сколько выучка коня. Не потому ли песню-гимн поют не наезднику, а его коню:

Самый лучший из тысячи, самый выносливый,

Он выбирает самый верный путь,

У него самое острое зрение и четкий слух,

Камни летят из-под ног его,

И всегда он будет первым, сильным и быстрым.

О лучших конях веками слагаются легенды и песни. Они не были записаны, но пришли в сегодняшний день из далекой старины, исполняемые из поколения в поколение дедами и отцами. А наиболее популярная песня «Лучший из тысячи» родилась так. Летом 1697 года халхасский князь — Нойон Долнуур устроил праздник всех семи княжеств (т. е. всей страны) и созвал лучших борцов, стрелков и наездников. Среди богатых и знатных участников, пригнавших табуны скакунов, был бедный арат Бонгор, у которого и был-то всего один конь. Нойоны подняли его на смех: что толку от одного коня! И не знали они, как много труда вложил арат в тренировку своего единственного скакуна. А когда кончились скачки, то все увидели, что первое место занял именно этот единственный конь Бонгора — первое место среди 1400 участников! И тогда певец Билэгдорж сложил и пропел в честь победителя песню — магтал «Лучший из тысячи». С тех пор не было года и не было праздника, где бы не исполнялась эта песня. С нее начинаются скачки, и ею приветствуют победителей. В песню народ веками вплетает новые слова и строки, но по-прежнему славят монголы быстроту и выносливость, обращаясь к коню со словами любви и восхищения.

(«Вокруг света», 1976, № 7)

Праздник в сомоне

Сомон (это значит «уезд») Зерег по площади равен примерно половине какого-нибудь воеводства (области) в Польше. Живет здесь 2300 человек, главное занятие которых огромное стадо — 12 тысяч овец, не считая крупного рогатого скота: коров и яков-сарлыков, одного из самых важных домашних животных в хозяйстве кочевника.

Нас ждет традиционный монгольский праздник надом, посвященный двадцатилетию основания сомона.

На месте надома собрался чуть ли не весь сомон.

Многие люди, приставив ко лбу козырьком ладони, всматриваются в степь налево от полукруга грузовиков: оттуда примчатся ребятишки на конях.

Облако пыли, едва различимое сначала, как пятнышко на фоне синего неба, увеличивается на глазах и густеет, как дымовая завеса. Радостный крик несется отовсюду: зрители подбадривают ездоков. Первый этап соревнований — трасса в тридцать километров. Кони вытянулись в струнку, копыта их словно не касаются земли. Глаз не в силах ухватить момента, когда первый из них достигает финиша. Фигурки детей как бы слились с конями. Рядом скачут тренеры и болельщики, нахлестывая своих жеребцов. Из общей толпы вырываются победители. Кони ржут, разгоряченные бегом. Именно кони, как объясняют, и есть главные участники соревнований: хозяева их остаются на заднем плане. И в тот момент, когда вырывается первый скакун, яростный крик толпы переходит в стройный хор.

Кони один лучше другого. Гривы и хвосты заплетены в косы, чтобы не развевались во время скачек. Седла и уздечки богато изукрашены серебром. Рядом с конями — как бы напоминая о современности — мчатся мотоциклы. Рев их моторов иной раз заглушает конский топот. Пыль столбом тянется за каждым всадником. Всадники несутся наперегонки, обгоняют машины, словно стараются доказать преимущества коня перед механизмами в степных условиях.

У коня, который примчался к финишу первым, очень красивого, статного, почти снежнобелого, голова окутана желтым платком. У вороного, занявшего второе место, платок голубой. Всадник на белом коне в полный голос поет песню о скакуне-победителе, летящем как стрела, пронзающая степь. Один из судей несет ему жбан кумыса. Окончив песню, всадник отпивает немного, окунает в кумыс пальцы и окропляет им коня.

(«Вокруг света», 1974, № 11)

Скачки в Монголии

Скачки в Монголии — замечательное, величественное зрелище. Скачут обыкновенно дети двенадцати — четырнадцати лет. Скачки собирают большущую массу зрителей. Зрители тоже на лошадях.

Бешено несутся кони. Зрители сопровождают участников чуть ли не всю дистанцию пробега. А она колоссальна — от двадцати восьми до тридцати километров!

Финиш. Зрители-всадники выхватывают у состязавшихся поводья и скачут вместе с ними.

Три раза осуществлялась гонка от старта до финиша, причем два раза победителями в скачках выходили девочки.

(«Вокруг света», 1982, № 9)

Венок на стол победителю

Каждую весну и осень девушки со всей Монголии съезжаются в город Баян-Хонгор, чтобы принять участие в гонках на верблюдах. Конечно, юноши и мужчины тоже могут приехать, но к соревнованию их не допустят: в Баян-Хонгоре это дело чисто женское. Возраст участниц от 17 до 20 лет, не меньше и не больше. Вес тоже строго регламентирован: он должен быть от 55 до 60 килограммов. Вообще-то верблюды не любят долго и быстро бегать — как всем известно, «корабли пустыни» медлительны и степенны, — но здесь совсем иное дело: дистанция гонок 15 километров, и пройти ее надо в минимальные сроки. Некоторые наездницы «выжимают» из своих горбатых скакунов скорость до 20 километров в час.

Естественно, победительниц ожидают призы и памятные подарки, но и у верблюдов есть стимул стремиться к финишу. Самые быстроногие из них получают в конце соревнования венки — награда почетная, достойная и… очень вкусная.

(«Вокруг света», 1979, № 12)

Шейхи и верблюды

Верблюда вряд ли теперь назовешь кораблем пустыни. По крайней мере в Объединенных Арабских Эмиратах. И строением тела он напоминает не пузатый лайнер, а русскую борзую. Сто литров воды зараз (как прежде бывало) ему нынче не выпить. Впрочем, зачем эти сто литров воды, если он сызмальства привык к коровьему молоку (лучших сортов в мире), смешанному со свежим медом? Не нужны бедуинам корабли пустыни, коли есть у них самолеты. К чему эти неспешные караваны, когда нефтедоллары дают возможность перевозить любой груз более современными способами?

Для чего же в таком случае верблюды? Вот здесь — самое интересное. Есть в Аравийской пустыне место (на территории эмирата Дубай), где умелыми руками зодчих возведены бетонные постройки в стиле традиционных шатров и проложена гоночная трасса с множеством телекамер на всем ее протяжении. Здесь бегают дромадеры, т. е. одногорбые верблюды…

Во всех эмиратах живет 420 тысяч человек, три четверти из которых составляют иностранцы. И поскольку все эти приезжие рабочие трудятся, коренные жители могут позволить себе устраивать верблюжьи гонки или, на худой конец, увлекаться соколиной охотой.

Сын премьер-министра страны, шейх Мохаммед, имеет самых быстроногих верблюдов. Для них он построил специальную клинику и нанял лучших ветеринаров из Германии, Франции, Соединенных Штатов. Имеется также стадо коров и большущая пасека. Молоко с медом идут на корм и служат главной, единственной цели — победе на скачках.

Каждую зиму на дубайский ипподром съезжаются более семи тысяч владельцев верблюдов со своими драгоценными питомцами. Кстати, цена хорошего дромадера достигает двух миллионов долларов. Верблюды, погоняемые наездниками, отправляются на старт, а закутанные в традиционные платки владельцы размещаются под бетонным тентом. Здесь и шейх Мохаммед, и министр обороны, и сыновья знати, и все-все-все. Выигрыш скачек — это престиж, почет и, наконец, удовольствие. Старт и финиш гонки хорошо видны с трибун, борьбу на других участках дистанции зрители наблюдают по мониторам.

Подается сигнал к началу забега, и наездники (мальчики пяти-восьми лет, преимущественно уроженцы Пакистана) с диким визгом лупят по носам своих верблюдов: удары хлыстом по другим участкам тела оставляют животных невозмутимыми. Бегущее стадо сопровождают тренеры. Они и дают команды юным наездникам — когда хлестать, а когда нет.

Представьте себе картину: пустыня, солнце, песок. Поднимая клубы пыли, несется огромное стадо верблюдов, мальчишки хлещут их по носам и визжат что есть духу, заглушая верблюжий топот, а рядом с ревом мчатся джипы с тренерами, которые, в свою очередь, кричат в мегафоны слова команд.

Впечатляет, правда?

Скачка тем временем набирает темп. Скорость доходит до шестидесяти километров в час — и это по песку, по жаре… Последний поворот, финишная прямая. Вперед вырывается любимица шейха Мохаммеда. Зрители замерли. Финиш!

Шейх победил, а верблюдица… падает замертво. Вместе с ней, между прочим, падает и привязанный накрепко маленький наездник: к счастью, с ним на этот раз ничего страшного не случилось. Наоборот — большая удача для его родителей, которые могут рассчитывать на «гонорар» и за следующую гонку. Мохаммед не скрывает горя: пала его любимица. Будучи не в силах совсем распрощаться с нею, шейх заказывает лучшему ветеринару… скелет. Пусть украсит музей!

(«Вокруг света», 1991, № 6)

Старина Мукаджи на крокодильих бегах

В октябре жители североавстралийского города Кэрнэ обычно проводят фестиваль «Веселье на солнце». Туристам хотелось видеть на нем «настоящих аборигенов», и устроители обратились в резервацию с просьбой организовать племенной праздник — корробори.

Во время фестиваля много чего было: уличные шествия, музыкальные программы, спортивные состязания. И, конечно, знаменитые крокодильи бега.

Из дерева вырезали крокодила длиной сантиметров в шестьдесят, а потом поймали плащеносную ящерицу такого же размера. Эту ящерицу («мукаджи») выкрасили так: спину — синим, хвост — красным, а на боках вывели имя «Рег Ансетт». Ящерицу держали в темном ящике, чтобы она отвыкла от дневного света.

В день бегов трое братьев облачились в наряд для корробори — украшенный перьями волосяной пояс — и разрисовали себя красной и белой глиной. Из кусков коры, шнурков и пучков страусовых перьев сделали себе прически.

Участники уже выставляли своих крокодилов, когда появились люди с большим ящиком. Крокодилы были разные — от полутораметровых до двухметровых. Челюсти их крепко связаны — чтобы никто из болельщиков не лишился пальцев. Уорренби вытащил из мешка деревяшку, показал ее распорядителям и объявил, что три его брата из племени лардилов колдовскими песнопениями оживят этого деревянного крокодила, и он будет участвовать в гонках. Он снова положил крокодила в мешок, а братья завели длинные песни-заклинания. Старина Мукаджи тихо лежал на дне мешка.

Через некоторые время Уорренби пошарил в мешке, покачал головой и велел петь громче. Мукаджи шевельнулся, и Уорренби с радостным видом объявил, что колдовство подействовало: деревянный крокодил ожил и готов к бегам.

Телекамеры были направлены на крокодилов, выстроившихся в ряды на старте. Распорядители хотели взглянуть на деревянного подопечного, но Уорренби объяснил, что крокодил будет очень нервничать, и поэтому его надо держать в темноте до стартового выстрела. Он заключил пари с распорядителями, что Peг Ансетт не только будет первым, но и легко побьет рекорд этого стадиона.

— А каков рекорд? Двадцать три секунды? Он придет за пять!

Судья поднял стартовый пистолет и начал считать, а Уорренби передвинул Мукаджи поближе к выходу из мешка. Раздался выстрел, и он открыл мешок. От солнечного света Мукаджи зажмурился, зашипел, разинул широкую пасть, потом, распушив капюшон, встал на задние лапы и побежал по дороге не хуже олимпийского спринтера. Большинство местных жителей, туристов никогда не видели, как плащеносная ящерица бегает на задних лапах. Гробовое молчание — люди не верят своим глазам. Старина Мукаджи легко обставил крокодилов и покрыл дистанцию за пять секунд. Но победа его не интересовала. Ему хотелось как можно скорее убраться подальше от воплей изумленной толпы. Он проскочил линию финиша и взлетел вверх по одной из опор ограждения.

Люди бежали за Мукаджи и орали изо всех сил, подбадривая его. Бедняга застыл на мгновение, потом, видать, решил двинуть дальше, мотнул хвостом и спрыгнул прямо на толпу. Дальнейшее его продвижение можно было проследить только по вскрикиваниям женщин, когда он, стремясь к свету, пытался взобраться по чьей-нибудь ноге. После изрядной суматохи его, наконец, поймали и поместили в центре беговой дорожки. Он тотчас встал на задние лапы и вызывающе зашипел на наезжавшие телекамеры. Все требовали первый приз, но судьи — чувство юмора у них напрочь отсутствовало! — объявили Рега Ансетта подделкой и отстранили «чемпиона», а с ним «профессора Хартли Крика» от участия в любых крокодильих бегах. Отныне и навеки.

Отставной спринтер Мукаджи поселился в зоопарке городка Хартли-Крик. Там он до сих пор забавляет посетителей…

(«Вокруг света», 1977, № 7)

Бега для неторопливых

Каждый август в городе Буасвене в Канаде расстилают красные ковровые дорожки. Это означает, что начинаются традиционные канадские состязания черепах. Десять тысяч зрителей, которые собираются посмотреть «бега», — убедительное доказательство популярности и занимательности «самых медленных гонок».

Правила их достаточно просты: диаметр панциря черепахи не должен превышать двадцати пяти сантиметров. Что касается дорожки, то на ней настояло общество защиты животных: асфальт, дескать, в августе раскален, и нельзя мучить на нем «босых» черепах! Возможно, члены общества правы, ведь дистанция имеет длину семь с половиной метров, а черепахи остаются черепахами даже на беговой дорожке.

(«Вокруг света», 1984, № 10)

Часть III

Животные на охоте

Гепарды и кошки

Гепарды приручаются легче остальных больших кошек, но об их образе жизни на свободе почти ничего не известно. Они совмещают в себе признаки кошек и собак, и, хотя их все же относят к кошачьим, по сути дела, они очень отличаются от всех других зверей. Они — резвейшие на Земле млекопитающие, в беге на короткие дистанции они показывали скорость более 60 миль в час (рекорд для скаковых лошадей — 40 миль в час). Гепарды словно созданы для скоростного бега — легкий костяк, маленькая головка, короткий подбородок, длинные стройные ноги. Когти не втягиваются, как и у собак, гепарды и сидят по-собачьи, и охотятся, как собаки, однако отпечатки лап у них совершенно кошачьи. Они пользуются когтем первого пальца так, как все кошки, и лазят по деревьям, хотя это, может быть, и приобретенная привычка. Золотисто-песочная шерсть гепарда похожа на шерсть гладкошерстных собак, а черные пятна на ней пушисты, как кошачий мех.

Гепарды — одиночные животные, и на открытых равнинах, где они живут, их редко встречают группой — только с детенышами или в период спаривания. Обычно бывает до четырех детенышей.

Название «чита» (пятнистый), пришло из Индии. История этого зверя загадочна. Изображения гепардов встречаются на древнеегипетских фресках и барельефах как символ храбрости. Мы знаем два случая, когда гепарды были любимцами сильных мира сего: один принадлежал Чингисхану, другой — Карлу Великому. Казалось бы, еще совсем недавно индийские принцы охотились с гепардами, которых специально тренировали, чтобы загонять дичь, но уже с 1930 года дикие гепарды в Индии не встречаются: вид сохранился только в Африке.

Кошка в Египте была настоящим охотничьим животным. Как дрессировали или «натаскивали» египтяне кошек, осталось тайной, но факт есть факт. Впрочем, если вдуматься — что же тут удивительного? Разве ловля мышей — это не охота? Тут все, что требуется настоящему охотнику: и чутье, и терпение, и быстрота…

Но если мы не знаем, как египтяне охотились с кошками, то нам известно, как охотились с близким родственником кошек — самым быстроногим животным в мире — гепардом. Его легко приручить: он становится послушным, даже если был пойман взрослым, у него добродушный характер и он легко поддается дрессировке. Прирученного и выдрессированного гепарда подвозят по возможности ближе к стаду пасущихся антилоп, снимают с головы предварительно надетый колпак, мешающий ему видеть, и зверь бросается в атаку. Пойманное животное он держит до прибытия хозяина. Возможно, что-нибудь подобное проделывала и охотничья кошка. (Кстати, охота с пардусом, как называли летописцы охотничьего гепарда, когда-то была распространена и на Руси).

Однако в дальнейшем кошка (возможно, это произошло еще в Египте, возможно, уже в Европе) утратила охотничьи наклонности такого рода.

«Охотничий леопард»

Живет гепард преимущественно в степных местностях: Юго-Западной Азии (Персии, Туркестане), а также в Северо-Восточной Африке. Травоядные обитатели этих стран служат ему главной пищей. Все степные животные, например антилопы, газели и т. п., отличаются большим проворством. Гепард же, напротив, не в состоянии бегать долго и быстро, и во время охоты ему необходимо пускать в ход всю свою хитрость. И в этом отношении гепард действительно не уступит лучшей собаке: тихо, неслышно ползет он к добыче, прижимаясь к земле, и только подкравшись на близкое расстояние, решается на открытое нападение. Но одной способностью, свойственной большинству кошек, он не обладает: не умеет лазить. Голос его также оригинален. Гепард мурлычет, подобно кошке, только грубее и глубже; в раздражении он фыркает, подобно своим родичам, свирепо щелкает зубами и при этом издает глухое ворчание, которое Блейт сравнивает с блеянием козы.

Врожденная способность гепардов к охоте давно уже подмечена туземцами Азии, которые с давних пор приручают их в качестве охотничьих животных: отсюда немецкое название гепарда Jagdleopard — охотничий леопард. Иосиф Барбаро, путешественник XV века, видел у одного армянского князя сто дрессированных для охоты гепардов. Монгольские ханы держали этих зверей в еще большем количестве — целыми тысячами. И в настоящее время охота с гепардами в ходу на Востоке, особенно в Персии и Индии, где туземцы успешно дрессируют читу.

Вот как один из очевидцев описывает подобного рода охоту.

«Погонщик верблюдов — их обыкновенно употребляют для отыскания дичи и для устройства охоты — сообщил нам, что за полмили пасется стадо газелей. Мы тотчас решили преследовать их с нашими гепардами. Каждый гепард помещался на открытой тележке, запряженной парой волов. Животные были привязаны недоуздком к верхней части телег; кроме того, провожатые держали их за ремни, связывавшие им ноги, а на головах гепардов были кожаные шапочки, закрывавшие им глаза. Так как газели чрезвычайно пугливы, то лучший способ приблизиться к ним — сидя в охотничьей телеге, которая устраивается так же, как обыкновенные крестьянские тележки; животные привыкли к этим последним и подпускают их на 70, даже на 50 сажень… У нас были с собой три гепарда, и мы подвигались к месту, где были замечены газели, так что одна телега следовала за другой на расстоянии около 100 аршин. В таком порядке въехали мы в поле хлопчатника, где увидели четырех газелей. Кучер моей телеги сумел подъехать к ним всего на 35 сажень, после чего с гепарда были сняты шапочка и путы. Заметив добычу, зверь тотчас прилег к земле животом и медленно стал ползти к газелям, прячась на пути за каждое возвышение. Но едва газели заметили его, как гепард вскочил, в несколько мгновений очутился среди них, схватил самку, пробежал с нею около 70 сажень, затем ударом лапы повалил животное на землю. Другой гепард, выпущенный вслед за первым, сделал четыре-пять отчаянных прыжков, но, промахнувшись, бросил преследование и с мурлыканьем возвратился назад в свою тележку… Когда пойманная газель была убита, один из охотников надел на гепарда шапочку, отрезал добыче голову, собрал кровь в деревянную чашку и поставил ее перед гепардом. Кроме того, ему дали, по праву охоты, одну ногу газели».

(Брэм А. Э. Жизнь животных. — М.: Терра, 1992)

Охота с лемурами

Полуобезьяны, или лемуры. Местом жительства полуобезьян служит Африка, главным образом Мадагаскар с соседними островами, а также Индия и Зондские острова. Здесь, на деревьях, полуобезьяны и проводят время, спускаясь на землю в случае крайности. Наиболее рослые и развитые из всех лемуров — индри, называемая мадагассами бабакото. В некоторых местностях Мадагаскара бабакото приучают к охоте за птицами. Говорят, что при этом он оказывает такие же услуги, как хорошая собака. Хоть он питается преимущественно плодами, но не пренебрегает и маленькими птичками, которых очень ловко ловит, чтобы полакомиться их мозгом.

(Брэм А. Э. Жизнь животных. — М.: Терра, 1992)

С волком на волков

В лесу темно. Тишина… и вдруг раздается волчий вой. Он слышится справа, из чащи кустарника. А слева тотчас, как эхо, откликается другой голос. Гремит выстрел, к убитому хищнику подходит человек, с трудом сдерживая на поводке… волка!

Так егерь охотинспекции из села Серьга Кунгурского района Пермской области Борис Дмитриевич Курсанин ходит на волков с волком.

Волчонка егерь взял в недельном возрасте из зоосада, выкармливал с ладони. Первое время Вой получал только молоко с сахаром, позже в его рацион вошла рыба. Но до сих пор Вой остался вегетарианцем. Кормит его хозяин дважды в день. Волк ест хлеб, вареную картошку, молоко, очень любит сладости. А сырое мясо не ест — не приучен, чтобы не пробуждался инстинкт хищника.

С шестимесячного возраста началось обучение волчонка. Он быстро овладел многими «собачьими науками», но главное — научился отзываться на вагу (волчий вой), которую имитировал егерь. Волку не исполнилось и года, а он уже стал помогать хозяину на охоте. Вой прекрасно брал след: нюх у него острее собачьего. Затем егерь привязывал его к дереву и, отойдя на расстояние ружейного выстрела, подавал «голос». Волк отвечал. Ему откликались лесные родственники. Дикий волк шел на голос и приближался к засаде, где сидел охотник с ружьем.

Сейчас все окрестности села Серьги очищены от волков. В лес егерь всегда ходит со своим четвероногим помощником. Зимой Вой тащит хозяина на лыжах. Теперь егерь собирается научить Воя новой «специальности» — охоте на медведей.

(Вылежнев Ю. «Вокруг света», 1963, № 12)

«Ловчая» птица

Необходимы человеку и многие хищные птицы. К их числу относятся соколы, особенно самые крупные — кречеты и несколько уступающие им по размерам сапсаны, или странствующие соколы, замечательные санитары, уничтожающие слабых, больных и раненых животных и птиц и тем самым оздоровляющие природу, предотвращающие распространение массовых заболеваний. Далеко не каждый знает, что в некоторых случаях эти грозные птицы из опасных хищников превращаются в заботливых нянек. Жители Севера даже присвоили сапсанам кличку «гусиный пастух», поскольку гуси, утки и более мелкие пернатые находят у них защиту от самых беспощадных своих врагов — песцов.

Незабываемое зрелище представляла древняя соколиная охота, когда окружившие князя или царя конные егеря держали на руке, одетой в расшитую золотом и жемчугом рукавицу, соколов, у которых голова была закрыта специальным колпачком. Умение взмывать вверх и внезапно нападать на добычу у соколов поразительно. Кречеты неутомимы во время охоты и могут делать до 70 ставок без отдыха. Нападая на тупиков, уток, куропаток, глухарей, тетеревов, рябчиков, гусей или других птиц, а также на горностая, суслика, зайца и прочих обитателей лесов и лугов кречет развивает скорость до 100 метров в секунду и, как бритвой, рассекает жертву своими острыми когтями.

На протяжении веков кречеты были самыми желанными и ценными подарками. Ими платили дань: за одного белого кречета отдавали трех чистокровных лошадей. Специальные отряды соколятников отлавливали этих птиц на берегах Белого моря и обучали их по сложной программе.

В 1396 году после неудачной битвы с турками французский король Карл VI выкупил своих пленных маршалов за несколько кречетов, а два с половиной столетия спустя русский царь Алексей Михайлович, одержимый идеей скупить всех кречетов, чуть было не опустошил царскую казну.

В отличие от европейских народов, охотившихся только с соколами, в Средней Азии в качестве ловчих птиц на лисиц, волков, сайгаков, джейранов и других животных выпускали орлов-беркутов, ястребов-перепелятников, дербников. За хорошего беркута туркмены охотно отдавали верблюда. Этих птиц воспевали в поэзии местных народов.

Тюркские названия алтайского кречета — «туркул», «шункар», «сункар», «шумкер» — употреблялись в качестве личных и родовых имен выдающихся лиц, героев, военных вождей.

Ловля беркутов всегда считалась трудным и ответственным делом. Охотники редко вынимали из гнезда птенцов — вырастить их в домашних условиях очень сложно. Чаще всего стремились поймать взрослого беркута. Для этого пользовались специальными сетями — «колборами». Такую сеть навешивали на легкие колышки в форме квадрата или круга, а в качестве приманки в центре привязывали живого голубя, курицу или кролика. Увидев добычу, беркут стремительно бросался на нее, сбивал колышки и запутывался в сети.

Однако поймать беркута — это еще половина дела. Надо уметь приручить птицу, превратить ее в настоящего друга и верного помощника.

Некоторое время беркута держат в помещении, надев на голову кожаный колпачок — «томаго», а на ноги путы из сыромятной кожи — «балтыр боо». В этот период необходимо, чтобы птица похудела. Поэтому мясом ее кормят только через день и не позволяют много спать. В дальнейшем охотник начинает приучать беркута к себе, часто поглаживает по спине, шее, груди, говорит ласковые слова.

На следующем этапе обучения охотник надевает на руку кожаную перчатку, усаживает на нее птицу и на коне подолгу разъезжает по селу, время от времени снимая колпачок. Это делается для того, чтобы беркут привык к голосам людей, лаю собак и другим звукам, которые будут сопровождать его на охоте.

Наконец, последним этапом считается притравливание на чучела из шкурки лисицы или зайца. С головы птицы снимают колпачок и подбрасывают вверх. Сначала она неуверенно и не очень быстро налетает на чучело, но при частом повторении тренировки берет его без промаха. Теперь беркут готов к настоящей охоте.

К хищным птицам, в том числе и к соколам, в течение большого исторического периода люди относились по-разному. Например, в Древнем Египте соколу долгое время поклонялись, он был эмблемой сына солнца Хора. Античный мир Европы относился к соколам равнодушно, хотя Гомер в своих стихах воспел силу и быстроту полета этой птицы. Однако с развитием соколиной охоты кречеты становятся бесценными помощниками человека. Именно в этот период они занимают своеобразное место в искусстве, фольклоре и даже в истории. О них слагают легенды. По одной, дошедшей до нас, сокольничий Трифон Патрикеев вместе с царем Иваном Грозным охотился в окрестностях села Напрудное, славившегося изобилием дичи (ныне северная окраина Москвы). Вдруг улетел самый любимый царем кречет. Разгневанный Иван Грозный дал три дня срока для розыска улетевшей птицы. Однако поиск был безуспешным. Наконец, устав от длительной и бесплодной ходьбы по лесу, Трифон Патрикеев присел отдохнуть на склоне холма у Великого Пруда и задремал. Ему приснился сон-видение: он увидел своего покровителя — святого Трифона.

Подъехав к сокольничему на белом коне, святой сказал, что кречета следует искать на сосне в Мытищинской роще.

Проснувшись, Патрикеев бросился по указанному адресу, разыскал сокола и доставил его царю. Избежав гибели, боярин построил на месте встречи со святым Трифоном вначале часовню, а затем небольшую каменную церковь, которая сохранилась до настоящего времени и действительно относится к XVI столетию. На одной из стен церкви изображена так называемая «русская» икона святого Трифона с белым кречетом на правой руке.

В фольклоре азиатских народов кречеты считались эмблемой бесстрашного воина. Например, у воинственных тюркских и монгольских племен существовала поговорка: «Соколиная охота — сестра войны», так как охота с кречетами служила не только простым развлечением и промыслом, но и использовалась для выработки важных воинских навыков.

Дипломатическая история России XVI–XVII веков оставила множество воспоминаний о том значении, которое имели кречеты при установлении связей Московского государства с другими иностранными державами. Так, еще в XV веке русские князья платили дань ханам Золотой Орды ловчими птицами. Замечательный русский путешественник Афанасий Никитин в своем известном труде «Путешествие Афанасия Никитина в Индию в 1468 г.» писал: «Яз ждал в Новгороде две недели посла татарского Ишрваншина Асанбекова, а ехал с кречеты от великого князя Ивана, а кречетов у него 90». Посылаемые дары имели различное значение. Тем государствам, агрессивных действий которых Москва опасалась, преподносились так называемые «поминки» — дань. Государствам, зависимым от Москвы, кречеты служили «презентом», выдаваемым в качестве поощрения. Равным по силе государствам соколы отправляясь в виде «даров».

Кречеты, привезенные из Москвы, считались у персов лучшими охотничьими птицами и очень высоко ценились. Если во время перевозки какая-либо из птиц умирала, то посольство обязательно передавало иранскому шаху крылья и голову, и подарок считался принятым.

С помощью соколов улаживались самые серьезные вопросы между государствами. Так, в 1616 году решался вопрос о займе на войну с литовцами. В качестве даров были посланы кречеты, судьба денежного займа была решена в пользу России.

Однако, начиная с конца XVIII века, интерес к соколиной охоте стал падать. На хищных птиц начали смотреть как на вредных конкурентов человека. Даже известный ученый Брэм в первом издании своего всемирно известного труда «Жизнь животных» относит соколов к вреднейшим птицам, которые, по его мнению, не заслуживают никакого снисхождения. С этого момента начинается их безжалостное истребление.

(Стекольников Л. И., Мурох В. И. Спасибо зверю, птице, рыбе. — Мн.: Ураджай, 1982)

Красная птичья потеха на Руси

Откуда пошла на Руси соколиная охота, сказать трудно. Сокол был уже в личном гербе Рюрика, а соколиный двор держал Олег, воевода Игоря. Ловчих птиц можно увидеть на фресках Софийского собора в Киеве. Страстным сокольником рисуется в летописи Владимир Мономах: он стремится вникнуть во все хлопоты соколиного двора, сам заботится о любимых своих соколах и ястребах.

В средние века в Москве и под Москвой, не считая частных птичьих охот, существовало два государевых соколиных двора — Семеновский и Коломенский. Зимой птиц содержали в светлицах, летом — в амбарах. Поставляли голубей для кречетов и ястребов, конечно, крестьяне. На протяжении столетий они несли «голубиную» повинность. На территории нынешних Сокольников в Москве располагалась слобода, где жили кречетники, сокольники, ястребники. Была при царском дворе и специальная должность сокольничьего: впервые она упоминается в документе, датированном 1613 годом. Выступал тогда в этой роли пращур Пушкина — думный дворянин Гаврила Григорьевич Пушкин.

Но расцвела птичья потеха в России при отце Петра I — Алексее Михайловиче. На царских кречатнях при нем содержались до трех тысяч соколов. Сокольников своих Алексей Михайлович знал до подноготной. Отправляясь в поездки, царь регулярно слал сокольничьему Афанасию Ивановичу Матюшкину письма. Сохранилось двадцать пять таких писем. Царь постоянно напоминает в них Матюшкину, чтобы «робят», то бишь сокольников, держал в руках и чтобы они были «вежливы», «меж себя в дружбе», чтобы «раздору не было никакого». Благодаря этим письмам дошли до нас имена многих сокольников — Паршутка, Михейка, Левка, Митрошка, Карчмин, Шатилов, Марк…

Все, что было связано с соколиной охотой, окружалось некоторой таинственностью. Посторонним проникнуть в царские кречатни было немыслимо. Знатный чужестранец, барон из Австрии, полгода добивался возможности увидеть и нарисовать царских кречетов. Птиц показали, но в специальной избе. Их принесли шесть сокольников в дорогих ярких кафтанах. Птицы тоже были в новых клобучках из великолепной ткани с длинными золотыми веревочками на правых берцах. У лучшего из соколов — белого цвета с крапинами — на правом берце красовалось золотое кольцо с рубинами. Чужестранец поинтересовался, где водятся кречеты. Ответ был:

— В областях великого государя.

Церемония пожалования рядового сокольника вначале была замысловатой и торжественной. Она расписана в старинном документе «Урядник сокольничьего пути», составленном при Алексее Михайловиче.

Открывался «Урядник» красноречивым гимном соколиной охоте. «Безмерно славна и хвальна кречатья охота, — восклицал его составитель. — Красносмотрителен и радостен высокова сокола полет. Премудра же соколья добыча и лет».

В древности ловчих птиц, конечно, приручали не ради забавы: они помогали добывать пропитание и часто оказывались надежнее силков или лука. При Алексее Михайловиче соколиная охота все чаще считалась добычливой, но уже тогда ее ценили прежде всего как зрелище. Ведь сокол своего рода спортсмен среди хищников, и ему очень важно, как будет добыта птица…

С первой ставки он никогда не поражает и не стремится поразить добычу. Он снова и снова взмывает кверху, словно наслаждается своей силой, быстротой, ловкостью, точностью прицела. На земле сокол никогда никого не трогает. Только в воздухе. Кречеты способны достигать высоты около двух тысяч метров — черной точкой становятся для невооруженного глаза. Охотятся они часто на пару: один летит понизу, спугивает дичь, второй держится наверху, готовый на нее броситься.

Сейчас соколы — редкость. На воле их даже увидеть удается не каждому. В старину существовало специальное сословие помытчиков, занятых ловлей кречетов. Известны, к примеру, двинские и каргопольские помытчики: на царские кречатни они должны были ежегодно поставлять по два кречета белых, три крапленых и тридцать пять серых. Самыми ценными считались белые, особенно самки. Попадались они крайне редко, их даже не упоминают в перечне обязательной посылки: удачи нельзя требовать, на нее можно только надеяться.

Труд помытчиков признавали тяжелым. Их многие десятилетия освобождали от податей и налогов, даже от яма (обязанности поставлять лошадей или корм для лошадей государевым людям) и городового дела (строительства крепостных сооружений). Цена выношенному соколу была огромная — во все времена он стоил нескольких коров, целой избы и даже более.

Гоняли на Север ватаги помытчиков, старались задобрить их, прикрепить к ремеслу — не случайно. Если посольству какому куда ехать, в числе главных подарков почти всегда были кречеты. В Англию, Польшу, Данию, Турцию — куда только ни слали русских соколов…

Красная птичья потеха требует высокого профессионализма, и о ней, естественно, стали забывать сразу, как только была ликвидирована государева служба «сокольничьего пути».

(«Вокруг света», 1974, № 3)

Великие шейхи и большая индийская дрофа (соколиная охота)

Разбогатевшие на нефти арабские шейхи нашли новые возможности тратить свои несметные состояния. В 1969 году шейхи из Абу-Даби посетили Индию. Они привезли с собой 40 прекрасно обученных соколов. Шейхи побывали в Раджастхане и, по отзывам очевидцев, среди прочих птиц охотились на большую индийскую дрофу. А поскольку охота на большую индийскую дрофу запрещена, пресса, естественно, проявила большую озабоченность по этому поводу. Официально было объявлено, что охотились не на большую индийскую дрофу, а на ее меньшего сородича.

Дрофа-красотка («хубара» по арабски и «тилод» на местном наречии) — перелетная птица, которая возвращается в Раджастхан в ноябре. Ростом она 70 см, длина ног — 15–18 см, шеи — около 20 см. Весит она примерно 2 кг. Большая индийская дрофа раз в 10 крупнее.

Соколиная охота — давнее страстное увлечение арабских шейхов. Для удовлетворения своей страсти они часто приезжают в Пакистан и Индию. Большая индийская дрофа и дрофа-красотка водятся в обеих странах. Во время вооруженных конфликтов с Индией в 1965 и в 1971 годах арабские шейхи, оказывавшие помощь Пакистану, построили три дворца неподалеку от пустыни Джайсалмер, где и останавливались, когда приезжали в страну поохотиться. За 1974–1978 годы эмиры и шейхи из Объединенных Арабских Эмиратов и Саудовской Аравии подстрелили на охоте около 2500 редких птиц. Когда эти птицы стали исчезать в Пакистане, шейхи обратили взоры на соседние районы Джайсалмер и Бадмер в Индии.

С 28 ноября по 20 декабря 1978 года принц Халифа из Объединенных Арабских Эмиратов наслаждался любимым занятием — соколиной охотой. Следующим гостем оказался принц Бадр, глава министерства внутренних дел и брат короля Саудовской Аравии. 26 декабря 1978 года королевский охотничий ряд, состоявший из 83 человек, проник в Индию через Пакистан. В его состав помимо принцев и эмиров входили богатые бизнесмены Саудовской Аравии, которые принесли с собой в этот дикий и глухой уголок пустыни все блага современной цивилизации. Одного из принцев сопровождал трейлер с кондиционером для отдыха. Отряд во главе с принцем Бадром приехал в 15 лендроверах и легких фургонах и 12 тяжелых машинах. В двух цистернах был запас высококачественного авиационного горючего, чтобы экспедиция могла без помех продолжать путь. Все машины были снабжены специальными шинами для езды по песчаным дюнам.

После однодневной остановки в Лонгевале отряд разбил палатки среди низеньких песчаных холмов километрах в пяти от Рамгадха. Накануне Нового года к отряду присоединился младший сын принца Бадра с двумя американскими друзьями.

У охотников было более ста соколов, прошедших выучку в Китае. Каждый сокол, по словам одного из принцев, стоил от 50 до 100 тысяч рупий. Цена зависела от белизны груди, скорости полета и силы атаки.

Меньше орла, но крупнее большеклювой вороны, сокол — очень сильная и ловкая хищная птица с широкой грудью, белым горлом, четкими полосками, расходящимися от клюва, черноватой головой и затылком.

В соколиной охоте есть свой азарт. В безмолвной пустыне, озаряемой первыми проблесками рассвета, с началом охоты закипает бурная деятельность. Четыре охотничьих отряда саудовских принцев и эмиров выезжают из лагеря на больших сверкающих машинах и углубляются в бездорожье пустыни.

Находясь в приподнятом настроении, охотники то и дело останавливались и высматривали добычу. Они ехали по следам, оставленным птицами на песке. Следы терялись у какого-нибудь куста, где дрофа-красотка пыталась найти убежище. Испугавшись шума, птица взлетала, и принц в ту же секунду спускал сокола. Одна из птиц дважды увертывалась от преследователя, то камнем падая вниз, то резко бросаясь в сторону. В конце концов сокол все же набросился на жертву, вцепился в нее мощными лапами и упал с добычей на землю. Птицу освободили из его когтей и перерезали ей горло в соответствии с традицией «халал».

Немного позже поймали еще одну птицу. Но принц выпустил ее на волю, чтобы испробовать на ней охотничье мастерство нового сокола. Прежде чем добить птицу, ее трижды ловили и вновь отпускали. Охота приняла иной оборот, когда на возвращающегося с добычей сокола набросился огромный орел, вырвал у него из когтей жертву и скрылся в бескрайнем небе. Охотники обшарили многие километры пустыни, выследили мародера, уложили его из 12-калиберного ружья и отняли покалеченную птицу. Мародером оказался степной орел.

(Животный мир Индии. — Дели, 1987)

Орнитологи из Пакистана обратили внимание общественности на резкое снижение в последнее время численности сокола в стране. Дело в том, что богатеи из соседних арабских эмиратов возродили традиционную соколиную охоту и готовы платить за птицу большие деньги.

(«Юный натуралист», 1990, № 7)

Гарны национального парка Велавадар

Отшельников в Индии часто можно видеть сидящими на шкуре гарны, или винторогой антилопы. Гарна считается священным животным, а ее шкура — очищенной от грехов, поэтому ею пользуются и при отправлении религиозных обрядов. Даже беглый взгляд на антилопу якобы сулит исполнение желаний. Если человек входит в лес и гарна перебегает ему дорогу, это хорошая примета. Гарна известна как любимая антилопа бога Кришны, и на санскрите ее называют «кришна мрига». Ее часто изображали индийские художники и скульпторы. На западном опорном столбе южных ворот в Санчи высечено восемь гарн. В центре композиции — столб, с каждой стороны от него по четыре животных, один длиннорогий самец и три самки. Шакунтала Калидасы держала гарн в ашраме Канва Риши. Эти антилопы древних ашрамов были в милости и у Великих Моголов, которые устраивали между ними потешные бои. Во время поединка хозяева подзадоривали бойцов, а зрители заключали пари на крупные суммы.

Любимую гарну Джахангира звали Мансараджа. В память о ней воздвигнуты минарет над его усыпальницей, а также крепость со рвом близ Шейкхупуры. Правитель Монгольской империи Акбар держал охотничьих гепардов, натасканных на винторогих антилоп. Охота на эту царскую дичь была распространена вплоть до нашего века, пока в Индии не перевелись гепарды. Подобно своим современникам, занимались такой охотой и правители Бхавнагара. Нынешний национальный парк Велавадар, расположенный в 65 км к северу от Бхавнагара, был некогда их охотничьим угодьем.

(Животный мир Индии. — Дели, 1987)

Мунишкеры

Юрта Ашербая стоит на лугу, покрытом сухой травой. Метрах в ста от нее начинаются заросли высокого прибрежного камыша. Дальше — синева Иссык-Куля…

— Салам, — сказал Деменчук, откидывая полог. — Ашербай-ата дома?

Маленькая старушка поздоровалась степенно:

— Здравствуй, мунишкер Деменчук. Ашербай лису гонит. Уже третий день гонит, как не надоест старику?

Айша, жена Ашербая, набросила на низкий столик узорную скатерть, расставила пиалы, высыпала целую гору баурсаков — зажаренных в жире кусочков теста, достала из мешка твердые шарики сухого овечьего сыра.

Проведя руками по лицу, как того требовал обычай, все уселись вокруг низенького стола, скрестив ноги. По Киргизии мы с товарищем странствовали долго, и потому этот способ сидения уже не мучил нас, как в первые дни.

Из большого чайника с голубыми цветами Айша налила в пиалы заварку, потом кипяток, добавила молока, и разговор начался. Деменчук спрашивал, Айша отвечала, покачивая седой головой.

— Говорит, теперь он реже ездит, — перевел нам Деменчук. — Старый стал, только признаваться не хочет. Хвастается: «Я молодым нос утру. Волка, — говорит, — возьму. Будет тебе, Айша, шуба». А зачем мне эта шуба? Лучше бы дома сидел. Лучше бы внуков нянчил. Отдал бы сыновьям этих страшных птиц…

Говорит, Ашербай на сырт поехал, только беркута взял, — продолжал переводить Деменчук. Айша слушала его, согласно покачивая головой. — Сокол его вон сидит…

Мы оглянулись. На деревянной скамеечке сидела небольшая коричневая птица, сидела тихо, как неживая. Но тут, словно почувствовав наш взгляд, сокол шевельнулся, открыл круглые жестко-прозрачные глаза, завертел головой с коротким, загнутым клювом, затопал по скамеечке, стуча длинными когтями.

— Кой! Кой! — прикрикнула на него Айша.

— Вот птица! — с восхищением сказал Деменчук. — Фазана ест с перьями, с костями, как мы бутерброд с маслом. Не клюв, а ножницы, проволоку перекусит. Ястреб-тетеревятник — у того другой характер. Деликатная птица. Фазана ощиплет, что твоя кухарка.

Деменчук сел на любимого конька. Геннадий Аркадьевич Деменчук, биолог-охотовед, был директором Иссык-Кульского госохотзаповедника и основателем единственного в стране охотничьего хозяйства «Семиз-Бель» с питомником и школой ловчих птиц. Его страстью были ястребы. Здесь, на Иссык-Куле, он считался крупным специалистом по этой охоте. Редкий случай, даже признанные мастера Ашербай и Айваш называли его «русский мунишкер Деменчук».

Решили в ожидании хозяина осмотреть окрестности.

— Это кладбище, — сказал Деменчук. — У каждого ушедшего должен быть достойный дом. Этот дом называют «кумбес». Один кумбес особенно заинтересовал нас. Над его куполом распростер крылья металлический беркут. Вытянув когтистые лапы и опустив голову, он словно падал на добычу.

— Корголдоев Турумбек, — прочитал Деменчук. — Это был великий мунишкер, только я не встречался с ним. Говорят, когда он стал стар, отпустил своего беркута на свободу. Такое нечасто бывает. Обычно дарят сыновьям или друзьям-охотникам.

…Ашербай приехал поздно. Вошел в юрту, провел руками по лицу. Поздоровался с Деменчуком. Все это было сделано неторопливо, с большим достоинством и очень доброжелательно.

— Кой! Отр! — прикрикнул Ашербай. Сокол потоптался, устраиваясь удобнее, и затянул глаза белесой пленкой.

— Мой беркут родился на скале, в горах Ак-кудук, где только камни. Леса там нет, снега тоже нет, — заговорил Ашербай, и Деменчук стал переводить.

— В горы одному ходить нельзя. Со мной был товарищ. Я привязал к поясу аркан и пошел вниз. Друг был наверху. Он спустил один аркан, привязал другой, потом третий. Когда он привязал четвертый, я увидел гнездо… Беркут был маленький и отважный, кусал мои руки и кричал. Я спеленал его, привязал к аркану, и друг поднял его наверх.

Три дня беркут не пил воды, не брал мяса, звал свою мать. На четвертую ночь взял мясо. Так он решил жить со мной.

Когда у него подросли крылья, я убил лису. Сделал чучело. На чучело стал класть мясо. Он прыгал и клевал. Я отнес чучело дальше, он подбегал и снова находил мясо. Потом я не клал мяса, он все равно хватал — и за это я давал ему есть из своих рук… Потом я привязал аркан и потянул чучело по земле. Он долго смотрел, поднялся и ударил сверху. Он кричал от радости, и я давал ему много мяса.

Мы поехали в горы. Если он промахнется, ему будет стыдно. Мне тоже. Но эта охота подарила нам радость. Мой беркут взял тюлку — красную лисицу. Когда возвращался — пел песню про своего орла. Я назвал его Тюлкалды — берущий лису. Это было его первое имя…

Много лет прошло, а мы все ездим в горы. Сколько лис взял Тюлкалды, не сосчитать, горного козла тоже брал, даже волка брал. Теперь люди знают моего орла по крику и лету.

Если лиса бегает, а беркут летает, она не уйдет. Она не бежит даже. Стоит, на него смотрит. Он падает, бьет крылом, хватает…

В середине дня мы приехали к мунишкеру Айвашу в колхоз «Кызылберк». 72-летний охотник оказался маленьким и очень веселым человеком. Он что-то быстро говорил Деменчуку и смеялся, вытирая слезы.

— Вот вспоминает, как в кино снимался со своим орлом. Его беркут никак, говорит, не хотел стать артистом. Все наоборот делал. Надо летать — сидит, надо сидеть — он крыльями машет. Оператора сильно невзлюбил, чуть не заклевал.

— Вот скажи почему, молодой не бывает мунишкером? — вопрошал Айваш, и подняв палец, внушительно объяснял: — Молодой как охотится? Побыстрей да побольше ему надо. Орел такую охоту не любит. Он красивую охоту любит. А если ты ему «давай», он совсем летать не будет… Старый человек не спешит. Куда спешить, когда конец дороги видать?

Орел, спокойно сидевший на кожаной рукавице Айваша, вдруг приподнялся вперед и распахнул огромные крылья. Клюв его приоткрылся и стал виден острый, загнутый вверх язычок.

Рука Айваша потянулась к голове беркута. Он медленно оглянулся, глаза его были, как чистейший лед. Он снова раскрыл клюв и издал странный, не похожий ни на какие другие звуки охотничий крик — то ли свист, то ли резкий пульсирующий писк.

Словно желтое пламя блеснуло среди камней и скрылось в колючих шарах алтыгана. Лиса!

Беркут крикнул снова, и обезумевший от страха зверь выскочил из колючек и стрелой полетел по камням.

Страшно и пронзительно закричал Айваш и поскакал вперед. — Айдай! Айдай!

Беркут тяжело, так что лошадь шарахнулась в сторону, снялся с рукавицы, и широкая тень его скользнула по земле.

Лиса желтым огнем мелькает среди камней, стремительна, вертка, неуловима.

Полет беркута тяжел, взмахи огромных крыльев медлительны, вялы, и все же до странности быстро лиса оказывается под ним. Беркут на мгновение застывает, распластавшись и свесив голову, и вдруг мягко, стремительно проваливается. Темное пятно раскинутых крыльев заслоняет желтизну лисьей шкурки. Будто ладонью прикрыли пламя свечи…

На следующий день заехали в питомник, прошли мимо всех 18 вольеров с беркутами, соколами, ястребами. Тетеревятники встретили хозяина пронзительными криками. На шум, поднятый ястребами, зло и задиристо откликнулись соколы, размеренно и равнодушно подали голос орлы.

Было раннее утро. Солнце еще не встало. Только снежинки горели золотым текучим огнем. Иссык-Куль был спокоен. Ни малейшей ряби. Бескрайняя, чистая синева. На травах, листьях тальника и ольхи мелкая роса, словно соль. За собакой густо-зеленый извилистый след. Она сразу убежала вперед, отчетливые утренние запахи сводили ее с ума.

Очень тихо. Далеко разносится звон маленьких колокольчиков, подвязанных к хвостам ястребов-тетеревятников.

— Ох, этот пойдет. Ох, он почуял, — хриплым голосом сообщает Деменчук. И правда, ястреб на правой руке возбужденно крутит головой, горят кошачьим огнем круглые глаза.

Метрах в пятидесяти впереди собака делает стойку. Из-под ее морды с оглушительным хлопаньем взлетает радужно-пестрый фазан-петух. Ястребы срываются с рукавиц, унося дробный звон колокольчиков.

Почуявший погоню фазан делает броски, и пара ястребов крыло в крыло повторяют их, но с меньшим радиусом и потому быстро настигают беглеца.

Бьет! Ударил! Промазал!

Впереди три мелькающие точки. Вдруг один ястреб взмывает вверх, делает «горку», словно истребитель, и резко пикирует. Два маленьких пятна: маленькое — ястреб, побольше — фазан, — сливаются в одно и падают в траву.

Вот это удар! Стрела!

Солнце еще стоит высоко. Мы возвращаемся. Иссык-Куль дышит, поднимаясь и опадая пологими волнами. Сильно пахнут маленькие сиреневые цветы кокомерена, и тюлку-куйрук — лисий хвост клонит по ветру пышные метелки.

Охота с птицей никогда не обеднит землю…

Если в киргизском селе умирает мунишкер, плакальщицы, воздавая хвалу охотнику и его птице, скорбят: «… Разве не сядешь ты на коня и не поскачешь в поле широкое, в горы горбатые с беркутом железнокрылым, или не побегут уж больше по травам густым красная лисица и бурый волк, устрашаемые клекотом орла и криком твоим охотничьим; или не возрадуются уж наши глаза красной лисице и бурому волку, притороченным к торокам седла? На кого ты покинул нас? На кого покинул верного беркута, что тоскует на насесте во дворе, ожидая тебя, ожидая, что поскачешь ты, великий охотник, в поле широкое, в горы горбатые и кинешь его в небо высокое?»

…Человеку отпущен недолгий срок. И все же мунишкеры не умирают. В этом, без сомнения, убедятся те, кто приедет на Иссык-Куль через десять, пятьдесят и сто лет. Кто знает, может, тогда и наступит «золотой век» охоты с ловчими птицами, время без дроби и пороха.

(«Вокруг света», 1975, № 5)

Древняя охота

В горных киргизских селениях раньше нередко можно было увидеть в доме клетку с каменной куропаткой — кекликом.

Птиц этих любили не только за их пение. С ними охотились. Эта охота — с куропаткой на куропаток — существовала у киргизов давно, и любили ее так же, как соколиную охоту с беркутами.

Ранней весной самка кеклика приступает к строительству гнезда. Сначала она ищет подходящее место, самец же послушно следует за ней — куда она, туда и он. Потом, выбрав надежное место, самка перестает водить своего «жениха» и, остановившись, начинает долго прихорашиваться. Самец тут же вскакивает на камень или бугорок и, гордо вытянув шею, громко поет — извещает других кекликов, что теперь хозяин здесь он, что рядом с ним — подруга. Ему отвечают пением соседи.

Так кеклики распределяют между собой владения. Один может хозяйничать на десятках гектаров, другой всего на нескольких. Но каждый самец храбро защищает свое владение от других кекликов-самцов. Самки же в пении не участвуют. Они становятся молчаливыми и занимаются только устройством гнезда. Обычно каждая самка кеклика примечает для гнезда несколько мест. Если разорят или обнаружат одно, она налаживает другое.

Когда приходит время и самка, отложив яйцо, начинает его высиживать, самец день и ночь поет. Он охраняет ее покой, охраняет свою территорию. Вот на этом-то принципе защиты своих владений и был основан один из древнейших видов охоты.

Для такой охоты отлавливали птенцов кекликов. Вырастить их очень и очень трудно, но постепенно окрепший птенец становился совсем ручным. Он даже мог пастись во дворе с курами. Кеклик, пригодный для охоты, непременно должен быть горластым, сильным и смелым драчуном, обязательно самцом.

Очень мне хотелось посмотреть древнюю охоту киргизов. И я уговорил своего приятеля Абди, в прошлом страстного любителя охоты, показать мне ее. Мы взяли кеклика, которого Абди, чтобы не забыть ремесло предков, воспитывал два года, конусообразную клетку, колышки и отправились в горы. Пошли ночью, чтобы дойти до нужного места до рассвета.

Кеклики, проснувшись на рассвете, сразу начинают петь и прислушиваться к голосу соседей. Утренняя перекличка продолжается два-три часа, и мы с Абди стремились успеть в самый что ни на есть разгар птичьего разговора.

Когда мы пришли, Абди выбрал удобное место, поставил клетку. Вокруг клетки воткнул шесть тонких полуметровых деревянных колышков, по их верхушкам протянул силки. Затем в клетку, укрепленную двумя железными колышками, впустил кеклика и скомандовал:

— Бегом в укрытие!

Замаскировавшись, мы стали наблюдать за происходящим.

Наш кеклик тут же начал громко петь, как бы извещая: «Я пришел, я буду здесь жить!» Услышав чужой голос, хозяин участка сразу же ответил: «Здесь живу я. Иди на другое место». Было отчетливо слышно, как хозяин участка бежит и на бегу пищит, свистит, горланит, угрожая пришельцу. Подбежав к протянутому силку, он рвется вперед, к клетке, где сидит поющий пришелец, и, не замечая силка, цепляется за него…

Есть! Удача! Мы вытащили птицу из силков и отпустили ее. — Теперь пойдем на другое место, — сказал Абди.

Мы прошли около километра, быстро расставили силки и снова побежали в укрытие.

Наш кеклик запел лучше прежнего. Ему моментально ответил хозяин и сразу прибежал. Мы обрадовались. Но, подбежав к силкам, он остановился, как бы соображая, что это такое. Тем временем наш кеклик в клетке пел и вызывал его на бой. Хозяин по-настоящему злился, но не ринулся вперед, а перепрыгнул поверх силков, сильно ударил ногой по клетке, потом отпрыгнул назад. Так он сделал три раза и удалился.

— Почему он не пошел на силки? — спросил я.

— Сообразил. Кеклики умные пернатые. Ну, он уже не вернется, пошли дальше, — сказал Абди.

По дороге Абди рассказывал, что раньше охотились и с куропаткой-самкой. Но это в тех случаях, когда все кеклики-самки сидят на яйцах. Как только самцы услышат призывное пение самки, тут же сломя голову бегут к ней, позабыв о верности подругам. И попадают в силки. Но такая охота бывала очень короткой. Всего лишь две-три недели в году. Да и самок приручить к ней очень трудно.

Охота с куропатками требовала от человека выносливости и смекалки. Ею могли заниматься лишь немногие неутомимые люди. Два-три часа бродил охотник по горам и в случае удачи приносил одного-двух кекликов.

(«Вокруг света», 1985, № 8)

Охота с прилипалой

Эту «ловчую» рыбу можно встретить во всех открытых морях и океанах и у берегов Камчатки. Прилипала — небольшая рыбка, едва достигающая тридцати сантиметров в длину. Она плохой пловец и для своего передвижения использует силу других плавающих животных. Буксиром прилипалы чаще всего становится прекрасный пловец — акула.

Прочно прикрепившись к шершавой коже акулы, месяцами странствует прилипала по морским пучинам, ловко подхватывая обильные остатки акульего пиршества. Акула не только кормит и возит своего бесцеремонного пассажира, но и поневоле охраняет его от нападения других хищников. Страшные зубы акулы отбивают у них охоту полакомиться прилипалой.

Прилипалы часто путешествуют и на корпусе корабля. Иногда рыбы прилипают к корпусу небольшого суденышка в таком большом количестве, что заметно убавляют его ход.

Присоска прилипалы — это сильно изменившийся спинной плавник. Действие присосок основано на том, что в момент прикрепления к какому-нибудь предмету между ними и присоской образуется безвоздушное пространство, благодаря чему толща воды с громадной силой прижимает рыбу к облюбованному ею месту. Эту замечательную способность прилипал используют туземцы многих островов Тихого океана для ловли рыб и морских черепах. К хвосту прилипалы туземец привязывает длинный и прочный шнур и выезжает с ней на охоту. Заметив на поверхности воды черепаху, охотник подплывает ближе и бросает в ее сторону прилипалу. Рыба мгновенно прикрепляется к черепашьему щиту, и охотнику остается подтянуть шнур и втащить добычу в лодку.

По окончании охоты прилипал пускают в затопленную лодку или мелкую лагуну, где держат до следующего выезда.

Заботливо ухаживая за прилипалой, охотник ловит черепах много месяцев подряд с одной и той же «ловчей» рыбой.

(«Вокруг света», 1946, № 8–9)

Часть IV

Калейдоскоп

Убийство при помощи змей на Новой Гвинее

Остров Новая Гвинея представляет собой страну, где в обилии водятся змеи. Колдуны из туземных племен пользуются этими пресмыкающимися как смертоносным оружием против своих врагов. По словам одного миссионера, рассказавшего об этом факте, на совести у колдунов лежит не одно убийство, совершенное ими при помощи змей. Какими способами колдуны ловят ядовитых гадов, дрессируют их в убийственное орудие, известно очень мало, потому что заинтересованные лица стараются сохранить это в тайне. Тем не менее удалось кое-что разузнать, и на основании добытых сведений утверждать, что приманка для змей состоит из измельченных аэролитов, к осколкам которых примешивается сок некоторых растений.

Услышав шум упавшего аэролита, колдуны не мешкая подбирают его. Аэролит кладут рядом с каким-то другим неизвестным камнем, который, по-видимому, испытывает губительную силу первого. Затем они размельчают оба камня в порошок, приобретающий запах, неощутимый для человека, но привлекающий змей, которые приползают со всех сторон и лежат, словно очарованные, около приманки. Ловцы хватают их за голову при помощи маленьких деревянных вил, сажают в горшок из обожженной глины и держат, пока они не понадобятся.

(«Вокруг света», 1972, № 5)

Сколько стоит метр удава?

Если европейцу предложат купить удава, даже по самой сходной цене за метр, он вряд ли согласится это сделать. Зато африканец отреагирует немедленно. Как же иначе? Не купить удава по дешевой цене — значит, лишить себя удовольствия съесть вкуснейший обед!

Однако у змей есть и другие заслуги. Как-то в печати появилась заметка о том, что житель одного из индонезийских островов поймал маленького питончика, приручил его, и выросший питон стал верным другом и помощником крестьянина: забирался на кокосовую пальму и тряс ее, сбрасывая орехи. Многие читатели, в том числе и ученые, встретили это сообщение недоверчиво — слишком слабо развит мозг у пресмыкающихся, чтобы их можно было приручить.

Издавна известно, что основная пища змей — грызуны. И уже давно люди используют этих животных для борьбы с мышами и крысами. Жители Африки и Южной Америки приносят в дома маленьких питончиков и удавов, выращивают их, и те не только не уползают от своих хозяев, но прекрасно заменяют им кошек.

В Бразилии таких ручных змей продают даже на базарах. Впрочем, змей как истребителей грызунов используют и на Дальнем Востоке, где обитает легко приручаемый амурский полоз. Двухметровая змея здесь часто «полноправный член семьи» — она свободно ползает по дому, по двору, живет в сараях и амбарах, если там водятся мыши. А когда и там грызунов становится мало, «несет вахту» на огородах. Иногда прирученные змеи, уползают от своих хозяев, но, как правило, всегда рано или поздно возвращаются обратно.

Истребляют грызунов, конечно, не только прирученные змеи. Примерно 45 % змеиного рациона составляют грызуны, вредящие полям, лесам, лугам. И не раз отмечалось, что, когда люди берутся за уничтожение змей, которые якобы угрожают их жизни, сейчас же появляются огромные полчища грызунов, способные обречь на голод целые районы.

Однако истребление грызунов — не единственная заслуга змей перед людьми. Замечательные знатоки и любители животных американские индейцы давно заметили: там, где живет удав (или, как его называют в Южной Америке, королевский удав), ядовитых змей нет. Индейцы использовали это: прирученные удавы стали сторожить жилища от вторжения ядовитых змей. И очень успешно.

Опыт индейцев переняли и европейцы, поселившиеся в Америке. И сейчас во многих домах Бразилии, в тех районах, где много ядовитых змей, верно несут службу королевские удавы. У этих огромных четырехметровых пресмыкающихся, оказывается, еще и нежное, преданное сердце: они очень привязываются к детям. Ручной удав, живущий в доме, где есть маленькие дети, неотступно следует за ними, провожает их на прогулки, и родители могут быть совершенно спокойны: не только ядовитые змеи — ни один хищник, окажись он поблизости, не посмеет приблизиться к ребенку, которого охраняет удав.

Что ими движет, что их заставляет так поступать, сказать сейчас невозможно — слишком мало внимания еще уделяют люди «психологии» пресмыкающихся. Но то, что они способны стать ручными, ловить мышей, охранять дома от ядовитых змей, нянчить детей — факт неоспоримый. И, очевидно, не только это. Очень возможно, что змеи способны и во многом другом служить человеку. Об этом говорит хотя бы тот факт, что сейчас довольно успешно используют змей в качестве сторожей: в Индии и Австралии появились дрессировщики, поставляющие обученных змей-сторожей в различные магазины. Змея прекрасно знает свое дело, и вор, забравшийся в магазин и попавший в объятия змеи, не тратит попусту время на сопротивление.

(Дмитриев Ю. Человек и животные. — М., 1976)

Страус

Африканский страус — птица сильная и довольно задиристая. Однако нападает она не всегда, а лишь в том случае, если решит, что ей что-то угрожает. Овцы, которых обычно охраняют прирученные страусы, птице не страшны. Поэтому они спокойно пасутся рядом. Но вот появился подозрительный зверь, и страус уже насторожился, даже если зверь еще далеко. Как правило, страус не ждет приближения противника, а сам бросается ему навстречу. Удар ноги страуса, равный по силе удару ноги лошади, отбрасывает и заставляет отступить даже крупного хищника. Но, не довольствуясь этим, страус начинает преследование. Очень немногим удается от него удрать: страус бегает со скоростью 70 километров в час. Страус не подпускает к стаду посторонних людей (своих он хорошо знает в лицо), нападает он и на велосипедиста и даже на автомобиль, если ему покажется, что они угрожают его благополучию (а заодно и стаду).

Убедившись в надежности таких сторожей, люди все чаще и чаще стали доверять им стада. И не жалеют: страус несет сторожевую службу не хуже собаки.

И не только в Африке. Южноамериканские страусы нанду — тоже надежные пастухи. Даже, возможно, более надежные, чем африканские. Во всяком случае, они пасут не только овец, но и гусей, самостоятельно выводят их с фермы в прерии и так же самостоятельно приводят обратно, причем ни одна птица из многочисленного стада (некоторые нанду пасут по нескольку сот гусей) не отстает, не потеряется, не будет унесена хищником.

(Дмитриев Ю. Человек и животные. — М., 1976)

Пернатый защитник

Автор книги «Змеи» Ф. Ф. Талызин заснял очень любопытные кадры. Среди них был такой…

К заснувшему у изгороди ребенку подползает ядовитая змея. Вдруг, распушив перья, упершись крепкими ногами в землю, пригнув голову, навстречу змее бросился пернатый защитник. Змея мгновенно остановилась. Птица подбегает все ближе и ближе к противнику. Внезапно змея, отпрянув назад, делает бросок вперед. Птица отскакивает в сторону, искусно поддерживая равновесие длинным хвостом. Броски змеи участились. Кажется, что зубы ее вот-вот вонзятся в тельце защитника. Птица, улучив момент, бьет змею крепким, как долото, клювом. Быстрый темп битвы измотал змею; не выдержав, она начала отступать. Наконец пернатый защитник клювом схватил ее и быстро переломил ей шейные позвонки. Проснувшийся мальчик видит огромную мертвую змею и рядом с ней тяжело дышащего маленького друга.

Роуд-ране, или дорожный бегун, обитает в полупустынных областях Мексики. Местные жители охотно приручают его, и часто роуд-ране поселяется вблизи жилья. Основная пища этой похожей на кукушку птички — ядовитые змеи, нередко во много раз превосходящие ее по величине и мало уступающие ей в ловкости.

В Индии живет другой защитник человека от ядовитых змей. Это мангуста. Ловкий, с узкой беспокойной мордочкой и пушистым хвостом зверек чрезвычайно привлекателен на вид. Индийские «заклинатели» змей любят демонстрировать бой мангусты с ядовитой змеей.

Еще один страшный враг ядовитых змей — большая муссурана, или бразильский уж. Муссурана ловко хватает змею за голову, ломает ей шейные позвонки и спокойно, постепенно начинает заглатывать ее.

Ежи, хорьки, ласки, сороки и некоторые другие животные и птицы тоже враждуют с ядовитыми змеями.

Орлы, захватывая змею, когтями поднимают ее высоко в воздух и убивают, роняя на каменистые выступы.

В 1947 году участники биологической экспедиции в степях Аскании-Нова обратили внимание, что вблизи овечьих отар степные гадюки почти не встречались. Овцы, завидев змею, как обезумевшие, бросаются на случайную гостью и топчут ее копытами. Существует мнение, что даже запах овчины может защитить человека от ядовитых змей.

(«Вокруг света», 1964, № 12)

Дельфины против акул

Вероятно, самыми интересными экспериментами в борьбе с акулами следует признать работы, проведенные в Моутской морской лаборатории, где исследователи обратились за помощью к дельфинам. В ходе этих работ, заказанных Бюро военно-морских исследований, ученые Моутской лаборатории научили бутылконосого дельфина по команде нападать на акул. Этот дельфин по кличке Симо при исполнении своих обязанностей носил на морде защитную резиновую маску. Весил он 200 килограммов, а в длину достигал 2 метров. Поначалу, когда Симо помещали в бассейн с серой акулой примерно такого же размера, ни одно из животных не проявляло никакой враждебности по отношению к соседу. Но скоро Симо научили по сигналу нападать на мертвую акулу длиной 1,8 метра; за каждое такое нападение — удар мордой акуле в бок — дельфин получал вознаграждение в виде рыбы. Затем Симо научился нападать на мертвую серую акулу длиной 2,1 метра, которую буксировали через бассейн. В конце концов дельфин научился прогонять из бассейна живую серую акулу длиной 1,8 метра. Успех этого эксперимента говорит о том, что дельфинов можно было бы дрессировать как телохранителей для аквалангистов и доверять им охрану людей при подводных работах, а может быть, и охрану пляжей. Мне доставляет удовольствие мысль о том, что стада дельфинов в резиновых масках могли бы патрулировать наши пляжи, следя за безопасностью купающихся людей.

(Ричиути Э. Д. Опасные обитатели моря. — Л.: Гидрометеоиздат, 1979)

Кобра на двух ставках

Администрация зоопарка в Стокгольме нашла работу для имевшейся в наличии королевской кобры — устроила ее ночным сторожем. Дело не в том, что кобра очень скучала без определенных занятий или не могла найти применения своему смертоносному яду. Просто в последнее время в зоопарке участились кражи: то унесут экзотических рыбок, то «уведут» редкое пресмыкающееся. Заведующий аквариумом и террариумом и решил положить этим безобразиям конец.

Теперь служители перед закрытием зоопарка выпускают на волю огромную кобру, которая, исправно «отработав» экспонатом в течение дня, честно несет ночную службу по охране клеток и садков для рыб, всем своим грозный видом подкрепляя надпись у входа: «Осторожно, вход смертелен!»

(«Вокруг света», 1978, № 10)

Гуси на страже

Самое большое подразделение лапчатых сторожей работает на одном из складов в Шотландии, где в бочках дозревает виски на сумму триста миллионов фунтов стерлингов. Восемьдесят гусей несут службу круглосуточно вот уже больше двадцати лет. За эти годы не было украдено ни капли виски. Если появляется посторонний, гуси поднимают такой гвалт, что тут же прибегают охранники — как бы крепко они ни спали. Собаки, служившие раньше, то поддавались на подачки грабителей, то беспрепятственно пропускали воров, которые заблаговременно подружились с ними. А гуси компромиссов не признают!

(«Вокруг света», 1984, № 4)

Атакующим меч

С древних времен известно, что меч-рыба отличается драчливостью и мстительностью. Она является ловким и сильным противником, опасным для деревянных судов.

Так, один капитан рассказал, что в дощатой обшивке его судна застряли три меча. Как рассказывают о другом судне, в корпусе его в конце рыболовного сезона торчало восемь мечей. А одно судно в течение лета подверглось ударам двадцати мечей. Если бы все мечи оставались торчать в шхунах, то последние осенью были бы похожи на подушечки, утыканные булавками. Когда меч попадает между досками, весьма вероятно образование течи. Наибольшей опасности подвергаются гарпунщики, стоящие на бушприте судна.

Шхуна «Голубой гусь» была протаранена меч-рыбой. «Мы встретились, — рассказывает капитан, — с меч-рыбой „лицом к лицу“. Стоя на бушприте, я вогнал гарпун обычным способом.

После этого рыба прыгнула вперед и ударила нос шхуны с такой силой, что меч ее проник сквозь сосновую доску толщиной в 50 миллиметров, промежуток примерно в 125 сантиметров и затем сквозь сосновую обшивку толщиной в 75 миллиметров. Таким образом, меч торчал внутри трюма, выдаваясь примерно на 200 миллиметров. Он обломался снаружи у самого трюма, вызвав значительную течь».

Таковы опасности, сопряженные с охотой на эту интересную рыбу.

(«Вокруг света», 1946, № 7)

Меч-рыба

Меч-рыба, достигающая в длину более 5 метров, веса 600 килограммов, имеет полутораметровый, необыкновенно прочный костяной меч. Меч-рыба атакует промысловые лодки и даже крупные суда, развивая скорость до 100 километров в час. Перед окончанием второй мировой войны громадная меч-рыба атаковала английский танкер «Барбара» и пробила стальную обшивку корабля в двух местах. А в конце 1948 года столкновение с этим могучим хищником чуть было не закончилось гибелью американской четырехмачтовой шхуны «Элизабет».

(Стекольников Л. И., Мурох В. И. Спасибо зверю, птице, рыбе. Мн.: Ураджай, 1982)

Пластмассовые латы, бамбуковые копья

Сколько романов и поэм написано о рыцарских турнирах! Но те, кто считает, что времена этих состязаний давно прошли, ошибаются: в доброй старой Англии традиции возродились. Естественно, ныне и речи нет о драке до последней капли крови, да и сама кровь, в общем-то, не льется. Но если смотреть с трибун, то все выглядит, как в средние века, — треск копий (бамбуковых, с резиновыми наконечниками), галопирующие кони, развевающиеся знамена… Кстати, латы весят уже не сорок килограммов, как когда-то, а всего четыре, поскольку изготовлены по специальному заказу из ударопрочной пластмассы.

Говоря о возрождении традиции, нужно уточнить, что конные турниры зародились не у англичан. Они были в обычае у норманнов, когда те завоевали Альбион. До битвы при Гастингсе в 1066 году англичане редко сражались на конях. Но так или иначе, а этот «спорт средневековья» и ныне нашел своих приверженцев.

(«Вокруг света», 1977, № 8)

Еще один «…бол»

Поло, т. е. игра в мяч верхом на лошадях, — спорт дорогой и аристократический. В сущности, только высшая английская знать в нем и упражняется. Попытки «демократизировать» поло делались неоднократно. Так возник, например, мотобол. А вот в Индии решили организовать поло на слонах (эти животные здесь куда более доступны, чем лошади), или — по логике традиции — «слонобол». Первый матч собрал на стадионе города Джайпура 40 тысяч зрителей. Шесть слонов с азартом гоняли по полю огромный мяч и, судя по всему, испытывали несказанное удовольствие. Новая игра зрителям тоже понравилась. Матч окончился со счетом 1:1. Не удовлетворился поединком лишь 32-летний судья Говинд Нати. «Ни один из этих толстокожих не реагировал на мои свистки», — обиженно заявил он. Задумывались ли слоны над значением сигналов Нати или нет, неизвестно, только свистки действительно были слышны плохо: в целях безопасности судья помещался в надежно укрепленном убежище посреди поля.

(«Вокруг света», 1977, № 1)

Победа за мышами

Как-то раз один из жителей австралийского городка Кубер-Педи (штат Южная Австралия) решил совершить прогулку на собственном автомобиле. Мотор почему-то не хотел заводиться, житель открыл капот, и… на него, ошеломленного, ринулось целое полчище мышей — штук триста, а то и больше. Это было предвестием беды, вскоре обрушившейся на город. Легионы мышей наводнили Кубер-Педи. Причины явления выяснить не удалось, зато меры борьбы определились быстро. Из столицы штата Аделаиды горожане выписали войско кошек. Увы, бедным «специалистам» орешек оказался не по зубам. Через неделю кошки сдались и удрали с поля боя. Правда, «удрали» — не совсем точное слово. Бравые вояки были настолько измучены неравной битвой, что возвращались домой ползком…

(«Вокруг света», № 2, 1977)

Посвящение в ковбои

Австралийские мальчишки, мечтающие участвовать в настоящем родео, имеют возможность тренироваться с самых ранних лет. Упражняются они на овцах, которых на зеленых пастбищах страны великое множество. Хотя овца — животное терпеливое, ей совсем не по нраву, когда на нее садятся верхом. В таких случаях она начинает буйствовать, и маленькому наезднику, вцепившемуся в шерстяную шубу, приходится проявить изрядную ловкость, чтобы не оказаться на земле. Зато овца не мстительна и не стремится боднуть поверженного седока. Каждый год в стране организуют родео на овцах для детей до восьми лет. Победителем его становится тот, кто дольше всех продержится на спине овцы. Однажды соревнования выиграл семилетний наездник, который гарцевал на строптивом мериносе целых 36 секунд.

(«Вокруг света», 1988, № 3)

Футболо-коррида

Впрочем, можно сказать и «корридо-футбол». Вопреки распространенному мнению об интернациональности спорта, эта игра не могла появиться в другой стране, кроме Мексики (ну, разве что в Испании, но там она не появилась). Во-первых, потому что мексиканцы — страстные любители корриды, а во-вторых — потому что они не менее страстные футболисты.

Первые двадцать минут игра идет как просто футбол. А на двадцать первой минуте на поле выпускают раздразненного быка. Игра продолжается, но каждый гол отныне засчитывается за два.

И зрители получают двойное — и традиционное национальное, и спортивное — удовольствие.

(«Вокруг света», 1988, № 3)

Курсостав на посту

Операция «Буря в пустыне», предпринятая против иракского диктатора Саддама Хусейна, началась с того, что просторы пустыни огласились куриным кудахтаньем и пением петухов. Каждое американское подразделение привезло с собой курятник с белыми легионами (эта порода кур оказалась особо приспособленной к климату пустыни).

Куриный состав (выражаясь по-военному) был мобилизован не для того, чтобы разнообразить стол личного состава. Просто выяснилось, что куры очень чувствительны даже к самому малому количеству химических отравляющих веществ в воздухе и, ощутив их, поднимают немыслимый крик. Так что можно ожидать, что потомки нынешних кур на замечания надменных гусей: «Ведь наши предки Рим спасли» — будут отвечать: «А наши — Кувейт освободили!»

(«Вокруг света», 1992, № 4–6)

«Носорожьи мальчики»

«Ковбой» в буквальном переводе с английского языка означает «коровий мальчик», «пастушок». Общепринятое значение этого слова — «человек при крупном рогатом скоте», ну а расхожее мнение о ковбоях известно: мол, это молодчики на диком Западе, которые лихо скачут на конях, палят из кольтов и «смит-энд-вессонов», бесчинствуют в салунах. Отметим в этой характеристике лишь одно бесспорное качество — умение лихо скакать на лошадях. Американским ковбоям приходится отстаивать данное умение на особых соревнованиях, именуемых родео, где главными «видами спорта» считаются те, которые требуют от участников навыков в укрощении полудиких бычков и объездке норовистых лошадей. Впрочем, почему только бычков и лошадей? Уже известны родео, где наездники скачут на брыкающихся страусах и разъяренных боровах. А вот некий Джин Холдер из Блумингтона (штат Индиана) придумал на своей ферме совершенно экстравагантное родео, участники которого объезжали… носорогов. Правда, бывалые ковбои утверждают, что укротить это толстокожее животное гораздо проще, чем лошадь или быка. Так это или нет — сказать трудно. Ясно лишь, что само слово «ковбой» здесь неприменимо. На ферме Холдера испытывают свое счастье не коровьи, а «носорожьи мальчики».

(«Вокруг света», 1986, № 10)

Хрюшки-рысаки

Когда сотрудник американской фирмы, занимающийся продажей свинины, предложил десять лет назад идею поросячьих бегов, на него посмотрели, как на сумасшедшего. Теперь гонки проводятся ежегодно во время ярмарки в городе Спрингфилде (штат Иллинойс). На них побывало уже три миллиона человек.

Заставить поросенка бежать сломя голову в нужном направлении — дело непростое.

Дрессировка длится несколько недель: поросят приучают к тому, что на финише каждого ждет миска сливок с шоколадом. После того как условный рефлекс выработался, вожделенные миски заменяются одной, которая достается только лидеру.

Состязания проходят на овальном треке, посыпанном опилками. Дистанция — всего-навсего тридцать метров. В день бывает около двадцати забегов, в каждом участвует пять-шесть бегунов. Победитель определяется по сумме всех забегов — в общем, все как у людей. Финальный забег осложняется барьерами в тридцать-сорок сантиметров, но и эти препятствия поросята преодолевают бесстрашно.

Среди рысистых «пятачков» есть свои «звезды». Хозяева изощряются в именах — ведь за лучшую кличку тоже положен приз.

В чемпионах ходили Ням-Ням, Пигмасвинон, Хрюиз, Чарли Чоплин («чоп» по английски — «ставить клеймо»). В прошлом году состязания выиграл Гекльберри Свин. Он прошел дистанцию за четыре и сорок восемь сотых секунды!

(«Вокруг света», 1987, № 4)

Лошади — «пожарные»

Более выигрышными были пожарные помпы на конной тяге. Получив приказ, дрессированные пожарные лошади в мгновение ока покидали стойла и сами вдевались в упряжь, хитроумно приспособленную для таких целей, — на все сборы уходило не более пяти секунд! В 1890 году стали использоваться педальные пожарные повозки, а дальше… дальше… наступила эра двигателей внутреннего сгорания, и пожарные экипажи превратились в хорошо нам знакомые пожарные машины.

(«Вокруг света», 1989, № 6)

«Осторожно! Злой гусь»

По бразильскому телевидению, радио и в газетах регулярно появляются рекламные объявления некоего Александра Амарала. Он предлагает приобрести у него гусей — однако не для праздничного стола. Напоминая о том, как эти птицы спасли еще Древний Рим, предприимчивый сеньор утверждает, что современные гуси «столь же бдительны и умны» и после соответствующей дрессировки становятся надежными сторожами. Амарал обучил уже свыше тысячи гусей и продал несколько сотен. По его словам, новые владельцы очень довольны пернатыми сторожами.

Выдрессированные птицы быстро привыкают к обитателям дома, узнают их, но громким гоготаньем предупреждают о появлении чужого. Особенно бдительны гуси по ночам. Если им не удается прогнать незваного пришельца криками, они набрасываются на него, нанося удары крыльями и клювами.

(«Вокруг света», 1987, № 12)

Жижо «на часах»

В кафе французского города Живор забрался грабитель. Когда он начал взламывать кассу, проснулся любимец хозяина — ручной скворец Жижо. Вообще говоря, скворцов насчитывается 104 вида, не все они речистые, но Жижо принадлежал к виду бео — эти птицы водятся в Южной Азии и славятся своей говорливостью. Жижо спросонок засвистел, а потом громко выкрикнул весь свой словарный запас, включавший самые разнообразные лингвистические обороты. Ошеломленный грабитель спешно ретировался. Хозяин кафе считает, что ему повезло вдвойне: и касса цела, и впредь не придется тратиться на установку сигнализации…

(«Вокруг света», 1987, № 12)

«Лотерея» на случай шторма

История морского дела полна любопытнейших примеров и курьезов. Например, в Японии XVII–XVIII веков ни один уважающий себя капитан не выходил в плавание без… кошки. Любопытно, что более всего ценились кошки желтого цвета. Матросу, сумевшему перед отплытием поймать желтую кошку, прощались все прегрешения. Киску столь редкого цвета не обременяли ловлей крыс и мышей, ее берегли для более важного дела. Когда поднимался ветер и волны начинали раскачивать судно, капитан бестрепетной рукой бросал отчаянно мяукающее животное в бушующее море. Моряки полагали, что жертва умилостивит морские божества и буря прекратится.

(«Вокруг света», 1987, № 3)

Но, гремучая!

Хотя индийские факиры издавна и не без успеха занимаются приручением змей, дрессированные пресмыкающиеся все же неизвестны. А вот запрячь змею, да к тому же не какую-нибудь, а гремучую, удалось лишь калифорнийскому лесорубу Стиву Лейбенбергу. Правда, после годичной дрессировки пока лишь одна из сорока его «гремучих» по кличке Сэм научилась возить за собой модель фургона покорителей дикого Запада. Однако Лейбенберг не теряет надежды впрячь в повозку и других змей. «Теперь, когда я изучил поведение „гремучек“ и нащупал подход к ним, — говорит Стив, — все зависит от моей настойчивости и терпения».

(«Вокруг света», 1979, № 6)

Поросячьи скачки

Соревнования в беге — древнейшие в мире. За право считаться самым быстрым боролись и борются не только люди, но и животные. Общеизвестны скачки на лошадях и оленях, менее распространены соревнования в беге слонов, верблюдов и собак. А теперь еще «скаковые» поросята из города Галвы (США) претендуют на звание быстрейших. В принципе никакого спортивного азарта у «пятачков» нет, они борются не за звание победителя, а за право первым прийти к кормушке с вкусной похлебкой. Весь же спортивный азарт остается на долю зрителей, и страсти здесь неподдельные, как на самых настоящих, «больших» бегах.

(«Вокруг света», 1979, № 10)

Конный футбол

Конный футбол — новый вид состязаний в Хортобади. Может быть, поэтому игра шла несколько неуверенно. «Не привыкли еще кони, — объяснял нам директор госхоза Имре Сейферт, — да и всадники тоже. Зато когда освоятся, мы тут в степи такие матчи устраивать будем!..»

Лошадь должна слушаться хозяина, подчиняясь его голосу, движению его рук, еле заметному прикосновению колен. Истинный наездник никогда не оскорбит своего коня ударом плетки. Лошади творят чудеса: на полном скаку поворачивают, берут любые препятствия, осторожно ложатся на землю. При всем этом всадник сидит в седле как влитый.

Каждый год в августе в Балмазуйварош (Венгрия) съезжаются со всех концов Хортобади всадники в черных шляпах, черных жилетах и ослепительно белых рубашках, украшенных по рукаву вышивкой. Это пастухи. Три дня длится в Балмазуйвароше их праздник. Три дня соревнуются хортобадские пастухи в древнем благородном искусстве — искусстве всадника.

(«Вокруг света», 1970, № 7)

Ползком к финишу

Первые в истории крокодильи гонки были проведены на фешенебельном австралийском курорте Кэрис в штате Квинсленд. В качестве импровизированного ипподрома был выбран теннисный корт, на котором соревновалось 36 пресмыкающихся длиной от 15 сантиметров до 2 метров. Несмотря на строгие правила и квалифицированное судейство, у девяти участников соревнований были откушены соперниками лапы и хвосты. Победителем, по сообщению агентства Рейтер, оказался 120-сантиметровый крокодил по кличке Казанова.

(«Вокруг света», 1970, № 10)

Бега? Гонки? Поползновения?

Малыш — так зовут победителя бегов, которые уже в пятый раз проводились в австралийском штате Виктория. Трудно сказать, насколько уместно здесь слово «бега», но что касается прозвища, то оно точно соответствует размерам чемпиона, ибо речь идет… о дождевом черве. Малыш выиграл для своего владельца кубок и небольшую сумму денег — достаточную, чтобы вырастить и натренировать новых «спортсменов».

(«Вокруг света», № 9, 1986)

Свиньи по стопам сенбернаров

Еще Чарльз Дарвин писал, что свиньи по своим умственным способностям не уступают собакам. Больше того, в ходе эксперимента, проводившегося в Кембриджском университете, в ряде случаев они показывали даже лучшие результаты. Когда, например, свиней и собак помещали в холодное помещение и показывали, как с помощью клавиши включать отопление, то первые овладели этой операцией в течение минуты. У собак времени уходило в два-три раза больше. Причем и те и другие нажимали на клавиши не рылом или носом, а ногами. Кроме того, оказалось, что хрюшки обладают хорошим нюхом. После соответствующей дрессировки они чувствовали куропаток и другую пернатую дичь на расстоянии до 40 ярдов, хотя отказывались искать зайцев, а также обнаруживали человека под толстым слоем снега. Как полагают специалисты, это открывает реальные возможности при поисково-спасательных работах в зимних условиях использовать специально обученных свиней вместо дорогих сенбернаров.

(«Вокруг света», 1981, № 6)

Скорпионы берегли гробницы

Как известно, одной из важнейших забот строителей египетских пирамид и других гробниц было уберечь их от грабителей, поскольку, согласно верованиям той эпохи, вместе с мумией усопшего, клали многочисленные предметы, часто очень ценные. Наряду с различными ловушками применяли и такой способ: недалеко от входа ставился богато разукрашенный сосуд, а в него помещались скорпионы. Сосуд должен был привлечь внимание. Иногда такие кувшины снабжались выталкивающими пружинами. Тем не менее многие и многие гробницы оказались разграбленными еще в глубокой древности.

(«Крестьянские ведомости», 1993, № 10)

Подкован по всем статьям

Жеребца зовут Кинг — Король. В младенчестве своем он скорее всего в футбол еще не играл, но горделивую кличку дальновидный хозяин, Билл Фойл, дал ему не зря. Ибо ныне Кинг — действительно «король», «король паса и удара головой», а солидный футбольный опыт позволяет ему хоть завтра занять достойное место в команде любого клуба. Правда, есть одна «загвоздка»: Кинг еще недостаточно хорошо изучил правила корректной игры. Того и гляди лягнет на поле противника или — еще хуже — судью. Придется дисквалифицировать, а ведь с хорошими игроками в Англии сейчас туго…

(«Вокруг света», 1974, № 11)

Оригинальный скакун

Один любитель животных, живущий в своем поместье в окрестностях Лондона, объездил громадную сильную свинью под седло. Нельзя сказать, чтобы труд этот был ничтожным. Но зато в награду за свое терпение любитель животных получил выносливого и довольно быстрого скакуна, на котором он совершает ежедневные прогулки. Этому оригинальному верховому животному не хватает только двух вещей — красоты, этого необходимого качества всякого скакуна, и длинных ног — седок едва не касается ногами земли.

(«Вокруг света», 1974, № 4)

Самый неукротимый

Хотя осел по кличке Лоллипоп — Леденец — и невелик ростом (всего 11 ладоней от земли), в Соединенных Штатах он знаменитость, не уступающая иной кинозвезде. За время своего участия в состязаниях Леденец заслужил славу самого брыкучего осла за всю историю родео. Из 90 тысяч наездников лишь единицы сумели продержаться на нем требуемые 8 секунд. Зато на чемпионе неукротимости может без всякой опаски прокатиться любой малыш, если тренер Джин Холтер предварительно раскроет ему секрет укрощения Леденца. Оказывается, для этого достаточно шепнуть ему на ухо магическую формулу: «Фокус-покус, абракадабра, соленый помидор».

(«Вокруг света», 1974, № 6)

Почтарь-рекордсмен

Из японского города Киото вылетел почтовый голубь, который должен был совершить перелет на юг Японии в город Фукуока. К месту назначения голубь не прибыл. А через два месяца его поймали и опознали по кольцу в малайзийском городе Сегамате, удаленном от Киото на… пять тысяч километров. Рекорд — а это именно рекорд! — не случаен: голубь-чемпион происходит из «хорошей семьи». Его дед несколько лет назад выиграл гонку на 1400 километров. Птица принадлежит зооторговцу Хияме, который полагает, что голубь малость «сплутовал» и совершил большую часть пути на мачте какого-нибудь судна.

(«Вокруг света», 1984, № 1)

Лови мышей!

В палате общин английского парламента вполне серьезно обсуждался вопрос одного из депутатов по поводу плачевного положения «… кошачьего сословия, состоящего на королевской службе». Официально коты и кошки были приняты на нее в 1868 году при королеве Виктории. Свидетельство тому — любопытный документ. «Ловушки и другие средства, с помощью которых мы пытались бороться с наглыми хищниками, не дали нужного результата, — доносил доведенный до отчаяния чиновник королевской почты. — Поэтому я осмелился обратиться с просьбой к привратнику Таю приобрести трех котов для истребления проклятых грызунов…» Предложенный им выход оказался поистине спасительным: девять месяцев спустя этот чиновник с радостью сообщал начальству: «Коты исполняют свои обязанности весьма эффективно».

От набегов крыс и мышей страдали не только почтовые отделения. Во времена королевы Виктории они до такой степени наводнили Букингемский дворец, что была даже введена специальная должность — придворный крысолов. Первым стал некий Джек Блэк, носивший пышную форму и широкий пояс, на пряжке которого сияли буквы VR — «Крысолов королевы Виктории» — и две оловянные крысы. Правда, подлинным «главным крысоловом» был кот Кларенс. Он родился на ферме неподалеку от Лондона, а позднее в силу неизвестных причин решил отправиться в английскую столицу, где и обнаружил широчайшие возможности для применения своих кошачьих сил. Кларенс начал службу на одной из почт. Но деловые качества его были столь блестящи, что некоторое время спустя он был переведен — с повышением — на службу при дворе королевы Виктории.

Что же касается запроса депутата палаты общин, о котором шла речь вначале, то помощник министра почт заверил его, что «коты, состоящие на государственной службе», отнюдь не бедствуют. Если в 1868 году размер их денежного содержания равнялся полутора пенсам в неделю (сейчас на эту сумму не купить ложки кошачьей пищи), то после неоднократных повышений ныне составляет 35 пенсов. Именно столько получает, например, кот Сэм, «работающий» в одном почтовом отделении в Лондоне.

(«Вокруг света», 1977, № 6)

Необычные сторожа

В Сиднее сторожами магазинов все чаще «назначают» змей. В Павлодарской области бахчевод Шульга приспособил к охране плантаций беркутов, которые надежно ограждают от полевых мышей и птиц. Соколы отгоняют от аэродромов чаек, чьи стаи создают опасность для самолетов. Рыбы белый амур и толстолобик очищают Амударью и Каракумский канал от растительности. Этот способ оказался эффективней механических и химических средств борьбы с зарастанием водоемов.

(«Вокруг света», № 6, 1970)

«Гонки»

Авиапочта, телеграф, телефон, радио, казалось бы, должны были заставить совершенно отказаться от услуг древней голубиной почты. Этого, однако, не произошло. В годы второй мировой войны только английский военно-воздушный флот располагал полумиллионной армией крылатых связистов. Голуби доставляют донесения прямым путем и не дожидаясь очереди. В некоторых случаях это имеет определенные преимущества. Совсем недавно в Югославии были организованы «гонки», в которых участвовали автомобиль, телеграф, телефон и почтовые голуби. Стояла задача как можно быстрее доставить депешу из Загреба в Любляну на расстояние около ста тридцати километров. Первым сообщение доставили на автомобиле — за 1 час 32 минуты. Затем прибыли почтовые голуби, показав время 2 часа 49 минут. Телеграмма пришла через 2 часа 50 минут, а телефонное сообщение удалось передать только через 6 часов! Не удивительно, что редакции больших газет в Японии, например, и по сей день содержат около трехсот воздушных связистов для срочной передачи корреспонденций и фотографий.

(«Вокруг света», 1970, № 6)

Что гуси умны, каждый знает…

…так же, как, впрочем, и то, что их предки спасли Рим.

Исходя из этого, курсанты полицейского училища в Гонконге решили попробовать ставить на ночной пост у входа в казарму гуся. Результат был потрясающим. После трех-четырех занятий новый часовой прекрасно усвоил свои обязанности и не пропускал никого из посторонних. Когда же гусю сшили на заказ новенькую форму, то он, видимо, возгордившись, перестал пускать в казарму и курсантов, если те приходили после отбоя.

(«Вокруг света», 1977, № 7)

Длинноклювый сторож

Во дворе хорватского крестьянина Йосипа Габриша уже восьмой год живет небольшая домашняя птица: красивый белый аист. Когда наступает осень, он не улетает, как принято у аистов, в теплые края, а остается при доме и зимует в теплом сарае. Весной аист возвращается в свое гнездо на трубе, но более всего любит прогуливаться по двору вместе с другой домашней птицей. Словно в благодарность Йосипу Габришу и его семье за заботу, аист добровольно несет сторожевую службу: громким щелканьем клюва предупреждает хозяев о появлении у калитки чужого.

(«Вокруг света», 1981, № 11)

Петухи за решеткой

После одной полицейской операции в области Магуэ в Бирме под арестом оказалось… 46 боевых петухов вместе со своими хозяевами. В стране существует закон, запрещающий петушиные бои. Принят он не столько потому, что схватки между пернатыми противниками порой являют жестокую и кровавую картину, сколько из-за азарта, сопутствующего этому виду зрелища. Часто дело заканчивается тем, что чрезмерно увлекающийся поклонник петушиных боев проигрывает деньги, полученные от продажи целого сезонного урожая.

(«Вокруг света», 1981, № 11)

Саймо, фас!!!

Акула — не дельфин, а дельфин — не акула, особенно в том, что касается их отношения к человеку. Если для дельфина мы «старшие сухопутные братья», то для акулы, как известно, — мы просто мясо. Может, потому и враждуют акулы с дельфинами? Видимо, это обстоятельство, а также усиленная восьмимесячная тренировка научили флоридского дельфина по кличке Саймо молниеносно атаковать акул по команде человека. Как полагают, такой метод борьбы с акулами может оказаться весьма эффективным для защиты пловцов и ныряльщиков.

(«Вокруг света», 1972, № 4)

Ядовитые сторожа

Ненавидят змей больше всех на свете… грабители. И все после того, как в Шри Ланке придумали простой и верный способ охраны драгоценных камней и украшений. Посылают, например, для демонстрации на какой-нибудь выставке небольшой кофр с драгоценностями. И на всякий случай вместе с бриллиантовыми кольцами и диадемами кладут не очень большую, но достаточно ядовитую змею. Теперь главное, — не забыть предупредить организатора выставки, что кофр желательно вскрывать в присутствии герпетолога, который осторожно «снимет охрану» с драгоценных экспонатов.

(«Вокруг света», 1978, № 1)

Пчелы на войне

В Армении есть район, который называется Мегринский. Если перевести дословно, то это значит «медовый» («мегр» по-армянски «мед»). Некоторые ученые считают, что именно тут был главный и первый центр по приручению пчел. Во всяком случае, доподлинно известно, что в древнеармянском царстве Урарту мед был очень популярен. Кроме того, пчелы еще и защищали своих хозяев: имеются сведения, что армяне в борьбе за независимость использовали пчел, которые обрушивались на врага и обращали его в бегство.

(Дмитриев Ю. Человек и животные. — М., 1976)

Змееробот

Ядовитые змеи нынче в почете. Владельцы автомобилей на Западе оставляют змей на сиденьях машин, тем самым отпугивая грабителей. Но это еще не все. В последнее время поступило предложение использовать гадов в качестве… сторожей земельных участков. Правда, при развитии этой идеи змей может на всех не хватить, поэтому предприимчивый американец Стивен Уинкворс изобрел… механическую змею-автомат с дистанционным управлением. Пятифутовое чудовище сделано из стекловолокна и раскрашено так, что почти неотличимо от очковой змеи. «Змееробот» может плавать, нырять, изменять направление и скорость движения. Грабители еще не научились распознавать механических тварей, поэтому изобретение Уинкворса идет нарасхват.

(«Вокруг света», 1978, № 7)

Раздел 2. Собаки

Предисловие

У первобытных племен первым прирученным животным была собака. Волки и люди жили рядом и охотились за одним и тем же зверем. Волки стремились держаться поближе к людям, рассчитывая на долю при охоте на крупного зверя. Предки собак как бы сами пришли к человеку. Находя волчат, люди при достаточных запасах пищи оставляли их жить «про черный день». Человек очень быстро понял, что кроме мяса у прирученного волка есть одно очень ценное качество — он может быть хорошим помощником на охоте. Собака оказала человеку огромную услугу, особенно в начале его становления.

Известны два главных центра обитания собак — Индия и Малая Азия. Но и во многих других странах люди каменного века приручали волков.

Индийский волк был родоначальником различных пород собак: легавых, гончих, борзых, терьеров, болонок, шпицев, пуделей; наш северный волк — лаек и овчарок.

Первоначально собаки предназначались на мясо. Известна и сейчас мясная китайская порода собак чау-чау. С появлением животноводства у собак появилась новая обязанность — охрана стада. Со временем их стали использовать в военном деле. Так, карфагенское войско имело целый собачий легион, псы бросались на неприятельскую конницу и хватали лошадей за ноздри. Для защиты от стрел и мечей собакам надевали панцири и кольчуги. Ошейники с большими шипами защищали их от нападения вражеских собак.

Испанские завоеватели обнаружили в Центральной Америке собак совершенно без шерсти с шиферно-серой кожей. Мексиканцы откармливали их и ели.

Собака-пария — это одичавшая домашняя собака. Парии живут во всех южных странах Старого Света. Они пугливы, недоверчивы, избегают всяких контактов с людьми, живут в норах, питаются отбросами, ловят мышей, птиц.

Собаководство в настоящее время приобретает важное значение в различных отраслях народного хозяйства. Собаки участвуют в охране объектов, в том числе государственной границы, оказывают неоценимую помощь работникам милиции. На Крайнем Севере их используют как транспортное средство.

Чабанские собаки охраняют отары овец от нападения хищников, облегчают труд пастухов в период перегонов и пастьбы животных. Собаки выполняют задания геологов, водолазов, связистов, инвалидов, санитаров, спасателей и многие другие обычные и необычные поручения. Они служат в цирке и участвуют в научных экспедициях. Например, экспериментальные исследования академика И. П. Павлова в области высшей нервной деятельности были проведены на собаках. На них изучается и проверяется действие многих лекарственных препаратов. На собаках были предварительно отработаны практически все способы, которые в настоящее время используются при пересадке (трансплантации) органов и тканей у человека. Тысячи собак отдали свои жизни во имя науки.

Собака принимала активное участие и в освоении космоса.

Сегодня в мире насчитывается около 400 пород собак.

Вес некоторых собак превышает 100 кг, а рост — 1 м, но есть и карлики, по величине уступающие домашней кошке. У некоторых животных шерсть похожа на овечью, а в Китае сохранились породы, представители которых совсем без шерсти, только затылок украшен небольшим пучком.

Под влиянием многовековой селекции полезные задатки собак доведены в большинстве современных пород до совершенства. Немногие дикие животные способны уйти от молниеносного броска русской борзой (от слова «борзый» — «быстрый»). Ни одно из них не сравнится по силе чутья с легавой (от слова «лежать»; в старину, когда еще не было ружей, такая собака должна была выследить птицу и лечь возле нее, а охотник подходил и накрывал дичь сетью).

Породы собак делятся на три основные группы — служебные, охотничьи, комнатно-декоративные.

Служебные собаки — немецкие (восточно-европейские), кавказские, среднеазиатские, южнорусские, шотландские овчарки (колли) и другие — используются для розыскной, сторожевой, караульной, пастушьей, ездовой и других служб.

Охотничьи собаки — западно- и восточно-сибирские лайки, карело-финские лайки, гончие, борзые, норные — используются для промысловой и спортивной охоты.

Комнатно-декоративные — пудели, болонки, шпицы — содержаться в квартирах.

Служебные собаки отличаются крупным ростом, крепким сложением и большой выносливостью, легко поддаются дрессировке. На Крайнем Севере широко распространено ездовое собаководство. Собаки перевозят грузы, почту, пассажиров.

Упряжка в 10–12 собак северо-восточных ездовых или ненецких лаек везет нарты с грузом 400–500 кг со скоростью около 7-10 км в час. За сутки собачья упряжка с грузом проходит по бездорожью 70–80 км, а налегке — 150–200 км.

В течение нескольких столетий сенбернары в Швейцарских Альпах спасают людей из-под снежных лавин. Они очень выносливы, обладают отличным чутьем. Людей, погребенных лавиной, сенбернары чуют под трехметровой толщей снега. Залогом успеха служит их выдающаяся способность ориентироваться в горах и находить дорогу домой во время метели и снегопада, когда снег и ветер мгновенно заносят все следы. Есть у них еще одно ценное свойство: при приближении непогоды они начинают сильно беспокоиться, и по их поведению можно за 40–60 минут предсказать наступление бурана.

Если собаки находят замерзшего, то две из них ложатся по бокам несчастного, чтобы согреть его, а остальные стремглав несутся к людям и ведут их к найденному путнику. Если собаки находят человека, засыпанного лавиной, то пытаются отрыть, освободить его. Если же это не удается, то вызывают на помощь людей.

Своей мировой славой сенбернары обязаны прежде всего собаке Барри, которая спасла 40 человек.

Имеется ряд наблюдений о том, что за полчаса — час перед землетрясением в Ашхабаде комнатные собаки будили спящих хозяев, тянули их к выходу. В зоне повышенной сейсмичности некоторые собаки своим необычным поведением предупреждают о предстоящих толчках в 3–4 балла.

В годы Великой Отечественной войны в армии «служило» 60 тысяч собак. Велики их заслуги в ратном деле. Собаки выполняли на фронте важную работу. Среди них были ездовые, связные, санитарные, сторожевые, диверсионные… Около 16 тысяч упряжек ездовых собак зимой на нартах, а летом на специальных тележках вывезли с поля боя почти 700 тысяч тяжелораненых бойцов. Шесть тысяч собак-миноискателей обнаружили свыше 4 миллионов мин, фугасов и других взрывчатых устройств, что позволило своевременно их обезвредить. В сложной боевой обстановке, по лесам и болотам, порой непроходимым для человека, связные собаки доставили в роты, батальоны и полки около 200 тысяч документов, проложили 8 тысяч километров телефонного провода. Собаки уничтожили более 300 вражеских танков, 63 из них во время Сталинградской битвы.

В овцеводстве применяют дрессированных собак для пастьбы овец. Собака помогает чабану управлять отарой, разыскивает и подгоняет отставших овец, сигнализирует о животном, которое не может двигаться (окот, травма и т. п.), вылавливает и удерживает больных животных и др.

Обладая исключительно тонким слухом и обонянием, хорошим зрением, она своевременно предупреждает чабана о приближении к отаре посторонних людей и хищного зверя. Собака становится незаменимым помощником чабана, если она хорошо и точно выполняет команды. Лет тридцать назад, ознакомившись с австралийским опытом, наши животноводы создали в Алма-Ате лабораторию служебного собаководства. Были закуплены в Венгрии собаки пород пули-пуми. Это симпатичные кудрявые животные, очень чуткие, с необыкновенно развитым пастушьим инстинктом. Позже были завезены английские пастушьи собаки бордер-колли. Дрессированные собаки этих пород просто незаменимы в овцеводстве. Они облегчают чабанам перегон животных с одного пастбища на другое, подачу овец в раскол для учета, сортировки, стрижки. Собака способна разбить отару на группы, что очень важно при подходе к небольшим водоемам. Особенно незаменима пули при прогоне отары на пастбища вблизи посевов и лесопосадок. Она следит, чтобы ни одно животное не повредило их.

У собак много и других профессий. Они служат в уголовном розыске, на границе, контролируют утечку газа («газовщики»), ищут полезные ископаемые («геологи»), незаменимы в поисках наркотиков, сторожат, доставляют почту, участвуют в исследовании космоса.

В некоторых странах поставлены памятники собакам: в Париже — сенбернару Барри, спасшему во время снежных заносов в Альпах 40 человек; в Берлине — собаке-проводнику слепых; в Номе на Аляске — вожаку упряжки Балту, доставившему во время эпидемии в занесенный снегом поселок противодифтерийную сыворотку; в Ленинграде, на территории Института экспериментальной медицины — собаке, служащей науке; в Осаке в Японии — упряжке ездовых собак, оставленных экспедицией в Антарктиде; в Борго-Сан-Лоренцо в Италии — псу Верному, который 14 лет каждый вечер упорно ходил к поезду встречать хозяина, погибшего на войне; в Эдинбурге в Шотландии — собаке, которая после смерти хозяина прожила на его могиле пять лет и там умерла; на станции Шабуя вблизи Токио — собаке Хачико за преданность.

Пес Хачико ежедневно провожал и встречал своего хозяина, уезжавшего на работу в Токио. Хозяин неожиданно заболел и умер в одной из токийских больниц. Но пес ежедневно приходил встречать его на станцию и там оставался до последнего поезда в надежде, что когда-нибудь его хозяин приедет. Так продолжалось 10 лет до того дня, когда пес трагически погиб на этой станции. Не случайно Чарльз Дарвин назвал собак «любящие нас больше, чем самих себя».

(Гершун В. И. Домашние животные. М., 1991)

Собаки участвовали в боевых сражениях рядом с воинами. На них были доспехи, которые защищали шею. Это были специальные ошейники с острыми и длинными шипами. В войсках римлян и ассирийцев, в войсках Александра Македонского имелись особые подразделения собак.

В XII–XIII веках английские короли также использовали собак в войсках с шотландцами. Собачье «войско» из 800 собак было у известного графа Эссекса, которое служило ему «верой и правдой» в борьбе с ирландцами. 400 собак имелось три века спустя и у Карла V для борьбы с французами (подарок Генриха VIII, заключившего союз с Карлом V).

В средние века изображение собаки было обычным элементом герба того или иного феодала как символ его верности сюзерену.

И крестоносцы на рукоятках своих мечей то же зачастую имели такой же символ, означающий готовность верно следовать за своими полководцами, словно пес за хозяином.

А барон Монморанси во Франции в 1100 году учредил для своих вассалов специальный орден Пса, которым награждались самые преданные французские рыцари — «собакодостойные»…

Часть I

Верный друг и боевой товарищ

Как собака стала домашним животным?

Вероятно, существовала разновидность волка, вернее сказать, дикой собаки, которая держалась вблизи от жилища человека и питалась отбросами пищи. При появлении крупных хищников эти первобытные собаки поднимали лаем тревогу, тем самым предупреждая об опасности и человека. Поняв выгоду, которую могла дать их близость, человек не стал отгонять их от своего жилья, а наоборот, начал умышленно подкармливать, приручать к себе.

Может быть, однажды человек захватил на охоте щенков дикой собаки. Они выросли, но не убежали в лес, а продолжали жить около него, играя с его детьми и исполняя обязанности добровольных и чутких сторожей. Они-то и явились родоначальниками славного животного, чьи потомки служат нам и поныне.

Человек приобрел помощника и друга, обладающего необычайно тонким слухом и изумительным чутьем — природными качествами, равных которым нет больше ни у одного из наших домашних четвероногих и которыми не располагает и сам человек.

Ведь факт, что собака слышит звуки, которых мы не слышим, обоняет запахи, которых мы не обоняем. Именно на этом обстоятельстве основано устройство «неслышных свистков», применяемых в практике уголовного розыска некоторых стран. Для уха преступника такой свисток не доступен, а собака различает его хорошо. Можно издали подавать ей сигналы, не опасаясь спугнуть человека, за которым ведется преследование.

Примечательно свидетельство успешного использование этих качеств собаки первобытными народами в борьбе за существование. В более поздние времена у Дарвина в книге «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле „Бигль“». Он приводит эпизод выселения англичанами коренного населения острова Тасмании. Чтобы покончить все разом, была задумана чудовищная облава: войска шеренгой выстраиваются поперек острова и, наступая, постепенно загоняют всех туземцев от мала до велика в «мешок» на одной из оконечностей Тасмании. Но в одну из ночей все, казалось, уже окруженные, тасманийцы исчезли. Помощь островитянам в их сопротивлении колонизаторам оказали… собаки. Жители взяли животных на привязь, и те, руководствуясь своим никогда не обманывающим чутьем, проявив, кроме того, в этом необычайном состязании и совершенно поразительную осторожность, помогли людям избегнуть ловушки и незамеченными просочиться сквозь линию врага.

Нечто вроде этого мы видим теперь при использовании собаки для служебной боевой охраны и разведки: беззвучно оповещая о сближении с противником, она помогает вожатому и сопровождающим его людям остаться незамеченными.

С течением времени человек стал использовать собаку и для других целей. Используя ловчий инстинкт собаки, он приучил ее помогать ему на охоте: искать добычу, неслышно подкрадываться к ней, а убитую приносить охотнику. В периоды вынужденных голодовок она могла использоваться в качестве корма.

Когда человек занялся скотоводством, он заставил собаку охранять стада при пастьбе. Постепенно он добился того, что собака свыклась с его образом жизни, стала повсюду следовать за ним.

Менялась собака и внешне. Сообразно требованиям и привычкам хозяина, климатическим условиям, хозяйственному укладу создавались различные виды, группы собак, которые дали впоследствии целый ряд разнообразных пород.

Не надо думать, что породы собак появились сразу готовыми. Они возникли как результат определенных усилий со стороны человека.

Со временем человек стал применять собаку и в войнах. Сперва она просто защищала становище своего хозяина при нападении на него людей враждебного племени. Потом, оценив ее боевые качества, он начал брать ее с собой в набеги, и она стала помогать ему как в обороне, так и в наступлении. Ее злобность и крепкие, как железо, челюсти служили не хуже, чем копье и стрелы, а выносливостью и силой она могла поспорить с воином.

Боевых собак имели Ассирия и Вавилон. Город Карфаген в пору наивысшего расцвета наряду с боевыми слонами содержал целые отряды (легионы) специально обученных собак. Собаки были в войсках великого завоевателя древнего мира Александра Македонского, в полчищах Дария и Ксеркса. Собаки как непременный составной элемент имелись и во всех ордах кочевников-гуннов, киммерийцев и др., волны нашествия которых периодически исторгала из своих таинственных глубин «колыбель народов» Азия.

Огромные боевые псы защищали колесницы полководцев на полях сражений, оберегали покой царственных особ в часы отдыха и сна. Нередко такой телохранитель присутствовал и в часы приема царем иностранных послов, во время других торжественных церемоний.

В Римской империи четвероногие стражи конвоировали рабов и военнопленных, охраняли передовые римские посты, выдвинутые на рубежи с варварскими землями, ворота укрепленных лагерей.

Греки и римляне специально выращивали крупных злобных собак — молоссов, которых тренировали для охоты на людей. В бою они несли на себе доспехи, защищавшие их от ударов копий и мечей, на шеи надевались колючие ошейники, с острыми, как ножи, шипами, которые являлись дополнительным оружием собаки. Перед сражением животных нарочно морили голодом, затем разъяренных выпускали на противника. Они первыми начинали битву и чаще всего последними заканчивали ее, преследуя разбитого врага, приканчивая отставших и раненых. Быстрый бег, которым они могли соперничать со скакуном, неутомимость делали их особенно опасными, беспощадными.

Древние собаки были крупнее современных и превосходили их физической силой и свирепостью. Рослых, так называемых эпирских, собак ввозили в Рим из Греции, куда те проникли из Малой Азии. Это были отдаленные родственники нынешних кавказской и среднеазиатской овчарок. Так же, как современные овчарки, они уже тогда использовались не только в армии, но и для охоты и пастьбы скота. Сила их была такова, что на охоте они валили диких лошадей, могли один на один схватиться с вепрем.

Несомненно, одним из центров древнего собаководства явился Китай. Не случайно ряд наиболее старых по возрасту пород (например, тибетский дог) ведет свое начало оттуда.

Интересно, что, стремясь сохранить жизнь полезного животного, собаку нередко заковывали в броню, отправляясь на охоту. В средние века на собак, приученных травить кабана, надевали кольчуги, надежно защищавшие их от страшных клыков зверя. С этим снаряжением перекликаются массивные железные ошейники современных пастушьих собак, помогающие им в борьбе с волками.

Завоевав признание как надежный помощник человека, собака сделалась героем многих народных преданий и легенд. Ее изображение стали высекать на камне и помещать в храмах, в общественных местах. Рисунки собак, похожих на современных борзых, обнаружены на древнейших египетских памятниках, насчитывающих свыше трех тысяч лет до нашей эры. Еще более древние изображения собак найдены в Месопотамии. Из этих свидетельств далекого прошлого собаководства особенно примечательны изображения нубийских лучников, шествующих в сопровождении громадных поджарых псов и указывающих на их военное назначение. О том же говорит и барельеф терракотовой доски Бирса Нимруда — ассирийский воин в полном боевом снаряжении с мощной по виду собакой.

Животных, отличившихся на войне или иным путем, увековечивали, сооружая в их честь памятники, устраивая игрища и празднества. С ними связывались жизнеописания великих людей прошлого. По одной из дошедших до нас легенд собака вскормила в детстве Кира, будущего грозного повелителя персов, в царствование которого Персия достигла наивысшего расцвета и могущества. В древнем Египте собак бальзамировали и клали в усыпальнице вместе с мумиями умерших сановников и других важных лиц. У многих народов укоренился обычай — когда умирал вождь племени, глава государства, военачальник, то на его могиле убивали и всех принадлежащих ему собак, чтобы, по верованиям того времени, они могли служить ему и после смерти.

В разных странах у разных народов, но почти одновременно собака твердо вошла в обиход человека и стала очень ценима им. Известно, например, что германцы отдавали двух лошадей за одну собаку.

Издревле пользовались услугами этого животного наши предки славяне, а еще ранее — скифы, населявшие южное Причерноморье. Многие ученые считали их предшественниками наших собак. Скифская собака была поджарой, мускулистой и чрезвычайно выносливой (должна была поспевать за всадником, который мог скакать целый день).

В Киевской Руси собаки несли охрану городов и сел, предупреждая лаем о появлении дикого зверя или человека-ворога. Собаки сопровождали в походах и дружины князей Святослава, Олега, Игоря. В степи они издали чуяли приближение половецких и татарских наездников и заблаговременно поднимали лаем на ноги русских воинов. Их применяли и как транспортное средство для быстрой переброски ратников. Так, в одной из старинных летописей, повествующей о походе русских в Югорский край, говорится: «А от Ляпина шли воеводы на оленях, а рать на собаках».

Собаки продолжали оставаться в рядах сражающихся и в более поздние времена. О применении их в ратном деле говорит такой факт: при осаде Валенсии, в эпоху войн между Испанией и Францией, в боях участвовало с обеих сторон до 5000 собак. Это было настоящее «собачье» побоище, где на каждого вооруженного человека приходился один четвероногий боец — собака.

Именно отличные бойцовые качества собаки привели к тому, что в ряде стран прежде всего с англо-саксонским населением — в Англии, а позднее в США и Канаде она стала использоваться в целях увеселения и наживы на публичных собачьих боях. Красочное описание этого обычая читатель может найти в повести Джека Лондона «Белый клык», в картине боя Белого Клыка с бульдожьей собакой Чероте.

Возникла и такая жестокая забава, как бой быка с собакой. Зрелище это было весьма кровавым.

Во многих местах стали специально разводить рослых собак с крепкой хваткой, так называемых быкодавов. В Англии наибольшую популярность приобрел мастиф — собака массивного телосложения и необычной силы. Разновидности этого типа появились и в других странах: в Испании — «испанский мастиф», во Франции — «бордосский дог», в Германии — булленбейцер.

Увлечению этими зрелищами в значительной мере обязан своим появлением в близком к современному виду бульдог (о чем говорит даже само название: в переводе с английского — «бычья собака»), цепкая (и жующая, ибо бульдог, кроме того, еще и жует, стараясь, схватив противника, добраться до уязвимого места), хватка которого, малопригодная в служебном собаководстве, в драке с другими животными иногда может сыграть решающую роль.

В Китае и в других странах Востока устраивались собачьи бега, для чего строились кинодромы по типу ипподромов с игрой на деньги и прочими аксессуарами нездорового азарта. Оттуда это пришло в Европу. Собачьи бега — и в наши дни излюбленное развлечение англичан, которому тысячи жителей британских островов ежевечерне посвящают свой досуг. Собаки — обычно борзые, обладающие наиболее быстрым бегом, — устремляются в погоню за механическим зайцем; наиболее рьяные из «болельщиков» держат пари, какая собака «придет» быстрее; тут же вы можете поставить крупную сумму на понравившееся вам животное и проиграть или выиграть.

С развитием военной техники, главным образом с появлением огнестрельного оружия, роль собаки как активного бойца (как средства нападения, в частности) на поле брани стала быстро снижаться и даже сошла на нет.

Можно было подумать — навсегда. В самом деле: кажется, ну что может предпринять собака против винтовки, пистолета, не говоря уже о пулемете, пушке, авиационной бомбе?

Случилось, однако, не так. С конца XIX столетия собаки начинают вновь появляться в армиях различных государств, но с иными обязанностями. Теперь это уже не обычный боец, вступающий в непосредственную борьбу с врагом (хотя такая возможность всегда остается в арсенале действия собаки). Нет, обязанности собаки стали значительно тоньше, изощреннее, требуя более длительной и зачастую очень сложной подготовки.

Появились собаки-санитары для розыска раненых и оказания им первой помощи, собаки-разведчики, собаки, охраняющие прифронтовую полосу и оповещающие о приближении противника. Появились и собаки-связисты для доставки донесения в боевой обстановке. Все чаще на страницах газет и журналов мелькают описания и рисунки служебных собак, помещаются информации об их применении.

Постепенно армии всех крупных держав обзавелись служебными собаками. Во время войны с бурами в Южной Африке англичане успешно испытали в качестве санитара шотландскую овчарку колли. В русско-японскую войну (1904–1905 годы) при осаде Порт-Артура и в Манчжурии японцы, боясь русских пластунов, круглосуточно держали на передовых позициях маленьких собачек. Их тявканье служило сигналом предупреждения о вылазке противника.

Успешно внедрялась собака и на службе полиции. В Германии в 1900 году более четырехсот полицейских управлений имели обученных собак, применявшихся для раскрытия преступлений.

Подобное использование собаки не было неожиданностью, и возможность его была доказана значительно ранее. Почти за два века до этого хорошую связную собаку имел Петр I. Она разносила его письма и распоряжения и сопровождала не только дома, но и в походе. Это была одна из первых известных в истории собак, отработавших на службе связи.

В первой половине прошлого века на кавказском театре военных действий специальным приказом командования в русских войсках были введены сторожевые собаки. В ночное время они оповещали часовых на бивуаках о приближении неприятеля. В условиях горной войны это имело немаловажное значение.

Сторожевые собаки использовались в русской армии и в крымскую кампанию, и в период русско-турецких войн на Балканах, а в конце столетия в 83-м пехотном Самурском полку, расквартированном на Кавказе, было подготовлено несколько десятков собак — подносчиков патронов. Четвероногие сторожа, а также собаки-санитары имелись в ограниченном количестве в действующей русской армии и во время войны на Дальнем востоке.

Позднее собаки неоднократно успешно испытывались в различных родах войск для службы связи и в разведке, в частности, в гвардейских полках — Царскосельском гусарском и Измайловском. В последнем даже был организован специальный питомник военных собак, разводивший редкую по тому времени породу — эрдельтерьеров.

В 1907 году на русском языке вышла книга «Полицейская собака», содержащая ряд статей о применении собак в полиции, особенно германской. Тогда же на выставке в Петербурге некто В. И. Лебедев, чиновник Министерства внутренних дел, получил золотую медаль за полицейских собак породы немецкая овчарка, впервые экспонировавшихся в Санкт-Петербурге. Вскоре он опубликовал «Руководство дрессировки полицейских и служебных собак», которое к 1913 году уже вышло пятым изданием.

В 1908 году в Санкт-Петербурге было учреждено «Российское общество поощрения применения собак полицейской и сторожевой службы», что можно рассматривать как первую попытку создания организованного любительского собаководства в стране. Общество ставило себе целью возбудить интерес к этому делу у граждан Российской империи, в первую очередь среди жителей столицы, объединить частных владельцев собак и направить их деятельность в определенное русло. Общество имело свой зарегистрированный устав. Среди его почетных членов числились такие видные персоны, как принц Ольденбурский, генералы и придворные Курлов, Дедюлин, Денисов, Трусевич, Зуев, директор департамента полиции Белецкий и др.

Уже 19 октября того же года Общество впервые устроило всероссийские испытания полицейских собак, проходившие в присутствии столичной знати и великого князя Николая Николаевича. В следующем году Обществом были открыты питомник собак и школа дрессировщиков на Черной речке в Санкт-Петербурге. Любопытна дальнейшая судьба этого питомника. В Февральскую революцию все полицейские питомники, разумеется, исчезли, а этот восставший рабочий класс не разгромил. Работники его заявили, что собаки потребуются для борьбы с ворами и жуликами. Однако при Временном правительстве питомник влачил жалкое существование, и часть работников попросту разбежалась. После Октябрьской революции оставшиеся работники выбрали делегацию, которая пошла в Смольный. Там, по их рассказам, они добились приема в самой высокой инстанции. Делегаты заявили, что пусть либо их разгонят, либо помогут сохранить питомник и использовать собак для борьбы с преступностью. Было немедленно отдано приказание сохранить питомник в составе петроградской милиции, личный состав обеспечить зарплатой, а собак — питанием. Так этот питомник сохранился и по настоящее время.

К 1913 году Общество готовило уже седьмой выпуск дрессировщиков собак для полиции, железнодорожной, пограничной и тюремной стражи, а также военно-санитарных и сторожевых. К этому времени более пятидесяти городов России имели полицейских, розыскных собак, в том числе г. Екатеринбург.

Именно в этот период в Россию были ввезены первые эрдельтерьеры, доберман-пинчеры и ряд других служебных пород, выведенных за границей. Однако высокая стоимость животных ограничивала их распространение среди населения.

Известна и такая специальность собаки, как служба пожарной охраны. Она впервые была применена в Англии в начале нынешнего века. Один из таких четвероногих пожарных по кличке Боб в Лондоне сумел вынести за свою жизнь из горящих домов двенадцать маленьких детей (тринадцатой была большая кукла!), заслужив самую горячую благодарность родителей спасенных.

Собаке можно поручать присматривать за детьми. Брэм рассказывает, как одна собака-водолаз опекала мальчика. Мальчик был озорной и все время лез в реку, но четвероногая нянька всякий раз вытаскивала его из воды, так и не дав искупаться.

(Рябинин. Вы и ваш друг Рекс. — Свердловское книжное издательство, 1962)

Часть II

Собаки на войне

На службе фараонов

Древнеегипетские фрески, каменные барельефы, слоновая кость запечатлели охотничьих гладкошерстных собак типа легавых, а также мощных сторожевых псов типа мастифов.

Были у египтян собаки с висячими и стоячими ушами, с однотонным окрасом и пятнистые, напоминающие современных далматских собак.

Различные памятники Древнего Египта донесли до нас изображения стрелков из лука с сопровождающими их собаками, которые использовались для нападения и преследования врагов. Возраст этих памятников 5–6 тысяч лет.

По мнению некоторых западных кинологов, именно Древний Египет — прародина и афганских борзых, которые в большом количестве содержались на псарнях фараонов, а затем получили широкое распространение на Синайском полуострове и в Восточном Средиземноморье, через Иран они попали в Афганистан, который стал их второй родиной.

Египтяне построили даже в честь собак специальный город Кинополис — город собак. Если кто из обитателей других городов убивал собаку из Кинополиса, жители города считали это достаточным поводом для объявления войны…

И напрасно было пытаться спрятать тело убитой собаки, скажем, закопать в землю — «детективы» из Кинополиса все равно его находили. Вероятно, отсюда и пошло выражение: «Вот где собака зарыта!»

И теперь так говорят, если обнаружат нечто тайное, криминальное или загадочное…

(Корнеев Л. Слово о собаке. — М., 1989)

Боевые порядки легионов

Отношение к собаки в еще не открытой Америке в прошлом удивительно соответствовало установкам многих обитателей Старого Света. Ацтеки, например, своих собачек однозначно считали священными животными. С их помощью, полагали подданные Монтесумы и прочих ацтекских тоталитарных правителей, душа человека может спастись после его смерти. Ибо именно собаки предназначены помочь душе человеческой найти верный путь в потусторонний мир. Поэтому последний взор умирающий ацтек обязательно обращал на свою собаку, бесспорно видя в ее преданных глазах готовность исполнить любое желание хозяина…

Собака занимала высокий ранг и в обществе древних персов. Их бог — пес Ахура Мазда — весьма гордился тем, что он «самоодет, самообут, бдителен, острозуб, рожден охранять людское добро».

Находили древние персы разнообразное применение своим псам и в повседневной жизни. Так, они использовали собак в боевых порядках своих войск. Известно, например, что древнеперсидский царь Камбиз при завоевании Египта в 525 году до нашей эры широко использовал при атаках противника своры мощных боевых мастифов, вес которых достигал почти центнера.

Этот обычай — явное заимствование: халдеи еще в IX веке до нашей эры при вторжении в Южную Месопотамию обучали собак боевому искусству, надевали на них тяжелые металлические ошейники с острыми кривыми ножами. Впоследствии таких боевых псов использовали и в Древнем Риме.

Около двух тысяч лет назад договидные собаки вместе с азиатскими овцами в качестве военных трофеев были завезены в Грецию, где широко распространились. По преданию, эти собаки были подарены Александру Македонскому в Индии и происходят от тибетских догов, высоко-ценимых в то время в Месопотамии. В Римскую империю они проникли из Греции под названием «эпирских» собак, или молоссов, и из Восточной Европы — из сарматского племени аланов под названием «аланско» собаки. Своры обученных боевых молоссов продавались римским легионам. В войнах рабовладельческого периода собаки в бою составляли первую шеренгу, во второй шли рабы, а в третьей — воины.

Молоссы, прославленные поэтами Древнего Рима, отличались такой силой и свирепостью, что могли вступать в поединок со львами или медведями. На потеху римлянам они использовались для бесчеловечного представления на аренах цирка и в боях с гладиаторами и дикими зверями.

«Спустите боевых псов!» — кричал Марк Антоний над телом убитого Юлия Цезаря.

Молоссы дали начало целому ряду крупных и сильных пород: догов, сенбернаров, ньюфаундлендов, ротвейлеров, аланов, кувасов, пиренейских овчарок, бульдогов и других.

Впрочем, главной сферой применения собачьих талантов в Древней Греции и в Древнем Риме была охота, охрана дома и имущества, игры с чадами и домочадцами. Кроме молоссов и мастифов популярны были также гладкошерстные гончие, различные комнатные собаки, особенно предки мальтийских болонов — мелиты.

В дошедших до нас произведениях древнегреческих писателей имеется немало указаний, что древние греки тоже весьма ценили собак и широко применяли их в хозяйственной деятельности.

Более 2300 лет назад некий Ксенофон, военачальник из Афин, составил первый известный в мире кинологический трактат «Псовая охота», в котором он описал различные способы натаски собак, разыскивающих дичь при помощи чутья. Несколько позднее древнегреческий историк Арриан сделал описание пород собак, разыскивающих дичь; он, в частности, советовал: «Обязательно погладьте гончака, похвалите, если тот поймает зайца, скажите ему: „Отлично. Сиррус! Прекрасно, Боннас! Браво, мой Хори!“ Ибо, подобно людям благородной души, собаки любят, когда их хвалят!»

По правде сказать, древнегреческие собаки вполне заслуживали похвалы. По преданию, ведь именно они спасли от врагов город Коринф, когда уснула, упившись вином, стража городских стен, а противник в тот час хотел взять город штурмом. Враги бесшумно взобрались на городские стены, но бдительные псы набросились на них. Завязался бой людей с собаками. Верные псы держались до последнего: помощь подоспела, когда в живых остался всего лишь один пес…

На следующий день героической собаке из местной казны была выдана награда: массивный серебряный ошейник с надписью: «Защитник и спаситель Коринфа».

Использование собак для охраны крепостей имеет давнюю историю. 6000 лет назад с этой целью собак выводили на ночь за крепостные стены и запирали ворота. Привыкшие получать пищу от своих хозяев в крепости, собаки оставались до утра под стенами, будя стражу громким лаем в случае попытки противника под покровом ночной темноты приблизиться к крепости.

(Корнеев Л. Слово о собаке. — М., 1989)

Боевые собаки средневековья

В средние века широкое распространение (по инициативе людей, конечно) получили бои собак с быками, вепрями, лошадьми и друг с другом. В Англии вплоть до XIX века большой популярностью пользовались также травля терьерами в специальных загонах корабельных крыс. В анналы английской кинологии занесен рекордсмен терьер по кличке Билли, который в 1820 году за пять с половиной минут передушил сотню мощных крыс…

В средневековье, насколько известно, началась дрессировка собак для ловли людей. Эту практику ввел или, во всяком случае, поощрял в средние века португальский принц Генрих, вошедший в историю как Генрих Мореплаватель, Благочестивый.

Натасканные псы использовались для поисков рабов португальскими мореходами в Западной Африке. Захватывая с помощью огромных собак сотни африканцев, португальцы отбирали на месте самых крепких или самых, с их точки зрения, красивых, остальных же, главным образом стариков и детей, безжалостно убивали или оставляли в сожженных селениях без кормильцев, на произвол судьбы. Отобранных пленников забивали в колодки, грузили на суда, заполняя каждый метр «свободной» площади, и перевозили в Португалию в такой тесноте, в какой никогда не решились бы, боясь убытков, перевозить скот. Смертность среди несчастных узников при длительных морских переходах была ужасающая, но продажа уцелевших рабов все же приносила предпринимателям и королевской казне огромные прибыли…

Общеизвестно, что при завоевании Америки испанцы успешно использовали собак, которые принимали самое активное участие в военных действиях. Епископ Бартоломе Лас Касас в памфлете «Кратчайший рассказ о разрушении Западной Индии» с гневом писал о зверствах своих соотечественников: «Христиане своими конями, мечами и копьями стали учинять побоища среди индейцев и творить чрезвычайные жестокости. Вступая в селение, они не оставляли в живых никого. Были обучены и вымуштрованы отчаяннейшие псы, которые, завидя индейца, в мгновение ока разрывали его на куски… Эти псы творили великие опустошения и душегубства».

Память о кровавых псах конкистадоров сохранилась в сознании людей и по сей день. «Собаки войны» презрительно называют во всем мире военных наемников, которые по указке и с ведома реакционных режимов участвуют в подавлении национально-освободительных движений в странах Азии, Африки, Латинской Америки, организуют антиправительственные заговоры и террористические акции.

Наконец, как в и древние времена, боевые собаки в средние века сотнями, даже тысячами, участвовали в сражениях. Во время войны Испании с Францией в составе испанской армии насчитывалось 4 тысячи собак, в сражении при Валенсии они оказали войскам большую помощь. Собак, сопровождавших военные обозы и транспорт, одевали в специальные панцири с остриями для защиты от нападения вражеской конницы. Применяли собак в бою также Атилла и японские феодалы.

С появлением огнестрельного оружия роль собаки как средства нападения на человека уменьшилась.

Быстрота передвижения, тонкое обоняние и слух, способность видеть в ночное время, легкость передвижения по любой местности, большая выносливость — все эти качества собаки весьма ценились военными специалистами новейшего времени. Боевые собаки как вспомогательное средство стали использоваться во многих армиях мира в качестве связных, подносчиков патронов и продовольствия. Знаменитыми в истории войн стали и некоторые отнюдь не боевые собаки.

Любимая левретка задиристого прусского короля Фридриха I участвовала вместе с ним в походах и битвах Семилетней войны. Король очень любил свою собаку, приказывал слугам обращаться к ней на «вы». А когда Бише — так звали королевскую любимицу — в 1745 году попала в битве с австрийцами в плен, то король сильно озлобился, разбил неприятеля и в том же году по условиям Дрезденского мирного договора истребовал себе в вотчину Силезию и… возвращение дорогой сердцу левретки! А после смерти вызволенной из плена любимицы король-разбойник, погубивший десятки тысяч человеческих жизней во имя своих престижных соображений, повелел соорудить на могиле левретки мраморный памятник.

Прославился в боях и представитель славного племени пуделей — собак исключительно понятливых и дружелюбных. Большой пудель по кличке Усач вместе с полком наполеоновской армии участвовал во многих сражениях и был награжден боевым французским орденом за спасение полкового знамени в битве при Аустерлице.

В руководстве по подготовке специалистов служебного собаководства «Служебная собака» рассказывается: «Собак в армии содержали у себя и многие русские полководцы. У Петра I была собака, которая во время его походов и сражений помогала поддерживать связь с военачальниками, перенося приказы и донесения».

Во время осады Севастополя, в военных операциях на Кавказе и в русско-турецкой войне 1877–1878 годов собак использовали главным образом в качестве сторожей. В сороковых годах прошлого века на Кавказе в воениях укрепленных на берегу Черного моря содержали по нескольку сторожевых собак «на пайке от казны», как было указано в одном из приказов.

Но дрессировка собак в те времена была примитивной. Так, в кавказской армии, например, она заключалась в том, что собак приучали лаять при виде людей в обмундировании неприятеля. Этот лай должен был предупреждать человека о близости противника. Однако привыкшие к беспорядочному лаю, собаки иногда вместо пользы приносили вред. Так, в 1835 году при штурме турецкой крепости Карс некоторые русские штурмующие колонны были преждевременно обнаружены турками из-за лая собак, сопровождавших колонны, и понесли большие потери.

Десятки тысяч собак использовались в армиях воюющих государств в период первой и второй мировых войн. Но это — особая история.

По инициативе мудрых чудаков уже в начале XIX века в Европе стали организовываться общества охраны животных.

В 1824 году в Англии было создано Королевское общество защиты животных. В 1835 году здесь в законодательном порядке запретили бои собак с быками. Запрещены были и собачьи бои.

Однако вот заметка из лондонской газеты «Санди таймс», которая была опубликована в 1984 году, 150 лет спустя после принятия в Лондоне билля против бесчеловечной травли собак.

«Несмотря на запреты, в Англии продолжают проводиться собачьи бои. Эти схватки, часто заканчивающиеся гибелью животных, организуются дельцами, которые зарабатывают на каждом таком „матче“ кругленькую сумму. Королевскому обществу защиты животных, вот уже в течение пяти лет ведущему расследование незаконного использования бойцовых собак в целях наживы, так и не удалось добиться сколько-нибудь ощутимых результатов. Теперь им на помощь пришла группа парламентариев во главе с Джанет Фукс, которая намерена потребовать от правительства запретить ввоз в страну из Соединенных Штатов бульдогов, специально натасканных для боев.

Импортируемые из США собаки по своей родословной восходят к английским бульдогам, использовавшимся для охоты на медведей. Их владельцы откармливают животных таким образом, чтобы воспитать в них кровожадность и жестокость. В настоящее время в Соединенных Штатах собачьи бои стали одной из наиболее процветающих отраслей игорного бизнеса, хотя семь лет назад они были запрещены законом».

(Корнеев Л. Слово о собаке. — М., 1989)

Собаки в боевом строю

Незадолго до первой мировой войны (в 1913 году) под Петербургом в присутствии военного министра были проведены первые публичные испытания четвероногих связистов. Собаки показали отличную выучку и безотказно работали, перенося донесения на расстояние в 4–5 километров и более.

Но вот грянула война и собака сразу показала свои высокие качества. Она нашла свое место на фронте.

Возьмем связь. Существует много технических способов связи: телефон, телеграф, радио, посыльный на велосипеде, на мотоцикле, на автомобиле. Но и современное состояние огневых средств таково, что все эти способы нередко оказываются бессильными. Участок фронта, подвергнутый артиллерийскому и пулеметному обстрелу, превращается в ад. Под ливнем огня и металла рвутся кабели и провода, умолкают пункты технической связи, посланные с донесением самокатчик, мотоциклист будут убиты, в лучшем случае ранены, не достигнув цели, — вот именно здесь и можно с наибольшей пользой применить собаку. Ее незначительные размеры и защитный окрас, в сочетании с быстрым бегом и умением пользоваться естественными прикрытиями, помогут ей выполнить опасное поручение.

Или санитарная служба. Пространства, на которых развертываются современные сражения, зачастую чрезвычайно велики. Розыск раненых на большой территории весьма затруднен, помощь к ним может прийти слишком поздно. И вот тут-то опять выручает собака. Она сумеет быстро обыскать свой участок и, найдя раненых, привести к ним санитаров. Она же, при надобности, может поднести раненому пакет первой помощи, запас пищи, флягу с водой.

Развитие авиации породило и новые обязанности для собаки: розыск вымпелов на авиасигнальных постах, подвозка горючего на аэродромах, охрана взлетных площадок и т. п.

Собака стала ходить в разведку, подносить под обстрелом врага боеприпасы, тянуть телефонный кабель, перевозить грузы и раненых, участвовать в поимке неприятельских лазутчиков.

Она пригодилась и в тылу. Огромные сенбернары и доги, запряженные в небольшие повозки, успешно заменили в городах на мелких перевозках лошадей, мобилизованных для нужд армии.

Во время Великой Отечественной войны родилась неизвестная доселе специальность собаки — борьба с вражескими танками. Случалось, люди не выдерживали, ибо поединок с танками — тяжелое испытание для психики; собака же… Вожатый выбрасывал ее из окопа, выпуская прямо на танк или под небольшим углом к направлению его движения, и она, приученная всегда находить там пищу, достигнув цели, безбоязненно ныряла под движущуюся крепость. Попасть в бегущую собаку, учитывая узкий радиус обстрела танка, довольно трудно, во всяком случае труднее, чем в человека; и передвигается она быстрее, чем человек.

Противотанковые собаки подорвали сотни вражеских машин.

Неоднократно отмечались случаи, когда, увидев выпущенных на них четвероногих подрывников, гитлеровцы поспешно поворачивались назад.

Собаки имелись в Брестской крепости, оказавшей упорное сопротивление врагу. Прорвавшиеся немецкие автоматчики перестреляли большую часть собак в вольерах. Выпустить их не успели, они прыгали на сетки, а гитлеровцы расстреливали их почти в упор… После, во время осады, истомленные жаждой, защитники крепости использовали собак для доставки воды с Буга. Их посылали под огнем немцев. На спине, с боков, порожние бачки без крышек. Собака, маскируясь, подползала на животе к реке, затем вскакивала и бросалась в воду — бачки наполнялись, а потом так же бегом — обратно. Часть воды расплескивалась, но что-то и приносилось.

Собаки участвовали в подрыве мостов и железнодорожных линий в тылу гитлеровских войск. В районе Полоцка был взорван с помощью овчарки Динки, переданной в армию Московским клубом служебного собаководства, тщательно охраняемый гитлеровцами важный железнодорожный путь, по которому немцы подвозили к фронту подкрепления и боеприпасы. Полетел под откос вражеский эшелон, около тысячи гитлеровцев было убито, путь на несколько дней вышел из строя.

Большого размаха достигли в военные годы службы: санитарно-ездовая и минно-розыскная.

Собаки вывезли из-под огня тысячи и тысячи тяжелораненых. В великой битве на Волге, в период ликвидации окруженной группировки немцев, все раненые солдаты и офицеры одной стрелковой дивизии были вывезены в тыл на собачьих упряжках. К концу войны насчитывалось немало упряжек, которые перевезли по 800–900 человек раненых и доставили на передний край по 20–30 тонн груза — боеприпасов, продуктов питания.

Санитарные упряжки действовали не там, где имелись дороги, а, наоборот, по полному бездорожью. Они могли подойти значительно ближе, чем любой другой вид транспорта. Это делало их особенно полезными, а зачастую и просто незаменимыми. Когда идет стрельба и летят осколки, собаки ложатся и совершенно инстинктивно ползут. Собаки ползут, ползет и санитар; затих, отдалился огонь — они на ногах и с завидной скоростью мчат к санитарному пункту. Отрезанную в болотах под Волховом одну крупную советскую войсковую часть собаки вывезли почти целиком, доставили продукты. В упряжках ходили все достаточно рослые и выносливые собаки, в том числе и крупные дворняжки.

Еще одна необычайно эффективная специальность собаки — служба миноискания.

Имеются совершенно исключительные примеры. В освобождении Харькова бомба замедленного действия и страшной разрушительной силы оказалась закопанной на глубину около трех метров. Собака трижды подходила и ложилась около этого места. Думали, что она ошибается, так как близко от поверхности земли мину обнаружить не удалось. Но собака упорно стояла на своем. В конце концов, это заставило раскопать землю глубже. Замысел врага был сорван.

Собаки участвовали в разминировании городов Варшавы, Будапешта, Лодзи, Праги. С применением животного поиск мин в значительной мере облегчился, а сам процесс разминирования ускорился во много раз. К концу войны собаки-разминировщики имелись почти во всех саперных частях Советской Армии. Для службы миноискания использовались собаки с острым чутьем, не только служебных, но и охотничьих пород, такие как сеттер, пойнтер, континентальная легавая и другие.

Четвероногие минеры работали на запах взрывчатки. Найдя зарытый «сюрприз», собака садилась около него, а человек осторожно извлекал и обезвреживал смертоносную находку.

Чемпион минно-разыскного дела «ленинградец» Дик (колли) «добыл» за войну 12 000 мин. Любительница Снегоцкая, чертежница по профессии, вырастившая Дика, обучила его всем службам. Он «шел» под танк (к счастью, его не довелось испытать в боевой обстановке, ибо тогда, очевидно, не было бы и дальнейших успехов). Выделили на связь — занял первое место по отработке; направили на минно-розыскную — опять первое место.

Вожатый Дика был награжден пятью орденами. Двенадцать тысяч мин — это двенадцать тысяч смертей! А окончил дни Дик самым мирным образом — умер от старости. После войны еще экспонировался на выставках.

Хорошо обученные собаки обладали очень стойким рефлексом в поиске мин. Один из специалистов рассказывал, как уже в 1949 году, по сути случайно, на территории одного из северо-западных районов страны обнаружили забытое минное поле. Обнаружил его мохнатый минер по кличке Мишка. Вожатый спустил его с поводка, что бы пес порезвился на свободе. А тот побегал и вдруг сел. На команды хозяина не сдвинулся с места. Раскопали — мина, потом — другая… И оказалось поле, мины в пять рядов протяженностью два километра — итого две тысячи противотанковых мин.

Похожий случай произошел в одном из совхозов. Приехал туда вновь назначенный директор с женой. Повесили гамак между деревьев. Ждали приезда детей. Вместо них явился солдат с собакой-минером Ингой. Осведомился: «Взрывоопасных предметов нет?» — «Нет». (Совхоз в минувшую войну находился в полосе военных действий.) Пошел. И под кустом смородины собака нашла две противопехотные мины. Дети погибли бы. Мать плакала и целовала собаку.

В свидетельствах рядовых бойцов и командиров воинский соединений и частей, применявших собак на фронте, говорилось: «Там, где работали санитарные нартовые упряжки, никогда не было задержки с выносом раненых с поля боя, а с улучшением выноса раненых с поля боя хирургическая помощь раненым оказывалась в более ранние сроки. В связи с этим резко снизилась смертность на полковых пунктах и медсанбатах».

«Собаки связи, используемые в 42-й армии, заменили посыльных, — свидетельствовал начальник связи Ленинградского фронта генерал-лейтенант войск Ковалев. — Доставка донесений и приказаний ускорялась в 3–4 раза. Потери же собак, даже при условии большой плотности артиллерийского, минометного и пулеметного огня противника, весьма незначительны».

«Собаки сторожевой службы, — отмечал гвардии генерал-майор Гудков, — обеспечивают своевременное обнаружение противника в дозорах, секретах, сторожевых постах, непосредственно в охранении частей и в боевом охранении… Собаки предупреждают передовые части о приближении разведгруппы противника. С помощью тех же собак было захвачено 18 солдат противника».

Собаки военного назначения использовались и в ближнем тылу. Так, в блокированном Ленинграде собаки-связисты, принадлежавшие зачастую любителям, под огнем противника, в часы бомбежек бегали со сводками между штабами МПВО.

Как подтверждение пригодности и высокой жизнеспособности собаки в условиях ведения современной войны, можно рассматривать и тот факт, что немало четвероногих ветеранов после войны вернулись домой. Большая группа животных возвратилась в свою военно-техническую школу дрессировщиков. Среди них имелись настоящие герои. Минер-овчарка Дик, находившийся на фронте с 1942 года, обнаружил 1728 мин и различных «сюрпризов», участвовал в разминировании таких городов, как Воронеж, Лисичанск, Прага. Разведчик Джек на протяжении нескольких военных лет постоянно проводил разведывательные группы советских бойцов в глубокий тыл противника, не раз обнаруживал тщательно замаскировавшихся неприятельских диверсантов, разведчиков. Связист Джек, отправленный на фронт в 1943 году, трижды раненый, перенес 2932 боевых документа, поддерживая связь на расстоянии до пяти километров. Особенно он отличился в 1944 году при ликвидации Никопольского плацдарма немцев: под огнем врага поддерживал связь через Днепр.

Вернулась невредимой и небезызвестная Динка, прославившаяся взрывом железной дороги и воинского эшелона гитлеровцев в районе Полоцка. Она дожила до глубокой старости.

Всякая собака работает хорошо лишь тогда, когда ею хорошо руководит человек. Много бойцов — вожатых служебных собак — было за военные годы награждено правительственными наградами — орденами, медалями.

В годы второй мировой войны собаки в большом количестве насчитывались в армиях всех воюющих держав.

Они имелись в английских штурмовых отрядах «командос», где их, в частности, тренировали для подрыва долговременных огневых точек и вообще разрушения оборонительной полосы противника, пресловутого «атлантического вала».

Собаки-смертники, преимущественно доберманы, были обучены бросаться вперед и закрывать собой амбразуры дотов. Собаки были в экспедиционном корпусе фашистского генерала Роммеля, действовавшего в Северной Африке. Гитлеровцы, кроме того, широко использовали собак в полицейских и карательных операциях против мирного населения захваченных стран и партизан. В ряде случаев, вынужденные опасаться за целостность своих коммуникаций, оккупанты прибегали и к такому средству: ловили местных дворняжек и привязывали их вдоль дорог.

Любопытно заметить, что в некоторых зарубежных армиях собакам присваивались воинские звания. Наравне со своим проводником собака могла получить и боевую награду, причем церемония вручения ее мало чем отличалась от такой же церемонии, когда награду получал человек. В одном из печатных изданий, опубликованном на английском языке, описывается, как при вручении ордена собаке присутствовали члены высшего командования британской армии и «сам» премьер-министр Соединенного Королевства Уинстон Черчилль.

(Рябинин. Вы и ваш друг Рекс. — Свердловское книжное издательство, 1962)

«Мы на упряжках раненых спасали…»

Исключительного размаха достигло применение служебных боевых собак в период первой и второй мировой войн. Семьдесят тысяч собак в годы Великой Отечественной войны прошли рядом с нашими солдатами славный боевой путь от окраин Москвы и берегов Волги до Берлина и Эльбы. Только из Московского городского клуба служебного собаководства на фронт было направлено около шести тысяч четвероногих «воинов» — подносчиков боеприпасов, подрывников танков и эшелонов с боевой техникой и живой силой противника.

Это были, как правило, кавказские овчарки, рослые, могучие, отважные животные, привыкшие к морозам. Каждая собака снабжалась седлом с санитарными сумками и тащила за собой лыжно-носилочные санки. Выпущенная на поле боя санинструктором, собака осторожно подползала к лежащему в снегу бойцу, обнюхивала его. Если боец оказывался жив — а собаки были выучены это определить! — четвероногий санитар начинал вылизывать раненного, приводил в чувство. Потом собака подставляла раненному бок, чтобы человек мог открыть санитарную сумку, выпить водки, сделать себе перевязку, перевалиться на санки. Затем хвостатый санитар разворачивался и тянул санки с бойцом к санинструктору.

Вот что рассказал в журнале «Наука и жизнь» академик Б. В. Петровский, который в годы войны был фронтовым хирургом: «Во время боев под Франкфуртом и Кюстрином я был свидетелем подвига санитарной собаки. На этом участке бои шли очень трудные, было много убитых и тяжелораненых. К нам в траншею пришел проводник с собакой в упряжке с лыжами-носилками. Проводник дал направление собаке в опасную зону, куда не могли пробраться наши санитары из-за плотного огня фашистов. Мы следили за собакой в перископ. Она по-пластунски подползала к телам, обнюхивала их и, не задерживаясь у трупов, пробивалась дальше. Наконец, она припала к человеку с окровавленной головой и стали лизать его лицо от подбородка к носу. Раненый пришел в себя, видимо, испугался большой собаки, сделал какое-то движение, но собака подставила ему свой бок, привлекая внимание к сумке с красным крестом. Раненый расстегнул сумку, достал фляжку, выпил и снова потерял сознание, но собака не покидала его до тех пор, пока он с величайшим трудом не перевалил свое тело в носилки. Тогда она повезла его к нам, опять же ползком, ныряя в рытвины, прячась от огня. Эту картину я никогда не забуду!»

В целом в период Великой Отечественной войны собаки-санитары вывезли с поля боя 700 тысяч раненых бойцов! Обратите внимание: санитарам и иным медработникам за вынос с поля боя 80 раненых присуждали высшую воинскую награду — звание Героя Советского Союза. Разделите 700 тысяч на 80…

А четвероногие бойцы минно-розыскной службы участвовали в разминировании 303 городов, в том числе таких крупных, как Киев, Одесса, Будапешт и Варшава.

Шотландская овчарка, красавец кобель по кличке Дик, спас в городе Павловске под Ленинградом старинный дворец, обнаружив незадолго до взрыва заложенную нацистами бомбу с часовым механизмом. В бомбе находилось две с половиной тонны взрывчатки. Впоследствии Дик принимал участие и в разминировании Праги. Пес трижды был ранен, однако дожил до глубокой собачьей старости и был похоронен с воинскими почестями, как и подобает герою.

А собаки — живое противотанковое «оружие»! На полях сражений минувшей войны хвостатые подрывники уничтожили до трехсот фашистских танков! Это примерно две танковые дивизии врага!

Бывшие гитлеровские генералы отмечали в своих мемуарах, что командиры их танковых подразделений не раз отдавали приказ отступать танкистам на участках фронта, если замечали, что на поле боя появлялись советские собаки-подрывники…

Овчарки — специалисты по обнаружению взрывчатки были переданы инженерно-саперным подразделениям ограниченного контингента советских войск в Афганистане. В отрядах минно-розыскной службы имелись проводники со специально тренированными собаками для обнаружения мин и фугасов в гористой местности. Эти собаки — немецкие овчарки — обнаружили тысячи замаскированных взрывательных устройств.

(Корнеев Л. Слово о собаке. — М., 1989)

Собаки-санитары

Бывший пулеметчик, ныне академик, секретарь отделения лесоводства и агролесомелиорации ВАСХНИЛа В. Н. Виноградов писал в 1985 году в «Неделе»:

«А в санроте у нас служили собаки. Так их и санитары-ездовые называли так: „служивые“. Особенно запомнился один санитар, молоденький совсем паренек, а при нем четыре собаки. Две здоровые, лохматые, на овчарку смахивали. И две лайки. Запрягали их в волокушу — зимой на двух лыжах, а летом на колесиках.

Сколько людей под огнем наш бесстрашный ездовой с поля боя вывез! Знаете, наша литература, по-моему, в долгу перед солдатами, которые воевали вместе с собаками. Это был совершенно удивительный, ни на что не похожий вид службы в действующей армии. Когда с „боевым оружием“ и поговорить можно, и поплакать, и подумать вместе. Боец наш песенку время от времени какую-то мурлыкал, про этих самых санитарных собак и про тех, которые „мины ищут, танки подрывают“. Именно ему и его четвероногой своре я обязан своей жизнью. Буквально за две недели до окончания войны в бою на окраине города Виттенберга, километрах в шестидесяти от Берлина, меня тяжело ранило в голову. Ничего не вижу, кровь лицо заливает, но чувствую — суетятся вокруг. Кое-как меня перебинтовали. Торопились, боялись — не довезут. До санроты километра четыре, а фашисты сплошным огнем шоссе простреливают — единственный путь. Сознания я, правда, не терял: молодой был, крепкий. Помню, как положили меня на тележку, привязали покрепче, и санитар сказал собакам: „Ну, служивые, вперед“. И припустили мы по шоссе… Фашист еще сильнее палит, а у меня одна мысль: только бы собачек не ранило, потому что санитару одному меня не дотащить. Да нас с ним непременно убили бы тогда. Но пули над головами собак свистят, а мы двигаемся вперед. Так до санитарной роты и докатили».

(Виноградов В. Н. — «Неделя», 1985)

На войне как на войне

Москва. Красная площадь. Парад Победы. Перед Мавзолеем Ленина чеканят шаг сводные полки фронтов, воинские части Московского гарнизона, слушатели военных академий.

Идут закаленные в боях солдаты, офицеры и генералы. Они разгромили гитлеровскую Германию, отстояли в сражениях социалистическое Отечество. Освободили многие народы Европы. Спасли планету от угрозы коричневой чумы — фашизма. Идут победители.

Вот на главную площадь страны вступает необычная колонна — на плечах солдат и офицеров длинные стальные щупы-миноискатели, у левой ноги — овчарки. Оживились трибуны. Впервые в параде (да еще в каком!) — в параде Победы участвовали вместе с саперами-вожатыми сотни четвероногих друзей человека — собаки. Когда-то по брусчатке Красной площади стройными рядами неслись лихие кавалеристы, мчались тачанки. А теперь бегут рядом с проводниками сотни овчарок, деливших с бойцами и радости, и беды фронтовой жизни. Со стороны даже казалось — стараются, как и хозяева, шагать в такт бравому маршу.

Возглавлял необычную колонну генерал-майор Г. Медведев — начальник Центральной ордена Красной Звезды школы военного собаководства. Знамя нес подполковник И. Гаврош, ассистент справа — подполковник С. Тараскин, слева — капитан В. Дряснов. Все они на фронтах командовали подразделениями, где широко применялись собаки.

Собаки на войне искали мины, вывозили раненых с поля боя, доставляли донесения на командные пункты, взрывали вражеские танки, эшелоны. Многие фронтовики с благодарностью вспоминают этих смышленых и преданных человеку животных. Так что четвероногие фронтовики заслужили эту большую честь — участвовать вместе, разумеется, со своими вожатыми в параде Победы.

Центральная ордена Красной Звезды школа военного собаководства расположилась в одном из подмосковных уголков. Бросается в глаза транспарант со словами: «Собака прошла путь от пещеры каменного века до кабины космического корабля». Прочитав эту фразу, вспоминаешь дерзких путешественниц — Стрелку, Белку и Лайку. Они первыми с помощью человека познали мир невесомости, и, если бы на тех ракетах были иллюминаторы, первыми смогли бы взглянуть на нашу планету издалека. В начале XX века с помощью собак человек покорил оба полюса — и Северный, и Южный. Долгое время в Арктике самым надежным транспортом считалась собачья упряжка. Везде и всюду с нами четвероногие друзья — на охоте, на пастбище, в экспедиции, в походе.

Когда грянула Великая Отечественная война, на передовую стали направлять и четвероногих бойцов. Только одна Центральная школа военного собаководства за годы войны подготовила и отправила на фронт более шестидесяти тысяч собак по различным службам. Почти половина всех находящихся на фронте собак несла ездовую службу. А знаете, сколько они вывезли с поля боя тяжелораненых и контуженых бойцов и командиров? Около миллиона! В любое время года спешили на помощь людям — летом с колясками, зимой — с санями-волокушками — верные четвероногие друзья.

Кроме отрядов ездово-нартовых собак, были сформированы и посланы на фронт отряды истребителей танков, а позже отдельные батальоны собак-миноискателей. И снова мы обратимся к цифрам. Лохматые бойцы подорвали триста танков. Всем памятна Сталинградская битва. Так вот, отряд четвероногих истребителей, которым командовал старший лейтенант А. С. Кунин, подбил тридцать два танка. Собаки отважно бросались со взрывчаткой на спине под стальные днища.

Неоценимая помощь собак-связных. Сквозь шквал огня и завесы порохового дыма спешили они с важными боевыми донесениями в штаб, доставляли приказы на передовую. Более ста двадцати двух тысяч важных боевых донесений доставили они за четыре неполных года. Но и это не все.

Четвероногие бойцы устанавливали связь часто под убийственным огнем противника. А после боя, если оставались в строю (не были ранены или убиты), вновь принимались за дело — сматывали провода. За время войны они размотали около восьми тысяч километров кабеля и столько же смотали. Если протянуть этот провод напрямую, то он два раза обошел бы фронт от Белого до Черного моря.

Неоценима помощь собаки-миноискателя. Миллионы мин нашли четвероногие сыщики на полях, на разрушенных предприятиях, в жилых домах, спасли таким образом жизнь тысячам советских людей. Воспитанник Центральной школы военного собаководства Дик обнаружил около двух тысяч мин разной конструкции.

А знаете как был разминирован Петродворец? Тысячи опасных находок обнаружили четвероногие саперы в городе парков, садов и дворцов, оскверненном и разрушенном фашистами. С помощью собак были ликвидированы и многоярусные минные поля на прибрежной полосе Финского залива от Ораниенбаума почти до Ленинграда. Чтобы четвероногие сыщики всегда находились в «спортивной форме», их помещали на ночь в вольеры среди… мин с различным составом взрывчатки. Минеры Лебедев, Маншуков, Шиляева и многие другие, работая с собаками, сняли по нескольку тысяч мин каждый.

17 июня 1945 года в Петродворце, вторично освобожденном — на это раз уже от мин, — состоялось большое народное гулянье.

Участвовали четвероногие сыщики и в разминировании таких европейских столиц, освобожденных советскими войсками, как Варшава, Будапешт, Прага.

Воспитанница Московского клуба служебного собаководства Осоавиахима Динка была хорошим миноискателем, в глубоком тылу врага пустила под откос вражеский эшелон. Окончилась война, но Динка, как и многие ее собратья, еще долго находилась на боевом посту — искала мины. Когда Динка постарела, потеряла чутье, она была переведена «на пенсию» и долгое время жила в школе. Курсанты с уважением смотрели на четвероногого фронтовика, живой пример собачьей отваги и преданности человеку.

Тридцать пять лет возглавлял Центральную школу военного собаководства генерал-майор Григорий Пантелеймонович Медведев. Григорий Пантелеймонович — участник гражданской войны, событий на реке Халкин-Гол, награжден орденом Ленина, четырьмя орденами Красной Звезды, орденом «Знак Почета», медалями. В годы войны Центральная школа была удостоена ордена Красной Звезды. Так оценило правительство ее заслуги перед страной, ее постоянную и эффективную помощь фронту.

Готовили собак для различной службы на передовой и другие учебные подразделения. За время войны клубы служебного собаководства Осоавиахима воспитали и передали армии десятки тысяч собак различных пород — овчарок, лаек, эрдельтерьеров и т. д. Свой вклад внесли и охотничьи клубы. Хорошо искали мины, например, сеттеры, пойнтеры. Не остались в стороне и дворняжки. Рослые и сильные собаки ходили в упряжке вместе с лайками, гончими; те, что помельче, доставляли боевые донесения, а некоторые, у кого чутье оказалось посильнее, искали даже мины, ибо служебных собак не хватало, приходилось выручать…

Эта небольшая страничка минувшей войны заставляет с еще большим уважением взглянуть на нашего верного четвероногого помощника.

(Сорокин В. След «волка». — М., 1990)

Полковой разведчик

Темнота вползала в лощины, поднялась и на пригорки. Не видно ни зги… Еще с вечера по небу плыли тяжелые тучи, заслонив и звезды, и луну. Трудно в кромешной тьме идти по извилистой тропинке. Хорошо бы включить фонарик, но нельзя. Разведчики, перейдя линию фронта, двигались по ближнему тылу врага. Первым неслышно шел на поводке Туман — не старая еще овчарка, разучившаяся лаять. Так, по крайней мере, уверял весь полк. За ней следовал ее вожатый Леонид бакланов — рядовой 2-го отдельного ордена Красной Звезды полка специальной службы. Полковник П. К. Мельниченко ценил в нем такие качества, как мужество, хладнокровие, готовность пойти на оправданный риск, если это необходимо.

Бакланов не обращал внимания на шутки по поводу собачьей немоты. Он лишь хмурился больше, чем обычно. Специально воспитал овчарку так, что она не лаяла ни при каких обстоятельствах. Зачем лаять за линией фронта, обращать на себя внимание?

Туман, принюхиваясь, уверенно вел группу поиска в ночной темноте. На опушке он остановился, повел мордой влево. И встал как вкопанный. Разведчики залегли. Бакланов до боли в глазах всматривался в густую ночь. Но как ни напрягал зрение, по-прежнему ничего не видел. То ли скирда хлеба чернеет в стороне, то ли сарай какой. Если бы выглянула луна! Ну хотя бы на несколько секунд! И, словно выполняя желание вожатого, бледная луна и в самом деле открылась в разрывах туч, осветив на миг округу. Бакланов увидел длинное помещение. У дверей медленно прохаживался часовой с автоматом на изготовку.

— Можно мне? — прошептал Николай Севастьянов. Служить в разведке было давнишней мечтой Николая. И вот теперь он впервые вышел на задание.

В ответ Бакланов усмехнулся:

— Не лезь-ка, ты, братец, поперед батьки в пекло. Часового беру на себя, — обратился к разведчикам: — Оставайтесь пока здесь, — и пропал в темноте вместе с Туманом.

Луна снова зашла за тучи. Без собаки Бакланов, наверное, потерял бы направление. Туман же вел быстро и уверенно. Бакланов пополз. Он порядком устал, вымок в росе. Приблизились к складу. Но где же, однако, часовой? Наконец, Туман застыл, навострив уши. «Вперед!» — чуть слышно прошептал Леонид и бесшумно кинулся следом. Он по-прежнему не видел охранника, но предполагал, что через секунду собака прыгнет на часового и собьет его с ног — как не раз уже бывало.

Нападение было столь неожиданным, что часовой не понял, что произошло. Какая-то мохнатая бестия ударила его в грудь, и он, не успев ни выстрелить, ни вскрикнуть, упал на землю. Язык в полном смысле слова отнялся, солдат не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой — чудовище наступило передними лапами на грудь и чуть слышно рычало. Его глаза горели злым, зеленоватым светом. Подбежал вожатый в плащ-палатке, торопливо заткнул кляпом рот, связал веревкой руки и повел куда-то.

— Надо полагать, склад, — тихо сказал Бакланов. — Часового возьмем живым.

При переходе линии фронта разведчики — опять-таки с помощью Тумана — добыли еще одного «языка», на этот раз офицера. Шагая темной ночью по лесной тропинке, Туман сначала слегка натянул поводок, затем застыл на месте, повернув морду в направлении чужого запаха. Люди услышали мягкие шаги. Кто же? И сколько? Один? Двое? А может быть, взвод? Да нет, взвод пошел бы по грунтовой дороге — та шире, удобнее. Бакланов отстегнул поводок, и собака бросилась на незнакомого человека. Он оказался фашистским обер-лейтенантом. Странно, что офицер шел один.

Так «работал» в полковой разведке Туман, носивший порядковый номер 11 471.

Вот выдержки из наградного листа на вожатого Л. В. Бакланова:

«13.07.1944 г. Скрытно провел разведгруппу в тыл немецкого батальона.

26.07.1944 г. Первым форсировал реку Сан, уничтожил двух часовых, после чего автоматным огнем прикрывал переправу.

30.07.1944 г. Первым форсировал Вислу и уничтожил пулеметный расчет.

30.07.1944 г. На плацдарме за Вислой с рядовым Е. Черкяевым отбил контратаку, уничтожив десятки гитлеровцев. Был ранен, но продолжал сражаться…»

В наградном листе о Тумане не упоминается. Однако собака всегда была рядом со своим хозяином, готовая выполнить любой приказ.

(Сорокин В. След «волка». — М., 1990)

Миноискатели

Там, где проходили минеры 37-го отдельного батальона собак-миноискателей, устанавливался специальный знак. Придумал его командир батальона Александр Павлович Мазовер. Деревянная дощечка с нарисованными на ней торчащими собачьими ушами внушала доверие. Тем более, что ниже слова «Разминировано» указывалась фамилия вожатого и номер подразделения.

До войны Александр Павлович жил и работал в Москве. В клубе служебного собаководства Осоавиахима познал все тонкости обращения с четвероногими друзьями. Война застала Мазовера в должности старшего инструктора по собаководству Центрального совета Осоавиахима. Как только пробил час, Александр Павлович ушел в армию и по ходатайству полковника, ныне генерал-майора в отставке, Григория Пантелеймоновича Медведева был направлен в Центральную школу военного собаководства, интенсивно готовившую для фронта необычные подразделения.

Вскоре Александр Павлович был назначен командиром 37-го отдельного батальона. Здесь собакам давали «вторую специальность» — учили искать мины по запаху тола и натянутой проволоки. Четвероногие охотно овладевали «смежной» профессией, хотя, конечно, и не подозревали, что многим из них новая специальность спасает жизнь. Одно дело — броситься под танк, другое — искать мины. Разумеется, и здесь собака могла легко погибнуть, но только в том случае, если проявляла небрежность, не умела уловить запах или же пренебрегала им. Тут, как и любому минеру, собаке можно было ошибаться лишь один раз.

Были ли потери в этом батальоне, оставившем позади тысячи опасных верст? Были. Но незначительные. Четвероногие работали аккуратно.

(Сорокин В. След «волка». — М., 1990)

Урбаз

Он не кидался навстречу пуле — зачем? Напротив, старался пробежать там, где реже свистят осколки и пули не поднимают фонтанчики. Однако и слишком осторожничать — не в его натуре. В иные моменты он был смел до безрассудства. Впрочем, кто же не рискует на войне?

Все жарче разгорался бой. Взрывы мин, снарядов, бомб поднимают в воздух фонтаны земли. Урбаз сидит пока в траншее, ему строго-настрого запрещено выглядывать из окопа. Тем не менее, он пытается встать на задние лапы и посмотреть, как там развиваются события. Однако вожатый — рядовой Алексей Кют — строго приказывает: «Сидеть!»

Уже который час рота капитана Сергеева, попавшая в окружение, отбивает атаки, патроны и гранаты на исходе, телефонная связь прервана. Все реже стреляет Алексей Кют — бережет патроны. Вот-вот его должны вызвать к командиру роты. Но проходит пять, десять минут — вызова нет. Ротный, пригибаясь, сам идет по траншее.

— Вот донесение. Отправь с Урбазом в штаб полка. Быстро!

— Есть!

Алексей вкладывает донесение в портдепешник, пристегнутый к ошейнику. Все готово, собака знает — сейчас последует команда, и она, стремительно выскочив из окопа, побежит, петляя, на восток. Хозяин хлопает ее по мохнатой спине и, произнеся «Пост!», помогает выбраться наверх.

Голос боя над траншеей куда грознее и отчетливее, нежели в уютном окопе. Впрочем, Урбазу некогда рассуждать об этом, он со всех ног бросается к лощине. Хотя и неглубока она, да и коротка, откровенно говоря, но все-таки бежать там безопаснее. Он благополучно миновал лощину и, оказавшись вновь на ровном поле, пополз.

Просвистели над головой пули. Ах, как трудно ползти — у человека это лучше получается: он может ползти и на локтях, и по-пластунски. Тем не менее, собака ползет вперед, пока не оказывается в другой лощине. Теперь самое опасное позади. Это Урбаз знал по прежним вылазкам. Он вскочил на ноги и побежал. Лощина привела его в овраг. Вдруг до него донеслась чужая речь. Урбаз остановился, лег. Долго ждать нельзя. На пути чужие, значит, надо сделать крюк. Он побежал по склону вверх, однако и здесь услышал врагов. Что делать? Урбаз стал спускаться. Не доходя метров пять до дна оврага, увидел мелкий кустарник и решил бежать этим путем — хотя и ненадежная маскировка, но все-таки лучше, чем ничего. Кустарник тянулся вдоль всего оврага. Урбаз побежал, лучше сказать, осторожно пошел, стараясь не шуметь. Приходилось то и дело петлять, обходить опасность стороной. Уж очень много было в овраге людей с чужим запахом и незнакомой гортанной речью.

Незаметно спустились сумерки. Там, наверху, еще светло, а здесь, среди крутых склонов, ночь уже махнула темным крылом.

А овраг все шире, шире. Но что это? Впереди костры. И там, наверху, тоже… Шерсть поднялась на загривке. Урбаз, тихо ворча, лег, подождал минуту, другую, будто раздумывая, что делать в такой ситуации. Возвращаться строго-настрого запрещено. Надо идти на пост, то есть в штаб полка.

Урбаз вскочил и со всех ног бросился по прямой. Гитлеровцы приняли его за волка, шарахнулись во все стороны, открыли беспорядочную стрельбу. Раздались крики и стоны раненых. А виновник всей этой кутерьмы, благополучно проскочив огневую черту, уже оставил овраг далеко позади и через час был в штабе.

Совсем немного дали передохнуть собаке — всего тридцать минут. Полковник связался по телефону со штабом дивизии, переговорил, что-то уточнил со своими офицерами, и вот пес возвращается в свою роту. Ночью он без особых приключений добирается до места. Рядовой Алексей Кют, вынув из карманчика записку полковника и передав ее командиру роты, ласково треплет собаку.

А в полночь залп «катюш» разметал фашистов, донеслось громкое «Ура!». Поднялись в атаку оставшиеся в живых солдаты, сержанты и офицеры окруженной роты. Дрогнули враги, побежали. И первым их настиг Урбаз. Выбрав самого толстого, тяжело пыхтевшего гитлеровца, с рычанием вскочил на широкую спину и вцепился в шею. Гитлеровец упал, автомат покатился в сторону. А Урбаз, не теряя времени, погнался за усатым капралом, сумел увернуться от пистолетного выстрела и, грозно рыча, кинулся на него.

Вскоре пес выпрыгнул из окопа и помчался вперед, победно подняв хвост…

(Сорокин В. След «волка». — М., 1990)

Часть III

Охота

Охота в средние века

В средние века, в эпоху феодализма, расцветает слава охотничьих собак. Короли и герцоги, бароны и графы содержали охотничьи своры, в которых насчитывались многие сотни голов. Например, граф Гастон де Фуа, автор манускрипта об охоте с собаками, даже в путешествие брал с собой до полутора тысяч четвероногих охотников. Так было во Франции в XIV веке.

Но и Азия не отставала от Европы. Венецианский землепроходец Марко Поло рассказывал, что у великого хана Хубилая, завоевавшего Китай, два брата были заядлыми охотниками, каждый из которых имел более двух тысяч охотничьи мастифов. Сам же великий хан выезжал на охоту в сопровождении двух тысяч охотников и десяти тысяч охотничьих собак. Можно себе представить, сколько было гама и лая!

Обилие собак в охотничьих сворах в средние века объяснялось, видимо, тем, что в те времена, когда еще не было огнестрельного оружия, для травли серьезного зверя требовалось большое количество псов. Велики были среди них и потери. По данным французских средневековых хроник, при охоте на кабана, устроенной в XVI веке дворянином Жаком де Фулу, в своре от полусотни собак в живых осталась лишь дюжина. А поэтому, как и средневековые рыцари, особо ценные псы облачались псарями в специальные латы и кольчуги…

Забота вполне понятная: хорошие охотничьи собаки ценились исключительно высоко. Натасканная гончая в Англии в XI веке приравнивалась по цене к рабу. Потому цены на собак резко возросли. Спустя 500–600 лет в Российской империи в эпоху крепостного права помещики за хороших охотничьих собак расплачивались целыми деревнями вместе со многими населяющими их человеческими душами…

(Корнеев Л. Слово о собаке. — М., 1989)

Псовая охота

Псовая охота в России имеет многовековую традицию. Заимствованная у татарских ханов, она длительное время конкурировала с соколиной, но уже с XVII века перешла в категорию самых любимых развлечений русских царей и вельмож. С этого времени начинают складываться традиции и правила, а также зарождается терминология псового охотника.

Организация и проведение настоящей псовой охоты требует участия большого количества людей, наличия хорошо подготовленной стаи гончих (от 20 до 40 собак) и десяти — двенадцати свор борзых. Действия псовых охотников строго регламентировались, поскольку ошибка одного недостаточно опытного человека могла сорвать выезд, который готовился длительное время.

(Мачеварианов П. М. Записки псового охотника Симбирской губернии. Издание по книге 1876. — Мн., 1991)

Требования к борзой охотника

Название «борзая» происходит от слова «борзый» — быстрый и в древности применялось исключительно к лошади. Оно равнозначно старонемецкому Wind, и указывает на главное качество породы и ее назначение для скачки. Весь склад борзой, какой бы породы она не была, говорит о быстроте. Легкое туловище на длинных ногах, из которых задние особенно сильно развиты, и подобранный живот могут принадлежать только животному, способному к очень быстрой скачке. В своих лучших культурных представителях эта порода имеет большую аналогию со скаковой лошадью.

(Сабанеев Л. П. Собаки охотничьи… Борзые и гончие. — М.: Физкультура и спорт, 1987)

Для успешной охоты, умелой ловли быстрого и увертливого зверя борзая любой породы прежде всего должна иметь соответствующее телосложение, предусмотренное стандартами, в затем целый ряд качеств — от чисто физических до некоторой хитрости, сметливости, а то и настоящей способности соображать.

Резвость — это самая главная, самая необходимая способность борзой любой породы — от русской псовой и английского грейхаунда до английского виппета, арабского слюгги, среднеазиатской тазы и киргизского тайгана. Собака без резвости — не борзая. Резвость борзой — это такая быстрота ее скачки, которая должна превышать быстроту бега зверя или хотя бы равняться ей, чтобы, в крайнем случае, добавив к такой резвости настойчивость и выносливость, борзая могла бы заловить зверя, обессиленного долгой скачкой, превзойдя его силой (например, таза способна взять джейрана после скачки на 10–15 км).

Резвость борзой вырабатывалась веками, а вернее, тысячелетиями, в процессе направленного отбора.

Нет охотников «лишь бы добыть» и среди немалого числа борзятников, для которых охота с борзой — заработок; все они страстные, пылкие любители и ценители и скачки борзой, и самой собаки. Первый этап добычи таких зверей, как заяц и лисица, — так называемая «доскачка», т. е. стремительная скачка, чтобы «достать» убегающего зверя, достигнуть самой опасной для него близости, «доехать», как говорили борзятники, почти вплоть. Чтобы это произошло, борзая должна быть резвее зверя, ибо он, заметив преследование, отдает все силы, чтобы уйти от опасности. Зайцу ноги должны помочь оторваться от погони и тем самым спастись; лисица, чувствуя, что ее скорости не хватает для спасения, во всю прыть несется к какому-нибудь бугру или балке, где есть лисьи или барсучьи норы; волк изо всех сил старается убежать, потому что он, умнейший зверь, знает или догадывается, что стоит ему задержаться в схватке с настигающей сворой, как к драке подоспевает человек — для него самой страшное, что есть на свете. Доскачка — это подлинное состязание между борзой и зверем.

Жадность к зверю в старину имела еще и другое название — «сердце», то сердце, о котором говорят: «от всего сердца», «в сердцах» и т. п. «Жадность к зверю» — таких слов теперь не услышишь. А это неправильно. Ведь жадность к зверю, страсть к поимке его — это серьезный двигатель борзой, немалая сила, бросающая собаку в неистовую погоню и заставляющая к тому же хватать и ловить зверя.

С жадностью к зверю Н. Н. Челищев в книге «Борзая» связывал еще два свойства борзой: пруткость — исключительную резвость накоротке и бросок. В настоящее время термин «пруткость» ушел из обихода борзятника.

Н. Н. Челищев уточнял описание броска:

«Бросок это не есть один скачок, а совокупность нескольких молниеносных скачков подряд. Бросок делается собакой в то время, когда расстояние между нею и зверем достаточно сократится, обыкновенно метров до 20. Глазом нельзя уловить, как она проносится эти последние 20 метров, а иногда и более, и только можно видеть, как она поймает зверя или, промахнувшись, проносится с такой стремительностью, что нередко не удерживается на ногах и катится колесом через голову…

…без броска не может быть эффектной ловли и поимки…

Чтобы обладать броском, собака должна иметь, помимо могучего сердца, стальные мускулы, и эти-то мускулы дают ей возможность быстро справляться на угонках, и отсюда вытекает ее качество — „изворотливость“».

Ловкость на угонках. Угонкой называется момент, когда заяц или лисица, настигнутые борзой, бросаются в сторону, а собака, как бы промахнувшись, проносится мимо. Чем быстрее она справится после угонки, тем труднее зверю отделаться от нее и тем больше у нее надежды на успех. Редко удается борзой поймать зверя без угонок, поэтому ловкость на крутых поворотах очень важна. Это свойство при наличии известных физиологических качеств так же, как и умение ловить, более всего развивается у борзых практикой.

Поимистость — способность поймать зверя. Нередко это врожденное свойство собаки. Есть борзые, которые «бьют и бьют зверя на угонках», а заловить долго не могут. Бывает, много поскачет борзая на охоте, ну и научится ловить. Но встречаются и такие собаки, которым никакая практика, никакой опыт не помогают — так и остаются они непоимистыми.

Однако непоимистую, но по-настоящему резвую борзую не следует браковать. Пусть она угонками не дает хода зверю, а ее напарница, хотя бы и «тупица», ловит. В настоящее время, как было и прежде, немногие борзые ловят в одиночку, поэтому большинство борзятников и теперь держат по 2–3 собаки, либо несколько охотников, имеющих по одной борзой, охотятся вместе.

Зоркость — это не только отличное зрение, но и неослабевающее внимание, и умение мгновенно заметить зверя, где бы он ни вскочил. К зоркости относится также и способность не потерять зверя на скачке, в высокой траве, оврагах и т. п. Зоркость борзой позволяет ей заметить зверя на таком большом расстоянии, на каком собаки других пород его не разглядят, а человек увидит лишь тогда, когда у него с собой бинокль. Зоркая борзая иногда в бурьянах преследует зверя, не видя его, а лишь догадываясь, где он бежит, по колебаниям верхушек травы или по его мельканию изредка в куртинах бурьяна или тростника на пересохших болотах.

Сила необходима для резвой скачки. Недаром же у настоящей охотничьей рабочей борзой мускулы на бедрах (черные мяса) и на плечах выпирают буграми. А мало ли силы нужно борзой тратить на крутых поворотах угонок? Одно только торможение с полного карьера, одно, хоть на миг, прекращение отчаянной скачки требует силы и силы. И не случайно, что борзые тем меньше проносятся на угонках, чем богаче их мускулатура.

Но и сама поимка такого зверя, как заяц, лисица, сурок и другие, тоже требует значительно большей силы, чем при работе легавой, хотя любой охотничьей собаке необходимо обладать силой и сильной развитой и натренированной мускулатурой.

Нестомчивость (неутомимость) — качество, необходимое борзой, с которой охотятся. А приобретается оно постоянной работой, тренировкой. И нет его у борзой со слабой, неразвитой мускулатурой, нет и не может быть, так как слабая борзая не выдержит надлежащей тренировки и перестанет скакать, отстав от лошади или велосипеда, на которых охотник ездит со своей собакой или собаками на тренировки. Может и сильная, хорошо выращенная и натренированная борзая стать стомчивой. Это произойдет, если она долгое время проведет на лежке без охоты, без тренировки по болезни или по небрежности ли хозяина.

Настойчивость — необходимое качество хорошей борзой. Настойчивость — это упорство в преследовании зверя, сколько бы зверь не увертывался на угонках, как бы ни старался он отделаться от борзой, становясь невидимым в густых и довольно высоких бурьянах, в неубранном свекольнике или иной растительности.

Рыск — манера собаки держаться возле охотника. Для этого термина понятного заменителя нет в разговорном языке. Одни борзые вовремя езды с ними верхом на лошади или рядом с охотником (у стремени). Такой рыск называется передним. При таком поведении борзая всегда готова к действию, т. е. к скачке за зверем, так как собаке, бегущей или идущей под рукой, всегда легко указать поднявшегося зверя. Подлинно в переднем рыску, т. е. впереди охотника, борзые могут быть без своры. Но если таких собак приходится брать на свору, они никогда не потянутся назад, а всегда будут проситься вперед и при необходимости быстро передвигаться, например, наперерез замеченному зверю. Они не помешают охотнику сделать маневр, даже если он поскачет галопом. Они никогда не свяжут его, упираясь всеми четырьмя ногами, так как понимают, что зверь где-то впереди. Такие так называемые «рыскучие» борзые, если им не удалось поймать зверя, и он скрылся в кустах балки или в лесу, немедленно возвращаются к охотнику во все ноги и, таким образом, не оставляют его в неопределенном положении, ведь из-под него может побудиться новый зверь. Это очень важно, особенно если охотник едет (идет) местами, где рассчитывает травить не одну лисицу. Да ведь досадно упустить без травли и русака.

Злоба — это смелость и готовность к борьбе с хищным зверем. В прежние времена от псовой борзой требовалась очень сильная и грозная злоба для работы по волку. Современная злоба псовой борзой значительно скромнее, и запросы охотников очень умеренны. Теперь злоба считается достаточной, если борзая (любой российской породы) хорошо берет лисицу. Работа по волку если и бывает, то это случайность.

Вежливость — это спокойное отношение борзой к скоту и домашней птице. Стремление гоняться за всякой живностью свойственно щенкам всех охотничьих пород.

В понятие вежливости входит и еще поведение борзой с пойманным зверем. Она не только не должна рвать или хотя бы мять пойманного зайца или лисицу, но обязана лечь около задушенного ею зверя и ждать охотника.

Мастерство или сметливость необходимы для хорошей борзой.

Чутье используют при погоне за зверем среднеазиатские борзые — тазы и тайганы. На территории Казахстана и Киргизии грунт, растительность, да и все условия совсем не те, что на русских полях; не тот, конечно, и зверь. А особенно нужно чутье тазе или тайгану, когда они сотрудничают с беркутом. Тогда их дело прежде всего разыскать зверя по следу, заставить его вскочить и тем самым подставить под удар беркута.

Охота с борзой

О развитии псовой охоты приходится догадываться по тому, например, что при Великом князе Василии III псовая охота его была поставлено широко, были заведены огромные псарни. Его охота обставлялась очень пышно, в ней участвовали до трехсот охотников.

Возможно, что охота у Василия III была отражением многолюдных и роскошных охот, широко распространенных среди знати стран Западной Европы, а может быть, вкусы русской знати развивались независимо, но в сходном направлении. Находились князья и бояре, содержащие огромные псарни, огромные охоты с множеством борзятников, выжлятников, с доезжими и ловчими, руководившие всей охотничьей прислугой и по существу организаторами всех псовых охот и самой главной — на волчьи выводки. Истребление волков самым непосредственным образом касалось всех господ, людей высшего общества, так как все они владели землями, поместьями и как люди, связанные с сельским хозяйством, в том числе и со скотоводством, волка считали своим лютым врагом.

В XVI веке при Великом князе Василии III и при Иване Грозном псовая охота, несомненно, была распространена. Если уж государи Руси занимались ею с немалым пристрастием, то про царя Алексея Михайловича и говорить нечего. Он был охоч до всякой охоты, от псовой до голубиной. Поэтому была в немалом уважении псовая охота и среди бояр, знати и людей, близких к знати. Не случайно и фон Лессинг написал для царя «Регул» о псовой охоте. И Петр Великий, и последовавшие за ним на престоле императрицы тоже держали большие псарные дворы, и устраивали псовые охоты.

Если царская охота содержалась при некоторых царях не только потому, что они сами были любителями травли, а и ради полноты дворцовой пышности, то вельможи не считали псовую охоту обязательным атрибутом своего высокого положения. Зато те из высшей знати, кто обладал страстью к борзым и травле ими зверя, с не менее великой щедростью вкладывали свои богатства в охоту, создавали огромные псарни со множеством псарей всех рангов от ловчего до корытничего и устраивали огромные и роскошные «съезжие» охоты с участием соседей.

О такой охоте свидетельствует рассказ Р. Л. Маркова «Волчиный князь» (рассказ старого псаря), помещенный в литературных приложениях журнала «Нива» за 1896 год. Выдержки из этого произведения приведены ниже.

Старый псарь, а точнее, борзятник, в 1829 году попал со своим барином на «съезжую охоту» в Польше у пана Тышкевича: «Пребогатющий был пан, вроде царька… А еще подошли именины его. Съезд… был необыкновенный. Он объявил по всей округе, что охота будет в Пуще. Ведь вы и сами изволите знать (обращается псарь Семеныч к слушателю, барину-охотнику), туда с нашей охотою нечего и соваться… Вот и стали сходиться абы какие. Это еще не совсем большая охота, коли приходило двадцать свор борзых, да сорок смычков сочейных (гончие). А у самого-то у Тышкевича и сметы не было собакам да народу при них: доезжачим, выжлятникам, подгонщикам, ловчим да псарям. К тому же и помимо больших охот к нему собралися и одинокие шляхтичи мелкотравчатые… Кто три, кто четыре своры привел с собою, а один между ними пан Стоцкий приехал один, как перст, да и на своре у него было всего два кобеля: сероухий длинный, да муругий Грубиян, здоровенный кобель широкозадый. И лошадка под паном Стоцким была не мудреная, и сам-то он из себя непоказной.

Глядя на его скудность, псари-то панские взялись смеяться над ним, а он прямо и запустил большим козырьком и по псарям, и по всем охотам, да и самого Тышкевича прихватил туда же.

„Эх вы, — кричит, — такие-сякие, тоже хвалятся… а того не знаете, что если все ваши охоты продавать, да вас туда же на придачу, — так и то не хватит купить одного моего кобеля, хоть бы вот этого Грубияна! Жив, — кричит, — не хочу быть, ежели изо всех ваших охот одни ноги поравняются с моим кобелем!“

А на тот грех вышел к нам панский дворецкий да и услыхал эту похвальбу. Он и поставь себе в обиду, что над его паном мелкий шляхтич насмехается. Теми же пятками побежал он во дворец. „Так и так: шляхтич Стоцкий осрамил“. А все господа (за обедом) были уже в переборе. Даже в лице переменился Тышкевич, ударил золотой кубок об пол, закричал во всю голову (Паны повскакивали, стали было и шаблюги свои вытаскивать, немного не дошло до ножей): „Веди сюда Стоцкого и кобеля его тащи во дворец!“

В одну секунду их поставили перед (Тышкевича) очи. И точно, кобель сильно хорош был, словно из чугуна вылит. Однако господа стали спорить. Кто кричит: „Моя сука лучше!“, кто свою свору выставляет. Один говорит, что у Глубияна голова велика; другие кричат, что у него задние ноги коровьи, а иные, прихмелевши, и невесть что кричат.

Стоцкий же запустил руки за кушак, задрал усы кверху, да и ходит петухом… вдруг подскочил к Тышкевичу, как взялся себе в грудь кулаком колотить да кричать: „Если хоть одна собака ваша поравняется на зайце с Грубияном, али прежде моего завалит матерого волка, я, — говорит, — согласен, чтобы и самого меня затравили собаками, лишусь я фольварка и своей шляхетской вольности. Только вы, господа, выставляйте заклады какие следует!“

Через какой-нибудь час усадьба, да и все местечко пана Тышкевича тронулось в поле, куда повели свор до сорока лучших собак и привезли садок с зайцем. Заяц тот был не абы какой, а такой бегун, что уже два года ото всех собак отыгрывался… резвяк да увертник! Его еле-еле в тенета поймали. Поставили садок на жнивьях, сравняли охотников (борзятников), а паны верхами — во они куда отъехали, чтобы им виднее было; и паночки, кои верхом, кои в каруцах (экипажах). Смотрим, и пан Стоцкий трусит рысцою со своими кобелями… словно его не касается. Скомандовали: „Раз, два, три!“ и пустили зайца, как крикнули на него, ухнули, о боже мой милостивый! — воскликнул старый рассказчик, охватив голову руками. — Чисто вроде анчихриста понесся заяц! Собаки вложились за ним со всех свор, кучей спеют к нему… Сперва и стали было спеть, особливо панские… одна сука половая — и-их, удалая! — дальше всех откатилась, совсем было угнала… да пронеслась. А там еще два кобеля совсем было присунулись к нему… нет! Куды тебе!.. завольничал, куцая шельма, ничего в резон не принимает. Протравили! Срам! А заяц стал подхватывать к кустам… без угоночки ото всех свор отыгрался! Глянул я так-то, а Стоцкий своих кобелей и пускать не думал, сидит в седле, пригнулся и все сорок свор за ним веревочкой вытянулись. Тут Стоцкий и показал удаль. Долго, батюшка, я на свете живу, — воскликнул Семеныч, — насмотрелся, живучи на свете, — но такой оказии по сие время не видал! Только гикнул Стоцкий — и пропал! И откуда что взялось, до сих пор понять не могу. Лошаденка его соколом сорвалась с места — и нет никого! А оба кобеля, ухо в ухо, рядом лезут, уже взялися обходить передних собак… всех пересчитали. А Грубиян сильно зазлобился и стал резво выдвигаться из-за сероухого. Да и заяц на одних задних ногах несется, словно на крыльях летит. Совсем злыми ногами стал Грубиян допрашивать его, подобрался, разом добросился и вздернул кверху (русака). Тут уже всякий мог понять, кобели Стоцкого с ушей оборвали всех собак, а особливо Грубиян. Один пан с великой досады тут же застрелил пару лучших кобелей, а пан Тышкевич… за Грубияна давал пятнадцать тысяч чистою монетою и любую свору в придачу. А Стоцкий только в грудь себя колотит да кричит: „Легче мне жизни лишиться, нежели такого сокровища!..“… Паны взялися Стоцкого величать, пьют, гуляют… Так всю ночь и прокружились с ним.

Наутро пошла охота в Пущу, верст за двадцать. Обоз и фургоны раньше были там, кричане давно были расставлены, где следует, и тенета протянуты поперек леса. Несколько статей гончих с их доезжачими, выжлятниками, отхлопщиками тоже стояли в разных местах. За главного доезжачего объявили Крюка, что шел при стае самого Тышкевича.

Охота вышла на славу: зайцам и лисицам сметы не было, захватили и коз диких порядочно, двух оленей, лося, молодого зубренка, трех кабанов, а об волках и толковать нечего. Стали станом на полях, разбили палатки, распалили костры. Недалече на острове он ночью подвыл волков, откликнулись три матерых и два прибылых.

Чуть утро — охота уже была на месте. Верховые борзятники в два ряда обсыпали отъем, и пошла потеха. Барин тоже и меня взял. Ну и я стал на виду его милости, по левую руку. Хорошо затаился в гущавинке со своей сворой, в кусточках как раз против лазу. Все, что было в отъеме, выбрали: и лис, и коз — лес словно веничком подмели. И волков взяли: двух матерых и двух прибылых. Одного прибылого и мне довелося принять на зубах своей своры — лихо растянули собачки его, как перчатку. Пан Тышкевич ударил в рог, подал сигнал на обед. Стянулась охота к становищу. Глядь — слух прошел, что пан Тышкевич осерчал на своего доезжачего, на Крюка.

„Что это значит, — кричит, — ты же хвалился, что волков матерых трое откликнулось, а заторочили всего двоих?“

Прямо и приказал ворочаться с охоты на прежнее место, а гончим в подмогу дать еще сорок смычков из запасных. Конечно, все удивились: что, дескать, искать в том отъеме, когда ничего нету — гривенник брось, и то был бы виден. Однако дело-то вышло иначе. Крюк опытный доезжачий был, взял главную стаю да и завел совсем с другой стороны — из самого гущара, где была приболоть, бурелом, да гущарь страшенный, от самого заразистого места. И не успел сделать напуск, как гончие захватили, помкнули и повели по горячему, а там перевили голоса и почти от напуска вся стая залилася по зрячему. Даже сердце захолодало у меня. Нешто в пустом острову можно так-то гонять?

Прибылые волки иногда твердо держатся к своему месту.

Иной раз в лесу стая совсем сгоняет прибылого, а он ни разу не высунется в поле к борзятникам. Будь то переярок, он бы сразу полем куда-зря норовил бы проскочить в чужой остров, а уж матерый — дело другое: тот редко даст и два-то круга, а больше со второго норовит, как бы ему слезть куда-нибудь в поле и нехорошим, плохим лазом — по гриве лесной, по порубке абы перевалиться как-нибудь.

А тут на-поди! Кто-то сидит середь леса да и шабаш! Помру, а того дня не забуду! И остров-то был голосистый, да уж и стаи были подобраны под голоса на славу. По лесу словно серебряные гусли играют, и каждый человек не может слышать той музыки простым сердцем. Глядь, из опушки выскочил подгонщик. Лица на нем нету, кричит мне: „Беда! Крюк сказывает, что напоролись на Волчиного князя!“ Дюжины две гончих уже перекалечены, бегает по своему следу и давит отсталых. Крюк сам видел, как тот волчище перекусил ногу двум выжлецам и заскочил в тайник, да и прогнал невесть куда.

Добавили в лес еще стаю смычков с полсотни, т. е. сто собак. А из лесу опять подали голос: „Беда! Давайте подмогу“.

Еще часик — уж который! — прошел. Заиграли по лесу гусельки звончатые! Слышу совсем близкий гон обвела стая кого-то по логу, снеслась было, — и заревела вся в один голос то вплотную ко мне, то со слуха уйдет. Похоже было: какой-то сильно огромный зверюга хорошо обложился в лесу, да сам садится на свой след и гоняется за собаками. Слышу голос: „Беги!“, и в ту же секунду против меня, почитай, вся стая, ревя в один голос, вывалилась из лесу на поле и силой выпихнула невиданное чудовище… Зверюга был белый, не в меру лохматый, а под животом в красноватой желтизне. Велик же был — упаси, царица небесная! Видал я бирюков, но перед этим и матерые показались бы щенятами.

Как завидели его борзые, так и оторопели. Молодые закинули головы кверху и завыли на страшные голоса. Однако немало кобелей бросилось к нему со всех свор, потому что, видемши такое дело, все борзятники стали сваливаться к одному месту.

Кинул я свою свору, гляжу, а поперек им уже режут два муругих кобеля из своры самого Тышкевича, а за ними полным карьером валят и господа, и псари, да и все своры черкают кто куда, как есть поле захватили.

А был не прост зверь, но сам Волчиный князь. Потому все своры, как доспели до него, осыпали его даже кругом, но ни одна не поскоромилась, даже не присунулась.

Улю-лю! Улю-лю! А они не берут. Беда, да и только! Улюлюкают, травят — ни одна! Волк сидел, сидел, приподнялся да и пошел, прямо лбом на собак полез. А те — во все стороны от него. Глядь, из-за угла леса Стоцкий заскакивает и уж куда лихо спеют оба его кобеля. Как завидели они волчище и заложили во все ноги. Только Грубиян опять вынесся вперед, прутко приспел он и сразу вклеился волку в правое ухо, мертвой хваткой. Лязгнул волячище зубами, словно крюком железным подхватил Грубияна за пах и сразу вывалил ему черева наземь. Однако в тот миг и еще два черных кобеля вцепились волку в гачи, а там уже и все взялись мясничать: кто — в шиворот, кто в щипец, кто в пахи, мой Удар тоже прихватил в ухо, чей-то муругий кобелище даже и в глотку — насилу того завалили ногами вверх — словно муравьи кишат над волком собаки. Однако и волчище справился скоро; сперва приподнял зад, а там тряхнул кобелей, что все разлетелись как рукавицы. А мою суку клыком снял со своего паха — так и разворотил ей лопатку. Но и тут Грубиян не уважил, совсем зазлобился, ощетинился весь, трясется, своими же ногами в своих кишках путается, а со зерюгою насмерть схватился. Страшно мотал его Волчиный князь туды-сюды, а Грубиян впился словно клещук. Видемши это и другие кинулись. А тут сам пан Тышкевич слез с лошади и принял волка — прямо под левую лопатку засадил свой ножик.

А Стоцкий? Как уходили Волчиного княза, псари разогнали собак арапниками, тогда и Грубиян приподнялся с земли, прямо и пошел к хозяину и правилом виляет, а кишки за ним волокутся по грязи. Как глянул Стоцкий на своего друга, прямо и вдарился оземь замертво».

(Казанский В. И. Борзые. — М.: Лесная промышленность, 1984)

Гончие собаки

Требования охотников к гончей со временем сильно изменилось. Сначала гончая должна была помогать человеку загонять зверей в ловушки, затем, подобно борзой, была обязана ловить зверя (парфосная охота), впоследствии стала выставлять диких животных под борзых (псовый способ охоты) и на охотника (ружейная охота). В настоящее время при ружейном способе охоты охотники предъявляют к гончей такие требования: разыскать и побудить (поднять) зверя и, преследуя его при помощи чутья по следу, беспрестанно давать знать охотнику голосом о том, где она гонит зверя. Голос — основное отличие гончих от травильных, борзых и даже лаек. Только одни гончие способны отдавать голос на следу зверя.

Формирование пород гончих собак могло, безусловно, происходить только в лесных зонах. В условиях леса, когда собака, преследуя зверя, теряет его из поля зрения и не может развивать в чаще большую скорость, а человек не видит гончей, успех охоты зависит в первую очередь от чутья и голоса собаки. Эти-то качества и развивал человек у гончей.

Гончие Древнего Египта, Древней Греции и Древнего Рима имели короткую шерсть. Однако в дальнейшем путем различных скрещиваний короткошерстных гончих с пастушьими собаками — овчарками южного типа в Азии были выведены довольно многочисленные породы брудастых гончих, отличавшихся длинной, более или менее жесткой шерстью, покрывавшей все тело собаки, не исключая и головы. Характерно наличие на голове этих гончих удлиненных волос в виде бровей, усов и бороды. Брудастые гончие проникли в Западную Европу из Греции и Малой Азии еще до начала нашей эры, задолго до появления гончих западного типа. Однако в дальнейшем эти гончие оказались не в состоянии конкурировать с появившимися многочисленными породами гладкомордых гончих.

Применение гончих в Западной Европе и в России

Охота с гончими собаками в Западной Европе достигла расцвета в эпоху феодализма, в X–XVIII веках, особенно среди имущих классов Франции, которая в то время была еще богата лесами и зверем. Тогда большое распространение получил парфорсный вид охоты, при котором стомленный (замученный преследованием) зверь сганивался идущими по его следу гончими, а охотники следовали за собаками на лошадях. Для такой охоты подходили лишь те собаки, которые в состоянии были искать след упалого (затаившегося) зверя в то время, когда выскакивал свежий зверь.

Из дикой, кровожадной гончей французы вывели послушную собаку. В феодальную эпоху во Франции были созданы изумительные породы гончих, которые затмили собою всех ранее образовавшихся.

Коренными породами гончих, выведенных в ту пору, считаются собаки Губерта, пользовавшиеся наибольшей известностью, муругие бретонские, бресанские брудастые. Путем различного смешения коренных пород собак, прилитием крови завезенных крестоносцами из Азии гончих, в частности, серых с Востока (возможно русских), а также скрещиванием с другими породами собак и были созданы многочисленные породы гончих, получившие широкое распространение в Европе, где они оттеснили местных гончих на второй план, а местами вовсе вытеснили. Гончие Германии, Италии, Англии и некоторых других стран произошли от французских.

Появившимся еще в средние века (XIV–XV столетия) огнестрельным оружием охотники сначала пользовались для пулевой стрельбы по сидящей дичи, а затем с усовершенствованием ружей и изобретением дроби (конец XVI века), позволившей поражать бегущие и летящие цели, для настоящей ружейной охоты. Возникнув в Италии, Испании и Франции, ружейная охота проникает в Англию и другие страны Европы. Она быстро вытесняет весьма популярную в то время охоту с ловчими птицами и в XVIII столетии достигает наибольшего расцвета, особенно во Франции. Гончая делается подружейной.

Когда сильно распространившаяся ружейная охота и характерный для того времени хищнический способ эксплуатации охотничьих угодий вызвал резкое уменьшение дичи и снизил добычливость охот, англичане пошли по линии дальнейшего усовершенствования гончих, используя для этого французские породы, создав немало специализированных пород гончих. В частности, к ним относятся: а) блодгаунд, или кровяная собака, — для выслеживания раненых животных по кровавому следу; б) стаггаунд — для охоты на оленя; г) харьеры и бигли — для охоты на зайцев и кроликов.

Весьма широкое распространение получил фоксгаунд, ставший национальной собакой Англии. Англичане усиленной тренировкой сумели выработать у фоксгаунда исключительную выносливость и паратость. Много фоксгаундов ввозилось и в Россию, где они скрещивались с другими породами гончих.

На Руси с древних времен наряду с лайкой, которая, очевидно, появилась уже в конце каменного века, существовали гончие. Когда эти собаки образовались и какой первоначальный вид они имели, точно не установлено.

Парфорсный способ охоты, сильно распространенный на Западе, в России почти не применялся. Но соколиная охота, в которой собака играла подсобную роль, была очень популярна среди русской знати, во всяком случае, не менее, чем псовая охота.

Кроме использования собак для охоты на ловчих птиц, на Руси стали преследуемых гончими зверей травить борзыми. Первое время эта охота не называлась псовой. Тогда во время гона старались с борзыми заехать вперед и перенять гонного зверя. Лишь впоследствии стали верхом на лошадях и с борзыми становиться у лесных опушек в ожидании зверя. Псовый способ охоты сначала был менее популярен, чем соколиная охота. Но с уничтожением дремучих лесов и увеличением количества лесных островов и отъемов, удобных для правильной псовой охоты, последняя все более развивалась и достигла особого расцвета в XVII–XVIII веках. По характеру местности, на которой велась псовая охота, она называлась также островной.

При псовом способе охоты гончая играла вспомогательную роль, но все же гораздо более важную, чем собака в соколиной охоте. Гончие должны были находить зверя и выставлять его из острова в поле на борзых собак. Вязкости, мастерства и чутья гончие при стройной работе в острове могли иметь меньше, чем при ружейном способе охоты. Правильный полаз тоже не имел большого значения. Особенно ценились псовыми охотниками голоса. Культивировалась в гончих и злобность к зверю. При помощи этих собак в России уничтожалось большое количество волков. Для псовой охоты гончих обучали особым образом. Их приучали не соваться без приказания в лес, иметь большую свальчивость и дружно наваливаться на след возбужденного зверя, не гонять его полями, а прекращать гон и возвращаться в остров, как только гонный зверь выходил из леса на ожидавших его с борзыми собаками охотников. Успех псовой охоты зависел в основном от борзых собак, которые должны были накоротке, зачастую на лесной поляне, залавливать зверя. В период расцвета псовой охоты в России были созданы прекрасные породы псовых борзых.

В связи с широким распространением в России ружей и применением дроби в островных местах появился новый вид неподвижной охоты — с подружейными гончими. От псовой она отличается тем, что гонного зверя охотники ожидают на лазах не на конях с борзыми, а пешком с ружьями.

В сохранившихся больших массивах лесов, в которых зверь ходит не в строго ограниченном пространстве и где неподвижная охота невозможна, возникла другая разновидность ружейной охоты — ходовая охота с гончими. Она может быть успешной и при весьма небольшом количестве гончих.

Охота с гончими на зверя

С гончими охотятся на зайца-беляка, зайца-русака, лисицу, волка, рысь, кабана, косулю, барсука и даже медведя.

Охота на зайца-беляка

В Европейской части Союза самый распространенный вид охоты на беляка — с гончими. Посредством других видов охоты беляка добывается незначительное количество.

Беляк кормится только ночью, а на день ложится в каком-нибудь укромном месте: в высокой траве, буреломе, под вершиной срубленного дерева, часто на одно и то же место, если его не тревожат. Близ лежки убитого зайца нередко ложатся другие. Поэтому бывают случаи, когда за охотничий сезон убивают несколько беляков, поднятых из-под одного и того же куста. В засушливые годы беляк держится и днюет ближе к воде, в дождливые — предпочитает более сухие и высокие участки, в частности, песчаную почву, покрытую хвойным лесом. Беляки не любят листопада и на это время ложатся в лесных опушках, в хвойном лесу и в участках с такими породами деревьев, с которых лист уже облетел. Так же, как листопад, пугает зайца и шум дождевых капель. Поэтому в дождливую погоду беляк избирает для лежки более открытые места. В конце осени он забивается в высокую траву, в хвойные поросли, осиновые порубы. После выпадения снега, привыкнув к нему, несколько расширяет район жировок и устраивается на дневку более открыто. В сильные морозы любит ложиться в хвойном лесу. По беляку охотятся ходовым способом.

Беляк, преследуемый гончими, любит проходить мимо своей лежки, как бы проведывая ее. Сделав под собаками один-два круга, заяц успевает удалиться от не особенно паратых собак и так напетляет, надвоит и напутает следы, что гончие неминуемо скалываются. Чтобы проделать свои уловки, сдвоить и строить след, беляк нередко выходит на дорогу или на просеку. Под гончими он западает более открыто, чем обычно. Ему не всегда хватает времени для тщательного выбора места, где можно затаиться. Первый скол нередко бывает самым трудным, и не каждая гончая способна быстро его выправить. Более вязкие и опытные гончие, распутав следы зайца, добираются до него. Поскольку беляк западает невдалеке от собак, его скорее отыщут гончие, выправляющие скол на небольших кругах. Упалой заяц зачастую вскакивает буквально из-под морды гончих. Молчавшие на сколе собаки, увидев зайца, настолько азартно помкнут «по зрячему», что охотнику нередко покажется, что собака завизжала от боли. Иногда собаки даже ловят крепко западающего беляка.

Для беляка характерна следующая манера хода. В лесу, перерезанном поляной или полем, беляк переходит открытое место там, где лесные участки наиболее близко сходятся друг с другом. Если лесные отъемы соединены перешейком, беляк пройдет по нему. Из одного участка леса в другой беляк любит переходить краем вырубки. В овражистой местности он часто ходит краем оврага, иногда спускаясь на дно. Зимой, когда отсутствует наст, ходит набитыми заячьими тропами и накатанными дорогами.

Наиболее плотно лежат беляки в тихие, пасмурные, влажные и теплые дни. Особенно тайко лежат они, не желая мокнуть, в сильную капель, а также в теплые, талые пороши. В сухие же ветреные и ясные, морозные и зимние дни, когда снег сильно хрустит под ногами, или когда, как говорят некоторые охотники, «шорстко», заяц более будок и вскакивает от собак и охотника далеко. Иногда в затяжную осень зайцы выцветают: белеют раньше, чем выпадает снег. И несмотря на то, что их на лежке далеко видно, они особенно упорно таятся и неохотно встают.

Охота на зайца-русака

Русак широко распространен в лесостепной и степной полосе страны. Он предпочитает обитать в небольших лесных островах и перелесках, успешно приспосабливаясь к различным условиям существования. Русак живет как в целинных степях, так и на обрабатываемых человеком полях.

Охота на русака ведется в основном ходовым (подвижным) способом. Охотники, набросив в лесной отъем гончих, идут в определенном направлении. Один из них порскает собак.

Поднятый собаками с лежки полевой русак осенью и в начале зимы, когда еще снег неглубок, предпочитает ходить под гончими полями, а если и заходит в лесные отъемы, то ненадолго. В период глубоких снегов он совершенно избегает леса и водит собак по полевым дорогам, иногда заходя даже в населенные пункты. Лесной же русак, где бы его ни побудили, наоборот, всегда стремится к лесу, но и там предпочитает открытые места, на которых остается меньше запаха. В особенности он любит ходить накатанными дорогами.

Ход русака под гончими отличается большей, чем у беляка, широтой и правильностью. Русак, описывая большие круги, меньше петляет, и гон по нему идет обычно ровнее до тех пор, пока он не выйдет на открытое место, тем более на накатанные и пыльные дороги, где много разных запахов, и гонный зверь оставляет меньше своего запаха, который быстрее сносится ветром. Особенно трудно гнать русака там, где много торных дорог, когда он, успев удалеть, переходит с одной из них на другую и, наконец, вернувшись своим следом, скинется и западет в каком-нибудь укромном месте.

Трудность гона по русаку зависит от местности.

Охота на лисицу

Охота с гончими на лисицу в лесостепной полосе пользуется большой популярностью и широко распространена. Преобладающее большинство кровных гончих предпочитает гонять красного зверя, в частности лисицу, а не зайца. Лисица — сметливый и очень осторожный зверь. Охотясь за ней, не следует громко порскать, так как, услышав издали шум, лисица может уйти далеко, и гончим придется очень долго до нее добираться. Охота на лисицу большой компанией, свыше двух-трех человек, редко бывает удачной. Лучше всего, охотясь на лисицу, застать ее в поле. Поэтому гончих следует набрасывать в поле невдалеке от леса, ранним утром или даже «по темному», чтобы захватить ее в полях до ухода на дневку. Если ранним утром удастся заметить мышкующую лисицу, собак можно набрасывать прямо на нее. Нередко после неудачного ночного промысла лисица добывает себе пищу и мышкует даже днем.

Гончие, привязанные к лисице, попав на нарыск, будут упорно добираться до удаляющегося зверя или его лежки, проходя иногда расстояние в несколько километров. В большинстве случаев, разбирая следы, гончие изредка взбрехивают, т. е. отдают голос в добор. Добор по красному зверю принято считать достоинством потому, что собаки, не обладающие им, добравшись до зверя вдали, за два-три километра от охотника, могут быть часто отслушаны и потеряны. Лисица, прежде чем лечь, делает обычно большой прыжок. Гончие, близко добравшись до зверя и заставив его дать свежий, взбудный след, натекают на него и начинают гон. Лисица не способна сдваивать и страивать следы, делать скидки. Однако и она умеет пробежать по чистому льду, на котором почти совершенно не остается запаха; нередко она может соскочить с песчаного обрыва, переплыть воду или пройти полотно железной дороги, и тем самым поставить собак в затруднительное положение.

Лисица под гончими задает круги в большинстве случаев значительно большего размера, чем делает заяц, в особенности беляк. Поведение лисицы под собаками весьма разнообразно и зависит от местности, времени года, погоды, возраста зверя, от паратости гончих и других причин.

Охота на волка

Охота с гончими на осторожного и опасного хищника — волка, небезосновательно получившего у народа прозвище «серый помещик», возможна только неподвижным способом.

Чтобы охота на волков была успешной, необходима стая злобных гончих, которые не боятся их преследовать и брать. Таких гончих охотники называют «зверогонами». Волкогонная стая должна состоять минимально из четырех-пяти смычков. Она особым образом притравливается и приучается безукоризненно выполнять все команды.

Управляют стаей специальные лица — доезжий и его помощник — выжлятник. Лучше, когда и доезжий и выжлятник правят стаей, находясь верхом на лошадях.

Охота с гончими на волков возможна только по выводкам. Она открывается, когда волки начинают по зорям выть и появляется возможность точнее определить местонахождение их логовищ. Этот период начинается в июле — августе и заканчивается с наступлением порош, когда прекращается выпас скота и волчьи выводки переходят на кочевой образ жизни, т. е. в октябре, а в малолесистых районах — в начале ноября. Наиболее эффективны для охоты первые месяцы, когда молодые волки держатся неподалеку от логова.

Для успеха охоты необходима предварительная разведка. Участники охоты на волков — стрелки расставляются на лазах. Им запрещается сходить с места до окончания охоты. Чтобы избежать несчастных случаев, стрелки располагаются на одной линии, с определенными интервалами, в большинстве случаев не менее ста метров; вести стрельбу разрешается только вперед или в угон, но не в стороны. Стая гончих заводится без порсканья, обычно против ветра, прямо на заранее разведанные логова. Лучше, если стая разобьется на части и начнет гон по разным волкам. Волчата нередко крепко затачиваются в чаще; поэтому после того, как поднятые с лежки волки будут частично перебиты охотниками, а частично взяты собаками, необходимы повторные напуски гончих в район логова. Когда стаю не удается насадить непосредственно на волчье гнездо, охота обычно оканчивается неудачно, так как гончие могут отвлечься гоньбой другого зверя или же, что еще хуже, матерый волк успеет выйти собакам навстречу, примет на себя всю стаю и увлечет ее далеко напрямик, а в это время волчица переведет волчат в безопасное место. Искусство доезжего состоит в том, что он, убедившись в гоньбе стаи по матерому, должен нагнать стаю, быстро сбить ее со следа, а затем насадить на след выводка. На практике это не всегда удается.

Содержание волкогонных стай не под силу отдельным охотникам; это возможно лишь для охотничьих коллективов и обществ.

Охота на прочие виды зверей

Барсук. Там, где барсука много и охота на него разрешена, иногда удается взять этого зверя при помощи гончих. Но так как барсук обычно проводит весь день в глубоких и разветвленных норах, а с наступлением зимы совсем не выходит наружу, находясь в полусонном состоянии, охота на него с гончими носит случайный характер и ведется только попутно с охотой на других зверей. Барсук — неуклюжее, плохо бегающее, но злобное животное, способное нанести очень серьезные ранения собакам. Поэтому гончие, в том числе и красногоны, напав на след случайно не покорившегося барсука, быстро его настигают, но далеко не всегда берут, а лишь облаивают до подхода охотника.

Рысь. Охота на рысь практикуется только в лесной полосе, где этот зверь обитает в небольшом количестве. Рысь во время своих ночных охот делает большие переходы, в связи с чем преследование ее требует от охотника большой выносливости. На рысь охотятся в начале зимы, когда выпавший снег еще не глубок. Обычно не больше двух-трех охотников с одной гончей на сворке обследуют известные в данной местности рысьи переходы, которые довольно постоянны. Обнаружив на снегу свежий след рыси, охотники стараются обойти зверя, что редко удается сделать сразу. Когда после нескольких попыток, иногда пройдя десяток и больше километров, удается взять зверя в круг, из которого нет выходного следа, охотники входят внутрь круга и опять ведут по рысьему следу. Определив по поведению собаки, что зверь близко, охотники спускают гончую со сворки. Рысь, поднятая собакой с лежки, сначала описывает небольшой кружок, а затем начинает уходить по зигзагообразной линии. Охотники бегут на голос собаки, стараясь срезать углы. Гончая, преследующая зверя, должна быть паратой и злобной. Уставшая через несколько километров рысь останавливается и садится на земле, приняв оборонительную позу. Голос собаки, догнавшей зверя, меняется. Тогда охотники осторожно, стараясь не шуметь, приближаются к рыси и бьют ее из ружья.

Из-под стаи гончих рысь уходит высоко на деревья и прячется в густых сучьях, где ее трудно увидеть. Поэтому гораздо лучше на рысь охотиться с одной гончей, но обязательно паратой и злобной.

Коза и косуля. Гончих используют для охоты на копытных животных — коз и косуль. Определив местопребывание животных, охотники окружают их: с одной стороны устанавливаются стрелки, а с другой набрасываются гончие.

Лось. Изредка гончих приучают останавливать лосей до подхода охотников. Но ввиду того, что охота на лосей разрешается исключительно по лицензиям, на короткий срок и узкому кругу лиц, злобность гончей к лосю является совершенно нежелательным свойством, которое следует заглушать в собаке с самого начала его проявления. В противном случае вязкая гончая, пристрастившаяся гонять лося, сорвет у владельца немало охот, преследуя запрещенного к отстрелу зверя и не обращая внимания на зайцев и лисиц.

Кабан. В районах, где обитают кабаны, гончих используют для охоты и на этого зверя. Собак набрасывают на кабаньи лежки, которые обычно устраиваются в крепких и труднопроходимых местах. Злобные собаки задерживают стронутого кабана и не позволяют ему уйти до прихода охотника, который должен осторожно выйти к зверю, не подшумев его. Охотиться на кабанов охотники предпочитают с нечистокровными гончими, которые менее злобны и не так активны в нападении на кабанов, поэтому несут меньше потерь от кабаньих клыков.

(Соловьев В. Гончие собаки. — Саратовское книжное издательство. 1957)

На подвывку

Стая англо-русских гончих, управляемая старым опытным Доезжачим, Петром Яковлевичем Кулешовым, была приезжена в совершенстве, притравлена по волку, проверена на «злобу к зверю» и в напуске состояла на 12 смычков.

Вся стая при проводке спокойно шла без смычков за доезжачим, оставленная на месте стояла на месте в ожидании позывных рога своего пестуна. При кормежке стояла у корыта, не прикасаясь к корму, до приказания «дбруць». Словом, стая для охоты была подготовлена так, что лучше требовать нельзя.

Петр Яковлевич Кулешов был опытным доезжачим, о котором можно сказать, что это человек старинной выучки. Он был охотником по призванию. Страстно любил гончих. Умный, ловкий, сметливый и проворный. У него было железное здоровье. Его порсканье в лесу было артистично, сильный гортанный голос гипнотизировал стаю. А когда он управлял гончими при напуске, голос Петра Яковлевича, словно электрический ток, доходил до самого сердца охотника, приготавливая душу к чему-то торжественному.

Из районов Тульской области в общество охотников приходили сведения о том, где начали шкодить волки, где предположительно их логово, где и когда видели гнездарей, возвращающихся к выводку с добычей. Волк удивительно мастерски несет овцу: зарежет ее зверь — так обычно выражаются, когда волк задушил свою жертву — запрокинет на хребет и, придерживая зубами, соблюдая равновесие тащит добытое животное более десятка километров. Вблизи расположения логовов волки не шкодят, инстинктивно стараясь не обнаружить свое местанахождение с выводком.

В Тульском обществе охотников издавна, в двадцатых годах, был заведен учет хищников, их добыча, количество уцелевших после сезона охоты.

По имевшимся сведениям, в тот год самый большой выводок волков, в котором от прошлых охот уцелела часть прибылых (уже ставших переярками), был в лесах Крапивенского района, в лесничестве, где правил директор — завзятый охотник — Миша Семенов.

Сюда в первую очередь отправились со стаей по черной тропе.

Вся команда охотников-стрелков, не считая доезжачего, выжлятников и двух организаторов охоты, составляла 14 человек. Распоряжался охотой старый гончатник Сергей Иванович Чернопятов. Он накануне, перед отъезжим полем, лично проверил состояние стаи, хотя сомневаться в подготовке не приходилось: П. Я. Кулешов всегда с честью оправдывал свое назначение доезжачего.

К месту охоты все участники выехали накануне: охотники поехали на машинах, а доезжачий с двумя выжлятниками повели свою стаю на смычках при верховых лошадях. Сборным пунктом была назначена одна из деревень, расположенных вблизи лесничества. Одна из оседланных лошадей была приготовлена и для распорядителя охоты. На номера Сергей Иванович не становился. Любил он мастерски принять волка из-под гончих. И на охоте всегда находился без ружья, следуя вместе с Кулешовым.

С вечера П. Я. Кулешов и С. И. Чернопятов, оседлав лошадей, разместив в сарае гончих, отправились на подвывку. Я не мог усидеть на месте и с предварительного разрешения также последовал послушать, как отзовется выводок.

И хотя волков здесь никто не тревожил, была полная уверенность, что все они на месте постоянных логовов, Кулешов все же для верности перед набросом стаи решил проверить и лично определить количество прибылых и переярков.

Доехав до места, лошадей оставили под присмотром лесничего. До логовов было не более трех километров.

Кто хоть раз в жизни слышал вой волков, когда на подвывку отвечает весь выводок — матерые, прибылые и переярки, тот никогда не забудет это грозное, страшное, яростное и вместе с тем молящее о пощаде, с безысходной тоской отзывание растревоженного гнезда хищников. В голосе зверя слышится какая-то дикая, грозная сила. У человека по всему телу пробегает дрожь, кровь стынет в жилах. Лес как бы замирает в ужасе.

Миша Семенов накануне, до приезда охоты, лично разведал выводок. Лесничий хорошо знал свой лес, самые глухие места, куда добирается человек. Заранее проверил, в каком квартале слышно вытье, во много ли голосов воют волки, из какого места возвращаются матерые с добычей.

Но Петр Яковлевич по опыту следовал неизменным правилам: накануне дня назначенной охоты волков надо проверить на подвывку. Еженочное и в особенности по вечерним зорям вытье волков, да когда в этом концерте принимают участие и молодые волки, служило верным признаком нахождения в известном месте нетронутого выводка.

Вытье волков подразделяется по голосам на три вида: вытье старых, или гнездарей, вытье переярков (от прошлогоднего выводка) и вытье молодых волков. Все эти три воя значительно различаются как тоном голосов, так и мотивом вытья. Голоса старых волков (матерых) грубы, в особенности у самцов, басисты. Голоса самок тоньше самцов. Прибылые волки никогда не тянут, а отзываясь на гнезде, всегда «скалят», т. е. как бы брешут или хохочут очень тонкими голосами, варьируя с нижних нот на верхние, и наоборот.

К логову подошли с поляны, на которой, по рассказам лесничего, видели не раз волков, возвращающихся в вечерние часы с добычей. Шли молча. П. Я. Кулешов, определив, что до места, где расположился выводок, остается не более полутора километров, жестом остановил, показав рукой направление, где должно быть логово.

Остановились на месте. Соблюдая крайнюю осторожность, Петр Яковлевич отошел в сторону и затянул: у-у-у-у-о-о-о! Голос доезжачего, подражавшего вытью матерого, утонул в вечерней мгле леса.

У-у-у-у-о-о-о! — снова повторил голос. И не успела смолкнуть последняя нота, как в лесу отозвались матерые, а вслед за ними начали молодые: — ах аха хахаха! ахахахаха! У-у-у у-о-о-гам гам! — подхватили подъярки.

Волки выли по всем гнездам: матерые гнездари, переярки и молодые. Больше их тревожить не было необходимости. Кулешов тихо подошел к нам, жестом показал «не разговаривать», и все вместе направились в лесничество.

— Помимо матерых, два или три переярка и шесть прибылых, — по пути объяснил доезжачий.

— Слышали! Всем гнездом отозвались. Волки на месте, и их никто не тревожит. Охота завтра будет верная, — с сияющей улыбкой говорил Петр Яковлевич.

У лесничего уже шумел на столе самовар. С удовольствием попили чайку с сотовым медом, приготовили лошадей и отправились ночевать в деревню.

Возвратившись, Кулешов с выжлятниками и С. И. Чернопятовым обсудили и распланировали охоту на завтра.

— Набрасывать стаю будем не ранее восьми часов утра. Материки вернутся с добычи, и все волки соберутся на месте логова, — пояснил П. Я. Кулешов.

— Стаю поведем без смычков, — предупредил доезжачий выжлятников.

Имея колоссальнейший опыт, П. Я. Кулешов пояснил, что от одного звука смычков, при размыкании гончих, сторожкие гнездари могут уйти с правильного лаза и даже увести за собой гончих, оставив без охоты.

— Заведем стаю со стороны леса. Миша Семенов, хорошо знающий каждую тропку, вместе с Сергеем Ивановичем заведут и расставят стрелков. Надо выделить и поставить пока на фланге подвижную команду — не более пяти человек. А потом Сергей Иванович обогнет левый край и подъедет к стае. А Миша Семенов займет на номере.

Так было решено накануне, но лесничий, прибывший с раннего утра, попросил разрешения быть в подвижной команде и на верховой лошади.

— Может быть доведется испытать счастье и принять волков из-под гончих, — пояснил он.

Матерые гнездари нередко защищают своих детей тем, что стараются показаться гончим, взять стаю на себя, увести за собой собак на несколько километров от места логова. Это беспокоило и волновало доезжачего Кулешова перед охотой.

Выход из деревни назначили на шесть часов утра, чтобы не торопясь дойти и разместиться кому где положено.

Многие из участников охоты из-за волнений и переживаний, которые обычно испытываешь накануне охоты, не спали. К шести часам утра все были уже на ногах, успев попить чаю и легонько перекусить.

Сергей Иванович Чернопятов еще раз всех подробно проинструктировал, и все тронулись в путь. Самое главное в охоте на волков со стаей гончих — дисциплина.

Еще не пообсохла роса, как все были на месте. В лесу была тишина. Стоя в эти минуты на номере, слышишь, как стучит сердце и по жилам пульсирует кровь. И вот они долгожданные, томительные минуты…

Звук рога доезжачего разорвал тишину. Это означало, что стая наброшена.

Гончие растеклись по лесу. Не прошло и минуты, как, словно бухнув в большой колокол, отдал голос низкий башур осанистый выжлец Докучай. А в другой стороне залилась, словно с нее драли шкуру, выжловка Найда. В один миг подвалили остальные гончие. И лес застонал, запел от голосов разного тембра звучности, залива и подвоя азартно гнавших по волку более двух десятков гончих.

А на линии стрелков прогремело несколько выстрелов. В гуще леса послышалась грызня — схватка гончих с волком. И вскоре рог доезжачего известил: «Волк принят».

Выстрелы стихли, а в острове еще азартно работали гончие, и еще один за другим прогремели сигналы рога, свидетельствующие о том, что волк принят из-под стаи.

А справа от логова был слышен все удалявшийся гон нескольких собак. Вскоре они сошли со слуха.

Петр Яковлевич Кулешов подал позывной — сбор стаи. На просеке собирали трофеи. Матерая, три подъярка и три прибылых были встречены выстрелами на номерах. Три прибылых приняты без выстрелов, из-под гончих. А материк увел за собой пять собак, которых нашли и привели в деревню поздно, почти к ночи.

(Марин А. — «Охота», 1976, № 11)

Страстная охота легавой

Мало есть охот, столь сильно захватывающих охотника, оказывающих на него такое эмоциональное воздействие. Азартный поиск собаки, страсть, верховое причуивание, когда собака как бы мгновеньями зависает в воздухе, привставая на задние ноги, старясь поймать более высокие струи воздуха, при этом прорабатывая чутьем бездну запахов, стараясь выявить ту мельчайшую составляющую, которая заставила ее прервать свой бешеный поиск и заметаться на месте. Но вот запах пойман, это действительно птица. Теперь, нужно определить место, где она затаилась. Легавая переходит на потяжку, страстно, но осторожно движется она к цели, а охотник в этом момент отключается от всего окружающего, не видит больше ничего, кроме крадущейся собаки. Затем наступает кульминация.

Стойка… Это значит, что птица рядом, что собака видит чутьем. Это значит, что двигаться дальше нельзя, еще шаг, и спугнешь желанную цель, еще шаг, и исчезнет запах, заставляющий цепенеть собаку. Но где же хозяин, почему он мешкает?!

А для него сейчас не существует ни раздражающего, труднопроходимого кочкарника, ни хлюпающей под ногами и заливающей сапоги болотной жижи, ни бьющих по лицу веток кустарника. Он не чувствует ни пота, ни мошек и комаров, облепивших лицо и шею, ни громкого стука сердца, разрывающего грудь.

Собака косит взглядом на приближающегося хозяина. Сейчас они одно целое, единый организм, связанный единой цепью не упустить хитрую птицу, не дать ей сбежать, не дать ей обмануть себя. И вот они уже рядом. Посланная собака делает несколько прыжков вперед, свечкой поднимается в воздух птица, оглушительно гремит выстрел. А затем тишина…

Вот так или почти так протекает в большинстве случаев охота на бекаса — самую лучшую для охотящегося с легавой дичь. Охотник здесь имеет все возможности проверить свои способности стрелка, а собака — в полной мере проявить рабочие качества, четко продемонстрировать все то, чему она научилась во время натаски и предыдущих охот.

Распространенный почти на всей бывшей территории СССР бекас — подвижная, достаточно сильная и быстрая птица. Стремительный взлет, верткий зигзагообразный полет, осторожность и строгость — все это делает его трудной, а потому и особенно желанной добычей. Держится он в топких пойменных болотах, на сырых выгонах, на заболоченных берегах озер, в торфяных болотах с кочкарником, на влажных, болотистых, заросших осокой лугах. В августе он осторожен, плохо выдерживает стойку собаки, часто подымается за пределами ее чутья, в сентябре — спокойнее, менее подвижен, перемещается недалеко. Пролетный — группируется в большие стаи и останавливается сплошь и рядом в местах, где трудно даже предположить, — вплоть до моховых болот в сосновых лесах. На юг птицы откочевывают довольно поздно, поэтому на охоте с легавой в конце сентября бекас — основная дичь.

Похож на бекаса дупель, и даже опытный охотник не всегда на расстоянии различит этих птиц. Дупель крупнее, несколько иначе окрашен, гнездится почти повсюду в нашей стране, за исключением южных и степных районов. Основное различие этих птиц — в их поведении. Это спокойная и достаточно смирная птица, хорошо держащая стойку собаки. Легавые по дупелю работают красиво, отчетливо, демонстрируя верховое причуивание, дальнюю потяжку, твердую стойку, уверенную подводку, благодаря этому дупель — лучшая птица для полевых испытаний легавых. В августе встречается на обширных лугах, покрытых белоусом, в невражных болотах с кочкарником, на выгонах, в слабо заболоченных низинках у берегов рек и озер. Пролетный останавливается в сентябре на сухих выгонах, жнивье, клеверищах. Он улетает на юг раньше бекаса, и поэтому срок охоты на него невелик. Стрельба дупеля нетрудна, а удовольствие, получаемое охотником от четкой работы легавой, делают его любимым объектом охоты.

Гораздо меньшей популярностью у охотников по перу пользуется коростель. Основная причина этого — его хитрость, склонность убегать из-под стойки собаки, вынуждающая даже хорошо подготовленную легавую утыкаться носом в землю и «выковыривать» птицу. Однако в сентябре он меняет привычку, из-под стойки поднимается сразу, летит медленно и недалеко и становится легкодоступной добычей. К сожалению, в последнее время количество коростели в наших угодьях заметно сократилось.

Завершается осенняя охота на болотную дичь охотой на гаршнепа. Этот мелкий кулик откочевывает на юг последним, и даже в конце октября его можно встретить в местах, где ранее встречались бекасы. В ветреную погоду он затаивается, сидит крепко и дает мало запаха. Легавые работают по нему накоротке: поднятый гаршнеп летит медленно и прямолинейно.

(Бедель В. — «Охота», 1977, № 10)

Ату! Русак!

…Через полчаса охота в полном составе тронулась с места. Сопутствуемые ватагой мальчишек, мы выехали за околицу. Граф приказал ловчему идти в Глебково, но если не будет дождя, остановиться в завалах, где надеялись найти лисиц; ловчий со стаей и охотниками принял налево и пошел торной проселочной дорогой; мы же, по следам Еремы, разравнивались и поехали прямо полем. Кроме Карая и Азарного, с нами не было собак. Впереди всех, держа по-прежнему шапку под мышкой, широко шагал наш необыкновенный вожак: он, казалось, продвигался вперед очень медленно. Вскоре начались зеленя, и посредине их возвышался небольшой, засеянный рожью курган; налево это озимое поле отделялось от овсянища широким рубежом, и тот же самый рубеж загибал под прямым углом и тянулся направо по легкому скату в болотную ложбину, поросшую кустарником и молодыми березками, где и заканчивались озими.

Поднявшись на темя теперь почти незаметно для нас возвышения, казавшегося издали плоским курганом, пастух остановился и показал прямо на низину поля, где, саженях в сорока от нас, был круглый мшарник, или лучше сказать, не засеянный рожью мочевинник, каких бывает множество в озимых полях. Желтая сухая трава ярко отделялась от окаймлявших ее густых зеленей.

— Ну как, сударики, прикажете? Куда гнать будем? — спросил Ерема Бацова и Стерлядкина.

— Да он здесь? — спросили оба разом.

— Тутотка, вон, влеве, к самой головке.

— А куда передом? Ты видел?

— Да так вот, в угол, к рубежам.

— Не хлопочите, господа! — сказал граф. — Если это русак и материк, так я вас уверяю, что он потянет рубежом; другого ходу у него быть не может, и как вы ни отъезжайте, а на жниво вам его не сбить, скорей же заловят на зеленях, если осилят.

— Как же поднимать? — спросил Бацов.

— Просто спуститесь на вашу грань — и катай из-под арапника. Сомворьте собак.

— Кому ж показывать?

— Да вот мой хоть стремянный. Ларка, — продолжал Атукаев своему стремянному, — насади собак и доскакивай! А ты, Лука Лукич, отдай свой арапник Ереме: он поднимет русака. Да не путай же своры, экая горячка! Смотри, точно на эшафот его ведут! Ну, брат, вижу, ты огневый!..

И точно, отдавши арапник пастуху, Бацов принялся сосворивать собак; я заметил, как, пропуская свору узлом внутрь, дрожащие руки едва попадали в кольца.

— Что он делает? — крикнул граф. — Смотри, Лука, как ты сосворил? Ты захлестнешь кобелей на мертвую петлю или сам полетишь с седла!

— Ах, да не торопите… вижу!.. — приговаривал Бацов, суетливо вымахивая свору назад.

Наконец, уладивши дело, он очнулся в седле.

— Що ж, аль пугнуть? — спросил Ерема, бросая палку и шапку.

— Погоди, вот барин станет на место, — сказал граф.

Бацов спустился саженей на десять по скату.

— Довольно! — прикинул ему Стерлядкин. — Тут и двадцати саженей не будет.

— Ступай теперь, хлопай у края, — сказал граф. — Да не кричи, как вскочит!

Пастух, с кнутом в руке, отправился во мшарник.

Стремянный подобрал поводья и стал саженях в десяти ниже Бацова.

Минута тревожного ожидания настала для всех. Мне очень хотелось взглянуть в лицо Бацову, но он стоял к нам спиною и глядел вперед. Все молчали; один только Трутнев шептал что-то Бакенбардам. Мне почему-то казалось, что Ерема и век не доползет до мшарника… но вот он очутился на краю, между кочками, посмотрел на нас и хлопнул; со вторым хлопком заяц поднялся с логова; он был почти голубой, потому что выцвел и, несмотря на раннюю осень, начал затирать пазонки. Пошел он не во весь бег, а перетраивал, поднимал уши, вслушивался и, приняв круто налево, держал прямо к рубежу.

— Вот так детина! — промолвил граф, любуясь выступкой русака. — С таким чертом едва ли они сладят! Этот даст себя знать!

С первым прыжком русака стремянный пустился рысью и, указывая на него арапником, приговаривал: «О-то-то-то!..» до тех пор, пока не увидел перед собою собак, после чего он пустил лошадь во весь опор и зарко заухал.

Как передать простым, текучим словом невыразимую быстроту и изменчивость той картины, которая развилась теперь перед нами — ясная, живая, но едва соследимая глазом?.. Мы говорим: полет сокола, блеск молнии, но что нарисуют эти слова в понятии человека, слепого от рождения и не видевшего ни лета соколиного, ни синего неба, ни черных туч с их огненной утробой!..

Бацов держал себя молодцом, он подал собак вовремя, по-охотничьи, по первому звуку голоса доезжачего, и сам остался на месте. Собаки помчались ухо в ухо по лошади; Азарной первый воззрился в русака, но прыть его длилась только мгновение; завидя зверя, Карай пахнул мимо его и, оставя далеко за собой, круто, щегольски угнал русака, т. е. «поставил ушами назад» и сам пронесся далеко в сторону; громкое, единодушное «браво» сопутствовало ему; мы тихо спустились и окружили Бацова.

Азарной, по следам Карая, примерялся; вложился, но разъехался с русаком легко, и быстроногий зверек в мгновение ока отрос от него и очутился на рубеже, и пока сладились и возрелись собаки — он был уже далеко. Азарной первый пошел по нем рубежом, но тут ему суждено было осрамиться окончательно. Растерявшись от своей первой заркой угонки, Карай не скоро сладился и, не видя зайца, пошел по Азарном, но в тот миг, когда взглянул на русака, он собрался сразу, объехал Азарного «с ушей» и отделился от него настолько, что тот, скача сзади с натугой, казался словно стоячим, или, говоря языком охотника, начал «удить».

Взрыв общего одобрения раздался вокруг меня, но он был ничто в сравнении с тем необъяснимым звуком человеческого голоса, какой послышался мне с правой руки. Я взглянул на Бацова: он был бледен и смутно глядел вперед; рот у него был открыт, губы дрожали, он, мне казалась, был близок к помешательству… Да, глядя на Бацова, я только теперь понял значение слова «охотник». Нет, это не простой, обыденный, понятный каждому термин: в нем есть кое-что такое, чему, может быть, посмеются, но не разгадают, не поймут многие…

Но вот со страшной силой и неуловимой для глаз быстротой Карай швырнул зайца с рубежа на озими и сам полетел кубарем; от этого внезапного толчка оторопевший русак понесся прямо в пасть к Азарному. Новое «браво» нашего кружка приветствовало удальца; молчал один только Бацов.

Заложась навстречу зайцу, Азарной скололся, свихнул его к ружебу, повис на нем и держал долго на щипце, но осились не мог; Карай, справившись, снова швырнул русака от рубежа. Сбившись на зелени, заяц начал уседать, норовя все-таки достичь другого рубежа, но Карай не давал ему хода; раза два собаки скучивались, залавливали, и мы слышали, как стремянный отгокал их… но видно, что и тут пришлась по Сеньке шапка: в тот миг, когда обе собаки скучились и я считал уже зайца пойманным, он прыгнул на сажень вверх, и пока собаки слаживались, очутился от них саженях в двадцати и катился по рубежу прямо в кусты. Настал последний дебют для Карая, снискавшего уже общее сочувствие: все постепенные впечатления для глаза исчезли при виде такой заркости и быстроты, с какой он снова подоспел к русаку и швырнул его с рубежа на соседнее жниво, но сам уже не пошел с места; зайцем завладел Азарной и, скача за ним «в намах», проводил в кусты.

Бедный наш Карай, сидя на месте с поднятой ногой, жалобно взвизгивал. Бацов проговорил что-то неопределенное и помчался во всю прыть к своему любимцу; мы тоже поскакали вслед за ним.

Когда мы остановились, Бацов сидел уже на рубеже и держал в руках Карая. Из передней лапы у него текла обильно кровь. При осмотре раны оказалось, что он сорвал передний ноготь. У пылких собак это бывает зачастую, особенно если неопытные и горячие охотники травят ими в позднюю осень по мерзлой пашне.

Впрочем, сорванный ноготь, кроме сильной боли на первых порах и двухнедельной хромоты, пока образуется молодой ноготок, худших последствий за собой не влечет.

Все мы обрадовались этому незначительному случаю, тем более, что, скача за Барцовым, граф и прочие охотники полагали увидеть собаку с переломанной ногой.

Подъехал Стерлядкин и волею-неволею начал поздравлять и приветствовать своего соперника; но он не успел промолвить и пяти слов, как за ложбиной послышалось отчаянное: «Ату эво!», и протравленный нами русак вынесся обратно из кустов по рубежу прямо к нам; его гнал Азарной и пять новых собак, а за собаками, на рьяном коне, не разбирая ни кустов, ни кочек, без шапки, поблескивая лысиной с висками на отлете, выскочил в полном смысле слова из болота Петр Иванович! Заяц увидел нас и вильнул в сторону; Карай возрелся, рванулся, взвизгнул, помчался, и на том месте, где он встретил русака, последний, лежа на боку, только потрепывал лапками: Карай убил его грудью.

(Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого. — М., 1985)

На матерого

На острове в один миг, как будто упавшая в пропасть, взревела стая. Но что это были за звуки! Это был не взбрех, не лай, не рев — это прорвалась какая-то пучина, полилась одна непрерывная плакучая нота, слитая из двадцати голосов; она выражала что-то близкое к мольбе о пощаде, в ней слышался какой-то предсмертный крик тварей, гаснущих, истаивающих в невыносимых муках. Кто не слыхал гоньбы братовской стаи, тот может вообразить только одно: как должна кричать собака, когда из нее медленно тянут жилы или сдирают с живой кожу…

Загудел рог с двумя перебоями; сигнал этот сказал нам: «Я стал на гнездо!» — и вслед за тем голос этого колдуна повершил всю стаю:

— Слу-у-ша-ай! Вались к нему! Эх, дети мои!.. О-го-го-го! Сам сатана, вселясь в плоть и кровь человека, не зальется и не крикнет таким голосом! Нет, буква мертва и не певуча для выражения этих, не для нее изготовленных песен…

«Так-то они пищат! Так вот он, тот ловчий!» — думал я и чувствовал, что меня треплет лихорадка.

— Слышал? — спросил меня Атукаев.

— Да… — протянул я, недоумевая, что сказать.

— Взгляни на Луку, — прибавил граф.

Я посмотрел на Бацова: стоя сзади Алексея Николаевича, он утирал платком глаза.

Прямо на нас выкатил переярок.

— Стой, стой! — тихо приговаривал граф, силясь удержать свору. Увидя зверя, собаки рвались, становились на дыбы. Наконец, вызвав волка на себя, граф отозвал свору и начал травить; в то же время раздался голос Алеева:

— Назад! Лихач! Победим! Назад!

Но он опоздал: воззревшись в волка, пять собак Алеева снеслись и накрыли его вместе с графским собаками. Алексей Николаевич остался с одним Поражаем. Это обстоятельство породило случай, редкий в охоте.

Вслед за переярком две гончие вывели из острова огромного волка прямо на Алеева; из всех собак один только Поражай воззрелся в зверя и, вызвав его на себя, храбро понесся к нему навстречу: они схватились, поднялись на дыбы, сцепились зев в зев, расперлись и стали как вкопанные: ни волк, ни собака не трогались с места и не разнимали пасти. Следовало подать помощь Поражаю, но взять ее было неоткуда: остальные собаки Алеева жадно теребили волка и не внимали никаким призывам. Васька накрыл своей сворой прибылого волка и тоже не видел происходившего; кричал и суетился один только Бацов, но ему не удалось промолвить и десяти слов, как Алеев заскакал зверя и пошел к нему сзади, вынимая кинжал. Один миг — и этот кинжал вошел по ручку волку в пах: Поражай переместился в горло, и матерой волк на наших глазах был принят из-под одной собаки.

Управившись с делом, охотники подали один за другим три сигнала ловчему, что «зверь принят». Через минут десять борзятники из различных пунктов извещали в рога о том же, и Феопен начал вызывать гончих из острова. На нашей стороне приняли восьмерых, на правой стороне затравили волчицу, трех молодых и двух переярков. Наконец подали позов: «Охотникам на съезд!»

(Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого. — М., 1985)

«Патрикевна»

Спросите у любого, только опытного и втравленного борзятника или лучше предложите ему право выбора и спросите потом, кого он желает травить: волка или лисицу? «Лисицу, подавай лисицу!» — крикнет он исступленно и поскачет невесть куда, обречет себя на труд, едва выносимый, на разнообразные лишения для того только, чтоб добыть и затравить Патрикевну!

За что же такое предпочтение отдают этой всемирно известной кумушке, у которой нет даже нестоящего бега, потому что самая тупая из борзых собак на чистоте не даст ей хода, а собака резвая не отпустит лису дальше того расстояния, на каком «зазрела».

Ум, хитрость, находчивость, изворотливость, сметливость и необыкновенное умение в минуту неизбежной гибели пользоваться самыми ничтожными средствами и случаями и с их помощью, в глазах своего грозного преследователя извернуться, обмануть, проскользнуть, как ртуть, между пальцами и исчезнуть, как дым от ветра, — вот качества этого проворного и увертливого зверька, которым так дорожит псовый охотник. Зато с каким одушевлением и энергией будет он рассказывать, пожалуй, ночь напролет о тех редких случаях и проделках, какие выделывала с ним Патрикевна: все моменты гоньбы и травли, все эволюции и увертки хитрого зверька будут передаваемы им с таким одушевлением и увлечением, что вам многое покажется вымыслом и едва ли вероятным делом.

А гоньба по лисице чего стоит! Та же самая стая, которая помкнула по волку и в мгновение ока поставила серого на ваш глаз, обогнувши два-три раза остров, вынесла на щипце беляка к вашим ногам, — та же стая, уже усталая и подбитая, натекла на лисий след, и вы слышите другие голоса, чуется что-то особенное в помычке выжлят, что-то более дружное, жадное, свирепое в гоньбе всей стаи. Волк при первом звуке охотничьего рога, при малейшем признаке опасности мчится из острова напрямик и потому держит на себе стаю недолго, особенно если его застигли на острове не при гнезде; гоньба по волку не менее заркая и злобная, как и по лисице, но быстрота скачки первого и прямое направление, избираемое им большею частью случайно и напролом, невзирая ни на какие встречи и препятствия, не всегда дает возможность гончим «скучиться» и гнать стайно. Заяц, преимущественно беляк, имеет в характере «давать круги» и бить собак на одном месте и потому выдерживает более стайную и продолжительную гоньбу, но это кушанье и для собак, и для охотника обыденное, будничное; другое дело — лиса.

Застигнутая врасплох на том месте, где она задумала позавтракать вкусной зайчатиной или полакомиться тетеркой, лисица не вдруг, не сразу пустится наутек; она очень хорошо знает, что за всякий необдуманный шаг вперед или назад, за всякое движение на авось она непременно поплатиться своей красивой и теплой шкуркой, без которой ей оставаться невозможно, и потому Патрикевна начнет с искренней заботливостью хлопотать о сбережении этой собственности: наделав сметок и узлов посреди острова, прежде нежели горластый ловчий успел накликать, а проворные выжлятники подбить стаю на ее горячий след, смешная кумушка успела уже побывать на опушке и навести справки о возможности улепетнуть с острова без большого шума и огласки, но — увы! — все надежные пути для нее пресечены, все лучшие и удобные места на пролаз грозят засадой и гибелью; между тем стая верной тропой натекает, близится, не дает Патрикевне ни свободно дохнуть, ни хорошенько поразмыслить о том, на что ей решиться.

Отысканная и подбуженная снова, она мчится на другой конец острова, ныряет под крайний куст и зорко оглядывает и соразмеряет возможность на утек, но и тут ей предстоит опасность горше прежней: везде, где бы не следовало быть, словно выросли из земли и торчат недвижимо зоркие борзятники, а подле них, насторожа уши, сидят на корточках резвоногие борзые: с этими последними Патрикевна не желает встретиться даже и во сне, не только наяву и среди чистого поля. Как быть? Дело, куда ни поверни, выходит дрянь! Осталось одно: обмануть неотвязную ораву и пробраться низиной в камыши… и вот она ринулась прямо на собак, собрала всю стаю и поволокла ее за хвостом в глубь острова, вильнула направо, налево, разметала собак, скрала след и тишком, бочком, чуть дыша, где ползком, где скачком, добралась до желанных камышей, но и тут к Патрикевне счастье обернулось спиной: проход в камыши забран предательской стенкой из тенет, а по крылам стоят грозные тенетчики, кто с ружьем, кто с дубинкой… а собаки сзади свирепеют, ревут, словно повешенные за язык, ведут верно, близятся… и Патрикевна снова мчится вдоль острова, снова скрадывает след и снова бочком, тишком прокралась она мимо всей стаи к ручью; тут, неделавши новых петель, она на свободе побрела по течению воды, отыскала местечко поглубже и поглуше, опустилась в воду с ушами и, выставя кончик носа наружу, молча любуется, как свирепая стая, примчавшись с гиком к берегу, остановилась, смолкла, рассыпалась и с жалобным визгом кружит на одном месте и ищет пропавший след… Но и тут бедной затейнице суждено недолго наслаждаться плодом своего проворства и хитрости. С пеной у рта, с глазами навыкате, горланя хриплым голосом и подталкивая каблуками усталого коня, примчался ловчий к тому месту, где гончие «стеряли след»: он подсвистывает измученным выжлятам, кружит по месту и зорко высматривает, куда понорилась лиса, но ни тут, ни около норы не видно… Безотвязный и опытный охотник останавливает коня и, оглянув местность, спускается в ручей, мутит, буравит и пенит воду, ближе и ближе… Вот, встряхиваясь и кое-как оправляясь на пути, Патрикевна опять волочит за мокрым хвостом озлобленную стаю, а ловчий трубит позыв по «красному». Тут только началась самая кипучая и безотвязная гоньба; стая «варит», не покидая следа… лисица пошла «опушничать и вывертываться на чистоту», охотники глядят на нее стоя, словно деревянные: с этими расправа плоха! А вот один из них приглянулся Патрикевне. Он жадно смотрит на нее, бодрит коня, осаживает свору… «Этот по мне!» — думает Патрикевна и, отведя стаю далеко в другой конец острова, примчалась на опушку и бежит прямо к ногам горячего охотника… Вот он дрогнул всем телом, не выдержал, собаки рванулись, свора свистнула, и в тот же миг Патрикевна, увлекая пылких борзых, мчится назад на остров и падает под первый куст: собаки юркнули мимо, разметались, ищут, мечутся в стаю, а Патрикевна тем временем, одинокая, свободная, без препон и помехи, напрягая последние силы, катится как червонец по темному грунту чернозема. Бедный борзятник скачет за ней сломя голову, кричит, хлопает, накликает с плачем пополам пропавших собак, а смышленница летит, как пух по ветру, все дальше и дальше… Вот и борзые вынеслись из острова, за ними прорвалась и вся стая. Отчаянный охотник, проводил лису, возвращается назад и, проклиная судьбу свою, начинает сбивать гончих… К нему навстречу несется ловчий с бранью и проклятиями. «Галок тут считаете!» — кричит он еще издали, и пошли упреки и доказательства со всеми возможными прибаутками такого рода и склада, что, со стороны слушая, поневоле скажешь: мастер русский человек браниться! А Патрикевна тем временем давно уже полизывает свои уставшие лапки и, лежа на боку, думает… а что такое думает она, — уж тут присочинить трудновато!

Вот почему дорога охотнику лисица: она кипятит в нем кровь, протирает ему глаза, т. е. учит его проворству, ловкости, сметливости, тонкому соображению.

(Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого. — М., 1985)

Лайки

С давних времен охота являлась основным занятием многих народов и племен, населявших бескрайние пространства северных лесов. Незаменимыми помощниками охотников были северные остроухие собаки, с которыми охотились на многие виды зверей и птиц. Этих собак сравнительно недавно стали называть лайками, так как еще во второй половине XIX века охотники центральных районов России ничего не знали о породах лаек, выведенных народами Севера. Об этих собаках нет упоминания даже в «Словаре ружейной охоты» С. И. Романова, изданном в 1877 году, хотя о сеттерах и других зарубежных породах написано подробно. Очевидно, «интеллигентных охотников» России не интересовали «мужицкие» собаки. Да и сельские охотники таежных районов, по-видимому, не называли своих промысловых собак лайками. Для них это были просто собаки для охоты на белку, на птицу или на крупного зверя.

Видимо, по этой причине замечательный охотник-натуралист А. А. Черкасов, хорошо знавший охоту в Восточной Сибири, не называл лайками сибирских охотничьих собак и не относил их к какой-нибудь породе. В своей прекрасной книге «Записки охотника Восточной Сибири» он писал, что охотничьи сибирские собаки не составляют отдельной породы среди обыкновенных дворовых собак: по виду и происхождению они совершенно одинаковы.

Лишь с конца прошлого столетия лайками, которых тогда еще нередко называли северными собаками, стали интересоваться отдельные охотники и любители. С этого же времени началось их изучение в нашей стране. Немало в этом направлении сделали известные кинологи того времени А. Ширинский-Шихматов и М. Дмитриева-Сулима. Во многом благодаря их трудам за остроухими собаками Севера утвердилось название лайки. Кинологи показали, что лайки — широко распространенная и многочисленная группа охотничьих собак, выведенных народами Севера и Сибири.

(Войлочников А. Т., Войлочникова С. Д. Охотничьи лайки. — М., 1982)

Часть IV

На страже

Служебное собаководство

Первым, кто в конце прошлого века указал на возможность использования собак для розыскных целей, был Ганс Гросс. В своем капитальном руководстве для следователей он отмечал, что с помощью собаки можно быстрее напасть на след преступника. С конца XIX века и ведет свою историю служебное собаководство.

Впервые питомники полицейских собак возникли в Германии.

В 1906 году собаки появились на полицейской службе и в России. Начало этому было положено в прибалтийских губерниях, а в 1907 году питомник полицейских собак был создан в Петербурге.

Осенью 1908 года в столице возникло Российское общество для поощрения применения собак в полицейской и сторожевой службе, которое с 1909 года начало издавать собственный журнал, посвященный собаководству. В том же году обществом был открыт образцовый питомник собак и школа дрессировщиков. Собаки для питомника были приобретены в Германии.

Опыты применения собак в розыскных целях оказались весьма успешными. В прибалтийских губерниях в 1908 году прославилась собака Цили, а в 1909 году в Москве широкую известность получила собака Треф. Ее подвиги в розыскных делах для тех лет были почти легендарными. Особенно впечатляющим было преследование Трефом трех преступников, совершивших в деревне Кузнецово Бронницкого уезда убийство 60-летнего крестьянина Гришакова. Треф шел по следам преступников 115 километров и, в конце концов, настиг их. Преступники были арестованы.

В молодой Советской республике в конце 1921 года Отделом уголовного розыска Управления милиции был организован Центральный питомник служебных и розыскных собак. Аналогичные питомники стали создаваться и на местах. Управление уголовного розыска республики приказом от 12 августа 1922 года расширило функции Центрального всероссийского питомника. На него было возложена работа по организации, руководству, наблюдению и контролю местных питомников служебных и розыскных собак на территории РСФСР. Эта мера оказалась действенной. Служебное собаководство укрепилось не только в центре, но и на периферии.

Работа служебно-розыскных собак в органах милиции имеет большую и интересную историю, из которой приводятся лишь отдельные факты.

В 1920 и 1921 годах в Петрограде действовала бандитская шайка, в которую входил налетчик и убийца Белов по кличке «Белка». Когда в декабре 1920 года Белова попытались задержать, он убил милиционера. Но в марте 1921 года и для него пришел день расплаты. Работники уголовного розыска установили квартиру Белова, помещавшуюся в Лигове, в которой он находился вместе со своей сожительницей Степановой. Но захватить Белова и Степанову удалось лишь в смертельной борьбе, при которой они оба была ранены. Первым в квартиру ворвался замечательный питомец угрозыска — собака-ищейка Завет. Стрелой он налетел на раненого бандита, вцепился мертвой хваткой в ногу и потащил к дверям. Это был не единственный подвиг Завета. С его помощью было задержано много других преступников.

В одной из книг уже упоминалось о другом питомце Ленинградского уголовного розыска, легендарной служебно-розыскной собаке Султан. С его участием за период с 1937 по 1947 год было вскрыто большое количество различных преступлений, задержано свыше двух тысяч и обнаружено более чем на два миллиарда рублей похищенного имущества. Особенно отличился Султан при розыске преступника, совершившего крупное хищение продовольственных товаров на одном из складов.

Дело происходило зимой, стояли большие морозы, поэтому трудно было рассчитывать на успешный поиск преступников и похищенных товаров с помощью служебной собаки. И все же попытка была предпринята. На место происшествия прибыл проводник вместе с Султаном. Невзирая на девятнадцатиградусный мороз Султан взял след и уверенно пошел по нему. Около двух километров пришлось пройти по льду Невы, а затем почти километр по проспекту, расположенному на противоположном берегу реки. Подойдя к одному из домов на этом проспекте, Султан поднялся на пятый этаж и там в одной из комнат облаял С. и В. При обыске, произведенном в комнате, удалось обнаружить значительную часть товаров, похищенных со склада. Преступники сознались в совершенном преступлении и назвали двух своих сообщников.

Судьба Султана не лишена интереса. Когда он заболел и не мог продолжать работу, решено было не усыплять его. Признавая заслуги Султана, ему был сохранен обычный суточный рацион пищи, выдаваемый работающим собакам. Эту своеобразную «пенсию» Султан получал в течение двух лет.

Еще один пример, относящийся уже к практике башкирской милиции. В одной из уфимских квартир была совершена кража ценных носильных вещей. Уже через 15 минут после ее обнаружения на место происшествия прибыл инспектор-кинолог со служебно-розыскной собакой Буяном. Следов преступника в квартире обнаружить не удалось. Возможно, они и были, но расстроенные хозяева квартиры успели сильно нарушить обстановку. Помогла инспектору одна из соседок потерпевших, рассказавшая, что незадолго перед кражей видела стоявшего около дома неизвестного человека, курившего папиросы.

Старшина Фатыхов решил осмотреть указанное место, на котором нашел брошенный свежий окурок. Буян с этого места уверенно взял след и, проведя старшину около двух километров по тротуару людной уфимской улицы, остановился около одного из домов. Затем уверенно повел Фатыхова в квартиру № 17, в которой проживал некий К. Как раз в этот момент он прятал похищенные вещи.

Интересны некоторые эксперименты, которые проводились с целью проверки эффективности консервации запахов. В одном эксперименте пробу воздуха с молекулами запаха взяли в помещении, где происходило заседание, окончившееся около пяти часов вечера. На следующее утро помещение проветрили и только после обеда около десяти часов утра отбирали пробы. Через три часа один из участников происходившего накануне заседания в числе пяти других лиц, на заседании не присутствовавших, был предъявлен специально натренированной собаке. Предварительно ей дали понюхать из стеклянного флакона воздух, взятый утром в помещении. Собака безошибочно «выбрала» («опознала») того, кто был участником заседания. Эксперимент повторили с другой специально натренированной собакой, результат оказался точно таким же.

В другом эксперименте у испытуемого лица взяли несколько капель венозной крови и поместили их на лист чистой бумаги. Лист упаковали в полиэтиленовый мешок, который туго перевязали шпагатом. Через несколько дней испытуемого в числе других пяти лиц предъявили собаке, предварительно дав ей понюхать лист бумаги, хранивший следы крови. Собака безошибочно указала то лицо, которому принадлежала кровь. Неоднократное повторение данного эксперимента приводило к тому же результату.

Остановимся еще на одном, может быть, самом важном эксперименте, проводившемся в казарме. С постели одного из 20 военнослужащих взяли пробу воздуха и поместили в стеклянный сосуд с притертой пробкой. Когда после забора пробы истекло два месяца, была организована «выборка» с помощью собаки. Для этой цели всех военнослужащих, помещавшихся в казарме, выстроили. Собаке предварительно дали понюхать воздух, взятый два месяца назад. Собака успешно выдержала экзамен. Она безошибочно «выбрала» военнослужащего, которому принадлежала постель.

Всего по специально составленной программе было проведено около двух тысяч различных экспериментов, позволивших сделать вывод о надежности консервации запахов и о реальной возможности практического использования данного метода.

В скором времени представился случай применения метода на практике. На 51-м километре Белорусской железной дороги под Москвой был обнаружен труп 6-летнего ребенка с большим количеством повреждений головы. Рядом с трупом были найдены два осколка кирпича и номер газеты «Вечерняя Москва», сохранивших следы конфигурации кирпича. Естественно, возникла версия, что кирпич послужил орудием убийства, а принесен, был сюда завернутым в газету. Осколки кирпича и газету «Вечерняя Москва» надежно упаковали в полиэтиленовый мешок и плотно его перевязали. На следующий день пробу воздуха перенесли в стеклянный сосуд с притертой пробкой.

Подозрение в совершении убийства пало на некого П. При обыске у него изъяли носовой платок и трикотажную рубашку, что дало возможность произвести «опознание» изъятых предметов с помощью собаки. Предварительно ей дали понюхать пробу воздуха из стеклянного сосуда, а затем носовой платок и трикотажную рубашку, изъятые при обыске и находившиеся в числе других однородных предметов. Собака безошибочно «опознала» вещи П. Через неделю «опознание» повторили, но уже с другой собакой. Результаты оказались точно такими же. Спустя еще несколько дней собаке был предъявлен сам П. И на этот раз «опознание» было положительным.

Весь процесс предъявления вещей и самого подозреваемого фиксировался двояким способом: 1) составлялся протокол, 2) производилась киносъемка. В конце концов, П. сознался в совершении убийства ребенка, который якобы препятствовал вступлению П. во второй брак.

Таким образом, при помощи других доказательств, в том числе благодаря признанию обвиняемого, было установлено, что собаки не ошибались, что они являются достоверными анализаторами запахов.

Фабула второго случая сводится к следующему. В Клинском районе Московской области было совершено убийство сторожа садовых участков Бурова. На месте убийства обнаружили топор с запахом керосина. Как выяснилось позднее, керосин был употреблен убийцей для того, чтобы затруднить применение служебной собаки. С топора дважды, а именно в момент его обнаружения и через сутки после его обветривания, были взяты пробы воздуха. Когда спустя 8 дней появился подозреваемый в убийстве некий Д., он был предъявлен для опознания собаке. Получив запаховую информацию, т. е. понюхав воздух, взятый на месте убийства, собака решительно, без колебаний «выбрала» Д. среди других лиц, не причастных к преступлению. Как и в первом случае, Д. сознался в совершении преступления и указал место, где были спрятаны украденные вещи.

(Крылов И. Ф. В мире криминалистики. — Л., 1989)

Собака-ищейка — это точный прибор

Хорошая собака-ищейка — это точный прибор, и обращаться с ней надо именно как с точным прибором.

Р. Х. Райт.

Наука о запахах. Эти слова для собак не унизительны — точным прибором дорожат, берегут, как могут.

Наш живой прибор не чемпион по объему обонятельных луковиц: у человека они занимают 0,125 см^3, у кошки — 0,375, у собаки — 1,25, а у лошади — целых 5,0 см^3. Но острота обоняния зависит не только от объема луковицы, а и от размера их поверхности. Эту поверхность увеличивают выступы.

Специалисты именуют их этмоидальными раковинами. У копытных животных восемь таких раковин, у ежа — пять, у человека — лишь две, а у собаки — шесть основных и несколько добавочных. В результате поверхность обонятельного аппарата таксы в 15 раз больше, чем у человека, кажущегося рядом с ней великаном.

Строение обонятельных органов изучено неплохо, но все-таки, как именно собака нюхает, еще доподлинно неизвестно. На этот счет есть лишь гипотезы. Они довольно сложны, и читателям их описание может показаться скучным. Потерпите — это лишь несколько абзацев. Начнем по порядку. Изнутри собачий нос всегда мокрый, он покрыт жидкостью, активно захватывает очень малую толику молекул; остальные проходят в легкие. Однако этой малой толики собаке достаточно, чтобы унюхать, чем пахнет.

Что же происходит с этими молекулами? Думают, что запах зависит от адсорбционных свойств веществ, и обонятельные клетки различают вещества именно по этим их свойствам. Есть мнение, будто запах предопределен молекулярными колебаниями: молекулы, поглощенные пигментом обонятельных клеток, вибрируют, отчего пигмент меняет цвет. С этой точки зрения получается, что механизм восприятия запаха сходен с механизмом восприятия цвета. Новейшее предположение по поводу работы собачьего носа состоит в том, что в напичканных ферментами обонятельных клетках могут идти обратимые изменения белков, что влечет за собой смену электропотенциалов, передающихся по нервным волокнам.

Все еще больше запутывается, если вспомнить, как легко собаки сортируют запахи — выделяют из них нужный. У нас самый сильный запах обычно забивает остальные, а собаки распознают капроновую кислоту среди других жирных кислот. Если живому прибору дать фенамин, то через полчаса нюх еще более обострится. Действует фенамин долго — несколько часов. А чтобы собака лучше дифференцировала, различала запахи, ей можно скормить смесь фенамина с раствором брома. Пропорции и дозы стимуляторов тут не указаны по понятной причине — не следует любителям экспериментировать над своими собаками.

Запах запаху — рознь: чувствительность собачьего носа возрастает по мере роста числа углеродных атомов в молекуле веществ, которыми она заинтересовалась. И при всем том собака малочувствительна к растительным запахам. Это и хорошо — возможно, что собака не знает, как пахнут розы или ландыши. А собственно говоря, чем плохо? Эволюция нарочно настроила ее нос на запах добычи. Для раздражения обонятельной клетки собачьего носа хватит одной-единственной молекулы масляной кислоты. К этому стойкому компоненту пота она в миллион раз чувствительнее человека. И чем больше взмокло преследуемое собакой животное, тем сильнее аппетитный, с точки зрения нашего четвероного друга, запах.

Мы живем в мире запахов. Запахи бывают жесткими и нежными, приятными и отталкивающими, они радуют и раздражают. Они меняют настроение и глубинную деятельность организма. Например, благоухание жаркого не только увеличивает слюновыделение, сами того не зная, мы начинаем быстрее дышать. Наблюдаются и более странные воздействия — запах камфары повышает чувствительность к зеленому цвету, запах аммиака усиливает боль. Вероятно, у собаки все это во сто крат острее. Мир запахов от нее неотделим — после перерезки обонятельных путей пес обычно не протянет и месяца.

Ищейки бегут по следу бандитов — это знают все. Но не всем известно, что на каждом отпечатке обуви преступников остается по крайней мере 2,5^11 молекул алифатических кислот, выделенных ступней и проникших сквозь подметку и швы ботинка.

С городского асфальта эти молекулы улетучиваются быстрее, чем с поросшей травой тропинки: на лоне природы пес может взять след и через сутки после происшествия. Боковой ветер относит запах: собака бежит рядом со следом и на поворотах теряет его. Дождь вообще смывает частицы запаха, и собака впадает в растерянность. Зато снег ей мешает мало: при снегопаде розыскная собака уверенно чует след, даже если его замело 12-сантиметровым слоем.

(Старикович С. Самые обыкновенные животные. — М., Наука, 1988)

Собака на таможне

В наши дни собака — неотъемлемый член таможенных досмотровых групп. Общеизвестно широкое применение специально обученных ищеек для розыска контрабандных пахучих товаров, например духов, а также наркотиков.

Как-то во французской газете «Монд» за октябрь 1985 года я обратил внимание на такое сообщение: только за последнюю неделю сентября четвероногие помощники таможенников из Руаси выявили в грузах 26,5 килограмма наркотиков; всего же с их помощью за истекшие девять месяцев года на французских таможнях обнаружено около 18 тонн различных наркотических веществ.

Некоторые собаки-«таможенники» обладают уникальными способностями. Колумбийская газета «Кромос» писала об одном таком псе по кличке Треппер, в послужном списке которого десятки раскрытых преступлений в 14 странах, килограммы героина, марихуаны и других наркотиков. Треппер может распознать около ста видов наркотических веществ. В зависимости от их вида меняется и поведение «сыщика». Если, к примеру, поблизости находится героин, пес отыскивает тайник и кладет на него лапу, когда это кокаин — тычется мордой, а если почует барбитураты — машет хвостом. Одна печаль: при работе «на наркотик» собаки-ищейки в состоянии активно «работать» в среднем лишь 15–20 минут, потом они устают, теряют к поиску всякий интерес.

В последнее время ведутся успешные опыты и по использованию особо одаренных собак для обнаружения спрятанного огнестрельного оружия. Предполагается, что хорошо натасканный пес в состоянии безошибочно обнаруживать оружие по запаху пороха и смазочных материалов, употребляемых для его чистки.

В отдельных странах проводятся эксперименты по обнаружению с помощью собак огнестрельного оружия у прохожих с целью охраны высокопоставленных лиц. Специалисты считают желательным использовать для обнаружения оружия собак небольших пород, которые не обращают на себя особого внимания в толпе. Однако пока что лучшие результаты достигнуты с суками пуделей, гончих и борзых.

В Италии в 80-х годах, когда терроризм в этой стране стал повседневным явлением, полиция решила прибегнуть к помощи собачьего носа. При патрулировании городов, в частности в Палермо, стали использовать особым образом дрессированных немецких овчарок, способных обнаруживать по запаху взрывчатку, в том числе пластиковую, а также оружие.

Но собаки обладают еще и, так сказать, проникающим чутьем: они способны разнюхать предметы, укрытые под землей, в почве. Во Франции издавна существует особая порода собак, так называемые трюфельники, которых специально натаскивают на вынюхивание в почве таких деликатесных грибов, как трюфели. Трюфельники, как утверждает парижский журнал «Собачье обозрение», столь преданны своему трюфельному розыску, что не обращают внимания «на работе» на любую живую дичь.

(Корнеев Л. Слово о собаке. — М., 1989)

Среднеазиатская овчарка

Прекрасная служебная порода — среднеазиатская овчарка — обладает колоссальным физиологическим потенциалом и уникальными рабочими качествами. К сожалению, ее не часто встретишь на выставках и в служебных питомниках, она малочисленна в Европейской части страны. Немного и судей-экспертов, имеющих значительный опыт оценки собак этой породы.

Для выяснения состояния породы в местах ее активного использования и определения степени необходимости для овцеводства, начиная с весны 1988 года было проведено обследование поголовья овчарок в городах Ташкенте, Чимкенте, Джамбуле и др.

Оказалось, что органы Агропрома и ДОСААФ областей состояния породы не знают, племенной работы и обучения собак для пастушьей службы не проводят, и только в отдельных местах имеются данные по общей их численности, которые совершенно не отражают качество поголовья.

Возникают вопросы: нужны ли, в первую очередь для овцеводства, среднеазиатские овчарки и оправдано ли экономически их использование? Десятки чабанов из разных хозяйств единодушны в оценке роли овчарок — без собак работать им было бы намного труднее; некоторые вообще не представляют, как пасти и охранять отары без их помощи. Многие считают, что три овчарки вполне заменяют одного пастуха.

В отарах эти собаки выполняют несколько функций: во время переходов помогают гнать овец в нужном направлении, не дают им разбредаться, ищут отбившихся, поддерживают порядок на водопое и т. д. Во время остановки отары овчарки располагаются вокруг нее и несут караульную службу, облаивая посторонних людей и хищников, а при необходимости вступают в схватку с волками. На голос одной собираются все собаки, туда же спешат и чабаны. Однако некоторые стаи волков умеют использовать недостаток такого окарауливания: несколько хищников отвлекают на себя сторожей, а остальные нападают на овец с противоположной стороны. Другим способом сторожить отару собак в обследованных нами хозяйствах практически не учат, хотя существуют и методики, и опыт.

Отару в тысячу овец помогают пасти три-четыре среднеазиатских овчарки, причем почти всегда их использование экстенсивно. Охране стада, пастушьим навыкам собак специально не обучают, щенки перенимают у взрослых элементы поведения, и на основе наследуемых реакций происходит формирование необходимого комплекса служебных навыков.

Таким образом, обучение происходит в основном методом подражания, и вполне естественно, что при этом потенциальные возможности каждой собаки выявляются и используются далеко не полностью.

Намного эффективней работа хорошо выдрессированных особей. Именно такие собаки особенно нужны в горных районах, где рельеф местности сильно затрудняет пастьбу и окарауливание отары, а случаи нападения волков бывают каждый сезон.

(Клуб собаководства. Выпуск первый. — М., 1991)

И моряки, и няньки

Старинная и чуть было не исчезнувшая с лица земли порода — португальский «водолаз» (кау-дашуа), один из лучших и самых выносливых в четвероногом мире пловцов и ныряльщиков. Несколько веков назад собак этой породы вывели в крупных портовых городах Португалии, позже они получили распространение в Испании и Нидерландах. Как и все известные морские спасатели ньюфауленды, псы из Португалии между пальцами имеют перепонки, шерсть их практически не намокает. В теплую погоду они могут проплыть без остановки до пяти миль и нырять на глубину до трех с половиной метров. В течение веков собак этой породы рыбаки и матросы считали совершенно незаменимыми для своей работы. Псы загоняли рыбу в сеть и помогали хозяевам вытаскивать ее. Бесстрашно бросались с корабля в воду за любым упавшим предметом. Служили курьерами между судами, а в густой туман стояли на капитанском мостике и лаяли, предупреждая встречные корабли об опасности. По свидетельствам историков, почти на каждом судне «Непобедимой армады», посланной испанцами для захвата Англии, находился португальский «водолаз».

Применение техники в морском деле свело потребность в четвероногих пловцах к минимуму. В начале 60-х годов в Португалии оставалось не более 50 уникальных собак, и, если бы не усилия встревоженных кинологов, порода могла бы навсегда исчезнуть. Сейчас португальские «водолазы» вне опасности. Только в США их насчитывается свыше 600. Внимательные и преданные, они оказались еще и любящими няньками, что резко повысило спрос на этих собак среди семей с двумя и более детьми.

(Клуб собаководства. Выпуск первый. — М., 1991)

Вулли-пастух

Маленькая желтая дворняжка называлась Вулли. Впрочем, желтая дворняжка не должна иметь непременно совершенно желтую шерсть. Дворняжки вовсе не принадлежат к той собачьей породе, на которую природа потратила слишком много желтой краски.

В каждой дворняжке соединены все породы собак, так что она представляет союз собак, но не принадлежит в то же время ни к одной из пород.

В то же время всякая дворняжка принадлежит к более древней и лучшей породе, нежели все другие ее аристократические родичи, так как она представляет попытку природы восстановиться в первородного шакала — предка всего собачьего племени.

Далеко, в горах Чевиот, родился маленький Вулли. Из всех щенят оставили только двоих: его брата, потому что он был похож на лучшего пса в околотке, и Вулли, потому что он был маленьким желтым красавчиком.

Свое раннее детство Вулли провел в обществе опытной овчарки, обучавшей его своему ремеслу, и старого пастуха, несколько уступавшего по уму им обоим. Когда Вулли минуло два года, он уже стал совсем взрослым псом и хорошо изучил овец. Он знал каждую овцу в своем стаде, и старый пастух Робен, его хозяин, в конце стал так доверять его сметливости и благоразумию, что очень часто целыми ночами просиживал в трактире, предоставляя Вулли стеречь на холмах глупых косматых овец. Вулли получил разумное воспитание и был очень способным щенком с блестящими видами на будущее.

Вулли не чувствовал ни малейшего презрения к пустоголовому старому Робену. Этот старый пастух, со всеми своими недостатками и склонностью к пьянству, редко бывал груб с Вулли. И Вулли питал к нему глубокую привязанность, которой напрасно стал бы добиваться самый великий и самый мудрый человек в стране.

Вулли не мог представить себе более великого человека, чем Робен, между тем как умственные, и физические силы Робена принадлежали одному не очень крупному скотопромышленнику, у которого Робен служил за пять шиллингов в неделю.

Этот скотопромышленник был настоящим хозяином стада, которое стерег Вулли. Однажды он приказал Робену вести свое стадо из трехсот семидесяти четырех овец небольшими перегона ми в йоркширские луга.

Путешествие по Нортумберленду прошло без всяких приключений. Через реку Тайн овец перевезли на пароме и благополучно высадили на берег дымного Южного Шилдса. Огромные фабричные трубы пускали клубы сплошного черного дыма, затемняющего дневной свет и низко висящего над улицами, словно грозовая туча. Овцам показалось, что скоро будет сильная гроза Это их встревожило, они потеряли голову и разбежались, несмотря на все усилия сторожей, по городу в различных направлениях.

Робен был возмущен этим до глубины души Он глупо смотрел вслед овцам и затем отдал приказ:

— Вулли, верни их!

Сделав это умственное усилие, он уже больше ни о чем не заботился, закурил свою трубку, сел и принялся вязать далее носок.

Вулли тотчас же бросился исполнять приказ. Он бегал по различным направлениям, настиг и привел обратно триста семьдесят четыре беглянки к домику у парома, где ждал Робен, продолжавший вязать свой носок. В конце концов Вулли, а не Робин подал знак, что все овцы в сборе. Старый пастух начал их пересчитывать: 370, 371, 372, 373…

— Вулли, — обратился он к собаке с укоризной, — тут не все! Одной не хватает. Ищи еще!

И Вулли, страшно, сконфуженный, побежал искать недостающую овцу по всему городу.

Вскоре после его ухода какой-то маленький мальчик указал Робену на его ошибку. Все триста семьдесят четыре овцы были налицо. Старик растерялся. Что же он будет делать теперь? Ему было приказано спешить в Йоркшир, а между тем он знал, что собачья гордость Вулли не позволит ему вернуться к своему хозяину без овцы, хотя бы ему пришлось для этого украсть где-нибудь другую овцу.

Нечто подобное случалось и прежде и приводило к разным неприятным осложнениям.

Робен был в большом затруднении. Как ему быть? Ведь он, чего доброго, лишится пяти шиллингов в неделю! Правда, Вулли — превосходный пес и терять его очень жалко, но приказание скотовода должно быть исполнено. А, кроме того, если Вулли уведет чужую овцу для пополнения своего стада, что же будет тогда с Робеном, да еще в чужой стране?

Эти размышления привели к тому, что Робен решил покинуть Вулли и продолжать путешествие с овцами. Благополучно ли он совершил свое путешествие, неизвестно.

Между тем Вулли обегал все улицы, напрасно разыскивая пропавшую овцу. Он искал весь день и к ночи, голодный и усталый, с виноватым видом приплелся обратно к переправе и там увидел, что хозяин и овцы исчезли.

Его горе было так велико, что просто жалко было на него смотреть. Он с жалобным визгом бегал взад и вперед, потом переправился на пароме на другую сторону и всюду рыскал и искал Робена. Убедившись в тщетности своих поисков, он снова вернулся в Южный Шилдс и продолжал свои поиски даже ночью. Весь следующий день он искал Робена и несколько раз переправлялся на пароме взад и вперед. Он осматривал и обнюхивал каждого, кто приходил к парому, и с удивительной сметливостью обходил все соседние кабаки, рассчитывая найти Робена где-нибудь там. И на следующий день он делал то же самое: систематически обнюхивал каждого, кто подходил к парому.

Этот паром совершал пятьдесят рейсов в день и в среднем перевозил по сотне человек, но Вулли всегда находился у сходней и обнюхивал каждую пару ног, ступающих на землю. В этот день он исследовал не менее пяти тысяч пар, или десяти тысяч ног. Так продолжалось и на второй день, и на третий, и всю неделю. Он постоянно оставался на своем посту, забывая даже о еде. Но скоро голод и усталость дали себя почувствовать. Он исхудал и сделался очень раздражителен, так что малейшая попытка помешать ему в его ежедневном занятии — обнюхивании ног — приводила его в сильнейшее негодование.

День за днем, неделя за неделей Вулли ждал и высматривал своего хозяина, который так и не вернулся. Паромщики прониклись уважением к его верности. Вначале он с презрением относился к предлагаемой ему пище и приюту, и никто не знал, чем он питается, но, в конце концов, голод все же заставил его принимать подачки. Ожесточенный против всего мира, он оставался верным своему хозяину.

(Сэтон-Томпсон Э. Рассказы о животных. — Мн., 1981)

Собаки-спасатели

Изображение собаки на суперобложке «Международного руководства по горно-спасательным работам» не случайно. С каждым годом собаки поисково-спасательной службы, предназначенные для нахождения людей после землетрясений, снежных лавин, селей и других стихийных бедствий, завоевывают на всех континентах планеты все большее признание. В их послужных списках сотни спасенных людей, заживо погребенных в руинах строений и снежных завалах. После землетрясения в Армении в 1988 году в поиске пострадавших успешно применялись собаки из многих зарубежных стран, в том числе и четвероногие спасатели из Великобритании.

При спасении людей собака может обследовать лавинный вынос размером 100x100 м за 25 минут, тогда как спасотряду в составе 20 человек для этой же работы потребуется 4 часа. «Тщательное обследование» такой же площади с применением собаки займет 2 часа, а вышеуказанного спасотряда без собаки — 20 часов.

Для таких работ должны применяться соответствующие породы собак. Собака должна иметь физические данные, позволяющие ей преодолевать различные препятствия; ее шерстный покров должен быть густым и годным для любой погоды. Собака должна быть податливой к дрессировке, с живым характером, энергичной и выносливой. Лучшими породами до сих пор являются немецкая овчарка и бордер-колли. Собаки с черным окрасом менее чувствительны к «снежной слепоте». Собака должна работать с обучавшим ее человеком. Воспитывать собаку со щенячьего возраста до применения следует так, чтобы она могла работать в самых трудных метеоусловиях.

В настоящее время лавинные собаки применяются во многих странах. Пока более надежный и быстрый способ нахождения людей, засыпанных снегом, не найден, собаки остаются лучшим средством быстрого поиска в лавинном выносе.

(Клуб собаководства. Выпуск второй. — М., 1991)

Героические наши друзья — собаки только за последние двести лет спасли жизнь многим десяткам тысяч людей. Особую славу во всем мире в этом качестве завоевали сенбернары — огромные добрые животные.

Название породы «сенбернар» связывают с названием высокогорного перевала — Большой Сенбернар в Швейцарских Альпах. Через этот перевал более двадцати веков назад была проложена дорога, соединившая Италию с северной частью Европы.

Перевал Большой Сен-Бернар, который древние римляне называли Суммус Поенникус, давно пользовался дурной славой: зима здесь длится 8–9 месяцев в году, морозы достигают 34 °C, в это время чуть ли не каждый день — бури, туманы, метели, обильные снегопады, сходы лавин.

Еще тысячу лет назад безопасный переход через «перевал смерти» был возможен лишь 2–2,5 месяца в году в летнее время. Впоследствии на перевале был сооружен монастырь — приют для странников, а его обитателям — монахам-августинцам — было вменено в обязанность оказывать путникам гостеприимство и выручать из беды заблудившихся или терпящих бедствие людей. Но спасти удавалось немногих — ежегодно на перевале погибали десятки путешественников: в предательских расселинах, засыпанных снегом, в снежных бурях, в стремительно несущихся лавинах.

Количество жертв значительно уменьшилось (точнее, возросло число спасенных) с середины XVII века, когда монахи-горноспасатели стали держать и разводить гигантских собак, использовать их для розыска терпящих бедствие людей. Похожая на сенбернара собака красуется на картине итальянского художника Сальватора Роза, изображающей альпийский горный пейзаж. Датирована картина 1660 годом.

Сенбернары спасли около 2500 человек. Особой известностью пользовался пес по кличке Барри. Он спас от верной гибели сорок человек. На кладбище собак в Париже был сооружен памятник псу-герою. Но сенбернар Барри на парижском памятнике совершенно не похож на себя. Ничего общего с действительностью не имеет и надпись на памятнике: «Барри, сенбернар. Спас жизнь сорока людей. Был убит сорок первым».

Это не так. Барри трудился на Большом Сен-Бернаре с 1800 по 1812 год, а потом состарился, стал непригодным для службы горноспасателя. Тогда настоятель монастыря отправил его в Берн. Город кормил пса до самой смерти. Чучело Барри и по сей день можно видеть в зоологическом музее в Берне.

И поныне многих альпийских сенбернаров нарекают Барри — в честь славного пса-горноспасателя. Ибо даже с появлением современных дорог в горах необходимость в альпийских собаках отнюдь не уменьшилась: возросло количество туристов, альпинистов. Но горы есть горы: только в Западных Альпах в 1987 году погибло 400 человек, более 100 получили тяжелые травмы…

И монахи монастыря на перевале Большой Сен-Бернар по-прежнему выходят со своими чудо-собаками на тропу, чтобы успеть прийти на помощь людям. Каждая собака, приветливо махая хвостом, тащит на мощной шее под горлом бочонок рома — такова традиция.

Во многих странах горноспасательные службы тоже взяли на вооружение сенбернаров или овчарок. Собаки доказали, что при спасении людей в горах они могут добиваться исключительных результатов: при безветренной погоде способны учуять человека за 250-30 метров, найти засыпанного лавиной под трехметровой толщей слежавшегося снега.

Приступили к использованию лавинных собак и горноспасательные службы на Кавказе. На документальном материале снят фильм киностудии «Мосфильм» — «Где ты, Багира?», рассказывающий о спасении сенбернаром Багирой в горах Кавказа группы ученых и ребенка.

Это о них сказал поэт Андрей Вознесенский: «Из всех людей или собак сенбернары ближе к небесам…»

Отлично показали себя собаки также при розыске людей, погребенных во время землетрясений. Так, в неимоверно тяжелых условиях успешно работали спасательные собаки в сентябре 1985 года в Мехико, сильно пострадавшем от подземных толчков. Тысячи спасателей раскапывали развалины, руководствуясь «показаниями» специально тренированных немецких овчарок, которые прибыли в столицу Мексики из Франции, Швейцарии и Голландии самолетами.

Собаки работали, рискуя жизнью: около десятка животных погребены под обломками зданий. Но с их помощью удалось спасти несколько сот засыпанных под развалинами мексиканцев.

А в начале 1986 года во французском городе Дре, что западнее Парижа, состоялась необычная церемония. Немецкую овчарку по кличке Урик, находящуюся на службе военизированной пожарной охраны города, произвели… в ефрейторы.

В присутствии всего личного состава подразделения ошейник этой собаки, которая принимала участие в спасении жертв землетрясения в Мехико, был украшен соответствующими знаками различия: Урик обнаружил и помог спасти десятки людей, заживо погребенных под развалинами мексиканской столицы.

(Корнеев Л. Слово о собаке. — М. 1989)

Собаки ГУЛАГА

Известно, что у сына Сталина — Василия жила овчарка Геринга. Немецкие овчарки выбирают себе вожака (хозяина) в щенячьем возрасте и остаются ему верны. Значит, собака, принадлежавшая сыну Сталина, была по сути верна своему настоящему хозяину — Герману Герингу, инициатору создания гестапо и немецких концлагерей, приговоренному на Нюрнбергском процессе к смертной казни и покончившему жизнь самоубийством.

Овчарка Геринга была неправдоподобных размеров, ее звали Бен.

Бена привезли из Германии в качестве трофея и подарили Иосифу Виссарионовичу. Пес должен был поменять хозяина, лечь у ног Сталина как еще один символ поверженной Германии. Но Сталину было некогда возиться с псом, он «передарил» его сыну.

Гитлер свою суку отравил вместе с четырьмя щенками, Евой Браун и самим собой. До последнего дня они были рядом со своим хозяином. Об этом упоминает Герхард Больт, ротмистр немецкой армии, служивший в имперской канцелярии, в книге «Последние дни Гитлера».

Бернд рассказывает мне, кто окружает нас здесь, в бомбоубежище.

— Кроме Гитлера и его личной охраны, — говорит он, — здесь и обергруппенфюрер д-р Бранд, и овчарка Гитлера со своими четырьмя щенками. Увидишь ее, будь сторожен: она очень злая. На другом конце убежища, в сторону улицы Германа Геринга, живет Геббельс с женой и детьми.

Кроме того, в убежище живут личные секретарши Гитлера и несколько связисток. В общей сложности, здесь находятся также внизу около 600–700 эсэсовцев, включая охрану, ординарцев, канцеляристов и прислугу.

Если бы сука Гитлера осталась жива, ее, видимо, подарили бы Сталину вместо Бена. А четырех щенков поделили между самыми верными и преданными диктатору соратниками.

Гигантомания — старая российская имперская традиция. Вспомните: Царь-Пушка, Царь-Колокол, гора резиновых калош на Всемирной выставке в Париже (когда больше нечего было показать). Традиционная гигантомания была подхвачена большевиками и проявилась даже в собаководстве.

Была выведена новая порода — восточно-европейская овчарка. «Восточники» отличались от немецких овчарок своей массивностью, тяжестью, широкой грудью, прямой спиной, крупными лапами и высотой.

Если немецкие овчарки были высотой 60–65 сантиметров в холке, то восточно-европейские доходили до 78 сантиметров.

Это были настоящие гиганты. Их основная функция заключалась в охране советских границ и, конечно, лагерей.

Судьбе собак-охранников в послесталинское время посвящена повесть Георгия Владимова «Верный Руслан».

«В их голосах слышался изрядной толщины металл.

Были эти собаки почти одного окраса: с черным ремнем на спине, делившим широкий лоб надвое, отчего казался он угрюмым, короткость ушей и морды еще добавляла свирепости; стальной цвет боков постепенно менялся — от сизо-вороненого к ржавчине, к апельсиннооранжевому калению, а на животе вислая шерсть отливала оттенком, который хотелось назвать „цвет зари“.

Светился зарею пушистый воротник на горле, тяжелое полукольцо хвоста и крупные мускулистые лапы.

Звери были красивы, были достойны, чтобы ими любовались не издали…

В самом поселке их появление вызвало поначалу тревогу. Слишком уж рьяно прочесывали они улицы, проносясь по ним аллюром с вываленными из разверстых пастей лиловыми, дымящимися языками. Однако ни разу они никого не тронули.

А вскоре увидели, как они собираются словно бы для каких-то своих совещаний, часто оглядываясь через плечо и не допуская в свой круг посторонних. Своя была у них жизнь, а в чужую они не вторгались.

Не замечали детей и женщин, подчас ненароком задевая их на бегу — и удивляясь передвижению в пространстве странного предмета. Привлекали их внимание одни мужчины, и тут избрали они себе, наконец, определенное занятие — сопровождать мужчин в разнообразных хождениях: в гости, в магазин или на работу.

Завидев прохожего и установив еще за квартал его принадлежность к сильному полу, та или иная отделялась от стаи и пристраивалась к нему — чуть поодаль и позади.

Проводив до места, возвращались, ничего себе не выпросив. Когда же ей что-нибудь бросали съестного, собака рычала и отворачивалась, глотая судорожно слюну.

Никто не знал, чем они живы, в эту свою заботу они тоже никого не посвящали. Было от них, правда, единственное беспокойство: они не любили, когда собиралось вместе более трех мужчин.

Хозяин не любил его — это открытие всегда потрясает собаку, наполняет горем все ее существо, отнимает волю к жизни.

Потрясло оно и Руслана, хотя, казалось, мог бы и раньше догадаться. Мог бы и догадывался, да только легче бы, право, съесть всю банку горчицы, чем признаться себе в нелюбви хозяина.

Что же тогда, если не любовь, позволяла сносить все тяготы службы?

Что позволяло им всем, хозяевам и собакам держаться бесстрашной горсткой против тысячеглавого стада лагерников, на которых, только взбунтуйся они все разом, не хватило бы никаких пулеметов, никакой проволоки?

Что бросало Руслана в пленительную погоню за убегающим, в опасную схватку с ним?

Разве же не единственной наградой было — угодить хозяину? И разве только за корм прощал он хозяину незаслуженные окрики, хлестание поводком?

В молодости Руслан прошел все науки, для которых и рождается собака: он прошел общую дрессировку — всю эту нехитрую премудрость: „Сидеть“, „Лежать“, „Ко мне“ — блестяще себя показал в розыске и в караульной службе, но когда подвинулся к высшей ступени — конвоированию, инструктор засомневался, выдержит ли Руслан этот последний экзамен. И не на площадке его надлежало выдерживать, где всегда тебя поправят, а в настоящем конвое, где на всех одна команда: „Охраняй!“, — а там, как знаешь, сам шевели мозгами. И предмет охраны не склад, который никуда не убежит и особых чувств у тебя не вызывает, а ценность высшая и труднейшая — люди. За них всегда бойтся и не чувствуй к ним жалости, а лучше даже и злобы, только здоровое недоверие. „Ничо, — сказал тогда хозяин. — Обвыкнется. Не сорвется“. А сколько срывались! Сколько отбраковывали и увозили куда-то на грузовике, и то если собака была молода и могла пригодиться для другой службы. Познавшим службу конвоя один был путь: за проволоку.

Всех обманул Ингус. Он оказался таким способным, все схватывал на лету. Он покорил инструктора в первое же свое появление на площадке. Инструктор только успел сказать:

— Так. Будем отрабатывать команду „Ко мне“.

Ингус тотчас же встал и подошел к нему. Инструктор пришел в восторг, но попросил повторить все сначала. Ингус вернулся на место и по команде опять подошел.

— Чудненько! — сказал даже инструктор. — А как насчет „Сидеть?“

Ингус сел, хотя ему даже не надавливали на спину.

— Встанем.

Ингус встал. А инструктор присел перед ним на корточки.

— Дай лапу.

Ингус ее тотчас подал.

— Не ту, кто же левую подает?

Ингус извинился хвостом и переменил лапу. С тех пор он подавал только правую.

— Не может быть, сказал инструктор. — Таких собак не бывает.

Он взял учетную карточку Ингуса, чтобы убедиться, что тот еще не проходил дрессировки и знает только свою кличку и команду „Место!“

— Так я и думал, — сказал инструктор. — У него, конечно, исключительная анкета. На редкость удачная вязка! Какие производители! Я же помню Рема — редчайшего ума кобель. И матушка — Найда, ну как же, четырежды медалистка. Ее воспитывал сам Акрам Юсупов, большой знаток, кого с кем повязать. А сынишку, он видно, для Карацупы готовил, отсюда и кличка. И все-таки я говорю: „Не может быть“.

Он созвал хозяев подивиться необыкновенным способностям Ингуса. Он спросил у них, видели ли они что-нибудь подобное. Хозяева ничего подобного не видели. Он спросил, не кажется ли им, что под собачьей шкурой скрывается человек. Хозяевам этого не показалось. Человек в любой шкуре от них бы не укрылся.

— Что я хочу сказать? — сказал инструктор. — Если б такая собака была на самом деле, я бы здесь уже не работал. Я бы с нею объездил весь мир. И все поразились бы, каких успехов достигло наше советское собаководство, наши гуманные, прогрессивные методы. Потому что такие собаки могут быть только в нашей стране!

Ингус внимательно слушал, склонив голову набок, как ему и полагалось по возрасту, но глаза были недетски серьезны. И уже тогда, в первый день, заметили в этих янтарных глазах тоску. Он рос, и росла его слава. С легкостью необычайной переходил он от одной ступени к другой — да не переходил, а перепрыгивал. Сухощавый, изящный и грациозный, он стрелою мчался по буму, играючи одолевал барьеры и лестницу, с первого раза прыгнул в „горящее окно“ — стальную раму, политую бензином и подожженную, в розыске показал отличное верхнее и нижнее чутье. Оправдал себя и в карауле, хотя хорошей злобы не выказал, а скорее какую-то неловкость и смущение за дураков в серых балахонах, пытавшихся стащить у него мешок с тряпками, порученный ему для охраны. В гробу он видел и этот мешок, и эти тряпки, но ни разу не отвлекли его, не смогли подойти незаметно или проползти на животе за кустами, чтобы напасть со спины. Он показывал, что видит все их проделки, и самим балахонам делалось неловко, когда с такой грустью смотрели на них эти янтарные глаза.

Джульбарс тогда обеспокоился не на шутку. Законный отличник по своим предметам — злобе и недоверию, он, однако, лез быть первым во всем, хотя чутьецо имел средненькое, а по части выборки был совершенная бестолочь: когда его подводили к задержанным, он до того переполнялся злобой, что запахов не различал, а хватал того, кто поближе. Но он считал, что если собака не постоит за себя в драке, то все ее способности ничего не. стоят, и всем новичкам, входившим в моду, предлагал погрызться. Не избежал его вызова и Руслан и испытал натиск этой широкой груди и бьющей, как бревно, башки. Дважды он побывал на земле, но покусать себя все же не дал, а зато у Джульбарса еще прибавилось отметин на морде, к чему он, впрочем, отнесся добродушно, даже помахал хвостом, поощряя молодого бойца. С Ингусом все вышло иначе: он просто отвернулся, подставив для укуса тонкую шею, и при этом еще улыбался насмешливо, показывая, что не видит смысла в этих солдатских забавах. Старый бандит, конечно, впился в него сглупа и уж было пустил кровь, да вовремя сообразил, что нарушает правило хорошей грызни: „Кусай, но не до смерти“, — и отступил, не дожидаясь трепки от всех собак сразу.

Джульбарс, однако, скоро утешился. Он увидел — а другие собаки это и раньше видели, — что первенствовать Ингусу не дано. Не рожден он был отличником — во всем, что так легко делал. Не чувствовалось в нем настоящего рвения, жажды выдвинуться, зато видна была скука, неизъяснимая печаль в глазах, а голову, что-то совсем постороннее занимало, ему одному ведомое. И скоро еще одно заметил: он мог десять раз выполнить команду без заминки, и все же хозяин Ингуса никогда не мог быть уверен, что он ее выполнит в одиннадцатый. Он отказывался начисто, сколько ни кричали не него, сколько ни били, и, отчего это с ним происходило и когда следовало ждать, никто понять не мог. Вдруг точно столбняк на него нападал: он ничего не видел и не слышал, и только инструктору удавалось вывести его из этого состояния.

Инструктор подходил и садился перед ним на корточки.

— Что с тобой, милый?

Ингус закрывал глаза и отчего-то мелко дрожал и поскуливал.

— Не переутомляйте его, — говорил инструктор хозяевам. — Это редкий случай, но это бывает. Он все это знал еще до рождения, у мамаши в животе. Теперь ему просто скучно, он может даже умереть от тоски. Пусть отдохнет. Гуляй, Ингус, гуляй.

И один Ингус разгуливает по площадке, когда все собаки тренировались до дури. К чему это приведет, заранее можно было догадаться. Однажды он просто удрал с площадки. Удрал вовсе из зоны.

Он должен был пройти полосу препятствий вместе с хозяином, но без поводка. И вот они вдвоем пробежали по буму, перемахнули канаву и барьер, прорвались в „горящее окно“, а напоследок им надо было проползти под рядами колючки, натянутой на колышки, но туда полез только хозяин Ингуса, а сам Ингус помчался дальше, перепрыгнул каменный забор и понесся широкими прыжками по пустынному плацу. Его не остановила даже проволока, — ну, под проволокой собаке нетрудно пролезть, но как преодолел он невидимое „Фу!“, стоящее перед нею в десяти шагах и плотное, как стекло, о которое бьется залетевшая в помещение птица? И куда смотрел пулеметчик на вышке, обязанный стрелять во все живое, нарушающее Закон проволоки!

Когда сообразили погнаться за Ингусом, он уже пересек поле и скрылся в лесу. Он мог бы и совсем уйти — бегал он быстрее всех, и ему не надо было тащить на поводке хозяина, но проклятая мечтательность и тут его подвела. Что же он делал там, в лесу, когда его настигли? Устроил, видите ли, „повалясики“ в траве, нюхал цветы, разглядывал какую-то козявку, ползшую вверх по стеблю, и, как завороженный, тоскующими глазами провожал ее полет… Он даже не заметил, как его окружили с криками и лаем, как защелкнули карабин на ошейнике, и только когда хозяин начал его хлестать, очнулся, наконец, и поглядел на него с удивлением и жалостью.

Когда пришло время допустить Ингуса к колонне, тут были большие сомнения. Инструктор не хотел отпустить его от себя, он говорил, что у Ингуса еще не окрепли клыки и что лучше бы его оставить на площадке показывать работу новичкам. Но Главный-то видел, что с ватным „Иван Иванычем“ Ингус расправляется не хуже других, и насчет показа, сказал Главный, так это инструктор и сам умеет, за это и жалованье идет, а кормить внештатную единицу — на это фонды не отпущены. И сам Главный решил проэкзаменовать Ингуса. Все волновались, и больше всех инструктор, он очень гордился своим любимцем и все же хотел, чтоб тот себя показал в полном блеске. И что-то с Ингусом сделалось — может быть, не хотелось ему огорчать инструкторов, а может быть, снизошло великое вдохновение, оттого что все только на него и смотрели, но был он в тот день неповторим и прекрасен. Он конвоировал сразу троих задержанных; двое пытались бежать в разные стороны, и всех их он положил за землю, не дал головы поднять и не успокоился, пока не подоспела помощь и на всех троих защелкнулись наручник. Целых пять минут он был хозяином положения, Главный сам следил по часам и сказал после этого инструктору:

— Вы ще в меня сомневаетесь! Работать ему пора, а не цветочки, понимаешь, нюхать.

Но когда допустили Ингуса к колонне, выяснилось, что работать он не хочет. Другим собакам приходилось работать за него. Колонна шла сама по себе, а он гарцевал себе поодаль, как на прогулке, не обращая внимания на явные нарушения. Лагерник мог на полшага высунуться из строя, мог убрать руку из-за спины и перекинуться парой слов с соседом из другого ряда — как раз в эту минуту Ингуса что-нибудь отвлекало и он отворачивался. Но ведь помнился хозяевам тот экзамен, похвала Главного! Оттого, наверно, и прощалось Ингусу такое, за что другой бы отведал хорошего поводка. И только собаки предчувствовали, что ему просто везет отчаянно, а случись настоящее дело, настоящий побег — это последний день будет для Ингуса.

Так он жил с непонятной своей мечтой, или, как инструктор говорил, „поэзией безотчетных поступков“, всякий день готовый отправиться к Рексу, а умер не за проволокой, а в лагере, у дверей барака, умер зачинщиком собачьего бунта».

(Владимов Г. — «Знамя», февраль, 1989)

Для многих людей старшего поколения немецкие и восточно-европейские овчарки остались символом тюремной лагерной системы. Хриплый лай, окрики конвоиров…

«Ненависть к людям и любовь к животным — зловещая и опасная комбинация», — так говорил Конрад Лоренц, человек, который любил и изучал животных. Но коммунистические лидеры в своей основной массе не любили ни людей, ни зверей. Хотя практически все в разные периоды жизни имели животных.

Ленин с Крупской держали кошек. Анна Ларина-Бухарина вспоминала про кошку, которая и после смерти хозяина жила в Горках. Дочь Гамарника вспоминает белого, пушистого котенка, которого подарила ей Надежда Константиновна. Не думаю, что Крупская приобрела свой подарок на птичьем рынке, скорее всего, котенок был от собственной кошки.

Авторитарные личности, как правило, игнорируют котов, отдавая предпочтение собакам. Ничего удивительного, собакам от природы дано «чувство хозяина». Коты — своенравные эгоисты, диссиденты. С собаками проще, они преданные и послушные. Это общее наблюдение. Его подтверждает Эрих Фромм в исследовании «Адольф Гитлер, клинический случай некрофилии»: «Гитлер не только отдавал себе отчет, что его никто по-человечески не любит, но и был убежден, что единственное, что притягивает к нему людей, это его власть. Его друзьями были собака и женщина, которых он никогда не любил и не уважал, но держал у себя в подчинении. Гитлер был холоден, сострадание было ему незнакомо».

Диктаторы предпочитали собак, но из всякого правила есть исключения… Эти исключения можно объяснить таким стремлением особо волевого диктатора подчинить, сделать кота, послушным, как пес.

Коты красивы. Мурлыканье котов успокаивает нервы. Многие немолодые бездетные пары находят утешение в общении с кошками. Кошки грациозны, ими просто можно любоваться. Коты едят меньше, чем собаки.

Известно, что первому чекисту удалось приручить медведя. Жена Феликса Дзержинского написала про любовь своего мужа к природе. «Феликс любил животных и птиц.

С детства в течение всей своей жизни он не позволял никому обижать их.

С горечью и жалостью рассказывал он, как ему однажды пришлось собственноручно застрелить медведя, которого сам выдрессировал.

Это было в 1899 году во время пребывания Феликса в ссылке в Вятской губернии в селе Кайгородском. Крестьяне подарили ему медвежонка. Он был веселым, игривым, очень забавным.

Феликс научил его служить, танцевать, удить рыбу. Феликс вместе со ссыльным Якшиным брал медвежонка с собой, когда ездил на рыбную ловлю. В подходящем месте Феликс приказывал медвежонку: „Мишка, лови рыбку!“

Мишка понимал, что значат эти слова, и — бултых в воду! А через минуту вылезал со щукой или судаком в пасти.

Но, когда он подрос, у него начали проявляться кровожадные инстинкты: Мишка стал душить кур, бросился на корову и поранил ее. Феликс посадил его на цепь, но Мишка сделался еще злее, начал бросаться на людей, наконец, и на самого Феликса. Не было другого выхода — пришлось медведя застрелить».

Советские партийные деятели не любили собак.

Григорий Романов — главный конкурент Горбачева после смерти Черненко, когда находился на посту 1-го секретаря Ленинградского обкома КПСС (1970–1983 гг.) организовал кампанию по борьбе с собаками. Собаки выступили в роли «врагов народа».

Лидер ленинградских коммунистов увидел основную причину нехватки мясных продуктов в том, что их едят собаки. Подсчитали количество собак, умножили на дневной рацион, получилось, что все мясо съели собаки. Перед потрясенным народом предстали цифры.

Началась травля на государственном уровне. Активизировали прессу. Стали поднимать гнев людей. Ввели налоги. Запретили выгул. Ликвидировали площадки для выгула. Опрыскивали площадки для выгула специальными ядохимикатами, собаки слепли, их усыпляли.

Собак в Ленинграде стало меньше, чем после блокады…

Собак не стало, но мясо не появилось.

Теперь, когда Советский Союз развалился, люди стали больше любить собак. Не знаю, с чем это связано? Может, с изменениями в сознании?

Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

У сына Сталина был Бен — собака Геринга.

У Хрущева жили дворняги.

У Ворошилова и Буденного были кони и попугаи. Попугай Ворошилова умел говорить: «алло» и «здрасте». Он достался «красному маршалу» от богатой дамы (судьба дамы неизвестна). Попугай Буденного ругался матом, он достался кавалеристу от матросов.

Шелест привозил с собой в Москву корову, чтобы пить «свое» молоко.

Отношения кремлевских лидеров с животными были сложны и неоднозначны. Партия сама жила по законам стаи.

В стаях крыс существует четкая иерархия. Когда вожак подходит к любой из крыс и становится в позу угрозы, то крыса должна принять позу подчинения — припасть к земле. У вожака при этом раздувается воротник. Убедившись в своей власти, он отходит, удовлетворенный. Вожак нуждается в подтверждении своей власти. Чувство комфорта и безопасности в стае зависит от степени близости к вожаку. Подхалимы дерутся между собой.

Этологи, изучающие жизнь и поведение животных в естественных условиях, заметили, что в крысиных стаях время от времени появляются крысы-диссиденты. Крысы-диссиденты не реагируют на позу угрозы позой подчинения, как бы не раздувал вожак свой воротник. Ученые убедились, что если в стае появляется больше двух диссидентов, то сердце вожака не выдерживает, и он погибает от инфаркта. Так происходит смена лидера в крысиной стае.

(Семенов. В. Кремлевские тайны. — М., 1995)

«Известная вашему благородию собака»

Жена главы первого советского правительства Якова Свердлова Клавдия Новгородцева в своих мемуарах описала необычайного Пса, который верно служил ее мужу во время ссылки.

«Очень любил Яков Михайлович дружеские вечеринки. Он по природе своей был чрезвычайно гостеприимен и рад был угостить товарищей чем мог. Продукты в Туруханке не отличались разнообразием, но и из того, что было, приготовлялись очень вкусные вещи. Традиционным блюдом были, конечно, сибирские пельмени. Готовились они в Туруханке из оленины, другое мясо было недоступной для нас роскошью. Но и оленина, особенно молодая, была достаточно вкусна.

Готовились пельмени всегда коллективно: фарш и тесто приготовлял Яков Михайлович — этого он никому не доверял, — а лепили все: и молчаливый Зелтынь, и шутник Боград, и Маркел Сергушев, и Филипп Голощекин, и пекарь по профессии, настоящий артист своего дела Борис Иванов. Пельмени заготовляли впрок, сотнями.

Затем Яков Михайлович начинал священнодействовать у плиты — и все садились за стол. Веселью и шуткам не было конца, однако спиртного за столом никогда не было. Яков Михайлович совершенно не пил ни водки, ни вина, говоря, что искусственно подбадривать себя нужно лишь людям со скучной душой.

Пельменей готовили столько, что много оставалось, и их выносили на мороз. На улице пельмени моментально становились твердыми как камень. Храниться в таком виде они могли месяцами, и если неожиданно приезжал гость с далекого стана, то достаточно было опустить несколько десятков пельменей в кипящую воду — и обед (или ужин) был готов.

Излюбленным блюдом была также строганина. Приготовлять строганину Яков Михайлович научился еще на Максимкином Яру. Делалась она очень просто: сырую рыбину выносили на улицу и ждали, пока она промерзнет насквозь. Затем разрубали рыбу пополам и острым ножом стругали тонкие ломтики: их слегка солили, перчили, поливали уксусом, и строганина была готова. Рыбу не надо было ни варить, ни жарить.

Рыба вообще являлась одним из основных продуктов питания, особенно зимой. Мясо, и даже оленину, достать можно было далеко не всегда, и стоило оно дорого, а рыбу ссыльные ловили сами. Порою попадались крупные осетры. Из некоторых добывали до пуда осетровой икры, и тогда наступал праздник для ребят. Свежедобытую икру мы тут же солили, и через день-два она была готова к употреблению. Но такая удача не часто сопутствовала рыбакам. Порою мы не имели ни мяса, ни рыбы. Детей тогда выручало молоко, нам же приходилось попоститься.

Из Селиванихи в октябре 1914 года Яков Михайлович писал мне: „У нас свои две возовые собаки, одна привезена мною из Курейки. Великолепный пес, которого и именуют „Пес“. Так я его окрестил!“

Пес был действительно изумительной собакой. Я убедилась в этом сама, когда приехала в Монастырское. Размером он был с небольшого волка, на редкость силен и сообразителен. Был он весь черный, с проседью, с красивыми белыми метинами на лбу, груди и передних лапах, уши у него стояли торчком, как у волка.

Своеобразной „специальностью“ Пса были стражники. Пес их ненавидел лютой ненавистью. Стоило кому-нибудь из стражников подойти к нашему забору, как Пес кидался на него с такой свирепостью, что стражникам нередко приходилось спасаться бегством. Благодаря Псу стражникам никак не удавалось нанести нам внезапный визит. Они вынуждены были подходить с той стороны дома, которая выходила на улицу, и стучать в окошко, а затем терпеливо ждать, пока Свердлов выйдет во двор и угомонит разбушевавшегося Пса.

В 1917 году, после февраля, мы обнаружили в местном полицейском управлении донесение стражников. Они докладывали приставу, что вопреки его приказанию не могли установить, кто встречал у Свердловых Новый год. Окна дома замерзли, и рассмотреть через них что-либо не было никакой возможности, а во двор их не пустила „известная вашему благородию собака“. Так Пес удостоился чести быть упомянутым в полицейских реляциях.

Пес был бесконечно привязан к своему хозяину и никогда с ним не расставался. Куда бы ни отправлялся Свердлов, Пес следовал за ним по пятам. В Монастырском всегда можно было определить, где находится Яков Михайлович, так как у дверей того дома, куда он зашел, обязательно сидел неподвижный, как изваяние, Пес.

В свою очередь, и Яков Михайлович очень любил своего четвероногого друга. Когда в конце 1916 года Пес погиб, Яков Михайлович страшно горевал. Он попросил местного охотника выделать шкуру Пса, увез ее с собой из Туруханки, и потом, в Кремле, эта шкура всегда лежала у кровати Якова Михайловича».

Бультерьеры

Бультерьеры — это бойцовая порода. До 1835 года, когда жестокая практика травли быков и медведей, петушиных и собачьих боев была объявлена парламентом вне закона, это было популярным времяпровождением, широко распространенным по всей Англии. Ввиду того, что только достаточно богатые люди могли позволить себе держать быка или медведя, петушиные и собачьи бои были «спортом» самых беднейших слоев населения. В собачьих боях учитывался только один фактор — храбрость или, как они говорили, выносливость.

Чтобы вывести соответствующую породу, были испробованы все способы скрещивания, но с бойцовой точки зрения наиболее успешным оказалось скрещивание терьера с бульдогом. В те дни словом «терьер» называли любую собаку, независимо от ее цвета, формы или размера, которая могла поймать и убить хищное животное. Бульдог в те времена был более крепкого телосложения, с более мощной головой, широкой грудью, приземистый, что-то наподобие нынешнего стаффордширского бультерьера, крепкий, игривый и необычайно живой (активный). До сегодняшнего дня можно наблюдать, как эти два, в сущности, противоположных типа, терьер и бульдог, все еще не примирились в бультерьере.

Когда собачьи бои были запрещены законом, любители этой породы начали выводить для продажи собак с лучшим внешним видом, так как смелые собаки приятной наружности все еще пользовались спросом.

На первом месте среди любителей была семья Хинксов из Бирмингема, на протяжении нескольких поколений занимавшаяся продажей собак и животных. Джеймс Хинкс начал выводить белую породу: до того времени было известно, что бульдоги и терьеры, как бойцовые собаки, бывают всех цветов, но Хинкс был мечтатель с художественным вкусом и опытом разведения многих пород. Он скрестил буля и терьера с белым английским терьером, имевшим более мягкие манеры, а затем с делматином, и так появилась его порода целиком белых собак. Хинкс назвал новую обтекаемую, более элегантную породу бультерьерами, а старые любители грубоватых, но энергичных видов подвергли его насмешкам.

Вывести породу белых булей, возможно, вдохновил Хинкса белый английский терьер, который в то время достиг гораздо более высокого уровня и имел более привлекательные форму и качества, чем можно было найти среди булей и терьеров старого типа. В семействе Фриборн из Оксфорда уже имелась порода белых булей и терьеров, но это были собаки грубого, энергичного типа, чего Хинкс стремился избежать.

Белый английский терьер мог дать ему хорошо сложенный корпус и аккуратную форму, а также охотничий инстинкт терьера; у бульдога он мог взять дополнительные качества — силу и стойкость, нужные для белого бультерера, которого он нарисовал в своем воображении. Белый английский терьер сейчас вымирает, но та же самая порода черная с рыжим подпалом выжила под названием манчестерский терьер.

Задача Джеймса Хинкса состояла в том, чтобы добиться смешения трех пород, с которых он начал, и этого идеала он достиг незадолго до своей смерти. И хотя прошло столетие с того времени, как работал Джеймс Хинкс, его проблемы по-прежнему остались актуальными для тех, кто занимается разведением бультерьеров сегодня: как сочетать ценные качества бульдога с грацией и живостью терьера, добавив к ним эту уникальную голову с ее опущенной мордой и мощной мускулатурой. Зная, как трудно производить первоклассных бультерьеров даже сегодня, мы должны отдать должное этому необычайному человеку — Джеймсу Хинксу, у которого была мечта создать породу, чтобы вывести ее и личные качества, способные увлечь других ее достоинствами.

В 1862 году на выставке в Лондоне Хинкс выставил свою чисто белую суку Пусс. Ему предложили заключить пари на 5 фунтов и ящик шампанского, чтобы она дралась с одной из собак старой породы. Пусс дралась и убила эту собаку, выйдя из драки без отметин. Она завоевала первый приз в своем классе, и эта порода завоевала себе репутацию.

Популярность белой масти росла как снежный ком, и порода, выведенная Хинксом, распространялась по всему миру, хорошо приживаясь от тропиков до Арктики. Люди поняли, что этой породе свойственны беспримерная храбрость и выносливость — идеал для аванпостов империи, что она чувствует себя прекрасно как в городском, так и в сельском доме, достаточно умная, чтобы быть сторожем и компаньоном для людей, живущих на границе, или нянчить ребенка фермера.

Итак, каков же характер бультерьера? Беспримерная храбрость, доброта, необычайная сила, атлетичность и игривость; он большой любитель комфорта и тепла, тем не менее, счастлив порезвиться на льду или на снегу. Может раздражаться по поводу малейшего дискомфорта, но готов сражаться насмерть, если это необходимо, с непревзойденной способностью к восстановлению своих сил. Он будет приводить вас в бешенство так же часто, как и в состояние восторга своими шалостями, давать отпор вашим самым серьезным упрекам очередной порцией клоунады, чтобы сменить ваш гнев на смех. Пока у вас живет бультерьер, ваша жизнь редко будет скучной! И конечно, он требует большого понимания.

Физически бультерьеры — самые превосходные атлеты в собачьем мире, более сильные и мощные, чем любая другая порода, способная развивать аналогичную скорость, и более быстрые и подвижные, чем другие породы того же размера и комплекции.

Они бывают самых разных окрасов: белые, тигровые, рыжие, рыже-коричневые, черно-тигровые, черные и палевые и очень редко голубые и темно-каштановые и все ровные цвета с белым. Рыжие и рыжевато-коричневые могут быть с черными мордами и пятнами. Окрашенная шерсть была получена через стаффордширских терьеров еще до того, как эта порода была признана Кеннел-клубом в 1993 году.

С течением времени, порода бультерьеров постоянно улучшалась, и вплоть до сегодняшнего дня она способна завоевывать высшие награды на крупнейших собачьих выставках. В конкуренции с любой другой породой она сохраняет свои достоинства и очень часто выходит победительницей. В полную противоположность некоторым другим породам она обладает способностью терять свои грубые качества и достигать истинного совершенства, не утрачивая ничего от прежней силы или грации и, конечно, своей храбрости или характера.

(Хорнер Т. Все о бультерьерах. — М., 1992)

Часть V

Зрелища

Травля собак на различные виды животных

Травля собак на различные виды зверей в домашних условиях была известна и высоко почитаема людьми еще до нашей эры.

В средние века центром травли собак на различные виды животных была Англия. Кровавые поединки устраивались довольного часто не только во владениях тогдашней английской аристократии, но и при королевском дворе. При этом съезжалась знать, послы и консулы различных стран мира, чтобы развлечься жестоким, но вместе с тем увлекательным зрелищем. Нередко заключались пари и делались денежные ставки травли собаки на медведя или быка.

Травля на медведя осуществлялась следующим образом. На пойманного в лесу зверя надевали широкий крепкий ошейник с двумя стальными кольцами. К одному из колец прикрепляли цепь, к другому прочный канат. Цепь и канат продевали через вмонтированные в стену блоки, затем специальный служащий (поскольку эта работа требовала не только силы, но и опыта, умения и сноровки) подтягивал канат, ставя его таким образом, медведя на дыбы. Цепь жестко фиксировалась, давая зверю возможность довольно легко проделывать любые движения, не позволяя при этом опуститься на передние лапы. В случае необходимости, удлиняя или укорачивая канат, служащий в известной степени мог регулировать ход поединка.

Собак пускали по одной или по две одновременно. В некоторых случаях, когда медведь предназначался для многих боев, ему надевали ошейник с шипами, чтобы затруднить работу собак. При таких условиях боя, прежде чем зверь был растерзан, погибало очень много собак. Но иногда перед сражением на морду медведя надевали намордник, а на лапы специальную защиту. Обычно это делалось в тех случаях, когда стравливали особо ценных собак или племенных производителей. Защита на лапы при этом была совершенно необходима, так как когти медведя, наравне с клыками, представляют собой смертоносное оружие. Схватив лапами собаку, медведь может спокойно ее разорвать.

Подобное зрелище вызывало у людей интерес не только жестокостью и кровопролитием, но и тем, что исход сражения часто был непредсказуем. Попадались выдающиеся медведи, которым удавалось продержаться несколько боев и убить не один десяток собак. Были и выдающиеся по своей силе и ловкости собаки, которые (разумеется, не в одиночку) побеждали зверя уже в первом бою.

Травля собак на быков получила широкое распространение не только в Англии, но и в других европейских странах. Будучи вначале уделом аристократии, она постепенно превращалась в одну из любимых забав простолюдинов.

Как правило, бои проводились на арене с достаточно прочным ограждением диаметром 10 метров или на специально оборудованной площадке. В центре арены (или площадки) вкапывали столб со стальным кольцом, к которому канатом длиной 5 метров за шею или за основания рогов привязывали быка. В редких случаях быка не привязывали, но это было опасно, так как бык мог вырваться за ограждение и напасть на зрителей.

Главная опасность заключалась в огромной физической силе быка и очень острых, длинных рогах. Пуская их в ход, бык одним ударом мог убить собаку. Иногда, чтобы хоть в какой-то степени защитить собаку, на рога надевали специально изготовленные деревянные колпачки.

Собак пускали по одной или по две-три одновременно. Естественно, в последнем случае шансы быка на победу значительно уменьшались.

Набрасываясь на быка, собаки старались атаковать его в наиболее чувствительное и уязвимое место — в нос. Если им это удавалось, могучее животное становилось практически беспомощным. Зная это, бык как можно ниже опускал голову, чтобы спрятать нос и встретить нападение рогами. Особенно хорошо это получалось у опытных животных, много раз участвовавших в подобных сражениях. Крупные собаки вынуждены были чуть ли не на животе подползать к быку.

Со временем удалось вывести особую породу собак, физические данные которых идеально подходили для таких схваток. Это были предки современных английских бульдогов. Собаки новой породы были внешне компактны, низкорослы, устойчивы, с широким мускулистым корпусом, упорны и бесстрашны в бою. Особенно характерен для этой породы перекус, а также отодвинутый нос, позволяющий свободно дышать в то время, когда собака делала «мертвую хватку».

По строгим правилам, во время поединка собака не должна была бегать вокруг быка, а вести атаку фронтально, в голову. Бульдог, атакующий другие части тела животного, считался непородным. Это объяснялось не только нарушением рациональной тактики боя, но и тем, что от собачьих укусов портилась шкура и мясо животного.

При атаке в голову бык старался сдерживать занятую им позицию. Его главная цель состояла в том, чтобы пропороть собаку рогами или поддеть на них и как можно выше подбросить собаку в воздух. Падение нередко заканчивалось для собаки смертью.

Чтобы предотвратить такой финал, владельцы бульдогов старались вовремя подскочить и подставить собственную спину под падающую собаку. Другие, с длинными жердями наготове, внимательно следили за ходом поединка, чтобы в нужный момент подставить их, давая возможность собаке соскользнуть по жерди на землю. Некоторым удавалось поймать собаку руками прямо в воздухе.

Наконец, собака, изловчившись, как клещ, вцеплялась в ноздрю или кончик носа противника. Но далеко не всегда бой на этом заканчивался. Уязвленный бык вставал на дыбы, начинал брыкаться и отчаянно мотать головой, нередко ему удавалось стряхнуть с себя собаку, и поединок возобновлялся. Однако если бульдог вгрызался настолько удачно и проявлял в хватке такое упорство, что бык не в силах был с ним что-либо сделать, бой прекращался. Отозвать собаку, повисшую на покорившемся животном, было практически невозможно. Отцепить ее можно было только при помощи деревянной отжимки, которую вставляли между зубами.

* * *

Трудно найти какого-либо зверя, обитавшего в Европе, на котором люди не испытали бы силу, ловкость и мужество боевых собак. Из большого разнообразия поединков наиболее популярной и занимательной была травля на барсука.

Этот обитатель леса при небольшом росте и весе около 20 кг представлял собой довольно опасного противника, превосходно использовавшего в бою свои острые, крепкие зубы и когти. Он ловок, подвижен и агрессивен. Далеко не каждая собака способна с ним справиться. Тем интереснее была зрелищная сторона поединка и весомее победа.

Для травли на барсука устроители состязаний готовили искусственную нору в виде прямоугольного ящика с одной подвижной стенкой. В него сажали пойманного барсука. Ящик устанавливали на огороженной от зрителей площадке или специальной арене. К искусственной норе подводили собаку, и после объявления готовности владелец барсука открывал ближнюю к собаке стенку ящика, а владелец собаки ее туда запускал.

Многие собаки были почти мгновенно искусаны притаившимся в норе барсуком и спасались бегством. Но наиболее подготовленные и стойкие яростно сцеплялись с нешуточным зверем. Тогда противники начинали рвать и терзать друг друга изо всех сил.

Почувствовав, что собака крепко держит барсука, владелец за хвост вытягивал ее наружу вместе со зверем. После этого бойцов разнимали, давали барсуку возможность занять исходную позицию и возобновляли травлю. Так проделывали несколько раз. Чем чаще за определенный промежуток времени собака вытаскивала барсука из норы, тем больше очков она набирала. Их подсчетом занимался судья.

Популярность барсучьих боев была велика, и их регулярное проведение требовало большого количества животных. Поэтому среди охотников даже существовала соответствующая специальность — барсуколовы. С двумя-тремя терьерами они разыскивали барсука и выгоняли его из норы или караулили на открытых площадках, во всех случаях стараясь изловить зверя живым. На охоте и во время соревновательной травли лучше всего зарекомендовали себя предки современных бультерьеров.

* * *

Одной из старейших собачьих функций, выполняемых на службе человека, является истребление опаснейших вредителей и переносчиков болезней — крыс.

Собаки-крысоловы имелись во всех уголках Земли, где водились эти хищные грызуны. Храбро сражаясь с их несметными полчищами, собаки-крысоловы снискали уважение человека, а наиболее способные из них были предметом гордости своих владельцев. На этой почве нередко возникали жаркие споры, каждый владелец расхваливал достоинства именно ему принадлежавшей собаки. Стали заключать пари. Постепенно показательные сражения собак с крысами стали проводиться довольно регулярно и собирать большое количество желающих посмотреть на это зрелище. При этой, как и при других видах травли, делались денежные ставки.

Выдающимися специалистами по уничтожению крыс всегда были собаки с кровью терьеров. Среди них особенно ценились те, которые убивали крысу одним укусом. Как правило, это были собаки, которые делали хватку за шею зверька. Значительно худшими считались собаки, которые трепали крысу, они тратили при этом лишнее время, очень важное в соревновательных поединках.

Бои проводились на специальных деревянных аренах, сколоченных в виде большого ящика, из которого крыса не могла бы выпрыгнуть и убежать. Собственно говоря, это была такая же яма, как и для собачьих боев. В яму выпускали тысячу крыс и смотрели, чья собака прикончит большее их количество за одну минуту.

Более строгие правила учитывали не только численность убитых крыс и затраченное на это время, но также определяли, за какое время собака прикончит столько крыс, сколько она весила сама.

Во время соревнований в ринге присутствовал хронометрист, фиксирующий время, и судья, который определял, жива или мертва укушенная собакой крыса. Делалось это следующим образом. Судья брал вызвавшую у него подозрение крысу, клал ее в центр круга, нарисованного на столе, и три раза ударял крысу по хвосту специально для этой цели предназначенной палочкой. Если крыса выползала из вышеупомянутого круга, она признавалась живой и не засчитывалась. Тогда собака должна была вернуться в ринг и добить крысу, а потраченное время соответственно добавлялось к уже имевшемуся.

Победить в таких соревнованиях было непросто. В считанные мгновения собака должна была крысу поймать, нанести ей смертельный укус, бросить ее и, не теряя времени, вцепиться в следующую. Реально на победу могли претендовать лишь те из соревнующихся, кто на всю эту операцию затрачивал не более 4–5 секунд. Далеко не у всех собак получалось так быстро. Абсолютными чемпионами по крысоубийству были, как правило, бультерьеры. Они отличались выносливостью, могли работать длительное время, не снижая темпа, уничтожали многие сотни крыс.

* * *

В поисках все новых и новых противников для собак человек доходил порой до абсурда. Собак натравливали на лошадей, на ослов, на домашних свиней, на обезьян, на любые виды животных, исход боя с которыми был хотя бы в какой-то степени трудно предсказуем.

В наше время боевых собак крайне редко используют на охоте. Этому имеется много причин. В первую очередь, наличие современного огнестрельного оружия сводит значение боевых собак в схватке со зверем практически к нулю. Достаточно просто иметь собаку для обнаружения зверя, например, обыкновенную лайку. Во-вторых, организация охоты на крупного зверя с боевыми собаками — дело довольно сложное и требует значительных материальных затрат, множества людей и т. д. И, наконец, может быть, самое главное — это огромные потери собак при столкновении с грозными обитателями леса. Последнее обстоятельство способно омрачить любую удачную охоту, ведь речь идет о любимых животных, гибель которых воспринимается нами так остро.

Собаки-воины. Бой собаки с человеком

До нас дошло довольно большое количество письменных свидетельств, а также фресок, скульптурных работ, картин и рисунков, рассказывающих о собаке-воине. Изучая их, мы обнаруживаем, что военные собаки были рослыми, мускулистыми, имели устрашающий вид. Нередко их облачали в специальные доспехи, чтобы сделать менее уязвимыми для ударов холодным оружием и увеличить вероятность победы над врагом. Доспехи, как правило, состояли из металлического панциря, закрывавшего спину и бока собаки, и кольчуги из металлических колец или пластин, предохраняющих наиболее подвижные части тела (грудь, верх предплечий, живот и т. п.). Иногда на голову ей надевали металлический шлем.

Помимо доспехов, собаку вооружали длинными шипами или обоюдоострыми лезвиями, которые красовались на ошейнике и шлеме. С их помощью собака колола и рассекала тело, ноги и руки атакуемого ею воина, ранила сухожилия ног и вспарывала животы лошадей при столкновении с конницей противника.

В сражениях использовались целые батальоны таких собак. Например, у древних римлян они составляли первую шеренгу, во второй шли рабы, а в третьей — воины. Собаки стремительно врубались в боевые порядки противника, производя сумятицу, калеча лошадей, раня и опрокидывая воинов неприятеля. При этом расстроить ряды врага и на время отвлечь его внимание было половиной дела, основной задачей боевых собак являлась работа на уничтожение живой силы противника. Вся система подготовки боевой собаки была направлена на то, чтобы вцепившись в воина, собака боролась с ним до тех пор, пока не победит или не погибнет в поединке. При этом оторвать или поразить хорошо защищенную, тяжелую, физически очень сильную, специально натасканную для убийства человека собаку крайне сложно. Военных собак натаскивали для борьбы с противником со щенячьего возраста. Для этой цели использовали довольно распространенные и поныне методы тренинга. Помощник воспитателя, одетый в специальную накидку из толстой шкуры, дразнил собаку, доводя ее до бешенства. Когда воспитатель спускал собаку с поводка, она бросалась на «дразнилу» и впивалась в него зубами. В это время помощник старался поставить собаке потенциально уязвимые места тела (имея в виду воина в доспехах). Так развивалась привычка брать противника точно по месту. В этот же период собакам прививали такие навыки, как преследование бегущего человека и работа с лежащим человеком.

Людей, которые дразнили собак, часто меняли, чтобы воспитать в собаке злобу ко всем людям, а не к конкретному человеку. На следующем этапе подготовки на одежду из шкуры надевали доспехи противника, затем доспехи надевали и на собаку, постепенно приучая ее сражаться в обстановке, максимально приближенной к боевой. Шипы на шлеме и ошейнике заменяли деревянными палочками. Собак приучали к толчкам, ударам по щиткам, звону оружия, лошадям.

Проходили столетия, и постепенно задачи военных собак стали меняться, все более смещаясь к направлению косвенного участия в боевых операциях.

Однако человек не утратил интерес к боевым породам. Наряду с охотой он стал использовать боевых собак для своей охраны, причем довольно успешно.

С течением времени к чисто практической стороне дела стал примешиваться соревновательный аспект. Находились желающие помериться силой в поединке с боевой собакой. По этому поводу устраивались показательные схватки. Как правило, они носили коммерческий характер.

В некоторых случаях собак травили в намордниках, в других — без него, но оставляя собаку на привязи. Легко предположить возможность схваток по принципу вольной травли.

Один из наиболее известных видов боя собаки с человеком имел следующие правила. Собаку за ошейник, а человека за пояс привязывали к столбам канатами такой длины, чтобы каждый из борцов во время столкновения мог свободно отступить, а другой уже не мог его достигнуть. Во время боя человек отчаянно молотил собаку, а она яростно рвала его зубами. Если человеку удавалось забить собаку, его объявляли победителем. Если собака оказывалась сильнее и человек понимал, что он не в состоянии с ней справиться, стряхнуть ее с себя или отступить, он кричал: «Сдаюсь! Я проиграл!». После этого бой прекращался.

Случалось, что бой проходил на равных. Тогда через какое-то время делался перерыв на одну минуту. Владелец мог использовать передышку, чтобы освежить своего воспитанника, искупав или обтерев его (вместо воды можно использовать лед). Тем временем человек имел право удалиться в свой угол и приложиться к бутылке спиртного.

В отличие от травли на животных или собаки на собаку бои с участием человека не имели широкого распространения и довольно скоро совершенно перестали проводиться.

Бой собаки с собакой

Для боевых собак этот вид борьбы занимает особое место. Являясь отличным способом поддержания лучших рабочих качеств собак, бои послужили своеобразным стимулом для селекции новых, ранее не известных пород. Например, почти исключительно стремлением вывести идеальную собаку для боев объясняется появление такой замечательной породы, как бульэндтерьер — предка современных бультерьеров, американских стаффордшир-терьеров, стаффордширских бультерьеров, американских пит-бультерьеров.

География собачьих боев обширна. Но начало им как виду спортивных состязаний было положено в Англии. Уже в XVIII веке собачьи бои пользовались огромной популярностью среди населения этой страны. Однако лишь с начала XIX века бои приняли более организованный характер и стали проводиться по твердой программе. К этому же периоду относятся новые поиски и открытия в разведении боевых собак.

В 1835 году английский парламент издал указ о запрещении проведения всех боев с участием животных. В результате принятия данного документа медвежьи и бычьи травли быстро сошли на нет. Напротив, собачьи бои приобрели невиданный до тех пор размах.

Объяснялось это тем, что устроение собачьих боев не требовало больших площадей и довольно сложной организации.

С начала XIX века собачьи бои организовываются не только в Европе, но и в Америке.

В XX веке в разных странах открыто печатаются анонсы о продаже боевых собак с перечислением их побед, начинают выходить специальные журналы, охватывающие все сферы собачьих боев. К середине нашего столетия собачьи бои достигают вершины своей популярности. Они до сих пор проводятся в Европе, США, Канаде, Латинской Америке, Азии. Организация собачьих боев носит неофициальный, нелегальный характер. В большинстве цивилизованных стран действует запрет на их проведение.

Как же происходят настоящие собачьи бои?

Собак стравливают на специально собранной (или сколоченной) арене, напоминающей деревянный ящик. Арену издавна именуют просто ямой (pit) — отсюда и название прославленной боевой породы — пит-бультерьер. Собаки сражаются по весовым категориям, и перед схваткой проходят обязательное взвешивание. Деление по половому признаку не производится, поэтому довольно часто дерутся разнополые собаки, тем самым опровергая широко распространенное ошибочное мнение, будто бы кобель не будет драться против суки. На самом деле настоящая боевая собака воспитана таким образом, что для нее нет полов, есть только борьба и желание добиться победы любой ценой.

Каждый секундант старается оберегать свою собаку от враждебных влияний, зорко следит за действиями противника и правильностью судейства. К примеру, перед началом боя собак облизывают, чтобы выявить, не подвергались ли они каким-либо токсичным втираниям. Секундант всегда наблюдает, чтобы это было сделано тщательно и на должном уровне. В перерывах между схватками собак обмывают. Тогда необходимо следить за тем, чтобы секундант не сделал своей собаке какой-нибудь запрещенный укол или не засунул ей в уши или пасть какое-либо возбуждающее вещество. В практике проведения собачьих боев таких случаев бывало очень много.

В первые секунды боя важно уберечь собаку (особенно новичка) от разного рода уловок со стороны противника. Так, согласно правилам, собака, первой пересекшая линию, разделяющую ринг, считается проигравшей. Опытный секундант незаметно, на одно мгновение может придержать свою собаку и тем самым выиграть встречу. Или другой пример, когда одежда секунданта подбирается в тон окраса собаки. Это делается для того, чтобы новичок в яме, увидев такого громадного противника, хоть немного растерялся, чуть замешкался, проявил пассивность. Существуют также различные способы затягивания пауз и искусственного их создания во время боя.

Продолжительность боев колеблется от нескольких минут до нескольких часов. Быстротечными бои бывают обычно из-за различных нарушений правил, когда поединок останавливается судьей и победа присуждается без дальнейшей борьбы. В среднем же, согласно статистике, бой занимает около 2 часов. Известны случаи, когда бои длились по 4 и даже по 5 часов! Конечно, собаки-гладиаторы столь высокого ранга встречаются не часто. Однако история собачьих боев знает выдающихся собак, которым удалось выиграть по сто боев!

Подобно тому, как это делают на скачках или на собачьих бегах, во время состязания, как правило, работает тотализатор. Зрители оплачивают входные билеты и при желании делают денежные ставки. Владельцы также вносят деньги, которые составляют призовой фонд победителя.

(Байдер Р. И. Боевые собаки мира. Собаки-телохранители. — Пермь: Урал-пресс, 1993)

Белый Клык

Красавчик Смит не только выставил Белого Клыка напоказ, он сделал из него и профессионального бойца. Когда являлась возможность устроить бой, Белого Клыка выводили из клетки и вели в лес, за несколько миль от города. Обычно это делалось ночью, чтобы избежать столкновения с местной конной полицией. Через несколько часов, на рассвете, появлялись зрители и собака, с которой ему предстояло драться. Белому Клыку приходилось встречать противников всех пород и всех размеров.

Он жил в дикой стране, и люди здесь были дикие, а собачьи бои обычно кончались смертью одного из участников.

Но Белый клык продолжал сражаться, и, следовательно, погибали его противники. Он не знал поражений. Боевая закалка, полученная с детства, когда Белому Клыку приходилось сражаться с Лип-Липом и со своей стаей молодых собак, сослужила ему хорошую службу. Белого Клыка спасала твердость, с которой он держался на ногах. Ни одному противнику не удавалось повалить его. Собаки, в которых еще сохранилась кровь их далеких предков — волков, пускали в ход свой излюбленный прием: кидались на противника прямо или неожиданным броском сбоку, рассчитывая ударить его в плечо и опрокинуть навзничь. Гончие, лайки, овчарки, ньюфаундленды — все испробовали на Белом Клыке этот прием и ничего не добились. Не было случая, чтобы Белый Клык потерял равновесие. Люди рассказывали об этом друг другу и каждый раз надеялись, что его собьют с ног, но он неизменно разочаровывал их.

Белому Клыку помогала его молниеносная быстрота. Она давала ему громадный перевес над противниками. Даже самые опытные из них еще не встречали такого увертливого бойца. Приходилось считаться и с неожиданностью его нападения. Все собаки обычно выполняют перед дракой определенный ритуал — скалят зубы, ощетиниваются, рычат, и все собаки, которым приходилось драться с Белым Клыком, бывали сбиты с ног и прикончены прежде, чем вступали в драку или приходили в себя от неожиданности. Это случалось так часто, что Белого Клыка стали придерживать, чтобы дать его противнику возможность выполнить положенный ритуал и даже первым броситься в драку. Но самое большое преимущество в боях давал Белому Клыку его опыт. Белый Клык понимал толк в драках, как ни один его противник. Он дрался чаще их всех, умел отразить любое нападение, а его собственные боевые приемы были гораздо разнообразнее и вряд ли нуждались в улучшении.

Время шло, и драться приходилось все реже и реже.

Любители собачьих боев уже потеряли надежду подыскать Белому Клыку достойного соперника, и Красавчику Смиту не оставалось ничего другого, как выставлять его против волков. Индейцы ловили их капканами специально для этой цели, и бой Белого Клыка с волком неизменно привлекал толпы зрителей. Однажды удалось раздобыть где-то взрослую самку-рысь, и на этот раз Белому Клыку пришлось отстаивать в бою свою жизнь. Рысь не уступала ему ни в быстроте движения, ни в ярости и пускала в ход и зубы и острые когти, тогда как Белый Клык действовал только зубами.

Но после схватки с рысью бои прекратились. Белому Клыку уже не с кем было драться — никто не мог выпускать на него достойного противника. И он просидел в клетке до весны, а весной в Доусон приехал некто Тим Кинен, по профессии картёжный игрок. Кинен привез с собой бульдога — первого бульдога, появившегося на Клондайке. Встреча Белого Клыка с этой собакой была неизбежна, и для некоторых обитателей города предстоящая схватка между ними целую неделю служила главной темой разговоров.

Красавчик Смит снял с него цепь и отступил назад.

И впервые Белый Клык кинулся в бой не сразу. Он стоял как вкопанный, навострив уши, и с любопытством всматриваясь в странное существо, представшее перед ним. Он никогда не видел такой собаки. Тим Кинен подтолкнул бульдога вперед и сказал: — Взять его!

Приземистый, неуклюжий пес проковылял на середину круга и, моргая глазами, остановился против Белого Клыка.

Из толпы кричали:

— Взять его, Чероки! Всыпь ему как следует! Взять, взять его!

Но Чероки, видимо, не имел ни малейшей охоты драться. Он повернул голову, посмотрел на кричавших людей и добродушно завилял обрубком хвоста. Чероки не боялся Белого Клыка, просто ему было лень начинать драку. Кроме того, он не был уверен, что с собакой, стоявшей перед ним, надо вступать в бой. Чероки не привык встречать таких противников и ждал, когда к нему приведут настоящего бойца.

Тим Кинен вошел в круг и, нагнувшись над бульдогом, стал поглаживать его против шерсти и легонько подталкивать вперед. Эти движения должны были подзадорить Чероки. И они не только подзадорили, но и разозлили его. Послышалось низкое, приглушенное рычание. Движения рук человека точно совпадали с рычанием собаки. Когда руки подталкивали Чероки вперед, он начинал рычать, потом умолкал, но на следующее прикосновение отвечал тем же. Каждое движение рук, поглаживающих Чероки против шерсти, заканчивалось легким толчком, и так же, словно толчком, из горла у него вырывалось рычание.

Белый Клык не мог оставаться равнодушным ко всему этому. Шерсть на загривке и на спине поднялась у него дыбом. Тим Кинен подтолкнул Чероки в последний раз и отступил назад. Пробежав по инерции несколько шагов вперед, бульдог не останавливался и, быстро перебирая своими кривыми лапами, выскочил на середину круга. В эту минуту Белый Клык кинулся на него. Зрители восхищенно вскрикнули. Белый Клык с легкостью в один прыжок покрыл все расстояние между собой и противником, с тем же кошачьим проворством рванул его зубами и отскочил в сторону.

На толстой шее бульдога, около самого уха, показалась кровь. Словно не заметив этого, даже не зарычав, Чероки повернулся и побежал за Белым Клыком. Подвижность Белого Клыка и упорство Чероки разожгли страсти толпы. Зрители заключали новые пари, увеличивали ставки. Белый Клык прыгнул на бульдога еще и еще раз, рванул его зубами и отскочил в сторону невредимый, а этот необычный противник продолжал спокойно и как бы деловито бегать за ним, не торопясь, но и не замедляя хода. В поведении Чероки чувствовалась какая-то определенная цель, от которой его ничто не могло отвлечь.

Все его движения, все повадки были проникнуты этой целью. Он сбивал Белого клыка с толку. Никогда в жизни не встречалась ему такая собака. Шерсть у него была совсем короткая, кровь показывалась на ее мягком теле от малейшей царапины. И где пушистый мех, который так мешает в драках? Зубы Белого Клыка без всякого труда впивались в податливое тело бульдога, который, судя по всему, совсем не умел защищаться. И почему он не визжит, не лает, как делают все собаки в таких случаях? Если не считать глухого рычания, бульдог терпел укусы молча и ни на минуту не прекращал погони за противником.

Чероки нельзя было упрекать в неповоротливости. Он вертелся и сновал из стороны в сторону, но Белый Клык все-таки ускользнул от него. Чероки тоже был сбит с толку. Ему еще ни разу не приходилось драться с собакой, которая не подпускала бы его к себе. Желание сцепиться друг с другом до сих пор всегда было обоюдным. Но эта собака все время держалась на расстоянии, прыгала взад и вперед и увертывалась от него. И, даже рванув Чероки зубами, она сейчас же разжимала челюсти и отскакивала прочь.

А Белый Клык никак не мог добраться до горла своего противника. Бульдог был слишком мал ростом; кроме того, выдающаяся вперед челюсть служила ему хорошей защитой. Белый Клык бросался на него и отскакивал в сторону, ухитряясь не проучить ни одной царапины, а количество ран на теле Чероки все росло и росло. Голова и шея у него были располосованы с обеих сторон, из ран хлестала кровь, но Чероки не проявлял ни малейших признаков беспокойства. Он все так же упорно, так же добросовестно гонялся за Белым Клыком и за все это время остановился всего лишь раз, чтобы недоуменно посмотреть на людей и помахать обрубком хвоста в знак своей готовности продолжать драку.

В эту минуту Белый Клык налетел на Чероки и, рванув его за ухо, и без того изодранное в клочья, отскочил в сторону. Начиная сердиться, Чероки снова пустился в погоню, бегая внутри круга, который описывал Белый Клык, и стараясь вцепиться мертвой хваткой ему в горло. Бульдог промахнулся на самую малость, и Белый Клык, вызвав громкое одобрение толпы, спас себя только тем, что сделал неожиданный прыжок в противоположную сторону.

Время шло. Белый Клык плясал и вертелся около Чероки, то и дело кусая его и сейчас же отскакивая прочь. А бульдог с мрачной настойчивостью продолжал бегать за ним. Рано или поздно, а он добьется своего и, схватив Белого Клыка за горло, решит исход боя. Пока же ему не оставалось ничего другого, как терпеливо переносить нападения противника. Его короткие уши повисли бахромой, шея и плечи покрылись множеством ран, и даже губы у него были разодраны и залиты кровью, — и все это наделали молниеносные укусы Белого Клыка, которых нельзя было ни предвидеть, ни избежать.

Много раз Белый Клык пытался сбить Чероки с ног, но разница в росте была слишком велика между ними. Чероки был коренастый, приземистый. И на этот раз счастье изменило Белому Клыку. Прыгая и вертясь юлой около Чероки, он улучил минуту, когда противник, не успев сделать крутой поворот, отвел голову в сторону и оставил плечо незащищенным. Белый Клык кинулся вперед, но его собственное плечо пришлось гораздо выше плеча противника, он не смог удержаться и со всего размаху перелетел через его спину. И впервые за всю боевую карьеру Белого Клыка люди стали свидетелями того, как «бойцовый волк» не сумел устоять на ногах. Он извернулся в воздухе, как кошка, и только это помешало ему упасть навзничь. Он грохнулся на бок и в следующее же мгновение опять стоял на ногах, но зубы Чероки уже впились ему в горло.

Хватка была не совсем удачная, она пришлась слишком низко, ближе к груди, но Чероки не разжимал челюстей. Белый Клык заметался из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть с себя бульдога. Эта волочащаяся за ним тяжесть доводила его до бешенства. Она связывала его движения, лишала свободы, как будто он попал в капкан. Его инстинкт жизни овладел им. Его тело властно требовало свободы. Мозг, разум не участвовали в этой борьбе, отступив перед слепой тягой к жизни, к движению — прежде всего к движению, ибо в нем и проявляется жизнь.

Не останавливаясь ни на секунду, Белый Клык кружился, прыгал вперед, назад, силясь стряхнуть пятидесятифунтовый груз, повисший у него на шее. А бульдогу было важно только одно: не разжимать челюстей. Изредка, когда ему удавалось на одно мгновение коснуться лапами земли, он пытался сопротивляться Белому Клыку и тут же описывал круг в воздухе, повинуясь каждому движению обезумевшего противника. Чероки поступал так, как велел ему инстинкт. Он знал, что поступает правильно, что разжимать челюсти нельзя, и по временам вздрагивал от удовольствия. В такие минуты он даже закрывал глаза и, не считаясь с болью, позволял Белому Клыку крутить себя то вправо, то влево. Все это не имело значения. Сейчас Чероки важно было одно: не разжимать зубов, и он не разжимал их.

Белый Клык перестал метаться, только окончательно выбившись из сил. Он уже ничего не мог сделать, ничего не мог понять. Ни разу за всю его жизнь ему не приходилось испытывать ничего подобного. Собаки, с которыми он дрался раньше, вели себя совершенно по-другому. С ними надо было действовать так: вцепился, рванул зубами, отскочил, вцепился, рванул зубами, отскочил. Тяжело дыша, Белый Клык полулежал на земле. Не разжимая зубов, Чероки налегал на него всем телом, пытаясь повалить навзничь. Белый Клык сопротивлялся и чувствовал, как челюсти бульдога, словно жуя его шкуру, передвигаются все выше и выше. С каждой минутой они приближались к горлу. Бульдог действовал расчетливо: стараясь не упустить захваченного, он пользовался малейшей возможностью захватить больше. Такая возможность представлялась ему, когда Белый Клык лежал спокойно, но лишь только начинал рваться, бульдог сразу сжимал челюсти.

Белый Клык мог дотянуться только до загривка Чероки. Он запустил ему зубы повыше плеча, но перебирать ими, как бы жуя шкуру, не смог — этот способ был не знаком ему, да и челюсти его не были приспособлены для такой хватки. Он судорожно рвал Чероки зубами и вдруг почувствовал, что положение его изменилось. Чероки опрокинул его на спину и, все еще не разжимая челюстей, ухитрился встать над ним. Белый Клык согнул задние ноги и, как кошка, начал рвать когтями своего врага. Чероки рисковал остаться с распоротым брюхом и спасся только тем, что прыгнул в сторону, под прямым углом к Белому Клыку.

Высвободиться из его хватки было немыслимо. Она сковывала с неумолимостью судьбы. Зубы Чероки медленно передвигались вверх, вдоль вены. Белого Клыка оберегали от смерти только широкие складки кожи и густой мех на шее. Чероки забил себе всю пасть его шкурой, но это не мешало ему пользоваться малейшей возможностью, чтобы захватить ее еще больше. Он душил Белого Клыка, и дышать тому с каждой минутой становилось все труднее и труднее.

Борьба, по-видимому, приближалась к концу. Те, кто ставил на Чероки, были вне себя от восторга и предлагали чудовищные пари. Сторонники Белого Клыка приуныли и отказались поставить десять против одного и двадцать против одного. Но нашелся один человек, который рискнул принять пари в пятьдесят против одного. Это был Красавчик Смит. Он вошел в круг и, показав на Белого Клыка пальцем, стал презрительно смеяться над ним. Это возымело свое действие. Белый Клык обезумел от ярости. Он собрал последние силы и поднялся на ноги. Но стоило ему заметаться по кругу с пятидесятифунтовым грузом, повисшим у него на шее, как эта ярость уступила место ужасу. Жажда жизни снова овладела им, и разум в нем погас, подчиняясь велениям тела. Он бегал по кругу, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, взвивался на дыбы, вскидывал своего врага вверх, и все-таки все его попытки стряхнуть с себя цепкую смерть были тщетны.

Наконец Белый Клык опрокинулся навзничь, и бульдог сразу же перехватил зубами еще выше и, забирая его шкуру пастью, почти не давал ему перевести дух. Гром аплодисментов приветствовал победителя, из толпы кричали: «Чероки! Чероки!» Бульдог рьяно завилял обрубком хвоста. Но аплодисменты не помешали ему. Хвост и массивные челюсти действовали совершенно независимо друг от друга. Хвост ходил из стороны в сторону, а челюсти все сильнее и сильнее сдавливали Белому Клыку горло.

(Лондон Д. Повести. — М.: Правда 1981)

Часть VI

Ездовые собаки — друзья по риску

«Друзья по риску» — нельзя сказать удачнее о ездовых собаках. Верой и правдой служили они человеку в наиболее суровых частях нашей планеты, на Крайнем Севере и Крайнем Юге, безропотно делили с ним тяготы, скромные будничные радости, иногда славу и, конечно, всегда риск. Не счесть тонн и километров, «освоенных» за тысячелетия лохматыми тружениками. Умелое их использование позволило совершить многие географические открытия и в Арктике, и в Антарктике, и много человеческих жизней было спасено в пургу, морозной полярной ночью преданными четвероногими друзьями. Яркие примеры тому приводит известный французский исследователь и писатель, совершивший несколько больших и трудных путешествий в полярные страны, — Поль-Эмиль Виктор.

Покорители полюсов

В течение веков люди, населявшие Арктику, могли охотиться, а следовательно, и жить там лишь благодаря собакам. И только с их помощью исследователи Арктики и Антарктики сумели завоевать и покорить полюсы.

Северная собака — главная опора полярных экспедиций.

Собака первой 6 апреля 1909 года коснулась точки, в которой расположен Северный полюс; собака же первой 14 декабря 1911 года ступила на Южный полюс.

Как Пири, покоритель Северного полюса, так и Амундсен, покоритель Южного, смогли достичь цели лишь потому, что использовали собак. Один из людей, наиболее прославившихся в истории завоевания полюсов, Роберт Фалькон Скотт, не вернулся из путешествия в Антарктику только потому, что отказался от собак, предпочтя им живую силу людей.

В сущности каждая веха, каждый этап, победа в истории открытия полюсов связана с собаками. Подлинный прогресс в покорении Арктики начался тогда, когда европейцы поняли, что, только следуя образу жизни эскимосов, можно добиться победы, а в жизни эскимосов собаки играют видную роль.

Это было осознано не сразу. Понадобилось больше столетия, чтобы люди Запада уяснили себе: для решения проблем Арктики нужно использовать эскимосские способы передвижения и технические средства, доведенные за тысячи лет почти до совершенства.

В 1822 году, во время плавания «Фьюри» и «Геклы» под командованием Парри, англичане купили у эскимосов две упряжки собак, но пользовались ими лишь для того, чтобы перевозить снаряжение от одного судна к другому.

Капитан Лайон, командир «Геклы», отметил, что его упряжка из девяти собак пробегала 1700 метров за 9 минут с грузом 900 килограммов. Он констатировал также, что собаки могли работать по 7–8 часов в сутки, но не сделал из этого никаких полезных выводов.

Лишь Мак-Клинток положил начало использованию нарт, когда в 1850 году отправился на поиски сэра Джона Франклина, не подававшего о себе известий в течение более четырех лет.

С помощью каюра и дюжины собак этот шотландец за пять дней преодолел расстояние, отделявшее его корабль «Резольют» от другого — «Норс Стар». Через двое суток после этого он добрался до третьего судна — «Ассистенс». Всего на переезд длиной 750 километров в оба конца у него ушло 15 дней, в среднем по 50 километров в день, при температуре минус 30 °C.

Он выяснил, что для двух собак требуется столько же пищи, сколько для одного человека, но собака может тащить тот же груз, что и человек, на расстояние вчетверо меньше, чем он. Мак-Клинток чересчур поспешно сделал вывод, что при больших переходах собаки уступают людям.

Это не помешало ему использовать их при следующей экспедиции в 1857 году и приподнять благодаря им завесу тайны над судьбой Франклина и его спутников.

Действительно, 25 мая 1859 года собаки Мак-Клинтока внезапно остановились, отказались бежать дальше и начали рыть снег. Они откопали первый труп — это было тело Деве, одного из офицеров Франклина. Невдалеке обнаружили во льду шлюпку и тела еще двоих спутников Франклина. Это доказывало, что всякая надежда найти кого-либо в живых была тщетной.

Великий Нансен

Смелый, выносливый, упрямый Фритьоф Нансен уже при первом своем появлении в арктических краях совершил подвиг, перейдя в 1888 году через купол Гренландии. Этот норвежец стал кумиром молодежи всех стран.

Окрыленный успехом, он совершил второй подвиг — попытку достичь полюса на судне, дрейфующем во льдах.

24 июня 1893 года его судно «Фрам» с командой из 13 человек во главе с Отто Свердрупом пустилось в далекий путь. В Хабарове, небольшом селении ненцев, оно взяло на борт 34 отличных сибирских пса, купленных бароном Толем, известным русским исследователем Северной Сибири. Толь подготовил и вторую упряжку, поджидавшую «Фрам» в устье Олененка.

9 октября температура упала до минус 40° «Фрам» очутился в ледяных тисках. Дрейф к северу начался, но очень скоро Нансен установил, что этот дрейф не даст ему возможности водрузить на полюсе норвежский флаг.

При температуре минус 49 °C он делает несколько пробных поездок на нартах. Упряжь собак проста: веревочная или парусиновая лямка охватывает туловище и крепится к ошейнику. Постромки, привязанные под животным, проходят между лапами. Что касается пищи, то каждому псу давали ежедневно половину сушеной рыбы и галеты.

Нансен отмечает, что «четыре собаки могут везти двоих».

Уверенный в надежности этого способа передвижения, он решил оставить корабль и двинуться к Северу на лыжах. В спутники он выбрал лейтенанта Фредерика Иогансона. 14 марта 1895 года они отправились напрямик к полюсу, от которого их отделяло лишь восемьсот километров; по тому времени это было рекордом максимального приближения к полюсу.

На трех нартах, запряженных двадцатью семью собаками, они везли тщательно подобранное снаряжение. Одни нарты были снабжены велосипедным колесом, что позволяло измерять длину пройденного пути. Общий вес взятого груза — 663 килограмма.

Двое мужчин подвергли себя тяжелейшему испытанию. «Мы продвигается вперед чрезвычайно медленно, — записывает Нансен в путевом журнале. — Начинаю думать, что благоразумнее будет вскоре прекратить наше движение на Север. Льды слишком торосисты, а собаки слишком слабы. Если бы их было больше!» Нехватка собак и подвижки льдов очень скоро вынудили их остановиться. 8 апреля Нансен водрузил норвежский флаг на 86°13′6″ северной широты и 96° Восточной долготы — меньше чем в 400 километрах от полюса, в самой северной точке, достигнутой людьми в те времена. Температура — минус 38 °C.

Нансен первым понял значение собаки в полярных экспедициях не только как транспорта, но и как средства, чтобы выжить в критических обстоятельствах. Действительно, на обратном пути, ужасающе медленном, пища для собак кончилась, и пришлось убивать их одну за другой, чтобы кормить оставшихся. 6 августа путешественники были вынуждены расстаться с последними двумя псами, Кайфасом и Сауггеном. Благодаря им двое мужчин не умерли с голода.

Известие о покорении Северного полюса дошло до Амундсена в сентябре 1909 года, когда он собирался предпринять свое третье плавание на «Фраме» для исследования Арктического бассейна.

Но Амундсен уже тогда вознамерился стать первым покорителем Южного полюса. «Как только я узнал о победе Пири, — пишет он в своих воспоминаниях, — то понял, что теперь у меня лишь один выход — повернуть на юг». Он тщательно разработал план путешествия на юг и составил его столь подробно, что на листке бумаги в своем доме на берегу Бюндетфьорда, возле Осло, записал: «Возвращение из успешной экспедиции на Южный полюс — 12 января 1912 года». Он вернулся 17-го!

Амундсен проявил особенно большую заботу о пище для людей, равно как и о корме для собак. Он потребовал, чтобы и то и другое было наивысшего качества; понимая, что успех задуманного во многом зависит от собак, он заказал специально для них пеммикан двух сортов: один из рыбы, другой из мяса. Этот концентрат кроме рыбной или мясной муки содержал жир, молочный порошок и разные другие ингредиенты. Пеммикан был изготовлен в виде брикетов весом около полутора фунтов каждый, которые можно было сразу есть. Кроме того, на форт «Фрума» было погружено много сушеной рыбы для потребления во время плавания, рассчитанного на несколько месяцев. Эта рыба и жиры, даваемые в достаточном количестве, позволили сохранить здоровье собак.

Перед Амундсеном с самого начала встала проблема: как найти очень хороших собак?

Из своего полярного опыта он знал, что от собак зависела и его собственная жизнь, и жизнь товарищей по поездке и что среди собак, как и среди людей, есть и хорошие, и плохие.

Поэтому он съездил в Копенгаген, где его принял директор Королевской Гренладской коммерческой компании, который представил в его распоряжение Даугаард-Иенсена, инспектора по Гренландии. Этот инспектор взялся купить сотню лучших собак, каких он найдет на всей территории Гренландии, и обязательно доставить их в Норвегию к июлю 1910 года.

Отношение к собакам и было существенной разницей между позицией Амундсена и позицией капитана Скотта.

Оба они обладали большим полярным опытом, но расходились во взглядах на технику передвижения во льдах.

Скотт считал, что на гладком плато Барьера Росса пони покажут себя лучше, чем собаки. Амундсен пришёл к противоположному заключению. «Я считал, наоборот, — пишет он, — что барьер Росса — идеальная местность для применения ездовых собак и арктических методов. Если майор Пири смог установить в Арктике свой замечательный рекорд с помощью собак, то другой человек, имея те же возможности, в состоянии побить этот рекорд на сверкающей поверхности барьера».

Англичане, по-видимому, сильно недооценивали пользу собак при полярных исследованиях. Но, говоря по чести, они с тех пор значительно искупили свои ошибки и стали мастерами этого дела.

Все крупные британские экспедиции, вплоть до самых недавних, блестяще использовали технику передвижения на нартах, запряженных собаками. Назовем лишь главные экспедиции: Джина Уоткинса в Гренландию в 1930 году; Мартина Линдсея в 1934 году; Ратмилла на Антарктический полуостров в 1935 году; Вивиана Фукса — пересечение Антарктиды через Южный полюс в 1958 году; Уолли Герберта — пересечение Ледовитого океана через Северный полюс в 1968 году.

Логика была на стороне Амундсена, так как и тысячелетний опыт эскимосов: нарты с собаками проходят там, где пони наверняка не пройдут. Если собака провалится под лед, упряжь удержит ее; когда же это происходит с пони, он, падая, увлекает за собой нарты. Пони питаются лишь фуражом, тяжелым и громоздким, следовательно, неудобным для транспортировки. Наконец, пони не приспособлены к крайне низким температурам полярных областей и не в состоянии самостоятельно противостоять пурге. Совершенно иначе обстоит дело с ездовыми собаками, для которых Север — естественная среда; они питаются во время длительных поездок по пустынной местности пеммиканом, взятым экспедицией, и мясом собак, постепенно убываемых по мере того, как они становятся лишними, — отличным мясом, если к нему привыкнуть.

Амундсен решил использовать собачью тягу в течение всей экспедиции. Поэтому ему нужно было доставить своих собак на плоскогорье в наилучшей возможной форме.

Амундсен был сильно озабочен тем, что его четвероногим спутникам предстояло совершить длительное путешествие на корабле. Он соорудил для них навес, чтобы предохранить от жары, ибо значительная часть плавания должна была пройти под палящими лучами солнца.

24 июля 1910 года «Фрам» прибыл в Кристиансанн, чтобы забрать на борт собак, которых доставили туда в середине июля на датском полярном корабле «Ханс Эгеде». Погода во время плавания через Северную Атлантику была плохая, и собаки порядком измотались. Но за несколько дней отдыха благодаря заботам Хасселя и Линдстрема они полностью восстановили свои силы, и, сойдя с «Фрама» Амундсен увидел 97 великолепных собак.

Их поместили на островке поблизости от города. Обычно тихий и спокойный, островок никогда не видел такого нашествия. Собак перевезли на «Фрам» группами по двадцать голов, разместили и привязали в их «квартирах». Как только последний пес был взят на борт, корабль поднял якорь.

14 января 1911 года, после шести месяцев плавания, «Фрам» вошел в арктические воды. Число собак с девяносто семи увеличилось за это время до ста шестнадцати.

Южный полюс

Первой заботой Амундсена после организации базы в Китовой бухте, названной им Фрамхейм, было дать собакам возможность тренироваться, чтобы они вошли в форму, необходимую для похода на юг.

Очень скоро псы, вернувшись в естественную для них среду — льды и холод, привыкли к новому образу жизни. И когда через три недели после приезда, 9 февраля 1911 года, состоялась первая поездка для устройства складов, собаки в полной мере показали, чего они стоят.

«Я всегда был высокого мнения о собаках как источнике тягловой силы, — пишет Амундсен, — но, когда увидел их в деле во время той поездки, мое восхищение великолепными животными дошло до энтузиазма!»

Действительно, они пробегали по сто километров в день, причем на каждую приходилось около девяноста килограммов груза.

Амундсен назначил отъезд на полюс на 19 октября 1911 года. В этот день он выехал с базы Фрамхейм с четырьмя товарищами на четырех нартах, запряженных пятьюдесятью двумя собаками, т. е. по тринадцать на каждые. До 83° Южной широты уже раньше было устроено три склада. Далее путешественникам надлежало на каждом градусе широты организовать по складу с запасом пищи, достаточным, чтобы люди и собаки на обратном пути могли спокойно покрыть расстояние до соседнего склада. Около каждого предусматривалось двое суток отдыха.

Благодаря тому, что на 80°, 81° и 82° Южной широты склады уже имелись, груз нарт был относительно невелик (три по 500 килограммов и головная — 450 килограммов).

К концу четвертого этапа было пройдено 150 километров. Все собаки отлично себя чувствовали.

Двести первых километров, от Фрамхейма до 80° южной широты, собаки бежали рысью, а люди сидели на нартах. Затем, до 82°, люди шли рядом с нартами; на этом этапе средняя скорость передвижения была около двадцати километров в день.

За 82° она возросла в среднем до тридцати семи километров.

Когда они достигли подножия трансантарктической горной цепи с ледником Акселя Хейберга, до тех пор неизвестным, им оставалось сделать еще около тысячи ста километров, чтобы достигнуть полюса и вернуться на базу. Здесь устроили, как было предвидено, склад № 6 и оставили на нем все, без чего можно было обойтись при рывке на полюс, на который Амундсен отвел шестьдесят дней.

Когда экспедиция вышла по леднику на плоскогорье высотой около трех тысяч метров, восхождение закончилось и значительная часть собак оказалась лишней. Здесь 21 ноября на 82°36′ южной широты был создан склад собачьего мяса.

«Нам пришлось пожертвовать двадцатью четырьмя из наших храбрых и верных спутников. Это было очень тяжело… Но сделать это было необходимо», — пишет Амундсен.

Отсюда экспедиция отправилась к полюсу на трех нартах, запряженных каждая шестью собаками, по пути устроено еще два промежуточных склада. Полюс был достигнут 14 декабря 1911 года, средняя скорость езды по плоскогорью составляла тридцать два километра в день.

Церемонию, сопровождаемую тостом, омрачил печальный инцидент; Ханссену пришлось застрелить своего любимого пса, который был совсем плох.

Отправляясь с полюса в обратный путь, группа оставила там палатку и одни нарты. Возвращались на двух нартах, запряженных восемью собаками каждые.

19 декабря пришлось убить заболевшего Лассе, любимца Амундсена. На другой день настал черед Пера, пса бесподобного по мужеству и верности, но изнуренного вконец. Накануне был пристрелен Ноэль, а за ним — Свартфлеккен, у которого, как пишет, Амундсен, «был ужасный характер; будь он человеком, наверное, кончил бы жизнь на эшафоте». Последним был принесен в жертву Фритьоф из упряжки Бьоланда. Бедная собака, видимо, так мучилась, что ее застрелили из жалости.

4 января путешественники нашли в полной сохранности склад собачьего мяса, благодаря которому люди и оставшиеся псы смогли вернуться на базу Фрамхейм в прекрасном физическом состоянии.

Длительность перехода на обратном пути не превышала пяти-шести часов в день, за исключением спуска по леднику Хейберга. Кроме того, чтобы сберечь силы собак, через каждые тридцать километров давался дополнительный шестичасовой отдых. При таком режиме делали по пятьдесят пять километров в один день и двадцать семь на следующий, что в среднем составляет немного более сорока километров в день на последних семистах сорока километрах.

Состояние собак в течение всего пути, за исключениями, было превосходным, а когда по приезде их взвесили, оказалось, что они даже прибавили в весе!

17 января 1912 года все пятеро прибыли во Фрамхейм на двух нартах с одиннадцатью собаками, проделав за девяносто девять дней две тысячи девятьсот восемьдесят километров, со средней скоростью немного более двадцати девяти километров в день.

Скотти — друг животных

История Скотти Аллена показывает, чего можно добиться от хорошо выученных ездовых собак, он также ввел их использование во Франции в годы первой мировой войны.

Он родился в Шотландии и носил имя Аллен Александр Аллен. По приезде в Америку его прозвали Скотти (Шотландец), а на Аляске спустя несколько лет — королем собачьих гонок. Он, как никто, умел обращаться с любыми животными; еще в молодости научился успокаивать их, подчинять своей воле.

Вся жизнь Скотти Аллена была связана с животными. Никогда, без сомнения, ни один белый человек не имел такой власти над ними, в частности над ездовыми собаками.

Его имя неотделимо от одного из самых удивительных способов использования этих собак — от сногсшибательных гонок по Аляске. Такой необычный пробег — коронное состязание на Севере.

Это марафонский пробег на расстояние свыше 650 километров на собачьих упряжках со всеми препятствиями, какие могут встретиться в этой стране, — от дико завывающей пурги при тридцатиградусном морозе до хрупкого льда, который проваливается под собаками, нартами и людьми, — вот что это такое.

Впервые организованное Скотти Алленом в 1908 году, это состязание как нельзя лучше отражало ту важную роль, какую играют собаки в Арктике, где они до сих пор при нелетной погоде служат единственным средством связи.

Став хозяином хоть маленькой, но собственной упряжки, Скотти решил вступить на поприще золотоискателя. Соорудив плот, погрузил на него нарты, запас провизии и, крепко привязав собак, пустился на этой утлой посудине к стремнине Белой Лошади, которую может проскочить лишь опытный рулевой.

Каким-то чудом ему удалось достичь Доусона — преддверия Клондайка, места, весьма популярного среди золотоискателей. Но, не найдя так ни одного свободного участка, он стал заниматься извозом.

Очень скоро Скотти Аллена завалили работой по горло. Золотоискатели постоянно нанимали его для переездов с места на место и для доставки припасов. В любую погоду, при любом морозе — а температура опускалась до -45° — Скотти выезжал и перевозил все, что угодно. Когда нужно было везти людей — раненых или здоровых, он брал плату по весу, как за всякий другой груз. Он добирался куда угодно, и его с нетерпением ожидали в лагерях и поселках, росших тогда, как грибы: ведь он привозил последние новости.

Репутация каюра-виртуоза прочно установилась за ним в этих краях и дошла до слуха молодого Джека Лондона, приехавшего за вдохновением на Великий Север.

Однажды, чтобы избежать объезда по суше, который занял бы несколько дней, Скотти решил переправиться через залив на плоту, ведь он научил своих псов не только не бояться воды, но и плавать по приказу. Во время переправы плот с грузом и собаками был унесен течением и чуть не попал в водоворот. Понукаемые голосом собаки хозяина, собаки стали энергично грести лапами, и после двухчасовых усилий им удалось пристать к берегу. Когда он рассказывал об этом происшествии, ему верили, потому что он был Скотти Алленом; всякого другого сочли бы за беспардонного лжеца.

Однажды слишком тяжело нагруженные нарты, несмотря на отчаянные усилия Скотти, скатились по склону и налетели на дерево. Выброшенный из них Скотти потерял сознание. Когда он очнулся, то оказалось, что Дубби подтаскивает его к нартам. Разбитый, весь в ушибах, потеряв последние силы и увидев, что отдых в течение нескольких часов не помог, он был вынужден освободить собак, чтобы те добыли себе пропитание охотой, хотя и знал, что они могут убежать. Сам охотиться он был не в состоянии.

Ему удалось залезть в спальный мешок. Он проснулся от теплого дыхания и прикосновения языка, настойчиво облизывающего его лицо: Добби вернулся вместе с остальными собаками и принес хозяину зайца-беляка, еще теплого.

Когда Скотти решил не гнаться больше за счастьем, а поехать за женой и детьми, с ним случилось другое происшествие, одно из приключений, чемпионом по которым он был. На берегу замерзшего озера Лиамма, через какое нужно было переехать, чтобы не потерять несколько дней (после того как решение было принято, он торопился), собаки, в том числе и Дубби, остановились и отказались бежать дальше. Скотти настаивал: сначала кричал, потом пустил в ход бич. Дубби нехотя подчинился, и опасный переезд начался. Внезапно раздался треск, словно выстрел, и Скотти, провалившись сквозь лед, разверзшийся под его ногами, оказался в полынье или, вернее, подо льдом. Ноги были на полметра погружены в обжигающе холодную воду, а голова осталась на поверхности. Минуты шли; он пытался уцепиться за лед, но руки начали замерзать. Он оказался в ледяном плену и как будто был обречен на гибель, подобно многим «чечако» (прозвище новичков на Аляске).

— Дубби! — закричал он.

Это был единственный шанс спастись: ухватиться за постромки или за нарты и выкарабкаться с помощью упряжки.

Но Дубби никак не мог сдвинуть нарты с места: его лапы скользили по гладкому льду. Скотти громко его подбадривал, но все призывы оставались тщетными. Упряжка во главе с Дубби ползком, медленно таща нарты, удалялась к берегу; достигнув его, собаки понеслись вскачь. Скотти решил, что погиб. Но через несколько минут, показавшихся ему часами, он снова увидел нарты: обогнув опасное место, они подъезжали с другой стороны. Отчаянным усилием ему удалось ухватиться за их задок. Дубби, не ожидая приказа, рванулся вперед и вместе с другими псами выволок хозяина на лед. Так эта преданная собака еще раз спасла его.

Сверхсекретная миссия

В начале 1915 года представитель французского правительства был послан в Ном, чтобы уговорить Скотти поставить собак для фронта. Высшее французское командование испытывало большие затруднения с транспортом зимой в глубоких снегах Вогезов. Было нарушено снабжение самыми необходимыми боеприпасами, в том числе для тяжелого оружия, хотя использовали все: лошадей, ослов, мулов, автомашины и людей. Тогда подумали о ездовых собаках и сразу же о Скотти Аллене, ведь слава его гремела на весь мир.

В августе 1915 года ответственным лицом за это дело назначили капитана Моффле, который жил на Аляске до войны. Ему поручили набрать четыреста собак и доставить их на театр военных действий с полным снаряжением. Приехав в Сиэтл, он послал Скотти шифрованную телеграмму с просьбой безотлагательно приобрести сотню собак со снаряжением.

Когда лейтенант Хаас прибыл на борту «Сенатора», осталось лишь собрать закупленных собак. На другой день после его приезда были уже готовы сто шесть собак с нартами, упряжью и двумя тоннами сушеной рыбы.

Все население Нома высыпало на улицы смотреть на это зрелище. Шли горячие споры о том, что Скотти их поведет: подобное затевалось впервые. Чтобы отвести столько псов к месту погрузки попарно, требовалось около пятидесяти человек. Но Скотти придумал другой способ. Он взял канат длиной немногим более ста метров с 53 кольцами, укрепленными на расстоянии 1,6 метра друг от друга. Когда баржа, которая должна была перевезти собак с набережной на пароход, стоявший в бухте на якоре, оказалась при отливе на сухом месте, Скотти привязал собак попарно к кольцам, а впереди, чтобы обеспечить контроль, поставил 28 собственных псов.

Ничего подобного никогда не видели: сто шесть псов, запряженных попарно с помощью каната длиной более ста метров!

Америка еще не вступила в войну, и этот собачий отряд был, безусловно, первым ее войсковым соединением, участвовавшим в ней (ведь собаки-то были американские!) Поэтому Скотти был вынужден держать все в секрете.

Плавание до Сиэтла продолжалось девять дней без всяких происшествий. Из Ванкувера поезд должен был доставить собак в Квебек — тяжелый путь длиной в три тысячи километров.

Два пульмановских вагона были переделаны специально для собак, у каждой было свое место. Пересадка с парохода на поезд прошла без затруднений. Были предусмотрены частые остановки, чтобы дать псам возможность пробежаться — необходимое условие для сохранения их здоровья.

В Квебеке Скотти встретился с Моффле, тот сообщил последние инструкции: требовалось четыреста собак, а не сто. Итак, нужно было найти еще триста.

Скотти тотчас же бросился на поиски, разослав телеграфные запросы во все фактории Северной Канады, от Сен-Лоранца до северного берега и Лабрадора. Меньше чем за две недели им было закуплено 350 собак, 60 нарт и пять тонн галет, изготовлена упряжь для всех псов.

Собак устроили в парке на территории выставки. Рядом находился полигон, где испытывались боеприпасы для канадской армии. Канонада гремела непрерывно, так что земля дрожала. Реакция животных была различной: одни молча прижимались к земле, другие пытались вырыть норы, чтобы спрятаться; большинство же привыкли к грохоту, а некоторым псам он, видимо, даже нравился.

Главной заботой Скотти было подчинить собак весьма суровой дисциплине. В частности, требовалось отучить их от воя. Ни один капитан не взялся бы перевезти воющих собак через зону, где действовали немецкие подводные лодки.

Ежедневно британское адмиралтейство сообщало капитану шифром курс: нужно было идти зигзагами, чтобы избежать встречи с немецкими субмаринами. Ночью судно скользило бесшумно, без огней: все иллюминаторы затемнены, двери закреплены, чтобы не хлопали, и маскировались шторами.

Лишь только пароход вошел в опасную зону, собаки каким-то чудом притихли. До этого иногда слышалось рычание, лязг цепочек. Теперь псы не ложились с наступлением темноты, не возились в клетках.

После двух недель плавания, похожего на рыскание вслепую, два минных тральщика встретили «помераньен» и экспортировали его до Гаврского рейда.

Организованность, четкость и быстрота разгрузки поразили Скотти. Он пошел проститься с капитаном судна. Тот искренне признался, что был не прав, когда при отплытии так пессимистически высказывался о собаках, и выразил восхищение тем, как Скотти их вымуштровал и держал в руках.

На Вогезском фронте

Еще на борту судна каждый пес получил «удостоверение личности» — медную бляху, на одной стороне которой были выбиты его номер и кличка, а на другой — номер упряжки и номер места в ней. На сбруе каждой собаки также были указаны ее номер, кличка и номер упряжки, в которую она входила. Нарты были помечены номерами упряжек. Скотти предвидел все, хорошо зная, какой беспорядок возникает, если запрячь пса в первые попавшиеся нарты.

Он сформировал шестьдесят упряжек по семь собак, а два десятка собак оставил в резерве.

Начались тренировки. До обеда практиковалась одна половина упряжек, после обеда — другая. Альпийские стрелки, нисколько не боясь, учились обращаться с собаками, а собаки постепенно привыкали к новым хозяевам.

Скоро состоялся отъезд на Вогезский фронт. Сначала собак использовали для подвозки боеприпасов на несколько вершин Вогезов, занесенных снегом. Ворчливому генералу, командовавшему этим участком фронта, были знакомы лишь те классические транспортные средства, о каких он получил понятие в военном училище; но, несмотря на свойственный всем офицерам скептицизм, он вскоре был вынужден признаться, что еще не видел столь эффективного средства для зимних перевозок.

Первым подвигом арктических собак была перевозка за четыре дня девяноста тонн боеприпасов на батарею, снабжение которой люди, лошади и мулы пытались наладить в продолжение целых двух недель, но так и не смогли доставить туда ни единого снаряда.

Затем с помощью собак было проложено тридцать километров телефонного кабеля и восстановлена связь с пунктом, отрезанным немцами. Разведывательные самолеты установили местонахождение этого пункта, но не могли оказать поддержку застрявшему там отряду. Благодаря телефонной связи и воздушной разведке удалось помочь отряду выйти из окружения и достичь линии фронта.

Альпийские стрелки стали хорошими каюрами и, несмотря на картечь, так увлеклись спортивной стороной дела, что порой забывали про войну… Три пса, сыновья Бальди, были награждены военным крестом.

По окончании войны эти героические собаки доживали свой век, благоденствуя в роли домашних псов.

(Поль-Эмиль Виктор. Ездовые собаки — друзья по риску. — М.: Мысль, 1980)

Ездовые собаки Севера

«Дай мне зиму и собачью упряжку, а остальное возьми себе!» Эти слова знаменитого Кнуда Расмуссена, осуществившего самое большое в истории человечества путешествие на собаках. От Гудзонова залива до Чукотского полуострова восемнадцать тысяч километров прошел датский этнограф со своими спутниками и, вспоминая этот «великий санный путь», написал: «Меня охватывает горячее чувство благодарности к нашим терпеливым, неприхотливым собакам. Мы трудились, выбивались из сил с ними заодно, работали дружно, как только могут работать живые существа, помогая друг другу…» В Арктике ездовые собаки оставались незаменимыми повсюду, вплоть до начала широкого индустриального освоения Севера.

Вездеходы и мотонарты катастрофически быстро сократили их поголовье. К счастью, за последнее десятилетие собачьи упряжки вновь снискали популярность и любовь во всем мире. От Баффиновой Земли в Канадском Арктическом архипелаге до Японии и Австралии, от Швеции и Норвегии до ФРГ, Чехословакии и Италии — везде (кроме нашей страны) существуют теперь питомники ездовых собак, клубы собак северных пород, издающие свои журналы. Гонки на собачьих упряжках, ставшие традиционными на Аляске еще в конце прошлого века, распространены сейчас во многих странах; там, где нет снега, собак запрягают в специально сконструированные тележки. Славу собакам вернули и современные экспедиции к обоим полюсам Земли.

Международные каталоги насчитывают семь — десять основных пород ездовых собак: серая и черная норвежская ездовые собаки, самоед, сибирский хаски, маламут, эскимосская собака, гренландский хаски. Следует специально отметить, что буквально все породы собак Америки происходят из Азии или Европы — специалисты считают, что своих центров одомашнивания диких предков собак на этом континенте не было.

Всеобщее признание получили три породы: сибирский хаски, маламут и самоед. Названия пород говорят об их происхождении: маламут — ездовая собака коренных жителей Аляски, а родина сибирского хаски и самоеда — бывший СССР. Однако напрасно искать описания этих пород в отечественных каталогах. Самоед, или ненецкая ездовая собака, вообще не значатся у нас в официальных списках служебных пород; узнать что-либо о нем можно только в зарубежных каталогах. На предпоследней международной выставке собак в Перу самоеда признали лучшей собакой мира, чемпионом чемпионов, но это был уже отдаленный потомок наших самоедов, выращенный в Америке. У нас, по-видимому, в чистом виде эта порода не сохранилась. Собаки, которых можно увидеть в поселках Югорского полуострова, Ямала, острова Вайгач, в лучшем случае полу- и четверть-кровные. Единственная порода, выделенная советскими кинологами, — северо-восточные ездовые собаки — загадочным образом исчезла из списков отечественных пород после 50-х годов, так же как и уникальная ненецкая оленегонная лайка — пастушья собака ненцев-оленеводов.

И тем не менее ездовые собаки на Севере пока еще существуют. До сих пор без них не мыслят свою жизнь коренные народы Севера и Дальнего Востока. У эскимосов, береговых чукчей, юкагиров, ительменов, нивхов и других народов лет двадцать-тридцать назад собачьи упряжки были единственным транспортом, надежным, безотказным, способным найти правильную дорогу полярной ночью, в пургу, среди торосов и на тонком льду.

В качестве транспортного животного собака во многих отношениях удобнее, чем олень. Она всегда стремится быть возле людей, намного выносливее и безотказнее оленя — тянет нарту, пока может держаться на ногах, — а уставший олень ложится, и его никакими силами не заставишь продолжать путь. В Пургу собаки стремятся к жилью, а олени стараются бежать по ветру, часто прочь от дома. Собаки едят то же, что и люди, и потому на них можно уходить далеко во льды с запасом пищи, нередко общей для четвероногих и двуногих путешественников. Не случайно Северный и Южный полюсы Земли были покорены на собачьих упряжках. Оленям же необходимо найти ягель, отпустить попастись, потом отыскать и поймать — ведь сами они не придут к нарте. Гроза оленей — волки — совсем не столь опасны для собак. Более легкие собаки проходят по льду и рыхлому весеннему снегу там, где олени скользят или проваливаются. И наконец, собаки намного плодовитей, легче обучаются и незаменимы при оседлом образе жизни. Олень всегда требует кочевок.

Вот потому то и в наши дни, несмотря на появление мотонарт, настоящие северяне не могут, да и не хотят жить без своих давних и верных «друзей по риску», как назвал полярных собак известный исследователь Арктики Поль-Эмиль Виктор. Веселые, умные и дружелюбные, ездовые собаки завоевали горячую любовь всех, кто хоть раз соприкоснулся в ними.

Во время работы на Чукотском полуострове авторы настоящей статьи заметили, что во всех поселках, особенно самых северных, много ездовых собак с вполне определенными, хорошо выраженными породными признаками. Посмотрев отечественные и зарубежные каталоги можно убедиться, что по экстерьеру такие собаки имеют много общего с породами «восточно-сибирская охотничья лайка» и «северо-восточная ездовая собака», но ближе всего они к породе «сибирской хаски».

О сибирском хаски в зарубежных каталогах сказано, что эта порода пришла с Чукотки, где использовалась как ездовая охотничья и пастушья чукчами-оленеводами. В начале XX века чукотские собаки полюбились жителям Аляски за свои рабочие качества (они не раз выигрывали разнообразные гонки этого штата), сметливость и дружелюбие, гораздо большее, чем у собак других народов Севера. Вот так и получилось, что Аляска предложила миру новую породу.

Именно этой породе суждено было пробудить огромный интерес к гонкам на собачьих упряжках и выйти на мировые ринги в качестве прекрасной выставочной собаки. Однако не следует упускать из виду одно важное обстоятельство: все огромное поголовье сибирского хаски за рубежом имеет обедненный генофонд — порода выведена от небольшого числа исходных производителей и, несомненно, в высокой степени инбредна, что не может не сказаться на ее рабочих качествах. Прекрасно понимая это, представитель Кэннел-клуба, знаменитого объединения северных собаководов города Нома, во время визита делегации Аляски в бухту Провидения 14 июня 1988 года сделал официальное предложение об обмене или покупке наших чистопородных хаски.

Как же складывается судьба сибирского хаски, безымянно существующего у себя на родине?

Среди этих собак ездовых оказалось чуть больше половины: около 1350 особей. Остальные — в основном одичавшие и бездомные собаки разных, иногда самых экзотических пород, привезенные из центральных и южных районов и брошенные здесь хозяевами на произвол судьбы.

(Клуб собаководства. Выпуск первый. — М., 1991)

Часть VII

Разное о собаках

Собаки-космонавты

Кто первым из живых существ поднялся в космос на искусственном спутнике Земли? Для полета в космос могли выбрать любое животное. Советские ученые выбрали собаку. Они могли выбрать собаку самой редкой породы. Но выбрали дворняжку. И выбор этот был не случайным. В его основе — серьезный научный расчет.

Двадцатого августа 1960 года первые «космонавты» вернулись на Землю: то были дворняжки Белка и Стрелка, каждая весом пять с половиной килограммов. Они совершили полет на космическом корабле, сделав 18 витков вокруг земного шара. Обе дворняжки — одна в зеленом, другая в красном спецкостюме — весело встретили участников группы поиска. А вскоре «космонавтка-2» по кличке Белка принесла потомство — трех здоровых веселых щенят…

Судьба четвероногих «космонавтов» волновала в те дни не только взрослых, но и детей, которые посвящали собакам стихи.

Благополучное космическое путешествие Белки и Стрелки показало: существует практическая возможность полета и человека в космос.

В феврале — марте 1966 года находились на космической орбите на спутнике «Космос-110» дворняжки Уголек и Ветерок. Они провели много часов в радиационном поясе Земли и, следовательно, получили сильную дозу облучения. А весной 1974 года ласковый и терпеливый Ветерок стал отцом четверых щенят. Один из них оказался похож на папу как две капли воды.

(Корнеев Л. Слово о собаке. — М., 1989)

Собаки-геологи

Верные помощники человека — собаки не только несут караульную службу, охраняют границы, пасут стада, спасают людей в различных экстремальных ситуациях, но они еще успешно осваивают и новые «профессии». Например, геологоразведка. Именно острота обоняния собак играет главную роль в разыскивании полезных ископаемых. Учеными доказано, что собака в тысячу раз чувствительнее к запаху неорганических веществ и в миллион раз к органическим, чем человек. Такое великолепное чутье помогает им обнаруживать полезные ископаемые на глубине нескольких метров. На счету четвероногих геологов десятки открытых ими месторождений.

Одной из первых знаменитых собак-геологов стала немецкая овчарка Лари, которая вместе со своим хозяином была удостоена премии Государственного совета Финляндии. 1330 образцов на площади в три квадратных километра отыскала эта собака.

Хорошо «служат» собаки и в народном хозяйстве — помогают людям обходить линии газопровода, так как они чувствуют малейшую утечку газа и немедленно сообщают об этом своим проводникам. Впервые собаки-«газовщики» появились в ГДР, а затем и в других странах.

«Газовые собаки»

Мамаша Гроте, как звали ее в квартале, в пальто и шляпе быстро просеменила из гостиной в спальню и энергично потрясла за плечо своего мужа:

— Проснись же, наконец!

— Что такое? Это ж просто садизм — так резко прерывать мирный сон человека!

По утрам Фриц Вильгельм бывал колючим.

— Что, пожар у булочника? — спросил он, наконец, у своей половины, которая стояла перед ним, как он привык выражаться, «подрессоренная и смазанная». В это время суток пальто на ней могло означать лишь то, что она собралась в булочную. Не в мясную лавку и не в универмаг. Туда она ходила после завтрака.

— У аннабергцев что-то случилось. Погляди!

— Разве отсюда увидишь, что у них случилось?

Фриц Вильгельм перевернулся на другой бок и демонстративно натянул одеяло до самой бороды «под Бебеля».

— Труда еще не выходила из дому. Окна закрыты и занавески плотно задернуты.

— Ну и что?

— То есть как «ну и что»? Уже сорок с лишним лет Труда каждое утро в полшестого открывает окна, и каждое утро без четверти семь мы вместе идем в булочную.

— Значит, сегодня она не пойдет.

— Ну так я тоже не пойду! Сам доставай себе свежие булочки!

Это было уже объявление войны, и Фриц Вильгельм предпочел пробудиться.

— Так почему она не пошла за булочками?

— Об этом я себя и спрашиваю все время. Погляди, может, ты что-нибудь увидишь?

Фриц Вильгельм, кряхтя, выбрался из кровати и прошаркал к окну гостиной.

— Ничего не видно.

— В том-то и дело.

— Наверно, решили подольше поспать из-за внуков.

— Вот и нет. Уже три или четыре года, точнее, с пятьдесят девятого года — я точно помню это, потому что именно тогда Фрида родила своего пятого, — т. е. за все четыре раза, когда гостили внуки, Труда ни разу не забыла сходить в булочную.

— Ты что, часы по ней ставишь? — Фриц Вильгельм все еще не видел оснований для беспокойства. — Сходи к ним и постучи.

— Да я уже хотела, но боюсь.

— Что страшного в том, чтобы постучать?

— У меня какое-то предчувствие. Что-то там стряслось.

Фрицу Вильгельму стало холодно, и он принялся возиться с печкой, собираясь затопить ее.

— Надень пальто и сходи посмотри. — У жены было такое лицо, будто с ней самой случилось что-то ужасное.

— Что? Босиком? В рубашке? По сугробам? Сначала растоплю печь.

Мамаша Гроте собрала вещи мужа, принесла ботинки и разложила все так, чтобы удобнее было надевать.

— Иди, я тебе помогу.

Если Фриц Вильгельм не хотел испортить себе весь день, он должен был уступить. Такова уж была его жена: весь день, да еще и завтра, она могла вспоминать одно и то же — и все время с упреком в голосе, будто он лично ей сделал что-то плохое. Так что, вздохнув, он взял в руки носки.

— А что, если они не откроют?

— Тогда — помоги нам господь!

— Почему нам?

— Тогда мы вызовем полицию!

— Слушай, жена! Прекрати театр или я разденусь и опять лягу.

Фриц Вильгельм чувствовал раздражение. Все это казалось ему смехотворным.

— Ладно, ладно, будет тебе.

Мамаша Гроте легонько подтолкнула мужа к выходу. Около ящика для золы его взгляд упал на топор. Он прихватил его.

— Зачем тебе топор?

— Чтобы открыть, если они сами не откроют. Ведь у тебя, кажется, предчувствие?

Фриц Вильгельм вышел на улицу и поднял воротник. Мороз слепил ему теплые после сна ноздри. Снег скрипел под ногами.

Сугробы, наваленные вдоль тротуаров, и проход между ними на другую сторону улицы были покрыты слоем красно-серой грязи — зимние прелести промышленного города.

В подъезде дома аннабергцев — никто на улице не звал их по фамилии, потому что бывают такие места, где люди всю жизнь считаются приезжими, — был странный запах. Фриц Вильгельм попытался определить, чем пахнет. Для этого ему пришлось прочистить нос указательным пальцем.

Фриц Вильгельм посмотрел в сторону входной двери. Там стояла его жена, не решаясь пройти дальше. Пожалуй, она права со своим предчувствием. Фриц Вильгельм толкнул дверь. Заперто. Он наклонился. Наверно, заперто изнутри. Так и есть. Ключ был вставлен в замок. Мера против грабителей. Все это он знал по своей жене. Вот уже около шестидесяти лет они живут в одном и том же доме, и ни разу еще непрошенные гости не пытались отпереть двери. Но что поделаешь с укоренившейся привычкой? И его мать тоже оставляла в двери ключ и закрывала ее еще широкой и толстой железной полоской.

Фриц Вильгельм ударил по створке двери рядом с замком.

— Что ты делаешь? — крикнула его жена, поднимая ладони к лицу.

— Разве не видишь? Можешь вызывать полицию, — сказал он.

— Ах, бог ты мой! — ужаснулась она. — Значит, что-то случилось!

Фриц Вильгельм принялся бить в дверь с такой силой, что при втором ударе она треснула. Он подставил к отверстию нос. Высморкался.

— Газ. Зови полицию.

Фриц Вильгельм просунул руку в образовавшуюся щель, нашел на ощупь ключ, даже целую связку ключей. Открыл дверь. Быстрее и проворнее, чем можно было от него ожидать, он прошел через несколько помещений и распахнул все окна. Затем в прихожей принялся искать газовый кран, но не нашел. Не обнаружил он крана ни в кухне, ни в туалете. Фриц Вильгельм вышел за порог квартиры и только теперь с удивлением отметил, что ни из квартиры напротив, ни из других квартир никто не вышел на шум. Все, наверное, на работе. Если до сего момента он действовал почти механически, то теперь вдруг ощутил странное беспокойство. Он поспешил обратно в квартиру, в спальню. На широкой семейной кровати аннабергцев лежали старики, а между ними оба их внука. Спящие или мертвые? Фриц Вильгельм надеялся на первое. Он снял со старика одеяло и прильнул ухом к его груди. Вслушался. Ничего. И вдруг заметил на открытых частях тела светло-красные пятна.

Он прошел на кухню. Поискал газовую плитку. В квартире имелась лишь угольная плита. Она была холодная. Сбоку стояла электроплита с двумя конфорками. И ни одной газовой трубы.

Как же так? Фриц Вильгельм еще и еще раз обследовал прихожую и кухню. Ни одной газовой трубы! Так чем же тогда пахло? Он открыл дверь туалета. Ага, старая, допотопная система. Чтобы проверить себя, он вышел на площадку и понюхал воздух под дверью соседней квартиры. После чего понял: у газа из городской сети был другой запах.

— Что вы тут делаете? — резко прозвучал за его спиной звонкий голос.

Это был молодой полицейский.

— Делаю за вас вашу работу, — грубо ответил Фриц Вильгельм. — Загляните-ка внутрь и вызывайте врача.

Недоверчиво покосившись на стоявший рядом с дверью квартиры топор, молодой полицейский зашел в квартиру и через несколько мгновений вернулся.

— Ничего не трогайте.

— Без вас знаю. — Фриц Вильгельм нагнулся за топором. — Я подумал, сначала, что они отравились газом.

— Так оно и есть, — ответил полицейский.

— Но дом вообще не подключен к газовой сети.

— Вы сосед?

— Можно сказать, что так. Я живу напротив.

— Побудьте немного здесь, — молодой человек повернулся к выходу на улицу. Там стояла полицейская машина.

— Вызови аварийную службу! Отравление газом! — крикнул он товарищу в машине. Потом вернулся и постучал в соседнюю дверь. Ему никто не ответил.

— Я поднимусь наверх. Не могли бы вы последить, чтобы здесь никто не прикасался к звонку?

— Но ведь дом не подключен к газу, — с нажимом повторил Фриц Вильгельм.

— Я знаю.

Молодой полицейский зашагал вверх — по лестнице.

— Но не свалился же он с неба? — крикнул ему вслед Фриц Вильгельм.

— Между небом и землей много такого, что вам и не снилось, — сказал молодой полицейский и скрылся за поворотом лестницы.

В подъезд вошел человек в гражданском с толстым саквояжем в руке. Врач. Фриц Вильгельм не отказывался бы сопровождать его, но он воспринял просьбу полицейского как своего рода приказ и остался на месте. Молодой полицейский спустился вниз, качая головой.

— Они, Фриц Вильгельм кивнул в сторону открытой двери, — единственные старики в этом доме. Все остальные жильцы, наверное, уже на работе.

— Да, если только остались в живых.

Фриц Вильгельм вдруг ощутил, что он стал свидетелем необычайного происшествия. Нет, даже более того: он сам своим быстрым вмешательством как бы вызвал это происшествие. Строго говоря, конечно, не он сам, а его жена с ее предчувствием. Но зато он действовал. Так что, пожалуй, заслуживал немного больше внимания.

Врач вышел из квартиры. С улицы донесся звук приближающейся аварийной машины. Еще один человек в гражданском вошел в подъезд и поздоровался с врачом. Это был начальник отдела уголовной полиции капитан Юссо.

— Газ?

— Официально подтверждаю отравление окисью углерода. Никаких следов насилия. На этот раз еще двое детей.

Капитан Юссо подошел вплотную к врачу:

— Что же будет дальше?

Врач ответил малопонятно:

— Сейчас у нас только январь. Так что будет еще не менее пятидесяти.

— Страшно подумать.

В дом ворвались люди из аварийной команды. Они уже знали, что делать. Фриц Вильгельм все еще стоял на площадке с топором в руках. К нему подошел капитан Юссо.

— Это вы проявили инициативу?

Фриц Вильгельм кивнул.

— Тогда я вас прошу пока никому об этом не говорить.

Фриц Вильгельм еще раз кивнул и направился к выходу. В дверях он обернулся к Юссо.

— Это уже бесполезно, — сказал он и указал на любопытных, собравшихся между сугробами в столь ранний час, несмотря на мороз.

Внезапно раздался хлопок, похожий на выстрел. На улице, там, где кто-то из педантичных жильцов на всякий случай освободил от снега крышу канализационного люка, что-то взорвалось. Люди испуганно отпрянули, толкая друг друга. Одна из женщин крикнула: «Это он!» — и указала на пожилого мужчину в теплых наушниках.

— Что, и окурок уже нельзя бросить? — возмутился тот.

— Можно, но только не при утечке газа, — ответил капитан Юссо.

— Утечка газа? А где это написано? Почему нет оцепления? Порядочки, скажу я вам! Или вы думаете, что я сам хочу взлететь на воздух? А может быть, вы принимаете меня за дурака? — все больше расходился пожилой мужчина.

Капитан Юссо приказал молодому полицейскому очистить от людей улицу и выставить посты. Затем снова подошел к Фрицу Вильгельму.

— У кого здесь поблизости есть телефон?

— Я знаю только один — у булочника.

— Хорошо.

Капитан Юссо дал указание людям из аварийной команды:

— Пусть газовики отключают все эту линию. И как можно быстрей.

Капитан Юссо вошел в кабинет ответственного технического директора службы газоснабжения. На двери кабинета была табличка с именем и фамилией директора: «Герхард Клавис». Они поздоровались. Клавис представил еще двух своих коллег:

— Миллер, технический специалист. Доммас, ответственный за вопросы безопасности.

Капитан Юссо сразу же приступил к делу:

— Прорывы газа приобретают опасные масштабы. Может начаться паника. С отключением от газа целых улиц могут возникнуть новые проблемы. Наша общая и главная задача — действовать быстро. Но мы не знаем, как действовать.

Клавису понравился этот человек своей прямотой и деловитостью. Он констатировал, что их мнения совпадают, и подошел к большому столу, на котором лежала схема сети газоснабжения.

Специалист по газоснабжению Миллер сделал широкое движение рукой над схемой.

— Газовая сеть очень стара. Мы ремонтируем и реконструируем, Но все знают, что нам это не по средствам. Остается лишь искать места наиболее интенсивных потерь газа и всех других возможных утечек. Их, может быть, сотня, может быть, несколько сотен или еще больше. И нельзя сказать где. — Он принялся без разбора тыкать в схему пальцем. — Они могут быть где угодно.

— Надо проверить каждый дом. Я не знаю, сколько тысяч контролеров потребуется для этого. Сегодня, завтра, послезавтра. В некоторых местах почва промерзла уже на полметра.

— Есть еще одна особенность. На многих участках трубы лежат в глине. Долгое время это было выгодно для нас, поскольку глина представляет собой как бы еще одну дополнительную оболочку. Но это затрудняет проверку, потому что прорвавшийся газ выходит на поверхность в самых неожиданных местах. Он расползается под землей. У «ползущего» газа еще одна особенность: он не пахнет. Мы его называем еще фильтрованным, или сочащимся, газом. Этот фактор тоже может способствовать панике. Люди не знают, с чем имеют дело, и все принимает особенно зловещий характер. Что-либо установить можно только химическими пробами.

— Ну так и установите, — сказал Юссо.

Клавис лишь бросил на него быстрый возмущенный взгляд. Вилли Доммас, самый старший из присутствующих, почувствовал, что хорошая атмосфера в кабинете грозит испортиться.

— У нас лишь одна аварийная машина, а нужно много.

— Сколько?

— Десять, двадцать.

— Говорите точнее, соответствующие министерства помогут. — Юссо заметил, что выражение лица Клависа немного смягчилось.

Миллер стоял у окна и говорил, прикрыв глаза:

— Означает ли это, что чрезвычайные обстоятельства требуют чрезвычайных мер?

Остальные смотрели на него, выражая поддержку и ожидание.

— Я припоминаю некоторые сообщения из-за рубежа. Кажется, речь шла о США и Нидерландах. Там используют собак…

Первым отреагировал Клавис:

— Считаете, что мы должны их импортировать?

— А почему бы и нет? — сказал Доммас. — Если поможет. Один лишь сегодняшний случай это оправдывает.

— Вам уже известна концентрация? — спросил Юссо.

Клавис подошел к своему столу и показал Юссо стеклянную трубочку толщиной в карандаш с несколькими колечками нанесенной на нее шкалы. В пределах шкалы окраска менялась от сине-зеленой до коричневой. Остался только тоненький слой бесцветного кристаллического порошка. Юссо видел, что произошла химическая реакция, вот только оценить ее не мог.

— Концентрация была очень высокой, — лаконично ответил Клавис.

Вальтер Деде посмотрел на часы.

— Так что же мы Уме скажем?

— Все.

— Но ты же знаешь, что Уме не нужно все.

— Если он хочет услышать просто «да», то не надо было и спрашивать.

Старший лейтенант Франц Брунс сгреб в кучу носком сапога куски снежного наста.

— Франц! Мы должны это сделать. А через девять минут нам предстоит сказать, убеждены ли мы в том, что из этого вообще что-то получится.

Брунс рассмеялся:

— Ах, давай уж скажем «да»! Сказав «нет», мы будем потом всю жизнь упрекать себя.

— Я думаю так же, как и ты, хоть и у меня тоже сомнения. По дороге к дому начальника со стороны Эльбы налетели вороны. Несколько тысяч птиц с оглушительным карканьем принялись спорить из-за спальных мест на деревьях. Черные тучи воронья то взлетали, то опускались, рассеивались, как дым, собирались в плотные клубы и вновь атаковали кроны деревьев. Как только сумерки уступали место темноте, вороны быстро успокоились, и оставалось лишь удивляться, как ветви деверев выдерживают такую массу птиц.

Ровно в семнадцать часов они вошли в рабочий кабинет начальника школы служебного собаководства. Оба офицера уже свыше десяти лет служили в ней, участвовали в ее создании, начиная со строительства бараков и кончая разработкой учебных и научно-исследовательских планов.

Начальник поднялся из-за стола и поприветствовал их.

— Ну, каков ваш ответ?

— Операция возможна.

— Хорошо! Какую собаку мы берем?

Франц Брунс усмехнулся по поводу словечка «мы», но быстро отвернул лицо в сторону.

— Самку Асси, — сказал Деде.

— Сегодня же явитесь в районный отдел народной полиции. Детали операции согласуйте с товарищами из отдела.

Затем, немного поколебавшись, начальник решился на необычную в его устах фразу:

— Удачи вам!

Деде и Брунс уже выполнили поворот кругом, когда он добавил:

— Езжайте в гражданской одежде. Так просили…

Майор Деде выбрал Бернгардтштрассе и Клара-Цеткинштрассе, потому что их обследование казалось ему делом как наиболее неотложным, так и требующим особой тщательности в связи с близостью театра и больницы. Старший лейтенант Брунс был согласен с ним.

На этот раз люди из аварийной команды прибыли на место уже заранее. Были предприняты необходимые меры предосторожности. Деде и Брунс поменялись ролями. Брунс должен был вести Асси, а Деде — прокладывать след. Аварийная служба доложила, что телефонные колодцы и шахты стоков уже обследованы специальными приборами, а обуривание сконцентрировано на заранее обусловленных улицах и у заранее обусловленных домов.

Майор Деде спустился в подвал. Стеклянная трубочка прореагировала на газ CO. Проверка главных кранов и счетчиков ничего не дала. Хоть дом и был старый, а трубы эксплуатировались уже много десятилетий, утечек обнаружено не было.

Стало быть, газ шел необычным путем и поступал откуда-то из глубины. Деде работал по своей, родившейся всего лишь двадцать четыре часа назад теории. Остановившись перед домом, он увидел рядом с Брунсом мужчину лет пятидесяти, которому Асси оказывала внимание, тыкаясь в него носом.

Деде сделал ему знак рукой и сразу же подосадовал на свою промашку — ведь он забыл, что это слепой. Но тот, наверное, по поведению Брунса что-то почувствовал и без посторонней помощи, держась все время на расстоянии вершка от стен, подошел к дому № 107.

— Майор Деде, — дополнил тот.

Деде был слегка ошарашен, и слепой, казалось, понимал это. Видно, Деде был не первый, кто недооценивал возможности незрячего человека.

— Я не буду вам в тягость, товарищ майор. Если вы мне в нескольких словах объясните, что и зачем вы делаете, я буду вам очень признателен. Не обо всем можно узнать из книг. О «газовых» собаках в книгах для слепых пока еще ничего нет.

Майор Деде рассказал слепому, как они задумали поиск. По обеим сторонам улицы он проложит след. Пройдет под мостом по улице Рембрандтштрассе, пересечет ее, снова пройдет под мостом и возвратится по другой стороне улицы. Если Бирд хочет, то может идти сзади, или рядом, или же подождать здесь.

— Спасибо, я подожду, — сказал слепой.

Уже через несколько минут Деде возвратился, хотя с удовольствием снова взобрался бы на железнодорожную насыпь, чтобы еще раз оглядеть окрестности.

— Пойдемте со мной. Я на короткое время спрячусь. Лучше, если собака не будет меня видеть. Она сейчас, правда, занята работой. Но тем более не стоит ее отвлекать.

— Тогда она будет почти в таком же положении, как и я, — сказал слепой, и Деде постепенно стал привыкать к мысли, что с ним можно говорить как с обычным человеком.

Из подъезда, куда они зашли, можно было наблюдать за домом № 107.

Перед входом в дом Асси легла. На этот раз Брунс велел не только пометить это место железным прутом, но и убрать притоптанный снег, чтобы посмотреть, что там за почва. Затем он снова поднял Асси и последовал за ней. Асси быстро шла, обнюхивая снег. Пройдя несколько метров, она снова легла — теперь уже на мостовой.

Деде обо всем этом рассказывал слепому.

— Моя Белла приучена в подобных случаях подавать голос, — сказал слепой. — Я думаю, в этом единственное и существенное различие.

И он принялся рассказывать о своей собаке — причем так, что Деде просто не верилось, что перед ним незрячий человек. Он честно признался, что с кобелями у него не очень-то получается. Они легко отвлекаются, не оставляют попыток взять верх над хозяином, никак не могут избавиться от привычки следовать своим влечениям. Нет, он не хочет сказать ничего плохого о кобелях. Но зачем столько усилий, если того же самого гораздо проще добиться любовью?

— Наверно, и у вас с Асси все обстоит так же? — опять улыбнулся Бирд той же улыбкой, что и в начале их встречи, и Деде показалось: лицо его излучает внутренний свет.

Это свое сравнение Деде сам тут же посчитал безвкусным. Однако зачем слепым играть мимикой, если они даже не в состоянии оценить ее воздействие? Брунс уже возвращался с Асси. Со стороны все выглядело отнюдь не как серьезная работа, а походило скорее на игру или прогулку. Казалось, Асси безразлично, что она там ищет, главное то, что она имеет возможность пройтись с человеком, с которым так любит гулять. Однако, подойдя к Деде, она выразила свою радость повизгиванием, попытками лизаться и катанием по земле, будто вновь нашла кого-то, с кем не виделась целую вечность.

— Социальное поведение у нее выражено четче, чем у некоторых людей, — заметил слепой.

— Чем у многих людей, — уточнил Брунс, не добавив при этом, как ожидал Деде, ничего из своих любимых присловий.

Майор Деде констатировал, что, помимо двух уже отмеченных точек, новых не обнаруживалось.

— Итак, с известной долей уверенности мы может теперь утверждать, что собака, или, если выразиться более осторожно, эта собака, чует лучше, чем трубочка-индикатор.

Деде ничего не сказал о том, что, по всей видимости, верно и еще одно предположение, а именно, что движение по мосту в условиях промерзшей почвы плохо сказывается на состоянии старых труб. Об этом он напишет в своем докладе. Но утверждать это он сможет лишь после того, как это подозрение подтвердится результатами других наблюдений.

Затем он прямиком направился на Клара-Цеткинштрассе. Около дома номер восемь он решился посвятить товарищей в свои предположения. Как и в предыдущих случаях, он воспользовался документами, предоставленными ему оперативным штабом треста газоснабжения.

И здесь он тоже решил сам проложить след. По обе стороны улицы вдоль магистральной трубы и далее по улице Тельмана, где было интенсивное движение. Используя в качестве ориентиров фонарные столбы, он, пройдя два столба, переходил на другую сторону. Получилось что-то около восьмисот метров. Для хорошо подготовленной собаки-ищейки и при нормальных условиях — не ахти какая нагрузка. Затем Деде решил еще раз пройти по следу, чтобы облегчить Асси ее задачу. После чего договорился с Брунсом о месте встречи.

Брунс приласкал Асси, погладил и пощекотал ее. Потом дал аварийной команде сигнал, что приступает к поиску, и начал его на той стороне, по которой Деде возвращался. Он тоже хотел облегчить Асси задачу, т. е. дать ей начать с самого свежего следа. Это было легче и для самого Брунса. Ему были хорошо видны большие отпечатки фетровых сапог, и в случае необходимости ему ничего не стоило поправить Асси.

— А теперь, моя сладкая, найди дядю Вальтера!

Асси лизнула Брунсу руку, и это было похоже на поцелуй.

Затем она опустила голову и резво двинулась вперед, натягивая поводок и держа нос столь высоко, что Брунс засомневался, а ищет ли она вообще.

— Ищи, Асси! Ищи! — подбадривал он ее.

Как бы в ответ она на секунду опустила нос, а потом снова побежала так, будто шла на зов Деде.

Оба они, Брунс и Деде, знали, что Асси принадлежит к числу тех животных, которые легко и быстро все усваивают, но то, что она так быстро осваивается с работой и начинает действовать почти механически, лишь изредка опуская нос и контролируя след, было новостью и для Брунса. Асси дошла до угла улицы и повернула налево. Здесь она вдруг пригнулась, заработала носом и, бросив цепочку следов, оставленных Деде, резко свернула вправо и легла у основания дорожного знака.

Брунс поглядел на стоявшего на другой стороне улицы Деде, жестом показывая ему, что он не понимает, в чем тут дело. Деде велел Брунсу идти дальше.

Брунс похвалил Асси и двинулся в другую сторону Тельманштрассе и направился к Деде и Бирду. Увидев Деде, Асси завиляла хвостом. Но Брунс не позволил ей отвлекаться, заставив сосредоточиться на поиске. У следующего дома — его номер был 78 — Асси опять легла.

Эти два пункта так и остались в итоге, после того как Брунс и Деде повторно обследовали участок — на этот раз с другой стороны улицы. Асси легла у дорожного знака и недалеко от подъезда дома № 78.

— Ребята, да это же двести метров от места, где обнаружен газ, — сказал подошедший начальник аварийной команды. — На сегодня хватит. То, что вы находите за пару часов, — для нас работа на целых три дня.

— Чем можем, тем поможем, — ответствовал Деде, приложив руку к ушанке.

К тому времени, когда они в первый раз отправились на выходной домой, майор Деде зарегистрировал уже четырнадцать поисков и составил точное описание семи повреждений в трубах. За этим последовало шестьдесят поисков.

Пожалуй, мало кто из жителей Карл-Марксштадта знает так хорошо свой город, как знают его майор Деде, старший лейтенант Брунс и Асси.

(Хессе Г. Поиск на болоте. — М., 1992)

Собака, которая всех кусала

Наверно, ни у одного человека в жизни не было столько собак, сколько у меня, и они приносили мне больше радостей, чем огорчений, кроме случая с эрделем по имени Маггс. Он устроил мне больше неприятностей, чем все другие пятьдесят четыре или пятьдесят пять собак, вместе взятые, хотя самый трудный момент я пережил со скоттерьером Дженни, когда она принесла четырех щенят на четвертом этаже в Нью-Йорке, а пятого и последнего на углу улицы, но об это мы поговорим потом. Еще был случай с выставочным призером — французским пуделем, величественным, большим, черным пуделем, не какой-то вашей меленькой бесхлопотной белой куклой. Он сидел в машине на откидном сиденье с красным резиновым намордником, повязанным вокруг шеи, ехал на собачью выставку в Гвинвиче, и вдруг его начало тошнить. На полпути, когда мы переезжали в Бронкс, разразился сильнейший ливень, я держал над пуделем маленький зеленый зонтик, спасавший скорее от солнца, чем от дождя. А дождь хлестал со страшной силой, и неожиданно водитель въехал в большой гараж, заполненный механиками. Это случилось так внезапно, что я забыл про зонтик и так и продолжал его держать. Я буду помнить всю жизнь скептическое выражение, которое проскользнуло по лицу служащего гаража, когда он подошел узнать, что нам нужно. «Ты только погляди, Мак!» — обратился он к кому-то сзади.

Но вернемся к эрделю, который, как я сказал, был худшим из всех моих собак. Собственно, на самом деле он был не моей собакой. Однажды летом я вернулся после каникул домой и обнаружил, что мой брат Роберт купил его, пока меня не было.

Крупный, кудрявый, холерический пес, он всегда поступал так, будто не считал меня членом семьи. У тех, кого он считал членами семьи, было небольшое преимущество — он их кусал не так часто, как чужих. Вообще-то за те годы, что он жил с нами, он перекусал всю семью, кроме мамы. Правда, один раз он пытался укусить и ее, но промахнулся. Это случилось в тот месяц, когда у нас появились мыши, и Маггс отказывался хоть что-то предпринять против них. Ни у кого и никогда не было столько мышей, как у нас в тот месяц. Они вели себя как всеобщие баловни, словно кто-то их специально дрессировал. Мыши были так дружелюбны, что однажды вечером, когда мама собиралась во «Фрайэрлайрс», клуб, членами которого она и отец были более двадцати лет, она поставила на полу в кладовке блюда с разной едой, чтобы мыши остались довольны и не заходили в столовую. Маггс оказался в кладовке с мышами, он лежал на полу и рычал — не на мышей, а на людей в соседней комнате, куда он хотел войти. Разок мама заглянула в кладовку посмотреть, как все идет. Все шло великолепно. Она так развеселилась, увидев лежавшего Маггса, который не обращал внимания на мышей, — они все сбежались к маме, что шлепнула его по спине. Он оскалил зубы, но не укусил. «Он тут же пожалел. Он всегда жалеет, если кого-нибудь укусит», — говорила мама, но мы никак не могли понять, каким образом она узнает об этом. Он не выглядел способным к сожалению.

Много лет к каждому рождеству мама посылала коробку конфет людям, которых покусал эрдель. В конце концов, в этом списке было сорок или даже больше имен.

Никто не мог понять, почему мы не избавимся от такой собаки. Я и сам толком не понимал, но мы не избавлялись. Наверно, раза два соседи пытались отравить его — Маггс вел себя так, точно его отравили навсегда, — и старый майор Моберли однажды выстрелил в него из служебного револьвера недалеко от «Сенека-отеля» на Ист-Броуд стрит, но Маггс дожил почти до одиннадцати лет. И даже когда едва мог ходить, он ухитрился укусить конгрессмена, который зашел к моему отцу по делу. Мама никогда не любила этого конгрессмена: она утверждала, что знаки гороскопа показывают — доверять ему нельзя (он был Девой). Ему она тоже послала к Рождеству коробку конфет. Но он отослал их назад, возможно, потому, что заподозрил в этом какой-то подвох. Мама убеждала себя, будто все, что ни делается — к лучшему, и хорошо, что собака укусила конгрессмена, хотя отец из-за этого потерял важные деловые связи. «Я бы не стала иметь дело с таким человеком, — говорила мама, — Маггс прочел его суть как по книге».

Мы обычно таскали со стола куски, чтобы завоевать его расположение, но это действовало не всегда. У него вообще не бывало хорошего настроения, даже после еды. Никто не понимал, что с ним, в сущности, происходит, но что-то вызывало у него раздражение, чаще всего по утрам. Роберт утром обычно тоже бывал не в духе, особенно до завтрака, и однажды, когда он спустился в столовую и обнаружил Маггса, задумчиво дожевывающего утренние газеты, он бросил ему в морду грейпфрут, и тот немедленно вспрыгнул на обеденный стол, скользя по тарелкам, вилкам и ножам и разливая кофе. С передними ногами, парящими в воздухе, Маггс пронесся через весь стол и шлепнулся подле медного экрана перед газовым камином, но в ту же минуту он был на ногах и, в конце концов, погнал Роберта и злобно укусил за ногу. На этом все было кончено. Маггс никогда никого не кусал больше, чем один раз за один прием. Мама постоянно напоминала, что это аргумент в его пользу: она говорила — он вспыльчив, но не держит зла. Мама всегда защищала его. Я думаю, что она любила Маггса за то, что он был «нездоровой собакой». «Он не вспыльчивый», — жалостливо замечала она, но это не соответствовало истине: он, может, и не был очень здоровым, но был ужасно сильным.

Как раз мама поехала в «Читтенден-отель» на встречу с женщиной, специалистом по душевным болезням, которая приехала в Колумбус читать лекции на тему «гормональные вибрации». Мама хотела узнать, возможно ли провести сеанс гормональных вибраций над собакой. «Он большой светло-коричневый эрдель», — объясняла мама. Женщина ответила, что она никогда не лечила собак, но посоветовала маме постоянно думать, что собака не укусит, и тогда она не укусит. Все следующее утро мама держала в голове эту мысль, пока Маггс не укусил мороженщика. Но мама обвинила во всем самого мороженщика: «Если бы вы не думали, что он вас схватит, он бы и не схватил». Мороженщик уходил из нашего дома, подавляя ужасную, резкую вибрацию.

Один раз утром, когда Маггс слегка укусил меня, можно сказать, мимоходом, я догнал его, схватил за короткий обрубленный хвост и поднял в воздух. Это была самая большая глупость, которую я мог сделать. И много лет спустя, месяцев шесть назад, когда я в последний раз увидел маму, она сказала, мол, она так и и не поняла, что напало на меня. Я не исключаю, что это было помешательство. Пока я держал пса за хвост над землей, он не мог укусить меня, весь извивался, дергался и рычал, и я понимал, что мне не удастся долго удерживать его в таком положении. Я отнес эрделя в кухню, швырнул на пол и захлопнул дверь в тот момент, когда он бросился на нее. Но я забыл о черном ходе. Маггс выбежал через черный ход, спустился вниз, догнал меня у парадного и припер в угол гостиной. Я ухитрился вскочить на каменную полку, но ценой некоторых жертв: с ужасным грохотом полетели вниз большие мраморные часы, осыпая все вокруг осколками, несколько ваз, и я тяжело плюхнулся на пол. Маггс был в таком смятении от разгрома, что когда я поднялся, он исчез. Мы нигде не могли найти его, пока после обеда, вечером, к нам не зашла старая миссис Дэтуэйлер. Когда-то Маггс укусил ее в ногу, и она переступила порог гостиной только после того, как мы ее заверили, что Маггс убежал. Едва она села, как он, громко рыча и стуча когтями, вылез из-под дивана, где он спокойно прятался все время, и укусил ее. Мама осмотрела укус, приложила к нему арнику и сказала миссис Дэтуэйлер, что там всего лишь царапина. «Он слегка стукнулся о вашу ногу», — объясняла мама. Но миссис Дэтуэйлер покинула наш дом в мрачном состоянии духа.

Многие люди сообщали о нашем эрделе в полицию, но отец тогда служил в муниципалитете и был в хороших отношениях с полицией. Больше того, пару раз сами полицейские были свидетелями действий эрделя: когда Маггс укусил миссис Рафус и еще когда он укусил мистера Мэлуа, вице-губернатора штата. Потом мама сказала полицейским, что в этом не было вины Маггса, были виноваты сами укушенные им. «Когда он бросается на них, они вопят, — объясняла мама. — А это его возбуждает». Полицейские высказали предположение, мол, нет ли смысла держать собаку на привязи, но мама ответила, что это угнетает пса, и он не будет есть, если будет привязанным.

Поза Маггса во время еды была необычной. Поскольку мы все знали, что если встать перед Маггсом на полу, он непременно укусит, мы ставили для него миску с едой на край кухонного стола, возле которого стояла скамейка. Маггс взбирался на скамейку и ел. Помню, как мамин дядя Горацио, который хвастался, что был третьим человеком, поднявшимся на гору Миссионэри Ридж, штата Теннэсси, плевался от негодования, когда узнал, что мы кормим собаку на столе из-за того, что боимся поставить тарелку на пол. Он сказал, что никогда не боялся ни одной собаки, какие только есть на свете, и поставит собачью миску на пол, если мы ее дадим ему. Роберт заявил, что если дядя Горацио накормит собаку на полу, прежде, чем она схватит его, он станет первым человеком, поднявшимся на гору Миссионэри Ридж. Дядя Горацио пришел в ярость. «Притащите его! Притащите его сейчас же! — кричал он. — Я буду кормить его — на полу!» Роберт готов был дать дяде шанс, но отец и слышать не хотел об этом. Он убеждал дядю, что Маггс уже накормлен. «Я накормлю его еще раз!» — орал дядя. Нам понадобилось много времени, чтобы утихомирить дядю.

В свои последние годы Маггс привык проводить практически весь день вне дома. Он не любил оставаться в доме по причинам, известным ему одному. Возможно, в доме скопилось много неприятных для него воспоминаний. Как бы то ни было, затащить его в дом стало почти невозможным, и в результате рассыльные из дровяной лавки и прачечной, и мороженщик обходили нас стороной. Приходилось таскать сгруженные дрова с угла улицы, самим ходить в прачечную и приносить белье и встречать мороженщика за квартал от дома. И каждый раз, когда подходило время, мы сочиняли остроумнейшие планы, как завлечь пса и запереть в доме, пока газовик снимет показания счетчика. Единственно, чего боялся Маггс, это грозы. Гром и молния пугали его до потери сознания. (Я думаю, что в тот день, когда рухнула каминная полка, он решил, что началась гроза.) Во время грозы он врывался в дом и прятался под кровать или в платяной шкаф. Поэтому мы придумали «громовую машину»: узкие полоски железа с деревянной ручкой. Мама энергично потрясала железками, когда хотела залучить Маггса в дом. Получалась отличная имитация грома, но полагаю, что это был самый кружной путь управления домашним хозяйством. В нем много было от мамы.

За несколько месяцев до смерти у Маггса начались «видения». Он медленно поднимался с пола и, хрипло угрожающе рыча, на негнущихся ногах шел к чему-то, чего вовсе не было. Иногда такая «вещь» находилась совсем близко от визитера, справа или слева. Однажды Маггс вошел в комнату с блуждающим взглядом, подобно Гамлету, преследующему призрак отца, и у рассыльного из магазина «Фуллер Браш» началась истерика. Маггс уставился в точку слева от человека, который так и остался стоять, пока Маггс не оказался в трех крадущихся шагах от него. Тогда рассыльный закричал. Маггс прошел мимо него в переднюю, ворча себе под нос, но человек продолжал кричать. Кажется мама вылила на него миску холодной воды, чтоб он замолчал. Таким способом она обычно разнимала нас, мальчишек, когда мы дрались.

Маггс умер ночью, спокойно и неожиданно. Мама хотела похоронить его на семейном участке кладбища под мраморной плитой, написав на ней что-то вроде «Пусть крылья ангелов осеняют твой покой». Но мы убедили ее, что это будет вопреки закону. В конце концов, мы поставили на его могиле на краю пустынной дороги гладкую доску. На ней я написал несмываемым карандашом: «Берегись собаки». Мама была очень довольна классической простотой и достоинством древней латинской эпитафии.

(Джейн Гербер. Перевод с англ. Д. Прошуниной. — «Ваше хобби» 1993, № 2)

«Собачья постель»

Почему собаки, прежде чем улечься спать, крутятся на одном месте?

Поворачиваясь вокруг своей оси, животные устраивают себе удобное место для продолжительного отдыха. Звери утаптывают, приминают траву и снег, иногда еще делают лапой роющие движения, и в результате образуется нечто похожее на неглубокое гнездо. Они укладываются туда, свернувшись кольцом. Преимущество такой «постели» в том, что она позволяет волку или собаке расслабиться во сне и лучше отдохнуть. Ведь чтобы сохранять позу кольца, лежа на плоской поверхности, зверь должен держать в напряжении определенные группы мышц. В ямке же «стенки» из примятой травы или снега помогают сохранять эту позу.

Свернувшийся калачиком зверь меньше теряет тепла, а это очень важно при отдыхе под открытым небом. У наших комнатных собак такие действия не имеют, вероятно, особой значимости. А вот для живущих вне помещений, особенно северных собак — ездовых, оленегонных лаек — это форма поведения, как и для волков, остается жизненно необходимой.

Спящие в своей ямке волк или собака, тем не менее, сохраняют настороженность. Не за счет зрения — глаза животного, как правило, закрыты или полузакрыты. В это время работают обоняние и слух: стоит появиться мало-мальски значимому или новому, незнакомому звуку, запаху, зверь почти сразу просыпается. С этим часто приходится сталкиваться наблюдательным владельцам собак. Например, казалось бы крепко спящий пес немедленно просыпается, стоит кому-то подойти снаружи к входной двери или раздаться лаю чего-то не поделивших собак, проникающему с улицы через двойные рамы.

Кто снимался в роли шарика в кинофильме «Собачье сердце?»

С этим вопросом обратились к директору картины Г. Муткину.

— Из 20 претендующих на эту роль собак, — рассказал он, — мы выбрали пса по кличке Карай. Он поразил нас буквально человеческим пониманием — все, что мы ему говорили, выполнял точно, спокойно. Карай живет в семье ленинградки Е. Никифоровой, которая активно помогала нам на съемках фильма. Эта роль — первая в жизни Карая, и сыграл он ее, по единодушному мнению творческой группы, вполне профессионально. Часто у него получалось с первого дубля, что обычно бывает довольно редко. На Карая вообще легла двойная нагрузка — параллельно он снимался и довольно успешно в другом кинофильме. Сейчас пока неизвестно, будет ли Карай сниматься в кино дальше. Думаю, что после такого дебюта его пригласят обязательно.

За что не любят Рокки?

Разъяренные торговцы наркотиками решили прибегнуть к крайней мере… Жертвой же наемных убийц должен был стать Рокки, который вместе со своим друзьями нанес боссам преступного бизнеса ущерб на 163 миллиона долларов. Мафиози обещают тому, кто согласится совершить это «мокрое дело», 30 тысяч долларов.

Все это напоминало бы сюжет обыкновенного гангстерского фильма, если бы Рокки не был… собакой. Да, пес и его четвероногие «коллеги» работают в Далласе на таможне и обладают таким острым обонянием, что обнаруживают наркотики, запрятанные даже в самых потаенных уголках. Сейчас охрана пса усилена…

От собак защитит зонт

Зонт для защиты от собак применяли еще в в древнем Китае. А вот сегодня канадские инженеры предлагают новинку: зонт с визгом. При нажатии кнопки вмонтированное в ручку устройство издает неприятный визг. Его совершенно не выносят наши четвероногие друзья. Подобные зонты охотно покупают сельские почтальоны. Ничего удивительного, ведь только за год в Канаде собаки покусали 820 работников почты.

Добро пожаловать

С целью расширения услуг для собак в ФРГ во Франкфурте-на-Майне недавно открылся отель под названием «Франкфуртский двор». Здесь есть все для его четвероногих клиентов: и кухня, холл, и помещения для прогулок. Всего десять марок за ночь — и собака может здесь переночевать, воспользовавшись всем ассортиментом гостеприимства вместе… со своими хозяевами. Если хозяева куда-либо отлучились, их собаки могут принять душ, порезвиться, а еще полакомиться чем-нибудь вкусным или попить воды в специально оборудованном для этого «Дог-баре».

Для четвероногих

В американском городе Сан-Бернадино Дон Роджерс открыл агентство под названием «Четвероногий брак», где владельцы могут обвенчать пару животных любой породы. Стоимость церемонии — сто долларов и выше, в зависимости от вида и размеров «молодоженов».

(Клуб собаководства. Выпуск первый. — М., 1991)

«Они с мужем борются…»

Инна Лебедь дала интервью корреспонденту «Комсомольской правды» Елене Левиной, где среди всего прочего рассказала о бобтейле Чесочке, жизнь которого проходит в «борьбе» с хозяином.

— Я за своим мужем в самом деле, как за каменной стеной. Это правда. — Говорит Инна Лебедь.

— И как это на семейной жизни отражается, кто вообще в доме хозяин?

— Когда муж переступает порог дома, он сразу становился другим. Расслабляется. Готов подчиняться. Сам говорит, что его жена на звание выше. Он — генерал-лейтенант, а я, выходит, — генерал-полковник.

— Собака у вас — преогромная, это что за порода?

— Бобтейл. Специально заказывали в московском питомнике. Интересно получилось. Приезжаем в Тирасполь, папа нас встречает на аэродроме с цветами. Щенок у меня завернут в одеяло. Спускаюсь с этим свертком, а муж его у меня берет. Ну точно младенца из роддома. Хорошо принял. Хотя всю жизнь был против живности. Пса зовут Чесли. Чесочка. Лапочка моя. Они с мужем борются. Играют. Любят просто поваляться. Мне нравится на них смотреть…

Content

Боевые животные
Научно-популярное издание
Составитель А. Н. Петров

Раздел 1 Боевые животные

Предисловие

Часть I Животные на войне

Глава 1 Танк древности

Глава 2 Лошадь идет на войну

Глава 3 Дельфины

Глава 4 Война и голуби

Часть II Боевые животные на аренах

Глава 1 Зрелища

Глава 2 Коррида

Глава 3 Состязания в рыцарские времена

Часть III Животные на охоте

Часть IV Калейдоскоп

Раздел 2. Собаки

Предисловие

Часть I Верный друг и боевой товарищ

Часть II Собаки на войне

Часть III Охота

Часть IV На страже

Часть V Зрелища

Часть VI Ездовые собаки — друзья по риску

Часть VII Разное о собаках